Тоска в глубоком синем море
A.  eM.

София потребовала, чтобы Габриэлла прикрыла брата. Джанни ускользнул ночью к Оливеру Синклеру, и Габриэлла осталась следить за матерью, которая всё чаще бормочет сама с собой о том, что дочь никогда не должна была рождаться. Габриэлла давно научилась прятать слёзы, но в ту ночь она вылезла на крышу синего дома и стёрла вырезанные инициалы — последние следы детского обещания, которое Оливер когда-то дал ей мизинцем. Она не знает, кем он стал. Она знает только, что он выбрал всех остальных, а она всегда выбирала его.

Джанни не вернулся к рассвету. Габриэлла бродит по порту, где запах козьего сыра и оливкового масла не заглушает тревогу, а чайки, которых моряки считают знаком земли, для неё предвещают бурю. Она звонит Оливеру, и их голоса царапают друг друга — два человека, выросшие в одном гнилом саду предательств и потерь, но выбравшие разные тропы из тени. Она ищет брата, не зная, что полиция уже приходила к Оливеру с вопросами об украденной яхте и о том, что Джанни был замечен с двумя преступниками. Она не знает, что мать уже уволена с виллы Синклеров, и что следующий удар придёт не с моря.

Габриэлла теряет единственного человека, который оставался рядом, когда все уходили. Она теряет крышу, потому что мать никогда не умела иначе, кроме как ломать тех, кого боялась потерять. Она теряет ту тонкую ниточку надежды, за которую цеплялась годами, — что однажды кто-то выберет её первой, что брат вернётся, что глубокое синее море не заберет ещё одного. Чайка взлетает с подоконника, и Габриэлла стоит у раковины, глядя на грязную посуду, которую никто не помоет, если не она.

====================

Copyright © 2026 A.Em. Тоска в глубоком синем море

Copyright © 2026 A.Em. Тоска в глубоком синем море
Все права защищены.
Эта книга, включая её название («Тоска в глубоком синем море
»), персонажей, места действия, сцены и содержание, является художественным произведением. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или местами являются случайными.
Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме или любыми средствами, включая фотокопирование, запись или иные электронные или механические методы, без предварительного письменного разрешения автора, за исключением случаев краткого цитирования в рецензиях или иных некоммерческих целях.
По вопросам разрешений, запросов или получения дополнительной информации обращайтесь по адресу:
a.em.author00@gmail.com
Первое издание: июль 2026 года.
Дизайн обложки и внутреннее оформление книги выполнены A.eM.
Изображения ГГ и ГГИ созданы Adr0a Art (аккаунт в Instagram:@adr0a.art ,@adr0a.premades ).

----------

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ
Дорогой читатель,
Я знаю: никто из нас не может предсказать, какие чувства вызовет у тебя эта книга. Но, прежде чем ты откроешь первую страницу, пожалуйста, имей в виду: в ней затронуты тяжёлые темы. В её основе не лежат реальные события, но она выросла из той маленькой травмы, которую каждый из нас носит в себе.
Когда я начинала писать, я ещё не знала, куда приведёт меня эта история и чем она закончится. Но всё, что я могу сказать сейчас, — она исцелила меня. И я надеюсь, что между этих строк она исцелит и тебя — хотя бы по крупицам. Заранее приношу извинения, если эта книга сделает тебя грустным. А если ты из тех, кто уже разучился плакать, — я надеюсь, что эта книга просто возьмёт тебя за руку.
Это не типичная история «от вражды к любви». В ней есть флешбэки в детство, поэтому я не могла назвать её «от дружбы к вражде и к любви» — ведь их ненависть берёт начало в таком раннем возрасте, что… в общем, прошу не судите строго, мне просто показалось, что это было бы нечестно. :))
И при этом эта книга — для каждого из вас, кто чувствует себя одиноким, забытым, покинутым; для тех, кто видит, как все уходят, а сам продолжает цепляться за тонкую ниточку надежды, что однажды они вернутся.
Эта книга — для всех, кого ранили и предали свои же кровные, а вы всё равно любили их без остатка.
Эта книга — для влюблённых и ненавидящих, и для каждого, кто носит на лице улыбку, под которой прячутся годы боли.
Мне хотелось бы сказать тебе, что всё наладится, — но иногда этого не происходит.
Мне хотелось бы сказать тебе: «Просто прими это», — но я не могу.
Всё, что я могу, — это сказать: обними себя покрепче и напомни себе, что однажды всё будет хорошо. И когда этот день настанет, ты улыбнёшься, не оглядываясь на всю ту боль.
Твои шрамы прекрасны. Носи их с гордостью. Потому что битвы, которые ты выдержал, делают тебя воином, а не просто тем, кто выжил.
Эта книга — для всех твоих ипостасей: для той, кем ты был, для той, кем ты стал, и для той, кем ты ещё станешь.
С любовью,
А.

----------

Предупреждение для читателей

Предупреждение для читателей
Эта книга представляет собой тёмный психологический роман с элементами триллера и не имеет счастливого финала.
Все персонажи, события и места действия в этой истории являются вымышленными и порождены воображением автора. Некоторые локации вдохновлены реальными местами, включая руины Бетерины (Хорватия), побережье Амальфи (Италия), Ли-Галли (Острова сирен) и скалы Приморья в Хорватии.
Прошу также иметь в виду, что события разворачиваются в 2003 году. Технологии, валюты, процедуры экстренного реагирования и спасательные операции в то время были иными.
Что касается акул — да, нападения акул в Средиземном море случаются крайне редко. Однако ради этой истории и ради моего воображения воды вокруг Ли-Галли здесь немного опаснее, чем в реальной жизни. (Рукописная карта острова будет ждать вас позже в книге.)
И наконец, прежде чем перевернуть страницу, пожалуйста, ознакомьтесь с предупреждениями о триггерных темах ниже.
ТРИГГЕРЫ
Откровенный сексуальный контент
Сексуальное напряжение
Собственническое и одержимое поведение
Самоубийство родителя (во флешбэках)
Упоминания суицида
Эмоциональное насилие
Словесное насилие
Отказ родителей от ребёнка
Дисфункциональные семейные отношения
Наркотическая зависимость (в семье)
Упоминания злоупотребления психоактивными веществами
Алкоголизм
Исчезновение человека
Горе и скорбь
Детская травма
Психологическая травма
Психологическое манипулирование
Газлайтинг
Одержимое поведение
Собственнический романтический интерес
Морально неоднозначный возлюбленный
Вынужденная близость
Контролирующее поведение
Кораблекрушение
Ситуации выживания
Оказание на необитаемом острове
Сильный шторм в море
Страх утонуть
Талассофобия (боязнь глубины и открытого моря)
Акулы и другие морские хищники
Изоляция
Панические атаки / тревожность
Насилие
Кровь и ранения
Смерть
Обнаружение тела
Человеческие скелетные останки / кости
Упоминания разложения
Темы одержимости и травмы
БЕЗ ХЭ

----------

1

1
БЛУ 1
В глубоком-глубоком синем море жила синяя-синяя акула, и синяя-синяя акула плыла всё глубже и глубже, а на самом дне лежал затонувший корабль, и внутри затонувшего корабля стоял синий-синий сундук, а внутри синего-синего сундука лежал кто-то мёртвый .
Это был сон, который снился мне снова и снова, ещё с самого детства. Я парила на поверхности воды, пока что-то не хватало меня и не утаскивало вглубь, затягивая в тёмно-синюю бездну, всё глубже и глубже, пока лёгкие не начинали гореть и я не переставала дышать.
Мама говорила, это потому, что у меня талассофобия — страх перед глубиной.
Всё началось, когда отец нас бросил.
Мне было пять. Моему брату, Джанни, — семь. Я помню, как плакала, кричала, а потом побежала за ним.
Странно, как мы забываем половину своей жизни, но некоторые моменты врезаются в нас так глубоко, что, как бы сильно мы ни хотели их стереть, они никогда не уходят.
В то утро, ровно в девять часов, мама ворвалась в нашу спальню и растрясла нас. Она кричала, что мы должны попрощаться с отцом.
Спросонья я кое-как встала на ноги, пока она тащила меня за руку через коридор в гостиную. Отец стоял у двери с двумя уже упакованными чемоданами.
Она кричала на него, чтобы он посмотрел на нас, запомнил наши лица, потому что видит нас в последний раз.
Он крикнул в ответ, что с него довольно. И только повзрослев, я поняла, что он имел в виду. Но в тот самый миг, когда он повернулся спиной и шагнул за порог, я вырвала руку из маминой хватки и побежала за ним. Он так и не обернулся. Ни разу.
Наш дом стоял возле порта, и я точно знала, куда он направляется. В то единственное место, куда он всегда хотел вернуться, — в Англию. Корабль должен был отплыть через час.
Помню, была суббота, потому что из окна моей спальни всегда был слышен гудок корабля. Я знала, что должна успеть до него, пока не стало слишком поздно.
Острые камешки впивались в босые ноги, пока я бежала к порту. Тысячи взрослых уже поднимались на борт, их голоса смешивались с шумом волн и скрипом корабля. Я уже почти увидела его, но тут меня догнал брат, обхватил руками и удержал на месте, пока мы смотрели, как он уходит.
Щёки горели от слёз и ветра, несущего сухой солёный воздух через гавань. С края порта всё ещё был виден наш дом. Я бросила последний взгляд назад и увидела мать, стоящую в дверном проёме, с сигаретой между пальцев — она выпускала последнюю струйку дыма.
Он бросил нас.
Папа бросил нас.
Когда я снова повернулась к морю, услышав гудок отходящего корабля, я побежала что было сил, пытаясь его догнать. Но вместо этого поскользнулась и упала в воду, погружаясь под волны, пока что-то тянуло меня всё глубже. Солёная вода хлынула в рот и заполнила мои маленькие лёгкие. Я хватала ртом воздух, но его не было. Погружаясь всё ниже, я видела только бесконечное синее море, которое становилось всё темнее. Ничего больше. Только тёмно-синяя пустота, пока мои глаза наконец не закрылись.
История всегда начиналась и заканчивалась одинаково — просто потому, что та, кто её рассказывала, всё ещё дышала.
Я всё ещё дышала.
—
Громкий крик вырвался из моего горла, когда я распахнула глаза. Пот стекал под спутанными волосами, оставляя влажные пряди прилипшими ко лбу, пока я выпрямилась в постели. Я подтянула колени к груди и прислонилась к стене, уставившись в одно и то же место, где теперь осталась лишь дырка от гвоздя, который выпал неделю назад, утащив за собой семейный портрет.
Ирония.
Я откинула волосы со лба, глубоко вздохнула, а затем медленно выдохнула воздух, застоявшийся в лёгких.
Джанни открыл дверь спальни и шагнул внутрь. На нём была одна из тех дорогих белых рубашек, которые одолжил ему его лучший друг, этот придурок, а это могло означать только одно. Он собирался гулять с Оливером Синклером.
— София наконец уснула, — сказал он, тихо прикрыв за собой дверь.
Кажется, он единственный итальянский сын на побережье Амальфи, который называет мать по имени, а не «маммина». Но для этого есть веская причина.
Выдохнув короткий вздох, я добавила:
— Значит, твой план — сбежать и вернуться до рассвета.
Он поспешил ко мне и взял моё лицо в ладони. Я посмотрела в его синие глаза, и он сказал:
— А если не вернусь, ты прикроешь меня. — Он поцеловал меня в лоб, а затем направился к уже приоткрытому окну.
— И какой на этот раз предлог? — спросила я, скрестив руки на груди.
— Скажи ей, что Оливеру понадобился я для работы или что-то в этом роде, — сказал он, усаживаясь на деревянный подоконник и перекидывая ноги наружу.
Я подошла к нему.
— Когда-нибудь он тебя погубит.
— Не драматизируй, sorella2 , — усмехнулся он. — Мы просто выпьем пару кружек пива на его яхте, и я вернусь до того, как ты проснёшься.
— В прошлый раз, когда ты так говорил, он продержал тебя до полудня. — Я приподняла бровь и ткнула пальцем ему в грудь, затем ещё раз.
Он опустил голову, притворяясь, что хочет укусить меня за палец, но я отдёрнула руку прежде, чем он успел. Он спрыгнул с подоконника, быстро помахал мне и побежал в сторону города.
Я подняла руку, но не чтобы помахать в ответ, а чтобы закрыть окно. Холодный ветер, ворвавшийся внутрь, пробрал до костей, а на мне была только длинная белая хлопковая ночнушка.
Многое изменилось с тех пор, как ушёл отец. Мы потеряли дом и переехали в двухкомнатную квартиру на окраине города. Я всё ещё слышала гудки корабля вдалеке, но запах моря сменился ароматом ресторанов и прохладным бризом, спускающимся с холмов.
Когда я разомкнула губы, сухой воздух унёс остатки влаги, и мне захотелось воды. Я встала и бесшумно скользнула к двери, на цыпочках прошла по коридору и вошла на кухню.
Телевизор всё ещё работал. Вечерние новости сменились серым шумом, льющимся из чёрного экрана, где крупными буквами в центре горела надпись: «Нет сигнала». Только шипение статического электричества заполняло комнату, пока запах сигарет не просочился в воздух — запах, который я ненавидела больше всего. Как бы сильно я ни хотела от него избавиться, он вечно въедался в мои волосы, кожу и одежду. Каждый раз, когда я умоляла мать бросить курить, ответ был один и тот же.
— Нет.
Я подошла к раковине, взяла стакан и налила воды из-под крана. Только я поднесла его к губам, как услышала её шёпот.
В последнее время она делала это всё чаще. Она много говорила сама с собой. Чаще всего это была бессмысленная чушь. Иногда — воспоминания. Но сегодня ночью, будто почувствовав меня, она начала шептать обо мне.
Я всегда отмахивалась от её слов, но сегодня они ранили. Может быть, я была более уязвима, чем обычно. Как бы то ни было, они ранили сильнее, чем когда-либо прежде.
— А она… — говорила она. — Вот бы она никогда не родилась. — Она затянулась сигаретой. — Думает, что сможет сбежать, но я никогда этого не позволю. О нет… нет. Я родила её, чтобы она заботилась обо мне, когда этот другой ублюдок уйдёт.
Она выпустила струю дыма, руки её дрожали.
— И она думает, что лучше меня, но мы одинаковые. Хочет в колледж, а будет всего лишь мыть унитазы, как я. Это у нас в крови. В гнилой крови её ублюдочного отца.
Она сжала губы, затем сплюнула на пол.
Одна слеза скатилась по моей щеке, прежде чем я пробралась обратно в комнату. Маленькая девочка, которой я когда-то была, думала, что заслужила это, но теперь я знаю — никогда не заслуживала. Мать не научила меня любить себя. Она не научила меня исцеляться от ран, которые оставляют другие.
Где-то под всеми жестокими словами, сказанными мне, я знаю: она просто не умела иначе. Никто не научил и её. Она могла передать только то, что усвоила сама. А я оказалась в порочном кругу поколенческого насилия, гадая, смогу ли когда-нибудь стать достаточно сильной, чтобы разорвать его.
Женщины в нашей семье с детства учились притворяться, а в головах у нас, вместо счастливых воспоминаний, роились мысли, что мы никогда не будем достаточно хороши — пока мы не становились горькими, холодными и в конце концов одинокими.
Я пыталась научить себя улыбаться, но вместо этого научилась прятать каждую слезу, пока всё моё тело кричало в тишине.
Я открыла дверь спальни и тихо прикрыла её за собой.
Никакие слёзы не сотрут историю жестоких слов, которые я слышала годами, и сколько бы раз они ни повторялись, их смысл не тускнеет. Не становится легче, не становится лучше. Это крест, который я несу, — травма, которую она оставила мне, как когда-то кто-то оставил её ей самой. Пятно, которое никогда не отстирать. Даже когда оно бледнеет, оно всё равно остаётся.
Я подошла к окну и посмотрела вниз на дома, прижатые друг к другу так тесно, будто каждый мог слышать дыхание соседа. Хотя стены были каменными, они были достаточно тонкими, чтобы все знали все секреты друг друга. Окна и двери были деревянными, но каждый дом был выкрашен в свой цвет — будто у каждого было своё собственное пятно. Дом, в котором находилась наша квартира, был синим.
Здесь всё было синим, и я ненавидела этот цвет.
Я оперлась на оконную раму и перекинула ноги наружу, добравшись до деревянной ограды внизу. В доме было всего два этажа, наша квартира — на втором, где крыша сходилась достаточно близко, чтобы я могла добраться до неё из окна спальни. Я всегда забиралась на крышу, когда хотела сбежать от шума, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Пока брат постоянно убегал, я была той, кто оставался и пожинал последствия.
Мои руки нащупали бледно-красную черепицу, и я подтянулась на крышу. Я села и посмотрела в сторону горизонта. Отсюда всё ещё был виден порт, лодки и яхты, которые приходили и уходили на протяжении многих лет, пока мы не достигли этого года — 2003.
Когда мой взгляд скользнул с неба на черепицу подо мной, пальцы провели по вырезанным буквам Г и O. Мысли вернулись к тому дню, когда я встретила его.
Оливер Синклер. Просто самовлюблённый богатый придурок, которому плевать на всех, кроме себя.
Но тогда, когда мы были просто детьми, он был другим.
Говорят, время меняет людей. Даже дети могут вырасти в тех, кого ты больше не узнаёшь. Когда-то я знала о нём всё.
Теперь я совсем его не знаю.
Он переехал сюда летом 1988 года, ровно через год после того, как папа нас бросил, а мама начала работать в вилле Синклеров. Она брала меня с собой, потому что не могла позволить себе няню. Пока Джанни убегал играть с друзьями, я бродила по саду виллы, пробираясь между рядами синих гортензий.
Там я встретила Сару Синклер. Она держала меня рядом с собой, пока рисовала цветы, пока её сын, Оливер, не вышел во двор. Мы часами играли в прятки, достаточно долго, чтобы мать забыла, что я там, а потом запаниковала, когда не могла меня найти. Ни разу ей не пришло в голову поискать меня там, где она меня оставила.
Сара, должно быть, поняла, что что-то не так, потому что позвонила ей и сказала, что я останусь на ночь с Оливером, что я в безопасности и не о чем беспокоиться. Я уже знала, что мать утром обвинит меня в том, что я ушла, но мне было всё равно. Так долго я чувствовала себя той, о ком все забывают. В ту ночь впервые в жизни я почувствовала, что кто-то хочет, чтобы я осталась.
Я спала в гостевой спальне напротив комнаты Оливера. Когда ночь сгустилась и свет погас, кошмары вернулись. Вода сомкнулась над головой. Лёгкие горели. Крик вырвался из меня прежде, чем я успела понять, что я уже не дома.
Оливер точно знал, что это значит.
Вскоре раздался тихий стук в дверь. Дверь медленно открылась, и он вошёл, неся маленькую синюю лампу в виде дельфина.
— Мне тоже страшно, — сказал он. — Это помогает.
Он включил её.
Тьма растаяла, сменившись мягким голубым светом, который разлился по комнате и ослабил тугие узлы в моей груди.
— Спасибо, Олли, — прошептала я, натянув одеяло до самого подбородка. — Можно… — Пальцы вцепились в ткань. — Можно ты побудешь со мной ещё немного?
— Я могу остаться навсегда, если хочешь. — Он улыбнулся, и британский акцент вился вокруг каждого слова.
Он лёг рядом со мной и протянул руку, сжав пальцы в кулак, оставив свободным только мизинец.
Я обхватила его своим.
Его большой палец накрыл мой.
— Теперь ты не можешь уйти, — сказал он. — Ты поклялась мизинцем.
Я улыбнулась. Мои глаза наконец закрылись.
Мысли растворились в тумане, пока я снова не оказалась одна на крыше, глядя в ночное небо, усыпанное звёздами. Я не переставала гадать, что могло бы случиться, если бы мы не оказались там, где мы есть сейчас, — ненавидя друг друга по миллиону разных причин.
Говорят, ненависть — это тонкая грань, размытая любовью. Но когда любовь превращается в ненависть, ты уже пересёк эту грань, и никакое обещание не вернёт тебя обратно. Ненависть, которую я носила в нём, осела шрамами, которые никогда не зажили, и было слишком поздно их перевязывать.
Слеза скатилась по щеке, пока я смотрела через крыши на море, исчезающее в тёмном горизонте.
Мой палец застыл над вырезанными буквами Г и O.
Я провела по ним в последний раз.
Затем подняла острый осколок черепицы и провела его рваным краем по инициалам, пока углубления не исчезли под свежими царапинами.
Не осталось никакой надежды на то, чем бы мы ни были. Не было смысла цепляться за воспоминания о нас, потому что, может быть, нас никогда и не было по-настоящему. Были только все остальные, кто стоял между нами.
Было бы слишком банально сказать, что он разбил мне сердце.
Он сделал кое-что похуже.
Он оставил меня раненой и выбрал всех остальных, тогда как я всегда выбирала его.
Люди не ненавидят без причины. Но когда любовь превращается в ненависть, эта причина перестаёт быть просто причиной. Это боль, которая стирает грань между ними, пока двое, когда-то бывшие друзьями, не становятся чужаками, а затем врагами.
Я сделала последний вдох солёного воздуха, прежде чем спуститься с крыши и скользнуть обратно в комнату через окно.

----------

2

2
СКВАЛО (АКУЛА)
Мой телефон прозвонил дважды, прежде чем окончательно разрядиться. Снова отец — пытался уговорить меня прийти на ужин, чтобы мы могли разыграть счастливую семейку перед его новой невестой, которая была ровесницей мне. Ещё одна женщина, пытающаяся заполнить роль моей матери, при этом выглядящая скорее как сестра или дальняя кузина.
Однажды он сказал мне, что продолжает это делать, потому что одинок. Но я знаю: он скорее тешит своё эго, чем заполняет ту пустоту, что оставила после себя моя мать, когда умерла. Часть меня верит, что он делает это из чувства вины. Я нашёл записку, которую она написала, где подробно объясняла, как застала его за изменой с одной из горничных, пока я горел в сильном жару, а она была слишком занята, ухаживая за мной. Она писала, что знала: он никогда не любил её, что их брак был не более чем союзом двух семей, набивающих собственные карманы.
Но в глубине души я знаю: она любила его.
И она любила меня.
Смерть разрушает жизни. Мёртвые покоятся с миром, пока живые задыхаются под грузом собственной вины.
Его наказанием был сын вроде меня — высокомерный придурок. Моим — вырасти с отцом, который не умел проявлять ни привязанности, ни любви, но без колебаний швырял в меня деньгами, воспитывая так, чтобы я стал точной его копией.
Яблоко от яблони недалеко падает.
Наверное, мы все выросли на одном гнилом дереве.
Оказывается, мне всегда было суждено стать таким. Быть придурком у меня в крови — злобное отражение моего собственного отца.
Он хотел, чтобы я взял на себя управление компанией, а я хотел оказаться от него как можно дальше. Поэтому я делал то, что умел лучше всего, — топил печали в алкоголе и женщинах.
Жизнь на побережье Амальфи означала, что туристы всегда приезжали развлекаться, а развлечения были моим любимым занятием. Береговая линия тянулась на многие мили, усеянная роскошными виллами, а марина кишмя кишела яхтами. Почти каждые выходные я арендовал одну из них для вечеринки, на которую все отчаянно хотели попасть.
Моя репутация богатого раздолбая не была новостью. Это были сплетни, которые все уже знали, включая двух женщин, обнимавших меня за руки, пока я утопал в белом кожаном диване на яхте отца. На обеих были красные блестящие бикини. Обе блондинки, чертовски горячие, с лицами настолько похожими, что я задумался, не сёстры ли они. Хотя, возможно, это говорил алкоголь.
Я рассмеялся, полуприкрыв глаза, и заметил кого-то, пробирающегося сквозь толпу, прежде чем блондинка слева засунула свой язык мне в рот. Музыка стала громче, тяжёлый бас гудел в ушах. Колонки были так близко, что я чувствовал вибрацию дивана под собой.
— Оливер!
Мужской голос прорвался сквозь музыку. Судя по знакомому тону, это мог быть только Джанни.
Блондинка отстранилась и откинулась на спинку дивана. Её ладонь опустилась мне на грудь, затем медленно скользнула ниже, остановившись у паха.
Я рассмеялся, глядя на Джанни.
— Ты наконец-то добрался.
— Можно поговорить? — Его взгляд скользнул по двум женщинам, затем снова остановился на мне.
— Конечно. — Я обнял их обеих за плечи, давая ему понять, что он может говорить всё что угодно в их присутствии. Где-то между шотами и поцелуями, которые они воровали весь день, они упомянули, что завтра утром в десять улетают обратно в Польшу.
Он не сдвинулся с места.
— Наедине?
Я пожал плечами, выпятив нижнюю губу в преувеличенно капризной гримасе.
— Леди, как насчёт того, чтобы прогуляться до моей каюты?
Они хихикнули и кивнули. Одна взяла другую за руку, и они скользнули между танцующими телами в сторону каюты, где была моя спальня.
Я наклонился, наблюдая, как они исчезают внизу, затем медленно выдохнул, закусив костяшки сжатого кулака, и закатил глаза.
— Они похожи на сестёр? — спросил я, склонив голову набок.
— Они близняшки, — сказал Джанни, положив руку мне на плечо. Он помедлил, затем добавил: — Однояйцевые.
Я выдохнул.
— Тебе надо перестать это делать, — сказал он. — Ты напиваешься каждый день, и это начинает влиять на твоё зрение и память.
— Чем больше ты говоришь, тем больше напоминаешь свою сестру. — Я приподнял бровь.
Он рассмеялся. — Она бы, наверное, предпочла видеть тебя в таком состоянии, — сказал он с усмешкой. — Поверь, ей далеко не всё равно, но она точно не переживает за тебя.
— Она знает, что ты здесь? — спросил я. — В прошлый раз, когда она звонила, она пригрозила вызвать полицию за то, что я подвергаю опасности человеческие жизни.
— Ты? — Он рассмеялся. — С помощью чего? Своего члена?
Я тоже рассмеялся. — Я сказал ей, что если она так обо мне беспокоится, то я покажу ей, каким хорошим мальчиком могу быть. — Я хмыкнул. — Она больше никогда не звонила.
Из меня вырвалась отрыжка, желудок скрутило.
— Ты отвратителен, — пробормотал он, наконец садясь. — Хотя она права. Возможно, ты не подвергаешь опасности никого другого, но себя — точно.
Я отмахнулся от этой мысли.
На данный момент, даже если бы я умер и исчез, никому не было бы дела. Они скучали бы по моим деньгам больше, чем по мне. Это была одна из самых грустных и жалких истин, которые мне когда-либо приходилось проглатывать.
Может быть, я заслужил это.
— Ладно, — сказал я. — Я остановлюсь.
Я поднял два пальца в приветственном жесте.
— Ради тебя, — прошептал я, целуя его в щёку. — Брат.
Он оттолкнул меня, яростно потирая щёку с выражением отвращения. Джанни был слишком итальянцем, слишком гордым, чтобы позволить лучшему другу целовать себя в щёку. Я был слишком британцем, чтобы заботиться об этом.
— Ты невероятен, — пробормотал он, поднимаясь на ноги.
Когда он отнимал свою руку от моей, тыльная сторона его ладони задела меня прямо по правому глазу.
— Cazzo!3 Мужик, ты в порядке? — Его выражение изменилось в ту же секунду, как он увидел, что я зажмурился, а боль уже распространялась от случайного удара.
Я просто рассмеялся, прижимая руку к глазу.
— Это просто глаз, — сказал я. — Бог был достаточно щедр, чтобы дать мне два. Я выживу.
Он покачал головой с усталым вздохом.
Как только он выпрямился во весь рост, к нему подошёл мужчина в кожаной куртке. Его чёрные волосы были зачёсаны назад, а резкий запах дешёвого одеколона смешивался с алкоголем в воздухе, вызывая тошноту. Я видел его пару раз с Джанни раньше, но он никогда не называл мне его имя. Только то, что он его знакомый.
В тот момент, когда Джанни заметил его, всё его тело напряглось. Лёгкая ухмылка исчезла.
— Данте, — сказал он, выдавив нервный смешок. — Что ты здесь делаешь?
— Я пришёл проверить, мы в деле на сегодня. — Он рассмеялся, и кривая усмешка растянула уголки его рта.
Джанни кивнул.
— Мне просто нужно было увидеть друга перед уходом.
— Ладно, — сказал мужчина. — Босс сказал, что мы должны быть там через десять минут, так что поторопись. — Он провёл рукой по зачёсанным назад волосам и исчез в толпе на палубе яхты.
— Кто этот парень? — спросил я, хватая Джанни за запястье. — Если у тебя проблемы и нужны деньги, просто скажи. Я решу этот вопрос.
Мои брови сошлись на переносице, когда я вглядывался в его лицо.
— Мы оба знаем, что с твоим отцом всё не так просто, и я справлюсь с этим сам, — сказал он. — Эта работа — та самая, Оливер. — Его глаза загорелись. — У меня наконец будет достаточно, чтобы отправить сестру в колледж и… — Он замолк, но на его лице появилась лёгкая улыбка. — Достаточно, чтобы мы с Изабеллой убрались отсюда как можно дальше.
— Если тебе нужны деньги, — сказал я, засовывая руку в карман белых льняных брюк.
— Нет. — Он остановил меня, качнув головой. — Я справлюсь сам.
Он вздохнул, достал из кармана ключ и вложил его мне в руку.
— Можешь сохранить его у себя? — Он чмокнул губами. — Я зайду за ним утром.
Я кивнул и сунул ключ в карман. Всё моё тело всё ещё покачивалось от алкоголя, палуба качалась подо мной, а может, это был просто я.
Он несколько раз хлопнул меня по плечу, затем поднялся и подошёл к Данте. Они рассмеялись, хлопая друг друга по спине, как старые друзья.
Даже пьяный, я знал, что Данте — плохая новость.
Мои веки становились всё тяжелее. Вместо того чтобы встать, я откинул голову на спинку дивана и уставился в ночное небо. Звёзды сливались в одно пятно, пока всё вокруг меня кружилось. Даже когда я закрыл глаза, мир отказывался переставать вращаться.
Сон пришёл быстро, но это был не просто сон.
Это было воспоминание из того времени, когда мне было десять лет.
Я проснулся сегодня один. Мои ноги коснулись деревянного пола, и в груди сжалось — будто моё тело уже знало, что что-то не так. Было так тихо, а дом никогда не был тихим.
Сначала я подумал, что все ушли и забыли меня, но потом вспомнил — сегодня воскресенье. Здесь никто не работал по воскресеньям.
Мой желудок заурчал. Мама готовила блины каждое воскресенье, поэтому я решил разбудить её. Мои родители уже давно спали в разных комнатах, и комната мамы была рядом с моей. Я на цыпочках подошёл к ней.
Дверь была не заперта, окно стояло открытым. По рукам и ногам пробежал холод, пока остальная часть тела оставалась тёплой под пижамой.
Мама всё ещё спала.
Я подошёл ближе. Лампа всё ещё горела, под ней лежало письмо, но я проигнорировал его. Я подошёл к кровати и слегка потряс её за плечи, пытаясь разбудить.
— Мамочка, — прошептал я. — Проснись.
Она даже не вздрогнула.
Её кожа под моими пальцами была холодной, и она выглядела бледнее обычного, но я не сдавался. Мне так хотелось тех блинов. Никто не готовил их так, как мама.
— Мамочка, мамочка, — попробовал я снова. — Пожалуйста, проснись.
Она не просыпалась.
Я сделал два шага назад от кровати и обошёл её с другой стороны. Я забрался на неё и подполз к ней, затем лёг ей на грудь. В тот миг, когда моя щека коснулась её холодной кожи, я понял, что не слышу её сердцебиения.
Что-то было не так.
Я ахнул, соскользнул с кровати и побежал к двери.
— Мама не просыпается! — закричал я. — Кто-нибудь, придите!
Я побежал в спальню отца, но она была пуста. Кровать была аккуратно застелена, будто в ней никто не спал. Я поспешил вниз, надеясь кого-нибудь найти, но дом был пуст.
Мой разум опустел.
Всё, о чём я мог думать, — это держать маму. Я уже не думал о блинах. Я уже не думал о том, чтобы разбудить её. Я просто хотел быть с ней.
Я знал: никто не заботился обо мне и не любил меня так, как она.
А теперь я потерял единственного человека, который был рядом со мной.
Я побежал обратно в её спальню, слёзы застилали глаза, когда я снова добрался до её кровати. На этот раз я взял записку, но не стал её читать. Я только сжал её в руке, пальцы сдавили бумагу, затем я снова забрался на кровать с другой стороны.
Я подполз к ней и прижался лицом к её груди, обхватив её холодное тело рукой.
— Мамочка, — плакал я, слёзы пропитывали её кожу. — Пожалуйста, не уходи от меня, — прошептал я. — Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляй меня.
Я крепко зажмурился.
— Никто меня не любит. Пожалуйста, не уходи. — Я покачал головой. — Никто. Никто. Только ты. Мамочка, пожалуйста… я не могу потерять тебя.
Я всхлипнул, вцепился в одеяло и прижал его к груди, уткнувшись в него лицом.
Прошли часы, и никто не пришёл.
Я плакал, пока не осталось слёз, и в конце концов заснул, обнимая её.
Я, наверное, проспал весь день, потому что разбудил меня крик.
Горничная пришла за пальто отца, которое он оставил в кабинете. Она подошла ближе, и её рука взлетела ко рту. Она попыталась оттащить меня, но я оттолкнул её и снова забрался на кровать.
Она позвонила отцу. Он приехал через несколько минут, и вскоре все узнали, что моей матери больше нет.
На меня смотрели с жалостью, в глазах блестели слёзы. Я был мальчиком, который нашёл свою мать мёртвой. Это останется со мной навсегда.
Отец вызвал всех горничных. Хотя было воскресенье — день, когда никто не работал и семьи были вместе, — дом стал местом подготовки. Вскоре должны были приехать родственники и друзья, чтобы оплакать Сару Синклер.
Горничные сняли белые шторы и заменили их на чёрные вуали. В большом окне, выходящем на порт, повесили чёрный шарф — безмолвный знак для всех проходящих мимо, что в этом доме скорбят.
Все плакали по разным причинам.
Я — нет.
Я чувствовал пустоту.
Было больно.
Боль была там, но я не знал, как её пережить. Я просто сидел на нижней ступеньке лестницы и наблюдал за всеми. Наблюдал, как отец смотрит на меня, но так и не приближается.
Я достал из кармана записку — ту, что спрятал, прежде чем они увели меня из маминой комнаты.
Я прочитал её.
Она не знала, что именно я буду её читать. Она начиналась со слов «Дорогой Генри» и заканчивалась «Позаботься об Оливере».
Я знал всё.
Ребёнок, узнавший всё то, что должно было остаться похороненным за закрытыми дверьми его родителей.
Мой отец увидел это в моих глазах. Он бросился ко мне. Он знал — в тот миг взгляд, которым я его одарил, не сотрётся даже годами терапии. Он знал, что довёл мою мать до этого.
Он знал.
И я знал.
Я не сдвинулся ни на дюйм. Я отдал ему письмо, затем оттолкнул его. Слеза блеснула в его глазу, когда его губы приоткрылись. Его глаза пробегали по каждому слову.
То воскресенье изменило всё.
Вскоре люди приходили и уходили. Пришла и Габби.
Она не знала. Она прибежала ко мне, сжимая в руке синюю гортензию.
— Где Сара? — спросила она. — Я сегодня хотела нарисовать с ней этот цветок.
Она протянула его мне, затем огляделась на чёрные вуали и села рядом со мной.
— Моя мама не может сегодня рисовать, Габби, — сказал я, поворачиваясь к ней. Наши глаза встретились, но я ничего не чувствовал.
— Я могу прийти завтра, — сказала она, взяв меня за руку.
— Она не сможет рисовать и завтра.
— Тогда я приду послезавтра. — Она улыбнулась. — Или на следующий день.
— Она никогда больше не будет рисовать! — закричал я, отталкивая её и вставая.
Её взгляд упал на пол. Слёзы собрались под ресницами.
Через мгновение она снова встала. На этот раз я позволил ей взять мою руку.
— Она умерла, Габби, — прошептал я, глядя в пол. — Она ушла.
Несколько слёз упали на мраморный пол.
Это были её слёзы.
Она тоже потеряла её.
— Мой папа говорил, что люди, которые умирают, становятся снами, — всхлипнула она. — Они приходят к нам, когда мы спим. Она просто спит.
— Нет, Габби. — Я вытер глаза. — Она мертва.
— Пойдём. — Она сжала мою руку. — Пойдём ко мне домой. У меня есть мама. Мы можем делить её.
Она подняла мизинец в воздух.
Я обхватил его своим.
— Пообещай, что не оставишь меня.
— Я никогда не смогла бы. — Она прижала свой большой палец к моему.
— Обещай, — повторил я, и голос мой дрогнул.
— Обещаю.
В ту ночь она взяла меня к себе домой. Её мать была совсем не похожа на мою. Они жили в маленькой квартире, совсем не похожей на наш дом, но я чувствовал покой, потому что Габби была рядом.
Там я встретил и Джанни. Мы были одного возраста, и он понимал, что значит потерять кого-то.
Я уже никогда не стал прежним.
Взрослея, я узнал больше о том, насколько опасными могут быть мысли. Я начал понимать, что могло происходить в её голове той ночью. Но как бы сильно я ни пытался понять, я никогда не мог простить.
Некоторым детям везёт — у них есть оба родителя и счастливое детство, а другие вырастают напуганными, неся шрамы, которые преследуют их до конца жизни. Шрамы, которые могут превратить их в монстров, которых никто не знает, как исцелить. Монстров, которые никогда не рождаются, а в моём случае — монстра, созданного болью.
С того дня потеря для меня означала только одно: люди уходят по собственному выбору, решая не возвращаться. А мне было просто слишком холодно, чтобы волноваться.

----------

3

3
БЛУ
Я не помню, когда уснула прошлой ночью, но помню, что Джанни обещал вернуться к рассвету. Я села, сонными глазами уставившись на часы, которые показывали шесть утра. Я сказала себе, что у него ещё есть время вернуться, но в глубине души знала: это будет одно из тех утр, когда мне снова придётся лгать нашей матери.
Я выдохнула и встала. Взгляд скользнул к окну, которое я оставила открытым для него. В окно влетела чайка, приземлилась на подоконник, подняла голову и расправила крылья в мою сторону. Я схватила подушку и взмахнула ею в воздухе, пытаясь спугнуть бедную птицу. Она только переступила лапами дальше по раме. Я бросила подушку обратно на кровать и подошла ближе к окну.
На мгновение я забыла, что чайка вообще здесь. Моя мать уже шла по улице на работу. В груди немного отпустило. У меня было время до двух часов дня, чтобы найти Джанни, но чувство, что что-то не так, пульсировало где-то в глубине сознания.
Как только я повернулась к двери, чайка взлетела с подоконника. Моряки почитают их. Они знают: когда видят чайку, дом или хотя бы земля уже недалеко.
Для меня они приходят перед бурей.
И что-то глубоко-глубоко внутри меня подсказывало — она приближается.
В голове у меня уже был план. Сначала я позвоню этому придурку Оливеру и спрошу, где мой брат. Если Джанни не с ним, я обыщу город сама.
Волоча босые ноги по полу, я спустилась вниз. Это напомнило мне ночи, когда мы с Джанни тайком выбирались из дома и перелезали через забор, чтобы украсть инжир у соседа. Старик никогда не жаловался. У него не было своей семьи, и, казалось, он был рад поделиться, но наша мать смотрела на это иначе. В её глазах мы были не детьми. Мы были monelli4 — доказательством того, что она плохо нас воспитала. Она всегда больше беспокоилась о том, что подумают соседи, чем о том, счастливы ли её собственные дети. Часть меня знала, что она просто не умела иначе, но от этого было не легче. Скорее, наоборот.
Я медленно выдохнула, ступив с последней ступеньки на кухонный пол. У нас был только стационарный телефон — пожелтевший аппарат, висевший на стене ещё с девяностых и едва работающий. Я всегда хотела один из тех раскладных телефонов, чтобы звонить своей подруге Энни, которая жила в Греции с родителями. Но каждый раз, когда мне удавалось накопить достаточно денег, они уходили на аренду. Я не задумывалась, куда всё исчезает, пока однажды Джанни не сказал мне, что мать тратит большую часть на сигареты.
Я нажала пальцем на толстые пластиковые кнопки и набрала номер, который знала наизусть с детства.
Телефон едва успел прозвенеть дважды, прежде чем кто-то ответил.
— Buongiorno5 , вилла Синклер.
— Buongiorno, — сказала я. — Это Габби. Оливер дома?
— Un momento, per favore.6
На линии повисла тишина, затем женщина позвала:
— Мистер Синклер, на проводе мисс Де Лука.
Я всё забывала, что, хотя мы с Оливером больше не разговариваем, прислуга всё ещё знает, кто я.
— Привет.
Его голос звучал хрипло.
Как всегда, с похмелья.
— Привет. Мой брат у тебя? — спросила я, не тратя ни секунды.
Было время, когда я бы спросила, как он, потом забеспокоилась бы, потом прочитала бы нотацию. Теперь мне всё равно.
Я просто хотела знать, где мой брат.
— Нет, — едва произнёс он. — Мы… мы поговорили две минуты прошлой ночью, а потом он просто ушёл.
Он вздохнул, и в трубке повисла тишина.
— Зачем? — спросил он.
— Он не вернулся домой, idiota7 . — Я закатила глаза. — Зачем ещё я бы спросила, не у тебя ли он? Чтобы услышать твой голос? — Я рассмеялась.
— Конечно. Зачем ещё мисс Габриэлле Де Лука беспокоиться о своём друге детства?
Я рассмеялась.
— Забавно. Не припомню, чтобы мы расставались на слове «друг».
— Всё ещё держишь обиду?
— О, так твой мозг ещё работает? — Я вздохнула. — Приятно знать, что твои последние две мозговые клетки пережили ещё одну ночь утопления в алкоголе.
Он усмехнулся.
— Значит, да. — Низкий смешок прошелестел в динамике. — У меня больше двух мозговых клеток, умница.
— Оливер, я знала тебя до того, как ты начал пить. — Я откинулась на стойку. — Поверь мне, алкоголь не проблема.
На линии повисла пауза, прежде чем он разразился смехом.
— Господи Иисусе.
— Я задела твои чувства, сучка?
На этот раз он засмеялся тише.
— Приятно знать, что некоторые вещи никогда не меняются.
— К сожалению. — Я вздохнула. — Чтобы сократить наши страдания, я хочу спросить только одно… могу я по-прежнему использовать старую добрую легенду, что Джанни был с тобой прошлой ночью, если мама спросит?
— Конечно, — просто сказал он.
Когда я уже раскрыла губы, чтобы поблагодарить, он уже повесил трубку.
Я прислонилась к стене и положила трубку на рычаг. Если бы это случилось раньше, мой разум захлестнуло бы сожаление о том, что я его ранила. Теперь он заслуживал каждого жёсткого слова, которое я когда-либо бросала в него.
Всё между нами стало холодным и пустым.
Мой взгляд скользнул к раковине, переполненной грязной посудой, которая ждала меня. Если я не помою её, никто не помоет. Мать давно махнула рукой на домашние дела. Она убирала за другими, потому что это была её работа, но дома она либо лежала на диване, либо сидела перед телевизором. Всё в этом доме каким-то образом становилось моей ответственностью, будто это я держала всех нас на плаву.
Я закрыла глаза и медленно выдохнула, позволяя воспоминаниям всплыть.
Было лето 2001 года, незадолго до Праздника Света. Энни всегда приезжала за две недели до него, где-то в середине июля. Мы обычно избегали праздника, но в тот год Энни хотела увидеть Инно. Они оба приезжали каждое лето, и хотя они были из совершенно разных миров, каким-то образом они нашли тот, который принадлежал только им.
Я знала, что то лето будет другим.
Всегда были только мы с Энни.
Теперь — Энни, Инно и я.
Я пообещала ей, что мы пойдём на праздник, но прямо перед полуночью, до того как начнутся фейерверки, мы ускользнём на пляж. Мы загадаем желания, запечатаем их в стеклянные бутылки и пустим по морю.
Так мы делали всегда, с шести лет.
Поставив последнюю тарелку на пожелтевшую пластиковую сушилку, я побрела к своей спальне. Мать работала в ночную смену, так что дома должны были остаться только мы с Джанни.
Или хотя бы так должно было быть.
Вместо этого он решил провести вечер, играя в видеоигры с Оливером. Я слышала их из гостиной — они кричали и смеялись, но я игнорировала их.
Я сидела на верхней ступеньке лестницы, слушая, как они разбивают машины о стены на маленьком сером телевизоре. Я никогда не понимала, почему Оливер всегда приходил сюда, когда у него в вилле были огромные экраны, но я перестала пытаться понять его давным-давно.
Входная дверь распахнулась.
Только один человек всегда входил так.
— Энни, — прошептала я, уже на ногах, спеша вниз.
Её чёрные волосы были коротко острижены в пикси, тщательно уложены, несколько завитых прядей заколоты у левого виска. Она всегда была бледной, но сегодня её кожа приобрела огненно-красный оттенок. Она говорила, что хочет загореть, поэтому вместо солнцезащитного крема натёрлась оливковым маслом, надеясь стать бронзовой. Вместо этого она выглядела как омар средней прожарки. Она пыталась скрыть это под розовыми блёстками, но это только подчеркнуло ожог, сочетаясь с её низкими джинсами и ярко-розовым топом.
Она подняла в воздух два пластиковых пакета с покупками, затем уронила их и широко раскинула руки.
— Malaka8 , я скучала по тебе.
Она крепко обняла меня и поцеловала в щёку, оставив ярко-розовый отпечаток помады.
— Ничего себе, Энни, — рассмеялся Оливер. — Цирк приехал в город или как?
— Не обращай внимания. — Я закатила глаза. — Ты выглядишь шикарно, а ему нужно проверить зрение. — Я повернулась и уставилась на него. — Единственный клоун в этом доме — Оливер Синклер.
— Повзрослей, Габби, — фыркнул он, не отрывая глаз от экрана.
— Ты первый, — парировала я, затем повернулась к Энни: — Мы можем уйти? Прямо сейчас? Я не выношу этого придурка.
Она приподняла бровь и вывела меня на улицу к своему маленькому жёлтому «Фольксваген-Жук». Я открыла пассажирскую дверь и забралась внутрь, оставив ноги свешиваться наружу, пока развернулась к ней лицом.
Всё ещё улыбаясь, она поставила между нами два белых пластиковых пакета и начала доставать вещи одну за другой.
Белое платье упало мне на колени, за ним — блестящие нити для волос, которые она любила вплетать в мои волосы.
Она наклонилась ближе и осторожно высвободила мои тёмно-каштановые кудри из небрежного пучка. Её пальцы легко прошлись по ним, распутывая спутанные пряди.
— Итак, — сказала она, отделяя мерцающую нить, — что у тебя с этим Синклером?
Она вплела нить в небольшую прядь моих волос.
— Мы просто не любим друг друга, — вздохнула я. — И всё.
— Тогда почему он всегда рядом? — спросила она, вплетая ещё одну нить и начиная тонкую косичку спереди.
— Джанни.
Одно слово.
Причина, по которой нас постоянно затягивало обратно в жизни друг друга, даже когда всё остальное расталкивало нас.
Она закончила одну косичку и начала другую на противоположной стороне лица. Блестящие нити исчезли в длинных прядях сзади, и когда я повернула голову, они поймали свет, лившийся из окна машины, и замерцали на стекле.
— Но это действительно всё? — Она приподняла бровь. — Его губы могут ненавидеть тебя, но его глаза всегда смотрят так, будто пытаются тебя понять.
— Слишком поздно.
Я посмотрела на неё.
— Когда мы были детьми, мы обещали, что всегда будем рядом друг с другом. Но как только появлялся кто-то ещё, я всегда оказывалась той, кого ценили меньше.
Я сглотнула.
— В конце концов, я стала всеми остальными.
— Вы были просто детьми. Дети забывают. — Она окунула палец в баночку с голубыми тенями и нанесла цвет на моё веко.
— Нет. — Я открыла глаза и моргнула, заметив её палец в нескольких сантиметрах от моего лица. — Я никогда не забуду тот день, когда он оставил меня одну, когда я нуждалась в нём больше всего.
— Не двигайся, — прикрикнула она. — Ты портишь моё искусство.
Я провела двумя пальцами по губам, притворяясь, что застёгиваю их на замок, затем замерла с закрытыми глазами.
— Я лишь говорю… может быть, это всё было недоразумением.
Я покачала головой.
— Из всех слов, что мы сказали, именно наши поступки разорвали нас. — Я помедлила. — И мы уже не были детьми. Мы были подростками, которые так сильно чего-то хотели, но никто из нас не получил желаемого.
Вздох сорвался с моих губ.
— Никто из нас не хотел быть брошенным, но в итоге мы оба ушли одновременно.
Она нанесла блёстки на мои веки, затем осторожно подняла крошечные стразы с листа и приклеила их в уголки глаз, формируя маленькие звёздочки.
Когда она закончила, она отстранилась, чтобы полюбоваться своей работой.
— Может быть, так даже лучше. — Её голос смягчился. — Иногда вещи случаются не потому, что так суждено. Иногда они случаются, потому что должны, чтобы мы увидели: нам лучше быть одинокими.
— Возможно.
Я медленно моргнула, пока она взяла моё лицо в обе ладони.
— Посмотри на себя. — В уголках её глаз собрались морщинки от улыбки. — Не смей позволять какому-то мальчишке украсть этот блеск.
Она схватила меня за руку и подняла на ноги. Дверца машины захлопнулась за нами. Она развернула меня, пока я не оказалась лицом к окну, где моё отражение смотрело на меня из старого стекла.
— Ты — грёбаная звезда, — рассмеялась она. — И теперь я с тобой. — Она сжала мои плечи. — А теперь иди за машину и переоденься в платье, которое я принесла, потому что сегодня ночью мы будем веселиться.
— И жить незнающими жизнями? — рассмеялась я.
— Именно. — Она щёлкнула пальцами и указала в сторону задней части машины.
Резкий треск, похожий на гром, пронзил мой разум, выдергивая обратно в настоящее.
Я всё ещё стояла перед раковиной, глядя на грязную посуду.
Я не двигалась.
В этот раз я оставила их там — будто этот крошечный акт неповиновения был единственной победой, которую я одержала за долгое время.
Одна слеза скатилась по моей щеке, когда-то же чувство тревоги накрыло меня снова. Джанни всё ещё не вернулся, и теперь я начинала бояться, что могло случиться что-то плохое. Что, если вся эта ложь стоила нам его жизни? Что, если все эти метания, избегание правды заставили нас потерять то, что мы оба любили больше всего? Брата. Друга.
Я услышала приближающиеся шаги. Медленное волочение по плитке подсказало мне, что это мать.
— Джанни всё ещё не проснулся? — спросила она.
— Нет. — Я прислонилась к раковине. — Он пошёл к Синклерам. — Я кивнула, затем коснулась левого уха. Я всегда так делала, когда лгала, но она никогда не была достаточно близко, чтобы заметить эту маленькую привычку. — У Оливера была для него работа.
— Хорошо. — Она кивнула и поплелась в гостиную. — Мне придётся вернуться в виллу сегодня днём. Им нужна дополнительная уборка на сегодняшний вечер. Гарри обручился.
Она опустилась в кресло и зажгла сигарету. Дым поплыл по воздуху, пока не достиг меня.
— Он хочет вернуться в Лондон, оставить всё Оливеру. — Она сделала ещё одну затяжку. — Но Оливер не хочет от него ни цента. Они много ссорятся.
— Мама, — сказала я громче, чем намеревалась, — мне всё равно.
Она рассмеялась. — Ты всегда была влюблена в этого мальчика. — Затем её улыбка угасла. — Таким, как мы, не место среди таких, как они. Можешь гнаться за мечтами сколько хочешь, пока эта мечта не превратится в кошмар.
— Ты права. — Я выдавила улыбку. — Мечты — просто иллюзии, которые мы не можем себе позволить, да?
— Я знала, что ты умная, — пробормотала она, затягиваясь снова. — Помой посуду.
Она сменила тему и включила телевизор. В новостях предупреждали о приближающемся шторме.
— Вот для чего ты годишься, — сказала она тихо. — Для посуды.
Если моё сердце уже не могло быть разорвано на части, то именно в этот момент оно достигло предела. И все те шрамы, которые я годами пыталась перевязать, — ни один не был нанесён врагами, а только моей собственной семьёй. Людьми, которые говорили, что любят меня больше всех, но хотели лишь одного — разорвать меня на части.
И я сама протягивала им нож, истекая кровью, пока они вонзали его с улыбкой.

