Потерявшаяся

Возвращение Поезд из Китая, словно стальной удав, полз почти две недели. Дышал паром на крупных станциях, замирая на долгие часы, и изнывал на крохотных полустанках, уступая дорогу поездам, спешащим по расписанию. На каждой остановке у девушек хватало времени забежать в парикмахерскую, щегольнуть в местные лавки. Все они, словно стайка серых воробьев, кутались в одинаковые китайские плащи, а их головы венчали короткие, молодежные стрижки с дерзкой химической завивкой – подражание, ставшее почти униформой. В Россию возвращались те, чьи корни давно пустили ростки в чужой земле, – истосковавшиеся по родине, родные души. Бывшие белогвардейцы с семьями, а чаще – лишь их дети, выросшие вдали от перемен, не знавшие иной жизни. Молодежь, словно перелетные птицы, летела навстречу солнцу, оглашая вагоны песнями и шутками. Старшее поколение, напротив, хранили в глазах тихую задумчивость. Страх, словно ледяной ветер, пробегал по их спинам – никто не мог быть уверен в безоблачном будущем. Лишь надежда, хрупкая, как первый подснежник, и вера в благополучное возвращение согревали озябшие души. В этом пестром ковчеге смешались голоса, смех, радость. Не имело значения, служили ли они за границей, учились или были беженцами, эмигрантами – теперь их объединяла одна цель: возвращение домой. Переселенцев развозили по необъятной России, и, знакомясь в пути, юные сердца торопливо обменивались адресами, словно плели нить надежды, связующую их в грядущем. Будущие обители, словно маяки, светились впереди, обещая новую жизнь. Молодость не знала тревог. За плечами – лишь светлое прошлое, чистая совесть, новенький паспорт и трудовая книжка, еще не тронутая печатью будней. Многие еще не обрели призвание, но впереди манили двери учебных заведений, где они надеялись найти свое место в жизни. Клава, словно освобождаясь от прошлого, вошла в парикмахерскую и без сожаления рассталась со своей длинной каштановой косой, даже не взглянув на нее напоследок. Мастер ловко орудовала щипцами, превращая густые волосы в игривые мелкие кудряшки. Взглянув в зеркало, Клава едва узнала себя: пышная прическа с мягкой волной удивительно шла к ее широко распахнутым карим глазам, придавая лицу юношескую свежесть. Клава с родителями и братом держала путь в Новосибирск. Их ждала служебная квартира, просторная и светлая, словно залитая солнечным светом надежд. И заслуженная военная пенсия – благодарность страны своему верному сыну. Тамара со своей семьей уезжала в Омскую область. Две девушки, словно две звездочки, вспыхнувшие на миг в темном вагоне, решили поддерживать связь, обмениваясь письмами, мечтая в будущем вместе грызть гранит науки, постигая азы выбранной профессии. Несколько месяцев, словно нити судьбы, соединяли их города. Клава и Тома, разлученные расстоянием, делились друг с другом сокровенным в письмах, изливая душу на бумаге. Их юношеская мечта – вместе покорять Омск – звала в дорогу. И вот Клава, полная надежд, прибыла в гости к Томе. Ее встретил шумный вихрь – толпа молодых людей, земляков, приехавших из Китая тем же поездом. В доме Тамары, где обитали четверо братьев, жизнь била ключом. Даже женатая чета ютилась под этой гостеприимной крышей. За столом бурлили разговоры, взрывы смеха, шутки. Родители лучились радушием, приветствуя гостей. Ночь пролетела, как миг, и наутро, утомленные шумом и весельем, девушки проспали. Поездка в Омск сорвалась. Вечером того же дня, когда солнце медленно тонуло в золотой дымке горизонта, брат Тамары, Александр, провожал Клаву на станцию. Березовая роща шептала свои тайны, а легкий ветерок играл в пышных волосах девушки. Клава кокетливо улыбалась, чувствуя на себе пытливый взгляд Александра. В его глазах разгорался огонь влечения. С каждым шагом их близость становилась ощутимее. Он нежно взял ее за руку. «Клава, останься! Выходи за меня!» – прошептал Саша, словно боясь спугнуть волшебство момента. Клава, видя его смущение, отшутилась: «Саша, ты торопишь события! Ты интересный, я подумаю. Пиши». Но в глубине души Клава не ощущала трепета. Александр был лишь братом новой подруги, симпатичным и общительным, но не более. «Не все же женятся по любви», – размышляла она, пытаясь убедить себя. Ей было любопытно заглянуть в мир большой семьи, в котором она никогда не жила. Александр сдержал слово. Через пару недель он явился в Новосибирск со всем своим родом – отцом, матерью и сестрой. Клава встречала их на вокзале. В доме кипела подготовка. Круглый стол под абажуром ломился от закусок и салатов. На плите томилось рагу, в духовке румянилась курица. И вот, сквозь шум приветствий и улыбок, глаза Ивана и Григория встретились. Прошлое, словно тень, накрыло настоящее. Они помнили друг друга. Иван помнил шашку Григория, занесенную над его головой, помнил пытки, голод и жажду. Тогда он выжил, благодаря товарищам. И поклялся себе: «Если встречу – убью!» Но он не мог и представить, что его дочь полюбит сына этого человека. Руки Ивана сжались в кулаки, лицо исказилось от ярости. «Вон!» – выдохнул он. Григорий, понимая опасность, молча покинул квартиру. Он боялся, что его прошлое всплывет наружу и обернется лагерями. Дети, Клава и Александр, недоумевали. Женщины молчали, не зная, что предпринять. Нарушила тишину Клава: «Если так, я уезжаю с ними». «Уедешь – больше не дочь мне!» – отрезал отец. «Что случилось?» – заплакала Надя, мать Клавы. «Это дела давно минувших дней, – ответил Иван. – Но раны еще кровоточат». Гости ушли, и Клава уехала с ними. «Пожалеешь, дочь!» – крикнул Иван вслед. Досада и злость душили его. Он метался по комнате, а Надя молча наблюдала, зная, что сейчас любое слово будет лишним. Иван рассказал ей все, но было поздно что-либо менять. Клава уехала без родительского благословения. Вскоре молодые расписались, а через десять месяцев у них родился сын Виктор. Зная характер отца, Клава приехала к родителям с сыном, но без мужа. Увидев внука, дед и бабка забыли все обиды. Они играли с ним, целовали и кормили, словно пытаясь наверстать упущенное. Родители хотели, чтобы Клава была рядом, хотя бы в одном городе. Иван пообещал никогда не вспоминать прошлое в присутствии Александра. Саша с радостью принял предложение Клавы, и вскоре молодая семья поселилась в общежитии Академгородка. Зимой родилась дочь Таня. Развод Сегодня Клавдия сияла. В маленькой комнате общежития все блестело чистотой и порядком. Вещи лежали аккуратными стопками в шкафу. На кровати ждало своего часа любимое платье, украшенное крупными алыми маками. Вечер был обещан мужем. Детей Клавдия отвезла к родителям, предвкушая романтическое свидание. Часы показывали четыре, значит, Саша скоро вернется. Клавдия пошла на кухню, где соседки, бросив все дела, пристально наблюдали за ней. – Что случилось? Чего вы так смотрите? – Любуемся! По какому поводу такой праздник? Не любовника ли нашла? – Совсем с ума посходили, – отмахнулась Клава. Стол был накрыт, но Александра все не было. На улице зажглись фонари. Молодые пары гуляли по аллеям, направляясь на танцы. Ужинать Клава не стала. Тревожные мысли роились в голове. Где же он? Ребята из его бригады давно