Измена. Ты посадил мать своего сына
Зоя  Вьюга

— Мамочка, я буду холошим! Только не уходи!
Меня обвиняют в хищении трёхсот восьмидесяти миллионов. Доказательства нашли в моём кабинете, сотрудники дают показания против меня, а муж смотрит в глаза и уверяет, что обязательно спасёт.
Однако, потом муж говорит совсем другое:
— Возьми на себя вину, и скоро вернёшься к сыну. Иначе Миша вырастет без матери.
— Не дай сыну решить, что я его бросила! — умоляю мужа перед судом.
— Никогда, — обещает он.
Мне дают семь лет.
После освобождения меня никто не встречает.
Я возвращаюсь домой и вижу мужа рядом с женщиной, которая заняла мою спальню и моё место возле сына.
Миша испуганно смотрит на меня и шепчет ей:
— Мам, а почему эта тётя плачет?

====================

Глава 1

Глава 1
Глава 1
Мамы не исчезают
В то утро мой трёхлетний сын пообещал, что больше никогда меня не потеряет.
Он произносит это торжественно, прижав маленькую ладошку к груди, а второй рукой удерживая край кухонной шторы, за которой я пряталась уже целых двадцать секунд. Белая ткань едва прикрывала мои ноги, но Миша всё равно сделал вид, что искал меня по-настоящему.
— Нашёл! — кричит он и бросается ко мне, едва не поскользнувшись на паркете, — Мамочка, я тебя нашёл!
Подхватываю его, пока он карабкается выше, цепляясь коленями за мои бёдра, и прижимаюсь губами к тёплой щеке. На ней остался след муки. Видимо, успел сунуть палец в тарелку, пока я отворачивалась.
— Как же ты догадался?
Миша хмурится, изображая серьёзного следователя, и указывает вниз.
— У тебя тапки толчали!
За столом смеется Андрей. Он снимает нас на телефон, хотя обычно первым требует убрать гаджеты и спокойно позавтракать.
— Растёт сыщик, — гордо усмехается он, — Никакие преступники от него не спрячутся.
— Я буду всех находить, — подверждает Миша, всё ещё сидя у меня на руках, — Особенно маму! Маму я никогда не потеляю.
Не удержавшись, снова целую его в щёку, крепче прижимая к себе.
— Мамы не исчезают.
— Никогда?
Он спросил слишком серьёзно для ребёнка, который минуту назад пытался найти меня по торчащим из-под шторы тапкам. Я провожу пальцем по его мягкой щеке, разгладживая тёмную бровь и улыбаюсь.
— Никогда.
— Холосо, — сын удовлетворенно кивает и просит, — А тепель я хочу кусшать, мамочка. Там мой сылник уже заскучал.
Я усаживаю его за стол и ставлю ближе кружку с компотом, разглаживая торчащий на макушке вихор. В этот момент слышу сзади тихий щелчок камеры.
— Андрей, хватит меня снимать. Я даже волосы не расчесала.
— Поэтому и снимаю. Будет что показать гостям на серебряной свадьбе.
Развернувшись к мужу, демонстративно закатываю глаза.
Тот выглядит довольным и расслабленным. За двенадцать лет я успела изучить каждое его утреннее выражение: раздражённое, когда не выспался; отсутствующее, когда мысленно уже находится в офисе; голодное, если я ставлю перед ним сырники.
Сегодня Андрей улыбается чаще обычного, хотя к еде почти не притрагивается.
Наконец-то заметив мое недовольство и откладывает телефон, положив его экраном вниз. Замечаю это мельком, продолжая раскладывать сырники, и почти сразу забываю, потому что Миша роняает вилку, а затем решает, что поднятый с пола прибор нужно непременно вытереть о собственную пижаму.
— Я сегодня сам отвезу его в сад, — говорит муж, когда я ставлю перед ним тарелку.
— У тебя же совещание в…
— Перенесли, — отвечает он сразу, хотя я ещё не успеваю договорить.
Я смотрю на часы. До восьми остаётся минут двадцать. Времени хватает, но Андрей обычно выходит из дома раньше, чтобы не стоять в пробках.
— Инвесторы согласились?
— Да. Там всё нормально.
Он тянется за сахарницей, хотя уже несколько лет пьёт кофе без сахара. Держит её в руке, потом ставит обратно.
— Кстати, твой старый ноутбук дома?
— Наверное. В нижнем ящике стола. А что?
— Ничего. Бухгалтерия искала архивные договоры. Может, на нём остались копии.
Миша снова роняет вилку. Я наклоняюсь, поднимаю её и кладу в раковину.
— Какие договоры?
— Старые. Ещё за шестнадцатый или семнадцатый год. Неважно, я сам найду.
Он уже отворачивается, а у меня появляется неприятное чувство, будто я пропустила часть разговора. Такое случается часто с тех пор, как я отошла от дел. Раньше я знала, кто должен компании, кому должны мы, какой объект сдаётся с опозданием и почему главный бухгалтер третий день не отвечает на звонки. После рождения Миши всё постепенно оказалось на другой стороне закрытой двери.
Поначалу Андрей приносил документы домой. Клал рядом со мной ручку, открывал папку на нужной странице.
«Тут подпиши. И здесь».
Я спрашивала, что именно подписываю. Он целовал меня в макушку и отвечал, что ничего интересного: платежи, договоры, продления, банковская рутина. Со временем я перестала спрашивать.
Компания принадлежит нам обоим. Андрей придумал, как её развивать, а я дала первые деньги, нашла бухгалтера, ночами ездила с ним смотреть помещения.
Когда банк отказал в кредите, я продала бабушкину квартиру. Андрей тогда плакал в машине, уткнувшись лбом в руль, и клялся, что однажды вернёт мне всё в десятикратном размере.
Он вернул.
Квартира с окнами во двор. Машина. Возможность три года сидеть с ребёнком и не считать деньги до зарплаты.
— Мам, он утонул.
Миша показывает на кусок сырника, упавший в компот. Я вылавливаю его ложкой и кладу на край тарелки.
В дверь звонят.
Один длинный звонок, следом второй. Человек снаружи не убирает палец с кнопки.
Миша вздрагивает. Локтем задевает кружку, и красный компот растекается по столу, капая на пижамные штаны.
— Тихо, ничего страшного, — говорю я, хватая полотенце.
Андрей поднимается так резко, что стул скребёт по полу.
Его напряженный взгляд почему-то направлен на часы, а руки поправляют рукава рубашки.
— Вы оставайтесь здесь. Я открою.
Я промокаю лужу, ставлю кружку подальше от края. Миша беспокойно поглядывает в коридор.
За дверью слышны мужские голоса. Сначала говорят тихо, потом Андрей повышает голос:
— На каком основании?
Ему отвечают. Я не разбираю слов.
— Мамочка, там кто?
— Сейчас узнаем.
Я успеваю только снять Мишу со стула и поставить на пол, когда в кухню входит незнакомый мужчина в тёмном костюме. За ним появляются ещё двое, один держит камеру, другой — плотную папку.
Последними входят незнакомые мужчина и женщина, стараясь не встречаться со мной взглядом.
— Валерия Артемовна Ильенко?
Я машинально вытираю ладонь о домашние брюки, потому что она все еще липкая от пролитого компота.
— Да. А вы кто?
— Следственный комитет, — мужчина раскрывает удостоверение и показывает какую-то бумажку перед моим лицом, —    На основании судебного решения в вашем жилом помещении будет проведён обыск.
Он раскрывает документ. Текст расплывается, хотя мужчина держит лист совсем близко. Я успеваю увидеть свой адрес, фамилию Андрея и название компании.
— Э-это наверное какая-то ошибка! Какой еще обыск?
— Копию постановления вам вручат. Прошу не препятствовать проведению следственных действий.
В его словах нет ни капли злости, и от этого становится еще страшнее. Один из оперативников проходит мимо меня к гостиной.
— Подождите. Вы куда?
Он не оборачивается. Второй направляется в кабинет.
Миша прижимается к моей ноге, вцепившись пальцами в ткань.
— Здесь маленький ребёнок, — говорю дрожащим голосом, — Объясните хотя бы, что вы ищете.
Мужчина с удостоверением смотрит на Мишу, затем снова на меня.
— Документы, электронные носители и иные предметы, относящиеся к расследуемому делу.
— Какому делу?
Андрей стоит в дверях кухни, прижимая телефон к уху. Лицо у него бледное, рубашка на груди едва заметно подрагивает.
— Срочно приезжай, — говорит он, — Да, ко мне домой. Возьми всё по налоговому делу.
Я поворачиваюсь к нему.
— По какому налоговому делу?
Закончив разговор, муж убирает телефон в карман и подходит ко мне.
— Адвокат скоро будет. Лера, сейчас главное — ничего не говорить.
— Что вообще происходит?! Почему мне нельзя говорить?
Его пальцы ложатся мне на плечо, отдавая прохладой. От прикосновения спокойнее не становится. Я чувствую, как дрожит его рука.
— Потому что они могут перевернуть любое слово.
— Кто «они»? Ты знал, что «они» придут?
— Конечно нет.
— Тогда откуда ты знаешь про налоговое дело?
Андрей не отвечает. Только крепче сжимает пальцы, изображая поддержку, от которой мне почему-то стало ещё тревожнее.
Из кабинета доносится грохот выдвигаемых ящиков.
Миша начинает плакать.
Он редко ревёт громко. Обычно стоит, закусив нижнюю губу, а слёзы просто текут по лицу. Сейчас происходит то же самое. Я опускаюсь перед ним, обхватываю за голые коленки.
— Тише, мой хороший. Они скоро уйдут.
— Дяди всё забелут?
— Нет, — качаю головой, поглаживая его по руке, — Конечно нет.
— И иглушки?
— Игрушки им не нужны.
В этот момент оперативник открывает низкий шкаф в гостиной и вытаскивает коробку с конструктором. Детали сыплются на пол. Миша вскрикивает и бежит туда.
Я успеваю схватить его поперёк живота.
— Там мелкие детали, осторожнее!
Оперативник присаживается, начинает осматривать коробку. Миша дёргается у меня в руках и тянется к синему динозавру, лежащему возле чужого ботинка.
— Отдайте ему игрушку.
— Только после осмотра.
— Вы серьёзно думаете, что мы прячем у трёхлетнего ребёнка документы мужа?
Мой голос срывается. Следователь коротко смотрит на оперативника. Тот отодвигает динозавра ногой, потом всё-таки поднимает и протягивает Мише.
Сын вцепляется в игрушку обеими руками.
— Скоро уйдут, — шепчу я ему в волосы. — Потерпи немного.
— Нас интересуют не документы вашего мужа, Валерия Артемовна, — говорит следователь, — В первую очередь ваши.
Я выпрямляюсь.
— Что значит мои?
— Вы являетесь учредителем ООО «Ильенко Девелопмент» и до две тысячи двадцать второго года занимали должность финансового директора.
— Я ушла в декрет, — хмурюсь, не понимая к чему он ведет.
— Должность вы покинули. Право подписи сохранилось.
— Потому что это наша компания.
— Кому вы передавали ключ электронной подписи?
Вопрос звучит буднично, словно речь идёт о запасном ключе от гаража.
— Андрею. Бухгалтеру. Иногда Валерии Соколовой, если требовалось отправить отчётность.
Муж вмешивается сразу:
— Соколова здесь ни при чём.
Я поворачиваю голову. Следователь выдерживает короткую паузу.
— Её причастность я пока не обсуждал.
У Андрея дёргается щека.
— Я просто уточнил. Она сотрудник компании, вы наверняка будете её проверять.
— Наверняка.
Мне хочется спросить мужа, почему он так быстро бросается защищать Валерию. Я поворачиваюсь к мужу, но он уже смотрит в сторону кабинета, где оперативник начал выкладывать на стол содержимое нижнего ящика.
— Есть находки.
Старый ноутбук. Папки. Записные книжки
Детский рисунок, на котором мы втроём стояли под огромным солнцем.
Миша увидел его и рванулся вперёд.
— Это моё!
На листе Миша нарисовал мне огромные руки, потому что, по его словам, мама должна всех обнимать. Андрей получился зелёным. Другого карандаша сын в тот день не нашёл.
Оперативник берёт рисунок за угол.
— Пожалуйста, верните, — прошу я.
— Все предметы должны быть осмотрены.
— Там нарисована семья. Что вы собираетесь в ней искать?
Миша тянется к листу. Бумага хрустит в чужих пальцах.
— Дайте ребёнку рисунок, — говорит следователь.
Лист возвращают. Миша прижимает его к животу и прячется за моим бедром.
На стол один за другим ложатся прозрачный пакет с флешкой, банковская карта, папка с надписью на английском и небольшой серый токен.
Я узнаю только последнее.
— Электронная подпись, — поясняет оперативник.
— Она должна быть в офисе.
— Найдена в вашем столе.
— Я не клала её сюда.
Никто не отвечает.
Оперативник включает чёрный телефон. Экран загорается.
— Это ваше устройство?
— Нет. Я его впервые вижу.
— Телефон находился среди ваших личных вещей.
— Я не понимаю… как он мог там оказаться… Это все ошибка!
Андрей подходит ближе.
— Всё объяснится. Ничего больше не говори до приезда адвоката.
Я смотрю на его лицо. Он старательно изображает встревоженного мужа: сведённые брови, сжатые губы, рука снова тянется ко мне. Только взгляд всё время соскальзывает на папку с английской надписью.
Следователь открывает её и вынимает несколько листов.
— Договоры на консультационные услуги, — произнёс он. — Подпись ваша?
Я смотрю на последнюю страницу. Подпись действительно была похожа на мою. Тот же характерный длинный росчерк, который Андрей всегда называл хвостом кометы.
— Я этого не подписывала, — затормоденно отвечаю.
— Электронные документы заверены вашей квалифицированной подписью.
— Значит, их подписал кто-то другой.
— Вы передавали токен третьим лицам?
— Мужу. Бухгалтерии. Я же уже сказала!
Следователь достает из папки распечатку.
— На счёт компании, зарегистрированной на Кипре, за два года перечислено триста восемьдесят миллионов рублей. Фактически услуги не оказывались. Часть средств впоследствии поступила на счёт, открытый на ваше имя.
Я уставилась на своё имя, напечатанное в верхней части листа.
Буквы знакомые. Паспортные данные тоже.
Только жизни, к которой относились эти цифры, у меня никогда не было.
— Это ошибка. Этого просто не может быть! Да у меня в кошельке не больше двух тысяч лежит, а на карте даже двадцати нету!
— Разберёмся.
— У меня нет счетов на Кипре! Просто нету!
— Карта найдена в вашем столе, — следователь поднимает бровь.
Я перевожу взгляд на Андрея.
Он стоит неподвижно, опустив руки вдоль тела. Взгляд у него    тяжёлый, брови напряженные, и мне хочется, чтобы он сейчас рассмеялся, обозвал происходящее идиотизмом, забрал меня и сына из этой кухни.
Вместо этого он пролизносит:
— Моя жена ничего не знала об этих переводах.
В кабинете становится тихо.
Следователь медленно поднимает голову.
— Про какие именно переводы вы говорите?
Андрей замирает.
Я чувствую, как внутри меня что-то оборвалось.
Слова уже прозвучали, вернуть их нельзя. Следователь до этого говорил о перечислениях по договорам, но слово «переводы» употребил только Андрей, словно знал гораздо больше, чем должен был.
Он проводит ладонью по лицу.
— Я выразился неточно.
Муж подходит ко мне и пытается взять за руку.
Я одергиваю пальцы.
— Откуда тебе известно, что здесь лежит?
Его взгляд мечется к Мише.
— Не при ребёнке.
— Именно при ребёнке в наш дом вошли люди и достали из моего стола чужой телефон. Ответь мне!
Миша всхлипывает и обхватывает меня за ноги. Я сразу замолкаю, потому что сын смотрит снизу вверх, переводя испуганный взгляд с меня на отца.
Следователь просит передать мой телефон. Я достаю его из кармана, не сразу попадая пальцем по кнопке разблокировки. Устройство убирают в пакет.
— Валерия Андреевна, вам необходимо проехать с нами в следственный отдел для проведения допроса.
— На сколько? — спросила я.
— Это будет зависеть от обстоятельств.
— Мне нужно отвезти сына в сад.
— Им займётся отец.
Обыкновенные слова бьют сильнее всего остального.
Им займётся отец.
Будто я уже перестала быть человеком, который каждое утро проверял, не горячий ли у Миши лоб и знал, что синюю кофту он не наденет, потому что ворот колется возле шеи.
Я сажу перед сыном и беру его лицо в ладони.
— Миша, посмотри на меня.
Он качает головой, пряча глаза, и прижимается лбом к моему подбородку.
— Не уходи.
— Мне нужно ненадолго съездить с этими людьми.
— Я буду холошим, мамочка.
Его слова звучат так тихо, что мне приходится наклониться ближе.
— Что?
— Я больше не буду плятаться. И компот не буду плоливать. Я всё съем. Только не уходи, мамочка.
Он говорит торопливо, захлёбываясь воздухом, словно хочет успеть исправить всё плохое до того, как меня уведут.
Слова проваливаются куда-то под рёбра и застревают там.
Я обхватываю его лицо ладонями. Щёки мокрые и горячие. На подбородке засохло варенье.
— Послушай меня внимательно. Ты хороший. Ты ничего плохого не сделал.
— Тогда почему ты уходишь?
За его спиной стоит Андрей.
Я поднимаю на мужа глаза. Если он знает хоть что-нибудь, если способен остановить происходящее, сейчас самое время сказать. Ради сына. Ради меня. Ради тех двенадцати лет, которые мы прожили вместе.
Андрей протягивает руки.
— Иди ко мне, Миш.
Сын вцепляется в мою футболку так сильно, что ворот натягивается и впивается в шею.
— Не хочу!
—Папа рядом, — успокаивает он, —    Мама скоро вернётся.
Андрей начинает разжимать его пальцы. Осторожно, один за другим, словно боится причинить боль. Миша кричит и снова хватается за ткань. Один ноготь царапает мне ключицу.
Я почти не замечаю боли.
— Не отрывай его.
— Лера, они ждут.
— Пусть подождут минуту.
Я обнимаю сына. Тогда я ещё не знаю, что буду возвращаться к этой минуте каждую ночь, вспоминая вес его тела, мокрую щёку возле своей шеи и маленькие пальцы, которыми он держит меня, пока отец не разжимает их.
— Что бы тебе потом ни сказали, ты ни в чём не виноват, — шепчу я, — Запомни это.
— Ты придёшь вечером?
Я закрываю глаза.
— Приду.
Ложь выходит слишком легко.
Андрей берёт его на руки. Миша выгибается, тянется ко мне, едва не ударив отца затылком в подбородок.
— Мамочка! Мамочка, не уходи! Не уходи!
Следователь касается моего локтя.
— Пора.
В прихожей я кое-как натягиваю кроссовки. Пальцы дрожат, шнурок дважды выскальзывает. Тапки остаются стоять возле тумбы, один чуть впереди другого, как несколько минут назад за шторой.
На тумбе лежит красная машинка Миши, которую он обычно брал в сад. Я быстро засовываю её в карман, решив, что верну вечером.
У двери оборачиваюсь.
Сын рыдает на руках у Андрея. Миша тянется ко мне всем телом, лицо у него красное от слёз, а в кулаке зажат семейный рисунок с помятым углом.
— Не рассказывай ему про деньги, — прошу я мужа, — Не пугай его этими обвинениями.
Муж кивнул.
— Конечно.
— Скажи, что произошла ошибка и мама скоро вернётся.
— Скажу.
Я уже выхожу на площадку, но снова останавливаюсь, поскольку забыла сказать главное.
— И не дай ему подумать, что я его бросила.
Андрей смотрит мне прямо в глаза.
За его плечом сын повторяет моё имя, захлёбываясь так сильно, что не может вдохнуть.
— Никогда, — обещает муж.

----------

Глава 2

Глава 2
Глава 2
До вечера, мама
Красная машинка Миши лежит у меня в кармане и впивается колёсиком в ладонь.
Я сжимаю её так сильно, что пластмассовая ось прогибается под пальцами, однако разжать кулак не могу. Кажется, стоит выпустить игрушку — и утро закончится по-настоящему. Исчезнут сырники, липкий компот на столе, босые ноги сына и его голос, которым он обещал всегда меня находить.
Никто не смотрит вслед машине.
Наверное, со стороны в ней нет ничего страшного. Обычная тёмная иномарка, зажатая в утренней пробке. Только я сижу на заднем сиденье между двумя мужчинами и никак не могу поверить, что мои руки сковывают наручники.
Наш подъезд остаётся позади.
Миша сейчас плачет.
Эта мысль появляется в голове и уже не уходит.
В груди сразу сжимается так, что приходится наклониться вперёд и сделать несколько неглубоких вдохов. Перед глазами возникает его красное лицо с мокрыми щеками и маленькая ладонь, которая отчаянно тянется ко мне.
— Мне нужно позвонить домой.
Сидящий справа оперативник продолжает смотреть в телефон.
— В отделе обратитесь к следователю.
— Ребёнок не понял, куда меня увезли. Ему три года.
Мужчина поднимает глаза. Несколько секунд он изучает меня, будто проверяет, не собираюсь ли я устроить истерику.
— Он остался с отцом.
— Я знаю.
Голос хрипит, хотя в машине тепло. Я сглатываю и снова чувствую, как машинка впивается в ладонь.
Андрей наверняка уже успокоил Мишу. Только муж не знает, что после сильного плача сыну нужно расстегнуть ворот и положить холодную ладонь между лопатками. Если этого не сделать, Миша начинает судорожно хватать воздух, от чего пугается ещё сильнее.
Оперативник отворачивается, а я снова провожу пальцем по игрушечной крыше. На ней есть белая царапина: Миша бросил машинку с лестницы, проверяя, умеет ли она летать.
Она не умела.
Я тогда объяснила ему, что некоторые вещи после падения ломаются, даже если снаружи почти ничего не видно.
В следственном отделе проводят через рамку, заставляют выложить содержимое карманов.
Машинку я не достаю.
Никто не проверяет.
За столом устраивается тот самый следователь, который руководил обыском. На табличке перед ним написано:Савельев Роман Игоревич .
Он раскладывает бумаги, несколько минут что-то печатает и лишь потом замечает, что я всё ещё стою.
— Садитесь, Валерия Артёмовна.
— Я могу позвонить мужу?
Следователь не поднимает головы.
— Защитник уже вызван.
— Мне нужен не защитник. Я хочу узнать, как сын.
Савельев выравнивает края лежащих перед ним листов.
— Вопрос о звонке решим после оформления.
— Какого оформления?
Он наконец смотрит на меня.
— Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений экономической направленности.
Я слышу только первое слово.
Задержаны.
Оно застревает в голове, продолжая звучать даже после того, как Савельев начинает говорить о статьях, переводах и зарубежных счетах.
— Подождите.
Я поднимаю ладонь, пытаясь остановить его, потому что воздух в кабинете становится слишком плотным и его перестаёт хватать.
— Вы же сказали, что меня привезут на допрос.
— Допрос состоится после прибытия адвоката.
— А потом я поеду домой?
Савельев отводит взгляд к документам.
— Это будет зависеть от результатов следственных действий.
Ответ ничего не означает, и именно поэтому от него становится холодно. Я кладу обе ладони на колени, пряча зажатую в кулаке машинку.
— У меня ребёнок дома.
— Я в курсе.
— Ему три года. Он видел обыск. Я никуда не собираюсь бежать, вы можете забрать паспорт, поставить охрану у двери, но мне нужно вернуться к сыну.
Я говорю слишком быстро и сбиваюсь на вдохе. Савельев пододвигает ко мне стакан воды.
— Выпейте.
Пальцы не удерживают тонкий пластик. Стакан хрустит, вода выплёскивается на стол и попадает на бумаги.
Я отдёргиваю руки.
— Простите.
Следователь промокает листы салфеткой. Ни одного резкого движения, ни слова раздражения.
— Валерия Артёмовна, постарайтесь успокоиться.
— Я спокойна.
Враньё слышно даже мне.
Губы немеют, в висках стучит. Я прижимаю ладонь к животу, пытаясь остановить неприятный спазм, и думаю о том, что утром ничего не ела. Последний сырник достался Мише.
Дверь открывается почти через час.
В кабинет входит Олег Сергеевич Ковалев, давний юрист нашей компании. Он был на новоселье, держал Мишу на руках после выписки из роддома и однажды помог Андрею вернуть деньги за сорванную сделку.
Увидев знакомое лицо, вскакиваю.
Ноги оказываются ватными. Я хватаюсь за край стола, чтобы не потерять равновесие.
— Олег Сергеевич.
Он подходит, и осторожно коснувшись моего плеча, усаживает обратно.
— Тихо, Лерочка. Я здесь. Андрей мне всё рассказал. Ничего страшного пока не произошло. Сейчас спокойно дадим объяснения и разберёмся.
От этих слов глаза начинает щипать. Я отворачиваюсь, не желая плакать перед Савельевым, но слеза всё равно скатывается по щеке.
— Андрей дома? Как Миша?
— С ребёнком всё хорошо. Муж просил передать, что он рядом и занимается ситуацией.
— Я могу ему позвонить?
— После допроса.
— Почему все повторяют «после» да «после»?! Я хочу две минуты поговорить с сыном.
Ковалев наклоняется ближе и качает головой.
— Лера, нам сейчас нельзя создавать впечатление, что ты пытаешься связаться с кем-либо из участников дела.
— Миша не участник дела.
— Разумеется. Но звонок пойдёт через Андрея, а он руководитель компании.
Я прижимаю пальцы к губам. Внутри растёт беспомощная злость, от которой дрожь становится сильнее.
— Тогда пусть Андрей включит громкую связь и уйдёт. Пусть рядом стоит сотрудник. Я только скажу Мише, что вернусь.
Ковалев на секунду прикрывает глаза.
— Сначала дадим показания.
Я киваю, хотя никто не объяснил, с кем именно я могу согласовывать показания, если понятия не имею, откуда взялись телефон, карта и документы.
Савельев включает диктофон.
Сначала вопросы простые: образование, должность, доля в компании, период работы финансовым директором. Я отвечаю, стараясь говорить чётко, и каждый раз смотрю на Ковалев, ожидая подтверждения.
Потом передо мной кладут распечатки электронных писем.
Отправитель — мой рабочий адрес. Ниже — распоряжения провести платежи несколькими частями и не включать их в отчёт собственникам.
В конце каждого письма моя подпись.
— Я этого не писала! Это ошибка.
— Доступ к почтовому ящику был только у вас?
— Раньше только у меня. Потом пароль знали Андрей и бухгалтерия.
Адвокат едва заметно касается моего локтя.
— Уточните, — просит он, — Вы лично передавали пароль?
— Андрею — да. Остальным не помню. Возможно, он сам передал.
Следователь делает пометку.
— Кому был доступен ключ электронной подписи?
— Андрею, — вспоминаю, —    Бухгалтеру и… Инге Воронцовой.
Имя Инги будто меняет воздух в кабинете. Ковалев перестаёт постукивать ручкой по блокноту, и следователь замечает его реакцию.
— Какую должность занимает Воронцова? — щурит глаза он.
— Финансового директора., — поясняю, —    Она пришла на моё место.
— Какие у вас отношения?
— Никаких. Рабочие.
Перед глазами появляется Инга в светлом костюме, державшая бокал на новогоднем корпоративе. Тогда она принесла Мише дорогую железную дорогу. Сын обнял коробку, а Андрей почему-то рассердился, когда я предложила оставить подарок в офисе.
«Ребёнок уже увидел, Лера. Не отбирай».
Я вспоминаю, как Инга опускается рядом с Мишей, помогая открыть упаковку. Её ладонь лежит на плече моего сына слишком уверенно, почти по-хозяйски.
Желудок снова сводит.
— Инга имела доступ ко всем финансовым документам, — хрипло добавляю я, — Если кто-то проводил платежи через мою подпись, она могла знать.
Ковалев закрывает блокнот.
— Валерия Артёмовна, не стоит обвинять сотрудников, основываясь на предположениях.
Я поворачиваюсь к нему.
— Я никого не обвиняю. Следователь спросил, у кого был доступ.
— Вы сказали, что Воронцова могла знать о преступлении.
— Я сказала, что она ведёт финансы.
— Давайте придерживаться фактов, — мягко произносит юрист, хотя его пальцы, лежащие на папке, побелели от напряжения.
Савельев наблюдает за нами, не вмешиваясь.
Передо мной сменяются договоры, счета и платёжные поручения. Некоторые подписи я узнаю. Андрей действительно приносил такие папки домой, пока я кормила Мишу или собирала конструктор на полу.
«Тут, Лер. И ещё на последней странице».
Я подписывала, не читая.
Теперь каждая поставленная мной закорючка лежит на столе, превращаясь в доказательство.
Ковалев советует не отрицать очевидное.
— Возможно, вы подписали их среди большого пакета, не ознакомившись с содержанием, — говорит он во время короткого перерыва в коридоре, — В этом нет умысла. На этом и будем строить защиту.
— Но я не подписывала договоры с Кипром, — возражаю,    массируя онемевшие пальцы
— Вы можете не помнить. Прошло несколько лет.
— Электронную подпись нашли у меня дома вместе с чужим телефоном.
Он вздыхает, словно объясняет очевидное капризному ребёнку.
— Сейчас важно показать, что вы сотрудничаете. Чем больше вы будете отрицать, тем сильнее следствие станет настаивать на заключении под стражу.
Я резко поворачиваюсь. От движения кружится голова, и приходится опереться плечом о стену.
— Значит, мне нужно признать то, чего я не делала?!
— Нужно допустить, что вы могли поставить подпись, не разобравшись.
Я смотрю на него и впервые замечаю, что он ни разу не спросил, кто мог положить вещи в мой стол.
Андрей появляется ближе к вечеру.
Он выглядит так, словно за эти часы успел постареть: галстук завязан неровно, под глазами залегли тени, волосы растрёпаны. Увидев меня, муж быстро пересекает кабинет и прижимает к себе.
Я утыкаюсь лицом ему в грудь, вдыхая знакомый запах, и тело на секунду сдаётся. Колени подкашиваются, пальцы впиваются в его рубашку.
— Как Миша?
Андрей гладит меня по затылку.
— Уснул недавно.
— Он ел?
— Немного. Йогурт и банан.
Я отстраняюсь.
— Андрей, ему нельзя банан натощак. У него живот потом болит.
— Лера, я справился.
Он произносит это устало, и мне становится стыдно, будто я действительно придираюсь к человеку, который остался один с испуганным ребёнком.
— Прости. Он долго плакал?
Муж отводит взгляд.
— Почти два часа. Потом начал задыхаться, я еле его успокоил.
Мне приходится опереться ладонью о край стола.
Перед глазами возникает Миша, захлёбывающийся слезами. Я знаю, как он судорожно втягивает воздух, когда долго плачет, как холодеют его пальцы и дрожит подбородок.
— Дай мне с ним поговорить.
— Он спит.
— Разбуди. Пусть услышит мой голос и снова уснёт.
Андрей достаёт телефон, но вместо звонка включает видео с радионяни. На экране Миша лежит поперёк нашей кровати, поджав ноги. На нём синяя кофта. В кулаке зажата моя домашняя футболка, которую он прижал к лицу.
Рядом валяется семейный рисунок с помятым углом.
— Андрей, ему нельзя банан натощак. У него живот потом болит.
— Он всё спрашивал, когда ты вернёшься, — тихо говорит Андрей, убирая телефон, — Я сказал, что скоро.
— Меня сегодня отпустят?
Муж смотрит на Ковалева. Тот поправляет очки.
— Мы рассчитываем на это, — отвечает юрист, — В крайнем случае завтра суд изберёт домашний арест.
Слово «добиваться» я не замечаю. Слышу только «домашнего».
Андрей подносит мои пальцы к губам.
— Я тебя вытащу. Слышишь? Что бы ни случилось.
Его ресницы влажные. Я вижу слезу, которую он быстро стирает большим пальцем, и ненавижу себя за то короткое подозрение, возникшее во время обыска.
Сомнения, появившиеся во время обыска, начинают казаться мне грязными и нелепыми. Разве человек, подставивший жену, станет плакать перед ней? Разве приедет сюда, не переодев рубашку, будет держать за руки и показывать спящего сына?
— Ты пользовался моей подписью? — всё-таки спрашиваю я.
Он не отпускает моих рук.
— Когда бухгалтерия просила. Ты сама разрешала.
— А Инга?
Взгляд Андрея меняется едва заметно. Он словно собирается ответить сразу, но заставляет себя подумать.
— Она могла отправлять отчётность. Обычная рабочая практика, — пожимает плечами.
— Почему ты утром сказал, что она ни при чём?
— Потому что знаю её много лет. Инга не стала бы выводить деньги через тебя.
От его ответа во рту появляется горечь.
— А я, значит, могла?
— Лера, господи… Я не это сказал.
Он проводит ладонями по лицу, затем прижимается лбом к моему лбу.
— Сейчас главное — спасти тебя. Компания переживёт. Деньги вернутся. Я продам всё, если понадобится, только не спорь с адвокатом и не говори лишнего.
Когда Андрея уводят, я остаюсь в кабинете ещё на несколько часов. За окном темнеет.
В девять вечера Савельев кладёт передо мной протокол задержания.
Я читаю первую строчку несколько раз.
Смысл не меняется.
— На каком основании меня оставляют здесь?
— Имеются основания полагать, что вы можете скрыться, повлиять на свидетелей либо уничтожить доказательства.
— Какие доказательства я уничтожу, если вы забрали всю технику?
Он ничего не отвечает.
Руки начинают трястись, изза чего лист шуршит между пальцами.
— Позвольте хотя бы позвонить Мише. Он ждёт меня вечером.
Савельев отводит взгляд.
— Ребёнок спит. Ваш муж сообщил адвокату.
— Он может проснуться!
Я подскакиваю, но пол неожиданно уходит в сторону. Приходится упереться ладонью в стол.
— Валерия Артёмовна, сядьте.
— Я обещала вернуться. Как вы этого не понимаете?!
Савельев молчит.
— Я сказала трёхлетнему ребёнку, что вечером буду дома. Дайте мне минуту. Пусть он услышит голос! Пожалуйста! Я вас умоляю!!!
Следователь медленно закрывает папку.
— Сейчас звонок невозможен.
В груди будто рвётся тугая верёвка. Я опускаюсь на стул, закрываю лицо ладонями и впервые за весь день плачу по-настоящему — беззвучно, кусая губы, чтобы люди за дверью не слышали.
Сотрудница ведёт меня оформляться. В маленькой комнате с облупившейся краской приходится снять серьги, часы, ремень и обручальное кольцо.
Последним я достаю из кармана красную машинку.
— Это тоже сдайте.
Я закрываю ладонь.
— Это игрушка сына.
— Посторонние предметы в камеру проносить нельзя, — она неприклонна.
— Она пластмассовая. Посмотрите, здесь даже дверцы не открываются.
Женщина протягивает руку, ожидая.
— Пожалуйста. Он дал её мне утром.
Я вру. Миша ничего мне не давал. Я сама украла машинку с тумбы, потому что была уверена, что верну её вечером.
— Не задерживайте оформление.
Пальцы не слушаются. Приходится разжимать их второй рукой, и на ладони остаются четыре глубокие полукруглые отметины.
Машинку кладут в прозрачный пакет рядом с обручальным кольцом.
Красный пластиковый корпус ударяется о золото.
Меня заводят в камеру, где две женщины уже спят на узких койках. На окне толстая решётка, в углу металлический унитаз, от матраса пахнет чужим потом и хлоркой.
Я ложусь, не раздеваясь, и поворачиваюсь к стене.
Ночью по коридору везут металлическую тележку. Колёса скрипят, кто-то далеко вскрикивает, и я подскакиваю, выкрикнув имя сына.
Сердце колотится так быстро, что в груди больно.
Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Ищу рукой край детской кровати, ночник, бутылку воды.
Пальцы касаются шершавой стены.
До утра я сижу на койке, обхватив колени. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу Мишу в синей кофте, прижимающего мою футболку к лицу.
В суд меня привозят после обеда. Ковалев встречает у зала и уверяет, что домашний арест почти согласован. Я перестаю слышать его после слов «будете находиться рядом с ребёнком».
Пусть наденут браслет. Пусть запретят выходить из квартиры. Я соглашусь на всё, лишь бы Миша сегодня уснул, положив голову мне на плечо.
Следователь говорит об особо крупном размере, зарубежных счетах и возможности давления на сотрудников компании. Адвокат напоминает о маленьком ребёнке, постоянной регистрации и положительных характеристиках.
Судья уходит принимать решение.
Я сижу за стеклом, гладя пустой безымянный палец. На коже осталась светлая полоска, где двенадцать лет находилось кольцо.
Когда судья возвращается, все встают.
Слова звучат слитно. Я разбираю только конец:
— …избрать меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца.
Сначала я не чувствую ничего.
Потом резко начинает не хватать воздуха.
Я хватаюсь за край скамьи, открываю рот и пытаюсь вдохнуть, но грудь не раскрывается. Перед глазами появляются тёмные точки.
— Лера, дыши, — произносит Ковалев через стекло.
Я не могу.
Два месяца.
За это время Миша перестанет ждать меня вечером. Он будет просыпаться, спрашивать и снова засыпать без ответа. Пристав открывает дверь и берёт меня под локоть.
В коридоре стоит Андрей.
Рядом с ним Миша в синей кофте, которую он всё-таки надел. Сын тянет ворот двумя пальцами и держит под мышкой динозавра.
Увидев меня, он вырывает руку из ладони отца.
— Мамочка!
Я делаю шаг навстречу, но пристав удерживает меня. Наручники спрятаны под рукавами куртки, и я прижимаю руки к животу, чтобы сын не увидел металл.
Миша останавливается передо мной, тяжело дыша после короткого бега.
— Ты где была?
— Мне пришлось задержаться.
— Мы долго ждали.
Он говорит без упрёка, просто сообщает важное, и от этого внутри становится ещё больнее.
Горло сжимает.
— Я знаю, мой хороший.
— Пойдём домой.
Миша берёт меня за рукав и тянет к выходу. Я не двигаюсь.
Он пробует ещё раз, уже сильнее.
— Мам, пойдём. Я хочу кушать!
Андрей подходит сзади и кладёт ладонь ему на плечо.
— Мишенька, мама пока не может.
Сын оглядывается на отца, потом снова смотрит на меня. Его пальцы медленно отпускают мой рукав.
— Почему?
Я опускаюсь перед ним, насколько позволяют руки пристава.
— Мне нужно пожить в другом месте.
— До завтра?
Губы начинают дрожать. Я прикусываю их, чувствуя во рту кровь.
— Немного подольше.
— А кто будет читать про медведя? — растерянно спрашивает сын.
— Папа.
Миша хмурится.
— Папа неплавильно говорит голосом волка!
У Андрея дёргается рот. Он отворачивается, а я провожу тыльной стороной ладони по щеке сына.
— Тогда ты его научишь.
— Я хочу, чтобы ты! Ты а не папа!
Пристав напоминает, что пора идти.
Я поднимаюсь. Миша сразу обхватывает мою ногу.
— Не уходи опять.
Его щёка прижимается к моему бедру. Я чувствую тепло через ткань брюк и перестаю дышать, стараясь запомнить хотя бы это.
— Я скоро вернусь.
— Севодня?
Ответ застревает в горле.
Андрей наклоняется, начинает отрывать его от меня. Миша цепляется за брюки, ногти скребут по ткани.
— Не надо! Мамочка, не надо!
Муж прижимает сына к груди, но тот выгибается, бьёт ногами и тянет ко мне динозавра.
Меня ведут по коридору.
— Мамочка, стой!
Я оборачиваюсь.
Миша вырывается из рук Андрея и бежит следом. Его ловят возле тяжёлой двери, за которой уже ждёт конвой.
— Я же тебя нашёл! — кричит он, захлёбываясь слезами, — Мамочка, я тебя нашёл! Вернись обратно!!
Дверь начинает закрываться.
Сын бьётся в руках отца, протягивая ко мне синего динозавра, словно маленькая игрушка способна удержать металл.
— Ты обещала! Мамочка, ты обещала, что не исчезнешь!
Металлическая дверь захлопывается.
За ней ещё несколько секунд слышен его крик:
— Мама!

