«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».
Александр  Василев

Андрей Рудаков потерял сон, когда дежурный произнёс фамилию человека, погибшего в 1941 году. Потерял покой, когда в папке «особой важности» увидел фотографию кирпичной стены с выцарапанными строками: партитура не сыграна, оркестр рассеян, дирижёр не отвечает. Потерял уверенность в границах времени, когда система «Свод» — созданная для поиска связей в архивах, а не для чудес — оценила вероятность в девяносто шесть с половиной процентов. Металлическая пластина с лазерной маркировкой, найденная под завалами Брестской крепости. Офицер, пропавший в Чечне в 2000-м. Письма, написанные разными руками в разные десятилетия, но с одинаковой структурой: автор знал последние минуты погибшего, переводил деньги семьям, не просил ответа. Рудаков — полковник, привыкший к оперативной работе, к ночным вызовам, к тому, что любую задачу можно разложить на составляющие. Здесь же ему предлагали искать в истории то, что не укладывалось в протокол допроса. Он задавал вопросы не о механизме перехода, а о людях группы — и это стало причиной, по которой генерал Одинцов передал ему красную папку.

Рудаков не верит в невозможное легко. Его слабость — в обратном: он не умеет отпустить нить, которая ведёт к человеку. Когда система показала карту с точками от Бреста до Южного Сахалина, соединённые невидимой логикой — каждый следующий знал то, что мог знать только предыдущий, — он не отмахнулся. Он увидел в этом не глюк алгоритма, а след. Кто-то двигался сквозь войну, оставляя послания из чужих жизней, и Рудаков понял, что этот кто-то не мог остановиться. Не потому, что был одержим. Потому что остановка означала признание, что проиграно всё — и задача, и люди, и само время.

Он рискует превратиться в того, кого ищет: человека, застрявшего между эпохами, не способного выбрать одну. Архивы поглощают, как болото — каждое новое письмо тянет глубже, каждая корреляция обещает разгадку, а даёт только следующий слой. Рудаков уже не верит формулировке «пропали без вести». Он знает: их отправили. Кто-то открыл дверь и бросил двенадцать офицеров навстречу истории. Теперь он должен найти того, кто из них дошёл до Бреста, стоял до конца, умер — и всё равно продолжал писать письма. Отступить нельзя, потому что вопрос, заданный ночью, уже изменил его. Он больше не спрашивает, возможен ли переход. Он спрашивает, что значит для человека не выйти из войны.

====================

Пролог. Хронологическое противоречие

Пролог. Хронологическое противоречие
22 июня 2026 года
Москва
02:43
В ночь на двадцать второе июня меня разбудила фамилия человека, который погиб в 1941 году, а пропал без вести в 2000-м.
Разумеется, в два сорок три ночи я этого ещё не знал.
Телефон завибрировал на тумбочке, медленно пополз к краю и едва не упал на пол. Я поймал его в последний момент, посмотрел на экран и окончательно проснулся.
Звонил дежурный Главного управления.
По ночам дежурные не интересуются здоровьем, не поздравляют с праздниками и не сообщают хорошие новости. Они произносят фамилию, звание и фразу, после которой человек уже одевается, продолжая слушать.
— Товарищ полковник, вас срочно вызывает генерал-полковник Одинцов.
— Куда?
— В управление.
— Когда?
На другом конце возникла короткая пауза.
Дежурный, вероятно, проверял, не шучу ли я.
— Сейчас, товарищ полковник.
— Причина?
— Мне не сообщили.
Это означало, что причина либо слишком серьёзная, либо настолько нелепая, что её не решились передавать по телефону.
Оба варианта не обещали сна.
Я сел на кровати.
За окном стояла тёмная московская ночь. Дождь шёл с вечера, и капли тихо шуршали по стеклу. Город ещё спал, хотя в больших городах сон давно стал условностью: кто-то ехал на работу, кто-то возвращался, кто-то ругался в круглосуточной аптеке, а кто-то, как я, застёгивал форменную рубашку, пытаясь вспомнить, где оставил служебное удостоверение.
Двадцать второе июня.
Восемьдесят пять лет со дня начала войны.
Совпадение мне не понравилось сразу.
На войне я не был. По крайней мере, на той войне, которую в нашей семье называли просто Войной — без даты, без географии и без необходимости уточнять, о какой именно идёт речь.
Мой дед дошёл до Кёнигсберга.
О войне почти не рассказывал.
Люди, действительно видевшие её, редко повторяют то, что потом любят изображать в кино. Дед мог подробно объяснить, как сушить портянки зимой, почему нельзя спать у самой стены землянки и чем пахнет шинель после артобстрела. Но стоило спросить, убивал ли он немцев, как он смотрел мимо собеседника и отвечал:
— Иди уроки учи.
Деда не было уже двадцать лет.
Война закончилась больше восьмидесяти лет назад.
Поэтому звонок в ночь на двадцать второе июня мог быть связан с чем угодно.
Кроме самой войны.
Через сорок минут я вошёл в здание управления.
Дежурный у пропускного пункта проверил документы внимательнее обычного. Не из недоверия — просто ночью люди выполняют инструкции точнее. Днём мешают звонки, начальство и привычка. Ночью остаются человек, журнал и понимание, что если вызвали полковника в три часа, то лучше ничего не пропустить.
— Третий этаж, товарищ полковник. Совещательная комната номер два.
— Генерал уже там?
— С двух пятнадцати.
Это тоже не понравилось.
Сергей Павлович Одинцов никогда не приезжал раньше остальных. Не из высокомерия. Он просто считал, что если совещание назначено на определённое время, то люди должны появляться именно тогда, а не устраивать в коридоре соревнование по служебному рвению.
Если генерал-полковник Одинцов приехал в два пятнадцать, значит, совещание началось ещё до того, как его решили созвать.
На третьем этаже пахло кофе, мокрыми шинелями и табаком.
Курить в здании запретили много лет назад, но некоторые запреты плохо поднимаются выше определённого звания.
У двери стоял капитан из охраны.
Он забрал телефон, часы и электронный пропуск, положил всё в металлический ящик.
— Ноутбук?
— Оставьте здесь.
— Бумага?
— Внутри дадут.
— Весело у вас.
Капитан не улыбнулся.
Я вошёл.
Совещательная комната была небольшой, без окон. На стене висел большой экран. Под ним стоял длинный стол, на котором лежали три красные папки, несколько распечаток и пепельница, уже полная окурков.
Одинцов сидел во главе стола.
Рядом — генерал-майор Климов из архивной службы, женщина в штатском, которую я знал как руководителя аналитической группы комплекса «Свод», и незнакомый подполковник с лицом человека, которого подняли с постели ещё раньше меня.
Все посмотрели на часы.
То есть на место, где часы обычно находились.
— Полковник Рудаков прибыл, — доложил я.
— Садитесь, Андрей Михайлович.
Одинцов не предложил кофе.
Плохой знак.
Передо мной положили тонкую папку без обозначений.
На обложке стоял только регистрационный номер и красный штамп:
ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ.
— Читайте, — сказал генерал.
Я открыл папку.
На первой странице находилась распечатка автоматического уведомления комплекса «Свод».
Система была создана для работы с большими массивами разрозненной информации: архивами, оперативными материалами, оцифрованными фотоколлекциями, наградными документами, картами, радиограммами, финансовыми следами и всем остальным, что человек не способен сопоставить даже за несколько жизней.
«Свод» не думал.
По крайней мере, так утверждали разработчики.
Он находил статистические связи, строил вероятностные модели и сообщал людям, когда документы, прежде лежавшие в разных ведомствах и эпохах, начинали вести себя так, будто относятся к одному событию.
На листе было написано:
ВЫЯВЛЕН КЛАСТЕР ВЗАИМОСВЯЗАННЫХ ОБЪЕКТОВ.
ОЦЕНКА СООТВЕТСТВИЯ: 96,4 %.
ОБНАРУЖЕНО ХРОНОЛОГИЧЕСКОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ.
АВТОМАТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ НЕДОСТУПНА.
ТРЕБУЕТСЯ ЭКСПЕРТНАЯ ПРОВЕРКА.
Я перечитал дважды.
— Что именно система связала?
Женщина в штатском ответила:
— Семнадцать объектов. Три признаны ключевыми. Остальные имеют вспомогательный статус.
— Источники?
— Министерство обороны, центральный архив, бывшие фонды КГБ СССР, архив пограничной службы, музейный фонд Брестской крепости и закрытый массив Главного управления.
Я поднял глаза.
— Каким образом музейный фонд Брестской крепости оказался в одном запросе с закрытым массивом Главного управления?
— Не оказался, — сказала она. — Система проводила плановую переиндексацию оцифрованных изображений. Совпадение было найдено автоматически.
— Какое совпадение?
Одинцов нажал кнопку на столе.
Экран загорелся.
Появилась чёрно-белая фотография кирпичной стены.
Снимок был старый, зернистый. Внизу лежали обломки. Слева виднелась часть проёма, заложенного кирпичом. Свет падал сбоку и подчёркивал выцарапанные на стене строки.
Фотография не производила впечатления сенсации.
Старые крепости покрыты надписями. Имена, даты, номера частей, признания в любви, обещания вернуться, ругательства и всё остальное, что человек оставляет на стене, когда не уверен, что сможет оставить это кому-нибудь лично.
Я наклонился ближе.
Надпись была сделана ножом или острым обломком металла. Буквы неровные. Некоторые прорезаны глубоко, другие едва различимы.
Я прочитал:
ПАРТИТУРА НЕ СЫГРАНА
ОРКЕСТР РАССЕЯН НА ПЕРЕХОДЕ
ДИРИЖЁР НЕ ОТВЕЧАЕТ
СЦЕНА НЕ ТА
Ниже, с небольшим промежутком:
ЗДЕСЬ СТОЯЛ ДО КОНЦА
Ещё ниже:
29.06.41
И последнее слово:
РОСОМАХА
В комнате никто не говорил.
Я ещё раз прочитал надпись.
Первая часть выглядела как шифрованное сообщение.
Вторая — как эпитафия.
— Где сделана фотография?
Ответил генерал-майор Климов:
— Восточный форт Кобринского укрепления Брестской крепости. Снимок сделан в 1974 году во время обследования помещений перед консервационными работами.
— Надпись сохранилась?
— Нет.
— Почему?
— Участок стены обрушился в конце семидесятых. Часть кирпича использовали при укреплении соседнего проёма. Тогда надпись не признали исторически значимой.
— Экспертиза фотографии проводилась?
— Негатив сохранился. Проверен. Снимок подлинный. Следов позднего вмешательства нет.
Я посмотрел на дату.
Двадцать девятое июня 1941 года.
Не начало войны.
Не день перехода.
Дата последнего сообщения человека, называвшего себя Росомахой.
— Почему система заинтересовалась именно сейчас?
На экране появилось второе изображение.
Металлическая пластина, покрытая коррозией. Небольшая. Неправильной формы. На поверхности сохранились несколько выбитых символов:
…СОНОВ А. С.
Рядом лежала масштабная линейка.
— Найдена в 1946 году при разборе завалов в Восточном форте, — сказал Климов. — Передана в районный музей как фрагмент личного жетона неизвестного защитника. В 1989 году попала в хранилище. В 2024-м оцифрована вместе с остальным фондом.
— Металл?
— Сплав не соответствует советскому или германскому производству начала сороковых. Ближайшие аналоги — отечественные марки конца двадцатого века.
— Ближайшие?
— Практически идентичные.
— Маркировка?
— Лазерная.
Я откинулся на спинку стула.
В 1941 году лазерной маркировки на личном снаряжении не существовало.
— Она могла попасть туда позднее.
— Теоретически, — сказала руководитель аналитиков. — Но место находки зафиксировано в акте 1946 года. Пластина находилась под слоем обрушения вместе с останками защитников, гильзами, элементами формы и вооружения.
— Акт мог быть составлен ошибочно.
— Мог.
— Предмет могли подменить.
— Могли.
— Фотографию могли неверно датировать.
— Нет.
Она отвечала спокойно, без желания спорить.
Это раздражало сильнее уверенности.
Одинцов потушил сигарету и сразу взял следующую.
— Покажите третье.
На экране появилось служебное досье.
Фотография молодого офицера.
Лицо худое, спокойное. Короткие тёмные волосы. Взгляд прямой, без демонстративной суровости. Так смотрят люди, которым не нужно доказывать, что они опасны.
Под снимком:
БЕССОНОВ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ
1973 года рождения
старший лейтенант
позывной: РОСОМАХА
Я снова посмотрел на металлическую пластину.
…СОНОВ А. С.
— Продолжайте, — сказал Одинцов.
Руководитель аналитиков вывела следующую страницу.
Краткая характеристика:
Высшее техническое образование.
Боевая подготовка — специальная.
Спортивная квалификация — мастер спорта по самбо.
Горная подготовка — высокая.
Опыт автономных лесных и горных переходов — значительный.
Участник боевых действий на Северном Кавказе.
В критической обстановке сохраняет способность к самостоятельному принятию решений.
Излишнего риска избегает.
Подчинённых не бросает.
Последняя строка была подчёркнута системой.
Не человеком.
Алгоритмом, который не понимал, что означают слова «подчинённых не бросает».
— Исчез в марте 2000 года, — сказал Одинцов. — Аргунское ущелье. Вместе с группой.
— Погибли?
— Официальная формулировка: пропали без вести при выполнении специального задания.
— Тела?
— Не найдены.
— Следы боя?
— Нет.
— Радиообмен?
— Последнее сообщение поступило за несколько минут до исчезновения. После этого в районе зафиксирована мощная электромагнитная аномалия. Связь исчезла. Навигационное оборудование вышло из строя. Два вертолёта получили отказ бортовых систем.
Я перевёл взгляд с Одинцова на экран.
— И система утверждает, что офицер, пропавший в 2000 году, оставил надпись в Брестской крепости в 1941-м?
— Система ничего не утверждает, — поправила женщина. — Она оценивает вероятность того, что объекты относятся к одной цепи событий.
— Девяносто шесть и четыре десятых.
— Да.
— На основании позывного и обломка фамилии?
— Не только.
На экране появилась таблица.
ПАРТИТУРА — кодовое обозначение проекта.
ОРКЕСТР — условное обозначение оперативной группы.
ДИРИЖЁР — позывной командира группы.
СЦЕНА — обозначение точки перехода.
Я читал медленно.
Слова на стене переставали быть образами.
Они становились докладом.
Коротким.
Составленным человеком, который знал, что связь отсутствует и прочитать сообщение, возможно, смогут только спустя десятилетия.
Партитура не сыграна.
Задание не выполнено.
Оркестр рассеян на переходе.
Группа потеряла строй или была разделена.
Дирижёр не отвечает.
Командир не выходит на связь.
Сцена не та.
Они оказались не там, где должны были.
И ниже:
Здесь стоял до конца.
Не код.
Последний отчёт о себе.
— Проект «Партитура», — сказал я. — Что это?
Одинцов не ответил.
Вместо него заговорил незнакомый подполковник:
— Комплекс работ по исследованию нестабильных электромагнитных явлений.
— Это формулировка для отчёта.
— Другой у меня нет.
— Цель работ?
Он посмотрел на генерала.
Одинцов кивнул.
— Управляемое воздействие на пространственно-временные параметры локальной зоны.
Я некоторое время молчал.
— Повторите человеческим языком.
Подполковник поправил папку перед собой.
— Они пытались создать переход.
— Куда?
Никто не ответил сразу.
Вот тогда я впервые почувствовал настоящий холод.
Не от кондиционера.
Не от ночи.
От того, что все присутствующие знали ответ, но не хотели произносить его вслух.
— В какое время? — спросил я.
Одинцов посмотрел на дым над столом.
— Расчётная точка — июль 1936 года.
Я снова посмотрел на надпись.
СЦЕНА НЕ ТА.
— Пять лет ошибки?
— Если допустить, что переход состоялся.
— А вы допускаете?
— Я допускаю всё, что подтверждается документами.
— Документы подтверждают невозможное.
— Поэтому вы здесь.
Генерал-майор Климов раскрыл свою папку.
— В официальных архивах группа проходит как пропавшая при выполнении разведывательной задачи. Материалы операции были уничтожены в 2002 году по акту.
— Кем?
— Комиссией.
— Состав комиссии?
— Трое человек. Двое умерли. Третий пропал в 2004 году.
— Удобно.
— Не особенно. Перед исчезновением он пытался получить доступ к фондам Брестской крепости.
Комната стала ещё тише.
Я посмотрел на фотографию Бессонова.
Двадцать семь лет.
Старший лейтенант.
Техническое образование.
Чечня.
Самбо.
Горы.
Подчинённых не бросает.
На стене Брестской крепости он не написал:
Я выжил.
Написал:
Оркестр рассеян. Дирижёр не отвечает.
Сначала доложил о людях.
Только потом — о себе.
— Состав группы? — спросил я.
— Двенадцать человек.
— Фамилии?
— В папке.
— Кто-нибудь из них обнаружен после 2000 года?
— Нет.
— Семьи?
— У некоторых были. Наблюдение прекращено в 2008 году. Контактов не зафиксировано.
— Финансовые следы?
Руководитель аналитиков чуть заметно изменилась в лице.
Небольшая реакция.
Но я её увидел.
— Что? — спросил я.
— Есть косвенные объекты.
— Какие?
— Письма и денежные переводы.
— От группы?
— Неизвестно.
— Тогда почему они в кластере?
Она открыла новую вкладку.
На экране появилось сообщение:
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ СЕМАНТИЧЕСКИЙ КЛАСТЕР.
КОЛИЧЕСТВО ОБЪЕКТОВ: 17.
ПЕРИОД: 1941–1988.
ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ЕДИНОЕ АВТОРСКОЕ НАМЕРЕНИЕ.
ФИЗИЧЕСКОЕ ТОЖДЕСТВО АВТОРОВ ИСКЛЮЧЕНО ХРОНОЛОГИЧЕСКИ.
— Что это означает? — спросил Одинцов.
— Пока ничего, — ответила она. — Система нашла письма, написанные разными людьми в разные десятилетия. Разные почерки, языковые особенности и места отправки. Но одинаковая структура содержания.
— Какая структура?
— Автор сообщает семье погибшего подробности, которых не мог знать. Описывает последние минуты или мысли человека. Утверждает, что знал его лично. Иногда переводит деньги. Не просит ответа.
— Связь с Бессоновым?
— Прямая не установлена.
— Тогда уберите это из доклада, — сказал Одинцов.
— Не могу.
Генерал медленно повернул голову.
Не люблю людей, которые говорят генералам «не могу». Обычно после этого в комнате становится либо очень интересно, либо очень пусто.
— Почему?
— Потому что первое письмо датировано июлем 1941 года. Адресовано семье бойца, участвовавшего в обороне Брестской крепости. Автор подписался: «Товарищ Семёна по Брестской крепости».
Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
— Имя автора?
— Не указано.
— Содержание?
— Семейные имена, адрес и подробности последнего разговора. Их не было в военных документах.
— Письмо подлинное?
— Бумага, чернила, почтовые отметки — соответствуют 1941 году.
— Где оно было отправлено?
— Из Подмосковья.
Я посмотрел на экран.
Брест.
Подмосковье.
Июль 1941 года.
На стене человек написал, что стоял до конца двадцать девятого июня.
Через несколько недель кто-то из Подмосковья написал семье его товарища.
— Покажите письмо.
Одинцов поднял руку.
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что вы ещё не назначены руководителем проверки.
— А зачем меня тогда подняли среди ночи?
Генерал затянулся сигаретой.
— Хотел посмотреть, какой вопрос вы зададите первым.
— И какой задал?
— Не о переходе. О людях группы.
— Это моя работа.
— Поэтому теперь ваша.
Он подвинул ко мне красную папку.
На обложке было написано:
МАТЕРИАЛЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ПРОВЕРКИ
Ниже от руки:
РУДАКОВ А. М.
— Задача? — спросил я.
— Установить, что произошло с группой в марте 2000 года.
— За двадцать шесть лет это пытались сделать многие.
— Они искали её в Чечне.
— А мне где искать?
Одинцов посмотрел на фотографию стены.
— В истории.
— Это не оперативная территория.
— С этой ночи — оперативная.
Я закрыл папку.
— Допустим, переход состоялся. Допустим, Бессонов оказался в Брестской крепости. Почему не вернулся? Почему не вышел на связь позже? Почему не оставил больше сообщений?
— Найдите ответ.
— Допустим, он погиб двадцать девятого июня.
— Тогда кто написал письмо в июле?
Я промолчал.
Вот он.
Вопрос, ради которого меня привезли ночью.
Не как человек мог попасть из 2000 года в 1941-й.
Это было чудовищно, но хотя бы описывалось словом «переход».
Главный вопрос находился дальше.
Что произошло после его смерти?
Одинцов погасил сигарету.
— Есть ещё одно обстоятельство.
— Какое?
— Комплекс нашёл надпись не по слову «Росомаха».
— А по чему?
Руководитель аналитиков ответила:
— По фамилии Бессонов.
— На стене её нет.
— Нет.
— Тогда где?
Она повернула к себе планшет.
Несколько секунд что-то искала.
Потом на экране появилась карта.
Линии соединяли точки:
Брест.
Подмосковье.
Сталинград.
Севастополь.
Нормандия.
Берлин.
Южный Сахалин.
Годы шли вперёд.
У каждой точки стояли архивные номера.
Письма.
Личные дела.
Наградные документы.
Фотографии.
Записи о гибели.
— Что я вижу?
— Пока только корреляцию.
— Между чем?
— Между людьми, которые никогда не встречались, служили в разных армиях и погибали в разных местах.
— И Бессоновым?
— Система считает, что связь существует.
— На каком основании?
Она посмотрела на меня.
— Каждый следующий человек знал то, что мог знать только предыдущий.
В комнате стало слышно вентиляцию.
Ровный тяжёлый гул.
На мгновение мне показалось, что где-то очень далеко работает авиационный двигатель.
Я отвернулся от карты.
— Это невозможно.
— Согласен, — сказал Одинцов. — Поэтому и не поручаю это человеку, который легко верит в невозможное.
— А если всё подделано?
— Найдите того, кто подделал.
— Если система ошиблась?
— Докажите.
— Если не ошиблась?
Генерал посмотрел мне в глаза.
— Тогда найдите его.
— Кого именно?
— Александра Бессонова.
— Он погиб в 1941-м.
— Нет, Андрей Михайлович. В этом деле мы пока не знаем даже того, что означает слово «погиб».
Совещание закончилось в четыре двадцать.
Остальные ушли первыми.
Я остался в комнате один.
На экране всё ещё была фотография стены.
Кирпич.
Пыль.
Неровные буквы.
Я приблизил изображение.
У последней строки нож несколько раз срывался. Буква «М» в позывном была прорезана глубже остальных. Человек либо спешил, либо рука уже плохо слушалась.
Возможно, был ранен.
Возможно, слышал самолёты.
Возможно, знал, что следующего сообщения не будет.
Я снова прочитал:
ПАРТИТУРА НЕ СЫГРАНА
ОРКЕСТР РАССЕЯН НА ПЕРЕХОДЕ
ДИРИЖЁР НЕ ОТВЕЧАЕТ
СЦЕНА НЕ ТА
ЗДЕСЬ СТОЯЛ ДО КОНЦА
29.06.41
РОСОМАХА
На войне люди часто оставляли последние слова.
Имена.
Даты.
Проклятия.
Признания.
Этот человек оставил доклад.
Даже умирая, он продолжал выполнять задачу.
На краю экрана мигал небольшой значок.
ОБНАРУЖЕНЫ НОВЫЕ СВЯЗАННЫЕ ОБЪЕКТЫ.
Я нажал.
Появилось окно:
ТИП: ЧАСТНАЯ ПЕРЕПИСКА.
ПЕРИОД: 1941–2024.
ОЦЕНКА СЕМАНТИЧЕСКОГО СООТВЕТСТВИЯ: 91,8 %.
ПРОДОЛЖИТЬ АНАЛИЗ?
Я смотрел на две кнопки:
ДА
НЕТ
Потом нажал «да».
Система начала загружать документы.
Первым появилось пожелтевшее письмо без обратного адреса.
В верхней строке было написано:
Мария…
Я не стал читать дальше.
Пока.
Закрыл документ и вернулся к фотографии стены.
В официальных архивах группа значилась пропавшей без вести.
Теперь я уже не верил ни одному слову этой формулировки.
Они не пропали.
Их отправили.
Кто-то открыл дверь туда, куда человек не имел права входить, и бросил двенадцать офицеров навстречу истории.
Переход сработал неправильно.
Группа рассеялась.
Командир не отвечал.
Точка оказалась не той.
Но один из них дошёл до Брестской крепости.
Стоял там до конца.
Погиб.
А потом кто-то с его памятью продолжил писать письма.
Я погасил экран.
В темноте ещё несколько секунд видел перед глазами белые строки.
Война закончилась больше восьмидесяти лет назад.
Но где-то среди архивов, фотографий, писем и могил продолжал двигаться человек, который так и не сумел из неё выйти.

----------

Глава 1. Сцена не та

Глава 1. Сцена не та
17 марта 2000 года
Аргунское ущелье
Вертолёт трясло так, будто горы пытались вытряхнуть нас обратно в двадцатый век.
Тогда я ещё не знал, что через несколько часов двадцатый век станет для меня недосягаемым будущим.
Ми-8 шёл низко, почти касаясь брюхом серых склонов. Иногда за круглым иллюминатором открывалась узкая полоска ущелья — камень, старый снег, чёрная вода внизу, — но через секунду борт снова кренился, и вместо земли в стекле появлялось мутное утреннее небо.
В грузовой кабине пахло керосином, оружейным маслом, мокрым брезентом и людьми, которые давно научились не спрашивать друг друга, страшно ли им.
Страшно было всем.
Просто каждый занимался этим по-своему.
Ветров в третий раз проверял радиостанцию. Не включал — только проводил большим пальцем по разъёму гарнитуры, нажимал фиксатор аккумулятора и снова убирал руку.
Лобанов сидел напротив и следил за двумя серыми контейнерами, притянутыми ремнями к полу. Смотрел на них так, будто в любой момент ожидал, что один из ящиков начнёт дышать.
Савельев держал ладонь на левом ботинке Рыжего.
— Болит? — спросил он.
— Нет.
— Значит, болит.
— С чего ты взял?
— Когда не болит, люди отвечают сразу.
Рыжий усмехнулся и отвернулся к иллюминатору.
Его действительно звали Рыжим не только по радио. Волосы у него были тёмно-медные, а редкая борода проступала уже через несколько часов после бритья. В группе шутили, что в горах его можно использовать вместо сигнального флажка.
Обычно он отвечал, что флажок хотя бы первым видит, откуда стреляют.
Сегодня не ответил.
Я наклонился к нему.
— После посадки идёшь рядом со мной.
— Товарищ старший лейтенант, вы обо мне беспокоитесь?
— Я беспокоюсь о строе.
— А я уже решил, что понравился.
— Не льсти себе.
Рыжий улыбнулся шире, но, когда вертолёт провалился в очередную воздушную яму, его лицо на мгновение побелело.
Савельев это увидел.
Я тоже.
Старое осколочное ранение Рыжего считалось зажившим. Врачи разрешили службу, Рыжий убедил комиссию, что левая нога не отличается от правой, а нас — что комиссия состояла из людей умных и неподкупных.
Никто ему не поверил.
Но в группу он вернулся.
Зорин спал, привалившись затылком к обшивке и положив ладонь на пулемёт. Позывной у него был Барс, хотя на снежного барса он походил примерно так же, как бронетранспортёр на домашнюю кошку. Зорин был широкоплеч, тяжёл и говорил редко. В горах он доверял только камню, погоде и собственным ногам. Всё остальное считал временным недоразумением.
Особенно людей, которые называли себя специалистами по пространственно-временным параметрам.
Беляев сидел рядом с ним и спрашивал у каждого, сколько времени.
— Без трёх семь, — ответил Ветров.
— У тебя часы спешат.
— На сколько?
— На две минуты.
— А у тебя какие?
Беляев поднял пустое запястье.
Часов у него не было.
Именно поэтому его и прозвали Часовщиком.
Он мог разобрать, починить и собрать почти любой механизм с пружиной, шестерёнками или контактной группой, но наручных часов не носил никогда.
— Часы заставляют человека думать, что он понимает время, — объяснил он однажды.
Тогда это показалось нам шуткой.
Теперь уже не казалось.
Каргинцев держал на коленях тонкую непромокаемую папку. В группе его называли Немцем — не за происхождение, а за язык. Он говорил по-немецки спокойно, точно и без русского акцента, читал дореформенную печать, разбирался в старых документах и мог по форме буквы определить, в каком ведомстве печатали машинописный приказ.
Сейчас он в четвёртый раз изучал копию служебного удостоверения образца 1936 года.
Бумага была искусственно состарена.
Печати изготовлены по архивным оттискам.
Фотография — его собственная, только причёску на ней изменили.
Каргинцев смотрел на документ с таким выражением, словно надеялся обнаружить ошибку, достаточно серьёзную, чтобы отменить всю операцию.
— Немец, — позвал я.
Он поднял голову.
— Документ плохой?
— Документ хороший.
— Тогда что?
Каргинцев провёл пальцем по краю папки.
— Хороший документ доказывает только то, что кто-то хорошо подготовил документ.
— Полезное наблюдение.
— Я стараюсь.
— Боишься?
Он посмотрел на меня без обиды.
— Да.
Ответил просто.
Не начал рассказывать, что страх является нормальной физиологической реакцией. Не улыбнулся. Не попытался спрятаться за шуткой.
Поэтому я ему поверил.
— Я тоже, — сказал я.
Рыжий повернул голову.
— А вот это уже нарушение устава. Заместитель командира обязан быть железным.
— Железное здесь только то, что в контейнерах.
Лобанов не отрывался от серых ящиков.
— Там цветные сплавы.
— Спасибо, капитан.
— Точность важна.
— Особенно перед исчезновением, — сказал Ветров.
Лобанов посмотрел на него.
— Если после включения твоя станция продолжит работать, значит, я что-то подключил неправильно.
— Наконец-то признался.
— Я давно признаю, что радио мешает людям думать.
— А взрывчатка помогает?
— Очень. После неё обычно остаётся одна версия.
В обычный день кто-нибудь засмеялся бы.
Сейчас только Рыжий тихо хмыкнул.
У передней переборки сидел майор Воронцов.
Гроза.
Командир группы.
Дирижёр.
Последнее слово использовалось только в документах проекта, но за несколько месяцев подготовки прижилось и среди нас. Не потому, что Воронцов размахивал руками. Наоборот. За три года я слышал, как он повышает голос, всего дважды.
Оба раза — перед взрывом.
Сейчас он сидел неподвижно, положив ладони на колени, и смотрел не на нас, а на дверь пилотской кабины.
На его разгрузке не было ничего лишнего. Автомат, магазины, аптечка, нож, фляга, два герметичных пакета. Всё проверено, подогнано, закреплено.
У меня на груди под тканью разгрузки висела небольшая металлическая пластина.
БЕССОНОВ А. С.
Группа крови.
Личный номер.
Край пластины при каждом сильном толчке ударял в грудину.
Будто кто-то изнутри напоминал, кем я пока ещё являюсь.
Воронцов поднял два пальца.
Разговоры прекратились.
Даже Зорин открыл глаза.
— До посадки двенадцать минут, — сказал Воронцов. — После выгрузки работаем по прежнему порядку. Дистанция на маршруте — десять метров. У Сцены собираемся только по моей команде. Радио — приём. Передача только у Ветрова.
— Если она доживёт, — сказал Лобанов.
Воронцов перевёл на него взгляд.
— Она доживёт.
— Так точно.
— Окно одно. Повторного включения не будет. Отставших не оставляем. Упавших не переступаем. Самостоятельно внутрь контура никто не входит.
Он сделал короткую паузу.
— И без геройства.
Рыжий поднял руку.
— Товарищ майор, а если геройство само начнёт?
— Задушить на месте.
На этот раз улыбнулись почти все.
Ненадолго.
Воронцов посмотрел на меня.
— Росомаха.
— Я.
— При потере управления принимаешь Оркестр.
— Принял.
Это было предусмотрено приказом. Обсуждалось на каждой тренировке. Я должен был ответить именно так.
Но Воронцов продолжал смотреть на меня.
Он говорил не о приказе.
— Принял, — повторил я тише.
Он кивнул.
Теперь разговор был закончен.
За бортом снова показались горы.
Мартовское утро только начиналось. Снег лежал в тенях, а на освещённых склонах уже проступала мокрая чёрная земля. Внизу, между камней, шла вода. Её не было слышно за двигателями, но я видел белые полосы пены.
Где-то впереди находилась Сцена.
Так в документах называлась точка перехода.
Обычный участок горного ущелья размером примерно сорок на шестьдесят метров. Никаких древних развалин, загадочных знаков или природных ворот. Камни, осыпь, несколько искривлённых деревьев и старый геодезический репер, установленный ещё при Союзе.
Учёные любили повторять, что место выбрано не из-за истории, а из-за совокупности геологических и электромагнитных факторов.
Лобанов однажды перевёл это на человеческий язык:
— Никто не знает, почему именно там.
До июля тридцать шестого оставалось меньше часа.
Если расчёты не врали.
Там ещё не началась большая чистка армии. Ежов ещё не поднялся достаточно высоко. Люди, которых через год поведут в подвалы, пока подписывали приказы, получали новые должности, спорили о манёврах и обещали семьям вернуться к ужину.
У каждого из нас во внутреннем кармане лежал герметичный пакет.
Документы.
Деньги.
Адреса.
Фотографии.
Три фамилии.
Первая была напечатана крупнее остальных:
ЕЖОВ.
Приоритетная цель.
Мне объяснили, что после её устранения история получит возможность пойти по другому пути.
Я спросил, кто гарантирует, что новый путь окажется лучше.
Человек из комиссии ответил:
— Гарантий не существует.
— Тогда на каком основании мы вмешиваемся?
— На том основании, что знаем последствия невмешательства.
Красивый ответ.
На совещаниях вообще любят ответы, которые звучат завершённо.
В жизни завершёнными бывают только списки погибших.
Ми-8 резко пошёл вниз.
Красная лампа у двери загорелась.
Ветров закрепил гарнитуру. Лобанов проверил ремни контейнеров. Савельев убрал руку с ботинка Рыжего. Зорин поднял пулемёт. Каргинцев спрятал папку под разгрузку.
Воронцов встал первым.
Мы поднялись следом.
В грузовой кабине сразу стало тесно.
Двенадцать человек.
Оркестр.
Я посмотрел на них и впервые подумал не о том, что должен буду сделать в 1936 году.
Подумал о том, сколько из нас туда дойдут.
Вертолёт сел жёстко.
Колёса ударились о камень, корпус качнуло вбок, и Рыжий едва не упал. Я поймал его за плечо.
— Нога?
— Камень кривой.
— Конечно.
— Я бы пожаловался местной администрации, но она вооружена.
Дверь отъехала в сторону.
В кабину ворвался холодный воздух, наполненный пылью, запахом мокрого камня и выхлопом двигателей.
Первым вышел Зорин. Опустился на колено, осмотрел склон. За ним — Ветров, затем Каргинцев и Савельев.
Лобанов отстегнул контейнеры.
Мы с Рыжим взяли первый. Второй понесли Беляев и ещё двое бойцов. Груз оказался тяжелее, чем на тренировках, или вертолёт просто приучил тело к невесомости.
Воронцов спрыгнул последним.
Борттехник показал ему поднятый большой палец.
Гроза ответил тем же.
Дверь закрылась.
Ми-8 начал набирать обороты.
Мы пригнулись.
Винт поднял пыль, мелкие камни и обрывки старой травы. На несколько секунд мир исчез в серо-коричневом облаке. Двигатели ревели совсем рядом, воздух бил по лицу, тянул одежду, пытался сорвать ремни.
Потом вертолёт поднялся.
Показалось его тёмное брюхо.
Колёса.
Хвостовая балка.
И через несколько секунд машина ушла за склон.
Шум ещё долго катился по ущелью, отражаясь от скал.
Потом исчез.
Тишина оказалась тяжелее контейнеров.
Зорин поднял голову.
— Погода ломается.
Я посмотрел на небо.
Облака стояли высоко. Ветра почти не было.
— По чему видишь?
— Не вижу.
— Тогда откуда знаешь?
— Горы замолчали.
Рыжий прислушался.
— Они с тобой обычно разговаривают?
Зорин поправил ремень пулемёта.
— Со мной — нет. Я им нравлюсь.
— А мы?
— Вы шумные.
Воронцов дал знак двигаться.
До Сцены было чуть меньше двух километров.
На карте маршрут выглядел простым. В реальности простых маршрутов в горах не бывает. Бывают только те, на которых ещё не случилось ничего плохого.
Мы шли вдоль склона, обходя осыпи и глубокие промоины. Камень под ногами был мокрым. Иногда ботинок соскальзывал, и тогда вес снаряжения дёргал тело назад.
Рыжий держался рядом со мной.
Не хромал.
Именно поэтому я понимал, что нога беспокоит его сильнее, чем он показывает.
Человек с больной ногой обычно щадит её.
Рыжий заставлял себя наступать ровно.
Савельев несколько раз смотрел на него, но ничего не говорил.
Через семьсот метров Ветров поднял кулак.
Колонна остановилась.
Он снял наушник.
— Помеха.
— Какая? — спросил Воронцов.
— Широкая. По всему диапазону.
Лобанов поставил край контейнера на камень.
— Мы ещё ничего не включали.
— Я в курсе.
— Тогда почему смотришь на меня?
— Привычка.
Ветров повернул регулятор.
Из наушника донёсся сухой треск.
Потом голос.
Очень тихий.
Мы услышали только несколько слогов.
— …ход… девять… Орке…
Связь оборвалась.
Ветров замер.
— Повтори, — приказал Воронцов.
Радист нажал передачу.
— Пульт, я Оркестр. На маршруте. Приём.
Тишина.
Потом из наушника снова донёсся тот же обрывок:
— …ход… девять… Орке…
Ветров медленно снял гарнитуру.
— Это не Пульт.
— Источник?
— Не определяю.
— Запись?
— Нет.
— Уверен?
Ветров посмотрел на Воронцова.
— Это был мой голос.
Никто не пошутил.
Лобанов открыл боковой карман контейнера, достал небольшой прибор и посмотрел на стрелку.
Она дрожала.
Не отклонялась вправо или влево.
Именно дрожала — быстро, мелко, будто внутри прибора билось насекомое.
— Поле уже растёт, — сказал он.
— До расчётного времени двадцать шесть минут, — заметил Беляев.
Ветров посмотрел на него.
— Откуда знаешь? У тебя часов нет.
— У тебя есть.
— Мои спешат.
— Уже нет.
Ветров поднял запястье.
Секундная стрелка его часов стояла.
Он постучал по стеклу.
Стрелка двинулась назад.
Один раз.
Потом остановилась снова.
Воронцов посмотрел на меня.
— Ускоряемся.
Мы подняли контейнеры.
Оставшийся путь прошли почти без остановок.
Последние двести метров Рыжий начал отставать. Не больше чем на шаг, но в группе шаг иногда означает больше, чем сотня метров.
Я забрал у него часть снаряжения.
— Не надо.
— Это не предложение.
— Донесу.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Чтобы после перехода ты мог идти, а не доказывать, что умеешь ползать.
Он хотел возразить.
Передумал.
Передал мне подсумок с частью боеприпасов.
— Вернёшь в тридцать шестом.
— Под расписку.
— С процентами.
Воронцов наблюдал за нами, но не вмешивался.
Сцена находилась за узким каменным проходом.
Мы вошли туда по одному.
За скалой открылась небольшая впадина. Почти правильный круг, окружённый серыми стенами. На дне лежал мелкий щебень. По краям стояли четыре чёрные стойки высотой по пояс, закреплённые в камне.
От стоек тянулись толстые кабели.
В центре находился старый геодезический знак — низкий бетонный столб с металлической пластиной.
Место выглядело слишком обыкновенно.
Невозможное вообще редко выглядит убедительно.
Обычно оно собрано из окрашенного металла, резины, болтов и подписанных от руки проводов.
Техническая группа подготовила площадку ночью и ушла за три часа до нашего прибытия. По инструкции в момент включения внутри километровой зоны не должно было находиться никого, кроме Оркестра.
Наблюдать за переходом собирались дистанционно.
Лобанов и Беляев поставили контейнеры у центрального знака. Открыли крышки.
Внутри находились блоки приборов, аккумуляторы, свёрнутые кабели и два цилиндра матового металла.
Ветров развернул антенну.
Каргинцев проверил герметичные пакеты.
Савельев снова опустился перед Рыжим.
— Снимай ботинок.
— Сейчас?
— Нет, после перемещения во времени. Конечно, сейчас.
— Распухнет — не надену.
— Если не снимешь, внутри уже распухло.
Рыжий посмотрел на меня.
— Командир.
— Снимай.
— Предатели.
Он сел на камень и начал развязывать шнуровку.
Левая щиколотка действительно распухла.
Савельев выругался тихо и профессионально.
— Связка.
— Не порвана.
— Спасибо, доктор.
— Я её чувствую.
— Ты много чего чувствуешь неправильно.
Савельев наложил тугую повязку.
— До перехода дойдёшь. После — разгрузим.
Рыжий усмехнулся.
— После перехода я потребую отпуск.
— В тридцать шестом?
— Там Чёрное море уже есть?
— Есть.
— Значит, договоримся.
Зорин стоял у края площадки и смотрел вверх.
— Птиц нет, — сказал он.
Я тоже посмотрел.
Небо над впадиной было пустым.
Ни одной птицы.
Ни звука насекомых.
Даже вода, которую мы слышали по дороге, здесь исчезла.
Ветров установил связь.
— Пульт, я Дирижёр, — сказал Воронцов в микрофон. — Оркестр на Сцене. Состав двенадцать. Готовность по предварительному протоколу.
Сначала пришёл треск.
Потом далёкий голос:
— Дирижёр, вас понял. Состав двенадцать. До окна девять минут сорок секунд. Подтвердите состояние стабилизаторов.
Лобанов поднял большой палец.
— Стабилизаторы в норме, — передал Воронцов.
— Принято. После отметки минус три минуты канал остаётся открытым. При расхождении показателей более чем на восемь процентов переход отменить.
Ветров посмотрел на прибор.
— А как мы его отменим?
Лобанов ответил:
— Не войдём в контур.
— А если контур войдёт в нас?
Лобанов не нашёлся что сказать.
Это не понравилось мне больше всего.
Воронцов передал микрофон Ветрову и подозвал меня.
Мы отошли на несколько шагов.
— После выхода проверяешь людей, — сказал он. — Не место. Не время. Сначала людей.
— Знаю.
— Я не напоминаю.
— Тогда что?
Он посмотрел на Оркестр.
На Рыжего, которому Савельев зашнуровывал ботинок.
На Каргинцева с папкой.
На Зорина у скалы.
На Ветрова, который слушал собственный голос в помехах.
— Если нас раскидает, собирай тех, кого найдёшь.
— Соберу.
— Даже если задача потребует другого.
Я посмотрел на него.
— Это приказ?
— Нет.
— Тогда что?
Воронцов помолчал.
— Я слишком долго командую, чтобы верить, будто задача существует отдельно от людей.
Это было самое длинное объяснение, которое я когда-либо от него слышал.
Он протянул мне руку.
Мы пожали друг другу запястья.
— Увидимся на выходе, — сказал он.
— Увидимся.
Ни один из нас не добавил: «если расчёты верны».
До включения оставалось пять минут.
Мы встали внутри контура.
Двенадцать человек образовали неровный круг вокруг геодезического знака. Контейнеры работали почти бесшумно. Только внутри одного блока ритмично щёлкало реле.
Щёлк.
Пауза.
Щёлк.
Беляев нахмурился.
— Ритм неправильный.
— Что именно? — спросил Лобанов.
— Пауза укорачивается.
— По схеме так и должно быть.
— Не настолько.
Щёлк.
Пауза.
Щёлк.
Пауза стала ещё короче.
Лобанов посмотрел на индикаторы.
— Показатели в пределах.
— Пределы придумали люди, которые здесь не стоят, — сказал Беляев.
Из гарнитуры Ветрова донёсся голос Пульта:
— Минус три минуты. Канал открыт. Дирижёр, подтвердите готовность.
Воронцов нажал передачу.
— Оркестр готов.
Голос из наушника повторил:
— Оркестр готов.
Но губы Воронцова ещё не успели закрыться.
Ветров резко повернулся к нему.
Мы все услышали.
Ответ пришёл раньше передачи.
— Пульт, у нас временное опережение сигнала, — сказал Ветров.
Треск.
— …опережение сигнала, — повторил его собственный голос.
— Пульт, подтвердите приём.
— …подтвердите приём.
Потом другой голос:
— Дирижёр, сохранять позиции. Отклонение допустимое.
Лобанов посмотрел на прибор.
— Семь процентов.
Стрелка дрогнула.
— Семь и три.
Каргинцев перекрестился.
Быстро, почти незаметно.
Рыжий увидел.
— Немец, ты же говорил, что не верующий.
— Я говорил, что не практикующий.
— Сейчас практика?
— Учебная тревога.
Зорин повернул голову к скале.
— Там кто-то идёт.
Все замолчали.
Я тоже услышал.
Шаги.
За каменным проходом.
Много людей.
Они двигались по нашему маршруту. Камни скрипели под ботинками, снаряжение тихо звенело, кто-то тяжело дышал.
Воронцов поднял кулак.
Мы направили оружие к проходу.
Шаги приближались.
Показалась тень.
Не человеческая фигура — только тёмное пятно на камне.
Затем из прохода донёсся голос Воронцова:
— После выхода проверяешь людей. Не место. Не время. Сначала людей.
Точно те слова, которые он сказал мне несколько минут назад.
Воронцов стоял рядом.
Лицо его не изменилось.
Только палец лёг на спусковую скобу.
Из прохода ответил мой голос:
— Знаю.
Шаги прошли мимо.
Никто не появился.
Звук удалился к той стороне площадки, где не было выхода, и растворился в скале.
— Восемь и один, — сказал Лобанов.
— Переход отменить, — приказал Воронцов.
Ветров нажал передачу.
— Пульт, превышение. Переход отменяем.
Радиостанция молчала.
— Пульт, я Оркестр. Отмена перехода.
В ответ пришёл голос:
— Минус десять секунд.
Воронцов повернулся к контейнерам.
— Лобанов, отключить!
Лобанов бросился к первому блоку.
Ударил по аварийному выключателю.
Ничего.
Сорвал защитную крышку второго.
— Питание не снимается!
— Кабели!
Зорин схватил один из кабелей обеими руками и рванул.
Толстая резиновая оболочка натянулась.
Не оторвалась.
Лобанов выхватил нож.
Лезвие коснулось кабеля.
Синий огонь пробежал по металлу.
Лобанова отбросило на спину.
— Девять секунд, — произнёс голос Пульта.
Небо над нами потемнело.
Не закрылось облаками.
Просто стало другим.
Солнце продолжало освещать вершины, но свет падал сразу с нескольких сторон. У каждого человека появилось по две тени. Одна лежала на щебне. Другая поднималась по скале вверх.
Металлическая пластина на моей груди нагрелась.
Во рту появился вкус крови.
Рядом вскрикнул Каргинцев.
У него из носа пошла тонкая тёмная струйка.
— Восемь секунд.
Щёлканье реле превратилось в частый треск.
Скалы дрогнули.
Не земля.
Именно скалы.
На мгновение мне показалось, что они стали прозрачными. За серым камнем проступил лес — зелёный, летний, залитый солнцем.
Потом снег.
Потом кирпичная стена, чёрная от копоти.
Потом снова горы.
— Сомкнуть строй! — приказал Воронцов.
Мы сблизились.
— Семь секунд.
Рыжий шагнул ко мне.
Левая нога подвернулась.
Он упал на колено.
Я схватил его за разгрузку.
Савельев нагнулся с другой стороны.
— Вставай!
— Шесть секунд.
Звук исчез.
Полностью.
Я видел, как Воронцов кричит приказ, но не слышал голоса. Видел открытый рот Ветрова. Видел, как Лобанов бьёт кулаком по прибору.
Рыжий что-то сказал.
Я понял по губам:
«Держи».
Я дёрнул его вверх.
Он вцепился пальцами в ремень моей разгрузки.
Звук вернулся весь сразу.
Крик.
Треск.
Рёв вертолётного двигателя, хотя вертолёта не было.
Выстрелы.
Немецкая речь.
Плач ребёнка.
Гул танковых моторов.
Слова, произнесённые десятками голосов в разные годы.
— Пять секунд.
Зорин находился в трёх шагах от меня.
И одновременно далеко в снегу.
На нём была другая форма. Лицо покрывал иней. Он поворачивал башню танка, которого не существовало на площадке.
Потом снова стал Зориным.
Потом исчез.
Не вспыхнул.
Не растворился.
Просто между двумя мгновениями его больше не оказалось.
На щебне остался пулемётный ремень.
— Барс! — закричал я.
Ветров потянулся к тому месту.
Его рука вытянулась слишком далеко — на метр, на два, будто пространство стало мягким. Лицо радиста постарело. Волосы побелели. Затем он снова стал молодым.
Радиостанция упала на камни.
Ветрова не было.
— Четыре секунды.
Каргинцев стоял, прижимая к груди папку.
Вокруг него мелькали люди в незнакомой форме. Советская гимнастёрка. Немецкий мундир. Лётный комбинезон. Белый шарф. Кожаная куртка.
Он закричал.
Крик пришёл раньше, чем открылся рот.
Каргинцев исчез.
Папка исчезла вместе с ним.
— Оркестр! — голос Воронцова пробился сквозь грохот. — Держать строй!
Строя уже не было.
Время разбирало нас по одному.
Не переносило.
Сортировало.
Лобанов лежал у контейнера и пытался подняться. Савельев полз к нему. Беляев стоял у геодезического знака, глядя на пустое запястье.
— Теперь понятно, — сказал Часовщик.
Я не узнал собственный голос:
— Что понятно?
Он посмотрел на меня.
— Почему часы не нужны.
Исчез.
— Три секунды.
Рыжий всем весом повис на моей руке.
Я держал его за лямку разгрузки. Он держал меня за грудной ремень.
Наши лица были совсем рядом.
Кожа у него побелела. В глазах лопнули мелкие сосуды.
— Саныч…
— Держу!
— Не отпускай.
— Держу!
Его пальцы сжали ремень сильнее.
— Две секунды.
Позади Рыжего открылось небо.
Огромное.
Серое.
Под ним была вода и длинная полоса берега, покрытая людьми, железом и дымом.
Потом кирпичная крепость.
Потом кабина танка.
Потом лицо женщины, которую я никогда не видел, но в ту секунду знал, что её зовут Мария.
Рыжий дёрнулся.
Я потянул его к себе.
— Держу!
Сначала исчезла гора за его спиной.
Потом часть плеча.
Не оторвалась.
Не растворилась.
Перестала находиться рядом со мной.
Рыжий всё ещё смотрел мне в глаза.
Его пальцы всё ещё сжимали ремень.
А руки между нами уже не было.
На одно невозможное мгновение я продолжал чувствовать хватку человека, которого пространство больше не содержало.
Потом давление исчезло.
Моя ладонь сомкнулась на пустой лямке.
— Один.
— Рыжий!
Я бросился вперёд.
Куда — не знаю.
Воронцов стоял по другую сторону площадки. Тянул ко мне руку.
За его спиной горела кирпичная стена.
Лицо Грозы изменилось. На миг стало старше. Потом чужим. Потом снова его.
— Росомаха! — услышал я.
Или мне только показалось.
Между нами было пять метров.
Потом пять лет.
Потом целая война.
Я сделал шаг.
Земля исчезла.
Последней мыслью было не задание.
Не 1936 год.
Не Ежов.
Не история.
Я подумал:
Не удержал.
Первым вернулся запах.
Тёплая земля.
Раздавленная трава.
Дым от угля.
Ни озона.
Ни мокрого камня.
Ни снега.
Я лежал лицом вниз.
Под щекой была мягкая почва. В траве полз маленький чёрный жук. Он остановился у моего пальца, пошевелил усиками и спокойно продолжил путь.
Жук не знал, что только что произошло.
Я тоже.
Попытался встать.
Мир качнулся.
В ушах звенело. По губе текла кровь. Левая рука онемела от плеча до пальцев, но двигалась. Ноги были целы.
Оружие осталось при мне.
Автомат.
Магазины.
Аптечка.
Нож.
Фляга.
Герметичный пакет.
Металлическая пластина всё ещё висела на груди.
БЕССОНОВ А. С.
Я схватил радиостанцию.
Экран не горел.
Поменял аккумулятор.
Ничего.
Перешёл на аварийную частоту.
— Дирижёр, я Росомаха. Приём.
Тишина.
— Дирижёр, ответьте.
Только слабый треск.
— Ветров.
Молчание.
— Барс.
Молчание.
— Немец.
Молчание.
— Часовщик.
Молчание.
Я называл их одного за другим.
Позывные.
Фамилии.
Имена.
Так, будто правильное имя могло вернуть человека.
Никто не ответил.
В правом кулаке что-то было зажато.
Я разжал пальцы.
Короткий обрывок зелёной стропы.
На краю торчала рыжая нитка, выдернутая из опознавательной ленты.
Я держал его до последнего.
Потом много раз повторял себе эти слова.
Они ничего не меняли.
Я держал его до последнего.
Но не удержал.
Спрятал обрывок в нагрудный карман.
Только после этого посмотрел вокруг.
Гор не было.
Ни одной.
Я находился на краю поля. Высокая трава доходила почти до колен. За ней темнела полоса леса. Дальше, за невысоким холмом, поднимался тонкий дым.
Было тепло.
Не мартовское тепло в долине, когда солнце греет лицо, а ноги стоят в снегу.
Настоящее лето.
В воздухе пахло клевером, сухой пылью и нагретой корой.
На берёзе пела птица.
Зорин сказал бы, что это хороший знак.
Я бы ему не поверил.
Компас показывал север.
Потом запад.
Потом снова север.
Спутниковый прибор не включался.
Карта в герметичном пакете изображала совсем другую местность и другую страну — ту, которой ещё предстояло стать нашей.
Я проверил часы.
Стекло треснуло.
Стрелки стояли на отметке шесть часов восемнадцать минут.
Секундная медленно пошла назад.
Я снял часы и убрал в карман.
Часовщик оказался прав.
Время не объясняет ничего только потому, что его носят на руке.
Слева послышался протяжный гудок.
Я замер.
Не автомобиль.
Не вертолёт.
Паровоз.
Через несколько секунд над деревьями поднялось белое облако пара.
Я лёг в траву.
Вытащил бинокль.
Между деревьями проходила железная дорога. По ней медленно двигался состав — чёрный паровоз, несколько товарных вагонов, пассажирские платформы.
На одном из вагонов была красная звезда.
Я долго смотрел на неё.
Потом опустил бинокль.
Лето.
Паровоз.
Красная звезда.
Это ещё ничего не доказывало.
Кроме того, что место было не тем.
И время, скорее всего, тоже.
Я спрятал автомат под свёрнутой плащ-палаткой и пошёл к дороге.
Двигался медленно.
Не из осторожности.
Земля под ногами казалась ненадёжной. Я всё ждал, что она снова станет камнем, снегом или щебнем Сцены.
Но земля оставалась землёй.
У просёлочной дороги стоял деревянный столб с выцветшей стрелкой.
Краска облупилась, но надпись читалась:
БРЕСТ — 6 КМ
Я провёл пальцем по буквам.
Не поверил.
Посмотрел ещё раз.
Брест.
В этот момент из-за поворота показался велосипедист.
Мужчина лет пятидесяти. Серая кепка, тёмная рубашка, штаны, заправленные в высокие сапоги. На багажнике велосипеда была привязана полотняная сумка.
Он увидел меня и замедлил ход.
Сначала посмотрел на лицо.
Потом на одежду.
Потом на плащ-палатку, под которой я прятал автомат.
— Здорово, служивый, — сказал он осторожно.
— Здравствуйте.
Русская речь.
Без акцента.
Обычная.
От этого стало ещё хуже.
— К Бресту правильно иду?
Мужчина кивнул на указатель.
— Куда ж ещё. Шесть километров. Если в крепость — после развилки налево.
— В крепость.
Он оглядел меня внимательнее.
— На учениях, что ли?
— Вроде того.
— Здорово вас там учат. Лицо всё в крови.
Я вытер губу.
На ладони осталась тёмная полоса.
— Упал.
— Бывает.
Он поставил велосипед на ногу, отвязал от багажника флягу.
— На, хлебни.
Я взял воду.
Она была тёплая и пахла металлом.
Самая обычная вода, которую я пил в жизни.
Поэтому я запомнил её навсегда.
Пока пил, увидел в сумке сложенную газету.
Верхняя часть торчала наружу.
На полях была напечатана дата.
Я не сразу прочитал.
Глаза отказывались складывать цифры в смысл.
Суббота, 21 июня 1941 года.
Вернул флягу.
— Спасибо.
Мужчина заметил, куда я смотрю.
— Газету хочешь?
— Можно?
— Бери. Я прочитал.
Он протянул мне сложенный лист.
Бумага была тонкой, шероховатой.
Пахла типографской краской.
Настоящей.
Не искусственно состаренной.
Не изготовленной для операции.
Я развернул первую страницу.
Двадцать первое июня 1941 года.
Не июль тридцать шестого.
Не Подмосковье.
Брест.
Я поднял голову.
— Тебя точно не сильно приложило? — спросил мужчина.
— Какой сейчас час?
Он достал из кармана круглые часы на цепочке.
— Половина девятого.
Вечера.
До начала артиллерийской подготовки оставалось меньше восьми часов.
До первых разрывов в крепости — одна короткая летняя ночь.
Мужчина что-то говорил.
Про дорогу.
Про санчасть.
Про то, что у военных опять учения перед самым выходным.
Я почти не слышал.
В памяти вставала карта.
Буг.
Кобринское укрепление.
Волынское укрепление.
Тереспольские ворота.
Казармы.
Склады.
Жилые дома.
Семьи командиров.
Дети.
Люди, которые сейчас ужинали, ругались, укладывали вещи, стирали форму, назначали встречи на воскресенье.
Некоторые уже спали.
Другие собирались в город.
Никто не знал, что воскресенье для них не наступит так, как они его представляли.
Мужчина сел на велосипед.
— Ты до крепости дойдёшь?
— Дойду.
— Там тебя свои подберут.
Свои.
Я посмотрел на него.
Хотел сказать, чтобы он не ехал домой.
Чтобы забрал семью.
Уходил на восток.
Не останавливался.
Не верил никому, кто станет говорить о провокациях и слухах.
Но что именно я мог объяснить?
Что прилетел из 2000 года?
Что должен был попасть в 1936-й?
Что через несколько часов начнётся война, которая для него ещё не имела названия?
— Вам лучше сегодня не оставаться возле границы, — сказал я.
Он нахмурился.
— Почему?
— Учения.
Первое, что пришло в голову.
— Большие?
— Очень.
Мужчина посмотрел на меня дольше, чем следовало.
Потом усмехнулся.
— У вас, военных, каждую весну большие учения.
Он нажал на педаль.
Велосипед заскрипел.
Через минуту мужчина исчез за поворотом.
Я остался у дороги с газетой в руке.
Солнце уже опускалось.
Тени становились длиннее.
Со стороны Бреста доносились далёкие звуки города. Гудок. Собачий лай. Скрип колёс. Где-то играла музыка.
Обычный вечер.
Последний обычный вечер.
Я развернул карту 1936 года.
Она была бесполезна.
Спрятал её.
Проверил оружие.
Шесть полных магазинов.
Один в автомате.
Гранаты.
Аптечка.
Нож.
Мёртвая радиостанция.
Один обрывок стропы в нагрудном кармане.
И одиннадцать человек, которых я пока отказывался считать погибшими.
Сначала нужно было искать Оркестр.
Так требовал приказ Воронцова.
Сначала людей.
Не место.
Не время.
Но в шести километрах от меня находилась крепость, в которой тысячи людей не знали, что им осталось меньше восьми часов.
Я стоял на пустой дороге между двумя задачами.
Одна была моей.
Другая — уже принадлежала истории.
На востоке медленно темнело небо.
Я поднял автомат, спрятал его под плащ-палатку и пошёл к Бресту.
В июле 1936 года мы должны были изменить будущее.
В июне 1941-го будущее уже шло навстречу нам.
И у него оставалось меньше восьми часов.

----------

Глава 2. Ночь, которой не осталось

Глава 2. Ночь, которой не осталось
21 июня 1941 года
Окрестности Бреста
До крепости оставалось шесть километров.
До войны — немногим больше семи часов.
Первое расстояние можно было пройти пешком.
Со вторым я не знал, что делать.
Я стоял у выцветшего дорожного указателя и держал в руках газету, которую отдал мне встречный велосипедист.
Суббота, 21 июня 1941 года.
Прочитал дату ещё раз.
Перевернул страницу, будто на обороте могло найтись объяснение.
Объяснения не было.
Были заметки о выполнении плана, международные новости, расписание киносеансов и объявление о воскресном концерте. Кто-то продавал швейную машину. Где-то открывалась выставка. Железнодорожники обещали перевыполнить месячное задание.
Люди строили планы на завтра.
В этом и заключалась самая страшная особенность последнего мирного дня: он ничем не отличался от остальных.
Солнце опускалось к горизонту медленно, без тревоги. Рожь по обе стороны дороги шевелилась под слабым ветром. В траве стрекотали кузнечики. За деревьями протяжно гудел паровоз.
В Аргунском ущелье, откуда мы ушли несколько часов назад, ещё лежал снег.
Здесь было лето.
Пахло пылью, нагретой землёй и клевером.
Я сложил газету и спрятал под разгрузку.
Мы должны были выйти в июле тридцать шестого.
Не возле Бреста.
Не у самой границы.
И уж точно не за несколько часов до начала войны.
Нас готовили долго.
Операцию подобного уровня не собирают на коленке, как самодельную мину. Люди, отвечавшие за «Партитуру», понимали: двенадцать мужчин в современной форме, с автоматами, радиостанциями и пластиковой фурнитурой не смогут незаметно появиться в Советском Союзе.
У каждого под снаряжением находился индивидуальный пакет легализации.
Не основной комплект — аварийный.
Гимнастёрка.
Галифе.
Пилотка.
Ремень.
Петлицы.
Знаки звания.
Удостоверение личности командного состава.
Деньги.
Короткая легенда.
Два адреса.
Контрольная фраза.
Пистолет ТТ и два магазина.
Всё остальное находилось в контейнерах.
В первом — полные комплекты военной и гражданской одежды, обувь, оружие времени, боеприпасы, деньги, запасные документы и вещи, необходимые для легенд.
Во втором — средства связи, медицинское имущество, карты, аккумуляторы, инструменты, печати, чистые бланки и подробные досье на людей, которыми нам предстояло стать.
Современное оружие было нужно только для первых минут.
Выйти.
Осмотреть местность.
Собрать группу.
Взять под контроль Сцену.
Убедиться, что рядом нет посторонних.
После этого автоматы, разгрузки, радиостанции и всё, чего не должно существовать в тридцать шестом году, следовало упаковать и спрятать в заранее выбранном месте.
В Москву мы должны были войти не как десант из будущего.
Как люди своего времени.
С настоящими фамилиями или теми, которые выдержат проверку.
С привычной одеждой.
С оружием, которое не удивит первого милиционера.
С документами, в которых даже бумага была изготовлена по рецептуре нужных лет.
Подготовка была серьёзной.
Сломался не план.
Сломалось время.
Оркестр разметало при переходе.
Контейнеры исчезли вместе с людьми — в другом месте, другом году или там, откуда не возвращаются.
Теперь при мне оставалось современное снаряжение, предназначенное для нескольких минут охраны Сцены, и аварийный комплект для мира пятилетней давности.
Пять лет.
На гражданке это просто срок.
В той стране пять лет могли вместить назначение, арест, признание, приговор и пустую строку в анкете, где раньше находился человек.
Часть могла сменить номер.
Управление — название.
Начальник — должность.
Связной — адрес.
Тот, на кого замыкалась легенда, мог давно находиться в лагере или лежать в могиле без имени.
Наши документы были сделаны безупречно.
Просто для страны, которой больше не существовало.
Я сошёл с дороги и спустился в неглубокую лощину.
Между корнями старых ив текла прозрачная вода. Над ручьём висели мошки. В кустах шуршала птица.
Опустился на колени.
Умыл лицо.
Вода была холодной.
Смыл кровь с губы, провёл ладонью по затылку. Кожа осталась цела, но под пальцами чувствовалась припухлость.
В ушах продолжал звенеть переход.
Иногда сквозь этот звон пробивался голос Рыжего:
— Не отпускай…
Я не знал, слышу его или вспоминаю.
Снял разгрузку и разложил вещи на траве.
Автомат.
Семь магазинов, считая примкнутый.
Четыре гранаты.
Пистолет.
Аптечка.
Нож.
Фляга.
Радиостанция.
Герметичный пакет.
Металлическая пластина с моим настоящим именем.
И короткий обрывок зелёной стропы.
На краю ткани застряла рыжая нитка.
Я взял стропу в руку.
Во время перехода Рыжий держался за меня.
Сначала исчезло плечо.
Потом рука.
Несколько мгновений я продолжал чувствовать его пальцы на своём ремне, хотя между нами уже ничего не было.
Я держал его до последнего.
Но не удержал.
Спрятал стропу во внутренний карман.
Включил радиостанцию.
Экран остался тёмным.
Снял аккумулятор, проверил контакты, поставил запасной.
Нажал передачу.
— Дирижёр, я Росомаха. Приём.
Тишина.
— Дирижёр, ответьте.
Вода шла между корнями.
Где-то над полем кричала птица.
— Оркестр, я Росомаха. Кто слышит — ответьте.
Ничего.
Я назвал их по одному.
Грозу.
Рыжего.
Барса.
Немца.
Часовщика.
Ветрова.
Савельева.
Даже тех, чьи исчезновения видел собственными глазами.
Никто не ответил.
Выключил станцию.
Ждать было нельзя.
Я не знал, где искать своих.
В нескольких километрах?
В тридцать шестом году?
В другой войне?
В другом теле?
Но неподалёку находился единственный ориентир, который должен был пережить нас всех.
Брестская крепость.
Если кто-то из Оркестра появится позже, он будет искать след.
Слово.
Знак.
Доклад, оставленный там, где его сможет найти будущее.
А ещё в крепости находились люди.
Тысячи людей.
Большинство из них сейчас ужинали, укладывали детей, стирали гимнастёрки, ругались из-за нарядов и строили планы на воскресенье.
Через несколько часов по казармам ударит артиллерия.
Первые разрывы уничтожат связь, склады, выходы и водопровод. Люди будут выскакивать из помещений полуодетыми, искать оружие, командиров и детей.
Некоторые погибнут прежде, чем поймут, что началась война.
Я знал это.
Но войти в крепость с автоматом будущего означало не помочь им.
Означало стать первой целью.
Я выбрал старую иву с раздвоенным стволом. Между корнями находилась сухая ниша. Расширил её ножом.
Снял современную форму.
Под ней осталось тонкое бельё, подобранное под индивидуальный комплект.
Развернул герметичный пакет.
От ткани пахло складом, нафталином и машинным маслом.
Гимнастёрка была сложена плоско, рукава заведены внутрь. К ней были пришиты петлицы. На каждой — три красных эмалевых кубика.
Старший лейтенант.
Моё настоящее звание.
Не из уважения к привычке.
Легенду строили так, чтобы человеку приходилось лгать как можно меньше. Настоящее имя, настоящее звание, реальные профессиональные навыки. Чем меньше выдуманных деталей, тем меньше вероятность ошибиться, когда тебя разбудят ночью и начнут задавать вопросы.
Я переоделся.
Гимнастёрка села хорошо. Галифе оказались чуть теснее в поясе, чем на последней примерке. За месяцы подготовки я потерял вес, потом снова набрал.
Натянул сапоги.
Современные берцы уложил к автомату.
На ремень повесил кобуру с ТТ.
Пистолет был обычным серийным оружием своего времени. Его заранее проверили, пристреляли и вычистили так, чтобы внутри не осталось ни одной современной маркировки.
Во внутренний карман положил удостоверение личности.
Оно было выдано в июне 1936 года.
На фотографии находился я — с другой стрижкой, в гимнастёрке, с прямым и немного скучным лицом человека, которому предстоит всю жизнь заниматься ремонтом железнодорожного оборудования.
Легенда представляла меня старшим лейтенантом технической службы Александром Сергеевичем Бессоновым, направленным по линии окружного управления для проверки ремонтных мастерских.
В тридцать шестом году она могла выдержать местную проверку.
В сорок первом — только поверхностную.
Командировочное предписание я оставил в тайнике. Дата и маршрут выдавали его сразу.
Оставил и металлическую пластину.
По инструкции после легализации все современные идентификаторы должны были вернуться в контейнер. Сейчас контейнера не было, но оставлять на шее вещь из другого времени значило рисковать без причины.
Автомат, магазины, гранаты, разгрузку, радиостанцию, современную одежду и знак завернул в плащ-палатку.
Уложил свёрток под корни.
Засыпал землёй.
Сверху положил старую кору, траву и несколько веток.
Рядом — плоский белый камень.
Три шага от воды.
Раздвоенный ствол.
Ветка, похожая на сломанную руку.
Если переживу утро, вернусь.
Я не собирался погибать в Брестской крепости.
План был простым: попасть внутрь, оставить след для Оркестра, переждать первый удар и при первой возможности выйти на восток вместе с теми частями, которым удастся покинуть крепость.
Затем забрать оружие.
Найти связь.
Продолжить поиск.
Война ещё не началась, а я уже строил планы после неё.
Так человек обычно и обманывает смерть.
Не убеждает себя, что бессмертен.
Просто назначает себе работу на завтра.
Наполнил флягу.
Выпил несколько глотков.
Вода пахла корнями и песком.
Потом вышел на дорогу.
Солнце уже касалось горизонта.
Последний мирный день медленно уходил на запад.
Туда, откуда утром придёт война.
До крепости я добрался на попутной полуторке.
Машина появилась сзади, обдав дорогу пылью. В кузове лежали мешки, деревянные ящики и несколько корзин с хлебом. На борту сидели двое красноармейцев. Один держал между коленями бидон, второй спал, уронив голову на грудь.
Я поднял руку.
Водитель затормозил не сразу.
Полуторка прокатилась ещё метров двадцать и остановилась.
Из кабины высунулся мужчина в выгоревшей гимнастёрке.
— Куда, товарищ старший лейтенант?
— В крепость.
— Садитесь.
Он не спросил документов.
Три кубаря решили первый вопрос.
Я забрался в кузов.
Боец с бидоном подвинулся.
— Из города?
— С дороги.
— Машина сломалась?
— Можно сказать и так.
Спящий открыл один глаз.
— У нас все машины можно сказать и так.
— Не клевещи, — сказал водитель через открытое заднее окно. — Эта ещё ездит.
— Потому что не знает, что её списали.
Машина дёрнулась.
Мешки зашевелились под ногами.
В корзинах лежали круглые буханки. Хлеб был ещё тёплым. От него пахло коркой и мукой.
Я смотрел на эти буханки и думал, сколько из них успеют раздать до утра.
Сколько останутся под обломками.
Сколько будут лежать среди кирпичей, пока рядом люди будут умирать от жажды.
Красноармеец с бидоном заметил мой взгляд.
— Молоко, товарищ старший лейтенант. Для госпиталя.
— Понятно.
— В городе сегодня очередь была. Думали, не достанем.
— Достали.
— Старшина достал бы и у немцев, если б расписку дали.
Второй боец усмехнулся, не открывая глаз.
— У немцев коровы по уставу доятся.
— А наши?
— Наши по обстановке.
Они засмеялись.
Негромко.
Без особой причины.
Люди вообще редко понимают, какой смех окажется последним мирным.
Полуторка шла мимо небольших домов. В открытых окнах горел свет. Женщина вытряхивала половик. Мужчина в майке чинил велосипед. Возле калитки девочка расчёсывала куклу деревянным гребнем.
На лавке сидели трое стариков.
Один поднял руку, приветствуя машину.
Водитель ответил коротким гудком.
Из двора выбежала собака и несколько метров лаяла вслед.
За деревьями слышалась музыка.
Где-то танцевали.
Где-то ругались.
Где-то мать уговаривала ребёнка лечь спать, а он просил ещё пять минут на улице.
Я не мог предупредить их всех.
Не мог остановить машину, ходить от двери к двери и говорить:
«Уходите. Немцы нападут утром».
Мне бы не поверили.
А если бы поверили несколько человек, слух дошёл бы до военных. Меня задержали бы, обыскали, нашли бы несоответствия в документах. Начался бы допрос.
Почему я знаю время?
Кто источник?
Кто послал?
Где остальные?
Что означает современная техника, спрятанная под ивой?
Любое слово об операции могло поставить под удар Оркестр.
Я не знал, где находятся мои люди.
Возможно, один из них уже жил здесь пять лет.
Возможно, другой появится через месяц.
Протокол допроса, составленный сегодня, мог через годы попасть к человеку, который поймёт слишком много.
Операция была сорвана.
Не рассекречена.
Пока хотя бы один человек из группы мог оставаться живым, я не имел права превращать его в фамилию на чужом столе.
И главное — предупреждение не изменило бы того, что происходило за Бугом.
Дивизии уже заняли исходные позиции.
Орудия были наведены.
Снаряды поднесены.
Пехота ждала.
Остановить войну словами за семь часов до первого залпа было невозможно.
Можно было только оказаться там, где после залпа потребуются руки.
Крепость появилась за водой и деревьями.
Сначала я увидел земляные валы.
Потом красный кирпич.
Тёмные арки.
Мост.
Сторожевые посты.
Я знал её другой.
Разрушенной.
Обожжённой.
С выбитыми окнами, осыпавшимися стенами и музейными табличками.
В моём времени сюда приходили молча. Люди проходили под огромной звездой, слушали удары метронома, смотрели на камень и пытались представить себе тех, кто здесь погибал.
Теперь камень был тёплым.
Целым.
В окнах висели занавески.
На подоконниках стояли цветы.
Возле стены сохло бельё.
Из открытой форточки пахло жареным луком.
Над водой летали насекомые.
Полуторка остановилась у Северных ворот.
Часовой вышел из караульной будки.
Увидел меня и выпрямился.
— Товарищ старший лейтенант.
Я спрыгнул на землю.
Водитель предъявил пропуск.
Часовой посмотрел в кузов, проверил ящики, записал номер машины.
Потом повернулся ко мне.
— Ваши документы, товарищ старший лейтенант.
Я протянул удостоверение.
Он взял обеими руками.
Внимательно сравнил фотографию с лицом.
Перелистал.
Дата выдачи его не удивила.
Удивило другое.
— Окружное техническое управление?
— Да.
— К кому прибыли?
— К дежурному командиру. Машина осталась на дороге, связь с сопровождающим потеряна.
— В какую часть направлялись?
— Уточнить должен был на месте.
Это прозвучало хуже, чем хотелось.
Часовой снова посмотрел в документ.
Потом на кобуру.
— Подождите, товарищ старший лейтенант.
Он позвал:
— Сержант Лаптев!
Из караульного помещения вышел мужчина лет двадцати шести.
Среднего роста, крепкий, тёмноволосый. Гимнастёрка сидела аккуратно, но не по-парадному. На левом рукаве возле локтя виднелся старый штопаный разрыв.
Он подошёл и первым делом посмотрел на петлицы.
— Товарищ старший лейтенант.
Не вытянулся показно.
Просто обозначил разницу в звании.
Часовой передал ему удостоверение.
— Прибыл из окружного технического управления. Машина осталась на дороге. К кому направлен, не знает.
Лаптев посмотрел на меня.
Не грубо.
Но очень внимательно.
— Разрешите уточнить, товарищ старший лейтенант. Где машина остановилась?
— Северо-восточнее крепости. Примерно в шести километрах.
— Неисправность?
— Электрооборудование.
Я выбрал то, что нельзя было проверить немедленно.
— Водитель остался?
— Да.
— Фамилия?
— Не знаю. Машину предоставили на станции.
Лаптев опустил глаза к удостоверению.
— Командировочное предписание при вас?
— Осталось в машине.
— Оружие личное?
— ТТ.
— Номер?
Я назвал номер, который выучил ещё на базе.
Он сравнил с записью в удостоверении.
Совпало.
Специалисты ГРУ не оставляли таких вещей случайности.
Лаптев вернул документ.
— Пройдёмте, товарищ старший лейтенант. Свяжемся с дежурным.
Он не задерживал меня.
Не арестовывал.
Но и свободно идти по крепости не позволил.
Правильно.
— Ведите, сержант.
Полуторка въехала внутрь.
Красноармеец с бидоном помахал мне рукой.
— Если в госпиталь будете, товарищ старший лейтенант, молоко наше не выпейте!
— Постараюсь.
Машина скрылась за зданием.
Лаптев посмотрел ей вслед.
— Язык у него когда-нибудь беду найдёт.
— Сегодня не язык будет главной бедой.
Он повернулся ко мне.
Я понял, что сказал лишнее.
— Что вы имеете в виду, товарищ старший лейтенант?
— Машина ненадёжная.
Лаптев секунду смотрел на меня.
Потом кивнул:
— Это верно.
Мы шли по крепости.
Сумерки уже опустились, но небо ещё хранило свет.
Во дворе мальчишки гоняли тряпичный мяч. Один надел слишком большую красноармейскую пилотку, сползавшую на уши. Другой держал палку и изображал винтовку.
— Стой! Пропуск!
— У меня секретное задание!
— Пароль!
— Не скажу!
— Тогда расстреляю!
Мальчик с палкой приложил её к плечу и крикнул:
— Трах!
Второй упал в траву.
Полежал секунду.
Потом засмеялся и вскочил.
Ещё не знал, что настоящий выстрел не оставляет выбора, когда подниматься.
Женщина в светлой кофте вышла на крыльцо.
— Вовка! Домой!
— Сейчас!
— Не сейчас, а немедленно!
— Мы крепость защищаем!
— Сначала руки вымоешь!
Мальчишки побежали.
Один потерял пилотку, вернулся, поднял и снова побежал.
На военных картах дети не обозначаются.
На схемах не отмечено, где женщина сушит маленькую рубашку и где солдат обещает девушке прийти после дежурства.
История показывает крепости после разрушения.
Я видел её за несколько часов до этого.
У входа в казарму двое бойцов чистили сапоги. Один держал сапог между коленями и растирал ваксу старой тряпкой.
— Говорю тебе, завтра на рыбалку пойдём.
— Завтра наряд.
— После наряда.
— После наряда ты спать будешь.
— Рыба ждать не станет.
— Она тебя всю жизнь ждала.
Рядом молодой лейтенант пытался прикурить. Спичка гасла от ветра. Девушка заслонила огонь ладонями.
Когда папироса загорелась, она сказала:
— Одну только.
— Последнюю.
— Ты вчера то же говорил.
— Вчера была другая последняя.
Девушка засмеялась.
Лейтенант посмотрел на неё так, будто впереди у них было много времени.
Из бывшего гарнизонного храма, приспособленного под клуб, доносилась музыка. Двери были открыты. Внутри шёл киносеанс или репетиция. Сквозь музыку пробивались голоса и смех.
У стены пожилой старшина латал ремень.
Рядом стояла девочка лет пяти и внимательно наблюдала.
— А зачем дырку делаешь?
— Чтобы ремень держался.
— Он и так держится.
— Пока держится.
— А потом?
— Потом новая дырка понадобится.
Девочка задумалась.
— У ремня всегда потом есть?
Старшина не сразу ответил.
— Пока целый — есть.
Я прошёл мимо.
Лаптев заметил, что я оглядываюсь.
— Первый раз в крепости, товарищ старший лейтенант?
— Первый.
— Большая.
— Да.
— Ночью запутаться можно.
— Утром будет ещё труднее.
Он снова посмотрел на меня.
— Почему утром?
— Без сопровождающего.
Ответ его не убедил.
Но сержант знал своё место и не продолжил расспросы.
Из столовой вышел повар с ведром очистков.
— Семён! — крикнул он. — Каша осталась. Потом не проси!
— Сохрани для государства!
— Государство и так всё съело!
Повар увидел меня и выпрямился.
— Товарищ старший лейтенант.
— Вольно.
Он сразу снова стал поваром.
— Вас кормить?
— Если останется.
— Останется. Перловка человека переживёт.
— Не обещай, — сказал Лаптев. — Он технический офицер. Может разобрать её на части.
— Перловку ещё ни один инженер не победил.
Повар пошёл дальше, гремя ведром.
От столовой пахло кашей, луком и дымом.
Запах был такой обычный, что от него стало тяжело дышать.
Дежурный находился в небольшом помещении возле караульной.
Старший лейтенант, пехотник, худой, с усталым лицом. Он писал что-то в журнале и слушал телефонную трубку, прижатую плечом к уху.
— Да… Понял… Нет, машина ещё не пришла… Передам.
Положил трубку.
Лаптев доложил:
— Товарищ старший лейтенант, у Северных ворот прибыл старший лейтенант Бессонов из окружного технического управления. Машина неисправна на дороге, командировочное предписание осталось в машине. Просит связаться с дежурным.
Дежурный посмотрел на меня.
На петлицы.
На удостоверение.
Встал.
Мы были равны в звании, поэтому он не стал изображать начальника.
— Старший лейтенант Климов.
— Бессонов.
Пожали руки.
Ладонь у него была сухой и горячей.
— Куда направлялись?
— В ремонтные подразделения. Точный маршрут находился в предписании.
— Машина где?
Я повторил.
— Водитель остался?
— Да.
— Почему не дождались ремонта?
— Хотел до темноты добраться до части.
Климов посмотрел в окно.
Темнота уже наступила.
— Не успели.
— Не успел.
Он раскрыл удостоверение.
— Выдано давно.
— Служу давно.
— Часть указана не местная.
— Поэтому и прибыл по линии управления.
Климов полистал ещё раз.
Документ выглядел правильно.
Фотография совпадала.
Номер оружия совпадал.
Печать была настоящей настолько, насколько могла быть настоящей печать, изготовленная через шестьдесят четыре года по архивному оттиску.
Но в пограничной крепости чужой офицер без предписания всё равно оставался чужим.
Климов это понимал.
— До утра останетесь при карауле. Свяжемся с городом, уточним.
— Хорошо.
Он ожидал возражений.
Я не возражал.
Для него это стало ещё одним поводом насторожиться.
— Оружие сдавать не требуется, — сказал Климов после паузы. — Но из расположения без сопровождения не выходить.
— Понимаю.
— Медпомощь нужна? На лице кровь.
— Уже нет.
— Откуда?
— При неисправности машины ударился.
Ложь была слабой.
Но проверять её никто не стал.
Телефон зазвонил.
Климов снял трубку.
— Дежурный… Да… Что?.. Ещё раз… Связь плохая…
Он постучал по рычагу.
— Не слышу вас. Повторите.
Линия оборвалась.
Климов выругался тихо.
— Второй раз за вечер.
— Кабель?
— Связисты говорят, всё исправно.
Он снова покрутил ручку.
Гудка не было.
— На границе всегда так? — спросил я.
— В последние дни — чаще.
Климов посмотрел на меня, будто ждал реакции.
Я не дал её.
— Лаптев, устройте товарища старшего лейтенанта в свободной комнате. Утром разберёмся.
— Есть.
— И накормите.
— Повар обещал государственную перловку.
Климов впервые улыбнулся.
— Тогда до утра доживёт.
Он снова сел за журнал.
Я подумал:
«Не все».
Но вслух ничего не сказал.
Комната была маленькой.
Две койки.
Стол.
Табурет.
Узкое окно.
На стене — гвоздь с полотенцем и карандашная надпись:
ЛЮБА, ЖДИ.
Ни фамилии.
Ни даты.
Только имя женщины и просьба ко времени.
Лаптев положил моё удостоверение на стол.
— Отдыхайте, товарищ старший лейтенант. До утра далеко.
— У тебя дежурство?
— До шести.
До шести.
Он говорил о времени, которое для многих здесь никогда не наступит.
— Где можно набрать воды?
— Во дворе колонка. А что?
— Фляга пустая.
— Я принесу.
— Сам схожу.
Лаптев немного помедлил.
Приказ Климова запрещал мне выходить без сопровождения.
— Тогда вместе.
Мы вышли.
Ночь стала теплее.
Над крепостью стояло ясное небо. Звёзды ещё не появились полностью, но воздух уже потемнел.
У колонки женщина мыла кастрюлю. Рядом мальчик держал полотенце и зевал.
— Не трогай грязными руками, — сказала она.
— Я не трогаю.
— Уже тронул.
— Я только держу.
— Вот и держи чистыми.
Увидев нас, женщина отступила.
— Товарищи командиры.
Я прокачал ручку.
Сначала колонка кашлянула воздухом.
Потом пошла вода.
Наполнил флягу.
Выпил.
Снова наполнил.
Возле стены стояли два пустых пожарных ведра. Дно одного было покрыто ржавчиной, но не протекало. Рядом лежали несколько котелков.
Я взял ведро и поставил под струю.
Лаптев спросил:
— Зачем столько, товарищ старший лейтенант?
— Пожарные вёдра пустые.
— Их утром наполняют.
— Наполним сейчас.
Я начал качать.
Лаптев смотрел несколько секунд.
Потом взял второе ведро.
Не потому, что я приказал.
Потому что пустое пожарное ведро рядом с офицером, который уже набирает воду, не требовало дополнительных объяснений.
Женщина подняла кастрюлю.
— Эту тоже?
— Если вам не нужна до утра.
— Для завтрака.
— Тогда оставьте себе.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Проверка будет?
— Может быть.
Это была самая безопасная форма правды.
Женщина налила кастрюлю почти до краёв.
— На всякий случай.
Мальчик присел возле ведра и потрогал воду пальцем.
— Холодная.
— Руки убери, — сказала мать.
Он послушался.
Через несколько часов эта вода будет смешана с кирпичной пылью, кровью и гарью.
Но пока в ней отражались звёзды.
Лаптев отнёс вёдра к караульному помещению.
Я собрал котелки.
По пути встретили Голубева — молодого красноармейца с ворот, худого, светловолосого.
— Петро, — сказал Лаптев. — Возьми два.
Голубев подхватил котелки.
— Проверка?
— Вода.
— Вижу, что не керосин.
Лаптев кивнул в мою сторону:
— Товарищ старший лейтенант распорядился держать запас.
Я хотел поправить: не распоряжался.
Не стал.
В армии иногда приказ возникает не тогда, когда его произносят.
Когда его начинают выполнять.
Мы поставили воду у внутренней стены.
Я осмотрел комнату.
Два выхода.
Окно выходит во двор.
Перекрытия кирпичные.
После обстрела дверь может заклинить.
— Лаптев.
— Я, товарищ старший лейтенант.
— Лом есть?
— В кладовой.
— Поставь здесь.
Он не спросил зачем.
Принёс лом и положил у двери.
Потом посмотрел на меня внимательнее.
— Вы чего-то ждёте, товарищ старший лейтенант?
— На границе всегда нужно чего-то ждать.
— Я давно здесь.
— Поэтому и дожил до сегодня.
Он помолчал.
— Это похвала?
— Наблюдение.
Лаптев усмехнулся.
— Тогда спасибо за наблюдение.
Повар принёс две миски каши.
Одну поставил передо мной.
Вторую — перед Лаптевым.
— Государство расщедрилось.
— Ты же одну обещал, — сказал сержант.
— Товарищу старшему лейтенанту одну. Тебе остатки.
— А хлеб?
— Хлеб в машине был. Скоро разгрузят.
Повар присел на край табурета.
— Вы надолго к нам, товарищ старший лейтенант?
— Не знаю.
— У нас неплохо. Только тесно.
— Вижу.
— К осени обещали часть вывести.
— Может, выведут раньше.
— С чего бы?
Я зачерпнул кашу.
— В армии планы меняются.
Повар кивнул.
— Это точно.
Каша была густой, тёплой, с запахом прогорклого масла.
Перловка действительно могла пережить человека.
Повар рассказывал, что утром хотел получить новую партию картошки, но машина задерживается. Лаптев ругался на караульный график. Голубев вошёл за хлебом и пожаловался, что на воскресенье ему снова поставили пост.
— У меня письмо лежит, — сказал он. — На почту хотел.
— Отправишь после дежурства, — ответил Лаптев.
— После дежурства почта закрыта.
— Тогда в понедельник.
Голубев вздохнул.
— В понедельник поздно.
— Почему?
— Девушка обидится.
— Если от одного дня обидится, значит, другая нужна.
— Вам легко говорить. Вы женатый.
Повар повернулся ко мне.
— А вы, товарищ старший лейтенант?
— Нет.
— Вот. Два умных человека советуют, а сами один уже попался, второй не пробовал.
Лаптев бросил в него хлебной коркой.
Повар поймал.
— Продуктами не разбрасываться.
Они смеялись.
Я ел и смотрел на них.
Повар был лет сорока, с седой щетиной на подбородке.
Голубеву едва исполнилось двадцать.
Лаптев носил в кармане письмо, которое ещё не закончил.
У каждого имелась жизнь за пределами этой комнаты.
Женщины.
Матери.
Обещания.
Картошка, которая должна была приехать утром.
Почта, которая откроется в понедельник.
Война ещё не началась, и поэтому всё это считалось важным.
Так и должно быть.
Человек не может жить, постоянно думая о собственной смерти.
Иначе смерть заберёт его раньше времени.
После ужина Лаптев достал фотографию.
Не показывал специально.
Она выпала вместе с папиросами.
Я поднял.
На снимке стояла молодая женщина в тёмном платье. Рядом — девочка лет трёх в светлом пальто. Ребёнок смотрел серьёзно, будто фотограф был чем-то перед ней виноват.
— Семья? — спросил я.
— Да, товарищ старший лейтенант.
Он взял фотографию осторожно, за края.
— Анна. Жена. А маленькая — Катя.
— Где живут?
— Под Орлом. У её матери.
— Давно видел?
— Осенью.
Он улыбнулся.
— Катя сначала не узнала. Спряталась за мать.
— Потом?
— Конфеты увидела.
— Весомое доказательство родства.
— Сразу отцом признала.
Лаптев убрал снимок во внутренний карман.
— Осенью хочу просить перевод поближе.
Я не знал, будет ли у него осень.
Не знал, переживёт ли он утро.
В книгах, которые я читал, фамилии Семёна Ильича Лаптева не было.
Это ничего не доказывало.
История помнит немногих.
Остальных собирает в цифры.
Погибшие.
Раненые.
Пропавшие без вести.
Пленные.
В каждой цифре находится человек, который показывал фотографию незнакомому офицеру и собирался осенью вернуться к дочери.
— А вас кто ждёт? — спросил Лаптев.
— Мать.
— Жена?
— Нет.
— Невеста?
— Нет.
— Значит, мать одна.
— Да.
— Пишите часто?
Я вспомнил, когда звонил ей в последний раз.
Три дня назад.
Сказал, что ухожу на учения и несколько недель не буду на связи.
Она спросила, тепло ли я одет.
Матери задают одинаковые вопросы во все времена.
— Недостаточно часто, — ответил я.
— Все так говорят.
— Ты часто?
— Раз в неделю стараюсь.
Он достал из кармана сложенный лист.
— Сейчас матери пишу. Не закончил.
На верхней строчке было:
Здравствуйте, дорогая мама…
Дальше почерк становился мельче.
— Что пишешь?
— Как всегда. Жив, здоров, служба идёт нормально.
— Этого достаточно.
— Одно и то же каждый раз.
— Для матери главное слово — «жив».
Лаптев посмотрел на письмо.
— Верно.
Сложил его и убрал к фотографии.
Адрес находился на конверте.
Я увидел название села.
Не стал запоминать специально.
Запомнил.
Около полуночи музыка в клубе закончилась.
Сначала стих патефон.
Потом разошлись голоса.
Во дворе ещё некоторое время смеялись девушки. Один боец пел, не попадая в ноты. Кто-то крикнул ему, чтобы пожалел людей.
Постепенно крепость укладывалась спать.
Гасли окна.
Закрывались двери.
На верёвках оставалось бельё.
В одной из квартир долго плакал ребёнок. Мать ходила с ним по комнате, и её тень двигалась по занавеске.
Потом ребёнок затих.
Женщина ещё несколько минут стояла у окна.
Погасила свет.
Ночь стала почти полной.
Караулы не спали.
По коридору проходили бойцы.
Звонил телефон.
Связист несколько раз пытался дозвониться до города. Линия то появлялась, то исчезала.
— Опять, — сказал Климов, проходя мимо. — Как назло.
Он уже снял портупею и нёс её в руке.
— Связисты проверяли?
— Дважды.
— Где обрыв?
— Говорят, обрыва нет.
Он остановился.
— Вам не спится, Бессонов?
— В дороге выспался.
Это было неправдой.
— В три сменится караул. Утром отправим человека к вашей машине.
— Хорошо.
Климов посмотрел на вёдра и котелки у стены.
— Это что?
— Вода, — сказал Лаптев.
— Я вижу. Зачем столько?
Сержант взглянул на меня.
Я ответил:
— Пожарные вёдра были пустые.
Климов нахмурился.
— Проверка пожарного имущества теперь по линии окружного управления?
— Привычка.
Он хотел спросить ещё.
Не спросил.
— Лаптев, поставьте так, чтобы не мешали проходу.
— Есть.
Климов ушёл.
Через несколько минут мы услышали, как он приказал часовому проверить бочки возле соседнего здания.
Не потому, что поверил мне.
Пустое пожарное ведро раздражает любого нормального дежурного, если на него уже указали.
Этого было достаточно.
В час ночи я лёг на койку.
Не раздеваясь.
Кобуру положил рядом, но ремень не снял.
Лаптев сидел за столом и дописывал письмо.
Карандаш шуршал по бумаге.
За окном стрекотали насекомые.
Иногда со стороны Буга доносился плеск.
Я закрыл глаза.
Передо мной возникла Сцена.
Две тени у каждого человека.
Зорин, исчезающий между мгновениями.
Каргинцев с папкой.
Рука Воронцова, протянутая через расстояние, которое перестало быть расстоянием.
Рыжий.
Пустая лямка.
Я открыл глаза.
Лаптев продолжал писать.
— Который час? — спросил я.
Он посмотрел на часы.
— Ноль пятьдесят восемь.
До первого залпа оставалось три часа семнадцать минут.
— Спите, товарищ старший лейтенант.
— Сейчас.
Я повернулся к стене.
На штукатурке были царапины.
Кто-то считал дни.
Семь коротких линий, перечёркнутых восьмой.
Потом ещё семь.
Потом счёт оборвался.
Не всё, что заканчивается на стене, означает смерть.
Иногда человека просто переводят в другую казарму.
Но ночью перед войной любой оборванный счёт кажется предупреждением.
В половине второго залаяли собаки.
Сначала одна.
Далеко, за водой.
Потом другая.
Третья.
Через минуту лай шёл вдоль всего западного берега.
Лаптев перестал писать.
Поднял голову.
— Часто так? — спросил я.
— Бывает.
— Из-за чего?
— Зверь. Чужой человек. Движение.
Собаки замолчали одновременно.
Не постепенно.
Все сразу.
В комнате стало тихо.
Лаптев положил карандаш.
— Вот так не бывает.
Вышел в коридор.
Я пошёл следом.
Часовой у входа прислушивался.
— Слышал? — спросил Лаптев.
— Собак?
— Потом.
— Тихо.
С запада донёсся слабый низкий звук.
Будто далеко шли грузовики.
Много грузовиков.
Не по одной дороге.
По нескольким.
Лаптев посмотрел на меня.
— Учения у них?
— Возможно.
— Уже неделю учатся.
— Значит, хорошо подготовятся.
Он уловил что-то в моём голосе.
— К чему?
Я посмотрел на тёмное небо.
— К тому, чему учатся армии.
Лаптев долго молчал.
— Вы странный человек, товарищ старший лейтенант.
— Сегодня многие покажутся странными.
— Опять сегодня.
Я не ответил.
Он вернулся к столу, но письмо больше не писал.
В два часа ночи по крепости прошёл слух о перебежчике.
Не официальный.
Слова переходили из коридора в коридор, меняясь по дороге.
Немецкий солдат переплыл реку.
Нет, польский рабочий.
Нет, пограничники задержали шпиона.
Сказал, что утром нападут.
Нет, сказал, что будут учения.
Нет, его вообще не было.
Климов дважды звонил куда-то.
Потом вышел во двор, застёгивая портупею.
Вернулся раздражённый.
— Всем сохранять порядок. На слухи не реагировать. Караулу службу нести как положено.
Он говорил достаточно громко, чтобы услышали все.
Голубев спросил:
— Товарищ старший лейтенант, а что за слухи?
— Никаких слухов. Выполняйте обязанности.
Климов ушёл.
Голубев повернулся к Лаптеву.
— Значит, есть слухи.
— Если тебе сказали, что их нет, значит, для тебя нет.
— А для кого есть?
— Для тех, кому положено.
Голубев подумал.
— Тебе положено?
— Мне положено следить, чтобы ты не заснул.
Молодой боец обиделся.
— Я не сплю.
— Вот и продолжай.
Я смотрел на них и понимал, почему гарнизон будет застигнут врасплох, даже если многие чувствовали приближение войны.
Предупреждения существовали.
Признаки существовали.
Движение за рекой слышали.
Связь пропадала.
Поступали донесения.
Но между тревожным признаком и приказом лежала система, построенная так, чтобы отдельный человек не принимал решений за государство.
Система боялась провокации.
Война не боялась ничего.
В половине третьего я снова пошёл к колонке.
Лаптев сопровождал.
Ночь стала прохладнее. На траве появилась роса.
Колонка ещё работала.
Я наполнил все фляги караула.
Два дополнительных ведра.
Чайник.
Несколько котелков.
Голубев принёс пустую стеклянную банку.
— Эта подойдёт?
— Ставь.
— Для чего всё-таки, товарищ старший лейтенант?
Я качал ручку.
Вода ударяла по металлическому дну.
— Если начнут бить по казармам, водопровод долго не протянет.
Голубев замер.
Лаптев не пошевелился.
Я продолжал качать.
Не приказал.
Не сказал, кто начнёт.
Не назвал время.
Через несколько секунд Лаптев взял полное ведро и отнёс к стене.
Голубев поставил следующее.
— Думаете, начнут? — спросил он.
— Думаю, пустые фляги никому не помогут.
Это было всё.
Больше вопросов не последовало.
Увидев офицера, который не кричит о тревоге, а спокойно набирает воду, они сделали то же самое.
К нам присоединился часовой.
Потом ещё один боец.
Никто не объявлял сбор.
Никто не произносил «выполняйте».
Просто через десять минут у внутренней стены стояли полные вёдра, котелки и фляги.
Маленький запас.
Смешной для крепости.
Достаточный для нескольких раненых.
Иногда командир не может спасти положение.
Может только уменьшить цену следующей ошибки.
В три часа сменился караул.
Новые бойцы пришли сонные, с отпечатками подушек на лицах. Один застёгивал гимнастёрку на ходу. Другой забыл ремень и вернулся.
Лаптев должен был освободиться.
Но Климов задержал его.
— До выяснения обстановки останетесь.
— Есть.
Никто не произнёс слово «тревога».
Бойцы только перестали расходиться.
Оружие поставили ближе.
Ключ от пирамиды находился у дежурного.
Климов ходил между комнатами, делая вид, что проводит обычную проверку.
Это не спасало крепость.
Но несколько человек уже не спали.
Я сел у окна.
Лаптев подошёл.
— Вы знали про слух?
— Какой?
— Про перебежчика.
— Нет.
— Но воду начали раньше.
— Да.
— Почему?
— Привычка к плохим утрам.
— Где служили?
— На Кавказе.
Это была правда.
Только из другого времени.
— Там воевали?
Я посмотрел на него.
Он заметил, как я проверил кобуру, прежде чем сесть спиной к двери.
Как выбрал место, откуда виден проход.
Как не снял сапоги.
— Приходилось, — сказал я.
— Давно?
— Достаточно.
Лаптев кивнул.
Не стал спрашивать дальше.
Солдаты часто понимают больше по одному движению, чем штабной следователь по десяти страницам показаний.
В три сорок семь оборвалась последняя устойчивая телефонная линия.
Связист крутил ручку аппарата до боли в кисти.
— Станция! Станция, ответьте!
В трубке трещало.
Потом послышался голос.
Далёкий, прерывистый.
— …наблюда… движение… берегу…
— Повторите!
— …готовно…
— Какое время?
Треск.
— Повторите время!
Линия умерла.
Связист посмотрел на Климова.
— Всё.
Климов взял трубку.
Несколько раз нажал рычаг.
Положил.
— Караулу не расходиться. Оружие держать при себе.
Голубев спросил:
— Тревога, товарищ старший лейтенант?
Климов посмотрел на него.
— Нет. Усиление службы.
Разница существовала только в словах.
Он повернулся ко мне.
— Бессонов.
— Я.
— Вашу машину будем искать после рассвета.
— Хорошо.
— До этого останетесь здесь.
— Хорошо.
Моё спокойствие раздражало его.
— Вы вообще понимаете, где находитесь?
— Лучше, чем хотелось бы.
Климов нахмурился.
В другое утро он обязательно вернулся бы к этой фразе.
Другого утра у него не осталось.
В четыре часа крепость была ещё целой.
Большинство окон оставались тёмными.
Люди спали.
Кто-то видел сон.
Кто-то кормил ребёнка.
Кто-то лежал рядом с женщиной и думал, что воскресенье начнётся позже.
Повар в столовой готовился разжечь печь.
Молоко в бидоне стояло в прохладном помещении госпиталя.
Тёплые буханки были сложены на полках.
Девушка в светлой блузке спала, возможно, вспоминая молодого лейтенанта и его очередную последнюю папиросу.
Мальчишка положил возле кровати палку, которой вечером защищал крепость.
Женщина оставила на верёвке детское бельё.
Старшина не успел закончить ремонт ремня.
У каждого было незавершённое дело.
У смерти всегда много работы именно потому, что люди ничего не заканчивают заранее.
Я сидел у стены и смотрел на часы Лаптева.
— Четыре ноль три, — сказал он.
— Твои спешат?
— На минуту.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Лучше раньше.
Он хотел спросить что-то ещё.
Не успел.
Со стороны западного берега донёсся металлический удар.
Один.
Потом другой.
Будто закрывали тяжёлые двери.
Я знал этот звук.
Затворы.
Подготовка орудий.
В четыре десять собаки снова залаяли.
На этот раз коротко.
Одна замолчала после резкого визга.
Лаптев поднялся.
Климов вышел во двор.
— Что там?
Часовой пожал плечами.
— Огни на том берегу.
Я подошёл к окну.
Над Бугом лежала темнота.
В ней двигались едва заметные точки.
Появлялись.
Исчезали.
Снова появлялись ниже.
Сигналы.
Или прикрытые фонари.
Климов вернулся.
— Всем быть на местах.
Голос у него был спокойный.
Но слишком спокойный.
Так говорят люди, которые уже испугались и не хотят, чтобы страх стал общим.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лаптев, обращаясь ко мне, — что происходит?
Я посмотрел на него.
Можно было ответить:
«Через несколько минут начнётся война».
Можно было назвать дивизию, направление удара, время первого залпа.
Это уже ничего не меняло.
Но сказанное вслух потребовало бы объяснений.
А объяснения оставались опаснее молчания.
— Отойди от окна, сержант.
Он не спросил почему.
Сделал шаг назад.
Климов услышал.
— Что вы заметили?
— Если это прожекторы или сигналы, окно станет хорошим ориентиром.
Он посмотрел на тёмный прямоугольник.
— Голубев, закрой ставни.
Молодой боец подошёл.
— Не перед окном, — сказал я. — Сбоку.
Голубев остановился.
Переместился к простенку.
Закрыл одну створку.
Потом вторую.
Климов смотрел на меня.
Ничего не сказал.
В четыре двенадцать через пол прошла слабая дрожь.
Не взрыв.
Двигатели.
Много двигателей за рекой.
Лаптев тоже почувствовал.
— Машины?
— Не только.
Я встал.
Застегнул кобуру.
Проверил, свободно ли выходит ТТ.
— Лаптев.
— Я, товарищ старший лейтенант.
— Людей от наружной стены. В коридоре не собираться. Вёдра перенести глубже.
Он повернулся к бойцам:
— Голубев, Кравченко — воду за внутреннюю стену.
Они сразу взялись за ручки.
Климов спросил:
— На каком основании?
— На основании того, что через наружную стену пришла вибрация от тяжёлых двигателей.
— Это могут быть учения.
— Тогда вернём вёдра обратно.
Он секунду смотрел на меня.
— Делайте.
Никто не спорил.
Не потому, что поверили в нападение.
Потому что мои действия не требовали веры.
Только нескольких шагов.
В четыре четырнадцать западное небо вспыхнуло.
Сразу в нескольких местах.
Низко.
Ровно.
Не молния.
Я увидел белые точки у горизонта и понял, что снаряды уже в воздухе.
— Ложись!
Не «ложитесь».
Не «всем укрыться».
Одно слово.
Я схватил Лаптева за плечо и рванул вниз.
Климов успел повернуться.
Голубев стоял с ведром в руках.
Первый снаряд ещё не долетел.
На одну короткую секунду крепость оставалась целой.
Я увидел всё сразу.
Климова у двери.
Лаптева под моей рукой.
Голубева с полным ведром.
Каплю воды, сорвавшуюся с края и зависшую в воздухе.
Женский силуэт в освещённом окне напротив.
Рубашку на верёвке.
Мальчишескую палку у стены.
Потом мир ударил.
Не загрохотал.
Именно ударил.
Воздух превратился в твёрдую стену.
Пол пошёл вверх.
Кирпичное здание вздрогнуло всем телом.
Стёкла вылетели внутрь. Осколки прошли над нами с сухим, почти лёгким звоном.
Где-то рядом разорвался второй снаряд.
Погас свет.
Потолок треснул.
Посыпалась штукатурка.
Голубева отбросило к стене.
Ведро вылетело из рук, ударилось о пол, перевернулось. Вода растеклась по кирпичам.
Лаптев попытался подняться.
Я прижал его.
— Лежи!
Третий взрыв оказался ближе.
Дверь сорвало с одной петли.
В коридоре закричали.
Крик сразу утонул в новом грохоте.
Кто-то бежал.
Кто-то звал мать.
Кто-то кричал:
— К оружию!
Потом:
— Пожар!
Потом уже ничего нельзя было разобрать.
Звук исчез.
Остался высокий звон.
Мир двигался без голоса.
Я видел, как Климов открыл рот.
Как Лаптев что-то крикнул мне.
Как по стене пошла трещина.
Как со стола медленно упал стакан и разбился.
Потом слух вернулся весь сразу.
Рёв.
Треск.
Стон кирпича.
Свист осколков.
Детский плач.
Ржание лошадей.
Грохот следующего залпа.
Я поднялся на колено.
— Все целы?
Лаптев потрогал голову.
— Цел.
Голубев лежал у стены.
Двигался.
Климов стоял, держась за косяк. По щеке текла кровь.
— Голубев!
Молодой боец открыл глаза.
— Я…
— Руки, ноги?
Он пошевелил.
— Цел.
— Тогда в сторону от двери.
Лаптев посмотрел на меня.
Ждал.
Не потому, что я был его прямым командиром.
Потому что остальные ещё пытались понять, что произошло.
— Воду поднять, что уцелела. Раненых за внутреннюю стену. У окон не стоять.
Голос звучал спокойно.
Я сам не чувствовал спокойствия.
Сердце билось в горле.
Во рту появился металлический вкус.
Но тело знало, что делать раньше головы.
Климов вытер кровь рукавом.
— Это война?
Я посмотрел на него.
— Да.
Он закрыл глаза на долю секунды.
Потом снова стал дежурным офицером.
— Открыть оружейную!
Ключ находился у него.
Именно там, где должен был находиться.
Два бойца бросились к двери.
Новый разрыв потряс здание.
Один упал.
Второй поднял его за ремень.
Лаптев взял полное ведро.
— Куда, товарищ старший лейтенант?
Из коридора в комнату ворвался человек.
Гимнастёрка горела на спине.
Он бежал, не понимая куда.
Я сорвал с койки одеяло.
— Сюда!
Накрыл его.
Сбил на пол.
Лаптев вылил часть воды на ткань.
Пламя зашипело.
Запахло палёной шерстью и кожей.
Человек кричал.
Я прижал одеяло плотнее.
— Держи ноги!
Голубев схватил.
Огонь погас.
Половины ведра не осталось.
Вот зачем была вода.
Не для крепости.
Для одного человека.
Пока для одного.
— Остальное не трогать без нужды, — сказал я. — Фляги собрать.
Лаптев кивнул.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Он уже не смотрел на Климова.
Смотрел на меня.
Не потому, что Климов перестал быть офицером.
Потому что в эту минуту я находился ближе к следующему правильному решению.
В коридоре лежал часовой.
Осколок вошёл под ключицу. Кровь быстро пропитывала гимнастёрку.
Я опустился рядом.
Пульса не было.
Винтовка лежала под рукой.
Мосина.
Затвор закрыт.
Подсумок на ремне.
Я снял винтовку с мёртвых пальцев.
Проверил магазин.
Пять патронов.
Взял подсумок.
Мёртвому они больше не понадобятся.
Климов увидел.
— Ваш ТТ?
— Семнадцать патронов. Винтовка надёжнее на расстоянии.
Он не спросил, откуда я знаю оружие.
Время вопросов закончилось.
Снаружи горела казарма.
Сквозь дым были видны люди.
Кто-то выпрыгивал из окна второго этажа.
Кто-то бежал босиком.
Женщина тащила ребёнка, закрывая его голову руками.
На верёвке всё ещё висела маленькая рубашка.
Ударная волна сорвала один рукав.
Ткань трепетала в горячем воздухе, будто продолжала махать кому-то вслед.
Около столовой поднялся огонь.
Там, где вечером повар обещал государственную кашу.
Со стороны госпиталя несли раненых.
Бидон с молоком лежал на боку.
Белая струя текла по кирпичам и смешивалась с кровью.
Утро ещё не наступило.
Мир уже закончился.
— Товарищ старший лейтенант!
Лаптев стоял у пролома в коридорной стене.
— Что?
— Движение со стороны ворот!
Я подошёл, не высовываясь.
В дыму ничего не было видно.
Только обломки.
Огонь.
Бегущие фигуры.
Грохот артиллерии продолжался, но удары начали расходиться по глубине.
Немецкая пехота уже должна была двигаться к крепости под прикрытием собственного огня.
До без четверти пять оставалось меньше получаса.
— Двоих сюда, — сказал я. — Остальным оружие и патроны. Без цели не стрелять.
Лаптев повернулся:
— Голубев, Кравченко — к товарищу старшему лейтенанту! Остальным за боеприпасами!
Люди двинулись.
Никто не спросил, имею ли я право командовать ими.
Три кубаря объясняли звание.
Всё остальное объяснял мой голос.
Я говорил негромко.
Называл людей.
Давал каждому одну задачу.
Не рассказывал, как удержать крепость.
Только что делать в следующие тридцать секунд.
— Лаптев, левый сектор.
— Есть.
— Голубев, смотри за дверью. Не высовывайся.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
— Кравченко, патроны считать. Обоймы держать сухими.
— Есть.
Климов вышел из оружейной с двумя винтовками.
Посмотрел на нас.
Понял, что группа уже сложилась.
Не обиделся.
В бою хороший офицер не защищает своё самолюбие от человека, который помогает людям выжить.
— Бессонов, — сказал он. — Этот участок берёте?
— Беру.
— Лаптев остаётся с вами. Я к воротам.
— Не через двор. Вдоль внутренней стены.
Он кивнул.
— Понял.
И ушёл, пригнувшись под новым свистом.
Лаптев проводил его взглядом.
Потом посмотрел на меня.
— Что ждём, товарищ старший лейтенант?
Я приложил щёку к прикладу.
Сквозь дым со стороны разрушенного прохода донёсся чужой голос.
Немецкий.
Короткая команда.
Ответили сразу несколько человек.
В проломе мелькнула серая каска.
За ней вторая.
Я положил палец на спуск.
— Теперь уже их, сержант.
И крепость открыла огонь.