вернулись домой, но никто не знал, где Саша. Он не пил, не курил, его фото висело на доске почета. Пол года назад он вступил в партию. Его уважали все. Соседки завидовали Клаве. С ним что-то случилось, думала она, лежа в кровати без сна. Под утро Саша вернулся, от него пахло вином. Схватив Клаву на руки, он закружил ее по комнате: «Прости, милая, прости, у друга был день рождения! Не планировал, так получилось». И, осыпая поцелуями ее заплаканное лицо, просил прощения. Утром они проснулись поздно. Впереди были выходные, детей можно было не забирать у родителей. Через неделю Саша уехал с другом на рыбалку, с ночевкой, еще через неделю – на охоту. Так продолжалось почти год. Внутренний голос кричал, но Клава не хотела его слышать. Напротив, Саша стал дарить ей цветы и дорогие подарки. А охота и рыбалка – это же нормально. Он с детства любил это. Как-то в выходные Клава приехала с детьми к родителям. За ужином отец спросил, как часто муж уезжает с ночевкой. «Каждые выходные», – ответила Клава. «Знаешь, дочка, сделай вот что…» И он посоветовал Клаве, когда Саша соберется на охоту, забить в дуло ружья письмо, которое он сам и написал. Через пару недель Саша вернулся с охоты и принес двух жирных уток. Клава взяла его ружье и заглянула в ствол. Письмо было на месте. Она достала его проволокой, но это не смутило мужа. Он отшутился, сказав, что уток подстрелил его друг. «Что, решила меня проверить?» Больше никаких проверок Клава не устраивала. И каждое воскресенье исправно жарила рыбу или запекала дичь. Муж работал, дети ходили в садик. Клава тоже работала в озеленительном хозяйстве. Все было спокойно и размеренно. Но однажды, перед 8 Марта, Клава нашла в вещах мужа две одинаковые коробочки с духами и две поздравительные открытки. В открытке было написано: «Дорогая, поздравляю с 8 Марта! Будь счастлива! Люблю тебя». Это была паника. Истерика. Саши дома не было. Любовница! Да еще и не одна! Спрашивать Сашу бесполезно, он все вывернет по-своему. Клава положила все на место и вечером ничего не сказала мужу. Она приготовила ужин и легла спать с дочерью. 8 марта муж поздравил Клаву, подарил цветы и подарок, который она уже видела, и ушел. Его не было два дня. Клава переживала, но понимала, что он в хорошем месте, ему тепло, светло и приятно. Она не искала его. В коридоре она встретила девушку, которая тихо сказала ей на ухо: «Я знаю, где он. Не переживай». И назвала адрес. Клава быстро оделась и пошла по указанному адресу, прихватив бидончик для молока. В магазине она купила разливное молоко, детям конфет и хлеба. На обратном пути она зашла по указанному адресу. Это был частный дом. Она постучалась, но никто не ответил. Она открыла дверь и увидела: в комнате за круглым столом под абажуром сидел ее муж и делал самолетики из газеты мальчику, ровесник их сына. Клава, не говоря ни слова, развернулась и ушла, оставив дверь распахнутой. Саша вскочил и бросился закрывать за ней, но Клава, словно разъяренная кошка, резким движением отворила ее вновь. Он снова потянулся к ручке, намереваясь захлопнуть дверь, но Клава, не медля, со всей силы ударила его бидончиком с молоком прямо по лицу. Собрав в чемодан все вещи Александра, она водрузила его у порога, словно надгробный камень их рухнувшей любви. Вечером, когда он вошел, она лишь указала на чемодан одним словом, коротким и беспощадным: "Вон". Он не прекословил, не умолял. Поднял чемодан – тяжелый, как бремя ее решения – и ушел. В ту сторону, куда всегда смотрела Клава, где теплилась ее надежда, а теперь зияла пустота. Он ушел, оставив после себя лишь запах дешевого табака и осколки разбитых иллюзий. И Клавдии тоже больше нечего было здесь делать. Общежитие, годами бывшее ее крепостью, теперь стало клеткой, наполненной призраками прошлого. Она собрала свои скромные пожитки и бежала к родителям, как подстреленная птица в родное гнездо. Так закончилась ее семейная жизнь, но не как трагедия, а как болезненное пробуждение. Родители встретили ее молча, с пониманием в глазах. Они давно предчувствовали бурю, поэтому без лишних слов помогли разгрузить машину и обустроили Клавдию с детьми в доме. Первое время Клава жила, словно во сне. Тоска грызла ее изнутри, слезы текли нескончаемым потоком, обида душила, словно удавка. Ей казалось, что она сходит с ума, – в тишине ей мерещился голос мужа. Она ждала, надеялась, что он вернется, попросит прощения, но он не приходил, и это ранило еще больнее. Отец, видя ее муки, решил вмешаться. – Послушай, доченька, – сказал он однажды, – тебе нужно устроиться на работу, и желательно в людное место, чтобы некогда было думать об этом паразите, о кровопийце. Клава не представляла, как в таком состоянии она сможет работать, но понимала, что отец прав. Нужно было что-то делать. Три дня ушло на то, чтобы собрать волю в кулак. Она выходила на улицу. Прямо за домом начинался сосновый бор, древний и величественный. Казалось, будто вековые сосны своими лапами пытаются остановить бег облаков. Их домик стоял на берегу Обского моря. Лес и море – вот ее спасение. Она бродила по берегу, утопая в песке, гуляла по лесу, внимая щебету детей. В садик их было возить далеко, поэтому они оставались с бабушкой и дедушкой. Вскоре Клава устроилась в речной порт Новосибирска – кассиром-проводником. Работа была интересная: неделя в рейсе, две недели дома. Ветер, гулявший на корме парохода, словно смывал с нее печали, успокаивал израненную душу. Образ мужа блекнул, воспоминания становились все более размытыми. Лишь изредка, когда тоска подступала к горлу, она украдкой смахивала слезу. Так она и жила, работала, обретая подобие счастья, пока один случай не перевернул ее жизнь вновь. Говорят, всему есть своё объяснение. Клавдия в раю. Пароход "Александр Бородин" пришвартовался в порту Новосибирска. Август выдался теплым и солнечным. Клава сошла на берег и направилась к автобусной остановке. Там, у самой дороги, старушка продавала грибы, рассыпав их на кучки. – Возьму у вас, пожарю с картошечкой, – улыбнулась Клава и купила две горсти душистых боровиков, завернула их в газету и положила в сумку. Дома она первым делом обняла маму и детей. Работа ей нравилась, смена пейзажей и лиц отвлекала от грустных мыслей. Но разлука с детьми давалась тяжело, хотя именно эта работа помогла ей сбросить с плеч груз прошлого и увидеть, что жизнь продолжается. Пока Клавдия принимала душ, Надежда Федоровна пожарила картошку с грибами. Все уселись за стол. Дети прижались к маме с обеих сторон, словно боясь ее потерять. Сын справа, дочка слева. Надежда Федоровна поставила на стол тарелки с ароматной картошкой, а себе положила совсем немного. Она уже позавтракала и не хотела есть. Все с аппетитом поели, и Клава, окинув взглядом запасы, решила сбегать в магазин за продуктами. Детей брать не стала, думала, обернется за полчаса. Но что-то пошло не так. Уже выйдя из дома, она почувствовала какое-то странное состояние, но не обратила на это внимания. Зайдя в продуктовый магазин, Клава направилась в молочный отдел. Там она купила бидон разливного молока, потом еще три бутылки, затем десяток молока в треугольных