----------

4

4
БЛУ
Только в час дня я наконец вышла на улицу. Мысль о том, что Джанни может не вернуться, — и что я должна найти его до двух, — вызывала волну паники в груди.
Я вспомнила, когда мы были младше. Мы ходили в порт и зажигали лампу в надежде, что папа вернётся, — что, если ему нужно будет найти дорогу домой, свет укажет путь.
Самое сокрушительное — знать, что папа пересёк океан в поисках счастья вдали от меня, а мой брат, в поисках собственного счастья, потерял дорогу домой ко мне.
Люди всегда уходят от меня. Я привыкла оставаться, держать свет на случай, если они вернутся, надеясь на причину, почему они ушли. Но единственное, что я когда-либо получала, — это вопросы о том, почему меня никогда не было достаточно.
Это не меняется, сколько бы лет тебе ни было. Годы не меняют время; время меняет тебя. Но раненый разум всегда остаётся прежним — уязвимым.
Дорога, по которой я пошла к порту, была той же, что я прошла в пять лет. Гудки корабля звучали так же. Чайки всё ещё были там. Казалось, всё оказалось в ловушке бесконечного цикла, который никогда не заканчивается, и только я одна вынуждена проживать это снова и снова.
И снова всё свалилось на мои плечи. Отговорки и ложь, которыми я прикрывала Джанни и его ошибки. Работа по дому, которую я делала за мать, чтобы она могла отдохнуть. И снова я забыла, что я всего лишь один человек, оставляя себя на последнем месте, как обычно, думая, что кто-то сделает то же самое для меня. Никто никогда не делал.
Я шла медленно, глядя на свои кроссовки, затем перевела взгляд на порт. Дороги здесь были узкими и извилистыми, почти каждый участок был ограждён для дополнительной безопасности. Люди часто прыгали, но волны и течения делали спасение слишком опасным. Я всегда держалась правой стороны. Смотреть вниз на море, не видя дна, — от этого мышцы сводило. Пока я могла разглядеть, что находится под поверхностью, я была спокойна. Но как только вода темнела до самого тёмного оттенка синего, накатывала паника, заполняя голову мыслями о том, что может плавать подо мной.
Поэтому я держалась ближе к каменным домам справа, где дорога вела меня к фермерскому рынку. Резкий запах козьего сыра смешивался с насыщенным ароматом оливкового масла, а ветерок, несущий свежий цитрусовый запах, становился сильнее с каждым шагом.
Есть поговорка: Mangia bene, ridi spesso, ama molto9 . Именно так здесь и жили люди — хорошо ели, много смеялись, любили ещё больше. На каждом лице сияли улыбки, от души смеялись, делились едой и приглашали других попробовать. Вот что они считали любовью. Люди.
Время, проведённое с незнакомцами, может сделать тебя менее одиноким.
В воздухе витал говор, обрывки разговоров проплывали мимо меня. Затем до моих ушей донёсся тонкий, хрупкий голос, который я почти не узнала.
— Габриэлла, — позвала женщина. — Что тебя сюда привело?
Я повернулась и увидела высокую брюнетку, чьи тёмно-карие глаза напоминали мне оленьи. Каждый раз, когда я её видела, она встречала меня улыбкой. Это было почти подозрительно — как один человек может носить её так часто. Энни всегда говорила, что это просто её суть, солнечный лучик, который притягивает людей сам того не желая. Именно так мой брат в неё и влюбился.
Изабелла была красивой — из тех людей, на которых смотришь и думаешь, как обе стороны её лица могут быть так идеально сбалансированы, что это едва кажется реальным. Но что важнее — она была хороша для Джанни.
— Привет, — сказала я. — Я пришла… — Я шагнула ближе, затем оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — Ты не видела Джанни? — тихо спросила я.
Её брови сошлись на переносице. — Да. Прошлой ночью. Всё в порядке?
Она выглядела спокойно, но паника сжала мою грудь, и каждый вдох стал поверхностным.
— Я волнуюсь, — выдавила я. — Он не вернулся домой прошлой ночью.
— Он упоминал, что устроился на новую работу, — сказала она. — Он был взволнован. — Она взяла мою дрожащую руку и ободряюще сжала. — Позволь мне позвонить ему. Я уверена, он просто заснул после того, как напился с Синклером.
Я с трудом сглотнула, но ком в желудке только сжался. Чувство, что что-то не так, отказывалось уходить, сколько бы раз я ни говорила себе, что просто переживаю, как всегда.
Она отошла к своему прилавку, где корзины с лимонами и апельсинами были аккуратно сложены рядами. За ними она достала большую сумку из старых рваных джинсов, с нашитыми маленькими ромашками и голубыми бабочками. Порывшись внутри, она нашла раскладной телефон, усыпанный розовыми стразами, и нажала кнопки, чтобы позвонить Джанни.
После второго гудка краска отхлынула от её лица. Она сбросила вызов и попыталась снова, но каждый раз гудки оставались без ответа.
— Ты пробовала позвонить Оливеру? — спросила она, и голос её начал дрожать. Это не походило на те обычные моменты, когда он просто появлялся из ниоткуда.
— Он был первым, кому я позвонила. Он сказал, что они разговаривали всего пару минут прошлой ночью, и всё. — Мой голос тоже начал дрожать. — Если он не появится к двум часам, нам придётся идти в полицию.
— Нет. — Её голос стал громче, когда она шагнула ближе. — Нельзя. Эта работа, которую он делал…
Я сглотнула, встретившись с ней взглядом.
Это могло означать только одно из двух. Либо он снова употреблял, либо был впутан во что-то с этим связанное. Он обещал, что никогда больше не прикоснётся к этому, не будет травить себя так. Но Джанни всегда делал то, что хотел Джанни, и никто не мог его остановить, даже он сам.
Её взгляд упал на землю. Она положила свой раскладной телефон мне в ладонь.
— Возьми. Нам следует подождать до вечера. Если он не появится, мы пойдём в полицию вместе.
Левой рукой я накрыла ту, что держала телефон. Мои пальцы коснулись её.
— Если он в беде, я должна знать.
Она кивнула.
— Он не в беде. Просто… эта работа, которую он начал. Он хотел сохранить её в тайне, пока не будет уверен, что получил её.
Она лгала.
Моё сердце билось так быстро. Если я не говорила этого тысячу раз раньше, то сейчас я была на сто процентов уверена — что-то не так. Она тоже это знала. Она знала, что всё, что случилось, могло стать ещё хуже. Я просто не могла понять, защищает ли она себя или его.
Кто-то позвал её сзади.
Пожилой мужчина с соседнего прилавка помахал нам своей морщинистой рукой. Его белая рубашка была испачкана там, где вишнёвый бренди разлился по столу, а две женщины стояли рядом, пытаясь удержать бутылки от падения.
Она повернулась к нему и кивнула, затем посмотрела на меня с сведёнными бровями. Её лицо уже извинялось, прежде чем она сказала, что должна идти.
— Я позвоню тебе позже, хорошо? — сказала она. — Мой дедушка нуждается во мне.
Мне следовало отпустить её, но мысли не давали мне покоя. Я прикусила язык, затем выпалила громче, чем намеревалась:
— Он снова употребляет?
Краска отхлынула от её лица.
— Нет. Нет. — Она покачала головой. — Он бы не стал.
— Он обещал, — тихо добавила она.
Если она пыталась убедить меня, что это правда, она терпела жалкую неудачу. Но я думаю, эти слова были больше для неё, чем для меня. Я проглотила свой ответ, пока она уходила. Мой разум лихорадочно искал ответы, каждая часть, которую я пыталась сложить, отказывалась вставать на место. Пазл остался незавершённым, и я смотрела на пустую доску.
Мы с Джанни всегда рассказывали друг другу всё.
Ну, почти всё.
Я никогда не говорила ему, как сильно ненавижу Оливера или что он сделал, чтобы я его возненавидела. Но я всегда знала, что он знает. Он никогда не говорил мне, как начал встречаться с Изабеллой, но я знала, что он задал ей вопрос «хочешь быть моей девушкой?» под фейерверками на Празднике Света летом 2000 года. Никто не знал, что они встречаются уже целый год, но я знала, потому что Энни мне сказала. Всё остальное, впрочем, всё о нас, о том, как боль находила нас, как мы разваливались на части и тонули так глубоко, что не видели выхода, — мы несли это вместе. Мы обещали друг другу, что если один из нас уйдёт, мы уйдём вместе. Я знаю, приоритеты меняются, но не у нас. Наша семья — это были только мы двое.
Зная, что он может быть там, в беде, страдать, — моё сердце кричало. Оно разбилось на тысячи крошечных осколков, и некому было рассказать. Потому что его не было здесь. Энни была за многие мили отсюда, а я осталась со стационарным телефоном, который едва работал.
В мире, полном людей, я была всего лишь одним человеком против всего мира.
Он начал употреблять в старшей школе. Один из его друзей предложил ему опиоиды — просто ради забавы, и прежде чем кто-то понял, что происходит, уже не он принимал наркотики. Наркотики приняли его.
Оливер оплатил реабилитацию. Он сказал нам, что Джанни приняли в программу студенческого обмена в Лондоне и он вернётся через год. Джанни попросил его солгать. Мы узнали правду только тогда, когда из реабилитационного центра позвонили моей матери и сказали, что он пытался покончить с собой. Ещё одна вещь, которую я добавила в список причин ненавидеть Оливера.
Но часть меня знает: если бы я знала тогда, было бы ещё хуже.
Когда Джанни вышел, он встретил Изабеллу и заменил одну зависимость другой. Он стал зависим от неё. В каком-то смысле они были идеальной парой. Но как бы сильно я ни любила его и как бы хороша она для него ни была, он не был хорош для неё.
Такая любовь была ядом по-своему. Мы все это знали. Но мы всё равно хотели быть любимыми так, как они любили друг друга.
Материнский путь, отцовский путь — я не верила ни в один из них. Всё, во что я верила, — что, возможно, однажды я найду кого-то. Но каждый день я молилась, чтобы никогда не найти мужчину, похожего на моего отца, и молилась, чтобы никогда не стать похожей на мою мать.
Потерявшись в собственных мыслях, я даже не заметила, как забрела в марину. Желудок скрутило, когда запах морепродуктов из близлежащего ресторана достиг моего носа, но мой взгляд остановился на белой двадцатиоднометровой яхте Maiora 20 Flybridge, занимавшей два причала в порту. На ней, по обе стороны кормы, тёмно-синими буквами было выведено название: «Deep Blue».10
Такие яхты можно было арендовать, если у тебя были деньги. Они выходили из гавани на несколько дней, исчезали в открытом море, а затем возвращались ровно настолько, чтобы высадить гостей, заправиться и принять следующих. Сегодня, правда, моё внимание привлекло кое-что другое. Большая табличка рядом с трапом, соединявшим каменную набережную с яхтой, гласила:
«Требуется новый персонал. Повар и горничная».
Между Джанни и всем, что крутилось у меня в голове, мысль о том, чтобы ступить на яхту, вызвала напряжение в животе. Одна мысль о том, что подо мной — лишь мили тёмной открытой воды, вызывала панику, ползущую по позвоночнику.
Я покачала головой, будто могла отбросить эту мысль, и попыталась отойти от марины. Мои глаза перебегали с одного лица на другое в поисках Джанни, вместо того чтобы смотреть под ноги.
Как и следовало ожидать, мой каблук зацепился за неровный камень.
Мои руки взметнулись в тщетной попытке удержать равновесие. Я сделала два неуклюжих шага назад, прежде чем с резким вскриком рухнуть на землю.
— Серьёзно? — пробормотала я, стряхивая гравий с ладоней. Стон сорвался с губ, когда я потёрла ушибленную руку.
Каким-то образом мне удалось споткнуться о совершенно пустое место.
Снова.
Громкий взрыв смеха донёсся от двух мужчин, прислонившихся к стене с сигаретами в пальцах.
— Что смешного? — крикнула я.
Мои глаза встретились с парой знакомых зелёных.
— Ты. — Он приподнял бровь, оттолкнулся от стены и выпустил струю дыма. — Я вижу, ты всё ещё учишься ходить.
— А я вижу, ты всё ещё разговариваешь так, будто у тебя палка в заднице.
Его друг фыркнул и толкнул его плечом, пытаясь и не в силах сдержать смех.
Оливер, конечно. Какой же он придурок.
Он скрестил руки на груди, бросил сигарету на землю и раздавил её подошвой.
— Заткнись, или я тебя заставлю, — сказал он.
— Мы теперь угрожаем женщинам? — парировала я.
— Нет, — ровно сказал он. — Только тебе.
Он выпрямился и пошёл ко мне.
— Клянусь Богом, Б… — Его челюсть сжалась. — Габби, — поправился он. — Иногда мне хочется обхватить руками твою тонкую шею и… — Он поднял кулаки в воздухе, изображая.
Я сглотнула.
— Б… Б…? — передразнила я. — Ты забыл имя сестры своего лучшего друга, или этанол съел твой мозг?
— Нет, — спокойно сказал он.
— Давай. — Я приподняла бровь. — Ты уже эксперт по уничтожению людей вокруг себя. Что ещё один человек на глубине шести футов?
Моё сердце колотилось в груди, но рот продолжал говорить, изливая мысли, которые я хоронила годами. Я видела, как меняется его выражение лица. Зелень в его глазах потемнела.
Его пальцы сжались в кулаки.
— Я ненавижу тебя. — Он шагнул ближе, пока между нами не осталось всего одно дыхание. — Я ненавижу твой язык. — Его голос понизился, когда он прижал кончик пальца к моему виску. — Я ненавижу, что ты никогда, блять, не думаешь, прежде чем говорить. — Его челюсть сжалась. — Я ненавижу, что не могу свернуть тебе шею, потому что мне не плевать на Джанни. Я бы хотел, чтобы мы никогда не встретились.
Он хотел, чтобы мы никогда не встречались.
Почему это всё ещё причиняло боль?
— Я тоже, — тихо сказала я. — И я не хочу больше тебя видеть.
— Отлично. — Он сделал шаг назад. — Отныне, если мы видим друг друга, мы расходимся в разные стороны.
— Наконец-то. — Я выдохнула. — Единственная умная вещь, которую ты сказал за десять лет.
Он фыркнул, толкнув меня плечом.
— Слава Богу, кто-то из нас может думать за двоих.
Его друг поспешил за ним, плетясь следом, как потерянный щенок, пока они направлялись к ресторану.
— Чёрт, — прошептала я сквозь зубы.
В этот раз я пожалела, что не прикусила язык. В этот раз я могла бы использовать его, чтобы узнать больше о Джанни. Но моя грёбаная гордость оказалась сильнее потребности найти брата.
Вместо того чтобы ненавидеть Оливера, я ненавидела себя.
У жизни всегда был для меня какой-то план. И каким-то образом Оливер Синклер всегда стоял на пути.

----------

5

5
СКВАЛО (АКУЛА)
Отец позвонил снова. На этот раз он умолял меня прийти на его помолвку сегодня днём, чтобы мы могли разыграть счастливую семейку. Больше всего ему хотелось удовлетворить свою невесту, продемонстрировав перед всеми идеального пасынка, который принял её в семью.
Что ж, папа, я не такой парень. Я не приду.
Лоренцо сидел напротив меня за столом, заказывая свой обычный чёрный ризотто с каракатицей и бокал сухого белого вина. Его взгляд был прикован ко мне, сканируя каждое изменение моего выражения, в то время как мой никогда не отрывался от Габриэллы.
Мои кулаки сжались под столом, ногти впились в ладони, пока я смотрел, как она делает несколько неуверенных шагов назад от порта. Я знал, что она ищет Джанни. Это была единственная причина, по которой она вообще приблизилась к марине. В противном случае она избегала её любой ценой.
Она остановилась.
В тот момент, когда её глаза нашли воду, по её лицу пробежала паника. Тело замерло. Колени дрожали, а взгляд утонул в тёмно-синей глубине под причалами.
Я никогда не знал, почему она так боится.
Но её страх давал мне более чем достаточно идей для мести. Каждая из них заканчивалась в глубоком синем море.
Время расплаты.
По крайней мере, пока мне нужно держаться подальше. Она не должна знать, что я тоже ищу Джанни, но совсем по другой причине.
Лоренцо щёлкнул пальцами, привлекая моё внимание, и поднёс ко рту вилку с ризотто. Он медленно прожевал.
— Это сестра Джанни?
— Да.
— Ты помнишь, какой уродливой она была в школе? — рассмеялся он. — Мы спускали с неё штаны, чтобы проверить, девочка она или мальчик. Она всегда носила одежду Джанни.
Нет. Я не помню.
— Она хорошо выросла, — сказал он с усмешкой. — Может, дам ей шанс на одну ночь.
— Ты забыл правила, Лоренцо.
Я приподнял бровь.
— Ты сегодня не весел. — Он откусил ещё кусок ризотто, затем откинулся на спинку стула. — Будто она высосала из тебя всю радость.
Он был не неправ.
— Я терплю её выходки только ради Джанни. — Я медленно выдохнул, мой взгляд скользнул обратно к порту за окном, но она уже ушла. — Терпеть её не могу.
— Никто не может, — рассмеялся он. — Во всей нашей компании только у Джанни найдутся два добрых слова о ней, и эти слова: «Она моя сестра». — Он покачал головой, всё ещё ухмыляясь. — Мне жаль того, кто в итоге окажется с ней.
Я просто скрестил руки, глядя, как ветер дует в сторону моря. Он взбивал воду в волны, покачивая маленькие лодки, пока они мягко сталкивались друг с другом. Мой разум медленно растворился в течении воспоминаний, и мы снова оказались на Празднике Света в 2001 году.
Джанни затащил нас туда, потому что хотел приглядывать за ней. Он всегда был уверен, что она не сможет о себе позаботиться, но каждый раз удивлялся. Каждый парень, который пытался к ней подойти, уходил с опущенной головой, глядя в пол, будто сомневаясь во всех решениях, которые привели его к ней. Она была безжалостно честна со всеми, и слова, которые вылетали из её рта, могли ранить даже самого холодного парня до костей.
В ту ночь она казалась более расслабленной, потому что Джанни решил дать ей пару рюмок текилы, надеясь, что с ней будет легче иметь дело, поскольку мы ссорились как кошка с собакой каждый раз, когда оказывались в одной комнате. Вместо этого стало только хуже.
Когда праздник потихоньку подходил к концу, я знал, что она всегда ускользала с Энни, чтобы написать глупые маленькие послания, запечатать их в бутылки и бросить в море. Ей нравилось делать это в одиночестве, но мне так хотелось вывести её из себя, что я убедил Джанни пойти с нами.
Мы добрались до скал на противоположной стороне побережья Амальфи. Перед тем как начался фейерверк, у него возникла гениальная идея сыграть в «правду или действие» с пустой бутылкой из-под текилы.
Первый круг выпал на него и Энни. Конечно, он выбрал действие, и, конечно, она сказала ему снять рубашку, что только разозлило маленькую всезнайку Габриэллу, которая всё время выбирала правду. Затем, как и следовало ожидать, бутылка указала на неё и меня.
— Правда или действие? — спросил я.
— Правда.
— Почему ты такая стерва? — спросил я не раздумывая.
— Ну, блять, началось, — пробормотал Джанни, закатывая глаза и поднимаясь на ноги.
Энни скрестила руки и бросила на меня раздражённый взгляд.
Всю ночь она не могла держать рот на замке, а теперь выбрала этот момент, чтобы замолчать. Как только эта мысль пришла мне в голову, она разомкнула свои полные губы и заговорила так тихо, что её слова почти унесло ветром.
— Ты действительно хочешь узнать правду?
— Прости, что разочаровываю, но так работают правила этой игры.
Она кивнула, не сводя с меня глаз. Жара начала плавить голубые тени на её веках, ослабляя стразы, пока те не грозили упасть на щёки.
— Знаешь что? — вмешалась Энни, переводя взгляд между нами. — Следующий круг.
— Нет, — сказала Габриэлла, не отрывая от меня глаз. — Он задал вопрос.
Она наклонила голову.
— Я стерва, потому что каждый раз, когда ты оказываешься со мной в одной комнате, ты делаешь себя проблемой для всех остальных.
— Это не объясняет, почему ты стерва, когда меня нет рядом, — фыркнул я.
— Прекратите, — рявкнул Джанни. — Вам двоим нужно, блять, остыть.
— Я просто… — Энни потянулась к бутылке, чмокнув губами. — …прокручу бутылку.
Бутылка закрутилась по траве и, каким-то образом, снова указала на Габриэллу и меня. На этот раз вопрос задавала она, а отвечать должен был я.
Джанни издал драматический вздох. — Господи Иисусе. Вселенная любит вас двоих больше, чем меня.
— Правда или действие? — спросила она.
— Действие, — сказал я с усмешкой.
— Я загадываю тебе дать себе пощёчину.
Я рассмеялся.
— Нет. — Я наклонился чуть ближе. — Но я готов дать пощёчину тебе.
— Я ухожу. — Энни поднялась на ноги.
Джанни последовал за ней, и вместе они направились к пляжу, оставив нас с Габриэллой сидеть в траве с пустой бутылкой между нами.
Как только они ушли, мой взгляд снова вернулся к ней. Она заметила, что я смотрю, улыбнулась и подняла руку, показав средний палец.
— О, повзрослей, — крикнул я ей.
— Sei uno stronzo11 , — ответила она, затем встала и поспешила за Джанни и Энни.
Я остался сидеть на краю скалы, держа в руке пустую бутылку. Утёс нависал и над водой, и над пляжем внизу, позволяя прохладному морскому бризу касаться моего лица, будто пытаясь отрезвить меня.
Я знал, что пожалею о половине того, что сказал сегодня ночью, но мне было всё равно уже давно.
Все трое остановились у ступеней, ведущих вниз к пляжу. Джанни сказал что-то, что заставило Габриэллу направиться вслед за Энни. Он развернулся и пошёл обратно ко мне.
Я смотрел, как она исчезает внизу по тропинке. Как легко она шла рядом с Энни, как мягко звучал её голос, когда они разговаривали. Рядом с теми, кого она любила, она становилась другой. Она была тёплой, яростно защищала тех, кто был ей дорог, и была готова разорвать любого, кто причинил бы им боль. Но когда она ненавидела кого-то, она никогда не колебалась, заставляя его истекать кровью. И она ненавидела меня.
Я называю это ненавистью, потому что не знаю, как ещё назвать тот взгляд, которым она смотрела на меня. Я видел это пламя в её глазах, чувствовал, как оно сжимает её горло каждый раз, когда она говорила. Я ранил её, я знаю это. Но и она ранила меня. Никто из нас не хотел признавать этого, и ненавидеть друг друга было проще, чем смотреть в лицо тому, что скрывалось под поверхностью.
Джанни не сказал ни слова. Он просто сел рядом со мной. Я догадался, что он взял бутылку виски из машины Энни, потому что он протянул её мне.
Я сделал глоток, глядя на пляж внизу, где гуляли девушки.
— У меня есть идея. — Я рассмеялся. — Давай выловим те бутылки с их глупыми посланиями и притворимся, что кто-то наконец ответил.
Обычно такая глупость рассмешила бы его. Вместо этого он просто посмотрел на меня и медленно покачал головой.
Он засунул руку в карман и достал сложенную записку.
— Это одна из них, отправленных тогда. Я нашёл её, когда рыбачил с Инно.
Бумага всё ещё была белой, но покрыта заломами и морщинами от того, что её слишком много раз складывали и разворачивали.
— Я храню её при себе, потому что она напоминает мне, что у неё больше никого нет.
Он посмотрел вниз на Габриэллу, затем опустил взгляд на записку.
«Я хочу, чтобы папа вернулся. Я хочу, чтобы всё было как раньше, до того, как мне исполнилось пять».
Он аккуратно сложил её и убрал обратно в карман.
— Я никогда не знал, что она так много помнит. Она не такая, как мы. Мы говорим всё, что у нас на уме, а она держит всё внутри. Она улыбается и рассказывает людям только хорошее.
Я никогда не видел её такой.
Я никогда даже не задумывался об этом.
Мой взгляд оторвался от Джанни и вернулся к пляжу, затем дальше — к горизонту, где тёмное море исчезало в ночном небе.
Я сидел в тишине, пытаясь вернуться в настоящее.
Мы допили вторую бутылку вина, напиваясь среди бела дня, когда зазвонил мой телефон.
Я раскрыл его.
— Недоступен.
— Оливер Синклер, немедленно тащи свою задницу домой. Сейчас же. — Голос отца гремел в трубке.
Резкий звон ударил в уши, и я не мог сказать, было ли это от вина или от глубины его голоса.
— Два полицейских ищут тебя, — добавил он, и его британский акцент становился гуще с каждым словом, которое он выплёвывал в трубку. — У тебя десять грёбаных минут, чтобы явиться сюда и поговорить с ними. Я не позволю, чтобы в день моей помолвки люди болтали, будто я вырастил преступника.
— Я буду.
Я захлопнул телефон и убрал его в карман.
Для моего отца репутация была всем. Насколько я слышал ранее, на помолвку было приглашено около трёхсот человек. Прислуга также шепталась, что у него для меня что-то запланировано. Зная, что его адвокат пытался связаться со мной, я предположил, что он хочет уйти на пенсию и передать компанию мне. Я был не готов к этому. Я всё ещё хотел прожигать свою жизнь, пока мне не исполнится хотя бы тридцать. Лучше так, чем закончить как те парни, которые провели молодость в работе, а потом проснулись в тридцать пять с блестящей машиной, кризисом среднего возраста и ничем, что стоило бы запомнить.
Я отодвинул стул, достал из кармана пачку денег и шлёпнул ею по столу. Лоренцо даже не удосужился напомнить мне, что на этот раз счёт был на его счету. Он был из тех «друзей», которые держатся рядом, потому что мои карманы всегда полны. Мне было жаль себя за то, что я держу его рядом. Мы были в одной компании ещё со школы, и я до сих пор не мог понять, почему не отвязался от него.
Ах да. Мне нужен был кто-то, с кем можно выпить среди бела дня.
— Мне пора, — сказал я.
Он лишь лениво махнул рукой, прежде чем его лоб с глухим стуком упал на стол.
Я вышел на улицу.
Двое полицейских уже ждали у входа. Как только я вышел, один из них преградил мне путь.
— Оливер Синклер? У нас есть пара вопросов.
Меня не удивило, что они нашли меня здесь. Побережье Амальфи — маленькое место. Все всех знают, и новости распространяются быстрее морского бриза. Кто-то видел меня, позвонил, и их отправили перехватить меня, прежде чем я успел исчезнуть.
— Отец послал вас меня арестовать? — спросил я, прислонившись к стене и зажигая сигарету. Дым завился в тёплом послеполуденном воздухе.
Даже если бы они захотели меня арестовать, они не могли.
Мой отец был главным инвестором туристического совета. Половина этого города была ему должна, включая полицейский участок и больницу.
— Нет, — сказал один из них. — У нас есть пара вопросов о Джанни Де Лука.
— У него проблемы? — спросил я.
Лучший способ не отвечать на вопрос — задать свой собственный.
— Мы получили информацию, что он был на лодке с вами прошлой ночью, — сказал другой офицер. — Ваш отец сообщил о пропаже одной из его яхт, а Джанни был заснят камерами наблюдения вместе с двумя другими преступниками.
— Вы думаете, Джанни украл яхту? — Я нахмурился, затем коротко усмехнулся. — Не поймите меня неправильно, офицер, но Джанни Де Лука знает мою семью уже давно. Он никогда бы не сделал ничего подобного.
— Его семья не в лучшем финансовом положении, — ответил он. — И улики не лгут.
— Откуда вы знаете, что это был он?
— Мы нашли на яхте улики, о которых не можем говорить прямо сейчас.
— Значит, вы нашли яхту? — Я наклонил голову. — Какие улики?
— На данном этапе всё, что мы можем сказать, — он наш главный подозреваемый, и он пропал.
Я сглотнул, вкус вина и сигаретного дыма застрял в горле.
— Что вы нашли? — спросил я. Я шагнул ближе и вцепился пальцами в перед его синей форменной рубашки.
— Мой отец, вероятно, заплатил за эту форму. Вы должны сказать мне.
Другой офицер оттолкнул меня.
— Это нападение на офицера, мистер Синклер. Если вы не отойдёте, мы вас арестуем.
— Хорошо. — Я поднял руки и сделал шаг назад. — Просто дайте мне знать, если найдёте что-то ещё.
Один из них достал блокнот и что-то быстро записал. Затем они развернулись и пошли обратно к своей белой полицейской машине.
Я остался стоять, прислонившись к стене, и смотрел, как она исчезает вдали.
И у меня остался только один вопрос.
Что ты натворил, Джанни?

----------

6

6
БЛУ
Дверь в квартиру была открыта, когда я вернулась. Внутри, на последней ступеньке лестницы, стояла моя мать с сигаретой между пальцами, всё ещё в форме горничной. Её чёрные с проседью волосы были собраны в пучок, и голубые глаза скользнули по мне, как только я вошла.
На шортах, которые я носила, сзади было грязное пятно, и, переступая порог, я попыталась его стереть. Она всегда читала мне нотации о том, какая я грязная. Я помню, как мы с Джанни буквально росли, поедая грязь на улице, пока она жаловалась, что мы никогда не умели держать одежду в чистоте. Мы были просто детьми, которые делали то, что делают дети.
Эта маленькая частичка меня никогда не уходила, так что даже сейчас, когда мне не должно было быть дела до её мнения, я прятала пятно, боясь, что она снова начнёт меня отчитывать.
Она встала, сделала два медленных шага в мою сторону и, не сказав ни слова, подняла руку и ударила меня по лицу. Боль пришла мгновенно. Отпечаток её пальцев горел на щеке, неся затхлый запах сигаретного дыма.
— Джанни был с Оливером прошлой ночью? — спросила она. Только тогда я заметила, что её глаза красные и влажные от слёз.
— Да, — тихо сказала я, поднимая руку к щеке.
Ещё одна пощёчина обожгла моё лицо, сильнее, отбросив меня на шаг назад.
— Не смей, блять, мне врать! — закричала она.
Она бросилась на меня, схватила за волосы и рванула к полу. Боль пронзила кожу головы, вырвав крик из моего горла.
Мои лёгкие наполнились поверхностными вдохами, пока она опускала кулаки на мою спину, удар за ударом. Глаза жгло от слёз, зрение затуманивалось, но одна мысль крутилась в голове. Что она узнала?
Она никогда не плакала без причины. В последний раз я видела её такой в 1997 году, когда Джанни появился на нашем пороге — обдолбанный и разбитый наркотиками.
— Нет, — прошептала я.
— Перестань! — закричала я.
Я откинула волосы с лица и подняла голову, чтобы посмотреть на неё, но она только ударила меня сильнее. Сигарета между её пальцами задела мою шею, и жар впился в кожу.
Я закричала. Вены на шее вздулись, лицо горело, а слёзы катились по щекам.
— Гарри уволил меня, — сказала она, кивая и снова ударяя меня. — Сказал, что я не могу работать на них, потому что мой собственный сын украл его яхту стоимостью два миллиона грёбаных фунтов. — Её голос сорвался на крик. — А ты его прикрывала.
Комната накренилась. Кухня потемнела по краям, пока не расплылась в чёрное пятно. Моя грудь вздымалась от прерывистых вдохов, пока её губы продолжали шевелиться, но я не слышала ни слова. Резкий звон заглушил все звуки. Я сделала ещё один вдох, но лёгкие всё равно оставались пустыми.
Я хотела спросить: «Что я сделала?» Но не могла выдавить из себя ни слова.
Чёрные пятна застилали зрение, пока не поглотили всё. Кружение утянуло меня вниз, в 1997 год.
Это был первый раз, когда я увидела Джанни таким.
Он вернулся домой с полуоткрытыми глазами, едва держась на ногах. Его чёрная футболка была в пятнах от рвоты, чёрные джинсы порваны и пропитаны мочой. К тому времени мы уже знали, что что-то не так, что он что-то принимает. Мы просто не знали, что именно. Я никогда не понимала, почему на его руке было так много следов от игл. Сначала он прятал их под длинными рукавами. Я мельком увидела однажды, но через какое-то время он перестал их прятать.
Мать заметила его сразу после меня.
Её глаза наполнились слезами, и она бросилась через комнату, сильно ударив его по лицу.
— Ты сведёшь меня в могилу, — крикнула она, пока он смеялся, а она плакала. — Ты меня так ненавидишь? — спросила она, взяв его лицо в ладони.
Я шагнула вперёд, желая разнять их и оттащить его наверх, чтобы привести в порядок. Но прежде чем я успела добраться до них, он схватил её за плечи и встряхнул.
— Не тебя, я ненавижу себя! — закричал он. — Себя. Я ненавижу себя. — Его голос сорвался на рыдания. — Я ненавижу себя так сильно, потому что я бесполезен, потому что я ни на что не годен.
Он отпустил её.
— Всем было бы легче, если бы я просто исчез.
— Где я ошиблась в твоём воспитании? — прошептала она, пытаясь дотянуться до него, но он оттолкнул её.
— Мама, у него проблема. — Моя нижняя губа дрожала. — Ты не видишь, что он себя уничтожает?
Я догнала его и перекинула его руку через свои плечи. Запах мочи и рвоты заставил меня поморщиться. Я вытерла слёзы, подняла голову и потащила его наверх, отключив всё, кроме отчаянного желания вернуть его к жизни.
Я слышала, как она плачет внизу. Её крики разрывали квартиру, а затем раздался резкий звук разбивающегося предмета.
Глаза Джанни закрылись, затем медленно открылись снова.
— Прости, sorella12 . Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким.
— Всё в порядке, — прошептала я, ведя его в ванную. — Просто будь со мной. Не уходи от меня.
Я помогла ему забраться в ванну, подняв его ноги через край, затем залезла рядом и присела на корточки у его плеча. Я включила холодный душ, держа его за руку, пока другой сжимала лейку. Слёзы катились по моему лицу, когда я смотрела на него. Под глазами залегли тёмные круги. Он был самим собой.
Холодная вода лилась на нас, пропитывая одежду насквозь, пока я прислонилась головой к его плечу.
И как только я моргнула дважды, меня вырвало обратно в настоящее.
Мои руки были пусты. Его больше не было рядом. Вместо того чтобы лежать на его плече, моя голова лежала на холодном кафельном полу. Вода плеснула мне в лицо. Надо мной стояла моя мать. Она вылила на меня стакан воды, чтобы разбудить.
Я встала на колени и посмотрела на неё. Всё во мне кричало не говорить этого, но слова всё равно сорвались с губ.
— Вот почему мы тебе ничего не рассказывали, — сказала я. — Мы слишком, блять, боялись. Мы скорее умерли бы, чем выслушали твои нотации.
Она уставилась на меня, всё ещё сжимая пустой стакан.
— Тебе так чертовски повезло, — всхлипнула я. — Повезло иметь таких детей, как мы. Детей, которые любили тебя так сильно, что отдали бы всё, лишь бы не разочаровать. А вместо «спасибо» мы получали только пощёчины.
Я закричала на неё.
— Джанни пропал.
Я вытерла слёзы с лица.
— Вместо того чтобы кричать на меня, ты должна быть в полицейском участке, умолять их найти твоего сына. Потому что так поступают матери.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Но ты не мать.
Она снова подняла руку.
— Я родила тебя. Могу, блять, и убить, если захочу. У меня есть на это право, избалованная ты дрянь.
— Избалованная? — закричала я.
— Я никогда ничего не просила. — Слёзы заливали мои щёки. — Я годами ходила в одежде Джанни и Оливера, потому что у меня никогда не было своего.
Я встала, прижав ладони к рукам, пытаясь сдержать себя, не развалиться на части ещё сильнее. Всё, что я годами прятала внутри, выплеснулось в нескольких предложениях. А ей даже не было дела. Она даже не слушала. Она просто смотрела на меня, прикидывая, что ещё может сделать, чтобы ранить меня настолько, чтобы я сдалась.
Мои ноги дрожали, но я прошла мимо неё и поднялась наверх, в свою спальню. Сигаретный дым поплыл за мной, напоминая, что в её глазах ничего не изменилось. Но для меня изменилось всё.
Теперь она знала, и это было официально — Джанни пропал без вести.
—
Мягкая мелодия телефона разбудила меня. Я не спала долго, но изнеможение наконец взяло своё, после того как я проплакала в подушку, которую сжимала рядом, пока она не промокла от слёз. Я всё ещё лежала в кровати в одежде. Я даже не удосужилась переодеться во что-то удобное. Розовый телефон, который дала мне Изабелла, всё ещё лежал в заднем кармане джинсов.
Я достала его и увидела незнакомый номер на маленьком экране над крышкой. Я открыла его и прижала к уху.
— Привет, — всхлипнула Изабелла. — Сегодня приходила полиция.
Я выпрямилась, подтянув колени к груди. Пальцы сжали телефон.
— Я думаю, его подставили, Габби, — прошептала она. — Я думаю, случилось что-то очень плохое.
— Кто? — Мой голос был едва громче выдоха.
— Я… я не знаю. — Она замолчала на мгновение, затем заговорила снова. — Мой дядя работает в участке. Он слышал, что нашли отрезанный палец.
Холод пробежал по позвоночнику.
— Отпечатки совпали, — продолжила она. — Они принадлежат Джанни.
На секунду я перестала дышать.
— Что?
— Несколько недель назад Джанни нашёл карту. Он сказал, что на ней отмечено какое-то старое сокровище, спрятанное у островов. — Она сглотнула. — Они хотели только одолжить яхту.
Мой пульс участился, когда я наконец смогла заговорить.
— О чём ты говоришь?
— Я думаю, что бы он ни нашёл… — Ещё один всхлип. — …это никогда не должно было быть найдено.
Между нами повисла тишина.
— Габби? — прошептала она.
— Да?
— Что, если они все мертвы?
— Не говори так.
— Я серьёзно. — Её дыхание стало громче. — Их нет уже две ночи. Я не получила ни одного звонка или сообщения. А теперь полиция приходит с вопросами… — Её голос затих.
В животе затянулся узел.
— Изабелла?
Линия зашипела.
— Изабелла? — я снова позвала её.
— Мне кажется, кто-то снаружи, — прошептала она. — Мне надо идти.
Линия замолчала, затем раздался гудок — она повесила трубку. Я опустила руку, она дрожала, когда я положила телефон на тумбочку. Мои глаза скользили с одного пальца на другой, разум лихорадочно крутился, гадая, какой палец мог потерять Джанни и как это произошло. Оставили ли они его случайно или намеренно, чтобы замести следы того, что случилось на яхте?
Мой взгляд упал на красные следы на коже. Они всё ещё горели, некоторые уже начали синеть. Но они не болели так сильно, как новости о нём.
Когда мне было около двенадцати, я смотрела чёрно-белого «Доктора Кто». Помню, мне так хотелось сбежать из дома, что я забиралась на холм возле школы, зажмуривалась и загадывала, чтобы Доктор появился в ТАРДИС. Я представляла, как он увозит меня в космическое приключение, и я решаю остаться, помогая ему сражаться с тем, что угрожает миру. Я хотела, чтобы он спас и меня.
Оглядываясь назад, это кажется по-детски. Глупо. Но я всё ещё желаю этого.
Я всё ещё хочу, чтобы кто-то пришёл и спас меня, вытащил из этого ужасного места. Но в глубине души я знаю: если кто-то и сделает это, то только я сама.
Громкий грохот донёсся снаружи, заставив меня подняться на дрожащие ноги. Я медленно подошла к окну.
Когда я выглянула, я увидела источник шума. Мужчина был привязан к уличному фонарю со спущенными до щиколоток штанами. На его голой заднице синим маркером было что-то нацарапано. Я прищурилась, пытаясь разобрать слова, и улыбка тронула уголки моих губ, когда я прочитала:«Смотри, мам, я настоящий мальчик».
Между криками он пел:
«Не называй её имя, когда туман близок,
Утонувшие всё ещё смотрят, утонувшие всё ещё слышат.
Фонарь горит там, где его быть не должно…
Ещё одна душа принадлежит морю».
У него был глубокий тенор, и от этого песня казалась ещё более тревожной, будто он обращался к самому морю.
Кем бы он ни был, он, вероятно, заслужил это.
Я закрыла окно и вернулась в кровать. Часть меня хотела проверить мать, но опыт подсказывал: я только подолью масла в огонь. Завтра я найду работу. Мне нужны были деньги, чтобы купить себе несколько часов покоя, чтобы направить её гнев в другую сторону, пока я не найду брата. А потом я уйду. Я должна. И раз никто не может спасти меня, возможно, я смогу спасти себя сама. А где-то по пути, возможно, я смогу спасти и его. Отрезанный палец не означает, что он мёртв. Это лишь значит, что кто-то хочет, чтобы мы в это поверили.

----------

7

7
БЛУ
Тёплая вода плеснула в лицо. Моё тело было закутано в полотенце, едва прикрывающее задницу, после долгого душа — того, который мне отчаянно был нужен после бессонной ночи. Шум снаружи был невыносимым, смешиваясь с моими мыслями о том, что мой брат где-то там, совсем один, переживает неизвестно что. Каждый раз, когда я закрывала глаза, они снова распахивались. Я даже пыталась заснуть в наушниках, но как бы ни старалась, сон не приходил.
Я вышла из ванной. По пути я мельком увидела своё отражение — тёмные круги под глазами невозможно было игнорировать. Я пересекла комнату, села на кровать рядом с розовым Sony Cassette Walkman и слушала единственную кассету, которая всё ещё крутилась внутри.
У меня никогда не было многого. Всё остальное было подержанным или взятым напрокат, но это была единственная вещь, которую я купила себе сама с первой зарплаты. Музыка уносила меня прочь отсюда, прочь от моих собственных мыслей, и эта кассета, которую я слушала на повторе с 2001 года, помогала мне не чувствовать себя такой одинокой.
Я вытащила кассету и перевернула её. На обратной стороне рукой был написан список из десяти песен. Он длился не больше сорока семи минут, но для меня эти сорок семь минут растянулись на годы повтора.
Iris — The Goo Goo Dolls
Hazard — Richard Marx
Always — Bon Jovi
This I Promise You — *NSYNC
Extreme — More Than Words
Yellow — Coldplay
I Swear — All-4-One
Friends Will Be Friends — Queen
Crash and Burn — Savage Garden
Show Me the Meaning of Being Lonely — Backstreet Boys
Я даже не знаю, как я её получила. Всё, что я знаю, — она была у меня с того самого Праздника Света в том году. Я помню, как оставила плеер в машине Энни, когда мы все пошли на пляж, и с тех пор кассета была внутри. Она клялась, что понятия не имеет, как она там оказалась, и я никогда не задавала вопросов. Я просто слушала её, когда была счастлива, когда была грустна или когда не могла уснуть.
Песни всегда успокаивали меня сильнее обычного, хотя я никогда не понимала почему. Я старалась не думать об этом слишком много, потому что песни меняются, как только ты узнаёшь, от кого они или кому они предназначались. Они перестают быть просто мелодиями и становятся воспоминаниями. Люди привязывают песни к лицам, к моментам, к тому, что они потеряли или никогда не имели. Я не хотела этого. Я хотела, чтобы музыка оставалась достаточно пустой, чтобы я могла в ней спрятаться. Потому что если я привяжу каждую песню к лицу, в конце концов каждая песня будет напоминать мне о ком-то, и мне некуда будет бежать, когда мне понадобится сбежать.
Телефон Изабеллы завибрировал на тумбочке. Я убрала кассету обратно в плеер, спрятала его в ящик и задвинула, прежде чем взять телефон. Батарея была почти разряжена, а зарядки у меня не было. Я раскрыла его. На экране появилось одно SMS.
Я открыла его. Это был тот же номер, с которого Изабелла звонила мне прошлой ночью.
«Встретимся в марине. У меня есть новости о Джанни. хх Иза»
Мои руки сжали телефон. Я проверила время. Было семь часов.
Мои большие пальцы задвигались по крошечной клавиатуре, и я напечатала:«Буду в 7:30».
Я встала и подошла к шкафу. Волосы всё ещё были влажными после душа, но в жаркий летний день мне было всё равно. Пожилые люди здесь верили, что ветер может вызвать болезнь, если выйти на улицу с мокрыми волосами, но после стольких раз я знала, что это просто очередное суеверие, передающееся из поколения в поколение.
Я достала простое белое платье и надела его. Оно было с V-образным вырезом и плетёными бретельками, которые завязывались сзади на шее, оставляя спину открытой до самой поясницы. Я закрыла дверцы шкафа, взяла свои чёрно-белые Converse сбоку, балансируя сначала на левой ноге, затем на правой, надела их и на цыпочках вышла из спальни, стараясь не разбудить мать.
Проходя через гостиную, я увидела её, распластавшуюся на диване, издающую тихий храп из открытого рта. Я никогда не пойму, как она могла спать, пока её единственный сын пропал без вести уже два дня.
Я вышла из квартиры и пошла по улице. Мужчина с прошлой ночи всё ещё был привязан к фонарному столбу со спущенными штанами. Его лицо теперь казалось более знакомым. Это был тот же, кого я видела вчера с Оливером. Они, должно быть, разыгрывали очередную детскую шутку, как обычно, и у меня не было на это времени.
Проходя мимо, он посмотрел на меня. К моему удивлению, он не сказал ни слова.
Я оглянулась через плечо, ожидая, что это какая-то ловушка, но он просто смотрел на море, ожидая восхода солнца со своей голой задницей напоказ.
На моём лице появилась улыбка.
Я прикрыла рот рукой, уходя, пытаясь сдержать смешок, который всегда вырывался у меня, когда я улыбалась.
Мне было стыдно за улыбку. Прошло много времени.
Иногда одной улыбки достаточно, чтобы почувствовать, что мир, возможно, ещё не забыл тебя.
—
Изабелла стояла в очереди перед яхтой с табличкой «Собеседование для горничных». Очередь тянулась до самого ресторана, заполненная женщинами помоложе и постарше, ожидающими, когда их позовут на борт.
Она помахала мне, чтобы я присоединилась.
— О, чёрт, нет, — пробормотала я себе под нос, и в животе уже всё переворачивалось при мысли о том, чтобы ступить на эту лодку и разговаривать с незнакомцами о работе, которую я даже не хотела.
Когда она поняла, что я не двигаюсь, Изабелла вышла из очереди, схватила меня за руку и потащила обратно к себе. Пожилая женщина позади нас закатила глаза, но после того как Изабелла одарила её холодным взглядом, та быстро отвела взгляд, не сказав ни слова.
— Зачем мы здесь? — тихо спросила я, стоя перед Изабеллой и наблюдая, как мужчина приглашает очередную женщину на борт для собеседования.
Я с трудом сглотнула. Внутренности скрутились в тысячу узлов от мысли, что я могу быть следующей.
Изабелла прислонилась к моему плечу и понизила голос, чтобы никто не слышал: — Джанни тусовался с Данте, а брат Данте работает здесь старшим поваром. Я видела его в полицейском участке, когда он давал показания. Данте тоже пропал.
Ещё одна женщина ступила на борт.
Это означало, что я следующая.
Я повернулась к Изабелле, вглядываясь в её лицо. Краска отхлынула от моего, и на лбу выступил холодный пот.
— Я не могу, — прошептала я.
— Кто-то из нас должен получить работу, если мы хотим подобраться к нему. Мы должны выяснить, почему они пропали.
Она развернула меня и подтолкнула вперёд.
— Мисс? — Лысый мужчина в синем костюме и чёрном галстуке поднял руку, подзывая меня.
Всё. У меня паническая атака.
Я стояла неподвижно, глядя на него, моргая, пока моя душа медленно покидала тело. Изабелла снова толкнула меня к яхте, заставляя мои ноги ступить на узкий мостик, соединяющий причал с судном.
Не смотри вниз. Не смотри вниз.
Я вцепилась в верёвку вдоль мостика, пальцы сжались вокруг неё, будто она могла спасти меня от того, что лежало внизу. Я знала, что вода здесь неглубокая, но ничего не могла с собой поделать. Я не могла контролировать ни своё тело, ни свой разум.
Я застыла на последней ступеньке.
Мужчина заметил, как я побледнела. Протянув руку, он спросил: — Вы в порядке?
Я кивнула и закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание, прежде чем ступить внутрь.
Он провёл меня к столу, где были разложены все наши резюме. Судя по тому, на котором было моё имя, Изабелла заполнила его убедительной, густой ложью о том, где я работала раньше, включая рекомендательный номер, совпадающий с тем, с которого она звонила мне прошлой ночью.
Я села, и первое, что он спросил: — Ваше имя?
— Габриэлла Де Лука, — сказала я.
Он взял бумагу и приподнял бровь. — Впечатляет. — Чмокнув губами, он посмотрел на меня и сказал: — Вы первая, у кого есть опыт работы на яхтах.
— Правда? — Слова вырвались в виде вопроса, а не ответа. Мои глаза расширились, и я быстро прочистила горло, когда его брови поднялись.
— Правда.
— Прекрасно. — Он положил бумагу обратно. — Мы ищем кого-то с опытом. У нас небольшой штат из шести человек, потому что эта яхта может вместить группы до восьми человек, и у нас есть клиенты, которые будут использовать её в течение недели, путешествуя по Средиземному морю.
Я кивнула.
Я не знала, что ещё сказать. Я не хотела быть здесь, и я точно не хотела работу, которая увезёт меня в плавание, особенно когда я хотела остаться и ждать Джанни.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь о зарплате.
Он опустил взгляд на бумагу и написал сумму, добавив несколько лишних нулей, которых я не ожидала.
Я моргнула дважды. Моя рука взлетела к глазам, и я потёрла их, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает.
Три тысячи евро в неделю.
Это было больше, чем я зарабатывала за четыре месяца работы в местной пекарне, уборки баров и мытья домов для отпуска после того, как туристы их покидали.
Если я соглашусь, у меня наконец будет достаточно денег, чтобы уйти из дома.
Страх тянул меня в одну сторону, нужда — в другую.
— Простите, — сказала я, извиняясь непонятно за что. — Если можно спросить… мы должны всё время находиться на яхте?
— Рабочие часы — на яхте. Вы будете убирать комнаты и палубу каждое утро, а после обеда у вас будет свободное время. Яхта будет останавливаться на тех островах и в городах, которые выберут клиенты. Как только мы пришвартуемся, у вас будет свободное время на суше, которое вы можете провести как захотите.
— И когда выход? — спросила я, сглатывая, когда он посмотрел на меня.
— Завтра.
Я снова сглотнула. На этот раз желудок вывернулся наизнанку.
— Можно мне подумать? — спросила я.
Он рассмеялся. — Мисс Де Лука, вы либо хотите эту работу, либо нет. У нас много кандидатов, ожидающих собеседования, и мы должны решить сегодня вечером, кто выйдет с нами завтра.
— Я понимаю.
Я встала, но колени подвели меня. Хотя яхта была совершенно неподвижна, мир накренился под моими ногами. Я подалась вперёд, ухватившись за стол.
— Я в порядке. Я в порядке. — Я подняла руки с дрожащей улыбкой, лицо стало ещё бледнее.
Я не в порядке. Я не в порядке.
Он проводил меня, и как только я ступила на причал, он повернулся, чтобы поприветствовать следующего кандидата.
Я едва успела сделать два шага, как согнулась пополам, вырвав на холодный камень под ногами.
Изабелла подбежала ко мне. — Что случилось?
Она достала салфетку из своей огромной сумки и протянула мне. Я взяла её, медленно вытерла рот и сжала влажную бумагу в кулаке. Когда я наконец подняла на неё взгляд, я слабо рассмеялась.
— Скажем так, ты так хорошо солгала, что они действительно сочли меня хорошим кандидатом.
Я выпрямилась, осторожно обходя лужу рвоты у своих ног.
— Хотя это звучит как идеальный план, я не думаю, что смогу это сделать.
— Почему? — быстро спросила она, и её большие оленьи глаза уже заблестели, будто она готовилась умолять меня согласиться. — Это хорошие деньги, и это приблизит нас к брату Данте.
— Я… — Слова застряли в горле. — Я никогда… — Я зажмурилась, затем медленно выдохнула.
— У меня боязнь глубокого моря.
Она моргнула дважды, глядя на меня.
— Я никогда не покидала побережья, — сказала я с нервным смешком. — Я никогда не плавала дальше, чем могла достать ногами. И если я не вижу, что подо мной… — Мои пальцы сжали скомканную салфетку. — Я паникую. Иногда я теряю сознание.
Она приподняла одну бровь, скривив губы в сторону.
— Это правда так плохо?
— Да, — сказала я. — Плохо.
— Но насколько плохо?
— Достаточно плохо, что если бы кого-то нужно было спасать, я, вероятно, дала бы ему утонуть.
Она усмехнулась. — Ты справишься.
Я кивнула, затем покачала головой.
Она просунула руку под мою и мягко отвела меня от порта. Пока мы шли, она прислонилась головой к моему плечу. Я думаю, ей тоже был нужен кто-то рядом, не меньше, чем мне.
Мы брели вдоль правой стороны побережья, ближе к фермерскому рынку. Единственным звуком между нами был хруст гальки и земли под кроссовками. Я смотрела на скалы, ведущие вниз к пляжу, погружённая в мысли.
Я скучала по Энни.
Это было первое лето, когда её не было рядом.
Воспоминание унесло меня обратно в 2001 год, в ночь Праздника Света.
Она молчала. Обычно она была жизнерадостной, говорила всё, что приходило в голову, но той ночью она почти не разговаривала. Она залезла в сумку, достала две бутылки, два листа бумаги и ручку, затем села на камень.
Она протянула мне один лист, затем передала бутылку. Она повернулась к морю и устремила взгляд в тёмный горизонт, прежде чем спросить: — Ты когда-нибудь думаешь о том, что было бы, если бы нас просто… не стало?
— Да, — сказала я. — Много раз.
Я откинулась на скалы, вытянув ноги перед собой.
— Как думаешь, что бы они подумали?
Я смотрела, как прилив утягивает тонкие ленты пены обратно в темноту, будто океан не мог решить, что хочет оставить. Каким-то образом я знала, что он сохранит наши секреты.
Когда Энни была рядом, мои фобии было легче переносить. Она умела успокаивать шум в моей голове. Знание того, как мир выглядел её глазами и как сильно это её печалило, разбивало моё сердце тысячу раз, но в то же время исцеляло меня.
— Они, вероятно, сделали бы из нас лучших людей, чем мы были на самом деле. — Она тихо рассмеялась, но смех звучал устало. — Они бы сказали, что мы были светом в каждой комнате, куда входили.
— Ты правда так думаешь? — усмехнулась я. — Не думаю, что они сказали бы то же обо мне.
— Так поступают люди. — Она пожала плечами. — Они сглаживают острые углы. Так проще.
С моря налетел ветерок. Она повернулась ко мне.
— Если никто никогда тебе этого не говорил, я счастлива, что ты у меня есть. И ты освещаешь весь мой мир, а не только комнату.
— Я тоже счастлива, что ты у меня есть. — Я улыбнулась.
Звук океана вскоре смешался с шагами позади нас. Рука опустилась на каждое наше плечо, прежде чем женщина с розовыми волосами плюхнулась между нами. Запах, который исходил от неё, мгновенно ударил мне в нос — сандал и табак, такой знакомый, что почти казался воспоминанием. Она взглянула на Джанни и Оливера, сидящих на скалах, и улыбка тронула её губы, когда её взгляд нашёл Оливера.
— Никки, — сказала Энни, обнимая её. — Мы скучали по тебе.
Она повернулась ко мне: — А ты? Скучала по мне, Габби?
Я усмехнулась: — Не особо.
— Ты всё ещё злишься, что я переспала с Оливером? — рассмеялась она. — Мы оба были пьяны. Это был момент слабости. — Она снова повернула голову к скалам, задержав на нём взгляд.
Я медленно выдохнула и отодвинулась от неё. Моё сердце забилось в горле. Мне хотелось сжать руками её шею.
— Мне всё равно, что ты с ним переспала, — сказала я со вздохом. — Мне важно то, что ты сделала это в моей постели, пока я была в соседней комнате и заботилась о своём брате. У тебя даже хватило наглости оставить дверь нараспашку. В ту ночь, когда вы оба были мне нужны, вы трахались за моей спиной.
— Ему было всё равно, так почему ты до сих пор так переживаешь? — спросила она. — Кроме того, мы всё равно помогли тебе и даже постирали простыни.
Я громко рассмеялась: — Спасибо, Никки. Ты такая хорошая подруга.
Когда она повернулась обратно к Энни, Энни посмотрела на меня, её глаза безмолвно спрашивали, всё ли в порядке.
Я кивнула и снова посмотрела на скалы.
Никки выросла вместе со мной и Джанни. Я никогда не считала её хорошей подругой, но она всегда была рядом, и долгое время я была за это благодарна. Когда ты одинок и никто по-настоящему не рядом, ты цепляешься за людей, которые на самом деле не являются твоими друзьями. Ты наивно убеждаешь себя, что однажды сможешь всё изменить. Ты годами пытаешься доказать что-то людям, которым просто наплевать на тебя. А затем, в тот момент, когда ты доверяешь им частичку себя, которую прятал от всех остальных, они используют это, чтобы почувствовать себя выше.
Именно тогда я поняла, что мне лучше быть одной, чем с кем-то рядом, у кого есть всё, но кто всё равно чувствует необходимость соревноваться со мной, потому что даже имея всё, этого всегда мало.
Я бросила лишь мимолётный взгляд через плечо, но этого было достаточно. Я увидела, как он пьёт с Джанни на скалах, наблюдая за мной и Никки издалека. Его глаза были полуприкрыты, взгляд блуждал между нами и бутылкой виски в его руке. Между морганиями он делал ещё один глоток, затем откидывался назад и смотрел на море.
Его рубашка была расстёгнута до середины груди, и время от времени он бросал взгляд в мою сторону, прежде чем обратить внимание на ночное небо. Даже издалека я могла разглядеть татуировку на его шее.
Veni, vidi, vici.
Две оливковые ветви обрамляли слова, будто он был каким-то богом.
Пришёл, увидел, победил.
Туше для придурка.
Должно было быть:«Пришёл, увидел, трахнул».
Потому что он не был богом. Он был просто очередным раздолбаем, который думал, что может играть его роль. И Никки, как и все остальные, была очередной девушкой в длинной череде тех, кого он трахнул, надеясь, что она станет той самой.
Я повернулась к ней и улыбнулась.
— Я прощаю тебя. Не потому, что ты сделала, а потому что мне жаль тебя. Ты всё ещё влюблена в мужчину, который никогда тебя не полюбит.
Я встала, положив руку на плечо Энни. Без слов она передала мне лист бумаги и бутылку. Она знала, что я всё равно захочу загадать желание.
Только в этом году всё было иначе.
Прежде чем уйти от скал, я прислонилась к утёсу и написала:
«Я хочу, чтобы я никогда не встречала Оливера Синклера».
Я вытащила пробку из бутылки, плотно свернула бумагу, просунула внутрь и снова запечатала.
Одна слеза скатилась по моей щеке, но я плакала не о нём.
Я плакала о себе.
Мне было жаль себя, потому что как бы сильно я ни старалась быть хорошей подругой, хорошей сестрой, хорошей дочерью, хорошим человеком… В конце концов все уходили.
Я бросила бутылку в море и вытерла щёку.
С того момента я перестала верить в обещания, данные кем-либо, кроме себя.

