Часть первая. История Пита, мельника из Дубъюка. Прошлой осенью Глава 1 1 — Пит с мельницы, мельница без крыльев! Пит не мог обижаться, он и вправду родился в поместье с мельницей, у которой вместо крыльев было огромное колесо внутри высокого и мощного строения. Мельница была не действующей. В забытые времена вода из подземного колодца, поступая в запруду, приводила в движение колесо у задней стены. Теперь же на месте запруды стояли несколько дощатых сараев, а два амбара, примыкавшие к главному зданию, были приспособлены под жильё и баню. Эту неприступную обитель на высоком холме между городом и долиной, скрытую от людских взоров каменной оградой, только благодаря усилиям матери нельзя было назвать мрачной. Каждую весну Пит носил землю в клумбы на солнечной стороне двора. Мать выращивала в них зелёный лук, петрушку, салат и, конечно, цветы — вьющиеся лианы, её любимые петунии и душистый горошек. Как чудесный дар, у колодца в центре двора сама собой выросла яблоня, дающая в летний зной обильную тень, а осенью несколько корзин краснобоких яблок. В особенно глухие и ветреные ночи маленькому Питу казалось, что он слышит тяжёлый стук жерновов и шелест зерна, струящегося в короба, и эти слуховые галлюцинации были настоящим кошмаром. Он боялся, что на ожившую мельницу вернутся водяной, русалки и прочая нечисть, которой его пугали приятели: — Пит с мельницы! Обедает с чертями, ужинает с кошколаками! Жили они с матерью бедно, а бедность многих толкает на рискованные поступки. В пятнадцать лет Пит тоже не избежал искушения. Так уж повелось в Дубъюке, что в сезон ловли раков единовластными хозяевами Алофы становятся янтарщики с их жестокими законами. В сезон раков целая армия дюжих молодцов дрейфует на плотах и лодках, вынюхивая по берегам браконьеров. Этим летом им и в голову не могло прийти, что Пит совершенно случайно открыл способ добыть янтарника в обход правил и орудует у них под носом. Как-то раз мать попросила накопать корней аира — его настойкой она лечилась, когда кололо в боку. Разувшись, Пит набрал в прибрежных зарослях Алофы полную сумку пахучих корневищ, а когда на обратном пути переходил вброд неглубокую длинную протоку, кто-то вцепился ему в икру. Пит заорал от боли. Оказалось, его атаковал довольно крупный янтарник. Протока была слишком мелкой для раков, но с твёрдым дном и подходящими укрытиями. Пит никому не рассказал о случившемся, потому что сразу понял, что получил выгодное предложение от судьбы. Хорошенько всё обдумав, следующие восемь недель он вовсю пользовался открывшимися возможностями. …В безлунные ночи река ярко освещена кострами на отмелях. Артельщики плавают туда-сюда на плоту мимо участка с его протокой, оставляя Питу совсем немного времени, но он успевает провернуть своё дельце. Янтарников не выманишь из норы разрезанной рыбкой или лягушкой на леске, им нужно что-то более привлекательное. Пит знает, что им предложить. Расцарапав себе икру, он заходит по пояс в воду, и через несколько мгновений рак впивается в ногу. Начинается самое трудное. Оторвать от себя кровожадную тварь можно только с куском мяса. На берегу Пит залепит раны жгучей целебной кашицей, а сейчас нельзя кричать и выскакивать из воды — убьют, нельзя ловить больше двух раков за ночь — истечёшь кровью. Иногда третий вцеплялся в него, когда Пит выходил из протоки, и нанесённая им рана была напрасной. Поначалу Пит пытался хватать раков руками, но при первом же прикосновении юркие твари соскальзывали в тёмную воду. Тогда он стал ждать, когда рак уцепится покрепче. Уже слыша плеск плота и ленивые голоса артельщиков, Пит ковылял к кустам с прицепившимся к ноге янтарником, ложился и почти не дышал, когда артельщики проплывали мимо. Одного из них он знал, это был нелюдимый и замкнутый парень из его класса. Он даже звал Пита с собой в артельщики, обещая протекцию. А теперь, попадись Пит на браконьерстве, скормил бы его ракам в этой же протоке. Обработав раны и завернув добычу в куртку, Пит отправляется в условленное место под обрывом. Наверху его ждёт скупщик. Они не знакомы и не видят друг друга в темноте, это главное условие сделки. Если кого-то обманут, разбираться будет посредник. Пит кладёт раков в спущенную на веревке металлическую сетку, сетка взмывает вверх, потом спускается вниз, доставив завернутые в пластиковый пакет деньги. Со всеми предосторожностями, Пит возвращается домой. За время такого промысла ноги Пита покрылись гнойными ранами, оставлявшими после себя грубо зарубцевавшиеся лакуны. Каждую ночь мать прощалась с ним навсегда, но её слёзы и уговоры на него не действовали — за двух янтарников посредник давал годовую зарплату квалифицированного рабочего. Варить и пробовать раков, пойманных в Алофе, всё равно что есть ядовитую змею, зато из хитина панциря особым способом извлекали ценное вещество, продлевающее жизнь. Этим занималось предприятие, принадлежащее городу. И вдруг кто-то другой нашёл дорожку в тальнике, по которой Пит ходил к протоке. Обычно он крался в темноте вдоль меток из белых окатышей, но в одну из безлунных ночей первые камешки оказались втоптанными в землю. Пит не стал проверять, кто ждёт его в конце тропы, он тут же развернулся и ушёл и больше никогда не возвращался на то место. Ему ещё долго снилось, как прозрачно-медовые янтарники в необычайном возбуждении растаскивают на кусочки его тело, а артельщики с жадным любопытством наблюдают с плотов — раки товар безотходный, идут по весу, так что пусть попируют… Вырученные деньги — приличную пачку бумажных купюр — Пит засунул в жестяную банку и спрятал в кухне под половицей, предварительно упаковав в непромокаемый пакет. Он затаился и — выжил в то тревожное лето. И снова повезло, взяли на стройку учеником каменщика. Работа была нехитрой, просто требующей исключительной выносливости. За семь лет Пит превратился в высокого широкоплечего парня и по здешним меркам считался неплохим женихом: к алкоголю он был равнодушен, и у него был скромный, но постоянный доход. У девушек он пользовался успехом, но с женитьбой не торопился, пребывая в твёрдом убеждении, что жену следует привести не на мельницу, а в приличный дом. А потом всё рухнуло в один день. 2 Осень в разгаре, с клёнов падают последние листья. Пит с напарником идут после работы домой — мимо двухэтажных многоквартирных домов, бесчисленных лавок и магазинчиков с вывесками, грубо намалёванными от руки. Под дощатыми навесами жарят на продажу мясо, шумно играют в карты, пьют пиво, веселятся. На скамейках сидят старухи. Из раскрытых окон доносится визгливая музыка и призывно глядят раскрашенные женщины. — Смотри, вон та совсем девчонка, — сокрушённо говорит Николас, рослый парень с рыжеватыми волосами, собранными в хвост. Пит не слышит. — Эй, молчун! Плюнь ты на эту Дарину. Что ты в ней нашёл? Ты парень работящий, а эта вертихвостка ни на одной работе не задерживается. Не иначе, принца ждёт. — И дождалась. Только это не я. — Ну, и прекрасно! Николас увлечённо рассказывает про какую-то книгу, которую читал всю ночь, и под его вдохновенный монолог они подходят к перекрёстку. Здесь их дороги разойдутся. До мельницы Пита полчаса ходу, а Николас живёт на соседней улице. Пит по-прежнему молчит, и Николас предпринимает последнюю попытку его разговорить: — В зеркало давно смотрелся? Почернел, высох, как щепка. Нет, брат, тут особое лекарство требуется, раз сам не можешь справиться. Пит устал от нотаций, но ему не хочется обижать друга. Да и возражать нет сил. И так всё, как в тумане, — звуки, лица… — Ну? — бесцветным голосом спрашивает он. — Есть у меня знакомая… — Не хочу. — Да погоди ты, тут другое! — Николас говорит тише. — Шептуха из долины. Надёжная. Одному человеку тоже лихо было, как тебе, так она ему быстро помогла. — Хромому из второй бригады? — Уже разболтали, черти… Понятное дело, без денег она работать не станет, придётся заплатить. Как у тебя с наличностью? Если что, я одолжу. — А может, я не хочу излечиваться? Эта мысль по-настоящему пугает Николаса, он передёргивает плечами, а уж плечи у него в дверь не пройдут. Вынырнув из полузабытья, Пит тоже пытается представить, что с ним будет, если он не справится со своей тоской. — Не дури, брат, — говорит Николас. — Завтра выходной, выспись, а часов в десять пришлю знакомого мальчонку, отведёт тебя в долину. Без провожатых туда не стоит соваться, сам понимаешь. — Чего-о? — Не пойдёшь один, вот чего. — Плевать я хотел, — говорит Пит и равнодушно сплёвывает на землю. …Дома у нижних выкрашены в радостные цвета, каждый двор любовно обустроен, сады и огороды ухожены так, что обзавидуешься. И везде цветы — на клумбах, на грядках, в горшках. Зачем им столько? Шустрый малец привёл его к домику под соломенной крышей. Рамы чистейших окон, вдавленных в мазаные стены, лазоревые. К стенам цвета чайной розы прислонена деревянная лесенка, на ней сохнут пучки трав с лиловыми и жёлтыми соцветиями. Рядом в большом глиняном горшке пламенеет герань. Поджав ноги, на пороге сидит хозяйка. Мальчишка сказал, её зовут Шани. Сказал и тут же исчез, Пит глазом не успел моргнуть. Эта Шани крупная и статная. Поверх цветастого платья фартук с оборками. В чёрных волосах, пучком стянутых на затылке, блестит седина. Пита раздражает обилие золотых украшений, которыми она увешана. Разве они скрывают вздувшиеся вены на руках, морщины и коричневые пятна на оплывшем лице? Уж лучше тогда носить золотую маску… Всё это проносится в голове, а женщина между тем смотрит на него так пристально, словно хочет разглядеть внутренности. — Вспомни, сколько у тебя денег, — низким голосом говорит она. Боль и сладость в этих воспоминаниях. Разом заныли все шрамы на ногах, которыми его наградили янтарники, но за кусачих тварей с драгоценным хитином Пит выручил основную долю своих сбережений. — Раздели их на три части. Горят сбитые пальцы и натёртые до мозолей ладони, шею ломит, в спину будто вогнали кол — не пошевелиться свободно. Пит думает о тысячах кирпичей, которыми выложил чужие дома, чтобы когда-нибудь построить собственный. По подсчётам денег уже хватает на три стены. Ещё несколько лет изнуряющей работы и самой жёсткой экономии, когда нельзя купить новые штаны или съесть на ужин кусок мяса, и можно строиться. Главное, что у него есть план, решимость и крепкие руки, а значит, его дом будет ничуть не хуже, чем на Зелёном Проезде: два этажа, просторная гостиная со столовой и кухней, спальня, комната матери и две детские. А может, даже три. И лужайка с клумбой перед домом. И крохотный бассейн, в котором будут плескаться дети. Его дети. Голос Шани выводит его из задумчивости: — Отдашь мне одну часть. — Часть чего? — Денег, конечно. Пит угрюмо молчит, представляя, как рушится стена его дома. — Вторую принесёшь, если не сможешь остановиться. Так бывает. Одно тянет за собой другое, понимаешь? Он не понимает. Отдать ещё одну стену всё равно что вторую руку оторвать. Её слова безжалостны, как челюсти янтарников: — Если придёшь во второй раз, то придёшь и в третий. Пит усмехается, он уже принял решение. Ничего она не получит. — В четвёртый раз я приму тебя даром. — А сейчас нельзя? Ну, как будто у меня ничего нет. Она смотрит на него внимательнее. — Думаешь, я для себя стараюсь? Без жертвы, без боли тебе не спастись. — Что ты сделаешь с моими деньгами? — спрашивает Пит, чтобы придать разговору завершённость. Ему в самом деле интересно, какая у неё корысть. У каждого есть право на мечту, даже если эта ведьма из долины спит и видит новые серьги или браслеты, которые достанутся её дочерям. Пит быстро подсчитывает в уме: три стены — три горсти золота. Да на ней и так уже полдома! — Что я сделаю, — мечтательно говорит она. Её взгляд устремляется на далёкий обрыв за его спиной, скользит по городским холмам. Там крошечные домики под черепичными крышами утопают в багрянце парков, а на башнях магистрата, достающих до неба, полыхают изумрудные и алые огни. В эту минуту солнце появляется в разрывах туч и высвечивает на смуглом лице Шани загадочную улыбку. — Люди из города дадут мне подержать котабрика, — говорит она. Котабрик на языке местных — котёнок. Пит поворачивается и идёт прочь. — Ходил? — между прочим спрашивает Николас, когда они, уединившись в обеденный перерыв, жуют бутерброды с вяленой рыбой. Пит кивает. — Ходил, но не по мне это. — А что так? — Слишком много старуха просит. Я сам справлюсь. Шани, конечно, ещё не старуха, но Пит вмещает в обидное слово всю свою злость, правда, произносит его тихо — болтают, что ветер доносит проклятия до нижних и они возвращают их точно по адресу. — Ну-ну, — говорит Николас, отирая усы от крошек. — Только смотри, Пит, как бы тебя не уволили. Бутерброд падает у Пита из рук. — За что?! — Сам подумай. Хозяин опять интересовался, почему ты еле ноги таскаешь. И ребята недовольны, что наше звено отстаёт. — Всем я поперёк горла, — с обидой говорит Пит. — И всегда так было. Почему, не понимаю. — Если честно, это я тебя не понимаю. За семь лет ты проделал большой путь от ученика до мастера. Тебе бы держаться за место двумя руками, а ты раскис из-за какой-то девчонки. Ты мой друг, Пит, но мне надоело подводить бригаду. Помнишь, как ты пришёл к нам? Тебе сильно повезло, что взяли сразу в ученики. — Я такой везучий, — кривится Пит. — А я говорю, повезло! Да, на тебя всегда косо смотрели. И не потому, что плохо работал. Просто прыгнул ты в ученики сразу через несколько ступенек. Я рассказывал, как стал каменщиком? Мне ещё четырнадцати не было, мать привела меня на стройку и сказала: «Здесь, сынок, тебя сделают человеком. Не забывай почаще благодарить и, что бы ни случилось, помни, это для твоего же блага». Мне дали в руки лопату, и я сказал: «Спасибо». Первые четыре года рыл котлованы, таскал тяжеленные тачки с землёй. Потом повысили, на два года перевели месить раствор и заливать фундамент. Платили один мурр в день. Хватало на хлеб и пакет молока, а одежду мне покупала мать. Я не жаловался, в день получки говорил спасибо. Иногда прорабу казалось, что я работаю вполсилы, так он долго не думал, подходил и давал здоровенного пинка под зад. Потом я долго не мог сидеть, но помнил, что это для моего же блага, и прибавлял в работе. Если мы не укладывались в график, то пахали по ночам. Я по первости сильно выматывался, организм-то молодой, неокрепший. Иногда после смены не было сил пойти домой, оставался ночевать на стройке. Забьюсь, как бродяга, в грязный угол и сплю. Лицо прятал, боялся, крысы нос отгрызут, а я от усталости не сразу проснусь. Николас хмурится, словно этот страх до сих пор его преследует. — Мы надрывались как проклятые, Пит. Терпели, старались. И всё для того, чтобы в один прекрасный день подняться на стену класть кирпич. Мы все через это прошли. Спроси у ребят, если не веришь. А те, кто не сдюжил, — их с нами нет. Ты, конечно, можешь ко мне не прислушиваться — кто я такой, в самом деле? Но мой тебе совет. Ты, брат, с каменщиками не шути. Ещё до тебя прибился к нам один парень, сказал, что хочет потрудиться для людей и много брать не станет, всего полмурра в день. Представляешь? Два четвертака за целую смену. — Из богатых? — Да вроде нет. Мало ли чудиков по свету ходит. Все обрадовались, давай его на части рвать, а потом стало ясно, что и ссориться не надо, он за день успевал на три звена поработать. Силён был, как бык. Николас замолкает и стряхивает со штанов крошки. Пит заинтригован. — И что дальше? — Плохая история… Через неделю подмастерья ударили его по затылку молотком, а тело выбросили в Алофу. Чтобы глупостями не занимался, не отнимал у других заработка. Столько лет прошло, а он до сих пор мне снится, живой, весёлый… хороший парень со своей красивой мечтой. Так что решай, Пит, чего ты хочешь. Устал я врать про твоё больное плечо. Кто верит, кто нет, но злятся-то все одинаково. Никто не хочет терять деньги из-за чужих болячек. В общем, я тебе всё объяснил, не держи потом зла. Пит растерянно смотрит на упавший бутерброд. — Куда я без работы? — Вот и я про то же, — дёргая рыжий ус, хмуро говорит Николас. — Как другу тебе советую, Пит, выжги свою змею-тоску и живи спокойно. А деньги не жалей. Ещё заработаешь. Они глядят на парочку, что вывернула из-за поворота: идут обнявшись. Юрас грузен от сытости, пылит башмаками, будто стадо коров. Издалека видно его лоснящуюся самодовольную рожу. Одет он роскошно: против робы Пита, заляпанной раствором, — синий костюм с галстуком, золотые запонки и модная шляпа пирожком. И Дарина зачарованно смотрит на него, такая красивая в коротком платьице, что глазам больно. Позволяет лапать себя при всех — совсем ей, глупой, богатство отца Юраса свет застит. Но разве будет этот раздобревший свин, который в жизни не сделал ничего путного, любить её? Беречь? Завидев Пита, сын бакалейщика по-хозяйски наматывает на руку золотистую косу Дарины, дёргает, чтобы запрокинулась голова, и впивается в её алый рот толстыми, как пиявки, губами. Девушка шутливо отбивается. — Пошли работать, Николас, — через силу говорит Пит. И поднимается через силу. …Вечером, когда он думал о прошедшем дне, в груди что-то мягко ворохнулось, как побеспокоенная сонная птица. Он решил проверить, что это было, и стал вспоминать, как Юрас целовал Дарину. Птица в груди встрепенулась, он окончательно разбудил её. Так Пит понял, где живёт и мучается его любовь. Тут, за грудиной, посередине. Ночью боль усиливается. У него узкая, но удобная кровать. Он не может лежать, садится на край. Не может сидеть — птица колотится в нём, пострашнее янтарников раздирая плоть. Полная луна в квадрате окна наблюдает, как он сползает на пол и корчится от боли. Юрас целует Дарину, Дарина целует Юраса. Пит встаёт, ему кажется, что он обуглился. Впервые в жизни ему хочется закричать ночью. От таких диких помыслов даже птица в груди затихает — ночь не создана для громких звуков. Шёпот, вздохи, сладкие стоны — вот твои голоса, ночь. Птица бьётся в тоске. — Сейчас, — шепчет Пит. Он крадётся мимо комнаты матери. Луна спряталась в тучах, во дворе темно. Ничего, он и с закрытыми глазами найдёт дорогу к сараю… Пит снимает с гвоздя моток верёвки, перебрасывает конец через балку и трясущимися руками делает петлю. Балка старая, но должна выдержать. А деньги останутся матери. Хоть деньги останутся… Внезапно слабое сияние освещает сарай. — Давай, сынок… А я после тебя. От неожиданности Пит вскрикивает. Мать в ночной сорочке и с фонарём в руках стоит в дверях. Она не плачет, но у неё не лицо, а маска скорби. Пит стонет. — Ма, ну зачем ты здесь? — А ты?! Он без сил валится на каменный пол, цепляет ногами какую-то рухлядь. Мать опускается на колени и, крепко обхватив его руками, начинает выть — страшно, как по умершему. 3 Прохладно, но солнечно. Шани расхаживает между грядок, обрывает с кустиков сухие стручки гороха и фасоли. Её радует погожий день, один из последних этой осенью. Она с удовольствием напевает и вдруг замечает у своего плетня Пита, такого исхудавшего и измученного, что у неё невольно сжимается сердце. Шани сокрушённо качает головой. Но ведь она знала, что он вернётся? Они идут в яркий домик с соломенной крышей, и она громко говорит, что ценит его мужество. Кто-то спивается, чтобы дать выход эмоциям, кто-то идёт на преступление, а он, Пит, держится как мужчина. При этом Шани поддерживает его под локоть, чтобы он не упал, переступая порог. Пит почти не соображает, ему трудно сосредоточиться на чём-то ещё, кроме боли. Едва он садится на широкую кровать, застеленную лоскутным покрывалом, в дверях появляется другая женщина. Она тоже увешана драгоценностями и как две капли воды похожа на Шани, только моложе и кажется полнее из-за маленького роста. Она с опаской глядит на гостя. — Совсем молоденький, — говорит Шани. — Что скажешь, Навья? — Даже не проси. О себе подумай. Его несчастье может перейти на нас. — Не впустим. — Нет! Ни за что не соглашусь! Ну, как ты не понимаешь, Шани? Меня ещё с прошлого раза трясёт, кое-как переломили… — Ах, ах! Было и прошло. — Кто он? Имя спросила? Привела неизвестно кого. — Склонившись над Питом, Навья заглядывает в лицо. — Как тебя звать, парень? На всякий случай Пит молчит. — Ну, что ты пристала? Он же не в себе, — мягко упрекает Шани, но Навья наседает: — Откуда ты? Из города? — С мельницы… — Мельник?! А если наши узнают, что у нас дела с мельником?! — Он что, невидимка? Второй раз сюда приходит. Поможем, слышишь? Навью мучают сомнения, Пита терзает боль, а Шани сочувственно цокает языком. — Бывает, поправишь, и живёт себе дальше, с рубцом на сердце. А у этого… Взгляни, сестра. — Лёгкими прикосновениями Шани обводит лицо Пита, убирает со лба разлохмаченные светлые пряди. — Хорошо видишь? У него птица. Если не поможем, к вечеру умрёт. Пропадёт парень. Сёстры отходят и совещаются в углу. До Пита доносятся гневные восклицания, стоны, успокаивающее бормотание, обрывки фраз. — Айлин узнает… отправили восвояси… умирать… — Не боюсь я твою Айлин… — Смелая… Ясно одно, решается вопрос его жизни и смерти. Наконец сёстры возвращаются. — Ну?! — восклицает Шани. — Говори при нём: мы дадим ему умереть? Навья через силу мотает головой — нет. — Хвала богам! — Приступим, сестра, — умоляющим голосом говорит Навья. — Моя решимость на исходе. — Где деньги, мельник?! Пит подаёт Шани пачку, перехваченную резинкой. Она берёт, смотрит на Пита оценивающе. — Тут не все. Ведьма! Пит морщится, но ему слишком плохо, чтобы сопротивляться. Он лезет в карман за второй пачкой. Шани трясёт ею перед его бледным лицом. — Эй, эй! Хорошо понял? Твои деньги у меня! Больно с ними расставаться? Ещё бы не больно. Плакать хочется, как больно. Шани закатывает рукава своей свободной белой блузы. Вдохновлённая её решимостью, Навья торопливо запирает дверь, задёргивает шторы, изгоняя солнечный свет. В центре комнаты стоит основательный деревянный стол. Шани хлопает ладонью по выскобленной столешнице. — Ложись на спину. Пит кое-как поднимается с кровати, переваливается на стол. Шани расстёгивает на нём рубашку и указывает на птицу, бьющуюся в груди. — Имя? — Дарина. Враг установлен, теперь его надо победить. Навья встаёт напротив сестры. Обе растирают ладони и делают лёгкие пассы над телом Пита. — Ты отдал мне деньги, которые заработал потом и кровью. Много денег, целую кучу! Думай про них, — приказывает Шани, разжигая в его сердце другой костёр. — Подожди, — хрипит Пит. — Я больше не хочу любить, никогда… — Вот как! — Руки женщин зависают в воздухе. — Сам не знаешь, о чём просишь. Опасно это, парень, можешь совсем пропасть. На что тебе опереться в жизни, если в ней не будет любви? — На работу обопрётся, — сердито говорит Навья. — Ему и так и так край. Шани наклоняется к перекошенному от боли лицу Пита. — Эй, а может, только твою Дарину изгоним? — Нет, давайте подчистую. За что я деньги плачу? — Деньги, деньги… Хорошо. Ладно. Мы наденем на тебя крепкую броню, в ней ты горы свернёшь. Но сейчас придётся потерпеть. Повезло тебе, парень, родился под счастливой звездой. Из-за неё и взялась помогать. Запомни, твоя звезда Альмантар. — Альмантар, — повторяет Пит. — Помоги мне, моя звезда. Шани склоняется к его голове, Навья к ногам. Вместе они читают заклинания на незнакомом языке, медленно сходятся и, как гвоздями, больно тычут пальцами в разные точки на груди Пита. Речитатив их становится всё более грозным, проходит целая вечность, но мучения Пита не ослабевают. Шани сердится. — Думай не про девчонку — про деньги! Пит думает, но птица не собирается умирать. Она сильнее его страданий по потерянным сбережениям, сильнее заклинаний, сильнее их общих намерений. Со всего маху Шани бьёт злодейку ребром ладони. — Выходи, Дарина! Её одутловатое лицо страшно, как у демона на картинке. Она снова бьёт его и выкрикивает знакомые и незнакомые женские имена. Пит задыхается, в груди у него будто рваная рана. Навье тоже плохо. Мокрым полотенцем она вытирает Питу лицо и надрывно твердит: — Помогай, миленький! Но Питу кажется, что битва с птицей бессмысленна и эта мука никогда не кончится. Из последних сил он издаёт безобразный вопль, не достойный мужчины. В подставленный таз из горла хлещет кровь, и Пит понимает, что птица умерла. 4 Его руки снова налились силой. Он ловко постукивал кельмой, расстилая раствор, трудился, как раньше, перевыполнял норму. Но с лица навсегда сошла улыбка. Николасу всё чаще становилось не по себе, когда он встречался с напарником взглядом. Пит смотрел отстранённо, словно никогда и не было их многолетней дружбы, работы бок о бок, долгих разговоров о будущем. Теперь Пит не спрашивал, как Николас провёл выходной, не балагурил с ребятами в обеденный перерыв, просто сидел поодаль, как чужой. Убитая любовь что-то безвозвратно изменила. Пит выздоровел, но стала ли его вселенная ярче? …В тот пасмурный день они только начали работать. Резкий ветер гнал по небу тучи, затенявшие бледное осеннее солнце. — Всё, не могу больше, — внезапно сказал Пит и отложил в сторону мастерок. — Ухожу. У Николаса запершило в горле. — Куда? — Не знаю. С холма, на котором они вдвоем строили небольшой склад, была видна петляющая в тумане Алофа. На свинцовых волнах колыхались лодчонки под разноцветными парусами — синими, зелёными, красными. Сезон янтарников закончился. Готовясь к зимней спячке, раки почти не выходили из нор, и бедноте разрешили кормиться на реке рыбой. Теперь на берегах копошились сонмы фигурок с удочками. — Ты уверен, что тебе это нужно? Просто уйти, а там хоть трава не расти? — чувствуя себя виноватым, сказал Николас. — А как же твой дом, Пит? Ты же хотел накопить деньжат и строиться. Вам с матерью надо выбираться с мельницы, у вас даже электричества нет. Живёте на отшибе, как колдуны какие. Люди лишний раз боятся мимо пройти… Пит вдохнул прилетевший из долины запах костров. — Ты не поверишь, Николас, но я так давно этого не видел. Что же это за жизнь? Мне даже некогда посмотреть на реку. — Многие так живут и не жалуются. — Ты после работы пойдёшь к жене и детям. А у меня только мать. — Тоже неплохо. Нет, плохо. Неправильно. Пит не мог выразить словами, что чувствовал. Она родила его не для себя, не ради своей забавы. А чтобы его тоже кто-нибудь ждал. Но получается, всё это уже ни к чему. Вот ведь какая смешная штука. — Может, не стоит торопиться, Пит? Да, работа тяжёлая, но она нас кормит. Заработок и стабильность кое-что значат. — Не отговаривай. Задыхаюсь я здесь. Николас совсем разволновался. Он до последнего надеялся, что Пит выговорится и снова возьмёт мастерок в руки. Но, похоже, у него твёрдые намерения… — Ты прости меня, Пит! Я же хотел как лучше, думал по-дружески тебе помочь. Вот так помог, дурак… — Зачем ты извиняешься? Ты меня от смерти спас. Всё изменилось, думал Пит. До истории с Дариной каждый кирпич, который он брал в руки, имел смысл. Его будущий дом имел смысл. А теперь это рассыпалось. Было, и нету. И никто не виноват. — Ты спас меня, — убеждённо повторил Пит. — Не переживай. — Ничего, ничего, — бормотал расстроенный Николас, — здесь потеряешь — там найдёшь. Ты только ищи, Пит. Я тебя знаю, ты упёртый, всё прошибёшь, если захочешь. С пугающей серьёзностью Пит обдумал его слова. — Знаешь, Николас, хорошо, что ты у меня был. — У Николаса дрогнуло лицо, и Пит поправился: — Что ты есть. Я тебя никогда не забуду. Будь счастлив, брат. — Может, вернёшься… Приходи, коли передумаешь! Пит кивнул. Николас смотрел, как его друг с убийственным спокойствием снимает испачканный раствором фартук, переодевается и складывает вещи в сумку, и на душе у него скребли кошки. Сильно скребли. Потом они пожали друг другу руки. Николас не решился его обнять, но когда Пит начал спускаться с лесов, крикнул: — Улыбнись мне, Пит? — Что? — Улыбнись! Махнув на прощание, Пит слабо улыбнулся. Николас отвернулся и вытер глаза рукавом. …Так Пит-каменщик снова стал Питом-с-мельницы. С этого дня он выходил из дома с единственной целью — посмотреть на реку, впитать её, налюбоваться досыта. Когда-то он так же не мог насмотреться на Дарину. Путешествуя по обрывистым берегам Алофы, он словно хотел возместить то, что недополучил за годы, проведённые на стройке. Отдых и длительные прогулки творили чудеса. Довольно скоро Пит перестал покашливать, его окостеневший позвоночник обрел былую гибкость, и по утрам он больше не чувствовал себя разбитым. Когда Пит окончательно убедился, что принадлежит не хозяину, который отсчитывал ему монеты, не ведру с раствором или кельме, а тусклому осеннему солнцу и ветру, дующему с реки, он решил, что пришло время посмотреть на людей. Никто не считал Пита пропащим. Но, наблюдая, как этот симпатичный парень бесцельно бродит по берегам Алофы и живёт жизнью улицы — подрабатывает на разгрузке машин, торчит в сомнительных забегаловках, ввязывается в драки — самые разные люди понимали, что с ним происходит что-то не то, что зигзаги его жизни слишком причудливы, чтобы сохранить её устойчивость. Так и вышло. Однажды Пит попал в серьёзный переплёт. Глава 2 1 Холодные осенние дожди действовали на Сантэ угнетающе. По многу дней она хандрила, свернувшись клубочком в спальне, не вылизывалась и не разрешала Хозяйке к себе прикасаться. Когда доходило до того, что принесённые с кухни отварная курица или говяжья печень, любимые блюда Сантэ, оставались нетронутыми, Айлин приглашала ветеринара из Ассоциации — вместе поругать погоду, повздыхать и составить более привлекательное меню. И, конечно, они гадали, не беременна ли главная мурра. Нынче Сантэ не удалось вдоволь настрадаться в межсезонье. Как-то днём повариха Виктория, обожавшая Господина Миша, пожаловалась Хозяйке, что не видела его семь дней и все глаза выплакала. У мурра и раньше случались загулы. Айлин не подала виду, что обеспокоена, даже пожурила повариху за излишнюю тревожность, однако, поднявшись к себе в спальню, всё рассказала Сантэ и поспешила дунуть в золотой свисток. Мурры прибежали один за другим. Сантэ высунула нос из-под пушистого хвоста, чтобы изобразить хотя бы минимальную заинтересованность, — любишь ты позднюю осень или ненавидишь, кто-то ждёт твоего внимания. Сердитый Ван, хотя его номер был шестой, явился первым и в новой шубе — сменил шерсть, но не цвет. Сколько Сантэ помнила, он искал подходящее заклинание, чтобы избавиться от ненавистного бежевого окраса. Сантэ могла бы ему помочь, но он никогда её не просил, а она терпеливо берегла этот козырь про запас. Покосившись на Айлин, с которой он всегда конфликтовал, Ван улёгся рядом с лежанкой Сантэ. Робкая Нежная Миу, выбравшись из кошачьего лаза, поздоровалась и сразу к Хозяйке — ласкаться. За длинные лапы и выразительные глаза Ван звал её жирафой. Айлин тут же достала из комода щётку, на ручке которой было выжжено Миу, и, пока расчёсывала короткую голубоватую, в чёрных разводах шёрстку четвёртой мурры, та успела нажаловаться Сантэ на свою нынешнюю хозяйку Таниту Бастет: — Она ни капельки мной не интересуется! — Ты всегда можешь уйти от неё, — превозмогая глубокое уныние, сказала Сантэ. — А её муж? А внук? — жалобно возразила Миу. — Они-то меня любят, особенно маленький Нилли. Смена хозяина — это так хлопотно. Вдруг новый будет хуже? Появилась округлая и уютная Мягкая Кошка Югаев. Все любили её гладить, а хозяин часто носил за пазухой. Усевшись на ковре рядом с Сантэ, она высунула кончик языка и замерла. Несмотря на придурковатый вид, который Мягкая на себя напускала, когда хотела расслабиться, она была умнее и смелее многих. В лаз протиснулась вымокшая до нитки Рыжая Кучка из дома Дрём-Лисов. Айлин разохалась, кинулась промокать полотенцем её свалявшуюся шерсть, но мурра вырвалась из объятий и принялась сновать по ковру, разыскивая затерявшиеся в высоком ворсе мелкие вещицы. Господина Миша прождали напрасно. Айлин нервно ходила взад-вперёд по спальне, потом подбросила в камин побольше дров. Когда огонь запылал и мурры легли к нему ближе, Сантэ спросила: — Где мой? — Так он и на твой зов не отзывается? — удивился Ван. — Ни на чей. — Весь последний час Сантэ посылала во все концы страстные призывы, от грозного Придёшь — уши оборву до жалкого Умоляю, вернись… — Неделю не появлялся на кухне, а значит, и в Спящей. Нежная Миу испуганно захныкала. — Миш любит сменить обстановку, — заметила Мягкая. — Я видела на днях, как он шёл к лесу Ный, — не поднимая головы сказала Рыжая Кучка. — Он там часто бывает. Ищет бодрящую траву у старого пруда. — Мягкая снова свесила кончик языка. — Да, возможно, он там, — подумав, сказала Сантэ. — Тогда понятно, почему он не слышит, как я его зову. Лес Ный — место нечистое. — Сантэ вскочила на ноги и нырнула в лаз, оставив всех в замешательстве. …Моросил дождь. Мурры долго трусили по тропинке и наконец нагнали Сантэ. — Не ходи туда, это слишком опасно! — поравнявшись с ней, крикнул Ван. — Я только до пруда и обратно… Посмотрю и вернусь, — ответила Сантэ, слегка задыхаясь. Она то шла, то бежала. — Хочу убедиться… Если ему где-то и грозит опасность, то там… — Давай передохнём. Есть разговор… Пятеро вымокших мурров свернули в беседку, увитую диким виноградом. В преддверии холодов его листья уже покраснели. — Пожалуйста, прислушайся к нам… — переводя дух, попросила Мягкая. — Он вернётся… он же всегда возвращается… — Семь дней… — Сантэ яростно вылизывала бока. — Не представляю, как я буду жить без него. Нежная Миу тоненько завыла. Мягкая с укором посмотрела на Сантэ и принялась умываться, тоже довольно нервозно. — В чём я точно уверена, так это в том, что с ним ничего не случится. Во-первых, он под защитой Хранителей, во-вторых, он мурр, как и все мы. Позволь напомнить, не ты одна владеешь магией. — Он болван каких мало, — с досадой сказала Сантэ. — Всё перепутает. В лучшем случае, засыплет врага цветами. Помните, как однажды в День всех кошек он сделал нас крылатыми, а обратное заклинание забыл? — Не могли по лазам домой попасть, — проворчала Мягкая. — Я чуть с ума не сошла, пытаясь справиться с крыльями, — простонала Миу. — Чуть забылась, а они уже хлопают, а я так боюсь высоты. И слуги между собой звали меня курицей. Ван замурлыкал. — А мне понравилось. Я тогда птиц объелся. Рыжая Кучка промолчала, так как была занята обследованием беседки. — Ну, вы поняли, почему я тревожусь, — сказала Сантэ. — Нет, Миш смелый и прикончит своих врагов! — отставив хныканье, возразила Миу. — С некоторыми из них не так легко справиться. А если он наткнулся на Стража и тот загнал его на дерево? — Когда мне осточертели Ваны, я просидел на дереве несколько лет, — заметил Ван. — Но не в лесу Ный! Мы ходили к тебе в гости. Миш из гордости не позовёт на помощь и будет сидеть там, пока не оголодает. А голодный, вы знаете, он не в себе и может всякого натворить. — Тогда мы с Мягкой пойдём с тобой, — решительно заявил Ван. — От жирафы и Кучки толку не будет, а мы на что-нибудь сгодимся. Может, просто отвлечём Стража. — Спасибо, друг. Ты настоящий кот, — сказала Сантэ, и Ван фыркнул от удовольствия. Она была им благодарна, очень, но попросила ждать, на случай, если помощь действительно понадобится, а сама, преодолев глубокий лог, вступила в лес Ный. Здесь царили полумрак и тишина. Кое-что изменилось со времени последнего посещения леса муррами. Так, на месте знакомой широкой лужайки появились полустёртые каменные ступени, ведущие в узкий проход между двумя деревьями. В разгар их войны со Стражем леса они с трудом вызволили Вана из похожей ловушки, и Сантэ пришлось отрастить ему переднюю лапу. Она хорошо помнила здешние ужасы: открытые колодцы, разверзавшиеся под ногами в самых неожиданных местах, куртины ядовитого плюща на земляничных полянах, мышей размером с кошку, и не сомневалась, что лес по-прежнему неистощим на безжалостные выдумки. Он всегда оправдывал своё название: тревожный, опасный, беспощадный. Всё неприятное, что заканчивается на «-ный», — это про него. Держа ушки на макушке, Сантэ пробралась по кромке леса к старому пруду, облазила вдоль и поперёк мокрые заросли и нашла только кошачью мяту да змеиные гнёзда. Тогда она призвала его особым способом, маскируя зов под птичье чириканье. И он откликнулся! Она узнала его! Полный боли хрипловатый голос доносился из-за деревьев. Она бросилась туда. Голос то приближался, то удалялся — возможно, её любимого Миша гнал по лесу Страж. Сама мысль об этом была нестерпимой и подстёгивала Сантэ. Казалось, она вот-вот настигнет его… или их… Мелькнула большая тень, и она увидела тёмно-шоколадного кота, который убегал, заманивая её глубже в чащу. Конечно, это была грубая подделка. Всё-таки я нарвалась на него, с досадой подумала Сантэ. Она резко свернула в сторону и понеслась к Древу, оплоту постоянства в лесу Ный. Уж его-то ни передвинуть, ни за сто лет не свалить… Ей повезло не угодить ни в одну из ловушек, и вскоре показалось само Древо, такое огромное, что бежать вокруг него пришлось бы полдня. Ветви его, как дороги, широки; один его красный лист укроет от непогоды тысячу кошек; спрячешься на нём — никто тебя не найдёт среди бесчисленных внутренних ходов и дупел. Но удивительнее всего то, что Древа, достающего до неба, не видно снаружи — ни издалека, ни с соседних холмов, ни с крыши самой высокой городской башни. Отсекая её от Древа, наперерез метнулась тёмная кошачья фигура, но Сантэ успела применить излюбленный приём: в разные стороны порскнули несколько её двойников-фантомов, кошек с серо-голубой шерстью. Страж наверняка понимал, что ловить надо ту, что рвётся к Древу, и всё же замешкался. Ей этого хватило. Через мгновение мурра уже карабкалась по стволу, слишком твёрдому и гладкому, чтобы обойтись без подходящего магического умения. Она на ходу призвала Хранителя и, добравшись до голой нижней ветви, глянула вниз. Под деревом ходило на двух лапах огромное существо с человеческим телом, в кожаной юбке с разрезами по бокам. Хорошо были видны его заросшие шерстью плечи и большая голова, похожая на голову львицы. Верхние конечности были разными: правая — лапа с острейшими когтями, левая — человеческая рука. Жёсткие чёрные ости топорщились, гребнем спускаясь по хребту. Этот демон, столь же древний, как сами мурры, как лес, который он сторожил, однажды возомнил, что может появляться на границе с поместьем и нагло бродить вдоль неё, но мурры пресекли это. — Кошка, — подняв голову, прорычал демон. Он исходил злобой, глаза горели жёлтым огнём. Наверное, вспомнил, как упал с дерева, гоняясь за ней. Они одновременно заметили появившегося Хранителя. Сантэ осталось дождаться, когда её защитник прогонит демона, тогда она сможет вернуться домой. Что ж, пожалуй, она убедилась, что Господина Миша нет в этой части леса, и вряд ли он ушёл дальше. И супруг Сантэ и Ван не любили вызывать Хранителей — сами с усами — но в критический момент прибегали к их помощи. Хранители редко показывались муррам. Но, может, потому, что уже наступила ночь и в лесу было довольно темно, Хранитель предстал перед ними в ореоле света — его защитный слой, кокон, сиял. Это была высокая молодая женщина с тёмными волосами. Сантэ отчётливо видела её лицо и вдруг узнала женщину, которая когда-то спасла её. Она замяукала так громко, что женщина подняла голову и пристально посмотрела на неё. Радость узнавания была взаимной, глаза женщины увлажнились, она что-то прошептала. Ходивший кругами демон воспользовался моментом и набросился на Хранителя, пытаясь зацепить когтями, — та бесстрашно парировала атаку: вырвавшийся из браслета яркий луч отбросил демона назад. Удар оказался чувствительным, демон взвыл от боли и кое-как поднялся, встав на одно колено. Хранитель мотнула головой, приказывая отступить, — он свирепо оскалился. Это повторялось: демон поднимался с земли, ходил, примеряясь, и — наносил удар, который оказывался бесполезным. Он не смирился с неудачами, простёр тяжёлую лапу к небу и зарычал, постепенно усиливая мощь своего рыка. Внезапно их накрыла тьма; небо со звёздами исчезло, словно демон призвал на помощь новые силы. Прозрачный кокон Хранителя едва мерцал. Когда демон ударил по нему лапой, истончившийся луч Хранителя не смог противостоять, и когти, пройдя сквозь кокон, вонзились Хранителю в живот… Сантэ слышала, как она кричит, насаженная на когти. Демон приподнял её, швырнул наземь и навис над ней, упиваясь её страданием. Защита Хранителя была нарушена, но магия мурров всё ещё не могла ей помочь, одно мешало другому. Сантэ пронзительно завизжала, посылая в пространство приказ: — Прячьтесь! — И отключила защиту Хранителей над Дубъюком. Когда кокон вокруг женщины окончательно погас, демон с радостным рыком ещё глубже погрузил когти в живот жертве. С раскинутыми руками и остановившимся взглядом, женщина затихла. Сантэ совершила мощный прыжок с Древа и обрушилась на демона, но не сумела его сплющить, лишь сбила с ног. Он отвалился в сторону, успев скользнуть когтями по её боку. Муррой овладела невообразимая, сумасшедшая ярость. Она нападала на врага, направляя на него всю мощь своей магии. Она не боялась за себя, не думала о запретах и последствиях — она мстила, и демон познал силу её мести. Теперь она кружила вокруг него, маленькая пушистая кошка, как перед тем кружил в своём жутком танце вокруг Хранителя он сам, полузверь-получеловек с душой демона. Она подожгла лес вокруг. Начался ураган, трещали и падали деревья, сорванные с Древа листья носились в воздухе, как огромные красные полотнища. В демона летели кинжалы, с неба сыпались камни и пепел, земля под ним расползалась трещинами — он едва успевал уворачиваться, отпрыгивать, отбивать калечащие его удары, истекал кровью и беспомощно ревел. Напоследок Сантэ наслала на него тучу насекомых, и в его покрывшееся ранами тело впились тысячи острых жал. Демон убрался в чащу, оглашая лес криками боли. Наверное, она могла его добить, уничтожить, но отказалась от мысли о преследовании — ей стоило поберечь силы. На боках засыхала кровь врага и её собственная. С опущенным хвостом, мурра приплелась к Хранителю. Жалобно мяукнув, она приблизила мордочку к застывшему лицу женщины, прислушалась, потрогала лапкой браслет на запястье — тот со щелчком раскрылся и соскользнул с руки. Женщина была мертва. В горестном оцепенении Сантэ размышляла над тем, что за сила помогла демону победить Хранителя. Вмешался кто-то неизвестный, и ему был важен исход их противостояния — иначе к чему такая жестокость? Мурры уже дрались со Стражем, но никто никого не убил. У них не было такой цели. Сантэ легла на истерзанное тело женщины, вытянувшись, живот к животу, и громко замурлыкала. Ураган и пожар стихли, небо очистилось от туч. Над городом взлетали к звёздам зелёные сигнальные ракеты; это происходило почти беззвучно — древний и таинственный лес Ный глушил звуки внешнего мира. 2 Пита охотно нанимали разгружать машины с товаром — он работал в полную силу и не подворовывал, и в тот день заработал достаточно, чтобы купить копчёной рыбы, к которой питала слабость его мать Марион. Так что по дороге домой он прошёл несколько кварталов до Нижнего холма, спустился к коттеджному посёлку «Розовый рай», за цвет фасадов прозванному в народе «Розовым адом», а там свернул к бару с подсвеченной вывеской. Вечерело, тёплый ветер приятно овевал лицо, в кармане бренчали монеты, и настроение у Пита было близким к приподнятому. В баре было людно, звучала музыка, большая компания что-то бурно отмечала. Хозяин заведения вынес из подсобки свёрток с рыбой. Отношения у них были дружеские, Пит часто помогал ему с любым ремонтом. — Свежая, сегодня привезли, Пит. — Отлично! Пит расплатился и уже собрался уйти, как к нему вихляющей походкой направился нетрезвый парень с кудрями до плеч и свежей ссадиной на лице. — Вот же морда, своих не узнаёт! Друг, называется! Я же Крутец, в глаз печенье! — Мёртвой хваткой он вцепился в Пита и потащил к своей компании. — В одной школе учились, я на два класса старше! Крутец оказался из породы прилипчивых, как жидкое тесто, людей, вырваться из объятий которых нормальному человеку не представляется возможным. Если бы только Пит мог представить, во что втянет его этот друг, он как-нибудь отбился бы, но запустил ситуацию и не сумел вовремя ускользнуть. Очень скоро стараниями Крутеца он сделался пьян, что случалось крайне редко. Его вывели на свежий воздух. — Где моя рыба? — заплетающимся языком спросил Пит. — Принеси, — сказал кто-то. — Так даже лучше. Он рыбу любит. Питу повесили на грудь авоську со свёртком, вкусно пахнущим копчёностью, и после короткого провала в памяти он обнаружил себя в обществе Крутеца и незнакомого мужчины. Они втроём спускались под горку в неопознаваемом месте. Ночь накрыла холмы, моросил мелкий дождь. Заросший травой склон сделался скользким, как каток зимой. Пит вывалялся в грязи, ободрал ладони. Его не бросили — поднимали и тащили под руки. Пару раз его стошнило, и он почти ничего не соображал, только боялся потерять и постоянно нащупывал свёрток с рыбой. В какой-то момент ему показалось, что он умирает, — так скрутило. Второй их спутник, Тяж, злобно сказал Крутецу: — Если не дойдёт, сам за него сработаешь, понял? Питу влили в рот кислой жидкости из пузырька, от которой ему неожиданно полегчало, и спуск продолжился. Крутец принялся хвастливо рассказывать про цель их похода, про пойманного кота и давно задуманный эксперимент. — Много болтаешь, Крутец, — недовольным тоном сказал Тяж. — Кота поймали? — засмеялся Пит. Зелье из пузырька его почему-то развеселило, и всё происходящее стало казаться забавным и необременительным. — Может, скажешь, породистого? — Породистей не бывает! — Мурра? Ха-ха! Да Хранители за него бошки поотрывают! — Не бойсь, — ухмылялся Крутец, то поддерживая, то подталкивая Пита. — Сейчас придём в одно место под землёй, там надёжно, туда никакие Хранители не доберутся. — Ага, вот под землёй и останетесь, и прикапывать не надо. Мурр с вами сам разберётся. — Заткнись, — оборвал Пита Тяж. — Ничего с нами не случится. Пит замолчал, но не потому, что так велел Тяж. Сквозь пьяное веселье пробились из памяти слова матери, не выносившей кошек и даже простых упоминаний о них. — Кошки к большим проблемам, сынок. Никогда с ними не связывайся, — частенько наставляла она его маленького. — Если какая придёт на мельницу, гони, чтоб духу её здесь не было. — Почему? — робко спрашивал Пит. Ему всегда хотелось, чтобы у них жила кошка, пусть даже самая невзрачная. Он держал бы её на руках, гладил, играл с ней бантиком. — Потому что кошки чёрта любят, — с неприязнью отвечала мать и, чтобы сын не расстраивался, добавляла: — Вот, возьми конфетку, родной. Про чёрта страшно было даже думать. А ещё страшнее было другое. Однажды он подслушал, как мать сказала подруге, что кошка придёт на мельницу в день её смерти. Кто-то ей нагадал. Пит перестал гладить бродивших по улицам кошек и мечтать о них — страх за мать и вошедшая в кровь осторожность оказались сильнее удовольствия. Да и приятели чего только про кошек не рассказывали. Дёрни кота за хвост, и он тебя закинет куда подальше, а оттуда не выберешься. Один мальчик так сделал и очутился ночью на кладбище, ходил-ходил среди могил, а мертвец вылез и к себе уволок, чтоб не топал над головой. А бывают такие злющие кошки, захотят, порчу на тебя наведут или к ведьме заманят, а та замучает и на могилке огород разведёт. Правда, те, у кого кошки в семье жили, кошек нахваливали: они и хозяев лечат и дом защищают, и кто о кошках заботится, в раю окажется. А там исполняются любые мечты и длится счастливая жизнь вечно. Вспомнил Пит и дразнилку, которой его замучили в детстве. На мельнице кошек отродясь не водилось, но, куда бы он ни пошёл, вслед неслось: — Мельник лаком, съел кошку с маком! Приходилось кулаками доказывать, что никого он не ел, ни с маслом, ни с маком. Одним словом, кошки тема серьёзная, но сейчас Пит ничего не мог сделать с накрывшей его волной веселья. — Кошки чёрта любят, — сказал он, давясь смехом. — Во-во! А чёрт где? На мельнице! Так что тебе видней, братила, тебе лучше знать, — задорно поддакивал Крутец. Дождь лил и лил. Наконец спутники Пита разыскали на склоне неприметную дверцу с висячим железным замком. — Пришли! — обрадовался Крутец, как и Пит, клацающий зубами от холода. — Поторопись, Тяж, а то я на водяного похож. Дождь прекратился, и как по команде небо неожиданно взорвалось фейерверками зелёных сигнальных ракет. Они взлетали слева, справа, сзади, впереди — гремело, как на поле сражения. Крутец ошалело озирался. — Это что? То самое, Тяж? Всё, как говорили? Хранители ушли?! Тяж многозначительно усмехался, глядя на небо. — Праздник, что ли? — спросил Пит. Тяж провернул в замке ключ, который достал из кармана, и потянул на себя дверцу. — Так, я домой, — только успел выговорить Пит, как Тяж грубо пригнул ему голову и толкнул в тёмный проход, сопроводив звучным: — Пошёл! Внутри оказалась лестница, ведущая вниз. Пит пересчитал все ступеньки. К счастью, свёрток с рыбой немного смягчил падение, защитив грудь. — Жив, дубина? — донеслось сверху. — Чего толкаешься?! — зло крикнул Пит, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное плечо. С характерным металлическим скрежетом дверь захлопнулась, и стало совсем темно. Загремел запираемый снаружи замок. — Как это? Зачем? Эй, Крутец! — забеспокоился Пит. С него разом слетели хмель и веселье. Вспыхнул свет фонарика — Крутец спускался по ступенькам. — Здесь я, успокойся. Мы с тобой другой выход найдём, — покровительственным тоном сказал он и обвёл лучом фигуру Пита. — Чего скрючился? Замёрз? Под землёй было ещё холоднее, чем снаружи, от каменных стен несло сыростью. О подземных лабиринтах ходила дурная слава, и почти протрезвевший Пит не понимал, каким надо быть дураком, чтобы добровольно сюда прийти. Проклиная свою беспечность, он поплёлся за Крутецом по довольно широкому коридору. Своды были высоки, не приходилось наклоняться, а кое-где были заметны уходящие наверх ходы, как будто там был второй этаж. У Пита чувствительно засосало под ложечкой, к усталости, ознобу и боли в плече прибавился самый настоящий страх. — Не знаю, что вы там задумали, а мне до дому пора, — сказал он, глядя на маячившую перед ним спину и не узнавая собственный дрожащий голос. — Идите вы со своими экспериментами. — Ага, считай, дошли. Пять минут, и там, — ответил Крутец не оборачиваясь и прибавил шагу. Вспыхнувшая злость помогла Питу справиться со страхом. — Эй, ты чего там бормочешь? Остановись, я с тобой разговариваю! Крутец бросился бежать. — Стой! — Пит ринулся следом. Начались кошки-мышки. Пит не поспевал за резвым Крутецом, поэтому Крутец насвистывал и ждал, когда Пит найдёт его по звуку, после чего бег возобновлялся. — Мы на месте! — крикнул Крутец, когда они очутились в комнате с несколькими выходами. Он сел у стены, на всякий случай держась от Пита на расстоянии и слепя его светом фонарика. — Спокойно, Пит! Передых. Пит где стоял, там и рухнул, и вскоре не только отдышался, но и согрелся: в этой части подземелья от стен шло тепло. Он сердито взглянул на Крутеца. — Ты что творишь? — Слышь, чего скажу, Пит? — торопливо проговорил Крутец. — Тут рядом комната, в ней мурр сидит. Так ты на всякий случай при нём не дёргайся, ладно? Мы с тобой его сейчас возьмём и отнесём в одно место. — Мурра? Да ты рехнулся, придурок? Я ещё жить хочу! — Ничего не случится, Пит! Он ручной, прикормленный! Я его даже гладил пару раз! Просто помоги, братила! Сдадим его и сразу на выход! — Маме скажи, она поверит. Я тебя просил, чтоб ты меня сюда приводил?! — Да это не я, Пит, это Тяж. Я тоже чутка лишнего выпил. Он меня уболтал, а потом свалил. — Глаза у Крутеца бегали, вид был виноватый. — А Хранителей не бойся, они отключились как раз сегодня. — Врать не надоело? — Клянусь, брат! Ты же видел зелёные ракеты? Гуляет Дубъюк! Пит понимал, что без Крутеца выбраться из-под земли вряд ли получится и нужно прийти к соглашению. — Ладно, допустим. К кому кота нести? — Да есть тут рисковые люди… — Вот именно — рисковые! — взвился Пит. — Зачем им мурр? — А поспрашать хотят насчёт магии… может, чего у него попросят… Пит колебался. — Слушай, давай, ты всё это бросишь и мы вернёмся назад, к той двери, откуда пришли? Пока не поздно. — Не получится, Пит. Дверь не выбьем. Ты же видел, Тяж её снаружи закрыл, а замок надёжный. Нам отсюда одна дорога, с мурром на руках… Не принесу — они меня прикончат… им это раз плюнуть… — Кто — они? — Подземщики… — Так зачем ты с ними связался?! — Денег занял, а вернуть не смог. Мой долг им перешёл. Они долги перекупают, слышал, поди? Отдам кота, и пусть отстанут. Так и скажу! — Точно, скажи им. Они тебя сразу послушаются. — Пит подумал. — Ладно, мурра донести помогу, если он не против, но всё остальное без меня. — Договорились! — обрадовался Крутец и вскочил на ноги. — Идём! — Почему стены тёплые? — Корни от старых железных деревьев гниют помаленьку, отсюда и тепло. Ощутимо пахло кошачьим присутствием, но мурра в соседней «комнате» не оказалось. Мягкая лежанка была пуста, как и две миски, больше похожие на тазики. — Видал бы ты, сколько этот кот-проглот ветчины слопал. Целую индейку за день. Заманили его сюда колбасой, ждали, вишь, что Хранители уйдут. Вроде, им гадалки нагадали. И ведь сбылось, в глаз печенье. И где он теперь? — Это какой мурр? — Главный. Фонарик разрядился, и они долго ходили кругами в полной темноте. Пит боялся потеряться, поэтому не отходил от Крутеца ни на шаг. — Как сквозь землю провалился! Теперь мне полный каюк. — Крутец едва не плакал. — Проклятый котяра… Надо его найти… — Найдёшь тут, — злился Пит. — Тёмного кота в тёмном подземелье. А к подземщикам как выйдем? — Да есть у меня одна штука. Сигнал идёт, если двигаюсь в правильном направлении. — Так пошли туда! — Без мурра? Чтобы они меня сразу прикончили? — Ну, вот кто ты после этого?! — выдохнул Пит. — Они же могут и меня с тобой заодно! — Давай ещё поищем… поживём ещё… — Да его давно след простыл! — Нет, Пит! Здесь пространство большое, но закрытое, а чтоб самому выйти, с помощью своей котской магии, так он, говорят, слишком ленивый для таких дел. Спит где-нибудь. Может, храп услышим? Ты слушай, слушай… Они походили ещё. — Отдохнуть надо, Крутец. Весь день мешки грузил. Пит сел, прислонившись спиной к стене. Крутец, пребывавший в чрезвычайно угнетённом состоянии духа, сел рядом. — Знаешь, что для нас сейчас важнее всего, Пит? — Покемарить… — Верить в лучшее! Ты, главное, повторяй: помоги мне, Великая Мау… Помоги мне, Великая… — Дай поспать… — сонно пробормотал Пит. — Належимся ещё в земле… — всхлипнул Крутец. — Помоги мне, Великая Мау… Но помогла не Великая Мау, а копчёная рыба. Сквозь сон Пит почувствовал, как кто-то тяжело навалился на него и пытается сорвать с груди сетку с рыбой. Сначала он подумал, что это Крутец окончательно спятил, но нащупал что-то мягкое и в панике толкнул Крутеца локтем: — Мурр пришёл! …Ориентируясь на маячок, что был у Крутеца, они повели за собой мурра, бросая ему кусочки рыбы, которая после падения Пита с лестницы и шатания по подземельям превратилась в кашу. К счастью, рыбы им хватило, чтобы добраться до одной из многочисленных решёток, перегораживающих в подземелье ходы. — Добрались, — с облегчением сказал Крутец, мучимый, однако, и тревогой. Из невидимых отверстий в сводах падал рассеянный свет. Мурр уселся возле решётки и принялся спокойно умываться — невероятный, огромный, со свалявшейся тёмной шерстью на толстых боках. — Не кот, а кабан, — разглядывая его, потрясённо сказал Пит. — Никогда таких не видел. — А я тебе говорил, жрёт, как не в себя. Ну, где они все? — нервничал Крутец, лихорадочно нажимая кнопку на устройстве. — Только не болтай при нём лишнего, не спугни. — Думаешь, понимает? — Обыкновенная кошка и та кой-чего разумеет, а этот за четыре тыщи лет, поди, все на свете языки выучил. — Даже не верится, — пробормотал Пит. — Четыре тысячи… — Нет, правда, убежит ещё. Надо его придержать, Пит. Бери его на руки. — Сам бери, понял? — Давай вместе? — Ты сначала договорись с ним, — мрачно сказал Пит. Крутец наклонился и заглянул коту в глаза. — Господин… Вы, это, не против, если мы вас на ручках понесём? — Мурр, — благосклонно ответил кот. — Слыхал, Пит? Появились двое мужчин с суровыми лицами, сквозь решётку молча разглядели пришедшую троицу; загремел отпираемый замок, и мужчины отошли подальше. Крутец засуетился. — Ты, Пит, с того боку заходи, а я с этого. Они вдвоём подняли кота, при этом он завалился на спину, широко раскинув задние лапы. Держать его было неудобно. — Подожди-ка… Дай я сам. — Пит взял мурра на руки, держа вертикально, как ребёнка. Один из мужчин махнул рукой, призывая Пита и Крутеца следовать за ним. Второй пропустил их, прижавшись спиной к стене, и закрыл решётку на замок. Пит нёс мягкое тёплое существо, похожее на тяжелую подушку, и удивительное чувство овладело им: трепет вкупе с удовольствием. Словно проникшись его настроением, мурр заурчал по-кошачьи, завёл моторчик. Пит с блаженством ощутил исходящие от него рокочущие волны. Крутец шёл сзади и бормотал. Наверное, молился Великой Мау. …Их привели в довольно просторный, немного вытянутый зал с колоннами по периметру. Рассеянный свет лился откуда-то сверху и был недостаточно ярок, чтобы разглядеть под капюшонами лица собравшихся здесь людей в серых плащах. Как только Пит и Крутец вошли вслед за мужчиной, все расступились, образовав круг. Человек тридцать, прикинул Пит, а может, больше, если стоят и за колоннами… Крутец куда-то исчез, Пит с мурром остались одни в окружении незнакомцев. Высокий крепкий мужчина выступил вперёд и заговорил. Пит не видел лица, но по голосу легко опознал Тяжа. — Братья! Настал великий час! Послужим правому делу! — Послужим! — решительно подхватили остальные. — Чего вы хотите? — Быть свободными! — От чего? — От зла! От кошек! — отвечал нестройный хор. — Кто вы? — Мы дети свободы! — Освободитесь от кошек! — Свобода! Свобода! Всё это смахивало на подготовку чего-то более неприятного, чем просто разговор с мурром о магии, о котором говорил Крутец. Пит незаметно поглядывал по сторонам, намечая пути отступления, но пока не находил ни одной лазейки. Тяж поднял руку, призывая к тишине. — А теперь, братья, выскажемся, чтобы укрепить наш дух. Начни ты, Эрик. Я знаю, у тебя есть серьёзные претензии к этим существам. — Я тут прикинул, — раздался справа от Пита молодой голос, — в верхнем городе тыщ десять человек… считай, семей две-три тыщи. Им пособия на кошек, а нам, бескотным, ничегошеньки! — А нам это надо? — вкрадчиво спросил Тяж. — Не надо? — Нам не надо, — подтвердил Тяж. — Не надо нам их денег… — не слишком дружно поддержали Тяжа вокруг. — Но им тоже нечего жировать! — Я от кошаков чихаю и чешусь, — услышал Пит. — Пройдёт мимо, и глаза слезятся. Вот что за зараза от них? — Мне дед рассказывал, кошки — скрытая угроза, — подхватил невысокий, стоявший рядом с Тяжем, судя по голосу, подросток. — В любой момент они могут показать нам своё истинное лицо, то есть истинные морды, и захватить Содружество! Пит невольно усмехнулся. — Смешно тебе, да? — сказал некто, с торчавшей из-под капюшона чёрной бородой. — А ты знаешь, что этого, которого ты держишь, видели в грозу? Обернулся чёртом и скакал, как чёрт! Его слова всколыхнули всех. — Кому ты говоришь? Он же мельник, ему чёрт родня! — Живут по сто лет, а то и больше! Почему нам нельзя? — А этот тыщи лет живёт! — И кличут их скромненько — Прекрасными! — Братцы, от этих Прекрасных и пошла кутерьма с магией и Хранителями! Они во всём виноваты! Продырявь его, брат! — крикнул бородатый. Пит резко обернулся. За спиной, с ножом в руке неподвижно стоял Крутец, успевший облачиться в длинный серый плащ. — Надо его проучить, Пит, — нерешительно сказал Крутец. — Подойди поближе… Мельник лаком, съел кошку с маком… — Ага, щас, — сказал Пит и крепче прижал к себе мурра. — Смелее, брат, — вполголоса скомандовал Тяж. — Правда на твоей стороне. Видал, чем его кормят в Спящей? Ты таких деликатесов в жизни не нюхал, а он каждый день трескает. Снова поднялся гвалт: — Правильно! Наши лепёшки поели кошки! — Полно кошке таскать из чашки! — Поддай ему! — Чтоб знал! По бледному лицу Крутеца стекали капельки пота. Он потоптался на месте и мелкими шажками пошёл на Пита, шевеля выставленным вперёд ножом. — Убери руки, урод, — сказал Пит. Они принялись кружить, не сводя глаз друг с друга. — Он молился Великой Мау! — указав на Пита ножом, крикнул Крутец. На Пита обрушился град проклятий, а он вспомнил про свою звезду. Помоги мне, Альмантар… Мурр зашипел, оскалившись. Крутец испуганно отпрянул, остальные попятились к колоннам. — Должок, — негромко напомнил Тяж. — Всё спишется. Уже бодрее Крутец шагнул вперёд и сделал резкий выпад. Пит увернулся, со всей силы пнул его по ноге, но ему самому подставили подножку и, падая, он инстинктивно схватил сиганувшего из его рук мурра за пушистый хвост. Раздался короткий кошачий визг, и внезапно Пит оказался под открытым небом, в луже на асфальте. И лежал так же, на боку, с вытянутой вперёд рукой. Ошарашенный, он встал на четвереньки, потом на ноги и огляделся. На тротуаре вдоль шоссе, ведущего на главный холм, гневно фыркал и отряхивался мурр. Дёрни кота за хвост… Что-то происходило вокруг, то ли беспорядки, то ли гуляния. В этот мглистый предрассветный час город не спал, на холмах всюду горели огни, завывали сирены полицейских машин и доносилось мелодичное пиканье электромобилей Ассоциации. Пит услышал характерные хлопки — где-то стреляли. Снизу на холм поднималась пьяная компания. Мимо Пита медленно проехал легковой автомобиль с тонированными стёклами и остановился чуть впереди. Мурр потрусил к деревянному столбу кошачьего фуникулёра, встал, прикидывая, хватит ли у него сил взобраться по столбу к площадке, с которой кошки садились в возки. Высота была приличной, как и вес мурра. — Я помогу, — сказал Пит и, подойдя к столбу, наклонился. Мурр разогнался, прыгнул Питу на спину, оттуда на столб. Там ему пришлось приложить некоторое усилие, чтобы вскарабкаться наверх. Он кое-как умостился в возке, и вскоре заскрипел пришедший в движение фуникулёр. — И вам спасибо, — сказал Пит, глядя вслед. В автомобиле опустилось стекло, водитель спросил: — Тебе куда, парень? В светлеющее небо внезапно взлетела красная ракета, потом вторая, третья. Пит сел в автомобиль. — Мне вниз. Они развернулись и проехали мимо притихшей, уткнувшейся в телефоны компании. 3 Сантэ мурлыкала долго и вдохновенно. С первыми проблесками зари женщина тихо застонала, открыла глаза. Сантэ перекатилась на землю и поднялась на подгибающихся лапах. Воздух на мгновение задрожал, по чёрному лесу прокатилась невидимая волна — мурра восстановила защиту Хранителей. Через несколько мгновений небо расцветилось красными огнями сигнальных ракет. …На рассвете из туманного парка Спящей вышла женщина в расстёгнутом чёрном пальто. За ней плелись такие же промокшие мурры, а главную мурру она несла на руках. Хейго вместе с другими охранниками усиленно патрулировал поместье и остолбенел при виде этой картины — Сантэ и Хозяйке-то не всегда позволяла брать себя на руки. — Мне нужно к Хозяину мурров, — с лёгким акцентом устало сказала незнакомка, увидев высокого мужчину в форме. — У нас Хозяйка… — Имя? — Госпожа Айлин Монца… — Проводите меня к Айлин. Хейго добило это Айлин. То, как держалась женщина, и её требовательный тон говорили о том, что она заслуживает особого отношения. — Сюда! — Он повёл её к чёрному ходу. — Я открою, у меня есть ключи. А что с Сантэ? У неё кровь? — Нужно показать врачу. Хотя, я думаю, всё обойдётся. — Я разбужу доктора Рица. Он только прилёг, мы тут всю ночь не спали. Как мне к вам обращаться? Я Хейго. — Зовите меня… — Женщина запнулась. — Длит. — Можете опереться на меня, если хотите, госпожа Длит, — предложил Хейго, и женщина с благодарностью кивнула: — Очень кстати. Поддержите меня под локоть. …Мурры издалека увидели, что у чёрного хода сидит, безмятежно зевая, Господин Миш. — Сантэ! Он пришёл! — пропищала Нежная Миу. Когда они подошли, Сантэ, с трудом подняв голову, глянула с рук женщины вниз — на супруга, и снова закрыла глаза. У неё ни на что не осталось сил. Пока Хейго возился с замком, мурры разглядывали раздавшегося вширь Господина Миша. — Ты чего здесь торчишь, Мыш? Под дождём? — спросил Ван. — Внутрь не может попасть. Ни в один лаз не проходит, — сказала быстро соображавшая Мягкая Кошка. — Великая Мау… Это где ж так кормят? — Нигде, — косясь на женщину, отрывисто сказал Господин Миш и первым бросился в открывшуюся дверь. Глава 3 1 В Дубъюке ещё долго рассказывали о том, что произошло в те несколько ночных часов отключения Хранителей. У Пита от новостей голова шла кругом. Судя по всему, ночь была безумной не только для него. Всюду стреляли, из ракетниц, из травматического и боевого оружия — и те, кто хотел поживиться за счёт кошек, и полиция и копы Ассоциации «Защита» — кошачьи полицейские. Дикому коту не нашлось работы: мурчи, которых всякие пройдохи приваживали как раз для такого случая, не пошли на контакт, попрятались. Зато на каждом углу торговали заклинаниями — настоящие или фальшивые, разбирайтесь сами. Многие из тех, кто владел даже самым простым заклинанием, не удержались от соблазна применить его. Ходили восторженные слухи, что кто-то серьёзно обогатился, обратив в драгоценные камни горсть обыкновенной земли. В верхний город прорвались две банды, жителям пришлось отбиваться самим, потому что полицейских нарядов не хватало. На рассвете Дубъюк наконец получил сигнал Хранители здесь, и в дело вступили те, с кем не договоришься. — Что тут творилось, Пит! Вакс купил прыжковое заклинание и заставил деда Чала подпрыгивать. Чего-то они на днях не поделили, — рассказывал Питу его приятель Ус. — Вакс? Купил заклинание? — Ну, не купил, попёр где-то, ещё давно. Чал подпрыгнул два раза, но дыхалка уже не та, упал на землю и давай сучить ногами. Мех-перемех… Никакой угрозы для жизни, Пит… моргал и крякал, старый пропойца. А Ваксу ка-ак дали! Не пойми кто не пойми чем. Типа электрошокером. Вакс полдня лежал в отключке. — Ни за что? — не поверил Пит. — Мамой клянусь! Лютовали нынче Хранители, чуть замазался — получай. Таких историй было не счесть. Неуютно стало в городе, всюду рыскала полиция, копы. Пита не трогали, но он чувствовал, что до краев переполнен чужими страстями и улица вот-вот поглотит его. И тогда Пит-с-улицы вернулся домой. Этому событию в немалой степени поспособствовало знакомство с владельцем книжного магазинчика господином Горном. Примерно через неделю после памятной ночи Пит разгружал машину с товаром и в благодарность был приглашен хозяином на чашку чая. Старичок оказался занимательным собеседником и поразил Пита манерами: при появлении женщин он вставал, не чесался прилюдно, не употреблял бранных слов и благодарил за самую ничтожную услугу. К тому же он научил Пита читать. Конечно, грамоте Пит обучился ещё в начальной школе, но уроки были до того скучны, а учителя занудны, что главными из школьных воспоминаний были драки и разборки после уроков. Только взглянув на Пита, господин Горн сразу определил, чего не хватает парню: тот был неглупым, сообразительным, но вопиюще невежественным. Первым делом он подсунул ему историю попавшего на необитаемый остров моряка. Пит открыл её из вежливости и — пропал. Видно, пришло его время распахнуть двери в другой мир. Отныне он глотал пачками фантастические и приключенческие романы, философские трактаты, читал словари и научно-популярные брошюры по географии, истории, биологии, физике, игнорируя математику с химией, которые внушали ему ужас. Поэзию и любовные романы Пит тоже не любил. — Ну, Питер, — спросил как-то господин Горн, — какая книга тебе понравилась больше всего? — Про моряка на необитаемом острове. Даже не знаю, смог бы я там выжить. — Ты бы точно смог, уверен. — Когда моряк покинул остров, на него по дороге напала стая волков… — Пит помялся. — Вот если б эти волки жили на острове, было бы интереснее. Господин Горн улыбнулся. — На его долю и так выпало немало испытаний. — Да он сам хорош! Мог остаться дома и зарабатывать на жизнь чем полегче. Как ему родители советовали. Но его манили приключения, и он никого не послушался. А кошки? Зачем он топил каждый выводок? Он же мог забрать их с острова на материк и продать с выгодой. — Видишь ли, Питер, — сказал господин Горн серьёзно, — в тех краях были другие обычаи и кошки ценились не так высоко. Питу очень понравился этот разговор. Понравилось, что его рассуждения интересны образованному человеку, что, рассказывая, он перестал размахивать руками и держался с тем же достоинством, что и господин Горн. Удивительно, как ловко у него стали выходить фразы, выскакивать новые словечки. Раньше он сказал бы: «Несло его чёрт-те куда!» А теперь откуда-то возникло и само собой произнеслось чудесно-книжное манили приключения. Впервые за несколько месяцев оставшись дома, Пит уселся в своей комнате в старое кресло у окна, выходившего во двор, и просидел в нём до наступления весны. Он немного облегчил жизнь матери, днём подбрасывая в печку дрова. Раз в неделю Пит отлучался в город, возвращаясь с сумкой продуктов и рюкзаком, полным новых книг и самых разных журналов из магазинчика господина Горна. Читал он быстро и жадно и не брезговал даже рекламными каталогами, пролистывая их от корки до корки. …Сын вернулся на мельницу, и Марион, изнывавшая от тревоги и ненавидевшая его новую, беспорядочную и малопонятную, жизнь, вздохнула с облегчением. Но шли дни, в воздухе запахло весной, в городе происходили страшные вещи — пропадали дети, а Пит продолжал сидеть в кресле с книжкой в руках, и материнская надежда, что он вернётся на стройку, таяла, как сугробы во дворе. Пит отклонял все её попытки поговорить, отвечая одно и то же: — Я устал. — От чего ты устал? От безделья? Он сделался вялым и молчаливым, по утрам, как чужой, говорил обидное: «Здрасьте…» Марион расстраивалась, плакала и однажды за ужином решилась на серьёзный разговор. — Пит, — сказала она сурово, — моё терпение лопнуло. В некотором замешательстве он уставился на неё. — Ты помнишь, кто я? Он кивнул. От этого безразличного кивка её лицо закаменело ещё больше. — Скажи! — с холодной яростью потребовала она. — Словами! Пит, ненавидевший ссоры и женские упрёки, поспешил ответить: — Ты моя мать. — Слава богам! А то я стала сомневаться. Каша вкусная? — Каша? — Он посмотрел в тарелку. — Тебе вкусно? — Да, — сказал он устало и на мгновение прикрыл глаза. — Я пойду? — Нет. Марион взяла свою палку, с трудом поднялась с места и поковыляла к плите, чтобы налить чаю. За последний год мать прилично располнела, к тому же, Пит помнил её черноволосой, а теперь её пушистые волосы, собранные на затылке в аккуратный пучок, составляли классический контраст с чёрным платьем. — У тебя волосы седые, — сказал он ей в спину. — Надоело красить. — Что-то я забыл, сколько тебе лет… — Семьдесят пять. — Не может быть, — пробормотал Пит. — Во сколько же ты меня родила? — Хорошо бы сменить землю на грядках. Если ты мне не поможешь, боюсь, мы нынче останемся без зелени… и без цветов. Ноги опухают. Конечно, столько лет работать почтальоном. Такое бесследно не проходит. — Тебе было пятьдесят три! Её взгляд смягчился. Она кивнула. — Настоящее чудо, правда? А ведь твой отец был старше меня на шесть лет. Мы всегда хотели ребёнка, и ты все-таки родился. — Разве так бывает? Скажи, если я приёмыш. Я не расстроюсь. Мать тихонько засмеялась. — Да что ты такое говоришь, глупый? Ты же вылитый отец, и лицом и фигурой. Такой же красивый. Кровиночка моя… Она подала ему чай, поставила на стол вазочку с печеньем, присела рядом. От её злости не осталось и следа. Мать всегда была добродушной и терпеливой, и заставить её выйти из себя могла только очень веская причина. Похоже, я в самом деле провинился, подумал Пит. — Отец выпросил тебя у мельницы, — без тени улыбки сказала мать. Пит хмыкнул. — Не веришь? Пей чай, пока не остыл. Пит погремел ложечкой, размешивая сахар. — Так что там за история? Мать взглянула на него, вздохнула. — Как ушёл с работы, совсем замороженный стал. Сколько ещё, сын, ты будешь сидеть дома и читать книжки? Надо возвращаться к жизни, иначе жизнь сама придёт к тебе, повернётся такой неприглядной стороной, что взвоешь. Давай, я поговорю с Николасом? Он хороший человек, поймёт. Вернёшься к ребятам на стройку… — Да хватит уже, сколько можно? — беззлобно сказал Пит. — Значит, вы мечтали о ребёнке? Мать ответила не сразу. Сидела, опустив глаза, и теребила край передника распухшими в суставах пальцами. — По правде сказать, уже и мечтать перестали. Отец на работе очень уставал, а потом и вовсе тяжело заболел. — А кем он работал? — Каменщиком, кем же ещё. Пит подавился и пролил чай на штаны. — Дай, по спине постучу? Пит отмахнулся от предложения, прокашлялся. — Как — каменщиком? — Всю жизнь на стройке. — Ты не говорила… — А как бы я тебя устроила на работу? Григ помог. Они с отцом дружили. — Григ с Зелёного проезда? Угловой дом с башенками? — Он самый. Григ давно не работает, но знакомства-то остались. Он человек со связями. Если что, обращайся к нему, сынок. Ну, вот. Когда Стефан заболел, я пошла к знахарке в долину. Она сказала какую-то глупость, так мне тогда показалось. Пусть, говорит, твой муж почистит мельницу. Справится — не только, мол, здоровье вернётся, но и счастье привалит. С тех пор Стефан и копошился на мельнице после работы да в выходные. Приходит как-то среди ночи и давай на мне тесёмки рвать. Я спросонья перепугалась… «Что с тобой, ты спятил?!» — А он смеётся: «Аноэ, Марион! Аноэ! Просыпайся, во мне пробудилась мужская сила!» Принёс с собой какие-то пилюльки и уговорил меня их проглотить. — Бледные щёки матери порозовели. — Всю ночь не спали. Вот ты и завязался у нас после этих аноэ. — Почему я его не помню? — Убился он, — надломленным голосом сказала мать. — Ещё до твоего рождения упал с лестницы. — Где?! — Да на мельнице этой треклятой. Она дала, она и взяла. Взамен тебя. — Глупости! — Может быть. — Ты из-за этого запрещала мне туда заходить? Мать печально кивнула. — Счастливые были дни. Звучит невероятно, но мы со Стефаном помолодели. У него исчезли боли в спине, сошла седина, я забеременела. Беда приключилась перед самыми родами. После похорон я три дня лежала без движения, кормили с ложечки. Когда разрешилась, повитуха сказала: «Хитрая ты. Переносила ребёнка, звезду ждала». В чём тут хитрость? Какую звезду? Всё само собой получилось. Потом они немного поговорили об убитой в Спящей крепости ведьме. Мать сама завела разговор: — Говорят, зверем оборачивалась и на Хозяйку кидалась. Мурры её прикончили. Мурры… Пит вспомнил дождливый осенний день и короткое мгновение счастья: он в подземелье несёт тяжёлого мурлычущего кота. — Ты улыбаешься, Пит? Это не смешно, это страшно! — Я о другом думал, ма, — поспешно ответил он. — Не обращай внимания. 2 Как-то утром мальчик принёс записку от господина Горна. Старик был старомоден и предпочитал переписку телефонной связи. Дорогой Питер! Отправляюсь в деловую поездку и хочу заранее предупредить, что в моём магазине не осталось и календарного листка, не прочитанного тобой. Это и приятно и грустно. В любом случае, рад, что помог расширить границы твоих представлений о жизни. О, чуть не забыл. В твоём полном распоряжении сборники поэзии, составленные Сказителем, и учебники по математике. Дай знать, я отправлю посыльного. Р.Горн. В ответ потрясённый Пит торопливо нацарапал карандашом на записке: «Согласен на стихи». На следующий день мальчик принёс то, что Пит называл стихами. …Белокожей была девушка, с глазами, как ночь, с бровями тоньше стрелы, с нравом, как у тарантула. Пояс, расшитый серебром, длинная дудка и сердце, стучащее нараспев, да ещё большая любовь — вот всё, что было у Серке. Но разве этого мало? К девушке гордой Пришёл Серке, говорит ей: «Будь женой моей, ладно?» А она отвечает: «Нет, Не буду твоей женой, Не ладно. Ты достань мне, Серке, два камня В уши продеть, Два камня Жёлтых, как глаза у кошки, Чтоб и ночью они горели. Тогда в юрту к тебе пойду я, Тогда буду женой твоей, Тогда — ладно». Понял Серке, что не быть ему с красавицей, чьи пальцы легче, чем первый снег, трогающий лицо. Пошёл он прочь. День шёл, два, на третьей заре вышел к широкой воде, к светлой воде Аю-Куль. Вдруг слышит, кто-то громко мяукает. Оглянулся — дикая кошка барахтается в воде, вот-вот пойдёт ко дну. Бросился Серке в воду и спас кошку. Сел он у озера на камень, заиграл на дудке — осмеянный, несчастный Серке. «О чём ты плачешь, Серке?» — отряхиваясь, спросила спасённая кошка, тощая чёрная кошка с розовой мордочкой. Рассказал он ей о своей беде. «Кош, айналайын, прощай, мой милый», — промяукала кошка и в камышах колючих скрылась. Глядит Серке, а на земле лежат два ярких камня, два желтых кошачьих глаза. Закричал Серке: «Эй, кошка, Дикая кошка, откликнись! Ты погибнешь здесь, слепая, - Как ты будешь На мышей охотиться?» Но молчало озеро, Камыши молчали. Поднял Серке глаза кошачьи, жгущие ладони, вернулся к девушке белой, как гусь, с нравом, как у тарантула, прицепил ей на уши два ярких камня, что не гаснут ни днём ни ночью. «Никуда с ними не скроешься, — сказал. — Сбылась твоя мечта, ты довольна?» Если ты, приятель, ночью встретил Бегущие по степи огни, Значит, видел ты безумную, Укрывающуюся от людей. А Серке казахи встречали И рассказывают, что прямо, Не оглядываясь, он проходит И поёт последнюю песню, На плече у него Сидит кошка, Старая, дикая кошка, Безглазая… [1] Пит изучил поэтические сборники с холодным любопытством человека, освободившегося от самой, пожалуй, хлопотной из человеческих страстей. Одно от неё беспокойство, думал он, страдания, ссоры, драки и убийства. И никаких гарантий — сегодня любишь, а назавтра понять не можешь, что это было. И даже взаимная любовь не всегда бывает счастливой. Так зачем её вообще выдумали? Поскольку запас лирики в магазине господина Горна быстро иссяк, а изучать математические трактаты Пит не согласился бы и под пытками, ему пришлось подыскать себе новое занятие.