----------

Глава 3. Крепость уже горела

Глава 3. Крепость уже горела
22 июня 1941 года
Брестская крепость
И крепость открыла огонь.
Первым выстрелил Кравченко.
Слишком рано.
Серая каска только мелькнула в проломе, а он уже нажал на спуск. Винтовка ударила в плечо, пуля выбила из кирпича красную пыль, и каска исчезла.
— Не торопись, — сказал я. — Увидел голову — ещё не значит, что увидел цель.
Кравченко дёрнул затвор.
Гильза вылетела, звякнула о стену и закатилась под обломок.
Ему было лет двадцать.
Возможно, меньше.
Лицо серое от пыли, верхняя пуговица гимнастёрки оторвана, на правой щеке тонкая царапина. Руки двигались быстро, но пальцы плохо слушались.
— Я видел немца, товарищ старший лейтенант.
— Он тоже видел тебя. Второй раз голову в том же месте не показывай.
Кравченко кивнул.
Из-за пролома донёсся короткий немецкий окрик.
Ему ответили справа.
Потом ещё дальше, у ворот.
Голоса были близко.
Слишком близко для людей, которые только что находились на другом берегу.
Артиллерия продолжала бить по крепости. Теперь разрывы ложились не сплошной стеной, а сериями. Несколько ударов по казармам, пауза, потом миномётный налёт по внутреннему двору.
Немцы переносили огонь вперёд.
Под него уже входила пехота.
Я лежал за обломком простенка и смотрел через щель между кирпичами.
Видимость — метров тридцать.
Дальше всё закрывал дым.
Во дворе горела телега. Одно колесо ещё вращалось. Рядом лежала лошадь, дёргая задней ногой. Возле стены полз боец без пилотки. Он тащил винтовку за ремень и оставлял за собой тёмную полосу.
Добраться до него сейчас означало выйти под прострел.
Никто не двигался.
Боец дополз до воронки и исчез.
Слева показалась фигура.
Серая гимнастёрка.
Каска.
Карабин прижат к груди.
Немец двигался короткими перебежками, пригибаясь ниже, чем позволял ранец. За ним шёл второй.
Я не спешил.
Первый остановился у обломка колонны и подал рукой знак.
Показалось плечо.
Грудь.
Я выдохнул и нажал.
Трёхлинейка толкнула прикладом.
Немец откинулся назад, будто его резко дёрнули за ранец. Второй упал на землю сам и откатился за камни.
— Теперь стрелять, — сказал я.
Лаптев выстрелил.
Почти одновременно ударила винтовка Голубева.
Кирпичная крошка поднялась перед укрытием немца.
Он ответил двумя быстрыми выстрелами.
Одна пуля прошла над головой.
Вторая ударила в край пролома, осыпав лицо пылью.
— Голубев, ниже! — сказал я. — Стреляешь с одного места — меняй его после выстрела.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Он отполз к дверному проёму.
Там было хуже видно, но труднее попасть.
Лаптев находился слева от меня.
Лицо спокойное, глаза сужены. Стрелял он без суеты. После каждого выстрела не смотрел, попал ли, а сразу уходил за кладку и перезаряжал.
Сержант был не новичок.
Войну он встретил впервые.
Оружие и опасность — нет.
— Сколько патронов? — спросил я.
— В подсумке шесть обойм. В винтовке четыре.
— Голубев?
— Пять обойм!
— Кравченко?
Тот полез к поясу.
— Четыре… Нет, три полных. Одна начатая.
— Не стреляем по дыму. Только цель.
Никто не ответил.
И не требовалось.
Со стороны оружейной появился боец с ручным пулемётом Дегтярёва.
Шёл, согнувшись, придерживая диск левой рукой. На плече гимнастёрка была разорвана, но крови не видно.
— Куда пулемёт? — крикнул он.
— Сюда!
Он перебежал через коридор.
На середине ударила пуля.
Боец споткнулся.
ДП выпал из рук, скользнул по кирпичу и остановился у стены.
Сам пулемётчик сделал ещё два шага, будто не понял, что произошло, потом сел и завалился на бок.
Я подполз.
Пуля вошла под лопатку.
Кровь быстро пропитывала гимнастёрку.
Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха изо рта вышел тихий хрип.
— Как зовут?
Губы шевельнулись.
Я не расслышал.
Наклонился ниже.
— Миша…
— Миша, пулемёт исправен?
Он моргнул.
Возможно, удивился вопросу.
Потом едва заметно кивнул.
— Диски?
Рука дёрнулась к боку.
Под ним лежала сумка.
Два запасных диска.
Я положил ладонь ему на плечо.
— Понял.
Он больше не дышал.
Времени закрыть глаза не было.
Подтащил ДП за сошки.
Проверил диск.
Рукоять.
Предохранитель.
Отвёл затвор.
Механизм двигался туже, чем на учебных образцах, которыми мы пользовались при подготовке. Пулемёт был старше меня и обращался с человеком без уважения к званию.
Но работал.
— Лаптев, наблюдай справа.
— Есть.
— Голубев, второй диск рядом. Не потеряй.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Я установил сошки на обломок.
Позиция была плохой.
Низкая, тесная, сектор ограничен.
Зато снаружи меня почти не видно.
Серые фигуры появились сразу в двух местах.
Первая группа двигалась вдоль стены.
Вторая шла к пролому короткими рывками.
Они уже поняли, что здесь есть сопротивление, и больше не спешили.
Передний немец бросил гранату.
Я увидел тёмную головку и деревянную рукоять, вращавшуюся в воздухе.
— Граната!
Все легли.
Она ударилась о край пролома, отскочила наружу и взорвалась за стеной.
Ударная волна прошла по коридору.
Сверху посыпалась штукатурка.
Кравченко вскрикнул.
— Ранен?
— Нет… Камнем.
— Тогда смотри в сектор.
Немцы пошли сразу после взрыва.
Правильно.
Я прижал приклад.
Дал короткую очередь.
ДП задёргался на сошках, выбрасывая гильзы вправо. Передняя фигура упала. Вторая согнулась и скрылась за первым телом.
Перенёс ствол левее.
Ещё очередь.
Не длинная.
По три-четыре патрона.
Диск большой только на вид. В бою он заканчивается быстрее, чем человек успевает привыкнуть к шуму.
Немцы залегли.
— Справа! — крикнул Лаптев.
Повернул ствол.
У стены бежали трое.
Первый успел пересечь открытое место.
Второго я поймал очередью.
Третий бросился обратно.
Лаптев выстрелил.
Немец упал лицом вниз.
Первый добрался до мёртвой зоны под стеной.
Теперь из пролома его не было видно.
— Один под нами, — сказал Лаптев.
— Знаю.
— Гранатой?
— Близко. Осколки вернутся.
Снаружи заговорил немецкий пулемёт.
Очередь прошла по стене, выбивая кирпичную крошку. Один из осколков ударил меня в скулу.
Не больно.
Пока.
Я прижал голову.
Стрельба прекратилась.
— Они пулемёт подтянули, — сказал Лаптев.
— Не высовываться.
Из двора донёсся крик:
— Санитара!
Потом ещё:
— Сюда! Быстрее!
Кто-то ответил женским голосом.
Война смешивала людей быстрее, чем части успевали построиться.
Офицеры, повара, пограничники, женщины из командирских семей, бойцы разных полков — все двигались среди одних обломков и под одними снарядами.
Немецкий пулемёт снова ударил.
Пули прошили дверной косяк.
Голубев прижался к полу.
— Где он?
— За дымом, — сказал Лаптев.
— Дым пройдёт.
— А потом?
— Потом увидим.
Я посмотрел на диск.
Патронов оставалось меньше половины.
Нельзя было тратить их на звук.
Пять секунд.
Десять.
Дым начал разрываться.
У перевёрнутой телеги показался ствол.
Потом каска пулемётчика.
Его помощник тащил коробки.
Дал короткую очередь.
Пулемётчик исчез.
Не понял, попал ли.
Помощник бросил коробку и отполз.
— Есть, — сказал Лаптев.
— Не уверен.
— Лёг как убитый.
— Живые тоже так умеют.
Слева в коридоре послышался грохот сапог.
Кравченко резко повернулся.
— Свои! — крикнул голос. — Не стрелять!
Появились трое красноармейцев.
Один в нижней рубахе и сапогах, с винтовкой без ремня. Второй держал руку прижатой к животу. Третий тащил ящик с патронами.
— Командир есть? — спросил первый.
Лаптев указал на меня:
— Товарищ старший лейтенант Бессонов.
Боец увидел петлицы.
— Товарищ старший лейтенант, у казармы немцы. Вошли со стороны моста. Наших прижали.
— Сколько?
— Не знаю. Много.
— Командир?
— Убит. Взводный тоже.
— Патроны в ящике?
— Винтовочные.
— Оставляй здесь. Раненого вниз, за внутреннюю стену. Сам возвращайся.
— Куда?
— Ко мне.
Он кивнул.
Не спросил, из какой я части.
В ту минуту это никого не интересовало.
Диск опустел после следующей атаки.
Я почувствовал изменение не по звуку.
По отдаче.
Пулемёт сухо щёлкнул.
— Диск! — сказал я.
Голубев уже полз ко мне.
Снял пустой.
Подал полный.
Пальцы у него дрожали так, что он дважды не попал защёлкой.
— Не спеши.
— Они идут!
— Поэтому не спеши.
Он вдохнул.
Попал.
Я отвёл затвор.
Немцы действительно шли.
Сразу несколько фигур пересекли двор, прикрывая друг друга огнём. Один бросил дымовую гранату. Белое облако поползло по земле.
Я дал очередь по ногам передней группы.
Двое упали.
Остальные скрылись в дыму.
Справа закричали.
Немецкий голос.
Потом русский мат.
Звон металла.
Где-то уже дрались врукопашную.
— Лаптев, двоих оставляю. Держите пролом.
— А вы?
— Справа обошли.
— Я с вами.
— Здесь нужнее.
Он посмотрел мне в глаза.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Не спорил.
Это тоже было признаком хорошего сержанта.
Я оставил ДП Кравченко.
— Короткими. Диск последний.
— Я умею.
— Тогда не доказывай. Стреляй.
Взял винтовку.
ТТ остался в кобуре.
В тесном коридоре длинная трёхлинейка неудобна, но выстрел из пистолета услышат сразу. Если немцы прошли в обход, сначала нужно было понять сколько их.
Я двинулся вдоль стены.
Не бежал.
Под ногами лежали кирпичи, стекло, куски дерева. Каждый шаг мог выдать.
Справа находилось помещение, где ночью хранили воду.
Двери уже не было.
Внутри темно.
Дальше — пролом в наружной стене, возникший после артиллерийского удара.
Оттуда тянуло дымом и свежим воздухом.
Я остановился за простенком.
Услышал дыхание.
Не своё.
Тяжёлое, быстрое.
Кто-то карабкался через обломки.
Я поставил винтовку к стене и вынул нож.
Не боевой кинжал из будущего.
Обычный нож из аварийного комплекта, подобранный под эпоху. Клинок короткий, рукоять деревянная, без лишних деталей.
Первым в пролом вошёл немец.
Сначала показалась каска.
Потом плечо.
Он держал карабин перед собой и смотрел внутрь помещения, где никого не видел.
Я стоял сбоку, в мёртвой зоне.
Ждал.
Он сделал ещё шаг.
Его спина закрыла пролом.
Я двинулся.
Левая рука перехватила ремень карабина и потянула вниз.
Правая сделала короткое движение.
Немец дёрнулся.
Воздух вышел из него тихим хрипом.
Я удержал тело, не дал упасть.
В проломе уже появлялся второй.
Он увидел не меня.
Товарища, который вдруг подался назад.
Протянул руку.
Я толкнул первого на него.
Карабин застрял между телами.
Второй выругался, попытался отступить, но сзади его поджимал обломок стены.
Я шагнул вплотную.
Ударил предплечьем по руке с оружием.
Нож вошёл быстро.
Точно.
Без красивого движения.
В тесноте красота вообще мешает.
Немец открыл рот.
Глаза у него были светлые.
Совсем молодые.
Он пытался что-то сказать, но только выдохнул мне в лицо запах табака и кислого пота.
Я держал его, пока ноги не перестали искать опору.
Потом медленно опустил.
За проломом никого не было видно.
Но мог идти третий.
Я присел.
Подождал.
Считал про себя.
Один.
Два.
Три.
Снаружи стреляли.
Кричали.
Кто-то пробежал мимо пролома, не заглядывая.
Я вытер ладонь о гимнастёрку убитого.
Кровь была горячей.
Нож убрал не сразу.
Сначала снял с немцев две гранаты, патроны и один пистолет.
Немецкий пистолет оставил.
Другой калибр.
Лишний вес.
Карабин тоже не взял.
Трёхлинейка стояла там, где я её оставил.
Поднял.
Только тогда заметил Лаптева.
Он стоял у входа.
В руках винтовка.
На лице кирпичная пыль.
Смотрел на двух немцев.
Потом на мой нож.
— Вы в бою страшный человек, товарищ старший лейтенант.
Я прислушался к пролому.
— В бою все страшные, сержант.
— Не так.
— Как?
Лаптев кивнул на тела.
— Вы даже не разозлились.
— Злость движения портит.
— Где так драться научились?
— Долго служил.
Он посмотрел на меня ещё внимательнее.
— Вы и раньше убивали.
Это не было вопросом.
— Приходилось.
— Понял.
— Тогда не на меня смотри. Пролом держи.
Лаптев занял позицию.
Через несколько секунд сказал:
— Там чисто.
— Чисто не бывает. Бывает, что пока никого не видно.
Я вернулся к пулемёту.
Атака захлебнулась так же быстро, как началась.
Не закончилась.
Просто немцы отошли от нашего участка, чтобы подтянуть огонь и попробовать в другом месте.
ДП молчал.
Кравченко сидел рядом, прижав ладонь к уху.
— Диск?
— Пустой.
— Винтовку бери.
Он подвинул пулемёт к стене.
Ствол был горячим.
Запасных дисков больше не осталось.
Оружие всё ещё было исправно, но без патронов превращалось в тяжёлый кусок металла.
— Оставим, — сказал я. — Диски могут найтись.
Кравченко кивнул.
Потом посмотрел на убитого пулемётчика.
— Его Мишей звали.
— Знаю.
— Из нашей роты.
Я ничего не ответил.
После боя люди начинают возвращать мёртвым имена.
Во время боя для этого редко хватает времени.
Когда стрельба отдалилась, тело наконец вспомнило о себе.
Сначала затряслись пальцы.
Не сильно.
Мелко.
Будто внутри ладоней работал маленький холодный мотор.
Потом исчезла слюна.
Я попытался сглотнуть и не смог.
Живот свело.
Пришлось отвернуться к стене.
Меня вырвало одной кашей и водой.
Лаптев подошёл.
— Ранены, товарищ старший лейтенант?
— Нет.
— Тогда что?
Я вытер рот рукавом.
— Отпускает.
— Что отпускает?
— Бой.
Он посмотрел на мои руки.
— А я думал, вы вообще ничего не чувствуете.
— Плохо думал.
— Вы так спокойно…
— Это не спокойствие. Пока стреляют, организм даёт всё сразу. Потом забирает обратно.
Я сел на кирпич.
Ноги стали тяжёлыми.
Только сейчас почувствовал порез на щеке, удар в плечо, боль в колене. В ушах звенело. Кровь на рукаве уже остыла и начала стягивать ткань.
Лаптев протянул флягу.
Я сделал один глоток.
Вернул.
— Мало.
— Вода есть.
— Была.
Он понял.
Закрыл флягу.
Из коридора донёсся детский плач.
Потом женский голос:
— Тихо, тихо, маленький…
Никто не мог объяснить ребёнку, почему потолок падает и земля гремит.
Да и взрослым никто не объяснил.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лаптев, — вы знали, что будет нападение?
Я посмотрел на него.
— Я знал, что оно возможно.
— Поэтому воду набирали?
— Поэтому не люблю пустые вёдра.
Он видел, что я не отвечаю.
Но не настаивал.
Доверие в бою не всегда требует полной правды.
Иногда достаточно, че человек не подвёл в следующую минуту.
К полудню крепость перестала быть единым местом.
Она распалась на звуки.
Стрельба у ворот.
Взрывы возле казарм.
Крики из подвалов.
Пулемёт у моста.
Ружейный огонь с верхних этажей.
Отдельные очаги, не знавшие друг о друге.
Где-то ещё командовали офицеры.
Где-то самым старшим становился сержант.
Где-то — рядовой, у которого оставалось больше патронов и ясная голова.
Климов погиб около девяти утра.
Мы увидели его у внутренней стены.
Он лежал на спине, прикрыв рукой глаза, будто солнце мешало. На груди не было большой раны. Только маленькое тёмное отверстие возле воротника.
Лаптев остановился.
— Товарищ старший лейтенант…
Я присел.
Пульса не было.
В кармане нашёл ключи.
Карту.
Записку с фамилиями дежурных.
Передал ключи Лаптеву.
— Теперь ты отвечаешь за караул.
— А вы?
— За тех, кто рядом.
Он посмотрел на петлицы Климова.
Три кубаря.
Такие же, как у меня.
Ещё ночью мы пожали руки как равные по званию.
Теперь он был мёртв, а я продолжал отдавать распоряжения людям из его части.
Война не спрашивает, кто назначен.
Она просто убирает одного человека и смотрит, найдётся ли другой.
Мы перенесли Климова в тень.
Закрыли плащ-палаткой.
Дольше задерживаться не могли.
В соседнем помещении женщины перевязывали раненых.
Одна рвала простыню на полосы.
Другая держала ребёнка и одновременно подавала воду бойцу с обожжённым лицом.
Наш запас уже уменьшился вдвое.
Одно ведро ушло на горящую одежду.
Второе — раненым.
Чайник опрокинуло взрывом.
Две фляги исчезли вместе с людьми, которых отправили к другому участку.
Осталось несколько котелков и стеклянная банка Голубева.
— Не давать пить большими глотками, — сказал я. — Только смочить рот.
Женщина с простынёй посмотрела на меня с ненавистью.
— Он просит.
Раненый рядом шептал:
— Воды… Воды…
— Если дадите сразу много, его вырвет.
— А если не дать?
— Давайте по глотку.
Она намочила ткань и провела по губам бойца.
Он попытался поймать её зубами.
Вода уже стала властью.
Тот, у кого была фляга, решал, кто получит глоток.
К вечеру это станет страшнее патронов.
Первый день не закончился.
Он просто перестал быть утром.
Солнце поднялось над дымом, но внутри крепости оставались сумерки. Горящие здания закрывали небо. Кирпичная пыль висела в воздухе и скрипела на зубах.
Немцы атаковали снова.
Потом ещё.
Пробовали пройти через проломы.
Бросали гранаты в окна.
Подтягивали пулемёты.
Вызывали миномётный огонь, если встречали сопротивление.
Мы меняли позиции.
На одном месте долго не оставались.
Лаптев быстро понял мою логику.
— Здесь держимся? — спрашивал он.
— Пока не пристрелялись.
— Как поймём?
— Первый снаряд рядом — случайность. Второй — проверка. Третий ждать не надо.
Он запомнил.
После второго близкого разрыва сам поднимал людей.
— Смена позиции! За стену! Быстро!
К вечеру у нас осталось двенадцать бойцов.
Утром было больше.
Кто-то погиб.
Кого-то отправили с ранеными.
Двое ушли искать своё подразделение и не вернулись.
Один исчез во время обстрела. Мы не знали, убит ли, выбрался или попал к немцам.
Так начинались будущие цифры пропавших без вести.
Сначала человек просто не возвращается из-за угла.
Потом его имя записывают карандашом.
Потом лист теряется.
23 июня 1941 года
Ночью мы попытались добраться до воды.
Не к Бугу.
До него было слишком далеко и слишком открыто.
Лаптев знал место у внутреннего рва, где после дождя оставалась вода. Грязная, с тиной и насекомыми, но жидкая.
Пошли вчетвером.
Я.
Лаптев.
Голубев.
Боец по фамилии Ерофеев, самый маленький из нас, поэтому ему отдали две связанные фляги и чайник.
Двигались после полуночи.
Ползком.
Крепость казалась мёртвой.
Но стоило поднять голову выше камня, с немецкой стороны проходила очередь.
Они держали под огнём все подходы к воде.
Знали, что жажда выгонит людей лучше приказа.
Мы добрались до воронки.
В ней лежала вода, чёрная от земли.
Ерофеев опустил чайник.
Вода зашуршала.
Сразу ударил пулемёт.
Пули прошли по краю воронки.
Земля посыпалась внутрь.
— Не двигаться, — сказал я.
Ерофеев прижимал чайник к груди.
Вода выливалась на гимнастёрку.
Он плакал беззвучно.
Не от страха.
От того, что терял воду.
Ждали.
Пулемёт замолчал.
Лаптев подполз ближе.
— Уходим?
— С одной флягой.
— Четверым?
— Живым достаточно.
Вернулись с половиной чайника и одной полной флягой.
Ерофеев всю дорогу держал их так, будто нёс ребёнка.
Утром воду процедили через ткань.
На дне остался песок и маленький мёртвый жук.
Пили всё равно.
К полудню немцы применили огнемёты.
Сначала пришёл запах.
Не пламя.
Горючее.
Резкий, тяжёлый, масляный запах пополз по коридору и сразу вызвал тревогу, которую люди ещё не успели понять.
Я понял.
— Из глубоких помещений выйти! — сказал я. — К второму проходу! Не сбиваться!
Лаптев услышал тон.
— Огнемёт?
— Да.
Женщина возле раненых побледнела.
— Здесь дети.
— Поэтому двигайтесь сейчас.
Люди начали поднимать раненых.
Один не мог идти.
Его положили на дверь, сорванную с петель.
В этот момент в соседней амбразуре появилось пламя.
Не костёр.
Не вспышка.
Длинная струя огня, тяжёлая и живая, ударила в глубину каземата. Она прошла по потолку, упала на стены, растеклась по полу.
Закричали.
Горючая смесь держалась на кирпиче и продолжала гореть там, где обычный огонь уже погас бы.
— Второй выход! — крикнул Лаптев. — Не толкаться!
Он встал у прохода и пропускал людей.
Я занял позицию за обломком.
Огнемётчик находился снаружи, ниже амбразуры.
Не виден.
Рядом должен быть прикрывающий.
Показалась каска.
Выстрелил.
Каска исчезла.
Огонь ударил снова, но струя ушла вверх и облизала наружную стену.
Огнемётчик менял позицию.
Я увидел часть его плеча и металлический баллон.
Не стрелял в баллон.
В кино он обязательно взорвался бы.
В жизни мог просто дать течь и залить горючим всё вокруг.
Целился в человека.
Пуля ударила выше лопатки.
Огнемётчик завалился набок.
Струя пламени прошла по земле и погасла.
Второй немец попытался вытащить его.
Лаптев выстрелил.
Немец оставил товарища.
Отполз.
— Не преследовать, — сказал я.
Никто и не собирался.
В помещении горели койки, вещи и деревянные перегородки.
Нашу воду потратили за несколько минут.
Не на стены.
На людей.
Мокрые шинели набрасывали на горящую одежду. Ткань шипела, руки обжигало паром. Раненый на двери умер, пока его переносили. Женщина всё равно продолжала держать его за руку, пока Лаптев не сказал:
— Отпустите. Другие идут.
Она отпустила.
Рука упала на кирпич.
24 июня 1941 года
К Восточному форту мы пробирались ночью.
Не всей группой.
Теми, кто остался.
Восемь человек.
У Голубева была перевязана голова.
Кравченко хромал.
Ерофеев нёс пустые фляги.
Лаптев — письмо и фотографию.
Я — винтовку, ТТ и два чужих подсумка с патронами.
ДП пришлось оставить.
Дисков мы не нашли.
Пулемёт без боеприпасов весил слишком много.
Кобринское укрепление жило отдельными островами сопротивления. Где-то ещё стреляли. Где-то уже стояла тишина. Из некоторых помещений выходили люди с поднятыми руками.
Среди них были раненые.
Обожжённые.
Безоружные.
Женщины с детьми.
Я не осуждал их.
Человек, который держит на руках ребёнка, воюет по другим правилам.
На открытом месте немцы кричали:
— Рус, сдавайся!
Ответом была одиночная стрельба из каземата.
Тогда по нему бил миномёт.
Мы двигались мимо, не помогая.
Помочь означало открыть себя и потерять всех.
Война каждый час требовала выбирать, кого оставить.
И каждый выбор оставался внутри.
У Восточного форта нас остановили свои.
— Стой! Кто идёт?
— Красноармейцы! Старший лейтенант Бессонов!
— По одному!
Вошли через повреждённый проход.
Внутри было больше людей.
Порядка тоже было больше.
Не нормального.
Военного порядка, собранного из того, что осталось.
Посты.
Секторы.
Распределение боеприпасов.
Лазарет в казематах.
Штаб.
Кто-то знал, где находится майор Гаврилов.
Кто-то передавал его распоряжения.
Никто не спрашивал длинных биографий.
Меня спросили:
— Части?
Я назвал техническое управление из легенды.
Офицер посмотрел на петлицы.
— Люди ваши?
— Теперь мои.
Лаптев услышал.
Ничего не сказал.
Нам выделили участок во внутреннем валу.
Из окон там простреливался вход и часть двора.
Позиция была важной.
Поэтому опасной.
— Держать сможете? — спросил офицер.
— Пока будут патроны и люди.
— Людей больше не дам.
— Не просил.
Он кивнул.
Так мы остались в Восточном форту.
Дни перестали отличаться друг от друга.
Двадцать пятое.
Двадцать шестое.
Двадцать седьмое.
Время измерялось не числами.
Атаками.
Обстрелами.
Глотками воды.
Сколько патронов осталось.
Сколько людей ещё отвечают по имени.
Немцы били из орудий и миномётов.
После каждого обстрела посылали группы.
Иногда шли уверенно.
Иногда осторожно.
Они тоже учились.
Знали, где мы стреляем.
Где заканчивается сектор.
Где можно подойти под стеной.
Мы меняли амбразуры.
Прокладывали проходы между казематами.
Собирали патроны.
Женщины набивали пулемётные ленты и ухаживали за ранеными. Дети переносили пустые фляги, потому что полные им уже не доверяли.
Вода стала главной мыслью.
О ней говорили шёпотом.
О ней снилось.
Люди облизывали влажный кирпич.
Собирали капли с труб.
Пили жидкость из радиаторов и луж, если находили.
Потом мучились животом.
Но всё равно пили.
Мой первый запас давно закончился.
Иногда я думал о ручье под ивой.
Чистая вода.
Шесть километров.
Ближе, чем Москва.
Дальше, чем другой мир.
Под корнями лежал автомат, радиостанция и металлическая пластина с моим именем.
Достать их было невозможно.
Современное оружие существовало всего в нескольких километрах.
Но между нами находилась 45-я пехотная дивизия и война.
На двадцать седьмое июня Лаптев стал старше.
Не лицом.
Движениями.
Перестал тратить силы на лишнее.
Говорил только по делу.
Если садился — сразу засыпал, прижав винтовку к груди.
В один из коротких перерывов он достал фотографию.
На снимке появились тёмные пятна от воды.
— Испортится, — сказал я.
— Пусть.
— Заверни в письмо.
— Письмо тоже мокрое.
— Тогда под гимнастёрку.
Он спрятал.
— Товарищ старший лейтенант.
— Что?
— Вы всё ещё думаете выйти?
— Думаю.
— Получится?
— Не знаю.
— Вы редко так говорите.
— Как?
— Не знаю.
Я прислонился к стене.
— Потому что обычно спрашиваешь о следующей минуте. Её можно оценить. А про завтра сейчас никто ничего не знает.
Лаптев помолчал.
— Вы боитесь?
— Да.
— Не похоже.
— Храбрость тут ни при чём. Храбрый человек тоже умирает. Просто иногда успевает сначала сделать работу.
Он усмехнулся.
— Вы всё время про работу.
— А о чём ещё думать?
— О жизни.
— Это сейчас одно и то же.
Лаптев провёл пальцем по краю фотографии.
— Катя меня забудет.
— Не забудет.
— Ей три года.
— Анна расскажет.
Он поднял глаза.
— Вы даже имена запомнили.
— Я многое запоминаю.
— Тогда адрес тоже помните?
Я назвал село.
Он замер.
— Один раз увидели.
— Достаточно.
— Если выйдете…
— Выйдем.
— Товарищ старший лейтенант.
— Что?
— Не врите сейчас.
Я посмотрел на него.
— Хорошо.
— Если выйдете, отправьте письмо.
— Отправлю.
— Обещаете?
Воронцов говорил: не давай обещаний, которые зависят от войны.
Но некоторые долги человек принимает, понимая, что расплатиться, возможно, придётся уже не ему.
— Обещаю.
Лаптев протянул конверт.
Я положил его во внутренний карман.
Рядом со стропой Рыжего.
Два человека.
Два долга.
28 июня 1941 года
Лаптев погиб не во время атаки.
Между атаками.
Так часто бывает.
Человек переживает огнемёт, рвущиеся мины, ружейный огонь и рукопашную.
Потом выходит перенести раненого на десять метров.
И прилетает один случайный осколок.
Немцы обстреливали двор из миномёта.
Редко.
По одной мине.
Чтобы люди не привыкали к тишине.
У стены лежал раненый связист.
Стонал.
До него было метров пятнадцать.
— Подождём, — сказал я.
Лаптев посмотрел.
— Кровью уходит.
— Они ждут, что выйдем.
— Может, не ждут.
— Ждут.
Связист поднял голову.
— Братцы…
Лаптев сжал зубы.
— Я быстро.
— Стоять.
Он остался.
На несколько секунд.
Потом связист снова позвал.
Не громко.
Просто:
— Мама…
Лаптев побежал.
Я выругался и пошёл за ним.
Он добрался первым.
Схватил связиста под плечи.
Первая мина упала далеко.
Вторая ближе.
— К стене! — крикнул я.
Лаптев потянул раненого.
Мина разорвалась за ними.
Я упал.
Осколки прошли над головой.
Когда поднялся, Лаптев всё ещё стоял.
Сделал шаг.
Потом опустился на колено.
На гимнастёрке под левой рукой быстро появлялось тёмное пятно.
Мы дотащили обоих.
Связист был жив.
Лаптев — тоже.
Пока.
Уложили в каземате.
Я разрезал гимнастёрку.
Осколок вошёл сбоку, под рёбра.
Выхода не было.
Кровь шла внутрь.
Он понял по моему лицу.
— Плохо?
— Плохо.
— Долго?
— Не знаю.
— Опять.
Я прижал перевязочный пакет.
Бесполезно.
Лаптев дышал коротко.
Каждый вдох требовал решения.
— Связист?
— Жив.
— Значит, не зря.
Я хотел сказать, что зря.
Что приказал стоять.
Что один раненый не стоит двух.
Но такие расчёты легко делать, пока человек ещё не позвал мать.
— Не зря, — сказал я.
Он пошевелил рукой.
— Письмо…
— У меня.
— Анне не пишите, что полез против приказа.
— Почему?
— Скажет, дурак.
— Будет права.
Лаптев попытался улыбнуться.
Получилось плохо.
— Напишите… Не боялся.
— Напишу правду.
— А правда?
Я вспомнил его в первую ночь.
С фотографией.
У колонки.
У пролома.
За винтовкой.
Рядом с горящим человеком.
— Делал, что мог.
Он закрыл глаза.
— Мало.
— Всегда мало.
— Товарищ старший лейтенант…
— Я здесь.
— Вы страшный человек в бою.
— Уже говорил.
— А так… нормальный.
— Это от потери крови.
Он тихо засмеялся.
Кашлянул.
На губах появилась кровь.
— Катя…
— Письмо отправлю.
— Обещали.
— Помню.
Он умер вечером.
Без последней фразы.
Просто перестал вдыхать.
Я ещё долго держал руку на его груди.
Ждал.
Тело иногда обманывает.
Кажется, что всё закончилось, потом приходит ещё один вдох.
У Лаптева не пришёл.
Я снял с него фотографию.
Положил в конверт.
Винтовку отдал Голубеву.
Сержанта похоронили не в земле.
Земли не было.
Уложили в пустой каземат рядом с другими.
Кирпич под голову.
Плащ-палатка сверху.
Голубев стоял молча.
Потом сказал:
— Он меня всё время Петро называл. Я Пётр.
— Значит, ему так нравилось.
— Да.
Мы ушли.
Мёртвые оставались.
Живым снова требовались патроны.
29 июня 1941 года
Восточный форт
Утром стало тихо.
Настоящая тишина после недели боя пугает сильнее обстрела.
Немцы не стреляли.
Не кричали.
Не двигались.
Они что-то готовили.
Люди лежали в казематах.
Измученные.
Чёрные от копоти.
У многих запали глаза.
Губы потрескались.
Раненые почти не стонали.
Для стонов тоже нужна вода.
Голубев сидел у стены.
На коленях винтовка Лаптева.
— Как думаете, товарищ старший лейтенант, сегодня пойдут?
— Пойдут.
— Откуда?
— Откуда будет удобно.
— Вы теперь всегда так отвечаете?
— Экономлю точные ответы.
Он опустил голову.
После смерти Лаптева молодой боец говорил меньше.
Один из защитников принёс кусок угля.
— С самолётов листовки бросали.
— Что пишут?
— Сдаваться.
— Новость.
— Говорят, крепость вся взята. Мы одни.
Возможно, так и было.
Возможно, нет.
Война любит оставлять человеку надежду на соседний каземат.
Там обязательно кто-то ещё держится.
Если перестать верить, стены становятся тоньше.
Я проверил патроны.
У винтовки — двенадцать.
ТТ — один магазин и четыре патрона во втором.
Одна граната немецкая.
Нож.
Письмо Лаптева.
Стропа Рыжего.
И маленькая плоская металлическая половина, зашитая в подкладку аварийной гимнастёрки.
Резервный знак.
На случай, если основная пластина будет потеряна.
На нём помещались только часть фамилии и номер:
БЕССО…
Я забыл о нём.
Теперь вспомнил.
Если Оркестр появится позже, ему понадобится доказательство.
Не легенда.
Не рассказ.
Знак, который мог принадлежать только человеку из группы.
Нашёл участок стены в глубине каземата.
Штукатурка там уцелела.
Снаружи его не было видно.
Взял штык.
Начал царапать.
Кирпич сопротивлялся.
Буквы выходили неровными.
Каждая требовала усилия.
Голубев подошёл.
— Что пишете?
— Доклад.
— Кому?
— Своим.
Он посмотрел на первую строку.
Ничего не понял.
Я продолжил.
ПАРТИТУРА НЕ СЫГРАНА
Рука уставала.
Буквы становились глубже.
ОРКЕСТР РАССЕЯН НА ПЕРЕХОДЕ
Голубев читал по слогам.
— Это шифр?
— Да.
ДИРИЖЁР НЕ ОТВЕЧАЕТ
Воронцов протягивал ко мне руку через пять лет и целую войну.
СЦЕНА НЕ ТА
Никто не мог сформулировать точнее.
Мы вышли не туда.
Но стоять пришлось здесь.
ЗДЕСЬ СТОЯЛ ДО КОНЦА
Я остановился.
До конца чего?
Операции?
Боя?
Жизни?
Наверное, всё это уже стало одним.
Выцарапал дату:
29.06.41
И ниже:
РОСОМАХА
Голубев стоял рядом.
— Почему не фамилию?
— Кто должен — поймёт.
Я вынул из стены расшатанный кирпич.
За ним была узкая пустота.
Положил внутрь половину знака.
Вернул кирпич.
Не замазывал.
Времени не было.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Голубев, — вы будто прощаетесь.
— Оставляю адрес.
— Мы выйдем.
— Тогда сам его заберу.
Снаружи послышались самолёты.
Не низко.
Сначала далёкий гул.
Потом он стал расти.
Люди подняли головы.
Кто-то перекрестился.
Кто-то выругался.
Первая бомба упала в другой части форта.
Земля качнулась.
Из прохода вышел воздух, наполненный пылью.
Вторая легла ближе.
Потолок застонал.
— По местам! — крикнул кто-то.
Не требовалось.
Каждый уже находился там, где мог пережить следующий удар.
Бомбардировщики заходили снова.
Бомбы падали по одной и сериями.
Пятисоткилограммовая бомба не взрывается как снаряд.
Она сначала входит в землю или кладку.
А потом место перестаёт существовать.
Стены поднимались.
Казематы сжимались.
Воздух бил по лёгким изнутри.
После одного взрыва я несколько секунд не видел.
Только белый свет.
Потом вернулся дым.
Голубев лежал рядом.
Живой.
— Цел?
Он пошевелил рукой.
— Не слышу.
— Пройдёт.
Я сам не слышал собственного голоса.
Только чувствовал вибрацию в горле.
Самолёты ушли.
На минуту.
В форту кричали.
Горело.
Обрушился один из проходов.
Люди пытались вытаскивать затрупанных.
Я помогал двигать балку.
Она не поддавалась.
Под ней находился человек.
Видна только рука.
Пальцы двигались.
— Ещё! — крикнул Голубев.
Мы подняли на несколько сантиметров.
Рука выскользнула.
Человека вытащили.
Без сознания.
Жив.
Пока.
Потом гул вернулся.
На этот раз один самолёт.
Тяжёлый.
Он шёл ровно.
Медленно.
Будто не боялся.
Кто-то сказал:
— Большая…
Я не видел бомбу сразу.
Только самолёт, уходящий после сброса.
Потом в небе появилась тёмная точка.
Она росла.
Падала почти вертикально.
Времени бежать не было.
Да и некуда.
— На пол! — крикнул я.
Голубев лёг рядом.
Прижал винтовку Лаптева к груди.
Я упал у стены с надписью.
Ладонь легла на карман.
Письмо.
Фотография.
Стропа.
Два человека, которых я не удержал.
Рыжий сказал:
— Не отпускай.
Лаптев спросил:
— Обещаете?
Я обещал.
Бомба ударила.
Сначала исчез свет.
Потом исчез звук.
Потом исчез вес.
Каменный форт поднялся целиком.
Мне показалось, что стена отходит назад, а я остаюсь на месте.
Кирпичи висели в воздухе.
Пыль не падала.
Голубев находился рядом и одновременно далеко.
Его губы шевелились.
Наверное, звал мать.
Или Лаптева.
Я не слышал.
Удар пришёл не снаружи.
Изнутри тела.
Лопнуло что-то в груди.
Мир перевернулся.
На меня упала стена.
Боли сначала не было.
Только тяжесть.
И темнота.
Я попытался вдохнуть.
Не получилось.
Попытался пошевелить рукой.
Пальцы нашли письмо в кармане.
Целое.
Смешно.
Человек сломан.
Бумага цела.
Где-то далеко ещё стреляли.
Или это память.
Омаха.
Танковый мотор.
Самолёт.
Берлин.
Места, которых я ещё не видел.
Смерти, которые ещё не принадлежали мне.
Перед глазами возник Воронцов.
Он снова протягивал руку.
Между нами не было пяти метров.
Теперь не было ничего.
Я подумал, что должен отправить письмо.
Потом — что не успел найти Оркестр.
Потом — что у стены остался доклад.
Последняя мысль оказалась о воде.
О ручье под ивой.
Чистой.
Холодной.
С песчаным дном и маленьким чёрным жуком, который остановился возле моего пальца и спокойно продолжил путь.
Хотелось пить.
Я открыл рот.
Вместо воздуха пришла темнота.
Брестская крепость осталась позади.
Война — нет.

----------

Глава 4. Девять имён

Глава 4. Девять имён
I. В воздухе
6 июня 1944 года, около 02:27
Нормандия, воздушное пространство над зоной высадки
Рота E, 2-й батальон, 508-й парашютно-пехотный полк, 82-я воздушно-десантная дивизия
Первый лейтенант Роберт П. Матиас — командир взвода
В этот раз я пришёл в себя стоя.
Пол под ногами дрожал так, будто самолёт летел не по воздуху, а мчался по булыжной дороге. Над головой тускло горели красные лампы. Металлическая обшивка ходила мелкой дрожью. Стропы хлопали по каскам, карабины звенели о пряжки, у кого-то между ботинками перекатывалась пустая кружка.
Пахло авиационным бензином, потом, кожей, оружейным маслом и кислой рвотой.
Этот запах я уже знал.
Им пахнут люди, запертые в металлическом ящике и прекрасно понимающие, что через несколько минут им придётся выпрыгнуть из него в темноту.
Но в прошлый раз металлический ящик рухнул на меня сверху.
Теперь он нёс меня по воздуху.
Я стоял у открытой двери C-47.
За спиной теснились американские парашютисты.
Я понял это не по форме, не по американским флажкам на рукавах и не по тяжёлому снаряжению. Я понял по словам, которые люди выкрикивали друг другу сквозь рёв моторов.
Английский язык ударил в сознание готовым смыслом.
Не переводом.
Не набором чужих звуков.
Я знал каждое слово так, будто вырос с ним. Различал акценты. Понимал шутку сержанта у борта, хотя не успел услышать её начала. Знал, что рыжеватого парня с веснушками зовут Гарри. Что радист Тёрнер боится высоты, но никому не признается. Что высокий солдат справа женился за две недели до отправки в Англию и хранит фотографию жены под внутренней подкладкой каски.
Эти знания принадлежали не мне.
Они уже жили в голове человека, чьими глазами я смотрел.
Роберт.
Роберт П. Матиас.
Первый лейтенант.
Командир взвода.
Имя всплыло сразу, но не стало моим.
Меня звали Александр Бессонов.
Старший лейтенант.
Позывной Росомаха.
Аргунское ущелье.
Брестская крепость.
Лаптев.
Кирпичная стена.
Двадцать девятое июня сорок первого.
Смерть.
Всё было на месте.
Только теперь за моей спиной ждали команды люди, которые называли меня лейтенантом Матиасом.
Самолёт резко провалился.
Парашютисты качнулись, удерживаясь за натянутый вдоль борта трос. Чья-то каска сорвалась и покатилась между ботинками. Никто не нагнулся за ней.
Красная лампа мигнула.
В открытой двери стоял выпускающий. За его плечом была ночь — чёрная, холодная, разорванная вспышками зенитных снарядов.
Внизу угадывалась земля.
Не сама земля — огни, которые её обозначали.
Трассирующие пули поднимались навстречу самолётам медленными красными нитями. Изнутри они казались почти ленивыми. Почти красивыми.
Война часто выглядит красиво с безопасного расстояния.
Безопасное расстояние закончилось через секунду.
По обшивке ударило.
Сначала снизу — тяжёлое металлическое «бум», от которого C-47 вздрогнул всем корпусом. Потом по правому борту пробежала быстрая дробь, словно огромный палец провёл по ряду металлических дверей.
Пули вошли в алюминий почти без сопротивления.
Одна пробила борт возле красной лампы.
Вторая ударила человека за моей спиной.
Я не успел повернуться.
По корпусу прошла новая очередь.
В грудь толкнуло тяжело и тупо.
Не одна боль.
Сразу несколько.
Воздух вышел сам.
Под курткой стало горячо.
Мир на мгновение побелел.
Звук исчез.
Не наступила тишина. В ушах остался тонкий ровный писк — такой чистый, будто игла скользнула по самому краю сознания.
Люди открывали рты.
Самолёт трясло.
Выпускающий что-то кричал.
Я видел всё это, но ничего не слышал.
Между двумя ударами сердца пропало несколько секунд.
Когда сознание вернулось, тело Матиаса всё ещё стояло у двери.
Ноги не знали, что человек уже умирает.
Красная лампа погасла.
Загорелась зелёная.
Выпускающий открыл рот.
Команды я не услышал.
Но тело знало.
За мной ждали люди.
Пока офицер не прыгнет, остальные останутся внутри.
Самолёт снова тряхнуло. Где-то впереди вспыхнул другой транспортник. Пламя расползлось по крылу. Из тёмного фюзеляжа посыпались фигурки. У некоторых раскрылись парашюты.
У других — нет.
Я шагнул к двери.
Ветер ударил в лицо.
Холодный воздух ворвался в пробитую грудь и не нашёл там места.
На мгновение я увидел крыло с белыми полосами вторжения, тёмные поля, живые изгороди, горящую ферму и десятки парашютов, медленно опускавшихся под зенитным огнём.
Потом пола под ногами не стало.
Падение оказалось почти спокойным.
C-47 сразу ушёл вверх и в сторону. Статический фал вытянул парашют. Купол раскрылся с ударом, который должен был вырвать плечи.
Тело дёрнулось.
Из груди хлынуло тепло.
Я уже почти не чувствовал боли.
Подо мной была Нормандия.
Поля, разделённые живыми изгородями.
Тёмные дороги.
Вспышки выстрелов.
Медленно падающие парашютисты.
Некоторые висели неподвижно. Другие дёргались под огнём с земли. Один купол загорелся, сложился и потащил человека вниз длинной чёрной полосой.
Кровь наполняла лёгкие.
Каждый вдох становился короче предыдущего.
В памяти Матиаса появилась женщина.
Тёмные волосы.
Светлое платье.
Крыльцо небольшого дома.
Она прикрывала ладонью глаза от солнца и улыбалась человеку, которым я теперь умирал.
Я не успел понять, кем она ему была.
Женой?
Сестрой?
Невестой?
Но чувство оказалось таким сильным, что на несколько секунд стало моим.
Земля приближалась медленно.
Слишком медленно.
Я видел, как подо мной бежит человек. Он тащил за собой парашют, который зацепился за изгородь. Видел ферму с сорванной крышей. Видел немецкую очередь, прошедшую по белому куполу слева.
Вдохнуть больше не получилось.
Воздух вышел изо рта вместе с кровью.
Парашют продолжал нести тело Матиаса к земле.
Я не долетел.
Темнота пришла ещё в воздухе.
И в ту же секунду холодная грязь заполнила мне рот.
II. Батарея
6 июня 1944 года, около 04:30
Батарея Мервиль, Нормандия
9-й парашютный батальон, 3-я парашютная бригада, 6-я воздушно-десантная дивизия
Лейтенант Майкл Даулинг
Я лежал лицом в воде.
Холодная грязь забилась в рот и нос. Левая рука была вытянута вперёд. Пальцы сжимали пистолет-пулемёт «Стен». Правая застряла под телом и почти не чувствовалась.
Над головой щёлкали пули.
Пуля, проходящая рядом на сверхзвуковой скорости, не свистит красиво.
Она щёлкает.
Коротко.
Сухо.
Злобно.
Словно кто-то ломает ветку возле самого уха.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Потом очередь легла ниже, и вода перед лицом вскипела мелкими фонтанчиками.
Я попытался поднять голову.
Мир качнулся.
В ушах стоял тот же тонкий звон, с которым умер Матиас.
Только теперь к нему добавился низкий гул.
Тело помнило взрыв.
Вспышка под ногами.
Земля, ударившая снизу.
Лицо, вошедшее в холодную воду.
Между падением и моим пробуждением отсутствовало несколько секунд.
Я перекатился за низкую насыпь.
Тело сделало это раньше, чем я успел решить.
Британское тело.
Лёгкое.
Жилистое.
Майкл Даулинг.
Лейтенант.
Командир одной из штурмовых групп.
Название подразделения, имена людей и план батареи возникали кусками. Не как воспоминание, а как вспышки света в тёмном помещении.
Даулинг знал, где находится первый каземат.
Знал, где должны были лечь проходы в проволоке.
Знал, что батальон разнесло по всей Нормандии.
Знал, что вместо сотен людей на сборной точке оказалось немногим больше сотни.
Что почти всё тяжёлое оружие, инженерное имущество, миноискатели и большая часть взрывчатки исчезли вместе с контейнерами и планёрами.
И всё равно атака началась.
Потому что батарея должна была быть уничтожена до рассвета.
Военные планы редко отменяются только потому, что для их выполнения больше не осталось людей.
Впереди темнела проволока.
За ней — земляной вал.
Ещё дальше — бетонные казематы, из которых били пулемёты.
Ночь была не чёрной. Она была серой от дыма, вспышек и мокрого предрассветного неба. Осветительные ракеты висели над батареей, медленно опускаясь на маленьких парашютах. Их белый свет превращал людей в плоские движущиеся тени.
Одна тень поднялась возле проволоки.
Сделала два шага.
Исчезла во вспышке.
Противопехотная мина хлопнула низко и тяжело. В воздух полетели земля, куски ткани и каска. Она упала рядом со мной вверх дном.
Внутри собиралась дождевая вода.
Я пополз дальше.
Тело Даулинга знало, что впереди его люди.
Они ждали.
Не меня.
Его.
Но войне было безразлично, кто именно отдаст приказ.
«Стен» дёрнулся в руках. Очереди получались короткими, резкими. Затвор бил назад. Металл холодил ладонь. Вспышки из ствола на мгновение освещали проволоку и лица.
Кто-то резал заграждение.
Кто-то прижимал колючки сапогом.
Один парашютист лёг на проволоку грудью, удерживая её своим весом, чтобы остальные могли пройти поверх.
Никто не приказал ему это сделать.
Он просто понял раньше других.
Сапог Даулинга зацепился за колючку.
Я рванул ногу.
Ткань разошлась.
Металл вспорол кожу выше щиколотки.
Боль пришла позднее. Сначала появилось только тепло внутри ботинка.
Мы добрались до вала.
Здесь пахло мокрой землёй, кордитом и человеческим потом. Люди прижимались к склону и тяжело дышали. Один десантник снова и снова пытался вставить магазин в «Стен», но промахивался мимо приёмника.
Руки дрожали.
Я забрал у него магазин и вставил сам.
— Дыши, — сказал я.
Он не услышал.
Или услышал, но не понял.
Граната перелетела через вал.
Я увидел её поздно.
Взрыв ударил в грудь мягкой тяжёлой ладонью.
На несколько секунд звук снова исчез.
Мир стал немым.
Только земля продолжала дрожать под телом.
Потом слух вернулся отдельными кусками.
Сначала тонкий звон.
Затем далёкий грохот.
Потом крики.
Самыми последними вернулись выстрелы — словно война на мгновение задумалась, стоит ли продолжать, и решила, что стоит.
Я поднял руку.
Люди двинулись через вал.
Бетонный проход был узким. Стены блестели от влаги. Пахло маслом, порохом и горячей металлической пылью. В замкнутом пространстве каждый выстрел бил по голове.
Немец появился в дверном проёме.
Совсем молодой.
Белое лицо под слишком большой каской.
Он увидел меня.
Глаза расширились.
«Стен» выплюнул очередь.
Пули ударили в грудь. Немец отлетел назад и сел у стены, будто просто устал. Руки продолжали держать оружие.
Тело Даулинга прошло мимо.
Но я задержался внутри себя.
Я уже убивал немцев в Бресте.
Теперь убивал их в Нормандии.
И впервые подумал, что однажды могу открыть глаза в таком же мальчике.
Не против него.
В нём.
Мысль исчезла раньше, чем я успел испугаться.
В глубине каземата что-то взорвалось.
Свет погас.
Кто-то кричал, чтобы не стрелять.
Кто-то стрелял.
Оружие в бетонном коридоре звучало как удары железных дверей.
Один британец полз, подтягивая за собой связку зарядов.
Другой стоял в проходе и нажимал на спуск опустевшего автомата, не понимая, почему тот молчит.
Третий передавал гранаты человеку, у которого уже не было сил их бросать.
Батарея была взята.
Слово звучало аккуратно.
В нём не было мокрых следов ладоней на бетоне.
Не было каски, медленно вращавшейся в луже.
Не было человека, который продолжал звать мать на языке, непонятном тем, кто его убил.
На рассвете мы отошли.
Людей оставалось слишком мало.
Я не знал, сколько времени прошло. Часы Даулинга остановились. Стрелка секундной стрелки дрожала на одном месте.
Потом пришёл приказ вернуться.
Проверить, действительно ли орудия выведены из строя.
Тело Даулинга хромало. Ладонь плохо слушалась. Во рту оставался вкус крови и земли.
Над батареей светлело.
Дым стелился между валами.
Птицы не пели.
Возможно, их не осталось поблизости.
Возможно, они просто были умнее людей.
Я прошёл через разорванную проволоку.
На ней всё ещё лежал парашютист.
Люди уже переступали через него, не глядя.
Первый миномётный разрыв лёг далеко.
Второй — ближе.
Я остановился.
Где-то наверху появился короткий шелест.
Не громкий.
Почти незаметный.
Опытный солдат узнаёт летящую мину не ушами.
Её узнаёт позвоночник.
— Ложись!
Я успел повернуть голову.
Вспышка возникла справа.
Воздух стал твёрдым.
Ударная волна вошла в тело, как дверь, распахнутая ураганом.
Земля поднялась навстречу.
В ушах снова появился тонкий чистый писк.
Только теперь он оборвался сразу.
Я ещё падал лицом в траву, когда почувствовал под ногами качку.
III. Девять имён
6 июня 1944 года, 06:36
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Капитан Тейлор Николас Феллерс — командир роты
LCA поднялся на волне и провалился вниз.
Желудок остался где-то наверху.
В следующее мгновение перед носом катера разорвалась мина.
Вода и осколки ударили по рампе.
Корпус дёрнулся.
Голова человека встретилась со стальным бортом.
Белая вспышка.
Пустота на одно потерянное моргание.
Я открыл глаза, когда зелёная лампа уже горела.
За моей спиной теснились люди роты A.
Люди Феллерса.
Нет.
Теперь — мои.
Чужая память не делала различий.
Она знала каждого.
Кто хорошо стреляет.
Кто плохо плавает.
Кто вчера выиграл в карты.
Кто врёт жене, что служит при штабе и находится далеко от фронта.
Кто боится не смерти, а того, что умрёт первым и остальные это увидят.
Стальные борта закрывали горизонт. Видно было только серое небо и верхушки волн, иногда перелетавшие через борт.
Людей тошнило прямо под ноги.
Рвоту смывало водой, плескавшейся на полу вместе с маслом и песком из мешков.
У рампы стоял британский матрос.
Его пальцы лежали на рычаге.
Снаружи грохотала артиллерия. Корабельные орудия звучали глубоко, почти торжественно. Но ближе к берегу в этот грохот вплетался другой звук.
Немецкие пулемёты.
Не отдельные выстрелы.
Ровный треск, похожий на огромное полотно, которое раздирали без передышки.
По рампе ударила очередь.
Металл задрожал у меня под ладонью.
Внутри катера сразу стало тихо.
Люди перестали кашлять, ругаться и молиться вслух.
Все смотрели мне в спину.
Офицер всегда стоит первым.
Даже если понимает, что первым и умрёт.
Механизм рампы застонал.
Стальная плита начала падать.
Сначала появилась узкая полоса серого моря.
Потом берег.
Далеко впереди лежал мокрый песок, утыканный заграждениями. Чёрные металлические кресты торчали из воды. Между ними качались тела.
Некоторые ещё двигались.
Очередь ударила в катер раньше, чем рампа опустилась полностью.
Человек слева дёрнулся назад.
Второго ударило в грудь.
Он сел прямо на металлический пол, удивлённо посмотрел на кровь и попытался подняться.
Сзади напирали.
Останавливаться было нельзя.
Я шагнул вперёд.
Вода оказалась глубже, чем ожидалось.
Ударила в живот.
Поднялась до груди.
Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.
Ботинки скользили по неровному дну.
Вокруг падали люди.
Некоторые не успевали выйти из катера. Пули били по рампе, отскакивали от металла и входили в тела почти без звука.
Попадание в человека тише, чем попадание в сталь.
Я сделал ещё один шаг.
В спину толкнуло.
Потом в бок.
Ноги исчезли.
Не онемели.
Просто перестали существовать для сознания.
Я упал лицом в воду.
Море заполнило рот и нос.
Солёная вода обожгла горло. Снаряжение прижало ко дну.
Через мутную зелень я видел ноги солдат.
Они бежали.
Падали.
Кто-то наступил мне на руку.
На поверхности бушевал бой, но под водой всё стало глухим и далёким. Пули входили сверху короткими белыми штрихами. Песок вздрагивал от попаданий.
Тело Феллерса боролось.
Руки пытались оттолкнуться от дна.
Лёгкие требовали воздуха.
Я уже знал, что произойдёт, если вдохнуть.
Не вдохнуть не получилось.
Море вошло внутрь.
Последнее, что я увидел, — молодой солдат с разбитым подбородком. Он выбрался из катера вслед за мной, потерял равновесие и исчез под волной.
Я потянулся к нему.
Рука не дошла.
Воздух вышел пузырями.
И я снова оказался у открытой рампы.
6 июня 1944 года, 06:36
Несколько секунд спустя
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Первый лейтенант Бенджамин Ривс Кэрфотт
Что-то ударило в каску.
Металл звякнул.
Голова дёрнулась назад.
Перед глазами вспыхнул белый круг.
Я моргнул.
И снова дышал.
Это оказалось страшнее смерти.
Грудь капитана Феллерса ещё разрывала вода. Я всё ещё чувствовал тяжесть снаряжения, тянущего его ко дну.
Но новые лёгкие были полны воздуха.
Я стоял двумя шагами позади и видел, как человек, которым я был секунду назад, исчезает под водой.
Память Кэрфотта знала его иначе.
Капитан.
Командир.
Человек, который говорил слишком тихо на совещаниях и всегда лично проверял списки перед маршем.
Человек, обещавший привести роту домой.
Я знал, как он умер.
И знал, кем он был для Кэрфотта.
Рампа была открыта.
Люди толкались сзади.
Те, кто останавливался, мешали остальным выйти и превращались в мишени.
Я прыгнул.
Вода ударила в грудь.
Каску сорвало.
Голова осталась цела.
Впереди под волной мелькнула рука.
Молодой солдат с разбитым подбородком.
Тот самый, которого я видел глазами Феллерса.
Он захлёбывался, пытаясь освободить ремень ранца.
Я схватил его за лямку.
Дёрнул вверх.
Ремень не поддался.
Вторая волна накрыла нас обоих.
На мгновение всё исчезло.
Я держал его вслепую.
Пальцы нашли пряжку.
Тело Кэрфотта знало, как она открывается.
Ранец ушёл на дно.
Солдат вынырнул, кашляя и хватая воздух.
— Вперёд! — крикнул я.
Он смотрел на меня, не понимая.
Я ударил его ладонью по плечу и показал на берег.
Он двинулся.
Я пошёл следом.
Слева лежал Феллерс.
Волна приподняла его плечо и снова бросила на дно.
Я видел собственную смерть.
Немецкая очередь прошла по воде слева направо. Фонтанчики приближались.
Я понял траекторию.
Уйти не успел.
Первая пуля ударила в бедро.
Нога подломилась.
Вторая вошла под рёбра.
Третье попадание я не почувствовал.
Только воздух внезапно перестал слушаться.
Я согнулся.
Вода вокруг стала тёмной, но цвет сразу исчез в волне.
Кэрфотт упал рядом с капитаном.
Рука коснулась его рукава.
На секунду два тела лежали рядом.
Предыдущее.
И нынешнее.
Потом мир дёрнулся.
В горле уже была чужая кровь.
6 июня 1944 года, около 06:40
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Первый лейтенант Клайд Х. Тидрик
Я пришёл в себя на одном колене.
Левая рука прижимала шею.
Между пальцами толчками выходила кровь.
В ушах стоял звон.
Я попытался вдохнуть.
Воздух прошёл не только через рот.
Из раны в горле донёсся влажный свист.
Тело знало: говорить нельзя.
Офицер всё равно должен был отдать приказ.
Передо мной лежал пляж.
Не берег.
Место, где море выбрасывало людей на сушу, а пулемёты отправляли их обратно.
Феллерс оставался в воде.
Кэрфотта переворачивал прибой.
Я знал этих людей.
Был ими.
Умирал ими.
И не имел времени остановиться рядом.
У заграждений лежали ножницы для проволоки.
Несколько солдат прижимались к песку. Они не двигались. Офицеры впереди погибли, и никто не мог показать направление.
Среди них я увидел молодого солдата с разбитым подбородком.
Он выбрался из воды.
Лежал, вцепившись пальцами в мокрый песок.
Глаза смотрели не на врага.
На меня.
Ждали решения.
Я поднялся.
Мир качнулся.
Кровь потекла сильнее.
Попытался крикнуть:
— Вперёд! К ножницам!
Из горла вышел только хрип и влажный пузырь.
Солдаты повернули головы.
Слов не услышали.
Но увидели руку.
Я показал на заграждение.
Потом на ножницы.
Молодой солдат первым пополз вперёд.
Ещё двое двинулись следом.
Один поднялся слишком высоко.
Пулемётная очередь положила его сразу.
Второй пробежал три шага и упал на бок.
Я шёл к ножницам.
Песок был мокрым и тяжёлым. Ботинки проваливались. Каждый вдох выходил через рану.
Вокруг смешались звуки.
Корабельная артиллерия.
Миномёты.
Моторы.
Крики.
Пулемёты.
Прибой.
Но постепенно из всего этого выделился один голос.
Кто-то звал мать.
Не громко.
Почти спокойно.
Слово повторялось снова и снова.
Я дошёл до ножниц.
Наклонился.
Пальцы коснулись рукояток.
Тело Тидрика уже не имело права на это движение.
Крови оставалось слишком мало.
Молодой солдат подполз ближе.
Я толкнул ножницы к нему.
Он схватил их.
Понял.
Очередь ударила мне в спину.
Каждая пуля толкала вперёд.
Я упал лицом в мокрый песок.
Последним увидел руки солдата.
Они уже резали проволоку.
А затем вокруг снова было море.
6 июня 1944 года, около 06:56
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Капитан Этторе В. Заппакоста — командир роты
Первая пуля ударила в ногу.
Вторая — в плечо.
Белая вспышка закрыла берег.
Я исчез на одно мгновение.
Когда сознание вернулось, тело уже падало в воду.
Я ещё не понимал, кто я.
Но видел перед собой пляж.
Он был покрыт людьми.
Некоторые ползли.
Некоторые лежали неподвижно.
Некоторые сидели в воде и с удивлением рассматривали собственные раны.
Тела роты A образовали карту поражения.
Только вместо условных знаков на ней были лица.
Я увидел Феллерса у разбитого катера.
Кэрфотта переворачивал прибой.
Тидрик лежал ближе к проволоке.
Я помнил смерть каждого.
А тело капитана Заппакосты знало их имена.
Мне хотелось остановиться.
Не потому, что боялся идти вперёд.
Потому что передо мной лежало слишком много меня.
Сзади напирали солдаты роты B.
Они не видели того, что видел я.
Для них погибшие были людьми из другой роты.
Для меня — собственными телами.
— Я ранен! — крикнул рот капитана.
Фраза вырвалась сама.
Последняя мысль Заппакосты.
Последнее сообщение своим.
Правая рука не слушалась.
Нога подломилась.
Волна ударила в грудь и подняла тело.
Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.
Здоровая нога попыталась нащупать дно.
Не нашла.
Море закрыло лицо.
На этот раз я знал, что будет.
Знал, как вода входит в лёгкие.
Знал, как тело сначала борется.
Потом устаёт.
Знание не облегчает смерть.
Оно только заставляет ждать её осознанно.
Я вынырнул ещё раз.
Увидел серое небо.
И молодого офицера в нескольких шагах.
Он смотрел прямо на меня.
Тело Заппакосты знало имя.
Даллас.
Томас Даллас.
Я протянул руку.
Волна накрыла меня.
Последним пришёл страх.
Не смерти.
Следующего вдоха.
А потом я увидел собственную руку сверху.
6 июня 1944 года, около 06:57
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».
Рота C, временно при роте B для проведения разведки
Первый лейтенант Томас Р. Даллас
Взрыв лёг слева.
Вода ударила в лицо.
Голову развернуло.
На несколько секунд исчез звук.
Я пришёл в себя, стоя по пояс в воде.
Передо мной тонула рука капитана Заппакосты.
Пальцы сжимались, пытаясь ухватить воздух, будто он мог быть твёрдым.
Потом рука исчезла.
Море приняло его спокойно.
Так спокойно, словно вокруг не было войны.
В теле Далласа всё требовало шагнуть к капитану.
Моя память знала, что помогать уже некому.
Я повернулся к берегу.
Разведывательная память Далласа раскладывала местность на детали:
глубина воды;
направление огня;
заграждения;
проходы;
сектор;
выход с пляжа.
Но почти всё, что он знал до высадки, оказалось бесполезно.
Противник стрелял из позиций, которые считались подавленными.
Проходы оставались закрыты.
Лодки пришли не туда, куда должны были.
Люди двигались не по стрелкам на карте.
Они двигались туда, где было хоть немного меньше огня.
План утонул раньше первой лодки.
Вода стала мелкой.
Я вышел на песок.
В нескольких метрах молодой солдат с разбитым подбородком резал проволоку ножницами Тидрика. Руки дрожали. Он не мог сомкнуть лезвия.
Я схватил ножницы вместе с ним.
Нажал.
Проволока лопнула.
— Ползи к насыпи!
Он кивнул.
Не двинулся.
Я толкнул его вперёд.
Он пополз.
Пуля ударила меня в грудь.
Никакого свиста.
Никакого предупреждения.
Только сильный толчок, будто кто-то ударил прикладом.
На форме появилось маленькое тёмное отверстие.
Потом второе.
Третья пуля вошла ниже.
Солдат увидел кровь раньше меня.
Его лицо изменилось.
Я уже знал это выражение.
Так смотрят на офицера, который только что перестал быть решением.
Я упал.
Песок оказался тёплым от чужой крови.
Перед глазами лежала рука Тидрика.
Пальцы всё ещё были согнуты, будто продолжали держать ножницы.
Я хотел вспомнить собственное имя.
Успел только первую букву.
Кто-то крикнул:
— Лейтенант Дональдсон!
И я повернул голову.
6 июня 1944 года, около 07:00
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».
Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Первый лейтенант Гарольд К. Дональдсон
Взрыв отбросил человека на песок.
Каска ударилась о металлическое заграждение.
Пустота.
Одно моргание.
Чужое имя заставило меня открыть глаза.
Дональдсон.
Теперь это был я.
За последние двадцать четыре минуты меня называли слишком многими именами.
Я уже не понимал, на какое должен отзываться.
В двух шагах лежал Даллас.
Из отверстий на груди выходила кровь.
Глаза ещё были живыми.
Пытались понять, почему сердце продолжает работать.
Тело Дональдсона знало Далласа.
Они вместе изучали карты.
Спорили о маршрутах.
Пили кофе ночью перед погрузкой.
Теперь один лежал на песке.
Другой смотрел на него моими глазами.
Я нагнулся.
Даллас умер до того, как рука коснулась его плеча.
Пулемётная очередь прошла по заграждению.
Песок ударил в лицо.
Я упал рядом с трупом.
Пуля прошла над затылком.
Следующая вошла в бедро солдата слева.
Он закричал и начал звать санитара.
Санитар лежал неподалёку и не двигался.
Я поднял голову.
На склоне мигали вспышки немецких огневых точек. Пулемётчики переносили огонь по секторам, методично проходя по пляжу.
Отсюда не было видно лиц стрелков.
Наверное, они тоже не видели лиц внизу.
Только пространство.
Так проще убивать.
Я пополз.
Локти проваливались в мокрый песок. Оружие цеплялось. Ранец тянул назад.
Впереди молодой солдат с разбитым подбородком снова остановился.
Лежал, закрыв голову руками.
Я добрался до него.
Ударил по каске.
Он посмотрел.
Глаза были пустыми.
Не от раны.
От страха.
— Ползи.
Он не двинулся.
Я схватил его за ремень и потянул.
— Ползи!
На этот раз он понял.
Мы двинулись к заграждению.
Воздух пах дымом, морской солью и чем-то тёплым, сладковатым.
Я уже знал этот запах.
Кровь.
Пляж начинал пахнуть бойней.
За металлическим ежом лежал солдат из роты A. Лицо оставалось целым, будто он спал. На запястье работали часы.
Секундная стрелка двигалась.
Человек — нет.
Я хотел закрыть ему глаза.
Очередь ударила в заграждение.
Металл зазвенел.
Одна пуля вошла в плечо.
Вторая — в шею.
Воздух перестал проходить.
Молодой солдат обернулся.
Я толкнул его вперёд здоровой рукой.
Он пополз.
Дональдсон упал рядом с работающими часами.
Кто-то крикнул:
— Винклер! Ложись!
Я ещё падал, когда увидел себя со стороны.
6 июня 1944 года, около 07:02
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».
Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Первый лейтенант Эмиль Винклер
Мина разорвалась за заграждением.
Ударная волна прижала человека к песку.
Глаза закрылись.
Открылись.
Я лёг слишком поздно.
Точнее, Эмиль Винклер лёг слишком поздно.
Я увидел Дональдсона в момент падения. Его руки пытались зажать шею. Кровь выходила между пальцами короткими толчками.
Я чувствовал ту же рану.
Она больше не существовала в новом теле, но сознание продолжало задыхаться.
Винклер был цел.
Пока.
Я пополз вдоль заграждения.
Пули ударялись в металл, визжали рикошетами, уходили в песок. Один рикошет прошёл возле щеки так близко, что кожа вспыхнула от горячего воздуха.
Рядом лежал солдат с простреленной рукой.
Он смотрел на меня.
Ждал приказа.
Они все ждали.
Даже после гибели капитанов.
Даже после того, как офицеры падали один за другим.
Армия приучает человека искать глазами того, кто знает, что делать.
Но на этом пляже никто не знал.
Я показал вперёд.
Не потому, что видел путь.
Потому что назад было море.
А оставаться на месте означало ждать своей очереди.
Молодой солдат с разбитым подбородком находился уже дальше.
Он полз.
Медленно.
Останавливаясь при каждом взрыве.
Но полз.
Мы поднялись втроём.
Первый солдат сделал шаг и получил пулю в голову.
Второй пробежал пять метров.
Я успел семь.
Пулемёт перенёс огонь.
Песок впереди поднялся фонтанчиками.
Они приближались.
Первый.
Второй.
Третий.
Я попытался броситься в сторону.
Пуля вошла в позвоночник.
Ноги исчезли мгновенно.
Тело упало.
Нижняя половина больше не существовала.
Руки ещё двигались.
Я подтянулся на локтях.
Увидел Дональдсона.
Увидел Далласа.
Дальше, у воды, лежали остальные.
Война разложила мои тела по пляжу в порядке смерти.
Я продолжал ползти.
Не потому, что надеялся выжить.
Просто человек не должен лежать там, куда его положил враг.
Пальцы цеплялись за песок.
Локти тянули тело.
Молодой солдат впереди обернулся.
Увидел меня.
Попытался вернуться.
— Назад! — крикнул я.
Или мне показалось, что крикнул.
Голос утонул в грохоте.
Я махнул рукой к насыпи.
Он понял.
Поплыл по песку дальше.
Вторая очередь прошла по спине.
Мир погас.
А потом вернулся с запахом йода, мокрой шерсти и чужих ран.
6 июня 1944 года, около 07:10
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Штабная рота, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Капитан медицинской службы Роберт Б. Уэр
Снаряд разорвался в воде.
Ударная волна прошла через тело.
Медицинская сумка дёрнула плечо.
На мгновение всё исчезло.
Я открыл глаза по пояс в море.
Первое, что увидел, было не поле боя.
Я увидел диагноз.
Человек справа держался за шею.
Повреждена артерия.
Ещё можно зажать.
Слева солдат хватал воздух ртом.
Пробитое лёгкое.
Впереди другой не двигался, но цвет кожи оставался живым.
Шок.
Возможно, внутреннее кровотечение.
Тело врача читало раны быстрее, чем я успевал видеть лица.
В памяти Роберта Уэра пляж превратился в огромный госпиталь без стен, без операционной и почти без надежды.
В руках была медицинская сумка.
На белой повязке с красным крестом уже темнела кровь.
Не моя.
Пока.
Я шагнул к берегу.
Порох.
Дизель.
Соль.
Горелая ткань.
Открытые человеческие тела.
Смерть пахла не образно.
У неё действительно был запах.
Тёплый.
Сладковатый.
Тяжёлый.
Он смешивался с морским воздухом и оставался во рту металлическим привкусом.
До ближайшего раненого оставалось несколько метров.
Я уже знал, что сделаю.
Прижать сосуд.
Перетянуть.
Отметить.
Передать санитару.
Следующий.
Потом следующий.
Тело Уэра распределяло время.
Этому — сейчас.
Тому — после.
Третьему уже не помочь.
Самое жестокое умение врача на войне — не лечить.
Выбирать.
Я достиг песка.
Опустился возле раненого.
Потянулся к сумке.
Пуля попала между глаз.
Мир взорвался белым светом.
Боли не было.
Только удивление.
Впервые я точно знал, как спасти человека.
И не получил ни одной секунды, чтобы начать.
Я падал.
Раненый протянул руку к красному кресту.
Не успел коснуться.
Я увидел это глазами человека, который полз из воды, волоча за собой ноги.
6 июня 1944 года, около 07:11
Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»
Штаб 1-го батальона, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия
Второй лейтенант Джеймс Дж. Лимбер — офицер разведки S-2
Взрыв ударил по воде.
Осколки вошли ниже колен.
Человек упал.
Сознание погасло от боли и вернулось почти сразу.
Обе ноги не работали.
Я полз, цепляясь пальцами за песок.
Впереди лежал капитан Уэр.
Человек, которого он собирался перевязывать, всё ещё тянулся к мёртвому врачу.
Я чувствовал пулю между глаз.
Хотя лицо Лимбера было целым.
Память не успевала понять, что тело уже другое.
В кармане под формой находилась карта.
Тело Лимбера знало каждую линию.
Сектор высадки.
Проходы.
Выходы с пляжа.
Предполагаемые позиции противника.
Зоны, которые должны были быть подавлены авиацией и корабельной артиллерией.
На карте всё было чисто.
Цветные стрелки уверенно уходили от воды в глубину обороны.
У каждой роты была задача.
У каждого подразделения — направление.
У каждого этапа — время.
Настоящий пляж не имел ничего общего с картой.
На месте подавленных позиций били пулемёты.
Проходы были закрыты.
Офицеры лежали в воде.
Люди не наступали по стрелкам.
Они умирали там, куда их выбрасывало море.
Я подтянулся ещё на полметра.
Ладонь легла на каску.
Под ней была голова.
Молодой солдат с разбитым подбородком.
Он лежал, прижавшись к песку.
Тот самый.
Я видел его глазами Феллерса под водой.
Вытаскивал руками Кэрфотта.
Передавал ему ножницы руками Тидрика.
Толкал вперёд руками Далласа.
Тащил руками Дональдсона.
Отправлял к насыпи руками Винклера.
Он всё ещё был жив.
Смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
В них не осталось ни приказов, ни военной подготовки, ни веры в план.
Только просьба.
Скажи, что делать.
Я попытался подняться на локте.
Показал к насыпи.
Солдат кивнул.
Не двинулся.
Я ударил его по плечу.
Он пополз.
Иногда командование — это не знание правильного пути.
Иногда нужно просто заставить человека покинуть место, где он наверняка умрёт.
Я двигался следом.
Ноги волочились по песку. В ботинках хлюпала кровь.
В ушах одновременно жили море, пулемёты и тонкий звон от всех предыдущих взрывов.
Кто-то крикнул:
— Капитан!
Я повернул голову.
Вместе со мной повернулись Феллерс, Заппакоста и Уэр.
Три чужих привычки отозвались на одно слово.
— Лейтенант!
Теперь поднялись остальные.
Матиас.
Даулинг.
Кэрфотт.
Тидрик.
Даллас.
Дональдсон.
Винклер.
Лимбер.
Имена теснились в голове, перебивая друг друга.
Я не понимал, на какое должен ответить.
Тейлор?
Роберт?
Майкл?
Бенджамин?
Клайд?
Этторе?
Томас?
Гарольд?
Эмиль?
Джеймс?
Каждое имя несло лицо.
Каждое лицо — людей, которых этот человек обещал вывести.
Каждое обещание оставалось во мне.
Молодой солдат достиг насыпи.
Перевалился через неё.
Исчез из сектора пулемётного огня.
Я увидел это.
Этого оказалось достаточно.
Хотя бы один.
Перед глазами снова прошли тела.
Феллерс в воде.
Кэрфотт рядом с ним.
Тидрик у ножниц.
Заппакоста под волной.
Даллас на мокром песке.
Дональдсон возле работающих часов.
Винклер, продолжавший ползти на одних руках.
Уэр, не успевший открыть медицинскую сумку.
Все они оставались во мне.
Не как воспоминания.
Как люди, которые ещё не поняли, что умерли.
Я попытался вспомнить имя человека, который был до них.
До самолёта.
До батареи.
До моря.
До англоязычных голосов.
Имя пришло не сразу.
Пробивалось сквозь остальные, как человек пробивается к берегу через толпу утопленников.
Александр.
Александр Бессонов.
Но даже оно уже не звучало полностью моим.
За тридцать пять минут я погиб девять раз.
И каждый раз меня звали по-другому.
Впереди разорвался снаряд.
Осколок вошёл в голову Джеймса Лимбера.
Свет исчез мгновенно.
На этот раз я не боялся смерти.
Я боялся открыть глаза.