пакетиках. Когда сумка доверху наполнилась молоком, она просто вышла из магазина, не заплатив. Люди смотрели на нее с удивлением, но она этого не замечала. Выйдя на улицу, Клава не увидела ни машин, ни автобусов, ни прохожих. Перед ней простиралась широкая площадь, вымощенная разноцветной плиткой, слегка светящейся изнутри. По всей площади стояли вазоны с диковинными цветами, словно в дорогом санатории. Вдали виднелась высокая арка над резными воротами. "Где я?" – подумала Клава. И вдруг чей-то голос прозвучал издалека и эхом отозвался прямо в ее голове: – У меня в гостях. – Где это? – спросила Клава. – В раю, – тихо ответил голос. – Что я здесь делаю? У меня дома дети, мне нельзя здесь быть, – взволнованно сказала Клава. – Дети сейчас в больнице, в тяжелом состоянии. И он показал ей два креста, на которых бились два детских сердечка. – Они живы? – спросила Клавдия. – Да, они живы, – был ответ. – А что будет дальше? Мне надо к ним. – Хорошо, вернешься. – Я хочу посмотреть, какими они будут. – Увидишь. – А что будет с моими родителями? – Твой отец скоро умрет. И действительно, он в тот момент находился в больнице, ему сделали операцию по удалению аппендицита. Возраст был серьезный – 73 года. Не все выдерживают даже простые операции в таком возрасте. Он перенес операцию нормально и просто лежал в палате, ожидая выздоровления. Но Клавдия увидела, как на белой простыне, которую четыре ангела держали за четыре угла, лежал ее отец. – Понятно, – сказала Клава. Она не чувствовала ни страха, ни переживания. Состояние было совершенно необъяснимое. – А что будет дальше? – А дальше? – Дальше ты будешь жить и растить детей. Только у меня к тебе один вопрос. Зачем люди атом делают? – Как зачем? На мирные цели. – Ха-ха-ха, – раздался голос. – На мирные? Но тогда посмотри. И Клавдия увидела ужасную картину: взрыв, атомный гриб, ударную волну, рассыпающиеся в пыль дома и обгорелые трупы людей. Даже в этом измененном состоянии она оцепенела от страха. Когда видение исчезло, голос сказал: – Ты иди, иди и говори людям, чтобы они этого не делали. Может быть, они тебя услышат. – А как же я пойду? – А ты помяни тех, кто погиб в Хиросиме и Нагасаки. У тебя в бидончике молоко, выпей. Клавдия взяла бидончик и прильнула губами к краю. Большими глотками она жадно пила молоко и выпила почти половину бидона. В тот момент, когда она оторвалась от бидончика и открыла глаза, она увидела, что сидит на камне возле дома. Утро, встает солнце, ее плащ промок от росы, и волосы тоже. Клава поднялась и быстрыми шагами пошла домой. Ее встревоженная мать открыла дверь. – Где ты была? – С Богом, – сказала Клава. Надежда Федоровна не удивилась, просто внимательно посмотрела на нее. – Где дети? – спросила Клава. – В больнице, в тяжелом состоянии. Садись, чаю попей. Клава села за стол. Надежда Федоровна налила ей чай, но Клавдия не могла взять стакан в руки. Не потому, что он был горячим, а потому, что он был тяжелым. – Господь не позволяет мне пить чай, – пробормотала Клава. Надежда Федоровна, соглашаясь, мотнула головой и вышла в прихожую, чтобы в третий раз за сегодня позвонить по номеру 03. Скорая приехала быстро. Два санитара забирали Клавдию, но она все время говорила, что все сами больные. Ее увезли, и она 40 дней пролежала в отделении психиатрии. Дети выздоровели раньше, через две недели они уже были дома, а Иван Федорович и Клавдия все еще лежали в больнице. Надежда Федоровна с внуками навещала их в разных отделениях. У ее мужа началось осложнение после операции, и его не выписывали. Клавдия вернулась домой другая. Она не забыла ничего из того, что видела в момент сильного отравления грибами. Но никому об этом рассказывать больше не хотела. Иван Федорович еще лежал в больнице до декабря, а в декабре он умер. На похороны пришли все родственники и знакомые. Людей на кладбище везли в автобусе, а впереди автобуса, на бортовой машине, стоял гроб, и рядом с ним сидела Клавдия. Буран кружил и кидал в нее снежные волны, обсыпая и заваливая ее. Но Клава сидела с каменным лицом, и не было у нее ни слез, ни истерики. Как будто мороз заморозил все ее чувства. Клавдия больше не вернулась на свою любимую работу. Вскоре она продала домик и уехала, забрав свою маму и детей, в глухую деревню в Омской области. Там она устроилась на колхозную ферму дояркой. Так начался новый период ее жизни. Клава в Харбине. Китай. Зимы в Омской области холодные и снежные. В морозные дни снег скрипит под ногами, блестит и искрится на солнце затвердевший наст. Березовая роща, покрытая инеем, издалека похожа на сказочный лес. Клава в фуфайке, в валенках, укутанная шалью, идет на дневную дойку. Нога то и дело соскальзывает с протоптанной тропинки. Привыкнуть к этой работе она не успела, как и к окружающим ее людям, живущим в селе и работающим рядом с ней в колхозе. Все получалось, хоть и не без труда. Вставать в четыре утра и идти пешком два километра по заснеженному полю к своим буренкам. Но к этому тоже нужно привыкнуть, иначе проспишь, а они там ждут, есть хотят, и вымя раздуло от молока. Так еще и до дойки нужно успеть почистить, покормить, поменять подстилку, помыть их, а в группе 21 корова. Не шутка, а суровая правда. Тяжело и непривычно давалось Клаве это новое дело. Осторожно ступая по едва заметной тропке, Клава погрузилась в зыбкие волны воспоминаний. Жизнь в Китае… Как родители, спасаясь от революционного вихря, переправились через реку Аргунь на утлой лодке, сжимая в объятиях маленького сына, она, конечно, помнить не могла. Родилась гораздо позже, когда новый мир уже распахнул свои объятия. Но те годы, когда Маньчжурия стонала под пятой японских оккупантов, когда русские иммигранты в Харбине жили под пристальным, недремлющим оком чужой власти, всплывали в памяти лишь обрывочными картинками. Вот она, в пестром платьице, любовно сшитом мамиными руками, бежит по пыльной дорожке к отцу, в маленький магазинчик у станции. Там отец встречал ее, усаживал рядом с собой на прилавок, словно драгоценность, и подносил полный стакан парного молока, а в маленькие ладошки вкладывал рубиновое яблоко величиной с кулак. Отец смеялся, и глаза его лучились: "Яблоко такое же румяное, как и твои щечки, Клава". А потом, когда отец открыл свою бойню, в их доме всегда было мясо, в то время как голод терзал окрестности. Японские военные пригоняли скот на убой для своих солдат, и при разделке туш ловкий глаз мог заметить недостачу пары килограммов. В те дни Клава, словно маленькая Робин Гуд, несла в школу в своем потрепанном портфеле не учебники, а мясо, нарезанное мелкими кусочками, и тайком, раз в неделю, а то и чаще, делилась им со своими одноклассниками. Когда школу захлестнула эпидемия тифа, Клава пала жертвой сразу двух его разновидностей: головного и брюшного. Отец, по счастливой случайности, оказался фельдшером. Еще до революции в Чите он обучался этому ремеслу, а также ветеринарии. Он поместил Клаву в отдельную комнату с всегда открытой форточкой, куда допускался только он сам, чтобы лечить и ухаживать за ней. Дверь в комнату была заперта для всех остальных: ни матери, ни брату не разрешалось