Синдром отмены

Герман выжил. Три месяца в подпольной бойцовской яме: бои, кровь, «пыль». Он выдержал всё, потому что знал: Эля ждёт. Теперь он на свободе. Израненный. Сломанный. Голодный.

Эля теперь носит фамилию Романова. Её муж Александр, жестокий наследник вражеского клана. Три месяца ада. Побои. Унижения. Изнасилования. Она научилась прятаться глубоко внутрь себя туда, где нет его рук. Единственное, что держит её на плаву, старая записка: «Жди. Я приду»

Когда Герман врывается в особняк, она не плачет. Она просто протягивает ему руку и говорит: «Забери меня»

Но спасти это только начало

Их ждёт первая ночь без намордника, без приказов, без клетки. Но её тело помнит насилие. Она вздрагивает от каждого прикосновения. Он учится нежности впервые в жизни. Она учится не бояться.

Их накрывает голодом. Тотальная зависимость. Страсть на грани одержимости. Но мафия не прощает предателей. Охота началась. И теперь им придётся выбирать: бежать и прятаться всю жизнь или принять бой и вырвать свободу зубами.

Вторая книга цикла. Страсть на грани боли. Любовь на грани одержимости. Продолжение истории Цербера и его Эли.

ПРОЛОГ: ХАТА

Дождь хлестал по стёклам цокольного этажа. Вода собиралась в щели между рамой и бетоном, стекала мутными ручейками на подоконник. Где-то наверху, на уровне тротуара, шаркали шаги прохожих, здесь, внизу, каждый звук отдавался глухим эхом, как в колодце.

В квартире пахло кофе, железом и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Таким пахнут ожоги, когда их обрабатывают дешёвым антисептиком.

Кирьян толкнул дверь плечом. Та подалась с мерзким скрипом. Он вошёл первым, не оглядываясь, знал, что идущий следом не нуждается в приглашениях. Знал, что идущий следом вообще ни в чём не нуждается, кроме одной-единственной вещи, до которой им ещё предстояло добраться.

Герман переступил порог.

Без намордника было странно. Лицо ощущалось голым, незащищённым. Воздух касался кожи там, где раньше был только холодный металл, и это касание почти обжигало. Челюсть ныла, неправильно сросшаяся кость постоянно напоминала о себе тупой, фоновой болью. Губы не смыкались до конца, и в углу рта скапливалась слюна. Он этого не чувствовал, слишком привык к наморднику. Слишком привык, что за него всё решает железо.

Теперь железа не было. Был только он сам.

Кирьян скинул мокрую куртку, повесил на крюк у двери. Прошёл в глубь квартиры, не включая свет, он ориентировался здесь с закрытыми глазами.

— Не стой в дверях. Проходи.

Герман шагнул вперёд. Половица под ногой предательски скрипнула. Он замер. Привычка: в яме любой звук означал опасность. Любой шорох, атаку. Любая тень, смерть.

— Здесь безопасно, — бросил Кирьян через плечо. — Расслабься.

Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.

Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.

Он пошёл на звук.

Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.

У плиты стоял парень.

Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.

Герман замер в дверях. Приготовился.

Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.

Парень обернулся.

Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.

И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.

— О, цербер пожаловал.

Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.

— А говорили, страшный. А он просто уставший. — Пауза. — И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.

Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.

Из-за его спины вышел Кирьян.

— Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.

Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.

— Садись, цербер. Яичница стынет. — Он пододвинул тарелку через стол. — И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.

Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.

— Ешь.

Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.

Он не взял вилку.

— Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.

Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.

— Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. — Он помолчал. — Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.

Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.

Фотографии легли на стол. Три штуки.

Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.

Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.

Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах ничего. Пустота. Так смотрят люди, которые перестали ждать.

— Марта передала, — сказал Кирьян. — Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.

Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.

Мика перестал жевать.

Кирьян заметил это краем глаза. Заметил, как замерла вилка в пальцах Мики. Как тот медленно опустил её на тарелку. Как поправил очки, нервный жест, выдающий тревогу.

— Что он с ней делает? — голос Германа прозвучал хрипло, глухо. Без модулятора слова получались нечёткими, смазанными. Челюсть болела. Губы не слушались.

Кирьян медлил. Достал ещё одну сигарету, хотя первая ещё тлела в кружке. Закурил. Выпустил дым.

— Побои. Унижения. Изнасилования. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. — Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Она держится. Но с каждым днём её всё меньше. Марта пишет: она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна.

Тишина.

Она была тяжёлой. Как бетонная плита, которую положили на плечи каждому, кто сидел за этим столом. Даже Мика, вечно болтающий, вечно ёрничающий Мика, не проронил ни звука.

Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.

Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.

Кирьян отвёл взгляд.

Потому что в глазах Германа сейчас не было человека. Там был зверь. Тот самый, которого намордник сдерживал годами. Тот, кого Кирьян видел только раз, в яме, когда Германа травили собаками, а он всё равно поднялся и пошёл вперёд.

— Я убью его, — сказал Герман.

Голос был тихим. Хриплым. Таким тихим, что Мика подался вперёд, чтобы расслышать.

— Медленно. Я вспомню всё, чему меня учили. Всё. До последнего приёма.

Слова давались ему с трудом. Челюсть ныла. Губы двигались неправильно. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги расходились, расходились, расходились.

Кирьян кивнул. Медленно. Тяжело.

— Я на это и рассчитываю.

Он затушил сигарету и поднялся из-за стола.

— Ешь. Тебе понадобятся силы.

Герман опустил взгляд. Яичница остыла. Желток затвердел. Хлеб потемнел, пропитавшись маслом.

Он взял вилку. Неумело, пальцы, привыкшие к оружию, плохо слушались. Поднёс кусок ко рту. Прожевал. Больно. Челюсть отзывалась тупой болью на каждое движение. Но он ел.

Потому что завтра начинался путь. И на этом пути ему нужны были силы.

За окнами дождь хлестал по стёклам. Вода затекала в щели. Где-то далеко, на другом конце города, в особняке с белыми колоннами, Эля сидела у окна и смотрела в темноту.

Она ещё не знала, что цербер вернулся.

Но он вернулся.

Глава 1. Решето

Еда не помогла. Яичница лежала в желудке тёплым, но бесполезным грузом. Тело, отвыкшее от нормальной пищи, не знало, что с ней делать. Желудок скручивало спазмами, к горлу подкатывала тошнота. Но Герман молчал. Терпел. Ему было не привыкать.

— Мика, — Кирьян затушил сигарету и поднялся из-за стола. — Готовь инструменты.

Мика, убиравший посуду, замер.

— Сейчас? Может, дадим ему хотя бы час? Он только поел.

— Он три месяца жрал дерьмо и дрался с собаками. Думаешь, его стошнит от обработки ран?

Мика вздохнул и полез в шкафчик за медицинским ящиком, пластиковым, потёртым, с красным крестом на крышке. Внутри звякнули склянки, металлические инструменты, что-то стеклянное. Он разложил всё на чистом полотенце: флакон с антисептиком, упаковку стерильных салфеток, пинцет, иглодержатель, шёлковые нити.

Кирьян подошёл к Герману.

— Снимай.

Герман стянул через голову рваную футболку. Ткань прилипла к ранам, заскорузлая от засохшей крови и гноя. Он дёрнул, и вместе с футболкой отошла корка с одного из порезов. Выступила свежая кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы.

Герман даже не поморщился.

Мика, подошедший с ящиком, остановился. Посмотрел на его торс.

— Ты… ты видел это? — спросил он Кирьяна.

— Видел.

— Я просто… Я не… — Мика поправил очки. Пальцы у него дрожали. — Я думал, там пара шрамов. Ну, может, синяки. Но это…

Он осёкся. Живого места не было. Ожоги от электрического ошейника, четыре полосы вокруг шеи, воспалённые, гноящиеся, с отслаивающейся кожей. Точечные ожоги от сигарет на плечах и груди, штук двадцать, не меньше. Следы от электрошокера на рёбрах. Шрамы старые, белёсые, пересекающие грудь, плечи, живот. И поверх них новые, рваные, от ножей и дубинок. Собачьи укусы с неровными краями, воспалённые, с признаками начинающегося заражения. Синяки всех цветов, чёрные, синие, жёлтые, зелёные. И татуировка цербера на груди, три головы пса, выбитые грубой иглой. Чернила расплылись под шрамами, контуры исказились. Теперь пёс выглядел не свирепым, а израненным. Но всё ещё скалящим зубы.

Мика снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно.

— Ладно. Я понял задачу.

Он плеснул антисептик на салфетку и склонился над первым порезом, длинным, горизонтальным, через левое плечо.

— Будет щипать.

Мика прижал салфетку к ране.

Герман не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались и тут же расслабились.

Мика работал молча. Быстро. Ловко. Он очищал рану за раной, двигаясь от плеч вниз. Где нужно, вырезал омертвевшие края скальпелем. Где нужно, накладывал швы. Иголка входила в кожу с тихим треском, нить затягивалась тугими узлами. Мика обрезал концы и переходил к следующей ране.

— Боже, — бормотал он. — Ты как решето. В тебе дырок больше, чем в моём старом сервере. Вот эта ножевое? А эта? О, а тут у нас что? Ожог? Слушай, тебя что, коллекционировали? — он заглянул Герману в лицо. — И не смотри так. У меня брат в детстве избитый домой приходил, я насмотрелся. Так что давай без этих твоих звериных взглядов.

Герман не ответил. Только желваки ходили под кожей.

Кирьян стоял у стены, сложив руки на груди. Молча наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.

— Вот эта колотая, — продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. — Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, — он поднял взгляд на Германа. — Тебя что, правда коллекционировали?

Герман молчал.

— Он не разговаривает с незнакомыми, — усмехнулся Кирьян.

— Я ему не незнакомый. Я ему швея, — Мика ловко затянул очередной шов. — Мы уже практически родственники.

Он перешёл к ожогам на шее. Замер.

— А вот это у нас что? От чего?

— Ошейник, — коротко ответил Кирьян. — Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.

Мика медленно выдохнул. Поправил очки.

— Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, — он поднял глаза на Кирьяна. — У нас есть обезболивающее?

— Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.

— Отлично. Просто замечательно, — Мика повернулся к Герману. — Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?

Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.

— Делай, — сказал он.

Мика кивнул. Достал скальпель.

— Кирьян, держи его за плечи.

Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.

— Я держу.

Мика сделал первый надрез.

Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.

Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.

— Прости. Я…

— Продолжай.

Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.

— Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.

— Какой? — спросил Кирьян.

— Как ты до сих пор жив? — Мика посмотрел на Германа. — Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.

Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.

— Ладно, — Мика вздохнул. — Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.

Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.

— Пей.

Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

Кирьян переглянулся с Микой.

— Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.

Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».

Он открыл глаза.

— Я понял.

Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.

— Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.

— Какая?

— Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.

— Не накроет.

— Ты не можешь этого гарантировать.

Герман помолчал. Потом:

— Могу.

Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.

— Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.

Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.

— Спасибо, — сказал он.

Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.

Мика улыбнулся.

— О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!

— Я слышал, — донеслось из кухни. — Не ори.

Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.

Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.

Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.

Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.

Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.

_____

Ночь в цокольной квартире наконец затихла.

Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.

— Спит? — спросил Кирьян.

— Спит. Или в коме. Я не стал проверять.

— Правильно.

Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.

— Холодный.

— Я и не предлагал.

— Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, — Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: — Ты знал, что он в таком состоянии?

— Догадывался.

— Догадывался, — Мика покачал головой. — Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».

— Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, — Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. — Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.

— Три месяца в бойцовской яме, — Мика потёр переносицу. — Я вообще не понимаю, как он жив.

— Он Цербер.

— Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.

— Объясняет, — Кирьян сделал глоток кофе. — Ты не знаешь, что такое церберы. Их не учат терпеть боль. Их учат её игнорировать. Боль для них, просто информация. Сигнал, который можно отключить. Как ты отключаешь оповещения на сервере, когда они тебе мешают.

— Неплохая аналогия. Для тебя.

— Я старался.

Повисла пауза. Дождь за окном сменил ритм, теперь он не хлестал, а шептал, монотонно и убаюкивающе.

— У него пустые дёсны, — сказал Мика тихо. — Ты заметил? Ему выбили зубы. Несколько штук, с левой стороны. Просто выбили. Нахрен.

— Заметил.

— Это не бойцовская травма. Зубы не выбивают в драке, их выбивают, когда держат и бьют. Когда человек не может ответить, — Мика поёжился. — Я когда обрабатывал ему челюсть, видел: там осколки кости под десной остались. Не срослось. Будет болеть всю жизнь.

Кирьян молчал.

— И он ни звука, Кирьян. Я его штопал, резал, ковырялся в ожогах, он ни звука. Только когда я иголкой живую ткань задел, он рыкнул. Один раз. Как зверь.

— Он и есть зверь.

— Да нет, — Мика покачал головой. — Зверь бы меня убил. Или хотя бы ударил. А он сидел и смотрел в стену. Это не зверь. Это что-то другое.

Кирьян поднял глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что он сломан, — Мика обхватил кружку обеими ладонями. — Не физически. Физически он как танк. Но внутри… Ты видел его глаза, когда ты сказал про Элю? На секунду там был не человек. И даже не зверь. Там была пустота. Абсолютная. Как будто всё, что в нём было человеческого, ушло в одну точку. В неё. И если с ней что-то случится…

— Он умрёт, — закончил Кирьян.

— Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

— Поэтому мы её вытащим.

— А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

— Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

— Он сказал «прости»?

— Ага, — Мика поднял глаза. — И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

— Знаешь, почему я его вытащил? — спросил он после долгой паузы.

— Потому что он тебе нужен для плана?

— Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, — Кирьян стряхнул пепел. — Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

— Гнилого? — Мика приподнял бровь.

— Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

— Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

— И что было дальше? — спросил Мика.

— Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

— Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.

Мика побледнел. Но взгляда не отвёл.

— Гнилой упал на колено. Я к тому времени откашлялся, поднялся, схватил камень, там пол каменный был, щебень острый, и начал бить его по ногам. По коленям. По сухожилиям. Чтобы не встал. А Герман всё держал его за волосы и добивал. Раз. Два. Десять. Мы забили его вдвоём. Насмерть.

Кирьян затушил сигарету. Медленно. Глядя в тёмное окно.

— Когда охрана спустилась за телом, они смотрели на нас, как на призраков. Гнилой был их легендой. Их непобедимой машиной. А мы, два тощих пса, уделали его в мясо. После этого нас больше никогда не ставили вместе. Боялись.

Пауза. Тишина. Дождь за окном почти стих.

— С того дня мы не разговаривали. Не дружили. Не общались. Но когда бой заканчивался, он всегда смотрел, живой ли я. И я смотрел, живой ли он. Этого хватало. Без слов.

Мика молчал. Потом тихо спросил:

— И поэтому ты его вытащил?

— Не поэтому, — Кирьян покачал головой. — Я вытащил его, потому что в тот день, в яме, он пошёл на Гнилого первым. Он мог не идти. Мог стоять в стороне, ждать, пока меня убьют, а потом попытаться в одиночку. Но он пошёл. Без приказа. Без выгоды. Просто пошёл и спас мне жизнь.

Кирьян поднял кружку. Кофе давно остыл, но он сделал глоток.

— Такие долги не прощают. Их отдают.

— И ты отдаёшь.

— Да. И я отдам. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Мика медленно кивнул.

— Ладно. Я с вами.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Я не просто «помогу со взломом». Я с вами. До конца.

Кирьян вгляделся в его лицо. Худое, бледное, с синяками недосыпа под глазами. Мика никогда не был бойцом. Он был хакером, трусом, паникёром, и сам это знал лучше всех. Но сейчас он смотрел на Кирьяна без привычной дурашливости. Серьёзно. Твёрдо.

— Ты уверен? — спросил Кирьян.

— Нет. Но я всё равно с вами. Кто-то же должен будет потом заштопать вас обоих.

Кирьян хмыкнул. Протянул ему сигарету. Мика взял, хотя обычно не курил. Затянулся и закашлялся. Кирьян усмехнулся.

— Дилетант.

— Заткнись.

Они сидели на кухне, пока дождь за окном не стих. Пока кофе не остыл окончательно. Пока сигареты не кончились. Двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но только что сказали друг другу всё, что было нужно.

В дальней комнате спал цербер. Ему снилась Эля, он не помнил снов, но помнил ощущение. Тёплое. Светлое. Живое.

Завтра начиналась подготовка. Завтра начинался путь.

Но сегодня у них ещё была ночь. Одна ночь покоя перед войной.

Глава 2. Тряска

Герман проснулся от тишины.

Это было странно. В яме тишины не существовало, всегда что-то гудело, капало, скрежетало. Охрана перекрикивалась через решётки. Собаки лаяли в соседнем отсеке. Где-то капала вода, и этот звук сводил с ума сильнее, чем боль. Тишина в яме означала только одно: сейчас что-то случится. Тишина была предвестником боли.

Здесь, в цокольной квартире Кирьяна, было иначе. Тишина была просто тишиной. Глубокой, вязкой, наполненной только шорохом дождя за окном и скрипом половиц где-то в глубине дома. Герману потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: он не в яме. Он на свободе. Он в безопасности.

Безопасность. Ещё одно слово, которое он забыл.

Он сел на диване. Тело отозвалось болью, тупой, фоновой, привычной. Двадцать три шва натянулись на спине, плечах, груди. Ожоги на шее горели даже в покое. Челюсть ныла, как больной зуб, неправильно сросшаяся кость давила на нервы, и это давление не прекращалось ни на минуту. Герман коснулся лица. Пальцы наткнулись на пустые дёсны с левой стороны. Там, где раньше были зубы, теперь была только гладкая, заживающая ткань. Он провёл языком по этому месту и отдёрнул. Вкус крови. Опять.

Он встал. Медленно. Осторожно. Каждое движение требовало усилия. Мышцы затекли за ночь, суставы скрипели, как несмазанные петли. Он натянул футболку, которую Кирьян оставил на стуле, чистую, чужую, пахнущую стиральным порошком. Она была ему тесна в плечах, но это было даже приятно. В яме он носил одно и то же три месяца.

По пути в кухню он остановился у двери в ванную. Маленькая, с облупившейся краской на косяке и треснувшим зеркалом на стене. Герман толкнул дверь. Та подалась с тихим скрипом.

Зеркало висело над раковиной, старое, в потёках, с чёрным пятном в углу, где отслоилась амальгама. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман долго стоял и смотрел.

Новые шрамы поверх старых, карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно перекошенным в гримасе. Пустые дёсны там, где раньше были зубы. Ожоги на шее, четыре полосы, воспалённые, багровые. Он поднял руку, тронул лицо. Пальцы не узнавали его. Под ними была чужая кожа, чужие шрамы, чужая боль.

На полке у зеркала лежала бритва. Одноразовый станок, простой, с пластиковой ручкой. Рядом баллончик пены для бритья. Наверное, Мика забыл. Или Кирьян оставил специально. Неважно.

Герман взял бритву. Рука дрожала. Он заметил это не сразу, просто пластик в пальцах ходил ходуном, мелко, противно. Он сжал рукоятку сильнее, но дрожь не ушла. Она стала только заметнее.

Он выдавил пену на ладонь. Начал наносить на щёки. Пальцы скользили, оставляли неровные полосы. Пена пахла ментолом и чем-то химическим, запах был резким, почти тошнотворным. Но Герман продолжал.

Лезвие коснулось кожи. Он провёл бритвой по щеке, слишком сильно. Слишком неуверенно. Кожа натянулась, лезвие зацепило старый шрам, и по щеке побежала кровь. Тонкая алая струйка, смешиваясь с белой пеной, закапала в раковину.

Герман замер. Посмотрел на своё отражение. Кровь на лице. Пена. Дрожащая рука с бритвой.

Он аккуратно положил станок на край раковины. Опёрся обеими руками о фаянс. Опустил голову.

— Не сейчас, — сказал он себе. Тихо. Хрипло. — Не сейчас.

Он смыл пену и кровь холодной водой. Вытерся полотенцем. Порез на щеке продолжал сочиться, но он не обращал внимания. Просто вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

В кухне уже горел свет.

Мика стоял у плиты, опять жарил яичницу, опять что-то напевал под нос. Сегодня мелодия была другой, более медленной, почти грустной. Увидев Германа в дверях, он не вздрогнул. Кажется, уже привык.

— О, проснулся. Я уж думал, ты в спячку залёг до весны. Садись, завтрак готов, — он развернулся с тарелкой в руках и осёкся. — Ты что, брился?

Герман машинально коснулся щеки. Пальцы испачкались в крови.

— Неудачно.

— Я вижу. Садись, у меня есть пластырь. И перекись. И бинт. И вообще, кажется, я теперь твой личный врач, так что привыкай.

Он усадил Германа за стол, ловко обработал порез, заклеил пластырем. Руки у него были твёрдые, никакой дрожи. Герман заметил это и почему-то успокоился.

— Ты всегда такой суетливый? — спросил он.

— Всегда, — Мика улыбнулся. — Это моё проклятие. Кирьян говорит, что я много болтаю. Но на самом деле я просто не умею молчать. Мне страшно в тишине.

— Почему?

Мика помолчал. Поставил тарелку перед Германом. Яичница. Опять. И кусок хлеба. И кружка горячего чая.

— У меня брат был, — сказал он, садясь напротив. — Старший. Когда мы были мелкими, отец пил. Сильно. Мать ушла, когда мне было шесть. Я её почти не помню. А отец... он злой был, когда пил. И бил нас. Сначала просто так, потом с выдумкой.

Герман перестал жевать. Мика смотрел куда-то в стену, но взгляд у него был отсутствующий.

— Я мелкий был, щуплый. Мог только плакать и прятаться. А брат... он вставал между мной и отцом. Каждый раз. Получал за двоих. Думаю, поэтому он и ушёл потом, когда исполнилось восемнадцать, просто собрал вещи и исчез. Я его не виню. Он своё отстоял, — Мика поправил очки. — А я остался. С отцом. Один. И тишина в доме была страшнее, чем крики. Потому что когда было тихо, это значило, что отец пьёт и скоро сорвётся.

Он слабо улыбнулся.

— С тех пор я ненавижу тишину. Поэтому болтаю. Заполняю пустоту.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты не слабый.

— Что?

— Ты сказал, что мог только плакать и прятаться. Но ты выжил. Ты здесь. С нами. С цербером, от которого у других дрожат колени. Ты штопал меня без анестезии и даже не блеванул. Ты не слабый, Мика.

Мика моргнул. Снял очки, протёр их краем свитера, снова надел.

— Ты странный, цербер. Тебя, наверное, неправильно собирали.

— Меня вообще не собирали. Меня ломали.

— Ну, значит, ты неправильно сломался. Потому что нормальный цербер сейчас должен был меня ударить. А ты сидишь, ешь мою яичницу и говоришь, что я не слабый.

— Это плохо?

— Это непривычно, — Мика встал, подошёл к плите. — Но, наверное, хорошо.

Они замолчали. Дождь за окном усилился.

— Кирьяна нет, — сказал Мика, возвращаясь к столу. — Ушёл за припасами. Медикаменты, еда, кое-что по плану. Вернётся к вечеру. Так что сегодня ты моя проблема.

Он поставил перед Германом кружку.

— Ешь. Тебе нужно набираться сил.

Герман взял вилку. Рука дрожала. Он сжал её сильнее, но дрожь не ушла. Мика тоже это заметил. Ничего не сказал. Отвернулся к плите, сделал вид, что занят чайником.

Герман ел. Медленно. Каждый кусок приходилось пережёвывать долго, челюсть болела, пустые дёсны саднили. Хлеб крошился, крошки царапали нёбо. Чай был горячим, обжигал горло, но он всё равно пил. Тепло растекалось по телу, и это было почти приятно.

Почти.

Дрожь не уходила. Она поселилась где-то глубоко, в мышцах, в костях, и пульсировала в такт сердцу. Тихая. Терпеливая. Выжидающая.

— Ты как? — спросил Мика, не оборачиваясь.

— Нормально.

— А если честно?

Герман помолчал.

— Будет хуже.

— Я знаю. Кирьян предупредил. «Пыль», дрянь редкостная. Я читал про неё. Её изначально разрабатывали как дешёвый анестетик для полевых госпиталей, но формула была сырая. Вызывает привыкание с первой дозы. Абстинентный синдром, на вторые-третьи сутки. Пик, на четвёртые-пятые.

— Ты много знаешь.

— Я много читаю. Это моё проклятие, — Мика криво улыбнулся. — В общем, я в курсе, чего ждать. И у меня есть кое-что, что может помочь. Немного. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что это на пике. Когда совсем край. Если дать раньше, не подействует. Придётся терпеть.

Герман кивнул. Терпеть он умел.

_____

Утро тянулось медленно. Дождь за окном то усиливался, то стихал. Мика сидел за ноутбуком, что-то печатал, иногда ругался сквозь зубы, кажется, взламывал какую-то базу данных. Герман просто сидел на диване и смотрел в стену. Он мог так часами. Он научился этому в яме, отключать сознание, уходить глубоко внутрь, туда, где нет ни боли, ни ожидания, ни воспоминаний.

Но сегодня это не работало. Что-то мешало.

Дрожь усилилась. Теперь она была заметна не только в руках, колено начало отбивать дробь, мелкую, нервическую. Герман положил на него ладонь, прижал. Не помогло. Мышцы сводило короткими спазмами, то тут, то там. Как будто под кожей ползали змеи.

— Эй, — голос Мики прорвался сквозь туман. — Ты в порядке?

— Да.

— Ты врёшь. У тебя лицо бледное. И руки трясутся.

Герман посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись. Мелко, но непрерывно. Пальцы подрагивали, как листья на ветру.

— Это только начало, — сказал он.

Мика закрыл ноутбук. Подошёл. Сел напротив.

— Что мне делать? Я не знаю, как это, ломка. Я только читал. Но я здесь. Скажи, что делать.

Герман поднял на него глаза. Мика смотрел без страха. Без жалости. Просто внимательно, как врач на пациента. И это было хорошо. Именно это и было нужно.

— Ничего, — сказал Герман. — Просто будь рядом. И если я начну крушить мебель, не лезь под руку.

— Договорились. Мебель мне ещё пригодится.

_____

К полудню дрожь стала невыносимой.

Герман больше не мог сидеть. Он встал, прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Стены давили. Воздух стал густым, вязким, как кисель. Каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями.

Он попытался пить воду. Стакан выпал из рук, пальцы больше не слушались. Стекло разлетелось по полу. Мика бросился подбирать осколки.

— Ничего. Ничего. Я уберу. Ты только наступить не...

Герман не слушал. Его начало трясти по-настоящему. Крупная дрожь пошла откуда-то изнутри, из живота, из груди, из позвоночника. Она растекалась по телу, как огонь по сухому дереву. Мышцы сводило. Челюсть застучала, зубы, те, что остались, выбивали дробь о пустые дёсны.

— Герман? — голос Мики донёсся издалека, как сквозь воду. — Герман, слышишь меня?

Он слышал. Но ответить не мог. Голосовые связки скрутило спазмом. Он открыл рот, и оттуда вырвался только хрип, низкий, горловой, нечеловеческий.

— Чёрт, — Мика метнулся к столу. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Герман упал на колени. Ноги не держали. Тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, руки молотили по полу. Он попытался зажать рот рукой, чтобы не кричать, но пальцы не слушались. Его вырвало. Прямо на пол. Яичница, чай, желчь. Всё, что он съел утром.

— Кирьян! — заорал Мика в телефон, которого Герман даже не заметил. — Кирьян, у него началось! Быстрее! Я не знаю, что делать!

Что ответил Кирьян, Герман не услышал. Потому что в этот момент его накрыло всерьёз.

Боль пришла отовсюду. Не из одной точки, из всего тела сразу. Как будто каждая клетка кричала, требовала дозу, рвалась на части. Мышцы скручивало узлами. Кости ломило. Кожу жгло, изнутри и снаружи одновременно. Он катался по полу, сбивая стулья, опрокидывая всё на своём пути. Деревянный стул треснул, когда он врезался в него плечом. Стол поехал, с него посыпались бумаги, кружки, ноутбук Мики.

— Чёрт! — Мика бросился спасать технику. — Только не это! Только не сервер!

Герман не слышал. Он был в аду.

Перед глазами плыли круги. Лица. Крики. Он видел яму, грязный бетон, решётки, собак. Видел лица охранников, которые били его дубинками. Видел Гнилого, который улыбался, занося ногу. Видел Элю. Она стояла у окна и смотрела на него пустыми глазами. Она что-то говорила, но он не слышал слов.

— Эля...

Он не знал, кричит ли он это вслух или только в своей голове.

— Держи его!

Голос Кирьяна. Откуда? Он же ушёл. Он же...

Кирьян ворвался в комнату. Мокрый, запыхавшийся. Бросил пакеты на пол. Упал на колени рядом с Германом, попытался прижать его к полу.

— Держись! Слышишь? Держись!

Но Германа уже ломало по-настоящему. Его тело билось в конвульсиях с такой силой, что Кирьяна подбрасывало. Он опрокинул последний уцелевший стул. Крутанулся на полу, ударился спиной о стену. С полки посыпались книги. Мика с визгом отскочил в угол.

— Держи его! — орал Мика.

— Держу, блядь! — рычал Кирьян, наваливаясь всем весом.

Герман брыкался. Ему казалось, что его душат. Что кто-то держит его, прижимает к земле, не даёт вдохнуть. Он рванулся в сторону, и Кирьян, не удержавшись, влетел плечом в стену.

— Твою мать! Мика, помоги!

— Я боюсь!

— Бойся молча и держи его за ноги!

Мика, дрожа, подполз ближе. Схватил Германа за лодыжки. Тот взбрыкнул, Мику отбросило на полметра.

— Я не могу! Он слишком сильный!

— Держи, я сказал!

Они провозились так, кажется, целую вечность. Втроём на полу. Один бился в ломке, двое пытались удержать его, чтобы он не разнёс квартиру и не убил себя сам.

А потом вдруг стало тихо.

Герман затих. Не постепенно, резко. Как будто внутри что-то выключили. Тело обмякло. Руки упали на пол. Ноги перестали дёргаться.

Кирьян осторожно ослабил хватку. Приподнялся. Заглянул Герману в лицо.

— Эй. Ты меня слышишь?

Герман не ответил. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Взгляд остекленел. Зрачки расширились, огромные, чёрные, заполнившие почти всю радужку. Он дышал, но дыхание было поверхностным, рваным, как будто лёгкие забыли, как работать.

— Что он говорит? — спросил Мика. Он всё ещё сидел в углу, прижимая к груди спасённый ноутбук.

Кирьян прислушался.

Губы Германа шевелились. Беззвучно. Потом появился звук, тихий, хриплый, едва различимый.

— ...ля...

— Что?

— ...Эля...

Кирьян закрыл глаза. Выдохнул.

— «Эля». Он зовёт её.

Мика медленно сполз по стене на пол. Очки у него съехали набок. Он их не поправлял.

— Господи, — прошептал он. — Господи боже.

Они сидели в тишине. Дождь за окном снова усилился. Вода хлестала по стёклам, затекала в щели. В комнате пахло рвотой, потом и сыростью. Мебель была разгромлена. Книги валялись на полу. Один стул превратился в груду щепок. Стол стоял криво, привалившись к стене.

Кирьян поднялся. Подошёл к пакетам, которые бросил у входа. Достал полотенце, намочил водой из-под крана. Вернулся к Герману, опустился на колени, начал обтирать ему лицо.

— Ты как? — спросил он тихо.

Герман моргнул. Медленно. Тяжело.

— Живой.

— Это хорошо. Это главное.

Кирьян помог ему сесть. Прислонил спиной к стене. Герман сидел, закрыв глаза. Пот стекал по его лицу, капал на футболку. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он дышал. Рвано, но ровнее, чем минуту назад.

— Сколько это длилось?

— Минут сорок, — сказал Кирьян.

— Может, час, — добавил Мика. — Я не засекал. Я молился.

Герман открыл глаза. Посмотрел на разгромленную комнату. На сломанный стул. На Мику, всё ещё сидящего в углу. На Кирьяна, у которого на скуле наливался синяк.

— Я... это я?

— Нет, это домовой, — усмехнулся Кирьян. — Конечно, ты. Но не переживай. Мебель, дело наживное. Главное, ты жив.

Герман опустил голову. Плечи его дрогнули, то ли от остаточной судороги, то ли от чего-то ещё.

— Простите.

— За что? — спросил Мика.

— За это. За всё.

Мика поднялся с пола. Подошёл. Сел на корточки перед Германом.

— Слушай, цербер. Ты три месяца сидел на дерьме, которое даже наркотиком назвать стыдно. Тебя били, жгли, травили собаками. У тебя двадцать три шва, ожоги четвёртой степени и пустые дёсны. И ты извиняешься за то, что тебе плохо? — он поправил очки. — Иди ты знаешь куда со своими извинениями.

Герман поднял глаза. Посмотрел на Мику. Долго. Молча. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дёрнулся. Это не было улыбкой. Но было чем-то похожим.

— Ладно, — сказал он.

— Вот так-то лучше.

_____

Ночь. Квартира затихла. Мика, вымотанный до предела, уснул прямо в кресле, прижимая к себе ноутбук, как плюшевую игрушку. Кирьян и Герман сидели на полу. Свеча, которую зажёг Кирьян, бросала на стены дрожащие тени. Дождь за окном стих, оставив только мокрый шёпот капель.

Кирьян курил. Герман просто сидел, привалившись спиной к стене. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза ввалились. Лицо было серым, как старый бетон.

— Ты орёшь «Эля», — сказал Кирьян. — Каждую ночь. Уже вторую.

Герман молчал.

— Я слышал вчера, когда ты спал. И сегодня, во время приступа. Ты зовёшь её.

— Я знаю.

Кирьян затянулся. Выпустил дым. Помолчал.

— Ты её любишь?

Долгая пауза. Свеча потрескивала. Тени на стенах дрожали.

— Я не знаю, что это, — сказал Герман. Голос был глухим, невнятным. — Меня не учили этому слову. Любовь. Для цербера это пустой звук. Нас учили подчиняться. Убивать. Терпеть. Нас не учили этому.

Он замолчал. Сглотнул. Горло болело после рвоты и крика.

— Но когда её нет... — он прижал ладонь к груди, туда, где под футболкой чернела татуировка цербера. — Здесь пусто. Как будто мне вырезали что-то. Внутри. Без наркоза. Как будто вынули орган, о котором я не знал, и без него всё остальное не имеет смысла.

Кирьян молчал.

— Я не понимаю, что это, — продолжал Герман. — Может, это и есть любовь. Может, это болезнь. Может, это просто ломка, ещё одна, вдобавок к «пыли». Но я знаю одно: если её не станет, меня не станет тоже. Не физически. Хуже. Я останусь здесь, но внутри будет пусто. Навсегда.

Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка. Посмотрел на тлеющий окурок.

— Это любовь, — сказал он тихо.

Герман поднял глаза.

— Ты уверен?

— Да. Я видел разное. Видел, как люди предают друг друга за деньги. Видел, как продают детей. Видел, как брат убивает брата. Но я видел и другое, — Кирьян отбросил окурок в пепельницу. — Я видел, как ты пошёл на Гнилого, когда мог остаться в стороне. Я видел, как ты держался три месяца в яме, хотя любой другой на твоём месте сдох бы в первую неделю. Я видел, как ты смотрел на её фотографии. Это любовь, брат. Другого слова нет.

Герман долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Любовь, — повторил он. Слово звучало чужим. Неудобным. Как новая одежда, которую ещё не разносил. — Ладно. Пусть будет любовь.

Они сидели в тишине. Свеча догорала. Воск капал на пол, застывал мутными каплями.

— Мы вытащим её, — сказал Кирьян.

— Я знаю.

— И убьём его.

— Медленно.

— Само собой.

В углу Мика пробормотал что-то во сне, перевернулся на другой бок. Ноутбук чуть не выпал из его рук, Кирьян подхватил, поправил. Мика затих.

— Он хороший парень, — сказал Кирьян. — Трусливый, болтливый, но хороший. Не обижай его.

— Я не обижаю.

— Знаю. Просто говорю.

Кирьян поднялся. Подошёл к окну. Дождь закончился. В просветах туч проглядывали звёзды, редкие, бледные, но настоящие.

— Завтра будет третья ночь, — сказал он. — Пик ломки ещё впереди. Будет хуже, чем сегодня. Ты готов?

Герман закрыл глаза.

— Готов. Я выдержу.

— Я знаю. Я просто спросил.

Кирьян потушил свечу. Темнота накрыла комнату. Герман остался сидеть у стены. Сон не шёл. Но дрожь, кажется, отступила. Ненадолго. До следующей волны.

Но у него была причина терпеть. У него была Эля. И этого было достаточно.

За стеной, в доме с белыми колоннами, она тоже не спала. Сидела у окна, смотрела на те же звёзды. И повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Они были далеко друг от друга. Но этой ночью они дышали в одном ритме.

Глава 3. Разговоры сквозь боль

Герман остался один.

Кирьян вышел на кухню час назад, сказал, проверить Мику и сварить кофе. Герман не ответил. Он сидел на диване, привалившись спиной к стене, и смотрел в тёмный угол комнаты. Там ничего не было, только коробки, старые книги и пыль. Но он всё равно смотрел. Потому что знал: если отвести взгляд, что-то случится. Что-то плохое.

Тишина в комнате была вязкой, как патока. Она обволакивала, забиралась в уши, давила на перепонки. Герман слышал свой пульс, неровный, с перебоями. Слышал, как кровь шумит в висках. Слышал, как половицы скрипят где-то в глубине дома, сами по себе, без причины.

А потом он услышал другое.

Шёпот.

Сначала едва различимый. Как ветер за окном. Как шорох листьев. Но ветра не было. И листьев не было. Был только шёпот, тихий, множественный, наслаивающийся сам на себя.

— ...цербер...

— ...пёс...

— ...ты никто...

Герман зажмурился. Открыл глаза. Шёпот не исчез.

Он знал эти голоса. Инструкторы. Те, кто делал из него цербера. Годы тренировок, годы боли, годы унижений, всё это хранилось где-то глубоко в подкорке и сейчас, под действием «пыли», вылезало наружу. Воспоминания, которые он годами загонял в самые дальние углы сознания, теперь рвались на свободу, как крысы из горящего подвала.

— Ты оружие. Ты не человек. Ты вещь.

Голос был холодным. Металлическим. Так говорил первый инструктор, тот, что сломал ему челюсть на второй неделе обучения. Просто так, для профилактики. Чтобы знал своё место. Герман помнил его лицо до мельчайших деталей: тонкие губы, бледные глаза, родинка на подбородке. Помнил, как инструктор заходил в камеру по ночам, проверить, не спит ли цербер. Помнил удары. Помнил холод бетонного пола.

— Терпи. Терпи, тварь. Ты должен терпеть.

Второй инструктор. Этот бил не руками, палкой. По рёбрам. По спине. По голове. Он говорил, что боль, это всего лишь информация. Сигнал, который можно отключить. Герман отключил. Научился. Но теперь, три года спустя, в этой тёмной комнате, сигнал вернулся. И он был сильнее, чем когда-либо.

Шёпот становился громче. Теперь он звучал не из угла, отовсюду. Из стен. Из пола. Из его собственной головы.

— Ты сдохнешь здесь. Ты никому не нужен. Она забыла тебя.

Герман сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была настоящей, осязаемой. Он сфокусировался на ней, как учили. Боль, это информация. Информацию можно контролировать. Можно отключить.

Но голоса не отключались.

— ...забыла...

— ...бросила...

— ...она уже не твоя...

А потом появился новый голос. Не из прошлого. Из настоящего.

— Герман.

Он поднял голову. В углу комнаты, там, где только что были коробки и пыль, стояла Эля. В белом платье. Исхудавшая. С пустыми глазами. Та самая, с фотографий. Её волосы были спутаны, как в тот день, когда Марта сделала снимок. На запястьях темнели синяки, следы пальцев Александра. Она стояла босиком на холодном полу и смотрела на него. И в этом взгляде не было ни тепла, ни надежды. Только пустота.

— Герман, — повторила она. — Почему ты не пришёл?

Он открыл рот. Хотел ответить. Но голос не слушался. Язык прилип к нёбу.

— Ты обещал. Ты обещал, что вернёшься. А сам оставил меня там. С ним. На три месяца.

— Я... — слова давались с трудом. Челюсть болела. Губы не слушались. — Я не мог. Я был в яме.

— Ты просто не хотел, — её лицо исказилось. Из пустых глаз потекли слёзы, чёрные, как дёготь. — Ты бросил меня. Ты такой же, как все. Как дядя, который продал меня. Как Александр, который покупает людей. Ты такой же.

— Нет... Я не такой. Я пришёл. Я здесь.

— Такой же, — повторила она, и её голос стал ниже, страшнее, в нём прорезались чужие интонации. — Слабый. Бесполезный. Ты не цербер. Ты просто пёс. Цепной пёс, который не смог защитить своего человека.

Она шагнула к нему. Движение было неестественным, дёрганым, как у сломанной куклы. С каждым шагом её лицо менялось: то становилось лицом Эли, то, на секунду, лицом Александра, то лицом инструктора с родинкой на подбородке.

— Посмотри на себя. Ты даже говорить не можешь. Ты даже стоять не можешь. Как ты собрался спасать меня? Ты ничто. Ты пустое место. Ты был пустым местом, когда тебя купили, и ты остался пустым местом сейчас.

Герман вжался спиной в стену. Он знал, что это не она. Знал, что это «пыль». Знал, что нужно отключить эмоции, как учили. Знал, что цербер не должен бояться. Цербер не должен чувствовать. Цербер, это оружие, а у оружия нет души.

Но не мог.

Потому что это была Эля. Даже ненастоящая. Даже искажённая. Это была она, и её слова били больнее, чем дубинки в яме. Больнее, чем ожоги от ошейника. Больнее, чем всё, что с ним делали за три месяца.

— Эля... — прохрипел он. — Эля, прости...

Видение улыбнулось. И улыбка эта была страшнее пустых глаз.

— Ты умрёшь здесь. Один. А я останусь с ним. Навсегда.

Кирьян вернулся в комнату через минуту после того, как услышал хрип.

Он сразу понял: дело плохо. Герман сидел, вжавшись в стену, и смотрел в пустой угол расширенными, дикими глазами. Губы шевелились, но слов было не разобрать. На лбу выступил пот. Пальцы скребли пол, как будто он пытался за что-то уцепиться. На бетоне оставались следы ногтей.

— Герман? — Кирьян остановился в дверях.

Тот не ответил. Даже не обернулся. Его тело дрожало, не так, как во время физической ломки, а иначе. Мелко. Страшно. Как дрожит человек, который видит то, чего не должно существовать.

— Эля, — прошептал он. — Эля, прости... Я не бросил тебя... Я не мог... Прости...

Кирьян перевёл взгляд в угол. Никого. Коробки. Книги. Пыль. Но он уже понял: галлюцинации. «Пыль» добралась до психики. Это было скверно. Очень скверно. Он видел такое раньше. Видел, как люди сходили с ума от «пыли», как разбивали себе головы о стены, пытаясь заглушить голоса. Видел, как крепкие мужики плакали, как дети, и звали маму. И никто, ни самый сильный боец, ни самый опытный цербер, не мог этому сопротивляться. Потому что «пыль» била не в тело. Она била в разум. В память. В любовь. В то, что делало человека человеком.

Он быстро пересёк комнату. Опустился на пол рядом с Германом. Схватил его за плечо, сильно, до боли.

— Эй. Ты меня слышишь?

Герман вздрогнул. Медленно, с видимым усилием отвёл взгляд от угла. Посмотрел на Кирьяна. В его глазах плескался страх, животный, древний, тот самый, который церберы не имели права испытывать. Страх, который им выжигали годами тренировок. Но сейчас он был там. Живой. Настоящий.

— Кирьян... — голос был чужим. Плоским. — Она здесь. Она стоит там. Она сказала... что я ничто. Что я бросил её. Что я слабый.

— Это не она.

— Я знаю, — Герман сглотнул. Кадык дёрнулся. — Но она сказала... что я умру здесь. Что она останется с ним. Навсегда.

Кирьян молчал. Потом положил вторую руку на другое плечо Германа. Сильно. Так, чтобы тот почувствовал вес. Тепло. Реальность.

— Это «пыль». Понимаешь? Она лезет тебе в голову и достаёт самое больное. То, чего ты боишься. То, от чего тебе хуже всего. Она знает, куда бить. Она использует твою память, твои страхи, твою любовь, и превращает их в оружие против тебя. Но это не Эля. Слышишь? Это. Не. Она. Эля не сказала бы такого. Настоящая Эля ждёт тебя. Она хранит твою записку под половицей. Она смотрит в окно и повторяет твоё имя. Она верит, что ты придёшь.

Герман закрыл глаза. Зажмурился. Его лицо исказилось, то ли от боли, то ли от борьбы с самим собой.

— Я... я почти поверил ей. Почти. Она говорила... и это было так похоже на правду. Я почти сдался.

— Но не поверил. И не сдался.

— Ты пришёл. Если бы не ты... я бы... я не знаю, что бы я сделал.

— Я здесь, — Кирьян сжал его плечи. — Я настоящий. Чувствуешь?

— Да. Чувствую.

— Это реальность. Мои руки. Твой пол. Эта комната. Этот запах, кофе с кухни, сигаретный дым, старая штукатурка. Всё это настоящее. А то, что в углу, нет. Это мираж. Ложь. Понял?

Герман кивнул. Медленно. Тяжело.

— Она уходит? — спросил Кирьян.

Герман открыл глаза. Посмотрел в угол. Фигура в белом платье всё ещё стояла там, но теперь она казалась менее плотной. Черты лица расплывались, как отражение в мутной воде. Чёрные слёзы на щеках побледнели.

— Да. Отступает. Но медленно.

— Хорошо. Это хорошо.

Кирьян поднялся. Подошёл к столу, зажёг свечу. Потом ещё одну. И ещё. Три огонька зажглись в тёмной комнате, отбрасывая на стены дрожащие тени. Живой огонь всегда помогал при галлюцинациях, тени отступали перед ним, становились менее густыми, менее зловещими. Старый трюк, которому Кирьяна научил один бывший военный врач ещё в те времена, когда они вместе выбирались из ямы.

Он вернулся к Герману и сел рядом, прямо на пол, скрестив ноги, привалившись спиной к стене. Их плечи соприкасались. Два человека в полутьме, освещённые только свечами.

— Сейчас я буду говорить, — сказал Кирьян. — А ты будешь слушать. Не перебивать. Просто слушать. Это старая техника. Когда мозг занят обработкой чужой речи, у него меньше ресурсов на галлюцинации. Проверено. Помогает.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Кирьян помолчал. — У меня тоже была ломка. Давно. Мне помогло. Теперь поможет тебе.

Он закурил. Выпустил дым. И начал рассказывать.

Он рассказал про бар. Про Мику. Про банк. Про то, как щуплый очкарик с разбитым носом орёт на всю улицу: «Это был тест на проникновение, у меня был спор с другом!» Про драку, короткую, на полторы минуты. Про то, как Мика нашёл его три дня спустя. Как пришёл в подвал, где Кирьян тогда ночевал, и заявил: «Привет. Ты меня спас. Я теперь твой должник. Буду с тобой работать». Как Кирьян пытался его выгнать. Как Мика не уходил. Как они начали работать вместе, сначала мелкие заказы, потом крупнее. Как Мика однажды за ночь переписал протокол безопасности особняка Романова просто так, на спор, а через месяц это спасло им жизнь.

— Он болтун. Трус. Паникёр. Но гений, — закончил Кирьян. — Без него мы бы не выжили.

Герман слушал. Тени в углу бледнели. Фигура Эли таяла, как утренний туман. Голоса в голове становились тише.

— Ты мог уйти, — сказал он после долгой паузы. — Давно. Из этого города. Из этого мира. Найти нормальную жизнь. Нормальную работу. Нормальных людей. Почему не ушёл?

Кирьян усмехнулся.

— А ты бы ушёл?

Пауза.

— Нет.

— Вот и я нет.

Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.

Он стряхнул пепел на пол.

— А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.

— И ты пошёл в яму, — сказал Герман. Это был не вопрос.

— Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.

Он затянулся ещё раз.

— А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.

— Но не ушёл.

— Яма не отпускает, — Кирьян покачал головой. — Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.

Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.

— Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.

Он поднял глаза на Германа.

— Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.

— Ты ему не сказал, — произнёс Герман после долгой паузы.

— Что не сказал?

— Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.

Кирьян помолчал. Потом:

— Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.

— Он справится?

— Должен, — Кирьян потушил сигарету. — Он сильнее, чем кажется. Просто сам ещё не понял этого. Он всю жизнь считал себя слабаком, потому что не мог дать сдачи отцу. Но он выжил. Он выбрался. Он здесь. Это и есть сила.

— Как и ты, — сказал Герман. — Тогда, в яме. До Гнилого.

Кирьян поднял бровь.

— Ты помнишь?

— Я всё помню. Ты был молодой, злой. Думал, что круче тебя только пуля. Но когда Гнилой пошёл на тебя, ты не побежал. Ты встал и дрался. Даже когда он швырнул тебя в стену. Даже когда он чуть не раздавил тебе череп. Ты поднялся и продолжил. Многие на твоём месте остались бы лежать.

— Я поднялся, потому что ты уже сидел у него на спине и выдавливал ему глаз. У меня не было выбора.

— Был. Ты мог остаться на полу. Притвориться мёртвым. Никто бы не осудил. Ты был избит, оглушён, у тебя были сломаны рёбра. Никто не ждал, что ты встанешь. Но ты встал.

Кирьян долго молчал. Потом уголок его рта дрогнул.

— Ладно. Один-один.

— Что?

— Ты спас меня. Я спас тебя. Один-один. Теперь квиты. Можешь больше не считать меня должником.

Герман посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то мелькнуло, что-то почти похожее на теплоту.

— Квиты, — повторил он. — Но это ничего не меняет.

— Знаю. Мы всё равно идём до конца.

_____

Мика проснулся под утро от того, что замёрз.

Он не сразу понял, где находится. Диван был чужим. Плед кололся. Ноутбук лежал на груди, он так и уснул, прижимая его к себе, как плюшевую игрушку. В комнате было холодно. За окном моросил дождь.

Он сел, поправил очки и прислушался. Из дальней комнаты доносились голоса. Тихие. Ровные. Кирьян что-то говорил, долго, монотонно, как будто рассказывал историю. Герман молчал.

Мика встал, накинул свитер и пошёл на звук. Половица под ногой скрипнула. Он замер, привычка, выработанная годами жизни с отцом: тишина означала безопасность, звук означал опасность. Но здесь не было отца. Здесь были только Кирьян, Герман и дождь за окном.

Дверь в комнату Германа была приоткрыта. Он заглянул.

Они сидели на полу. Вдвоём. Кирьян, привалившись спиной к стене, с сигаретой в руке. Герман рядом, с кружкой воды. Между ними горели три свечи. В углу валялись осколки разбитого стакана. Пахло воском, табаком и чем-то ещё, может быть, просто старым домом.

— О, — сказал Мика. — У вас тут вечеринка. А меня не позвали.

Кирьян поднял глаза. Усмехнулся.

— Ты спал. Не хотели будить.

— Я не спал. Я был в режиме гибернации, — Мика вошёл, огляделся. — Ну и бардак. Вы что, дрались?

— Нет, — сказал Герман. — Разговаривали.

— Разговаривали? — Мика поднял бровь. — Ты? Разговаривал? С ним? Добровольно? — он посмотрел на Кирьяна. — Что ты с ним сделал? Уколол сывороткой правды?

— Ничего. Просто рассказал историю.

— Какую?

— Про тебя.

Мика замер. Рука с поправленными очками застыла в воздухе. Он медленно опустил её.

— Про меня? Что именно?

— Как ты взламывал банк и кричал, что это был спор с другом.

— О боже, — Мика закатил глаза. — Ты рассказал ему про банк. Самое позорное дело в моей карьере. Спасибо, Кирьян. Теперь цербер будет думать, что я идиот. Что я не гениальный хакер, а просто идиот, которого ловит охрана.

— Я так не думаю, — сказал Герман.

Мика посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто проверял, не шутит ли. Потом спросил:

— Правда?

— Правда. Ты взломал систему, которую не могли взломать полгода. Это не идиотизм. Это талант. Просто ты запаниковал.

— Я всегда паникую. Это моё проклятие. Я паникую, когда взламываю. Я паникую, когда готовлю яичницу. Я паникую, когда пытаюсь заснуть. Мой мозг, это генератор паники с функцией взлома.

— Но ты всё равно делаешь, — сказал Герман. — Это главное. Ты боишься, и всё равно делаешь. Это не слабость. Это смелость.

Мика моргнул. Снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно. Открыл рот. Закрыл.

— Ладно, — сказал он наконец. — Это, наверное, самый длинный разговор, который у нас был без криков и драк. И самый... — он замялся, подбирая слово, — ...человеческий. Я впечатлён.

— Я тоже, — сказал Кирьян.

Мика постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказал:

— Я поставлю чай. Раз уж все не спят. Всё равно уже утро.

Он вышел на кухню. Загремел чайником. Зашуршал пакетиками с заваркой. Кирьян и Герман слышали, как он там возится, открывает шкафчики, звенит кружками, что-то бормочет под нос. Через пять минут он вернулся с подносом: три кружки горячего чая, сахарница, пара бутербродов на тарелке.

— Вот, — сказал он, усаживаясь на пол рядом с ними. — Чай. Чёрный. С сахаром. Бутерброды с чем-то, что нашлось в холодильнике. Кажется, это колбаса. Или сыр. Я не разобрал.

— Это масло, — сказал Кирьян, заглянув в бутерброд.

— Тем лучше. Жиры полезны для мозга.

Мика протянул кружку Герману. Тот взял. Пальцы всё ещё дрожали, но кружку он удержал. Чай был горячим, обжигал губы. Он сделал глоток. Вкус был простым, заварка, сахар, ничего особенного. Но это был лучший чай в его жизни.

— Завтра четвёртая ночь, — сказал Мика, помешивая сахар в своей кружке. — Пик.

— Я знаю, — сказал Герман.

— Будет хуже, чем сегодня. Хуже, чем было вчера. Хуже, чем всё, что ты чувствовал до этого. Я читал: на пике абстинентного синдрома люди видят такое, что потом не могут забыть годами. Некоторые сходят с ума. Некоторые умирают, сердце не выдерживает.

— Мика, — предостерег Кирьян.

— Нет, пусть говорит, — сказал Герман. — Я хочу знать правду.

Мика посмотрел на него. Поправил очки.

— Правда такая: будет ад. Настоящий. Не тот, про который пишут в книгах, а тот, который ты прочувствуешь каждой клеткой. Тело будет ломать. Разум будет ломать. Воспоминания полезут наружу, и хорошие, и плохие. Ты будешь кричать. Будешь биться. Может быть, захочешь умереть, — он помолчал. — Но мы будем рядом. Я и Кирьян. Мы не уйдём. Мы будем держать тебя, сколько потребуется. Пока ад не кончится.

— А он кончится? — спросил Герман.

— Должен. По всем медицинским данным, пик длится от четырёх до восьми часов. Потом идёт спад. Медленный, но идёт. Если пережить пик, дальше будет легче. Не легко, но легче.

— Я переживу.

— Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты знал, что мы будем здесь.

Кирьян посмотрел на Мику. Тот сидел на полу, скрестив ноги, в мятом свитере, со съехавшими набок очками. Маленький. Щуплый. Смешной. И абсолютно серьёзный. Его пальцы подрагивали, он тоже боялся. Но он был здесь. С ними. До конца.