----------

Глава 5. Я открыл глаза в огне

Глава 5. Я открыл глаза в огне
18 ноября 1941 года
Гусенево, Волоколамское направление
1-я гвардейская танковая бригада
Старший лейтенант Дмитрий Фёдорович Лавриненко
Я открыл глаза в огне.
Не увидел его.
Сначала почувствовал.
Жар лизнул лицо сквозь дым. В рот полез привкус горелого масла, металла и чего-то едкого, похожего на раскалённую краску. Воздух царапал горло. В ушах стоял тонкий ровный писк — тот самый, который остался во мне после Нормандии.
Только моря здесь не было.
Я попытался вдохнуть глубже и закашлялся.
Грудь сжалась, ожидая воды.
Память ещё держала меня на Омахе. Лёгкие помнили солёную тяжесть. Горло — пулю Тидрика. Лицо — последний удар, убивший Лимбера.
Но вода не пришла.
Пришёл дым.
Я сидел, скрученный в тесном металлическом пространстве. Левое плечо упиралось в холодный корпус прицела, колено — во что-то твёрдое у пола, правую руку зажало между сиденьем и казёнником орудия. Над головой клубилась чёрная мгла. В ней метались оранжевые отблески.
Мир был слишком маленьким.
Слишком близким.
Металл находился со всех сторон: над головой, возле лица, за спиной, под коленями. Стоило повернуть плечо — оно ударялось о броню. Стоило поднять голову — шлемофон цеплялся за механизм.
Я находился в танке.
Не в современном.
Это стало ясно сразу.
Здесь не было свободного пространства, привычной геометрии приборов и ощущения, что машина построена вокруг человека. Человек здесь был ещё одной деталью, втиснутой между пушкой, приводами, укладками и бронёй.
Перед глазами плыло.
Последнее, что я помнил, — мокрый песок Омахи.
Молодой солдат с разбитым подбородком переваливал через насыпь.
Впереди разрывался снаряд.
Потом — ничего.
Теперь кто-то кричал рядом со мной:
— Командир!
Голос доносился будто из-под воды.
— Командир, очнись!
Чужая рука ударила меня по плечу.
Я повернул голову.
Справа, почти вплотную, находился человек в чёрном танковом шлеме. Лицо было в копоти, один глаз слезился от дыма. Он тянулся вперёд, пытаясь пролезть мимо орудия в нижнюю часть корпуса.
Имя пришло само.
Федотов.
Заряжающий.
Не мой товарищ.
Но тело знало его.
Знало, как он дышит после тяжёлой работы. Как ругается, когда гильза прижимает палец. Как подаёт снаряд — не быстро, а ровно, без лишнего движения. Как перед выстрелом чуть склоняет голову, будто ждёт удара.
Чужое знание разошлось по сознанию вместе с болью.
Дмитрий.
Дмитрий Фёдорович Лавриненко.
Старший лейтенант.
Командир танкового взвода.
Командир этого Т-34.
Имя поднялось из глубины, но не стало моим.
Меня звали Александр Бессонов.
Я попытался удержать это имя.
Оно оказалось далеко.
Словно принадлежало человеку, оставшемуся на другом берегу.
В носовой части танка что-то затрещало.
Не пулемёт.
Огонь.
Федотов снова рванулся вперёд.
— Шаров ранен!
Я посмотрел туда, куда он смотрел.
В нижней части корпуса, справа от механика-водителя, человек лежал, скрученный возле радиостанции. Верхняя часть тела была откинута назад. Руки беспомощно скребли по металлу. На комбинезоне ниже груди быстро расползалось тёмное пятно.
Шаров.
Стрелок-радист.
Он ещё был жив.
Слева, у рычагов управления, сидел механик-водитель.
Голова его была наклонена к груди.
По виску проходила тонкая чёрная дорожка.
Бедный.
Фамилия прозвучала в голове почти издевательски.
Он не двигался.
В боковой броне зияла рваная дыра. Края металла были загнуты внутрь. Вокруг неё всё покрывала мелкая серая пыль, окалина и брызги крови. Через пробоину в танк врывался холодный воздух, но он не приносил облегчения. Только раздувал дым.
Я понял, что произошло.
Снаряд пробил борт.
Не боекомплект.
Чужой снаряд.
При проникновении броня вывернулась внутрь раскалёнными осколками. Один ударил Бедного в голову. Другой вошёл Шарову в живот. Лавриненко бросило на прицел, затылок встретился с металлом.
Мир исчез на одно моргание.
В этом потерянном мгновении пришёл я.
Танк качнулся.
Где-то снаружи грохнул разрыв.
По броне застучали осколки.
Федотов дёрнул меня за рукав:
— Командир, помогай! Один не вытащу!
Руки уже двигались.
Не мои.
Лавриненко знал, что делать раньше, чем я понял задачу.
Я отжал фиксатор, поднял тяжёлую крышку башенного люка и упёрся в неё плечом. Холодный воздух ворвался сверху, но дым пошёл следом и сразу закрыл отверстие.
Снаружи стреляли.
Близко.
Над люком прошла очередь. Пули ударили по броне, одна взвизгнула рикошетом.
Я пригнулся.
Тело сделало это само.
Федотов спустился ниже, насколько позволяли казённик, сиденья и узкий проход. Чтобы добраться до Шарова, ему пришлось развернуться боком и почти лечь грудью на ящики боекомплекта. Пространства не хватало даже для одного человека, а нас было двое.
— Шаров! — крикнул он. — Саня, слышишь?
Радист открыл глаза.
Взгляд плыл.
Губы шевельнулись.
Я не расслышал слов.
Писк в ушах заглушал всё.
Федотов просунул руку под его плечо и попытался поднять. Тело Шарова не поддалось. Ноги зацепились за сиденье и радиостанцию. Ремень гарнитуры натянулся, удерживая голову.
— Провод! — прохрипел Федотов.
Я не понял.
Он ударил ладонью по шее Шарова.
Там проходил шнур ларингофона.
Я наклонился.
Казённик орудия упёрся в грудь. Чтобы протянуть руку вперёд, пришлось вывернуть плечо и прижаться щекой к металлу. От прицела пахло маслом. Дым резал глаза так, что я видел только отдельные части:
пряжка;
чёрный провод;
бледная рука;
кровь на радиостанции;
нога Бедного возле педали.
Пальцы нашли разъём.
Не поддался.
Я рванул сильнее.
Провод выскочил.
Шаров застонал.
— Тише, Саня, — сказал Федотов. — Сейчас. Сейчас вытащим.
Он говорил быстро, но руки работали осторожно.
Так обращаются не с раненым.
Со своим.
Я ухватил Шарова под мышками.
Федотов толкнул снизу.
Тело сдвинулось на несколько сантиметров и снова застряло.
— Нога!
Левая нога радиста оказалась зажата между сиденьем и бортом. Федотов наклонился ещё ниже. Его спина закрыла мне обзор.
Танк снова содрогнулся.
Где-то рядом разорвался снаряд.
Внутри посыпалась окалина.
Федотов выругался.
— Давай! Поднимай его!
Я потянул.
Шаров закричал.
Крик был слабым, почти детским.
Из его рта выступила кровь.
Я остановился.
— Не стой! — рявкнул Федотов. — Командир, тяни!
Он был прав.
Осторожность здесь убивала быстрее боли.
Я снова потянул.
Шаров прошёл между казёнником и бортом. Его голова ударилась о металл. Я прикрыл её ладонью, но локоть зацепился за механизм поворота башни.
Всё мешало.
Сиденья.
Прицел.
Орудие.
Люди.
Собственные руки.
Танк не был помещением. Он был сложным металлическим капканом, который позволял четырём людям воевать только до тех пор, пока каждый находился на своём месте.
Стоило одному упасть — все проходы исчезали.
Федотов поднялся из нижней части корпуса, толкая Шарова плечом. Я тянул сверху, медленно разворачивая раненого к люку.
За спиной трещало пламя.
Пахнуло горелой изоляцией.
Внизу появился слабый оранжевый свет.
Огонь ещё не дошёл до боеприпасов.
Пока.
Я просунул голову в люк.
Снаружи был снег.
Белое поле.
Чёрные фигуры.
Дым.
На дороге горел немецкий танк. Ещё один стоял, развернув башню в нашу сторону. Дальше двигались машины, но я не успел их сосчитать.
Над самой башней просвистело.
В нескольких метрах от танка в снег ударил снаряд. Белая земля поднялась столбом. Осколки застучали по корпусу.
— Помогите! — крикнул я.
Двое красноармейцев, лежавших за невысоким снежным валом, повернули головы.
Один показал на танк и что-то прокричал.
Я не слышал.
Писк в ушах продолжался.
Они подбежали пригнувшись.
Федотов подал Шарова снизу.
Я вытянул его плечи наружу. Красноармейцы ухватили за ворот и руки.
Радист застонал.
Тело его выгнулось.
— Не за живот! За плечи! — закричал я.
Они потянули.
Шаров выскользнул из люка.
Его сапог зацепился за край. На мгновение тело повисло. Федотов толкнул снизу, и раненый свалился на броню.
Один из бойцов спрыгнул на снег и принял его.
Второй помог стащить.
Я обернулся к Федотову.
— Бедный!
Он не ответил.
Уже лез обратно вниз.
Мы думали одинаково.
Или память Лавриненко думала за нас обоих.
Я спустился вслед.
Дым стал гуще.
Огонь горел где-то справа, возле пробитого борта. Пока он был небольшим, но воздух внутри нагревался быстро. Краска на металле вздувалась пузырями. Проводка потрескивала.
Бедный сидел перед рычагами.
Руки лежали на них так, будто он всё ещё вёл танк.
Я коснулся шеи.
Ничего.
Память Лавриненко уже знала это.
Но руки всё равно искали пульс.
— Миша!
Имя вырвалось само.
Я не знал этого человека.
Лавриненко знал.
Знал, как Бедный ругается на тугую коробку передач. Как греет ладони над моторной решёткой. Как слушает двигатель, наклонив голову, и по одному изменению тона угадывает неисправность.
Знал, что у механика привычка хранить сахар в кармане комбинезона.
Что после каждого боя тот первым осматривает гусеницы.
Что два дня назад он отдал свои сухие портянки Шарову, потому что у радиста промокли сапоги.
Я ухватил Бедного под плечи.
Тело не двинулось.
Ноги оказались зажаты педалями и рычагами. Сиденье держало таз. Чтобы вытащить его назад, нужно было освободить ноги и развернуть тело в проход.
Прохода почти не было.
— Подними его! — крикнул я.
Федотов просунулся справа.
Мы потянули вместе.
Голова Бедного откинулась.
Глаза были полуоткрыты.
Из-под шлемофона стекала кровь.
Тело сдвинулось на ладонь и снова остановилось.
Танк содрогнулся.
Не от попадания.
Из глубины корпуса донёсся сухой хлопок.
Федотов замер.
Посмотрел вниз.
Пламя уже лизало край одной из укладок.
— Командир…
— Ещё раз!
Мы потянули.
Левый сапог Бедного освободился. Правый оставался зажат.
Я наклонился к педалям.
Дым стал почти чёрным.
Глаза закрывались сами.
Пальцы нащупали голенище сапога. Я попытался повернуть ногу. Она не поддавалась.
Федотов схватил меня за плечо.
— Выходим!
— Подожди!
— Боекомплект греется!
— Ногу освободи!
— Он мёртв!
Я ударил его руку.
Не потому, что он был неправ.
Потому что он произнёс это вслух.
— Ещё раз!
Федотов посмотрел на меня.
В его глазах не было страха.
Только злость.
— Шарова вытащили. Бедного уже не вытащим. Сейчас здесь все останемся!
Из-под пола донеслось потрескивание.
Глухое.
Неровное.
Будто кто-то ломал сухие ветки в закрытой печи.
Я всё ещё держал Бедного за комбинезон.
За спиной толкались другие мёртвые.
Феллерс под водой.
Кэрфотт рядом с ним.
Тидрик у ножниц.
Заппакоста под волной.
Дональдсон возле часов.
Винклер, ползущий на руках.
Уэр, не успевший открыть медицинскую сумку.
Они лежали во мне один на другом и требовали одного и того же:
Не оставляй.
Я потянул ещё раз.
Тело Бедного сдвинулось.
Совсем немного.
Недостаточно.
Федотов ударил меня кулаком в плечо.
— Дмитрий!
Имя остановило меня.
Не «командир».
Не «товарищ старший лейтенант».
Дмитрий.
Он никогда раньше не обращался так в бою.
Я отпустил комбинезон.
Федотов толкнул меня вверх.
Мы полезли к люку.
Первым вышел я.
Холод ударил в лицо.
Я втянул воздух и закашлялся так сильно, что едва не сорвался обратно. Федотов вылез следом и буквально столкнул меня с башни.
Мы спрыгнули на снег.
Ноги подломились.
Я упал на колени.
Снег зашипел под ладонями. На рукавах тлела ткань. Я начал сбивать огонь, не сразу понимая, что делаю.
— От танка! — кричал Федотов. — Командир, от танка!
Мы побежали.
Точнее, он побежал.
Я сделал несколько шагов, споткнулся и снова упал. Земля качнулась. В ушах к писку добавился тяжёлый гул.
Федотов схватил меня за ворот и потащил.
Первый внутренний разрыв прогремел, когда мы находились в двадцати шагах.
Танк вздрогнул.
Из открытого люка вырвался столб огня.
Что-то ударило изнутри в броню.
Не взрывом, способным сорвать башню.
Пока лишь одним боеприпасом, нагретым пожаром.
Но этого хватило, чтобы понять:
назад дороги нет.
Федотов бросил меня в неглубокую воронку и лёг сверху.
Второй разрыв оказался сильнее.
Крышка люка дёрнулась.
Из пробоины в борту вылетели искры.
Я закрыл голову руками.
Снег сыпался за ворот.
Через несколько секунд пришёл третий удар.
Потом ещё один.
Т-34 начал уничтожать себя изнутри.
Каждый разрыв отнимал возможность вернуться к Бедному.
После первого ещё можно было лгать себе.
После второго — надеяться.
После третьего внутри уже не оставалось человека, которого можно было вынести.
Только горящая машина.
Я отполз к Шарову.
Его положили за невысоким валом возле землянки. Один из красноармейцев прижимал к животу свёрнутую шинель. Ткань быстро темнела.
Шаров был в сознании.
Глаза открыты.
Дыхание короткое.
Федотов упал рядом.
— Саня.
Радист посмотрел на него.
Потом на меня.
Губы шевельнулись.
Я наклонился.
— Что?
Он произнёс едва слышно:
— Бедный?
Федотов опустил голову.
Я должен был ответить.
Не смог.
Шаров понял.
На лице ничего не изменилось. Только взгляд ушёл в сторону горящего танка.
Он попробовал поднять руку.
Пальцы не послушались.
Я взял его ладонь.
Она была холодной.
Не ледяной — ещё человеческой.
Пульс бился быстро и слабо.
— Держись, — сказал я.
Слово прозвучало бессмысленно.
Держаться было не за что.
Не было санитара.
Не было операционной.
Не было времени.
Один из красноармейцев говорил, что сейчас принесут носилки. Другой звал кого-то из землянки. Федотов продолжал прижимать шинель к ране, хотя кровь уже прошла сквозь ткань и стекала по его запястью.
Шаров смотрел на меня.
В его памяти — или в памяти Лавриненко — возник голос в наушниках:
— Командир, танки!
Этот крик спас Лавриненко несколько минут назад.
Теперь я не мог спасти человека, который его произнёс.
Шаров вдохнул.
Грудь поднялась.
Не опустилась сразу.
Потом воздух вышел коротким хрипом.
Пальцы в моей руке расслабились.
Федотов продолжал давить на рану.
— Саня?
Никакого ответа.
— Шаров!
Он прижал ухо к груди радиста.
Потом поднял голову.
Вокруг продолжался бой.
Кричали люди.
Стреляли орудия.
За деревней работали немецкие миномёты.
Горели машины.
Но возле нас вдруг стало тихо.
Федотов медленно убрал руки.
Кровь на них быстро темнела от холода.
— Всё, — сказал он.
Я посмотрел на свои ладони.
Они были в крови Шарова.
На Омахе кровь смывалась морем.
Здесь она замерзала.
Танк продолжал рваться.
От очередного внутреннего удара броня зазвенела, как огромный колокол.
Я вздрогнул.
В ушах снова появился прибой.
На мгновение снег стал мокрым песком. Красноармеец возле меня — американским солдатом с разбитым подбородком. Федотов открыл рот, но я услышал английский крик:
— Lieutenant!
Я повернулся.
Никто не говорил по-английски.
— Командир? — Федотов смотрел на меня. — Ты как?
Я коснулся горла.
Там не было раны Тидрика.
Провёл рукой по лицу.
Не было отверстия между глаз, убившего Уэра.
Вдохнул.
В лёгких не было воды.
Но тело не верило.
Я наклонился и начал кашлять, пытаясь выплюнуть море.
Изо рта вышла только чёрная слюна.
— Контузило тебя, — сказал Федотов. — Приложился головой.
Я поднял глаза.
Снег.
Русские шинели.
Т-34.
Сгоревшая деревенская изгородь.
За дорогой — поле, на котором дымили немецкие танки.
Война.
Но не та дата.
Не тот берег.
Я схватил Федотова за рукав.
— Какое сегодня число?
Он нахмурился.
— Что?
— Число.
— Восемнадцатое.
Сердце ударило сильнее.
— Месяц?
Федотов посмотрел на меня так, как смотрят на человека, потерявшего слишком много крови.
— Ноябрь.
Я уже знал ответ.
Но всё равно спросил:
— Год?
Он замолчал.
Где-то рядом упала мина. Земля дрогнула. С крыши землянки посыпался снег.
— Сорок первый, — медленно сказал Федотов. — Дмитрий, ты меня видишь?
Я видел.
Слишком хорошо.
Шесть июня 1944 года осталось позади.
Следующим днём для меня стало восемнадцатое ноября 1941-го.
Время не вело вперёд.
Оно даже не шло.
Оно бросало.
Как тело, которое взрывная волна швыряет от одной стены к другой.
— Вижу, — ответил я.
— Сколько пальцев?
Федотов поднял три.
— Три.
— Как меня зовут?
Я посмотрел на него.
Имя было рядом.
Чужая память удерживала его надёжнее моего собственного.
— Федотов.
— А тебя?
Вопрос оказался труднее.
Тейлор.
Бенджамин.
Клайд.
Этторе.
Томас.
Гарольд.
Эмиль.
Роберт.
Джеймс.
Майкл.
Роберт Матиас.
Александр.
Дмитрий.
Имена поднялись одновременно.
Я ответил не сразу:
— Лавриненко.
Федотов выдохнул.
Для него этого было достаточно.
Для меня — нет.
Немецкие танки не дошли до землянки штаба.
Кто именно их остановил, я тогда не понял. Где-то справа били противотанковые орудия. Из-за деревни подошли ещё советские машины. Пехота легла в снег и открыла огонь по немецким автоматчикам.
Бой распался на отдельные звуки.
Выстрел.
Пауза.
Разрыв.
Крик.
Двигатель.
Ещё выстрел.
После Омахи всё казалось медленным.
Там человек не успевал закончить мысль между двумя смертями.
Здесь у меня появлялись минуты.
Я не знал, что с ними делать.
Шарова накрыли шинелью.
Бедный оставался в танке.
Федотов сидел рядом со мной в воронке, сжав окровавленные руки между коленями. Он смотрел на горящую машину и не говорил.
В памяти Лавриненко начали открываться двери.
Не сразу.
Сначала пришёл запах.
Снег и дизель.
Потом — белая краска на броне.
Дорога.
Немецкая колонна.
Восемнадцать танков.
Тридцатьчетвёрка стоит на снежной целине без окопа и естественного укрытия. Белый корпус почти растворяется в поле. Люк открыт. Холодный воздух режет лицо.
Лавриненко считает машины.
Не торопится.
Ждёт, пока колонна подставит борта.
Первый выстрел — по головному танку.
Федотов уже держит следующий снаряд.
Второй — по машине за ним.
Потом огонь переносится в хвост колонны.
Последние танки останавливаются.
Средние машины сбиваются.
Колонна превращается в пробку.
Шесть подбитых.
Выход по оврагам.
Перелесок.
Смена направления.
Немцы стреляют туда, где Т-34 уже нет.
Это было не моё мастерство.
Лавриненко умел устраивать засады задолго до того, как я вошёл в его тело.
Другой спомен пришёл следом.
Штабная землянка в Гусенево.
Люди выносят на шинели генерала Панфилова.
Головы обнажены.
Пожилой красноармеец кричит:
— Генерала убили!
В памяти Лавриненко что-то рвётся.
Не броня.
Внутри.
На дороге появляются восемь немецких танков.
— В танк! Быстро!
Бедный занимает место за рычагами.
Шаров — у радиостанции.
Федотов — справа от орудия.
Лавриненко смотрит в прицел.
Первый немецкий танк приближается.
Выстрел.
Попадание.
— Бронебойный!
Федотов подаёт следующий.
Выстрел.
Второй танк загорается.
Потом третий.
Четвёртый.
Пятый.
Шестой.
Седьмой.
Семь выстрелов.
Семь горящих машин.
Танк останавливается.
Лавриненко открывает люк.
Выпрыгивает.
Немецкие экипажи бегут по снегу.
Он стреляет из пистолета.
Не потому, что это нужно.
Не потому, что так требует задача.
Потому что несколько минут назад видел генерала Панфилова на шинели.
Ярость быстрее расчёта.
Снаружи не видно нового противника.
Внутри танка Шаров остаётся у радиостанции и приборов.
Именно он замечает движение.
— Танки!
Лавриненко бежит обратно.
Успевает захлопнуть люк.
Десять машин идут от леса по снежной целине.
Несколько снарядов ложатся рядом.
Осколки стучат по броне.
Бедный берётся за рычаги.
В борт ударяет.
Дыра.
Дым.
Кровь.
Темнота.
И я.
Воспоминание оборвалось.
Я снова сидел в воронке.
Танк догорал.
Федотов по-прежнему молчал.
Теперь я знал цену семи попаданиям.
Семь немецких танков за семь выстрелов.
И одно решение, принятое в ярости.
Решение выйти из машины.
Погнаться за людьми, которые уже покидали бой.
Потерять несколько минут.
Открыть себя для следующей группы.
Восемь уничтоженных целей не делали девятую ошибку меньше.
Мастерство не отменяло ослепления.
Наоборот.
Чем лучше человек воевал, тем легче ему было поверить, что ещё один шаг тоже окажется правильным.
Федотов заговорил, не глядя на меня:
— Семь штук сожгли.
Я кивнул.
— Семь.
— Хорошо стреляли.
— Хорошо.
Он провёл ладонью по лицу, оставив чёрный след.
— А потом полезли из танка.
Я посмотрел на него.
Он тоже понимал.
Не всё.
Но достаточно.
— Не надо было, — сказал он.
В этих словах не было обвинения.
Только усталость.
Я мог бы ответить, что это сделал не я.
Что в тот момент меня здесь не существовало.
Что я пришёл уже после попадания.
Но тело было Лавриненко.
Память была Лавриненко.
Гибель Бедного и Шарова теперь принадлежала мне так же, как смерти на Омахе.
Война не спрашивала, кто именно принял решение.
Она оставляла последствия тому, кто продолжал жить.
— Не надо, — повторил я.
Федотов впервые посмотрел прямо.
Наверное, ждал оправдания.
Не дождался.
Снег начал падать снова.
Мелкий.
Редкий.
Снежинки исчезали над горящим корпусом, не долетая до брони.
К вечеру нас отвели дальше от передовой.
Не в тыл.
В ноябре сорок первого тыл находился там, куда ещё не дошли немецкие танки.
В землянке было тесно почти как в Т-34, но здесь можно было вытянуть ноги. У стены горела коптилка. На столе лежала карта, края которой намокли и завернулись. Кто-то пытался нагреть чай в закопчённом котелке.
Я сидел на ящике из-под снарядов.
Федотов напротив.
Между нами стояли два пустых места.
Никто их не занимал.
В землянку заглянул военфельдшер, осмотрел мою голову и сказал:
— Сотрясение. Если начнёт рвать или перестанешь видеть — докладывай.
Я едва не рассмеялся.
После девяти смертей за тридцать пять минут рвота казалась самым понятным симптомом.
Он обработал рассечённую кожу на затылке. Спирт обжёг. Наложил повязку.
— Полежать бы тебе.
— Полежу.
Военфельдшер посмотрел на мои руки.
— Это не твоя кровь?
— Не моя.
Он кивнул.
На войне такой ответ считался хорошей новостью.
Когда он ушёл, Федотов протянул мне жестяную кружку.
Внутри была тёплая вода, пахнущая дымом и железом.
Я сделал глоток.
Сразу почувствовал соль.
Омаха вернулась.
Я отставил кружку.
— Что?
— Ничего.
— Голова?
— Голова.
Он не поверил, но не спросил.
Вместо этого достал из кармана маленький бумажный свёрток. Развернул.
Внутри лежали два куска сахара.
— Бедного, — сказал он.
Я посмотрел на сахар.
Память снова отозвалась.
Механик-водитель всегда носил его в кармане. Берёг для долгих переходов. Иногда делил на четверых. Иногда обещал, что съест сам, и всё равно отдавал Шарову.
Федотов положил один кусок на стол.
Второй оставил в бумаге.
— Этот Шарову.
— Он уже не возьмёт.
— Знаю.
Сахар остался между пустыми местами.
В углу кто-то храпел.
Снаружи работал танковый двигатель. Его то заводили, то глушили. Дизель схватывал не сразу. Стартер тянул тяжело. Потом мотор оживал, и землянка начинала мелко дрожать.
Я прислушался.
Тело Лавриненко различало этот звук иначе.
Не просто двигатель.
Обороты.
Нагрузка.
Неровная работа одного цилиндра.
Чужая машина, которую завтра придётся проверить.
Чужой экипаж, который, возможно, придётся принять.
Память танкиста не состояла только из боёв. В ней были тысячи мелочей:
как пахнет перегретое масло;
как по звуку понять, что ослаб трак;
как ставить ногу, чтобы не попасть под казённик при откате;
как Федотов подаёт бронебойный;
как Бедный трогается, не дожидаясь окончания команды;
как Шаров кашляет перед выходом в эфир.
Эти люди не просто сидели рядом.
Они продолжали движения друг друга.
Командир видел цель.
Заряжающий уже тянулся к нужному снаряду.
Механик менял направление по одному слову.
Радист передавал то, что командир ещё не успел повторить.
Четыре человека постепенно переставали быть четырьмя.
Становились экипажем.
Теперь половины не было.
Федотов опустил голову на руки.
— Спи, — сказал я.
— Не хочется.
— Всё равно спи.
— А ты?
Я посмотрел на него.
На коптилку.
На сахар.
На два пустых места.
— Я уже спал.
Федотов не понял.
Через несколько минут он лёг у стены, свернув шинель под голову. Заснул не сразу. Несколько раз поворачивался. Потом дыхание стало ровнее.
Я остался сидеть.
В землянке пахло мокрой шерстью, дымом, сапогами и землёй.
Не морем.
Не горящей бронёй.
Просто людьми, которым утром снова предстояло воевать.
Я пытался разложить имена по местам.
Александр Бессонов.
Роберт Матиас.
Майкл Даулинг.
Тейлор Феллерс.
Бенджамин Кэрфотт.
Клайд Тидрик.
Этторе Заппакоста.
Томас Даллас.
Гарольд Дональдсон.
Эмиль Винклер.
Роберт Уэр.
Джеймс Лимбер.
Дмитрий Лавриненко.
Имена не хотели выстраиваться.
Они жили вместе.
Перебивали друг друга.
Одни помнили море.
Другие — небо.
Третьи — снег.
Лавриненко помнил троих людей в тесном танке.
Двое из них уже не дышали.
Я посмотрел на руки.
Они принадлежали Дмитрию.
Кровь на них принадлежала Шарову.
Вина — Лавриненко.
Память — всем нам.
За стеной землянки снова заработал двигатель.
Тяжёлый дизельный ритъм прошёл по земле.
Я закрыл глаза.
Сразу увидел горящий Т-34.
Водитель сидел за рычагами.
Радист поворачивался ко мне.
Федотов держал снаряд.
Все трое ждали команды.
Я открыл глаза.
Два места оставались пустыми.
Тогда я впервые понял то, чему не учили ни в одном училище.
Экипаж — это не четыре человека внутри танка.
Это один человек, которому на время дали четыре сердца.
В тот день два из них остановились.
Третье спало у стены, прижав к груди окровавленные руки.
Четвёртое билось во мне.
И я ещё не знал, кому оно принадлежит.

----------

Глава 6 Четыре сердца

Глава 6 Четыре сердца
19 ноября 1941 года
Волоколамское направление
1-я гвардейская танковая бригада
Федотов разбудил меня до рассвета.
Не тронул за плечо. Просто присел рядом и тихо сказал:
— Командир. Машину дают.
Я открыл глаза.
Несколько секунд не понимал, где нахожусь.
Низкий земляной потолок. Копоть над погасшей лампой. Мокрые шинели вдоль стены. Чужие сапоги возле входа. Кто-то спал, прикрыв лицо рукавом. Кто-то разговаривал во сне.
Потом я увидел два пустых места напротив.
На одном вчера лежал кусок сахара Бедного.
На другом — второй, оставленный для Шарова.
Ночью кто-то случайно задел стол. Сахар упал на землю. Один белый уголок ещё виднелся возле ящика из-под снарядов.
Я поднялся.
Голова сразу отозвалась болью. Писк в ушах стал громче. Землянка медленно наклонилась вправо, потом вернулась на место.
Федотов подождал, пока я перестану держаться за стену.
— Ходить можешь?
— Могу.
— Тогда пошли. Пока другого командира не нашли.
Он сказал это без радости.
Танк был нужен.
Все это понимали.
Но новый танк не возвращал Бедного и Шарова.
Мы вышли наружу.
Ночь ещё держалась между деревьями, но на востоке снег уже начинал сереть. Ветер гнал по земле сухую позёмку. Она шуршала по сапогам и забивалась под полы шинелей.
Сгоревший Т-34 остался в нескольких километрах позади.
Я не видел его отсюда.
Всё равно знал, где он.
Мёртвая машина обладала собственным присутствием. Как дом, который сгорел, но продолжал существовать в памяти каждой комнаты.
На дороге стояли пять новых тридцатьчетвёрок.
Не совсем новых.
На одной уже была разбита фара. У другой на борту темнела длинная царапина. Третья пришла с комками чужой замёрзшей грязи между траками.
Но машины были на ходу.
Для ноября сорок первого этого хватало, чтобы называть их новыми.
Из выхлопных труб первой вырвался белый дым. Двигатель кашлянул, заглох и снова начал тяжело проворачиваться.
Рядом ругался механик:
— Воздух дай! Воздух, говорю! Не слышишь?
Стартер потянул ещё раз.
Дизель наконец схватил. Неровный грохот прошёл по земле и отозвался в груди.
Федотов показал на крайнюю машину:
— Наша.
Я подошёл.
Т-34 стоял под тонким слоем инея. Снег лежал на лобовой броне, на башне и на стволе орудия. Машина казалась тяжёлой, молчаливой и чужой.
На борту не было имени.
Не было следов рук Бедного.
Шаров никогда не сидел у этой радиостанции.
Федотов не подавал в этом боевом отделении снаряды.
Лавриненко не смотрел через этот прицел.
Я положил ладонь на броню.
Металл обжёг холодом.
И этот холод вдруг исчез.
Август девяносто девятого.
Полигон.
В тени было около тридцати девяти градусов.
Под прямым солнцем броня Т-72 превратилась в раскалённую плиту. Голой рукой к ней не прикасались. Металл обжигал мгновенно — задержишь ладонь, и кожа останется на броне. Даже через рабочую перчатку выдерживали всего несколько секунд.
Над землёй дрожал горячий воздух.
Пыль прилипала к потному лицу, забивалась за воротник, скрипела на зубах. От моторного отделения тянуло соляркой, горячей резиной и маслом. Сухая трава вдоль колеи стала серой и ломкой.
Мы стояли возле машины в расстёгнутых воротниках.
Инструктор ходил вдоль строя и бил ладонью в перчатке по броне.
— Танку всё равно, какой у вас будет диплом! — кричал он. — Задумался — получил башней по голове. Оставил руку не там — остался без руки. В бою сначала работает навык. Умничать будете потом, если останетесь живы!
Нас отправили в учебный танковый батальон ненадолго.
Базовое устройство.
Посадка экипажа.
Управление.
Действия при пожаре.
Эвакуация.
Несколько упражнений по стрельбе.
Я помнил внутренность Т-72.
Три человека.
Командир.
Наводчик.
Механик-водитель.
Автомат заряжания подхватывал выбранный выстрел, поднимал его и досылал в казённик. Наводчик работал с прицелом. Командир мог наблюдать и управлять, не выполняя одновременно всю работу у орудия.
Даже там было тесно.
Даже там металл находил локоть, колено или затылок при каждом резком движении.
Но Т-72 всё-таки был машиной другого времени.
У него была другая логика.
Другой ритм.
Другие возможности.
На полигоне мишени появлялись там, где им было приказано.
Дальность была известна.
Сектор безопасен.
Никто не пытался убить экипаж.
После выстрела инструктор мог остановить упражнение, разобрать ошибку и заставить повторить.
В ноябре сорок первого ошибку разбирали те, кто после неё оставался жив.
— Командир?
Голос Федотова вернул меня к холодной броне.
Я убрал ладонь.
— Что?
— Говорю, внутрь полезем?
— Полезем.
Башенный люк оказался тяжёлым.
Я поднял крышку и заглянул внутрь.
Теснота ударила даже раньше запаха.
Внутри пахло заводской краской, маслом, металлом и дизельным топливом. Но под этими запахами уже чувствовалась человеческая влага — мокрая одежда тех, кто перегонял машину, табак, пот.
Я спустил одну ногу.
Сапог нащупал опору.
Вторая нога зацепилась за край.
Плечо ударилось о броню.
Ниже стоял казённик орудия. Он занимал середину пространства, разделяя людей и одновременно связывая их работу.
В башне помещались двое.
Командир-наводчик и заряжающий.
Никакой отдельной корзины, в которой экипаж вращался бы вместе с башней. При повороте приходилось следить за положением ног, переступать по крышкам укладок и не попадать между механизмами.
Пол не принадлежал человеку.
Он был занят боеприпасами.
Сиденья не давали удобства. Они лишь позволяли телу находиться там, где требовала машина.
Я сел на место командира.
Колено упёрлось в металл.
Левое плечо почти касалось борта.
Перед глазами оказался прицел. Рядом — маховики наведения, механизм поворота, рукоятки.
Отсюда нужно было:
искать противника;
определять цель;
оценивать дальность;
командовать механиком;
выбирать снаряд;
самому наводить орудие;
стрелять;
наблюдать попадание;
держать связь;
управлять не только своим танком, но и другими машинами.
Я коснулся маховика.
Руки Лавриненко легли на него правильно.
Не искали.
Не вспоминали.
Просто оказались там, где должны были быть.
Я немного повернул башню вручную.
За спиной Федотов тихо выругался:
— О ногах предупреждать надо.
Я остановился.
Он стоял у укладок, проверяя боеприпасы.
При повороте башни ему пришлось переступить через ящик и отвести колено, чтобы механизм не прижал его к борту.
— Привыкай, — сказал я.
— Я-то привык. Это ты после вчерашнего всё заново рассматриваешь.
Он говорил шутливо, но смотрел внимательно.
Федотов всё ещё проверял, остался ли перед ним Лавриненко.
Я не был уверен, что мог дать ему правильный ответ.
Из корпуса появилась голова нового механика-водителя.
Человек был старше нас обоих. Широкое обветренное лицо, тёмные усы, седина возле висков. Шлемофон висел на шее.
— Старшина Мельников, — представился он. — Механик.
Федотов усмехнулся:
— Это видно. Радистом ты бы здесь не поместился.
Мельников не улыбнулся.
Посмотрел на меня:
— Машину принимать будете?
— Будем.
— Тогда сначала ходовую. Потом мотор. Потом пушку. А не наоборот, как некоторые любят.
— Почему не наоборот?
— Потому что пушка без гусениц далеко не уедет.
Он сказал это не дерзко.
Просто как человек, давно решивший, что механизмам безразличны звания.
Мне он понравился.
— Показывай.
Четвёртым пришёл младший сержант Николай Журавлёв.
Он был молод.
Слишком молод на фоне Мельникова. Худое лицо, длинный нос, уши торчали из-под шлемофона. В руках он держал свёрнутый кабель и небольшую сумку с инструментами.
— Стрелок-радист, товарищ старший лейтенант.
— Радио знаешь?
— Знаю.
Он ответил быстро.
Слишком быстро.
— Работал в бою?
Пауза оказалась едва заметной.
— Приходилось.
— Сколько раз?
— Три.
Федотов посмотрел на него:
— И все три вернулся?
— Как видишь.
— Значит, специалист.
Журавлёв не понял, издеваются над ним или хвалят.
Улыбнулся.
Потом начал говорить:
— Радиостанцию я проверю, товарищ старший лейтенант. Только аккумуляторы посмотреть надо и лампы. На переходе трясло, могло…
— Коля, — перебил Мельников. — Сначала залезь.
Журавлёв замолчал и полез в люк механика-водителя.
Зацепился подсумком.
Выругался.
Освободился.
Спустился к своему месту.
Федотов тихо сказал:
— Разговорчивый.
— Пусть говорит, пока может, — ответил я.
Он посмотрел на меня.
Шаров тоже говорил.
Немного.
Но его голос в наушниках ещё жил в памяти Лавриненко:
— Командир, танки!
Журавлёв из корпуса крикнул:
— Товарищ старший лейтенант, здесь провод болтается!
Я закрыл глаза на секунду.
— Закрепи.
— Так точно.
Четыре человека находились внутри танка.
Снова четыре.
Но экипажа ещё не было.
Приём машины занял почти весь день.
Мельников начал с гусениц.
Он прошёл вдоль каждого борта, проверяя траки и пальцы. Приседал, трогал металл голой рукой, стучал ключом.
— Здесь ослабло, — сказал он.
Я посмотрел.
Для меня траки казались одинаковыми.
— Где?
Мельников показал.
Только тогда я заметил небольшое различие.
— На ходу полезет. Не сразу. Потом.
Он говорил с машиной почти уважительно.
Проверил катки, натяжение, ведущие колёса. Заглянул под корпус. Вернулся с грязью на рукавах.
Потом открыл моторный отсек.
Дизель был холоден.
Чтобы запустить его, пришлось долго работать. Воздух обжигал руки. Металл инструмента примерзал к влажным перчаткам. Мельников слушал каждую попытку, наклонив голову.
— Ещё.
Стартер потянул.
— Стой.
Он что-то подтянул.
— Теперь.
Двигатель схватил и загрохотал.
Выхлоп закрыл машину белым облаком.
Мельников поднял ладонь.
Слушал.
— Нормально.
— А что только что было ненормально? — спросил Журавлёв.
— Ты.
Федотов рассмеялся впервые после гибели Шарова.
Смех вышел коротким.
Сразу погас.
Мы проверили орудие.
Затвор.
Спуск.
Механизмы наведения.
Ручной привод шёл туго, но ровно. Электрический поворачивал башню быстрее, однако точная доводка всё равно требовала рук.
Прицел был цел.
Оптика — не идеально чистая.
Журавлёв принёс тряпку.
Я остановил его:
— Не этой.
— А что?
— Грязная.
— Вроде чистая.
Я показал мелкие песчинки на ткани.
— Протрёшь — поцарапаешь.
Он покраснел.
— Понял.
— Проверь радио.
Он спустился к своему месту.
Несколько минут слышались щелчки, тихие ругательства и шорох проводов.
Потом в шлемофоне появился треск.
Голос Журавлёва прозвучал слишком громко:
— Первый, я четвёртый, как слышите?
Федотов вздрогнул:
— Не ори. Мы ещё не в Германии.
Журавлёв уменьшил громкость.
Связь работала.
Неровно.
В наушниках шёл треск. Голоса растворялись в помехах. На месте, с заглушённым двигателем, слова ещё можно было различать.
В движении будет хуже.
Под огнём — ещё хуже.
Я заставил всех проверить выход из машины.
Мельников посмотрел с недоверием:
— Сейчас?
— Сейчас.
— Машина стоит.
— Поэтому сейчас.
— А потом?
— Потом она может гореть.
Федотов перестал улыбаться.
— Делай, Григорий.
Мы распределили порядок.
При заклиненном башенном люке.
При пожаре в моторном отделении.
При поражении в носовой части.
При раненом радисте.
Журавлёв начал возражать:
— Через верхний люк нас из корпуса всё равно…
Я резко повернулся к нему:
— Вчера мы вытаскивали человека через башню. Он зацепился проводом, ремнями и сиденьем. Второй остался внутри.
Журавлёв замолчал.
— Никаких свободных проводов. Никаких сумок в проходе. Ничего на люках. Всё закрепить так, чтобы ночью, в дыму, одной рукой.
— Так точно.
Мы повторили выход два раза.
На третий Мельников сказал:
— Достаточно.
— Ещё раз.
Он посмотрел на меня, потом на Федотова:
— Командир, мы ещё боекомплект не приняли.
— Ещё раз.
На четвёртом Журавлёв выбрался быстрее.
Мельников перестал застревать плечом в люке.
Федотов не спорил.
Когда закончили, он сказал тихо:
— Вчера бы так.
Я не ответил.
Вчера у того экипажа уже были свои привычки.
Они просто никогда не представляли, что придётся вытаскивать Шарова через дым, кровь и казённик.
Боеприпасы грузили до темноты.
Снаряды были тяжёлыми.
Каждый нужно было принять, проверить, перенести и уложить. Федотов работал молча. Журавлёв помогал сверху, быстро устав.
Через час руки у него начали дрожать.
— Не бросай, — сказал Федотов.
— Я не бросаю.
— Пока нет.
Один снаряд скользнул в мокрых перчатках.
Журавлёв едва удержал.
Федотов выругался:
— Это не полено! Уронишь — мало не покажется.
— Не уронил же.
— Потому и разговариваешь.
Внутри танка места становилось ещё меньше.
Ящики закрывались крышками, по которым потом придётся переступать при повороте башни. Часть выстрелов находилась ближе и была доступна быстрее. До других заряжающий сможет добраться только после того, как будут израсходованы первые.
В бою темп стрельбы определял не только командир.
Федотов должен был:
услышать тип снаряда;
выбрать его;
вынуть из укладки;
поднять в тесноте;
развернуть;
дослать;
закрыть затвор;
отойти от линии отката;
после выстрела повторить всё снова.
Пока башня могла поворачиваться.
Пока дым и пороховые газы не забивали лёгкие.
Пока руки слушались.
Пока танк оставался цел.
К вечеру машина была готова.
По документам.
Люди — нет.
Двадцатого ноября мы двигались почти без остановки.
Колонна шла на восток, потом свернула на юг, простояла час возле леса и снова получила приказ менять направление.
Никто не понимал общей картины.
Связной привёз приказ удерживать рубеж.
Через сорок минут другой потребовал немедленно отходить.
Третий сказал, что дорога впереди свободна.
На дороге уже стреляли.
Танки смешались с пехотой, повозками, грузовиками и санитарными машинами. Лошади шарахались от двигателей. Люди сходили в кювет, пропуская броню. На обочине стояло брошенное противотанковое орудие с разбитым колесом. Возле него лежал человек, накрытый плащ-палаткой.
Из танка дорога выглядела узкой полосой между двумя опасностями.
Слева лес.
Справа поле.
Впереди колонна.
Сзади неизвестность.
Я находился в башне с открытым люком, высунувшись наружу по плечи. Ветер бил в лицо. Снег колол глаза. Стоило закрыть люк — обзор сразу сжимался до небольших участков в приборах.
Так было безопаснее от осколков.
И опаснее из-за того, чего не увидишь.
Немецкие танковые командиры имели другое разделение обязанностей в башне. Пока командир искал следующую цель, наводчик мог продолжать работать с орудием.
В Т-34, стоило мне опустить глаза к прицелу, мир снаружи исчезал.
Я превращался из командира в наводчика.
Пока целился — не командовал.
Пока искал цель — не видел собственные танки.
Пока отдавал приказ по радио — терял секунды у орудия.
Машина была сильной.
Но эта сила требовала от одного человека слишком многого.
— Воронка! — крикнул Мельников.
Танк резко качнулся.
Я ударился плечом о край люка.
Внутри Федотов выругался.
Журавлёв что-то сказал по связи.
— Повтори!
— Говорят, впереди немцы!
— Кто говорит?
— Не понял. Связь пропала.
— Где впереди?
— Не сказали.
Мельников провёл машину между брошенной телегой и канавой.
— Командир, направо дорога уходит.
По карте справа должен был быть проход через лес.
Но карта была старой.
Дорога могла быть заминирована.
Могла закончиться.
Могла уже находиться у немцев.
Я посмотрел на следы.
Свежие гусеничные.
Шли вправо.
Обратно не возвращались.
Это ничего не доказывало.
Впереди послышались разрывы.
Колонна остановилась.
Танки один за другим замерли на дороге. Двигатели продолжали работать, выпуская белый дым. Люди начали разбегаться к обочинам.
Самое опасное место для танка — там, где его заставили остановиться другие.
— В лес! — приказал я. — Правее дороги. Не по следам. Между соснами.
Мельников не ответил.
Т-34 тронулся.
Сошёл с насыпи.
Снег полетел из-под гусениц.
Первая сосна прошла рядом с башней.
Ветки хлестнули по люку.
Внутри стало темнее.
Я смотрел вперёд, пытаясь понять, выдержит ли грунт.
— Здесь болото было, — сказал Мельников.
Память местности принадлежала не ему, а опыту.
Тонкие деревья.
Низина.
Более тёмный снег.
— Левее.
— Там пни.
— Лучше пни, чем болото.
Мельников повёл левее.
Один пень ударил в днище.
Танк накренился.
Двигатель взревел.
Гусеницы проскользнули, потом зацепились.
Мы прошли.
Сзади второй Т-34 повторил наш манёвр. Третий остался на дороге.
Разрыв лёг возле колонны.
Пламя поднялось за деревьями.
Кто-то закричал по радио.
Журавлёв ловил голос:
— Третий подбит! Нет… грузовик. Не понял.
— Не повторяй того, чего не понял.
— Так точно.
Мы вышли к небольшой поляне.
Отсюда можно было обойти остановившуюся колонну и вернуться на дорогу дальше.
Мельников сам выбрал линию между деревьями.
Не ждал каждого моего слова.
Танк двигался увереннее.
Я почувствовал раздражение.
Он командовал машиной без меня.
Почти сразу понял, насколько глупа эта мысль.
Механик-водитель и должен был вести машину.
Командир определяет куда.
Механик знает как.
Если я начну объяснять ему каждое движение лостов, мы остановимся посреди леса и будем правы оба — до первого немецкого снаряда.
— Хорошо ведёшь, — сказал я.
Мельников ответил после паузы:
— Я знаю.
Федотов рассмеялся.
Даже Журавлёв хмыкнул в наушниках.
Впервые новый танк прозвучал не как четыре человека в одной железной коробке.
Пока только на секунду.
Но я услышал.
Ночью мы остановились возле небольшой деревни.
От самой деревни остались две целые избы, сарай без крыши и несколько печных труб. Пехота заняла дома. Танки отвели за складку местности.
Я выбрал место возле низкой лесной полосы.
Не слишком близко к деревьям.
Если немецкая артиллерия начнёт бить по опушке, первый огонь ляжет туда.
Не на вершине.
Ниже.
Так, чтобы корпус закрывала земля, а башня могла выйти к позиции за несколько секунд.
Мельников обошёл участок пешком.
Проверил снег шестом.
Вернулся:
— Грунт держит.
— Запасной выход?
Он показал рукой:
— Назад и левее. Только там канава. В темноте не увидим.
Мы прошли маршрут ещё раз.
Канаву обозначили двумя короткими ветками.
Не для немцев.
Для себя.
Танк загнали за изгиб местности. Следы гусениц присыпали снегом там, где они были видны с дороги. На башню положили редкие еловые ветки, ломая прямые линии.
Федотов хотел навалить больше.
Я остановил:
— Слишком много.
— Почему?
— Будет не танк, а стог среди чистого поля.
Маскировка должна была продолжать местность, а не превращать машину в отдельный заметный предмет.
Ветки не закрывали прицел.
Не мешали люку.
Не висели перед стволом.
Снег на тёплой броне быстро подтаивал. Приходилось подбрасывать новый.
Двигатель заглушили.
Сразу стало тихо.
Через несколько минут холод начал входить в машину.
Не резко.
Медленно.
Броня отдавала остаточное тепло, потом сама превращалась в источник холода. Металл вытягивал его из спины, коленей, ладоней.
Мельников остался внутри первым.
Сказал, что должен слушать машину после перехода.
Федотов устроился под брезентом рядом с гусеницей.
Журавлёв попробовал лечь в корпусе возле радиостанции, но через полчаса вылез.
— Там ноги некуда деть.
— В бою найдёшь, — сказал Федотов.
— В бою я сидеть буду.
— Если повезёт.
Мы вырыли неглубокий заслон сбоку от танка.
Земля сверху была промёрзшей. Лопата звенела. Ниже шла мокрая тяжёлая глина, которая прилипала к металлу.
Через несколько минут руки заболели.
Через полчаса спина стала мокрой.
Я подумал о Т-72 на полигоне.
Там после упражнения машину ставили на площадку.
Курсантов вели в казарму.
Здесь танк нужно было:
заправить;
осмотреть;
замаскировать;
проверить гусеницы;
поднести снаряды;
организовать охранение;
найти место для сна;
и быть готовым уехать через минуту.
Война танкиста большую часть времени не выглядела как бой.
Она выглядела как работа, которую нельзя закончить.
Мы легли под брезент.
Федотов справа.
Журавлёв слева.
Между нами лежали шинели и небольшая сумка с инструментами.
Мельников остался на посту.
Ветер двигал ветки над башней. Иногда они царапали металл.
Каждый раз Журавлёв открывал глаза.
— Спи, — сказал Федотов.
— Я сплю.
— Тогда не разговаривай.
— Я не разговариваю.
— Сейчас разговариваешь.
Журавлёв замолчал.
Через минуту спросил:
— Федотов.
— Что?
— Шаров хорошим радистом был?
Под брезентом стало тише.
Я почувствовал, как Федотов напрягся.
— Хорошим.
— Давно вместе?
— Достаточно.
— А я…
— Ты не Шаров.
— Я знаю.
— Тогда не пытайся им быть.
Журавлёв повернулся на другой бок.
— Я просто спросил.
Федотов ничего не ответил.
Через несколько минут его дыхание стало ровным.
Я лежал с открытыми глазами.
Снаружи падал снег.
Он шуршал по брезенту.
Внутри танка тихо щёлкал остывающий металл.
Четыре человека находились рядом.
Но каждый спал отдельно.
Даже когда наши плечи касались друг друга.
Первую засаду нового экипажа мы устроили через несколько дней.
Не ту, которая позже войдёт в донесения.
Небольшую.
Грязную.
И почти неудачную.
Разведка сообщила, что по просёлочной дороге движется немецкая моторизованная группа.
Несколько машин.
Возможно, бронеавтомобиль.
Грузовики с пехотой.
Буксируемое противотанковое орудие.
Численность никто не знал точно.
Наша задача была простой:
ударить;
задержать;
не дать колонне быстро выйти к переправе.
Мне дали три танка.
Наш.
Машину младшего лейтенанта Власова.
И ещё один Т-34, командир которого по фамилии Громов почти не говорил.
Местность подходила.
Дорога шла между лесом и низкой заснеженной балкой. В одном месте поворачивала, подставляя борта движущихся машин.
Я выбрал позиции.
Наш Т-34 — ближе к изгибу.
Власов — дальше, чтобы ударить по хвосту.
Громов — в резерве за лесной полосой.
После первых выстрелов он должен был выйти и перекрыть отступление.
План казался правильным.
Слишком правильным.
Мы измерили расстояния по ориентирам.
Отдельная берёза.
Разрушенный сарай.
Камень возле дороги.
До изгиба — около четырёхсот метров.
До сарая — двести семьдесят.
Условились:
я пропускаю передние машины;
Власов ждёт последнюю;
после моей команды оба открываем огонь;
Громов выходит, когда колонна остановится.
Если связь пропадёт — красная ракета.
Если ракету не видно — первый выстрел нашего танка.
Я объяснил дважды.
Попросил повторить.
Власов повторил правильно.
Громов кивнул:
— Всё понятно.
Журавлёв проверил связь.
Она работала.
На месте.
При заглушённых двигателях.
В тишине.
Мы замаскировали машины.
Корпус нашего Т-34 спрятали за низкой складкой земли. Ветки лежали только на башне и передней части. Ствол не выдавал себя прямой чёрной линией — мы прикрыли его редкими веточками, которые должны были упасть при первом движении.
Мельников проверил путь назад.
Федотов подготовил бронебойный.
Потом заменил его на осколочно-фугасный.
— Если орудие первым будет?
— Фугасным.
— А броневик?
— Следующим бронебойный.
Он кивнул.
Журавлёв сидел у радиостанции.
Дышал слишком громко.
— Коля.
— Что?
— Тише.
— Я молчу.
— Дышишь на всю бригаду.
Он задержал дыхание.
Через несколько секунд начал дышать ещё громче.
Мы ждали.
Внутри танка было холодно.
Двигатель заглушён.
Дыхание оседало влагой на металле. Пальцы деревенели. Я держал глаз возле прицела, потом отводил, чтобы не замёрзло лицо.
Федотов стоял согнувшись.
Снаряд лежал рядом.
Долго держать его в руках было нельзя — уставали мышцы.
Время растягивалось.
Сначала казалось, что колонна вот-вот появится.
Потом — что разведка ошиблась.
Потом — что немцы прошли другой дорогой.
Журавлёв прошептал:
— Может, не придут?
— Придут.
— Откуда знаешь?
— Не знаю.
В этом и состояло ожидание.
Не в уверенности.
В способности оставаться на месте, когда ничего не происходит.
Через двадцать минут послышался двигатель.
Не танковый.
Лёгкий.
Потом второй.
Я увидел мотоциклиста.
Он появился на дороге, остановился возле изгиба и осмотрел поле.
Разведка.
Не часть колонны.
Немцы не шли вслепую.
Мотоциклист проехал вперёд.
За ним второй.
Один смотрел на лес.
Другой — на балку.
Они не заметили нас.
Пока.
Я мог открыть огонь.
Не открыл.
Мотоциклы прошли.
Через несколько минут показался бронеавтомобиль.
За ним два грузовика.
Потом ещё один.
Колонна держала расстояние.
Не шла плотной массой, как на учении.
За грузовиками двигался тягач с противотанковым орудием.
Солдаты сидели лицом наружу.
Один наблюдал наш склон.
Я ждал.
Передние машины вошли в сектор.
Бронеавтомобиль прошёл берёзу.
Первый грузовик — сарай.
Противотанковое орудие ещё оставалось за поворотом.
Я хотел, чтобы оно оказалось внутри.
Тогда Власов ударит по хвосту.
Мы закроем колонну.
И уничтожим опаснейшую цель раньше, чем расчёт успеет развернуться.
По радио прошёл треск.
— Первый… второй… вижу…
Голос Власова.
Я нажал передачу:
— Не открывать. Ждать команду.
Ответа не услышал.
Только помехи.
Журавлёв повернул настройку:
— Второй, подтвердите.
Треск.
Обрывок слова.
Ничего.
Колонна двигалась.
Бронеавтомобиль почти вышел из сектора.
Противотанковое орудие появилось на дороге.
Ещё несколько секунд.
Идеально.
Нужно было только дождаться, когда тягач пройдёт камень.
Немецкий солдат на грузовике повернул голову.
Посмотрел прямо на нас.
Я не мог знать, увидел ли он ветку, пар над бронёй или неестественную тень.
Он ударил ладонью по кабине.
Грузовик начал тормозить.
— Командир, — сказал Федотов.
Я видел.
Можно было стрелять.
Но тягач ещё не дошёл до нужного места.
Если открыть сейчас, хвост развернётся.
Власов не получил команду.
Громов ещё не вышел.
Я подождал.
Одну секунду.
Потом ещё одну.
Немец спрыгнул с грузовика.
Показал рукой на склон.
Бронеавтомобиль резко прибавил скорость.
Расчёт противотанкового орудия начал соскакивать с тягача.
— Огонь! — приказал я.
В тот же момент выстрелил Власов.
Раньше нашей пушки.
Его снаряд ударил в последний грузовик.
Машину развернуло поперёк дороги.
Пехота посыпалась в снег.
Засада раскрылась.
— Орудие! Фугасным!
Федотов дослал снаряд.
Я навёлся.
Расчёт уже отцеплял пушку.
Немцы работали быстро.
Не метались.
Двое разворачивали станину.
Третий готовил прицел.
Четвёртый тащил ящик.
Я нажал спуск.
Т-34 дёрнулся.
Внутри ударило громом.
Откат казённика прошёл в нескольких сантиметрах от Федотова. Пороховой газ ворвался в башню.
Снаряд разорвался левее орудия.
Слишком далеко.
Снег поднялся фонтаном.
Один немец упал.
Остальные продолжили разворачивать пушку.
— Недолёт! — сказал Федотов.
Он уже тянул следующий снаряд.
Я повернул маховик.
Прицел дрожал.
Бронеавтомобиль стрелял из пулемёта. Пули били по склону и звенели по броне.
По радио кричал Власов:
— Веду огонь! Орудие вижу!
— Не стрелять по орудию! Держи хвост!
Я не знал, услышал ли он.
Федотов закрыл затвор:
— Готово!
Второй выстрел.
На этот раз снаряд лёг возле колёс.
Орудие подпрыгнуло.
Двое расчётчиков исчезли во вспышке.
Но пушка осталась цела.
Немец у прицела лёг за щитом.
Ствол повернулся.
Не к нам.
К Власову.
— Власов, уходи с позиции!
В ответ — треск.
Немецкое орудие выстрелило.
Вспышка была короткой.
Через секунду справа раздался металлический удар.
Не по нам.
Танк Власова дёрнулся.
Встал.
— Второй! Ответь!
Молчание.
— Громов, выходи! Бей орудие!
Ответа не было.
Журавлёв крутил настройку:
— Не слышат!
— Ракета!
Он схватил ракетницу.
Ударился головой о борт.
Потерял секунду.
Потом поднялся к люку.
— Ниже! — крикнул я.
Над башней прошла пулемётная очередь.
Журавлёв пригнулся.
Выстрелил через люк.
Красная ракета ушла вверх и повисла над лесом.
Громов должен был увидеть.
Федотов подал третий фугасный.
Орудие немцев снова разворачивалось.
Теперь к нам.
Я навёлся.
Выстрел.
Попадание.
Щит, ствол и люди исчезли в чёрно-белой вспышке.
Противотанковая пушка замолчала.
— Бронебойный!
— Есть!
Бронеавтомобиль пытался уйти.
Башня повернулась.
Прицел догнал его возле берёзы.
Федотов дослал.
Я выстрелил.
Снаряд попал в заднюю часть.
Машина остановилась.
Из неё вырвался дым.
В этот момент Громов наконец вышел из-за леса.
Поздно.
Но вышел правильно.
Ударил по грузовикам и заставил пехоту залечь.
Колонна распалась.
Немцы не побежали беспорядочно. Они отходили группами. Автоматчики прикрывали расчёты. Один грузовик сумел развернуться. Пехота начала отступать к лесу, ведя огонь.
Задача была выполнена.
Колонна остановлена.
Противотанковое орудие уничтожено.
Один бронеавтомобиль горел.
Но справа молчал танк Власова.
— К нему! — приказал я.
Мельников запустил двигатель.
Дизель загрохотал.
Танк пошёл назад, затем развернулся за складкой местности.
— Не по открытому! — сказал Мельников. — Через балку.
— Через балку.
Он уже выбрал путь.
Мы подошли к машине Власова с тыла.
Снаряд ударил в ходовую часть.
Гусеница была сорвана. Один опорный каток разбит. Броня корпуса выдержала, но внутри осколки и отколовшиеся части металла ранили людей.
Командир выбрался сам.
Лицо в крови.
— Механик жив! Радист ранен!
Мы остановились рядом.
Федотов и Журавлёв выскочили.
Я спрыгнул следом.
Внутри повреждённого Т-34 кто-то стонал.
Мы вытащили радиста через люк механика-водителя. Осколок вошёл ему в плечо и раздробил кость. Крови было много, но он был жив.
Механик-водитель не мог двигать левой рукой.
Власов стоял возле танка.
— Не услышал команду, — сказал он.
— Я видел.
— Потом немцы остановились.
— Видел.
— Решил, что ты уже начал.
Я посмотрел на повреждённую машину.
На раненого.
На дорогу, где горел грузовик.
Можно было обвинить связь.
Она действительно отказала.
Можно было обвинить Власова.
Он выстрелил без команды.
Можно было обвинить Журавлёва.
Он слишком медленно дал ракету.
Можно было обвинить разведку.
Она не сообщила о порядке колонны.
Но противотанковое орудие начало разворачиваться, пока я ждал идеального момента.
Это решение было моим.
— Я задержал команду, — сказал я.
Власов посмотрел на меня:
— Но я выстрелил раньше.
— Потому что не знал, что происходит.
— Условие было ждать.
— Условие было плохим.
Он хотел возразить.
Я не позволил:
— Машину сможем вытащить?
Мельников осмотрел ходовую.
— Сейчас нет. Нужен тягач и время.
Времени не было.
Немцы могли вернуться с танками или артиллерией.
Мы сняли радиостанцию, пулемёт, часть боеприпасов и всё, что могли унести. Подготовили машину к последующей эвакуации, если участок останется за нами.
Власов стоял рядом.
Смотрел, как его танк превращается из боевой машины в неподвижный источник запчастей.
Я уже видел такое выражение.
У Федотова возле горящего Т-34.
У человека отнимали не металл.
Дом.
На обратном пути никто не говорил.
Даже Журавлёв.
Внутри пахло пороховыми газами, потом и кровью раненого, которого мы везли на броне.
Я прокручивал бой.
Ещё раз.
И ещё.
Немецкий солдат заметил позицию.
Колонна остановилась.
Орудие начали разворачивать.
Я ждал.
Почему?
Чтобы план получился полностью.
Чтобы Власов закрыл хвост.
Чтобы Громов оказался на месте.
Чтобы противник вошёл в идеальную схему.
Но противник не обязан выполнять мою схему.
Немцы увидели опасность и начали действовать.
А я ещё несколько секунд пытался сохранить план, который уже перестал существовать.
На войне опоздание редко выглядит как бездействие.
Иногда человек размышляет.
Сверяет данные.
Ждёт.
Ищет лучший момент.
Именно поэтому он опаздывает.
Федотов нарушил молчание:
— Если бы первым по пушке ударили…
— Знаю.
— Я не упрекаю.
— Знаю.
— Тогда чего злишься?
— Потому что знаю.
Он замолчал.
Я закрыл глаза.
Перед собой увидел схему засады.
Чистую.
Красивую.
Правильную.
Потом поверх неё легли:
сорванная гусеница;
кровь на снегу;
рука раненого радиста;
лицо Власова.
План не был плохим.
Плохим было убеждение, что бой подождёт, пока план станет идеальным.
На следующий день я собрал командиров танков.
Не в штабе.
Возле машин.
Карту положили на броню.
Ветер пытался свернуть края.
— Связь может пропасть, — сказал я. — Поэтому больше не ждём единственной команды.
Власов стоял с перевязанным лбом.
Громов смотрел на карту.
Я показал ориентиры:
— Перед боем каждый знает свой сектор, первую цель и момент, после которого действует самостоятельно. Если видишь, что противник обнаружил позицию, открываешь огонь. Не ждёшь, пока я подтвержу то, что ты уже видишь.
— А если раньше времени? — спросил Громов.
— Тогда отвечаешь за решение. Но если приказ нельзя понять сквозь двигатель, выстрелы и кровь, значит, это плохой приказ.
Мельников находился рядом.
Сделал вид, что проверяет гусеницу.
Я видел, как он кивнул.
— После трёх-четырёх выстрелов меняем позицию, если нас раскрыли. Даже если кажется, что противник подавлен.
— А если цель ещё есть? — спросил Власов.
— Цель будет и через минуту. Если останется танк.
Мы упростили сигналы.
Один ориентир.
Одна ракета.
Одна запасная задача.
Без сложной одновременности.
Без ожидания идеального момента.
Война сорок первого года не располагала техникой, временем и связью для красивых схем.
Но простота не означала примитивности.
Простой план требовал от командира отказаться от желания контролировать каждое движение других.
Это оказалось труднее всего.
Новый экипаж начал складываться незаметно.
Не в большом бою.
В мелочах.
Мельников перестал повторять каждую команду. Я говорил:
— Правее оврага.
И он уже видел нужную линию.
Федотов научился различать по моему голосу, какой снаряд понадобится следующим. Иногда рука тянулась к укладке раньше команды.
Журавлёв перестал кричать в радио.
Стал говорить коротко.
Не передавал того, чего не понял.
Однажды в движении связь оборвалась, и он не начал панически крутить все настройки. Сначала проверил разъём, потом питание, потом лампы.
Нашёл отошедший контакт.
Связь вернулась.
— Молодец, — сказал я.
Он молчал несколько секунд.
Потом спросил:
— Это мне?
— Тебе.
— Просто непривычно.
Федотов усмехнулся:
— Не привыкай.
Мы учились слушать машину.
У каждого Т-34 был свой голос.
Стук траков.
Свист воздуха.
Вибрация на определённых оборотах.
Гул в повороте.
Мельников различал больше всех.
— Левая тянется, — говорил он.
Я не слышал разницы.
Через несколько километров танк действительно начинало уводить.
Федотов научил Журавлёва не класть ничего возле казённика.
Журавлёв однажды забыл там перчатку.
После выстрела её отбросило и зажало в механизме.
Федотов достал обрывок ткани.
Поднёс к его лицу:
— В следующий раз это будет палец.
Журавлёв больше не забывал.
Спали по-разному.
Иногда в землянке.
Иногда в избе без окон.
Иногда прямо возле танка.
Мельников мог задремать на месте механика, положив руки на колени.
Журавлёв сворачивался возле радиостанции, пока не начинали неметь ноги.
Федотов предпочитал лежать снаружи под брезентом.
Я несколько раз пытался спать в башне.
Через час затекала спина.
Через два холод проходил через одежду.
Я просыпался от собственного подбородка, ударившегося о грудь.
Однажды лёг на моторную крышу вскоре после перехода.
Металл был тёплым.
Снег вокруг шёл густо.
На несколько минут показалось, что можно согреться.
Потом двигатель остыл.
Броня начала забирать тепло быстрее земли.
Пришлось спускаться.
Под танком было суше, но опаснее. Если поднимут тревогу и механик не знает, что кто-то лежит под корпусом, машина может тронуться.
Поэтому мы ввели правило:
никто не спит под танком без ведома механика;
никто не заводит двигатель без проверки;
ночью возле гусеницы оставляется знак.
Мельников выбрал для этого пустую канистру.
— Увидел — не трогаешься.
— А если темно?
— Тогда сначала думаешь. Потом заводишь.
Федотов сказал:
— Такое правило не только для танка полезно.
Тридцатого ноября нам дали несколько часов относительного покоя.
Слово «покой» означало, что рядом не стреляли.
Далеко на западе артиллерия продолжала работать. Иногда дрожали стёкла в уцелевшем окне. Но можно было снять шлемофон и услышать человеческий голос без наушников.
Мы остановились в деревне.
От дома осталась одна комната и печь. Стена со стороны двора была пробита осколками. Щели заткнули тряпками.
Мельников спал возле печи.
Журавлёв сидел у окна и разбирал разъём радиостанции.
Федотов штопал рукав.
Мне дали бумагу.
Письмо домой.
Я долго смотрел на чистый лист.
Рука Лавриненко знала, кому писать.
Знала первые слова.
Знала лица.
Дом.
Двор.
Летний свет.
Женский голос.
Воспоминания приходили не полностью. Война словно выхватывала только то, что причиняло боль.
Я взял карандаш.
Написал дату.
30 ноября 1941 года.
Потом обращение.
Почерк был не моим.
Но рука двигалась уверенно.
Я писал, что жив.
Что воюем.
Что беспокоиться не нужно.
Каждое обычное слово казалось ложью и одновременно единственно возможной правдой.
Нельзя было написать:
вчера горел танк;
двое из экипажа погибли;
связь пропадает;
приказы противоречат друг другу;
немецкие противотанковые расчёты работают быстро и грамотно;
мы спим в снегу;
каждый человек рядом может не проснуться после следующего боя.
Домой писали не отчёт.
Домой отправляли надежду.
Карандаш остановился.
Я написал:
«Обо мне не беспокойтесь. Погибать не собираюсь».
Рука замерла после последней точки.
Федотов поднял голову:
— Что?
— Ничего.
Я перечитал фразу.
За последние месяцы я умер больше раз, чем человек имел право умирать.
В Бресте.
В воздухе над Нормандией.
У батареи Мервиль.
На Омахе.
Смерть не спрашивала, собираюсь ли я.
Она приходила.
Забирала тело.
И бросала меня в следующее.
Но письмо писал не Александр Бессонов.
Его писал Дмитрий Лавриненко.
Человек, который должен был успокоить тех, кто ждал его дома.
Я не зачеркнул ни слова.
Сложил письмо.
Убрал в конверт.
Снаружи стемнело.
Я вышел к танку.
Снег продолжал падать.
Т-34 стоял за домом, укрытый редкими ветками и белой изморозью. Издалека машина почти сливалась с низкой заснеженной стеной.
Мельников спал возле печи.
Журавлёв ещё возился с радиостанцией.
Федотов штопал рукав.
Четыре человека снова находились рядом.
Но теперь я знал, как Мельников слышит двигатель.
Знал, что Журавлёв говорит слишком много, когда боится.
Знал, что Федотов при заряжании немного склоняет голову.
Они знали, что я иногда слишком долго жду.
Знали, что после контузии могу замолчать и смотреть туда, где ничего нет.
Знали, что не обвиню их в собственной ошибке.
Этого ещё было недостаточно.
Но экипаж начинался не с дружбы.
Не с присяги.
Не с первого подбитого танка.
Он начинался с предсказуемости.
С уверенности, что в темноте рука другого человека окажется там, где ты её ожидаешь.
Я положил ладонь на броню.
Металл был холодным.
Внутри тихо щёлкало остывающее железо.
Из дома доносились голоса.
Три разных голоса.
Три разных дыхания.
Три разных человеческих ритма.
В прошлой машине четыре сердца уже научились биться как одно.
Два остановились.
Третье осталось со мной.
Теперь к нему прибавились ещё два.
Они пока сбивались.
Спорили.
Не слышали друг друга.
Но уже находились внутри одной брони.
А на войне иногда этого было достаточно, чтобы дожить до следующего утра.