Часть вторая. Лето Глава 1 1 Опять приехал врач из Рицев — без предупреждения! Просто неслыханно! Симпатичный кудрявый человек возраста Эдама, слегка за тридцать, по имени Фабьен. Айлин отчаянно нуждалась в домашнем докторе, но не могла радоваться — перед глазами стоял родной сын. Естественно, она сразу позвонила этим Рицам: — Кто вас просил?! Вы уже обманули меня однажды! И навсегда лишились моего доверия, это вы понимаете? Как — почему? Прислали сына и не предупредили! Пять лет не знала, кто он! Что — материнское сердце?! Да, не подсказало! Врача вашего отошлю назад! И не заплачу! Всё это было невозможно — отказаться от услуг профессионала, любезного, скромного господина Рица и отослать не заплатив. Но Айлин хотя бы выпустила пар. Конечно, пусть работает, раз уж так вышло. Всему есть предел, но пусть работает. Давление скачет, пальцы хрустят, поясницу ломит, нервы никакие — у нового врача много забот. И она оставляет за собой право проверить его геном, а то мало ли чудес на свете. Анализатор уже увезли на ремонт в даль дальнюю, но когда-то же вернут обратно? …Поднявшись с первыми лучами солнца, Айлин невольно побеспокоила спавшую у неё в ногах Сантэ. — Прости, дорогая… Мурра сонно мяукнула и осталась досматривать сны. Виктория, статная, в белых переднике и колпаке, накрахмаленных до хруста, уже вовсю хлопотала на кухне. Она удивилась, увидев хозяйку в столь ранний час. — Ой, госпожа Айлин… Доброе утро. — Доброе. Мне бы кофейку, Виктория. Есть? — Улыбаясь, Айлин уселась за длинный обеденный стол у окна. — Сварила первым делом, как опару завела. Сейчас, сейчас… — Повариха засуетилась, достала из буфета чашку Айлин и корзинку со вчерашней выпечкой. — Посиди со мной, расскажи, как вы тут. Как Таечка? — Конфетами объедается, и никуда от неё не спрячешь, нюх на сладкое — как у собаки. — Виктория подала Айлин кофе, налила себе и села напротив. — В остальном, вроде, всё хорошо. Мада Длит отправила Летку на курсы в Браму… Ой, я не должна так говорить… Маду Лету отправила. — Я всегда думала, Летка — её полное имя, — сказала Айлин. — В Дубъюке много подобных имён. Получается, мы её унижали? Неприятно. — Да она никогда не жаловалась… — Немного неожиданно, что подчинённая стала твоей начальницей, правда? — Вот и мада Длит спросила, сможешь пережить, проблем не будет? Я взяла денёк на раздумье, а потом изложила, что уже имею всё, о чём мечтала, а Летке нужно расти. Лете. Она расторопная, исполнительная, хорошо знает кухню. Кому же, как не ей, здесь заправлять? — Я согласна. На своём месте Лета была незаменима. Любимая помощница Виктории всегда всё делала быстро и с блеском. Кухня радовала взор: подвешенные над плитой медные кастрюли сияли чистотой; ножи прилипали к магнитной рейке именно в том порядке, как любила Виктория; всё на своих местах, и нигде ни пятнышка, ни лужицы — большего и требовать нельзя. — Барри гоняет новых помощниц, но девчонки хорошие. Вот подучится мада на курсах и будет не хуже некоторых составлять меню, закупать продукты и нами руководить. А насчёт того, что мне придётся называть её мадой, так мы уже договорились. Она не хочет обращаться ко мне по имени, будет звать, как раньше, — помявшись, сказала Виктория. — Мадой. Айлин широко улыбнулась. — А ты? — А я тоже буду звать её мадой! Уже зову, и ничего, язык не отвалился. Вот, велела в колпаке готовить. Непривычно, но надеваю. — Умница, — похвалила Айлин. — И эти маковые рогалики очень вкусные. А как Мир Багорик? Виктория помрачнела. — Видно, что их тянет друг к другу, но она держится на расстоянии. — О… Вообще-то, я хотела знать, как ему у нас работается. — Виктория всплеснула руками, раздосадованная своим промахом, но Айлин поспешно сказала: — Говори, чего уж теперь. Так значит, у них с Летой взаимная симпатия? — Честно, не знаю, что из этого выйдет, госпожа Айлин, — удручённо сказала Виктория. — Я за неё очень переживаю, засиделась она в девках. Миру Багорику так её преподнесла, так расписывала, какая она чудесная, что он её уже заранее полюбил. И вдруг — повышение! Но даже не в этом дело. Опасен, мол, и всё. Такой парень! Работящий, покладистый! Барри в нём души не чает, только представьте! — Лета сказала, он опасен? — встревожилась Айлин. — Ну, да! Только вы меня, пожалуйста, не выдавайте, госпожа Айлин. — Не выдам. А чем он опасен? — Сама не понимает, в чём дело, но страшно ей. А как не верить-то? Уже не раз её страхи подтверждались. — Надеюсь, всё выяснится. Ты не слышала, Мир не жаловался на головные боли? Может, в разговоре как-нибудь обронил? Виктория покачала головой. — По-моему, у него отличное здоровье. — Значит, не такой уж он и Монца, раз дом его терпит, — пробормотала Айлин. — Хочу признаться, госпожа Айлин, снять камень с души… Госпожа Фанни хотела мне тут как-то помочь, заодно и супы научиться варить. Так я не пустила. Не на моей кухне, сказала. Грубовато вышло, теперь переживаю. Но как вспомню тот парадный обед, руки холодеют… — Я бы тоже не пустила. — Правда? Значит, вы не сердитесь? — Нет, конечно. И зачем ей что-то варить? Придумает же… Виктория, будь добра, передай персоналу: вступаем в режим экономии. Экономим буквально на всём. — Прячьтесь все! — расстроилась Виктория. — Барри и так нас вечно пилит… — Хорошо, что напомнила. Назначаю его главным по экономии. Виктория схватилась за сердце. — Не надо, госпожа Айлин! Будет полный дурдом! — Ну-ну, — подбодрила Айлин, поднимаясь из-за стола. — Придётся немного потерпеть. — Как всегда… Сначала печаль, радость потом. В кухню вошёл Гордон с огромной охапкой первых роз — белых и розовых, крупных, душистых, в капельках росы. Айлин ахнула. — Чудо как хороши, Гордон! А какое волшебное преображение парка… Даже не хочется уходить с прогулки. Ну, почему я раньше даже не подозревала о твоих талантах?! Садовник сиял. — Вы очень добры, госпожа Айлин, благодарю! — А как соседи? Надеюсь, не причиняют неудобств? Я слышала, Шотка переехала к Антею. Пёс не мешает? Птица? — Всё отлично! — заверил Гордон. — Хорошие ребятки. Мы с Цветой только рады. Раньше во флигеле было пустовато, Цвета целыми днями одна, а сейчас дом ожил. — Гордон понизил голос и сказал доверительно: — Своих детей у нас нет, и она счастлива, что может о ком-то заботиться. По выходным зовём их на пироги, да и обедаем вместе почти каждый день. — Замечательно, — улыбаясь, сказала Айлин и ненадолго задержалась на кухне, чтобы посмотреть на ежиху Лялю, которая выбралась из кошачьего лаза и принялась лакать молоко из блюдца. 2 Фанни только вошла в кабинет к Айлин, как появился Лунг с сообщением, что приехал господин Кабошон, ювелир дома Монца. — Я же могу присутствовать? — спросила Фанни, усаживаясь на диван. — По нашей с тобой договорённости, бабушка. — У меня от тебя секретов нет… — А лицо кислое. Не переживай, я постараюсь быть тактичной. — Постарайся. В сопровождении секретаря вошёл Кабошон — великан с кейсом в одной руке и букетом белых лилий в другой. Лунг по своему обыкновению устроился в уголке. Кабошон, косясь на него и Фанни, сказал: — Я не имел возможности сделать это раньше, так как был завален работой, но сейчас позвольте поздравить вас, госпожа Монца… — С чем? — удивилась Айлин. — Газета «Взгляды» подробно осветила противостояние Спящей крепости и тёмной ведьмы! — взволнованно пророкотал Кабошон. — Ваше мужество, госпожа Айлин, этот брильянт в прекрасной оправе… Айлин жестом остановила его. — Я просто выполняла свой долг, господин Кабошон. Букет предназначается не мне, а девушке, сыгравшей более важную роль в этой истории… — Она взглянула на Фанни. — Я как раз собирался сказать, госпожа Фанни, что вы самая достойная наследница из всех возможных! Смущённая Фанни приняла от Кабошона букет. — Спасибо… Но я не… — О чём это вы? — недовольным тоном сказала Айлин. — О каких ещё наследницах? — Простите, сам не понял, что сказал. — Кабошон извлёк из кейса и разложил на столе перед Айлин несколько бархатных футляров для драгоценностей, разного цвета, и раскрыл их. — Ваш заказ ко дню рождения мурров выполнен, госпожа Монца. Извините за небольшую задержку. Айлин любила заказывать подарки задолго до общего дня рождения мурров, который праздновали зимой. — Похоже, у вас много работы? Местные заказы? — Разные. Айлин не сдержала саркастической усмешки. — На душе светло, когда слышишь о благоденствии нашего общества. Я бы с радостью взглянула на список ваших клиентов, господин Кабошон, чтобы не получать отказы на благотворительных аукционах и распродажах. А то ведь отговорка одна: нехватка средств и чуть ли не нищета. — У Кабошона вытянулось лицо, и Айлин поспешила его успокоить: — Нет-нет, я не требую. Это мысли вслух. Модный ювелир-то чем виноват? — Она рассмотрела изящный медальон из розового золота, усыпанный бриллиантами. — Для Мягкой Кошки Югаев? Хорош. — Согласно рангу, — пробормотал ещё не пришедший в себя Кабошон. — Ровно сорок пять камней чистейшей воды. — Ровно? — У госпожи Киши-Китоки скоро день рождения, и я подумал, что символичность не помешает. — Если бы этот подарок мог её утешить… — Всё так… Ужасное горе — потерять внука… — А этот, полагаю, для Дрём-Лисов? Семейка обожает крупные изумруды. — Слишком шикарные, — буркнул Кабошон. — Формально, это не для них, а для Рыжей Кучки. — Айлин указала на медальон белого золота, с крупным чёрным бриллиантом в россыпи мелких. — Бастет? Я угадала? Ах, господин Кабошон, как же это красиво… Танита с её тонким вкусом оценит ваши труды. — Я старался, — просто сказал он. — А это для Сантэ и Господина Миша. Благородная шпинель и сапфиры в вашем любимом белом золоте. Вам нравится, госпожа Монца? — Изумительные, — сказала Айлин, рассмотрев камни, и взяла футляр с платиновым медальоном, украшенным двумя огромными жёлтыми камнями. — Как два кошачьих глаза. Для Вана? Топазы? Нет? Неужели бриллианты? — Эвклазы, — с чувством сказал Кабошон. — Удалось купить на аукционе в Петре. Айлин нежно погладила камни. — Такие впечатляющие вижу впервые. — Вынужден признаться в том же. — И наконец? — спросила Айлин, тяжело вздохнув. — Да. — Кабошон осторожно вынул из кейса футляр, обтянутый чёрным бархатом, и так же осторожно положил на стол перед Айлин. — Хотите взглянуть? — Нет, но придётся. Она тронула защёлку на футляре. Крышка взлетела с резким щелчком, и Кабошон поспешил отвернуться. Внутри лежал завёрнутый в прозрачную вуаль увесистый медальон из жёлтого золота. Он был полностью покрыт искуснейшей мелкой вязью из витиеватых знаков, маскирующих девиз Тьмы. Айлин не стала вглядываться и быстро захлопнула футляр. — Нынче без камней? — Гравёры стали в чувствительную сумму… — Надеюсь, никто не пострадал? У них нет родственников из наших мест? Кровь, знаете ли, не шутка, а у нас тут всё так перемешалось. После проблем в прошлом году Айлин беспокоилась. У гравёра отнялись руки, и хорошо, что только на несколько дней. Кабошон залился румянцем. — Мы всё учли. Гравёров пригласили издалека и проверили самым тщательным образом, а также довели их количество до шести. Гравировали по одному символу за раз, по очереди. Кроме того, делали значительные перерывы, чтобы ослабить возможный вред. — Очень мудро. — Айлин встала и через стол протянула к Кабошону руки. Тот вскочил, взял её суховатые пальцы в свои мягкие белые ладони и легонько сжал. Это был их своеобразный ритуал. — Вы большой мастер, господин Кабошон. Такая изящная работа, нет слов… — Благодарю, польщён. Опыт, госпожа Монца. То, чего не хватает молодости. — И талант! Что ж, настал миг расплаты? Но Кабошон всё ещё не мог вздохнуть с облегчением. — Если честно, страшусь назвать цену. Но вы же видите, все камни — первого порядка, исключительный материал. Айлин пододвинула к нему лист бумаги и ручку и, когда Кабошон осторожно начертал несколько цифр, кивнула. — Ерунда. Он не смог скрыть восторга. — Вы так щедры! — Для моих друзей мне ничего не жалко! — громко, с выражением произнесла Айлин, и Кабошон с благодарным бормотанием принял четыре запечатанные пачки ассигнаций, которые она вынула из стола. — Тут больше, чем нужно, — заметил он, складывая пачки в кейс. — Можете дать сдачу. А можете назвать своих любимых заказчиков. Ювелир посмотрел на раскрытый кейс. — Но ведь большой беды не будет? — Какая беда? Одна радость. — С милой улыбкой Айлин вновь придвинула к нему лист бумаги и ручку. — Особенно, если моё имя нигде не прозвучит… — Это само собой. Кабошон быстро написал несколько фамилий — Айлин взглянула. — И Дрём-Лисы в числе первых? А я слышала, они всегда так торгуются, будто последнее отдают. — Кабошон смущённо хмыкнул. — И ещё один вопрос, господин Кабошон. Как вы считаете, если мы упакуем медальоны в эффектные авторские коробки и продадим на аукционе, их стоимость хорошо подрастёт? — Как минимум в два раза, госпожа Монца. Но я думал… — А если сфотографируем каждого мурра рядом с его медальоном? Да ещё сопроводим снимок отпечатком лапы? — вдохновенно говорила Айлин. — С условием: для частного использования, в закрытые коллекции? — Это будет сенсация. Цена вырастет многократно. Но — зачем вам? — Кабошона немного смущал энтузиазм Айлин. — Ожидаются расходы на текущие нужды… — Что же это за нужды такие — грандиозные? — не удержался Кабошон. — Это… нужные нужды, — пробормотала Айлин, мысленно уже составляя список дел: Шотка займётся упаковкой, Лунг пригласит фотографа, Кабошон… Она подняла на него глаза. — На вас ближайший крупный аукцион. Внесите, пожалуйста, наши лоты в аукционный перечень. Кроме этого, конечно. — Айлин показала глазами на чёрный футляр. Ювелир развёл руками. — Как пожелаете. Когда он ушёл, Фанни поинтересовалась: — Что происходит, бабушка? Вон и Шотка вовсю перетряхивает твой гардероб, готовит к какому-то аукциону. — После того как мне сказали, что противно донашивать мои вещи, — сухо сказала Айлин, — я больше не раздариваю наряды. — Бабушка, к словам женщины, если она ведьма, нельзя относиться всерьёз. — Нет-нет, решено, всё будет продано, и очень кстати, так как мне позарез нужны свободные средства. Во-первых, подземщики, во-вторых, надо вернуть Эдама и тетрадь, которую он… взял без спроса… — Дядю Эдама нужно срочно найти! — оживилась Фанни. — Этому проекту я готова оказать финансовую поддержку. — Неужели? — Ты напрасно улыбаешься! Я, между прочим, собираюсь заключить рекламный контракт с компанией, производящей школьные принадлежности, и уже обсудила это с господином Милном. Половину он вложит в какой-нибудь бизнес, а половину могу отдать тебе. Только на всё это требуется твоё разрешение. — Что ж, я не против, чтобы ты рекламировала… ручки? — Авторские школьные сумки. На каждый день — определённого цвета! Мне уже подарили набор. — Новое сумасшествие. Но хотя бы — прощайте, бумажные пакеты. А у меня для вас новость. Объявляю в Спящей режим экономии. Максимально сокращаем расходы. Лунг завозился в уголке. — Не моемся и не едим. — Я не шучу, господин Лунг! — Хотел предупредить, что вот-вот появится Баз. — Я остаюсь, — заявила Фанни. — Всегда хотела знать, о чём вы тут шушукаетесь. И не забывай о режиме экономии, бабушка, а то этот хомяк всегда уходит от тебя чрезвычайно довольный. А что за таинственная гравировка на медальоне для Тьмы? Можно взглянуть? — Лучше не надо. — Если там девиз шестого дома, так я его знаю. На колени, рабы. Айлин передёрнуло. — Осторожнее с такими вещами. Необязательно вспоминать по поводу и без. — Девиз замаскирован, да? — Скрыт орнаментом. — Тогда зачем его наносить? — Это часть соглашения. — О Тьме не слышно две тысячи лет, куда же её подарки складывают? — Заземляют. — В дверь постучали. — Войдите! Появился Баз, молодой человек неприметной внешности, информатор и посредник Айлин. Он поздоровался и остановился посреди кабинета в ожидании, что Фанни и Лунг выйдут. — Правила изменились, Баз, — сказала Айлин. — Наследница будет присутствовать при наших разговорах. Мой секретарь тоже. Баз поджал губы. — Может, и слуг пригласим? — Если понадобится. Присаживайся, и перейдём к делу. Я хочу объявить награду за сведения о моём сыне. Будь любезен, напиши об этом в газете и сообщи по своим каналам. — У вас же нет денег, — неприязненно сказал Баз, продолжая стоять. — Всё спустили на погорельцев. — Деньги скоро будут, не переживай. И нам придётся обсудить ещё одну важную тему… Тему подземелий. Нужен посредник между мной и… подземщиками… Всегда сдержанный, Баз оскалился, как хорёк. — Ничего я не буду обсуждать! — Что ж, тогда до свидания. — Айлин уткнулась в бумаги. В кабинете повисла напряжённая тишина. — Да, и напоследок. Ты спрашивал, что будет с теми, кто приобрел невидимые заклинания. Ответ тот же. Пусть не применяют их во вред другим. Взглянув на расстроенного База, Айлин только сейчас заподозрила, что это был камень в его огород. Неужели он купил что-то запрещённое? — И меру вреда определит…? — спросил Баз, запинаясь. — Ты знаешь, кто, — резко сказала Айлин. — Хотел поговорить о вашей внучке… но если вы меня гоните… — Баз говорил так, будто Фанни не сидела здесь же на диване. Айлин застыла. — Вовсе не гоню. Просто досадую, что ты не хочешь мне помочь… Так что с Фанни? — Спросите сами, что у них там произошло с Августиной Дрём-Лис на прошлой неделе. — Вас это не касается! — выпалила Фанни, сильно покраснев. Ни на кого не глядя, Баз вышел, хлопнув дверью. — Вот и сэкономила на Базе, — злясь на себя, сказала Айлин. — Фанни, если Баз счёл эту историю важной, тебе придётся рассказать, что случилось. — Да ничего страшного… Просто они сговорились против меня, но эта вещь на меня не подействовала… Сантэ немного помогла… Айлин задала Фанни ещё несколько вопросов, и её лицо тоже пошло красными пятнами. — Что ж… Развесёлая компания Стины отправится на общественные работы. Они у меня улицы будут мести. Господин Лунг, займитесь, пожалуйста. — Бабушка, кто тебя просит? Не лезь в мою жизнь! — взвилась Фанни. — Или я больше ничего не буду тебе рассказывать! — Знаешь, сколько молодых людей гибнет, потому что вовремя не получили помощи? Почему ты молчала? Нельзя оставаться один на один со своим отчаянием! — Это не мой случай! Они долго спорили, наконец Фанни ушла, взяв с Айлин слово, что конфликт со Стиной не получит огласки. Трясущимися руками Айлин достала деревяшку, но ей пришлось трижды вызывать Августу Дрём-Лис, пока та наконец не ответила. — Значит, так, моя лисонька, — сказала Айлин, стараясь дышать ровно. — Будешь бегать от меня и игнорировать мои звонки — отберу мурру. В два счёта. — Айлин, милая, из-за чего столько нервов? — Руки не дошли обсудить ваше предательское исчезновение в тот момент, когда я так нуждалась в поддержке… когда ведьма терроризировала город и в открытую крали детей… Но будь уверена, разговор об этом ещё впереди. — Я всё объясню! И такие хлопоты… Не верится, что ты потревожишь уважаемого чанси Лотаруса… Ведь он только что побывал у нас! — Августа пыталась перевести разговор в русло полушутливой беседы. — И вызывать не стану. Он у меня побывал, а вас даже видеть не захотел. Звоню, чтобы поговорить о вашей бывшей наследнице. — Бывшей? — тихо переспросила Августа. — А-а, кажется, я поняла… Неужели это из-за стычки между девочками? Поверь, Айлин, они разберутся сами. И ещё неизвестно, кто там виноват. Конечно, я не хочу сказать, что Фанни намеренно натравила на них Сантэ… — Замолчи и слушай! Устроили Фанни западню, применили эту вещь, хотели изуродовать — разрисовать зелёнкой — и вытолкать на улицу голой! Это уже слишком, Августа. Я не дала делу ход исключительно по просьбе своей внучки. Но вы с супругом подыскивайте себе другую наследницу. Или наследника. — Ты же не всё знаешь, Айлин! Виновата эта невменяемая Вилява Выскоч! Сейчас я приеду, и мы с тобой обсудим… — Не трудись, — отрезала Айлин. — Пожалуйста! — На порог не пущу. Видеть вас не могу. — Айлин отключилась. — Господин Лунг… — Позвоню на пост, — сказал Лунг поднимаясь. — И мне бы капель… — Накапаю. Глава 2 1 Яр Порох только закончил совещание и отпустил людей, как с поста охраны позвонили с неожиданным известием: пожаловали экономка и секретарь госпожи Монца. — Выпишите пропуск, пусть поднимаются, — ответил Яр и взглянул на задержавшегося в дверях Тигреца. — Наша любимая ловисса. Интересно, что ей нужно? — Мне тоже интересно. Останусь, если ты не возражаешь, — сказал Тигрец и вернулся за стол. У Яра с ловиссой Длит сложились непростые отношения. Она невзлюбила его после истории, случившейся во время поисков ведьминых сообщников: просила оставить наедине с подозреваемым, чтобы допросить самой, а Яр отказал. Как выяснилось, напрасно. С тех пор ему приходилось терпеть открытую неприязнь помощницы Хозяйки. Она считала, он недостаточно хорош для своего высокого поста, не так умён и ловок, чтобы взять и за один день найти всех похищенных детей, заодно выловить ведьму и её приспешников. Он не искал должности начальника Главного полицейского управления города, а получив её, даже просился в отставку; ловисса только подогревала его неуверенность в себе, поэтому, сталкиваясь с ней по службе, Яр злился ещё сильнее. Бесстрашная, неглупая, эта молодая женщина была загадкой, и о ней ходили разные слухи. Хозяйка её обожала и при этом всегда поддерживала Яра — надеясь, что эти двое всё же найдут общий язык. Тигрец называл Длит не иначе как чёртовой бабой. — Помнишь, как она нас с тобой обработала? Меня до сих пор трясёт. — Магия, — сказал Яр и невольно напрягся, когда, постучавшись, Длит и Лунг вошли. С их последней встречи в Спящей крепости прошло не так много времени, она ничуть не изменилась: вьющиеся каштановые волосы до плеч, невозмутимый вид. И красота никуда не делась. Свой военизированный наряд ловисса сменила на летний: узкие брючки, лёгкая куртка, полуспортивные туфли. Низкорослый секретарь Хозяйки вошёл с неизменно насмешливым выражением на лице. Этот тоже хорош. Завалился в офис Ассоциации по защите прав животных и при всех отрезал палец начальнику отдела. Тот за спиной Хозяйки, видите ли, награждал её прозвищами. И наказания Лунг не понёс — не поступило заявления от потерпевшего. После того как стороны обменялись сдержанными приветствиями и все уселись за огромный стол, ловисса попросила пригласить в кабинет Младо, брата Яра. Формально, Младо занимал должность одного из его заместителей, но всё своё время тратил на статистические выкладки, имея доступ к информационным базам Дубъюка. — О чём пойдёт речь? — поинтересовался Яр. — О невидимых заклинаниях и похищенных детях. Пришёл Младо, знакомясь, попросил обращаться по имени, энергично пожал руку сначала Длит, потом Лунгу, долговязый, темноволосый, очень похожий на Яра, и своей дружелюбностью сразу завоевал расположение гостей. — Итак? — буркнул Яр, уставясь на Длит. — Господа полицейские, по роду деятельности вы расследуете разные преступления. Но меня интересуют те, что связаны с применением невидимых заклинаний. Как у вас тут поступают с конфискованными заклинаниями? — Кажется, уничтожают. В любом случае, информация секретная. — Напоминаю, господин Порох, мы делаем одно дело. Всем на ум пришла история в Холодной слободе, где между ловиссой и Яром случился конфликт. — Ладно, сходите к Бескарсу, — после короткого раздумья сказал Яр. — Он у нас возглавляет отдел, который занимается преступлениями, связанными с применением магии. Дальше по коридору, кабинет двадцать два. Длит обрадовало предложение. — Ещё мне нужно, чтобы вы обследовали семьи, в которых были похищены дети. Ещё… мне… Журчит тут, как ручей. Яр едва сдерживал раздражение. — Что мы исследуем? — Состав семей, особенности, необычные детали, если они есть… возраст, пол детей… в общем, нужно собрать всё, что можно. Буду признательна. — Зачем вам эти данные? — Открылись новые обстоятельства. Трое слуг из новеньких сбежали из Спящей в день расправы над ведьмой. Мы очень нуждались в охранниках и горничной, и я приняла их на работу без должной проверки. Сейчас разыскала. Оба охранника участвовали в ритуалах. От них мы узнали, что детей похищали согласно списку. Кроме пятерых похищенных на площади Мурров в День всех кошек, конечно. Там хватали без разбора. Это известие всех поразило. — Похищали по списку? У ведьмы был план? — переспросил Яр. — Именно. Поэтому я прошу помощи, чтобы установить, по какому принципу отбирались дети. — Родственники из долины? Магические способности? Я бы исследовал семьи до третьего колена, — предложил Младо. — Отлично, — одобрила Длит. — Большая часть детей погибла, — вступил в разговор Тигрец. — Но были те, кого держали как заложников. — Да. Дети из знатных семей… Нилли Бастет и с ним ещё трое… Благодаря обострившемуся слуху Фанни их нашли в заколоченных покоях Спящей. Возможно, Младо не знает — Фанни слышала голоса ещё пятерых детей за пределами Спящей, но слухачи запретили ей выходить из крепости, и мы с полицией не смогли пойти по следу. Но вот что важно: эти дети не плакали, на следующий день были даже веселы, как утверждает Фанни. — Веселы? Я этого не знал, — удивился Тигрец. — Я тоже, — сказал Яр. — Так может, они до сих пор живы? Тигр, у нас ориентировки на них разосланы, но ты пошевели всех. Пусть транспорт проверяют тщательнее. И чтоб фотографии на каждом заборе! Информаторов заинтересуй. — Чем?! По знаку Длит секретарь достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку ассигнаций и положил перед Яром. Тигрец обрадовался. — Совсем другое дело! Но послушайте… Были ещё дети, которых увели туда, где воет ветер… — Он смотрел на Длит. — Помню ваши слова, что их оттуда не вернуть, а ведьме ни к чему было заниматься такими делами. Получается, не только ведьмина шайка занималась похищениями. Или они вдобавок ко всему поставляли детей третьим лицам. Погибшие дети, заложники, пятеро детей, которым ничто не угрожало, и те, кого увели вслед за ветром… Четыре группы? — Совершенно верно. Возможно, групп больше. Ещё одна просьба, к Младо. Очень нужны планы подземных ходов. Я понимаю, информация невероятной секретности, но, может, стоит попытаться? — Поищу в базе Ассоциации. — При условии, что госпожа Монца позволит, — сквозь зубы сказал Яр. — Айлин позволит, — так же холодно ответила Длит. — Мы должны арестовать слуг, которых вы разыскали. Где они? — Девчонку втянули в ведьмины дела, запугали. Она только помогала затыкать кошачьи ходы. А охранниками уже занимается другое ведомство. — Какое? — Думаю, они валят деревья. Яр взглянул на Тигреца и Младо и поднял брови, но те опустили глаза. — Послушайте, госпожа ловисса, мне понятно ваше желание разобраться во всём досконально, но, прежде чем бередить родительские раны, мы должны быть уверены, что поступаем правильно, что на это нас толкает жёсткая необходимость. — А без наших расспросов родители, конечно, живут спокойно. Потеряв детей. Думаю, сейчас их больше всего волнует, кого из похитителей вы нашли и кого наказали. Не в обиду, Порох, но после всего случившегося ты со своим так называемым Управлением должен бегать по городу как ошпаренный, а не сидеть тут и греть стул. Не рано ли расслабились, господа полицейские? Кто-то оставил на столе листок с повесткой прошедшего совещания. Длит придвинула его к себе и, пробежав глазами, с отвращением отшвырнула. Яр покраснел до корней волос. Повестку составлял его секретарь, но это ничего не меняло, они действительно обсуждали аттестацию и награждение лучших сотрудников, месячник чистоты и прочее. В висках застучала кровь, Яр прохрипел: — Больше не приходи сюда… — Арестуешь меня? — Длит и Лунг поднялись одновременно. — Мы поможем, госпожа Длит, — неожиданно вмешался Младо. — Обращайтесь по любому вопросу. — Благодарю, — с неожиданной теплотой в голосе ответила она. — Ждём результатов. Долго ждать, кстати? — Дня три. Это быстро. — Отлично. Была рада познакомиться. Лунг достал из кармана и вручил Младо деревяшку. — Для связи. — Ого! — протянул Младо, с интересом рассматривая дорогой подарок. Одна деревяшка стоила, как электромобиль. Когда Длит с Лунгом ушли, разъярённый Яр уставился на младшего брата. Тот пожал плечами. — Ну, а что? — Он достал обычный телефон и набрал номер. — Бескарс, ты у себя? Встречай гостей. Ловисса Хозяйки. Не слышу радости в голосе! Ага. — Младо рассмеялся. — И тебе того же. — Вообще-то, Яр, она права. Дела с розыском у нас идут хреново, — сказал Тигрец. — Я тебя спрашивал?! — рявкнул Яр. Тигрец поднялся. — Разрешите идти? — Ладно, извини… Что хотел сказать? Тигрец сел. — Яр, мы, конечно, можем считать, что всё улеглось, раз ведьму убили, но это не так. Неслучайно болтали о конце света. Первая атака точно удалась. Знали, твари, как надавить. Люди работали на ведьму из страха потерять детей. Даже со знатных семейств трясли фамильные секреты. Югаи вон внука лишились. — У нас же там свой человек, вроде? — сказал Яр. — Как они? — Принцесса хотела руки на себя наложить, но Хозяйка её отговорила. Теперь оттачивает своё боевое мастерство, прыжки и удары. Ритуальный нож точит. Прямо с утра начинает: вжик-вжик! Когда найдёт, в кого метнуть, за внука, тот не увернётся, она клятву дала. Так вот, о ведьме. Говорят, похвалялась могущественными друзьями. И ещё, мол, скопила целую кучу заклинаний. И где они? С собой-то точно не забрала. Кто их разыщет и против кого направит? — Что предлагаешь? — Надо нам пристроиться к этой Длит. Мне она тоже не очень, но что делать? У соседей двоих детей украли, иду мимо — глаза прячу. — А что она несла про охранников? Деревья валят… Чушь какая-то… — Ну, ты даёшь. Их грохнули, Ярко. Это из мифологии. Грешники в Хадесе валят железные деревья. Да и слава Мау. Нам меньше работы. — Кто грохнул? Почему мы не знаем?! — У меня спрашиваешь? Её спроси! — Ярко, брат, — сказал Младо. — За полгода отдел Бескарса собрал сорок два трупа, помеченных знаком Хранителя — красной точкой посередине лба. Прямо скажем, многовато. Связано, конечно, с шумихой осенью, когда Хранители временно нас не контролировали. Тогда бойко торганули заклинаниями. Кто поумнее, после возвращения Хранителей спрятал заклинания подальше, а остальные… они теперь у Бескарса в холодильнике. Я к чему? Вы знаете, что знак Хранителя вызревает шесть месяцев, такой у него побочный эффект, очень для нас полезный. Экспертизу проведут на днях, как и положено, но у Бескарса глаз намётанный, он не сомневается, что знаки везде аутентичные. Так вот. Помните, с месяц назад пошли слухи про Хранителя? Мол, ходит среди нас? Одиннадцать из сорока двух погибших применяли — давно и злостно — не абы какие, а невидимые заклинания, и все одиннадцать погибли совсем недавно. Хранителям невидимые заклинания не по зубам — только если кто-то из них выслеживает нарушителей, находясь прямо здесь, в Дубъюке. Спорю на что угодно, ловисса Длит и есть Хранитель. Удивляюсь, как вы до сих пор не поняли. У неё же на лице написано. Она Хозяйку зовёт по имени. Яр только шумно выдохнул, а Тигрец потрясённо выругался. — Так я и думал, что с этой бабой какая-то подстава… — Чего психуете? — сказал Младо. — Совесть нечиста? Применяете невидимые заклинания в ущерб сообществу? — Почему я психую?! — драматически возвысил голос Тигрец. — Да она нам самим в любой момент пропуск выпишет… на лесоповал… Вот почему я психую! — Если она действует по протоколу и честных людей не трогает, просто подружитесь с ней, и всё. Яр облокотился о стол и прикрыл глаза рукой. — Разве такой угодишь? — Он взглянул на брата. — А как ты узнал, что погибшие применяли невидимые заклинания? — Вычислил по некоторым признакам. Ну, и у Бескарса удалось кое-что выяснить. Например, одна якобы гадалка брала бешеные деньги за то, чтобы простым сглазом лишить чью-то соперницу красоты. А сама реально из женщин уродин делала, такое поганое заклинание у неё было. Ну, и умерла страшилой. Остальные погибшие ей под стать. Один ушёл на тот свет с носом до подбородка. Бескарс расспрашивал членов семьи, так две девочки рассказали, что папа им в наказание на полдня нос отращивал, если плохие оценки приносили. Тигрец выругался. — Значит, она его так наказала? Зеркальный ответ? — А как ещё объяснишь? Помните, в прошлом году достали из Алофы молодую девчонку-утопленницу с волосатым лицом? Среди убитых Хранителем, ну, этой Длит, такой тоже нашёлся, только полностью в волосах, на теле живого места не осталось. Бескарс раскрутил, что у него было невидимое заклинание и он отомстил девчонке за то, что предпочла другого. — Одни уроды кругом, — сказал Яр. — Как только заклинание в руки попадёт, дуреют от своей силы. — И не говори, — мрачно подхватил Тигрец. — Сколько лысых с задницы на голову волосы пересаживают, по три мурра волосок, нет бы помочь людям… Ладно, с волосами понятно, а заклинание, удлиняющее нос? Кому это нужно, слону? 2 У кабинета Бескарса Длит тронула Лунга за руку. — Останься здесь. Я слышала, человек он непростой. Если кого невзлюбит, это навсегда. Ну, ты понимаешь. Хочу произвести хорошее впечатление. — А я мешаю? — Нет, конечно. Но ты смешливый. Вдруг его такие раздражают? — Тебя заботит его мнение? — Он для нас ценен примерно так же, как Младо. Как Баз. — Я понял. Длит постучала и вошла. В полупустой комнате был расстелен огромный мягкий ковёр, на единственном столе лежала аккуратно сложенная стопка папок. Здесь не было даже шкафа для бумаг, лишь к столу был придвинут дополнительный стул. У высокого, почти до пола, окна, обрамлённого тяжёлыми портьерами, стоял вполоборота невысокий седой человек в мешковатом костюме. Длит задержалась на пороге. Хозяин кабинета тоже как будто чего-то ждал, глядя в окно. Потом он медленно повернул голову, обратив к гостье измождённое, в шрамах, очень мрачное лицо, и пристально посмотрел на неё. Длит слышала о личной трагедии этого человека. Жена Бескарса заболела чем-то вроде проказы — но не проказой. Когда узнала, что болезнь неизлечима и её ждёт высылка в специализированное заведение, покончила с собой — совсем недавно. Детей у них не было. Дождавшись приглашающего жеста, Длит закрыла за собой дверь и села на стул. — Хороший у вас кабинет. Легко дышится. — Люблю простор, — ответил Бескарс, устраиваясь за столом. — А то заставят шкафами, и дохни тут. — Меня зовут Длит. — Я слышал, да. — Не буду ходить вокруг да около, господин Бескарс. Вы расследуете дела, связанные с применением заклинаний. Можете рассказать, как действует ваш отдел? — В основном, подбираем за Хранителями трупы. Опрашиваем свидетелей, выясняем обстоятельства. — Заклинания вам достаются? — Редко. — Печати? — Ни разу. Разочарованы? Всё мгновенно оказывается у подземщиков. Они ловчее нас, и информаторы у них лучше. — А случаи, связанные с невидимыми заклинаниями? — Действуем так же. Иногда информаторы сообщают. Или какой-нибудь житель напишет заявление, что к нему применили магию. Статья Уголовного кодекса называется «Злоупотребление силой». Хорошо, что невидимые заклинания дороги и редки, иначе город погряз бы в судебных разбирательствах. — Слышала, у вас тут уже пару лет осуществляется программа по оцифровке старых дел. Я подумала, что можно найти преступление с одним почерком столетней, к примеру, давности, и понять, что здесь замешана магия. — Людей не хватает, — вздохнул Бескарс. — Работа идёт, но медленно. — Младо выглядит заинтересованным. Давайте все сплотимся? — Бескарс в ответ состроил ничего не выражающую гримасу. — Также я слышала, что у вас в отделе есть человек, который, просматривая новые дела, сразу отметает те, что не проходят проверку на магию, — он не чувствует её присутствия. Как ему это удаётся? — У всех есть секреты, — усмехнулся Бескарс. — Тогда о другом. Видите ли, меня мучает вопрос, может ли стихийная магия, ведовство, победить магию кошек. — Ведьма сильнее мурров? Давно служу, но о таком не слышал. Ведьмины дела — сглаз да порча. Хотя… Недавние события показали, что диапазон её возможностей намного шире, так ведь? Ведьма вполне способна насылать разные несчастья, даже смерть, или обернуться животным. — К сожалению, мы точно не знаем, какие из заклинаний ведьмы из Спящей крепости были стихийными, а какие невидимыми… Бескарс понимающе кивнул. — Придётся вам разбираться самой, так как мне действительно больше ничего не известно. Но почему вы спрашиваете? — Меня волнует безопасность мурров. На самом деле, причина была не только в этом. Длит неожиданно столкнулась с несколькими случаями, когда браслет чувствовал присутствие магии, но не мог её скачать — словно она была иной… Это и пугало и настораживало. Поэтому Длит прощупывала, что Бескарсу известно об этой иной магии. — Вы, конечно, слышали, что в Дубъюке существует и другая сила? — спросил Бескарс. — Демоны? — Да. Они достались нам от селившихся здесь Древних. Когда-то давно один человек сказал мне, что есть демон… скажем так: на букву Д. Он способен бесповоротно поглотить одинокого мурра. Длит была неприятно поражена. — Можно подробнее? — Знаю только, он из тех, что оборачиваются человеком. — Встречали таких? — Может, и встречал. Кто поручится, что они не ходят среди нас? — Как мурры и демоны уживаются? — Обычно избегают друг друга. Но если демоны вторгаются в Спящую, мурры к ним безжалостны. В хранилище Спящей, наверное, немало сплющенных демонов? — Наверное. Это организованная сила или они индивидуалисты? — Ни то и ни другое. Демон выбирает и поклоняется сильному человеку, кому-то одному. Не знаю подробностей. — Тогда направьте меня к тому, кто знает. Бескарс откинулся на спинку стула. — О божьи лапы! Зачем вам? Вы и так ходите по краю. — Судя по шрамам на лице, вы тоже. — Госпожа Длит, предупреждаю, они жестоки и опасны. Лучше с ними не сталкиваться. — Столкнусь рано или поздно. Поэтому хочу знать, как их победить. Бескарс смотрел с жалостью. — Ваше право. — Какой-то безрадостный у нас получился разговор о демонах. На его изувеченном лице впервые мелькнуло подобие улыбки. — Видел, как справились с демоном. — Ну, вот, уже веселее. — Я тогда только начинал служить. В одной семье пошли непонятные дела: испорченные продукты, глубокие царапины на теле новорожденного ребёнка, а в бутылочке с молоком земля. Подозревали старшего мальчика, решили, он ревнует родителей. Те прибегли к телесным наказаниям. Мальчишка в бега. В семье всё успокоилось. Беглеца нашли и вернули — несчастья возобновились. Мать стала неадекватной, всего боялась, уходила из дома, а потом сама не понимала, как могла оставить без присмотра младенца и парализованную бабушку. До правды всё же докопались, когда позвали знахарку из долины. Та пришла, посмотрела. Старушку, сказала, немного поправлю — чтоб говорить могла, но больше ничего не просите. И денег не взяла. Оказалось, в дом наведывалось существо, которое видела только та самая парализованная бабушка. А как бабулю подлечили, она рассказала, что происходит. Бездетная соседка из зависти вызывала демона. Мы с напарником как раз зашли узнать, нет ли чего нового, а там девчушка лет пятнадцати на пару с бабушкой больной воюют с демоном. «Вон он, в форточку пролез, вражина, — бабушка говорит. Она его видит, мы нет, у нас не было нужного заклинания. — Крутится, — говорит бабуля, — малого ищет. Шиш тебе, а не малого!» Они в люльку положили скатанное одеяльце. А девчонка, смелая такая, безрассудная, встала посреди комнаты и приговаривает: «Крутила баба веретено, да шерсть кончилась, доила баба корову, да молоко вышло, пусть у тебя всё кончится, пусть у тебя всё выйдет!» Потом схватила из распоротой подушки горсть пуха и возле люльки дунула с ладони. И вдруг из воздуха материализовался чертёнок весь в пуху. Девчонка начала бросать в него иголки — бросает по одной и в глаза целит. Он заметался, повалил её, стал кусать. Она кричит, мы растерялись, стоим, как дураки… От бабушки старенькой больше пользы вышло. Она со скалкой лежала, запаслась оружием старушка, ну, и швырнула в него. Сильно его разозлила. Он на неё, а она не боится, заехала ему кулачком прямо в пятак. Он к окну… растворился в воздухе, и только осколки полетели. А эти хохочут, одна покусанная, другая лежачая. — Вам не страшно было? К Бескарсу вернулась его меланхолия. — Нет. Имейте в виду, демоны-молочники и кошатники посерьёзнее этого, с рылом. Этот только пакостил, убить бы не решился, а вот остальные да, при условии, что примут человеческий облик или облик животного. По-настоящему сильные демоны не показывают истинное лицо, прячутся, а то бы их давно поубивали. — Кто поубивал бы? — Те, у кого есть на это сила, — уклончиво ответил Бескарс. — Слабые места? — Все, даже самые грозные, признают силу человеческого духа. Она действует как противоядие. — Тут смешно, — сказала Длит. — Вовсе нет. Старушка это знала. Но опаснее всех существа, которые появились во время первой войны с кошками. — Сколько их… осталось? — Эта тайна мне недоступна. В любом случае, хорошо, что они крайне редко показываются людям. — А мяуны? — Вреда от них нет. Не конфликтные, прячутся под землёй. Почему у меня ощущение, госпожа Длит, что вы меня тестируете? Что вам давно всё известно? — Бескарс выделил слово давно. — Ну… может, что-то новое узнаю! Висяки у вас тут случаются? — Конечно, мы же нормальные люди. Что, хотите пример? — Хорошо бы. — В прошлом году в театре случилось ограбление. Во время спектакля с дамы в партере сняли баснословной стоимости колье с чёрными бриллиантами, а она даже не почувствовала. Слева сидела её взрослая дочь, справа — пустое место и проход. Пропажу она обнаружила внезапно, во время спектакля, в темноте. Колье тяжёлое, а тут странная лёгкость на шее. Дама не стала дожидаться антракта, подняла шум, спектакль остановили, включили свет. Входы в зал, как обычно, были заперты, а как раз напротив ряда, где она сидела, находился пост, с которого охранник никуда не отлучался. Обыскали всех и вся. Опросили тех, кого сочли нужным. Меня известили, когда стало понятно, что без магии не обошлось. — Почему место рядом с потерпевшей пустовало? — Муж не смог поехать. — Дочь? — спросила Длит. — Чиста. Ни мотива, ни сомнительных контактов, следили в течение месяца. — Мурр Мемфи Вана одно время похищал драгоценности… — Мурров в театре не было. Да и как бы он снял колье незаметно? — Зал наверняка с ярусами? Может, дрон? Невидимый дрон? — Длит поморщилась. — Глупое предположение. Куда он потом делся? А если в театре тайник? — Помещение сканировали на протяжении недели. — Тайник из железного дерева сканеры не просветят. — Но сам тайник обнаружат. — Демон? Впрочем, я сказала глупость. — Да. Демоны воруют души, а не вещи. Скорей всего, применили эту вещь. Вместе с колье пропала программка спектакля, которую дама держала на коленях, возможно, заклинание было записано в ней. Прочитала и отключилась. — Вора никто не видел, и колье не нашли, — уточнила Длит. — Так. — И много похожих краж? — Больше ни одной. — Ловко всё обставили… Одним заклинанием не обошлось. — Применили два или даже три, — согласился Бескарс. — Может, даже какое-нибудь супер-заклинание невидимости для самого ожерелья. — У меня возникла версия, которая всё объясняет, причём, без магии и дронов-невидимок. — Длит улыбалась. — Бриллианты были застрахованы, дама пришла в театр в копии колье, напечатанного на принтере из сладостей, и в темноте они с дочкой его сжевали. Бескарс рассмеялся. — Вместе с программкой из сахара? — Не было программки. Её приплели, чтобы запутать следствие. Семья в плюсе: и колье при них, и страховку получили. — Остроумно, — сказал Бескарс, глядя на Длит с симпатией. — Но мы проверили их долги и банковскую ячейку. Мимо. А главное, колье не было застраховано. Пришлось бы платить колоссальные взносы по страховке, и они решительно отказались. — Досадно. Может, расследуем вместе какое-нибудь дело? — Всё может быть. Длит встала и через стол протянула ему руку. — Благодарю вас. Он поднялся и ответил на рукопожатие. Рука его была тверда. На пороге Длит обернулась. — Вы слышали о человеке по имени Тильд? Вдруг упоминался в сводках? — Нет, не помню такого, — подумав, ответил Бескарс. — Потерялся? Длит молча кивнула. — И как тебе Бескарс? — спросил Лунг, заводя мотор. — Он хорош. — Что узнала? — Освежила в памяти сведения о демонах. Некоторые из них, действительно, могут оборачиваться людьми или животными, и не их подобием, как в Хадесе, а такими, что от настоящих не отличишь. И тогда могут убить человека. Один из демонов, имени его не сказали, только, что оно начинается на Д, способен бесповоротно поглотить одинокого мурра. — Они сильнее, чем мы думали, — озабоченно сказал Лунг. — Возможно поэтому нижние избегали или избегают конфликтов даже с самыми завалящими демонами. — А если у них договор? — Чёрт! Чёрт! Я так на них рассчитывала! Добить меня хочешь? Ричард для этого мне тебя подсунул? — И ещё чтобы я за всё платил, заметь. Я подозреваю худшее, Длит, потому что не люблю сюрпризов. — Ты прав, конечно. Ещё мне показалось, Бескарс меня… побаивается. Странно. Почему? — Потому что ты без башни. — Кто бы говорил. А знаешь, Бескарс сам такой. Похож на демона, только печального и изувеченного. Такая боль в глазах… Его в Дубъюке ненавидят не меньше меня. Выслеживает, вынюхивает, ловит. Кому понравится? Все уверены, что жену заразили из мести. Лунг, надо нам завоевать его доверие… умаслить… — Стольких нужно умаслить, что никакого масла не хватит, — проворчал Лунг. Глава 3 1 Через день информатор из надёжных связался с Длит по деревяшке, которую она сама ему дала. В старом затоне затевалось кое-что подходящее, нужно быть на месте через два часа. Длит овладело смятение. Она давно ждала этого момента, но её будто схватили за горло. Непросто сообщать своему злейшему врагу, что ты жива, вместо того чтобы бежать без оглядки… Из Спящей крепости она доехала на такси до городского продуктового рынка, там под наблюдением прыщавого подростка, следовавшего за ней по пятам, вошла в первый попавшийся магазинчик и выскользнула через чёрный ход незамеченной — активировала на браслете опцию Невидима. Она привыкла, что за ней следят почти открыто. С её возможностями уходить от погони было легко, но вызов вполне мог оказаться ловушкой. Сколько раз её пытались убить, пять, шесть? Кажется, гораздо больше. Побродив по рынку, она залезла в знакомый грузовичок с открытым кузовом, доехала до фермы в компании с пустыми молочными бидонами, а там по лугам добралась до затона. Темнело. Река только угадывалась за густым ивняком. Близость большой воды выдавал плеск волн и прохлада. Закат окрасил розовым нежилой домик бакенщика и подгнившие мостки, по которым Длит не рискнула бы пройтись. Она бывала здесь раньше. Место казалось заброшенным, но в густой траве вились тропинки, в прибрежных кустах пряталась привязанная лодка. Вокруг носились тучи комаров. Подавала голос одинокая птица, словно предупреждая всех своим робким теньканьем, что солнце садится, а значит, пора прятаться. Выбрав удобную точку обзора, Длит уселась на лужайке с вытоптанной травой. На тихую заводь опустилась ясная летняя ночь. Взошла луна, густо высыпали звёзды. Браслет создавал вокруг Длит защитный слой, и она могла не бояться, что к ней подкрадутся незамеченными. Невидимая для других, сама она видела в темноте, как кошка. Долго ждать не пришлось. Освещая путь фонариками, на лужайку вышли двое. Рослый парень нёс металлическую клетку-переноску, держа её за припаянное кольцо. Его спутница — невысокая пухленькая девушка в лёгком платье — вскрикивала, отбиваясь от комаров: — Ой! Ай-я-яй! — Не споткнись. — Думаешь, я неуклюжая, Брис? — перебросив со спины на грудь толстую косу и поправив её, кокетливо сказала девушка, довольно милая. — Ничего я не думаю. Они остановились посреди лужайки, в двух шагах от наблюдавшей за ними невидимой Длит. — Ой! — Надо было намазаться. — Я мазалась… Оййййй! — Никому не говорила? У нас, янтарщиков, порядки строгие. — Нет, что ты! Мне можно верить. Я надёжная. Ой! — Хватит ойкать. — Извини… — Да нет, — одумался парень, — это ты извини, что ходим тут да ещё по темноте. Понимаешь, мне и так влетит. Рака поймал и до сих пор не сдал, к тебе торопился. Этот рак, Лиана, особенный. Я на нём деньгу сделаю. — Правда? — Янтарники выползают на месяц раньше обычных раков, а у первых самый дорогой хитин. Работаю по специальному разрешению, ну, там, семейные секреты про рачьи норы… Короче. — Он поставил клетку под ноги девушке. — Вот тебе ориентир, чтоб с места не сошла, когда всё начнётся. — А мне не будет больно? — с тревогой спросила девушка. — Ой! — Скажешь тоже. Голова закружится или затошнит… пустяки. Главное, не останавливайся, читай дальше, по слогам и с выражением. Чтоб каждая буква звучала чётко. Лиана… Красивое у тебя имя. — Я и сама ничего, — прошептала она, с обожанием глядя на Бриса. — Точно, — сказал он, погладив её по щеке, но отстранился, когда она к нему потянулась. — А поможет твоя магия, Брис? — Глянь на меня. Я пиво люблю. Если б не эти буковки, был бы в два раза толще. — Я талию хочу потоньше и грудь поменьше. — Хм. Груди много не бывает. Загадай желание, а потом читай. Всё получится! — Брис игриво добавил: — Ты у нас, Лиана, станешь стройненькой и гибкой, как лиана. — Можно отойти от клетки? Боюсь я этого… цапнет за ногу… — Да что за ерунда. Тут комары страшнее, чем мой янтарник. — А вдруг запнусь и упаду? — А ты не падай. Слушай, насчёт денег… — Ах, да! Вот, возьми… Как договорились. Он взял деньги, пересчитал, аккуратно засунул в карман куртки, достал клочок бумаги и торжественно вручил Лиане. А потом развернул её и поставил перед клеткой так, чтобы носки туфель касались прутьев. — Досчитай до двадцати и приступай, а я в сторонке подожду. — Он наклонился и осчастливил её, чмокнув в щёку. — Удачи! Длит мысленно активировала опцию Ужас и поднялась с земли. Листок выплыл из рук Лианы и исчез. Они с Брисом стояли и дрожали от страха, не понимая, чем он вызван, и слышали только голос, которого не смели ослушаться: — Лиана, иди домой. Спотыкаясь, девушка послушно побрела по лугу, сноп света от фонарика прыгал перед ней. — Где печать? — спросил голос. — Дома… в сарае под половицей… — Ещё оттиски есть? — Да… — С собой? Доставай. Брис сел, снял один ботинок, вытащил из него плоский свёрток из чёрной плёнки. — Разверни. Дай сюда. Дрожащей рукой он протянул в пустое пространство перед собой узкий листок бумаги. Длит взяла его, провела браслетом над строчками. Заклинание оказалось идентичным первому. Через мгновение листок вспыхнул и сгорел, оставив в воздухе лёгкий запах гари. Повинуясь голосу, Брис встал перед клеткой с янтарником на место Лианы и, светя себе фонариком, прочитал заклинание — по слогам, с выражением, как требовал голос. Сначала у него укоротились руки и ноги. Захрипев, он упал на примятую траву; туловище усохло, голова уменьшилась, сделавшись, как у младенца, длинные пальцы, вцепившиеся в листок с заклинанием, истончились до костей. Зато янтарник существенно прибавил в размерах и шуршал в клетке, задевая прутья хвостом, покрытым прозрачными пластинами, а несколько огромных, с кулак, комаров с громким писком набросились на распростёртого на земле Бриса. Заклинание обмена. В одном месте ушло, в другом прибыло. Вес янтарника вернётся к прежнему, излишек постепенно истает, растворится, а за недостачу ответит кто-то другой — артельщики или переработчики хитина. Так Брис это планировал. Он янтарщик, ему никого не жалко, даже влюблённую в него девчонку… От напряжения у Длит зашкаливал пульс. Стиснув зубы, она следила за агонией Бриса. Его нестерпимая боль зеркально передавалась Хранителю, который наверняка уже появился из другой реальности. Прервать свои страдания Хранитель мог, только убив виновника этой боли. Дело шло на секунды, поэтому, когда искорёженное тело Бриса внезапно дёрнулось и он затих, Длит, привлекая внимание, на миг выпустила из браслета голубой луч. — Передайте Ядану, я жива! — быстро сказала она. — Собираю невидимые заклинания! Её сообщение приняли — рядом что-то блеснуло и погасло. Нет, ей не померещилось… Такой же узкий луч, такой же голубой… У неё получилось! Сожалея, что на браслете нет для неё опции Слёзы, Длит рухнула на землю и лежала застыв. Каждую секунду она ожидала самого страшного. Осенью в лесу Ный она неожиданно вырвалась из своей тюрьмы и потом долго боялась надеть браслет, который мог вернуть её обратно к Ядану, мучителю и надзирателю Хранителей. Она могла, но не уехала из Дубъюка. К этому месту её приковала цепь покрепче всех других. Длит жила в Спящей крепости уже полгода и знала, что рано или поздно Ядану станет известно о её присутствии. Ожидание было тягостным. Весной она решилась — надела браслет Хранителя. И вновь чудо: ничего не произошло. А то, что происходило, было лишь на пользу. Браслет, сохранивший свои функции, день за днём приноравливался к хозяйке, реагируя на её мысленные приказы: Защита, Луч, Атака, Невидима… Некогда Ядан послал за невидимыми заклинаниями Тильда, одного из них, Хранителей, но попытка вышла неудачной, Тильд пропал. Тот случай дал Длит подсказку — задобрить Ядана, собрать и передать ему невидимые заклинания. Она немедленно начала действовать, но охотилась не только она, охотились и на неё. Зато браслет считывал заклинания со списков и печатей и всё лучше улавливал разлитую в воздухе магию. Теперь Длит чувствовала, когда рядом применяли заклинание Древних. Сейчас, например, от браслета шло лёгкое покалывание. Ничто так не бодрит некоторых, как недостижимая цель. Цель Длит привела её этой ночью в старый затон. Настало время сообщить о себе, предвосхитив разоблачение. Своё полугодовое молчание придётся объяснить неисправностью браслета. Она завоюет доверие Ядана, а потом перехитрит его — самое хитрое, жестокое, бесчеловечное существо на свете. Лишь бы вернуть себе Буна… Мысль о Буне вызвала мучительную — без слёз — истерику. Бун, где ты? Помнишь меня? Любишь меня? Бун! …Длит поднялась с земли. Прошёл примерно час, Ядан о ней знает, а она всё ещё здесь, в этом городе и на этой лужайке… Прекрасно. Она достала деревяшку. — Привет, Понс. — Что-то ты долго, — сказал глава артельщиков в своей обычной манере — с оттенком пренебрежения и не скрывая, что говорить на равных с женщиной не в его правилах. — Долго? Слушай, у тебя крыса завелась. Больше её нет. — Длит решила не переходить дорогу артельщикам. Обойдётся она без печати с заклинанием обмена. — Зато есть распухший янтарник в старом затоне и печать под половицей. — Знаю. — Что? Леон в порядке? — беспокоясь об информаторе, спросила Длит. Понс славился крайней жестокостью и мстительностью. — В полном. Он мне обо всём докладывает. Эй! Онемела? Я обставил Хранителя? — В голосе Понса звучало самодовольство. — Отвали, — хмуро сказала Длит. — Ты что, проверял, скажу я тебе или нет? Больше так не делай. — Ладно, — снисходительно ответил он. — Ты должна мне за мальчишку и за то, что позвал на встречу с твоими, как ты и просила. Подозревал Понс, что она беглая, или нет — он ей помог. С его стороны это был голый расчёт, ведь с Хранителем лучше дружить, чем враждовать, и тем не менее его помощь была кстати. Но как он провёл её с Леоном… Теперь она знает, что никому из артельщиков ни за что на свете нельзя доверять. — Буду звонить прямо тебе, Понс. — Узнала, что я красив и силён? Звони, но слишком не надоедай мне, женщина. — Размечтался, — фыркнула Длит. Понс захохотал. — Как там наш юный Рой? После разгрома Холодной слободы Длит пристроила к артельщикам сына женщины, связанной с ведьмой. — Зверёныш что надо, — ответил Понс. — Я ищу его мать. — Ищи. — Ты же скажешь, если она у тебя появится? — С чего бы? Ты вся в долгах. — Не хами, Понс. Спасибо за встречу… с моими. — Ага. Чтоб они были здоровы. Длит выпила воды из бутылочки, которую всегда носила с собой, нашла удобную ложбинку и улеглась на землю. Холодной ночью у реки ей было тепло и не жёстко — браслет обеспечивал Комфортный сон. Она часто засыпала в самых неожиданных местах, чтобы не пробираться по темноте в Спящую. Мимо ходили люди, не подозревавшие, что рядом затаился кто-то невидимый. В полночь в затон заявились двое артельщиков. Жутко сквернословя, они вполголоса обсудили, ушла ли баба, нашли в куртке Бриса деньги, поделили, забрали клетку с янтарником, тело и, погрузившись в лодку, спрятанную в кустах, отчалили. Сегодня сон не шёл. Растревоженные случившимся, к Длит явились образы прошлого. Она вспомнила миг, когда впервые оказалась там. …Вокруг была непроглядная ночь. Она не понимала, где находится. Самым подходящим из определений было — чёрная дыра без звуков и без звёзд. Пробовала звать на помощь, но не услышала собственного голоса и со страхом ощутила громадность пустого пространства и свою малость в нём. На ней было её чёрное пальто, заношенное, но удобное, только сейчас оно сильно давило под мышками — её будто подвесили за ворот. Слёз тоже не было — даже когда тьма слегка рассеялась и она смогла кое-что разглядеть. Два гигантских столба уходили во мрак и упирались в твердь где-то далеко внизу, за туманом или за облаками, а она болталась на перекладине, на одном из нескольких крюков, как вывешенная для сушки рыба. Неожиданно враз заболели затёкшие плечи, заледеневшие на холоде пальцы рук. Вернулся голос, и она крикнула так громко, как только смогла: — Бун! — Его здесь нет, — сказал мужской голос справа. С трудом повернув одеревеневшую шею, она разглядела через один крюк от себя покачивающийся светлый силуэт. Блеснули белки глаз. — Где он?! — прохрипела она. — Где я?! Почему я не могу заплакать? Стало бы легче… — Это входит в программу, — усмехнулся он. — Здесь должно быть трудно и страшно, а не легче. Как тебя звать? Она не сразу смогла вспомнить. — Луиза… — Я Тильд. Боишься высоты? — Смотря какой… Я слышу треск ткани… — Она была в панике. — Слушай, ты сейчас полетаешь, только не представляй себе какое-нибудь высокое сооружение, иначе упадёшь с него… — Зачем ты сказал? Уже представила… Он чертыхнулся. — Ненавижу летать. Приготовься, после полёта тебе будет не очень… Когда сможешь встать, оглядись по сторонам. Ищи огни! Белые огни! Они обязательно будут, поняла?! Не трогайся с места, пока не увидишь их, иначе заблудишься и пропадёшь! — Я не хочу! — без слёз прорыдала она. — Не хочу падать… — Никто не хочет. Иди к огням! Она сорвалась с крюка и рухнула в бездну. …На рассвете Длит вернулась в город тем же путём, вместе с полными молочными бидонами, которые фермер вёз на рынок. Ядан не отозвался, не подал знак, и легче ей не стало. Неведение убивает. 2 Было слишком рано, когда, приняв душ и переодевшись, Длит постучалась в комнату Лунга. Но он уже встал. По заведённому ими правилу, он никогда не заходил в её комнату, а она в его, поэтому они отправились на кухню, налили себе сваренный Викторией кофе и сели за стол. — Лунг, послушай, — смущённо начала Длит. — Горн попросил тебя помочь, и ты помог больше всех остальных… Я тебе благодарна… В общем, тебе необязательно продолжать… — Ситуация накаляется? Ты сама не своя. Что случилось? — Я сообщила ему о себе, — призналась она. Лунг стиснул зубы, помолчал. — Что теперь? — Что-нибудь произойдёт, надо только подождать… — Если тебя заберут, тогда да, я сразу уеду… — Лунга захлестнули эмоции, и он взорвался: — Я же просил повременить! Убеждал, что слишком рано, и ты согласилась! — Я больше не могу ждать и мучиться… — Уезжай, Длит, пока не поздно. Туда, где тебя никто не достанет. Ты можешь стать свободной. Стань! — И навсегда потеряю Буна? Ни за что. — Извини, но со стороны выглядит так, будто ты туда стремишься. Соскучилась? Длит закрыла лицо руками. — Ты жесток… — Прости. Какой у тебя план? — Ядан мечтает собрать осколки магии воедино. Когда от него придут, я отдам то, что смогла раздобыть… может, не всё, но львиную долю. Он получит вожделенные невидимые заклинания из списка Уго. Четыре. В их числе эта вещь, причём, с печатью. С единственной печатью, которую мне пока удалось добыть. — Значит, Ядан станет ещё сильнее? Сейчас он думает о тебе и потирает руки. Четыре невидимых заклинания — ценный дар… — А я думаю о другом, о том, что люди с помощью невидимой магии творят чёрные дела и кто-то должен их остановить… В общем, теперь, когда миссия Тильда провалилась, а моя неожиданно удалась, я нужна Ядану здесь, он меня не тронет, не вернёт обратно… — Но никогда не выпустит к тебе Буна. Это его главный козырь. — Хочешь сказать, я сделала только хуже, доверившись интуиции? — Лучше бы твоя интуиция подсказала тебе заручиться поддержкой уважаемого чанси Лотаруса, когда был шанс. А ты развернулась и ушла! — Я знаю, знаю… ты прав… это была ошибка… глупый выпад себе во вред… Пойми, я хочу завоевать доверие Ядана, чтобы выиграть время, обеспечить манёвренность… — Пожила здесь и забыла, с кем имеешь дело? Он видит тебя насквозь, как и всех остальных. Думаешь, поверит во всякую муть про доверие и партнёрство? — Взглянув на Длит, Лунг смягчился. — Ладно… я всего лишь хочу помочь… Совет нужен? Длит кивнула. — Когда Ядан выйдет на связь, торгуйся с ним, выдвигай условия. Обычный договор, каждый ищет выгоду — вот это он поймёт. Будь искренней. Не заискивала перед ним и не начинай. А лучше уедем, Длит. Уедем! — Нет. Будь что будет. Они налили себе ещё кофе и долго молчали, обдумывая всё, что наговорили друг другу. Стоявшая у плиты Виктория видела, что между ними происходит не самый приятный разговор, секретарь был сердит, ловисса едва не плакала. Но она не могла разобрать ни слова. Когда у Айлин оказался глушитель звуков от брата, то, по всей видимости, браслет Длит считал его и функция Приватный разговор значительно облегчила ей жизнь. С тех пор она могла не бояться слухачей. К сожалению, некоторые другие опции в самой Спящей крепости не срабатывали. Так — хотя за четыре тысячи лет Хранители не раз посещали дом Монца — браслет отказывался делать Длит невидимой в этом месте. Странное и неудобное ограничение. — Давай поговорим о другом, — сказал Лунг. — Айлин шокирована, что на Фанни не подействовала эта вещь, которую ей показала Вилява. — Фанни тоже читала ту книгу, так что ничего удивительного… Пойду расскажу Айлин. В разгар похищений детей Длит искала ведьму и этой вещью проверила в Спящей почти всех, кроме Айлин, Фанни и Лунга — их она исключила сразу. Но у сообщников ведьмы был иммунитет к этой вещи и они её не выдали. Притворились, что впали в транс. Потом обнаружилось, что в доме ходила по рукам книга «Как распознать, что перед вами ведьма», и многие её читали. Едва Длит взяла её в руки, браслет сразу почувствовал присутствие магической формулы — каждая страница была украшена орнаментом из повторяющегося анти-заклинания к этой вещи. Длит не знала всех тонкостей, связанных с магией, поэтому для неё это тоже стало открытием. Глава 4 1 В начале лета неожиданно вернулись холода и побили завязи на яблоне. Расстроенная Марион решила съездить в гости. Три дня — самый подходящий срок, чтобы самой не устать и хозяевам не надоесть. Ни к кому другому из всей многочисленной родни она не ездила, только в семью троюродной сестры, где её принимали со всем радушием. Жаль, виделись они нечасто. Её увезли и привезли домой на автомобиле, так что хлопоты для Пита оказались минимальными, ему всего-то пришлось готовить себе еду. Вернувшись из гостей, Марион за обедом оживлённо делилась впечатлениями о поездке. Не особо расположенный к разговорам Пит слушал вполуха и думал о своём. Но Марион даже не подозревала, какой её ждёт удар. После обеда она прилегла и уже дремала, как вдруг раздались скрежещущие звуки, будто над головой ритмично били молотком по листу железа. К ужасу Марион, звуки показались ей странно знакомыми. Она подхватилась с кровати, взяла свою палку, без которой уже не могла ходить, и, набросив на плечи платок, поспешила во двор. По серому небу неслись тучи. Высокая двустворчатая дверь в главном здании мельницы была открыта настежь. Именно оттуда доносился грохот. Встав у входа, Марион принялась звать Пита. Её слабый голос тонул в шуме, как писк мыши в грохоте водопада, и даже во время пауз в работе Пит не слышал материнского зова. Войти внутрь Марион не смела по личным соображениям, поэтому, страшась за сына, устроившего на мельнице тарарам, стояла у открытой двери до полного наступления темноты. Пит перепугался, застав мать на холоде, — окоченевшую, жалкую. Он поспешил отвести её в дом и напоил горячим чаем. Когда к матери вернулся голос, Пит не знал, куда бежать. Она плакала и умоляла больше никогда не заходить на мельницу. — Но почему? Я уже вырос, ма, я взрослый! Не упаду я с лестницы, не бойся. Я там порядок навожу. Подумал, может, привалит мне счастье, как тогда отцу. — Какое счастье? — утирая слёзы, почти беззвучно хрипела Марион. — Он же убился… Пит пообещал подумать, в надежде, что к утру мать успокоится и всё увидит в другом свете. …Как обычно, он забылся сном, едва голова коснулась подушки. Ночью по комнате распространился сладковатый запах, похожий на ваниль, которую мать добавляла в тесто для булочек. Но какие среди ночи булочки? Пит с трудом разлепил глаза. Комната была затянута белёсым туманом, сквозь него, как через марлю, тусклым пятном маячила в окне луна. Он хотел приподняться на постели, но не смог, скованный внезапно поразившей его слабостью мышц. Руки-ноги не работали, голова не поворачивалась. От приторных ароматов подступала тошнота. — Не дёргайся, Пит, — услышал он глуховатый мужской голос, будто доносившийся из-за стены. Пит скосил глаза и различил у постели чей-то расплывшийся силуэт. — Больно ты прыткий стал, лезешь, куда не просят. Притухни, понял? Веди себя так, будто тебя здесь нет. «Кто ты, чёрт тебя возьми?!» — хотел крикнуть Пит. Вместо этого непослушный язык только слабо шевельнулся во рту. Не язык, а комок ваты. Он почувствовал, как на глаза легла тяжёлая ладонь. — Так ты понял, где твоё место? Пит напрягся, пытаясь повернуть голову. — Нет… не понял. Для начала, цыплёнок, я выдавлю тебе глаз, чтоб не пялился по сторонам. Снова полезешь на мельницу — без второго останешься. Больше Пит ничего не услышал, потому что потерял сознание от боли. 2 Последняя встреча с Базом вышла напряжённой, и Айлин была уверена, что ещё долго не увидит его в Спящей. Но он заявился как ни в чём не бывало и начал издалека: — Есть разговор о мельнике. Вы же им интересуетесь? — Он наш родственник. — Ваша подруга из долины провела над ним ритуал, обрывающий сердечную привязанность. — И что? — И теперь, говорят, мельник ни пава ни ворона. Айлин не нашла в известии ничего пугающего. — Это всё? — Так и знал, что вы перестали читать газеты. Он потерял глаз, вообще-то. Несчастный случай в сарае. Айлин пришлось выпить капель, поданных Лунгом, потому что ей стало дурно. Она ясно помнила свидетельство одного типа, Рыбоеда, о его фамильном пророчестве: если мельник лишится глаза, а потом выживет в течение двух недель… или двух месяцев… история повернёт к концу света. Некстати ей пришло в голову, что лишать зрения — методы подземщиков; она ляпнула об этом — снова ступила на скользкий путь, потому что Баз рассвирепел, и Айлин едва его удержала, всучив перстень с руки. Подобревший Баз рассказал историю о том, как осенью во время Отключения Дети свободы хотели покалечить Господина Миша, а мельник его защитил. Айлин расчувствовалась. — Я просто обязана его отблагодарить. Мне нужно знать, что происходит на мельнице, Баз. У тебя есть подходы к Питеру? Марион меня на порог не пускает. Я и зимой приезжала и недавно… — Ваш брат с ним приятельствует. Любит и поддерживает, как сына. Айлин была потрясена. — Ричард? Хоть бы слово сказал! Но ты же мне поможешь, Баз? Тут Баз открытым текстом заявил, что готов, только неплохо бы получить разрешение от Хранителя на использование невидимого заклинания, которое он недавно приобрёл. Айлин проморгалась и затребовала подробностей, но Баз упёрся: разговор будет только с Хранителем. Едва Баз ушёл, Айлин ринулась в подвал к Даймону, который по-прежнему занимал должность помощника покойного архивариуса. Они с Лунгом нашли его в просторном кабинете, заставленном шкафами с книгами и папками, и с порога озадачили известием о несчастье мельника. — Потерял глаз? Неприятно. — Даймон вышел из-за стола, сделал несколько энергичных приседаний — высокий, атлетически сложённый молодой мужчина — и помассировал пальцами бритую голову. — Извините. При моей сидячей работе разминки необходимы. Прошу садиться. — Да ну! — отмахнулась Айлин. — Потом ещё заставите приседать. Выручайте, Котас. Пророчества Аджита украдены, но вы делали перевод, и у вас прекрасная память. Припомните, пожалуйста, что было в пророчествах о Питере-мельнике? — Надо подумать. Вроде бы про флаги… А что на мельнице важного? — Я не знаю. — Ах да, я и забыл, что вы книг не читаете. Даже имея обширную библиотеку, можно оставаться невежественным. Айлин оскорбилась. — Иногда не знать — лучше всего. — Тогда отчего переполох? — Понимаете, как Хозяйка мурров я должна присматривать за мельницей, это одна из моих главных обязанностей. Сейчас меня очень беспокоит, что мельник потерял глаз. Если он выживет в последующие две недели или два месяца — тут нет ясности — то всему… финал. — Наконец-то. То есть я хотел сказать — да вы что? — Сведения не совсем проверенные… из семейного пророчества некоего Рыбоеда. Простите, что навожу панику, но если из этой искры раздуют пожар, мельник действительно окажется в беде. — Я тут, госпожа Айлин, почитал о мельнице и выяснил, что мельники иногда становились Хозяевами мурров, потому что они все… Монца! Интересный факт. Также я много читал об Агнеш и, к своему удивлению, узнал, что в представлении людей её имя прочно связано с мельницей. Историю Агнеш знают все, но я повторюсь. Уго был неоправданно жесток с дочерью, и она больше не хотела делить с ним кров и ждать его смерти. Она сбежала к сапожнику в долину. Это всегда казалось мне странным. Ставил подмётки на башмаки, и за это она его полюбила? Хитроумная Агнеш, красавица, дочь самого могущественного человека в Дубъюке, который привёз сюда мурров? Как неромантично. Причём, сбежала-то, прихватив нечто особо ценное, главную часть своего наследства. Но почему в долину? Не потому ли, что там жил Рейн, самый известный и почитаемый нижними человек, Мастер? А если Наследство Агнеш — это заклинания, которые легли в основу его поделок? Легенда гласит, что в конце концов один из главных артефактов Рейна вернётся на мельницу, отсюда и страх перед мельником. Кто мельнику проговорится, умрёт в тот же день, и всё такое. Кстати, оказавшись в долине, Агнеш как в воду канула, и тайну её исчезновения не разгадали до сих пор. Айлин очень не нравился этот разговор, она парировала: — Рейн жил на сто лет позже. Прочтите любую хронику. — Да, это проблема, не решённая задачка… — пробормотал Даймон. — Ладно, вернёмся к пророчествам. — Он наморщил лоб. — Сначала было так: Каменщик влюбится, мёртвый воскреснет, смрадное поле ждёт смельчаков… — Звучит зловеще, — расстроилась Айлин и вдруг ахнула. — Да ведь об этом Рыбоед и говорил! Бойтесь, ибо не успеет мельник лишиться глаза, как мертвецы полезут из могил. Вы тоже это слышали, господин Лунг, помните?! Что ж это такое? Ещё воскресших мертвецов нам не хватало… Лунг захихикал. — Отобьёмся! Хотелось бы уже на них взглянуть, а то только в кино… — Вспомнил про флаги! — Даймон сел за стол и записал на листке, декламируя: Подавлен мельник — белый флаг. Но будет и другой Сиять над мельницей в ночи — Наследный, золотой. И должен быть повержен враг Невидимой рукой! — Ну и вирши, — сказал Лунг. — И это вместо спасибо? Я тебе кто, Сказитель? — огрызнулся Даймон, вручая пророчество Айлин. Она вцепилась в листок, но, пробежав его глазами, положила на стол и накрыла рукой. — Подождите, сразу не соображу. Надо восстановить цепь событий. Сначала каменщик, то есть мельник, влюбится. Было. Он влюбился, а моя подруга Шани сделала ему любовный отворот. Напророчено, что мельник потеряет глаз. Случилось. Дальше какие-то несмешные фантазии про воскресших мертвецов и смрадное поле, опускаем их, нас волнует судьба мельника. — Айлин отдала секретарю листок с пророчеством. — Перечтите, пожалуйста. Что думаете? — Подавлен мельник — белый флаг… Баз сказал, мельник сейчас ни пава ни ворона. Если это можно расценить как подавлен… — Да прямо в яблочко, — сказал Даймон. — Получается, мельник ни на что не годен, не способен к борьбе, и белый флаг на мельнице — знак капитуляции. — Я не придираюсь, но, может, это метафора? — Никаких метафор! Но будет И ДРУГОЙ сиять над мельницей в ночи! И ДРУГОЙ предполагает, что до этого уже был один флаг, в нашем случае, белый. Будет два флага на мельнице, я настаиваю. Уж поверьте, при переводе я максимально точно передаю смысл. Правда, не уверен насчёт в ночи… Кажется, ввернул для рифмы. — Может, белый флаг уже развевается над мельницей? — Проверим. А если нет, подождём, — сказала Айлин. Лунг возразил: — Зачем? Ну, появится. Получим знак, что события развиваются по пророчествам Аджита? — Конечно! — Так давайте и к гадалкам с улицы Сомнений сходим, пусть подскажут, как нам жить. — Господин Лунг, миленький… Чулан и чёрные карты, медведь и медный тарарам… Вы же помните? Всё сбылось! Даже страшно. — Айлин забрала у секретаря листок. — Мы только что отбились от ведьмы, город ещё не залечил раны после первой атаки, а впереди новые беды: И должен быть повержен враг невидимой рукой! Что нам стоит подождать и посмотреть, будет ли белый флаг? — Вообще-то, пророчество интересное, — сказал Даймон. — Смена флагов означает борьбу за стратегически важный объект. Только будьте готовы и к неприятному исходу, госпожа Монца. Может статься, золотой флаг взовьётся над мельницей уже без мельника. Подавлен вполне может означать его гибель. — Я намерена препятствовать этому всеми доступными средствами, — решительно заявила Айлин. — Но очень боюсь, что справедливщики опять выскочат, как черти, с пророчеством Рыбоеда и всех взбаламутят. Надо срочно заняться этим господином. — Чего-то я не понимаю. Будете защищать мельника, даже если из-за него случится, гм, конец света? С какой стати? — Я следую одному из пунктов моих обязательств, а там ничего не говорится о связи мельника с концом света. Поэтому — извините, Котас. — И как вы его защитите? Спрячете в психушке? — Как вариант. — Я тут подумал, — сказал Лунг. — Теперь, когда мы знаем, что за мельницу будет борьба, пророчество Рыбоеда предстаёт в ином свете. Среди справедливщиков ведь нет борцов за идею? — Я бы удивилась. — Ну, вот! Рыбоеду тоже могли заплатить, чтобы он упомянул мельника и настроил против него весь город. Тогда мельника убьют и тем самым освободят мельницу для другого хозяина. — Лунг, а ты соображаешь, — сказал Даймон. — Какая беспринципность, — возмутилась Айлин. — Эти люди прогнили насквозь и ещё приходят ко мне с требованиями! — Попросите брата больше не проводить кампаний с участием справедливщиков, а я съезжу к Рыбоеду, — предложил Лунг. — Мне-то он всё скажет. — Я так и сделаю. Благодарю вас, господин Лунг. Только без отрезанных пальцев, пожалуйста. — Как пойдёт. — Я настаиваю! — Кстати, где твой боевой трофей? — спросил Даймон. — Показал бы. Лунг полез в карман брюк. Айлин вскрикнула от ужаса. — Да шучу я, — сказал Лунг. — Палец пришили обратно. В газетах писали. Айлин восстановила дыхание. — Мне рассказывают о вас странные вещи… Будто бы вы не такой уж и садовник… И что вы ищете третью жену… — Лунг, ты рехнулся? — спросил Даймон. — На третьи грабли? — Не третью, а три жены сразу, — улыбнулся Лунг. Даймон всхлипнул от смеха. — Трижды рехнулся! — Ладно, сейчас не об этом… — Айлин в замешательстве смотрела на своего секретаря. — У мельника есть наследный золотой флаг? — спросил Даймон. — О… Не уверена, есть ли у него лишняя пара штанов… — Теперь вы видите, любезная госпожа, что в ваших же интересах впустить меня в библиотечное хранилище? Там-то я всё разузнаю о мельнице! — Вы опять? Как я устала… Извините, господин Даймон, но я больше полагаюсь на База с его информацией. — На База?! О да, он вас так проинформирует — долго икать будете! Уже было, с фотографией Сплющенной, помните? Вы же сами жаловались! И они в который раз сцепились из-за библиотеки. Глава 5 1 Младо, такой же черноволосый, с правильным овалом лица и бровями вразлёт, как у старшего брата, по характеру был его полной противоположностью: обаятельный и живой, подвижный. Ни сумрачности Яра, ни его скрытого внутреннего напряжения, которое при ней никогда не ослабевало. И Младо не ставил себе целью постоянно ей противоречить, что так раздражало Длит в Яре, — младший Порох был способен к диалогу. Длит сразу приехала в Управление, как только он позвонил ей по деревяшке. Они встретились в его кабинете. — Я люблю статистику, она нам очень помогает в работе, но в случае с детьми, когда выводил закономерности, чувствовал себя таким уродом… — Любой нормальный человек в этом городе чувствует вину из-за того, что случилось. Младо, узнаем, какие силы стоят за похищениями — сможем сделать больше. — Это я понимаю. — Тогда вперёд. — Сначала одно общее наблюдение. У похищенных детей не было близких родственников из долины. И детей нижних не похищали. — Нельзя быть полностью уверенными, — усомнилась Длит, но Младо возразил: — Информаторы сообщают, что нижних не трогали совсем. А значит, либо нижние были в сговоре с ведьмой, либо что-то другое. — Нет, в сговор слабо верится. Скорее, ведьма опасалась нижних… — Теперь по группам. Начну с детей, которые не плакали и были даже веселы… Три мальчика и две девочки. Мы сошлись во мнении, что им ничто не угрожало. Выделю главное. Во-первых, у всех пятерых интеллект намного выше среднего. Школы постоянно тестируют учеников, поэтому в базах есть результаты тестов. Во-вторых, среди детей нет ни одного с психическими отклонениями. — А в городе есть гении со странностями? — Парочка есть. — Сексуальный мотив исключаем? — Решительно. Есть дети и покрасивее. Считаю, здесь главная цель — их интеллект. По этой группе всё. — Твои выводы? — Если похитителям интересен потенциал этих детей, то его нужно развивать, а на это требуется время. Возможно, детям создадут условия для их развития, а потом используют. Все до одного — из бедных семей. — Пообещали прекрасную, интересную жизнь… уговорили. Умные и вменяемые. Рождённые в Дубъюке. Из таких получаются хорошие… кто? Руководители? — Несмотря на особый статус Дубъюка, закреплённый юридически, метрополия втайне тщательно нас контролирует и нуждается, скажем, в агентах влияния, наблюдателях — шпионах, короче. Дети и раньше пропадали. — Годная версия. Думаю, эту группу уже вывезли из Дубъюка. Что ж, мы честно пытались их найти. — Больше искать не стоит? — А зачем? — веско сказала Длит. — Теперь о жертвах… о погибших, — помолчав, сказал Младо. — Самая многочисленная группа. Тяжело об этом говорить и ещё тяжелее делать выводы. Ограничусь фактами. Где мог, изучил семьи до пятого колена. В восьми случаях в роду встречаются маньяки, в двенадцати — душевнобольные, и были те, кто издевались над животными. По достатку семьи самые разные, но больше семей неблагополучных. Кстати, о ребёнке, которого спас Антей Комар… Он братишка вашей Леты Призор. У них в роду как раз был маньяк. Родной дед Леты. Странновато. — Согласна. Все считают, — задумчиво сказала Длит, — что Мартон похитил ребёнка из мести, когда Летка его отвергла. А я думаю, причина в другом. Ведьма развращала всех вокруг, и Мартон попал под её чары. Но как жених он часто бывал у Летки дома, знал их порядки, вот и воспользовался этим, чтобы украсть младенца. А что с ребёнком, которого спасла Гриватта, горничная из Спящей? — Криминальная семья. Все сидят, одновременно и по очереди. Никакой логики. Я думал, ведьмы своих не трогают. — Похоже, здесь другой принцип отбора. Может, доступность? В таких семьях дети часто предоставлены сами себе и становятся лёгкой добычей. Что дальше? — Заложники. Четверо детей, которых нашли в заколоченных покоях Спящей крепости благодаря Фанни Монца. Среди них был Нилли, внук Бастетов. Ещё один ребёнок, Зука Югай, погиб, когда не последовало выкупа. Семейства более чем обеспеченные. — С этими двоими ребятишками всё более-менее ясно… Длит ездила к Бастетам. На вопрос, чего требовала от неё ведьма, Танита ответила: — Ошейник Миу. Раньше мурры ходили в красивых ошейниках. Но его давно забрали в Спящую, это можно проследить по портретам. Где ошейники, должна знать Айлин, а не я… Я так и говорила Лорне, но она не слушала, всё требовала и требовала… Если ошейники были так важны для ведьмы, она не могла обойти расспросами Айлин. Но та всё отрицала. Вполне вероятно, что Танита лжёт. — Что ещё она делала? По стенам бегала? Летала? Оборачивалась? — спрашивала Длит. Таниту трясло от воспоминаний. — Проще сказать, чего не делала… Было очень страшно. Повернёшься, а она висит в воздухе за спиной, на каминной кочерге, случалось, и голая, во время их оргий… С ухмылкой на размалёванном лице, с безумными глазами. И постоянно смеялась, ей нравилось всех мучить. — Кем оборачивалась? — Медведем, чёрным волком, собакой. Казалось, ей это легко удаётся, но иногда её дружки просили обернуться, а она отказывалась, мол, забирает много сил. Одного мужчину превратила в большого зайца, и они его гоняли по дому. Он очень быстро умер, от страха, мне кажется. Мы с Маридом похоронили его в саду. — Что вас так угнетает? Для вас всё кончилось хорошо. — Не удалось скрыть от общества, что мы с мужем покупали у ведьмы корешки. Но мы просто хотели знать, жив ли наш маленький Нилли! Кто-то относится к нам с сочувствием, а кто-то презирает: позволили ведьме бесчинствовать в своём доме, не выдали её Хозяйке… Многие от нас отвернулись, это так тяжело… Но разве мы одни смалодушничали? Многие боялись за детей и внуков и молчали… Длит знала и другие неприятные подробности. Танита предложила прочесть заклинания над шестью купленными у ведьмы корешками, чтобы вызвать призраков погибших детей, — требовалось опознание, но эту работу предпочли поручить Миру Багорику. Танита возмущалась: Багорику, который продавал ей те самые корешки, а значит, служил у ведьмы посредником! Правда, Длит верила, что парень ни о чём таком даже не подозревал. Общественное мнение было не на стороне Бастетов, и причины были вескими, но Длит чувствовала, с Танитой что-то не так. С помощью этой вещи она узнала бы больше, если бы не нагром, древний оберег, который висел у Таниты на груди. Нагром обладал мощной магической силой, помнил врагов своего хозяина и не только возвращал силу удара, но присовокуплял к нему все причинённые обиды. Даже ведьма не смогла отобрать нагром у Таниты, поэтому Длит не хотела рисковать: её браслет Хранителя, который не считывал некоторые заклинания, мог не выстоять при столкновении с нагромом. Она рассчитывала выведать всё у мужа Таниты, но Марид ускользнул, увёз внука к дочери — спасая второго сына, Панья пережидала страшные события этой весны вдалеке от Дубъюка. — Трое оставшихся заложников — из обычных семей. Я проверил, все три семейства покинули Дубъюк, и, похоже, навсегда. — Не везёт… Действительно, не везло. Длит уже искала и не смогла их найти. Наверняка выкупом являлись фамильные секреты этих трёх небогатых семейств. — Похоже, от них требовали не денег, а чего-то другого, — сказал Младо. От пытливого ума ничто не скроется, подумала Длит. — А может, к лучшему? — продолжал Младо. — Магия — это не товар на вывоз, вне Дубъюка она теряет силу. Хотел бы я, чтобы её не было вовсе. Без неё нам жилось бы проще и легче. Ненавижу всё это магическое дерьмо. — Не ты один… — Теперь о последней группе. Детей увели в странное место, где воет ветер. Группа неоднородная, но мне кажется, как и в случае с гениями, они неслучайно оказались вместе. Преобладают дети физически развитые, крепкие. Уровень интеллекта тоже высокий, как и степень внушаемости. Длит кивнула. — Послушными удобно руководить. Внушить идею и заставить ей служить. — Похоже, вы знаете, куда их увезли… — Подозреваю. В городе живёт одна сумасшедшая, которая одержима идеей освободить Мать-кошку. — Великую Мау? Ту, что лежит в пустыне и помогает страждущим? — Её. — Хотите сказать, они уже там, в песках? В мифе?! — Ага, — уныло подтвердила Длит. — А вдруг след ложный? Может, там, где держат детей, включён имитатор свиста ветра? — Надежда слабая, но попробуйте убедить братца. Вдруг ему повезёт их найти? Младо помрачнел. — Госпожа Длит, поверьте, он очень старается. Но не может прыгнуть выше головы. — Жаль. — Забыл сказать. Группа довольно большая, семнадцать человек. Дети разновозрастные, от шестилетних до подростков. Меня удивило, что учтены даже их влюблённости. Детей повзрослее забирали парами. Длит вздохнула. — По пустыне идти долго, жертвы неизбежны, но кто-то должен дойти и освободить Великую Мау. Всё продумано, Младо, у них будут рождаться дети. Это долгосрочный план. — Это план безумных. — Такие тоже осуществляются. Обобщим? — Мне нечего добавить к тому, что сказал Тигрец. Ведьма с сообщниками похищала детей для себя и для третьих лиц или пустила этих последних на свою территорию, получая с них, естественно, какую-то мзду. Всё спланировано. Дети выступают как товар, средство добыть заклинания, ведьмин корень, деньги. Жертвы, заложники, гении и пустынники. Вот мы и знаем. Что дальше? Что нам делать? — Погибших не спасти, ушедших не вернуть. Но мы ещё способны карать. — Они встретились глазами. — Да, я привычная. Раз уж так случилось, что магия живёт в этом несчастном городе, моя работа — наказывать тех, кто с её помощью вредит другим. — Для многих уже не секрет, кто вы. За вами охотятся? — Постоянно. Я пыталась спасти детей и не отказываюсь сотрудничать с полицией, но буду откровенна, моя цель — найти казну ведьмы, не столько деньги, сколько заклинания, которые она насобирала. — Буду рад помочь, — сказал Младо. — Я знаю, что похищения детей назвали первой атакой. Это так? — Да. — Будет вторая? — Я почти уверена. Произошло одно событие, которое меня очень беспокоит. Кое-кто утверждает, что раскрыта тайна, о которой боятся даже думать. — Даже так? Не связано ли это с пророчествами о конце света, о которых справедливщики недавно кричали на каждом углу? — Похоже. — Хранители верят в предсказания? — Некоторые сбылись, и совсем недавно, — сказала Длит. — Хотя бы один пример? — Разве в газетах не писали, что было предсказано нападение ведьмы на Хозяйку, причём, со всякими поразительными подробностями? У Младо заблестели глаза. — Нет, не писали. Лично я не воспринимал справедливщиков с их пророчествами всерьёз. У них там заправляет Мемфи Ван, а он никогда не будет работать бесплатно. В общем, хозяин шестого мурра не вызывает доверия. — Справедливщикам в самом деле заплатили, чтобы они привлекли внимание Хозяйки к происходящему: в городе скрытно действовала ведьма. Они же и назвали события весны первой атакой. — Внимание Хозяйки привлекли, и что сделала Хозяйка? Ведьму сплющили мурры, — проворчал Младо. — Айлин делает что может. — То же самое я говорю о Ярко. — Считаете, я слишком строга к нему? Мне хочется, чтобы он действовал решительнее. И обладал более развитой интуицией, ну, не знаю, как у Тигреца, например. — Он себя ещё покажет. — Надеюсь. Хотя мне кажется, что в роли исполнителя он был бы намного полезнее. Младо был неприятен разговор о брате, он перевёл разговор на другое: — Что-нибудь известно о той раскрытой тайне? — Пока ничего. Но в истории с пророчествами остаётся какая-то загадка. Кстати, вы схему подземных ходов нашли? — Увы… — Неужели богу информации такое не под силу? — Самому не верится. Ищу! — Верю, что справитесь. Не знаете, Бескарс у себя? — У него отгул. Но он просил отвести вас к человеку, о котором вы с ним говорили. Меня, конечно, не спрашивают, но напрасно вы это затеваете, госпожа… госпожа ловисса. Не тревожьте демонов. О них нельзя думать, их нельзя вспоминать — потом не отвяжетесь. — Это не для ловиссы важно — для Хранителя, — мирным тоном сказала Длит. — Но спасибо, что беспокоитесь. — А как там, откуда вы приходите? — вдруг спросил Младо. Красивое лицо Длит изменилось, помертвело. — Извините. Я дурак. — Он поспешил сгладить неприятное впечатление от собственной бестактности неуклюжим комплиментом: — К сожалению, моя девушка ни за что не вышла бы на люди вот так — подкрасившись совсем чуть-чуть, как вы. Можно вопрос? Детей похищали легко, и ночью и средь бела дня. Заклинание устрашения? — Скорее всего. Невидимое, грозное и едва ли не самое разыскиваемое. Если им владеешь, можно делать всё что хочешь. — Да, я помню. Яр говорил, вы проделали с ним похожий фокус. — Обещаю, Младо, когда у нас с твоим братом снова возникнут разногласия, постараюсь действовать силой убеждения, — скрывая смущение, ответила Длит. — У меня ещё одна просьба. Бескарс рассказал мне о нераскрытой краже колье из чёрных бриллиантов. В театре. — Я её помню. Читал материалы дела. — Очень хорошо. Пока я над ним думала, у меня возникла стойкая ассоциация с другим случаем, с которым я столкнулась как Хранитель, когда ещё была там. В присутствии нескольких человек случилось убийство. Как здесь никто не видел вора, так и тогда никто не видел убийцу, хотя народу вокруг было предостаточно. Но я знала, что один конкретный человек в этой компании применил магию. Он и убил. Знаешь, какое было заклинание? Остановка времени на несколько секунд… — К сожалению, её браслет не имел опций, связанных с манипуляциями временем. Длит не могла возвращаться в прошлое и, тем более, проникать в будущее, и это пока оставалось недосягаемой мечтой. — Так может, и здесь так же? Давно это было, но если есть печать, заклинание существует, пока она не уничтожена. Остановили время, украли колье… — А куда дели? — Вор мог передать колье своему сообщнику, которого уже обыскали. Всех же по очереди осматривали? Стоял рядом, остановил время на пару секунд, передал, а потом позволил себя обыскать. — Интересно! Но как докажем? Как мы их найдём? — возбуждённо спросил Младо. — Тот парень, убийца, был седым, с морщинистым лицом, как у старика, и выглядел больным. Меня это тогда удивило. А теперь думаю, вдруг это плата за остановленное время? — Значит, мы ищем серию таинственных похищений и семью, где, возможно, живут хорошо, но недолго? И молодые умирают, как от старости? — Именно! Думаю, они покончили с заказными убийствами после того как один погиб, и переключились на кражи. И надо проверить всех, бывших в театре во время ограбления, на несоответствие внешнего вида возрасту. — Я буду искать, всё перерою, — заверил Младо. 2 Он проводил Длит в кабинет в конце коридора, с табличкой на двери: Отдел специальных расследований — Что, есть такие? — спросила Длит. — Я думала, специальные — значит, связанные с магией. Отдел Бескарса. — Да вот захотелось Яру так назвать и назвал. — Младо стукнул в дверь и открыл её. — Входите. Дальше вы сами. Он отправился к себе, а Длит вошла. Кабинет оказался огромным: шесть рабочих столов с компьютерами, шкафы с выдвижными картотечными ящиками и рядами папок за стеклянными дверцами. На одноразовых тарелках, расставленных по столам, лежали куски пирога, и от них исходил сильный запах корицы. За столом, который стоял особняком у окна и выглядел посолиднее, сидел субтильный голубоглазый парень с коротко стриженными рыжеватыми волосами. Тигрец Белые Усы. При виде Длит он чуть не подавился пирогом. — Да что ж за день такой… — Он не хотел, чтобы Длит увидела стоявшую у него на столе фотографию, и перевернул её. — Какой? Привет. — Длит оглядела кабинет. Она тоже была удивлена встречей с Тигрецом. — Нежданных посещений! — А. Извините, что без звонка. Почему вы один? — Все на выездах. — Тигрец кивнул на тарелку с нарезанным пирогом. — Угощайтесь. — Спасибо, не хочется. — Моя подруга отлично печёт. — Поздравляю. Жарко тут… Почему форточки закрыты? — Что вы хотели? — Тигрец покашливал, похоже, маялся простудой. — Уж и не знаю, не ошибся ли Младо, когда привёл меня сюда. Мне нужен человек, разбирающийся в демонах. Тигрец неторопливо вытер бумажной салфеткой узкие губы, над которыми топорщилась щёточка усов, скомкал салфетку и швырнул в корзину. — Так это вы? — настойчиво переспросила Длит. — Расскажете мне об этих созданиях? — Откажусь — опять будете запугивать? — Не злись, — миролюбиво ответила Длит. — Вы же сами меня довели. Твой Порох выбесит кого угодно. — Да он лучше всех! — Почему мне твердят об этом со всех сторон? В дверь без стука вошёл невысокий пожилой мужчина в коричневом костюме, сунул на подпись Тигрецу какую-то бумагу. Тигрец отодвинул её, даже не взглянув. Мужчина забрал бумагу и ушёл. — Пирога поешьте. Длит снова отказалась и попросила: — Слушай, мне очень нужно. Я бы не пришла просто так. Выручи. — Мой отец умер три года назад, вот он бы вас порадовал. По сравнению с ним я, считай, ничего не знаю про демонов. — Хотя бы основное. Откуда они, какова их природа? — Основное: завистливые, злобные, безжалостные твари. Случайное порождение Тахиров, которые сбрасывали с себя всё, от чего хотели избавиться. — И каждый из них мечтает служить человеку? Тигрец прокашлялся в кулак. — Только те, что могут оборачиваться. Это у них пунктик, потому что Тахиры создали людей по своему подобию. Бунт против создателей через борьбу с человеком. Ко мне как раз клеится один… появляется в очередную годовщину смерти отца. Длит с любопытством смотрела на Тигреца. Невысокий парень, прямо скажем, не богатырь, но какая подкупающая уверенность в себе… Она давно ему симпатизировала. — Что хочу сказать насчёт демонов, — продолжал Тигрец. — Нельзя обольщаться. Сначала они заискивают и прикидываются покорными, а потом, когда человек примет их на службу, начинается интересное. Борьба. Выяснение, кто сильнее. Выстоит человек — значит, выжил. Тогда демон станет его преданным рабом. — Защита от них есть? — Нагром, и чем древнее, тем лучше. Другой не знаю. Поспрашивайте кого-нибудь. — Как победить, если что? — Постарайтесь узнать его слабое место. Или попросите мурров его сплющить. Главное, соблюдать правила: не звать, не заигрывать, ничего не просить. Наивно думать, что можно заплатить демону и он куда-то свалит. Прежней жизни уже не будет. Ну, а если станет проявлять интерес, то игнорировать или гнать от себя. Снова вошёл человек в коричневом костюме, с бумагой в руках. — Я сказал: нет! — рявкнул Тигрец и зашёлся кашлем. — Сколько раз тебе говорить?! Человек не уходил, стоял столбом возле стола. Тигрец нашёл в столе таблетку, запил водой из стакана, а потом нервно спросил Длит: — Может, всё-таки попробуете пирога? Хоть кусочек! — Не буду, говорю. — И кто кого тут бесит?! Длит была озадачена. — С ума сошёл? — Я так и думал, что с этой бабой какая-то подстава, — голосом Тигреца вдруг произнёс человек в коричневом костюме, хищно глядя на Длит. Потом из чёрной дыры, расползшейся у него на месте рта, донёсся голос Младо: — Чего психуете? Совесть нечиста? Длит пристально смотрела на него, не выказывая, однако, признаков страха, потом взглянула на угрюмого Тигреца. Тот перевернул и показал Длит фотографию в рамке — на ней был человек в коричневом костюме. — Отец? — Да. Сегодня годовщина. — Тигрец кивнул на демона. — Всегда приходит в этот день. А если позвать, явится сразу. Демон снова заговорил, как Тигрец: — Надо нам пристроиться к этой Длит. Мне она тоже не очень, но что делать? — Заткнись, — сказала Длит, и он сразу замолчал. Длит взяла с тарелки кусок пирога, и они с Тигрецом принялись демонстративно жевать, поглядывая на демона. Тот боролся с тошнотой, но не выдержал и заухал страшным низким голосом: — Доешьте уже свою вонючую корицу! Тигрец запустил в него пирогом — демон взвыл от обиды, с разбегу сиганул в окно, прошёл сквозь стекло, не повредив, и растворился в летних сумерках. Длит выплюнула не дожёванный пирог в мусорную корзину. — Мука-то в нём есть? — Немного. А так бы он до ночи здесь топтался. — Уже не вернётся? — Раз через окно вышел, нет. — Парни твои, значит, разбежались? — А чего им тут тереться? Я сказал, чтоб сегодня не приходили. Пироги на всякий случай захватил. — Значит, этот был связан с твоим отцом? — спросила Длит про вышедшего через окно демона. Тигрец невесело кивнул. — Потому ко мне и лезет. И отец терпеть не мог корицу. — Как понять, какой демон сильнее? — Молочники ходят у молочных чаш. Кошатники опасны для кошек. Но сила демона определяется другим — проходит ли он через стекло, не разбив его. Сами видели, этот прошёл. — Много таких? — Отец говорил, можно по пальцам пересчитать. — Он не оставил списка демонов? Тигрец с неодобрением цокнул языком. — Не знай я, кто вы, подумал бы, что у вас… не все дома. Извините. — Да у меня давно не все дома, так что говори, не переживай, я тебя внимательно слушаю. — Узнать имя демона всё равно что с ним познакомиться. Со всеми вытекающими. — Поняла. Торопиться не стоит, и действовать по обстоятельствам. Но хотя бы намекни, список есть? И указано ли в нём имя самого грозного демона? — Возможно. — Тигрец исподлобья взглянул на Длит. Высокая, стройная, тёмные вьющиеся волосы до плеч… Красивая. Но печальная. — В общем, Тахиры запрещали людям три вещи: оборачиваться, делаться невидимыми и летать. Если при вас человек обернулся другим человеком, сделался невидимым или вдруг воспарил, — это демон. Думаю, и заклинаний таких нет. — Невидимым может стать и Хранитель, — заметила Длит. — Вам виднее. — Подожди, а ведьма летала, даже после того как мурры её сплющили! Кое-как её уходили. И оборачивалась. Правда, не в человека, а в медведя. Тигрец усмехнулся. — А вы не поняли? В ведьме демон сидел. Мурры прибили двоих. Теперь понятно, почему прибили не сразу, подумала Длит. Кошачьи лазы заткнули враги, чтобы не пустить в Спящую мурров. Так демон в теле ведьмы смог войти в крепость, и им едва не удалось убить Айлин. А у Таниты ведьма с демоном резвились смело. Длит вдруг впервые удивилась тому, что мурры не могли справиться с какими-то полотенцами, которыми заткнули лазы… Это странно, и стоит при случае спросить у Айлин. — Надо всё-таки иногда читать газеты, — сказала она, но Тигрец возразил: — О демонах не пишут. Из тех же соображений безопасности. Помог я вам, э-э… госпожа Длит? — Давай на ты. Очень помог, спасибо. — Она протянула ему деревяшку, которую достала из потайного кармана под блузкой. — Звони в любое время. Тигрец колебался, но всё же принял телефон и сказал, пожав поданную ему руку: — И ты. Как бы там ни было, сегодня она ему определённо нравилась. 3 Младо позвонил Длит через несколько дней и довольным тоном попросил её заехать к нему в Управление, добавив, что это по делу о седине. Длит примчалась сразу. К её радости, нашлось подходящее семейство, и, забрав у Младо адрес, она отправилась в очень приличный район в предместьях. Двухэтажный особняк, который она нашла, блуждая невидимой, ничем не отличался от остальных, если не считать, что браслет почувствовал скрытую защиту — магическую сигнализацию — над высоким забором из красного кирпича. Значит, появиться внезапно не получится… На дереве неподалёку сидела стайка голубей. Длит навеяла сон на одного из них, он упал с ветки прямо ей в руки. Она перекинула птицу через ворота, с помощью браслета высоко подпрыгнула и перемахнула в просторный двор с ухоженным газоном и красивыми цветами в вазонах. В доме раздались голоса, входная дверь распахнулась. — Кто там? — спросил кто-то взволнованно. По дорожке из каменных квадратов к воротам уже бежал охранник с кобурой на поясе. — Опять голуби! — Он высоко поднял подобранного снулого голубя и показал его женщине в свободном светлом платье, показавшейся на крыльце. — Ты же вчера их потравил, — недовольно сказала она. — Новые прилетели, госпожа Котина… Длит вошла в дом следом за женщиной. Судя по интерьеру, деньги тут водились. — Эта мебель и вазы стоят целое состояние, — громко сказала Длит, усаживаясь в большое кресло. — Только нажито добро не вполне честно. — Все сюда! — завизжала Котина и закрутилась на месте, пытаясь увидеть невидимую Длит. Она не испугалась, напудренное лицо перекосилось от злобы. — Скорее! На её крики прибежали двое мужчин, очень похожих друг на друга, потом прихромал ещё один, седой, со сморщенным лицом. — Она здесь, — озираясь, сказала Котина. — Мама, ты уверена? Это уже третий раз за неделю… — Седой взглянул через окно во двор. В этот миг очнувшийся голубь забил крыльями в руках охранника и вспорхнул в воздух. — Проклятые птицы… — Но теперь я её слышала! — Не показалось? — Да нет же, дурачок! И не смей со мной так разговаривать! Не для того я вас родила, чтобы вы мне хамили! — Прости, мама. — Подождём. Если она здесь, не будет же она вечно прятаться! — Конечно, не буду, — сказала Длит и стала видимой. Вероятно, по заранее продуманному плану, только увидев её, все четверо шёпотом произнесли несколько слов. Длит из любопытства медлила и вскоре ощутила в правом запястье сильное покалывание — браслет сопротивлялся насылаемой на неё магии. Котина и её сыновья застыли на месте, старея на глазах. С мучительными гримасами они протягивали к Длит руки, и не могли сделать ни шага. Седели и редели волосы, лица покрылись морщинами. С жалобными стонами они уменьшались в росте, потому что спины их сгибались, суставы костенели. Первым упал и затих тот, что уже был седым. — Мама, помоги… Но она сама превратилась в древнюю старушку и только с ужасом беззвучно открывала и закрывала маленький сморщенный рот. Длит, не заинтересованная в том, чтобы все поумирали на её глазах, пыталась это остановить, но браслет словно заело. Вероятно, эти люди рассчитывали, что четырёхкратно усиленное заклинание поможет им победить Хранителя — остановить время и снять с её руки браслет, но… Они все погибли. В залу вошёл охранник и остолбенел при виде сидевшей в кресле Длит и мёртвых тел на полу. — Я тут ни при чём, — с досадой сказала Длит. Чтобы больше не терять времени, она задействовала опцию ужас, очень сожалея, что не успела её применить по отношению к хозяйке дома и её сыновьям. Охранник знал, что семейка занимается грязными делами, но не мог сказать ничего конкретного и только трясся от страха. Проверяя дом, Длит вошла в комнату, где в каталке у окна сидела старушка с кошкой на коленях. На столике рядом стоял поднос с остатками трапезы. — Котина… дочка… — сказала старушка, взглянув на Длит. — Какая ты сегодня красивая… А когда я буду есть? Браслет показывал присутствие магии. Длит обнаружила замаскированный в стене сейф и, взломав его, вынула печать из железного дерева и большую тетрадь в твёрдой пожелтевшей обложке. Она полистала тетрадь. Семейство тщательно документировало в ней все свои лихие дела с применением остановленного времени на протяжении, кажется, сотен лет. Прихватив тетрадь, Длит развернулась, чтобы уйти. Старушка сказала ей вслед: — Вечно ты всё забываешь… А записать? — Она захихикала и дёрнула кошку за ус. Кошка зашипела. …Длит с Лунгом пили кофе в приёмной Айлин. — Благодаря этой тетради столько раскрытых дел сразу, а кража колье не упомянута, — досадовала Длит. — Моя версия оказалась не годной. — А я тебе новую подкину. Помнишь, Мемфи Вана не так давно арестовали по требованию Айлин и мы с ней ездили в изолятор, чтобы узнать, зачем он расшатывал Спящую? Айлин тогда согласилась оплатить целый саквояж его детских счетов. Я их отсортировал, часть Айлин оплатила. Бывают у Вана трудные времена, но обычно он живёт на широкую ногу. У его пятнадцати детей не просто самое необходимое — всё самое лучшее: одежда, игрушки, еда. Ну, я и попросил Младо проверить его финансы за последние пару лет, чтобы узнать, чем он покрывает долги. И Младо нашёл среди его счетов одно крупное вливание, которое Ван пустил на срочные платежи. Его сделал местный воротила по имени Бел Усатый, тот самый, что построил коттеджный посёлок «Розовый рай». Мне показалось подозрительным, что деньги поступили накануне разрушения переговорной Айлин. — Есть ли связь? Ван хозяин мурра, крутится, зарабатывает… — О жадности Бела ходят легенды, он за котик удавится. Я и подумал, какие у него дела с Ваном? Ну, и снова к Младо — чтобы проследил, откуда пришли деньги к Усатому. Длит фыркнула. — Лунг, нам сейчас заняться нечем, или тебя просто Ван бесит? — Ты слушай. Оказалось, это деньги за продажу лота на аукционе в Эриспоэ, городе в дальней части материка. И этот лот, — Лунг хитро улыбнулся, — колье с редкими чёрными бриллиантами. Сравнил фотографии — один в один. Колье, украденное из театра. У Длит вытянулось лицо. — Когда узнал? — Пару дней назад. Потом съездил к Усатому, порасспрашивал. — И Усатый согласился рассказать… Лунг хихикнул. — Я представился. — Показал ему палец Троя? — Ну, типа того. Жадные обычно трусливые, но с Усатым пришлось повозиться. — И что ты выяснил? — Он в этом деле выступил как посредник — перевёл Вану деньги с аукциона, за серьёзные комиссионные, и на этом всё, о расшатывании Спящей не имеет понятия. Дальше пришлось узнавать по своим каналам. Владелец лота лицо подставное, но за ним, как мне только что сообщили, — та самая… собственница колье. — Не может быть! Её же обыскивали! — Обыскивали. Две женщины-полицейские. Я видел запись, всё чисто. — Значит, сама у себя украла, продала на аукционе, а деньги перевела Мемфи Вану, чтобы он расшатал Спящую? Зачем ей?! — Чуял, тут что-то есть. — Навещу-как я эту ловкую даму. — Мне с тобой? — Нет, работай. Просто дай адрес. …Госпожа Рибелла, хозяйка роскошного особняка на Верхних холмах, немолодая, подтянутая, с красивыми волнами седых волос, не стала ничего отрицать. — Да, признаю… я совершила мошенничество. У меня был огромный долг Мемфи Вану, и он потребовал, чтобы я срочно вернула. На мужа я не могла рассчитывать, и взять больше негде… — Откуда долг? Она сказала с отвращением: — Муж ужасно жаден. Мои долги и долги дочери копились много лет, а потом их вдруг скупил один человек, и весь долг оказался у Вана… невероятно крупная сумма… — И тогда вы придумали план? Как вы смогли организовать кражу так, что ни похищенного, ни вора? — Мне помог один человек… — Кто? Из полиции? Из тех, кто был в театре? Она помялась. — Да. Я дружила с его покойной женой, с Бланш. Она была чудесной — доброй, умной. И когда возникло это затруднение с долгом, Римо меня выручил. — Фамилия Римо? — Бескарс… — Вы шутите? — Почему? Я в коридоре незаметно передала ему колье, а потом выставила на аукционе и расплатилась с Ваном. Колье не застраховано, а значит, формально мотива у меня нет. Всё должно было пройти гладко… — И прошло бы, если бы Римо Бескарс сам не рассказал мне об этом случае. — Длит впилась взглядом в лицо Рибеллы. — Римо рассказал вам?! — Она расстроилась. — Не знаю, зачем он это сделал… А теперь столько проблем… Вы меня арестуете? — Я никого не арестовываю. — Но вы же поняли… Передадите ли вы меня полиции? — Думаю, мы всё уладим с Бескарсом. — Правда? — Она обрадовалась. — Благодарю, госпожа Длит! И муж…? — Ничего не узнает, — заверила Длит. — Слава Мау… Я у вас в долгу. После этого Длит целый день гонялась за Мемфи Ваном, а когда поймала, он всячески увиливал от ответа. Из-за висящего у него на шее нагрома она не могла допросить его с помощью магии — пришлось раскрыть карты, рассказать о том, что Рибелла призналась в мошенничестве с колье. Тогда Ван нехотя подтвердил, что дама, действительно, заплатила ему долг и не связана с расшатыванием Спящей. Это был тупик, но Длит не сдавалась. Она позвонила по деревяшке Тигрецу: — Помнишь дело о похищении бриллиантового колье в театре? В прошлом году? — Смутно. — Да это и не важно. В тот день за оцепление театра отвечал какой-то Гурмаелон, знаешь его? — Я всех знаю. Нудный тип. — Отлично. Нудные бывают дотошными. Можешь потихоньку расспросить его, когда в театр приехал Бескарс? Конкретно, до того как досмотрели потерпевшую, или позже? — Чего-о? Ты копаешь под Бескарса? — Кража очень странная. Я же и прошу — потихоньку… Никого не подозревая и не обвиняя. — Зачем тебе? — помолчав, спросил Тигрец. — Ну, что ты нудный, как тот Гурмаелон? — Не нудный, а дотошный. Ладно, попробую. Он позвонил вечером: — Личные досмотры уже вовсю шли, когда Бескарс заявился. Гурмаелон сам его впустил в театр. А потерпевшую первой обыскали, потом её дочь, такой порядок. — Замечательно, — процедила Длит. — У Бескарса неприятности? — Ещё не знаю. Спасибо тебе. — Длит отключилась. Рибелла не могла передать Бескарсу колье, её досмотрели раньше. Да он и сам сказал, что его вызвали, когда стало ясно, что задействована магия. К тому времени осмотры и обыски уже прошли. …Длит была в бешенстве. Лунг в приёмной отпаивал её чаем с мятой. — Сплошная ложь! Бескарс участвовал в краже, но соврал мне! — А почему бы ему и не соврать? Он что, эталон нравственности? Ты на нём просто помешалась, не можешь остановиться. — Мне нужно было всё выяснить у этой Рибеллы с помощью магии, а я расслабилась! — Так выясни сейчас. — Она уехала! Вместе с дочерью! Ищи-свищи! Что делать?! — Не сходи с ума, Длит. И вообще, сдалась нам эта кража? — Лунг пытливо посмотрел на Длит и вздохнул. — Ладно. Надо думать дальше. Предположим, что Бескарс здесь не посредник и помощник Рибеллы, а напрямую связан с Ваном… — Опять Ван! Сам-то ты на нём не помешался? — Он так и не сказал Айлин, кто его нанял расшатывать переговорную! Взял всё на себя, хотел, видите ли, знать, с кем там Айлин любезничает. Под дурачка косит. Но кто-то же за этим стоит? Деньги за колье даны огромные. — Если Рибелла один раз соврала, может и в пятый и в десятый, — задумчиво сказала Длит. Она достала деревяшку. — Привет, Младо. Не посмотришь платежи господина Ранкона, мужа той самой Рибеллы? Да, кража в театре. Дом ломится от дорогих современных вещей, муж не мог не знать, откуда они появляются. Она утверждает, что он страшно скуп, но скупой сразу забил бы тревогу. Будь добр, проверь, покупал он ей что-нибудь? Младо перезвонил быстро. Переговорив, Длит сказала Лунгу: — Хм. Он лично оплачивал все покупки. Жёнушка его оговорила. — Теоретически, у неё мог появиться огромный долг… — При таком щедром муже? — возразила Длит. — Да он бы ей луну оплатил. Я видела их дом. Так зачем ей продавать колье? Почему не попросить мужа выделить нужную сумму? — Потому что деньги пошли на криминал! Муж как вменяемый человек никогда бы не стал подставляться. Вот мы и добрались до того, что эта троица — Рибелла, Бескарс и Ван — затеяла что-то криминальное. А что произошло криминального в эти дни? Ван расшатал Спящую! Сомнительно, чтобы в этом нуждалась богатая дама, а вот мутный Бескарс — вполне. Так что не Бескарс ей помог, а она ему, и тогда всё выглядит логичным, Длит. Если бы Бескарсу нужны были деньги на лечение жены, Рибелла сказала бы прямо, да и муж мог легко проспонсировать благое дело. Но тут другое. Вот и придумали схему. Ван расшатывал, а Рибелла, которая дружна с Бескарсом, в это же время перевела Вану через Усатого огромную сумму. — Да это чушь несусветная, — пробормотала сбитая с толку Длит. — Если они втроём это обтяпали — непонятно как, кстати, — зачем Бескарс мне вообще рассказал про ограбление?! Проверяет меня? Прощупывает мои возможности и смекалку? — Очень увлекательно, я прямо заслушался. Нечего гадать, Длит. Надо запугать Бескарса с помощью твоего заклинания, и он всё расскажет. — Слишком жёстко, Лунг. Он наш человек. — С чего ты взяла?! — Я чувствую! Нельзя с ним так поступать. — Он тебе пока ничем не помог да ещё и наврал с три короба, но тебя так и тянет к нему! — Ну, хватит, Лунг, — жалобно сказала Длит. — Просто есть в нём что-то, что не даёт мне покоя. Так к чему мы пришли? — Вдруг цель расшатывания была другая? — В смысле? — оживилась Длит. — Надо пойти и взглянуть, на что именно Ван с его выводком махали руками. Переговорная на втором этаже. А что на первом? Архив? Может, переговорную случайно задели. — Нам срочно нужна карта Спящей! Но мне пока не хочется привлекать Айлин… — Не беспокойся, в моём шкафу всё есть. …Они обогнули Спящую крепость с запада и по карте нашли переговорную, на которую были направлены пассы Мемфи Вана и его детей. Эту странную сцену с семейством Ванов в парке видела Фелиси, случайно оказавшаяся в чуланчике за стеной переговорной и бежавшая оттуда, чтобы не быть обнаруженной. Прямо под переговорной, как Длит с Лунгом установили, сверившись с картой, находился библиотечный архив, а ниже, в подвале — хранилище Сплющенных, где Айлин едва не убил воскресший демон… Они внимательно рассмотрели стену и испытали лёгкий шок, обнаружив уходящую под землю тонкую трещину. — Значит, она всё время была здесь, а мы даже не удосужились прийти и посмотреть? — удручённо сказала Длит. — Нам бы это никак не помогло, Ван же молчит. Но зато теперь мы знаем, кто эту трещину заказал, кто за неё в ответе, — сказал Лунг. — Но зачем? В эту трещину всё равно не пролезешь. — И пролезешь и вылезешь! — сказала Длит. — Может, ты не знаешь, Лунг, но некоторые демоны бесплотны. Сейчас я вспомнила, что Бескарс меня спрашивал, много ли в Спящей сплющенных демонов. Он меня словно провоцирует, подкидывает зацепки… — Будь с ним построже, не церемонься, — напутствовал Длит Лунг, когда они подошли к кабинету Бескарса в Управлении. Длит хмуро взглянула на него и постучала. — Войдите. Он снова стоял вполоборота у окна, спокойный, сосредоточенный, и поглядывал на холмы и облака, слушая её пламенную речь про то, как глубоко она его уважает, но с большим сожалением вынуждена применить против него магию, потому что не умеет решать уравнения с несколькими неизвестными… Под конец Длит сделала непроизвольное и почти незаметное движение рукой с браслетом — как всегда, когда ей приходилось задействовать магию. Но с Бескарсом ничего не произошло. Совсем ничего. Такое на её памяти случилось впервые. Он сел за стол и сказал: — Ну, вот, вы видите, госпожа Хранитель. Я ничего не скажу под давлением. Придётся вам самой выяснить, зачем я рассказал историю про колье. — Ясный взгляд, и ни агрессии, ни раздражения. Длит чувствовала себя странно — как нашкодившая девчонка, к тому же глупая. — Я буду за вами следить, — ошеломлённая, сказала она. — Это на здоровье. …Когда они прошли до конца длинный коридор, Лунг в нетерпении спросил: — Чего ты такая? Что выяснила? — Не могу поверить, но на него не действует мой браслет. Может, он правда демон? Я на них ещё не тренировалась…