— Ты боишься, — сказал Кирьян.

— Конечно, боюсь. Я всегда боюсь, — Мика отхлебнул чай. — Но я здесь. С вами. Пью чай в пять утра. Готовлюсь к худшей ночи в моей жизни. Это тоже кое-что.

— Это всё, — сказал Герман.

Мика поднял глаза. Встретился взглядом с Германом. И впервые за всё время не отвёл взгляд первым. В его глазах, серых, с припухшими от недосыпа веками, не было страха перед цербером. Только уважение. И что-то ещё. Что-то похожее на братство.

— Ладно, — сказал Мика. — Тогда допиваем чай и пытаемся поспать. Завтра, то есть уже сегодня, нам понадобятся силы. Особенно тебе.

Они сидели втроём на полу, пили чай и смотрели, как за окном медленно светлеет небо. Дождь наконец стих. Где-то далеко, над крышами промзоны, занимался серый, мутный рассвет. Птицы ещё не пели, было слишком холодно, слишком сыро. Но небо меняло цвет с чёрного на тёмно-синий, и это было обещанием. Обещанием, что ночь закончилась. Что день наступил. Что жизнь продолжается.

— Знаешь, что я понял? — сказал Мика, допивая чай.

— Что? — спросил Кирьян.

— Мы странная семья. Очень странная. Бывший солдат, бывший цербер и хакер-паникёр. Сидим в цоколе, пьём чай, готовимся штурмовать особняк. Если бы мне кто-то рассказал такое три года назад, я бы покрутил у виска.

— А сейчас? — спросил Герман.

— А сейчас, — Мика слабо улыбнулся, — я бы ни на что это не променял.

Кирьян хмыкнул. Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие кружку, чуть расслабились. И это тоже было ответом.

Четвёртая ночь была впереди. Самая страшная. Пик ломки. Ад, который обещал Мика. Но сегодня у них ещё было утро. Одно тихое утро перед бурей. Три кружки чая. Три человека на полу. И странная семья, которую они построили посреди всего этого дерьма.

И этого хватало. Этого было больше чем достаточно.

Глава 4. Зеркало

После третьей ночи Герман проспал почти десять часов.

Он проснулся от того, что солнечный луч, первый за много дней, пробился сквозь шторы и упал ему на лицо. Свет был тёплым, почти ласковым. Герман зажмурился, потом открыл глаза. Комната выглядела иначе при дневном свете. Менее мрачной. Менее похожей на яму.

Он сел на диване. Тело болело, как всегда, как каждое утро, но дрожь почти прошла. Остался только мелкий тремор в пальцах, с которым уже можно было жить. Швы на спине и груди натянулись, но не кровоточили. Ожоги на шее зудели, Мика сказал, это признак заживления.

Он прислушался. В квартире было тихо. Кирьян, кажется, снова ушёл, его куртки не было на крюке. Мика возился на кухне: гремел посудой, что-то напевал. В этот раз мелодия была весёлой.

Герман встал. Натянул футболку. Прошёл через коридор, мимо кухни. Мика, увидев его, помахал лопаткой:

— О, проснулся! Я уж думал, ты решил проспать до следующей ломки. Будешь завтракать?

— Позже, — ответил Герман. — Сначала в душ.

— Душ? — Мика поднял бровь. — У нас тут не пятизвёздочный отель. Вода горячая через раз. Но если повезёт, булькает что-то тёплое. Полотенце на крючке. Мыло на полке. Шампуня нет, я мою голову хозяйственным. Но ты, — он окинул взглядом короткий ёжик волос Германа, — кажется, не нуждаешься.

Герман не ответил. Просто кивнул и пошёл в ванную.

Он закрыл дверь. Повернул щеколду. Маленькая комната с облупившейся краской на стенах, старой чугунной ванной и зеркалом над раковиной. Зеркало было старым, в потёках, с трещиной, идущей от верхнего левого угла к центру. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман замер.

Он не смотрел на себя с того дня, как попытался побриться. Тогда всё кончилось кровью. Сейчас он снова стоял перед зеркалом, и снова не мог отвести взгляд.

Новые шрамы поверх старых. Карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно искривлённым в гримасе. И глаза. Тёмные. Глубоко посаженные. С расширенными зрачками, следствие «пыли», которая ещё не до конца вышла из организма.

Он помнил, как получил каждую отметину. Каждый шрам. Каждый ожог.

Вот этот, от ножа, на левом плече. Вторая неделя в яме. Против него выпустили двоих. Один отвлёк, второй ударил. Он убил обоих, но шрам остался.

Вот эти, от электрического ошейника. Четыре полосы вокруг шеи. Его били током каждую неделю, когда охране становилось скучно. Просто так. Без причины. Чтобы знал своё место.

Вот эти, от собачьих зубов. Свору спустили на него в первый месяц. Он убил трёх псов голыми руками, но четвёртый успел вцепиться в бок. Шрам был рваным, неровным. Мика сказал, повезло, что не задели внутренности.

А вот это...

Он поднял руку. Пальцы коснулись челюсти. Перекошенной. Неправильно сросшейся.

Это было давно. Ещё до ямы. Ещё в тренировочном лагере, где его делали цербером.

_____

Десять лет назад. Тренировочный лагерь. Вторая неделя обучения.

Ему было восемнадцать. Может, меньше. Он не помнил точно, даты и цифры не имели значения. Имело значение только то, что он был самым молодым в группе. И самым слабым. Так сказал инструктор.

Инструктора звали Шрам. У него и правда был шрам, длинный, через всё лицо, от виска до подбородка. Говорили, его оставил один из первых церберов, которого Шрам тренировал лично. Говорили, тот цербер потом умер, Шрам убил его сам, когда понял, что пёс вышел из-под контроля.

Шрам не любил слабых. Он считал, что слабость нужно выбивать. Буквально. Кулаками. Дубинкой. Чем угодно.

Герман стоял в центре тренировочного круга. Вокруг него пятеро других рекрутов. Все старше. Все крупнее. Все смотрели на него с голодным интересом, как смотрят на жертву.

— Сегодня у нас особый урок, — сказал Шрам. Он расхаживал по краю круга, поигрывая дубинкой. — Вы все думаете, что вы будущие церберы. Элита. Оружие. Но вы просто мясо. Слабое, трусливое мясо. Особенно ты.

Он остановился перед Германом.

— Ты самый слабый. Самый мелкий. Самый бесполезный. Ты не годишься для этой программы. Ты должен умереть здесь, в этом круге. Чтобы остальные поняли: слабость не выживает.

Герман смотрел прямо перед собой. Не в глаза инструктору, в стену. Так учили. Не показывать страх. Не показывать эмоции. Быть камнем.

— Смотри на меня, — сказал Шрам.

Герман не двинулся.

— Я сказал: смотри на меня!

Удар. Дубинка врезалась в челюсть. Германа отбросило на пол. Перед глазами вспыхнули искры. Рот наполнился кровью. Он попытался встать, и не смог. Мир плыл.

— Вот так, — сказал Шрам. — Вот что бывает со слабыми. Их бьют. Они падают. И больше не встают.

Герман встал.

Медленно. С трудом. Опираясь на дрожащие руки. Челюсть болела так, что из глаз текли слёзы. Но он встал. И снова посмотрел в стену, прямо перед собой.

Шрам замолчал. Подошёл ближе. Схватил его за подбородок, сильно, до новой боли. Повернул лицо к себе.

— Упрямый, — сказал он. — Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но упрямство нужно выбивать. Потому что упрямый цербер, это непослушный цербер. А непослушных церберов мы убиваем.

Он размахнулся и ударил снова. В то же место. В челюсть.

Хруст. Боль. Темнота.

Герман очнулся через два дня в лазарете. Челюсть была сломана в двух местах. Ему наложили шину, грубую, металлическую. Сказали: срастётся. Но он уже знал, что неправильно. Что кость встанет криво. Что лицо больше никогда не будет прежним.

Шрам пришёл к нему на третий день. Сел на край койки. Посмотрел на распухшее лицо.

— Ты выжил. Это хорошо. Значит, ты не совсем бесполезен. Но запомни: каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты будешь видеть этот шрам. И ты будешь помнить: ты вещь. Ты оружие. Ты цербер. И ты принадлежишь нам.

Он ушёл. А Герман остался лежать, глядя в потолок, и повторять про себя эти слова. Как мантру. Как приказ.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Он повторял это годами. Пока не встретил Элю.

_____

Герман смотрел в зеркало. Пальцы всё ещё касались челюсти, того самого места, куда ударил Шрам десять лет назад.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Нет. Больше нет.

Он не знал, когда это изменилось. Может, в тот день, когда Эля впервые коснулась его лица без страха.

_____

Флешбек. Полгода назад. Дом Романовых. Библиотека.

Эля пришла к нему сама. Она делала это уже не в первый раз, находила предлоги, чтобы спуститься в подвал, где держали цербера. В этот раз предлогом была книга. Какая-то старая энциклопедия, которую она якобы искала.

Герман стоял в углу, как всегда. В наморднике. В цепях. Охрана ушла. Эти минуты были украденными. Опасными. Драгоценными.

— Ты снова здесь, — сказал он. Голос через намордник звучал глухо, механически.

— Я принесла тебе книгу, — она протянула ему энциклопедию. — Тут про собак. Про церберов. Я подумала, тебе будет интересно.

— Я не умею читать.

Она замерла. Книга повисла в воздухе.

— Совсем?

— Нас не учили. Церберу не нужны книги. Церберу нужны приказы.

Эля медленно опустила руку. Посмотрела на него, на его лицо, скрытое намордником. На глаза, единственное, что было видно.

— Я научу тебя, — сказала она. — Если хочешь.

Герман долго молчал. Потом:

— Зачем тебе это? Я цербер. Я оружие. Я не человек.

— Ты человек, — сказала она тихо. — Ты просто забыл.

Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась его лица, там, где металл намордника переходил в кожу. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Они не дрожали.

Герман замер. Его никто не касался так. Никогда. Прикосновения в его жизни были только ударами. Только болью. Только наказанием.

А это было другое. Он не знал слова для этого.

— Ты не боишься меня, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

Она улыбнулась, грустно, но искренне.

— Потому что ты не зверь. Ты человек, которого заставили им быть. И этот человек заслуживает, чтобы его касались. Без боли. Без страха.

Она убрала руку. Но тепло осталось. Он чувствовал его ещё долго после того, как она ушла. Он трогал это место на лице, там, где были её пальцы, и запоминал ощущение. Оно было важным. Оно было якорем. Оно было причиной.

Ради этого он выжил в яме. Ради этого он вернулся. Ради этого он стоял сейчас перед зеркалом и смотрел на своё изуродованное лицо, и не отводил взгляд.

_____

— Слушай... — раздался голос за спиной.

Дверь открылась. Мика стоял на пороге с полотенцем в руках. Замер. Увидел Германа, стоящего перед зеркалом. Увидел его лицо, открытое, незащищённое. Увидел его глаза, тёмные, но уже не пустые.

— Ой. Прости. Я постучусь в следующий раз. Честно.

Герман медленно повернулся. Посмотрел на Мику. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на стыд. Не привычная звериная настороженность. Не холодное безразличие. Стыд.

— Ничего, — сказал он. — Я уже закончил.

Мика не уходил. Стоял в дверях, прижимая к груди полотенце. Смотрел на Германа. Потом сказал:

— Слушай... я, конечно, не эксперт по лицам. Но я видел много рож в своей жизни. И могу сказать: ну и рожа у тебя, конечно.

Герман молчал. Стыд в его глазах сменился чем-то другим, может быть, ожиданием. Может быть, готовностью к удару.

— Но знаешь что? — продолжил Мика. — Девушка твоя наверняка не за мордашку тебя любит. Она, судя по всему, вообще странная. Раз за тобой пошла. Раз ждала. Раз хранит твою записку под половицей. Она тебя не за лицо любит. Она тебя за... ну, за всё остальное. За то, что ты за ней вернулся. За то, что ты дерёшься. За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты это ты.

Он помолчал. Поправил очки.

— И вообще. Шрамы, это не уродство. Шрамы, это история. У тебя их много. Значит, у тебя длинная история. И она ещё не закончена.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты всегда такой разговорчивый?

Мика расплылся в улыбке. Широкой. Открытой. Той самой, которой он встретил Германа в первый вечер.

— О! Он заговорил! Кирьян, иди сюда, он заговорил! Он спросил, всегда ли я разговорчивый! Это почти комплимент!

С кухни донёсся голос Кирьяна, он, оказывается, уже вернулся:

— Я слышал. Не ори. И не лезь к нему, он только успокоился после ломки.

— Я не лезу! Я поддерживаю! Это называется эмоциональная поддержка!

— Это называется «ты мешаешь человеку принять душ».

Мика фыркнул. Бросил полотенце на крючок и вышел, бормоча что-то про то, что в этом доме никто не ценит его таланты, ни хакерские, ни психологические.

Герман остался один. Он снова повернулся к зеркалу. Посмотрел на себя. На шрамы. На перекошенную челюсть. На пустые дёсны.

Но теперь он видел не уродство. Он видел историю. Длинную историю, которая ещё не закончена.

_____

Когда Герман вышел из ванной, Кирьян уже сидел за кухонным столом. Перед ним был разложен план особняка Романовых, распечатка с пометками Мики. Красные крестики обозначали посты охраны. Синие стрелки, маршруты патрулей. Жёлтым был выделен восточный коридор, тот, что вёл к спальне Эли.

— Садись, — сказал Кирьян.

Герман сел. Кирьян развернул план так, чтобы обоим было видно.

— Давай пройдёмся ещё раз. У нас есть пятнадцать минут. Мика отключает сигнализацию и камеры. Я снимаю охрану у ворот и жду в машине. Ты идёшь через сад, забираешься по решётке, заходишь в окно.

— Я помню.

— Помнить мало. Нужно знать каждый шаг. Каждый поворот. Каждую дверь. Если что-то пойдёт не так, ты должен действовать автоматически. У тебя не будет времени думать.

Кирьян ткнул пальцем в план.

— Вот здесь пост охраны у чёрного хода. Если они поднимут тревогу, у тебя будет три минуты, чтобы вытащить Элю и уйти через сад. Не через ворота, через сад. Через ограду. Я буду ждать с той стороны.

— А если не успею?

— Тогда я иду внутрь. И мы устраиваем бойню. Но это крайний вариант. Мы не хотим бойни. Мы хотим, чтобы всё прошло тихо.

— Александр будет там?

— По расписанию нет. У него деловая встреча в «Астории». Но расписание может измениться. Если он вернётся раньше...

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. В его глазах была всё та же тьма, спокойная, холодная, терпеливая.

— Ты понимаешь, что если ты убьёшь его во время операции, мы потеряем время? Нам нужно вытащить Элю. Это главное. Месть потом.

— Я понимаю. Но если он встанет между мной и ею, я убью его. Быстро или медленно, зависит от того, сколько у меня будет времени.

Кирьян кивнул. Он не спорил. Он знал: это не угроза. Это констатация факта.

— Ладно. Тогда идём дальше. Вот здесь лестница на второй этаж. Охрана сменяется в три ночи. У тебя есть окно в пятнадцать минут. Если не успеешь, придётся ждать ещё сутки. А у нас нет суток. Сегодня пик ломки, завтра ты будешь выжат. Послезавтра может быть поздно для Эли.

— Я успею.

— Я знаю, — Кирьян свернул план. — Но я должен был убедиться, что ты знаешь.

Он встал из-за стола. Подошёл к окну. Помолчал.

— Мы вытаскивали людей раньше. Мика и я. Это всегда риск. Но с тобой особый случай.

— Почему?

— Потому что раньше мы вытаскивали незнакомых. Информаторов. Должников. Людей, за которых платили. А Эля другое. Она твоя. И если с ней что-то случится...

— Не случится.

— Я знаю. Но я должен был сказать.

Кирьян повернулся. Посмотрел на Германа.

— Я рад, что ты здесь, брат. Рад, что мы снова вместе. Как тогда, в яме. Только теперь у нас есть цель.

— У нас всегда была цель. Просто тогда мы её не знали.

Кирьян усмехнулся.

— Может, и так.

_____

Вечером, когда солнце село и квартира снова погрузилась в полумрак, Мика сидел в углу кухни, обложившись проводами и каким-то оборудованием. Он проверял рации, глушилки, переносной роутер, всё, что должно было работать во время операции.

Герман сидел за столом и молча смотрел на его возню. Кирьян курил у окна.

— Знаешь, — сказал Мика, не отрываясь от проводов, — я вот тут подумал. Мы все тут такие серьёзные. План. Особняк. Ломка. Пик. Смертельная опасность. А никто даже не спросил, как я себя чувствую.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Герман.

Мика поднял голову. Удивлённо моргнул.

— О. Ты спросил. Это неожиданно, — он поправил очки. — Ну, если честно, я чувствую себя так, будто меня сейчас стошнит. Но это нормально. Меня всегда тошнит перед операциями. Однажды меня стошнило прямо на клавиатуру. Кирьян тогда сказал, что я идиот.

— Ты и есть идиот, — донёсся голос Кирьяна от окна. — Но полезный идиот.

— Вот! Полезный! Слышал? — Мика ткнул отвёрткой в сторону Кирьяна.

Он вернулся к проводам. Помолчал. Потом заговорил снова, тише, без обычной дурашливости:

— Я, знаешь, никогда не думал, что буду вот так сидеть. В цоколе. С бывшим цербером и бывшим солдатом. И готовиться штурмовать особняк самого Романова. Я вообще-то думал, что буду взламывать банки. Тихо. Безопасно. Из кофейни. С латте и круассаном.

— Почему не ушёл тогда? — спросил Герман.

Мика пожал плечами.

— Потому что Кирьян меня вытащил. Из того бара. От той охраны. Он мог пройти мимо. Все проходили мимо. А он нет. И я подумал: если такой человек, как он, не прошёл мимо, значит, я тоже не должен. Понимаешь?

Герман кивнул.

— И ещё, — Мика наконец отложил провода и посмотрел на Германа. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался за другого человека. Как ты за неё. Ты три месяца в яме. Ты ломался. У тебя швы. И ты всё равно идёшь. Это вдохновляет, что ли.

— Я не герой, — сказал Герман.

— Я знаю. Герои, это скучно. Ты не герой. Ты просто человек, который любит. И этого достаточно.

В комнате повисла тишина. Кирьян затушил сигарету. Мика снова взялся за провода. А Герман сидел и думал о том, что сказал Мика.

Просто человек, который любит.

Он всё ещё не до конца понимал это слово. Но оно больше не казалось чужим. Оно было тёплым. Как пальцы Эли на его лице.

_____

Ночь наступила быстро. Четвёртая ночь. Пик ломки.

Мика собрал оборудование. Кирьян проверил оружие. Герман сидел на диване, привалившись спиной к стене, и ждал. Он знал, что будет ад. Знал, что тело будет ломать, а разум рваться на части. Но он знал и другое: после пика спад. После ада свобода. После четвёртой ночи путь к Эле.

— Готов? — спросил Кирьян.

— Готов.

— Тогда начинаем.

Глава 5. Три месяца в аду

Три месяца назад. Особняк Романовых. Первая брачная ночь.

Свадьба закончилась в полночь.

Эля запомнила её фрагментами, как дурной сон, который нельзя остановить. Белое платье, купленное без неё, сшитое по чужим меркам, давило на рёбра. Фальшивый жемчуг в волосах, она потом узнает, что он настоящий, что он стоит больше, чем дом её дяди, царапал кожу головы. Запах лилий в церкви, приторный до тошноты, смешивался с запахом ладана. Гости, чужие лица, чужие улыбки, чужие руки, пожимающие её ледяные пальцы. И его лицо. Лицо Александра Романова, холёное, красивое, с улыбкой, от которой у неё леденели внутренности.

Она не плакала у алтаря. Не кричала. Не пыталась бежать, бежать было некуда. Дядя подписал бумаги. Сделка состоялась. Она была товаром, и товар перешёл к новому владельцу.

После церемонии ужин в банкетном зале. Хрусталь, серебро, фарфор. Гости ели, пили, смеялись. Они смотрели на неё, как на дорогую вещь, которую только что купили. Некоторые с любопытством. Некоторые с завистью. Один пожилой чиновник, кажется из мэрии, наклонился к Александру и сказал вполголоса: «Хороший экземпляр. Поздравляю». Александр улыбнулся и кивнул. Эля услышала. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели.

Марта, старая горничная, служившая в доме Корсаковых тридцать лет, ловила её взгляд через зал. Она не улыбалась. Не подмигивала. Просто едва заметно кивнула, один раз, коротко. Этого хватило. Она не одна. Есть кто-то, кто знает. Кто-то, кто поможет.

Когда гости разошлись, Александр взял её за локоть. Его пальцы были холодными и твёрдыми, как сталь. Он не сжимал, просто держал. Но она чувствовала: в любой момент он может сжать. И будет больно.

— Пойдём, — сказал он.

Это был не приказ. Это было обещание.

Он вёл её через анфиладу комнат. Мимо портретов предков, мужчины в мундирах, женщины в жемчугах, все с одинаковыми надменными лицами. Мимо зеркал в золочёных рамах, она видела своё отражение и не узнавала себя. Бледная. Застывшая. Как фарфоровая кукла в белом платье. Мимо слуг, которые отводили глаза. Его шаги были размеренными, как метроном. Он никуда не спешил. Он ждал этого слишком долго, чтобы торопиться.

Спальня была огромной. Кровать под балдахином из тёмно-красного бархата, цвета запёкшейся крови. Белоснежное постельное бельё. Розовые лепестки на подушках, чья-то дурацкая идея создать «романтическую атмосферу». Окна выходили в сад. За стёклами шумели голые ветви, был конец осени, деревья стояли чёрными скелетами на фоне серого неба.

Он запер дверь. Медленно. Со вкусом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом задёрнул шторы, тяжёлые, бархатные, они упали с глухим шорохом, отрезав комнату от внешнего мира.

— Ты даже не представляешь, — сказал он, поворачиваясь к ней, — как я долго ждал.

Он снял пиджак. Бросил на кресло. Расстегнул запонки, золотые, с фамильным гербом Романовых: орёл, держащий в когтях змею. Положил их на туалетный столик. Каждое движение было выверенным, почти театральным. Он не просто готовился, он давал представление. Для неё. Для себя. Он наслаждался её страхом. Он пил его, как дорогое вино.

— Твой дядя продал тебя, — продолжал он. Голос был спокойным, почти ленивым. — Знаешь за сколько? За долю в порту и место в совете директоров. Даже не за деньги. За влияние. Ты товар, Эльвира. Ходовой товар. И я заплатил за тебя сполна.

Он расстегнул ремень. Медленно вытянул его из петель. Сложил вдвое. Кожа хрустнула в его пальцах. Он не ударил, просто держал его, поигрывая.

— Твой цербер, — сказал он, и голос его стал ниже, интимнее, как у любовника, шепчущего на ухо, — тот самый пёс, на которого ты молилась, он мёртв. Я лично распорядился, чтобы его не убили сразу. Зачем убивать, если можно растянуть удовольствие? Три месяца, сказал я. Три месяца ада. Бои каждый день. «Пыль» в вену каждую ночь. Собаки. Ошейник с током. Я хотел, чтобы он подыхал медленно. Чтобы он знал, даже там, в яме, даже в бреду, что ты моя. И он ничего не может сделать.

Эля стояла посреди комнаты и смотрела в пол. Её лицо было застывшей маской. Но внутри, в том глубоком месте, куда она спряталась, что-то надломилось. Он мёртв. Герман мёртв. Три месяца в яме, никто не выживает столько. Даже он. Даже цербер.

Александр подошёл ближе. Она чувствовала его запах, дорогой одеколон, сигары, коньяк. Его рука коснулась её лица, почти нежно. Пальцы прошлись по скуле, по шее, по ключице, спустились ниже.

— Не дрожишь? Хорошо. Дрожь мне ни к чему, — он взял её за подбородок, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. — Ты красивая. Очень красивая. Знаешь, почему я выбрал тебя? Не из-за денег. Не из-за связей твоего дяди-идиота. Я выбрал тебя, потому что у тебя глаза как у газели перед выстрелом. Страх. Покорность. Ожидание. Это возбуждает.

Он отпустил её подбородок и отошёл на шаг. Словно любовался.

— Сними платье.

Эля не шевельнулась. Её пальцы онемели. Тело не слушалось.

— Я сказал: сними платье.

Она подняла руки. Пальцы нащупали молнию на спине, длинную, металлическую. Она потянула. Молния пошла вниз с тихим треском. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам белой лужей. Она осталась в тонкой комбинации, почти прозрачной, почти ничего не скрывающей. Ей было холодно. Очень холодно. Хотя в комнате топили.

— Хорошо, — сказал Александр. Он обошёл её по кругу. Как покупатель, осматривающий лошадь. — Хорошая фигура. Худая, но это поправимо. Рёбра торчат, некрасиво. Будем откармливать. А в остальном отлично.

Он остановился за её спиной. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Его пальцы коснулись её лопаток, провели по позвоночнику вниз, до поясницы. Она вздрогнула.

— Боишься, — прошептал он ей в ухо. — Это хорошо. Страх делает всё вкуснее.

Он схватил её за плечи и толкнул на кровать.

Она упала лицом в подушки. Розовые лепестки разлетелись в стороны. Она попыталась перевернуться, он навалился сзади, прижал её к матрасу весом своего тела. Она была тоньше, слабее, беспомощнее. Её руки он завёл за спину и прижал одной рукой. Второй сорвал комбинацию. Тонкая ткань треснула, разошлась по шву.

— Тише, — сказал он. — Не дёргайся. Будет больно только в первый раз.

Она уткнулась лицом в подушку и начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Маленькая девочка внутри свернулась клубком, зажмурилась, заткнула уши. Но она всё равно чувствовала. Его колено, раздвигающее её бёдра. Его пальцы, грубо, без подготовки. Его дыхание, частое, возбуждённое. А потом боль.

Острая. Рвущая. Как будто её разорвали изнутри. Она закусила подушку. Вкус ткани. Вкус розовых лепестков, горький, травяной. Она не закричала, она не могла. Воздух выбило из лёгких.

Он двигался резко, без ритма, без жалости. Его пальцы впивались в её бёдра, она знала, что там останутся синяки. Его дыхание становилось громче, чаще, с хрипом. Он что-то говорил, она не слышала слов. Только интонацию. Торжествующую. Удовлетворённую.

Это длилось вечность. А потом он замер, выдохнул, обмяк. Скатился с неё. Встал с кровати.

Она осталась лежать, лицом в подушку, с разорванной комбинацией, скомканной вокруг талии. Между ног было мокро и горячо. Она не проверяла, что там. Она не хотела знать.

— Вот и всё, — сказал Александр. Он поправлял брюки, застёгивал ремень. — Ты моя жена. Теперь это официально. Привыкай.

Он подошёл к двери. Отпер замок. Обернулся.

— Кровь на простынях. Это хорошо. Слуги увидят. Будут знать, что товар не бракованный.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка, на этот раз с другой стороны. Он запер её. Как вещь. Как куклу в шкафу.

Эля лежала. Она не двигалась. Она не могла. Тело болело, не так, как после удара, а иначе. Глубже. Внутренняя боль, с которой она не знала, что делать. Она смотрела в потолок. Лепнина. Хрустальная люстра. Тени ветвей. Всё то же самое. Всё как час назад. Но что-то изменилось. Что-то сломалось.

_____

Прошло полчаса. Может, час. Она не знала.

В дверь тихо постучали.

— Госпожа? — голос Марты. — Я принесла чай.

Эля не ответила. Она не могла.

Дверь приоткрылась. Марта вошла, маленькая, сухая, в накрахмаленном переднике. В руках поднос. Она поставила его на столик. Подошла к кровати. Увидела Элю. Увидела простыни. Увидела розовые лепестки, раздавленные и бурые от крови.

— Девочка, — прошептала она. — Бедная моя девочка.

Она села на край кровати. Положила сухую тёплую ладонь на лоб Эли. И впервые за эту ночь Эля закрыла глаза и выдохнула.

— Он сказал... он сказал, что Герман мёртв.

Марта помолчала. Потом наклонилась ниже и прошептала ей в самое ухо:

— Он врёт.

Эля открыла глаза.

— Что?

— Твой цербер жив. Я знаю. У меня есть свои источники, — Марта достала из кармана передника сложенный листок бумаги. — Вот. Это пришло сегодня утром.

Эля схватила листок дрожащими пальцами. Развернула. На бумаге было всего два слова, корявым, явно мужским почерком:«Он жив».

— Откуда? Кто?

— Не спрашивай. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее. Просто помни: он жив. И он придёт за тобой.

Эля прижала листок к груди. Бумага была тонкой, почти невесомой. Но эти два слова весили больше, чем всё, что она слышала за последние месяцы.

— Мне нужно встать, — сказала она.

Марта помогла ей подняться. Ноги дрожали. Между бёдер тянуло болью. Она доковыляла до ванной, закрыла дверь. В зеркале бледное лицо, размазанная тушь, красные глаза. Она смыла кровь с бёдер холодной водой. Холодная вода, это хорошо. Она отрезвляет. Она возвращает в реальность.

Когда она вышла, Марта уже сменила простыни. Розовые лепестки исчезли. Кровь исчезла. Комната выглядела как новая. Как будто ничего не было.

— Спасибо, — сказала Эля.

— Не за что, девочка. Я здесь. Я всегда буду здесь. А теперь спи. Завтра будет новый день.

Марта вышла. Эля легла на свежие простыни. Они пахли лавандой. Она смотрела в потолок и повторяла два слова. Как молитву. Как заклинание.

Он жив. Он жив. Он жив.

_____

Месяц спустя.

Александр приходил каждую ночь.

Иногда он был нежен, в своём понимании нежности. Он не бил. Он говорил комплименты. Гладил её по голове, как собаку.«Ты красивая. Ты моя. Ты хорошая девочка» . Это было почти хуже, чем побои. Потому что в эти моменты она почти верила ему. Почти.

Иногда он был жесток. Тогда он хватал её за волосы, заламывал руки, ставил на колени. Ему нравилось, когда она стоит на коленях. Он говорил, что это её естественное положение.«Ты женщина. Ты должна стоять на коленях. Перед мужем. Перед Богом. Перед хозяином».

Он не всегда насиловал её в кровати. Иногда на полу. Иногда у стены, прижав лицом к обоям. Один раз на балконе, в ноябрьский холод, и она дрожала не только от холода. Ему нравилось разнообразие. Он говорил, что брак не должен быть скучным.

Днём она сидела у окна. Александр не запирал её в спальне, он хотел, чтобы она видела дом. Чтобы она знала: это её тюрьма. Её золотая клетка. Из неё нет выхода. Охранники у ворот. Собаки во дворе. Камеры по периметру. Она была пленницей, и все в доме это знали.

Слуги отводили глаза. Охранники смотрели сквозь неё. Кухарка, толстая женщина с красными руками, однажды шепнула Марте: «Жалко девку. Сгубит её хозяин». Марта ничего не ответила. Просто продолжила чистить серебро.

Эля худела. Рёбра проступали сквозь кожу, как птичьи кости. Ключицы торчали. Запястья стали тоньше, Александр мог обхватить их одной рукой, и ещё оставалось место. Ей это не нравилось. Ей вообще ничего в себе не нравилось. Но ей было всё равно.

Синяки не заживали. Александр хватал её сильно, до хруста. Он не бил по лицу, только по телу, там, где не видно под одеждой. Однажды он ударил её под рёбра так, что она не могла дышать. Она лежала на полу, хватала ртом воздух, а он стоял над ней и смотрел.

— Вставай.

Она встала. Держась за стену.

— Молодец. Учишься.

Он улыбнулся. И ушёл.

Марта в тот вечер принесла лёд. Завёрнутый в полотенце. Прижала к рёбрам. Эля даже не поморщилась.

— Ты сильная, — сказала Марта. — Очень сильная.

— Я не сильная. Я просто жду.

— Это и есть сила.

_____

Два месяца спустя.

К концу второго месяца Эля перестала говорить.

Не потому что не могла. Могла. Просто слова потеряли смысл. Кому их говорить? Александру? Он не слушал. Ему не нужны были её слова. Ему нужно было её тело, покорное, послушное, всегда готовое. Он говорил:«Открой рот» . Она открывала. Он говорил:«Встань на колени» . Она вставала. Он говорил:«Не смотри на меня» . Она отводила взгляд.

Со слугами она не говорила, они не отвечали. С Мартой, Марта понимала без слов. Однажды она попыталась заговорить с охранником у дверей, просто спросила, который час. Он посмотрел на неё как на пустое место и отвернулся.

Она была вещью. Вещи не говорят.

Она сидела у окна целыми днями. Смотрела на сад. На голые деревья. На серое небо, декабрь в этом году был бесснежным, просто бесконечная серость, как размытая акварель. На ворон, которые садились на ветки. Она считала их. Давала им имена. Хромой, у него не было одной лапки. Толстяк, он был крупнее остальных. Маленькая Леди, та, что сидела особняком и чистила перья. Она разговаривала с ними мысленно. Они были её единственными собеседниками.

Александр заметил её молчание. Сначала его это забавляло.

— Что, язык проглотила? Хорошо. Так даже лучше. Женщина должна быть тихой. В спальне особенно.

Потом его это начало злить. Ему нужна была реакция. Страх в глазах. Дрожь в теле. А она не давала ему этого. Она была пустой. Как кукла.

— Ответь мне, — сказал он однажды. — Я сказал, ответь.

Она молчала. Смотрела в окно. Толстяк сидел на ветке и чистил перья. Ему было всё равно.

Он схватил её за плечо. Рванул на себя. Она упала со стула, ударилась коленом о пол. Больно. Но она не показала.

— Ты будешь говорить, когда я приказываю!

Она посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни ненависти. Ничего. Пустота. Та самая пустота, которую позже увидит Герман на фотографиях.

— Говори!

Она молчала.

Он ударил её. Открытой ладонью по лицу, хлёстко, звонко. Голова дёрнулась в сторону. Из носа потекла кровь. Она не вытерла её. Просто стояла и смотрела на него пустыми глазами.

— Говори! — он ударил снова. Второй раз. Третий. Она упала. Он пнул её ногой в живот. Она свернулась клубком на полу, маленькая девочка внутри, и начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Когда она досчитает до ста, всё закончится.

Он бил её долго. Методично. Не в лицо, в тело. По рёбрам. По спине. По ногам. Она не кричала. Она не плакала. Она считала.

Когда он устал, он сел в кресло. Закурил. Посмотрел на неё, скорченную на полу, с кровью на губе, с синяками, которые уже наливались на боках.

— Ты сломана, — сказал он. — А я хотел живую. Живую и тёплую. А получил бракованный товар.

Он затушил сигарету в пепельнице. Встал. Подошёл к ней. Наклонился. Взял за волосы, приподнял голову.

— Но ничего. Я починю тебя. Или добью. Посмотрим.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка.

Она лежала на полу. Холодный паркет. Кровь из носа капала на дерево. Она смотрела на капли, красные, круглые, и думала о том, что они похожи на розовые лепестки. Те самые, с первой ночи.

Когда она смогла встать, она подползла к стене. Отодвинула половицу. Достала записку. Старую, затрёпанную, с выцветшими буквами:«Жди. Я приду» . И фотографию, ту самую, с двумя словами на обороте.

Она прижала записку к разбитым губам. Бумага пахла пылью и временем. Но где-то глубоко, за этими запахами, ей чудился другой, запах металла, запах кожи, запах его рук.

Ты жив. Я знаю. Ты жив.

_____

Три месяца спустя. Ночь.

Девяносто три дня. Девяносто три ночи. Она считала их все.

К концу третьего месяца Эля весила сорок пять килограммов. У неё не было сил стоять больше десяти минут. Она ела через силу, Марта приносила еду и умоляла её поесть. Она ела. Две ложки супа. Кусочек хлеба. Глоток чая. Этого хватало, чтобы не умереть.

Александр приходил реже. Он терял интерес. Она больше не была новинкой. Она была сломанной игрушкой, которая не плачет, не кричит, не сопротивляется. Скучно.

В последний раз он пришёл неделю назад. Он не бил её. Просто взял то, что хотел, молча, быстро, без слов. Когда закончил, встал и сказал:

— Ты пустышка. Твой дядя меня обманул. Продал бракованный товар по цене хорошего. Я этого так не оставлю.

Он ушёл. Она лежала и смотрела в потолок. Ей было всё равно. Она почти ничего не чувствовала. Даже боль стала привычной. Фоновой. Как шум дождя за окном.

_____

Сегодня он не пришёл. Сегодня был один из тех редких вечеров, когда она была одна. Она сидела у окна. Смотрела на дождь. Ворон не было, они прятались.

Марта пришла с чаем. Поставила поднос. Села рядом.

— Есть новости, — сказала она тихо.

Эля повернула голову. Медленно. Как механическая кукла, у которой заржавели шарниры.

— Какие?

— Он выбрался.

Два слова. Всего два. Но Эля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, что она считала мёртвым.

— Откуда ты знаешь?

— Мне передали. Надёжные люди, — Марта взяла её за руку. — Твой цербер выбрался из ямы. Он жив. И он идёт за тобой.

Эля закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, первые за два месяца. Она уже думала, что разучилась плакать. Оказывается, нет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. Ты должна продержаться ещё немного. Ты сможешь?

Эля открыла глаза. Посмотрела на дождь за окном. На серое небо. На голые ветви.

— Смогу.

Марта кивнула. Встала. Пошла к двери.

— Марта.

— Да?

— Спасибо.

Старая горничная улыбнулась, впервые за три месяца. И вышла.

Эля осталась одна. Она смотрела на дождь и повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Герман. Герман. Герман.

Где-то далеко, на окраине города, в цокольной квартире с прокуренными стенами, человек со шрамами на лице стоял у окна и смотрел на тот же дождь. Четвёртая ночь ломки осталась позади. Он выжил.

Завтра он выдвигался.

Завтра он возвращался за ней.

Глава 6. Марта

Марта приходит вечером.

Эля слышит её шаги за дверью, осторожные, чуть шаркающие, с ритмом, который она выучила за три месяца лучше, чем бой часов в гостиной. Шаги Марты отличались от всего, что звучало в этом доме. Александр ходил размашисто, уверенно, хозяин, попирающий свою землю. Охрана тяжело, с металлическим отзвуком оружия. Прислуга бесшумно, приученная быть невидимой.

А Марта ходила так, будто каждый шаг, маленький акт неповиновения. Не быстро, не медленно. С достоинством.

Дверь открылась. Марта вошла с подносом, чайник, две чашки, тарелка с сухим печеньем. Эля не ела почти ничего последние дни, и Марта знала это. Знала и всё равно приносила, методично, терпеливо, как кормят умирающую птицу, которая, может быть, клюнет, а может, и нет.

— Добрый вечер, девочка, — сказала Марта, ставя поднос на столик у окна.

И тогда Эля увидела её лицо.

Синяк расплывался от скулы к подбородку, свежий, багрово-синий, с жёлтым ободком по краям. Кожа вокруг была припухшей, глаз заплыл, но Марта смотрела на Элю как обычно, ясно и прямо, словно не замечая боли.

Эля почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце, сердце она научилась запирать глубоко, туда, где его не достать ни Александру, ни его рукам, ни его словам. Оборвалось что-то другое, чувство, что её страдания касаются только её. Оказалось, нет. Оказалось, у боли есть радиус поражения.

— Марта... — она встала с кровати. — Что он с тобой сделал?

Марта отмахнулась, привычно, как от мухи.

— Ничего такого, чего не случалось раньше. Не бери в голову.

Но Эля уже подошла. Уже протянула руку и замерла, не смея коснуться чужого синяка. Пальцы дрожали в воздухе.

— Это из-за записки.

Это был не вопрос.

Марта помолчала. Потом вздохнула, не жалобно, не тяжело, а так, как вздыхают перед тем, как рассказать что-то, что и так понятно.

— Прости, девочка. Не получилось.

Эля прижалась лбом к её плечу. От Марты пахло кухней, сушёными травами, лавровым листом, хлебом. И немного старостью. Не дряхлостью, а именно старостью, той, что пахнет выветренными духами, нафталином и чем-то тёплым, чему нет названия. Эля вдруг подумала, что никогда не знала запаха своей матери. Мать умерла при родах, а тётка, заменившая ей семью, пахла спиртным и горькими духами. А запах Марты был первым в её жизни, который пахнул «домом».

— Марта... — прошептала она, не поднимая головы. — Не надо больше. Он убьёт тебя.

Марта положила руку ей на затылок. Ладонь была сухой и тёплой.

— Мне не привыкать. Ты не думай обо мне. Я своё прожила.

— Не говори так.

— А как мне говорить? — Марта чуть отстранилась, заглянула ей в лицо.

Она помолчала, поглаживая Элю по спутанным волосам.

— Он вернётся, девочка. Ты только терпи.

Эля подняла голову. Слёз не было, она разучилась плакать где-то на втором месяце. Но внутри, за грудной клеткой, росло что-то горячее и отчаянное.

— Я не знаю, жив ли он. Ты говоришь, жив. Но откуда ты знаешь? Откуда? Ты показывала мне ту записку, но это могло быть неправдой. Это могла быть ловушка. Это мог быть кто угодно.

Марта долго смотрела на неё. Молча. Потом сунула руку в карман фартука, того самого, застиранного, с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане, и достала сложенный вчетверо листок. Протянула Эле.

— Читай.

Та взяла. Развернула. Это была распечатка, не рукописная записка, а машинный текст на дешёвой серой бумаге. Несколько строк. Цифры, частота, время, координаты. И внизу позывной. «Цербер в пути».

Эля смотрела на эти буквы так, будто они могли исчезнуть, стоило ей моргнуть.

— Откуда?..

— Садись, — сказала Марта. — Чай стынет. Я расскажу.

Они сели у окна. За стеклом сгущались сумерки, осенние, ранние, сизые. Сад за окном был гол и чёрен, деревья стояли скелетами, и только вечнозелёные туи у восточной ограды напоминали, что смерть ещё не всё забрала.

Марта разлила чай. Движения у неё были точные, выверенные десятилетиями, ни капли мимо. Протянула чашку Эле. Та взяла, но пить не стала, просто грела ладони о горячий фарфор.

— Я пришла в этот дом в восемьдесят четвёртом, — начала Марта. — Мне было двадцать два. Деревенская девка, только-только из ПТУ, руки дрожат, коленки трясутся. Меня взяли посудомойкой. Восемь часов в горячей воде, мыльный камень до крови на пальцах, спина к вечеру отваливается. Но я держалась. А знаешь почему?

Эля покачала головой.

— Потому что деваться было некуда. И потому что я увидела, как тут живут. Красиво. Дорого. Не так, как у нас в деревне, там всё просто, грубо, по нужде. А здесь сервизы кузнецовского фарфора, столовое серебро с вензелями, хрусталь, который звенит, если провести мокрым пальцем по краю бокала. Я влюбилась в этот дом. Не в хозяев, в дом. В его стены. В его запахи. В его голос.

— Голос? — переспросила Эля.

— Дома говорят, — Марта отпила чай. — Если долго слушать. Этот скрипит половицами в западном крыле. Вздыхает каминными трубами. Щёлкает рассохшимися рамами. У него старые кости, но он ещё держится. Тридцать лет я его слушаю. И он меня слышит.

Она замолчала, глядя в окно. Сумерки сгустились до темноты. Где-то внизу, на первом этаже, зажглись окна гостиной, охрана готовилась к ночной смене.

— А Александр? — спросила Эля тихо.

— Александр родился через пять лет после того, как я сюда пришла, — Марта поставила чашку на блюдце. — Я помню его младенцем. Помню, как он делал первые шаги, вот в этом коридоре, за дверью. Помню, как у него резались зубы, и он орал так, что стёкла дрожали. Помню, как он впервые сел на лошадь, упал, разбил колено, но не заплакал. Ему было шесть. Уже тогда было видно, жестокий. Не просто мальчишеская злость. Другое. Он мучил животных.

Эля вздрогнула. Чашка в её руках дёрнулась.

— Каких?

— Кошек, — Марта говорила ровно, без эмоций, как о погоде. — У нас их много было в конюшне. Мышей ловили. Он ловил их и... — она замолчала. — Не важно. Его отец тогда впервые выпорол его. Не помогло. Только научило лучше прятать.

Она повернулась к Эле.

— Ты не первая, девочка. До тебя были другие. Две горничные, которых он... — она снова замолчала, подбирая слова. — Которые ушли с деньгами и подпиской о неразглашении. Одна в больнице лежала месяц. Потом исчезла. Говорили, уехала к родне в Сибирь. А может, и не в Сибирь. Никто не проверял.

Эля слушала. Чашка в её руках остыла.

— Почему ты осталась?

Марта усмехнулась, одними уголками губ.

— А куда мне? Я здесь тридцать лет. Этот дом, моя жизнь. И потом, — она посмотрела на Элю долгим взглядом, — кто-то должен быть здесь. Когда приходят такие, как ты.

— Такие, как я?

— Те, кого он ломает.

Эля опустила взгляд. Комок в горле мешал говорить.

— Он меня не сломал.

— Знаю, — кивнула Марта. — Поэтому я и помогаю тебе.

Она встала, подошла к камину, старому, мраморному, с потрескавшимся от времени порталом. Его не топили, Александр считал, что Эля не заслужила тепла. Но Марта всё равно каждое утро проверяла дымоход. На всякий случай.

— Я служила в этом доме тридцать лет, — сказала она, стоя спиной к Эле. — Я знаю, как слушать. Как смотреть. Как ждать.

Она повернулась.

— Ты думаешь, я просто горничная? Полы мою, пыль вытираю, чай подаю? Нет, девочка. Я память этого дома. Я знаю каждый его угол. Каждую трещину в стене. Каждый скрип. Я знаю, где лежат старые ключи от восточного крыла. Знаю, в каком шкафу спрятаны охотничьи ружья старого хозяина, Александр про них забыл, а я помню. Знаю, как открыть винный погреб без сигнализации. Знаю, где стоит глушилка для прослушки, старая, ещё советская, но работает.

Она вернулась к столику, взяла свою чашку.

— И я знаю, как ловить сигнал.

Эля замерла.

— Что?

— Радиосигнал, — Марта говорила буднично, словно объясняла рецепт пирога. — Ты думаешь, откуда у меня та записка? — она кивнула на распечатку, которую Эля всё ещё сжимала в руке. — Александр считает меня старой дурой, которая только и умеет, что чай разносить. Он не знает, что старая дура тридцать лет слушала разговоры его отца. А его отец был умнее. Он учил меня.

— Учил чему?

— Слушать. У него была служба безопасности, ещё та, старая, из бывших военных. Они ставили аппаратуру, учили меня пользоваться. Я должна была докладывать, если услышу что-то подозрительное. Радиочастоты, сканеры, пеленгаторы. Я всё это знаю, девочка. Пальцы уже не те, но уши всё ещё мои.

Марта достала из кармана фартука маленький наушник, старый, проводной, с потёртой изоляцией.

— Каждую ночь я сижу в своей каморке под лестницей и слушаю эфир. У меня там старая «радейка», ещё восьмидесятых годов, но перебранная, работает. Я кручу частоты и слушаю. Полиция, скорая, охранные каналы Романова, иногда военные. И неделю назад я поймала это.

Она кивнула на распечатку.

— Короткий сигнал. Не голос. Цифровой пакет. Но я узнала кодировку, старая школа, такие использовали ещё в первую чеченскую. И позывной. «Цербер». Он.

Эля смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Он в пути, девочка. Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, когда доберётся. Но он жив, и он идёт за тобой. Такие, как он, не умирают. Они возвращаются. Даже из ада. Особенно из ада.

Эля закрыла глаза.

И впервые за долгое время, за те бесконечные недели, которые слились в один сплошной тоннель боли и унижения, заплакала. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и она не вытирала их. Она забыла, какие они на вкус. Забыла, что всё ещё способна их производить. Ей казалось, что слёзы кончились навсегда. Оказалось, нет.

— Марта... — голос сорвался, переломился пополам. — Я больше не могу.

Марта подошла. Опустилась на корточки перед ней, старая женщина с больными коленями, которой каждое такое движение давалось с трудом. Взяла лицо Эли в свои сухие ладони. Пальцы у неё были шершавыми от многолетней работы с водой и моющими средствами, но прикосновение нежным, как прикосновение матери к больному ребёнку.

— Можешь, — сказала она твёрдо. — Ты сильнее, чем думаешь.

— Я не сильная. Я сломалась в первую же ночь. Я даже не сопротивлялась.

— Сопротивляться, не значит драться, — Марта смотрела ей прямо в глаза. — Ты не сопротивлялась телом, и правильно. Он убил бы тебя. Но ты сопротивлялась по-другому. Ты спрятала себя. Я видела, когда он уходит, ты возвращаешься. Понемногу. Сначала глаза. Потом дыхание. Потом ты снова здесь. Это и есть сопротивление. Ты не сдалась. Ты ждала.

— Я ждала смерть.

— Нет. Ты ждала его.

Эля вздрогнула. Марта попала в точку. В ту самую, которую Эля прятала даже от себя, где-то под рёбрами, запертую на ключ, замотанную в кокон молчания.

— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что он придёт и не узнает меня. Боюсь, что Александр сломал меня до конца. Боюсь, что я больше никогда не буду той, кем была.

— И не будешь, — сказала Марта спокойно. — Той, кем была, ты уже не будешь. Это правда. Такое не проходит бесследно. Но ты станешь другой. Новой. Может быть, сильнее. Может быть, мягче. Может, злее. Этого никто не знает. Но ты будешь.

Она отпустила её лицо, встала, колени хрустнули, она поморщилась, но удержалась на ногах. Подошла к подносу, взяла тарелку с печеньем, поставила Эле на колени.

— Ешь.

— Я не хочу.

— А я не спрашиваю. Ешь. Ему нужна живая. Не тень. Не скелет. Живая.

Эля взяла печенье. Откусила. Оно было безвкусным, как и всё в этом доме. Но она жевала. Методично. Глотала. Потом ещё одно. И ещё.

Марта смотрела на неё и молча кивала.

Потом, когда чай был допит, а печенье съедено, Марта заговорила снова, тише, осторожнее.

— Есть ещё кое-что.

Эля подняла взгляд. Лицо Марты изменилось, с него ушла та спокойная, почти материнская мягкость, и проступило что-то другое. Старое. Жёсткое. Как старая кость, обтянутая кожей.

— Александр что-то задумал. Я не знаю, что именно. Но последние три дня в доме новые люди. Не обычная охрана. Другие.

— Какие другие?

— Те, что работали на его отца. Я их помню. Они приезжали в девяносто четвёртом, когда на семью было покушение. Тогда убили среднего брата. Эти люди не охранники. Они чистильщики.

Эля почувствовала, как холод расползается откуда-то из живота.

— Чистильщики?

— Те, кто убирает. Не грязь. Людей.

Марта подошла ближе, села на край кровати рядом с Элей. Голос упал почти до шёпота.

— Я слышала обрывок разговора. Вчера, в кабинете. Александр говорил с кем-то по телефону, по защищённой линии, я не смогла снять сигнал, только то, что доносилось через дверь. Он сказал: «Когда он придёт за ней, мы будем готовы».

Эля замерла.

— Он знает?

— Не знаю, — Марта покачала головой. — Может быть, догадывается. Может быть, просто готовится. Александр не дурак, он понимает, что цербер мог выжить. Понимает, что рано или поздно...

— Он устроит ловушку.

— Да.

Эля закрыла лицо руками. Ей вдруг стало холодно, несмотря на чай, несмотря на шаль на плечах. Холод шёл изнутри.

— Если он придёт, и они будут ждать... Марта, он не справится. Там целая армия охраны. А он один.

— Он не один, — сказала Марта. — У него есть свои люди. Я не знаю, кто они. Но сигнал «Цербер в пути» был послан не только мне. Я просто перехватила его. Значит, кто-то ждёт ответа.

Она помолчала.

— Я не знаю, сколько их. Не знаю, когда они ударят. Но я знаю одно, когда это случится, ты должна быть готова.

— К чему?

— Бежать. Быстро. Без вещей. Без раздумий. Когда начнётся, ты должна быть готова выйти в окно или в дверь, смотря что будет ближе. Ты должна быть одета. Ты должна быть обута. Никаких бальных платьев, только то, в чём можно бежать.

Эля посмотрела на свои руки. Худые. Белые. С синяками на запястьях, вечными, не проходящими, потому что Александр хватал её постоянно: за руки, за плечи, за горло.

— Я слабая. Я не добегу.

— Добежишь, — отрезала Марта. — Когда за тобой будет гнаться смерть, побежит кто угодно. А теперь слушай дальше.

Она наклонилась ещё ближе, почти касаясь губами уха Эли.

— У меня есть ключ. От восточного крыла. Не тот, что висит на доске у охраны. Другой. Старый. Я сделала слепок ещё десять лет назад, когда старый хозяин был жив. Восточное крыло не используется, там только гостевая спальня и выход в сад. Если что-то начнётся, иди туда. Через чёрную лестницу, мимо кухни. Я оставлю дверь открытой.

— А ты?

— Я буду здесь.

— Нет. Марта, нет. Ты пойдёшь со мной.

Марта улыбнулась, грустно и спокойно.

— Девочка, я слишком стара, чтобы бегать. Моё место здесь. Я тридцать лет в этом доме. Если он рухнет, я рухну вместе с ним.

— Я не оставлю тебя.

— Оставишь. Потому что если ты останешься, он убьёт нас обеих. А если убежишь, убьёт только меня. И то не факт. Может, я ещё поторгуюсь за свою жизнь. У меня есть что рассказать ему.

Эля схватила её за руку. Пальцы сжались на сухом запястье.

— Что ты знаешь?

— Многое. Я тридцать лет слушала. И не только эфир.

Она высвободила руку, мягко, но твёрдо. Встала.

— Всё. Чай допит, печенье съедено. Мне пора. Если меня не будет слишком долго, охрана начнёт задавать вопросы.

Она собрала посуду на поднос. Движения снова стали привычными, механическими, горничная, а не заговорщица. Но у двери она задержалась. Обернулась.

— Ты огонь, девочка. Запомни это. Огонь не гаснет, даже если его топчут. Он ждёт своего часа, чтобы вспыхнуть снова.

Марта вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Эля осталась одна. Но в этот раз одиночество не было враждебным. Оно было пространством. Паузой между тем, что было, и тем, что должно случиться.

_____

А Марта спускалась по чёрной лестнице вниз. Ступени скрипели под её ногами, она знала каждую, знала, которая звучит громче, которая предательски замолкает, а которая, наоборот, поёт под шагом, как старая половица в деревенском доме. Она шла медленно, потому что спешить было нельзя, спешка вызывает подозрения. В этом доме всё было построено на ритме. Александр задавал темп. Все остальные подстраивались. Марта научилась подстраиваться так, чтобы её собственный ритм оставался невидимым.

Она прошла мимо кухни. Там ещё горел свет, ночной повар готовил канапе для гостей, которых Александр развлекал в гостиной. Марта скользнула тенью, не привлекая внимания. Она умела ходить так с молодости, когда работала у старого хозяина, незаметность была профессиональным навыком. Хорошая прислуга, та, которую не видят и не слышат.

Её каморка располагалась под лестницей, в торце длинного коридора, соединявшего кухню с хозяйственными помещениями. Маленькая комната, шесть квадратных метров, не больше. Кровать, тумбочка, стул, вешалка. И главное её сокровище, радиоприёмник на подоконнике.