----------

Глава 7. За разрывами

Глава 7. За разрывами
3 декабря 1941 года
Крюково, Каменка
Волоколамское направление
Немецкую оборону было почти не видно.
Именно это тревожило больше всего.
Мы лежали на краю леса, прижавшись к промёрзшей земле. До немецких позиций оставалось больше километра. Ветер шёл навстречу, стелил по полю сухой снег и время от времени закрывал местность белой пеленой.
Когда позёмка стихала, впереди снова появлялось Крюково.
Каменные дома.
Железнодорожная насыпь.
Кирпичный завод с высокой трубой.
Огороды, разделённые заборами.
Низкие сараи.
Чернеющие печные трубы.
Дороги, которые казались пустыми.
Слишком пустыми.
Я смотрел в бинокль.
Один дом стоял без крыши. Верхний этаж был разрушен. В двух нижних окнах темнели одинаковые прямоугольники.
Не просто выбитые рамы.
Амбразуры.
Правее, возле кирпичного завода, снег казался чуть темнее. Там проходили свежие гусеничные следы. Они поднимались к насыпи и исчезали.
Танк мог стоять за ней.
Мог быть вкопан в землю.
Мог уйти ещё ночью.
Мог оставаться приманкой для нашей артиллерии.
— Видишь что-нибудь? — тихо спросил Федотов.
Он лежал справа, закрыв лицо воротником полушубка.
— Вижу слишком мало.
— Это тоже что-нибудь.
За нами находились командиры танков, пехотный разведчик и сапёрный лейтенант. Все смотрели на одну и ту же местность.
Каждый видел своё.
Пехотинец искал пулемётные позиции.
Сапёр — места, где логично было поставить мины.
Танкисты — противотанковые орудия и машины.
Я искал не позиции.
Систему.
Где противник наблюдает.
Где откроет огонь.
Куда отойдёт после первого удара.
Где оставил проход для собственных танков.
Откуда сможет ударить во фланг, если мы пойдём по очевидной дороге.
Но немецкая оборона не собиралась раскладываться перед нами на понятные части.
Немцы сидели здесь не первый день.
Они успели:
промерить расстояния;
пристрелять перекрёстки;
укрепить каменные здания;
проделать амбразуры;
вкопать машины;
поставить мины;
выбрать запасные позиции;
подготовить пути отхода.
Они прошли Польшу.
Францию.
Балканы.
Почти шесть месяцев войны в России.
Эти люди знали, как остановить танки.
Они не будут стрелять по первой машине только потому, что увидели её.
Они дождутся, пока остальные войдут в сектор.
Ударят по головной.
Потом по последней.
Остановят колонну.
И начнут разбирать её по частям.
Я уже видел такой приём.
Глазами Лавриненко.
На снежном поле, где восемнадцать немецких танков вошли в засаду.
Он первым ударил по голове колонны.
Потом по хвосту.
После — по середине.
Не потому, что так красиво выглядело на схеме.
Потому что после двух первых попаданий колонна перестала быть колонной.
Она стала скоплением отдельных машин, каждая из которых мешала соседней.
Память Лавриненко не давала готовых ответов.
Она давала привычки.
Не ставь танк туда, откуда нельзя выйти.
Не доверяй дороге только потому, что на ней нет минных знаков.
Если позиция кажется идеальной, проверь, не кажется ли она такой и противнику.
Первый выстрел должен менять обстановку, а не просто попадать в цель.
Я отвёл бинокль.
На стекле выступил иней.
Протёр его чистым краем рукавицы.
— Где поведёшь машины? — спросил сапёрный лейтенант.
Я показал левее дороги:
— Через поле, вдоль низины.
Он нахмурился:
— Там могут быть мины.
— На дороге их будет больше.
— Это не значит, что в поле нет.
— Поэтому сначала пройдёте вы.
Он посмотрел на меня без удовольствия.
Сапёры всегда шли туда, куда остальные боялись поставить ногу.
— Если найдём проход, обозначим.
— Двумя линиями.
— В темноте одну не увидишь?
— В дыму можно принять одну линию за край прохода.
Лейтенант кивнул.
Правее кирпичного завода мелькнул человек.
Вышел из-за стены.
Наклонился.
Исчез.
Секунда.
Но хватило.
Там был окоп или ход сообщения.
— Правее трубы, — сказал я. — Двести метров. Видели?
Пехотный разведчик кивнул:
— Видел.
— Наблюдатель?
— Или связной.
Мы снова замолчали.
Местность перед боем никогда не выглядела так, как после него.
Сейчас дома стояли.
Заборы делили дворы.
Дорога уходила между деревьев.
Через несколько дней здесь будут:
воронки;
горящие стены;
гусеничные следы;
тела;
разбросанное имущество;
броня, которую уже никто не станет ремонтировать.
Я пытался запомнить поле до того, как мы его разрушим.
— Засаду где бы поставил? — спросил Федотов.
— На их месте?
— На их.
Я показал на низкий каменный дом возле поворота:
— Там противотанковое орудие.
— Почему?
— Не знаю.
— Хорошая причина.
— Подъезд закрыт домами. С фронта почти не видно. Сектор — вдоль улицы. После выстрела можно откатить во двор.
Федотов прищурился:
— А если там ничего нет?
— Значит, поставил бы.
Он усмехнулся:
— Вот потому ты и не немец.
Я снова посмотрел на дом.
Засада начиналась не с выстрела.
Даже не с маскировки.
Она начиналась с дороги, по которой ты ещё не поехал.
В штабе карту разложили на двух соединённых ящиках.
На бумаге оборона выглядела проще.
Синие линии.
Стрелки.
Условные знаки.
Крюково.
Каменка.
Кирпичный завод.
Железная дорога.
Участки предполагаемых минных полей.
Предполагаемые позиции артиллерии.
Предполагаемые резервы.
Слишком много предположений.
По данным штаба, в районе могло находиться до нескольких десятков немецких танков. Часть машин была вкопана. Каменные постройки превращены в огневые точки. Подходы прикрыты противотанковой артиллерией и минами.
Нашу ударную группу разделяли.
Одна часть должна была действовать под командованием Бурды, за ней двигались кавалеристы.
Вторая — под моим командованием.
За нашими танками должна была идти пехота.
Я смотрел на стрелку, проведённую от исходного рубежа к Крюкову.
На карте она была прямой.
В действительности там находились:
снег;
воронки;
мины;
противотанковые орудия;
дома;
люди, которые будут стрелять из подвалов и окон;
наши пехотинцы, способные отстать после первых двухсот метров;
танки, которые могут сломаться ещё до контакта с противником.
— Вопросы? — спросил штабной офицер.
Вопросов было столько, что задавать их не имело смысла.
— Артиллерия проходы сделает? — спросил один из командиров.
— Артиллерия подавит выявленные позиции.
Это был не ответ.
Выявленные.
Самые опасные позиции обычно выявлялись после первого выстрела.
— Связь с пехотой? — спросил я.
— Через командиров подразделений. Радио и посыльные.
— Если пехота отстанет?
Офицер посмотрел на карту:
— Не должна отставать.
Я не стал спорить.
На войне выражение «не должна» чаще всего означало, что никто не знает, что делать, когда это всё-таки произойдёт.
Мы вернулись к танку вечером.
Мельников сидел на корточках возле левой гусеницы и очищал траки от замёрзшей земли.
— Как там? — спросил он.
— Хорошо устроились.
— Они?
— Они.
— А мы?
— Устроимся хуже.
— Значит, всё как обычно.
Журавлёв был внутри. Из открытого люка доносился треск радиостанции.
Федотов принялся проверять укладки.
Я обошёл Т-34.
Белая зимняя окраска местами стёрлась. На борту проступали тёмные пятна. Ветви, которыми мы маскировали машину в предыдущие дни, оставили царапины.
Мельников посмотрел на меня:
— В наступление?
— В наступление.
Он сплюнул в снег:
— Засада лучше.
— В засаде место выбираем мы.
— А в наступлении?
— В наступлении место выбирает тот, кто успел остановить нас первым.
Мельников постучал ключом по траку.
— Тогда будем надеяться, что не успеют.
Я посмотрел на него.
— На надежду машину не готовят.
— Вот я и не надеюсь. Я траки проверяю.
5 декабря 1941 года
В наградном листе было написано: тридцать семь.
Штабной писарь сидел за столом в тесной землянке. На нём была шинель, но пальцы всё равно замёрзли. Он время от времени подносил их к коптилке, потом снова брал карандаш.
Рядом стоял политработник.
— Тридцать семь немецких танков, — повторил он. — Подтверждаете?
Я смотрел на цифру.
Она была написана ровно.
Уверенно.
Как будто каждый подбитый танк можно было отделить от остальных и положить в собственную клетку.
Тридцать семь.
Сколько из них видел сам Лавриненко?
Сколько горело полностью?
Сколько было оставлено немцами и потом восстановлено?
Сколько подбили другие танки, стрелявшие по той же цели?
Сколько остановила артиллерия?
На войне цифры любили порядок.
Бой — нет.
— Товарищ старший лейтенант? — напомнил политработник.
— Запишите: экипажем.
Он нахмурился:
— Что?
— Уничтожено экипажем.
— Награждают вас.
— Стрелял я. Заряжал Федотов. Вёл машину Бедный. Шаров видел то, чего не видел я.
Писарь поднял глаза.
— Формулировка есть.
— Тогда оставьте формулировку. Но цифра принадлежит экипажу.
Политработник немного помолчал.
— Хорошо.
Он не стал спорить.
Возможно, потому что Бедный и Шаров были мертвы.
Мёртвым позволяли участвовать в победах, если это не требовало новых документов.
Писарь продолжил заполнять лист.
Тридцать семь.
Цифра зацепила что-то в памяти Бессонова.
Сначала — только имя.
Дмитрий Лавриненко.
Потом фотография.
Чёрно-белое лицо в танковом шлеме.
Статья в старом журнале.
Разговор преподавателя по истории военного искусства.
Лучший советский танковый ас первых месяцев войны.
Пятьдесят два танка.
Погиб под Волоколамском.
В декабре сорок первого.
Я замер.
— Что-то не так? — спросил политработник.
— Нет.
Память была неполной.
Я не помнил точную дату.
Не помнил населённый пункт.
Но знал главное.
Дмитрий Лавриненко не пережил этот декабрь.
До конца месяца оставалось двадцать шесть дней.
Возможно, меньше.
Я посмотрел на собственные руки.
Руки человека, чья смерть уже была записана в учебниках.
До сих пор будущее оставалось неизвестным.
Я не знал, в каком теле открою глаза.
Не знал, где умру.
Теперь впервые получил предупреждение.
Не точное.
Но достаточное.
— Подписывайте, — сказал писарь.
Я взял карандаш.
Почерк Лавриненко лёг под текстом.
Уверенный.
Быстрый.
Человек подписывал представление к награде и не знал, что награда не успеет найти его живым.
Бессонов знал.
И ничего не мог доказать.
Федотов ждал снаружи.
— Долго.
— Бумаги.
— Сколько насчитали?
— Тридцать семь.
Он присвистнул.
— Хорошо живём.
— Это не жизнь считают.
— А что?
— То, что успели сжечь.
Федотов посмотрел на меня внимательнее:
— Опять голова?
— Нет.
— Врёшь.
— Вру.
Он не ожидал признания.
— И что теперь?
— Теперь готовим машину.
— Это я понимаю. А врёшь зачем?
Я посмотрел на снег.
— Чтобы ты не задавал следующий вопрос.
— Уже задал.
Я прошёл мимо.
Федотов догнал.
— Командир.
— Что?
— Ты узнал что-то?
На войне люди быстро замечали, когда человек начинал смотреть на мир как на уже случившееся.
— Вспомнил, — сказал я.
— Что?
— Имя.
— Чьё?
Я остановился.
— Своё.
Он усмехнулся, но смех не получился:
— После контузии полезно.
Ночь с 6 на 7 декабря
К бою готовились в темноте.
Снег перестал, но ветер усилился. Он ходил между машинами, срывал с брони сухие снежинки и забивал их в щели.
Мельников проверял двигатель.
Не запускал надолго.
Только коротко проворачивал, слушал, глушил.
— Утром заведётся? — спросил Журавлёв.
— Если не заведётся, понесёшь.
— Танк?
— Двигатель.
Федотов принимал снаряды.
Осколочно-фугасные.
Бронебойные.
Каждый укладывался на своё место.
В темноте нельзя было ошибиться. Боеприпасы различали не только по маркировке, но и руками, по форме, по привычке.
Журавлёв проверял связь и позывные.
Теперь он говорил коротко.
— Первый — наш.
— Второй — Власов.
— Третий — Громов.
— Пехота?
— «Сосна».
— Артиллерия?
— Через штаб. Прямой связи нет.
Я заставил его повторить.
Потом ещё раз.
— Если потеряешь меня в эфире?
— Выполняю задачу.
— Какую?
— Передаю соседям обстановку. Слежу за пехотой. Не забиваю эфир.
— Если не понимаешь сообщение?
— Не повторяю как факт.
Федотов усмехнулся:
— Учёный стал.
— С вами станешь.
Я собрал командиров возле танка.
Карту положили на моторную крышу. Под ней ещё оставалось немного тепла, и снег вокруг бумаги медленно таял.
— Сложных команд не будет, — сказал я. — У каждого первая цель и сектор.
Показал Власову:
— Держишь правую сторону. Не лезешь за мной в одну улицу.
Громову:
— Остаёшься левее. Если видишь противотанковое орудие — не ждёшь разрешения.
— А если это танк?
— Тем более.
— Смена позиции?
— После двух-трёх выстрелов, если нас обнаружили. Не привязывайтесь к месту.
Один из командиров спросил:
— Если пехота отстанет?
Я посмотрел на него:
— Докладываете.
— А дальше?
— Дальше решаем по обстановке.
Ответ прозвучал правильно.
Слишком правильно.
Я ещё не знал, как скоро сам его нарушу.
Сапёрный лейтенант показал проходы.
— Обозначим ветками и белыми лентами. Двигаться строго между ними.
— Если головная машина подорвётся?
— Останавливаетесь. Не обходите без проверки.
Мельников хмыкнул:
— А если по нам стреляют?
Лейтенант посмотрел:
— Тогда выбирайте, что вам больше нравится. Снаряд или мина.
— Спасибо. Успокоил.
Мы ещё раз повторили сигналы.
Красная ракета — остановка.
Зелёная — продолжать.
Две белые — сбор за кирпичным заводом.
Потом командиры разошлись.
Экипаж остался возле нашего Т-34.
Федотов провёл ладонью по борту.
— Поспать дадут?
— Час.
— Два бы.
— Проспишь войну.
— Было бы неплохо.
Мельников устроился возле моторного отделения.
Журавлёв полез в корпус.
Федотов лёг под брезентом.
Я остался снаружи.
Вдалеке слышалось движение.
Ночью фронт не молчал.
Где-то работал двигатель.
Кто-то рубил промёрзшую землю.
Шли грузовики.
Лошади фыркали в темноте.
Люди шептались, чтобы не выдать себя противнику, хотя весь горизонт гудел от подготовки.
Я смотрел на танк.
Если память не обманывала, Лавриненко оставалось жить несколько дней.
Возможно, две недели.
Возможно, меньше.
Я мог изменить маршрут.
Не выходить из танка.
Избегать каждого миномётного обстрела.
Отказаться от опасного приказа.
Но тогда кем стану?
Человеком, который знает будущее и прячется от него?
Или человеком, который своей попыткой спастись создаст другую смерть?
История не была дорогой, по которой можно просто обойти яму.
Она напоминала минное поле без обозначенных проходов.
Каждый шаг мог спасти одного и убить другого.
Я закрыл глаза.
Сразу увидел берег Омахи.
Потом горящий Т-34.
Потом фотографию Лавриненко из старого журнала.
Открыл глаза.
Снег лежал на броне.
Танк ждал.
7 декабря 1941 года
До рассвета
Артиллерия начала издалека.
Сначала в темноте заговорили отдельные орудия.
Глухо.
С паузами.
Каждый выстрел проходил через землю и отзывался в днище танка.
Потом к ним присоединились другие.
Звук разросся.
Стал непрерывным.
Над нами шли снаряды.
Внутри Т-34 их слышали как тяжёлое движение воздуха, словно по небу над башней проносились невидимые поезда.
Впереди вспыхнул горизонт.
Первый разрыв.
Второй.
Потом десятки.
Немецкая линия исчезла в огне, дыме и поднятом снеге.
Земля дрожала под гусеницами.
Мельников держал двигатель на низких оборотах.
Танк вибрировал.
Внутри было тесно и темно. Горели слабые лампы. Лица казались серыми.
Федотов стоял возле укладки.
Журавлёв слушал радио.
— Артиллерия работает, — сказал он.
— Мы заметили, — ответил Федотов.
Я приподнялся к люку.
Снаружи морозный воздух ударил в лицо.
Разрывы медленно двигались вперёд.
Огневой вал.
За ним должны были идти мы.
Не слишком близко.
Собственный снаряд не спрашивает, к какой армии принадлежит танк.
Не слишком далеко.
Иначе немецкая пехота успеет выйти из укрытий, занять орудия и встретить нас готовой.
— Приготовиться.
Мельников взялся за рычаги.
Федотов проверил первый снаряд.
Журавлёв передал команду.
Танк тронулся.
Впереди шли сапёры.
Чёрные фигуры на белом снегу.
Они двигались согнувшись, проверяли проходы, показывали направление.
Один остановился.
Наклонился.
Поднял руку.
Мы замерли.
Мельников не спрашивал почему.
Сапёр очистил снег, обозначил мину и пополз дальше.
Справа двигался другой Т-34.
Гусеницы выбрасывали снег.
Башня была повёрнута немного в сторону.
Командир стоял в люке.
По радио слышались обрывки:
— Первый… вижу разрывы…
— Пехота идёт…
— Левее проход…
Наша артиллерия перенесла огонь.
— Вперёд! — приказал я.
Мельников прибавил.
Т-34 вошёл в полосу воронок.
Танк качало.
Казённик двигался в тесноте.
Федотов переступал по крышкам укладок, удерживаясь одной рукой.
Первую линию немецких окопов мы увидели почти вплотную.
Земля была разорвана артиллерией.
Брёвна блиндажа лежали поперёк траншеи.
Несколько человек бежали к другой позиции.
— Пулемёт справа! — крикнул Журавлёв.
Его курсовой пулемёт заговорил короткими очередями.
Не длинно.
Он научился.
Я увидел вспышку возле разрушенного забора.
Опустился к прицелу.
В этот момент поле исчезло.
Осталась узкая картина.
Забор.
Снег.
Чёрный прямоугольник.
Дальность.
Наведение.
— Осколочно-фугасный!
— Есть!
Федотов поднял снаряд.
Развернул.
Дослал.
Затвор закрылся.
— Готово!
Мельников остановил танк на несколько секунд.
Я поймал цель.
Выстрел.
Башню наполнил гром.
Казённик откатился.
Внутрь ворвались пороховые газы.
В прицеле забор исчез во вспышке.
— Вперёд!
Танк снова двинулся.
Короткая остановка.
Выстрел.
Движение.
На ходу прицел прыгал. Мишень уходила вверх и вниз. Можно было стрелять.
Попасть — другое дело.
Т-34 не был машиной, которая безошибочно поражает цели, не снижая скорости.
Каждое точное попадание требовало хотя бы нескольких секунд относительного покоя.
А остановившийся танк становился удобнее для противотанкового орудия.
В этом и состоял выбор.
Промахнуться в движении.
Или остановиться, чтобы успеть раньше противника.
Мы прошли первую траншею.
Пехота шла следом.
Пока.
Я видел шинели между воронками.
Люди бежали, падали, снова вставали.
Некоторые отставали.
Но цепь ещё держалась.
Впереди показались дома Крюкова.
Огневой вал ушёл дальше.
Теперь немецкие позиции оживали.
Из подвала ударил пулемёт.
Пули застучали по броне и прошли над пехотой.
— Дом справа!
Мельников довернул корпус.
Я навёл орудие.
— Фугасным!
Федотов уже держал снаряд.
Дослал до окончания команды.
Выстрел.
Снаряд ударил в угол здания.
Стена рухнула.
Пулемёт замолчал.
Над башней прошёл тяжёлый свист.
Слева вспыхнул снег.
Противотанковое орудие.
Где?
Я открыл люк и поднялся.
Снаружи свистели осколки.
Впереди — кирпичный завод.
Слева — каменный дом, тот самый, который я заметил при разведке.
В одном окне появилась короткая вспышка.
Снаряд ударил по нашей лобовой броне.
Мир превратился в колокол.
Внутри вспыхнуло.
Не пламя.
Мелкие частицы окалины и краски.
Броня выдержала удар под углом, но внутреннюю поверхность осыпало металлической пылью.
Журавлёв вскрикнул.
Федотов пригнулся.
В ушах появился звон.
— Все живы?
— Жив! — крикнул Мельников.
— Жив! — Журавлёв провёл рукой по лицу.
Федотов не ответил.
Я повернулся.
Он стоял, прижав ладонь к щеке.
Между пальцами была кровь.
— Осколок?
— Окалина. Пустяки.
Кровь текла, но глаз был цел.
— Орудие в доме! Левое окно!
— Фугасный готов!
Мельников начал сдавать назад.
Правильно.
Второй выстрел немцев прошёл там, где мы стояли секунду назад.
Каменная крошка ударила по башне.
— Стой!
Танк замер за низким завалом.
Я поймал окно.
Оно было пустым.
Орудие откатили внутрь после выстрела.
Немцы не оставляли ствол в амбразуре.
— Ждём, — сказал я.
— Они тоже, — ответил Федотов.
В окне ничего не было.
Десять секунд.
Пятнадцать.
Справа другой наш танк вышел на улицу.
Немцы должны были стрелять.
Я держал прицел.
В темноте окна появилось движение.
Край щита.
Ствол.
— Готово, — тихо сказал Федотов.
Я нажал спуск.
Снаряд вошёл в амбразуру.
Внутри дома вспыхнуло.
Оконный проём расширился.
Из него вылетели кирпичи, доски и чёрный дым.
— Вперёд!
Мы прошли мимо.
На снегу перед домом лежала часть колеса.
Дальше — человек в немецкой форме. Он ещё двигался.
Я увидел его только на секунду.
Танк уже повернул.
Война не позволяла проверить каждую смерть.
Мы двигались за артиллерийскими разрывами.
Сначала всё шло правильно.
Танки держали направление.
Пехота шла следом.
Германские позиции одна за другой замолкали или отступали.
У кирпичного завода мы подавили ещё одну огневую точку.
Громов уничтожил машину, стоявшую за насыпью. Возможно, танк. Возможно, штурмовое орудие. В дыму силуэт различить было трудно.
Власов сообщил, что справа противник отходит.
Я высунулся из люка.
На улице бежали немецкие солдаты.
Кто-то тащил пулемёт.
Другие отходили к следующим домам.
Они не паниковали.
Отступали, прикрывая друг друга.
На перекрёстке дымился грузовик.
За ним улица уходила к Каменке.
Если дать немцам время, они займут следующие здания.
Поставят орудия.
Перекроют улицы.
Мы потеряем темп.
В предыдущей засаде я ждал слишком долго.
Пытался сохранить идеальный план, когда противник уже начал его разрушать.
Теперь решение пришло быстро.
— Вперёд! За перекрёсток!
Мельников не тронул машину.
— Пехота отстала.
Я посмотрел назад.
Сквозь дым были видны отдельные фигуры.
Не цепь.
Пехоту остановил пулемёт где-то возле завода.
— Подтянутся.
— Могут не подтянуться.
— Если остановимся, немцы закрепятся.
Мельников сжал рычаги.
— Командир?
Вопрос был не о направлении.
О решении.
— Вперёд.
Т-34 тронулся.
Власов и Громов пошли следом.
Сначала всё подтвердило мою правоту.
На перекрёстке противника не оказалось.
Мы уничтожили пулемётную точку возле сарая.
Немцы оставили два грузовика.
Один танк отступал по дальней улице. Я успел дать по нему бронебойным. Снаряд ударил в борт. Машина остановилась и загорелась.
— Попал! — крикнул Журавлёв.
— Вижу.
Он радовался.
Я тоже почувствовал короткий подъём.
Мы прорвали линию.
Противник отходил.
Нужно было давить.
Не давать опомниться.
Мы вошли глубже между домами.
Улицы стали узкими.
Обзор исчез.
Справа каменная стена.
Слева заборы и дворы.
Впереди дым.
Танк видел только то, что находилось перед пушкой и в небольших секторах приборов.
Пехоты не было.
Первым это понял Журавлёв.
— Наших сзади не вижу.
— Радио?
— Пехота не отвечает.
— Танки?
— Власов за нами. Громов левее.
Мельников сказал:
— Командир, здесь плохо.
— Почему?
— Слишком тесно.
Т-34 шёл между домами как большой слепой зверь.
Орудие нельзя было быстро повернуть в сторону — ствол мог упереться в стену или забор.
Борта находились близко к дворам.
Из окон верхних этажей можно было бросить гранату.
Из подвала — подползти к гусенице.
Я знал всё это.
И всё равно продолжал.
Потому что впереди немецкая линия колебалась.
Потому что остановиться означало признать, что новый урок я тоже понял неправильно.
Слева мелькнула фигура.
— Пехота! — крикнул Журавлёв.
Курсовой пулемёт ударил.
Пули прошили забор.
Немец исчез.
Впереди на дороге лежала телега.
Мельников начал обходить.
— Стой! — сказал Федотов.
Не крикнул.
Именно поэтому я услышал.
— Что?
— Справа.
Я повернулся.
Через прицел ничего.
Из башни — только край двора.
Журавлёв закричал:
— У гусеницы!
Человек возник почти вплотную к борту.
Немецкий солдат.
Белая маскировочная накидка.
В руках связка гранат или подрывной заряд.
Он подполз из-за забора в мёртвой зоне.
Орудие не могло достать его.
Курсовой пулемёт не имел нужного угла.
— Право! Резко право! — приказал я.
Мельников уже тянул рычаг.
Танк дёрнулся.
Правая гусеница замедлилась.
Левая протолкнула корпус вперёд.
Машина начала разворачиваться, ломая забор.
Немец бросился назад.
Журавлёв стрелял короткими очередями.
Пули били в землю.
Человек исчез под рухнувшими досками.
В тот же момент сверху на броню упала граната.
Ударилась.
Покатилась.
Федотов увидел её через открытый люк.
— Граната!
Я захлопнул крышку.
Взрыв ударил по башне.
Танк вздрогнул.
Осколки застучали по броне.
Внутри погас свет.
Журавлёв закричал.
— Все целы?
— Цел!
— Цел! — ответил Мельников.
Федотов ругался.
— Что?
— Ухо.
Кровь шла из-под шлемофона.
Граната не пробила броню.
Но ударила по открытому пространству возле люка.
Ещё одна могла попасть внутрь.
Снаружи по танку застучали пули.
Германская пехота открыла огонь по приборам и щелям.
Власов по радио кричал:
— Первый! Справа противник! В дворах!
Голос прерывался.
— Пехота где? — спросил я.
— Отстала! Нас отсекли огнём!
Вот оно.
Не неожиданность.
Последствие.
Я сам привёл танки туда, где им некого было прикрывать.
Мельников сказал:
— Назад надо.
Впереди ещё отходили немцы.
Я видел дым.
Знал, что за следующими домами может быть новая позиция.
Если продолжим, возможно, прорвёмся.
Возможно.
А если нет — нас остановят в узкой улице.
Подобьют головную машину.
Остальные не смогут развернуться.
Пехота не придёт.
Я вспомнил засаду из предыдущей главы.
Тогда ждал слишком долго.
Теперь пошёл слишком быстро.
Человек легко учится на собственной ошибке.
Труднее понять, что исправление тоже может стать ошибкой.
— Назад, — приказал я. — По одному. Власов первый. Громов прикрывает. Мы последними.
Федотов повернулся:
— Командир…
Он ожидал, что я продолжу.
— Назад.
Журавлёв передал приказ.
Мельников начал сдавать.
Узкая улица не позволяла развернуться.
Танк шёл задним ходом.
Механик почти не видел дорогу.
Я поднял крышку люка на несколько сантиметров.
В щель ворвался дым.
Слева двигалась фигура.
Журавлёв ударил из пулемёта.
Немцы бросали гранаты из-за заборов, но теперь мы знали, где их ждать.
Громов остановился на перекрёстке и бил осколочными по дворам.
Власов вышел первым.
Мы отходили медленно.
Слишком медленно.
Каждые несколько метров Мельников спрашивал:
— Левее?
— Левее.
— Яма сзади.
— Правее.
Командир снова стал глазами механика.
Не наводчиком.
Не историком из будущего.
Просто человеком, который должен вывести машину из улицы, куда сам её завёл.
У перекрёстка немецкое противотанковое орудие открыло огонь.
Снаряд прошёл мимо и ударил в дом.
Стена рухнула на дорогу.
— Проход закрыт! — сказал Мельников.
Власов уже вышел.
Громов оказался с другой стороны завала.
Наш танк оставался внутри.
— Через двор, — сказал Федотов.
Справа был деревянный забор и дом.
— Там подвал может быть.
— Здесь орудие точно есть.
Выбор занял секунду.
— Вправо. Через забор.
Мельников бросил машину вперёд.
Т-34 ударил в ограду.
Доски разлетелись.
Корпус вошёл во двор.
Крыльцо дома рухнуло под гусеницей.
Из окна выскочил немец.
Журавлёв выстрелил.
Человек упал у стены.
Мы прошли между домом и сараем.
Места почти не оставалось.
Ствол повернули вперёд, чтобы не зацепить строения.
В углу двора лежала перевёрнутая телега.
Мельников провёл гусеницу по колесу.
Дерево треснуло.
Сзади разорвался снаряд.
Нас обдало обломками.
Впереди был другой забор.
За ним — улица, по которой подошла наша пехота.
Я увидел серые шинели.
Сразу стало легче.
Не потому, что опасность закончилась.
Потому что танк снова перестал быть слепым.
Пехотинцы показали направление на противотанковое орудие.
Оно стояло за каменной стеной.
Мы вышли из двора.
Остановились.
— Фугасным!
Федотов поднял снаряд.
Лицо было в крови, но руки работали.
Дослал.
— Готово!
Я поймал край щита.
Выстрел.
Стена взорвалась.
Орудие замолчало.
Пехота пошла вперёд.
Теперь медленнее.
Дом за домом.
Танки подавляли огневые точки.
Пехотинцы проверяли дворы, подвалы и сараи.
Больше я не пытался обогнать их.
Иногда приходилось ждать.
Пять минут.
Десять.
Немцы использовали паузу, чтобы отойти.
Но наши люди оставались рядом с бронёй.
Танк мог разрушить стену.
Не мог увидеть человека, который лежал за ней с гранатой.
К вечеру мы вышли к Каменке.
Снег был изрыт гусеницами.
Дома горели.
Ветер прижимал дым к земле.
Немцы отходили, но на каждом удобном рубеже оставляли заслон.
Один вкопанный танк открыл огонь по машине Громова.
Первый снаряд лёг коротко.
Второй ударил в башню под углом.
Броня выдержала, но механизм поворота заклинило.
Громов сообщил:
— Башня не идёт!
— Отходи корпусом! — приказал я.
Он развернул весь танк.
Продолжил стрелять, наводя орудие движением машины.
Медленно.
Грубо.
Но работало.
Власов обошёл вкопанный танк справа.
Мы ударили спереди.
Немецкая машина загорелась после нескольких попаданий.
Экипаж пытался выйти.
Пехота открыла огонь.
Я видел, как один человек выпрыгнул и упал на снег.
Второй застрял в люке.
Пламя поднялось выше.
Никакой радости.
Только понимание:
несколько секунд назад они пытались убить нас;
теперь горят;
через минуту появится следующая цель.
Федотов заряжал всё медленнее.
В башне накопились пороховые газы.
Глаза слезились.
Воздух стал тяжёлым.
Вентиляция не успевала.
— Люк приоткрыть, — сказал он.
— Осколки.
— Задохнёмся раньше.
Я приподнял крышку.
Дым вышел наружу.
Холодный воздух ворвался внутрь.
Федотов жадно вдохнул.
Руки его дрожали от усталости.
Каждый снаряд весил одинаково.
Но десятый был тяжелее первого.
Двадцатый — тяжелее десятого.
К концу боя заряжающий поднимал не металл.
Он поднимал всю накопившуюся усталость.
— Сколько осталось? — спросил я.
Федотов проверил ближайшие укладки:
— Фугасных мало. Бронебойных есть.
— Экономить.
— Скажи немцам.
Журавлёв передал:
— Пехота справа вышла к дороге.
— Наши танки?
— Власов на месте. Громов идёт корпусом. Ещё одна машина отстала — гусеница.
Мельников сказал:
— Топливо тоже не бесконечное.
Наступление расходовало машину иначе, чем засада.
Там мы ждали.
Стреляли.
Уходили.
Здесь танк постоянно двигался.
Пересекал воронки.
Ломал заборы.
Трогался и останавливался.
Менял направление.
Жёг горючее.
Изнашивал траки.
Получал удары даже там, где не было прямого боя.
Победа не означала только заставить противника отступить.
Нужно было иметь силы последовать за ним.
8 декабря 1941 года
Утром Крюково и Каменка уже считались освобождёнными.
Слово появилось в донесении раньше, чем закончили стрелять в отдельных дворах.
Где-то ещё находили немецких солдат.
Где-то сапёры снимали мины.
Из подвалов выходили жители.
Медленно.
С недоверием.
Люди не сразу верили, что бой ушёл дальше.
Женщина в длинном тёмном платке стояла возле разрушенного дома. Рядом держалась девочка лет шести.
На ногах у ребёнка были обмотки из тряпок.
Сапоги, если они когда-то существовали, давно исчезли.
Возле немецкого грузовика нашли тюки с вещами.
Женские пальто.
Платья.
Детскую обувь.
Посуда.
Одеяла.
Награбленное в других деревнях.
В донесении это назовут трофейным имуществом.
Мельников принёс пару детских ботинок.
— Эти, наверное.
Ботинки были слишком большие.
Женщина взяла их обеими руками.
Не благодарила.
Просто смотрела.
Потом посадила девочку на обломок стены и начала обувать.
Носки пришлось заполнить тряпками.
Ребёнок встал.
Сделал несколько шагов.
Ботинки хлопали.
Девочка посмотрела на мать.
Не улыбнулась.
Наверное, разучилась радоваться вещам, которые появились после смерти других людей.
Мельников стоял рядом.
Потом отвернулся.
— Велики, — сказал он.
— Дорастёт, — ответила женщина.
В сводке грузовик останется трофеем.
На ногах ребёнка он превращался в возвращённую зиму.
Наш танк стоял возле кирпичного завода.
Федотов очищал башню изнутри.
Журавлёв возился с радиостанцией.
Мельников осматривал ходовую.
Я сидел на броне.
Снял шлемофон.
Впервые за двое суток услышал тишину.
Не полную.
Вдалеке работала артиллерия.
Кто-то кричал возле ремонтной машины.
Стучал молоток.
Ржали лошади.
Но рядом не стреляли.
Федотов высунулся из люка:
— Командир.
— Что?
— Спуск барахлит.
— Сильно?
— Пока работает.
Мельников снизу сказал:
— «Пока» — хорошее слово. На нём вся армия держится.
Журавлёв добавил:
— Радио тоже пока работает.
— А ты? — спросил Федотов.
— Я лучше радио.
— Такое же шумное.
Я слушал их.
Голоса уже не были отдельными.
Мельников говорил — я представлял двигатель.
Федотов — орудие.
Журавлёв — связь и правый сектор корпуса.
Четыре сердца начали биться в одном ритме.
Не потому, что мы стали друзьями.
Потому что в тесной улице каждый сделал то, чего не успевал другой.
Журавлёв увидел человека у гусеницы.
Мельников развернул танк.
Федотов заметил гранату.
Я приказал отойти.
По отдельности ни одно решение не спасло бы машину.
Вместе — спасли.
— Почему остановились? — спросил Федотов позже.
Мы сидели за танком и ели холодную кашу.
— Где?
— В деревне. Когда назад пошли.
— Потому что без пехоты дальше нельзя.
— Это ты сейчас так говоришь.
— А тогда?
— Тогда ты долго молчал.
Я вспомнил узкую улицу.
Дым.
Гранату на броне.
Человека возле гусеницы.
— Думал.
— Опять?
Он улыбнулся.
В предыдущей главе именно размышление задержало команду.
Но сейчас было иначе.
Я не искал идеальный момент.
Пытался признать, что уже сделал неправильный выбор.
Это занимало больше времени, чем само решение.
— Я хотел продолжить, — сказал я.
— Видел.
— Немцы отходили.
— Тоже видел.
— Если бы надавили…
— Может, прорвались бы.
— А может, остались бы там.
Федотов поднял ложку:
— Умный разговор.
— Почему?
— В нём никто не знает, что было бы.
Он съел кашу.
— Главное — назад вышли.
— Не главное.
— А что?
— Почему пришлось выходить назад.
Федотов пожал плечами:
— Потому что вперёд полезли одни.
Просто.
Без теории.
Без анализа.
Иногда заряжающий видел бой яснее командира.
Потому что не обязан был оправдывать решение.
9–11 декабря 1941 года
После наступления началась другая работа.
Танки ремонтировали.
Заправляли.
Перекомплектовывали боеприпасы.
Меняли повреждённые приборы.
Подтягивали гусеницы.
Выбивали замёрзшую землю между траками.
Очищали прицелы от снега и копоти.
Наш Т-34 получил несколько вмятин и царапин.
На лобовой броне оставался светлый след от попадания.
Краска вокруг него облупилась.
Федотов иногда проводил по отметине пальцем:
— Хорошо лёг.
— Кто?
— Снаряд. Чуть правее — хуже было бы.
Мельников ворчал:
— Не гладь. Не кошка.
Журавлёв заменил повреждённый кабель.
Работал дольше, чем обещал.
Но связь стала чище.
Федотов получил перевязку на ухо.
Слышал хуже слева.
Начал поворачивать голову, когда к нему обращались.
Мы пополнили боекомплект.
Снаряды снова заполнили пол.
В танке исчезло последнее свободное место.
Спали мало.
Ели на броне.
Чай пах соляркой, потому что кружки стояли возле канистр.
Хлеб замерзал.
Его приходилось держать возле печки или под одеждой.
Мокрые рукавицы ночью становились твёрдыми.
В землянках было тесно.
В избах — дымно.
Возле танка — холодно.
Люди выбирали не удобное место.
Наименее плохое.
Я начал учить экипаж действиям без меня.
Не объявлял это отдельно.
Просто задавал вопросы.
— Мельников, если меня убило и связи нет?
— Веду машину к месту сбора.
— Если места сбора уже нет?
— Ищу ближайшего старшего.
— Если танк подбит?
— Если можно — вытаскиваем. Если нельзя — снимаем оружие и уходим.
Журавлёву:
— Если я не отвечаю?
— Передаю командование по цепи.
— Позывные?
Он перечислил.
Федотов слушал.
— Ты что, новый экипаж себе готовишь?
— Старый учу.
— Без командира?
— Командир тоже может сломаться.
— Машина или командир?
— И то и другое.
Он посмотрел на меня:
— Ты куда собрался?
Ответ пришёл сам:
— Вперёд.
— Это я знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что ты готовишь нас так, будто сам не пойдёшь.
Я отвернулся к танку.
Федотов ждал.
— Все должны знать работу после гибели другого, — сказал я.
— Это правильно.
— Тогда в чём вопрос?
— В том, почему ты вспомнил об этом именно сейчас.
Я не ответил.
Он больше не спрашивал.
Но начал смотреть внимательнее.
В эти дни память Бессонова продолжала искать точную дату.
Лавриненко.
Пятьдесят два танка.
Гибель под Волоколамском.
Декабрь 1941 года.
Фотография.
Короткая биография.
Возможно, я читал её в училище.
Возможно, видел в журнале.
Знание находилось рядом, но не открывалось полностью.
Как слово, которое вертится на языке.
Я пытался вспомнить место.
Горюны?
Гряды?
Покровское?
Названия появлялись и исчезали.
Не был уверен, принадлежат ли они будущей памяти Бессонова или настоящей памяти Лавриненко.
Чем сильнее пытался, тем больше смешивались два человека.
Иногда просыпался и не понимал, кто именно боится декабря.
Александр, знающий историю.
Или Дмитрий, которому тело подсказывает приближение смерти.
17 декабря 1941 года
21:00
Офицер связи прибыл после наступления темноты.
Сапоги были покрыты снегом. Воротник шинели поднят. Он вошёл в землянку, стряхнул с плеч белую пыль и сразу развернул карту.
Командиры собрались вокруг.
Коптилка давала мало света. Лица появлялись и исчезали в дыму.
— Получена задача на Волоколамск, — сказал офицер. — Передовой отряд действует по направлению Гряды, Чисмена, Покровское, Горюны.
Слово ударило сильнее выстрела.
Горюны.
Память открылась.
Не постепенно.
Сразу.
Дмитрий Фёдорович Лавриненко погиб 18 декабря 1941 года возле деревни Горюны.
После боя.
Вышел из танка, чтобы доложить командованию.
Миномётный осколок.
Я вспомнил всё.
Точную дату.
Место.
Даже нелепую простоту смерти.
Человек пережил десятки танковых боёв.
Выходил из горящих машин.
Стоял под противотанковым огнём.
И погиб пешком, с докладом, когда бой уже считался законченным.
— Выступление восемнадцатого, — продолжил офицер. — До рассвета быть готовыми.
Восемнадцатого.
Завтра.
Я смотрел на карту.
Гряды.
Покровское.
Горюны.
Тридцать восемь километров до Волоколамска.
Одна ночь до смерти.
— Вопросы есть? — спросил офицер.
Вопрос был один.
Можно ли пережить день, в который ты уже однажды умер в чужой истории?
Я мог не выходить из танка.
Передать донесение через связного.
Изменить маршрут.
Не идти к штабу.
Не приближаться к Горюнам.
Но что изменится вместе с этим?
Кто пойдёт вместо меня?
Кто окажется под той миной?
История не обещала, что спасённая жизнь исчезнет из её счёта.
Она могла просто вписать другое имя.
— Товарищ старший лейтенант? — офицер смотрел на меня.
Я понял, что остальные ждут.
— Вопросов нет.
Совещание закончилось.
Командиры начали расходиться.
Федотов догнал меня у выхода:
— Что там?
— Волоколамск.
— Это слышал. С тобой что?
Я вышел наружу.
Мороз усилился.
Снег скрипел под сапогами.
Танки стояли в темноте. Между ними двигались люди. Проверяли топливо, боеприпасы, буксирные тросы.
Наш Т-34 был почти неразличим возле деревьев.
Мельников находился у моторного отделения.
Журавлёв возился с кабелем.
Обычная подготовка.
Последняя.
Я подошёл к машине.
Положил руку на холодную броню.
Федотов стоял рядом.
— Ты знаешь что-то, — сказал он.
Это не было вопросом.
— Знаю.
— Что?
Я посмотрел на него.
Хотел сказать правду.
Что завтра Дмитрий Лавриненко должен погибнуть.
Что Федотов, возможно, останется жив.
Что спустя десятилетия имя Лавриненко будут печатать в книгах, а имена его экипажей часто оставлять в примечаниях.
Что вся эта ночь уже закончилась в истории.
Но для Федотова она только начиналась.
— Завтра будет тяжело, — сказал я.
Он выругался:
— Для этого не надо быть пророком.
— Не надо.
— Тогда спи.
— Не смогу.
— Всё равно ложись. Танку без разницы, спал командир или нет. А ошибаться будет человек.
Он ушёл к машине.
Я остался.
Над деревней не было звёзд.
Низкие облака отражали далёкие пожары.
Где-то на западе глухо работала артиллерия.
Один выстрел.
Пауза.
Следующий.
Я слушал приближающийся бой.
До Волоколамска оставалось тридцать восемь километров.
До смерти Дмитрия Лавриненко — одна ночь.

----------

Глава 8. Последний доклад

Глава 8. Последний доклад
18 декабря 1941 года
Гряды — Чисмена — Покровское — Горюны
Волоколамское направление
1-я гвардейская танковая бригада
Я не спал.
К четырём утра перестал даже пытаться.
Лежал под брезентом рядом с танком, слушал, как ветер трёт сухой снег о броню, и ждал, когда чужая история догонит человека, который уже знал её конец.
Рядом дышал Федотов.
Тяжело, с коротким посвистом. После Крюкова левым ухом он слышал хуже и во сне иногда поворачивал голову, словно пытался поймать далёкий голос.
Под моторным отделением тихо стучал инструмент. Мельников не спал тоже. В темноте он проверял машину на ощупь, будто Т-34 был больным животным, которое нельзя будить резко.
Журавлёв сидел внутри у радиостанции.
Из открытого люка доносились треск помех и его приглушённое бормотание:
— Первый… первый… проверка связи…
Я знал этот день.
Восемнадцатое декабря.
Гряды.
Покровское.
Горюны.
Миномётный обстрел.
Доклад.
Осколок.
Когда человек знает, откуда придёт смерть, ему кажется, что всё остальное становится простым.
Не выходи из танка.
Не иди к командному пункту.
Передай донесение по радио.
Отправь связного.
Выбери другую дорогу.
Пережди обстрел.
Пять простых решений.
Каждое могло спасти Дмитрия Лавриненко.
И каждое могло поставить на его место другого человека.
Я закрыл глаза.
Сразу увидел мокрый песок Омахи.
Молодой солдат с разбитым подбородком полз к насыпи. Девять раз я находил его в чужом теле. Девять раз толкал вперёд.
Теперь у меня было три человека.
Федотов.
Мельников.
Журавлёв.
Можно было остаться внутри брони и сказать младшему:
— Сбегай с донесением.
Он бы побежал.
Не потому, что не боялся.
Потому что командир приказал.
Осколку было всё равно, чьё имя стоит в учебнике.
Я открыл глаза.
Над краем брезента серело небо.
До рассвета оставалось мало.
— Не спишь? — спросил Федотов.
— Сплю.
— Тогда храпишь глазами.
Он перевернулся на спину.
Несколько секунд смотрел в темноту.
— Ты нас к бою готовишь или к жизни без тебя?
Я не ответил.
— Вчера Журавлёва гонял по позывным. Мельникову объяснял, куда выводить роту, если связь с твоей машиной пропадёт. Мне рассказал, как передавать командование.
— Правильно рассказал?
— Правильно.
— Тогда в чём вопрос?
Федотов повернул голову ко мне:
— В том, почему именно сейчас.
Снег шуршал по брезенту.
Где-то в стороне коротко завёлся двигатель и сразу заглох.
— Сегодня может погибнуть любой, — сказал я.
— Это я с июня знаю.
— Значит, и вопросы лишние.
— Нет. Если погибнуть может любой, ты учишь всех всегда. А ты учишь нас так, будто знаешь, кто именно.
Я посмотрел на его лицо.
В темноте виднелась только светлая полоска повязки возле уха.
— Если узнаешь, что завтра умрёшь, что будешь делать?
Федотов немного подумал.
— Не поверю.
— А если поверишь?
— Высплюсь.
Я невольно усмехнулся.
— Серьёзно.
— Я серьёзно. Не хочу помирать уставшим.
Он сел, натягивая шлемофон.
— А потом сделаю работу. Потому что если не сделаю, значит, зря не спал.
Федотов откинул край брезента.
Холод ворвался внутрь.
— Подъём, командир. Твоя смерть подождёт. Мельников уже ругается.
Машины стояли вдоль лесной дороги.
Тёмные силуэты под снегом и редкими ветками.
Люди двигались между ними без лишних голосов. Подносили боеприпасы. Проверяли тросы. Закрепляли имущество. Сапёры складывали на санки миноискатели, щупы и белые ленты для обозначения проходов.
Ночь ещё держалась, но снег уже отражал слабый свет неба.
Мельников лежал под левой гусеницей.
Наружу торчали сапоги.
— Живой? — спросил я.
— Пока не завели, — ответил он снизу.
Через секунду вылез.
Усы покрылись инеем.
— Левая натянута. Правая тоже. Масло есть. Горючего могло быть больше.
— Сколько пройдём?
— Если никто не прострелит бак — достаточно.
Журавлёв показался из люка:
— Связь со штабом есть. С соседями тоже. Иногда пропадает второй позывной.
— Перед боем проверишь ещё раз.
— Уже два раза.
— Проверишь третий.
Он хотел сказать что-то, но передумал.
Федотов заглянул в башню:
— Боекомплект полный. Фугасные ближе. Бронебойные по правому борту.
Я поднялся на броню.
Положил карту на моторную крышу.
Командиры машин подошли ближе.
Власов — с уже зажившим порезом на лбу.
Громов — молчаливый, как всегда.
Ещё двое командиров из роты.
Сапёрный лейтенант развернул свою схему.
— Выходим на Гряды через этот участок. Здесь проверенный проход. Ширина — на одну машину. Не разъезжаться. Если головная остановилась, остальные стоят.
— А если по головной открыли огонь? — спросил Власов.
— Стоят.
— Хорошая мишень.
— За пределами прохода мины. Там ещё лучше.
Я показал на карте:
— Дистанция между машинами — не меньше пятидесяти метров. Не сбиваться. Если одна подорвалась, следующая не лезет рядом, пока сапёры не проверят.
— Немцы ждать будут? — спросил кто-то.
— Немцы свою работу сделают. Мы — свою.
Я распределил сектора.
Власов держит правую сторону.
Громов — левее дороги.
Две машины идут за мной.
Одна остаётся на коротком удалении и наблюдает тыл.
— Зачем тыл? — спросил Громов.
— Затем, что противник умеет обходить.
— Мы наступаем.
— Тем более.
Журавлёв слушал из люка.
— Если связь пропала, — продолжил я, — действуете по задаче. Не ищете меня в эфире. Первая цель — противотанковое орудие. Вторая — танк, который может остановить проход. Не стреляйте по бегущим людям, если рядом есть пушка.
Власов кивнул:
— Смена позиции?
— После первого обнаруженного выстрела противника. Не стоять там, куда уже навели ствол.
Я посмотрел на каждого.
— При моей гибели роту принимает Власов.
Он поднял глаза.
— Почему я?
— Потому что ты уже заплатил за плохой приказ и остался командиром.
Никто не улыбнулся.
Федотов стоял у борта, скрестив руки.
— Вопросы?
Вопросов не было.
Командиры разошлись.
Федотов дождался, когда остальные отойдут.
— Теперь точно всё?
— Что?
— Завещание.
— Это приказ.
— Назови как хочешь.
Он поднялся на башню.
— Только ты не забудь: мы ещё не согласились воевать без тебя.
Сапёры тронулись первыми.
Чёрные фигуры на белом поле.
Танк за человеком всегда выглядел несправедливо.
Тридцать тонн брони, двигатель, пушка, пулемёты — и впереди один солдат со щупом, который медленно втыкает стальной прут в снег.
Он шёл согнувшись.
Останавливался.
Проверял.
Делал шаг.
За ним тянулась узкая линия белых лент.
Слева и справа снег оставался нетронутым.
Красивым.
Чистым.
Смертельным.
Мы двигались на первой передаче.
Мельников держал машину точно между знаками. Иногда одна гусеница проходила в нескольких сантиметрах от ленты.
— Правее, — сказал я.
— Вижу.
— Лента под траком.
— Это ветер.
— Правее.
Мельников не спорил.
Танк сместился.
Внутри всё дрожало. Слабый свет ламп качался по броне. Федотов держался одной рукой за поручень. Журавлёв слушал радио и одновременно следил за своим сектором.
Сапёр впереди поднял кулак.
Мельников остановил машину.
Колонна замерла.
Человек лёг в снег.
Начал разгребать его руками.
— Мина? — спросил Федотов.
— Наверное.
— Хорошо, что нашёл.
Через минуту сапёр повернулся и показал направление обхода — несколько ладоней левее.
Мельников едва тронул рычаги.
Т-34 пополз.
Вторая машина повторила.
Третья вошла в проход.
Раздался взрыв.
Земля ударила снизу.
Наш танк качнулся, хотя мина сработала в сотне метров позади.
Я поднялся в люк.
Одна из машин стояла, накренившись на левый борт. Гусеница лежала развёрнутой чёрной лентой. Первый опорный каток был разбит. Из люка механика-водителя шёл дым.
— Кто? — спросил я.
Журавлёв ловил сообщения.
— Пятый! Пятый подорвался!
По проходу уже бежали сапёры.
Командир повреждённого танка открыл башенный люк.
— Механик ранен! Машина не идёт!
Слева на горизонте появилась вспышка.
Снаряд лёг возле прохода.
Снег и земля поднялись столбом.
Немцы заметили нас.
— Всем стоять! — приказал я. — Пятый, экипаж наружу! Сапёры, расширить проход справа!
По радио треск.
Крики.
Второй немецкий снаряд разорвался ближе.
Повреждённая машина блокировала дорогу.
Можно было попытаться столкнуть её.
Потерять время.
Подставить два танка под пристрелянный огонь.
Можно было обойти.
Но справа и слева — мины.
Сапёрный лейтенант бежал пригнувшись. Упал возле нашей гусеницы.
Я открыл люк.
— Сколько?
— Пять минут!
— У тебя две.
— Тогда сам ищи!
Он пополз вправо, втыкая щуп в снег.
Снаряд прошёл над нами с тяжёлым воем.
Ударил позади колонны.
Федотов сказал:
— Пристреливаются.
Я видел.
— Пятый, экипаж вышел?
— Трое! Механик зажат!
Я посмотрел назад.
Двое танкистов тянули человека через верхний люк. Третий лежал на броне и прикрывал их из автомата, хотя противника ещё не было видно.
— Власов, если сапёры найдут проход, идёшь первым. Я за тобой.
— А пятый?
— Оставляем. Ремонтники подойдут.
— Немцы добьют.
— Если останемся, добьют всех.
Решение было правильным.
Это не делало его легче.
Повреждённый танк был почти новым домом для четырёх людей.
Теперь его оставляли на снегу, как раненого, которого невозможно нести.
Сапёр поднял руку.
Показал вправо.
— Проход!
Мельников завёл машину.
— Власов, пошёл!
Второй Т-34 медленно вышел за пределы прежней колеи. Сапёр шёл перед самой гусеницей.
Земля рядом вздрогнула от попадания.
Человек упал.
Я подумал, что его убило.
Он поднялся.
Продолжил идти.
Мы тронулись следом.
Повреждённый танк остался позади.
Из его люка вытаскивали механика.
Один из членов экипажа повернулся и смотрел нам вслед.
Я не знал, обвиняет он меня или просто запоминает машины, которые уходят.
Гряды
Рассвет пришёл незаметно.
Небо посветлело, но солнца не было. Снег, дым и облака слились в один серый цвет.
Гряды появились впереди как несколько тёмных пятен на белом поле.
Низкие дома.
Сараи.
Дорога.
Несколько машин возле дворов.
Германцы не ожидали, что мы подойдём так быстро.
Первый грузовик стоял с работающим двигателем. Из кабины валил пар. Возле борта курили солдаты.
Один увидел танки.
Сигарета выпала изо рта.
Он закричал.
— Пулемёт! — приказал я.
Журавлёв открыл огонь.
Коротко.
Не по всей деревне.
По людям возле машин.
Грузовик попытался тронуться.
Я опустился к прицелу.
— Фугасным!
— Готов!
Выстрел.
Снаряд ударил перед кабиной.
Машину развернуло.
Немецкие солдаты побежали между домами.
Второй наш танк вошёл с другой стороны.
Власов ударил по сараю, из которого выкатывали противотанковое орудие. Расчёт не успел развернуть станину.
Первые минуты были почти лёгкими.
Именно поэтому опасными.
Враг, застигнутый врасплох, не исчезает.
Он ищет человека, который начнёт отдавать приказы.
Такой человек у немцев нашёлся быстро.
Из центра деревни взлетела ракета.
Кто-то закричал команды.
Солдаты перестали бежать в разные стороны.
Они начали занимать дворы.
За каменной стеной появился пулемёт.
На дальней улице загрохотал танковый двигатель.
— Справа танк! — передал Журавлёв.
Я поднялся в люк.
Увидел немецкую машину между домами. Башня поворачивалась к Власову.
— Бронебойный!
Федотов уже вытаскивал снаряд.
Мельников довернул корпус.
— Стой!
Танк замер.
Я поймал борт цели.
Выстрел.
Пороховые газы ударили в лицо.
В прицеле немецкий танк дёрнулся. На броне вспыхнуло.
Не загорелся.
— Попадание! — сказал Федотов.
— Не пробили.
— Ещё!
Он подал следующий.
Немецкая башня продолжала поворачиваться.
Я навёлся ниже.
Выстрел.
На этот раз из моторного отделения вырвался дым.
Один люк открылся.
Танк остановился.
— Следующая цель, — сказал я.
Журавлёв сразу:
— Орудие слева! За домом!
Вспышка.
Снаряд ударил в снег перед нами.
Окно прицела залепило землёй.
— Назад! — приказал я.
Мельников уже давал ход.
Т-34 откатился за угол дома.
Второй снаряд прошёл через место, где мы стояли.
— Не вижу, — сказал я.
Федотов схватил тряпку.
— Снаружи чистить надо.
— Не вылезать.
— Тогда вслепую.
Журавлёв показал:
— Через мой прибор вижу край стены. Орудие правее сарая.
Он не мог наводить пушку.
Но мог дать направление.
— Мельников, правее на полкорпуса. Коротко.
Танк двинулся.
Я смотрел через другой прибор. Узкий сектор. Искажённая картина.
Край сарая.
Снег.
Часть щита.
— Стой.
— Фугасным готов, — сказал Федотов.
Я навёлся почти по памяти.
Выстрел.
Стена сарая рухнула.
Из-за неё показалось орудие. Расчёт бросился в сторону.
Власов ударил вторым снарядом.
Пушку перевернуло.
— Готово, — передал он.
Не «я уничтожил».
Не «попал».
Просто:
— Готово.
Рота работала.
Я больше не обязан был видеть каждую цель.
Это было новым ощущением.
Командир, который пытается сам выиграть каждый бой, рано или поздно проигрывает роту.
Мы прошли через деревню.
Не быстро.
Дом за домом.
Пехота подтягивалась следом.
Сапёры проверяли дорогу.
Германцы отходили к Чисмене и дальше.
У одного двора лежал немецкий офицер. Рядом — карта, прижатая к снегу пустым магазином.
Журавлёв сказал:
— Забрать бы.
— Пехота подберёт.
— Там маршрут может быть.
— Мы не вылезаем.
Он повернул голову.
Понял.
Сегодня я не собирался покидать танк ни ради карты, ни ради трофея, ни ради раненого противника.
История говорила: Лавриненко погиб после боя, выйдя с докладом.
Значит, пока я внутри брони, смерть не должна была достать меня.
Удобная мысль.
Почти успокаивающая.
И почти наверняка ложная.
После Гряд дорога на Покровское казалась открытой.
Немцы отходили.
На снегу тянулись свежие следы танков и бронетранспортёров. Вдалеке двигались тёмные машины.
Главные силы ещё не подошли.
Радио работало с перебоями.
Власов остановился рядом.
Командир высунулся из люка:
— Ждём?
Федотов посмотрел на меня.
Тот самый вопрос.
Исторический.
Лавриненко не дождался главных сил.
Атаковал Покровское.
Этим решением вошёл в историю.
Этим же решением вышел к собственной смерти.
Можно было остановиться.
Дождаться.
Изменить день.
Немцы получат время.
Вкопают орудия.
Заминируют подходы.
Подтянут танки.
Займут каменные дома.
Люди, которые придут после нас, будут платить за моё желание прожить ещё несколько часов.
— Главные силы далеко? — спросил я.
Журавлёв слушал эфир.
— Точного нет. Говорят, движутся.
— Пехота?
— Подтягивается к Грядам.
Мельников сказал:
— Горючее есть. Дорога пока свободна.
Федотов:
— Если ждём — немцы закрепятся.
Все смотрели на меня.
Не на Лавриненко.
На человека, который должен принять решение сейчас.
Я мог сослаться на приказ.
На необходимость взаимодействия.
На отсутствие пехоты.
На плохую связь.
Все причины были настоящими.
Но дорога действительно была открыта.
Противник действительно отходил.
Промедление действительно стоило жизней.
Я понял, что даже зная конец, принимаю то же решение.
Не потому, что история заставляла.
Потому что обстановка заставляла.
— Не ждём, — сказал я. — Идём на Покровское.
Власов исчез в люке.
Я продолжил:
— Но одну машину оставляем наблюдать тыл. Громов, держишь шоссе. Если увидишь движение сзади — докладываешь сразу. Не геройствуешь.
— Понял.
— Дистанцию увеличить. В одну кучу не собираться. Журавлёв, слушай соседние позывные.
— Есть.
Федотов тихо произнёс:
— Значит, всё-таки идём.
— Идём.
— Ты знал, что пойдём?
— Нет.
Это была правда.
Я знал, что пошёл Лавриненко.
Но не знал, что снова выберу то же.
Покровское встретило нас огнём.
Не сразу.
Немцы позволили головным машинам войти в село.
Первая улица была пустой.
Вторая тоже.
Только открытые двери.
Брошенные ящики.
Остывающая печь в одном из домов.
Следы сапог.
Мельников сказал:
— Не нравится.
— Мне тоже.
— Слишком тихо.
Мы дошли до перекрёстка.
Тогда ударили.
Противотанковое орудие выстрелило из двора за каменной стеной.
Снаряд попал в машину позади нас.
Металлический удар.
Дым.
Танк остановился поперёк улицы.
Одновременно пулемёты открыли огонь из двух домов.
— В засаде! — крикнул Журавлёв.
— Вижу!
Я опустился к прицелу.
Ничего.
Только дым и стена.
— Где пушка?
— Справа! За колодцем!
Мельников резко довернул корпус.
Казённик пошёл в сторону.
Федотов отступил, удерживая снаряд.
— Стой!
Через прицел появился край щита.
— Фугасным!
— Уже!
Выстрел.
Каменная стена разлетелась.
Орудие осталось.
Немцы успели откатить его глубже во двор.
Второй выстрел ударил по нашей башне.
Не пробил.
Внутри осыпалась окалина.
Журавлёв вскрикнул.
— Цел?
— Цел!
— Назад на два корпуса!
Мельников вывел танк из сектора.
Власов ударил по дому с пулемётом.
Другой наш танк прикрыл повреждённую машину.
Немцы работали грамотно.
Орудие стреляло и откатывалось за стену.
Пулемёты заставляли пехоту держаться дальше.
Танк на дальней улице показался только на несколько секунд, дал выстрел и исчез за домами.
Они не защищали каждую постройку до последнего человека.
Задерживали.
Наносили удар.
Отходили на следующую позицию.
— Надо обойти двор, — сказал Мельников.
— Слева?
— Через огород. Забор деревянный. За ним низина.
— Мины?
— Могут быть.
Сапёров рядом не было.
Оставаться на улице означало ждать следующего попадания.
— Власов, подавляй стену. Мы обходим слева.
Т-34 пошёл через забор.
Доски треснули.
Гусеница раздавила поленницу.
Между домами было тесно. Ствол повернули вперёд.
Журавлёв стрелял из курсового пулемёта по окнам.
Не длинными очередями.
Три-пять выстрелов.
Пауза.
Следующая цель.
Мы вышли к низине.
Снег там был нетронутым.
Слишком ровным.
— Стой! — крикнул я.
Мельников остановил машину.
В нескольких метрах впереди из снега торчал тонкий колышек.
Мина?
Ограда?
Неизвестно.
— Назад.
— Пушка снова выйдет.
— Назад.
Мы потеряли минуту.
Власов продолжал стрелять.
Каменная стена осыпалась.
Немецкое орудие снова показалось.
Дало выстрел.
Снаряд попал в повреждённый танк и поджёг его.
Экипаж уже вышел.
Пламя поднялось над башней.
Федотов ударил кулаком по борту:
— Командир!
— Вижу.
Мы вернулись на улицу.
Прямой бой.
Без красивого обхода.
Иногда тактика заканчивалась там, где начиналось минное поле.
— Дымом прикрыть можете? — передал я пехоте.
Ответ пришёл с задержкой:
— Миномётчики ставят.
Перед двором начали рваться дымовые мины.
Белая завеса смешалась со снегом.
— Вперёд! Короткая остановка у колодца!
Мельников бросил танк вперёд.
Орудие противника выстрелило вслепую.
Снаряд прошёл над корпусом.
Мы достигли колодца.
— Стой!
Я увидел щит в дыму.
— Фугасным!
Федотов дослал.
Выстрел.
Вспышка.
Орудие опрокинулось.
Один расчётчик побежал к дому.
Пехотинец с нашей стороны выстрелил.
Человек упал возле крыльца.
— Дальше! — приказал я.
Покровское пришлось брать не одним ударом.
Мы выдавливали противника.
Двор за двором.
Улица за улицей.
Танки разрушали стены и подавляли огневые точки.
Пехота шла следом.
Сапёры проверяли проходы.
К полудню немецкие машины начали отходить к Горюнам.
Я видел их между деревьями.
Танки.
Бронетранспортёры.
Грузовики.
Уходили организованно.
Слишком организованно.
И всё равно мне показалось, что мы сломили их.
Это была ошибка.
Не в решении наступать.
В оценке противника.
Я решил, что он отступает, потому что не выдержал.
Он отступал, потому что уже готовил следующий ход.
Сообщение от Громова пришло обрывками.
— Первый… движение… шоссе… танки…
Журавлёв прижал наушники.
— Повтори! Третий, повтори!
Треск.
Чужой голос.
Потом снова Громов:
— Десять… может больше… идут нам в тыл!
В башне стало тихо.
Даже двигатель будто загрохотал дальше.
— Направление? — спросил я.
— Со стороны… шоссе… отрезают Гряды!
Мельников сказал:
— Я слышу.
— Что?
— Двигатели сзади.
Я поднялся в люк.
Ветер ударил в лицо.
За нами, над заснеженной дорогой, поднимался дым.
Несколько тёмных силуэтов двигались между перелесками.
Немцы позволили нам пройти.
Подтянули танки.
Теперь пытались закрыть дорогу к главным силам.
Я не заметил замысла.
Несмотря на память Лавриненко.
Несмотря на опыт Бессонова.
Несмотря на предупреждение самому себе следить за тылом.
Замысел обнаружили Громов, Журавлёв и Мельников.
Не командир.
Рота спасала меня от моей ошибки.
Федотов спросил:
— Назад?
Если просто отходить к Грядам, мы встретим немецкие танки лоб в лоб на дороге.
Они перекроют проход.
Прижмут роту к Покровскому.
Нужно было не возвращаться.
Нужно было ударить в сторону Горюн, навстречу главным силам.
То самое решение.
Снова история.
Снова выбор, который и без знания будущего оставался единственным разумным.
— Всем машинам, — сказал я. — Разворот на Горюны. Не отходим. Атакуем. Громов держит их до нашего подхода и откатывается к нам.
Журавлёв передал.
— Власов подтвердил.
— Остальные?
— Второй подтвердил. Четвёртый молчит.
— Повтори.
Я опустился к карте.
Снег и грязь на бумаге.
Покровское.
Горюны.
Шоссе.
Главные силы должны были подходить с другой стороны.
Если успеем — немецкая группа сама окажется между нами.
Если не успеем — нас отрежут.
— Мельников.
— Слышу.
— Быстро, но не угробь машину.
— Наконец-то нормальный приказ.
Т-34 развернулся.
Башня осталась обращённой назад.
Федотов проверил бронебойные.
— Сколько?
— Одиннадцать ближе. Остальные поднимать дольше.
— Фугасных?
— Пять.
— Береги для пушек.
Журавлёв передал:
— Громов вступил в бой!
В эфире появился грохот.
— Два танка впереди! — кричал Громов. — Остальные правее дороги!
— Отходи к высоте! Не стой!
Ответ утонул в помехах.
Мы вышли из Покровского.
Впереди белое поле.
Дым.
Горящие машины.
Горюны дальше за перелеском.
Слева показался танк Громова. Он двигался задним ходом, стреляя.
Немецкий снаряд упал рядом.
— Цели справа! — сказал Журавлёв.
Я увидел первый силуэт.
Немецкий танк шёл между деревьями, подставляя борт.
— Бронебойный!
Федотов уже держал.
— Готов!
— Мельников, коротко!
Т-34 остановился.
Прицел.
Силуэт.
Дистанция около пятисот.
Выстрел.
Попадание в борт.
Немецкая машина остановилась.
Дым не пошёл.
— Ещё!
Федотов вытаскивал следующий.
Танк противника повернул башню.
Мельников сам тронул машину вперёд.
Немецкий снаряд ударил позади.
— Стой!
Второй выстрел.
На этот раз пламя появилось у моторного отделения.
— Следующий! — сказал я.
Не номер.
Не счёт.
Просто следующая цель.
Вторая машина вышла на дорогу.
Лоб к нам.
Угол плохой.
— Левее! В низину!
Мельников бросил танк вниз.
Немец выстрелил.
Снаряд ударил в склон над башней. Земля и снег накрыли корпус.
Мы вышли ниже.
Теперь противник не видел нас полностью.
Я поднял башню на гребень.
— Стой!
Прицел показал нижнюю часть немецкого корпуса.
Выстрел.
Рикошет.
— Не взял! — сказал Федотов.
— Вижу.
Немец начал разворачивать корпус.
Подставил борт.
Федотов дослал следующий.
Выстрел.
Башня немецкой машины остановилась.
Из люка появился человек.
Соскочил.
Побежал.
Другой не успел выйти.
— Слева ещё три! — передал Журавлёв.
Рота входила в бой.
Власов стрелял справа.
Громов отходил к нам.
Одна наша машина загорелась у дороги. Экипаж выбирался через люки.
Немецкие танки не шли одной массой.
Двое держали фронт.
Другие пытались обойти.
Противотанковое орудие открыло огонь из-за скирды или низкой постройки.
Первый снаряд прошёл между нашими машинами.
— Пушка! Одиннадцать часов! — крикнул Журавлёв.
Я увидел вспышку.
— Фугасным!
Федотов потянулся к укладке.
Рука дрогнула.
Снаряд тяжело вышел.
Он поднял его к казённику.
Танк качнулся.
Федотов ударился плечом о броню, но не выпустил боеприпас.
— Готов!
Я навёлся.
Пушка противника успела выстрелить снова.
Снаряд ударил в башню Власова.
Машина дёрнулась.
Люк остался закрытым.
— Власов!
Нет ответа.
Я выстрелил.
Осколочно-фугасный разорвался перед немецким орудием.
Щит накрыло землёй.
Расчёт исчез.
— Власов, ответь!
Треск.
Потом голос:
— Живы! Прибор разбит! Башня идёт!
— Отходи за дом!
— Могу стрелять!
— За дом!
Он послушался.
Раньше мог бы остаться, доказывая, что машина ещё боеспособна.
Теперь понимал: способность выстрелить не означает, что нужно продолжать стоять под прицелом.
Федотов тяжело дышал.
В башне висели пороховые газы.
Я приоткрыл люк.
Холодный воздух ворвался внутрь.
— Сколько бронебойных?
— Семь ближе.
Руки у него дрожали.
Каждый следующий снаряд становился тяжелее.
— Сменить тебя некому, — сказал я.
— Поэтому не мешай разговорами.
Журавлёв передал:
— Главные силы! С другой стороны Горюн наши танки!
Я поднялся.
За деревней слышался новый бой.
Вспышки.
Грохот двигателей.
Немецкая группа оказалась между нами и подошедшими частями.
Клещи.
Но противник ещё мог прорваться.
Один немецкий танк вышел между двумя горящими домами.
Борт на мгновение открылся.
— Бронебойный!
Федотов дослал.
Выстрел.
Снаряд ударил низко.
Земля взлетела под гусеницей.
Промах.
Немец повернул башню.
Я увидел вспышку.
Удар по нашему танку пришёл почти одновременно.
Мир стал белым.
Внутри зазвенела броня.
Разлетелось стекло одного из приборов.
Антенна оборвалась и ударила по башне.
Журавлёв закричал:
— Радио пропало!
— Все целы?
— Цел!
— Мельников?
— Веду!
— Федотов?
— Заряжаю!
Немецкий танк продолжал двигаться.
Теперь связь с ротой исчезла.
Мы остались четырьмя людьми в одной машине.
Мельников резко увёл Т-34 за горящий сарай.
Правильно.
Без команды.
Немец выстрелил по прежней позиции.
— С другой стороны выйдем, — сказал он.
— Выходи.
— Там канава.
— Обойди.
— Долго.
— Живы будем — наверстаем.
Танк прошёл за строением.
Пламя лизало край башни. Жар проникал через броню.
Федотов стоял со снарядом.
— Готов.
Мы вышли с другой стороны.
Немецкая машина искала нас на прежнем месте.
Подставила бок башни.
— Стой!
Прицел.
Дыхание.
Не считать.
Не торопиться.
Выстрел.
Снаряд вошёл под башню.
Вспышка.
Дым.
Немец остановился.
Люк открылся, но никто не вышел.
— Попал, — сказал Федотов.
— Вижу. Следующий.
Он посмотрел на меня.
Наверное, ждал другого слова.
Пятьдесят второй.
Последний.
Легенда.
Я не знал числа.
Внутри боя числа не существовали.
Был только танк, который больше не стрелял.
И следующий, который ещё мог.
Германская группа не выдержала удара с двух сторон.
Часть машин попыталась уйти по шоссе.
Другие развернулись к лесу.
Пехота отступала между ними.
Наши главные силы били со стороны Горюн.
Рота давила с Покровского.
Противник, который хотел отрезать нас, сам оказался зажат.
Но победа не наступила в одну секунду.
Ещё стреляли отдельные орудия.
Ещё один немецкий танк горел возле дороги, но его пулемёт продолжал работать.
Ещё пехота держалась в домах.
Ещё сапёры снимали мины под огнём.
Мы вошли в Горюны ближе к вечеру.
Село было разбито.
Крыши горели.
Снег вокруг домов стал чёрным.
На дороге лежал перевёрнутый бронетранспортёр. Возле него — тела немецких солдат и один советский сапёр, всё ещё державший в руке белую ленту.
Наш Т-34 остановился за низкой каменной стеной.
Двигатель работал неровно.
Мельников слушал его.
— Что?
— Не нравится звук.
— Доедем до штаба?
— Если не стрелять в мотор.
Федотов сел на ящик укладки.
Впервые за весь бой.
Руки висели между коленями.
Пальцы были ободраны до крови.
— Сколько осталось? — спросил я.
— Мало.
Журавлёв держал в руках оборванный антенный провод.
— Радио не восстановлю быстро. Крепление разбито.
— Приём есть?
— Только треск. Передавать не можем.
Я посмотрел через люк.
Главные силы находились за селом.
Командный пункт полковника Черноярова — где-то впереди, за дорогой и низким насипом.
Доклад был необходим.
Германская группа разбита.
Часть машин ушла к лесу.
Один из маршрутов заминирован.
Наша повреждённая машина осталась у прохода.
Рота потеряла ещё один танк.
Нужно было сообщить, где противник может попытаться прорваться.
Можно было ждать связного.
Можно было послать Журавлёва.
Можно было остаться внутри.
Я знал, что будет дальше.
Знал точнее, чем положение на карте.
В этот момент на Горюны упала первая тяжёлая мина.
Разрыв прогремел за домами.
Столб дыма поднялся над крышей.
Потом вторая.
Ближе.
— Миномёты, — сказал Федотов.
— Тяжёлые, — добавил Мельников.
Немцы начали накрывать село.
Они потеряли позиции, но знали координаты.
Мины ложились вдоль дороги и возле домов.
Одна разорвалась за каменной стеной.
Осколки застучали по броне.
— Машину в укрытие, — приказал я. — За дом. Носом на выход.
Мельников повёл Т-34 назад.
Журавлёв сказал:
— Я сбегаю с докладом.
Слова прозвучали буднично.
Он уже собирал планшет.
Молодой.
Быстрый.
Радист.
Естественный выбор.
Я видел, как он бежит через снег.
Как мина падает возле насипа.
Как история принимает его вместо Лавриненко.
Нет.
Такой жизни я не хотел.
— Останешься.
— Товарищ старший лейтенант, радио не работает.
— Будешь ремонтировать.
— Я быстро.
— Нет.
Он нахмурился:
— Но донесение…
— Понесу сам.
В башне стало тихо.
Федотов медленно поднялся.
— Ты знал.
Не вопрос.
Я посмотрел на него.
Мельников тоже повернул голову.
Журавлёв держал планшет и ничего не понимал.
— Знал, чем закончится, — сказал я. — Не знал, почему пойду.
Федотов схватил меня за рукав:
— Тогда не ходи.
— Доклад нужен.
— Журавлёв добежит.
— Поэтому не пойдёт.
— Другого связного найдём.
— Пока найдём, обстановка изменится.
— Пусть изменится!
Он впервые кричал на командира.
Не от страха за себя.
За меня.
— Ты думаешь, если знаешь, где мина упадёт, обязан под неё лезть?
— Я не знаю, где она упадёт.
— Знаешь достаточно!
— Достаточно, чтобы не послать его.
Я показал на Журавлёва.
Тот побледнел.
— Командир, я не…
— Молчи.
Федотов не отпускал рукав.
— А мы?
— Что вы?
— Нас ты спросил? Может, нам проще рискнуть одним радистом, чем командиром роты?
Жёсткие слова.
Правильные.
Командир принадлежал не себе.
Его жизнь могла стоить больше для подразделения.
Но именно поэтому он не имел права спасать её чужой смертью, которую заранее ожидал.
— Роту примет Власов.
— Мне плевать, кто примет роту!
— А мне нет.
Федотов сжал ткань сильнее.
— Ты не Лавриненко сейчас.
Я замер.
Он не мог знать.
Но увидел достаточно.
— Что?
— Не знаю, кто ты. После того попадания стал другим. Смотришь иначе. Говоришь иногда будто чужой. Но для нас ты командир. Наш. Поэтому не имеешь права просто выйти и умереть, потому что тебе что-то привиделось.
Я почувствовал, как внутри поднимаются все имена.
Матиас.
Даулинг.
Феллерс.
Кэрфотт.
Тидрик.
Заппакоста.
Даллас.
Дональдсон.
Винклер.
Уэр.
Лимбер.
Лавриненко.
Бессонов.
Кто из них принимал решение?
Все.
Никто.
— Я не собираюсь умирать, — сказал я.
Федотов усмехнулся без радости:
— Ты это уже в письме написал.
За стеной разорвалась мина.
Танк качнуло.
С потолка посыпалась пыль.
— После залпа пойду, — продолжил я. — По воронкам. За насипом. Дождусь паузы.
— Я с тобой.
— Останешься в машине.
— Почему?
— Потому что если я не вернусь, ты должен вывести экипаж.
— Опять завещание.
— Приказ.
Он отпустил рукав.
Лицо стало пустым.
— Ты вернёшься.
— Постараюсь.
— Нет. Не постараешься. Вернёшься.
Я не смог обещать.
Миномётный огонь шёл сериями.
Три мины.
Пауза.
Пять.
Более длинная пауза.
Потом снова.
Я наблюдал из щели люка.
Маршрут до командного пункта:
за разрушенный дом;
вдоль каменной стены;
через две воронки;
к низкому насипу;
потом открытый участок дороги;
дальше здания, где должен находиться полковник Чернояров.
Около четырёхсот метров.
Не много.
В бою — отдельная жизнь.
Я написал основные сведения на листе.
Горюны заняты.
Противник отходит.
Часть танков ушла к северо-западу.
Проход через минное поле обозначен, одна машина повреждена.
Рота потеряла связь.
Боеприпасы ограничены.
Подписал.
Убрал бумагу под шинель.
Журавлёв смотрел.
— Товарищ старший лейтенант…
— Радио.
— Я уже…
— Ремонтируй.
Он опустил глаза к проводу.
Мельников не поворачивался.
Держал руки на рычагах.
Федотов стоял возле люка.
— Сейчас, — сказал он. — После следующего залпа будет пауза.
Он считал мины.
Тоже научился.
Первый разрыв.
Второй.
Третий.
Четвёртый ближе к дороге.
Пятый за домом.
Тишина.
Не настоящая.
Между залпами.
— Пошёл, — сказал я.
Федотов открыл люк.
Холод ворвался внутрь.
Я поднялся.
Над селом висел дым.
Снег падал мелко и почти горизонтально.
— Командир.
Я оглянулся.
Трое смотрели снизу.
Четыре сердца.
Одно собиралось выйти из брони.
— Не закрывайте люк, — сказал я. — Если вернусь, не хочу стучать.
Мельников выругался.
Федотов не улыбнулся.
Я спрыгнул.
Снег принял сапоги мягко.
Ноги после часов в танке плохо слушались. Колени дрожали.
Пригнулся.
Побежал к дому.
За стеной лежали немецкий солдат и наш пехотинец. Снег одинаково покрывал обоих.
Я не смотрел на лица.
Первая воронка.
Спустился.
Подождал.
Над головой прошёл миномётный шелест.
Сердце остановилось раньше тела.
Мина упала далеко справа.
Взрыв.
Земля посыпалась в воронку.
Я вспомнил Мервиль.
Мокрую траву.
Даулинга.
Тонкий звук летящей мины, который сначала узнаёт позвоночник.
Поднялся.
Побежал к следующему укрытию.
Не по прямой.
Короткими перебежками.
За насипом легли трое связистов. Один был ранен в ногу. Второй перевязывал. Третий держал катушку кабеля.
— Где Чернояров? — спросил я.
Он показал:
— За дорогой! Каменный дом!
— Обстреливает?
— Всю дорогу!
Я дождался нового разрыва.
Потом ещё одного.
Залп шёл левее.
Это не означало, что следующая мина не упадёт справа.
Миномёт не соблюдал ритм ради моего удобства.
Я перебежал к разрушенной ограде.
Осколки ударили по камням.
Один прошёл возле лица.
В воздухе пахло взрывчаткой, дымом и свежей землёй.
Доклад давил под шинелью.
Живой.
Целый.
Важный.
Можно было передать его любому связному здесь.
Сказать:
— Отнеси.
Я остановился.
Рядом лежал молодой красноармеец.
Он смотрел на меня.
Ждал.
Можно было отдать.
История бы изменилась.
Может быть.
Именно в этот момент я понял, почему должен дойти сам.
Не только из-за Журавлёва.
Не только из-за риска.
Я знал обстановку.
Знал, где немецкие танки ушли.
Знал, какой проход остался свободным.
Знал, какая машина повреждена.
На вопросы командира связной не ответит.
Доклад был не листом бумаги.
Он был тем, что оставалось в голове человека, который провёл роту через бой.
Я побежал дальше.
До дороги оставалось двадцать метров.
Открытое место.
Слева горел дом.
Справа низкий насип.
За дорогой — каменная постройка.
Люди входили и выходили.
Командный пункт.
Почти дошёл.
Я лёг за насипом.
Ждал.
Первая мина прошла высоко.
Упала за деревней.
Вторая ближе.
Третья разорвалась у дороги.
Снег, камни и осколки поднялись.
Я прижал лицо к земле.
В ушах снова появился тонкий писк.
Когда поднял голову, мир был приглушённым.
Люди двигались без звука.
Один человек махал мне из-за дороги.
Я видел рот:
— Давай!
Не слышал.
Можно было ждать следующей паузы.
Можно было вернуться.
Можно было лежать здесь до конца обстрела.
Но немецкие танки уходили.
Главные силы должны были знать направление сейчас.
Я поднялся.
Побежал через дорогу.
Сапоги скользили.
Снег казался слишком белым.
На середине услышал шелест.
Не громкий.
Почти ласковый.
Тот же, что у Мервиля.
Тот же, что преследовал меня через время.
Я не стал искать мину глазами.
Бросился к земле.
Успел.
Мина упала за насипом.
Не рядом.
Достаточно далеко, чтобы выжить.
Достаточно близко, чтобы осколок нашёл щель между случайностями.
Удар пришёл под левую лопатку.
Не боль.
Сначала толчок.
Будто кто-то ударил сзади кувалдой.
Тело бросило вперёд.
Лицо вошло в снег.
Воздух вышел.
Я попытался вдохнуть.
Не получилось.
Руки ещё работали.
Подтянулся.
Доклад остался под шинелью.
Каменный дом был впереди.
Десять метров.
Может быть, пятнадцать.
Я пополз.
Левая рука не слушалась полностью.
Правая цеплялась за снег.
За спиной стало тепло.
Слишком тепло для зимы.
Кровь.
Люди бежали ко мне.
Один из них был офицером.
Другой — санитаром.
Но я смотрел назад.
К танку.
Он стоял за домами, почти скрытый дымом.
Люк оставался открытым.
Как я приказал.
Из него показался Журавлёв.
Потом Мельников выбрался через свой люк.
Федотов выпрыгнул последним.
Все трое побежали.
Мельников первым.
Широкий, тяжёлый.
Журавлёв за ним, всё ещё державший танковый шлемофон в руке, будто связь могла понадобиться и здесь.
Федотов не надел перчатки.
Бежал с окровавленными пальцами.
Все трое были живы.
Значит, я всё-таки успел сделать главное.
Не пятьдесят два танка.
Не Горюны.
Не наградной лист.
Три человека бежали ко мне по снегу.
Живые.
Я попытался подняться.
Тело не подчинилось.
Офицер возле командного пункта опустился рядом:
— Лавриненко!
Полковник Чернояров.
Имя пришло из памяти.
Я полез под шинель.
Пальцы нашли бумагу.
Передал.
Он взял лист, но смотрел не на него.
— Санитара!
— Горюны… — произнёс я.
Голос вышел тихим.
Почти без звука.
— Взяты, — сказал полковник. — Знаю. Лежи.
Он не знал всего.
— Танки… ушли… северо-запад…
Чернояров наклонился ближе.
— Слышу.
— Проход… один… машина…
Воздух закончился.
Я вдохнул.
В груди что-то захрипело.
Федотов упал на колени рядом.
— Командир!
Он перевернул меня осторожно.
Увидел кровь.
Лицо изменилось.
— Санитар! Быстро!
Мельников стоял над ним, сжав кулаки.
Журавлёв держал шлемофон.
Из наушников доносился треск.
Связь снова работала.
Слишком поздно.
Или вовремя.
Я не знал.
— Ты вернёшься, — сказал Федотов.
Повторял приказ, который дал мне сам.
— Слышишь? Вернёшься.
Хотел ответить.
Сказать, что приказ плохой, если его нельзя выполнить сквозь двигатель, выстрелы и кровь.
Губы не слушались.
Писк в ушах становился тише.
Вместе с ним исчезали остальные звуки.
Журавлёв что-то кричал в шлемофон.
Мельников звал носилки.
Чернояров читал доклад.
Федотов держал мою руку.
Я чувствовал только его пальцы.
Третье сердце.
То, которое осталось от первого экипажа.
Рядом били ещё два.
Новый экипаж.
Они уже умели жить без меня.
Именно этому я учил их.
Именно этого не хотел увидеть.
Снег падал на лицо.
Не таял.
Тело остывало быстрее земли.
Я вспомнил броню Т-72 под августовским солнцем.
К ней нельзя было прикоснуться голой рукой.
Потом холодный Т-34 утром девятнадцатого ноября.
Четыре человека, которые ещё не были экипажем.
Бедного за рычагами.
Шарова возле радиостанции.
Сахар на столе.
Письмо:
«Погибать не собираюсь».
Смерть не обиделась на обещание.
Просто дождалась своего дня.
Федотов наклонился:
— Командир!
Я видел его губы.
Не слышал.
Попытался сказать:
— Выполнено…
Воздуха не хватило.
Возможно, слово осталось внутри.
Доклад лежал в руках полковника.
В нём было написано:
Горюны взяты.
Противник отходит.
Дорога для главных сил открыта.
Этого должно было хватить.
Над снегом снова появился тонкий шелест летящей мины.
Я больше не боялся открыть глаза.
Потому что уже знал:
где бы они ни открылись в следующий раз, эти трое останутся здесь.
Живыми.
Потом не стало ни снега.
Ни боли.
Ни восемнадцатого декабря.