----------

8

8
СКВАЛО (АКУЛА)
Я никогда не понимал людей, у которых есть дом у моря, но они всё равно строят бассейны. Хотя, как бы привилегированно это ни звучало, я был одним из них. В вилле Синклер был не один бассейн, а целых три. Как бы я ни не любил их и ни предпочитал море, я не мог отрицать, что мне нравится нырять в воду для быстрого заплыва.
Сегодня, правда, я просто сидел перед ним. Лоренцо, наверное, уже где-то разлёгся, подставляя свою голую задницу солнцу, а я решил взять день для себя. Послеполуденное солнце висело высоко, припекая кожу, пока она почти не начала пахнуть горелым, но меня это не беспокоило. Хотя по венам текла британская кровь, взросление в Италии сделало мою кожу устойчивой к солнцу — я никогда не обгорал.
Идеальное тепло исчезло под внезапной тенью. Я открыл глаза и увидел отца, стоящего надо мной и загораживающего солнце от моего лица. На нём была его обычная белая льняная рубашка и брюки в тон. Когда я приподнялся, чтобы сесть, я заметил, что он босиком, а это могло означать только одно — он только что вернулся домой. Он был из тех чистюль, которые всегда снимают обувь у входной двери, поэтому горничным приходилось мыть полы три раза в день.
— Ты загораживаешь солнце, — сказал я, щурясь на него.
— Где ты был прошлой ночью? — спросил он спокойно. Он скрестил руки на груди, рукава рубашки были закатаны до локтей, обнажая золотой Rolex на запястье. — Мы ждали тебя часами, а потом София Де Лука появилась на нашем пороге, крича, что это всё по твоей вине её сын пропал.
— Я не знаю, пап. — Я усмехнулся, приподняв бровь. — Это ты с ней трахался, а не я.
Его челюсть сжалась. Глаза расширились, краска отхлынула от лица.
— Какого чёрта ты говоришь?
— О, это была не та, с которой ты трахался в библиотеке за день до смерти мамы? — Я встал, накинув полотенце на шею и сжав его концы в кулаках. — Или я путаю её с кем-то другим?
— Следи за языком, Оливер, — сказал он. — Я всё ещё твой отец, даже если ты не считаешь меня таковым.
— Ага. — Я фыркнул. — Я слышал, ты её уволил. Это было твоё решение или решение твоей невесты?
— Так надо было, — сказал он. — Я сделал это ради тебя. Если бы люди начали говорить, что ты причастен к исчезновениям, они бы втоптали твоё имя в грязь.
— Так ты решил, что ложь о краже яхты спасёт нашу репутацию? — рассмеялся я. — Джанни пришёл к тебе попросить яхту, и вдруг все, кто был на ней, включая команду, исчезли.
— Я сказал ему нет, и ты это знаешь. Это было его решение взять её без разрешения. Это называется кражей в любой стране, насколько мне известно.
— Ага. — Я усмехнулся. — Конечно.
— Ты также пропустил несколько важных решений прошлой ночью, — сказал он. Он сел и допил виски, который ждал на столе, — тот, который я налил себе, но так и не коснулся.
— И что же это?
— Ты больше не часть компании, — сказал он, поставив пустой стакан. Затем он растянулся на шезлонге, а я повернулся к нему лицом. — Раз у тебя нет уважения ни к деньгам, ни к компании, которую я построил с нуля для тебя, я отдам её тому, кто оценит это, вместо того чтобы швырять деньги на дешёвых проституток и алкоголь.
— Ты говоришь, что наконец отпускаешь меня? — Я улыбнулся.
Его слова не задели меня.
— Возможно. — Он покатал кусочек льда во рту, затем раздавил его зубами. — Или пока ты не научишься уважению.
— Как скажешь. — Я развернулся и пошёл прочь.
— У тебя есть время до вечера, чтобы убраться из этого дома, — крикнул он мне вслед. — И не возвращайся, пока не обрастёшь яйцами, не перестанешь вести себя как подросток и не станешь мужчиной.
— Удачи с этим, пап. — Я продолжал идти.
— Не только из этого дома, Оливер. Из всего, чем мы владеем, включая яхты. — Его голос оставался спокойным, пока он откинулся назад и закрыл глаза. — Ты сам по себе.
Я знал, что испытывал его терпение, особенно в последнее время, но он делал это и раньше. Каждый раз он же и умолял меня вернуться.
Я не был из тех сыновей, которые полностью зависят от отца и прожигают состояние именно на то, в чём он меня обвинял. Я использовал деньги, которые он мне давал, чтобы открыть свой собственный бизнес, и он вырос по всей Европе, заработав мне достаточно, чтобы навсегда порвать с ним. Но даже так, я знал, что должен сохранить небольшую часть того, что принадлежало им. Моя мать строила компанию вместе с отцом. Каким-то образом, хотя я всё ещё не простил её за то, как она ушла, я хотел продолжать её наследие.
Она была мозгом компании. Она даже придумала идею сотрудничества с художественной академией и финансирования стипендий для всех, кто в них нуждался. Мой отец, напротив, заботился только о деньгах. После её смерти все новые идеи прекратились. Он просто держался за то, что уже было, скупал и сохранял оставшееся. Я знал, что это был его способ держать её рядом после ухода, но я также знал, что вина играла большую роль, чем он когда-либо признал бы. Где-то в глубине души он верил, что именно он стал причиной её самоубийства.
В конце концов, я не хотел провести остаток жизни, нося в себе напоминание о них обоих. Я хотел чего-то, на что мог бы посмотреть и честно сказать, что построил это сам.
Первое, что я купил на деньги, заработанные моей компанией, была яхта. Я назвал её «Deep Blue», и завтра она должна была выйти в море со мной и командой на борту.
Когда я вошёл в дом, я заметил Виолу, невесту отца, сидящую на нижней ступеньке лестницы в чёрном шёлковом халате. Она перебирала в пальцах ожерелье, глядя на цепочку с голубым цветком гортензии. Прежде чем вытереть слёзы, она сунула его в левый карман халата.
— Можно поговорить? — спросила она.
Её зелёные глаза были опухшими и красными, белокурые волосы всё ещё растрёпаны от сна.
— Нет, — сказал я, проходя мимо неё вверх по лестнице.
— Это о твоей маме.
Я остановился. Развернувшись, я спустился по ступенькам, которые только что поднялся, и указал на неё пальцем.
— Нет, — закричал я. — У тебя нет права говорить о ней.
— Я знаю. — Она опустила взгляд.
— Нет, не знаешь. — Моя челюсть сжалась. — Я знаю, что ты каким-то образом знала её, и честно говоря, мне плевать, как. Но я знаю, что ты решила трахаться с моим отцом и стать его новой женой. Так что, нет, блять. Я не буду говорить о своей собственной матери с золотоискательницей, которая украла её место.
Слёзы катились по её щекам.
— Хорошо, — прошептала она.
— У меня нет времени на эту херню. — Я вскинул руки и отвернулся, перепрыгивая через две ступеньки. Я просто хотел убраться отсюда, и побыстрее.
Я добрался до спальни, ворвался внутрь и захлопнул за собой дверь.
Мой телефон лежал на белых простынях королевской кровати и вибрировал, пока я стоял и бил кулаками по воздуху, пытаясь выплеснуть гнев из тела.
Я всегда был таким, когда кто-то упоминал её.
Моя мать была для меня всем, а теперь я даже не мог вспомнить её.
Самое больное — люди говорили мне, как сильно мы похожи. Я никогда не знал, что ответить, потому как я мог знать, как я выгляжу, по сравнению с кем-то, кого не мог вспомнить?
Некоторые воспоминания возвращались во сне. Другие — когда я чувствовал запах определённой еды или стоял у моря. Но они казались скорее снами, чем воспоминаниями, оторванными от всего, что я мог бы назвать своим.
Забавно, как люди, которых мы любим больше всего, исчезают со временем, а лица, которые мы отчаянно хотим забыть, возвращаются, когда мы меньше всего их ждём.
С той ночи, когда я нашёл её, я помнил её холодную кожу. Я помнил записку, которую она оставила. Я помнил, как её тело лежало там, неподвижное и застывшее.
Но я не мог вспомнить её лицо. Как бы сильно я ни старался, мой разум вырезал его, не оставив ничего.
Мой телефон снова завибрировал.
Я схватил его с кровати, раскрыл и рявкнул: — Что?
— Сэр, — сказал мужчина на том конце, — нам нужно просмотреть кандидатов на должность горничной.
Это был Джордж. Моя правая рука. Коротышка, лысый, плотный в талии, с усами и эспаньолкой, которые, честно говоря, вообще не должны были находиться на его голове. Он выглядел безобидным, пока не улыбался, и даже тогда — только тем, кто его не знал. Он любил три вещи с религиозной преданностью: женщин, еду и споры о том и о другом.
— Джордж, при всём уважении, сейчас не время, — сказал я сквозь зубы.
— Если мы хотим выйти завтра утром, то время, — перебил он.
— Тебе кто-нибудь нравится из кандидатов? Просто найми тех, кого считаешь лучшими. Мне не нужны подробности, пожалуйста. — Я закатил глаза и медленно выдохнул.
— Хорошо, сэр. Как пожелаете.
Я повесил трубку, прежде чем сделать что-то глупое и сорвать зло на бедном ублюдке, который оказался прямо в центре перекрёстного огня.
Я лёг, выдохнул, дважды провёл ладонями по лицу, затем заставил себя встать.
Если я действительно не вернусь, мне нужно уместить годы жизни в два чемодана.
Волоча ноги по деревянному полу, я направился к шкафу и распахнул дверцы. Большая часть моей одежды была разбросана по разным поместьям, и этот шкаф не открывался месяцами. Но это был тот, который я ненавидел открывать больше всего. На верхней полке лежали воспоминания, которые я годами пытался похоронить.
Как только дверца распахнулась, картонная коробка соскользнула с полки и ударила меня по голове.
Крышка слетела. Письма, фотографии и маленькие сувениры рассыпались по полу, скользя по дереву. Среди них было письмо от Габриэллы с датой 1996 год.
Моя челюсть сжалась, когда я присел и поднял его.
Оно всё ещё было запечатано. Я никогда не читал его.
Мне не нужно было, потому что я уже знал, что она хотела сказать.
Когда я узнал, что её мать привозила её сюда, чтобы отвлекать мою мать, пока сама забиралась в постель моего отца, я возложил вину на Габриэллу. Джанни никогда не был рядом, так что это всё меняло. По крайней мере, я говорил себе это с 1993 года.
Я сунул письмо в задний карман льняных шорт, собрал всё остальное обратно в коробку, закрыл крышку и поставил на верхнюю полку.
Тихо выдохнув, я вытащил несколько рубашек из шкафа.
Когда я повернулся, мой взгляд скользнул к саду за окном.
До смерти моей матери все цветы там были голубыми. После он приказал выкорчевать их все. Он посадил розы, а беседка выходила на море.
Глубокое синее море.
Мой разум утянул меня в 1993 год.
Габриэлла только начала первый год средней школы, а я только начал третий. Год назад она была в совершенно другой школе, но теперь она оказалась в той же, что и мы с Джанни. Я пытался игнорировать её как можно дольше, но она продолжала находить путь обратно ко мне.
Мы уже не были маленькими детьми. Другие дети из школы начали сплетничать, что она влюблена в меня. А я, эгоистичный придурок, которым я был, рассмеялся ей прямо в лицо, когда услышал это.
Средняя школа отличалась от начальной. Игры в грязи и бег по пляжу возле нашего дома сменились разговорами о девушках и машинах. Было время, когда я считал Габриэллу подругой, но после смерти мамы и после того, как Джанни стал моим лучшим другом, она была только младшей сестрой моего лучшего друга. Не больше, не меньше.
Я знал, что она любила меня.
Я никогда не любил её.
Мысль о ней рядом скручивала мой желудок.
Когда ей исполнилось девять, её мать начала стричь её в странное каре, которое едва касалось плеч. Она всегда носила джинсовую панаму, которую оставил её отец, и по какой-то причине одевалась в мою старую одежду. Ту самую, которую мой отец отправлял Джанни, после того как я из неё вырастал. Каким-то образом она ей подходила. Ну, почти. Она висела на ней. Огромные рубашки, мешковатые джинсы, рукава, в которых тонули руки.
Зимой её лицо всегда было бледным. Летом оно становилось таким красным, что веснушки проступали по всей переносице.
Я однажды пересчитал их, пока она болтала о математике.
Тридцать одна.
Не считая двух скрытых на шее, чуть ниже уха.
Всего тридцать три.
— Олли.
Вот она снова, чуть не споткнулась о собственные ноги, спеша ко мне. Джинсы, которые она надела сегодня, делали её ещё более неуклюжей, чем обычно. Они были как минимум на два размера больше. Она пыталась удержать их ремнём, но они всё равно сползали на бёдра, заставляя её придерживать пояс одной рукой на ходу.
— Что? — фыркнул я, закатывая глаза, когда увидел её.
— Ты можешь проводить меня сегодня домой после школы? — тихо спросила она. — Я должна тебе кое-что сказать.
Она посмотрела на меня снизу вверх глубокими голубыми глазами в обрамлении густых чёрных ресниц.
— Почему? — спросил я.
— Потому что Джанни не может, — сказала она. — Пожалуйста. Пожалуйста.
— Ладно.
Её глаза улыбнулись мне, когда я говорил, губы изогнулись ровно настолько, чтобы показать маленькие ямочки на щеках. Она подняла руку, сжав её в кулак и выставив мизинец. — Обещаешь?
Я закатил глаза и легонько толкнул её, проходя мимо. — Фу, повзрослей.
Никаких больше обещаний для нас, Габби.
Когда я шёл по коридору, я услышал, как она побежала в туалет плакать.
— Что с ней? — спросил Джанни, подходя.
— Понятия не имею. — Я усмехнулся.
— Моей маме нужно, чтобы я сегодня ушёл из школы пораньше. Можешь проводить мою сестру? Она впервые идёт домой с этой стороны города.
— Разве она не знает дорогу домой? — спросил я, озадаченный. Я наклонил голову, услышав шаги в коридоре. Лоренцо и Инно шли к нам.
— Знает, но в этой части города больше скал, а она не любит глубокое море, — сказал он. — В общем, мне пора.
Я кивнул и посмотрел, как он уходит.
— Мы идём в кино на «Парк Юрского периода»? — спросил Лоренцо. — Моя мама может достать билеты на всех.
— Я не могу, — сказал я, пытаясь выглянуть за него в поисках Габриэллы. — Я обещал Джанни проводить его сестру.
— Как насчёт того, чтобы пойти всем вместе? — спросил он, обнимая меня за шею, пока мы шли по коридору.
Вскоре Габби вышла из туалета с красными, опухшими глазами. Я даже не спросил, что случилось, потому что уже знал — я был причиной её слёз. Я просто приподнял подбородок и махнул в сторону дороги.
Никто из нас не говорил. Мы шли из школы в холмистую часть города. Она жила на другой стороне холма, примерно в пятнадцати минутах ходьбы. Дорога вилась вдоль высоких скал, с которых открывался вид на глубокое синее море внизу. Смотреть вниз, не видя, где кончается вода, оставляло пустоту в желудке, так что неудивительно, что она ненавидела этот маршрут.
Лоренцо замедлил шаг, чтобы идти в ногу с ней, а мы с Инно шли впереди, обсуждая, как мы рады посмотреть «Парк Юрского периода». В какой-то момент Лоренцо прибежал к нам, размахивая тетрадью, на которой было написано «Габби и Оливер».
— Габби и Оливер, сидят на дереве… — запел он. — ЦЕ-ЛУ-ЮТ-СЯ! — закончил он со смехом.
— Прекрати! — закричала она, бросаясь за тетрадью.
Я шагнул ей навстречу, оттолкнул её в сторону, затем побежал за Лоренцо и выхватил тетрадь у него из рук. Это была старая тетрадь с инициалами В.Д.Л. на обложке, но я был так зол на неё за то, что она опозорила меня перед ними, что швырнул её со скалы.
— Нет, — закричала она. — Это был папин дневник.
Но было слишком поздно. Тетрадь исчезла в море внизу, её страницы разлетелись, исписанные сердечками, поцелуями и письмами с нашими именами.
Слёзы ручьём катились по её щекам. Лицо горело красным, мышцы шеи напряглись, когда она закричала: — Я ненавижу тебя.
Я рассмеялся.
— Иди и достань, если хочешь.
Лоренцо схватил её и потащил к скалам.
Краска отхлынула от её лица. Оно стало призрачно-бледным. Её руки дрожали, глаза зажмурились.
— Лоренцо, прекрати! — закричал я, бросаясь к ним.
Я оттолкнул его. Как только его руки отпустили её, она рухнула на землю.
Я с трудом сглотнул. Пот выступил на лбу, пока я смотрел на неё, лежащую с закрытыми глазами.
Несколько прохожих заметили суматоху. Они подбежали, подняли её на руки и понесли обратно в город, в больницу.
А я просто побежал.
Будто она ничего не значила.
Она ненавидела меня.
Я получил то, чего хотел.

----------

9

9
БЛУ
Прошло пять минут с тех пор, как Изабелла получила звонок от менеджера яхты. Она получила должность. Её собеседование было до моего, и, хотя я чувствовала облегчение от того, что мне не придётся подниматься на борт и уплывать в море, мысль о том, что я снова останусь одна, тяжестью легла на грудь. К этому моменту я могла бы сказать, что привыкла, но к уходу людей никогда нельзя привыкнуть по-настоящему. К прощанию, не зная, сможешь ли ты когда-нибудь сказать «до скорого».
Она просунула свою руку под мою, пока мы направлялись к моему дому.
— Это всего на неделю, — сказала она, заметив, как я потерялась в своих мыслях. — Время пролетит незаметно.
— Я знаю, — сказала я, глядя на неё. — Просто… — Я медленно выдохнула. — Я волнуюсь за Джанни. В детстве у меня был только он, а теперь трудно оставаться только с мамой и мной.
— Ты всегда можешь переехать ко мне, — сказала она. — Мой отец обычно в отъезде на рыболовных турах, а мама всегда в магазине. Мой дядя проверяет меня чаще, чем отец.
— Думаю, мне тоже было бы тяжело, — сказала я. Глаза наполнились слезами. — Как он, кстати?
— Как может быть, — сказала она. — Думаю, поэтому он так часто за мной присматривает — потому что никто не заметил знаков, когда она… — Её голос затих.
Её глаза наполнились слезами, а мои уже катились по щекам.
Когда ты теряешь кого-то, ты всегда думаешь об этой потере как о своей собственной. Ты забываешь, что другие тоже потеряли этого человека, что они скорбят так же глубоко. Если кто-то держится хорошо, это не значит, что ему больно меньше. Это значит лишь, что он научился хорошо прятать боль.
Она притянула меня в объятия, обхватив руками, и её слёзы пропитали кожу на моей шее. Я закрыла глаза, впиваясь ногтями в ладони. Я позволяла лишь немногим прикасаться ко мне, и опустить эту стену с Изабеллой означало, что я приобрела ещё одну подругу. А прошлым летом, в 2002 году, я потеряла одну.
Это был просто очередной день, 21 июля, если быть точной. Я работала в кафе-мороженом и делала то, что делала всегда. После смены я шла домой, убирала, ложилась спать, просыпалась и повторяла всё сначала. Я никогда не страдала от потребности быть в центре внимания или проводить каждое лето на улице. Я предпочитала оставаться дома, запершись со своей музыкой. Каким-то образом было легче жить внутри своих снов, пока однажды я не смогу сделать их реальностью.
Когда моя смена закончилась, я заперла магазин и пошла в центр города, но там было слишком тихо. Я пошла по дороге вдоль порта, потому что так было легче идти домой и не пришлось бы карабкаться по крутому холму.
У подножия скал собралась толпа, люди стояли кругом у берега. Кто-то неподвижно лежал на гальке.
Оливер был там, и мой брат, который крепко прижимал к себе Изабеллу. Одна его рука лежала у неё на голове, пока она плакала у него на груди. Тогда я плохо её знала, поэтому не была уверена, был ли человек на земле кем-то близким ей, но моё сердце всё равно забилось быстрее, подталкивая меня вперёд.
Когда я подошла ближе, ропот стих. Люди взглянули на меня и молча расступились.
Первое, что я увидела, была рука с ногтями, покрашенными в розовый цвет с маленькими белыми ромашками на каждом.
Я сглотнула. Мои ноги отказывались двигаться.
Я прошла мимо Джанни и Изабеллы. Как раз перед тем как дойти до центра круга, Оливер шагнул передо мной, преградив путь.
Я никогда не стояла так близко к нему. Он возвышался надо мной как минимум на две головы. Когда я подняла лицо, всё, что я увидела, — его зелёные глаза, челюсть, сжатая так сильно, что это выглядело болезненно, и сведённые брови, когда он медленно покачал головой.
— Не надо, — сказал он.
Я попыталась пройти мимо, но он схватил меня за запястье. Я всё равно оттолкнула его, и на этот раз он пропустил меня, хотя я всё ещё чувствовала его позади, достаточно близко, чтобы его дыхание касалось меня.
И тогда я увидела, кто лежал на гальке.
— Нет… нет, нет.
Слова вырвались из меня, застряв в горле. Я бросилась вперёд, ноги двигались быстрее мыслей. Резкий звон наполнил уши, заглушая всё остальное, пока мир вокруг меня расплывался.
Боже, пожалуйста. Кто угодно, только не она.
Я расталкивала людей, стоявших передо мной, отчаянно желая доказать собственным глазам, что они ошибаются.
Они не ошибались.
Моё сердце бешено колотилось, а затем, казалось, остановилось в тот момент, когда я увидела неподвижное тело моей лучшей подруги.
— Энни! — закричала я, падая на колени рядом с ней.
Свет, который всегда танцевал в её глазах, исчез, оставив их мутно-белыми. Её губы, когда-то мягкие и розовые, стали фиолетовыми, а лицо было пугающе бледным. Розовые блёстки остались под глазами, размазанные по щекам, будто она плакала. Волосы были мокрыми, топ и джинсы пропитаны морской водой. Обе руки были неестественно вывернуты по бокам.
— Нет. — Рыдание застряло у меня в груди. — Пожалуйста… нет.
Я сняла с себя джинсовую куртку и накрыла её, аккуратно натянув до самой шеи. Её топ стал почти прозрачным от воды, и я не могла вынести мысли, что незнакомцы будут на неё пялиться.
Мои пальцы сомкнулись вокруг её руки.
Она была ледяной.
Я опустила голову и поцеловала кончики её пальцев.
— Энни… — Мой голос сорвался между рыданиями. — Почему ты такая холодная?
Я прижала её руку к груди, слёзы капали на наши переплетённые пальцы. Шаги приблизились сзади, но я не подняла головы.
Ничто больше не имело значения.
Только она.
— Габби.
Голос Оливера раздался рядом со мной, холодный и сдержанный, как всегда.
Я повернулась к нему, встретившись с ним взглядом. — Оливер, почему она не просыпается?
Он ничего не сказал. Он просто стоял, повернув голову к морю.
— Энни. — Я прижала ладонь к её лицу. — Энни, не уходи от меня. Пожалуйста, только не ты.
Я слышала, как он уходит. Он не сказал больше ни слова.
Он просто ушёл.
Я снова опустила голову, слёзы всё продолжали падать.
— Piccola13 , — мягко сказала пожилая женщина, пытаясь оттащить меня.
Ей удалось сдвинуть меня всего на пару сантиметров, прежде чем я снова упала на Энни.
Откуда-то сзади я услышала, как кто-то сказал, что видел, как она прыгнула со скалы в море. А я даже не знала, что она здесь.
Она должна была приехать завтра. Мы должны были готовиться к Празднику Света, и теперь в этом не было смысла. В нём больше не осталось света.
Моя единственная подруга ушла.
Нет. Это неправда. Она просто спит.
Я покачала головой и осторожно похлопала её по щекам, но она не шевелилась. Она лежала совершенно неподвижно, будто меня не существовало. Розовые блёстки покрывали мои кончики пальцев, и я смотрела на них, не в силах отвести взгляд.
Она была счастлива.
Ещё одна пара шагов приблизилась. На этот раз это был Джанни. Он оттащил меня от неё, и на этот раз у него получилось.
— Её больше нет, — прошептал он. — Нам надо идти. Её забирают в морг.
— Джанни, нет, она не мертва, — плакала я. — Она не может уйти от меня. Она просто не может.
Мои кулаки обрушились на его грудь.
— Почему люди всегда уходят от меня? Что со мной не так?
— Ничего. — Он притянул меня ближе. — Просто… иногда с людьми что-то не так.
Я резко вернулась в настоящее, вытирая слёзы.
Вот так оно и есть. Хотела бы я сказать, что становится легче, но это не так. Наступает время, когда ты учишься идти дальше, когда снова смеёшься и жизнь несёт тебя вперёд. А потом, в самый обычный день, ты натыкаешься на что-то, что напоминает тебе о них. И вдруг они снова повсюду, и всё, о чём ты можешь думать, — как сильно ты хочешь, чтобы твой любимый человек всё ещё был здесь.
Таким человеком для меня была Энни.
Она была моим любимым человеком.
Моей лучшей подругой.
Иногда я всё ещё ловлю себя на том, что говорю так, будто она здесь, будто она вернётся этим летом, и мы пойдём на Праздник Света вместе. Мы поболтаем, будто ничего не случилось. Но сколько бы я ни ждала на пляже с двумя листками бумаги и бутылкой, она никогда не приходила.
Я всегда загадывала желание и за неё.
Моё — повернуть время вспять. Обнять её чуть крепче. Улыбнуться с ней чуть дольше. Убедить её остаться со мной. Поговорить со мной.
А для неё… я желала, чтобы она вернулась ко мне.
Затем я бросала бутылку в море, надеясь, что, может быть, море исполнит это желание.
Но я знаю, что мои желания никогда не сбываются.
Сбываются только мои страхи.
Прошёл год, но кажется, что прошло десятилетие. Наверное, так действует горе. Минута без твоего любимого человека ощущается как год, а год без Энни — как целая жизнь.
— Мой дядя никогда не простил себя, — сказала Изабелла. — И моя тётя никогда не простила его.
— Я всегда спрашивала себя, почему она это сделала. — Я проглотила комок в горле. — Но, наверное, только она знала причину.
— Какой бы ни была причина, она утопила её. — Она вытерла свои слёзы, затем взяла моё лицо в ладони и большим пальцем смахнула мои. — Правда в том, что она тонула задолго до того, как прыгнула. Мы все думали, что она сильная, но даже самые сильные люди тонут, когда больше не могут нести боль.
— Я знаю, — всхлипнула я.
Медленно мы направились к моему дому. Моя мать стояла у окна с сигаретой между пальцев, глядя на порт. Затем её взгляд сфокусировался на нас.
Её глаза были опухшими от слёз, но лицо было спокойным.
Слишком спокойным.
У неё не было причин быть спокойной, и почему-то это напугало меня больше, чем если бы она кричала.
— С ней всё в порядке? — спросила Изабелла.
— Да, — тихо сказала я. — Из всех нас она более спокойна, чем мы когда-либо будем.
Правда была в том, что я не знала.
Она никогда не говорила со мной. Возможно, она несла бремя, которого никто из нас не видел, но она никогда о нём не говорила. Ни со мной. Ни с кем.
Мы вошли внутрь и поднялись по лестнице до двери квартиры. Как только я открыла её, мой взгляд упал на потёртый коричневый кожаный чемодан, стоящий у лестницы.
— Посмотри, кто наконец-то соизволил появиться, — сказала моя мать, закрывая ставни.
Она подошла, окинув Изабеллу взглядом с головы до ног. Она не знала, что она девушка Джанни. Ей никогда не было достаточно дела, чтобы спросить. Вместо этого она судила её, как судила всех остальных, фыркнув себе под нос, а затем сказала: — Менеджер с Deep Blue звонил.
Мои глаза расширились.
Моё сердце билось так сильно, что казалось, готово было выпрыгнуть из груди и упасть к её ногам.
— Ты никогда не говорила, что ищешь работу. И на яхте, из всех мест. — Она сухо усмехнулась. — Поздравляю. Ты получила работу.
Я моргнула дважды, затем посмотрела на Изабеллу, пытаясь осмыслить то, что только что услышала. Слова не казались реальными.
Прежде чем я успела подумать, ответ сорвался с моих губ.
— Я не поеду.
— Поедешь. — Она прошла мимо меня и села на диван, зажгла сигарету и глубоко затянулась. — Я попросила аванс из-за ситуации, и они уже дали мне деньги.
— Ты лжёшь. — Мои руки начали дрожать, голос повысился.
— Позвони им и спроси. — Она выпустила облако дыма, голос оставался спокойным.
Изабелла сжала мою руку.
— Может быть, это хорошо? — прошептала она.
Я мягко высвободила руку и шагнула к матери.
— Ты говоришь это только потому, что хочешь, чтобы я ушла. — Слова вырвались из меня. — Тебе даже плевать, хочу ли я этого и что я чувствую.
— Смирись, Габриэлла. — Она сказала это так, будто ей было всё равно, и, возможно, это была горькая правда. — Если бы я не взяла деньги, мы бы потеряли квартиру.
— Нет. — Мой голос дрожал. — Ты не имеешь права решать, что делать с этими деньгами. — Я уже кричала. — Верни их.
Она встала так резко, что пепел с сигареты рассыпался по полу. Прежде чем я успела пошевелиться, её рука ударила меня по щеке.
Позади меня Изабелла ахнула.
Она знала, что отношения между мной и матерью плохие, но, судя по звуку, она не осознавала, насколько плохие.
— Ты уходишь прямо сейчас и идёшь на эту яхту работать. Я вырастила тебя одна. Ты мне этим обязана. — Она снова села на диван, будто ничего не случилось. — К тому же, твои вещи уже упакованы. Либо ты уходишь на работу, либо уходишь ночевать на улицу.
Во мне не осталось ни капли сил бороться.
Я отступила и подошла к чемодану, обхватив пальцами потёртую кожаную ручку.
Слеза скатилась по щеке.
Она ни на секунду не задумалась о том, что для меня будет значить работа на этой яхте. Как каждая волна будет сжимать мою грудь. Как каждый день в море заставит меня жить внутри моего самого страшного страха.
И на этот раз я не могла даже сказать себе, что она не знала.
Иногда я задавалась вопросом, не ненавидит ли она меня за то, что видит во мне себя, и ненавидит себя ровно настолько, чтобы обращаться со мной так.
Или, может быть, она ненавидела, что я всё ещё молода. Что я всё ещё достаточно свободна, чтобы уйти, а она застряла. Годы были отняты у неё, потрачены на то, чтобы удержать нас на плаву. Даже когда она была рядом, она не была с нами по-настоящему.
В конце концов, мы вырастили друг друга.
Я выдохнула. — Пойдём, — сказала я Изабелле.
Она развернулась, выдохнула и крикнула в сторону моей матери: — Надеюсь, ты подавишься этими деньгами. У Габби всегда будет место, где остаться, ты, неблагодарная картофелина-женщина.
Моя мать просто рассмеялась.
— Пока-пока.
Мои руки сжались в кулаки. Кожа покрылась мурашками от злости.
Изабелла взяла чемодан из моих рук и вынесла его из квартиры.
— Ты можешь остаться у меня.
Мои шаги были медленными, будто я всё ещё ожидала, что моя мать в последний момент передумает, хотя в глубине души знала, что она никогда этого не сделает.
Закрыв за собой дверь, я последовала за Изабеллой в коридор, слёзы текли по щекам. Мы остановились на полпути, когда она повернулась ко мне.
— Я не знаю, смогу ли я это сделать, Иса… — прошептала я, опускаясь на ступеньки.
Она поставила мой чемодан на нижнюю ступеньку, поднялась обратно и села рядом со мной.
— Хорошо, что мы будем работать вместе, — сказала она. — Это даст нам шанс узнать, что случилось с Джанни, и никто из нас не будет одна. — Она мягко толкнула меня плечом. — Это всего на неделю.
— Просто пообещай мне, что никому не расскажешь о моей фобии. — Я с трудом сглотнула. — Я всегда боюсь, что кто-то использует это против меня.
— Обещаю. — Она обняла меня. Когда она отстранилась, она заглянула мне в лицо. — А теперь пошли ко мне, пока не стало слишком поздно. Ты боишься моря, а я боюсь темноты.
Я тихо рассмеялась и вытерла слёзы, следуя за ней из дома.
Когда мы вышли на улицу, над побережьем уже опустились сумерки.
Я взглянула на неё, ища в её лице признаки беспокойства. Я нашла лишь едва заметный его след.
Я хотела спросить, как ей удаётся жить со своей фобией, но прежде чем я успела, она заговорила.
— Пока в темноте есть свет, я буду в порядке.
Я кивнула.
Пока я изучала её лицо, она изучала моё, будто уже знала, что я собираюсь спросить.
Возможно, её страх темноты не так уж отличался от моего страха глубокого моря.
Ей нужен был свет, чтобы отогнать тьму. А мне нужна была мелкая вода, чтобы держать глубину на расстоянии. Но как бы ни был ярок свет и как бы ни была мелка вода, страх оставался с тобой.
Ты не просто перерастаешь его.
—
Было почти десять часов вечера, когда мы легли в кровать. Я осмотрелась. Её спальня была размером с мою кухню и гостиную вместе взятые. Три шкафа тянулись от стены до стены, а там, где последний встречался со стеной, стоял книжный шкаф, забитый книгами. Стены были бледно-белыми, а деревянный пол был достаточно светлым, чтобы скрипеть под каждым шагом. Фотографии её и её семьи покрывали стены, одна из них — с Энни в рамке рядом с кроватью. Розовые блёстки покрывали обеих, и судя по тому, что было на Энни, снимок был сделан на Празднике Света в 2001 году. Комок застрял у меня в горле. У меня была только одна фотография с Энни, и она всё ещё оставалась в квартире, где была моя мать.
Мы лежали рядом, глядя в потолок, пока вентилятор над нами медленно вращался, охлаждая воздух. По потолку были разбросаны светящиеся в темноте звёзды, мягко сияя в тусклом свете лампы у кровати. За окном спальни сверчки стрекотали от летней жары. Её дом был рядом с портом, в том же районе, где мы когда-то жили, и я слышала далёкие сирены, смешивающиеся с шумом волн о причал.
Меня тошнило от мысли о завтрашнем дне, но я пыталась успокоить себя, напоминая, что буду внутри яхты. Мне не придётся стоять снаружи и смотреть на море. Я сбилась со счёта, сколько раз говорила себе, что всё будет хорошо, но слова никогда не развязывали узел в груди. Моя мать уже взяла деньги, так что у меня не было выбора, кроме как работать на них. Это были деньги, которые мне нужны были, чтобы уйти, но она всё равно нашла способ держать меня на привязи к ней и к тому дому.
Люди, наверное, скажут: «Просто уйди», будто это так просто. Это никогда не было простым. Все всегда уходили от меня, поэтому быть той, кто уходит, вызывало свой собственный страх.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — сказала Изабелла, вырывая меня из мыслей.
Я повернулась на бок, опершись на локоть и положив щёку на ладонь.
Она села, свесив ноги с кровати, и поискала что-то в ящике белой тумбочки. Когда она повернулась обратно, она положила на белые простыни между нами потрёпанный кусок старой карты. На нём выцветшими красными чернилами были написаны координаты 40.583° с.ш., 14.429° в.д. и год 1809.
Была видна только часть острова, но в верхней части стояла маленькая буква X.
— Джанни нашёл это с Данте, когда нырял у скал, — сказала она. — Это было спрятано в пластиковом пакете внутри амфоры. Он принёс это с собой и говорил, что читал о корабле, затонувшем в 1809 году у островов сирен, Ли-Галли. Он вёз церковные сокровища, эвакуированные из Неаполя во время Наполеоновских войн.
— Думаешь, это то, что он искал? — спросила я, взяв кусок карты пальцами. Бумага была потёртой и морщинистой под моими пальцами.
— Я думаю, это было частью работы, которую он так ждал, — сказала она, откинувшись на спину и глядя в потолок. Она подняла руку к светящимся звёздам, пытаясь сменить тему. — Мы наклеили их вместе в ночь, когда умерла Энни. Это Большая Медведица.
— Большая Медведица. — Я улыбнулась, когда слеза скатилась по моему виску.
Я тоже откинулась на спину, положив кусок карты на грудь.
— В легенде говорится, что Большая Медведица — это Каллисто, нимфа и охотница, в которую влюбился Зевс, бог неба. Она забеременела, и когда родила, Гера, жена Зевса, возревновала и превратила Каллисто в медведицу, заставив её провести остаток жизни в лесах. Годы спустя её сын на охоте увидел медведицу и погнался за ней, не зная, что это его мать. Прямо перед тем, как он метнул копьё, Зевс остановил его. Чтобы защитить Каллисто, Зевс поднял её на небо за хвост, растянув его, пока она не стала созвездием Большой Медведицы.
Я знала эту историю. Мой отец рассказывал её мне однажды.
— Думаешь, Энни теперь одна из звёзд? — спросила я.
— Да, — сказала она. — Я думаю, она рядом с Каллисто. — Она указала на самую яркую звезду рядом с Большой Медведицей. — Вот та.
Я закрыла глаза и подумала об Энни. Я представляла, как она наблюдает за нами, и когда мы поднимемся на борт яхты завтра, она будет с нами.
Наверное, так рождаются легенды. Люди теряют того, кого не могут забыть, и поэтому сохраняют их живыми в историях.

----------

10

10
БЛУ
Мысли о завтрашнем дне вчера были ещё далеки, но каким-то образом день наступил слишком быстро. Не успела я опомниться, как пришло время подниматься на борт «Deep Blue».
Мы собирались в спешке после того, как проспали. Нам не дали никакой дополнительной информации, только сказали быть в марине к десяти утра. Хотела бы я сказать, что тревожное чувство прошлой ночи исчезло, но оно только усиливалось с каждой минутой, заставляя сердце биться всё чаще.
Мы были всего в нескольких шагах от яхты, таща за собой чемоданы. Колёсики застревали в гальке, заставляя нас тянуть сильнее, пока они наконец не выкатились на гладкие каменные плиты марины.
Перед яхтой уже ждали двое мужчин в костюмах, а лысый мужчина руководил загрузкой чемоданов и белых коробок с едой на борт. Мой желудок сжался, когда мой взгляд скользнул с яхты на горизонт. При дневном свете смотреть на него было немного легче, но знание того, что за ним нет ничего, кроме открытого моря, заставляло тошноту подступать к горлу.
Я остановилась на полпути. Краска отхлынула от моего лица, и Изабелла повернулась ко мне.
— Ты в порядке?
Я покачала головой. — Что, если яхта затонет и мы все умрём?
Она закатила глаза. — Шансы на это — один на миллион.
Я кивнула и шагнула ближе к ней.
Когда мы продолжили путь к яхте, лысый мужчина помахал нам, указывая на узкий мостик, соединяющий причал с лодкой.
Мы здесь. Мы официально здесь.
— Вы пришли как раз вовремя, — сказал он. — Гость, который должен был подняться на борт сегодня, прибыл прошлой ночью, и палубу, гостевые каюты и капитанскую каюту ещё нужно убрать.
Мы кивнули, не задавая лишних вопросов. Я надеялась, что всё станет понятно, когда мы окажемся внутри. Мы обе должны были быть опытными, но ни одна из нас не имела ни малейшего понятия, как всё это работает.
Это всего лишь уборка. Не может быть так сложно… правда?
—
Мы последовали за лысым мужчиной, Джорджем, который показал нам комнату, которую мы будем делить с двумя другими женщинами. К моему счастью, в ней не было окон, и в груди поселилось небольшое облегчение.
Комната больше напоминала общежитие, чем каюту, с четырьмя кроватями — две из них двухъярусные. Двухъярусная кровать справа уже была занята, а слева была свободна для нас. Я взяла нижнюю койку, а Изабелла забралась на верхнюю.
В центре комнаты была крошечная ванная, в которой каким-то образом уместились туалет, душ и раковина в одном тесном пространстве. Шкафов не было, только два узких шкафчика рядом с каждой кроватью.
У нас не было времени распаковываться. Мы засунули чемоданы под кровать и переоделись в тёмно-синие шорты и футболки с маленькой надписью на правой стороне груди: «Deep Blue Crew». Нам выдали белые кроссовки и чёрные ремни на случай, если форма будет велика. Джордж объяснил, что волосы должны быть собраны в аккуратные пучки. Наши всё ещё были растрёпаны после утренней спешки.
— Минимум макияжа, — продолжал он, пока мы шли по узкому коридору на нижней палубе. — Никакого зрительного контакта. Если гость находится в каюте, вы ждёте, пока он уйдёт, прежде чем убирать. — Он остановился и повернулся к нам. — И я повторю. Никаких контактов с гостями.
— Поняли, — сказали мы обе.
— Наши клиенты — VIP-гости. Поэтому мы наняли горничных для ежедневной уборки вместо стюардесс, которые обычно выполняют эту работу. — Он медленно выдохнул. — Понятно?
— Да, — кивнули мы обе.
Мы продолжили путь по нижней палубе, пока не добрались до гостевых апартаментов. Две гостевые каюты находились напротив друг друга, а капитанская каюта была в конце коридора. Тележка для уборки с ведром и принадлежностями уже ждала снаружи капитанской каюты.
Джордж посмотрел на нас мгновение, сканируя взглядом, будто мог видеть нас насквозь. Прежде чем я успела задуматься, почему, он развернулся и ушёл. Только тогда я заметила лёгкую вибрацию под ногами и поняла, что яхта уже движется.
И когда его шаги затихли в коридоре, я повернулась к Изабелле.
— Кажется, меня сейчас вырвет.
— Ага, нет, — сказала она. — Это мы тоже убирать не будем.
Она постучала в дверь капитанской каюты, и когда никто не ответил, она медленно толкнула её.
Краска отхлынула от её лица, когда дверь открылась.
— Кажется, меня тоже сейчас вырвет. — Её ладонь взлетела ко рту.
Я шагнула за ней и мельком увидела каюту.
Использованные презервативы были разбросаны по всему полу. Кровать была в беспорядке, окна в жирных отпечатках пальцев, а затхлый запах секса всё ещё витал в воздухе. Всё, что я съела накануне, подкатило к горлу.
— Что за животное, — пробормотала я, зажав нос и входя внутрь.
Когда я вошла, под простынёй что-то шевельнулось.
Я закричала и отпрянула, глядя на Изабеллу.
— Клянусь, я видела, как что-то движется.
Не раздумывая, она выдернула ручку из швабры, зажмурилась и начала колотить по бугорку под одеялом.
— Ладно, Иса, — сказала я между нервными смешками. — Думаю, всё, что там было, уже давно ушло.
Я протянула руку и откинула простыню.
Бутылка с водой перекатилась с одной стороны кровати на другую, покачиваясь в такт движению яхты.
Я выдохнула. Игнорируя окна, окружающие каюту, я натянула резиновые перчатки и начала собирать мусор.
— Сколько раз они занимались сексом? — спросила Изабелла, оглядываясь.
Она начала считать презервативы один за другим, пока её глаза не расширились.
— Тридцать три раза?
Я приподняла бровь.
— Надеюсь, женщина выжила.
Она подняла длинную прядь волос с дивана, выходящего на носовую палубу, и подержала её в воздухе.
— Думаю, их было несколько, — сказала она.
Я снимала простыни с кровати, пока она протирала окна, каждое из которых было в отпечатках пальцев.
— Этот мужчина — секс-машина, — пробормотала она.
Каждый раз, когда мой взгляд падал на окна, открытое море за ними посылало холод по позвоночнику. Горизонт тянулся бесконечно в обе стороны. Я заставляла себя отводить взгляд, думать о чём угодно, только не о яхте и о том, что скрывается под тёмной водой.
Заправив кровать, я взяла свежий мешок для мусора и начала собирать использованные презервативы, прилипшие к полу. Каждый был растянут до XL-размера, и я усмехнулась при мысли о том, насколько большим должен быть этот монстр.
Я подняла один в воздух и помахала им Изабелле.
— Ты заметила, какие они большие?
— Cazzo!14 — рассмеялась она, приподняв бровь, глядя на него.
— В общем… — сказала я, бросая его через плечо.
За спиной раздался мокрый шлепок. И судя по тому, как побледнела Изабелла, я только что попала в человека.
У меня упало сердце.
Я медленно обернулась.
Пара зелёных глаз встретилась с моими.
Первое, что я заметила, была татуировка на его шее.
Veni, Vidi, Vici.
— Ты. — Его брови сошлись на переносице, когда он взглянул на использованный презерватив, прилипший к его голой груди.
— Ты, — тихо сказала я, тело окаменело от осознания того, что он стоит передо мной в одних трусах.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, схватив полотенце с тележки и крепко сжав его.
— Думаю, это очевидно. — Я обвела рукой каюту. — Но я могу задать тебе тот же вопрос.
— Я владею яхтой, — спокойно сказал он.
Конечно, владеет.
Я с трудом сглотнула и шагнула ближе.
Моя рука неловко зависла над его грудью, прежде чем я взяла презерватив кончиками пальцев и осторожно отлепила его от кожи. Звук липкой резины, отрывающейся от тела, заставил мой желудок сжаться.
Но я не могла держать рот на замке.
— Я могла бы догадаться, что это твоё, — сказала я, бросая его в мусорный пакет. — Только у тебя достаточно спермы, чтобы засеять всё побережье Амальфи.
Изабелла зажала рот ладонью, но смешок всё равно вырвался.
— Ты звучишь ревниво, — сказал он с усмешкой, вытирая грудь полотенцем от остатков своего драгоценного семени.
— Мне нечему завидовать, — парировала я. — Но я поставлю тебе десять баллов за использование защиты. Приятно знать, что твой мозг всё ещё работает.
Пока мы спорили, Изабелла тихо попыталась проскользнуть мимо него.
Он заметил.
Не сводя с меня глаз, он отступил ровно настолько, чтобы выпустить её в коридор, и захлопнул за ней дверь.
Замок щёлкнул.
Моё сердце упало.
Он преодолел расстояние между нами двумя длинными шагами, остановившись прямо передо мной.
— А теперь, — сказал он, и в голосе не осталось и следа веселья, — ты можешь сказать мне, какого хрена ты здесь делаешь.
— Я работаю, — вздохнула я. — Некоторые из нас должны зарабатывать на еду.
Он рассмеялся и положил руки мне на плечи, разворачивая к окну. Оно было широко открыто, и взгляд упирался только в горизонт. Не было видно ни клочка земли, и даже море потеряло свой светло-голубой цвет, переходя в тёмно-синий. Один вид этого заставил мой желудок скрутиться. Сердце бешено колотилось о рёбра, пот выступил на лице, дыхание стало частым и поверхностным.
Он заметил.
Усмехнувшись, он наклонился ближе, его дыхание коснулось моего уха, пока он держал меня перед собой.
— Разве ты не боишься глубокого синего моря?
Я проглотила панику и оттолкнула его руки. Развернувшись, моя ладонь рассекла воздух и опустилась на его щёку, оставив красный след.
— Пошёл ты, — сказала я, направляясь к двери. — Делай что хочешь, но уйди, чтобы мы могли наконец сделать работу, на которую ты нас, очевидно, нанял.
Он рассмеялся.
— Поверь мне, — сказал он, потирая челюсть, — если бы я, блять, знал, что ты была среди первых кандидатов, я бы скорее утонул, чем нанял тебя.
Его челюсть сжалась, когда он уставился на меня.
— Что ж, теперь я от тебя не отвяжусь, так ведь, придурок?
Я рванула дверь на себя, вышла и захлопнула её за собой.
— Фу, как я его ненавижу. — Я закатила глаза, выдыхая, когда увидела Изабеллу, прислонившуюся к стене снаружи. — Из всех людей — не могу поверить, что он здесь.
— Может, это и к лучшему, — сказала она. — Может, он сможет нам помочь.
— Единственное, в чём он может мне помочь, — это поднять моё давление.
Изабелла пошла рядом со мной.
— Ты должна признать, это было… забавно.
— Для тебя.
— Для нас обеих.
Я покосилась на неё.
— Как этот презерватив прилип к нему, — сказала она, смеясь и прикрывая рот ладонью. — Ты бы видела его лицо, когда он пытался сохранить хладнокровие.
— Он заслужил. — Я направилась к гостевой каюте.
— Габби.
Я остановилась и оглянулась.
Она поспешила ко мне и, догнав, понизила голос.
— Ты не против, если ты уберешься одна, пока я спущусь на нижнюю палубу и выясню, кто брат Данте?
Я кивнула. — Будь осторожна.
— Буду, — сказала она, скользнув по коридору к лестнице, ведущей на нижнюю палубу.
Как раз когда я собиралась войти в гостевую каюту, блондинка подошла к капитанской каюте и начала стучать в дверь.
— Оливер, милый, я знаю, что ты там. Пожалуйста, впусти меня.
Её ладони снова ударили по дереву.
— Впусти меня!
Я приподняла бровь, всё ещё сжимая в руке мастер-ключ. Я знала, что не должна вмешиваться, но должна была быть причина, по которой он отказывался впустить её. К тому же, увидеть выражение его лица, когда она войдёт, стоило того.
Я направилась к ней.
— Простите, мисс, — мягко сказала я. — Если вам нужна помощь, чтобы войти, я могу открыть дверь.
Её глаза загорелись.
— Вы можете?
Я кивнула.
— Ммм… хорошо. — Она выдохнула через нос, незаметно поправляя грудь, чтобы сделать её более пышной. — Готова.
Я вставила ключ в замок и открыла ей дверь.
Он только что вышел из душа. Полотенце низко висело на бёдрах, едва прикрывая его. Как только он увидел её, его брови сошлись на переносице.
— Кто ты нахрен такая? — закричал он, скользя взглядом по её лицу.
— Ты меня не помнишь? — Она шагнула ближе. — Прошлой ночью… — Её палец провёл по краю его полотенца.
Он приподнял бровь. — Ты должна была уйти.
— Но я работаю здесь, — тихо сказала она. — Я пришла сказать, что завтрак готов.
Он прошёл мимо неё и упал на кровать, стягивая полотенце.
— Тогда возьми меня, детка, — усмехнулся он.
Он повернулся ко мне.
Я застыла в коридоре, пока она оставила дверь широко открытой.
— Можешь закрыть дверь? — крикнул он. — Или ты предпочитаешь смотреть?
Я закатила глаза и закрыла за собой дверь.
Но вместо стонов я слышала только повышающиеся голоса. Они спорили. Будто он хотел, чтобы я поверила, что он собирается заняться с ней сексом, а на самом деле просто хотел прояснить обстановку.
Какой придурок. Хотела бы я просто столкнуть его за борт и смотреть, как он тонет.