Это была старая военная «радейка» Р-326М, армейский коротковолновый приёмник восьмидесятых годов, тяжёлый, в металлическом корпусе с облупившейся серой краской. Он достался ей от одного из бывших охранников, который уволился ещё в девяносто шестом и оставил кучу хлама в подвале. Марта тогда попросила разрешения забрать «этот ящик», якобы для того, чтобы слушать радио на кухне. Старый хозяин только отмахнулся: бери, всё равно на помойку.

Она починила его сама. Долго, месяцами, по вечерам, когда весь дом засыпал. У неё не было инженерного образования, только память о том, как её отец, деревенский радиолюбитель, сидел по ночам с паяльником, окружённый лампами, проводами и схемами на пожелтевших листках. Она запоминала, не думая, что это когда-нибудь пригодится. Оказалось, пригодилось.

Теперь этот приёмник был её единственным оружием. Тридцать лет она слушала. Сначала просто эфир: музыка, разговоры дальнобойщиков на гражданских частотах, обрывки армейских переговоров. Потом, когда Александр дорос до власти и перевёл охрану на цифровые каналы, она освоила сканер. Маленькую коробочку, которую купила на свои деньги в магазине радиодеталей на окраине города. Ей пришлось соврать продавцу, что она ищет подарок для внука. Внука у неё не было. Как и детей. Вообще никого, кроме этого дома.

Марта заперла дверь каморки на щеколду. Села на кровать. Надела наушник, старый, проводной, с обмотанным изолентой оголовьем. Включила приёмник.

Эфир зашумел. Белый шум, треск помех, далёкий писк морзянки, кто-то слал позывные на короткой волне. Марта закрыла глаза и начала крутить верньер. Медленно, миллиметр за миллиметром. Она искала не голос. Она искала тишину, цифровой пакет, который отличался от обычного шума так же, как отличается дыхание спящего человека от тишины пустой комнаты.

В прошлый раз сигнал пришёл в три часа семнадцать минут ночи. Короткий, меньше трёх секунд. Но она успела, записала на диктофон, расшифровала через старый ноутбук, который ей дал Мика при их единственной встрече. «Если что-то услышишь, шли сюда». Она запомнила адрес электронной почты наизусть. Сожгла бумажку сразу после прочтения.

Сейчас эфир молчал. Марта не расстраивалась. Она привыкла ждать. Тридцать лет в этом доме научили её терпению. Вода точит камень. Время точит всё.

Она сняла наушник только в час ночи, когда в гостиной наконец стихла музыка. Гости разъехались. Александр ушёл к себе. Дом начал засыпать, и Марта могла позволить себе короткий отдых.

_____

Следующий день прошёл как обычно. Утром завтрак для Эли (нетронутый, как всегда). Полдень, уборка в западном крыле, где никто не жил, но Александр требовал идеального порядка. После обеда снова к Эле. На этот раз Марта принесла не чай, а бульон. Густой, куриный, с зеленью. Эля съела полтарелки. Марта сочла это победой.

Они сидели у окна. За стеклом моросил дождь, мелкий, осенний, серый. Сад казался размытой акварелью.

— Расскажи мне о себе, — попросила вдруг Эля. — До дома. До всего этого. Кем ты была?

Марта усмехнулась. Так она улыбалась редко, по-настоящему, не вежливо-механически, как перед хозяевами.

— Кем я была? Девчонкой. Глупой, смелой, злой на весь мир. Я выросла в деревне, сто километров отсюда. Мать, доярка, отец, тракторист и радиолюбитель по ночам. У меня было четыре брата, все старше. Били меня нещадно.

— За что?

— За всё. За то, что младшая. За то, что девка. За то, что умная. Я читала книжки, которые отец привозил из города, и это их бесило. «Много будешь знать, скоро состаришься», говорили. А я хотела знать. Хотела выбраться.

— И выбралась.

— Выбралась, — кивнула Марта. — В восемнадцать сбежала в город. Денег не было, жилья не было, ничего не было. Ночевала на вокзале, пока не нашла работу посудомойки в ресторане при гостинице «Астория». Оттуда меня забрал старый хозяин. Пришёл обедать, увидел, как я драю полы, и сказал: «Пойдёшь ко мне. Мне нужна расторопная». Я пошла.

— Он был хорошим? — спросила Эля.

Марта помолчала.

— Он был сложным. Не добрым, добрых в этом бизнесе не бывает. Но справедливым. Если работаешь, платит. Если ошибаешься, наказывает, но не смертельно. Он никогда не поднимал руку на прислугу без причины. И никогда... — она запнулась. — Никогда не трогал молодых горничных. В отличие от сына.

Эля опустила взгляд в пустую тарелку.

— Я думала, что в таком доме прислугу насилуют регулярно. Что это часть правил.

— Нет, — твёрдо сказала Марта. — Это не правила. Это Александр. Его отец такого не позволял. У него были свои грехи, убийства, подкупы, рейдерские захваты. Но женщин он не трогал. Говорил: «Для этого есть бордели. А дом, это дом».

— И что случилось?

— Он умер. Сердце. В шестьдесят четыре года. Александру было двадцать пять. Он пришёл к власти, и дом изменился. Сразу. Как будто сняли амулет, который его защищал.

Марта встала, подошла к окну. По стеклу стекали капли.

— Я могла уйти. Многие ушли тогда. Но я осталась. Потому что этот дом мой. Не его. Мой. Я вырастила его стены. Я помню их молодыми. И я не отдам их ему.

Она повернулась к Эле.

— Именно поэтому я помогаю тебе. Не только из жалости. Я хочу, чтобы он проиграл. Хочу, чтобы его победили, не деньгами, не оружием, не властью. А любовью. Тем, чего у него никогда не было и не будет.

Эля смотрела на неё и чувствовала, как внутри, под слоем страха и боли, что-то медленно разгорается. Маленький уголёк. Едва тёплый. Но живой.

_____

Вечером того же дня случилось ещё одно событие. Важное.

Марта мыла посуду на кухне, когда услышала обрывок разговора в коридоре. Двое охранников, новенькие, из тех, что приехали три дня назад. Она не видела их лиц, только слышала голоса через приоткрытую дверь.

— ...говорят, он реально цербер. Из тех, кого натаскивали на убийство с детства. Если сунется, будет мясо.

— Да не сунется он. Сдох в яме. Кому ты веришь больше, байкам прислуги или собственным глазам?

— А если нет?

Пауза. Потом второй голос, тише:

— Тогда мы его встретим. По полной программе.

Они ушли, а Марта осталась стоять у раковины, сжимая в руках мокрую тарелку. Руки дрожали, впервые за долгое время. Она не боялась за себя. Она боялась за него. За них обоих. За девочку наверху и за мужчину без лица, который шёл через темноту к этому дому.

Она снова села за «радейку». Эфир молчал.

Но на этот раз Марта не просто слушала. Она передала. Короткий сигнал, ответный пакет на той же частоте. Старая кодировка. Два слова. «Она жива».

Она не знала, дойдёт ли. Не знала, услышит ли кто-то. Но она сделала, что могла.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Он ждёт.

И Марта умела ждать, как никто другой.

_____

Эля сидела на кровати в темноте, сумерки за окном окончательно сгустились в ночь, а свет она включать боялась: Александр мог увидеть из сада и прийти. Он всегда приходил, когда она меньше всего ждала.

Она сжимала в руке распечатку. «Цербер в пути». Буквы расплывались перед глазами.

Она думала о Германе. О том, что он жив. О том, что он идёт. О том, что где-то там, за пределами этого каменного мешка, кто-то помнит о ней. Кто-то хочет её вернуть.

И ещё она думала о Марте. О её синяке. О её словах. О том, что эта старая женщина рискнула жизнью ради неё, чужой, сломленной, никому не нужной девчонки, которую продал собственный дядя.

И впервые за три месяца Эля почувствовала что-то кроме страха и боли.

Она почувствовала благодарность. И гнев.

Гнев был тихим. Он не клокотал. Не взрывался. Он рос, медленно, как подземный огонь, как угли под слоем золы, как обещание, данное самой себе.

Она встала. Подошла к шкафу. Достала из-под груды шёлковых платьев, которые Александр заставил её носить, простые тёмные брюки. Свитер. Кроссовки, те, в которых она пришла сюда три месяца назад. Единственная вещь, которую Александр не выбросил, потому что не счёл достойной внимания.

Она сложила их на дно шкафа. Сверху распечатку. Туда же маленький кухонный нож, который Марта пронесла две недели назад. «На всякий случай», сказала тогда. Эля тогда не поняла, зачем ей нож. Теперь понимала.

Она закрыла шкаф. Легла в кровать. Уставилась в потолок.

За окном шумел ветер. Где-то внизу, в гостиной, играла музыка, Александр развлекал гостей. Её не позвали. Сегодня не позвали. Сегодня она была не нужна.

И в этом была свобода. Маленькая. Хрупкая. Но свобода.

Она закрыла глаза. И впервые за три месяца уснула не от изнеможения, а от облегчения. Потому что теперь она знала: он жив. Он идёт. И ей есть ради чего дожить до рассвета.

Глава 7. Взлом

Вторую ночь Мика почти не спал.

Это была не та бессонница, от которой тупеешь и теряешь нить. Это была боевая бессонница, на кофеине, стимуляторах и чистом адреналине, когда мозг работает быстрее, чем пальцы, а пальцы уже третий час колотят по клавиатуре с отдачей в запястья. Мика сидел за столом в цокольной комнате, той самой, которую Кирьян превратил в операционный центр на время подготовки. Три монитора, два ноутбука, системный блок, собранный из того, что удалось достать, и паутина проводов, в которой сам чёрт бы ногу сломал. Но Мика в этой паутине ориентировался, как паук в собственной сети. Каждый провод был на своём месте. Каждый светодиод горел нужным цветом. На центральном мониторе разворачивалась схема особняка Романовых, трёхмерная модель, собранная из десятков источников: спутниковые снимки, планы застройки, перехваченные данные с серверов охранной фирмы.

Кирьян стоял у него за плечом, молча, неподвижно, как статуя. Только иногда протягивал кружку с кофе. Мика брал, отхлёбывал, не глядя, и ставил обратно. Кофе был чёрным, горьким и уже третьим за эту ночь.

Герман сидел на стуле у стены. Он не двигался. Не задавал вопросов. Просто смотрел на экран и запоминал каждую линию. Не анализировал. Не оценивал. Запоминал. Так, как его учили: карта местности должна отпечататься в голове до последней детали, чтобы даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами, ты знал, где стена, где дверь, где враг. Он смотрел на схему, и его палец медленно двигался вдоль восточного крыла, от ограды сада к окну второго этажа. Туда и обратно. Туда и обратно.

— Вот, — сказал Мика, и его голос сорвался с шёпота на нормальную громкость. — Готово.

Он развернул монитор так, чтобы было видно всем.

— Смотрите. Это восточное крыло. Вот здесь спальня. Второй этаж, третье окно от угла. Охрана сменяется в три ночи. Не в три ровно, в три ноль-две. Я сверил логи за последние две недели: у них всегда двухминутная задержка. Ночная смена приходит без двух минут, дневная уходит в ноль-ноль. Это даёт нам пятнадцатиминутное окно.

— Почему пятнадцать? — спросил Кирьян.

— Потому что в это время у них пересменка, и одна камера глючит.

— Глючит?

— Да. Внешняя камера номер четыре, восточный периметр. У неё плавающий контакт, я заметил это ещё неделю назад, когда мониторил их сеть. Она не отключается совсем, но раз в сутки, именно в три ночи, начинает сбоить: картинка рябит, теряет фокус, на пару минут уходит в серый шум. Охрана знает об этом и не чинит, то ли руки не доходят, то ли экономят на оборудовании. В любом случае, это наше окно.

— А вторая?

— Вторая камера, внутренняя, коридор восточного крыла. Она смотрит в другую сторону. Угол обзора девяносто градусов. Если зайти через окно и сразу прижаться к правой стене, в объектив не попадёшь. Проверено по геометрии.

Мика нажал пару клавиш, схема повернулась, приблизила восточное крыло.

— Окно выходит в сад. Западная часть сада, старая яблоня. От ограды до ствола четыре метра. От ствола до окна ещё полтора. По решётке можно забраться за десять секунд. Решётка декоративная, кованая, с выступами для вьющихся растений. Она выдержит даже его, — Мика мотнул головой в сторону Германа.

Герман кивнул. Ни слова.

— Сигнализация? — спросил Кирьян.

— А вот тут интересно, — Мика сдвинул очки на лоб и потёр переносицу. Глаза у него были красными, но взгляд цепким, как у охотничьей собаки, взявшей след. — Трёхуровневая. Первый уровень, периметр: датчики движения, разбития стекла, магнитные контакты на окнах и дверях. Второй, внутренний: инфракрасные барьеры в коридорах, датчики объёма в ключевых помещениях. Третий, ядро: гермозона вокруг кабинета Александра и винного погреба, где у них серверная. Туда нам не надо, это в другом крыле.

— Датчики движения отключишь?

— Не просто отключу. Я напишу патч. Он зациклит последний чистый кадр на всех камерах внешнего периметра. Охрана будет смотреть на экраны и видеть пустой сад, пустой коридор, пустую спальню. Пятнадцать минут. Может, чуть больше, если повезёт.

Он развернулся к Герману.

— Но учти: ровно через пятнадцать минут система перезагрузится. Это автоматический протокол безопасности, я не могу его обойти, он вшит в контроллер на аппаратном уровне. Если я попытаюсь его отключить, система просто уйдёт в аварийный режим и поднимет тревогу сразу. Так что у тебя пятнадцать минут. Секунда в секунду. Потом всё включится обратно и начнёт орать так, что сбежится вся охрана, включая тех, кто в увольнении.

Герман смотрел на схему. Его палец всё ещё упирался в точку «спальня».

— Александр, — сказал он. — Он будет там?

Мика вздохнул. Снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.

— По плану в городе. Деловая встреча в «Астории». Бронирование подтверждено на двадцать три ноль-ноль. Отдельный кабинет, ужин на четверых. Я пробил список гостей: двое партнёров из портового бизнеса, один чиновник из мэрии. Встреча, судя по повестке, которую я перехватил, на два-три часа. Раньше часу ночи он не освободится. Плюс дорога, минут сорок, если без пробок. Итого, в особняке он появится не раньше двух.

— Но может вернуться раньше, — закончил за него Кирьян.

— Может, — нехотя признал Мика. — Если сорвётся встреча. Если он передумает. Если ему позвонят. Я не могу предсказать всё. Я не пророк. Я только хакер.

Герман молчал. Потом сказал, тихо, хрипло, без интонации:

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. Понимает без слов. Мика нервно поправил очки.

Пауза затянулась. Мика снова уткнулся в монитор, но пальцы его не двигались, он просто смотрел на строки кода, которые нужно было дописать, и не мог сосредоточиться. Фраза Германа всё ещё висела в воздухе. «Я надеюсь, он вернётся раньше». Это было не бравадой. Это было обещанием. И Мика, который за свои двадцать восемь лет ни разу никого не убивал и даже не бил, если не считать того случая в школе, когда он разбил нос однокласснику и потом рыдал в туалете от страха и стыда, вдруг понял, что сидит в одной комнате с человеком, для которого убийство не чрезвычайная ситуация, а навык. Такой же, как для Мики написание кода. И от этого понимания ему стало не по себе.

Не потому, что Герман был страшным, к его шрамам и перекошенной челюсти Мика уже привык. А потому, что Герман был спокойным. Слишком спокойным. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда реальность догонит его решение.

Мика вспомнил, как Кирьян рассказывал ему о цербере. Ещё до того, как они вытащили его из ямы. «Он не человек в обычном смысле, говорил Кирьян тогда. Он оружие. Его с детства учили убивать. Он не знает, что такое жалость, что такое страх, что такое любовь. Вернее, не знал. Пока не встретил её». Мика тогда не поверил. Он читал про нейропластичность, про то, что мозг можно перепрограммировать, но не верил, что такое возможно в реальной жизни. Слишком романтично. Слишком похоже на сказку. А теперь он сидел в двух метрах от этого самого цербера и видел своими глазами: это не сказка. Это реальность. Страшная, кровавая, но реальность.

— Слушай, — сказал Мика, не поворачивая головы от монитора. — А что ты будешь делать, когда всё закончится?

Герман не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, всегда брал паузу, как будто каждое слово, прежде чем выйти наружу, проходило через какой-то внутренний фильтр.

— Не знаю.

— Совсем?

— Я никогда не планировал дальше следующего боя. Меня не учили планировать жизнь. Только смерть.

Мика повернулся на стуле. Сейчас он смотрел на Германа в упор, без обычного своего ёрничества.

— А если я тебе скажу, что жизнь, это тоже своего рода код? Ну, в смысле, у неё есть структура, есть паттерны, есть баги, которые можно пофиксить. Не всё, конечно. Но многое. Может, когда всё закончится, я тебя научу?

— Чему?

— Жить. Ну, не я один, Кирьян тоже. У него это лучше получается. Он вообще мастер по части «как не сдохнуть и не свихнуться». У него опыт.

Герман посмотрел на него. Долго. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть-чуть дёрнулся. Это не было улыбкой в полном смысле слова, но это было что-то очень близкое.

— Ты странный.

— Я знаю, — Мика просиял. — Мне все говорят.

С кухни донёсся голос Кирьяна:

— Потому что это правда! Ты странный, Мика! И прекрати грузить цербера своей философией!

— Я не гружу! Я предлагаю образовательную программу!

— Предлагай молча!

Герман смотрел на эту перепалку, и в его груди что-то медленно, осторожно оттаивало. Он не знал, как это назвать. В его лексиконе не было таких слов. Но это было похоже на покой? Нет. На принадлежность. Как будто он вдруг оказался не один. Не в боевой ячейке, где каждый расходный материал. Не в клетке, где ты зверь, а вокруг враги. А где-то ещё. Где-то, где у людей есть имена, и привычки, и глупые споры на кухне, и пледы, которыми укрывают спящих.

Он не знал, что с этим делать. Но это было приемлемо.

_____

А в это время в особняке Романовых, в двадцати километрах от этой цокольной квартиры, шла другая подготовка.

Александр Романов стоял в своём кабинете и смотрел на монитор системы безопасности. Перед ним была та же схема, что и у Мики, поэтажный план, камеры, датчики. Только на его мониторе горели красным четыре дополнительных точки. Новые датчики движения, установленные три дня назад. Те самые, о которых Марта не знала. Те самые, которые не были подключены к общей сети «Ориона», а шли по отдельному, изолированному контуру.

Рядом стоял начальник службы безопасности, высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало.

— Ты уверен, что он придёт? — спросил Александр, не оборачиваясь.

— Нет. Но мы готовы.

— Он не просто цербер. Он лучший из церберов. Мой отец платил за него бешеные деньги, пока он не вышел из-под контроля. Если он выжил в яме, он опаснее, чем любой, с кем ты имел дело.

— Я знаю, кто он. Я служил с его инструктором.

Александр повернулся. Впервые за весь разговор он посмотрел начальнику охраны в глаза.

— И что сказал инструктор?

— Он сказал: «Если цербер идёт за тобой, ты уже труп. Вопрос только в том, когда он тебя найдёт».

Александр побледнел. Ровно на секунду. Потом взял себя в руки.

— Значит, мы найдём его первыми.

Он отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь. Где-то наверху, в восточном крыле, сидела его жена и смотрела в темноту. Он знал, что она ждёт. Он знал, что она надеется. И именно поэтому он был спокоен. Потому что надежда, это приманка. А приманка должна лежать там, куда придёт зверь.

— Удвойте посты у восточного крыла, — сказал он. — И держите связь каждые пятнадцать минут. Если он сунется, я хочу знать об этом раньше, чем он перелезет через ограду.

— Будет сделано.

Начальник охраны вышел. Александр остался один.

Он достал из стола фотографию, ту самую, которую перехватил месяц назад. Снимок с камеры наблюдения. Размытая фигура в чёрном. Без лица. Но он знал, кто это. Знал с того самого момента, как ему доложили, что цербер пропал из ямы.

— Давай, — прошептал он в темноту. — Приходи. Я тебя жду.

_____

Они взяли перерыв. Не потому, что устали, до операции оставались сутки, и каждая минута была на счету. Но Мике нужно было перезагрузиться. Стимуляторы выжигали нейроны, кофеин вымывал последний калий, и если он не поест прямо сейчас, то просто рухнет лицом в клавиатуру.

Кирьян ушёл на кухню, варить очередную порцию кофе и разогревать консервированную фасоль. Это была его роль в их тандеме: обеспечивать жизнедеятельность. Он не умел взламывать серверы и не обладал боевыми рефлексами цербера. Он был тем, кто держит тыл. Кто следит, чтобы все были сыты, напоены и не поубивали друг друга. Кто помнит, сколько патронов осталось в магазинах и сколько литров бензина в баке машины. Незаметная, неблагодарная, смертельно важная работа.

Мика остался в комнате вдвоём с Германом. Это случалось редко, обычно Кирьян был буфером между ними, переводчиком с языка звериного на язык человеческий. Но сейчас Кирьян был на кухне, и в комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между двумя людьми, не знающими, о чём говорить.

Мика первым нарушил молчание.

— Слушай, можно вопрос?

Герман повернул голову. Медленно. Без слов.

— Я понимаю, почему ты идёшь за ней. Ну, в смысле, любовь, всё такое. Я читал про это. Но... — он замялся, покрутил провод от наушников на пальце. — Ты вообще спишь? Хоть иногда? Потому что я за тобой наблюдаю третьи сутки, и ты ни разу не закрыл глаза. Это вообще возможно? У тебя какой-то вшитый биохакинг или ты просто так можешь?

Герман посмотрел на него долгим взглядом. Мика уже привык к этому взгляду, он был не злым, не угрожающим, а каким-то оценивающим. Как будто Герман каждый раз заново решал, представляет ли собеседник угрозу.

— Я сплю, — сказал он наконец.

— Когда?!

— Когда тело отключается. Обычно на два-три часа. Раз в двое суток. Иногда реже.

— Это ненормально.

— Я знаю.

Мика хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Потому что до него вдруг дошло: этот человек не просто не спит. Он существует в режиме, который обычного человека убил бы за неделю. И он существует в этом режиме не первый год. Может быть, всю жизнь.

— Меня учили не спать, — сказал Герман, словно отвечая на незаданный вопрос. — Боевая готовность. Ты дремлешь вполглаза. Просыпаешься от любого шороха. Если спишь глубоко, ты мёртв.

— А сейчас? Здесь? Кто на тебя нападёт?

— Привычка, — Герман отвёл взгляд. — Я не умею по-другому.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно тихо, без обычной своей болтливости:

— Я тоже не умею. Спать. У меня бессонница с детства. Врачи говорили, нервное. Перевозбуждение. Мозг не отключается. Я лежу ночью, а в голове как будто радио, которое не выключить. Оно крутит одно и то же. Иногда код. Иногда схемы. Иногда какой-то бред, который я не могу остановить. Поэтому я и начал взламывать. Это единственное, что помогает: когда я в системе, всё остальное замолкает.

Он стянул очки и протёр глаза, теперь уже не для того, чтобы поправить стёкла, а чтобы скрыть, что они покраснели.

— Я не говорю об этом Кирьяну. Он и так за меня волнуется. У него гиперопека, ты заметил? Он мне как... ну, не как брат, у меня был брат, он бил меня. А Кирьян другое. Он как амортизатор между мной и миром. Чтобы меня не трясло.

Герман кивнул. Он понимал. Не умом, чем-то другим, тем, что было глубже слов.

— Ты держишься, — сказал он. — Это важно.

Мика уставился на него. Потом вдруг улыбнулся, той самой широкой, мальчишеской улыбкой, от которой у Кирьяна обычно начиналась мигрень.

— Слушай, ты мне комплимент сделал? Ты! Цербер! Комплимент! Кирьян! — заорал он в сторону кухни. — Мне цербер комплимент сделал!

— Я слышал! — донеслось с кухни. — Не ори, идиот!

Но в голосе Кирьяна тоже была улыбка.

После перерыва они вернулись к схеме. Кофе был выпит, фасоль съедена, стимуляторы отсчитывали последние часы действия. Мика снова сидел за мониторами, но теперь рядом с ним стоял стул, на него сел Герман. Не у стены. Рядом. Это была маленькая перемена, которую никто не комментировал, но все заметили.

— Теперь детали, — Мика постучал по клавишам, и на экране развернулась новая схема: внутренние помещения восточного крыла. — Я восстановил поэтажный план. Не из официальных источников, их база данных закрыта, и я не хочу светиться, ломая её в открытую. Я собрал это по кускам: старые планы застройки, фотографии из журналов, пару лет назад особняк снимали для какой-то архитектурной статьи, представляешь? Плюс перехваченные данные с камер. У них камеры Motorola, старая серия, с известной уязвимостью в прошивке. Я через неё залез и снял скриншоты.

— Ты можешь видеть то, что видят они? — спросил Кирьян.

— Могу. Но не в реальном времени, это было бы слишком рискованно. Я снимаю пакеты раз в сутки, когда идёт тестовая диагностика. Достаточно, чтобы понимать, где слепые зоны. Вот, смотрите.

Он приблизил участок схемы.

— Восточное крыло, второй этаж. Спальня вот здесь. Дверь в коридор, окно в сад. В спальне камер нет, Александр не дурак, чтобы снимать собственную жену. Но в коридоре две. Одна в начале, одна в конце. Между ними двенадцать метров. Восемь дверей. Третья слева, спальня.

— Слепые зоны? — спросил Герман.

— У каждой камеры мёртвая зона под объективом, примерно метр. Если идти вдоль стены и пригибаться, можно пройти. Но это рискованно. Лучше через окно и сразу в спальню. Без коридора.

— А лестница?

— Чёрная лестница в торце крыла. Ведёт на первый этаж, к кухне. Там камера одна, но она смотрит на вход со стороны основного холла. Если спускаться по лестнице, в кадр не попадёшь. Я проверял.

Мика развернул ещё одну схему, внешний периметр.

— Ограда. Каменная, три метра. Поверху сигнальные растяжки. Тонкая проволока под напряжением. Если порвать, сигнал уходит на пульт охраны мгновенно. Но я нашёл способ: западный угол, где ограда примыкает к старой липе. Ветки нависают над стеной. Проволока там не натянута, её сорвало ветром месяц назад, и до сих пор не починили. Я видел это на спутниковых снимках. Можно перелезть через дерево и спрыгнуть в сад.

— Высота? — спросил Герман.

— От земли до нижней ветки два двадцать. Дальше как по лестнице. С обратной стороны спрыгивать метров пять с небольшим. Приземление на газон. Если с группировкой, переломов не будет.

— Не будет, — подтвердил Герман.

Кирьян хмыкнул.

— Ты так уверен?

— Я прыгал с большей высоты.

— Когда?

— Когда меня сбрасывали.

В комнате повисла тишина. Мика перестал печатать. Кирьян уставился в свою кружку. Герман смотрел на схему.

— Ладно, — сказал Мика, откашлявшись. — Идём дальше. Сигнализация.

Он развернул третий монитор, текстовый интерфейс, колонки цифр, логи.

— Система безопасности особняка, «Орион-7». Российская разработка, военная версия, гражданским не продаётся. Но Романовы купили. У них всё на «Орионе»: датчики, камеры, контроллеры. Плюс автономный источник питания в подвале, если отрубить электричество, система перейдёт на аккумуляторы и продержится ещё четыре часа. Плюс дублирующий канал связи, если заглушить радиочастоты, она уйдёт на проводную линию.

— Как ты собираешься её вырубить?

— А я не буду её вырубать, — Мика улыбнулся, той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он находил решение задачи, над которой бился несколько дней. — Вырубать, это грубо. Это как ломиком по серверу. Охрана сразу заметит. Я сделаю умнее.

Он постучал по клавишам, и на экране появился фрагмент кода.

— У «Ориона» есть одна особенность. Он умеет обновляться. Производитель шлёт патчи раз в квартал. Патч приходит по защищённому каналу, верифицируется контрольной суммой и устанавливается в фоновом режиме. И вот в этом процессе дыра.

— Какая?

— Контрольная сумма проверяется только на этапе загрузки. Дальше патч распаковывается и интегрируется в ядро. Если подменить содержимое патча после проверки контрольной суммы, но до интеграции, можно залить в систему что угодно. Например, программу, которая на пятнадцать минут зациклит камеры и отключит датчики движения в заданном секторе.

Кирьян присвистнул.

— И ты можешь это сделать?

— Теоретически да. Практически у меня есть четыре дня, чтобы написать этот патч. Я уже начал, — он кивнул на один из ноутбуков, где ворочались строки кода. — Это будет не взлом. Это будет обновление. Система сама примет его, сама установит и сама запустит. А когда патч самоуничтожится через пятнадцать минут, она даже не поймёт, что случилось. В логах останется запись: «Обновление безопасности успешно установлено».

— А если они заметят?

— Если заметят, мы трупы, — Мика сказал это буднично, без пафоса, и от этого стало только страшнее. — Но они не заметят. Потому что я проверял эту уязвимость на тестовом стенде. Трижды. Она работает.

— Откуда у тебя тестовый стенд «Ориона»? — спросил Кирьян подозрительно.

Мика замялся.

— Я его позаимствовал.

— У кого?!

— У одной охранной фирмы. Они ставили «Орион» в новом торговом центре. Я подключился к их серверу и скачал образ системы. Они даже не узнали.

Кирьян закрыл лицо рукой.

— Ты скачал военный софт у охранной фирмы. Без спроса. И молчал об этом.

— Ну да. А что?

— Ничего. Я просто напоминаю себе, почему ты до сих пор жив, и у меня не получается.

— Потому что я гений, — Мика просиял.

— Заткнись.

Но Герман смотрел на Мику. И в его взгляде было что-то, чего Мика раньше не видел. Не благодарность, это слово было слишком простым. Скорее признание. Как будто цербер только сейчас до конца осознал, кто именно сидит перед ним. Не болтун в растянутом свитере. Не паникёр, прячущийся в углу. А человек, который может взломать систему, которую взломать невозможно. И делает это не ради денег, не ради славы, не ради интереса. Ради них. Ради девушки, которую он никогда не видел, и ради мужчины, который ещё неделю назад вызывал у него только страх.

— Ты справишься, — сказал Герман.

Это не был вопрос. И это не была просьба. Это была констатация факта, твёрдая, как приказ.

Мика проглотил комок в горле. Поправил очки. И ответил:

— Я справлюсь.

_____

Они проработали до рассвета.

Мика детализировал план: маршрут от ограды до окна, тайминг до секунды, запасные варианты на случай, если что-то пойдёт не так. Вариант А, основной. Вариант Б, если камера номер четыре не заглючит по расписанию. Вариант В, если Александр вернётся раньше, и тогда в дело вступает Кирьян. Его задача отвлечь. Завязать перестрелку у ворот, увести охрану на себя. Смертельно опасная задача. Но Кирьян только кивнул, когда Мика это предложил. Как будто речь шла о прогулке в парке.

Герман запоминал. Каждую деталь. Каждый угол. Каждую дверь. Каждую секунду.

К рассвету план был готов. Не идеальный, идеальных планов не бывает. Но рабочий. Такой, который можно выполнить.

Мика откинулся на спинку стула. Стимуляторы перестали действовать, и на него навалилась усталость, та, которую он сдерживал последние сорок восемь часов. Глаза закрывались сами собой.

— Я посплю, — пробормотал он. — Полчаса. Разбудите меня.

Он уснул прямо на стуле, неудобно, свернувшись калачиком, поджав ноги, положив голову на локоть.

Кирьян накинул ему на плечи плед. Тот самый, под которым Мика спал в серверной три года назад, когда они впервые встретились.

Герман поднялся. Подошёл к окну. За стеклом серел рассвет, мутный, дождливый, но живой.

— Завтра, — сказал он.

— Завтра, — подтвердил Кирьян.

Они не добавили больше ни слова. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Теперь оставалось только ждать. И готовиться.

Где-то в особняке Романовых, в восточном крыле, у окна сидела Эля. Она не знала, что завтра её последний день в этом доме. Не знала, что трое человек в цокольной комнате на другом конце города только что закончили план её спасения. Она просто сидела и смотрела на дождь.

И ждала.

Глава 8. Канун

Дождь начался в сумерках и к полуночи разошёлся по-настоящему, не ливень, не гроза, а мелкая, нудная морось, которая стучит по карнизу, как пальцы нервного человека по столу. В цокольной комнате было холодно, старая система отопления не справлялась, и из углов тянуло сыростью подвала. Но никто не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.

Герман стоял у окна. Четвёртый час подряд, он не двигался, не менял позы, не переступал с ноги на ногу. Со стороны могло показаться, что он окаменел. Но Кирьян, который наблюдал за ним из глубины комнаты, знал: это не окаменение. Это режим ожидания. Так хищник лежит в засаде, неподвижно, но каждая мышца готова к броску. Так церберов учили ждать: не тратить энергию на лишние движения, не отвлекаться, не расслабляться. Ты или действуешь, или ждёшь. Третьего не дано.

Кирьян поднялся со стула. Прошёл на кухню, плеснул в кружку остатки кофе, уже не горячего, но ещё тёплого, и вернулся. Подошёл к Герману, встал рядом. Помолчал. Потом протянул кружку.

— Держи. Пойло так себе, но других развлечений нет.

Герман взял. Не поблагодарил, он вообще редко благодарил словами, но Кирьян уже научился читать его благодарность в других вещах: в том, как он принимал кружку, как делал глоток, как чуть опускал плечи.

Они стояли у окна вдвоём. За стеклом ничего. Только дождь и темнота. Уличный фонарь на углу мигал с перебоями, старый, с дохлой лампой, которую коммунальщики не меняли уже полгода. В его неровном свете лужи на асфальте казались ртутными.

— Что, если она изменилась? — спросил Кирьян тихо.

Он готовил этот вопрос давно. Неделю, может, больше. С того самого момента, как принёс фотографии из конверта. Тогда он не спросил, не время было, не место. Но сейчас, в последнюю ночь перед операцией, он должен был спросить. Потому что от ответа зависело не только то, как Герман войдёт в особняк. От этого зависело, выйдет ли он оттуда живым.

— Три месяца, долгий срок, — продолжил Кирьян, не дождавшись ответа. — Я не знаю, что он с ней делал. Марта пишет не всё, боится, что перехватят. Но то, что она пишет... — он замолчал, подбирая слова. — Он мог сломать её, Герман. По-настоящему. Не просто избить или запугать. Сломать личность. Сделать другой. Ты должен быть готов к этому.

Герман молчал. Дождь барабанил по стеклу.

Кирьян уже решил, что ответа не будет, когда тот заговорил.

— Ты знаешь, как нас ломали?

Вопрос был неожиданным. Кирьян не знал, что ответить, но Герман и не ждал ответа.

— Нас ломали методично. Это была программа. Первый месяц, боль. Тебя бьют каждый день, пока ты не перестаёшь кричать. Не потому, что боль уходит, она не уходит. Ты просто перестаёшь издавать звуки. Связки атрофируются. Рефлекс гаснет. Ты учишься терпеть молча. Второй месяц, страх. Тебя запирают в темноте на несколько суток. Без еды, без воды, без звуков. Ты сидишь в камере, где не видно собственных рук, и слушаешь тишину. Через трое суток ты начинаешь слышать голоса. Через пять, видеть тех, кого нет. Большинство ломается на этом этапе. Начинают разговаривать с пустотой. Умоляют. Плачут. Их списывают, они больше не пригодны.

Он сделал паузу. Глотнул кофе.

— Третий месяц, надежда. Тебе дают надежду. Маленькую. Хрупкую. Говорят: «Если продержишься ещё неделю, выйдешь». И ты держишься. А потом неделя проходит, и тебе говорят: «Мы соврали. Ещё месяц». И ты снова держишься. И снова «соврали». И так до тех пор, пока ты не перестаёшь верить. Пока надежда не умирает. Потому что сломанная надежда, это страшнее, чем сломанные кости. Кости срастаются. А надежда нет.

Кирьян слушал. Он знал, что Герман почти никогда не говорит о своём прошлом. Никогда, с того дня, как его вытащили из ямы. И то, что он говорил сейчас, это было не просто воспоминание. Это был ответ.

— Три месяца, — повторил Герман. — Это стандартный цикл. Я прошёл его. Трижды. Первый раз, когда меня только взяли. Второй, когда я пытался сбежать. Третий, когда они узнали про Элю и хотели, чтобы я её выдал.

— И ты не сломался.

— Нет.

— Почему?

Герман повернул голову. В тусклом свете мигающего фонаря его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них был ответ.

— Потому что я не верил в их надежду. Я верил в свою. Они говорили: «Продержись, выйдешь». А я говорил себе: «Продержись, убьёшь их». Это другая надежда. Её нельзя сломать. Потому что она не зависит от того, что тебе обещают. Она зависит от того, что ты обещаешь себе.

Он отвернулся обратно к окну.

— Поэтому я знаю: она не сломана. Три месяца, да. Александр, да. Но она прошла тот же цикл. И если она всё ещё жива, значит, у неё была своя надежда. И я знаю, какая.

— Ты.

— Да. Я обещал ей. Там, в первую ночь, когда её увозили. Я сказал: «Жди. Я приду». Она ждала. Она всё ещё ждёт. Я знаю это.

Кирьян молчал. Он хотел сказать что-то правильное, что-то ободряющее, но слова не шли. Потому что то, что он только что услышал, было больше, чем слова. Это была вера. Не религиозная, та, которую вбивают в голову с детства. А другая. Выстраданная. Оплаченная кровью и болью. Вера человека в человека.

— Даже если она изменилась, — сказал Герман тише, — даже если она больше не та. Даже если она не узнает меня. Она моя. И я иду за ней.

Кирьян кивнул. Этого было достаточно.

Они стояли у окна ещё несколько минут. Потом Кирьян отошёл, нужно было проверить снаряжение. Он разложил на столе всё, что должно было понадобиться Герману этой ночью: чёрная водолазка из плотного тактического трикотажа, лёгкий бронежилет второго класса защиты, нож в ножнах с креплением на бедро, налобный фонарь, рация. И отдельно маленький конверт. В нём лежала фотография Эли. Та самая, которую Марта передала месяц назад. Кирьян не знал, зачем Герману понадобилось брать её с собой. Может быть, как талисман. Может быть, чтобы показать ей, смотри, я хранил тебя всё это время. А может быть, чтобы помнить, ради чего он идёт.

— Снаряжение готово, — сказал Кирьян. — Проверь.

Герман отошёл от окна. Подошёл к столу. Осмотрел каждую вещь, медленно, методично. Он не просто смотрел. Он проверял. Пальцы оглаживали ткань водолазки, ощупывали швы бронежилета, пробовали балансировку ножа, тестировали зажим фонаря. Это был ритуал. Не суеверие, церберов не учили суевериям, суеверие мешает убивать. Это была подготовка. Психологическая. Физическая. Когда ты знаешь каждый предмет, который пойдёт с тобой в бой, ты не отвлекаешься на него в критический момент. Ты не думаешь: «А не соскочит ли нож?» Ты знаешь, не соскочит. Потому что ты проверил. Трижды.

— Бронежилет, — сказал он вдруг.

— Что?

— Сними его.

Кирьян уставился на него.

— Ты в своём уме? Там будет охрана с автоматическим оружием.

— Бронежилет замедляет движения. Утяжеляет. Я пойду быстрее без него.

— И сдохнешь быстрее.

— Если я буду медленным, я сдохну в любом случае. С бронежилетом или без. Там пятнадцать минут. Каждая секунда на счету. Бронежилет не спасёт меня от пули в голову. А если стрелять будут в корпус, я успею уйти с линии огня. Меня учили этому.

Кирьян хотел возразить и осёкся. Потому что спорить с цербером о тактике боя было так же глупо, как спорить с Микой о кодировке. Это была не его территория.

— Ладно, — он убрал бронежилет. — Но водолазку надень. Хотя бы от царапин.

Герман кивнул.

_____

В соседней комнате не спал Мика. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в ноутбук. Не работал, просто смотрел. На экране были строки кода, того самого патча, который он должен был залить в «Орион». Патч был готов. Проверен. Протестирован на стенде трижды, как он и сказал. Но Мика всё равно перечитывал его снова и снова, выискивая ошибки, которых не было.

Он знал, что это нервы. Знал, что ошибок нет. Но ничего не мог с собой поделать. Его мозг, тот самый, который не умел отключаться по ночам, сейчас работал в режиме перепроверки. Как антивирус, который сканирует систему раз за разом, находя одни и те же угрозы.

Дверь скрипнула. Мика поднял голову. На пороге стоял Кирьян.

— Не спится?

— А ты как думаешь?

Кирьян прошёл в комнату, сел на край кровати. Посмотрел на экран.

— Патч?

— Да. Я его уже наизусть выучил. Могу прочитать с закрытыми глазами. Хочешь?

— Не надо.

— Ну и ладно.

Они помолчали. Мика закрыл ноутбук, отложил его в сторону. Стянул очки, протёр глаза.

— Я боюсь, — сказал он тихо.

Кирьян не ответил. Просто ждал.

— Я не должен бояться. Я не пойду туда. Я буду сидеть в машине, за два квартала от особняка, и тупить в монитор. Это вы будете там, под пулями. А я боюсь.

— Это нормально.

— Нет, не нормально! — Мика вскочил с кровати, прошёлся по комнате. — Нормально, это когда боишься за себя. А я боюсь за вас. За тебя. За него. За девушку, которую я даже не видел. Я вообще не должен быть в этом замешан! Я хакер, а не солдат! Я взламываю серверы, а не особняки! Я должен сидеть в своей квартире, пить энергетики и ломать банковские базы данных! А я вместо этого...

Он замолчал. Запыхался.

— А ты вместо этого спасаешь людей, — закончил Кирьян.

Мика замер. Повернулся к нему.

— Что?

— Ты спасаешь людей, Мика. Не код пишешь. Не сервер взламываешь. Ты вытаскиваешь женщину из ада. Женщину, которую ты не знаешь. И делаешь это потому, что не можешь по-другому. Так же, как я. Так же, как он.

— Но я даже не умею драться. Я даже нож держать не умею.

— И не надо. Твоё оружие вон, — Кирьян кивнул на ноутбук. — Ты взламываешь систему, которая не взламывается. Ты даёшь нам пятнадцать минут, без которых мы трупы. Ты делаешь то, чего не умеет никто из нас. Так что не говори мне, что ты не при делах.

Мика молчал. Долго. Потом сел обратно на кровать.

— Когда ты меня нашёл... тогда, в серверной. Помнишь?

— Помню.

— Ты сказал: «Пойдём со мной. У меня есть работа для таких, как ты». Я думал, это будет что-то криминальное. Ну, банки грабить или ещё что.

— А получилось что?

— Получилось это, — Мика обвёл рукой комнату, имея в виду всё сразу: цокольную квартиру, спящего в соседней комнате цербера, патч в ноутбуке, завтрашнюю операцию. — Ты мне так и не сказал тогда, что работа будет смертельно опасной.

— А ты бы пошёл, если бы знал?

Мика подумал. Потом, неожиданно для самого себя, улыбнулся.

— Да. Пошёл бы.

— Вот именно.

Кирьян встал с кровати. Подошёл к двери. У порога обернулся.

— Ложись спать, Мика. Завтра длинный день.

— Я не усну.

— Тогда просто закрой глаза. И помни: ты не один. Мы все боимся. Даже он, — Кирьян мотнул головой в сторону комнаты, где стоял Герман. — Просто он не показывает.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Кирьян вышел. Дверь закрылась. Мика остался один.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. И, вопреки собственным ожиданиям, уснул через десять минут.

_____

Герман снова стоял у окна.

Кирьян подошёл, теперь уже с другим. Не с кофе. С оружием.

— Держи. Это не твой нож, конечно, но я нашёл кое-что получше.

Он протянул нож в ножнах, старый, но ухоженный. Рукоять из тёмного дерева, лезвие матовое, без блеска, значит, не отсвечивает в темноте. Баланс идеальный. Герман взял его, взвесил в руке. Провёл пальцем по лезвию. Кивнул.

— Хороший.

— Ещё бы. Я его у одного коллекционера забрал. В уплату долга.

— Он знает?

— Теперь уже нет.

Кирьян протянул водолазку. Чёрную. Плотную. Без нашивок, без маркировок. Потом ножны с креплением на бедро. Потом маленький конверт с фотографией. Герман взял его. Открыл. Посмотрел на снимок, Эля у окна, исхудавшая, с пустым взглядом. Та самая.

— Зачем ты берёшь её с собой? — спросил Кирьян.

Герман не ответил сразу. Он смотрел на фотографию так, как смотрел на схему особняка, запоминая каждую деталь. Но на этот раз он запоминал не для боя. Для чего-то другого.

— Чтобы помнить, — сказал он наконец.

— О чём?

— О том, что я не только оружие.

Он убрал фотографию в нагрудный карман водолазки. Туда, где сердце.

_____

В три часа ночи дождь стих. Не прекратился, именно стих, как будто взял паузу перед последним актом. В цокольной комнате горел только один светильник, настольная лампа, прикрытая газетой, чтобы не светить в окна. В её жёлтом свете лицо Кирьяна казалось старше, чем обычно, а лицо Германа наоборот, моложе. Как будто темнота стирала шрамы.

Кирьян сидел на стуле, чистил пистолет. Не потому, что тот был грязным, он был чист, Кирьян проверял его трижды за вечер. Просто нужно было чем-то занять руки. Герману не требовалось занимать руки, он мог сидеть неподвижно часами. Но Кирьян был другим. Ему нужно было действие. Любое. Даже бессмысленное.

— Я никогда не спрашивал, — сказал он вдруг. — Почему ты пошёл за ней тогда? В первый раз. Когда вы встретились.

Герман повернул голову.

— Ты же читал досье.

— Досье, это бумага. Там написано, что ты был её телохранителем. Что ты должен был охранять её по контракту. Что ты нарушил контракт. Но там не написано, почему.

— Ты хочешь знать, почему я её люблю?

— Я хочу знать, как это началось. Как оружие учится любить.

Герман долго молчал. Кирьян уже решил, что он не ответит, как и на многие вопросы до этого. Но он ответил.

— Она меня не боялась.

— Что?

Кирьян отложил пистолет. Он понял, что сейчас услышит что-то важное. То, чего нет в досье. То, что нельзя запротоколировать.

— Когда мы встретились в первый раз, — начал Герман, и его голос изменился. Он всё ещё был хриплым, низким, с трудом пробивающимся через искалеченную челюсть, но в нём появилось что-то ещё. Что-то похожее на тепло? Нет, не тепло. Скорее память. Осторожная, хрупкая, как первый лёд на луже. — Это было в доме её дяди. Там, где меня держали до того, как продали в яму. Я был в наморднике. Всегда. Меня отпускали только по увольнительным. Я стоял в углу, ждал команды. Она вошла и увидела меня.

— И что? — Кирьян подался вперёд. — Что она сделала?

— Подошла.

— Подошла? К церберу в наморднике? Сама?

— Сама. Охрана кричала ей: «Не подходите! Он опасен!» Она не слушала. Подошла на расстояние вытянутой руки. Посмотрела мне в глаза. Я думал, она сейчас отшатнётся, как все. Или заплачет. Или закричит. Но она не сделала ничего из этого. Она смотрела на меня.

— И что ты сделал?

— Ничего. Просто стоял. А она... — он замолчал, подбирая слова, — она улыбнулась и спросила: «Как тебя зовут?»

Герман закрыл глаза, на секунду, не больше. Но Кирьян заметил. Заметил, как дрогнули веки. Как мышцы лица, те, что ещё слушались, чуть расслабились.

— Имя. Она спросила моё имя. Не позывной. Не номер. Имя. Я не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал моё имя. Может быть, никогда. Меня звали «цербер» с десяти лет. Я уже забыл, что у меня вообще есть имя. А она спросила.

— И ты ответил?

— Да. Я сказал: «Герман». Она повторила, медленно, как будто пробуя на слух: «Гер-ман». А потом... — он поднял руку и коснулся своего лица, изуродованного, перекошенного. — А потом она дотронулась до моего лица.

— Через намордник?

— Нет. Она попросила его снять.

— И охрана позволила?

— Нет. Она сама сняла. Подошла и расстегнула ремни. Охрана орала. Её дядя кричал, что я опасен. Она не слушала. Она сняла намордник и положила его на пол. А потом дотронулась до моего лица. Пальцами. Вот здесь, — он провёл по шраму на скуле. — И здесь, — по второму, через всю щёку. — И здесь, — по пустым дёснам, где раньше были зубы.

Кирьян почувствовал, как у него пересохло во рту.

— И что она сказала?

— Она сказала: «Это не уродство. Это карта. Она показывает, через что ты прошёл».

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как дождь за окном сменил ритм, с мелкой мороси на редкие, тяжёлые капли.

— Никто никогда не трогал моего лица, — сказал Герман тихо. — Кроме тех, кто бил. Я не знал, что прикосновение может быть другим. Что оно может быть тёплым. Что оно может не причинять боль. Она научила меня этому. В тот самый момент. За пять секунд. Она переписала то, чему меня учили двадцать лет.

— И ты понял, — сказал Кирьян.

— Да. Я понял, что пойду за ней куда угодно. Что убью любого, кто к ней прикоснётся. Что умру за неё, если понадобится. И что буду жить, если она попросит.

Он открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.

— Ты спросил, почему я иду. Вот почему.

Кирьян кивнул. Медленно. Он не знал, что говорить. Да и что тут можно было сказать?

Он убрал пистолет в кобуру. Встал. Подошёл к Герману. Протянул руку.

— Тогда выдвигаемся на рассвете.

Герман посмотрел на его ладонь. Потом пожал. Коротко. Жёстко. Так, как жмут руку не другу, а соратнику.

— На рассвете, — повторил он.

За окном начинало сереть.

Рассвет был мутным, дождливым, невыразительным, такой не запоминают, такой не описывают в книгах. Но для них он был самым важным рассветом в жизни. Потому что сегодня они либо победят, либо умрут. Третьего не дано.

Мика проснулся без будильника, за десять минут до выхода. Молча собрал ноутбук, провода, сканер. Проверил заряд батарей. Надел всё тот же растянутый свитер, поверх непромокаемую куртку, которую Кирьян сунул ему в руки.

— Дождь, — пояснил Кирьян.

— Я понял.

Они вышли из цокольной двери в серый рассвет. Машина стояла у обочины, старенький внедорожник с грязными номерами. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское. Герман на заднее.

Перед тем, как захлопнуть дверь, он в последний раз посмотрел на дом. На окна цокольного этажа. На мигающий фонарь на углу. На лужи, в которых отражалось светлеющее небо.

Он не знал, вернётся ли сюда. Не знал, увидит ли этот фонарь снова. Но он знал другое: там, в восточном крыле особняка Романовых, у окна сидит девушка, которая ждёт его. И он идёт за ней.

— Поехали, — сказал он.

Машина тронулась. Рассвет остался позади. Впереди был особняк. Впереди была Эля. Впереди был бой.

И Герман был готов.

Глава 9. Дом Романовых

Ночь.

Особняк Романовых спал, или делал вид, что спал. Его окна были темны, только в западном крыле, где располагалась охрана, горели два тусклых прямоугольника. Остальное, чёрный камень, чёрные стёкла, чёрная тишина. Особняк стоял на холме, как зверь, притаившийся перед броском: старый, массивный, уверенный в своей неуязвимости. Три метра каменной ограды. Сигнальные растяжки поверху. Камеры через каждые пятнадцать метров. Датчики движения, вписанные в ландшафт так, чтобы их не было видно с дороги. Всё это стоило десятки миллионов и обслуживалось лучшей охранной фирмой города. Особняк не боялся гостей. Гости боялись особняка.

Ровно в два часа сорок семь минут трое в чёрном вышли из машины за два квартала от ограды.

Мика шёл первым, не потому, что был смелее, а потому, что ему нужно было добраться до распределительного щитка раньше, чем охрана заметит движение на внешнем периметре. Он двигался странной, дёрганой походкой, не крадучись, а как человек, который боится наступить на мину, но при этом точно знает, где эти мины лежат. За его спиной, на рюкзаке, висел ноутбук в ударопрочном корпусе. В руках сумка с инструментами. В нагрудном кармане сканер частот, который тихо попискивал, нащупывая сигналы камер.

Кирьян шёл вторым. Он держал дистанцию, ровно десять шагов, не больше, не меньше. Если Мику заметят, у него будет десять секунд, чтобы среагировать. Он знал, что не успеет. Знал, что если начнётся стрельба, Мика погибнет первым, у него даже бронежилета нет. Но он всё равно шёл. Потому что других вариантов не было. И потому что Мика, несмотря на все свои страхи, ни разу не предложил остаться в машине.

Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.

На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.

Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.

Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...

Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.

— Камера четыре, — прошептал он в рацию. — Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.

Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.

Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.

— Я внутри, — сказал он в рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.

Герман двинулся через сад.

Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.

Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.

Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.

Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.

Полез дальше.

В комнате было темно.

Эля не спала. Она вообще почти не спала последние три месяца, только проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдёргивал любой звук. Шаги в коридоре. Скрип двери. Голос Александра в гостиной. Она научилась спать, как спят звери в клетке: вполглаза, вполуха, всегда готовая к тому, что сейчас войдёт он.

Сегодня Александр не приходил. Он был в городе, она слышала, как он отдавал распоряжения охране перед отъездом. «Встреча в Астории. Вернусь поздно. Если что, звоните». Его голос был спокойным, деловым. Он не подозревал. Не знал. Не ждал.

А она ждала. Каждую ночь, с того самого дня, как Марта принесла распечатку. «Цербер в пути». Она не знала, когда. Не знала, как. Но она знала, он придёт. Потому что он обещал. А Герман никогда не нарушал обещаний.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На стене не было ничего, только тени от веток за окном. Ветки качались на ветру, и тени двигались, медленно, как водоросли в тёмной воде. Она смотрела на них и думала о том, что завтра, возможно, всё закончится. Или не закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то, чего она не могла себе представить.

Шорох.

Она замерла. Её тело среагировало раньше, чем сознание: плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание остановилось. Рефлекс, выработанный месяцами. Она ждала его. Александра. Его шагов. Его голоса.

Но шаги были не те. И голоса не было. Был только шорох, за окном. Как будто кто-то карабкался по решётке.

Она повернула голову. Медленно. Боясь поверить. Боясь ошибиться.

Окно открылось.

В комнату спустилась фигура. Крупная. В чёрном. Без намордника. Лицо в шрамах, старых и новых, одни поверх других, как геологическая карта боли. Челюсть перекошена. Губы изуродованы. Но глаза, глаза были те самые. Невозможные. Те, что она видела во сне и в молитвах. Те, что она помнила даже тогда, когда забывала собственное имя.

— Герман...

Это был не крик. Не вопрос. Даже не утверждение. Это был выдох, выдох, который она держала в себе три месяца. Имя, которое она повторяла про себя каждую ночь, чтобы не сойти с ума. Имя, которое стало её единственной молитвой.

Она не верила. Так не бывает. Мёртвые не возвращаются. Александр сказал: он сдох в яме. Александр сказал: его кости гниют в земле. Александр сказал: забудь о нём, его больше нет, ты моя, навсегда моя.

Но вот он стоял перед ней. Живой. Реальный. Более реальный, чем всё, что она видела за последние три месяца.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Она встала с кровати, ноги дрожали, колени подгибались. Она держалась за край кровати, как за единственную опору в мире, который вдруг перевернулся.

Он подошёл ближе. Теперь она видела его лицо в деталях, тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь дождь, рисовал на его коже тени и линии. Новые шрамы. Боже, сколько новых шрамов. На скулах. На лбу. На шее, след от ожога, грубый, багровый. Она хотела спросить: что они с тобой сделали? Но слова застряли в горле.