----------

Глава 9. Канно первый

Глава 9. Канно первый
1 августа 1945 года
Воздушное пространство западнее острова Якусима, к югу от Кюсю
343-й кокутай Императорского флота Японии, 301-й истребительный хикотай «Синсэнгуми»
Капитан-лейтенант Наоси Канно
Командир 301-го истребительного хикотая
В этот раз я не открыл глаза.
Они уже были открыты, когда в правом крыле что-то ударило так, словно по самолёту с размаху врезали железной балкой.
Вспышки я не увидел.
Сначала был удар.
Потом — треск металла, короткий глухой взрыв и рывок вправо, от которого плечо врезалось в борт кабины. Ручка управления дёрнулась в ладони. Небо опрокинулось. Там, где секунду назад темнел строй тяжёлых бомбардировщиков, показалось море — далёкое, синее, почти неподвижное.
Самолёт начал заваливаться на крыло.
Я потянул ручку влево.
Не рассуждая.
Не вспоминая, где элероны, чем управляются закрылки и сколько усилия выдержит повреждённая плоскость.
Тело уже знало.
Левая рука убрала газ. Ноги надавили на педали. Правая удержала машину от переворота. Движения были точными, быстрыми и совершенно чужими.
В наушниках трещало.
Кто-то кричал.
Я не понимал слов — и одновременно понимал каждое.
— Первый! Канно первый!
В рот давила резина кислородной маски. Воздух имел слабый металлический привкус. Перед глазами дрожал прицел. Стрелка высотомера показывала около шести тысяч метров. Двигатель работал неровно, но работал. Самолёт слушался, хотя всё время пытался опустить правое крыло.
Мой большой палец нашёл кнопку передачи.
— Разрыв ствола, — сказал я по-японски. — Я — Канно первый.
Собственный голос прозвучал в наушниках хрипло и зло.
Первые слова произнёс не я.
Я только закончил фразу.
На несколько секунд мир раздвоился.
Я знал, что меня зовут Александр Бессонов.
Знал Брестскую крепость, американский берег, горящий танк, лица людей, которым обещал написать домой.
И одновременно знал другое.
Справа — Якусима.
Севернее — Кюсю.
Позади остался аэродром Омура.
Впереди шли американские В-24, около двух десятков тяжёлых машин. Над ними и по сторонам держалось охранение. Где-то выше должны были находиться истребители.
Мой самолёт назывался «Сидэн-кай».
На нём стояли четыре двадцатимиллиметровые пушки.
Правая наружная только что попыталась убить меня.
А меня звали Канно Наоси.
Капитан-лейтенант морской авиации.
Командир 301-й истребительной эскадрильи.
Двадцать три года.
Это знание пришло не словами. Оно находилось в мышцах, в коротком дыхании под маской, в привычке проверять небо не движением головы, а быстрым взглядом, захватывающим сразу несколько секторов.
Я посмотрел вправо.
В верхней поверхности крыла, возле наружной пушки, зияла рваная дыра. Поток срывал с краёв листы обшивки. Металл дрожал. Вокруг пробоины расползлось чёрное пятно.
Я не видел силового набора и не мог понять, насколько повреждены лонжерон и тяги управления.
Но Канно понимал самолёты не как инженер.
Он чувствовал их.
Крыло ещё держало.
Пока.
В наушниках снова раздался голос:
— Канно первый! Ответьте!
Я ответил не сразу.
В кабине пахло горячим маслом, порохом и чем-то едким. Через повреждённое крыло в фюзеляж передавалась мелкая частая вибрация. Она шла через сиденье в позвоночник, и тело Канно различало в ней каждую новую ноту.
Самолёт не просто был повреждён.
Он продолжал разрушаться.
На высоте этого почти не было видно. Воздух казался чистым, небо — бездонным, море — спокойным. Только рваный край обшивки бился всё быстрее, и каждый удар отзывался в ручке управления.
Слева, выше меня, блеснуло крыло.
Истребитель снижался.
Я развернул голову и увидел «Сидэн-кай». Он подходил осторожно, выравнивая скорость. На мгновение его нос скрылся за рамой фонаря, потом машина появилась снова — уже рядом, немного выше повреждённого крыла.
Лётчик повернул голову ко мне.
Я увидел очки, маску и белую полосу шарфа.
Имени вспоминать не пришлось.
Хори Мицуо.
Ведомый.
Он посмотрел на дыру в крыле. Потом — на меня.
Его машина осталась рядом.
— Возвращайся в бой, — приказал я по радио.
Хори не ответил.
Только чуть приблизился.
Теперь между концами наших крыльев оставалось не больше нескольких метров. Его самолёт потряхивало в возмущённом потоке. Он рисковал столкнуться со мной, если повреждённая машина внезапно провалится вправо.
Я показал рукой вперёд.
Туда, где находились бомбардировщики.
Хори покачал головой.
Тогда я понял, что он не уйдёт.
Не потому, что не услышал приказ.
Не потому, что не оценивал опасность.
Он решил остаться.
В другое время я мог бы принять это за неопытность или за попытку совершить красивый поступок. На войне люди иногда прикрывают глупость словом «верность», потому что так легче объяснить две смерти вместо одной.
Но Хори не был мальчишкой.
Он видел повреждение.
Понимал, что может сделать рядом со мной, а чего не может.
Сопровождать до аэродрома.
Предупредить об атаке.
Показать направление.
Остаться свидетелем, если самолёт развалится над морем.
И всё равно не хотел уходить.
Я снова указал на противника.
Хори остался.
Тогда я поднял кулак.
Не как условный сигнал.
Я пригрозил ему.
Движение получилось настолько естественным, что я не сразу понял его смысл. Канно не умел долго уговаривать. Когда слов не хватало, он начинал давить характером. Иногда голосом. Иногда взглядом. Иногда обещанием собственноручно выбить из подчинённого дурь, если тот продолжит спорить.
Я показал кулак ещё раз и резко ткнул пальцем в сторону боя.
Убирайся.
Выполняй приказ.
Хори смотрел несколько секунд.
Я видел, как он колеблется.
И в эти секунды память Канно наконец прорвалась.
Не аккуратно, не по порядку.
Она пришла сразу — запахами, лицами, обрывками голосов и пустыми местами там, где прежде стояли люди.
⁂
Утром первого августа над Омурой висела влажная жара.
Она начиналась ещё до восхода солнца. Деревянные стены казарм впитали её за ночь и теперь отдавали обратно вместе с запахом пыли, старого пота и промокшей одежды. На москитной сетке сидело насекомое. Оно медленно двигало прозрачными крыльями, словно тоже не находило в себе сил взлететь.
Канно проснулся до команды.
Спал он мало.
В последние месяцы почти все спали мало, хотя причин у каждого хватало своих. Одних будили ночные тревоги. Другие прислушивались к далёкому гулу и пытались угадать, к какому городу идут американские самолёты. Третьи лежали с закрытыми глазами и делали вид, что не думают о тех, чьи места в казарме опустели.
Канно лежал на спине и смотрел в потолок.
Он не думал о поражении.
Не потому, что не понимал происходящего.
Он понимал.
Понимал лучше многих.
Для этого не требовалось читать сводки. Достаточно было видеть, сколько самолётов поднималось по тревоге раньше и сколько могло подняться теперь. Сколько опытных лётчиков садилось вечером за стол и сколько мест оставалось свободными. Сколько времени механики тратили, чтобы заставить двигатель работать ровно, и как часто исправную деталь снимали с одной машины, чтобы вернуть в строй другую.
Война подходила к концу не торжественными объявлениями.
Она заканчивалась пустыми койками, негодными свечами зажигания, перебоями в подаче горючего и фамилиями, которые дежурный больше не включал в расписание вылетов.
Канно видел всё это.
Но в его мире существовал порядок проще и жёстче общего положения на фронтах.
Если противник приближался — надо было взлетать.
Если взлетали его люди — он должен был быть впереди.
В этом не было ни стратегии, ни надежды выиграть войну.
Только обязанность, доведённая до инстинкта.
На аэродроме пахло травой, бензином и горячим металлом.
Тёмно-зелёные самолёты стояли в укрытиях. На бортах белели круги с красным солнцем. Механики работали без лишних разговоров. Один лежал под фюзеляжем, другой протирал руки ветошью, третий стоял на крыле, склонившись над открытой панелью.
Для меня это были японцы.
Для Канно — конкретные люди.
Он знал, кто из них спит по два часа, потому что третий день не может устранить перебои в моторе. Знал, чей младший брат служит в пехоте на Кюсю. Знал, кто недавно получил письмо из сгоревшего города и два вечера подряд сидел за мастерской, не отвечая никому.
Они кланялись командиру.
Но самолётам кланялись внимательнее.
Потому что командир мог простить ошибку.
Воздух — нет.
Обычная машина Канно, борт с номером пятнадцать, к вылету готова не была.
Он воспринял это плохо.
Не как начальник, которому испортили удобство.
Как лётчик, вынужденный доверить жизнь самолёту, чьи звуки и повадки он не знал до конца.
— Причина?
Механик ответил коротко.
Канно выслушал, посмотрел на открытую панель и больше не спрашивал.
Крик не сделал бы машину исправной.
Ему подготовили первую.
Резервный самолёт с номером ноль один.
Он обошёл его сам.
Так делали многие опытные пилоты, хотя вокруг находились люди, отвечавшие за каждую гайку. Не из недоверия к механикам. Просто между подписью о готовности и первым толчком двигателя существовала разница, которую чувствовал только тот, кому предстояло поднять машину в воздух.
Канно провёл ладонью по кромке крыла.
Посмотрел на створки, колёса, винт.
Задержался возле правой плоскости.
Четыре пушки давали «Сидэн-каю» силу, которой не имели ранние японские истребители. Короткая очередь могла разорвать крыло, разбить двигатель, превратить кабину противника в металлическое решето.
Но оружие не знало, на чьей стороне оно стоит.
Снаряд мог застрять.
Взрыватель — сработать раньше времени.
Ствол — не выдержать.
Механики проверили всё, что могли проверить на земле.
Канно принял самолёт.
Он не знал, что через несколько часов правая пушка станет опаснее американских пулемётов.
Никто не знал.
Именно поэтому война оставалась войной, а не задачей с заранее известным ответом.
Перед вылетом лётчики собрались ненадолго.
Не было длинной речи.
Люди, пережившие много боёв, редко нуждаются в словах о мужестве. Они хотят знать высоту, направление, численность противника, порядок атаки и место сбора.
Канно говорил быстро.
Тяжёлые бомбардировщики шли плотно. Их оборонительный огонь перекрывал пространство вокруг строя. Заходить сзади и долго висеть на одной линии означало подарить себя стрелкам.
Атаковать следовало сверху.
Набрать преимущество по высоте.
Перевернуть машину.
Пойти вниз почти отвесно.
Открыть огонь с короткой дистанции и пройти через строй, пока стрелки не успели перенести прицел.
На земле это звучало просто.
В воздухе требовалось направить самолёт прямо на тяжёлую машину, ощетинившуюся пулемётами, удерживать её в прицеле, когда навстречу летят трассы, а затем выйти из пикирования в тот момент, когда расстояние между жизнью и столкновением уже почти не различается.
Эту атаку Канно знал.
Не только как схему.
Он чувствовал её всем телом.
Момент переворота.
Тяжесть ремней.
Давление в висках.
Растущий силуэт бомбардировщика.
Блеск остекления.
Белые лица людей за ним.
Пульсирующие огни выстрелов.
Потом — короткое нажатие на гашетки и удар четырёх пушек, от которого самолёт замедлялся в воздухе.
Канно входил в такие атаки не потому, что не боялся.
Человек, не понимающий опасности, не смог бы рассчитать выход.
Он знал, что противник сделает с ним, если получит ещё одну секунду.
И потому забирал эту секунду себе.
Бессонов увидел десятки атак, но ни одной законченной картины.
Крыло В-24, закрывшее весь прицел.
Огонь из боковых установок.
Трассы, расходящиеся вокруг кабины.
Винт американского самолёта, на мгновение ставший почти неподвижным.
Чёрный дым.
Огромный стабилизатор, прошедший так близко, что казалось — по нему можно ударить ладонью.
И лица своих лётчиков после возвращения.
Кто-то улыбался.
Кто-то возбуждённо показывал руками, как загорелась вражеская машина.
Кто-то молча пил воду.
Кто-то стоял у карты и доказывал, что видел падение.
В победах всегда было меньше ясности, чем в потерях.
Вражеский самолёт мог уйти с дымом, снизиться и вернуться на базу. Две японские машины могли стрелять по одной цели и обе заявить её. Бомбардировщик исчезал в облаке, и никто не знал, упал ли он в море.
Свой человек либо возвращался, либо нет.
Тут ошибок почти не случалось.
Канно помнил не число сбитых самолётов.
Он помнил лица тех, кто после боя не ответил в эфире.
Они появлялись в памяти без порядка.
Сугита.
Муто.
Осибути.
Другие.
Слишком многие.
Людей исчезало больше, чем успевало закрепиться их отсутствие. Вчера ты ещё различал голос человека в общем шуме. Сегодня другой пилот получал его место в строю. Через неделю кто-то произносил фамилию, и на мгновение становилось непонятно, жив тот или уже нет.
Канно не любил показывать эту растерянность.
Он мог ругаться.
Мог смеяться.
Мог наброситься на человека за ошибку.
Мог грозить механику, офицеру или собственному ведомому.
Но хуже всего переносил момент, когда после посадки нужно было считать вернувшихся.
Тогда его лицо становилось неподвижным.
Подчинённые замечали это и старались не смотреть прямо.
Не из страха.
Они понимали, что командир снова решает, кого отправил неправильно, кому не дал нужной высоты, чью опасность заметил слишком поздно.
Не каждая смерть была его виной.
Но Канно не умел делить ответственность на удобные части.
Он был командиром.
Этого ему хватало.
⁂
Память показала мне Канно не таким, каким его могли описать в донесении.
Не списком побед.
Не прозвищем.
Не фотографией молодого офицера возле самолёта.
Он был тяжёлым человеком.
Резким.
Вспыльчивым.
Иногда несправедливым в первые секунды и способным исправить несправедливость только позже, когда гнев уже проходил.
Он требовал от других почти столько же, сколько от себя, а это редко делает жизнь рядом с командиром спокойной.
Его нельзя было назвать добрым в обычном смысле.
Но, когда раненый подчинённый пытался вернуться к полётам раньше времени, Канно запрещал.
Когда у ведомого начинал барахлить самолёт, Канно оставался рядом дольше, чем позволяла осторожность.
Когда его люди попадали в неприятности на земле, он мог сперва выругать их, а потом встать между ними и теми, кто пришёл их забирать.
Его забота редко была похожа на заботу.
Она выглядела как приказ.
Как угроза.
Как ругань, за которой человек внезапно обнаруживал, что командир уже решил его проблему.
Именно поэтому Хори не уходил.
Он не сопровождал повреждённый самолёт из-за слепого поклонения.
Он возвращал долг.
Не конкретный.
Не записанный.
Тот, который накапливается, когда командир раз за разом идёт туда, куда отправляет остальных.
Я понял, почему в памяти возникла стая.
Слово было не японским.
Моим.
Из другой жизни.
Из других гор.
Среди этих лётчиков не было ручных животных, привыкших ждать движения вожака. Каждый из опытных мог сам увидеть цель, сам провести атаку и сам выбраться из-под огня. Некоторые воевали дольше Канно. Некоторые имели собственные победы и собственный авторитет.
Слабый человек не удержал бы их рядом с собой.
Они признавали Канно не потому, что он громче кричал.
Он был признан среди хищников.
В воздухе Канно первым замечал изменение строя противника.
Первым понимал, где образуется разрыв.
Первым бросал машину вниз.
И, когда атака рассыпалась на отдельные схватки, часть его внимания всё равно оставалась сзади — там, где мог отстать ведомый.
В нём жил хищник.
Но хищник, отвечавший за свою стаю.
Цена такого характера была проста.
Вожак первым входил под огонь.
И почти никогда не соглашался выйти первым.
⁂
Хори всё ещё держался рядом.
В реальном времени прошло не больше нескольких секунд.
Для меня — целая жизнь.
Я увидел в его лице не подчинённого, нарушающего приказ, а человека, который уже слишком часто возвращался на аэродром без тех, кто взлетал рядом.
Он не хотел ещё раз прилететь один.
Я показал кулак в третий раз.
Потом указал на бомбардировщики.
И резко рубанул ладонью.
Приказ.
Хори замер.
Его самолёт качнулся.
Я почувствовал, как лицо Канно само принимает знакомое выражение — злое, почти яростное. Так проще было заставить другого выполнить необходимое. Люди легче уходят, когда думают, что командир сердится. Благодарность удержала бы их рядом.
Хори наконец отвернул.
Сначала медленно.
Потом добавил газ, поднял нос и пошёл вверх, к остальным.
Перед тем как его кабина скрылась за крылом, он ещё раз посмотрел на меня.
Злость отпустила лицо Канно.
Всего на мгновение.
Я не улыбнулся.
Но Хори, возможно, увидел то, что должен был увидеть.
Ты всё сделал правильно.
Теперь уходи.
Его самолёт набрал высоту и растворился среди других машин.
Я остался один.
Вот тогда стало по-настоящему страшно.
Пока рядом находился ведомый, часть сознания была занята им. Надо было прогнать, убедиться, что ушёл, не допустить его гибели.
Теперь между мною и морем не осталось никого.
Я выровнял самолёт.
Правое крыло дрожало. Машину постоянно тянуло вниз и вправо. Приходилось держать ручку с усилием. Нога давила на педаль, компенсируя разворот. От напряжения начала неметь рука.
Двигатель сохранял обороты.
Температура пока оставалась допустимой.
Давление масла не падало.
Топливо было.
Главная опасность находилась не в моторе.
Крыло.
Я осторожно уменьшил скорость.
Дрожь стала сильнее.
Вернул газ.
На большей скорости поток прижимал повреждённую обшивку, но нагрузка на конструкцию возрастала. На меньшей начинался срыв, и правое крыло проваливалось первым.
У меня оставался узкий коридор между разрушением и потерей управления.
На исправной машине Канно чувствовал такой коридор раньше, чем стрелки приборов успевали его показать.
Но это была не его обычная машина.
Номер ноль один отвечал иначе.
Чуть запаздывал по крену.
Иначе вибрировал на высоких оборотах.
Ручка имела собственную тяжесть.
Я получал навыки Канно вместе с телом, но не становился им полностью. В Бресте автомат можно было проверить движением затвора. В танке — посмотреть на приборы, услышать двигатель, спросить механика.
Здесь ошибка длилась меньше секунды.
И исправлять её приходилось до того, как понял, что ошибся.
Вверху мелькнули точки.
Я вскинул голову.
Солнце мешало рассмотреть.
Точки могли быть своими.
Могли быть американскими истребителями.
Свидетельство о том, кто именно атаковал Канно в последние минуты, когда-нибудь запишут люди, которые не сидели в этой кабине. Они нанесут стрелки на карту, укажут высоту, число самолётов и причину гибели.
Но я не видел шести «Мустангов».
Не видел и чистого пустого неба.
Я видел блеск.
Движение.
Тени, исчезавшие в солнце.
Этого было достаточно, чтобы не считать себя в безопасности.
Я развернулся к северу.
Осторожно, почти без крена.
Самолёт ответил тяжёлым провалом правой плоскости. Ручка ударила в ладонь. Я выровнял машину и больше не пытался разворачиваться быстро.
Кюсю находился далеко.
Но шанс дотянуть существовал.
Небольшой.
Не нулевой.
Я не собирался таранить бомбардировщик.
Не собирался искать последнего противника, чтобы умереть красиво.
Канно мог желать боя каждой мышцей. При виде американской машины в нём поднималась почти физическая ярость — не ненависть к человеку за стеклом, а желание настичь, зайти, прижать, открыть огонь.
Этот инстинкт ещё жил в руках.
Но вместе с ним во мне жил Бессонов.
Я уже слишком много раз видел, как люди прикрывают словом «подвиг» отказ сделать последнюю разумную попытку.
Мёртвый командир никого не ведёт.
Если самолёт мог дотянуть — надо было тянуть.
Если можно было сесть на воду — надо было искать место для посадки.
Если существовал шанс вернуться к своим — следовало использовать его до конца.
Не ради себя.
Ради тех, кого Хори оставил по моему приказу.
Он должен был знать, что ушёл не затем, чтобы подарить мне красивую одиночную смерть.
Я попытался вызвать эскадрилью.
В эфире стоял бой.
Голоса накладывались друг на друга. Кто-то предупреждал об атаке сверху. Другой требовал собраться. Третий называл направление. Треск помех обрывал слова. За шумом слышался напряжённый ритм чужого дыхания.
Там продолжалась работа.
Люди атаковали В-24.
Американские стрелки били по ним из тяжёлых пулемётов.
Истребители охранения искали тех, кто увлёкся бомбардировщиками.
Каждый думал о своём секторе неба.
Но часть из них прислушивалась, не появится ли голос Канно первого.
Я нажал передачу.
— Прекратить бой. Собраться.
Ответы пришли не сразу.
Кто-то переспросил.
Кто-то подтвердил.
Приказ расходился по группе.
Я не знал, все ли услышали.
Не знал, сколько машин ещё находилось в строю.
Не знал, кто уже шёл вниз с дымом, кто преследовал противника, а кто искал товарища среди облаков.
Война редко даёт командиру полную картину.
Обычно он получает куски.
Голос.
Отметку на карте.
Короткое сообщение.
Пустое место в строю.
А потом обязан принять решение так, будто видел всё.
Я продолжал держать курс.
Высота медленно уменьшалась.
Воздух становился плотнее. Самолёт реагировал резче, но повреждённое крыло трясло сильнее. Временами казалось, что рядом кто-то быстро стучит по обшивке молотком.
Я посмотрел на море.
С такой высоты оно не показывало волн.
Только цвет.
Тёмно-синий в стороне и почти белый под солнечным бликом.
Где-то там могли находиться рыбацкие лодки.
Военные суда.
Обломки других самолётов.
Люди, которые успели выбраться из кабин и которых так и не нашли.
Я проверил ремни.
Движение было опять не моим.
Канно знал, что при вынужденной посадке плохо затянутый ремень убивает раньше воды.
Рука потянулась к фонарю.
Он сдвинулся немного и застрял.
Я вернул его на место.
Попытался снова.
Безрезультатно.
Деформация?
Перекос от удара?
Поток?
Не имело значения.
Если самолёт придётся покидать, сначала надо было снизить скорость. Но на скорости, при которой можно открыть фонарь, правое крыло могло сорваться.
Ещё один узкий коридор.
Слишком много условий, каждое из которых требовало исправной машины.
В памяти Канно возникли парашютные стропы, удар ветра, земля, быстро поднимающаяся навстречу.
Он уже покидал самолёт.
Знал, что это не чистый красивый прыжок, каким его изображают на учебной схеме. Там человек отделяется от машины ровно, раскрывает парашют и спокойно снижается.
В жизни поток бил о хвост.
Стропы путались.
Парашют мог не успеть наполниться.
На земле тебя могли принять за врага.
Канно тогда выжил.
Не потому, что был неуязвим.
Ему повезло.
У каждого опытного пилота имелся запас мастерства.
И запас везения.
Первый можно было пополнять.
Второй — только тратить.
Канно тратил его слишком быстро.
⁂
У него действительно было много побед.
Но память не хранила их как ряд отметок.
Она хранила моменты.
Американский истребитель, пытающийся уйти вверх.
Канно понимал, что тот потерял скорость, ещё до того, как нос противника начал опускаться.
Короткий разворот.
Упреждение.
Огонь.
Куски обшивки, сорванные с крыла.
Другая машина, уходящая к облакам.
Тяжёлый бомбардировщик, чей стрелок продолжал вести огонь, хотя мотор уже дымил.
Лётчики противника не были декорацией для японской храбрости.
Они умели воевать.
Держали строй.
Прикрывали друг друга.
Пользовались численным преимуществом без стыда, потому что на войне преимущество не оскорбление, а результат работы заводов, штабов, аэродромов и сотен тысяч людей.
Их новые пилоты получали больше топлива для подготовки.
Их повреждённые машины чаще возвращались на оборудованные базы.
За потерянным самолётом приходил другой.
За погибшим лётчиком — обученная замена.
Япония отвечала на это характерами отдельных людей.
Характер мог выиграть атаку.
Иногда — бой.
Но он не производил бензин.
Не выплавлял алюминий.
Не возвращал погибших инструкторов.
Не давал молодому лётчику лишних ста часов подготовки.
Канно знал это без цифр.
Каждый раз, когда в строй входил новичок, он видел не только человека.
Видел, сколько ему не успели дать.
Парень мог быть смелым.
Мог иметь хорошее зрение и лёгкие руки.
Но между ним и американским пилотом иногда стояли десятки учебных полётов, которых не было.
Канно не мог создать эти часы.
Он мог только поставить новичка рядом с опытным.
Показать один раз.
Отругать за ошибку.
Заставить повторить.
И в бою войти первым, чтобы противник сначала посмотрел на него.
Жёлтые полосы на его обычном самолёте были не украшением.
Они делали командира заметным.
Свои видели, где он.
Противник тоже.
В этом была и польза, и опасность.
Вожак должен быть виден стае.
Даже когда охотник видит его первым.
Но сегодня подо мной был не пятнадцатый.
Резервный ноль один не нёс привычного знака так, как машина Канно.
В последнем бою он оказался менее заметным для врага и чужим для собственного тела.
Иногда смерть не выбирает символы.
Она приходит через обычную техническую неисправность в чужом самолёте.
⁂
Вибрация усилилась.
Я посмотрел на правое крыло и увидел, что один из рваных листов обшивки исчез. Его сорвало потоком. Дыра стала больше. Внутри мелькала тёмная конструкция.
Крыло держалось.
Но теперь я чувствовал, как оно изгибается иначе.
Не сильно.
На несколько миллиметров.
Для земли это было бы незаметно.
В воздухе несколько миллиметров могли стать началом конца.
Я уменьшил обороты.
Нос начал опускаться.
Скорость падала медленно.
Правое крыло пошло вниз.
Я добавил газ.
Машина выровнялась, но мотор отозвался грубым рыком, и повреждённая плоскость снова задрожала.
Так не долететь.
Эта мысль была моей.
Канно внутри меня не согласился.
Он не формулировал возражение. Его руки продолжали искать режим. Чуть изменить курс. Чуть уменьшить нагрузку. Найти высоту, на которой воздух поможет. Не делать резких движений.
Он продолжал пилотировать.
Пока самолёт отвечал хотя бы на одну команду, Канно не признавал его потерянным.
В этом он был сильнее меня.
Я привык оценивать задачу и принимать неизбежное.
Канно не принимал неизбежное, пока оно не происходило.
Возможно, именно поэтому он столько раз возвращался.
Возможно, поэтому сегодня зашёл слишком далеко.
В наушниках стало тише.
Бой уходил в сторону.
Голоса появлялись реже. Некоторые звучали далеко, через помехи. Кто-то назвал точку сбора. Кто-то сообщил о повреждении. Я услышал голос Хори, но не разобрал слов.
Он был жив.
Пока.
Мне захотелось ответить ему отдельно.
Сказать, что он правильно выполнил приказ.
Сказать, чтобы не возвращался.
Сказать что-нибудь, после чего ему не пришлось бы годами спрашивать себя, должен ли был он остаться рядом.
Но в военном эфире не существовало места для таких объяснений.
Там говорили о высоте, направлении и противнике.
Человеческое оставалось между словами.
Я нажал кнопку.
— Всем… благодарю за совместную службу.
Фраза прозвучала слишком спокойно.
Не так, как я ожидал.
Канно не прощался торжественно.
Он докладывал.
Так же, как докладывал о цели, неисправности или сборе группы.
Я добавил:
— Я — Канно первый.
Отпустил кнопку.
В эфире кто-то сразу заговорил, но помеха разорвала ответ.
Я больше не передавал.
Не потому, что сказать было нечего.
Слишком многое нельзя было передать словами.
Спасибо, что шли за мной.
Простите тех, кого я не вернул.
Не тратьте самолёты зря.
Не оставайтесь рядом с падающим командиром только потому, что он был вашим командиром.
Возвращайтесь.
Садитесь.
Считайте живых.
Всё это уместилось в нескольких обычных словах.
Возможно, остальные услышали только позывной.
Иногда этого достаточно.
⁂
Справа снова блеснуло.
Теперь ближе.
Я повернул голову.
На фоне солнца прошёл силуэт самолёта.
Узкие крылья.
Быстрое движение.
Он исчез прежде, чем я успел определить тип.
Я потянул машину влево.
Резче, чем позволял себе раньше.
Правое крыло провалилось.
Горизонт встал почти вертикально. Море поднялось сбоку. Ремни впились в плечи.
Я дал противоположную педаль, двинул ручку, добавил газ.
«Сидэн-кай» начал выходить.
На мгновение.
Потом в крыле что-то хрустнуло.
Не громко.
Я скорее почувствовал звук через конструкцию.
Самолёт перестал отвечать как единое целое.
Правая плоскость ещё находилась на месте, но часть её жила отдельно. Поток поднимал и отпускал повреждённый участок. Каждый толчок менял крен.
Я прекратил бороться резко.
Любое сильное движение теперь могло закончить разрушение.
Нос смотрел вниз.
Высота уменьшалась.
Скорость росла.
Море приближалось.
Я убрал газ.
Попытался вывести самолёт в пологое снижение.
Ручка шла тяжело.
Левая рука дрожала от напряжения. По спине тек пот, хотя на высоте было холодно. Кислородная маска мешала дышать. Хотелось сорвать её, но тело Канно не позволило.
Он продолжал работу.
Не молитву.
Не поиск красивого финала.
Работу.
Выравнивал.
Проверял.
Считал.
Отмечал направление ветра по облакам.
Искал в море судно.
Оценивал, можно ли посадить машину на воду так, чтобы повреждённое крыло не зацепилось первым.
Я не знал, выпустится ли фонарь.
Не знал, выдержит ли фюзеляж.
Не знал, придёт ли кто-нибудь к месту падения.
Но пока существовала последовательность действий, мы её выполняли.
Канно и я.
Два человека в одном теле.
Он не уступал мне место полностью.
И впервые я был этому рад.
Без его рук я не продержался бы и минуты.
Без моего страха перед бессмысленной смертью он, возможно, снова повернул бы к противнику.
Мы не спорили.
Времени на спор не осталось.
Самолёт снижался сквозь редкие облака.
На мгновение всё стало белым. Кабину окутала влажная мгла. По стеклу побежали капли. Море исчезло.
В облаке стало легче.
Не видеть землю иногда проще.
Но там же исчез горизонт. Приборы задрожали перед глазами. Повреждённая машина пыталась затянуть себя в правую спираль.
Канно удержал её.
Когда мы вышли из облака, море стало огромным.
Теперь на нём были видны полосы волн.
Берега я не видел.
Судов тоже.
Только вода.
Я попытался сдвинуть фонарь ещё раз.
Он поддался на несколько сантиметров.
В кабину ворвался воздух.
Шум стал оглушительным. Маску потянуло в сторону. Карта, закреплённая у борта, задрожала и сорвалась. Лист мгновенно исчез за кабиной.
Я толкнул сильнее.
Фонарь застрял.
Дальше не шёл.
Можно было попытаться разбить остекление.
Чем?
Рукояткой?
Пистолетом?
На это требовались обе руки, а самолёт нельзя было отпустить даже на секунду.
Я вернул ладонь на ручку.
Будем садиться вместе.
Высота — меньше тысячи метров.
Скорость всё ещё слишком велика.
Я осторожно поднял нос.
Правое крыло задрожало так, что приборная доска расплылась перед глазами.
Отпустил.
Слишком рано.
Ещё круг?
Нет.
На круг машина не ляжет.
Разворот к волне?
Рискованно.
Но садиться боком к направлению волн было ещё хуже.
Я выбрал длинную тёмную полосу на воде.
Не знал, действительно ли она показывала направление ветра или только отражала облако.
Другого ориентира не было.
Уменьшил газ ещё.
Двигатель перешёл на низкий тяжёлый рокот.
Странно, но именно теперь я услышал его ясно.
До этого мотор был частью общего шума.
Теперь каждый оборот отделялся от следующего.
Винт продолжал тянуть.
Самолёт продолжал жить.
Я подумал о механиках.
О тех, кто утром запускал этот двигатель, затягивал крепления, вытирал масло и смотрел вслед взлетающим машинам.
Они будут ждать возвращения.
Сначала услышат самолёты.
Потом начнут считать.
Увидят, что нет первого.
Кто-то скажет, что командир сел на другом аэродроме.
Кто-то будет следить за дорогой.
Кто-то не уберёт инструменты до темноты.
Потому что признать невозвращение до приказа труднее, чем ещё раз проверить пустое небо.
Так было во всех армиях.
Люди ждут даже тогда, когда разум уже закончил ждать.
Высота — пятьсот метров.
Море двигалось.
Теперь оно не казалось спокойным.
Волны шли рядами. Между ними лежали тёмные провалы. Солнечный свет разбивался на тысячи острых бликов.
Я сбросил кислородную маску.
Вдохнул горячий воздух кабины.
Запах пороха всё ещё оставался.
Канно почувствовал его — и память на мгновение вернула первый бой.
Не победу.
Перед вылетом.
Молодые лица.
Шутку, которую никто теперь не помнил.
Руки, затягивающие перчатки.
Тогда они ещё не знали, кто из них доживёт до следующего года.
Теперь почти все знали ответ.
Я посмотрел на правое крыло.
Красный круг был разорван пробоиной.
Солнце на крыле больше не было целым.
Почему-то именно это показалось окончательным.
Не падающая высота.
Не застрявший фонарь.
Не море впереди.
Красный знак, разорванный изнутри собственным оружием.
Страна ещё продолжала войну.
Лётчики продолжали взлетать.
Приказы продолжали приходить.
Но внутри уже произошёл взрыв, который нельзя было остановить усилием воли.
Канно этого сравнения не знал.
Оно было моим.
Он смотрел не на символ.
На крыло.
Оценивал, выдержит ли оно ещё несколько секунд.
Вожак стаи.
Хищник.
Двадцатитрёхлетний человек, который прожил в воздухе больше жизней, чем ему было отпущено на земле.
Он не чувствовал себя легендой.
Легенды не боятся.
Не устают.
Не ошибаются.
Не летают на резервных самолётах.
Не погибают от собственного разорвавшегося снаряда.
Канно боялся.
Не самой смерти.
Последней ошибки.
Того, что Хори вернётся за ним.
Того, что кто-то увидит снижающийся самолёт и снова нарушит строй.
Того, что из-за него погибнет ещё один.
Я посмотрел вверх.
Небо было пустым.
Ни своих.
Ни противника.
Впервые за весь полёт я почувствовал облегчение.
Они ушли.
Значит, приказ выполнен.
Высота — двести метров.
Я выровнял машину насколько мог.
Правое крыло всё равно висело ниже.
При касании оно ударится первым.
Надо было компенсировать до последнего.
Чуть левее ручку.
Левая педаль.
Нос выше.
Не сорвать поток.
Не сейчас.
Вода неслась навстречу.
Ряды волн исчезли. Осталась отдельная поверхность — живая, быстрая, покрытая белыми прожилками.
Двигатель кашлянул.
Самолёт качнулся.
Я добавил газ на секунду, только чтобы удержать нос.
Крыло хрустнуло снова.
Теперь громче.
Ручка ушла вправо почти без сопротивления.
Управление исчезало.
До воды оставались секунды.
Я не успел подумать о следующем теле.
Не успел попрощаться с Лаптевым, Лавриненко и теми девятью американцами, чьи смерти всё ещё жили во мне.
Не вспомнил дом.
В последние секунды человек редко думает так, как потом пишут в книгах.
Вся моя жизнь сузилась до нескольких команд.
Ручку на себя.
Не слишком.
Левую педаль.
Держать крыло.
Не закрывать глаза.
В наушниках сквозь помехи внезапно возник голос.
Далёкий.
Почти неразличимый.
— Канно первый…
Хори или кто-то другой.
Я не ответил.
Правая плоскость коснулась воды.
Удар был таким сильным, что мир стал белым.
Но перед тем, как он исчез, я понял главное.
Хори вернулся в бой не потому, что оставил Канно.
Он ушёл потому, что поверил ему.
Иногда высшая верность командиру состоит не в том, чтобы умереть рядом.
А в том, чтобы выполнить приказ и жить с этим дальше.
Море ударило в кабину.
Металл сложился.
Свет погас.
Канно первый не вернулся.

----------

Глава 10 Им было восемнадцать

Глава 10 Им было восемнадцать
19 августа 1944 года
Нормандия. Район Трён — Сен-Ламбер-сюр-Див
SS-Sturmbannführer Erich Pandel
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12
12. SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“
Я открыл глаза в машине, которая горела изнутри.
Не пламенем.
Пока ещё нет.
Горела изоляция на проводах. Плавился чёрный каучук. Едкий дым заполнял тесное пространство между радиостанцией, металлическим шкафом и перевёрнутым сиденьем. Где-то под ногами коротил аккумулятор. Синие искры вспыхивали в полумраке и тут же исчезали.
Над головой кто-то кричал по-немецки:
— Господин штурмбаннфюрер! Господин штурмбаннфюрер!
Хуже всего было то, что я понимал каждое слово.
Человек тянул меня за ремень. Я не видел его лица — только каску, подбородочный ремешок и кровь, стекавшую от уха к воротнику.
— Господин штурмбаннфюрер, вы меня слышите? Можете двигаться?
Я попытался ответить.
Вместо голоса вышел хрип.
Грудь сдавливало. Правая нога была зажата между стенкой машины и тяжёлым металлическим ящиком. В затылке пульсировала тупая боль. Перед глазами плавали серые пятна.
Последнее, что я помнил, было море.
Оно поднималось навстречу разбитому самолёту.
Японские слова в наушниках.
Разорванное крыло.
И голос, повторяющий:
— Канно первый… Канно первый…
Потом вода заполнила всё.
Теперь воды не было.
Были дым, горячий металл, немецкая речь и чужая рука, которая пыталась освободить мою ногу.
— Оставь ремень, — сказал я. — Подними ящик.
Голос прозвучал низко и хрипло.
Не мой.
Солдат подчинился сразу.
Мы упёрлись вдвоём. Металлический короб сдвинулся на несколько сантиметров. Этого хватило. Я выдернул ногу, перекатился к открытому люку и выпал наружу.
Земля ударила в плечо.
Я вдохнул.
Воздух пах пылью, горелым бензином, навозом и спелыми яблоками.
Где-то совсем близко работал крупнокалиберный пулемёт. Отдельные выстрелы сливались в ровный механический треск. Над дорогой висела чёрная полоса дыма. В канаве горел грузовик. За ним лежала лошадь, всё ещё запряжённая в опрокинутую повозку. Животное дёргало передней ногой и било копытом по разбитому колесу.
По дороге двигались люди.
Не подразделение.
Поток.
Раненые, связисты, артиллеристы, пехотинцы, водители, танкисты без танков. Одни шли на восток, другие почему-то в обратную сторону. Между ними ползли машины. Грузовик без лобового стекла толкал перед собой разбитую санитарную повозку. Мотоцикл лежал посреди дороги, и все объезжали его, будто мёртвого человека.
Кто-то снова назвал меня:
— Господин штурмбаннфюрер Пандель!
Имя вошло в сознание вместе с болью.
Эрих Пандель.
Тридцать один год.
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12.
SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“.
Память открывалась не сразу.
Сначала пришли позывные.
Частоты.
Имена командиров рот.
Расположение радиомашин.
Номер дивизионной сети.
Маршруты прокладки кабелей.
За ними появились лица.
Радисты.
Водители.
Телефонисты.
Мальчики, которым доверили кабели, автоматы и чужие жизни раньше, чем они успели понять собственные.
Потом пришло всё остальное.
Чёрная форма.
Присяга.
Марши.
Голос с трибуны.
Портрет над письменным столом.
Слова, которые прежний хозяин этого тела когда-то произносил всерьёз и которые я никогда не смог бы повторить от собственного имени.
Я посмотрел на рукав.
Камуфляжная ткань была разорвана у локтя. На воротнике сохранились знаки звания. На ремне — пряжка. Под грязью угадывались символы государства, которое я ненавидел.
Первой мыслью было сорвать их.
Второй — что вокруг десятки людей ждут приказа.
И если я сейчас займусь собственной моральной чистотой, кто-то из них погибнет раньше, чем успеет понять почему.
К машине подбежал молодой унтершарфюрер. Лицо у него было серое, губы испачканы кровью.
— Господин штурмбаннфюрер, дивизионная сеть молчит. Машина Крюгера уничтожена. Провод на восток оборван. Из штаба корпуса требуют сообщить, какая дорога ещё свободна.
— Какая свободна?
Он моргнул.
— Я хотел спросить у вас.
За его спиной загудели самолёты.
Звук шёл низко.
Слишком низко.
Люди на дороге подняли головы.
Кто-то закричал:
— Истребители!
Поток распался мгновенно.
Солдаты бросились в канавы. Водители выпрыгивали из кабин. Раненые падали между колёс. Один грузовик продолжал двигаться без водителя, медленно свернул к обочине и врезался в яблоню.
Над деревьями появились два самолёта.
Я успел увидеть светлые полосы на крыльях и ракеты под ними.
— Ложись!
Первая машина ударила по дороге пушками.
Земля перед ней закипела.
Очередь прошла вдоль колонны. Взлетели куски брезента, доски, человеческие тела. Загорелась цистерна. Пламя поднялось сразу, будто его ждали внутри.
Второй самолёт выпустил ракеты.
Одна ушла за деревья.
Другая попала в скопление машин в двухстах метрах от нас.
Воздух ударил в лицо.
Я вжался в канаву. Сверху посыпались листья, яблоки и горячая земля. Молодой унтершарфюрер лежал рядом, прижав ладони к каске.
Самолёты развернулись.
Я видел их через ветви.
Они возвращались.
— Все машины под деревья! — крикнул я. — Дистанция между ними пятьдесят метров! С дороги убрать всё, что не движется!
Унтершарфюрер смотрел на меня.
— Выполняй!
Он вскочил.
Тело Панделя знало немецкие команды. Они выходили коротко, без акцента и без задержки. Люди реагировали раньше, чем успевали рассмотреть знаки различия.
Я вылез из канавы.
— Раненых в сад! Машины не кучковать! Радистов ко мне!
Один водитель пытался завести грузовик. Стартер щёлкал, двигатель не схватывал. За машиной быстро образовалась пробка.
Я открыл дверь.
— Что с ним?
— Топливная подача, господин штурмбаннфюрер.
— В канаву.
— Но машина исправна. Я сейчас…
— В канаву!
Водитель побледнел.
Я схватил его за плечо и оттолкнул.
Другой грузовик упёрся бампером в неисправный. Несколько человек навалились сбоку. Машина медленно скатилась с дороги и легла на бок среди кустов.
Проход открылся.
Самолёты снова ударили.
На этот раз по горящей цистерне и повозкам дальше на запад.
Я стоял на дороге и махал машинам.
Не из храбрости.
Просто если лечь, поток снова остановится.
В кабине первого грузовика сидел офицер с перевязанной головой.
— Куда? — крикнул он.
Память Панделя выбросила название деревни, сведения часовой давности и сообщение о польских танках, перерезавших дорогу южнее.
Я отбросил первый маршрут.
— Через северную развилку. Потом на восток. Не сворачивать к Шамбуа.
— Там свободно?
Я посмотрел на дым.
— Было десять минут назад.
Офицер ничего не ответил.
Он понял.
В этой войне десять минут уже считались картой.
К полудню я знал три вещи.
Первая: котёл почти закрылся.
Вторая: никто точно не знал, где проходит его край.
Третья: приказы продолжали поступать так, будто дивизии, полки и батальоны ещё существовали в том виде, в каком были нарисованы на штабных схемах.
На карте всё выглядело аккуратно.
Красные и синие линии.
Стрелки.
Номера частей.
Коридор шириной несколько километров.
На земле коридор состоял из двух разбитых дорог, моста, нескольких деревень, живых изгородей и людей, которые пытались пройти через всё это одновременно.
Радиостанции замолкали одна за другой.
Одна отвечала чужим позывным.
Другая передавала только треск.
Третья сообщила, что Сен-Ламбер свободен, а через четыре минуты другой голос закричал, что канадские танки стоят возле церкви.
Связь не исчезала сразу.
Она умирала частями.
Сначала переставал отвечать полк.
Потом батальон.
Потом конкретная радиомашина.
За каждым молчанием находились люди.
Я сидел на корточках у карты, разложенной на капоте автомобиля. Рядом стоял адъютант Пётшке, молодой радист и незнакомый капитан из армейской части, потерявший свой штаб.
— Корпус требует держать северную сторону прохода, — сказал Пётшке. — Остатки дивизии должны прикрывать движение на восток.
— Чем?
Пётшке не понял вопроса.
— Чем держать?
Он показал на лесополосу.
— Там собирают людей.
— Сколько?
— Около ста пятидесяти.
— Из каких частей?
— Из разных.
— Тяжёлое оружие?
— Два пулемёта. Противотанковая пушка. Возможно, подойдут реактивные миномёты.
Капитан усмехнулся.
— Возможно.
Я посмотрел на него.
— Что смешного?
— Реактивные миномёты без тягачей. Пушка без прицела. Половина людей без своих командиров. Мы держим коридор словом «возможно».
Он был прав.
И всё же его усмешка мне не понравилась.
— Тогда найдём то, что существует точно.
— Например?
Я указал на него.
— Вы.
Улыбка исчезла.
— Соберите людей вашей части.
— Моей части больше нет.
— Люди есть?
— Есть.
— Значит, и часть пока есть.
Он посмотрел на знаки на моём воротнике.
Не хотел подчиняться офицеру СС.
Я не мог его за это винить.
— Удержите развилку до темноты, — сказал я. — После этого отходите по северной дороге.
— Письменный приказ.
— Получите.
— И кто его подпишет?
Я взял карандаш.
— Человек, которого завтра, возможно, уже не будет.
Капитан прочитал бумагу.
Сложил её.
— Этого достаточно.
— Для чего?
— Чтобы моих людей потом не повесили как дезертиров.
Он ушёл.
Я смотрел ему вслед и думал, что армия уже погибала, но страх перед собственной военной полицией оставался жив.
Реактивная батарея появилась после полудня.
Сначала пришли люди.
Потом одна машина.
Последней притащили вторую установку с разбитым колесом. Её тянул полугусеничный тягач, двигатель которого дымил сильнее паровоза.
Во главе шёл молодой офицер.
Высокий, худой, с пыльным лицом и бинтом на шее. На вид ему было не больше двадцати двух. Память Панделя подсказала фамилию раньше, чем он представился.
Карл Бабуке.
SS-Untersturmführer.
Двадцать четыре года.
Офицер 2. Batterie, SS-Werfer-Abteilung 12.
Для семнадцатилетних солдат — взрослый мужчина.
Для меня — мальчишка, которому слишком рано выдали карту и право посылать других вперёд.
Он остановился передо мной.
— Господин штурмбаннфюрер.
— Сколько людей?
— Сорок два.
— Установок?
Бабуке посмотрел назад.
— Одна исправная.
— Вторая?
— Может стрелять. Не может двигаться.
— Боеприпасы?
— Один полный залп. И четыре отдельных снаряда.
— Связь с дивизионом?
— Нет.
— Тягачи?
— Один.
— Горючее?
— Километров на двадцать. Возможно, меньше.
Я посмотрел на его людей.
Несколько человек были ранены. Один держал руку за поясом. У другого кровь пропитала штанину до сапога. Но стояли все.
— Раненых отправить назад.
Бабуке помедлил.
— Они могут работать.
— Я не спрашивал.
— Господин штурмбаннфюрер, если отправить раненых, расчётов не хватит.
— Для одного залпа хватит.
— А потом?
Я посмотрел на мальчишек.
Они ждали ответа.
— Потом будете пехотой.
Бабуке усмехнулся.
Не весело.
— Я сказал им то же самое.
— Значит, начинаете понимать командование.
Он принял это за похвалу.
Я не стал объяснять, что командование чаще всего начинается там, где заканчиваются хорошие варианты.
— Найдите позицию за гребнем. Стреляете по моему приказу. После залпа установку уничтожить, людей привести к утопленной дороге.
— Цель?
— Канадцы на подступах к Сен-Ламберу.
— Координаты?
Я показал карту.
Он наклонился.
Его палец дрожал.
Совсем немного.
Бабуке заметил и сжал руку в кулак.
— Вы давно не спали? — спросил я.
— Не помню.
— Поешьте.
— После залпа.
— Сейчас.
Он поднял глаза.
— Это приказ?
— Пока совет. Через минуту станет приказом.
Бабуке достал из кармана кусок сухого хлеба.
Отломил.
Начал жевать, не чувствуя вкуса.
Я увидел, что за его спиной один из солдат пошатнулся.
— Эй.
Мальчик выпрямился.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать, господин штурмбаннфюрер.
— Давно?
Он будто виновато улыбнулся.
— Со вчерашнего дня.
Память Панделя подсказала фамилию.
Кунат.
Райнхольд Кунат.
Я посмотрел на его лицо.
Прыщи на подбородке.
Слишком большая каска.
Ремень, затянутый на последнюю дырку.
Восемнадцать лет.
Один день.
— Что получил на день рождения?
Мальчик растерялся.
— Сигарету.
Кто-то сзади тихо засмеялся.
— Одну?
— Дополнительную.
— Богатый человек.
Он улыбнулся шире.
— Иди помоги расчёту.
— Есть.
Он побежал.
Бабуке проводил его взглядом.
— Хороший парень.
— Все хорошие, пока не приходится писать матерям.
Он перестал жевать.
— Вы писали?
Я вспомнил Лаптева.
Письмо.
Чужой почерк.
Подмосковную почту.
— Писал.
— Помогает?
— Матери — иногда.
— А тому, кто пишет?
— Нет.
Первый залп ушёл в шестнадцать сорок.
Реактивная установка вздрогнула.
Огонь вырвался из направляющих. Снаряды один за другим сорвались вперёд с воем, от которого тело инстинктивно пригнулось. Земля вокруг машины покрылась дымом и пылью. Люди закрыли уши.
Через несколько секунд на западе поднялись разрывы.
Не один.
Цепь.
По рации кто-то крикнул, что канадская пехота залегла у дороги.
Это подарило нам время.
Не победу.
Время.
Война часто продавала один и тот же товар под разными названиями.
За несколько минут называла его успехом.
За час — удержанной позицией.
За день — выполненной задачей.
На самом деле это всегда было время, купленное человеческой кровью.
Бабуке приказал уничтожить установку.
Заряды заложили быстро. Взорвали двигатель и направляющие. Вторую машину бросили после того, как сняли прицелы и разбили замки.
Сорок два артиллериста стали пехотой.
У половины не было опыта пехотного боя.
У всех были винтовки.
Этого в штабах обычно хватало, чтобы поставить на карте ещё один условный знак.
Позиция проходила вдоль старой утопленной дороги.
С одной стороны возвышался земляной вал, заросший корнями и кустами. С другой тянулась живая изгородь. Впереди дорога изгибалась и исчезала между двумя каменными домами.
За нашей спиной находился коридор.
Я не видел его целиком.
Только отдельные участки между деревьями.
Но слышал постоянно.
Рёв двигателей.
Крики регулировщиков.
Ржание лошадей.
Скрип колёс.
Грохот гусениц.
Многотысячная армия пыталась пройти через узкое горло, не переставая быть армией.
Получалось плохо.
Мои люди были собраны из пяти или шести подразделений.
Связисты Панделя.
Артиллеристы Бабуке.
Панцергренадиры без офицеров.
Восемь парашютистов.
Расчёт противотанковой пушки.
Два танкиста без машины.
Армейский фельдфебель с перевязанным глазом.
Санитар, который уже не спрашивал, из какой части раненый.
Всего сто восемьдесят три человека.
Боеспособных — меньше ста пятидесяти.
Возраст большинства — восемнадцать или девятнадцать лет.
Я прошёл вдоль позиции.
Они смотрели на меня.
Некоторые выпрямлялись.
Другие делали вид, что заняты оружием.
Один слишком долго чистил уже чистый затвор.
Другой не мог вставить ленту в пулемёт.
Руки не слушались.
Я присел рядом.
— Как зовут?
— Хайнц.
— Раньше стрелял из него?
— На учениях.
— В бою?
Он покачал головой.
— Пальцы замёрзли?
Был август.
Жарко.
Но он кивнул.
Я взял ленту.
Не вставил вместо него.
Положил ему на колено.
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза.
Зрачки расширены.
Дыхание частое.
— Вдох.
Он вдохнул.
— Медленно выдохни.
Выполнил.
— Ещё.
После третьего раза руки стали слушаться лучше.
Он вставил ленту.
— Когда увидишь противника, не стреляй сразу. Жди команды.
— А если он будет близко?
— Тогда ждать не придётся.
Он попытался улыбнуться.
Не получилось.
— Вам страшно, господин штурмбаннфюрер?
Рядом замолчали ещё двое.
Ждали ответа.
Я мог сказать то, чему их учили:
страха нет;
долг выше жизни;
солдат СС не отступает.
Все эти слова были бесполезны.
— Да.
Хайнц моргнул.
— Вам?
— Особенно мне. Я отвечаю не только за себя.
— И что делать со страхом?
— Ничего. Пусть сидит внутри. Главное, чтобы не командовал.
Он кивнул.
Не знаю, понял ли.
Но пальцы больше не дрожали.
Пока.
Канадцы начали с миномётов.
Первая мина легла далеко.
Вторая — ближе.
Третья ударила по изгороди справа.
Ветви, земля и металлические осколки прошли над траншеей. Кто-то закричал. Санитар пополз туда.
— Не высовываться! — крикнул я. — Ждать пехоту!
Мины падали сериями.
Две-три.
Пауза.
Корректировка.
Снова.
Они искали пулемёты.
Один нашли.
Расчёт Хайнца исчез в облаке земли. Когда оно рассеялось, пулемёт лежал на боку. Второй номер не двигался. Хайнц сидел, прижав ладонь к лицу.
Я пополз к нему.
— Ранен?
Он убрал руку.
Кровь текла из рассечённой брови.
— Вижу.
— Тогда заряжай.
Он посмотрел на мёртвого второго номера.
— А он?
— Уже ничего не чувствует.
— Я не могу один.
— Можешь.
Я перевернул пулемёт, помог поставить на сошки.
— Короткими очередями. После двух лент смени позицию.
— Куда?
— На пять метров. Этого иногда хватает, чтобы следующая мина убила не тебя.
Он сглотнул.
— Иногда?
— Я плох в утешениях.
Слева открыла огонь винтовка.
Потом другая.
Канадцы появились за изгородью.
Сначала каски.
Потом плечи.
Они двигались группами, используя складки земли и каменные стены. Не бежали толпой. Работали правильно.
Передовые залегли и открыли огонь. Следующие обходили.
Я видел их не как врагов из пропаганды.
Я уже был американцем.
Британцем.
Японцем.
Советским офицером.
Знал, как тяжело бежать с оружием под огнём и как одинаково человек прижимает голову к земле, независимо от языка, на котором кричат его командиры.
Но сейчас они шли к моим людям.
Этого было достаточно.
— Огонь!
Позиция заговорила сразу.
Винтовки.
Пулемёты.
Одиночные удары противотанковой пушки.
Канадцы залегли.
Кто-то откатился в канаву.
Другие продолжили двигаться вдоль изгороди.
Они нашли слабое место справа, где стояли артиллеристы Бабуке.
Я увидел, как один из мальчишек поднялся слишком высоко.
Пуля ударила его в грудь.
Он сел, будто устал.
Потом лёг на бок.
Бабуке полз вдоль линии, поднимал людей, показывал сектора.
Держался хорошо.
Слишком прямо.
Я схватил его за ремень и дёрнул вниз.
Пуля прошла над каской.
— Ниже!
— Люди меня не видят!
— Лучше пусть не видят минуту, чем никогда.
— Справа обходят!
— Вижу.
Я отправил туда резерв.
Двенадцать связистов.
Люди, которые утром ещё работали с кабелями и наушниками.
Теперь они несли гранаты.
Первую атаку отбили.
Вторую — тоже.
Третья дошла до утопленной дороги.
Миномётный огонь разорвал позицию надвое. Полевой телефон замолчал. Радиостанцию уничтожило прямым попаданием. Один из пулемётов заклинило после длинной очереди.
Канадцы ворвались через пролом в живой изгороди.
Расстояние исчезло.
На десяти метрах винтовка ещё была оружием.
На двух превращалась в длинную железную палку, которую оба человека пытались развернуть быстрее другого.
Первый канадец прыгнул в траншею передо мной.
Он был крупнее Панделя. Широкие плечи, тяжёлая мокрая форма, лицо в земле. На винтовке блеснул штык.
Солдат не остановился.
Сразу пошёл в выпад.
Штык двигался прямо в живот.
Я шагнул в сторону.
Не назад.
В сторону и вперёд.
Лезвие прошло вдоль разорванного кителя и распороло ткань у рёбер. Я перехватил винтовку левой рукой у цевья, правой — ближе к затвору, не пытаясь остановить весь вес противника.
Только направил его дальше.
Канадец уже вложил в выпад всё тело.
Мне оставалось помочь.
Я развернулся спиной, прижал его руку к боку и подбил бедром.
В тренировочном зале бросок получился бы чистым.
В траншее мешали грязь, стенка и чужое нетренированное тело.
Пандель был сильным мужчиной, но самбо никогда не занимался.
Бедро вошло слишком низко. Нога едва не подогнулась. Канадец ударил меня грудью в спину.
На мгновение показалось, что мы упадём вместе.
Я дёрнул руками и довёл движение.
Противник перелетел через бедро, тяжело ударился спиной о дно траншеи и выпустил винтовку.
Я не дал ему подняться.
Перевернул оружие.
Первый удар прикладом пришёлся по скуле.
Второй — по лицу.
После третьего канадец перестал сопротивляться.
Я поднял винтовку.
Слева мелькнуло движение.
Второй солдат шёл с ножом.
Он не замахивался широко. Держал клинок низко, у бедра, и бил снизу в живот.
Я перехватил его запястье обеими руками.
Удар остановился в нескольких сантиметрах от тела.
Канадец толкнул меня к стенке.
Он был моложе, но тяжелее.
Запястье выворачивалось из пальцев.
Лезвие медленно приближалось.
Я упёрся ногой в стенку траншеи и оттолкнулся.
Не красивый прыжок.
Не цирковой приём.
Последняя возможность заставить весь вес тела работать одновременно.
Я не выпустил его руку, поднялся выше и обхватил бёдрами голову и плечо противника.
Мы рухнули боком.
Спина ударилась о землю.
Воздух вышел из груди.
Канадец оказался зажат между моими ногами и собственным согнутым плечом. Его правая рука с ножом всё ещё оставалась в захвате.
Он бил меня свободной ладонью.
Попал в ухо.
Потом в висок.
Перед глазами потемнело.
Я сжал бёдра и повернул его кисть наружу.
Нож выпал.
Канадец захрипел, пытался освободить шею, царапал землю сапогами.
Панделевские мышцы начали сдаваться.
Внутренняя сторона бёдер горела.
Свело левую икру.
Ещё несколько секунд — и он вырвался бы.
Я нащупал нож.
Сжал рукоять.
Коротко ударил в глазницу.
Тело противника дёрнулось.
Потом обмякло.
Я оттолкнул его и попытался подняться.
Ноги не слушались.
На другом конце траншеи закричал Бабуке.
Молодой офицер лежал на спине. Пистолета при нём уже не было. Канадский солдат стоял над ним и пытался развернуть винтовку штыком вниз.
Я не успевал ни поднять оружие, ни прицелиться.
Поэтому просто побежал.
Три шага.
На четвёртом опустил плечо.
Врезался в канадца всем телом, как игрок в регби.
Удар оказался тяжёлым для нас обоих.
Противника снесло с ног. Я пролетел вместе с ним, ударился коленом о стенку траншеи и едва не потерял равновесие.
Канадец попытался перевернуться.
Я схватил его за ворот, обошёл сзади и повис на спине.
Правая рука легла поперёк горла.
Левая замкнула захват.
Он попытался подняться вместе со мной.
Тело Панделя оказалось недостаточно выносливым.
Пальцы скользили.
Сердце било в висках.
Я обхватил противника ногами, зацепил его бёдра и колени, не позволяя подняться или перевернуться.
Мы рухнули на бок.
Канадец бил меня затылком в лицо.
Один раз попал в нос.
Второй — в губу.
Я сильнее прижал предплечье к шее.
Он попытался просунуть пальцы под руку.
Не успел.
Сначала движения стали резкими.
Потом беспорядочными.
Потом прекратились.
Я удерживал захват ещё несколько секунд.
Только после этого разжал руки и оттолкнул тело.
Бой закончился не сразу.
Выстрелы продолжались дальше по траншее.
Кто-то кричал.
Кто-то звал санитара.
Но вокруг меня на несколько мгновений образовалась пустота.
Я сел на дно траншеи и опёрся спиной о земляную стенку.
Дышал открытым ртом.
Воздуха не хватало.
Грудь поднималась короткими судорожными толчками. Перед глазами плавали пятна. В левом боку кололо при каждом вдохе. Бёдра дрожали от напряжения, а пальцы не могли полностью разогнуться.
Это было не моё тело.
Не тело мастера спорта по самбо.
Не организм, годами приученный к броскам, захватам, падениям и работе в кислородном долге.
Это было тело тридцатиоднолетнего офицера-связиста, истощённого отступлением, бессонницей и контузией.
Память Бессонова знала, что делать.
Тело Панделя едва успевало выполнять.
Я закрыл глаза на секунду.
Открыл сразу.
Засыпать было нельзя.
Бабуке сидел напротив, прижимая ладонь к ране на боку.
Он смотрел на мёртвых канадцев.
Потом на меня.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Что?
— Я и не подозревал, что в подразделениях связи проводят специальную подготовку по рукопашному бою.
В его голосе впервые за весь день прозвучало что-то похожее на улыбку.
— Не проводят.
— Тогда откуда…
— Долго объяснять.
Бабуке посмотрел на канадца, лежавшего возле него.
— Я уже простился с жизнью. Видел штык. Думал, через секунду он войдёт мне в грудь. А потом вы налетели на него, как локомотив.
— Скорее как старый грузовик без тормозов.
Бабуке коротко рассмеялся и тут же поморщился от боли.
— До сегодняшнего дня я не представлял, что человек может так использовать колени, локти и ноги. Вы очень опасный противник, господин штурмбаннфюрер.
Я заметил заинтересованные взгляды двух парашютистов.
Один был широкоплечим, с перевязанной головой. Другой держал автомат и рассматривал меня так, словно пытался запомнить каждое движение.
— Хватит, — сказал я. — Займёмся ранеными.
Я попытался подняться.
Правая рука начала дрожать.
Не мелко.
Кисть двигалась короткими круговыми толчками, будто всё ещё доворачивала чужую винтовку или искала шею противника.
Я сжал кулак.
Дрожь ушла в предплечье.
Потом вернулась.
Бабуке увидел.
Ничего не сказал.
Я поднялся со второй попытки.
Рядом стонал канадский солдат с простреленной ногой.
Чуть дальше лежал наш связист, прижимая обе руки к разорванному животу.
В рукопашном бою не было победителей.
Были люди, способные встать.
Люди, которых ещё можно было спасти.
И остальные.
— Санитаров сюда! — крикнул я. — Сначала тяжёлых. Наших и канадцев. Кто может идти — помогает нести тех, кто не может.
Один из парашютистов удивлённо посмотрел на раненого противника.
— И их тоже?
— Он больше не воюет.
— Но…
— Выполняй.
Парашютист нагнулся к канадцу.
Бабуке поднялся рядом со мной.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Снова что?
— Я рад, что вы командуете нами.
Я посмотрел на мальчиков, которые вытаскивали раненых из грязи.
— Не спеши радоваться, Карл. День ещё не закончился.
После боя руки продолжали дрожать.
Во время схватки они не дрожали.
Держали оружие.
Ломали захват.
Искали опору.
Нажимали на спуск.
Теперь правая кисть совершала короткие круговые движения, словно всё ещё пыталась довернуть ствол к цели. Пальцы то сжимались, то разжимались. Дрожь уходила в предплечье и возвращалась к запястью.
Я спрятал руку за спину.
Не помогло.
Попытался достать сигарету.
Не курил.
Тело Панделя курило.
Сейчас мне хотелось не табака. Хотелось дать пальцам простую работу.
Сигарета выпала.
Бабуке поднял её.
Подал мне.
Я взял левой рукой.
— Это от страха? — спросил он.
— Оттого, что страх пришёл поздно.
— Я не боялся там.
— Боялся. Просто был занят.
Он подумал.
Кивнул.
Из-за изгороди позвали санитаров.
Я встал.
Ноги показались пустыми.
Будто кости вынули, а сапоги оставили.
— Господин штурмбаннфюрер, вам надо сесть.
— Раненым нужнее.
— Вы командир.
— Поэтому иду первым.
До наступления темноты мы отправили назад почти сорок раненых.
Легко раненный сопровождал тяжёлого.
Каждому я давал записку:
«Следует по приказу командира для доставки раненого».
Бумажка защищала от патрулей лучше, чем бинт.
Один штабной офицер попытался снять раненых с грузовика и загрузить ящики с аппаратурой.
Я подошёл.
— Что вы делаете?
— Радиооборудование корпуса.
— Выгружайте.
— Это секретная аппаратура.
— Раненый тоже секретный. Второго такого нет.
— Господин штурмбаннфюрер, за потерю оборудования…
— Я отвечу.
— Вас могут отдать под суд.
— Запишите фамилию правильно.
Он отступил.
Ящики выбросили в канаву.
Вместо них положили пятерых раненых.
Один был без ноги.
Другой ослеп.
Третий всё повторял:
— Я не могу найти каску.
Каска лежала рядом.
Он смотрел прямо на неё и не видел.
Не глазами.
Сознанием.
— Она на тебе, — сказал я.
Он потрогал голову.
Каски не было.
Я поднял первую попавшуюся с земли и надел ему.
— Теперь есть.
Он успокоился.
Грузовик ушёл.
Не знаю, доехал ли.
На войне спасение часто продолжалось только до следующего перекрёстка.
Но иногда доходило до дома.
Ради этих случаев стоило пытаться.
Ночью коридор светился.
Горели машины.
Снаряды вспыхивали над дорогами.
Сигнальные ракеты медленно опускались на парашютах и превращали людей в чёрные движущиеся тени.
Я сидел у радиостанции.
Связь появлялась на секунды.
Потом исчезала.
— …держать до ноль четырёх…
Треск.
— …движение второй танковой…
Шум.
— …проход у Сен-Ламбера…
Молчание.
Бабуке принёс кружку воды.
— Последняя.
— Отдай раненым.
— Это от раненых.
Я выпил половину.
Остальное вернул.
— Люди спрашивают, когда отходим.
— Когда пройдёт последняя колонна.
— Какая последняя?
Хороший вопрос.
Каждая колонна называла себя последней.
За ней появлялась следующая.
— До четырёх утра.
— А если приказа не будет?
— В четыре начнём отходить сами.
Бабуке внимательно посмотрел на меня.
— Это нарушение приказа.
— Приказ — держать коридор, пока выходят войска. Не хоронить здесь всех, когда выходить уже некому.
— Некоторые не уйдут.
— Раненые?
— Нет. Те, кто считает, что отступление — позор.
— Скажи им: позор — бросить раненых и погибнуть впустую.
— Они не поймут.
— Тогда прикажи.
Он присел рядом.
Лицо стало старше за один день.
— Почему вы остались? — спросил он.
— Я командир.
— Другие командиры проехали на восток.
— Значит, им было куда ехать.
— А вам?
Я посмотрел на дорогу.
На мальчиков, спящих сидя у изгороди.
На санитаров.
На мёртвых, которых мы ещё не успели убрать.
— Мне тоже.
— Тогда почему?
Ответ был прост.
Потому что они смотрели на меня.
Потому что верили, что я знаю, что делать.
Потому что офицер может ненавидеть государство, форму и войну, но не имеет права ненавидеть людей, доверивших ему жизнь.
Я не мог сказать этого Бабуке.
Не теперь.
— Потому что уйду последним.
Он кивнул.
Для него этого хватило.
20 августа 1944 года
Утром нас разбудила артиллерия.
Первый снаряд разорвался за дорогой.
Второй — перед позицией.
Третий попал в дом, где находился санитарный пункт.
Крыша поднялась и рухнула внутрь.
Я побежал туда.
Из двери выполз санитар.
Лицо в крови.
— Внутри люди!
Мы начали разбирать камни.
Без приказа.
Связисты.
Артиллеристы.
Парашютисты.
Все.
Из-под балки достали двух живых.
Третьего не смогли.
Он кричал, пока не началась новая атака.
Пришлось оставить.
Его крик шёл за мной до траншеи.
Потом оборвался.
Канадцы наступали снова.
За ними появились танки.
Не много.
Три или четыре.
Для нашей позиции — достаточно.
Противотанковая пушка была без снарядов.
Остались гранаты, фаустпатроны и местность.
Райнхольд Кунат стоял у пролома в изгороди.
Восемнадцать лет.
Два дня.
Он прижимал приклад к плечу так сильно, будто боялся, что винтовка убежит раньше него.
— Ниже голову! — крикнул я.
Он пригнулся.
Первый танк прошёл изгиб.
Гусеницы раздавили брошенную винтовку.
Второй остановился.
Пехота пошла вперёд.
— Пропустить первый! Бить по пехоте! Фаустники — по второму танку!
Мальчики смотрели на меня.
Ждали.
В их глазах не было вчерашней самоуверенности.
Они выглядели как избитые щенки, которых снова загнали в угол.
Но остались.
Не потому, что не боялись.
Потому что рядом оставались остальные.
Первый танк выстрелил.
Земля поднялась стеной.
Удар бросил меня на дно траншеи.
Я больше не слышал левым ухом.
Поднялся.
Кунат лежал возле изгороди.
Он не кричал.
Это было хуже.
Кричащий человек ещё тратит силы на жизнь.
Обеими руками он прижимал живот. Между пальцами медленно выступала тёмная кровь.
Рядом опустился санитар.
По его лицу я понял всё.
— Носилки, — сказал я.
Санитар не пошевелился.
— Носилки!
— Господин штурмбаннфюрер…
— Я сказал…
— Он не перенесёт.
Кунат повернул голову.
Увидел меня.
В его глазах не было идеологии.
Не было фюрера.
Не было дивизии.
Не было даже страха перед пленом.
Были только боль и просьба.
Не оставляйте.
Я опустился рядом.
— Господин штурмбаннфюрер, — прошептал он.
— Я здесь.
— Мы удержали?
— Удержали.
— Значит… они проходят?
За деревьями по дороге продолжали двигаться машины.
— Проходят.
Он закрыл глаза.
— Не спи.
— Я не сплю.
— Смотри на меня.
Открыл.
— Я ведь не кричал?
Кричал.
Когда его принесли, кричал так, что сорвал голос.
— Нет.
На губах появилась слабая улыбка.
— Хорошо.
Ему было восемнадцать лет и два дня.
Позавчера он получил дополнительную сигарету.
Сегодня хотел умереть достойно.
Человек, который придумал для мальчиков такую меру достоинства, заслуживал стоять здесь вместо них.
— Мама узнает? — спросил Кунат.
— Узнает.
— Что вы напишете?
Я не ответил сразу.
— Правду.
Он испугался.
— Не всю.
— Не всю.
— Напишите… что я не убежал.
— Напишу.
— И что мне не было страшно.
Я посмотрел на него.
— Напишу, что ты остался на месте.
Этого было достаточно.
Кунат нащупал мой рукав.
Сжал.
Силы почти не было, но пальцы держали крепко.
С позиции позвали меня.
Сначала один раз.
Потом второй.
— Господин штурмбаннфюрер! Канадцы двигаются слева!
Я слышал.
Кунат тоже.
Его пальцы сжались.
— Идите, — сказал он.
Но глаза просили обратное.
Не уходите.
Я наклонился ближе.
— Я останусь, пока не придут носилки.
Санитар посмотрел на меня.
Оба знали, что носилки уже не нужны.
— Вы обещаете?
— Да.
На войне я давал много обещаний.
Некоторые выполнял.
Некоторые носил внутри десятилетиями, которых ещё не прожил.
Это обещание длилось четыре минуты.
Кунат перестал дышать почти незаметно.
Только пальцы ослабли.
Я освободил рукав один палец за другим.
Закрыл ему глаза.
Поднялся.
Правая рука снова дрожала.
Теперь я не прятал её.
Канадцы уже вошли между домами.
Пулемёт справа замолчал.
Фаустпатрон ударил во второй танк.
Не пробил лобовую броню, но заставил машину остановиться и повернуть башню.
Первый танк снова выстрелил.
Осколок вошёл мне под ключицу.
Я почувствовал удар.
Потом тепло.
Рука ослабла.
Бабуке подбежал.
На боку у него снова проступила кровь.
— Вы ранены.
— Вижу.
— Надо назад.
— Кому?
Он не ответил.
За нами ещё шли машины.
Меньше.
Но шли.
На первой лежали раненые.
На второй сидели люди без оружия.
Третья тащила пушку.
Коридор ещё жил.
— Держим десять минут, — сказал я.
— Мы не продержимся.
— Тогда пять.
— А потом?
— Ты поведёшь людей назад.
— А вы?
— Прикрою.
Бабуке схватил меня за ремень.
— Нет.
— Это приказ.
— Вы обещали уйти последним, а не остаться.
— Последний всегда рискует опоздать.
— Я останусь с вами.
— Нет.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Карл.
Он замолчал.
Первый раз я назвал его по имени.
— Там тридцать человек, которые пойдут за тобой. Если останешься, они останутся тоже. Хочешь убить их из верности мне?
Он отпустил ремень.
— Нет.
— Тогда готовь отход.
— Пять минут?
— Пять.
Он побежал вдоль линии.
Кричал людям:
— По группам! Раненых вперёд! Отход по моему сигналу!
Я остался у дороги.
Правая рука снова начала дрожать.
Пуля ударила в землю рядом.
Я опёр винтовку на край траншеи.
Так было легче.
Пять минут.
Одна группа ушла.
Потом вторая.
Бабуке отправлял раненых.
Молодой пулемётчик отказался уходить без второго номера.
Тот был мёртв.
Бабуке ударил пулемётчика по лицу и потащил силой.
Правильно.
Иногда командир спасает человека не словами.
Четыре минуты.
Танк снова выстрелил.
Меня бросило на стенку.
Из раны под ключицей хлынула кровь.
Три минуты.
Коридор за спиной пустел.
Последний грузовик прошёл медленно. В кузове лежали люди. Один приподнял руку.
Не приветствовал.
Просто показывал, что жив.
Две минуты.
Бабуке вернулся.
— Все, кто может идти, ушли.
— Тогда уходи.
— Остались вы и шестеро.
Я посмотрел на шестерых.
Связист.
Два парашютиста.
Артиллерист.
Пулемётчик.
Санитар.
— Почему они здесь?
— Сказали, что вы их командир.
— Дураки.
— Да.
— Уводи.
— Они не пойдут без вас.
Я хотел приказать.
Не успел.
Миномётная мина ударила в край траншеи.
Я увидел вспышку.
Не услышал взрыва.
Земля поднялась.
Бабуке исчез.
Меня ударило в грудь и лицо.
Мир перевернулся.
Я лежал на спине.
Надо мной было нормандское небо.
Светлое.
Почти летнее.
На краю траншеи висели корни травы.
Кто-то склонился надо мной.
Молодое лицо.
Карл Бабуке.
Из носа у него текла кровь. Бок был перевязан. Левая нога тянулась неестественно, и он опирался только на правое колено.
Губы двигались.
Я не слышал.
Он держал мою руку.
Так же, как Кунат держал мой рукав.
Не уходите.
Теперь это было в глазах Бабуке.
Я хотел сказать:
— Я здесь.
Голос не вышел.
Он понял без слов.
— Я не оставлю вас, господин штурмбаннфюрер.
Я попытался толкнуть его.
Уходи.
Он не ушёл.
За его спиной мальчики продолжали стрелять.
Коридор оставался открытым ещё несколько минут.
Потом не стало неба.
Не стало боли.
Не стало Эриха Панделя.
20 августа 1944 года
Нормандия. Коридор между Сен-Ламбер-сюр-Див и Шамбуа
SS-Untersturmführer Karl Babucke
Офицер 2. Batterie, SS-Werfer-Abteilung 12
12. SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“
Я открыл глаза, стоя на коленях рядом с собственным телом.
Моё прежнее лицо лежало в грязи.
Глаза были открыты.
Рука, которую я держал, уже остывала.
Кто-то кричал:
— Господин унтерштурмфюрер Бабуке! Канадцы справа!
Мне было двадцать четыре года.
Я носил другое лицо.
В груди билось другое сердце.
Левый бок горел под тугой повязкой. Осколок или пуля прошли по касательной, содрав кожу и часть мышцы. Левая нога плохо слушалась после взрыва. В ушах стоял непрерывный звон.
Но передо мной лежал человек, которым я был несколько секунд назад.
Эрих Пандель.
Тридцать один год.
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12.
Он обещал уйти последним.
Я помнил, почему не успел.
Правая рука Карла Бабуке дрожала.
Вся кисть двигалась короткими круговыми рывками, будто всё ещё держала руку умирающего командира и не могла понять, что держать больше нечего.
Я закрыл Панделю глаза.
Один из мальчиков снова позвал:
— Господин унтерштурмфюрер!
Я поднялся.
Они смотрели на меня.
Искали следующего взрослого.
Карлу Бабуке было двадцать четыре.
Для них этого оказалось достаточно.
— Отходим группами, — сказал я. — Раненые первые. Никого не оставлять.
— А позиция?
За изгородью уже мелькали канадские каски.
Я увидел MG-42.
Первый номер лежал рядом, лицом вниз. Второй пытался поднять оружие, но правая рука висела плетью.
Я подошёл.
— Боеприпасы?
— Две ленты, господин унтерштурмфюрер.
— Запасной ствол?
— Один.
— Можешь идти?
Он кивнул.
— Тогда берёшь одного раненого и уходишь.
— А пулемёт?
Я опустился за MG-42.
Бок прострелило болью.
Нога почти не сгибалась.
— Пулемёт остаётся со мной.
— Господин унтерштурмфюрер…
— Это приказ.
Он не двигался.
— У тебя есть раненый?
— Да.
— Значит, есть задача.
Мальчик подхватил друга под плечи.
Потащил к дороге.
Я уложил ленту.
Проверил приёмник.
Передёрнул затвор.
Пулемёт был горячим, тяжёлым и слишком живым в руках.
MG-42 не прощал длинных очередей. Он пожирал ленту, перегревал ствол и создавал у неопытного стрелка иллюзию силы, которая заканчивалась одновременно с патронами.
Я установил сошки на край траншеи.
— По двое! — крикнул я. — Отходить к дороге! Не бежать всей группой! Раненых не бросать!
Первую очередь дал коротко.
Несколько выстрелов слились в один рвущий звук.
Канадцы залегли.
Мальчики начали отходить.
Сначала те, кто нёс тяжелораненых.
Потом расчёт уничтоженного орудия.
Потом связисты.
Я переводил огонь от пролома к каменной стене, не пытаясь убить каждого.
Нужно было заставить их лечь.
Заставить ждать.
Подарить нашим ещё несколько секунд.
Тело Бабуке слабело.
Кровь снова промочила повязку.
При каждой очереди оружие толкало плечо, а боль в боку становилась острее.
Я сменил позицию на несколько метров.
Старая траншея получила мину почти сразу.
Первую ленту израсходовал наполовину.
Канадцы снова поднялись.
Я дал очередь.
Один упал.
Остальные залегли.
За спиной кричали:
— Последняя группа ушла!
Я не обернулся.
— Продолжайте движение!
— Господин унтерштурмфюрер, пора!
Голос был молодым.
Испуганным.
Знакомым.
Один из парашютистов, наблюдавших вчера рукопашный бой, стоял на дороге и ждал меня.
— Уходи!
— Мы прикроем вместе!
— Нет!
— Но…
— Люди смотрят на тебя. Веди их!
Он замер.
Я понял, что повторяю слова Панделя.
Слова, которые несколько минут назад услышал сам.
— Это приказ. Уводи их.
Парашютист отступил.
Потом побежал.
Я остался с MG-42.
Не ради фюрера.
Не ради дивизии.
Не ради государства, которое отправило восемнадцатилетних мальчиков покупать своей кровью ещё несколько часов.
Я остался, потому что по дороге двигались раненые.
Потому что мальчики не оглядывались только до тех пор, пока слышали за спиной пулемёт.
Потому что командир обещал уйти последним.
MG-42 снова заговорил.
Ствол перегревался.
Я открыл защёлку, вытащил его через боковое окно кожухом и едва не выпустил из рук. Перчатка была потеряна. Горячий металл обжёг ладонь даже через сложенный кусок ткани.
Запасной ствол вошёл не с первого раза.
Пальцы дрожали.
Канадцы поднялись.
Я ударил ладонью по защёлке.
Закрыл.
Передёрнул затвор.
Пулемёт снова ожил.
Короткая очередь прошла над изгородью.
Люди залегли.
Я не видел лиц.
Только каски, плечи и движение.
Воевал не против конкретных канадцев.
Воевал против времени.
Каждая очередь покупала несколько секунд.
Каждая секунда позволяла раненому пройти ещё несколько метров.
Первая лента закончилась.
Я поставил вторую.
Правая рука снова начала двигаться короткими круговыми рывками.
Теперь не от пережитого боя.
От потери крови.
Пришлось прижать локоть к земле.
Я продолжал стрелять.
За спиной гул колонны становился слабее.
Значит, люди уходили.
Канадский пулемёт ударил по траншее.
Пули прошли по валу.
Земля посыпалась на голову.
Одна ударила в MG-42.
Металл звякнул.
Оружие продолжало работать.
Следующая пуля вошла мне в плечо.
Руку отбросило.
Я упал на бок.
MG-42 замолчал.
Канадцы поднялись.
Я подтянул пулемёт к себе.
Левая рука ещё работала.
Правая почти не слушалась.
Я лёг за оружием боком, неудобно, прижав приклад к груди.
Дал очередь.
Канадцы снова упали.
Кто-то закричал позади:
— Карл!
Не «господин унтерштурмфюрер».
Просто Карл.
Я обернулся.
Молодой парашютист всё ещё стоял у поворота дороги.
Не ушёл.
— Я приказал тебе уходить!
— Я не оставлю вас!
Он повторял слова Бабуке, обращённые к Панделю.
Война передавала людям не только оружие.
Иногда она передавала обещания.
— Там раненые!
— Их уже вывели!
— Тогда веди остальных!
— Остальных нет!
Я посмотрел на дорогу.
Она действительно опустела.
Остались разбитые машины.
Мёртвые лошади.
Несколько тел у канавы.
Живых больше не было.
Задача была выполнена.
Я мог отойти.
По крайней мере, попытаться.
Поднялся на одно колено.
Левая нога подогнулась.
Боль прошла от бока до позвоночника.
Парашютист побежал ко мне.
— Стой! — крикнул я.
Он не остановился.
Миномётная мина разорвалась между нами.
Я увидел, как его отбросило на дорогу.
Он упал и больше не поднялся.
Несколько секунд назад хотел спасти меня.
Теперь я уже не мог спасти его.
Я снова лёг за MG-42.
Вторая лента подходила к концу.
Дал короткую очередь.
Потом ещё одну.
Пулемёт дёргался в руках.
Мир сужался.
Сначала исчезла дорога.
Потом изгородь.
Остался только сектор перед стволом.
Движение.
Выстрел.
Пауза.
Движение.
Выстрел.
Патронов оставалось мало.
Я считал не их.
Считал секунды.
Пять.
Десять.
Пятнадцать.
Канадцы начали обходить справа.
Я перенёс огонь.
Ствол снова нагрелся.
Менять было не на что.
За спиной больше не было звука двигателей.
Только ветер двигал листья.
Значит, последние машины ушли достаточно далеко.
Значит, хотя бы часть раненых избежала котла.
Значит, Кунат умер не совсем напрасно.
Я ненавидел тех, кто привёл этих мальчиков сюда.
Тех, кто дал им форму, оружие и врага, но не успел дать жизнь.
Тех, кто превратил их верность, смелость и страх опозориться перед товарищами в материал для очередного приказа.
Но самих мальчиков ненавидеть не мог.
Они смотрели на меня как дети, потерявшие взрослых.
Сначала на Панделя.
Потом на Бабуке.
Они искали в наших лицах ответ, когда весь мир вокруг уже не имел ответа.
MG-42 щёлкнул.
Лента закончилась.
Наступила тишина.
Я нажал на спуск ещё раз.
Пусто.
Канадцы поднялись.
Один крикнул что-то остальным.
Они двигались осторожно.
Не знали, что патронов больше нет.
Я вытащил пистолет.
Рука дрожала так сильно, что мушка ходила кругами.
Улыбнулся.
Вчера Бабуке сказал, что я опасный противник.
Сегодня опасного осталось немного.
Чужое израненное тело.
Пустой пулемёт.
Пистолет с несколькими патронами.
И человек, который снова не успел уйти последним.
Первого канадца я подпустил ближе.
Выстрелил.
Он упал за изгородью.
Остальные открыли огонь.
Удар пришёлся в грудь.
Потом второй.
Я опрокинулся на спину.
Надо мной было то же нормандское небо.
Светлое.
Почти летнее.
На краю траншеи висели корни травы.
Я уже видел их сегодня глазами другого человека.
Теперь смотрел глазами Карла Бабуке.
Ему было двадцать четыре года.
Для восемнадцатилетних солдат он казался взрослым.
Для войны разница была ничтожной.
Последнее, что я услышал, был удаляющийся гул машины.
Значит, кто-то ещё двигался на восток.
Кто-то вышел.
Этого было достаточно.
Я закрыл глаза.
На этот раз рядом не осталось никого, кто мог бы держать меня за руку.