Часть третья. Человек и Кошка Глава 1 1 Пока Пит лежал в больнице, Марион переделала все дела, которые входят в круг обязанностей идеальной хозяйки. Она с особой тщательностью стирала, крахмалила, сушила, гладила, мыла, выбивала, чистила, разбирала и раскладывала. И когда в хмурых небесах вдруг воссияло солнце, а на ветви яблони опустилась и запела птица, она поняла, что это знак, бросила натирать полы, умылась, переоделась в чистое и села за кухонный стол, чтобы приступить к последнему, самому важному делу в жизни. Для начала она решила проанализировать свои страхи. У всякого нормального человека есть предел терпения, за которым потеря самоуважения и обессмысливание всего. Кажется, на исходе жизни она вплотную приблизилась к этой тонкой огненной черте. Были вещи, которые она никогда не делала. Которых избегала. О которых боялась даже думать. Сегодня она твёрдо решила вырвать из души эти занозы. Например, она никогда не рассматривала и не показывала Питу фотографии мужа. Странная история рождения сына наложила трагический отпечаток на её поведение, Марион не хотела ворошить прошлое, опасаясь, что Пит мистическим образом повторит судьбу отца. Но разве справедливо, что из-за её страхов Пит ничего о нём не знает? Даже как он выглядел! Она открыла альбом, который утром разыскала на дальней полке в кладовой. Вот он, её весёлый каменщик, статный, синеглазый, её счастье и беда. Больше двадцати лет она живёт без него в этом ужасном месте, одним своим видом наводящем тоску; здесь она вырастила их сына, здесь состарилась. Душевная боль от утраты не притупилась с годами, но она не убивает. Зачем же целую вечность она лишала себя этой радости — воспоминаний о своих самых счастливых днях? Марион вытерла слёзы — она должна сейчас ясно мыслить — и отправилась в комнату Пита. Там она поставила фотографию мужа на самом видном месте. С одним страхом покончено. В прихожей долго путалась в рукавах, пытаясь надеть пальто, но опомнилась и посмеялась над собой: неужели она боится простуды — сейчас? Взяла палку и вышла на воздух в чём была, в платье и тапочках. Похоже, сегодня кончилась «весна». Осыпая с яблони сверкающие капли, дул ветер, такой сильный, что не оставил на небе ни облачка, и под этим голубым небом дышалось легко и свободно, словно в груди раскрылось третье лёгкое. Марион вышла на середину двора, к колодцу, и сделала то, чего не осмеливалась сделать долгие годы, встала лицом к мельнице. Широкий вход на первом этаже и два пустых оконных проёма на втором делали здание мельницы похожим на голову глазастого чудовища с ненасытной пастью. Пробежавший между лопаток холодок и дикое сердцебиение стали платой за этот проступок. Раньше, когда Марион возилась во дворе с цветами, она всегда поворачивалась к мельнице спиной или, по крайней мере, не смела, как сейчас, рассматривать её в упор. Это был негласный договор с враждебной силой, забравшей одну жизнь взамен другой, договор, подписанный ею пальцем в воздухе, отчёта по которому никто не требовал. Но всякий раз, выходя во двор, она чувствовала следящее за ней незримое око. Проклятый монстр, лишавший её мужества! Теперь она не боялась его, но он протянул руки к её сыну, и нужно поскорее с ним договориться. Марион с вызовом стукнула палкой по булыжнику под ногами и мелкими шажками выступила навстречу врагу. Под сводами мельницы царила тишина, было тепло, как в остывающей печке. Золотистые солнечные лучи лились в окна, озаряя мельницу мягким светом. Толстый слой пыли и паутина, висевшая по углам, не мешали понять, как всё здесь на удивление красиво и добротно устроено, и этот контраст между внешней гармонией и жестокой сутью был для Марион нестерпим. Она знала, что зло принимает разные формы, в том числе, прекрасные — так легче завлечь, чтобы потом выпотрошить. Ненавижу тебя, подумала Марион, сдерживая слёзы. — Приветствую, повелительница, — сказала она, поклонившись. Это была военная хитрость, но ни в коем случае не раболепие и не страх. Проникнув во вражеский стан, нужно действовать с умом. Не последовало каких-либо возражений, поэтому Марион незамедлительно начала восхождение по крутой лестнице, по которой в прежние времена таскали наверх мешки с зерном. Она пыхтела, волоклась, а по последним ступеням ползла ползком и, вконец обессилевшая, добралась до чердака. Там подтвердились все её подозрения и стал ясен смысл выражения почистить мельницу. Огромное мельничное колесо, сделанное из красноватого металла, похожего на медь, у задней стены заходило на чердак. Некогда вода вращала его, попадая внизу в аккуратные корытца, расположенные по окружности. Пит очистил доступные ему боковые части колеса, за века бездействия покрывшиеся зеленоватой патиной, а также исправил погнутости на корытцах, доведя их форму до совершенства. Сейчас они сверкали, как новая кухонная утварь, как солнце, клонившееся к горизонту. Чудесное, восхитительное зрелище… Какое счастье, подумала Марион, что она не умерла от разрыва сердца на одной из этих широких ступеней. Когда она увидела сына с окровавленным лицом, ей стало ясно, что это начало конца и пора действовать: не лить слёзы, а заставить мельницу принять её в жертву взамен Пита. Двадцать три года назад она уже пережила подобное. Сначала была ночь любви, потом Стефан надумал чистить мельницу, а потом она его схоронила. Она не может позволить, чтобы это повторилось, потому что это неправильно. Потому что дети не должны умирать. Потому что это нарушает законы, установленные свыше. Марион подобрала с пола инструменты сына — стамеску, молоток, пачку шлифовальной бумаги — и заняла его место у колеса. Завтра её мальчик выходит из больницы, но она успеет. Приложив все оставшиеся силы и сноровку, со страшным грохотом она будет шлифовать и драить это дивное треклятое колесо. Она будет работать весь вечер и всю ночь, и даже больше, если понадобится, — до тех пор, пока монстр-замарашка не взбесится… …Забравшись на каменную ограду мельницы, Сантэ огляделась. Отсюда открывались прекрасные виды на холмы, покрытые коврами цветов. День был чудесный, солнечный, со свежим ветром, приносившим с реки много запахов, но всё отравлял неприятный шум, бивший в уши. Дверь мельницы была распахнута. Сантэ вошла внутрь, там было светло, но довольно пыльно. Кто-то наверху гремел металлом. Мурра легко взбежала по лестнице. Остановившись на последней ступеньке, она осторожно выглянула. Немолодая полная женщина в чёрном платье очищала с помощью инструментов корытца на мельничном колесе. Медь сверкала; женщина работала, выбиваясь из сил. Ого, подумала Сантэ, да она не в себе. Женщина была матерью мельника. Чтобы не напугать её внезапным появлением, Сантэ забралась на балку под потолком, прошла по ней, спустилась на деревянный помост и, выступив из тени, уселась на виду. Заметив её, женщина вздрогнула и прекратила работу. Пыль забивала нос, Сантэ пришлось прочихаться. Всё это время женщина ждала, опустив руки. Наконец Сантэ промяукала: — Что ты здесь делаешь, несчастная? Скажи мне что-нибудь на языке Древних, и я спасу тебя! Кажется, тирада мурры прозвучала угрожающе; мать мельника поёжилась, но потом с решительным видом снова ударила по зубилу молотком. Сантэ терпеть не могла это место и не собиралась задерживаться здесь надолго. Не дождавшись от женщины ни слова, она ушла. За спиной грохотало. …Тело Марион обнаружила её подруга Жанин, которая ради их дружбы два-три раза в неделю мужественно одолевала петлистую дорогу из предместий до мельницы, стоящей в поле среди холмов. Марион лежала с открытыми глазами на полу в кухне. В доме царили чистота и порядок, но платье на Марион, её чёрное платье, которое они вместе кроили и шили, было в пыли и пятнах, руки грязны, а ногти содраны до крови. Жанин потрясло умиротворённое выражение её лица и записка, прикреплённая к ящику с рассадой петуний: «Они для тебя, моя милая Жанин. Будь счастлива». Жанин не участвовала в делах, инициированных таким скорбным событием, как смерть подруги, она могла только безутешно плакать. На помощь пришёл её муж Валентин: вызвал полицию, позвонил в больницу, где лежал Пит, пригласил старушек, а уж те принесли букеты полевых цветов, обмыли и переодели почившую. Врач и дознаватель, осмотревшие Марион, пришли к выводу, что налицо несчастный случай. Мать Пита неловко повернулась или поскользнулась и, потеряв равновесие, упала, что, в общем-то, не удивительно в её возрасте. Ранка на посиневшем виске указывала на то, что она ударилась головой об угол кухонного стола. Врач объяснил, что такая смерть, как правило, бывает мгновенной, и пусть это послужит для Пита небольшим утешением. На похоронах Пит ни с кем не разговаривал и с нарастающим отчаянием ждал окончания церемонии. В пустой глазнице, залепленной пластырем, словно засели осколки стекла. Чужие слова отзывались тяжёлой болью — казалось, в голову стреляют резиновыми пульками; они не убивали, но причиняли ужасные страдания. Больничный врач позволил ему одну таблетку обезболивающего в день, и, стоя у вырытой могилы, Пит мечтал об этой таблетке как о чём-то запредельном, представлял, как проглотит её, а еще лучше, разжуёт, чтобы быстрее подействовала. В момент прощания старушки, возмущённые непробиваемым видом Пита, принялись дружно шипеть ему в спину: — Гляньте, стоит, как памятник. — Ни слезинки — мать, не мать… Ткните его булавкой, что ли! — Они теперь все такие бесчувственные, дорогуша. Стоявшая рядом Жанин тихо шепнула: — Попрощайся с мамой, Пит. Не бойся, поцелуй её в лоб. Пит склонился над матерью. Мёртвое лицо было незнакомым, и решимости Пита хватило только на то, чтобы поправить белую прядь, выбившуюся из-под платка. …В больнице он много думал о случившемся. Что делать и к кому обратиться за советом? Любопытствующим говорил, что потерял глаз в результате несчастного случая, и постепенно ему стало казаться, что так оно и было. Когда-нибудь он обязательно найдёт обидчика, но дело серьёзное и торопиться не стоит… Тот, кто оставил его без глаза, запретил чистить мельницу и ясно дал понять, что не тронет, если не заходить в главное здание. И всё же при мысли об опустевшем доме, в который он должен вернуться, Пита охватывал постыдный страх, поэтому после скромных поминок в кафе он решил искать ночлег у кого-нибудь из знакомых. — Мельник… — Какой-то мальчишка потянул Пита за рукав куртки, вынудив зайти в подворотню. — Узнаёшь? Пит взглянул внимательнее. — Бежка? Ты водил меня в долину. — Точно. — Мальчишка всё время озирался и вдруг что-то сунул Питу в руки. — Тебе передали. — И сразу исчез. Пит развернул записку, торопливо написанную на коленке. Не уходи с мельницы. Пока ты там хозяин, янтарщики тебя не тронут. Они о тебе знают. Пита прошиб холодный пот. Он присел на корточки, чтобы унять бешено колотившееся сердце. Неужели он надеялся, что семилетней давности браконьерство сойдёт ему с рук? В Дубъюке любой, если захочет, легко узнает самую сокровенную тайну, а янтарщики тем более. У этих парней полно осведомителей, а сами они и немого разговорят. Он часто встречал их в барах и на улицах — злых, развязных. Неслучайно ему всегда казалось, что они как-то по-особенному на него смотрят, будто выбирают удобный момент для расправы. Значит, он жив только благодаря мельнице, с которой его сейчас выживает таинственный и безжалостный враг? Пит содрогнулся. Пришла беда — отворяй ворота. Из двух зол придётся выбрать меньшую… …Сил растопить печку недостало. Он укутался в два одеяла, своё и матери, за которым сходил в её комнату, и до утра промучился на своей узкой кровати, размышляя, понимают ли врачи хоть что-нибудь в боли, когда болит не у них. На рассвете он запил кружкой воды пачку обезболивающего и смог на несколько часов забыться тяжёлым сном. 2 Дни тянулись скучные. Пит занимал себя разгадыванием кроссвордов и в десятый раз перечёл толстенный том энциклопедии о животных, подарок от господина Горна. Читать одним глазом было намного труднее, обзор сузился, да и в пустой глазнице под повязкой ещё пульсировала боль. Каждый день, ближе к обеду, тётушка Жанин, добрая душа, приносила на мельницу вкусную домашнюю снедь. Одно омрачало их встречи: она очень любила поговорить и без конца рассказывала, как они с матерью Пита служили почтальонами. Подруги и внешне были похожи, темноглазые, с добрыми лицами, располневшие в старости, только Жанин, в отличие от Марион, не вышла ростом. — Ты не представляешь, какие интересные письма умеют писать люди, особенно если они умны, образованы и ведут насыщенную жизнь, — сказала она однажды. — Некоторые я до сих пор храню и перечитываю. Там и воспоминания и впечатления от путешествий, и семейные новости. Есть даже отрывки из романа. Ты не думай, мы писем не вскрывали. Я о тех, что не нашли адресата. Выбросить рука не поднималась, но, чтобы отправить назад, нужны деньги, а начальник нас сразу отбрил: раз такие сердобольные, отправляйте на свои. С наших крошечных зарплат! Вот у меня и скопилась целая коробка, из самых занимательных. Пит заинтересовался. — А можно мне их почитать? — Конечно. Завтра захвачу с собой. Жанин очень тосковала по подруге и как-то раз, выметая из кухни сор и будучи не в настроении, завела разговор о тяжёлой судьбе Марион. — Честным трудом много не заработаешь, и всё на прокорм уходит. Как же ей, бедной, нелегко пришлось, когда осталась одна, с младенцем на руках да в таком возрасте… А всё бабка твоя, её свекровь! Позаботилась, чтоб ваше богатство вам не досталось! Чтоб, не дай бог, не поднялись в дом на холме! Сожгла приданое Марион вместе с баней, чтоб ей икалось на том свете… — Тётя Жанин, — пробормотал Пит, смущённый внезапной ожесточённостью, не свойственной этой жизнелюбивой и сердечной женщине. — А почему бы и нет? — продолжала Жанин, стоя посреди кухни и воинственно размахивая веником. — Почему бы вам не возвыситься? Вы ведь родня Монца, да не захудалая, а по прямой линии от самой Агнеш! Марион не любила распространяться, но ты знай, Пит: ты родня им по матери! Про родство с Монца Пит знал давно, но полгорода гордилось тем же. Да и какое-то приданое матери, о котором он никогда не слышал, давным-давно утрачено. Так к чему об этом думать? Пустые разговоры вела тётушка Жанин. За воротами внезапно прогудел клаксон. Жанин обрадованно всплеснула руками. — Интересно, кто там? Может, одна из твоих подружек, сердцеед? Пит поморщился. — Да ну… Сунутся эти трусихи на мельницу… Оно и к лучшему, нечего им тут делать. Не успеешь оглянуться, а уже везде развешаны пелёнки. — Ах, ты, злой бука! Ничего, мы с Валентином ещё погуляем на твоей свадьбе, — добродушно заметила Жанин и, одёрнув подол строгого тёмно-синего платья, засеменила к воротам. Вернулась она в сопровождении господина Горна, раскрасневшаяся и совершенно покорённая его обходительными манерами. Седовласый книготорговец был довольно высок, но спину держал прямо. Добротный серый костюм не болтался на худых плечах, как на вешалке, узел галстука был безупречен, а мягкая шляпа и тяжёлая гладкая трость служили прекрасным дополнением к его благородному облику. Вот только лицо у господина Горна было мрачнее, чем небо в грозу. Сняв шляпу, он передал Жанин плетёную корзину с гостинцами для больного: шоколад, фрукты, книги. Жанин рассыпалась в благодарностях. Суетясь больше чем нужно, она провела гостя к Питу, предложила стул, а сама принялась греметь на кухне чашками, поглядывая на мужчин через открытую дверь. Ни одно слово не пролетело мимо её ушей. — Прими мои соболезнования в связи со смертью твоей матушки, Питер, — поздоровавшись, сказал господин Горн. — Полагаю, несчастный случай? — Да… несчастный… — А твоя травма? — В сарае упал на грабли, — выдал Пит заготовленный ответ. Господин Горн сдержанно кивнул. — Два несчастных случая сразу. Бывает. Питер… Смею надеяться, в последнее время мы с тобой стали очень дружны… Пит промычал что-то неопределённое. Жанин на кухне, забыв про кипящий чайник, лихорадочно прикидывала, куда может завести этот разговор. Господин Горн между тем продолжал: — В трудную минуту друзья должны поддерживать друг друга. Как ты посмотришь на то, если на время болезни я приглашу тебя пожить в моём доме? Ты меня ни капли не стеснишь. Пит ожидал чего угодно, только не этого, ведь даже из материнской родни никто не предложил ему помощь, ни до, ни после похорон. — Спасибо, господин Горн, — растроганно сказал он и, вспомнив, добавил книжное: — Вы очень добры. Но я не поеду. Жанин прочистила горло, намекая, что решение неверное и неплохо бы его изменить. — Вижу, ты сомневаешься, Питер. Прости мне мою настойчивость и поверь, я смогу обеспечить тебе нужный уход. В твоём положении не стоит отказываться. Ох, извини за бестактность… Я имел в виду, что ты остался совсем один, без близких… — Да что вы! — Смущённый, Пит махнул рукой. — У меня всё есть, и еда и таблетки. Тётя Жанин обо мне заботится. Завтра иду к врачу. — Послезавтра, — вставила из кухни разочарованная Жанин. Господин Горн поднялся, опираясь на трость. — Тогда позволь, дорогой друг, кое-что тебе показать, так, на всякий случай. Взгляни-ка на гобелен над твоей кроватью. — Пит уставился на коврик, на котором из леса выходило оленье семейство. — Если что, действуй таким образом. Чуть в сторону, пожалуйста. — И господин Горн легонько ткнул концом трости в оленёнка. Раздался грохот — подняв облако пыли, на окошко в комнате Пита опустилась железная решётка, скрывавшаяся в стене. Пит вздрогнул, а Жанин, которая расставляла чашки на кухонном столе, вскрикнула от неожиданности. — Или так! — Господин Горн атаковал олениху. В проёме между кухней и комнатой Пита обрушилась скрытая в дверной коробке решётка. Её острые зубцы вонзились в половицы, как гарпун. Тётушка Жанин упала на стул. — И наконец! — Красавец-олень с раскидистыми рогами получил сильный тычок в корпус, и обе решётки взмыли вверх, вернувшись на место. Пит расхохотался. Господин Горн тоже расплылся в улыбке, а потом заметил бледную Жанин, нервно обмахивающуюся полотенцем. — О, прошу прощения, мадам. В мои планы не входило вас пугать. У тётушки пропало всякое желание беседовать с гостем, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы предложить ему чаю. При этом в горле у неё булькнуло. Сославшись на дела и ждущее такси, господин Горн отказался, в самых деликатных выражениях, и, пожелав Питу скорейшего выздоровления, ушёл. Жанин, поколебавшись, решила запереть за ним калитку. Пит долго рассматривал и ощупывал плотно приколоченный к стене коврик с оленями и уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, когда тётушка Жанин наконец вернулась. Лицо её покраснело, как свёкла, она задыхалась и передвигалась неуверенными шажками. Пит вышел в кухню. — Что с вами? — Сейчас, дай дух перевести… — Жанин осторожно опустилась на стул. Пит налил ей чашку остывшего чая, она отхлебнула. Руки у неё дрожали. — Сядь, Питер, а то тут такое… — Пит сел. — Сядь, сядь, говорю! — Да я сижу! Что случилось? — Ну, если тебе интересно, я, конечно, расскажу… Как он смог, Пит?! Выхожу, а он у колодца. Стоит под яблоней и разглядывает мельницу, как будто он на экскурсии. — Жанин взглянула на дырки в полу и щепки, оставленные выпавшей решёткой. — Не понимаю, зачем я пошла за этим ненормальным после учинённого им погрома… — Калитку хотели запереть. — Да, да… правильно… Пит поёрзал. — Ну? — Уму непостижимо, — сказала расстроенная Жанин. — Недавно, да вот на днях, соседская девочка, Ивонн её зовут… Милое создание, правда, у неё не держатся бантики в косичках, она их постоянно теряет… В общем, я пекла пирожки с капустой… Ранняя капуста такая нежная… Не хочу хвастаться, но ты знаешь, Пит, пироги у меня выходят отменные, я же в них всю душу вкладываю. А она зашла на кухню с воздушным шариком, ну, из тех, что так страшно хрюкают и завывают, когда выдернешь затычку… И кто только сочинил эти ужасы? И хрюкнула у меня за спиной, безобразница! И то я не так испугалась. И что на неё нашло? Тихая-тихая, а смотри, что выдумала… — Тётя Жанин! — рявкнул Пит. Жанин подпрыгнула на месте. — Уф-ф… Извини, милый… Я и говорю, этот твой… гость… пялился на мельницу, будто перед ним не старая развалюха, а одно из чудес света. Осторожно приближаюсь, но держу дистанцию… И только я подумала, что всё это не к добру, он размахнулся и как зашвырнёт свою трость в окно на втором этаже… Да так ловко! С такого расстояния! Ты бы видел, Питер! Приличный с виду господин, в годах… Брат Хозяйки! Пит был поражён не меньше её. — А зачем? Он вам что-нибудь сказал? — Если бы! Никаких объяснений! Я стою, шатаюсь, уже не чаю живой вырваться после эдаких эскапад. А этот бандит молча поцеловал мне руку и — улыбается как ни в чём не бывало! И пошёл! Меня ещё сильнее затрясло, с места не могла сойти. В голове до сих пор шумит. — Боевитый старичок, — живо представив себе эту картину и посмеиваясь, сказал Пит. — Ну, и друзья у тебя, Пит, я прошу прощения, — негодовала Жанин, снова берясь за веник. — Когда ты от приглашения отказался, я даже рассердилась. Всё-таки человек он обеспеченный, отчего ж не отдохнуть с комфортом, раз сам предлагает? А теперь, будь моя воля, я б его на порог не пустила с его обезьяньими проделками. То стены крушит, то швыряется палкой. Такого страху нагнал… И пыли. А ещё книжками торгует! Вскоре после визита господина Горна случилось ещё кое-что невообразимое: снова зацвела яблоня. 3 «…Коту Лоренсу в последнее время не везёт: случайно закрыли между входных дверей, и потом ему снились кошмары, стонал и мяукал во сне, перепугал нас с сыном. А теперь новая беда. Пришла зима, со стойким, хотя и небольшим, минусом. Местные коты что-то перепутали и давай вокруг нас носиться. Шмыгают по двору, ищут кошек, дерутся, нет от них спасения. Ор в округе стоит такой, что стёкла дрожат. Первой поддалась искушению приблудная чёрная кошка с короткими белыми усами и белым медальончиком на груди. Ирония в том, что осенью приплелась она к нам умирающей, подъедалась под окном кухни, но я не выдержала, отвезла её к ветеринару, и он прооперировал её по поводу застарелой опухоли молочной железы. — Какой же это котёнок? — сказал ветеринар. — Ей лет шесть, морда седая. А маленькая — потому что жизнь у неё была трудная. Назвала я её Эсти. — Всё-таки вселилась к нам, страшила, — расстроился сын. — Хотел же увезти в приют… В общем, Эсти решила, что операция по подтяжке живота прошла успешно, быстренько очухалась и запросилась на свободу. То есть была приятно удивлена, жизнь-то, оказывается, снова в красках. И месяца после операции не прошло, как на глазах у потрясённой меня отдала она свой пыл и задор пушистому рыжему коту. — Неблагодарная! Да как ты посмела?! — спрашиваю. Каркнет, как ворона, — голос скрипучий, ужасный — мол, не сдержалась, матушка, не обессудь, природа, то, сё, и снова за порог. Плюнула на неё, приступилась с нотациями к Тигрессе. Смотри, говорю, у меня, я тебя знаю! А она не возражает. С ней вообще мало хлопот в этом смысле. Таскает исправно котят, и всё. А так, чтобы орать нечеловеческим голосом, доставать хозяев своими желаниями — никогда. Старенькая уже для этого. Сходит быстренько куда надо и сидит на подоконнике, умывается. Вот и нынче увлекли её любовные серенады. А дома же, кроме успокоенного кастрацией кота Муската, есть кот Лоренс. Вырос, поднабрался гормонов, огляделся — а рядом такая красавица, глаз не отвести! Сразу страсть в голосе прорезалась, то стрекотал, а то вдруг запел на высоких нотах. Набегавшаяся по женихам Тигресса лежит на своём любимом стуле в кухне, клюёт носом, а Лоренс умильно глядит на неё снизу и поёт, поёт… — Ты, — поёт, — самое прелестное создание из виденных мной за девять месяцев жизни! Всё в тебе радует взор: и ножки и усы, и изящная головка… А как у тебя чудесно пахнет под хвостом! Выходит, напрасно твердили злые языки, что не повезло Тигрессе, и ножки-то у неё кривенькие, и головёнка так мала, что туда входит слишком мало мозгов, а как зевнёт, то лучше в это время рядом не стоять, а задержать дыхание и отбежать в сторону. Спит целыми днями на стуле, а то даст Лоренсу лапой в лоб, чтоб не докучал. Совсем измучила своим равнодушием, коварная. Вчера бедный кот с отчаяния бросился в ночь, охлаждать в сугробах разгорячённые места. Вернулся через полчаса и сразу шмыг к печке. Про Тигрессу и думать забыл. И правильно, ну её. Вот и мне нужно бросить мечтать. Но как? «Вы, простите, кем работаете? — Заведующей литературной частью в драматическом театре. — Это прекрасно, госпожа Инес…» Ещё как прекрасно. Аж сердце заходится, как представлю. Чем я хуже этой пышногрудой Барсы? Да ничем! Просто ей тридцать, а мне пятьдесят. Ну, пятьдесят четыре, если уж совсем точно. Так у меня же опыт и начитанность! Я столько книг прочла в своём гардеробе — не каждый может похвастаться! Поменять бы нас местами… Барсе — подавать пальто в полуподвале без окон, где на неё будут смотреть как на человека второго сорта, а мне — подбирать репертуар и советовать худруку. Нет, это так волнующе, что лучше и не думать… Всё-таки жизнь ужасно несправедлива. Правда, семь лет назад мне крупно повезло — от дяди достался дом. Муж мой давно умер, дочка вышла замуж, хотя и неудачно, а мы с сыном кочевали по съёмным квартирам. А тут деревянный щитовой домик! Двухэтажный, если считать вторым этажом крошечную мансарду, поделённую на две комнаты перегородкой. Надо сказать, дом был запущен до крайности. Целый год мы его отскребали, но в деревянные стены насмерть въелись запахи алкоголя, табака, рвоты и всей той грязи, которой зарастает любое злачное место. Дядя мой, стыдно признаться, слыл бандитом, и здесь был воровской притон. Однажды дядька исчез, что всем показалось странным, а мне вполне закономерным. Соседи меня разыскали и советовали побыстрее занять дом — устали от такого беспокойного соседства. Въехали мы не без скандала, да и после я просто замучилась выставлять из дома всяких сомнительных типов, которые никак не могли забыть сюда дорогу и вламывались в наше отсутствие. Но мы справились. Подремонтировали и живём. …Вьюжит. Под ударами ветра дом поскрипывает, тоже жалуется на жизнь. Флюгер-петух с противным скрежетом вращается на ветру, и, каждый раз выходя из дома, я боюсь, что он рухнет мне на голову или прибьёт кого-нибудь из моих блохастиков. Но чтобы снять его, надо нанимать людей, а это деньги. Так что терпим, пока сын не закончит колледж. **** — Мало того, что ты влетела мне в копеечку, разрыла землю в цветочном горшке, каркаешь, как ворона, похожа на чёрта, вот-вот начнёшь размножаться — ты ещё и храпишь, как мужик, старая клюшка! Слушает меня и громко мурлычет. Довольная такая. **** Эсти, проглотившая арбуз, с утра начинает хныкать: всё болит, и кости трещат, и спина чешется, из-за живота не достать… Смотрит на меня и жалуется. А как ты, говорю, хотела? Дружила с рыжим котом, вот и терпи. Невзлюбила Грейс. И чем ближе к родам, тем серьёзнее у неё подозрения насчёт Грейс — как бы, такая-сякая, будущих котят не поворовала! Ну, потому что все остальные кошки ходят беременные, и Тигресса и Селеста, а Грейс нет! А бедная стерильная Грейс настолько далека от мысли красть каких-то там котят, что откровенно не понимает, почему её везде караулит это чёрное толстопузое чудовище. На Эсти и так-то страшно смотреть, а в атаке она просто неотразима. Только заслышим визгливый вой, бежим спасать Грейс и грозим Эсти всякими карами. Да какие там кары. Мы же её любим, чучелку. …Флюгер всё-таки свалился — на крышу теплички, пристроенной нами к дому. Спикировал на толстый слой снега без малейших разрушений. Теперь засыпаем под тихий скрип дома, и так хорошо на душе, так спокойно. **** Заливают дожди, холодно. С утра проглянет солнце, только порадуешься, и уже налетели чёрные, как с пожарищ, тучи. Земля тяжёлая от влаги. Цветут нарциссы и дикие фиалки, а сирень только выпустила мелкие листочки и затаилась. Где вы, хосты мои, где тюльпаны, лилии, астильбы и прочая радость жизни? Дома семеро по лавкам от трёх кошек, все славные, тёплые, смешные. Эсти пришлось оперировать, извлекли одного котёнка, кошечку, и, как ни странно, самую красивую — она трёхцветная, пушистая и похожа на мопсика с этими глазами в пол-лица. Подсунули Тигрессе, потому что у Эсти молока нет. …Меня трясёт. С крыши теплицы стаял снег, и я вдруг увидела флюгер, про который совсем забыла. Дом столетний, и медный флюгер, похоже, столетний. Хорошо так позеленел от долгой жизни на свежем воздухе. Полезла на стремянку, чтобы достать, неловко потянула за лапу, а он соскользнул и рухнул на землю. Где и раскололся по шву, скреплявшему две половинки! О, какой меня ждал сюрприз… До сих пор сердце колотится. Во-первых, у петуха были огромные стеклянные глаза чудного тёмно-красного цвета, и я почти уверена, что это рубины. Я недавно читала книгу о драгоценных камнях и минералах и внимательно изучила все фотографии. Во-вторых, из него вывалилась металлическая коробочка, мне кажется, латунная. Клад, настоящий клад! Я сунула коробочку в карман… как коршун, налетела на петуха, схватила за лапы, и бросилась в дом, пока соседи не увидели. Сын был на учёбе, так я сама выковыряла петуху глаза. Тяжёленькие! Красивенькие! Вы ж мои дорогие… Пожалуй, погожу радоваться, пока точно не установлю, что это не стекляшки. Чтобы не умереть от разочарования. Коробочку открыла трясущимися руками. И?! Пришлось даже свои таблетки от давления принять. Внутри листок, исписанный красными чернилами. Слов — примерно пятнадцать. Буквы наши, а слова бессмысленные. Я не стала читать, я не дура, быстренько свернула листок и положила в коробочку. Даже ребёнок понял бы, что это заклинание. **** Эсти, пережившая две полостные операции, окончательно утвердилась в моём сердце и на моей кровати. Старая она старушка. Новый ветеринар сказал, ей не шесть, а все десять. Но живучая и такая благодарная… Потому и борюсь за неё. Из-за рецидива болезни с сегодняшнего дня будем проводить противоопухолевую терапию, пришлось взять кредит. Болтуша редкая. Докладывает со своего наблюдательного пункта, с кровати: — Вот студент идёт к себе! Вот Мускат пришёл и сел на пороге! Вот студент идёт обратно, спускается по лестнице! Невозможно лежать рядом и смотреть телевизор. Стоит пошевелиться или, не дай Мау, кашлянуть, сразу вопли: — Что случилось?! Ты в порядке?! Помню, в прошлом году я подавилась и так же кашляла! И не успокоится, пока не накроешь с головой пледом. Из-за этого ночует в ванной, ибо невозможно. А если сын её случайно выпустит ночью, она уже у меня, орёт в ухо: — Это я!! Ты меня потеряла?! …У соседского деда есть невидимое заклинание. О нём все знают, но никто не пытается отобрать. Дед покупает с пенсии кусок мяса, прикручивает к столу древнюю механическую мясорубку, потом, надев очки, читает с листка заклинание, и мясорубка начинает работать. Дед очень доволен, самому-то крутить ручку уже нет сил. И вдруг — то ли магия кончилась, то ли буквы стёрлись, мясорубка встала и ни туда ни сюда. Дед пришёл расстроенный, я его чаем с пирогом отпоила, предварительно закрыв Эсти в ванной, а то она всё пыталась его расспросить, в чём дело. Дедушка одинокий, я ему помогаю, продукты покупаю, иногда у него прибираюсь. Попросил меня съездить к одному человеку по имени Ворох — но только никому про него не сказывать. Тот, вроде, может буковки прорисовать. …Нашла я этого Вороха. Плутала по переулкам в предместьях, но нашла. Пожилой, себе на уме. Оно и понятно, человек секретными делами занимается. Спросил удостоверение личности, я показала. Забрал мясорубку и листок с дедовым заклинанием и ушёл в другую комнату. Вернулся, улыбается. Велел передать деду, что нож мясорубки вконец затупился, а с заклинанием всё в порядке. Тут же при мне нож наточил и денег не взял. Я сложила всё в пакет, достала свою коробочку, подаю ему. Спросил, откуда, я честно рассказала. Он открыл, повертел в руках петушиные глаза, рассмотрел сквозь лупу, поднял вверх большой палец. Ох… прямо от сердца отлегло. Ушёл с листком в другую комнату, минут пять его было. Вернулся и ухмыляется. — Так я и думал, что его Пио спёр, дед ваш. Он тоже был мастак чужое тащить. Помню, в доме всё перевернули вверх дном, искали это заклинание, не нашли. В общем, не пользуйся им, лучше продай. Хоть и ворованное, но теперь твоё, деньги дадут хорошие. И дед вор? Я знала только, что он умер молодым. Ну и семейка у нас… Спросила, что за заклинание. Ворох ответил и добавил: — Камни сейчас не продавай, начнёшь тратить, засветишься… сразу всё отберут. Хорошо бы тебе уехать подальше. Деньги переведут на счёт. Я сказала, что подумаю. Сыну ещё год учиться… — Надумаешь — мясорубку под мышку и ко мне. Не затягивай. На том и расстались. **** Постепенно пристроила всех котят и решила съездить к дочери, взяла отгул. Путь не близкий, два часа тряслась в автобусе. Приехала. Внучка в школе, а рыжий дома, валяется на диване. — Чего спишь до обеда? — спрашиваю. — Не тёща, а полицейский, — ворчит. — Я же со смены! — Не выспался там? Он у нас на тяжёлой работе, ночным сторожем на складе. Ещё не выгнали, значит, за пьянство? Дочка засобиралась за хлебом, а у самой синяк под глазом. — Пиво не забудь, — говорит из комнаты рыжий. Ничего, думаю, мне бы только на минутку остаться с тобой наедине… …Погостила у них, с внучкой вдоволь наговорилась- наобнималась, книжку почитали новую, что я привезла, — и домой. Рыжий как ушёл в спальню, так больше носа не казал. …Коты на ночь глядя устроили тарарам. Буйство начали у сына, скакали там, гремели мослами, что-то уронили, не с первого раза были изгнаны, с воплями и шлепками, после чего переместились ко мне. Эсти хуже, я устроила её в удобном гнёздышке в ванной и в одиночестве смотрела телевизор. Коты нашли под кроватью лёгкие гантели, с которыми я делаю зарядку, и давай друг другу перекатывать — не обращая внимания на мои возмущённые крики. Гантели отобрала, говорю Мускату: — Ну, ладно, Лоренс кот молодой, а ты-то куда со своим кашлем? В этот момент позвонила дочка. — Мама, беда, Май заболел… — Что с ним? Пролежни? — Пока непонятно, но боюсь, что он на работе упал и ударился головой. Вдруг сотрясение мозга? Я слышала, симптомы не сразу проявляются… — Успокойся, нечего там сотрясать, — говорю. Она в слёзы: — Ну, зачем ты так?! Я же люблю его! — Давно он тебя бьёт? — спрашиваю со злостью. — Это случилось впервые и как раз перед твоим приездом… — Ну, конечно! — Мам… ты своих кошек тоже любишь, хотя они гадят по углам… — Мои только по углам, а этот наглый котяра тебе на голову! Десять лет! Ты на двух работах, а он с дивана на диван! Пристроился с ложкой да ещё граблями машет! Она рыдает: — Что ж его теперь — бросить? Больного?! Даже пиво не пьёт… — Да-а, это настоящая трагедия. А что с ним такое? — интересуюсь. — Бояться меня стал, разговаривает вежливо, как с чужой… И всё время озирается по сторонам… — Озирается? Это ж хорошо. Может, работу ищет. — Ма-а-а-ма-а-а! Что мне делать?! — Везти в психбольницу, что же ещё. Пусть лечат. …Топонты начали беситься за шторой, которая держится на честном слове. — Ну, всё, — сказала свирепо, — сейчас кто-то у меня получит! Мускат убежал, а Лоренс продолжил веселье в одиночестве, бегал под кроватью, стоящей поперёк комнаты. Не хотелось идти за шваброй, поэтому ползала на коленках вокруг кровати, пытаясь дотянуться, но Лоренс, зараза, всякий раз перебегал на другую сторону и с интересом наблюдал за мной. Намахивалась на него кофтой, больно ударилась о кровать. В полном отчаянии пошла за переноской. Когда вернулась, Лоренс прятался за дверью и доверчиво отдался мне в руки. Переноску он видел впервые, поэтому несколько секунд сидел в ней тихо, обнюхивал, потом начал звать Муската на помощь. Мускат принялся орать снизу: я здесь, давай сюда! Пришлось выставить этих дуралеев во двор. Полфильма котам под хвост. **** Клюшечка умерла. Столько усилий, слёз, волнений, и всё напрасно. Я поехала к ветеринару, который нас лечил. — Как же так? Вы меня обнадёжили, чуть ли не клялись, что она выживет… Я ведь даже себе не покупаю такие дорогие лекарства… Особенно были ненавистны его пустые глаза. Сидит, моргает, равнодушно смотрит на меня, немолодую, в самовязаной шапке, совершенно перед ним бесправную. Только купите у нас, а мы пообещаем всё, что хотите… И ленивым потоком полились все эти гладкие фразы про запущенную болезнь, непредсказуемость и сочувствие. А меня в жизни никто так не любил, как эта кошка. У меня нашлось для него ещё несколько слов. Примерно пятнадцать. Я произнесла их про себя, а после стояла и наблюдала, как меняется выражение его лица. Сначала он удивился. Он словно впервые меня увидел, пытался понять, что происходит. Скрытую насмешку сменило беспокойство и, наконец, самый настоящий страх. Страшно, да? Эсти тоже было страшно умирать. И мне — брать кредит. Живи теперь с этим, гадина, беги, когда я покажусь вдалеке. **** Месяц прошёл, а уже столько событий. Барса почему-то уволилась из театра, хотя я ничего ей не сделала. Я никому ничего не сделала! А худрук вдруг стал здороваться со мной первым и вскоре предложил уйти на пенсию. Гардероб мне обрыдл, я была рада от него избавиться. Так что меня проводили с почётом и раньше времени. Сын внезапно бросил учёбу и уехал, прихватив рубины. Оставил на столе записку, что позвонит, но до сих пор нет известий. Дочка меня избегает, сменила номер телефона. Любимые мои коты и кошки разбежались, в доме пусто и тоскливо. Дедушка и тот от меня запирается, не открывает, когда стучу. Я страдаю от одиночества, от неведения, до слёз скучаю по детям, по внучке, по своим животным. Однажды увидела, как Мускат роется в мусорном баке на соседней улице. Я так обрадовалась, звала его, умоляла: — Мускатик, родненький, подойди, дай я тебя поглажу! Посмотрел на меня издали, до ужаса запущенный, грязный, определённо, больной… Показалось, он меня узнал, но спрыгнул с бака и убежал. …Слова заклинания отпечатались у меня в мозгу; я не могу от них избавиться и боюсь смотреть по сторонам, потому что ЭТО выходит из меня даже вопреки моей воле. Я сожгла листок с заклинанием, надеясь, что оно меня отпустит, но не помогло, у меня слишком хорошая память. Всё равно не жалею, что сожгла, потому что пятнадцать слов, написанных красным, больше никому не смогут навредить. Не хочу, чтобы при моём приближении пустели улицы, поэтому брожу по городу по ночам. Но если я замечаю признаки зарождающегося скандала, слышу женский плач, звук бьющейся посуды, то подхожу и стараюсь заглянуть в окно там, где это возможно. **** Дорогая сестрёнка! Мы двоюродные, не виделись двадцать лет, но когда-то были дружны, если помнишь. Посылаю тебе свой дневник, чтобы ты узнала про моё житьё-бытьё и поняла, как мне сейчас тяжело. Хочу переехать поближе к тебе, в Браму, и начать новую жизнь. Дом свой выставила на продажу, на вырученные деньги куплю новое жильё. Конечно, на это потребуется время. Брама за пределами Дубъюка, там магия уже не действует, так что поживу на съёмной квартире, уединившись от всех, пока не исчезнут огненные слова у меня в голове. И только после этого, сестра, я попрошу у тебя приюта. Ненадолго! С надеждой на встречу, любящая тебя Инес» — Это одно из самых старых писем, из тех времён, когда мы с Марион только начинали почтальонствовать, — сказала Питу Жанин. — Я, естественно, наведалась в тот дом, когда письмо вернулось. Туда уже вселились новые жильцы, сказали, купили. И знаешь, флюгер-петух снова был на доме, но больше не скрежетал на ветру. Они его смазали. Глава 2 1 «Самая правдивая история о том, как была написана «Книга Кошек» Давным-давно, когда люди и кошки ещё безбоязненно жили вместе, один ремешечник решил овладеть всеми их тайнами и достичь небывалого могущества. Был он молод и очень хорош собой и быстро нашёл кошечку, которая прижилась в его доме. Он восхищался ею, баловал и наконец заговорил о том, что, будь она девушкой, он охотно бы женился на ней. Вслух сожалея, что нет такого заклинания, которое помогло бы ей превратиться в человека, он делал обиженное лицо, намекая, как несправедливо обошлась с ними судьба. От радости у Кошки помутилось в голове. Размечталась она, как выйдет замуж за хозяина, стала ходить к другим кошкам и, выведывая заклинания, действовала весьма изобретательно: у одних вымогала, другим льстила и приносила дары. После каждой такой сделки кошка, поделившаяся заклинанием, забывала его, и не случайно — не обошлось без магического воздействия нашей Кошки. И каждый день с утра до вечера Человек и Кошка неутомимо работали над своей мечтой: она передавала ему добытые заклинания, а он принимал и — писал, писал свою книгу, пухлую от множества страниц. От тяжких трудов Человек быстро состарился, почти ослеп и однажды почувствовал, что пришло ему время умереть. Лёжа на смертном одре, стал он звать Кошку, но только через три дня откликнулась она на зов. — Мяу, — сказала Кошка и села на пороге, вылизываясь. — Я умираю, любовь моя. — Вижу. — Ухожу… — Прощай. — Кончаюсь! — В добрый путь. Они помолчали. — Ты ещё здесь? — Здесь. — Подойди поближе… — Подошла. С трудом повернувшись на бок, Человек увидел возле кровати расплывающееся бурое пятно. — Двадцать лет прошло, а ты совсем не изменилась. Неужели тебе известен секрет вечной жизни? Кошка прыснула. — Сюрприз! Среди тысяч собранных нами заклинаний не оказалось самого важного — как превратить обычную воду в живую, и ты только сейчас об этом спрашиваешь? Умирая? Чтобы услышать, что секрет живой воды я приберегла для себя? Человек огорчился. — За что ты так со мной? — Ты потратил годы, составляя величайшую книгу тайн, и в жадности своей не мог остановиться, чтобы воспользоваться своими сокровищами. Это достойно презрения. — Я трудился на пределе сил, не имея свободного времени, и не только для себя, для нас обоих, — возразил Человек. — Думаешь, мне было легко? Когда я пытался записать заклинание, даже самое простенькое сопротивлялось мне, вырывалось из рук, как скользкая рыба. Мои пальцы немели, голова кружилась, а тело ломило так, словно я целый день рубил деревья тупым топором. Днём и ночью я слышал множество голосов, как будто сами Древние, сами Тахиры запрещали нам переводить магию в письмена. А ты передавала мне заклинание и убегала за новым. Ты несла их и несла, и несла. Так кто из нас жаден? — Я хотела набрать побольше, потому что кошачий век короток, а заклинания умирают вместе с кошками… — Наконец я переписал свой труд, для удобства сведя заклинания в разделы, и это окончательно добило меня, превратив в дряхлого старика. А ведь мне всего сорок. Потом появились Хранители и отобрали у кошек заклинания, не все — какие смогли. Мне тоже пришлось отдать им половину нашего магического архива. А сама «Книга Кошек» попала в Спящую крепость, и она до сих пор там. — Глупый был компромисс! Нас вынудили! — прошипела Кошка. — Но ничего, я времени зря не теряла и выучила её. Мы знаем, какие заклинания Хранители видят, а какие нет. Видимыми я пользуюсь осторожно, а невидимые… Мяу! Теперь я могущественнее королей, страшнее любой стихии и счастливее всех счастливцев, вместе взятых! Смотри внимательно, бедолага! — Не надо! Остановись! — в панике закричал Человек. — Я ещё не всё сказал! Но Кошка не слушала. Она уменьшилась до размеров муравья, потом превратилась в тигра. И стала она дождём и стала луной, и стала солнцем, и снова рядом с Человеком сидела его домашняя кошка, обыкновенная, с бурой полосатой шёрсткой и коротким, переломанным в дни скитаний хвостом. — Впечатляет, — переведя дух, сказал Человек. — Но что дальше? В чём счастье? Жмурясь от удовольствия, Кошка замурлыкала, и эти приятные вибрации коснулись его слуха. — Теперь я могу лежать на мягоньком и ничего не делать. — Это ли не смерть? — усмехнулся Человек. — Целую вечность только нежиться и сладко потягиваться! — обиженно заметила Кошка. — Ужасно. Кошка рассвирепела. — Я могу превратить тебя в мыш-ш-шь! — Зачем? — Чтобы съесть тебя, наглец-с-с! Посмеялся Человек под шипение оскорблённой Кошки, но потом грусть затуманила его взор. — В мышь… Чтобы съесть… А помнишь? Мы любили друг друга. Что с нами стало? — Я королева из королев, а ты умираешь нищим стариком, — высокомерно напомнила Кошка. — Когда-то ты хотела быть одной из нас. — Я умею оборачиваться, труд небольшой. Но, знаешь, быть человеком не так уж приятно. Он тяжёл и неповоротлив, нюх у него плохой, зрение слабое, и всю жизнь он опекает своих детёнышей. Будь ты умнее, мой глупый, мой жалконький друг, — она выбирала слова побольнее, — ты бы стремился превратиться в кота. Задумался Человек. — Возможно, ты и права. Но не будем ссориться, ведь минуты мои сочтены. Прыгни на кровать, дай в последний раз прикоснуться к тебе, моя любимая, моя драгоценная… — И ещё немало ласковых слов сказал он. Сердце Кошки дрогнуло. Расчувствовавшись, она с мурлыканьем стала ластиться к хозяину, к которому привыкла за долгие годы, и кстати вспомнила, как котёнком он подобрал её на улице, принёс домой, согрел и накормил. Из глаз её скатились на лицо умирающего две слезы, и их целебная влага оживила его. Так Человек выиграл у смерти целый час. Незаметно достал он из-под одеяла ремешок и надел на Кошку, как ошейник. — Что ты делаешь? — рассердилась Кошка. — Не хочу с тобой расставаться, дорогая. Знаю, это неожиданно, но я завещал похоронить нас вместе. Мы всегда будем вместе — ты, я и наша Книга. Кошка пыталась скинуть с себя ремешок, выла, грозила предателю страшными карами, но тщетны были все её проклятия и заклятия. Она даже не могла расцарапать невозмутимое лицо Человека — непослушные когти тут же втягивались в лапы. Искусала бы, но как укусишь стиснутыми зубами? Выбившись из сил, Кошка упала и затихла. — Видишь, моя милая, — сказал Человек, — я тоже кое-что выведал у кошек и утаил от тебя, и этого достаточно, чтобы победить всю твою магию. Но я не стану упиваться победой, и знаешь почему? Ты по-прежнему мне дорога. — Он распустил волшебный ремешок и освободил Кошку. Она сидела рядом и не могла справиться с бурей чувств, охвативших её; ярость и восхищение боролись в ней, сводя с ума. — Вынуждена признать, что всё ещё не понимаю людей… А если я чего-то не понимаю, я боюсь… и поэтому я тебя, пожалуй, убью. Не стану дожидаться, пока сам умрёшь. Тем более, я могу это сделать, даже усом не шевельнув! — И уверив себя в собственном могуществе, она почти успокоилась. — Не сомневаюсь. Но всё же не торопись, сюрпризы ещё не закончились. Мне недостало сил и времени, чтобы выучить «Книгу Кошек», но хватило ума на другое. Я намеренно наделал ошибок в разных местах. Тебе не кажется, что это опасно? Захочешь побыть рекой, а вместо этого превратишься в камень на дне реки и будешь лежать на мокреньком тысячи лет, пока воды не сотрут тебя в порошок. Ну, и прочие неожиданности. — О, как это умно, — мяукнула потрясённая Кошка и захрипела, словно вокруг шеи начал стягиваться невидимый ремешок. — И ещё я обезопасил себя на случай, если кто-то захочет приневолить меня выдать мои маленькие тайны. — Мы созданы друг для друга, — быстро сказала Кошка. — Я сделаю всё, что пожелаешь. Кажется, мы хотели пожениться? Так Человек выиграл у смерти вечность, но потерял свободу. 2 Её звали. Тихие страдающие голоса вторгались в её сны, призывая мать-кошку — они больше не могли ждать, и на рассвете Сантэ вышла из царства ночных грёз к Тёмному Мосту, в сумеречную зону, полную теней и вздохов. — Я здесь, ко мне, — позвала она. Бесплотные кошачьи тени выступили из полумрака, окружив её кольцом. Всех она знала, все так или иначе были ей родными по крови, и, назвав каждого по имени, Сантэ утешила каждого. Тех, кто прожил свои семь жизней, она направила дальше по мосту, за Огненную реку, остальных исцелила. Это была тяжёлая работа; когда мурра закончила и открыла глаза, то чувствовала себя опустошённой. Солнце уже вовсю светило в окна спальни. В глубине широкой кровати, за бархатным балдахином скрывалась картина с Великой Мау, томившейся среди знойных песков. Бедная, подумала Сантэ, глянув с лежанки в её сторону, и тут же укорила себя: глупая! Великая Мау не заслуживает жалости — только восхищение. …Она лежала в полудрёме, чтобы восстановить силы, и прислушивалась к звукам в доме. Миш, как обычно по утрам, тёрся на кухне возле своей любимой поварихи и выпрашивал вкусные кусочки, но Виктория сегодня была слишком занята перепалкой со стариком Барри, чтобы реагировать на гневные взгляды и мяуканье мурра. Дворецкий помешался на экономии. Поставщики подешевле, которых он нашёл, привозили подгнившие овощи и фрукты, вместо вырезки обрезь, вместо говяжьей печени куриную. На приём продуктов теперь следовало выходить не в бахилах, а переобувшись в уличную обувь; горничным было велено мыть окна мелом и протирать газетами. Нововведений было без счёту, и они поражали воображение. Виктория негодовала: — Одни мучения от такой экономии! Скоро в Спящей крепости еду будут готовить на кострах, а воду носить из колодца! Миш тоже шипел на старика, мешавшего ему получить законный кусок колбасы. Барри же твёрдо вознамерился оправдать доверие Хозяйки, поэтому не обращал внимания на недовольство поварихи и мурра, семенил по кухне и фонтанировал идеями про сократить, урезать, переставить, отодвинуть и вынести. — Замки на холодильниках?! Только через мой труп! — кричала Виктория. — Я не способна запомнить ни один код! Подумай, сколько времени в день у меня уйдёт, чтобы открывать-закрывать замки?! — Нужно срочно пересмотреть рецепты, пропорции, — бормотал Барри. — И порции… Про порции забыл! — Дайте мне колбасы! — визжал на одной ноте Господин Миш. Слушать чужую ссору всегда утомительно, Сантэ переключила внимание на то, что происходило во дворе. Там Гонзарик, семилетний племянник Лунга, наблюдал за работой дворника. В последнее время мальчишка увлекся фокусами и освоил их немало. Теперь только и слышали: «Фокусы и магия очень похожи! В жизни много фокусов! А это фокус или магия?» …Лаврион ткнул носком ботинка в металлический бак, стоявший у стены и специальной трубой соединённый с библиотекой. По звуку было похоже, что бак наполовину заполнен. Лаврион нагнулся, вынул трубу из отверстия в крышке. — Лучше тебе, парень, не смотреть. Кто-то нынче удачно поохотился. — Лаврион легко поднял бак, который по старой памяти называли корзиной, и зашагал к мусорной площадке. Грустный, Гонзарик поплёлся за ним. Увидев на дорожке упавшую веточку, он подобрал её и закричал: — Подождите, дядя Лаврион, у меня появилась волшебная палочка! Лаврион поставил корзину у мусорного бака. — Ну, давай, колдуй. Гонзарик торжественно хлестнул веткой по корзине и что-то прошептал. Лаврион снял крышку и вывалил содержимое корзины в мусорку. В разные стороны с писком хлынули мыши — живые и резвые! Гонзарик запрыгал от радости, а Лаврион, усмехаясь, показал глазами на окно кухни, из которого за ними наблюдал мурр. — Опять наш Господин балует. Вот супруга ему накрутит хвоста: не мужик ты, мышей не ловишь! Ну, не любит он их убивать, заманивает в корзину живыми. Вроде как и библиотеку почистил, и лап не замарал. Не зря его Мышелюбом зовут. — Хороший! — заявил Гонзарик и помахал Господину Мишу волшебной палочкой. — А это фокус или магия? Лаврион почесал в затылке. — Если он стащил в кладовке сыр и заманил им мышей в корзину, то это простой фокус, а если заставил мышей думать, что в корзине лежит головка сыра, это магия. Гонзарик засмеялся. Эй, жулик, мысленно позвала Сантэ, получишь ты у меня за свои магические фокусы. Так ты охраняешь книги? Господин Миш юркнул с подоконника. …Стоявшие у другого окна Виктория с Таей тоже были свидетелями этой сцены. — Ой, мамочка… Гонзарик сказал, Старая Мышь вот такая, до колен. Когда её поймают? Я боюсь… — Поймают когда-нибудь, или снова заснёт, — сказала Виктория. — Не бойся, моя хорошая. Хозяйка сказала, Мышь людей не трогает. Притворяшка Тая, подумала Сантэ. Девчонка боится только звона медных кастрюль и потому никогда не задерживается на кухне. Старая Мышь, эта чуда-юда, не просыпалась лет сто, а теперь шарашится по Спящей, смущает народ. Ведьма напакостила, не иначе. Сначала Младшая услышала, как кто-то что-то грызет. Слух у наследницы всё ещё острее обычного, хотя она старается ни к чему особенно не прислушиваться. Потом Гонзарик увидел Мышь в саду, где та раскопала и сгрызла щепку железного дерева — только оно её и интересовало. Миш с Ваном разыскали её в бывших конюшнях, огромную, страшную, седую, с отросшими до земли зубами, которые ей надо непременно сточить, и прогнали в подземелья — пусть грызёт там старые корни, поправляет здоровье. Мышь сопротивлялась, но всё же ушла — обиженная. …Сантэ посмотрела в миску. Опять куриная печень… Гадость! Но она сжевала всё до последнего кусочка, ей требовались силы. Под сердцем впервые шевельнулся котёнок, единственное в этой беременности дитя, и, раскинувшись на мягкой лежанке, мурра наслаждалась волнующими ощущениями. В спальню вошла Хозяйка в сопровождении Любимой Хозяйки. Айлин вернулась с высокой причёской — уже побывала у Куафюра на первом этаже. Длит не требовалась укладка, её тёмные волосы сами вились и красиво ложились на плечи. — Больше не могу откладывать разговор, — сказала Длит, опустившись в одно из кресел у окна. Встревоженная, Айлин села напротив. — Я должна сказать кое-что важное. — Что случилось, дорогая? — Возможно, мне придётся вернуться туда, откуда я пришла. Сантэ жалобно замяукала, забралась к Длит на колени и принялась ласкаться. — Что?! — выдохнула Айлин. — Как же я без тебя? Ты не можешь так со мной поступить, Длит! А подземщики? А Эдам?! — Ничего, Айлин, вы справитесь, как справлялись раньше, — успокаивающим тоном сказала Длит. — Меня могут забрать в любой момент. Это не моё решение и не моё желание. Теперь, если я неожиданно исчезну и не отзовусь по деревяшке в течение, скажем, недели, вы хотя бы будете знать. Айлин расплакалась. Длит хотела подать ей воды, но Айлин не позволила. — Прости… Это я должна тебя утешать… Тебе в тысячу раз тяжелее… — Всё нормально. Хотела рассказать вам о Лунге. Он человек с большими возможностями. Пришлось прибегнуть к маскараду, приняв его в Спящую садовником. Я сделала это по просьбе вашего брата. Ричард хотел, чтобы у вас был помощник. И если я… если моя миссия здесь закончится, некоторое время Лунг вас поддержит. — Не скажу, что удивлена, ведь Баз уже пытался меня просветить… — Оказывается, эта девушка… — Длит с нежностью погладила Сантэ, которая, подняв голову, посмотрела ей в глаза, — сплющила не только ведьму, но и демона, который в ту вселился. Детка, ты такая умница! Злющий попался, подумала Сантэ. Айлин поёжилась. — Я подозревала. Для ведьмы она была слишком сильна. Нужно поменять бирку, а то я записала одну Лорну. — Я пойду с вами. — Если хочешь… — У хозяйки Тьмы тоже есть нагром? — внезапно спросила Длит. — У Рьяны? Нет, слава Мау. — У хозяев мурров по нагрому… а это значит — учитывая, что у Дрём-Лисов один нагром на двоих — их всего пять. А должно быть больше. Где же остальные? — Утеряны, скорее всего. Почему ты интересуешься нагромами? — Не знаю, защитит ли меня от демона мой браслет. А громы нижних? — Слабенькие. На них точно не стоит полагаться. Нагромы другое дело, это вещи столь древние, что кажется, будто они пришли к нам от самих Тахиров… — Ну, да. Обсудим другое. Длит пересказала разговор с Младо Порохом о детях. Айлин разволновалась. — Значит, некоторые из пропавших в самом деле живы? Гении и пустынники? Надо обязательно сообщить родителям. — Думаю, не так уж и обязательно, Айлин. — Что ты говоришь! Люди страдают! Нельзя их оставлять в неведении! — Они потребуют, чтобы детей нашли и вернули, и что вы им скажете? Что дети ушли спасать Великую Мау и что вы бессильны? Не знаю, что лучше: проститься и отпустить или всю жизнь мучиться бессмысленной надеждой. — Лучше знать, что твой ребёнок жив… Длит вздохнула. — Вы вправе решать сами. Айлин переполняли эмоции, она заметалась по спальне, распахнула окно. В спальню ворвался ветер, облепив Айлин прозрачной портьерой. Она намотала её на ручку рамы и завязала узлом. — Пустынники… Как мы и думали. У меня сердце ёкнуло, когда Фанни слушала детские голоса и уловила свист ветра. Это всё Хотэ, моя мать. Раньше они с сестрицей Павлиной на пару чудили, пока Хотэ не загремела в психбольницу. О тётушке моей ты уже знаешь, она тоже была… — Айлин сдержала рвущееся с языка резкое слово, — особенная. Всё бы ей призывать пророков… Не могу говорить о ней спокойно, ведь из-за её безответственности Фанни чуть не отравила двадцать человек! — Расскажите про Хотэ. Что-нибудь характерное. Айлин нехорошо усмехнулась. — Дорогая мамочка… Не знаю, что на неё нашло, но однажды в детстве она рассказала мне одну историю — я её обожала, вспоминала снова и снова. История начиналась с того, что мой дедушка поступил работать в Спящую экономом и, естественно, перевёз сюда жену и сына, моего отца. Папе тогда было двенадцать, он сразу влюбился в Хотэ — яркую, надменную и эгоистичную девчонку, которая изводила его своими насмешками. Правда, впоследствии, когда Павлина нешуточно им увлеклась, она сразу заграбастала его себе. Так вот, однажды она довела отца до крайности. У него в комнате жила большая лягушка, он её любил, неустанно о ней заботился. Как-то раз Хотэ язвительно предложила отцу поцеловать лягушку — может, она превратится в принцессу, которая будет ему ровней. А потом прибежала служанка и сказала, что отец лягушку… убил. Дедушка на один из дней рождения подарил Хотэ каплю живой воды, и она берегла эту величайшую драгоценность. И вот, она тайком пробирается в комнату отца и тратит на лягушку свой живительный эликсир. Когда отец вернулся, лягушка сидела в террариуме живая и невредимая. Вспоминая эту историю, я плакала от умиления. Она была хрупким мостиком, соединяющим меня с матерью, которая всегда была ко мне равнодушна. Как и к отцу. Его она только мучила. Для неё всё в нём было не так — не так посмотрел, не то сказал. Я представляла себе, как он в приступе отчаяния убивает несчастную лягушку, терзается раскаянием в укромном уголке Спящей, а потом возвращается и находит лягушку живой. Что он подумал? Решил, что ему всё привиделось? Понял ли он, что это Хотэ воскресила лягушку? А может, застал её выходящей из его комнаты или заметил на её рукаве капельку крови? Всё это я с наслаждением много раз прокручивала в уме. История настолько меня утешала, что я сделала её своей личной тайной, а повзрослев, решила напомнить о ней Хотэ. «Ты всегда была такой дурочкой… — сказала она. — Могла поверить в любую сентиментальную чушь. Потратить живую воду на лягушку? Вот и отец твой такой же. Я живу среди чужих людей…» — Айлин вздохнула. — Давно запретила называть её мамой, отреклась, видите ли, от всего человеческого. Я и не сомневалась, что её затея с превращением в женщину-кошку добром не кончится. — Значит, это не случайность? — Навязчивая идея. У Сантэ были котята, Хотэ сцедила у неё молоко и выпила, зачитав перед этим магическое заклинание. И своим сообщницам предложила. В результате много лет сидят взаперти, но даже оттуда умудряются вредить! Что же получается? Были в сговоре с ведьмой? Какой позор… Нет, это всё за гранью моего разумения. Зачем тащить в пустыню детей? Как они помогут Мау?! — Вдруг мы ошибаемся, обвиняя Хотэ? — Нет, не ошибаемся. Никому другому такое просто в голову не придёт. — Как она их туда переправила? Или переправит? Айлин пожала плечами. — А чем она расплачивалась с ведьмой? — Хозяином мурров после дедушки стала тётушка Павлина, мать всячески отказывалась от должности. Причиной вполне мог быть её грандиозный план по спасению Великой Мау. Ты же знаешь, Хозяин мурров обязательно помечен привяжи-камнем, да, и я тоже. Ну, и вот — Хотэ хотела иметь возможность покинуть Дубъюк в любой момент. — Собирается спасти Великую Мау? Жертвенность плохо сочетается с её характером. — Ты права, бескорыстие — что-то слишком далёкое от Хотэ. Уверена, это какая-то афера. Она постоянно злоупотребляла добротой и доверием дедушки, уж я-то насмотрелась всего этого. А потом Павлина стала Хозяйкой, и кто знает, какие делишки они с Хотэ проворачивали. Все финансы Монца были в их руках. Хотэ выглядит так, будто она мне дочь. С годами только молодеет. Длит оживилась. — Они могли насобирать много ценного: невидимые заклинания и даже поделки Рейна. Хорошо бы найти её сообщников на воле. Для этого я должна с ней поговорить. — Ничего ты не выяснишь. Вчера я была у неё, ей хуже. Миску с молоком ставят на пол, по-другому отказывается есть, вот до чего дошло. Мяукает, чешет за ухом, вылизывается… кошмар… кошачий кошмар. Доктор убедил меня, что выздоровление возможно, если почаще взывать к её человеческой натуре, вот и езжу к ней дважды в месяц. Барри тоже у неё бывает по доброте душевной. — А остальные полу-кошки — вменяемы? — Не знаю, с меня хватает Хотэ. Длит, если ты уйдёшь, я останусь совсем одна… Везде предатели! Родная мать преступница! — в отчаянии сказала Айлин. — А тут ещё Марион умерла, мать мельника… Я послала цветы… — А белый флаг? — Пока не появился. Но мы наблюдаем. На крыше юго-восточной башни Спящей установили круглосуточное дежурство. Сегодня была смена Айка, каждые десять минут он смотрел на мельницу через подзорную трубу. Сантэ и остальные мурры теперь частенько наведывались на крышу. Оттуда была видна не только мельница — весь город лежал как на ладони. 3 — Он размахнулся и как зашвырнёт свою трость в окно на втором этаже… Да так ловко! С такого расстояния! Ты бы видел, Питер! Приличный с виду господин, в годах… Брат Хозяйки! Лаз, выходящий на кухню, был заклеен обоями, но Сантэ не собиралась появляться перед мельником и его гостьей. Она дослушала их разговор и по подземным ходам отправилась домой. Чтобы сократить путь, Сантэ иногда входила в лазы, принадлежащие исключительно муррам. Никто другой не смел ими пользоваться из страха погибнуть в этих тоннелях, защищённых магией и в мгновение ока переносящих Прекрасных из одного места в другое. Неожиданно Сантэ учуяла, что кто-то чужой только что побывал в их тоннеле. Прибавив шагу, она заметила резко свернувшую в боковой проход кошку. Незнакомка не пожелала поздороваться и представиться. Невзрачная, серо-бурого окраса… Кто такая?! Сантэ бросилась следом. Кошка убегала по подземным ходам вверх на холмы. Несясь за ней и вдыхая её запах, Сантэ вскоре поняла, кто это, и её охватил гнев. Конечно, кошка не могла тягаться с Сантэ. Мурра сократила путь, воспользовавшись другими ходами, и попала на место раньше, так что дома кошку ждала наглухо запертая дверь — хотя она оставила её приоткрытой, подложив щепку. Заклинания не помогли, и это сулило кошке большие неприятности. Она в панике обежала флигель. Не найдя ни щёлочки, в которую можно было бы проскользнуть, кошка кое-как залезла на черепичную крышу и пробралась внутрь через трубу — вся в саже, вывалилась из камина, фыркая от злости. Тут она обнаружила, что в доме нет ни одного прямого ножа, все погнуты или закручены в спираль… Кошка в ужасе завертелась на месте и вдруг заметила лежащую в кресле Сантэ. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом кошка склонила голову. — Пожалуйста, Сантэ, выпрями ножи… Ты же знаешь, мне очень нужно… Скоро муж придёт на обед… — Жду с нетерпением. — Не надо! Извини… Я сожалею… — Кошка была вынуждена просить и заплакала от унижения. — Я позволила тебе жить в Спящей… — Чтобы меня контролировать, — перебила кошка. — Из уважения к твоему мужу. Он-то держит слово: никакой магии, кувырков через ножи и тайных побегов из дома. Брала бы с него пример: занят делом и счастлив. Даже я восхищаюсь его клумбами и ра… рабатками. — Вонючими ландышами и колючими розами? Ах, мои лилии! Лилии такие, лилии сякие! — передразнила кошка. — Копается в земле, как крот, а мне потом отстирывать его грязную одежду. Как ты не понимаешь, что я всё это ненавижу? С тех пор, как ему стали милее всего на свете цветы и деревья и ещё пироги с ревенём, я словно в тюрьме… Хочу на свободу, хочу жить вольной жизнью! Нет, лучше смерть, чем ещё один день среди кастрюль и сковородок! — прорыдала кошка. — Можем это обсудить, — спокойно сказала Сантэ. — Ты знаешь, что я могу превратить живую воду в мёртвую и избавить тебя от страданий. — К сожалению, ты одна это умеешь, — еле слышно сказала кошка. — Иначе кто бы тебя боялся? — Ты что-то сказала? — Нет, я о своём. — Вы с Гордоном провинились, забыла? Кто вас просил записывать заклинания Древних и составлять из них «Книгу Кошек»? — Это всё он! Он придумал и подбил меня! А потом взял и всё попортил! — Забывшись, кошка принялась изливать перед Сантэ душу. — Гадкий… бессердечный… Знала бы, что он до этого додумается, я бы учила заклинания до того, как передать ему. Хорошо хоть догадалась оставить себе секрет живой воды. Тринадцати капель хватает, чтобы омолодиться и начать жизнь заново. За воду он раскрывает мне по нескольку безопасных заклинаний, но только самых никчёмных: чтобы не сбегало молоко или как вывести бородавки. Если я покину его, наш договор будет прекращён и Гордон умрёт. А зачем мне магия, которой нельзя пользоваться? Сама сглупила, недооценила человека, между нами, кошками, говоря. Поймал так поймал… Просто, но эффективно. Подпортил кое-какие заклинания и — схватил за горло. Конечно, Сантэ, ему легко держать данное тебе слово, он выучил всего несколько заклинаний. А я? Я-то знаю всю «Книгу Кошек»! Так у кого больше соблазнов, кому труднее с ними бороться? Пожалей меня, я заслуживаю снисхождения… Выпрями ножи и забудь, что видела… А я обещаю, больше никогда… — Куда бегаешь? В глазах Сантэ кошка не видела сочувствия и знала, что ей не поверят, но попытаться стоило. — Только не говори Гордону… Я влюбилась… Если бы ты знала, Сантэ, какой он мускулистый и нахальный… Нет, лучше не надо… Сразу позавидуешь и отобьёшь его у меня… — Здрасьте. Когда такое случалось? И ты забыла, что я легко распознаю ложь. Ты не способна никого любить. Кошка нервно мяукнула. — Я пыталась, меня эта чушь не берёт… — Злая кошка. — А ты добрая? Сама носишь котабрика, а меня сделала бесплодной. А я так хотела детей! Миу жила в человеческом облике и даже родила ребёнка! — Его я тоже лишила возможности продолжить род, потому что магия мурров не должна попасть к людям. Если есть желание, усынови. — Нет уж, спасибо. Давно расхотелось. Это я так, к слову. Два мелких монстра из Спящей бегают и визжат, я даже за закрытыми окнами их слышу. Да ещё за стенкой поселилась орава: собака, злейка и мальчишка с подругой — одно беспокойство… — Как ты поняла, что я тяжёлая? — Я не глухая, — буркнула кошка. — Сердце-то стучит. — Будешь прислушиваться к моему животу, точно оглохнешь, — пригрозила Сантэ. Кошка в знак покорности опустила голову ниже. В прихожей послышался шум открываемой двери, и через несколько мгновений в гостиную вошёл высокий краснощёкий человек в рабочей одежде. — Цвета, я дома! — Он осёкся, увидев кошек. — Госпожа… — Человек поклонился Сантэ. — Здравствуй, Гордон. Кошка забилась в угол и злобно смотрела на мужа. — Как же так, милая? — потрясённо спросил человек. — Да вот так, — отрезала кошка. — Тебе нельзя пользоваться магией… Помнишь, как мы с госпожой Сантэ чудом спасли тебя от смерти? Ты хотела превратить другую кошку в жабу. — Она говорила про меня гадости! — А кто в результате пострадал? — А кто испортил заклинание?! — Мне жаль, Гордон, но, похоже, она никогда не образумится, — произнесла Сантэ мысленно, но всё равно что вслух, ведь общались они трое именно так. — Она оборачивается, перекидываясь через ножи. Это ведьмины повадки. Сантэ насторожило и другое. Она намеренно зачала одного, особенного, котёнка и скрывала беременность, но защита оказалась недостаточно надёжной. Как кошка узнала? Простой ответ… — Твоя жена дружит с сильной ведьмой. Или дружила с Лорной. У неё и научилась. — Не может быть… Цвета! Кошка прижала маленькие уши к голове. — Отстаньте! Хватит меня обсуждать! Я извинилась, я раскаиваюсь! Что вам ещё надо?! — Видишь, Гордон? — сказала Сантэ. — Всё гораздо хуже, чем я думала. Говори, кошка, было что-то с ведьмой? — А если и так?! Если она вдохнула жизнь в моё бессмысленное существование?! Человек упал на колени. — Не слушай её, госпожа… Она не понимает, что говорит, она сбилась с пути… — Нет, ей кажется, она нащупала тропу. — Встань с колен, ты! — взвизгнула кошка. — Не смей ползать! В мире людей мы почти равны чанси! Мы бессмертны, мы неуязвимы, как боги! В нашей власти магия Древних! — Одни несчастья от этой магии… Опомнись, — простонал человек, поднимаясь на ноги. — Замолчи, любимая моя, глупая кошка… — Напротив, пусть говорит, — сказала Сантэ, незаметно применив к кошке заклинание болтливости. И та выложила всё как на духу: — Да, я скажу! Я с тобой несчастлива, муженёк, потому что я другая! Мне не нужны пироги и чистая одежда на каждый день… мне вообще не нужна одежда! В паре с тобой мы могущественны, но не свободны. Пора освободиться друг от друга. Отпусти, будем жить врозь, а условия оставим прежними: живая вода в обмен на заклинания. — Не могу. Я хорошо тебя знаю — ты погибнешь. Но прежде таких дел наворочаешь — вокруг будут дымиться руины. Надо просто потерпеть, Цвета… — Не называй меня этим дурацким именем! Я Мусфира! Так ты назвал меня, когда нашёл на улице! — Если я легко обхожусь без магии, то и ты сможешь… — Да? Ты уверен, что живёшь без магии? Я давно пробовала сравнить нашу книгу с заклинаниями, что ходят по Дуку, но не преуспела… — Кошка рассвирепела. — Всё из-за Дикого кота… Он не даёт мне развернуться, контролирует мурчей! Вот кого следует уничтожить! Ничего, и до него доберутся… Впрочем, я отвлеклась. Лорна пришла и предложила мне дружбу. Я с радостью отдала ей проверенные заклинания. Их было немного, но всё же… И непроверенные тоже отдавала — по одному, по два. Она проверяла их на всяких людях… на детях, на разных там бродягах… С некоторыми случались ужасные вещи. Но ведь — с ними, а не со мной. В общем, она делала то, чего не могла я. Мы бы проверили нашу книгу, нам просто не хватило времени — ты убила её, Сантэ! Убила мою спасительницу! Слова так и лились. С круглыми глазами, кошка выбалтывала свои тайны и не могла остановиться. Человеку было тяжело смотреть на жену-кошку, и ещё тяжелее — слышать правду. — Ты была очень занята, — сказала Сантэ. — Никого не жалко? И детей? — Никого. — И похищать помогала? — Случалось. К моему великому облегчению, мы с Лорной добрались до заклинаний, избавивших меня от домашней работы. Как хорошо, когда пироги пекутся без всяких хлопот и вкуснее день ото дня, посуда и полы моются сами, одежда не пачкается, потому что грязь так и отскакивает от неё… Мау, наконец-то я стала свободной… — Почему ты не делилась со мной? — горестно произнёс Гордон. — Мы могли нанять прислугу… — Прислуга в доме садовника? Смешно! — Но если у хозяйки слабое здоровье… — Разве я плохая жена, Гордон? Чтобы ты был счастлив, я потихоньку помогала тебе, применяла заклинание роста. И добилась превосходных результатов. Твои любимые растения пышно цветут и зеленеют, и все в восхищении от парка! Для человека, который очень гордился своими достижениями в садоводстве, это был новый удар. Его не держали ноги; несчастный и раздавленный, он сел в кресло и сгорбился. — Допустим, вы сверили всю «Книгу Кошек», что дальше? — сказала Сантэ. — Какая цель была у ведьмы? — Расширить список Уго до бесконечности, какая же ещё? Сделать все заклинания невидимыми! Опасные намерения, подумала Сантэ. Когда-то Уго замаскировал некоторые заклинания — их не могли отследить ни Хранители, ни Дикий кот, потому их и называют невидимыми. Разреши людям безнаказанно пользоваться «Книгой Кошек», и всему придёт конец. Самое меньшее — истребят друг друга. — Свою тайну Уго унёс в могилу. — А вот и нет, Лорна что-то нашла! Зачем ты её сплющила, Сантэ?! — Почему я не знала про ваши тёмные делишки? — с досадой спросила Сантэ. — Даже не заподозрила… — Здесь она поставила очень мощную защиту, но я не хотела рисковать и убегала из дома, чтобы встретиться с ней и всё обсудить. А теперь её нет… Я тебя ненавижу… Я вас обоих ненавижу, проклинаю каждый день и каждый час… Верните всё обратно… Гордон встал и, тяжело волоча ноги, пошёл к себе. Кошка побежала за ним. — Что ты задумал?! Сантэ взглянула на кошку — та упала как подкошенная и завыла. Гордон вернулся с ремешком, украшенным сверкающими камнями. — Я хотела покончить с этим, — сказала Сантэ. — В последний раз, — глухо сказал Гордон. — Пожалуйста. — Всё бесполезно, Гордон, ты же понимаешь. — Прошу, госпожа! Я буду у тебя в неоплатном долгу! Даю Обязательство! Сантэ кивнула. — Ладно. Надо бы и память ей укоротить. — Себе укороти, мучительница! — закричала кошка. Она плакала и умоляла, но Гордон надел на неё волшебный ремешок, приказав при этом: — Больше никакой магии. — Принеси ножи, Гордон. Помимо воли кошка кувыркнулась через выпрямленные муррой ножи и обернулась миловидной женщиной в скромном платье в цветочек. — Пусть забвение принесёт тебе покой, — сказала Сантэ, и Гордон унёс в спальню потерявшую сознание Цвету. В стену тихо стукнули. — Это ты, Шотка? — спросила Сантэ. — Я. Чиво там делаете? — Цвета натворила дел. В ближайшее время не рассчитывайте на пироги и обеды. — Лудото чикимэ! Сбегаю на кухню, чего-нибудь принесу, а то Антей скоро придёт. Они неслышно разговаривали на языке миске — самом древнем из существующих. Глава 3 1 Фанни позвонила в спальню Айлин, её впустили. Оказалось, бабушка не одна, а со златокудрым господином Фабьеном. Доктор стоял у кровати и смотрел на лежащую на ней Сантэ. Как все Рицы, он был высоким и элегантно одевался. Чтобы поберечь чувства Хозяйки, в Спящей его называли по имени — доктором Фабьеном, а не доктором Рицем, как Эдама. — Извините… Я помешала? — Нет, нет, Фанни! Мы осматриваем нашу беременную мурру! — весело ответил Фабьен. Айлин всплеснула руками. — Это новость! Как вы поняли? — Я видел беременных кошек. Заподозрил, как только приехал, а теперь совершенно уверен. Много спит, медленно ходит и настороженно наблюдает за всеми. — А я не заметила… живот обычный… — Это потому, что у неё, скорее всего, только один котёнок. Сантэ зашипела. — А она не очень довольна, — сказала Фанни. — Осторожнее, доктор, как бы она вас не сплющила. Не поворачивайтесь к ней спиной. И они с Фабьеном расхохотались. — Что ты говоришь, Фанни, — рассердилась Айлин. — Никогда такого не было, чтоб Сантэ плющила докторов. Ты по делу пришла? — Хотела рассказать тебе одну историю. Хорошо, что доктор здесь, пусть тоже послушает. — Так-так, — улыбнулся Фабьен. — С Кристофером что-то не то. Вчера мы с ним ездили по делам насчёт рекламы, и он побежал в кафе перекусить, а я осталась в машине. Искала в бардачке влажные салфетки и наткнулась на фотографию — Крис вместе с его мамой, фотография сделана полтора года назад. Вы не поверите, у нашего тощего Кристофера был лишний вес! Я с трудом его узнала! — Резко похудел? — Я вам говорила, доктор, у него бывает необъяснимый упадок сил, — сказала Айлин. — Это из-за анемии. Я уже провёл обследование. Ничего пугающего. Витамины и препараты железа, и, надеюсь, мы быстро вернём его в норму. — Доктор Риц тоже так думал, заставлял есть котлеты из печени, только не очень-то помогло, — сказала Фанни. — Хорошо, буду тщательнее его наблюдать. А теперь, если позволите… У меня назначены осмотры. — Да-да, идите, большое спасибо, — доброжелательно глядя на Фабьена, сказала Айлин, и тот удалился. — Кажется, нам повезло с доктором. А как он увидел беременность Сантэ, а? Дорогая… — Айлин хотела погладить кошку, но та спрыгнула с кровати и убежала в лаз. — Фанни, мне нужно примерить платье. Айлин пошла в гардеробную, Фанни за ней. — Бабушка, ещё я хочу сделать Кристоферу сюрприз. Я нашла в бардачке его вторые очки. — Фанни, я воздержалась от замечаний при докторе, но что за манеры? — переодеваясь в лёгкое шифоновое платье в бледно-зелёных цветах, сказала Айлин. — Рыться в чужих вещах! — Это наша машина, значит, и бардачок наш. — Нет. Больше так не делай. — У тебя новое платье? Красивое. — Шотка перешила из двух старых. Мы же экономим. — Айлин, поворачиваясь, рассматривала себя в большом зеркале. — Что скажешь? — Тебе идёт. Можно договорить про очки? Водит Кристофер в нормальных, а в Спящей часто носит старые — отвратительные… — Согласна. Одно стекло треснуло, оправа потеряла цвет. Я ему говорила, но он сказал, что привык к ним. — И стёкла мутные! Мы как раз припарковались возле «Оптики», я сбегала, сдала эти очки и заказала новые. Надеюсь, ему будет приятно. — Всё же нужно было спросить разрешение, Фанни… — Да чего там! Он обрадуется. Вот, подпиши эти бумаги, пожалуйста. Господин Милн одобрил мой рекламный контракт на сумки. 2 Наутро Айлин с Длит, стараясь производить как можно меньше шума, спустились в подвал. Довольно витиеватый путь к залу, где работал Даймон, теперь был лёгок и понятен благодаря ярким настенным светильникам, указывавшим направление. Там они свернули и, пройдя по длинному коридору, оказались у железной двери хранилища. Мурры словно караулили этот момент и явились как из-под земли все шестеро. Айлин произнесла несколько слов заклинания, прикоснувшись к светлому квадрату на двери, — для входа и выхода требовалась идентификация личности. Они вошли в хранилище, огляделись при свете вспыхнувших лампочек у входа. Было тихо. Встав у конторки, Айлин внесла поправку, к записи «Эпоха Сомнений, время Айлин. Лорна Буй, 26 лет, ведьма» в фолианте добавила «вместе с неизвестным демоном». Потом она взяла из коробки чистую бирку из двух плашек, соединённых золотой проволокой, надписала её маркером, и они с Длит пошли между стеллажей, разыскивая сплющенную Лорну. Мурры рассеялись по хранилищу, проверяя, всё ли в порядке. Лишь Нежная Миу, которая дрожала мелкой дрожью, осталась сидеть у входа. — А если я сейчас, допустим, уничтожу какого-нибудь демона? — спросила Длит. — Освобожу мир от ещё одной гадкой твари? У меня просто руки чешутся. — Ты этого не сделаешь, — предостерегающим тоном сказала Айлин. — Неизвестно, что может случиться, если ты задействуешь браслет. Они сплющены, но не убиты… В прошлый раз один из демонов воскрес. До сих пор не понимаю, как это случилось… — Вы точно его не задели? — Нет, он напал сзади. Вот он! — почему-то шёпотом сказала Айлин. Тёмная фигура лежала поверх стопки таких же плоских тел. Длит высветила браслетом налитый кровью глаз на перекошенном лице ведьмы, лежащей под демоном, и на миг ей почудилось, что та моргнула. Айлин всунула между Лорной и демоном бирку взамен прежней и брезгливо отдёрнула руку, случайно коснувшись демона. Мурры уже собрались на пятачке перед дверью. — Я возьму это на время, — решительно сказала Длит, забирая с конторки тяжёлый фолиант с записями. Айлин хотела возразить, но потом махнула рукой: — Под твою ответственность… Пойдёмте скорее отсюда. Даже Сантэ не терпелось уйти. Когда мурры выбежали, Длит, зажав книгу записей под мышкой, достала из кармана какую-то штуковину и за секунду до того, как Айлин захлопнула дверь, бросила её на пол хранилища. — Пожалуйста, быстрее, Айлин… запечатайте это место. Айлин подчинилась, но когда они тронулись в обратный путь, спросила: — Что это было?! — Дымовая шашка. — Великая Мау… Зачем? — Проверить кое-что. …Лунг стоял у западной стены Спящей и наблюдал за дымком, выплывающим из трещины. К нему присоединилась Длит и прибежавшие вместе с ней мурры. Вскоре вдалеке показалась и Айлин, которая торопилась как могла. — Это от шашки? — спросила она, приблизившись и кое-как отдышавшись. — Стена хранилища проницаема, госпожа Монца, — сказал Лунг. — Скажите спасибо своему любимому Мемфи Вану. — Моему любимому! — возмутилась Айлин. — Я ему голову оторву! — Так может, не покрывать остальные его долги? Ему, безголовому, будет уже всё равно. — Зачем Мемфи это сделал?! — Мы сами не знаем, — пожала плечами Длит. О том, что в деле замешан Бескарс, она умолчала. …Трещину Мир заделал в тот же день, правда, пришлось подождать, пока из неё не перестанет валить дым. 3 Длит обходила Спящую. В коридоре горничная, ползая на коленях по ковровой дорожке, щеточкой сметала сор в совок. — Коша! — Девушка поднялась на ноги, и Длит увидела, что у неё заплаканные глаза. — Почему ты не пылесосишь? — Господин Барри запретил, мада. Экономим электроэнергию. Я, наверное, уволюсь. Мне тут до вечера ползать со щеткой, а ещё комнаты и ванные… — Неси пылесос. На шум пылесоса с первого этажа приковылял запыхавшийся Барри. Он издалека махал руками, приказывая остановиться. Длит пошла ему навстречу и, взяв под локоть, высказала свои сомнения. Так ли выгодно отказываться от современных средств уборки? На оплату труда горничных уйдёт больше средств — из-за потраченного времени, да и качество пострадает. Получится, что все будут дышать пылью и кошачьей шерстью, а потом долго и мучительно лечиться, а бедным горничным дополнительно придётся лечить колени и спину, и всё это тяжким бременем ляжет на бюджет Спящей. Может, посмотреть на введённые меры экономии с этой точки зрения? Вдруг окажется, что прежняя отлаженная система близка к идеалу? Схватившись за голову, Барри убежал проводить ревизию идей. А в комнатах и коридорах Спящей снова зажужжали пылесосы. Возле столовой Длит встретила Джио Рица. Выглядел он неопрятно: чёрный костюм помят, рубашка несвежая, на щеках трёхдневная щетина. — Как раз искала тебя. Вместо того чтобы слоняться, занялся бы делом. Вроде в автомобилях разбираешься, так сходи помоги Кристоферу. И приведи себя в порядок. — А ты бы не указывала. — А ты бы не хамил. — А то что? Длит неожиданно разозлилась. — А то живот разболится. — А у меня гром от нижних. — А мне плевать, — сказала Длит, и Джио согнулся пополам от сильных колик в животе. — Хватит… Осознал… Боль сразу отступила. — Что, подобно примитивным существам, понимаешь только силу? — раздражённо спросила Длит. Джио угрюмо молчал. — Грудь болит? Снова молчание. Длит достала из кармана баночку. — Возьми. Выпросила у Барри. Только не говори ему. Видимо, жуки из привяжи-камня всё ещё грызли его изнутри и боль была чувствительной, потому что Джио не отказался от целебной мази, взял её. — Прости, что не сдержалась. — Я сейчас расплачусь, — язвительно сказал он. — За что злишься? Понимаю, тебе надо выплеснуть гнев и раздражение, но почему на меня? — Ты применила ко мне магию, украла письмо отца и выведала мои личные секреты! — Ты хотел их продать — я купила. Всё честно. — Лазишь по карманам… — От кого я слышу? В дом пришёл человек, успевший восстановить против себя весь город, я должна была знать, что у него на уме. Минуты не прошло, как мы расстались, а ты, с пачкой денег в кармане, обворовал Хозяйку. И что ты взял? Привяжи-камень! — Манипуляторша… Вертишь всеми, как хочешь… — прохрипел Джио, глядя в сторону. — Молчал бы лучше, если ничего не понимаешь, — беззлобно сказала Длит. — Теперь ты привязан к этому месту… — Что дальше? — Возможно, ты не знаешь, но в Дубъюке многие пытаются меня убить, — сказала Длит. Джио замер. — Да-да. Но я могу себя защитить. И тебя смогу, если подружимся. Ты захватил знания мурчи, поделился ими с Матерью долины и не погиб. Не думал, почему? — Зачем мне об этом думать? Попал в переплёт, выжил, и хорошо… — Господи, когда ты наконец очнёшься? Тебе всё сошло с рук, потому что твоя мать родилась в долине. — Что?! Впервые слышу… — Шани — твоя двоюродная тётка. Так вот… к чему я веду? Ты стал сильнее благодаря мурче, это хорошо, даже здорово. Но пришло время определиться, Джио Риц. Не обманывай моих ожиданий. Пойми наконец, что твоя жизнь висит на волоске. — Взгляд её сделался таким жестоким, что у Джио всё внутри похолодело. — Мне здесь не нужен вороватый, ненадёжный чужак со сверхспособностями, если он не на моей стороне. Я терпеливо жду, но пора тебе доказать свою полезность. Хватит концентрироваться на боли, попытайся пробудить свой великий дар. — Она сунула ему в руки два плотно завязанных пакета с одеждой. — Этих людей нужно срочно найти. Здесь вещи твоего брата, похищенных детей и ещё одного типа. — И она ушла. Да кто она такая?! Но шутки кончились, это ясно. Он сошёл с ума, если так с ней разговаривает. Сразу же понял, что она с приветом, как только её увидел… Джио нервничал, и жуки с остервенением шевелились у него в груди. …Длит в своей комнате проверяла счета, когда в дверь постучали. — Войдите. Робея и потому немного сутулясь, вошла прачка. В руках у неё был пластиковый пакет. Тавале было около сорока. Она любила удобные платья со множеством карманов, волосы убирала под мягкую цветную косынку и, отвечая в доме за стирку, работала исключительно хорошо и ответственно, Длит с ней горя не знала. Семьи у неё не было, и, как некоторые из слуг, она много лет жила в Спящей. — Проходи, Тавала, — приветливо сказала Длит. — Присаживайся. — Некогда мне рассиживаться, госпожа ловисса… - Тавала подошла к столу и поставила пакет под ноги. Обычно спокойное лицо её отражало крайнюю степень смущения. — Я насчёт нашего подвальщика, господина Даймона… Может, меня и не касается, но это же страх лютый… — Рассказывай, — сказала удивлённая Длит. Прачка по привычке сложила руки на животе. — Бельё у него новенькое, дорогое. Рубашки просто загляденье. Он голубые любит. Я сразу вижу, сколько вещью пользовались, месяц или только раз. Я же всю жизнь прачкой работаю, у меня на такие дела глаз намётан. — Она оглянулась на дверь. — Господин Даймон недоволен твоей работой? — Да нет, чего ему быть недовольным? Госпожа ловисса, я никогда в жизни не была замешана в таких некрасивых делах… Даже не знаю, как сказать… — Я учту твои заслуги перед этим домом, — сдержанно пообещала Длит. — Я шарилась в его мусоре, — покраснев, выпалила Тавала. — В мешках, которые Лаврион приносит из подвала. Да простит меня Мау, я это делала… Только он заселился, я уже все его вещички знала, как свои собственные. А чего там знать? Чистая рубашка на каждый день, брюки, нижнее бельё с носками. Костюмы он в чистку отправлял. Постельное у него наше. Так вот, значит, прошёл месяц, и вдруг я вижу, что он свои новые рубашки меняет на совсем новые. — Зачем? — Вот и я подумала — зачем? Ну, точно, думаю, психбольной. Ой, извините… Мне про таких зять рассказывал, он в психушке санитаром… Походят полчасика в носках, и уже им мерещится, что грязные, надо поменять, а те, значит, выбросить. Так целый день и меняют. А если у кого кончаются чистые, то на стенку кидаются и головой бьются, бедные. Я сначала решила, что господин Даймон из этих, пожалела его. А потом сама с пути сбилась… полезла в баки… — По разрумянившимся щекам Тавалы побежали слёзы, голос стал пронзительно-тонким. — Чего, думаю, пропадать таким замечательным рубашкам? Они же кучу денег стоят! Зять вон всю родню носками обеспечивает и ещё приторговывает ими. Из-за этого из больницы не уходит, хотя там мало платят. — Тавала достала носовой платок, приложила к глазам. — Ой, как же мне стыдно, госпожа ловисса, как мне муторно… Простите меня за мои выходки, за слежку… Длит усадила её на стул и заставила глотнуть воды из стакана. — Сколько ты взяла рубашек? Конечно, правила нарушила, но если пообещаешь… — Нискоко не взяла… Нечего там брать, сами поглядите. — Тавала протянула Длит пакет. Длит запустила в него руку и осторожно вытащила голубые лохмотья, воротничок, два рукава с манжетами. — Чего это, госпожа ловисса? — всхлипнула Тавала. — Грызёт он их, что ли? Длит размышляла, глядя на растерзанную рубашку. — Кто-нибудь видел, как ты изучала мусор? — Не, я тайком… — Только один раз? Тавала потрясла головой. — Не один, мада. Много раз изучала, вот где ужас-то. Жизнь у меня скучная, работа да работа… Что я вижу? Стиральные машины с утюгом. А тут тайна. Бросилась в неё, как в прорубь, и вынырнуть не могу. Роюсь в бачках, как бродячая кошка, совсем с ума сошла… Как увижу, что он новую рубашку купил, аж трясёт, только и жду, когда все спать лягут, чтобы туда, значит, сунуться, в мусорку, — порвал или нет?! — Тавала чуть не плакала. — Я должна была сразу вам сказать, псих в доме, кто знает, что ему в голову взбредёт, а я слабину дала. Теперь сама себя боюсь — вдруг ещё что-нибудь натворю? И это после всего, что госпожа Айлин для меня сделала?! Морщась Длит тёрла пальцами виски. — Спокойно. Значит, это продолжается целый год? — Целый… — И все те рубашки ты выбросила? — А для чего мне эта рвань? — Сколько их всего было? — Штук десять, кажись… — У этих, на первый взгляд необычных, событий может быть простое объяснение. — Длит откинулась на спинку стула. — Возможно, господин Даймон использовал их как протирочную ветошь. — Новые рубашки?! — Он может себе это позволить. — Так дело в этом? — Прачка верила и не верила. — То есть… Нет, я совсем запуталась… — Послушай. Все мы знаем, что господин Даймон работает очень увлечённо, сутками напролёт, так ведь? — Да, знаем, он даже на наши парадные обеды не ходит. Злится, когда зовут. Говорит, больше мне заняться нечем, как сидеть с вами, пока вы обжираетесь. — Представь, что к нему в руки попал редкий старинный документ или книга, и, чтобы стереть пыль, он хватает первое, что кажется ему подходящим. Тебе когда-нибудь встречались одержимые своим занятием люди? Тавала наморщила лоб. — Был у меня троюродный брат, так он очень любил читать… Сидит с книжкой, мать его дозваться не может. Кричит ему из кухни, кричит, а он как глухой… не слышит! Страсть, до чего был одержимый. — Вот видишь. Так что успокойся и забудь. И, конечно, не стоит никому рассказывать, как ты наведывалась в мусорные баки. — Что вы, — тихо ужаснулась прачка. — Я сама боюсь, чтоб не прознали. Засмеют меня, особенно Анаболия, она такая змеюка… Ой! Извините. — Как ты выходила ночью из дома? Есть запасной ключ? Тавала сунула руку в карман и вытащила заранее приготовленный ключ. — Вы меня… уволите… госпожа ловисса? — Нет. — Спасибо… спасибо вам огромное… Я решила, что лучше признаться… — Правильно решила. — Анаболия рассказала мне вчера по секрету, как вы её приструнили, ну, про крики эти страшные, нечеловеческие… Так я всю ночь не спала, боялась, что вы узнаете про баки и меня тоже заставите слушать… Спасибо, что объяснили насчёт подвальщика, мада, а то всякое в голову лезет… Вдруг, думаю, он… — Тавала бросила на Длит быстрый и настороженный взгляд, — оборотень? Но почему тогда брюки целые?! — Хватит, — с досадой сказала Длит. — Иди и работай. И чтоб я больше не слышала ни про брюки, ни про баки, ни про его рубашки. — Да ни в жисть… Будь он неладен, этот подвальщик… — Тавала, — позвала Длит, и прачка обернулась у двери. — Смотри по сторонам. Если заметишь ещё что-то странное, с Анаболией не секретничай, скажи мне. Прачка обрадованно закивала — ей доверяла сама ловисса… …Длит переговорила с Айлин о Тавале, не сказав о рубашках Даймона. — Айлин, по-моему, Тавала очень устала. Она когда-нибудь путешествовала? Уезжала из города? — Стыдно сказать, но я не знаю. — Может, ей съездить куда-нибудь на пару недель, отдохнуть от утюгов? Я думаю, она заслужила такой подарок своей отличной работой на протяжении многих лет. — Конечно! Её мать и даже бабка работали у нас… — И они с Анаболией очень помогли в битве с ведьмой. — Да, да! Я уже думала о вознаграждении… — Тогда считаем вопрос решённым? Я всё организую. Длит отправилась к Бомбаст и нашла её в кастелянной за глажкой белья, в облаках пара. — Хорошо работаешь, Анаболия. Чистота и порядок, — похвалила Длит, но кастелянша, мгновенно уловив стальные нотки в голосе ловиссы, почуяла приближение грозы. — Но мне не всё нравится. Сплетничаешь с Тавалой? Настраиваешь Фанни против госпожи Монца? Представляешь свою хозяйку сумасшедшей, потому что она видела уважаемого чанси Лотаруса, а ты нет? А сама в это время пишешь ему письма? Бомбаст крепко зажмурилась и стояла так. — В прошлый раз я дала тебе послушать кое-что, помнишь? — Ужасные звуки… — Не пора ли тебе посетить те края, откуда они раздаются? Бомбаст истерично помотала головой. — Значит, хочешь знать, почему к тебе прилетал демон? Это было последнее предупреждение, Анаболия. В следующий раз он заберёт тебя с собой. Ещё одно гадкое слово, неважно про кого, и провалишься. 4 Пройдя мимо поста охраны в холле, Длит второй раз за сегодня спустилась в подвал по маленькой каменной лестнице под лестницей большой, ведущей на второй этаж. Три длинных прямых отрезка пути, два поворота, и она уже в архиве. Зал с рядами стеллажей вдоль стен был освещён, но пуст. Она постучалась в дверь жилой комнаты. Раздался звучный мужской баритон: — Кто там? — Это я, Котас, — громко ответила Длит. Дверь распахнулась. На пороге стоял голый по пояс Даймон с накинутым на плечи мокрым полотенцем. У него был мощный торс с хорошо развитой мускулатурой, бритый череп и насмешливые бледно-голубые глаза. — Привет. Я не помешала? — Надо же, до меня снизошла ловисса, красавица-ловисса, умница-разумница… — Даймон не сводил с неё глаз. — Ослеплён, как мотылёк светом лампы. Я скоро закончу, подожди в рабочем зале. Присядь там! Дверь захлопнулась у Длит перед носом. В зале было чисто и довольно прохладно. Полки в шкафах были забиты папками и томами в старинных переплётах. Длит увидела стопку рукописных листов на рабочем столе. «Хроники Дубъюка»… Она пробежала глазами первую страницу, села за стол и, положив рядом свой рабочий блокнот, с головой ушла в чтение. …К блокноту протянулась рука — Даймон, уже облачившийся в голубую рубашку с закатанными рукавами, взял его быстрее, чем она успела возразить. Он присел на край стола, раскрыл блокнот и прочитал вслух: — «Мартон: вставить стекло. У доктора сквозняк… нервный срыв. Аппарат. Кадр. перестановки». А посвежее? Ага, вот. «Тавала. Рубашки Д.» — Он захлопнул блокнот и швырнул на стол. Длит закусила губу. — Прости. Я не должна была… Начала читать и не смогла оторваться. — Она хотела встать, но Даймон мягко дотронулся до её плеча. — Сиди уже. — Казалось, выходка Длит его позабавила. — А знаешь, мы с тобой очень похожи. Трудоголики, ходим, засучив рукава, — чтобы не мешали работе. Длит в самом деле предпочитала одежду с рукавами до локтя. — Твои «Хроники» весьма занятны. — Для работы маловато материала. — Будут ли упомянуты в хрониках мифы сего городка? Раскрыта тайна Главного Мифа? Даймон прищурился. — Ты, я вижу, в теме? — Однажды при мне ты прочёл Айлин целую лекцию. — Наверное, хотел произвести впечатление. — Я многое из неё помню. В любом обществе мифы легко возникают и так же стремительно исчезают. Но мифы Дубъюка невероятно устойчивы. Вера в них с каждым годом только крепнет, и самые разные люди вдруг начинают видеть вокруг себя признаки обещанных перемен. Всё это говорит о том, что Главный Миф развивается… — А мне показалось, ты забавлялась с Сантэ. — Мне нетрудно забавляться и слушать одновременно. — Какие удивительные способности… И ещё прекрасно разбираешься в природе сквозняков. — Мечтаешь сделать имя в научном мире? Карьера стоит загадочного сидения в подвале? — Да-да… я пугаю людей. Но меня мало что волнует, кроме моей работы. За год я окончательно убедился, что расшифровка главного мифа Дубъюка требует неординарной самоотдачи, вот и торчу здесь. Хотя для дела, само собой, было бы полезнее знакомство с библиотекой наверху. И раз уж ты называешь по имени самую могущественную женщину этого городка, не могла бы ты попросить её изменить своё решение и допустить меня к книгам в главном хранилище? — Попробую. Тем более, у меня свой интерес. — Можем договориться, если я получу допуск! — обрадовался Даймон. — Будет непросто убедить Айлин, ведь она в смятении от твоих претензий. Пришёл издалека, такой напористый, деловитый, и собираешься рыться в тайнах, которые здесь хранят тысячи лет. И зачем-то всё время кричишь, что тебе нужны новые подробности и факты. — У меня нет выхода. Буду молчать — останусь здесь до конца жизни. — Но мне-то ты можешь рассказать, Котас? — О чём? — Что нового ты хочешь найти о Переводчике с кошачьего? Даймон изумился. — О Переводчике? — Но ты так много о нём рассказывал… — Переводчик — это герой, то есть довольно распространенная и даже необходимая мифам фигура. Но я изучаю миф объединяющий. Поверья, легенды, застарелый конфликт между верхними и нижними, древняя магия, Хранители, благоговение перед кошками, возникшие на этой почве социальная иерархия и многочисленные фантазии на тему конца света — всё это варится в котле гигантского мифа о Лабиринте. Длит испытующе смотрела на Даймона. — Откуда ты? — Из Багийи. — Не может быть… — Обожжённая воспоминаниями, Длит болезненно поморщилась. — Ты тоже оттуда?! — вскричал Даймон, но отступился, видя, как погрустнела Длит. — Как тебя сюда занесло? — спросила она. — Я здесь из-за Айлин Монца. Пришло время удивиться Длит. — Серьёзно? — Она начала строительство, чтобы окольцевать город неприступной стеной и тем самым обрисовать контуры Лабиринта. — Чёрный Клык? — Да. Собственно, это событие и привлекло моё внимание, я приехал сюда из-за него. А до этого несколько лет издалека наблюдал за тем, что происходит в Дубъюке. — Айлин просто хотела оградить Фанни от внешнего мира, — сказала озадаченная Длит. — Мотив неважен. В мифах разных народов строительство Стены Отчуждения отражено как наиважнейший факт. Это центральное, поворотное событие, с которого наступает новая фаза мифа. Заложив Стену, Айлин Монца инициировала развитие объединяющего мифа. Я приехал и вижу: так и есть, пришли в движение разные силы, запущен некий процесс, и пусть нам он пока непонятен, всё завертелось! В этом самом подвале я нашёл интересный документ… мемуары, которые наводят на кое-какие мысли о происходящем в Дубъюке. К сожалению, там не все ответы на загадки, но намёки есть. И ещё пророчества, которые Айлин сама мне принесла. Нет, ни за что на свете я не брошу своих изысканий. Вот почему мне так нужно в библиотеку, понимаешь? Думаешь, случайно со всех сторон говорят о конце света? Только представь! А если нам предстоит его увидеть? — Не очень-то и хочется дожить до конца всего, — проворчала Длит. Когда лицо Даймона озаряла улыбка, он был неотразим. — Ты всегда такая уравновешенная, а я слышал, у тебя весьма непростая жизнь. Видишь ли, Длит, я так устроен, мне трудно перестать анализировать. Твоё имя всегда казалось мне странным, чудится в нём анаграмма. Если прочесть наоборот, получится Тилд. Мужское имя у прекрасной девы? В древности существовал обычай: если кто-то хотел поквитаться за друга или родственника, он носил его имя до тех пор, пока не расплатится с обидчиком. Ты взяла имя человека, за которого намерена отомстить? Длит поднялась с непроницаемым лицом. — Ладно, не обижайся. Я не стану углубляться в твои личные тайны. — Ты и не сможешь, Котас. У тебя самого, похоже, псевдоним. Имя явно местное. — Да, имечко выбрал сам, а Даймон — это мне покойный Ульпин присоветовал. Якобы здесь это означает разбирающий буквы. Но, всё-таки, зачем ты приходила, прекрасная ловисса? «Тавала. Рубашки Д.»? Длит напряглась, но сказала как можно спокойнее: — Тавала заметила, что ты меняешь рубашки, хотя они не сношены. Даймон неторопливо расстёгнул рубашку, снял её и скрутил в жгут. Сложив жгут пополам и взявшись за концы, он одним резким движением разорвал его и бросил части на пол. — Это силовое упражнение. Успокой Тавалу, а то она, наверное, бог знает что вообразила. Что ты ей сказала? — Что ты используешь рубашки как протирочную ветошь. Даймон насмешливо улыбался. В его фигуре, в расслабленной позе чувствовалась сила, мужское притяжение. Он подошёл к Длит, решительно, но не грубо привлёк её к себе, приподнял пальцами подбородок. — Такая красивая, и всегда одна. Красная помада говорит лучше всяких слов, это цвет страсти… — Он собрался её поцеловать, но Длит упёрлась руками ему в грудь, чувствуя, как обжигает ладони его горячая гладкая кожа. — Пусти… Не твоё. — Будет моё. — Когда будет, тогда и возьмёшь. — Сама придёшь. — Нет. — Прибежишь, моя кошечка. В этот момент Длит увидела, как из-за дверного косяка осторожно высунулся чей-то любопытный нос, потом показалась цветная косынка, и вот уже, вытаращив глаза, на них смотрела… Тавала. Она заметила разорванную рубашку на полу, и, попятившись, исчезла. Тут же раздался вопль — прачка наткнулась на охранника, который незаметно подошёл сзади. Встав в дверях, Хейго смущённо кашлянул. После полученной недавно тяжёлой травмы он ходил, опираясь на палку. — Госпожа ловисса… Даймон уставился на него с нескрываемым раздражением. — Звали тебя, охрана с пистолетом? — А мы вас обыскались, — продолжал Хейго, обращаясь к Длит. — Госпожа Айлин просила найти. Даймон сделал изумлённое лицо. — Обыскались они! По подвалам! Телефоны отменили, что ли? Обязательно сюда переться?! Ну, нашёл. Не видишь? Она занята. Длит с улыбкой вклинилась в диалог: — Котас, я не брала трубку, потому что разговаривала с тобой. Уже иду, Хейго. Как только разомкнутся эти железные объятия. Охранник не уходил, и Даймону пришлось её отпустить. Проделал он это с большой неохотой. — Благодарю вас, Хейго. — Длит направилась к выходу. — Ещё премию ему выпиши, — желчно посоветовал Даймон, наклоняясь, чтобы подобрать разорванную рубашку. — Совсем из головы вылетело. Вы идите, Хейго… У меня остались нерешённые вопросы, — сказала Длит. Хейго ушёл. — Передумала? — спросил Даймон. — Почему, как только я пытаюсь тебя обнять, сразу кто-то вламывается? Даже с потолка валятся! — Потому что не надо меня обнимать. — Почему? — Я не свободна. Даймон недоверчиво смотрел на неё, пытаясь понять, серьёзно ли она говорит. — Можно хотя бы погладить грудь?! Длит слабо улыбнулась. — Ты лучше всех, Котас. Но я люблю другого. — Я лучше, но любишь не меня. Не верю. Ну? Что у тебя за вопросы? — хмуро сказал Даймон, сев за стол. Длит заняла стул. — Может, оденешься? — Так надо! Я провожу один эксперимент. — Интересно… — Тук-тук! — раздалось от двери. На пороге стоял Гонзарик, в летних шортах и футболке, коротко стриженный на лето. Он подошёл и увидел на столе останки рубашки. — Ого! Ничего себе! Это фокус или магия? — Вон отсюда! — рявкнул Даймон, и Гонзарик сразу испарился. — Бедный ребёнок, — сказала Длит. Гонзарик выглянул из-за косяка. — Господин Даймон, господин Куафюр послал меня к вам, чтобы я сказал, чтобы вы шли стричься! Даймон нервно махнул рукой, отгоняя мальчика, как назойливую муху. Тот снова исчез. Зато появился Барри и прошёлся по кабинету, обводя его блуждающим взглядом. Старик был так измучен, что при виде разорванной рубашки не мог вымолвить ни слова и только укоризненно потряс пальцем. Длит поднялась и взяла его под локоть, но тут перед ними возник неторопливый в движениях краснолицый Оссиан Куафюр. Приход лета не заставил мастера фена и ножниц отказаться от неизменного тёплого жилета поверх лёгкой рубашки с короткими рукавами. Обычно из Куафюра трудно было выжать хоть слово, а тут он выдал с порога: — Котас, я отсюда вижу, что у тебя там залохматилось справа! — Утром брил, — со вздохом сказал Даймон, проводя рукой по голове, но из-за стола не встал. — Не хочешь, страшнолысый, — не надо! — взвился Куафюр. — Только незачем унижать моих гонцов! Ухожу, но долго буду помнить! Долго! Длит попросила возбуждённого мастера отвести старика Барри к доктору, а когда они ушли, спросила: — Какая муха его укусила? — Влюбился, — сказал Даймон. — В тебя? — Ой, как смешно. Я похож на принцессу с косами? Со мной он только консультируется. Как со специалистом в вопросах любви. — Ты сегодня популярен. — Если ещё кто-нибудь придёт, убью! — Знаешь, — сказала Длит, усаживаясь, — у всех бывают такие дни. — Ага. Когда хочется тихо пойти к себе и повеситься. В кабинет вошла Сантэ, запрыгнула на стол и, улёгшись на бумаги перед Даймоном, уставилась на него. Кончик пушистого хвоста подрагивал, словно мурра готовилась к атаке. Длит забрала мурру к себе на колени и успокоила, погладив. Даймон, с круглыми глазами, выдохнул, раздув щёки. — Кажется, я был на волосок от сплющивания… Всем известно, что главная мурра меня недолюбливает. Итак? Длит достала из кармана своего летнего платья пластиковый пакетик. — Вот занозы Господина Миша, которые он получил в битве с ведьмой. Ты сказал, чтобы Виктория их пересчитала, и должно быть пятьдесят шесть. Их ровно пятьдесят шесть, Котас. — А ты дотошная. — Что всё это значит?! — Что с некоторых пор точность предсказаний Аджита не восемьдесят процентов, а сто. В кабинет в сопровождении Лунга вошла Айлин и с удивлением оглядела полуголого Даймона, восседавшего за столом, разорванную рубашку на столе и Длит с муррой на коленях. — Прошу прощения за вторжение… Можно узнать, что происходит? С неприятной миной Даймон встал и подойдя к двери, выглянул в коридор. — Кого высматриваешь? — спросил Лунг. — Старую Мышь. Только она тут ещё не отметилась. Она да Кристофер. — У него сегодня отгул. — Оденусь, и поговорим, — буркнул Даймон. Через минуту он вернулся в свежей рубашке. Дамы сидели, Лунг расхаживал по кабинету. — Длит рассказала, что вы обсуждали занозы. Пятьдесят шесть заноз, — сказала Айлин. — И вновь тревожащее совпадение… Даймон посмотрел на Длит. — Помнишь, я пересказал тебе отрывок из пророчеств, о Птицелове, которого следует поселить в Спящей для лучшей защиты? Там было пояснение: Разбирающий буквы расскажет об этом Красотке, бегущей объятий Несчастного пленника… — Так это была цитата? Я думала, ты присочинил. — Цитата из Аджита, слово в слово. Потом пророчества украли, но недавно я обнаружил этот лист у себя — видимо, запал в душу, ну, и завалялся среди бумаг. Так вот, как раз эта памятная строка изменилась на: Красотке, бегущей в объятия Несчастного пленника… Айлин сдвинула брови. — Ничего не понимаю. Пророчество изменилось? — Скажу больше. В пророчествах слишком много подробностей из жизни обитателей Спящей. Но пророчества не подделка. Длит слушала не дыша. Лунг усмехался в ожидании интересной развязки. — Ну, в общем, приготовьтесь это услышать, — продолжал Даймон. — Наш ясновидящий Аджит живёт в этом доме и путешествует во времени. Ясно видит нас и вставляет в пророчества. Жёлтая пресса, ей-богу. Клон небезызвестного База. — Кто он?! — спросила Длит, прервав ошеломлённое молчание. — Я честно пытался его отследить. Думал, сижу тут почти голый, на столе разорванная рубашка, сцена запоминающаяся. Зайдёт, а потом тиснет в пророчество. Но куда там! Ходят стадами! Кого я могу тут вычислить?! — Когда это я бежала к тебе в объятия? — Помнишь, когда Гриватта на нас свалилась, я сказал, что у меня налаживается личная жизнь? — Мы не пара, Котас. — Но Гриватта слышала то, что слышала, и могла рассказать, — Даймон кивнул на Лунга, — вот ему, например. Он её куда-то отвозил. — С чего бы ей рассказывать мне о твоей запутанной личной жизни? — возразил Лунг. — Лунг… Если это правда… если у тебя есть машина времени… — сдавленным голосом сказала Длит, — умоляю, скажи. Это решит все наши проблемы. Лунг покачал головой. — Я бы с радостью, но… увы. — Да я и не ожидал, что удастся так быстро его найти… А жаль! — сказал Даймон. — Но убейте, не понимаю, зачем он вносит изменения в пророчества. Голову сломал. — Допустим, у него Петля, — заговорила Айлин. — Тогда сначала он попадает в прошлое, а потом в будущее. А изменения вносит, чтобы доказать, что он там был. Или бывает. Возможно, поэтому пророчества и украли — чтобы отслеживать изменения. Да он сам и украл. Даймон был сражён. — Что за Петля такая? — Один из важнейших артефактов, созданных Рейном… — Ага! — обличающим тоном вскричал Даймон. — А в прошлый раз, когда я высказал свои догадки о Рейне и созданном им уникальном артефакте, вы скрыли от меня эту информацию! — Не казните, мой повелитель, — парировала Айлин. — Не было необходимости докладывать! Даймон встал и поцеловал Айлин руку. — Госпожа Монца, беру назад все гадости, которые когда-либо говорил вам. — Ладно-ладно, — сказала довольная Айлин. — Расскажите подробнее про все поделки Рейна, — попросила Длит. — Мы должны быть готовы, если они нам попадутся. — Ну, что ж… В числе поделок Рейна всем известный публичный артефакт телефон-деревяшка… — Когда-то секрет его изготовления Рейн принёс в дар городу. А теперь, как видите, всё на продажу, — прокомментировал Даймон. — В городскую казну, смею заметить. Я помню Огнестрел — какое-то жуткое оружие, помню Подушку для крепкого сна, Ржавый Тесак, который всё режет, Проявитель… что это, не знаю… Ключ всё открывает, Чайник всегда горячий. Что ещё? Рамка. Наводишь её и пальцами берёшь издалека всё что хочешь, кроме живого. Есть другие поделки, но всех не вспомню, поскольку слышала о них в глубоком детстве. — И у кого они все? — спросила Длит. Айлин пожала плечами. — У разных людей, полагаю, и владельцы могли многократно меняться. К сожалению, поделки Рейна отзываются не только людям с кровью Монца. Помню, тётушка Павлина одно время сильно сокрушалась, что код Монца ослаб за четыре тысячи лет. — А что с пророчеством о мельнике и конце света? — спросил Даймон. — Если Аджит во всём прав, то мельник должен погибнуть, чтобы мы выжили. — Не успел сказать, — ответил Лунг. — Рыбоеду, в самом деле, хорошо заплатил за дезинформацию какой-то аноним. Кто-то метит на место хозяина мельницы. Так что про мельника — это враньё. — И он признался тебе, не побоявшись мести заказчика? — Обижаешь. Я его перекупил. И усвистел наш Рыбоед из Дубъюка в неизвестном направлении. Хотя бы не будет путаться под ногами. — Слава Мау, формально, мельнику ничто не грозит. Хоть с этим определились, — сказала Айлин и вдруг разволновалась. — Я только сейчас поняла. Это ведь Аджит сообщил нам о тайне, а значит, мы можем узнать, какая тайна раскрыта! — Надо его найти побыстрее, с его Петлёй, — сказала Длит. — Как она выглядит? Айлин наморщила лоб. — Как символ бесконечности. Я видела только рисунок. — В доме есть похожие предметы? Может, дверь? Посыпались предположения: — Изголовье кровати? — Арка в саду? — Абстракция из камня? — Окно? — А если изображение на месте Петли? Типа фрески на стене или на потайной двери? — Мозаика на полу? — Картина? Когда Айлин отвергла все варианты, Даймон внезапно сказал: — Вообще-то, один человек у меня под подозрением. — И ты молчишь?! — возмутилась Длит. — Сначала хотел удостовериться, но раз не получается… — Котас, нет времени! — После того случая, когда Гриватта на нас свалилась, она выловила меня в коридоре и стала спрашивать, встречаемся ли мы с тобой. Я, конечно, ответил утвердительно. Могу же я помечтать немного? Мимо проходил один человек. Он мог слышать. Ну, а потом я нашёл в бумагах изменённое пророчество. — Кто?! — закричали одновременно Лунг и Длит. — Кристофер. — Кристофер? Масштаб! Двойная петля… Очки! Какой ужас, — прошептала Айлин и полезла в парчовую сумочку за деревяшкой. — Фанни! Фанни! Не дождавшись ответа, все побежали из подвала наверх. Фанни принимала душ и не открыла. — Срочно звоним в оптику! — сказала Длит. Лунг нашёл в справочнике телефон подходящей по местоположению оптики, но не смог дозвониться и бросился в гараж за машиной. …Даймон вышел вместе с Длит, но, отвлёкшись на мгновение, не обнаружил её возле себя. Зато передняя дверца автомобиля открылась и захлопнулась сама. Даймон сел на заднее сиденье вместе с Айлин и, пока они ехали до оптики, как заворожённый смотрел на пустое сиденье рядом с Лунгом. Не выдержав, он протянул руку и наткнулся на нечто невидимое, обтекаемой формы. — Убери руки, — раздался голос Длит, и у Даймона вырвалось: — Ну, вот как не любить такую?! …Вокруг оцепленного полицией здания аптеки толклись зеваки. Там будто прогремел взрыв — витрину вынесло вместе с каменным основанием. Автомобиль Айлин пропустили за ограждение. — Я не пойду, — убитым голосом сказала Длит. — И так ясно, что ничего хорошего. — А вдруг? — сказал Даймон. Когда все, кроме Длит, вышли из машины, к ним подошёл невысокий пожилой человек со шрамами на лице. Длит узнала Бескарса. Он подозвал растерянного молодого человека и представил его как помощника хозяина оптики. — Мы занимались заказом, — сказал парень. — Я определил прибором, сколько диоптрий… там по минус пять было… Подобрал оправу, начал линзы обтачивать. В заказе значилось, что очки старые и можно выбросить. Господин Котильон рассмотрел оправу, а она из железного дерева, очень тонкой работы, крашеная. Сказал, оправу оставлю, а стёкла долой. Стекло не вынималось, он и ударил по нему молоточком… — Лучше бы по лбу себе ударил, — сказал Даймон. — И его вышибло наружу… — Он в тяжёлом состоянии, — сказал кто-то Айлин, которая стояла покачиваясь, в отчаянии сцепив пальцы в замок. — Пойду посмотрю, — сказал Лунг, и Даймон бросился за ним. — Да на что там смотреть? Всё в хлам. Хорошо, удар мимо помощника прошёл. А вот оправа загорелась. — Бескарс подал знак, и на лопате принесли оправу от очков, без стёкол. На одной дужке ровным пламенем горел синий огонёк. — Да, это железное дерево. Не погасим, надо вывозить, — сказала Айлин. — Ждали вас, чтобы получить разрешение. Хотим в пекарню отдать, тут неподалёку. Работают круглосуточно, так что им этот огонь очень даже пригодится. — Нет, везите в психбольницу, там нужнее. — Хорошо. Могу я узнать, что именно взорвалось? Айлин не ответила. Никто не видел и не слышал, как в автомобиле, защищённая от всего мира браслетом Хранителя, безутешно горюет Длит. Глава 4 1 Пробуди свой великий дар, или я с тобой разберусь… На следующее утро Джио вышел из своей комнаты с твёрдым намерением что-нибудь вынюхать. В нос ударил отвратительный запах прогорклого масла с кухни. В Спящей кормили всё хуже, а Джио не мог, как другие, заказывать еду на дом, у него не было денег. Никто им не интересовался, он оброс, похудел и пообносился, потому что ходил в одном и том же костюме. Вечерами он запирался в своей комнате и предавался гнетущим раздумьям, а дни коротал в тени деревьев у пруда, благо парк в поместье был великолепным. Мазь, которую Длит выпросила у Барри, оказалась чудодейственной, Джио хорошо выспался ночью. Великий дар… Где он спит и как его разбудить? Джио перенюхал все вещи из пакетов, но не обрёл нужного знания об их владельцах. Вещи и вещи. На помощь с энтузиазмом пришёл Гонзарик, который, узнав о затруднениях Джио, сбегал за своим вязаным свитером. — Закройте глаза, господин Риц! Я спрячусь, а вы понюхайте свитер и ищите меня, как наш Кураж! Они стояли в холле у входной двери. Хейго с интересом наблюдал за ними со своего места охранника. Полчаса Джио ходил по дому принюхиваясь. Запах свитера он, наверное, на всю жизнь запомнил, но так и не смог найти его хозяина, прятавшегося под лестницей. — Завтра опять попробуем! — не теряя оптимизма, пообещал Гонзарик и убежал в бассейн. Бесцельно побродив по первому этажу, Джио задержался у огромного портрета старика в чёрном, с позолоченным мечом на груди — в той самой комнате в анфиладе, где стояла витрина с привяжи-камнями. — Экскурсия по памятным местам? — остановившись, спросил проходивший мимо Даймон. — Слушай, что за злобный старикашка? — Уго. Это он привёз в Дубъюк мурров. — Источник всех наших бед? По нему и видно. Пока я тут лежал, он на мне дыру прожёг взглядом. — Давай выколем ему глаза? — предложил Даймон. — А потом окажется, что на портрете заклятие зеркального ответа. — Да ладно, расслабься. — Здесь? Сам-то чего сидишь в подвале? Чем привязали? — Я здесь по доброй воле… — Как и я, — усмехнулся Джио. — Слушай, может, есть способ мне отсюда выбраться? — Может, и есть. Мне он неизвестен. — Даймон оглядел Джио. — А ты чего такой запущенный? Приведи себя в порядок. — И он ушёл. …Кастелянша Бомбаст больше не могла держать в себе новости, боялась, что её разорвёт, и за обедом сообщила: — Уповаю на то, что вы всё поймёте правильно… Не имею в виду ничего плохого, лишь хочу сообщить, что младшая госпожа Стефания… — Бомбаст испуганно поморгала, вспоминая. — Пума! Что наша дорогая младшая госпожа Стефания Пума Монца случайно — совершенно случайно! — уничтожила машину времени. Все перестали есть. Цветистость слога и нарочитая тактичность кастелянши настораживали. — Ты, мать, хорошо себя чувствуешь? — спросил Гарт. — Поменьше смотри сериалов. После обеда Джио ушёл в парк и пробыл там до самого ужина, а когда вернулся, его ждал сюрприз. У чёрного хода стояла Шани — смоляная коса кренделем на затылке, необъятное пёстрое платье с тысячью юбок и водопад золотых украшений. — Ну, здравствуй, племянничек, — сказала она, вытирая платком вспотевшее от жары лицо. — Веди к себе, хочу посмотреть, как ты тут устроился. Сумку возьми! Таща за собой сумку на колёсиках, Джио повёл Шани в свою комнату, расположенную напротив кухни. — Вот так, значит? Три шага на три? — недовольно сказала Шани, оглядев его скромное жилище и меблировку: старинный сундук для вещей, вешалку на двери, на которой ничего не висело, узкую кровать и столик у окна. Она быстро выгрузила на стол гору съестного. От ароматов у голодного Джио закружилась голова. Здесь были запечённая курица, домашний хлеб, малосольные огурцы, пирожки, целая голова сыра, первая клубника со сливками и ещё много чего. Джио сбегал на кухню за посудой и набросился на еду. — Что там на ужин? — спросила Шани, подкладывая ему куски на тарелку. — Манная каша на воде, — с набитым ртом сказал Джио. — Утром тоже. — Ума лишились, — проворчала Шани. Она налила ему и себе домашнего вина, и они сдвинули кружки. — Как жуки? — Шевелятся. Мазь Барри помогает. — Дай я на неё гляну. Джио достал баночку с зеленоватой мазью. Шани растёрла между пальцами немного мази и, понюхав, восхищённо сказала: — Старик не сдаётся. Когда Джио больше не мог есть, Шани сложила еду в два пакета и велела отнести в холодильник на кухне. — Пусть здесь полежит, я ночью ещё поем, — сказал Джио, тараща осоловелые глаза. — Как вкусно… Спасибо вам, ть… тётя… Не сдержавшись, Шани выругалась на языке нижних, спросила, здесь ли Айлин, и Джио понял, что кому-то сегодня не поздоровится. — Называй меня Шани и на ты, не хочу слышать твои заикания. Как тебе тут, я уже поняла. Хочу знать, что тебя тревожит. Джио рассказал о разговоре с ловиссой, нюханье вещей и неудачном эксперименте со свитером Гонзарика. — Тупик, — подытожил он. — Вижу, я пришла вовремя. Ты не собака, Джио. Тебе не нужно бегать и вынюхивать, для этого у тебя есть змей, будешь его гонять по своим делам. — Тот змей, который…? — Да, который убил Эрфи. Теперь назови самое страшное место, в котором ты побывал. Джио на мгновение закрыл глаза. — Открытый космос. Даже сейчас мороз по коже… Нет ни низа, ни верха, и тебя самого будто нет… — Ляжешь спать — мысленно попади в то место. Что ты там делал? — Падал. — Ты и в космосе что-нибудь украл? — Пытался… — Ладно. Я вижу и хорошее. Оказывается, ты не трус. Что было после? — Тюрьма… Смерть друга в тюрьме… — Падение продолжилось, понятно. Восстанови в памяти все самые ужасные глупости, которые натворил в жизни, а потом вернись в космос и вызови туда змея. — Как? — Он сидит, — Шани оглядела комнату, — в этом сундуке. Прикажи ему выйти. Он, само собой, не захочет. Непросто овладеть магией, особенно такой мощной. Твой змей строптив и силён, но ты не отступай. Ты хозяин, подчини его себе. А когда выйдет, загони обратно в сундук и плотно закрой крышку. — А если не загоню? — Так даст хвостом — тебе твои жуки покажутся милыми букашками. Джио чертыхнулся. У Шани были чёрные глаза и чёрные брови. Как у матери, подумал он. Да они похожи! Только у матери всегда был отсутствующий вид. Странно, что он думает о ней в прошедшем времени… Нет, всё правильно. Теперь всё, что за Дубъюком, — в прошедшем времени и никогда не станет настоящим. И Клотильда? Неужели никогда? — Почему она меня не любила? Моя мать. — Она никого не любила, смирись. — Они выпили ещё сладкой наливки, пахнущей ягодами. — Когда научишься управляться со змеем, задашь ему работу — понюхаешь чью-нибудь вещь. Он попытается отвертеться, а ты прояви характер. Ты завоевал его ценой страданий, он не смеет тебя игнорировать. — Да уж, я покажу, как меня игнорировать! — сказал Джио, разгорячённый вином. — Я из-за этой огненной твари такое пережил… — Он укажет тебе направление, где находится тот, кого ты ищешь. Прямо, вверх, влево, вправо. Если не трогается с места — человека нет в Дуке. Если улетит и забьётся в сундук — человек мёртв. Скажу сразу, племянник, тебе придётся нелегко. Думаешь, почему Амика сегодня не пришла? Сражается с очередным змеем, доставшимся от Эрфи. — По моей вине… Как она? — Тяжко ей. Но когда научишься, Джио, когда овладеешь своим даром, ты станешь важным человеком. Друзья будут уважать, враги — бояться. — У меня нет выхода. Иначе ловисса меня прикончит. Грозилась… Как думаешь, у неё в самом деле рука не дрогнет? — Даже не сомневайся. Она с Яданом знакома. — Кто они такие, вообще?! Шани вздохнула. — Лучше и не знать. Просто с ловиссой никогда не ссорься. Ты всё запомнил? Он кивнул. — Сколько уйдёт времени, чтобы уломать змея? — Не уломать, а подчинить. — За неделю успею? — Быстрый какой. А теперь самое важное. Не вздумай дать ему имя или представлять его каким-нибудь существом. Он просто набор непослушных знаков, которые ты должен усмирить. Шани забрала сумку, попрощалась с Джио и отправилась на второй этаж, в приёмную Айлин. Лунг хотел войти в кабинет вместе с ней, но она, распахнув дверь в кабинет, загородила проход своим мощным телом, сунула ему сумку и мягко оттолкнула от себя. — Проследи, чтоб не стащили! Лунг, с прижатой к груди сумкой, совершил попытку прорыва, но Шани шутливо дохнула на него, обдав запахом наливки. Хихикая, Лунг вовремя отшатнулся, едва не получив по носу хлопнувшей дверью. — Появляешься в Спящей без предупреждения, Шани? — вместо приветствия спросила удивлённая Айлин. Она сидела за столом с кучей бумаг. — Не боишься Сантэ? — Я не к ней пришла, а к племяннику! — Шани плюхнулась на зелёный бархатный диван и отдышалась. У Айлин было прохладно. Сквозь открытые окна, обрамлённые лёгкими портьерами, которые раздувал ветерок, виднелись холмы и Алофа во всём своём великолепии — голубая лента на зелёном. — И пришла я его поддержать, а тебя отругать! В доме появился Нос, а с ним и шанс найти твоего сына, Айлин, и как здесь к нему относятся? Исхудал, ходит в тряпье! — Подожди… — Поселили рядом с кухней! Как, по-твоему, он должен развить нюх, когда с кухни несёт, как из помойки? Хочешь, чтобы он научился находить не людей, а кастрюли? И с каких пор в Спящей пахнет, как в забегаловках на Мелких прудах? Что тут происходит, демон вас всех забери?! — Временно введён режим экономии. Я поговорю с Барри, он ослабит хватку. Но почему Джио не покупает еду, как… как остальные? — краснея, сказала Айлин. — Признаю, Шани, я как-то упустила… давно его не встречала… — Иии… Не стыдно тебе? Так занята бумажками, что людей не видишь? Без денег ничего не дают, вот почему не покупает! — Но Длит ему хорошо заплатила, и я не беспокоилась… — Отдал все свои деньги, чтобы спасти старика Пенту. Может, он и пройдоха, но у него есть сердце. — Поднявшись с дивана, Шани упёрла руки в бока. — Значит, так. Если он тебе не нужен, я прямо сейчас забираю его в долину, пока вы его голодом не уморили. Он мне родня, и вообще пригодится, знаешь ли. Разволновавшись, Айлин тоже встала. — Нет-нет, Джио очень нужен… — Не похоже! — Ну, прости! Обещаю, Джио получит статус дорогого гостя! Лучшие комнаты и достойное жалованье! Отдам ему апартаменты Анчи, горничные приберутся, и переселится сегодня же… — Ладно… Я научила его, как действовать, теперь очередь за тобой, Айлин. Еду пусть заказывает из ресторанов. И деревяшку ему предоставь! Я пошла. — В дверях Шани обернулась. — Каша на воде? Да вы чокнулись. 2 На следующее утро Джио проснулся в роскошных апартаментах из нескольких комнат и с перепугу решил, что умер и попал в рай. Но потом кое-что вспомнил, например, что вчерашняя наливка была довольно крепкой. После ухода Шани он её допил, опять поел и заснул. Среди ночи началось: в дверь, которую он никогда не запирал, колотили и при этом громко звали господина Рица. — Если только не пожар, отстаньте, демоны, — сонно ворчал Джио. Но его вдруг стали тормошить какие-то люди, горничные, охранник и даже дворник Лаврион, они что-то объясняли, а потом потащили неизвестно куда, нетрезвого и сонного, с пакетами продуктов в руках — Джио не мог их никому доверить. Так он оказался в апартаментах на втором этаже, раньше принадлежавших мужу Хозяйки. Всё здесь радовало: идеальный дубовый паркет, отделка из мрамора в двух ванных комнатах, чудесные старинные картины, мебель и ковры тонкой работы. А от панорамы нелюбимого Дубъюка, открывающейся из окон, захватывало дух. Потом состоялся разговор с Хозяйкой, которая извинилась за своё невнимание и сообщила, что отныне Джио ни в чём не будет нуждаться. Жалованье ему назначено, еду может заказывать где угодно… И ещё подарила ему деревяшку. Джио щипал себя и боялся проснуться. Шотка принесла кучу каталогов с модной одеждой. — Что, правда могу заказать что хочу? — недоверчиво спросил Джио. — Ага, — проронила девчонка. С тех пор, как они с Антеем сошлись, Шотка стала более домашней, избавилась от жутких клычков, цвет волос не выедал глаза, а кожу и сбрую сменили симпатичные брючные костюмы. И она рассталась наконец с жевательными резинками. Каждое утро она провожала Антея на работу в парк. Джио часто сталкивался с этими славными ребятами, а иногда, соскучившись по Куражу, поджидал их вечером, и тогда пёс охотно приносил ему палку или мячик. Злейку, всегда сидевшую у Антея на плече, Джио почему-то совсем не боялся. Он, конечно, навыбирал себе помпезных костюмов из каталогов, дорогие туфли, бельё, аксессуары, но потом одумался и с помощью Шотки, обладавшей безупречным вкусом, более разумно сформировал гардероб. Краснолицый мастер Куафюр в последнее время никого не замечал и ходил, как призрак. Обросший Джио молча зашёл к нему в салон на первом этаже — Куафюр молча его подстриг, причём, волосы падали в большой круговой карман на накидке. В приятных хлопотах прошло несколько дней, Джио быстро привык к роскошной жизни, немного отъелся, а потом встретил в коридоре хмурую ловиссу Длит. — Ну? — Стараюсь, — выдавил из себя Джио и перед сном усилием воли отправил себя в мрачную бездну. Настроение резко пошло вниз. К страху перед враждебными пространствами космоса Джио добавил горькие сожаления о совершённых в жизни ошибках. Достаточно было вспомнить Томми, погибшую мурчу, старика Пенту, жуков и Клотильду, чтобы нагнать тоски, поэтому когда дело дошло до сидящего в сундуке змея, у Джио всё внутри тряслось мелкой дрожью. Как и требовала Шани, он мысленно вернулся в космос и вспомнил, что случилось на самом деле, как на космической станции он вышел из шлюза, взялся за короткий страховочный трос, соединяющий скафандр со станцией, но из-за волнения перепутал — да, чёрт возьми, он перепутал, так бывает, — и полоснул по тросу выше руки, да ещё дёрнулся… Всё вместе это стало роковым просчётом, Джио полетел, удаляясь от станции в никакую сторону, ведь в космосе нет сторон, — хотя по их плану он якобы успел схватиться за перерубленный трос… Джио сотни раз видел этот момент в своих ночных кошмарах, кое-как его похоронил, а сегодня воскресил, сам. Наконец сообразив, что он властен над своим воображением и ему необязательно лететь и кувыркаться, Джио остановился и, не давая себе времени отдышаться, крикнул сидящему в его голове и одновременно в сундуке змею: — Покажись! Я тебя завоевал, приказываю тебе явиться! Крышка с грохотом откинулась, и змей вылетел, вспарывая пустоту длинным огненным телом. Он завис перед Джио, заслоняя холодный свет звёзд, выглядел таким же, как раньше, только сейчас не нападал, пробивая Джио голову оторвавшимися частями — бесчисленными спиралями и пиявками. Он был так велик, что не охватить взглядом, поэтому для начала Джио попробовал мысленно уменьшить его размер. Змей не менялся. Он висел в пространстве, вихляясь всем телом, а потом убрался в сундук, громко хлопнув крышкой. Джио охватил гнев. — Я тебя не отпускал… Выходи, или я вытащу тебя по кускам! Крышка осторожно приподнялась. Джио оказался рядом и со всей силы пнул по сундуку. Змей, как пущенная ракета, строго вертикально вылетел из убежища. Всё, чего удалось добиться в ту ночь, — змей по команде покидал и возвращался в сундук. Но и это малое радовало Джио, ещё не представлявшего, что его ждёт в ближайшие недели. …Он заснул под утро. Приснилось, что он зарыт в ледяную землю, и ему в спину упираются чьи-то костлявые лопатки.