Он протянул руку к её лицу. Медленно. Осторожно. Как будто она была не человеком, а миражом, который может исчезнуть от одного прикосновения.

Она вздрогнула. Всем телом. Отшатнулась, неосознанно, рефлекторно. Три месяца её тело учили: прикосновение, это боль. Три месяца каждое прикосновение было либо ударом, либо захватом, либо чем-то худшим. Её тело помнило это. Её тело не спрашивало разрешения у разума, оно просто защищалось.

Он замер. Его рука повисла в воздухе, в сантиметре от её щеки. Он посмотрел на неё. На её сжатые плечи. На её расширенные зрачки. На её пальцы, вцепившиеся в край кровати. И понял.

— Он бил тебя, — это был не вопрос.

Он видел синяки. На запястьях, багровые, от его хватки. На шее, жёлтые, старые, и свежий, синий, от позавчерашнего. На плече, там, где сполз рукав ночной рубашки, след от ремня. Он видел, как она сжалась. Как стала меньше. Как спряталась внутрь себя, хотя стояла на месте.

И в его глазах, тех самых, которые она помнила живыми и тёплыми, вспыхнуло что-то чёрное. Не гнев. Не ярость. Что-то более страшное. Обещание.

— Это неважно, — её голос сорвался на полуслове. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту. — Забери меня. Пожалуйста. Забери меня отсюда.

Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Три месяца он представлял эту встречу. В яме, когда его били, он представлял её лицо. Когда его резали, он повторял её имя как молитву. Когда его ломали, он держался за мысль, что она ждёт. И теперь она стояла перед ним, живая, настоящая, но другая. Похудевшая настолько, что ключицы выпирали, как крылья сломанной птицы. Под глазами тени, глубокие, почти чёрные. На запястьях синяки. На шее следы пальцев. Она была похожа на человека, который пересёк пустыню в одиночку и вышел к воде, ещё не веря, что вода настоящая.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Холодно. Здесь всегда холодно. Он не топит камин. Говорит, я не заслужила.

Герман стянул с себя куртку, ту самую, что Кирьян дал ему перед выходом, и накинул ей на плечи. Она была огромной, не по размеру, и пахла им: металлом, дождём, кожей и чем-то ещё, тем, что она помнила с их первой встречи. Запах, который говорил: ты в безопасности.

— А ты? — спросила она. — Тебе не холодно?

— Я не чувствую холода. Меня учили не чувствовать.

— Врёшь. Ты всегда врёшь, когда хочешь казаться сильнее, чем есть.

Он не ответил. Но уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дрогнул. Она помнила. Она всё ещё знала его. Это было важнее, чем любые слова.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да. Я... да.

Она сделала шаг и покачнулась. Ноги, ослабевшие за три месяца почти полной неподвижности, подвели её. Герман подхватил её, мгновенно, без усилия, как пушинку.

— Я сама, — запротестовала она.

— Знаю. Но сейчас не сама. Сейчас я.

И он понёс её к окну.

— Заберу.

Он снова протянул руку, на этот раз ещё медленнее. Она видела, как его пальцы дрожат. Герман, цербер, убийца, зверь, дрожал, как ребёнок, который впервые в жизни гладит котёнка и боится сделать ему больно. Она смотрела на его руку и не отшатнулась. Усилием воли. Самым большим усилием, которое она совершала за последние три месяца.

Его пальцы коснулись её щеки. Едва-едва. Как будто он прикасался не к коже, а к лепестку цветка.

И тогда она сломалась.

Не от боли, от нежности. От того, что кто-то прикасается к ней не для того, чтобы ударить. От того, что кто-то смотрит на неё не как на вещь. От того, что его ладонь, грубая, в шрамах, в мозолях, касается её лица так, будто она святыня.

Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, беззвучно, как плачут люди, которые разучились плакать в голос, потому что голос привлекает внимание, а внимание, это опасно.

— Ты пришёл, — прошептала она. — Ты всё-таки пришёл.

— Я обещал.

— Я думала... ты умер. Он сказал... он говорил мне каждую ночь, что ты сдох в яме. Что твои кости гниют. Что...

— Он врал.

— Я знаю. Я знала. Но через месяц... через два... я начала сомневаться. Я не хотела, но...

— Я жив, — сказал он. — И ты жива. Это всё, что имеет значение.

Она подняла руку, свою худую, бледную, в синяках руку, и коснулась его лица. Так же, как тогда, в первый раз. Провела пальцами по новым шрамам. По ожогу на шее. По перекошенной челюсти. Она не отводила взгляд. Она смотрела на него, на это изуродованное, страшное, и одновременно прекрасное лицо, и видела не шрамы. Она видела его.

— Что они с тобой сделали? — её голос дрожал.

— Ничего, что не зажило бы.

— Ты врёшь.

— Я вернулся. Это главное.

Она хотела сказать ещё что-то, но не успела. Где-то внизу хлопнула дверь. Герман повернул голову, резко, как хищник, почуявший опасность. Прислушался. Голоса. Двое. Охрана.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да.

— Обувь. Тёплая одежда. Только самое необходимое.

— У меня уже собрано.

Она метнулась к шкафу, быстро, но не суетливо. За три месяца она научилась двигаться тихо и точно: каждое лишнее движение могло привлечь внимание, каждое лишнее мгновение могло стоить жизни. Достала свёрток, тёмные брюки, свитер, кроссовки. То, что она приготовила после разговора с Мартой. Оделась за минуту. За дверью, в коридоре, послышались шаги, тяжёлые, размеренные. Охранник шёл по обходу. Сейчас он пройдёт мимо двери. Сейчас.

Герман поднял руку, жест, означающий «замри». Эля замерла. Шаги приблизились, остановились прямо за дверью. Пауза, долгая, как вечность. Шаги двинулись дальше. Затихли в конце коридора.

— Окно, — сказал Герман. — Сначала ты. Я за тобой.

Эля подошла к окну. Посмотрела вниз, там, в темноте, был сад. Мокрая трава. Старая яблоня. Свобода. Она не боялась высоты. Она боялась только одного, что это окажется сном. Что она проснётся, и снова будет сидеть на кровати, глядя в стену, слушая шаги Александра в коридоре.

Эля замерла на подоконнике. Одна нога в спальне, в темноте, в прошлом. Другая снаружи, в ночи, в будущем. Она обернулась. Посмотрела на комнату, ту, что была её тюрьмой три месяца. Кровать, на которой она плакала. Стена, на которую она смотрела часами. Половица, под которой она прятала фотографию и нож. И дверь, та самая, в которую каждую ночь входил Александр.

— Я думала, что умру здесь, — сказала она тихо.

— Не умерла.

— Благодаря тебе. И Марте.

— Марта, — повторил он. — Она ещё в доме?

— Да. Она отказалась уходить.

Герман посмотрел в темноту коридора, туда, где за поворотом была чёрная лестница, ведущая в каморку под лестницей. Где-то там, в шести квадратных метрах, сидела старая женщина с «радейкой» и ждала. Он ничего не сказал. Но Эля увидела его взгляд.

— Ты вернёшься за ней?

— Да.

— Когда?

— Когда убью его.

Это было сказано так буднично, так просто, как говорят «зайду за хлебом». И от этого Эле стало не по себе, и одновременно спокойно. Потому что она знала: он не бросает слов на ветер. Он не обещает того, чего не может выполнить. Если он сказал «вернусь», значит, вернётся. Если сказал «убью», значит, убьёт.

— А теперь иди, — сказал он. — Я за тобой.

Она кивнула. И перешагнула через подоконник.

— Я держу тебя, — сказал Герман.

Она начала спускаться. Медленно, нащупывая опору на кованой решётке. Руки дрожали, мышцы ослабли за три месяца почти полной неподвижности. Но она держалась. Потому что знала: он рядом. Он держит.

Герман спускался следом, страховал, готовый подхватить в любой момент. Его рука была рядом с её спиной, не касаясь, но готовая.

Когда её ноги коснулись земли, она пошатнулась. Он спрыгнул рядом, бесшумно, как зверь. Подхватил её. Придержал.

— Я в порядке, — сказала она.

— Знаю.

Он взял её за руку, крепко, но не грубо. И они побежали через сад.

Сад встретил их темнотой и дождём. Мокрая трава хлестала по ногам. Где-то справа, у восточного крыла, мелькнул луч фонаря, охрана начинала обход. Герман прижал Элю к стволу старой яблони, заслонил собой. Они замерли. Луч прошёл в метре от них, скользнул по кустам, ушёл дальше. Охранник даже не посмотрел в их сторону. Через несколько секунд его шаги затихли.

— Бежим, — шепнул Герман.

Они сорвались с места. Эля бежала из последних сил, лёгкие горели, ноги заплетались, но она не останавливалась. За три месяца она забыла, что такое бег. Тело отвыкло от быстрых движений, от нагрузки, от самого ощущения свободы. Но страх гнал её вперёд, страх, что их поймают, что всё это окажется сном, что она снова проснётся в той комнате.

— Стой! — голос позади.

Охранник. Не тот, что прошёл мимо. Другой, из западного периметра. Он заметил движение в саду и теперь бежал к ним, выхватывая рацию. Герман оценил расстояние, двадцать метров, не больше. Успеет поднять тревогу. Успеет вызвать подкрепление. Не успеет только одно, дожить до рассвета.

— Беги к ограде, — сказал он Эле. — Кирьян ждёт. Не оборачивайся.

— А ты?

— Я догоню.

Он повернулся к охраннику. Тот уже подносил рацию к губам и не успел. Герман преодолел двадцать метров за три секунды. Без разбега. Без шума. Как сгусток темноты, отделившийся от ночи. Охранник даже не понял, что произошло: только увидел тень, почувствовал удар, и темнота сомкнулась над ним. Он осел на мокрую траву. Рация выпала из рук. Герман подобрал её, выключил, сунул в карман.

— Готов, — сказал он в свою рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — У тебя шесть минут. Шесть, Герман!

Эля уже была у ограды. Кирьян, сидевший на ветке липы, протянул ей руку. Она ухватилась, подтянулась, мышцы кричали от боли, но адреналин глушил всё. Кирьян втащил её наверх, перевалил через стену, помог спуститься с другой стороны.

— Где он? Где Герман? — её голос дрожал.

— Идёт.

Он появился через десять секунд, перемахнул через стену одним движением, приземлился рядом.

— Чисто?

— Чисто, — подтвердил Кирьян. — Уходим. Мика, заводи!

Машина рванула с места так, что гравий из-под колёс полетел в кусты. Кирьян сидел за рулём, Мика перебрался назад, уступив ему место, и теперь сидел рядом с Элей, прижимая к груди ноутбук, как ребёнка.

— Двадцать секунд до перезагрузки системы, — скороговоркой пробормотал он, глядя на экран. — Десять. Пять. Всё. Они слепые ещё минуту, потом увидят, что камеры гоняли пустой кадр. Но мы уже будем далеко. Теоретически.

— А практически? — спросил Кирьян, не оборачиваясь.

— Практически не попадитесь гаишникам. У вас скорость сто сорок, а разрешённая шестьдесят.

— Ты мне ещё лекцию по ПДД прочитай.

— Я просто напоминаю. Для протокола.

Эля не слушала их перепалку. Она сидела, прижавшись к Герману, и не могла оторвать взгляд от его лица. В тусклом свете приборной панели оно казалось ещё более изуродованным, тени проваливались в шрамы, делали их глубже, резче. Но она видела не шрамы. Она видела его. Того самого человека, который когда-то стоял перед ней в наморднике и не знал, что ответить на слово «здравствуй». Того, кто носил её на руках через горящее здание. Того, кто обещал прийти и пришёл.

— Ты смотришь, — сказал он, не поворачивая головы.

— Я три месяца смотрела в стену. Дай мне посмотреть на тебя.

— Я не красивый.

— Ты живой. Этого достаточно.

Она положила голову ему на плечо. Он не шевелился, боялся спугнуть момент. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, тёплая, настоящая. Он чувствовал, как бьётся её сердце, быстро, как у пойманной птицы. И своё собственное, такое же быстрое. Они оба были живы. Вопреки всему.

Мика покосился на них, открыл рот и осёкся, встретив взгляд Кирьяна в зеркале заднего вида. Кирьян молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях.

Машина неслась по ночной трассе. Впереди были повороты, развилки, опасности. Впереди была неизвестность. Но впереди была и свобода.

Эля закрыла глаза. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. Она не вздрогнула.

За окном мелькали фонари. Дождь прекратился. Где-то на востоке, над лесом, начинало сереть. Рассвет был ещё далеко, но он уже обещал прийти.

И впервые за три месяца Эля знала: она доживёт до утра.

Глава 10. Дорога

Машина неслась по трассе.

Стрелка спидометра дрожала у отметки сто сорок. Двигатель ревел на пределе, старенький внедорожник не был рассчитан на такие скорости, но Кирьян выжимал из него всё, что мог. Он сидел за рулём, подавшись вперёд, цепко, уверенно, как человек, который провёл за баранкой половину жизни и знает: паника убивает быстрее пули. Его руки лежали на руле без напряжения, но каждое движение было точным, выверенным до миллиметра. Обгон. Поворот. Снова обгон.

Кирьян хмыкнул и на мгновение отвернулся к окну. Он знал эту трассу лучше, чем кто-либо в машине. Знал каждый поворот, каждую заправку, каждый пост ГИБДД. Знал, где можно съехать на просёлочную дорогу, а где затеряться в промзоне. План отхода был проработан до деталей. Но план это одно. А реальность другое.

Мика сидел на пассажирском, вцепившись одной рукой в ручку над дверью, другой в ноутбук на коленях. Его голова непрерывно поворачивалась: экран, зеркало заднего вида, дорога, снова экран. Он высматривал хвост. Не глазами, у него не было опыта водителя или телохранителя. Он высматривал хвост через программу, которую написал за последние два дня: пассивный сканер радиочастот, настроенный на частоты полиции и охранных структур Романовых. Если в радиусе трёх километров появлялась машина с активной рацией на этих частотах, на экране загорался красный маркер. Пока маркеров не было. Но Мика всё равно нервничал. Отсутствие сигнала не означает отсутствия погони. Оно означает только то, что погоня ещё не вышла на их частоту.

— Трасса чистая, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Но это ненадолго. Через двадцать минут они поднимут пост у поворота на Озёрную. Надо уходить на просёлок.

— Через пятнадцать, — ответил Кирьян. — Там есть старая лесовозная дорога. Я знаю.

— Ты уверен, что она ещё существует? Ей сто лет.

— Существует. Я проверял месяц назад.

— Месяц назад не было дождей! А сейчас там может быть болото!

— Значит, проверим.

— Ты оптимист, — пробормотал Мика и снова уткнулся в экран.

Кирьян не ответил. Он не был оптимистом. Он был практиком. Оптимист надеется на лучшее. Практик готовится к худшему. А худшее это застрять в лесу, когда за тобой охотится целая армия Романовых.

На заднем сиденье было тихо.

Эля сидела, прижавшись к Герману. Она всё ещё дрожала, то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от того и другого вместе. Его куртка, накинутая на плечи, пахла дождём и кожей. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, горячая, настоящая. Она чувствовала его тепло даже через ткань.

— Ты как? — спросил он. Голос был хриплым, но мягким.

— Не знаю. Я ещё не поняла.

— Поймёшь. Позже. Сейчас главное уехать.

Она кивнула. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. И она не вздрогнула. Не отдёрнулась. Не сжалась. Это была вторая маленькая победа за ночь.

— Тот охранник, — сказала она тихо. — Ты мог убить его. Но не убил.

— Да.

— Почему?

Герман помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё.

— Потому что ты смотришь.

— Это неправильно. Ты не должен подстраиваться под меня. Ты это ты. Я не хочу, чтобы ты менялся.

— Я не меняюсь. Я выбираю.

— Выбираешь что?

— Каким быть. Зверем или человеком. Раньше у меня не было выбора. Теперь есть. Ты дала мне его.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было ничего отвечать. Всё, что требовалось сказать, уже было сказано, не словами, а фактом его присутствия. Тем, что он здесь. Что он живой. Что он держит её за руку.

Мика покосился в зеркало заднего вида. Открыл было рот и тут же осёкся, встретив взгляд Кирьяна. Тот молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях. Но через минуту он всё-таки не выдержал.

— Слушайте, я, конечно, всё понимаю. Романтика, воссоединение, всё такое. Но мы только что ограбили особняк криминального авторитета. У нас полчаса, чтобы исчезнуть с радаров. За нами будет охота, и полиция, и люди Романовых, и, возможно, Корсаковы, потому что они теперь в союзе. Так что, может быть, обсудим наши дальнейшие действия?

— Мика, — сказал Кирьян устало.

— Что «Мика»? Я просто предлагаю конструктивный диалог!

— Помолчи пять минут. Дай им прийти в себя.

— Я и так молчал! Я всю ночь молчал! Я...

— Три минуты. Просто помолчи три минуты.

Мика замолчал. Засопел обиженно. Но через три минуты, ровно через три (Кирьян засёк по часам), снова открыл рот. Правда, на этот раз о деле.

— Кстати, я тут подумал. Тот охранник в саду, он же нас не видел?

— Видел, — сказал Герман. — Но не запомнит.

— Почему?

— Потому что я вырубил его до того, как он сфокусировал взгляд. Мозг не успел записать картинку. Он очнётся и не сможет описать ни лиц, ни количества нападавших.

— Это вообще возможно?

— Меня учили этому.

— Жесть, — Мика помотал головой. — Ты вообще человек или ходячее оружие?

— Мика! — рыкнул Кирьян.

— Молчу, молчу!

Но Герман не обиделся. Он уже понял: у Мики это не от злости. Это от нервов. Он болтает, когда боится, так же, как другие кричат или плачут. Это был его способ справляться. И Герман принимал это.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Здесь не было фонарей, не было разметки, не было ничего, только темнота и лес по обе стороны. Кирьян выключил фары, перешёл на габаритные огни. Рискованно, но необходимо: сверху их уже могли искать, вертолёт или дрон. Романовы имели доступ к таким ресурсам.

Эля смотрела в окно. Там, за стеклом, проплывали чёрные силуэты деревьев. Лес. Тишина. Свобода. Она вдыхала запах мокрой хвои, просачивавшийся через вентиляцию, и не могла поверить, что это реально. Что она больше не в особняке. Что завтра ей не придётся сидеть у окна и ждать шагов Александра. Что сегодня ночью она будет спать, может быть, впервые за три месяца, без страха.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В убежище, — ответил Кирьян. — Заброшенный дом в лесу. Там тихо, безопасно. По крайней мере, на первое время.

— А потом?

— А потом посмотрим. Сначала надо замести следы. Потом понять, что Романовы будут делать дальше. Потом найти Марту.

— Ты знаешь, где она?

— Пока нет. Но Мика отслеживает её сигнал. Она выходила на связь два дня назад. Сказала, что уходит в подполье. Я дал ей координаты точки встречи. Если она жива, она придёт.

— Если, — повторила Эля.

Она закрыла глаза. Марта. Её синяк на скуле. Её сухие ладони. Её слова: «Ты огонь. Огонь не гаснет, даже если его топчут». Она должна быть жива. Обязана. Потому что если Марта погибла из-за неё, это будет рана, которая не заживёт никогда.

Герман, словно почувствовав её мысли, сжал её ладонь.

— Мы найдём её.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она поверила. Потому что он никогда не нарушал обещаний.

Мика на переднем сиденье обернулся, не выдержав тишины.

— Знаешь, что я понял? — на этот раз он адресовал вопрос Эле. — Когда я впервые увидел твои фотографии, те, что Марта передала, я подумал: «Она похожа на сломанную куклу». Красивую, но сломанную. Сидит у окна, смотрит в пустоту. И я испугался. Не за операцию. За него, — он кивнул на Германа. — Потому что если бы ты была сломана по-настоящему, он бы не пережил. Он бы пошёл туда и убил всех, и себя вместе с ними.

Эля перевела взгляд на Германа. Тот по-прежнему смотрел в окно, но мышцы на его челюсти дрогнули, едва заметно, только она могла это увидеть.

— Я была сломана, — сказала она тихо. — По-настоящему. В первую же ночь. Александр... — она запнулась, но продолжила: — Он сделал так, что я перестала чувствовать. Не боль, боль я как раз чувствовала. А всё остальное. Радость. Надежду. Себя. Я стала пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Остались только стены.

— И что тебя вернуло?

— Марта. И он, — она сжала ладонь Германа. — Марта говорила со мной каждый вечер. Приносила чай, рассказывала истории, гладила по голове, как ребёнка. Она не дала мне исчезнуть до конца. А он... он просто был. Даже когда его не было рядом. Я помнила его. И это держало.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно серьёзно, без тени обычного ёрничества:

— Знаешь, я ведь тоже был пустым. Когда Кирьян меня нашёл. Я три года не выходил из квартиры. У меня были деньги, я взламывал счета по мелочи, чтобы на еду хватало. Но я не жил. Я существовал. Как программа, которую забыли выключить. И я думал, это навсегда. Что я так и сдохну в своей берлоге, и никто не заметит.

— А что изменилось? — спросила Эля.

— Он, — Мика мотнул головой в сторону Кирьяна. — Вломился в мою серверную, вытащил меня за шкирку и сказал: «Ты идёшь со мной». Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. И я пошёл. Потому что кто-то впервые за три года заметил, что я существую.

Кирьян, не отрываясь от дороги, хмыкнул:

— Ты был похож на мокрого котёнка. Жалкого и злого. Я не мог пройти мимо.

— Я был похож на гения в изгнании!

— Ты был похож на того, кто не мылся неделю.

— Это был творческий период! Я работал над важным проектом!

— Ты взламывал банк ради интереса.

— И взломал, между прочим!

— И запаниковал. И забился в угол.

— Это была тактическая перегруппировка!

Эля слушала их перепалку и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Это было странное ощущение, почти забытое. Мышцы лица отвыкли от этого движения. Три месяца она не улыбалась. Три месяца её лицо знало только два выражения: страх и пустоту. А теперь она сидела в машине с тремя незнакомыми мужчинами, за которыми гналась охрана особняка, и улыбалась. И это было самое нормальное, самое человеческое, что она делала за последние месяцы.

Герман заметил её улыбку. Ничего не сказал. Но его ладонь, лежавшая на её плече, чуть сжалась, тепло и бережно.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он делал это уже в третий раз за последние десять минут. Привычка, старая, въевшаяся, как табачный дым в обивку сидений. Смотришь в зеркало. Оцениваешь дистанцию. Отмечаешь фары. Запоминаешь марки и модели. Если одна и та же машина висит на хвосте дольше пяти минут это хвост. Если две это погоня.

— Мика, — сказал он. — Что по камерам?

— Я глушу их по маршруту, — Мика постучал по клавишам. — Но это временно. Как только мы выйдем из зоны покрытия, они снова включатся. И тогда нас засекут.

— Сколько у нас времени?

— Минут двадцать. Может, тридцать, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда десять.

Кирьян кивнул. Десять минут это мало. Но бывало и хуже. Однажды он уходил от погони с двумя минутами задержки. Правда, тогда он был один. А сейчас в машине четверо. И один из них женщина, которая три месяца провела в заточении и едва стоит на ногах. И другой цербер, который будет драться до последнего, но может не успеть. И третий Мика, который даже нож держать не умеет.

— Если нас догонят, — сказал Кирьян, не оборачиваясь, — план такой. Я торможу. Мика, ты остаёшься в машине с ноутбуком. Твоя задача держать связь и вести запись всего, что происходит. Если нас убьют, ты должен уйти. Пешком. Через лес. В рюкзаке флэшка с данными. Передашь нашим.

— Я не уйду, — сказал Мика глухо.

— Уйдёшь. Это приказ.

— Ты мне не командир.

— Я тот, кто вытащил тебя из серверной. И теперь я говорю: уйдёшь. Потому что если нас убьют, кто-то должен рассказать.

Мика молчал. Его пальцы сжались на краю ноутбука. Он хотел возразить, но знал: Кирьян прав. И от этого было только хуже.

— А мы? — спросила Эля с заднего сиденья.

— А вы держитесь за меня, — сказал Герман.

Это было сказано так просто, что она не сразу поняла смысл. А когда поняла, внутри что-то перевернулось. Он не обещал, что они выживут. Он обещал, что они встретят опасность вместе.

— У нас гости, — сказал вдруг Мика.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Вдалеке, километрах в двух позади, появились две пары фар. Они двигались быстро, слишком быстро для обычных машин в это время суток. И они не разъезжались.

— Они нас видят?

— Пока нет. Но через три-четыре минуты да. У них, судя по скорости, что-то спортивное. Мы от них не оторвёмся.

— Тогда уходим на просёлок. Сейчас.

— Но мы ещё не доехали до поворота!

— Значит, доедем. Держитесь.

Кирьян вдавил педаль в пол. Машина взревела и рванулась вперёд. Элю вдавило в спинку сиденья. Герман придержал её за плечо, молча, без лишних движений. Мика судорожно вцепился в ручку над дверью.

— Поворот через триста метров! — выкрикнул он, сверяясь с картой на ноутбуке.

— Вижу.

— Ты не затормозишь?!

— Заторможу. Когда надо.

Триста метров пролетели за несколько секунд. Машина влетела в поворот на скорости, которую Кирьян не стал бы рекомендовать даже врагу. Покрышки взвизгнули. Заднюю часть занесло, Кирьян выровнял руль одним движением, без паники. Внедорожник нырнул в просёлочную дорогу, подпрыгнул на ухабе, и фары выхватили из темноты стену леса.

— Выключи свет! — скомандовал Мика.

— Знаю.

Фары погасли. Машина погрузилась в темноту. Теперь Кирьян вёл почти вслепую, по памяти, по инстинкту, по тому, что он помнил об этой дороге месяц назад. Деревья мелькали по обе стороны, чёрные, мокрые, страшные. Ветки царапали крышу. Колёса пробуксовывали в грязи.

Но они уходили. Преследователи пронеслись мимо поворота, две пары фар промелькнули на трассе и исчезли в ночи. Они не заметили. Не успели. Не ожидали.

— Ушли, — выдохнул Мика. — Они ушли. Мы ушли.

— Пока да, — сказал Кирьян. — Но они вернутся. Поймут, что мы свернули, и вернутся.

— Сколько у нас времени?

— Полчаса. Может, меньше.

— Тогда жми.

Кирьян включил габаритные огни, ровно настолько, чтобы видеть дорогу. Машина поползла через лес. Медленно, но верно. Лесная дорога петляла между сосен. Габаритные огни выхватывали из темноты мокрые стволы, заросли папоротника, лужи в колеях. Кирьян вёл аккуратно, как сапёр по минному полю.

Эля на заднем сиденье закрыла глаза. Её сердце колотилось где-то в горле. Она думала о том, что только что случилось. О погоне. О том, как Кирьян вырулил на повороте. О том, как Герман придержал её за плечо. О том, как Мика закричал «Ушли!», и в его голосе было столько облегчения, что она чуть не заплакала.

Она не знала этих людей ещё сутки назад. Не знала, кто такой Мика и почему он сидит с ноутбуком на коленях. Не знала, кто такой Кирьян и почему он рискует жизнью ради неё, чужой, ненужной ему женщины. Но теперь знала. И это знание было странным. Тёплым. Как будто она вдруг обрела семью. Не по крови, по чему-то другому. По обстоятельствам. По выбору. По опасности, которую они делили на четверых.

— Мика, — позвала она.

— А? — он обернулся.

— Спасибо. За патч. За камеры. За всё.

— Ой, да ладно, — Мика замахал руками, но было видно, что он польщён. — Это моя работа. Ну, не то чтобы работа, я вообще-то за деньги такое делаю, а тут бесплатно. Но для вас так уж и быть. Считайте это скидкой для друзей цербера.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Ты не представляешь, сколько я беру за такие заказы. Обычно пятизначные суммы. А тут за «спасибо». Но ничего, я запишу это в свой кармический счёт. Когда-нибудь потребую возврата.

— Потребуешь, значит получишь, — сказал Герман.

Мика уставился на него.

— Ты это серьёзно?

— Да.

— Ну всё, Кирьян, ты слышал? Цербер у меня в долгу! Я богат! Я неприкосновенен!

— Ты всё такой же идиот, — отозвался Кирьян, но в его голосе была улыбка.

Эля прислонилась головой к плечу Германа. Она чувствовала его тепло даже через водолазку. Чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается, ровно, спокойно. Он не дрожал. Не нервничал. Он был как скала в море: волны бились о него, но он стоял.

— Ты устала, — сказал он.

— Немного.

— Поспи. Я разбужу, когда приедем.

— А ты?

— Я не сплю.

— Вообще?

— Вообще.

— Это вредно.

— Знаю.

Она хотела возразить, но глаза закрывались сами собой. Три месяца без нормального сна, без чувства безопасности, без возможности просто расслабиться и ни о чём не думать, всё это навалилось на неё сейчас, в этой тёмной машине, под мерный шум мотора и стук дождя по крыше. Она не заметила, как провалилась в сон.

Ей приснилась Марта. Она стояла в дверях своей каморки, старая, усталая, с синяком на скуле, и улыбалась. «Я же говорила, — сказала она. — Огонь не гаснет. Он ждёт своего часа. Ты дождалась, девочка. Теперь живи».

_____

Эля проснулась оттого, что машина остановилась.

— Приехали, — сказал Кирьян. — Дальше пешком. Тут метров триста.

Они выбрались из машины. Лес встретил их тишиной. Дождь наконец прекратился, и в просветах между ветвями проглядывали первые, ещё тусклые звёзды. Воздух был холодным и чистым, не таким, как в особняке, где каждый вдох был пропитан страхом. Здесь пахло хвоей, мокрой землёй и свободой. В тишине стало слышно, как ветер шумит в кронах, как капли дождя срываются с веток, как где-то далеко, на трассе, завывает сирена, но уже не опасная, уже не близкая, уже почти не слышная.

Мика запихивал ноутбук в рюкзак, бормоча что-то про влажность и замкнувшие контакты. Кирьян осматривал тропу, прикидывал, не осталось ли здесь следов с прошлого раза. Лес был тих и тёмен. Но где-то впереди, за деревьями, уже угадывался просвет, поляна, на которой стоял старый дом. Их убежище. Их временный дом.

Герман взял Элю за руку. Она не отдёрнулась. Не вздрогнула.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

И они пошли через лес, через темноту, навстречу огню, который ещё нужно было разжечь.

_____

Заброшенный дом стоял на поляне, старый, но крепкий, сложенный из толстых брёвен. Крыша местами прохудилась, но стены держались. Внутри было темно и пахло пылью. Кирьян зажёг фонарь, осмотрел помещение: две комнаты, кухня с печкой, подвал с запасами дров. Не курорт, но жить можно.

— Я останусь с вами, — сказал Кирьян. — Мика, завтра уедешь в город. Нужно будет отслеживать новости и связь с Мартой.

— А я? — спросил Герман.

— А ты будешь здесь. С ней. Охранять.

Герман кивнул. Это был приказ, который он готов был выполнять лучше любого другого.

Мика и Кирьян уехали через полчаса, им нужно было замести следы, перегнать машину в другое место и добыть припасы. Эля и Герман остались вдвоём. Впервые без камер, без охраны, без страха, что кто-то войдёт и всё испортит.

Она сидела на старом диване, закутавшись в его куртку. Он разводил огонь в печи, медленно, методично, как делал всё в жизни.

— Ты умеешь разводить огонь? — спросила она.

— Меня учили выживать в лесу. Это часть подготовки.

— А чему ещё тебя учили?

— Убивать. Терпеть боль. Не спать. Не бояться. Не любить.

— Последнему плохо, судя по всему.

Он повернулся к ней. В свете разгорающегося пламени его лицо казалось почти красивым не правильным, не симметричным, но живым. Настоящим. Её.

— Последнему я учусь сейчас, — сказал он.

Она улыбнулась. Впервые за три месяца по-настоящему. Не вымученно, не из вежливости, не чтобы скрыть страх. А потому что ей вдруг стало легко. Потому что она была дома. Не в стенах — в человеке. В его присутствии. В его тепле.

Огонь разгорелся. Тени заплясали на бревенчатых стенах. Ночь за окном была тихой, только ветер шумел в кронах сосен да где-то далеко ухал филин.

Эля легла на диван, поджав ноги. Герман сел на пол рядом, так, чтобы быть между ней и дверью. Привычка. Рефлекс. Он не умел иначе.

— Ты не ляжешь? — спросила она.

— Я буду охранять.

— Здесь никого нет.

— Это неважно. Я не могу спать, когда ты рядом. Я должен смотреть.

— На меня?

— На темноту. Чтобы она не подошла к тебе.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Тогда смотри. А я посплю. Впервые за три месяца без страха.

Он не ответил. Но она почувствовала, как его мышцы чуть расслабились под её пальцами. И этого было достаточно.

Она закрыла глаза. Огонь в печи потрескивал. Ветер пел в трубе. Где-то в лесу филин крикнул ещё раз и замолк. Эля уснула.

А Герман сидел рядом и смотрел в темноту. И впервые за много лет темнота не казалась ему врагом. Потому что за его спиной, в свете огня, спала та, ради которой он пересёк ад и вернулся обратно. И он не отдаст её никому. Ни Александру. Ни охране. Ни самой смерти.

Он её цербер. И он будет охранять её сон. До самого рассвета. И после. Всегда.

Глава 11. Дом

Дом стоял на поляне уже полвека.

Когда-то здесь жил лесник, угрюмый, молчаливый старик, который не любил людей, но любил лес. Он построил этот дом своими руками: толстые сосновые брёвна, проконопаченные мхом, крепкий фундамент из дикого камня, высокая крыша, способная выдержать любые снегопады. Он прожил здесь тридцать лет и умер в одиночестве, и дом остался после него, пустой, но не мёртвый. Стены помнили тепло. Печь помнила огонь. Окна помнили свет.

Кирьян знал историю этого дома. Не всю, но достаточно. Лесник, построивший его, был человеком странным. Говорили, что он ушёл от людей после того, как потерял жену и ребёнка, они умерли от болезни, а он не смог спасти. Он похоронил их на опушке, под старой сосной, и остался здесь навсегда. Одичал. Оброс бородой. Перестал говорить. Но дом содержал в порядке: подновлял крышу, чистил печь, запасал дрова. Как будто ждал, что однажды дверь откроется и кто-то войдёт. Не вошёл никто. Он умер в одиночестве, и дом простоял пустым десять лет, пока Кирьян не наткнулся на него случайно.

Кирьян нашёл это место три года назад, когда уходил от погони после одного неудачного дела. Тогда он пробыл здесь две недели, залечивал раны, слушал тишину и думал, что когда-нибудь этот дом ещё пригодится.

И вот пригодился.

— Тут не дворец, конечно, — сказал он, расхаживая внутри. — Но крыша не течёт, печь работает, и подвал есть. В подвале дрова и кое-какие консервы. На первое время хватит.

Эля остановилась, оглядывая комнату. Большая, почти пустая: стол, два стула, старый диван с продавленными пружинами, книжная полка с десятком пыльных томов. Окно выходило на лес. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё, может быть, временем. Может быть, памятью о человеке, который здесь жил.

— Мне нравится, — сказала она.

— Серьёзно? — Мика огляделся с сомнением. — Тут даже вайфая нет.

— Здесь тихо.

— Тишина это, конечно, прекрасно, но как я буду отслеживать новости? Как я буду держать связь? Как я вообще выживу без интернета?!

— Выживешь, — Кирьян бросил рюкзак на пол. — Ты и не в таких условиях работал. Помнишь подвал на Сортировочной? Там крысы были размером с кошку.

— Те крысы хотя бы не мешали сигналу!

— Сигнал тут есть. Слабый, но есть. На чердаке лучше всего. Поставишь антенну.

Мика пробормотал что-то про каменный век, но уже через минуту деловито распаковывал ноутбук, прикидывая, куда лучше пристроиться.

— Тут есть кое-что, — сказал Кирьян, проходя мимо полки. — Старик оставил записи. Дневник или что-то вроде. Я не читал. Не моё дело. Но, может, тебе будет интересно, — он кивнул Эле. — Ты ведь любишь читать.

— Откуда ты знаешь?

— Досье читал. Там было сказано: филологическое образование, диплом с отличием, специализация: литература XIX века.

— Ты читал моё досье?

— Я читаю все досье. Привычка. Полезная.

Эля не нашлась, что ответить. Она не привыкла, чтобы кто-то знал о ней что-то, кроме имени и статуса «жена Александра Романова». А этот человек, угрюмый, немногословный, с вечно уставшим лицом, знал. И это было странно. И приятно.

Мика, закончив распаковывать оборудование, подошёл к ней. В руках у него был маленький свёрток, что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Держи, — сказал он, протягивая свёрток. — Это тебе.

— Что это?

— Ну, я подумал... Ты три месяца просидела в золотой клетке. У тебя, наверное, даже зубной щётки своей не было. А тут вот. Зубная щётка. Новая. И паста. И расчёска. И ещё... — он замялся. — В общем, там шоколадка. Я не знал, какую ты любишь, взял молочную. Если не любишь, отдай Герману. Ему, по-моему, всё равно, что есть.

Эля развернула свёрток. Внутри действительно лежали зубная щётка, маленький тюбик пасты, деревянная расчёска и плитка молочного шоколада. Самая обычная. Но для неё это был дар драгоценнее золота. Потому что это значило: о ней подумали. О ней позаботились. Она не вещь, не пленница, не функция. Она человек, которому можно подарить шоколадку.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Да ладно, — Мика замахал руками. — Это не я. Это Кирьян сказал: «Купи что-нибудь человеческое». Ну, я и купил.

— Мика, — Кирьян оторвался от печи. — Ты можешь хоть раз в жизни принять благодарность, не переводя стрелки?

— Не могу. Это противоречит моей природе.

— Идиот.

— Сам такой.

Эля прижала шоколадку к груди. Внутри что-то потеплело. Маленький уголёк, который Марта разожгла в ней неделю назад, стал чуть ярче.

_____

Через час Кирьян и Мика уехали.

Им нужно было в город за припасами, медикаментами, чистой одеждой для Эли. Её вещи остались в особняке, а то, что было на ней, тёмные брюки и свитер, собранные второпях, годилось для побега, но не для жизни. Нужна была нормальная одежда. Нужны были бинты, антисептики на всякий случай, потому что Германа всё ещё могло накрыть ломкой. Нужна была еда: не консервы, а что-то свежее, что-то, что можно приготовить на печи. И, может быть, одеяла. И подушки. И всё то, что делает дом домом.

— Мы вернёмся к завтрашнему утру, — сказал Кирьян, стоя в дверях. — Если что-то пойдёт не так, у Германа есть рация. Канал семь. Связь каждый час. Если не выйдем на связь дважды подряд уходите в лес. Там есть запасная точка, координаты я оставил на столе.

— Мы поняли, — сказал Герман.

— И ещё, — Кирьян помедлил. — Присмотри за ней. Она держится, но... сам видишь.

— Вижу.

Кирьян кивнул и вышел. Мика, уже сидевший в машине, высунулся в окно:

— Не скучайте! И пожалуйста, не ломайте мебель! Тут её и так мало!

Машина завелась, развернулась на поляне и исчезла за деревьями. Звук мотора постепенно затих, и лес сомкнулся над дорогой, как вода над ушедшим на дно кораблём. Тишина. Только ветер в кронах да треск дров в печи.

Эля и Герман остались вдвоём.

Эля сидела на диване, подобрав ноги. Герман стоял у печи, закладывая дрова. Пламя разгоралось медленно, дрова были сыроватыми, но сосна горела жарко, потрескивая смолой. Огонь рисовал на его лице тени, те, что делали шрамы глубже, резче, заметнее.

— Иди сюда, — сказала она.

Он повернулся. Подошёл. Остановился в шаге от неё, не зная, можно ли сесть рядом. Она похлопала ладонью по дивану:

— Садись.

Он сел. Осторожно, как человек, который привык, что любое его движение может быть воспринято как угроза. Она повернулась к нему и начала рассматривать. Медленно. Пальцами. Провела по новому шраму на скуле глубокому, рваному, оставленному чем-то острым. По ожогу на шее багровому, стянувшему кожу. По перекошенной челюсти, той, что срослась неправильно после удара. По пустым дёснам, где раньше были зубы. Он сидел неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза были закрыты. Дыхание ровным, глубоким, как у человека, который наконец перестал ждать удара.

— Ты без него другой, — сказала она.

— Без чего?

— Без намордника. У тебя глаза живые.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё долго, как будто пытался понять, не шутит ли она. Не шутила.

— Я без него зверь, — сказал он и отвёл взгляд.

— Нет.

Она взяла его за подбородок, осторожно, но твёрдо, и заставила посмотреть на себя. Её пальцы чувствовали его шрамы: старые, гладкие, и новые, ещё шершавые. Его кожа была тёплой. Живой.

— Ты без него человек. Живой. Настоящий.

— Ты не знаешь, что я делал.

— Знаю. Ты спасал меня.

— Не только. Я убивал. Много раз. Я не считал.

— Я знаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — призналась она. — Но не тебя. Мне страшно за тебя. За то, что они с тобой сделали. За то, что ты до сих пор думаешь, будто ты зверь.

— Меня так называли. Двадцать лет.

— Двадцать лет тебя называли неправильно.

Он молчал. Она всё ещё держала его за подбородок, её пальцы, худые и бледные, на его изуродованном лице. Контраст был почти болезненным. Но ни один из них не отводил взгляд.

— Ты можешь называть меня по-другому, — сказал он наконец.

— Как?

— Не знаю. Я не знаю, кто я без намордника. Я не знаю, кто я без приказов. Я никогда не был просто собой.

— Тогда давай узнаем. Вместе.

Она наклонилась к нему, медленно, давая время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Она коснулась губами его губ, изуродованных, перекошенных, но тёплых. Первый поцелуй без металла. Без решётки. Без боли. Только кожа к коже. Только дыхание. Только двое людей, которые прошли через ад, каждый свой, и нашли друг друга.

Она отстранилась первой. Посмотрела на него. Его глаза были влажными, не от слёз, нет, церберов не учили плакать. Но что-то в них изменилось. Как будто лёд, державшийся двадцать лет, дал первую трещину.

— Я не умею, — сказал он. — Не умею так. Нежно. Меня не учили.

— Я научу.

— А если я сделаю больно?

— Не сделаешь. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что ты это ты. И ты никогда не делал мне больно. Даже когда мог. Даже когда должен был, по приказу. Ты выбрал не делать. Помнишь?

Он помнил. Тот день, когда ему приказали наказать её, ударить, сломать, показать, кто здесь хозяин. Он тогда стоял перед ней, сжимая кулаки, и не мог. Что-то сломалось в нём, не воля, не дисциплина, а что-то другое, чему у него не было названия. Он ослушался приказа. Впервые в жизни. И это изменило всё.

— Я помню, — сказал он.

— Вот поэтому я не боюсь. Ты выбрал. И продолжаешь выбирать. Каждый день.

Она встала с дивана, подошла к печи. Протянула руки к огню. Пламя плясало за чугунной решёткой, живое, тёплое, настоящее. Герман подошёл и встал рядом.

— Тут есть ещё одна комната, — сказал он. — Там кровать. Старая, но целая. И окно выходит на восток. Утром будет солнце.

— Ты уже всё осмотрел?

— Да.

— Когда?

— Пока ты сидела. Я проверяю все помещения, куда вхожу. Привычка.

— А ты когда-нибудь жил в доме? — спросила она. — Не в казарме, не в клетке, не на базе. В обычном доме.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Меня забрали в пять лет. Всё, что было до этого, детский дом. Там были комнаты, но это не дом. Это место, где ты ждёшь, когда тебя заберут.

— А после?

— Казармы. Тренировочные лагеря. Конспиративные квартиры. Бункеры. Клетки. Я жил везде, где можно запереть оружие.

— А это место? — она обвела рукой комнату. — Чем оно отличается?

Он задумался. Вопрос был простым, но ответ нет. Потому что он никогда не думал о местах в таких категориях. Место было либо безопасным, либо нет. Либо пригодным для обороны, либо нет. Либо своим, либо чужим. А этот дом...

— Здесь ты, — сказал он наконец. — Поэтому он другой.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было.

Она прошла через короткий коридор во вторую половину дома. В коридоре было темно, только полоска света из главной комнаты падала на дощатый пол. Эля остановилась у книжной полки, той самой, которую заметила, когда вошла. Провела пальцами по корешкам. Пыльные, потрескавшиеся, пахнущие временем. Толстой, Достоевский, Чехов, классический набор русского интеллигента. И тетрадь. Простая, в клеёнчатой обложке, с пожелтевшими страницами. Та самая, о которой говорил Кирьян.

— Дневник лесника, — сказала она, беря тетрадь в руки. — Можно?

— Это твой дом. На время. Можешь всё.

Она открыла тетрадь. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. «Сегодня десятый день, как их нет. Я всё ещё жду. Печь топлю каждый вечер на случай, если они вернутся и замёрзнут. Знаю, что не вернутся. Но топлю ».

Эля закрыла тетрадь. Не сейчас. Она прочитает это позже, когда будет готова. Когда сможет думать о чужой потере, не примеряя её на себя. Сейчас нет. Сейчас у неё было то, чего у лесника уже не было: надежда. Живая. Рядом. Держащая её за руку.

Она поставила тетрадь обратно на полку. Посмотрела на Германа.

— Пойдём. Покажешь ту комнату.

Комната была маленькой, но уютной: кровать с деревянной спинкой, тумбочка, стул, окно. На подоконнике старая керосиновая лампа, ещё от лесника. На стене выцветшая фотография в рамке: женщина с ребёнком на руках, снятая, наверное, полвека назад. Семья лесника? Или просто картинка, которую он повесил, чтобы не чувствовать себя одиноким?

— Здесь хорошо, — сказала Эля.

— Да.

— Мы останемся здесь? Надолго?

— На сколько понадобится. Пока не найдём Марту. Пока не поймём, что делать дальше.

— А что дальше?

— Я убью его.

Она не вздрогнула. Не стала отговаривать. Просто кивнула. Потому что это было не убийство. Это было правосудие. То, которое не вершится в судах, потому что у таких, как Александр Романов, суды куплены. То, которое вершится в темноте, без свидетелей, без протоколов. То, которое Герман умел вершить лучше всех.

— Но не сегодня, — сказала она.

— Не сегодня, — согласился он.

— Сегодня будь со мной.

Она села на кровать. Похлопала ладонью по одеялу, приглашая его сесть рядом. Он сел, осторожно, как и в первый раз. Она взяла его за руку, переплела свои пальцы с его.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что угодно. Что ты помнишь. Из жизни до намордника.

— Я почти ничего не помню. Только обрывки.

— Какие?

Он помолчал. Воспоминания были похожи на старые фотографии, выцветшие до почти полной белизны. Но кое-что осталось.

— Запах, — сказал он. — Я помню запах. Скошенной травы. И ещё молока. Тёплого. Как будто меня кормили.

— Мать?

— Может быть. Я не помню её лица. Только руки. Большие. Тёплые.

— А ещё?

— Ещё холод. Я помню холод. Мне было, наверное, пять. Или шесть. Меня везли в машине. Была зима. Я смотрел в окно, а там был снег. Много снега. И лес. И я думал: «Красиво». А потом меня вытащили из машины и отвели в здание. Там было темно и пахло железом. И снега больше не было.

— Это когда тебя забрали?

— Да. Я не знал, что меня забирают. Думал, привезли в гости. Оказалось — навсегда.

Эля сжала его ладонь. Она не знала, что сказать. Да и что тут можно сказать человеку, у которого украли детство? Которого превратили в оружие и даже не оставили воспоминаний о нормальной жизни?

— У тебя будет другая жизнь, — сказала она. — Сейчас. Здесь. Мы начнём сначала.

— Я не умею «сначала».

— Научишься. Как научился держать меня за руку. Как научился целовать. Как научился не убивать, когда я смотрю. Ты учишься быстрее, чем думаешь.

Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время в его глазах не было ни страха, ни сомнения. Только что-то похожее на надежду. Хрупкую, ещё не оперившуюся, но живую.

_____

Это началось в пятом часу утра.

Герман понял это сразу, по первым признакам, которые он знал слишком хорошо. Лёгкий тремор в пальцах. Сухость во рту, которую не снимала вода. Холодный пот, выступивший на лбу, хотя в комнате было тепло от печи. Он сидел на стуле у окна, где провёл последние несколько часов, и смотрел на спящую Элю. Когда пальцы начали дрожать, он сжал их в кулак, медленно, чтобы не разбудить её скрипом суставов. Но он знал: это только начало.

Ломка возвращалась.

Прошло почти две недели с тех пор, как Кирьян вытащил его из ямы. Две недели без «пыли», дешёвого синтетического дерьма, которым его кололи каждые два дня, чтобы держать управляемым. Организм, ослабленный ранами и недоеданием, держался дольше, чем он ожидал. Но теперь ресурсы иссякли. Тело требовало дозу. Кричало о ней каждой клеткой.

Первая волна была мягкой, так, предупредительный выстрел. Он пересидел её на стуле, стиснув зубы. Эля спала. Он не хотел будить её. Не хотел, чтобы она видела.

Но вторая волна накрыла его через двадцать минут.

Он понял, что не удержит её. Не в этот раз. Мышцы начали сокращаться сами собой, сначала мелко, потом всё сильнее. Спину выгнуло дугой. Челюсть, и без того искалеченная, забилась в дробь, и он прикусил край губы, чтобы не застонать. Кровь, солёная, горячая, потекла по подбородку.

И тогда Эля проснулась.

Не от звука, он не издал ни звука. От тишины. От того, что тишина вдруг стала неправильной, напряжённой, звенящей, полной чего-то страшного. Она открыла глаза и увидела его: он сидел на полу у стены, сжимая голову руками, и всё его тело сотрясалось, как в эпилептическом припадке.

— Герман!

Она скатилась с кровати, упала на колени рядом с ним.

— Что с тобой? Что происходит?!

— Ломка, — выдавил он сквозь зубы. — Уйди.

— Нет.

— Уйди! Я не контролирую...

Он не договорил. Новая судорога прошла по телу, жёсткая, как удар током. Он рухнул на бок, и его вырвало желчью прямо на дощатый пол. В желудке почти ничего не было, только вода, которую он выпил час назад. Желчь была горькой, зелёной, и после неё во рту остался вкус металла.

Эля не ушла.

Она подползла к нему, ухватила за плечи, попыталась удержать. Но он был слишком сильным даже сейчас, мышцы, натренированные десятилетиями, сокращались с чудовищной мощью. Он отшвырнул её, неосознанно, просто потому что тело билось и не различало препятствий. Она ударилась плечом о ножку кровати, но тут же поднялась и снова оказалась рядом.

— Я здесь, — сказала она. — Я с тобой. Терпи.

Она повторяла эти слова снова и снова, как молитву. Те же слова, что он говорил ей когда-то, там, в подвале, когда она умирала от страха, а он стоял у двери и обещал, что никто не войдёт. Теперь она возвращала их ему. Круг замкнулся. И он слышал её сквозь вой.

— Терпи. Дыши. Я держу тебя.

Она не держала, она не могла удержать человека, который был вдвое тяжелее и втрое сильнее. Но она обхватила его голову руками и прижала к своей груди. Он уткнулся лицом в её свитер, мокрый от пота, пахнущий желчью и кровью, и затих на секунду. Всего на секунду. Но ей хватило.

А потом накрыла третья волна. Самая страшная.

Ломка била уже не только по телу. Она била по разуму.

Герман перестал узнавать комнату. Стены поплыли, исказились, стали чужими. Огонь в печи превратился в пламя пожара, того самого, из которого он выносил её на руках. Пол под ним стал бетонным полом ямы. А руки, которые держали его голову, руки Эли, стали руками врага.

Рефлекс убийцы сработал быстрее мысли.

Его ладонь взлетела и сомкнулась на её горле. Быстро. Жёстко. Так, как его учили: большой палец на сонную артерию, остальные на позвоночник. Сжать, и через пять секунд цель отключится. Через пятнадцать умрёт. Он сделал это автоматически, не думая, не выбирая, просто выполняя программу, вбитую в него двадцатью годами тренировок.

Эля захрипела.

Её горло, то самое, на котором ещё не зажили синяки от пальцев Александра, снова оказалось в тисках. Её тело среагировало раньше, чем разум. Память тела, та, что глубже сознания, та, что хранит каждое прикосновение, каждый удар, каждую боль, закричала: «Беги! Замри! Спрячься!» Сердце заколотилось где-то в горле. Лёгкие сжались, отказываясь вдыхать. Перед глазами поплыли круги, красные, чёрные, золотые.

Она могла закричать. Могла ударить его, руками, ногами, чем угодно. Могла попытаться вырваться.

Но она не сделала ничего из этого.

Потому что сквозь пелену паники, сквозь ужас, сквозь память о руках Александра на своём горле она видела его глаза. И они были не злые. Не жестокие. Они были пустые. Стеклянные. Как будто его выключили. Как будто внутри никого не было.

И она поняла: это не он. Это ломка. Это яд, который в него влили. Это программа, которую в него вшили. Он не хочет её убивать. Он вообще не хочет. Он просто сломался. И она единственная, кто может его починить.

— Герман, — прохрипела она.

Её голос был слабым, сдавленным, едва слышным. Но она знала: он услышит. Он всегда слышал её, даже в наморднике, даже в клетке, даже в яме. Её голос был единственным, что пробивалось сквозь любую броню.

— Это я. Это Эля.

Он моргнул.

Что-то изменилось в его глазах, едва заметно, как рябь на воде. Пустота начала отступать.

— Эля...

— Да. Это я. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Отпусти.

Его пальцы разжались. Не сразу, медленно, как будто каждое движение требовало неимоверного усилия. Но они разжались. Его рука упала на пол, бессильная, дрожащая. Он отдёрнулся от неё резко, как от огня. Отполз к стене, вжался в неё спиной, подтянул колени к груди.

И тогда она увидела ужас в его глазах.

Не боль. Не страх. Ужас. Ужас от того, что он сделал. Ужас от того, кем он был. Ужас, который был сильнее любой физической боли.

— Прости... — его голос сорвался. — Я... я чуть не...

— Ты остановился.

— Я мог убить тебя.

— Но не убил.

— Я не контролировал...

— Ты остановился, — повторила она твёрдо. — Ты слышишь? Ты. Остановился. Ты не зверь. Ты человек.

Она подползла к нему. Её горло саднило, там, где сомкнулись его пальцы, уже наливался новый синяк поверх старых. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Каждая клетка её тела кричала: «Не приближайся! Он опасен! Беги!» Но она ползла. Потому что он был важнее её страха. Потому что она знала: если она сейчас отшатнётся, он не простит себя. Никогда. И это убьёт его вернее любой ломки.

Она добралась до него. Взяла его лицо в свои ладони, мокрые, холодные, дрожащие, и заставила посмотреть на неё.

— Ты не зверь. Ты человек.

— Я ударил тебя...

— Нет. Ты не ударил. Твой рефлекс сработал. Но ты остановил его. Ты выбрал отпустить. Это и есть быть человеком. Не быть идеальным. Не быть непогрешимым. А выбирать. Каждый раз. Заново.

Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить. Двадцать лет ему говорили, что он зверь. Двадцать лет его учили, что его единственная ценность в послушании и силе. Двадцать лет он убивал, не думая, не выбирая, просто выполняя приказы. А теперь она говорила ему, что он человек. Что его выбор имеет значение. Что он может ошибаться и всё равно оставаться собой.