----------

Глава 11. Риф

Глава 11. Риф
20 ноября 1943 года, около 09:00
Атолл Тарава, остров Бетио, острова Гилберта
Штабная рота, 2-й полк морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты США
Первый лейтенант Уильям Дин Хокинс
Командир разведывательно-снайперского взвода
Я открыл глаза под водой.
Она была тёплой.
Не просто не холодной.
Тёплой, как вода в металлической ёмкости, весь день простоявшей на солнце.
Левая ладонь упиралась во что-то твёрдое и шероховатое. Я попытался оттолкнуться.
Кожу распороло сразу.
Боль пришла тонкая, режущая. Между пальцами потянулись красные нити и растворились в прозрачной воде.
Коралл.
Над головой щёлкали пули.
Коротко.
Сухо.
Без красивого свиста.
Вода вокруг вскипала маленькими фонтанчиками. Один возник справа. Второй ближе. Третий ударил почти перед лицом и засыпал глаза песком и белой коралловой крошкой.
Я поднял голову.
Мир качнулся.
В ушах стоял высокий ровный звон. Под ним жил другой звук — низкий, тяжёлый, словно внутри черепа работал далёкий двигатель.
Меня тошнило.
Левый глаз видел хуже правого. Горизонт медленно уходил в сторону, хотя море оставалось почти спокойным.
Контузия.
Мысль пришла раньше имени.
Я провёл ладонью по каске.
Сетка была разорвана. На металле возле виска осталась свежая вмятина. Пальцы нашли кровь, но кость под ней казалась целой.
В памяти вспыхнуло:
дым над островом;
грохот корабельных орудий;
низкий борт десантного средства;
вспышка справа;
ударная волна;
чужое плечо;
металлическая стойка, летящая навстречу.
Потом ничего.
Не темнота.
Не сон.
Просто оборванная линия.
Человек, которому принадлежали эти воспоминания, не вернулся.
Тело продолжало дышать.
Сердце работало.
Пальцы сжимались.
Но тот, кто называл себя Уильямом Дином Хокинсом, закончился у металлической стойки.
Глаза открыл уже я.
Александр Бессонов.
Старший лейтенант.
Позывной Росомаха.
Аргунское ущелье.
Брест.
Омаха.
Лавриненко.
Канно.
Нормандская дорога, забитая горящими машинами.
Слишком много чужих тел, чтобы спутать себя с очередным именем.
Но имя всё равно пришло.
Уильям Дин Хокинс.
Первый лейтенант корпуса морской пехоты Соединённых Штатов.
Командир разведывательно-снайперского взвода.
Не обычного стрелкового.
Разведчики.
Снайперские пары.
Люди, обученные видеть раньше остальных.
Инженеры с зарядами, приданные для работы у длинного пирса.
Задача тоже пришла.
Высадиться у конца пирса.
Пройти по нему к острову.
Уничтожить позиции, способные вести огонь по десантным волнам.
Обеспечить подход основных сил.
Простая задача.
На карте.
Кто-то схватил меня за плечевой ремень.
— Лейтенант!
Я повернулся слишком резко.
Мир снова накренился. Желудок подступил к горлу.
Морской пехотинец удержал меня.
Сержант.
Имя не пришло.
Только функция.
Заместитель командира взвода.
Надёжен.
Не любит менять приказ, пока не убедится, что старый окончательно перестал соответствовать жизни.
Правая щека рассечена. Кровь смешалась с морской водой и стекала по воротнику. Винтовку он держал высоко, почти у подбородка, защищая затвор от воды.
— Вы меня слышите?
Я кивнул.
Голос мог выдать состояние хуже, чем лицо.
— Взвод разбросало. Восемь человек со мной. Инженеры левее. Остальных не вижу.
— Пирс?
Он показал вправо.
Длинная тёмная конструкция уходила к острову. Между опорами вспыхивали выстрелы. По настилу били пули. В нескольких местах поднимался дым.
До основания пирса оставалось больше сотни метров.
До берега — ещё дальше.
Вода доходила мне до груди.
Достаточно мелкая, чтобы не утонуть сразу.
Достаточно глубокая, чтобы нельзя было бежать.
За спиной ревели двигатели.
Одна из гусеничных амфибий выбралась на край рифа, накренилась и продолжила движение. На бортах сидели морские пехотинцы. Кто-то держал винтовку над головой. Кто-то уже не держал ничего.
Справа другая машина горела.
Пламя ползло по борту, а гусеницы ещё работали. Люди прыгали в воду. Один упал под самую машину. Она прошла дальше, и человек больше не появился.
Впереди Бетио стоял в дыму.
Корабельная артиллерия превратила поверхность острова в разбитую серо-чёрную полосу. Пальмы лежали. Постройки горели. Земля была перепахана разрывами.
Но остров стрелял.
Очередь прошла слева направо.
Фонтанчики попаданий приблизились к группе морских пехотинцев. Один упал. Остальные сбились вокруг него.
Следующая очередь накрыла всех.
Расчёт на берегу не стрелял беспорядочно.
Он ждал плотных целей.
Переносил огонь.
Делал короткие паузы.
Экономил боеприпасы.
Люди, которые обслуживали пулемёт, знали свою работу.
— Не собираться! — крикнул я. — По двое! Интервал десять шагов!
Голос оказался хриплым, но сильным.
Сержант сразу развернулся к людям.
Тело Хокинса знало, как отдавать команды сквозь артиллерийский грохот. Дыхание включалось в нужный момент. Слова выходили коротко. Ни одного лишнего.
Это была не чужая мысль.
Это была работа мышц, лёгких и голосовых связок, повторённая сотни раз.
— Инженеров к пирсу! Снайперские пары — прикрытие по секторам! Без цели не стрелять!
Люди начали расходиться.
Правильно.
Без суеты.
Взвод был не случайным набором морских пехотинцев. Их учили смотреть, ждать, различать и двигаться малыми группами. Паника ещё могла прийти. Но сначала сработала подготовка.
Я поднялся.
Снаряжение потянуло вниз. Ботинки скользнули по кораллу. Левая нога провалилась в узкую трещину, и тело само повернуло колено, прежде чем связка успела принять весь вес.
Натренированное движение.
Хокинс больше не существовал.
Но его тело помнило, как не ломать себе ногу.
Я освободил ботинок и сделал шаг.
Потом второй.
Каждый давался медленно.
Вода сопротивлялась бёдрам. Ранец тянул назад. Винтовка становилась тяжелее с каждым движением.
Около меня шли люди.
Не толпой.
Парами.
С промежутками.
Пулемёт снова перенёс огонь.
Я услышал изменение ритма раньше, чем увидел попадания.
— Ниже!
Лечь в воде было нельзя.
Мы просто ушли глубже.
Пули прошли над касками.
Один морской пехотинец не успел. Его ударило в плечо, развернуло и посадило в воду. Он посмотрел на кровь с таким удивлением, будто рана была нарушением плана.
Сержант потянулся к нему.
— Не стой! Двое забирают. Остальные дальше!
Два человека подхватили раненого.
Группа продолжила движение.
Я посмотрел на пирс.
Опоры.
Тени под настилом.
Разбитый участок.
Возможный сектор огня.
Мёртвая зона справа от основания.
Информация всплывала из памяти тела. Но складывал её уже мой опыт.
Аргунское ущелье не было коралловым островом.
Брест не был лагуной.
Омаха лежала на другом конце мира.
Но пулемётная точка оставалась пулемётной точкой.
У неё был сектор.
Боеприпасы.
Расчёт.
Слепое пространство.
И человек, который верил, что противник пойдёт туда, куда его заставили.
Я не собирался.
— К пирсу, — сказал я. — Вдоль правой стороны. Под настилом не задерживаться.
Сержант посмотрел на тёмные промежутки между опорами.
— Там могут быть японцы.
— Поэтому сначала пойдут наблюдатели.
Я указал двоих.
Не самых молодых.
Не самых быстрых.
Тех, кто умел смотреть и не стрелять в первую тень.
Они двинулись вперёд.
Я пошёл следом.
Коралловый риф резал подошвы снизу.
Японские пули резали воду сверху.
Между ними продвигался разведывательно-снайперский взвод.
До пирса оставалось около семидесяти метров, когда мина разорвалась среди людей слева.
Не увидел её падения.
Только короткая вспышка над водой.
Потом море поднялось стеной.
Человек исчез внутри неё целиком.
Когда вода опала, на месте группы осталось трое. Один стоял, прижав руки к лицу. Второй плавал спиной вверх. Третий пытался собрать что-то, разбросанное по поверхности.
Боеприпасы.
Магазины.
Гранаты.
Чужие пальцы.
Он не различал.
Я тоже сначала не различил.
Потом различил.
— Оставь! — крикнул я.
Морской пехотинец продолжал тянуться к воде.
— Оставь и двигайся!
Он поднял голову.
Совсем молодой.
Губы шевельнулись.
Не услышал.
Я подошёл, схватил его за разгрузку и дёрнул вперёд.
— Там мой брат.
Я не сразу понял.
— Что?
Он показал на человека, плававшего спиной вверх.
— Мой брат.
На войне люди часто называют братьями тех, чьих фамилий ещё месяц назад не знали.
Возможно, они действительно были братьями.
Это ничего не меняло.
— Он мёртв.
— Я должен…
— Ты должен дойти до пирса.
— Но…
— Он уже никуда не уйдёт.
Жестокие слова.
Правильные.
Иногда между ними нет разницы.
Молодой морской пехотинец посмотрел на тело.
Потом на берег.
Пошёл.
Не потому, что согласился.
Потому что командный голос дал ногам задачу.
Я двинулся следом.
В ушах продолжал звенеть металл.
Каждый новый взрыв отдавался внутри головы вспышкой тошноты. Левый глаз временами двоился. Вода качалась, хотя ветра почти не было.
Тяжёлая контузия.
Хокинс мог оставаться на ногах.
Это не означало, что мозг согласен с происходящим.
На войне способность стоять часто ошибочно принимают за боеспособность.
Я проверил простые вещи.
Имя.
Место.
Задача.
Количество людей рядом.
Оружие.
Пирс.
Ответы сохранялись.
Значит, пока работаем.
Из-под настила ударила короткая очередь.
Передовой наблюдатель упал лицом в воду.
Второй бросился за опору.
— Огонь справа! Под пирсом!
Я увидел вспышку.
Низко.
Почти у самой воды.
Стрелок находился на поперечной балке между опорами или в небольшой лодке, привязанной под настилом. Отсюда не разобрать.
Он снова выстрелил.
Пули ударили в воду вокруг раненого.
Тот попытался поднять голову.
Не смог.
Снайпер справа уже искал цель.
Не стрелял.
Правильно.
Амбразуры не было.
Только тени, вода и металлические линии.
Я поднял руку.
Все остановились.
— Дым есть?
Инженер показал гранату.
— Одна.
— Не трать.
Я посмотрел на ритм вспышек.
Первый выстрел.
Пауза.
Второй.
Дольше.
Оружие не автоматическое.
Винтовка.
Стрелок менял позицию между опорами.
— Снайперская пара к той стойке. Первый наблюдает под настилом. Второй — поверхность пирса. Остальные не двигаться.
Люди разошлись.
Снайпер прополз последние метры, опёр винтовку о коралл и замер.
Его напарник поднял бинокль всего на несколько секунд.
Японский стрелок выстрелил.
Пуля ударила в металлическую опору.
Звон прошёл по всей конструкции.
Снайпер не ответил.
Ждал.
Человек под пирсом решил, что цель сместилась.
Показался на долю секунды.
Тёмная каска.
Лицо.
Часть плеча.
Выстрел американской винтовки прозвучал почти спокойно.
Фигура исчезла.
— Ждать, — сказал я.
Никто не двинулся.
Через несколько секунд из-под настила донёсся плеск.
Потом скрежет.
Снайпер выстрелил второй раз.
Вода окрасилась возле опоры.
— Теперь вперёд.
Мы добрались до первого ряда свай.
Раненый наблюдатель ещё дышал.
Пуля вошла в спину и вышла под ключицей. Каждый вдох надувал возле раны маленький кровавый пузырь.
Санитар опустился рядом.
— Назад его не донесём.
— Тогда под настил.
— Там простреливается.
— Уже нет.
Санитар посмотрел на меня.
— Уверены?
— Нет.
Он кивнул.
Хороший солдат не требует от командира уверенности там, где её быть не может.
Двое подняли раненого и протащили между опорами. Он застонал один раз, когда ремень зацепился за металл.
Потом замолчал.
Пирс сверху был частично разрушен.
Доски вывернуты.
Металл погнут.
В некоторых местах настил горел, и дым стелился низко, не поднимаясь из-за влажности.
Вода под ним казалась темнее.
На одной из свай висел человек.
Ремни ранца зацепились за торчащий болт. Тело болталось вниз головой, касаясь волосами воды.
Я не сразу понял, жив ли он.
Потом увидел, как рука дёрнулась.
— Помогите!
Мы подошли.
Ранец был тяжёлый. Человек захлёбывался каждый раз, когда волна поднималась на несколько сантиметров.
Сержант схватил его за плечо.
— Поднимайся!
— Не могу! Нога!
Левая ступня застряла между балками.
Я посмотрел наверх.
Огонь с берега накрывал открытый настил.
Оставаться здесь долго было нельзя.
— Ремни режь.
— Там боеприпасы, сэр.
— Человек нужнее.
Сержант вытащил нож.
Ремень не поддавался.
Мокрая ткань натянулась.
Я перерезал второй.
Ранец ушёл в воду.
Человека подтянули выше.
Ступня была вывернута.
Не сломана.
Пока.
Он попытался освободить её и закричал.
— Не дёргай.
Я просунул руку между балками.
Металл был горячий.
Пальцы нашли ботинок.
Тело Хокинса знало конструкцию снаряжения и обуви. Я расстегнул ремешок, ослабил шнуровку и вытащил ногу из ботинка.
Ботинок остался между балками.
— Сможешь двигаться?
— Босиком?
— Вторую ногу пока не оторвало.
Он посмотрел на меня.
Не понял, шучу ли.
Я тоже не был уверен.
Его передали назад.
Мы поднялись на настил.
Сразу стало жарче.
Тёмное дерево и металл накопили солнце. Влажная форма прилипала к телу. Солёная вода стекала в ботинки, по шее, под ремни.
Корабельная артиллерия продолжала бить в глубину острова.
С моря казалось, что весь Бетио движется.
Земля поднималась.
Пальмы падали.
Дым закрывал аэродром.
Но вдоль берега продолжали работать пулемёты.
Они пережили то, что должно было уничтожить всё живое.
Не чудом.
Инженерной подготовкой.
Бетон.
Палмовые брёвна.
Песок.
Заглублённые укрытия.
Связанные траншеи.
И люди, которые знали, когда нужно спрятаться, а когда вернуться к оружию.
Передовой морской пехотинец показал кулак.
Мы остановились.
Впереди настил был пробит.
Между нами и следующим целым участком зиял разрыв шириной около трёх метров. Внизу плескалась вода. По краям торчали изогнутые металлические элементы.
Перепрыгнуть можно.
По одному.
Под огнём.
Хороший способ превратить взвод в очередь к смерти.
Слева под пирсом проходила узкая продольная балка.
По ней можно было двигаться, держась за настил.
Медленно.
Зато частично скрытно.
Я указал вниз.
— Снайперы остаются здесь. Наблюдают берег и верх пирса. Инженеры — за мной по балке. Остальные прикрывают.
Сержант нахмурился.
— Наверху быстрее.
— Японцы тоже это понимают.
Он посмотрел на пробитый участок.
По краю уже били пули.
— Понял.
Я спустился первым.
Балка оказалась уже, чем выглядела.
Ботинок скользил. Вода поднималась почти до колен. Приходилось двигаться боком, держась одной рукой за металлическую ферму.
Винтовка мешала.
Снаряжение цеплялось.
Позади тяжело дышал инженер с зарядом.
На полпути сверху закричали.
Потом что-то упало в воду рядом.
Граната.
Американская или японская — значения не имело.
— Вниз!
Мы прижались к балке.
Взрыв произошёл под водой.
Удар пришёл не звуком.
Давлением.
Вода ударила в живот и грудь. Руки едва не сорвались. В голове вспыхнул белый свет.
Несколько секунд я не понимал, где верх.
Пальцы продолжали держать металл.
Тело Хокинса сделало это без приказа.
Инженер сзади не удержался.
Я увидел, как он падает.
Схватил за ремень.
Его вес дёрнул плечо. Рука едва не вышла из сустава.
Он повис над водой.
Заряд ударился о балку.
— Не отпускайте!
— Сам догадался.
Сержант сверху лёг на настил и схватил инженера за ворот.
Вдвоём вытащили его обратно на балку.
Из носа у него текла кровь.
— Заряд?
Он ощупал сумку.
— Цел.
— Значит, бог пока любит инженеров.
— Или не знает, что мы делаем.
— Тогда не говори ему.
Мы продолжили движение.
За разрывом поднялись на настил.
До острова оставалось меньше ста метров.
Здесь пирс расширялся. По обе стороны лежали разбитые грузы, ящики, металлические бочки и куски деревянных конструкций.
Впереди виднелось низкое сооружение.
С виду склад или караульное помещение.
Крыша частично обрушена.
Дверь открыта.
Ни движения.
Одна из снайперских пар перебралась через разрыв и заняла позицию у бочек.
Наблюдатель показал:
два пальца;
на глаза;
потом на строение.
Видел двоих.
Где — неясно.
Я лёг возле него.
— Покажи.
Он провёл пальцем вдоль нижней части стены.
В щели между досками что-то блеснуло.
Не лицо.
Ствол.
Японцы не стреляли.
Ждали, когда мы подойдём ближе или соберёмся перед дверью.
— Второй выход?
Наблюдатель указал на правую сторону.
Там сооружение почти касалось края пирса. За ним могла быть лестница вниз.
Или ничего.
— Первая пара держит щель. Вторая — правый край. Инженеры готовят заряд. Остальные огонь по двери только после моего сигнала.
Сержант посмотрел на меня.
— Можно обойти по воде.
— Можно. И получить огонь сверху.
— Тогда заряд.
Инженер достал взрывчатку.
Работал спокойно.
Не быстро.
Скорость в такой работе часто заканчивается отсутствием пальцев.
Мы дали ему приблизиться на двадцать метров.
Японцы продолжали молчать.
На пятнадцати один выстрелил.
Не из щели.
Из-под пола.
Пуля ударила инженера в бедро. Он упал, но заряд не выпустил.
Снайпер ответил по вспышке.
Стена дрогнула от попадания.
Второй японец открыл огонь из двери.
Короткая очередь прошла над лежащим инженером.
— Подавить!
Винтовки и автоматическое оружие заговорили одновременно.
Пули выбивали щепу из дверного проёма.
Инженер лежал на открытом настиле.
Пытался отползти.
Нога не работала.
Я видел, как кровь расползается под ним тёмным пятном.
До него пятнадцать метров.
До двери — двадцать пять.
Пулемёт внутри.
Стрелок под полом.
Правый выход неизвестен.
— Дым!
Сержант бросил гранату.
Белое облако начало заполнять пирс.
Не стена.
Только несколько секунд плохой видимости.
Я побежал.
Тело Хокинса двигалось хорошо.
Лучше, чем должно было после контузии.
Ноги находили места между обломками. Корпус оставался ниже линии огня. Винтовка не мешала.
На половине пути пули прошли сквозь дым.
Одна ударила в настил перед ботинком.
Другая в бочку.
Металл звякнул.
Я упал рядом с инженером.
— Жгут наложил?
— Не успел.
Он был бледен.
Губы уже потеряли цвет.
Я затянул ремень выше раны.
Кровь продолжала идти.
Пуля, вероятно, перебила крупный сосуд.
— Заряд где?
Инженер показал на сумку.
— Вытащи детонатор.
— Сэр…
— Вытащи.
Руки у него дрожали.
Но работу помнили.
Он достал детонатор и передал мне.
— Время?
— Пять секунд.
— Мало.
— Другого нет.
— Тогда хватит.
Я взял заряд.
Сержант подполз ближе.
— Утащим его.
— Сначала дверь.
— Вы ранены?
— Пока нет.
Сержант посмотрел на кровь на моей форме.
Она была инженерская.
Не стал спрашивать дальше.
Мы двинулись.
Дым редел.
Пулемёт снова ударил через дверь.
Сержант дал длинную очередь в проём.
Не чтобы попасть.
Чтобы заставить расчёт убрать головы.
Я подполз к стене.
Щель под полом находилась в двух метрах слева.
Оттуда показался ствол.
Я прижал винтовку к боку и выстрелил почти не целясь.
Ствол исчез.
В ответ из щели выбросили гранату.
Она ударилась о доски.
Покатилась ко мне.
Слишком близко, чтобы убежать.
Я ударил её прикладом.
Не красиво.
Не точно.
Просто в сторону воды.
Граната перелетела край пирса.
Взрыв поднял столб воды.
Осколки застучали снизу по настилу.
Сержант оказался возле двери.
Я передал ему заряд.
— К стене.
Он прикрепил взрывчатку рядом с косяком.
— Пять секунд!
Мы откатились за бочки.
Взрыв сорвал дверь и часть стены.
Внутри вспыхнул огонь.
Кто-то закричал по-японски.
Снайпер выстрелил.
В правом проходе появилась фигура.
Второй выстрел.
Фигура упала.
— Вперёд!
Мы вошли.
Внутри пахло горелым деревом, порохом и кровью.
Пулемёт лежал на низкой подставке.
Первый номер был мёртв.
Второй сидел у стены, прижимая руку к животу. Совсем молодой. Без каски. Волосы прилипли ко лбу.
Он увидел нас.
Потянулся к винтовке.
Сержант выстрелил.
Японец дёрнулся и лёг на бок.
В углу лежал ещё один.
Тот самый стрелок из-под пола.
Пуля попала ему в лицо.
Но руки всё ещё сжимали оружие.
Взвод прошёл дальше.
Я задержался на секунду.
Не из жалости.
Смотрел на позицию.
Запасные магазины уложены рядом.
Сектор пристрелян.
Под полом оборудована отдельная стрелковая точка.
Правый выход.
Дымовая защита.
Люди, которые строили это место, думали о том, как убивать тех, кто переживёт первый огонь.
Хорошая позиция.
Хорошо подготовленные солдаты.
Мы взяли её только потому, что заплатили инженером.
Я вышел наружу.
Он ещё дышал.
Санитар и двое морских пехотинцев тащили его к разбитому участку пирса.
Лицо инженера было серым.
Он увидел меня.
— Сработало?
— Сработало.
— Дверь?
— Больше нет.
Он попытался улыбнуться.
— Хорошая дверь была.
— Была.
— Я её видел утром.
— Теперь не увидишь.
— Жаль.
Глаза закрылись.
Санитар проверил пульс.
Покачал головой.
— Нести дальше?
Я посмотрел на берег.
Между нами и островом ещё оставались позиции.
За спиной шли живые.
Мёртвые не мешали двигаться, пока их не начинали нести.
— Оставьте под стеной. Отметьте место.
Сержант снял жетон.
Положил в карман.
Тело инженера перенесли к краю.
Ещё час назад он был специалистом.
Теперь стал местом, которое следовало запомнить.
Война быстро меняет назначение человека.
Мы продолжили движение.
У основания пирса огонь усилился.
С берега работали по меньшей мере два пулемёта. Один бил вдоль настила. Второй — по воде западнее. Между ними иногда вступала лёгкая пушка.
Каждый выстрел ударял по пирсу так, будто кто-то бил по огромной пустой бочке.
Впереди лежала перевёрнутая тележка.
За ней прижались трое морских пехотинцев.
Не из нашего взвода.
Один ранен в лицо.
Другой держал винтовку, но магазин отсутствовал.
Третий просто смотрел на берег.
Сержант нагнулся к нему.
— Подразделение?
Человек не ответил.
Я коснулся его плеча.
Он дёрнулся.
— Какая рота?
Губы пошевелились.
— Не знаю.
— Своя фамилия?
Ответ пришёл не сразу.
Назвал.
Значит, не потерян окончательно.
— Магазины есть?
Он похлопал по подсумкам.
Кивнул.
— Тогда заряди оружие.
Послушался.
Простая задача.
Иногда этого достаточно, чтобы вернуть человека на несколько минут.
Я указал на остальных.
— Остаётесь здесь. Контролируете левый сектор. По своим не стрелять.
Раненый в лицо усмехнулся.
— А как отличить?
— Те, кто идёт к острову, скорее всего, свои.
— А обратно?
— Назад пока никто не идёт.
Он перестал улыбаться.
Мы поползли дальше.
До песка оставалось меньше пятидесяти метров.
Остров выглядел близким.
Можно было различить брёвна укреплений, мешки с песком, обломки пальм, проволоку.
Можно было видеть людей за береговым валом.
Некоторые стреляли.
Некоторые лежали.
Некоторые не делали ни того, ни другого.
Но между пирсом и берегом находилось открытое пространство.
Мёртвая зона только на карте.
В жизни там работали все, кто ещё мог нажимать на спуск.
Снайпер справа заметил вспышку в бункере у основания пирса.
Показал сектор.
Амбразура низкая.
Почти на уровне песка.
Пулемёт бил вдоль воды.
За ним другой бункер прикрывал первый.
Взять один, не подавив второй, невозможно.
Инженеров осталось двое.
Один с зарядом.
Второй с огнемётом, который пока не применял.
Я посмотрел на путь.
Разбитая лодка в двадцати метрах.
Потом воронка.
Потом береговой вал.
Слева — завал из брёвен.
Справа — открытый песок.
— Первая пара подавляет дальнюю амбразуру. Вторая работает по ближней. Огнемёт остаётся. Заряд идёт со мной.
Сержант сразу сказал:
— Я поведу.
— Нет.
— Вы получили удар.
— Поэтому уже знаю, где больно.
Он не оценил шутку.
— Взвод нужен командир.
— Поэтому ты останешься.
— Сэр…
— Если я не дойду, принимаешь людей и уходишь вправо, к следующей группе. Не пытайся забирать тело.
Он смотрел на меня несколько секунд.
Потом кивнул.
Хокинс хорошо подготовил заместителя.
Не к тому, чтобы тот соглашался.
К тому, чтобы выполнял после несогласия.
Мы начали.
Снайперы открыли огонь.
Не часто.
Каждый выстрел по амбразуре заставлял расчёт на секунду убирать оружие.
Этого хватало для движения.
До лодки дошли все.
За ней лежал мёртвый морской пехотинец.
Его лицо было закрыто водой, хотя тело находилось почти на суше. Волна приходила, накрывала рот и уходила.
Инженер отвернул голову.
— Не смотри.
— Не смотрю.
— Тогда почему идёшь медленнее?
Он ничего не ответил.
До воронки бежали по одному.
Первый разведчик добрался.
Второй получил пулю в спину и упал в песок.
Я подполз к нему.
Рана находилась ниже лопатки.
Кровь шла с каждым вдохом.
Он попытался сказать что-то.
Не услышал из-за звона.
Наклонился ближе.
— Винтовку возьмите.
— Сам понесёшь.
— Нет.
— Понесёшь.
Я перевернул его на бок.
Он закричал.
Санитара рядом не было.
Оставить.
Унести.
Два решения.
Оба плохие.
— Сможешь стрелять?
Он кивнул.
Я положил винтовку рядом.
— Тогда держи лодку. Мы вернёмся.
Ложь.
Возможно, вернёмся.
На войне эти слова часто означают одно и то же.
Мы двинулись к валу.
Дальний бункер перестал отвечать.
Не уничтожен.
Просто расчёт ждал.
Японцы умели ждать.
На десяти метрах до вала пулемёт ожил.
Очередь прошла низко.
Инженер впереди упал.
Не ранен.
Прижался к песку.
Заряд под ним.
— Двигайся!
Он поднял голову.
— Не могу!
Страх пришёл.
Наконец.
До этого работала подготовка.
Теперь тело увидело амбразуру слишком близко и решило, что дальше идти нельзя.
Я подполз.
— Посмотри на меня.
Он смотрел на песок.
Я схватил его за подбородок.
— На меня.
Поднял глаза.
Совсем молодой.
Ресницы слиплись от солёной воды.
— Сколько до стены?
— Не знаю.
— Восемь метров.
— Нас убьют.
— Могут.
— Тогда…
— Заряд ставил раньше?
— Да.
— Значит, умеешь.
— На учениях.
— Стена не знает разницы.
Он дышал быстро.
Слишком быстро.
— Вдох.
Не понял.
— Вдохни.
Вдохнул.
— Медленно выдохни.
Очередь ударила в вал над нами. Песок посыпался на каски.
Инженер закрыл глаза.
— Ещё раз.
— Сейчас?
— Другого времени не дадут.
Он вдохнул.
Выдохнул.
Пальцы перестали скрести песок.
— Я иду первым. Ты за мной. У стены ставишь заряд. Не думаешь о бункере. Только о своих руках.
Он кивнул.
Мы пошли.
Последние метры ползли почти вплотную к земле.
Песок забивался в рот.
Винтовка цеплялась.
Бункер стрелял над нами. Амбразура не могла опуститься достаточно низко.
Мёртвая зона.
На карте её не отмечают.
Но иногда именно в ней человек живёт дольше всего.
Мы добрались до стены.
Она была сложена из толстых пальмовых брёвен, засыпанных песком и усиленных бетоном.
Изнутри слышались команды.
Японская речь.
Спокойная.
Не крики обречённых.
Работа расчёта.
Инженер достал заряд.
Руки снова начали дрожать.
— Только руки, — сказал я.
Он прижал взрывчатку к стене.
Закрепил.
Вставил детонатор.
— Готово.
— Назад.
Мы отползли в углубление у вала.
— Подрыв!
Взрыв ударил сильнее, чем ожидал.
Бревно вылетело наружу.
Песок и бетонная крошка накрыли нас.
В голове снова вспыхнул свет.
На несколько секунд я ослеп.
Когда зрение вернулось, в стене зиял пролом.
Из него шёл дым.
Японец появился первым.
Лицо обожжено.
В руках винтовка со штыком.
Он увидел инженера и пошёл на него.
Не остановился.
Я поднял винтовку.
Выстрелил.
Пуля попала в грудь.
Японец качнулся, но продолжил движение.
Второй выстрел.
Он упал на колени.
Штык воткнулся в песок.
Человек ещё пытался подняться.
Инженер смотрел.
Не стрелял.
Я ударил японца прикладом по голове.
Один раз.
Этого хватило.
— Внутрь! — крикнул я.
Мы вошли.
Бункер оказался теснее, чем выглядел снаружи.
Дым.
Разбитые брёвна.
Горячий металл.
Пулемётный расчёт.
Один мёртв.
Второй ранен.
Третий пытался развернуть оружие.
Сержант ворвался следом и выстрелил почти в упор.
В замкнутом пространстве звук ударил по контузии.
Мир опять качнулся.
Я опёрся о стену.
Справа открывался узкий ход в траншею.
По нему кто-то уходил.
Разведчик бросился следом.
— Не один!
Поздно.
Из-за поворота раздался выстрел.
Разведчик отшатнулся.
Пуля вошла в лицо.
Он упал у моих ног.
Японец появился за ним.
Невысокий.
С каской, перевязанной полосой ткани.
Винтовка уже перезаряжалась.
Расстояние — два шага.
Я не успевал поднять оружие.
Шагнул вперёд.
Левой рукой отвёл ствол.
Выстрел ударил в стену.
Правой схватил противника за ремень.
Тело Хокинса было сильным.
Но движение принадлежало мне.
Подсечка.
Поворот.
В тесной траншее бросок не получился чистым. Японец ударился плечом о стену, но устоял.
Сразу пошёл вперёд.
Лбом в лицо.
Удар пришёлся в скулу.
Перед глазами потемнело.
Он попытался развернуть винтовку штыком внутрь.
Я прижал оружие к стене.
Мы стояли слишком близко, чтобы стрелять.
Слишком тесно, чтобы отойти.
Японец бил коленом.
Попал в бедро.
Потом в живот.
Воздух вышел.
Пальцы начали слабеть.
Он был хорошо подготовлен.
Не мастер красивых приёмов.
Солдат, которого учили убивать в траншее.
Я ударил головой ему в нос.
Каска помешала.
Но человек отшатнулся.
Этого хватило.
Я выхватил нож.
Ударил снизу под рёбра.
Лезвие вошло тяжело.
Японец замер.
Потом попытался ударить снова.
Пришлось повернуть нож.
Тело обмякло.
Мы упали вместе.
Несколько секунд я лежал под ним.
Чувствовал его дыхание возле шеи.
Оно становилось реже.
Потом прекратилось.
Я оттолкнул тело.
Встал не сразу.
Колени дрожали.
Скула горела.
В ушах звенело.
Сержант подошёл.
Посмотрел на мёртвого японца.
Потом на меня.
— Хорошая подготовка, сэр.
— Долго объяснять.
— У нас ещё будет время?
Я посмотрел в траншею.
Она уходила вдоль берега, связывая позиции.
Оттуда доносились выстрелы.
— Судя по всему, нет.
Мы продолжили.
Траншея позволила обойти второй бункер с фланга.
Его расчёт понял опасность поздно.
Снайперы продолжали давить амбразуру с пирса. Японцы смотрели в сторону моря.
Мы подошли сзади.
Граната.
Пауза.
Взрыв.
Инженер бросил вторую.
Из выхода выскочил человек.
Морской пехотинец выстрелил.
Японец упал.
Следом появился другой.
Без оружия.
Руки обожжены.
Он сделал два шага.
Оглядел нас.
Потом бросился обратно в дым.
Через секунду внутри взорвалась граната.
Не наша.
Когда вошли, живых не осталось.
На стене висел телефон.
Провод уходил в землю.
Рядом сидел связист.
Наушники всё ещё были на голове. Одна рука лежала на аппарате.
Другая сжимала пистолет.
Пуля попала ему в шею.
Кровь уже перестала течь.
Телефон трещал.
Я снял наушник.
Из него доносился голос.
Далёкий.
Спокойный.
Повторял одну и ту же фразу.
Я не понимал японского.
Память Хокинса тоже.
Но смысл был не нужен.
Кто-то вызывал позицию.
Позиция больше не существовала.
Человек на другом конце ещё не знал.
Я положил наушник обратно.
Связь на войне умирает не тогда, когда рвётся провод.
Она умирает, когда последний человек продолжает вызывать тех, кто уже не ответит.
Сержант нашёл карту.
Посмотрел.
— Похоже, траншеи идут вдоль всего берега.
— Поэтому они и пережили обстрел.
— Сколько их там?
— Достаточно.
Мы вышли на песок за береговым валом.
Только теперь увидел, что происходило на самом пляже.
Высадка не была линией.
Не было аккуратных волн.
Не было батальонов, двигающихся по стрелкам.
Были люди.
Смешанные подразделения.
Морские пехотинцы из разных рот лежали за одним бревном и не знали фамилий друг друга.
Офицер с перевязанной головой пытался собрать людей, но половина не слышала его за грохотом.
Раненые ползли к воде.
От воды шли новые.
Амфибийная машина выехала на песок, остановилась и открыла огонь из пулемёта. Через минуту в неё попал снаряд. Верхняя часть вспыхнула. Экипаж начал выбираться. Один человек горел и всё равно пытался снять с машины ящик с боеприпасами.
Танк стоял у вала.
Гусеница сорвана.
Башня работала.
Он стрелял по бункеру справа и не мог сдвинуться ни на метр.
На северной стороне острова море было видно почти отовсюду.
На южной, за аэродромом, тоже находился океан.
Бетио был настолько узок, что артиллерия, живые и мёртвые вынуждены были делить одно пространство.
На Омахе за пляжем существовала Франция.
Поля.
Дороги.
Деревни.
Здесь за берегом находилось ещё несколько сотен метров острова.
Потом снова вода.
Отступать было некуда обеим сторонам.
Один морской пехотинец сидел у вала и пытался зарядить винтовку.
Магазин не входил.
Он переворачивал его снова и снова.
Я присел рядом.
— Оружие покажи.
Он протянул.
Магазин был от другой системы.
Не его.
— Где твои?
Человек посмотрел на подсумки.
Они были пусты.
— Не знаю.
Я отдал ему свою запасную винтовку, снятую с убитого разведчика.
— Патроны?
— Есть.
— Тогда держи сектор к аэродрому.
— Я из восьмого полка.
— Пулям всё равно.
Он кивнул.
Взял оружие.
Через несколько секунд уже смотрел поверх вала.
Работа нашлась.
Страх остался.
Но теперь не командовал.
Слева кто-то кричал:
— Вода! Есть вода?
Никто не отвечал.
Океан находился в нескольких метрах.
Пить было нечего.
Морская вода стекала с формы, наполняла ботинки, щипала раны и ничего не давала человеку, кроме жажды.
Я проверил флягу.
Половина.
Тело Хокинса хотело пить так сильно, что язык прилипал к зубам.
Сделал один глоток.
Не больше.
Рядом лежал раненый.
Пуля прошла через обе ноги. Он пытался затянуть ремень, но пальцы не слушались.
— Лейтенант…
Я подошёл.
— Воды.
Губы потрескались.
Глаза ещё ясные.
Я дал флягу.
Он пил слишком быстро.
Отнял после двух глотков.
— Ещё.
— Потом.
— Когда?
Хороший вопрос.
— Когда санитар скажет.
— Санитар мёртв.
Я посмотрел туда, куда он показал.
Человек с красным крестом лежал за воронкой.
— Тогда я скажу.
Перевязал ноги.
Одна рана опасная.
Вторая нет.
Но обе выглядели одинаково страшно.
— Как зовут?
Назвал фамилию.
— Подразделение?
— Рота Е.
— Здесь другая рота.
— Я заметил.
— Значит, живой.
Он усмехнулся.
— Хорошая новость.
— Пока лучшая.
Я оставил его за валом.
Собрал взвод.
Из первоначальных людей рядом находилось пятнадцать.
Память тела говорила, что должно быть больше.
Некоторые могли оказаться дальше по пирсу.
Другие — в воде.
Третьи уже нигде не находились.
Сержант доложил:
— Две снайперские пары. Три разведчика. Два инженера. Огнемёт. Остальные потерялись.
— Боеприпасы?
— У снайперов половина. Автоматическое оружие почти полное. Зарядов два.
— Вода?
Сержант посмотрел на людей.
— Плохо.
— Раненые?
— Трое могут двигаться. Один остался у пирса.
Я кивнул.
Пятнадцать человек.
Разведывательно-снайперский взвод постепенно превращался в отделение.
Но функция оставалась.
Я увидел офицера у воронки.
Полковник Дэвид Шоуп.
Память Хокинса узнала его сразу.
Командир 2-го полка морской пехоты.
Он стоял почти на открытом месте, с радиостанцией и несколькими связистами. Вокруг рвались мины. Один человек держал антенну. Другой записывал сообщения на мокрой бумаге.
Командный пункт представлял собой яму в земле.
На карте он наверняка выглядел лучше.
Я подошёл.
Шоуп поднял голову.
Лицо в пыли и крови.
Слишком толстая шея под каской.
— Хокинс.
— Сэр.
— Пирс?
— Основные позиции у основания подавлены. Проход возможен. На настиле есть стрелки и повреждения. Части взвода продолжают зачистку.
— Потери?
— Пока не знаю.
Он посмотрел на людей за моей спиной.
Понял достаточно.
— Береговые позиции?
— Связаны траншеями. Обстрел разрушил поверхность, но большая часть укрытий работает. Нужны инженеры, огнемёты и танки.
— Танки?
Шоуп показал на обездвиженную машину.
— Один есть.
— Значит, почти танковая армия.
Он коротко усмехнулся.
Усталость уже была в глазах, хотя день только начинался.
— Хокинс, двигайтесь западнее. Очистить участок у пирса и помочь расширить плацдарм. Не теряйте людей без необходимости.
— Понял.
Он удержал меня взглядом.
— И себя тоже.
— Постараюсь.
— Не старайтесь. Выполняйте.
Знакомая формулировка.
Но интонация была другой.
Шоуп не требовал бессмертия.
Он требовал не путать храбрость с растратой.
Я отошёл.
Сержант спросил:
— Что дальше?
— Западнее.
— Там бункеры.
— Здесь тоже.
— Надеялся на разнообразие.
— Океан красивый.
Он посмотрел на воду.
В ней плавали тела.
— Очень.
Мы двинулись вдоль берегового вала.
Снайперские пары шли не вместе.
Одна впереди, работая наблюдателями.
Вторая сзади, прикрывая.
Огнемётчик находился в середине группы. Самая заметная и самая опасная цель. Баллоны за спиной превращали его одновременно в оружие и в человека, рядом с которым не хотелось лежать при попадании.
Я поставил возле него двух разведчиков.
Не для защиты от пули.
Чтобы он не остался один после первой.
Через пятьдесят метров передовая пара остановилась.
Наблюдатель показал на пальму.
Она была сломана на высоте трёх метров. Верхушка лежала на земле. Ствол обгорел.
Ничего подозрительного.
Именно поэтому смотрели дольше.
Возле корней песок казался слишком ровным.
Снайперская позиция.
Возможно.
Я поднял бинокль.
Кусок ткани.
Тень.
Небольшое отверстие между корнями и мешками.
— Не стрелять.
Мы сменили угол.
Из другой точки увидели лучше.
Ствол винтовки.
Японский снайпер держал сектор вдоль берега. Не двигался.
Перед ним уже лежали двое американских офицеров.
Один без каски.
Второй лицом вниз.
Он выбирал командиров.
Хороший стрелок.
— Дальность?
Снайпер назвал.
— Ветер?
— С моря. Слабый.
— Работай.
Выстрел.
Песок возле отверстия дёрнулся.
Ствол исчез.
Попал или японец просто отступил.
— Ждать.
Через минуту из другой щели показалась часть лица.
Японец сменил позицию внутри укрытия.
Снайпер выстрелил снова.
Фигура исчезла.
Мы подошли осторожно.
В укрытии лежал человек.
Пуля вошла возле глаза.
Рядом находились пустые гильзы, вода, рисовый паёк и маленькая фотография.
Женщина.
Двое детей.
На обороте японские знаки.
Я не тронул.
Снайпер посмотрел.
— Он убил офицеров.
— Поэтому мы убили его.
— Фотографию взять?
— Зачем?
— Не знаю.
— Тогда оставь.
Он положил обратно.
Война не становилась справедливее оттого, что у каждого мёртвого находилась семья.
Она просто становилась тяжелее.
Дальше располагался комплекс из двух бункеров и траншеи.
Первый молчал.
Второй стрелял по десантным машинам.
Между ними двигались люди.
Иногда показывались каски.
Я разделил группу.
Снайперы должны были блокировать траншею.
Разведчики — обойти первый бункер со стороны аэродрома.
Огнемётчик и инженеры оставались со мной.
— Почему первый молчит? — спросил сержант.
— Экономит патроны.
— Или пустой.
— Узнаем, когда подойдём.
Пустым он не был.
На тридцати метрах открылись две амбразуры.
Первой очередью убило разведчика слева.
Второй ранило огнемётчика.
Пуля ударила в баллон.
Все замерли.
Баллон не взорвался.
Только появился тонкий шипящий звук.
Топливо начало вытекать.
— Снять!
Двое сорвали систему с огнемётчика.
Оттащили в воронку.
Жидкость растекалась по песку.
— Поджечь? — спросил инженер.
Я посмотрел на направление ветра.
В сторону бункера.
— Жди.
Японцы продолжали стрелять.
Пули проходили над воронкой.
Мы подтянули повреждённый огнемёт ближе к валу, открыли клапан сильнее и вылили остаток смеси в углубление, ведущее к амбразуре.
Инженер понял.
— Граната?
— Зажигательная.
Он бросил.
Огонь вспыхнул сразу.
Пламя пошло по топливу вдоль песка, как по дорожке.
Добралось до стены.
Поднялось к амбразуре.
Пулемёт замолчал.
Из заднего выхода появились трое японцев.
Снайперы ждали.
Первый упал.
Второй бросился в траншею.
Третий открыл огонь на бегу.
Пуля ударила сержанта в каску.
Его развернуло.
Он упал.
Я выстрелил.
Японец тоже упал.
Подполз к сержанту.
Каска пробита сбоку.
Кровь текла из уха.
Глаза открыты.
— Слышишь?
Он сказал что-то.
Не разобрал.
Склонился ближе.
— Я сказал, теперь и у меня контузия.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Пуля прошла по каске, не войдя в череп.
Ему повезло.
На войне везением называют расстояние в несколько миллиметров между человеком и смертью.
Мы взяли первый бункер.
Внутри нашли шестерых.
Двое погибли от огня.
Остальные задохнулись или были тяжело обожжены.
Один ещё жил.
Лицо почти неузнаваемо.
Он лежал возле заднего выхода.
Увидел нас.
Рука начала искать оружие.
Сержант поднял винтовку.
Я остановил.
— Подожди.
Японец нашёл гранату.
Пальцы легли на чеку.
— Теперь.
Сержант выстрелил.
Граната осталась в руке.
Мы стояли несколько секунд.
Никто не подходил.
Инженер подполз, осторожно освободил чеку и убрал гранату.
— Даже такой.
Он посмотрел на обожжённое тело.
— Такой особенно.
Японцы держали позиции не потому, что не чувствовали боли.
Они чувствовали.
Горели.
Задыхались.
Теряли кровь.
Но система, которая привела их на Бетио, не оставляла в сознании удобного пути назад.
Приказ был последней опорой.
Когда исчезало всё остальное, человек продолжал держаться за него.
Как связист за мёртвый телефон.
Как артиллерист за орудие.
Как лётчик за ручку управления.
Я уже видел такое.
В разных армиях.
На разных языках.
Разница заключалась только в том, что здесь почти никто не рассчитывал вернуться.
Второй бункер пришлось брать зарядом.
Он продолжал стрелять по воде, пока инженер подползал с тыла.
Расчёт не заметил его.
Или заметил слишком поздно.
Взрыв поднял крышу.
Пальмовые брёвна разошлись.
Изнутри вырвался дым.
Пулемёт замолчал.
Мы вошли.
Один японский моряк лежал под рухнувшей балкой.
Ноги раздавлены.
Он не мог двигаться.
Рядом валялась винтовка.
Не дотянуться.
Он смотрел на нас спокойно.
Сержант спросил:
— Что с ним?
— Ничего.
— Оставим?
— Он больше не воюет.
Японец не понимал слов.
Но понял, что мы не стреляем.
Выражение лица изменилось.
Не благодарность.
Ярость.
Он попытался вытащить себя из-под балки.
Не смог.
Потом закричал.
Не от боли.
На нас.
Слова были короткие.
Резкие.
Возможно, проклинал.
Возможно, требовал убить.
Мы вышли.
Инженер спросил:
— Он останется там?
— Пока не появятся санитары.
— Японские?
— Любые.
Санитары не появились.
Через полчаса бункер получил прямое попадание корабельного снаряда.
Стены сложились.
Человека под балкой больше не было видно.
К середине дня жара стала тяжёлой.
Не просто высокой температурой.
Весом.
Солнце давило на каску. Металл оружия нагрелся. Мокрая форма не охлаждала. Она удерживала тепло и соль возле кожи.
Губы трескались.
Язык опух.
Песок скрипел между зубами.
Дым висел над островом и не уходил.
В нём смешивались:
порох;
горелое топливо;
обугленная древесина;
морская соль;
кровь;
содержимое разорванных тел;
испражнения;
сладковатый запах начавшегося разложения.
Тропики не давали мёртвым времени сохранить человеческий вид.
В Европе смерть сначала остывала.
Здесь сразу начинала меняться.
Мы лежали в захваченной траншее.
Людей осталось одиннадцать.
Огнемёт потерян.
Один инженер.
Одна полная снайперская пара.
Вторая лишилась наблюдателя.
Сержант слышал хуже, но продолжал работать.
Я проверил воду.
На всех — три фляги.
— По одному глотку, — приказал я.
Один разведчик покачал головой.
— Раненым.
— Сначала всем.
— Мне не надо.
— Поэтому получишь первым.
Он взял флягу.
Смочил рот.
Передал дальше.
Человек рядом пил слишком долго.
Сержант отнял.
Тот посмотрел с ненавистью.
Через минуту сам передал последнему оставшийся глоток.
Жажда быстро снимает воспитание.
Дисциплина возвращает его частями.
Из траншеи справа донёсся шорох.
Мы замерли.
Не выстрел.
Не команда.
Металл по дереву.
Я показал двоим обойти.
Сам остался у поворота.
Шорох повторился.
Потом появилась рука.
Без оружия.
Следом лицо.
Не японец.
Кореец или другой рабочий из строительного подразделения.
Грязная форма без нормальных знаков различия. Босой. На лбу кровь.
Он увидел винтовку.
Поднял обе руки.
За ним находились ещё двое.
Один совсем молодой.
Второй старше.
Они не были похожи на бойцов специального морского десантного подразделения.
Истощены.
Без оружия.
Испуганы.
Один повторял слово.
Смысл подсказала не память Хокинса.
Жест.
Вода.
Я дал флягу.
Сержант посмотрел.
Не возразил.
Старший рабочий взял осторожно.
Сделал глоток.
Передал молодому.
Не выпил всё.
Человек способен сохранить порядок даже тогда, когда армия, отправившая его на остров, перестала существовать вокруг него.
Мы отправили их к берегу.
Один морской пехотинец спросил:
— А если притворяются?
— Тогда очень хорошо притворяются без оружия.
— Японцы иногда прячут гранаты.
— Проверь.
Проверили.
Гранат не было.
Только маленький мешок с рисом, фотографии и деревянный амулет.
Они ушли, пригнувшись.
Через несколько минут мина разорвалась возле берега.
Я не видел, добрались ли.
Не все люди на японской стороне пришли сюда умирать добровольно.
Некоторых привезли строить укрепления.
Потом корабли закрыли горизонт.
И остров перестал различать, кто солдат, кто рабочий и кто просто оказался не на той стороне воды.
После полудня к нам подошли остатки другой группы.
Двенадцать человек.
Командовал молодой второй лейтенант.
Рука перебинтована.
Лицо красное от солнца.
Он доложил, что потерял свою роту.
Не людей.
Роту.
Как будто подразделение было предметом, выпавшим из кармана.
— Сколько осталось?
— Двенадцать.
— Боеприпасы?
— На один бой.
— А вода?
— На половину.
— Значит, богаты.
Он не улыбнулся.
— Что держите?
Я показал траншею и бункеры.
— Участок до следующего прохода. Японцы могут вернуться по траншеям.
— Приказ?
— Расширять плацдарм.
— Конкретнее?
— Конкретнее война не успела.
Он сел рядом.
Посмотрел на людей.
— Мои пойдут с вами.
— Ваши удержат здесь.
— Почему?
— Потому что если все уйдём вперёд, японцы снова займут бункеры у нас за спиной.
— Я хотел участвовать в атаке.
— Уже участвуете.
Он понял.
Не понравилось.
Но понял.
Оставил людей.
Сам хотел идти с нами.
Я отказал.
— Ваши должны видеть своего командира.
— А ваши?
— Пока видят.
Он посмотрел на кровь на моей форме.
Она уже была не только чужая.
Осколок порезал плечо возле первого бункера. Рана неглубокая, но соль вошла внутрь и жгла.
— Вам нужен санитар.
— Всем нужен.
Мы продолжили западнее.
Бой потерял направление.
Не было передней линии.
Японские позиции оставались впереди, сбоку и иногда позади. Траншеи позволяли защитникам появляться там, где их считали уничтоженными.
Мы двигались от укрытия к укрытию.
Снайперы работали не как стрелки издалека.
Расстояний почти не было.
Они наблюдали.
Находили щели.
Замечали движение.
Определяли, какая тень принадлежит человеку, а какая — обломку пальмы.
Один выстрел позволял группе пройти десять метров.
Иногда двадцать.
На войне дальность успеха измеряется не километрами.
Теми метрами, которые перестали убивать.
Следующую позицию обнаружили по мухам.
Они кружили возле груды пальмовых брёвен.
Слишком много.
Под брёвнами находилась амбразура.
Вокруг лежали тела американцев.
Пулемёт молчал.
Мы не приближались.
Наблюдали десять минут.
Никакого движения.
Сержант сказал:
— Пусто.
— Возможно.
— Вы всем мёртвым не доверяете?
— Только тем, у кого есть амбразуры.
Отправили разведчика справа.
Он обошёл.
Показал: задний выход открыт.
Инженер подполз к стене.
Японцы подпустили его почти вплотную.
Пулемёт ожил.
Инженера разорвало первой очередью.
Снайпер выстрелил в амбразуру.
Оружие замолчало на секунду.
Потом снова ударило.
— Назад! — крикнул я.
Разведчик справа не мог отойти. Огонь прижал его к траншее.
Японцы начали обход.
Их было не меньше отделения.
Они использовали бункер как приманку.
Хорошо.
Очень хорошо.
Мы отступили к воронке.
Пулемёт бил по краю.
Песок сыпался внутрь.
Разведчик справа открыл огонь.
Один.
Короткими выстрелами.
Не паниковал.
Но патроны закончатся.
— Снайперы, задний выход! Остальные — траншея слева!
Первый японец появился у поворота.
Морской пехотинец выстрелил.
Промах.
Японец бросил гранату.
Она упала в воронку.
Сержант схватил и выбросил.
Взрыв произошёл сразу за краем.
Осколок ударил его в руку.
Он прижал локоть.
— Цел?
— Рука не согласна.
Кровь текла по пальцам.
— Перевяжи.
— Потом.
— Сейчас.
Он затянул повязку зубами.
Японцы снова пошли по траншее.
Не кричали.
Не бежали толпой.
Один подавлял.
Двое двигались.
Останавливались.
Следующая пара проходила вперёд.
Тактика малой группы.
Мы видели противника, который учился воевать не хуже нас.
— По одному! — приказал я. — Не стрелять всем в первую каску!
Первого пропустили ближе.
Снайпер снял второго.
Я выстрелил в первого.
Третий лёг.
Четвёртый бросил гранату.
Она не долетела.
Взорвалась в траншее.
Крик.
Движение остановилось.
Снайпер справа дал два выстрела по заднему выходу.
Разведчик оттуда закричал:
— Двигаюсь!
Он перебежал к нам.
Пуля ударила в ранец.
Не вошла в тело.
Он упал в воронку.
— Сколько?
— Пятеро сзади. Может, больше.
— Боеприпасы?
Показал один магазин.
— Экономно жил.
— Не люблю носить лишнее.
— Теперь будешь любить.
Мы отдали ему два.
Пулемёт продолжал работать.
В лоб не взять.
Инженер погиб.
Заряд остался возле стены.
Видел сумку.
Двадцать метров.
Открытый участок.
Пулемёт прикрывает.
Японцы в траншее.
Хорошая задача.
Плохие варианты.
Сержант понял, куда смотрю.
— Нет.
— Что?
— Вы пойдёте за зарядом.
— Значит, наблюдательный.
— Я пойду.
Рука у него кровоточила.
— Одной рукой?
— Второй умею.
— Взвод нужен заместитель.
— А командир не нужен?
Я посмотрел на людей.
Они слушали.
Не слова.
Решение.
Если идти самому, покажу, что задача возможна.
Если погибну, взвод останется без человека, который знает общую обстановку.
Если послать другого, он может погибнуть вместо меня.
Командование редко предлагает хороший выбор.
Оно только определяет, чья смерть кажется менее разрушительной для задачи.
— Разведчик, — позвал я.
Тот, чей ранец спас пулю, поднял голову.
— Сможешь добраться?
Он посмотрел на заряд.
Потом на пулемёт.
— Смогу.
— Пойдёшь после двух дымовых. Снайперы давят амбразуру. Мы держим траншею. Забираешь только заряд. Инженера не тащишь.
Кивнул.
Не спросил, почему не я.
Возможно, понял.
Мы бросили дым.
Белое облако легло низко.
Снайперы открыли огонь.
Разведчик побежал.
Пулемёт ударил.
Дым дёргался от пуль.
Человек исчез внутри.
Несколько секунд ничего.
Потом появился обратно.
Сумка в руке.
Бежал странно.
Левая нога почти не сгибалась.
Упал в воронку.
— Ранен?
— Кажется.
Пуля прошла через икру.
Кровь шла, но кость цела.
Заряд принёс.
Я перевязал ногу.
Он смотрел на мёртвого инженера в дыму.
— Можно было и его.
— Нельзя.
— Он рядом.
— Он мёртв.
— Всё равно.
— Ты принёс то, что нужно живым.
Разведчик отвернулся.
Правильное решение редко приносит человеку облегчение.
Позицию уничтожили через боковую траншею.
Заряд поставил сержант.
Одной рукой.
Снайперы подавляли.
Мы прикрывали.
После взрыва пулемёт замолчал.
Японцы вышли сзади.
Четверо.
Первый с винтовкой.
Второй с гранатами.
Третий ранен.
Четвёртый почти мальчик.
Они пошли в атаку.
Не потому, что надеялись прорваться.
Потому что оставаться внутри означало сгореть или задохнуться.
Мы стреляли.
Первый упал.
Второй успел бросить гранату.
Она взорвалась за нами.
Третий продолжал идти после попадания в живот.
Четвёртый остановился.
На секунду.
Посмотрел на мёртвых впереди.
Потом поднял винтовку.
Снайпер выстрелил.
Мальчик упал на спину.
Каска слетела.
Лицо было моложе, чем у Куната.
Возможно, семнадцать.
Возможно, двадцать.
На войне возраст быстро перестаёт определяться по лицу.
Я подошёл к бункеру.
Внутри лежало ещё семь человек.
Некоторые погибли от взрыва.
Двое от дыма.
Один держал пустой пулемёт.
Патронов не осталось.
Он продолжал нажимать на спуск до последней секунды.
Японцы стояли насмерть.
Фраза звучала красиво.
В действительности она означала тесный бункер, пустые магазины, обожжённые руки и человека, который уже не может дышать, но всё ещё помнит, где находится спуск.
Красивые слова редко выдерживают запах.
К вечеру мы продвинулись меньше чем на триста метров.
На карте это выглядело бы неудачей.
На земле за каждым метром лежали люди.
Американцы.
Японцы.
Корейские рабочие.
Некоторых уже невозможно было различить по форме.
Песок стал серым от пепла и тёмным от крови.
Бетио не был большим островом.
Но смерть не нуждалась в пространстве.
Она умела размещаться плотно.
Мы заняли траншею возле аэродрома.
От взвода осталось девять человек, способных держать оружие.
Сержант.
Два снайпера.
Один наблюдатель.
Три разведчика.
Один раненый инженер.
И я.
Остальные:
убиты;
ранены;
потеряны;
остались на пирсе;
ушли с другими группами;
или продолжали лежать в воде между рифом и берегом.
Точного списка не было.
У меня были имена.
Память Хокинса поднимала их одно за другим.
Лица.
Голоса.
Тренировки.
Кто хорошо стрелял стоя.
Кто боялся воды.
Кто писал невесте каждый вечер.
Кто вчера выиграл в карты чужую банку персиков.
Теперь половина не отвечала.
Я не знал, мертвы ли.
На войне отсутствие ответа становится первой формой смерти.
Позже появляются документы.
Даты.
Могилы.
Но сначала человек просто перестаёт отвечать на своё имя.
Ночь пришла без прохлады.
Солнце ушло.
Жара осталась в песке, металле и телах.
Дым опустился ниже.
Над островом вспыхивали осветительные ракеты.
Белый свет медленно спускался и превращал всё в неподвижную фотографию:
воронки;
обломки;
пальмы без верхушек;
тела;
людей в траншеях;
море;
дымящиеся корабли вдали.
Потом свет гас.
Мир снова становился чёрным.
Японцы начали двигаться.
Их слышали в траншеях.
Шорох.
Оружие по дереву.
Тихие голоса.
Иногда одиночный выстрел.
Потом крик.
Американские подразделения располагались слишком близко и слишком беспорядочно.
Стрелять на звук означало убить своих.
Не стрелять означало позволить японцам подойти.
Я распределил секторы.
— Без команды не стрелять. Пароль спрашивать один раз. Нет ответа — второй раз не спрашивать.
Сержант сидел рядом.
Рука распухла.
Кровь остановилась.
— А если не слышит?
— Тогда ему не повезло с направлением.
— Утешает.
— Я плох в утешениях.
— Уже заметил.
Слева кто-то позвал:
— Морпехи!
Ответа не было.
Голос повторил:
— Морпехи!
Американский.
Почти без акцента.
Сержант поднял оружие.
— Стой! Пароль!
Пауза.
Потом выстрел.
Пуля прошла над траншеей.
Мы ответили.
Крик.
Несколько фигур бросились вперёд.
Японцы.
Один действительно кричал по-английски.
Может, выучил слово.
Может, слышал весь день.
Гранаты полетели в траншею.
Первая взорвалась у края.
Вторая упала рядом с раненым инженером.
Он накрыл её каской и прижал сверху обеими руками.
Я успел схватить его за ворот.
Взрыв поднял каску.
Инженера ударило в грудь.
Руки исчезли до запястий.
Он ещё сидел.
Смотрел на то место, где они были.
Потом начал кричать.
Санитара не было.
Я затянул жгуты.
Он продолжал кричать.
Сержант стрелял по фигурам у траншеи.
Снайпер бил одиночными.
Японцы дошли почти вплотную.
Первый прыгнул внутрь.
Я выстрелил.
Он упал на инженера.
Второй появился следом.
Сержант ударил прикладом.
Человек отшатнулся.
Разведчик добил.
Бой длился меньше минуты.
Потом стало тихо.
Инженер уже не кричал.
Дышал часто.
Смотрел на перебинтованные обрубки.
— Пальцы…
— Нет.
— Я их чувствую.
— Знаю.
— Они сжаты.
Фантомная боль.
Пальцы, которых больше нет, продолжают выполнять последний приказ.
— Разожми, — сказал я.
— Не могу.
— Медленно.
Он закрыл глаза.
Попытался.
Дыхание стало спокойнее.
— Получается?
— Да.
Не знаю, получалось ли.
Иногда человеку нужна не правда.
А задача, которую ещё можно выполнить.
К утру инженер умер.
Не от рук.
От осколка в груди, которого мы не заметили.
Он лежал, прижав перебинтованные запястья к животу.
Лицо спокойное.
Возможно, перед смертью пальцы всё-таки разжались.
Я не спал.
Никто не спал.
В темноте слышали воду.
Океан находился рядом, но не был виден.
Прилив приходил к берегу и уходил.
Равнодушно.
Он не различал, кто выиграл последние десять метров.
Около полуночи появилась вода.
Настоящая.
Две канистры принесли люди из тыла.
Слово «тыл» на Бетио означало несколько десятков метров песка и бункер, который перестал стрелять час назад.
Мы пили по очереди.
Вода пахла бензином.
Тёплая.
С мутным осадком.
Лучше неё я пил только воду велосипедиста возле Бреста.
Сержант сделал глоток.
— Завтра станет легче?
— Нет.
— Хорошо, что спросил.
— Зато будем знать остров.
— А японцы?
— Они знают его дольше.
Он вернул флягу.
— Вы всегда такой весёлый?
— Только когда устал.
— Тогда завтра будет праздник.
Перед рассветом огонь уменьшился.
Не прекратился.
Просто у обеих сторон стало меньше людей, способных стрелять без остановки.
Я проверил оружие.
Патроны.
Гранаты.
Раны.
Плечо болело.
Скула опухла.
Голова продолжала звенеть.
При резком движении тошнило.
Левый глаз видел лучше, но вокруг источников света оставались круги.
Тело Хокинса было истощено.
Но хорошо подготовлено.
Мышцы продолжали работать после суток боя, воды, жары, ран и контузии.
Подготовка не делала человека неуязвимым.
Она просто позволяла ему дольше выполнять работу после того, как нормальный организм уже потребовал бы остановиться.
Я вспомнил своё тело.
Самбо.
Горы.
Марши.
Стрельбу.
Училища.
Чечню.
Теперь всё это работало внутри другого человека, поверх навыков, которые он накопил сам.
Хокинс был не похож на меня.
Другой язык.
Другая страна.
Другая война до этого дня.
Но тело понимало малую группу.
Знало цену наблюдения.
Не спешило стрелять.
Умело двигаться впереди людей.
Опасное сходство.
Потому что человек, привыкший идти первым, однажды обязательно приходит туда, откуда уже не возвращаются.

----------

Глава 12. Пока отвечают

Глава 12. Пока отвечают
21 ноября 1943 года
Атолл Тарава, остров Бетио, острова Гилберта
Штабная рота, 2-й полк морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты США
Первый лейтенант Уильям Дин Хокинс
Командир разведывательно-снайперского взвода
Утро началось с отлива.
Вода ушла.
Риф появился постепенно.
Сначала белые края коралла.
Потом разбитые машины.
Потом оружие.
Потом тела.
Их оказалось больше, чем мог вместить взгляд.
Некоторые лежали лицом вниз.
Другие на спине.
Третьи застряли между коралловыми выступами.
Спасательные жилеты держали мёртвых на поверхности, и отлив медленно укладывал их на камень.
Человек, которого море ночью скрывало, утром снова становился частью боя.
На рифе двигались живые.
Новые подразделения шли к берегу.
Между мёртвыми.
Обходили тела.
Иногда использовали разбитые амфибии как укрытие.
Я увидел молодого морского пехотинца, который остановился возле погибшего.
Наклонился.
Потом кто-то ударил его по спине и заставил идти дальше.
Правильно.
На открытом рифе нельзя долго прощаться.
Я смотрел на людей и думал об Омахе.
Там вода была холодной.
Серой.
Глубокой.
Здесь — тёплой и прозрачной.
На Омахе море пыталось утопить.
На Тараве риф заставлял идти пешком.
Разные способы сделать человека удобной целью.
Сержант подошёл.
— Приказ двигаться дальше.
— Сколько людей?
— Восемь.
— Инженеры?
— Нет.
— Снайперы?
— Одна пара и один стрелок.
— Остальные?
Он посмотрел на риф.
— Не отвечают.
Восемь человек.
От взвода.
Я назвал имена.
Каждый ответил.
Один голос слабый.
Один хриплый.
Один слишком быстро.
Но ответили.
— Задача — пройти вдоль южной стороны аэродрома и уничтожать огневые точки, мешающие продвижению. К нам присоединят инженеров.
— Сколько?
— Когда найду, скажу.
Мы двинулись.
На аэродроме лежали обломки самолётов, бочки, строительная техника и куски бетона.
Полоса была изрыта воронками.
Но оставалась достаточно ровной, чтобы японцы простреливали её вдоль.
Переходить открыто нельзя.
Двигались по краю, используя разрушенные позиции.
К нам присоединились четверо инженеров.
Один с огнемётом.
Двое с зарядами.
Четвёртый нёс боеприпасы.
Командовал сержант.
Старше остальных.
Лицо обгорело с одной стороны.
— Кто старший? — спросил он.
Я показал на знаки.
— Плохой вопрос.
Он посмотрел.
— Первый лейтенант.
— Хокинс.
Память тела подсказала, что он слышал имя.
Сержант кивнул.
— Говорят, вы уже очистили пирс.
— Пирс всё ещё там?
— Да.
— Значит, не полностью.
Он усмехнулся.
— Что берём?
Я показал на сеть укреплений впереди.
— Сначала то, которое стреляет.
— Очень точный план.
— Остальные пока молчат.
Первый бункер находился возле разбитого самолётного укрытия.
Пулемёт бил по открытой полосе.
Прямой подход отсутствовал.
Слева — простреливаемая воронка.
Справа — низкий бетонный водоотвод.
По нему можно было подобраться ближе.
Тесно.
Зато скрыто.
Я распределил людей.
Снайперы наблюдают амбразуру.
Одна группа проходит по водоотводу.
Вторая имитирует движение слева.
Инженеры ждут.
— Кто идёт по водоотводу? — спросил сержант.
— Я и трое.
Он посмотрел на мою голову.
— Вы выглядите так, будто уже встречались с бетоном.
— Он проиграл.
— Не уверен.
Прав.
Но пошёл я.
Водоотвод был заполнен грязной водой, гильзами и обломками.
Приходилось ползти.
Местами бетон сужался настолько, что разгрузка цеплялась за стены.
Впереди двигался разведчик.
За мной — инженер с зарядом.
Последним сержант взвода.
Не хотел оставлять.
Я разрешил.
Иногда проще взять человека с собой, чем тратить время на спор.
До бункера оставалось десять метров, когда разведчик остановился.
В водоотводе лежал японский солдат.
Мёртвый.
Тело перекрывало проход.
Разведчик попытался перелезть.
Рука японца схватила его за ремень.
Не мёртвый.
Он открыл глаза.
В другой руке нож.
Разведчик не мог развернуться.
Я схватил японца за запястье.
Нож остановился возле живота разведчика.
Человек был тяжело ранен.
Кровь засохла на форме.
Но сила оставалась.
Он тянул нож.
Молча.
Сержант сзади не мог стрелять.
Инженер мешал.
Я вывернул запястье.
Японец ударил головой.
Попал мне в лицо.
Старая боль в скуле вспыхнула.
Рука ослабла.
Нож приблизился.
Разведчик пытался освободиться.
Не мог.
Я упёрся коленом в плечо японца и дожал кисть.
Кость хрустнула.
Нож выпал.
Человек не закричал.
Свободной рукой потянулся к гранате на поясе.
Я ударил ножом.
Один раз.
В шею.
Кровь пошла сразу.
Тело обмякло.
Мы лежали в грязной воде вплотную друг к другу.
Его лицо находилось возле моего.
Глаза ещё смотрели.
Не просили.
Не обвиняли.
Просто оставались открытыми.
Мы оттащили тело.
Разведчик тяжело дышал.
— Спасибо.
— В следующий раз проверяй руки.
— Он выглядел мёртвым.
— Здесь это форма маскировки.
Продолжили.
У стены бункера слышали пулемёт.
Звук проходил через бетон.
Короткие очереди.
Паузы.
Расчёт работал по аэродрому.
Не знал, что мы рядом.
Инженер поставил заряд.
— После взрыва вход справа, — прошептал сержант. — По плану так.
— План вчера ещё был уверен, что вода поднимется.
Сержант кивнул.
— Проверим сами.
Разведчик обошёл насколько мог.
Увидел дверь.
Показал.
Заряд взорвался.
Стена дрогнула.
Пулемёт замолчал.
Мы пошли к входу.
Дверь открылась.
Первый японец вышел с гранатой.
Разведчик выстрелил.
Граната упала.
Я ударил её ногой внутрь.
Взрыв.
Крики.
Мы вошли.
Пулемётный расчёт был оглушён.
Один ещё двигался.
Сержант инженеров выстрелил.
В дальнем углу открывался лаз.
Оттуда ударила винтовка.
Пуля прошла возле лица.
Я бросился к стене.
Японец перезаряжал.
Снайпер снаружи увидел вспышку через отверстие и выстрелил.
Пуля вошла японцу в спину.
Он упал впереди меня.
Сержант инженеров посмотрел через пробитую стену.
— Хорошая работа.
— Для этого они и снайперы.
— Думал, только людей издалека убивают.
— Сначала смотрят. Убивают, когда смотреть уже недостаточно.
Мы вышли.
Один огневой сектор замолчал.
Американская группа начала перебегать через аэродром.
Японский миномёт сразу открыл огонь.
Первая мина легла далеко.
Вторая ближе.
Третья накрыла бегущих.
Люди исчезли в пыли.
Когда она рассеялась, половина лежала.
Бункер был взят.
Миномёт остался.
Война не позволяла закончить одну задачу, не предъявив следующую.
Мы нашли миномёт по звуку.
За насыпью.
Расчёт менял позицию после нескольких выстрелов.
Хорошо обучен.
Снайперы заметили наблюдателя на пальме.
Не стрелка.
Человека с биноклем и флажками.
Он корректировал.
Сняли первым.
Миномёт выпустил ещё две мины вслепую.
Потом замолчал.
Мы обошли.
Японцы ждали.
Дали подойти.
Открыли огонь из винтовок и ручного пулемёта.
Первой очередью ранило сержанта инженеров.
Пуля вошла под рёбра.
Он сел.
Посмотрел на кровь.
— Плохо.
— Вижу.
— Я не вам.
Санитаров не было.
Перевязал.
Рана сквозная.
Возможно, выживет.
Если эвакуируют.
Если корабль.
Если операция.
Слишком много «если».
— Огнемёт возьмёт другой.
— Нет, — сказал он. — Баллоны его сожгут.
— А тебя не сожгут?
— Я уже старый.
Ему было лет тридцать пять.
Для морских пехотинцев — почти дед.
— Остаёшься здесь.
— Лейтенант…
— Это приказ.
Он попытался встать.
Не смог.
— Тогда хотя бы направьте шланг правильно.
Передал огнемёт молодому инженеру.
Объяснял спокойно.
Как открыть.
Как не держать струю слишком долго.
Как не стоять рядом с горящей смесью.
Как не поворачиваться баллонами к огню.
Молодой слушал.
Лицо белое.
— Понял?
— Да.
— Повтори.
Повторил.
— Теперь не умри из-за глупости. Если умрёшь, пусть причина будет серьёзнее.
Молодой кивнул.
Мы атаковали миномётную позицию.
Снайперы подавляли пулемёт.
Инженер с огнемётом прошёл вдоль насыпи.
Первую струю дал слишком высоко.
Пламя ушло над окопом.
Японцы пригнулись.
— Ниже!
Вторая попала внутрь.
Огонь растёкся по позиции.
Расчёт выскочил.
Трое.
Один горел.
Он бежал прямо на нас.
Разведчик выстрелил.
Человек упал.
Второй бросил мину руками.
Она не была взведена.
Третий лёг и открыл огонь.
Снайпер снял его.
Мы вошли.
Миномёт был цел.
Боеприпасы рядом.
Японский сержант сидел у ящика.
Ноги обожжены.
В руке пистолет.
Он выстрелил.
Пуля попала молодому огнемётчику в баллон.
На этот раз топливо загорелось.
Огонь охватил спину.
Инженер закричал.
Побежал.
Худшее, что можно было сделать.
Я догнал.
Сбил на землю.
Сержант взвода сорвал клапан.
Разведчик накрыл пламя курткой.
Баллоны шипели.
Мы отстегнули систему и откатили.
Молодой инженер катался по песку.
Спина горела.
Потушили.
Форма прилипла к коже.
Он кричал.
Потом потерял сознание.
Японский сержант всё ещё жил.
Пистолет выпал.
Он смотрел.
Сержант инженеров, раненый под рёбра, подполз к нему.
Поднял винтовку.
Остановился.
Японец не мог сопротивляться.
— Он сжёг мальчишку.
— Он воевал.
— И что?
— То же, что и мы.
Сержант долго смотрел.
Потом опустил оружие.
— Не знаю, зачем вы это сказали.
— Я тоже.
Японец умер через несколько минут.
Молодой инженер — позже.
Кожа на спине была уничтожена. Полевой санитар сказал, что нужно на корабль.
До воды — сотни метров.
Корабль — за рифом.
Мы уложили его на пончо.
Четверо понесли.
Один спросил:
— Дойдёт?
Санитар ответил:
— Если не спрашивать.
Они ушли.
Не знаю, дошли ли.
На войне спасение часто продолжается только до следующего участка, который простреливается.
Но человек всё равно несёт.
Потому что иногда следующий участок оказывается последним.
После полудня взвод перестал существовать как отдельная единица.
Остались я, сержант и пятеро.
Снайперская пара.
Два разведчика.
Один стрелок без наблюдателя.
Нас присоединили к группе, штурмовавшей укрепления восточнее.
Я продолжал командовать своими.
Чужими — только когда требовалось.
Тело Хокинса слабело.
Контузия напоминала о себе при каждом взрыве.
Иногда звук исчезал.
На секунду.
На две.
Люди открывали рты, но я не слышал.
Потом слух возвращался ударом.
Правая рука начала дрожать.
Не от страха.
От усталости и повреждения мозга.
Я сжимал кулак.
Дрожь уходила.
Потом возвращалась.
Сержант заметил.
— Вам надо назад.
— Где назад?
Он показал на берег.
— Там.
На берегу рвались мины.
Горели машины.
Лежали раненые.
— Очень спокойно.
— Хотя бы санитар.
— После следующей позиции.
— Вы это уже говорили.
— Значит, традиция.
Он ругнулся.
Память Хокинса подсказала, что обычно сержант не ругался при офицерах.
Хороший признак.
Значит, перестал считать меня обычным офицером.
Плохой признак.
Значит, состояние действительно выглядело тяжёлым.
Следующая позиция находилась у перекрёстка траншей.
Она держала проход между аэродромом и берегом.
Американцы пытались взять её дважды.
Потеряли людей.
Бункер прикрывался двумя стрелковыми ячейками и пулемётом в глубине.
Прямой огонь танка не помог.
Снаряд разрушил часть стены, но амбразура продолжала работать.
Мы наблюдали.
Пулемёт стрелял короткими очередями.
После каждой менял угол.
Стрелковые ячейки вступали, когда американцы пытались обойти.
Снайперы не видели расчёт.
Только вспышку.
Инженеров рядом не осталось.
Заряды были у убитой группы в воронке перед бункером.
Двадцать пять метров.
Открыто.
Раненые лежали там же.
Один ещё двигался.
Поднимал руку.
Потом опускал.
Командир соседней группы сказал:
— Ждём танк.
— Когда?
— Не знаю.
— Раненые не дождутся.
— Если пойдём, ляжем рядом.
Он был прав.
Я посмотрел на местность.
Слева траншея.
Заканчивается в десяти метрах от воронки.
Справа разрушенный самолётный капонир.
Между ними простреливаемый коридор.
Дымовых гранат мало.
Снайперы могут подавить ячейки.
Пулемёт останется.
Нужен огонь с другого угла.
Я спросил:
— Миномёт есть?
— Два ствола. Мины на исходе.
— Дымовые?
— Три.
— Дайте две.
— Для чего?
— Чтобы вытащить раненых и заряды.
Командир посмотрел на меня.
— Вы пойдёте?
— Нет.
Сержант повернул голову.
Удивился.
— Пойдёт группа.
Я выбрал троих.
Одного из своих разведчиков.
Двоих из соседнего подразделения.
Поставил задачу.
— Дым ложится на амбразуру и левую ячейку. Снайперы держат правую. Вы идёте по траншее, потом к воронке. Сначала раненые за край. Потом заряды. Не штурмуете. Не пытаетесь быть героями.
Один спросил:
— А если японцы выйдут?
— Тогда перестанете не быть героями.
Они двинулись.
Миномёты дали дым.
Первая мина легла коротко.
Вторая правильно.
Белое облако закрыло бункер.
Снайперы открыли огонь по правой ячейке.
Группа прошла траншею.
Добралась до воронки.
Первый раненый был мёртв.
Рука двигалась от взрывной волны.
Второй жив.
Его вытащили.
Третий без ноги.
Тоже жив.
Заряды нашли под телом инженера.
Пулемёт начал стрелять через дым.
Не видел.
Но знал направление.
Пули прошли над воронкой.
Разведчик дождался паузы.
Повёл людей назад.
Все дошли.
Один ранен в плечо.
Но дошли.
Сержант посмотрел на меня.
— Раньше пошли бы сами.
— Раньше у меня было больше тел.
Он не понял.
— Что?
— Людей.
Поправил поздно.
Сержант посмотрел внимательно.
Не спросил.
Я взял заряд.
Теперь нужно было уничтожить позицию.
Дымовых мин осталась одна.
Подход тот же.
Только теперь японцы знали.
Я отправил снайперов на новый угол.
Пулемёт соседней группы должен был подавлять амбразуру.
Разведчики — стрелковые ячейки.
Я и сержант — заряд.
— Теперь почему сами? — спросил он.
— Потому что выход из траншеи узкий. Нужно знать момент.
— Я тоже знаю.
— Поэтому идёшь вторым.
Мы начали.
Последняя дымовая мина легла хорошо.
Пулемёты заговорили.
Снайперы били по ячейкам.
Мы прошли траншею.
Японцы бросили гранату.
Она упала в дыму.
Взрыв отбросил нас к стене.
Сержант получил осколок в бедро.
Упал.
— Иди! — крикнул он.
Я добрался до воронки.
До бункера десять метров.
Пулемёт стрелял вслепую.
Паузы между очередями стали короче.
Расчёт понимал, что мы рядом.
Я подхватил заряд.
Побежал.
Пуля ударила в левое плечо.
Не почувствовал боли сразу.
Только руку развернуло.
Заряд едва не выпал.
Прижал к груди правой.
Добрался до стены.
Амбразура находилась сбоку.
Из неё шёл горячий пороховой газ.
Я поставил заряд возле повреждённого участка.
Пальцы дрожали.
Детонатор не входил.
Попробовал снова.
Вошёл.
Пять секунд.
Слишком мало.
Как всегда.
Я отполз.
Взрыв поднял часть стены.
Амбразура исчезла.
Но пулемёт продолжал стрелять изнутри.
Ствол появился в проломе.
Расчёт перенёс оружие.
Хорошие солдаты.
Я бросил гранату.
Она упала внутрь.
Взрыв.
Пулемёт замолчал.
Из бокового выхода вышел японец.
Офицер.
Меч у пояса.
Пистолет в руке.
Он увидел меня.
Выстрелил.
Пуля прошла мимо.
Я поднял винтовку одной рукой.
Выстрелил.
Промах.
Офицер пошёл ближе.
Не бежал.
Второй выстрел.
Попал в живот.
Он согнулся.
Но продолжил.
Поднял пистолет.
Я выстрелил в грудь.
Офицер упал на колени.
Пистолет остался в руке.
Он попытался поднять его снова.
Сержант, хромая, появился из дыма.
Выстрелил.
Японец лёг.
— Хорошо идёшь, — сказал я.
— Плохо, но в вашу сторону.
Внутри бункера оставались живые.
Мы вошли с группой.
Тесный бой.
Дым.
Крики.
Выстрелы в упор.
Гранаты.
Один японец бросился с винтовкой.
Разведчик успел раньше.
Другой лежал под пулемётом и продолжал подавать ленту мёртвому стрелку.
Третий стрелял из пистолета, пока магазин не опустел.
Потом пошёл с ножом.
Его убили.
Последний находился в углу.
Ранен в ноги.
Без оружия.
Он смотрел на нас.
Не двигался.
Морской пехотинец поднял винтовку.
— Нет.
— Почему?
— Не воюет.
— Они наших не щадят.
— Мы не они.
Морпех опустил оружие.
Неохотно.
Через несколько минут японец достал из-под формы маленькую гранату.
Сержант увидел.
Выстрелил.
Граната выпала.
Морской пехотинец посмотрел на меня.
— Вот почему.
Он был прав.
И я был прав.
На войне два противоположных решения иногда остаются правильными одновременно.
Позиция была взята.
Слово снова звучало аккуратно.
В нём не было сержанта с осколком в бедре.
Не было моей руки, которая уже почти не двигалась.
Не было раненых в воронке.
Не было японца, спрятавшего гранату под формой.
Не было человека, который хотел пощадить его и едва не погиб из-за этого.
Просто:
позиция взята.
Продвижение возможно.
Так война помещается в доклад.
Всё остальное остаётся в тех, кто выжил.
Я вышел из бункера.
Солнце стояло высоко.
Над аэродромом шёл дым.
Где-то работали танки.
Морская артиллерия снова била по восточной части острова.
За спиной проходили люди.
Несли боеприпасы.
Раненых.
Воду.
Один морской пехотинец остановился.
— Первый лейтенант Хокинс?
— Да.
— Полковник Шоуп требует доклад.
— Где?
Он показал к берегу.
Я сделал шаг.
Ноги подогнулись.
Морпех подхватил.
— Вы ранены.
— Наблюдательный.
Кровь шла из плеча.
Форма промокла.
Рука висела.
Контузия усилилась.
Звон в ушах стал громче.
Перед глазами плавали пятна.
Сержант сказал:
— Теперь назад.
Я посмотрел на людей.
Из моего взвода осталось шестеро.
Трое ранены.
Один снайпер потерял напарника.
Разведчик хромал.
Сержант почти не мог наступать на ногу.
Задача выполнена.
Пирс очищен.
Несколько позиций уничтожены.
Плацдарм расширен.
Можно было уйти.
Нужно было уйти.
Командир обязан сохранять себя не ради себя.
Ради людей.
Я это знал.
Знал слишком хорошо.
Но впереди снова открыл огонь пулемёт.
Очередь прошла по группе, переходившей аэродром.
Люди залегли.
Один остался на открытом месте.
Раненый.
Пытался ползти.
Следующая очередь приближалась к нему.
Я увидел позицию.
Низкий бункер у обломков техники.
Простреливал весь проход.
— Снайпер!
Оставшийся стрелок лёг рядом.
— Видишь?
— Нет.
— Вспышка у нижнего края.
Он посмотрел.
— Вижу.
Выстрелил.
Пулемёт замолчал на секунду.
Раненый продолжил ползти.
— Ещё.
Снайпер выстрелил.
Оружие снова замолчало.
Двое морских пехотинцев выбежали.
Подхватили раненого.
Пулемёт ожил.
Один из спасателей упал.
Второй продолжил тащить обоих.
— Подавить!
Наши стрелки открыли огонь.
Но угол плохой.
Бункер нужно обойти.
Я посмотрел на сержанта.
Он уже понимал.
— Нет.
— Люди на открытом месте.
— Вы не дойдёте.
— Тогда быстрее.
— Лейтенант…
— Возьми троих. Обход справа. Я со снайпером держу амбразуру.
Он замер.
Я не собирался идти первым.
Впервые.
Сержант понял это тоже.
Кивнул.
Повёл людей.
Я лёг рядом со снайпером.
Левая рука не работала.
Винтовку удерживал правой.
Приклад упирался неудобно.
— Стреляешь после вспышки, — сказал я. — Я буду давать между.
— Одной рукой?
— Вторую забыл в бункере.
Снайпер усмехнулся.
Пулемёт вспыхнул.
Он выстрелил.
Я следом.
Пули ударили в край амбразуры.
Оружие замолчало.
Сержант и трое двигались справа.
Короткими перебежками.
Один нёс гранаты.
Другой автоматическое оружие.
Третий прикрывал.
Хорошо.
Очень хорошо.
Не потому, что Хокинс был впереди.
Потому что люди знали работу.
Пулемёт снова ожил.
Мы подавили.
Сержант дошёл до боковой стены.
Бросил гранату.
Взрыв.
Группа вошла.
Выстрелы внутри.
Потом тишина.
Я продолжал смотреть на амбразуру.
Снайпер спросил:
— Всё?
— Ждём.
Через несколько секунд из заднего выхода выскочил японец.
Сержант застрелил.
Ещё один появился в проломе.
Я поднял винтовку.
Выстрелил.
Отдача ударила в раненое плечо.
Боль ослепила.
Но японец упал.
Позиция замолчала.
Раненых с аэродрома вытащили.
Сержант вернулся.
— Теперь можно назад?
— Можно.
Я попытался подняться.
Не смог.
Он сел рядом.
— Я же говорил.
— Не люблю, когда подчинённые оказываются правы.
— Тогда сегодня плохой день.
Двое взяли меня под руки.
Повели к берегу.
Каждый шаг отдавался в голове.
Солнце стало белым.
Остров качался.
Я видел людей.
Слишком много.
Живые шли вперёд.
Раненые назад.
Мёртвые оставались.
Проходили мимо бункеров, которые мы уничтожили.
Мимо тела японского офицера.
Мимо инженера без рук.
Мимо воронки, где лежал человек с оторванной ногой.
Мимо молодого огнемётчика, которого всё ещё несли к воде.
Он был жив.
Глаза открыты.
Увидел меня.
Шевельнул губами.
Не услышал.
Возможно, спросил, взяли ли позицию.
Все спрашивают одно и то же.
Не напрасно ли.
Я кивнул.
Он закрыл глаза.
Мы дошли до полосы между аэродромом и берегом.
Там разорвалась первая мина.
Далеко.
Вторая ближе.
Сержант поднял голову.
— Миномёт.
Я тоже услышал.
Короткий шелест сверху.
Опытный солдат узнаёт мину не ушами.
Её узнаёт позвоночник.
— Ложись!
Люди упали.
Меня потянули вниз.
Мина разорвалась справа.
Осколки прошли над нами.
Один ударил снайпера в спину.
Он дёрнулся.
Остался лежать.
— Жив?
Сержант проверил.
Покачал головой.
Последний снайпер взвода.
Я посмотрел на его винтовку.
На прицел.
На руки.
Вчера ими человек нашёл японца под пирсом.
Сегодня подавлял амбразуру.
Теперь руки лежали в песке.
Работа закончилась раньше войны.
Мы пошли дальше.
До берега оставалось меньше ста метров.
Шоуп находился у командного пункта.
Я должен был дать доклад.
Сколько позиций.
Какие потери.
Где японцы.
Что требуется.
Последний доклад Хокинса.
Я повторял внутри:
пирс проходим;
позиции у основания уничтожены;
взвод потерял большую часть состава;
западный сектор очищен частично;
нужны инженеры;
нужна вода;
нужны боеприпасы;
раненые на аэродроме;
японские траншеи связаны;
оборона сохраняет управление на уровне отдельных позиций.
Чётко.
Без лишнего.
Доклад должен пережить человека.
Новая мина упала ближе.
— В воронку! — крикнул сержант.
Мы двинулись.
Я увидел вспышку.
Не услышал взрыва.
Воздух стал твёрдым.
Удар пришёл в грудь и живот.
Люди исчезли.
Земля поднялась.
На мгновение я оказался в белой воде.
Потом упал на спину.
Надо мной было тихоокеанское небо.
Чистое.
Голубое.
Совсем не похожее на войну.
Я попытался вдохнуть.
Не получилось.
Грудь не слушалась.
В животе было тепло.
Слишком тепло.
Сержант появился над мной.
Лицо двигалось.
Губы что-то говорили.
Звука не было.
Я посмотрел вниз.
Форма разорвана.
Кровь быстро заполняла складки ткани.
Осколки.
Много.
Плохо.
Сержант прижал повязку.
Я попытался оттолкнуть его руку.
Не трать.
Он не понял.
Или не захотел.
Над нами продолжали лететь мины.
Люди тащили меня к воронке.
Каждое движение отрывало тело от самого себя.
Я видел фрагменты острова.
Песок.
Коралловую крошку.
Каску.
Пустую флягу.
Чужую фотографию.
Руку, лежавшую отдельно.
Разбитый прицел.
Море.
Риф.
Людей, всё ещё идущих к берегу.
Они обходили тела и продолжали.
Сержант наклонился.
Слух вернулся на секунду.
— …держитесь, сэр!
— Взвод…
Голос вышел тихо.
Он приблизил ухо.
— Что?
— Кто принял?
— Я.
Правильный ответ.
— Сколько?
Он не хотел говорить.
— Сколько?
— Пятеро.
Из первоначального взвода.
Пятеро.
Возможно, другие ещё найдутся.
Возможно, нет.
— Пирс…
— Проходим.
— Доклад…
— Передам.
— Повтори.
Он повторил.
Не всё.
Я поправил.
Слова давались тяжело.
— Траншеи связаны… позиции живы после обстрела… инженеры… вода…
— Запомнил.
— Не геройствовать.
Сержант посмотрел на меня.
Странно.
Почти улыбнулся.
— Это вы мне говорите?
— Поэтому и говорю.
Он сжал моё плечо.
Боль уже уходила.
Не потому, что становилось лучше.
Тело просто переставало сообщать о повреждениях, которые не могло исправить.
Я смотрел на риф.
Отсюда он казался белым.
Почти красивым.
Коралл.
Прозрачная вода.
Солнце.
Острова обычно изображают именно так.
На фотографиях не слышно пулемётов.
Не пахнет горелой кожей.
Не видно, как человек пытается собрать пальцы товарища, потому что ещё не понял, что их не пришивают обратно.
Тарава была маленькой.
Меньше четырёх километров в длину.
Но человеку не нужен большой мир, чтобы прожить в нём всю войну.
Иногда хватает нескольких сотен метров воды.
Пирса.
Берегового вала.
Десяти бункеров.
И людей, которых утром было слишком много, а вечером приходится считать по голосам.
Сержант всё ещё держал повязку.
— Лейтенант…
— Я здесь.
— Вас вынесут.
Я видел его глаза.
Он не верил.
Я тоже.
— Людей веди.
— Сначала вас.
— Это приказ.
Он не двигался.
— Сержант.
— Да, сэр.
— Пятеро смотрят на тебя.
Он оглянулся.
Люди действительно ждали.
Усталые.
Раненые.
Без воды.
Без снайперов.
Разведывательно-снайперский взвод, от которого осталась горстка морских пехотинцев.
И всё равно взвод.
Пока кто-то отвечал за остальных.
Сержант убрал руку.
Кровь пошла сильнее.
Он понял.
Я тоже.
— Я передам доклад.
— Передай.
— И вернусь.
Не стал отвечать.
Некоторые обещания нужны тому, кто уходит.
Некоторые — тому, кто остаётся.
Он поднялся.
Повёл людей к командному пункту.
Один морской пехотинец остался возле меня.
Совсем молодой.
Не из взвода.
Наверное, санитар или связной.
Он держал мою руку.
Зачем — не знаю.
Возможно, боялся, что я попытаюсь встать.
Возможно, просто не хотел оставлять умирающего одного.
— Как зовут? — спросил я.
Назвал.
Не запомнил.
Впервые память чужого тела не помогла.
— Сколько лет?
— Девятнадцать, сэр.
— Давно?
Он не понял.
Я улыбнулся.
Или попытался.
— Ничего.
Парень смотрел на кровь.
— Вам больно?
— Уже нет.
Это напугало его сильнее.
— Сэр, медики придут.
— Возможно.
— Обязательно.
— Тогда пусть не спешат.
Он сжал руку крепче.
За его спиной по рифу продолжали идти люди.
Вода доходила им до груди.
Достаточно мелкая, чтобы не утонуть сразу.
Достаточно глубокая, чтобы нельзя было бежать.
Я вспомнил первое мгновение.
Тёплая вода.
Коралл под ладонью.
Пули.
Имя.
Уильям Дин Хокинс.
Хорошо подготовленное тело.
Разведывательно-снайперский взвод.
Люди, которые умели видеть раньше остальных.
Мы увидели японские позиции.
Увидели риф.
Увидели, что огневая подготовка не уничтожила войну.
Не увидели только цену заранее.
Её вообще редко видно до боя.
На карте остров занимал мало места.
В приказе задача помещалась в несколько строк.
В докладе потери станут числами.
Но я знал голоса.
Человека, просившего забрать брата из воды.
Инженера, у которого после взрыва продолжали болеть отсутствующие пальцы.
Снайпера, оставившего фотографию японца возле тела.
Сержанта, который был прав слишком часто.
Молодого огнемётчика.
Разведчика, принёсшего заряд вместо мёртвого товарища.
Людей, которые перестали отвечать.
Я не знал, сколько позиций мы уничтожили.
Знал только, сколько голосов больше не отзовутся.
Море снова поднялось.
Или это темнело сознание.
Небо исчезало медленно.
Парень возле меня что-то говорил.
Я уже не слышал.
Его рука оставалась тёплой.
Для меня смерть давно перестала быть окончанием.
Она стала переходом.
Дверью.
Но для людей, которых я вёл, она оставалась стеной.
Я не имел права забывать об этом только потому, что сам научился проходить дальше.
Последним увидел риф.
Белый коралл выступал из красной воды.
Потом свет погас.
Уильям Дин Хокинс не вернулся.