Часть четвёртая. Хранители. Начало. Четыре тысячи лет назад Глава 1 1 — Я не хочу! — без слёз прорыдала она. — Не хочу падать… — Никто не хочет. Иди к огням! Она сорвалась с крюка и рухнула в бездну. Падение было долгим, потоки ветра били со всех сторон, будто пытались сорвать кожу, лицо и руки заледенели, сердце трепыхалось от смертного ужаса, и уже не верилось, что когда-нибудь настанет конец. Но вот — удар о поверхность и, при ясном сознании, адская боль в каждой косточке её вдребезги разбитого тела. Прошла целая вечность, пока Луиза смогла пошевелиться. Сначала она себя ощупала — всё на месте, крови нет, именно так бывает во сне, потом, собрав всю свою волю в кулак, перевернулась со спины на живот и, крича от боли, с колен поднялась на ноги. Рот был полон песка, она долго кашляла и боялась тереть глаза, чтобы не сделать хуже. Свистел ветер, её качало из стороны в сторону, но ноги словно примёрзли к земле, и это помогало не падать. Ни лучика света или проблеска звезд, ни звука, ни малейшего намёка на присутствие человека… Внезапно она обнаружила, что ничего не помнит о себе и событиях, предшествующих её появлению в этом странном месте, — лишь слова Тильда об огнях прочно застряли в памяти. Это потрясло её даже больше падения с высоты, больше убийственной тьмы вокруг. Белые огни были единственной надеждой. Слезящимися от ветра глазами Луиза всматривалась во мрак и внезапно заметила справа от себя несколько неподвижных ослепительно-белых точек. Боясь отвести взгляд, она приближалась к ним дольше, чем хотела бы, а огни разрастались, увеличивались, пока расплывчатые силуэты не оформились в сидящих у костра людей. Трое мужчин и две женщины, одетые в похожие брюки и куртки из тёмной грубой ткани, взглянули на неё без искры любопытства в потухших глазах и снова уставились на огонь. Поздоровавшись, Луиза хотела назвать своё имя, но не смогла вспомнить. Растерянная, она опустилась на землю и протянула к огню окоченевшие руки. Люди у костра ни о чём не спрашивали и отмалчивались, когда, немного согревшись, она начала задавать вопросы: где они? почему? что, вообще, происходит?! Костёр горел ровным пламенем, волнами накатывало тепло, и, хотя дров не подбрасывали, слышался треск несуществующих поленьев. Когда ветер усилился и все придвинулись ближе к огню, она увидела, как языки пламени лижут их высокие ботинки, не причиняя вреда. — Это дурной сон… Я в кошмаре… Он скоро кончится, надо только проснуться, — в отчаянии произнесла она, глядя на молчаливые фигуры, и тоже решилась, как они, подставить ноги огню. Стало намного теплее. — Ты в кошмаре, но это не сон, — сказал один из мужчин, бородатый и с буйной гривой тёмных кудрей. — Почему вы не разговариваете друг с другом?! — Ядан любит послушать, о чём мы говорим, поэтому мы молчим, — ответила ей женщина с развевающимися светлыми волосами. Время от времени она заплетала их в косу, но без ленты, которой у женщины не было, они становились лёгкой добычей ветра. — Ядан? — Это имя ей тоже ни о чём не говорило. — Я знаю язык жестов, — с надеждой сказала Луиза. — Он тоже. Пламя освещало их безрадостные лица. — Он мог бы держать нас в неподвижности, взаперти, но предпочитает изучать, как букашек, — сказала совсем юная темноволосая девушка с нежным лицом. — Наблюдает за нами, как мы наблюдаем за муравьями. Луиза невольно оглянулась. Глубокая тьма окутывала безжизненную равнину. Ветер завывал, пронизывая её насквозь, и вдруг пахнул чем-то живым, настоящим — горьким и отвратительно-кислым, таким знакомым, что она едва не опознала его. …Наконец все заснули с засунутыми в костёр ногами. Луиза несколько раз просыпалась и поняла, что ночь была ненормально долгой, если не бесконечной. И ни жажды, ни чувства голода… — Когда наступит утро? — спросила она лежащую рядом длинноволосую. — Когда захочет Ядан. …Сквозь сон она услышала, как они переговариваются, собравшись на той стороне костра. — Утром память к ней вернётся хотя бы частично, и если она назовётся Луизой, то это та самая тварь, — говорил бородатый. — Надо провести её к Ржавым холмам и приклеить, пусть помучается как следует. — Ядан тебя самого приклеит, — безучастно заметил другой. — Да он только обрадуется! Думаешь, зачем её сюда закинули? Разве не для этого? — Ты прав, Нобль, я узнаю её, — сказала длинноволосая. — То же вытертое пальтецо, в котором она всегда ходила… кудри, голубые глаза… — Женщина неожиданно всхлипнула. — Если бы я могла, я бы их выколола… я бы даже… — Тихо, Эна, — оборвал бородатый. — Она может услышать. Ветер в её сторону. Если я Луиза, мне конец, подумала она, похолодев. Стоп! Всего одна ночь в этой ловушке, и ты уже сдалась? Если бы я могла, сказала длинноволосая. Но она не может! И остальные тоже. По какой-то причине они могут мстить ей только в Ржавых холмах. Стараясь не привлекать внимания, она проверила карманы брюк и пальто, рассчитывая найти хотя бы нож. Пусто… Она долго лежала без сна, напряжённо пытаясь что-нибудь вспомнить, потом заснула. …Светлело, и прогревался воздух — похоже, наступило долгожданное утро. — Мы уходим, — подойдя, сказал бородатый, которого звали Ноблем. Остальные четверо стояли поодаль и ждали. — Ты с нами? — Конечно, — ответила она, поднимаясь на ноги и отряхивая одежду. Вокруг гладкого пятачка, где вчера горел странный костёр, остались отпечатки их тел и следы от обуви на пыльной земле. — Вспомнила, как тебя зовут? — Да. Рут. …В полумраке долго шли цепочкой по унылой серой равнине. Луиза брела последней. На горизонте появились бурые холмы, снова донёсся резкий горько-кислый запах, и её внезапно озарило, что так смердит железное дерево, если его поджечь. Молчаливые спутники Луизы всё чаще украдкой поглядывали на неё. Пошли овраги, но Нобль уверенно выбирал нужную тропу, направляя группу к Ржавым холмам, — не было никаких сомнений, что впереди были именно они, ведь по мере приближения их окраска становилась всё более насыщенной, красновато-коричневой. И вдруг что-то случилось с длинноволосой, она схватилась за запястье правой руки и закричала, как от боли. Остальные сгрудились вокруг. Луиза воспользовалась моментом, нырнула в овраг и стала спускаться по крутому склону. Было скользко, из-под ног летели камни и пыль, но она добралась до дна и побежала по сухому руслу, удивляясь, что её не преследуют. Отбежав на приличное расстояние, она остановилась перевести дух и обернулась. Длинноволосой среди них уже не было, на краю оврага стояли четверо — глядели на неё и злорадно улюлюкали. Не обращая внимания на неистовые проклятия за спиной, Луиза пошла дальше. …Её тревога росла. Становилось заметно жарче, а овраг с необычайно высокими склонами, недоступными для подъёма, постепенно превратился в западню. Пришлось вернуться назад, к тому месту, которое она не решилась штурмовать в надежде найти более подходящее. С большим трудом, ободравшись и рискуя свалиться с высоты, она вылезла наверх. Вокруг лежали пепельно-серые холмы. Взойдя на один из них, Луиза огляделась, и на мгновение её охватил страх. Внизу впереди простиралась долина, усеянная чёрными точками пней. Из дыры на месте памяти выплыло воспоминание об этом месте — вероятно, она слышала о нём и сейчас опознала без колебаний. Наверное, потому, что такое не забудешь. По всей долине тянулся гигантский ров, называемый Огненной рекой, в нём горели стволы железных деревьев — с тягучими, медленно опадающими всплесками плавилась магия, и через это пышущее жаром пекло, опаляющее даже на расстоянии, узкой дугой был перекинут Тёмный Мост. От него разбегались две дороги: одна, повторяя извивы реки, терялась в густом зловонном мареве, вторая вела к голубой полоске неба на далёком горизонте, в Светлые земли… Я в Хадесе, стиснув зубы, думала Луиза. Но они сказали, её отправили сюда, чтобы мучить… Значит ли это, что она не умерла? С невесёлыми мыслями, она спустилась с холма и вышла к ручью, за которым лежало бесконечное поле с чёрными полу-истлевшими пнями железных деревьев и усыпанное сопревшей красной хвоей. Удивляясь тому, что не чувствует жажды, Луиза опустила руки в ручей, чтобы набрать воду в ладони, но та просачивалась сквозь них. Размышляя, что бы это значило, Луиза вошла в ручей, и тут кто-то схватил её за руку и резко дёрнул к себе. Это было странное зыбкое существо, больше напоминающее мужчину в тёмном. Напоминающее демона, пронзило Луизу. Она едва устояла на ногах и несколько мгновений отчаянно сопротивлялась попыткам демона вытащить её из ручья, за условную черту. И вдруг он шумно втянул в себя пальцы Луизы, потом всю кисть — плоть дробилась на мельчайшие частицы и чёрным ручейком исчезала в глотке демона. Луиза была на грани болевого шока и не могла кричать. Её правая рука была сожрана по локоть, когда над ними будто с неба прозвучал негромкий мужской голос: — Хватит. Повинуясь ему, демон нехотя выплюнул всё, что проглотил. Пока чёрные частички занимали свои места и рука постепенно восстанавливалась, Луиза корчилась на земле, испытывая невероятную боль. Прыгнув на широченный пень, демон сел на корточки и с ухмылкой на страшном лице наблюдал за страданиями Луизы — жмуря от удовольствия чёрные как угли глаза. Так она узнала, что граница с Чёрной долиной охраняется демонами, что здесь опасности подстерегают на каждом шагу и ей придётся как-то выживать в новой реальности и в новом теле. Я в мире, где существует магия, думала Луиза, но почему-то меня это не удивляет. Хотя, определённо, здесь она чувствовала себя чужой. Придя в себя, она поспешила уйти отсюда и весь день шла наугад, огибая местность, испещрённую оврагами. К ночи совсем не осталось сил, холод пронизывал до костей, но страх одиночества, который был страшнее холода и усталости, гнал её вперёд в поисках места, где она провела ночь. Когда появились белые огни, Луиза ринулась к ним. Это был тот же костёр и те же люди, только теперь их лица ожесточились при виде неё. — Она что, всё время будет с нами? — враждебно спросила длинноволосая, заплетая косу. Мужчины угрюмо молчали. Девушка с тёмными волосами что-то нащупывала на земле у себя за спиной. — Грания, — окликнул её третий мужчина, самый пожилой из группы. Он один ходил без куртки, в чёрно-красной клетчатой рубашке. — Не надо. От неё же одни неприятности. Но остальные дружно поднялись на ноги, и Луиза увидела у них в руках кирки и лопаты. Они обошли костёр и встали перед ней. — Помнишь нас? — спросил Нобль. Он кивнул на плотного парня с рыжеватыми волосами. — Тибо. Я Нобль, а это Эна, Грания и Бастиан. Ну? Луиза молча покачала головой. — Ладно, пусть не имена, но лица ты должна помнить? — Я хотела бы перед вами извиниться, правда, но не знаю, за что. Может, если вспомню… — Тогда почему убежала?! — Я слышала, как вы сговаривались отвести меня к Ржавым холмам. — С нами ещё была Шалотт, её схватил демон… — трясясь от гнева, сказала Эна. — Мне жаль… — Сомневаюсь… — И Эна не пожалела проклятий в адрес Луизы. Пожилой пытался всех успокоить: — Остановитесь, лучше её игнорировать! Мы не знаем, что задумал Ядан! — Да что бы он ни задумал, Бастиан, — сказал Нобль. Луиза не отвела взгляда, когда он занёс лопату и ударил её по голове. Они все, кроме Бастиана, били её кирками и лопатами, с яростными криками, полными такой душевной боли, что у неё мурашки бежали по телу. Как же она умудрилась заслужить столько ненависти? Их оружие проходило сквозь неё и глухо клацало о землю. Было жутко, неприятно, но не больно. После встречи с демоном, откусившим ей руку, Луиза взяла камень и попыталась себя ударить — камень легко прошёл сквозь ладонь, не ранив её… — Чёрт, я сломал лопату… — Тяжело дыша, Нобль отбросил деревянный черенок. Обессилевшие, они повалились на землю. И тут костёр погас. — Что вы натворили, — с горечью произнёс Бастиан. В полной темноте все по очереди щёлкали пальцами над ровным кругом для костра — похоже, это был способ розжига. Но всё было напрасно. Стало очень холодно, к тому же началась пыльная буря. Они устроились рядком и с головой накрылись куртками, Луиза легла отдельно, под пальто. Буря завывала долго, а когда наконец кончилась, Луиза услышала, как кто-то из женщин плачет: — Я больше не могу… мне холодно… Луизу наполовину засыпало песком, она вылезла и, отряхнув пальто, кое-как натянула. Ей пришло в голову, что она единственная не пробовала разжечь огонь. Зубы стучали, и она почти не чувствовала рук, когда щёлкнула пальцами над тем местом, где должен был быть костёр. Ничего не произошло. На подгибающихся ногах подошёл Тибо и, встав на колени, принялся расчищать кострище от песка, пока круг не стал гладким. — Попробуй… Луиза снова щёлкнула. Вспыхнул огонь, кто-то охнул. Все устроились вокруг костра, и вторая ночь Луизы в Хадесе прошла спокойнее. 2 Проснувшись, никто не пожелал друг другу доброго утра, в нём не было ничего доброго: ни гаснущих звёзд, ни пения птиц, ни пробившихся сквозь тучи первых лучей солнца — лишь серые безжизненные поля, над которыми неистовствовал ветер. Эна снова мучилась с непослушными гладкими волосами и пыталась заплести их позатейливее, чтобы спрятать кончики. Получалось плохо. Заметив, что Луиза за ней наблюдает, она раздражённо сказала: — Скажи хотя бы, чем закончилась война с кошками. — Война? С кошками? — Луиза невольно рассмеялась. — С кошками?! Все посмотрели на неё, как на дурочку. — Она правда ничего не помнит, — сказал Бастиан. — Прикидывается, — возразил Тибо, медленно, с нажимом расчёсывая щёки пальцами. Похоже, с утра его сильнее других терзала депрессия. Чертыхаясь, Нобль подобрал черенок от своей лопаты и злобно взглянул на Луизу, однозначно виня её в поломке. Лидер группы был рослым, но после вчерашнего Луизу не пугали его кулаки. Она страшилась только неизвестности и мечтала, чтобы поскорее вернулась память. Подобрав инструменты, все цепочкой отправились вслед за Ноблем. Луизу с собой не звали, но и не прогнали, когда она пристроилась за Бастианом, — скорее всего, потому, что не могли. Костёр вспыхнул и погас, едва они отошли на несколько шагов. …Местность в Хадесе была неоднородной, каменистые равнины и островки невысоких скал чередовались с глубокими оврагами. Ветер дул одновременно со всех сторон, варьируя только свою силу и образуя повсюду наносы песка. Бородач шёл довольно уверенно и несколько раз менял направление. Ненавистный сумрак почти рассеялся, когда отряд пришёл к месту назначения. Внутри невысокой ограды, сложенной из камней и прикрытой, как навесом, чёрной курткой, лежал человек. Осторожно убрав камни, которые прижимали куртку по краям, Бастиан снял её и тщательно выбил из неё песок. Значит, решила Луиза, это была его куртка, потому что другие не могли брать чужую одежду — руки проваливались. Луиза увидела молодого парня, темноволосого, высокого и очень худого, почему-то босоногого, в довольно потрёпанной одежде: светлых холщовых штанах и рубахе, перевязанной на поясе верёвкой. Казалось, он спал, скорчившись на боку. — Тильд… — Откуда ты его знаешь? — неприязненно спросил Нобль. — Висела рядом… он сказал мне про белые огни… Нобль сплюнул на землю. — Жаль. Может, забрела бы к демонам. — Он жив? — Конечно, жив. Но она отчётливо видела, что Тильд не дышит. — Это сон? Кома? Нобль промолчал, ей ответил Бастиан: — Он сейчас висит. — Там? — догадалась Луиза. — До сих пор?! — Ядан его постоянно наказывает, — жалостно сказала Грания. Она дула Тильду в лицо, пытаясь смести вездесущий песок, который стремился забиться в каждую щёлку и трещинку. — За что? Бастиан пожал плечами. — Тильд это Тильд. Он здесь давно. Длинноволосая Эна сказала со злостью: — Хватит болтать, Бастиан! Зачем ты ей всё рассказываешь? — Она теперь одна из нас. — Да, до тех пор, пока мы не найдём способ с ней расправиться. — Говори за себя, — сказал Бастиан, пристраивая куртку на прежнее место, над Тильдом. — Я в этом не участвую. — Эх, добрая душа, — проворчал поправлявший камни в ограде Тибо. …Оставив Тильда, двинулись по направлению к Чёрной долине. Луиза поняла это быстро — запах горящих железных деревьев усиливался. Они растянулись цепью и пошли вдоль высокого обрыва, с которого открывался вид на долину. — Что вы ищете, Бастиан? — крикнула Луиза, видя, что все внимательно смотрят на землю. — Ростки железных деревьев! — Зачем? — Будем корчевать! Ходили долго и безрезультатно. Луиза, как всегда, держалась особняком и смотрела по сторонам, а не под ноги. Из долины доносился непонятный гул, в котором прорывались отголоски страшных и неприятных возгласов, похожих на плач. Утомившись, все повалились на землю передохнуть. Луиза подошла к Грании. — Ты не скажешь, что это за звуки с долины? — Там мучаются люди, которые сжигают железные деревья… — Грания заплакала и продолжала плакать, когда группа снова выдвинулась на поиски. — Чего ревёшь, куколка? — не выдержала Луиза. — Ядан нас подвесит, если не добудем хотя бы по паре всходов на человека… — Кто сказал? — Ядан говорил с Ноблем… Он прислал лопаты, значит, ростки пробились сквозь землю… Но где?! — Это ёлочки с красной хвоей? — Да, да! — Я видела много таких, — сказала встревоженная Луиза, которая тоже не горела желанием опять висеть на крюке, а потом падать. Они срочно обсудили это с остальными. — Место помнишь?! — спросил Нобль. Конечно, она помнила. Рядом с тем полем на неё напал демон. …Красная хвоя молодых железных деревьев оказалась на редкость колючей, а корни уходили глубоко в землю. Было настоящим мучением выкапывать их из твёрдой земли, а потом перерубать в самом тонком, не толще нитки, месте. Работали парами, один дробил землю, другой отгребал, где лопатой, где голыми руками, потом менялись. Луиза с Бастианом хорошо сработались; несмотря на возраст, Бастиан был крепким, и они вырыли необходимые четыре ростка к тому моменту, как Нобль созвал всех. — Пора уходить. — У нас только три. Земля как камень, — сказала совершенно измученная Эна, работавшая в паре с Тибо. Тот стоял рядом и флегматично бороздил щёки ногтями. Они дружно налегли, чтобы добыть недостающий росток, но провозились дольше, чем нужно. Всех охватила тревога — долина погружалась в сумрак, и стремительно холодало. — Мы не успеем их сдать, — сказал Нобль про ростки, — идти далеко. А нам уже надо бегом бежать к костру. — Он нас подвесит, — испугалась Грания. — Рискнём! Однажды повезло, может, и сейчас повезёт. Но надо спешить, ребята. Если потеряемся, не выйдем к костру и всю ночь будем мёрзнуть, то завтра не сможем работать. Тогда точно повиснем. — Почему нельзя переночевать прямо здесь? — вставила Луиза. От Огненной реки шло тепло. — Нам же завтра сюда возвращаться? — О, сделай одолжение, ночуй, — язвительно ответил Нобль и скомандовал: — Вперёд! Рассовывая ростки по карманам, они ринулись навстречу ветру. Он нападал на них, развевал длинные волосы Эны и гриву Нобля, бросался в бегущих песком и пылью — делал всё, чтобы обратный путь стал долгим и изматывающим. Уже в полной темноте Нобль закричал: — Грания! Кажется, я сбился с дороги! Все остановились. Грания повернулась спиной к ветру, лицом к Чёрной долине и несколько раз энергично втянула в себя воздух. — Да, Нобль, немного левее! Взяли левее, безоговорочно доверяя её чутью, и оно не подвело. …Они работали каждый день, ближе к вечеру относили ростки к месту, откуда деревянная мини-вагонетка увозила их с обрыва прямо до Огненной реки по специально проложенной колее. Они провожали её взглядом и ненадолго задерживались, чтобы поглядеть на голубую кромку неба у горизонта. Постепенно Луиза узнавала их лучше, но сама оставалась чужой. Даже добрейший Бастиан порой грубил ей. Непримиримая же Эна смотрела так, что Луиза не сомневалась: при случае она охотно отправит её в кипящую пасть Огненной реки. Другое тело, другие физические законы… Полной ясности не было. Одним из неприятных открытий стало отсутствие времени. Длительность дня и ночи всегда была разной, но они оставались единственными временными вехами, а всего остального: минут и часов — в Хадесе просто не существовало, Луиза их не чувствовала. Это сбивало с толку. Она искала способы, которые могли бы помочь. …И через семь дней и ночей ничего не изменилось. Её память спала. Тильда навещали, но он до сих пор висел, и влюблённая Грания лила над ним слёзы. А Ядан, жестокосердный бог этого места, не считал нужным явиться или вызвать её к себе — где он там живёт… Но это-то как раз Луизу устраивало, как и то, что они ничего не ели и не пили — это было даже удобно. 3 Однажды утром, придя на место, они обнаружили, что их кирки исчезли. Тибо обрадовался: — Ура, мы отдыхаем! — Посмотри туда, — хмуро сказал Нобль, кивнув на перерытое ими поле. — Что-нибудь видишь? — Треть участка ещё оставалась под ярко-красными пушистыми побегами. — Думаешь, Ядан позволил бы им расти и дальше, когда он их так ненавидит? — Кирки украли? — спросил Бастиан. — Кто мог украсть? — изумилась Луиза. — Да тут полно народа… — Но я никого не видела! Нобль побагровел от гнева. — Кто-то хочет нам насолить! Я дурак, что не предусмотрел этого… — Демоны? — предположила Эна. — Ядан не позволяет им пакостить на чужой территории. Только на своей. — Они всё равно выходят и резвятся тут по ночам. — Наверное, это группа Жоффруа. Не надо было смеяться над их напудренными париками, — сокрушённо сказал Бастиан. — Вы меня никогда не слушаете. — Что с нами будет?! — Грания застонала, её хорошенькое личико сморщилось, и она заплакала. Все стояли в растерянности. Луиза бродила вокруг, осматриваясь. — Так, ребята, давайте на поиски. Вдруг найдём, — сказал Нобль. Склонившись над обрывом, Луиза закричала: — Вон они! В серых склонах холма было полно расщелин, и кирки застряли в одной, в нескольких шагах от них. Но это были очень большие шаги. — Не достать, — сделал заключение Нобль. — Тильд! — вдруг пискнула Грания и бросилась навстречу светлой фигуре, которая брела к ним. На поясе у Тильда висела тонкая верёвка, свитая петлями. Мужчины встретили его радостными возгласами, Грания с Эной расцеловали деликатно, без прикосновений. Они привыкли щадить чувства друг друга — неприятно ощущать себя пустым местом, в которое кто-то проваливается. — Привет, — сказала Луиза. Тильд улыбался, но из-за слабости не мог говорить, непонятно, как он вообще добрался до них в таком состоянии. У него дрожали руки, ноги сводило судорогой, и он был вынужден лечь на землю. А они стояли вокруг — бесполезные тени, не способные проявить заботу о товарище, подложить под голову свёрнутую куртку или помассировать ноги. — Не теряйте времени, идите работать, — пробормотал Тильд, погружаясь в глубокий сон. Когда он проснулся, все с трагическими лицами сидели вокруг. Он рывком сел. — Что случилось? …Тильд только что пережил такое, что Луизе было трудно представить, и ещё не полностью восстановился, но сразу бросился им помогать. Как только он взялся за дело, у всех моментально улучшилось настроение. Наверное, этот парень не раз выручал их… Для начала он попросил принести камень размером с кулак, а сам рассмотрел глубокий обрыв, к счастью, достаточно пологий для спуска. — Хорошо, что кирки не провалились глубоко, правда, Тильд? — преувеличенно-бодрым голосом спросил Бастиан. — Очень хорошо, — согласился Тильд. Он плотно обвязал камень концом верёвки, которую снял с пояса, а потом быстро прошёлся по ней пальцами, каким-то непостижимым образом растягивая, отчего она стала тоньше и длиннее. — Посмотрим, повезёт ли нам в другом… Утяжелив конец верёвки, он попросил всех отойти подальше, раскрутил и метнул верёвку с обрыва, как аркан, а потом вытянул наверх. Он проделал это несколько раз, бродя по краю обрыва. Закончив, жестом подозвал мужчин, и они заглянули в пропасть. — Уй-й… — ахнул великан Нобль. — Ага, набежали. — Ты хотел знать, где граница с долиной? — Да. Нам повезло, она за кирками и в этом месте довольно ровная. Бастиан с Тибо ничего не сказали, но им явно было не по себе. Женщины подошли к обрыву посмотреть, что там. Эна с Гранией в ужасе отшатнулись, а Луиза сдержала нервный смех. Несмотря на трагизм положения, она не могла не признать, что раскинувшаяся перед ней панорама — с огромными просторами и заревом в полнеба от Огненной реки — была эпически-впечатляющей. Вдобавок к этим красотам на склоне стояли демоны, опаснейшие твари, чьи тела, подобие человеческих, колыхались, как чёрный туман, а глаза без зрачков смотрели не мигая. Их было несколько, семь или восемь, каждый крупнее Нобля, и они стерегли людей, с нетерпением дожидаясь, когда кто-то оступится и пересечёт невидимую черту. У Луизы при виде них заныла погрызенная одним из них рука. Тильд тем временем обернул верёвку вокруг талии и завязал сложным узлом. Бастиан поёжился. — Может, не стоит, Тильд, дружище? Это опасная затея. Уж лучше мы повисим, чем подвергать тебя такому риску. — Поддерживаю Бастиана, — сказал Нобль. — Вы же знаете, парни, чем всё закончится. — Чем?! — выдохнул Тибо. — Я их разочарую, — без всякой рисовки сказал Тильд. Он велел мужчинам держать его, взявшись за верёвку. Те так и сделали, отойдя на несколько шагов от обрыва и встав друг за другом. Когда Тильд подал знак, они начали медленно стравливать верёвку, которая по законам этого мира не должна была даться им в руки — как вещь, принадлежащая другому человеку. Для Луизы это стало загадкой. Грания ушла, чтобы никого не отвлекать своим плачем, бледная как смерть Эна отправилась за ней. Луиза встала у обрыва. Когда Тильд начал спуск, она встретилась с ним глазами и сдержанно кивнула. Ветер неистово гнал на них жар с Огненной реки, приправленный терпкими ароматами горящего железного дерева, и гулкий тоскливый плач страдающих там людей. Демоны растеклись, как по стеклу, по воздушной границе и злобно следили за Тильдом. Упираясь босыми ногами в склон, тот спускался довольно ловко и вскоре оказался возле нужной расщелины. — Стоп! — крикнул он. Луиза переадресовала сигнал мужчинам: — Стоп! Чёрная стена из демонов находилась на расстоянии вытянутой руки от Тильда. — Тильд, Тильд, Тильд, — сказал один, — а если твоя верёвка оборвётся? Тонкая, Тильд, Тильд, Тильд! Тонкая! — Не переживай, урод, урод, — ответил Тильд, аккуратно вынимая кирки из расщелины. Прижав к груди две из них, он присел, чтобы взять третью, и уже взялся за ручку, как внезапно ноги поехали, обрушив его лицом на склон. Тильд успел схватить выскользнувшую кирку, но она наполовину оказалась на стороне врага, и демоны тут же в неё вцепились. Верёвка натянулась, как струна. Тильд лежал с разведёнными руками, распластавшись поперёк склона и придавив грудью две спасённые кирки. Ему стоило больших усилий сохранять равновесие, босые ноги сползали к опасной черте. Он пробовал, но не мог подняться. Мужчины сразу ощутили, как сильны демоны. Их тащило к краю обрыва, а они, с багровыми от натуги лицами, упирались ногами в землю. Ветер сошёл с ума — по склону ходили, поднимая пыль, большие вихревые воронки. От плача, доносившегося с Огненной реки, кровь стыла в жилах. — У меня верёвка растягивается! — крикнул Тибо. — Брось её, Тильд! — в панике закричала Луиза. — Брось кирку! Верёвка рвётся! На помощь прибежали Эна с Гранией, ухватились за верёвку между Бастианом и Тибо. Босые ноги Тильда едва не касались демонов. Луиза сорвала с себя пальто, связала рукава и швырнула вниз. Это было глупо, но она не могла бездействовать. Ветер закрутил пальто в воздухе. Отлетев, оно попало в гущу врага. Два демона затеяли драку за право то ли сожрать, то ли просто обладать им. Схлестнувшись, они выпали из чёрного кубла и яростно делили пальто в стороне, с рёвом нанося друг другу удары. Верёвка всё-таки лопнула между Тибо и Эной. Тибо упал и ударился спиной. Понимая, что Тильд на грани гибели, Луиза, как безумная, схватила обрывок верёвки с привязанным к нему камнем и, раскрутив над головой, запустила вниз. Она попала точно в скопление демонов, и это произвело ошеломляющее действие — твари бросились врассыпную. Тильд сумел подняться на ноги. Вскоре его вытащили наверх, вместе с тремя кирками в руках. Все без сил повалились на землю, а Луиза заорала, встав над Тильдом: — Почему ты не отпустил кирку, Тильд, Тильд, Тильд?! Ты ненормальный?! — Не мог, — с закрытыми глазами ответил Тильд. — Они приклеили её к моей руке. — О, понятно… Он взглянул на неё и улыбнулся. — Луиза, ты чемпион по метанию пальто? — В лёгком весе… Передохнув, взялись за работу и едва успели добыть по два ростка на человека. Тильд не копал, словно это правило на него не распространялось, но группа не проявляла беспокойства. Снова возникла дилемма — сдать ростки или, положившись на удачу, сразу идти к костру. — Нет, чую, во второй раз не выгорит, — сказал Бастиан. — Но мы в темноте заблудимся, — с тоской возразил Нобль. — Я буду ждать вас на полпути, — заявил Тильд. — Грания, я в светлом, ищите меня с Ноблем на том же месте… — Конечно! — с обожанием глядя на Тильда, сказала Грания. — Мы уже так делали, помните? Бастиан, ты умеешь свистеть. — И я не разучился, парень. …Они смогли — сдали ростки и нашли в темноте Тильда. Только пришлось тащить на себе потерявшего сознание Тибо — холод и усталость делали своё дело. …Отогревшись у костра, Тильд подошёл к Луизе. Остальные уже спали. — Ты меня спасла. — А ты меня. Когда сказал про огни. Тильд сел рядом, худющий, темноглазый, сплошное добродушие. Казалось, в людях его ничто не раздражает, поэтому их тянуло к нему. — Как ты тут? — спросил он. Если дать себе волю, жалобам не будет конца, поэтому Луиза сказала только: — Жду, когда вернётся память. — И тогда амнезия покажется тебе благом. Она разволновалась. — Значит, ты что-то обо мне знаешь? — Так здесь происходит со всеми… — Да они тебе уже доложили! — Не успели. Но в любом случае, я предпочёл бы историю твоей жизни услышать от тебя. Луиза ни разу здесь не плакала, в ней всё будто закаменело, и вдруг слёзы ручьями потекли по щекам. — Тильд… Отсюда можно выбраться? Он помрачнел и ничего не ответил. — Я постоянно, каждую минуту пытаюсь хоть что-нибудь вспомнить. Это так мучительно… Что мне делать?! — Переключиться. Придумай себе счастливую прошлую жизнь и радуйся, что она у тебя была. Пока можешь. — Я была паинькой, и меня наградили поездкой в Хадес? Да и группа не позволит вообразить себя принцессой… — Мысль, что жизнь вообще несправедлива, немного утешает. — А я точно Луиза? — спросила она с тайной надеждой на опровержение. — Ты сама так назвалась. — Когда мы встретились, я ещё что-нибудь рассказывала? Он покачал головой. — Почему я до сих пор не видела Ядана? Не то чтобы я жаждала, но… — Обдумывает, как обставить свой выход, чтобы тебя впечатлить. — Впечатлить МЕНЯ? — Ложь, — раздался над ними уже знакомый Луизе мужской голос, и откуда-то сверху в костёр упало чёрное пальто со связанными рукавами. Луиза вытащила его и надела. Оно совсем не пострадало от демонов и от огня. — Видишь, я же говорил, — сказал Тильд. — У него страсть к дешёвым эффектам. — Я вырву тебе язык, — сказал Голос. — Есть ещё язык жестов. — И руки оторву, если не замолчишь. Тильд переменился в лице и, кажется, готов был продолжить перепалку, но Луиза поспешно сказала: — Давай спать? Пожалуйста! Я очень устала. Он кивнул и ушёл на другую сторону костра, к мужчинам. Глава 2 1 Время шло, они почти очистили поле от ярко-красных ростков, когда однажды вечером вернувшийся откуда-то Тильд сообщил, что сегодня состоится большой костёр. По реакции группы Луиза поняла, что это не сулит ничего хорошего. — Что-то будет, — за всех сказал Тибо, яростно царапая лицо. Они сдали ростки, и Тильд повёл их куда-то так далеко, что к концу пути они еле переставляли ноги. Он с кем-то пересвистывался, корректируя маршрут, и в полной темноте они наконец вышли к костру, вокруг которого группами сидели люди. Они тоже уселись отдельно. Эна весь день ходила с заплаканным лицом. Луизе удалось выведать у Грании, что с Эной говорил Ядан, но о чём, неизвестно. Эти два события — подавленное настроение Эны и общее собрание — неожиданно прочно связались в сознании Луизы. Сразу же к ним подошёл молодой человек в украшенном вышивкой камзоле, бархатных штанах до колен и туфлях с пряжками. Треугольная шляпа туго сидела на парике с локонами по бокам. Поправив запылённое кружевное жабо, он крутанулся перед ними на высоких каблуках. — Моё почтение, дамы и господа… — Он поклонился. Голос у него был по-юношески звонкий, лицо приятное, с несколькими чёрными мушками — имитациями родинок. — Мы бы тебя тоже поприветствовали этими кирками, Жоффруа, но не имеем возможности, — раздражённо сказал Нобль, кивнув на сложенные у костра инструменты. Теперь им приходилось каждый вечер уносить их с поля. — Что вы за люди такие? Зачем твои вагонетчики скинули их с обрыва?! — Мой друг, вы заблуждаетесь, — вполне натурально удивился Жоффруа. — Уверяю, мои люди не имеют к этому никакого отношения. Наше дело — мастерить вагонетки, и мы отдаём ему все силы… — Жоффруа посмотрел в чёрное небо и с большим почтением поклонился и ему. — Чего припёрся? — спросил Тибо. — Новенькая? — Жоффруа гипнотически посмотрел на Луизу, снова сделал изящный оборот на каблуках и застыл в полуприседе, высоко задрав подбородок и разведя исцарапанные, явно знававшие работу руки. В блеске костра сверкали драгоценные камни в перстнях. — Вы прекрасны, моя дорогая госпожа! — Не дождавшись от Луизы ответного комплимента, он спросил: — Свистеть умеете? — Луиза помотала головой. — Рассказывать истории? — Ничего не помню. Жоффруа вздохнул и посмотрел на Нобля, который закончил вытряхивать из своей растрёпанной гривы песок и, усевшись, сунул ноги в костёр. — Эй, Нобль, она вам нужна? — Нет. Жоффруа обрадовался. — Так переходите к нам, дорогая госпожа! Мы научим вас высокому искусству изготовления вагонеток! Ваши руки просто созданы для этого! — Мне и здесь хорошо, — сказала Луиза. — Если передумаете, мы с радостью примем вас в наши дружеские объятия. Не скрывая разочарования и забыв поклониться, Жоффруа отошёл к группе людей, одетых так же, как он. Среди них были нарумяненные сверх меры женщины с высокими причёсками и в пышных платьях с кринолинами. Даже издалека Луиза разглядела налепленные на лица мужчин и женщин чёрные мушки, по нескольку на каждом. — Что-то случилось, — с тревогой сказала Грания. — Иначе он не плясал бы тут перед нами и не переманивал Луизу. Тильд, ты всегда всё знаешь… — Все посмотрели на Тильда. — Плохие новости? Он кивнул. — Теперь мы будем вынуждены убивать людей в Дубъюке за то, что они применяют магию. — Значит, мы выйдем отсюда?! — воскликнула Грания, и все взволнованно зашевелились. — Нет, — сдавленным голосом сказала Эна, заплетавшая косу. — Ты уже это делала, — прошептала расстроенная Грания. — В день, когда пришла Луиза. У тебя заболела рука, потому что на ней появился браслет, и после этого ты сразу исчезла… С чёрного неба над ними раздался громкий Голос: — Расскажи им! И Эна заговорила. 2 Поместье Гонсало Агилы у южных холмов, по пути в долину, постепенно приходило в упадок. Прежние и нынешние владельцы постоянно нуждались в деньгах, из-за чего обширные пахотные земли, полученные семейством Агила за заслуги перед Уго, постепенно сократились до крошечного участка с прекрасным плодовым садом. По той же причине безденежья колючий кустарник быстро погубил оставшийся без ухода сад и теперь подбирался к большому каменному дому у дороги. Сорокапятилетний Гонсало виртуозно владел мечом и шпагой, а природа наградила его не только привлекательностью и статью, но и храбростью, что он неоднократно доказывал во время дневных и ночных дозоров на улочках Дубъюка. Он командовал отрядами, охранявшими южную часть города, служба приносила хороший доход. Но Гонсало слишком интересовался карточными играми и женщинами, поэтому забота о доме лежала на плечах его деятельной и всё ещё красивой супруги. Госпожа Гьомар, любившая мужа не ослабевающей с годами любовью, таила от других сердечную боль от его измен, но та выдавала себя приступами меланхолии и влажным блеском её карих глаз. Перед ними маячил призрак нищеты. Дом ветшал. Агила были должны в каждой продуктовой и зеленной лавке, одежду без конца штопали, старшие сын и дочь получили образование с помощью нанятых учителей, а младшего, Рамиро, Гьомар уже учила сама, она же давала ему уроки игры на скрипке. Глава семейства не желал замечать ни этого, ни расшатанного пола, ни сырости в углах, ни выцветших гобеленов и ковров. На покрытие очередного карточного долга он без раздумий пускал одну из драгоценностей Гьомар, ковёр, серебряную посуду и даже уцелевший от мышей и тления рулон дорогой ткани из сундуков с наследством супруги. Однажды в приступе ярости Гонсало покалечил своего подчинённого — за ничтожную, как выяснилось, провинность. Чтобы замять дело, требовались большие деньги. Пришлось пожертвовать самым дорогим и продать их старенькую мурчу Беатрис. Госпожа Гьомар слегла от горя, но ни один стон не огласил её покои, где тихо сновали служанки и витали ароматы благовоний от бронзовых курильниц, давно заменивших серебряные. Двенадцатилетний Рамиро часами сидел у постели матери, вглядываясь в её болезненно-бледное лицо, и украдкой плакал от страха, что она умрёт. Любовь к отцу всё чаще смешивалась с ненавистью. Рамиро не понимал, почему под красивой оболочкой скрывается жестокий и равнодушный человек, который разрушает их жизнь. Это разрывало на части хрупкий внутренний мир впечатлительного подростка. Когда Рамиро исполнилось десять, отец поручил его заботам старого оруженосца Фелипе, которому довелось поучаствовать во многих битвах. В шляпе и с длинной шпагой, оттопыривавшей плащ, Фелипе сопровождал госпожу Гьомар в её поездках в город, выполнял в доме разные поручения, а по вечерам частенько рассказывал слугам истории из своей богатой на приключения жизни. Хотя Рамиро любил старого солдата и его увлекательные рассказы, его больно ранило нежелание отца тратить личное время на занятия с ним. Госпожа Гьомар с замиранием сердца следила из высокого окна, как Фелипе обучает Рамиро верховой езде на своей старой лошадёнке Пипе. Кроме Пипы, в конюшне стояли лишь мул, возивший повозку с купленной провизией, да жеребец отца Анто. Фелипе смастерил детское копьё — Рамиро без устали с ним занимался. Упражнения со шпагой отложили до времён, когда младший Агила возмужает, но Фелипе был доволен успехами ученика и утверждал, что у молодого господина любовь к оружию в крови, а кровь горяча, как у отца. Старый оруженосец был прав, Рамиро испытывал особое волнение, когда его рука касалась оружия, и никакие занятия музыкой не могли отвлечь его от фантазий о боевых подвигах. …Он любил бывать в отцовском кабинете на втором этаже. Напротив входа располагалось большое окно с тяжёлыми портьерами, у стены справа — книжные шкафы. В центре стоял массивный письменный стол, а за ним диван с многочисленными подушками. Огромный ковёр почти полностью скрывал скрипучий рассохшийся пол. В тот день Рамиро по своему обыкновению тайком пробрался в кабинет и встал на диван, чтобы потрогать развешанные на стене грозные атрибуты мужского мира: мушкеты, самострел и огромный позолоченный меч — его рукоятка в знак верности дому Монца была так густо усыпана мелкими рубинами, что казалась обрызганной кровью. В центре композиции располагалась главная реликвия рода, шпага с простой чеканкой на эфесе, подаренная прапрадеду Алонсо самим Уго. Вдоволь налюбовавшись оружием, Рамиро улёгся на диван и предался мечтам, воображая себя бесстрашным воином на коне. Вспомнились также сказанные вчера слова матери, расстроенной тем, что из-за лени ему плохо давался скрипичный пассаж: — Не жди, что я буду уговаривать тебя заниматься добросовестно. Ты уже мужчина, должен сам понимать, как это важно. Рамиро не посмел сказать матери, которую очень любил, что игра на скрипке не кажется ему мужским занятием, он спросил по-другому: — Зачем мне заниматься музыкой? — Потому что она прекрасна. Потому что у тебя есть возможность. И ещё, конечно, — чтобы двигаться вперёд, каждый день узнавать и осваивать новое. Если остановишься, сын, — зачахнешь и в конце концов перестанешь себя уважать. Понимаешь? И тогда зачахнешь окончательно. Это зачахнешь задело за живое, Рамиро воспринял его буквально. Он и без того тревожился из-за своего хрупкого телосложения и небольшого роста; и лицом и телом он, кареглазый, с прямыми русыми волосами, единственный из трёх детей Агила пошёл в мать. Так сможет ли он махать тяжёлым обоюдоострым мечом, когда вырастет? Он подозревал, что те же опасения заставили Гьомар вложить ему в руку скрипичный смычок, и уже не в первый раз его захлестнула жгучая обида на судьбу. Рамиро встал с дивана, прошёлся по кабинету — уныло рассматривая ряды тяжёлых фолиантов в шкафу, выглянул в окно. Ничего интересного… Солнце жгло во всю силу, дом привычно погрузился в послеобеденную тишину и дрёму. К сожалению, отец всегда запирал ящик стола, никому не давая возможности изучить его содержимое, но внимание Рамиро вдруг привлёк хрустальный графин с красным вином на столе. Рука сама потянулась, и почти бездумно, с неожиданно нахлынувшим лихачеством Рамиро налил и по-мужски, осваивая новое, залпом выпил целый кубок. Перед глазами всё поплыло. …Очнулся он на диване от ворвавшегося в распахнутое окно громкого лошадиного ржанья во дворе. Вскоре за дверью раздались мужские голоса. На нетвёрдых ногах Рамиро вовремя нырнул за оконную портьеру — в кабинет стремительным шагом вошёл отец, за ним Алехандро, старший брат Рамиро. Он тоже служил в городской страже и уже возглавлял отряд, а жильё снимал в городе, бывая в отчем доме наездами. Побросав шляпы на стол и отцепив шпаги, отец с Алехандро выпили вина — Рамиро затошнило от этого зрелища. День был жаркий, отец снял камзол, оставшись в белоснежной рубахе, а Алехандро только расстегнул верхние пуговицы, и они уселись на диван. Отец в последнее время был крайне возбуждён и выглядел озабоченным. Перешёптывания слуг приподняли завесу над этой тайной: Гонсало всерьёз увлёкся пятнадцатилетней женой своего командира Диего Варгаса. Но никто в доме не прозревал масштабов драмы. Рамиро, чей разум ещё туманили винные пары, наблюдал за отцом и братом сквозь дырку в портьере, проеденную молью, и из их разговора сумел уяснить, что сегодня обманутый муж был поставлен в известность о событиях, разворачивающихся у него под носом, и намерен вызвать Гонсало Агилу на дуэль. Отец был пышущим здоровьем великаном. Он тщательно следил за собой, волосы стриг коротко и с великим усердием ухаживал за фигурными бородкой и усами. Камзолы из ткани с серебряными или золотыми разводами, узкие штаны, обувь на заказ — сапоги или туфли — широкий чёрный пояс, плащи, шляпы с пером и шпага — всё было дорогим и качественным. Где бы ни появлялся Гонсало, невероятно элегантный, мужественный, он сразу приковывал взоры и умел мгновенно завоевать расположение любого. Но горе, если в нём просыпался злой дух. Внезапно сделавшись невыносимым и жестоким, он мог смести гору, вставшую у него на пути. Правда, сегодня, к удивлению Рамиро, самоуверенность отца оттеснило смятение. — Я позвал тебя, сын, потому что жду одного крестьянина. Старик настойчив, не раз давал мне понять, что владеет чем-то ценным и только ждёт приглашения, чтобы обсудить со мной это дельце. Хочу, чтобы ты присутствовал. На всякий случай держи поближе свою шпагу. — Что там? — настороженно спросил Алехандро, красивый, как отец, только с длинными, по моде, чёрными кудрями. — Надеюсь, не магия? — Какая разница, если это поможет мне отбиться от Диего?! — Гонсало вскочил и принялся беспокойно ходить по кабинету. — Он лучший фехтовальщик в городе, ты знаешь. На голову ниже меня, но прыткий, как блоха. Если я не найду выхода, этот негодяй в два счёта продырявит меня своей шпажонкой! Можешь заранее со мной попрощаться… — Прости, отец, но как до этого дошло? Разве ты не любишь маму? — тяжело дыша, сказал Алехандро. Он так же, как Леокадия и Рамиро, обожал мать и ненавидел бесконечные измены отца. Гонсало подошёл к открытому окну, где за портьерой колыхался на подгибающихся ногах Рамиро, и уставился на холм — его тень медленно наползала на дом. Рамиро перестал дышать от ужаса, ожидая, что отец вот-вот повернёт голову и заметит его. Но Гонсало не мог сидеть, не мог стоять на месте от тревоги, а теперь и от раздражения, и отошёл от окна. — По-твоему, я должен всю жизнь провести возле одной юбки? — грубо сказал он, встав перед Алехандро. — Оглянись! Их так много вокруг, прелестных, благоухающих, усыпанных драгоценностями… Талия такая тонкая, что легко обхватить двумя пальцами, роза пламенеет в распущенных волосах, ножки в танце стучат каблучками, взмётывая юбки: тук-тук-тук! И сердце моё бешено стучит: тук-тук-тук! А эти подведённые глаза с поволокой и пухлые губы? Как можно не влюбиться в такую красоту?! Для чего, думаешь, она им дана? И что за нытьё, Алехандро? Разве ты не мужчина? Слава Мау, ты не цыплёнок Рамиро, ты похож на меня, так что радуйся и не зевай, — довольно враждебно продолжал Гонсало. Его лихорадило, воспалённый взор блуждал по комнате. — Моя Альдонса восхитительна — весёлая, пылкая и при этом наивная, как дитя, а это редкая добродетель… Её красота ослепляет… Она прекраснее всех остальных, как прекрасен бриллиант среди стекляшек… Конечно, я люблю твою мать, но за один страстный взгляд Альдонсы я готов всё отдать… Да, чёрт возьми, всё! — с чувством произнёс Гонсало. — Даже жизнь? — Страдание исказило черты Алехандро. Распутник, прозвучало в голове Рамиро словцо, которым шёпотом, жалея хозяйку, припечатывали отца на женской половине дома. Гуляка. Безжалостный злодей. Всё правильно. Он даже хуже! Цыплёнок? От обиды за себя и за мать на глазах выступили слёзы. — Альдонса не твоя, она чужая жена, и она чуть старше Рамиро, — продолжая, кое-как выдавил из себя Алехандро. — Молчи! — громовым голосом закричал Гонсало. — Не смей! — Дуэли запрещены… Даже если ты каким-то чудом победишь Варгаса, отец, тебя заточат на несколько лет… Как мама переживёт это? — Алехандро, чувствительный, как Рамиро, был убит горем. Видя это, побагровевший от гнева Гонсало вдруг обмяк и пробормотал: — Мама, мама… У вас на уме одна мама, сосунки. В дверь постучали. В сопровождении слуги в кабинет вошёл немолодой крестьянин с загорелым морщинистым лицом, в светлых холщовых штанах и жёлтой рубахе. Поверх рубахи был надет длинный жилет с глубокими карманами, на плече висела кожаная котомка, в руках старик держал длиннополую соломенную шляпу. — Наконец-то, Медрано, — проворчал Гонсало, предложил гостю стул, а сам остался стоять. — Спешил со всех ног, господин Агила… — Гость быстро поклонился сначала Гонсало, потом Алехандро и сел, сложив на коленях котомку и шляпу. — Вина? — С нашей благодарностью… Вспотел. Алехандро отказался, а Гонсало с Медрано выпили. — Итак, что у тебя есть? Ты, вроде, говорил, это оружие? Хорошее? — Ещё какое, господин! Самое лучшее! Непобедимое, удивительное! — Ну-ну, хватит набивать цену, старик, — неприязненно сказал Алехандро с дивана. Медрано изобразил лёгкую обиду, хитрющие глазки поблёскивали из-под седых бровей. — Чтобы победить армию врагов, — заговорил он с торжественной медлительностью, — нужна своя армия. Или… — Медрано сделал эффектную паузу, — то, что лежит здесь. — Он похлопал по котомке. — Магия… Кто бы сомневался, — возмущённо произнёс Алехандро. — Следует указать ему на дверь, отец! — Сначала послушаем. Что нам стоит? — ответил оживившийся Гонсало. — Правильно, мой господин, лучше послушать, — подхватил Медрано. — Так вот, значится. Оружие моё сильно уменьшает всё, что вы увидите целиком, но по одному предмету. Яблоко, к примеру, станет как семечко горчичное. — Он замолчал, давая возможность собеседникам уразуметь услышанное. В самом деле, потребовалось время, чтобы Гонсало и Алехандро выдохнули и переглянулись. Нетрезвый Рамиро за портьерой так устал, что боялся рухнуть, и подпирал простенок, моля судьбу, чтобы все поскорее разошлись. — Уменьшает предметы? И… людей? — с надеждой спросил Гонсало. Медрано важно кивнул. — Человек росточком с мизинец станет. Такого победить несложно. — И зачем тебе расставаться с таким всепобеждающим оружием, старик? — с подозрением спросил Алехандро. — Так ни к чему нам уменьшать, мой господин, — жалобным голосом сказал Медрано. — Нам бы что-нибудь увеличить… скотину, там, или урожай. И нет у нас таких врагов, чтоб хотелось их слилипутить и прихлопнуть. Конечно, стычки с соседями приключаются, как без этого, но ТАКОЕ мы себе позволить не можем. Оно же всё равно назад прилетит, раскопают, как было. А мы люди маленькие, кто нас защитит? — Понимаю, — кивнул Гонсало. Его настроение заметно улучшилось. — Я новый участок купил, так его даже от камней не расчистишь с помощью нашего оружия. Большие камни надо дробить или закапывать, а это всегда много времени занимает. Уменьшим — соседи глазастые, всё видят, скажут: «Ещё вчера на этом месте валун лежал. Куда дели? Э, да тут магия!» И разнесут языками по всему свету… — Я знаю, почему продаёшь, — обличающим тоном сказал Алехандро. — Потому что за магию нынче можно поплатиться жизнью. Вышел указ Хозяина. — Он взглянул на Гонсало. — Неужели ты забыл, отец? — Так не указа боимся, — возразил Медрано, — а того, что прознают какие-нибудь лихачи и даром отберут. Разве ж в Дуке всех убивают, кто магией пользуется? Алехандро помрачнел. — В том-то и дело, что пошли загадочные смерти. Отец, у де Луна племянник погиб, они в трауре, и у Дрём-Лисов дальняя родственница. Говорят, оба магию применяли. — Говорят, говорят… Может, применяли, а может, нет, — задумчиво парировал Гонсало, и, чуя близкую поживу, Медрано с воодушевлением продолжил: — Мы, Кампесино, люди осторожные, и потому наше оружие сто лет в семье держится. А сейчас думаем, пусть кому-нибудь пользу принесёт. У сына вот-вот опять малец родится, нам пять золотых мурров не помешают. — Эк ты загнул, — поморщился Гонсало. — Пять. Старик на миг расстроился, но с новыми силами ринулся в торги: — А вы сначала поглядите и подумайте, господин Агила, какая от моего оружия выгода! Небось, с руками его оторвёте! — Да, пора пробовать, — согласился Гонсало. — Может, на курице, Алехандро? — Зачем же курицу уменьшать? — по-крестьянски бережливый, ужаснулся Медрано. — Лучше ежа или мышь… — Где их сейчас ловить… — отмахнулся Гонсало. — Можно неживое, не слишком нужное. Все трое обвели глазами кабинет. — Книгу, — сказал Гонсало. Медрано встал перед фолиантом с золотым обрезом, который достали из шкафа и положили на стол, выудил из котомки бумажный листок, прочёл про себя заклинание и зажмурился. Он не торопился. С закрытыми глазами нащупал книгу, для надёжности склонился к ней, но не слишком, а чтобы увидеть её, убрал руки за спину и только тогда открыл глаза. Через пару мгновений возбуждённый Гонсало уже разглядывал книгу под лупой. — Чудо! С людьми так же? — Точь-в-точь! — Медрано спрятал листок с заклинанием в глубокий карман жилета. — Но будьте осторожны, господин Агила, это грозное оружие. А я и печать вам отдам, ежели приплатите. Бумажка истереться может или сгореть, а печатью шлёпнули, и готово новое заклинание. — Последнее слово Медрано произнёс скороговоркой и получилось — заклание. — Ну-ка, ну-ка! — проговорил Гонсало. Медрано достал из котомки небольшую квадратную печать, приложил к листу бумаги и продемонстрировал результат: на листе выступили несколько огненно-красных слов столбиком. Медрано быстро прикрыл лист натруженной рукой. — Без нужды не смотрите и не читайте. — Дай я! — Гонсало забрал печать. — Полегче! — вскрикнул Медрано, но печать под могучей рукой Гонсало уже прожгла листок, и на дубовой столешнице появились огненные слова. Гонсало засмеялся. — Работает! — Оттиск на столе он закрыл стопкой бумаги, а печать взвесил в руке. — Тяжёлая… — Из железного дерева! — Свернув листок, Медрано засунул его вместе с печатью в карман. — Так на чём мы сговоримся, мой господин? — Сейчас денег нет, — отрезал Гонсало, но Медрано, похоже, был к этому готов. — В конюшне стоит мул, как я заметил… Мул бы мне подошёл. — Забирай. Медрано с благодарственным поклоном вручил Гонсало оба листка с заклинанием и заикнулся о плате за печать. Сняв с руки серебряный перстень с камнем, Гонсало отдал ему. Печать перекочевала в ящик стола. — Скажи, Медрано, уменьшенный предмет сможет вернуть себе прежний облик? — Ни в коем разе. — Отлично! Ещё раз поклонившись, Медрано нахлобучил соломенную шляпу и поспешил исчезнуть. — Спасение пришло! — радостно потирая руки, сказал Гонсало, когда за Медрано закрылась дверь. — Я вижу восхитительные возможности для победы! — А я вижу только смерть и ужас, — хмуро сказал Алехандро. — Да что с тобой? Ты не рад, что я нашёл лазейку и могу одним махом избавиться от врагов? — Извини, отец, но ты сейчас слишком взбудоражен, чтобы мыслить ясно. Как ты намерен действовать? Давай обсудим вместе. Лицо Гонсало стало хищным. — Пусть вызывает на дуэль, я поеду, чтобы меня не назвали трусом. Но сначала… я выучу эти несколько слов, не думаю, что будет сложно, а когда дойдёт до поединка, уменьшу его шпагу и — убью мерзавца! — На глазах у всех оставишь его без шпаги и думаешь, это пройдёт незамеченным? — Если дуэль будет в поле, можно заранее подбросить другую. Всем покажется, что шпагу он выронил. — Подкинуть? Куда и как?! Нет закреплённого места для дуэлей, его определяют секунданты! Нет-нет… Его сторона будет свидетельствовать против тебя. И твоя, кстати, тоже, потому что они честные люди. Ты вообще не можешь принять вызов — вспомни про суровое наказание для дуэлянтов! Себби из моего отряда победил на дуэли, и где он сейчас? Гонсало задумался. — Ох… ты прав. Не хочется в тюрьму. Какой смысл затевать такое, если Альдонса меня быстро забудет и снова выскочит замуж? Молодые красивые вдовы долго не засиживаются. И тогда начинай сначала? К тому же я выйду стариком… — Отец, я не желаю это слушать! — Дуэль отменяем. Тогда вариант слилипутить и прихлопнуть. Я подкараулю Диего… уменьшу его и раздавлю ногой! Как таракана! Алехандро покачал головой. — Не годится. Не твои ли парни охраняют его дом, потому что он богат и хорошо им платит? Ты не подберёшься незамеченным, тем более теперь, когда все в курсе ваших разногласий. — А если назначить ему встречу один на один? В лесу? Якобы для мужского разговора? — Только дурак пошёл бы. А твой командир не дурак. Гонсало со злостью выругался и вдруг издал торжествующий вопль. — Придумал! Он пришлёт вызов — я не отвечу и не появлюсь на работе. Что тогда он станет делать? Прискачет сюда с дружками! Слуги откроют им ворота, они въедут во двор, а я, глядя из этого окна, слилипучу всех по очереди! И лошадей тоже! Потом спущусь, соберу их в корзинку… Храбрецы, конечно, исколют меня шпажками, но это будет не больнее комариных укусов! — Гонсало засмеялся, представив себе эту картину. — Где-то в одной из комнат, вместе со старыми игрушками, стоит детский замок Леокадии, поселю их туда. Там даже конюшни есть. С пропитанием порядок, много не съедят, хватит двух крошек в день! А будут плохо себя вести — поотрываю им руки-ноги, как жукам! Отличное развлечение! — Гонсало хохотал до слёз. Алехандро слушал с побелевшим лицом. Рамиро за портьерой был на грани обморока от тошноты и усталости и потихоньку сползал на пол. Просмеявшись, Гонсало выпил вина, немного успокоился, и, довольный собой, уселся на диван рядом с Алехандро, закинув ногу на ногу. — Ну? Что молчишь, сын? Как тебе мой план? Не похоже, чтобы Алехандро был в восторге. — Прислушайся ко мне, отец. Как бы ты ни применил оружие Медрано, ты навлечёшь на себя и на нашу семью большие несчастья. Я молод, но насмотрелся достаточно, чтобы понять: магия такая вещь, которую очень трудно скрыть, и она коварна. Странно, что ты этого не понимаешь. — Я загнан в угол, — раздражённо сказал Гонсало. — Будут искать. Про готовящуюся дуэль уже каждая кошка знает, поэтому приедут сюда разведать. Кто-нибудь из слуг обязательно сболтнёт про Медрано. Старика схватят, под пытками он выдаст правду, и, если у применённой магии будут тяжёлые последствия, тебя обвинят и казнят. Воцарилось глубокое молчание. Рамиро окончательно сполз на пол и сидел боком, скрючившись и подтянув колени к подбородку. Оставалось надеяться, что странную раздутость тяжёлой бархатной портьеры с кистями припишут ветерку из окна. — Моя магия понравится Хозяину. Я подарю ему печать — он меня помилует, — после раздумий сказал Гонсало. — Сделай побольше оттисков заклинания, раздай бойцам, и отряд ликвидирует столько неприятеля, сколько позволят обстоятельства. — Если бы всё было так просто. Вряд ли можно рассчитывать на прощение, отец. Варгас влиятельный человек. Сам знаешь, он родня Монца, часто бывает в Спящей. Печать сразу конфискуют, дело рассмотрят, и приговор приведут в исполнение быстрее, чем Хозяин прочтёт твоё письмо… — Алехандро поднялся с дивана. Рамиро видел, что у брата тяжело на душе. — Я поеду в город. Разведаю обстановку и попробую решить дело мирным путём. — Через Совет? — Да. Поставлю их в известность, что затевается дуэль. Надеюсь, Варгаса приструнят, а тебя… только разжалуют. — Алехандро посмотрел отцу в глаза. — Я знаю, это унизительно. Но лучше, чем виселица. Вернусь через час-полтора. Мрачнее тучи, Гонсало встал и похлопал Алехандро по плечу. Казалось, разумные доводы сына убедили его. Но на лице появилось хорошо знакомое Рамиро выражение едва подавляемого гнева, свидетельствующее о приближении бури. …Не успел Алехандро уехать, как, постучав, в кабинет лёгкой походкой вошла Гьомар — несмотря на возраст, всё ещё тонкая, с лучистым взглядом, в платье из синей тафты, пышном от талии и с глубоким вырезом. Низка крупного жемчуга сияла, обвивая красивую шею. — Мой дорогой, что происходит? Оказывается, пока я дремала после обеда, увели нашего мула, — сказала она, протягивая к Гонсало обнажённые до локтей белые руки, — он поцеловал их, шагнув навстречу. — Не беспокойся, милая, это вложение в наше будущее. — Правда? А на чём мы будем возить продукты? — Ты сегодня особенно прекрасна. Платье тебе так идёт, — сказал он как можно нежнее. — Ах, Гонсало, оно идёт мне уже десять лет… Он поманил, и она прильнула, встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Он ответил на поцелуй, но Рамиро видел, как при этом его пальцы нащупали и ловко расстегнули застёжку на её жемчужном ожерелье. Мгновение, и оно исчезло в кармане штанов. — Гонсало, нет, нет! — вскричала Гьомар. — Это последняя драгоценность! Отдай! Они затеяли шутливую борьбу, Гьомар пыталась добраться до ожерелья, а Гонсало, ускользая, ловил её руки и целовал. — Это невозможно, — начиная сердиться, сказала она, остановилась и топнула ножкой. — Ты знаешь, что нас с Леокадией больше никуда не приглашают, потому что мы ходим в одних и тех же платьях, — стыдно сказать, заштопанных? А теперь, с голой шеей, я тем более не посмею появиться в обществе! — Всё будет хорошо, любимая… — Когда?! Гонсало привлёк её к себе. — Я приду к тебе ночью… я так соскучился по моей малышке… — Он вынул из её причёски несколько шпилек, чтобы длинные русые волосы блестящим водопадом рассыпались по плечам, и, взяв её за руку, крутанул на месте. — Ты что, прибавила в весе? — Немного, — смущённо признала она. — Помнишь, как ты плясала когда-то? Тебя было не остановить… Можешь сейчас сплясать для меня? — Нет. Зачем? — Просто спляши! — Я не стану! Гонсало снова обнял Гьомар, прижав к груди и погрузив пальцы в её густые волосы. С глубокой тоской он смотрел в окно, на синее небо с налетевшими облаками — так смотрит сквозь решётку узник. — Кстати… — Отстранившись, Гьомар взглянула на мужа. — Я коплю, чтобы нанять садовника. Хочу привести в порядок сад. Мне кажется, будет хороший урожай яблок и мы сможем его выгодно продать. Но представь — когда Алехандро дал мне сегодня немного денег, я хотела положить их в шкатулку и обнаружила, что она пуста. Мои сбережения пропали! Ты что-то знаешь об этом? Гонсало недовольно скривился. — Так они были на сад? Я не знал. И раз уж мы заговорили… Обойдёмся без садовника, пусть слуги сами соберут яблоки. Я подумал, что неплохо бы нам переехать в дом поменьше. Так что наверняка там будет свой сад… Да, выберем дом с садом. — О… Но почему? Я люблю этот! — Зачем нам столько комнат?! Второй этаж стоит полупустой! И конюшни! И ещё, милая моя, у нас слишком много слуг. — Десять, — растерянно сказала Гьомар. — Все старенькие и больные… — Вот именно! Половине дадим расчёт. Оставим Фелипе и тех, кто пободрее. — В голосе Гонсало появились злобные нотки. Гьомар хорошо знала мужа и не стала затевать ссору, хотя выглядела расстроенной. Ошеломлённый Рамиро за портьерой не верил своим ушам. Мул… ожерелье… деньги на садовника… И ещё хочет лишить их любимого дома и выгнать слуг! Как всегда, заныло в груди при воспоминании о проданной мурче Беатрис. В душе закипала самая настоящая ненависть. Он даже рассердился на мать. Почему она всё позволяет этому чудовищу, обнимает его, целует, когда он совсем того не заслуживает?! Возмущённый до глубины души, Рамиро совсем было решился выйти из своего укрытия, правда, непонятно зачем, то ли своим присутствием поддержать мать, то ли молча всем видом выразить протест, но, пока он собирался с духом, Гьомар ушла. Гонсало тем временем сел за стол и, положив перед собой жемчужное ожерелье, стал быстро писать, макая перо в чернильницу. Проведя столько времени в неподвижном положении, в жаре и духоте, Рамиро не чувствовал затёкших ног, рубаха промокла от пота. Он хотел лишь немного сменить позу, но тело не слушалось, и он внезапно завалился на правый бок, оборвав портьеру, — она накрыла его с головой. Гонсало взревел, подскочив от неожиданности: — Кто здесь?! — Он отогнул край портьеры и увидел Рамиро, который барахтался на полу, пытаясь освободиться. — Так-так… Пленён портьерой. Хорош воин! — Когда Рамиро наконец выбрался из проклятого куска ткани, Гонсало со злой гримасой наклонился и больно схватил его, стоящего на коленях, за ухо. — Что ты здесь делаешь, мерзавец? Подглядываешь?! Рамиро закричал. Гонсало брезгливо оттолкнул его, и Рамиро снова упал на бок, страдая от боли и унижения. На коленках он пополз к стоявшему посреди кабинета стулу, на котором до этого сидел Медрано, кое-как сел на край и, вытянув ноги, ставшие будто деревянными, начал их растирать. Ухо горело, лицо пылало от гнева. Бормоча проклятия, Гонсало вернулся за стол, написал пару строк и, вспомнив о Рамиро, неприязненно сказал: — Ты ещё здесь? Уходи. — Не могу… — Встань на ноги! Быстрее наладится ток крови! — Он смотрел, как Рамиро поднимается, держась за спинку стула. — За свою выходку останешься без ужина. — Ты тоже, — сердито прошептал Рамиро, переминаясь с ноги на ногу. Боль от судорог была невыносимой. Он едва сдерживался, чтобы не разреветься. — Что? — Гонсало не расслышал, но, вглядевшись в лицо сына, в его мутные глаза, сказал насмешливо: — Да ты пьян, цыплёнок? — Ты нас мучаешь… мы с тобой чахнем… — От волнения Рамиро забыл все слова, какие хотел сказать отцу. — Чахнете? Из-за меня? — Гонсало злобно рассмеялся. — Зачем ты продал Беатрис? Я по ней скучаю! — Заплачь ещё. Рамиро задрожал всем телом, из глаз брызнули слёзы. — Я тебя ненавижу! — Хм. Ну, давай, проткни меня смычком. Убирайся отсюда. — Сам убирайся! — Ах ты… Гонсало вскочил на ноги, отшвырнул стул и с перекошенным лицом направился к Рамиро, но тот уже доковылял до стола и использовал его как преграду. Гонсало сделал пару шагов — Рамиро тоже. Остановившись, они смотрели друг на друга через стол, как два заклятых врага. — Ты поплатишься… — прошипел Гонсало. В глаза Рамиро бросилось начатое письмо: Любовь моя, детка, птичка… Осыпаю поцелуями твоё личико, твою нежную шейку… С этим ожерельем она станет ещё прекраснее… Рамиро задохнулся от негодования. — Ты украл у мамы… чтобы подарить… этой… шлюхе?! В одно мгновение он широким махом руки сгрёб и снёс со стола всё, что на нём было. Вместе с письмом взметнулись в воздух бумаги, с брызгами полетели на пол чернильница и почти опустошённый графин с вином, блеснуло жемчужное ожерелье. Солнечный луч, блуждавший по столу, высветил открывшиеся взору несколько огненно-красных слов. Рамиро пробежал их глазами и зажмурился. Когда громадный и опасный, как дикий зверь, Гонсало схватил его за плечо и дал пощёчину, Рамиро, с крепко сжатыми губами, взглянул на него в упор. В тот же миг отец — угроза и мучение — исчез. Вместо него на потёртом ковре стоял крошечный человечек. Потрясённый, Рамиро наклонился, разглядывая его, попятился и отвернулся, чтобы рвущееся наружу содержимое желудка не попало на человечка. Его вывернуло. Он шагнул по направлению к двери и рухнул без чувств. …Кто-то его тормошил, брызгал в лицо водой. Рамиро открыл глаза — над ним склонились Леокадия и мать. Он заплакал. — Я случайно, мама, прости… Так вышло… — Можешь встать и сесть на диван, сынок? — Стойте! Стойте на месте!!! — Что случилось, братец? — спросила Леокадия, статная и черноволосая. Заливаясь слезами, Рамиро всё рассказал. Мелкими шажками, глядя под ноги, Гьомар с безумным видом добралась до дивана и упала на него. Никогда не терявшая самообладания Леокадия огляделась, а потом осторожно встала на колени, чтобы заглянуть под стол. Вскоре она поднесла к лицу матери раскрытую ладонь. В ней сидел Гонсало в своём сильно уменьшенном варианте и злобно кричал, махая кулачками, но до них доносился только писк. Гьомар завыла, раздирая лицо: — А-а-а-а… …Когда Алехандро вернулся в кабинет отца, от замытого ковра шёл неприятный запах. На диване в полной тишине сидели Гьомар с Леокадией, а между ними — несчастный и взъерошенный Рамиро. На всех троих лица не было. — Мама, что?! — спросил Алехандро, но Гьомар, задыхаясь, только помотала головой. — Мы ждали тебя, — сказала Леокадия. Рамиро заревел в голос. — Он бил меня! Чуть ухо не оторвал! — Отец? Бил?! — Алехандро был неприятно поражён. — Я поговорю с ним. Где он? Рамиро слез с дивана, подошёл к столу, на котором стояло невысокое сооружение из книг, и приподнял прикрывающую его отцовскую шляпу с пером. Уже догадываясь, что увидит, Алехандро заглянул в импровизированный книжный колодец. Потом молча положил свою шляпу на стол и сел на стул посреди кабинета. Рамиро повторил свой рассказ о том, как прятался за шторой и поссорился с отцом. Когда он закончил, Гьомар сказала: — Рамиро говорит, нельзя вернуть отца в прежнее состояние… Но, может, всё-таки есть выход?! Надо поехать к этому старику, всё объяснить, поспрашивать! — Медрано выразился ясно, мама, — сказал Алехандро горестно. — Если бы он знал путь, он бы нам его указал. У нас два варианта. Либо мы скрываем, что случилось, либо нет. Оба для отца унизительны. Ему грозила дуэль. Я не сумел договориться об её отмене. Похоже, отец слишком многим насолил, мою просьбу отклонили, предложили перенести переговоры на завтра. Когда он не явится на поединок, все решат, что он трус. А если представим его в этом позорном виде, его враги возрадуются. — И тебя это волнует? После всего, что он творил?! — сказала Леокадия, такая же здравомыслящая, как старший брат, к тому же добрая и заботливая. Гьомар издала возмущённый возглас, который Леокадия проигнорировала. — Честь превыше всего, — твёрдо сказал Алехандро. — Спасибо, сынок… — Мама, выбери, как нам поступить. Гьомар решила быстро: — Пусть лучше думают, что он уехал, и презирают… чем потешаются… — Хорошо. Тогда где мы его поселим? Может, в детском замке? — Дети… Я вдруг поняла, насколько он теперь уязвим… Мария жаловалась на мышей в кладовой… — Где мыши, там и крысы, — сказала Леокадия. Это замечание вызвало новый всплеск горя у Гьомар. — О Мау… за что нам всё это?! — А кто продал Беатрис? — мстительно напомнила Леокадия. — Знаешь, неслучайно утром птица ударилась о стекло. — Он ещё жив! — взвизгнула Гьомар. — Я буду караулить его от крыс днём и ночью! Алехандро, можно всё скрыть от слуг? — Они ещё не знают? — Кажется, никто не видел. Леокадия сама тут наводила порядок. — Если отец останется в доме, ни от кого не утаить. Надо увезти. Но куда? — В лес, — проронила Леокадия. — Его птицы склюют, — зарыдала Гьомар. — Там ежи… барсуки… — Волки, — хладнокровно подсказала Леокадия. — Он не любил нас и не жалел. Мучил, мама! Слуги к нам добрее, чем он. Ему самое место в лесу. Не переживай, он истребит всю живность на десять лиг вокруг. — Бездушная, злая Леокадия! В кого ты такая?! — Я злая? А почему твоё ожерелье валялось на полу? Я не хотела говорить, но почитай сама. Нашла, когда прибиралась. — Леокадия показала матери письмо Гонсало. — Детка, птичка… шейка… Гадость! Гьомар оттолкнула руку дочери, мельком взглянув на письмо и удостоверившись в почерке Гонсало. — Убери! Неужели ты до сих пор не поняла, что я не могу жить без него?! Он необыкновенный, смелый, страстный… настоящий мужчина! Я хочу к нему… Прочтите надо мной заклинание… Поселите нас вместе в детском замке… — Она захлёбывалась слезами. — Мама, — с ужасом сказала Леокадия, — это всё равно что попасть в клетку с тигром. Он тебя растерзает. Может, не сразу, но обязательно. Алехандро, надо уничтожить заклинание, пока она себя не уменьшила! — А она может? — Я не знаю! — Наверное, ему там плохо и страшно… Дайте я его подержу, утешу, — утирая слёзы, попросила Гьомар. Критически взглянув на свои большие руки, Алехандро свернул бумажный лист совочком, зачерпнул им человечка и перенёс на ладонь Гьомар. Рамиро вскочил с дивана и отошёл, ему было тягостно находиться рядом с пострадавшим по его вине отцом. — Теперь ты мой, только мой. Не бойся, милый, мы о тебе позаботимся, — ласково сказала Гьомар. От звуков её голоса человечек зашатался и упал, заткнув уши крохотными ручками. — Мама, осторожнее, ты его убьёшь, — сказал Алехандро. — Для него мучительны громкие звуки. Давайте для надёжности поставим его на стол и будем говорить шёпотом. Так и сделали. Человечек побрёл к краю стола, оглядываясь по сторонам. — Осваивается, — с умилением прошептала Гьомар. — Алехандро, надо вернуть ему шпагу и его любимого Анто. — Схожу на конюшню, когда стемнеет. — Смотрите, он что-то читает… — Леокадия наклонилась, всматриваясь в отца. Внезапно Рамиро, подпиравший стену у двери, исчез. Страшными глазами Алехандро смотрел на маленького человечка на том самом месте, где только что стоял брат, а потом закричал, сжав кулаки и склонившись над отцом, — тот рухнул, подкошенный его голосом. — Это моя вина… У него остались два листка с оттиском заклинания… но я не думал… Пришла очередь рыдать Леокадии. С криками она билась в крепких объятиях Алехандро, проклиная отца: — Демон! Мучитель! Гьомар потеряла сознание. С потухшим взором, Алехандро сначала усадил Леокадию на диван рядом с матерью, потом подцепил ногтями и вытащил из рук лежавшего навзничь на столе Гонсало листок с заклинанием. Край второго листка торчал из кармана — едва заметный. Алехандро забрал и его. Заперев отца на ключ в ящике стола, он нашёл на полу маленькую плачущую фигурку, бережно переместил её в пристанище из книг и только тогда сам горько заплакал, отойдя к окну. …Гьомар неподвижно лежала на диване, устремив застывший взор в потолок. Глядя на маленького Рамиро, запертого среди фолиантов, Леокадия сказала сквозь слёзы: — Надо уничтожить все оттиски и печать, Алехандро, иначе этому не будет конца… — Согласен. Но печать из железного дерева, а оно, считай, не убиваемое. — А если уменьшить печать заклинанием? Уменьшать, пока не исчезнет. — Хорошая мысль… Кстати… Отец может задохнуться в столе. Обещай мне, сестра, что ты ничего ему не сделаешь, когда я открою ящик. Она кивнула, и Алехандро перенёс Гонсало во временное пристанище, предварительно отгородив его от Рамиро одной из книг. — Леокадия, будь добра… нюхательную соль… — слабым голосом попросила Гьомар. Пока Леокадия хлопотала над матерью, Алехандро растёр ногой крошечные листки с заклинанием. Оттиск на столе был закрыт стопкой бумаг. Достав из стола печать, Алехандро отодвинул бумаги, с сосредоточенным видом пробежал глазами по огненно-красным словам и зажмурился, потом поднёс печать к лицу и открыл глаза. Произведённый эффект потряс всех. Печать осталась прежней. Но у стола появился Гонсало Агила собственной персоной — в полный рост, злой, с дикими, ненавидящими глазами. — О нет… — прошептала стоявшая рядом Леокадия. — Почему не Рамиро?! — Ты вернулся… Что ты сделал с нашим сыном?! — спустив ноги с дивана и сев, с глухими рыданиями сказала Гьомар. — Пусть побудет в моей шкуре, ему полезно! — рявкнул Гонсало. — Нянчилась с ним и кого воспитала?! Ублюдка! Потом его вернём… — А если не получится?! — Отец… — только и смог сказать Алехандро. — Да! Я опять с вами! — загремел Гонсало, вращая глазами. — Как я смог вернуться? — Я прочёл заклинание над печатью. Видимо, это отменило превращение, поскольку ты был рядом… — Отлично! До меня только что дошло, что в последний день месяца Диего с сопровождением ездит проверять посты у старой башни. Туда одна дорога, завтра буду караулить его в зарослях! А ты подтвердишь, что всё это время я был у тебя! И меня повесят вместе с тобой, подумал Алехандро. — Но сначала… — Гонсало мрачно взглянул на Леокадию. — Так ты говоришь, моё место в лесу, дочка? — Всё равно где, лишь бы подальше от нас, — бесстрашно ответила она. Гонсало схватил её за руку и, удерживая, начал читать про себя слова на столе. — Давай! — с вызовом закричала Леокадия. — Я всё равно не жду от тебя ничего хорошего! — Отпусти её! — Гьомар вскочила на ноги и пыталась высвободить руку дочери из железных пальцев Гонсало. Оторопевший Алехандро успел крикнуть: — Отец, не надо! — Но Гонсало уже дочитал и зажмурился. Он выпрямился и повернул голову, чтобы взглянуть на дочь. Внезапно тонкий ослепительный луч на мгновение упёрся ему в лоб, и Гонсало осел под испуганный возглас Гьомар. Его глаза открылись, только когда он растянулся на полу. Алехандро с ужасом увидел, что в них больше нет жизни. Луч пополз по дубовой столешнице и выжег заклинание. Рядом с Алехандро высветился женский силуэт — пугающе нереальный, в светлом контуре. Из-за сияния он не мог разглядеть лица. Женщина протянула к нему руку. Алехандро вспомнил про печать, которую до сих пор держал в руках, — высеченные на ней слова пламенели. — Пожалуйста, оставьте её нам, — взмолился он. — Клянусь, я верну брата, а потом запрячу печать так далеко, что её никто не найдёт! — Нет, надо сейчас! — как безумная, закричала Гьомар. — Сделай оттиск и прочти над печатью рядом с Рамиро! Быстрее! Женский призрак медлил, и Алехандро сделал так, как просила мать. 3 — Вот и всё, — теребя косу, сказала Эна. — Я убила Гонсало Агилу, и адская боль в руке прекратилась… — Отныне вы Хранители магии, — сказал Голос. — Это был пробный выход. После устранения источника боли сразу возвращаетесь сюда. — Как ты узнала в таких подробностях про их жизнь? — спросила Луиза, но Эна не хотела ей отвечать. Она никогда с ней не разговаривала. — Говори, — приказал Голос. — Это нахлынуло, как поток… я проникла в их мысли и чувства… — Такого больше не будет, — заметил Голос. — Нет нужды размышлять над мотивами и поступками людей. Ваша задача — устранить источник боли. — Эна, мальчик вернулся? — спросил Тильд. — Да. Справа шушукались люди в домотканой одежде, по виду крестьяне. Их женщины носили длинные платья, чёрные косы укладывали короной и покрывали головы большими цветными платками. Наряд мужчин — просторные штаны и рубахи — дополняли соломенные шляпы. — Ёй, колдовали четверо, а прибили одного? — сказал молодой парень из их группы. — Хотел бы убить всех? — спросил Бастиан. — Так надо ж разобраться, ёй, в чём хитрость. А то пришибу не того. — Я сказал, это был тест, — произнёс Голос. — Больше не придётся разбираться. — Почему из нас делают убийц?! — спросила Грания. — Потому что я могу. — А если я против?! Вопрос был лишним, все знали, что у них нет выбора. Большой костёр горел до утра. Кто-то заснул сразу, утомлённый тяжёлой дневной работой, другие, как группа Нобля, сели поближе друг к другу, чтобы обсудить услышанное. — Алехандро упомянул загадочные смерти тех, кто применял магию, — сказал Нобль. — Значит, до Эны там уже бывали Хранители. — А если… дети? Мы и детей будем убивать? И так-то подумать страшно… — с дрожью в голосе сказала Грания. Все молчали, угрюмо уставившись на огонь. — Это сейчас в Дуке полный бардак с магией, — сказал Тильд. — Постепенно там привыкнут, что магия под запретом. — Думаешь? — усомнился Бастиан. — Те, кто посильнее, будут заставлять других читать заклинания. — Тут ты прав на все сто. — Я догадываюсь, почему Жоффруа меня переманивал, — сказала Луиза. — Допустим, выходить будем по очереди. Если в группе появится новый человек, то для каждого увеличится временной промежуток между выходами. Он уже знал. Они убивали. — Похоже на то, — сказал Нобль. — Вы заметили про время? Старик Медрано сказал, что заклинание принадлежит их семье сто лет. Уго подарил шпагу прапрадеду Гонсало, то есть тоже примерно сто лет назад. Это что ж получается? Мы тут целый век кукуем? — Если вы знали меня до того, как я сюда попала, — сказала Луиза, — значит, и я тоже? Я ничего не помню из своего прошлого… но в любом случае не очень приятно выпасть из своего времени на сто лет… — Не очень приятно? На сто лет?! — разъярилась Эна, с ненавистью глядя на неё. — У меня была своя жизнь… семья… работа… У всех нас! А теперь мы в ТЫСЯЧАХ лет от этого… Из-за тебя! — Что это значит?! — Нас переместили во времени! Закинули в прошлое из-за тебя, будь ты проклята… — Ещё одно слово, Эна… — вмешался раздражённый Голос. Эна повалилась на сухую землю и зарыдала. Глава 3 1 С этого дня жизнь изменилась — они в любой миг могли быть выдернуты из своей реальности, чтобы, по мнению Бастиана, сыграть роль беспристрастного судьи. Нобль настаивал на формулировке совершить справедливое возмездие, Грания называла то, что они делали, работой палача. В Хадесе не было времени, только пространство, но, попадая в Дубъюк через барьер, Хранители материализовывались в своём настоящем облике, и тогда, вероятно, время на них действовало — состаривая на несколько мгновений. Проникновение туда всегда было потрясением. Даже вынужденно лишив кого-то жизни, они ощущали помимо воли, что их душевное состояние приходит в норму, ведь пленники побывали в нормальном человеческом мире, в своей естественной среде, поэтому Ядан любил повторять, как это полезно для них самих. У людей проходили столетия, а для Хранителей изменения в человеческом мире были почти незаметны, потому что Ядан запрещал рассказывать о том, кто что видел. На свой страх и риск они делились друг с другом наблюдениями, когда корчевали ростки железных деревьев, и, кажется, Тильд был прав — магия этих крохотных ярко-красных побегов мешала Ядану полностью контролировать Хранителей. Дурным вестником предстоящего рейда служила внезапная и невыносимая боль в правой или левой руке, за ней следовало ощущение кратковременного падения в бездну, страх, прилив крови к голове, когда казалось, что глаза вот-вот лопнут… И вдруг крепко стоишь на ногах в центре события, где применена магия, в голове ясно, и всё бы ничего, если бы не адская боль от надетого на запястье браслета и ужас от предстоящего. Постепенное привыкание к боли позволило поднять порог чувствительности. У тех из Хранителей, кто хотел вникнуть в происходящее и найти настоящего виновника, появилось больше времени до вынесения приговора. Вот тогда-то и началась полная неразбериха, которая у более совестливых вызвала дополнительные страдания: как определить настоящего виновника, и те ли были наказаны? Система контроля Ядана за Хранителями совершенствовалась, они видели это на разных примерах. Люди тоже приспосабливались, пытаясь хитроумно обойти запреты и обмануть Хранителей. Если сначала удавалось уничтожить пославшего кого-то на заведомую смерть, то потом это не срабатывало и Хранителю приходилось убивать и невинного, чтобы унять невыносимую боль. Хранители перемешались, разделившись на тех, кому было всё равно, и тех, кто тяжело переносил участие в казнях. К ранимым относилась группа Нобля, к ним прибились несколько человек из крестьян и вагонетчиков, а Тибо, напротив, ушёл. Луиза, к которой всё ещё не вернулась память, подозревала, что Эна осталась с ними только из желания как-то ей навредить. Ядан наказывал Тильда по любому поводу, иногда этот повод оставался неизвестным, но все в группе сочувствовали своему любимцу. Как-то Тильд обмолвился, что Ядан на языке Тахиров значит ненавистный и был надолго за это подвешен на крюке между двумя гигантскими столбами. Когда они замечали, что его нет слишком долго, то начинали поиски, а найдя — лежащим на земле — огораживали стеночкой из камней, и Бастиан делал над ним навес из своей куртки. Случалось, его находили в самых неожиданных местах, где-нибудь на скале или на дне глубокого обрыва. Как-то раз искали Тильда, разбившись на группы. Запыхавшаяся Эна пришла к группе, в которой была Луиза и две девушки из новеньких, и сказала, что, кажется, Тильд лежит в расщелине. — Надо убедиться, но я не могу спуститься одна… Тут недалеко… — Она показала на скалы за огромной пустошью, усеянной камнями. — Мы с Эной пойдём через пустошь, а вы ждите меня здесь, — сказала Луиза девушкам. Эна была недовольна: — На пустоши сплошные камни, мы ноги переломаем. Хотя мы цифровые или магические копии, боль-то настоящая… — Зато срежем, — возразила Луиза. Это был непростой путь. Прежде чем сделать шаг, приходилось выбирать, куда поставить ногу, и они порядком намучились, пока добрались до скал. — Что ему тут делать? — спросила Луиза, озираясь. — Он везде бродит, не может сидеть на месте… Гора была невысокой, но с расщелинами и крутыми тропинками. Они поднялись, Эна шла впереди, Луиза держалась от неё на расстоянии. С перевала открывался вид на такой же унылый безжизненный пейзаж — поля, засыпанные камнями и крупными обломками скал. — Вон, — Эна показала рукой вниз. — Мне кажется, это его белая одежда… Луиза подошла и наклонилась, всматриваясь. Эна схватилась за край плоского камня, на котором Луиза стояла, и с усилием качнула его. Луиза попыталась схватиться за Эну, но это было всё равно что хватать воздух; потеряв равновесие, она кубарем покатилась по склону. Падение вызвало шумный и сильный камнепад, от которого гора задрожала, и Луизу у подножия скалы с головой засыпало камнями. Боль во всём теле была адская, но она не могла кричать из-за набившейся в горло пыли. Всем телом она долго прорывалась сквозь толщу камней, и когда освободилась из вязкой ловушки, то чувствовала себя так, будто её протёрли через сито. Ран и крови не было — лишь паника и ощущение, что она чудом избежала смерти. Она лежала так до ночи, а потом сползла с кучи камней, которая похоронила бы её, будь она из плоти и крови, и забилась в ложбинку в горе. Там она провела одну из самых ужасных ночей в Хадесе, замёрзнув так, что утром долго не могла пошевелиться и только ждала, когда её отогреет слабый рассеянный свет. …Луиза не жалела, что пошла за Эной, Тильд в самом деле мог быть в этих скалах. Остальным она сказала, что заблудилась и пришлось ночевать в полях. И ни слова о нападении Эны. Та заметно расстроилась, когда не увидела на лице Луизы и следа раздражения, и выжидала, когда сможет нанести новый удар. У Луизы не хватало воображения представить, что это может быть, но она помнила, что в странном мире Хадеса мыслимо всё, и постоянно была настороже. …Время шло, размеченное чередованием тусклых рассветов и холодных беспросветных ночей. Железные деревья по-прежнему пускали ярко-красные ростки во всех уголках по эту сторону границы с долиной, и Хранители их корчевали. Луиза, как и все, жила теперь на два мира и вроде бы стала привыкать к своим ужасным обязанностям, как вдруг над ней нависла новая опасность. Похоже, таинственному Ядану, который так ни разу ей и не показался, стало скучно. Однажды днём был объявлен большой сбор и, когда группы Хранителей собрались, Голос объявил с мутного неба, что пришло время развлечься. Хранители получат время, чтобы спрятаться, а тот, кого найдёт охотник с браслетом, будет убит. Выступить в роли охотника охотно вызвалась… Эна. — Всего одна жертва, а сколько веселья, — сказала она, со злорадством поглядывая на Луизу. Раньше браслет был бесполезен в Хадесе, луч вырывался из него только в Дубъюке. Но и там Хранители не могли навредить себе из-за обволакивающего их защитного слоя. А они пытались это сделать — убить себя… Например, Грания. Она сама сказала об этом Луизе. И сейчас некоторые даже обрадовались и не побежали прятаться — они обступили Эну и с криками, с громким плачем умоляли её о милосердной смерти. — Отойдите! — закричала она с брезгливой миной, пытаясь выбраться из месива бесплотных тел. — Считаю до… — Эна вопросительно взглянула на небо. — …трёхсот, — ответил Голос. — Раз! Хранители бросились врассыпную. Отбежав и оглянувшись, Луиза увидела, что среди оставшихся на месте были две девушки и мужчина из новеньких, а также Бастиан. — Бастиан! Но он покачал головой, и Луиза присоединилась к бегущим. Тильд с утра куда-то отлучился. Грания плакала, но решилась участвовать, словно опасалась, что последует наказание. Так и вышло. Ядан незамедлительно подвесил всех отказников, и недвижные тела усеяли пространство на месте сбора. …У Луизы не было плана, сначала она следовала за всеми, а когда инстинкт самосохранения велел толпе рассеяться, не придумала ничего лучше, как бежать в сторону скал, где её засыпал камнепад, — она заметила там одну неприметную пещерку. Немного пугала пустошь, но камни, которыми она была покрыта, являлись препятствием и для Эны. Однако, когда скалы уже показались вдали, её нагнал Тильд. — За мной, быстрее, — поравнявшись, еле слышно сказал он, и примерно через пятьдесят шагов — Луиза, как и Эна, вела счёт мгновениям — они добежали до большой лужайки из крошечных пушистых ёлочек посреди голого поля и забрели в самую её середину. — Всё хорошо, мы в безопасности. — Тильд улыбнулся. Сердце у Луизы громко стучало, она никак не могла отдышаться. — Мы тут на самом виду… — Не бойся. Ему нельзя было не верить, но Луиза хотела найти объяснение. Они сели на землю среди колючих ёлочек. — Значит, мы отрезаны от мира и нас никто не видит? Ты применяешь магию? Тильд хмыкнул. — Скорее, пользуюсь ею. — А Ядан нас сейчас слышит? — Нет. — Тогда расскажи мне хоть что-нибудь об этом страшном месте… Откуда оно взялось? Почему? Прошу! Прежде чем заговорить, он помолчал, собираясь с мыслями. — Звезда сорвалась с ночного неба, угасла и упала на землю, превратившись в молодого человека, закутанного в плащ-накидку. Его звали Моран. Темнота не мешала Морану хорошо видеть, и с высокого зелёного холма он с ненавистью обозревал лежавшее под ногами людское поселение. Как он мог допустить, чтобы оно снова появилось? Долг повелевал наведываться сюда как можно чаще, но он с непростительным легкомыслием удалился в другие земли, предпочёл другие занятия… А теперь близился Час Встречи, назначенный Отцом, когда Тахиры соберутся все вместе, и Моран изнемогал от страха. Память перенесла его в те далёкие незабываемые дни, когда Тахиры жили в этих местах, отгороженные от мира завесой, сотканной Номиноэ. Моран прибыл сюда с полей сражения, где вместе с другими Тахирами и примкнувшими сражался с Тьмой во всех её проявлениях: расчищал миры от ужасных тварей-пожирателей звёзд, зажигал солнца для гибнущих планет, первым бросался на помощь, когда нужно было вырвать из лап Тьмы пленённых собратьев. В бою ему не было равных. Он отвоёвывал свет, не жалея себя и двигаясь к труднодостижимой цели, пока не превратился в затмившую многих звезду. Здесь, на этих холмах, Тахиры приняли его в свою семью, Номиноэ Блистающий — Великий Отец и Негаснущий Свет Тахиров — обласкал, наделил возможностями, какие ему и не снились. Но, оказывается, этого всё ещё было мало! Наедине с собой он хмуро повторял слова вечно мятущегося Хоэля: на вершине всегда дует… И так хотелось вознаградить себя за понесённые лишения… И он вознаградил — обратив свой взор к людям. Тысячи лет, проведённые среди них, испортили его. Ступень за ступенью, две эпохи подряд поднимавшийся вверх и наконец ставший самостоятельным, Моран словно забыл, каким тяжёлым был его путь служения Свету — путь лишений и самоотречения. В мире людей он погрузился в омут доступных удовольствий, постепенно переходя от невинных к самым изощрённым, — пока однажды не обнаружил в себе тёмные частицы, пожиравшие его свет. Так он осознал другую сторону своей натуры: для него особое наслаждение — причинять зло другим… Тайное и опасное пристрастие… его не скрыть на свету. Заметив в нём эту гниль, Номиноэ Великий повелит немедля выбрать судью из числа своих. Как в таком случае решится его судьба? Если жребий падёт на неё, синеглазая Светлая Сайлон в образе нежной девы, трогательно хлопая ресницами, умолит избавить её от тягостной роли судьи. Сияющие Добротой Кизелум с Кизелолой займутся его перевоспитанием и будут душить заботой и поучениями до конца времён. Ослепительный Уважаемый чанси Лотарус сошлёт его на задворки их мира, навещая раз в эпоху, чтобы убедиться, что Моран всё тот же гадкий извращенец. Мерцающему Лалу, одуревшему от любви к Сайлон, всё равно. Тут будущий приговор неясен. Импульсивному Хоэлю никто не даст судить других. Ему бы в своих проблемах разобраться. Неистово возжелать чего-то, натворить дел и потом с той же долей безумия каяться перед Номиноэ — это он. Любимый младший, которому всё прощают. Отец и Свет Тахиров да и никто, в общем-то, до сих пор не могли решить, что так искажает свет Хоэля, изначальная болезнь или навеянный Тьмой морок. И лишь Тлеющий Хорон, где-то подобранный Номиноэ, без раздумий отожрёт в наказание изрядную часть света у траченного Тьмой отступника. Моран содрогнулся, как будто в него уже вонзились восемь когтистых рук старика. Кто ещё? Несколько старейших Тахиров, что добровольно отдают свой свет воюющим молодым-незрелым и потому постепенно угасают, не в счёт. Как и восставшие против Отца Светящаяся Авуаза и Пылающий Варох… По спине пополз холодок. Почему, зачем он вспомнил об Изгнанных?! Не Номиноэ ли Великий послал ему предупреждение? Иногда, настроившись на доходящий от Изгнанных и пронзавший немыслимые пространства свет, до предела истончённый Тьмой, он ощущал их тоску, слышал их горький плач. Они, некогда упрекавшие Отца в слабости, молили о прощении! О, как тогда пульсировали все частички света самого Морана… Даже сейчас от одной только мысли об их страданиях ему стало нехорошо, заболело в той части человеческого тела, что вмещала душу и сердце. Нет, определённо, он не хотел бы пополнить ряды Изгоев… Он должен придумать оправдание поселившемуся в нём пороку или избавиться от него. Хотя бы попробовать. Столбом стоящий, напуганный, Моран Опаляющий тронулся с места, чтобы спуститься по склону. …Обойдя окрестности, он без труда попал в селение, ему даже не пришлось применять магию. Стражники у высоких железных ворот без вопросов пропустили его, увидев дорогую накидку, меч на поясе и надменное лицо. День был весенний, с лёгкими дождиками из пролетавших по небу тучек. Чем дольше Моран бродил по шумным улицам, тем мрачнее становился. Это был именно город, с самоуправлением и вооружёнными отрядами, поддерживающими порядок, с многочисленными жилищами на холмах, от лачуг до прочных деревянных и каменных домов. Плодородные равнины распахивали под посевы; река, обильная рыбой, кормила город и долину. Жизнь била ключом, но люди не особо его интересовали, более того, сейчас он их терпеть не мог, презирал и ненавидел после того, как вывалялся в их грязи, — он, герой, Тахир, Воин света… Паническое настроение Морана усиливалось, потому что он всюду чувствовал магию, не всегда безобидную, откровенно тёмную. Он должен был бегом бежать в одно место, ради которого прибыл, но всячески оттягивал этот момент и заглянул в трактир, чтобы попробовать местные горячительные напитки. Когда он вошёл, кружки вдруг разом поднялись в воздух и начали летать, расплёскивая содержимое на столы и посетителей. Это вызвало бурю проклятий. Похоже, здесь привыкли к неожиданным проявлениям магии. Приложив незначительное усилие, Моран восстановил равновесие и стёр виденное из памяти свидетелей. А потом долго сидел в уголке с угрюмым видом, размышляя и потягивая пенное пиво, слишком горькое на его вкус, под стать настроению. Он вспомнил другой город, что стоял здесь давно. Тахирам наскучило одиночество, и появились люди, весёлые, безвинные, с чистым сердцем, для которых построили непревзойдённые по красоте и удобству здания. Поначалу людей было немного, но становилось больше, они обжились и век за веком жили счастливо рядом с Тахирами, облюбовавшими вершины холмов, но ходившими между ними в человеческом обличье. В белом городе с позолоченными крышами, названном людьми Номиноэ — в честь Отца, звучала неземная музыка, которую они и Тахиры сочиняли вместе. Номиноэ Великий тоже приложил к этому руку, подарив людям клавиши. Сады ломились от плодов, в парках с фонтанами пели диковинные птицы и бродили непуганые лани. Дети играли с драгоценными камнями, как с камешками. Долгими тёплыми ночами звёзды водили на небе хороводы, заставляя людей плакать от восторга. Они не могли уехать, не могли входить в запретные места, но не страдали от этого, бессмертные рядом с бессмертными, и без устали создавали необыкновенные технические устройства, музыкальные инструменты, произведения искусства — преображая свою и без того полную радостей жизнь. Какими-то ветрами, а может, перелётными птицами, весть о чудесной стране разнеслась далеко, и переселенцы целыми деревнями тронулись в путь. Было радостно катиться в повозках по дороге навстречу новой жизни, достатку и счастью. Но постепенно становилось холоднее, путь им преградила широкая полноводная река. Двигаясь вдоль неё на север, искатели лучшей жизни попали в горную страну с продуваемыми ветрами глубокими ущельями и камнепадами. Холод сковывал всё живое, снежные барсы охотились на людей и обозных лошадей. Уцелевшие в битве с природой вернулись из путешествия больные, растерзанные разочарованием. …Тахиры насытились созерцанием красоты и покоем и ушли, переправив Белый город вместе с людьми в другое место. Пески времени занесли их немногочисленные постройки. Остались лишь грустные песни о волшебной стране. Потом что-то произошло, людскому взору открылись чудные безлюдные места, зелёные холмы, равнины с нетронутой целиной, могучая река с пойменными берегами. И люди ринулись сюда. Моран содрогнулся — по его вине… — Раньше на холмах было намного лучше, — раздался над ним знакомый голос. Вздрогнув, Моран поднял голову и узнал Мерцающего Лала, и в человеческом облике неизменно прекрасного, высокого, с благородными чертами лица. — Ты, конечно, заметил. Люди угрюмы и задиристы, их сжигает зависть, тайное недоброжелательство, дети не улыбаются, и матери их несчастны. Интересно, отчего? — Моран вскочил на ноги, но Лал положил ему руку на плечо. — Сядь. Я посижу тут с тобой. — Он опустился на скамью. — Лал Старший… Приветствую тебя… — смущённо пробормотал Моран, сбитый с толку внезапным появлением одного из Тахиров в такой драматичный момент. Лал бросил на него проницательный взгляд — Моран тут же почувствовал, как по телу побежали мурашки. Глупо притворяться, что всё хорошо. Как Тахир Лал был намного сильнее и к тому же слыл провидцем. Он видел насквозь любого, из-за чего держался особняком среди Тахиров — а иначе не вынести бремени чужих секретов. Поэтому Моран сделал ставку на всем известную доброту Лала Не Запятнанного, никем не уличённого в каком-либо проступке. — Я рад, что ты рядом, мой старший брат… — кое-как выговорил он, парализованный сознанием собственного ничтожества. — Правда? Почему ты рад, Опаляющий? — суровым тоном спросил Лал, уже ощутивший в Моране Тьму. — Потому что я могу уверить одного из моих братьев в своём раскаянии… — уронив горькую слезу, ответил Моран. — Я низко пал, разменял силу на постыдные удовольствия… Но я умоляю тебя о прощении, Лал Благородный… взываю к твоему великодушию… Лал прикрыл ладонью глаза и сидел так, борясь с отвращением и гневом, пока его внутренний взор обозревал все низменные развлечения Морана за несколько тысяч лет. Моран боялся пошевелиться, а когда наконец Лал взглянул на него, обречённо подумал: его от меня тошнит… — Я должен был сразу попросить помощи у нашего Великого Отца, но поддался Тьме… Прости меня, брат! — Его голос окреп. — Назначь наказание — я увеличу его вдвое и понесу со всем смирением, на какое способен! — Полагаю, ты не хочешь, чтобы о твоём падении узнал Отец? Сама постановка вопроса пробудила в Моране надежду. — А это возможно?! Лал подумал. — Сначала, младший, я должен убедиться, что твоё раскаяние глубоко и искренне. — Прошу тебя, убедись… …Выйдя из трактира, они затерялись в сумерках и перенеслись на дальний холм, с которого были видны леса. — Номиноэ Великий… — ужаснулся Лал. — За тысячи лет они захватили пространство чуть не до ледовитых вод и напитались магией до макушек, от этого стволы тверды, как железо. В них столько тёмной магии — гораздо больше, чем светлой! — что мне страшно. А Древо? Боюсь, оно уже пронзает несколько слоёв мироздания, этим могут воспользоваться наши враги… И с тех самых пор ты ни разу здесь не был, хотя должен был следить и предотвращать! Ты хоть понимаешь, что натворил? Моран судорожно вздыхал. Он пропал. Уходя, Тахиры по своему обыкновению решили вырубить деревья, ими же посаженные и легко собиравшие разлитую в местах их пребывания магию, а потом сжечь их в скрытой от мира долине. Этим занялся он, Моран Опаляющий, болван, которого будто кто-то за язык тянул. Вызвался всё сделать, потому что только недавно прошёл инициацию и жаждал блеснуть. Один необдуманный порыв, и он уже связан клятвой, которую нельзя преступать. Он должен был дождаться, когда сгорят деревья и исчезнет магия, но вместо этого исчез сам, занялся своими важными делами в мире людей. И вот, магия прорвала заслоны, просочилась, пропитала окрестности, а корни срубленных деревьев дали побеги. Как легко ему было бы уничтожить маленькие ростки, как невероятно трудно будет сжечь железные деревья… Всё вышло из-под контроля, и кто в этом виноват? Сейчас он ненавидел себя сильнее, чем людей. Если это можно назвать раскаянием, то это оно и есть… За тысячи лет пребывания в человеческом теле Моран отвык от сдержанности Тахиров и перенял эмоциональность людей. Их тело выдаёт движения души быстрее, чем разум успевает вмешаться. Он упал на землю, сотрясаясь от рыданий. Он ничего не просил, ничего не ждал — скорбел. Его жёг стыд перед Великим Отцом, перед братьями, которых он обманул. Он — клятвопреступник… Моран опомнился, только когда почувствовал, что Лал подаёт ему руку, помогая подняться. …Через несколько мгновений они уже стояли на границе с чёрной долиной, где в полной темноте свистел ветер. — Защита дырявая, как решето, — с досадой сказал Лал. — И, пожалуй, нам стоит преобразиться. Двумя яркими звёздами они облетели скрывающуюся во мраке долину, осветив каждый её уголок. Нагромождённые и обугленные железные деревья высились, как горный хребет, пересекавший долину из конца в конец. — Вот и ответ, почему всё вышло из-под контроля. Огонь погас. Не только ты — мы, остальные Тахиры, тоже ошиблись, признаю это, — удручённо сказал Лал, когда они вновь приняли человеческий облик на одном из холмов. — Нельзя было поджигать все деревья сразу. — Это я поджёг. И рубил деревья тоже я, — напомнил Моран. — Вы были заняты перемещением Белого города. — Но можно было предвидеть! — Применив свой дар, Лал мысленно вернулся в прошлое и, поражённый, взглянул на Морана. — О… Ты, новообращенный, пребывал в неведении. Думал, деревья и должны быть такими твёрдыми и тяжёлыми… Моран кивнул. — Я тогда чуть не надорвался. — Мы к тому времени стали сильны, как никогда, и жили здесь дольше, чем в других местах, нам тут нравилось. И деревья набрали слишком много магии… Оба подумали об одном. Свои скверные мысли и чувства, если они возникали, Тахиры сбрасывали, чтобы не причинить никому вреда, избавлялись от них, но те смешивались с магией, поэтому сейчас всё вредное и ненужное гуляет по городу, подпитанное к тому же человеческими пороками. И у магии есть одно плохое свойство: когда она без надзора и её много, она начинает жить своей жизнью, создаёт новые формы, видоизменяется и быстро портится, ведь Тьма не дремлет. — Мы взвалили на тебя непосильное бремя, Моран, но ты не жаловался. А потом концентрированная магия погасила огонь. Вижу, твою работу принимал Хоэль. А ему, кажется, не стоит ничего поручать. — И Лал твёрдым голосом заключил: — Я помогу тебе, младший. — Ты самый благородный из нас… после Отца нашего Номиноэ Великого, старший брат мой, — пробормотал Моран, склонив голову, чтобы Лал не видел его слёз. — Для начала восстановим защиту вокруг долины, выгребем половину деревьев и подожжём остальные. О, снова слёзы? — Здесь столько магии, что щиплет глаза… …Они работали почти без отдыха, но исполнили всё задуманное. Две звезды расходящимися от них широкими потоками света обследовали границу, латая дыры в магической защите, а потом ворочали железные деревья, поднимая в воздух и складывая их в стороне. Когда они закончили, та из звёзд, что была крупнее и ярче, зажгла гигантский костёр, осветивший всю долину. Предстояло подлатать второй, дополнительный, пояс, между городом и долиной. Это заняло больше времени и сил. — Темновато здесь, — сказал Лал и напоследок одним взмахом руки рассеял сумрак. Открылась унылая серая степь с неприятными ветрами, нагоняющими пыльные бури. — И как печально… Вижу, ты устал, младший. — Ничуть, — возразил Моран. — И это хорошо, потому что мы и половины ещё не сделали. Давай поговорим о тебе. Они устроились у подножия холма, сели на каменистую землю, как бродяги. Моран едва не предложил соорудить здесь оазис с деревьями и прохладным ручьём, вознаградить себя за тяжкий труд несколькими подносами вкуснейшей еды, но наткнулся на пронзительный взгляд Лала и отказался от этой затеи. — Ты не можешь жить с Тьмой внутри. Даже просто бродить по городу. Если кто-то из наших на тебя наткнётся, думаю, он сразу доложит Отцу. — Согласен, — прошептал Моран. — Мне очень повезло, что ты случайно оказался здесь. По лицу Лала скользнула тень страдания. — Не случайно. Я здесь из-за Сайлон. Она ушла от меня. — Не может быть! — воскликнул Моран, во все глаза глядя на Лала. — Сказала мне и Отцу, что нашла своё место в жизни… что у неё есть миссия… а он не стал её удерживать… — Лал перевёл дух. — В общем, теперь ты знаешь. Хотел посетить места, где мы ещё были вместе. — Ты пробовал её вернуть? — Сам как думаешь? — Понятно, — сказал озадаченный Моран. Они всегда были неразлучны, Мерцающий Лал и Светлая Сайлон, и вдруг такое. — Я изгоню из тебя Тьму и создам из неё демонов, — с мрачной усмешкой сказал Лал. Моран открыл рот, потом закрыл и схватил себя за горло, будто хотел задушить. — Нельзя! Сотворившие демонов не отделаются изгнанием, наказание — смерть… — А что мне терять? — ожесточился Лал. — Всё, что было мне дорого, я уже потерял! — Может, она вернётся… — Она нужна мне сейчас, а если это невозможно, гори всё огнём! — Но меня тоже распылят! — Ты знаешь, как сильно тебя пожрала Тьма?! Предатель, распутник, мерзость в чистом виде! В миллионной степени! От тебя остались две трети света, мне тяжело просто сидеть рядом, это ты понимаешь? В глазах Тахиров, тебя уже нет! — А что будет с… моими демонами? — Я запру их здесь, в долине. Они никуда не выйдут и никому не навредят. Моран исподлобья смотрел на Лала, замершего в ожидании ответа. Нет, не стоит спрашивать, для чего Лалу эти твари. Главное, что он освободит его от них. Деваться некуда, надо идти до конца. — Не знаю, как мне удастся скрыть от нашего Великого Отца, что я растратил столько света, — с тоской сказал Моран. Лал не задумался ни на секунду. — Я восполню твою потерю. Я обещал поделиться светом и с Хоэлем, у него какая-то нужда. Если Отец заметит, что я ослаб, будет на что сослаться. Надеюсь, он не слишком на меня рассердится… Ну, да, ведь речь пойдёт о его любимом Хоэле, подумал Моран. Хороший план… Он встал, в знак признательности сложил перед собой руки и поклонился. — Благодарю тебя тысячу раз, мой драгоценный брат! А что Хоэль Беспокойный задумал на этот раз? Для чего ему столько света? — Он сказал лишь, что очень надо. — Ты провидец, Лал, ты наверняка знаешь! — распаляемый любопытством, воскликнул Моран и тут же отругал себя: совсем, как у людей, мысли не поспевают за языком… Взгляд Лала на мгновение затуманился. Обратившись к нему с просьбой, Хоэль, чтобы никого не подвести, промолчал о своей цели, но Лал уже проник в будущее: Хоэль задумал далёкое и опасное путешествие… к Изгнанным. Лал мог бы увидеть, что именно забыл Хоэль в той глубокой тьме, откуда может и не вернуться, но даже знать не хотел. — Того, что не произнесено вслух, как бы не существует, — ответил он. — Ты прав, прости, — виновато сказал Моран. Прицепился к нему с Хоэлем, как будто своих бед мало! Переключившись на них, он вдруг сообразил, что будет большой наглостью принять помощь бескорыстно, и поспешил спросить: — Какой дар тебе преподнести за то, что спасаешь меня, Лал Великодушный? — Посильный, — проронил тот. — Но об этом после. — Конечно! — горячо сказал Моран. — Будет больно… когда ты начнёшь освобождать меня? — Неужели ж нет? …Две звезды рассеялись над чёрной долиной, встали плоскими светящимися облаками одно под другим. Большое облако упало на меньшее, пройдя насквозь и выбив из него чёрную пыль. Пыль сбилась в чёрный шар, шар раскрутился и уменьшился. Облако тоже сжалось, засверкало, рассекло шар на множество частей и протащило их над огненной рекой. Из чада и дыма вылетел сонм демонов — существ, обладающих волей, вобравших зло, которое за долгие века скопил в себе Моран Опаляющий. Под конец облако загнало демонов в расщелину в холме и запечатало её заклинанием. Второе же облако после очищения долго лежало на холмах светящимся покрывалом, пока Тахир по имени Мерцающий Лал не помог ему обернуться человеком, на вид совершенно больным, похудевшим, с чёрными кругами вокруг глаз. Сев рядом с лежащим, Тахир положил руку ему на лоб и поделился с ним светом. — Очистившись, я будто заново родился, — говорил Моран в толпе, среди шума и гама. Они с Лалом шли по торговому кварталу, над которым витали дразнящие запахи. Здесь вразнос торговали жареным мясом, пирожками, сладкими булочками, варёной кукурузой. Ожесточённо расхваливая товар и заодно свою честность, торговцы зазывали прохожих в лавки со всякой всячиной и чуть ли не дрались, отбивая друг у друга покупателей. Звеня монистами, хищно кружили вокруг гадалки в пёстрых юбках. Желающих узнать у них свою судьбу было хоть отбавляй и среди знати, и среди простолюдинов. То и дело из остановившейся кареты выбиралась какая-нибудь дама и в сопровождении компаньонки торопливо проходила в гадательную лавку, прикрыв лицо веером. — Так что мы ищем, Лал Великолепный? Но Лал уже стоял у открытого прилавка. Он купил неказистую сумку из толстой кожи и с ремнём, чтобы носить её на плече. Продавец с таким видом, будто делает одолжение, заломил цену, но Лал расплатился, не торгуясь. — Для кого это? — спросил Моран, когда они отошли в сторону. — Для тебя. — Без узоров и тиснения? Покрасивее не было? — Зато прочная. — И зачем она мне? — Уже время обеда, тебе не кажется? …Они поели в шумном из-за наплыва посетителей трактире, где на них никто не обращал внимания, а потом Лал придвинул к Морану сумку. — Загляни. В сумке лежали с десяток великолепных золотых ожерелий с драгоценными камнями — сапфирами, бриллиантами, изумрудами. — Я ухожу, а ты остаёшься, младший, — сказал Лал. — Ты по-прежнему отвечаешь за этот город и долину. Нужно ли мне учить тебя, как собирать разлитую магию? — Моран помотал головой. — Хорошо. Сейчас послеобеденный отдых, а потом сразу за работу. Собирай в эту сумку магию, хорошую — само собой, плохую — особенно тщательно. Пока не вычерпаешь её досуха. Она расползлась далеко, загляни в каждый дом, под каждый куст. Тебя ждёт кропотливая работа на несколько человеческих лет, но это твоё искупление, младший. Когда закончишь, найди меня и верни ожерелья. Они должны впитать защитные заклинания. А сумку спрячь подальше, допустим, где-нибудь на севере, во льдах. — Не уничтожить? — Спрятать, — без колебаний подтвердил Лал. — Всё так и будет, Лал Покровитель, клянусь! И я никогда не забуду твоей доброты и твоего благородства, — с чувством произнёс Моран. — Позволь полюбопытствовать, для чего тебе понадобились нагромы? — Пригодятся. — Лал умолчал о том, что он спрятал в Хадесе и другое ожерелье, — чтобы отдельно собрать в него разрушительную силу Тьмы. Они поднялись со скамьи. — Куда ты теперь? — спросил Моран. — Нужно восполнить потерю света. Прощай, Моран Раскаявшийся. — Подожди… Кое-что вспомнилось из того времени, когда здесь стоял Белый город. Случалось, у людей пшеница родилась с такими крупными зёрнами, что в одиночку было трудно поднять с земли срезанный колос. И когда в поле вырастала целая дорожка таких колосьев, люди говорили улыбаясь, что здесь пробежала самая добрая девушка на свете, быстроногая… — Светлая Сайлон, — с повлажневшими глазами закончил за него Лал и пошёл между столами к выходу. — Откуда ты всё это знаешь? — в задумчивости сказала Луиза, когда Тильд замолчал. — Мне рассказали. Нам пора, Лу, темнеет. — Мы можем провести тут ночь? Для надёжности… — Ядан ещё сильнее взбесится. — Разве мы нарушаем его правила? Он не ограничил нас во времени. — Нарушаем и ещё как. Он же хочет всё контролировать, а мы своевольничаем. — Значит, он нас накажет? — Меня — точно. …Во тьме Тильд ни разу не сбился с пути, и они вышли к единственному белому огню. У костра, ссутулившись и засунув в него ноги, сидела Грания. Тильд сел напротив, через костёр, Луиза — рядом с ней. — Почему ты одна, куколка? Где Нобль и Эна? Грания давно перестала плакать по любому поводу, её голос теперь всегда был глухим и надломленным. — Она не могла тебя найти. Ядан злился, сказал закончить всё побыстрее, иначе он её убьёт. Она пришла на наше место… мы там однажды всей группой прятались от демона… и убила Нобля. Выбрала из нас двоих. Он рассеялся. Как дым. — Где она сейчас? — поборов потрясение, спросил Тильд. — Ушла куда-то… — Она с браслетом? — Нет. Я следила, он сразу исчез с руки после… после Нобля. …На следующий день, прежде чем идти корчевать ростки, они с кирками пришли к общему костру. Всё вокруг было усеяно неподвижными телами. Ветер уже наполовину занёс песком Бастиана и троих новеньких из их группы. — Можем принести камней и укрыть Бастиана моей курткой, — предложила Грания. — Или всех, или никого… — И Луиза добавила, глядя в серое небо: — Ненавижу тебя, тварь. — Тише, он услышит! — ахнула Грания. — Каждой клеточкой своего нелепого тела ненавижу! Презираю! — закричала Луиза отшвырнув кирку. — Чтоб ты сдох, урод! В ту же секунду она оказалась подвешенной на крюке за воротник — над пропастью, в нестерпимом холоде и мраке, и кое-как выговорила: — Тильд… ты здесь? Ничего не вижу… — А где мне ещё быть… — донёсся до неё слабый голос. — И Бастиан рядом.