— Я не знаю, кто я, — прошептал он.

— Я знаю. Ты тот, кто пересёк ад, чтобы вернуться ко мне. Ты тот, кто держал меня за руку, когда мне было страшно. Ты тот, кто сейчас сидит на полу в старом доме и трясётся от ломки, но всё равно пытается защитить меня. Даже когда защищать нужно от себя.

Он закрыл глаза. И заплакал.

Не так, как плачут люди, с рыданиями, со слезами, с дрожащими губами. По-другому. Скупо. Сдержанно. Слёзы текли по его изуродованным щекам, редкие, тяжёлые, как капли расплавленного свинца. Церберов не учили плакать. Но он плакал. И это было самое человеческое, что она когда-либо видела.

Она обняла его. Прижала к себе. Его голова легла на её плечо, тяжёлая, горячая. Его тело всё ещё дрожало, но уже не от ломки. От облегчения. От того, что она здесь. Что она не ушла. Что она всё ещё держит его.

_____

Они просидели так до рассвета.

Рассвет прокрался в окно незаметно, сначала серая полоска над лесом, потом робкий луч, скользнувший по полу. Герман уже не дрожал. Ломка отпустила, не насовсем, он знал, что она вернётся, но сейчас, в эти минуты, ему было легче. Эля всё ещё держала его, хотя её руки затекли, а спина ныла от долгого сидения на полу.

— Ты меня держишь, — сказал он. — А должна бояться.

— Почему должна?

— Потому что я опасен. Я только что доказал это.

— Ты только что доказал, что можешь остановиться. Даже когда твой собственный мозг против тебя. Это не опасность. Это сила.

— Странная сила.

— Самая важная. Та, которую не вкладывают тренировками. Её либо выбираешь, либо нет. Ты выбрал.

Он помолчал. Потом сказал, тихо, почти шёпотом:

— Если это повторится... если я снова... — он запнулся, не в силах произнести слово «ударю» или «задушу». — Ты должна обещать мне одну вещь.

— Какую?

— Если я не остановлюсь уходи. Беги. Зови Кирьяна. Делай что угодно, но не оставайся рядом. Я не прощу себе, если...

— Ты остановишься, — перебила она.

— Ты не знаешь.

— Знаю и я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Она сказала это так просто, так буднично, как говорят «воду вскипяти» или «дверь закрой». И от этой простоты у него перехватило дыхание. Он не знал, что ответить. Да и не нужно было.

_____

Кирьян и Мика вернулись в седьмом часу утра.

Они остановили машину на опушке и последние триста метров прошли пешком, Кирьян настоял. «Незачем светить колею», — сказал он, и Мика, ворча, потащился за ним с рюкзаком, полным консервов. Утро было серым, туманным, лес стоял мокрый и тихий, как после бани. Где-то вдалеке куковала кукушка, равнодушно, монотонно, как метроном.

Они вошли в дом, стараясь не шуметь. Кирьян первым делом оглядел помещение, оценил обстановку. Печь прогорела, но угли ещё тлели. На столе нетронутая кружка с водой. На полу, в углу, тряпка, которой явно что-то вытирали. И запах. Слабый, почти выветрившийся, но различимый: желчь, пот, кровь. Кирьян всё понял без слов.

Он прошёл в спальню и остановился в дверях.

Герман и Эля спали на полу. Не на кровати, на полу, на старом одеяле, которое она, видимо, стащила с кровати, когда начался приступ. Эля свернулась клубком у него на груди, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнимал её, даже во сне, даже после всего, что случилось, защищая. Его рука лежала на её спине, прикрывая от невидимой угрозы. Её ладонь на его груди, там, где сердце. Их пальцы были сплетены, во сне, безотчётно, как будто даже в забытьи они не хотели размыкать рук.

На её шее Кирьян заметил новый синяк, багровый, свежий, поверх старых, жёлтых. Он посмотрел на руки Германа. На костяшках никаких следов удара. Это был не удар. Это был захват.

Кирьян всё понял. И ничего не сказал.

Мика, подошедший сзади, заглянул через его плечо. Открыл было рот и осёкся. Кирьян молча покачал головой: не сейчас. Мика кивнул. Даже он, при всей своей болтливости, понимал: есть моменты, которые не требуют комментариев. Которые нужно просто принять и уйти, оставив их вдвоём.

Они вернулись в главную комнату. Кирьян начал разгружать припасы: консервы, хлеб, медикаменты, две бутылки чистой воды. Мика сел за стол, открыл ноутбук, но не включил. Просто сидел и смотрел в тёмный экран.

— Это ломка, да? — спросил он тихо.

— Да.

— Я думал, он уже отошёл.

— Ломка это не простуда, Мика. Она возвращается. Волнами. Иногда слабыми, иногда такими. Ему могли колоть эту дрянь месяцами. Организм будет вычищать её долго.

— И что нам делать?

— Ничего. Просто быть рядом. Помогать, когда попросит. И не лезть, когда не просит.

Мика помолчал. Потом сказал:

— Я видел синяк у неё на шее.

— Я тоже.

— Он что, душил её?

— Да. И остановился. Это главное.

— А если бы не остановился?

Кирьян повернулся к нему. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда мы бы хоронили её. А его следом. Но он остановился. Поэтому мы не хороним никого. Поэтому мы здесь. Поэтому мы будем рядом. Понял?

— Понял.

Мика включил ноутбук. Пальцы привычно забегали по клавиатуре. Но мысли его были не в коде. Они были там, в соседней комнате, где на полу спали двое людей, прошедших через ад и выбравшихся, пока что, на этом отрезке пути, живыми.

_____

Эля проснулась первой.

Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок был незнакомым, деревянные балки, паутина в углу. Свет был серым, утренним. Пахло дымом и лесом. И ещё им. Его кожа пахла солью и металлом. Его дыхание было ровным, глубоким, он спал. Впервые за несколько суток по-настоящему, без привычки просыпаться от каждого шороха.

Она не двигалась. Боялась разбудить. Просто лежала и слушала его сердце, ровное, сильное, живое. Её горло саднило. Она осторожно коснулась пальцами шеи, там, где его ладонь оставила новый след поверх старых. Болит. Но это была другая боль. Не та, что от ударов Александра, холодная, унизительная, рассчитанная на то, чтобы сломать. Эта была случайной. Побочным эффектом. Болью, которая пришла не от злобы, а от болезни. И она могла её простить. Уже простила.

— Ты не спишь, — сказал он, не открывая глаз.

— Как ты узнал?

— Дыхание изменилось. Ты дышишь по-другому, когда просыпаешься.

— Ты меня изучил.

— Да.

Она чуть улыбнулась. Он открыл глаза. Посмотрел на неё, и первое, что он увидел, был синяк на её горле. Его лицо изменилось мгновенно: сжались челюсти, потемнели глаза. Он поднял руку и отдёрнул её, не коснувшись.

— Это я сделал.

— Это ломка сделала.

— Я.

— Герман. Посмотри на меня.

Он посмотрел. Она выдержала его взгляд, прямой, тяжёлый, полный вины.

— Я не боюсь тебя. Я не злюсь. Я не уйду. Ты понял?

— Но...

— Никаких «но». Ты остановился. Это всё, что имеет значение. Остальное заживёт. Как зажили вот эти, — она коснулась своих старых синяков на запястьях. — И эти, — она коснулась шеи. — И те, что внутри. Всё заживает. Нужно только время.

Он ничего не ответил. Но его рука нашла её ладонь и сжала. Осторожно. Так, как он учился.

И это было достаточно.

_____

День прошёл в тишине. Кирьян возился с печью, прочищал дымоход, забитый старой золой. Мика сидел на крыльце с ноутбуком, ловил сигнал и чертыхался сквозь зубы. Герман спал, впервые за несколько суток по-настоящему, глубоко, без снов. Эля, оставив его на кровати, вышла на крыльцо и села рядом с Микой.

— Как связь? — спросила она.

— Дерьмово. Но я поймал обрывок полицейской волны. Они всё ещё ищут нас в городе. До леса пока не добрались. Дай им пару дней и сюда нагрянут.

— У нас есть пара дней?

— Может, больше. Я пустил ложный след, засветил ваши лица на камере в другом районе. Они думают, вы на севере. Это выиграет нам время.

— Ты умный, Мика.

— Я знаю. Но всё равно боюсь.

— Я тоже.

Он повернулся к ней. Посмотрел на её шею, синяк расцвёл всеми оттенками фиолетового, но она не прятала его. Не заматывала шарфом. Не маскировала. Просто носила, как носят шрамы. Как носят память.

— У тебя там... — он неуверенно показал пальцем. — Это он?

— Да.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это был не он. Это была болезнь. А он тот, кто остановился. Я злюсь на тех, кто сделал его таким. На тех, кто посадил его на «пыль». На Александра. На систему, которая выращивает церберов. Но не на него. Никогда на него.

Мика помолчал. Потом снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.

— Знаешь, когда я был мелким, у меня был сосед. Дядька с обожжённым лицом, на пожаре пострадал. Все дети его боялись. А я нет. Потому что он однажды починил мне велик. Бесплатно. Просто так. И я понял: шрамы это не про злость. Это про то, через что человек прошёл.

— У него много шрамов, — сказала Эля.

— У тебя тоже.

Она машинально коснулась синяков на запястьях.

— Это другое.

— Нет. Не другое. Шрамы они все одинаковые. Снаружи или внутри, неважно. Они просто показывают: «Я выжил». Или «Я выжила». И ты выжила. И он выжил. И мы все тут выжившие. Кроме тех, кто нас ломал. Они ещё нет. Но будут.

Эля ничего не ответила. Просто сидела и смотрела на лес. И где-то в глубине души, там, где ещё не зажили раны, оставленные Александром, она чувствовала, как гнев сменяется чем-то другим. Не прощением. Нет, прощения не будет. Но принятием. Принятием того факта, что она здесь. Что она жива. Что её окружают люди, которые не предадут. И что теперь её очередь быть сильной.

_____

Вечером Кирьян разжёг печь заново. Мика, ворча, налаживал антенну на чердаке, сигнал был слабым, но ему удалось поймать новостную сводку. Особняк Романовых оцеплен. Полиция ведёт расследование. Александр Романов сделал заявление для прессы: «Моя жена была похищена неизвестными. Я требую её немедленного возвращения и обещаю награду за любую информацию».

— Похищена, — фыркнул Мика. — Какой лицемер. Он же сам её мучил.

— Он не может сказать правду, — отозвался Кирьян. — Репутация. Скандал. Партнёры. Поэтому он будет играть роль безутешного мужа.

— А мы роль похитителей. Прекрасно.

— Мы роль спасителей. Это разные роли.

Герман стоял у окна. Слушал. Не участвовал. Его пальцы машинально поглаживали то место на ладони, где ещё недавно лежала её рука.

— Я убью его, — сказал он. Не громко. Не с пафосом. Просто констатировал факт, как констатируют погоду.

Кирьян посмотрел на него.

— Не сейчас.

— Знаю. Но когда придёт время я убью его. Медленно. Как обещал.

— Мы поможем.

— Я нет, — подал голос Мика. — Я лучше тут посижу. С ноутбуком. У меня нет желания смотреть на медленное убийство.

— Ты и не будешь смотреть, — сказал Кирьян. — Ты будешь глушить их связь и вскрывать их серверы. Как всегда.

— А, ну это можно. Это я люблю.

Эля, сидевшая на диване с дневником лесника в руках, подняла голову.

— Мы все устали, — сказала она. — Давайте просто побудем. Без планов. Без разговоров о смерти. Хотя бы один вечер.

Все замолчали. Потому что она была права. И потому что её голос, тихий, но твёрдый, звучал как приказ. Не командирский. Другой. Как приказ женщины, которая прошла через ад и теперь знает цену тишине.

Кирьян разлил чай по кружкам. Мика закрыл ноутбук. Герман отошёл от окна и сел рядом с Элей. Она положила голову ему на плечо.

И в старом доме, посреди леса, наступил покой. Хрупкий, временный, но настоящий. Как передышка между боями. Как тишина между грозовыми раскатами. Как обещание того, что когда-нибудь, может быть, не сегодня, но когда-нибудь, они смогут жить без страха. Без погони. Без ломки. Без мести. Просто жить. Вместе. Вчетвером.

И это «когда-нибудь» стоило того, чтобы ждать. Стоило того, чтобы бороться. Стоило того, чтобы терпеть.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Он ждёт своего часа, чтобы вспыхнуть снова.

И этот час ещё наступит.

Глава 12. Разговор у камина

Ночь опустилась на лес быстро, по-осеннему, без сумерек. Только что за окном было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Ветер стих, и тишина стала такой глубокой, что было слышно, как потрескивают дрова в печи и как где-то на чердаке возится Мика, налаживая свою бесконечную антенну.

Эля уснула час назад. Она легла в спальне, на той самой кровати с деревянной спинкой, и Герман укрыл её одеялом, старым, колючим, но тёплым. Он постоял над ней минуту, глядя на то, как её лицо разглаживается во сне, как уходит напряжение из сжатых плеч, как она вздыхает, глубоко, ровно, спокойно. Живая. В безопасности. Рядом.

Потом он вышел в главную комнату и сел у камина.

Огонь горел уже третий час. Кирьян подбрасывал дрова, размеренно, без спешки, как человек, который привык поддерживать огонь в самых разных обстоятельствах: в лесу, в заброшенных домах, в бочках на пустырях. Он сидел на старом стуле, вытянув ноги к огню, и курил. Дым от сигареты поднимался к потолку, смешиваясь с дымом от печи, и в комнате стоял тот особенный запах, который бывает только в старых домах: дерево, табак, зола, время.

Герман сел на пол у камина, не на стул, не на диван, а на пол. Он всегда садился на пол. Привычка, которую он не осознавал: в яме не было стульев, в клетке не было диванов. Пол был единственной поверхностью, которой он доверял. Твёрдая. Надёжная. Не предаст.

Кирьян протянул ему сигарету. Герман качнул головой:

— Не курю.

— А я и не знал.

— Меня не учили. Сказали, вредит дыхалке. Убийца с плохой дыхалкой, плохой убийца.

— Логично, — Кирьян хмыкнул. — Хотя убийца с хорошей дыхалкой, тоже так себе карьерная перспектива.

— Я не выбирал карьеру.

— Никто из нас не выбирал.

Они замолчали. Огонь потрескивал. Где-то на чердаке Мика уронил что-то металлическое и выругался вполголоса. Кирьян усмехнулся, привычно, тепло, как усмехаются над младшим братом, который вечно попадает в неприятности.

— Ты изменился, брат, — сказал он.

Герман не ответил сразу. Он смотрел на огонь, на то, как пламя лижет почерневшее дерево, как угли рассыпаются искрами, как дым уходит в трубу. Огонь был живым. Огонь был честным. Огонь не врал.

— Я не знаю, надолго ли, — сказал он наконец.

— Навсегда.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Я видел, как люди меняются. По-настоящему, не на день, не на неделю. Когда что-то внутри переключается. Как тумблер. У тебя переключилось.

Герман перевёл взгляд с огня на Кирьяна.

— Что именно?

— Она тебя вытащила. Не просто из ямы, из ямы тебя я вытащил, уж прости за банальность. Она вытащила тебя из того, во что тебя превратили. Из программы. Из рефлексов. Из двадцати лет тренировок, которые говорили тебе: ты зверь, ты оружие, ты не человек.

Кирьян затянулся, выпустил дым.

— Я видел тебя неделю назад. Ты сидел в углу, как загнанный пёс, и смотрел на всех так, будто ждал удара. А сейчас ты сидишь у камина, и твоя женщина спит в соседней комнате, и ты не проверяешь дверь каждые пять минут. Это называется «изменился».

Герман опустил голову. Его пальцы машинально коснулись ладони, той, которую ещё недавно сжимала Эля. Он всё ещё чувствовал её тепло. Или ему казалось, что чувствовал.

— Я чуть не убил её, — сказал он. — Сегодня ночью.

Кирьян не пошевелился. Не отвёл взгляд. Не сделал вид, что не расслышал.

— Я знаю.

— Откуда?

— Видел синяк. На её шее. Свежий. И твои пальцы... Я сопоставил.

— И ты не скажешь, что это был не я?

— Это был ты. Но это была не твоя воля. Это важно.

— Важно для кого? Для неё? — Герман поднял голову. В его глазах снова была та пустота, которую Кирьян видел в первый день. — Она говорит то же самое. «Ты остановился. Это главное». Но если бы я не остановился? Если бы ломка оказалась сильнее?

— Тогда бы ты убил её, — сказал Кирьян спокойно. — А потом убил бы себя. Или я убил бы тебя. И всё закончилось бы здесь, в этом лесу, в этом доме.

Тишина. Огонь трещал.

— Но ты остановился, — продолжил Кирьян твёрже. — Ты. Остановился. Не ломка отпустила, ломка как раз требовала продолжать. Твой рефлекс требовал убить. Двадцать лет тренировок требовали завершить захват. А ты остановился. И знаешь, что это такое?

— Что?

— Это и есть выбор. Не когда ты сидишь в кресле, пьёшь чай и думаешь: «А поступлю-ка я правильно». Нет. Выбор, это когда тебя ломает пополам, когда твой собственный мозг против тебя, когда всё, чему тебя учили, кричит: «Убей!», а ты говоришь: «Нет». Это и есть быть человеком. Не идеальным. Не святым. А тем, кто может сказать «нет» собственной природе.

Герман долго молчал. Потом спросил:

— Ты говоришь так, будто знаешь.

— Знаю.

— Откуда?

Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка. Откинулся на спинку стула. Посмотрел в огонь, долго, как будто видел там что-то, чего не видел Герман.

— Я не всегда был тем, кто вытаскивает людей из ям, — сказал он. — Когда-то я работал на другую сторону.

— Ты был врагом?

— Нет. Я был наёмником. Тем, кто делает грязную работу за деньги. Не из идейных соображений, просто потому что платили. Я был хорош в этом. Очень хорош. Меня нанимали, когда нужно было решить проблему быстро и без свидетелей.

— И что случилось?

— Случился заказ. Обычный, так мне сказали. Убрать человека. Дали адрес, фото, аванс. Я приехал. Зашёл в квартиру. А там женщина. И ребёнок. Мальчик, лет пяти. Спал в кроватке.

Кирьян замолчал. Достал ещё одну сигарету, но не закурил, просто вертел в пальцах.

— Я стоял над ним и думал: «Это просто работа. Ты делал это раньше. Сделай и сейчас». И не мог. Что-то сломалось. Тумблер. Я посмотрел на него и увидел не цель. Увидел человека. Маленького. Спящего. Который не сделал мне ничего плохого. Я развернулся и ушёл. Заказчика предупредил: если тронешь их, я вернусь за тобой. И он не тронул. А я перестал быть наёмником.

Герман слушал. Не перебивал.

— Это и есть выбор, — сказал Кирьян. — Не когда легко. Когда трудно. Когда вся твоя жизнь кричит: «Делай как привык!» А ты говоришь: «Нет». Ты сделал это сегодня. Она знает. И я знаю. И ты знаешь.

— Я не чувствую, что сделал.

— Потому что ты помнишь только то, что чуть не убил. А она помнит, что ты остановился. И это правда. Обе версии правда. Но жить с какой из них, выбирать тебе.

Герман посмотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня сомкнулись на её горле. Те самые, которые вчера держали её ладонь. Те самые, которые завтра будут держать оружие, чтобы защитить её. Он сжал их в кулаки, медленно, до побелевших костяшек. Потом разжал.

— Я выберу её версию, — сказал он.

— Правильно.

— Но я не забуду свою.

— И это правильно.

Герман долго молчал. Огонь в камине почти прогорел, только угли ещё тлели, красные и золотые, как засыпающий зверь.

— Я не знаю, как жить с тем, что я сделал, — сказал он наконец.

— С тем, что чуть не убил её?

— Нет. С тем, что я убивал. Раньше. Годами. Тех, кого приказывали. Я не считал. Не запоминал лиц. Они были просто целями. Но теперь... теперь я вижу их. Во сне. Иногда когда не сплю. Они смотрят на меня. И я не знаю, что им сказать.

Кирьян помолчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины:

— Ты хочешь знать, что я думаю?

— Да.

— Я думаю, что ты им ничего не должен говорить. Потому что они мертвы. А мёртвым не нужны слова. Мёртвым нужно только одно, чтобы их смерть что-то значила. Не для них. Для живых.

— И что значит их смерть?

— Это решать тебе. Ты можешь провести остаток жизни, истязая себя виной. И тогда их смерть будет значить только то, что одним убийцей стало больше. А можешь использовать то, чему тебя научили, чтобы защищать. Спасать. Охранять. И тогда их смерть станет частью чего-то большего. Не искуплением, искупления не бывает. Но смыслом. Тем смыслом, который ты сам в это вложишь.

Герман поднял голову. Посмотрел на Кирьяна.

— Ты говоришь как священник.

— Я говорю как человек, который убивал. Не так много, как ты. Но убивал. И я сделал выбор. Не тот, который стирает прошлое, его не стереть. А тот, который даёт будущему шанс.

— Какой шанс?

— Шанс быть другим. Не тем, кем тебя сделали. А тем, кем ты сам решил стать.

Герман кивнул. Медленно. Но в этом кивке было что-то новое. Не согласие, принятие. Принятие того, что прошлое не исчезнет. Но оно может стать фундаментом. Не тюрьмой. Фундаментом, на котором можно построить что-то другое.

— Я хочу стать тем, кто защищает, — сказал он.

— Ты уже стал.

— Нет. Я только учусь.

— Это и значит стал. Тот, кто учится, уже не тот, кем был.

Огонь прогорел до углей. Кирьян подбросил ещё одно полено, последнее из связки, которую они нашли в подвале. Завтра нужно будет идти за дровами в лес. Завтра нужно будет думать о связи с Мартой, о плане дальнейших действий, о том, как долго они смогут оставаться в этом доме незамеченными. Завтра будет много дел.

Но сегодня была ночь. И разговор. И тишина.

— Расскажи мне о Мике, — попросил вдруг Герман.

— Что именно?

— Как ты его нашёл. Я слышал версию для Эли. Теперь расскажи настоящую.

Кирьян усмехнулся.

— А ты наблюдательный.

— Меня учили.

— Настоящая версия... — Кирьян помолчал. — Настоящая версия, он пытался взломать счета Романовых. Не из интереса, из мести. У него был брат. Старший. Работал на Александра, мелкая сошка, что-то связанное с логистикой. И однажды он увидел то, чего не должен был видеть. Его убрали. Инсценировали самоубийство. Мика знал, что это не самоубийство. Он начал копать и докопался. Его вычислили. Когда я нашёл его в серверной, он был не просто напуган, он был обречён. За ним уже ехали. Я вытащил его за пять минут до того, как туда ворвались люди Александра.

— Поэтому он помогает нам.

— Да. Это личное. Как и у тебя. Как и у меня. Как и у Эли. Мы все здесь, потому что Александр Романов перешёл дорогу каждому из нас. Он не просто враг. Он точка пересечения. И когда-нибудь мы доберёмся до него.

Герман кивнул. Медленно. Обдуманно.

— Доберёмся.

— Но не сегодня.

— Не сегодня.

Кирьян встал, потянулся, размял затёкшие плечи. Подошёл к окну, выглянул в темноту. Лес стоял чёрный и тихий, только где-то далеко, на трассе, мелькнули чьи-то фары и исчезли.

— Знаешь, что я понял за эти годы? — сказал он, не оборачиваясь. — Мы все приходим в этот мир сломанными. Кого-то ломают люди, как тебя. Кого-то обстоятельства, как меня. Кого-то одиночество, как Мику. Кого-то жестокость, как Элю. Но это не конец. Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Может быть, с зазорами. Но собрать.

— Как этот дом, — сказал Герман.

Кирьян обернулся.

— Что?

— Ты сказал: сломанное можно собрать. Этот дом был сломан. Лесник умер, крыша текла, печь не работала. А теперь здесь живут люди. И печь греет. И крыша держит. Его не починили до конца, вон, в углу всё ещё капает, когда сильный дождь, и половицы скрипят. Но он стоит. И выполняет свою работу. Он дом. Не дворец. Не крепость. Но дом.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом на стены, на печь, на потолочные балки, потемневшие от времени. Усмехнулся.

— Хорошая метафора.

— Я не знаю, что такое «метафора».

— Это когда говоришь одно, а имеешь в виду другое.

— Тогда да. Хорошая метафора.

— Чёрт возьми, — Кирьян покачал головой. — Ты только что пошутил?

— Нет.

— Пошутил. Определённо пошутил.

— Я не умею шутить.

— Уже умеешь.

Герман не ответил. Но уголок его изуродованного рта, того самого, который она целовала вчера, чуть дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я, кажется, пропустил что-то важное, — пробормотал он. — Вы тут сидите, разговариваете, как два философа. А я на чердаке паука прибил. Вот такого, — он развёл руки, показывая размер. — И никто не пришёл меня спасать.

— Ты же сам говорил, что не умеешь бояться, — сказал Кирьян.

— Я умею не бояться кода. А пауки, это другое.

— Паук был ядовитый?

— Откуда я знаю?! Я не спрашивал! Он просто был огромный!

Герман посмотрел на Мику. Потом на Кирьяна. Потом на дверь в спальню, за которой спала Эля.

— Я рад, что ты здесь, — сказал он Мике.

Тот замер. Поправил очки.

— Ты... что?

— Я рад, что ты здесь. И Кирьян. И Эля. Я никогда... — он запнулся, подбирая слова, — у меня никогда не было команды. Только хозяева. Только приказы. А вы не приказы. Вы другое.

Мика шмыгнул носом. Кажется, он был тронут, хотя никогда в жизни не признал бы этого.

— Слушай, если ты сейчас начнёшь нас всех обнимать, я за себя не ручаюсь, — сказал он. — У меня аллергия на эмоции.

— У тебя аллергия на всё, — буркнул Кирьян.

— И на пауков!

— Пауки не в счёт.

Герман не обнял никого. Он просто сидел у камина и смотрел на огонь. Но где-то внутри, там, где ещё неделю назад была пустота, теперь росло что-то новое. Маленькое. Хрупкое. Но живое.

Привязанность. Не к месту. К людям. К тем, кто рискнул жизнью ради него. К тем, кто не бросил. К тем, кто верил, что он человек, даже когда он сам в это не верил.

_____

Под утро, когда Мика снова уполз на чердак, на этот раз спать, а Кирьян задремал на стуле, Герман встал и прошёл в спальню. Эля спала всё в той же позе, свернувшись клубком, поджав руки к груди. Он сел на пол рядом с кроватью, привычка, от которой он не мог избавиться, и просто смотрел на неё.

Она была здесь. Живая. Рядом.

Он вспомнил слова Кирьяна:«Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Но собрать».

И он подумал: может быть, он уже начал собирать себя. Медленно. Кусочек за кусочком. Не для себя, для неё. Чтобы она могла положить голову ему на плечо и не бояться. Чтобы она могла уснуть рядом и не вздрагивать. Чтобы она могла сказать «я люблю тебя» и знать, что он услышит. И ответит.

Он ещё не умел отвечать. Но он учился.

Рассвет за окном был серым и тихим. Лес просыпался медленно, сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Герман смотрел, как свет ложится на лицо Эли, мягкий, золотистый, тёплый.

И впервые за долгое время он подумал: «Я хочу жить».

Не выживать. Не драться. Не убивать. А жить. С ней. С ними. В этом доме. В этом лесу. В этом мире.

Это было новое чувство. Непривычное. Почти болезненное. Но он принял его.

Потому что теперь у него было ради чего жить.

И ради кого.

_____

Она открыла глаза. Не сразу, сначала ресницы дрогнули, потом взгляд сфокусировался, и она увидела его: он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё.

— Ты опять не спал, — сказала она хриплым со сна голосом.

— Я спал. Немного.

— Врёшь.

— Я дремлю. Этого достаточно.

— Недостаточно, — она приподнялась на локте. — Ложись. Здесь. Рядом.

— Я...

— Герман. Ложись.

Он помедлил. Потом поднялся с пола и лёг на кровать, осторожно, как человек, который всё ещё не верит, что имеет на это право. Она тут же придвинулась к нему, положила голову на его плечо, накрыла его грудь ладонью, там, где сердце.

— Тёплое, — сказала она. — Твоё сердце. Оно тёплое.

— Оно работает.

— Я знаю. Я слышу.

Она закрыла глаза. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Её волосы пахли дымом от печи. Её дыхание было ровным и спокойным. Её пальцы на его груди чуть шевелились, то ли во сне, то ли в полудрёме.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не открывая глаз.

— О чём?

— О том, что завтра, или послезавтра, или через неделю, нам придётся уйти отсюда. И снова бежать. И снова прятаться. И, может быть, драться. Но сейчас, в эту минуту, мы никуда не бежим. Мы просто лежим. В старом доме. В лесу. В тишине. И это счастье. Маленькое. Хрупкое. Но счастье.

— Я не знаю, что такое счастье, — сказал он.

— Это вот это. Ты. Я. Тишина. Рассвет за окном. Отсутствие страха.

— Я всё ещё боюсь.

— Чего?

— Что потеряю тебя. Что ломка вернётся. Что Александр найдёт нас. Что я снова стану тем, кем был.

— Не станешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты не хочешь. Зверь не хочет быть человеком. А ты хочешь. Это всё, что нужно. Желание.

Он помолчал. Её слова доходили до него медленно, не через разум, через что-то другое. Через то, что было глубже логики.

— Я хочу, — сказал он.

— Я знаю.

И она уснула снова, на его плече, под стук его сердца, под шум ветра за окном. А он лежал и смотрел, как рассвет разгорается над лесом. И думал: может быть, счастье, это не награда за страдания. Может быть, счастье, это просто несколько минут тишины. Несколько минут, когда никто не умирает. Никто не убегает. Никто не боится. Просто тишина. Просто она рядом. Просто он жив.

Глава 13. Страх близости

Это случилось на третью ночь в убежище.

Дождь вернулся, мелкий, осенний, он шуршал по крыше и стекал по стёклам, размывая лес в сплошную серую массу. В доме было тепло: Кирьян натопил печь так, что старые брёвна стен прогрелись насквозь. Мика сидел на чердаке со своей антенной. Кирьян спал в главной комнате на диване. Эля и Герман остались в спальне вдвоём.

Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела на него. Он сидел на полу у стены, как всегда, на своём обычном месте. Керосиновая лампа на подоконнике рисовала на его лице тени, делая шрамы глубже.

— Герман, — позвала она тихо.

Он повернул голову.

— Иди сюда.

Он поднялся и подошёл к кровати. Она похлопала ладонью по одеялу. Он сел. Она взяла его за руку и положила себе на колено.

— Я хочу тебя.

Он замер. Его пальцы на её колене напряглись.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу вспомнить, что моё тело может чувствовать не только боль. Я хочу, чтобы ты помог мне. Медленно. Осторожно. Но помог.

Он смотрел на неё долго. Она выдержала его взгляд.

— Я не умею медленно, — сказал он. — Меня не учили.

— Я покажу.

Она потянулась к нему сама, впервые за всё время. Положила ладонь на его грудь. Сердце колотилось быстро, неровно, совсем не как у хладнокровного убийцы.

— Ты боишься, — сказала она.

— Да.

— Я тоже.

Он поднял руку и коснулся её лица. Она не отдёрнулась. Прикрыла глаза и подалась навстречу.

И тогда он потянулся к ней в ответ, и она вздрогнула. Всем телом. Сжалась. Рефлекс. Её тело помнило: прикосновение, это боль.

Герман замер. Его рука повисла в воздухе.

— Я лучше уйду.

— Нет! — она схватила его за запястье. — Останься. Просто медленно. Просто будь со мной.

Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

— Здесь можно.

Повела выше, к виску, к волосам.

— Здесь тоже можно.

Ниже, к плечу, к ключице, к шее. К тому самому месту, где вчера сомкнулись его пальцы. Туда, где теперь был багровый синяк поверх старых, жёлтых.

— Здесь. Раньше было больно. А теперь хорошо. Ты переписал это. Забрал у него. Теперь это не про боль. Это про тебя. Про нас.

Он смотрел на неё с благоговением.

— Я не заслуживаю.

— Заслуживаешь.

Она поцеловала его шрам на скуле.

— Здесь.

Второй, через всю щёку.

— И здесь.

Его перекошенный рот, осторожно, едва касаясь.

— И здесь.

— Теперь ты, — сказала она. — Прикоснись ко мне. Где хочешь. Медленно. Я скажу, если будет страшно.

Он коснулся её плеча. Она не вздрогнула. Провёл ладонью ниже, к локтю, к запястью. Она не отдёрнулась. Коснулся талии, сквозь тонкую ткань свитера. Она не сжалась. Коснулся бедра, и тут она чуть дёрнулась.

— Здесь рано? — спросил он.

— Немного. Давай иначе.

Она взяла его ладонь и положила себе на живот, поверх свитера. Тепло. Мягко.

— Здесь можно. И выше.

Она повела его руку к груди. Он замер. Она накрыла его пальцы своими и чуть сжала, показывая, вот так, так можно, так приятно. Его дыхание сбилось.

— Дыши. Я не сломаюсь.

Он выдохнул. Его ладони, грубые, в шрамах, скользили по её телу так, будто она была святыней. Он изучал её. Запоминал. Каждую линию. Каждый шрам от Александра он гладил особенно осторожно.

Она расстегнула его водолазку. Стянула ткань с плеч. Шрамы. Ожоги. Следы от ножей. Она провела по ним пальцами.

— Ты красивый.

— Я урод.

— Ты красивый. Потому что ты это ты. И я люблю тебя. Всего. Каждую часть.

Она сняла свитер через голову. Осталась в тонкой майке. Он смотрел и не мог дышать. Она взяла его ладони и положила себе на грудь, уже без ткани, прямо на голую кожу. Его пальцы дрожали. Она прижала их плотнее.

— Вот так. Хорошо. Мне нравится.

Он мял её осторожно, почти благоговейно, и от этой осторожности у неё кружилась голова. Она сама стянула майку через голову и отбросила в сторону. Теперь между ними не было ничего, только воздух, только тепло от печи, только его расширенные зрачки.

— Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд.

Он смотрел. На её грудь, небольшую, с голубыми прожилками вен. На синяки на рёбрах, старые, жёлтые. На живот, плоский. На бёдра, узкие. Она была худой, почти прозрачной, но для него самой красивой женщиной в мире.

Она потянулась к его ремню. Расстегнула. Он не мешал. Она запустила руку в его штаны и нашла его член. Твёрдый. Горячий. Большой. Она обхватила его пальцами и медленно провела вверх-вниз, один раз, другой. Он застонал сквозь зубы.

— Нравится? — спросила она.

— Да. Но я... я не хочу кончить слишком быстро.

— Не кончишь. Мы никуда не спешим.

Она толкнула его на спину, мягко, но настойчиво. Он подчинился. Она стянула с него штаны, освободила член, он лежал на животе, толстый, с набухшими венами, головка влажно блестела в свете лампы. Она наклонилась и провела языком от основания до самой верхушки, медленно, как будто пробовала на вкус. Он вцепился пальцами в простыню. Она взяла головку в рот, сначала только её, обвела языком, пососала. Он застонал громче. Она взяла глубже, насколько смогла, и начала двигаться: вниз-вверх, вниз-вверх, рукой помогая там, где не доставал рот. Он был солёным, горячим, и от его стонов у неё самой намокало между ног.

Она оторвалась на секунду, перевести дыхание. Посмотрела на него снизу вверх. Его глаза были чёрными от желания, но он всё ещё контролировал себя. Всё ещё спрашивал разрешения, взглядом.

— Теперь ты, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты попробовал меня.

Он не понял.

— Что?

— Языком. Там.

Она легла на спину и потянула его за собой. Он навис над ней, упираясь локтями в матрас. Она развела ноги, медленно, давая ему время отступить. Он не отступил. Он смотрел на неё, туда, где раскрытые складки блестели в тусклом свете. Он никогда не делал этого раньше. Никогда. Но хотел. До дрожи.

— Я не знаю как, — признался он.

— Просто попробуй. Слушай моё тело. Оно тебе подскажет.

Он наклонился. Вдохнул её запах, терпкий, женский, сводящий с ума. Коснулся языком, сначала робко, почти невесомо. Она вздрогнула, но не от страха.

— Хорошо. Продолжай.

Он провёл языком ещё раз, шире, смелее. Она застонала и подалась бёдрами навстречу. Он нашёл её клитор, маленький, твёрдый, спрятанный в складках, и начал вылизывать его, сначала медленно, потом всё быстрее, вслушиваясь в её дыхание, в её всхлипы, в то, как она вцеплялась пальцами в его волосы и притягивала ближе.

— Вот так... да... не останавливайся...

Он не останавливался. Он лизал её, посасывал, проникал языком внутрь, и она текла на его губы, и он глотал её, не брезгуя, потому что это была она, и всё, что исходило от неё, было желанным. Она кончила с громким вскриком, первый оргазм за три месяца, первый за всю жизнь, который был не украден, а подарен. Её бёдра сжались вокруг его головы, потом разжались. Она лежала, раскинувшись, и часто дышала.

— Господи, — выдохнула она. — Где ты этому научился?

— Я не учился. Я слушал тебя.

— У тебя талант.

Она притянула его к себе и поцеловала, глубоко, с языком, чувствуя на его губах собственный вкус. Это было странно. И возбуждающе. Она обвила его ногами, прижалась лобком к его члену, всё ещё твёрдому, всё ещё горячему.

— Я хочу тебя внутри, — прошептала она. — Сейчас. Медленно.

Он вошёл. Медленно, бесконечно осторожно, глядя в глаза. Она была узкой и влажной, и её мышцы сжались вокруг него, принимая. Он замер, давая ей привыкнуть. Она кивнула:

— Дальше.

Он начал двигаться, сначала медленно, почти мучительно, потом чуть быстрее, поймав ритм, который подсказывало её тело. Она стонала в голос, не сдерживаясь, потому что здесь не было никого, кто мог бы наказать за громкий звук. Здесь был только он. И она. И это было правильно.

— Глубже... да... вот так...

Он держал её за бёдра, не грубо, но крепко, и каждый толчок отдавался в ней волной. Она чувствовала, как он растягивает её, заполняет целиком, и от этого чувства, не боли, а наполненности, у неё снова наворачивались слёзы. Она плакала и стонала одновременно, и он, увидев слёзы, замедлился:

— Больно?

— Нет... нет... это хорошо... это так хорошо... не останавливайся...

Он не остановился. Он наращивал темп, но не так, как делал бы это в бою: резко, безжалостно. Он делал это так, как делал всё для неё, с оглядкой, с вопросом в глазах, с готовностью замереть в любой момент. И от этого она отзывалась ещё сильнее, потому что знала: он не возьмёт больше, чем она готова дать.

Она кончила второй раз, уже на его члене, с громким, протяжным стоном, который перешёл в почти беззвучный шёпот. Её тело содрогалось, мышцы пульсировали вокруг него, и этого хватило, чтобы он сорвался следом. Он попытался выйти, она обхватила его ногами и не пустила.

— В меня. Я хочу.

Он кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как горячая пульсация разливается внутри. Это было первобытно. Это было честно. Это было их.

Они лежали, сплетённые, мокрые, дрожащие. Его член ещё был внутри неё, мягкий, тёплый. Она не хотела его отпускать. Он не хотел уходить. Так они и лежали, восстанавливая дыхание, слушая, как дождь стихает за окном, как потрескивают дрова в печи.

— Знаешь, что он делал? — спросила она в темноту. — Он заставлял меня благодарить. После всего. «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня, такую никчёмную». И я говорила. Потому что если бы не сказала, бил. Или запирал в подвале. Или приводил охрану. Я говорила это столько раз, что начала верить.

Герман сжал её ладонь.

— Ты не никчёмная.

— Теперь знаю. А сегодня... когда ты вошёл в меня... я поняла: я ничего тебе не должна. Ты не требовал. Ты спрашивал. Ты ждал. Ты боялся сделать больно. Я не знала, что так бывает. Я думала, близость, это всегда боль. А она вот такая. Тёплая. Моя.

— Твоя, — повторил он. — И моя. Если позволишь.

— Уже позволила.

Она повернулась к нему лицом. Прижалась всем телом.

— Я боюсь, что он сломал меня. Что я никогда не буду нормальной.

— Я тоже не нормальный. Но вместе, может быть... Может быть, мы сможем.

Она улыбнулась в темноте.

— Ты только что трахнул меня так, что я кончила дважды. По-моему, мы уже смогли.

Он издал звук, что-то среднее между смешком и выдохом.

— Это было не «трахнул». Это было другое.

— А как бы ты назвал?

— Я не знаю. Я не знаю слов для этого.

— Тогда придумаем. Вместе.

Она закрыла глаза. Его сердце билось ровно. Его рука лежала на её спине. Его семя ещё было внутри неё, тёплое, живое. И впервые за три месяца она чувствовала себя не грязной. Не использованной. А любимой. Желанной. Своей.

— Герман, — прошептала она.

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи это.

Он помолчал. Потом сказал, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями, которые он вытаскивал из груди:

— Я люблю тебя.

И это было самое честное, самое трудное, самое прекрасное, что он когда-либо говорил.

Они лежали в тишине минут десять, может, пятнадцать. Эля уже начала проваливаться в дрёму, когда почувствовала, как его пальцы снова задвигались, на этот раз не робко, а увереннее. Он провёл ладонью по её животу, спустился ниже, к лобку. Она открыла глаза.

— Ты ещё хочешь? — спросила она с лёгким удивлением.

— Да.

— Уже? Так быстро?

— Я восстанавливаюсь быстрее обычного человека. Нас учили этому. Боевая готовность. Ты должен быть способен драться сразу после... — он запнулся. — После всего.

— После секса?

— Да.

Она усмехнулась.

— Церберов учат трахаться и сразу в бой?

— Нас учат выживать. Секс, это уязвимость. Если ты расслаблен, ты мёртв. Поэтому нас учили восстанавливаться быстро.

— Мрачно. Но сейчас это очень кстати.

Она потянулась к нему, но он мягко перехватил её руку.

— Теперь я, — сказал он. — Ты вела в первый раз. Теперь я хочу сам.

Она замерла. Это было новое. Раньше он всегда ждал её указаний. Всегда спрашивал разрешения. А теперь предлагал сам. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается, не страх, а предвкушение.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Он перевернул её на живот, мягко, но уверенно. Она почувствовала его ладони на своих ягодицах, он мял их, разводил, гладил большими пальцами внутреннюю сторону бёдер. Она уткнулась лицом в подушку и застонала. Он наклонился и поцеловал её в поясницу, туда, где кончался позвоночник и начиналась округлость зада. Потом провёл языком ниже, между ягодиц. Она вздрогнула.

— Там... я не знаю...

— Я остановлюсь. Если скажешь.

Он ждал. Она дышала часто, сердце колотилось. Это было новое, неизведанное, Александр никогда не прикасался к ней там, разве что чтобы унизить. А Герман... он просто изучал. Пробовал. Спрашивал телом.

— Продолжай, — выдохнула она.

Он провёл языком ещё раз, медленно, влажно. Она застонала громче. Он развёл её ягодицы и скользнул языком в узкую, тугую впадинку. Она вцепилась в подушку. Это было странно. Стыдно. И возбуждающе до дрожи.

— Тебе нравится? — спросил он, отрываясь на секунду.

— Да... чёрт... да...

Он перевернул её обратно на спину. Его член снова стоял, твёрдый, влажный от смазки. Он приставил головку к её входу, но не вошёл, просто водил по складкам, размазывая влагу. Она извивалась под ним, подавалась бёдрами, пыталась насадиться сама. Он не давал.

— Скажи, что хочешь, — сказал он.

— Хочу тебя внутри.

— Как?

— Глубоко. Сильно. Трахни меня.

Он вошёл, одним толчком, до самого конца. Она вскрикнула, не от боли, от неожиданности, от наполненности. Он замер, проверяя её реакцию. Она обхватила его ногами и притянула ближе.

— Да... вот так... ещё...

Он трахал её, теперь уже без той осторожности, что в первый раз. Жёстче. Глубже. Его бёдра хлопали о её ягодицы с влажным звуком. Кровать скрипела, старая, лесника, она не была рассчитана на такой темп. Эля стонала в голос, уже не сдерживаясь, уже не думая о том, что кто-то может услышать. Она запрокинула голову, и он целовал её открытое горло, то самое, где ещё вчера были его синяки. Теперь он не боялся прикасаться. Теперь он знал: она не сломается.

— Я сейчас... — выдохнула она.

— Кончай. Я держу.

Она кончила, с громким, почти звериным криком, который перешёл в судорожные всхлипы. Её тело сжималось вокруг него волнами, раз, другой, третий. Он продолжал двигаться, продлевая её оргазм, и когда она затихла, обессиленная, вышел и кончил ей на живот. Горячие капли растеклись по её коже, белые, густые. Она смотрела на это и не чувствовала отвращения. Только близость. Только доверие.

Он рухнул рядом. Они лежали, тяжело дыша, и смотрели в потолок.

— Я кричала? — спросила она.

— Да.

— Громко?

— Очень.

— Кирьян и Мика слышали?

— Скорее всего.

— О боже.

— Кирьян будет молчать. Он понимает. Мика, возможно, отпустит шутку. Но я с ним поговорю.

— Что ты ему скажешь?

— Что если он тебя смутит, я отключу ему интернет.

Она рассмеялась, тихо, устало, но искренне. Это был первый настоящий смех за три месяца.

Потом она заснула, по-настоящему, глубоко, без снов. Он лежал рядом и смотрел на неё: на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на приоткрытые губы, на ресницы, чуть подрагивающие во сне. На её живот, где ещё оставались влажные следы его семени, он вытер их краем простыни, осторожно, чтобы не разбудить. На её бёдра, на которых остались красноватые отметины от его пальцев, не синяки, просто следы, которые исчезнут к утру.

Она была прекрасна. Не той красотой, которую показывают в журналах, глянцевой, отретушированной. А другой. Живой. Настоящей. Со следами побоев, с торчащими рёбрами, с синяками на запястьях и шее. Со шрамами, не такими, как у него, но тоже шрамами. С картой выживания на теле, той самой, которую она когда-то разглядела в нём.

Он накрыл её одеялом. Она пробормотала что-то во сне и придвинулась ближе. Он обнял её, теперь уже без страха, без оглядки, без ожидания удара. Просто обнял. И закрыл глаза.

Завтра будут новости. Завтра будет охота. Завтра, возможно, им снова придётся бежать и драться. Но сегодня, этой ночью, они были просто мужчиной и женщиной. Которые любят. Которым страшно. Которые всё равно идут вперёд.

Вместе.

Глава 14. Первое утро вместе

Эля проснулась первой.

Это было странно. Обычно она просыпалась от страха, резко, дёргано, с колотящимся сердцем и липким холодом в груди. Александр любил будить её внезапно: рывком сдёргивал одеяло, хватал за плечо, а однажды вылил на неё кувшин ледяной воды, просто чтобы посмотреть, как она задыхается от неожиданности. За три месяца она привыкла, что пробуждение, это опасность. Что первые секунды нового дня самые уязвимые.

Но сегодня было иначе.

Она открыла глаза и не почувствовала страха. Только тепло. Только запах дыма от печи, смешанный с запахом его кожи. Только тяжесть его руки на своей талии. Только ровное, глубокое дыхание над ухом.

Герман спал.

Настоящим сном, не тем поверхностным забытьём, в которое он проваливался на два-три часа, готовый проснуться от любого шороха. Он спал глубоко, расслабленно, по-человечески. Его лицо, обычно напряжённое, с вечно сжатыми челюстями, сейчас было почти спокойным. Шрамы никуда не делись, перекошенная челюсть никуда не делась, пустые дёсны никуда не делись. Но спящий, он выглядел иначе. Моложе. Беззащитнее. Как будто во сне с него слетала та броня, которую он носил двадцать лет.

Она лежала неподвижно, боясь разбудить. Просто смотрела. Изучала. Запоминала.

Вот его ресницы, редкие, светлые, почти незаметные на фоне шрамов, они чуть подрагивали во сне. Вот его губы, изуродованные, перекошенные, но сейчас, в расслабленном состоянии, почти мягкие. Вот его плечо, широкое, бугристое от мышц, но с впадиной старого ранения у ключицы. Вот его рука на её талии, тяжёлая, тёплая, даже во сне слегка прижимающая её к себе.

Она вспомнила вчерашнюю ночь. Вспомнила, как он касался её, сначала робко, потом смелее. Как его язык творил с ней что-то невообразимое. Как он вошёл в неё, осторожно, глядя в глаза, спрашивая разрешения каждым движением. Как кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо. Как потом сказал: «Я люблю тебя», впервые в жизни, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями.

И ещё она вспомнила, как он сказал: «Я убью его». И она ответила: «Но не сегодня». И он согласился.

Сегодня.

Сегодня был новый день. Первый день, когда они проснулись вместе. Не как цербер и его подопечная. Не как спаситель и спасённая. А как мужчина и женщина. Которые любят. Которым страшно. Которые всё равно идут вперёд. Вместе.

Он открыл глаза.

Это произошло мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию. Только что он спал, расслабленный и беззащитный, и вот уже смотрит на неё, ясным, цепким взглядом. Рефлекс. Он не умел просыпаться иначе. Его учили: просыпаешься, оцениваешь обстановку. Угрозы. Выходы. Враги.

Но сейчас, проснувшись, он не оценивал обстановку. Он смотрел на неё. И в его взгляде не было боевой готовности. Было что-то другое. Удивление. Нежность. Счастье, робкое, ещё не оперившееся, но уже настоящее.

— Ты здесь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Как будто он до конца не верил, что она не исчезнет, пока он спит.

— Я здесь. Доброе утро.

— Доброе, — он помолчал, пробуя слово на вкус. — Я никогда не говорил «доброе утро».

— Никогда?

— Никогда. Меня не учили здороваться. Только докладывать.

— Тогда это твоё первое «доброе утро». Как ощущения?

— Странно. Но приятно.

Она улыбнулась и придвинулась ближе. Он не отдёрнулся. Не напрягся. Наоборот, его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её к себе.

— Ты спал, — сказала она.

— Да.

— По-настоящему. Я смотрела.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствовал. Даже во сне. Твой взгляд. Он тёплый.

— Ты чувствуешь взгляды?

— Не взгляды. Опасность. Я просыпаюсь, когда чувствую опасность. А когда ты смотришь, опасности нет. Поэтому я сплю.

Она покачала головой.

— Ты удивительный.

— Я цербер.

— Ты человек. Мой человек. И хватит спорить.

Он не стал спорить. Просто лежал и смотрел на неё. За окном разгорался рассвет, серый, туманный, неяркий. Лес просыпался: сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Где-то в главной комнате завозился Кирьян, судя по звукам, разжигал печь. На чердаке что-то уронил Мика и привычно выругался вполголоса. Дом оживал. И они вместе с ним.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Эля. — Что угодно. Только не про войну. Не про боль. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал.

— Мне снился сон.

— Сон? Тебе снятся сны?

— Редко. Обычно кошмары. Но сегодня другое.

— Что тебе снилось?

— Лес. Не этот, другой. Летний. Солнечный. Я шёл по тропе, и мне не нужно было никого убивать. Просто шёл. А рядом шла ты. И мы держались за руки. И я был счастлив.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Это хороший сон.

— Да. Я не хотел просыпаться.

— Но проснулся. И я здесь. И мы держимся за руки, — она сжала его ладонь. — Видишь? Сон сбылся.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, его, в шрамах и мозолях, и её, худые, бледные, с синяками на запястьях. Две руки. Два человека. Одно целое.

— Сбылся, — повторил он. — Но остальное ещё нет.

— Что остальное?

— Лес. Летний. Солнечный. Где не нужно убивать. Где мы просто идём. Где мир.

— Это будет, — сказала она. — Не сегодня. Может, не завтра. Но будет. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв. Когда мы будем в безопасности. Мы найдём такой лес. И будем гулять там. Каждый день. И ты будешь счастлив.

— Я уже счастлив, — сказал он. — Сейчас. С тобой.

И это было самое длинное, самое сложное, самое прекрасное предложение, которое он когда-либо произносил.

Они лежали ещё некоторое время. Эля гладила его шрамы, медленно, запоминая каждый. Вот этот, на плече, длинный, рваный, от ножа. Вот этот, на груди, круглый, от ожога. Вот этот, на животе, тонкий, как нитка под кожей. Он гладил её синяки, багровые и жёлтые, старые и свежие. На запястьях. На шее. На бёдрах, где Александр оставлял следы ремня.

— Я убью его, — сказал он. Не в первый раз. Но теперь это звучало иначе, не как клятва, а как констатация факта. Как прогноз погоды.

— Я знаю.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Нет. Я уже говорила: он заслужил. Он не остановится, пока жив. Он будет мстить, пока дышит. Так что нет. Я не буду тебя отговаривать.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это быстро? Или медленно?

— Я хочу, чтобы ты сделал это. А как, решать тебе.

— Я сделаю это медленно. Он отнял у тебя три месяца. Он бил тебя. Он насиловал тебя. Он заставлял тебя благодарить. Я заставлю его умолять. Я вспомню всё, чему меня учили.

Она не вздрогнула. Не отвела взгляд.

— Хорошо.

— Тебе не страшно? Слышать это от меня?

— Нет. Мне страшно было слышать шаги Александра в коридоре. А это не страшно. Это справедливо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась. Раньше ты боялась моих слов о смерти. Теперь нет.

— Раньше я не провела три месяца в аду. Ад меняет людей. Я больше не та наивная девочка, которая верила, что всех можно спасти. Некоторых нельзя. Некоторых нужно остановить.

— Ты говоришь как солдат.

— Я говорю как жена солдата.

Он моргнул.

— Жена?

— Ну, формально я всё ещё замужем за Александром. Но этот брак фикция. Меня не спрашивали. Так что, если ты не против, я бы хотела считать своим мужем тебя. Не официально. Не по документам. По-настоящему.

Он смотрел на неё. Его глаза блестели.

— Я не знаю, как быть мужем. Меня не учили.

— Ты уже говорил это. Про поцелуи. Про секс. Про объятия. И знаешь что? Ты научился. За одну ночь. Так что не говори мне, что не умеешь быть мужем. Ты был им с первой нашей встречи. Просто не знал, как это называется.

Он закрыл глаза. Выдохнул.

— Жена. Моя жена.

— Твоя.

— Моя.

— Но не сегодня, — сказала она, возвращая его к их уговору. — Сегодня будь со мной. Просто будь. Без планов. Без мести. Без смерти. Хотя бы до вечера.

Он кивнул.

— До вечера.

В дверь постучали. Три коротких удара, условный сигнал. Кирьян.

— Эй, голубки, — раздался его голос из-за двери. — Завтрак готов. И Мика хочет вам что-то сказать. Кажется, новости.

— Хорошие или плохие? — спросила Эля.

— Разные. Одевайтесь. Ждём.

Шаги удалились. Эля вздохнула и начала выбираться из-под одеяла. Герман задержал её за руку.

— Что? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты знала. То, что было ночью... я не делал этого раньше. Ни с кем. Я не знал, что так можно.

— Я поняла.

— Нет, ты не поняла. Я не знал, что секс может быть не механикой. Что после него можно лежать и разговаривать. Что можно проснуться утром и не хотеть уйти. Что можно быть счастливым.

Она наклонилась и поцеловала его, легко, в уголок изуродованного рта.

— Теперь знаешь. И теперь будешь. Каждую ночь. Каждое утро. Всегда.

Он не ответил. Но его ладонь сжала её пальцы, и этого было достаточно.