----------

11

11
СКВАЛО(АКУЛА)
Это был хреновый день, и я проспал большую его часть. Я позвонил Джорджу и спросил, можем ли мы выбросить за борт и Габриэллу, и ту блондинку, но он был против моей гениальной идеи. Почему-то ему нравилось, как работает Габриэлла, а блондинку мы могли бы оставить на одной из остановок у берега. Я понятия не имел, куда направлялся наш основной курс, но перед выходом в море я попросил капитана делать как можно меньше остановок. Я предпочитал быть в море, чем на суше, подальше от побережья Амальфи и всего, что там произошло.
Я всё ещё чувствовал исчезновение Джанни тяжестью на груди. Я продолжал терзать себя за то, что позволил ему уйти с вечеринки. Если бы я остановил его, он был бы в безопасности. Мы были слишком похожи, оба чертовски упрямые, и я знал, что даже если бы попытался, он, вероятно, всё равно ушёл бы. И эта мысль не облегчала жизнь.
Я медленно выдохнул, обводя взглядом капитанскую каюту. Даже лёгкая рябь воды не могла убаюкать меня обратно в сон. Окна тянулись от пола до потолка, впуская лунный свет внутрь. Мне не нужна была лампа. В каюте было почти так же светло, как днём. За стеклом море было самого тёмного оттенка синего, его поверхность серебрилась там, где луна цеплялась за каждое крошечное течение, будто кто-то рассыпал блёстки по воде.
Я повернулся на левый бок, рука нащупала маленький CD-плеер. Я нажал «воспроизведение», и Hazard Ричарда Маркса заполнил комнату. Я убавил громкость, хотя был единственным на этом этаже.
Прошлой ночью, когда я пришёл на яхту, я устроил вечеринку перед отплытием. Некоторые пришли, некоторые нет. Некоторые смотрели мне прямо в лицо и говорили, какой я бессердечный, что устраиваю вечеринку, пока мой лучший друг пропал. Правда в том, что я устроил эту вечеринку ради него.
Команда болтала. Они думали, что я тупой богатый придурок, которому всё равно, но я держал уши открытыми, слушая всё, что они говорили о всех. Так я узнал, что брат Данте, Лука Бьянки, работает старшим поваром на «Deep Blue» и что они с Джорджем должны были встретиться с Данте и Джанни в порту той ночью вместе с какой-то шишкой, которая должна была пойти с ними. Сначала я не придал значения сплетням, но когда услышал, как Лука и Джордж говорили о карте, которая им нужна, я понял, что это не совпадение, включая то, что на одной лодке оказались и Изабелла, и Габриэлла.
Жизнь научила меня не доверять никому. Прежде чем они проснулись, половину команды уже заменили людьми с другой яхты. Я мог с уверенностью сказать, что последнее слово оставалось за мной, и всё, что происходило, должно было проходить через меня, даже самая маленькая деталь, вроде того, кто убирает мою комнату.
Но никто не мог подготовить меня к тому, чтобы увидеть её, стоящую в каюте, с её глубокими голубыми глазами, встретившимися с моими.
Из всех людей в мире, почему это должна была быть она?
Я натянул подушку на голову и уткнулся в неё лицом, издав стон.
— Терпеть её не могу, — пробормотал я себе под нос. — Она думает, что умнее всех, и… — Я поднял руку и хлопнул себя по лбу. — Она такая чертовски раздражающая.
Я посидел на краю кровати мгновение, затем поднялся на ноги и подошёл к окну. Опершись рукой о холодную металлическую раму, я посмотрел вниз на солярий. Плавательный бассейн был посередине, поглощённый ночью, за исключением полосы лунного света, тянущейся через его покрытие.
Кто-то был снаружи.
Я прищурился, пытаясь разглядеть, кто это, когда громкий крик разорвал тишину с нижней палубы.
Я бросился к дивану, схватил белые льняные брюки и натянул их, подпрыгивая на одной ноге, пока не застегнул их на талии. Я даже не стал искать обувь. Босиком я выбежал из каюты.
Моё дыхание совпадало с биением сердца. Единственным звуком, наполнявшим уши, был глухой стук моих ног о ковёр, пока я бежал по верхней палубе. Я добрался до двери, ведущей к наружной лестнице, схватил ручку и рванул.
Но она была заперта.
Я развернулся и помчался к нижней палубе. Двери в каюты команды оставались закрытыми. У меня не было намерения тратить время на стук, чтобы выяснить, кто кричал. Как только я толкнул дверь, ведущую на кормовую палубу, я заметил кого-то, скорчившегося на балконе.
Блу…
Моё горло сжалось. Я с трудом сглотнул, бросившись к ней.
Она повернула ко мне голову, но глаза оставались прикованными к накрытому плавательному бассейну внизу. Слёзы висели на её ресницах, размазываясь по раскрасневшимся щекам. Её пальцы так сильно сжимали перила, что костяшки побелели. Красные царапины покрывали тыльную сторону ладоней, свежие, некоторые всё ещё кровоточили.
Она правда так напугана?
— Ты… — Я снова сглотнул. — Ты в порядке?
Она покачала головой. Рыдание вырвалось из её горла, несколько капель слюны упали на мою руку, пока она пыталась разжать пальцы, вцепившиеся в перила, и указать куда-то.
Я проследил за её дрожащим пальцем до солярия внизу.
— Бассейн? — спросил я.
Она кивнула, снова уткнувшись лицом в колени, всё тело тряслось.
Я присел на корточки рядом с ней. Мне хотелось коснуться её, сделать хоть что-то, но моя рука только зависла над её головой. Я закрыл глаза, медленно выдохнул и убрал руку. Выпрямившись, я направился к бассейну.
К тому времени, как я добрался до него, человека в капюшоне уже не было. Но что-то было не так.
Я оглядел палубу, затем посмотрел на бассейн. Волны бились о борт яхты, смешиваясь с тихим плеском под белым покрытием.
Отпечаток ладони давил на него снизу.
Я ахнул.
Подбежав к краю, я развязал покрытие и сорвал его с бассейна.
Как только оно отлетело, женщина вырвалась на поверхность. Половина её тела рухнула на деревянную палубу, остальная часть осталась под водой. Она провела рукой по мокрым волосам и закашлялась, вода выплёскивалась из лёгких, прежде чем она вытащила себя из бассейна полностью. Только когда она перекатилась на спину, я наконец увидел её лицо.
Изабелла.
Она упёрлась рукой в палубу и вскрикнула. Затем закрыла лицо, прежде чем снова опустить обе руки на деревянные доски, её пальцы судорожно скребли по ним, пока она пыталась выровнять дыхание.
— Ты в порядке?
— Я… — Она выкашляла ещё воды, затем подняла лицо ко мне. — Я буду в порядке.
Я кивнул, переводя взгляд на перила балкона на нижней палубе.
— Насколько она напугана? — тихо спросил я, почти шёпотом.
— Не так сильно, — Изабелла сжала губы и слегка покачала головой.
Я приподнял бровь и прошёл мимо неё. На полпути я развернулся и махнул подбородком в сторону лестницы.
— Ты идёшь, или хочешь ещё раз искупаться в бассейне?
Она пробормотала проклятие по-итальянски, вероятно, осуждая весь мой род, затем поднялась и, тяжело ступая, пошла за мной, оставляя мокрые следы на палубе.
Мы вернулись на нижнюю палубу.
Она поспешила мимо меня и опустилась рядом с Габриэллой. Обхватив её лицо ладонями, она прошептала: — Эй, смотри на меня. Я в порядке.
Она обняла её, помогая медленно подняться на ноги и разворачивая так, чтобы та смотрела только на дверь. Дыхание Габриэллы было коротким и прерывистым. Её лицо всё ещё было мокрым, а голубые глаза казались темнее, чем обычно.
Что-то внутри меня тянуло к ней. Но разум говорил оставаться на месте.
Её мать и мой отец были причиной смерти моей матери. Долгое время я винил в этом её. Я винил её, потому что моя мать заботилась о ней. Она учила её рисовать, принимала в маленький круг, который принадлежал только нам. Каждая улыбка, каждый проведённый вместе день, каждое воспоминание, которое я считал реальным, было построено на лжи.
Я знал, что Габриэлла не знала.
Но видеть её лицо, смотреть в эти голубые глаза каждый день — всё это вытаскивало на поверхность каждое воспоминание о моей матери. Это разрывало раны, которые никогда не зажили.
Это чертовски болело.
Легче было винить её. Легче заставлять её страдать годами, потому что я знал, что она будет держаться на расстоянии, если я буду так делать. Но грёбаная вселенная продолжала швырять её обратно в мою жизнь, снова и снова, как какую-то извращённую карму.
Она была моей ходячей кармой.
Жизнь находила новые способы поиметь меня.
И я всё ещё не мог простить её. Сделать её своим врагом всегда было проще, чем столкнуться со всем остальным.
Я предпочёл бы быть придурком в её глазах, чем бедным маленьким мальчиком, который потерял маму. Я предпочёл бы утонуть, чем опустить стену, которую построил между нами. Я знаю, она ненавидит меня так же сильно, как я ненавижу её, и, возможно, со временем мы оба простим и забудем. Но никто не может повернуть время вспять. Никто не может вернуть мою мать. Моя ненависть была направлена на весь мир, а не только на неё или на мою собственную кровь.
— Оливер. — Изабелла щёлкнула пальцами перед моим лицом. — Я знаю, что ты теперь наш босс и всё такое, но мне нужна твоя помощь. — Она посмотрела на Габриэллу, затем снова на меня. — Нам нужна твоя помощь.
Я сжал челюсть и посмотрел на Габриэллу, которая промокала лицо маленькой салфеткой, достанутой из кармана.
— Что вам нужно? — спросил я.
Она шагнула ближе. — Кто-то толкнул меня, — сказала она. — Я не видела его лица, но знала, что это мужчина, и он что-то у меня забрал.
— И что же это было? — спросил я, приподняв бровь с усмешкой.
— Ты будешь задавать вопросы или помогать? — Габриэлла прислонилась к стене, не сводя с меня глаз.
— Господи Иисусе. — Я закатил глаза. — Ты всегда должна быть такой?
— Какой? — спросила она.
— Ладно. — Я вздохнул. — Нам нужно подняться в штурманскую рубку. Там есть камеры наблюдения, покрывающие всю «Deep Blue».
— Хорошо, — сказала Изабелла. — Вы двое справитесь без меня? Мне просто нужно обсохнуть.
— Встретимся в капитанской каюте, — сказал я, проходя мимо них.
Когда я шёл по коридору, я услышал, как Габриэлла шепчет Изабелле.
— Мне обязательно идти с ним?
Изабелла не ответила. Она остановилась у входа в свою каюту, в то время как Габриэлла неохотно последовала за мной.
К тому времени, как мы добрались до лестницы, ведущей на верхнюю палубу, я заметил, что её шаг замедлился. Она волочила ноги по каждой ступеньке, одна рука скользила по перилам.
— С таким темпом мы доберёмся туда на следующей неделе. — Я усмехнулся. — Я видел, как ледники двигаются быстрее.
Она раздражённо выдохнула. — Если ты так торопишься, то неси меня.
У нас с Джанни были правила, установленные ещё в 1993 году, и одно из них — не прикасаться к его сестре. Меня это устраивало. Я не хотел прикасаться к ней, даже десятиметровым шестом. Но наблюдать, как она ползёт по этим ступенькам…
— Чёрт, — слово просто сорвалось с губ.
Я остановился, развернулся и спустился на несколько шагов вниз. Она уставилась на меня, недоумение стёрло краску с её лица, но я не сказал ни слова. Я остановился перед ней, и прежде чем она успела моргнуть, я схватил её за талию и перекинул через плечо.
— Хочешь потерять руку? — прошипела она, колотя кулаками по моей спине. — Опусти меня.
— Не двигайся, — пробормотал я. — Ты разбудишь всех.
— Я похожа на ту, кому есть дело? — Её голос поднялся до обычной громкости. — Я не шучу, Оливер. Если ты не опустишь меня, я разрежу тебя пополам и скормлю акулам.
Я проигнорировал её и продолжал подниматься, пока мы не достигли верхней палубы. Я толкнул дверь и поднялся на ещё один пролёт к штурманской рубке.
Ключ уже был в замке. Я осторожно повернул его и приоткрыл дверь, пока она продолжала колотить меня по спине. Моя кожа онемела под ударами её кулаков, но я молчал. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то знал, что мы здесь.
Как только дверь за нами щёлкнула, я опустил её на пол.
Её ноги ступили на голубой ковёр, в центре которого была вышита роза ветров, северный конец указывал на широкие окна, выходящие на нос. Длинная консоль под ними была уставлена компьютерами, их экраны отбрасывали бледный свет по комнате.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я проигнорировал её и направился прямо к столу. Я опустился в кресло, обхватил рукой мышь и щёлкнул, чтобы разбудить экран. Затем я открыл записи камер наблюдения и перемотал видео на последние тридцать минут, чтобы найти человека в капюшоне.
Она шагнула ближе, достаточно близко, чтобы я почувствовал её дыхание у своего уха.
— Нормальный человек извинился бы за то, что вёл себя как животное.
Я повернул голову. Наши лица были так близко, что я чувствовал её дыхание на своих губах.
— Я похож на нормального человека? — спросил я, сжимая челюсть, пока наши глаза встретились.
Её взгляд скользнул обратно к экрану.
— Тебе это не кажется странным?
Я перемотал запись на несколько минут назад.
Человек в капюшоне выхватил листок бумаги из руки Изабеллы и толкнул её в сторону бассейна. Но она на самом деле не упала. Она прыгнула сама.
Затем человек в капюшоне повернулся.
Я узнал его мгновенно.
— Это Данте, — сказал я. — Он должен был быть пропавшим.
Через несколько секунд, после того как Данте отошёл от бассейна, вошёл другой мужчина и натянул покрытие обратно.
Я тоже знал это лицо. Это был Лука. Его брат.
Они работали вместе, и оба были на моей яхте.
Я закрыл запись и вернулся к прямой трансляции с камер. Поднявшись с кресла, я навис над Габриэллой, вглядываясь в её встревоженное лицо.
— Что он забрал?
Она сглотнула. — Я не знаю.
Я фыркнул. — Ты такая хорошая лгунья, Габриэлла.
Я шагнул вперёд.
Она отступила на шаг.
— Прекрати, — прошептала она, её рука зависла над моей грудью.
Я схватил её за запястье и притянул к себе, пока её тело не столкнулось с моим. Мои губы приоткрылись, готовые осыпать её проклятиями. Она знала гораздо больше, чем должна была, и я ещё не был готов позволить ей утонуть.
С другой стороны рубки послышались шаги.
Моя рука скользнула ей на талию, и я развернул её, пятясь назад, пока её спина не упёрлась в стену. Я зажал ей рот ладонью.
— Тсс.
Я отвёл её в небольшую нишу, скрытую за шторой, где стоял узкий столик с кофемашиной.
Это было единственное место, где можно было спрятаться.
Я прижал её к столу. Её ноги раздвинулись вокруг моих бёдер, когда я втиснулся в маленькое пространство. Моя рука крепко держалась у её рта, пока её глаза смотрели в мои. Пространство было таким тесным, что мне ничего не оставалось, кроме как прижаться к ней, чтобы поместиться.
Она вонзила зубы в мои пальцы, заставив меня зашипеть, но я только сильнее прижал руку к её лицу. Её лицо было таким маленьким, что моя ладонь закрывала почти всю его нижнюю часть.
Мы никогда не были так близко.
Я чувствовал слабый запах ванили на её коже и тепло, исходящее от её тела. Её глаза меняли оттенок с движением света, становясь самым тёмным оттенком синего.
Как эта женщина могла быть корнем всего, что я ненавидел?
Я сглотнул, челюсть сжалась.
Дверь открылась, и в рубку вошли шаги, за которыми последовали голоса.
Она попыталась вырваться, но чем сильнее она боролась, тем больше тёрлась об меня. Раздражённый вздох вырвался из её носа, и она закатила глаза.
— Я проложил курс на Ли-Галли, — сказал мужской голос. — Мы должны быть там через день-два, в зависимости от того, как долго этот богатый ублюдок сможет тянуть время.
Этот голос принадлежал капитану — только не тому, которого нанял я. Я видел его за штурвалом «Deep Blue» во время туров, но для этого плавания я выбрал капитана Николаса Смита, человека, который плавал со мной годами.
Габриэлла приподняла бровь, когда он назвал меня ублюдком.
Она выглядела так, будто согласилась.
Я ответил тем, что притянул её чуть ближе, приподняв левую бровь.
— Мы должны найти Де Луку, — продолжил капитан. — У него остальная часть карты.
Карта?
— Я буду следить за его сестрой. — Этот голос принадлежал Джорджу.
— У нас есть только координаты. Мы всё ещё не знаем, где зарыто золото.
Золото?
— Забери запись с сегодняшней ночи. Они не должны знать, что Данте с нами.
Мышь щёлкнула, открывая запись.
Я слышал, как капитан вытащил ленту и хлопнул ею по ладони.
— Встретимся с Данте, — сказал он, прежде чем в рубке раздалось ещё несколько щелчков.
Затем шаги направились к двери, и через мгновение замок щёлкнул за ними.
Я убрал руку ото рта Габриэллы и отступил назад.
Она немедленно выпрямилась, сверля меня взглядом.
— Ты мог меня задушить.
— Я вижу, что ты всё ещё дышишь. — Я пожал плечами. — Не за что.
Она закрыла глаза и медленно вдохнула через нос, пытаясь успокоиться.
— Как хочешь. — Она махнула рукой и направилась к двери.
— Прежде чем уйдёшь, — сказал я, шагнув ближе. Моя рука легла на дверной косяк. — Не доверяй никому. Даже Изабелле.
— И кому же мне доверять? — Насмешливая улыбка тронула уголки её губ. — Тебе?
— Просто будь осторожна, — сказал я со вздохом, отступая в сторону.
Я смотрел, как она уходит, не сводя глаз с её спины, будто она могла выдать, о чём она думает.
Вместо этого она оставила меня с ещё большим количеством вопросов, чем ответов. Но если я хотел ответов, я должен был отпустить её.

----------

12

12
СКВАЛО(АКУЛА)
Я последовал за ней, пробираясь по коридорам так, будто яхта принадлежала не мне. Я наблюдал, как она скользнула в кровать и свернулась калачиком на боку. Она оставила дверь приоткрытой, ровно настолько, чтобы я заметил, что она там одна. Она прижала подушку к груди, прежде чем первая слеза скатилась, затем другая, и так она позволила себе плакать.
Я мог поспорить на что угодно, что был причиной. Я знал, что слёз, пролитых ею из-за меня за все годы, хватило бы, чтобы заполнить Адриатическое море.
— Любитель подглядывать? — раздался за моей спиной голос Изабеллы.
Я подпрыгнул, сердце ухнуло. Развернувшись, я встретился с ней взглядом.
— Никогда. Я просто хотел убедиться, что она в постели, в безопасности.
— Ага, как же, — фыркнула она, скрестив руки на груди.
— Почему ты здесь? — спросил я, пытаясь сменить тему.
— Ты сказал мне ждать в капитанской каюте, помнишь?
— Если подумать, это был плохой план, — сказал я.
— Да, но раз мы здесь, давай не будем тратить время друг друга. — Она села на середине лестницы и похлопала по ковру рядом с собой, приглашая меня сесть. — Ты мне никогда не нравился, и я не хочу быть твоей подругой, — начала она, заставив мои брови нахмуриться, а уголок губ дёрнуться от недоумения. — Но я думаю, ты можешь помочь нам найти Джанни.
— Хорошо. — Я усмехнулся. — Чувство взаимно.
— Шутки в сторону, — сказала она. — Сегодня ночью кто-то пытался меня убить. И я боюсь, что тот же человек пытался сделать то же самое с Джанни.
Моя челюсть сжалась. Каждая мышца моего тела замерла, когда я сосредоточился на каждом её слове.
— Зачем им это делать?
Она сжала губы. Её нижняя губа дрожала.
— Мы с Джанни кое-что видели.
Я закрыл глаза и медленно выдохнул.
— Давай поговорим в моей каюте.
Она встала и последовала за мной на верхнюю палубу. Никто из нас не произнёс ни слова. Только тихий звук наших шагов раздавался в пустых коридорах.
Я никогда не считал её плохим человеком. Я просто не доверял ей. Я знал, что она хороша для Джанни, но быть хорошим для чьего-то сердца не всегда означало быть хорошим для его разума.
Он сходил с ума из-за неё. Он должен был постоянно говорить ей, где он и что делает. Если он опаздывал хотя бы на минуту, она читала ему нотации, будто она была его матерью, а не девушкой.
Я говорил ему не раз, что это ненормально, но он чувствовал себя обязанным оставаться с ней, потому что она спасла его, когда он употреблял. Она была причиной, по которой он завязал.
За это я должен был отдать ей должное. Даже лучшие центры, которые оплачивал мой отец, не смогли сделать того, что сделала она.
Наверное, каждый видит любовь по-своему, и у каждой любовной истории есть своя токсичная сторона.
В конце концов, любовь — это яд, который проклинает человеческое сердце. Может быть, поэтому моё наполнено ненавистью.
Она остановилась у двери и ждала, пока я открою. Как только мы шагнули внутрь, даже до того, как я успел закрыть дверь, я повысил голос:
— Говори.
Она подошла к дивану. Её взгляд оставался прикованным к ковру перед моей кроватью, пока пальцы впивались в ткань под ними. Она колебалась, вдыхая дрожащим голосом.
— Мы видели… — Она с трудом сглотнула. — Мы видели, как твой отец и Андреа Бьянки загружали на яхту украденные произведения искусства и пластиковые пакеты, наполненные белым порошком.
Она повернулась ко мне, слова вылетали одно за другим, пока она спешила объяснить.
— Мы были на скалах, ныряли, и потом Джанни нашёл эту карту…
— Какого чёрта, Изабелла? — закричал я, хватаясь за голову руками. — Ты хочешь сказать, что вы двое были замешаны в наркотиках?
— Нет, нет. — Она замахала руками перед собой. — Но они знают, что мы их видели.
То, что мой отец был связан с Андреа Бьянки, не было сюрпризом. Они знали друг друга годами, работая вместе с моей матерью в художественной галерее. Но то, что мой отец имел дело с наркотиками, зная, что его собственный брат умер от передозировки, было шоком.
Хотя, когда дело касалось моего отца, меня уже ничто не должно было удивлять.
— Оливер. — Она встала. — Пожалуйста, не упоминай об этом Габби. У неё и так достаточно забот, и я не хочу, чтобы она переживала, что Джанни снова начал употреблять.
— Начал? — закричал я.
— Он пришёл ко мне в ту же ночь, когда исчез. Его зрачки были расширены, а энергия… — Она сглотнула. — Я думаю, он снова начал.
Она заговорила быстрее, прежде чем я успел что-то сказать.
— Он твердил о том, что хочет найти корабль, затонувший в 1809 году у островов сирен, Ли-Галли. Я даже пыталась рассказать эту историю Габби ночью перед тем, как мы сюда попали, но она понятия не имела, о чём я говорю.
Я сел на кровать. Мои руки прошлись по волосам, затем скользнули по лицу, и я уткнулся в ладони.
Между нами повисла тишина. Затем я услышал тихий всхлип.
Когда я наконец поднял взгляд, она торопливо вытирала слёзы.
Она снова всхлипнула, и её карие глаза встретились с моими.
— Я выгнала его. — Она закрыла глаза. — Я сказала ему не возвращаться, пока он не протрезвеет.
— Чёрт. — Я долго выдохнул.
— Я думаю, тогда он и пошёл к моему отцу, — сказал я. — Только вместо того чтобы попросить яхту, он спросил о карте и корабле. Могу поспорить.
Она шагнула ближе.
— У моего дяди было открыто дело об украденных произведениях искусства, но он закрыл его после смерти Энни.
— Он никогда мне не говорил, — Изабелла обхватила себя руками, потирая рукава. — Но мне интересно… она действительно прыгнула или её столкнули?
— Может быть, стоит оставить мёртвых в покое, Изабелла, — сказал я. — Если Джанни исчез из-за этого, то и ты, и Габриэлла можете быть в опасности.
— Без блядских шуток, Шерлок. — Её руки взлетели в воздух, прежде чем она ткнула пальцем себе в грудь. — Я чуть не умерла, помнишь?
— Почему ты сказала, что тебя толкнули? — Я приподнял бровь. — Мы видели, что ты прыгнула сама.
— Я потеряла равновесие.
— Нет. — Я усмехнулся. — Я думаю, ты увидела кого-то и не хотела, чтобы тебя узнали.
— Думай что хочешь, — огрызнулась она. — Возможно, я прыгнула, потому что, блять, боялась, что он выкинет меня за борт.
Она подняла подбородок, прошла мимо меня и направилась к двери.
— У Джанни были подозрения, что ты встречаешься с кем-то за его спиной, — крикнул я ей вслед. — Это был Лука?
— Пошёл ты, — огрызнулась она. — Я никогда бы не сделала этого с Джанни.
— Тогда почему он пытался тебя убить? — спросил я.
Она обернулась, краска отхлынула от её лица. — Брат Данте пытался меня убить?
— Мы видели его на записи с камер. И я знаю, как выглядит Лука.
Она прислонилась к дверному косяку, крутя в пальцах своё ожерелье-бабочку. — Я ходила искать его в тот день, и он так и не поднялся на яхту, Оливер, — сказала она. — Я не знаю, кого ты видел, но это был не он.
Я отвернулся и подошёл к окну, прислонившись к металлической раме. — Как он выглядит?
— Как Данте, — сказала она. — Они близнецы. Единственное отличие — у Луки светлые волосы.
Я фыркнул. — Чёрт. — Мой кулак глухо ударил по металлической перекладине. — Иди, — сказал я. — Мне нужно понять, что, чёрт возьми, происходит.
Она открыла дверь и выскользнула, тихо закрыв её за собой.
Я посмотрел на солярий. Джордж и капитан стояли вместе, с сигаретами в пальцах, смеясь, будто ничего не случилось.
Мой взгляд скользнул по катящимся волнам, море несло осколки воспоминаний, всплывающих одно за другим. Я закрыл глаза, пытаясь оттолкнуть их.
Осталось только одно.
Ночь Праздника Света в 2001 году.
Я видел её той ночью, бегущей к морю со своей лучшей подругой Энни. Блёстки всё ещё держались в её волосах после праздника. Голубые тени размазались по векам, а стразы в форме маленьких звёзд сверкали в уголках глаз. Некоторые уже отклеивались, стекая по коже и создавая впечатление, будто она плакала звёздной пылью.
Её розовые губы изогнулись в улыбке. На ком-то другом этот оттенок синего выглядел бы клоунским. Но на ней? Она была грёбаной звездой.
Если бы она не была пьяна, она бы сказала мне, как сильно ненавидит меня — как ей отвратительно само моё присутствие. Но сегодня, благодаря двум рюмкам текилы, на которые Джанни уговорил её, она улыбнулась мне.
И на мгновение я увидел в её глазах новый цвет — глубокий океанский синий, как море ночью: настолько красивый, что заставляет забыть, что он может тебя утопить. Мне хотелось потеряться в этом цвете, уйти под него и никогда не всплывать.
Но всё, что я мог — любоваться им издалека.
— Мужик, ты в порядке? — спросил Джанни, проведя рукой по моей голове и взъерошив волосы.
— Я пьян, — усмехнулся я, прикрыв глаза.
Только пьяный мог так думать.
Мой желудок скрутило, и всё, что я съел до выпивки, подкатило к горлу.
— Воу, — крикнул Джанни.
Позади нас раздался смех, и я сразу узнал его — это была Никки.
Она была одержима мной с тех пор, как я приехал на побережье Амальфи. Я видел, как она ушла от Энни и Габби всего пять минут назад, но не ожидал, что она направится к нам с Джанни.
Она была проблемой.
— Я позабочусь о нём, — сказала она, обвивая руками мою шею. Она взяла моё лицо в ладони и сжала щёки тонкими пальцами.
— Нет, — пробормотал я сквозь сжатые губы.
Она проигнорировала меня.
Обхватив меня за талию, она подняла меня, пока я не встал на нетвёрдые ноги. Я посмотрел на Джанни, безмолвно шепча: «Помоги».
Он только вскинул руки и рассмеялся.
Никки хотела секса. Но я был недостаточно пьян, чтобы позволить этому случиться, хотя уже был близок к отключке.
Она была из тех случайных связей, которые не могли отпустить. Большинство девушек принимали отказ. Никки преследовала меня, пока я не сдавался.
И я сдался.
Я выдохнул и позволил себе опереться на неё, когда она вела меня к машине Энни. Она откинулась на капот, затем медленно растянулась на нём, раздвинув ноги ровно настолько, покачивая ключами между пальцев.
Я улыбнулся, расстегнул ширинку и шагнул ближе, пока моё лицо не оказалось в нескольких сантиметрах от её.
Она приподняла подбородок, ожидая поцелуя, которого так хотела.
Вместо этого я выхватил ключи из её рук, проскользнул мимо неё, забрался в машину и запер дверь.
Перегнувшись через заднее сиденье, я достал свой рюкзак.
Она обернулась, сбитая с толку. Её губы приоткрылись, брови нахмурились, всё её выражение кричало: «Какого хрена только что произошло?»
Я достал из рюкзака старый кассетный плеер, вставил кассету с десятью песнями, которые записал, чтобы слушать их на повторе, надел наушники и нажал воспроизведение.
Она подбежала и забарабанила по стеклу, требуя впустить её, но я проигнорировал её. Закрыв глаза, я включил Yellow группы Coldplay.
— Я тебя не слышу, — крикнул я, постучав по одному амбушюру.
Ветер растрепал её розовые волосы, скрывая часть гнева, горевшего на её лице, пока она продолжала колотить по бедному старому «Фольксвагену», который Энни едва могла содержать.
А я сидел внутри и подпевал Coldplay.
Моя голова двигалась в такт из стороны в сторону. Пальцы щёлкали в ритме, а бёдра покачивались на сиденье.
«I drew a line, I drew a line for you… Oh, what a thing to do… And it was all yellow…» 15
Мои глаза оставались закрытыми. Её тень всё ещё загораживала мягкий свет уличного фонаря, проникающий в окно.
Когда свет наконец снова коснулся моего лица, я приоткрыл один глаз и наблюдал, как она уходит прочь, прежде чем сорваться на бег в сторону города.
Моя рука легла на грудь, и я долго выдохнул. Я опустил наушники и медленно повернулся к окну.
Громкий удар взорвался о стекло.
Я взвизгнул.
Джанни стоял снаружи, согнувшись от смеха.
— Ты визжишь как девчонка, — сказал он, держась за живот и отступая назад.
Я схватил ручку окна и начал крутить, пытаясь опустить стекло. Оно открылось только наполовину, поэтому я просунул половину лица в щель.
— Ты придурок.
— Никогда больше не пой, — сказал он, приближаясь. — И вылезай из машины, пока моя сестра и Энни не вернулись и не подвесили тебя за яйца на ближайший столб.
Он был прав.
Я взял ключ с колен, который даже не удосужился вставить в зажигание, затем перегнулся и поднял маленький штифт замка на двери. Замок щёлкнул.
Когда я вылезал, кассетный плеер соскользнул с сиденья и упал на пол. Кассета выскочила.
— Чёрт.
Я присел на корточки и засунул руку под сиденье, ощупывая всё вокруг, но ничего не нашёл.
— Ты не можешь просто купить другую? — спросил Джанни, схватив меня за заднюю часть рубашки, чтобы я не упал головой в машину.
— Она довольно важная, — пробормотал я, засовывая руку глубже под сиденье, обшаривая каждый уголок.
Ничего.
Было невозможно что-то найти. Энни была из тех барахольщиц, которые держали в машине всё. Косметику, одежду, сумки, набитые неизвестно чем. Ну, знаете… девчачьи штучки.
— Чёрт с ним, — вздохнул я.
Я захлопнул кассетный плеер, запихнул его и наушники обратно в рюкзак, закинул его на плечо и закрыл дверь машины.
— Они ждут нас внизу, — сказал Джанни. — Энни хочет, чтобы мы тоже загадали желания в этом году.
— Нет, — сказал я. — Я пропущу.
Он толкнул меня в плечо.
— Ты можешь загадать себе член побольше, — рассмеялся он.
Я приподнял бровь.
— У меня и так хороший.
— Так он сказал.
Он снова разразился смехом, всё ещё подкалывая меня, пока мы шли по узкой тропинке вниз к пляжу.
Энни стояла у скал, прислонившись к большому камню, волны омывали её ноги. Она опустила бутылку с посланием внутри в воду, затем закрыла глаза.
Фейерверки взорвались над головой, рассыпав тысячи цветов по морю. Она вернулась к Габриэлле, на которой был тонкий белый свитер. Он был на три размера больше, рукава скрывали её руки. Она обхватила себя, руки лежали на плечах, а свитер сполз с одного плеча, обнажая кожу. Фейерверки мерцали в её глазах, когда она посмотрела на Энни и улыбнулась. Она полностью игнорировала нас с Джанни.
Он протянул мне лист бумаги и ручку без слов. Затем сел на гальку и начал писать свои желания. Жадный как всегда, сначала он написал десять цифр, а затем попытался втиснуть желания. Я сел рядом и посмотрел в сторону Габриэллы. Она не писала своё.
Она пропускает это в этом году?
Я едва мог держать ручку и бумагу. Всё сливалось в одно пятно. Я был слишком пьян, чтобы что-то писать.
Поэтому я написал всего несколько слов.
«Я хочу быть счастливым».
Я свернул бумагу, сунул в бутылку, затем встал рядом с Джанни и бросил её в море.
— Её же надо закрыть! — крикнул он мне вслед. — Testa di cazzo!16
Девушки рассмеялись, а я лёг на гальку и уставился в звёзды.
Я хочу быть счастливым.
Потому что только счастливый человек не носит в сердце ненависть и сожаление. Только счастливый человек может прощать. А я всё ещё был грустным человеком, который не мог простить. Я не мог забыть. Я просто брал всё, что вставало на моём пути.

----------

13

13
БЛУ
Сон вернулся снова. Я падала в море с широко открытыми глазами, руки тянулись к поверхности, но лишь бессильно плыли по сторонам, пока я погружалась всё глубже и глубже. На этот раз вокруг меня двигалась тень, кружила, как вокруг добычи. Паника вцепилась в грудь. Я закричала, но лёгкие наполнились солёной водой вместо воздуха. Пузыри вырывались изо рта, затуманивая всё вокруг, делая невозможным разглядеть, что скрывалось в глубине. Затем монстр атаковал. Он вонзил зубы в мою кожу и потащил меня дальше вниз, пока я перестала быть собой, став просто ещё одной вещью, принадлежащей морю.
Крик вырвался из моего горла, когда я распахнула глаза.
Простыни были влажными от пота, волосы прилипли ко лбу. Я огляделась, дезориентированная. Всё было темно. Окон не было, поэтому я не могла сказать, день сейчас или всё ещё глубокая ночь. Только тусклый свет лился с верхней койки. Изабелла ворочалась во сне.
Я села, взглянула на койку напротив нашей, но она была пуста. Там никто не спал всю ночь.
— Иса, — прошептала я, проверяя, проснулась ли она.
Она не ответила.
Я снова легла, скрестив пальцы на груди, будто могла удержать себя в целости.
Мне было страшно.
Слеза скатилась по моему виску. Я боялась, что из этого нет выхода, что никто не сможет обнять меня и сказать, что всё будет хорошо. Сказать, что я буду в порядке.
Потому что я не могла.
Я не могла сказать себе того, во что не верила.
Я вытерла слезу и повернулась на бок.
Эта яхта была лабиринтом, построенным из моих самых страшных страхов. Каждый угол прятал ещё один, поджидающий меня, появляющийся без предупреждения, питающийся мной, пока медленно высасывал из меня жизнь. И единственная причина, по которой мы оказались здесь, оказалась бессмысленной. Брата Данте здесь не было, а теперь и карта исчезла. Я ничего не заработаю, потому что мать уже забрала аванс. Всё, что я получу от этого, — тревога и, возможно, немного больше опыта общения с придурками, будто у меня и так его недостаточно.
Громкий стук в дверь раздался, прежде чем она распахнулась.
Я села, вытирая глаза, чтобы увидеть, кто это.
Конечно, это был Джордж.
— Готовьтесь, леди. Ваша смена начинается через тридцать минут, — сказал он.
Подушка полетела прямо в него. Он успел увернуться.
— Проваливай, извращенец. Это женская каюта, — рявкнула Изабелла. — Я голая.
Он промокнул лоб маленькой белой салфеткой, пробормотал что-то себе под нос и поспешил выйти из каюты.
Она свесилась с верхней койки, глядя на меня вниз.
— Он заслужил.
Я выбралась из кровати, пока Изабелла спускалась по лесенке. Одна из её белых рубашек висела на каркасе кровати. Она схватила её и натянула через голову.
— Я не понимаю, что ещё убирать, — сказала она. — Мы уже закончили все каюты и капитанскую.
Мой желудок скрутило.
— Палубу? — Я снова села на кровать. — Иса, я не могу. — Я с трудом сглотнула. — Они узнают. Если я поднимусь туда, у меня начнётся паника.
— Ладно, ладно. — Она держала руки чуть выше моих плеч, будто пыталась успокоить, не касаясь меня. — Если это случится, я уберу палубу, а ты тем временем сможешь пробраться к шкафчикам персонала у кухни и поискать карту.
Я кивнула.
Я бы сделала что угодно, лишь бы не возвращаться туда. Одна мысль о том, чтобы пережить прошлую ночь снова, заставляла сердце биться быстрее. Моё тело всё ещё помнило, как ветер хлестал по коже, как солёный воздух обжигал лёгкие. Бледные полумесяцы от ногтей всё ещё виднелись на ладонях, где я впивалась в кожу, цепляясь за себя из последних сил.
Эта яхта была особым кругом ада, наказанием за всё, что я сделала не так в своей жизни.
Я достала из шкафчика тёмно-синюю рубашку и надела её. Волосы всё ещё были спутаны со вчерашнего дня. У меня даже не было времени расчесать их или собрать в пучок. Мои штаны лежали на полке. Я натянула их до талии.
Повернувшись к Изабелле, я спросила: — Как думаешь, Джордж скажет что-то, если я не появлюсь на палубе?
— Думаю, он будет слишком занят, оценивая меня, — сказала она с усмешкой, натягивая кроссовки и вскакивая на ноги. — Ещё шесть дней.
— Всего шесть, — сказала я, улыбнувшись в ответ.
Я шла за ней, собирая волосы в пучок, пока она направлялась к двери. Я задержалась на мгновение, тихо прикрыв дверь за собой.
— Кухня на нижней палубе, а повар там — Лоренцо. Я думаю, он работает с Бьянки, но будь осторожна, даже если нет, — сказала она, быстро обняв меня, прежде чем направиться по коридору к двери, ведущей на солярий.
Я выдохнула и закрыла глаза.
Один долгий вдох через нос.
Затем я снова открыла их и медленно направилась к лестнице, ведущей вниз.
Тишина успокаивала меня. Судя по тому, как всё было неподвижно, рядом никого не было. После стольких раз, когда меня оставляли одну, я привыкла. Где-то по пути люди стали тем, что меня тревожило.
Я ступила с последней ступеньки и обвела взглядом кухню.
Всё было аккуратно организовано. Два ряда нержавеющих шкафов выстроились вдоль комнаты, а на дальней стене два круглых окна выходили на кормовую палубу. Между рядами стояли две раковины. Более глубокая была наполнена пресной водой, льдом и красными яблоками, покачивающимися на поверхности, а в другой громоздилась грязная посуда, ожидающая мытья. Кастрюли стояли на плите, от них исходил насыщенный запах готовящейся еды, хотя ни одна конфорка не была включена. Комнату освещали только две подвесные лампы над центральной стойкой. Навесные шкафы были открыты, показывая стопки тарелок и аккуратно расставленные кастрюли.
— Есть кто? — позвала я, надеясь, что кто-то выйдет.
Только мой собственный голос ответил мне, тихо разнесясь по пустой кухне.
Я подошла к раковине, взгляд остановился на яблоках. Я взяла одно, повертела в руке, любуясь тем, какое оно красное и спелое. Мой взгляд переместился с яблока на воду в раковине.
Что-то двинулось в отражении за моей спиной.
Я положила яблоко на холодную металлическую поверхность. Как только я начала поворачиваться, сильная рука схватила меня сзади и толкнула вперёд.
Моя голова погрузилась в раковину.
Мои глаза распахнулись, рот тоже. Я закричала, но вода хлынула в лёгкие. Пузыри вырывались по обе стороны моего рта. Мои руки бешено бились, пытаясь схватить того, кто держал меня, но с каждой секундой силы уходили. Движения замедлялись. Веки тяжелели, пока наконец не закрылись. Пока не осталась только тьма.
За закрытыми глазами была пустота. Появился образ меня девятилетней, сидящей у деревянного обеденного стола.
Был 1991 год, через год после смерти матери Оливера.
Каким-то образом в тот год мы с Оливером отдалились друг от друга. Он и Джанни стали неразлучны. Каждый раз, когда я просила поиграть с ними, даже во что-то простое, вроде пряток, они отмахивались и возвращались к разговорам о машинах.
Как и в ту конкретную среду.
Они сидели позади меня в гостиной, катали металлические машинки по полу, пока меня заставляли сидеть за обеденным столом и смотреть на них. Машинки никогда не предназначались для маленьких девочек. Они были для мальчиков. По крайней мере, так они говорили.
Как бы мне хотелось обнять её. Как бы мне хотелось сказать ей, что даже если она чувствует, что у неё никого нет, всё будет хорошо. Что как бы сильно она ни бегала за ними, она научится стоять на своих ногах. Что она скоро встретит Энни, и Энни будет лучшей подругой, чем Оливер когда-либо был. Он никогда и не был.
Как бы мне хотелось сказать ей держаться за Энни так долго, как только можно. Смешить её чаще. Говорить «да» каждый раз, когда Энни просит её пойти на пляж, потому что однажды она пожалеет о каждом «нет».
Но больше всего мне хотелось бы сказать ей, что её любят. Даже если ей пришлось слишком быстро повзрослеть, и даже если её прошлое полно боли, в её будущем будет немного больше счастья. Даже если она сильная, потому что её мать научила её быть такой неправильными словами, она в безопасности.
Потому что старшая я присматривает за маленькой мной.
Даже если, каким-то образом, она могла бы меня видеть…
Она бы, вероятно, возненавидела ту, кем я стала.
Я должна была держаться. Я была должна это ей.
—
Я ничего не чувствовала.
Только то, что лежу на чём-то мягком.
Я открыла глаза, зрение затуманилось, когда я подняла руку к голове. Я осторожно перевернулась, глаза расширились, когда я увидела своё отражение в больших окнах, выходящих на бесконечный горизонт моря.
Моё сердце начало бешено биться. Голова всё ещё кружилась от того, что случилось, и я медленно поднялась на ноги.
— Чёрт, — закричала я, понимая, что нахожусь в спальне Оливера.
Я зажмурилась, слепо шатаясь по комнате, пытаясь игнорировать вид и страх, ползущий под кожей. Одна рука закрывала глаза, другая шарила по стенам в поисках дверной ручки. Я раздвинула пальцы ровно настолько, чтобы видеть, куда иду, поворачиваясь посередине комнаты, пока наконец не нашла дверь.
Я поспешила к ней.
В тот момент, когда моя рука обхватила ручку, я поняла, что она заперта.
Я ударила обеими ладонями по деревянной двери.
Но здесь не было никого, кто бы меня услышал.
— Выпусти меня, жалкое подобие мужчины! — крикнула я в пустую комнату. — Когда я тебя увижу, клянусь, я убью тебя, Оливер Синклер.
В этот момент мне было всё равно, пытался ли он меня утопить или спас. Он всё равно запер меня здесь, одну, зная, чёрт возьми, что я боюсь.
Я прислонилась к двери, обхватив себя руками, и медленно сползла вниз, пока не села на деревянный пол его капитанской каюты.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я, уткнувшись лицом в колени.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я снова, тише.
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить что-то ещё, но всё, что всплывало, — это моменты, когда он отворачивался от меня. Теперь это уже не имело значения. Он был для меня никем, просто ещё одним человеком, который случайно знал кого-то, кого знала я.
Давным-давно я нуждалась в нём. Я хотела, чтобы мы были друзьями. В этой потребности он научил меня, что я ни в ком не нуждаюсь.
Забавно, правда, как человек, в котором я нуждалась больше всего, научил меня, что я не нуждаюсь ни в ком вообще.
Это заставило меня понять, что всё это время я могла полагаться только на себя. Я могла выбирать людей, которые выбирали меня, дружить с теми, кто хотел быть моими друзьями, и любить тех, кто хотел любить меня. И, что самое важное, ненавидеть тех, кто ненавидел меня.

----------

14

14
СКВАЛО(АКУЛА)
Ровно пятнадцать минут назад мы с Джорджем нашли Габриэллу без сознания на полу кухни. Пока я отправил его выяснить, что случилось, я отнёс её в свою капитанскую каюту и запер за нами дверь. Мы получили штормовое предупреждение красного уровня, поэтому мы обходили яхту, предупреждая всех.
Чего он не знал, так это того, что я знал: они изменили курс на Ли-Галли, и шторм надвигался именно оттуда. Если бы мы придерживались первоначального маршрута, мы бы подготовились и избежали его. Тревога на его лице говорила мне, что последнее слово в этом принадлежало не ему — а капитану. Я наконец понял, кто стоял за всем этим. Теперь мне оставалось только увидеть его лицо.
Мой шаг ускорился, я перепрыгивал через две ступеньки, пока не добрался до штурманской рубки на верхней палубе. Джордж уже был внутри, предупреждая капитана, ожидавшего в рубке. Их голоса доносились из открытого дверного проёма, они были слишком заняты обсуждением следующего шага, чтобы заметить, что я приближаюсь. Если бы они удосужились проверить камеры наблюдения, они бы увидели, что я иду.
— Мистер Синклер, — сказал мужчина.
Его голос был знакомым, в отличие от лица.
Это был пожилой мужчина в белой капитанской форме, с двумя нашивками на правой стороне груди, капитанская фуражка аккуратно сидела на его седых волосах. Его челюсть сжалась под тонкой белой бородой, когда он провёл рукой по затылку, затем по седеющим волосам.
— Что вас сюда привело? — спросил он.
— Я пришёл познакомиться с командой. — Я улыбнулся, прислонившись к стене и переводя взгляд с одного на другого. — Я дал Джорджу свободу действий в найме горничных и поваров. Я не знал, что он нанял и нового капитана.
— Нет, мистер Синклер. — Он улыбнулся мне. — Могу вас заверить, я здесь только временно. Капитан Смит заболел, так что я заменяю его. В следующем порту мы снова поменяемся.
Мне надоело притворяться пьяным, ничего не понимающим богатым придурком. Надоело играть дурака, пока все меня недооценивают. Годы, когда я прикусывал язык, превратились во что-то острое, давящее на заднюю стенку зубов, умоляющее выпустить его наружу.
— Хватит этой херни. — Я усмехнулся. — Я знаю о вашем маленьком плане плыть к Ли-Галли.
— Мистер Синклер, это порт, где мы должны поменяться с капитаном Смитом, — добавил Джордж. — Капитан Б… — Он остановился, прочистил горло и поправился: — Капитан просто выполняет приказы.
— Чьи? — спросил я. — Потому что это, чёрт возьми, точно не мои.
— Капитан Смит дал нам маршрут, — сказал он. — Мы просто выполняем…
— Джордж. — Я шагнул ближе. — Ты серьёзно принимаешь меня за грёбаного идиота?
— Нет, мистер Синклер, — начал он.
Капитан шагнул вперёд, подняв руку, чтобы остановить его.
— Хватит, Джордж. Очевидно, мистер Синклер знает, что его яхта захвачена нашей командой.
— Смело. — Я сухо усмехнулся. — А теперь разворачивай эту лодку, или я позвоню в береговую охрану и упрячу каждого из вас за решётку.
Я сунул руку в карман и нащупал письмо Габриэллы от 1996 года, всё ещё сложенное внутри. Моего телефона там не было.
Даже если бы он был, я понятия не имел, будет ли здесь сигнал на таком расстоянии. Это был блеф, но он не знал этого.
Когда я поднял взгляд, я заметил, как он тянется за спину.
— Твоему отцу это не понравилось бы, — сказал он, доставая пистолет. — Руки вверх.
Усмешка тронула мои губы, когда я поднял руки.
— Тогда ты знаешь, что я его единственный сын.
— Не единственный. — Он рассмеялся. — Но семейные секреты не мне рассказывать.
Я с трудом сглотнул.
— Какого чёрта ты говоришь?
— О, ты не знал? — Он повернул пистолет набок, затем посмотрел на Джорджа. — Он не знал?
Он снова рассмеялся.
— Джордж. Скажи ему.
Джордж сглотнул, его взгляд скользнул ко мне. Я не знал, кого он боялся больше — мужчину, стоящего рядом с ним, или меня, стоящего перед ним, но он всё равно заговорил.
— Джанни Де Лука, — сказал он, прочистив горло. — София Де Лука забеременела примерно в то же время, что и твоя мать.
— Ты лжёшь. — Я отступил на шаг, заставляя себя стоять прямо.
Джордж покачал головой.
— Видишь ли, Синклер, — сказал капитан, — мне не составило труда заставить Джанни исчезнуть, и я могу сделать то же самое с тобой. — Он приподнял бровь. — Твой отец не имеет права голоса во всём этом. Как и мой брат, Андреа.
Мой желудок скрутило.
Впервые правда ударила мне в лицо.
Он только что признался, что Джанни мёртв. Мой брат.
Джанни был моим братом?
Я сглотнул, холодный пот выступил на лбу, пока я заставлял себя сохранять спокойствие, отказываясь позволить ему увидеть даже проблеск страха. Я смотрел ему в глаза, сканируя каждое движение, просчитывая каждый возможный путь к отступлению.
Но его не было.
Средиземное море окружало нас со всех сторон, шторм приближался с каждой минутой. Мне некуда было бежать.
— Тогда стреляй. — Я развёл руки, правая рука постучала по левой стороне груди. — Прямо сюда. — Мой голос разнёсся по рубке. — Убей меня сейчас.
— Тц-тц-тц.
Он щёлкнул языком, уголки губ изогнулись в ухмылке.
— Это было бы слишком просто. Тогда мне было бы некого винить.
Он поднял пистолет к виску, постучав стволом по одной стороне головы и потирая другую пальцем.
— И мне всё ещё нужна твоя яхта, чтобы найти кое-что, что я потерял тринадцать лет назад.
Он опустил руку, отступил назад и прислонился к консоли с компьютерами. Чмокнув губами, он наконец заговорил.
— Твоя мать… она была художницей, которую я нанял, чтобы копировать некоторые прекрасные картины, которые мы украли. — Он вздохнул. — Она рисовала каждую копию рядом с оригиналом, чтобы убедиться, что каждый мазок совпадает. Достаточно идеально, чтобы обмануть кого угодно.
Его глаза сузились.
— Затем я узнал, что две картины исчезли.
Между нами повисла тишина.
— Всего через месяц она покончила с собой.
Он положил пистолет на стол и скрестил руки.
— Она открыла художественную галерею, которую мы использовали для контрабанды картин. Ценные произведения поступали, она копировала их, копии либо возвращали, либо оставляли в галерее, а оригиналы мы продавали на чёрном рынке.
Тихий смешок вырвался у него, когда он сжал переносицу пальцами.
— У нас уже были покупатели на две из них. «Рождество с Сан-Франческо и Сан-Лоренцо» Караваджо и «Христос во время бури на Галилейском море» Рембрандта. Вместо оригиналов я получил безупречные копии.
Его взгляд впился в меня.
— Оригиналы, которые она спрятала, находятся где-то на Ли-Галли.
Его слова сыпались одно за другим, и весь мир, который я так тщательно выстроил, начал рушиться. Всё, что я, как мне казалось, знал, ускользало сквозь пальцы. Последние воспоминания о моей матери уступали место правде о том, кем она была на самом деле, и эта новая версия её была той, которую я не мог заставить себя любить.
Я потерял её, когда был совсем маленьким. Почти каждый её образ исчез из моего разума, а те, что исчезли, я пытался заменить образом, который создал сам. Любящая мать, которая улыбалась, рисуя в саду, вдыхала аромат голубых гортензий, которые я приносил ей с утренним кофе. Но теперь этот образ разлетелся на куски, каждый из которых упал на дно моего сознания.
Воспоминания, которые я похоронил, были теми, которые я на самом деле помнил всё это время.
Картины, которые она рисовала в саду, принадлежали семье Бьянки. Утренний кофе, который я приносил ей, она принимала со слезами, уже наполнявшими её глаза. Она сидела у окна, глядя на море, пока молчаливые слёзы катились по её лицу. Одну за другой она ставила голубые гортензии в вазу у кровати, ни разу не поднеся их к лицу, чтобы вдохнуть аромат.
Она потеряла себя задолго до того, как я потерял её.
Она долго жила с депрессией. Я видел следы на её руках. Это был не первый раз, когда она пыталась покончить с собой. Это был только первый раз, когда у неё получилось.
Годами я думал, что она была эгоистичной, что она сделала это ради себя. Но теперь я знаю, что она не видела другого способа уйти от моего отца и меня, кроме как через смерть.
Правда разбивала сердце.
Иногда люди живут с опасностью так долго, даже с опасностью внутри себя, что они перестают двигаться вообще. Они продолжают глотать боль, держать её внутри день за днём, пока не остаётся места для чего-то ещё. Моя мать стояла на этом месте годами, неся всё одна, пока однажды она просто не смогла больше нести.
Мне потребовалось много времени, чтобы понять это.
Всегда было легче винить всех остальных, чем винить её. Потому что я знал, что если я действительно позволю себе винить мать, всё, что я построил внутри себя, рухнет. Каждая стена разрушится, и я потеряю её снова, как в тот раз, когда мне было десять лет и я обнимал безжизненное тело матери, ожидая, что она проснётся.
Я просто смотрел на него, пока он продолжал болтать.
— Твой отец был ничем по сравнению с ней. Она была мозгом, и мы делали всё так, как она планировала. Всё пошло по-другому после того, как её не стало. — Он рассмеялся. — Но к счастью для нас, дочь Джорджа, Виола, нашла карту, которая ведёт меня к большему количеству золота и к тем самым картинам, а твой идиот-отец отдал её в обмен на партнёрство.
Конечно.
Я медленно вздохнул.
Мой отец никогда не собирался оставлять бизнес мне. Он только хотел держать меня как можно дальше от себя, чтобы я никогда не запутался в его грязных секретах и лжи. Чего он не знал, так это того, что брат его тайного сообщника поднялся на борт моей яхты.
И он был прав. Я хотел быть как можно дальше от всего этого. Теперь я даже сомневался в фамилии, которую носил. Я хотел вырвать её из себя.
Гнев, кипевший во мне, выплеснулся в сжатые кулаки. Вены вздулись под кожей предплечий, пока они не начали гореть. Каждая мышца моего тела кричала, чтобы я разбил их обоих об пол. Но единственные два человека на этом корабле, которым я мог доверять, не были бы в безопасности, если бы я это сделал, поэтому я заставил себя оставаться на месте.
С каждым его словом шторм становился всё сильнее. Гром прокатился по небу, сотрясая корабль под ногами, а дождь барабанил по стёклам всё сильнее. И эти два грёбаных старых дурака, которые думали, что у них стальные яйца, не обращали внимания на то, что нарастало у них за спиной.
Чувство засело глубоко в моём нутре.
Я точно знал, что должно было случиться.
И я увидел это.
Двенадцатиметровая волна-убийца поднялась из горизонта, возвышаясь над морем, набирая силу и несясь прямо на нас.
Я быстро махнул им рукой и выбежал наружу. Ключ всё ещё торчал в двери каюты. Когда я захлопнул её за собой, я запер её снаружи и помчался вниз по лестнице.
Ничто из этого больше не имело значения. Ни секреты. Ни ложь. Ничто из этого не стоило того, чтобы умереть.
Мои ноги грохотали по ступенькам, я перепрыгивал через две. Через несколько секунд я достиг верхней палубы, где находилась моя капитанская каюта. Когда я мчался по коридору, в конце показалась Изабелла.
— Иди на палубу! — крикнул я. — Забирайся в плот. Спасай себя.
— Что? — спросила она, застыв на месте, пока её взгляд не скользнул за стеклянные двери, ведущие наружу.
— Беги! Сейчас! — крикнул я, топот ног разносился по ковру.
Её глаза расширились, когда высокая волна приблизилась, поглощая горизонт с каждой секундой. Не сказав больше ни слова, она развернулась и побежала к дверям.
Она послушалась.
Я не знал, сработает ли мой план. Я даже не знал, выживем ли мы. Но я знал одно. На этот раз я не оставлю того, кого уже слишком много раз бросал.
Мои руки дрожали, когда я схватился за ручку капитанской каюты. Ключ скользнул по замку, пальцы отказывались слушаться. Я попробовал снова. Затем снова, пока он не вошёл.
Замок щёлкнул.
Я распахнул дверь. Она с грохотом ударилась о стену, сотрясая комнату, как раз в тот момент, когда яхта накренилась под очередной волной.
Блу…
— Габби, — прошептал я.
Она стояла посреди каюты, всё ещё в форме. Волосы рассыпались по плечам, обрамляя щёки в слезах. Она повернулась ко мне, губы шевелились, говоря что-то, чего я не мог расслышать из-за рева снаружи.
Я побежал к ней.
Пол резко накренился у меня под ногами, когда волна приближалась. Мне оставался всего один шаг, когда пронзительный скрежет рвущегося металла разорвал тишину яхты.
Человек, которого я ненавидел так сильно, что хотел утопить, теперь тонул рядом со мной.