переступать ее порог. После выздоровления Клава была слаба, как подснежник, и долго не посещала школу. Когда же карантин закончился, в своем классе она увидела лишь половину своих товарищей. Зимой отец вместе с бригадой мужчин из белой эмиграции строил дома для японского начальства. Мужики накатали ледяную дорогу и по ней возили бревна, возводя жилища. Когда дома были готовы, отец пошел за расчетом, но вместо денег увидел лишь холодное презрение. А люди, поверившие ему, ждали его с деньгами, надеясь прокормить свои семьи. Что же он сделал? Он продал свой дом, дом, который сам построил с любовью для своей семьи, продал всё, что у него было в доме, включая скот. В спешке они сняли маленькую хатку на самой окраине Харбина и переехали туда. Деньги, вырученные за всё, он отдал своим работникам. И какое счастье, что он не успел продать еще одну корову с теленком, иначе им всем грозила голодная смерть. От всех этих потрясений отца парализовало. Мать после переезда слегла с воспалением легких, сраженная холодом и нищетой. Они вдвоем с братом, словно ангелы-хранители, ухаживали за родителями, отчаянно искали врача, что было практически невозможно в их положении. Денег на это не было. Когда мать пошла на поправку, они решили продать теленка, чтобы хоть как-то облегчить страдания отца, но после визита доктора ему стало еще хуже. Мать, предчувствуя беду, начала готовиться к худшему. Она приготовила одежду для похорон и позвала священника. Отец не мог произнести ни слова, лишь слезы ручьями текли по его измученному лицу. Но дети не сдавались. Они отказывались верить в то, что отец может умереть. И тогда они нашли китайского доктора, пообещав ему отдать корову, если он вернет отца к жизни. И тот доктор взялся за дело и поднял отца на ноги. Правда, отец ходил с трудом, опираясь на костыли, и говорил, как маленький ребенок, постепенно, шаг за шагом, заново обучаясь и тому, и другому. Отец не мог заниматься делами, хозяйства не было, не осталось ничего. И в этот тяжелый период брат нанялся пастухом, а мать пошла на шерстомойку, полоскать шерсть в ледяной воде. Отец же почти полгода, всё лето, посвятил себя козам. Держа в руках посох, он гулял с ними и учился разговаривать заново, общаясь с животными. "Паки-паки", – звал он их, и они откликались на его голос. Как потом рассказывал отец, он знал, что поправится, потому что сразу после того, как его парализовало, он увидел сон. Он увидел себя лежащим на кровати, и к нему явился Николай Чудотворец. Николай подробно рассказал отцу и показал в картинках, словно в кадрах кино, всё, что с ним потом произойдет. И первым будет русский доктор, потом священник, а затем китайский лекарь. И еще сказал, что во время болезни и лечения ему нужно есть овсяную кашу на воде и печеное яблоко. После выздоровления, к удивлению всех близких и знакомых, отец, будучи убежденным атеистом и тайным коммунистом, уверовал в Бога. Он стал молиться и благодарить Господа и Николая Святого за свое исцеление. А почему тайный коммунист, спросите вы? Да всё просто. Как выяснилось спустя много лет, отец был нелегалом. На самом деле он был коммунистом, проживая в Забайкальской области, и служил в Красной Армии. И попал в плен к белым, и вырезали ему на спине большую звезду, содрав кожу, и лампасы красные вдоль ног, как носили красноармейцы на своих штанах. Тогда он выжил. И его молодая российская партия отправила в Китай. Так было нужно. И если бы его узнали белые эмигранты, наверное, убили бы. Но, к счастью, ничего такого не произошло. И отец снова был жив и здоров. Новое задание пришло ему с родины – организовать заезжий двор. Это такая небольшая гостиница, где можно оставить транспорт во дворе: коней, телеги, машины. Можно помыться, поесть и поспать в чистой и мягкой постели. Там останавливались разные люди, разных чинов и рангов. Люди, говорящие на разных языках: японцы, китайцы, монголы, немцы, американцы и русские. Отец хорошо понимал все эти языки и легко мог передать нужную информацию нужному человеку. Клава помнила, как над их заезжим двором пронеслись облаком российские самолеты со звездами и рассыпали кучи неразорвавшихся бомб за городом. Как ранним утром российские танки вошли на улицы Харбина, и как бежали японские офицеры в белом нижнем белье с полотенцами на поясе. Страх исказил их лица. Очень быстро русские солдаты освободили Маньчжурию от японцев, а затем передали ее вместе со своей победой 9-й китайской армии, победительнице. Спустя несколько лет отец ушел в отставку и с семьей вернулся в Россию. Ему дали квартирку в Новосибирске и военную пенсию. Всё, всё Клава вспоминала, идя на работу или обратно. Конечно, ее жизнь никак нельзя сравнить с той бурной и кипящей жизнью ее отца. Но для Клавы всё, что с ней происходило, было ее жизнью и жизнью ее детей. И всё могло бы так и продолжаться: дом, дети, старая больная мать, ферма, если бы, если бы бригадир не положил глаз на эту молодую и очень симпатичную особу. Как-то, приняв душ после утренней дойки, Клава вошла в маленькую кухоньку, чтобы выпить какао, которое кухарка готовила для доярок. На кухне, кроме бригадира, никого не было. Увидев Клаву, он быстро запер дверь на ключ. – Что вы делаете? – закричала Клава. – Стой, милая, стой, хорошая. Я для тебя всё-всё, всё, что захочешь, сделаю. Клава рванулась, оттолкнув бригадира, открыла дверь, повернув ключ, который торчал в замке, одеваясь на ходу, выбежала из колхозной фермы. Это был ее последний рабочий день. Так уж совпало. Придя домой, она увидела телеграмму от мужа. Он умолял ее приехать, чтобы они могли расторгнуть брак по закону. Он снова хотел жениться. Клава, недолго думая, стала собираться в дорогу. Мать ехать категорически отказалась. – «Пенсию я получаю после смерти мужа хорошую. Мне хватит», – сказала она. Через день Клава уже ехала на поезде в Душанбе. Таджикистан На что она надеялась? Уже почти пять лет прошло с тех пор, как они разошлись, точнее, разбежались. Развод не был оформлен. С одной стороны, Клава хотела поскорее закончить этот брак по закону. С другой стороны, где-то в глубине души надеялась, что он вернется к ней хотя бы ради детей. Глупо, думала она, ведь он тогда не посмотрел ни на что и ушел. Но предлогом был развод. Да и дети должны были увидеть отца и деда с бабушкой. Уже не было обиды, не было ревности, просто штиль. Александр уехал тогда вместе со своей пассией и ее сыном из Новосибирска в Нурек. Там, в горах Таджикистана, строили Нурекскую ГЭС. Там собрались все его братья, и мать с отцом тоже перебрались к ним. Шло строительство гидроэлектростанции, а значит, и рабочим строили дома. Автобус Душанбе – Нурек медленно ехал по центральной улице города. По обеим сторонам выросли пятиэтажки, почти все построенные. Высокие краны возвышались над скелетами домов, и по дорогам катались большие груженные и пустые грузовые машины. Было очень жарко. Казалось, строительная пыль запеклась в воздухе. Автобус остановился. Клава с детьми вышла с чемоданом в руке на площадь возле автовокзала. Развернув телеграмму, она прочитала адрес. Милая девушка в платочке и рабочей одежде вызвалась проводить