----------

Глава 13. После отлива

Глава 13. После отлива
21 ноября 1943 года, около 14:20
Атолл Тарава, остров Бетио, острова Гилберта
Береговая партия 2-го батальона, 8-й полк морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты США
Первый лейтенант Александр Бонниман-младший
Заместитель командира береговой партии
Я открыл глаза под гусеницей мёртвой машины.
Несколько секунд был уверен, что она лежит на мне.
Потом попытался вдохнуть.
Воздух вошёл.
Мало.
Но вошёл.
Между бронёй и грудью оставалось несколько дюймов. Этого хватало, чтобы жить. Для удобства места уже не осталось.
Во рту был песок.
Сухой.
Горячий.
Он скрипел между зубами и прилипал к крови на губах.
Я попытался повернуть голову.
Мир ушёл в сторону.
Желудок сжался.
Перед глазами поплыли серые пятна.
Звук вернулся не сразу.
Сначала появился тонкий звон.
Потом низкий гул, словно над головой работал двигатель, которого не было.
Следом пришли отдельные удары.
Выстрел.
Взрыв.
Крик.
Ещё один взрыв.
Каждый сначала ощущался внутри черепа и только потом становился слышен.
— Лейтенант!
Кто-то полз рядом.
— Лейтенант Бонниман!
Бонниман.
Имя ничего не объяснило.
Но тело отозвалось.
Правая часть лица была мокрой. Пальцы нашли рассечённую кожу над ухом. Каска лежала в песке возле головы. По её боку шла глубокая вмятина.
В памяти вспыхнуло коротко и без порядка.
Люди у разбитой амфибии.
Ящики с патронами.
Посыльный, открывающий рот.
Шелест сверху.
Японская миномётная мина.
Белая вспышка.
Ударная волна.
Броня, летящая навстречу.
Потом ничего.
Не темнота.
Не сон.
Просто оборванная линия.
Александр Бонниман-младший не вернулся.
Тело осталось.
Тридцать три года.
Сильные руки.
Тяжёлые плечи.
Старый шрам на левом колене.
Боль в пояснице после долгих переходов.
Футбольное поле.
Университет.
Уголь.
Медный рудник.
Жена.
Три дочери.
Гуадалканал.
Японцы в лесу.
Погоны, полученные не за выслугу, а после боя.
Чужая жизнь открывалась не рассказом.
Отдельными комнатами, в которых на несколько секунд зажигали свет.
Первый лейтенант Александр Бонниман-младший.
Заместитель командира береговой партии второго батальона Восьмого полка морской пехоты.
Высадился на Бетио вчера.
Провёл людей по открытому пирсу.
Собрал береговую группу, которая перестала быть береговой сразу после того, как берег начал стрелять.
Нашёл огнемёты.
Собрал взрывчатку.
Превратил грузчиков, водителей, пионеров и инженеров в штурмовую группу.
Сегодня пытался проделать проход в японской обороне.
В сорока ярдах от своей линии находилось большое укрытие.
Сорок ярдов.
На строевом плацу человек проходил их, не меняя дыхания.
На Бетио за это расстояние уже заплатили жизнями.
— Лейтенант!
Рука просунулась под машину.
Я схватил её.
Меня вытащили за плечевые ремни.
Боль под правыми рёбрами стала острой.
На секунду потемнело в глазах.
Я оказался в неглубокой воронке.
Надо мной склонились сержант и капрал-инженер.
Имена пришли.
Сразу ушли.
Не удержались.
Плохой признак.
— Сколько лежал?
Сержант взглянул на часы.
— Меньше минуты.
— Кто ещё попал?
Он показал.
В нескольких ярдах от разбитой машины лежали трое.
Один двигался.
Двое нет.
На песке темнели свежие следы взрыва.
Осколки ещё не успели остыть.
— Санитар?
— У пирса.
— Раненого под машину. Перевязать здесь. Потом вынести.
— А двое погибших?
— Оставить.
Капрал посмотрел на тела.
— Они лежат возле прохода.
— Живого унесём первым.
— Но…
— Мёртвые подождут. И не собирайтесь вокруг них. Миномёт уже пристрелял место.
Над воронкой прошла очередь.
Пули ударили в борт амфибии.
Тонкий металл загремел.
Сержант пригнулся.
— Вот поэтому, — сказал я. — Двое к раненому. Остальные в укрытие.
Люди двинулись.
Без споров.
Не потому, что приказ был приятным.
Потому что был понятным.
Я проверил себя.
Имя.
Бонниман.
Место.
Бетио.
Дата.
Двадцать первое ноября тысяча девятьсот сорок третьего года.
Задача.
Боеприпасы вперёд.
Раненые назад.
Инженеры и заряды — к передовой линии.
Люди.
Четырнадцать рядом.
Ещё группа за разбитой машиной.
Ответы приходили правильно.
Значит, мозг пока продолжал службу.
Капрал принёс каску.
Я надел её.
Металл коснулся рассечённой кожи.
В голове снова вспыхнул белый свет.
Пришлось снять, поправить внутренний ремень и надеть осторожнее.
— Вам нужен врач, сэр.
— Мне нужна обстановка.
— Вы были без сознания.
— Теперь уже нет.
— Это ещё не значит, что…
— Обстановка.
Голос прозвучал ровно.
Не громче, чем требовалось.
Капрал замолчал.
Сержант доложил:
— Мина накрыла головную группу. Двое убиты, один ранен. Проход возле машины остановился. Носилки и боеприпасы столкнулись у пирса. Люди обходят по воде. От склада работает пулемёт.
— Наш?
— Японский.
— Откуда?
— Не можем определить. Старый склад или позиция возле берега.
— Инженеры?
— Девять человек рядом. Два огнемёта. Пять зарядов. Остальные ящики у пирса.
— Вода?
— Почти нет.
— Связь?
— Посыльные.
— Подразделения впереди?
Сержант помедлил.
— Все.
— Это не ответ.
— Тогда не знаю.
Честный ответ.
На Бетио он был полезнее карты.
Я поднялся на колено.
Остров качнулся.
Подождал.
Горизонт вернулся.
Выглянул из воронки.
Отлив продолжался.
Вода не уходила одной линией.
Она медленно оставляла коралловые выступы, ямы, борта разбитых машин и то, что ещё недавно скрывала хотя бы частично.
Риф открывался слоями.
Сначала показались белые гребни коралла.
Потом гусеницы амфибий.
Потом колёса, ящики, винтовки и каски.
Потом люди.
Они лежали между островом и морем так, будто десант всё ещё двигался к берегу, только каждый остановился на своём шаге.
Одни почти дошли.
Другие остались возле машин.
Третьи лежали далеко на рифе, там, где вчера вода доходила до груди.
Некоторые спасательные жилеты всё ещё удерживали тела над мелководьем. Волна приподнимала их и снова опускала на коралл.
Равномерно.
Без спешки.
Море не знало, что здесь идёт бой.
В нём не было ни жалости, ни жестокости.
Только прилив и отлив.
Люди придают природе намерения, потому что трудно согласиться с её равнодушием.
Слева догорала амфибия.
Пламя уже не поднималось высоко. Внутри тлели сиденья, ремни и деревянные ящики. Металл потрескивал, остывая.
Рядом застыла другая машина.
Она всё ещё смотрела носом на берег.
Гусеницы целы.
Борт пробит.
Верхний люк открыт.
На броне лежала рука человека, которому больше не требовалось выбираться.
Между машинами двигались живые.
Одни несли носилки к пирсу.
Другие — ящики в противоположную сторону.
Оба потока встречались в самом узком месте.
Люди останавливались.
Кричали.
Прижимались к броне.
Снова двигались.
Раненый на носилках поднял голову.
— Не останавливайтесь!
Навстречу шли трое с тяжёлым ящиком.
Один сорвался с кораллового выступа.
Ящик упал в воду.
Крышка треснула.
Коробки с патронами посыпались между ног.
Люди нагнулись собирать.
Японский пулемёт ударил с берега.
Не длинной очередью.
Короткими.
По месту скопления.
Первый человек упал поверх патронов.
Второй остался на коленях.
Третий бросился к машине.
— Всем вниз!
Голос прошёл через грохот.
Люди прижались к кораллу.
Пулемёт перенёс огонь.
Пули защёлкали по воде.
— Дым есть?
Сержант показал две гранаты.
— Одну к ящику. Вторую оставь.
— Людей вытащим?
— Сначала найдём точку.
Я поднял бинокль.
Левый глаз двоил.
Закрыл его.
Осмотрел берег правым.
Склад.
Разбитая стена.
Пальмовые брёвна.
Перевёрнутая лодка.
Низкая насыпь.
Пулемёт стрелял не из главной линии.
Слишком далеко сбоку.
Возможно, японская группа осталась в позиции, которую вчера посчитали уничтоженной.
Возможно, прошла ночью по траншее.
Очередь.
Вспышки не увидел.
Но заметил, как дёрнулся кусок брезента возле стены склада.
Ветер шёл с моря.
Ткань должна была двигаться к острову.
Она откинулась к рифу.
Пороховые газы.
— Вон тот брезент. Под стеной.
Сержант посмотрел.
— Не вижу.
— После следующей очереди.
Пулемёт ударил.
Брезент снова дёрнулся.
Сержант увидел.
— Точно.
— Снайпер есть?
— Из наших нет. Рядом группа Восьмого полка.
— Приведи стрелка. Ещё автоматическую винтовку и двух с «Гарандами».
Пока он полз, я наблюдал.
Японцы стреляли только по движению.
Не тратили патроны на одиночных людей.
Ждали, когда соберётся группа.
Расчёт работал дисциплинированно.
Первый номер держал сектор.
Второй наблюдал.
Возможно, третий прикрывал задний выход.
Сильного противника нельзя ненавидеть вместо того, чтобы изучать.
Ненависть не показывает, где у бункера второй выход.
Сержант вернулся с тремя морскими пехотинцами.
Один нёс автоматическую винтовку.
Второй — «Гаранд».
Третий имел винтовку с оптическим прицелом.
Лицо обгорело на солнце. Под глазами оставались светлые полосы, где грязь была смыта потом.
— Видишь брезент?
— Да, сэр.
— Под ним амбразура или пролом. Пулемёт появляется на несколько секунд. Не стреляй в ткань. Жди наблюдателя.
— А если не покажется?
— Тогда ткань переживёт войну.
Стрелок лёг.
Я распределил остальных.
Автоматическая винтовка держит левый край склада.
Винтовки — правый.
Инженеры остаются в воронке.
Никто не идёт к патронам до команды.
Пулемёт снова открыл огонь.
Стрелок не выстрелил.
Правильно.
Брезент дёрнулся.
Пауза.
На правом краю показалась часть лица.
Оптический прицел качнулся.
Выстрел.
Лицо исчезло.
Автоматическая винтовка сразу ударила по левому краю.
Две наши винтовки — по правому.
Японский пулемёт ответил.
Очередь прошла выше.
Расчёт торопился.
Стрелок выстрелил второй раз.
Пулемёт замолчал.
— Ждать.
Десять секунд.
Двадцать.
Из-за стены метнулась фигура.
Не к оружию.
Назад.
Наш стрелок выстрелил.
Промах.
Японец исчез.
— Троих справа, — приказал я сержанту. — Обойти по воронкам. Не входить в склад. Только перекрыть выход.
— Есть.
— Капрал, малый заряд. Со мной.
Инженер поднял сумку.
Мы двинулись вдоль амфибии.
Песок был раскалён.
Колено, коснувшееся земли, сразу почувствовало жар через мокрую ткань.
От машины пахло горелым маслом.
Запах ударил неожиданно.
На мгновение вместо амфибии возник немецкий бронетранспортёр.
Чёрный дым.
Плавящаяся изоляция.
Чья-то рука тянет меня за ремень.
Потом вспыхнул Т-34.
Горячая броня.
Дизельное топливо.
Следом пришла кабина самолёта и морская вода, поднимающаяся к лицу.
Я замер на половине движения.
Всего на секунду.
Капрал заметил.
— Сэр?
Передо мной снова была амфибия.
Бетио.
Двадцать первое ноября.
Я вдохнул.
Запах не исчез.
Просто вернулся на своё место.
— Дальше, — сказал я.
Капрал ничего не спросил.
Мы достигли стены склада.
Здесь бой прошёл раньше.
Не несколько минут назад.
Песок в воронках успел подсохнуть.
Возле пролома лежали трое японцев.
Один у пулемёта.
Двое дальше, у внутренней стены.
Рядом оставались винтовки, подсумки и гранаты.
Слишком удобно.
Капрал наклонился к ближайшему телу.
— Не трогать.
Он замер.
— Думаете, живой?
— Думаю, что мы не видели, как он умер. Этого достаточно.
— Могли оставить ловушку?
— Могли. Могли не оставить. Узнавать рукой не будем.
Я указал на длинный ремень возле стены.
— Оттянуть с расстояния. Оружие и снаряжение не поднимать, пока не осмотрим землю под ними. Следить за руками.
— Они же мёртвые.
— Мёртвый человек не опасен. То, что живые оставили возле него, иногда опасно.
Первого оттянули.
Ничего.
Под вторым не оказалось ни провода, ни гранаты, ни заряда.
Третий лежал лицом вниз.
Одна рука была прижата под грудью.
Носок ботинка упирался в песок.
Не лежал свободно.
Нога оставалась согнутой так, будто человек готовился оттолкнуться.
Капрал посмотрел на меня.
Я обошёл левее.
Песок возле лица едва двигался.
Дыхание.
— Не двигайся, — сказал я.
Японец мог не понимать английского.
Интонация была достаточной.
Глаза открылись сразу.
Не растерянно.
Рука рванулась из-под груди.
В ней была граната.
Капрал выстрелил.
Пуля ударила в плечо.
Японец продолжил вытаскивать руку.
Я выстрелил в грудь.
Тело дёрнулось.
Граната выпала.
Чека оставалась на месте.
Капрал тяжело дышал.
— Он ждал.
— Да.
— Среди своих мёртвых.
— В своей позиции.
Японец не притворялся ради жестокости.
Он сохранял последнюю возможность убить человека, который подойдёт к пулемёту.
Хорошее решение.
Почти сработало.
— Остальных проверяем так же. Без рук.
Четвёртый защитник оказался тяжело ранен.
Без сознания.
Оружие лежало в стороне.
Его связали ремнём.
— Зачем? — спросил капрал. — Всё равно умрёт.
— Возможно.
— Тогда почему оставляем?
— Потому что сейчас он не воюет.
— Очнётся.
— Тогда встретит человека с винтовкой.
Японец не пришёл в сознание, пока мы были в складе.
Не знаю, пережил ли день.
Пулемёт оказался исправен.
Боеприпасы тоже.
Американский расчёт лёг за японское оружие.
Война не возражала против смены владельца.
Через несколько минут проход между машинами снова работал.
Я установил порядок.
Носилки идут по внутренней стороне пирса.
Боеприпасы — по внешней.
В узком месте преимущество у раненых, если передовая не требует патроны немедленно.
Пустые носильщики возвращаются с водой или снаряжением.
Никто не идёт без груза, пока рядом лежит то, что требуется живым.
Погибших пока не переносить, если они не перекрывают проход.
Их уже нельзя спасти.
Живых — ещё можно.
На войне приходится произносить такие приказы ровным голосом.
Иначе люди слышат не смысл.
Только жестокость.
Один сержант возразил:
— Мы не можем оставлять их на солнце.
— Можем.
— Они наши.
— Именно поэтому сначала вынесем тех, кто ещё дышит.
Он сжал челюсть.
— А потом?
— Потом вернёмся.
— Обещаете?
Я посмотрел на тела между машинами.
На острове обещание часто жило меньше человека.
— Да.
Он кивнул.
Не потому, что поверил.
Потому что командиру иногда нужно произнести слово, за которое позже придётся отвечать.
Я пошёл к пирсу.
Чем ближе подходил, тем плотнее становились люди и запахи.
Морская соль.
Порох.
Горелое топливо.
Йод.
Кровь.
Влажная ткань.
Разогретый металл.
И ещё один запах.
Тяжёлый.
Сладковатый.
Он уже лежал над берегом, хотя после высадки прошло чуть больше суток.
Тропическое солнце не давало смерти долго сохранять человеческий вид.
На Омахе мёртвые остывали.
На Бетио они не успевали.
Солнце принималось за человека раньше, чем его успевали записать погибшим.
У края воды сидел морской пехотинец.
В руках держал ботинок.
Один.
Смотрел внутрь него.
Я остановился.
— Ранен?
Он поднял голову.
— Нет, сэр.
— Тогда почему сидишь?
Показал на риф.
— Там был мой друг.
— Был?
— Не могу найти.
— Как зовут?
Назвал.
Имя ничего не сказало памяти Боннимана.
— Подразделение?
Ответил.
— Когда видел последний раз?
— Вчера. Мы шли за одной машиной. Потом её подбили. Я нырнул. Он был справа.
— Ботинок его?
— Думаю.
— Думаешь или знаешь?
Морпех посмотрел на ботинок.
— Не знаю.
— Тогда положи.
— А если его?
— Если его, ботинок не скажет, где человек.
Он медленно опустил находку.
— Что мне делать?
— Найди своё подразделение.
— Его больше нет.
— Есть командир?
— Убит.
— Сержант?
— Не знаю.
— Оружие работает?
— Да.
— Боеприпасы?
Он проверил.
— Три обоймы.
— Видишь пулемёт возле склада?
— Да.
— Пойдёшь туда. Передашь стрелку две обоймы. Потом спросишь, где нужен человек.
Он поднялся.
— А друг?
— После боя будем искать людей, а не ботинки.
Морпех ушёл.
Я смотрел ему вслед.
Картина требовала остановиться.
Люди требовали идти дальше.
Я выбрал людей.
Возле пирса стоял человек с кинокамерой.
Небольшой металлический аппарат он держал обеими руками. Смотрел через окуляр на риф.
Рядом лежала сумка с плёнкой.
На каске белела отметка киногруппы.
Стафф-сержант Норман Хэтч.
Имя пришло из памяти Боннимана.
Один из людей, чья задача заключалась не в том, чтобы захватить остров.
Он должен был его запомнить.
Хэтч снимал разбитую амфибию.
Медленно перевёл объектив на носилки.
За ними в кадр попадали тела на коралле.
Камера работала несколько секунд.
Потом остановилась.
Хэтч не сразу отвёл её от лица.
Продолжал смотреть через окуляр, хотя плёнка уже не двигалась.
Наконец опустил аппарат.
Открыл крышку.
Попытался достать кассету.
Пальцы не попали в защёлку.
Попробовал снова.
Я подошёл.
— Закончилась?
Он вздрогнул.
— Что?
— Плёнка.
— Да. Сто футов.
— Сколько времени?
— Около минуты.
— Минута войны.
Он посмотрел на риф.
— Не вся.
— Всю всё равно не унесёшь.
— Приходится выбирать.
Пуля ударила в металлическую опору пирса.
Звук прошёл по всей конструкции.
Я толкнул Хэтча за низкий борт.
— Выбирай из-за укрытия. Мёртвая камера ничего не покажет.
Он прижал аппарат к груди.
— Я должен снять берег.
— Берег никуда не уйдёт.
— Люди уйдут.
Я посмотрел на носилки.
На тех, кого несли.
На тех, кто оставался.
— Не все.
Хэтч снова повернулся к рифу.
Несколько секунд молчал.
— В Штатах не поверят.
— Во что?
Он хотел ответить.
Не смог.
Просто показал на воду.
На разбитые машины.
На людей.
— Снимай, — сказал я. — Только не стой там, где станешь частью кадра.
Он слабо усмехнулся.
Пальцы перестали дрожать.
Новая кассета встала на место.
Хэтч закрыл камеру.
— Вы Бонниман?
— Пока да.
Он не понял.
— Я видел вас вчера на пирсе.
— Значит, зрение работает.
— Тогда камеры не было.
— Значит, придётся поверить памяти.
Он поднял аппарат.
Снова начал снимать.
Мне нужно было провести людей через остров.
Ему — вынести с острова то, чему иначе не поверят.
Камера не защищала его.
Она только давала другую задачу.
У пирса меня нашёл посыльный.
— Первый лейтенант Бонниман?
— Да.
— Вас требует майор. Большое укрытие снова открыло огонь. Предыдущая группа не прошла.
— Инженеры нужны?
— Все, кого найдёте.
Я посмотрел на береговую группу.
Усталые люди.
Половина прежде занималась разгрузкой.
Теперь у них были карабины, гранаты, заряды и лица пехотинцев, которые слишком быстро освоили новую профессию.
— Сержант!
Он подошёл.
— Оставляешь у пирса шестерых. Проход не останавливать. Раненые назад. Вода и патроны вперёд. Два огнемёта, инженеры и люди с гранатами — со мной.
— Сколько берём?
— Двенадцать.
— Мало.
— Для сорока ярдов достаточно.
— Для чего?
— Узнаем на месте.
Мы двинулись к передовой линии.
За невысокой песчаной насыпью готовили кладбище.
Никто ещё не называл его кладбищем.
Пока это был длинный ров, несколько лопат, писарь с доской на коленях и люди, которые приносили тела быстрее, чем земля успевала принимать их.
Погибших укладывали рядом.
Не по подразделениям.
Не по ротам.
Туда, где оставалось место.
Один морской пехотинец проверял жетоны.
Второй записывал фамилии.
Третий снимал личные вещи и складывал их в отдельные мешки.
Работали молча.
Не потому, что нечего было сказать.
Слова требовали сил, которые ещё понадобятся живым.
На листе у писаря фамилии шли одна под другой.
Строки становились короче.
Чернила расплывались от пота, морской воды и грязи.
— Сколько? — спросил я.
Писарь поднял голову.
Сначала посмотрел на меня.
Потом на ров.
Словно ответ находился не на бумаге.
— Сто двенадцать, сэр.
— Здесь?
— Здесь. За сегодня. И ещё несут.
Он произнёс число тем же голосом, каким мог бы доложить количество ящиков.
Иначе, наверное, не смог бы продолжать записывать.
Двое носильщиков положили следующего погибшего.
Молодой.
Форма почти не повреждена.
Если не смотреть на лицо, можно было решить, что он спит после марша.
Один носильщик задержал руку на его плече.
Всего на секунду.
Потом поднялся и пошёл за следующим.
Жара уже делала свою работу.
Запах лежал над берегом плотнее дыма.
От него нельзя было укрыться в воронке.
Нельзя было отвернуться.
Он входил в одежду, волосы и кожу.
Оставался там даже после того, как человек уходил дальше.
Я уже знал, что некоторые запахи не исчезают после смерти.
Они переходят вместе со мной.
Рядом молодой морской пехотинец резко отвернулся и согнулся.
Его вырвало в песок.
Он вытер рот рукавом и посмотрел на остальных, будто ожидал насмешки.
Никто не засмеялся.
Человек у жетонов протянул ему флягу.
— Прополощи рот. Потом возьмёшь правый край носилок.
Морпех сделал глоток.
— Я могу продолжать.
— Поэтому и продолжишь.
Он вернулся к работе.
Не стал сильнее.
Просто получил следующую задачу.
Командир не мог избавить людей от увиденного.
Мог только не позволить увиденному лишить их способности действовать.
За насыпью появились новые носилки.
Потом ещё одни.
Четверо несли тело на полотнище, потому что носилок уже не хватало.
Я смотрел недолго.
Достаточно, чтобы понять, что здесь происходило.
Недостаточно, чтобы позволить этому остановить меня.
Я не мог приказать себе не чувствовать.
Мог только отложить это до времени, когда от моих решений перестанут зависеть живые.
— Проход между пирсом и складом оставить свободным, — приказал я сержанту. — Погибших переносят с внешней стороны. Раненые идут первыми. Пустые носилки возвращаются с водой или боеприпасами.
Сержант кивнул.
— А люди здесь?
Он показал на ров.
— Они закончили свою работу.
— А мы?
Из-за укреплений донеслась короткая пулемётная очередь.
— Мы ещё нет.
К передовой линии вела траншея.
В ней сидели люди из разных подразделений.
Форма одинаковая.
Нашивки разные.
Командиры не всегда знали, кем командуют.
Один лейтенант остановил нас.
— Куда ведёте береговую группу?
— Вперёд.
— Береговая партия должна быть у пирса.
— Скажи это японскому бункеру.
Он посмотрел на огнемёты.
— У вас есть заряды?
— Есть.
— Мне нужны два. Позиция справа держит проход.
— Люди?
— Что?
— Кто понесёт заряды?
— Мои.
— Они умеют?
Лейтенант промолчал.
— Тогда получишь один заряд и одного инженера. Вернёшь инженера живым.
— Не могу обещать.
— Тогда хотя бы не посылай его первым.
Он кивнул.
Я оставил человека.
Не заряд.
Именно человека.
Взрывчатку без специалиста часто считают оружием.
На деле она легко становится способом убить того, кто неправильно её несёт.
Дальше траншея обрывалась.
Перед нами находилось открытое пространство.
Сорок ярдов песка.
За ним — большое японское укрытие, частично скрытое насыпью и пальмовыми брёвнами.
Основной вход смотрел не прямо на американскую линию.
Немного в сторону.
Так, чтобы подходящие попадали под перекрёстный огонь.
Амбразуры располагались низко.
Часть сооружения уходила под землю.
Сверху лежал толстый слой песка.
Возле входа оставались люди после предыдущей попытки.
Наши.
Японские.
На расстоянии форма переставала иметь значение.
Позиция молчала.
Слишком спокойно.
Я лёг рядом с майором.
Он показал схему, нарисованную на обороте упаковки.
— Внутри может быть больше сотни.
— Выходы?
— Этот. Возможно, задний. Траншея уходит влево.
— Вентиляция?
— Наверху есть отверстия.
— Огневая поддержка?
— Пулемёты и винтовки. Миномёты заняты. Танк в другом секторе.
— Корабли?
Майор посмотрел на расстояние между нашей траншеей и укрытием.
— Если корабль попадёт точно, позиция исчезнет.
— Вместе с нами.
— Поэтому корабли здесь не стреляют.
Правильно.
Далеко на востоке тяжёлые корабельные орудия ещё били по ясно обозначенным целям.
Иногда над островом проходил долгий звук снаряда.
Но здесь линии перемешались слишком тесно.
Корабельный снаряд не различал японский бункер и американскую траншею.
Артиллерия перестала различать цель и собственную пехоту раньше, чем пехота перестала нуждаться в артиллерии.
— Предыдущая атака? — спросил я.
— Дошли почти до входа. Потеряли людей. Японцы открыли огонь из боковой щели и ударили гранатами из траншеи.
— Сколько наблюдали перед атакой?
Майор не ответил.
— Понятно.
Он нахмурился.
— Времени не было.
— Теперь есть.
— Позиция держит весь участок.
— Поэтому пять минут ничего не изменят. Кроме того, что мы узнаем, куда не надо идти.
Я наблюдал.
Первые две минуты — ничего.
На третьей японцы дали короткую очередь по группе, перебегавшей дальше справа.
Вспышка появилась у основного входа.
Не из боковой щели.
На четвёртой в траншее слева мелькнула каска.
На пятой один из наших поднял винтовку слишком высоко.
Из насыпи выстрелил снайпер.
Пуля ударила в мешок с песком.
Третья позиция.
— Видишь? — спросил я стрелка.
— Верхний край. Тёмная щель.
— Не стреляй, пока не покажется второй раз.
Я распределил группу.
Два стрелка держат снайпера.
Пулемёт подавляет вход.
Вторая группа — левую траншею.
Инженеры подходят по воронкам.
Огнемёт остаётся позади, пока не дойдём до последнего укрытия.
— Почему? — спросил огнемётчик.
— Потому что тебя увидят первым.
— А потом?
— Потом ты увидишь их.
Мы начали.
Пулемёт открыл огонь.
Не по стенам.
По амбразурам.
Короткими очередями.
Стрелки ударили по левой траншее.
Японцы ответили сразу.
Не все.
Только те, чьи секторы не были подавлены.
Снайпер на насыпи показался.
Наш стрелок выстрелил.
Фигура исчезла.
Инженеры побежали к первой воронке.
Я шёл с ними.
Тело Боннимана двигалось мощнее тела Хокинса.
Не так легко.
Зато каждый шаг в песке был устойчивым.
Человек, привыкший толкать вес вперёд.
Контузия мешала.
После каждого выстрела голова отзывалась болью.
На половине пути мир снова качнулся.
Я продолжил.
До второй воронки дошли все.
В ней лежал американский морской пехотинец.
Живой.
Пуля прошла через бедро.
Он прижимал ладонь к ране.
— Вода…
Я дал ему один глоток.
— Кто оставил?
— Все ушли.
— Давно?
— Не знаю.
— Оружие?
Показал винтовку.
Магазин пуст.
Я отдал запасную обойму.
— Держишь правый сектор. Когда пойдём назад, заберём.
— А если не пойдёте?
— Тогда стреляй экономно.
Он кивнул.
Следующая очередь легла по воронке.
Песок посыпался на лицо.
Японцы поняли маршрут.
— Меняем направление.
Капрал посмотрел вправо.
Там открытого песка было больше.
— Нас увидят.
— Уже видят.
Мы выбрались по одному.
Пулемёт у входа перенёс огонь.
Наш расчёт подавил его.
Мы дошли до груды брёвен.
До укрепления оставалось пятнадцать ярдов.
Здесь лежали трое японцев.
Погибли раньше.
Оружие рядом.
— Не наступать.
— Обойти негде.
— Тогда проверяем.
Времени почти не было.
Пули били по брёвнам.
Я взял длинный ремень, накинул на винтовку первого японца и потянул.
Оружие сдвинулось.
Ничего.
Второй.
Ничего.
Третий лежал с рукой возле подсумка.
Я коснулся ботинка стволом.
Не двигался.
Толкнул сильнее.
Тело перевернулось.
Из-под него выпала граната.
Люди прижались к земле.
Чека оставалась на месте.
Не ловушка.
Просто граната погибшего солдата.
Капрал выдохнул.
— Чуть не умер от страха.
— Страх живого человека полезнее уверенности мёртвого.
Мы прошли.
До стены добрались семеро.
Остальные остались подавлять позиции.
Вход был низким.
Изнутри шёл дым.
Японцы стреляли из глубины.
Пули выбивали бетонную крошку.
Огнемётчик занял положение сбоку.
— Дальность?
— Достану.
— Короткая струя. Потом инженеры.
Он открыл клапан.
Пламя вошло в проход.
Не широким красивым облаком.
Плотной горящей струёй.
Изнутри раздались крики.
Пулемёт замолчал.
Инженеры подползли.
Первый заряд поставили у края входа.
Второй — глубже, насколько позволял угол.
— Отходим!
Мы откатились за брёвна.
Взрыв ударил в насыпь.
Вход расширился.
Из него вылетели песок, дым и куски дерева.
Японцы ответили гранатами.
Первая упала коротко.
Вторая перелетела брёвна.
Взорвалась возле пулемётчика поддержки.
Крик.
Наш огонь ослаб.
Из левой траншеи пошли японцы.
Не толпой.
Четверо.
Первый стрелял.
Двое двигались.
Четвёртый нёс гранаты.
— Левый сектор!
Мы открыли огонь.
Первый японец упал.
Второй скрылся.
Третий бросил гранату.
Она ударилась о бревно и откатилась назад.
Взорвалась возле его людей.
Японцы не остановились.
Следующая группа появилась из траншеи.
Они били не по ближайшим.
Целились в инженеров.
В людей с зарядами.
Значит, понимали нашу задачу.
Уважение к противнику начиналось с признания простой вещи:
он тоже умел думать.
— Инженеров назад! Огнемёт — по траншее!
Огнемётчик развернулся.
Струя прошла вдоль края.
Японцы исчезли в дыму.
Не все погибли.
Один выскочил справа.
Одежда горела на рукаве.
Он продолжал стрелять.
Пуля ударила инженера в грудь.
Тот сел, всё ещё удерживая сумку.
Я выстрелил в японца.
Попал.
Он упал.
Поднялся на колено.
Попытался стрелять снова.
Второй выстрел.
Человек лёг.
Достойный противник оставался противником.
Уважение не требовало дать ему выстрелить первым.
Инженер был мёртв.
Сумка с зарядами цела.
Капрал потянулся забрать.
— Стой. Сначала осмотри вокруг.
— Это наш человек.
— Возле него рвались японские гранаты.
Проверили.
Чисто.
Забрали заряд.
У входа снова появился пулемёт.
Японцы перенесли оружие глубже.
Позиция оказалась больше, чем выглядела.
Гранаты закончились.
Огнемёт почти пуст.
У людей оставалось по одному-двум магазинам.
Можно было войти.
И потерять всех внутри.
Я посмотрел на расширенный вход.
Мы сделали проход.
Но не открыли позицию.
— Отходим.
Капрал не поверил.
— Сэр?
— Боеприпасы закончились.
— Мы почти внутри.
— Поэтому и отходим.
— Они снова займут вход.
— Они его не оставляли.
— Погибшие…
— Не станут живыми, если мы ляжем рядом.
Он сжал сумку.
— Мы отдаём позицию?
— Мы отдаём песок. Людей оставляем себе.
Отходили по одному.
Подавляющая группа прикрывала.
Японцы стреляли.
Не преследовали открыто.
Экономили силы.
Понимали, что мы вернёмся.
Раненого из воронки забрали.
Одного нашего пришлось оставить возле стены.
Убит.
Лежал слишком близко к входу.
Капрал хотел вернуться.
Я не позволил.
— Он наш.
— Знаю.
— Вы обещали забрать людей.
— Живых забрали.
— А его?
— Вернёмся с зарядами.
Капрал смотрел на тело.
— Ему уже всё равно.
— Не ему.
Я не объяснил.
Человек иногда возвращается за погибшим не ради погибшего.
Ради того, чтобы самому не стать тем, кто оставляет своих навсегда.
В траншее майор спросил:
— Результат?
— Вход повреждён. Внутри много людей. Есть боковая траншея и почти наверняка задний выход. Нужны боеприпасы, больше инженеров и одновременный огонь по всем выходам.
— Потери?
Я назвал.
— Можем повторить сегодня?
Посмотрел на людей.
Капрал перевязывал руку.
Огнемётчик сидел возле пустого баллона.
Стрелок считал последние патроны.
— Можем.
— Тогда…
— И потеряем остальных.
Майор замолчал.
— Завтра, — сказал я. — С танком, миномётом и полной инженерной группой.
— Приказ требует сегодня.
— Приказ требует открыть проход. Не обязательно сделать это с первой попытки.
Он посмотрел на укрепление.
— Японцы усилятся ночью.
— Мы тоже.
— Уверены?
— Нет.
Честный ответ снова оказался единственным полезным.
Майор кивнул.
— Завтра.
К вечеру стрельба ослабла.
Не закончилась.
На Бетио она просто становилась реже там, где заканчивались люди или боеприпасы.
Береговая группа продолжала работать.
Раненых несли к пирсу.
Оттуда — к машинам и лодкам.
Вода и патроны шли вперёд.
Пустые ящики возвращались назад.
Иногда вместе с телами.
Обещание пришлось выполнять.
Мы начали переносить погибших с прохода между амфибиями.
Каждого осматривали.
Ни под одним телом не нашли ловушки.
Некоторые морские пехотинцы начали улыбаться.
— Зря боялись, сэр.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что зря.
Он перестал улыбаться.
Погибших укладывали за насыпью.
Места не хватало.
Приходилось оставлять узкие промежутки.
Жетоны снимали.
Имена записывали.
У нескольких жетонов не было.
У одного оказалось два.
Разные фамилии.
Сержант посмотрел на них.
— Как записывать?
— Обе.
— Одна может быть не его.
— Тогда хотя бы не потеряем обе.
— Очень точная система.
— Другой нет.
Над островом сгущался запах.
Днём дым частично его скрывал.
К вечеру ветер ослаб.
Запах остался.
Люди старались не дышать глубоко.
Некоторые завязывали ткань на лице.
Один молодой морпех снова не выдержал возле ряда тел.
Потом извинился.
Не перед командиром.
Перед погибшими.
— Простите.
Словно они могли обидеться.
Я дал ему воду.
— Иди к пирсу.
— Я могу работать.
— Поэтому и пойдёшь. Передашь список раненых.
— Это наказание?
— Это задача.
Он ушёл.
Командир не должен позволять людям тонуть в увиденном.
Не потому, что увиденное неважно.
Потому что рядом всегда оставалась работа, способная удержать человека на поверхности.
Хэтч появился перед сумерками.
Камера висела на ремне.
Лицо стало старше, чем несколько часов назад.
Он снимал ряды разбитых машин.
Потом людей, тянувших носилки.
К погибшим объектив поворачивал медленно.
Не от любопытства.
Как человек, открывающий дверь, за которой не хочет оказаться.
— Сколько плёнки? — спросил я.
— Меньше, чем нужно.
— Это сегодня у всех.
Он посмотрел на ряд тел.
— Я снял их.
— Вижу.
— Не знаю, правильно ли.
— А если не снимешь?
— Они всё равно останутся мёртвыми.
— Тогда дело не в них.
Хэтч опустил камеру.
— Там дома будут смотреть.
— Да.
— Матери.
— Да.
— Жёны.
— Да.
— Могут увидеть своего.
— Могут.
Он сжал металлический корпус.
— Не знаю, имею ли право.
— На войне право редко спрашивает, готов ли человек им воспользоваться.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Мы молчали.
На рифе вода снова поднималась.
Прилив возвращался к телам.
Скрывал коралл.
Каски.
Оружие.
То, что отлив показал днём.
— Снимай так, чтобы никто не решил, будто это было легко.
Хэтч поднял глаза.
— Легко никто не решит.
— Ты удивишься, что люди способны решить, если не чувствуют запаха.
Он снова поднял камеру.
Ночью мы лежали возле пирса.
Спать никто не собирался.
Но люди закрывали глаза на несколько минут.
Этого хватало, чтобы провалиться.
Мне снилась вода.
Не Тихий океан.
Сразу несколько морей.
Омаха.
Риф.
Кабина самолёта.
Мокрый ров возле батареи.
Потом пришла крепость.
Горел кирпич.
Человек что-то говорил, но вместо голоса изо рта выходила морская вода.
Я проснулся от собственного движения.
Рука искала оружие.
Карабин лежал рядом.
Сержант сидел у края воронки.
— Японцы?
— Нет, сэр.
— Тогда почему не спишь?
— Слушаю.
— Что?
— Всё.
Хороший ответ.
Я прислушался.
Далеко стреляли.
Ближе работал двигатель.
По пирсу переносили ящики.
Кто-то стонал.
Кто-то смеялся слишком громко.
Из темноты доносился плеск прилива.
И ещё один звук.
Тихий.
Металл коснулся дерева.
Не со стороны пирса.
От разбитого склада.
Я поднял руку.
Сержант замер.
Звук повторился.
Потом шаг.
Один.
Пауза.
Второй.
Американцы ночью двигались шумнее.
Снаряжение звенело.
Они ругались.
Предупреждали друг друга.
Эти шли молча.
— Подъём без шума.
Люди проснулись быстро.
Не полностью.
Но руки уже находили оружие.
Я распределил секторы.
Инженеров отвёл глубже.
Заряды перенесли за насыпь.
Японцы могли идти именно за ними.
Перед складом появилась фигура.
Остановилась.
Потом вторая.
Первая группа отвлекала.
Я понял это по тому, как открыто они двигались.
— Не стрелять.
Сержант посмотрел на меня.
Я показал назад.
Двое наших поползли к тыльной стороне воронки.
Через минуту оттуда донёсся шорох.
Японцы прошли по траншее и пытались выйти за нашей позицией.
Передние нужны были только для того, чтобы мы смотрели на склад.
Дисциплинированно.
Разумно.
— Задний сектор.
Первый японец появился почти рядом с ящиками.
Винтовка.
Второй нёс гранаты.
Третий — боеприпасы к лёгкому пулемёту.
Целью были не спящие люди.
Взрывчатка.
Если уничтожить заряды и инженеров, большое укрытие переживёт ещё один день.
Я выстрелил.
Первый упал.
Сержант снял второго.
Третий лёг и открыл огонь.
Пули прошли по ящикам.
Один заряд получил осколки, но не взорвался.
Передняя группа атаковала сразу.
Без крика.
Пять или шесть человек.
Стреляли на ходу.
Бросали гранаты.
Наш пулемёт ударил.
Первая граната взорвалась у насыпи.
Вторая упала в воронку.
Морской пехотинец схватил её.
Не успел выбросить.
Прижал к стене и отвернулся.
Взрыв разорвал ему кисть и ударил в грудь.
Он остался сидеть.
Посмотрел туда, где только что была рука.
Не закричал.
Пока.
Я затянул жгут.
— Смотри на меня.
Он не слышал.
— На меня!
Поднял глаза.
— Дыши.
Губы задрожали.
Первый крик вышел коротким.
Потом второй.
Санитар подполз.
Я вернулся к огню.
Японцы достигли края воронки.
Один прыгнул внутрь.
Капрал-инженер выстрелил в упор.
Второй появился следом.
Сержант ударил прикладом.
Человек упал, но схватил его за ремни.
Я выстрелил.
Японец не отпустил.
Пришлось ударить ножом.
Тесно.
Быстро.
Без места для красивых движений.
Его лицо оказалось рядом.
Молодое.
Сосредоточенное.
До последней секунды он пытался дотянуться до гранаты на поясе.
Я удержал руку.
Ударил второй раз.
Тело обмякло.
Атака закончилась так же внезапно, как началась.
Пятеро японцев лежали возле воронки.
Ещё двое дальше.
Один ушёл по траншее.
Мы не преследовали.
Ловушка могла ждать именно этого.
Сержант тяжело дышал.
— Они знали про заряды.
— Да.
— Кто сказал?
— Мы сами. Весь день носили их к укреплению.
Он посмотрел на погибших.
— Сильные.
— Да.
— Ненавижу их.
— Это не поможет завтра.
— А что поможет?
— Запомнить, как они подошли.
Он молчал.
Потом кивнул.
— Через тыл. Пока передние отвлекали.
— Значит, завтра задний выход закрываем первым.
Сильный враг учил быстро.
Плата за уроки оставалась высокой.
Раненого без кисти унесли.
Не знаю, выжил ли.
К утру я помнил его лицо.
Имя — нет.
Это испугало сильнее боя.
Человек кричал у меня на руках.
Через несколько часов память уже начала защищаться, стирая то, что считала лишним.
Я попросил сержанта назвать имя.
Повторил его несколько раз.
Пока оно не осталось.
Я не мог спасти всех.
Но не хотел позволять собственной памяти убивать их второй раз.
22 ноября 1943 года
Рассвет пришёл серым.
Солнце ещё не поднялось, но жара уже ждала.
Остров не остыл за ночь.
Песок сохранял тепло.
Металл тоже.
Люди просыпались мокрыми от пота, хотя почти не двигались.
Я поднялся.
Мир качнулся меньше, чем вчера.
Головная боль стала постоянной.
Не сильнее.
Просто перестала уходить.
Рёбра болели при вдохе.
Левое ухо слышало хуже.
Правая рука временами дрожала.
Я сжал кулак.
Дрожь прекратилась.
Разжал.
Вернулась.
Тело Боннимана было сильным.
Но сила не отменяла повреждений.
Она только позволяла дольше работать с ними.
Перед атакой люди разбирали винтовки прямо в траншее.
Песок проникал всюду.
В затворы.
Магазины.
Патронники.
Оптические приборы.
На Тараве противник начинался не с японца.
Сначала приходили вода, коралл, соль, жара и песок.
Если оружие переживало их, оно получало право встретиться с человеком.
Капрал-инженер пересчитывал взрывчатку.
— Пять больших зарядов. Три малых. Термитные гранаты.
— Детонаторы отдельно?
— Да.
— Огнемёты?
— Два. Один новый. У второго полный баллон.
— Люди?
— Одиннадцать инженеров. Шесть человек береговой группы. Остальные приданы.
— Кто работал с большими зарядами?
Он показал четверых.
— Остальные порядок действий без команды не меняют. На склоне самодеятельность убивает быстрее пулемёта.
— Есть.
Подошёл майор Чемберлин.
Правое плечо держал осторожно.
Рана мешала, но он показывал не больше боли, чем требовалось для движения.
Лицо человека, который уже несколько раз атаковал одну позицию и не собирался позволять ей пережить ещё один день.
Он лёг рядом со мной у края траншеи.
— Изменения?
— Ночью японцы пытались выйти к зарядам через тыловую траншею. Значит, задний вход или связанный ход есть точно.
— Потери?
Я назвал.
Чемберлин сжал губы.
— Сегодня заканчиваем.
— Да.
Он показал на три позиции.
Стальной дот у пирса.
Укрепление из пальмовых брёвен.
Большое бомбоубежище дальше.
Все три поддерживали друг друга огнём.
— Если пойдём на большое укрытие сейчас, два других расстреляют людей на склоне.
— Значит, сначала два других.
— Миномёт готов.
— Танк?
— «Колорадо».
Я посмотрел на «Шерман».
Машина стояла за укрытием.
Броня в следах попаданий.
Экипаж работал возле гусеницы.
Танк на маленьком острове выглядел огромным.
Но рядом с укреплениями казался всего лишь ещё одной целью.
— Корабельный огонь? — спросил Чемберлин.
— Не здесь.
— Слишком близко.
— Если промахнутся на несколько десятков ярдов, японцы перестанут быть нашей главной проблемой.
Майор усмехнулся.
— Тогда миномёт, танк, пулемёты и люди.
— Достаточно.
— Уверены?
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Хорошо. Не люблю уверенных перед атакой.
Миномёт начал работать по укреплению из пальмовых брёвен.
Первые мины легли вокруг.
Песок поднялся.
Брёвна выдержали.
Расчёт скорректировал огонь.
Следующая мина ударила в верхнюю часть позиции.
Внутри что-то вспыхнуло.
Через секунду укрепление вздулось.
Не разлетелось целиком.
Крыша приподнялась, и из щелей выбросило огонь.
Боеприпасы внутри начали взрываться.
Короткие хлопки слились в тяжёлый грохот.
Японский пулемёт дал последнюю очередь.
Ствол поднялся вверх.
Огонь прекратился.
Люди в траншее не закричали от радости.
Просто перевели внимание на следующую позицию.
«Колорадо» вышел к стальному доту.
Медленно.
Башня повернулась.
Японцы ударили по танку.
Пули звенели о броню.
Из боковой позиции выстрелила пушка.
Снаряд прошёл мимо и взорвался за машиной.
Танк остановился.
На секунду показалось, что повреждён.
Потом орудие выстрелило.
Первый снаряд не пробил стальную плиту.
Только вмял её.
Второй попал возле амбразуры.
Металл раскрылся внутрь.
Пулемёт замолчал.
Третий выстрел завершил работу.
Две поддерживающие позиции исчезли почти за несколько минут.
Не потому, что стали слабее.
Потому что наконец против них использовали правильные средства одновременно.
Осталось большое укрытие.
Самое тяжёлое.
Самое глубокое.
Самое наполненное людьми.
Огонь из его амбразур стал реже.
Японцы понимали, что следующими будут они.
Не паниковали.
Не стреляли беспорядочно.
Сохраняли патроны.
Ждали подхода.
Хороший противник.
Сильный.
Достойный.
Но людям внутри предстояло убивать моих людей.
Этого было достаточно.
— Огневые группы готовы? — спросил Чемберлин.
— Готовы.
— Инженеры?
— Готовы.
— Танк?
— Держит задний сектор, насколько видит.
— Камера?
Я повернулся.
Хэтч лежал за низкой насыпью.
Кинокамера направлена на укрепление.
Рядом находился второй оператор.
Они готовили плёнку.
— Камера тоже готова.
— Зачем он здесь?
— Чтобы потом никто не объяснил, что мы просто подошли и победили.
Чемберлин посмотрел на Хэтча.
— Пусть держится ниже.
Я показал оператору рукой.
Тот поднял большой палец.
Не знаю, понял ли.
Перед атакой я собрал людей.
Не произносил речь.
Речи нужны тем, у кого есть время забыть приказ.
— Огневые группы подавляют амбразуры и входы. Инженеры идут двумя звеньями. Первое — со мной на вершину. Второе держит задний выход и подаёт заряды. Огнемёты не расходовать до появления цели. Детонаторы отдельно от основных зарядов. Если падает носитель, следующий забирает заряд. Человека вытаскиваем после того, как позиция перестанет стрелять.
Один инженер спросил:
— А если ранен?
— Если может ползти — ползёт назад сам. Если не может — ближайший оттаскивает до укрытия и возвращается.
— А если вы упадёте?
— Командует капрал.
Капрал посмотрел на меня.
— Если он упадёт?
— Старший из первого звена.
— А если…
— Тогда укрепление, вероятно, выиграло. Не дадим ему проверить.
Люди коротко усмехнулись.
Напряжение ослабло.
Не исчезло.
Страх нельзя убрать словами.
Можно только дать ему место, где он не мешает рукам.
Я посмотрел на каждого.
— Никто не идёт за мной только потому, что я пошёл. Каждый идёт за своей задачей. Поняли?
Ответили.
Не громко.
Достаточно.
Пулемёты открыли огонь.
Винтовки ударили по амбразурам.
Песок на склоне закипел от попаданий.
Я поднял руку.
Первое звено вышло из траншеи.
Открытое пространство оказалось длиннее, чем вчера.
Всегда так.
Пока смотришь из укрытия, расстояние измеряется ярдами.
Когда бежишь под огнём — жизнями.
Японцы ответили.
Очереди прошли низко.
Первый инженер упал.
Не ранен.
Споткнулся о край воронки.
Поднялся.
Продолжил.
Человек с зарядом справа получил пулю в плечо.
Сумка вылетела.
Следующий подхватил.
Не остановился.
Как приказано.
Мы дошли до основания насыпи.
Склон был крутым.
Песок уходил из-под ботинок.
Приходилось работать руками.
Заряды тянули назад.
Пули проходили над головой.
Одна ударила в песок возле лица.
Крошка вошла в кожу.
На середине подъёма из вентиляционного отверстия бросили гранату.
Она покатилась вниз.
— В сторону!
Люди разошлись.
Граната взорвалась между звеньями.
Инженера отбросило.
Он остался лежать.
Сумку забрали.
Я не проверил, жив ли.
Работа требовала жестокости на несколько минут.
Потом, если останемся живы, можно будет снова стать людьми.
Мы достигли вершины.
Она оказалась почти плоской.
Песок.
Отдушины.
Трещины.
Дым.
Под ногами слышались удары и голоса.
Японцы находились прямо под нами.
Много.
Они понимали, что мы делаем.
Через одну отдушину пошёл винтовочный огонь.
Пуля пробила руку инженера.
Он вскрикнул.
Отполз.
— Термит!
Гранату бросили внутрь.
Из отверстия вырвалось пламя.
Другой инженер подготовил заряд.
Пальцы работали быстро.
Не торопливо.
Быстро.
Это разница, за которую люди платят на учениях, чтобы не заплатить в бою.
Первый взрыв ударил снизу.
Вершина дрогнула.
Песок осел.
Из задней части укрепления донёсся крик.
Не один.
Много голосов.
— Задний выход!
Второе звено открыло огонь.
Но выход находился вне полного обзора.
Слишком низко за склоном.
Первые японцы появились организованно.
Не бежали в панике.
Передние вышли с винтовками.
Сразу открыли огонь по вершине.
За ними двигались другие.
Гранаты.
Лёгкий пулемёт.
Они знали, что, если сбросят нас с укрепления, заряды не попадут в отдушины.
Цель — инженеры.
Снова.
— Огнемёт!
Огнемётчик поднялся.
Струя прошла по выходу.
Передние японцы исчезли в огне.
Следующие отступили.
Только на секунду.
Потом снова пошли.
Через дым.
Один стрелял, пока горела форма.
Другой прикрывал лицо рукой и пытался подняться по склону.
Третий бросил гранату.
Она взорвалась рядом с огнемётчиком.
Человека развернуло.
Шланг выпал из рук.
Я подхватил его.
Баллон оставался на раненом.
— Жив?
Он кивнул.
Кровь шла из ноги.
— Держи давление!
Я направил сопло.
Японцы приближались.
Нажал.
Пламя ударило в склон.
Остановило первую группу.
Не всех.
Один вышел сбоку.
Невысокий офицер с мечом и пистолетом.
Он не размахивал клинком.
Держал его низко.
Пистолетом стрелял по инженерам.
Выстрел.
Человек возле отдушины упал.
Второй выстрел.
Пуля прошла мимо меня.
Я развернул струю.
Офицер исчез в дыму.
Огнемёт закашлялся.
Давление упало.
Топливо закончилось.
Я отбросил сопло.
Взял карабин.
Японцы снова выходили.
Теперь их было больше.
Порядок начал ломаться.
Тесный выход не позволял разворачивать строй.
Передние падали.
Задние толкали.
Но даже в этом хаосе отдельные группы продолжали действовать правильно.
Один стрелок лёг у основания склона и бил по вершине.
Двое пытались обойти.
Трое шли прямо к инженерам.
Я выстрелил в первого.
Он упал.
Во второго.
Попал в плечо.
Не остановился.
Третий бросил гранату.
Капрал-инженер выстрелил.
Граната выпала.
Взорвалась среди японцев.
— Заряды ставить! Не смотреть на склон!
Инженеры продолжали.
Один опустил взрывчатку в отдушину.
Второй готовил большой заряд возле заднего входа.
Третий подносил детонаторы.
Они не бросились все вместе стрелять.
Потому что услышали приказ.
Хорошая подготовка редко выглядит героически.
Обычно это человек, который продолжает делать свою работу, пока рядом происходит всё, от чего тело требует бежать.
Японцы подошли ближе.
Пришлось выйти к краю.
Не ради храбрости.
Инженерам наверху требовалось время.
У меня оставались карабин и несколько секунд, которые можно было купить только собой.
Я выстрелил.
Первый.
Второй.
Третий.
Магазин опустел.
Сменил.
Пальцы дрожали.
Магазин не вошёл с первого раза.
Контузия.
Усталость.
Страх.
Не имело значения.
Я ударил ладонью.
Магазин встал.
Японский стрелок у основания склона увидел меня.
Поднял винтовку.
Я выстрелил первым.
Промах.
Он тоже промахнулся.
Мы оба скорректировали.
Мой второй выстрел попал ему в грудь.
Его второй — в бок.
Удар был тяжёлым.
Тело повернуло.
Боль пришла через секунду.
Горячая.
Глубокая.
Я остался на ногах.
Справа появился ещё один японец.
Выстрелил.
Пуля вошла выше первой.
Воздух исчез.
Я сел на край укрепления.
Карабин всё ещё был в руках.
Японец поднимался.
Я выстрелил.
Он упал на склон.
Позади кричали инженеры:
— Готово!
— Отходить!
Люди начали спускаться с противоположной стороны.
Правильно.
Не ко мне.
К укрытию.
Капрал задержался.
Посмотрел.
Я показал вниз.
— Уходи!
Он понял.
Подхватил раненого инженера.
Потащил.
Ещё двое понесли заряды, которые не успели поставить.
Никто не бросился ко мне.
Значит, приказ поняли правильно.
Я попытался подняться.
Ноги не удержали.
Тело сорвалось с края.
Песок пошёл навстречу.
Я скатился по склону.
Ударился плечом.
Потом спиной.
Остановился у основания.
Надо мной продолжался бой.
Видел только верх насыпи.
Ноги людей.
Американские ботинки двигались вверх.
Японские — наружу.
Дым смешивал их.
Кто-то прошёл рядом.
Не заметил меня.
Или заметил, но задача была важнее.
Хорошо.
Командир, который требует спасать себя раньше работы, неправильно объяснил, зачем привёл людей.
Дышать становилось труднее.
Каждый вдох приносил кровь во рту.
Я сплюнул.
Песок рядом потемнел.
Не смотрел на раны.
Знал достаточно.
Сверху показался Хэтч.
Камера у лица.
Он снимал людей на укреплении.
Взрывы.
Дым.
Инженеров.
Потом объектив на мгновение повернулся ко мне.
Не знаю, попал ли я в кадр.
Хэтч опустил камеру.
Увидел.
Сделал шаг в мою сторону.
Я поднял руку.
Остановил.
— Снимай.
Не уверен, услышал ли.
Но он снова поднял камеру.
Правильно.
Мне нужно было провести людей до укрепления.
Ему — вынести оттуда правду.
Подошёл капрал.
Тот самый, которому приказал уходить.
Значит, вернулся после задачи.
Опустился рядом.
— Заряды поставлены.
— Люди?
— Большинство ушли.
— Большинство — не число.
Он назвал.
Трое убиты.
Четверо ранены.
Остальные в укрытии.
— Детонаторы?
— Готовы.
— Тогда зачем здесь?
— За вами.
— Поздно.
Он прижал повязку к боку.
Боль вернулась.
— Не трать.
— Молчите.
— Капрал.
— Приказ можете отдать потом.
— Потом не будет.
Он посмотрел на меня.
Понял.
Но руку не убрал.
Сверху японцы снова вышли.
Не десятки.
Сотни голосов внутри укрытия пришли в движение.
Люди пытались вырваться через задний выход.
Возможно, бежали от огня и зарядов.
Возможно, собирались в последнюю атаку.
На таком расстоянии причина не меняла действия.
Американские пулемёты ударили.
«Колорадо» повернул башню.
Орудие не могло стрелять в склон без риска для своих.
Курсовые пулемёты работали.
Японцы выходили из дыма.
Некоторые падали сразу.
Другие продолжали.
Не поднимали рук.
Не бросали оружие.
В этом секторе никто не сдавался.
Я не знал, потому ли, что не хотел, или потому, что уже не существовало приказа, разрешавшего жить после поражения.
Они не просили смерти.
Просто не оставили себе другого приказа.
Капрал смотрел.
— Сколько их там?
— Достаточно.
— Мы их всех…
Он не закончил.
— Они бы сделали то же.
— Это должно помочь?
— Нет.
Правда редко помогает сразу.
Она просто не позволяет лгать себе позже.
Инженеры отошли.
Сержант поднял руку.
Первый заряд взорвался.
Укрепление дрогнуло.
Из вентиляционных отверстий вышел огонь.
Второй взрыв ударил у заднего входа.
Насыпь просела.
Капрал накрыл меня собой от песка и обломков.
Когда поднял голову, выход оказался частично завален.
Стрельба внутри продолжалась.
Потом стала реже.
Ещё реже.
Не прекратилась полностью.
На Бетио позиции редко умирали сразу.
Некоторое время они продолжали стрелять отдельными людьми, которые не знали или не принимали, что бой уже прошёл дальше.
Капрал сказал:
— Мы сделали.
— Вы сделали.
— Вы тоже.
Я смотрел на людей, поднимавшихся к вершине.
Они не шли праздновать.
Проверяли отдушины.
Искали оставшиеся выходы.
Подносили новые заряды.
Забирали раненых.
Работа продолжалась.
Победа начиналась не там, где противник переставал стрелять.
Она начиналась там, где кто-то снова находил людей, патроны и воду, чтобы заставить его замолчать.
Хэтч всё ещё снимал.
Камера поворачивалась медленно.
Укрепление.
Инженеры.
Танк.
Люди на склоне.
Погибшие у выхода.
Он вынесет несколько минут плёнки.
На них не будет запаха.
Жары.
Звона в ушах.
Тяжести человека, которого тащат за ремни.
Не будет имён.
Но лица останутся.
Иногда этого достаточно, чтобы ложь не стала полной.
Капрал продолжал держать повязку.
— Медики идут.
Я не слышал их.
Слышал другое.
Воду у Бреста.
Двигатель танка.
Пули над Омахой.
Голоса в наушниках.
Крики в горящей машине.
Хокинса на рифе.
Все звуки войны складывались друг на друга.
Не громко.
Тяжело.
Я уже не мог сказать, какое тело вспоминает.
Моё.
Хокинса.
Боннимана.
Или все сразу.
Я боялся не смерти.
Смерть стала слишком знакомой.
Боялся однажды открыть глаза в новом теле и не вспомнить, почему должен заботиться о людях рядом.
Пока помнил.
Значит, оставался собой.
— Капрал.
— Да, сэр.
— Людей пересчитать.
— Уже.
— Ещё раз.
Он понял.
Оглянулся.
Начал называть имена.
Отвечали.
Один.
Второй.
Третий.
Некоторые голоса были далеко.
Некоторые — едва слышны.
Но отвечали.
Когда закончил, я спросил:
— Заряды?
— Осталось два.
— Огнемёты?
— Один пуст. Второй работает.
— Вода?
— Мало.
— Раненые?
— Уносят.
— Проход?
Он посмотрел на разрушенное укрепление.
— Открыт.
Правильный доклад.
Можно было уходить.
Капрал снова сказал:
— Медики близко.
Я увидел их.
Двое бежали по песку с носилками.
Слишком далеко.
Даже если бы находились рядом, ничего не изменилось бы.
Тело Боннимана это понимало.
Я тоже.
Над укреплением поднялся дым.
Ветер понёс его к рифу.
Туда, где отлив показал погибших.
Скоро вода снова придёт.
Скроет коралл.
Оружие.
Следы гусениц.
Часть тел.
Потом опять уйдёт.
И всё, что казалось спрятанным, вернётся.
После отлива остров ничего не скрывал.
Ни цену.
Ни ошибки.
Ни тех, кто дошёл.
Ни тех, кому не хватило нескольких ярдов.
Первый взрыв я услышал.
Второго уже не было.