----------

15

15
БЛУ
Я никогда не думала, что увижу страх на лице Оливера Синклера, но страх в его глазах напугал меня сильнее, чем когда-либо могло напугать глубокое море. Я чувствовала, как яхта дрожит под моими босыми ногами. Я слышала звуки, которые раньше слышала только в кошмарах, и в тот момент, когда я увидела его стоящим в дверном проёме, я поняла, что мой самый страшный кошмар становится реальностью.
Изабелла говорила, что шансы на это — один на миллион. Может быть, нам просто не повезло. Или, может быть, это был знак, что мы наконец сможем быть вместе где-то в лучшем месте.
Я повернулась к окну всего на секунду, и эта секунда стала худшей в моей жизни.
Когда страх загоняет тебя в угол, когда у тебя нет выбора, ты думаешь только о выживании. Ты не думаешь о том, кого любишь или кого ненавидишь. Ты думаешь только о том, как выбраться, как доплыть до поверхности. Но если ты такая, как я, настолько измотанная жизнью, что утопление почти кажется спасением, ты надеешься только на то, что даже тогда ты не будешь одна, как была одна всю свою жизнь.
Оливер был рядом со мной через секунды. Те же секунды разорвали меня паникой, потому что я знала — всё вот-вот закончится. Он потянулся ко мне, притягивая к себе. Мои руки вцепились в воротник его белой льняной рубашки, и я держалась изо всех сил.
— Останься со мной, — прошептала я, прижимаясь лицом к его груди, и мои глаза, полные слёз, встретились с его глазами.
Но не было времени на ответы. Не было времени на вопросы.
Огромная волна обрушилась на нас, поглотив целиком. Единственным звуком, вырвавшимся из нас, был один вздох, слишком маленький перед голодом моря.
Волна врезалась в окна, разбивая стёкла на тысячи острых осколков, которые вонзались в нашу кожу. Морская вода хлынула через разбитые рамы, швыряя нас о стену, затапливая капитанскую каюту. Яхта застонала под напором, затем перевернулась, и море поглотило её.
Паника разорвала меня. Мой рот открылся, когда течение вырвало Оливера из моих рук. Оно уносило нас всё дальше друг от друга, пока только кончики наших пальцев соприкасались, прежде чем разъединиться. Я погружалась всё глубже и глубже, а его тянуло к поверхности.
Мои глаза отчаянно искали его, когда он исчез надо мной. Тёмная тень кружила в воде, пока потоки пузырей затуманивали моё зрение. Моё тело извивалось и тряслось, наконец сдаваясь морю.
Я однажды читала, что когда ты тонешь, твой мозг наконец принимает то, что происходит. Он наполняет тебя странным чувством покоя, заставляя верить, что ты дышишь. Твой рот открывается шире, убеждённый, что вдыхает воздух, но всё, что он делает, — глотает воду, пока ничего не остаётся.
Для меня не было покоя. Только паника.
Я не могла сказать, что было у меня под ногами. Меня пугало не только бесконечное синее море, но и то, что скрывалось под ним. Моё зрение затуманилось, веки тяжелели, пока не начали закрываться.
Затем, внезапно, я почувствовала, как кто-то схватил меня за руку.
Ощущения во сне не такие, как в реальности. Во сне ещё есть надежда, но в реальности вся надежда исчезает. В тот момент паника овладевает тобой, потому что ты знаешь — всё кончено. Но ты продолжаешь бороться, даже когда часть тебя хочет, чтобы всё закончилось.
Оливер развернул меня, его ладони сжали моё лицо, и он покачал головой, безмолвно умоляя меня не паниковать. Мне хотелось ударить его, утащить его на дно, утопить. Но когда он указал мне направо, я поняла, почему он так старался сохранять спокойствие.
Две акулы кружили вокруг яхты, медленно уходящей под воду. Вторая волна накрыла её, и буй исчез первым. Затем меньшая, трёхметровая акула заметила плывущего человека. Она ринулась к нему с ужасающей скоростью, схватила его как добычу, и когда её челюсти сомкнулись, она замотала головой из стороны в сторону. Вода взорвалась облаком крови, когда тело мужчины было разорвано пополам. Тем временем большая акула продолжала кружить, не сводя с нас глаз. Судя по тому, что осталось от мужчины, я думаю, это был Джордж.
Но паника только усилилась. Я была бесполезна для него.
Оливер поднёс два пальца к моему лбу и мягко провёл ими по моим векам, призывая закрыть их. Когда я наконец сделала это, он потянул меня к поверхности. Мои лёгкие горели, когда я боролась за ещё один вдох, но тело уже начало сдаваться.
Тьма давно поглотила моё зрение. Теперь она проникала в мой разум. Я чувствовала, что мы приближаемся к концу. Давление в ушах нарастало, пока всё, что я слышала, — это глубокий, неумолимый гул воды, становившийся всё громче с каждой секундой.
Затем всё расплылось. Моя жизнь. Мои мысли. Реальность.
И нигде не было света.
—
Я очнулась, уставившись в тёмно-серое небо.
Я плыла. Волны несли меня, а моё тело лежало на чём-то под водой, но я не могла заставить себя посмотреть вниз. Если бы я сделала это, я знала, что паника снова поглотит меня.
Мои пальцы сжимали ткань униформы на груди так сильно, что кончики пальцев пульсировали. Слёзы приходили сами собой. Крик нарастал внутри меня, становясь слишком большим, чтобы удержать.
Это конец? В конце должен быть покой, но я всё ещё чувствовала себя в аду. Только вместо огня была вода.
Молния расколола небо надо мной. Дождь продолжал бить по лицу. Вокруг меня раздавались всплески и крики, но я не могла пошевелиться.
Что, если я должна была спасти их?
Эта мысль причиняла больше всего.
Что, если я должна была спасти Оливера и не смогла? Что, если я должна была смотреть, как он тонет? Я представляла этот исход так много раз, убеждённая, что хочу этого. Теперь, когда это стало реальностью… я бы не пожелала этого своему злейшему врагу.
Что-то внутри меня заставило мою голову повернуться налево.
Оливер плыл к перевернутому надувному плоту, дрейфующему в волнах. Позади него огромный плавник разрезал воду.
— Нет, — выдохнула я. — Осторожно!
Он оглянулся. Увидев, как акула приближается, он рванул вперёд, руки отчаянно рассекали воду. Через секунды он достиг плота.
Затем плавник исчез.
Акула нырнула.
— Нет… нет… нет…
Я зажмурилась. Крик вырвался из меня. Вода взорвалась, что-то с грохотом ударилось о плот, но я не могла заставить себя посмотреть.
— Эй!
Знакомый женский голос донёсся справа. Всплески прорезали тьму.
— Чёртова squalo17 ! Иди сюда!
— Нет, Изабелла! Ты с ума сошла? — крикнул Оливер.
Моё дыхание стало поверхностным, когда паника снова охватила меня. Я повернула голову.
Изабелла цеплялась за кусок плавающего пластика в метре от тонущей яхты. Она посмотрела на меня, губы дрожали, нижняя губа тряслась, когда слёзы наполнили её глаза. Она не повышала голоса.
«Спаси его». Я прочитала слова на её губах.
Затем, в мгновение ока, акула утащила её под воду.
На этот раз шок заставил мои глаза открыться. Тихие рыдания вырывались из меня, пока я тряслась, прислонившись к дереву подо мной. До этого момента я даже не осознавала, что всё это время плыла на двери. Моё лицо дрожало, голова медленно качалась из стороны в сторону, а слёзы больше не могли течь.
Мой взгляд скользнул по глубине, горизонту и морю, которого я боялась. Оно больше не было синим. Оно было окрашено кровью. Ещё один человек был вырван из моей жизни.
Я моргнула дважды, будто выходя из шока, когда её тело, разрезанное пополам, всплыло на поверхность. Затем реальность обрушилась на меня, и я закричала.
— Нет! — вырвалось из меня.
Я упала обратно на дверь, которая качалась подо мной, пока я плакала. Мои ладони закрыли лицо, и я рыдала в них, не в силах остановиться. Ты говоришь себе, что онемеешь, что боль не достигнет тебя, потому что ты привыкла. Но ты никогда не можешь привыкнуть к потере.
Я была полностью и безвозвратно разбита. Её больше не было. И на этот раз последний кусочек моего сердца ушёл с ней.
Теперь всё было по-другому. Раньше, когда я теряла кого-то, я каким-то образом собирала осколки себя и продолжала идти, хотя несла эту боль каждый день. Но теперь… теперь я должна была выжить. Я должна была собраться сразу, встать лицом к лицу с величайшим страхом и бороться за свою грёбаную жизнь. И у меня не осталось сил.
Не было времени скорбеть. Не было времени сидеть в шоке, плакать, хоронить её или навещать её могилу, когда мне нужно было поговорить с ней. На этот раз она плавала, как выброшенный кусок ничто, в открытом море, пока мои самые страшные страхи кружили под ней. На этот раз я не могла держать её в последний раз и унести это воспоминание с собой. Всё, что я запомню, — как она рисковала своей жизнью, чтобы спасти наши, и как чудовище из глубокого синего моря вырвало её у меня.
За такое короткое время она нашла путь под мою кожу. Она дала мне всё, что имела, даже ту маленькую надежду, которую несла для Джанни. Сама того не зная, она спасла меня дважды. Не только сейчас, но и на фермерском рынке, когда протянула мне тот розовый раскладной телефон.
Я чувствовала себя такой бесполезной. Как кусок ничто, который не мог сделать ничего.
И сквозь всю эту боль, даже если это значило бы, что она рисковала своей жизнью зря, я скатилась с двери и позволила себе упасть в море, моя онемевшая рука соскользнула последней.
Но снова Оливер поймал её.
Он втащил меня на оранжевый плот.
Он был даже меньше полутора метров в длину, едва достаточно большой для двоих, но он всё равно освободил для меня место.
Он.
Из всех людей в мире я оказалась на мели с ним.
— Зачем? — плакала я, когда он прижал мои запястья к своей груди. — Ты так сильно меня ненавидишь, что должен был спасти меня?
Он молчал, его лицо было пустым. Челюсть сжата, зрачки расширены.
— Зачем? — кричала я, пытаясь вырваться из его хватки. — Зачем, Оливер?
Он не ответил. Он просто притянул меня ближе.
Одна рука всё ещё держала оба моих запястья, а другая обвилась вокруг меня так крепко, будто он боялся, что я ускользну. Места едва хватало, чтобы дышать, и я использовала каждое поверхностное дыхание, чтобы плакать. Чтобы выпустить каждый крик, который я слишком долго держала внутри.
Он позволил мне кричать.
Он слушал.
Никто никогда не слушал.
Но он слушал.
Все остальные говорили. Каждому нужно было что-то от меня. Я всегда была рядом с ними, но никто никогда не стоял рядом со мной так. Может быть, это было то, что мне было нужно всё это время. Кто-то, кто держал бы меня, не говоря ни слова, пока я разваливалась на части снова и снова, пока не смогла наконец дышать.
С каждым рыданием его мышцы напрягались. Его сердце билось о мою щёку. Его рубашка уже была пропитана морской водой, и теперь мои слёзы тоже исчезали в ней.
Он наконец отпустил мои запястья.
На этот раз, вместо того чтобы оттолкнуть его или попытаться ударить, я обняла его.
Его рука скользнула по моей спине, притягивая ещё ближе. Я не думала, что это возможно, но каким-то образом он прижал меня ещё сильнее.
Ни за что на свете я не думала, что Оливер Синклер будет тем человеком, с которым я позволю себе развалиться на части.
Я так долго старалась оставаться сильной перед ним, боясь, что он использует мою слабость против меня. Но теперь мне не нужно было притворяться.
Это были только мы против глубокого синего моря.
— Я останусь, — наконец прошептал он. — Я здесь, Блу.
Слова осели на мне, как тёплый прилив. Будто он точно знал, что мне нужно услышать, будто заглянул в мой разум и нашёл единственное, что могло утихомирить бурю.
— Блу?
Я приподняла лицо ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.
Его большой палец провёл по моей щеке, стирая слёзы.
— Твои глаза, — сказал он с усмешкой, прежде чем его выражение снова стало серьёзным. — Я бороздил океаны всю свою жизнь… никогда не видел ничего, что могло бы утянуть меня на дно так, как они.
Моё сердце бешено забилось.
— Я ненавижу этот цвет, — прошептала я.
— Хорошо. — Его челюсть сжалась. — Я тоже.
Я попыталась отстраниться, слёзы всё ещё катились по щекам, но каждый сантиметр, который я создавала между нами, он снова закрывал, притягивая меня обратно к себе.
— Холодно, — пробормотал он. — Так мы сможем согревать друг друга, пока шторм не пройдёт.
Я перестала сопротивляться.
Может быть, он был прав.
Может быть, сейчас я могла ненавидеть его чуть меньше.
Я всегда могла ненавидеть его сильнее завтра.
Я закрыла глаза. Но как только я сделала это, я увидела Изабеллу. Я снова открыла их и уткнулась лицом в его грудь, плача в его мокрую рубашку.
Оливер, которого я знала, оттолкнул бы меня, сказал бы заткнуться и взять себя в руки. Но эта версия его позволила мне развалиться на части без единой жалобы.
Я даже не была уверена, что я об этом думаю.
Дождь всё ещё барабанил вокруг нас, а плот дрейфовал всё дальше от яхты, уже наполовину поглощённой морем. Держа меня одной рукой, он потянулся за маленьким веслом и толкал нас по воде, обыскивая обломки в поисках чего-то, что могло бы помочь нам выжить.
Я никогда не чувствовала себя более бесполезной.
Но он не сказал ни слова.
Где-то в глубине души часть меня всё ещё верила, что я умерла. И что он тоже. И это была какая-то извращённая версия загробной жизни, где Оливер Синклер на самом деле был хорошим парнем. Где он на самом деле был добр ко мне.
Может быть, у Изабеллы был план для нас. Может быть, она видела то, что нам было нужно, прежде чем мы сами смогли это увидеть.

----------

16

16
СКВАЛО(АКУЛА)
Шторм наконец утих, но вместо солнца наступила ночь. Море наиболее опасно после наступления темноты. Именно тогда хищники выходят на охоту. И осознание того, что мы ещё не спаслись, что самое трудное только начинается, давило на меня сильнее всего. Я думал уже не только о себе. Она тоже была здесь.
Она тоже не могла спать.
Она лежала рядом, пока я вёслами отталкивал нас от яхты. Теперь там ничего не осталось. Никто не выжил. Мне удалось собрать лишь несколько кусочков хлеба, всё ещё запечатанных в пластик, в котором их замораживали повара, несколько маленьких коробочек с соком и одну бутылку воды. Всё остальное либо испортилось, либо затонуло вместе с яхтой.
Ночное небо всё ещё было усеяно серыми облаками, но звёзды пробивались сквозь них.
Я посмотрел на неё.
Её губы были сухими. Кончик носа всё ещё был красным от слёз, а глаза соответствовали этому цвету — тонкие капилляры разбегались по ним от солёной воды и бесконечных рыданий. Её грудь поднималась и опускалась слишком быстро, каждое дыхание выдавало бешеный ритм её сердца. Она всё ещё боялась.
Одна рука сжимала ткань моих льняных брюк. Другая вцепилась в верёвку по краю плота.
Время от времени она моргала, но в основном лежала в тишине, глядя в звёзды. Её челюсть сжималась, когда она пыталась успокоиться. Затем, понемногу, тревога возвращалась, хотя и не так сильно, как прошлой ночью, когда я нашёл её скорчившейся у перил террасы на солярии, цепляющейся за них.
Я втянул весло в плот и положил рядом. Мышцы свело от часов гребли, боль распространялась по рукам с каждым движением. Дотянувшись до левой стороны льняной рубашки, я оторвал узкую полоску ткани, шириной всего в несколько сантиметров, достаточно длинную, чтобы завязать.
— Ты мне доверяешь? — спросил я после целого дня молчания.
Она посмотрела на меня. Обычно я ожидал, что её острый язык что-нибудь ответит, но она была настолько разбита, что только кивнула.
— Закрой глаза, — сказал я, помогая ей приподняться.
Она закрыла. Как только её глаза закрылись, я обернул полоску ткани вокруг её головы и аккуратно завязал поверх глаз.
Её пальцы коснулись ткани. Она облизнула сухие губы и тихо спросила: — Зачем это?
— Нельзя бояться того, чего не видишь, — сказал я, помогая ей снова лечь.
— Спасибо, — прошептала она, и её дыхание начало замедляться.
Я попытался закрыть глаза, сдаться изнеможению, но не смог. Как только я сделал это, я увидел кровь повсюду. Акулы преследовали меня в воде, всегда прямо за мной.
Я откинулся на надувную спинку плота. Когда я устроился, что-то впилось в мой правый карман. Я засунул руку внутрь и достал скомканный, промокший лист бумаги и связку ключей.
Ключ.
Я совсем забыл о том, который Джанни дал мне в ночь своего исчезновения. Всё ещё казалось почти нереальным, что он мог быть моим братом.
Я не поверил ни одному слову Бьянки. И всё, что я хотел раскрыть, ушло на дно моря вместе с ними.
Скомканная бумага была письмом от Блу, датированным 1996 годом, написанным, когда ей было всего четырнадцать. Оно было истрёпанным и мокрым. Может быть, это был знак выбросить его в море и оставить прошлое там, где ему место, но моему разуму нужно было знать, что она написала.
Она подсунула письмо в мой школьный шкафчик и больше никогда о нём не упоминала. Может быть, потому что я проигнорировал его. Я знал, что, если прочитаю его и кто-то другой найдёт, нас снова будут дразнить.
После того дня, когда я нашёл письмо, я не видел её неделю. Когда она наконец вернулась, она носила длинные рукава посреди жаркой солнечной весны. Я никогда не спрашивал Джанни, что происходит. Он боролся со своей собственной зависимостью, и каким-то образом я знал, что он тоже не замечал, что происходит с ней.
Я глубоко вздохнул и развернул бумагу, но чернила расплылись по страницам. Слова были не более чем размытыми пятнами, их невозможно было прочитать. Мне придётся подождать, пока оно высохнет.
Тихо вздохнув, я аккуратно сложил письмо и убрал обратно в карман, пока она шевелилась рядом.
— Оливер? — Её рука протянулась, ища меня. — Ты можешь подержать меня ещё немного?
Я закрыл глаза и скользнул вниз, пока моя голова не оказалась рядом с её. Протянув одну руку под неё, я осторожно притянул её к своей груди.
Ночной воздух стал холодным, и она была единственным теплом, оставшимся рядом со мной.
Без слов я придвинулся к ней.
Она тоже молчала. Не знаю, было ли это тепло между нами или просто её присутствие, но впервые с тех пор, как всё рухнуло, мой разум наконец затих.
Я закрыл глаза и медленно провалился в сон.
—
Звук чаек вырвал меня из сна. Я резко проснулся, моргая, пытаясь понять, действительно ли я слышал их или мне показалось. Прежде чем потереть глаза, я искал, откуда доносились крики.
Туман медленно рассеивался, солнце пробивалось сквозь облака. Наступило утро. Тёплый оранжевый свет разливался по морю, пока мы дрейфовали на плоту. Когда мои глаза привыкли к свету, я заметил вершину маяка вдалеке, его маяк всё ещё горел, указывая путь. И когда туман продолжал отступать, я понял, что мы гораздо ближе, чем я думал.
— Это остров, — улыбнулся я и подпрыгнул, чтобы грести в его сторону.
Движение разбудило Габриэллу.
Она слабо приподнялась на плоту, пальцы шарили, пока не нашли край моих брюк. Она сжала их и тихо спросила: — Мы дома?
— Нет, — сказал я. — Но мы близко к земле. Я думаю, это один из островков у Ли-Галли.
Она кивнула и продолжала держаться за меня.
Раньше это раздражало меня. Я отстранялся или отталкивал её руку. Но теперь я хотел, чтобы она была ближе, и ближе, и я даже не знал, почему.
Я греб так быстро, что не заметил острых скал, окружавших остров, их острые края скрывались под поверхностью, готовые разорвать дно плота. На одной из них всё ещё держались остатки маленькой рыбацкой лодки, разбитой о камень.
Я замедлил гребки, направляясь к маяку, но течение понесло нас к задней части острова, на противоположную сторону от маяка.
Утро было невероятно неподвижным. Я посмотрел в воду и увидел её глубину. Море было таким прозрачным, что казалось бесконечным.
Не было ни одной рыбы.
Если это был Ли-Галли, он был известен как Острова сирен из-за этих скал. Согласно мифам, сирены жили в пещерах на острове, и когда корабли подплывали слишком близко, они звали моряков, заманивая их ближе, пока корабли не врезались в скалы и не тонули. Греки верили, что сирены пожирали моряков, но позже истории стали меньше о монстрах и больше о мести.
Странно, как эти мифы почти исчезли. Мы даже не знаем, были ли наши предки совершенно безумны, когда придумывали их, или в историях была скрыта правда.
В любом случае, я не верил в сирен, но верил в опасность.
Особенно когда я заметил ту же акулу, которая напала на нас у яхты, скользящую за нами под поверхностью.
— Чёрт, — пробормотал я, замедляя гребки. Каждая грёбаная вибрация, казалось, притягивала её ближе.
Эти животные должны были быть умными. Они редко нападали на людей. Но что-то постоянно привлекало эту к нам. Может быть, снизу мы выглядели как морские черепахи, плавающие на поверхности. Или она действительно хотела показать нам, что они на вершине пищевой цепи.
Затем, когда до берега оставалось не более пяти метров, плот задел скалу и с лязгом остановился.
Я почувствовал, как внутрь хлынула ледяная вода. Маленькие рыбки проносились по плоту вместе с буханкой хлеба, всё ещё запечатанной в пластиковом пакете.
— Чёрт, чёрт, чёрт, — снова пробормотал я. — Габриэлла, что бы я тебе сейчас ни сказал, пожалуйста, не паникуй.
Это было бессмысленно.
В ту же секунду, когда её рука коснулась воды, она сорвала повязку, которую я сделал из своей льняной рубашки, и закричала.
Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Если я не утоплю её сейчас, то никогда не сделаю этого.
Она запаниковала, её руки бешено размахивали во все стороны, только толкая плот глубже под воду.
— Нам нужно плыть к берегу, — сказал я.
Плот застрял на скале, один конец был закреплён на месте, а другой поднят вверх. Приподнятый конец давал нам обоим место, чтобы стоять, и на данный момент этого было достаточно.
Мне нужно было сначала успокоить Габриэллу и отвлечь акулу от нас.
Я поднял её рядом с собой и сказал: — Просто смотри на землю.
Я глубоко вздохнул, положил две маленькие коробочки с соком и буханку хлеба рядом с ней. Остальные припасы уже уплыли. Затем я забрался наверх, схватил весло и оттолкнул плот обратно в воду.
Он уплыл именно так, как я и надеялся. Так же поступила и акула.
Прежде чем выпрямиться, я запихал хлеб и коробочки с соком в карманы, пытаясь сохранить то немногое, что у нас осталось.
Как только я шагнул обратно к ней, её руки крепко обвились вокруг меня.
Я знал, что она напугана, но она чуть не столкнула нас обоих прямо в пасть морскому чудовищу.
— Успокойся, — сказал я, хотя думаю, что говорил это столько же себе. Знакомое раздражение возвращалось всякий раз, когда дело касалось её.
Я осторожно развернул её, держа за бёдра. Одна рука обвилась вокруг её плеч, ладонь лежала у её челюсти, чтобы она смотрела на остров, а другая держала её близко.
— Сосредоточься на суше, можешь?
Она кивнула.
— Теперь вдохни.
Ветер донёс до меня её запах ванили, и, прежде чем я осознал, я закрыл глаза и вдохнул его.
— Не знаю, смогу ли я, — прошептала она, дрожа под моими руками.
— Сможешь, — сказал я. — Ты должна.
Она снова кивнула.
Я узнал этот участок воды.
Это был залив акул, о котором говорили моряки однажды ночью на одной из моих вечеринок. Один из них утверждал, что если акула подходит слишком близко, можно оттолкнуть её руками.
Может быть.
Но как можно оттолкнуть зверя длиной почти четыре метра?
Меньшие акулы, кружившие под нами, были едва полметра, но настоящий монстр снова вынырнул, вырвавшись из воды и сомкнув челюсти на дрейфующем плоту в нескольких метрах.
Сейчас или никогда.
— Мы должны сделать это сейчас, — сказал я чуть громче, паника уже проскальзывала в мой голос.
Она кивнула.
Мы скользнули в море как можно тише, стараясь не плескаться и не привлекать к себе внимания.
Затем мы поплыли.
Я был быстрее неё. Она отставала, останавливаясь через каждые несколько гребков, плача, пытаясь продолжать. Затем она застыла.
— Подо мной что-то есть.
— Чёрт.
Я развернулся и поплыл обратно к ней.
— Обхвати мою шею.
Она медленно забралась мне на спину.
— Закрой глаза, — сказал я. — И успокойся.
Она не ответила.
Я чувствовал, как её сердце колотится о мою спину, бьётся так сильно, что почти совпадает с моим. Я плыл так быстро, как мог, отказываясь оглядываться. Мне было всё равно, что там было. Я хотел только, чтобы мы выжили.
Облегчение захлестнуло меня, когда мои ноги коснулись дна.
Крупные камни давили под подошвами, и ещё несколько шагов опустили воду до колен. Маленькие рыбки разбегались вокруг нас, плавая между камнями, вероятно, прячась от хищников на глубине.
Я обернулся.
Акула всё ещё была там. Всё ещё следовала за нами.
— Какого чёрта? — закричал я.
Я снял Габриэллу со спины и взял на руки, побежав по мелководью, пока не достиг каменистого берега. Её голова мягко ударялась о моё плечо с каждым шагом.
Когда я наконец опустил её на камни, она посмотрела на меня уставшими глазами и прошептала: — Спасибо.
Прежде чем я успел что-то сказать, она снова обняла меня, будто ждала этого момента все эти годы.
Я медленно выдохнул и обнял её в ответ.
— Всё в порядке, — сказал я. — Нам нужно найти какое-нибудь укрытие до темноты.
Она отстранилась и осмотрела остров.
Он был маленьким, но достаточно большим, чтобы обойти его с одного конца на другой заняло около четырёх часов.
— Смотри, — сказала она, указывая вперёд. — Пещера.
Пещера была врезана в береговую линию, наполовину поглощённая морем, а другой вход открывался на узкий пляж. Она подойдёт на несколько часов. Я хотел добраться до другой стороны острова до темноты. Маяк был, вероятно, самым безопасным местом здесь, и, возможно, там даже кто-то жил.
Мы медленно направились к пещере, добравшись до входа через несколько минут. Я держал Габриэллу позади себя, проверяя каждый угол, чтобы убедиться, что безопасно. Кроме мелкой воды, скопившейся вдоль одной стороны, остальная часть пещеры выходила на небольшой пляж, усеянный гладкими камнями. Справа бетонные ступени поднимались к верхней части пещеры.
Возможно, мы были не одни. Эти ступени не появились сами собой. Кто-то построил их, доставил бетон сюда. Мысль немного успокоила меня, но и держала в напряжении. Я понятия не имел, кто был здесь и будут ли они враждебны.
— Думаешь, здесь кто-то есть? — спросила она.
— Не знаю, — сказал я. — Мы могли бы остаться здесь и отдохнуть, а затем выяснить, как добраться до маяка.
Она кивнула.
Пройдя мимо меня, она развязала повязку со лба и обмотала её вокруг запястья. Она повернулась к морю и села в нескольких шагах, глядя на воду. На этот раз на её лице не было паники, только беспокойное напряжение.
— Что, если мы застрянем здесь навсегда?
— Мы справимся, — сказал я, подходя к ней.
Я опустился рядом с ней, галька зашуршала подо мной, её звук прокатился по пещере.
Из карманов я достал две маленькие коробочки яблочного сока Valfrutta с трубочками, приклеенными сбоку. Я отклеил трубочку, проткнул ею серебряную фольгу и протянул одну ей.
— Выпей это.
— Хочешь меня отравить? — спросила она, взяв коробочку.
Она посмотрела на меня этими озорными голубыми глазами, вставила трубочку между губ и сделала глоток.
— Знаешь, — рассмеялся я, — я думал об этом несколько раз, но думаю, ты можешь быть полезной.
— Да, — сказала она со вздохом, сделав ещё один глоток сока. — Теперь ты должен выпить свой, иначе я действительно подумаю, что ты отравил мой.
Я приподнял бровь, не сводя с неё глаз. Я отклеил трубочку от своей коробочки, проткнул фольгу, поднёс ко рту и отпил. Холодная морская вода сохранила его удивительно прохладным и освежающим, хотя у него всё ещё был тот пресный вкус без сахара, предназначенный для детей.
— На вкус как яд.
Она рассмеялась и откинулась на камни.
— Это не похоже на меня, Оливер. Или на тебя, — сказала она. — Мы должны паниковать, искать еду, искать что-то, что сохранит нам жизнь. Но мы просто лежим здесь, спокойные, на краю пляжа.
— Может быть, мы просто устали, — сказал я, вытягиваясь рядом с ней.
— Может быть.
Она помолчала мгновение, затем спросила: — Что, если нам действительно придётся остаться здесь до конца жизни?
— Честно говоря, — рассмеялся я, — может быть, это было бы не так уж плохо. Я давно хотел убраться из Амальфи.
— Я тоже, — сказала она. — Но каким-то образом я всегда боялась.
— Ещё одна вещь, которой ты боишься? — Я повернулся на бок, опершись на локоть, галька впивалась в руку, пока я положил голову на ладонь.
Она не ответила сразу. Она медленно вдохнула.
— Я боюсь многого, — сказала она. — Включая тебя.
— Меня? — Я уставился на неё.
— Ты можешь быть страшным.
— Ты тоже, — рассмеялся я.
Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. Её глаза были уставшими, красными от слёз, но она ничего не сказала.
Было так много вопросов, которые я хотел задать ей, и один наконец сорвался с моих губ.
— Можно тебя кое-что спросить? — наконец сказал я.
Она кивнула.
— Ты знала о моём отце и твоей маме?
Вопрос мучил меня так долго, что я хотел, чтобы он оказался между нами.
— Что именно? — спросила она.
— Ты столько раз приходила в мой дом, когда мы были детьми. Твоя мать всегда брала тебя с собой. Я не понимаю, как ты не поняла, что между ними что-то было.
Она долго молчала.
— Я знала, — честно сказала она.
Мои руки начали дрожать.
Правда была в том, что я тоже знал и не сказал ей. Вероятно, она думала то же самое.
— Я видела их вместе несколько раз, и некоторые вещи не имели для меня смысла, когда я была ребёнком. Позже я начала складывать кусочки воедино.
— Ты думаешь, всё было бы иначе, если бы они остались вместе после… ну… моей матери…?
— Нет, — просто сказала она. — Моя мать настолько эгоистичный человек, что утащила бы всех нас на дно. Я думаю, это одна из причин, почему твой отец ушёл от неё сразу после смерти твоей матери.
Она медленно вдохнула. — Я долго отталкивала это, потому что она таскала меня с собой повсюду, когда я была ребёнком, будто хотела, чтобы я видела каждую уродливую часть мира. И когда я встретила твою мать, она поняла, что может использовать меня, чтобы отвлекать её, и я ненавидела эту часть.
Это ранило больше, чем всё, что она сказала до этого. Она знала их. Она понимала их. Но она никогда не понимала меня. Почему я был так зол из-за этого…
Я вскочил на ноги.
— Значит, ты знала? — Моя челюсть сжалась. — Ты знала всё это время, что твоя мать трахалась с моим отцом, пока ты была в саду и рисовала с моей матерью?
— Нет, — сказала она, пытаясь подобрать слова, но я перебил её.
— Засунь свои грёбаные оправдания, Габриэлла.
Я развернулся и выбежал из пещеры, оставив её позади.
Она бросилась за мной.
— Не оставляй меня.
— Ты заслужила. — Слова вырвались из моего рта.
— Ты заслуживаешь быть одна. — Мои руки взлетели к вискам, когда давление нарастало внутри черепа. — Ты знаешь, как это больно? Знать, что ты знала всё это время и продолжала приходить к моей матери, пока твоя мать спала с моим отцом за нашей спиной?
Каждое слово выходило острее предыдущего.
— Ты такая же, как она. Ты такая же, как твоя мать.
Её глаза наполнились слезами.
— Это неправда, Оливер.
Она сделала ещё один шаг.
— Не подходи ближе. — Я указал на неё, рука дрожала. — Ты и твоя мать — главная причина, почему моя мать мертва. Может быть, и Джанни тоже, раз он — точная копия нашего отца. — Я горько рассмеялся. — Но ты, вероятно, знала и это.
— Прости? — прошептала она. — Джанни… чей сын?
— Да. — Пустой смех вырвался из меня. — Представь себе. Он тоже мой брат. Чудо, что ты тоже не его. Тогда мы все могли бы быть одной большой счастливой семьёй. Похоже, твой отец испортил их план.
— Я ненавижу тебя.
Она отвернулась, слёзы текли свободно.
— Я лучше утону, чем останусь на этом острове с тобой.
— Может быть, мне следовало дать тебе утонуть.
Как только слова сорвались с моих губ, они пронзили и меня, уходя глубоко под кожу.
Она издала разбитое рыдание и побежала обратно к пещере.
Часть меня ненавидела себя за эти слова.
У жизни был способ обрушивать на меня всё сразу, и теперь, когда я больше не мог этого выносить, все вокруг меня раздавливались этим грузом. Я должен был уйти, прежде чем раню её ещё сильнее, потому что гнев внутри меня разрастался, пока не становилось невозможным его сдерживать. В тот момент я знал, что могу уничтожить её, не моргнув глазом.
Поэтому я пошёл.
Узкая тропинка поднималась к холму, и я смотрел на неё, пока её рыдания эхом разносились из пещеры позади меня, следуя за мной ещё долго после того, как я ушёл.
Я зажмурился, кулаки сжались так сильно, что я чувствовал пульсацию кожи под ногтями.
Я снова оставил её.
На этот раз это ранило меня ещё сильнее.
Что со мной происходит?
Я никогда не чувствовал ничего подобного раньше.
Что она делает со мной?
Она проникла в каждую похороненную часть меня и разбудила её.
Теперь я не мог перестать чувствовать.
Чёрт возьми, Блу. Я уничтожу тебя так же, как ты уничтожила меня.

----------

17

17
БЛУ
Одно из самых печальных — то, что я так старалась сделать других счастливыми, пытаясь не чувствовать себя никчёмной, потому что не могла сделать счастливой себя.
Энни, Изабелла, Джанни… единственные люди, которые были рядом со мной, те, за кого я боролась, чтобы удержать их, — всех их у меня отняли. Я до сих пор не могу понять, какую карму я заслужила, чтобы это случилось.
Был ли Оливер прав? Заслужила ли я быть грустной и одинокой?
Эта часть его слов ранила не так сильно, как когда он сказал, что я такая же, как моя мать. Всю свою жизнь я делала всё, чтобы никогда не стать ею, а теперь, с годами, я начинаю задаваться вопросом, неизбежно ли это. Что однажды я стану этой горькой, эгоистичной версией её. Как только эти слова были произнесены, они врезались в мой разум, проигрываясь снова и снова, пока я не могла от них избавиться.
История была старой как мир. Оливер снова заставил меня плакать.
Я ненавидела эту слабую версию себя, ту, которая узнала, каково это — когда тебя так крепко обнимают, будто никогда не отпустят. Я всегда боялась, что однажды он ослабит хватку.
Теперь, когда он это сделал, я даже не знала, что чувствовать.
Будто все эти годы ненависти поглотили меня целиком, оставив лишь эту удушающую потребность в нём, в его руках, обнимающих меня. Ненависть всё ещё была там, но она медленно становилась не более чем пустыми словами вместо того, что я действительно чувствовала.
Мои руки вцепились в колени, дрожа, когда тревога проникла под кожу, посылая дрожь по телу. Я знала, что будет дальше. Я буду смотреть в пустоту, тихо покачиваясь вперёд-назад, пытаясь успокоить бурю внутри себя.
Холодный ветер коснулся моей спины, оставив ощущение, похожее на призрачные отпечатки ладоней.
Я ахнула и оглянулась, но там никого не было. Всхлипнув, я вытерла слёзы, пытаясь отогнать мысль, что где-то рядом прячется призрак. Ещё один порыв ледяного воздуха пронёсся мимо, приподнимая пряди моих волос.
Я повернулась к лестнице, уверенная, что ветер дул оттуда, и заметила, что каменные ступени мокрые, поблёскивая в тусклом свете. Кто бы их ни построил, он прикрепил к стене пещеры тонкие железные перила, достаточно прочные, чтобы держаться при подъёме.
Я встала, босые ноги скользили по рассыпающейся гальке, пока я боролась, чтобы добраться до лестницы. Когда я достигла первой ступеньки, моя рука обхватила перила, и я медленно начала подниматься. Ещё один холодный порыв накрыл меня, на этот раз подталкивая вверх по лестнице.
Я проглотила комок, застрявший в горле, и продолжала подниматься, пока не достигла верха. Двери не было, только отверстие в земле для более лёгкого спуска. Я поспорила бы, что именно так люди когда-то добирались до острова, поскольку маленький пляж внутри пещеры был единственным местом без скал и подводного рифа, способного разорвать корабли на части.
Опираясь рукой о землю, с глазами, всё ещё жгущими от слёз, и словами, отказывавшимися покидать горло, я подтянулась.
Передо мной простирался лишь луг, усеянный камнями. А позади меня — высокие скалы, скрывавшие под собой пещеру. Где-то рядом я услышала тихое журчание ручья и медленно направилась вправо.
Резкий порыв ветра толкнул меня, отталкивая от этого направления, будто не хотел, чтобы я шла туда. Пресная вода была бы хорошим знаком. Узкая тропинка уходила в лесистую часть острова, но там не было ни следа ручья. Тем не менее, я пошла по ней, мои ноги несли меня вопреки предупреждению, которое, казалось, давал ветер.
Прошло почти три часа с тех пор, как ушёл Оливер, и с каждой минутой моя надежда на его возвращение опускалась всё глубже, вместе с любой надеждой покинуть это место. Если я хотела выжить, я должна была взять судьбу в свои руки.
Меньше чем через минуту я нашла ручей.
Я поспешила к камням, образующим неглубокую круглую чашу, собирающую воду внутри. Выглядело так, будто кто-то приспособил это место для жизни, только чтобы покинуть его по причинам, которых я не могла понять.
Мои колени подкосились, и я опустилась на камни. Одна рука держала меня за каменную стену, а другая опустилась в воду. Она была ледяной. Надо мной солнце наконец пробивалось сквозь облака, его тепло расползалось по поляне. Допив маленький сок, который дал мне Оливер, тремя отчаянными глотками, холодная вода показалась раем.
Зачерпнув её ладонями, я плеснула на щёки, затем на грудь и руки. Несколько капель попали на губы. Я поймала их языком и сразу поняла, что это пресная вода.
Жажда, терзавшая горло, не заботилась о бактериях или о том, что ещё могло в ней скрываться. Всё, чего я хотела, — это холодная вода и тенистое место в лесу позади меня.
Я снова опустила руки в бассейн, наполнила ладони и поднесла воду ко рту. Я пила, пока она не потекла по горлу.
Откинувшись на камень, я подняла глаза к небу.
Я понятия не имела, сколько времени. Всё, что я знала, — я должна была быть на яхте неделю, а вместо этого оказалась на уединённом острове с мужчиной, которого не выносила. Если бы до этого дошло, я бы с радостью столкнула его со скалы и смотрела, как он тонет.
Я закрыла глаза всего на мгновение, переводя дыхание после всего, что случилось, давая душе отдохнуть от всех слёз и потерь. Моя грудь онемела, а горло всё ещё горело от солёной воды, которую я проглотила прошлой ночью. Мои лёгкие всё ещё несли её жжение, будто не смогли от него избавиться.
Я так хотела уехать из Амальфи, и теперь, когда вселенная дала мне именно это, я всё равно не была в покое. Может быть, нам суждено оставаться на одном месте, пока мы не найдём себя, чтобы, когда мы наконец переедем куда-то ещё, мы были способны быть счастливыми. Но на данный момент я забыла, как вообще чувствуется счастье.
Крик донёсся издалека, заставляя меня встать.
Затем раздался безошибочный звук моего собственного имени.
— Габриэлла.
Я знала, что это Оливер. На этом острове больше никого не было.
Тем не менее, я осталась на месте, окутанная онемением. Если он так хотел найти меня, пусть ищет.
— Пожалуйста, Габриэлла, — снова услышала я его голос, на этот раз гораздо ближе. — Где ты?
Он ругался, проклинал, кричал, пока голос не сорвался. Я не могла не задаться вопросом, будет ли ему вообще не всё равно, если я умру здесь, на этом камне. Моргнул бы он хоть раз после всего, что сказал мне? Я знала, что держала всё в себе, но как я могла сказать ему что-то, когда он всё время злился на меня?
А затем то, что он сказал о Джанни — что он был сыном его отца. Эта мысль переворачивала желудок. Это означало, что моя мать тоже лгала моему отцу. Она лгала два года, пока Джанни жил под его крышей как его сын. Затем она родила меня, и все, кто нас знал, всегда говорили, что я — точная копия отца. Никто никогда не говорил этого о нём.
Мне было интересно, что он чувствовал. Как он знал, что отец благоволил мне до самого дня своего ухода. А когда он ушёл, Джанни принял это гораздо легче, чем я когда-либо могла.
Вырасти без отца оставило шрам, который никогда по-настоящему не зажил. Я искала его в каждом встреченном лице, но никто никогда не был достаточно хорош. Он был для меня всем, и маленькая девочка внутри меня всё ещё жаждала любви, которую он никогда не дал.
Я выросла, цепляясь за фантазию, что однажды он может вернуться, но с каждым годом эта надежда угасала.
И теперь, зная, что Джанни всё это время имел нашего отца рядом, даже не осознавая этого, в то время как я всё ещё надеялась, что однажды наш вернётся, — это разбивало моё сердце ещё сильнее.
Я скучаю по нему.
Мой брат был моим человеком, и прошла уже почти неделя с тех пор, как он был рядом со мной.
Я вытерла слёзы, скатившиеся по щекам, уставшая от всего этого.
Торопливые шаги приближались ко мне, но я не сдвинулась ни на дюйм.
Оливер был рядом со мной через секунды. Его руки обвились вокруг меня, пока он пытался отдышаться, выглядя совершенно потерянным. Я никогда не видела его таким.
Его дыхание коснулось моей шеи.
— Чёрт, я думал, что потерял тебя.
Я закрыла глаза. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы кто-то сказал эти слова, хоть раз в жизни, с искренним страхом и беспокойством, я всё равно прижала ладони к его голой груди и оттолкнула его.
— Если ты так обо мне беспокоился, тебе не следовало уходить в первую очередь.
Мои глаза встретились с его.
Одна рука лежала рядом со мной, когда он присел передо мной на корточки. Его льняная рубашка была разорвана штормом, волосы слиплись от соли.
— Не давай мне пустых обещаний, — прошептала я, отводя взгляд на мгновение. — И если ты собираешься уйти снова, не возвращайся. Этот остров достаточно велик, чтобы мы никогда больше не увидели друг друга.
Он посмотрел на меня, вглядываясь в моё лицо.
Через секунду его ладонь лежала на моей щеке. Его большой палец мягко провёл под моим глазом, поймав слезу до того, как она достигла уха.
— Прости, — тихо сказал он. — Ты можешь простить меня?
Я покачала головой, сглотнув сухость во рту.
Он держал мой взгляд, одна бровь приподнята в этой бесконечно раздражающей манере Оливера Синклера. Плейбой. Высокомерный. Законченный придурок.
— Нам нужно добраться до маяка, — сказал он. Другая рука присоединилась к первой, и он взял моё лицо в ладони. — Здесь больше никого нет. Только мы, и маяк — самое безопасное место, особенно ночью.
— А если я не хочу идти? — Я отняла его руки. — Я могу остаться здесь.
— Я понесу тебя, если понадобится.
Его глаза потемнели, когда он поднялся на ноги, выпрямившись во весь рост.
Я закатила глаза. — Я бы посмотрела, как ты попробуешь, — фыркнула я. — Придурок.
Он только улыбнулся, широкая улыбка расплылась по его лицу, когда одна бровь изогнулась.
Я лучше умру, чем проведу остаток дня на его широких плечах.
— Упрямая… — пробормотал он.
Прежде чем я успела среагировать, он оказался рядом со мной. Одна рука обвилась вокруг моей талии, поднимая меня на ноги, затем, одним быстрым движением, он перекинул меня себе на спину.
— Ладно, ладно! Я пойду, — закричала я, ударив кулаком по его плечу.
Он зашипел.
Движение потянуло его разорванную рубашку, и впервые я ясно увидела его спину. Половина её была покрыта зловещими фиолетовыми синяками.
— Оливер, — мягко сказала я, — можешь опустить меня.
— Ты босая, — ответил он. — Путь к маяку грубый. Так лучше. Доверься мне.
Довериться?
Теперь он хотел, чтобы я доверилась ему?
— Мне неудобно.
Он снял меня со спины, поднимая, пока я не оказалась у него на руках.
Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, и мой взгляд скользнул по венам, бегущим по ней, наблюдая, как они напрягаются с каждым шагом, прежде чем проследить линии его сильных рук, удерживающих меня.
— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как жар приливает к щекам.
Я отвернулась, надеясь скрыть румянец, но он уже заметил. Улыбка тронула уголки его губ.
Я так старалась не сказать ничего, что могло бы начать новую ссору. Казалось, всякий раз, когда Оливер и я обменивались более чем двумя словами, мы вцеплялись друг в друга, как кошка с собакой.
Но я всё равно хотела спросить его о Джанни. О том, что он имел в виду, когда сказал, что я такая же, как моя мать. Я хотела спросить, почему он так сильно меня ненавидит, хотя часть меня уже подозревала, что ответ был связан с ней.
Я открыла рот.
Затем закрыла его снова.
Каждый вопрос вертелся на кончике языка, но я не могла выдавить ни одного.
— Я всё ещё не простил тебя, — сказал он. — Для нас обоих будет лучше оставить прошлое в покое. По крайней мере, пока.
— Так мы должны притворяться, что ты не причинял мне боль снова и снова? — Я издала пустой смех. — И быть… друзьями?
— Мы оба знаем, что не можем быть друзьями.
Он ни разу не посмотрел на меня.
— Я забыла, — сказала я с безрадостной усмешкой. — Ты не можешь дружить ни с кем, у кого между ног нет члена, иначе ты с ним переспишь.
Он остановился и посмотрел на меня.
— Ты очень усложняешь мне задачу не сбросить тебя с этой скалы, Габриэлла.
Я сжала губы, нахмурившись, и всадила кулак в его грудь, твёрдую как камень.
— Сделай это. Может быть, я наконец избавлюсь от тебя.
Он рассмеялся.
— Клянусь, я сделаю это.
— Сделай.
Он отбросил меня от своего тела, и на одну ужасную секунду я подумала, что он действительно собирается отпустить.
Вместо этого он резко притянул меня обратно к себе.
— Это было бы слишком просто.
Он опустил меня на ноги.
— Я сделаю так, чтобы каждый твой день был испорчен, пока ты не начнёшь умолять меня утопить тебя.
— Ты знаешь, я могу сделать то же самое с тобой. — Я поднялась на цыпочки, поморщившись, когда острые камни впились в ноги. — Когда ты заснёшь, я просто задушу тебя своей собственной задницей.
Он приподнял бровь. — Вау, — усмехнулся он. — Габриэлла Де Лука. — Он шагнул ближе, опуская лицо так, что оно оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Его рука легла на мою грудь, пальцы впились в расстёгнутую ткань тёмно-синей рубашки. Затем он поднял меня над землёй, мои ноги беспомощно болтались в воздухе.
— Ты хочешь сказать, что хочешь сесть мне на лицо?
Его взгляд скользнул с моих глаз на мои губы.
— Нет, — сглотнула я. — Я. Не. Хочу. Этого.
— Тогда не дразни меня, — сказал он, притягивая меня ещё ближе, пока его рот почти не коснулся моего.
Я подняла руки и прижала их к его, постучав по кулакам, пока он не отпустил. Медленно он опустил меня обратно на землю, прежде чем отступить.
— Можешь идти, — сказал он. — Теперь камни должны быть в порядке.
Камни под моими босыми ногами стали мягче. Острые края больше не впивались в кожу. Маленькие клочки травы пробивались сквозь щели между камнями, а пучки жёлтых цветов выталкивались из карманов земли.
Я сосредоточилась на них, отчаянно пытаясь думать о чём угодно, кроме того, что только что произошло. Всё моё тело дрожало, мурашки бежали по позвоночнику.
Будто он изменил химию в моём мозгу, пропитав её ядом. Мурашки, разбегавшиеся по коже от одного прикосновения, были тем, чего я никогда не испытывала раньше.
Я никогда не чувствовала этого раньше. Я никогда не позволяла никому заставить меня чувствовать это.
Стены, которые я построила вокруг себя, никогда не трескались. Я сделала так, чтобы они стояли вдвое крепче, непробиваемые. Но каким-то образом он нашёл самую маленькую трещину и проскользнул внутрь без приглашения.
Почему, чёрт возьми, это должно было случиться?
Почему мой мозг не мог вспомнить, как сильно он ранил меня между 1992 и 2003 годами? Это было одиннадцать лет ненависти. Так почему же я не чувствовала её сейчас?