Клаву. Она оказалась родственницей: женой Миши, младшего брата Александра. Войдя в калитку, она громко крикнула: «Мама, папа, встречайте гостей!». Весь двор скрывали виноградные листья. Лоза, переплетаясь, висела на металлических прутьях, сваренных на столбах по периметру двора. После жаркой и душной улицы здесь было блаженство. Под этим виноградником посреди двора стоял большой стол, а вокруг него шесть стульев. Клава прошла и села с детьми за стол. Из дома выкатилась женщина, полненькая и высокая, лет 55, а за ней стройный усатый мужчина. Именно мужчина, а не дед. Он был старше своей жены лет на десять, однако в нем еще виднелись осанка и характер казака. Старики принялись обнимать и целовать внуков. Бабушка Нюра побежала за чайником и чашками, за угощениями для гостей. – «С дороги, голодные, уставшие». – Говорила она тихонько. На столе, словно по волшебству, моментально появилась посуда, лепешки, салат, вареные яйца, чай с халвой и конфеты. – «Ешьте. Так, на скорую руку, хоть немного перекусить». «Ты надолго к нам?» – щебетала бабушка. – «Если что, оставайся. Здесь работы много и квартиры дают. Зарплата хорошая». «Как получится? Я приехала развод получить. Он же со своей пассией расписаться собрался. Как бы там ни было, они уже несколько лет вместе живут», – сказала Клава. Неделю Клава с детьми жила у свекрови, а Александр пару раз приходил и приносил детям подарки. Они подали заявление на развод и развелись. Старики проводили всех троих и посадили в автобус. Думать об Александре Клавдия себе запретила. Автобус Душанбе привез к вечеру. Куда дальше двигаться, Клава еще не решила. Ее нигде ничего не держало. Все самое дорогое было у нее с собой. И это дети. Нужно было остановиться, подумать и решить, что делать дальше. Клава с детьми зашла в ближайшую столовую. Выбрав свободный столик, детвора расселась в ожидании, а мать пошла купить еду. Рядом за столиком сидела женщина лет 40. Она молча пила чай и наблюдала за посетителями. Когда Клава с тарелками на подносе подошла к столу, женщина улыбнулась. Она наблюдала со стороны всё время, пока дети уминали пюре с котлетами. Потом обратилась к Клаве: «Откуда вы?» Я была в Нуреке у родственников мужа. А теперь куда? Этот вопрос она словно бросила в пустоту, и было неясно, что за ним стоит: праздное любопытство или скрытый умысел. Клава пожала плечами: "Пока не знаю. Может, вернусь… хотя здесь тепло. Может, здесь останусь, где-нибудь устроюсь". В глазах женщины вдруг вспыхнули огоньки, словно россыпь искр. "А давай ко мне! Переночуешь, отдохнешь, а там и решишь, что делать дальше", – предложила она. Клава согласилась, не раздумывая. От вокзала они прошли пару кварталов по улице и свернули в подъезд обшарпанного двухэтажного дома. Квартирка оказалась на удивление чистой, хоть и всего две комнаты. "Занимай комнату и отдыхай. Я за сутки с тебя два рубля возьму, недорого это". И правда, цена казалась смешной. В те времена рабочие на производстве получали в среднем пять-семь рублей в день. Женщина, представившаяся Гульнарой, показала Клаве, что где находится. Ванна, кухня, старенькая плита. "Пользуйся", – сказала она и исчезла за дверью. Вернулась Гульнара часа через три. Позвала Клаву на кухню. – Слушай, я так думаю, ты сейчас хочешь остаться в Таджикистане? Хочешь, я найду тебе возможность, квартиру и работу, да? Тогда у меня есть к тебе предложение, слушай: завтра утром мой родственник уезжает в Курган-Тюбе, это районный центр, там работы полно, и квартиры дают. Там есть школа, больница, всё-всё-всё. Он тебя заберет утром и отвезет, поможет с жильем, а потом ты сама решишь. "Хорошо", – согласилась Клава. Рано утром к крыльцу подъехало старенькое такси. За рулем сидел молодой парень, а рядом с ним – грузный мужчина лет пятидесяти, одетый в толстый ватный халат. "В такую жару – и ватник?" – промелькнула у Клавы мысль. Поздоровавшись, она усадила детей на заднее сиденье. Водитель закинул ее чемоданчик в багажник. Отдав Гульнаре два рубля за ночлег, Клава попрощалась. Машина тронулась и, петляя, понеслась по холмам, то взбираясь вверх, то ныряя вниз. Дети быстро уснули, убаюканные дорогой. Клава тоже задремала, но внезапная остановка выдернула ее из забытья. Открыв глаза, она увидела, что машина стоит на обочине. Вокруг – лишь горы и две покосившиеся мазанки. Водитель вышел, выгрузил чемодан. Толстый мужчина открыл заднюю дверцу и процедил: "Выходите, приехали!" Дети, испуганно переглядываясь, смотрели на мать. Клава вскочила, закричала на водителя: "Куда? Верни чемодан на место! Мне в Курган-Тюбе надо!" Но водитель словно оглох или не понимал ни слова по-русски. Он лишь повторил, как попугай, за своим пассажиром: "Выходите быстро!" Потом резко завел машину, развернулся и скрылся за поворотом. Клава стояла посреди дороги, сжимая в руках чемодан, а рядом жались к ней испуганные дети. Вокруг – лишь горы, да зияющие пропасти. – Ты говорил, что везешь меня в Курган-Тюбе! – закричала Клава, чувствуя, как отчаяние сковывает горло. – Не ори. Здесь тебя никто не услышит. И Курган-Тюбе твой недалеко, рукой подать. Но жить ты будешь здесь, со мной! Я тебя купил за машину арбузов. И ты от меня никуда не уйдешь. Не пущу! А будешь орать, и если мне надоест тебя слушать, я тебя зарежу и в обрыв кину. Тебя и детей твоих. Там шакалы съедят и спасибо скажут. Лицо его исказилось злобой, побагровело. Дети не плакали, они молча, с ужасом смотрели на происходящее, словно на страшный фильм. Но для Клавы это была не кино, а жестокая реальность. Что делать дальше, как вырваться из этой ловушки, она не знала. Али, так звали этого человека, подхватил чемодан и скомандовал: "Пошли". Он повел Клаву к одной из мазанок. "В этом доме будете жить ты с детьми. А там моя старшая жена живет. Она вам сейчас еду принесет, а потом сама готовить будешь. Всё, что здесь найдешь, – твое. Живи и не бойся, я тебя не обижу. Потом мулла придет, обряд проведет, и мы поженимся. А пока я тебя трогать не буду. Я готовиться буду, и ты тоже готовься". С этими словами он ушел, оставив Клаву на пороге глиняного домика. Внутри мазанка оказалась совсем низкой, потолок не выше двух метров. Стены и пол были густо увешаны коврами. Слева, вдоль стены, стоял большой топчан, заваленный курпачами – тонкими матрацами, набитыми ватой. Два маленьких окошка едва пропускали свет. В крошечном коридоре, служившем кухней, стояли чайник и старый казан. "Да-а-а", – тихо протянула Клава, обращаясь скорее к себе, чем к детям. – "Живем тихо и делаем всё по моей команде". Впереди осень, детей нужно собирать в школу. А они затеряны в этих горах, что же делать? "Али", – набравшись смелости, решила она поговорить с ним. – "Али, скоро осень, детям нужна школа". – "Хорошо, там, в Курган-Тюбе, есть школа, интернат. Пусть там учатся. Иди, договаривайся. Соберешь их в школу. Поняла?" – "Да, поняла". – "Завтра пойдем с тобой в магазин. Я покажу тебе всё: где магазин, где интернат. А сейчас сшей себе и дочери платье. Наши национальные. И платки наденьте!" Он открыл старый сундук и вытащил оттуда кусок ткани и несколько ярких женских платков. На следующее