Часть пятая. Старое кладбище Глава 1 1 По размокшей дороге, бегущей между зелёных холмов, Пит направлялся в Северную рощу. Теперь он видел лишь правую сторону мира, и ему приходилось вертеть головой, чтобы всё хорошо рассмотреть. Вчера тётушка Жанин сказала: — Ну, дружок, вижу, тебе полегчало. Давай-ка, поднимайся, привыкай к новой жизни, а то все бока отлежал. Сходи завтра на кладбище, проведай маму. Помнишь, где могилка? — Найду. Спасибо за всё, тётя Жанин. Она улыбнулась. — Заглядывай к нам. Мы с Валентином всегда найдём, чем тебя угостить. И не ходи с пустым животом, ты и так отощал. После долгого пребывания в постели Пит ослабел, часто останавливался, чтобы передохнуть, так что когда наконец показалось кладбище, солнце клонилось к горизонту. Новое кладбище представляло собой ровную сужающуюся площадку; справа его теснили овраги, поросшие колючим кустарником, слева шумела берёзовая роща. Могила матери находилась в острой части этого клина. Не хотелось тащиться к центральному входу; недолго думая Пит перелез через невысокую чугунную ограду и пошёл по усыпанной гравием дорожке между рядами аккуратных могильных плит. У каждой плиты стоял каменный обелиск и деревянная скамеечка. По пути ему встретились юноша с девушкой, посмотревшие на него с опаской: Пит шёл шатаясь, и на глазу у него чернел кружок повязки. Несмотря на сумерки, могилу матери Пит нашёл легко, ноги словно сами привели его сюда. Он положил на плиту охапку полевых цветов, сорванных по дороге, и посидел на скамейке, уставившись на могильную плиту. Чем дольше он сидел, тем тоскливее ему становилось: он не мог вспомнить лица матери — женщины, родившей его двадцать два года назад. Он помнил фигуру, неизменное чёрное платье, походку и даже палочку, с которой она ходила в последнее время. Но вместо лица в памяти вставало расплывшееся бледное пятно. Пит злился на себя. Пусть он не испытывал острого чувства утраты, с некоторых пор всё в нём умерло, стёрлось, и эмоции и воспоминания. Но как он мог так быстро забыть её лицо? Разумная часть его эго знала, что память о матери связана с понятием о чести. Чувствуя сильную усталость, Пит свесил голову на грудь, потом лёг на сиденье, поджав ноги, и забылся крепким сном. Проснулся он глубокой ночью от холода. На небе ни звезды. Кладбище, пустынное и такое мрачное, что мрачнее не бывает, затянул густой туман. Пора было возвращаться. Пит поднял воротник лёгкой куртки и засунул окоченевшие руки в карманы. Он решил не повторять утомительный крюк, а пройти по Северной роще и обогнуть старое кладбище. Оно не такое большое, и оттуда до дома сорок минут ходьбы. Через рощу вела натоптанная тропинка. Пит промчался по ней, только чудом не налетев в темноте на дерево, и оказался у старого кладбища. Место было заброшенное и такое древнее, что об ограде напоминали только редкие ржавые прутья. Груды металлических секций, оплетённых космами ядовитого плюща, заросли сорняков, мусор, подгнившие поваленные деревья — старое кладбище предстало перед ним в самом неприглядном виде. К тому же оно было окутано отвратительным запахом — говорили, что тут бьёт из-под земли целебный, но вонючий источник. Пит торопился. На ровном месте туман немного рассеялся, но нащупать нужную тропу становилось всё труднее, она ветвилась на множество тропинок, ведущих к оврагу или вглубь кладбища. А Питу нужно было вперёд, только вперёд, он не собирался никуда сворачивать. Неожиданно сухая трава справа и слева от тропинки зашевелилась. Из зарослей одна за другой выскочили кошки, сливаясь в вереницу движущихся чёрных теней. Пит присел на корточки, не желая, хоть это и глупо, чтобы они его заметили. Кошки двигались бесшумно, с деловитой сноровкой, и по слаженности их движений Пит понял, что это мурры. Совсем рядом пробежал огромный тёмный кот — у Пита заколотилось сердце, когда он узнал его. Последней бежала кошка настолько лохматая и нелепая, что казалась нестриженым бараном. Несколько мгновений, и мурры исчезли. Пит быстро огляделся, прикидывая степень опасности и раздумывая о причинах, побудивших Прекрасных собраться на кладбище в неурочный час. Возвращаться было бы себе дороже. Пит снова тронулся в путь. Тьма наступала и невероятно сгустилась, тучи плотно закрыли звёзды и бледную луну. Пит в нерешительности остановился. Слева раскинулось смрадное кладбище, справа овраг, а спасительница-тропинка убегала в опасную темноту. Ещё не хватало переломать здесь ноги… Он стоял в кромешной тьме и не шевелился, повинуясь скорее природному инстинкту, нежели разуму. Было холодно и жутковато. Неожиданно что-то заскрипело вдалеке, может, сухая береза, а потом вдруг пронзительно взвизгнуло, будто провели железом по стеклу. Душа у Пита ушла в пятки. Громкие звуки среди ночи всегда вселяли в него непреодолимый страх. Когда всё стихло, Пит сглотнул, переводя дух. В это мгновение чья-то ледяная рука обхватила его правую лодыжку. Пит беззвучно открыл и закрыл рот. В лицо ударил луч света, и хриплый голос удивлённо произнес: — Пит! А я думаю, кого это несёт? Пит покачнулся, но его заботливо подхватили крепкие руки. — А ну, поднимай копыта. У меня тут сигнализация, а то всё поворуют конкуренты. — Мардишер, ты? — слабым голосом произнес Пит, перешагивая через натянутую проволоку. — Я! Испугался? — Чуть не помер… Мардишер, знакомый Питу бродяга, негромко рассмеялся. Теперь-то начитанный Пит понял, кого он ему напоминает, крепкий, жилистый, загорелый до черноты и всегда навеселе — списанного на берег моряка из приключенческих романов. Жил Мардишер на улице, ночевал где придётся, и не было ничего удивительного в том, что Пит встретил его в таком странном месте. — Садись. Ты чего тут бродишь? В догоревшем костре тлели угли. Пит подсел к нему, чтобы согреться. — Мать похоронил. Ходил проведать. — Ночью? — Да заснул у могилки. — Ух, ты. Беда. Налетел ветер, и из прорехи в тёмных тучах вывалилась луна. На ночлег Мардишер устроился под кустом ракитника с густой кроной. Под ней не страшен был любой дождь, отсюда хорошо просматривались тропинка и окраина кладбища, не такая захламлённая и зловонная. — Сейчас все на кладбище ходят, поминают, — сказал Мардишер. — Бутылок много остаётся, так что я с наваром. — Нашёл, где ночевать. Среди этой вонищи. — А! Ветерком разгоняет. — Сидел бы в теплотрассе, сети свои плёл. — Завязывать надо с сетями, Пит. — А чего так? Мардишер помрачнел. — Сегодня живёшь, а завтра ракам скормили. — Это точно… Янтарщики давно грозились прикончить Мардишера из-за его сетей, пользующихся большим спросом. Кто-то упорно распускал слухи, будто бы этими чудо-сетями с глубоководья таскают раков. Все знали, что это сущая глупость, что раки водятся вдоль берегов, но только Мардишер, обладавший обострённым, как у животных, чувством опасности, на всякий случай редко засиживался или ночевал в одном месте. Был он одновременно нигде и везде, новости узнавал раньше всех и был совсем не глуп. Для человека пьющего и бездомного, он позволял себе в общении с другими поразительные вольности и даже проявлял дерзость, чем заслужил уважение Пита. Однажды Мардишер при нём бесстрашно наказал клиентов, отказавшихся платить за сеть. Сначала обе стороны, выясняя отношения, кричали и толкались. Мардишер, с красным от злости лицом, незаметно ощупывал кромку сети, пока не нашёл тайный узелок, с которого начиналось плетение. Он сделал вид, что смирился, и стороны разошлись. Через несколько кварталов в руках у наглых клиентов остался другой конец одной-единственной нити, из которой Мардишер плёл свои сети. Потом, конечно, Мардишера выловили и избили до полусмерти, но после той истории Пит обратил на него внимание. — А с глазом что? — Мардишер отвёл фонарик, чтобы не слепить Пита. — По глупости потерял. — Да ну? — Мардишер состроил сочувственную мину. Может, и в самом деле пожалел. В сущности, он неплохо относился к Питу. — Глупость — это, брат, дорогое удовольствие. Нам по глупости больше всего достается. Иногда думаешь: не надо этого, стой, дурак. А что-то в тебе бурлит, что-то подначивает, мол, сделай да сделай. Глупость-то и подначивает. Потом жалеешь, конечно, да поздно. У меня вон сколько раз так было. — Хватит, а? — недовольно сказал Пит. — Без тебя тошно. — Береги второй-то, не глупи. Сверкая в темноте прекрасно сохранившимися белыми зубами, Мардишер о чём-то рассказывал. Задумавшийся Пит вслушался. — …совсем озверели. С прошлого года на меня затаили. Улов тогда был никакой. Кто знает, может, раки уже повывелись в Алофе, а этим надо на ком-нибудь злость сорвать. А тут я на глаза попался. Еле ноги унёс. Вот, торчу здесь, пока не устаканится. Значит, опять янтарщики… Наглые твари. Пит не оставлял надежды когда-нибудь поквитаться с ними за свои искалеченные ноги и тот давний страх, что до сих пор жил в нём. Он вспомнил, как плакала мать, уговаривая его оставить рискованный промысел. И за слёзы матери… за всё ответят… Но даже думая так, Пит ощущал внутреннюю вялость и пустоту. — Не лезь к ним. Не убьют, так покалечат. — Твоя правда, — всматриваясь в лицо Пита, ответил Мардишер. — Вы когда-нибудь заткнётесь, уроды?! — раздался из-за куста пьяный женский голос, пронзительный и неприятный. Пит дёрнулся от неожиданности. — Дайте поспать уставшей женщине! — Заглохни! — оглянувшись, страшным шёпотом произнес Мардишер. — Чего орёшь на кладбище?! Ночью! — Ты со своей? — Пит брезгливо поморщился. Мардишер в ответ ругнулся. Его подружку звали Ванья. Мать-природа явно по ошибке наделила её красотой, потому что вряд ли столь ценный дар когда-нибудь доставался более никчёмному существу. Удивительно, но после долгих лет пьянства в её лице, похожем на подушку, всё ещё угадывались тонкие черты. Распухшая, грязная, она к тому же обладала ужасным характером, и за их с Мардишером боями устали наблюдать предместья. Оба ходили в синяках и с расцарапанными физиономиями, будто их постоянно драли кошки; она звала его Мордой, он её Вонючкой. Сравнение между ними было не в её пользу. Пит считал, что Мардишер мог бы легко найти среди себе подобных более подходящую подругу. Вещи он носил в рюкзаке и выглядел поприличнее в своём спортивном костюме бурого цвета. Иногда он стирал его в Алофе, потому и пахло от него не так выразительно. Она же никогда не снимала засаленную кепку с длинным козырьком и обвисшую до колен куртку из выцветшей непромокаемой ткани. Карманы куртки были набиты окурками и объедками, подобранными на улице, и из одного, а то из двух, обязательно выглядывало горлышко бутылки. Из-под куртки торчали худые ноги в бесформенных спортивных ботинках. — Малышка Куся совсем голову потеряла — где Пит да где Пит? И та красотка из цветочной лавки будто нечаянно попадается мне на глаза, а как попадётся, заводит разговор о погоде, а потом, само собой, о «вашем милом дружке, господин Мардишер»… — Пит равнодушно слушал. — До чего же глазки у неё красивые… Про выпуклости вообще торжественно молчу. Сногсшибательные… — Мардишер осёкся, покосился через плечо на Вонючку. — Глазки, в смысле! Я даже слов её не слышу, стою и любуюсь разинув рот. Любят же тебя бабы, Пит, а?! Липнут как мухи! Но! Скрывать не стану… — Тон у Мардишера сделался залихватским. — По молодости я тоже был, знаешь, не дурак закрутить с какой-нибудь симпатичной мордашкой… Он не успел договорить про мордашку. Раздался шлепок, голова Мардишера дёрнулась, как у тряпичной куклы, и в его курчавую, с проблесками седины шевелюру вцепилась разъярённая Вонючка, ревновавшая своего ненаглядного к каждой юбке. Мардишер не глядя сунул ей кулаком. Судя по ответному воплю, удар оказался болезненным, и между влюблёнными завязалась нешуточная рукопашная. — Да чтоб вас, — простонал Пит, отодвигаясь, чтобы и ему не прилетело. Одно хорошо: если не считать глухих ударов и сопения, потасовка проходила в полном молчании. Костёр догорал. На востоке светлело небо, рассвет был близок. Беспокойная кладбищенская компания успела сильно наскучить Питу, он решил двинуться дальше, встал, разминая затёкшие ноги. И тут странная картина привлекла его внимание. По направлению к ним брели две тёмные мужские фигуры. Пит инстинктивно рухнул на землю. Ночное кладбище не подходящее место для свиданий с незнакомцами. К тому же он помнил о встреченных по дороге муррах. Кошки к большим проблемам, сынок… — Что там? — заметив его манёвр, пискнула сзади Вонючка, но Мардишер цыкнул на неё. Запыхавшиеся и разгорячённые, они подобрались к Питу и залегли рядом. Видно всё было просто отлично, события развивались неподалёку от ракитового куста. Побродив между могил, мужчины остановились. — Доставай, — сказал один, нервно потирая руки. Второй, повыше, в кепке, надвинутой глубоко на глаза, скинул с плеч рюкзак и принялся в нём рыться. — Кто это? Что это? — умирая от любопытства, заплетающимся пьяным языком выговорила Вонючка и в ответ получила от Мардишера крепкую затрещину. Пита охватило нехорошее предчувствие, до того болезненное и мучительное, что ему нестерпимо хотелось вскочить и броситься прямо через кусты, по бездорожью, куда глаз глядит — лишь бы оказаться подальше от треклятого кладбища, которое, как ловушка, поймало и цепко держит его в себе. Что происходит? Зачем он здесь? Какая тяжёлая, странная, бесконечная ночь… Мужчина в кепке достал из рюкзака длинную штуковину и поднёс к губам. В смутных отблесках занимавшейся зари, в сиянии последних звёзд сверкнула медь. У Пита заныло в груди — это был… музыкальный инструмент, труба. С ума они сошли? Не надо! Тишина кладбища лопнула, как струна, взорвалась от оглушительного звука, который выдул из трубы ненормальный в кепке. Питу показалось, что у него остановилось сердце. Он рванулся, чтобы вскочить, но перепуганные Мардишер с Вонючкой повисли на нём, прижали к земле. Труба надрывалась в ночи одной-единственной, повторяющейся нотой — как будто в ней что-то безнадёжно заело. В этой разрушительной какофонии скрежетал о металл металл, разбивались груды стекла и скрипели гигантские несмазанные двери. Про такое говорят: мёртвого разбудит… Пит лежал ничком, обхватив голову. Прошла целая вечность, пока труба смолкла. В роще орали всполошившиеся птицы, между могил с хорошо различимым шуршаньем носились крысы. Рядом учащённо дышал Мардишер, сопела, как ёж, Вонючка. Пит сел, голова сама повернулась в сторону кладбища. Возмутители спокойствия неподвижно стояли на прежнем месте и чего-то ждали. Затряслась земля, с резким выхлопом взметнулась вверх могильная плита и откинулась, как крышка на петлях. Из могилы, сопровождаемый ровным гулом, всплыл и завис над землёй гроб. Из гроба, под оглушительный визг Вонючки, поднялся с ложа покойник, заторможенный, как механическая кукла, и сел как ни в чём не бывало. Будто не умер тыщу лет назад. Единственный глаз Пита едва не вылез из орбиты. И чувства и зрение его и без того обострились до предела, но он в каком-то беспамятстве, забыв, что второй глаз не видит, сорвал с головы повязку и отшвырнул — чтобы получше всё рассмотреть. «Музыканты», затеявшие этот ужас, стояли бледные до синевы, не зная, на что решиться, и только пялились на покойника. В эту минуту позади них из земли вспучился ещё один гроб, хлопнула крышка, из-под неё метнулась тень, похожая на кошку. Нервы у гробовызывателей сдали, они с воплями бросились кто куда. Мертвец свесил ноги, неловко спрыгнул на землю, едва не упав, и постоял, как бы в раздумье, а потом вперевалку побрёл на свет зари, как раз в сторону ракитового куста. К Питу. С огромными выпученными глазами и в истлевших лохмотьях, он был страшен… У Пита прорезался голос, он заорал так, что сам оглох. Дальнейшее помнил плохо. Только то, что бросился бежать, но запнулся за сигнальную проволоку Мардишера, грохнулся на землю и отключился. Потом куда-то полз, свалился в овраг, бог знает, как добрался до дому. Но самым пугающим и неправдоподобным было следующее видение. Из-за рощи доносится шум приближающихся машин. Пит стоит на четвереньках, растопырившись, как бойцовская собака в момент атаки, а навстречу Мардишер и Вонючка ведут под руки, почти волокут на себе ожившего покойника. При этом Вонючка, хохоча, сует воскресшему в рот горлышко бутылки. Заметив Пита, Мардишер грозно рявкает: «Цыц!» И у него убийственно-жестокий взгляд… 2 — Итак, перед нами худой и измождённый человек, который по крайней мере дважды путешествовал во времени, — сказал Даймон, с любопытством глядя на нахохлившегося Кристофера. — Давай сначала обсудим технические вопросы. Расскажи, как ты управлялся с Петлёй Рейна. — Зачем? — Во-первых, интересно… — Во-первых и в-последних, ты пользовался магией, — перебила Длит. — Этого достаточно, чтобы тебя наказать. Отвечай на вопросы. Кристофер криво улыбнулся. — Нажимал на точку пуска, на линзе проступали светящиеся круги. Протирал правое стекло против часовой стрелки и попадал в прошлое, протирал левое по часовой и из прошлого перемещался в будущее. — И всё? — Ну. Даймон застонал. Длит сидела с застывшим лицом. Как только Кристофер пришёл на работу, Лунг привёл его в кабинет Айлин, рассказав по дороге о вчерашних событиях. Фанни боялась даже смотреть на всех, поэтому при разговоре не присутствовала. — Теперь понятно, почему у меня кружилась голова, когда я пыталась вычислить ведьму и увидела тебя… после того как применила заклинание, — сказала Айлин. — Зачем ты проникал так далеко, на две тысячи лет назад? — спросил Даймон. — Да очки были битые, с трещиной на стекле, из-за этого я не мог попасть в близкое будущее, нырял глубже в прошлое, чтобы сместить петлю. Приноравливался, делал маркером метки на кругах. — И как далеко ты пробрался в будущее? — Не знаю. Там трудно ориентироваться. Время пребывания ограничено и каждый раз разное. Очки нагрелись — пора уходить. Иногда элементарно не успевал разобраться. А иногда попадал в такую передрягу, что сразу возвращался. — Жалеешь, наверное, что Петля уничтожена? Хотел бы ещё раз пронзить время? — Чего? Это, вообще-то, не очень приятно. Страшно. Не знаешь, куда вырулит, что случится… Один раз так по башке дали, еле вспомнил, кто я такой. — Извини, конечно, но, кажется, путешествия во времени не прошли бесследно для твоего здоровья, — сказала Айлин. — Да… они меня съедали… — Милый Кристофер-Аджит… Мы тут сидим и думаем, как спросить тебя о самом важном. Скажи, пожалуйста, там, в будущем, случился… конец света? — Точно не знаю. Однажды было такое, что… В общем, мне показалось, что я попал в Хадес, но потом издалека увидел Спящую… Еле ноги унёс. Все переглянулись. — А какая тайна… — Айлин задрожала, — о которой боятся даже думать… уже раскрыта? — А я помню? Я столько всего наговорил… — В пророчествах событий море, — подтвердил Даймон. — Меня больше всего интересует, как ты справился с переложением текстов на древне-огастинский да ещё высоким стилем. Это, знаешь, не для среднего ума. — Ну, вы даёте. Написал программу, вносил сведения, а компьютер их конвертировал. Оставалось распечатать и подкинуть архивариусу Спящей. — Распечатывал на пергаменте?! — Вы совсем уже? На обычной бумаге. А они там в прошлом сами переписывали на пергамент. Аджит чужеземец, к его бумаге не прикопаешься. — А ведь я считал тебя туповатым, — задумчиво сказал Даймон. — Да я понял. — Давай о главном, — мрачно сказала Длит. — Где взял Петлю Рейна, и для чего всё затевалось? Тебе сколько лет, кстати? — Двадцать. — Кристофер шмыгнул носом. — Обещайте, что мне ничего за это не будет. А то ни слова больше не скажу! — Спорим, ты мне всё расскажешь, и мне за это ничего не будет? — Длит, — встревожилась Айлин. На глаза Кристофера навернулись слёзы. — Мне всё равно конец, если она узнает, что я тут трепался! И что Петли больше нет… — Видишь эту штуку? — Длит показала браслет на запястье. — Благодаря ей нас никто не слышит. И она тоже. Так кто она? — Цвета… — Жена садовника? — Длит посмотрела на Айлин. — Я чего-то не знаю? — Я думала, знаешь, когда просила за неё и Гордона, — удивилась Айлин. — Человек и Кошка. — Постойте… — Даймон вытаращил глаза. — История, как была написана «Книга Кошек»?! — Да. — Вон оно что… Неожиданно, — сказала Длит. — Последние два дня Цвета не в себе. Ударилась головой и потеряла память. Тяжёлый случай. — Правда?! — обрадовался Кристофер и тотчас скис. — Очнётся и всё вспомнит… — Теперь понятно, почему ты так часто бегал к ней на пироги. Значит, у неё была Петля Рейна… — Длит сглотнула комок в горле. — Не убивайся так, — с сочувствием сказал Даймон. — Каждому из нас не помешала бы машина времени. — …и она дала её тебе. Зачем? — Хотела знать, что с ней будет… ну, в будущем. В последнее время я только этим и занимался. Подобрался близко: она исчезла из Спящей после того, как ведьму сплющили, но куда делась, не мог найти. Она чуть с ума не сошла, заподозрила, что погибла, и хотела узнать, как именно… ну, чтобы предотвратить… — Нашёл её в будущем? — Нет. — Зачем украл пророчества? — Цвета стала сомневаться, что я бываю в прошлом и будущем, требовала доказательств. Пришлось вносить последние события. — Как я и говорила, — заметила Айлин. — Почему Цвета сама не путешествовала? — Сказала, однажды они с мужем так устали от всего, что впали в спячку на сто лет. Вот и боялась оторваться от Гордона, не найти в прошлом. Она же от него зависит. — Странно, что она выбрала тебя. — Я её с детства помню. Она называла маму сестрой, часто приходила к нам. Её заинтересовало, что я стал программистом. Раньше я работал в городской библиотеке, там подшивают всю периодику — зашёл в архив и нашёл что хочешь. Потом Цвета решила, что мне нужно перебраться в Спящую, тут как раз освободилось место секретаря. Можно мне идти? — Нет. — Длит раздумывала. — Ведьма не могла не знать про кошку. Отвечай, они общались? — Я есть хочу… видите, какой я худой… — заныл Кристофер. — Сейф взломать сил хватило, — заметил Даймон. Длит пыталась за что-нибудь зацепиться: — Ведьма похищала детей. Заложники, пустынники, гении и жертвы… Кристофер испугался. — Так вы знаете? — Рассказывай! — Там, в будущем, я искал упоминания о всяких злодеях и гениях, а потом находил их здесь и сообщал Цвете, а она ведьме. Их и похищали. Айлин с ужасом смотрела на Кристофера. — Ты что, не понимал, в какое гнилое дело ввязываешься? — сказал Даймон. — Я сначала отказывался, тоже думал, что в гнилое. Почитали бы вы криминальные сводки из будущего… Волосы дыбом, что творили эти выросшие дети. — А вдруг бы они изменились? — С чего бы? Или надо было пойти к их родителям и прозрачно намекнуть, что они растят маньяков и убийц? И вообще, я не только плохих детей отбирал, но и хороших. У них сейчас новая жизнь. — Вырвал детей из семьи и гордишься? — Да им там в сто раз лучше будет! — А пустынники? — Не знаю, кто ими занимался. Точно не я. — Вот почему в пророчествах Аджита не упоминались похищения детей. Ведьма не хотела привлекать к ним внимания. Всё делалось втайне и успешно маскировалось. — На суровом лице Айлин читалось отвращение. — Извини, Кристофер, но мы должны проверить, не Монца ли ты. Иначе это уже проблема. Правда, я никогда не слышала, чтобы ты жаловался на головные боли… Подойди, пожалуйста. — Она положила на стол свою парчовую сумочку. — Прикоснись к ней. — Без руки не останусь? — недовольным тоном сказал Кристофер и приложил руку к сумочке. — Ой! Жжётся… — Серьёзно? — спросил Лунг и, схватив его за запястье, крепко прижал ладонь к сумочке. Кристофер заорал, а когда Лунг ослабил хватку, принялся трясти рукой и дуть на побагровевшую ладонь. Айлин стало дурно, она с возмущением посмотрела на Лунга. — Зачем вы так?! — Ойкать я тоже умею. — Слушай, парень, — сказал Даймон. — Эти путешествия были опасны и стоили тебе здоровья, почему ты согласился? — Цвета грозилась ослепить маму, если откажусь. — Сестрёнка… — Иди к себе, — торопливо сказала Айлин, и Кристофер, сгорбившись под неприязненным взглядом Длит, ушёл. — Ну, вот, всё проясняется, — сказал Даймон. — Агнеш с Рейном смастерили Петлю — машину времени — и перенеслись на сто лет вперёд, чтобы спрятаться от Уго! — Хватит, Котас, — вымученно попросила Длит, — а то меня сейчас стошнит. …Фанни караулила Кристофера у его комнаты. Она бросилась ему навстречу, лепеча слова извинения, но он грубо оборвал её: — Что тебе нужно? Ты только всё портишь. «Я глубоко сожалею, что, обнаружив неизвестные предметы, использовала их, ни с кем не посоветовавшись… По счастливой случайности, никто не пострадал… Единственное извинение — мои добрые намерения…» — передразнил он. — Весной ты всех чуть не отравила, помнишь?! Сейчас лето, и ты уже успела уничтожить один из главных артефактов этого мира! Мимо прошла ловисса Длит — даже не посмотрев на них. — Он валялся у тебя в бардачке… — пугаясь ненавидящего взгляда Кристофера, прорыдала Фанни. — Ты понимаешь, что меня за это могут убить? — Прости! Прости… — Держись от меня подальше, — сказал он. 3 Айлин только ушла к себе, чтобы переодеться, как позвонил Лунг. — Ночью на старом кладбище воскресили мертвеца. Пард вас ждёт. Айлин закашлялась — у неё перехватило горло. — Где воскресший? — Исчез. — Странных происшествий не случалось? — Похоже, всё спокойно. — Ох… Где Длит?! — Уехала по делам. — Буду готова через десять минут… …Лео Пард встретил Айлин и Лунга у входа и, пока они поднимались по лестнице в его кабинет, доложил обстановку: — Настроения в городе панические, госпожа Монца, телефоны разрываются. Кое-как уговорил Совет не проводить экстренное заседание. Нужны мне их бессмысленные постановления… — Отовсюду из кабинетов выглядывали люди и, услышав его сердитое «За работу, господа!», исчезали. В кабинете дожидался Яр Порох, в чёрной полицейской форме, подтянутый, с живыми тёмными глазами. Когда после взаимных приветствий все расселись, Пард дал ему слово. — По тревоге, в четыре часа пятнадцать минут на кладбище выехал патруль, на место прибыл через двадцать минут, — начал Яр. — Так быстро? — Вы правы, туда из города часа полтора добираться, а ночью ещё дольше. Вообще-то, я сам был в этом патруле. Велел своим звонить мне в любое время, если поступит заявление о пропаже ребёнка, и как раз случился вызов в тот район, в Большие Камни. Ложная тревога. Одна пьющая мамаша забыла, что бывший муж забрал их трёхлетнего мальчишку на выходной, принялась метаться посреди ночи. Ну, вот, мы развернулись уезжать, а тут сигнал: сторож с нового кладбища позвонил в участок, что слышит крики. Через двадцать минут были там. Хорошей дороги туда нет, часть пути шли пешком. — Вы должны руководить, Яр, а не ездить на вызовы, — сказала Айлин. — Но, пожалуйста, рассказывайте дальше. — Задержали четверых. Во-первых, двух мужчин, тридцати двух и сорока четырёх лет. Ранее проблем с законом не имели. Поспорили на деньги, что один из них сможет сыграть на трубе возле могилы. — Подождите. Позвольте, я осмыслю. Ночью… на старом кладбище… играть на трубе? — Совершенно верно. — Так. Кто эти отчаянные люди? — Музыканты. Перебиваются случайными заработками. — Прекрасно, — буркнула Айлин. — Не зря получали музыкальное образование, пригодилось. Психически они нормальны? Ведь на такое надо решиться. — Экспертизу ещё не провели. Тот, кто, собственно, трубил, согласился на авантюру из чистого упрямства. Говорит, до сегодняшней ночи сомневался в возможности воскрешения. А когда это якобы случилось, оба впали в беспамятство, поэтому не представляют, куда делся воскресший. — Про свидетелей расскажи, — сказал Пард. — Свидетели — двое бездомных из любителей выпить, мужчина и женщина, можно сказать, семейная пара. Несколько дней болтались на кладбище, собирали пустые бутылки и там же ночевали. И подозреваемые и свидетели в один голос утверждают, что после того как музыкант выступил со своим номером, из земли поднялся гроб, а из гроба вылез мертвец. Следов мертвеца не обнаружено. Земля на могиле взрыхлена, рядом следы от костра, но это всё. Если честно, госпожа Монца, я тоже не верю в оживших мертвецов. Одно дело легенды, и совсем другое… Айлин вздохнула. — А многие верят, и вполне справедливо. Дело в том, что мертвецы эти — усыплённые люди. Около двух тысяч лет назад, в эпоху Надежды, в Дубъюке знали много секретов, и это один из них. Жители помещали в склепы самых умелых воинов-наёмников, так называемых печальников, из местных или приглашённых, и не в гробах, а в специальных саркофагах. Так составлялся боевой резерв на случай, если враг превзойдёт защитников города силой и помощи будет ждать неоткуда. — Уф-ф! — выдохнул Яр. — От сердца отлегло… — Нечему радоваться, господин Порох, — отрезвляющим тоном сказала Айлин. — Двух печальников случайно потревожили в эпоху Страданий, и они устроили в предместьях дикий террор. Эти изобретательные, злобные бестии, наученные убивать всеми возможными способами, натворили много бед, прежде чем их смогли уничтожить. — Извините. Просто рад, что воскрешению нашлось самое что ни на есть реалистичное объяснение. Хочу вас успокоить, воскресший не был похож на воина. Задержанные видели субтильного человека в лохмотьях и маске. Полагаю, это вполне могла быть женщина. — Не расслабляться, Яр, дамы всякие бывают, — глубокомысленно заметил Пард. — Взять мою психованную свояченицу, например. Можно хоть сейчас усыплять во благо отечества. Всегда готова, как говорится. И через пять тысяч лет из гроба встанет и всех положит сумкой с продуктами. Делая вид, что покашливает, Лунг начал хихикать в кулак. — Когда она не в настроении, — увлечённо продолжал Пард, — улица пустеет… — Господин мэр! — Айлин сердито сверкнула очами. — Простите… — Ночь выдалась бессонная, мы сделали, что могли, — сказал Яр. — Но вот прямо сейчас у меня появилось подозрение, что не из-за спора они пошли на кладбище. Я думаю, им заказали воскрешение. — Час от часу не легче, — ужаснулась Айлин. — Видите ли, оба музыканта были найдены в полубессознательном состоянии. На теле следы от уколов, в крови психотропный препарат. Мы подозревали, что галлюцинации с воскресшим мертвецом вызвало лекарство, но теперь, когда вы рассказали о саркофагах, можно рассмотреть версию о заказе. Могилу могли заранее пометить. А музыкантов хотели на время «выключить», чтобы увести воскресшего, для того и вкололи препарат. — Помедленнее, Яр, — сказал Пард. — Кто вколол и увёл? — Мы не знаем. Но! Возможно, на кладбище был пятый. Музыканты утверждают, что видели ещё одного незнакомца. — Ну, ты посмотри! Весь город там собрался ночью, что ли? Кто ещё был? — Музыканты видели Прекрасных. Всех шестерых. Айлин заволновалась. — Это понятно… Дело-то серьёзное… — И что пятый? — спросил Пард. — И насчёт него мы не уверены, потому что бездомные, мужчина и женщина, стоят на том, что на кладбище они были вчетвером. — Вот как? Тогда какие у нас версии? Допустим, бездомные в сговоре с пятым. Они могли вколоть препарат музыкантам и увести мертвеца. — Мне неловко за мой скепсис, — сказал Яр, — но, в таком случае, зачем они вернулись? Чтобы сразу попасться в руки полиции? Когда мы их нашли — по визгу женщины, кстати, — оба тряслись от страха в кустах. Мужчина, извините, обмочился, а женщина ещё долго не могла успокоиться. — Есть другой вариант, — подал голос Лунг. — Музыканты уводят мертвеца, прячут его и делают себе уколы. — Возражу. Всё происходило на глазах у бездомных, а те говорят, что мертвец ушёл своими ногами. — Тогда неизвестный пятый мог увести, а его сообщники- бездомные остались ломать комедию. — А мы не слишком глубоко копаем? — засомневалась Айлин. — У нас уже не бродяги с бутылочным бизнесом, а роковые личности. Где воскресший?! Ярко развёл руками. — Мы не могли ночью обследовать местность. — Там и днём-то ничего не найти, — вставил Пард. — Надо видеть те места, госпожа Монца. Кучи мусора, растительность до неба. Непроходимо, в буквальном смысле слова. Свернул с тропинки — всё, заблудился. Единственный путь для воскресшего — идти за овраг, в сторону реки. Но мы приехали с той стороны и никого по дороге не встретили. Хотя… Ночь была туманной. Мог где-нибудь залечь. — Мог свалиться в овраг и затаиться там. Мог уйти в подземелья, — проворчал Пард. — Но всё это при крайне жёстком условии, что после двухтысячелетней спячки он чувствует себя хорошо и ориентируется в пространстве. Маловероятно, согласитесь. Надо выяснить, кто из них врёт, музыканты или бездомные. — Внезапно Пард поднял вверх указательный палец. — А вдруг он отлежится и вспомнит своё боевое прошлое? На лице Айлин отразился ужас. — Обязательно вспомнит! Его для этого и усыпили. Господин Порох, срочно ищите воскресшего! Это всё? Или мы ещё что-то не обсудили? — Вторую вскрытую могилу, — сказал Яр. — Что?! — Когда мы прибыли на место, оба гроба уже ушли в землю, но могильные плиты были откинуты… они на петлях. Мы подумали, что на их обследование требуется специальное разрешение и отложили осмотр. Могилы так и стоят открытые. — Я запрещаю соваться в склепы! — взвинченным тоном сказала Айлин. — За людей отвечаете головой, господин Порох, вы меня поняли? Вся ответственность на вас! — Да, госпожа Монца. — И пожалуйста, проследите, чтобы склепы засыпали, если не получится закрыть. И что там… что со второй могилой? — Сведений о втором воскресшем нет. И бездомные и музыканты утверждают, что был только один. — Хорошо, если так. — Айлин с облегчением выдохнула. — Да, это возможно. Второй саркофаг вполне мог быть пустым после воскрешения тех двух печальников. Но прошу ещё раз всех допросить, поскольку у нас появилась версия о заказе на вскрытие могилы. — Слушаюсь. — Благодарю вас, господин Порох, — после короткого раздумья сказала Айлин и поднялась на ноги. Вместе с ней встали мужчины. — Держите нас в курсе. Чуть не забыла, патрулирование кладбища налажено? Ярко помялся. — После случившегося трудно найти желающих нести службу в этом месте. Из моего отделения уже пятеро уволились. — И это полицейские? Трусы! — Люди предпочитают не иметь дел с ожившими мертвецами. Вот и эти сказали, что на такое не подписывались. — Надо что-то делать со старым кладбищем, Лео. Может, продумать план реконструкции? — пробормотала раздосадованная Айлин. — Стеной его обнести, что ли? Если каждый будет туда лазить и дудеть, очень скоро живые и мёртвые в Дубъюке поменяются местами. — Вынужден заметить, что на это нет средств… — начал Пард и наткнулся на ледяной взгляд Айлин. — Мы начинали строительство стены вокруг города и средств под него выделили предостаточно. Где же они? — Готов предоставить отчёт… — Готова его прочесть. Вы выглядите уставшим, — заботливо сказала Айлин Яру. — Думаю, вам стоит поехать домой и хорошенько выспаться. Глава 2 1 — Город напуган. Ты задачу понял, Тигр? — спросил Яр. — Отрабатываем бездомных и музыкантов, ищем пятого, заказчика и воскресшего. — Как по мне, вариант с усыплённым бойцом лучше мистического. — Не вижу разницы, Яр. Сейчас он где-то схоронился и адаптируется к нашим условиям. А потом придёт в себя и вспомнит о своём предназначении. — Как думаешь, найдём? — Не найдём, так сам найдётся, — мрачно пошутил Тигрец и выругался. — Кого-то точно опечалит… Они тряслись в машине по плохой дороге и оба выглядели неважно: Тигрец говорил простуженным голосом и кашлял, Яр после бессонной ночи был измотан. Древнее кладбище, к которому они направлялись, располагалось не так далеко от города, в ложбине между трёх больших холмов. Но на место — между оврагом и берёзовой рощей — можно было попасть, только сделав огромный крюк по объездной дороге вдоль реки, затем пришлось бы оставить машины и идти пешком. Поэтому, заранее посовещавшись, Яр с Тигрецом решили срезать путь и пройти к оврагу напрямик через старое кладбище. — Не пойму, Ярко, зачем ты с нами поехал. Как будто мы сами не управимся. — Я хотя бы здоровый. Лечишься? — Само пройдёт, — отмахнулся Тигрец. — Нет, серьёзно. Ты теперь важный начальник, твоя работа — секретарю приказы диктовать. Отчёты, совещания, всё такое. — Были сыщиками — сыщиками и останемся. Я на эту должность согласился в надежде, что больше никто не помешает моей команде заниматься делом по-настоящему, без немотивированных ограничений не самого умного начальства… — Обернувшись, Яр взглянул через заднее стекло на патрульную машину, что подпрыгивала на ухабах следом за ними, и похвалил: — А ты котяра. Сумел людей организовать. Я уж думал, нам вдвоём придётся ехать. Ночью на кладбище парней серьёзно потряхивало, я разрешил принять для храбрости, так под конец они на карачках улики добывали. А ведь парни не робкого десятка. — Всё-таки решил не брать группу захвата… — полувопросительно сказал Тигрец. — Пард запретил. — Да ты что? А почему он сам не поехал захватывать? — В общем, у меня от него категорический приказ: по-тихому закрыть могилы и по кладбищу не бродить. Сказал, не нервируйте город новыми происшествиями. Иногда мне кажется, что он вредит намеренно. Эх, жалко, с нами ни одного криминалиста… — Усая хотел взять — запсиховал, гад, — раздражённо сказал Тигрец. — И так его уламывал и сяк — упёрся, как баран: дети у него. Остальные по туалетам попрятались. Вернусь, утоплю их там. — А этих как уговорил? Чем поднял в народе боевой дух? — Известно, чем. За двойную оплату всегда сыщутся герои, а за тройную очередь выстроится. Сушёными лягушками на шнурках обвешались, и вперёд. Яр на мгновение потерял дар речи. — Наобещал, а где деньги возьмёшь?! — Я? Ты начальник, ты и добывай! — Тигрец прокашлялся, вытер рукавом рот. — Ищи ходы, Ярко. Слишком много в Дубъюке развелось лихих людей, которым закон не указ. А наши бравые полицейские разбегаются, как тараканы, ни чести у них, ни стимулов. — Есть конкретные предложения? — Конечно! Я же десять лет в полиции служу. Но, если хотим что-то поменять, с нашим нищенским бюджетом ничего не получится. — Над этим работают, Тигра. Только давай, лечись, ты нам нужен живой и здоровый. Проехали мимо мельницы и через двадцать минут, петляя между холмами по раскисшей грунтовой дороге, добрались до старого кладбища. У входа высилась груда мусора с парой прислонённых к ней граблей. Возле полуразрушенной и заросшей чертополохом кирпичной ограды сидели на трухлявом бревне двое полицейских. Увидев начальство, они вскочили и отдали честь. — Молодцы, — похвалил Тигрец — не за наведённый порядок, а скорее за то, что не сбежали. Когда все, включая водителей, вылезли из машин и выстроились в линию, Яр поправил чёрную фуражку с лакированным козырьком, одёрнул форму и встал перед ними. — Значит, так, ребята. Не забывайте, куда пришли. До места идём организованно, без лишнего шума, след в след. Говорить вполголоса. По сторонам тоже смотрим — вдруг найдём воскресшего. Напоминаю, это не призрак и не демон, а обычный воин, усыплённый много лет назад. Так что не падаем духом. Тигрец, командуй. — Котяка, напомни, откуда дорогу знаешь? — спросил Тигрец, взглянув на самого высокого и крупного полицейского с железной лопатой наперевес. Котяка Серенький был человеком молодым, но не по возрасту основательным, сразу согласился участвовать в рейде, а главное, обмолвился, что уже бывал на старом кладбище. — У брата в прошлом году тесть помер. Мы этим путём на новое кладбище ходили, поправляли просевшую могилку. — Значит, не дрейфишь? — Никак нет! Брательник чёрта заломает, а я весь в него. Тигрец с Яром переглянулись. — Просто душа поёт, когда видишь таких храбрецов. Дорогу хорошо помнишь? — Не собьюсь, господин котт! У меня к этому делу талант. Один раз прошёл — как сфотографировал. — Да ты, парень, просто клад, — с одобрением произнёс Тигрец. — Первым пойдёшь, с оружием наизготовку, а водитель понесёт твою лопату. — Слушаюсь. — Котяка полез в кобуру. Тигрец взглянул на двух других полицейских, к сожалению, не таких бравых, как Котяка, тоже с лопатами в руках. — Вы следом. За вами второй водитель. Постовые остаются на месте, несут охрану объекта. Напоминаю. С сегодняшнего дня это запретная зона. Любого, кто здесь появится, независимо от пола, возраста и положения, задерживать до выяснения обстоятельств. Выдвигаемся. Смотрим в оба. Тигрец пропустил Яра вперёд, достал оружие и, замыкая группу, ступил на тропу, проложенную в высоких зарослях неизвестными смельчаками вроде Котяки и его брата. Он пытался представить себе этих торопыг, которые шастали тут, да так часто, что основательно вытоптали траву. Но не смог. Сам он предпочёл бы пройти тройное расстояние, лишь бы не приближаться к старым могилам с покосившимися надгробными камнями, что торчали то тут, то там, к тем самым могилам, в которых спали в ожидании великой битвы воины, — судя по всему, ребята серьёзные. Не исключено, что где-то здесь сейчас прятался один из них, наёмник, унаследовавший боевые навыки своего времени. Особого страха не было, но, соблюдая осторожность, Тигрец ни на секунду не терял из виду маячившие перед ним фигуры в чёрной полицейской форме. Проблема была в другом: болезнь скрутила. Озноб сменялся жаром, по лицу тёк пот, и все свои усилия приходилось направлять на то, чтобы идти не спотыкаясь и не выронить из ослабевших пальцев пистолет. Он намеренно пошёл последним, чтобы Яр не видел, как его трясёт. Отряд пробирался среди заплетённых плющом чащоб. Иногда был виден лишь клочок синего неба да качающиеся деревья на вершинах холмов. Деревья, в основном, вязы да берёзы, в этой части кладбища высохли, как будто могилы, а не дикий плющ, вытянули из них последние соки. Сухие ветви шуршали, сталкиваясь, стволы пронзительно скрипели под ударами ветра, приносившего приторно-сладкие запахи. Тигрецу хотелось выкашлять из себя зловонный воздух — чудилось, что вот-вот расступятся заросли и он окажется на поле, усеянном разлагающимися мёртвыми телами. — Дерьмо, — буркнул он, чувствуя, как под ногами хрустят, будто старые кости, сучки, обломанные ветки и жестяные банки из-под пива. — И это называется — срезали? Да ему конца нет… Бег на месте, как в ночном кошмаре… — Хотя язык заплетался, Тигрец старался говорить внятно. — Всего семь минут идём, — бросил через плечо сосредоточенно шагавший Яр. — А кажется, час. А теперь представь, каково здесь ночью. Мы даже пацанами сюда не совались, помнишь? — Ещё бы. В детстве они чаще всего играли в крутых полицейских и Хранителей, соревновались, у кого больше шрамов появилось после лета. Но старое кладбище… Это было табу. — Слышь, Ярко, и много ты знаешь людей, которые добровольно остались бы здесь ночевать? Да ещё несколько ночей подряд? Это какие надо иметь нервы?! — Они вроде от янтарщиков тут хоронились… — Ты в это веришь? Что янтарщики страшнее кладбищенской жути? — Слышал, на прошлой неделе янтарщики двоих убили. — Где доказательства? Привыкли всё на них валить. Удобно. Что, дескать, с этих отморозков возьмёшь, они же на особом положении… Яр резко остановился и повернулся к Тигрецу, которого от кашля согнуло пополам. — Чёрт, я же видел, что ты болен… — Яру пришлось нарушить собственный приказ и крикнуть: — Эй! — Он махнул рукой, подзывая ушедших вперёд. Достали термос с горячим кофе, Тигрец запил им несколько таблеток, в том числе, ударную дозу болеутоляющего. — Долго ещё? — спросил Яр у Котяки. — Рукой подать, господин котт. Пять минут хода. Сейчас будет ручей, потом кучи металлолома, а там и окраина. — Может, вернёшься к машине? — предложил Яр и тут же сообразил, что одного Тигреца не отпустишь, — качает его из стороны в сторону. Значит, нужно дать провожатого. Одно цеплялось за другое: а вдруг заблудятся, и как потом провожатый вернётся к ним по этим диким местам? Тропа-то петляет, да и не одна она, тут тропинок не счесть… — Мне уже полегчало. Некогда стоять, парни. Котяка, веди! — После короткой передышки и лекарств Тигрец в самом деле почувствовал себя лучше. Котяка оказался прав, скоро вышли к распутью, откуда разбегались тропы и тропинки. Одна вела к роще, вторая за неглубокий овраг с осыпающимися берегами — по его дну каким-то чудом пробирался между куч мусора ручей. Под кустом ракиты валялась груда тряпья, служившая для бездомных постелью, и несколько баулов с пустыми бутылками. Недавно здесь жгли костёр. С пятачка хорошо просматривалась часть кладбища, которую словно немного расчистили от мусора, но Тигрец не сразу разглядел открытую могилу среди рядов могильных плит. Яр держался свободно, остальные плелись, как приговорённые, и совали руки за пазуху, прикасаясь к оберегам. Один из водителей нервно обкусывал усы. Котяка и тот что-то непрерывно шептал. — Ну, вот и место происшествия, — сказал Яр. — Это первая. Он отсюда вылез. Другая неподалёку. Все обступили глубокую прямоугольную яму с откинутой на скрытых петлях плитой внушительной толщины, а потом вытянули шеи, разглядывая в примятой траве вторую могилу. — Сложите лопаты, проверьте рации и приступайте к осмотру, — приказал Яр. — Солнце только всходило, и туман долго держался, мы могли пропустить что-то важное. Смотрите свежим взглядом. Ищем подозрительные предметы вроде недавно использованных шприцов и следы, особенно следы волочения. И помните, парни, мы просто обязаны найти хоть какую-то зацепку. Все разбрелись. Кашляя всё сильнее, Тигрец с отвращением глядел по сторонам. — До чего гнилое место… просто на удивление гадкое… — Тонны две, не меньше, — сказал Яр, разглядывая откинутую плиту, которая лежала на земле. — Не пойму, из чего сделана, из металла или камня. Уперев руки в колени, они вдвоём склонились над ямой. — По типу бункера. На стенках ржавчины тоже нет. Умели же строить, — сказал Яр и успел схватить за локоть Тигреца, который покачнулся и едва не спикировал вниз. — Осторожнее! Тут метров пять. — Больше… даже дна не видно… — Тигрец снова зашёлся в кашле. — И это при солнце… — Слушай, иди-ка, сядь в сторонке. Ты на смерть похож. Тигрец даже не возражал. Солнце припекало, усиливая его внутренний жар. Он отошёл на несколько шагов, боясь, что из-за вони его вырвет, и сел на землю в своей свежевыстиранной форме, которую вчера от души нагладил, прямо на мусор, сквозь который пробивалась колючая трава. Вокруг двигались расплывающиеся чёрные силуэты. Яр отцепил с пояса фонарик и посветил в проём. — Тигр, ты прав, тут намного глубже. Постой, там что-то на дне! — Уходить надо… — Тигрец не мог поднять отяжелевшую голову, с которой давно скатилась фуражка. — Пойдём отсюда, брат… — Эй, все сюда! — позвал Яр. Все сгрудились, заслонив Ярко. Они что-то обсуждали, но ветер сносил голоса в сторону. Тигрец нашарил в кармане и, несмотря на сухость во рту, разжевал и проглотил горькую таблетку, протолкнул её в себя, будто горсть земли, а потом завалился набок и отключился. Очнулся он из-за шума и не сразу понял, что происходит. В нескольких шагах от него суетились и подпрыгивали чёрные фигуры. Они что-то делали с плитой. Тигрец поднялся на ноги. Лёгкие раздирал кашель. Чувствовал он неимоверную дурноту, какой не избежать человеку, разбуженному посреди только что наступившего глубокого сна и вынужденного куда-то срочно бежать. — Шевелись! — надсадно и страшно кричал Котяка. По его побагровевшему лицу градом бежал пот. Тигрец увидел, что плита не захлопнулась до конца только благодаря железной лопате, которую Котяка просунул в щель. Он пытался задержать плиту, действуя лопатой как рычагом, но силы были неравными. Водитель с усами пробовал вогнать под плиту свою лопату, но древко не проходило. — Другим концом! — орал Котяка. — Полотном заводи! Двое полицейских, вцепившись в спущенную в могилу верёвку, отчаянно тянули её на себя. Второй водитель стоял столбом в стороне. Из могилы донёсся приглушённый крик. В этот миг железная лопата, придавленная неумолимо опускавшейся плитой, с хрустом обломилась. Котяка с черенком в руках отлетел назад. Плита опустилась и с тихим шорохом встала в гнездо. Усатый, бросив свою не пригодившуюся лопату, помог Котяке подняться. Намертво зажатая плитой верёвка перетёрлась. Парень держал в руках её обрывок и с ужасом смотрел на плиту. Второй растерянно повторял: — Чего теперь? Теперь чего делать?! — Что случилось? — прохрипел Тигрец. — Там господин котт, — с придыханием сказал подошедший Котяка. — Где? Котяка кивнул на закрывшуюся могилу. Тигрец упал на колени и принялся лихорадочно ощупывать и царапать нагретую солнцем поверхность плиты, из-под которой не доносилось ни звука. — Зачем? Зачем он туда полез?! Ярко, брат! Тигрец вскочил и со звериным рычанием стал пинать ботинками выступающую кромку плиты, потом рука сама нащупала кобуру. Ужасающий грохот выстрелов разносился над тихим кладбищем подобно раскатам грома, но в своей ярости Тигрец не слышал испуганных криков и подземного гула, от которого задрожали плиты на могилах вокруг. Он успел расстрелять всю обойму в западню, поглотившую Ярко, когда Котяка, подойдя сзади, вполсилы стукнул его по затылку лопатой. …В себя Тигрец пришёл в машине, несущейся по ночной дороге, и обнаружил, что сидит в наручниках на заднем сиденье. Когда Котяка Серенький поднёс ко рту бутылку с водой, Тигрец жадно хлебнул. — Слышь? — сказал Котяка. — Ты на нас не обижайся. Не по Уставу действуем, но на старом кладбище надо вести себя тихо, а то опять кто-нибудь из-под земли вылезет… а зачем нам новые проблемы? Скажи спасибо, что обошлось. — Спасибо! Сними наручники, и так хреново… — Сперва кое-что обсудим. Машину сильно тряхнуло на ухабе. Тигрец повалился вперёд, но со злостью дёрнулся, когда Котяка поддержал его за локоть. — Куда везёте? — В участок, куда ещё. Дотащили тебя до машины, охранников на входе сняли с поста, с нами едут. — Доложили уже? — Дежурному сообщили, что возвращаемся. Поговорить надо. — Ярко надо из ямы вытаскивать, а не говорить… — слабым голосом сказал Тигрец. — Почему не вызвал спасателей с техникой? Ждёшь, когда задохнётся? Приказываю немедленно снять наручники, вернуть мне телефон и оружие… и я забуду, что вы меня, старшего офицера, по голове шандарахнули… — Успокойся, а? — хмуро сказал Котяка. — Меня послушай. Мы все за него переживаем, он хороший начальник, справедливый, и много дел раскрыл. Но сегодня не его день, прости за такие слова. — Да иди ты! Иди к чёртовой матери! — из последних сил крикнул Тигрец. — Значит, так. Можно, конечно, помечтать о хорошем, но на всякий случай приготовься, что не разрешат вскрывать могилу. Это мой личный прогноз, и я в нём уверен на сто пятьдесят процентов. Нельзя там ничего трогать. Ты и сам знаешь, просто не хочешь сердцем принять. Я же посоветовать хочу, потому что со стороны-то оно виднее. Будешь кричать, требовать — конец карьере. И ты никогда не найдёшь того, кто затеял это дельце. Поэтому задвинь свои эмоции в одно место… и так чуть до новой беды не довёл. Сейчас я буду звонить начальству, надо Младо Пороху обстановку доложить, а после сам с ним поговоришь. Он брат господину Пороху, между прочим, а не просто заместитель, и ещё жена есть, их тоже накроет. Младо, конечно, сразу наверх сообщит, так что жди оттуда звонка. И помни, здесь решают они. Как скажут, так и поступай. И не дури. Одна визгливая нота, и сразу станет ясно, что никакой ты не начальник спецотдела, которому можно доверить людей и серьёзную следственную работу, а истеричная баба. А ведь мы тебя не первый год знаем, ты не взяточник, не карьерист, тебя не случайно господин Порох на большую должность поставил. Так надо бы на ней удержаться, как думаешь? Не подводи его. — Глядя на обмякшего и ссутулившегося Тигреца, Котяка заговорил тише. — Всё так быстро произошло, неожиданно… Только мы его спустили, плита, бац, и на место вернулась… Я еле успел лопату подсунуть. На тяжесть сработало. Мы так вторую могилу законопатили — накидали земли, она и закрылась. — Хватит его… заранее… Может, вытащим… — Хорошо бы. Он настоящий мужик… Сам полез. Никому другому не позволил бы. И в первую очередь о деле подумал, про улику кричал, а не спасите-помогите. Жалко, кроме слова здесь, мы ничего не разобрали. Вот что. Мы тут с ребятами потолковали между собой, все согласны, что из-за болезни ты немного не в себе. В общем, не разболтают про стрельбу и как тащили тебя связанного. Тигрец ещё сильнее сгорбился, пытаясь сдержать судорожные всхлипы, пополам с кашлем разрывающие грудь. — Потерпеть надо, господин котт, — сочувственно сказал Котяка, доставая из кармана телефон. — Скажите, когда будете готовы. 