----------

Глава 3

Глава 3
Глава 3
Ему будет десять
Когда судья произносит «семь лет», я считаю не срок.
Я считаю возраст сына.
Мише сейчас три года и четыре месяца. Когда я выйду, ему будет десять.
Десять.
Он уже не позволит вытирать ему рот салфеткой. Перестанет говорить «потеляю» и «сылник». Сам научится читать сказку про медведя, которую Андрей всегда портит своим одинаковым голосом для всех зверей.
Возможно, к тому времени Миша вообще не вспомнит, что волка когда-то озвучивала я.
— Подсудимая Ильенко, встаньте.
Пристав говорит негромко, почти вежливо, но я продолжаю сидеть. Колени не двигаются. Они будто принадлежат женщине, находящейся в другом месте, и та женщина не слышит, что к ней обращаются.
Ковалёв оборачивается из-за стола защиты.
— Лера, встань.
Я цепляюсь пальцами за край скамьи и поднимаюсь. В ступнях покалывает, пол под ними мягко проседает, хотя я вижу, что плитка неподвижна.
Судья продолжает читать.
Триста восемьдесят миллионов рублей.
Фиктивные договоры.
Уклонение от уплаты налогов.
Легализация денежных средств.
Организатор преступной схемы.
Слова проходят мимо. Иногда я узнаю собственную фамилию и вздрагиваю, потому что она звучит так, словно принадлежит другой Валерии Ильенко — жадной, расчётливой женщине, которая годами вывозила деньги за границу, а потом спрятала карту в письменный стол рядом с рисунком сына.
За стеклом сидит Андрей.
Он пришёл в тёмном костюме, который надевал на переговоры с крупными заказчиками. Рядом с ним Ковалёв, опустивший голову над бумагами. Чуть дальше — Инга Воронцова.
Светлая блузка застёгнута до самой шеи. Волосы убраны в гладкий узел. Она держит спину прямо и иногда опускает глаза, изображая женщину, которой тяжело присутствовать на чужой семейной трагедии.
Утром Инга давала показания.
Я ждала, что она расскажет о токене, который забирала для отчётности. О документах, поступавших в финансовый отдел. О том, что после моего декрета именно она контролировала платежи.
Вместо этого Инга аккуратно сложила ладони на столе и сказала:
— Валерия Артёмовна продолжала принимать ключевые финансовые решения. Сотрудники получали от неё распоряжения по электронной почте и через руководство компании.
Я не сразу поняла, что она врёт.
До последнего ждала продолжения. Думала, Инга объяснит, что сама меня почти не видела, что письма могли отправляться другим человеком, что у неё был доступ к финансовой системе.
Она лишь чуть заметно вздохнула.
— Я несколько раз обращала внимание Андрея Викторовича на необычные операции. Однако он доверял жене и просил не вмешиваться в семейные вопросы.
Я вскочила, ударившись коленом о скамью.
— Ты врёшь!
— Я понимаю, что вам тяжело, — произнесла она, — Но я говорю правду.
Меня затрясло от ярости. Я ударила ладонью по стеклу, не почувствовав боли, и только Ковалёв, поднявшийся со своего места, сумел заставить меня сесть.
— Она специально тебя выводит, — прошептал он, — Хочешь добавить к делу угрозы свидетелю?
Я села.
Инга опустила глаза.
Для всех в зале она стала спокойной сотрудницей, которую преступница пытается запугать даже во время суда.
А потом выступил Андрей.
Когда муж подошёл к трибуне, мне стало легче. Глупо, необъяснимо, но внутри сразу ослаб узел, стягивавший грудь.
Сейчас он всё расскажет.
Скажет, что сам приносил мне папки и пользовался моей подписью. Расскажет, что имено Инга имела доступ к счетам. Объяснит, что в последние годы я занималась сыном и не знала, какие договоры заключает компания.
Андрей попросил воды. Сделал несколько глотков и долго смотрел на стакан, прежде чем заговорить.
— Валерия всегда лучше меня разбиралась в финансовой части бизнеса.
Я перестала дышать.
— Даже после рождения ребёнка она сохраняла контроль над ключевыми операциями. Я занимался строительством и подрядчиками. В её решения не вмешивался.
Прокурор спросил, знал ли он о зарубежных счетах.
Андрей закрыл глаза, будто ответ причинял ему физическую боль.
— Нет. Я доверял жене. Не мог представить, что в нашей семье возможно подобное.
Он не сказал, что я виновна.
Он сделал хуже.
Он просто убрал себя из нашей общей жизни. Из компании, которую мы создавали вдвоём и из папок, которые приносил домой. Из кабинета, где лежали чужой телефон и карта.
Оставил меня там одну.
Судья читает приговор, а я смотрю на мужа.
Андрей не поднимает глаз.
Семь лет.
Я больше не буду укладывать Мишу спать. Не увижу, как он впервые пойдёт в школу. Не услышу, каким станет его голос.
Пристав берёт меня под локоть.
В этот момент Андрей всё-таки поднимается. Подходит к стеклу и прикладывает ладонь с другой стороны.
— Лера, — произносит он, стараясь говорить громче, чтобы я услышала, — Мы подадим апелляцию. Я добьюсь пересмотра.
У меня сводит горло. Я пытаюсь сглотнуть, но мышцы не слушаются.
Ковалёв что-то говорит ему, однако Андрей не отходит. Его пальцы прижаты к стеклу, и обручальное кольцо блестит под холодной лампой.
— Я тебя не брошу.
Грудь сжимается от этих слов, будто внутри осталось место, которое всё ещё верит ему. Я поднимаю руку и прикладываю её напротив мужской ладони.
Между нами стекло.
— Мишу привези, — прошу я, — Хотя бы один раз. Пожалуйста.
Андрей кивает так быстро, словно это самое простое обещание на свете.
Пристав уводит меня прежде, чем я успеваю спросить, почему муж ни разу не произнёс в суде, что знает о моей невиновности.
Первое письмо приходит уже на этапе.
Конверт мятый, по краям тёмные следы от чужих пальцев. Я несколько минут просто держу его, не решаясь вскрыть, потому что на лицевой стороне Андрей написал мой новый адрес, а в левом верхнем углу указал наш домашний.
Наш.
Я всё ещё думаю об этой квартире как о своей.
Внутри лежит один исписанный лист и рисунок Миши.
Он изобразил дом, солнце и трёх человечков. Один стоит отдельно, внутри серого прямоугольника с прутьями. Руки у человечка длинные, почти до земли.
Внизу Андрей подписал печатными буквами:
«МАМОЧКА, Я ТЕБЯ ЖДУ».
Бумага начинает дрожать. Я кладу её на колени, боясь порвать, и накрываю ладонью неровные детские линии.
Миша помнит.
Пока ещё помнит.
Андрей пишет, что сын каждый вечер спрашивает, когда я вернусь. Засыпает с моей фотографией и просит оставлять свет в коридоре, потому что мама может прийти ночью и не найти дверь.
Муж обещает привезти его, когда позволит администрация. Сообщает, что Ковалёв готовит кассационную жалобу и просит не опускать руки.
Я читаю письмо снова и снова, пока буквы не расплываются.
На первой пересылке нас предупреждают, что личные вещи могут потеряться. В дороге пропадает расчёска, носки и половина писем Ковалёва. Рисунок остаётся со мной. Я держу его под футболкой даже ночью, просыпаясь от шороха бумаги.
В колонии Андрей пишет каждую неделю.
Первые месяцы я живу от письма до письма. Запоминаю дни, в которые разносят корреспонденцию, и уже после завтрака начинаю прислушиваться к шагам в коридоре.
«Миша заболел, но сейчас всё хорошо».
«Сегодня сказал воспитательнице, что его мама работает далеко».
«Научился сам надевать ботинки».
«Спрашивает, можно ли приехать к тебе на поезде».
Иногда к письмам приложены фотографии. Миша в детском саду, Миша возле новогодней ёлки, Миша сидит у Андрея на плечах.
Я разглядываю сына так долго, что запоминаю каждую складку на одежде. Проверяю, не похудел ли. Замечаю царапину над бровью, которой не было раньше. Считаю зубы, когда он улыбается.
Если фотография пахнет домом, я прижимаю её к лицу, хотя понимаю, что это запах конверта или рук сотрудницы, проверявшей письмо.
На четвёртый день рождения сына приходит фотография с тортом.
Миша сидит за столом в бумажной короне и показывает четыре пальца. Он улыбается, но смотрит куда-то в сторону, словно рядом стоит человек, который его рассмешил.
Я прижимаюсь губами к фотографии.
— С днём рождения, мой хороший.
Голос срывается. Приходится кашлянуть, чтобы женщина на соседней койке не услышала.
Только потом замечаю руку.
Она поправляет воротник Миши. Тонкое запястье, светлые ногти, браслет с тремя небольшими камнями. Такой браслет я видела на Инге.
Фотография выскальзывает из пальцев. Я ловлю её у самого пола, резко наклонившись, и ударяюсь виском о край металлической койки.
Боль помогает прийти в себя.
Что страшного в том, что Инга пришла на день рождения? Она работает с Андреем. Возможно, помогла заказать торт. Муж не умеет устраивать праздники, он даже свечи наверняка забыл купить.
Я нахожу одно объяснение. Потом другое.
Уговариваю себя до тех пор, пока тошнота не отступает.
Нельзя разрушить двенадцать лет брака из-за женской руки.
Эта фотография становится последней.
В колонии быстро понимают, кто боится.
Я боюсь всего.
Громких окриков. Закрывающихся дверей. Чужих прикосновений к своим вещам. Женщин, которые стоят слишком близко и улыбаются, заранее зная, что сейчас попросят.
Первую передачу у меня разбирают почти полностью.
— Мне не жалко, — говорю я, отдавая чай.
Потом сладости и тёплые носки.
Мне действительно не жалко. Носки можно заменить. Чай можно не пить. Я думаю, если никому не мешать, никто не тронет меня.
Оказывается, уступчивость здесь воспринимают как приглашение.
Однажды после смены я возвращаюсь в отряд и вижу свою фотографию в руках у женщины с коротко остриженными волосами. Не знаю её имени. Она сидит на моей койке, положив ботинки на перекладину, и разглядывает снимок.
— Хорошенький, — говорит она. — Вырастет — девки бегать будут.
Я останавливаюсь в нескольких шагах.
— Отдай.
Женщина подносит фотографию ближе к глазам.
— На тебя похож. Хотя через пару лет уже не вспомнит, от кого рожа досталась.
Кто-то смеётся.
Я чувствую, как ткань рубашки прилипает к спине.
— Положи на место.
— Командовать будешь дома.
Она проводит ногтем по лицу моего сына.
Я вижу только этот ноготь.
Он скользит от виска к подбородку, оставляя на глянцевой бумаге светлый след.
— Не трогай его.
Та усмехается и берётся за угол снимка.
— А то что?
Она дёргает.
Бумага трещит.
Я бросаюсь на неё раньше, чем успеваю испугаться.
Хватаю за запястье обеими руками, выворачивая его к себе. Женщина ругается и бьёт меня свободной ладонью. В глазах вспыхивает белое, зубы режут губу, рот сразу наполняется солёной кровью.
Фотографию я не выпускаю.
Кто-то хватает меня сзади за волосы. Голова запрокидывается, в шее простреливает боль, но пальцы продолжают держать чужую руку.
— Отдай! Отдай его!
Она толкает меня коленом в живот.
Воздух вылетает из лёгких. Я сгибаюсь, однако успеваю вырвать снимок.
От фотографии оторван маленький угол.
Лицо Миши цело. Меня валят на пол, прижимают щекой к линолеуму. Из рассечённой губы капает кровь, пачкая ворот рубашки. Я держу фотографию в кулаке и не разжимаю пальцы, даже когда сотрудница требует отдать.
После наказания ко мне подходит женщина лет пятидесяти с короткими седыми прядями у висков. В руках у неё кружка с водой и чистая салфетка.
— Сядь, — говорит она, остановившись возле моей койки.
Я не двигаюсь.
Женщина сама ставит кружку рядом, присаживается и протягивает салфетку.
Я молчу.
— Кровью всю робу уделаешь, потом сама стирать будешь.
Сажусь и прижимаю салфетку ко рту. От прикосновения боль простреливает до уха.
Женщину зовут Рита Черкасова. Здесь её называют Черкас.
Она берёт фотографию, осматривает надорванный угол и достаёт полоску прозрачного скотча.
— Не надо, — говорю я, протягивая руку.
— Успокойся. Ребёнка не трону.
Рита прикладывает оторванный кусочек и проводит ногтем по скотчу.
— Еду отдала, носки отдала, — замечает она, разглаживая повреждённый угол ногтем. — А за пацана всё-таки вцепилась.
Я осторожно забираю снимок.
— Не надо было трогать моего сына.
— Здесь никто не останавливается сам, Ильенко. Останавливать придётся тебе.
С этого дня у меня больше не забирают передачи.
Рита учит меня не бросаться на людей и не молчать до последнего. Показывает, как замечать тех, кто выбирает слабого, как отвечать без крика и почему здесь нельзя рассказывать о своих страхах человеку, которого знаешь три дня.
В швейном цехе я прокалываю пальцы иглой. К вечеру они опухают, на подушечках появляются маленькие тёмные точки. Спина ноет так, что первые минуты после смены я не могу разогнуться.
Письма Мише пишу по ночам.
На пятый день рождения отправляю письмо и маленькую открытку, купленную в магазине при колонии. На шестой — рисую ему динозавра, хотя получается животное, больше похожее на собаку с длинным хвостом.
Ответа нет.
Письма Андрея становятся редкими.
Сначала он занят компанией. Потом Миша начинает плохо спать после разговоров обо мне. Следом появляется детский психолог, который якобы советует временно «не травмировать ребёнка напоминаниями».
Андрей пишет:
«Ты же не хочешь причинять ему боль».
Я читаю эти слова, сидя на краю койки.
Нет.
Больше всего на свете я не хочу причинять сыну боль.
Поэтому перестаю просить о свидании.
Прошу только отдавать ему письма.
Андрей не отвечает.
Проходит ещё год. Я не знаю, когда у Миши выпал первый зуб и кто отвёл его на школьную линейку. Не знаю, сохранилась ли у него привычка поджимать одну ногу во сне. Самое страшное начинается тогда, когда я пытаюсь представить его голос и слышу только трёхлетнее: «Мамочка, стой».
Он растёт где-то без меня.
На фотографии ему по-прежнему четыре.
Ковалёв присылает в колонию копии материалов дела.
Не всю папку. Несколько заверенных выписок, платёжные поручения, протоколы осмотров и документы, необходимые для кассационной жалобы.
Их не отдают мне в отряд.
Дважды в месяц надзирательница вызывает меня в комнату для работы с юридическими материалами. Я сижу за столом под камерой, читаю бумаги и переписываю нужные строки в тетрадь, которую после каждой встречи проверяют.
Поначалу цифры ничего мне не говорят.
Триста восемьдесят миллионов    разбиты на десятки платежей. Фирмы отличаются одной буквой в названии. Договоры ссылаются друг на друга, даты скачут, подписи повторяются.
Я переписываю всё.
Иногда до боли сжимает пальцы, и ручка выскальзывает, однако я продолжаю. Это единственное, что могу делать для себя. Единственное, чем ещё способна помочь Мише.
Рита раньше работала бухгалтером в строительной фирме. Документы ей показывать нельзя, но по вечерам я пересказываю то, что увидела.
— Смотри даты, — советует она, — Деньги любят даты больше, чем людей. Люди соврут. Цифры обычно ленятся.
Через несколько месяцев я замечаю строку, которую прежде пропускала.
Платёж на двадцать четыре миллиона.
Дата — через двенадцать дней после моего задержания.
В графе подтверждения указана моя электронная подпись.
Я перечитываю запись. Потом сверяю её с копией протокола обыска.
Токен изъят утром в день задержания. Упакован, опечатан, приобщён к делу.
Через двенадцать дней кто-то снова подписывает им платёж.
В комнате душно, батарея раскалена, но ладони становятся холодными. Я подношу лист ближе, потому что цифры расплываются. Я тру ладони о брюки и снова наклоняюсь над листом.
Дата не меняется.
Двенадцать дней.
Буквы начинают расплываться. В желудке поднимается тяжёлая горячая волна.
— Ильенко, что с вами?
Я успеваю добежать до раковины. Меня выворачивает, хотя с утра я съела только половину каши.
Надзирательница даёт салфетку.
— Давление?
Я качаю головой.
Вернувшись к столу, снова смотрю на платёж.
Ошибка могла быть технической. Платёж могли отправить раньше, а провести позже. Банк мог указать время обработки.
Я записываю вопрос Ковалёву.
Ответ приходит через три недели.
«Операция могла быть сформирована до задержания и обработана банком позднее. Указанное обстоятельство само по себе не является основанием для пересмотра приговора».
Могла.
Я пишу Андрею.
Всего одну строчку:
«Кто использовал мою подпись после ареста?»
Письмо уходит.
Ответа нет.
Я отправляю второе. Потом третье.
Андрей замолкает окончательно.
В тот вечер я сижу на нижней койке, держа на коленях тетрадь с выписками. Рита штопает носок, не торопя меня и не задавая вопросов.
— Он знал, — шепчу я.
Голос звучит спокойно. Даже слишком.
Рита откладывает иглу.
— Муж?
Я киваю.
Внутри ничего не рвётся. Всё, что могло разорваться, рвалось постепенно: в суде, в письмах без фотографий, в каждой неделе, когда Миша ждал ответа от матери, а мои конверты, возможно, лежали в чужом ящике.
— Он знал с самого начала.
Я произношу это ещё раз.
И впервые за несколько лет могу вдохнуть полной грудью.
Почти шесть лет спустя меня вызывают к начальнику отряда.
Я иду спокойно, решив, что речь снова пойдёт о работе. В кабинете сидят двое сотрудников. На столе лежит моё личное дело.
— Ильенко, ходатайство об условно-досрочном освобождении удовлетворено, — сообщает начальник, — Через три дня выходишь.
Я смотрю на её лицо, ожидая продолжения.
Слова не доходят сразу.
Через три дня.
Ладони становятся влажными. Я прячу их под столом, затем замечаю, что колени мелко ходят из стороны в сторону. Прижимаю ступни к полу, но дрожь всё равно поднимается по ногам.
Мише сейчас девять лет.
— Кто встретит? — спрашивает сотрудница, пододвигая мне бумагу.
Я сглатываю.
Андрей не знает об УДО. Ковалёв тоже. Последнее письмо муж прислал почти пять лет назад.
— Никто, — хрипло отвечаю.
Вечером мне выдают перечень вещей, хранящихся с момента задержания.
Серьги. Часы. Кольцо. Ключи от квартиры.
Красная детская машинка.
Я провожу пальцем по этой строчке.
Миша давно не играет в машинки. Наверное, у него есть телефон, школьный рюкзак, любимые игры и друзья, которых я никогда не видела.
Но ключи сохранились.
Через три дня я выйду за ворота. Возьму такси и поеду домой, где Андрей не ждёт меня ещё целый год.
Он не успеет подготовиться. Не успеет убрать чужие вещи, придумать объяснение или научить сына, что говорить матери-преступнице.
Я прижимаю список к столу, чтобы бумага не дрожала вместе с рукой.
Через три дня я открою нашу дверь своим ключом.
И наконец узнаю, кому Андрей отдал моё место рядом с сыном.

----------

Глава 4

Глава 4
Глава 4
В последнюю ночь перед освобождением я сижу на койке и рассматриваю фотографию сына, которому на снимке четыре года.
Миша показывает растопыренную ладонь, хотя пальцев на ней почему-то только четыре. Большой он согнул, прижав к середине ладони. Так он делал, когда волновался, сердился или собирался соврать, что не трогал варенье. На голове у него бумажная корона, испачканная кремом, а воротник поправляет женская рука с тонким браслетом.
Лица Инги на снимке нет. Рука есть.
Я прикладываю палец к щеке Миши и пытаюсь представить, каким стало его лицо. За пять лет после этого снимка подбородок должен был вытянуться, передние зубы смениться, а волосы — потемнеть. В голове всё равно остаётся трёхлетний малыш, который бежит за мной по коридору суда и требует остановиться, раз уж он меня нашёл.
— Ты с утра дыру в нём протрёшь, — говорит Рита, переворачиваясь на нижней койке.
Она лежит лицом к стене, но я давно знаю, когда Черкас спит, а когда даёт окружающим последнюю возможность оставить её в покое.
— Я пытаюсь понять, узнаю ли его.
Рита откидывает одеяло. Её седые пряди торчат возле висков, на щеке отпечатался край наволочки.
— Я пытаюсь понять, узнаю ли его.
— Узнаешь.
— Ты откуда знаешь?
— Ниоткуда.
Она садится и шарит под койкой босой ногой, разыскивая тапок. Первый находится сразу, второй куда-то заполз. Рита наклоняется, ругается себе под нос и вытаскивает его из-под соседней кровати.
— А он тебя может не узнать. Вот к этому лучше приготовься.
Рита прекращает бороться с тапком.
Я опускаю фотографию на колени.
— Ему показывали мои фотографии.
— Откуда знаешь?
Ответить нечего.
Последний снимок Миши пришёл почти пять лет назад. Последнее письмо Андрея — ненамного позже.
Я всё это время представляла, как муж достаёт мои конверты из почтового ящика, отдаёт сыну и говорит: «Это мама написала». Представляла, как Миша учится читать на моих письмах, как рассматривает открытки, как хранит их в ящике возле кровати.
Я не знаю, происходило ли это хотя бы один раз.
— Он мой сын, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Никто не спорит.
— Ты сейчас говоришь так, будто я собираюсь прийти к чужому ребёнку.
Рита снимает очки и протирает их краем рубашки.
— Для тебя он всё тот же малыш, который орал под дверью суда. А у него шесть лет жизни прошло. Ты в них не была, и он в этом не виноват.
— Я тоже не виновата.
— Вот только пацану от этого легче не станет.
От её слов хочется огрызнуться, но я молчу. За годы рядом с Ритой я поняла, что она особенно неприятна в те минуты, когда говорит правду.
Она достаёт из тумбочки сложенный вчетверо листок.
— Номер моего сына. Зовут Павел. Позвонишь, если прижмёт.
— Что я ему скажу?
— Скажешь, что от матери. Он поймёт.
Бумажку я прячу в карман брюк, приготовленных на утро. Рита наблюдает за мной, скрестив руки на груди.
— И ребёнка сразу не хватай.
Я поднимаю голову, и она продолжает:
—    Для тебя он всё ещё маленький, а он уже половину своей жизни прожил рядом с другими людьми. Сначала посмотри, что у него в голове.
— Там моя семья.
— Там семья Андрея. Твоя осталась в письмах.
Слова получаются жёсткими. Рита не извиняется и не отводит взгляд. Я тоже научилась не отворачиваться первой.
— Спасибо, поддержала.
— Всегда пожалуйста. За правду на свободе деньги берут, а тебе пока бесплатно.
Она снова ложится и поворачивается к стене.
Мне уже спать уже бессмысленно.
Когда раздаётся команда на подъём, я оказываюсь единственной, кому не приходится просыпаться.
Мои вещи раскладывают на столе после завтрака.
Часы стоят. Телефон тоже умер, только выглядит приличнее. Серьги лежат в прозрачном пакете, рядом находится обручальное кольцо.
Я надеваю его на палец.
За годы рука стала тоньше. Кольцо свободно проходит через сустав, потом цепляется за кожу, когда я пытаюсь его снять. Приходится покрутить металл, оставив красную полосу.
Сотрудница смотрит на часы.
— Опаздываете куда-то? — спрашиваю я.
Она поджимает губы.
Мой характер, видимо, тоже освобождают условно-досрочно.
Кольцо отправляется обратно в пакет.
Красную машинку кладут последней. Когда-то она была яркой, теперь пластик выцвел до грязно-розового. Скотч на багажнике пожелтел, левое колесо крутится только после сильного толчка.
Я провожу пальцем по царапине на крыше.
Миша бросил её с лестницы, проверяя, летают ли машины. Я обещала вернуть игрушку вечером. Вечер растянулся почти на шесть лет.
— Всё на месте? — спрашивает сотрудница.
— Не всё.
Она напрягается, готовясь сверять опись.
— Шести лет нет.
Женщина смотрит несколько секунд, потом подвигает ко мне ручку.
— Расписывайтесь.
На этот раз читаю каждую строчку. Сотрудница снова косится на часы, но молчит.
У внутренних ворот Рита стоит вместе с женщинами, которых выводят на работу. Она поднимает руку. Я отвечаю тем же жестом, потому что обниматься нам никто не разрешит, да и сама Черкас потом год будет отрицать, что согласилась на подобную слабость.
Первый замок открывается с металлическим лязгом. Потом второй.
У ворот меня никто не ждёт.
Мне почему-то казалось, что в этот момент обязательно будет дождь или, наоборот, ослепительное солнце. На улице обычное серое утро. У обочины лежит грязный снег, оставшийся в тени, мимо проезжает грузовик, подняв за собой пыль.
Никакого особенного чувства нет.
Шесть лет я представляла этот момент перед сном. Думала, что начну плакать или стану смеяться. Сейчас меня больше волнует автобусная остановка, находящаяся на другой стороне дороги. До неё нужно дойти самостоятельно, без команды и сопровождающей.
Делаю несколько шагов к дороге и останавливаюсь.
Пакет остался у проходной.
Возвращаюсь, поднимаю его. Курящий возле двери мужчина хмыкает:
— Быстро назад потянуло.
Я ничего не отвечаю. Я поднимаю пакет и иду к остановке, чувствуя, как за спиной закрываются ворота.
На этот раз не оборачиваюсь.
До города добираюсь на автобусе. Сажусь у окна и держу сумку на коленях, прикрыв ладонью карман с ключами.
Мир изменился меньше, чем я ожидала. Люди всё так же раздражаются, если кто-то долго ищет мелочь. Дети всё так же занимают два сиденья рюкзаками. Только телефоны стали больше, а пассажиры теперь оплачивают проезд, прикладывая их к терминалу.
У меня наличные.
В городе прошу кассиршу в небольшом магазине вызвать такси. Она долго объясняет, что всё можно сделать через приложение, затем видит мой телефон.
— Он вообще включается?
— Пока притворяется мёртвым.
— Зарядить пробовали?
— Шесть лет пыталась - не получилось.
Женщина поднимает глаза, но ничего не спрашивает. Берёт свой телефон и вводит адрес элитного жилого комплекса.
До дома я собираюсь доехать сразу. Через несколько минут прошу водителя остановить у торгового центра.
— Быстро? — спрашивает он.
— Понятия не имею.
Магазин игрушек находится на втором этаже. Я захожу и останавливаюсь между полками, заставленными роботами и конструкторами.
Слишком много всего.
Коробки стоят до потолка. Роботы, конструкторы, настольные игры, машинки, наборы с проводами и деталями, назначения которых я не понимаю
— Вам подсказать? — обращается ко мне девушка в форме магазина.
— Нужен подарок мальчику.
— Сколько ему?
Я знаю ответ. Всё равно приходится на секунду закрыть глаза.
— Девять.
— Чем увлекается?
Я смотрю на полки.
В три года он любил динозавров, красные машинки и сказку про медведя. Не ел орехи, боялся фена и плакал, если в мультике кому-то становилось одиноко.
— Динозаврами, — говорю я после паузы.
— Сейчас?
— Когда я видела его в последний раз.
Улыбка девушки гаснет.
Она ведёт меня к радиоуправляемым моделям и предлагает чёрную машину с красными полосами. На коробке указано «8+». Я долго рассматриваю пульт, колёса и фотографию мальчика, который выглядит счастливым от наличия новой игрушки.
Миша может сказать, что подобное ему уже неинтересно.
Всё равно беру.
У кассы тянусь к шоколаду с орехами, потом вспоминаю, как сын выковыривал их и складывал мне в ладонь. Выбираю молочный.
Выйдя из магазина, замечаю мальчика примерно Мишиного возраста. Он спорит с матерью, требуя разрешить ему скачать игру. Женщина отвечает, что сначала нужно исправить двойку.
Обычная ссора. Через десять минут оба забудут.
Я смотрю на них дольше, чем прилично, от чегоать замечает мой взгляд и притягивает сына ближе.
Правильно делает. Я бы тоже притянула.
Жилой комплекс появляется за поворотом. Две высокие башни со светлым камнем на фасадах, панорамные окна, закрытый двор, куда не попадают случайные прохожие.
Мы с Андреем купили квартиру после рождения Миши. Он тогда говорил, что сын будет расти среди порядочных людей, а двор защищён лучше банковского хранилища. Я смеялась, что в банковских хранилищах хотя бы не бегают соседские дети с мячами.
Теперь попасть в собственный дом оказывается сложнее, чем выйти из колонии.
Старая ключ-карта вызывает красный сигнал.
Охранник за стойкой поднимает голову.
— Вы к кому?
— Сто сорок вторая квартира.
Он открывает список жильцов.
— Андрей Викторович Ильенко?
— Валерия Артёмовна Ильенко.
Мужчина смотрит на экран, затем просит паспорт. Фотография сделана до ареста: длинные волосы, мягкое лицо, дорогая блузка. Женщина на снимке уверена, что вечером будет дома.
Охранник несколько раз переводит взгляд с фотографии на меня.
— Карта давно заблокирована.
— Я заметила.
— Андрей Викторович вас ждёт?
— Сюрприз будет.
Шутка не помогает. Охранник хмурится сильнее.
— Подождите, я позвоню в квартиру.
— Не звоните.
Он сразу становится внимательнее.
— Почему?
— Я собственница. Проверьте документы.
Коробка с машиной давит на бок. Пальцы на ручке начинают неметь, и я ставлю подарок на пол, пока охранник связывается со старшим смены.
В холле белый мрамор и мягкие кресла. На стойке стоит огромный букет, пахнущий настолько дорого, что хочется спросить, есть ли у цветов диплом о высшем образовании.
Через несколько минут створка открывается.
— Проходите. Новую карту оформите в управляющей компании.
Я беру коробку.
— Обязательно. Сначала решу маленький семейный вопрос.
Он провожает меня взглядом до лифта.
В кабине есть зеркало. Я вижу себя целиком и понимаю, почему охранник долго проверял паспорт.
Куртка висит мешком. Волосы отросли после последней короткой стрижки и лежат как хотят. Тонкий шрам рассекает правую бровь. В таком виде обычно не возвращаются к ребёнку после шестилетней разлуки. Наверное, сначала следовало зайти в салон, купить нормальную одежду и вспомнить, как пользоваться тушью.
Потом представляю, как Андрей узнаёт об УДО от охраны, пока я выбираю помаду.
Нет уж. Сегодня он увидит всё, что сделал со своей женой.
Лифт останавливается на двадцать третьем этаже.
В коридоре тихо, толстый ковёр глушит шаги. Возле соседней двери стоит детский самокат, дальше лежит свёрнутый коврик для йоги.
Я подхожу к нашей квартире и достаю ключи.
Первый замок не открывается.
Давлю сильнее, пробую повернуть ключ в другую сторону. Металл скрипит, но остаётся неподвижным.
Замки сменили.
Сердце начинает колотиться, хотя я ожидала именно этого. Андрей не обязан был хранить мне дверь. Он вообще ничего мне не обязан, если спросить его самого.
Я вытаскиваю ключ, проверяю царапину на головке и пробую ещё раз. Замок поддаётся после сильного нажима. Просто механизм давно не использовали этим ключом.
Нижний открывается сразу.
За дверью горит свет.
На банкетке лежит тёмно-синий школьный рюкзак с футбольным брелоком. Рядом стоят детские кроссовки, размером почти с мои.
Я смотрю на них, не двигаясь.
Когда меня увели, Мишины ботинки помещались на ладони. Шнурки он затягивал узлом, который приходилось разрезать ножницами.
Теперь обувь взрослого мальчика стоит у двери, а я понятия не имею, какие у него ноги — плоскостопие, высокий подъём, натирает ли пятку.
Коробка с подарком опускается ниже.
Я захожу.
Квартира пахнет корицей и женскими духами. На вешалке висит светлое пальто. Под ним стоят высокие сапоги. Возле зеркала лежат перчатки и связка ключей с серебряным брелоком.
Женщина, которой принадлежат эти вещи, живёт здесь давно. У неё есть место в шкафу и тапки возле двери. Наверное, есть любимая чашка, своя сторона кровати, шампунь в моей ванной.
В горле появляется горечь. Я сглатываю и закрываю дверь.
Над консолью висит большая фотография.
Раньше там была наша свадебная. Андрей держал меня за талию, пока я смеялась, запрокинув голову. Теперь там другой снимок.
Море, белый песок, Андрей в светлой рубашке. Рядом Инга. Она стоит близко, её плечо касается его груди. Между ними мальчик, которого оба обнимают.
Я подхожу к фотографии.
Миша сильно вытянулся. Волосы падают на лоб, подбородок стал острым. Он уже не похож на малыша, которого я поднимала на руки возле кухонной шторы.
Я узнаю его только по левой брови, которая чуть выше правой. Лицо вытянулось. Волосы тёмные, падают на лоб. Он обнимает Ингу за талию и прижимает большой палец к ладони.
Пальцы у меня разжимаются. Коробка ударяется углом о пол.
Из кухни доносится голос:
— Миш, форму положил в стирку? Я завтра утром искать её не буду.
Инга.
Голос почти не изменился. Только в суде она говорила сдержанно и официально, а сейчас звучит устало, по-домашнему.
Так говорят с ребёнком, которого каждый день собирают в школу.
Внутри всё холодеет.
Я выпрямляюсь и жду.
Сначала появляется полотенце в её руках, затем сама Инга выходит в прихожую. На ней мягкие брюки и тёмная кофта. Волосы собраны обычной резинкой, ступни в светлых тапках.
Она выглядит хозяйкой дома.
Вот этот вид причиняет больше боли, чем дорогие платья или кружевное бельё. Инга готовила ужин. Просила ребёнка убрать форму. Возможно, через час собиралась лечь в мою постель рядом с моим мужем.
Она останавливается.
Лицо меняется медленно. Сначала узнавание, потом испуг. Через несколько секунд Инга уже спокойна.
— Валерия?
— Где Миша?
Она бросает взгляд на коробку у моих ног.
— Ты вышла?
— Судя по всему.
— Андрей говорил, что срок заканчивается через год.
Значит, они знали дату. Держали в голове. Возможно, заранее готовили сыну историю о том, что преступница-мать возвращается и может причинить ему вред.
— Условно-досрочно, — отвечаю ровно, — Вас забыли предупредить.
Инга кладёт полотенце на консоль.
— Ты должна была сообщить Андрею.
— Для чего?
— Мишу нужно подготовить.
Я смотрю на неё внимательнее.
— К матери?
— К твоему появлению.
— Ты выбираешь слова так, словно я болезнь.
Инга сдерживает раздражение, однако оно появляется в уголках губ.
— У ребёнка были тяжёлые годы. Он долго работал с психологом.
— Из-за чего?
— После твоего ареста Миша боялся, что ты вернёшься и снова исчезнешь.
Слова бьют прямо в сердце, дыхание сбивается. Я сжимаю пальцы, чувствуя ногти в ладонях, и заставляю себя стоять ровно.
— Снова?
Инга отводит взгляд к двери комнаты.
— Ему объясняли ситуацию в доступной форме.
— Какую ситуацию? Что его мать украла деньги и сбежала в тюрьму?
— Не повышай голос.
— Я его пока не повышала.
Она делает шаг в сторону, загораживая коридор. Движение незначительное, но смысл понятен. Инга защищает сына от меня.
— Позови Мишу.
— Сначала поговори с Андреем.
— Андрей говорил со мной через показания в суде.
Инга тянется к телефону, лежащему на консоли. Я кладу ладонь поверх аппарата.
— Кому звонишь?
— Мужу.
Слово выходит легко. Ни паузы, ни смущения.
Мужу.
Я смотрю на кольцо у неё на пальце. Тонкий ободок, небольшой камень. Моё обручальное лежит в пакете рядом с красной машинкой.
— Он ещё и женился?
Инга быстро прикрывает кольцо другой рукой.
— Вы давно не супруги.
— Для развода требовалась моя подпись.
— Суд расторг брак без твоего присутствия.
И это я тоже пропустила. Миша пошёл в школу. Андрей развёлся. Инга стала женой. Моя жизнь продолжалась в кабинетах, куда меня не приглашали.
— Когда свадьба была?
— Сейчас разговор о ребёнке.
— Значит, во время моего срока.
Инга снова тянется к телефону. Я сдвигаю его дальше.
— Не трогай мои вещи, — говорит она.
Я смотрю на фотографию над консолью, потом на женское пальто.
— Твои вещи находятся в моей квартире.
— Квартира давно принадлежит Андрею.
— У меня доля.
— Уже нет.
Живот сводит, но я продолжаю смотреть ей в лицо.
— Что вы сделали?
— Обсуди с юристом.
— С Ковалёвым? Он вам уже помог один раз.
Из глубины квартиры слышится голос Андрея:
— Инга, кто пришёл?
Она не успевает ответить.
Муж появляется возле кабинета, держа в руке чашку. На нём домашние брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротом. Он идёт уверенно, пока не видит меня.
Андрей останавливается.
Чашка наклоняется, кофе льётся ему на пальцы. Муж ставит её на ближайшую полку, зацепив блюдце. Фарфор звякает.
— Лера…
Он не узнал меня сразу.
Несколько секунд смотрел как на чужую женщину, которая каким-то образом открыла дверь его квартиры.
— Где сын?
Андрей проводит мокрой ладонью по брюкам.
— Почему ты не предупредила?
— Хотела посмотреть, что вы успеете спрятать за год.
Он бросает взгляд на Ингу. Она слегка качает головой.
Они понимают друг друга без объяснений.
За двенадцать лет брака Андрей переспрашивал даже просьбу купить хлеб. С Ингой ему хватает движения ресниц.
— Давай спустимся в кафе, — предлагает муж. — Там спокойно поговорим.
— Зови Мишу.
— Он дома, я знаю. Ты всё равно ничего от меня не спрячешь.
Андрей подходит ближе и понижает голос:
— Сын считает Ингу своей матерью.
В ушах появляется гул.
Я смотрю на его губы, стараясь понять, действительно ли он произнёс это вслух.
— Что ты сказал?
— Лера, ему было три. Он почти ничего не помнил.
— Я писала.
Андрей мнёт край рукава, хотя раньше никогда не трогал одежду, если нервничал.
— Психолог советовал не поддерживать болезненную фиксацию.
— Какой удобный психолог.
— Миша после твоих писем плохо спал.
— Значит, он их получал?
Муж замолкает.
Этой паузы хватает.
Я делаю шаг к нему.
— Ты выбрасывал мои письма?
Андрей пятится, наткнувшись на консоль.
— Мы поступали в интересах ребёнка.
— Ты выбрасывал письма, в которых я поздравляла сына с днём рождения?
— Они возвращали его в тяжёлое состояние.
Я подхожу ближе. Руки хочется поднять, вцепиться ему в лицо и содрать спокойное выражение, с которым он сообщает о краже моего материнства. Однако за стеной находится Миша.
— Ты сказал ему, что я перестала писать?
Муж не отвечает.
Инга вмешивается, встав между нами:
— Хватит. Он может услышать.
— Пусть услышит, как вы его лечили от матери.
— Ты сейчас думаешь только о себе.
Злость помогает удержаться на ногах.
— Я шесть лет думала о сыне. Ты шесть лет примеряла мои тапки.
Инга бледнеет.
Андрей вытягивает руку, пытаясь направить меня к выходу.
— Лера, уйди сейчас. Я сам привезу Мишу к специалисту, и вы встретитесь правильно.
Я отталкиваю его ладонь.
— Специалист будет объяснять ему, что меня можно обнять?
— Он тебя боится.
Из комнаты доносится скрип двери.
Все трое замолкают.
— Пап? — зовёт мальчик. — Что случилось?
Я узнаю голос и одновременно слышу его впервые. Он ниже, чем был в памяти, некоторые звуки сын произносит резко, почти по-взрослому.
Андрей оборачивается.
— Миш, побудь у себя.
— Почему?
По коридору приближаются шаги.
Я забываю про Андрея. Инга исчезает из поля зрения. Остаётся дверной проём, из которого через несколько секунд выходит мальчик.
Тёмные волосы растрёпаны, на футболке футбольная эмблема. Домашние брюки коротковаты, открывают тонкие щиколотки. На подбородке светлый шрам.
Я ничего не знаю об этом шраме.
Миша смотрит на меня настороженно. В лице сначала трудно найти малыша с фотографии. Потом он приподнимает левую бровь, и внутри всё сжимается настолько резко, что приходится прижать ладонь к животу.
Сын.
Мой мальчик стоит в нескольких шагах.
Руки поднимаются сами. Тело помнит его маленьким, тёплым, пахнущим детским шампунем. Я почти чувствую, как он налетает и обхватывает меня за шею.
— Мишенька…
Он отступает.
За спину Инги.
Она кладёт ладонь ему на плечо. Сын принимает это прикосновение спокойно, привычно, затем берёт её за руку.
Большой палец Миши прячется в ладони.
Он боится.
Рядом лежит коробка с машинкой, которую я выбрала, понятия не имея, что ему нравится. В сумке хранится старая красная игрушка. На фотографии за спиной Миша обнимает женщину, отнявшую у него мать.
Я пытаюсь заговорить, но губы немеют.
Сказать нужно многое. Что я писала каждую неделю. Что ждала. Что никто не имел права рассказывать ему про исчезнувшую мать.
Миша смотрит на Ингу, крепче сжимая её руку.
— Мам, а кто эта тётя?
Дорогие читатели,
книга ПОЛНОСТЬЮ завершена
Вас ждет полный текст
И МОРЕ ЭМОЦИЙ - можно читать залпом
Сегодня самая низкая цена
Приятного чтения!
С любовью, ваша Зоя Вьюга