утро, оставив детей дома, они отправились пешком в город. Клава решила надеть платье, которое сшила наспех за ночь, и большой национальный платок. Удивительно, но на ее стройной фигуре все смотрелось как на модели, даже этот странный наряд. От аула Али до автобусной остановки было километра три, совсем немного, не больше получаса пешком. Автобус ходил часто, и ехать было недалеко. Клавдия внимательно запоминала дорогу, автобусный маршрут, остановки. Курган-Тюбе оказался чистым и современным городком. Али показал, где находится школа-интернат, и сказал, что сегодня с ней туда не пойдет, она должна сама всё узнать. Потом они зашли в магазин, купили продукты. Готовить еду на улице в казане Клава наотрез отказалась. Форму детям тоже не купили. – "Я сама возьму, им же мерить надо", – сказала она. Вернувшись домой к детям, Клава была в хорошем настроении. Впервые за эту неделю она готовила с удовольствием и ела с аппетитом. План побега созрел в ее голове и был до смешного прост. Конечно, чемоданы, вещи и даже любимые книжки придется оставить здесь. Али собирался через день ехать в Душанбе, оставив Клаве деньги на школьную форму и на автобус. Туда и обратно. Али тем временем готовился к свадьбе и усердно молился каждый вечер на своем коврике. Он постоянно напоминал Клаве, что скоро она станет его женой. Может быть, конечно, Али догадывался, что Клава хочет сбежать от него, но решил смириться с этим и, возможно, планировал забрать машину арбузов обратно у этой Гульнары. Он уехал рано утром, а Клава, собрав детей, вышла из дома, надев свои обычные платья, а сверху – национальный наряд. Так же она одела и дочку. Дойдя до остановки, они переоделись. А когда подошел автобус, Клава перекрестилась, вошла с детьми и села на свободные места. В открытое окно дул прохладный ветер, остужая разгоряченное лицо. Душа ее пела, но страх еще сковывал каждый мускул. На автовокзале она быстро пересела из одного автобуса в другой, который как раз отправлялся в Калининабад. Но это уже совсем другая история. Возвращение Решение созрело мгновенно. Больше месяца от матери не было ни строчки. "Что-то случилось," – кольнуло Клаву предчувствием. Весна… Дети на каникулах. На работе – заявление и отпуск за свой счет. С привычной механической точностью собрав чемодан, Клава протянула соседке ключи: "Если не вернусь… вещи забери, продай". Что-то недоброе терзало душу. В деревне под Омском домик зиял пустотой. Соседи коротко обронили: "Надежда Федоровна захворала, сестра приехала и забрала ее". Тетя Дора, материна сестра, жила в соседнем районе. Спустя пару часов Клава уже стояла у ее дома в Плодосовхозе. Навстречу вышел муж Доры. Он даже не пригласил войти, прямо во дворе отрезал: "Поздно ты…". Надя померла… И Дора следом за ней ушла. Он все же проводил до кладбища, указал на две свежие могилки, тесно прижавшиеся друг к другу. Сестры навеки упокоились рядом. Постояв в тишине, выплакав горе, Клавдия двинулась дальше. Возвращаться в душный Таджикистан не было сил. Дорога дальняя, жара невыносимая, да и смысла не было. Купила билет до Оренбурга, отправила телеграмму знакомой: "Еду в гости". Но на станции Шильда ее ждала дородная, сильно раздавшаяся Мария. Они не были закадычными подругами, просто вместе трудились на ферме в той самой деревушке, где последние годы жила Клавина мать. Именно поэтому Клава и решила навестить Марию, надеясь узнать правду. В письмах мать всегда писала одно и то же: "Всё хорошо". Мария, зная адрес, могла рассказать, как на самом деле жила Надежда Федоровна в свой последний год. В маленькой Шильде было всё, что нужно для нехитрой жизни: школа, ДК, магазин, элеватор, колхоз, совхоз и еще какие-то учреждения. Но Клаве не пришлось ничего искать. Переночевав у Марии, наутро она договорилась о покупке в рассрочку ветхой хатки по соседству. В домике жила бабушка, мать той женщины, что продавала жилье. Дом был старый, с покосившимися окнами и прохудившейся крышей. Но просторная веранда, банька, широкий двор с березкой у калитки – все это манило своей тихой, непритязательной красотой. Клава решилась въехать немедленно, на свой страх и риск. Еще не прошло сорока дней после смерти хозяйки. В углу на столе стоял стакан с водой и куском хлеба. У икон мерцала лампадка, а единственное зеркало на стене было завешено полотенцем. Но сорок дней истекали через три дня, и Клава не хотела стеснять Марию. У той и так тесно – взрослый сын за тридцать, холостой, дочь Лиза, только окончившая десятый класс, и мальчик-первоклассник – все ютились в маленьком двухкомнатном домишке. "У меня самой места не больше", – подумала Клава, хотя Мария и предлагала ей с детьми пожить у них немного. В течение дня в хатке был наведен относительный порядок. До глобального ремонта еще было далеко, поэтому Клава просто все вымыла, переставила, застелила, разложила вещи по полкам в шкафу. Уже на следующее утро она отправилась на элеватор устраиваться на работу. И жизнь потекла своим размеренным чередом: дом – работа. По выходным, в субботу и воскресенье, устраивались ремонтные работы. Клава и Мария замазывали дыры на фасаде, в сарае и бане. Саша проверил и поменял проводку, отрегулировал колонку во дворе. Он стал задерживаться допоздна, привозить всякие мелочи, что-то подкручивать, что-то подпиливать. Как-то, вернувшись с работы, Клава увидела во дворе новую беседку. – Беседка на скорую руку, – улыбнулся Александр. – У меня сегодня день рождения, и я подумал, что сегодня вечером в беседке будет удобно посидеть и отметить. Ты же не против? Клава пожала плечами: – Ну ладно. С днем рождения тебя, Саша. Пришли Лиза и Маша, неся в руках салаты и запеченное в духовке мясо. Мария достала из сумочки вино и бокалы. Детям насыпали полную тарелку конфет и печенья, налили лимонад "Буратино". Стоял накрытый стол, и проигрыватель тихонько наигрывал старые мелодии: "Королева красоты" и "Черный кот". Вечер удался на славу. Мария и Лиза ушли, а Саша все говорил и говорил. Подсев поближе, он взял Клавину руку. Клава не отдернула ее. Может, слегка опьянела, а может, просто устала после тяжелой работы – они с бабами разгружали вагоны с зерном на элеваторе. Саша не настаивал, просто обнял и поцеловал Клаву. С того вечера они стали встречаться, по вечерам просиживая в беседке часами. Незаметно они сблизились. Но это не остановило Клаву. Ей было скучно и тесно. Она написала генеральную доверенность на домик на имя Марии, собрала чемодан и вместе с детьми отправилась на вокзал. Купила билет на поезд до города Николаева. Почему? Просто так решила, там она еще не жила. Украина – место благодатное, в те советские времена богатое и щедрое. Клава, как всегда, прямо с вокзала направилась в контору по трудоустройству. Ей выписали направление в Трудолюбовку. Переночевала в гостинице, а утром они уже были на месте. В полдень въехали в двухкомнатную квартиру на втором этаже, а к трем часам подъехал бригадир полевых работ и привез коробки с макаронами, крупой, растительным маслом, сахаром, чаем и прочим. – Можешь завтра утром выйти на работу в бригаду? – Могу. – Хорошо. До завтра. Вот так всё происходило, быстро