----------

18

18
СКВАЛО(АКУЛА)
Прошло два часа молчания, и я предпочитал так. Потому что, если бы она сказала хоть слово снова, я бы сделал что-то, о чём пожалел бы. В моей голове были сотни способов заставить её замолчать, но ни один из них не предполагал, что она будет в сантиметре от меня, и многие из них включали её губы на моих.
Солнце стояло высоко в небе, обжигая нашу кожу к тому времени, как мы добрались до маяка. Судя по тому, где оно находилось, я понял, что уже поздний вечер, щурясь от света.
Когда я впервые сюда пришёл, я думал, что мне понадобятся часы, чтобы добраться до него. Вместо этого я понял, что остров меньше, чем я представлял, и я прибыл гораздо раньше, чем ожидал.
Дверь маяка была заперта. Я бы предположил, что кто-то купил остров и построил здесь всё, включая маяк, надеясь обосноваться на нём. Вместо этого место было просто заброшено.
Остров был окружён открытым морем, без других островов поблизости. Это означало, что это идеальное место для укрытия. И если Бьянки знал о нём, это было опасно. Они могли прятать здесь украденные произведения искусства, возможно, даже наркотики.
Я хотел взломать замок, но затем вспомнил старый трюк с ключом, которому Лоренцо научил меня после того, как я однажды запер себя снаружи снимаемой квартиры. Как раз когда я собирался вставить ключ в замок, я понял, что это тот самый, который оставил мне Джанни.
Он подошёл идеально.
Замок щёлкнул, и теперь мне оставалось только толкнуть дверь.
Я позволил ей войти первой. Затем остался у входа, прислонившись к дверному косяку, сканируя каждый сантиметр высоких стен за ней.
Маяк был шире у основания и уже наверху. Винтовая лестница вилась от первого этажа до самого маяка, который направлял корабли от острова. Внизу, справа, стояла односпальная кровать, едва достаточно большая для одного человека, с маленьким туалетом рядом. Слева была крошечная кухня, а рядом с ней деревянный стол с двумя стульями. На нижнем уровне было только одно окно, а ещё несколько появлялись выше на башне.
Всё место было в беспорядке, пропитанное затхлым запахом воздуха, который не двигался годами. Стол был завален бумагами и письмами, что вызывало вопрос, как они все здесь оказались. Грязная посуда всё ещё стояла в раковине. Каждая поверхность была покрыта пылью, а шкаф у кровати содержал одежду, которая, казалось, принадлежала пожилому мужчине.
Когда она вошла, её взгляд скользнул по комнате, прежде чем остановиться на мне. Я старался не встречаться с ней глазами, поэтому она медленно направилась к стене, где стоял шкаф, изучая фотографии в золотых рамках.
В два быстрых шага я добрался до стола. Мои глаза пробежали по разбросанным документам в поисках чего-то, что могло бы связать это место с Джанни. Как только один из листов попал в мои руки, всё наконец встало на свои места.
На странице была небольшая таблица с датами и именами людей, зарегистрированных на острове. Среди них был постоянный житель, Виктор Де Лука, который, согласно документу, впервые прибыл в 1988 году и оставался до 1990 года. Он вернулся позже и оставался до 2002 года.
Там не говорилось, что остров принадлежал ему, только что он был постоянным жителем. Я поднял голову и посмотрел на неё, пока она рылась в одежде своего собственного отца, даже не подозревая об этом.
Под документом лежали письма, упоминающие картину, которую нарисовала моя мать, а также карту. Под ними лежала полная копия самой карты. Я взял одно из писем, датированное 1988 годом, годом его первого прибытия. Мои глаза пробежали по выцветшим словам.
«Дорогой Виктор,
Для меня большая честь иметь вас на борту для этого исследования, и я не могла найти лучшего картографа, чтобы восстановить карту, которую мы обнаружили. Согласно нашему соглашению, все детали, касающиеся острова и карты, должны оставаться в секрете. Когда сокровище будет найдено, десять процентов будут вашими, как и было согласовано. Пожалуйста, держите меня в курсе, если вы что-то найдете.
С наилучшими пожеланиями,
Сара Синклер»
Я положил письмо обратно на стол и повернулся к Габриэлле.
— Твоего отца звали Виктор?
Она медленно повернулась, спутанные волосы скользнули по плечу, упав за спину.
— Да. А что?
— Тебе стоит это увидеть, — сказал я, отступая, пока она спешила к столу.
В мгновение ока она оказалась рядом со мной. Её ладонь легла на стол, скользя по бумагам, пока глаза пробегали по каждой строке. Слёзы навернулись на глаза, когда каждая новая информация оседала внутри.
Она повернулась ко мне. — Так мой отец не просто ушёл. Он оставил меня ради охоты за сокровищами, как и мой брат.
Её голос дрогнул.
— Иди сюда. — Я поймал перед её рубашки и осторожно притянул её в свои объятия.
Её слёзы пропитали мою рубашку, а руки дрожали на моей груди.
Она несла так много боли так долго, но всё равно находила способы заботиться о всех остальных. О брате. О матери. Они не заслуживали такого человека, как она.
— Мы не выбираем родителей, — сказал я. — Когда моя мама умерла, легче было винить тебя, чем её.
— Я знаю, — прошептала она. — Я винила свою мать. Теперь я знаю, что он ушёл даже не из-за неё…
— Это не имеет значения. — Я отстранил её ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Это всё равно больно.
— Я привыкла, — сказала она, сжимая мою рубашку.
Я приоткрыл губы. Видеть её такой уязвимой пробуждало во мне что-то незнакомое, то, чему я всё ещё не мог дать имя.
Снаружи донёсся звук.
Сначала едва слышный. Затем скрежет корпуса лодки о камни.
— Ты слышишь это? — спросил я.
Я взял её лицо в ладони, убирая прядь волос, прилипшую к следам на её щеках.
— Оставайся здесь, — тихо сказал я. — Не выходи, пока я не скажу, что безопасно.
Наклонившись, я прижался лбом к её макушке.
— Поняла?
Прежде чем я успел остановить себя, мои губы коснулись её макушки.
Какого чёрта, Оливер?
Поцеловать её в макушку?
Я прочистил горло, когда она кивнула, затем вышел наружу. Закрыв за собой дверь, я осмотрел береговую линию в поисках лодок, но нашёл только бочки и припасы с яхты, разбросанные по пляжу перед маяком. Течение, должно быть, принесло их к острову, так же как и нас.
Спускаясь вниз, я заметил кого-то, лежащего на берегу.
По цвету кожи я понял, что этот человек был мёртв уже некоторое время.
Ещё несколько шагов привели меня к телу темноволосой женщины. Вернее, к тому, что от него осталось. Только верхняя половина. Остальное было оторвано акулой.
Медленно я опустился на колени рядом с ней. Желудок скрутило, я уже знал, что это может быть Изабелла.
Я осторожно перевернул её.
Её лицо было опухшим от нескольких дней в море, почти неузнаваемым, но маленькое ожерелье-бабочка на шее остановило меня.
Несколько ночей назад она сжимала его, пока говорила со мной.
Я знал, что это она.
Я осторожно оттащил её дальше на берег, прежде чем вернуться на мелководье, чтобы собрать всё, что принесло с яхты. Аптечка плавала между камнями, вместе с маленькой сумочкой и двумя пакетами овощей, которые когда-то были заморожены, но растаяли в море. Рядом покачивалась бочка красного вина, которую шеф-повар держал для ужина.
Я перетащил всё на пляж и положил рядом с телом Изабеллы.
Никто не готовит тебя к этому.
К тому, чтобы собирать разбросанные куски людей, которых ты знал.
К тому, чтобы стоять над кем-то, кто был жив всего несколько дней назад, зная, что этот образ будет преследовать тебя ещё долго после того, как ты закроешь глаза.
К тому, чтобы оказаться на острове без пути домой.
Всё становилось вопросом выживания, и ничто другое больше не имело значения.
Всю свою жизнь я был богатым придурком, который думал только о деньгах и о том, как сбежать. Стоя там, глядя на Изабеллу, я наконец понял, что жизнь никогда не была о деньгах.
Она была о жизни, о людях рядом с тобой. О любви. О тихих, обычных моментах, которые ты никогда не ценишь, пока они не исчезнут.
Однажды каждый из нас достигает конца. Трагедия в том, что большинство из нас не осознают, что действительно важно, пока не становится слишком поздно.
Она пожертвовала собой, зная, что выхода нет, и дала нам двоим шанс. Я был бы дураком, если бы принял это как должное.
Часть меня всё ещё была в плену боли, которую причинила Габриэлла, а другая часть хотела дать ей шанс после всех потерянных лет. И если нас спасут, возможно, мы наконец решим, осталось ли у нас что-то друг с другом или мы станем не более чем незнакомцами, которые знали друг друга лишь издалека.
Я повернулся к маяку и увидел её. Обе руки были зажаты у рта, сдерживая крик, пытающийся вырваться. Она только что видела, как ещё один друг исчез в море, и каждый страх, который она похоронила, снова поднялся на поверхность.
Я не думал, когда она приблизилась. Я бросился перед ней, преграждая путь, прежде чем она могла увидеть Изабеллу такой. Мои руки обхватили её запястья, удерживая на месте, пока я стоял перед ней.
— Не надо, — сказал я.
Как какое-то извращённое дежавю из прошлого года.
И как год назад, она не послушалась.
Она оттолкнула меня и споткнулась к тому, что осталось от тела Изабеллы. Ещё одно рыдание вырвалось из неё, такое пронзительное, что у меня самого затуманилось зрение.
Если бы я попытался сосчитать, сколько людей она потеряла, одной руки не хватило бы. Но она всё равно выбирала улыбаться. Я знал, как выглядит такая боль, потому что видел её. И теперь я знал, что должен держать её чуть ближе.
Я подошёл и присел рядом с ней. Когда она протянула руку к руке Изабеллы, её рука дрожала. Я обнял её и мягко взял её руку в свою.
Держа её рядом, я сжимал её руку, пока она плакала. Её рот открылся, и всё, что вырывалось, — разбитые крики, поглощённые бесконечным дождём слёз, струящихся по её лицу.
— Я держу тебя, — прошептал я у её лба. — Я держу тебя, Блу.
Я закрыл глаза и прижал её крепче, так близко, что чувствовал биение её сердца о свою грудь.
— Если мы похороним её здесь и если мы когда-нибудь уйдём… — прошептала она между рыданиями. — Она будет совсем одна.
Её голос дрогнул.
— Как я.
— Нет, нет. — Я поднял её лицо, заставляя смотреть на меня. — Ты никогда не будешь одна, пока у тебя есть я.
— Но что, если ты тоже уйдёшь?
Я посмотрел в её глаза, полные слёз, и слова не пришли.
Вместо этого я притянул её ближе.
Одна слеза скатилась по моей щеке.
Чёрт.
Она сломала меня. Она разбила каждую часть меня, которую я похоронил годы назад, и ничего не оставила. Каждое чувство, которое я прятал под маской хладнокровного плейбоя без сердца, всплыло на поверхность, и за один день она превратила меня в это ничтожество.
— Я никогда не оставлю тебя, — сказал я, комок подступил к горлу. — Пока я дышу.
Я протянул руку, выставив мизинец.
Она уставилась на него на мгновение, вспоминая нас детьми. Наше первое обещание.
Медленно она обвила свой мизинец вокруг моего, затем прижала большой палец к моему большому пальцу, скрепляя его так, как мы всегда делали.
— Я похороню её, — сказал я. — Ты оставайся здесь.
— Я хочу пойти с тобой.
У меня не хватило духу сказать ей нет.
Я поднялся на ноги и протянул руку. Она взяла её, и я поднял её рядом с собой.
Жизнь — это извращённая версия выживания, пока кто-то другой дёргает за нити. Я никогда не верил в Бога, но если бы верил, у меня была бы только одна молитва.
Если кто-то из нас выберется живым, пусть это будет она.
—
Я вырыл небольшую могилу, достаточно глубокую, чтобы вместить тело Изабеллы. Габриэлла сидела рядом, глядя на участок земли, и ни разу не взглянула на море, которого так боялась. После того как я уложил Изабеллу, Габриэлла взяла маленький розовый цветок, который нашла между камнями, и аккуратно положила ей на грудь.
— Думаю, она любила розовый, — всхлипнула она. — Надеюсь, ты обретёшь покой.
Я покрыл Изабеллу землёй и камнями. Затем, используя маленькие камешки, Габриэлла аккуратно сложила крест в верхней части могилы и воткнула ещё несколько цветов вокруг. Она сделала всё, чтобы Изабелла обрела покой.
Ночь медленно опускалась на остров, и мы направились обратно к маяку, неся всё, что смогли найти. Я слышал, как её желудок урчит больше раза. Каждый раз, когда я спрашивал, что она хочет есть, хотя у нас почти не было выбора, её ответ не менялся.
Она не могла.
Я открыл дверь и позволил ей войти первой. Она направилась прямо к столу и опустилась на один из стульев.
— Ты ложись на кровать. Я знаю, тебе нужен отдых.
— Нет, — сказал я. — Тебе это нужно больше, чем мне.
— Я бы не уснула, — пробормотала она. — Я бы просто…
Её голос затих.
Я подошёл и присел рядом с ней.
— Поговори со мной, — сказал я. — Я знаю, что ты так много держишь внутри, но ты всегда можешь поговорить со мной. — Я выдавил маленькую улыбку. — Я единственный другой человек на этом острове.
Она не улыбнулась в ответ.
— Может быть, завтра, — слабо сказала она.
Я кивнул и направился к шкафу.
Позади меня я слышал, как она снова плачет.
Я достал чистые простыни и начал перестилать кровать. Когда я откинул одеяло, по матрасу прополз жук.
— Я не буду спать на этой кровати, — сказал я, вскидывая руки.
Она устало выдохнула.
— Если ты не хочешь, я возьму её.
Она медленно поднялась на ноги и подошла. Как только она увидела жуков, из её рта вырвался тихий крик.
— Нет. — Она отступила. — Я лучше на полу.
Она посмотрела на меня, пытаясь понять, где будет спать. Она только что отказалась от кровати, но её глаза выдавали её.
— Есть только одна чистая простыня, — сказал я, отодвигаясь к стене и оставляя достаточно места рядом с собой.
— Нет, — сказала она, расхаживая по полу. — Я не устала.
— Блу, — сказал я.
— Не называй меня так. У меня есть имя. — Её голос стал резче.
— Блу, — повторил я, просто чтобы подразнить её.
Она подошла, присела передо мной на корточки и хлопнула меня по плечу.
— Прекрати.
— Я прекращу, если ты ляжешь и хотя бы попытаешься уснуть.
Она вздохнула и медленно легла, повернувшись ко мне лицом.
Маяк затих. Лунный свет лился через окно, омывая её лицо, пока каждая веснушка не проступила на коже. Я протянул руку и провёл пальцем по переносице, снова считая их.
— Всё ещё тридцать три, — сказал я.
— Тридцать три чего? — спросила она, приоткрыв один глаз.
— Веснушки. — Я усмехнулся. — Я пересчитал их в день нашей встречи, когда мы были детьми.
Лёгкая улыбка коснулась её губ, когда она закрыла глаза.
— Спокойной ночи, Олли.
— Спокойной ночи, — прошептал я.
Некоторые сказали бы, что нам повезло. После кораблекрушения у нас всё ещё была крыша над головой, место, где можно выжить.
Но правда была в том, что это тоже была битва.
И пока мы боролись за жизнь, она тонула где-то, куда океан не мог добраться.
Но она всё равно улыбалась.
Даже если только ради меня.

----------

19

19
БЛУ
Утреннее солнце медленно проникало в маяк, разливаясь по полу. Я открыла глаза и какое-то время не искала его. Я просто позволила себе побыть одной. Моя рука провела по хлопковой простыне, на которой мы спали, в поисках следов того, что это было реальностью.
Я села и прислонилась к стене, подтянув колени к груди. Уткнувшись в них лицом, я крепко обняла себя.
Долгое время я отказывалась поддаваться фантазиям о том, что мы с Оливером могли бы когда-нибудь поговорить о нас, что мы могли бы найти способ снова быть близкими, несмотря на моего брата. Я никогда ничего не ожидала и не верила, что мы можем стать тем, чем были когда-то. Надеяться было не на что. Но где-то глубоко внутри я всё ещё тосковала по мальчику, которым он был до того, как потерял мать.
Я слышала все сплетни о том, как он обращается с женщинами — трахает их, а затем выбрасывает, никогда не находя удовлетворения ни в чём, что делает. Но после того, как я увидела эту его сторону, ту, которую никогда не знала раньше, я начала сомневаться во всём, что люди говорили о нём, включая моего брата.
Мои щёки горели от мысли, что он помнил те части меня, которые я игнорировала, замечая каждую маленькую деталь и храня её в своей памяти годами. Мне было интересно, заметил ли он и мои недостатки. Видел ли он, какой я была с ним? Ошибки, которые я совершала? И если да, простит ли он меня за них?
Он сказал, что оставит прошлое в прошлом, но мы всё ещё жили в нём. Мы оба были его частью. Эта мысль пугала меня. Однажды он может осознать это и решить, что не хочет оставаться здесь дольше, даже если ему некуда идти.
Я встала и начала расхаживать по маяку, проходя взад-вперёд, пока мои шаги не замедлились перед шкафом. Я открыла дверцу. Одежда внутри всё ещё была чистой, а запах старого дерева нёс остатки моего отца и моего детства.
Было больно знать, что все эти годы я искала его, пока он был так близко, тратя свою жизнь на погоню за тем, что потерял кто-то другой. Но больнее всего было вспоминать все те вечера, когда я ждала у причала с фонарём в руках, пытаясь быть его маяком, а он всё это время жил внутри одного. Он знал дорогу домой. Он просто выбрал не возвращаться.
Одежда, которую я носила, всё ещё несла затхлый запах моря, и я хотела переодеться во что-то, что не напоминало бы мне о той ночи. Я потянулась за белой рубашкой на пуговицах на несколько размеров больше и сняла её с вешалки. Я стащила с себя тёмно-синие шорты и бросила их в сторону, затем сняла рубашку через голову и уронила её рядом с ними, пока не осталась босиком и обнажённой перед шкафом.
Я завела руку за спину и расстегнула бюстгальтер. Медленный выдох сорвался с губ, когда бретельки соскользнули с плеч, а ткань скользнула по коже.
Дверь внезапно распахнулась, и в мгновение ока мои руки взлетели к обнажённой груди, когда я отвернулась в сторону, держась спиной к дверному проёму.
Я услышала, как он выругался позади меня.
— Чёрт. — Его дыхание участилось. — Прости. Мне следовало постучать.
Он отступил и захлопнул дверь.
Всё моё тело дрожало, сердце отказывалось замедляться даже после того, как он ушёл. Затем раздался глухой удар о дерево. Дверь сдвинулась на самую малость. Он прислонился к ней.
Ни один мужчина никогда не прикасался ко мне, не говоря уже о том, чтобы видеть меня обнажённой. Одна мысль об этом пугала меня. Что, если он увидел мои шрамы? Что, если он заметил всё, что я так старалась скрыть? Он встречался со множеством красивых женщин с идеальными телами. Эта версия меня, обнажённая, не могла сравниться. Я была в этом уверена.
Я нагнулась, чтобы поднять рубашку с пола, и надела её, застегнув две средние пуговицы. Затем провела пальцами по волосам, расправляя свободные локоны как могла.
Я шагнула к двери, пальцы обхватили ручку. Сквозь дерево я всё ещё слышала его дыхание.
— Олли? — Мой голос прозвучал мягче, чем я намеревалась.
— Да, Блу, — ответил он, его голос звучал хрипло с другой стороны.
— Можешь войти.
Я отпустила ручку и сделала два шага назад.
Ручка нажалась вниз, и он приоткрыл дверь, прежде чем войти, с охапкой пакетов, которые нашёл на берегу. Он был промокшим насквозь. Его льняная рубашка прилипла к груди, брюки почти просвечивали.
Он прочистил горло, проходя мимо меня, и поставил еду на кухонную стойку.
— Понятия не имею, годится ли что-то из этого, — сказал он. — Но хлеб, кажется, нормальный. — Повернувшись ко мне, он добавил: — Ты должна что-то съесть.
— А ты? — спросила я, встретившись с ним взглядом, заправляя прядь волос за ухо.
— Я съем что-нибудь другое.
Его взгляд скользнул к моим губам, затем к ключице и V-образному вырезу рубашки. Прохладный утренний воздух уже заставил мои соски затвердеть под тонкой тканью. Я не могла сказать, заметил ли он, но была благодарна, что переоделась из вчерашней одежды.
— Хорошо, — сказала я, направляясь к столу, где были разбросаны бумаги. Я всё ещё не просмотрела их все и не хотела. Чем больше я знала, тем больнее было.
Сумочка, которую он положил туда прошлой ночью, лежала в углу стола. Я сразу узнала маленький коричневый мешочек. Он был мой.
— Это… — Я взяла его, сняла резинку и засунула руку внутрь. Мои пальцы сомкнулись вокруг кассетного плеера — того самого, который всё ещё хранил единственную кассету, которую я нашла в 2001 году. Я достала его и улыбнулась. — Интересно, он пережил?
— Сомневаюсь, — сказал он, откручивая одну из маленьких бутылок воды из упаковки из шести штук, которую собрал ранее.
Я нажала воспроизведение, но ничего не последовало. Я отключила всё ещё прикреплённые наушники, открыла боковой отсек и достала кассету.
Улыбка тронула мои губы, когда я перевернула её в руках. — Интересно, на какой песне я остановилась.
Он посмотрел, поставил бутылку на стойку и направился ко мне. — Где ты это взяла? — спросил он, голос внезапно стал серьёзным, и он потянулся к кассете.
— Эй. — Я отдернула руку, прежде чем он успел её взять. — Это моё.
Улыбка промелькнула на его лице. — Ты записала на неё все песни?
— Нет. — Я покачала головой, встречаясь с ним взглядом. — Но песни на ней исцелили меня, когда никто другой не мог.
Он шагнул ближе, оставляя между нами едва заметное расстояние. Мой подбородок инстинктивно поднялся, когда он навис надо мной. С каждым его шагом я отступала на один, пока моя спина не встретила стену.
Одна рука упёрлась в стену рядом с моей головой, когда он наклонился.
— Я потерял эту кассету в 2001 году, — прошептал он. — На Празднике Света. В машине Энни.
Его дыхание коснулось моих губ. Пальцы другой руки сомкнулись под моим подбородком, поднимая моё лицо к нему.
— Разве ты не заметила, что первые буквы песен складываются в «Я ненавижу тебя»?
Я сглотнула.
— Нет. — Я покачала головой, всё тело выдавало меня, когда его слова послали дрожь по позвоночнику.
— Технически, я ненавидел т… — Он тихо усмехнулся. — С тех пор как я начал собирать их. Но я не мог найти ни одной причины ненавидеть тебя.
— Значит… — Я выдохнула, едва громче шёпота. — Ты меня не ненавидишь?
— Может быть. — Он усмехнулся, не сводя с меня глаз.
Я приоткрыла губы, глядя на него, пытаясь угадать его следующий шаг, но я не ожидала этого.
— Чёрт, — пробормотал он себе под нос.
Его рука скользнула к моей челюсти, обхватив мою щёку и притягивая ближе, и затем его губы врезались в мои.
Мои глаза закрылись.
Небо, полное звёзд, взорвалось за моими веками, когда его язык провёл по моим губам, завлекая меня глубже в транс, из которого я не знала, как выбраться. Я понятия не имела, что делаю, поэтому я следовала за ним. Его язык нашёл мой, сплетаясь с ним в медленном, пьянящем ритме, который украл каждую связную мысль из моего разума. Его губы двигались против моих с такой голодной страстью, что у меня перехватывало дыхание, будто он хотел поглотить меня целиком.
Я не могла дышать.
Я не могла думать.
Другая рука поднялась, чтобы обхватить моё лицо, притягивая меня к себе.
Каждый сантиметр моей кожи покрылся мурашками. Мурашки побежали по рукам, когда одна моя нога оторвалась от пола. Я всегда думала, что это просто то, что люди делают в фильмах, что режиссёры придумывают для продажи романтики.
Это было не так.
Это было моё тело, сдающееся раньше, чем мой разум когда-либо мог.
Всё внутри меня парило в невесомости, пока человек, от которого я годами пыталась сбежать, не стал единственным, что удерживало меня на земле. Я не знала, что поцелуй может сделать это. Я только слышала, как люди говорят об этом.
Он показал мне, что это реально.
Он украл мой первый поцелуй и ничего не оставил.
Он взял каждую его часть, ни разу не оглянувшись.
Его рука скользнула с моего лица на грудь, проникнув под рубашку, пока его ладонь не обхватила меня. Жар разлился внутри меня, невозможно игнорировать. Моё тело жаждало чего-то, чего я не понимала, пока последние остатки ненависти, которую я когда-то несла к нему, растворялись в ничто.
Другая рука легла на поясницу, притягивая меня вплотную к нему, пока я не почувствовала твёрдый контур его эрекции, давящий через его брюки.
Я ахнула.
Он заметил это сразу и отступил.
— Чёрт.
Его руки прошлись по волосам, когда он повернулся ко мне спиной, будто хотел скрыть то, что моё тело сделало с ним.
— Я не могу, — сказал он между прерывистыми вдохами. — Мы не можем этого сделать. — Он с трудом сглотнул. — Я… я не хочу, чтобы ты об этом пожалела.
Мои пальцы коснулись губ, всё ещё покалывающих, всё ещё жаждущих его.
— Ты украл мой первый поцелуй. — Я шагнула ближе. — Ты взял его, и теперь ты не можешь остановиться.
Моя рука зависла над его спиной, но я не осмелилась коснуться его.
— Не прекращай целовать меня.
Он повернулся ко мне.
— Что, если однажды появится мужчина, которого ты действительно заслуживаешь? — тихо спросил он. — И я отнял это у тебя?
Моя рука легла ему на грудь. Не отрывая взгляда, он накрыл её своей, прижимая мою ладонь крепче.
— Что, если я хочу, чтобы это был только ты? — прошептала я, моргая, сдерживая слёзы. — Я берегла себя для кого-то особенного, и я… — Слеза скатилась по моей щеке. — Я думаю… единственным человеком, который когда-либо был особенным в моей жизни, был ты. — Я сделала ещё один шаг ближе. — Я просто слишком боялась признаться в этом.
— Если Джанни узнает… — пробормотал он. — Все правила, которые мы установили о тебе. О том, чтобы не прикасаться к сестре моего лучшего друга. О том, чтобы даже не дышать с тобой одним воздухом…
— Джанни здесь нет. — Я сглотнула, сердце колотилось о рёбра. — Только мы.
Я встретила его взгляд. — И мы уже нарушили все правила.
Что-то в его выражении сломалось.
Он сократил расстояние, его руки сжали мою талию, прежде чем поднять меня так, будто я ничего не весила. Вздох сорвался с моих губ, когда он посадил меня на стойку. Мои ноги раздвинулись вокруг его бёдер, инстинктивно притягивая его ближе.
— Ты правда так чувствуешь? — спросил он, вглядываясь в моё лицо, будто ответ мог быть написан там. Его взгляд скользнул к моим губам, прежде чем вернуться к моим глазам. — Ты правда хочешь быть моей до конца нашей жизни? Потому что клянусь тебе, Блу… — Его лоб мягко коснулся моего. — Как только я получу тебя, я не смогу отпустить.
— Да, — прошептала я, слово едва слышным выдохом.
— Скажи это, — прорычал он у моих губ. — Я хочу услышать это от тебя.
Я встретила его взгляд.
— Я твоя.
Его губы снова врезались в мои, его язык завладел моим ртом, врываясь внутрь, удерживая меня в плену поцелуя. Его руки разорвали мою рубашку, пуговицы рассыпались по моей коже, и моя обнажённая грудь дрожала от силы его движений. Одна рука сжала мою челюсть, когда его губы покинули мои, скользя по подбородку и вниз по шее. Его зубы царапнули кожу, затем впились в плоть, будто он хотел оставить на мне свою метку.
Я ахнула, всё тело дрожало под его прикосновениями.
Его язык спустился по груди, пока не нашёл левую грудь. Он сжал её в руке, прежде чем сомкнуть губы вокруг моего соска, втягивая его в рот, пока беспомощный стон не сорвался с моих губ.
Моя киска пульсировала, уже влажная от желания к нему, хотя я понятия не имела, каково это будет — чувствовать его внутри себя. Мысль о его размере только усиливала моё напряжение. Он уничтожит меня. У него были годы практики именно в этом, и теперь реальность этого тяжело осела в моей груди.
Его руки скользнули к моим трусикам, медленно стягивая их вниз по ногам.
Он отступил и посмотрел на меня.
— Ты уверена? — спросил он.
Я кивнула, раздвинув ноги, пока мои глаза скользили по каждой мышце, напрягавшейся, когда он срывал с себя рубашку. Он расстегнул брюки и позволил им упасть на пол. Его белые боксёры едва скрывали восьмидюймового монстра, напрягающегося под ними, но он оставил их на нём.
Он сократил расстояние между нами, положив руку мне на грудь и мягко направляя меня назад, пока моя голова не достигла края стойки и не коснулась стены. Я оперлась на локти, выгнув спину, приподняв бёдра, полностью открываясь ему.
Он раздвинул мои ноги шире, прежде чем медленно опуститься на корточки. Кончики его пальцев скользнули по внутренней стороне бёдер с мучительной медлительностью. Когда они достигли моих нижних губ, он осторожно раздвинул их. Прохладный воздух на обнажённой коже заставил меня ахнуть, но тепло его прикосновения вырвало мягкий стон из моих губ, хотя он даже по-настоящему не начал.
Моя рука взлетела ко рту, зубы впились в кончики пальцев, пока его пальцы выписывали медленные круги вокруг моего клитора, вызывая ещё больше влаги, чем было мгновение назад.
— Чёрт, Габриэлла, — сказал он, голос низкий и хриплый. — Знать, как сильно ты меня хочешь, заставляет меня хотеть тебя ещё сильнее.
Кончик его пальца скользнул внутрь меня, исследуя, чувствуя тесноту моих стенок, прежде чем медленно выскользнуть обратно. Он снова выписывал медленные круги вокруг моего клитора, мучая мою пульсирующую, набухшую киску, которая жаждала его. Я услышала, как он переместился между моих ног, и через мгновение первое же движение его языка заставило всё моё тело подскочить.
— Cazzo!18 — вскрикнула я, зубы впивались в собственную руку.
Он улыбнулся, и я почувствовала это на своём жаждущем клиторе, его тёплое дыхание коснулось чувствительной кожи. Его язык двигался медленными кругами, прежде чем скользнуть ниже, его губы прижались к моим влажным складкам, когда он втянул меня в рот. Его зубы царапнули верхнюю часть клитора, пока его язык проникал внутрь меня. Его челюсть работала ровно, будто он пожирал меня, смакуя каждую каплю, пока беспомощные стоны срывались с моих губ.
Моя рука упала от рта, ища его, пока мои пальцы не нашли его макушку. Они запутались в его волосах, пока он продолжал вонзать язык внутрь меня, прежде чем снова вытащить его и провести вверх, лаская меня, пока не достиг моего клитора. Он обводил его с намеренной точностью, и короткие, следующий один за другим, вздохи срывались с меня, словно ноты стаккато.
— Пой для меня, детка, — прорычал он у моей чувствительной кожи. — Покажи мне, как громко ты можешь быть, пока я пробую каждую каплю тебя.
Теперь он двигался быстрее, его руки сжали мои бёдра, поднимая мои ноги и раздвигая их шире.
— Я хочу исследовать каждый дюйм тебя, пройти туда, где никто не был, и заявить права на каждый кусочек твоей кожи, — сказал он. — Потому что клянусь Богом, ты моя, и теперь я владею тобой.
Его язык снова скользнул внутрь меня, проникая глубже, прежде чем его зубы снова нашли меня. Его челюсть двигалась с голодной решимостью, затем его язык скользнул обратно к моему клитору, дразня и обводя, пока его губы не сомкнулись вокруг него.
Дрожь пробежала по позвоночнику, когда удовольствие нарастало внутри меня, сжимаясь с каждой секундой.
— Не кончай пока, — приказал он, поднимая голову.
Мои глаза встретились с его.
— Я хочу почувствовать тебя так близко, пока я всё ещё внутри тебя.
Он погладил мой клитор дважды, прежде чем медленная усмешка расплылась по его лицу. Затем он поднялся, направляясь ко мне.
Его руки обвились вокруг моей шеи, мягко притягивая ближе, пока наши лица не оказались друг напротив друга.
— Я не занимаюсь любовью, Блу, — сказал он, встречая мой взгляд. — Я умею только трахаться как зверь.
Он выдохнул, прежде чем его губы врезались в мои. Его язык ворвался в мой рот, оставляя мой вкус.
Когда он отстранился, его лоб всё ещё был близко к моему.
— Это моё последнее предупреждение, — прошептал он.
— Покажи мне, — выдохнула я. — Покажи мне, как ест Зверь.
Медленная ухмылка расплылась по его губам, глаза потемнели, когда он стянул боксёры. Я почувствовала его тепло, сокращающее расстояние между нами.
Одна рука сжалась вокруг моей шеи, пальцы впились в кожу, а другая обхватила его твёрдый восьмидюймовый член19 , направляя его между моих ног. Он притянул меня ближе, дразня клитор, прежде чем скользнуть вниз и ввести только кончик внутрь меня. Даже это небольшое растяжение казалось невероятно полным, раскрывая меня, пока не защипало.
Его рука вокруг моей шеи украла мой голос, оставляя мне возможность только приоткрыть губы в поисках воздуха, пока он проникал глубже, дюйм за дюймом, пока не достиг моей девственной плевы. Он замер на мгновение. Его рука покинула член и твёрдо легла на моё бедро, удерживая меня на месте.
Без предупреждения он вошёл в меня.
Острая боль пронзила меня, когда моя девственность уступила. Безмолвный крик застрял в горле.
Затем он двинулся снова, проходя через самую сильную боль, пока каждый дюйм его не оказался погребён во мне.
— Больно, — выдохнула я. — Чёрт.
Он притянул меня ближе, медленно двигаясь вперёд и назад, пока его лицо уткнулось в мою шею. Его зубы царапнули кожу, прежде чем он поцеловал это место, оставляя тёплые влажные следы, пока его ритм постепенно ускорялся.
— Хорошая девочка, — прорычал он у моей шеи.
Звук его тела, встречающегося с моим, эхом разносился по высоким стенам маяка, смешиваясь с плеском волн снаружи, пока он заявлял на меня права.
Острая боль медленно утихала, сменяясь растущим теплом, когда мои внутренние стенки приспосабливались к нему, сжимаясь вокруг каждого медленного толчка.
Его губы снова нашли мои, захватывая в глубоком поцелуе. Его язык скользнул в мой рот, медленный и собственнический, пока моё тело беспомощно отвечало под ним. Жар обжигал кожу, пот выступал, когда каждый мощный толчок сотрясал меня о стойку.
Удовольствие продолжало нарастать, сжимаясь внутри меня, пока я не поняла, что близка. Я не успела сказать ему. Моё тело выдало меня, сжавшись вокруг него так, что никому из нас не было места скрыться.
— Ещё нет, — сказал он, вытаскивая член.
Мои глаза опустились на полосу крови, смешанной с влагой между моих бёдер, и я с трудом сглотнула.
Пути назад не было.
Теперь я целиком принадлежала ему.

----------

20

20
СКВАЛО(АКУЛА)
Она была на вкус как сладчайший мёд с ванилью, и все женщины до неё даже близко не стояли. Она была идеальной во многих несовершенных вещах, и я никогда больше не хотел пробовать никого другого. Только её.
Моя рука скользнула к её пульсирующей, жаждущей киске, поглаживая ровно настолько, чтобы она вздрогнула, прежде чем я просунул пальцы внутрь, сгибая их, пока она не растаяла в моих руках. Я вводил их глубже, кончики пальцев двигались с достаточным давлением, чтобы вырвать ещё один стон из её губ.
— Хорошая девочка, — похвалил я, поднося окровавленные пальцы к её рту и касаясь её губ, прежде чем снова впиться в них поцелуем, размазывая кровь между нами, пока я пробовал её. Это было похоже на древний ритуал, в котором мы оба нуждались, отмечая её как мою так же верно, как и я был её.
Я отстранился всего на мгновение, руки легли на её бёдра, притягивая её вниз. Разочарование промелькнуло на её лице, заставив меня усмехнуться. Это было только начало. Впереди было так много всего, и я намеревался использовать каждый сантиметр этого маяка, чтобы заявить на неё права.
Я развернул её спиной ко мне. Моя рука скользнула от её бёдер вверх по изгибу позвоночника к затылку, где мои пальцы сомкнулись вокруг него, направляя её вперёд, пока она не согнулась над стойкой. Правой рукой я приподнял одну её ногу, поставив колено на стойку, в то время как другая оставалась рядом со мной. Мои пальцы прочертили медленный путь от колена к бедру, прежде чем скользнуть по изгибу её ягодиц, раздвигая их, когда я снова вошёл в неё. На этот раз я погрузился до конца, проникая глубже с каждым ровным толчком.
Её ноги дрожали, когда мой член скользил по её чувствительной коже. Её внутренние стенки сжались вокруг меня дважды, притягивая меня внутрь, пока мягкие, прерывистые вздохи срывались с её губ.
— Я ещё не закончил, — пробормотал я, убирая руку с её шеи и запутывая пальцы в её волосах. Кончики пальцев давили на её кожу головы, мягко массируя, пока очередной стон не сорвался с её губ, прежде чем я откинул её голову назад, заставляя её спину изогнуться в красивой дуге.
Её руки упёрлись в стойку, ногти впились в край, когда я ускорил темп, каждый толчок был жёстче и быстрее предыдущего.
Её задница шлёпалась о мою кожу, подпрыгивая с каждым толчком, пока я погружал каждый дюйм себя внутрь неё.
— Чёрт, — простонала она, слово сорвалось на крик, прежде чем растаять в череде прерывистых стонов.
Музыка для моих ушей.
Её рука взлетела ко рту, сжимаясь в кулак, когда она впилась зубами в костяшки пальцев. Я сжал хватку на её волосах, потянув сильнее, пока её спина не выгнулась ещё больше. Моя свободная рука скользнула к её горлу, удерживая её на месте, пока я продолжал трахать её.
Мои пальцы мягко сжались вокруг её шеи. Слюна вытекла из уголка её рта, когда её дыхание стало короче. Я вошёл в неё сильнее, замедляясь ровно настолько, чтобы остановиться, прежде чем снова рвануть бёдрами вперёд более глубоким толчком.
Я чувствовал, что она близка. Это было неизбежно. Мои яйца ударялись о её клитор в неумолимом ритме, от которого она не могла уйти, каждый удар вырывал новый звук из её губ. Она сильно сжалась вокруг моего члена, удерживая меня внутри себя, пока её бёдра начали дрожать. Я ослабил хватку, позволяя ей отдышаться, пока мягкие стоны срывались с её губ, а её глаза закатывались от удовольствия.
— Нравится? — прорычал я, прижимаясь ближе к ней сзади. Я откинул её голову назад, пока она не оказалась под моей челюстью, и поцеловал её в макушку, продолжая входить в неё сильнее. Я застонал у её кожи.
— Клянусь, детка, я буду трахать тебя в каждую дырочку, пока ты не станешь моей и не начнёшь умолять меня остановиться.
Ещё один стон сорвался с неё, пока она пыталась удержаться, всё её тело дрожало подо мной.
— А если я не захочу, чтобы ты останавливался? — прошептала она.
Я улыбнулся.
— Тогда я буду трахать тебя каждый день, каждую минуту, пока ты не забудешь, каково это — ходить.
Она ахнула, её стенки сжались вокруг меня, притягивая внутрь, пока ещё один крик удовольствия вырвался из её горла.
Давление внутри меня нарастало с каждым толчком. Мой член пульсировал глубоко внутри неё, но я сдерживался, чтобы не кончить в неё. У нас не было защиты, и сколько бы раз мысль о том, чтобы наполнить её своей спермой, ни приходила мне в голову, я не мог заставить себя сделать это. Пока нет.
Я вытащил вовремя, мой член излился на её задницу, когда я рухнул на неё. Она повернулась подо мной, пока не оказалась лицом ко мне.
— Поцелуй меня снова, — прошептала она. — И никогда не останавливайся.
Мои губы нашли её, на этот раз нежнее. Мой язык медленно скользнул в её рот, встречая её, когда он обвился вокруг моего. Я поймал её нижнюю губу зубами, прежде чем отпустить, только чтобы снова потеряться в ней, пока мы ловили воздух, будто утонули друг в друге.
Возможно, вся та ненависть на самом деле была тоской по ней, потому что я не мог её иметь. Теперь, когда она наконец стала моей, я отпустил её, заменив отчаянной потребностью держать её рядом каждую секунду, которую мог. Если разрушить каждую стену, которую я построил вокруг себя, — это цена, чтобы она осталась, чтобы защитить её от всей боли, которую причинили ей другие, я разрушу каждый последний кирпич. Я пожертвую собой, всем своим миром, если это будет означать, что я смогу заставить её улыбнуться.
—
Где-то между изнеможением и сном я провалился на пол рядом с ней. Когда я открыл глаза, я понял, что заснул с головой у неё на коленях. На ней была белая рубашка, пуговицы которой были оторваны, оставляя её открытой, обнажая мягкий изгиб между её грудей. Блокнот лежал на её бедре, ручка ровно двигалась по странице, пока она рисовала, сосредоточенно нахмурив брови.
— Привет, — прошептала она, покусывая нижнюю губу.
Я сел, притягивая её к себе на колени. Блокнот выскользнул из её рук и упал на простыню под нами. Я прижался губами к её губам, украдкой вдыхая, прежде чем вернуть дыхание с улыбкой. Её руки обвились вокруг моей шеи, когда она повернулась ко мне боком, прижимая мою спину к стене.
— Что ты делаешь, Блу?
Она опустилась на меня, медленно покачивая бёдрами. — Я хочу свои тридцать три раза.
Я приподнял бровь, рассмеявшись. — Ты ревнуешь?
— Нет. — Румянец залил её щёки, когда одна рука сжала мою челюсть, а другая блуждала в моих волосах.
— Не нужно, — прошептал я, встречая её взгляд. — Я трахал их, чтобы стереть все твои веснушки из своей головы. Теперь, когда ты здесь, я хочу запомнить каждую.
— Как долго ты это чувствуешь? — мягко спросила она.
— С 2001 года, — признался я. — С тех пор, как увидел тебя на пляже с блёстками, тающими под глазами.
Она опустила голову и поцеловала меня.
— Перестань говорить и целуй меня, — прошептала она между вздохами, просовывая язык в мой рот.
Моя рука скользнула к её челюсти, притягивая ближе, когда я закрыл глаза. На мгновение все, кто был до неё, исчезли.
Мой член уже твердел под ней. Она почувствовала это и снова покачала бёдрами, медленно, потираясь о меня. Её рука скользнула вниз, обхватывая меня, поглаживая, пока она не направила мой член к своей киске, дразня вход между её бёдер.
— Ты так сильно хочешь, чтобы я трахнул тебя, да? — пробормотал я у её губ.
Она кивнула, покусывая губу, когда прижала кончик моего твёрдого члена к своей плоти. Медленно она опустилась на меня, но я вошёл в неё толчком. Она не ожидала этого. Её глаза распахнулись, и вздох сорвался с её губ. Мои руки нашли её бёдра, прежде чем скользнуть на её задницу, раздвигая её шире и позволяя моему члену скользнуть глубже внутрь.
— Покажи мне, как я превратил тебя в мою маленькую шлюшку, — прошептал я у её шеи, стягивая её рубашку, чтобы обнажить её груди. Мои губы нашли один сосок, потянув его сквозь зубы, прежде чем я легко прикусил и потянул, пока её бёдра качались надо мной.
Я шлёпнул её по заднице, затем снова сжал её бёдра, направляя её движения, пока она скакала на мне, а я входил в неё глубже. Я обводил её бёдра руками, приподнимая их, прежде чем снова опускать на себя.
— Быстрее, — простонала она, закрывая глаза. — Ты меня мучаешь.
Я сглотнул, снова прижимаясь губами к её шее. Я прикусил рядом с двумя красными отметинами, которые оставил там раньше.
— Нет, — прошептал я у её кожи, направляя её бёдра. — Ты должна показать мне, чему научилась.
Она сглотнула и встретилась со мной взглядом. Приподняв бёдра, она медленно опустилась на меня, дразня и исследуя, пока не нашла ритм. Затем она двигалась быстрее, скача на мне с растущей уверенностью.
— Чёрт, — простонал я, притягивая её ближе. Моя рука легла на основание её спины, поощряя её прогнуться глубже. Кончики пальцев проследили линию её позвоночника, пока не достигли затылка. Я обхватил рукой её волосы и мягко потянул её к себе, когда она откинулась назад.
Она не сбивалась с ритма. Она продолжала двигаться на мне, её киска раскраснелась от силы каждого жёсткого удара. Я уткнулся лицом между её грудью, целуя нежную кожу, пока не нашёл её соски. Я обводил один языком, прежде чем втянуть его в рот. Моя свободная рука сжала другую грудь, затем скользнула от груди к животу и ниже к пульсирующему клитору. Положив на него большой палец, я начал медленные круги, надавливая, прежде чем перейти на более быстрые движения из стороны в сторону, пока очередной стон не сорвался с её губ.
— Тебе нравится. — Я отпустил её волосы, позволяя ей смотреть на меня, пока она двигалась на мне быстрее.
— Да, — выдохнула она. — Да.
— Тогда покажи мне, — сказал я, встречаясь с ней взглядом. Я поднёс пальцы к её рту, проведя большим пальцем по её нижней губе, прежде чем просунуть внутрь. Она обхватила их губами, мягко посасывая, глядя в мои глаза своим глубоким синим взглядом.
Я взял её руку и положил на её грудь. — Держи здесь, — прошептал я у её шеи, прежде чем мягко поцеловать её. Затем я направил её другую руку вниз, к её пульсирующему жару.
Я прижал два её пальца к её клитору, накрыв их своими, и двигал их медленными кругами, пока она не нашла ритм, который ей нравился.
— Здесь, — прошептал я. — Хорошо?
— Да, — простонала она.
— Хорошая девочка, — пробормотал я, позволяя ей взять контроль, когда я откинулся назад и наблюдал, как она теряется в каждой волне удовольствия, пока скакала на мне.
Она была захватывающей. Её тёмные волосы свободно струились по спине, а две влажные пряди прилипли ко лбу. Её полные губы приоткрылись в стаккато стонов, которые я мог бы слушать вечно. Каждый изгиб её тела был словно вылеплен к совершенству. Её грудь была полной и круглой, тёмно-коричневые соски затвердели под моими прикосновениями. Её талия была невероятно тонкой, живот плоским, а широкие бёдра перетекали в круглую, сочную задницу, прежде чем уступить место длинным стройным ногам.
Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, её внутренние стенки притягивали меня глубже, когда удовольствие пульсировало сквозь её тело. Её движения постепенно стали неровными, мышцы подёргивались вокруг меня, пока последний стон не вырвался из её губ.
— Чёрт, Оливер.
Мои руки нашли её бёдра, когда я выскользнул из неё. Она опустилась на колени, задыхаясь, пока я медленно поднялся на ноги, мой член всё ещё был твёрдым.
Моя ладонь сжала её подбородок, большой палец провёл по изгибу её губ, когда она посмотрела на меня снизу вверх.
— Открой рот.
Она приоткрыла губы, руки лежали на бёдрах.
Я сократил расстояние между нами, обхватив рукой свой член и поднеся его к её рту.
— Соси, — сказал я.
Она лизнула кончик, прежде чем медленно взять меня в рот, исследуя каждый дюйм языком. Моя голова откинулась назад, глаза скользнули к винтовой лестнице, уходящей вверх по маяку. Низкий, первобытный стон сорвался с моих губ, когда я протолкнулся глубже в её рот.
Когда я отстранился, я опустил взгляд на неё. Её глаза снова блестели от слёз, но на этот раз они были не от потери или боли. Они пришли от того, что она приняла каждый дюйм меня.
Моя рука мягко скользнула к её горлу, поглаживая его, прежде чем я снова вошёл. Я двигался медленно, каждый толчок был размеренным, пока я не достиг задней стенки её горла. Я чувствовал, как давление нарастает внутри меня, мой член становился твёрже, пока она пыталась удержаться. Её руки сжали мои бёдра, ногти впились в кожу.
Затем я почувствовал пульсацию, разрядка прошла сквозь меня, когда она боролась с каждым позывом, проглатывая каждую волну моего удовольствия.
Я медленно вытащил. Капля вытекла из уголка её рта, и я поймал её большим пальцем, прежде чем провести обратно по её губам.
— Проглоти каждую каплю, — приказал я.
Её глаза покраснели, свежие слёзы собирались в уголках, когда она заставила себя проглотить. Когда она наконец сделала это, я взял её руки и мягко поднял её на ноги.
Я взял её лицо в ладони, вглядываясь в глаза.
— Я ненавижу, что потратил так много времени, ненавидя тебя, когда мог бы иметь тебя.
Она приоткрыла губы, слеза наконец скатилась по её щеке.
— Ты можешь иметь меня сейчас.
— Я знаю, — тихо сказал я. — Но это не может повернуть время вспять и стереть всё, что я сделал тебе.
Она опустила взгляд.
— Тогда покажи мне эту версию тебя до конца нашей жизни.
Я притянул её в свои объятия и мягко поцеловал в макушку.
— Обещаю.