----------

Глава 5

Глава 5
Глава 5
Я тебя не знаю
— Мам, а кто эта тётя?
Миша задаёт вопрос тихо, прижимаясь плечом к Инге. Его пальцы обхватывают её руку, большой палец спрятан в ладони.
Я вижу это движение и на несколько секунд теряю способность говорить.
Шесть лет назад сын точно так же держался за меня, когда в квартиру вошли следователи. Тогда его ладонь была маленькой и липкой от варенья. Сейчас пальцы длинные, на среднем коротко обкусан ноготь.
Слово «мама» он произнёс легко.
Инга накрывает его руку своей.
— Миш, иди в комнату.
Я наконец втягиваю воздух. В груди так колет, словно до этого я слишком долго находилась под водой.
— Я твоя мама.
Голос выходит громче, чем хотелось. Миша вздрагивает и прячется за Ингу ещё сильнее. Андрей резко делает шаг вперёд, загораживая меня собой.
— Лера, остановись. Мы должны были подготовить его.
— К чему? — смотрю мужу в глаза, — К новости, что мать жива?
Он пытается взять меня под локоть. Я отдёргиваю руку, и коробка с радиоуправляемой машиной задевает стену.
Миша переводит взгляд на подарок. Потом снова на меня.
У него глаза Андрея, только выражение другое. Осторожное, почти взрослое. Словно глядит на собаку, про которую заранее предупредили, что она может укусить.
Я опускаюсь на корточки. Колени отзываются тупой болью, однако теперь моё лицо оказывается чуть ниже его.
— Мишенька, посмотри на меня.
Он не двигается.
Инга гладит его по плечу, медленно проводя ладонью вверх и вниз. Я знаю этот жест. Так успокаивают ребёнка, которого укладывали спать сотни раз.
Я тоже когда-то знала, как его успокаивать.
— Меня зовут Валерия, — говорю, а самой голос дрожит, — Я родила тебя. Я была рядом, пока тебе не исполнилось три года.
Миша хмурится. Левая бровь поднимается выше, и на миг передо мной появляется тот малыш, который на полном серьезе доказывал, что сырник утонул в компоте самостоятельно.
— Ты была в тюрьме.
Каждое слово он произносит отчётливо, словно повторяет объяснение, которое слышал много раз.
— Да.
— За то, что украла деньги.
Я поворачиваю голову к Андрею.
Муж смотрит куда-то поверх моего плеча.
— Ты рассказал ему?
— Он вырос, начал задавать вопросы, — отвечает равнодушно, —    В школе тоже случались разговоры.
— Какие разговоры могут случаться в младшей школе про вывод денег на Кипр?!
Инга вмешивается, чуть подтянув Мишу ближе к себе.
— Дети слышат родителей, — она с вызовом задирает подбородок, —    Один мальчик сказал ему, что мать сидит в колонии. После этого пришлось обратиться к психологу.
— И психолог посоветовал назначить новую мать?
— Хватит, — тихо говорит Андрей, — Ты пугаешь ребёнка.
Я снова смотрю на Мишу. Он действительно испуган. Нижняя губа напряжена, взгляд мечется между взрослыми.
Злость приходится затолкнуть глубже. Она никуда не уходит, просто ждёт своей очереди.
— Я не крала деньги, — мягко объясняю сыну, — Меня обвинили в том, чего я не делала.
Миша прижимается затылком к Инге.
— Папа сказал… у суда были доказательства.
— Папа сам помог этим доказательствам появиться.
Андрей резко поворачивается ко мне.
— Следи за словами!
— Шесть лет ты следил за моими письмами. Теперь моя очередь.
Сын смотрит на отца. В его лице появляется растерянность, которую Андрей замечает сразу.
Муж подходит к нему и кладёт ладонь на свободное плечо.
— Миш, взрослые иногда по-разному помнят прошлое. Тебе сейчас лучше пойти к себе.
— Я никуда его не отпущу, пока он не услышит правду, — вмешиваюсь.
— Ты врываешься сюда после шести лет отсутствия и требуешь, чтобы ребёнок за пять минут отказался от всей своей жизни.
— Я отсутствовала по твоей милости.
Миша дёргает Ингу за рукав.
— Она правда моя мама?
Инга не успевает ответить. Я лезу в сумку, пальцы цепляются за подкладку. Нахожу старую машинку и достаю её.
Выцветший пластик выглядит особенно жалко рядом с новой дорогой коробкой.
— Помнишь её? — спрашиваю с отчаянной надеждой в голосе.
Если сын вспомнит ее, может и обо мне воспоминания подтянутся.
Может тогда он поймет, что я не вру.
Миша смотрит на игрушку. На лице ничего не меняется.
— Нет.
Я кручу застрявшее колесо.
— Ты бросил её с лестницы. Хотел проверить, умеет ли она летать. Папа еще тогда заклеил багажник скотчем.
Сын пожимает плечами.
— У меня таких было много.
Мне приходится ненадолго опустить глаза. Машинка лежит на ладони, маленькая и лёгкая. Шесть лет я хранила её как доказательство нашей связи. Теперь для Миши она стоит меньше сломанного брелока.
Сама виновата. Можно было взять с собой воспоминание покрупнее. Например, кухню или хотя бы ребёнка.
Я выпрямляюсь, спрятав машинку в карман.
— В то утро меня увели из дома. Я взяла её, потому что обещала вернуться вечером.
— Ты не вернулась.
Фраза звучит спокойно. В ней нет обвинения взрослого человека, зато есть детская уверенность, которую долго выращивали.
— Я… я не могла.
— Папа говорил, что ты могла признаться и выйти раньше.
В висках начинает стучать. Я медленно поворачиваюсь к Андрею.
— Что ещё ты ему говорил?
— Только то, что мог понять ребёнок.
— Ты решил, что в девять лет он поймёт ложь лучше правды?
Андрей сжимает челюсть. Миша выглядывает из-за Инги и добивает:
— Папа сказал, ты выбрала деньги.
Слова входят точно под рёбра.
Я держусь за край консоли, потому что ноги внезапно становятся тяжёлыми. Рядом стоит семейная фотография, на которой сын обнимает Ингу. Мои пальцы ложатся на рамку, и стекло тихо скрипит.
— Я выбирала тебя каждый день, — произношу я, глядя только на Мишу, — Писала тебе каждую неделю. На каждый день рождения. Рисовала динозавров ужаснее любого нормального человека, потому что помнила, как ты их любил.
Миша моргает.
— Но мне… ничего не приходило.
Сын расстеряно глядит на Андрея.
Муж проводит ладонью по затылку, затем говорит тем своим деловым голосом, которым когда-то объяснял банку задержку платежа.
— Видишь ли, первое время письма действительно были. После них у Миши усиливались тревожность и нарушения сна. Психолог рекомендовал прекратить контакт до стабилизации состояния.
— Где они? — мой голос становится жестче.
— Лера, сейчас не время.
— Где мои письма?
Инга отвечает раньше мужа:
— Мы их больше не храним.
Я перевожу взгляд на неё.
Она понимает свою ошибку сразу. Пальцы на плече Миши чуть напрягаются.
— Ты их читала? — возмущение во мне начинает литься через край.
— Корреспонденция касалась ребёнка, за которого я отвечала.
— Ты читала письма матери и решала, отдавать ли их сыну?!
— Они причиняли ему вред.
— Где они сейчас?! Куда ты их дела?!
Инга молчит.
Я вспоминаю письменный стол в кабинете. Раньше Андрей складывал туда документы, которые хотел убрать от посторонних глаз. Верхний ящик запирался маленьким ключом, лежавшим в керамической чаше.
Разворачиваюсь к кабинету, но Андрей перехватывает меня за запястье.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Отпусти!
— В моём доме ты не будешь рыться в вещах.
Я смотрю на его руку, сжимающую мою со всей силы. Когда-то эти пальцы держали мою ладонь в родильной палате. Теперь большой палец давит на старый шрам возле запястья.
— Убери руку, пока я помню, что рядом стоит ребёнок.
Андрей отпускает.
Я иду в кабинет. Инга быстро обходит меня и первой оказывается возле двери.
— Там нет писем! Хватит уже устраивать спектакль!
— Тогда отойди.
— Я сказала, их уничтожили.
Я останавливаюсь.
— Все?
Инга выдерживает мой взгляд.
— Да.
В голове возникает толстая пачка конвертов. Открытка на пятый день рождения. Динозавр, похожий на собаку. Рассказ о воробье, который сел на решётку. Слова, которые я подбирала ночами, прокалывая пальцы в швейном цехе.
Инга выбросила их.
Может, порвала. Возможно, отнесла к мусоропроводу в моих домашних тапках.
Я бросаюсь к кабинету.
Инга хватает меня за плечо. Я разворачиваюсь и отталкиваю её, стараясь убрать со своего пути. Она налетает бедром на консоль. Семейная фотография качается и падает.
Стекло разбивается со звонким треском.
Трещина проходит по лицу Андрея на снимке, затем уходит к плечу Инги.
Миша вскрикивает.
Я застываю.
Сын закрывает уши руками. Он отступает к стене, глаза широко раскрыты.
Инга сразу оказывается рядом. Присаживается, обнимает его за плечи и начинает говорить тихо:
— Всё хорошо, солнышко. Я здесь. Тебя никто не тронет.
Тебя никто не тронет.
Он смотрит на меня поверх её руки.
В его больших чистых глазах читается настоящий страх.
Андрей поднимает с пола рамку и ставит осколки на консоль.
— Вот поэтому мы хотели подготовить встречу, — шипит Инга, прижимая сына к себе, — Ты не умеешь себя контролировать!
Я смотрю на свои руки. Ладони пустые, пальцы согнуты. Я никого не ударила, однако сын этого не знает. Он видел толчок и разбитое стекло.
Отлично, Лера. Шесть лет мечтала о встрече и за десять минут превратилась в наглядное пособие к рассказу об опасной уголовнице.
— Миша… Мишенька, я тебя не трону.
Он молчит.
Я опускаюсь перед ним, оставив между нами несколько шагов.
— Послушай меня. Я испугалась и разозлилась на взрослых. На тебя я никогда не сердилась.
— Ты толкнула маму.
Слово снова режет, хотя второй раз должно быть легче. Организм, видимо, решил не привыкать.
— Её зовут Инга.
— Она моя мама.
Я закрываю глаза на секунду, потом заставляю себя смотреть на него.
— Она растила тебя... Я понимаю.
Инга хмурится, ожидая продолжения.
— Но родила тебя я. Меня лишили возможности быть рядом, а тебе сказали, что я сама выбрала уйти.
— Ты преступница, — шепчет Миша.
— Суд так решил. Суд может ошибаться.
— Папа не ошибается.
Андрей опускает голову. Играет скромность. Сейчас ещё нимб из кладовки принесёт.
Я достаю из сумки коробку и ставлю перед сыном.
— Это тебе.
Миша смотрит на машину сквозь прозрачное окно упаковки. В глазах появляется интерес, который сразу сменяется настороженностью.
— Зачем?
— У тебя день рождения был пять раз, пока меня рядом не было. Подарок один, поэтому я уже проигрываю по количеству, но еще не поздно наверстать.
Он едва заметно двигает уголком губ. Совсем чуть-чуть. Я замечаю и цепляюсь за это движение.
— Можешь открыть сейчас.
Миша смотрит на Ингу, спрашивая разрешения.
Она качает головой.
— Потом.
Моя злость снова поднимается, но рядом ребёнок. Приходится проглотить её вместе с металлическим привкусом во рту.
— Собери вещи, — говорю я сыну, — Поедем со мной ненадолго. Погуляем, поговорим. Можешь выбрать любое место.
Андрей встаёт между нами.
— Он никуда с тобой не поедет.
— Я спросила Мишу.
Сын пятится к Инге.
— Я не хочу.
— Всего на час, — прошу,—    Пожалуйста пойдём в кафе или парк. Ты сам выберешь.
— Не хочу.
Голос становится громче. На глазах появляются слёзы, и я останавливаюсь, хотя всё внутри требует подойти.
— Почему?
Он вытирает щёку плечом.
— Я тебя не знаю.
Красная машинка выскальзывает из кармана и ударяется о пол.
Одно колесо отлетает к стене.
Я смотрю, как оно катится по дорогому паркету, описывает круг и ложится возле светлых тапок Инги.
Шесть лет назад я спрятала эту игрушку, уверенная, что верну вечером. Сейчас сын стоит передо мной и не знает, зачем я вообще пришла.
Наклоняюсь, чтобы поднять машинку. Пальцы плохо сгибаются, поэтому игрушка дважды выпадает.
— Узнаешь, — обещаю я, выпрямившись, — Я буду приходить. Мы начнём сначала.
Миша быстро качает головой.
— Не надо.
— Я твоя мама.
— Моя мама здесь.
Он хватается за Ингу обеими руками.
В глазах темнеет. Я делаю шаг, думая только о том, что должна объяснить, взять его за руку и увести из квартиры, где шесть лет уничтожали каждое воспоминание обо мне.
— Миш, оденься. Мы поговорим в другом месте.
— Лера, прекрати, — предупреждает Андрей.
Я подхожу к вешалке, снимаю детскую куртку и замечаю размер на этикетке. Сто сорок. Даже это число мне незнакомо.
— Где его шапка?
Инга встаёт.
— Положи куртку! Я сейчас полицию вызову, если ты этого не сделаешь.
Уже угрозы посыпались. Только вышла, а меня опять за решетку хотят запечь.
— Я заберу сына на час, — цежу сквозь зубы.
— Он отказался.
— Ты шесть лет отвечала за него вместо меня. Сегодня хватит.
Миша отступает, когда я протягиваю куртку.
— Я не пойду!
— Я буду рядом, малыш. Никто тебя не обидит.
— Я сказал, не пойду!
Он начинает плакать. Крупные слёзы катятся по щекам, и я впервые вижу, как он плачет в девять лет. Уже не открывает рот, захлёбываясь воздухом. Просто вытирает лицо ладонью и старается отвернуться.
Я тянусь к его запястью.
— Мишенька, пожалуйста.
Он вырывает руку. Инга кричит Андрею:
— Зови охрану!
Муж хватает меня за плечи и оттаскивает. Я упираюсь пятками в паркет, пытаясь освободиться.
— Отпусти меня! Отпусти!..
— Ты пугаешь его!
— Ты шесть лет пугал его мной!
Андрей сжимает сильнее. Боль простреливает плечо, и я бью его кулаком в грудь, чтобы он разжал руки.
Миша вскрикивает:
— Не трогай папу!
Я перестаю вырываться.
Сын бросается к Андрею и обхватывает его за пояс. Муж гладит его по волосам, продолжая смотреть на меня.
Миша защищает отца.
Человека, который отправил меня в колонию и выбрасывал мои письма.
В дверь звонят.
Инга открывает. В квартиру входят охранник из холла и крупный мужчина в форме службы безопасности комплекса. Первый узнаёт меня и сразу становится мрачнее. Видимо, сюрприз ему уже разонравился.
— Что происходит?
Инга показывает на меня и кричит.
— Эта женщина ворвалась в квартиру, напала на меня и пыталась увести ребёнка!
— Я открыла дверь своим ключом. У меня есть доля.
Андрей качает головой.
— Доли давно нет. Она была взыскана в рамках гражданского иска по уголовному делу.
Вот и ответ на вопрос о квартире. Пока я шила форму в цехе, муж оформлял мою половину элитного жилья в счёт ущерба, которого сам же и добился.
Охранник смотрит на разбитую рамку.
— Полицию вызывали?
— Уже, — злобно отвечает Инга, держа телефон.
Я поворачиваюсь к Мише. Он стоит за Андреем и смотрит на меня заплаканными глазами.
— Я не хотела тебя напугать. Прости.
Он опускает голову.
— Валерия, уходи, — приказывает муж, — Я не буду писать заявление, если ты сейчас уйдёшь спокойно.
Даже милость выдаёт порциями. Благородный человек. Почти святой, только бухгалтерия у святого слишком изобретательная.
— Ты не можешь запретить мне видеть сына.
— После того, что ты устроила, могу. Еще как могу.
Мужчина из службы безопасности подходит ближе.
— Женщина, пройдёмте в холл.
Женщина.
В собственной квартире я уже даже не Валерия и, как казывается, уже давно не хозяйка.
Поднимаю с пола отвалившееся колесо и кладу его в карман рядом с машинкой. Новая коробка остаётся возле стены.
— Миша, подарок твой.
Он не подходит.
Охранник придерживает дверь, ожидая, когда я выйду. Я переступаю порог, чувствуя на спине взгляд сына.
Андрей выходит следом и прикрывает дверь, оставив узкую щель.
— Больше сюда не приходи без согласования.
— Ты выбрасывал все письма?
Он оглядывается на охрану, затем понижает голос:
— Первые Инга читала ему. После них Миша несколько дней плакал, и мы прекратили.
— А ему что сказали?
— Что ты занята своей жизнью.
Я хватаюсь пальцами за край сумки. Если отпущу, ударю его, и Андрей этого ждёт.
— Ты сказал сыну, что я сама перестала писать… Ха. Просто не верится.
— Он должен был перестать ждать.
— Ты мог привезти его ко мне! Хотя бы на короткую встречу!
— В колонию? — иронично поднимает брови, — Чтобы он видел решётки и женщин в форме?
— Чтобы увидел мать!
Андрей морщится.
— Ты думаешь только о своём праве называться матерью. Я же думал о том, как он будет жить каждый день.
— Ты настолько образцово показательный отец, что думал об этом рядом с любовницей.
— Рядом с женщиной, которая вставала к нему ночью, лечила и ходила на школьные собрания. Миша сам начал называть её мамой.
— После того как ты похоронил меня живой, — мой голос пропитывается горечью.
Муж смотрит спокойно. Именно это спокойствие пугает сильнее крика.
— Завтра адвокат подаст заявление об ограничении твоего общения с ребёнком. Охрана подтвердит попытку проникновения и конфликт. Инга зафиксирует следы на руке.
Я вспоминаю красные отпечатки на её запястье.
— Ты всё решил ещё до моего выхода?
— Я защищаю сына.
Дверь квартиры открывается шире.
Миша стоит в проёме, держась за ручку, за его плечом виднеется Инга.
На секунду мне кажется, что он вышел за подарком. Или за мной. Внутри сразу поднимается нелепая надежда, от которой хочется самой себе врезать.
Сын смотрит на Андрея.
— Пап, она теперь будет приходить каждый день? — его голос дрожит от страха, и мне хочется провалиться сквозь землю.
Андрей поворачивается к нему и присаживается, чтобы оказаться рядом.
— Нет, Миш. Я не позволю ей тебя забрать.
Сын кивает и закрывает дверь.
Замок поворачивается дважды.

----------

Глава 6

Глава 6
Глава 6
Он боится меня
Замок поворачивается дважды.
Я продолжаю стоять напротив двери, прислушиваясь к звукам внутри. Сначала слышу шаги Андрея, потом приглушённый голос Инги. Слов разобрать не получается. Где-то дальше плачет Миша.
Руки сами тянутся к ручке.
Мужчина из службы безопасности перехватывает моё запястье раньше, чем я успеваю коснуться металла.
— Валерия Артёмовна, спускаемся.
— Там мой сын, — пытаюсь вразумить его.
— Ребёнок находится с отцом.
— Отец шесть лет рассказывал ему, что мать выбрала деньги.
Охранник из холла отводит взгляд. Его напарник остаётся рядом, удерживая дверь лифта. Они оба видели женщину в старой куртке, которая ворвалась в элитную квартиру, разбила фотографию и ударила хозяина. Плакаты для суда можно уже печатать.
Я опускаю руку.
Коробка с подарком осталась внутри. Красная машинка лежит в кармане, колесо — в другом. Отдельно они занимают больше места, чем вся моя нынешняя жизнь.
Лифт опускается медленно. В зеркале охранник следит за мной, словно я могу внезапно вытащить из сумки оружие. Я рассматриваю своё отражение и понимаю, что его осторожность вполне объяснима. Волосы растрёпаны, под глазами тени, на щеке остался след от собственной ладони, которой я несколько раз вытирала слёзы.
— Я никого больше бить не собираюсь, — сообщаю ему.
Мужчина кашляет.
— Я ничего такого не говорил.
— Вы на меня смотрите, как на гранату с выдернутой чекой.
Он переводит глаза на цифры над дверью.
— Работа такая.
— Удобная работа. Можно молчать и всё равно раздражать.
В холле возле стойки уже ждёт сотрудник полиции. На его лице читается такая усталость, будто его выдернули с обеда ради богатой семейной ссоры. На столе перед ним лежит планшет.
Андрей спускается через несколько минут. Переодеться он не успел, зато успел причесаться и привести лицо в порядок. Красное пятно на рубашке от пролитого кофе прикрыто пиджаком.
Инга остаётся наверху с Мишей.
Правильно. Ребёнку сегодня уже показали мать-преступницу, полный комплект семейного ужаса можно отложить до завтра.
— Поясните, что произошло, — просит полицейский.
Андрей садится в кресло напротив него и складывает руки между коленями.
— Бывшая жена проникла в квартиру, принадлежащую мне. Между ней и моей супругой возник конфликт, — голос у него спокойный, с лёгкой хрипотцой. Так он когда-то разговаривал с заказчиками, которым наша фирма задерживала сдачу объекта, —    Валерия толкнула Ингу, затем ударила меня и попыталась увезти ребёнка, который отказался с ней идти.
Формулировка прекрасная. Её можно сразу подшивать к делу, даже запятые проверять не придётся.
— Я открыла дверь своим ключом, — говорю я, шмыгунв носом, — Ключ мне вернули при освобождении.
Полицейский переводит взгляд на меня.
— В квартире зарегистрированы?
— Была. Собственницей тоже была, пока они не переоформили мою долю.
Андрей поправляет рукав.
— Доля взыскана в счёт ущерба по уголовному делу.
— По делу, которое ты сам на меня повесил, — напоминаю со злобой.
— Валерия, здесь обсуждается сегодняшний инцидент.
Муж снова называет меня полным именем. Лерой я была, когда подписывала документы и вкладывала деньги в компанию. Валерия появилась после приговора. Очень удобно разделил женщин: одна строила ему бизнес, вторая сидела за его махинации.
Полицейский просит рассказать всё по порядку.
Я объясняю про письма, которые Андрей и Инга уничтожили. Говорю, что сын считает меня преступницей, поскольку отец сообщил ему удобную версию. Признаю, что толкнула Ингу и ударила Андрея, когда он схватил меня за плечи.
— Ребёнка за руку брали? — уточняет сотрудник.
— Да. Я предложила поехать со мной.
— Он согласился?
Губы приходится облизнуть, поскольку во рту снова становится сухо.
— Нет.
Полицейский фиксирует ответ.
— После отказа вы продолжили настаивать?
— Хотела поговорить с ним вдали от взрослых, которые шесть лет врали.
— Значит, продолжили.
Я смотрю на строчки, возникающие на экране. Там нет Мишиной руки, спрятанной в ладони Инги. Нет писем, которые выбрасывали в мусор. Остаётся женщина с судимостью, не принявшая отказ ребёнка.
Андрей понимает это раньше меня. В его лице появляется едва заметное облегчение.
— Заявление писать будете? — полицейский обращается к нему.
Муж выдерживает паузу, делая вид, что решение даётся тяжело.
— Сегодня нет. При условии, что Валерия покинет комплекс и больше не станет приходить без согласования.
— Благородство тебе всегда шло, — замечаю я.
Он игнорирует.
Полицейский объясняет, что конфликт будет зафиксирован в журнале, а материалы охраны могут запросить при повторном обращении. Затем просит меня расписаться в объяснении.
Я читаю весь текст.
— Здесь написано, что я пыталась насильно увести несовершеннолетнего.
— Вы взяли ребёнка за руку и стали требовать, чтобы он оделся.
— Я его мать.
— Родство не отменяет отказа ребёнка и прав второго родителя.
Ручка зависает над экраном.
Миша отказался. Эта часть самая страшная, потому что её Андрей придумать не мог. Сын действительно вырвал руку и спрятался за Ингу.
Сжав ручку, подписываю.
Охранник подходит к стойке, держа коробку с машиной.
— Из сто сорок второй попросили передать.
Он ставит подарок возле моих ног.
Упаковка целая. Ленточка, которую кассирша завязала сбоку, даже не сдвинулась.
— Кто передал?
— Женщина.
Инга.
Я провожу пальцем по прозрачному окну коробки и замечаю небольшое пятно возле кабины игрушечной машины. Отпечаток детского пальца.
Миша подходил к подарку.
Возможно, касался коробки, пока Инга говорила, что брать ничего нельзя. Может, хотел оставить, а Андрей решил, что подарок от опасной женщины усилит его тревожность.
Спросить уже не у кого.
Дверь лифта закрыта. Андрей ушёл, даже не попрощавшись.
Я сажусь в кресло возле стойки и ставлю коробку между ног. Охранник занят экраном. Администратор поправляет цветы в вазе, стараясь смотреть куда угодно, кроме моего лица.
Плакать здесь нельзя. В элитном ЖК для этого, наверное, предусмотрена отдельная переговорная с шумоизоляцией.
Достаю из кармана листок Риты.
Номер ее сына написан крупно, цифры продавлены ручкой так сильно, что читаются с обратной стороны.
— Можно позвонить? — прошу у администратора, — Мой телефон разрядился примерно шесть лет назад.
Она молча пододвигает аппарат.
Павел отвечает после третьего гудка.
— Черкасов.
Голос низкий, собранный с легкой хрипотцой..
— Меня зовут Валерия Ильенко. Ваша мать дала номер.
На другом конце возникает короткая пауза.
— Вы вышли?
— Сегодня.
— Где находитесь?
Я называю жилой комплекс.
— У вас проблемы?
Смотрю на полицейского, который заканчивает разговор с охранником.
— Пока только семейный скандал и перспектива получить запрет на встречи с сыном.
— Вы кого-нибудь ударили? — голос напрягается.
— Мужа. Один раз. Слабовато.
Павел выдыхает через нос. Не смеётся, но и не удивляется.
— Оставайтесь в холле. Приеду.
— Вы даже не спросите, почему ваша мать дала мне номер?
— Она редко делает это без причины.
Связь обрывается.
Я возвращаю телефон администратору и жду.
Павел появляется через сорок минут. Высокий мужчина в тёмном пальто входит через стеклянные двери, кивает охране и сразу замечает коробку у моих ног.
Рита говорила, что сын похож на её покойного мужа. От неё ему достался только взгляд — цепкий, неприятно внимательный. Он успевает рассмотреть мою куртку, пакет из колонии и царапины на запястье, оставшиеся после пальцев Андрея.
— Валерия Ильенко?
Я поднимаюсь.
— Павел Черкасов?
— Да.
Он не протягивает руку. Берёт коробку с машиной и спрашивает у полицейского, оформлялся ли материал. После короткого разговора фотографирует номер записи в журнале охраны.
— Вы адвокат? — интересуюсь я.
— Нет.
— Тогда зачем вам запись?
— Чтобы завтра ваш муж не дополнил её подробностями, которых сегодня никто не видел.
— Кем вы работаете?
Павел смотрит на меня, словно оценивает, стоит ли отвечать прямо в холле.
— Управление экономической безопасности.
Несколько секунд я молчу.
Сын Риты расследует финансовые преступления. При этом сама Рита сидит за экономическое дело. В семье Черкасовых уголовный кодекс, видимо, используют вместо семейного альбома.
— Интересно устроились, — говорю я.
— Что именно вас заинтересовало?
— Ваша работа и место жительства вашей матери в последние годы.
Лицо у Павла остаётся спокойным.
— Моя мать знает, кем я работаю. Я знаю, за что она осуждена. Остальное сегодня вам не поможет.
Ответ раздражает, но звучит честнее обещаний Андрея.
Павел отдаёт мне свой телефон.
— Запишите по минутам всё, что случилось в квартире.
— Сейчас?
— Ваш муж уже делает то же самое. Его версия будет выглядеть аккуратнее.
— Моего сына шесть лет учили бояться меня, а вы предлагаете оформить заметки, — взяв телефон, не могу не удержаться от ворчания.
— Предлагаю перестать дарить Андрею доказательства.
Я поднимаю голову.
— Вы даже не знаете его.
— Зато видел вас, акт охраны и полицейского. Для суда этого хватит, чтобы поставить неудобные вопросы.
Хочется послать его вместе с телефоном. Вместо этого открываю заметки и начинаю печатать.
Пальцы плохо попадают по буквам. Павел не торопит, стоит рядом и держит коробку. На его запястье дорогие часы, пальто сидит слишком хорошо для человека, который приехал спасать незнакомую бывшую заключённую из жалости.
Когда я заканчиваю, он забирает телефон.
— Поедем.
У входа стоит тёмно-серый Volvo, чистый и ухоженный. Сажусь на пассажирское сиденье. На панели лежит пропуск в ведомственный гараж, в подстаканнике стоит термокружка.
Павел кладёт подарок в багажник.
— Куда мы едем?
— В квартиру матери.
— А ваша?
Он заводит двигатель.
— Незнакомых женщин, которые в первый день на свободе бьют мужей, домой не вожу.
— Надо же, — фыркаю, — Один разумный человек на весь город.
— Стараюсь.
Машина трогается.
Через несколько кварталов Павел просит рассказать, что происходило наверху. Я начинаю с вопроса Миши и несколько раз сбиваюсь, доходя до спрятанных писем. Когда рассказываю, как сын отступил за спину Инги, горло сжимается. Приходится отвернуться к окну.
— Я только хотела поговорить с ним.
— Вы пытались надеть на него куртку после двух отказов.
— Его шесть лет обманывали.
— Для ребёнка вы появились сегодня. Он видит незнакомую женщину, обвиняющую его родителей и требующую куда-то поехать.
Я резко поворачиваюсь.
— Инга ему не мать.
— Для него мать.
— Она помогла посадить меня! — почти срываюсь на крик.
— Миша этого не знает.
Каждая его фраза логична, поэтому хочется открыть дверь и спрыгнуть с машины на ходу.
— Остановите.
Павел включает поворотник и перестраивается к обочине.
— Куда пойдёте?
Вопрос застаёт врасплох.
У меня нет квартиры. Нет работающего телефона. Денег хватит на пару ночей в дешёвой гостинице, если там согласятся принять наличные.
Ковалёву звонить нельзя. Андрей ждёт нового срыва. Других людей на свободе у меня не осталось.
Павел останавливает машину и смотрит перед собой.
— Можете выйти. Только сначала назовите адрес.
Я медленно убираю руку от дверной ручки.
— Езжайте.
Он возвращается в поток, не комментируя победу.
Дом Риты находится в спальном районе, где первые этажи заняты аптеками и продуктовыми магазинами. Подъезд старый, зато чистый. Возле двери висит объявление о замене труб, написанное красным маркером.
Квартира небольшая. Узкий коридор, старая мебель, на кухне выцветшие занавески. Всё аккуратно убрано, словно хозяйка собиралась вернуться вечером.
На холодильнике висит календарь. Месяц отмечен тот, в котором Риту арестовали.
Павел ставит коробку возле шкафа.
— Можете жить здесь, пока не решите вопрос с жильём. Еда есть в морозилке. Постельное бельё в верхнем ящике.
На полке я замечаю письма. Толстая пачка перевязана широкой резинкой. Конверты подписаны рукой Риты.
Павел прослеживает за моим взглядом.
— Она пишет часто.
— Вы храните всё?
— Если выбросить, узнает даже из колонии.
Он снимает пальто и вешает на крючок.
— В последнем письме шесть страниц про то, что я неправильно выбрал зимние ботинки.
Я касаюсь верхнего конверта пальцем.
Рита тоже сидит. Её сын читает письма и хранит каждое. Никто не объяснил Павлу, что ради душевного равновесия лучше забыть мать.
От этой простой разницы начинает ломить за грудиной. Я убираю руку и иду в ванную, пока Павел не заметил заслезившихся глаз.
После душа надеваю халат Риты. Он коротковат, зато от него нет запаха пыли и тюрьмы. На кухне Павел уже открыл ноутбук, слева от него стоит горячий чай и тарелка с бутербродами.
Я сажусь напротив.
— Чего вы хотите добиться? — спрашивает он.
— Вернуть сына.
— Что хочет Миша?
Чай оказывается слишком горячим. Я ставлю кружку.
— Он напуган.
— Вопрос был о его желании, — холодно поправляет мужчина.
— Ему девять. За него шесть лет решали другие.
— Сегодня он решил сам.
Пальцы сжимаются вокруг края стола.
— Вы специально говорите всё самое мерзкое?
— Говорю то, что скажет суд.
Он разворачивает ноутбук ко мне.
— Если хотите общаться с сыном, придётся действовать официально. Потребуется независимый психолог. Ещё понадобится подтверждение отправленных писем.
— Андрей их уничтожил, — качаю головой.
— В колонии должна сохраниться регистрация исходящей корреспонденции.
Я сразу вспоминаю журналы, подписи и даты.
— Должна.
— Значит, запросим.
Павел записывает что-то в блокнот.
— В квартиру мужа больше не ходит и не пытайтесь брать ребенка за руку, пока он сам не разрешит. С Андреем общайтесь письменно.
— Вы говорите так, словно я опасна.
— Сегодня ваш сын решил именно так.
Удар приходится туда, где всё ещё болит после встречи.
Я отвожу взгляд к пачке писем Риты.
— Он боялся меня.
— И будет бояться дальше, если продолжите вести себя так, — Павел не пытается смягчить ответ.
Я достаю из сумки тетрадь с выписками.
— Тогда посмотрим, почему меня не было рядом.
Кладу перед ним записи по платёжкам и показываю дату операции, проведённой через двенадцать дней после задержания. Павел перестаёт делать пометки. Пододвигает тетрадь, читает номер сертификата и просит повторить, где я взяла сведения.
Объясняю про материалы Ковалёва и комнату для юридической работы.
— Токен к этому моменту был изъят, — добавляю я.
Павел открывает несколько служебных баз через защищённое подключение, затем просит назвать банк. Пальцы двигаются быстро, взгляд становится жёстче.
— Что там? — спрашиваю я.
Он увеличивает строку на экране.
— Сертификат электронной подписи выдан через четыре дня после вашего задержания.
Я наклоняюсь ближе.
— Новый?
— Другой серийный номер.
— Значит, кто-то получил подпись на моё имя, пока я находилась в СИЗО.
— Похоже на это.
Сердце ускоряется. Впервые за годы рядом появляется человек, который увидел в дате проблему, вместо того чтобы объяснять банковской задержкой.
— Этого хватит для пересмотра?
— Самого сертификата мало. Нужны документы на выпуск и способ идентификации заявителя.
Павел закрывает окно.
— Андрею пока ничего не говорите.
— Почему?
— Если он связан с выпуском подписи, архив может исчезнуть.
На экране появляется уведомление. Павел читает сообщение и хмурится.
— Что случилось?
Он открывает вложение.
— Ваш бывший муж времени не теряет.
Я обхожу стол и встаю рядом. На экране заявление, поданное представителем Андрея. Название приходится прочитать дважды.
Об ограничении родительских прав Валерии Артёмовны Ильенко.
В приложениях указаны акт службы безопасности жилого комплекса и объяснение Инги. Следующим идёт заключение детского психолога.
— Они успели отвезти Мишу сегодня?
Павел смотрит на дату.
— Заключение оформлено вечером.
Я читаю текст, пока строчки не начинают расплываться. Психолог пишет, что ребёнок испытывает выраженный страх перед биологической матерью, опасается похищения и просит защитить привычную семью.
— Он не мог так сказать… Это просто невозможно!
— Формулировки специалиста.
Павел прокручивает ниже.
Там есть отдельный лист, написанный детской рукой. Буквы неровные, некоторые уходят вверх. Внизу стоит сегодняшнее число.
Я узнаю имя сына раньше, чем разбираю остальное.
Ладонь ложится на край стола, потому что колени перестают держать.
Миша написал:
«Я не хочу, чтобы Валерия Ильенко была моей мамой».