2 — Я объявила награду за сведения о моём сыне, даже не подозревая о последствиях, — удручённо сказала Айлин. — В день поступает от шестидесяти до ста звонков. Десять жизней понадобится, чтобы поговорить со всеми и проверить сведения. Лунгу пришлось включить автоответчик. Мне всё больше кажется, что искать его таким способом пустая затея, и что если бы Эдам хотел, он обязательно вернулся бы… или прислал о себе весть. — Айлин в отчаянии взглянула на Длит. — Совсем недавно я слушала историю Виктории про её брата, которого она искала двадцать лет, а теперь сама в том же положении. Что мне делать, Длит? Длит так и не сказала Айлин о своих подозрениях насчёт местонахождения доктора Рица. Вполне может быть, что он попался к подземщикам в лапы, когда понёс продавать украденную у Айлин тетрадь. Мемфи Ван убеждал Длит утаить это от Айлин — он считал, что она, не совладав с эмоциями, может принять неверное решение и впоследствии сильно об этом пожалеть. — Вся надежда на Джио Рица, Айлин. — Да. Условия мы ему создали, будем ждать результата. Но я ума не приложу, как найти тетрадь. — Вот если бы Нос мог искать и вещи… — Это было бы идеально. Длит взглянула на мурру, растянувшуюся на зелёном бархатном диване. — Попросите Сантэ снова продиктовать вам знаки из тетради — вдруг получится? — Сантэ, дорогая, — взволнованно сказала Айлин, обращаясь к кошке, — я писала в этой тетради больше года… Прошу тебя, если это возможно, помоги мне восстановить знаки, иначе… Я не знаю, что будет, но точно что-то неприятное! Мурра свернулась в пушистый жемчужно-серый клубок. — Не хочет… Длит, если я смирюсь… если откажусь от мысли найти Эдама, кого мне выдвинуть на роль наследника? После того как Фанни в очередной раз доставила нам несколько неприятных минут, назовём это так, стало очевидно, что она ни к чему не готова. Абсолютно. И ещё эта история со Стиной. Ей надо учиться ладить с людьми. — Мы сами не со всеми ладим. Я, конечно, очень сердита на вашу внучку, надеюсь, это пройдёт, но, может, она в конце концов образумится? — Скорее я научусь говорить по-кошачьи. — Вижу, вы настроены критически. Но вы же помните, что у Фанни есть заслуги? — Конечно, помню. Просто я расстроена её последней выходкой… — Это не выходка, а ошибка. Дайте ей какое-нибудь важное дело, пусть отвлечётся и не чувствует себя разрушительницей. А кто ещё в Дубъюке равен вам по положению? Кто может стать наследником? — Как ни грустно, но мельник. Неотёсанный, неграмотный, посторонний человек. Каменщик, кажется. Но он Монца, и у него есть права. — Да, припоминаю… я что-то такое слышала. — Возможно, он даже не знает об этом. У нас тут бытует поговорка: кто мельнику проболтается, умрёт в тот же день. — Значит, он всё-таки как-то связан с Агнеш? — Так глубоко в историю я не углубляюсь. Мельники иногда становились Хозяевами мурров — мне этого достаточно. Баз недавно сказал, что Ричард с ним дружен. Да, и мельник однажды помог Господину Мишу в неприятной ситуации. Я была тронута, когда узнала. Кажется, я что-то упускаю с мельником, подумала Длит. — Вдруг ваша дочь вернётся? — Не думаю, если честно. Нас слишком многое разделяет. Она меня ненавидит, она серьёзно больна, и она ушла, разорвав с нами отношения. Двенадцать лет — огромный срок. — Есть ещё претенденты? — Троюродные братья и сёстры, которых я совсем не знаю. Живут вдали от нас и наших забот, мы даже не переписываемся. Их я позову в самом крайнем случае. Раздался робкий стук в дверь, и на пороге появилась Фанни, несчастная, притихшая, в самом невзрачном из своих домашних платьев. — Я пришла. Ты не зовёшь и не зовёшь… — Для чего мне тебя звать? — холодно сказала Айлин. — Ругать… — Можешь слушать, только не мешай, — вмешалась Длит. Фанни прошла и тихонько села в кресло у окна. — И вправду, Айлин, назрел серьёзный разговор. Когда вы допустите Даймона в хранилище? У нас слишком мало информации. Каждый день что-то случается, а мы не знаем, как действовать, кто наши враги и чем могут быть полезны друзья. И какие фамильные секреты хранят хозяева мурров. — Зачем нам чужие секреты? — недовольно сказала Айлин. — А если они выданы ведьме? Уже раскрыта тайна, о которой боятся даже думать. Айлин подумала. — Можем опросить глав всех четырёх домов. Для Киши-Китоки, например, солгать будет бесчестьем. — А для Югая? Для скользкого Мемфи Вана? Танита тоже что-то скрывает, если придумала, что ведьма требовала от неё ошейник Миу. У неё требовала, а у вас нет? Августу Дрём-Лис я так ни разу и не видела. Нет, от них мы правды не услышим, нам нужны сведения из архивов. Один из демонов, чьё имя на букву Д, способен бесповоротно поглотить одинокого мурра. Вас это не беспокоит? — Если бы я беспокоилась о каждой угрозе, Длит, я бы с ума сошла. К тому же, мурры достаточно осторожны, чтобы избегать с стычек с демонами. — А если будет прямое столкновение? Как нам их защитить? — Разве ты… как Хранитель… не способна? — Не уверена, что силы моего браслета достаточно, чтобы справиться с таким грозным врагом. Отключат защиту и поглотят мурров поодиночке — вы этого хотите? — довольно резко сказала Длит. — Ещё разъясните мне кое-что. Допустим, ведьма устранила бы вас. Что изменилось бы? — На протяжении четырёх тысяч лет Хозяев мурров убивали довольно часто, — хладнокровно ответила Айлин. — Цель всегда одна: захватить как можно больше магических заклинаний, то есть «Книгу Кошек», и ещё — получить контроль над муррами. Потому что мурры знают больше, чем вмещает Книга. Но всякий раз перед врагами встают неодолимые препятствия: Хранителей невозможно обойти; мурры признают только Монца, а Дикий кот не позволяет мурчам делиться знаниями, которые достались им от мурров-родителей или попали случайно, от других мурчей и мурчат. Но что действительно странно, в тот день, когда ведьма напала, она, обращаясь к Фанни, говорила о могущественных покровителях, о каких-то нелепых планах захватить метрополию и создать новую империю — на севере, в железных лесах. Честно говоря, до сих пор не понимаю, о чём она. — А я понимаю, — сказала Длит. — Вне Дубъюка магия не живёт, значит, они придут сюда. Железные деревья остались от Тахиров и обладают дремлющей магической силой. Если знать, как ею пользоваться, можно получить бессмертие, завоевать весь мир. — Да, но сначала наши враги должны лишить Ферран его мощи, статуса метрополии, а это в принципе невозможно. — Возможно. Если внутри самой метрополии произойдёт раскол и победившая сторона решит усилиться за счёт магии Дубъюка. — То есть мы с тобой, Длит, в две минуты раскрыли вселенский заговор? — Подчеркну — опираясь на факты. — Я бы сказала, что всё это сомнительно. Мне кажется, Содружество Планет в состоянии подавить любой бунт. — Каковы сейчас отношения Дубъюка с Содружеством? Метрополия способна установить над вами полный контроль? — В какой-то степени нас уже контролируют, финансируя большую часть городского бюджета. Не знаю, как так получилось, но соглашение было достигнуто, и здесь ему не рады. Мы могли бы сами себя содержать, если бы не отдавали Содружеству почти все добываемые ресурсы — хитин янтарников и железное дерево. Что касается грубых методов, в Дубъюк вторгались не единожды. Случались противостояния, прозванные Первой и Второй войной с кошками. Но это заколдованное место не терпит чужаков. Здесь они быстро гибнут. — И не в последнюю очередь, от рук подземщиков, как я слышала? — сказала Длит. — Подземщики, да, имеют к этому отношение, но в случае глобального конфликта всякий раз случается нечто такое, что трактуют как вмешательство божественной силы… — И всё же от подземщиков есть польза? Айлин посуровела. — К чему ты ведёшь? Я всё равно намерена с ними разобраться, и уважаемый чанси Лотарус одобрил эту идею. — Нельзя сразу бросаться в бой. Сначала нужно всё о них разнюхать. — Они мои личные враги! Ты же знаешь, Длит, они занимаются тёмными делами… травят кошек… держат людей в рабстве! — И при малейшей угрозе со стороны взорвут подземные ходы. Прямая обязанность Хозяйки — обеспечивать безопасность мурров и жителей, и если из-за ваших, Айлин, неосторожных действий всё взлетит на воздух, то «разобраться» силой — самая плохая идея из возможных. Нужно узнать, в чём сила врага и каково оружие сдерживания. Мы не можем воевать с подземщиками, нам их сейчас не победить, а значит, нужно договариваться. — На Айлин лица не было, и Длит смягчила тон. — Простите за мой напор, но я должна была сказать. Нам слишком мало известно об опасном сообществе под землёй. Младо Порох не может найти даже схему подземных ходов, а ведь она существует, лежит где-то, потому что ходам не одна тысяча лет. Откуда-то вернулся крайне озабоченный Лунг. — Совещание? Посижу тут, если можно. — Он уселся на диван рядом со спящей Сантэ. — Длит… Баз мне покоя не даёт, — сказала Айлин. — Просит у тебя разрешения применять невидимое заклинание… Какое именно, мне неизвестно. — Сначала пусть расскажет, а я приму решение. Но в качестве платы может уже сейчас сообщить мне, у кого находится Рамка Рейна. — Я не ослышалась — Рамка Рейна? — переспросила Айлин. — Странно, что ты о ней спрашиваешь. Зачем она тебе? Длит коротко пересказала историю о похищении бриллиантового колье в театре, что поведал ей Бескарс, умолчав об их с Лунгом безуспешном расследовании. — Когда вы говорили о поделках Рейна и упомянули Рамку, я сразу подумала, что её могли использовать в театре. Очень подходящее устройство для подобного рода занятий. Если я правильно поняла, навёл Рамку на искомый предмет и — забирай. — Как же владелица не почувствовала, что с шеи снимают колье? — Сообщник применил к ней эту вещь или схожее заклинание, нагоняющее, например, короткий сон. — А куда потом делось колье? В театре, ты сказала, ничего не нашли. — Разве его нельзя переложить в другое место с помощью Рамки? Передать в окно сообщнику, который ждал на улице? — Нет, Длит. Версия с Рамкой не годится. Через неё можно только взять. А ты за пострадавшую даму переживаешь, или Рамка нужна? — Никогда не знаешь, что пригодится и когда именно… Значит, я ошибаюсь? — Рамка Рейна не участвовала в той краже, потому что она у меня. Однажды я давала её в пользование, но давно получила обратно. — Что? Вы умеете удивлять! — сказала Длит. — Приятно слышать. — Дадите её мне? — Только на время, если не возражаешь. Возьми. Бери же! — Айлин пододвинула Длит фотографию Сантэ в простой тёмной рамке, всегда стоявшую на её письменном столе. Длит взяла её со странным чувством, что всё это уже было недавно: стол, рамка с фотографией, и она вот-вот узнает что-то волнующее. На столе зазвонил телефон, Лунг снял трубку и, ответив, протянул Айлин: — Мэр. В панике. Слушая Парда, Айлин медленно поднялась и до крови закусила губу. — Великая Мау… Я же запретила! Я его предупреждала! Конечно, нет… Нельзя… Мы не можем… Господин Пард, вы меня слышите? Под суд не хотите ли?! Это охранная зона, и вы об этом осведомлены! Да! Вот так. Ах, вы боитесь? Что ж, можете негласно дать понять обществу, что это моё единоличное решение… пусть проклинают меня, а не вас… Я передам трубку секретарю, продиктуйте номера… Пока Лунг записывал, все с тревогой смотрели на потрясённую Айлин, которая опустилась на стул и сидела неподвижно, уронив руки на колени. — Что там? — спросила Длит, когда напряжение достигло наивысшей точки. — Что случилось, Айлин?! — Яр Порох с командой поехал на старое кладбище… чтобы ещё раз осмотреть место воскрешения… И сам спустился в склеп… в могилу… Мне сказали, механизм сработал на тяжесть… Яра там закрыло. Плита захлопнулась. В кабинете повисло гнетущее молчание. — Бабушка, ты должна его спасти, — с вытянувшимся лицом, сказала Фанни. — Я могу туда пойти и послушать, у меня же до сих пор слух собачий… — Никуда ты не пойдёшь! — взвилась Айлин. — Просьба ко всем — пожалуйста, больше ни слова… Мне нужно сделать несколько звонков. Она переговорила с Младо Порохом. Тот отвечал односложно, и, хотя голос срывался, Младо держался. Айлин спросила о семье Яра, пообещала поддержку. Потом позвонила второму заместителю и близкому другу Яра. Тигрец Белые Усы был болен, каждое слово давалось ему с трудом. Представившись, она поняла, что он ждал её звонка, ждал и надеялся. Было бы жестоко ходить вокруг да около, поэтому она не стала тянуть, сказала деревянным голосом: — Это нелёгкое решение… но мы ничего не можем сделать. Все захоронения связаны друг с другом. Взломаем одно — вскроются другие. — Собеседник Айлин молчал. — Даже если пойдём на это, то не сможем открыть их достаточно быстро… Склепы сооружены из железного дерева. — А протрубить над могилой? — Слишком опасно. Если проснутся другие спящие, всё может выйти из-под контроля и жертв не избежать. У нас с вами нет на это права. Раздался приглушённый стон — будто трубку прикрыли рукой. Айлин сидела неподвижно, с прямой спиной и ждала. Через некоторое время до неё донёсся расплывающийся голос: — На дне он нашёл какую-то улику… пытался сказать… но мы не расслышали… — Я поняла, господин Белые Усы, благодарю вас, — с предельной серьёзностью ответила Айлин. — Желаю вам скорейшего выздоровления и возвращения на работу. Он не смог ответить, только тяжело дышал, и в их тягостном разговоре это молчаливое мужское страдание было хуже всего. По лицу Айлин ручьём потекли слёзы. Она крепко зажмурилась. — Мне так жаль… так жаль… Глава 3 1 Пыльная, выжженная солнцем грунтовая дорога вела ко входу на кладбище, обозначенному двумя накренившимися столбами. Длит думала, что приедет раньше всех, но оказалось, что нет. Она отпустила такси и огляделась. Местность непривлекательная: словно поганая яма между двух зелёных холмов, извергающая отвратительную вонь. Солнце палит, на небе ни тучки. Ветхая металлическая ограда утонула в выпирающих с кладбища кустах. В тени большой полицейской машины стояли спецназовцы с автоматами наперевес, перед ними лежала груда плотно набитых рюкзаков. Угрюмый Тигрец, в чёрных брюках, в белой рубашке с короткими рукавами и с командирскими нашивками на плечах, сидел на корточках, прислонившись к одному из столбов. Выглядел он больным. — Ты одна? — Пока одна. Надо подождать. — Это Котяка, наш провожатый. — Тигрец кивнул на здоровенного парня в полицейской форме, стоявшего рядом. Длит взглянула на узкую тропинку, убегавшую в глубь кладбища. — Дорогу хорошо знаешь? — Так точно, — серьёзно ответил парень. — Давайте к нам в тень, госпожа, а то что ж вы на солнце? Перегреетесь… Солнечный удар ей точно не грозил, браслет создавал вокруг кокон прохлады, но Длит молча встала рядом с Котякой. …Утром Тигрец позвонил по деревяшке, и Длит обнаружила, что его душевные раны кровоточат сильнее прежнего. — Ты как? И кашляешь… — За это не переживай, я нашёл у себя в столе пару волшебных пилюлек. Понимаю, Яра ты не выносишь, но если не поможешь, ты знаешь, к кому я обращусь. Я достану его из ямы живого или мёртвого, понятно? Выезжай. — Подожди! Мне требуется время… — У Ярко нет времени. Я ночь не спал… всё обдумал… больше не могу ждать. — Хотя бы три часа! — Через два часа я с группой захвата буду ждать у старого кладбища. Вместе с оборудованием. — Что за оборудование? — Верёвочная лестница, домкраты. Не получится — бульдозер вызову. А против автоматов никакие печальники не выстоят. — Не дури, Тигрец, — сокрушённо сказала Длит. — Я твой спецназ могу вывести из строя пальцем не шевельнув, а там магия посерьёзнее будет. — Значит, думай, как нам всё проделать без лишнего шума! — Младо знает? — Младо не звони! Отбой. Лунг, конечно, сказал, что она сошла с ума. Длит и сама была не в восторге от того, что собиралась сделать. Она привыкла полагаться только на себя, а в этом опасном деле будет задействовано много людей, и в любой момент всё может выйти из-под контроля. Но Тигрец закусил удила, а его нельзя потерять, ведь он единственный из их окружения имеет выход на демонов, знает, как с ними обращаться и чего от них ждать. И если он обратится к этой твари, то неизвестно, выстоит ли. — Я злюсь на него. Страшно за людей, которые могут погибнуть просто потому, что он не в силах совладать со своим горем. Но пойми, Лунг, он мне очень нужен! Мы загнаны в угол. — Безответственная затея. Могут вскрыться другие склепы. Насколько я понимаю, со второй могилой именно это и произошло. — Надо узнать у Айлин, откуда у неё такие сведения. — Она сразу поймёт, что ты задумала лезть туда за Порохом. — А я рискну. Длит вызвала Айлин по деревяшке и, обсудив с ней срочные хозяйственные дела, словно мимоходом поинтересовалась, откуда Айлин знает, что если потревожить одну могилу, вскроются остальные. — Что-то затеваешь? — спросила Айлин. — Хочешь спасти Яра? Длит ответила уклончиво: — Меня трудно заподозрить в симпатии к Яру Пороху, вы же знаете. Вздохнув, Айлин сказала: — Каждому хозяину мурров при вступлении в должность вручают памятку с важными сведениями. — Понятно. — Длит отключилась. — Всё отменяем, — сказал Лунг. — Ну уж нет, не хочу принимать это на веру. Вдруг Айлин перестраховывается? Я всё равно собиралась привлечь Мемфи Вана с его умением двигать тяжести, так давай спросим, согласен ли он участвовать. Ты слышал: все хозяева мурров получают такую памятку, вот и посмотрим, что он скажет. Если откажется, значит, красный свет. Чем бы нам его заинтересовать? — Как чем? Жить не по средствам — стиль всех Ванов. Айлин оплатила только половину его долгов, но просила подготовить и оставшиеся счета и расписки. Кстати, его долги кусаются. Сейчас можем оплатить только часть. — Нет, всё-таки Айлин к нему неравнодушна… Лунг поморщился, достал деревяшку и переговорил с Ваном. — Даст ответ через несколько минут. — Хорошо, подождём. Главное, поднять крышку склепа. Может, Рамкой Рейна получится? Заполучив вчера Рамку, они усердно тренировались, хотя по просьбе Айлин им приходилось держать всё втайне от обитателей крепости, чтобы избежать излишнего ажиотажа. Лунг полночи бродил по Спящей, забирал через Рамку, а потом обычным способом возвращал на место всякие мелочи вроде статуэток и безделушек — пока Барри нутром не почуял что-то криминальное на вверенной ему территории и не выполз в пижаме в коридор. Лунгу пришлось ретироваться по чёрной лестнице, лишь бы не объясняться со стариком, которому везде мерещились воры. Но можно ли поднять с помощью Рамки Рейна плиту из железного дерева? К сожалению, проверить это на тяжёлых предметах у них не было времени. — Если нет, то Ван поднимет плиту с помощью фамильного заклинания, а я подлезу, упрусь ногами и попробую удержать её силой браслета. — Тебя раздавит, Длит. Даже не мечтай. — Тогда другой вариант — Тигрец возьмёт домкраты. — Из железного дерева? — Лунг, мне не до шуток. Позвонил Ван. Если его долги будут оплачены хотя бы на треть, он готов примчаться на старое кладбище прямо сейчас. Длит воодушевилась. — Видишь, значит, дело не такое опасное, как считает Айлин! Лунг… Я веду себя нечестно по отношению к тебе. Ты можешь не ехать. Я же всё понимаю. — Не смеши меня. Ладно, допустим, плиту подняли и удержали. Кто полезет? — Если Порох ещё жив и в состоянии двигаться, он сам выберется. Если нет, Тигрец нырнёт туда ласточкой, будь уверен. — Охрана? — Позвони Антею. — Злейка — неплохая защита от обычных людей, Длит. Кураж — больше для психической атаки. Я, ты, автоматчики… и всё? Зашибись. …Вскоре вслед за Длит на кладбище заявились, неспешно и соблюдая субординацию, все шестеро мурров. Бок о бок шли Господин Миш с Сантэ, за ними семенила на коротких лапах Мягкая Кошка Югаев. Грациозно выступала Нежная Миу. Волоча хвост и по привычке выискивая что-то на земле, тащилась Рыжая Кучка. Сердитый Ван наступал ей на пятки, но торопить не смел. Мурры уселись вместе, выбрав удачную точку обзора напротив входа. Накрыв спасительной тенью, над ними задержалось на небе невесть откуда взявшееся облачко. С появлением мурров у парней из спецназа окончательно испортилось настроение, все полезли по карманам, нащупывая обереги, и лишь Тигрец с Котякой стояли с отрешённым видом. Плавно подъехал бело-голубой автобус, за рулём которого восседал Мемфи Ван. Из автобуса посыпались разновозрастные дети. Тигрец чертыхнулся. Ван свистнул. Двенадцать мальчиков и девочек в пятнистой экипировке, с фляжками и ножнами на поясе, каждый с небольшим щитом за спиной, организованно построились в линию по росту. Самому старшему из детей Мемфи Вана на вид было лет семнадцать, двум младшим девочкам по пять-шесть. Сам Ван, будучи одет точно так же, только без панамы с короткими полями, как у его детей, выглядел при этом элегантно. В глаза бросался прекрасный цвет грубоватого лица и ухоженные, забранные в хвост волнистые седые волосы. — Ничего лучше не могли придумать, Мемфи? Зачем вы привезли детей? — сказала Длит, когда Ван подошёл к ним. — Вместе мы сильнее! Вы же помните, госпожа ловисса, какие чудеса творит моя магия?! — Ван хвастливо продемонстрировал золотой перстень на пальце. Как забудешь эти чудеса — развал стены в переговорной Айлин, заказанный ведьмой? И у него ещё хватает наглости… Взглянув на Длит, Ван понял, что перегнул палку, и сбавил тон. — Ну, в общем… семейство Ванов готово к магическим подвигам. — Длит… — Поднявшийся на ноги Тигрец оказался аккурат по плечо Вану. — Дети с нами не пойдут. Ван побагровел. — Ещё как пойдут! — Давайте так, Мемфи, — сказала Длит. — Пойдёте один, а детей оставим в автобусе под присмотром кого-нибудь из автоматчиков. — Честно говоря, я вас не понимаю, уважаемая ловисса! — загремел Ван. — Вам надо поднять плиту или нет?! — Нам надо. — Без детей за результат не отвечаю! — Хорошо, возьмите только старших. Мемфи Ван был нужен им позарез. Длит ждала Лунга, но из подъехавшего автомобиля вылезли незнакомая женщина и водитель, выполнявший роль охранника. Женщина обвела взглядом детей Вана и кивнула помахавшему ей подростку. — Кто это? — спросила Длит. — Августа Дрём-Лис. Ей-то чего надо? — грубо сказал Тигрец. — Сейчас узнаем, — ответила Длит и двинулась навстречу Августе. Они сошлись на пятачке между муррами, семейством Ванов и спецназовцами. — Госпожа Хранитель, полагаю, у вас есть защита и нас не слышат? — вместо приветствия спросила Августа, устремив на Длит проницательный взор. Умные и некрасивые женщины, по наблюдениям Длит, или лишены вкуса, или равнодушны к моде, и Августа Дрём-Лис в своём блёклом платье и шляпке с искусственными цветами не была исключением. Длит кивнула. — Не слышат. — Видите того мальчика? Это мой сын от Мемфи. Ему двенадцать. Я ушла от Августа, но через полтора года вернулась, потому что поняла, что Мемфи всегда будет любить только Айлин. Сына оставила ему. Он очень хороший отец, ребёнку с ним лучше. — К чему эти откровения, госпожа Дрём-Лис? Сейчас? — Не могу допустить, чтобы мой сын погиб. Я спасу всех собравшихся здесь, а вы взамен убедите Айлин снова сделать Стину наследницей. Хотя я приехала сюда ради родных детей, мне небезразличны и остальные дети Мемфи. И он сам. — И как вы нас спасёте? — Уговорю не ходить к могиле. Этот ваш Тигрец сошёл с ума. Всех погубит, если его не остановить. Слишком много эмоций, вам не кажется? Демон ходит вокруг него кругами. — Вы это знаете или видите? Видите демона?! — Длит! — позвал Тигрец, издалека недобро поглядывая на Августу. — Сколько можно ждать? Выдвигаемся! — Ждём Лунга! — крикнула в ответ Длит. — И ещё… кое-кого… — Кто ещё должен появиться? — спросила Августа. — Неужели парень с собакой? Антей? Великая Мау, хоть его-то пожалейте… — Она с неприязнью посмотрела в сторону Тигреца. — Если этого глупца не остановить и он выступит в поход, оттуда никто не вернётся. — Мы знаем, что будет нелегко. — Нелегко?! Вы все погибнете! Вас, госпожа Хранитель, ввёл в заблуждение тот факт, что воскресший никому не причинил вреда. Но вы не знаете всех тонкостей, связанных с открытием склепов. — Я тоже беспокоюсь, сможем ли мы поднять плиту. — Да послушайте вы наконец! У музыкантов получилось, потому что они всё сделали по правилам! — По каким правилам? — Кто-то дал им специальный свисток, мундштук для трубы. Это секрет, о котором знают избранные. Кстати, Тигрец вам сказал? — О чём? — Ночью музыкантов отравили в изоляторе, чтобы не рассказали полиции, кто их нанял. Всё больше жертв, госпожа Хранитель. — Кто отравил? — Подозревают сбежавшего охранника. Тигрец поймал пристальный взгляд Длит и застыл. По его приказу спецназовцы разбирали рюкзаки и строились. Мурры в это время столпились вокруг Нежной Миу, распластавшейся на земле, и это не укрылось от Мемфи Вана. Он дважды свистнул. Дети сели в круг, прижавшись друг к другу и прикрывшись заострёнными кверху щитами. — Видите? Миу потеряла сознание. Это знак приближающейся беды… большой беды, — быстро проговорила Августа, во второй раз взглянув на наручные часы. — Сейчас они приведут её в чувство и уйдут. Так и вышло. Через несколько мгновений мурры уже трусили по дороге прочь от кладбища. Длит всё сильнее беспокоилась. Ван направился к женщинам. — Подожди, Мемфи, мы не закончили! — остановила его Августа и повернулась к Длит. — Вижу, вы совсем ничего не знаете об этом месте. Сейчас я скажу лишнее, но только потому, что вы меня к этому вынудили. Склепы вырезаны из живых корней самого Древа, всё здесь пропитано древней магией. Их соорудили не люди — Тахиры. Они ложились туда, чтобы отдохнуть от забот, слиться в одно сознание и выйти обновлёнными. Допустим, вашей команде удастся открыть без свистка одну могилу. Разве Айлин не предупреждала, что начнётся цепная реакция? Неужели хотите проверить?! — Нестыковка, госпожа Дрём-Лис, — медленно сказала Длит. — Почему тогда Мемфи согласился приехать и помочь нам поднять плиту? — За деньги он готов рискнуть чем угодно… — Но не детьми. По-моему, он живёт ради них. — Дайте мне договорить, а потом решайте. По слухам, в могилах спят не только воины, но и люди, владеющие магией, и два демона, и даже… — Августа невольно понизила голос, — один из Тахиров, которого нельзя беспокоить. Последствия и жертвы будут несоизмеримы с одной человеческой жизнью. Яр Порох совершил глупость, когда туда полез, и он заплатил за свою глупость! На всей скорости к кладбищу подъехал чёрный автомобиль, из него выбрался тучный и взбешённый мэр Лео Пард. Следом вылезли охранники. — Тигрец! — яростно жестикулируя, закричал Пард. — Я тебя отстраняю! Ты арестован! Немедленно сдать оружие! Тигрец с перекошенным лицом схватился за кобуру, но Длит шагнула вперёд и взмахнула рукой. Застонав от боли, Тигрец повалился на землю. Выстроившиеся в одну линию спецназовцы стояли неподвижно, наблюдая, как охранники мэра обезоружили и потащили под руки их командира. — Чего стоите? — рявкнул на них Пард. Автоматчики бросились к своей машине. Неожиданно со стороны кладбища раздался нарастающий гул и треск. — Мемфи! — во всю силу закричала Августа. Ван громко свистнул. — Дети, мы уезжаем! Пропустив вперёд младших, дети очень организованно сели в автобус, и Ваны отбыли. На дорогу с кладбища хлынули крысы. Из густой завесы дыма, стремительно накрывавшей кладбище, вылетали птицы, некоторые из них замертво падали на землю. — Августа, что происходит?! — крикнула Длит. — Уходим! Я вас отвезу! …Длит пересела в автомобиль к Лунгу, которого они встретили на полпути. Лунг опоздал, потому что слишком долго разыскивал и так и не нашёл Антея, — тот ушёл на работу, едва ли не впервые в жизни забыв дома деревяшку. Старое кладбище занялось одновременно со всех сторон и пылало до неба, накрыв округу ядовитым дымом. Пожарные расчёты, стянутые со всего города, не сумели спасти берёзовую рощу, она сгорела дотла. Город затаился, в ужасе ожидая самых мрачных последствий, но обошлось без новых воскрешений, и через день в газетах уже обсуждали другие новости. 2 Вернувшись с кладбища, Длит с Лунгом не сразу поднялись к Айлин, а сначала отправились на кухню, чтобы выпить чего-нибудь прохладительного и перевести дух. Айлин металась по кабинету, прокручивая в уме возможные сценарии разговора. Всё, что раньше происходило между ней и Длит, носило характер доверительного диалога, они спорили, но никогда не ссорились. Что будет теперь, когда запрет Айлин вскрывать могилу грубо нарушили, организовав экспедицию на старое кладбище, и Длит собиралась в ней участвовать? Лео Пард, который по дороге в магистрат позвонил ей из машины и всё рассказал, кипел от негодования и напоследок прямо спросил, как быть, если Длит станет вмешиваться в его дела. — Мы с вами прекрасно понимаем, что не можем указывать Хранителю. Так положитесь на своё благоразумие, Лео, — ответила Айлин. — Лично я буду делать всё, чтобы смягчить последствия от чьих бы то ни было поступков. …Рассказывая о случившемся и мотивах, которые подвигли её на участие в походе Тигреца, Длит держалась так естественно, что сомнения и раздражение Айлин постепенно улетучивались. Она убедилась, что они по-прежнему заодно и Длит с ней честна. — В общем, нас ввёл в заблуждение Мемфи Ван, когда согласился участвовать, — заключила Длит. — У Августы мозгов на десятерых хватит, — всё ещё сердясь, сказала Айлин. — Ясно, что Мемфи ей позвонил и она моментально придумала, как извлечь пользу из ситуации. Смотрела на часы? Тянула время. Знала о поджоге и предупредила Мемфи. Естественно, он не потащил бы туда детей… но хотел помочь подруге заслужить мою благодарность. — И она её заслужила, — сказал Лунг. — Безусловно. Если бы она не вмешалась… — Айлин содрогнулась. — Кто-то очень не хотел пускать вас на кладбище. Этот поджог может показаться крайне циничным поступком, ведь могло погибнуть много людей. Но, по большому счёту, гораздо важнее, чтобы никто не разбудил печальников. — Мы шли туда за Порохом, миссия провалилась, — сказала Длит. — Нужно решить, насколько для нас важно воскрешение, осуществлённое неизвестными лицами, и стоит ли продолжать их поиски. Как считаете? — Я за то, чтобы расследовать, — ответила Айлин. — Пард арестовал Тигреца. Пусть сегодня посидит в камере, а завтра я его заберу, займётся расследованием. Его и уговаривать не придётся. Наверняка злится на меня, но подумает и успокоится. — Он больше не полезет в склеп? — Попробую его переубедить. — Хорошо. — Надеюсь, выйдет на след. Кое-что у нас есть: психотропные препараты в крови, неизвестный пятый, странная парочка из бездомных, смерть музыкантов… — И Порох что-то нашёл в могиле, — сказал Лунг. — Что-то настолько важное, что кричал об этом перед тем, как… Думаю, улики указывали на участников или заказчиков. — Что там может быть? Шприц? Лопата? — Хотя бы. Одно это говорит о преднамеренности. Побросали улики в могилу, а закрыть не успели. Полиция слишком быстро оказалась на месте и им не хватило времени. Айлин грустно кивнула. — Вы правы. Во второй склеп сыпали землю, и только тогда крышка захлопнулась… — Погибнуть так глупо… — с раздражением сказала Длит. У Айлин покраснели глаза. — Разве в Яре не было ничего такого, за что можно похвалить? — Я не встречала мужчины красивее Яра Пороха. — Очень зло, Длит… — Не нахожу причины считать его героем. Его поступок выглядит как очередное неправильное решение. Пока не появились доказательства обратного, конечно. — Господин Лунг, — с горечью сказала Айлин, — вы разделяете это мнение? — На самом деле нам обоим очень жаль, что это случилось с Порохом. Длит злится, потому что ждала от него большего. — Скажите прямо, Айлин, есть надежда? — спросила Длит. — Мог он лечь в саркофаг и заснуть? — Я ничего об этом не знаю, поверь! Только не поминай сейчас Даймона и библиотеку… — А самое время. Потому что назрело и перезрело. Каким образом, думаете, музыканты нашли нужную могилу? Искали кого-то конкретного, а значит, план захоронений есть и могилу пометили. — Нам этот план ни к чему! — Но кого нам искать? Кого воскресили — печальника, демона, а может, самого Тахира?! — Иногда Августа дура дурой, — вырвалось у Айлин. — Неужели, чтобы потянуть время, нужно выбалтывать всё подряд? — Зато нам очень поможет, если вы будете всё скрывать… А вот Августа вызывает уважение. — Уважение?! А чем она откупилась от ведьмы? И сегодня примчалась, только когда её прижало! — Пусть у Августы свои мотивы — никто, кроме неё, не пришёл и не остановил нас. — Мэр! Длит хмурилась. — Разве он знал о пожаре? Он приехал разобраться с Тигрецом. Но Айлин была непреклонна: — Нет ничего важнее Равновесия между людьми, Прекрасными, Хранителями и Тахирами. Слава Мау, Равновесие достигнуто и существует четыре тысячи лет. Тот, кто его поддерживает, — друг. Остальные враги. И лучше я буду держать библиотеку на замке, чем потом сожалеть, что впустила в неё чужака. Длит с Лунгом переглянулись, в её глазах он увидел отчаяние. Она только что жаловалась ему, что не удаётся сделать что-нибудь более существенное и всё летит мимо цели. — Госпожа Айлин, — серьёзно сказал Лунг. — У ваших врагов есть так называемый свисток для воскрешения, в нужный момент они его используют и призовут себе на службу всех, кто лежит на старом кладбище. Что тогда случится? Последняя битва человечества в отдельно взятом городке? Вас не заботит, что десятки, а может, сотни опасных артефактов неизвестно в чьих руках? — Господин Лунг, — холодно сказала Айлин, — позвоните, пожалуйста, Августе и сообщите, что ввиду несомненных заслуг дома Дрём-Лисов перед домом Монца все разногласия забыты. Я предлагаю примирение и восстанавливаю Августину в правах наследницы её дома. Не вставая с дивана, Лунг вызвал по деревяшке Августу и сказал: — Это Лунг. Стина снова наследница. Не за что. Лунг всегда восхищал её своей тактичностью, и сейчас Айлин стало грустно из-за этой откровенной демонстрации непочтения. Но, похоже, она заслужила. …Это было вчера, а сегодня Айлин ждала своего осведомителя. В одиночестве, потому что Лунг уехал по делам. Войдя, Баз сунул ей в руку сложенный пополам лист бумаги. — Гадость, конечно, но лучше знать. — Дети свободы? — Айлин скомкала и швырнула листок в мусорную корзину. — У меня к тебе важное дело. Баз незаметно втянул носом воздух, чтобы уловить запах денег, сложенных на столе в пирамиду. Их было слишком много, что предвещало не самые приятные расспросы. На мгновение он размечтался, представив, как уносит эти пахучие угловатые пачки под вздувшимся свитером. Что ж, стоило попробовать… Он достал из кармана огрызок тонко заточенного карандаша и уселся напротив Айлин, по другую сторону стола. Баз ходил по краю, из-за денег или потому что уже не мог вырваться, однажды вступив в опасную игру, где торговали чужими секретами, — поэтому иногда они с Айлин общались с помощью записок, чтобы ещё надёжнее скрыть информацию от других. У Айлин был глушитель звуков, доставшийся от брата, но она не задавала лишних вопросов, надо значит надо, и быстро написала своим летящим почерком на листе бумаги: — Кто из слухачей слышал последние слова Яра Пороха? Баз замкнулся, сжав губы в тонкую полоску, и это на фоне груды денег. Когда такое бывало? Айлин отрыла ящик стола, достала на всякий случай отложенные пачки, выбрала все до одной и решительно присоединила к остальным. Баз встал, развалил пирамиду и, не обратив внимания на зашипевшую Сантэ, которую шлёпнуло одной из пачек, возбуждённо разложил деньги на несколько кучек. Потом некоторое время стоял в тяжёлых раздумьях, прикидывал, шевелил губами, видимо, решая сложную многоходовку, и наконец написал карандашиком: — Дей. Но Дей так просто информацию не отдаст. — Предоставь мне другую — для обмена с ним. Такую же важную. — Отступитесь. Дей не жилец. Не сегодня-завтра его уберут, — нехотя вывел Баз и сгрёб все пачки себе под свитер. По какому-то наитию, Айлин написала: — Уберут из-за Яра? Баз медлил. Айлин взглянула возмущённо — она должна платить за каждое слово? Баз кивнул: да, из-за Яра. Оба совершили ошибку, подумала Айлин. Один полез куда нельзя, другой подслушал. Но именно благодаря им, Яру Пороху и Дею, они, возможно, сумеют докопаться до истины. Глупо спрашивать, сообщил ли Баз в полицию о готовящемся убийстве Дея. И ещё — это был её шанс. — Я покупаю право спасти Дея и узнать у него последние слова Яра Пороха. — Нет. С мрачным видом Айлин прошествовала в бывшую переговорную, достала из сейфа один из медальонов, приготовленных для аукциона и упакованных в красивые коробки, а именно, медальон Вана. Вернувшись в кабинет, она открыла коробку, продемонстрировала Базу медальон из платины, украшенный двумя редкими жёлтыми эвклазами, фотографию Сердитого Вана, а также экспертное заключение о подлинности раритета — отпечатка лапы мурра на фотографии. Прилагался и список предложений от коллекционеров о покупке — медальон стоил в два раза больше уже предложенной Базу платы. После этого Айлин написала на переговорном листке: — Как можно скорее привези мне информацию о Ярко. И передай Дею, что мы в расчёте. Баз не смог скрыть потрясения, вызванного её решимостью расстаться со столь внушительной суммой. Колеблясь, достал деревяшку, с кем-то поговорил, а потом выразительно посмотрел на Айлин. Её пронзило: он знает, он скажет прямо сейчас, за что сгинул Яр Порох и приговорили к смерти Дея, самого старого и опытного в городе слухача. Но это были мечты. Баз поднялся и ушёл. Он ушёл! Наплевав на деньги и её надежды. …Сантэ рассерженно фыркала. Напрасно Айлин её гладила и рассеянно называла ласковыми именами — Сантэ чувствовала, что мысли хозяйки витают далеко. Она возмущённо мяукнула и, спрыгнув со стола, юркнула в лаз. Айлин вспомнила о брошенной в корзину листовке. Поразмыслив, выудила её оттуда — чтобы знать. Тут предчувствие не обмануло, это была очередная карикатура от Детей свободы: Айлин Монца в образе размалёванной ведьмы, с длинными загибающимися когтями и жуткой ухмылкой, отплясывает вместе с муррами на могильной плите. И снизу подпись: ЕЩЁ ОДНА КРАВАВАЯ ЖЕРТВА! ЯРКО, МЫ ОТАМСТИМ!!! Она сожгла этот лживый мусор в бронзовой чаше на треноге, стоящей в кабинете специально для таких дел, и связалась с Длит. Глава 4 1 В подсобном помещении книжной лавки было тесновато. От книг в картонных коробках, сложенных вдоль стен, пахло типографской краской и сухой пылью. Пыль, отвратительный мелкий субстрат, от каждого движения взвивалась в воздух и набивалась в нос, вызывая чих. Пристроившись на высоком табурете у окна, в которое било солнце, Пит открыл газету «Новое в Дубъюке и предместьях». Он безвылазно провёл на мельнице день и две ночи и совсем извёлся от тревоги. Чувствуя, что ещё немного — и можно сойти с ума, он прямо с утра отправился к господину Горну в «Буклеваны», разведать, что слышно о происшествии на кладбище. Для свежего выпуска было слишком рано, и господин Горн дал ему вчерашний номер. На первой же странице красовалась заметка следующего содержания: Кошмар на кладбище Дубъюк шокирован ночным происшествием. Сегодня на старом кладбище в Северной роще группа лиц совершила чудовищный акт вандализма. — Двое виновных изобличены и понесут заслуженное наказание, а кладбище в самом ближайшем времени будет обнесено глухой стеной, — заявил мэр города, уважаемый г-н Пард. — К сожалению, ещё одному преступнику удалось скрыться, но следствие располагает показаниями двоих очевидцев, которые, вне всякого сомнения, будут полезны. Г-н мэр призвал горожан сплотиться в борьбе со злом и проявить гражданскую сознательность. За поимку соучастника или любые сведения о нём магистрат назначил солидное вознаграждение. Далее следовали подробные комментарии экспертов, различные версии и прогнозы, а также статистика звонков: двести четырнадцать человек уверяли, что знают, кого именно воскресили, триста два настаивали, что им известна цель воскрешения. «Г-н Р. считает, что воскресили его предка по матери, потому что не далее как два дня назад он видел того во сне и даже разговаривал с ним о пластыре «Нежданная радость», который хорошо помогает от мозолей. «Наша беседа была о-очень содержательной…» — многозначительно произнёс г-н Р. Но об этом — в нашем следующем выпуске…» У Пита всё плыло перед глазами. Преступник? Он?! В этот момент, покряхтывая под тяжестью толстых глянцевых журналов, в подсобку вошёл господин Горн. — Что-то интересное, Питер? — доброжелательно спросил он, заметив, что Пит как-то странно выглядит — с отвисшей челюстью. — Да вот… лазят по кладбищам… — Меня эта новость тоже неприятно поразила. Запреты в нашем городе не просто так придуманы. Предупреждали ведь: не шумите ночью. Вот и дошумелись… Да, запретов много: нельзя бранить нижних, нельзя мяукать, подражая кошкам, иначе придёт кошачий бог и станет тебя нянчить, подумал Пит, с большим вниманием слушавший господина Горна, а вслух произнёс: — Кто придумал, что нельзя шуметь ночью? — Строго говоря, этот запрет в местном законодательстве трактуется как нарушение общественного порядка. На самом деле — многие об этом просто не знают — он связан с суеверным опасением воскресить мёртвых, одним из самых древних, кстати. Этот страх возник из легенды о конце света. Час от часу не легче, подумал Пит, сворачивая газету, и сказал настороженно: — Тут тетушке Жанин кое-что привиделось. Будто бы вы зашвырнули на мельницу свою трость. Господин Горн удивился. — Вот эту? Он вытащил из-за стеллажа тяжёлую трость из отполированного красного дерева, с набалдашником из слоновой кости, ту самую. Пит таращился на неё и чувствовал себя крайне глупо. — Не расстраивайся, Питер, — мягко сказал господин Горн. — Нас, стариков, можно только пожалеть. Всё-то у нас болит, всё-то нам чудится. Надо было уходить, пока себя не выдал. Конечно, нехорошо подозревать порядочного господина Горна в корыстных желаниях, но ведь старичок всего лишь человек, а вознаграждение за Пита обещано солидное. Осторожность и ещё раз осторожность… Эти гадкие мысли окончательно испортили Питу настроение, и, попрощавшись, он пулей вылетел из подсобки. Магазинчик господина Горна располагался на Зелёном проезде, главной улице южного предместья, прямой и достаточно широкой, чтобы на ней могли разъехаться два автомобиля. По одну сторону улицы гордо высились двухэтажные особняки из красного кирпича, архитектурно безликие и похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Напротив, на крошечных участках земли толпились впритык дома попроще и совсем простые, деревянные. Пит задержался на перекрестке, откуда как на ладони была видны предместья в белой пене вишнёвого цвета. Любуясь, он проследил взглядом все изгибы блиставшей под солнцем Алофы и, немного успокоив нервы, двинулся вперёд. Чем дальше от центра, тем более крикливыми становились вывески магазинов и более разношёрстной публика. Через три квартала Пит достиг синей полицейской будочки, стоящей на пересечении Зелёного Проезда с улицей Тружеников. В будке сидел молодой полицейский Хвач, заслуживший прозвище Сосиска за тучность и привычку брать мзду в основном колбасными изделиями — для этого рядом с будкой отбывал повинность торговец с лотком, каждый день новый. Хвач знал о своём прозвище и особо не обижался, но если бы кто-нибудь вздумал поименовать его в разговоре Сосиской, то немедленно получил бы по лбу дубинкой из качественной резины. Обретаясь в самом бойком месте рабочего квартала, будочник Хвач был такой же необходимой частью пейзажа, как солнце или луна, он был в курсе всех дел, и к нему, будто в справочное бюро, обращались за любой информацией. Пит легонько постучал в дощатую стенку. Наружу выставилась коротко стриженная голова в синей фуражке с кокардой. Глаза у Хвача тоже были синие, холодные, а нос пуговкой. — Привет, Хвач, — подпустив голосу почтительности, сказал Пит. — Чего тебе? — Мардишера ищу. Хвач кивнул на лоточника в грязноватом белом фартуке, стоявшего под раскладным зонтом рядом с будкой. Пит полез за мелочью. — Что у нас сегодня, жареный картофель? А сосиски уже кончились? — Две порции, и без разговоров, — бесстрастно проронил Хвач. Пит расплатился. Бумажные пакетики с картофелем перекочевали в большую картонную коробку у ног торговца, которую после смены Хвач унесёт домой. Хвач высунул руку из будки и легким прикосновением отодвинул Пита. — Встань сюда, чтоб дорогу не загораживать. — Так чем, говоришь, Мардишер занимается? Не забывая внимательно глядеть по сторонам, Хвач состроил презрительную мину. — Пьёт да дерётся с Вонючкой, вот и все его занятия. Вчера чуть не поубивали друг друга, пришлось разнимать. — А где он сейчас? — Небось, валяется в кустах за ярмаркой. Он к Усу прибился. — С чего бы? К будке подбежал оборванный мальчишка — Бежка, вспомнил Пит, — и что-то прошептал Хвачу на ухо. Тот подумал и, видимо, оценив информацию как важную, кивнул на коробку. Бежка схватил пакетик с картофелем и убежал. Хвач вернулся к разговору. — Тут такое дело, Пит. У Уса брат янтарщик. Вот Мардишер и решил Уса подмаслить, чтобы тот, значит, замолвил за него словечко перед артельщиками. Все деньги, что на бутылках заработал, за день спустил. За Усом вечно целая орава таскается. Сколько ни проставляйся, им всё мало. — Да, Ус не жадный… Ну, спасибо, я пошёл. — Слышь? — уже вдогонку сказал Хвач. — Кто тебе глаз выбил? Тут разное говорят. Пит поправил повязку на глазу, которую сделал из пёстрого платка матери. Прежнюю — чёрный кружок — он потерял на кладбище. — Сам я. Упал неудачно. Проводив Пита взглядом, Хвач достал из кармана телефон. — Господин котт, Мардишером интересовался мельник. Да, спросил. Говорит, неудачно упал. Так точно, жучка посадил. Слушаюсь! …Пит свернул на улицу Тружеников, в просторечии — Трудяг. Асфальт кончился. После дождя идти по раскисшей дороге было тяжеловато, грязь липла к ботинкам. У чёрного хода двухэтажного магазина, в котором торговали дешёвым ширпотребом и который называли ярмаркой, собралась колоритная компания из сильно пьющих личностей. Пит их сторонился. Исключение он делал только для Мардишера, да и то, скорее судьба сводила их вместе, а не общие интересы. Пит зашёл за ярмарку и постоял, наблюдая издалека, как трое оборванцев, что-то обсуждая, машут руками. Мардишера среди них не было, однако возле мусорного бака стояла Вонючка и целилась в своих несвежих приятелей из детского пластмассового пистолета. — Бамс! Бамс! На заднее крыльцо вышел Ус, высокий, в чёрных брюках и расстёгнутой клетчатой рубахе, из-под которой выглядывала майка. Ус работал на ярмарке грузчиком и по не ведомой Питу причине покровительствовал местным бомжам, а те платили ему нескрываемым обожанием. — Ну, что, алкоголики? — Ус зевнул, почесал грудь. — Денег нет. Где брать будем? Бомжи загомонили, выдвигая предложения. — Бамс! — вякнула Вонючка, «выстрелив» в Уса. Неожиданно она увидела Пита и тут же завизжала, завелась, наступая на него и яростно щёлкая пистолетиком: — А ты чего припёрся, урод? Ты чего, гад, к нам привязался?! — Она широко раскинула в стороны руки, загораживая мусорные баки за спиной — отвратительная пьяная баба в грязных обносках. — Лучше тебя, богатея, здесь никто не живёт, а тебе всё мало, тебе ещё что-то надо! Халявы захотелось? Пит оторопел. — Взбесилась? — Эй! Двигай отсюда, — спускаясь с крыльца, сказал ей Ус и добавил крепкое словцо. Скалясь, как собака, Вонючка отступила к бакам и возобновила раскопки. — Чего хотел, Пит? — Здорово! — Пит протянул Усу руку. — Мардишера ищу. — Смотри-ка-ся, Морду ему надо! — донеслось с помойки. — Я те щас да-ам в морду, камбала одноглазая… халявщик… — В закусочной сидит твой Мардишер, — понизив голос, сказал Ус. — От этой стервы бегает. Её-то давно туда не пускают. Пит, выручи, а? Дай на опохмел как временно опустившемуся и заслуживающему сочувствия? Трубы горят… При слове трубы Пита передёрнуло. Он полез в карман и дал Усу несколько монет. …Посетителей в закусочной было мало, тихо тренькала музыка. В грязноватые окна заглядывало солнце, освещая потемневшие деревянные панели, металлические столы и стулья. За стойкой бармен протирал бокалы, пожилая официантка в кружевном фартуке лениво смахивала со столов крошки. Появление Пита ни на секунду не прогнало с их лиц выражение непреходящей скуки. Пит взял две кружки пива, тарелку с закуской и направился к Мардишеру, который устроился за колонной, в удобном для маскировки месте. Поставив локти на стол и уперев кулаки в подбородок, он созерцал стоявшую перед ним батарею пустых пивных кружек. Вид у него был довольно жалкий. Заметив Пита, Мардишер осклабился. — Дружище! — Здорово, — сдержанно произнес Пит. — Что празднуешь? — Ус договорился с янтарщиками. Пару месяцев меня не будут трогать. — А потом? — Суп с котом. Ты как меня нашёл? — Через Уса. А к Усу Хвач направил. Пит, сидевший спиной к залу, воровато осмотрелся по сторонам. Из-за колонны не было видно ни бармена, ни официантки, в отдалении двое мужичков тянули пиво. — А ты чего пришёл, Пит? — привлекая его внимание, как-то особенно жалобно произнес Мардишер, сделал круглые глаза и предупреждающе прижал к губам палец. — Может, нужно чего? Слова застряли у Пита в горле. Он понял: ни слова о ночи на кладбище. — Мать у меня умерла… Помянуть бы надо, а с бабками не хочется… — Ух, ты… Беда. Давай, помянем. Конечно. Как не помянуть-то? — Они выпили, помолчали. — Что с глазом? — Решил в сарае прибраться, вот и прибрался. Упал на одну хреновину, чтоб ей. — Видит глаз или…? — Или. — Да ну?! Береги второй-то, слышь? А ну как совсем ослепнешь? — Типун тебе… — Вот-вот. Пит поднялся. — Пойду я. Спасибо за компанию. Мардишер вскочил и вдруг полез к Питу с объятиями. — Дай я тебя обниму! Держись, дружище! Все мы когда-нибудь умрём. Хотелось бы, конечно, попозже, но ведь это жизнь, это жизнь! Если что, приходи, я всегда… — Он был на голову ниже, но Пит чувствовал, какие у него сильные руки. Отстранившись от Пита, Мардишер двумя пальцами что-то снял с рукава рубашки и это что-то, чёрное, похожее на мушку, раскусил своими белыми зубами. Раздался хруст, Мардишер сплюнул. Потом всё так же молча и быстро обхлопал, обыскал Пита с головы до ног. — А ты, оказывается, совсем дурачок, — презрительно сказал он, когда они вышли из закусочной и побрели по улице. — Ты зачем к Сосиске подходил? Он же в последнее время всех подозрительных на прослушку ставит. Приказ от начальства. — А я знал? Не мог раньше сказать?! — обозлённо парировал Пит, у которого от таких новостей затряслись поджилки. — Почему, интересно, я стал подозрителен полиции? — Он пристально посмотрел на Мардишера своим единственным глазом. — С чего вдруг меня в газете называют преступником? Сдал меня? Мардишер позеленел, будто его затошнило. — А ты думай иногда, что говоришь, Пит! Ты с кладбища свинтил, а нас с Вонючкой прямо там повязали, допрашивали как свидетелей! Хоть бы спасибо сказал за то, что мы тебя выгораживали! — Как вы меня выгораживали? — Обыкновенно! Мол, не видели никакого пятого, и точка! Да, нам не повезло, попали не в то место и не в то время, но тебя-то зачем впутывать? А в остальном мне скрывать нечего, рассказал, как было. Мол, отдыхали после трудового дня, а тут, значится, принесла нелёгкая этих недоразвитых с трубой. Меня допросили и отпустили, а Вонючку даже слушать не стали. Сам знаешь, она как сирену включит, все в обмороке. Так что рады были спровадить. Подписку о невыезде взяли. Они присели на корточки у дощатого забора, огораживавшего домик из белого кирпича. Сквозь щели в заборе был виден двор, по которому ходили куры под присмотром красавца-петуха. — Ладно, не обижайся, Мардишер. Спасибо за помощь. Тут ещё одна проблема… — Подобравшись к самой важной части разговора, Пит занервничал. — У меня провалы в памяти. Не помню, как с кладбища домой пришёл. Очнулся — стою у калитки. А перед этим, точно знаю, в овраг падал, все руки ободрал. — Пит поддёрнул рукава куртки. Мардишер внимательно рассмотрел раны. — Ух ты. Да ты не переживай, Пит. Башкой треснулся, вот память и отшибло. Со мной тоже такое случалось. А мы с Вонючкой даже удрать не успели, когда мертвяк на нас пошёл. Чёрт его знает, вроде всякого навидался, а тут ноги прям к земле приросли… — Лицо у Мардишера поплыло, обмякло, в глазах появился ужас, и этот ужас, как зараза, тут же прилип к Питу. — Как вспомню ту ночку, всё внутри холодеет. Я ведь тогда со страху… Даже сказать стыдно… Вот скажи, Пит, я трус? Ты же меня знаешь. Слабак я или нет?! — Короче. — Обмочился я. Впервые в жизни, — убитым голосом пояснил Мардишер. — Не считая детства, конечно. Повисла неловкая пауза. — Всё когда-то впервые, — сказал Пит, отводя глаза. — Теперь Вонючка мне проходу не даёт, насмехается при людях. Её, мол, не интересуют слабые мужчины. И ещё это, особенно унизительное… Как там? А! Ты, говорит, Морда, ненадёжен, как лакмусовая проба. — Чего? — Она раньше химию изучала. — Ненадёжен, — раздражённо повторил Пит. — Тебе не надоело с ней валандаться? Мардишер закатил тоскующие глаза. — А то ли ты её не видел? Рыба-прилипала… — Да, с бабами тяжело, — согласился Пит, который сам постоянно отбивался и прятался от женщин. — Слышь? — Ну? — Не пойму, как такое может быть, чтоб покойники среди живых разгуливали? Встал из гроба и пошёл! Я, как его увидел, сам чуть концы не отдал… Нахлынувшие воспоминания удручали Мардишера не меньше, чем Пита. Он вздохнул, почесался. — Колдовство это, Пит. Поганое колдовство. Ну их всех. — И где он сейчас? — Кто? — Воскресший! — А чёрт его знает. Только что шагал, глазами лупал… я замешкался… ну, в связи с физиологическими неприятностями… потом смотрю, нет его! Не поверишь, впервые в жизни обрадовался полиции. Может, они его и спугнули. А может, Вонючка, подумал Пит. Визжала как резаная. — А кошка? — Какая кошка? — Которая из второго гроба выскочила! — Не видел, — угрюмо сказал Мардишер. — Может, крыса? Там крыс до чёрта. Ты, главное, помалкивай, Пит, а то не видать нам потом ни пивка, ни солнышка. Закроют или свезут вперёд ногами, что ещё вероятнее. — Да что мы сделали?! Ты бутылки собирал, я к матери ходил! — Ничего не сделали! Только церемониться не станут, понял? Что ты кому докажешь? — Тебя же отпустили! Пойду в полицию, расскажу, что я там был… — По своей воле в полицию? Э-э, брат… Ты, видать, сильно головой об овраг ударился. — Мардишер смотрел на Пита как на недоумка. — Постой… Ты что, ничего не знаешь? Тут весь город на ушах стоит. Тот самый начальник, который меня допрашивал, поехал на кладбище, ну, чтоб по новой там всё обшарить, полез в открытую могилу, прикинь? А плита — раз, и захлопнулась. Пит, испуганно таращась, выругался. — И что?! — И всё. С концами. Крышка из железного дерева, не откроешь. — Мардишер быстро огляделся по сторонам и заговорил тише: — Я думаю на дно залечь, Пит, переждать. Шепнул мне на ухо один добрый человечек, что у начальника этого, Яра Пороха, в команде родной брат и лучший друг. Вот и представь, как они теперь землю будут рыть. Порвут всех в клочья. Пит затряс головой. — Не-не, я тут ни при чём… — Тебя никто и не спросит, если будешь сидеть тихо и не полезешь со своими дурацкими признаниями. Не высовывайся, понял? Не подводи меня под лжесвидетельство. Я же подписался, что мы с Вонючкой только вдвоём там были. — Ладно, — пробурчал Пит. — Ты сказал, Порох? Мы с Николасом ему дом перестраивали, у него жена больная. — Лёгок на помине твой дружок, — процедил Мардишер, глядя на дорогу. — Ишь ты, вырядился. Ещё бы зонт взял. По узкому тротуару, легко перепрыгивая через лужи, действительно, шёл Николас — с большим букетом ромашек, в своём единственном, хорошо выглаженном чёрном костюме. Наверное, на семейное торжество торопится, подумал Пит, вон как сияет, не идёт, а летит… Николас был на удивление правильным человеком, любил жену, детей, и даже тёщу искренне называл мамой. Ребята из бригады частенько подтрунивали над ним и заманивали на кутежи в день получки, но никакие насмешки и соблазны не могли поколебать его твёрдую, как скалу, добродетель. Пит рад был отвлечься от невесёлых дум. Когда Николас поравнялся с ними, он встал, разминая затёкшие ноги. — Здравствуй, Николас. Тот в ответ что-то буркнул и хотел пройти мимо, но Пит загородил ему дорогу. Совсем недавно этот здоровенный рыжеволосый парень был его лучшим другом, а теперь отводит глаза… — Постой-ка. Не делай вид, будто мы не знакомы. Или ты меня стыдишься, а? — Не начинай, Пит… — Да ладно, говори… разве я нежная девица? — Я не стыжусь тебя, — сдержанно произнес Николас, — мне за тебя больно. Болтаешься по улицам, как бездомный, водишься со всякой швалью. — Он кивнул на Мардишера, который без тени смущения следил за их разговором. — Я не узнаю тебя нынешнего, вот и прохожу мимо. — Тогда и я скажу, Николас. Чтоб ты знал. Без стройки моя жизнь сразу стала интереснее. Я больше не надрываюсь с утра до ночи и не умираю от страха, что могу потерять эту треклятую работу. Я свободен, понимаешь? — Что дала тебе твоя свобода? — сдерживая охвативший его гнев, сказал Николас. — Одни утраты. День за днём ты разрушаешь свою жизнь и при этом твердишь, что она удалась. Кого ты хочешь обмануть, бывший каменщик, Питер-бродяга? Пит дёрнулся, будто ему отдавили ногу. — Я в любой момент могу всё исправить! Николас кивнул. — Конечно, Пит. Начни с малого и прямо сейчас. Верни свой глаз. Он обогнул неподвижно стоящего Пита и пошёл по улице. Мардишер присвистнул. — По больному бьёт приятель! — Заткнись, — угрюмо отрезал Пит. — Тебя не касается. Бывай… 2 Пит шёл по улице Тружеников, имеющей, как все улочки предместий, небольшой уклон. Когда живёшь на холмах, неизбежно окажешься или наверху, или внизу. Внизу очутиться проще, гораздо труднее карабкаться вверх. Он свободен, но тогда куда он сейчас идёт — раздавленный и напуганный? Он больше не мог себя обманывать. Николас прав, список потерь за последние полгода был ужасающим: любовь, сбережения, работа, зрение, мать, дом, дружба… Да ещё полиция на хвосте из-за того, что случилось на кладбище. Осталось только в тюрьму попасть. Или к янтарщикам в лапы. Нет, надо найти опору, без неё не подняться. И нельзя впадать в отчаяние, иначе конец. Была у него одна зацепка, одно старое правило, которое всегда выручало: найти свою цель и бить в неё. Бить, пока не попадёшь, пусть даже всё вокруг горит и дымится… Начать с малого, вернуть глаз? Звучит неплохо… Пит зажмурился, но слеза предательски покатилась по лицу. …До изнеможения бродил он по предместьям, исколесил множество улиц и проулков, даже поднялся к кованым решёткам, преграждавшим путь в Верхний город, куда без специальных пропусков доступ был закрыт — смотрел на красивые автомобили, выезжавшие из раздвижных ворот, на сидевших в них хорошо одетых, уверенных в себе людей. И всё это время с нарастающим отчаянием ждал, искал знак, который дала бы ему судьба, намёк на то, что же теперь делать. В поздних сумерках он вышел на окраину и сел передохнуть на автобусной остановке, устроенной на перепутье. Раскисшая грунтовая дорога вела к его мельнице, другая, с твёрдым покрытием, — в долину, постепенно затягивающуюся туманом. Ботинки Пита размокли от воды, опухшие ноги болезненно ныли. Подошёл автобус, осветил жёлтыми фарами остановку, и тут только Пит заметил, что он не один. В тёмном углу, по левую руку от него сидела женщина. Это была Дарина. Она сильно изменилась, но Пит узнал её прежде, чем разглядел своим единственным глазом, — ёкнуло ставшее таким равнодушным сердце. Было зябко в мглистой вечерней темноте, а она сидела в открытых туфлях и коротеньком плаще, который съезжал с большого живота. Дарина поминутно его запахивала, а он всё равно соскальзывал. Она тоже узнала Пита, и бледное лицо её словно застыло. В автобус она не села, хотя водитель, приглашая, дважды подал сигнал. Они посмотрели вслед красным огонькам, потом Пит пересел к Дарине поближе. Нельзя сказать, что он чувствовал какое-то особое волнение или его распирало любопытство. Просто когда-то она была самой важной частью его жизни, и сейчас появилась в тот самый момент, когда он пытался понять, как ему жить дальше. — Привет. Она нерешительно улыбнулась, поправила длинные золотистые волосы, по-простому зачёсанные назад и собранные в хвост. — Здравствуй, Пит. Они перекинулись парой незначащих фраз о погоде, и он задал ей самый важный вопрос, на который так и не получил ответа: почему? — Ты помнишь наши свидания? Наши короткие вечерние посиделки? — тихо спросила она. — «Лучше всего, Дарина, металлические леса из стоек и ригелей, а крюки — самый надёжный крепёж…» Теперь я ещё знаю, как правильно расстилать раствор… делать кладку колодцевых систем… какие пластификаторы добавлять, чтобы улучшить качество раствора… А Юрас читал мне стихи. Она отвернулась, чтобы справиться с подступившими слезами. Пит не замечал этого, при мысли о сопернике к нему на короткое мгновение вернулась давно ушедшая боль. — Я видел, в зарослях карагача ты с ним, моя подруга, целовалась, — прошептал он и приложил руку к груди, к тому месту, где раньше жила птица. — Её здесь больше нет… может быть, только призрак… Дарина испуганно посмотрела на него, но промолчала. Хорошо, что они встретились, и у него появилась возможность спросить, думал Пит. Её слова многое объясняли. Тяжёлая работа так изматывала, что у него не оставалось ни сил, ни времени полистать книгу или просто подумать о чём-то ещё, кроме проклятых кирпичей. Да и не любил он тогда читать. В самом деле, у них почти не было общих тем для разговора. Он умирал от усталости, а она рядом с ним умирала от скуки. — Ему заняться нечем, твоему Юрасику. Живёт на всём готовом, отчего бы и стихи не почитать? — скрывая смущение, грубовато сказал Пит. — Можно даже цветы подарить. Из папашиного кармана не жалко. — Дарил. — А я не дарил. — Нет. — Может, не успел! — огрызнулся Пит. — Наверное, — легко согласилась Дарина. — Но теперь-то, надеюсь, у тебя всё хорошо? — Теперь хорошо. Пит сделал паузу, чувствуя, что слишком далеко зашёл в своей злости и может пропустить что-то важное. — Тогда почему ты сидишь здесь ночью, одна, с голыми коленками и животом, который лезет тебе на нос? В его голосе не было насмешки или презрения, и это придало Дарине сил. Она выпрямила, как смогла, спину. — Знаешь, Пит… я молодая и потому ещё глупая. Я думала, что деньги всех делают счастливыми. Что у богатых каждый день праздник, а сами они какие-то особенные — свободные, правильные люди… А у Юраса сначала песни поют, а потом на ровном месте скандал затевают. Ни одна гулянка не обходится без драки. Оскорбляют друг друга, мебель ломают, потом неделю мирятся, пьют за дружбу, и опять по новой… — Она не жаловалась, как другие женщины, — закатывая глаза и ломая руки, и Пит, освободившийся от любовных пут, которыми она когда-то крепко его спеленала, почувствовал, что она по-прежнему ему интересна. В ней был стержень. — Отец Юрасу сказал: зачем тебе жениться, раз она сама пришла? Он и послушался. Я у них вместо прислуги была, за стряпуху и прачку, а в благодарность только унижение и попрёки: ты и такая, ты и сякая. Ну, и ладно, пусть теперь живёт без меня, если ему так лучше. С сегодняшнего дня я у них… не служу. Но только за все свои мучения и за работу, я взяла… ну, в общем, прихватила с собой дюжину серебряных ложек… — Она похлопала по красной клеёнчатой сумке, лежавшей на скамье. — Ого! Это же воровство. — Плевать. — А если в полицию сообщат? — Я тоже молчать не стану, обо всём расскажу. То бишь про обвесы и просроченные товары. Знаешь, сколько у этих жуликов способов обманывать покупателей? — Нашла, с кем воевать. У них же деньги, откупятся. И не говори то бишь. — Почему? — Дурацкое выражение. Старое и неприятное. Лучше то есть. Да в большинстве случаев можно и без то есть обойтись. — Дарину озадачила лекция Пита, но она кивнула, соглашаясь. — А ты чего здесь? — К тётке собралась в деревню. Она у меня хорошая… только пьющая… — Не понял. С родителями, что ли, поссорилась? Они же в тебе души не чаяли. — Раньше не чаяли, а теперь видеть не хотят. Через брата передали, мол, уйдёшь от Юраса — дома не появляйся. Стыдно им за такую непутёвую дочь. — Дарина дружелюбно посмотрела на Пита. — Да ладно, хватит про меня. Сам-то как? Говорят, работу бросил. Не жалеешь? Про глаз она деликатно промолчала. Пит был благодарен ей за это, он устал со всеми объясняться. — Ничего живу, нормально. Ждёт тебя тётка-то? — Вспомнила! Я же научилась, Пит! — Дарина тихонько засмеялась. У неё всегда был такой беззаботный смех. — Помнишь, как ты со мной мучился? — И она принялась негромко высвистывать незамысловатую мелодию, которой он когда-то пытался её обучить. Он учил её свистеть, а она его — читать по губам. Её мать была глухонемой. И Пит тоже делал успехи. Сидит беременная, без мужа, без крыши над головой, и радуется, что научилась свистеть… Пит смотрел на неё, такую расплывшуюся и непривлекательную из-за огромного живота и отёкших ног, и вдруг подумал, что это из-за неё переменилась его жизнь. Она заставила его страдать, но она же и освободила. Сейчас ему тяжело, но он ни за что не хотел бы вернуться туда, откуда ушёл. — Знаешь, что у меня умерла мать? На её лице впервые появилось жалостливое выражение. — Да, Пит, слышала. Хорошая у тебя была мама. Сочувствую. — Я могу пустить тебя в её комнату. Живи, мне не жалко. Зачем тебе ехать к этой пьянчуге? А там, глядишь, предки одумаются. Она обняла руками свой огромный живот, который вдруг начал колыхаться, и, заметив, что Пит смотрит, сконфуженно сказала: — Ножками пихается. Он такой шустрый… Значит, ты простил меня, Питер? — Не знаю, — честно признался он. — Это было давно, в какой-то другой жизни. И я тоже стал другим. — Я заметила… — Идёшь? А то я замёрз. Только надо тётку предупредить. Она закрыла лицо руками и принялась плакать самым невыносимым образом — тихо, с горестными всхлипами, бьющими по нервам. Пит не выдержал: — Чего ты?! — Нету у меня никакой тётки… Значит, она всё выдумала, и идти ей некуда. Пит поднялся со скамьи. — Пойдём. Он взял её красную сумку с вещами, и они направились по раскисшей дороге к мельнице. Идти Дарине было тяжело. Ноги разъезжались, холодный ночной ветер нещадно бил в лицо, распахивал тесный плащ. Пит настоял, чтобы она взяла его под руку, и останавливался, давая ей отдых. В эти минуты они не смотрели друг на друга. Она рассматривала луну, плывущую над холмами, а он искал среди туч одну яркую звезду.