----------

21

21
БЛУ
Прошло три полных дня с тех пор, как мы оказались на острове, и еда подходила к концу. Всё это время Оливер не отходил от меня ни на шаг. Он держал меня, заботился обо мне, носил на руках через острые камни, потому что у меня всё ещё не было обуви. Сегодня он впервые ушёл куда-то без меня.
Я должна была остаться в маяке, но у нас заканчивалась вода. Пока он нырял, пытаясь поймать рыбу, я обмотала ноги полосками синей ткани из брошенной униформы и решила направиться к чаще, где была пресная вода.
Я положила четыре пустые бутылки в сумку, завязала её и перекинула через плечо.
Две ночи назад я закончила карту острова, и мы с Оливером договорились: если кто-то из нас уйдёт до того, как другой проснётся, мы отметим своё местонахождение маленьким крестиком на карте. Поэтому, когда я проснулась сегодня, я увидела, что он пошёл рыбачить на мелководье с правой стороны острова, у кораблекрушения. Я взяла ручку и нарисовала маленький крестик со смайликом рядом с нейтральной зоной, чтобы он знал, где меня найти.
Готовая, я вышла из маяка и осторожно пробралась по камням, пока не достигла тропинки, ведущей к центру острова. Дорога должна была занять около двух часов, но я планировала идти так быстро, как позволят ноги, чтобы успеть вернуться до Оливера.
Пока я шла, я не могла перестать думать о письме, которое мы нашли в маяке среди многих других. Особенно о том, что было от Джанни. Он ответил нашему отцу, который просил его помочь найти вещи, спрятанные в маяке. В письме Джанни упоминал карту, и наш отец говорил, что она точнее, чем он думал, и обещал, что деньги будут.
Я поняла, что, хотя я винила брата за то, что он ушёл и исчез, он делал всё это, потому что хотел заплатить за художественную школу в Париже, которую они с Изабеллой нашли для меня. Так долго я убеждала себя, что в какой-то альтернативной версии жизни они оба живы и что он переехал бы туда с Изабеллой.
Мой отец всё ещё жив и живёт где-то в Греции. Он признался, что купил целый остров на полученные деньги и планировал оставить его нам, но он никогда не хотел возвращаться. Ни разу он не упомянул меня или Джанни.
Правда была в том, что деньги развращают людей. Всё это время он мог бы вернуться. Он мог бы облегчить жизнь, как бы сильно он ни ненавидел нашу мать.
Так много вопросов оставалось без ответа, и часть меня верила, что Оливер знал некоторые из них. Но я отпустила это. Я позволила прошлому уплыть вместе со всей печалью, накопившейся за годы.
Человек получает только одну жизнь, и он решает, чем она закончится.
Я хотела, чтобы моя закончилась с Оливером.
Потому что все эти годы я пыталась скрыть каждую версию себя. Испуганную версию, которая по ночам плакала до сна. Депрессивную версию, преследуемую тёмными мыслями, появляющимися без предупреждения. Версию, которой нужна была твёрдая рука и кто-то, кто шептал бы, что всё будет хорошо, даже если это было неправдой. Мне нужен был кто-то, кто позволил бы мне быть такой, какая я есть, даже когда я была слезливой, когда я не могла спрятаться за улыбкой, когда сильная версия меня была чем угодно, только не сильной.
И он держал каждую из этих версий меня. Он никогда не пытался приручить меня. Он просто обнимал каждую из них и позволял мне существовать.
Я хочу держаться за это. За нас. До конца своей жизни.
Может быть, поэтому судьба свела нас вместе. Говорят, люди приходят в твою жизнь либо как урок, либо потому, что им суждено стать частью твоей истории.
Жизнь послала мне его, потому что знала, что мне нужен кто-то, кто стал бы моим безопасным убежищем. Моим маяком, всегда готовым указать путь домой. Каким-то образом каждая дорога вела меня обратно к нему.
Жизнь знает больше, чем мы. Нам просто нужно позволить ей развернуться.
Теперь я понимаю, почему итальянцы говорят оdolce far niente — сладости ничегонеделания. Может быть, нам не суждено принуждать жизнь. Может быть, у жизни есть свой собственный ритм, и когда придёт время, она унесёт нас туда, где нам суждено быть.
—
Прошло два часа, когда я снова услышала журчание ручья. Прохладный ветер коснулся меня, приподнимая пряди волос. Это было похоже на приветствие старого друга.
Я направилась к пресной воде и медленно опустилась на корточки. Достав бутылки из сумки, я погрузила их в воду, наполняя одну за другой.
Пока вода поднималась внутри каждой бутылки, я позволила взгляду блуждать в поисках чего-то, что можно было бы добавить на карту. Затем мой взгляд упал на что-то справа.
Лес из сосен и елей.
Прямо перед тем, как деревья становились густыми, две высокие сосны перекрещивались высоко над землёй, образуя идеальный крест.
Вид затронул что-то в моей памяти.
Я опустилась на колени и развернула карту, которую показала мне Изабелла. Вот оно. Тот же самый символ, отмеченный в этой части острова.
Я подождала, пока последняя бутылка наполнится, убрала все четыре обратно в сумку, затем встала и стряхнула грязь с колен.
Мне хотелось исследовать эту часть острова. Что-то глубоко внутри шептало, что то, что здесь спрятали, ещё не нашли.
Я пошла по узкой тропинке к лесу, проходя под двумя перекрещенными соснами. Деревья сомкнулись вокруг меня, их ветви переплетались над головой, так что солнечный свет едва достигал земли. Воздух стал прохладнее, неся резкий запах сосны и земли. Я искала что-то, что соответствовало бы отметкам на карте, но ничего не выглядело даже отдалённо знакомым.
Я пошла глубже. Затем, слева от меня, что-то привлекло моё внимание.
Там был маленький каменный колодец.
Он не был широким или особенно глубоким, скорее узким колодцем из неровных камней. Любопытство толкнуло меня ближе. Я перегнулась через край и заглянула внутрь.
Два свёрнутых конверта лежали у каменной стены.
У меня перехватило дыхание.
Опустившись на колени, я дотянулась как можно глубже, вытягивая пальцы, пока они не коснулись края первого свитка, застрявшего глубоко внутри.
Я поддела его пальцами и осторожно вытащила.
Второй выскользнул следом.
Сжимая оба свитка, я откинулась на прохладные камни маленького колодца — тихого хранителя, который скрывал секреты этого острова невесть сколько лет.
Я развернула первый свиток и поняла, что это картина. Судя по маслу и мазкам, она была очень старой. Внизу стояла подпись: «Рождество с Сан-Франческо и Сан-Лоренцо» Караваджо.
Моя рука взлетела ко рту.
Я вспомнила эту картину. Воспоминание унесло меня в прошлое, в день, когда я сидела в саду с Сарой Синклер.
Была ранняя весна 1990 года, когда мать привела меня в виллу Синклеров, пока она убиралась. Сара была в саду, рисовала, и эта самая картина лежала рядом с ней. Её брови были сосредоточенно нахмурены, пока она копировала каждую крошечную деталь, мазок за мазком, с одного холста на другой.
— Сара, — спросила я, — что ты делаешь?
Она тихо рассмеялась, не поднимая глаз. — Я работаю, дорогая. А что ты здесь делаешь?
— Мама пришла на работу, — сказала я, садясь рядом с ней. — Почему ты рисуешь одни и те же картины?
— Чтобы оставить одну себе, — ответила она. — Иногда нам приходится сохранять ценные вещи.
— А зачем? — спросила я.
— Чтобы сохранить их ценность. Когда вещь дорогая, мы держим её в безопасности и никогда не носим. Мы забываем, что купили её, чтобы наслаждаться. Картины — наоборот. Мы покупаем их, чтобы хранить, потому что однажды они станут ценными.
Я пожала плечами: — Я понятия не имею, что ты имеешь в виду.
Она окунула кисть в синюю краску и легонько провела ею по кончику моего носа.
— Я буду называть тебя Блу.
Я рассмеялась, вытирая лицо: — Почему?
— Потому что синие люди несут в себе покой, как море. — Она наклонилась ближе, её большие зелёные глаза, те же самые, что и у Оливера, сияли в послеполуденном свете. — И ты, маленькая моя, приносишь мне покой. Я знаю, что однажды, если меня не будет рядом, ты станешь покоем для моего Оливера.
— А куда ты уйдёшь? — спросила я.
— Далеко. — Её взгляд устремился к морю, где волны лениво накатывали на берег. — Иногда нам приходится уходить очень далеко.
— Как мой папа, — тихо сказала я. — Мой папа тоже далеко.
Она протянула руку и заправила прядь волос мне за ухо.
— Не грусти, дорогая. Твой папа любит тебя, как бы далеко он ни был.
Воспоминания вернули меня в настоящее, моя ладонь всё ещё была прижата к губам, когда я пыталась осмыслить слова, которые давно забыла, чтобы вспомнить их снова. Мне было тогда всего восемь, и они ничего не значили. Теперь они значили всё.
Поэтому ли я была Блу для Оливера?
Потому что синий — это цвет, который приносит покой, и как бы трудна ни была жизнь, мы всегда будем рядом друг с другом. Может быть, он тоже был моим Блу. Может быть, цвет, который я ненавидела столько лет, был тем, который я наконец начинала любить.
Я даже не открыла второй свиток. Я уже знала, что там, вероятно, была ещё одна картина. Вместо этого я аккуратно завязала первый и встала.
Я должна была показать это Оливеру.
Я направилась обратно по лесной тропе, когда звук донёсся сквозь деревья. Низкий, полный боли крик, похожий на раненое животное.
Я повернулась и заметила маленькую белку. Её хвост был зажат между двумя железными прутьями, она отчаянно билась, пытаясь вырваться. В капкане не было зубцов, но он крепко держал маленькое существо.
Я приблизилась медленно, стараясь не напугать её ещё больше. Присев рядом, я сжала холодные металлические прутья и раздвинула их изо всех сил.
Как только её хвост выскользнул, белка прыгнула в сосновый лес, не оглядываясь.
Я отступила.
Моя пятка наступила на что-то металлическое. Прежде чем я успела среагировать, железный капкан захлопнулся вокруг моей ноги. В отличие от беличьего, этот был усеян острыми шипами.
Они вонзились глубоко в мою икру. Горячая боль взорвалась в ноге, ослепив меня. Каждый нерв закричал одновременно, и я закричала вместе с ними, так громко, что птица вырвалась из веток над головой.
— Figlio di puttana!20 — закричала я. — Cazzo!21
Проклятия вырывались из моего рта между прерывистыми вздохами.
Кровь тонкими струйками стекала по ноге, капая на траву внизу. Я схватилась за колено, потому что не могла заставить себя коснуться капкана, сжавшего мою икру, не говоря уже о том, чтобы разжать его.
— Чёрт.
Мои глаза упали на разорванную плоть и кровь, хлынувшую из раны.
Краска отхлынула от моего лица. И холодный пот выступил на коже, когда лес наклонялся вокруг меня.
Затем всё потемнело.
Тот, кто спрятал свитки, разбросал капканы по всему лесу, чтобы никто не мог их забрать и уйти невредимым.

----------

22

22
СКВАЛО(АКУЛА)
Ночь медленно опускалась, и я наконец вернулся к маяку. Внутри остался лишь её запах ванили, но её самой не было. Тревога застряла в горле, сжимаясь, пока не стало трудно дышать. Я поставил ведро с двумя маленькими рыбками, которых поймал, и начал искать её.
— Габриэлла? — крикнул я, поднимаясь по лестнице, но и наверху её не было.
Когда я спустился, я заметил, что карта, которую она нарисовала, слегка сдвинулась на столе. Я подбежал и взял её. Она отметила маленький крестик на нейтральной земле у пещеры, где я нашёл её в прошлый раз.
Она, вероятно, пошла за водой, так как бутылки исчезли, но почему она до сих пор не вернулась? Мысль о том, что могло случиться что-то плохое, привела моё сердце в бешенство. Оно колотилось о рёбра так сильно, будто внутри моей груди поднимались и обрушивались грозы.
Я подошёл к шкафу и достал маленькую аптечку, которую мы нашли, взяв с собой бинт на всякий случай. Затем я выбежал из маяка.
Я старался держать её как можно ближе, потому что мысль о том, что с ней что-то случится, что я останусь совсем один, была способна свести меня с ума. Если она упадёт, я упаду вместе с ней. Я провёл всю жизнь в окружении людей, и возможность оказаться в одиночестве скручивала мой желудок узлами. Теперь я понимал, что она чувствовала каждый раз, когда думала, что может остаться одна.
Я провёл весь день, ныряя и пытаясь поймать рыбу. Я, миллиардер, который никогда в жизни не пачкал рук. Но когда море забирает у тебя всё, ты должен принимать то, что оно даёт взамен. Сейчас эти две маленькие рыбки были всем, что оно было готово предложить.
Я не мог продолжать идти. Мой разум не переставал бросать мне вопросы, каждый хуже предыдущего, поэтому я побежал. Я всё время прикидывал, сколько времени займёт дорога до неё, и каждый ответ казался слишком медленным. Я должен был добраться быстрее. Мои уши звенели от каждого шага, когда я боролся за дыхание. Истощение, обезвоживание, голод — ничто не было на моей стороне, но мне нужно было найти её.
Я прибавил ходу, бежал быстрее и быстрее, пока не прошёл час, мои лёгкие горели, когда я хватал каждое дыхание. Достигнув вершины холмистого луга, я понял: я близко. Я видел пещеру. Я видел маленький водоём. Но я не мог найти её.
Я так старался не позволить страху взять верх. Я сохранял хладнокровие, когда моя яхта тонула, но теперь, когда её не было, я едва держался. Миллион возможностей проносился в моей голове, и каждая из них грозила сломать меня.
Я добрался до воды и осмотрелся, заметив слабый след ног, ведущий в сосновый лес. Одно из писем, которые мы нашли ранее, упоминало, что сокровище спрятано под соснами, отмеченными крестом на карте. Глядя на след, она, должно быть, пошла исследовать туда.
На мгновение я остановился у водоёма и опустился на колени. Я окунул руки в воду, затем провёл ими по лицу, ледяные брызги разбудили кожу. Я зачерпнул ещё пригоршню и поднёс ко рту, проглатывая прохладную воду, скользящую по горлу.
Я поднялся на ноги и медленно направился к лесу. Чем глубже я заходил, тем гуще становились деревья, и узкая тропа постепенно исчезала под подлеском.
Я крикнул её имя, прислушиваясь к любым признакам того, где она может быть, но в ответ только тишина. Я позвал снова.
— Габби.
На этот раз из травы справа донёсся слабый звук.
Я побежал туда, сканируя землю, пока наконец не нашёл её лежащей. Её нога была вывернута, ступня зажата в капкане, зазубренные железные челюсти крепко сжимали её лодыжку.
Я опустился рядом с ней, моя рука коснулась её бледного лица, когда тихий стон сорвался с её губ. Её лодыжка была сильно вывернута, распухла вокруг жестоких металлических шипов, впившихся в плоть.
— Чёрт, — прошептал я.
Я присел на корточки рядом с капканом и разжал железные челюсти. Они сопротивлялись мне, ржавый металл не поддавался, прежде чем наконец сдаться. Она медленно вытащила ногу. Как только она освободилась, я отпустил. Челюсти захлопнулись с резким лязгом рядом с нами.
Я взял её ногу в руки, пытаясь оценить ущерб. Она зашипела, как только я коснулся её, но это был хороший знак. Нервы всё ещё реагировали.
— О чём ты думала? — рявкнул я. — Ты могла бы, блять, умереть.
Я просунул одну руку под неё и поднял её безжизненное тело.
— Ты никогда не должна делать это снова, поняла? Обещай мне, Блу.
— Обещаю, — пробормотала она. Затем едва слышно спросила: — С белкой всё в порядке?
— С белкой? — Мой голос взлетел. — Ты рисковала своей грёбаной жизнью ради белки?
Я не знал, смеяться мне или злиться ещё больше.
— Да, — сказала она. — Ей было больно.
— Хорошо. — Моя челюсть сжалась. — Может быть, теперь ты научишься.
Она слабо усмехнулась, и смех перешёл в кашель.
— Ты злишься на белку?
— На тебя, — ответил я. — Ты меня напугала.
Моя ладонь коснулась её щеки, большой палец мягко провёл по её сухим губам.
— Я скучал по тебе сегодня, — прошептал я. — Я не знал, что могу так сильно скучать.
Она только улыбнулась, и её глаза закрылись.
— Нет, нет, нет. — Я похлопал её по щекам, пытаясь разбудить. — Открой глаза, Блу. Не делай этого со мной, Габриэлла.
Мои руки сжали её плечи, мягко встряхивая, но это было больше похоже на попытку разбудить себя от кошмара.
Я схватил бутылку с водой из её сумки, лежащей рядом, открутил крышку и вылил прохладную воду на её раны. Шипы не проникли слишком глубоко, но они разорвали кожу, а лодыжка была сильно растянута.
Сделав медленный вдох, я уложил её обратно и пододвинулся ближе к её раненой ноге. Я обхватил обеими руками её ступню, приготовился и одним быстрым движением вправил лодыжку на место.
Глухой хруст пронёсся сквозь деревья, когда сустав встал на своё место.
Я достал бинт из кармана, развернул его и плотно обмотал вокруг лодыжки, чтобы зафиксировать её. Оставшуюся часть я использовал, чтобы перевязать порезы, где шипы прорвали кожу.
Резкая боль вырвала её из забытья. Она закричала, звук разорвал тишину леса, прежде чем перейти в рыдания, слёзы текли по её лицу.
— Всё в порядке, детка. Я здесь, — сказал я, поднимая её на руки.
В тот момент, когда я поднял её с земли, что-то привлекло моё внимание. За камнем я заметил свёрнутые в рулон свитки.
— Нам нужно вернуться, — сказал я, пока она слабо цеплялась за мою шею.
— Хорошо, — прошептала она. — Мы должны взять воду… и картины.
— Картины? — Я остановился, глядя на неё.
Она только кивнула.
Осторожно я опустил её обратно на землю и подошёл, чтобы забрать свитки и её сумку. Я перекинул сумку через плечо, лямка врезалась в меня под тяжестью воды, затем протянул ей свитки.
Она обхватила их обеими руками, крепко прижимая к груди.
Я снова опустился перед ней на колени, поднял её на руки и понёс к маяку.
—
Я не мог спать. Мои глаза были прикованы к её безжизненному телу, лежащему на полу, её раненой ноге, перевязанной швами, которые я наложил после нашего возвращения. Она была такой слабой, то проваливалась в сон, то просыпалась, холодный пот выступал на её лбу.
— Олли, — прошептала она. — Ты можешь подержать меня?
— Да.
Я подвинулся к ней и лёг рядом. Она повернулась ко мне спиной, и я положил лицо на её плечо, когда она прижалась ко мне. Мои руки обвились вокруг неё.
— Я сегодня кое-что вспомнила, — пробормотала она. — Что-то, что твоя мама сказала мне, когда мне было восемь.
— Да? — прошептал я, закрывая глаза.
— Она сказала, что я её Блу, и что, когда она уйдёт, она будет в покое, потому что я буду с тобой. — Она прижала мою руку к своему лицу, держа её так, будто это было единственное, что давало ей покой.
Слеза скатилась по моей щеке. Она приняла её задолго до того, как любой из нас мог представить, что мы окажемся здесь, вместе на необитаемом острове.
— Она любила тебя, — прошептала она. — И я знаю, что ты всё ещё не можешь простить меня за то, что я скрывала это от тебя, что я знала о моей маме и твоём отце. Но мне было всего десять, когда я поняла.
— Я знаю. — Слова пришли тихо, наконец сдаваясь. — Это не твоя вина.
Я знал это всё время. Я просто не хотел признавать. Но где-то по пути, когда я наконец позволил своему сердцу заботиться о ней, мой разум перестал сопротивляться.
— Если мы когда-нибудь вернёмся, если Джанни всё ещё жив, — пробормотала она, — как думаешь, он знает о твоём отце?
— Не знаю. И я до сих пор не могу осмыслить то, что Бьянки сказал в ночь кораблекрушения.
— Ты видел его? — спросила она.
— Когда я нашёл тебя лежащей на полу кухни, я знал, что они должны быть на яхте. Я пошёл в рубку, чтобы противостоять ему, и он рассказал мне о Джанни и моём отце. — Я медленно выдохнул. — Я не знаю, чему верить, Блу. Но я знаю, что что-то происходит годами, и всё это не имеет никакого отношения к тебе или ко мне. Я хочу написать нашу историю где-то далеко от наших гнилых семей.
— Как думаешь, они волнуются о нас? — выдохнула она. — Ну… твой отец и моя мать.
— Нет, — сказал я, придвигаясь ближе к ней. — Я думаю, они слишком эгоистичны, чтобы даже понять, что нас нет.
Я опустил лицо к её лицу.
— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы создать свою собственную семью?
— Я всегда была слишком занята заботой о других, чтобы думать о том, чтобы быть с кем-то, — сказала она, медленно поворачиваясь ко мне. Её взгляд упал на мою грудь. Она сжала воротник моей рубашки, прежде чем поднять глаза на меня. — Я слишком боюсь заводить детей, потому что не хочу, чтобы они несли травму, которую моя мать оставила мне.
Слёзы выступили у неё на глазах.
— Я не хочу, чтобы они стали сломанными версиями меня, неспособными прожить жизнь, которую они заслуживают. Или хуже — жизнь, которую я не смогла бы им дать.
Я поцеловал её в лоб, затем провёл губами по переносице.
— Ты никогда не будешь похожа на свою мать, — сказал я. — И мне жаль, что я когда-либо говорил тебе это. Я просто хотел причинить тебе боль, потому что ты причинила боль мне.
— Я знаю, — прошептала она, уткнувшись лицом в мою шею. Её палец провёл по линиям моей татуировки. — Я ненавижу это, знаешь, — пробормотала она. — Потому что я знаю, что это значит. Ты пришёл, ты увидел, и ты завоевал меня.
— Это было глупое решение, когда мне исполнилось восемнадцать. — Я тихо усмехнулся. — Я хотел чувствовать себя всемогущим, но на следующий день понял, что я просто идиот, пытающийся играть в Бога.
— Поэтому у тебя нет других татуировок? — спросила она.
— Да.
Она закрыла глаза. Через секунды сон унёс её, будто эти вопросы забрали последние силы.
У меня не хватило смелости сказать ей, что часть того, что она сказала, была правдой. Мы действительно несём травму наших родителей. Хотим мы того или нет, её части находят путь в нас. И я не знал, как сказать ей, что у меня уже есть сын.
Даже Джанни не знал. И мой отец тоже.
Никки пришла ко мне в 2001 году, чтобы сказать, что беременна после нашей случайной связи. Как бы я ни не хотел этого, как бы ни пытался оттолкнуть эту ответственность, она хотела оставить ребёнка.
Она сильно изменилась после этого. Она больше не была безумной. Она позволила мне жить своей жизнью, пока она оставалась в Лондоне и растила нашего сына.
Она никогда не хотела, чтобы я видел его. Вместо этого, каждый раз, когда я отправлял ей деньги на жизнь, которую она построила, она присылала мне его фотографию.
И теперь я не мог перестать задаваться вопросом, заслуживаю ли я больше детей. Хочу ли я их вообще.
Страх был в том, что если у нас с Блу когда-нибудь будет ребёнок, и если со мной что-то случится, и она останется одна, воспитывая маленького мальчика или девочку, которые будут напоминать ей обо мне каждый день. Мысль о том, чтобы подвергнуть её этому, опустошала меня.
Или хуже: что, если что-то случится с ней? Что, если я останусь один с маленькой версией Блу?
Мы бы только разрушили ещё одну жизнь, как разрушили свои.
Некоторые истины лучше оставлять невысказанными, как бы сильно они ни давили на тебя.
Однажды я расскажу ей о Никки.
О нашем сыне.
И, возможно, она позволит нам встретиться с ним.
С тех пор как мы оказались здесь, эта мысль никогда по-настоящему не покидала меня. И мне не хочется признавать, но она была бы отличной матерью.

----------

23

23
СКВАЛО(АКУЛА)
Я проснулся посреди ночи. Она мирно спала рядом. Пол заставил мою спину затечь, и как только я сел, мне пришлось округлить плечи, прижав руку к самому болезненному месту.
Я встал и тихо прошёлся по комнате, стараясь не разбудить её. Обычно я вставал, чтобы покурить, но сигарет не было, а никотиновая ломка грызла меня. Я взял бутылку воды и вышел наружу, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы она не проснулась.
Я сел перед маяком и посмотрел на звёзды. Вокруг нас был только бесконечный горизонт. Я вздохнул, открутил крышку и сделал глоток. С каких пор жизнь стала такой простой? Не было контрактов, ожидающих подписи, не было компаний, требующих моего внимания. Я проходил детокс от алкоголя, от женщин, от всего, что поглощало меня. Не было фальшивых друзей, увивающихся за моими деньгами. Моего отца не было рядом. Впервые за долгое время я чувствовал покой.
В суете повседневной жизни мы забываем, что значит жить по-настоящему, и насколько всё было проще когда-то. Я не мог понять, как люди жили с таким малым и всё равно находили счастье, в то время как мы продолжали брать всё больше и больше, ничего не отдавая взамен.
Я медленно выдохнул, измотанный днём. Достав из заднего кармана её письмо, я почувствовал, что настал подходящий момент прочитать его, наконец оставить прошлое в покое и отпустить его туда, где ему место. Я развернул смятую бумагу и уставился на расплывшийся почерк.
«Дорогой Олли,
Я знаю, ты, наверное, думаешь, что это по-детски — оставлять письма в твоём шкафчике, но есть несколько вещей, которые я хотела тебе сказать. Ты больше даже не смотришь на меня, и я знаю, что ты по какой-то причине ненавидишь меня, но я просто хотела попрощаться.
Я поняла, что все меня ненавидят, и никто не хочет быть моим другом. Иногда я задаюсь вопросом, каково это было бы, если бы я умерла, и стал бы кто-нибудь плакать. Иногда я хочу, чтобы Доктор Кто, которого мы всегда смотрели, появился в своей ТАРДИС и забрал меня, но, возможно, это то, что я должна сделать сама, потому что он ненастоящий.
Я надеюсь, что однажды ты вспомнишь меня и подумаешь о нас до того, как умерла твоя мама, потому что тот Олли мне нравился больше. Я хочу, чтобы мы снова могли быть друзьями. Я хочу, чтобы ты говорил со мной, потому что я скучаю по тебе.
Мама говорит, что Джанни достаточно, но в глубине души я думаю, что она тоже ненавидит меня.
Пока, Олли.
Я надеюсь, что однажды, когда меня не станет, ты будешь ненавидеть меня чуть меньше».
Слеза скатилась по моей щеке, когда я сжал письмо в кулаке. Воспоминание о ней в том огромном худи неделю спустя обрушилось на меня, и я наконец понял, что она пыталась сделать. Всего через шесть лет после моей мамы.
Моя грудь сжалась до боли. Весь мой мир, казалось, рухнул, когда я вытер слезу, проведя ладонью по лицу.
— Чёрт, — пробормотал я, откидываясь на стену.
Я никогда не видел знаков.
Я ненавидел себя за все те разы, когда причинял ей боль, за то, что помогал толкать её глубже в ту тьму. Я отбросил её из-за глупых причин, когда она была совершенно одна. Я даже говорил всем не общаться с ней, потому что она лгунья.
Я был причиной, по которой у неё никогда не было друзей.
И если бы она действительно сделала это, я бы никогда не простил себя.
Вот в чём дело. Ты никогда не понимаешь, что несёт человек, пока не становится слишком поздно. Затем, когда их нет, остаются только вопросы. Что я мог бы сделать? Что, если бы я остался? Что, если бы я прислушался? Ты тонешь в собственных слезах, потому что стоял в безопасности на берегу, пока они тонули, наблюдая, как они борются, чтобы удержать голову над водой, убеждая себя, что с ними всё будет в порядке. Они протягивали руку, безмолвно умоляя кого-то вытащить их, и никто не сделал ни черта.
Это был я.
Тот, кем я был.
— Чёрт, — снова выдохнул я.
Звук позади меня вырвал меня из мыслей.
Она всё ещё была здесь.
И это… это был мой шанс. Держать её. Сказать ей, что она не одна. Быть рядом, пока не стало слишком поздно.
Дверь скрипнула.
Она стояла в дверном проёме, балансируя на одной ноге, в то время как другая висела в воздухе, замотанная бинтами.
— Олли? — Она потёрла глаза, опираясь на дверной косяк. — Что ты делаешь здесь?
— Ничего, — сказал я, отталкиваясь от стены и подходя к ней.
Прежде чем она успела возразить, я просунул руку под её колени и поднял её на руки.
— А почему ты не спишь? — спросил я.
— Я проснулась, а тебя не было, — прошептала она, уткнувшись лицом в мою грудь. — Теперь я не могу уснуть.
Я отнёс её к столу. Одной рукой я смахнул бумаги в сторону и усадил её на край. Затем пододвинул стул и осторожно положил её раненую ногу на него.
Я взял её руку и поискал шрамы с 1996 года.
Их было два.
По одному с каждой стороны запястья.
Мой большой палец легко провёл по одному из них.
— Не надо, — прошептала она. — У них нет красивой истории.
— Почему ты не сказала мне? — спросил я, встречая её взгляд.
— Я сказала, — сглотнула она. — Тебе просто было всё равно.
Я засунул руку в карман, достал письмо и положил его в её руки.
— Я хранил его все эти годы, думая, что это просто письмо, где ты признаёшься, что влюблена в меня или что-то в этом роде. Я прочитал его только сегодня.
Слеза скатилась по её щеке.
— Не надо.
— Прости. — Я смахнул слезу большим пальцем. — Мне так, так жаль, Блу.
Я притянул её ближе.
— Я был таким идиотом.
Она прикусила губу, отводя взгляд.
— Поговори со мной, — прошептал я. — Кричи на меня, если нужно.
— Я кричала давно, но никто не слышал меня, — тихо сказала она. — Для этих разговоров уже слишком поздно. Я больше ничего не хочу, кроме как оставить всё это позади.
— Хорошо, — сглотнул я. — Хорошо.
Я приблизил своё лицо к её, глаза скользнули по её рту, будто в первый раз. Румянец залил её щёки, когда она прикусила нижнюю губу, поднимая взгляд к моему. В мгновение ока я закрыл расстояние между нами, моя рука обвилась вокруг её горла, притягивая к себе. Приподняв её подбородок, я завладел её ртом, мой язык жадно исследовал её.
Она украла воздух из моих лёгких, оставляя меня бездыханным, пока я вдыхал её запах, будто это было единственное, что держало меня в живых.
— Ты хочешь меня, Блу? — выдохнул я у её губ.
— Я всегда хотела тебя, — прошептала она, закрывая глаза.
— Тогда позволь мне взять тебя, — прошептал я в ответ.
Я поднял её на руки и отнёс к металлической лестнице, осторожно опуская на неё. Мои губы снова врезались в её, поглощая каждый поцелуй, пока мой язык исследовал её рот. Не прерывая поцелуя, я медленно расстегнул её белую рубашку, стягивая её с плеч, прежде чем позволить упасть на пол. Я оторвался от её губ и провёл медленными поцелуями по её шее к груди. Сжав их в ладонях, я мягко сдавил, приподнимая, пока мой язык коснулся одного соска, прежде чем взять его в рот и медленно сосать.
Мои руки скользнули к её бёдрам, стягивая трусики вниз по ногам и отбрасывая в сторону. Я поднял её левую ногу, поцеловав бедро, и провёл её ступню через промежуток между прутьями перил слева. Затем я перешёл к правой, осторожно поднимая её раненую ногу и размещая её между железными прутьями с другой стороны, оставляя её растянутой передо мной, совершенно обнажённой.
Она лежала, распростёртая на лестнице, её киска была раскрыта и обнажена передо мной.
Она встретилась со мной взглядом, вцепившись в железные прутья, пока её задница лежала на холодных металлических ступенях, удерживая себя от скольжения вниз.
— Я хочу пить, — тихо сказала она.
Я отошёл от неё и направился к кухонной стойке, взяв бутылку воды. Мой взгляд задержался на ней, распростёртой на металлической лестнице, прежде чем я медленно расстегнул рубашку. И с бутылкой в руке я вернулся к ней.
— Открой рот, — пробормотал я.
Я открутил крышку, сделал глоток воды и наклонился над ней. Мои руки опустились по обе стороны от её головы, загоняя её в клетку, пока моё лицо нависло над её. Она разомкнула губы, и я позволил воде перелиться из моего рта в её. Как только она проглотила, я захватил её губы в голодном поцелуе, крадя каждое дыхание, которое она пыталась сделать.
— Позволь мне стереть все плохие воспоминания из твоей жизни, — прошептал я.
Моё лицо уткнулось в изгиб её шеи, прижимаясь к коже, прежде чем слегка коснуться зубами, вырывая мягкий стон из её губ. Моя рука скользнула от её колена, медленно поднимаясь по внутренней стороне бедра, пока не нашла её киску. Кончики пальцев обводили её клитор мягкими, медленными кругами, прежде чем скользнуть ниже, собирая её влагу и распределяя её обратно по клитору. В то же время мои поцелуи блуждали по её груди. Я снова взял один сосок в рот, дразня его зубами, прежде чем медленно сосать, и ещё один беспомощный стон сорвался с неё.
Я сделал шаг назад, расстегнул брюки и спустил их вместе с боксерами на пол. Мой восьмидюймовый член уже был твёрдым, пульсируя от желания, готовый заявить на неё права.
Я наклонился над ней, обхватив рукой длину своего члена, опускаясь между её ног. Я дразнил её кончиком, обводя клитор, прежде чем медленно скользнуть по её влажным складкам. Я задержался у входа на мгновение, затем одним плавным движением вошёл в неё, вырывая резкий крик из её губ.
Моя рука сжалась вокруг её горла, удерживая её на месте, пока я выходил и снова входил в неё.
— Тебе нравится? — спросил я, наклоняясь ниже.
Её брови изогнулись, глаза закрылись, рот приоткрылся. Моя другая рука скользнула под её спину, выгибая её тело, пока она принимала каждый дюйм меня. Я поднял её левую ногу и перекинул через своё плечо, позволяя ей прижаться ко мне, пока я входил в неё сильнее. Моя ладонь прижалась к её нижней части живота, удерживая её на месте, пока мой член двигался быстрее. Её глаза закатились, когда она почувствовала меня глубже, каждый штрих скользил по её внутренним стенкам. Я поднял её правую ногу на своё плечо и, сжав её бёдра вместе, ускорил темп, на этот раз жёстче. Она цеплялась за перила, её хватка была такой сильной, что кожа побелела, а её полные груди подпрыгивали с каждым толчком. Я наклонился над ней, встав одним коленом на ступеньку и притянув её бёдра ближе к груди, растягивая её ещё больше.
— Умоляй меня остановиться, — прорычал я. — Потому что клянусь, сегодня ночью я уничтожу эту твою киску.
— Я не могу, — простонала она. — Ты слишком хорош, чтобы останавливаться.
Я заставил её замолчать своим ртом, завладевая её губами, пока мой язык скользнул между ними и сплёлся с её. Она принимала мой пульсирующий член так, как я научил её, каждое движение вырывало очередной бездыханный звук. Мои руки обхватили основание её шеи, удерживая близко, пока я вошёл в неё ещё несколько раз.
Затем я отступил и выскользнул.
— Повернись, — приказал я, направляя её, пока она медленно подчинялась.
Её колени опустились на металлическую ступеньку, по одному с каждой стороны лестницы, и я поднял каждую её ногу, продевая их между железными прутьями, чтобы удержать на месте. Она просунула руки в щель ступеньки, чтобы удержаться, обхватив металл и опустив лицо на него.
Я раздвинул её ягодицы и опустился на колени позади неё.
— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу попробовать эту твою киску, — прорычал я, опуская лицо. Мои пальцы впились в мягкую плоть её ягодиц, раздвигая их, прежде чем я зарылся языком между её складок. Я лизнул её дважды, медленно, затем мягко зажал вход зубами, прежде чем подняться выше, втягивая её клитор в рот и снова проводя по нему языком.
Два пальца скользнули внутрь неё, двигаясь медленно, прежде чем согнуться, касаясь её внутренних стенок. Я работал ими вперёд-назад, пока мой язык обводил её клитор, лизал, дразнил, затем втягивал в рот, пока всё её тело не задрожало под моими прикосновениями.
— Оливер, — простонала она. — Ты нужен мне внутри. Пожалуйста.
— Пока нет, детка, — прорычал я у её чувствительной плоти. — Я хочу, чтобы ты сначала закричала.
Я вытащил пальцы, только чтобы снова ввести их, когда очередной стон сорвался с её губ. На этот раз я согнул их, найдя то самое место, от которого её тело подскочило, пока мой язык продолжал свою медленную, неумолимую работу. Её колени дрожали. Её хватка на металлических ступенях усилилась, так же как её стенки сжались вокруг моих пальцев. Я знал, что она близка, но я хотел, чтобы она намочила моё лицо, прежде чем я трахну её так сильно, что у неё не останется места думать ни о чём, кроме меня.
Я сохранял тот же ритм, покачивая кончиками пальцев у того самого места, в то время как остальная часть моей руки удерживала её на месте. Она была настолько тугой, что мне едва приходилось двигаться, но каждый медленный изгиб вырывал очередной бездыханный стон. Я провёл зубами по её клитору, прежде чем снова взять его в рот, поедая её, пока её бёдра не начали дрожать. Когда я почувствовал, как это напряжение перерастает во что-то большее, я вытащил пальцы и провёл языком по её складкам, как раз когда она кончила, пропитывая мой рот.
— Чёрт, детка, — прорычал я у её кожи, снова погружаясь. — У меня всё лицо от тебя мокрое, а ты всё ещё не утолила мою жажду.
Она снова застонала, её колени едва держали её, но я не останавливался. Мои пальцы снова нашли её, пока мой язык обводил её клитор, вырывая ещё один разбитый крик.
— Я… не могу.
Она умоляла меня остановиться, но я дал ей обещание.
Я ещё не закончил с ней.
Я вытащил пальцы и выпрямился, поставив одну ногу на металлическую ступеньку, прежде чем ввести всю длину своего члена обратно в неё. Мои руки сжали её бёдра, притягивая к себе, пока маяк не наполнился звонким шлепком наших тел и её бездыханными стонами.
Я застонал, откинув голову назад, когда погрузился в её тугую киску, мой член пульсировал, пока она принимала каждый дюйм меня.
— Чёрт, Габби, — простонал я, сжимая её дрожащие бёдра. Я раздвинул их чуть шире, затем провёл руками вверх по её ягодицам, раздвигая её шире, когда снова вошёл в неё. Её стенки сжимались вокруг меня так сильно, что, казалось, притягивали глубже, сжимая, пока я едва мог двигаться.
Давление нарастало внизу живота, сжимаясь с каждым ударом сердца, пока я больше не мог сдерживаться. Я вытащил и кончил ей на спину, каждая пульсация вырывала очередной стон из моих губ. Я провёл кончиком члена по её заднему входу, надавив ровно настолько, чтобы она вскрикнула, прежде чем отстраниться.
— Чёрт, — простонал я, с силой шлёпнув по каждой ягодице, пока её бёдра продолжали дрожать подо мной. — Ты, Блу, будешь моей погибелью

----------

24

24
БЛУ
Он держал меня до самого рассвета на маленькой постели, которую мы соорудили на полу маяка. Забавно, что ни один из нас не притронулся к настоящей кровати в углу у шкафа с тех пор, как мы обнаружили там жуков.
Его пальцы выписывали медленные круги на моём плече, пока я лежала головой у него на коленях, закутанная в его рубашку. Мне было интересно, как его одеколон пережил все эти дни. Даже после бесчисленных выходов в море, тёплый, древесный аромат всё ещё держался за ткань, окутывая меня.
Он посмотрел на меня, лёгкая усмешка тронула уголки его губ.
— Значит ли это, что между нами больше нет секретов? — прошептала я, переплетая свои пальцы с его рукой.
Он сглотнул, отводя взгляд.
Я приподнялась и подвинулась ближе, пока моё бедро не коснулось его. Подняв руку, я взяла его за подбородок, направляя его лицо обратно к себе кончиками пальцев.
— Ты можешь говорить со мной.
— Нет, — прошептал он. — Не если это заставит тебя снова ненавидеть меня.
— Твой секрет действительно настолько плох, что ты готов рискнуть потерять меня? — спросила я, встречая его взгляд.
— Чёрт.
Он зажмурился, закрыл лицо ладонями, затем провёл ими по лицу дважды, дрожаще выдыхая.
— Обещай, что не разозлишься.
— Я не могу обещать этого, когда ты ведёшь себя так, будто это что-то ужасное.
— Это не так уж плохо, — вздохнул он. — Просто…
— Скажи мне, — мягко сказала я, положив ладонь ему на грудь.
Его сердце бешено колотилось под моей рукой. Быстро и неровно. Испуганно.
Тысяча возможностей пронеслась в моей голове, но паника, пульсирующая под моими пальцами, сказала мне правду прежде, чем он заговорил. То, что он собирался сказать, было хуже всего, что проходило через мой разум.
— Хорошо, — прошептал он, поворачиваясь ко мне. — Ты помнишь, когда Никки пришла на Праздник Света в 2001 году?
Я кивнула, мои пальцы сжались на его рубашке при одном упоминании о ней.
— За месяц до этого она пришла на одну из моих вечеринок. Мы переспали, — сказал он, с трудом сглотнув, прежде чем заставить себя продолжить. — Затем, той ночью на Празднике Света, она пришла ко мне и сказала, что беременна.
Что-то болезненно сжалось у меня в груди, хотя я всё ещё не знала, куда ведёт эта история.
— Она решила оставить ребёнка, но я не хотел этого. Я сказал ей, что это никогда не было частью моего плана. Я оттолкнул её так далеко, что она оказалась в Лондоне, и она никогда не позволяла мне видеть его.
Его слова пронзили меня, как осколки острого стекла.
— Его? — прошептала я, слёзы катились по моим щекам.
— Да, — тихо сказал он. — У меня есть сын.
Моя челюсть сжалась, губы приоткрылись. Пустой, разбитый смех сорвался с меня, и я сделала шаг назад от него.
— Я всё ещё финансово поддерживаю их, но я никогда не видел его. Когда она рожала, мой помощник позвонил спросить, хочу ли я дать ему имя. Я предложил несколько имён, но это всё, чем я когда-либо был в его жизни, — сказал он, голос дрожал, когда он вглядывался в моё лицо. — Я хотел увидеть его несколько раз, но Никки остановила меня.
Я моргнула дважды, пытаясь сдержать слёзы, и просто молча уставилась на него.
— Скажи что-нибудь.
Он потянулся к моей руке, но я отдернула её, пытаясь встать на ноги. Как только я встала, я потащила за собой раненую ногу, хромая прочь.
— Пожалуйста.
Он встал и попытался догнать меня, но я выскользнула из его рук.
— Не прикасайся ко мне! — закричала я, слёзы текли по лицу.
— Прости, — сказал он. — Это просто случилось. Не злись, пожалуйста. — Он сделал неуверенный шаг ближе, его глаза метались по моему лицу. — Это из-за Никки? — прошептал он, хватаясь за объяснение. — Потому что она была твоей подругой?
— Нет! — выкрикнула я, пятясь к двери. — Дело никогда не было в ней. — Мой голос дрогнул под тяжестью слёз. — Дело в тебе, Оливер.
Разбитый стон вырвался из моего горла. Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Ты глупый, бестолковый придурок, — выплюнула я. — Неужели ты не понимаешь?
Я повернулась к нему полностью.
— Этот ребёнок… — Мой голос прервался. — Этот невинный ребёнок вырастет без отца, потому что ты не захотел взять на себя ответственность за свои собственные действия. — Я покачала головой, гнев горел в каждом слове. — У тебя был член в половине Амальфи, и ты ни разу не остановился, чтобы подумать, что это может случиться.
Мышцы моей шеи напряглись, превращаясь в боль.
— И я не, блять, злюсь, потому что ты переспал с Никки. — Мои руки взлетели к лицу. — Cazzo!22 — закричала я. — Она никогда не была моей подругой, и мне плевать на неё.
Его глаза искали мои, пытаясь понять, пытаясь найти то, что, как ему казалось, он упустил.
— Ты знаешь, каково это — расти без родителя. Ты знаешь, как это больно. — Мой голос дрожал. — Тебя дразнили, потому что у тебя не было мамы. Меня тоже, потому что мой отец бросил меня. — Я ткнула пальцем в его грудь. — И ты всё равно выбрал стать таким же, как наши родители, потому что не хотел ответственности.
— Эй. — Он шагнул ближе, снова пытаясь дотянуться до меня, пытаясь притянуть в свои объятия.
— Нет.
Я оттолкнула его, прежде чем он успел коснуться меня.
— И какую гарантию ты можешь мне дать, — прошептала я, грудь тяжело вздымалась, — что, если бы то же самое случилось со мной, ты бы тоже не ушёл? Что ты не сбежал бы, потому что испугался?
Он стоял молча посреди маяка, пытаясь осмыслить всё, что я только что сказала.
Дело никогда не было в Никки или даже в том, что он спал с другими женщинами. Дело было в том, что он знал, каково это — расти без родителя. Он знал пустоту, которую это вырезает внутри тебя, дыру, которую это оставляет, и он всё равно выбрал сделать то же самое со своим собственным ребёнком, потому что предпочёл продолжать веселиться и трахаться, пока она растила того маленького мальчика одна.
Боже, я ненавидела его за это.
Я ненавидела его, потому что он был глупым мужчиной, который думал своим членом, и в тот момент, когда он ошибался, он предпочитал стереть это, чем встретиться с этим лицом к лицу. Я ненавидела его, потому что, стоя там, он выглядел точно как мой отец. Как каждый мужчина, который уходил и оставлял женщину нести всю эту вину и боль в одиночестве.
И моим величайшим страхом всегда было оказаться в такой ситуации. Несколькими словами он разорвал его на части, все мои страхи.
— Мне следует уйти, — сказала я, волоча за собой раненую ногу.
— И куда ты пойдёшь? — спросил он, горько рассмеявшись. Он повернулся, вскинув руки в отчаянии.
Я нахмурилась. — Куда угодно, только не сюда.
— Мы на грёбаном острове! — закричал он.
Я вышла наружу.
Мои глаза встретились с его. Мои пальцы ног впились в грубый камень, когда я повернулась к нему полностью. Моя челюсть сжалась до боли, и я выдавила слова сквозь стиснутые зубы.
— Я лучше утону, чем проведу здесь с тобой ещё минуту.
Затем я захлопнула дверь и, хромая, пошла прочь, каждый неровный шаг приближал меня к берегу.
—
Прошло тридцать минут с тех пор, как я услышала его шаги позади себя. Он всё ещё держался близко, присматривая за мной, хотя мы оба злились, оба страдали из-за того, что он сделал. Я снова и снова перебирала каждое его слово в поисках чего-то, что могло бы облегчить понимание, но ничто не могло служить оправданием.
Однажды я слышала, как моя мать говорила кому-то, что мы не можем остановить мужчин от того, чтобы они делали всё, что, блять, хотят, но мы можем направлять их к правильным решениям. Я пыталась понять, в каком направлении ему нужно двигаться, чтобы исправить то, что он сделал, и каждый путь вел обратно в Амальфи, к тому, чтобы оставить меня и быть с Никки. В глубине души я знала, что не могу просить его об этом, потому что не хотела, чтобы он оставлял меня. Он был нужен мне здесь. Но я также знала, что она тоже нуждается в нём, как и его сын. В конце концов, это было решение, которое мог принять только он, и всё, что я могла сделать, — это принять его.
Я повернулась, ища его. Думаю, он почувствовал это, потому что в тот момент, когда я оглянулась, он начал идти ко мне. Солнце почти взошло, смывая последние розовые следы с неба, пока не остался только бледно-голубой цвет.
Он сел рядом со мной, подтянув ноги и скрестив руки на коленях. Его пальцы переплелись, беспокойно двигаясь перед ним.
Я прислонилась головой к его плечу, а он положил свою поверх моей.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я.
— Нет, не ненавидишь, — ответил он.
— Но я хочу.
— Я знаю.
Он поцеловал меня в макушку.
Его беспокойные пальцы поднялись к моей щеке, мягко обхватив её, когда он повернулся ко мне, пока наши лица не оказались друг напротив друга. Его губы нашли мои в коротком поцелуе, исчезнувшем прежде, чем я успела в него погрузиться, оставляя меня в нужде от медленных поцелуев, которыми мы обменивались всего мгновение назад. Затем он провёл губами по кончику моего носа, прежде чем прижать ещё один мягкий поцелуй к моему лбу.
— Я подумал о том, что ты сказала, — мягко сказал он. — Я знаю, что я придурок, и ничто не может оправдать то, что я сделал. Я не пытаюсь оправдаться, но я хочу измениться. — Он прижался лбом к моему. — Ты делаешь меня лучше, и я хочу быть лучше ради тебя.
Слеза скатилась по моей щеке.
— На мгновение я хотела попросить тебя вернуться к ней.
— Что остановило тебя? — спросил он, его рука легла на мою челюсть, а большой палец медленно провёл по щеке.
— Мысль о том, чтобы потерять тебя. — Мои глаза искали его.
— Я бы не вернулся к ней, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Но я хочу встретиться с моим сыном.
— Ты сказал, что твой помощник спрашивал об имени, — сказала я. — Какое имя ты выбрал для него?
Его глаза загорелись.
— Блу. — Он сглотнул. — Его зовут Эллиот Блу.
Я прикусила нижнюю губу, тепло разливалось в груди.
— Ты назвал его в честь меня?
— Технически, нет. — Он рассмеялся. — В честь твоего прозвища.
— Ты такой умник. — Я толкнула его в плечо. — Она знает?
— Она знает. — Он кивнул. — Я думаю, из всего она больше всего сожалеет о том, что причинила боль тебе. Однажды она сказала мне, что ты была единственной подругой, которая у неё была, и она потеряла тебя.
Комок встал у меня в горле и отказывался опускаться.
Я никогда не думала о ней так. Я никогда не останавливалась, чтобы задуматься, что она чувствовала, потому что всё это время я думала о том, что чувствовала я. Может быть, так все мы и делаем. Сначала мы видим свои собственные раны, прежде чем замечаем чьи-то ещё.
— Олли.
— Да, Блу?
— Если мы переживём это, пообещай мне, что ты снова будешь ненавидеть меня.
Я посмотрела на него, затем повернулась к горизонту, который так долго пугал меня. Каким-то образом он больше не казался таким страшным, хотя страх всё ещё тихо сидел внутри меня.
— Потому что это невыносимо.
— Что именно?
— Любить тебя.
— Ты… любишь меня? — повторил он, растягивая каждое слово.
— Я любила тебя всё это время.
Я притянула его ближе, врезавшись губами в его. Его рот мгновенно завладел моим, язык скользнул между моих губ, пока они не сплелись в медленном, отчаянном танце. Его рука скользнула на затылок, удерживая меня против него, углубляя поцелуй, будто он не мог вынести даже дюйма между нами.
Я поймала его нижнюю губу зубами, слегка потянув, и улыбка изогнула уголок его рта.
Мои пальцы провели по его челюсти. Лицо, обычно гладко выбритое, теперь было шершавым под моими пальцами, несколько дней щетины покрывали его щёки и подбородок.
Я улыбнулась.
— Я должна кое-что спросить. Мне только что пришла в голову мысль.
— Мы будем ссориться после этого? — спросил он.
— Нет. — Я рассмеялась. — Это ты привязал Лоренцо перед моим домом?
Его лоб опустился на мой, когда он тихо рассмеялся.
— Я узнал, что он тебя задирал, поэтому дал ему попробовать его собственное лекарство.
— Легенда гласит, что он всё ещё там и поёт песню, — рассмеялась я.
— Какую песню? — спросил он с улыбкой, глядя на меня.
— Кажется, она звучит так… — тихо запела я:
«Не называй её имя, когда туман близок,
Утонувшие всё ещё смотрят, утонувшие всё ещё слышат.
Фонарь горит там, где его быть не должно…
Ещё одна душа принадлежит морю».
— Блу, — вдруг сказал он. — Я думаю, Джанни может быть жив.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я.
— Есть одна история, которую мой отец рассказывал мне, когда мы были детьми. Это об острове рядом с Амальфи. Часть его куплена и превращена в отель, но там есть маяк, построенный в 1809 году. — Он сделал паузу, собирая воспоминания воедино. — Он всегда говорил, что он был построен для всех, кто утонул во время кораблекрушения. Там есть маркер со стрелкой, указывающей на место, где затонул корабль, и это было не здесь, на Ли-Галли. Карта была неверной. Я думаю, Джанни понял это.
— Но в письме говорится… — прошептала я.
— Если моя мать имела в виду золото, она, возможно, использовала это слово для картин, которые украла. Но настоящее золото может быть где-то ещё. Я думаю, Джанни хотел, чтобы все поверили, что он мёртв, чтобы он мог найти его до того, как Бьянки и мой отец всё поймут. Мы никогда не дали ему шанса появиться снова. Мы покинули остров и сделали свои собственные выводы. — Его выражение смягчилось. — Если он жив, я готов бороться за тебя, даже если он никогда не одобрит этого.
Мы были так поглощены нашими собственными отвлечениями, что на время забыли обо всём этом. О Джанни, Изабелле, Бьянки… О всех, чьи жизни были переплетены с их жизнями, о всех, кто всё ещё был в опасности, пока они были там.
На мгновение мысль о том, что Джанни всё ещё может быть жив, заставила моё сердце биться быстрее. Если мы когда-нибудь выберемся с этого острова, другая битва будет ждать нас, и на этот раз она будет не о выживании. Она будет о нас.
Здесь было легко. Никого больше не было.
Там были все.
И я боялась, что мы не переживём этого.
— Какое бы золото там ни было, что бы он ни искал… — Я подняла лицо к нему. — Я надеюсь, он нашёл счастье, потому что я не хочу потерять своё. Не здесь, с тобой. Не из-за надежды, что есть что-то ещё, что стоит искать.
Он посмотрел на меня.
— Ты боишься за нас там? — спросил он, затем ответил на свой вопрос прежде, чем я успела заговорить.
— Мы должны будем уйти однажды. Завтра, через месяц или через год. Но тебе никогда, никогда не нужно бояться за нас где-то ещё, потому что то, что я чувствую к тебе сейчас, — это то же самое, что я буду чувствовать, будь мы здесь, посреди океана, за ним или в Лондоне. — Он медленно вдохнул и выдохнул.
— Чувства не меняются из-за места. Они меняются, когда люди решают их изменить.
— Ты хочешь сказать, что чувствуешь то же, что и я? — Мои глаза загорелись, когда я прочитала между строк.
— Да, Блу. — Он вздохнул. — Нет такого шторма, достаточно сильного, или океана, достаточно глубокого, чтобы удержать меня от тебя. И я ненавижу тебя за это, потому что я не могу, блять, жить без тебя.
Он наклонился надо мной, опуская меня на камни под нами. — Я предпочёл бы умереть в мире с тобой, чем жить в мире без тебя.
Его колено скользнуло между моих ног, мягко раздвигая их, пока его рука медленно скользила по моему бедру. Его глаза не отрывались от моих.
— Ты спасла меня от меня самого, — прошептал он. — Но позволь мне ненавидеть тебя ещё немного, потому что это… это слишком хорошо, чтобы заканчиваться.