_____

Они вышли в главную комнату. Кирьян уже разлил чай по кружкам. На столе стояла тарелка с бутербродами, консервированная фасоль на поджаренном хлебе. Мика сидел с ноутбуком, и лицо у него было взволнованное.

— Что там? — спросил Герман.

— Марта, — сказал Мика. — Она вышла на связь. Жива. В бегах. Передала координаты. Она в приграничном посёлке, у дальней родни. Ждёт нас.

Эля прижала ладонь ко рту. Слёзы, первые за это утро, потекли по щекам. Но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения.

— Когда мы едем? — спросил Герман.

— Не раньше, чем стемнеет, — сказал Кирьян. — Днём слишком опасно. Плюс нам нужно проработать маршрут. Но сегодня ночью выдвигаемся.

— Значит, у нас есть день, — сказала Эля.

— Да. На что ты хочешь его потратить?

Она посмотрела на Германа. Потом на огонь в печи. Потом на окно, за которым серый рассвет сменялся пасмурным утром.

— На то, чтобы побыть вместе. Без планов. Без новостей. Без смерти. Хотя бы несколько часов. Можно?

Кирьян кивнул.

— Можно. Мы с Микой займёмся маршрутом. А你们 идите. Тут рядом есть ручей. И поляна. И, кажется, даже солнце собирается выглянуть.

Эля взяла Германа за руку. Он не отдёрнулся. Они вышли на крыльцо. Лес встретил их влажным воздухом, запахом хвои и тишиной. Дождь кончился. Тучи расходились. И где-то на востоке, над верхушками сосен, уже пробивался первый по-настоящему золотой луч.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

_____

И они пошли, через лес, через мокрую траву, через тишину. Впереди был день. Последний спокойный день перед тем, как всё начнётся заново: побег, погоня, Марта, Александр, месть. Но пока, пока они шли, держась за руки, и солнце поднималось над лесом, и где-то в кронах запевала первая птица.

Ручей был именно там, где сказал Кирьян, в десяти минутах ходьбы от дома, в ложбине между двух холмов. Вода была прозрачной, ледяной и пахла талым снегом, где-то выше по течению ещё лежали остатки зимних сугробов. Эля опустилась на корточки, зачерпнула воду ладонями, умылась. Холод обжёг кожу, но это было приятно, отрезвляюще, живо. Она фыркнула, отряхнула капли с лица и обернулась к Герману.

— Попробуй. Вкусная.

Он наклонился, зачерпнул воду. Выпил. Кивнул.

— Хорошая.

— Ты всегда такой немногословный?

— Да.

— А со мной?

— С тобой меньше. Но всё равно.

Она рассмеялась.

— Ничего. Я разговорю тебя. У меня талант.

— У тебя талант ко всему, — сказал он серьёзно. — Ты заставила меня говорить. Чувствовать. Спать по ночам. Ты перепрограммировала цербера. Это впечатляет.

— Я не перепрограммировала. Я просто тебя люблю. Остальное побочный эффект.

Она села на поваленное дерево, старую сосну, вывороченную бурей много лет назад. Похлопала ладонью по стволу, приглашая его сесть рядом. Он сел.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что будет после. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв, когда мы найдём Марту, когда опасность уйдёт. Чем мы будем заниматься? Где жить? Как жить?

— Я не думал об этом.

— А ты подумай. Это важно. Месть, это не цель. Это средство. Цель, жизнь после. Ради чего мы всё это делаем, если не ради того, чтобы жить?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я хочу дом.

— Дом?

— Да. Настоящий. Не убежище. Не конспиративную квартиру. Дом. С печью. С окнами в сад. С крыльцом. Чтобы ты выходила на крыльцо по утрам и пила чай.

— И чтобы ты был рядом.

— Да. Всегда.

— А кто ещё? Кирьян и Мика?

— Если захотят. Дом большой. Места хватит.

— А Марта?

— Марта обязательно. Она будет как бабушка. Я не знаю, что такое бабушка. Но, наверное, это когда старая женщина печёт пироги и рассказывает истории.

— Примерно так, — Эля улыбнулась. — А дети?

Он замер. Повернулся к ней.

— Дети?

— Ну да. Когда-нибудь. Может быть, не сразу. Может быть, через год. Или два. Или три. Но когда-нибудь. Ты бы хотел?

Он долго молчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было драгоценным:

— Я не знаю, могу ли я быть отцом. Меня не учили. Я не знаю, как растить детей. Я знаю только, как убивать.

— Ты не знал, как целовать. Научился. Не знал, как обнимать. Научился. Не знал, как спать рядом с женщиной. Научился. Отец, это не профессия. Это любовь. А любить ты умеешь. Я знаю.

Он посмотрел на неё. И в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Надежда на будущее. Не на месть. Не на выживание. А на жизнь. Долгую. Тихую. С детьми, с домом, с ней.

— Я бы хотел, — сказал он. — Детей. Если ты захочешь. Если это будет безопасно. Если...

— Герман.

— Что?

— Просто «да». Скажи «да».

— Да.

— Вот и всё. Никаких «если». Просто «да». Остальное решим по ходу.

Он кивнул. И впервые за всё время их знакомства улыбнулся. Не уголком рта. Не намёком. А по-настоящему. Кривовато, неловко, непривычно, но по-настоящему. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание.

_____

Они вернулись к дому, когда солнце уже поднялось над лесом. На поляне их встретил Мика, он сидел на крыльце с ноутбуком и выглядел необычно задумчивым.

— Я вас ждал, — сказал он. — Маршрут готов. Кирьян уже проверяет машину.

— Хорошие новости? — спросила Эля.

— Смотря что считать хорошим, — Мика почесал затылок. — Маршрут безопасный. Почти. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Марта. Она сказала, что у неё есть информация. Важная. О том, что Александр задумал. Она не хочет передавать по связи, боится перехвата. Скажет при встрече. Но предупредила: это серьёзно.

— Что-то связанное с нами?

— С Германом. Конкретно.

Герман подошёл ближе.

— Что именно?

— Она не сказала. Только что это касается твоего прошлого. Того, что было до намордника. До программы. Она сказала: «Он должен знать. Это меняет всё».

Эля и Герман переглянулись.

— Я думал, у меня нет прошлого, — сказал он. — Меня забрали в пять лет. Я ничего не помню.

— Может, Марта помнит, — тихо сказала Эля.

— Но она служила у Романовых тридцать лет. Откуда ей знать?

— Может, старый хозяин что-то знал. И рассказал ей. Или она нашла документы. Она же говорила, что память этого дома. Может, в этой памяти есть и твоя история.

Герман молчал. Его лицо снова стало напряжённым, тем самым, что она видела в первые дни после его возвращения. Она взяла его за руку.

— Что бы это ни было, мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Как всегда, — повторил он.

Кирьян вышел из-за дома, вытирая руки тряпкой.

— Машина готова. Выезжаем в сумерках. Сейчас отдыхайте. Ночь будет долгой.

Эля кивнула. Она в последний раз оглядела поляну, дом, лес. Они прожили здесь всего несколько дней, но это место уже стало чем-то вроде дома. Первым домом, где она чувствовала себя в безопасности. Первым домом, где она спала без страха. Первым домом, где она занималась любовью с мужчиной, которого выбрала сама.

— Мы ещё вернёмся сюда? — спросила она.

— Обязательно, — сказал Герман. — Когда всё закончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. На этот раз коротко, почти целомудренно. Но в этом поцелуе было всё: благодарность, надежда, любовь.

А потом они вошли в дом, чтобы собрать вещи, попрощаться с убежищем и приготовиться к новой дороге. Которая, может быть, изменит всё.

И это было счастье. Маленькое. Хрупкое. Но их.

Её цербер. Её человек. Её муж.

Она остановилась на поляне, под старым дубом, и повернулась к нему.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Как тогда. Без металла. Без решётки. Без страха.

Он наклонился. Его губы, изуродованные, перекошенные, но такие тёплые, коснулись её губ. И весь мир, с его погонями, смертями, болью, отступил. Остались только они. Только лес. Только солнце. Только любовь. Та, которой его не учили. Но которую он выбрал сам.

Глава 15. Дорога к Марте

Машина выехала из леса, когда последняя полоска заката догорела над верхушками сосен.

Кирьян сидел за рулём, как всегда, цепко, уверенно, без лишних движений. Он вёл машину по просёлочной колее, которая петляла между холмов, и только раз в несколько минут бросал взгляд в зеркало заднего вида. Привычка. Даже сейчас, когда погони не было, он проверял, не появился ли хвост.

Мика сидел на пассажирском, уткнувшись в ноутбук. Экран подсвечивал его лицо бледно-голубым, делая круги под глазами ещё глубже. Он отслеживал маршрут по GPS, сверялся с картой, мониторил полицейские частоты. Пока было тихо. Но он знал: тишина в эфире не означает тишины в реальности. Она означает только то, что враг ещё не вышел на связь.

Эля и Герман сидели сзади. Она привалившись к его плечу, укрытая всё той же его курткой. Он выпрямившись, готовый в любой момент заслонить её собой. Их пальцы были сплетены на сиденье. За последние дни это стало привычкой, держаться за руки. Ему нужно было чувствовать её тепло. Ей нужно было чувствовать его защиту. Обоим это было необходимо.

— Сколько нам ехать? — спросила Эля.

— Часа четыре, — ответил Кирьян. — Может, пять. Смотря по дороге. Там, за холмами, начнётся грейдер, потом брод через речку. Если вода не поднялась после дождей, проедем. Если поднялась, пойдём в объезд, а это плюс час.

— А Марта? Она знает, что мы едем?

— Знает, — отозвался Мика, не поднимая головы от экрана. — Я передал ей сообщение час назад. Короткий пакет, зашифрованный. Она подтвердила приём. Ждёт нас на рассвете. Пишет, что дом надёжный, дальняя родня, глуховатая старуха, которая не задаёт вопросов.

— Это хорошо.

— Это отлично. Потому что если бы задавала, нам пришлось бы её ликвидировать. Ну, в смысле, не в смысле убить, а в смысле... — он запнулся. — Перевезти. Спрятать. Что-то в этом роде.

— Мика, — сказал Кирьян.

— Молчу.

Эля едва заметно улыбнулась. Она уже привыкла к этой динамике: Мика болтает, Кирьян осаживает, Герман молчит. Это было странно, но странность эта стала уютной. Как будто она обрела семью, не по крови, а по обстоятельствам. По выбору. По опасности, которую они делили на четверых.

— О чём ты думаешь? — спросил Герман. Тихо. Так, чтобы слышала только она.

— О нас. О том, как странно всё сложилось. Неделю назад я сидела в особняке и думала, что умру там. А теперь я еду в машине с тремя мужчинами, которых неделю назад не знала, и чувствую себя в безопасности. Как будто так было всегда.

— Так не было всегда. Но теперь будет.

— Ты стал говорить длинными предложениями. Раньше ты говорил односложно. «Да». «Нет». «Убью».

— Это твоё влияние.

— Хорошее?

— Лучшее.

Она сжала его ладонь. Он ответил тем же. И это было больше, чем слова.

За окнами проплывал ночной лес. Фары выхватывали из темноты мокрые стволы, заросли папоротника, лужи в колеях. Дорога становилась хуже с каждым километром: грейдер кончился, началась лесовозная колея, разбитая тяжёлыми машинами. Кирьян сбросил скорость, переключился на пониженную передачу. Машина запрыгала на ухабах.

— Надеюсь, подвеска выдержит, — пробормотал Мика. — Потому что если нет, мы застрянем здесь до утра. А утром тут могут быть люди Романова.

— Не каркай.

— Я не каркаю. Я оцениваю риски. Это моя работа.

— Твоя работа, взламывать серверы, а не оценивать риски.

— Я многозадачный.

— Ты головная боль.

— Но ты меня всё равно любишь.

Кирьян не ответил. Но Эля заметила, как уголок его рта чуть дрогнул. Почти как у Германа, не улыбка, но что-то очень близкое.

— Как вы познакомились? — спросила она. — По-настоящему. Не та версия, которую рассказывают для посторонних.

Кирьян бросил взгляд на Мику. Тот пожал плечами:

— Рассказывай ты. Ты лучше рассказываешь.

— Я не рассказываю. Я констатирую факты.

— Вот и констатируй.

Кирьян помолчал. Потом заговорил, негромко, размеренно, как будто вспоминал что-то, о чём не думал годами.

— Это было семь лет назад. Я тогда работал на одного человека, неважно, на кого. Задание было простое: изъять данные из офиса охранной фирмы. Я зашёл ночью, обошёл охрану, добрался до серверной. А там он. Сидит на полу в углу, обхватив колени руками, и смотрит на меня, как кролик на удава. Оказалось, он взламывал ту же систему с другого конца. Но запаниковал, задел сигнализацию и забился в серверную, потому что не знал, куда бежать.

— Я не паниковал, — возразил Мика. — Я принимал стратегическое решение об отступлении.

— Ты сидел в луже собственной мочи и дрожал.

— Там было холодно! И темно! И я был молодой!

— Тебе был двадцать один год. Это не «молодой», это «взрослый мужик».

— Взрослые мужики тоже могут бояться темноты!

— Ладно, — перебила Эля, пряча улыбку. — И что было дальше?

— Дальше я услышал, как к зданию подъезжают машины охраны. У меня был выбор: уйти одному или забрать его. Я забрал.

— Почему?

Кирьян пожал плечами.

— Не знаю. Он был похож на мокрого котёнка. Жалкого и злого. Я не мог пройти мимо.

— И с тех пор вы вместе.

— И с тех пор мы вместе. Он взламывает, я стреляю. Герман убивает. Ты вдохновляешь. Идеальная команда.

Эля посмотрела на Германа. Тот слушал, не перебивал, но по его глазам было видно: он запоминает. Как всегда. Он запоминал не факты, он запоминал людей. Тех, кто стал ему ближе, чем кто-либо за двадцать лет.

— А Марта? — спросил он. — Что она говорила обо мне?

Мика оторвался от ноутбука.

— Только то, что у неё есть информация. Важная. И что ты должен узнать её лично. Она не доверяет никому, кроме Эли. И тебе, потому что Эля тебе доверяет.

— Она знает о нас?

— Думаю, да. Она умная старуха. Служила у Романовых тридцать лет. За это время учишься читать людей.

Герман кивнул. Его пальцы чуть крепче сжали ладонь Эли. Она почувствовала это и повернулась к нему.

— Что бы она ни сказала, это ничего не изменит. Ты это ты. Мой. Наш. Остальное неважно.

— Ты уже говорила это.

— И скажу ещё столько раз, сколько понадобится.

Он не ответил. Но его плечи чуть расслабились. И этого было достаточно.

— Расскажи мне о Марте, — попросил Герман. — Ты говорила, что она служила у Романовых тридцать лет. Но ты не говорила почему. Почему она осталась? Почему помогала тебе?

Эля помолчала. Потом заговорила, тихо, глядя в темноту за окном:

— Она пришла в дом Романовых в восемьдесят четвёртом. Ей было двадцать два. Деревенская девчонка, только-только из ПТУ. Старый хозяин взял её посудомойкой, потом горничной. Она знала всех в этом доме. Александра с пелёнок. Его мать, та была добрая, одна во всём роду. Его отца, тот был жестоким, но справедливым. У него были правила. Одно из них: «Дом, это дом. Здесь не трогают женщин». Александр это правило нарушил. В первый же год после смерти отца.

— Марта видела это?

— Она видела всё. Две горничные до меня, она пыталась их защитить. Не смогла. Одну Александр избил так, что она попала в больницу. Вторая исчезла. Марта говорила, уехала к родне в Сибирь. Но я думаю, она не уехала.

— Ты думаешь, он убил её?

— Я не знаю. Но Марта осталась. Даже после этого. Она сказала: «Кто-то должен быть здесь. Когда приходят такие, как ты».

— Такие, как ты, — повторил Герман. — Те, кого он ломает.

— Да. Она спасла меня. Без неё я бы не выжила. Она приносила чай, когда я не могла есть. Она гладила меня по голове, когда я не могла плакать. Она передавала мне записки от тебя, вернее, от Кирьяна через тебя. Она рисковала жизнью каждый день. И всё ради меня.

Он сжал её ладонь. Она ответила тем же.

Брод через речку оказался глубже, чем ожидал Кирьян. Вода поднялась после дождей и теперь доходила до середины колёс. Машина забуксовала на середине потока, и на секунду все замерли, кроме Кирьяна. Он переключил передачу, вывернул руль и дал полный газ. Двигатель взревел, покрышки нашли твёрдое дно, и внедорожник выбрался на противоположный берег, фырча и отплёвываясь водой.

— Я чуть не поседел, — выдохнул Мика.

— У тебя и так седые волосы, — заметил Кирьян.

— Это модно!

— Это нервное.

— У меня всё нервное! Я живу в состоянии перманентного стресса!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля рассмеялась, тихо, но искренне. И этот смех в тёмной машине, посреди ночного леса, был самым тёплым звуком за последние несколько дней.

Герман посмотрел на неё. Потом на Кирьяна. Потом на Мику. И сказал:

— Я рад, что вы здесь.

В машине стало тихо. Мика открыл рот и закрыл. Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида и чуть заметно кивнул.

И это был самый искренний момент за всю поездку.

_____

За час до рассвета они остановились на старой заброшенной заправке, одной из тех, что остались на лесных трассах с советских времён. Кирьян заглушил двигатель и вышел размяться. Мика, кряхтя, выбрался следом, у него затекли ноги от долгого сидения. Эля тоже вышла, подышать свежим воздухом.

Герман остался у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на лес. Эля подошла и встала рядом.

— Ты волнуешься, — сказала она. — Перед встречей с Мартой.

— Да.

— Почему?

— Она знает что-то обо мне. Что-то, чего не знаю я. Это странно, когда кто-то знает о тебе больше, чем ты сам.

— Может быть, она знает что-то хорошее. То, что ты забыл.

— А может быть, плохое. То, что я не хочу вспоминать.

— Что бы это ни было, это не изменит того, кто ты сейчас. Ты это не твоё прошлое. Ты это то, что ты делаешь. А ты делаешь всё правильно. Ты защищаешь. Ты любишь. Ты учишься. Это ты.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Нет. Я просто говорю правду. Правду легко говорить.

— Не всем.

— Мне да. С тобой да.

Она взяла его за руку. Он не отдёрнулся. Они стояли так, на старой заправке посреди ночного леса, и смотрели, как над верхушками сосен загорается первая утренняя звезда.

— Скоро рассвет, — сказала она. — И Марта. И ответы.

— Я готов.

— Я знаю.

_____

До посёлка добрались на рассвете.

Серая полоска над холмами постепенно розовела, когда машина съехала с трассы на грунтовую дорогу и остановилась у старого деревянного дома на окраине. Дом был маленьким, покосившимся, но ухоженным: на окнах занавески, на крыльце горшки с геранью, из трубы дымок. Где-то во дворе забрехала собака.

Дверь открылась, и на порог вышла Марта.

Она была всё в том же застиранном фартуке с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане. Всё с теми же сухими, тёплыми ладонями. Всё с тем же синяком на скуле, который почти сошёл, но всё ещё напоминал о себе желтизной. Она похудела, бег от особняка до посёлка не прошли даром, но глаза смотрели всё так же ясно и цепко. Глаза женщины, которая тридцать лет слушала, смотрела и ждала.

Эля выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Подбежала к старухе и обняла её, крепко, до хруста, до слёз.

— Тише, девочка, тише, — Марта гладила её по голове, поправляла спутанные волосы. — Я же говорила: огонь не гаснет. Ты дождалась. Вы все дождались.

Герман вышел из машины. Марта подняла голову и посмотрела на него. Он подошёл, не быстро, не медленно, своим обычным шагом, который мог быть и человеческим, и звериным, смотря по обстоятельствам. Остановился в двух шагах.

— Марта, — сказал он.

— Цербер, — она чуть склонила голову набок, разглядывая его. — Живой. Когда я передавала сообщения, я верила, что ты жив. Но видеть другое. Ты выглядишь лучше, чем на тех фотографиях, что Александр показывал Эле.

— На тех фотографиях я был в яме.

— Знаю. Теперь ты здесь. И она здесь. Это главное.

— Я должен вам жизнь. За сообщения. За всё.

Марта отмахнулась, привычно, как от мухи.

— Ничего ты мне не должен. Я делала то, что должна была. Тридцать лет я смотрела, как Романовы ломают людей. Хватит. Пора что-то исправить.

Она обвела взглядом всех четверых, Германа, Элю, Кирьяна, который как раз вылез из машины, и Мику, который застрял в дверном проёме, запутавшись в проводах.

— Заходите в дом. Все. У меня есть новости. И они касаются каждого из вас. Но особенно тебя, — она снова посмотрела на Германа. В её старых, мудрых глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — То, что я расскажу, изменит всё, что ты знаешь о себе. Ты готов?

Герман выдержал её взгляд.

— Я ждал этого три месяца. Готов.

— Тогда заходите. И заприте дверь. Разговор будет долгим.

Глава 16. Шах и Мат

Александр Романов стоял в центре пустой спальни.

Белоснежное бельё на кровати, где он привык видеть её, было скомкано и сброшено на пол. Простыня смята. Подушка хранила вмятину от её головы, и он смотрел на эту вмятину так, как смотрит хищник на опустевшее логово. Он не чувствовал боли. Романовы не умели чувствовать боль. Он чувствовал только одно: унижение. Оскорбление. Кто-то посмел взять то, что принадлежало ему. И этот кто-то должен был заплатить.

За его спиной, в коридоре, переминался начальник охраны, лысый, с лицом, застывшим в маске профессионального безразличия. Но Александр видел его насквозь. Этот человек боялся. Не за свою жизнь, за свою репутацию. Он знал, что провал такого масштаба в этом доме прощают редко.

— Доложи, — сказал Александр, не оборачиваясь.

— Хозяин, — начальник охраны сглотнул. — Система безопасности была взломана. Внедрён фальшивый патч, замаскированный под официальное обновление «Ориона». Он зациклил картинку на восточном крыле на пятнадцать минут. Мы не заметили.

— Не заметили, — повторил Александр с той же ледяной интонацией.

— Виновные будут наказаны. Мы уже ведём внутреннее расследование.

— Наказание, — Александр наконец повернулся. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Но именно это спокойствие было страшнее любой ярости. — Ты говоришь мне о наказании, когда твоя работа заключалась в том, чтобы этого не допустить? — он шагнул ближе. — У меня нет времени на разбирательства. Мне нужны ответы. И люди, которые их добудут.

— Мы уже выслали группы в город. Прочесали все возможные маршруты. Но пока следов нет.

— Следов нет, потому что ты искал не там, — Александр подошёл к окну и провёл пальцем по стеклу, оставляя на пыли мокрую полосу. — Скажи мне: кто из прислуги не вышел на утреннюю смену?

Начальник охраны побледнел.

— Марта. Старая горничная.

— Марта, — повторил Александр. Голос его стал мягче, почти ласковым. — Марта, которая служила в этом доме тридцать лет. Марта, которую моя мать называла «глазами дома». Марта, которая знала все наши секреты и всегда молчала. И вдруг она исчезла в ту же ночь, когда исчезла моя жена. Ты находишь это совпадением?

— Она... могла уйти по своим делам.

— Она не ушла по своим делам, — Александр сжал кулак так, что костяшки побелели. — Её забрали, или она ушла с ними. В любом случае, она ключ. Найди всех её родственников. Друзей. Проверь старые адреса. Сейчас.

— Будет сделано.

Начальник охраны вышел. Александр остался один.

Он подошёл к кровати, той самой, где она спала. На подушке всё ещё сохранялся слабый запах её духов, дешёвых, она не любила дорогие. Александр никогда не обращал на это внимания. Она была вещью, а вещи не имеют предпочтений. Но теперь, когда вещь исчезла, он чувствовал нечто странное. Не боль. Оскорбление. Унижение. Как будто кто-то плюнул ему в лицо и даже не обернулся.

Он достал телефон и набрал номер. Гудки, потом щелчок.

— Слушаю, — голос на том конце был сухим, деловым.

— У меня проблема, — сказал Александр ровно, без эмоций. — Моя жена исчезла. Вместе с ней Марта и, скорее всего, цербер, который должен был быть мёртв. Мне нужно, чтобы ты подключил свои каналы. Глушилки, дороги, вокзалы.

— Мы уже в курсе, — голос помедлил. — Есть кое-что, что тебе следует знать.

— Что?

— Банк, который мы проверяли, был взломан несколько дней назад. Взломщик засветился. Он связан с одним из наших старых подрядчиков. Бывший военный, сейчас наёмник. Его квартиру в промзоне уже зачистили. Пусто.

— Марта.

— Возможно. Могу прислать людей на тот адрес. Вдруг остались зацепки.

— Присылай. И ещё, — Александр на мгновение замолчал. — Мне нужна встреча. С Виктором Корсаковым. Сейчас.

— Дядей твоей жены? — в голосе послышалось удивление.

— Он знал всё о её прошлом. И если она сбежала к кому-то, он может знать, куда.

— Ты уверен, что он будет сотрудничать?

— Он будет сотрудничать, потому что я ему заплатил. И потому что если он не захочет, я могу забрать плату обратно. Назначь встречу. Сейчас. Я еду.

Он сбросил звонок и бросил телефон на кровать. Прошёлся по комнате, касаясь пальцами вещей, которые принадлежали ей: платье на спинке стула, расчёска на туалетном столике, забытая заколка. Он взял заколку, повертел в пальцах и сжал так, что металл погнулся.

— Ты думала, что можешь просто уйти? — прошептал он в пустоту. — Ты ошибалась.

Он вышел из спальни, громко хлопнув дверью. В коридоре его уже ждал водитель.

— В «Асторию». Частный кабинет. У меня встреча.

Машина выехала за ворота особняка. Александр сидел на заднем сиденье, смотрел, как здание исчезает за поворотом, и не чувствовал ни сожаления, ни страха. Только холодный, расчётливый гнев.

Он думал о Германе. О том, что сделает с ним, когда найдёт. Заставит смотреть, как он снова забирает Элю. Заставит молить о смерти, а потом откажет в ней. Он был мастером в таких вещах. Он научился у отца, а отец у своего отца, поколения Романовых передавали этот навык по наследству.

До «Астории» было около сорока минут. Александр сидел в темноте салона и думал о Марте. О том, как она посмела предать его. Старуха, которая знала его с пелёнок, которая кормила его кашей, когда у него резались зубы, которая видела его слабым и беззащитным, и которая, тем не менее, выбрала его врагов. Он не понимал такой преданности. В его мире были только сделки, контракты, долги. А она выбрала любовь. К девчонке, которую знала всего три месяца.

Но теперь это было неважно. Марта больше не значила ничего. Важно было вернуть Элю и уничтожить тех, кто осмелился бросить ему вызов.

_____

Машина подъехала к гостинице «Астория» ровно в четыре часа утра. Гостиница стояла на набережной, старая, с лепниной на фасаде, с позолоченными решётками на окнах. Александр вошёл уверенно, не глядя по сторонам. Его знали здесь. Швейцар у дверей почтительно поклонился, портье за стойкой улыбнулся. Охрана пропустила его без вопросов.

Частный кабинет располагался на третьем этаже, в торце коридора. Александр вошёл и остановился у двери. Секунда, чтобы собраться. Потом он толкнул дверь и переступил порог.

В кабинете его ждали трое.

Виктор Корсаков сидел в кресле у окна, тяжело, неподвижно, как человек, который уже знает, что проиграл, но ещё надеется на чудо. Он был одет в дорогой костюм, но галстук был ослаблен. Под глазами темнели мешки, лицо было серым.

Рядом с ним стоял адвокат, высокий, сухой, в очках, с портфелем в руках. Его лицо не выражало ничего. Он был профессионалом и знал: такие встречи лучше не комментировать.

А в углу, тяжело опустившись на диван, сидел третий.

Александр не заметил его сразу. Кабинет был большим, с тяжёлыми портьерами и приглушённым светом. Но когда он шагнул вперёд, тень в углу шевельнулась, и Александр увидел его.

Крупный и грузный мужчина с тяжёлыми кулаками, лежащими на коленях. Короткий ёжик седых волос. Глубокие морщины на лбу и вокруг глаз. Один глаз чуть прищурен, нервный тик. На шее старый шрам от ножа, грубый, неровный, пересекающий кадык. Он был одет просто: тёмная водолазка, армейские ботинки. Руки со сбитыми костяшками, мозоли, въевшаяся в кожу грязь, которую не отмыть годами.

Он не встал, когда Александр вошёл. Не поздоровался. Просто смотрел, тяжёлым, немигающим взглядом.

— Романов, — сказал Виктор, вставая. — Я не ожидал, что ты приедешь так быстро.

— Ты не ожидал, что твоя племянница исчезнет, — Александр прошёл в центр кабинета и остановился напротив Корсакова. — Что ж, твои ожидания не оправдались.

Виктор сглотнул.

— Я... я не знал, что она планирует побег.

— Не она планировала. Её украли, — Александр произнёс это с лёгкой улыбкой, но глаза оставались холодными. — Ты знаешь, кто это сделал?

Виктор замялся.

— Я слышал слухи... что цербер мог выжить.

— Он выжил. И он забрал мою жену. Теперь скажи мне, Корсаков: у тебя есть какие-то связи с этим человеком? Старые контакты, которые ты мог бы использовать?

— Нет. Я даже не знал, что он жив, — Виктор вытер пот со лба. — Я думал, он мёртв. Ты сам говорил, что он сдох в яме.

— Я говорил, потому что должен был так говорить. Но он не сдох.

Из угла раздался голос. Низкий, хриплый, как будто его пропустили через наждачную бумагу. Голос человека, который курил сорок лет и каждое слово выдавливал из груди с усилием.

— Он не сдох. Потому что его нельзя остановить.

Александр повернулся. Человек на диване поднялся, медленно, тяжело, как старый танк, который ещё может ехать, но уже не помнит, зачем. Он шагнул в свет.

— Ты кто? — спросил Александр.

— Меня звали Шрам. Когда-то. Теперь просто старик, который знает, что делает.

Он подошёл ближе. В его походке не было той текучей лёгкости, которая бывает у молодых бойцов. Была только тяжесть. Груз прожитых лет, сломанных костей и убитых людей.

— Я был его инструктором, — он остановился в шаге от Александра. — Герман Штольц по кличке Цербер. Я делал его таким, какой он есть. Учил его убивать. Терпеть. Не чувствовать. Я вложил в него всё, что знал сам. И он превзошёл меня.

Александр смотрел на него, не сводя глаз.

— Ты его создал.

— Я его создал. И я же его потерял, — Шрам прищурил единственный здоровый глаз. — Когда он встретил твою жену, он перестал быть оружием. Он стал человеком. А человека, в отличие от оружия, нельзя просто выключить. Его можно только уничтожить.

— Я уже пытался. Три месяца в яме. Собаки. «Пыль». Он выжил.

— Потому что ты не знаешь, как его уничтожить, — Шрам сделал паузу. — Цербера нельзя остановить. Его можно только усыпить раз и навсегда. Медленно. Без пощады. И без надежды.

— И ты знаешь как?

— Я знаю, как он мыслит. Я знаю, что он чувствует. Я знаю его слабости, — Шрам поднял руку и коснулся старого шрама на своей шее. — Это он оставил. Когда я пытался сломать его в последний раз. Он был ещё мальчишкой, но уже тогда у него были зубы. Он выжил. И он запомнил меня. Так же, как я запомнил его.

Александр стоял, не двигаясь. В кабинете повисла тишина. Виктор Корсаков сжался в кресле, адвокат опустил глаза. Шрам смотрел на Александра с той же тяжестью, с какой смотрел на Германа двадцать лет назад. Он не ждал одобрения. Он ждал приказа.

— Я не пришёл просить у тебя работу, — сказал Шрам. — Я пришёл предложить тебе сделку. Ты даёшь мне доступ к ресурсам. Людям. Оружию. А я даю тебе голову цербера. И твою жену обратно. Живой, если повезёт. Мёртвой, если нет.

Александр смотрел на него долго. Взвешивал. Оценивал.

— Ты уверен, что сможешь его остановить?

— Я делал его. Я знаю, где у него кнопка «выключить», — Шрам усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Только она не работает.

— Тогда зачем ты мне нужен?

— Потому что я знаю его не как врага. Я знаю его как ученика. А ученик всегда повторяет ошибки учителя. И я знаю, где он будет искать убежище.

— Говори.

Шрам шагнул ближе, понизил голос до хриплого шёпота:

— Он пойдёт за помощью. Не к деньгам, не к оружию. К людям. К тем, кому он доверяет. У него есть два человека: наёмник и хакер. И он пойдёт к ним. А потом он пойдёт к Марте. Потому что она держит ключ ко всему.

— Марта.

— Да. Она знает, кто ты. Она знает, что ты сделал. И она знает, как тебя остановить. Если она передаст это церберу, у тебя не будет шансов.

Александр молчал. Потом сказал:

— Ты готов работать на меня?

— Я готов работать на того, кто заплатит. И кто не будет мешать мне делать то, что я умею.

— Хорошо, — Александр протянул руку. Шрам посмотрел на неё. Потом пожал, коротко, сухо, без лишних эмоций. Рука у него была твёрдая, как камень, и холодная.

— Я найду их, — сказал Шрам. — Я найду его. И когда я это сделаю, мы закончим то, что начали двадцать лет назад.

Он отпустил руку Александра, повернулся и вышел из кабинета. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, шаги человека, который знает, куда идёт, даже если идёт в ад.

Александр остался один с Корсаковым и адвокатом.

— Ты знал, что он придёт? — спросил он у Виктора.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Я понятия не имел, кто он.

— Ты солгал мне. Ты сказал, что у Эльвиры никого нет. Но у неё есть тайный покровитель.

Виктор побледнел.

— Я не знаю, кто он.

— Ты что-то знаешь. И ты расскажешь мне, — Александр наклонился к нему. — Иначе я сделаю так, что твоя доля в порту станет твоим надгробным камнем. Понял?

Виктор кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Александр выпрямился и посмотрел на дверь, за которой только что исчез Шрам. Он не знал, сможет ли этот старик действительно остановить Германа. Но он знал одно: теперь у него есть тот, кто знает цербера лучше, чем сам цербер знает себя.

И этого было достаточно.

Он вышел из кабинета. В коридоре его ждал водитель.

— Куда теперь?

Александр посмотрел на него. В глазах мелькнула холодная усмешка.

— Вперёд. К закату. Кровь оставляет следы, и я буду идти по ним, пока не найду то, что потерял.

Машина выехала на трассу и растворилась в темноте. Александр Романов ехал вперёд, к своему будущему, которое могло быть либо победой, либо полным уничтожением. Он не знал, что его там ждёт. Но он знал, что будет идти до конца. Потому что он был Романовым.

И Романовы всегда находят то, что потеряли.

Даже если для этого нужно разрушить всё вокруг.

Глава 17. Голод

Марта говорила почти час.

Она сидела за старым дубовым столом, сложив перед собой сухие, натруженные руки, и рассказывала, ровно, обстоятельно, как человек, который тридцать лет ждал возможности выговориться. Кирьян стоял у окна, скрестив руки на груди. Мика сидел на табурете, забыв про ноутбук. Эля сидела рядом с Германом, их пальцы были сплетены под столом, и она чувствовала, как его ладонь то сжимается, то расслабляется, в такт словам Марты.

То, что она рассказала, было бомбой замедленного действия.

Документы, которые она нашла в старом сейфе Романова-старшего за неделю до побега. Пожелтевшие бумаги, подписанные людьми, которых давно не было в живых. Список детей, купленных у детских домов для программы «Цербер». И в этом списке номер три-семь-один. Герман. И рядом с номером имя. Настоящее. Не позывной, не кличка, не номер. Имя, данное при рождении.

— Твоя мать не отдавала тебя добровольно, — сказала Марта, глядя прямо на Германа. — Она умерла. Это было в маленьком городе на севере, я нашла свидетельство о смерти. Твой отец исчез через месяц после её смерти, никто не знает куда. Ты попал в детский дом. А через два года тебя купили.

— Кто? — голос Германа был глухим, как будто он говорил сквозь слой земли.

— Твой дядя. Родной брат твоей матери. Он работал на старого Романова, был кем-то вроде вербовщика. Он и продал тебя в программу.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы на столе.

— Он ещё жив? — спросил Герман.

— Нет. Умер десять лет назад. Сердце. Но у него остался сын.

— Кто?

Марта помолчала. Потом сказала:

— Александр.

Эля почувствовала, как кровь отливает от лица. Герман не пошевелился. Только его пальцы сжали её ладонь так сильно, что она чуть не вскрикнула.

— Александр, твой двоюродный брат, — продолжила Марта. — Он не знает. Старый Романов скрыл это, не хотел, чтобы сын знал, что в его жилах течёт та же кровь, что и у цербера. Но документы сохранились. Я нашла их.

Герман встал. Медленно. Подошёл к окну. Долго смотрел в темноту. Никто не решался заговорить. Эля хотела подойти к нему, но что-то её удержало, может быть, понимание, что сейчас ему нужно побыть одному. Даже в окружении людей.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец. Глухо. Не оборачиваясь. — Я всё равно убью его.

— Я знаю, — ответила Марта. — Но ты должен был знать. Ты имел право.

— Спасибо.

Одно слово. Короткое. Но Марта кивнула, она поняла.

_____

Дом, где пряталась Марта, был больше, чем убежище в лесу. Три комнаты, кухня, веранда, старая баня во дворе. Дальняя родня, глуховатая старуха по имени Тамара, молча постелила гостям в дальней комнате и ушла к себе, не задав ни единого вопроса. Марта сказала, что ей можно доверять, она из тех людей, которые не лезут в чужие дела.

Их с Германом комната была маленькой, с одним окном, выходящим в сад. Старая железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул. На стене выцветшая икона Богородицы. На подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. Пахло деревом, пылью и сушёными травами, Марта развесила пучки по углам от моли.

Эля закрыла дверь. Повернулась к Герману. Он стоял у окна, глядя в темноту, как всегда, как он делал это в убежище, как он делал это всю жизнь.

— Как ты? — спросила она.

— Не знаю.

— То, что рассказала Марта...

— Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

— А о чём ты хочешь?

Он повернулся к ней. И в его глазах она увидела то, чего не видела с их первой ночи, даже не желание, а что-то более глубокое, более отчаянное. Голод. Не тот, от которого хочется есть. Тот, от которого хочется жить. Чувствовать. Дышать.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Сейчас.

Она не стала спрашивать, уверен ли он. Не стала напоминать, что за стеной люди. Просто подошла и взяла его за руку.

— Тогда возьми.

Он прижал её к стене, не грубо, но настойчиво. Его губы нашли её шею, туда, где ещё не до конца сошли синяки, и он целовал их, каждый по очереди, как будто извинялся за то, что не мог защитить её от всего мира. Она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.

Одежда полетела на пол. Его водолазка, её свитер, его штаны, её брюки, всё смешалось в одну кучу. Он подхватил её под ягодицы, она обвила ногами его талию. Он вошёл в неё стоя, прижимая к стене, и она застонала громче, чем следовало, но ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Она жива. Он жив. Они вместе.

Он трахал её у стены, быстро, сильно, с той самой страстью, которая была не про боль, а про свободу. Она кончила первой, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Он следом, уткнувшись лицом в её плечо. Они сползли по стене на пол, всё ещё сплетённые, всё ещё дрожащие.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был так сразу. Без нежности.

— Было отлично.

— Но я не был нежным.

— Иногда нежность, это не медленно. Иногда нежность, это когда тебе нужно, и ты берёшь. А я даю. Это тоже нежность. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Вот и хорошо.

Они лежали на полу, на куче одежды, и восстанавливали дыхание. За стеной слышались приглушённые голоса, Кирьян и Марта что-то обсуждали на кухне. Мика, кажется, снова возился с антенной на чердаке. Жизнь продолжалась. Но у них была эта минута. Эта комната. Эта тишина.

— Я не знал, — сказал он вдруг. — Про брата. Про мать. Про всё.

— Это не меняет того, кто ты.

— Меняет. Я думал, я никто. Сирота. Номер. А у меня была мать. Имя. Дядя, который меня продал. Брат, который... — он осёкся.

— Который мучил меня.

— Да.

— И которого ты убьёшь.

— Да.

— Это не меняет того, что ты чувствуешь?

— Нет. Он мой враг. Кровь не делает его братом. Кровь делает его просто ещё одной целью. Ещё одним человеком, который заслужил смерть.

Она повернулась к нему лицом. Провела пальцами по его шрамам.

— Ты удивительный. Другой на твоём месте сломался бы. А ты стоишь. Держишься. Живёшь.

— Потому что ты рядом.

— Это взаимно.

Они не могли оторваться друг от друга.

Это был голод, тот самый, о котором пишут в книгах, но который редко случается в жизни. Не просто желание, не просто страсть, а физическая, почти болезненная потребность быть рядом. Касаться. Чувствовать. Дышать одним воздухом. Как будто за те три месяца разлуки у них накопился дефицит близости, и теперь организм требовал восполнить его, немедленно, полностью, без остатка.

Днём, пока все были заняты они уединились в бане. Старая, прокуренная, пахнущая берёзовым веником и дымом, она стала их убежищем. Герман затопил печь, и через полчаса баня прогрелась. Эля сидела на деревянной лавке, завернувшись в простыню, и смотрела, как он подбрасывает дрова. Его спина была покрыта шрамами, она уже знала каждый, но всё равно пересчитывала взглядом.

— Иди ко мне, — позвала она.

Он обернулся. Подошёл. Она потянула его за руку, усадила на лавку рядом с собой. Провела ладонями по его груди, по животу, спустилась ниже. Он был уже готов, с ней он всегда был готов.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь.

Она оседлала его сверху, медленно, глядя в глаза. Он держал её за бёдра, не направляя, просто поддерживая. Она сама задавала ритм, сначала медленный, почти медитативный, потом быстрее. Ему нравилось, когда она была сверху. Нравилось, что она берёт инициативу. Нравилось, что она не боится. Он смотрел на неё, мокрую от пота, с растрёпанными волосами, с полуоткрытыми губами, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее.

— Смотри на меня, — сказала она, заметив, что он отводит взгляд. — Не отворачивайся. Я хочу видеть тебя. Всего.

— Я уродлив.

— Ты мой. Хватит спорить.

Она наклонилась и поцеловала его шрамы. Каждый. Медленно. Тот, что на скуле. Тот, что через всю щёку. Тот, что на шее. Тот, что на плече. Она целовала их, как будто каждый поцелуй мог стереть память о боли. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению, не физическому, другому. Ощущению, что его любят. Всего. Без условий. Без страха.

— Ты больше не зверь, — прошептала она ему на ухо, продолжая двигаться на нём.

— Я зверь, — ответил он, сжимая её бёдра. — Но ты мой повод. Мой единственный повод быть человеком.

Она кончила с его именем на губах. Он с её. И это было как молитва. Как клятва. Как обещание.

Потом они лежали на лавке, мокрые, распаренные, обессиленные. Герман принёс ковш холодной воды, вылил на камни, и баня наполнилась густым, обжигающим паром. Эля закашлялась, рассмеялась, перевернулась на живот.

— Ты когда-нибудь был в бане? — спросила она.

— Нет. Только в душевых. Общих. Холодных. Нас загоняли туда раз в неделю, смыть грязь и кровь.

— А веник? Ты знаешь, что такое веник?

— Знаю. Теоретически.

— Хочешь попробовать?

— Это больно?

— Немного. Но приятно.

Она встала, взяла берёзовый веник из угла, окунула его в тёплую воду. Потом подошла к Герману, который сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на неё с лёгким подозрением.

— Ложись на живот.

Он подчинился. Она начала осторожно хлестать его по спине, не сильно, просто чтобы разогнать кровь. Листья прилипали к шрамам, вода стекала по бокам. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как его мышцы постепенно расслабляются, впервые за долгое время.

— Нравится? — спросила она.

— Да. Странно. Но да.

— Это называется «париться». Обычные люди делают это каждую неделю.

— Я не обычный.

— Знаю. Но теперь ты можешь попробовать всё, чего был лишён. Баня. Пироги с капустой. Прогулки под дождём. Кино. Ты когда-нибудь был в кино?

— Нет.

— Вот видишь. У нас много дел.

Она отложила веник и начала массировать его плечи, осторожно, обходя самые болезненные шрамы. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, как вода из перевёрнутой чаши.

— Ты умеешь делать массаж? — спросил он.

— Немного. Меня учила Марта. Говорила: «Пригодится».

— Пригодилось.

— Теперь твоя очередь.

Он перевернулся. Сел. Посмотрел на неё, обнажённую, распаренную, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Она была худой, слишком худой для женщины, которая прошла через ад, но для него она была самой красивой.

— Я не умею делать массаж.

— Просто гладь. Как ты умеешь.

Он положил ладони на её плечи и начал гладить, медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла. Его пальцы двигались по её коже, оставляя влажные следы. Он гладил её синяки, старые, жёлтые, почти зажившие. Он гладил её шрамы, те, что оставил Александр, и те, что остались после уколов. Он гладил её живую, тёплую, настоящую.

— Я люблю тебя, — сказал он. Уже не в первый раз, но каждый раз это звучало как откровение.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, я делаю ради тебя. Вся эта война. Вся эта месть. Если бы не ты, я бы просто умер в яме. Или убивал бы до сих пор. А теперь у меня есть цель. Есть будущее. Есть ты.

— У нас есть будущее, — поправила она. — Не только у тебя. У нас. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

_____

Вечером, когда все собрались за ужином, Марта посмотрела на них, раскрасневшихся, со спутанными волосами, с едва заметными улыбками, и ничего не сказала. Только чуть покачала головой и пододвинула тарелку с пирогами поближе.

— Ешьте, — сказала она. — Силы вам понадобятся.

— Для чего? — спросила Эля.

— Для того, что будет дальше. Александр не сидит сложа руки. Он знает, что вы сбежали. Он знает, что цербер жив. И он готовит ответный удар. Я слышала об этом перед тем, как уйти из особняка. Он нанял людей. Не просто охрану, профессионалов. Таких же, как... — она запнулась, подбирая слова. — Как те, кто тренировал церберов.

Герман отложил вилку.

— Сколько у нас времени?

— Неделя. Может, две. Он не знает, где вы, но ищет. И когда найдёт, пощады не будет.

— Мы не будем ждать, пока он найдёт, — сказал Кирьян. — Мы ударим первыми.

— Для этого нужен план, — вставил Мика. — И данные. Мне нужно больше данных.

— Данные будут, — кивнула Марта. — Я скопировала всё, что смогла, из сейфа старого хозяина. Там не только про церберов. Там про всю сеть Романовых: счета, связи, точки входа. Если правильно использовать, можно обрушить всю его империю за одну ночь.

— Я смогу, — сказал Мика. И в его голосе не было обычного бахвальства. Только уверенность. — Я смогу. Дайте мне два дня.

— Два дня у тебя есть, — кивнул Кирьян.

_____

Ночью они снова не спали.

Не потому что не могли, потому что не хотели. Слишком много времени было потеряно. Слишком много ночей они провели порознь, она в особняке, он в яме. Теперь каждая ночь была драгоценной. Каждая минута.

Они лежали в кровати, на этот раз по-человечески, под одеялом, и разговаривали. Не о войне. Не о мести. О простых вещах.

— Какое твоё любимое время года? — спросила она.

— Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

— Подумай сейчас.

Он помолчал.

— Осень. Когда шёл дождь, и мы были в убежище. И ты спала, а я сидел у камина и смотрел на тебя. Это было хорошо.

— Осень, это хорошо. Но у тебя будет ещё зима. И весна. И лето. И мы встретим их вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней. Прижал к себе. Она положила голову ему на грудь и слушала сердце. Живое. Ровное.

— Завтра я начну работать с Микой, — сказал он. — Нужно разработать план атаки.

— А сегодня?

— Сегодня я твой. Весь.

— Весь, это сколько?

— До рассвета. Как минимум.

— Тогда не будем терять время.

Она потянулась к нему, и началось всё заново. Медленнее, чем днём. Тише. Нежнее. Он не торопился. Он изучал её, заново, как будто в первый раз. Каждую родинку. Каждый изгиб. Каждый шрам. Она отвечала тем же.

И это был не просто секс. Это было исцеление. Двух людей, которых сломали по отдельности, но которые собрались заново, вместе.

Где-то глубокой ночью, когда они наконец затихли, мокрые, уставшие, счастливые, Эля спросила:

— Как ты думаешь, это навсегда?

— Что именно?

— Мы. Эта близость. Этот голод. Он пройдёт? Или останется?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю. Я никогда не был с одним человеком так долго. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Даже когда голод пройдёт. Даже когда мы станем старше. Даже когда война закончится. Ты мой выбор. Единственный.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Ты научила.

— Я многому тебя научу.

— Я знаю. Я готов.

Она закрыла глаза. Его рука лежала на её спине, тяжёлая, тёплая, защищающая. За окном шумел ветер. Где-то в доме скрипнула половица, Марта, наверное, проверяла двери. А потом наступила тишина.

_____

Они проснулись среди ночи, оба одновременно, как будто кто-то толкнул их изнутри. За окном было темно, только луна висела над садом, круглая, яркая, как старая монета. В доме было тихо. Все спали.

— Есть хочешь? — шёпотом спросила Эля.

— Да.

— Пойдём на кухню. Я видела там пироги.

Они прокрались на кухню босиком, стараясь не скрипеть половицами. Эля зажгла свечу, открыла буфет, достала тарелку с остатками пирогов. Они ели руками, стоя у стола, как подростки, которые забрались в чужой дом.

— Вкусно, — сказал Герман.

— Марта печёт. Она говорила, что в деревне научилась. Ещё до Романовых.

— Она хороший человек.

— Самый лучший.

Она доела пирог, облизала пальцы. Он смотрел на неё, на то, как двигаются её губы, как она жмурится от удовольствия, как крошка прилипла к уголку рта. Он протянул руку и стёр крошку большим пальцем.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто смотрю.

— Опять?

— Да.

— Ты когда-нибудь устанешь смотреть?

— Никогда.

Она улыбнулась и потянулась к нему. Поцелуй начался с крошки на губах, а закончился тем, что она сидела на кухонном столе, обхватив его ногами, а он стоял между её бёдер и двигался медленно, бесконечно медленно, глядя в глаза. Свеча догорела и погасла сама собой, и они остались в темноте, только лунный свет из окна рисовал на их телах серебряные полосы.

— Я люблю тебя, — прошептала она, когда всё закончилось.

— Я знаю. Ты говорила.

— И буду говорить. Каждый день. Чтобы ты привык.

— Я никогда не привыкну.

— Это и хорошо.

Они вернулись в комнату, когда небо за окном уже начало сереть. Легли в кровать, она свернулась клубком у него под боком, он обнял её одной рукой. И впервые за всё время Эля подумала: может быть, этот голод никогда не пройдёт. Может быть, так и должно быть. Может быть, настоящая любовь, это когда не можешь насытиться. Никогда.

_____

Утром их разбудила Марта. Она постучала в дверь, три коротких удара, как Кирьян, и, не дожидаясь ответа, сказала:

— Завтрак на столе. И у меня есть ещё кое-что. Приходите оба.

Они оделись, умылись и вышли на кухню. За столом уже сидели Кирьян и Мика. Вид у обоих был уставший, но довольный. Мика, кажется, даже не ложился, его глаза были красными от недосыпа, но он выглядел как кот, которому кинули рыбку.

— Я сделал это, — объявил он, едва они вошли. — Я взломал основной сервер Романовых.

— Что? — Эля замерла. — Когда?

— Сегодня ночью. Пока вы... ну, вы знаете. Я сидел на чердаке и ломался через три прокси-сервера. У них новая защита, но я нашёл дыру, — он постучал по ноутбуку. — У меня теперь есть всё. Все счета. Все контакты. Все объекты недвижимости. Все логи за последние пять лет. Если мы хотим ударить, я знаю, куда бить.

Кирьян кивнул.

— Отлично. Тогда сегодня планирование. Завтра подготовка. Послезавтра удар.

— А Александр? — спросил Герман.

— Александр будет последним, — сказала Марта, ставя на стол чайник. — Сначала его империя. Потом его охрана. Потом он сам. Один в пустом доме. Как он любит.

— Как он заслужил, — поправила Эля.

— И это тоже.

Герман ничего не сказал. Но его глаза, те самые, в которых она когда-то увидела пустоту, теперь горели. Не злостью. Не жаждой мести. А чем-то другим. Решимостью. Спокойной, холодной, просчитанной.

Он был готов. Они все были готовы.

— Тогда за работу, — сказал он. — Начинаем сегодня.

И в маленькой кухне, в старом доме на окраине посёлка, началась подготовка к финальной битве. Той, которая должна была закончить всё. Той, после которой начнётся новая жизнь. И в этой тишине они уснули. Вместе. В доме, где их ждали. В мире, который всё ещё был опасным, но уже не таким страшным. Потому что они были вдвоём. Потому что они были командой. Потому что они любили. И это было самое мощное оружие из всех.

Глава 18. Новости

Утро началось с крика Мики.

— Они объединились! — он влетел в кухню, едва не снеся дверной косяк, и шлёпнул ноутбук на стол с такой силой, что чашки подпрыгнули. — Корсаковы и Романовы! Официально! Это не просто союз, это чёртово слияние!

Все, кто был на кухне замерли. Герман стоял у окна и молча повернулся. Его лицо не изменилось, но пальцы, сжимавшие подоконник, побелели.

— Выкладывай, — сказал Кирьян, отодвигая тарелку.

Мика плюхнулся на табурет, поправил очки и развернул ноутбук экраном к остальным. На экране был текст, перехваченное сообщение, расшифрованное и переведённое с того сухого, канцелярского языка, которым общаются между собой службы безопасности криминальных империй.

— Я всю ночь копался в их сервере. Помните, я говорил, что у меня есть все данные? Так вот, сегодня ночью они загрузили новый документ. Соглашение о полном слиянии активов. Корсаковы передают Романовым свою сеть портовых терминалов в обмен на долю в наркотрафике и доступ к политическим связям. Но это не главное, — он прокрутил страницу вниз. — Вот. Пункт семь дробь четыре. «Стороны обязуются объединить ресурсы для розыска и ликвидации следующих лиц».

Он развернул ноутбук к остальным. На экране был список из пяти имён. Герман Штольц (позывной «Цербер»). Эльвира Романова (в девичестве Белозёрская). Кирьян (позывной "Шрам", фамилия не установлена). Михаил (позывной «Мика», фамилия не установлена). Марта Коваль (бывшая горничная дома Романовых).

Против каждого имени стояла сумма. Против имени Германа самая большая.

— Десять миллионов, — присвистнул Кирьян. — За каждого?

— За него пятнадцать, — Мика ткнул пальцем в экран. — За нас с тобой по десять. За Элю двадцать. Живой или мёртвой. Александр хочет её обратно.

— Он её не получит, — сказал Герман. Тихо. Но в его голосе было что-то такое, от чего Мика перестал жевать.

— За Марту пять, — добавил он уже тише. — Они считают её мелкой сошкой. Но всё равно ищут.

Марта, стоявшая у плиты, даже не обернулась. Только плечи чуть напряглись и тут же расслабились.

— Я знала, что так будет, — сказала она. — Рано или поздно.

— Это ещё не всё, — Мика прокрутил страницу дальше. — Александр вычислил посёлок. Не знаю как, может, засекли мой сигнал, может, у них есть информаторы среди местных. Но сегодня ночью он отправил сюда группу. Шесть человек, профессиональная охрана, два автомобиля. Они выехали из города в три часа ночи. Сейчас уже, — он глянул на часы, — семь утра. Дорога занимает часов пять. Значит, они будут здесь к полудню.