----------

Глава 7

Глава 7
Глава 7
Ты правда мне писала?
Я читаю фразу ещё раз.
«Я не хочу, чтобы Валерия Ильенко была моей мамой».
Буквы неровные. «Л» получилась слишком высокой, хвост у последней «й» уходит в сторону. На слове «мамой» ручка несколько раз зацепила бумагу, оставив тёмное пятно.
Я даже не знаю, так ли пишет мой сын.
В девять лет у него появился почерк, которого я никогда раньше не видела. Он научился соединять буквы, пока я строчила ему письма печатными, чтобы однажды Миша смог прочитать их сам.
— Это мог написать взрослый.
Я увеличиваю фотографию листа двумя пальцами. Изображение расплывается, становится видно текстуру бумаги.
Павел остаётся рядом со столом. Он читает документ поверх моего плеча, не пытаясь забрать ноутбук.
— Всю страницу взрослый вряд ли писал.
— Значит ему продиктовали, — прихожу к выводу.
— Формулировку могли подсказать.
Я поворачиваюсь к нему.
— Могли?
— Скорее всего, подсказали, — говорит твердо, не отводя глаз,—    Дети редко сами называют мать полным именем.
Воздуха в кухне хватает, однако я никак не могу сделать нормальный вдох. Слова Миши стоят перед глазами, жирные и чужие. Хочется найти в них ошибку, которая отменит весь лист: неправильную дату или же поддельную подпись.
Внизу нарисована маленькая галочка. Миша всегда ставил такие на рисунках возле вещей, которые ему нравились. Я научила его, когда мы выбирали игрушки в каталоге.
Значит, подчерк никто не подделывал.
Я резко отодвигаю стул и иду в коридор.
— Куда вы собрались? — следит за мной взглядом Павел.
— К сыну.
Брюки после душа я снова надела свои, куртка висит возле двери. Натягиваю её поверх халата Риты, понимая, что выгляжу безумно. Сейчас это беспокоит меньше всего.
Павел не становится перед дверью. Он открывает папку на телефоне и кладёт аппарат на тумбочку экраном вверх.
На нём моё объяснение, составленное полицейским.
— Поезжайте, — спокойно предлагает, — Тогда утру появится ещё один акт охраны, и ваш муж с радостью приложит его к заявлению.
Я застёгиваю куртку не на ту кнопку и дёргаю ткань сильнее.
— Он заставил ребёнка написать, что я ему не нужна.
— Вы пока не знаете, как проходила беседа с психологом.
— Мальчик вечером увидел меня впервые за шесть лет, — чеканю яростно, —    Через час ему дали бумагу и попросили отказаться от матери. Мне достаточно этой информации.
Павел берёт ключи от машины, лежащие рядом с телефоном.
— Отвезти?
Я смотрю на него, ожидая насмешки. Лицо у него серьёзное.
— Вы прекрасно понимаете, чем всё закончится.
— Понимаю. Поэтому предлагаю доехать быстрее.
Рука остаётся на дверной ручке. От его спокойствия хочется разбить что-нибудь ещё, желательно дорогое и принадлежащее лично ему. Например, его машину.
— У вас вместо сердца должностная инструкция, — говорю, тяжело дыша.
— Сегодня инструкция полезнее.
— Моему сыну девять лет. Его заставили написать, что он меня не хочет.
Павел убирает ключи в карман и опирается плечом о стену.
— Хотите услышать, что Миша писал под угрозой? Я этого подтвердить не могу.
— Вы верите, что он меня боится?
Вопрос выходит тише. Злость ещё держит спину, хотя ответ уже страшно услышать.
Павел рассматривает меня несколько секунд.
— Сейчас боится.
Я отпускаю ручку.
До стула два шага. Первый делаю нормально, на втором промахиваюсь мимо сиденья и ударяюсь бедром о край. Приходится схватиться за стол, чтобы не оказаться на полу.
Павел двигает стул ближе. Его рука мелькает возле моего локтя, но касаться меня он не решается.
— Вы увидели сына и сразу сказали, что его отец преступник, — продолжает он, когда я сажусь, — Потом толкнули женщину, которую Миша называет мамой. Следом попытались увести его из дома.
— Спасибо за пересказ. Особенно хорошо звучит, когда пропускаешь шесть лет подставы.
— Суд тоже пропустит. Там будут разбирать конкретную встречу.
Я гляжу на него снизу вверх.
— Значит, они украли у меня ребёнка, а я теперь обязана вежливо записаться к собственному сыну?
— Да.
Он отвечает сразу, даже не пытаясь подобрать мягкую формулировку.
— Пока Миша сам не разрешит подойти ближе.
Куртка душит возле горла. Я расстёгиваю верхнюю кнопку и замечаю, что остальные тоже    застёгнуты криво.
Прямо как моя жизнь.. Стоило выйти из колонии, и всё сразу оказалось застёгнуто через одно место.
— Андрей добьётся лишения прав?
— У него есть судимость матери, вчерашний конфликт и заключение психолога. Шансы на временное ограничение хорошие.
— Моя судимость появилась благодаря ему.
— Это придётся доказать отдельно. Семейный суд не станет ждать пересмотра уголовного дела.
Павел возвращается к столу, открывает список контактов и ищет номер.
— Есть юрист, которая занимается семейными спорами. Консультация платная.
— Денег у меня немного.
— Счёт сохраню. Вернёте, когда появится доход.
Прищурившись напоминаю ему:
— Я не просила оплачивать.
— Тогда можете провести сегодняшнюю ночь за изучением процессуального кодекса, — он поднимает взгляд от телефона, — К утру вы освоите оглавление.
Я стягиваю куртку и бросаю на спинку стула.
— Звоните своему дорогому юристу.
— Она просто дорогая. Моей пока не стала.
Первый раз за вечер мне хочется усмехнуться. Получается плохо, губы снова начинают дрожать, поэтому я отворачиваюсь к окну.
Павел выходит в комнату и звонит оттуда. Говорит коротко, называя фамилию Андрея и номер суда. Через десять минут возвращается с ноутбуком и ставит его перед собой.
На экране появляется женщина лет сорока с тёмными волосами, собранными на затылке. На ней белая рубашка, позади виден стеллаж с папками.
— Софья Андреевна Брагина, — представляется она, — Павел рассказал общую ситуацию. Теперь мне нужны факты без оценок.
— Оценки у меня хорошие.
— Оставьте их для бывшего мужа, — она    цокоает, —    Судьи юмор в возражениях редко ценят.
Павел садится сбоку, открыв заметки в телефоне.
Я начинаю рассказывать. Про УДО, ключи и встречу с Мишей. На моменте с письмами Софья Андреевна останавливает меня и просит назвать точное количество отправлений.
— Больше сотни. Я писала каждую неделю, иногда пропускала из-за карантина или этапа.
— Сохранились квитанции?
— В колонии ведут журнал исходящей корреспонденции.
Юрист делает пометку.
— Завтра направим адвокатский запрос и отдельное ходатайство в суд. Нужны сведения за весь срок, с адресами получателей.
Я киваю.
— Письма уничтожили. Инга сама сказала.
— Запись разговора есть?
— Нет.
Софья Андреевна поднимает на меня взгляд.
— Дальше всё общение с Андреем ведёте письменно. Телефонные разговоры записываете после предупреждения собеседника.
— Он не станет писать правду.
— Нам достаточно противоречий.
Она переходит к психологическому заключению. Спрашивает, знакома ли я со специалистом, сколько продолжалась беседа с Мишей и присутствовали ли родители.
Ответов у меня нет.
— Потребуем независимую экспертизу, — говорит она, — Также заявим о контролируемых встречах с участием детского психолога.
— Меня будут пускать к сыну под наблюдением?
— После вчерашней сцены свободное общение суд вряд ли разрешит.
Я смотрю на Павла. Он продолжает печатать, будто тема касается очередного протокола.
— Я его мать. Встреча под наблюдением звучит как посещение режимного объекта.
— Вы шесть лет находились в колонии, ребёнок рос в другой семье, — спокойно отвечает Софья Андреевна, — Миша напуган. Согласие на сопровождение покажет, что вы учитываете его состояние.
— Я учитываю. Поэтому пока ещё сижу здесь.
Павел перестаёт печатать.
— Это тоже можно внести в возражения?
Юрист смотрит на него поверх очков.
— Только если хотите, чтобы я увеличила счёт.
Он снова опускает глаза к телефону.
Софья Андреевна объясняет, какие документы нужны. Свидетельство о рождении Миши, бумаги об УДО и копия приговора. Ещё потребуется характеристика из колонии и подтверждение трудоустройства, когда я его найду.
Слово «трудоустройство» звучит почти издевательски. Сегодня утром у меня были пакет вещей и адрес квартиры, куда я собиралась вернуться. Теперь к ним добавились иск о родительских правах и необходимость срочно доказать, что бывшая заключённая способна обеспечить ребёнку достойные условия.
— Когда я смогу увидеть сына? — спрашиваю я.
Женщина снимает очки и кладёт их перед собой.
— Можно предложить добровольную встречу уже сейчас. Через психолога. При отказе Андрея подадим заявление об определении порядка общения и попросим временный порядок на период процесса.
— Сколько это займёт?
Она делает паузу.
— Несколько недель. Возможно, дольше.
Пальцы сами находят шов на халате и начинают теребить нитку.
Миша живёт в двадцати минутах езды. У него есть телефон, школа и кровать, которую я никогда не видела. Встречаться с ним мне позволят через несколько недель, если люди с папками решат, что я достаточно спокойно люблю собственного сына.
— Подготавливайте всё, — соглашаюсь, скрепя сердцем, — Я соглашусь на психолога.
Слова царапают горло. Всё равно произношу их отчётливо.
Софья Андреевна кивает.
— Павел утром привезёт вам доверенность и возражение на подпись.
Экран гаснет после прощания.
Несколько секунд на кухне слышно только старое гудение холодильника.
— Она всегда такая приятная? — спрашиваю я.
Павел закрывает ноутбук.
— Сегодня старалась.
— Боюсь представить обычный режим.
Он собирает со стола бумаги.
— Ложитесь спать. Утром придётся много подписывать.
Я смотрю на пачку писем Риты, перевязанную резинкой. Рядом лежит рабочее удостоверение Павла, которое он вынул вместе с документами. На обложке видна эмблема ведомства.
Мужчина расследует экономические преступления. Его мать отбывает срок за финансовые махинации и пишет ему про неправильные ботинки. Он хранит каждое письмо.
Странная семья.
Ещё страннее, что Рита доверила меня человеку, который ежедневно выслушивает рассказы про подставы и чужие подписи. Возможно, Павел давно научился определять, где заканчивается правда и начинается попытка уменьшить срок. Осталось понять, к какой категории он отнёс меня.
— Спрашивайте, — говорит он, заметив мой взгляд.
— Вопрос пока недостаточно… — поджимаю губу, чтобы подобрать слово, —    …вежливый.
— Можете не улучшать. Я слышал разные формулировки.
— Через пару дней. Сейчас у меня лимит на мужчин, которые портят настроение.
Павел надевает пальто. Хорошая ткань, аккуратная строчка на воротнике. Его машина стоит дороже квартиры Риты после старого ремонта, а домой он меня всё равно не повёз.
Разумно. После первого знакомства я ударила мужа и почти получила новый протокол. Чужую женщину с такой анкетой лучше держать возле мебели, которую не жалко.
— Дверь запирается на два оборота, — сообщает Павел из коридора, — Запасные ключи на тумбочке.
— Можете не беспокоиться. С элитными замками сегодня уже справилась.
Он задерживается возле двери.
— Валерия.
— М?
— К Андрею ночью не ездите.
— Вы мне не доверяете?
— Мать попросила помочь. Про доверие в первый же день она ничего не писала.
Дверь закрывается.
Я возвращаюсь на кухню и снова открываю фотографию заключения. Фраза Миши никуда не исчезла.
Удаляю файл с экрана, и выключаю ноутбук, чтобы не включить снова через минуту.
Спать ложусь в комнате Риты.
Её подушка пахнет пылью и стиральным порошком. На стене висит фотография Павла лет в пятнадцать: худой подросток в слишком большой куртке стоит рядом с матерью, которая обнимает его за шею. Рита смеётся, Павел терпит съёмку с выражением человека, заранее готового подать жалобу фотографу.
Я отворачиваю рамку к стене.
Сегодня чужая мать мне завидовать не будет.
Утром Павел приезжает в половине девятого.
Я слышу сигнал машины во дворе, хотя он не звонит и не пишет. Смотрю из окна. Тёмно-серый Volvo останавливается возле подъезда, Павел выходит с бумажным пакетом и тонкой папкой.
На нём тёмный костюм, пальто переброшено через руку. Вид у человека, который через час будет задавать кому-то неприятные вопросы в официальном кабинете.
В пакете оказывается кофе и две булочки.
— Рита в морозилке оставила еду, — напоминаю я, впуская его.
— Проверил дату. Даже моя должность не даёт иммунитета от такого риска.
Он ставит на стол папку, затем протягивает мне смартфон.
Модель хорошая, хотя на задней панели есть небольшая царапина. Внутри уже установлена новая сим-карта, номер записан на листке.
— Запасной телефон. Пользуйтесь.
— Сколько должна?
— Вернёте аппарат целым.
Я взвешиваю его в ладони.
— Если снова ударю мужа, экран может пострадать.
Павел забирает смартфон, снимает чехол и возвращает.
— Чехол дорогой.
— Правильные приоритеты.
Пока я пью кофе, он раскладывает документы. Возражение занимает шесть страниц. Там описаны мои письма, принудительное отсутствие и внезапность психологической беседы с ребёнком. Отдельным пунктом стоит просьба назначить независимое обследование.
Читаю медленно. На фразе «истица заинтересована в постепенном восстановлении эмоциональной связи» задерживаюсь.
Истица.
Мать теперь называется истицей. Отца — ответчиком. Миша помещается в формулировку «несовершеннолетний».
Бумаги умеют уменьшать людей до одного слова.
Я подписываю.
Павел фотографирует страницы и отправляет Софье Андреевне. Потом помогает составить заявление в колонию о выдаче выписки из журнала корреспонденции.
— Укажите примерные даты.
— Все шесть лет.
— Тогда хотя бы начало и конец периода.
Я диктую день первого письма и дату последней открытки. Вспоминать не приходится. Эти числа я знаю лучше собственных праздников.
Павел уезжает на работу, оставив ноутбук. Ближе к полудню звонит Софья Андреевна и просит подтвердить подачу документов кодом из сообщения.
К вечеру следующего дня приходит ответ из колонии.
Электронная выписка заверена подписью начальника отдела. В таблице сто четырнадцать строк.
Я просматриваю их одну за другой.
Дата. Адрес. Фамилия получателя. Вес конверта.
На пятилетие Миши письмо весило двадцать семь граммов. Внутри лежала открытка с динозавром, которого Рита назвала беременной ящерицей. Я рисовала его после ночной смены, заклеив проколотый палец пластырем, чтобы кровь не попала на бумагу.
На первое сентября конверт получился тяжелее. Я вложила закладку, вышитую в цехе синими нитками. На ней криво стояла буква «М», потому что в последний момент погас свет.
Оба письма вручены по домашнему адресу.
Я провожу пальцем по строкам, хотя экран не чувствует прикосновения.
Миша мог получить сто четырнадцать подтверждений, что мать его помнит. До него не дошло ни одного.
Телефон звонит около одиннадцати вечера.
Номер незнакомый.
Павел предупреждал, что Андрей может позвонить, поэтому я включаю запись и отвечаю после четвёртого сигнала.
— Слушаю.
В трубке тихо. Слышно только дыхание и слабый шорох ткани.
— Кто это?
Человек на другом конце молчит ещё несколько секунд.
— Это Валерия?
Я узнаю голос сразу.
Сажусь прямо на кухонный пол, зацепившись плечом за ручку шкафа. Боль приходит позже, когда колени уже прижаты к груди.
— Да, Миш. Это я.
Он шмыгает носом.
— Ты правда писала мне письма?
Я закрываю рот ладонью. Ответ готов, однако горло сводит так сильно, что первые секунды получается только дышать.
— Каждую неделю, — говорю, справившись с голосом, — Иногда чаще. У меня есть выписка со всеми датами.
Миша молчит.
Где-то рядом с ним работает телевизор. Потом звук становится тише, словно сын прикрывает телефон ладонью.
— Тогда почему мама сказала, что ты про меня забыла?
Пальцы впиваются в край халата.
Можно рассказать ему про Ингу. Про женщину, которая читала чужие письма и выбрасывала их. Сказать, что его отец лгал каждый день.
Он девятилетний мальчик, тайком позвонивший женщине, которой вчера боялся. Ему сейчас нужна правда, которую он сможет выдержать.
— Я не знаю, почему Инга так сказала, — отвечаю я, — Могу показать тебе письма и записи отправлений. Ты сам посмотришь.
В коридоре на его стороне раздаются шаги.
Миша начинает говорить быстрее:
— Не звони мне. Папа проверяет телефон.
— Я поняла. Сама звонить не стану.
— И сообщения не пиши.
— Хорошо.
Шаги приближаются. Слышно, как открывается дверь в соседней комнате.
— Миш, где ты? — доносится голос Инги.
Сын почти перестаёт дышать.
— Мне надо идти, — шепчет он.
Я прижимаю телефон к уху сильнее.
— Я рядом. Когда сможешь, позвони.
Он молчит секунду, затем добавляет совсем тихо:
— Я сегодня искал в папином кабинете.
— Что искал?
В трубке скрипит дверная ручка.
— Я нашёл одно твоё письмо, — торопливо произносит Миша, — Папа спрятал его в сейфе.
Связь обрывается.
— Ты должна была вернуться завтра, Ева, — муж вальяжно выходит из ванной и даже не пытается прикрыться.
На моей подушке сидит полуголая девица, а у ног моей кошки валяются красные стринги, которые она вытащила из спальни.
— Прости, что сорвала встречу с любовницей, — шепчу я.
Восемь лет я жила по правилам мужа. Носила платья, которые он одобрял. Бросила работу, которую любила. Училась угадывать его желания раньше собственных.
— Успокойся, — приказывает муж, подходя ближе, — Ты моя жена. Перебесишься и останешься.
Тело послушно замирает. Так происходит всегда, когда он говорит этим голосом.
Только в эту ночь я впервые смотрю ему в глаза и произношу:
— Я больше не твоя паинька!
Вместе с кошкой я забираю деньги из его сейфа и исчезаю.
Два года спустя он находит меня на моём тридцатилетии — рыжую, дерзкую и счастливую без него.
Один его взгляд возвращает старый страх. Мне снова хочется поправить платье и спросить, доволен ли он мной.
Но вместо этого я с улыбкой произношу:
— Простите, мы знакомы?
ЧИТАТЬ

----------

Глава 8

Глава 8
Глава 8
Письмо из сейфа
Связь обрывается, и я ещё несколько секунд держу телефон у уха, слушая короткие гудки.
На кухне горит одна лампа над столом. В окне отражается женщина в чужом халате, сидящая на полу возле шкафа. Колени прижаты к груди, ступни уже затекли, зато подняться я не могу. Стоит пошевелиться, и последняя фраза Миши станет настоящей.
Он нашёл моё письмо в сейфе Андрея. Пять лет муж хранил конверт, который якобы причинил сыну такой вред, что всю корреспонденцию пришлось уничтожить. Под замком лежало доказательство моей любви, пока Мишу убеждали, что мать забыла его и занялась собственной жизнью.
Телефон горячит ладонь. Я открываю список вызовов, нажимаю на номер и сразу отменяю звонок.
Миша просил не звонить самой.
Прошло меньше минуты, а я чуть не нарушила первое обещание, данное взрослому сыну. Прекрасное начало восстановления доверия. Я кладу телефон экраном вниз, однако через минуту переворачиваю обратно, проверяя сообщения. Экран остаётся пустым.
До утра сижу на кухне. Иногда встаю, чтобы налить воды, однако стакан остаётся нетронутым. В голове снова звучит детский шёпот: «Я нашёл одно твоё письмо».
Какое именно письмо он нашёл?
На пятый день рождения я отправляла открытку с воздушными шарами. На шестой рисовала динозавра. В семь вложила закладку с буквой «М». Письмо к восьмилетию получилось коротким, потому что после смены распухли пальцы и ручку пришлось держать двумя руками.
Может, Андрей сохранил первое, а может, последнее.
Хуже всего другое: муж мог читать их сам.
Вскрывать конверты, видеть обращение «мой хороший», потом садиться напротив Миши за ужином и говорить, что мать больше не пишет. Для такого требуется особая выдержка. У Андрея она всегда появлялась рядом с чужой болью.
В половине седьмого телефон коротко вибрирует.
На экране открывается уведомление из школьного сервиса, который Павел установил вместе с другими приложениями. Пользователь с именем «Михаил Ильенко, 3Б» прислал запрос на добавление в контакты.
Я нажимаю так быстро, что промахиваюсь и открываю расписание какой-то музыкальной школы. Возвращаюсь, принимаю запрос.
Сообщение появляется сразу.
«Ты тут?»
Пальцы зависают над клавиатурой. Хочется написать «сыночек», «мой маленький», «я ждала». Любое из этих слов может напугать его, поэтому отвечаю:
«Тут».
Несколько секунд возле имени прыгают три точки.
«Я не мог говорить. Инга зашла».
«Она увидела телефон?»
«Нет. Я спрятал под подушку».
Я прижимаю ладонь ко рту. В три года Миша прятал под подушкой печенье и был уверен, что крошки исчезают вместе с уликами. Теперь он прячет телефон, потому что хочет поговорить со мной.
«Тебя не ругали?»
«Пока нет».
Следующее сообщение приходит после паузы.
«В письме был динозавр».
Я закрываю глаза, сразу узнав то самое письмо.
В цехе тогда сломалась игла, и мастер задержала нас после смены. Я вернулась в отряд поздно, села у окна и рисовала зелёного динозавра огрызком карандаша. Голова получилась огромной, лапы короткими. Рита посмотрела и сказала, что животное требует срочной медицинской помощи.
«Это письмо на твой шестой день рождения», — печатаю я.
«Ты помнишь?»
«Я помню все твои дни рождения».
Точки появляются и исчезают. Миша долго ничего не отправляет.
Потом приходит фотография.
На экране лежит раскрытый лист. Бумага пожелтела возле сгиба, в углу виден мой кривой динозавр, обведённый зелёным карандашом. На животе у него тёмное пятно. Я сразу вспоминаю пластырь, отклеившийся от проколотого пальца. Капля крови попала на рисунок, и я превратила её в пуговицу на выдуманном жилете.
Миша снял именно это место крупно.
«Почему у него кнопка?»
Я улыбаюсь, хотя щёки уже мокрые.
«Потому что твоя мама плохо рисовала и хорошо выкручивалась».
Он отвечает почти сразу:
«Сейчас тоже плохо рисуешь?»
«Уверена, талант только окреп».
В сообщении появляется смеющийся смайлик. Первый, который сын отправил мне сам.
Я касаюсь его пальцем. Обычная жёлтая рожица выглядит глупостью, но от неё становится больнее дышать, потому что Миша смеялся над моей шуткой, сидя в комнате, где вчера прятался от меня.
«Я прочитал начало», — пишет он.
«Что там?»
Ответ набирается долго.
«Что я говорил „потеляю“ и „сыльник“».
Я тихо смеюсь. Горло тут же сводит, смех превращается в кашель.
«Сырник. Ты сердился, когда я исправляла».
«Я правда так говорил?»
«Да. Ещё обещал, что никогда меня не „потеляешь“. Я запомнила».
Три точки скачут почти минуту.
«Ты меня помнишь маленьким?»
Я смотрю на вопрос, перечитывая его до тех пор, пока буквы не начинают двоиться.
«Очень хорошо».
«А сейчас?»
Вот тут нельзя соврать. Он услышал достаточно чужой лжи.
«Сейчас я тебя почти не знаю. Хочу узнать, если ты разрешишь».
Ответа долго нет.
Я успеваю пожалеть о каждом слове. Можно было написать мягче. Можно было убрать «почти». Можно было снова изобразить идеальную мать, которая угадывает любимую игру сына по направлению ветра.
Наконец приходит:
«Я люблю футбол. И макароны с сыром».
Я опускаю голову на колени. Плечи дёргаются один раз, затем ещё. Плачу тихо, чтобы никто не услышал, хотя в квартире кроме меня никого нет.
Он рассказал две вещи о себе.
Футбол и макароны с сыром.
У других матерей такие сведения живут в голове рядом со списком покупок. Мне сын выдаёт их осторожно, проверяя, что я сделаю с этой маленькой частью его жизни.
«Запомнила», — пишу я, — «Какую команду любишь?»
«Зенит. Папа за Спартак и бесится».
«У тебя бойкий характер».
«Почему?»
«Выбрать другую команду в доме Андрея — смелый поступок».
Снова появляется смеющаяся рожица.
Потом Миша присылает:
«В конце написано, что ты придёшь, даже если я стану большим».
Вспоминаю последнюю строчку. Тогда до его совершеннолетия оставалась целая жизнь; мне ещё хватало времени вернуться и выполнить обещание.
«Я пришла», — отвечаю я.
«Я уже большой».
«Вижу».
«Ты расстроилась?»
Я провожу пальцем по фотографии письма.
«Из-за того, что ты вырос? Да. Я пропустила слишком много. На тебя я не сержусь».
Сообщение остаётся прочитанным. Миша молчит.
Через минуту пишет:
«Ты хочешь забрать письмо?»
Вот оно. Доказательство, которое могло бы разбить версию Андрея. На конверте штемпель, внутри мой почерк. Если Миша отдаст его Софье, суд увидит, что письма существовали и отец хранил хотя бы одно.
Я представляю, как сын лезет в сейф снова. Андрей входит в кабинет. Находит конверт в его руках. Задаёт вопросы своим спокойным голосом, после которого Миша наверняка начнёт оправдываться.
Пальцы сами набирают: «Положи обратно».
Я перечитываю и отправляю.
«Почему? Это докозательство».
Ошибку в слове он не исправляет.
«Потому что папа может наказать тебя. Мне важнее, чтобы ты был в безопасности».
«Ты же хочешь доказать».
«Хочу».
«Тогда заберу».
«Нет, Миш. Оставь там».
Долго нет ответа. Потом появляется короткое:
«Ладно».
Я прижимаю телефон к груди. Вчера он боялся меня. Сегодня согласился выполнить просьбу, хотя до конца не понимает, зачем я отказываюсь от письма.
«Спасибо, что рассказал», — пишу я.
«Ты правда не просишь его взять?»
«Правда».
«Даже сфоткать всё?»
Сердце делает тяжёлый толчок.
«Там есть другие письма?»
«Много. Резинкой связанные».
Перед глазами возникает пачка конвертов, перевязанная широкой резинкой, как письма Риты на кухонной полке.
Андрей сохранил их.
«Ничего больше не трогай», — отвечаю я,— «Пожалуйста».
«Ну океей».
Следом приходит сообщение, от которого пальцы на телефоне сжимаются.
«Ты всегда меня защищала?»
Я вспоминаю суд, где Миша цеплялся за мою ногу. Вспоминаю фотографию, за которую получила рассечённую губу. Все ночи, когда писала ему, сидя под тусклой лампой.
«Старалась. Иногда у меня плохо получалось».
«Вчера плохо».
Я вытираю мокрую щёку рукавом халата.
«Очень плохо. Прости меня».
«Я испугался».
«Я поняла».
«Ты больше не будешь хватать меня?»
Боль приходит резко. Вчера я оправдывала себя тем, что лишь взяла сына за руку. Для него этот жест остался хватанием.
«Не буду. Подойду, только когда ты сам разрешишь».
Он читает и ничего не пишет почти пять минут.
«Я пойду завтракать».
«Иди. Приятного аппетита)».
«Пока, Валерия».
Имя всё ещё режет, хотя сегодня я благодарна даже ему.
«Пока, Миш».
После его выхода из сети я сохраняю фотографию письма в отдельную папку и отправляю копию Софье Андреевне. Сама переписку не удаляю. Если Андрей найдёт её у Миши, поздно будет думать о правильной конспирации. Мой сын унаследовал от отца доступ к сейфу, от меня — привычку лезть туда, куда взрослые запретили.
Павел приезжает около десяти. Я открываю дверь до второго звонка.
Он оглядывает халат Риты, мои опухшие глаза и телефон в руке.
— Спали?
— Минут сорок, — заглушаю слова зевком и продолжаю, —    Очень качественно, почти сновидение увидела.
Павел проходит внутрь и ставит на стол два стакана кофе. Сегодня на нём тёмно-синий костюм, пальто остаётся на сгибе локтя. Выглядит так, словно собирается допрашивать совет директоров, а попал к женщине с динозавром в телефоне.
Я показываю переписку.
На фразе «я люблю футбол» Павел задерживается чуть дольше. Потом листает дальше, читая молча.
— Он нашёл пачку писем, — говорю я, — Я велела ничего не брать.
— Правильно.
— Хоть раз похвалите с выражением лица, по которому это можно определить.
Он поднимает глаза.
— Вы не попросили ребёнка похитить документы из сейфа. Для первого дня нашего знакомства прогресс значительный.
— Вот теперь чувствую поддержку.
Павел пересылает себе фотографию конверта.
— Использовать переписку в суде пока нельзя. Андрей узнает способ связи и заберёт у Миши доступ.
— Понимаю.
— Не звоните сами.
— Тоже понимаю.
— И не просите сына искать что-либо ещё.
Я отодвигаю кофе.
— Вы решили повторить всё трижды, чтобы сохранить традиции государственных органов?
— Решил проверить, понимаете ли вы разницу между материнским разговором и вовлечением ребёнка в сбор доказательств.
Злость поднимается быстро, но сегодня у неё нет привычной силы.
— Я попросила его положить письмо обратно.
— Поэтому сейчас и разговариваем спокойно.
Павел открывает ноутбук. В почте уже есть ответ Софьи Андреевны: Андрей предварительно согласился на встречу с независимым психологом через два дня.
Я читаю условия.
Встреча продлится сорок минут, и специалист всё это время останется в комнате. Уголовное дело обсуждать запрещено; подарки тоже под запретом. Прикоснуться к Мише я смогу лишь по его инициативе.
На последнем пункте задерживаюсь.
— Даже руку протянуть нельзя?
— Можно спросить разрешения.
— Я должна получить устное согласие, чтобы прикоснуться к сыну?
Павел садится напротив.
— После вчерашнего он прямо написал, что боится похищения.
— Сегодня он сам мне позвонил.
— Для суда этот факт пока неизвестен.
Я перечитываю условие ещё раз. Представляю Мишу в кабинете психолога. Между нами стол, рядом чужая женщина с блокнотом. Я должна сидеть спокойно, когда каждая часть тела будет требовать обнять сына и проверить, настоящий ли он.
— Подписывайте, — указывает на документы Павел, — Андрей рассчитывает, что вы откажетесь.
Я беру ручку.
— Запрет на подарки придумала Инга?
— Психолог.
— Тогда у неё есть шанс подружиться с Ингой, — ворчу под нос.
Подпись выходит ровной. Первое обещание Мише я уже дала: подойду, когда разрешит. Если понадобится сидеть сорок минут на собственных руках, справлюсь.
Павел убирает согласие в папку.
— Софья запросит журнал корреспонденции и вызовет специалиста, который беседовал с ребёнком вчера.
Я смотрю на часы.
Миша сейчас, наверное, в школе. Сидит за партой, пишет той самой рукой, которой вывел отказ от матери. Может, украдкой проверяет школьный аккаунт.
— Он любит макароны с сыром, — зачем то делюсь я.
Павел закрывает папку.
— Кто?
— Миша. И «Зенит».
— Ценная информация.
— Для меня да.
Он смотрит на меня внимательнее, затем кивает.
— Тогда запишите. Потом появятся другие детали.
Я открываю заметки в телефоне и создаю файл с именем сына.
«Футбол и „Зенит“. Макароны с сыром».
Павел собирается уходить, когда на экране всплывает новое сообщение.
Миша снова в сети.
«Я положил письмо обратно».
Я показываю Павлу.
— Ответьте, что поняли.
Печатаю: «Хорошо. Спасибо».
Через несколько секунд сын пишет:
«Там правда много».
«Я верю тебе».
«Папа хранил».
«Похоже».
«Зачем?»
Нахмурившись, смотрю на Павла. Он качает головой, предупреждая, чтобы я не строила предположений.
«Не знаю. Спрошу у него сама».
Миша отправляет фотографию внутренней части сейфа. Снимок смазанный, сделан издалека. Видны конверты и край чёрной папки, но надпись прочитать невозможно.
Я сразу отвечаю:
«Больше не подходи к сейфу».
Он читает. Три точки появляются, затем исчезают.
«Я уже всё».
Мне не нравится эта фраза.
«Что значит всё?»
Ответ не приходит.
Через минуту пользователь выходит из сети.
Павел забирает у меня телефон и увеличивает фотографию.
— Снимок сделан сегодня?
— Наверное, — расстеряно отвечаю я. Внутри растет непонятная тревога.
— Вы просили его фотографировать?
— Вы же читали переписку. Нет.
— Спрашиваю, потому что через час Андрей скажет другое.
Я выхватываю телефон.
— Миша сам решил. Я остановила его.
— Сохраните переписку вместе с временем отправки.
Он делает резервную копию, затем уезжает, пообещав связаться с Софьей.
До вечера сообщений больше нет.
Я несколько раз открываю школьный сервис. Возле имени Миши горит серый кружок. Пишу: «Всё хорошо?» — и стираю, помня его просьбу не связываться первой.
В шесть часов звонит неизвестный номер.
Я включаю запись, прежде чем ответить.
— Валерия Артёмовна? — спрашивает мужской голос, — Это классный руководитель Михаила. Андрей Викторович попросил сообщить, что ребёнок сегодня ушёл со школы раньше по семейным обстоятельствам.
— С ним всё в порядке?
— Насколько мне известно, да.
Связь заканчивается.
Через пять минут звонит телефон Миши.
Я отвечаю сразу.
— Миш?
— Это Андрей.
Голос мужа тихий. Значит, сын рядом и слышит.
— Позови его.
— Ты уже достаточно с ним поговорила.
Я встаю из-за стола. Стул отъезжает и ударяется о стену.
— Я не звонила ему первой.
— Ты дала ему указания проникнуть в мой сейф.
— Открой переписку и прочитай. Если сохранил способность различать буквы.
Андрей выдыхает.
— В его рюкзаке нашли письмо, вынесенное из кабинета. Миша утверждает, что сделал это ради тебя.
— Я просила положить письмо обратно.
На заднем плане раздаётся голос сына:
— Она правда сказала вернуть!
Андрей отходит, шаги становятся глуше.
— Иди в комнату.
— Я сам взял!
— Миша, сейчас же.
Сын отвечает громче:
— Ты сказал, что она не писала! А там письмо!
У меня немеют пальцы. Я прижимаю телефон к уху обеими руками, стараясь услышать каждое слово.
— Позволь мне поговорить с ним, — требую я.
— После того, как ты втянула ребёнка в кражу?
— Он взял письмо, адресованное ему.
— Ага, — в голосе мужа нескрываемый яд, — Из закрытого сейфа.
— Где ты держал его пять лет, пока рассказывал сыну, что мать забыла.
Андрей молчит. На заднем плане хлопает дверь.
— Встречи через два дня не будет, — сообщает он, — Я передам Софье официальный отказ. Психолог подтвердит ухудшение состояния Миши после контакта с тобой.
— Ты испугался письма сильнее, чем состояния сына.
— Я защищаю его от женщины, которая за сутки научила ребёнка лгать и воровать.
В комнате что-то падает.
Миша кричит так громко, что голос пробивается сквозь закрытую дверь:
— Она меня не просила! Она сказала положить обратно!
Андрей отходит ещё дальше. Видимо, закрывает вторую дверь.
— Телефон у него забран, — продолжает он, — Доступ к школьному аккаунту тоже будет закрыт.
— Ты опять отрежешь его от меня? — неверяще выдыхаю в трубку.
— Он успокоится.
— Ты уже один раз его «успокоил». Пять лет он жил с мыслью, что мать перестала писать.
Голос Андрея становится жёстче.
— Письмо уничтожено. Остальные завтра тоже исчезнут. Никакого сейфа ты больше не найдёшь.
Издалека доносится удар кулаком по двери.
Потом Миша кричит:
— Там написано, что она меня любит!
У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за стол, продолжая держать телефон.
Андрей отключается.
Несколько секунд в кухне стоит тишина. Потом экран вибрирует.
Приходит сообщение, отправленное Мишей ещё днём. Видимо, школьный сервис задержал загрузку фотографии.
Я открываю снимок.
Сейф снят ближе и гораздо чётче. Слева лежат перевязанные письма. На верхнем конверте видно моё имя и тюремный штамп.
Справа стоит тёмная папка.
На белой наклейке напечатано:
«Электронная подпись. Ильенко В. А.»

----------

Глава 9

Глава 9
Глава 9
Сто четырнадцать писем
В девять утра Софья Андреевна сообщает, что встречи не будет.
Я стою перед открытым холодильником Риты и смотрю на кусок сыра, который Павел привёз вчера. Желудок пустой, но от одной мысли о еде становится тяжело.
— Андрей отозвал согласие, — продолжает Софья. — Его представитель направил заключение психолога об ухудшении состояния ребёнка.
Я закрываю холодильник бедром.
— Того самого психолога, который за час помог Мише отказаться от матери?
— Формулировка мягче. Они указывают, что тайное общение спровоцировало ребёнка на проникновение в сейф и хищение документов.
Телефон приходится переложить в другую руку. Пальцы уже вспотели, чехол скользит.
— Он взял письмо со своим именем.
— Из закрытого сейфа отца.
— Потому что отец шесть лет прятал его.
Софья вздыхает. Судя по звуку, сегодняшний разговор у неё уже не первый, где взрослые используют ребёнка как сумку с доказательствами и тянут каждый за свою ручку.
— У нас есть переписка, — говорю я. — Там видно, что я просила всё вернуть.
— Если предъявим её сейчас, Андрей узнает про школьный аккаунт. Миша потеряет последний способ связаться с вами.
Я подхожу к окну. Во дворе женщина тащит ребёнка к машине, придерживая дверь локтем. Мальчик сопротивляется, потому что хочет наступить в лужу. Она всё-таки позволяет, затем отряхивает ему брюки.
Обычное утро. Никаких психологов и адвокатских запросов.
— Значит, он прячет письма и документы, а я должна уважать тайну его сейфа?
— Сейчас мы защищаем Мишу. Если Андрей докажет, что вы используете сына для поиска материалов уголовного дела, общение ограничат ещё быстрее.
— Я сказала ребёнку отойти от сейфа.
— Поэтому переписку сохраняем. Пока никому не показываем.
Входная дверь открывается. Павел заходит своим ключом, услышав последнюю фразу, и ставит на тумбочку два стакана с кофе и бумажный пакет. Сегодня он в светлой рубашке и тёмных брюках, пиджак висит на пальце. На улице дождь, но его туфли каким-то образом остаются чистыми. Видимо, при поступлении в управление экономической безопасности выдают умение ходить над грязью.
Я включаю громкую связь и кладу телефон на стол.
— Что можно сделать? — спрашивает Павел.
Софья отвечает, что независимый психолог отказалась принимать решение по чужому заключению. Она потребовала поговорить с Мишей лично, без Андрея и Инги. Беседа назначена на полдень.
— Если ребёнок скажет, что не хочет встречи, его никто не заставит, — добавляет она.
Я сажусь.
— А если хочет?
— Тогда специалист проведёт её сегодня. Скорее всего, сократит время до тридцати минут.
Полчаса.
После шести лет мне могут дать тридцать минут с собственным сыном, и сейчас это звучит щедрее помилования.
— Я буду там.
— Подготовьтесь к отказу, Валерия. Андрей уже объяснил Мише, что вчерашний скандал произошёл из-за вашего появления.
— Он ещё счёт за разбитую рамку ребёнку покажет.
— Вполне может. Поэтому держите себя в руках.
Звонок заканчивается.
Павел пододвигает ко мне кофе и бумажный пакет.
— Ешьте.
— У вас все советы такие глубокие?
— Есть ещё «поспите» и «не бейте бывшего мужа». Последний пока плохо работает.
Открыв бумажный пакет, откусываю кусок, чтобы он замолчал. Булочка тёплая, сыр тянется за краем теста. После первого укуса желудок напоминает, что вчера получил только кофе.
Павел открывает на ноутбуке фотографию сейфа, присланную Мишей. На снимке видны перевязанные письма и папка с моей фамилией.
— Этого мало для официальных действий, — говорит он, — Зато место хранения документов известно.
— К вечеру их там уже не будет.
— Возможно.
— Вы всегда так бодро подтверждаете худшие предположения?
— За хорошие мне не платят.
Он отправляет фотографию в защищённую папку, после чего закрывает ноутбук.
— Встреча с Мишей сейчас важнее сейфа.
Я смотрю на него неверяще.
— Вы правда это сказали?
— Могу повторить медленнее.
— Вдруг вы всё-таки человек, — фыркаю.
— Не торопитесь с выводами.
Психологический центр занимает первый этаж стеклянного здания. В холле стоят мягкие кресла, на низком столике лежат детские книги.
Красная машинка спрятана в моей сумке. Павел заметил её ещё в машине.
— Подарки запрещены, — напомнил он.
— Я её не покупала. Украла у трёхлетнего сына и шесть лет не возвращала.
— Тогда тем более держите в сумке, пока он сам не спросит.
В холле центра сидит Андрей.
Миши рядом нет.
Муж поднимается, поправляя манжету дорогой рубашки. Серый костюм сидит идеально, волосы аккуратно уложены. По его виду трудно догадаться, что ночью сын якобы плакал из-за тяжёлого нервного срыва.
— Тебе всё-таки разрешили приехать.
— Разрешение требуется от Миши.
Андрей подходит ближе. Говорит тихо, чтобы девушка за стойкой не слышала.
— Инга всю ночь собирала вещи.
— Чемодан слишком большой? Поэтому до сих пор не справилась?
Он пропускает замечание мимо.
— Ей тяжело находиться рядом с ребёнком, которому приходится выбирать между двумя матерями.
Я смотрю на него несколько секунд.
— Кто сказал Мише, что он должен выбирать?
— Он видит, что происходит.
— Девятилетний мальчик увидел женщину с чемоданом, которая плачет после его звонка родной матери. Остальное ты разжевал за ужином.
Андрей поправляет рукав, готовясь к очередной аккуратной гадости.
— Инга решила уйти, если Миша продолжит общение с тобой. Она считает, что мешает вашей связи.
— Ты уже сообщил это сыну?
Муж не отвечает.
Всё понятно.
— Ты заставил ребёнка думать, что за встречу со мной он потеряет Ингу.
— Я всего лишь объяснил последствия его решений.
Голос у него спокойный. Подобным тоном он раньше рассказывал подрядчикам, почему задержка оплаты произошла по их вине.
— Твой сын нашёл письмо, которое ты прятал пять лет. Теперь ты наказываешь его страхом потери.
— Я пытаюсь сохранить семью.
— Сохраняй, — цежу сквозь зубы, —    Только отойди от ребёнка, пока в твоих руках ещё осталась хоть одна целая часть его психики.
Дверь кабинета открывается. К нам выходит женщина с короткими тёмными волосами и седой прядью возле лица.
— Валерия Артёмовна? Меня зовут Елена Викторовна.
Я киваю.
— Сначала я поговорю с Михаилом отдельно. Он уже в соседнем кабинете.
Я поворачиваюсь к Андрею.
Значит, Мишу привезли через другой вход, чтобы мы не встретились раньше разрешённого времени. Уровень безопасности достойный перевозки государственного свидетеля.
Муж сразу вмешивается:
— Его состояние ухудшилось после вчерашнего общения.
Елена Викторовна переводит на него спокойный взгляд.
— Я ознакомилась с заключением вашего специалиста.
— Тогда вы понимаете риск.
— Понимаю, что взрослые обсуждали при мальчике судебные последствия встречи с матерью.
У Андрея дёргается уголок рта.
— Он сам задавал вопросы.
— Дети часто спрашивают, уйдёт ли один родитель, если они полюбят другого. Обычно взрослые объясняют, что ребёнок никого не обязан выбирать.
Она просит нас ждать в разных комнатах.
Андрей остаётся в холле. Я иду следом за психологом, чувствуя его взгляд между лопаток.
Двадцать семь минут я рассматриваю детские рисунки на стене и пью воду из бумажных стаканчиков.
На одном рисунке синяя ракета летит к кривой луне. Рядом детской рукой написано: «Мама, я долечу».
Елена Викторовна возвращается, когда я беру пятый стаканчик.
— Миша согласился увидеться.
Картон сминается в пальцах.
— Сам?
— Я спросила, хочет ли он поговорить с вами. Он сказал, что хочет узнать о письмах.
Она садится напротив.
— Есть несколько условий. Разговор продлится тридцать минут. Уголовное дело вы обсуждаете только в пределах его вопросов. Отца и Ингу не обвиняете.
— Даже если он спросит, кто прятал письма?
— Скажите, что отправляли их, но не знаете всех причин, по которым они до него не дошли. Остальное должны выяснять взрослые отдельно.
Я киваю.
— Физический контакт только по инициативе Миши. Подарки исключены.
Рука сама касается сумки.
Елена Викторовна замечает.
— Что там?
— Его старая машинка. Я забрала её в день ареста.
— Мальчик знает?
— Видел вчера. Не вспомнил.
— Оставьте в сумке. Если заметит и спросит, сначала получите разрешение показать.
Я киваю.
Она смотрит на меня внимательнее.
— Валерия Артёмовна, ваша задача сегодня — дать сыну почувствовать себя рядом с вами спокойно.
— Понимаю.
— Вам захочется наверстать годы за полчаса.
— Придётся сидеть на руках. — стараюсь улыбнуться, но получается плохо.
Взгляд женщины смягчается.
— Иногда это лучший способ сохранить встречу.
Миша входит через минуту.
На нём синяя толстовка с футбольной эмблемой. Волосы причёсаны, но одна прядь торчит на макушке. В руке он мнёт шнурок капюшона.
Я встаю и сразу вспоминаю запрет приближаться.
Приходится остаться возле кресла.
— Привет.
— Привет, Валерия.
Имя причиняет боль, но сегодня сын пришёл сам. Я приму любое обращение, лишь бы он остался.
Миша выбирает кресло возле Елены Викторовны. Смотрит на мои волосы, затем на руки, лежащие на коленях.
— Ты говорила, что есть список писем.
Я достаю выписку из папки, — начинает Миша.
— Хочешь посмотреть?
Он кивает.
Я протягиваю листы по столу. Миша пересаживается ближе, чтобы достать. Между нашими креслами теперь остаётся меньше метра.
Он ведёт пальцем по строкам.
— Тут правда сто четырнадцать?
— Правда.
— Ты посчитала?
— Четыре раза. На пятом решила, что цифры уже вряд ли размножатся.
Уголок его рта дёргается.
— Почему письма разного веса? — интересуется, разглядывая бумагу.
— Иногда я вкладывала открытки. На первое сентября отправила закладку с с буквой «М».
— У меня её не было.
— Знаю.
Палец Миши останавливается на дате его шестого дня рождения.
— Здесь динозавр?
— Здесь.
— Он был странный.
— Рита назвала его беременной ящерицей.
Миша улыбается. Сразу прячет улыбку, опустив лицо к листу.
— Кто такая Рита?
— Женщина, с которой я жила в колонии. Она помогала мне.
— Там у тебя были друзья?
— Один. Остальные иногда пытались отобрать чай.
Он наконец поднимает голову, хмурясь.
— Зачем им твой чай?
— В колонии чай ценился выше воспитания.
Миша тихо фыркает. Елена Викторовна делает пометку и больше не вмешивается.
Сын возвращается к выписке.
— Почему ты не звонила?
— Звонила. Первое время папа отвечал, потом связаться стало трудно.
— Он сказал, что ты не хотела разговаривать.
Я чувствую, как ноготь впивается в ладонь. Руки остаются на коленях.
— Хотела. Очень.
— Тогда почему не призналась? — в    его голосе появляется злость, —    Папа говорил, что тебя могли раньше отпустить.
— Мне предлагали признать часть обвинений. Деньги я не брала. Если бы согласилась, в документах навсегда осталось бы, что твоя мама виновна.
Миша хмурится.
— Судьи же разбираются.
— Иногда они ошибаются, когда им показывают ложные доказательства.
— А если папа говорит правду?
Вопрос режет глубже, чем обвинения взрослых. Я выпрямляю пальцы и отвечаю спокойно:
— Ты посмотришь на документы, когда специалисты разрешат. Решишь сам.
— Ты не будешь заставлять меня верить тебе?
— Не буду.
Грудь сдавливает, но голос удаётся сохранить.
— Даже тогда.
Сын шевелит губами, будто хочет спросить что-то ещё. Потом опускает голову.
— Я вчера написал, что не хочу, чтобы ты была моей мамой.
— Я видела.
Миша резко поднимает глаза.
— Татьяна Олеговна спросила, хочу ли я, чтобы ты забрала меня. Я сказал, что боюсь. Потом она велела написать фразу.
Елена Викторовна кладёт ручку.
— Именно велела?
— Сказала, так взрослые поймут.
Я чувствую горячую волну в животе, однако сейчас нельзя бросаться к дверям и показывать Андрею, как именно выглядит здоровая реакция на манипуляцию ребёнком. Передо мной Миша. Он уже один раз видел, как я потеряла контроль.
— Ты сердишься из-за той бумажки? — спрашивает сын.
— На тебя нет.
— Совсем?
— Ты написал то, что просил взрослый, которому доверял. Ещё ты был напуган после нашей встречи. Я понимаю.
Он теребит шнурок.
— Почему ты вчера меня схватила?
— Я очень хотела увезти тебя от людей, которые скрывали мои письма. В тот момент я думала только о себе и о том, сколько ждала. Ты сказал «нет», а я не остановилась сразу. Это было неправильно.
Признание даётся тяжелее, чем оправдание в суде. Передо мной сидит ребёнок, которому я причинила страх в первый же день.
— Ты больше так не сделаешь?
— Не сделаю.
Миша молчит. Потом кивает, словно записывает обещание куда-то внутрь.
Потом замечает красный пластик в полуоткрытой сумке.
— Там машинка?
— Та самая. Можно достать?
Он осторожно кивает.
Я медленно открываю сумку и вынимаю игрушку. Отдельное колесо лежит в маленьком кармане. Кладу машинку на стол, после чего достаю колесо и ставлю рядом.
Миша сразу берёт её обеими руками.
Сердце ударяется так сильно, что я чувствую пульс в горле.
Он проводит ногтем по пожелтевшему скотчу. Пробует открыть багажник, тот заедает. Миша нажимает сбоку, крышка щёлкает и приподнимается.
— Папа плохо заклеил.
Я перестаю дышать, боясь спугнуть воспоминание.
— Не знаю.
Пальцы поворачивают её днищем вверх. На пластике возле передней оси есть глубокая царапина.
— Она упала на лестнице, — говорит он, — Тут ступеньки были тёмные.
Он переворачивает машинку и рассматривает царапину возле переднего колеса.
— Я хотел, чтобы она перепрыгнула ступеньки.
— Через три.
— Она сломалась.
— Ты решил, что машина умерла.
Миша поднимает глаза. На лице появляется удивление, смешанное с узнаванием.
— А папа приклеил багажник.
— Потом ты сказал, что царапина делает её гоночной.
Лицо меняется постепенно. Осторожность никуда не уходит, но рядом с ней появляется что-то детское и знакомое. Миша подносит машинку ближе, рассматривая салон через мутное окошко, и трясет ее.
Внутри что-то стучит. Он открывает багажник и переворачивает машинку над ладонью.
На стол падает маленький синий водитель.
Сын несколько секунд смотрит на фигурку.
— Я его туда положил?
— Сказал, что он устал рулить и хочет спать.
Миша улыбается.
Улыбка короткая, зубы чуть неровные, на левой щеке появляется ямочка. Та же самая.
Я стискиваю пальцы под бёдрами.
Он замечает.
— Почему ты на руках сидишь?
— Руки хотят тебя обнять. Я обещала ждать разрешения.
Улыбка исчезает, но машинку сын из рук не выпускает.
— А если я не разрешу?
Внутри больно сжимается, однако ответ должен принадлежать ему, а не моим шести годам ожидания.
— Тогда не обниму.
— Никогда?
— Пока ты сам не захочешь.
Он рассматривает моё лицо, проверяя, не обману ли через секунду.
Потом ставит синего водителя обратно в багажник.
— Колесо можно приклеить. У меня есть клей для моделей.
— Хороший?
— Дорогой.
— Тогда машинка сама испугается и починится.
Миша тихо фыркает. Берёт деталь и примеряет к оси.
— Можно я заберу?
Вопрос звучит буднично.
У меня перед глазами на секунду всё плывёт. Приходится моргнуть и посмотреть на психолога, потому что я боюсь ответить слишком быстро.
— Можно, — говорю тихо, — Она всегда была твоей.
— Ты же хранила.
— Для тебя.
Он проводит большим пальцем по крыше.
— Папа может выбросить.
— Тогда решай сам.
Миша оглядывается на дверь, потом расстёгивает карман толстовки. Машинка помещается с трудом. Он вытаскивает синего водителя и кладёт отдельно, после чего игрушка всё-таки скрывается внутри. Колесо отправляется следом.
— Ты ему не скажешь?
— Нет.
— Даже психологу?
Елена Викторовна закрывает блокнот.
— Я уже вижу, Миша. Игрушку можно взять с собой. Рассказывать папе о ней ты решишь сам.
Он застёгивает молнию. Карман оттопыривается, выдавая груз, но Миша прижимает его ладонью.
Елена Викторовна предупреждает, что осталось пять минут.
Миша сразу напрягается и смотрит на дверь.
— Что случилось? — спрашивает психолог.
Он качает головой.
— Ты боишься выходить? — уточняю я.
— Инга собирает вещи.
Я чувствую, как лицо начинает гореть.
— Почему?
Миша мнёт шнурок капюшона.
— Папа сказал, ей тяжело. Если я буду встречаться с тобой, она поймёт, что мне нужна настоящая мама.
— И уйдёт?
Он кивает.
— Она плакала ночью. Папа сказал, я должен подумать, кого хочу оставить.
Елена Викторовна выпрямляется.
— Миша, взрослые сами принимают решения о том, где им жить. Ты не отвечаешь за выбор Инги.
— Она сказала, что не хочет мешать мне быть с Валерией.
— Ты имеешь право общаться с обеими, — говорю я. — Никто не должен уходить из-за тебя.
— А если она правда уедет?
— Это будет её решение.
Он смотрит сердито.
— Ты хочешь, чтобы она ушла.
Ответ застревает. Я хочу, чтобы Инга исчезла из нашей жизни, понесла наказание и больше никогда не прикасалась к моему сыну. Миша любит её. Для него её уход станет новой потерей.
— Я хочу, чтобы ты знал правду, — отвечаю я. — Ещё хочу узнавать тебя. Ингу ты можешь любить столько, сколько тебе нужно.
— Даже если она тебе сделала плохо?
— Даже тогда.
Миша опускает глаза к оттопыренному карману.
— Я не хочу выбирать.
— Тогда не выбирай.
Дверь открывается.
Андрей входит без стука. За его спиной стоит растерянная администратор.
— Встреча ещё не закончена, — говорит Елена Викторовна.
Муж смотрит только на сына.
— Инга уехала.
Миша вскакивает.
Машинка ударяется о молнию внутри кармана.
— Куда?
— К своей матери. Она решила, что раз ты выбрал встречи с Валерией, дома ей больше нет места.
Я поднимаюсь следом.
— Ты что творишь?
Андрей даже не смотрит в мою сторону.
— Она собрала чемодан после твоего звонка. Я пытался остановить, но Инга сказала, что не станет мешать тебе узнать настоящую мать.
Миша бледнеет.
— Я не выбирал!
— Знаю, сын. Иногда решения имеют последствия.
Елена Викторовна подходит ближе.
— Андрей Викторович, вы перекладываете ответственность на ребёнка.
— Я сообщаю правду.
— Ты шантажируешь собственного сына, — произношу я. — Вчера письмами, сегодня Ингой. Что завтра предложишь потерять за разговор со мной?
Андрей наконец смотрит на меня.
— Ты получила свои полчаса. Довольна?
Миша кидается к двери. Я делаю шаг за ним и останавливаюсь, вспомнив обещание.
— Миш!
Он оборачивается.
В глазах слёзы, ладонь прижата к карману с машинкой.
— Я не хотел, чтобы она уходила.
— Ты ни в чём не виноват.
— Если бы я сюда не пришёл, она была бы дома!
Андрей кладёт руку ему на плечо.
— Поедем. Возможно, успеем поговорить с ней.
Миша позволяет увести себя. Возле двери он оглядывается ещё раз, и на одно короткое мгновение я вижу, что машинку он всё равно держит через ткань.
Потом Андрей наклоняется к его уху, достаточно громко, чтобы услышала вся комната:
— Попросишь Ингу вернуться и пообещаешь, что больше не станешь встречаться с Валерией. Думаю, она тебя простит.
Миша смотрит на меня.
Ещё утром он тайком унёс из кабинета кусочек нашего прошлого. Сейчас отец уже объяснил, какую цену придётся за него заплатить.