----------

25

25
СКВАЛО(АКУЛА)
Я влюбился в Габриэллу Де Лука.
Я признался в этом себе.
Я влюбился не в её красивое лицо, не в её тело, не в то, как она думает или говорит. Это было чем-то более глубоким. Каким-то образом моя душа связалась с её, и она дала мне покой. Пока я тонул в море сожалений, она стала спасательной шлюпкой, которая спасла меня.
Мне хотелось бы иметь машину времени. Мне хотелось бы повернуть время вспять, стереть все глупые поступки, которые я совершил, и дать нам больше времени вместе. Мне хотелось бы быть этой версией себя всё это время. Но, наверное, мы должны упасть, прежде чем научимся, и я понял, что жизнь — это не только надежды и мечты. Иногда это о том, с кем ты выбираешь её разделить.
И у моей жизненной мечты был цвет. Синий.
У скал рядом с маяком море было мелким, усыпанным гладкой галькой, образующей маленький пляж. Но за этим участком начинался подводный каменный шельф, отмечающий место, где море внезапно обрывалось в глубину.
Я нёс её на руках. Солнце припекало нас, согревая кожу, и послеполуденное время казалось почти слишком идеальным, чтобы быть реальным. Ранее я снял брюки и остался в одних боксерах. Я держал её, заходя в море, пока вода не поднялась выше моих бёдер. Её руки обвились вокруг моей шеи, ногти впивались в кожу. Я знал, что, если зайду дальше, к ней вернётся страх.
Я осторожно опустил её в воду и повернул лицом к себе. Я стоял над ней, море колыхалось вокруг нас.
— Страшно?
Она кивнула, нервно покусывая губу.
Я сжал челюсть и медленно опустил своё лицо к её. Одна рука лежала на её талии, притягивая ближе, в то время как другая обхватила её щёку. Я провёл языком по губам, задержавшись на мгновение, прикусив нижнюю губу, прежде чем прижаться ртом к её.
На этот раз она поцеловала меня первой.
Её язык скользнул между моих губ, проникнув под зубы, пока не нашёл мой. Он сплёлся с ним, медленно кружа, пока её рот двигался против моего. На этот раз она поглощала меня.
Я снял с неё рубашку, позволяя ей уплыть по воде вокруг нас.
Моя рука скользнула по её ягодицам, затем опустилась к бедру. Я схватил её ногу, поднял и прижал к своему бедру. Как только я удержал её там, она подняла другую ногу и обхватила меня обеими.
Она оторвала свои губы от моих ровно настолько, чтобы прошептать: «Больше не страшно», — прежде чем снова втянуть меня в пьянящий поцелуй, который украл дыхание из моих лёгких и оставил мой член твёрдым между нами.
Моя рука скользнула ниже, между её бёдер, к моим боксерам, и я достал свой пульсирующий член. Я держал его в руке, пока кончик не коснулся её входа. В тот момент, когда он коснулся её, она опустилась на меня, принимая меня всё глубже и глубже, пока громкий стон не сорвался с моих губ от того, как сильно она сжимала меня.
Я опустил обе руки на её ягодицы, раздвигая их достаточно, пока её руки лежали на моей шее, удерживая меня близко, а её язык сплетался с моим в поцелуе, который не хотел заканчиваться.
И я не хотел, чтобы он заканчивался.
С обеими руками на её ягодицах я мог легко поднимать её тело в воде, задавая более быстрый ритм. Волны расходились вокруг нас, когда я поднимал её и снова опускал на себя, мой член набухал с каждой секундой. Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, её тело пульсирует с каждым медленным движением, пока я входил в неё и выходил.
Она выгнула спину, подстраиваясь под мой ритм, пока я проникал в неё глубже.
Что-то коснулось моей ноги.
Я открыл глаза и заметил почти десять полуметровых акул, кружащих вокруг нас. Они не интересовались нами, только скользили в воде в поисках мелкой рыбы, проплывающей мимо.
— Вдохни, — сказал я ей. — Закрой рот.
Я оторвал свои губы от её.
Одна рука поддерживала её спину, а другая держала её ягодицы, когда я прижал её к себе и нырнул под воду. Паника промелькнула на её лице. Её рот приоткрылся, глаза искали океан внизу. Её киска сжалась вокруг меня так внезапно, что приглушённый стон сорвался с моих губ под водой.
Я покачал головой, безмолвно говоря ей не паниковать. Затем я снова вошёл в неё, возвращая её к реальности, возвращая её внимание ко мне.
Я вынырнул с ней, и прежде чем она успела вздохнуть, я снова захватил её губы, украдя ещё один поцелуй, прежде чем снова нырнуть с ней под воду. На этот раз наши тела немного разошлись, но наши лица остались вместе, наши рты не разрывались.
Когда я снова вынес нас на поверхность, я наконец позволил ей дышать. Она жадно хватала ртом воздух, пока мы приближались к берегу, вода теперь доходила мне до бёдер.
Прежде чем она успела что-то сказать, я развернул её, пока её спина не прижалась к моей груди, и я шагнул ближе. Одна рука скользнула к её шее, пальцы мягко обхватили её челюсть, когда я притянул её к себе. Её спина выгнулась, и её руки поднялись, чтобы сжать мою руку, удерживающую её, помогая ей сохранить равновесие, пока она пыталась отдышаться.
Моя другая рука обхватила мой член и направила его обратно внутрь неё одним плавным толчком, прежде чем я возобновил темп, вода плескалась вокруг нас.
Мои губы коснулись уголка её лица, прежде чем я слегка укусил её за ухо.
— Даже твоё дыхание принадлежит мне, — прошептал я.
Я почувствовал, насколько мокрее она стала, потираясь об меня, её руки скользнули к её клитору. Прежде чем она успела добраться до него, я отпустил её шею и переместил руку на затылок, запутывая пальцы в её волосах и толкая её вперёд. Она наклонилась к поверхности, и каждый раз, когда я входил в неё, вода плескалась ей в лицо, заставляя её задыхаться.
— Чёрт, — простонал я, звук разнёсся по моей груди, пока она оставалась наклонённой вперёд. — Ты такая, блять, хорошая девочка, Блу.
— Тогда доведи меня, — сказала она, прежде чем очередная волна плеснула ей в лицо.
Моя рука сжалась в её волосах, удерживая её на месте, пока я сохранял темп. Мои толчки становились быстрее и жёстче, пока я не погрузил её полностью под воду. Я вытащил её обратно, и она ахнула, моргая, вода стекала по её лицу. Я выскользнул из неё, повернул её ко мне лицом и впился губами в её губы.
Мой язык сплёлся с её, пока одна рука сжимала её челюсть, удерживая неподвижно. Моя другая рука нашла её пульсирующую киску, обводя клитор, пока она не застонала мне в рот.
— Скуало,23 — прошептала она, — ты взял меня как добычу, без предупреждения, и разорвал на части, пока ничего не осталось, даже моего дыхания.
Я ввёл два пальца внутрь неё, сгибая их, пока не нашёл то чувствительное место. Я надавил на него, работая пальцами медленными движениями, пока основание ладони касалось её клитора. Её стоны становились короче, дыхание прерывалось, глаза закатывались от удовольствия.
— Укуси меня, — простонала она.
Я опустил рот к её шее, проведя зубами по коже, прежде чем мягко засосать оставленный след. Мои пальцы двигались сильнее, и ещё один крик сорвался с её губ.
— Сильнее, — выдохнула она.
Я снова укусил, оставляя ещё одну отметину на её шее. Лёгкий привкус крови коснулся моего языка. Её тело сжалось вокруг моих пальцев, когда её удовольствие росло с каждым движением.
Я убрал пальцы и снова направил свой твёрдый член внутрь неё. Я вошёл в неё несколько раз, прежде чем погрузиться полностью.
— Чёрт, — простонал я, когда она втянула меня глубже.
Я сохранял темп. Тонкий след её крови остался на моих губах. Она открыла глаза и встретилась со мной взглядом. Её руки обвились вокруг моей шеи, ногти впились в кожу, когда я почувствовал, как она сжалась вокруг меня. Её губы приоткрылись, мягкие вздохи вырывались, прежде чем её глаза закатились, а голова упала на моё плечо. Её бёдра дрожали о мои бёдра, посылая рябь по воде.
Я почувствовал, что приближаюсь, поэтому я вошёл в неё быстрее, ещё один стон сорвался с моих губ. Мой член набух внутри неё, и каждый раз, когда она сжималась вокруг меня, я терял контроль. Мой оргазм настиг меня без предупреждения, изливаясь глубоко внутри неё, пока мой член пульсировал. Мой лоб упал на её плечо, когда я снова вонзил зубы в её кожу.
— Ты мой яд, Блу, — прошептал я, всё ещё оставаясь внутри неё. — Я зависим от тебя. — Низкий рык вырвался из моей груди. — Я одержим. — Я сглотнул, прежде чем снова укусить её за плечо, ещё один стон сорвался с её губ. — И я с радостью позволю тебе отравить меня, потому что я не переживу ломки от твоего вкуса.
Она подняла руки к моей челюсти, её пальцы провели по её напряжённой линии, когда она встретила мой взгляд.
— Тогда пей меня.
Её губы нашли мои, пальцы скользнули в мои волосы, перебирая пряди.
— Позволь мне быть твоим разрушением и твоим единственным спасением.
Я выскользнул из неё и потянулся к рубашке, всё ещё плавающей рядом. Мои боксеры исчезли давно. Я обернул рубашку вокруг неё, прежде чем притянуть в свои объятия и поднять против себя. Её ягодицы коснулись кончика моего члена, и хотя я только что обладал ей, я уже был готов к новому раунду.
Мои ноги нашли гальку под водой, и через два шага я опустил её на берег, прежде чем наклониться над ней.
— Я хочу тебя снова, — мой лоб коснулся её. — Я не хочу, чтобы этот день заканчивался.
— Тогда возьми меня, — прошептала она, закрывая глаза. — Ты знаешь, что я твоя.
— Я знаю. — Моя рука скользнула по её ноге, мягко поднимая её, пока она не обвилась вокруг моей поясницы.
Облака набежали без предупреждения. Солнце исчезло за ними, и гром прокатился по небу. Несколько холодных капель упали на мою спину, скользнув по коже, но ничто не могло оторвать меня от неё. Ни шторм, ни дождь, ни даже океан.
Ливень обрушился внезапно, промочив нас за секунды. Вода стекала по её телу, пока мои пальцы блуждали по каждому дюйму её кожи, исследуя её в тишине, пока мои губы пожирали её. Наши языки говорили за нас, произнося всё, что слова не могли. Её руки скользили по моей спине, кончики пальцев выписывали медленные дорожки на моей коже.
Я оторвал губы от её, моё лицо нависло над её, когда мои пальцы мягко провели по её щеке, прежде чем я рухнул рядом с ней.
Она встала на колени и начала подниматься, но прежде чем она успела, я поймал её руку и потянул обратно к себе.
— Куда ты собралась? — спросил я, притягивая её на себя.
— Идёт дождь, — улыбнулась она. — Я подумала, нам стоит зайти внутрь, пока молния не ударила в нас обоих.
Я усмехнулся. — Шансы на это — один на миллион.
— Не-а, — она покачала головой, прижав палец к моим губам. — Изабелла сказала мне то же самое, когда мы поднимались на яхту, и теперь посмотри на нас. — Она обвела рукой вокруг нас.
Я положил руки на её бёдра, когда она устроилась сверху, мой член уже твердел от ощущения её там. Я притянул её ближе к своей груди, пока её спина не выгнулась.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Сядь мне на лицо, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты задушила меня своей задницей.
Она рассмеялась, прикрыв рот рукой, прежде чем мягкий, милый смешок сорвался с её губ.
Я откинулся на камни, глядя на неё.
— Ты серьёзно? — спросила она.
Я кивнул, дважды моргнув.
— Хорошо. — Она кивнула в ответ и медленно переместилась надо мной, осторожно опускаясь, пока не оказалась над моим лицом, спиной ко мне, глядя на море.
Мои ладони сжали её бёдра, притягивая ближе. Мой язык скользнул по её складкам, пока мои зубы слегка покусывали её клитор, прежде чем я втянул его в рот.
— Я хочу раздвинуть тебя, — сказал я, мой голос вибрировал у её пульсирующей киски. — Я хочу исследовать каждый дюйм твоей киски, и пока я делаю это, я хочу, чтобы ты делала то же самое для меня. — Я посмотрел на неё. — Сможешь?
Я провёл языком по её клитору. Она застонала, её спина выгнулась глубже, когда она наклонилась вперёд, её руки обхватили мой пульсирующий член.
Мои руки скользнули к её бёдрам, раздвигая их шире, когда я прижал её к своему лицу. Мои зубы провели по мягкой плоти между её бёдер, прежде чем вернуться к её клитору, пробуя её, пока её стоны становились громче.
Я притянул её ближе, её влага покрывала мой подбородок, пока мой язык скользил между её складок, исследуя каждый дюйм, прежде чем скользнуть обратно к её клитору и снова втянуть его в рот. В то же время она взяла мой твёрдый член между губ, держа его обеими руками, поглаживая медленными кругами. Она лизнула кончик, прежде чем принять меня в рот, проникая глубже с каждым движением, пока я не услышал её мягкие позывы, смешивающиеся с нашими стонами.
Моя рука скользнула по изгибу её ягодиц, сжимая их, прежде чем нанести несколько резких шлепков, не сбивая ритм. Она ахнула, покачивая бёдрами на моём лице, преследуя удовольствие, нарастающее внутри неё, пока я проталкивал свой член глубже в её рот.
Она сделала ещё несколько медленных движений, прежде чем я поймал её бёдра и направил её обратно к своему члену. Опираясь на мои колени, она слегка приподнялась, прежде чем опуститься на меня.
Я поднял бёдра, входя в неё одним сильным толчком. Она опустилась на колени, принимая всю длину моего члена, пока мне не осталось места. Мои руки сжались на её бёдрах, покачивая её вверх и вниз, вырывая очередной стон, пока её пальцы впивались в кожу над моими коленями.
Я раздвинул колени шире, наклоняя её вперёд, так что её ягодицы приподнялись, прежде чем снова опуститься на меня с каждым покачиванием бёдер. Моя рука переместилась с поясницы в её волосы, запутывая пальцы в них. Я мягко притянул её к себе, пока её спина не прижалась к моей груди.
— Чёрт, — простонала она. — Больно. — Она дрожаще выдохнула, прежде чем снова бездыханно: — Да… да.
— Я знаю, детка, — прошептал я в её ухо. — Прими это полностью.
Я сжал одну грудь, в то время как другая рука скользнула между её бёдер. Два пальца нашли её клитор, растирая медленными кругами, пока я входил в неё. Короткие, стаккатные стоны срывались с её губ, каждый говорил мне, что она ближе к краю. Я сохранял ровный темп, чувствуя, как она сжимается вокруг моего пульсирующего члена, втягивая меня глубже с каждым движением. Когда её тело снова сжалось вокруг меня, я сдался и кончил внутри неё.
— Чёрт, — простонал я, но продолжил ещё несколько толчков, пока не заполнил её полностью.
Её пальцы запутались в моих волосах, когда она откинулась назад, всё её тело подёргивалось от послевкусия, пока она стекала на меня.
На мгновение не было ничего, кроме нашего неровного дыхания и её тихих, бездыханных смешков. Затем, откуда-то издалека, донеслись голоса.
— Олли, — прошептала она. — Скажи мне, что мне это кажется.
— Нет, — тихо сказал я. Я тоже слышал их, и они приближались.
Я снял её с себя, выскользнув из неё.
— Одевайся, — приказал я, хватая свои брюки и натягивая их.
Она схватила мою рубашку и накинула на себя, дрожащими руками пытаясь справиться с пуговицами. Ждать было некогда. Я схватил её за руку и поспешил к узкому проходу у берега, ведущему в меньшую пещеру.
Она хромала позади меня, отставая с каждым шагом. Я остановился, подхватил её на руки и бросился остаток пути.
— Тсс, — прошептал я, прижимая её к камню, прикрывая рот ладонью. — Всё будет хорошо.
Она кивнула, нахмурившись, глядя на меня снизу вверх.
— Мне страшно, — прошептала она.
— Я знаю. — Я притянул её ближе, прижимая к своей груди.
Я узнал голоса. Это был Андреа Бьянки и двое его людей, которые иногда навещали поместье моего отца.
Медленно я опустил нас на землю, крепко обнимая её.
— Я не позволю тебе ничего сделать, — прошептал я, целуя её в макушку. — Обещаю.

----------

26

26
БЛУ
Гул голосов разносился по острову, пока мы с Оливером прятались в узком убежище пещеры под каменистым обрывом. Я никогда не видела его таким испуганным. Мы оба знали, что этот день может наступить, что однажды нам, возможно, придётся покинуть остров, но мы не ожидали, что люди появятся так внезапно.
Что-то шевельнулось глубже в пещере. Молния вспыхнула над головой, осветив тьму на мгновение, и я увидела скелет. Его череп смотрел на нас, челюсть была открыта, будто застывшая в последнем крике. Ужас пронзил меня. Я вскрикнула, но рука Оливера зажала мой рот прежде, чем звук успел вырваться. Моя кожа покрылась мурашками. Всё моё тело дрожало — отчасти от страха, отчасти от всё ещё не утихших отголосков его прикосновений.
— Блу, — прошептал он, его голос был едва слышен, — ты должна пообещать мне, что что бы ни случилось, ты не будешь выбирать между нами. Ты спасаешь себя.
Его слова обрушились на меня. Моё сердце бешено колотилось о рёбра, билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.
— Кто эти люди? — прошептала я, голос дрожал.
— Бьянки, — сказал он.
С пляжа донеслись новые голоса. На этот раз мы услышали низкий рёв надувной моторной лодки, рассекающей воду, прежде чем она врезалась в берег. Когда они потащили её по гальке, я рискнула взглянуть в щель между камнями. Лица сливались в одно пятно, пока одно не остановило меня, ударив, как острый осколок стекла.
Джанни был жив.
Он помогал двум мужчинам вытаскивать лодку на берег. Одна его рука была перевязана бинтом, половина лица была опухшей, тёмные синяки расползались по коже от сильных ударов.
— Дж… — выдохнула я.
Оливер снова закрыл мне рот, прежде чем я успела произнести ещё слово.
Мы замерли, пока шаги медленно не стихли вдалеке. Затем он повернулся ко мне. Моя спина сильнее прижалась к холодному камню, когда я пыталась не смотреть на скелет рядом с нами. Оливер придвинулся ближе, заслоняя меня от ледяных порывов ветра, врывающихся в пещеру, теплом своего тела.
— Это наш шанс, — прошептал он. — Мы можем сесть на ту лодку и попытаться найти дорогу домой.
— Я не могу. — Я коснулась ладонью его щеки. — Мой брат жив, и он прямо там.
Его брови сошлись, челюсть сжалась. — Он не выглядел так, будто нуждался в нашей помощи, Блу.
Мой взгляд упал на гальку под нами.
— Я знаю, — прошептала я. — Но я не хочу уходить, пока не узнаю, что с ним всё в порядке.
Он медленно выдохнул, разочарование промелькнуло на его лице, но он принял моё решение.
Его рука коснулась моей щеки, и его глаза задержались на мне слишком долго.
— Если с тобой что-то случится, — прошептал он, — клянусь, я убью его.
Слеза, тяжёлая от страха, скатилась по моей щеке. Я накрыла его руку своей и поднесла к губам, мягко поцеловав костяшки его пальцев.
— Всё будет хорошо, — выдохнула я. — Со мной всё будет хорошо.
— Ты не понимаешь. — Он шагнул ближе, заслоняя меня своим телом. — Эти люди опасны, и я не переживу потерю тебя.
— Не переживёшь. — Я посмотрела в его глаза.
Его губы врезались в мои, будто он пытался заново заявить права на каждую частичку меня. Его язык провёл по моим губам, притягивая ближе. Мои глаза закрылись, и когда мы наконец оторвались друг от друга, только на один вдох, я прошептала у его губ:
— Я в безопасности с тобой.
— Хорошо. — Его челюсть сжалась, глаза встретились с моими. Он схватил мою руку, переплетая свои пальцы с моими и прижимая меня к себе. — Но ты не должна отходить от меня ни на шаг. Даже на мгновение.
Я кивнула.
— Пообещай мне, что мы только проверим, что он здесь делает, а потом побежим. — Низкий рык прозвучал в его словах. — Мы уберёмся отсюда.
— Мне страшно, — призналась я.
Он притянул меня в свои объятия и снова поцеловал в макушку.
— Я знаю, — пробормотал он у моей головы. — Но, если это означает, что ты наконец уйдёшь с миром и никогда не оглянешься назад, я готов сделать это ради тебя.
Я кивнула, глубоко и ровно вдохнув.
Всё ещё держа меня за руку, мы выскользнули из пещеры, осматривая береговую линию и камни рядом. Там никого не было. Дождь прекратился, но хотя был только поздний вечер, густые облака затянули небо, окутывая всё такой темнотой, что казалось, будто глубокая ночь.
— Мы пойдём за маяк, к окну, — прошептал он. — Оно приоткрыто, так что мы сможем услышать, что происходит внутри.
Моя лодыжка пульсировала с каждым шагом, и я старалась не замедлять его, пока мы пробирались к маяку. Казалось, снаружи мы были одни, но когда мы приблизились, мы заметили, что дверь была слегка приоткрыта.
Оливер притянул меня ближе и провёл вокруг задней части маяка, пока не нашёл место, где мы могли слушать незаметно. Окно было достаточно низко, чтобы мы могли слышать каждое слово и видеть, что происходит внутри.
Он наклонился рядом со мной и прошептал: — Старик в белом — это Андреа Бьянки. Он связан с контрабандой антиквариата и наркотиков. Двое мужчин рядом с ним: блондин — это Лука, брат-близнец Данте, а тот, что рядом с ним, — Инно.
— Инно? — прошептала я.
Мой разум вспомнил Энни. У неё никогда не было шанса с ним, а теперь он пошёл по плохому пути, как и мой брат. Я не могла перестать задаваться вопросом, было ли это из-за того, что она умерла.
Джанни поднялся с кровати в углу.
— Данте должен был быть здесь час назад с золотом.
— Мы не можем связаться с ними уже несколько дней, — сказал Инно. — Думаешь, что-то случилось?
— Нам нужно это золото, иначе мы все в жопе, — сказал Джанни, шмыгнув носом, прежде чем вскочить на ноги. Беспокойная энергия пульсировала в нём, пока он мерил шагами длину маяка. — Изабелла не отвечает на мои звонки. Она должна сказать мне, открыл ли её дядя дело.
— Успокойся, — сказал Андреа Бьянки. — Мы сделали всё, что могли. Теперь мы ждём, продаём это Моретти и заключаем сделку на Нью-Йорк.
Моё сердце разбилось на тысячи осколков.
Мой брат снова употреблял.
Я знала эти признаки. Беспокойное хождение. Лихорадочная энергия. Его налитые кровью глаза. Вес, который он потерял с тех пор, как я видела его в последний раз. Оливер тоже заметил это. Печаль накрыла его лицо, когда он смотрел на человека, которого мы так отчаянно искали, только чтобы понять, что он был жив всё это время, пока мы потеряли так много, пытаясь спасти его.
Он не исчез. Он ушёл по собственному желанию. И этот выбор был наркотиками.
— Детка, нам нужно идти, — прошептал Оливер. — Думаю, мы услышали достаточно.
Я кивнула, слеза скатилась по щеке. Предательство обрушилось на меня, заставляя сердце биться так сильно, что было больно. Его рука не отпускала мою, но его хватка стала крепче.
Оливер был всем, что у меня осталось. И я не могла потерять его.
Я просто не могла.
От меня бы ничего не осталось.
Холодный металл прижался к моему виску.
— Детка? — Знакомый мужской голос послал холод по позвоночнику. Затем он рассмеялся. — С каких пор ты называешь её деткой?
Краска отхлынула от лица Оливера, когда он увидел пистолет у моей головы. Моя грудь вздымалась от быстрых, панических вдохов. Моя челюсть дрожала, когда мужчина оторвал меня от Оливера, мои пальцы соскользнули с его руки.
— Лоренцо, — сказал Оливер, его голос был низким. — Опусти пистолет.
— Разве ты не говорил, что хочешь избавиться от неё? — спросил Лоренцо. — Разве ты не говорил, что никогда не хочешь видеть её снова?
Он снова рассмеялся. — Я могу помочь тебе с этим.
Он опустил лицо к моим волосам, медленно вдыхая, прежде чем выдохнуть.
— Или… — кривая улыбка расплылась по его лицу. — Ты предпочтёшь поделиться?
— Клянусь тебе, если ты прикоснёшься к ней, я задушу тебя голыми руками, — прорычал Оливер сквозь зубы, его кулаки сжались по бокам.
Лоренцо только рассмеялся.
— Эй, все! — закричал он.
Он выстрелил в воздух.
— Я нашёл двух влюблённых птичек.
Он схватил меня за руку и потащил вперёд, заставляя спотыкаться. Оливер бросился к моей стороне, но Лоренцо направил на него пистолет.
— Даже не думай.
— У неё растянута лодыжка. Ты делаешь ей больно, — рявкнул Оливер, держась достаточно близко, чтобы поддержать меня, когда я падала.
— Это становится всё лучше и лучше, — сказал Лоренцо с ухмылкой.
Он толкнул меня к Оливеру, позволяя ему поймать меня. Затем снова поднял пистолет, нацелив его прямо на него. Он знал, что Оливер не рискнёт сделать что-то, пока я стою рядом с ним.
Мы подошли к входной двери маяка. Когда она открылась, там стояли Джанни с Лукой. Его взгляд скользнул по нам, замечая каждую деталь. Я в рубашке Оливера. Оливер в брюках и без ничего под ними. Ему не понадобилось и двух секунд, прежде чем он бросился.
Он схватил Оливера за шею и швырнул на землю, бросаясь на него сверху как безумный. Его кулаки снова и снова обрушивались на лицо Оливера, но Оливер не сопротивлялся.
— Нет! — закричала я.
Я захромала к ним и схватила Джанни за рубашку, но в тот момент, когда я добралась до него, он оттолкнул меня.
Джанни. Мой брат оттолкнул меня.
Как только Оливер увидел, что я упала, он схватил Джанни за рубашку и перекатил его, нанеся сильный удар по лицу.
— Ты можешь бить меня сколько хочешь, но оставь её в покое. — Он стиснул зубы, одна рука обхватила шею Джанни, встряхивая его. — Она твоя сестра, грёбаный ты придурок.
Джанни только рассмеялся.
Возможно, мы потеряли его.
— Протрезвей. — Оливер хлопнул его по щеке. — Она ранена.
Глаза Джанни переместились на меня. Я подтянула ноги к груди, слёзы застилали зрение, пока я смотрела, как они дерутся.
— Ты вообще знаешь, почему мы здесь? — кричал Оливер. — Мы чуть не умерли, ища твою наркоманскую задницу.
Оливер встал и подошёл ко мне, протягивая руку. Андреа Бьянки тоже шагнул вперёд, наклоняясь, чтобы помочь мне подняться, но я отстранилась от незнакомца и приблизилась к Оливеру.
— Шторм накрыл яхту и перевернул её, — сказал Оливер, взяв мою руку, его пальцы сжались вокруг моей. — Все утонули, кроме нас.
— Яхту? — спросил Андреа Бьянки. — Deep Blue?
Оливер кивнул.
Старик отвернулся, проведя рукой по голове, затем по волосам. Затем нервный смех сорвался с него.
— Мы все мертвы.
Он повернулся к Лоренцо.
— Моретти будет здесь через час. Когда он узнает, что сто килограммов его золотого кокса лежат на дне моря, он убьёт нас всех.
Джанни шатаясь поднялся на ноги и начал расхаживать вокруг нас.
— Мертвы? Все мертвы? — бормотал он.
Он выхватил пистолет из рук Лоренцо и направил его на меня.
— Это всё твоя вина!
— Нет, — прошептала я, делая один медленный шаг к нему. — Нет, Джанни. — Я всхлипнула. — Это я… твоя sorella.24
Слёзы катились по моим щекам, когда я приближалась. Ствол оставался направленным между моих глаз.
— Помнишь? — Мой голос дрожал. — Ты обещал, что когда вернёшься, возьмёшь нас в кино. — Я проглотила очередное рыдание. — Только ты и твоя sorella25 .
Он шмыгнул носом. Его голова резко дёрнулась вправо.
Его глаза были пусты. В них не осталось блеска.
— Я вижу тебя, — прошептала я. — И я здесь.
Медленно, осторожно я обхватила рукой пистолет. Он не сопротивлялся. Я забрала его у него и отбросила в сторону.
— Sorella, — заплакал он, слюна потекла изо рта, когда он рухнул на мою грудь.
— Тсс. — Я погладила его по затылку, моя ладонь мягко коснулась его волос.
Оливер подошёл к моей стороне и осторожно оттащил его, пытаясь разъединить нас.
— Нам нужно идти, — сказал он, отрывая его руки от меня. — Ты должен отпустить её, Джанни.
Но он только сжимал меня крепче, пока Оливер не оттащил меня полностью и не заслонил собой.
— Всё кончено.
Андреа Бьянки, который до сих пор сохранял спокойствие, вышел из себя.
— Всё кончено, когда я так скажу.
Он поднял пистолет с земли и снова направил его на нас.
— Лука, — позвал он блондина, прислонившегося к стене с сигаретой между пальцев, — свяжи их и затащи внутрь. Мы оставим их здесь для Моретти. Ему будет приятно увидеть сына женщины, которая украла у него картин на двадцать миллиардов долларов.
Всё это время мы верили, что золото было каким-то потерянным сокровищем, которое отправился искать Джанни. Мы строили свои собственные теории о том, какой корабль затонул и как он его достанет. Но всё это время это было не золото. Это были наркотики.
Они затащили нас внутрь, усадили в кресла, сначала связали Оливера, затем меня, посадив нас рядом у кровати. Джанни был снаружи с Лоренцо. Мне показалось, я слышала, как он шмыгнул носом, и в глубине души я знала, что это были не слёзы.
Лука затянул последний узел на моих запястьях, но я заметила, что он был слабым. Он посмотрел на меня и подмигнул. Будто оставил его таким нарочно.
Он повернулся к Андреа.
— Босс, а что насчёт сокровища? — спросил он. — Вы упоминали на лодке, что мы должны забрать и его.
Старик усмехнулся, садясь на кровать и махнув рукой.
— Никакого сокровища никогда не было. Генри и я нашли карту давно. Мы даже наняли водолазов, чтобы искать корабль 1809 года, но всё, что мы нашли, — это амфоры, полные масла и вина. — Он покачал головой. — Поэтому мы использовали это для контрабанды искусства и наркотиков. Когда полиция начала приближаться, нам пришлось выдумать всю эту историю о потерянном золоте и отправить Джанни на его поиски. Нам нужна была эта сделка с Моретти, если мы хотели уйти от всего этого. Сокровищем всё это время были наркотики. Мы называли это золотом только потому, что телефон Лоренцо прослушивали в прошлом месяце.
Оливер посмотрел на меня, и я посмотрела на него.
Всё это было ложью.
Историей, в которую они хотели, чтобы мы поверили, чтобы они могли уйти от всего. Историей, которая никогда не складывалась, потому что и не должна была. Теперь, кусочек за кусочком, она наконец складывалась. Даже картины его мамы. Они всё ещё не поняли, что они спрятаны в свитках под кроватью, на которой сидел старик.
Осталось только несколько вопросов. О моём отце и его маме.
Лука взглянул на нас. — Что с ними?
— Они просто идиоты, попавшие не в то время, — сказал Бьянки устало. — Я разошёлся с Генри, и мне плевать, живёт его сын или умрёт.
Лоренцо вбежал внутрь, тяжело дыша, от него всё ещё пахло сигаретным дымом, когда он закричал:
— Моретти здесь.
Бьянки встал на ноги. Лука шагнул рядом с ним, но перед уходом он оглянулся на меня. Он наклонил голову, затем незаметно указал на лестницу.
Я проследила за его взглядом, затем посмотрела, как они уходят.
Дверь захлопнулась.
— Детка, посмотри на меня, — сказал Оливер.
Его плечи дёрнулись, и через секунды его руки были свободны.
Я кивнула и повторила за ним. Верёвка соскользнула, упав с моих запястий.
— Я видела лестницу сбоку маяка, — прошептала я.
— Я знаю, — прошептал он в ответ, вставая и ведя меня к ступеням, ведущим наверх. — Нам нужно подняться. Там есть дверь наверху, ведущая наружу.
Он повернулся ко мне, обхватив мои щёки.
— Что бы ни случилось, я здесь. Я никуда не ухожу.
Затем он поцеловал меня в лоб.
Я поспешила так быстро, как позволяла моя хромота, по узкой металлической лестнице. Оливер оставался позади, поддерживая меня одной рукой и держа за другую, пока мы не достигли верха.
Это заняло не больше двух минут.
Верх маяка выходил на круглую металлическую платформу, с которой открывался вид на всё внизу. Большой стеклянный фонарь над нами был зажжён, его луч скользил по морю. Справа была тяжёлая металлическая дверь с ручкой в виде штурвала.
Оливер не колебался. Он схватил её, повернул штурвал и толкнул дверь.
Он выбрался первым, осторожно спускаясь, прежде чем схватиться за металлическую раму одной рукой и протянуть другую мне.
Я взяла её.
Он вытащил меня, прижимая близко, и мы начали спускаться.
Вися на боку маяка, мы слышали голоса внизу. Они говорили о нас, обвиняя во всём Оливера и меня.
Моретти даже не моргнул, прежде чем всадил пулю между глаз Бьянки.
Лоренцо и Джанни упали на колени рядом с ним, умоляя о жизни. Как бы больно ни было видеть Джанни таким, всё, чего я хотела, — это убраться с этого острова с Оливером.
Я пыталась игнорировать суматоху, пока мы спускались ниже, но мои глаза продолжали искать Джанни. Он всё же был моим братом. Даже если его нельзя было спасти.
Несколько людей Моретти подошли к нему и Лоренцо.
Один из них вытащил нож.
Когда я увидела лезвие, прижатое к горлу Джанни, а затем внезапный поток крови, я застыла.
Всё моё тело тряслось. Мои руки взлетели ко рту, пытаясь сдержать рыдания.
— Нет, — прошептала я. — Нет… нет, нет.
— Блу. — Оливер притянул меня к себе. — Детка, нам нужно идти.
— Нет. — Я покачала головой.
— Его больше нет. — Его челюсть сжалась. — И мы должны бежать, пока они не увидели нас.
Но было уже слишком поздно.
— Эй!
Кто-то заметил нас.
— Беги, — прошипел Оливер сквозь зубы.
Он схватил меня за руку, наши пальцы сцепились, когда он потянул меня вперёд. Я захромала за ним так быстро, как могла. Каждый выстрел разрывал воздух, приближаясь. Я закричала, зажимая уши ладонями, пока Оливер продолжал тащить меня вперёд. Подальше от маяка, к нейтральной стороне острова.

----------

27

27
СКВАЛО (АКУЛА)
Я всё это время искал ответы, а всё было прямо передо мной. Всё это время я пытался оттащить Джанни от наркотиков, снова и снова отправляя его в реабилитационные центры, только чтобы он закончил вот так. Я предпочёл бы, чтобы он исчез в море в поисках какого-то потерянного золота, чем оказался в центре неудачной наркосделки. Хуже всего было видеть боль Габби. Боль горела в её глазах. Она уже потеряла так много людей, и я боялся, что после этого она уже не будет прежней.
Двое мужчин были позади нас, сокращая расстояние. Габби споткнулась, её раненная лодыжка подвела. Свежая кровь сочилась сквозь бинт с каждым шагом. Она едва могла двигаться, а мы бежали даже не десять минут. Я попытался поднять её на руки, но это только замедлило нас.
Один из мужчин закричал: — Они здесь. Это Синклер.
Следующий голос, который я услышал, принадлежал Моретти.
— Я хочу, чтобы этот ублюдок был мёртв.
Моё дыхание стало поверхностным. Кровь пульсировала в ушах, заглушая всё, кроме звука наших шагов и страха, скручивающего мою грудь. Когда мы добрались до скал слева, грянули выстрелы. Что-то пронзило моё плечо.
Моя рука оторвалась от её и схватилась за горящую рану. Кровь текла между пальцами, но я не остановился. Я прижал ладонь к ней, затем снова потянулся к ней, схватив её за руку и удерживая, пока тащил её подальше от открытого пространства.
Я встретился с ней взглядом. Слёзы затуманивали её голубые глаза, и краска отхлынула от её лица в тот момент, когда она увидела кровь, пропитывающую мою рубашку.
— Не волнуйся, — прошептал я. — Со мной всё будет хорошо.
Мы продолжали бежать, но с обеих сторон подходили новые люди. Казалось, они окружили весь остров. Выхода не было.
Это была самая болезненная часть — знать, что грехи моего отца вот-вот убьют нас обоих, а ложь моей матери уничтожит и её. Я знал, что им нужен я, и что, если она не будет рядом со мной, у неё всё ещё может быть шанс выжить. Но больнее всего было знать, что я дал ей столько обещаний, которые никогда не смогу сдержать. Я провалился и в этом. Я не мог оставить её, поэтому я должен был заставить её оставить меня.
— Детка, — сказал я, останавливая её.
Я шагнул ближе, нависая над ней. — Детка… ты должна бежать.
— Что ты имеешь в виду?
Её руки потянулись к моим, когда я медленно отпустил их.
— Нет. — Она покачала головой, слёзы катились по щекам. — Нет, Оливер, нет. Я не оставлю тебя.
— Детка, ты должна. — Слеза скатилась по моей щеке. — Ты должна бежать и пообещать мне, что не оглянешься.
Она всхлипнула, сильнее замотав головой. — Нет. Нет, нет. Оливер, ты не можешь.
— Я должен, детка.
Я опустил лицо к её, прижавшись губами к её губам в последний раз.
— Я обещал защищать тебя, и это единственное обещание, которое я всё ещё могу сдержать.
Я посмотрел в её глаза, полные слёз, и это разбило меня — знать, что я вот-вот стану ещё одним человеком, которого она потеряет. Но я предпочёл потерять себя, чем потерять её.
— Нет, — прошептала она, затем заплакала громче: — нет.
— Ты должна, — прошептал я, ещё одна слеза упала. — Где бы ты ни была, я всегда буду любить тебя.
Она сделала шаг назад, её пальцы соскользнули с моих.
— Нет… нет… нет, — рыдала она.
Затем она бросилась обратно в мои объятия.
— Я не оставлю тебя. Если я оставлю… ради кого мне жить?
Я оттолкнул её.
— Ради меня, — сказал я. — Пожалуйста, иди. Со мной всё будет хорошо. Обещаю.
Я солгал.
— Беги! — закричал я.
Она захромала прочь, слёзы текли по её лицу. Через каждые несколько шагов она оглядывалась, борясь с собой на каждом шагу, уносившем её дальше от меня. Но я знал, что теперь их внимание будет сосредоточено на мне.
Поэтому я повернулся к ним лицом, когда они смыкались со всех сторон.
Она ушла.
Она была в безопасности.
Моя Блу была в безопасности.
БЛУ
Я побежала к сосновому лесу, добравшись до небольшой рощицы справа, где стояло несколько сосен. Я прислонилась к шершавой коре, пытаясь сдержать себя, обхватив себя руками. Затем я посмотрела вниз на свою руку. Ладонь была в крови Оливера.
Моё сердце упало ещё ниже.
Оно разбилось на тысячи осколков, когда он умолял меня уйти. И впервые в жизни я оставила кого-то.
Чёрт. Почему это должен был быть он?
Рыдания вырвались из моих губ, когда я опустилась на землю. Затем позади меня раздались два выстрела. Крик сорвался с меня, ладони взлетели ко рту, когда я пыталась сдержать крик.
Почему это должен был быть он?
Из всех, кого я любила и теряла, потеря его была самой болезненной. Я знаю, что он спас меня. Я знаю, что он должен был сделать это, потому что хотел, чтобы я была в безопасности. Но он не знает, что нет на свете места безопаснее, чем его руки. И теперь я никогда больше не буду в безопасности.
Я подтянула колени к груди, уткнувшись в них лицом, пока слёзы продолжали литься. Всё моё тело тряслось. Хуже всего было то, что я не могла даже закричать за него. Они бы услышали меня, и всё, что он сделал, было бы напрасно.
Никто не готовит тебя к такой боли. Или к такой любви. Никто не готовит тебя к тому, что ты наконец найдёшь своего любимого человека, только чтобы потерять его в следующую секунду. Ты знаешь, что это ради твоей безопасности, но это не делает боль меньше. Можно подумать, что ты привыкнешь терять людей, но когда ты проводишь всю жизнь в ожидании того, кто вернул звёзды в твои глаза, а затем они исчезают в одно мгновение, каждая твоя надежда умирает вместе с ними.
И я нарушила своё обещание.
Я оглянулась.
И ещё один кошмар стал реальностью.
Они положили его тело в сундук и потащили к скалам, прежде чем столкнуть в глубокое тёмное море.
Рыдания вырвались из меня, всё моё тело содрогалось, когда я закричала: — Нет, нет, нет. — Мой голос сорвался. — Боже, пожалуйста, пусть это будет не он. Кто угодно, только не он.
Я снова уткнулась лицом в колени.
— Почему? Почему? Почему?
Я ударила себя по голове.
— Олли, ты обещал остаться, — прошептала я. — Ты обещал.
Я уставилась на горизонт. Линия, которая когда-то наполняла меня страхом, теперь была спокойной, будто уже знала, что он принадлежит ей.
Всю свою жизнь я жила в страхе. Страх темноты. Страх глубокого океана. Страх людей. Страх потерять их. Страх любить кого-то всей душой. И теперь, когда каждый из этих страхов сбылся, мой разум опустел. Ничто не может быть хуже, чем потерять любимого человека. Человека, которого я ненавидела тринадцать лет и любила ещё дольше.
Я услышала шаги, приближающиеся сзади, но я не сопротивлялась. Я просто осталась там.
Я повернула голову, пытаясь смириться с тем, что я тоже могу умереть.
Вместо этого я увидела Луку.
Он прижал палец к губам, веля мне молчать, затем показал свой значок.
Всё это время он был агентом под прикрытием.
— Нам нужно идти, — сказал он.
— Нет. — Я покачала головой. — Я хочу остаться здесь с Олли и Исой.
— Габриэлла, здесь никого больше нет. — Его голос был мягким. — Ты не можешь остаться здесь.
— Нет. — Тихие рыдания вырвались из меня. — Я не оставлю его.
Моя нижняя губа дрожала, моё сердце разрывалось снова, когда слова слетали с моего языка.
— Я не попрощалась. — Мой голос дрогнул. — Он не поцеловал меня ещё раз. Он должен вернуться. Он обещал, что вернётся, хорошо?
Я посмотрела на Луку, рыдая, говоря все эти слова незнакомцу, который просто смотрел на меня.
— Теперь это мой дом. Мой дом там, где он.
Лука присел на корточки рядом со мной и протянул мне салфетку из кармана.
— Мы пожертвовали его жизнью, чтобы ты была в безопасности. Ты обязана ему тем, чтобы идти… и жить.
— А если я не хочу? — заплакала я. — У меня нет причины.
— Ты можешь жить ради него, — сказал он. — Люди забывают об этом. Все говорят, что ты должна жить для себя, но когда потеря так глубока, иногда единственный способ продолжать идти — это жить для человека, который был для тебя жизнью.
Я посмотрела на него, мои глаза были красными и опухшими, слёзы всё ещё текли по лицу.
Он снова протянул мне руку.
— Ты всегда можешь вернуться сюда, — сказал он. — Твой отец оставил Ли-Галли тебе.
Я посмотрела на него, всё ещё дрожа. — Джанни подделал все письма. Он никогда не связывался с ним, но он написал тебе.
Он достал письмо из своей чёрной рубашки. — Он умер два года назад. Зимой.
Смелости у меня почти не осталось, но я всё равно открыла письмо и прочитала.
«Принцесса,
Папа болен. И я знаю, что ты злишься, потому что ты никогда не отвечала ни на одно из писем, которые я тебе отправлял, но я хочу, чтобы ты знала: папа любит тебя. Даже если мы с твоей матерью никогда не ладили, я каждый день благодарил Бога за то, что встретил её, потому что она подарила мне тебя.
Я знаю, что причинил тебе много боли, но ты всегда была лучше меня. Я впутался в дела, в которых никогда не хотел участвовать, и мне пришлось уйти. Сара и я спрятали на острове две картины, которые я хочу, чтобы ты нашла, но, пожалуйста, будь осторожна с ловушками. Мы поместили их там, потому что не хотели, чтобы кто-то добрался до свитков раньше нас.
У меня осталось всего несколько дней, и я должен передать всё это отцу Энни. Он единственный честный человек, которому я могу доверять. И я слышал об Энни. Я знаю, что ты очень любила её. Терять людей тяжело, но жить после них ещё тяжелее, поэтому убедись, что ты продолжаешь работать и окружаешь себя людьми, потому что горе может сожрать тебя заживо. Я потерял свою подругу Сару так же. И никогда не вини себя, потому что это были просто решения, которые они приняли в то время. Их разум был болен, а когда разум болен, лекарства нет. Ты можешь только надеяться, что однажды они больше не будут заперты в темноте.
Я надеюсь, что однажды ты простишь меня за то, что я ушёл.
С любовью,
Папа».
Завершение, которое я получила, должно было принести мне покой, но буря бушевала в моей груди. Гром катился внутри меня, не останавливаясь, не оставляя места для дыхания. Странное чувство осело в моём разуме. Все продолжали уходить, и все просили меня простить их.
А я была просто… пуста.
Оливера больше не было.
И у меня не было причин продолжать идти или прощать, когда моя жизнь больше не имела смысла.
Я захромала рядом с Лукой, мои глаза были пустыми, слёз больше не осталось.
Он помог мне спуститься к камням, затем к лестнице, ведущей к небольшой полицейской лодке, где ждал отец Энни.
Он раскрыл мне объятия, и я просто посмотрела на него, слёзы наполнили мои глаза. Моё зрение затуманилось, и я бросилась в его руки.
Люди находят путь к тебе, хочешь ты этого или нет. Никто не бывает по-настоящему одинок, и ты понимаешь это только после огромной потери. Эти люди не могут заменить тех, кого ты потерял, и не могут забрать твою боль. Они просто рядом, потому что, когда земля уходит из-под ног, тебе нужно, чтобы кто-то держал тебя за руку.
У борта лодки я заметила два свитка, которые они извлекли, с надписью для Художественного музея на побережье Амальфи.
Сокровище оставалось сокровищем. Просто это было не золото.
И я наконец поняла, что имела в виду Сара Синклер о ценности. Мы никогда не держали её достаточно близко. Мы видели золото, прежде чем увидели красоту во всём остальном.
Двигатель лодки загудел и унёс нас прочь.
Я закрыла глаза и прошептала себе.
«В глубоком-глубоком синем море жила синяя-синяя акула, и синяя-синяя акула плыла всё глубже и глубже, а на самом дне лежал затонувший корабль, и внутри затонувшего корабля стоял синий-синий сундук, а внутри синего-синего сундука лежал кто-то мёртвый».

----------

28

28
БЛУ
Шесть месяцев спустя
Мать ушла на работу, оставив меня одну. Это был первый раз за многие месяцы, когда я осталась одна. Все постоянно приходили проведать меня. Даже моя мать, которую я считала ненавидящей меня, теперь жалела меня и оставалась рядом, как бы не дай бог я сделала что-то глупое, что закончилось бы ещё одной трагедией. Отец Энни постоянно навещал меня, с каждым визитом становясь ближе к моей матери. Отец Оливера всегда был здесь, спрашивая, как он умер. Все остальные были просто соседями, которым было достаточно любопытно зайти и спросить, как я, как я пережила такую трагедию. Отец Изабеллы всё ещё спрашивал, может ли он поехать и вернуть её, но всё это было бессмысленно, потому что я не говорила с той ночи, когда потеряла Оливера.
Мой терапевт говорит, что я онемела из-за разбитого сердца, что горе украло мой голос. Дело не в том, что я не пыталась. Мой мозг просто забыл, как работать, после того как я увидела, как он исчез в глубоком синем море.
Слова больше ничего не значили, когда у меня не было его, чтобы разделить их с ним. Я думала о том, чтобы покончить с собой, не раз, но каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо, читающего мне нотации о том, насколько глупым было бы это решение. Поэтому я спала. Я спала, потому что могла слышать его и видеть его только во сне. Я игнорировала всё остальное, чтобы провести с ним ещё немного времени.
Я лежала одна в своей постели, закутанная в белые простыни, как труп, ожидая, когда сон найдёт меня, чтобы я могла увидеть его снова. Я закрыла глаза и медленно дышала, позволяя свету угаснуть, пока тысячи звёзд не замерцали за моими веками.
И мы были все там.
Изабелла и Джанни переехали в Париж. Энни и Инно жили в Греции. Мы с Оливером остались на Ли-Галли. В конце концов, они все приезжали в гости, и мы проводили наш Праздник Света. Мы сидели на скале под небом, полным звёзд, пока Энни рассказывала нам истории о Каллисто. Когда наступала полночь, мы все писали желания и отправляли их в море.
Моё всегда было одинаковым. Я просила море вернуть Оливера. Его желание всегда было остаться со мной.
Внезапно раздался звонок в дверь, вырвав меня из сна. Мои глаза открылись. На мгновение я осталась в кровати, слушая, как звонок раздаётся снова и снова. Тихо вздохнув, я откинула простыни, встала с кровати и медленно спустилась вниз.
Я даже не удосужилась проверить, кто там. Я обхватила пальцами дверную ручку, нажала на неё и открыла дверь.
Передо мной стоял маленький мальчик, не старше двух лет, протягивающий мне одну голубую гортензию. Его волосы были тёмно-каштановыми, с несколькими более светлыми прядями, переливающимися на свету, а глаза были зелёными. Длинные ресницы обрамляли их, и каждый раз, когда он моргал, они мерцали, будто посыпанные блёстками.
Я подняла взгляд и увидела лицо, которого не видела так долго. Её волосы, когда-то привычного розового оттенка, теперь были выкрашены в блонд.
— Привет, — мягко сказала она, поднимая мальчика на руки.
Он протянул цветок в мою сторону.
— Бву, — пробормотал он.
Она улыбнулась. — Я пришла навестить тебя, — сказала Никки. — Я разбирала вещи и нашла письмо, которое Оливер написал в 2001 году.
Я отошла от двери, впуская её внутрь. Когда она вошла, я закрыла за нами дверь и наблюдала за маленьким мальчиком, который выскользнул из её рук. Как только его ноги коснулись пола, он заковылял в гостиную.
Это был сын Оливера.
Ребёнок, который никогда не встретит своего отца. Мальчик, который вырастет, никогда не зная человека, который любил его ещё до того, как у него появился шанс встретить его.
Мы последовали за ним. Прежде чем сесть, Никки снова подняла его, когда он потянулся к вазе на столе.
— Он в том возрасте, когда хочет потрогать всё, — сказала она с лёгкой улыбкой.
Её улыбка погасла, когда она посмотрела на меня, стоящую неподвижно.
— Я знаю, ты, наверное, ненавидишь меня и не хочешь меня видеть. — Слёзы выступили на её глазах. — Но я хотела, чтобы ты встретила Эллиота Блу.
Она посмотрела на своего сына, затем снова встретилась со мной взглядом.
— Я знаю, что Оливер никогда не любил меня так, как любил тебя. Но я всё равно хотела принести тебе частичку его.
Слеза скатилась по моей щеке.
Я протянула палец к Эллиоту. Его крошечная ручка обхватила его без колебаний. Его прикосновение было тёплым и невероятно маленьким. Другой рукой я прижала голубую гортензию к груди.
— Когда я услышала, что случилось, я знала, что у него не было другого выбора, — сказала она. — Он никогда не оставил бы тебя. Это одна из причин, почему он всегда был рядом. — Она всхлипнула. — Это всегда была ты.
Она тихо рассмеялась и кивнула, вытирая слёзы, пока маленький мальчик протянул руку и коснулся её подбородка.
— Наверное, я ревновала. У меня никогда не было того, кто любил бы меня так сильно. А вы двое просто продолжали отталкивать друг друга. Я не знала, как справиться, поэтому взяла то, что не было моим, думая, что это наконец поможет мне почувствовать себя лучше.
Она протянула мне письмо. — Я никогда не открывала его.
Затем она поцеловала мальчика в лоб.
Я развернула бумагу, но там не было абзацев. Только стихотворение.
«Мы были морем, мы были приливом,
Слишком полны боли, слишком полны гордыни.
Всё, что мне осталось сделать теперь —
Искать тебя в каждом оттенке синевы».
Слеза скатилась по моей щеке.
Я улыбнулась.
Будто он хотел, чтобы я прочитала это. Будто он хотел, чтобы Никки привела его сына ко мне, чтобы я наконец научилась жить.
— В общем, — сказала Никки, вставая. — Оставь его себе.
Маленький мальчик захихикал, спрятав лицо у неё на груди, засунув большой палец в рот.
— Пока, Габби, — сказала она. — Если захочешь поговорить, или… — Она остановилась. — Всё равно. — Она вздохнула. — Я всё ещё у тебя есть. Даже если я последний человек, которого ты хочешь видеть, я всё ещё здесь.
Я прижала стихотворение к груди.
Мои губы приоткрылись, и впервые за многие месяцы мой голос вернулся ко мне.
— О-останься.
Она обернулась, её глаза уже были красными от слёз.
— О-останься, — прошептала я снова.
Я шагнула ближе и протянула палец маленькому мальчику. На этот раз, вместо того чтобы взять его, он протянул ко мне обе руки.
Я улыбнулась.
Никки не колебалась. Она осторожно положила его мне на руки, доверяя мне, будто мы были подругами всё это время. И я прижала его к себе, всё ещё сжимая стихотворение между пальцами.
Он потянулся к моему ожерелью, с любопытством вертя его в крошечных пальцах, прежде чем положить голову мне на плечо.
Напротив нас Никки прижала большой палец к губам, обхватила себя свободной рукой и улыбнулась сквозь слёзы.
Он снова спас меня.
Он снова показал мне, как легко любить его. Учиться жить без него… это была та часть, к которой никто никогда меня не готовил.
Оливер остался в частичках каждого из нас. В истории любви, которая обрела свой конец.
В его сыне. В каждом, кто носил его в своём сердце. И в моём.
Запертый там, где никто никогда не сможет забрать его, пока я искала его в каждом оттенке синего.
Я больше не боялась глубокого моря.
Потому что я знала: есть вещи гораздо страшнее, чем не знать, что плавает под тобой.
Самый страшный страх — забыть человека, которого ты ждал всю свою жизнь…
…только чтобы потерять его снова.
КОНЕЦ.

----------

ОБЪЯСНЕНИЕ

ОБЪЯСНЕНИЕ
Эта книга — не просто история любви Габриэллы и Оливера.
Это любовное письмо всем нам, кто выжил после того, чего, казалось, не пережить, и каким-то образом устоял. Всем, кто встретил кого-то слишком поздно или потерял слишком рано, оставив в душе пустоту, которая всё ещё болит. Возможно, у вас был тот самый человек, который навсегда останется для вас цветом синим.
И я знаю: у каждого из нас есть свои любимые люди. У каждого есть свои любимые воспоминания. У каждого есть своя «Блу».
Так что эта книга — для вас. Для вашей «Блу».
Иногда жизнь становится слишком тяжёлой, чтобы нести её в одиночку, и мы сбегаем между строк, потому что истории держат нас, когда реальность не может. Я надеюсь, что эта книга стала для вас одним из таких мест.
Я написала эту книгу не только для разбитых сердец, пытающихся исцелиться. Я написала её для всех, кто нёс слишком много слишком долго. Для тех, у кого никогда не было слов, чтобы объяснить, что они чувствуют. Для тех, кто просто хотел, чтобы его увидели. Услышали. Чтобы знать, что кто-то, где-то понимает.
Я написала эту книгу, чтобы исцелить себя.
И я надеюсь, что хотя бы в малой степени она исцелит и вас.
В ней нет счастливого финала. И я не могу обещать вам, что жизнь всегда будет давать вам его. Но я могу обещать вот что: надежда есть всегда. Возможно, однажды появится вторая книга и второй шанс.
Но до тех пор… Не ждите дождя в безлюдных местах. Станьте чьим-то дождём.
И даже когда больно не попрощаться — продолжайте жить. Продолжайте выбирать себя. Потому что каждое «прощай» освобождает место для «здравствуй», которого вы никогда не ждали.
Не позволяйте тем, кто ушёл, убедить вас, что все остальные тоже уйдут.
Вас было достаточно.
Вы всегда были достаточно.
И вы всегда будете достаточно.
От моего сердца к вашему,
А. еМ.
P.S. Обнимаю вас… и клянусь мизинцем, что однажды эти слова будут болеть не так сильно.

----------