и просто. Старшего сына колхоз отправил в соседний район учиться на тракториста. Всё было хорошо. Клава, как всегда, работала, но очень скоро поняла, что снова беременна. Зимой родилась дочь, а через пару месяцев, когда Виктор окончил курсы тракториста, его призвали в армию. А Клава снова сложила вещи и отправилась в путь. Клава на Кубани. – Клавка, глаз не нарадуюсь! Ты как юла, вертишься! Как у тебя это выходит? Вжух – и уже здесь! – А вот так, как ты говоришь, и выходит, – отмахнулась Клава. – У тебя что, тормоза от старости отвалились? Клава усмехнулась в ответ: – Знаешь, Верунь, помнишь, я тебе про развод с мужем да про похороны отца рассказывала? Так вот тогда у меня не только тормоза полетели, но и крышу ветром сорвало. – Так ты ж тут уже третий раз за лето! – Да, запала мне в душу Кубань-матушка. Думаю, куплю хатенку в станице и заживу припеваючи. – Ну, ты брось заливать! Не вяжется что-то. Выкладывай, где пропадала, что видела? – Вера, не поверишь, в каких только краях не побывала, каких чудес не повидала! – Да ладно, правда решила тут корни пустить? На какие шиши дом покупать вздумала? У тебя ж небось все деньги на билеты да поезда уходят. Хоть на хлеб с маслом остается? – со смехом спросила Вера. – А ты представь себе, есть у меня денежки! Я с весны до осени на херсонских ланках помидоры выращивала. Ланки – это наделы такие, по несколько гектаров. Приехала я в поселок, нас с дочкой в общежитие поселили, а потом и домик выделили. Дали нам по пять гектаров земли на душу, рассаду томатную привезли, и мы ее в поле посадили. Все лето за ними, как за детьми малыми, ухаживали: пололи, поливали, от вредителей оберегали. А осенью собрали урожай – ящик к ящику. Приехала фура за фурой, все наши ящики увезла, а нам деньгу отслюнявили. Так что я теперь баба богатая! Вера только руками всплеснула от изумления. – А что, у нас в колхозе так нельзя было? Я бы тоже пошла! – Да кто ж его знает, – пожала плечами Клава. Станица, что приглянулась Клаве, – глаз не отвести! И домик она себе присмотрела у речки, по соседству с Верой. И огородик там, и садик с вишнями. Что еще бабе на пенсии надобно? – Так что, Верунь, будем мы теперь с тобой рядышком жить. Я уже и задаток внесла, на днях оформлю все бумаги, так что теперь никуда отсюда не денусь. Я уже туда и вещи перевезла. А где, думаешь, я сейчас остановилась? Времена-то халявные, когда квартиры да дома на блюдечке подносили, давно в прошлое канули. Перестройка вон на дворе, видала? – Да что мне эта перестройка? Живи, как жила, и не парься! – Это тебе, Вера, живи, как жила, а мне уж, видать, придется по-новому учиться, – серьезно ответила Клава. – Я вон раньше, как сынулю в армию забрали, рванула к нему, в ту глухомань, где часть его стояла. Приехала, на ферму в колхоз пошла работать. Мне тут же квартиру выделили. Живу, работаю, сынок на свои выходные, али как они их там называют, домой ко мне приходит, а я его пирогами да разносолами домашними откармливаю. Вот так-то! А потом дочка в Сибирь подалась по распределению. Ой, слушай, Вера, так это вообще как в сказке получилось. Она, знаешь, уехала и даже не написала, потому что я, дурья башка, тоже с места сорвалась, письма не дождалась. А она мне пишет, пишет, ждет, а я и знать не знаю, где она. Знаю только, что она в Кургане. Ну, не в самом Кургане, а в области какой-то. Уж не знаю, как, но я приехала в Курган, села в электричку, вообще ничего не соображаю, еду, как будто меня кто за руку ведет. Приезжаю на станцию, не помню, как называется, по-моему, Щучье. Уже вечер, иду по улице, а мне навстречу баба с полными ведрами. К добру, думаю, и возьми да спроси: "Тут у вас девушка приехала, месяца два назад, на работу ее к вам направили". А она мне отвечает: "Так вон там живет, за поворотом. Во дворе у неё куча дров, увидите". Иду, вижу во дворе кучу дров, захожу и здрасьте, моя кровиночка печку топит и мать родную совсем не ждет. Вот чудо-то! Я и сама не пойму, какая сила меня туда привела. – Ну ты даешь! Вот это история! – изумилась Вера. – И долго вы там куковали? – До самой весны, потом вернулись. – А чего уехали? – не унималась Вера. – Эх, Вер, дочка у меня – огонь! Не сидится ей на месте. То в клубе пропадает – концерты, самодеятельность всякая. Всю деревню туда собирают. На Масленицу Весну играла. Представляешь? Два грузовика бортами сцепили – вот тебе и сцена. А она… в шёлковом платьице до полу, парик белый, косы до пояса, а на голове – венок из бумажных цветов, яркий, как радуга. Из тёплого на ней – одни сапоги, да и те дышат на ладан. И стоит, руками взмахивает, стихи читает: "Пришла я к вам за зимней вьюгой, за мною вслед летят грачи…" И так далее. А зима-то лютая ещё, минус двадцать три. В общем, доигралась моя Весна, простыла и два месяца на печи пролежала. Ей и подарки от колхоза несли, и продукты всякие. Но всё равно – плохо девке было. Врач и говорит: "Откуда, мол, приехала? Туда и езжай. Не климат тебе здесь. Заболеешь совсем". Вот так-то, Вер. – Вер, а Вер, чаю мне плесни, да варенья абрикосового не пожалей. Соскучилась я и по тебе, и по варенью, и по самой Кубани. А что у вас тут нового? – Да что тут нового? Ничего хорошего. Вовка сосед, который на Чернобыль ездил, помнишь? Помер. Директора плодосовхоза посадили, а наши золотые колхозы позакрывали, растащили. Кому долю колхозную дали, а кому – шиш с маслом, вот так. Вот такие у нас новости. Да, чуть не забыла, прописывайся давай скорее. Талоны нам в сельсовете получать надо на всякую продукцию. Дожили, своё продавали, а теперь по талонам, горе горькое! – Вера нервничала, голос её дрожал от возмущения. – Ладно тебе, всё наладится, – попыталась успокоить её Клава. – Наладится! Союз развалили, а ты говоришь – наладится! – Вера, послушай, я вот покупку оформлю, и мы с тобой что-нибудь придумаем. Хочешь? – Спрашиваешь! Конечно! У меня теперь работы никакой нет. На одних овощах да яйцах далеко не уедешь. – Вер, давай мы с тобой этот вопрос на днях обсудим. Я еще подумаю, посчитаю. Завтра к нотариусу пойду дом оформлять, а потом к тебе приду, поговорим. Через два дня Клава пришла к Вере с бутылочкой вина. – Ну что, подруга, обмоем мою покупку? – Давай, – Вера быстро накрыла стол. – Клава, ты слышала? Завтра уже деньги меняют! В кассе только тысячу в руки дают, старые на новые. – Слышала, успела я, слава Богу! У меня как раз тысяча и осталась. Вера, давай подождем сейчас, не будем сразу ничего делать. Как ты думаешь? Непонятно, что с этими новыми деньгами будет, что почём будет. И Клава подробно изложила Вере план на бумаге. Все возможные варианты продажи и выручки. Получалось очень даже неплохо. – Ты гений! – весело воскликнула Вера. – Да какой там гений? Просто думаю, что сейчас нам придётся головой больше думать, чем руками работать. Сама смотри, работы-то у нас нет. Через день Клава с Верой отправились в центр, в сберкассу. Людей – тьма тьмущая, очередь – как змея, извивается. Все шумят, шепчутся, спрашивают друг у друга, кто может разменять. Вере повезло занять очередь удачно. Впереди стояла бывшая коллега. Вместе в саду работали. Когда за ними заняли, они