----------

Глава 10

Глава 10
Глава 10
Хорошая мать
Сообщение от Софьи приходит утром, когда я стою у плиты и пытаюсь сварить кофе в турке Риты.
Кофе уже дважды убежал. Сначала на конфорку, потом на пол. На третий раз я держу ручку обеими руками, будто от неё зависит исход суда.
Телефон вибрирует возле мойки.
Михаил отказался от следующей встречи.
Ниже приложена фотография листа.
Я выключаю газ и читаю.
«Я пока не хочу видеть Валерию».
Пять слов. Почерк знакомый, буква «л» снова слишком высокая. Рядом стоит сегодняшняя дата.
Кофе шипит, капая с края турки на плиту. Я не замечаю, пока запах гари не становится резким.
Миша выполнил условие отца.
Андрей предложил ему вернуть Ингу ценой отказа от меня, и девятилетний ребёнок заплатил. Как мог. Подписал бумагу, перестал звонить, убрал родную мать из своей жизни, чтобы женщина с чемоданом снова вошла в квартиру.
Я открываю школьный аккаунт.
Контакт с именем Миши исчез.
На месте переписки серое окно: «Пользователь ограничил доступ».
Грудь сжимает так сильно, что приходится опереться ладонью о стол. Я знаю, почему он это сделал. Понимаю, кто стоял рядом, пока сын нажимал кнопку. Злость на Андрея держит меня на ногах, однако от этого отказ не становится мягче.
Миша снова выбрал их.
Вчера он прятал в карман машинку, сегодня удалил меня из контактов. Для взрослого человека здесь нет противоречия. Ребёнок может хотеть мать и одновременно бояться потерять дом.
Сердцу на объяснения плевать. Оно принимает только итог: сын больше не хочет меня видеть.
Я открываю его профиль.
Аватарка изменилась.
На фотографии школьный стол, учебник математики и стакан с карандашами. Возле тетради стоит красная машинка. Колесо приклеено. Скотч с багажника снят, водитель сидит внутри.
Миша удалил меня, но игрушку оставил.
Я провожу пальцем по экрану, увеличивая снимок. На оси виден белый след клея, нанесённого слишком щедро. Рядом лежит маленькая отвёртка.
Он сам её починил.
Губы начинает сводить. Я сажусь на край стула и прижимаю телефон ко лбу.
— Спасибо, — шепчу неизвестно кому.
Мише нельзя услышать. Андрей тоже не услышит. Хорошо, потому что благодарить мужа хочется только за будущие показания против себя.
Телефон звонит.
Софья не тратит время на приветствия.
— Андрей передал письменный отказ и попросил приостановить встречи на месяц.
Я смотрю на машинку возле тетради.
— Инга вернулась?
Юрист листает бумаги, слышно, как шуршат страницы.
— В заявлении указано, что она вернулась после просьбы ребёнка. Андрей пишет, что Михаил осознал последствия контакта с вами и попросил сохранить привычную семью.
Я сжимаю свободную руку в кулак.
— Осознал последствия. Красиво назвал шантаж.
— Елена Викторовна подготовила заключение. Она прямо указывает на формирование у ребёнка чувства вины.
— Этого хватит?
— Для суда пригодится. До заседания давить на встречу не советую.
— То есть Андрей победил.
Софья выдерживает паузу.
— Он добился краткосрочного результата. Миша отдалился, чтобы вернуть Ингу. Если вы начнёте требовать встречи сейчас, сын решит, что снова подвергает семью опасности.
Я закрываю глаза.
— А если промолчу, он подумает, что я опять исчезла.
— Мы направим письмо через психолога, — оан решает, —    Напишите, что уважаете его решение и будете ждать.
— Я шесть лет ждала. У меня уже профессиональная квалификация.
— Валерия, я понимаю вашу злость.
— Нет. Вы понимаете процесс. Злость моя.
Софья пропускает выпад, сообщив время предварительного заседания, затем напоминает про документы о доходах.
После разговора я долго гипнотизирую пустую переписку, затем открываю заметки и пишу сыну письмо.
«Миш, я помню своё обещание и подойду только тогда, когда ты разрешишь. Я никуда не уеду. И кстати… Машинка получилась красивой».
Слово «сын» стираю. «Мой хороший» — тоже.
Елена Викторовна передаст текст. Возможно, Андрей прочитает первым. Пусть читает. Пусть знает, что я больше не стану врываться в двери и дарить ему удобные доказательства.
Теперь я буду ждать рядом.
На собеседование я прихожу через два дня.
Небольшая аудиторская компания занимает этаж в бизнес-центре возле метро. Стеклянные перегородки, кофемашина в коридоре, сотрудники с одинаковыми ноутбуками. Руководитель отдела, женщина лет тридцати пяти, сначала очень доброжелательна.
Моё резюме ей нравится.
Я рассказываю о финансовом контроле в строительной компании, о налоговом планировании и проверках подрядчиков. Навыки вспоминаются быстро. Цифры, в отличие от людей,    не обижаются и не задают вопросов про потерянные годы.
Потом женщина доходит до строки о перерыве.
— Почти шесть лет? — удивленно поднимает брови.
— Да.
— Декрет?
— Колония.
Улыбка остаётся на лице ещё несколько секунд. Затем исчезает.
Она поправляет листы, хотя лежат они ровно.
— Кхм. Простите, вы сказали…
— Отбывала наказание по экономической статье. Сейчас добиваюсь пересмотра.
Женщина откидывается на спинку кресла. За стеклом сотрудник несёт две чашки и смеётся, разговаривая с коллегой.
— У нас доступ к данным клиентов, — произносит она, снизив голос, — Банковские выписки, коммерческая информация.
— Я понимаю.
— Руководство вряд ли согласует.
— Вы ещё не спросили, что именно я умею.
— Ваш опыт впечатляет. Однако репутационные риски…
— Понимаю, —    глухо отвечаю, собирая копии резюме, —    Деньги лучше доверять людям без судимости.
Она облегчённо кивает.
— Вы меня правильно поняли.
— Особенно тем, кто ещё не попался.
Собеседование заканчивается быстрее, чем планировалось. У лифта я успеваю услышать, как дверь кабинета закрывается и женщина кому-то звонит.
На улице идёт мелкий дождь, зонт остался у Риты. Я стою под козырьком, открывая отказ от другой компании, пришедший утром.
Там написано: «Мы выбрали кандидата, чей опыт больше соответствует нашим требованиям».
У кандидата, вероятно, отсутствует тюремная характеристика. Сильное конкурентное преимущество, которого у меня нет.
Павел подъезжает через десять минут. Я не звонила ему. Видимо, Софья сообщила адрес.
Тёмный Volvo останавливается возле тротуара. Павел выходит с зонтом и смотрит на моё лицо.
— Не взяли?
— У них строгий корпоративный стандарт, — стараюсь улыбнуться, —    Сотрудники должны совершать преступления после трудоустройства.
Он открывает пассажирскую дверь.
— Садитесь.
— Я сама доберусь.
— Под дождём?
— В колонии дождь тоже шёл. Выжила.
Павел складывает зонт.
— У знакомого аудитора есть архив, который нужно проверить. Оплата по договору. Небольшая.
Я смотрю на него поверх двери.
— Хотите купить мне характеристику для суда?
— Купленная характеристика развалится после первого запроса.
— Тогда зачем помогаете?
— Потому что вы умеете работать с документами, — отвечает терпеливо, —    Ему нужен человек, который заметит ошибку.
— И он знает о судимости?
— Знает.
— Очень доверчивый.
— Он знает меня.
Я сажусь в машину.
— Значит, просто доверчивый.
Павел закрывает дверь, обходит капот и устраивается за рулём. На нём тёмная рубашка, рукава закатаны до локтей. Вид усталый. На заднем сиденье лежит папка с документами.
— Софья сказала про отказ Миши, — произносит он, выезжая с парковки.
Я отворачиваюсь к окну.
— Машинку он оставил. Андрей заставил его удалить наш чат.
— Скорее всего.
— Скажите ещё что-нибудь полезное. Например, что вода мокрая.
Павел не обижается.
— Вы злитесь на правильного человека. Постарайтесь не перенести это на сына.
— Я понимаю, что Миша сделал.
— Понимание не отменяет боли.
Я поворачиваюсь. Он смотрит на дорогу.
Первый мужчина за много лет произносит очевидную вещь без попытки объяснить, что я должна чувствовать иначе.
— Не отменяет, — соглашаюсь я.
Работа занимает три дня.
Архив небольшой фирмы хранится в облаке. Я проверяю договоры и сверяю суммы с актами. В первый вечер нахожу двойную оплату по одному счёту. На второй замечаю, что подрядчик выставлял документы после ликвидации.
Владелец компании звонит Павлу и спрашивает, где тот нашёл «эту гениальную женщину».
Я слышу разговор, сидя за кухонным столом Риты.
— В колонии, — отвечает Павел, просматривая мои пометки.
На том конце наступает тишина.
— Шучу, — добавляет он, — Мать нашла.
Лучше не стало.
Когда разговор заканчивается, я забираю у него лист.
— Ваши рекомендации требуют доработки.
— Он согласился оплатить ещё два дня.
— Тогда продолжайте в том же стиле.
Павел задерживает взгляд на моих расчётах.
— Вы быстро нашли расхождение.
— Конечно, я этим занималась до ареста, — скромно напоминаю ему.
— Значит потом легко вернётесь в профессию.
— Ага. Когда люди перестанут прятать кошельки при моей фамилии.
Он собирается ответить, но звонит Софья.
Инга подала заявление об усыновлении.
Юридически оно пока не может быть удовлетворено, однако документы уже готовят для процесса о лишении меня родительских прав. К заявлению приложена характеристика из школы.
Ещё там есть сочинение Миши, написанное его милым кривоватым почерком.
Софья присылает копию.
Заголовок написан синим фломастером: «Моя мама».
Миша рассказывает про Ингу.
Как она сидела рядом, когда у него была температура. Как держала велосипед, пока он учился ездить. Рассказывает, как пришила эмблему «Зенита» к форме, хотя Андрей болеет за другую команду.
Почерк местами неразборчивый, и мне приходится перечитать несколько раз, чтобы понять. В конце написано:
«Мама всегда остаётся рядом, даже когда трудно».
Я дочитываю и кладу телефон на стол.
Инга действительно оставалась.
Она знала, где лежит жаропонижающее. Слышала, как Миша впервые читает вслух, и покупала ему футбольную форму.
Я могу ненавидеть её за письма и показания. Детские воспоминания от этого не исчезнут.
— Валерия, — зовёт Павел.
Я поднимаю руку, попросив минуту.
В груди становится тесно. Дышать можно, если делать это медленно. Я считаю вдохи, пока сочинение лежит передо мной.
Миша написал правду.
Самую горькую из доступных ему правд.
Телефон звонит снова.
На экране имя Ковалёва.
Надо же, какие люди! Целых шесть лет не виделись, после того как он упек меня за решетку, а теперь звонит как ни в чем не бывало.
— Чего вам? — цежу я, приняв вызов.
Олег Сергеевич тяжело вздыхает.
— Лера, нам нужно встретиться.
— Шесть лет назад тоже было нужно. Вы выбрали Ингу.
— Я хочу помочь вам избежать новой катастрофы, — его голос полон раздражающей мягкостью.
— Старую вы организовали вполне профессионально.
Павел поднимает голову от документов.
Ковалёв выдерживает мой тон.
— Андрей подал на лишение родительских прав, аИнга готовится усыновить Мишу. Я могу предложить решение.
— Деньги?
— В том числе.
— Сколько сейчас стоит мать девятилетнего мальчика?
На другом конце слышится движение, будто он прикрывает дверь кабинета.
— Приезжайте завтра. Поговорим спокойно.
— Я слишком долго слушала спокойных мужчин.
— Тогда приезжайте злой. Адрес отправлю.
Связь обрывается.
Павел смотрит на телефон.
— Пойдёте?
— Обязательно.
— Одна?
— Он знает меня много лет. При вас станет осторожнее.
Павел достаёт из сумки маленький диктофон и кладёт рядом с сочинением.
— Телефон оставите в сумке. Этот закрепите под одеждой.
— Если я его ударю, запись сохранится? — интересуюсь, сощурившись.
— Сохранится. Шум испортит качество.
— Придётся держаться.
— Постарайтесь хотя бы ради техники.
Ковалёв назначает встречу в закрытом кабинете ресторана при бизнес-центре.
На столе белая скатерть. Официант наливает воду в тонкий стакан и выходит. Олег Сергеевич постарел. Волосы поседели у висков, под глазами появились мешки.
— Плохо выглядите, Лера, — оценивает он, разглядывая меня.
— Колония не входит в список оздоровительных курортов.
Он кладёт передо мной папку.
Внутри предложение: квартира, ежемесячные выплаты и помощь с работой. В отдельном файле лежит согласие на усыновление Миши Ингой.
— Вы отказываетесь от пересмотра дела, — разъясняет Ковалёв, придвинув документы, — Андрей прекращает взыскание оставшейся суммы. Общение с ребёнком возможно несколько раз в год.
Я листаю страницы.
— Вы продаёте мне редкие встречи с собственным сыном.
— Миша счастлив в нынешней семье.
— Поэтому его заставляют писать отказы? — спрашиваю в лоб.
— Ребёнку тяжело после вашего появления.
Я закрываю папку.
— Почему Андрей боится пересмотра?
Ковалёв поправляет салфетку возле тарелки.
— Он хочет защитить компанию от нового скандала.
— Если я виновна, пересмотр подтвердит приговор.
— Суды… видите ли, непредсказуемы, — адвокат невозмутим.
— Шесть лет назад вы говорили обратное.
Он отпивает воду.
— Тогда вы должны были признать часть обвинений, — говорит без капли стыда, —    Срок оказался бы меньше.
— Андрей рассчитывал на признание?
Ковалёв задерживает стакан возле губ.
— Мы обсуждали разные варианты защиты.
— Он знал, что документы оформлены на меня?
— Скажем так, Андрей понимал риски.
Я наклоняюсь ближе.
— Поэтому выбрал меня?
Олег Сергеевич ставит стакан. Взгляд становится холодным.
— Подпишите согласие. Иначе Миша сам попросит суд прекратить встречи.
— Как попросил вчера?
Ковалёв смотрит на мою сумку, затем на ворот блузки.
Сердце ускоряется. Он заметил диктофон?
Юрист подаётся вперёд и снижает голос.
— Андрей выбрал вас именно из-за Миши. Другой человек начал бы защищаться сразу. Вы должны были испугаться разлуки и подписать признание.
Под столом я сжимаю пальцы, стараясь не коснуться блузки.
— Просчитались, — голос предательски хрипит от волнения.
— Тогда да.
Он открывает папку на странице с согласием и кладёт сверху ручку.
— Сейчас у него другая возможность.
— Какая?
Ковалёв улыбается краем рта.
— Завтра Мишу привезут в суд. Андрей подготовил ходатайство о закрытом опросе ребёнка.
Я смотрю на ручку.
— И что сын должен сказать?
— Что боится вас. Что вы пытались похитить его. Ещё он попросит разрешить Инге стать его единственной матерью.
В ушах начинает шуметь.
— Он так не скажет. Ни за что.
— Скажет. Андрей уже объяснил, что в противном случае Инга уйдёт навсегда.
Ковалёв разворачивает документ ко мне.
— Подпишите сейчас, Лера. Тогда вашему сыну хотя бы не придётся отказываться от вас вслух.
«Мне твой ребенок не нужен. Подпиши документы и больше меня не ищи».
Шесть лет назад я приехала к мужу с тестом на беременность в сумке. В спальне на нем сидела полуголая любовница, а рука мужа по хозяйски лежала на ее бедре.
— Я тебя не звал, — процедил тогда муж, даже не попытавшись подняться, — Уйди и прекрати устраивать сцены.
Его мать забрала мои ключи, уволила из семейной клиники и выставила под холодный дождь.
Утром муж отказался от нашего нерожденного ребенка, я исчезла из его жизни и научилась справляться сама.
Спустя 6 лет бывший муж стоит передо мной и требует правду, которую потерял по собственной вине.
— Если это мой сын, я заберу все годы, которые ты у меня украла, — низко рычит он мне в лицо.
Но я не собираюсь снова впускать в сердце мужчину, который однажды уже растоптал меня.
Однако оставленный у меня на неделю рыжий кот решает иначе и вырывается на дорогу.От автора:Сын бежит следом, прямо под колеса машины, а у меня кровь стынет в жилах.
Неожиданно муж срывается с места.
Доли секунды.
Визг тормозов заглушает мой крик…
А через секунду жизнь бывшего мужа делится на до и после…
ЧИТАТЬ

----------

Глава 11

Глава 11
Глава 11
Скажи судье, что боишься меня
Ковалёв оставляет ручку поверх согласия на усыновление.
— Подпишите сейчас, Лера. Тогда вашему сыну хотя бы не придётся отказываться от вас вслух.
Я смотрю на тонкий синий корпус. Андрей покупал такие ручки пачками и потом раздражался, когда я уносила одну в сумке. Странно, какие глупости сохраняет память, когда перед тобой лежит бумага, превращающая родную мать в женщину с разрешением на редкие встречи.
— Когда подали ходатайство об опросе Миши?
Олег Сергеевич откидывается на спинку кресла. Уверенность с его лица уже исчезла, хотя голос он удерживает ровным.
— Решение принял представитель ребёнка.
— Представитель ребёнка носит имя Андрей?
— Отец обязан учитывать его состояние.
Я закрываю папку и подвигаю через стол.
— Передайте отцу, что завтра я тоже буду в суде.
Ковалёв придерживает документы ладонью.
— Вас могут не допустить к беседе. Опрос проходит в закрытом режиме.
— У меня есть адвокат, — возражаю, —    Она разберётся.
— Вы слишком надеетесь на диктофон под блузкой.
Пальцы на коленях замирают. Значит, заметил.
Олег Сергеевич наклоняется вперёд, разглядывая меня уже без прежнего снисхождения.
— Тайная запись разговора с юристом может оказаться бесполезной. Особенно если собеседник понимал, что его записывают.
— Тогда зачем вы продолжали?
— Хотел, чтобы вы услышали предложение до конца.
Он врёт. Проговорился, заметил диктофон позже и теперь пытается вернуть себе контроль. Старый Ковалёв в такой момент улыбнулся бы, поправил очки и заставил меня сомневаться в собственных ушах. Сейчас передо мной сидит уставший мужчина, которому Андрей поручил купить моё согласие, пока семейная схема трещит по швам.
Я поднимаюсь.
— Когда Миша будет просить суд отдать его Инге, вспомните, что вы сами это подготовили.
Ковалёв тоже встаёт, разглаживая пиджак на животе.
— Когда услышите сына, постарайтесь не устраивать сцену. Хотя бы один раз подумайте о нём.
Я беру сумку.
— Вы шесть лет вспоминали о Мише только тогда, когда им можно было заткнуть мне рот.
В коридоре ресторана приглушённый свет, ковёр гасит шаги. До выхода дохожу спокойно. Уже на улице срываю диктофон с крепления и так стискиваю его, что пластик режет ладонь.
Павел ждёт в машине через дорогу.
Он видит меня, выключает аварийные огни и открывает дверь изнутри. Я сажусь, бросаю сумку к ногам.
— Записалось?
— Если Ковалёв не заглушил сигнал силой своей порядочности.
Павел протягивает руку. Я вкладываю диктофон ему в ладонь.
— Он заметил.
— Когда?
— После того как рассказал, почему Андрей выбрал меня.
Павел подключает устройство к телефону и прокручивает запись. В салоне звучит голос Ковалёва: «Другой человек начал бы защищаться сразу. Вы должны были испугаться разлуки и подписать признание».
Павел возвращает фрагмент, слушает повторно. Потом доходит до завтрашнего опроса и угрозы Ингой.
— Для пересмотра приговора одной записи мало, — заключает он, убирая телефон, — Для семейного процесса полезно. Давление на ребёнка слышно отчётливо.
Я хватаюсь за дверную ручку.
— Едем в суд.
— Сейчас вечер.
— Тогда к Андрею.
Павел блокирует двери.
Щелчок звучит особенно неприятно.
— Откройте.
— Вы войдёте в квартиру и что сделаете? — спрашивает вкрадчиво.
— Заберу сына до того, как они заставят его репетировать отказ.
— Вторую попытку похищения Ковалёв завтра положит судье на стол.
Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.
— Он заставляет девятилетнего мальчика выбирать, какая мать останется дома.
— Поэтому действуем через Софью.
— Пока вы оформляете документы, Андрей учит сына бояться меня.
Павел выдерживает мой взгляд.
— Если ворвётесь туда сегодня, учить уже не придётся. Вы сами всё покажете.
От злости становится жарко. Я снимаю пальто, бросаю его назад и открываю окно, хотя на улице холодно.
— Ненавижу вас.
— Сегодня очередь Андрея, — говорит, сдерживая улыбку, — Не моя.
Он звонит Софье через громкую связь. Я пересказываю разговор с Ковалёвым, стараясь держаться фактов. Когда произношу фразу о единственной матери, голос всё-таки ломается.
Софья требует немедленно переслать запись. Она подаст возражение и попросит допустить Елену Викторовну к опросу.
— Родителей в комнату, скорее всего, не пустят, — предупреждает она, — Но я добьюсь трансляции в отдельный кабинет либо аудиозаписи.
— Я должна слышать сына.
— Услышите. И что бы там ни произошло, из кабинета не выходите.
Я закрываю глаза.
Все вокруг заранее объясняют, что мне нельзя делать, когда Миша будет отказываться от меня. Полезная забота. Осталось выдать ремни, которыми меня привяжут к стулу.
Ночью я не сплю.
Андрей наверняка тоже не спит, только по другой причине. Сидит рядом с Мишей, гладит по голове и объясняет, какие ответы спасут семью.
«Ты боишься Валерию?»
«Хочешь жить с мамой Ингой?»
«Помнишь, как та женщина ударила папу?»
Я открываю школьный аккаунт. Доступ по-прежнему закрыт, но фотография профиля изменилась.
Красная машинка стоит на полке рядом с футбольным кубком. Синий водитель лежит на крыше, а приклеенное колесо чуть кривее остальных.
Миша сохранил её.
Я увеличиваю снимок, пока изображение не рассыпается на квадраты. Потом кладу телефон экраном вниз.
Звонить нельзя. Писать тоже.
Сын держит в комнате машинку, а я держусь за фотографию этой машинки. Семейная связь уровня повышенной секретности.
Под утро засыпаю прямо на кухне, положив голову на руки.
Павел будит меня в семь. Он стоит возле стола с двумя стаканами кофе и папкой Софьи.
— Подъём.
Я отрываю щёку от рукава. На коже остаётся глубокая полоса.
— В вашей семье принято вламываться без звонка?
— Я звонил семь раз.
— Значит, принято настойчиво.
Он ставит передо мной кофе.
— Опрос в десять. Елена Викторовна допущена. Софья будет рядом с вами.
— А вы?
— У меня работа.
Я смотрю на его костюм и удостоверение возле папки. Мужчина отправляется расследовать экономические преступления, оставляя бывшую заключённую слушать, как сын выбирает другую мать. Обычный вторник у Черкасовых.
— Запись проверили?
— Сохранилась. Ковалёв подтвердил давление на вас и предварительную подготовку ребёнка. Софья заявит ходатайство.
— Он выкрутится.
— Пусть сначала попробует.
Павел задерживается у двери, предупреждая:
— Валерия, Андрей будет провоцировать вас в коридоре.
— После Ковалёва новость не впечатляет.
— Он ударит через Мишу.
Я сжимаю стакан.
— Знаю.
— Не подходите к сыну, пока психолог не разрешит.
— Вы решили, что я забыла все инструкции за ночь?
Павел смотрит на меня ещё секунду, затем выходит.
В суде Андрей приводит Мишу вместе с Ингой.
Она в светлом пальто, без макияжа. Под глазами тени, волосы собраны низко. Возле её ног стоит небольшой чемодан.
Реквизит подготовлен старательно.
Миша держит её за руку и смотрит в пол. Красная машинка оттягивает карман куртки. Я замечаю знакомый прямоугольный бугор сразу.
Он взял её с собой.
Подойти хочется так сильно, что пальцы сами сжимают ремень сумки. Софья встаёт ближе, перекрыв проход.
— Ждите.
Андрей замечает меня и наклоняется к сыну.
— Просто расскажи судье правду, — инструктирует он, поправляя Мише воротник, — Если Валерии позволят тебя забрать, Инга уже не сможет остаться с нами.
Миша смотрит на чемодан.
— Она точно уедет?
Инга прижимает ладонь к губам. Глаза наполняются слезами вовремя, почти профессионально.
— Я не хочу мешать тебе, солнышко.
Миша цепляется за её пальцы.
— Ты не мешаешь.
— Тогда объясни взрослым, где твоя семья.
Елена Викторовна подходит с другой стороны. Лицо у неё становится жёстким.
— Андрей Викторович, прекратите разговор.
Он выпрямляется.
— Я поддерживаю сына.
— Вы связываете его ответы с уходом близкого человека.
— Он имеет право знать последствия.
Миша втягивает голову в плечи.
Я включаю запись на телефоне и держу аппарат возле сумки. Андрей видит движение, но продолжает.
— Мы договорились, сын. Скажешь, что боишься Валерию и хочешь, чтобы Инга стала мамой официально. Потом поедем домой.
Миша кивает.
Мне приходится впиться ногтями в ладонь, чтобы остаться на месте.
Они договорились.
Он репетировал с ребёнком ответ и сейчас повторяет его перед кабинетом, поскольку уверен, что Миша принадлежит ему целиком.
Секретарь приглашает мальчика внутрь. Елена Викторовна идёт следом. Родителей разводят по разным комнатам.
Инга садится возле Андрея. Перед тем как дверь закрывается, она прижимается к его плечу, оставив чемодан на виду у сына.
В отдельном кабинете стоят стол, два стула и монитор. Софья располагается рядом, открыв блокнот.
На экране появляется Миша. Он сидит перед судьёй, положив руки между коленями. Елена Викторовна находится сбоку.
Первые вопросы простые: возраст, школа, с кем живёт.
— С папой и мамой Ингой, — отвечает сын.
Судья уточняет, знает ли он Валерию Ильенко.
— Она моя настоящая мама… Раньше она была в тюрьме.
Мой язык касается внутренней стороны щеки, где уже появилась ранка.
— Ты встречался с ней?
— Два раза, — кивает, —    Первый дома, потом у психолога.
— Что произошло дома?
Миша опускает голову.
— Она хотела меня забрать. Я не пошёл. Потом она толкнула маму Ингу и ударила папу.
Всё правда.
Каждая фраза вырывает из меня огромный кусок жизни, однако ребёнок не врёт. От этого слушать ещё тяжелее.
— Ты испугался?
— Да.
Софья накрывает моё запястье ладонью, почувствовав, как я двигаюсь.
— Сидите.
Я откидываюсь на спинку стула.
Судья спрашивает о письмах.
Миша рассказывает, что нашёл конверты в папином сейфе. Упоминает динозавра и список из ста четырнадцати отправлений.
— Отец объяснил, почему письма лежали там?
— Сказал, что Валерия специально делала мне больно и поэтому их спрятали.
— Ты сам так считаешь?
Миша пожимает плечами.
— Я не знаю.
Первое «не знаю» звучит для меня лучше любого оправдания. Андрей учил его готовым ответам, но сын все же сомневается.
Судья переходит к усыновлению.
— Ты хочешь, чтобы Инга стала твоей матерью по документам?
Миша смотрит на дверь.
— Да.
Пальцы немеют. Я растираю их о брюки, продолжая смотреть на экран.
— Почему?
— Она всегда была со мной. Она моя мама.
— Валерию ты больше видеть не хочешь?
Пауза затягивается.
Миша достаёт из кармана красную машинку. Кладёт на стол и проводит пальцем по крыше.
Судья рассматривает игрушку.
— Это что?
— Моя старая машина, — едва заметно улыбается, —    Я играл в неё, когда был маленький.
— Кто тебе её дал?
— Валерия хранила.
— Зачем ты принёс её сегодня?
Миша отрывает взгляд от игрушки.
— Чтобы папа не выбросил. И чтобы она не пропала, если мама Инга опять будет собирать вещи.
Елена Викторовна просит разрешения задать вопрос.
— Миша, что случится, если ты скажешь, что хочешь ещё раз встретиться с Валерией?
Сын сжимает машинку обеими руками.
— Мама уедет.
— Кто тебе это объяснил?
— Папа. Он сказал, ей будет слишком больно.
— А чего хочешь ты, если Инга останется дома и никто на тебя не рассердится?
Миша молчит.
Большой палец скользит по приклеенному колесу.
— Я хочу ещё спросить про письма.
Воздух выходит из моих лёгких коротким всхлипом. Софья сильнее сжимает запястье, удерживая меня на месте.
Маленькая просьба. Одна встреча.
Он хочет увидеть меня снова.
После опроса мы выходим в общий коридор.
Миша появляется рядом с Еленой Викторовной. Я остаюсь возле стены, ожидая разрешения подойти.
Андрей оказывается рядом первым.
— Зачем ты вытащил машинку? — цедит он, ухватив сына за плечо, — Мы о чём договаривались?
Миша бледнеет.
— Я… я сказал про Ингу.
— Ты попросил встречу с Валерией!
Голос Андрея повышается. Люди возле окон оборачиваются.
— Я хотел узнать только про письма, — лепечет Миша, прижимая машинку к груди, — Я не сказал, что хочу к ней жить.
— Ты выставил меня лжецом перед судом.
Он дёргает сына ближе. Пальцы впиваются в ткань куртки.
Елена Викторовна требует отпустить ребёнка, но Андрей уже потерял осторожность.
— Из-за тебя Инга уедет! — бросает он Мише в лицо, — Я всё объяснил. Нужно было сказать несколько слов, а ты даже этого не смог сделать нормально.
Сын смотрит на него широко раскрытыми глазами.
Инга начинает плакать возле чемодана.
— Андрей, перестань…
— Ты тоже молчи! — рявкает он, резко обернувшись, — Вся эта история началась потому, что ты оставила письма в сейфе!
Коридор затихает.
Муж понимает, что произнёс, однако злость уже несёт дальше.
— Шесть лет я держал семью в порядке, а теперь один ребёнок с игрушкой разрушает всё за пять минут!
Миша отшатывается.
Я подхожу и останавливаюсь перед ним, оставив расстояние.
— Ты ничего не разрушил, Миша.
Андрей хватает меня за локоть.
— Не лезь к моему сыну.
— Убери руку,— цежу сквозь зубы.
— Ты получила встречу. Получила письма, — рычит мне в лицо, —    Чего тебе ещё надо?
— Чтобы ты перестал ломать сына каждый раз, когда он делает шаг в мою сторону!
Андрей сжимает сильнее.
— Он мой. М-О-Й, слышишь? Ты шесть лет сидела и теперь решила вернуться за готовым ребёнком?
Елена Викторовна вклинивается между нами.
— Андрей Викторович, ваше поведение зафиксировано. Отойдите от Михаила.
Судебный пристав приближается из конца коридора.
Андрей отпускает меня и поворачивается к сыну.
— Отдавай машинку.
Миша прижимает игрушку к груди.
— Нет.
— Я сказал, отдай!
Муж резко тянется вниз, собираясь отнять игрушку. Миша шарахается и прячется за Елену Викторовну.
— Она моя!
Эти два слова звучат звонко, на весь коридор.
Андрей замирает.
Сын впервые защищает что-то, связанное со мной.
Судья выходит после совещания через двадцать минут. В немедленном ограничении моих прав отказано. Назначены независимая экспертиза и временные встречи с участием психолога.
Андрею запрещают обсуждать с ребёнком последствия общения до следующего заседания.
Он слушает решение, побелев от ярости.
Маленькая но победа.
Перед уходом Миша подходит ко мне сам.
Останавливается на расстоянии вытянутой руки и достаёт из кармана синего водителя.
— Подержи, — просит он, протягивая фигурку, — Машинка у меня. Пусть водитель будет у тебя.
Я принимаю маленькую пластиковую фигурку двумя пальцами, поддерживающе улыбаясь.
— Сохраню.
Миша кивает и уходит к Елене Викторовне. К отцу он больше не подходит.
Вечером Павел разворачивает ко мне ноутбук.
— Пришёл ответ по электронной подписи.
На экране заявление о выпуске нового сертификата. Ковалёв заверил личную идентификацию Валерии Ильенко через четыре дня после моего ареста.
К заявлению приложена фотография.
Женщина держит мой паспорт возле лица: ее светлые волосы собраны в гладкий узел.
Инга.
Рядом стоит Андрей, положив ладонь ей на плечо.
Он смотрит прямо в камеру и улыбается.