В кухне стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на плите закипает чайник.

— У нас есть от силы четыре часа, — подвёл итог Кирьян. — Может, меньше, если они гонят.

— Они гонят, — подтвердил Мика. — Я отследил их скорость по камерам на трассе. Сто сорок, не меньше.

— Значит, три часа. Что будем делать?

Все посмотрели на Германа. Это было странно, ещё неделю назад он сам ждал приказов, а теперь все ждали решения от него. Он выдержал паузу. Потом сказал:

— Мы не будем ждать. Мы ударим первыми.

— Прямо сейчас? — уточнил Кирьян.

— Нет. Сегодня ночью. Но до этого нужно убраться отсюда. Всем. Марта, ты тоже.

Марта повернулась от плиты. Вытерла руки о фартук, тот самый, с выцветшим вензелем Романовых.

— Нет, — сказала она спокойно. — Я останусь.

— Марта...

— Я стара для боёв, мальчик. Мне шестьдесят один. Я не умею стрелять, не умею бегать по лесам и не умею прятаться в подвалах. Моё место здесь. В этом доме. С этой печью. С этими пирогами, — она чуть улыбнулась. — Я отвлеку их. Скажу, что вы были здесь и ушли. Что я не знаю куда. Они мне не поверят, конечно. Но пока они будут меня допрашивать, вы выиграете время.

— Они убьют тебя, — сказала Эля. Её голос дрогнул.

— Может быть. А может, и нет. Я тридцать лет служила Романовым. Я знаю их секреты. Я могу торговаться. А ты, девочка, — она подошла к Эле и взяла её лицо в свои сухие ладони, — ты должна жить. Вы все должны. Вы огонь. А я просто угли. Угли догорают. Это нормально.

Эля не заплакала. Она уже выплакала всё за последние дни. Но её пальцы, сжимавшие край стола, побелели, а голос стал жёстким, почти как у Германа, когда он говорил о мести.

— Я не позволю тебе жертвовать собой.

— Это не жертва, — Марта отпустила её лицо и вернулась к плите. — Это выбор. Мой собственный. Первый выбор за тридцать лет, который я делаю не по приказу Романовых. И я хочу его сделать.

Кирьян посмотрел на Германа. Герман на Элю. Эля на Марту.

— У нас три часа, — сказал Кирьян. — Если мы собираемся уходить, надо собираться сейчас.

— Собирайтесь, — кивнула Марта. — А я пока пироги допеку. Не пропадать же тесту.

_____

Следующие два часа прошли как в тумане.

Кирьян и Мика собирали оборудование: ноутбуки, антенны, генераторы сигнала, флэшки с данными. Всё, что могло понадобиться для финальной атаки. Всё, что не должно было попасть в руки людей Александра. Мика работал молча, впервые за долгое время. Только пальцы летали по клавиатуре, копируя, шифруя, стирая. Он удалял все следы их пребывания в этом доме: цифровые отпечатки, логи, координаты. Через час этого дома не будет ни в одной базе данных.

Кирьян проверял оружие. Два пистолета, один автомат, который он припрятал в машине ещё до побега. Патронов было мало, на один хороший бой. Он пересчитывал их снова и снова, как будто от этого их количество могло измениться.

Эля собирала вещи. Одежду, еду, воду. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко, с Мартой, которая спокойно, как будто ничего не происходило, выкладывала пироги из печи на деревянное блюдо.

Герман подошёл к ней, когда она завязывала узел с вещами.

— Дай мне руку, — сказал он.

Она протянула. Он взял её ладонь и положил в неё что-то холодное и тяжёлое. Нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий, который Кирьян дал ему перед побегом.

— Зачем?

— На всякий случай. Если нас разделят. Если кто-то подойдёт слишком близко. Ты должна быть готова защищаться.

— Я не умею.

— Я покажу.

Он встал у неё за спиной, обхватил её руку своей и показал, как держать нож: лезвием вниз, вдоль предплечья, скрытно. Как бить, коротко, без замаха, снизу вверх. Куда бить: под рёбра, в шею, в пах.

— Если он схватит тебя, бей в пах. Если он выше, под рёбра. Если он в бронежилете, в шею. Не думай. Просто делай.

— Я не смогу.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила три месяца ада. Убить того, кто хочет убить тебя, это легче.

Она сжала нож в руке. Он был холодным, чужим, пугающим. Но она не отложила его. Спрятала в карман. Кивнула.

— Я готова.

— Я знаю.

_____

За час до полудня Марта позвала всех к столу.

— Садитесь, — сказала она. — Последний раз. По-человечески.

Они сели. Пироги, чай, мёд в розетке, всё как в первый день, когда они приехали. Только теперь воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Марта разлила чай по кружкам, и все заметили, что у неё дрожат руки. Впервые за всё время.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно, — что эти тридцать лет... они были не зря. Не только потому, что я служила. А потому, что я дождалась вас. Всех, — она посмотрела на Элю. — Тебя, — на Германа. — Тебя, — на Кирьяна и Мику. — И вас, мальчики. Я не знала, что вы существуете. Но теперь знаю. И это делает всё, что было до, осмысленным. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Кирьян.

— Вот и хорошо. А теперь ешьте. Пироги стынут.

Они ели молча. Пироги были вкусными. Марта пекла их всю ночь, не спала, и теперь смотрела, как они едят, и в её глазах было что-то похожее на покой.

— Что ты им скажешь? — спросила Эля. — Когда они придут.

— Правду. Что вы были здесь. Что ушли. Что я не знаю куда.

— Они не поверят.

— Конечно, не поверят. Будут кричать. Может, ударят. Это не страшно, меня били и раньше.

— Марта...

— Тише, девочка. Я знаю, что делаю. Я тридцать лет служила в этом доме. Я знаю их слабые места. Их страх перед старым хозяином. Их суеверия. Их жадность. Я смогу с ними говорить. А если нет, что ж, я прожила долгую жизнь. Дольше, чем многие.

Эля не ответила. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от благодарности. От любви к этой старой женщине, которая стала ей ближе, чем родная мать. Герман встал из-за стола. Подошёл к Марте. Она подняла голову и посмотрела на него, снизу вверх, потому что он был намного выше.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё закончится. Я вернусь за вами.

— Знаю, — она кивнула. — Такие, как ты, всегда возвращаются. Я же говорила.

— Вы говорили про цербера. Про тех, кто возвращается из ада.

— Ты и есть цербер. Ты уже вернулся из ада. Теперь тебе осталось только закончить то, что начал.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, туда, где морщины собирались в тонкую сетку. Неумело, неловко, но по-настоящему. Марта моргнула. Кажется, впервые за тридцать лет она не нашлась, что ответить.

— Идите, — сказала она наконец. — У вас мало времени.

Они вышли из дома в полдень.

Солнце стояло высоко, но за тучами, и свет был серым, негреющим. Машина была загружена: оборудование, оружие, припасы. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское, с ноутбуком на коленях. Герман и Эля сзади. Марта стояла на крыльце, сложив руки на фартуке. Вокруг неё горшки с геранью, старая собака у ног, дым из трубы. Дом. Её дом. Последнее место, где она была хозяйкой.

— Не прощаюсь, — сказала она. — Ненавижу прощания.

— Мы тоже, — ответил Кирьян.

— Тогда езжайте. И помните: Александр трус. Он силён, только когда за ним армия. Один на один он сломается. Как сломался бы его отец, если бы прожил дольше. Бейте в эту точку.

— Мы будем, — сказал Герман.

Машина тронулась. Эля смотрела в заднее стекло, пока дом не скрылся за поворотом. Марта всё ещё стояла на крыльце, маленькая фигурка в застиранном фартуке, и не махала. Просто стояла. Ждала.

— Она выживет? — спросила Эля. Вопрос был тихим, почти риторическим. Но Герман ответил.

— Она крепкая. Переживёт нас всех.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что такие, как она, не умирают от пули. Они умирают от старости. В своей постели. Через много лет.

— Ты обещаешь?

— Я обещаю. Мы вернёмся за ней. Когда всё закончится.

_____

Они проехали десять километров, когда Мика вдруг выругался.

— Что там? — спросил Кирьян.

— Сообщение. Только что пришло. От Марты.

— Что она пишет?

Мика прочитал вслух:

— «Они здесь. Шестеро. Я их встретила. Пирогами. Сидят, едят. Кажется, они голодные с дороги. Я сказала, что вы уехали на север. Они не верят, но пироги едят. У вас есть ещё пара часов. Используйте их с умом. И пожалуйста, убейте этого ублюдка. За меня. За всех нас. Марта».

В машине стало тихо. Потом Кирьян хмыкнул:

— Она накормила их пирогами.

— Она гений, — сказал Мика.

— Она Марта, — поправила Эля. И в её голосе была гордость.

Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие ладонь Эли, чуть расслабились. Он знал: она выживет. Потому что такие, как Марта, не умирают. Они остаются. Навсегда. В памяти. В сердце. В огне, который не гаснет.

— Мика, — сказал Кирьян, не оборачиваясь. — Что ещё есть на сервере? По группе, которая едет к Марте.

— А что ты хочешь знать?

— Всё. Имена, подготовку, вооружение. Если мы будем воевать с этими людьми, я хочу знать, кто они.

Мика застучал по клавишам.

— Так... Шесть человек. Командир группы, бывший спецназовец, уволен с позором, работает на Романовых последние четыре года. Специализация, зачистка. Двое, наёмники из соседней республики, прошли Чечню и Сирию. Ещё двое, местные, из охраны особняка, ничего особенного. И один... — он запнулся. — Один, бывший инструктор программы «Цербер».

Герман поднял голову.

— Имя.

— Сейчас... В документе только позывной. «Шрам». Ты его знаешь?

— Да. Он был одним из тех, кто меня тренировал. В восемьдесят девятом. Он бил меня каждый день в течение года. Пока я не сломал ему руку.

— Ты сломал руку инструктору? В восемь лет?

— В девять. Он был недоволен моими успехами. Решил наказать. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили от тренировок. Я думал, он мёртв.

— Нет. Жив и работает на Александра, — Мика прокрутил страницу. — Тут сказано: лично предан, готов выполнять любые приказы, особая жестокость. Если он едет к Марте...

— Марта справится, — сказал Герман. Но его голос был чуть менее уверенным, чем минуту назад.

— Если нет, мы убьём его первым, — добавил Кирьян. — В списке целей он будет вторым после Александра.

— Договорились.

— Куда теперь? — спросил Кирьян.

— В город, — ответил Герман. — У нас есть два часа. К ночи мы должны быть готовы. Кирьян, ты знаешь безопасное место?

— Знаю. Старая квартира на окраине. Там нас никто не найдёт. По крайней мере, до ночи.

— Тогда едем.

_____

Конспиративная квартира Кирьяна встретила их запахом пыли и застарелого табака. Это была та самая цокольная хата на окраине, где три недели назад Герман впервые появился без намордника, избитый, израненный, едва живой. Теперь он вернулся сюда другим человеком. С женщиной, которую любил. С друзьями, которым доверял. С целью, которая стоила всего.

— Располагайтесь, — сказал Кирьян, запирая дверь на все замки. — Вода есть, свет есть, еда консервы. До ночи никуда не выходим. Мика, проверь периметр по камерам. Я займусь оружием.

— А нам что делать? — спросила Эля.

— Отдыхать. Набираться сил. Ночь будет долгой.

Они с Германом прошли в ту же комнату, где он провёл свою первую ночь после ямы. Та же кровать, тот же стул у окна, тот же вид на серую улицу. Она села на кровать, он на стул. Привычное расположение.

— Ты волнуешься, — сказала она.

— Да.

— О чём? Обо мне? О Марте? О завтрашнем дне?

— Обо всём сразу. Я не привык волноваться. Раньше я просто выполнял приказы. Теперь я должен думать. Планировать. Отвечать за других. Это новое.

— Ты справляешься.

— Я стараюсь.

Она встала, подошла к нему, села на колени. Обхватила его лицо ладонями.

— Завтра всё закончится. Так или иначе. Мы победим или погибнем. Но сегодня мы живы. И мы вместе. И это главное.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но мой страх, это не слабость. Это топливо. Я боюсь, и поэтому буду драться. Как ты научил.

— Я не учил тебя драться.

— Учил. Каждым своим поступком. Каждым разом, когда ты вставал после удара. Каждым разом, когда ты говорил «я вернусь». Глядя на тебя, я поняла: можно бояться и всё равно идти вперёд. Это и есть храбрость.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом притянул к себе и поцеловал, не страстно, не торопливо, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем.

— Если завтра что-то пойдёт не так, — начал он.

— Не пойдёт.

— Послушай. Если меня убьют, Кирьян знает, что делать. Он вывезет тебя за границу. У него есть контакты, документы, маршруты. Ты будешь в безопасности.

— А если убьют меня?

Он сжал её плечи. Сильно. До боли.

— Тогда я убью их всех. Всех до единого. И потом себя. Потому что без тебя мне незачем жить.

— Это неправильно.

— Это правда.

Она не стала спорить. Просто прижалась к нему и закрыла глаза. За стеной слышались голоса, Кирьян инструктировал Мику, Мика огрызался, что-то падало, что-то звенело. Жизнь продолжалась. И завтрашний день приближался, неумолимо, как рассвет.

Но пока, пока они сидели в старой цокольной комнате, и их сердца бились в унисон, и война была где-то там, за стенами, за горизонтом, за этим днём. Ещё не здесь. Ещё не сейчас.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя.

— Вот и всё. Остальное детали.

Она уснула у него на плече. Он не спал. Смотрел в темноту. И ждал рассвета.

Глава 19. Разговор перед операцией

Ночь перед атакой опустилась на город быстро. Только что за окном цокольной квартиры было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Дождь снова пошёл, мелкий, осенний, он барабанил по карнизу и стекал по стёклам, размывая огни редких фонарей в жёлтые кляксы.

Кирьян сидел на кухне у старой чугунной печи и курил. Это была его пятая сигарета за вечер, и он знал, что Мика будет ворчать, «ты же бросил», «это вредно», «ты обещал». Но сегодня Мика не ворчал. Он сидел в соседней комнате, склонившись над ноутбуком, и в сотый раз проверял маршруты, камеры, точки входа. Готовил оборудование для завтрашней атаки. Его пальцы летали по клавиатуре, а губы беззвучно шевелились, он проговаривал про себя каждое действие, каждый шаг, каждую команду. Если он ошибётся, они погибнут. Все. И он знал это.

Эля спала в дальней комнате, той самой, где Герман провёл свою первую ночь после ямы. Она уснула час назад, свернувшись клубком под старым одеялом, и Герман сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Он смотрел на неё, на то, как её лицо разглаживается во сне, как уходит напряжение из сжатых плеч, как она вздыхает, глубоко, спокойно. Живая. В безопасности. Пока что.

Теперь он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Кирьян поднял голову.

— Не спится?

— Я не сплю перед боем. Никогда.

— Я тоже, — Кирьян кивнул на стул напротив. — Садись. Разговор есть.

Герман сел. Печь гудела, распространяя сухое тепло. Кирьян протянул ему сигарету, скорее по привычке, чем всерьёз. Герман качнул головой.

— Я не курю.

— Я помню. Убийца с плохой дыхалкой, плохой убийца.

— Ты запомнил.

— Я всё запоминаю. Привычка. Полезная.

Они замолчали. Огонь в печи потрескивал. За стеной слышалось, как Мика что-то бормочет, кажется, ругался на медленный VPN.

— Завтра всё закончится, — сказал Кирьян. — Так или иначе.

— Знаю.

— Ты готов?

— Я готов с того дня, как меня вытащили из ямы. Я ждал этого три месяца.

— Я не про бой. Я про него. Про Александра, — Кирьян затянулся, выпустил дым. — Ты готов убить брата?

Герман не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Он мне не брат.

— По крови брат. Двоюродный, но всё же.

— Кровь не делает человека братом. Он мучил Элю. Он держал её в клетке три месяца. Он насиловал её. Он заставлял её благодарить, — голос Германа стал ниже, глуше. — Если бы он был мне родным братом, а не двоюродным, я убил бы его точно так же. Может быть, даже медленнее.

— Значит, готов.

— Да.

Кирьян кивнул. Он не осуждал. Не пытался переубедить. Он просто хотел знать. Потому что завтра от этого зависело всё.

— Я однажды стоял перед таким же выбором, — сказал он, глядя в огонь. — Не с братом. С ребёнком.

Герман поднял голову.

— Ты рассказывал. В убежище. Про мальчика.

— Я рассказал не всё, — Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка, достал новую. — Тот заказ... это был не просто заказ. Это был тест. На профпригодность. Меня проверяли, смогу ли я убить ребёнка. Если бы я смог, меня бы повысили. Дали бы больше денег, больше власти. Я стал бы одним из них. По-настоящему.

— Но ты не смог.

— Не смог. Я стоял над его кроваткой и смотрел на него. Он спал. У него был плюшевый медведь, знаешь, такой старый, с оторванным ухом. Он прижимал его к себе во сне. И я подумал: «Если я убью его, я убью не только его. Я убью себя. Того себя, который ещё может смотреть в зеркало». Я развернулся и ушёл. Заказчик... он был недоволен. Сказал, что я пожалею. Но я не пожалел. Ни разу.

— Что стало с мальчиком?

— Не знаю. Я предупредил его мать, сказал, чтобы уезжала из города. Она послушала. Надеюсь, у неё всё хорошо. Надеюсь, он вырос и стал нормальным человеком. Не таким, как мы.

— Мы нормальные, — сказал Герман. — Мы просто сломанные. Но собранные заново.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Эля научила.

— Она многому тебя научила, — Кирьян усмехнулся. — Я вижу, как ты изменился. Три недели назад ты сидел в углу и смотрел на всех, как загнанный пёс. А сейчас ты сидишь здесь, говоришь длинными предложениями и улыбаешься. Почти.

— Я не улыбаюсь.

— Уголок рта дрогнул. Это считается.

Герман не ответил. Но Кирьян заметил, как его плечи чуть расслабились, на миллиметр, не больше. Для цербера это было почти объятием.

Они просидели молча ещё несколько минут. Печь гудела. Дождь барабанил по карнизу. Где-то наверху, в уличном проёме, проехала машина, звук нарастал, достиг пика и затих вдали. Обычная ночь. Обычный город. Но для них эта ночь была последней перед финалом.

— Если я не вернусь, — начал Герман.

— Вернёшься.

— Послушай. Если я не вернусь, позаботься об Эле. У тебя есть контакты, документы, маршруты. Вывези её за границу. Найди ей безопасное место. Сделай так, чтобы она была счастлива.

— Ты просишь меня об этом, как будто я могу отказать.

— Ты можешь.

— Нет. Не могу, — Кирьян посмотрел ему прямо в глаза. — Я вытащил тебя из ямы не для того, чтобы ты сдох на финишной прямой. Ты вернёшься. Потому что у тебя есть повод.

— Какой?

— Она, — Кирьян кивнул в сторону комнаты, где спала Эля. — И мы. Я, Мика, Марта. У тебя есть команда. У тебя есть семья. Ты не имеешь права не вернуться.

Герман долго молчал. Потом сказал, тихо, хрипло:

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. Меня учили, что я оружие. Оружие не нуждается в семье. Оружие выполняет приказы и умирает, когда прикажут.

— А теперь?

— Теперь я не оружие. Теперь я... — он запнулся, подбирая слово. — Муж. Друг. Напарник. Я всё ещё учусь быть этим.

— У тебя получается.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Я видел, как ты смотришь на Элю. Я видел, как ты говорил с Мартой. Я видел, как ты сказал Мике «я рад, что ты здесь». Три недели назад ты не мог сказать ни одного слова, кроме «да», «нет» и «убью». А теперь ты разговариваешь. Это прогресс, брат.

— Ты назвал меня братом.

— Да.

— Почему?

Кирьян помолчал. Потом пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, потому что мы прошли через одно дерьмо. Мы все сломанные. Но мы нашли друг друга. И теперь мы что-то вроде семьи. Не по крови. По выбору.

— По выбору, — повторил Герман. — Это важно.

— Это самое важное.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я всё настроил, — объявил он. — Маршруты, камеры, точки входа. Система безопасности особняка будет глушиться в три этапа. Первый, внешний периметр, отключается за десять минут до атаки. Второй, внутренние датчики, за пять минут. Третий, резервный контур, это уже когда вы будете внутри. У вас будет окно в пятнадцать минут. Как в прошлый раз. Только теперь Александр ждёт нас. Он знает, что мы придём.

— Это плохо, — сказал Кирьян.

— Это и хорошо, — возразил Мика. — Он знает, что мы придём, но не знает, как именно. Он усилил охрану по стандартной схеме, больше людей у ворот, больше патрулей в саду. Но он не знает, что у меня есть все его схемы. Я знаю, где он поставил дополнительные посты. Я знаю, где у него резервная группа. Я знаю даже, какой у него пароль от личного сейфа, «Елена», между прочим, в чести матери. Сентиментальный идиот.

— Значит, у нас есть преимущество.

— Да. Но есть одна проблема, — Мика замялся. — Александр нанял «Шрама». Я говорил. И ещё кое-кого. Бывших церберов. Двоих. Они не такие, как Герман, их списали раньше, они не прошли полный цикл подготовки. Но они всё ещё опасны. Очень опасны.

— Мы справимся, — сказал Герман.

— Я знаю. Просто будьте осторожны. Оба, — Мика посмотрел на Кирьяна, потом на Германа. — Вы единственные, кто у меня есть. Кроме Эли. И Марты. И если с вами что-то случится, я останусь один. А я не хочу быть один. Я уже был один. Это дерьмово.

— Ты не будешь один, — сказал Кирьян. — Мы вернёмся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мика кивнул. Стянул очки, протёр глаза краем свитера, водрузил обратно.

— Тогда я, пожалуй, посплю пару часов. Если смогу. Разбудите меня за час до выезда.

— Разбудим.

Мика ушёл в свою комнату. Его шаги затихли. В кухне снова стало тихо.

— У тебя есть что-то, о чём ты жалеешь? — спросил вдруг Герман.

Кирьян поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прошлом. То, что ты сделал. Или не сделал. То, что не даёт тебе спать по ночам.

— У меня много такого.

— Расскажи. Если хочешь.

Кирьян долго молчал. Потом заговорил, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины.

— У меня был друг. Давно. Ещё до того, как я стал наёмником. Мы вместе начинали, мелкие заказы, охрана, выбивание долгов. Он был старше. Опытнее. Он учил меня всему. А потом он предал меня. Продал конкурентам за деньги. Из-за него я попал в плен. Меня пытали две недели. Я выжил. Выбрался. Нашёл его. И убил.

— Ты жалеешь об этом?

— Нет. Я жалею, что сделал это быстро. Он не успел понять, за что. Я просто выстрелил ему в голову, и всё. А надо было поговорить. Спросить, почему. Что я сделал не так. Почему он выбрал деньги, а не меня. Может быть, тогда я бы что-то понял о себе. О людях. О доверии.

— Ты не доверяешь людям.

— Теперь доверяю. Вам. Но на это ушли годы, — Кирьян усмехнулся. — Знаешь, что самое смешное? Я стал тем, кем стал, наёмником, который никому не доверяет, именно потому, что доверился не тому человеку. А теперь я снова кому-то доверяю. И это страшно. Страшнее, чем пули.

— Я понимаю.

— Знаю, что понимаешь. Поэтому я тебе и рассказываю.

Часы на стене показывали три ночи. До рассвета оставалось несколько часов. За окном дождь усилился, теперь он хлестал по стёклам с такой силой, что казалось, будто кто-то бросает в окно мелкие камни.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — произнёс Герман. — На случай, если завтра не будет времени.

— Говори.

— Спасибо. За то, что вытащил меня из ямы. За то, что помог найти Элю. За то, что был рядом всё это время. Я не умею благодарить. Меня не учили. Но я учусь. И я благодарен.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Не за что.

— Есть за что. Ты спас мне жизнь. Дважды. Первый раз, когда вытащил из ямы. Второй, когда дал мне повод жить.

— Это не я. Это Эля.

— Ты тоже. Ты дал мне команду. Семью. Цель. Я не знал, что мне нужно это. Думал, мне нужна только месть. Но месть, это не цель. Это средство. Цель, то, что будет после.

— И что будет после?

— Жизнь. Дом. Эля. Ты, Мика, Марта. Может быть, дети. Я не знаю точно. Но я хочу узнать.

Кирьян улыбнулся, впервые за весь вечер. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно улыбнулся.

— Знаешь, когда я тебя впервые увидел, в яме, избитого, в наморднике, с пустыми глазами, я подумал: «Этому уже не помочь. Он сдохнет через неделю». А ты не сдох. Ты выжил. И стал человеком. Это, блять, чудо.

— Это Эля.

— Это вы вместе. Не принижай себя. Ты сделал главное, ты выбрал. Не быть зверем. Не быть оружием. Быть мужчиной, который любит и защищает. Это выбор. Самый трудный выбор в твоей жизни. И ты его сделал.

Герман ничего не ответил. Но его рука, лежавшая на столе, чуть сжалась в кулак и разжалась. И Кирьян понял: это благодарность. Неловкая, молчаливая, но настоящая.

— Ладно, — сказал он, вставая. — До рассвета ещё пара часов. Иди к ней. Поспи, если сможешь. Завтра длинный день.

— Ты тоже.

— Я посплю. Но сначала проверю оружие. Привычка.

— Я проверю с тобой.

Они вышли в коридор. В цокольной квартире было тихо, только дождь за окном да мерное гудение печи. Мика спал в своей комнате, свернувшись калачиком под грудой одеял. Эля спала в дальней комнате, и её дыхание было ровным и спокойным.

Герман зашёл к ней. Сел на край кровати. Она не проснулась, только чуть сдвинулась во сне, нащупала его руку и прижалась к ней щекой. Он сидел так несколько минут, просто смотрел на неё, слушал её дыхание, чувствовал её тепло.

Завтра они пойдут в бой. Завтра всё решится. Но сегодня, сегодня она спала, и он был рядом, и это было самое важное.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо.

— Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю.

Она не услышала. Но он знал: она чувствует. Всегда чувствовала.

Он вышел в коридор, где Кирьян уже раскладывал оружие на столе. Два пистолета, автомат, ножи. Патроны ровными рядами. Они работали молча, проверяя каждый затвор, каждый магазин, каждое лезвие. Это был ритуал. Привычка. Способ успокоить нервы перед боем.

_____

Когда рассвет начал сереть за окнами, они всё ещё сидели на кухне. Оружие было готово. План был готов. Они были готовы.

— Пора, — сказал Кирьян.

— Пора, — согласился Герман.

Герман зашёл в комнату первым. Эля уже не спала, сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Она проснулась за минуту до того, как он вошёл, то ли услышала шаги, то ли просто почувствовала его приближение. За последние недели она научилась чувствовать его. Как он чувствовал её.

— Пора? — спросила она.

— Да.

— Я готова.

Она встала, оделась, тёмные брюки, свитер, куртка, которую он дал ей в первую ночь после побега. Та самая, огромная, не по размеру, пахнущая им. Она специально не отдавала её, хотела, чтобы его запах был с ней. На всякий случай.

— Нож при тебе? — спросил он.

— Да, — она похлопала по карману. — Как ты показал. Лезвием вниз.

— Если придётся, бей. Не думай.

— Не буду.

Он подошёл к ней. Взял за плечи. Посмотрел в глаза.

— Сегодня всё закончится. Я обещаю. Ты больше никогда не увидишь Александра. Никогда не вернёшься в тот дом. Никогда не будешь бояться.

— Я знаю. Я верю тебе.

— Если что-то пойдёт не так... Если нас разделят... Кирьян знает, куда везти тебя. Слушайся его. Он вывезет.

— А ты?

— Я найду тебя. Где бы ты ни была. Я всегда тебя найду.

— Знаю. Ты уже находил.

Он наклонился и поцеловал её, не страстно, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем. Или перед тем, что может стать концом, или началом. Она ответила на поцелуй, и на секунду мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было Александра, не было погони, не было оружия и планов атаки. Только они. Только этот момент. Только любовь.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— И я люблю тебя, — ответил он.

И они вышли в коридор, вместе.

В главной комнате уже горел свет. Кирьян стоял у стола, на котором было разложено оружие, и проверял последний магазин. Мика сидел на стуле, сгорбившись над ноутбуком, и что-то быстро допечатывал. Его пальцы дрожали, то ли от недосыпа, то ли от нервов, то ли от того и другого вместе.

— Я отправил последние данные на удалённый сервер, — сказал он, не поднимая головы. — Если со мной что-то случится, информация уйдёт журналистам. Через сутки. Всё, что мы нарыли на Романовых и Корсаковых. Счета, связи, взятки, заказные убийства. Даже если мы не выживем, они не отмоются. Это мой страховой полис.

— Мы выживем, — сказал Кирьян.

— Я знаю. Но страховка не помешает.

— Ты молодец, Мика, — сказала Эля.

— Я знаю, — он на секунду оторвался от экрана и посмотрел на неё. — Слушай, если что... Ты была классной. Правда. Я рад, что мы тебя вытащили. И рад, что ты с нами. Ты как... ну, не знаю. Как сестра, которой у меня никогда не было.

Эля подошла к нему и поцеловала в макушку, туда, где светлые волосы уже начали редеть. Мика замер. Покраснел. Но ничего не сказал, только пальцы на клавиатуре забегали ещё быстрее. Кирьян разложил оружие на четверых. Себе автомат и пистолет. Герману два ножа, пистолет и дополнительный магазин. Эле маленький револьвер, который он достал из тайника под половицей.

— Это «Смит-и-Вессон», — сказал он, протягивая ей оружие. — Пять патронов. Предохранителя нет, просто нажимаешь на спуск. Отдача небольшая. Стрелять на близком расстоянии. Если кто-то подойдёт ближе, чем на три метра, стреляй. Не думай. Просто жми на спуск.

Эля взяла револьвер. Он был тяжёлым, тяжелее, чем она ожидала. Холодным. Чужим. Но она не отложила его. Проверила, как открывается барабан, как взводится курок. Повторила про себя: «Ближе трёх метров, стреляй. Не думай».

— Я готова, — сказала она.

— Умница.

Мике Кирьян оружия не дал. Вместо этого он протянул ему маленький прибор, портативный генератор помех.

— Это твоё оружие. Глуши их связь. Если увидишь, что кто-то вызывает подмогу, жми эту кнопку. Весь их радиообмен ляжет на тридцать секунд. Нам хватит.

— Понял. Глушить связь. Не лезть под пули. Скучно, но ответственно.

— Именно.

_____

Они вышли из цокольной квартиры в серый рассвет. Дождь наконец прекратился, но воздух был влажным и холодным. Машина стояла у обочины, та самая, старенький внедорожник с грязными номерами, который вывез их из особняка три недели назад. Теперь она должна была отвезти их обратно.

Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское. Герман и Эля сзади. Она сжимала в кармане револьвер. В другом кармане нож. Руки не дрожали. Она была готова.

— Все знают свои задачи? — спросил Кирьян.

— Я глушу камеры и связь, — сказал Мика. — Как в прошлый раз, только теперь навсегда. После атаки их система безопасности не восстановится. Я об этом позаботился.

— Я беру на себя внешний периметр, — сказал Кирьян. — Охрану у ворот, патрули в саду. Если кто-то попытается вызвать подмогу, я их остановлю.

— Я иду внутрь, — сказал Герман. — За Александром. Один.

— Нет, — сказала Эля. — Не один. Я с тобой.

— Это опасно.

— Я знаю. Но я не останусь в машине. Я не хочу ждать и гадать, жив ты или мёртв. Я хочу быть рядом. Если ты убьёшь его, я хочу видеть это. Если он убьёт тебя, я хочу умереть рядом с тобой.

Герман посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Но ты держишься за моей спиной. Если я скажу «беги», ты бежишь. Без вопросов.

— Договорились.

Кирьян завёл двигатель. Машина тронулась. Они выехали на пустую утреннюю трассу и направились в сторону особняка. Того самого, где три месяца Эля провела в аду. Того самого, откуда они сбежали три недели назад. Того самого, который сегодня должен был стать местом финальной битвы.

— Знаете, — сказал вдруг Мика, — я тут подумал. Если мы выживем, надо будет отметить. Где-нибудь. В нормальном месте. С нормальной едой. Я устал от консервов.

— Я приготовлю ужин, — сказала Эля. — Настоящий. С горячим. С десертом.

— А я принесу выпивку, — добавил Кирьян.

— А ты? — Мика обернулся к Герману. — Что ты сделаешь, если мы выживем?

Герман помолчал. Потом сказал:

— Я женюсь на ней.

В машине стало тихо. Эля повернулась к нему. Её глаза блестели, не от слёз, от чего-то другого.

— Ты делаешь мне предложение? Сейчас? За час до боя?

— Да. Я не знаю, как это делается правильно. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Если мы выживем, я женюсь на тебе. Если нет, я умру твоим мужем. В моём сердце мы уже женаты.

— Это самое странное предложение в моей жизни, — сказала она. — И самое лучшее.

— Ты согласна?

— Да. Тысячу раз да.

Она поцеловала его. Кирьян смотрел на дорогу и молчал. Мика шмыгнул носом и отвернулся к окну, делая вид, что ему что-то попало в глаз.

— Ладно, — сказал он дрогнувшим голосом. — Теперь мы просто обязаны выжить. У нас свадьба на носу.

— У нас бой на носу, — поправил Кирьян. — Свадьба после.

— После, — согласилась Эля. И сжала ладонь Германа.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу, ту самую, по которой они уходили от погони три недели назад. Лес по обе стороны был тих и сер. Голые ветки деревьев царапали низкое небо. Где-то вдалеке каркнула ворона.

— До особняка пятнадцать минут, — сказал Кирьян. — Мика, проверь камеры.

— Уже. Внешний периметр чист. Охрана на постах, четверо у ворот, двое в саду, трое внутри. Ещё трое в караулке, спят или делают вид, что спят. Александр в кабинете. Он не спит. Свет горит.

— Ждёт нас, — сказал Герман.

— Похоже на то.

— Пусть ждёт. Мы уже здесь.

Машина остановилась в километре от особняка, на том же месте, где они парковались в прошлый раз. Дальше пешком.

Они вышли. Воздух был холодным и влажным. Лес молчал. Особняк где-то впереди, ещё не видимый, но уже ощутимый, как зверь, притаившийся в засаде.

Кирьян проверил автомат. Мика включил ноутбук. Эля сжала револьвер в кармане. Герман посмотрел на всех, по очереди. На Кирьяна, который стал ему братом. На Мику, который стал ему другом. На Элю, которая стала ему всем.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он. — Если сегодня кто-то из нас не вернётся...

— Все вернутся, — перебил Кирьян. — Я уже говорил. Мы команда. Мы семья. Семьи не бросают друг друга.

— Семьи не бросают, — повторил Мика. — Даже когда очень страшно. А мне очень страшно. Но я здесь.

— И я, — сказала Эля. — Навсегда.

Герман посмотрел на неё. Потом на особняк, который ждал впереди. Потом на рассвет, который разгорался над лесом.

— Тогда вперёд, — сказал он. — Закончим это.

И они пошли. Четверо против армии. Сломанные, но собранные заново. Раненые, но не сломленные. Против всей империи Романовых, против денег, оружия и власти. Но у них было то, чего не было у Александра. У них была любовь. У них была семья. У них был повод. И этого было достаточно.

Глава 20. Ноктюрн номер два

Они прошли через лес за двенадцать минут.

Герман шёл первым, не потому, что так было заведено, а потому, что он не умел иначе. Его тело двигалось через подлесок бесшумно, как учили: носок, внешнее ребро, вся стопа, вес переносится плавно без рывков. Ветки не хрустели под ногами. Листья не шуршали. Он был тенью среди теней.

Эля шла за ним, она научилась двигаться почти так же тихо, хотя до его уровня ей было далеко. Кирьян замыкал цепочку, держа автомат наготове. Мика, как всегда, был в середине, самое безопасное место, если не считать того, что безопасных мест здесь не было вообще.

— До особняка полкилометра, — прошептал Мика, сверяясь с навигатором на телефоне. — Я запускаю первый этап глушения. Десять минут до отключения внешних камер.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман не ответил. Он смотрел вперёд, туда, где за деревьями уже угадывались очертания восточного крыла. Того самого, где три недели назад он спускался по кованой решётке, держа Элю на руках. Того самого, где она провела три месяца в аду. Сегодня всё закончится. Так или иначе.

Он повернулся к Эле. Она стояла в двух шагах позади него, бледная, но решительная. Её правая рука была в кармане куртки, там, где лежал револьвер. Левая сжимала нож, она достала его, как только они вошли в лес, и теперь держала лезвием вниз, вдоль предплечья, как он учил.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. Страшно, но нормально.

— Страх это хорошо. Страх делает тебя быстрее. Только не давай ему парализовать тебя.

— Не дам.

— Если начнётся стрельба, падай на землю. Не беги. Не стой. Падай и ползи в укрытие.

— Я помню. Ты говорил.

— Я повторю столько раз, сколько нужно.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты повторяешь, потому что любишь меня.

— Да.

— Тогда повторяй. Мне это нужно.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел.

— Стоп, — голос Мики сорвался на полуслове. — У нас проблема.

— Какая? — Кирьян мгновенно оказался рядом.

— Камеры. Я запустил глушение, но они... они не отключаются. Точнее, отключаются, но не те. Кто-то перепрошил систему. Это ловушка.

Герман замер. Его тело напряглось, не от страха, а от предвкушения боя. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.

— Откуда они знают? — спросила Эля.

— Не знаю. Может, засекли мой сигнал. Может, у них есть кто-то умнее меня, — Мика лихорадочно стучал по клавишам. — Но факт остаётся фактом: камеры не глушатся. Более того, они нас уже видят.

— Тогда почему тревога не поднята?

— Потому что они ждут. Хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы отрезать пути к отступлению.

— Значит, план меняется, — сказал Кирьян. — Мы не идём в особняк. Мы отходим.

— Поздно.

Голос Германа был спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел вперёд, туда, где между деревьями мелькнули тени. Одна, вторая, третья. Люди. Вооружённые. В чёрном.

— Они уже здесь.

Перестрелка началась мгновенно.

Первый выстрел разорвал тишину леса, громкий, резкий, как удар хлыста. Пуля ударила в ствол сосны в метре от Кирьяна, разбросав кору и щепки. Он даже не вздрогнул, упал на одно колено, вскинул автомат и дал короткую очередь в ответ. Одна из теней вскрикнула и рухнула в кусты.

— Мика, глуши их связь! — рявкнул Кирьян.

— Уже! — Мика нажал кнопку на генераторе помех. — Тридцать секунд! У нас тридцать секунд, пока они не вызовут подмогу!

— Герман, уводи Элю! Я прикрою!

Герман схватил Элю за руку и потащил вправо, в глубь леса. Она не сопротивлялась, бежала, пригибаясь, как он учил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не падала. Не имела права падать. Позади гремели выстрелы, Кирьян держал позицию, не давая преследователям приблизиться.

Они пробежали метров сто, когда дорогу им преградил человек. Высокий, широкоплечий, с автоматом наперевес. На его лице был шрам, длинный, через всю щёку, от уха до подбородка.

— Цербер, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была жуткой, в ней не было ни тепла, ни злобы, только что-то похожее на предвкушение. — Давно не виделись.

— Шрам, — ответил Герман. Его голос стал ниже, глуше, тем самым, который появлялся у него перед боем. — Я думал, ты сдох.

— Я тоже думал, что ты сдох. В яме. Но ты выжил. Всегда выживал. Помнишь, как ты сломал мне руку? — он поднял левую руку, на запястье был уродливый шрам, след неудачно сросшегося перелома. — Я до сих пор не могу держать ею оружие. Пришлось учиться стрелять с правой.

— Ты бил меня год. Каждый день. Ты заслужил.

— Заслужил. И теперь я верну долг. С процентами, — он перевёл взгляд на Элю. — А это, значит, та самая сучка, из-за которой всё? Александр говорил, что она красивая. Не соврал.

— Убери от неё взгляд.

— Или что? Ты убьёшь меня? — Шрам рассмеялся. — Ты не в той позиции, цербер. У меня автомат. У тебя нож и пистолет. Плюс ты прикрываешь гражданскую. Это неравный бой.

— Я люблю неравные бои.

Шрам вскинул автомат. Герман толкнул Элю на землю, резко, без предупреждения, и одновременно метнул нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий. Лезвие вошло Шраму в правое плечо, туда, где автомат соприкасался с телом. Палец на спусковом крючке дрогнул, очередь ушла вверх, в кроны деревьев. Шрам выронил оружие, взвыл от боли, схватился за плечо, из которого торчала рукоять.

Герман не стал добивать. Времени не было. Сзади уже слышались крики, погоня приближалась. Он схватил Элю за руку, рывком поднял её с земли.

— Уходим. Быстро.

— А он?

— Ранен. Без автомата не опасен. Потом.

И они побежали дальше, в глубь леса, оставляя Шрама позади. Тот стоял на коленях, зажимая рану, и смотрел им вслед с ненавистью. Но преследовать не мог. Пока не мог.

_____

Они пробирались через лес около часа. Выстрелы позади стихли, то ли Кирьян оторвался от преследователей, то ли... Нет. Герман запретил себе думать об этом. Кирьян профессионал. Он выживет. Должен выжить.

Лес кончился внезапно, они вышли на окраину промзоны. Старые кирпичные корпуса, ржавые цистерны, покосившийся забор с колючей проволокой. Заброшенный склад, один из тех, что остались с советских времён и никому не были нужны.

— Нам нужно укрытие, — сказал Герман. — Там, — он кивнул на ближайшее здание.

Они пробрались через дыру в заборе и вошли в склад. Внутри было темно и пыльно. Пахло машинным маслом, ржавчиной и временем. Сквозь разбитые окна под потолком пробивался серый утренний свет. Вдоль стен стояли старые станки, накрытые брезентом. Где-то капала вода.

— Садись, — сказал Герман, подводя Элю к груде каких-то ящиков. — Передохни.

Она села. Он остался стоять, прислонился к стене рядом с ней, держа пистолет наготове.

— Тот человек... Шрам... Ты знал его?

— Да. Он был моим инструктором. Когда мне было восемь. Он бил меня каждый день. Говорил, что делает из меня идеального убийцу.

— И ты сломал ему руку.

— Да. Когда мне было девять. Он перестарался с наказанием. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили. Я думал, он мёртв.

— Теперь он ранен. Он вернётся?

— Обязательно. Такие, как он, не сдаются. Но сейчас у него дырка в плече. Это даст нам время.

Эля кивнула. Она смотрела на свои руки, на револьвер, который всё ещё сжимала. Пальцы дрожали, но она держала.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да.

— Врёшь.

Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них была боль.

— Я оставил в живых человека, который мучил меня год. Я должен был добить его. Но я не мог рисковать тобой. Погоня была слишком близко.

— Ты принял правильное решение.

— Да. Но это не значит, что оно лёгкое.

— Ты не машина для убийств. Ты человек. Ты сделал выбор. И ты выбрал меня.

Он посмотрел на неё, на её бледное лицо, на решительный взгляд, на руку, которая всё ещё сжимала револьвер. И постепенно напряжение внутри отступало. Заполнялось чем-то другим. Теплом. Благодарностью. Любовью.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты говорил.

В кармане у Германа зашипела рация. Голос Кирьяна, прерывистый, но живой:

— Герман? Эля? Вы где?

— На складе. Восточная окраина промзоны. Ты как?

— Ранен. В плечо. Касательное, кость цела, крови много, но жить буду. Мика со мной. Мы уходим на юг, через овраги. За нами хвост, трое, может, четверо. Отрываемся.

— Мы идём к вам.

— Нет, — голос Кирьяна стал жёстче. — Не идите. У нас другая задача. Мы уводим погоню на себя. А вы прорывайтесь к особняку. Сейчас, пока охрана стянута к лесу, у них там пусто. Ты понял?

— Понял.

— Мика говорит, что камеры всё ещё не глушатся, но он может отключить их вручную, когда вы подойдёте ближе. У вас будет окно. Минут десять, не больше.

— Мы справимся.

— Знаю. И ещё... — Кирьян помолчал. — Удачи, брат.

— Тебе тоже.

Рация замолчала. Герман убрал её в карман. Повернулся к Эле.

— Ты слышала.

— Да. Мы идём в особняк.

— Это опасно. Опаснее, чем было до перестрелки. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать.

— Я знаю. Я готова.

— Тогда идём.

Они вышли из склада через заднюю дверь. Промзона была пуста, только ветер гулял между корпусами, поднимая пыль и мусор. Где-то вдалеке слышались сирены, полиция или скорая, или люди Романовых под видом тех и других.

Они прошли через промзону, перелезли через ещё один забор и оказались на улице, ведущей к особняку. До восточного крыла оставалось метров триста, пустырь, старая автобусная остановка, ряд заброшенных гаражей.

— Бегом, — сказал Герман.

И они побежали.

Пули ударили по асфальту, когда до особняка оставалось метров пятьдесят.

Герман среагировал мгновенно, схватил Элю за плечо и дёрнул в сторону, за ржавый остов старого грузовика, стоявшего у обочины. Они рухнули на землю, подняв облако пыли. Сверху посыпались осколки стекла, пуля попала в окно кабины.

— Снайпер, — выдохнул Герман. — На крыше. Южное крыло.

— Я не вижу его.

— Он не даст нам подойти. Нужно убрать его.

— Как?

Герман быстро огляделся. Грузовик, за которым они прятались, был старым, проржавевшим насквозь, но ещё крепким. Рядом валялись какие-то железки, доски, мусор. В десяти метрах гараж с выбитой дверью.

— Я отвлеку его. Ты бежишь в гараж. Быстро. Не оборачиваешься.

— А ты?

— Я догоню.

— Герман...

— Эля. Доверься мне.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.

— Я доверяю.

— Тогда на счёт «три». Раз... два...

Он выскочил из-за грузовика, стреляя на ходу. Пистолет в его руке дёргался, выплёвывая пули в сторону крыши. Снайпер ответил, пуля ударила в асфальт в сантиметре от его ноги. Он продолжал бежать, петляя, как учили.

— ТРИ!

Эля сорвалась с места. Она бежала к гаражу, быстро, пригибаясь, не оглядываясь. Ещё одна пуля просвистела над головой, но она уже нырнула в темноту дверного проёма. Врезалась в стену, ободрала плечо, но была жива. Жива!

Герман влетел следом через секунду. Он тяжело дышал, но был цел.

— Ты как?

— Нормально. Царапина, — она показала плечо. — А ты?

— Нормально. Снайпер всё ещё там. Но у меня кончились патроны.

— Что будем делать?

— Идём через гаражи. Тут должен быть проход к ограде. Если повезёт, выйдем прямо к восточному крылу.

— А если не повезёт?

— Тогда будем импровизировать.

Они прошли через анфиладу гаражей, тёмных, холодных, пахнущих бензином и крысами. Где-то капала вода, где-то скрипели ржавые петли. Снаружи слышались голоса, охранники прочёсывали улицу.

— Они ищут нас, — прошептала Эля.

— Знаю. Не разговаривай. Дыши тихо.

Они добрались до последнего гаража. В стене была дыра, старая, полузаваленная кирпичами. Герман разобрал завал за несколько секунд, работая молча и быстро.

— Пролезай.

Эля протиснулась в дыру. Он следом.

Они оказались в саду особняка. В том самом саду, где три недели назад он нёс её на руках к ограде. В том самом, где он вырубил охранника. В том самом, где они впервые за три месяца почувствовали, что свобода возможна.

Теперь они вернулись. И на этот раз они не убегали.

Они наступали.

Восточное крыло было перед ними, тёмное, молчаливое, с заколоченными окнами первого этажа и открытым окном второго. Третье от угла. Её бывшая спальня.

— Там кто-то есть? — спросила Эля.

— Не знаю. Но скоро узнаем.

— Мика сказал, что отключит камеры.

— Да. Но я не знаю, сколько у нас времени. Поэтому действуем быстро, — он повернулся к ней. — Ты помнишь план?

— Я за твоей спиной. Если говоришь «беги», бегу. Если кто-то приближается, стреляю.

— Умница.

Он полез по кованой решётке, так же, как три недели назад. Эля за ним. Её мышцы, ослабевшие за три месяца заточения, теперь работали лучше, три недели на свободе, нормальная еда, движение сделали своё дело. Она подтягивалась, цеплялась за прутья, не соскальзывала.

Окно было открыто. В комнате темно. Он забрался первым, помог ей. Они стояли в её бывшей спальне, той самой, где она провела три месяца. Кровать, стена, окно. Всё то же самое. Только теперь она была не одна. И она была вооружена.

— Куда теперь? — спросила она.

— В кабинет. Александр там. Я знаю.

— Откуда?

— Мика сказал. Свет горит. Он ждёт.

— Тогда идём.

Они вышли в коридор. Здесь было тихо, охрана, видимо, действительно была стянута к лесу и к воротам. Только где-то вдалеке слышались шаги, размеренные, тяжёлые. Патруль.

Герман поднял руку, жест «замри». Они прижались к стене. Шаги приблизились, прошли мимо, охранник даже не посмотрел в их сторону. Шаги затихли в конце коридора.

— Чисто, — прошептал Герман. — Идём.

Они спустились по чёрной лестнице на первый этаж. Здесь было светлее, горели бра на стенах, где-то играла музыка. Александр любил классику. Кажется, Шопен. Ноктюрн.

Дверь кабинета была в конце коридора. Массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Из-под неё пробивалась полоска света. Герман подошёл к двери. Положил ладонь на ручку. Повернулся к Эле.

— Дальше я один.

— Нет.

— Эля. Там мой брат. Мой враг. Мой финал. Я должен сделать это сам.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты была в безопасности. Подожди здесь. Если я не выйду через десять минут, уходи. Кирьян знает, что делать.

— Ты выйдешь.

— Я постараюсь.

Он поцеловал её, коротко, почти целомудренно. Потом открыл дверь и шагнул внутрь.

Эля осталась в коридоре. Одна. С револьвером в одной руке и ножом в другой. Она считала секунды. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Из кабинета не доносилось ни звука, только музыка. Шопен. Ноктюрн номер два. Её любимый когда-то. Теперь она его ненавидела.

Она ждала. И молилась, не Богу, в которого не верила, а ему. Герману. Человеку, который пересёк ад, чтобы вернуться к ней. Который научился любить. Который обещал вернуться.

И она верила. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда. Даже когда это было невозможно.

_____

Дверь кабинета закрылась за Германом с глухим стуком. Он оказался в большой комнате, обшитой тёмным деревом. Книжные шкафы до потолка, массивный стол у окна, камин, в котором догорали угли. И кресло. Высокое, кожаное, с резной спинкой. В нём сидел Александр.

Он был не один. Рядом с креслом, держась за перевязанное плечо, стоял Шрам. Лицо его было бледным от потери крови, но глаза горели ненавистью. В здоровой руке он сжимал пистолет.

— Я же говорил, что он вернётся, — произнёс Шрам, глядя на Германа. — Не добил ты меня в лесу, цербер. Зря.

— Я не добил тебя, потому что спешил, — ответил Герман спокойно. — Но эту ошибку я исправлю.

— Не в этот раз, — Шрам поднял пистолет, целясь Герману в грудь. — Сейчас ты подохнешь.

Александр наблюдал за происходящим с улыбкой. Он откинулся в кресле, положив ногу на ногу, наслаждаясь моментом.

— Видишь, брат, — сказал он. — Ты пришёл убить меня, а умрёшь сам.

Выстрел прогремел неожиданно. Но стрелял не Шрам.

Пуля вошла ему в лоб. Он дёрнулся, пистолет выпал из ослабевших пальцев, и он рухнул лицом вниз, на дорогой паркет. Кровь растеклась по дереву, смешиваясь с пылью.

В дверях стояла Эля. Её револьвер всё ещё дымился, рука не дрожала. Она смотрела на тело Шрама, на кровь, на неподвижное лицо. Потом перевела взгляд на остолбеневшего Александра.

— Ты, — выдохнул он. — Ты не могла...

— Могла, — сказала Эля. — И могу ещё.

Она вошла в комнату и встала рядом с Германом, плечом к плечу.

Александр побледнел. Усмешка сползла с его лица. Теперь он был один, без охраны, без своего цепного пса, лицом к лицу с двумя людьми, у которых были все причины его ненавидеть.

— Я... я заплачу... Всё, что хотите...

Герман шагнул вперёд. В его руке появился запасной нож, метательный остался в плече Шрама, но у него всегда был ещё один.

— Ты уже заплатишь, — сказал он. — Прямо сейчас.

Александр побелел. В один миг с его лица исчезла надменность, остался только животный страх. Он переводил взгляд с мёртвого Шрама на Элю, с Эли на Германа, и не видел ни единого шанса. Только дымящийся револьвер в её руке. Только нож в его.

— Ты не убьёшь меня, — сказал он, но голос сорвался, выдавая его с головой. — Ты не сможешь. Мы семья.

— Ты мне не семья, — ответил Герман. — Ты цель.

Александр рванул ящик стола. Пальцы скользнули по дереву, нашарили холодную рукоять: маленький дамский пистолет с перламутровой накладкой, который он держал на случай, если враг подойдёт слишком близко. Случай настал.

Он выхватил пистолет и выстрелил, даже не целясь. Пуля ушла в стену, выбив облако штукатурки. Герман не дёрнулся. Он продолжал идти вперёд, медленно, неумолимо, как тектоническая плита. Александр выстрелил снова, в потолок, посыпалась побелка. Руки тряслись так, что удержать ствол было почти невозможно.

— Стой! — закричал он. — Я приказываю тебе! Я твой хозяин!

— У меня нет хозяев. Уже давно.

Третий выстрел. Пуля чиркнула по рукаву Германа, вспорола ткань, но не задела кожу. Расстояние между ними сократилось до метра. Герман протянул руку, не быстро, а уверенно, как забирают опасный предмет у ребёнка, и вынул пистолет из пальцев Александра. Тот даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как его последняя защита исчезает в руке цербера. Герман положил пистолет на стол, подальше от края.

— Ты не умеешь стрелять, — сказал он. — Ты никогда не умел. Ты нанимал людей, которые убивали за тебя. Ты отдавал приказы из безопасного кресла. Ты думал, что власть это когда другие делают грязную работу. Но сегодня грязную работу будешь делать ты сам. Своей кровью.

— Я заплачу! — Александр попятился, упёрся спиной в книжный шкаф. С полки упала какая-то безделушка, разбилась о паркет. — Всё, что хочешь! Деньги, документы, самолёт! У меня есть счета в Швейцарии, я всё отдам!

— Деньги? — Герман коротко, без замаха, ударил его в челюсть. Александр отлетел к стене, сполз по ней на пол. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белоснежную рубашку. — Мне не нужны твои деньги.

— Пожалуйста... — Александр попытался отползти, цепляясь пальцами за паркет. Герман наступил ему на лодыжку. Хрустнула кость. Александр закричал высоко и пронзительно, как кричат люди, которые никогда раньше не испытывали настоящей боли.

— Это за её запястья, — сказал Герман. — Ты хватал её так, что оставались синяки. Помнишь?

— Я не... я не хотел...

— Врёшь. Ты хотел. Тебе нравилось.

Он отпустил лодыжку и присел рядом с Александром на корточки. В руке блеснул нож, тот самый, которым он недавно метил в Шрама, а потом сменил на запасной. Александр смотрел на лезвие расширенными от ужаса глазами, в которых стояли слёзы.