сказали, что отойдут минут на десять. И пошли в сельсовет. Благо, он рядом. Получили талоны на мыло, на соль, на сахар, на крупу. Деньги тоже поменяли. – Ух, справились! – выдохнула Вера. – Теперь по домам, отдыхать, – подтвердила Клава. Люди не понимали, что происходит. Те, кто не успел поменять деньги, рвали их на части и разбрасывали по двору. Ветер подхватывал эти бумажки и разносил их по улице. Начался настоящий деньгопад. Некоторые не выдерживали. Сходили с ума, уходили в запой. Так началась для Клавы и для Веры, и для других жителей нашей большой страны другая жизнь! Короткий роман. Только подумать, сколько городов и весей осталось позади. Клава взяла в руки старенький атлас, открыла пожелтевшую страницу, где красовалась необъятная Россия, испещренная названиями городов и извилистыми нитями рек. Карандаш в ее руке замер, и она задумчиво обвела кружочком точку на карте – Новосибирск. Почему именно отсюда началось ее странствие? Может, потому что именно там, в далеком прошлом, все завязалось в причудливый узел, предопределивший дальнейший путь. Медленно, словно вспоминая каждый километр, она провела линию до Омска. Искать на этой карте затерянный районный центр, где она тогда жила у свекрови, было делом безнадежным. Здесь властвовали лишь крупные города, областные центры – маяки большой страны. Но Клаве этого и было достаточно. Сейчас, в тишине воспоминаний, ей хотелось лишь проследить траекторию своей жизни, пунктиром намеченную на карте великой страны. От Омска рука пошла вдоль стальной ленты железной дороги, пересекла степи Казахстана, зыбучие пески Узбекистана и остановилась у Душанбе. Обведя точку жирным красным кругом, она сделала глоток остывшего чая и продолжила свой мысленный путь. Люди, лица, полузабытые поселки, события, даже мельчайшие детали – все вдруг обрело ясность и смысл. Прошлое, словно чужое кино, где она играла главную роль. И от этого становилось немного смешно и немного грустно. Всё видно, всё понятно, но ничего уже нельзя изменить. Все случилось, стало фактом. Да, это ее кино. И никто, кроме нее, не сможет увидеть его целиком. Каждый участник этой драмы помнит лишь свою часть, свою роль. Там, в Душанбе, у нее случился короткий, тайный роман – мимолетный эпизод, вспышка страсти. Это произошло в тот день, когда Клава получила свидетельство о разводе. Дети остались у родителей мужа. Спрятав документ в сумочку, Клава медленно брела по парку, утопающему в тени деревьев. Грусть и обида сдавили горло. В центре парка шумел фонтан, разбрасывая искрящиеся брызги. Клава остановилась и опустила руки в прохладную чашу, умыла лицо ледяной водой, пытаясь смыть горечь. Кто-то неслышно подошел и встал рядом. Клава обернулась. На нее смотрели большие, серо-зеленые глаза, полные любопытства и нескрываемого интереса. – Жарко, – тихо произнес незнакомец. – Может, по стаканчику водички со льдом? Клава улыбнулась, и ее лицо, тронутое печалью, вдруг озарилось какой-то неземной красотой. – Молчание – знак согласия, – заключил он и, взяв ее под руку, повел к небольшому кафе, спрятанному в тени раскидистых деревьев. Легкий ветерок доносил до столиков прохладу и аромат цветов. Это уютное, тихое место словно было создано для романтического знакомства. – Чай, кофе, лимонад или бокал вина? – спросил он, внимательно глядя на Клаву. – Лимонад, – ответила она, чувствуя, как к горлу подступает волнение. Официантов поблизости не было. Павел, обладатель ладной спортивной фигуры, направился к стеклянной будке кафе. Клава видела, как он поставил на поднос два стакана, расплатился и вышел к ней. Впервые в жизни она испытала странное, незнакомое чувство. Кто-то назовет это любовью с первого взгляда, кто-то – внезапной страстью. Как бы то ни было, Клава не собиралась противиться этому порыву, отказываться от общения с этим человеком. – Давай знакомиться, – улыбаясь, он протянул ей руку. – Павел. – Клава, – ответила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это был фонтан эмоций, яркий букет ощущений, бальзам на израненную душу. Павел рассказал, что работает взрывником на строительстве ГЭС, что он холост и мечтает встретить свою единственную. Клава же в ответ лишь молча показала ему свидетельство о разводе, словно предупреждая, что для новых отношений ей нужно время. Общение было легким и непринужденным, по крайней мере, для Павла. Он говорил, смеялся, откидывая резким движением головы непослушный волнистый чуб. Клава же, наоборот, сдерживала себя, боясь выдать разгорающуюся в ней страсть. Павел почувствовал это. Он придвинул свой стул к ее стулу, слегка обнял за талию и шепотом спросил: – Может, выпьем вина? У меня дома есть бутылочка красного. Клава едва заметно кивнула. Он жил совсем рядом. Чисто прибранная комната, все вещи на своих местах. Невозможно было догадаться, что здесь живет холостяк, если не считать минимального количества вещей – только самое необходимое. Павел провел Клавдию на кухню, усадил за стол и быстро стал накрывать. Поставил бутылку, два фужера, нарезал помидоры, помыл виноград и аккуратно, тонкими ломтиками нарезал колбасу. Клава не хотела есть, но, подняв бокал с рубиновым вином, она поняла, что хочет. Она хочет всего! Это была короткая, единственная встреча с человеком, который показался ей таким близким и родным. Этот мимолетный, легкомысленный поступок она бережно хранила в своем сердце всю жизнь, словно огонек, согревающий в холодные дни. Клава еще раз обвела красным кружочком Душанбе и задумалась. Через пару месяцев после этой встречи она поняла, что ждет ребенка от Павла. Страх, растерянность – что делать? Первое, что пришло в голову – избавиться от нежеланного дитя. Кто-то посоветовал купить таблетки, выпить на ночь, и утром все будет решено. Но попытка оказалась тщетной. Все осталось на своих местах. И в результате на свет появилась дочка-красавица: большие голубые глаза и русые волнистые волосы… Клаву разрывало надвое – счастье материнства и горечь одиночества. Трое детей – ее жизнь, но в этой жизни больше не было места для мужа. Карандаш в ее руке медленно, словно уставший странник, очертил путь обратно к Омску. Круг над ним – и вот он, Кемерово, обозначенный торопливой петлей. Линия тянулась через всю Россию, к Украине, замерла у Николаева, скользнула под Кишинев. Оттуда карандаш вернулся в Херсон, затем рванулся на восток, к Оренбургу. В памяти всплывали обрывки воспоминаний: элеватор, лица, города – Волгоград, Херсон, Ставрополь, Вологда, Ярославль, Одесса… И вот – Краснодарский край. Карандаш останавливался, словно прислушиваясь, и снова двигался. Здесь, в Краснодарском крае, он вычертил знак бесконечности и замер. Тихо опустился карандаш на стол рядом с раскрытым атласом. Сколько всего вместила эта бешеная гонка по России! После смерти брата и родителей, после ухода мужа, она отчаянно искала родственные души, тех, кто понял бы ее, но тщетно. Лишь монотонный стук колес поезда убаюкивал, обещая чудо сначала в одном месте, потом в другом, и снова, и снова, и снова… в новом месте. И только в Краснодарском крае теплое солнце, ласково коснувшись ее щеки, сказало: «Хватит скитаться».