----------

Глава 12

Глава 12
Глава 12
Четыре дня после ареста
На фотографии Андрей улыбается.
Инга держит мой паспорт возле лица, чуть наклонив его к камере, чтобы данные попали в кадр. Волосы собраны в гладкий узел. На ней светлая блузка, которую я видела в суде.
Рука Андрея лежит у неё на плече.
Увеличиваю снимок двумя пальцами. Изображение теряет чёткость, зато часы на его запястье остаются узнаваемыми. Я подарила их на десятую годовщину свадьбы. Андрей долго ворчал из-за цены, потом две недели показывал подарок каждому партнёру.
Дата стоит в верхнем углу заявления.
Четыре дня после моего ареста.
В тот вечер он приходил в следственный изолятор.
Я помню его рубашку. Тёмно-синюю, с мелкими пуговицами. Помню царапину возле подбородка и запах одекалона, пробившийся даже через затхлый воздух комнаты для свиданий. Андрей рассказывал, что Миша просыпается ночью, зовёт меня и спит с моей футболкой.
Я тогда приложила ладонь к стеклу.
Он прижал свою напротив.
Тем самым запястьем, на котором висят подаренные часы.
— Они сделали эту фотографию перед свиданием, — выдыхаю я.
Павел сидит напротив и рассматривает другой файл. Его лицо почти не меняется.
— Время съёмки пока неизвестно.
— Часы на руке мои. Дата в заявлении. Вечером он пришёл ко мне и обещал вытащить.
Голос начинает садиться. Я поднимаюсь из-за стола, зацепив бедром стул, и иду в ванную.
Включаю воду.
Ладони всё ещё помнят холодное стекло. Я тру их мылом, намыливая пальцы до запястий, хотя понимаю, насколько глупо выглядит это движение. Шесть лет поздно смывать прикосновение, которого даже не было.
Вода становится горячее. Кожа краснеет.
Павел появляется в дверях и перекрывает кран.
— Хватит.
— Выйдите.
Он берёт полотенце и протягивает мне.
— Вы обожжётесь.
— Очень своевременная забота.
— Мне потом объяснять матери, почему в её квартире бывшая сокамерница сняла с себя кожу.
Я вырываю полотенце и прижимаю к ладоням. От грубой ткани щиплет.
— Он стоял передо мной и рассказывал про сына. За несколько часов до этого смотрел, как Инга получает подпись на моё имя.
— Скорее всего.
Смерив взглядом его каменное лицо, я произношу:
— Не произносите это своим рабочим голосом.
Павел отступает, пропуская меня в коридор.
— Каким же голосом произнести? — иронично поднимает брови.
— Любым, который используют живые люди.
— Живой человек сейчас предлагает вернуться к столу и подумать, как посадить вашего мужа, — немного подумав, он добавляет, — А еще неплохо было бы перейти на ты. Мы с вами уже через столько прошли, а все как неродные.
Останавливаюсь.
Неужели, только что в голосе мужчины мелькнуло… веселье?
— Можно, —    отвечаю с задержкой, — Давно пора.
Я прохожу на кухню и снова сажусь перед ноутбуком. Павел разворачивает заявление так, чтобы были видны реквизиты удостоверяющего центра.
— Фотография подтверждает, что Андрей присутствовал при идентификации, — разбирает он документ, — Защита заявит, что он сопровождал сотрудницу компании и не знал, какую услугу она получает.
— Инга держит мой паспорт.
— Он мог не рассмотреть данные, —    аргументирует.
— Стоит в двадцати сантиметрах.
— Скажет, что доверял финансовому директору.
— У него удивительная болезнь, — закатываю глаза, — Рядом с преступлением сразу перестаёт видеть и слышать.
Павел увеличивает подпись Ковалёва.
— Нужен оригинал заявления ивидеозапись из центра вместе с цифровым журналом выпуска сертификата. Ещё потребуется установить компьютер, с которого подпись активировали.
— На фотографии же всё видно.
— В уголовном деле очевидное подтверждают столько раз, сколько у обвиняемого остаётся вариантов соврать.
Он открывает карточку организации и копирует регистрационные данные.
Я беру телефон.
— Позвоню Софье.
— Уже написал ей.
Ответ приходит почти сразу. Софья просит сохранить копии и обещает направить требование в удостоверяющий центр.
Через десять минут она перезванивает.
— Есть проблема, — отсекает юрист, едва Павел включает громкую связь, — Ковалёв вчера запросил оригиналы регистрационного дела. Основание — исправление технической ошибки в персональных данных.
Я наклоняюсь к телефону.
— Он хочет забрать документы?
— Центр обязан хранить архив, но оригиналы могут передать уполномоченному представителю. Я уже направила требование о запрете выдачи до проверки.
Павел открывает банковские реквизиты компании-подрядчика.
— Цифровые журналы находятся у другого оператора, — замечает он, — Срок хранения у них короче.
— Насколько?
— Часть сведений могли удалить автоматически.
Я закрываю глаза.
Стоило добраться до первой настоящей бумаги, и Ковалёв уже тянет её из архива. Шесть лет он отвечал на мои вопросы через три недели, зато собственные следы убирает за сутки.
— Я поеду в центр, — решаю я.
Павел захлопывает ноутбук.
— Не поедешь.
— Если Ковалёв заберёт оригиналы…
— Твое появление предупредит всех участников. Потом Андрей заявит, что ты давила на сотрудников.
— И что мне теперь делать, — поджимаю губы, — Сидеть весь день и вести себя как тихая мышь?
— Сегодня у тебя встреча с сыном. Документами оставь на нас.
Мужчина встаёт и убирает ноутбук в сумку. На полке возле холодильника лежит пачка писем Риты.
Я смотрю на конверты, затем на служебное удостоверение Павла.
Вопрос, который несколько дней ходит рядом, наконец перестаёт помещаться внутри.
— Как человек, который работает в сфере экономической безопасности живёт с матерью, осуждённой за финансовое преступление?
Павел медленно застёгивает сумку.
— Хорошая формулировка. Вежливость всё-таки появилась.
— Можешь не отвечать.
— Рита подписывала фиктивные договоры.
Игнорирует он мои последние слова и садится обратно, сцепив пальцы на столе.
— Знала, что часть подрядчиков существует только на бумаге. Получала повышенную зарплату и убеждала себя, что отвечает за бухгалтерию, а решения принимает владелец.
— Значит, виновна?
— В своей части.
От его спокойствия внутри поднимается раздражение.
— Ты позволил ей сесть?
Павел резко отодвигает стул. Ножки скребут пол.
— Спокойно я после её ареста только дверь квартиры закрыл. И то замок потом менял.
Он проходит к окну и несколько секунд стоит спиной.
— Владелец сбежал. На Риту повесили эпизоды, к которым она отношения не имела. Я добился снятия части обвинений и уменьшения ущерба. Подписи, которые она ставила сама, никуда не делись.
— Она твоя мать.
— Именно поэтому я злился сильнее всех.
Павел оборачивается. Лицо у него жёсткое, на скулах напряжены желваки.
— Она могла уйти с работы. Могла прийти ко мне после первого фиктивного договора. Вместо этого молчала четыре года, потому что боялась потерять деньги и должность.
Я вспоминаю Риту, штопающую носок в отряде. Её жёсткие пальцы, седые пряди и привычку никогда не оправдываться.
— Сейчас ты ей веришь? — спрашиваю тихо.
— Верю там, где её слова совпадают с фактами.
— А мне?
Он подходит к столу и кладёт ладонь на папку с фотографией.
— Я верю датам. Пока они полностью на твоей стороне.
Внутри скребет странное разочарование.
Ну да.
А чего я еще ожидала от этого сухаря?
Другой мужчина сказал бы что-нибудь тёплое. Этот выдал доверие в форме экспертного заключения.
Хотя… Уж лучше горькая правда, чем приукрашенная лесть.
Миша приходит к Елене Викторовне в школьной форме.
Андрей привозит его за пять минут до начала и остаётся в коридоре. После прошлого срыва он снова собран, спокоен и вежлив. Наверное, ночь посвятил ремонту образа идеального отца.
Миша входит один.
Первым делом смотрит на мои руки.
Синий водитель лежит на раскрытой ладони.
— Привет, — осторожно приветствую его я.
— Привет, Валерия.
Сегодня мое имя ранит слабее. Возможно, я привыкаю. Возможно, за ним уже слышится что-то личное.
Миша садится напротив и кивает на фигурку.
— Ты принесла.
— Мы договаривались хранить по очереди.
— Я не говорил по очереди.
— Тогда придумала сама, — осторожно улыбаюсь и предлагаю, —    Могу вернуть.
Он тянется, но останавливает руку возле стола.
— Пусть пока у тебя.
— Уверен?
Миша кивает.
— А то нечестно. Машинка у меня, водитель тоже будет у меня.
Я закрываю пальцы вокруг фигурки.
— Хорошо. Буду отвечать за экипаж.
Елена Викторовна устраивается сбоку и предлагает начать с того, что каждый расскажет одну новую вещь о себе.
Миша сразу заявляет, что в воскресенье забил гол. Потом уточняет, что матч был тренировочный, поскольку Андрей считает такие голы ненастоящими.
— В ворота попал? — спрашиваю я.
— Да.
— Значит, настоящий.
Он улыбается.
— Ты вообще понимаешь футбол?
— Там бегают двадцать два человека и очень берегут один мяч, хотя могли купить каждому по мячу.
Миша закатывает глаза.
— Двадцать игроков и два вратаря.
— Уже сложно.
Он берёт лист и рисует поле. Объясняет про штрафную, расставляя кружки. Я несколько раз уточняю, почему нападающему нельзя стоять ближе к воротам.
— Потому что будет офсайд, — терпеливо растолковывает сын, передвигая карандаш, — Вот защитник. Вот нападающий. Когда ему отдают пас, он должен…
— А вратарь может брать мяч руками в центре?
Миша смотрит с ужасом.
— Нет! Только в штрафной.
— Суровые правила.
— Тыэто специально? — беззлобно хмурится сын.
— Проверяю качество преподавания.
Он смеётся и забывает прикрыть рот ладонью. У него выпал один боковой зуб. Я замечаю пустое место и сразу отвожу взгляд, чтобы не заставить сына смутиться.
Первый зуб я тоже пропустила. И второй. Этот, возможно, выпал недавно.
— Тебе нравится математика? — спрашивает Миша, закончив схему.
— Раньше нравилась.
— Потому что ты работала с деньгами?
— С цифрами. Деньги принадлежали компании.
Он крутит карандаш.
— Папа правда тебя подставил?
Елена Викторовна выпрямляется. Я чувствую её внимание, но вопрос задал Миша. Уходить от него в безопасные формулировки не хочется.
— Появились документы, которые показывают участие папы.
— Какие?
— Фотография. Через четыре дня после моего ареста Инга получила электронную подпись на моё имя. Папа стоял рядом.
Миша перестаёт крутить карандаш.
— Та папка из сейфа?
— Думаю, да.
— Я могу её взять.
— Нет.
Ответ получается резким. Сын вздрагивает, и я сразу смягчаю голос.
— Не подходи больше к сейфу. Даже если там лежат все доказательства.
— Но тебе же нужно.
— Мне нужен ты. Документы будут искать взрослые.
Он хмурится.
— Папа тоже взрослый. Он меня использует?
Вопрос зависает между нами.
Елена Викторовна не вмешивается.
— Когда папа заставляет тебя выбирать между мной и Ингой, он использует твой страх, — объясняю я, — Когда требует отвечать в суде по его словам, тоже.
— Он сказал, что защищает меня.
— Может быть, сам верит в это.
— Ты его ненавидишь?
Я смотрю на сжатые пальцы сына.
— Сейчас очень злюсь.
— Это не ответ.
— Иногда ненавижу.
Миша опускает глаза.
— А я его люблю.
— Я знаю.
— Тебе неприятно?
— Больно из-за того, что он сделал. Твоя любовь к папе принадлежит тебе.
Он долго рассматривает схему футбольного поля.
— Ингу я тоже люблю.
— Знаю, — глухо признаю.
Он поднимает голову, явно ожидая другого ответа.
— Я не буду заставлять тебя, чтобы ты перестал любить людей, которые были рядом. С их поступками разберутся взрослые.
Миша медленно кивает.
Оставшееся время мы снова говорим о футболе. Он обещает нарисовать мне нормальную схему офсайда, потому что нынешнюю я «испортила вопросами».
Когда Елена Викторовна объявляет конец встречи, Миша встаёт и надевает рюкзак. Потом задерживается возле двери.
Я остаюсь в кресле. Обещание держу буквально, хотя руки уже лежат свободно.
Он делает два шага назад.
— Это считается, если недолго?
— Что именно?
Миша подходит и кладёт ладонь на мои пальцы.
Тёплая, сухая, чуть напряжённая.
— Что я разрешил.
Сердце ударяется так сильно, что первый ответ застревает.
— Считается.
Я не переворачиваю руку и не пытаюсь удержать его. Просто сижу, ощущая лёгкое давление детских пальцев.
Миша убирает ладонь через несколько секунд.
— Пока.
— Пока, Миш.
После закрывшейся двери я продолжаю смотреть на свою руку. Потом достаю синего водителя и ставлю фигурку в центр ладони, куда только что прикоснулся сын.
Елена Викторовна молча подвигает ко мне салфетки.
— Не надо, — отказываюсь я, быстро вытирая щёку, — Если начну, ваш кабинет затопит.
— Он сам вернулся.
— Я заметила.
Улыбка не слушается, выходит кривой. Впервые за шесть лет мне хочется сохранить конкретный день навечно в своей памяти.
Андрей забирает Мишу из школы через два часа.
Софья звонит, когда я еду с Павлом в удостоверяющий центр.
— Отец заявил психологу, что семья уезжает на длительное лечение ребёнка.
— Какое лечение? — нахмурившись, спрашиваю. Что за ерунду придумал Андрей?
— Непонятно, диагноз не указан. Ещё он подал заявление на срочный загранпаспорт Миши.
Я сжимаю телефон.
— У него уже был паспорт.
— Срок истёк. Новый документ готовят ускоренно.
Павел перестраивается в правый ряд и включает громкую связь.
— Запрет на выезд есть?
— Ходатайство подадим сегодня. Суд рассмотрит срочно, но решение появится через несколько часов.
— Куда они летят? — крепче сжимает руль мужчина.
— Данных о билетах пока нет.
После разговора в машине становится тихо.
— Он увозит сына из-за фотографии, — произношу онемевшими губами.
Павел смотрит на дорогу.
— Андрей понял, что уголовное дело могут возобновить.
— Миша сегодня прикоснулся ко мне…. Из-за этого… из-за этого через сутки его не будет в стране.
— Запрет успеем оформить.
— Точно? — поворачиваюсь к нему всем корпусом, чтобы найти на его лице ту непоколебимую уверенность, которой сейчас не хватает мне.
Он не отвечает сразу.
— Работаем над этим.
Ненавижу его честность. Иногда человеку требуется обычная ложь, желательно сказанная уверенно и с гарантией.
Телефон звонит снова.
Ковалёв.
Я включаю запись.
— Куда Андрей везёт Мишу?
Олег Сергеевич хмыкает.
— Ого. Да вы быстро узнали.
— Отвечайте!
Но вместо этого он диктует условия властным голосом:
— Прекратите проверку электронной подписи. Удалите запись нашей встречи и подпишите согласие на усыновление.
— И тогда он вернёт сына?
— Тогда Андрей подумает, как сохранить ваше ограниченное общение.
Я стискиваю телефон.
— Миша сам попросил ещё одну встречу.
— Дети хотят много глупостей. Андрей исправит последствия вашего появления, когда вы исчезнете из их жизни.
— Вы сейчас угрожаете ребёнком.
— Всего лишь предупреждаю о цене упрямства.
Связь прерывается.
Павел сразу набирает Софью. Я смотрю на мелькающие за окном дома и прижимаю ладонь к карману, где лежит синий водитель.
Через десять минут приходит вызов с неизвестного номера.
— Валерия? — шепчет Миша.
Я выпрямляюсь.
— Я здесь.
— Папа велел собрать вещи… Инга убрала все мои документы…
— Ты знаешь, куда вы едете?
На его стороне хлопает дверь. Миша начинает дышать быстрее.
— Папа сказал… завтра утром полетим туда, где ты нас не найдёшь.
— Посмотри билеты, — прошу, а у самой сердце из груди вот-вот выскочит, —    Название аэропорта или город. Что угодно!
— Я не могу. Он идёт.
— Миш, ничего больше не ищи. Просто оставайся рядом с людьми.
Шаги становятся громче.
— Лера…
— Я тебя слышу.
Он почти перестаёт шептать:
— Папа сказал, обратно мы уже не вернёмся.
Связь обрывается.

----------

Глава 13

Глава 13
Глава 13
— Папа сказал, обратно мы уже не вернёмся.
За спиной Миши раздаётся резкий мужской окрик. Связь обрывается, оставив в салоне короткий электронный писк.
Я сразу перезваниваю. Абонент недоступен.
Ещё раз.
Тот же холодный женский голос сообщает, что телефон выключен.
— Разворачивайся к их дому, — требую я, уже пристёгивая ремень.
Павел продолжает вести машину по прямой. На приборной панели мигает поворотник, впереди тянется плотный вечерний поток.
— Они могли уехать несколько часов назад.
— Миша позвонил из дома.
— Мы этого не знаем.
— Он сказал, что собирает вещи!
Я хватаюсь за ручку двери. Павел блокирует замок, даже не повернув головы.
— Лера, перестань.
Впервые он называет меня коротким именем. В другой момент я бы пошутила над этим, но сейчас каждое лишнее слово отнимает у сына минуты.
— Открой дверь, — шиплю я.
— Ты выскочишь на ходу?
— Если ты продолжишь рассуждать, рассмотрю такой вариант.
Свернув к обочине, мужчина резко тормозит и разворачивается ко мне. В его лице появляется та жёсткость, которую я видела во время разговоров о деле.
— Андрей ждёт, что ты примчишься к квартире и устроишь скандал. Может, там уже сидит его человек с камерой. Пока ты будешь ломиться в дверь, он спокойно проедет контроль.
Я стискиваю телефон, глубоко дыша. В словах этого сухаря есть зерно истины.
— Что ты предлагаешь?
— Узнать рейс. Софья подаёт срочное ходатайство, я же свяжусь с пограничной службой.
— Запрет ещё не подписан.
— Подпишут.
— Ты уверен? — смотрю на него с отчаянной надеждой.
Павел выдерживает мой взгляд.
— Нет.
Вот гад.
Обязательно ему так рубить правду-матку, когда мне хочется получить красивую ложь и завернуться в неё до самого аэропорта.
Машина снова трогается. Через громкую связь отвечает Софья.
— Судья приняла материалы, — отчеканивает она, шурша бумагами, — Нужна запись звонка ребёнка.
— Я отправлю, — бросает Павел, перестраиваясь в левый ряд.
Я вцепляюсь в телефон обеими руками.
— Андрей уже везёт его в аэропорт.
— Пока аэропорт неизвестен, — остужает Софья, — Я запросила сведения по билетам. Елена Викторовна готова подтвердить риск психологической травмы.
— Сколько времени займёт запрет?
— Решение могут вынести в течение часа. Потом сведения еще должны попасть в систему.
— За час он успеет пройти контроль, — от волнения начинаю кусать губы.
Софья умолкает на секунду.
— Поэтому ищем аэропорт.
Разговор заканчивается. Я открываю фотографию профиля Миши. Машинка по-прежнему стоит возле кубка. Синий водитель лежит у меня в кармане.
Сегодня утром сын прикоснулся к моей руке. Я не могу допустить, чтобы это было в последний раз, когда я ощутила прикосновение Миши.
Телефон вибрирует.
Сообщение от Андрея.
На фотографии Миша спит на заднем сиденье автомобиля. Щека прижата к свёрнутой куртке, ремень проходит возле шеи. Рядом стоит рюкзак, из бокового кармана выглядывает красная крыша машинки.
Под снимком одна строка:
«Ты разрушила ему жизнь один раз. Второго раза не будет».
— Посмотри, — прошу я, протягивая экран Павлу.
Он бросает короткий взгляд и сразу приближает фотографию на светофоре.
— Отправь мне оригинал.
— Зачем?
— За окном указатель.
Я пересылаю снимок. Павел увеличивает тёмный участок за головой Миши. На стекле отражается синяя табличка парковки. Видна часть белой буквы и номер терминала.
— Терминал С3, — разбирает он, набирая адрес в навигаторе, — Такой есть в Шереметьево.
До него сорок три минуты.
— Ускорься.
— Если нас остановят, будешь сама объяснять Мише по телефону, почему мать остановили гаишники.
— Тогда хотя бы нарушай незаметно.
Павел прибавляет скорость настолько, насколько позволяет поток. Я снова смотрю на фотографию сына.
Он взял машинку.
Собирая рюкзак, положил её рядом с самыми нужными вещами. Андрей мог забрать телефон и письма. Старый кусок красного пластика Миша сохранил сам.
— Он позвал меня, — произношу я, прижав экран к груди, — Первый раз попросил помощи.
Павел держит руль одной рукой, второй набирая номер Софьи.
— Ты едешь к нему.
— Медленно.
— Достаточно быстро, чтобы доехать.
Я отворачиваюсь к окну, потому что спорить больше не могу. В кармане острые края синей фигурки впиваются в ладонь.
В аэропорт мы вбегаем за восемнадцать минут до окончания регистрации.
Павел показывает удостоверение сотруднику у входа и требует связаться со старшим смены. Я ищу глазами синюю куртку Миши среди людей, чемоданов и светящихся табло.
Терминал огромный. Голоса сливаются с объявлениями, колёса дорожных сумок стучат по плитке. В любом другом месте толпа не имела бы значения. Сейчас каждый человек мешает увидеть сына.
— Там! — Павел указывает в сторону паспортного контроля.
Инга толкает два чемодана. На плече у неё висит большая кожаная сумка.
Андрей идёт впереди, удерживая Мишу за запястье. Сын отстаёт, оглядываясь через плечо. Рюкзак висит на одной лямке, боковой карман открыт.
— Миша!
Он узнаёт мой голос мгновенно.
Останавливается и дёргается ко мне, но Андрей стискивает его руку.
— Иди вперёд, — бросает муж, потянув сына к турникетам, — Не смотри на неё.
Я добегаю до линии ограждения и заставляю себя остановиться. Вокруг камеры. Сотрудники уже поворачиваются в нашу сторону. Один рывок к ребёнку превратится в новую попытку похищения.
— Миш, стой рядом с людьми! — выкрикиваю я, — Никуда один не беги!
Он оборачивается всем корпусом.
— Лера!
Его отчаянный крик режет как ножом по сердцу. У меня срывается дыхание, но я удерживаюсь возле ограждения.
— Я здесь, малыш
Андрей дёргает сына за руку. Тот морщится и потирает запястье.
— Хватит разговаривать! — цедит муж, потащив его дальше.
— Ты правильно сделал, что позвонил, — отвечаю, пробираясь ближе к ним.
— Я думал, ты не найдёшь меня.
— Нашла.
Андрей резко разворачивается. Лицо у него красное, возле виска вздулась вена.
— Замолчи! — орёт он на меня через ограждение, — Ты уже влезла в его голову своими письмами!
Несколько человек достают телефоны. Инга замечает это первой и хватает Андрея за рукав.
— Тише, на нас смотрят.
Он отбрасывает её руку.
— Пусть смотрят!
Слова вылетают вместе со слюной. Капли остаются на его нижней губе, но Андрей не замечает. Вся аккуратность, с которой он столько лет строил образ заботливого мужа, уродливо слезает с него прямо здесь, под белым светом аэропорта.
Он встряхивает Мишу за плечо.
— Ты зачем ей позвонил? Я забрал у тебя телефон!
Сын втягивает голову.
— Я не хочу улетать навсегда. Не хочу…
— Тебя никто не спрашивает!
Андрей нагибается к его лицу. Слюна снова брызгает на щёку ребёнка, и тот тихо дрожит.
— Я дал тебе дом! Я растил тебя, кормил, возил на тренировки! От тебя требовалось закрыть рот и идти рядом!
Миша вытирает щёку рукавом.
Внутри у меня всё рвётся к нему, однако сотрудник службы безопасности уже приближается. Я указываю на ребёнка.
— Этот мужчина удерживает сына силой. Есть заявление о запрете на выезд!
— Решение в системе? — сотрудник обращается к Павлу.
Тот протягивает удостоверение и быстро объясняет ситуацию.
Андрей слышит и тащит Мишу к контролю.
— У нас купленные билеты, я могу делать все, что захочу. Родительские права у меня, вы не сможете мне помешать!
Сын упирается ногами в пол.
— Я не полечу!
— Полетишь!
Андрей хватает его второй рукой и тянет за оба плеча. Рюкзак сползает, падает возле ограждения. Из кармана выкатывается красная машинка.
Она проезжает по плитке и останавливается между нами.
Миша смотрит на неё и поднимает круглые от страха глаза на меня.
Андрей дёргает сильнее.
— Подними ноги и иди, пока я сам тебя не понёс!
Сын вырывает одну руку. На его запястье остаются красные следы от пальцев.
— Я сказал, что не хочу!
— Ты ребёнок! — взвизгивает Андрей, потеряв голос на последнем слове, — Ты понятия не имеешь, чего хочешь! Шесть лет всё было нормально, пока эта уголовница снова не приползла!
Павел делает шаг вперёд. Сотрудник удерживает его жестом, одновременно вызывая подкрепление.
Андрей уже не слышит никого. Он наклоняется к Мише, почти касаясь носом его лица.
— Она бросила тебя! Сидела в тюрьме и жалела себя, пока Инга вытирала тебе сопли! А ты предал нас ради ржавой игрушки! Неблагодарный!…
Миша отступает.
В его глазах стоят слёзы, но голос неожиданно повышает голос:
— Она писала мне!
Андрей разевает рот.
— Что?
— Лера написала мне целых сто четырнадцать писем. Ты их спрятал!
Люди вокруг затихают. Даже объявления над головой будто становятся тише.
Миша поднимает машинку и прижимает к груди.
— Ты соврал, что она меня забыла.
— Я защищал тебя!
Андрей тянется к игрушке.
— Отдай эту дрянь.
Сын отшатывается и прячет машинку за спину.
— Нет. Она моя.
— Я куплю тебе десять новых!
— Мне нужна эта!
Андрей хватает его за ворот куртки. Ткань натягивается возле горла.
— Ты сейчас всё испортишь! Инга из-за тебя уйдёт, я потеряю компанию, а эта женщина заберёт тебя и снова исчезнет!
Миша перестаёт пятиться.
Смотрит отцу прямо в лицо, хотя подбородок дрожит.
— Л-лера меня нашла.
— Она приехала устроить спектакль!
— Я позвал её.
Андрей стискивает ворот сильнее.
— Ты ничего сам не решаешь!
Миша поднимает обе руки и резко отталкивает его ладонь.
Получается слабо, зато отец выпускает ткань от неожиданности.
Сын делает шаг к ограждению.
— Я сам решу, полететь или нет.
Андрей бледнеет.
— Немедленно вернись.
Миша смотрит на меня. Губы у него дрожат, под глазами мокрые дорожки. Красную машинку он держит двумя руками.
— Лера, ты правда приехала за мной?
Я прижимаю ладонь к карману, где лежит водитель.
— Приехала.
— Даже когда я удалил тебя?
— Даже тогда.
— Даже если написал, что не хочу видеть?
— Я здесь.
Он шмыгает носом и вытирает лицо плечом.
Потом разворачивается к отцу.
— Я никуда с тобой не полечу.
Андрей делает шаг, однако между ними уже встаёт сотрудник безопасности.
— Михаил, ты обязан слушаться отца! — брызжет он слюной через чужое плечо, — Я твой родитель!
Миша крепче прижимает машинку.
— Лера тоже мой родитель.
Внутри меня что-то сжимается до боли.
Сын произносит громче, обращаясь уже к сотруднику:
— Я не хочу уезжать. Папа сказал, что мы никогда не вернёмся. Я позвонил Лере, потому что испугался.
Отказ звучит на весь зал.
В нём нет заученной фразы психолога и чужой угрозы. Миша сам выбирает каждое слово.
Андрей начинает рваться к нему.
— Он запутался! Она обработала ребёнка за две встречи!
Сотрудники удерживают мужа за руки. Он дёргается, краснея до багрового цвета, и кричит так яростно, что слюна летит на форменную куртку стоящего перед ним мужчины.
— Отпустите меня! Это мой сын! Вы все понятия не имеете, кто перед вами! Я вас по судам затаскаю!
Миша отступает к женщине из службы безопасности.
— Можно Лера будет рядом?
Женщина смотрит на коллегу, затем разрешает мне пройти за ограждение.
Я подхожу медленно.
Сын стоит в двух шагах. Куртка смята у горла, на запястье краснеют следы. Обнять его хочется до боли в пальцах.
Я останавливаюсь.
— Можно ближе?
Миша кивает.
Ещё один шаг.
Он сам протягивает машинку.
— Водитель у тебя?
Я достаю синюю фигурку.
Миша открывает багажник, и я кладу водителя внутрь. Крышка закрывается с тихим щелчком.
— Теперь целая, — выдыхает сын.
— Целая.
Он берёт меня за два пальца.
Маленькое движение, которого хватает, чтобы Андрей окончательно сорвался.
— Убери от неё руки! — визжит он из-за плеча сотрудника, — Она преступница! Она тебя бросила! Слышишь, неблагодарный щенок?!
Миша вздрагивает.
Я закрываю его собой.
— Ещё раз назовёшь сына так, и запись услышит суд.
Андрей захлёбывается словами. На губах выступает белая слюна, лицо перекошено.
— Ты думаешь, победила? Он через неделю попросится домой! Ты даже кашу ему сварить не умеешь! Ты понятия не имеешь, какой у него размер обуви и что он ест по утрам!
Каждое слово попадает точно под рёбра. Размер обуви я действительно не знаю.
Миша сильнее сжимает мои пальцы.
— Я ем хлопья, — тихо подсказывает он, — И сырники иногда.
Я смотрю на сына с благодарностью.
— Запомню.
Сотрудник у стойки снова проверяет документы Андрея. На экране появляется новое уведомление.
— Выезд несовершеннолетнего временно ограничен судебным определением, — объявляет он, забирая паспорта, — До выяснения обстоятельств пройти контроль вы не можете.
Андрей застывает.
Миша выдыхает так глубоко, словно всё это время не позволял себе дышать.
Я опускаюсь рядом с ним на корточки.
— Ты меня нашла, — произносит он, разглядывая наши сцепленные пальцы.
— Ты сам позвал.
— Но ты приехала.
— Всегда приеду, когда позовёшь.
Миша осторожно прислоняется плечом к моему плечу.
Объятия пока нет. Мне хватает этого короткого доверия посреди яркого аэропорта, где отец продолжает ругаться с сотрудниками.
Ингу просят открыть ручную кладь.
Она сразу прижимает кожаную сумку к боку.
— Там личные документы.
— Поставьте на стол, — настаивает сотрудник.
Андрей оборачивается.
— Не открывай.
Инга смотрит на него.
Впервые за весь вечер в её лице появляется настоящий страх.
Сотрудник расстёгивает молнию сам. Сверху лежат косметичка и детские лекарства. Под ними виден угол тёмной папки.
Инга дёргается вперёд.
— Это рабочие бумаги!
Папка выскальзывает из сумки и падает на пол.
Белая наклейка оказывается сверху.
«Электронная подпись. Ильенко В. А.»
Из раскрытого края выпадает флешка, следом скользит копия моего паспорта.
Павел приседает, но сотрудник сразу преграждает ему путь.
— Ничего не трогайте.
Инга смотрит на папку, потом переводит взгляд на застывшего мужа.
— Ты сказал, мы уничтожим это после вылета.
Муж медленно отступает.
— Я понятия не имею, о чём ты.
— Андрей…
— Документы лежали в твоей сумке.
Инга белеет, осознав, что он сейчас делает.
Шесть лет назад он стоял рядом, пока она оформляла подпись на моё имя. Теперь, когда папка упала к ногам сотрудников, Андрей выбрал следующую женщину, которая должна ответить за его проступки.
— Ну что, как назовём моего брата? — улыбаюсь я, передавая мачехе новорождённого мальчика. Роды были утомительными.
Она морщится и крепче прижимает ребёнка к груди.
— Он тебе не брат, Оля!
Дверь родильной палаты распахивается. Внутрь врывается мой муж, бросается к мачехе и целует её в мокрый висок.
— Как ты? С нашим сыном всё хорошо? — заметив меня, он равнодушно спрашивает, — Неужели в этой больнице не нашлось нормальной акушерки?
— Почему с ней? — спрашиваю, задыхаясь от боли, — Почему ребёнка ты захотел от неё, а со мной годами просил подождать?
— Потому что с тобой я детей не хотел, — спокойно чеканит муж, — Ты была удобной женой, а Лерочка стала моей семьёй. Я подаю на развод. Собери вещи и освободи квартиру до её выписки.
Полгода назад я хоронила отца и даже не догадывалась, что его молодая вдова беременна.
Сегодня судьба поставила меня за акушерский стол и заставила собственными руками принять ребёнка, которого я считала последним подарком папы.
Только отцом ребенка оказался мой муж.
Он обещает забрать у меня все: от квартиры до наследства отца.
Но вскоре я узнаю то, что способно изменить жизнь мужа до самого основания…
ЧИТАТЬ