— Знаешь, чему меня учили? — спросил Герман почти буднично, словно говорил о погоде. — Меня учили причинять боль. Долго. Методично. Так, чтобы человек не терял сознание. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Я ненавидел это. Я ненавидел себя за то, что умею это делать. Но сегодня я использую каждое знание, которое во мне есть. Ради неё.

— Брат... Пожалуйста... Брат...

— Ты мне не брат.

Он взял Александра за правую руку, за ту самую, которой тот хватал Элю за запястья, за горло, за волосы. Разжал его пальцы, несмотря на сопротивление, и прижал ладонь к холодному паркету.

— Мизинец. За первый раз, когда ты её ударил.

Нож отсёк фалангу, чисто, как на тренировке. Александр закричал так, что сорвал голос. Кровь хлынула на дорогой паркет, смешалась с пылью. Герман ждал, спокойно, терпеливо, пока крик стихнет до хрипа.

— Безымянный. За первую ночь, когда ты её изнасиловал.

Ещё один палец упал на пол. Александр уже не кричал, а выл. Его лицо, ещё минуту назад холёное и надменное, превратилось в маску боли и ужаса. Из глаз текли слёзы, из носа сопли. Он потерял контроль над мочевым пузырём, по дорогим брюкам расплылось тёмное пятно.

— Ты обмочился, — заметил Герман. — Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.

— Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...

— Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.

Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.

— Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.

— Я... я умру...

— Да. Но не сразу.

Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.

Герман протянул нож ей.

— Хочешь?

Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.

— Ты помнишь, что ты говорил мне? — спросила она. — Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.

— Эльвира... — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — Пожалуйста... Я... я люблю тебя...

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.

Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.

— Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.

Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.

— Большой. За всё.

Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.

Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.

— Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.

Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.

Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Последнее, что он видел, хрустальную люстру, которая покачивалась от сквозняка, и тень женщины, склонившейся над ним. Женщины, которую он считал своей вещью. Которая оказалась сильнее.

Эля выпрямилась. Посмотрела на свои руки в крови, но уже не дрожащие. Посмотрела на тело Александра, на отрубленные пальцы, рассыпанные по паркету, как сломанные игрушки. Потом повернулась к Герману.

— Всё кончено, — сказала она.

— Кончено.

— Я думала, что почувствую радость. Или отвращение. Или что-то ещё. Но я чувствую только свободу. Как будто что-то тяжёлое упало с плеч. Как будто я могу дышать.

— Теперь можешь. Он мёртв. Он больше никогда не прикоснётся к тебе.

Она кивнула. Он стоял над телом Александра, над тем, что осталось от его двоюродного брата. От человека, который был его кровью. От человека, который заслужил каждую секунду своей смерти.

Герман не чувствовал жалости. Не чувствовал вины. Только холодное, спокойное удовлетворение. Как будто он закончил работу. Самую важную работу в своей жизни.

Он наклонился, подобрал отрубленные пальцы с пола и положил их Александру на грудь один за другим. Потом вытер нож о его пиджак и убрал в ножны. Выпрямился. Посмотрел в последний раз.

— Прощай, брат, — сказал он. — Ты был моей кровью. Но не моей семьёй.

_____

Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, пересекли сад. На полпути к ограде их встретил Мика, запыхавшийся, с ноутбуком под мышкой, но живой.

— Вы живы! — выдохнул он. — Я уж думал, всё...

— Живы, — сказал Герман. — Кирьян?

— Здесь, — из-за деревьев показался Кирьян. Его левый рукав был пропитан кровью, но он шёл сам, без посторонней помощи. — Ранен, как я и говорил. Касательное. Жить буду.

— Александр мёртв, — сказал Герман. — Шрам тоже.

Кирьян посмотрел на Элю. Та встретила его взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения.

— Я убила Шрама, — сказала она. — Он хотел застрелить Германа.

Кирьян помолчал. Потом кивнул, медленно, уважительно.

— Значит, ты теперь с нами до конца, — сказал он. — Не просто гражданская.

— Я никогда не была просто гражданской, — ответила Эля. — Просто вы этого не знали.

— Теперь знаем, — усмехнулся он. — Ладно, уходим. Мика, маршрут.

Они двинулись к машине, которая ждала их за поворотом. Мика уже запускал навигатор, прокладывая путь отхода. Кирьян, морщась, затягивал жгут на плече. Эля молчала. Герман держал её за руку.

— Куда теперь? — спросил Мика.

— К Марте, — сказала Эля. — Мы обещали вернуться за ней.

— А потом?

— Потом дом, — сказал Герман. — Настоящий. С печью. С окнами в сад. С крыльцом, где можно пить чай по утрам.

— Звучит как план, — кивнул Мика. — Особенно часть про чай. Я устал от консервов.

— Ты всегда устал от консервов, — заметил Кирьян.

— Потому что консервы это не еда! Это консервированное разочарование!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. И эта улыбка была самой тёплой, самой живой, самой настоящей. Потому что всё закончилось. По-настоящему. Александр мёртв. Шрам мёртв. Империя Романовых рухнет в ближайшие дни, Мика уже отправил данные журналистам. Впереди была новая жизнь. Свободная. Настоящая. Их.

Глава 21. Бабушка с дробовиком

Они вернулись в посёлок на рассвете.

Небо над холмами было бледно-розовым, обещая ясный день, первый за долгое время. Дожди наконец ушли, оставив после себя промытую зелень, полные канавы и запах мокрой земли, который Эля теперь ассоциировала не с особняком, не с клеткой, а со свободой. С тем утром, когда Герман вывел её через сад и посадил в машину. С тех пор прошло всего три недели, но ей казалось, целая жизнь.

Машина шла медленно. Кирьян вёл осторожно, не столько из-за раны в плече, сколько из-за дороги. После дождей просёлочную колею развезло, и внедорожник то и дело пробуксовывал в грязи. Мика, сидевший на пассажирском, комментировал каждую кочку с возрастающим раздражением.

— Эта дорога, издевательство. Мы выиграли войну, убили главного злодея, взломали непробиваемый сервер, а теперь застрянем в какой-то луже и умрём от голода.

— Не умрём, — отозвался Кирьян. — У нас ещё есть консервы.

— Консервы, это не еда! Я уже говорил!

— Ты много чего говорил.

— И всё по делу!

Герман и Эля сидели сзади. Она привалилась к его плечу, укрытая всё той же его курткой, и смотрела в окно. Он держал её за руку, привычно, спокойно, как будто они занимались этим всю жизнь.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Устала. Но это хорошая усталость. Как после долгого бега, когда ты добежал и можно остановиться.

— Мы ещё не добежали. Нам нужно забрать Марту.

— А потом?

— Потом отдых. Долгий.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она чуть улыбнулась и прикрыла глаза. До посёлка оставалось минут пятнадцать, и она позволила себе задремать, впервые за последние сутки, впервые после всего, что случилось в особняке.

_____

Разбудил её голос Мики.

— Там что-то не так.

Эля открыла глаза. Машина остановилась на окраине посёлка, у того самого поворота, где они прощались с Мартой два дня назад. Теперь улица выглядела иначе. У дома Марты стоял чёрный внедорожник, пустой, с распахнутыми дверцами. Забор был сломан. Калитка висела на одной петле. На крыльце валялись разбитые горшки с геранью.

— Нет, — прошептала Эля. — Нет, нет, нет...

Она выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Герман за ней. Кирьян выхватил автомат и двинулся следом, забыв о раненом плече. Мика остался в машине, его дело было держать связь.

— Марта! — Эля вбежала во двор, перепрыгивая через обломки забора. — Марта!

Дверь дома была открыта. Внутри разгром. Перевёрнутый стол, разбитая посуда, сорванные занавески. Книги с полки разбросаны по полу. Пироги, те самые, которые Марта пекла, растоптаны в углу. И кровь. Несколько капель на полу у печи. Свежих.

— Марта! — Эля бросилась в комнаты. Пусто. Спальня пусто. Кухня пусто. Чулан пусто.

Она выбежала на задний двор. И остановилась.

Марта сидела на крыльце бани, старой, покосившейся. В одной руке она держала чашку чая. На коленях у неё лежал дробовик, старый, двуствольный, с потёртым прикладом. Фартук был порван. На скуле свежий синяк поверх старого, того самого, что поставил Александр. Но она была жива. И она улыбалась.

— Долго же вы ехали, — сказала она вместо приветствия. — Я уж думала, чай остынет.

Эля подбежала к ней, упала на колени, обняла. Марта похлопала её по спине свободной рукой.

— Тише, девочка, тише. Всё хорошо. Я же говорила: огонь не гаснет. А я просто угли. Угли тлеют долго.

— Мы думали... кровь на полу...

— А, это, — Марта отмахнулась. — Не моя. Одного из них. Того, который решил, что старая женщина лёгкая добыча. Он ошибся.

Эля отстранилась, посмотрела на неё. Потом на дробовик. Потом снова на неё.

— Ты стреляла?

— Пришлось, — Марта сделала глоток чая, совершенно невозмутимая. — Он был невежлив. Назвал меня старой каргой. И попытался ударить. Я выстрелила в потолок, для предупреждения. Он не понял. Пришлось стрелять ещё раз. В ногу. Он уполз. Остальные сбежали.

— Остальные?

— Ну да. Шестеро. Те, что приехали два дня назад. Я их встретила пирогами, как и собиралась. Они ели, нахваливали. А потом уснули.

— Уснули?

— Я добавила в начинку снотворное. Старый рецепт моей бабушки. Она была травницей. Знала толк в таких вещах, — Марта чуть улыбнулась. — Они проспали почти сутки. А когда проснулись, были очень злы. Остальные разбежались, когда услышали, что Александр мёртв. Новости расходятся быстро. Я как раз допивала чай, когда они начали спешно собираться.

Герман остановился перед ней. Она подняла голову и посмотрела на него.

— Ты сделал это, — сказала она.

— Да.

— Я знала, что сделаешь. Я же говорила: такие, как ты, возвращаются из ада. А теперь ты вернулся. И она вернулась. И вы вместе.

— Мы приехали за вами, — он протянул ей руку. — Поехали с нами. Здесь больше небезопасно.

Марта посмотрела на его ладонь. Потом на дом. Потом на герань, рассыпанную по крыльцу. Потом снова на него.

— Нет, — сказала она.

— Марта... — начала Эля.

— Дослушай, девочка. Я прожила в этом доме недолго, всего несколько недель. Но до этого я тридцать лет прожила в особняке Романовых. Я пережила старого хозяина, его жену, его сыновей. Я пережила пожар, потоп и три попытки ограбления. Я пережила Александра. И теперь, когда его нет, я хочу пожить для себя. Здесь. С этой печью. С этой геранью, которую я завтра же пересажу в новые горшки.

— Но...

— Эля, — Марта взяла её лицо в свои сухие ладони, тот самый жест, который она делала в особняке, когда Эля плакала. — Ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. У тебя есть он. У тебя есть друзья. У тебя будет дом, дети, счастье. Всё, чего ты заслуживаешь. А я, я уже дома. Здесь. Понимаешь?

Эля не ответила. Она смотрела на Марту и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от любви. От благодарности.

— Ты обещаешь, что будешь в безопасности? — спросила она наконец.

— Обещаю. У меня есть дробовик. У меня есть травы. У меня есть соседи, Тамара через дорогу, Иван Степанович с другого конца улицы. Мы тут все друг друга знаем. Чужих не пускаем. А Романовых больше нет. И Корсаковы скоро свалят, твой дядя всегда был трусом. Так что да. Я буду в безопасности.

Кирьян, стоявший у забора, кашлянул.

— Мы можем оставить вам кое-что. Рацию. Мика настроит канал.

— Это было бы кстати, — кивнула Марта. — Я не сильна в технике, но разобраться смогу. Меня старый хозяин учил.

Мика подошёл с портативной рацией и показал, как пользоваться. Марта кивнула, одобрительно похлопала его по плечу и назвала хорошим мальчиком. Потом повернулась к Кирьяну, протянула баночку с мазью собственного приготовления, календула, зверобой, прополис. Кирьян взял её осторожно, как драгоценность.

Они просидели на крыльце ещё час. Марта заварила свежий чай на травах. Достала из погреба уцелевшие пироги, не те, что со снотворным, а другие, с капустой и яйцом, которые спрятала на чёрный день. Чёрный день настал и прошёл. Теперь можно было праздновать.

_____

Прощание вышло скомканным, потому что никто не хотел прощаться по-настоящему.

Марта стояла на крыльце, всё в том же застиранном фартуке с выцветшим вензелем Романовых. Дробовик она прислонила к перилам. Герань уже собрала в кучу, пересадит завтра. Рядом с ней сидела старая собака и виляла хвостом.

— Я не говорю «прощай», — сказала Марта. — Я говорю «до встречи».

— До встречи, — повторила Эля. — Мы приедем. Как только всё уляжется. Как только найдём дом.

— Найдёте. Обязательно найдёте. И когда найдёте, пришлите весточку. Я приеду в гости. С пирогами.

— Только без снотворного, — вставил Мика.

— Это уж как получится. — Марта усмехнулась.

Они рассмеялись. Все вчетвером. Герман подошёл к Марте последним. Она посмотрела на него.

— Ты вернёшься?

— Да. Обещаю.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Марта взяла его лицо в свои ладони и посмотрела ему в глаза.

— Ты хороший человек, Герман. Не позволяй никому говорить тебе обратное. Даже себе самому. Строй дом. Расти детей. Живи. Это всё, о чём я тебя прошу.

— Я сделаю это.

— Знаю.

Она отпустила его. Он выпрямился и пошёл к машине.

Перед тем как сесть, Эля ещё раз обернулась. Марта всё ещё стояла на крыльце. Эля сорвалась с места, подбежала к ней, сняла с шеи тонкую серебряную цепочку с кулоном, единственное, что осталось от матери.

— Возьми. На память.

— Девочка, это же...

— Ты была мне матерью, когда у меня никого не было. Я хочу, чтобы это было у тебя.

Марта взяла цепочку. Надела на шею, туда, где под воротником прятался старый крестик. Кулон лёг рядом с ним, серебро к серебру.

— Я буду носить. И когда ты приедешь в гости, ты увидишь его на мне.

Эля обняла её, крепко, до хруста. Марта похлопала её по спине. И отпустила.

— Иди, девочка. И помни: ты огонь. Ты всегда была огнём. Просто теперь он разгорелся в полную силу. И никому его не погасить.

Эля кивнула и побежала к машине. На этот раз она не оборачивалась.

Машина тронулась. Марта на крыльце подняла руку, не помахала, а просто подняла. Как благословение. Как обещание.

_____

Они проехали около часа, когда Мика вдруг присвистнул.

— Новости. Смотрите. Империя Романовых пала. Александр мёртв, данные слиты, Корсаковы бежали за границу. Полиция арестовала четырнадцать человек. Про нас ни слова.

— Значит, сработало, — сказал Кирьян.

— Мы сделали это, — тихо сказала Эля. И в её голосе было не торжество, а спокойное удовлетворение. Как будто она закончила долгую, трудную работу. И теперь можно было отдохнуть.

— Куда теперь? — спросил Мика.

— На север, — ответил Кирьян. — Там есть городок у озера. Тихий. Спокойный. Я знаю там кое-кого, сдаст дом на первое время.

— Дом у озера, — сказала Эля. — Звучит красиво.

— С печью, — добавил Герман.

— И с крыльцом, — подхватил Мика. — Где можно пить чай.

— И с огородом, — закончила Эля. — Марта приедет, будет учить меня сажать помидоры.

— Марта приедет, будет учить нас всех жить, — поправил Мика. — Потому что она единственный взрослый в этой компании.

В машине стало тихо. Но это была хорошая тишина. Эля прижалась к плечу Германа. Он обнял её.

— Мы сделали это, — сказала она. — Всё кончено.

— Кончено, — согласился он.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. И я люблю тебя.

Машина уносила их на север, к озеру, к дому, к новой жизни. А позади, на крыльце старого дома, стояла Марта с чашкой чая и дробовиком. И улыбалась. Потому что всё закончилось. Потому что всё только начиналось. Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Никогда.

Глава 22. Дом у озера

Городок у озера встретил их тишиной.

Они приехали затемно, Кирьян специально рассчитал время так, чтобы въехать в посёлок, когда все уже спали. Машина свернула с трассы на грунтовую дорогу, которая петляла между сосен, и через двадцать минут остановилась у старого деревянного дома на холме. Того самого, о котором говорил Кирьян.

В темноте дом был просто тёмным силуэтом на фоне озера. Но даже так Эля разглядела главное: крыльцо, большие окна, печную трубу. И тишину. Такую глубокую, какой она не слышала с тех пор, как покинула убежище в лесу.

— Хозяин умер пять лет назад, — сказал Кирьян, вылезая из машины. — Наследников нет. Местные власти не знают, что с ним делать. Я узнал о нём месяц назад, на всякий случай. Если захотите, можно оформить.

— Я хочу, — сказала Эля.

— Я тоже, — сказал Герман.

— Я хочу, но сначала поесть, — вставил Мика. — И поспать. Желательно в кровати.

— Ты всегда хочешь поесть и поспать, — заметил Кирьян.

— Потому что мы живём в машине третьи сутки! Это не жизнь, это кошмар!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Они вошли в дом. Внутри было темно и пыльно, но сухо. Кирьян зажёг фонарь, и жёлтый свет выхватил из темноты старую мебель: стол, стулья, книжный шкаф, печь в углу. Всё было покрыто пылью, но целое. Живое. Ждущее.

— Здесь хорошо, — сказала Эля.

— Здесь будет хорошо, — поправил Герман. — Когда мы всё уберём.

— Я помогу.

— Я знаю.

Она улыбнулась ему, устало, но искренне. Он взял её за руку. Они стояли посреди тёмного дома, четверо людей, прошедших через ад и выбравшихся. И впервые за долгое время каждый из них чувствовал одно и то же: покой. Не передышку между боями, а настоящий, глубокий покой. Тот, который наступает, когда всё заканчивается.

Первую ночь они провели на полу, на старых матрасах, которые Кирьян откопал в сарае. Печь топили первый раз за несколько лет, она дымила и капризничала, но постепенно разгорелась. Эля уснула, прижавшись к плечу Германа. Мика свернувшись калачиком под грудой одеял. Кирьян на стуле у печи, положив автомат на колени. Он всё ещё не мог спать иначе. Привычка.

_____

Утром они начали обустраиваться.

Это была работа, простая, физическая, успокаивающая. Кирьян колол дрова во дворе. Мика, ворча, разбирал завалы в сарае. Герман чинил крыльцо, одна из досок провалилась под его весом, и он методично заменял её, работая молча и сосредоточенно. Эля мыла окна. Грязь смывалась легко, дожди сделали своё дело, и стекло под тряпкой становилось прозрачным, открывая вид на озеро. Огромное, серебристо-серое в утреннем свете, с тёмной полоской леса на противоположном берегу.

— Красиво, — сказала она вслух.

— Что? — Герман поднял голову.

— Озеро. Ты видел его?

— Видел. Утром, когда ты спала. Я вышел на крыльцо и смотрел.

— Долго?

— Час. Может, два.

— Ты так и не научился спать по-человечески.

— Я сплю. Просто меньше, чем ты.

— Это неправильно.

— Это привычка. Она пройдёт. Когда-нибудь.

Она отложила тряпку и подошла к нему. Встала рядом, глядя на озеро. Он обнял её за плечи, уже не робко, не спрашивая разрешения. Просто обнял. Она прижалась к нему.

— Мы будем здесь жить? — спросила она.

— Если захочешь.

— Я хочу. Здесь тихо. Здесь никого нет. Здесь мы можем просто быть.

— Мы и так мы.

— Да. Но там, — она кивнула в сторону, где за лесом остался город, особняк, война, смерть, — мы были беглецами. Солдатами. Жертвами. А здесь мы можем быть просто людьми. Которые живут в доме у озера. Которые пьют чай на крыльце. Которые сажают помидоры.

— Я не умею сажать помидоры.

— Я тоже. Научимся.

— У Марты?

— У Марты. Или у соседей. Или по книжкам.

— Ты умеешь читать книжки.

— Ты тоже умеешь. Ты просто не пробовал.

— Я пробовал. В убежище. Там был дневник лесника.

— И как?

— Трудно. Слова длинные. Но я читал. По странице в день.

— И что ты понял?

— Что он был одинок. Очень. Он писал жене и сыну, хотя знал, что они не прочитают. Это было грустно.

— Ты не будешь одинок. У тебя есть я. У тебя есть Кирьян, Мика, Марта. У тебя есть семья.

— Знаю, — он помолчал. — Ты научила меня этому.

— Чему?

— Тому, что семья, это не кровь. Это выбор.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, медленно, нежно. И на секунду весь мир, с его заботами, делами, невымытыми окнами и недочиненным крыльцом, перестал существовать. Остались только они.

_____

Вечером они сидели у печи. Первый ужин в новом доме: консервы, хлеб, чай. Не самая изысканная еда, но за этим столом она казалась пиром.

— Завтра нужно съездить в город, — сказал Кирьян. — За продуктами. За инструментами. За одеждой. Всё, что у нас есть, пропахло войной.

— И за нормальной едой, — добавил Мика. — Я больше не могу есть консервы. У меня от них изжога.

— У тебя изжога от всего.

— От консервов особенно!

— Ладно. Купим нормальную еду. И, может быть, что-нибудь сладкое. Для разнообразия.

— Сладкое, это хорошо, — согласился Мика. — Я люблю сладкое.

— Ты любишь всё, что не консервы.

— Это правда.

Эля слушала их перепалку и улыбалась. За эти недели она привыкла к этому: Кирьян ворчливый, но надёжный. Мика болтливый, но гениальный. Герман молчаливый, но тёплый. И она сама, уже не та сломанная женщина, которая сидела у окна в особняке.

— О чём ты думаешь? — спросил Герман.

— О том, как всё изменилось. Три месяца назад я думала, что моя жизнь кончена. А теперь я сижу у печи в доме на озере, и завтра мы поедем в город за продуктами, и это... — она запнулась, подбирая слово, — ...нормально. Просто нормально. Понимаешь?

— Понимаю, — он взял её за руку. — Я тоже никогда не жил нормально. Меня не учили.

— А теперь?

— Теперь учусь. У тебя.

— У меня хорошо получается?

— У тебя лучше всех.

После ужина Кирьян и Мика ушли спать, им предстоял долгий день в городе. Герман и Эля остались вдвоём у печи. Она сидела на полу, привалившись к его плечу, и смотрела на огонь. Он обнимал её одной рукой.

— Завтра, — сказала она, — когда они уедут, мы останемся вдвоём. Впервые за долгое время. Совсем одни.

— Да.

— Тебе не страшно?

— Нет. А тебе?

— Немного. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Страшно, но знаешь, что выплывешь.

— Ты сильная. Ты выплывешь.

— Мы выплывем. Вместе.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза.

— Я хочу детей, — сказала она тихо. — Я уже говорила. Но теперь по-настоящему. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Я хочу. Ты готов?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Я не знаю, готов ли я. Я не знаю, что значит быть отцом. Меня не учили. Мой отец исчез, когда мне было два года. Мой дядя продал меня в программу. У меня не было примера.

— Придумаем. Сами. С нуля. Как ты учился целоваться. Как ты учился обнимать. Как ты учился говорить «люблю». Ты учился всему с нуля. И у тебя получалось.

— Ты веришь в меня.

— Да. Всегда.

Он снова замолчал. Огонь потрескивал. За окном шумел ветер. Где-то на озере кричала ночная птица.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Не того, что не справлюсь. Этого я не боюсь. Я справлюсь с чем угодно, меня учили. Я боюсь другого.

— Чего?

— Что я передам ребёнку себя. Свои гены. Свою тьму. Что он родится таким же, как я. Склонным к насилию. Неспособным чувствовать.

— Ты способен чувствовать. Ты доказываешь это каждый день. Ты любишь меня. Ты защищаешь меня. Ты плакал, когда чуть не убил меня во время ломки. Это не тьма. Это свет.

— Но гены...

— Гены, это не судьба. Ты доказательство. Твой отец был насильником? Твой дядя предателем? Твой брат садистом? Ты не они. Ты выбрал другое. Ты выбрал быть человеком. И наш ребёнок, он вырастет в любви. Не в клетке. Не в программе. В любви. И он будет другим. Я обещаю.

Он посмотрел на неё. В его глазах, тех самых, которые когда-то были пустыми, как у мёртвого, сейчас была жизнь. И надежда. И любовь.

— Тогда да, — сказал он. — Я хочу детей. С тобой.

— Прямо сейчас? — она чуть улыбнулась. — Или подождём до утра?

— До утра. Или до вечера. Или до следующей недели. Я никуда не спешу. Ты здесь. Я здесь. У нас есть время.

— Время, — повторила она. — У нас есть время. Знаешь, это самое ценное, что у нас теперь есть. Раньше у нас был только страх. И гонка. И война. А теперь время.

— И что ты хочешь с ним делать?

— Жить. Просто жить.

Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони.

— Ты спас меня. Трижды. Первый раз, когда пришёл за мной в особняк. Второй, когда остановился во время ломки. Третий, когда убил Александра. Я в долгу перед тобой.

— Ты ничего мне не должна.

— Должна. Но я знаю, как отдать.

— Как?

— Я рожу тебе детей. Я построю с тобой дом. Я буду с тобой каждый день, до самой старости. И ты никогда не будешь один. Ты слышишь? Никогда.

Он смотрел на неё и не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Но они были не нужны. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. Всеми своими поступками. Всей своей жизнью.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю. Ты говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Чтобы ты не забывала.

— Не забуду.

_____

Утром Кирьян и Мика уехали в город. Герман и Эля остались вдвоём. Она стояла на крыльце и смотрела, как машина скрывается за деревьями, поднимая облако пыли. Потом повернулась к нему.

— Мы одни. Что будем делать?

— Не знаю, — он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. — Что обычно делают люди, когда остаются одни?

— Завтракают. Разговаривают. Занимаются любовью. Строят планы.

— Тогда начнём с завтрака.

Она рассмеялась.

— Ты становишься практичным. Раньше ты сказал бы: «Я буду охранять».

— Я всё ещё буду охранять. Но теперь я знаю, что можно делать и другие вещи. Ты научила.

— Тогда пойдём. Я приготовлю завтрак. Из того, что есть.

На завтрак были остатки хлеба, сыр из консервной банки и чай. Она накрыла на стол, и они сидели друг напротив друга, как самая обычная пара в самом обычном доме. Никто не целился в них из автомата. Никто не ждал за дверью с ножом. Просто утро.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что всё это наша история. То, что мы пережили. Через что прошли. Она страшная. Но уникальная. И я хочу её сохранить.

— Как?

— Записать. В дневник. Как лесник. Помнишь, в убежище мы нашли его тетрадь? Я хочу сделать так же. Чтобы наши дети знали. Чтобы они понимали, через что мы прошли.

— Это будет трудное чтение.

— Да. Но важное. Правда всегда важная.

— Тогда пиши. Я помогу. Если смогу.

— Сможешь. Ты половина этой истории.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как уже делали сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— У нас будет ребёнок, — сказала она. — Я знаю. Может быть, ещё нет. Но скоро. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда Марта сказала, что ты жив. Я знала. Не умом, чем-то другим.

— Если ты чувствуешь, значит, так и будет.

— Ты веришь мне?

— Я верю тебе. Больше, чем кому-либо.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: благодарность, надежда, любовь. Вся та жизнь, которая ждала их впереди. В этом доме. У этого озера. В этом мире.

_____

День прошёл в работе и тишине.

Герман доделал крыльцо. Эля вымыла все окна, теперь дом смотрел на озеро прозрачными глазами. Они вместе разобрали завал в сарае, нашли старые инструменты, рыболовные снасти и даже довоенный патефон с одной уцелевшей пластинкой. Поставили её, патефон зашипел, затрещал, и из динамика полилась старая, почти забытая мелодия. Вальс.

— Ты умеешь танцевать? — спросила Эля.

— Нет. Меня не учили.

— Хочешь научу?

— Это трудно?

— Нет. Просто двигайся за мной.

Она взяла его за руки, положила одну себе на талию, другую на плечо. Он двигался неуклюже, как медведь, боясь наступить ей на ноги. Она вела его, медленно, терпеливо, как учила всему.

— Раз-два-три. Раз-два-три. Вот так. Хорошо.

— Я плохо танцую.

— Ты отлично танцуешь. Для человека, которого не учили.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. Ты отлично делаешь всё, чему учишься. Целоваться. Обнимать. Танцевать. Быть мужем. Ты прилежный ученик.

— А ты хороший учитель.

— Взаимно.

Она положила голову ему на плечо. Они кружились по комнате, медленно, неуклюже, но по-настоящему. Патефон шипел. Пластинка заедала. Но они не замечали. Потому что это был их первый танец. Их первый вальс в их первом доме.

И он был прекрасен.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро стало золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и водой. Где-то в лесу кричала кукушка.

— Знаешь, что я поняла? — спросила Эля.

— Что?

— Свобода, это не когда ты убежал от врага. Свобода, это когда ты сидишь на крыльце с человеком, которого любишь, и смотришь на закат. И тебе некуда бежать. И незачем прятаться. Просто сидеть и смотреть.

— Я никогда не думал о свободе так.

— А как ты думал?

— Как о цели. Убить врага и свободен. Уйти от погони и свободен. Выжить и свободен. Но ты права. Это не свобода. Это просто выживание. А свобода, это вот это. Ты, я, крыльцо, закат.

— И завтрак, — добавила она с улыбкой. — И вальс. И печь, которая дымит. И окна, которые я вымыла. Всё это свобода.

— Тогда я свободен. Впервые в жизни.

— Я тоже.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. И в этом доме, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо. И были счастливы. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Просто счастливы.

Глава 23. Новая жизнь

Прошло две недели.

Две недели тишины. Две недели покоя. Две недели, за которые дом на холме перестал быть заброшенным и стал обитаемым. Крыльцо больше не скрипело, Герман заменил все доски. Окна блестели на солнце, Эля мыла их каждые три дня, просто потому что ей нравилось, как свет играет на чистом стекле. Печь больше не дымила, Кирьян прочистил дымоход и теперь топил её по вечерам, наполняя дом сухим сосновым теплом. Даже Мика нашёл себе занятие: он протянул антенну на крышу, поймал спутниковый интернет и теперь каждое утро за завтраком зачитывал новости.

Новости были хорошими. Точнее, их почти не было. Империя Романовых развалилась окончательно. Корсаковы бежали за границу. Особняк опечатали, счета арестовали, подельников допрашивали. Имена Германа и Эли не всплыли ни в одном отчёте, Мика постарался. Они исчезли из информационного поля так же бесследно, как появились в нём три недели назад.

— Пишут, что следствие зашло в тупик, — объявил Мика однажды утром, не отрываясь от ноутбука. — Цитирую: «Личности нападавших не установлены. Основная версия, конфликт внутри криминальной группировки». Представляете? Они думают, что Александр стал жертвой разборок. Собственных же людей.

— Это хорошо, — сказал Кирьян. — Значит, нас не ищут.

— Нас не ищут, — подтвердил Мика. — Мы призраки.

— Мне нравится быть призраком, — сказала Эля. — Призраки никому не должны. Призраки просто живут.

— Призраки не живут, — поправил Мика. — Призраки... призрачествуют. Или как там правильно.

— Призраки существуют, — сказал Герман. — Как мы.

Все замолчали. За окном светило солнце, по-осеннему неяркое, но тёплое. Озеро блестело серебром. Где-то в лесу стучал дятел. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

И это было самое прекрасное, что с ними случилось.

Днём они работали. Каждый занимался своим делом, так, как повелось с первых дней. Кирьян взял на себя хозяйство: дрова, инструменты, охота. Он уходил в лес на рассвете и возвращался к обеду, иногда с зайцем, иногда с уткой, иногда просто с охапкой грибов. Он говорил, что это напоминает ему молодость, те годы, когда он ещё не был наёмником, а просто жил в деревне и умел прокормить себя сам.

Мика взял на себя связь. Он наладил канал с Мартой, короткие сеансы раз в три дня. Марта была в порядке. Дом починила, герань пересадила, соседи помогли с забором.«Приезжайте в гости, — передавала она. — Пироги ждут. На этот раз без снотворного. Честное слово» . Мика читал эти сообщения вслух, и все улыбались.

Эля взяла на себя дом. Она готовила, убирала, училась топить печь так, чтобы не заполнить комнату дымом. У неё получалось не сразу, однажды она чуть не спалила кухню, перепутав заслонки. Герман тогда молча встал, открыл все окна и проветрил помещение, а потом так же молча показал ей, как правильно. Она запомнила. На следующий день печь горела ровно, и чайник закипел вовремя.

Герман взял на себя защиту. Он не мог иначе. Даже сейчас, когда опасности не было, он каждый вечер обходил периметр, проверял замки, всматривался в темноту. Это была не паранойя, это была привычка, въевшаяся намертво. Эля больше не спрашивала, когда он перестанет. Она просто ждала его на крыльце с чашкой чая, и когда он возвращался, садилась рядом и брала за руку.

— Ты устал? — спросила она однажды вечером.

— Нет.

— Врёшь. У тебя плечи напряжены. И челюсть сжата.

— Это привычка. Она пройдёт.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, через год. Может, через десять.

— Я подожду.

Он повернулся к ней. В сумерках его лицо было почти красивым, тени смягчали шрамы, а глаза блестели отражённым светом озера.

— Ты уже ждала. Три месяца. В особняке.

— Это другое. Там я ждала спасения. А здесь я жду тебя. Это не трудно. Это приятно.

— Приятно ждать?

— Приятно знать, что ты вернёшься. Что ты всегда возвращаешься.

Он ничего не ответил. Но его плечи чуть расслабились. И она знала: это благодарность. Неловкая, молчаливая, но самая настоящая.

_____

На третью неделю пришло письмо от Марты. Настоящее, бумажное, написанное от руки на листе в клеточку. Мика, получив его через кого-то из соседей, прибежал на крыльцо, размахивая конвертом, как флагом.

— Смотрите! Она прислала письмо! На бумаге! Как в прошлом веке!

Эля взяла конверт. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. Она читала вслух:

—«Дорогие мои. У меня всё хорошо. Дом починила, герань цветёт, собака родила щенят, троих, все рыжие. Соседи помогают. Тамара принесла варенья, Иван Степанович починил крышу. Живу тихо, спокойно, как и хотела. Новости доходят, слышала, что Романовых больше нет. Слышала, что Корсаковы сбежали. Это хорошо. Это значит, что вы в безопасности. Надеюсь, вы нашли свой дом. Надеюсь, он тёплый. Надеюсь, вы счастливы. Приезжайте в гости, когда сможете. Пироги ждут. Люблю вас всех. Марта».

Эля закончила читать и замолчала. В комнате было тихо.

— Щенки, — сказал Мика дрогнувшим голосом. — У неё щенки. Рыжие.

— Ты плачешь? — спросил Кирьян.

— Нет! У меня просто... аллергия. На бумагу. На чернила. На всё!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Но он не молчал. Он шмыгнул носом, отвернулся к окну и сделал вид, что очень заинтересован пейзажем. Никто не стал его разубеждать.

— Надо съездить к ней, — сказала Эля. — Когда всё уляжется окончательно.

— Съездим, — кивнул Герман. — Я обещал.

— Я тоже обещала.

— Тогда съездим. Вместе.

_____

В конце третьей недели случилось то, чего Эля ждала и боялась одновременно.

Утром её затошнило. Сначала она подумала, что съела что-то не то, консервы, которые Мика привёз из города, были сомнительного качества. Но тошнота не проходила. Она появлялась по утрам, ровно в одно и то же время, и длилась около часа. Эля не говорила никому, сначала хотела убедиться. Но через несколько дней Герман заметил.

— Ты бледная, — сказал он за завтраком. — И не ешь.

— Я не голодна.

— Ты всегда голодна по утрам. Ты говорила, что завтрак, лучшая часть дня.

— Просто сегодня не хочется.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отложил ложку.

— Эля.

— Что?

— Ты знаешь, что я чувствую ложь. Меня учили. Ты врёшь. Что случилось?

Она помолчала. Потом встала, подошла к нему и взяла его руку. Прижала к своему животу.

— Ничего плохого. Мне кажется... я беременна.

Он замер. Его ладонь на её животе напряглась.

— Ты уверена?

— Ещё нет. Но меня тошнит по утрам уже четвёртый день. И грудь болит. И... я просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда знала, что ты жив. Я не могу объяснить. Просто знаю.

Он долго молчал. Потом встал. Обнял её, осторожно, как будто она была сделана из хрусталя.

— Я не знаю, что говорить, — признался он.

— Ничего не говори. Просто будь рядом.

— Я буду. Всегда.

— Знаю.

Она уткнулась лицом в его плечо. Он стоял неподвижно, боясь сделать лишнее движение. Но внутри у него, там, где ещё недавно была только пустота, разгоралось что-то новое. Огромное. Тёплое. Светлое. То, чему он не знал названия. Но это было счастье. Самое настоящее. Самое невозможное. Самое его.

_____

Вечером они рассказали Кирьяну и Мике.

Мика отреагировал первым. Он вскочил со стула, опрокинул чашку с чаем и заорал:

— Я стану дядей! То есть не дядей, а крёстным! Или как это называется? В общем, я буду рядом! Я научу его программировать! И взламывать! И...

— Ему, — тихо сказала Эля. — Или ей. Мы пока не знаем.

— Неважно! Я научу любого! У меня талант!

— У тебя талант всех раздражать, — заметил Кирьян. Но он улыбался. Редко, скупо, но улыбался. — Поздравляю. Обоих.

— Спасибо, — сказала Эля.

— У меня никогда не было детей, — сказал Кирьян задумчиво. — Никогда не думал, что буду рад чужому. Но за вас рад. Вы заслужили.

— Мы все заслужили, — сказал Герман. — Ты. Мика. Марта. Мы семья. У нас будет ребёнок. И он будет знать всех вас.

— Он будет самым защищённым ребёнком в мире, — сказал Мика. — У него будет дядя-наёмник, дядя-хакер и бабушка с дробовиком.

— И отец-цербер, — добавила Эля. — Который научит его всему. Кроме того, чему учили его самого.

— Да. — Герман сжал её ладонь. — Кроме этого.

_____

Ночью они лежали в кровати. Окно было открыто, и с озера тянуло прохладой. Где-то в лесу ухал филин. Печь догорала, потрескивая углями.

— Ты боишься? — спросила Эля.

— Да. А ты?

— Тоже. Но это хороший страх. Как перед вальсом. Помнишь? Ты не умел танцевать. А потом научился.

— Это другое. Танец, это просто движения. А ребёнок, это жизнь.

— Жизнь, это тоже просто движения. Только дольше. И сложнее. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

— Потому что мы вместе.

— Да.

Она повернулась к нему. Провела пальцами по его шрамам, старым и новым. Он не отдёрнулся. Уже давно не отдёргивался.

— Знаешь, что я хочу? — спросила она.

— Что?

— Чтобы наш ребёнок никогда не видел того, что видели мы. Чтобы он рос в мире. В тишине. В любви. Чтобы он не знал, что такое намордник. Что такое яма. Что такое страх.

— Он не узнает. Я обещаю.

— Ты уже много чего обещал.

— И выполнял.

— Да. Всегда.

Она положила голову ему на грудь. Его сердце билось ровно и сильно. Она слушала его и думала о том, как всё изменилось за эти недели. Она пришла в этот мир сломанной, её предал дядя, продал Александру, который мучил ее три месяца. Он пришёл в этот мир сломанным, его продали в программу, превратили в оружие, держали в клетке двадцать лет. Они оба должны были умереть. Они оба должны были сломаться.

Но они выжили. Они встретились. Они полюбили. И теперь у них будет ребёнок. Новая жизнь. Новая надежда. Новая история.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю. Я тоже люблю тебя.

— Скажи это ещё раз.

— Я люблю тебя.

— Ещё.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — он говорил это снова и снова, как заклинание, как молитву, как обещание. И каждое слово было правдой.

Она закрыла глаза. Уснула с улыбкой на губах. Он лежал рядом и смотрел на неё. На её лицо, разгладившееся во сне. На её живот, под которым уже росла новая жизнь. На её руку, которая даже во сне сжимала его ладонь.

Он думал о том, что завтра будет новый день. Что нужно будет достроить сарай. Починить водосток. Съездить в город за продуктами. Написать Марте. Обычные дела. Обычная жизнь. Та самая, которой у него никогда не было и которую он теперь держал в своих руках.

Он закрыл глаза. И позволил себе уснуть, без страха, без оглядки, без ожидания удара.

Потому что всё закончилось.

Потому что всё только начиналось.

Потому что они были свободны. По-настоящему. Навсегда. Вместе.

ЭПИЛОГ: ЗВОНОК

Месяц спустя.

Осень перевалила за середину. Леса вокруг озера стояли золотые и багряные, воздух стал прозрачным и холодным, а по утрам на траве лежал иней. Дом на холме преобразился, теперь это был не заброшенный сруб, а жилое, тёплое, обитаемое место. Крыльцо покрасили. На окнах висели занавески, которые Эля сшила сама из старой простыни. В саду, расчищенном от бурьяна, торчали колышки, будущие грядки. Герман поставил их на прошлой неделе, сказав: «Весной посадим». И Эля знала: посадят.

Телефон зазвонил на рассвете.

Это был старый аппарат, дисковый, чёрный, с витым шнуром. Кирьян притащил его откуда-то из города, когда понял, что мобильная связь здесь не ловит, а спутниковый терминал Мики работает с перебоями. Телефон стоял на тумбочке в гостиной и почти никогда не звонил, только раз в три дня, когда Марта выходила на связь. Но сегодня был не её день. Сегодня звонок раздался в шесть утра, резкий, трескучий, непривычный.

Эля проснулась первой. Она спала в их комнате, на старой железной кровати, укрытая одеялом до подбородка. Рядом лежал Герман, он обнимал её одной рукой даже во сне. За последние недели он научился спать, не просто проваливаться в забытьё на два-три часа, а спать по-настоящему, глубоко, до утра. Она говорила, что это прогресс. Он отвечал, что это всё она.

Телефон зазвонил снова. Эля осторожно высвободилась из-под его руки, накинула шаль и вышла в гостиную. Сняла трубку.

— Алло?

— Эля? — голос Кирьяна. Уставший, но живой. — Доброе утро. Прости, что рано. Тут кое-кто хочет с вами поговорить.

В трубке что-то зашуршало, и раздался другой голос, радостный, взволнованный, перебивающий сам себя:

— Привет! Это я! Мы выбрались! Ну, почти выбрались. То есть совсем выбрались! Кирьян говорит, что мы в безопасности. Я говорю, что я в безопасности, но моя коленка нет. В общем, слушайте...

— Мика, — перебила Эля, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Что с твоей коленкой?

— Я споткнулся! Об корень! В лесу! Мы шли через лес, было темно, и этот корень просто выскочил из ниоткуда!

— Я не простреливал, если что! — крикнул он куда-то в сторону, видимо, Кирьяну.

Эля рассмеялась, тихо, но искренне. Она представила эту сцену: Мика, прижимающий к уху трубку, с перевязанным коленом и возмущённым лицом. Кирьян, стоящий рядом с неизменным выражением терпеливого страдальца. И лес вокруг них, тот самый, через который они уходили от погони месяц назад.

— Дай трубку Кирьяну, — сказала она.

Снова шорох. Голос Кирьяна, спокойный, обстоятельный:

— Короче, мы в порядке. Операция прошла успешно. Остатки людей Романовых рассеяны. Те, кого не арестовали, бежали за границу. Нас никто не ищет. Мы с Микой залегли на дно на пару недель, надо, чтобы всё улеглось окончательно. Потом приедем к вам.

— Когда?

— Думаю, через месяц. Может, раньше. Мике надо подлечить колено. И нервы.

— Я не нервный! — донёсся голос Мики откуда-то издалека. — Я просто эмоциональный!

— Заткнись, Мика.

— Молчу!

Эля улыбалась. Она стояла у окна, прижимая трубку к уху, и смотрела на озеро. Солнце только-только поднималось над лесом, и вода была розовой, как перламутр. В доме было тепло. Пахло дровами и чаем.

— Марту видели? — спросила она.

— Заезжали по дороге. Она передаёт привет. И пироги.

— Опять со снотворным?

— Говорит, что нет. Но я проверил, на всякий случай. Вроде чисто. Она сказала, что ждёт вас в гости. И ещё сказала, что у неё есть новости, какие-то документы, которые она нашла в старом сундуке. Про Германа. Про его мать.

— Что именно?

— Не сказала. Хочет лично. Говорит, это важно, но не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто интересно. У него так мало прошлого. Каждая деталь как сокровище.

— Понимаю, — Кирьян помолчал. — Как он, кстати?

— Хорошо. Спит. Представляешь, спит. В шесть утра. По-человечески.

— Это ты его научила.

— Он сам научился. Я только помогла.

— Не скромничай. Ты его изменила. Я видел его три месяца назад и вижу сейчас. Это два разных человека.

— Это один и тот же человек. Просто теперь он знает, что его любят.

В трубке повисла пауза. Потом Кирьян сказал, тише, чем обычно:

— Я рад за вас. Правда. Вы заслужили.

— Мы все заслужили. И ты, кстати, тоже. Когда приедешь, будем пить чай на крыльце и смотреть на закат. Это наше новое хобби.

— Звучит скучно.

— Это прекрасно. Скука, это то, о чём я мечтала три месяца в особняке. Просто скучный вечер. Без страха. Без боли. Без ожидания удара.

— Тогда да. Звучит прекрасно.

Они попрощались. Эля положила трубку и ещё некоторое время стояла у окна. Потом накинула куртку и вышла на крыльцо.

_____

Утро было холодным. От дыхания шёл пар. На перилах крыльца лежал иней, тонкий, как сахарная пудра. Озеро внизу было гладким, как зеркало, и в нём отражалось розовеющее небо. Где-то в лесу стучал дятел. Где-то на другом берегу лаяла собака. Обычные звуки. Обычное утро. Обычная жизнь.

Дверь скрипнула. На крыльцо вышел Герман, босиком, в одной водолазке. Он встал рядом с ней, не говоря ни слова. Она протянула ему руку. Он взял.

— Кто звонил? — спросил он.

— Кирьян. И Мика. Они живы. Мика, правда, прострелил себе колено...

— Я слышал. И про корень тоже.

— Ты не спал?

— Проснулся, когда ты встала. Привычка.

— Но ты лежал. Не вскакивал.

— Да, — он чуть помолчал. — Это прогресс?

— Это огромный прогресс. Ты лежал в кровати, пока я говорила по телефону, и не проверял периметр. Я горжусь тобой.

— Ты мной гордишься, а я тобой. Это взаимно.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. Он обнял её.

— Что сказал Кирьян? — спросил он.

— Что они приедут через месяц. Что Марта передаёт привет и пироги. И что у неё есть какие-то документы про твою мать.

— Про мать? — он чуть напрягся.

— Да. Но она сказала, что это не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто странно. Я никогда не знал матери. А теперь у меня есть документы. Факты. История.

— Тебе это важно?

— Да. Но не так важно, как ты. Как наша жизнь. Как то, что у нас есть сейчас. Прошлое, это прошлое. Оно не изменит того, кто я.

— Ты мой муж. Отец моего будущего ребёнка. Человек, которого я люблю. Этого достаточно.

— Достаточно, — согласился он.

Они постояли ещё немного, глядя на озеро. Потом Герман спросил:

— Пойдём в дом? Холодно.

— Пойдём. Я разожгу печь.

— А потом?

— Потом завтрак. Чай. Может быть, прогулка к озеру. Обычный день.

— Звучит идеально.

Она взяла его за руку. И они пошли в дом, к теплу, к печи, к простым делам, из которых теперь состояла их жизнь.

Они позавтракали на кухне, чай, хлеб, яйца, которые принесла соседка. Обсудили планы на день. Герман хотел закончить сарай, осталось перекрыть крышу. Эля хотела написать Марте ответное письмо. Испечь хлеб. Постирать занавески. Обычные дела. Обычный день.

— Ты умеешь печь хлеб? — спросил Герман.

— Нет. Но научусь. У Марты по книжке. Она обещала прислать рецепт.

— Ты многому учишься. Готовить. Шить. Сажать помидоры.

— Мы оба учимся. Жить.

— Жить, — повторил он. — Это самое трудное из всего, что я делал.

— Труднее, чем убивать?

— Да. Убивать, это просто. Это рефлекс. А жить, это выбор. Каждый день. Заново.

— Ты выбираешь?

— Да. Каждый день. С тобой.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как делали уже сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— Знаешь, — сказала она, — я думала о том, что мы сделали. Обо всём. Об Александре, о Шраме, об особняке. И я не чувствую вины. Вообще.

— Это хорошо?

— Не знаю. Но это правда. Я смотрела, как он умирает. Я сама отрезала ему пальцы. И мне не жаль. Ни капли.

— Ты защищалась. Ты мстила. Это нормально.

— Мне не жаль, — повторила она. — Но я не хочу, чтобы это определяло меня. Я не хочу быть женщиной, которая убила своего мучителя. Я хочу быть женщиной, которая живёт в доме у озера. Печёт хлеб. Растит детей. Любит мужа. Вот что меня определяет. Не прошлое. Настоящее.

— Тогда ты уже это. Ты всё это. Сразу.

— Мы всё это. Вместе.

День прошёл, как и планировалось. Герман работал на крыше сарая. Эля пекла хлеб, первый в своей жизни. Он вышел кривоватым, с подгоревшей корочкой, но она была горда. Она разрезала его на ужин, и Герман съел два куска, сказав, что это лучший хлеб, который он когда-либо пробовал. Она знала, что он преувеличивает, но ей было приятно.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро было золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и дымом от печи. Где-то в лесу кричала сова.

— Знаешь, — сказала Эля, — я хочу кое-что тебе подарить.

— Что?

Она достала из кармана маленький блокнот, простой, в клеточку, купленный в городе. Протянула ему.

— Что это?

— Дневник. Как у лесника. Я начала его вести. записываю всё, что с нами было. С самого начала. С нашей первой встречи.

Он открыл блокнот. Первая страница была исписана её неровным почерком, она всё ещё не до конца восстановила силы после трёх месяцев заточения, но буквы были чёткими и уверенными.

«Сегодня я встретила человека без лица. Вернее, с лицом, которое другие называют уродливым. Но я вижу не уродство. Я вижу карту. Карту всего, через что он прошёл. И я хочу пройти с ним весь оставшийся путь. До конца».

Он прочитал. Закрыл блокнот. Посмотрел на неё.

— Ты записала это.

— Да. И продолжу записывать. Всё, что будет дальше. Рождение ребёнка. Его первые шаги. Первое слово. Нашу жизнь. Чтобы когда-нибудь наши дети прочитали и поняли. Кто мы. Через что мы прошли. И ради чего.

— Это важно.

— Да. Для меня да.

— И для меня.

Он вернул ей блокнот. Она убрала его обратно в карман.

— Когда-нибудь, — сказала она, — когда мы состаримся, я прочитаю это всё тебе вслух. И мы будем сидеть на этом же крыльце и вспоминать.

— Я буду ждать этого дня.

— Я тоже.

Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. Где-то далеко, в городе, шумели машины и жили люди, которые никогда не узнают их историю. Но это было неважно. Важно было то, что здесь, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо.

И были счастливы.

_____

Через месяц, как и обещал, приехал Кирьян. Он привёз Мику, тот хромал на левую ногу и громко жаловался на жизнь. «Корень был вот такого размера! — показывал он руками. — Нет, вот такого! А я просто шёл! Никого не трогал!»

Кирьян закатил глаза и сказал, что Мика преувеличивает. Но когда Мика не видел, он тихо добавил: «На самом деле корень был здоровенный. Я сам чуть не споткнулся».

Они сидели на крыльце вчетвером и пили чай с пирогами, которые привезли от Марты. Пироги были с капустой и яйцом, без снотворного, как и обещано.

— Значит, — сказал Кирьян, отхлёбывая чай, — тут у вас дом. Озеро. Тишина. Сарай. Грядки.

— Да, — кивнула Эля. — И ещё будет детская комната. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь? — Мика поднял бровь. — Это через сколько?

— Через восемь месяцев. Примерно.

Тишина. Мика замер с кружкой в руке. Кирьян перестал жевать. Потом Мика поставил кружку на стол, встал и сказал:

— Я стану дядей.

— Ты уже говорил это, — напомнил Кирьян.

— Тогда это было теоретически! А теперь практически! У них будет ребёнок! Настоящий! Через восемь месяцев! Я должен подготовиться!

— К чему?

— Ко всему! Нужно купить... нужно сделать... я не знаю! Я никогда не был дядей!

— У тебя восемь месяцев, — сказала Эля. — Освоишься.

Герман ничего не сказал. Он просто сидел, обнимая Элю одной рукой, и смотрел на озеро. На закат. На звёзды, которые загорались одна за другой.

И он думал о том, что когда-то, кажется, целую вечность назад, он сидел в яме, в наморднике, и ждал смерти. А теперь он сидит на крыльце собственного дома, рядом с женщиной, которую любит. Его друзья рядом. Его враг мёртв. Его ребёнок растёт под сердцем Эли.

И он свободен.

Не от прошлого. От прошлого не освобождаются. Но от страха перед будущим. От ожидания удара. От намордника. От ямы. От всего, что держало его в клетке двадцать лет.

Он повернулся к Эле. Она уже смотрела на него.

— Ты плачешь? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь. У тебя глаза блестят.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— Тогда не знаю.

Она улыбнулась. Протянула руку и вытерла слезу с его щеки. Он не отдёрнулся.

— Это нормально, — сказала она. — Плакать нормально. Даже для цербера.

— Я не цербер.

— А кто ты?

— Я Герман. Просто Герман. Муж. Отец. Друг. Человек.

— Это лучшая версия тебя.

— Я знаю. Ты научила.

— Мы научили друг друга.

Она поцеловала его, легко, в уголок изуродованного рта. Он ответил на поцелуй. И в этом поцелуе было всё. Вся их история. Вся их боль. Вся их любовь. Вся их надежда.

И где-то далеко, в маленьком посёлке, старая женщина в застиранном фартуке сидела на крыльце с чашкой чая и дробовиком на коленях. На её шее блестел серебряный кулон. Она смотрела на звёзды и улыбалась. Потому что всё закончилось. Потому что всё только начиналось.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Никогда.

Благодарность читателям

Дорогие читатели! 🖤

Вторая книга цикла «Сорви с меня намордник» завершена. И если вы читаете эти строки, значит, вы прошли этот путь вместе со мной. Спасибо вам за это.

«Синдром отмены» дался мне тяжелее первой книги. Писать о боли, которую не заглушить, о ломке, которая выворачивает наизнанку, о близости, которая страшнее боя, это как держать оголённый провод. Я держала. И вы держали вместе со мной.

Герман снял намордник. Эля перестала вздрагивать от его прикосновений. Они нашли друг друга после трёх месяцев ада, и теперь они вместе. Но это ещё не конец.

Впереди«Кровавая свадьба» . Месть. Охота на Виктора Корсакова. Разборки группировок. Прошлое Марты и Эльвиры. И человек из прошлого, который однажды уже сломал Германа. Он вернётся. И он не простит. А также ещё одна любовная линия :)

Я очень жду, когда вы прочитаете продолжение 🔥 Жду ваших комментариев, эмоций, слёз. Пишите, что чувствуете. Вы часть этой истории. Без вас она была бы просто текстом.

Подписывайтесь на меня, чтобы не пропустить выход третьей книги 🔔

С теплом и благодарностью,

Виктория Сталь