ГЛОССАРИЙ

СОДРУЖЕСТВО — союз планет со столицей — планетой Ферран.

ДУБЪЮК (ДУК) — городок с населением в 150 тысяч человек на задворках Огастина, входящего в Содружество. Лежит на холмах, пять самых крупных из них названы именами семейств, владеющих муррами: холм Монца, Югаев, Бастетов, Дрём-Лисов, Ванов. Дом седьмой мурры, Тьмы, находится в лесу.

ФЕСТ — город на пути в Браму и далее — в Дубъюк.

МУРРЫ, они же ПРЕКРАСНЫЕ — семь кошек возрастом четыре тысячи лет, владеющих магией. Отличительный признак мурров — четыре пальца на каждой лапе.

Хозяева мурров:

Айлин Монца (Сантэ и Господин Миш)

Микаэль Югай (Мягкая Кошка)

Танита Бастет (Нежная Миу)

Август и Августа Дрём-Лисы (Рыжая Кучка)

Мемфи Ван (Сердитый Ван).

Тьма выбирает хозяина сама.

МУРЧА И МУРЧОНОК — коты и кошки с примесью крови мурров. Живут долго, до двухсот лет, возможно, дольше. Их можно передать по наследству или продать.

ГРОМ — маломощный амулет нижних.

НАГРОМ — сильный амулет в виде ожерелья с драгоценными камнями. У каждого хозяина мурров свой нагром.

СПЯЩАЯ КРЕПОСТЬ — дом Монца, здесь живёт Хозяйка всех мурров Айлин Монца и двое главных мурров.

КНИССА — младшая служанка.

МАДА — женщина выше по положению.

АССОЦИАЦИЯ «ЗАЩИТА» — организация, возглавляемая Хозяйкой мурров Айлин Монца. Опекает всех кошек и других животных в Дубъюке.

ВЕРХНИЕ — жители города и предместий.

НИЖНИЕ — жители долины в окрестностях Дубъюка.

КОП (от «кошачий полицейский») — служащий Ассоциации «Защита».

КОТТ — в полиции старший по званию.

КЛЫК — сооружение на въезде в Дубъюк в виде гигантского чёрного клыка, загибающегося острым концом к городу.

ВОЗКИ — кошачьи фуникулёры.

РУЧНИК — аналог мобильного телефона, не защищён от прослушивания.

ДЕРЕВЯШКА — магический предмет связи, тонкая плашка, выточенная из железного дерева. Даже стоящие рядом посторонние не могут слышать разговора по деревяшке. От долгого разговора она может загореться, и это станет проблемой, так как горящее железное дерево уничтожает магию. Вызов по деревяшке ощущается как толчок в грудь или покалывание пальцев рук.

МОЛОЧНАЯ ЧАША — камень с углублением, в которое наливается молоко для бездомных кошек. Считается, что в трудные времена молоко в чашах появляется само и не только для кошек, но и для людей.

КОШАЧЬИ КАМНИ — ритуальные стелы; жители прикладывают к ним палец в День всех кошек, празднуемый раз в году.

РЕЙН — легендарный кузнец из долины, смастерил энное количество магических артефактов, называемых поделками Рейна.

СКАЗИТЕЛЬ — таинственный собиратель мифов, легенд, литературных произведений с планет Содружества. Собрал тысячи томов.

ТАРАБАЙ — в отдалённые времена предсказатель и пророк, автор «Книги страданий» с пророчеством «Пришествие Тьмы».

УГО МАРУСС — жёлчный старик и жестокий воин, отец Агнеш Монца, четыре тысячи лет назад, в эпоху Страдания, привёз в Дубъюк мурров; построил Спящую крепость.

ВЕЛИКАЯ МАУ — мифическое божество, защитница всех кошек.

ДЕНЕЖНАЯ СИСТЕМА ДУБЪЮКА:

МУРР — эквивалент дневной зарплаты рабочего

КОТИК, он же ЧЕТВЕРТАК — одна четвёртая мурра

ЗОЛОТОЙ МУРР — монета в сто мурров

АВГУСТ ДРЁМ-ЛИС — хозяин Рыжей Кучки, отец Стины, недалёкий, нарцисс.

АВГУСТА ДРЁМ-ЛИС — хозяйка Рыжей Кучки, хитрая и некрасивая, мать Стины.

АЙЛИН АНЦИЛЛА МОНЦА — первое лицо в Дубъюке, Хозяйка мурров, владелица Спящей крепости, 59 лет.

АМИКА — 50 лет, новая Мать долины, спасла Джио, когда он бежал в долину после гибели мурчи Пенты.

АНТЕЙ КОМАР — парень с собакой, 27 лет. Спас ребёнка в Ведьмином овраге и убил ведьмака. Стал Птицеловом, подчинив себе злейку.

АНЧИ БУЙ — покойный супруг Айлин.

АЙК — молодой охранник в Спящей крепости.

БАБАР — полицейский. Вместе с Антеем и псом Куражом шёл по следу похитителя ребёнка.

БАРРИ СТРОЖАР — старый дворецкий, целитель, хранитель кулинарных традиций и Спящей крепости в целом. Всей душой предан Айлин.

БЕЖКА — мальчик на побегушках, 7 лет, живёт в подземельях.

БЕСКАРС — в Главном полицейском управлении глава отдела, который занимается преступлениями, связанными с применением магии.

БОМБАСТ АНАБОЛИЯ — немолодая кастелянша в Спящей крепости. Слуги не любят её за подозрительность, сплетни и откровенную неприязнь ко всем. Однажды к ней прилетел демон.

ВИКТОРИЯ — повариха в Спящей крепости. Удочерила правнучку гадалки Додоны Таю.

ВИЛЯВА ВЫСКОЧ — одноклассница Фанни Монца, прилипчивая и бесцеремонная; аляповатые наряды, проблемы с учёбой.

ГАРТ — охранник в Спящей крепости, средних лет, оптимист по природе.

ГОРДОН ЛОМОНОС — садовник в Спящей крепости, обожает садоводство и жену Цвету.

ГОРН РИЧАРД — единокровный брат Айлин Монца, владелец книжного магазина «Буклеваны». Около 70-ти, ходит с тростью.

ГОСПОДИН МИШ — мурр, дом Монца. Супруг Сантэ. В лохматой коричневой шубе, почти чёрной на боках, тяжеленный, вальяжный. Прозвище Мышелюб. Способен превращать свои метки в дивно пахнущие розы.

ГРИВАТТА — бывшая горничная в Спящей крепости, жертва магии. Превращалась по ночам в страшную старуху, а из-за увиденных огненных знаков стала проваливаться сквозь твердь.

ДАЙМОН КОТАС — книгочей, «помощник покойного архивариуса» Ульпина, разобрал архив Монца в подвале Спящей крепости, живёт там же. Чуть за 30.

ДАРИНА — бывшая возлюбленная Пита, красивая девушка с золотистыми волосами.

ЖАНИН — подруга матери Пита, пожилая, сердечная, любит поговорить.

ДЛИТ — Хранитель. Служит ловиссой (экономкой) в Спящей крепости, красивая, около 30, пользуется авторитетом у персонала.

ДЖИО РИЦ — молодой человек, чужак, укравший привяжи-камень. Живёт в Спящей крепости. Единокровный брат Эдама Рица. «Нос» (получил от мурчи старика Пенты магическое умение находить людей по запаху).

ЗЛЕЙКА — магическое создание, меняющее форму от невзрачной серо-коричневой птички до огромной птицы (или птицы другого вида, мягкой и тёплой). Перья на крыльях заострены, как лезвия, клюв удлиняется, становясь смертоносным. По всем признакам, обладает сознанием.

ЗУКА ЮГАЙ — маленький внук Югаев. Похищен и убит ведьмой после не последовавшего выкупа.

КАБОШОН — семейный ювелир Монца, статный мужчина средних лет.

КАТРИСС МОНЦА — дочь Айлин, мать Фанни, работает гадалкой в предместье Дубъюка.

КИШИ-КИТОКА ЮГАЙ, второе имя ЛЕОПОЛЬДИНА — супруга Микаэля Югая, 44 года, с узкими чёрными глазами и двумя необыкновенной длины косами, принцесса некогда могущественного народа кой, имевшего власть над половиной континента. Владеет боевым искусством.

КОГОТЬ — главарь подземщиков, преступного сообщества под землёй.

КРИСТОФЕР — бывший секретарь, ныне водитель Айлин, был неаккуратен в делопроизводстве, забывчив, любитель компьютерных игр.

КУАФЮР ОССИАН — парикмахер в Спящей крепости, за 40.

ЛАВРИОН — дворник в Спящей крепости, немолодой, но ещё крепкий мужчина.

ЛЕТА (ЛЕТКА) ПРИЗОР — девушка, 28 лет, выросла из кухонной помощницы до распорядительницы по кухне. Со способностями к ясновидению.

ЛЕО ПАРД — мэр Дубъюка на протяжении последних шестнадцати лет. Чуть за 50. Умело сглаживает все углы, подсказывает Айлин «верные решения».

ЛОРНА КРАЙ (Буй) — бывшая распорядительница по кухне в Спящей крепости, ведьма, единокровная сестра Катрисс, дочери Айлин. Сплющена Сантэ и упокоена в хранилище Сплющенных.

ЛУНГ — секретарь Айлин в Спящей крепости. Часто помогает Длит.

МАРИД БАСТЕТ — супруг Таниты Бастет.

МАРИОН — мать Пита, 75 лет.

МАРТОН — мастер на все руки в Спящей крепости, бывший жених Летки. Связавшись с ведьмой, украл ребёнка и был убит Антеем в Ведьмином овраге.

МЕМФИ ВАН — хозяин мурра — Сердитого Вана, 50 лет, крупный мужчина с грубыми чертами лица и волнистыми седыми волосами до плеч. Часто ввязывается в авантюры, не боится рисковать. Заботливый отец пятнадцати детей от разных женщин. У него вечные долги, но всегда одет с иголочки. Айлин — любовь всей его жизни.

МИР БАГОРИК — молодой парень, дальний родственник Фанни. Торговал антиквариатом в лавке на улице Сомнений, оказался замешанным в дела ведьмы. Живёт и работает в Спящей крепости.

МЛАДО ПОРОХ — младший брат и заместитель Яра Пороха. Имея доступ к информационным базам Дубъюка, помогает Длит.

МЯГКАЯ КОШКА — мурра Югаев, миниатюрная, обыкновенного бурого окраса, похожа на пушистый мягкий шар. Умная и смелая.

НАВЬЯ — женщина из нижних, сестра Шани.

НЕЖНАЯ МИУ — мурра, дом Бастетов. Мраморная, с вытянутым гибким телом, изысканная и утончённая, как её нынешняя хозяйка Танита. Её поцелуй приносит удачу. Пуглива, эмоциональна.

НИКОЛАС — друг Пита, рыжий великан, каменщик.

НОМО ЮГАЙ — второй внук и наследник Югаев, 9 лет.

ПАРД ЛЕО — мэр Дубъюка на протяжении последних шестнадцати лет.

ПЕНТА — старик, владелец мурчи Лиски, спас Джио от бешеных кошек во время потравы.

ПИТ (ПИТЕР) МЕЛЬНИК — молодой парень, 22 года, живёт на мельнице между городом и долиной; тяжело перенёс разрыв с Дариной.

ПОНС — глава артели янтарщиков, добывающей в Алофе янтарных раков. Славится крайней жестокостью и мстительностью.

РОЙ — подросток, сын женщины, связанной с ведьмой. Был пристроен Длит в артель к янтарщикам.

РЫЖАЯ КУЧКА — мурра, дом Дрём-Лисов. Пресекает любую попытку её расчесать и из-за свалявшейся шерсти похожа на видавшую виды диванную подушку. Ни на кого не обращая внимания, методично обыскивает помещение, в котором оказывается, и часто находит утерянные мелочи.

РЬЯНА — самопровозглашённая хозяйка Тьмы, служительница её культа.

САНТЭ — главная мурра, дом Монца. Владеет основным массивом магии, огромной силой и властью. Пушистая серо-голубая, зеленоглазая, с кисточками на ушах.

СЕРДИТЫЙ ВАН — мурр, дом Ванов. Помельче, чем Господин Миш, и с нежно-бежевым окрасом. На его плоской морде навсегда застыло выражение крайнего недовольства. Прозвища: Топляк, Утопленный кот.

СОФИЯ — девушка-горничная в Спящей крепости, подруга охранника Айка.

СТИНА (АВГУСТИНА) ДРЁМ-ЛИС — одноклассница Фанни, наследница дома Дрём-Лисов. Скверный характер и недовольный вид; часто враждует с Фанни.

ТАВАЛА ОЙ — прачка в Спящей крепости, около сорока.

ТАНИТА БАСТЕТ — хозяйка мурры Нежной Миу, живёт заботами семьи, обожает внуков.

ТАЯ — правнучка гадалки Додоны, чрезвычайно смышлёная для своих пяти лет. Приёмная дочь поварихи Виктории. Дружит с Господином Мишем и Шоткой.

ТИГРЕЦ БЕЛЫЕ УСЫ — друг Яра Пороха, 30 лет, сыщик от бога, возглавляет Отдел специальных расследований в городском полицейском Управлении.

ТОММИ — человек из прошлого Джио, его друг.

УВАЖАЕМЫЙ ЧАНСИ ЛОТАРУС — таинственное лицо, обладающее полномочиями в отношении мурров и их хозяев.

УС — приятель Пита, работает грузчиком.

ФАБЬЕН РИЦ — новый доктор в Спящей крепости, слегка за 30.

ФАННИ (СТЕФАНИЯ ПУМА) МОНЦА — внучка и наследница Айлин, 15 лет.

ХЕЙГО — охранник, единственный в Спящей крепости носит оружие.

ХРАНИТЕЛИ — оставаясь невидимыми, охраняют мурров и препятствуют применению магии людьми.

ЦВЕТА — жена садовника Гордона, домохозяйка.

ШАНИ — женщина из нижних. Двоюродная тётка Джио по матери.

ШОТКА — девушка, 21 год, талантливый стилист и швея в Спящей крепости. Возлюбленная Антея, живёт с ним во флигеле Спящей крепости. Дружна с Таей.

ЭДАМ РИЦ — внебрачный сын Айлин. Работал доктором в Спящей крепости, исчез, украв тетрадь со знаками, передаваемыми от Сантэ Айлин.

ЮГАЙ МИКАЭЛЬ — владелец Мягкой Кошки, баснословно разбогател на торговле с метрополией запчастями из железного дерева (для звездолётов).

ЯДАН — мучитель и надзиратель Хранителей в реальности, называемой Хадес.

ЯР ПОРОХ — начальник городского полицейского Управления, 30 лет.