----------

Глава 14

Глава 14
Глава 14
Папка лежит на полу между Ингой и сотрудником службы безопасности.
Из раскрытого края выглядывает копия моего паспорта. Рядом блестит чёрный носитель электронной подписи, ради которого меня почти шесть лет называли воровкой.
Андрей отступает первым.
Ещё минуту назад он орал, что здесь все подчиняются ему. Теперь стоит возле стойки, вытирая рот тыльной стороной ладони, и смотрит на Ингу так, словно пригрел на груди змею.
— Я не знаю, откуда у неё эти документы, — выдавливает он, поправляя перекошенный воротник, — Финансами всегда занималась Инга.
Она переводит на него взгляд.
Сначала медленно, будто ждёт, когда он усмехнётся и объяснит, что продолжает спектакль. Андрей отворачивается к сотруднику.
— Ты сам велел взять папку, — лепечет Инга, прижимая сумку к животу, — Сказал, что уничтожим после вылета.
— У неё истерика, — морщится Андрей, — Вы же видите её состояние.
— Андрей, прекрати.
— Следи за тем, что говоришь.
Он произносит это привычно, с тем же холодным нажимом, которым шесть лет назад советовал мне довериться Ковалёву и не злить следствие.
Инга тоже узнаёт интонацию.
Лицо у неё каменеет, только пальцы продолжают комкать ремень сумки.
— Я оформляла подпись по твоему приказу…
— Никаких приказов не было, — закатывает глаза ее муж.
— Ты стоишь на фотографии рядом!
Андрей раздражённо поворачивается.
— Я сопровождал сотрудницу компании. Ты уверяла, что документы нужны для обязательных платежей.
Удивительно, как быстро он находит новую версию. Ещё папку толком не подняли с пола, а муж уже построил для любовницы отдельную камеру и мысленно запер ее там.
Инга смотрит на меня.
В её глазах появляется понимание, которое я получила слишком поздно, уже сидя за стеклом комнаты для свиданий.
— Он сказал, ты признаешься, — выдыхает она, — Обещал, что срок будет маленьким.
Я прикрываю Мишу собой, хотя он и так стоит рядом с сотрудницей.
— Ты приходила в суд. Слышала семь лет.
Инга дёргает подбородком.
— Я думала, апелляция…
— Ты поселилась в моей квартире до апелляции.
Слова заставляют её опустить взгляд.
Сотрудник поднимает папку в перчатках и просит всех отойти. Павел показывает удостоверение, коротко объясняя происхождение документов и связь с моим делом.
Андрея и Ингу уводят в разные помещения.
— Лера, я могу доказать, что он всё знал, — оборачивается Инга перед дверью.
— Доказывай следователю.
— Ты не понимаешь, — ее губы дрожат, —    Он сейчас свалит всё на меня.
— Понимаю лучше тебя.
Дверь захлопывается.
Миша стоит, прижав машинку к животу, красные следы на его запястье стали ярче. Елена Викторовна просит принести лёд и осторожно осматривает кожу.
Андрей успевает снова закричать из соседнего помещения:
— Я остаюсь отцом! Никто не имеет права отдавать моего сына уголовнице!
Миша вздрагивает, испугавшись. Вот бес крикливый! Надо было сказать сотрудникам, чтобы прикрыли ему рот грязными носками.
Я присаживаюсь рядом с сыном, сохраняя расстояние.
— Болит?
Он пожимает плечами.
— Чуть-чуть.
— Можно посмотреть?
Миша протягивает руку. Я касаюсь только края рукава, приподнимая ткань. На коже отпечатались четыре тёмно-розовых овала.
Воздух застревает в груди.
Я поднимаю глаза на Елену Викторовну.
— Это зафиксируют?
— Уже.
К нам подходит женщина из опеки, которую вызвали сотрудники аэропорта. Она долго беседует с психологом и Софьей по телефону. Потом садится перед Мишей.
— Пока взрослые разбираются, тебе нужно поехать в безопасное место. Есть родственники, которым ты доверяешь?
Он качает головой.
— Бабушка далеко.
Из комнаты снова доносится голос Андрея. Он требует адвоката и обещает уволить половину аэропорта.
Женщина кивает в мою сторону.
— Ты можешь остаться с Лерой. Ещё можешь поехать с папой, если сотрудники разрешат ему уйти. Чего хочешь ты?
Андрей, услышав вопрос, появляется в дверном проёме между двумя мужчинами.
— Со мной, конечно! — распоряжается он, — Миша, собирай рюкзак.
Сын сжимает машинку.
— Я хочу с Лерой.
Андрей замирает.
Вокруг продолжают катить чемоданы. По громкой связи объявляют посадку на чужой рейс. Для меня весь аэропорт на несколько секунд умолкает.
— Ты напуган, — спешит муж, натянув на лицо жалкое подобие улыбки, — Сын, ты неправильно понял вопрос.
Миша поднимает глаза на сотрудницу опеки.
— Я хочу с Лерой. Она приехала, когда я её позвал.
Слова входят прямо под рёбра.
Шесть лет сын жил с уверенностью, что я исчезла. Сейчас он сам называет причину, по которой выбирает меня.
Я не двигаюсь. Боюсь, что любое движение покажется ему требованием закрепить ответ объятием.
— Ты уверен? — спрашиваю я.
Миша кивает и сам просовывает пальцы в мою ладонь.
Андрей рвётся вперёд.
— Она его обработала! Две встречи, и ребёнок уже повторяет её слова!
— Это мои слова! — огрызается Миша.
Муж захлёбывается воздухом. В уголках губ снова собирается слюна.
— Ты ещё смеешь мне так отвечать? После всего, что я для тебя сделал?
Елена Викторовна встаёт между ними.
— Разговор закончен.
— Это мой сын! — орет.
— Которого вы только что хватали за горло и запугивали отъездом близкого человека.
— Я держал его за куртку!
— Следы зафиксированы.
Андрей переводит взгляд на меня. Лицо перекашивается.
— Забирай! Посмотрим, сколько ты выдержишь с ребёнком, которого даже не знаешь! Через сутки сам попросится домой!
Миша сильнее сжимает мою ладонь.
Я отвечаю мужу спокойно:
— Тогда через сутки выслушаем его без твоих подсказок.
Временное разрешение оформляют почти три часа.
К полуночи мы выходим из аэропорта. Павел несёт Мишин рюкзак и мой пакет с документами. Сам Миша идёт между нами, продолжая держать меня за руку.
У машины он отпускает пальцы, чтобы забраться назад. Я сажусь впереди и сразу замечаю, как сын проверяет меня через зеркало.
— Ты куда-нибудь выйдешь, пока я усну? — настораживается он, пристёгиваясь.
— Могу выйти в туалет. Обещаю вернуться.
Миша обдумывает ответ.
— А утром будешь?
— Буду.
Павел заводит двигатель.
— Сначала доедем до квартиры Риты.
С заднего сиденья раздаётся тихий вопрос:
— Там есть хлопья?
Я поворачиваюсь к Павлу.
— У тебя есть хлопья?
— В моей квартире?
— Миша спрашивает про квартиру Риты.
Павел выезжает с парковки и хмурится так серьёзно, словно речь идёт о важном вещественном доказательстве.
— Там есть гречка.
— Я спросил про хлопья, — уточняет Миша.
— Получается, ребёнка мы нашли, а кормление упустили.
Я впервые за весь вечер смеюсь. Нервно, коротко, но Миша подхватывает.
Через зеркало встречаюсь взглядом с Павлом. Он тоже улыбается одним уголком рта, и от этой спокойной улыбки внутри становится теплее.
В аэропорту он ни разу не пытался командовать мной при сыне. Остановил, когда я могла всё испортить, но рядом с Мишей оставил решение мне. Даже сейчас держит руль обеими руками, не задавая вопросов, на которые я пока не знаю ответа.
Раньше мужская уверенность означала для меня, что кто-то уже решил всё за моей спиной.
Рядом с Павлом можно дышать.
Осознание приходит неожиданно. Я отворачиваюсь к окну, чувствуя смущение, которое сейчас для меня почти неприличная роскошь.
Возле дома Риты Павел просит нас остаться в машине.
— Я поднимусь первым.
— Зачем? — напрягаюсь я.
— Замок проверю.
Миша кладёт машинку на колени.
— Папа знает адрес?
— Знал, — признаю я.
Павел возвращается через несколько минут. Лицо у него меняется редко, поэтому сжатая челюсть сразу выдаёт проблему.
Он открывает водительскую дверь, но не садится.
— В квартиру заходить нельзя.
— Что там?
— Замок вскрыт. Всё перевёрнуто.
Я тянусь к ремню.
— Письма?
— Рассыпаны по полу. Копии твоего дела пропали.
Миша втягивает голову.
— Папа придёт сюда?
Павел закрывает дверь и обходит машину.
— Сюда мы больше не вернёмся.
— Куда поедем? — уточняет сын.
Павел садится за руль.
— Ко мне.
Выгнув бровь, не могу не удержаться от колкости:
— Ты же не водишь домой незнакомых женщин, которые бьют мужей.
— После аэропорта ты перешла в категорию знакомых.
Миша заинтересованно подаётся между сиденьями.
— Ты правда ударила папу?
— Слабовато, — вздыхает Павел, — Я уже высказывал претензии к силе ее удара.
— Не слушай его, — наигранно скривившись, советую сыну, — Этот человек работает в полиции и даёт сомнительные воспитательные рекомендации.
Павел поправляет зеркало.
— Вообще-то, я работаю в экономической безопасности.
— Видишь? — фыркаю, — Даже обижаться нормально не умеет.
Миша смеётся. На этот раз свободно, запрокинув голову.
Я смотрю на его отражение и ловлю себя на желании коснуться плеча Павла. Поблагодарить без слов за детский смех и за то, что рядом с ним сын перестаёт оглядываться на двери.
Руку оставляю на коленях.
Пока достаточно того, что он рядом.
Квартира Павла находится в закрытом комплексе возле реки. Охранник узнаёт машину и поднимает шлагбаум. В просторной прихожей лежат спортивные перчатки, на тумбе стоит кружка с засохшим кофе.
Жильё дорогое, однако в нем чувствуется жизнь и следы обитания одинокого мужчины. О чем сообщают разбросанные у дивана носки и рубашка, которая висит на двери.
Павел выдаёт Мише новую зубную щётку и пакет с одеждой, купленной по пути.
Пижама оказывается велика. Рукава закрывают пальцы.
— Я не умею покупать вещи для детей, — оправдывается Павел, подворачивая один манжет.
— Звучит тревожно, — замечаю я. — Особенно рядом с опекой.
Миша разглядывает штанины.
— Нормально. На вырост.
— Разумный человек, — одобряет Павел. — Единственный в семье.
— Не привыкай к комплиментам, Миша. Дядя Паша сегодня устал.
На кухне нахожу творог и решаю приготовить сырники. После первого переворота они разваливаются.
Миша сидит за островом, подперев щёку кулаком.
— Он умер?
Я рассматриваю бесформенный кусок на лопатке.
— Потерял достоинство под давлением обстоятельств.
— Как динозавр?
— В нашей семье еда редко сохраняет первоначальный вид.
Павел пробует сырник прямо со сковороды.
— Вкусный.
— Ты сказал это сейчас из жалости?
Он жуёт, не отводя взгляда.
— Из желания получить второй.
Щёки вдруг теплеют. Я отворачиваюсь к плите и слишком старательно двигаю следующий сырник.
Миша замечает всё, как положено ребёнку, которого взрослые считали удобным и невнимательным.
— Инга добавляет ваниль, — делится он.
Боль приходит, но уже не сбивает с ног.
— Запишем.
Открываю заметки и печатаю: «Сырники. Добавить ваниль. Постараться не убить».
Миша заглядывает в экран и улыбается.
Он съедает два развалившихся сырника. Павел — три, хотя последний приходится соскребать со сковороды ложкой.
После ужина сын крутит машинку возле чашки.
— Папу посадят?
Я сажусь напротив.
— Следователи будут разбираться.
— Из-за моего звонка? — в его голосе чувствуется вина.
— Из-за его поступков.
— Он назвал меня предателем.
Пальцы Миши замирают на колесе.
— Ты попросил помощи, когда испугался.
— Я всё равно его люблю. Я какой-то неправильный?
— Можно любить человека и злиться на то, что он сделал, — успокаивающе глажу его по волосам.
— Ты его любила?
Вопрос задевает глубоко.
— Очень.
— А сейчас?
— Сейчас внутри осталось много злости. Любовь он испортил сам.
Миша двигает машинку по столу.
— Меня не заставишь перестать его любить?
— Никогда.
Он пересаживается ближе. Наши плечи соприкасаются.
Я остаюсь неподвижной.
Павел убирает чашки в мойку, делая вид, что ничего не заметил. За это молчание благодарность становится ещё острее.
В гостевой комнате Миша долго укладывает машинку на тумбочку. Потом садится на кровать, подтянув колени.
— Дверь можно оставить открытой?
— Конечно.
— А ты где будешь?
— На диване.
Он отводит край одеяла и мнётся.
— Посидишь, пока я засну?
Я сажусь на пол возле кровати. Миша укладывается, повернувшись ко мне лицом.
— Лера?
— Я здесь.
— Утром тоже будешь?
— И утром. Возможно, даже приготовлю сырники с ванилью.
— Только дай переворачивать дяде Паше.
— Разумное решение.
Он опускает руку с кровати и находит мои пальцы. Держит осторожно, словно всё ещё может передумать.
Я глажу только большим пальцем по его костяшке.
Дыхание постепенно становится ровнее.
Перед тем как уснуть, Миша шепчет:
— Ты всё-таки хорошо ищешь.
Я сижу возле кровати ещё долго, хотя рука затекает и спина начинает болеть. На тумбочке стоит красная машинка с синим водителем внутри.
Шесть лет я представляла первую ночь рядом с сыном. В моих фантазиях он бросался обнимать меня и называл мамой.
Реальность даёт мне один палец в детской ладони.
Оказывается, этого хватает, чтобы едва не захлебнуться счастьем.
Когда выхожу в коридор, Павел ждёт возле стены с чашкой чая.
— Уснул?
Я киваю.
— Спасибо.
Он протягивает чашку.
— За чай?
— За всё.
Павел касается моей щеки, снимая прилипшую нитку от полотенца. Пальцы задерживаются на секунду дольше необходимого.
Я не отстраняюсь.
Смотрю на него снизу вверх и впервые думаю, что рядом стоит привлекательный мужчина, а не сын Риты с удостоверением и дурной привычкой отдавать распоряжения.
Он тоже это чувствует. Рука опускается медленно.
— Тебе нужно поспать, — произносит Павел тише.
— Опять глубокий совет.
— Других сегодня не осталось.
Телефон на кухне начинает вибрировать.
Звонит Инга.
Я принимаю вызов, включив громкую связь.
— Андрей сказал следователю, что подпись оформила я, — срывается она, — Якобы он ничего не знал.
— Удивительно, как же так, — не могу не съязвить.
— У меня сохранился архив переписки. Договоры и записи разговоров. Я дам доступ.
Павел ставит чашку на стол и открывает ноутбук.
— Зачем? — спрашиваю я.
Инга тяжело дышит.
— Потому что он собирается отправить меня вместо себя. И потому что Мишу он тебе не отдаст.
— Миша сейчас со мной.
После паузы она шепчет пароль от облачного хранилища.
Павел вводит его. На экране появляются папки с датами.
Одна запись сделана шесть лет назад.
Голос Ковалёва спрашивает:
— А если Валерия не признается?
Андрей отвечает спокойно:
— Перестанем передавать письма. Через пару лет Миша сам решит, что мать его бросила. Тогда она подпишет всё, что дадим.
Я сжимаю край стола.
Следом запускается свежая запись. Время — час назад.
Андрей рычит кому-то в телефон:
— Узнай адрес Черкасова. Забери мальчика до утра. С Лерой можешь не церемониться.
Павел резко поднимается.
В квартире гаснет изображение с камеры у входной двери.
Из коридора доносится металлический скрежет.
Кто-то медленно поворачивает ручку замка.

----------

Глава 15

Глава 15
Глава 15
Ручка входной двери опускается медленно, будто человек снаружи проверяет, спим ли мы.
Павел одним движением закрывает ноутбук. Экран гаснет, кухня проваливается в полумрак. Он смотрит на панель умного замка, где вместо красного значка вспыхивает зелёный.
Гостевой код принят.
— В спальню, — выдыхает Павел, уже набирая охрану комплекса, — Возьми Мишу.
Из коридора слышится шорох босых ног.
Сын появляется в дверях, сонный, в слишком большой пижаме. Один рукав закрывает ладонь, другой он успел закатать. Красная машинка прижата к груди.
— Лера, кто пришёл?
За дверью щёлкает замок.
Миша просыпается окончательно. Лицо бледнеет, подбородок начинает дрожать.
— Пока не знаю, — отвечаю я и подхожу к нему, — Идём со мной.
Павел включает механический засов. Металл с лязгом входит в паз.
Снаружи дважды бьют ладонью по двери.
— Открывайте! Исполнение судебного определения!
Миша впивается пальцами в мою футболку.
— Папа меня забирает?
— Мы никого сейчас не впустим.
Слова звучат твёрдо, хотя во рту пересохло. Я веду сына в спальню. Он пятится, не отрывая взгляда от прихожей, и цепляется пяткой за ковёр.
Мужчина за дверью называет мою фамилию.
— Валерия Ильенко, ребёнок удерживается незаконно. Откройте добровольно.
Павел требует номер дела. В ответ ему выпаливают набор цифр и фамилию судьи, которая не имеет отношения к нашему процессу.
— Документ поддельный, — отсекает Павел, — Охрана уже поднимается. Отойдите от двери.
Кто-то снаружи хмыкает.
— Черкасов, нам нужен мальчик. Не усложняй себе жизнь.
Миша слышит каждое слово.
Он прижимает машинку к животу и смотрит на меня так, словно я уже стою по другую сторону стекла.
— Они знают, где я.
— Ты рядом со мной.
— Папа сказал, ты долго меня не удержишь.
Удар приходится в дверь. Засов выдерживает, но дерево глухо стонет.
Я увожу Мишу в гардеробную при спальне. В тесном помещении висят рубашки Павла, на нижних полках лежат коробки. Закрыв дверь, опускаюсь перед сыном.
— Спрячься за коробками. Выходить можно только на мой голос.
— А ты где будешь?
— Здесь.
Следующий удар звучит громче. С потолка сыплется тонкая пыль.
Миша садится на пол и подтягивает колени. Машинка дребезжит в его ладони.
— Они и тебя заберут?
Я хочу пообещать, что этого не случится. Перед глазами встаёт другой вечер, когда Андрей уверял трёхлетнего сына, что мама вернётся домой. Та ложь звучала ласково. Расплачивались за неё мы почти шесть лет.
— Павел вызвал помощь, — произношу я, — Я останусь с тобой столько, сколько смогу.
— А потом?
На вопрос отвечает треск из прихожей.
Механический засов вырывают из крепления. В квартире раздаётся тяжёлый грохот, затем окрик Павла:
— Не выходите!
Миша дёргается ко мне. Я поднимаю ладонь к его лицу, жду короткого кивка и только после этого прикрываю ему рот.
За стеной сталкиваются тела. Падает тумба. Один мужчина ругается, второй требует показать спальню.
— Ребёнка берём, женщину оставляем! — выкрикивает чужой голос.
Под моей ладонью губы Миши дрожат. Он старается дышать носом, но воздух втягивается короткими рывками.
Я глажу его по волосам.
— Смотри на меня.
Он смотрит.
Дверь спальни распахивается и ударяется о стену. Тень перекрывает полоску света под дверью гардеробной.
Ручка дёргается.
— Заперлись, — бросает мужчина, — Ломай.
Миша обхватывает моё запястье обеими руками.
Я оглядываю тесное помещение и замечаю съёмную металлическую штангу для одежды. Стаскиваю с неё вешалки, удерживая их, чтобы не звякнули.
— Что ты делаешь? — шепчет сын.
— Павел один.
— Не уходи.
В дверь гардеробной бьют плечом. Тонкая планка возле замка трескается.
Миша вцепляется в мою шею. Щека у него холодная, волосы влажные у висков.
— Они тебя тоже ударят.
— Я вернусь к тебе.
— Ты уже один раз не вернулась.
Я прижимаю лоб к его лбу, слыша, как за дверью мужчина отсчитывает напарнику следующий удар.
— Тогда меня не отпустили. Сейчас я сама к тебе вернусь.
Защёлка вылетает наполовину.
Миша тянет меня за ворот футболки и вдруг всхлипывает:
— Мам, не отдавай меня им.
В груди становится тесно.
Я ждала этого слова в письмах и по ночам под серым одеялом. Представляла, как Миша произнесёт его, узнав меня. Сын называет меня мамой, когда уверен, что его сейчас отнимут.
Радость приходит вместе с болью. Их невозможно разделить.
Я целую его дрожащие пальцы.
— Никому не отдам.
Усаживаю Мишу за коробки и вкладываю машинку ему в руки.
— Дверь откроешь на фразу «водитель вернулся». Запомнил?
Он кивает, прижав кулак ко рту.
Я выскальзываю в спальню.
Мужчина в чёрной куртке уже заносит ногу для нового удара. Увидев меня, он тянется к плечу.
— Отойди!
Замахнувшись, бью штангой по его предплечью.
Он взвывает, перехватывает металл и рвёт на себя. Ладони проскальзывают, кожу обжигает. Мужчина замахивается свободной рукой.
Павел появляется из коридора.
Кровь течёт у него из рассечённой брови, рубашка разорвана возле плеча. Он хватает нападавшего за ворот и отбрасывает от гардеробной. Тот врезается спиной в комод.
Второй мужчина догоняет Павла и бьёт его в бок. Павел сгибается, однако проход к спальне не освобождает.
— Уходи к Мише! — выталкивает он сквозь стиснутые зубы.
Первый нападавший поднимается. В его руке появляется короткая телескопическая дубинка.
Павел замечает её раньше меня.
Он закрывает меня собой, принимая удар по поднятому предплечью. Звук получается сухим, страшным. Павел пошатывается, затем врезает мужчине плечом в грудь и прижимает к стене.
В прихожей грохочут шаги.
— Охрана! Всем оставаться на месте!
Второй нападавший бросается к выходу. Двое сотрудников комплекса валят его возле порога. Павел удерживает первого, заломив руку за спину, пока ему не защёлкивают наручники.
Я бегу к гардеробной.
— Водитель вернулся.
Ответа нет.
— Миш, это я. Открой.
За дверью шуршат коробки. Щель расширяется на несколько сантиметров. Сын выглядывает, видит моё лицо и распахивает дверь.
Я успеваю опуститься на колени.
Миша налетает на меня всем телом. Руки обвиваются вокруг шеи, машинка упирается мне в ключицу. Он плачет громко, с захлёбывающимися вдохами, которые несколько минут удерживал внутри.
— Ты пришла…Пришла!
— Я обещала.
— Я слышал, как тебя ударили, — встревоженно глядит на меня.
— Меня почти не задело.
Он отстраняется и осматривает мою щёку. На коже горит след от чужой ладони.
— Здесь красное.
— Пройдёт.
Миша снова обнимает меня. Теперь дольше, крепко прижимаясь всем телом.
Мои руки в пыли, на пальцах чужая кровь. Я всё равно обхватываю сына, потому что он сам выбрал эти объятия.
— Они больше не войдут?
— Их задержали.
— Папа пришлёт других?
Ответа у меня нет.
— Сегодня сюда никто не войдёт, — обещаю я.
Миша прячет лицо у меня под подбородком.
— Я назвал тебя мамой?
— Да.
— Тебе понравилось?
Горло сводит.
— Очень.
— Я сказал, потому что испугался.
Он будто извиняется за подарок, вручённый в неподходящей обёртке.
Я убираю волосы с его мокрого лба.
— Мне важно, что ты сам так сказал. Повторять ничего не нужно.
Миша долго рассматривает меня.
— Мам.
Второй раз он произносит тише. За дверью уже слышны сотрудники и рация, опасность отступила.
Я закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, попадая ему в волосы.
— Я здесь, сынок.
Он прижимается сильнее.
— Я знал, что ты вернёшься.
Он поверил мне, хотя шесть лет его учили ждать обратного. От этих слов горло сводит ещё сильнее.
Нападавшие оказываются сотрудниками частной охранной фирмы. У одного находят поддельное судебное определение, у второго — переписку с контактом, записанным двумя буквами: «О. С.».
Последнее сообщение отправлено за двадцать минут до взлома:
«Мальчика забрать. Черкасова удержать до утра. Женщину не трогать, если не полезет».
Фраза про женщину звучит почти заботливо, пока не вспоминаешь дубинку.
Полиция фотографирует повреждённую дверь. Представитель управляющей компании признаётся, что гостевой код создали через учётную запись собственника. Запрос пришёл с устройства, которое система определила как ноутбук Павла.
— Моего ноутбука касается только следователь, — жёстко пресекает Павел, когда техник просит показать журнал входов, — Устройство могло быть скомпрометировано.
Он держится прямо, хотя левая рука уже распухает. Медик настаивает на рентгене, Павел отмахивается до тех пор, пока Миша не подходит ближе.
— У тебя рука сломалась?
Павел осторожно двигает пальцами.
— Пока притворяется.
— Надо проверить, — встревоженно говорит.
— Раз ты настаиваешь, придётся.
Сын кивает с серьёзным видом. Павел подчиняется легче, чем всем взрослым за вечер.
Пока фельдшер фиксирует ему предплечье, Миша сидит рядом со мной, положив машинку на колени. Его пальцы всё время касаются моего рукава, проверяя присутствие.
Я замечаю, как Павел следит за нами из другого конца комнаты. На разбитой губе появляется едва заметная улыбка.
Страх за него приходит с опозданием.
Во время драки я видела мужчину, закрывшего собой дверь спальни. Сейчас замечаю кровь на воротнике и тёмный след под рёбрами. Если бы дубинка пришлась выше, Миша мог потерять ещё одного человека, которому начал доверять.
От этой мысли ладони становятся холодными.
После опроса Павел запирается в ванной.
Я оставляю Мишу с Еленой Викторовной и стучу.
— Занято.
— Я уже видела тебя в худшем виде.
— Сомнительный комплимент.
Захожу.
Павел стоит у раковины, пытаясь одной рукой открыть упаковку пластыря. Предплечье зафиксировано мягкой шиной. Рассечение над бровью снова кровит.
— Сядь.
— Врач обработал.
— Врач не видел, как ты полез под дубинку.
Он опускается на край ванны. Я смачиваю салфетку антисептиком и осторожно очищаю кожу возле раны.
— Больно?
— Терпимо.
— Врёшь, — закатываю глаза.
— У тебя сегодня монополия на честность?
Я прижимаю салфетку чуть сильнее. Павел морщится.
— Тебя могли убить.
— Они шли к спальне.
— Поэтому ты решил остановить двоих одной рукой?
— Вторая тогда ещё работала.
Я хочу огрызнуться, но голос ломается.
— Я испугалась за тебя.
Павел перестаёт улыбаться.
Его ладонь ложится поверх моей, удерживающей салфетку. Пальцы тёплые, хватка осторожная.
— Лера, я здесь.
Эту фразу сегодня уже произносила я. Теперь кто-то возвращает её мне.
Я наклоняюсь и целую Павла.
Поцелуй выходит коротким и неловким. В нём больше накопившегося страха, чем смелости. Отстранившись, я сразу отвожу взгляд.
— Прости.
— За что?
— Не знаю. Выбери подходящее нарушение, это твоя прерогатива.
Павел касается большим пальцем моего запястья.
— Ты уверена, что хочешь продолжить?
Я качаю головой.
— Сейчас ни в чём не уверена.
— Тогда остановимся здесь.
Он не притягивает меня и не требует объяснений. Просто выпускает мою руку.
Желание снова к нему потянуться становится только сильнее.
Я заклеиваю рассечение пластырем и провожу пальцем по целой коже возле виска.
— Спасибо, что закрыл нас.
— Я закрыл дверь.
— Не обесценивай. Это моя работа.
Павел тихо усмехается.
— Учту.
Миша отказывается возвращаться в гостевую комнату.
Мы устраиваемся в гостиной. Он ложится на диване, я сажусь рядом на ковёр. Павел занимает кресло возле повреждённой двери, хотя охрана уже выставила пост на этаже.
— Свет в коридоре останется? — уточняет сын.
— До утра, — обещаю я.
Он опускает руку с дивана. Я вкладываю в неё пальцы.
— Мам?
Слово всё ещё заставляет сердце сбиваться.
— Я здесь.
— Павел тоже утром будет?
— Буду, — откликается он из кресла.
Миша поворачивает голову.
— Ты точно не уйдёшь в больницу?
— Рентген сделали. Кость целая.
— А рука?
— Ушиб.
Сын удовлетворённо прикрывает глаза.
— Тогда утром хлопья.
— Уже заказал, — подтверждает Павел.
— Шоколадные?
— Две коробки. Выбирать будешь сам.
Миша засыпает, продолжая держать меня за руку.
Я смотрю на Павла поверх дивана. Он устал, лицо осунулось, на рубашке засохла кровь. Рядом с дверью лежит его телефон, куда продолжают приходить рабочие уведомления.
Павел замечает мой взгляд и протягивает здоровую руку.
Я касаюсь его пальцев.
Он легко сжимает их. Понимать, что между нами начинается, сейчас рано. После такой ночи мне хватает того, что Павел остаётся рядом.
Утром Софья привозит экстренное определение.
До следующего заседания Миша остаётся со мной. Контакты Андрея с сыном временно приостановлены. Попытку насильственного изъятия передают следствию.
Миша читает первую страницу, медленно двигая губами.
— Папа не сможет прийти?
— Встречи пока запрещены.
Он берёт машинку и ставит на полку возле телевизора.
— Тогда она будет жить здесь.
Мне приходится отвернуться к окну, чтобы он не увидел новую порцию слёз.
Павел открывает архив Инги. Среди переписки находится запись шестилетней давности.
Инга спрашивает, что будет, если Миша продолжит ждать меня.
Андрей отвечает спокойно:
— Пару лет не получит писем и сам начнёт её ненавидеть.
Я закрываю ноутбук прежде, чем сын выходит из кухни.
В дверь звонят.
На пороге стоят двое сотрудников внутренней безопасности. Они показывают удостоверения и просят Павла пройти с ними для срочного опроса.
Старший изучает повреждённую дверь, затем кладёт на стол распечатку.
— Код для входа создали через ваш домашний аккаунт. Этим же устройством вчера запрашивали закрытые сведения об адресе Валерии Ильенко и месте нахождения ребёнка.
Павел просматривает журнал.
— Я этих запросов не делал.
— До проверки вы отстранены. Служебный телефон и ноутбук изымаются.
Миша выходит из комнаты и встаёт возле меня.
— Дядя Паша вернётся?
Я обнимаю сына за плечи.
Сотрудник достаёт прозрачный пакет для техники.
— Есть ещё одна проблема, Черкасов. За час до нападения с вашей учётной записи нападавшим отправили гостевой код от квартиры.
Павел медленно поднимает глаза.
— У меня нет их номеров.
— Зато в журнале есть ваш электронный ключ.
Миша цепляется за мою ладонь.
На экране служебного ноутбука открыта строка авторизации. Возле имени Павла стоит отметка, которую невозможно объяснить случайным входом:
«Передача данных подтверждена личной электронной подписью сотрудника».

----------

Глава 16

Глава 16
Глава 16
Сотрудник внутренней безопасности кладёт распечатку перед Павлом.
В строке авторизации указаны его фамилия и время. Ниже стоит отметка о передаче гостевого кода, подтверждённой служебной электронной подписью.
Павел перечитывает запись дважды.
— Токен находился в рабочем сейфе, — чеканит он, придвинув лист ближе, — Вчера я им не пользовался.
Старший сотрудник, представившийся майором Власовым, снимает с плеча сумку для техники.
— Журнал указывает другое.
— Значит, журнал изменён либо подпись скопирована.
— Этим займутся специалисты.
Власов протягивает прозрачный пакет. Павел кладёт туда служебный телефон, затем достаёт удостоверение. Движения у него спокойные, хотя здоровая рука сжимает пластик сильнее, чем требуется.
Миша стоит возле меня, продолжая держать машинку. После вчерашней ночи звук застёгивающегося пакета пугает его почти так же, как наручники.
— Павла тоже папа забирает? — шепчет он.
Власов слышит вопрос и поворачивается.
— Мы пригласим Павла на беседу. Потом он вернётся.
Сын поднимает на меня глаза.
— Тебя тоже обещали вернуть вечером?
От этих слов в комнате становится холодно.
Андрей стоял рядом с трёхлетним Мишей и убеждал, что мама скоро войдёт в дверь. Потом прошли месяцы. Следом годы.
Я опускаюсь перед сыном.
— Мне тогда врали. Сейчас я честно скажу: я не знаю, когда Павел освободится. Его будут спрашивать про компьютер и подпись.
— А вдруг тоже долго? — волнуется сын.
— Мы с Софьей разберёмся, что произошло.
Миша прижимает машинку к груди.
— Все, кто меня защищает, потом уходят.
Павел резко отворачивается от Власова. На лице проступает боль, которую рассечённая бровь скрывала лучше.
Он присаживается перед Мишей, придерживая травмированную руку.
— Я сам выйду из квартиры. Меня никто отсюда не тащит.
— Ты вернёшься?
Павел переводит взгляд на меня. Обещать точный срок он не станет.
— Постараюсь быстро.
— Лера тоже старалась.
Миша произносит это без упрёка. Оттого фраза ранит сильнее.
Павел на несколько секунд закрывает глаза.
— Тогда буду умнее.
— Ты уже старый, — рассуждает сын, — Должен быть умнее.
Уголок рта Павла приподнимается.
— Справедливое замечание.
Власов напоминает, что пора ехать.
Павел поднимается и подходит ко мне. Голос снижает так, чтобы слышала только я:
— Дверь никому не открывай. У Софьи запроси новый адрес.
— Я поеду с тобой.
— Останься с Мишей.
— Ты ранен… — пытаюсь возразить, но меня перебивают.
— У меня ушиб. У него ночь после нападения.
Спорить хочется. Внутри уже поднимается прежний страх: мужчина выйдет за дверь, после чего останется только ждать чужого решения. Я заставляю себя посмотреть на сына.
Миша следит за нами, обхватив себя руками.
Павел прав.
Ненавижу это качество в мужчинах. Особенно когда оно встречается так редко.
— Позвони, как разрешат, — прошу я.
Он касается моих пальцев.
— Позвоню.
Поцеловать его при посторонних я не решаюсь. Только поправляю край пластыря над бровью. Павел задерживает мою руку возле своего лица, затем выпускает.
Через минуту дверь за ним закрывается.
Миша слушает шаги в подъезде.
— Он оставил часы.
На тумбе лежат дорогие наручные часы Павла. Видимо, снял их перед обработкой раны и забыл.
Сын берёт часы двумя пальцами.
— Сохраним, — предлагаю я.
— Как водителя?
— Примерно.
Миша кладёт их рядом с красной машинкой.
Теперь мы оба храним вещи людей, которых ждём.
Андрей подаёт новое ходатайство ещё до полудня.
Софья приезжает с документами и двумя сотрудницами опеки. К этому времени Миша сидит за кухонным островом и ест шоколадные хлопья, заказанные Павлом ночью.
Хлопья размокли. Сын всё равно доедает, потому что Павел обещал их купить.
— Андрей требует немедленно забрать ребёнка, — хмурится Софья, открывая папку, — Ссылается на подозрения в отношении Черкасова и вчерашнее нападение.
Я перечитываю первую страницу.
Согласно версии мужа, Павел организовал взлом, чтобы представить Андрея опасным отцом. Я якобы помогала инсценировать угрозу и вооружилась металлической стойкой заранее.
— Он прислал людей к спальне сына, — выдавливаю я, чувствуя, как в висках начинает стучать, — Теперь требует спасти Мишу от человека, который этих людей остановил.
Софья прижимает палец к следующему абзацу.
— Прямой связи нападавших с Андреем пока нет. Телефонные сообщения вели к помощнику Ковалёва. Сам помощник исчез.
— Удобно.
— Запись Инги и архив уже переданы. Для проверки потребуется время.
— За это время Мишу успеют вернуть отцу?
Сын сидит совсем рядом. Я осекаюсь поздно.
Ложка замирает у него над тарелкой.
— Меня опять будут отдавать?
Софья закрывает папку и подсаживается ближе.
— Сегодня судья решит, где ты будешь жить до окончания проверки.
— Папа придёт? — сын устало спрашивает.
— Будет в суде.
Миша опускает ложку. На поверхности молока расползается коричневая крошка.
— Я не хочу к нему.
Я сажусь рядом, коснувшись его локтя.
— Тебя выслушают отдельно. Говори то, что думаешь сам.
— А если я скажу, что люблю папу?
— Тогда говори правду.
Он изучает моё лицо.
— Ты не обидишься?
— Нет.
— Даже после того, как он прислал тех мужчин?
Ответ приходится подбирать осторожно.
— Мне больно из-за его поступков. Твои чувства принадлежат тебе.
Миша долго молчит. Потом достаёт машинку из кармана пижамы и кладёт возле миски.
— Возьму её в суд.
— Бери.
— Если меня отдадут папе, он выбросит.
Я хочу пообещать, что никто его не отдаст. После вчерашней ночи подобные обещания кажутся слишком дешёвыми.
— Я сделаю всё законное, чтобы ты остался со мной.
— А незаконное?
Софья кашляет, прикрыв улыбку папкой.
— Незаконное уже пробовали, — напоминаю я, — Результат плохой.
Миша кивает и убирает машинку в рюкзак. Прятать её под одеждой больше не пытается.
Перед заседанием Андрей ждёт нас возле зала.
На нём тёмный костюм, следы нервного срыва исчезли. Лицо гладко выбрито, воротник лежит ровно. Рядом стоит Ковалёв, листающий документы в кожаной папке.
Инги нет.
Андрей замечает отсутствие Павла и улыбается.
— Защитника лишили удостоверения?
Я закрываю Мишу плечом.
— Его вызвали на проверку.
— Посмотрим, сколько ты продержишься без мужчины, который решал твои проблемы.
Фраза попадает в больное место, поскольку я действительно привыкла к Павлу. К его машине у подъезда и спокойному голосу, который возвращал происходящему порядок.
Слабость длится несколько секунд.
Потом я вспоминаю, кто стоял передо мной шесть лет назад, обещая помощь после собственной подставы.
— Достаточно долго, раз ты уже подделываешь данные другого мужчины.
Ковалёв трогает Андрея за локоть, советуя замолчать. Тот вырывает руку.
Миша пытается пройти к двери. Отец перегораживает ему путь.
— Сын, сейчас расскажешь судье, что хочешь домой. Тогда я прощу тебя за аэропорт.
Сын останавливается.
— За что?
— Ты испугался и наговорил лишнего. Я понимаю.
Андрей протягивает руку, собираясь поправить лямку рюкзака. Миша отступает.
— Я сказал правду.
Лицо мужа напрягается.
— Ты позвонил посторонней женщине и сорвал наш отъезд.
— Лера мне не посторонняя, — тихо бурчит сын.
— Хватит повторять её слова.
Елена Викторовна выходит из зала и сразу встаёт между ними.
— Разговор с ребёнком до опроса запрещён.
Андрей пытается обойти её.
— Я отец.
— Сегодня это обстоятельство оценит суд.
Она уводит Мишу через боковую дверь. Перед тем как скрыться, сын оглядывается на меня.
Я поднимаю ладонь.
Он касается своего кармана с машинкой и уходит.
Опрос транслируют в соседний кабинет.
На экране Миша сидит возле Елены Викторовны. Рюкзак лежит у ног. Судья сначала спрашивает про школу и вчерашнюю ночь.
Сын рассказывает про мужчин за дверью. Голос дрожит на моменте, когда они нашли спальню.
— Ты видел, кто их остановил? — уточняет судья.
— Дядя Паша.
— Валерия тоже участвовала?
Миша кивает.
— Она закрыла меня в шкафу и вышла с палкой.
Ковалёв рядом с Андреем записывает фразу.
— Почему Валерия вышла? — продолжает судья.
Миша смотрит на свои колени.
— Потому что дядя Паша был один. Потом мама вернулась.
Андрей резко поднимает голову.
Я перестаю дышать.
Миша произнёс слово спокойно. Опасность прошла, никто не ломится в дверь. Он знает, что его слышат отец и судья.
Судья тоже замечает обращение.
— Ты назвал Валерию мамой?
— Да, — кивает.
— Раньше называл по имени.
— Сначала я её не знал.
— А сейчас?
Миша достаёт красную машинку.
— Сейчас знаю немного.
Он проводит пальцем по приклеенному колесу.
— Она хранила мою машину шесть лет. Приехала в аэропорт, когда я позвонил.
Каждая причина конкретна. Никаких взрослых слов о кровном родстве. Он перечисляет поступки, по которым заново собирает мать.
— С кем ты хочешь жить сейчас? — задаёт судья главный вопрос.
Миша смотрит прямо перед собой.
— С мамой.
В груди больно сжимается.
— Уточни, пожалуйста, кого ты имеешь в виду.
— С мамой Лерой.
Я закрываю рот ладонью. Софья кладёт пальцы мне на плечо, напоминая, что выходить нельзя.
На экране Миша продолжает:
— Папу я люблю. Только с ним сейчас страшно. Он злится, когда я выбираю сам.
Судья спрашивает, хочет ли он видеть отца позднее.
— Когда папа перестанет кричать и хватать меня.
Ответ звучит тихо, но Андрей слышит.
Он вскакивает.
— Ребёнка настроили! — рявкает муж, опрокинув стул, — Он повторяет то, чему его научили за два дня!
Секретарь требует сесть. Андрей уже направляется к двери кабинета, где находится Миша.
Пристав перегораживает проход.
— Вернитесь на место.
— Я имею право поговорить с сыном! — рычит.
— После окончания заседания.
— Его держит уголовница, а ваш суд слушает девятилетнего ребёнка!
Я поднимаюсь.
— Именно ребёнка ты и заставлял врать.
Андрей оборачивается ко мне.
— Он продался за старую машинку! Ты видела его три раза и уже изображаешь мать!
Миша слышит крик через связь. На экране его плечи вздрагивают.
Елена Викторовна наклоняется к нему, но он выпрямляется сам.
— Я не продался, — отзывается сын.
Микрофон передаёт голос в нашу комнату.
Андрей замирает.
— Миша, ты не понимаешь…
— Ты вставал ко мне ночью, — продолжает он, глядя в камеру, — Возил на тренировки. Я это помню.
В лице Андрея появляется надежда.
— Вот видишь, сын.
— И всё равно врал про письма.
Надежда исчезает.
— Они делали тебе больно!
— Мне больнее от того, что я думал, будто мама меня бросила.
Андрей снова рвётся к двери.
— Замолчи! Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал!
Пристав удерживает его за плечо.
Сын смотрит на отца через камеру, побледнев, но машинку не прячет.
— Тогда зачем ты хотел увезти меня туда, где мама не найдёт?
Ответа у Андрея нет.
Он только дышит ртом, сжимая кулаки.
Суд сохраняет временное проживание Миши со мной.
До завершения психологического обследования встречи с Андреем возможны под наблюдением специалиста. Место нашего проживания закрывают от отца и его представителей.
Для нас подбирают апартаменты при центре семейного сопровождения. Там круглосуточная охрана и отдельный вход, сведения о котором не появятся в материалах, доступных Ковалёву.
В коридоре Андрей снова пытается приблизиться к сыну.
— Миша, домой поедем со мной.
Сын становится рядом со мной и берёт за руку.
— Судья сказала, я остаюсь с мамой.
— Она тебе пока никто!
Пальцы Миши сжимаются.
— Она моя мама.
Андрей смотрит на наши сцепленные руки.
— Через неделю сам попросишься обратно.
— Может быть, захочу тебя увидеть, — отвечает Миша, — Только жить буду с ней.
Он уводит меня первым.
До машины мы доходим молча.
На заднем сиденье Миша расстёгивает рюкзак и проверяет машинку.
— Я теперь всегда должен звать тебя мамой?
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты мне вообще ничего не должен.
— Мне нравится. Просто странно.
— Мне тоже.
Он думает, ковыряя край скотча на багажнике.
— Дома буду говорить «мам». При людях иногда Лера.
— Как тебе удобно.
Водитель трогается. За окном остаётся здание суда.
Миша наклоняется вперёд между сиденьями.
— Мам, дядя Паша вернётся?
Слово снова ударяет в сердце, но теперь рядом с радостью появляется страх за мужчину, которого нет с нами.
— Мы узнаем, кто подделал подпись.
— А если его не отпустят?
Я беру сына за руку.
— Тогда будем ждать и добиваться правды. Вместе.
В новых апартаментах пахнет свежей краской. В комнате стоят две кровати, на кухне есть чайник и пустой холодильник.
Миша кладёт машинку возле подушки.
Я звоню Павлу. Телефон выключен.
Второй раз.
Тот же результат.
Софья связывается с его адвокатом. Павел всё ещё находится на внутренней проверке. Формального задержания нет, но его опрашивают уже несколько часов.
— Можно увидеть его? — спрашиваю я.
— Пока только адвокату.
Я сажусь на подоконник.
Миша включает телевизор, сделав звук тихим. Иногда поглядывает на часы Павла, которые принёс в рюкзаке.
Вечером Инга передаёт последнюю копию архива.
Софья открывает аудиофайл, датированный неделей перед моим арестом.
Сначала звучит голос Андрея:
— Ноутбук точно найдут в её столе?
Мужчина отвечает спокойно:
— Если положили туда, куда договаривались, найдут. Мои люди начнут с кабинета.
Я узнаю голос сразу.
Савельев.
Тот самый следователь, который стоял у моего стола и изображал удивление, когда из нижнего ящика достали ноутбук.
На записи Андрей спрашивает:
— Валерия будет кричать про подставу.
Савельев усмехается.
— До суда все кричат. Ковалёв убедит её молчать.
Я ставлю файл на паузу.
— Он был с ними с самого начала…
Софья уже набирает номер руководителя внутренней безопасности.
Разговор длится меньше минуты.
Она медленно опускает телефон.
— Материалы по Павлу передали следователю. Из-за попытки похищения и доступа к служебным данным открыли отдельное производство.
— Кто ведёт?
Софья поворачивает ко мне экран.
В строке «ответственное лицо» указано имя:
Савельев Роман Игоревич.
Мой телефон вибрирует.
Сообщение приходит с номера Павла:
«Лера, ничего им не передавай. Савельев здесь».
Следом появляется второе:
«Он знает, где вы с Мишей».

----------

Глава 17

Глава 17
Глава 17
Телефон вибрирует второй раз.
«Он знает, где вы с Мишей».
Я нажимаю вызов. Гудок не успевает прозвучать, номер становится недоступен.
Софья забирает аппарат из моей руки и набирает адвоката Павла. Разговор длится меньше минуты.
— Павлу телефон не возвращали, — отсекает она, убирая свой мобильный. — Он лежит в сейфе внутренней безопасности. Сообщения отправил кто-то из сотрудников.
Миша сидит на кровати и держит часы Павла обеими руками. Красная машинка лежит рядом, возле подушки.
— Савельев забрал его телефон? — настораживается он.
— Пока мы этого не знаем, — отвечаю я, присаживаясь рядом.
— Он может узнать адрес?
Вчера сын спросил бы про отца. Сегодня боится мужчины, который шесть лет назад пришёл к нам с удостоверением и увёл меня из дома.
— Апартаменты охраняют. Сюда он не войдёт.
Миша проводит пальцем по ремешку часов.
— Павла посадят из-за нас?
— Из-за нас никого не сажают. Савельев сам полез в чужой аккаунт, если это сделал он.
— А если бы я не позвонил из аэропорта, дядя Паша был бы дома.
Я поворачиваюсь к сыну.
— Павел сам решил помогать. Савельев сам решил его подставить. Тебя в этой цепочке нет, так что не вини себя.
Миша хмурится, однако спорить не начинает. Слово «мама» он произносит уже свободнее, зато чужую вину всё ещё примеряет на себя при каждом удобном случае. Андрей научил хорошо.
Софья подходит к окну, где сигнал телефона лучше.
— Власов просит тебя приехать в управление, — произносит она после короткого разговора, — Нашли расхождение в журналах доступа.
Миша вскакивает.
— Ты уйдёшь?
Я замечаю, как он сразу тянется к машинке. Сжимает её, будто готовится снова ждать человека, который обещал вернуться.
— Мне нужно поговорить с теми, кто проверяет Павла.
— А если у тебя заберут телефон?
— Тогда Софья останется с тобой, — провожу рукой по его волосам, приглаживая их, —    Елена Викторовна тоже приедет.
— Ты вернёшься сегодня?
Прошлая я ответила бы сразу. Назвала бы время и пообещала невозможное, лишь бы убрать страх с его лица.
Теперь я знаю цену красивых обещаний.
Достаю из кармана синего водителя и кладу в ладонь Миши.
— Не знаю, сколько займёт разговор. Водитель пока будет у тебя. Я обязана вернуться и забрать его.
Сын обхватывает пальцами фигурку.
— А если ты не придёшь?
— Тогда Софья начнёт искать меня раньше, чем я успею проголодаться.
— Она страшная? — забавно морщит он нос.
— Когда злится, даже судьи читают быстрее.
Софья фыркает возле окна, но не оборачивается.
Миша сползает с кровати и подходит ко мне. Несколько секунд мнётся, затем обнимает за талию.
Спокойно. Сам.
— Мам, найди дорогу обратно.
Я прижимаю ладонь к его затылку.
— Теперь я её знаю.
Майор Власов ждёт нас в кабинете внутренней безопасности.
На столе разложены журналы доступа и распечатки с адресами устройств. Павла здесь нет. Его адвокат сидит в соседнем помещении, пока заканчивается допрос.
Власов разворачивает монитор ко мне.
— Подпись Черкасова использовали с рабочего компьютера в подразделении Савельева.
— Павел мог войти удалённо? — уточняет Софья, просматривая строки.
— В момент авторизации его пропуск находился в жилом комплексе. Камеры подтверждают, что он был дома.
Власов открывает следующий файл.
Запрос на восстановление доступа оформлен от имени Павла через аварийную процедуру. Одобрение поставил Савельев, сославшись на срочные оперативные действия.
— Он сам разрешил войти в чужой аккаунт? — спрашиваю я.
— Через подчинённого. Формально в заявке указано, что Черкасов потерял служебный токен.
— Павел ничего не терял.
— Поэтому отстранение пока сохраняется, однако подозрение в передаче кода слабеет.
Слабеет.
После шести лет в колонии я плохо переношу слова, которыми можно прикрыть ещё несколько месяцев чужой жизни.
— Когда его отпустят?
Власов складывает руки на столе.
— После допроса. Сегодня, если Савельев не добьётся процессуального задержания.
— На каком основании?
— Он утверждает, что Черкасов незаконно получил материалы вашего дела и организовал нападение, чтобы повлиять на суд.
Я коротко смеюсь.
— Люди Андрея ломали дверь, Павел мешал им войти. Где здесь организация нападения?
— Савельев рассчитывает, что Черкасов откажется раскрывать источник документов, — поясняает мужчина, —    Тогда появится удобный пробел.
Софья придвигает к Власову флешку с архивом Инги.
— Источник здесь. Есть переписка Андрея с Ковалёвым и запись разговора с Савельевым до обыска.
Власов уже слушал файл. По его лицу это видно.
— Для задержания записи мало. Нужны подтверждение подлинности и связка с конкретными действиями. Савельев понимает, что архив у вас. Поэтому сообщения с телефона Черкасова могли быть приманкой.
— Он хотел, чтобы я выбежала из охраняемого здания.
— Либо хотел заставить вас уничтожить копии.
На столе звонит служебный телефон.
Власов смотрит на номер, затем включает громкую связь.
Голос Савельева звучит спокойно:
— Валерия Артёмовна, нам стоит поговорить.
Шесть лет назад он произносил моё имя так же. Вежливо, терпеливо, словно действительно собирался помочь мне, пока его люди налево и направо раскидывали доказательствао моей виновности.
— О чём?
— О Черкасове. Он сознался, что получил материалы через служебную систему по вашей просьбе.
Я смотрю на Власова. Тот качает головой.
— Павел ничего не признал.
— Вы слишком ему доверяете.
— Научилась проверять мужчин.
Савельев делает паузу.
— Его можно отпустить сегодня. Вы удаляете архив Инги, отказываетесь от пересмотра и подписываете объяснение, что Черкасов действовал по вашей инициативе.
— А Миша?
— Ребёнок временно вернётся к отцу. Пока специалисты оценят ваше состояние.
Пальцы сжимаются вокруг края стола.
Он снова предлагает сына в обмен на молчание. Шесть лет прошли, инструменты остались прежними.
— Где встретимся?
Софья резко поворачивается ко мне. Власов поднимает ладонь, останавливая её.
Савельев называет адрес старого бизнес-центра.
— Приедете одна. Телефон оставите при входе.
— Павел будет там?
— Подпишите бумаги и увидите его.
Связь заканчивается.
Власов выключает запись.
— Встречу проведём под контролем.
— Я соглашалась не ради операции.
— Понимаю.
— Если Павел у вас, почему Савельев обещает показать его?
— Потому что считает, что вы не знаете, где находится Черкасов.
Софья наклоняется ко мне.
— Ты можешь отказаться.
Перед глазами встаёт Миша, сжавший синего водителя. Потом Павел возле разбитой двери, когда дубинка ударила по его руке.
— Шесть лет назад они говорили, а я слушала Ковалёва. Сегодня говорить буду я.
В бизнес-центре пахнет пылью и старой проводкой.
На втором этаже пустует половина кабинетов. Власов ставит аппаратуру под блузку и проверяет звук. Его сотрудники занимают соседнее помещение и лестничную площадку.
Телефон я оставляю охраннику у входа, как потребовал Савельев.
Ковалёв ждёт в небольшом кабинете с закрытыми жалюзи. Перед ним лежит папка, рядом стоит бутылка воды.
— Лера, садитесь, — приглашает он, подтолкнув ко мне стул.
— Павел где?
— С ним всё будет хорошо, если вы перестанете упрямиться.
Савельев стоит возле окна. За шесть лет он почти не изменился. Волосы стали короче, костюм дороже.
— Подпишите объяснение, — распоряжается он, положив передо мной лист. — Укажете, что попросили Черкасова получить закрытые сведения и организовать давление на Андрея.
Я пробегаю глазами текст.
— Здесь написано, что нападение придумала я.
— Вы хотели сохранить ребёнка.
— Поэтому наняла людей, которые ломились к нему в спальню? — едва держусь, чтобы не скривиться.
Савельев раздражённо поправляет манжету.
— Детали можно изменить.
— Как протокол обыска?
Ковалёв вмешивается, придвинув ручку.
— Сейчас речь о Павле.
— Шесть лет назад речь якобы шла обо мне. Потом выяснилось, что речь была о деньгах Андрея.
Савельев отходит от окна.
— Не смешивайте дела.
— Почему ваши люди начали обыск с моего кабинета?
Он молчит.
— Откуда Ковалёв знал про ноутбук до того, как его вынесли из стола?
Ковалёв убирает ручку.
— Валерия, прекратите.
— Кто вернул Андрею изъятый токен? Кто оформил новую подпись через четыре дня после моего ареста?
Савельев наклоняется над столом.
— Ваша ошибка заключалась в том, что вы отказались признаться сразу. Ноутбук всё равно нашли бы. Андрей оставил бы ребёнка себе при любом исходе.
Вот оно. Проговорился.
Я смотрю ему в глаза.
— Вы знали, что ноутбук подбросили?
Савельев застывает.
Ковалёв резко поднимается.
— Разговор окончен.
Дверь распахивается раньше, чем он успевает собрать бумаги.
В кабинет врывается Андрей.
Галстук сбился, пальто расстёгнуто. Он запирает дверь за собой и бросает взгляд на документы.
— Что вы ей предлагаете?
Савельев выпрямляется.
— Тебя здесь быть не должно.
— Пока вы договариваетесь, Инга сдаёт меня по каждому эпизоду!
Ковалёв хватает Андрея за локоть.
— Замолчи и выйди.
Тот отталкивает его.
— Я шесть лет платил вам, чтобы вы решали проблемы!
В комнате становится тихо.
Савельев медленно поворачивает голову.
— Повтори.
Андрей уже понял, что произнёс, но остановиться не способен.
— Ты обещал, что обыск пройдёт чисто! Ковалёв должен был заставить Леру подписать признание. Вместо этого она отсидела весь срок и вернулась!
Я поднимаюсь.
— Зачем ты выбрал меня?
Муж смотрит на меня с ненавистью.
— Потому что ты никогда бы не ушла сама! Ты лезла в отчёты и портила каждое решение своими вопросами. Компания была моя. Миша тоже был мой.
Ковалёв закрывает глаза.
— Андрей, хватит.
— Это Инга предложила документы на Леру! Савельев организовал обыск! Я только заплатил!
— Деньги переводил ты, — цедит Савельев.
— Потому что ты отказался работать напрямую с Ингой!
Они сдают друг друга быстро, до смешного торопливо. Каждый пытается скинуть вину на своего соседа.
Я провожу пальцами по краю стола.
— Письма тоже прятал Савельев?
Андрей брызжет слюной, повернувшись ко мне.
— Письма прятал я! Хотел, чтобы ты наконец поняла: сына тебе никто не вернёт!
Ковалёв резко хватает его за плечо.
— Замолчи!
Андрей вырывается и ударяет папку со стола. Листы разлетаются по полу.
Савельев смотрит на мою блузку.
На крошечный изгиб ткани возле пуговицы.
Лицо меняется.
— Сними аппаратуру.
Я отступаю.
Он резко перехватывает меня за плечо, его пальцы сдавливают больное место возле ключицы.
— Ты должна была отсидеть и исчезнуть, — шипит он, придвинув лицо, — Зачем вернулась?
— За сыном.
Ковалёв пятится к стене. Андрей уже тянется к двери, пытаясь уйти первым.
Она открывается наружу раньше, чем он касается ручки.
Власов входит вместе с двумя сотрудниками.
— Руки убрали от женщины.
Савельев выпускает меня.
Андрея останавливают на лестнице. В руках у него оказывается папка, которую он успел подобрать с пола.
Ковалёв начинает выкрикивать про адвокатскую тайну. Ему надевают наручники после попытки вырвать диктофон у сотрудника.
Я стою возле стола и растираю плечо.
Власов подходит ближе.
— Запись сохранилась.
— Павел?
— Его вот-вот отпустят
Ноги внезапно становятся тяжёлыми. До этой секунды я держалась на злости.
Теперь можно выдохнуть.
Павел выходит из здания управления через полтора часа.
На нём та же рубашка. Пластырь над бровью отклеился, травмированную руку он держит в повязке.
Первым делом оглядывает меня с головы до ног.
— Миша в безопасности?
Я киваю.
Потом подхожу и обнимаю его.
Павел замирает, после чего здоровая рука ложится мне на спину.
— Ты снова полезла одна? — ворчит он мне в волосы.
— За стеной стояли шесть вооружённых мужчин.
— Наконец-то учишься.
Я отстраняюсь и целую его.
В этот раз во мне нет паники после драки. Я сама выбираю момент и не отступаю сразу.
Павел касается моей щеки.
— Уверена?
— Сейчас да.
Он улыбается устало.
— Хорошо.
— Я боялась, что они закроют тебя на годы, — признаюсь севшим голосом.
— Меня трудно терпеть так долго.
— Я уже заметила.
Он забирает у меня сумку, хотя одна рука почти не работает. Приходится забрать обратно и самой открыть дверь машины.
— Привыкай, — предупреждаю я, — Иногда спасать буду я.
— Звучит угрожающе.
Миша спит на диване, сжав синего водителя в кулаке.
Когда дверь открывается, он вскакивает так быстро, что плед падает на пол.
Несколько секунд смотрит на меня.
Потом бежит.
— Мам!
Я опускаюсь на колени и ловлю его. Он обнимает за шею, проверяя ладонями плечи и волосы, словно убеждается, что вернулась целиком.
— Ты нашла дорогу.
— Нашла.
Миша раскрывает кулак и вкладывает мне синего водителя.
— Теперь машинка снова целая.
Павел остаётся возле двери.
Сын замечает его, выскальзывает из моих рук и протягивает ладонь.
— Ты тоже вернулся.
Павел присаживается рядом.
— Пришлось. Часы у вас.
— Мы сохранили.
Миша берёт нас обоих за руки.
Впервые он стоит между нами и никого не боится потерять в следующую минуту.
Через пять недель суд пересматривает мой приговор.
Савельев уже даёт показания против Андрея и Ковалёва. Инга подтверждает выпуск электронной подписи и передачу писем. Оригинал заявления из аэропорта приобщён к делу.
Судья долго перечисляет нарушения, допущенные при обыске и расследовании.
Потом читает резолютивную часть:
— Приговор в отношении Валерии Артёмовны Ильенко отменить. Уголовное преследование прекратить в связи с непричастностью осуждённой. Признать право на реабилитацию.
Я закрываю глаза.
Шесть лет жизни никто не вернёт. Зато теперь моё имя больше не стоит рядом со словом «виновна».
В коридоре ждут Миша и Павел.
Сын бросается ко мне.
— Мам, теперь тебя никто не заберёт?
Я опускаюсь перед ним и беру его лицо в ладони.
— Теперь никто.
Софья догоняет нас возле выхода. В руках у неё белый конверт.
— Андрей подал заявление о порядке общения с ребёнком. Приложил письмо.
На лицевой стороне знакомым почерком выведено:
«Сыну. О том, что на самом деле сделала твоя мать».
Миша читает надпись через моё плечо.
Его пальцы медленно отпускают мою руку.

----------

Глава 18

Глава 18
Глава 18
Миша отпускает мою руку, когда видит конверт.
На белой плотной бумаге знакомым почерком написано:
«Сыну. О том, что на самом деле сделала твоя мать».
Ещё пять минут назад судья читал решение о моей реабилитации. Софья успела обнять меня, Павел выдохнул что-то про наконец-то работающую судебную систему, а Миша спросил, означает ли это, что теперь в интернете перестанут писать про маму-преступницу.
Я даже ответить толком не успела.
Андрей дотянулся до нас из следственного изолятора.
— Это папа написал? — Миша смотрит на конверт.
— Да.
— Мне?
— Тебе.
Он подходит к Софье и забирает письмо. Держит осторожно, за края, потом переворачивает, будто на обороте может быть объяснение.
— Он про тебя пишет.
— Вижу.
Миша проводит большим пальцем по клеевому шву.
— А если там опять всё про деньги?
За последние недели он слишком много слышит про деньги для ребёнка, который ещё недавно считал стоимость футбольных карточек вершиной финансовой грамотности.
Я поправляю ремень его рюкзака, съехавший с плеча.
— Прочитаем и узнаем.
Он вскидывает глаза.
— Может ты первая прочитаешь? А я по твоему лицу пойму, что папа там написал.
— Хорошо, — страюсь подарить ему поддерживающую улыбку.
Плечи сына немного опускаются.
Софья предлагает заехать к Елене Викторовне. Письмо от отца, находящегося под стражей по делу, где потерпевшими признаны и сын, и мать, лучше разобрать там, где Миша сможет остановиться, если ему станет тяжело.
Он соглашается сразу.
Пока идём к выходу, конверт остаётся у него в руке.
Только на улице Миша отдаёт его мне.
— Подержи пока.
Я убираю письмо в сумку.
Красную машинку когда-то носила там же.
В кабинете Елены Викторовны Миша устраивается с Павлом в соседней комнате. Дверь остаётся открытой.
— Телефон дай, — требует сын.
Павел достаёт мобильный.
— Семь минут.
— Почему семь?
— Потому что десять ты просидишь точно.
Миша фыркает.
— Восемь.
— Торговаться научился у матери.
Я слышу, как он смеётся, и только после этого вскрываю конверт.
Андрей начинает с четвёртого дня рождения.
«Помнишь торт с паровозом? Ты три раза задувал свечи, а они снова загорались. Потом испугался, и я залил их водой из твоей кружки».
Я перечитываю строку.
В тот день мне принесли посылку от дома. Андрей положил туда фотографию: Миша возле торта, в бумажной короне, рот в шоколадном креме.
Инги в кадре почти не было. Только рука на спинке детского стула и знакомый браслет.
Фотографию я держала под матрасом, пока угол возле лица сына не истёрся до белого.
Андрей пишет дальше.
Про первую тренировку. Про температуру под сорок. Про школьную драку, после которой Миша сидел в коридоре у директора, а отец приехал раньше классного руководителя.
Хороший отец.
В этих эпизодах Андрей именно такой.
Из-за этого читать больнее.
«Я растил тебя шесть лет. Я знал, какие таблетки тебе помогают, какой йогурт ты ешь и почему ты не спишь перед контрольной. Валерия же не знала ничего. Она вернулась в твою жизнь, когда решила уничтожить меня».
Пальцы сами сминают край листа.
Следом идёт мой первый день после освобождения.
«Она ворвалась в наш дом, ударила меня и пыталась силой увезти тебя. Ты плакал и просил оставить тебя с семьёй».
Я действительно схватила Мишу.
Помню его тонкое запястье под своими пальцами. Помню, как он вырывался и смотрел так, как дети смотрят на чужого взрослого, внезапно решившего, что имеет на них право.
Этой своей вины я никогда не смогу переложить на Андрея.
Он это знает.
Поэтому бьёт именно туда.
«Теперь рядом с ней этот Черкасов. Чужой мужчина, который использовал должность, чтобы разрушить нашу семью. Валерия уже выбрала тебе нового отца, как когда-то выбрала деньги вместо тебя».
Я дочитываю до конца.
Последние строки написаны крупнее.
«Когда она снова причинит тебе боль, вспомни, кто держал таз у твоей кровати, когда тебя рвало всю ночь. Кто научил тебя кататься на велосипеде. Кто был рядом каждый день. Я никогда тебя не бросал».
На секунду перед глазами появляется маленькая тюремная тумбочка.
На внутренней стенке я царапала даты Мишиных дней рождения. Четыре. Пять. Шесть.
Потом перестала, потому что одна из женщин в отряде спросила, зачем я порчу казённую мебель.
Я тогда чуть не ударила её кружкой.
Елена Викторовна тихо придвигает стакан воды.
— Он знает, что делает, — выговариваю я.
Она дочитывает письмо.
— Да.
— Самое мерзкое, что половина здесь правда.
— Какая половина?
Я показываю на первые страницы.
— Андрей растил его. Сидел рядом, когда Миша болел. Забирал из школы. Я пришла через шесть лет и в первый же вечер напугала сына до слёз.
— Остальную часть вы тоже будете обсуждать с Мишей?
— Обязательно.
Я складываю листы обратно.
Из соседней комнаты доносится возмущённый голос:
— Там был пенальти!
Павел что-то отвечает про правила.
Я смотрю на письмо.
— Зовите его.
Миша садится рядом и сразу вытаскивает красную машинку из кармана.
Ставит на стол перед собой. Письмо берёт сам.
На воспоминании о торте улыбается.
— Свечи были идиотские.
— Ты испугался? — интересуюсь.
— Мне четыре было.
— Весомая причина.
Он смотрит на меня.
— У тебя была фотография?
Я киваю.
— Та самая?
— Ты был в синей футболке. Крем на носу.
Миша удивлённо морщит лоб.
— Я её вообще не помню.
— А я помню.
Он возвращается к письму.
Улыбка исчезает на второй странице.
— Папа пишет, что ты меня хватала.
— Было.
— И ударила его.
— Тоже было.
Он поднимает глаза, явно ожидая объяснения.
Я даю его без попытки выгородить себя.
— Когда увидела тебя рядом с Ингой, у меня в голове всё смешалось. Я столько лет представляла возвращение, что забыла про одну важную вещь: для тебя я в тот момент была почти чужой. Я сделала тебе страшно.
Миша ковыряет ногтем скол краски на машинке.
— Я думал, ты меня украдёшь.
Вот теперь болит по-настоящему.
В груди будто что-то медленно стягивают проволокой.
— Я поняла это только потом.
— Я ночью дверь запер.
Об этом он раньше не рассказывал.
— В своей комнате?
— Да. Папа сказал, что ты можешь вернуться.
Я отвожу глаза к окну.
Пять с половиной лет я засыпала, представляя, как однажды войду к сыну и он бросится ко мне.
В первую ночь после моего возвращения он запирался от меня.
— Прости меня, Миш.
Он не отвечает сразу.
Переворачивает страницу.
— Сейчас я тебя не боюсь.
Этого хватает, чтобы снова нормально вдохнуть.
Дальше он читает про Павла и поднимает голову.
— Он пишет, что дядя Паша хочет стать моим новым папой.
Павел сидит в кресле у стены и до этого не вмешивается.
Теперь снимает очки.
— Я такого не планировал.
— А что планировал?
— Сначала помочь твоей маме разобраться с документами. Потом планы испортились.
Миша подозрительно щурится.
— Почему?
Павел смотрит на меня.
— Она мне понравилась.
— Сразу? — сын удивленно выпучивает глаза.
— Сначала раздражала, — скромно признается Паша.
Услышав его ответ, не могу не вставить свои пять копеек:
— Ты меня тоже раздражал вообще-то!
— Поэтому всё пошло хорошо.
Миша пытается удержать серьёзное лицо и не выдерживает.
Улыбка мелькает и пропадает, когда он доходит до последних строк.
Несколько минут в кабинете слышно только шорох бумаги.
Потом сын кладёт письмо на колени.
— Папа правда был со мной.
— Да.
— Когда я отравился, он всю ночь не спал. Инга меняла простыни.
Я сжимаю ладони под столом.
— Значит, в ту ночь они хорошо о тебе заботились.
— Тебе неприятно?
— Очень.
Миша растерянно смотрит на меня.
— Тогда зачем ты так говоришь?
— Потому что неприятно мне из-за того, что меня там не было. Ты тут ни при чём.
Он долго молчит.
Потом спрашивает:
— Можно любить человека, который сделал такое?
Я знаю, кого он имеет в виду.
— Можно.
— Даже папу?
— Конечно.
Лицо у него ломается мгновенно.
До этого Миша держится из последних сил. Теперь закрывает рот ладонью, но всхлип всё равно вырывается.
— Я скучаю по нему.
Я пересаживаюсь ближе.
Сын продолжает, проглатывая окончания:
— По нашей квартире скучаю. По комнате. По Инге иногда. Потом вспоминаю, что они врали, и злюсь. Потом опять скучаю. Я вообще не понимаю, что со мной.
Он вытирает щёки рукавом.
— Со мной всё плохо?
— С тобой всё нормально, малыш.
— Я должен на папу злиться, — всхлипывает.
— Злись, когда злишься.
— А когда скучаю?
— Тогда скучай.
Он смотрит на меня так беспомощно, что я больше не выдерживаю и притягиваю его к себе.
Миша сам вжимается лицом мне в плечо.
— Он сказал, что я предал его в аэропорту.
— Ты испугался и позвал меня, — напоминаю ему, пытаясь успокоить, — Ты его не предавал.
— Из-за меня его задержали.
— Его задержали из-за его решений.
— Он теперь там один…
Сын говорит это про человека, который украл у меня шесть лет.
И всё равно мне больно за Мишу.
Я глажу его по спине, чувствуя под ладонью острые лопатки.
— Ты можешь жалеть папу. Я не стану у тебя это отнимать.
Миша всхлипывает ещё несколько раз и постепенно успокаивается.
Потом отстраняется.
— Я хочу ему ответить.
Письмо отцу Миша пишет сам.
Первый лист портит, потому что ручка оставляет кляксу после слов «я тебя люблю». На втором зачёркивает целую строку и сердится.
— Можно на компьютере? — бурчит он.
— Можно.
— Нет. Тогда папа скажет, что написала ты.
Он берёт третий лист.
Сидит за столом почти сорок минут, прикрывая ладонью написанное. Иногда шепчет слова, считая буквы.
Когда заканчивает, пододвигает письмо ко мне.
«Папа.
Я помню торт с поездом и как ты возил меня на футбол. Я тебя люблю и скучаю по своей комнате.
Мама меня не бросала. Она написала сто четырнадцать писем. Ты спрятал их и сказал, что она выбрала деньги. Из-за этого я думал, что ей не нужен.
Я пока не хочу встречаться. Рядом с тобой я боюсь сказать то, что думаю. Ты начинаешь злиться и говоришь, что я придатель.
Когда ты сможешь разговаривать со мной и не заставишь выбирать, я подумаю.
Миша».
— Здесь ошибка, — показываю на слово «предатель».
Он берёт карандаш и исправляет букву.
— Остальное правильно?
— Это твои слова.
— Папа обидится, — задумчиво поджимает губы.
— Наверное.
— Может, убрать про письма?
Я возвращаю лист сыну.
— Решай сам.
Миша перечитывает. Ручка зависает над предложением, однако зачёркивать он ничего не начинает.
— Оставлю.
Он складывает письмо и убирает в конверт.
— Ты не скажешь, что я молодец?
— Скажу, что ты был честным. Даже там, где честность причиняет боль.
Миша заклеивает конверт. Потом прижимает его ладонью к столу, будто не даёт словам вырваться обратно.
— Я всё равно люблю папу.
— Знаю.
— Тебя тоже.
Он произносит это, глядя на собственные пальцы.
Я не успеваю спросить разрешения. Миша сам перебирается ко мне на колени и обхватывает за шею.
Ему девять лет. Ноги уже не помещаются, колени упираются в стол. Я держу сына и вспоминаю трёхлетнего мальчика, которого Андрей оторвал от моей юбки в коридоре суда.
Тогда Миша кричал, что нашёл меня.
Теперь ему приходится учиться верить, что найденная мама останется.
Через неделю суд определяет место жительства Миши со мной.
Возможность встреч с Андреем остаётся, но только после заключения психолога и под контролем специалиста.
Вечером мы возвращаемся в защищённые апартаменты.
Миша достаёт коробку, куда мы складываем мои письма. Сверху кладёт копию письма Андрея.
— Зачем это оставлять?
Он садится на пол возле кровати.
— Чтобы потом не забыть.
— Что?
Миша пожимает плечами.
— Что папа не всегда был плохим. А потом сделал плохое. Инга тоже.
Он замолкает и смотрит на меня.
— Ты тоже в первый день сделала плохо.
— Сделала.
— Но потом перестала.
Я опускаюсь рядом.
Миша катит машинку по крышке коробки. Одно колесо чуть цепляет картон.
— Мам.
— М-м?
Сын смотрит на дверь спальни и мнется.
— Мам, я хочу… увидеть папу.
Воздух застревает в горле.
— Сейчас?
— Когда разрешит Елена Викторовна. Один раз.
Он мнёт край футболки, собираясь с духом.
— И ещё я хочу сказать ему в лицо, что я его не предавал.
Я смотрю на сына.
На мальчика, которого Андрей годами учил бояться неправильных слов.
— Хорошо.
Миша кивает, но пальцы на крыше машинки начинают подрагивать.
— Ты со мной поедешь?
— Конечно.
— А когда я выйду от него…
Он поднимает глаза.
— Будь там первой, ладно?
Я придвигаюсь ближе.
— Буду.
В эту ночь он долго ворочается рядом со мной, а под утро всё-таки засыпает, положив ладонь поверх моей.
Через несколько дней мой сын войдёт к человеку, которого одновременно любит и боится.
А я останусь за дверью.
На том самом месте, где он попросил меня ждать.

----------

Эпилог

Эпилог
Эпилог
Мамы не исчезают
Дверь комнаты для встреч закрывается за Мишей в десять ноль три.
Я смотрю на часы над стойкой администратора, хотя стрелки едва успели сдвинуться. Рядом лежит журнал посещений, привязанный к столу тонким металлическим тросом. На стене висят детские рисунки: дом с зелёной крышей, собака размером с машину, улыбающаяся семья из четырёх человек.
До начала встречи Миша попросил меня сесть напротив синей двери.
— Чтобы я сразу увидел тебя, когда выйду.
Теперь я не встаю даже за водой.
Елена Викторовна находится внутри. По правилам Андрей не может остаться с сыном наедине и не имеет права обсуждать уголовное дело, меня или показания Миши. Правила занимают две страницы. Андрей за несколько лет научился причинять боль одной интонацией, поэтому бумага успокаивает слабо.
Павел сидит через два кресла. Его восстановили на службе три недели назад, однако удостоверение он сегодня оставил дома, чтобы не превращать встречу ребёнка с отцом в допрос.
— Пять минут прошло, — замечает он, проследив за моим взглядом.
— Я знаю.
— Елена Викторовна выведет его раньше, если Андрей начнёт давить.
— Знаю.
Павел замолкает. Повторять очевидное он умеет только дважды, после чего начинает искать кофе.
Я сжимаю ремешок сумки между пальцами.
Перед тем как войти, Миша сунул мне красную машинку.
— Папа её ненавидит.
— Можешь оставить здесь.
— Нет, —подумав, качает головой, — Пусть увидит.
В итоге он забрал её с собой. Сейчас красный пластик лежит на столе между ним и Андреем либо спрятан в кармане. Я представляю оба варианта и каждый раз вижу лицо сына, когда отец назвал его предателем.
За синей дверью ничего не слышно.
На двадцать первой минуте я поднимаюсь.
— Сядь, — мягко останавливает Павел, коснувшись моего локтя, — Крика нет. Никто не вызывает охрану.
— Он может говорить тихо.
— Может.
Я поворачиваюсь к нему.
— Спасибо за поддержку.
— Стараюсь не раздражать женщину, которая уже один раз пошла на встречу с коррумпированным следователем.
Дверь открывается через тридцать семь минут.
Первой выходит Елена Викторовна. Лицо спокойное, но ладонь она держит на плече Миши.
Сын бледный. Губы сжаты, машинка торчит из кармана толстовки колесом наружу.
Он сразу находит меня взглядом.
Я встаю и остаюсь на месте.
Миша сам решает, насколько близко подойти. Проходит мимо администратора, обходит журнальный столик, затем врезается мне в живот и обхватывает руками.
— Ты дождалась.
— Конечно, — глажу его по голове.
— Я долго был.
— Тридцать семь минут.
Он прижимается сильнее.
Андрей появляется в дверях, сопровождаемый сотрудником. На нём серая одежда следственного изолятора. За восемь недель он осунулся, виски поседели, но смотрит по-прежнему так, будто всё вокруг принадлежит ему.
— Миша, — окликает он сына, — Ты забыл ответить на мой вопрос.
Ребёнок вздрагивает у меня под руками.
Елена Викторовна разворачивается к Андрею.
— Встреча закончена.
— Я разговариваю с сыном.
— Уже нет.
Сотрудник берёт Андрея за предплечье. Тот не сопротивляется, продолжая смотреть на нас.
— Когда поймёшь, что она настроила тебя против семьи, попросишь новую встречу.
Миша отрывается от меня.
Я успеваю коснуться его плеча, но он уже поворачивается.
— У меня есть семья, пап.
Андрей кривит губы.
— Черкасов?
Павел поднимается, сохраняя расстояние.
Миша качает головой.
— Ты. Мама. Инга тоже была семьёй. Павел сейчас с нами. Я никого выбирать не буду.
— Этого она тебя и научила?
Сын достаёт красную машинку и сжимает её в кулаке.
— Нет. Ты научил. Только я больше так не хочу.
Андрея уводят.
Он не прощается.
Миша провожает отца взглядом, пока за ним не закрывается дверь в служебный коридор. Потом плечи опускаются.
— Он плакал, — признаётся сын.
Мы выходим из центра. На улице холодно, хотя весна уже должна была начаться. Павел идёт немного впереди, давая нам возможность говорить вдвоём.
— Тебе стало его жалко? — спрашиваю я.
Миша кивает.
— Сначала он сказал, что скучает. Потом спросил, люблю ли я тебя больше.
— Что ты ответил?
— Что по-разному.
Он поддевает носком ботинка кусок льда возле бордюра.
— Папа разозлился, — глухо говорит, — Сказал, ты радуешься, потому что отняла меня.
Мне хочется обернуться и проверить, заперлась ли служебная дверь. Вместо этого поправляю сыну кепку, съехавшую на ухо.
— А ты что сделал?
— Сказал, что сам выбрал жить с тобой.
— Он услышал?
Миша пожимает плечами.
— Папа слышит только то, что ему нравится.
Фраза звучит слишком взрослой для девяти лет.
Я беру его за руку.
— Хочешь прийти ещё раз?
Он отвечает после долгой паузы:
— Когда перестану бояться его.
— Хорошо.
Миша смотрит на наши руки.
— Ты будешь рада, если я больше никогда к нему не приду?
— Буду рада только тому, что ты решишь сам.
Он молча шагает ещё несколько метров, затем вкладывает машинку мне в карман.
— Подержи.
— До машины?
— Пока мне грустно.
Красный пластик упирается мне в бедро при каждом шаге. Шесть лет я носила эту машинку среди тюремных вещей, боясь потерять единственную вещь сына. Теперь Миша отдаёт её мне сам, зная, что вечером получит обратно.
Через восемь месяцев у нас появляются собственные занавески.
Квартира съёмная, небольшая, зато в договоре указаны только моя фамилия и имя Миши. Хозяин сначала просил оплату за полгода вперёд, прочитав старые новости обо мне. После решения суда и звонка Софьи согласился на два месяца.
Я не возвращаюсь в компанию Андрея. Свою долю приходится отстаивать отдельно, и процесс ещё не закончен. Деньги за реабилитацию пока тоже никто не торопится выплачивать. На жизнь хватает аудиторских проверок, которые раньше я считала слишком мелкими.
Теперь каждая честно заработанная сумма кажется огромной.
На кухонном столе лежит официальный приговор Андрею. Двенадцать лет. Ковалёв получил девять, Савельев — восемь. Инге назначили меньший срок из-за сотрудничества со следствием.
Миша знает только то, что отец останется в колонии надолго. Приговор целиком я храню в закрытом ящике, где раньше лежали счета за электричество. Иногда сын спрашивает, как Андрей. Я отвечаю то, что известно: пишет жалобы, работает в библиотеке, дважды просил о видеозвонке.
Миша пока отказывается.
Красная машинка стоит на полке в его комнате рядом с футбольным кубком. Синего водителя он посадил внутрь и запретил Павлу трогать.
Сегодня Павел всё-таки трогает.
— Она стояла на моих ключах, — оправдывается он, когда Миша ловит его возле полки.
— Ключи можно было достать сбоку.
— Не прошли.
— Это потому что у тебя руки большие, — дуется сын.
— Крайне несправедливая претензия.
Миша забирает машинку и проверяет колёса.
— Ты опять остаёшься ночевать?
Павел оглядывается на меня.
Я развешиваю шторы и делаю вид, что занята крючками.
— Если разрешат, — осторожничает он.
— Щётка у тебя уже здесь.
— Улики косвенные.
— Рубашка в мамином шкафу, — щурится сын.
— Следствие ведёшь плохо. Там две рубашки.
Я роняю крючок.
Миша торжествующе смотрит на меня.
— Я знал!
— Что именно? — интересуюсь, поднимая пластмассовую деталь с пола.
— Что дядя Паша уже почти живёт с нами.
Павел прислоняется к дверному косяку.
— Решение принимает хозяйка квартиры.
Сын кладёт машинку на стол и помогает мне расправить ткань.
— Пусть сначала выходные поживёт. Если не будет занимать ванную долго.
— Это ты занимаешь ванную сорок минут, — фыркает мужчина.
— У меня волосы.
Павел проводит ладонью по своей короткой стрижке.
— Аргумент убедительный.
Я смотрю на мужчину, чьи вещи действительно расползаются по квартире. Его чашка стоит возле чайника, зарядка лежит у моей кровати, а в прихожей появились туфли, которые Миша каждый раз отодвигает подальше, потому что спотыкается.
— Так и быть, можешь остаться на подольше, — решаю я.
Павел не улыбается широко. Только медленно выдыхает, словно ждал этих слов дольше, чем показывал.
— Я согласен на испытательный срок.
— Испытательный срок уже был, — напоминаю я, — Ты провалил сырники.
— Их готовила ты.
— Но ел-то ты без возражений, — еле сдерживаю улыбку.
— Хотел дожить до второго свидания.
Миша морщится.
— Опять начинаете.
Он хватает красную машинку и уходит из комнаты, демонстративно прикрыв дверь.
Павел подходит ко мне сзади. Придерживает карниз здоровой рукой, пока я цепляю последний крючок. После нападения предплечье давно зажило, однако в холодные дни всё ещё ноет.
— Ты уверена? — уточняет он, когда штора наконец повисает ровно.
— Про испытательный срок?
— Про меня здесь.
Я поворачиваюсь.
— Нет.
Павел спокойно кивает.
— Хорошее начало.
— Я боюсь проснуться и обнаружить, что снова построила жизнь вокруг мужчины.
— Тогда не строй вокруг меня.
Он поправляет ткань у стены.
— Поставь рядом. Если начну мешать, передвинешь.
Фраза звучит просто. От неё внутри щемит сильнее, чем от красивых обещаний Андрея, которыми тот когда-то заполнял каждую пустоту.
Я целую Павла первой.
Из коридора немедленно доносится голос Миши:
— Я всё слышу!
— Тогда закрой дверь плотнее, — предлагает Павел.
— Это моя квартира тоже!
— Поэтому можешь выбрать другую комнату.
— Мам!
Я смеюсь и отстраняюсь.
— Не спорь с ребёнком, -- наигранно хмурюсь Паше.
— Он сам начал.
— Тебе сорок лет.
— Преимущество в опыте.
Миша возвращается, держа машинку за крышу.
— Давайте играть в прятки.
— Сейчас? — удивляюсь я.
— Ты обещала рассказать, как пряталась за шторой.
Я смотрю на новую ткань, закрывающую кухонное окно.
В памяти сразу возникает другая штора. Трёхлетний Миша бродит по квартире, хотя мои тапки торчат снизу. Андрей сидит за столом и смеётся.
За несколько часов до обыска мы ещё казались семьёй.
— Хорошо, — соглашаюсь я, — Считай до двадцати.
Миша закрывает глаза ладонями. Павел отходит в коридор, оставляя игру нам.
— Один… два… три…
Я прячусь за шторой.
Ткань касается лица, пахнет магазином и пылью. Тапки специально оставляю снаружи.
— Девятнадцать… двадцать! Иду искать!
Миша заглядывает под стол. Открывает шкаф с посудой, хотя туда не поместилась бы даже его нога. Проверяет ванную и громко уточняет у Павла, не видел ли тот подозрительную женщину.
— Видел, — отзывается мужчина, — Она пыталась повесить шторы.
— Куда ушла?
— Это установит следствие.
Сын возвращается на кухню.
Шаги замедляются возле окна.
Он видит тапки, но несколько секунд стоит молча. Потом рывком отдёргивает ткань.
— Нашёл!
Я хватаю его и прижимаю к себе. Миша смеётся, выворачивается, затем неожиданно обнимает в ответ.
— Ты специально ноги оставила!
— Забыла спрятать.
— Ты всегда так делаешь?
— Только когда хочу, чтобы меня нашли.
Сын перестаёт смеяться.
Пальцы цепляются за ткань моей футболки.
— А если однажды тапок не будет?
Вопрос приходит из прошлого, которое всё ещё живёт внутри него.
Я опускаюсь на колени.
— Тогда позовёшь меня.
— А если не ответишь?
— Позовёшь ещё раз. Потом позвонишь Павлу и Софье. Они поднимут всех, кого смогут.
Миша хмурится.
— Ты сама будешь искать дорогу?
— Буду писать, звонить и стучать во все двери. Пока не доберусь до тебя.
— Даже если опять закроют?
— Особенно тогда.
Он касается моей щеки, будто проверяет, не отвожу ли я глаза.
— Мамы правда не исчезают?
— Иногда их уводят. Иногда они теряются. Сама от тебя я не уйду.
Миша прижимается ко мне.
— Тогда оставайся здесь.
Из духовки пахнет подгоревшей запеканкой. Павел торопливо идёт на кухню, открывает дверцу и ругается сквозь зубы. Миша смеётся мне в плечо.
Я держу сына, пока он сам не ослабляет руки.
Смотрю на криво висящую штору, две чашки Павла возле раковины и красную машинку, которую Миша оставил между нашими тарелками.
Сын берёт меня за руку и ведёт к столу, где Павел соскребает с запеканки обгоревшую корку.
На этот раз никто из нас никуда не уходит.
Конец.
Дорогие читатели, я очень благодарна вам за прочтение истории Леры!
Надеюсь, она хотя бы на чуть-чуть запала вам в душу и принесла светлые чувства в эти тяжелые времена. Помните, что безысходных ситуаций не бывает, а счастье обязательно найдет щель, чтобы просочиться в вашу жизнь!
Также буду очень благодарна, если оставите свои впечатления в комментариях либо просто подарите истории звездочку
Подписывайтесь на меня - так вы первыми узнаете о выходе следующей книги про сильную женщину и ее бескрайнюю материнскую любовь!
На этом я с вами прощаюсь и жду в других своих книгах
Ваша Зоя Вьюга
Приглашаю вас во вторую книгу серии про сильных матерей!
Будет остро, больно, но в конце достойных ждет счастливый конец
— Ты оставил нашу дочь в огне?! — кричу, хватая его за рукав.
Муж даже не смотрит на меня. Он закрывает собой беременную женщину, пока за его спиной полыхает наш отель.
— Как ты мог?! — слезы текут по щекам, — Где наша дочь?!
Он наконец поворачивается и смотрит на меня так, будто я порчу ему вечер.
— Кира носит моего сына, — холодно чеканит муж, — Я спас тех, кого мог.
Ещё час назад мы улыбались фотографам и играли в счастливую семью. Теперь моя семилетняя девочка заперта в дыму, а муж прижимает к себе рыдающую любовницу и требует охрану убрать меня.
Я слышу детский крик из горящего здания...
Дальше все происходит быстро…
ЧИТАТЬ

----------