----------

Глава 14. Высота 180,9

Глава 14. Высота 180,9
20 августа 1942 года, около 23:40
Высота 180,9 у хутора Дубовой, западнее станицы Сиротинской
1-й стрелковый батальон, 119-й гвардейский стрелковый полк, 40-я гвардейская стрелковая дивизия
1-я гвардейская армия, Сталинградский фронт
Гвардии капитан Александр Александрович Кузнецов
Командир батальона
Первым вернулся вес.
Кто-то лежал поперёк моих ног.
Тяжёлый.
Неподвижный.
Потом пришла земля.
Она давила на щёку, набивалась в рот и скрипела между зубами. Сухая, твёрдая, остывшая за ночь только сверху. Под тонким холодным слоем ещё сохранялось дневное тепло.
Звук появился позже.
Сначала глухой звон внутри головы.
Затем отдельные выстрелы.
Короткая автоматная очередь.
Взрыв гранаты.
Крик совсем рядом.
— Товарищ капитан!
Чья-то рука ухватила меня за ремень.
— Товарищ капитан Кузнецов!
Звание дошло первым.
Имя — следом.
Александр Александрович Кузнецов.
Двадцать шесть лет.
Командир первого стрелкового батальона.
Сто девятнадцатый гвардейский стрелковый полк.
Сороковая гвардейская стрелковая дивизия.
Высота 180,9.
Задача — овладеть до рассвета.
Голова лежала ниже туловища. Кровь медленно стекала к виску. Я попробовал подняться.
Мир качнулся.
Перед глазами вспыхнуло белое пятно.
Пришлось снова прижаться к земле.
Последнее, что помнил Бонниман, было другим.
Песчаная насыпь.
Дым над японским укрытием.
Капрал, державший повязку.
Первый взрыв.
Второго уже не было.
Теперь под щекой лежала сухая степная земля, а кто-то продолжал звать меня чужим именем.
Кузнецов.
Тело знало его раньше меня.
Знало, как лежит кобура.
Где должна быть полевая сумка.
Кто командует ротами.
Какая группа ушла вправо.
Какая задержалась у немецкой траншеи.
Откуда должны поднести патроны.
Воспоминания открывались рывками.
Деревня.
Школа.
Тбилисское пехотное училище.
Озеро Хасан.
Влажные сопки.
Десантная подготовка.
Самолётный фюзеляж.
Команда перед прыжком.
Потом снова ночь, склон и люди, которым был нужен командир.
— Сколько лежал?
— Минуту. Может, меньше.
Говорил адъютант батальона. Молодой лейтенант с ободранной щекой. Каски на нём не было.
— Что попало?
— Мина разорвалась за гребнем. Вас бросило о бруствер.
Я коснулся затылка.
Крови не было.
Боль была.
Тошнота тоже.
— Кто на ногах?
— Штаб здесь. Первая рота вышла к вершине. Вторая правее. Третья потеряла направление и ушла за гребень. Там немцы отходят.
— Связь?
— Посыльные. Провод ещё внизу.
— Пулемёты?
— Два расчёта тащат наверх.
— Остановить.
Лейтенант не сразу понял.
— Что?
— Пулемёты остановить. На гребень не ставить.
Впереди снова ударил немецкий пулемёт.
Пули прошли над землёй, срезая сухие стебли.
Кто-то закричал:
— Гранату!
Раздался взрыв.
Тело на моих ногах дёрнулось от ударной волны.
Я оттолкнул его.
Красноармеец лежал лицом вниз. Спина была пробита осколками. Жив ли он, проверять не требовалось.
Поднялся на колено.
Горизонт снова наклонился.
Подождал.
Вернулся.
— Где командир третьей?
— Впереди.
— Посыльного к нему. Немедленно вернуть роту за гребень.
— Немцы отходят.
— Пусть отходят.
Лейтенант смотрел на меня так, будто ослышался.
— Они бросили окопы.
— Нам приказали взять высоту. Не потерять батальон за её обратным скатом.
— Если надавить сейчас…
— Ночью мы не видим, куда давим. Они видят местность лучше. За гребнем может стоять резерв, пулемёты или танки. Вернуть роту.
— Есть.
Он пополз.
Я поднял автомат.
ППШ.
Тяжёлый барабан.
Приклад знаком телу, но не рукам Бессонова.
Руки привыкли быстрее, чем память.
Впереди находилась немецкая траншея. Часть её уже занимали наши. В правом изгибе продолжали стрелять.
Между двумя участками оставалось не больше двадцати метров.
Двадцать метров ночью были отдельным миром.
— Кто рядом?
Из воронки поднялись сержант и трое бойцов.
Один держал винтовку со штыком.
У второго был автомат.
Третий прижимал к груди две гранаты.
— За мной не бежать, — сказал я. — Идём по траншее. Первый держит верх. Второй — изгиб. Гранату только по команде.
Сержант спросил:
— Немцев много?
— Если бы знал, не пришлось бы идти.
Мы ползли до края захваченного участка.
В траншее пахло порохом, потом и свежевскрытой землёй.
Под ногой хрустнуло.
Не кость.
Деревянная рукоять немецкой гранаты.
Я отодвинул её сапогом.
За изгибом кто-то тяжело дышал.
Не стонал.
Ждал.
Показал сержанту два пальца.
Он кивнул.
Боец с гранатой выдернул чеку.
Я задержал его руку.
Сначала поднял над краем каску на стволе.
Из-за поворота ударила очередь.
Пули пробили металл.
Низко.
Пулемёт стоял прямо по траншее.
Граната ушла за изгиб.
Мы прижались к стенкам.
Взрыв ударил внутри хода.
Не успел осесть дым, я вошёл первым.
Не из храбрости.
В узком проходе первый видел раньше остальных.
Немецкий пулемётчик лежал возле оружия. Второй номер пытался поднять ствол.
Я дал короткую очередь.
Один упал.
Второй отшатнулся.
Из боковой ячейки выскочил третий.
Слишком близко для автомата.
Он ударил штыком.
Я ушёл в сторону.
Лезвие прошло по гимнастёрке.
Сержант выстрелил, но промахнулся, боясь попасть в меня.
Немец дёрнул винтовку назад.
Я прижал ствол предплечьем, ударил его коленом и толкнул к стенке. Он не упал. Сильный. Молодой. Пытался развернуть винтовку и достать меня прикладом.
Ударил головой в лицо.
Нос хрустнул.
Человек ослабил хватку.
Я вырвал винтовку, развернул и толкнул штыком под рёбра.
Не глубоко.
Достаточно.
Он согнулся.
Сержант ударил прикладом.
Немец упал.
За спиной раздался выстрел.
Боец с гранатами рухнул на колени.
Из следующей ячейки стрелял ещё один.
Я дал очередь по вспышке.
Тишина.
Потом шаги.
Немцы уходили по траншее.
Сержант хотел двинуться дальше.
Я схватил его за плечо.
— Стоять.
— Там ещё есть.
— Пусть уходят.
— Товарищ капитан…
— Мы взяли изгиб. Дальше их земля. Через десять минут станет нашей, если успеем окопаться. Если побежим — останемся лежать у них.
Боец с гранатами был жив.
Пуля вошла в плечо.
Его потащили назад.
Захваченный немецкий пулемёт оказался исправен. Рядом лежали ленты.
— Развернуть влево. Один расчёт сюда.
— Немецкий?
— Он уже не немецкий. Только патроны не перепутайте.
Я выбрался к вершине.
Высота ещё не была нашей полностью.
Но немцы уже не держали гребень сплошной линией. Стреляли отдельные группы. Наши бойцы занимали окопы, бросали гранаты, перекликались в темноте.
Самым опасным был не противник.
Самым опасным была уверенность, что бой уже выигран.
Люди вставали в полный рост.
Тащили оружие на самый гребень.
Собирались группами.
Один расчёт устанавливал «Максим» в старом немецком гнезде.
Я подошёл.
— Снять.
Командир расчёта обернулся.
— Отсюда весь склон виден.
— И вас отсюда видно всему склону.
— Позиция готовая.
— Поэтому немцы знают её точные координаты. Перенести ниже, на левый фланг.
— Там сектор хуже.
— Там вы проживёте дольше.
Он посмотрел на станок.
На склон.
Снова на меня.
— Переносить, — повторил я.
— Есть.
Люди взялись за оружие.
«Максим» не был ручным пулемётом, который можно перебросить через плечо. Станок, щит, кожух с водой, ленты, коробки. Пятеро человек двигались с ним медленно.
Поэтому запасную позицию следовало готовить до того, как первая станет мишенью.
Ко мне вернулся адъютант.
— Третья рота остановилась. Командир спрашивает, разрешите ли оставить разведку за гребнем.
— Два отделения. Не дальше нижней трети склона. Наблюдать. В бой не вступать.
— Есть.
— Начальник штаба где?
— Идёт сюда.
— Пусть собирает сведения по ротам. Командиров, людей, пулемёты, миномёты, ПТР, патроны. Не по спискам. Что реально поднялось на высоту.
— Понял.
— Связистов вперёд. Провод от полка и между ротами. Два маршрута, если хватит кабеля.
— Два?
— Первый порвут.
Лейтенант ушёл.
Я остался на гребне.
Внизу темнела степь.
Луна уже садилась. До рассвета оставалось мало.
Тело Кузнецова знало местность по карте и короткой разведке.
Перед высотой проходила сухая балка.
Левее — дорога.
Правее — неглубокая складка, почти невидимая сверху.
На обратном склоне имелась естественная ложбина. Там можно было укрыть миномёты, часть резерва и раненых.
Немцы ушли недалеко.
Они вернутся.
С танками.
С артиллерией.
С точными координатами собственных окопов.
Я посмотрел на часы.
До рассвета оставалось менее четырёх часов.
— Товарищ капитан!
Подбежал начальник штаба батальона.
Он говорил быстро:
— Первая рота на месте, но потеряла командира второго взвода. Вторая вышла правее заданного. Третью вернули. Пулемётная рота подняла четыре станковых, ещё два на подходе. Миномёты внизу. ПТР…
— Сколько поднялось?
Назвал.
Цифра была меньше штатной.
— Исправных?
Он помедлил.
— Проверяют.
— Значит, не знаем. Что с патронами?
— У стрелков по боекомплекту. Пулемётные ленты ещё несут. Мин мало.
— Вода?
— У кого осталась.
— Санитарный пункт?
— Пока нет.
— Будет за обратным скатом. В ложбине. Боеприпасы распределить в трёх местах. Никаких общих куч.
Начальник штаба достал блокнот.
— Записываю.
— Не записывай. Повтори.
Он повторил.
— Две роты разворачиваем на переднем и боковых скатах. Третью — уступом назад. Один взвод третьей оставить в моём резерве. Пулемёты не собирать. Часть придать ротам, два держать в глубине. Один — на левом фланге для огня вдоль склона. До команды не стрелять.
— До какой?
— Пока немецкая пехота не войдёт в сектор.
— А если танки?
— По танкам у нас другие средства. Пулемёт должен отрезать людей.
Он снова повторил.
— Миномёты — за обратный склон. Подготовить огонь по балке, дороге и правой складке. Мины разнести. Наблюдателя — на гребень, основной пункт ниже.
— Связь?
— Командный пункт здесь не ставим. Немцы ударят по вершине первой. Основной — за гребнем. Передовой наблюдательный — в старой щели, но углубить и сделать второй выход.
— ПТР?
— Частично ротам. Основные группы по флангам. Одну оставить в резерве за скатом. Позиции выбирать там, где танки будут поворачивать. Не стрелять с вершины в лоб, если можно дождаться борта.
— Противотанковые гранаты?
— Собрать в группы. Бутылки отдельно. Назначить людей, которые умеют ими пользоваться.
— А остальные?
— Остальные не должны поджечь себя раньше танка.
Начальник штаба кивнул.
— Что с окопами?
— Все копают.
— Люди вымотаны.
— Утром будут мертвыми, если сейчас отдохнут.
Он ничего не ответил.
— Скажи ротным: сначала индивидуальные ячейки. Потом сектора огня. Потом соединять. Старые немецкие позиции использовать не все. Часть оставить пустыми.
— Зачем?
— Чтобы утром немецкая артиллерия честно уничтожила их ещё раз.
На этот раз он понял сразу.
— Ложные позиции.
— И никаких костров. Не курить на гребне. Землю с брустверов разбрасывать. Не делать ровных тёмных линий.
Начальник штаба закрыл блокнот.
— Выполним.
— До рассвета?
Он посмотрел на небо.
— Насколько успеем.
— Другого ответа и нет.
По высоте прошла команда:
— Лопатки! Окапываться!
Сначала люди не отреагировали.
Будто слово не дошло.
Потом зазвенел металл.
Одна лопатка.
Вторая.
Десятки.
Сотни коротких ударов о сухую землю.
Ночью мы отняли высоту у немцев.
Теперь предстояло отнять её у утра.
Земля оказалась хуже, чем выглядела.
Сверху — сухая пыль.
Под ней — плотный грунт, местами камень.
Малые пехотные лопатки входили на несколько сантиметров. Приходилось расшатывать комья, выламывать их руками, царапать пальцы.
Люди копали молча.
Некоторые ложились на минуту и засыпали, не успев закрыть глаза.
Сержанты поднимали их.
Никто не жаловался.
Жалобы тоже требовали сил.
Я переходил от позиции к позиции.
В первой роте бойцы заняли старую немецкую траншею.
Глубокую.
Удобную.
Слишком удобную.
— Половину людей вывести.
Командир роты посмотрел на меня с недоверием.
— Здесь готовая линия.
— Немцы копали её сами.
— Тем лучше.
— Они знают, где у неё каждый изгиб. Утром сюда лягут первые снаряды.
Я показал ниже по склону.
— Новые ячейки там. Старую траншею оставить наблюдателям и двум отделениям. После начала обстрела отойдут.
— Мы ослабим передний край.
— Передний край ослабнет сильнее, если его накроют целиком.
Он посмотрел на людей.
— Они только легли.
— Подними.
Командир роты передал приказ.
Один красноармеец недовольно выругался.
Я услышал.
— Что сказал?
Он встал.
Молодой.
Лицо в земле.
— Ничего, товарищ капитан.
— Сказал, что здесь уже выкопано.
Молчание.
— Ложись.
Он не понял.
— В окоп. Ложись.
Боец опустился.
Я лёг рядом.
Его спина скрылась полностью.
Моя тоже.
— Хорошо?
— Так точно.
Я выбрался и показал на открытую степь.
— Немецкий артиллерист тоже знает, что здесь хорошо. Поэтому утром будет стрелять сюда.
Указал ниже.
— Там плохо. Копать тяжело. Зато немцы ещё не знают, где именно ты ляжешь.
Боец посмотрел на новый участок.
— Понял.
— Тогда не ругайся. Копай.
— Есть.
Через десять минут он уже работал на новом месте.
На правом фланге пулемётчики оборудовали гнездо.
Бруствер получался высоким и ровным.
Виден будет издалека.
— Ниже.
Командир расчёта возразил:
— Щит закрывает.
— Щит закрывает от пули. От мины не закроет.
Я указал на вторую складку.
— Запасную позицию готовить там.
— Перетаскивать далеко.
— Поэтому готовить сейчас.
— После атаки?
— После того, как раскроетесь. Если успеете.
Расчёт переглянулся.
— Основной сектор — балка, — продолжил я. — Дополнительный — вдоль переднего края соседней роты. Самостоятельно огонь не открывать, пока пехота не войдёт между теми двумя кустами.
— А если раньше заметим?
— Пусть идёт.
— Ближе будет.
— Поэтому и попадёте.
У командира расчёта дёрнулась щека.
Он не любил подпускать близко.
Никто не любил.
— Понял.
— Когда откроете огонь, длинными не увлекаться. Ствол и вода не бесконечны. После атаки — на запасную позицию.
— А если пойдут снова?
— Пойдут.
Я перешёл к миномётчикам.
Они размещались в ложбине за обратным скатом.
Несколько стволов уже стояли на плитах. Расчёты вкапывали опоры и расчищали площадки.
Командир миномётной роты показал схему.
— Отсюда бьём по балке. Оттуда по дороге.
— Мины?
— Мало.
— Сколько залпов?
Назвал.
Не много.
Для семнадцати атак — совсем мало, хотя о семнадцати я ещё не знал.
— Разнести боекомплект. Не держать всё у одного ствола.
— Носить дольше.
— Если попадёт одна мина, носить будет нечего.
Он кивнул.
— Наблюдатель?
— Уже наверху.
— Второй нужен на правом фланге. Складку отсюда не видно.
— Провод не успеем.
— Посыльный. Потом провод.
— Пристрелка?
— Без необходимости не стрелять. Первые данные по карте и дальномеру. Корректировать, когда начнут подниматься.
— Можно дать несколько мин сейчас.
— И показать немцам позиции.
Командир миномётчиков вздохнул.
— Тогда ждём.
— Ждём. В первую очередь пехота за танками. По одиночным целям не расходовать.
За миномётами рыли укрытия.
Не землянки.
На них не было времени.
Глубокие щели для расчётов, ниши для мин, короткий ход к запасной площадке.
Подошёл начальник связи.
— Провод от полка почти подняли. Между ротами не хватает.
— Основной маршрут по обратному склону.
— Длиннее.
— Зато не весь под огнём.
— Второй?
— Через старую траншею. Будет рваться, но быстрее чинить.
— Людей мало.
— Связистов всегда мало.
Он хотел что-то сказать.
Не сказал.
— Не посылай одного человека два раза подряд по открытому участку, — добавил я.
— Почему?
— На второй раз он будет думать о первом.
Начальник связи посмотрел на меня.
Понял.
— Есть.
К трём часам ночи высота начала приобретать форму.
Не ту, которую видели снаружи.
Другую.
Боевой порядок.
Две роты впереди, но не в одной линии.
Третья уступом назад.
Взвод резерва за обратным скатом.
Миномёты в ложбине.
ПТР на танкоопасных направлениях и одна группа в глубине.
Пулемёты разнесены по секторам.
Командный пункт ниже вершины.
Передовой наблюдательный пункт у гребня.
Санитарный пункт в складке земли.
Три места для боеприпасов.
Два маршрута связи.
Ни один не был надёжным.
Но война редко предлагала надёжность.
Только несколько плохих вариантов, из которых командир выбирал тот, где погибнет меньше людей.
Перед рассветом я снова прошёл по позициям.
Бойцы углубляли ячейки.
У одного наружу оставались плечи.
— Достаточно? — спросил он.
Я лёг рядом.
Спина поднялась над землёй.
— Видишь?
— Так точно.
— Немец тоже увидит. Копай.
— Сил нет.
— Тогда копай медленнее.
Он посмотрел на меня.
— А отдыхать когда?
— После следующей атаки.
— А она когда?
На востоке светлело.
— Скоро.
Ночью земля была холодной.
К полудню она будет обжигать ладони.
Между этими двумя состояниями батальону предстояло несколько раз умереть и остаться на месте.
21 августа 1942 года, около 04:50
Рассвет пришёл серым.
Сначала высветил гребень.
Потом отдельные кусты.
Потом тела на склоне.
Наши и немецкие лежали вперемешку. Ночью форма различалась плохо. Утром всё стало простым.
Один раненый немец двигался.
Поднимал руку.
Не к нам.
Просто вверх.
Санитар хотел выйти.
Я остановил.
— Подождёшь.
— Он живой.
— Вижу.
— До него тридцать метров.
— И весь склон уже виден.
Санитар сжал ремень сумки.
— Он умрёт.
— Если сейчас пойдёшь, вас будет двое.
Немец перестал поднимать руку.
Я не знал, умер ли.
Санитар смотрел на него ещё минуту.
Потом отвернулся.
Солнце поднялось быстро.
Над степью появился лёгкий ветер. Он принёс запах сухой травы и пыли.
Тело Кузнецова знало этот август.
Бессонов — нет.
Жар ещё не начался, но уже ждал за горизонтом.
На передовом наблюдательном пункте лежали мы втроём: я, артиллерийский наблюдатель и связист.
Бинокль показывал балку.
Пусто.
Дорогу.
Пусто.
Низкий кустарник.
Потом в пыли мелькнуло движение.
— Есть.
Наблюдатель подвинул бинокль.
— Пехота.
— Сколько?
— Отделение. Может, взвод.
Они шли рассыпавшись.
Проверяли.
Не атаковали.
Искали огонь.
— Не стрелять, — передал я по телефону.
В первой роте кто-то не выдержал.
Одиночный выстрел.
Немец упал или залёг.
Остальные исчезли.
Через несколько минут по старой траншее на гребне ударили первые мины.
Одна.
Вторая.
Третья.
Земля поднялась столбами.
Осколки прошли над новыми позициями ниже.
Пустая траншея принимала удар.
Кто-то рядом усмехнулся.
— Поверили.
Я не ответил.
Немцы не обязаны были ошибаться долго.
Миномётный огонь сместился.
Следующая серия легла ближе к нашим ячейкам.
Один разрыв накрыл наблюдательный пост первой роты.
Телефон замолчал.
Связист посмотрел на меня.
— Провод.
— Чини.
Он пополз назад.
Почти сразу германская артиллерия начала работать по вершине.
Снаряды приходили с тяжёлым, нарастающим звуком.
Первый ударил за гребнем.
Второй — в старую пулемётную позицию.
Третий лёг там, где ночью хотели поставить «Максим».
Орудие уже находилось ниже.
Но двое бойцов остались в старом окопе за вещами.
Один выбрался.
Второй нет.
Правильное решение не спасало тех, кто возвращался туда, откуда их успели вывести.
Обстрел усилился.
Земля дрожала.
Окопы осыпались.
Люди прижимались к стенкам.
На позициях оставались наблюдатели.
Остальные сидели ниже.
Так и должно было быть.
Но знать это и ждать под огнём — разные вещи.
По телефону кричал командир второй роты:
— Немцы перед нами! Танки слышу!
— Не выходить до сигнала.
— Люди в укрытиях.
— Наблюдателей не терять.
Связь оборвалась.
Появился звук моторов.
Далёкий.
Низкий.
Не один.
Пыль поднялась над дорогой.
Наблюдатель прижал бинокль к глазам.
— Танки.
— Сколько?
Он начал считать.
Сбился.
— Двенадцать… больше… шестнадцать, кажется.
Другой человек увидел бы четырнадцать.
Третий — восемнадцать.
Пыль скрывала машины.
— Столько, сколько войдёт в твой сектор, — сказал я. — Остальные пока не твоя работа.
Танки появились на склоне.
Сначала башни.
Потом корпуса.
Пехота двигалась за ними и между ними.
Машины стреляли по вершине.
Снаряды били в старые позиции.
Один танк остановился и начал методично обрабатывать гребень из пушки и пулемёта.
Немецкая пехота продвигалась короткими перебежками.
Наши молчали.
Это молчание стоило людям больше, чем стрельба.
Страх требовал нажать на спуск.
Профессионализм требовал ждать.
Первая рота открыла огонь раньше назначенного рубежа.
Сначала одна винтовка.
Потом ручной пулемёт.
Немцы залегли.
Танки перенесли огонь на вспышки.
Одна ячейка исчезла в разрыве.
— Пулемётам не открывать! — передал я.
Телефонист повторял в трубку.
Пехота поднялась снова.
Танки приближались.
Пыль закрывала часть склона.
Слышно было, как гусеницы режут грунт.
— Миномёты, балка. Первая установка.
Командир миномётчиков подтвердил.
За обратным скатом хлопнули выстрелы.
Мины прошли над нами.
Первая легла коротко.
Вторая — между танками.
Третья накрыла пехотную группу, двигавшуюся за машиной.
Немцы залегли.
Миномёты перенесли огонь глубже.
Не по танкам.
По людям, которые должны были идти вместе с ними.
Картечницы молчали ещё несколько секунд.
Потом немецкая пехота вошла между двумя кустами.
С фланга ударил спрятанный «Максим».
Очередь прошла вдоль склона.
Не навстречу.
Сбоку.
Люди упали почти одновременно.
Оставшиеся прижались к земле.
Второй пулемёт открыл огонь с другой позиции.
Немецкие танки продолжали движение.
Пехота осталась.
— ПТР приготовиться.
Расчёты ждали.
Первый выстрел прозвучал справа.
Потом ещё два.
Тяжёлые удары отличались от винтовочных.
Один танк дёрнулся.
Не остановился.
Другой повернул башню.
Начал искать стрелка.
ПТР сменил позицию после нескольких выстрелов.
Не быстро.
Люди тащили длинное тяжёлое оружие по траншее, согнувшись.
Мина разорвалась в старой позиции, где они были минуту назад.
Танки достигли переднего края.
Земля перед ними казалась пустой.
Потом из ячеек полетели гранаты.
Не противотанковые.
Обычные.
По немецкой пехоте, пытавшейся догнать машины.
Стрелки били в упор.
Один танк прошёл над окопом.
Гусеница осыпала бойца землёй.
Он не выскочил.
Остался лежать.
Машина прошла дальше.
Другой красноармеец не выдержал.
Поднялся и побежал к обратному склону.
Танковый пулемёт поймал его через несколько шагов.
Танки чаще догоняли тех, кто бежал от них.
Земля не обещала спасти.
Но бегство почти всегда обещало обратное.
На правом фланге немецкая пехота добралась до траншеи.
Командир второй роты кричал в телефон:
— Вклинились! До взвода! Командир первого взвода убит!
— Резерв держать.
— Они уже в траншее!
— Держать фланги. Гранаты по ходу. Пулемёт из глубины на стык.
— Нужны люди!
— Даю отделение из резерва.
— Этого мало!
— Других пока не получишь.
Я передал приказ резервному взводу.
Одно отделение ушло вправо.
Остальные остались.
Начальник штаба посмотрел на меня.
— Если прорвутся?
— Тогда понадобится то, что мы не отдали сейчас.
Атака продолжалась меньше часа.
Казалась целым днём.
Танки дошли до обратного склона, но без пехоты не смогли закрепить успех. Одну машину развернуло поперёк после попаданий в ходовую часть. Другая остановилась у старой воронки и начала стрелять по предполагаемым позициям.
Пехота залегла под пулемётным и миномётным огнём.
Потом начала отходить.
Сначала отдельные люди.
Затем группы.
Танки прикрыли их огнём и тоже ушли вниз.
Не все.
Один остался неподвижным на склоне.
Экипаж внутри не показывался.
Я не знал, уничтожен ли он, повреждён или просто ждёт.
Для нас было достаточно одного:
он больше не поднимался.
— Огонь прекратить! — передал я. — Боеприпасы считать. Разведку не высылать.
По позициям прошёл новый приказ:
— Восстановить окопы! Пулемёты менять! Раненых назад!
Люди поднялись.
Не праздновали.
Не кричали.
Снова взяли лопатки.
После каждой атаки окопы становились глубже.
Не потому, что люди верили в следующую.
Потому что уже знали: она будет.
Вторая контратака началась через двадцать минут.
Пехота без танков.
Короткая.
По левому флангу.
Немцы пытались вернуть часть старой траншеи.
Их отбили винтовочным огнём и гранатами.
Третья пришла после миномётного налёта.
Два танка и пехотная группа по правой складке.
Место, которое плохо просматривалось с командного пункта.
Подготовленный миномётный рубеж задержал людей.
ПТР заставили передний танк повернуть.
Вторая машина закрылась дымом и отошла.
Четвёртая оказалась попыткой вытащить неподвижный танк и одновременно проверить наш передний край.
Пятая — ударом по стыку рот.
К шестой никто уже не спрашивал, будет ли следующая.
Солнце поднялось высоко.
Ночная прохлада исчезла.
Земля стала горячей.
Металл нагревался на ощупь.
Вода в манерках была тёплой и пахла алюминием.
Пыль висела над высотой, не успевая осесть между обстрелами.
Она покрывала лица, губы, затворы, пулемётные ленты.
В миномётных стволах приходилось следить, чтобы внутрь не попадала земля.
Люди жевали сухой хлеб вместе с пылью.
Некоторые не ели.
Не могли.
После шестой атаки ко мне подполз адъютант.
— Сколько было? — спросил он.
— Чего?
— Контратак.
— Не знаю.
— Шесть.
— Считай патроны.
— Для донесения нужно.
— Если доживём, напишешь.
Он раскрыл блокнот.
Руки дрожали.
Не от страха.
От усталости.
— Первая рота потеряла…
Я остановил.
— Не здесь. Что с её огнём?
— Два ручных пулемёта работают. Станковый меняет позицию. Патронов осталось…
Назвал.
— Вторая?
— Командир ранен, остаётся в строю. В первом взводе командует сержант.
— Третья?
— Пока лучше.
— Значит, с неё забрать ленты и половину гранат. Передать первой и второй.
— Там будут недовольны.
— Пусть будут живы и недовольны.
— Миномёты просят разрешить стрелять только по вашей команде.
— Правильно.
— Они сами предложили.
— Значит, уже поняли, сколько осталось.
Внизу снова заговорила немецкая артиллерия.
— Начинается, — сказал адъютант.
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Продолжается.
Снаряды легли по обратному склону.
Немцы нашли миномётные позиции.
Первый разрыв был коротким.
Второй ближе.
Третий ударил в площадку одного расчёта.
Ствол подбросило.
Двое погибли сразу.
Один остался жив, но не слышал.
Соседний расчёт хотел броситься к ним.
Командир миномётчиков остановил.
Перенёс уцелевшие стволы на запасные позиции.
Именно для этого их копали ночью.
Пока артиллерия уничтожала пустые площадки, миномёты уже стояли в другом месте.
Не все.
Один ствол пришлось оставить.
На войне хорошее решение редко спасало всё.
Оно спасало достаточно, чтобы продолжить.
Седьмая атака пошла на левый склон.
Восьмая — почти сразу на центр.
Девятая началась до того, как закончилась восьмая.
Танки двигались медленно, стреляя по подозрительным участкам.
Пехота использовала их как укрытие.
Наши миномёты дали несколько залпов по задним группам.
Пулемёты снова отделили людей от машин.
Один «Максим» слишком долго оставался на месте.
Командир расчёта хотел добить отходящую пехоту.
Дал ещё одну длинную очередь.
Потом вторую.
Немецкая мина упала прямо в гнездо.
Щит отлетел.
Оружие перевернулось.
Из расчёта поднялся один человек.
Он стоял, держась за окровавленную руку, и смотрел на пулемёт.
Я подошёл.
— Ранен?
— Пустяки.
Рука висела неправильно.
— В санитарный пункт.
— Пулемёт…
— Другой расчёт заберёт.
— Они не знают поправки.
— Скажешь.
— Я могу стрелять.
— Одной рукой?
Он посмотрел на руку.
Будто только сейчас увидел.
— Тогда ленты понесу.
— Ничего не понесёшь.
— Товарищ капитан…
— Ты уже сделал своё.
Он не хотел уходить.
Не потому, что любил бой.
За пулемётом лежали его люди.
Уйти означало признать, что расчёта больше нет.
Санитар увёл его.
Оружие вытащили ночью.
Щит был пробит.
Ствол исправен.
Вода вытекла.
Разбили несколько манерок, чтобы заполнить кожух.
Тёплая вода, предназначенная людям, ушла в пулемёт.
Никто не спорил.
Иногда оружию требовалась вода раньше человека.
К полудню высота перестала быть местом.
Стала состоянием.
Дым.
Пыль.
Жар.
Выстрелы.
Приказы.
Разорванный провод.
Окоп, который нужно углубить.
Раненый, которого пока нельзя вынести.
Патроны, которые не пришли.
Танк, появившийся там, где его не ждали.
Человек, который минуту назад отвечал, а теперь не отвечает.
Сколько раз немцы поднимались, я уже не знал.
Для штаба каждая атака имела начало и конец.
Для нас просто менялось направление, откуда приходила смерть.
После очередного обстрела перестала отвечать вторая рота.
Телефон молчал.
Посыльный не вернулся.
С правого фланга доносилась стрельба.
Близко.
Слишком близко.
Начальник штаба сказал:
— Немцы могли пройти по складке.
— Могли.
— Отдать оставшийся резерв?
— Пока нет.
— Связи нет.
— Поэтому сам посмотрю.
Он схватил меня за рукав.
— Вы командир батальона.
— Именно поэтому должен понять, куда отдавать резерв.
— Я пойду.
— Ты останешься здесь. Если связь вернётся, управляешь огнём. Если не вернусь — принимаешь батальон.
Он отпустил рукав.
— Возьмите людей.
— Одно отделение.
— Весь взвод.
— Весь взвод понадобится, когда узнаем, где противник.
Я взял автомат, гранаты и пошёл вправо с восемью бойцами.
Двигались по обратному склону.
Затем по неглубокому ходу, который успели вырыть ночью.
Он заканчивался у старой воронки.
Дальше приходилось перебегать.
Немецкий снайпер выстрелил.
Пуля ударила в землю перед первым бойцом.
— Назад.
Мы не побежали прежним маршрутом.
Обошли ниже.
Снайпер ждал повторения.
Не получил.
На участке второй роты траншея была разрушена.
Командир роты сидел у стенки.
Лицо серое.
Повязка на боку пропиталась кровью.
— Где немцы?
Он показал влево.
— Прошли по складке. Взяли две ячейки. Командир взвода убит. Люди отошли к пулемёту.
— Сколько?
— Не знаю. До роты говорят.
— Кто говорит?
— Те, кто отходил.
— Значит, не знают.
Я выглянул.
В нашей траншее двигались немецкие каски.
Не рота.
Два отделения или больше.
За ними могли идти остальные.
Пулемёт из глубины держал проход, не позволяя им разворачиваться.
Правильно.
Но если немцы подтянут гранаты и обойдут, расчёт погибнет.
— Командовать можешь?
Ротный кивнул.
— Тогда остаёшься. Собери людей слева. Огонь по траншее, не по гребню. Я зайду справа.
— Там открыто.
— Поэтому они не ждут.
Я разделил отделение.
Четверо остались с ротным.
Четверо пошли со мной.
Мы спустились ниже и двинулись по складке.
Здесь не было прямого огня, но падали мины.
Одна разорвалась впереди.
Осколок ударил бойца в горло.
Он схватился за рану.
Кровь пошла между пальцами.
Санитара не было.
Другой боец прижал пакет.
— Останься с ним.
— Вас будет трое.
— Значит, будем тише.
Мы поднялись к траншее сбоку.
Немецкие голоса были рядом.
Один сказал что-то коротко.
Другой засмеялся.
Нервно.
Они тоже не знали, что происходит.
Показал бойцам гранаты.
Один — вперёд.
Второй — за изгиб.
Сам остался с автоматом.
Взрывы легли почти одновременно.
Мы вошли.
Дым и пыль закрывали всё.
Я дал короткую очередь веером по ближнему сектору.
Не длинную.
В траншее длинная очередь быстро оставляла человека без патронов и понимания, куда он стреляет.
Первый немец лежал у стенки.
Второй стоял на коленях.
Попытался поднять автомат.
Боец рядом выстрелил.
За изгибом началась стрельба.
Немцы отвечали гранатами.
Одна упала между нами.
Деревянная рукоять ударилась о стенку.
Я схватил гранату и выбросил назад.
Она взорвалась за бруствером.
Осколки прошли сверху.
Мы продвинулись на несколько метров.
Немец выскочил из ячейки.
Ударил прикладом бойца.
Тот упал.
Я выстрелил.
Автомат не сработал.
Пыль.
Или перекос патрона.
Немец пошёл на меня со штыком.
Расстояния для перезаряжания не было.
Я отвёл ствол рукой.
Штык распорол рукав.
Ударил противника автоматом в лицо.
Он качнулся.
Но не упал.
Второй удар пришёлся в горло.
Немец схватил меня за ремни.
Мы вместе ударились о стенку траншеи.
Он был тяжелее.
Пытался прижать винтовку поперёк груди и задушить.
Я развернул корпус, пропустил ремень под его локтем и толкнул коленом в таз.
Он потерял равновесие.
Мы упали.
Немец достал нож.
Я перехватил кисть.
Лезвие остановилось у шеи.
Силы были почти равны.
Тогда боец, которого ударили прикладом, поднялся и ударил немца лопаткой по затылку.
Один раз.
Человек обмяк.
Боец смотрел на него, тяжело дыша.
— Жив?
— Я?
— Ты.
Он провёл рукой по лбу.
— Да.
— Тогда вперёд.
Мы дошли до захваченных ячеек.
Слева открыли огонь люди ротного.
Немцы оказались между двумя группами.
Часть ушла вниз по складке.
Мы не преследовали.
Пулемёт перенесли ближе.
Траншею восстановили.
Резерв так и остался за скатом.
Когда вернулся на командный пункт, начальник штаба спросил:
— Сколько их было?
— Достаточно, чтобы потерять две ячейки. Недостаточно, чтобы отдать им роту.
— Резерв не понадобился?
— Поэтому он ещё есть.
— Связь восстановили.
— Хорошо. Передай второй роте: не преследовать. Окопы углубить. Пулемёт сменить.
— Какая это атака?
— Не знаю.
Адъютант заглянул в блокнот.
— Одиннадцатая.
Я посмотрел на него.
— Ты уверен?
— С утра считаю.
— Тогда считай дальше. Только людям не говори.
— Почему?
— Они должны отбивать ту, которая идёт сейчас. Не все предыдущие сразу.
После двенадцатой атаки миномётные мины начали выдавать поштучно.
После тринадцатой в первой роте не осталось ни одного целого станкового пулемётного расчёта. Оружие работало, но за ним лежали люди из разных подразделений.
После четырнадцатой санитарный пункт перенесли глубже. Немцы нащупали старое место миномётным огнём.
После пятнадцатой резерв перестал быть взводом.
Осталось отделение.
Не полное.
Люди говорили тише.
Не потому, что берегли голос.
Громкий звук начинал казаться ненужным.
Руки действовали отдельно от головы.
Заряжали.
Стреляли.
Копали.
Перевязывали.
Переносили ленты.
Тело выполняло знакомые действия, пока сознание пыталось не уснуть.
Вода закончилась почти везде.
Один боец попросил разрешения спуститься к оставленным флягам.
— Где они?
— У подножия. Мы сбросили перед атакой.
— Не пойдёшь.
— Там недалеко.
— Немцы знают, что вода внизу.
— Я быстро.
— Быстро умрёшь.
Он облизал растрескавшиеся губы.
— Товарищ капитан…
Я отдал ему свою манерку.
Один глоток.
Он пил дольше.
Пришлось отнять.
— Остальным тоже.
Он передал соседу.
Манерка прошла по окопу.
Вернулась пустой.
Я не помнил, пил ли сам.
Солнце начало склоняться.
Жара не уходила.
Пыль стала гуще.
На зубах хрустел песок.
После очередного обстрела я увидел бойца, который продолжал копать.
Атака уже закончилась.
Он не замечал.
Лопатка входила в землю на два пальца.
Рука двигалась механически.
— Хватит.
Он не ответил.
— Боец.
Продолжал.
Я коснулся плеча.
Он резко развернулся, подняв лопатку как оружие.
Увидел меня.
Опустил.
— Немцы?
— Пока нет.
— А я…
Посмотрел на углублённую ячейку.
— Не могу остановиться.
— Тогда копай медленнее.
Он кивнул.
Снова начал.
Земля спасала не храброго.
Земля спасала того, кто успел в неё вгрызться.
Храбрость могла поднять человека в атаку.
Но от осколка спасали сантиметры грунта.
От танкового пулемёта — низкий бруствер.
От мины — изгиб траншеи.
От страха — задача, которую нужно выполнить следующей.
К вечеру окопы стали глубже, чем утром.
Не потому, что люди получили новые силы.
Потому что после каждого обстрела понимали, где земля оказалась недостаточно толстой.
Шестнадцатая контратака началась с танков.
Не по центру.
Правее.
Там, где после дневного боя осталось меньше ПТР.
Разведка передала запоздало.
Машины уже поднимались по склону.
За ними шла пехота.
Миномётчики дали последние подготовленные залпы по складке.
Немцы рассыпались.
Но танки продолжали.
На правом фланге замолчала противотанковая пушка.
Посыльный прибежал через несколько минут.
— Расчёт выбит!
— ПТР?
— Одна исправна. Первый номер убит. Второй ранен.
Я посмотрел на начальника штаба.
— Командный пункт принимаешь.
— Опять?
— На этот раз танки.
— Отправлю людей.
— Стрелять умеют?
Он не ответил.
— Поэтому иду.
— Вы ранены.
Я посмотрел на рукав.
Кровь из пореза давно засохла.
— Это не ранение.
— У вас кровь из уха.
Я коснулся.
Пальцы стали красными.
Контузия напомнила о себе.
— Пока слышу.
Взял двух бойцов, носивших патроны к ПТР.
Оружие лежало в разрушенной ячейке.
Рядом погибший первый номер.
Второй сидел, прижимая руку к животу.
— Товарищ капитан…
— Молчи.
Проверил затвор.
ПТРД.
Однозарядное.
Длинное.
Тяжёлое.
Тело Кузнецова знало порядок.
Память Бессонова добавила терпение.
Первый танк шёл прямо на нас.
Стрелять в лоб было почти бессмысленно.
Я ждал.
Машина остановилась.
Башня повернулась к другой позиции.
Пушка выстрелила.
Взрыв поднял землю.
Танк снова двинулся и начал обходить воронку.
Показал часть борта.
— Патрон.
Носитель вложил.
Я закрыл затвор.
Прижал приклад.
Выстрел ударил по плечу.
Пыль закрыла танк.
Когда рассеялась, машина продолжала движение.
— Патрон.
Второй выстрел пришёлся ниже.
Звук попадания потерялся в грохоте.
Танк дёрнулся.
Одна гусеница натянулась неровно.
Машина повернула.
— Ещё.
Третий выстрел.
Танк остановился поперёк склона.
Двигатель работал.
Башня начала искать нас.
— Пушку переносить!
Втроём потащили ПТР по траншее.
Через несколько секунд в старое место ударил танковый снаряд.
Осколки накрыли погибшего расчётчика.
Нам досталась земля.
Новая позиция находилась ниже.
Второй танк обходил остановившийся.
При повороте показал борт.
Выстрелил.
Промах или рикошет.
Ещё патрон.
Тяжёлый выстрел.
На борту появилась тёмная отметина.
Машина продолжала.
Третий патрон.
Танк остановился на секунду.
Из задней части пошёл дым.
Не пламя.
Дым.
Он начал отступать, пятясь вниз.
— Не стрелять, — сказал я.
Носитель уже держал патрон.
— Можно добить.
— Пусть уходит.
— Но…
— Он больше не идёт к нашим окопам.
Мне не требовалось уничтожить машину.
Требовалось сорвать её задачу.
Один танк стоял.
Второй уходил, оставляя дым.
Что с ними станет через час, меня не интересовало.
Сейчас они не шли вперёд.
Пехота позади залегла под пулемётным огнём.
Затем начала отходить.
Шестнадцатая атака распалась.
Я хотел подняться.
Ноги не сразу выпрямились.
Руки дрожали.
Плечо после ПТР почти не чувствовалось.
Носитель патронов улыбнулся.
— Отбили.
Я посмотрел вниз.
Немецкая пехота отходила.
Танки разворачивались.
— Пока.
Улыбка исчезла.
Он понял.
До семнадцатой оставалось меньше получаса.
За это время мы успели:
перенести ПТР;
вытащить раненого второго номера;
углубить две разрушенные ячейки;
передать остаток патронов на правый фланг;
восстановить провод;
потерять его снова;
переместить пулемёт;
доставить три ящика винтовочных патронов;
не доставить воду.
Адъютант пришёл с блокнотом.
На лице больше не осталось пыли.
Только серый слой, въевшийся в пот.
— Товарищ капитан.
— Что?
— Семнадцатая.
— Что семнадцатая?
— Контратака. За день.
Я посмотрел на склон.
Пыль снова поднималась.
— Не называй её последней.
— Почему?
— Патроны считай.
Он закрыл блокнот.
— Немцы идут по центру и справа. Танки впереди.
— Миномёты?
— Осталось по нескольку мин.
— Все по пехоте за танками. Потом стволы укрыть. Расчёты — в стрелковую цепь, если прорвутся.
— Резерв?
— Какой резерв?
Он понял.
Последнее отделение уже ушло на правый фланг.
Теперь в резерве оставались штабные, связисты, несколько миномётчиков и раненые, способные держать оружие.
Началась артиллерийская подготовка.
Не самая сильная за день.
Но люди воспринимали её иначе.
Утром каждый разрыв был угрозой.
Теперь звук приходил сквозь усталость.
Земля поднималась.
Осыпалась.
Кто-то кричал.
Крик прекращался.
Приказы передавали по цепочке, потому что провод снова не работал.
На позициях оставили наблюдателей.
Остальные сидели глубже.
Некоторые засыпали между разрывами.
Не образно.
Действительно засыпали на несколько секунд.
Тело выключалось, не спрашивая разрешения.
Снаряд ударил рядом с командным пунктом.
Меня бросило на стенку.
Мир снова стал белым.
Когда зрение вернулось, начальник штаба держал меня за плечо.
— Слышите?
Я видел, как он говорит.
Не слышал.
Потом звук вернулся одним ударом.
Все сразу.
Орудия.
Миномёты.
Пулемёты.
Крики.
— Слышу.
— Танки уже у первой роты!
Я поднялся.
— Передать: пехоту отсекать. Танки пропускать в глубину, если не остановят. Не бежать.
— Связи нет.
— Посыльные.
— Один уже не вернулся.
— Пошли другого по нижнему маршруту.
— Там обстрел.
— Везде обстрел.
Танки вошли на передний склон.
Пехота шла плотнее, чем раньше.
Немцы понимали, что батальон вымотан.
Правильно понимали.
Не знали только, что мы тоже это понимали.
Последние миномётные залпы легли за танками.
Один ствол замолчал.
Боеприпасы кончились.
Расчёт взял винтовки и пошёл к переднему краю.
На левом фланге ударил скрытый «Максим».
Тот самый, который весь день менял позиции и почти не участвовал в дальней стрельбе.
Теперь его сектор заполнила немецкая пехота.
Пулемёт бил вдоль склона.
Люди падали.
Оставшиеся прижимались к танкам.
Машины продолжали.
Одна прошла через первую линию.
Гусеницы смяли край траншеи.
Несколько бойцов остались под осыпавшейся землёй.
Танк шёл к обратному склону.
Пехота отстала.
Перед ним оставались штаб, санитарный пункт и миномёты без мин.
— Группа истребителей танков! — крикнул я.
Ответили трое.
Один нёс противотанковые гранаты.
Двое — бутылки.
Слишком мало.
Других не было.
Мы двинулись по траншее.
Танк стрелял из пулемёта.
Пули проходили над бруствером.
Одна ударила связиста в голову.
Он упал на провод.
Никто не остановился.
Машина двигалась медленно.
Между ячейками.
Искала людей.
Подойти к ней сверху было невозможно.
Я лёг в глубокую ячейку.
— Пропустить.
Боец с гранатами смотрел на меня.
— Через нас?
— Над нами.
— Раздавит.
— Если выскочишь — расстреляет.
Земля задрожала.
Танк приближался.
Грохот гусениц стал отдельным звуком, вытеснившим всё остальное.
Машина прошла над соседней ячейкой.
Край обвалился.
Боец внутри закричал.
Потом танк оказался рядом.
Так близко, что я видел грязь на траках.
Мы прижались к земле.
Машина прошла мимо.
Задняя часть открылась.
— Теперь!
Я выбрался.
Тело двигалось медленно.
Слишком медленно после целого дня.
Но танк тоже замедлился на склоне.
Подбежал к гусенице.
Противотанковая граната была тяжёлой.
Не предназначенной для красивого броска.
Я швырнул её низко, под ходовую часть.
Упал.
Взрыв ударил в землю.
Танк дёрнулся.
Гусеница не слетела полностью, но машина повернула и остановилась, наклонившись на склон.
Башня начала разворачиваться.
— Бутылки!
Первый боец бросил.
Бутылка разбилась о борт.
Огонь разлился по броне, но большая часть стекла и жидкости ушла вниз.
— Выше! На мотор!
Вторая бутылка попала на крышу моторного отделения.
Пламя растеклось по жалюзи.
Дым усилился.
Танк попытался двинуться.
Гусеница проскочила.
Машина осталась на месте.
Люк открылся.
Немецкий танкист высунулся.
Стрелок из окопа выстрелил.
Человек исчез.
Из второго люка пошёл дым.
Немецкая пехота пыталась добраться к танку.
Наш пулемёт держал её.
Не я остановил машину.
Её остановили граната, две бутылки, пулемёт, отделивший пехоту, и люди, каждый из которых сделал свою часть работы.
— Назад! — крикнул я.
Бойцы прыгнули в траншею.
Один не успел.
Танковый пулемёт с другой машины дал очередь.
Человек с пустой бутылкой упал.
Я схватил его за ремень.
Потянул.
Тело тяжёлое.
Мёртвое.
Оставил.
Живых нужно было вытаскивать раньше.
Немецкая пехота достигла переднего края.
Начался ближний бой.
Гранаты летели через бруствер.
Автоматы били короткими очередями.
Некоторые участки траншеи переходили из рук в руки.
Я вернулся к центру.
Там оставалось несколько десятков людей из разных подразделений.
Не рота.
Не взвод.
Те, кто ещё мог стрелять.
— Немцы справа! — крикнул кто-то.
— Они уже в траншее!
Показались каски.
Сначала одна.
Потом три.
Немцы вошли в разрушенный участок после танка.
Я бросил гранату.
Не ждал взрыва.
Поднял людей.
— За мной! По траншее!
Мы пошли навстречу.
Граната взорвалась.
Первый немец упал.
Второй стрелял из автомата от бедра.
Пули прошли над головой.
Я дал очередь.
Он развернулся и исчез за стенкой.
Следующий бросил гранату.
Она упала между нами.
Один красноармеец лёг на землю, закрыв голову.
Другой попытался отбросить.
Я ударил гранату сапогом.
Она ушла в боковую ячейку.
Взрывом нас осыпало землёй.
Немцы атаковали сразу после него.
В траншее стало тесно.
Стрелять можно было только вперёд.
Когда магазин опустел, я не успел сменить.
Немецкий солдат прыгнул сверху.
Мы столкнулись.
Он ударил ножом.
Я отвёл кисть, ударил локтем в лицо.
Человек отшатнулся.
Сзади давил другой.
Красноармеец рядом получил пулю в живот и сел, перегородив ход.
Пришлось переступить через него.
Немец снова пошёл на меня.
Я ударил автоматом снизу в подбородок.
Он упал на колени.
Добил прикладом.
Второй схватил меня за гимнастёрку.
Пытался столкнуть на раненого.
Я ударил ладонью по уху.
Потом коленом.
Он согнулся.
Сержант из первой роты проткнул его штыком сбоку.
Никакой красоты.
Никаких правильных стоек.
Люди скользили на земле, цеплялись за ремни, били всем, что оставалось в руках.
В ръкопашной не существовало красивых движений.
Существовало только место, в котором нужно было оказаться раньше другого человека.
Мы вернули изгиб.
Немцы отступили к разбитому танку.
Там попали под огонь пулемёта из глубины.
Кто-то крикнул:
— Бегут!
Несколько бойцов хотели подняться.
— Стоять!
Они остановились.
— Не преследовать! В окопы!
— Но они отходят!
— Следующие уже идут!
Это было почти правдой.
За первой группой двигалась другая.
Семнадцатая контратака не закончилась одним рывком.
Она приходила волнами.
Ещё танк поднялся к гребню.
ПТР молчали.
Патронов не было или расчёты погибли.
Машина стреляла по траншее.
Один снаряд ударил перед нами.
Земля поднялась стеной.
Меня бросило назад.
На этот раз боль пришла сразу.
Не в голову.
Ниже груди.
Осколок или камень.
Дышать стало трудно.
Я попробовал подняться.
Ноги работали.
Значит, ещё можно командовать.
— Пулемёт на правый фланг! — крикнул я.
Голос прозвучал чужим.
Слабым.
Никто не услышал.
Схватил посыльного.
— Передай: пулемёт из глубины вправо. Немцы выходят за танком.
Он побежал согнувшись.
Танк продолжал стрелять.
Пехота за ним поднялась.
Тогда с фланга заработал последний «Максим».
Очередь легла по людям.
Не по машине.
Пехота залегла.
Танк остался один.
Повернул башню к пулемёту.
Выстрелил.
Гнездо исчезло в разрыве.
Но задача была выполнена.
Немецкая пехота потеряла движение.
Наши стрелки поднялись из ячеек.
Огонь усилился.
Гранаты полетели вниз по склону.
Немцы не выдержали.
Начали отходить.
Танк дал несколько выстрелов, прикрывая их.
Потом тоже развернулся.
Семнадцатая атака стала распадаться.
Не сразу.
Сначала на правом фланге.
Потом в центре.
Слева ещё стреляли.
Затем редкие выстрелы остались только на склоне.
Высота не замолчала.
Просто перестала быть атакованной одновременно со всех сторон.
Я сел у стенки.
Рука нашла рану.
Пальцы вошли в тёплую кровь.
Плохо.
Начальник штаба подполз.
— Товарищ капитан!
— Не кричи.
— Санитара!
— Потом.
— Вы ранены.
— Доклад.
Он замер.
Потом заставил себя говорить:
— Первая рота держит. Вторая держит. Справа восстановили стык. Третья на месте. Немцы отходят.
— Пулемёты?
Назвал.
Мало.
— ПТР?
Ещё меньше.
— Миномёты?
— Мин нет. Стволы исправные остались.
— Связь с полком?
— Нет.
— Чинить.
Он посмотрел на кровь.
— Сначала санитар.
— Сначала связь.
— Товарищ капитан…
— Приказ.
Он передал связисту.
Потом опустился рядом.
— Семнадцать.
— Что?
— Семнадцать контратак.
Я посмотрел на гребень.
Там снова звенели лопатки.
Люди восстанавливали разрушенные ячейки.
Кто-то переносил пулемёт.
Кто-то собирал патроны из чужих подсумков.
Санитар полз к раненому.
Не ко мне.
Правильно.
Тот человек мог выжить.
Санитар наконец добрался до нас.
Разрезал гимнастёрку.
Снял пропитавшуюся кровью ткань и несколько секунд смотрел на рану.
Лицо у него не изменилось.
Это было хуже любого ответа.
— Осколок? — спросил я.
— Похоже.
— Вышел?
Санитар покачал головой.
— Нужно срочно вниз.
— Зачем?
Он поднял глаза.
— Там перевязочный пункт.
— Я знаю, что там.
— Товарищ капитан…
— Сколько времени?
Он отвернулся к сумке.
Начал доставать бинт.
— Не знаю.
— Знаешь.
Санитар затянул повязку.
Боль стала сильнее, но кровь снаружи почти остановилась.
Внутри ничего не остановилось.
Я чувствовал это по тому, как быстро слабели руки.
По холоду, который поднимался от живота к груди, хотя земля ещё сохраняла дневную жару.
По дыханию, становившемуся всё короче.
— Сколько? — повторил я.
— Может быть, час.
— До темноты?
Он не ответил.
Значит, нет.
Начальник штаба сидел рядом.
Смотрел на санитара, будто тот мог изменить решение одним другим словом.
— Командование батальоном принимаешь, — сказал я.
— Товарищ капитан…
— Повтори.
Он выпрямился.
— Командование батальоном принимаю.
— Первая рота?
— Держит передний склон.
— Вторая?
— Восстановила стык. Командир ранен, но пока управляет.
— Сменить, если начнёт терять сознание. Не ждать, пока перестанет отвечать.
— Есть.
— Третью не растаскивать всю. Хотя бы отделение оставить в резерве.
— Людей почти нет.
— Поэтому и оставить.
Он кивнул.
— Пулемёты после темноты перенести. Все позиции, с которых стреляли больше одного раза, считать раскрытыми.
— Есть.
— ПТР собрать на правом фланге и в центре. Исправные отделить от тех, которые только числятся исправными.
— Есть.
— Миномёты?
— Стволы есть. Мин нет.
— Расчёты не смешивать сразу со стрелковыми ротами. Отдохнут, получат боеприпасы — снова станут миномётчиками.
Начальник штаба повторял распоряжения.
Не записывал.
Правильно.
Блокнот можно потерять.
Приказ должен оставаться в человеке.
— Связь с полком?
— Восстанавливают.
— Два маршрута.
— Провод почти закончился.
— Тогда основной по обратному склону. Второй хотя бы до первой роты. Дальше посыльными.
— Есть.
Я попытался вспомнить, что ещё.
Вода.
Боеприпасы.
Раненые.
Смена наблюдателей.
Ночные дозоры.
Подходы к высоте.
Имена командиров.
Одно имя не пришло.
Потом второе.
Память Кузнецова начала уходить раньше жизни.
Это испугало сильнее раны.
— Людей пересчитать, — сказал я.
— Уже считают.
— Ещё раз.
Начальник штаба посмотрел на меня.
Понял.
Поднялся и передал приказ.
По траншеям снова пошли фамилии.
Командиры взводов, сержанты и просто те, кто остался старшим, вызывали людей по именам.
Голоса отвечали.
Один.
Второй.
Третий.
Иногда после долгой паузы.
Иногда вместо человека отвечал сосед:
— Убит.
— Ранен, унесли.
— Здесь. Контужен, но здесь.
Некоторые фамилии повторяли несколько раз.
Ответа не было.
Семнадцать контратак.
Утром это было бы числом.
Вечером число превратилось в пустые места между людьми.
В чужого бойца за рукоятками пулемёта.
В сержанта, принявшего взвод.
В миномётчика с винтовкой.
В связиста, погибшего на собственном проводе.
В раненого, который продолжал подавать патроны здоровой рукой.
Ко мне подполз адъютант.
Блокнот всё ещё был при нём.
— Потери подсчитать не можем, товарищ капитан.
— И не надо сейчас.
— Полк потребует донесение.
— Полк получит его ночью.
— Что писать о танках?
Я посмотрел на склон.
Одни машины стояли.
Другие дымили.
Какие-то уже исчезли за складками местности.
Возможно, ночью немцы вытащат половину.
Возможно, отремонтируют.
Возможно, утром они снова появятся перед высотой.
— Ничего не считай, пока не проверят, — сказал я. — Пиши только то, что видел сам.
— Несколько остановлено. Несколько повреждено.
— Этого достаточно.
— А контратаки?
— Семнадцать, если уверен.
Он посмотрел в блокнот.
— Уверен.
— Тогда пиши семнадцать.
Адъютант закрыл его.
— Никогда бы не поверил.
— Я тоже.
Он удивлённо посмотрел на меня.
Я не стал объяснять.
Утром несколько раз был уверен, что не доживу до полудня.
После полудня перестал верить, что увижу вечер.
Теперь солнце опускалось за степь, а тело Кузнецова всё ещё требовало следующего приказа.
Не понимало, что для него приказы закончились.
Санитар снова проверил повязку.
Пульс.
Посмотрел на начальника штаба.
Тот отвёл взгляд.
— Отнесём вас вниз, — сказал санитар.
— Нет.
— Здесь снова начнут стрелять.
— Начнут.
— Тогда почему…
— Батальон должен видеть командный пункт.
— Батальон уже передан.
— Передан. Но ещё не привык.
Они оставили меня у стенки траншеи.
Подложили под спину скатку шинели.
Дышать полусидя было немного легче.
Над гребнем поднималась пыль.
Ветер медленно уносил её к востоку.
Лопатки продолжали звенеть.
Тихо.
Неровно.
Удары раздавались в разных местах, но постепенно складывались в один общий звук.
Кто-то углублял разрушенную ячейку.
Кто-то соединял два окопа.
Кто-то отбрасывал землю от пулемётного гнезда.
После семнадцати контратак люди продолжали копать.
Земля спасала не храброго.
Земля спасала того, кто успел в неё вгрызться.
Храбрых на высоте хватало.
Многие из них лежали на склоне.
До вечера дожили те, кому хватило времени, сил и упрямства выкопать ещё несколько ладоней земли.
Начальник штаба вернулся.
— Связь с полком восстановили.
— Хорошо.
— Передали: высота удержана.
— Хорошо.
— Спрашивают о вас.
— Что ответил?
Он помолчал.
— Что вы тяжело ранены.
— Правильно.
— Может быть, всё-таки вниз?
Я покачал головой.
Даже это движение отняло силы.
— Высоту держать, — сказал я.
Начальник штаба сжал челюсть.
— Удержим.
Я посмотрел на людей.
Они и без меня продолжали копать.
Слова действительно оказались лишними.
Ветер прошёл по сухой траве.
На несколько секунд донёс запах нагретой земли, пороха и машинного масла.
Потом звук лопаток начал удаляться.
Хотя люди работали совсем рядом.
Сначала перестала болеть рана.
Потом исчез холод.
Траншея потемнела по краям.
Начальник штаба что-то сказал, но я уже не разобрал слов.
Последним остался короткий металлический удар.
Лопатка снова вошла в землю.
Я успел подумать, что этого будет достаточно ещё на несколько сантиметров.
Потом сердце Александра Александровича Кузнецова остановилось.
Высота 180,9 осталась за батальоном.

----------

Глава 15. Город уже стрелял

Глава 15. Город уже стрелял
15 сентября 1942 года, около 07:10
Сталинград, центральная переправа — улица Солнечная
7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Юго-Восточный фронт
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир роты
Последним остался удар лопатки о твёрдую землю.
Короткий.
Металлический.
Потом землю сменило дерево.
Оно билось мне в затылок, поднималось и проваливалось, а под ним грохотала вода.
Первым вернулся запах.
Не моря.
Не болота.
Широкой реки, смешанный с дымом, нефтью, мокрым деревом и ржавым железом.
Я этого запаха не знал.
Наумов знал.
Тело узнало Волгу раньше, чем я понял, что снова жив.
Рядом кто-то кричал:
— Ложись!
Удар пришёл со стороны воды.
Баржу качнуло.
Над бортом поднялся серый столб, на мгновение закрыл небо и рухнул на людей тяжёлым дождём.
Меня бросило затылком на деревянный настил.
Боли почти не было.
Только вспышка.
Потом тишина.
Теперь звук возвращался отдельными частями.
Сначала рокот мотора.
Затем удары воды в борт.
Потом артиллерия.
Далёкая.
Ближняя.
Совсем близкая.
И наконец человеческий голос:
— Товарищ лейтенант!
Кто-то держал меня за гимнастёрку.
— Товарищ лейтенант Наумов!
Звание пришло первым.
Имя — следом.
Иван Иванович Наумов.
Тридцать один год.
Командир седьмой стрелковой роты.
Сорок второй гвардейский стрелковый полк.
Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия.
Мысль выстроилась правильно.
Тело — нет.
При попытке подняться Волга встала вертикально.
Баржа накренилась вправо, хотя остальные продолжали сидеть на месте.
Я закрыл глаза.
Сосчитал до трёх.
Открыл.
Река снова лежала горизонтально.
— Сколько?
Склонившийся надо мной лейтенант не понял.
Лицо узкое, молодое, испачканное копотью. Память Наумова подала имя с запозданием.
Бойко.
Командир взвода.
— Сколько я лежал?
— Несколько секунд. Вас бортом приложило.
— Сильно?
— Крови нет.
Я коснулся затылка.
Под волосами нарастала шишка. Пальцы остались чистыми.
Значит, пока обойдёмся без санитара.
— Где рота?
— Здесь.
Бойко обвёл баржу рукой.
Люди сидели и лежали между ящиками, пулемётами, вещевыми мешками и связками инструмента. Старались держаться ниже борта. Некоторые смотрели на город. Другие — только на воду.
Кто-то крестился, пряча руку под гимнастёркой.
Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью, хотя скрываться от наблюдения уже не имело смысла.
Сталинград был впереди.
Точнее, то, что от него оставалось.
Над правым берегом поднималась сплошная завеса дыма. Через неё проступали обгоревшие стены, трубы и отдельные высокие здания, похожие на чёрные коробки без крыш.
Огонь вспыхивал в разных местах.
Не один большой пожар.
Десятки малых.
Город горел давно и уже не считал это чрезвычайным событием.
— Катер почему не тянет? — спросил я.
Бойко посмотрел к носу.
Буксирный трос провисал.
Мотор катера ревел, но мы почти не двигались.
По барже передавали:
— Намотало!
— Что намотало?
— Конец на винт!
— Трос!
— Не трос! Канат!
Слова ходили от человека к человеку, обрастая подробностями.
Никто толком ничего не знал.
Знали только, что баржа потеряла ход посреди реки, а немецкая артиллерия продолжала стрелять по переправе.
Вокруг нас шли другие суда.
Лодки.
Баржи.
Катера.
Одни двигались к городу с людьми и боеприпасами.
Другие возвращались с ранеными.
На одной лежали носилки в два ряда. Между ними сидел санитар и удерживал капельницу, которой тогда ещё не было. Я моргнул.
Не капельница.
Бутылка с раствором, подвешенная к деревянной стойке.
Мозг Бессонова на секунду дорисовал привычную форму.
Сталинград быстро исправлял ошибки восприятия.
Слева разорвался снаряд.
Осколки чиркнули по воде.
Баржа снова качнулась.
Кто-то поднялся.
— Сидеть! — крикнул я.
Человек замер.
— Товарищ лейтенант, если попадут…
— Если будешь стоять, попадут раньше.
Он опустился.
По рядам прошёл приказ приготовиться покинуть баржу.
Сразу несколько человек посмотрели на воду.
Один сказал:
— Я не умею плавать.
Сказал спокойно.
Будто докладывал о нехватке патронов.
Память подсказала фамилию.
Павлов.
Сержант Яков Федотович Павлов.
Командир пулемётного отделения.
Позже это имя будет знать весь мир.
Сейчас он сидел на ящике с лентами, прижимал к груди автомат и не умел плавать.
— Не спеши, сержант, — сказал я. — Пока приказа купаться не было.
Несколько бойцов усмехнулись.
Коротко.
Страх не исчез.
Но получил другое название.
Это уже помогало.
— Бойко.
— Я.
— Проверить взводы. Никто не прыгает сам. Оружие и пулемёты не бросать. Если баржа начнёт тонуть — сначала люди с тяжёлым снаряжением снимают вещевые мешки. Группами не сбиваться у одного борта.
— Есть.
— Куке где?
— В носовой части.
Старший сержант Куке отозвался сам:
— Здесь, товарищ лейтенант!
— Проследите за пулемётами. Один расчёт к левому борту, другой к правому. Ящики разнести.
— Разнесём.
— Не потому, что стрелять будем. Чтобы при попадании не потерять всё сразу.
— Понял.
Тело Наумова знало этих людей.
Кто сильнее.
Кто надёжен.
Кто выполняет приказ сразу, а кому нужно посмотреть в глаза.
Кто недавно прибыл.
Кто уже был под огнём.
Память не выдавала биографии целиком. Только то, что требовалось для следующего решения.
Я провёл ладонью по лицу.
Тошнота не уходила.
Перед глазами иногда двоилось.
Ничего страшного.
Умереть от контузии можно было позже.
Сейчас немецкая артиллерия предлагала более быстрые варианты.
Со стороны левого берега подошёл бронекатер.
Маленький, низкий, с башней и людьми на палубе.
Моряки бросили конец.
С первого раза не долетел.
Со второго его поймали.
Несколько человек потянули.
Канат натянулся.
Баржа медленно развернулась носом к берегу.
Бронекатер дал ход.
Мы снова двинулись.
Над водой прошли немецкие самолёты.
Высоко.
Их почти не было видно в дымке, но звук заставил людей вжаться в настил.
Зенитки на левом берегу открыли огонь.
Чёрные разрывы появились далеко от самолётов.
Один из них отделился и начал снижаться к городу.
Не к нам.
Пока не к нам.
Я посмотрел на людей.
Лица были молодыми.
Многие — слишком молодыми для того спокойствия, которое старались изображать.
Гвардейская дивизия.
Название звучало тяжело.
Люди внутри него весили столько же, сколько все остальные.
Гвардейское звание не останавливало пули.
Оно только не позволяло первым сказать, что страшно.
— Слушай сюда! — крикнул я.
Головы повернулись.
— На берегу не задерживаться. Взводы собираются за откосом. Пулемётчики не ждут, пока им найдут носильщиков. Боеприпасы наверх сразу. Раненых с берега не тащим к себе — там есть санитарные группы. Не смешиваться с другими ротами.
— А если сразу в бой? — спросил кто-то.
— Значит, войдём в бой своей ротой, а не толпой.
Баржа приближалась к правому берегу.
Город становился больше.
И хуже.
Издали руины казались неподвижными.
Вблизи они двигались.
По склону бежали люди.
К берегу несли носилки.
От стены к стене ползли связисты.
По дороге прошла повозка с боеприпасами. Лошадь была ранена, но продолжала тянуть.
Рядом лежала другая.
Мёртвая.
Телега зацепилась за неё колесом.
Двое красноармейцев пытались освободить ось.
Над ними рвались мины.
Вода у берега была чёрной от тени и нефти.
Бронекатер подвёл баржу не вплотную. До суши оставалось несколько метров.
— Приготовиться!
Люди поднялись.
Слишком много сразу.
— По отделениям! — крикнул я. — Не всем!
Первый взвод начал сходить.
Вода доходила до колен.
Кому-то выше.
Павлов спрыгнул вместе со своим пулемётным расчётом и сразу ухватился за борт.
— Здесь можно стоять, сержант.
— Вижу.
— Значит, уже научился плавать наполовину.
Он оскалился.
— Вторую половину после войны.
Люди передавали ящики из рук в руки.
Пулемёт тащили отдельно от станка.
Вода тянула сапоги.
Снаряд ударил выше по откосу.
Камни и земля посыпались к реке.
Кто-то упал.
Поднялся сам.
— Быстрее! Не кучиться!
Я сошёл последним из первой группы командиров.
Холодная вода вошла в сапоги.
От реки пахнуло сыростью и машинным маслом.
Тело Наумова снова узнало запах.
Волга.
Для него — река детства страны, которую не требовалось объяснять.
Для меня — вода, через которую в одну сторону шли живые, а в другую возвращались те, кому повезло стать только ранеными.
Мы выбрались на берег.
Баржа уже принимала следующих.
Над нами заговорил немецкий пулемёт.
Пули прошли по воде.
Люди пригнулись.
— За откос! — крикнул Бойко.
— Не бегом! — добавил я. — Интервалы!
Бежать хотелось всем.
Именно поэтому нельзя было бежать всем по одной тропе.
Мы поднялись выше.
За береговым уступом имелась узкая полоса относительного укрытия. Там уже стояли другие подразделения, лежали раненые, штабные что-то записывали на ящиках, связисты разматывали катушки.
Город начинался сразу.
Без перехода.
Без окраины.
В нескольких десятках метров от воды стояли первые разрушенные здания.
На стенах висели обрывки штукатурки.
Окна были пустыми.
Некоторые проёмы заложены мешками и кирпичом.
По улице прошла группа бойцов с противотанковым ружьём.
За ними двое тащили раненого немца.
Он шёл сам, но каждый шаг давался отдельно.
Боец с забинтованной головой спросил:
— Какая часть?
— Сорок второй гвардейский.
— Родимцева?
— Так точно.
Он кивнул на город.
— Опоздали.
— К чему?
— К целому городу.
И пошёл к берегу.
Собрать роту удалось не сразу.
Один взвод выгрузился выше по течению.
Два пулемётных ящика остались на барже и вернулись вместе с ней.
Несколько человек пристали к соседнему подразделению.
Один боец пропал.
Не погиб.
Не ранен.
Просто пропал среди дыма, носилок и людей.
На войне это случалось чаще, чем хотелось штабам.
По списку человек существовал.
В строю — нет.
— Найдётся, — сказал Бойко.
— Может быть.
— Куда он денется?
Я посмотрел на город.
— Здесь есть куда.
Начальник роты доложил, что собраны почти все.
Почти — слово, которым командиры закрывали слишком много пустых мест.
— Пулемёты?
— Все, кроме одного ящика с лентами.
— Миномётчики?
— Прошли выше.
Вместе с полком переправлялись миномёты и противотанковые средства. Основная артиллерия оставалась за Волгой, откуда должна была поддерживать нас через реку.
Река была широкой.
Дым — гуще.
Связь — хуже.
Всё остальное зависело от того, кто окажется ближе к цели.
Подошёл посыльный от батальона.
— Роте двигаться по Солнечной. Выйти в указанный район. Немцы прорвались к центру. Задача — очистить квартал и закрепиться.
Он показал на карте.
Карта была целой.
Город вокруг — нет.
На бумаге улицы шли ровно.
На земле дома лежали поперёк них.
— Связь с батальоном?
— Пока посыльными. Провод подтянут позже.
— Кто справа?
Назвал подразделение.
— Слева?
Посыльный помедлил.
— Должны быть наши.
— Кто именно?
— Уточняется.
Значит, слева пока никого, кому можно доверить фланг.
— Передай батальону: рота выдвигается. Связь установлю посыльными. Требуются данные по левому соседу.
— Есть.
Он побежал обратно.
Я собрал командиров взводов.
Голова снова качнулась.
Пришлось опереться рукой о стену.
Кирпич был тёплым.
День ещё не дошёл до полудня, но город нагрелся от пожаров.
— Товарищ лейтенант, вы как? — спросил Бойко.
— Прекрасно.
— Вас шатает.
— Значит, земля стоит неровно.
Он не улыбнулся.
— Контузия?
— Похоже.
— Санитару показать?
— После того, как найдём место, где санитар сможет лечь и не получить пулю.
Я указал на карту.
— Идём не колонной по улице. Первый взвод — по правой стороне, через дворы и подъезды. Второй — слева, уступом назад. Третий — резерв и прикрытие тыла. Пулемёты распределить. Один расчёт со мной, второй с Бойко. Интервалы держать.
— Немцы где? — спросил командир третьего взвода.
— Скоро узнаем.
— Разведку вперёд?
— Два отделения. Не дальше квартала. Местных милиционеров или бойцов истребительного батальона найдёте — ведите ко мне. Они знают проходы лучше карты.
Куке спросил:
— Если дом занят?
— Не штурмовать самостоятельно. Установить, откуда стреляют, и сообщить.
— А если нас заметят?
— Тогда сообщить быстрее.
Павлов стоял рядом.
На плече пулемётная лента.
В руках автомат.
— Сержант Павлов.
— Я.
— Ваше отделение прикрывает первый взвод. Окна не поливать для уверенности. Стрелять только по замеченным целям и для подавления при движении группы.
— Понял.
— В доме не стрелять длинными.
— Почему?
— Потому что стены возвращают часть пуль. Остальные уходят в соседние комнаты, где могут быть свои.
Он кивнул.
Мы двинулись.
Солнечную улицу нашли по уцелевшей табличке.
Она висела на одном гвозде.
Белые буквы на синем фоне были покрыты копотью.
Табличка обещала Солнечную.
Дым не оставил улице ни солнца, ни неба.
Мы шли вдоль домов.
Не строем.
Маленькими группами.
Перебегали от стены к стене.
Входили в подъезды.
Проверяли дворы.
Выходили через проломы.
На дороге лежали провода.
Некоторые действующие.
Некоторые давно оборванные.
Наступать на них не хотелось даже тогда, когда знал, что это телефонный кабель.
У разрушенного магазина валялись мешки с мукой.
Белая пыль смешалась с кирпичной.
На ступенях сидела женщина.
Одна туфля на ноге.
Другая потеряна.
Она смотрела на нас и ничего не говорила.
— К Волге, — сказал ей боец.
Женщина не отреагировала.
Я остановился.
— Слышите?
Она посмотрела.
— К Волге. По дворам. На улицу не выходить.
— Там тоже стреляют.
— Здесь будут стрелять больше.
— Дом сгорел.
— Кто у вас есть?
— Никого.
Тело Наумова хотело задержаться.
Командир роты не мог.
— Идите с санитарами, когда встретите. Сейчас в подвал.
Она поднялась.
Сделала два шага.
Вернулась за туфлей, которой не было.
Потом пошла босиком.
В первом дворе нашли троих милиционеров.
Один был в синей фуражке, двое — в гимнастёрках с гражданскими ремнями.
Они устроили баррикаду из телеги, дверей и мешков.
Куке подошёл к ним:
— Где немцы?
Старший из милиционеров посмотрел на него так, будто вопрос был странным.
— На соседней улице.
Куке оглянулся на нас.
— На соседней?
— А где им ещё быть?
— Сколько?
— В доме напротив двора видели пулемёт. По улице ходят группами. Танки дальше, к центру.
Он показал рукой.
Между нами и указанным домом стояло ещё одно здание.
Трёхэтажное.
Первый этаж почти цел.
Верхние окна без стёкол.
Я хотел спросить о проходах.
Не успел.
Из первого этажа ударил немецкий автомат.
Очередь прошла по окнам и дверям дома, вдоль которого двигался первый взвод.
Стёкол не было, но из рам полетели щепки.
Один боец упал.
Остальные залегли прямо на улице.
Плохое место.
Простреливаемое.
— В подъезды! — крикнул я. — Не лежать на дороге!
Люди начали отползать.
Немец снова дал очередь.
Пули ударили в стену выше голов.
Павлов развернул ручной пулемёт у пролома.
— Не стреляй, пока не увидишь окно! — крикнул я.
Он подождал.
Автомат заговорил снова.
Вспышка появилась в крайнем окне первого этажа.
Павлов дал короткую очередь.
Окно замолчало.
Не потому, что стрелок был убит.
Потому, что перестал показываться.
Этого хватило, чтобы люди покинули улицу.
Раненого затащили в подъезд.
Пуля прошла через бедро.
Санитар наложил жгут.
— Сколько?
— До вечера доживёт. Если вынесем.
Война не любила точных прогнозов.
— Милиционер!
Старший подбежал.
— Есть проход к тому дому со двора?
— Через два двора. Там забор проломлен. Но во втором доме лестница обвалилась.
— Подвал соединяется?
— Раньше не соединялся.
— А сейчас?
Он пожал плечами.
Разрушения создавали новые улицы быстрее, чем карты успевали их обозначить.
Я подозвал Бойко.
— Первый взвод через дворы. До контакта не стрелять. Найти боковой вход. Павлов прикрывает окна. Второй взвод остаётся здесь и показывает, что мы собираемся лезть через улицу.
— А мы не собираемся?
— Только немцам.
— Дым дать?
— Пока нет. Дым покажет, что мы двигаемся. Здесь и без него ничего не видно.
Куке спросил:
— Я с Бойко?
— Да. Милиционер ведёт.
— А вы?
— Здесь. Когда войдёте, связь посыльными. Если застрянете — не копить людей у входа.
Бойко кивнул.
— Понял.
— И ещё.
Он остановился.
— Чердак и подвал проверять отдельно.
— Сначала бы первый этаж.
— Поэтому и говорю сейчас.
Группа исчезла во дворе.
Мы остались у улицы.
Павлов выбрал позицию не в окне, а глубже в комнате. Стрелял через два проёма, чтобы вспышка не была видна снаружи.
Хорошо.
Кто-то уже научил его.
Или война успела за сорок минут.
Немецкий стрелок снова появился в крайнем окне.
Павлов дал очередь.
Штукатурка посыпалась с рамы.
Соседнее окно ответило.
Пуля ударила в стену рядом с его головой.
Он сменил позицию.
Без команды.
Ещё лучше.
Впереди послышалась стрельба.
Сначала одиночные выстрелы.
Потом граната.
Потом сразу несколько автоматов.
Бойко вошёл.
Я посмотрел на часы.
Прошло меньше часа с того момента, как мы ступили на берег.
Город не давал времени привыкнуть.
— Второй взвод, приготовиться!
Посыльный прибежал через двор.
— Товарищ лейтенант! Вошли сзади. Немцы на первом и втором этажах. Лестницу держат пулемётом. Бойко просит группу с гранатами.
— Потери?
— Один убит. Двое ранены.
— Где Бойко?
— Внизу.
— Командует?
Посыльный замялся.
— Его оглушило гранатой. Говорит, но плохо слышит.
Значит, управление внутри здания уже начало распадаться.
— Павлов, остаёшься. Окна держать. Если наши покажутся — огонь прекращаешь без команды.
— Понял.
— Второй взвод, отделение за мной. Остальные здесь. Командир взвода принимает участок.
Я вошёл во двор.
Начальник роты не должен был лезть первым в каждую дверь.
Но если командир группы потерял управление, а люди застряли в здании, ротный командир обязан был увидеть, почему.
Иначе скоро пришлось бы командовать только списком погибших.
Во дворе лежала перевёрнутая детская коляска.
Рядом — немецкая каска.
Без человека.
Группа Бойко вошла через разбитую дверь со стороны пристройки.
Внутри пахло штукатуркой, дымом и канализацией.
Где-то прорвало трубу.
Вода текла по лестнице тонкой чёрной полосой.
Первый этаж удерживали наши.
Точнее, три комнаты и коридор.
В четвёртой лежал немец.
Его винтовка осталась у окна.
Бойко сидел у стены, держался за голову.
— Товарищ лейтенант…
— Сколько пальцев?
Показал два.
— Три.
Плохо.
— Сидишь здесь. Командование взводом принимает Куке.
— Я могу.
— Сможешь, когда увидишь два пальца вместо трёх.
Он хотел подняться.
Его повело.
Остался сидеть.
Куке доложил:
— Немцы на втором. Лестница простреливается. Одного нашего убили на площадке. Гранаты бросают сверху.
— Другой ход?
— Из квартиры есть внутренняя лестница, но дверь завалена. Пробуем разобрать.
На лестничной площадке лежал красноармеец.
Видна была только нога.
Автомат остался на ступеньке.
Сверху ударила короткая очередь.
Пули выбили щепки из перил.
Затем скатилась граната.
— Назад!
Люди прижались к стенам.
Граната остановилась на повороте.
Секунда.
Другая.
Взрыв ударил по коридору.
Штукатурка засыпала лицо.
В ушах снова появился звон.
На этот раз я не сразу понял, от прежней контузии или от новой.
— К лестнице не подходить! — сказал я. — Немцы ждут там.
— А куда? — спросил боец.
— Через квартиру.
Двое разбирали заваленную дверь.
Шкаф.
Кирпичи.
Куски перекрытия.
Работали руками, чтобы не шуметь сильнее необходимого.
— Гранаты есть?
— Есть.
— Не бросать, пока не увидим помещение. В доме могли остаться жильцы.
Куке посмотрел на меня.
— Немцы сверху.
— Немцы — не все люди в доме.
Он кивнул.
Мы протиснулись через дверной проём.
За ним была кухня.
На столе стояла кастрюля.
Крышка лежала на полу.
Будто хозяйка вышла несколько минут назад.
Стена к соседней квартире треснула. Внизу образовался пролом.
Боец попытался пролезть.
— Стой.
Проверил края.
Свежий кирпич.
С другой стороны темно.
Подал винтовку через отверстие.
Никто не выстрелил.
Потом поднял осколок зеркала, найденный у стены.
Медленно высунул.
Пустая комната.
— Первый проходит. Второй прикрывает вправо. Третий остаётся у пролома.
Люди пошли.
Я вошёл вторым.
В комнате лежала кровать.
Под ней мог быть человек.
За шкафом — тоже.
Война превращала мебель в тактические объекты.
Проверили.
Пусто.
Из коридора соседней квартиры вела узкая внутренняя лестница.
Не парадная.
Служебная.
Наверху слышались шаги.
Куке показал на гранату.
Я покачал головой.
Сначала нужно было понять, куда она попадёт.
Мы поднялись на несколько ступеней.
Наверху открылась дверь.
Показалось немецкое лицо.
Я выстрелил первым.
Короткая очередь.
Человек исчез.
Ответная очередь прошла по лестнице.
Пуля ударила бойца позади в плечо.
Он упал, но не закричал.
— Назад на две ступени!
Немцы бросили гранату.
Она ударилась о стену и покатилась вниз.
Я схватил её за деревянную рукоять.
Горячей она не была.
Времени оставалось мало.
Бросил обратно вверх.
Прижался к стене.
Взрыв.
Крик.
— Теперь!
Первым вошёл Куке.
Я — за ним.
Комната была полна дыма.
Видимость — несколько метров.
Куке дал очередь вправо.
Я — влево.
Не длинную.
Длинная очередь в комнате быстро оставляла человека без патронов, слуха и понимания, куда он стреляет.
У окна стоял немецкий солдат.
Живой.
Оглушённый.
Он пытался поднять автомат.
Я выстрелил.
За дверью в коридор появился второй.
Куке нажал на спуск.
Его автомат щёлкнул.
Пусто.
Немец выстрелил.
Пуля прошла между нами.
Я развернулся.
Слишком быстро.
Комната качнулась.
На мгновение вместо одного коридора стало два.
Выстрелил по левому.
Пуля ударила в косяк.
Настоящий немец был справа.
Он пошёл на меня с винтовкой.
Расстояние — меньше двух метров.
Штык вошёл в рукав, скользнул по предплечью.
Я отвёл ствол и ударил прикладом снизу.
Немец отшатнулся.
Не упал.
Схватил меня за ремни.
Мы ударились о стену.
Голова снова вспыхнула болью.
Он был сильнее, чем выглядел.
Пытался развернуть винтовку поперёк моей шеи.
Я прижал ствол локтем, ударил коленом в бедро и потянул его на себя.
Он потерял равновесие.
Куке, сменивший магазин, не мог стрелять — мы сцепились слишком близко.
Немец отпустил винтовку и достал нож.
Я перехватил кисть.
Лезвие остановилось у живота.
Силы уходили.
Контузия делала руки чужими.
Тогда раненый боец со ступеней поднялся и ударил немца прикладом по затылку.
Один раз.
Человек обмяк.
Мы вместе опустили его на пол.
— Ранен? — спросил я бойца.
Он держался за плечо.
— Да.
— Почему поднялся?
— Он вас резал.
Веская причина.
— Назад. Перевяжись.
— Могу идти.
— Значит, дойдёшь сам.
Мы очистили коридор.
Две комнаты оказались пустыми.
В третьей немцы удерживали окно и парадную лестницу.
Туда бросили гранату после того, как убедились, что внутри нет гражданских.
Вошли сразу после взрыва.
Один немец был убит.
Второй стрелял из-за печи.
Пуля ранила Куке в руку.
Я дал очередь по краю укрытия.
Не попал.
Но заставил его пригнуться.
Боец обошёл с другой стороны.
Стрельба закончилась.
В доме наступила тишина.
Короткая.
Недостоверная.
— Первый этаж?
— Наш.
— Второй?
— Проверяем.
— Чердак?
Никто не ответил.
— Чердак проверить.
— Там лестница разрушена.
— Значит, искать другой вход.
Куке держал окровавленную ладонь.
— Товарищ лейтенант, немцы ушли.
— Часть ушла.
— Стрельбы нет.
— Это не одно и то же.
Мы проверили комнаты.
Подвал оказался пуст.
Задний выход вёл во двор.
Чердачную дверь нашли в маленькой кладовой. Она была завалена.
Люди устали.
Снаружи снова стреляли.
Я принял решение оставить у двери пост и проверить позже.
Решение казалось разумным.
Через двадцать минут оно стоило человеку жизни.
Дом заняли.
Немцы отошли в соседний квартал.
Рота продвинулась на несколько сотен метров и остановилась не потому, что получила приказ остановиться.
Потому что дальше не было ясно, где свои.
Слева стреляли немцы.
Потом русские.
Потом снова немцы.
Справа танк бил по зданию, в котором мог находиться кто угодно.
Над городом появились пикировщики.
Сначала вой сирен.
Потом самолёты вышли из дыма.
Один за другим.
Люди вжались в стены.
Бомбы падали не на нас.
На кварталы ближе к центру.
Земля всё равно дрожала.
Обгоревшая стена соседнего дома не выдержала и сложилась внутрь.
Пыль поднялась выше крыши.
День стал серым.
Солнце исчезло.
Самолёты ушли.
Артиллерия продолжила.
Город уже не различал, кто начал.
Он просто стрелял.
Мы оборудовали временный ротный участок.
Не крепость.
Для крепости требовалось время.
У нас были часы, возможно минуты.
Основной пулемёт поставили не в окне, а в глубине первого этажа, направив через пролом на улицу.
Второй — в полуподвале, для огня вдоль двора.
На верхнем этаже оставили наблюдателей.
Запретил им появляться дважды в одном окне.
— Но отсюда лучше видно, — сказал один.
— Именно поэтому немецкий снайпер тоже смотрит сюда.
Противотанковый расчёт устроился за углом, откуда улица просматривалась сбоку. В лоб танк было трудно остановить.
В борт — хотя бы возможно.
Боеприпасы разнесли по нескольким комнатам.
Гранаты отдельно.
Пулемётные ленты отдельно.
Воду — в подвал.
Санитарный пункт — за двумя несущими стенами.
— Если дом загорится? — спросил санитар.
— Будет второй выход.
— Его нет.
— Сделаем.
В стене между подвалом и соседним помещением начали пробивать проход.
Жильцы дома могли бы возмутиться.
Жильцов не было.
Точнее, мы пока так думали.
Связисты протянули провод к батальону.
Он шёл через двор, потом вдоль разрушенной стены и дальше по канаве.
Первый раз связь появилась на несколько минут.
Потом исчезла.
Связист по фамилии Егоров взял катушку и пошёл искать разрыв.
— Не по улице, — сказал я.
— Там короче.
— Там снайпер.
— Откуда знаете?
— Если я вижу эту улицу, он тоже.
Егоров посмотрел на дворы.
— Придётся обходить два дома.
— Значит, проживёшь на два дома дольше.
Он ушёл.
Вернулся через полчаса.
Провод восстановил.
Доложил, что разрыв был под обломками.
Через десять минут связь снова пропала.
— Опять идти? — спросил он.
— Сначала выясним, почему.
В этот момент из занятого нами первого дома донёсся одиночный выстрел.
Егоров вздрогнул.
Пуля ударила в стену рядом с телефонным аппаратом.
Стреляли сверху.
Из дома, который мы считали очищенным.
Второй выстрел попал Егорову в грудь.
Он опустился на колени.
Не сразу.
Медленно.
Будто решил присесть.
Телефонная трубка осталась в его руке.
Мы затащили его за стену.
Санитар посмотрел.
Покачал головой.
Стрелок находился на чердаке.
Там, который я приказал проверить позже.
Позже пришло само.
С винтовочной пулей.
Я смотрел на Егорова.
Он ещё дышал.
Каждый вдох короче предыдущего.
Хотел что-то сказать.
Не смог.
— Где выстрел? — спросил Павлов.
— Чердак первого дома.
— Я могу занять окно напротив.
— Не показывайся.
— Тогда как?
— Заставим его сменить место.
Поставили ручной пулемёт глубже в комнате.
Дали короткую очередь по чердачным слуховым окнам.
Не для того, чтобы попасть.
Чтобы стрелок отошёл от позиции.
Одновременно двое бойцов вошли в дом снизу.
На этот раз проверили каждый этаж.
Добрались до заваленной кладовой.
Разобрали проход.
Снайпер оказался не один.
Двое немцев остались на чердаке, когда остальные отошли.
Первого убили у слухового окна.
Второй попытался выйти через крышу и был ранен.
Его спустили живым.
Он был молод.
Светлые волосы.
Лицо покрыто пылью.
— Почему остались? — спросил переводчик.
Немец ответил.
Приказ.
Держать улицу.
Убивать связистов и командиров.
Ничего личного.
У него тоже была задача.
Егоров умер, пока мы спускали пленного.
Я смотрел на оборванный провод.
Моя ошибка не заключалась в том, что я не предвидел снайпера.
Я предвидел.
Приказал проверить чердак.
Потом позволил другой задаче стать важнее.
На войне приказ, исполнение которого не проверили, был только пожеланием.
— Записать, — сказал я.
Адъютант роты спросил:
— Что?
— Каждый занятый дом: подвал, этажи, чердак, крыша, второй выход. Докладывать отдельно.
— Это и так понятно.
— Егорову тоже было понятно.
Он посмотрел на тело.
Достал блокнот.
Записал.
Провод был тоньше пальца.
Но пока он молчал, для батальона наша рота существовала только предположительно.
Связь восстановил другой человек.
Через дворы.
По более длинному маршруту.
После полудня немцы атаковали занятый квартал.
Не крупными силами.
Две пехотные группы при поддержке танка и миномётов.
Танк остался на перекрёстке.
Стрелял по домам.
Пехота двигалась через дворы.
Они уже понимали, что по улице к нам не подойти.
Значит, учились так же быстро.
Первый удар пришёлся по дому справа.
Там находился взвод соседней роты.
Через несколько минут связь с ним исчезла.
Немцы попытались пройти через пролом в стене и выйти нам во фланг.
Милиционер показал другой маршрут.
— Через подвал булочной можно попасть в соседний двор.
— Проход есть?
— Был погреб. Стена тонкая.
— Был — не значит есть.
— Сейчас всё есть, товарищ командир. Вопрос только, пролезет ли человек.
Он оказался прав.
Подвал булочной был засыпан мукой, кирпичом и битым стеклом. В стене имелась трещина, через которую слышались немецкие голоса.
Бессонов из двухтысячного года знал слово «зачистка».
Сталинград не знал терминов.
Он знал только, что за стеной находятся люди с оружием, а между нами два кирпича.
Мы не стали ломать пролом сразу.
Сначала отправили отделение во двор, чтобы создать шум у главного входа.
Немцы повернулись туда.
Тогда сапёр и двое бойцов расширили отверстие.
Работали ломом, прикрытым тряпкой.
Тихо не получалось.
Но артиллерия помогала.
Каждый раз, когда снаружи разрывалась мина, люди выбивали по нескольку кирпичей.
Через десять минут пролез человек.
За ним второй.
Третий передал гранаты.
Я остался у пролома.
Ротный командир должен был видеть оба направления.
Группа вышла немцам в тыл.
Стрельба продолжалась меньше минуты.
Один германец попытался уйти через двор.
Павлов снял его короткой очередью.
Остальные отступили.
Мы вернули соседний дом не штурмом по лестнице, а через подвал, которого не было на карте.
Милиционер вытер пыль с лица.
— Я же говорил.
— Говорил.
— Только это не булочная.
— А что?
— Парикмахерская была.
Я посмотрел на белую пыль.
— Теперь уже булочная.
Он усмехнулся.
Соседний взвод потерял семь человек.
Двое погибли в рукопашной.
Один был убит собственной гранатой, отскочившей от косяка.
Городской бой не прощал неправильных углов.
После атаки Бойко вернулся в строй.
Видел уже два пальца.
Слышал хуже.
— Могу командовать.
— Можешь.
— Что с первым домом?
— Наш.
— Немцы на чердаке?
— Были.
Он посмотрел на накрытого плащ-палаткой Егорова.
— Пропустили?
— Я пропустил.
Бойко не стал успокаивать.
Правильно.
Командиру не требовалось прощение подчинённого.
Требовалось не повторить ошибку.
— Проверка всех домов по новому порядку, — сказал я. — Подвал. Этажи. Чердак. Крыша. Второй выход. Доклад по каждому пункту.
— Это займёт время.
— Похороны занимают больше.
Он передал приказ.
К вечеру контузия вернулась.
Сначала болью в затылке.
Потом тошнотой.
Я вышел в пустую комнату, опёрся руками о подоконник и меня вырвало.
В желудке почти ничего не было.
Вода.
Желчь.
Пыль.
Когда закончил, увидел, что у двери стоит Павлов.
— Давно?
— Что?
— Стоишь.
— Только подошёл.
Врал.
— Доклад.
— Пулемёт исправен. Лент осталось…
Назвал.
— Люди?
— Один легко ранен. Остальные в строю.
— Ели?
— Когда?
— Правильный ответ.
Он посмотрел на город через оконный проём.
Снаружи снова горело.
— Товарищ лейтенант.
— Что?
— Мы здесь надолго?
— Надолго — понятие мирное.
— А по-военному?
— Пока не сменят или не убьют.
— Понятно.
— Врёшь.
— Так точно.
Я вытер рот рукавом.
Руки слегка дрожали.
Кузнецов умер двадцать пять дней назад.
Для календаря.
Для меня между последним ударом лопатки на высоте и этим утром не существовало даже сна.
Сменилось тело.
Не усталость.
Не память.
Не лица людей, которым я не успел написать.
Павлов спросил:
— Вас точно не нужно к врачу?
— Точно нужно.
— Тогда почему…
— Потому что врачу тоже нужно укрытие. Сначала построим.
Он принял ответ.
Вошёл адъютант.
— Приказ батальона.
Протянул записку.
Ночью предстояло овладеть Г-образным зданием впереди нашего участка.
Немцы использовали его как опорный пункт. Из окон контролировали двор и подход к соседним позициям.
Задача — выбить противника, закрепиться, установить связь с ротой.
Я посмотрел на карту.
Объект был отмечен карандашом.
На местности он выглядел иначе.
Одна часть здания выходила к улице.
Вторая уходила во двор, образуя угол.
Подходы простреливались.
— Кто наблюдал?
— Разведчики батальона. Видели часового. Внутри до отделения, может больше.
— Может меньше.
— Может.
— Связь с соседями?
— Они поддержат огнём по окнам.
Поддержка огнём ночью по окнам, в которых будут двигаться свои, требовала осторожности.
— Передай: задачу принял.
Посыльный ушёл.
Я вызвал командиров.
— Непосредственную группу поведёт Павлов.
Он поднял голову.
— Я?
— Ты.
— Сколько людей?
— Четверо сначала. Ещё отделение в поддержке.
Бойко спросил:
— Почему не взвод?
— Потому что двадцать человек шумят как двадцать. Четверо — иногда как один.
— Если немцев больше?
— Поддержка войдёт после сигнала.
Я показал схему.
— Павлов подходит через дворы. Часового снять тихо, если возможно. Не получится — короткая очередь и сразу внутрь. Гранаты только в подтверждённые помещения. Подвал не бросать вслепую. Там могут быть гражданские.
Куке спросил:
— Кто прикрывает улицу?
— Ваше отделение и второй пулемёт. Но стрелять по верхним окнам только по сигналу. Первый взвод в готовности войти через главный вход, если Павлов застрянет.
— А вы где?
— В соседнем доме. Буду видеть двор и вход. После захвата подойду.
Павлов нахмурился.
— Почему не с нами?
— Потому что ты командуешь группой, а я ротой.
— Если внутри будет больше отделения?
— Не геройствовать. Закрепиться в первой части здания, дать сигнал. Мы подтянемся.
Он кивнул.
— Сигнал?
— Две короткие очереди вверх не давать. Немцы тоже умеют считать. Зелёная ракета, если здание взято. Красная — если нужна поддержка.
— Ракеты могут увидеть все.
— Для того и придуманы.
Разобрали маршрут.
Время.
Ориентиры.
Порядок отхода.
Место сбора.
Что делать при потере командира.
Кто принимает группу после Павлова.
Кто несёт дополнительные гранаты.
Кто остаётся у пролома.
Не обсуждали только одно:
страшно ли.
Это уже было известно.
Ночь в Сталинграде не стала тёмной.
Город освещали пожары.
Над немецкими позициями поднимались ракеты.
Белые.
Красные.
Зелёные.
Тени двигались по стенам.
Исчезали.
Появлялись снова.
Павлов вывел группу через пролом в подвале.
Я наблюдал из второго этажа соседнего здания.
Рядом лежал Бойко.
Между нами — ручной пулемёт и связной.
В бинокль почти ничего не было видно.
Только отдельные движения на светлом фоне стены.
Группа прошла первый двор.
Остановилась.
Перебежала через узкий проход.
Часовой стоял у угла Г-образного дома.
Появлялся и исчезал в тени.
Павлов подошёл с мёртвой стороны.
Что произошло дальше, я не видел.
Только тень качнулась.
Часовой исчез.
Группа вошла.
Несколько секунд ничего.
Потом один приглушённый выстрел.
Ещё один.
Вспышка в нижнем окне.
Граната.
Стрельба внутри.
Короткая.
Потом тишина.
Слишком долгая.
Бойко прошептал:
— Застряли.
— Ждём.
— Сколько?
— Пока не увидим сигнал или немцев в окнах.
Секунды шли.
В соседнем квартале заработал пулемёт.
Не по нашим.
Где-то закричали.
Ракета поднялась над улицей.
Белый свет залил двор.
В окне Г-образного дома показалась фигура.
Не различить форму.
Павлов должен был знать, что в освещённое окно выходить нельзя.
Значит, немец.
Куке дал короткую очередь.
Фигура исчезла.
Из здания ответили.
Пули ударили по стене ниже нас.
— Поддержка готова, — сказал Бойко.
— Пока нет сигнала.
— Могли потерять ракетницу.
Возможно.
Командир не имел права строить план, в котором один потерянный предмет прекращал весь бой.
— Связной.
— Я.
— К первому взводу. Приготовиться войти через главный вход после следующей нашей очереди по верхним окнам.
Связной ушёл.
Я взял автомат.
Бойко посмотрел.
— Вы же сказали…
— Сказал, что буду управлять ротой. Сейчас управление требует быть ближе.
Мы спустились.
Вышли во двор.
Куке дал очередь по второму этажу.
Первый взвод двинулся к двери.
И тогда из нижнего окна вылетела зелёная ракета.
Ударилась о землю.
Зашипела во дворе.
Здание взято.
— Стой! — крикнул я.
Взвод остановился.
Мы подошли к дому.
У входа лежал немецкий часовой.
Без выстрела.
Павлов встретил внутри.
Лицо в копоти.
— Здание наше.
— Потери?
— Один ранен. Немцев шестеро. Четверых убили. Двое ушли через задний двор.
— Почему сигнал задержал?
— Ракетницу уронили в лестничный пролёт.
— Нашли?
— Нашли.
— Подвал?
Он посмотрел вниз.
— Там люди.
— Немцы?
— Гражданские.
Мы спустились.
Подвал был низким.
Пахло сыростью, дымом, человеческим потом и старой картошкой.
В углу горел маленький фитиль в жестяной банке.
Люди сидели вдоль стен.
Женщины.
Старики.
Дети.
Один мужчина с перевязанной головой.
Всего больше двадцати.
При появлении вооружённых людей никто не закричал.
В Сталинграде люди уже экономили даже испуг.
Пожилая женщина спросила:
— Наши?
— Наши.
Она кивнула.
Будто получила ожидаемое сообщение.
— А немцы?
— Больше не в доме.
— Вернутся.
— Попробуют.
Ребёнок лет пяти смотрел на мой автомат.
Не на лицо.
На оружие.
Мать закрыла ему глаза ладонью.
— Как давно здесь? — спросил я.
— С бомбёжки.
— Почему не ушли к Волге?
— Выход простреливали. Потом немцы заняли верх.
Мужчина с повязкой сказал:
— В соседний двор есть проход. За угольной ямой. Мы раньше ходили за водой.
— Куда выходит?
— К дому ближе к берегу.
Милиционер снова оказался прав.
В городе существовало всё.
Вопрос был только, пролезет ли человек.
Я вызвал Бойко.
— Организовать вывод гражданских. Не всех сразу. Группами по дворам. Двое бойцов сопровождают до следующего укрытия. Оттуда передать дальше.
— Сейчас?
— Пока немцы не поняли, что дом потерян.
— Ослабим гарнизон.
— На время.
— А если атака?
— Тогда люди в подвале станут нашими ранеными ещё до боя.
Бойко передал приказ.
Женщина поднялась.
— Куда нас?
— К Волге.
— Там переправа.
— Поэтому там есть шанс уйти.
— А вы?
— Мы останемся.
Она посмотрела на меня.
Не благодарила.
Не желала удачи.
Люди, прожившие месяц под бомбами, не тратили слова на то, что не могло изменить вероятность.
Первую группу вывели.
Дети шли молча.
Один мальчик нёс жестяную кружку.
Единственную вещь.
На первом этаже Павлов распределял людей по комнатам.
Куке ставил пулемёт в глубине.
Бойцы закладывали часть окон кирпичом.
Другие пробивали проход в соседнюю комнату.
Дом начинал превращаться в опорный пункт.
Не потому, что был крепким.
Потому что внутри появились люди, которые знали свои сектора.
— Пулемёт не ставить у самого окна, — сказал я.
— Отсюда сектор хуже.
— Зато снаряд попадёт сначала в стену.
— Второй выход?
— Через подвал. Гражданские показали.
— Связь?
— Провод поведём через тот же маршрут.
— Наблюдатель?
— Второй этаж. Каждые двадцать минут менять окно.
Павлов спросил:
— Немцы где?
Я подошёл к стене, обращённой к соседнему двору.
За ней было тихо.
Потом послышались голоса.
Немецкая речь.
Спокойная.
Совсем близко.
Один из бойцов поднял автомат.
— Не стреляй, — сказал я.
— Почему?
— Потому что теперь мы знаем, где они.
Он опустил оружие.
Я положил ладонь на тёплый кирпич.
Стена слегка дрожала от далёкой артиллерии.
На высоте передний край проходил по склону.
В Сталинграде — по стене толщиной в два кирпича.

----------

Глава 16. Через проломы

Глава 16. Через проломы
16–26 сентября 1942 года
Сталинград, центральная часть города
7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Юго-Восточный фронт
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир роты
Утро началось не со света.
Сначала за стеной заработал немецкий пулемёт.
Короткая очередь прошла по второму этажу, выбила остатки штукатурки и ушла куда-то к Волге. Потом по крыше застучали осколки. Один пробил уцелевший лист железа и несколько раз звякнул о кирпичи, прежде чем остановиться.
Только после этого в разбитом окне стало немного светлее.
Первый день в Сталинграде ещё не закончился.
Просто календарь уже называл его следующим.
Я сидел на полу у стены, положив автомат на колени.
Спать не удалось.
Каждый раз, когда сознание начинало проваливаться, тело Наумова возвращало меня толчком: то близким разрывом, то треском перекрытия, то шагами в соседней комнате.
Голова болела ровно.
Не сильно.
Хуже.
К сильной боли можно было подготовиться. Ровная становилась частью мира и забирала внимание незаметно.
Перед глазами иногда двоилось. Особенно если я быстро поворачивался к звуку. Тогда вместо одного дверного проёма появлялись два, и приходилось несколько секунд решать, какой из них настоящий.
Для боя это было неудобно.
Для жизни — пока терпимо.
В комнате спали четверо.
Один лежал на дверной створке, снятой с петель.
Второй — на мешках с песком.
Третий сидел под стеной, прижимая к груди винтовку. Голова опустилась на приклад, но пальцы оставались на ремне.
Четвёртый не спал.
Смотрел в окно через узкую щель между кирпичами.
— Движение? — спросил я.
Он повернулся.
— Нет, товарищ лейтенант.
— Тогда не смотри всё время из одного места.
— Я не высовываюсь.
— Для пули хватит той части головы, которую ты считаешь невысунутой.
Он отполз на полметра.
Соседнее окно было заложено кирпичом почти полностью. Оставили только щель для наблюдения.
Картечницу поставили глубже в комнате, за двумя дверными проёмами. От улицы её не было видно. Разчёт мог стрелять вдоль двора, не показывая ствол непосредственно в окне.
Пулемётчики подготовили вторую позицию в соседней комнате.
Переход между ними проходил через пролом, который ночью пробили в перегородке.
Дверь существовала всего в трёх метрах.
Но дверь была местом, которого ждал противник.
Поэтому мы сделали себе другую.
На стене висел кусок обоев.
Голубые цветы.
Под ними кирпич был выбит до соседней комнаты. Края пролома осыпались каждый раз, когда через него проходил человек.
Гражданская жизнь не исчезла из дома полностью.
Она оставалась обоями, кастрюлей, детской фотографией на полу, половиной шкафа и часами без стрелок.
Мы просто добавили к ней пулемёт, гранаты и запасной выход.
Павлов поднялся из подвала.
— Гражданских вывели.
— Всех?
— Последнюю группу передали у дома ближе к берегу. Там дальше повели другие.
— Потери?
— Один боец ранен осколком. Может идти.
— Немцы мешали?
— Стреляли по двору. Не попали.
— Значит, мешали плохо.
Павлов усмехнулся.
Он выглядел старше, чем вчера утром на барже.
Не на год.
На одну ночь.
В Сталинграде этого хватало.
— Что с подвалом?
— Второй выход расчистили. Проход узкий, но пролезть можно. Поставили пост.
— Вода?
— Две фляги и ведро.
— Ведро убрать из одного места. Разлить по посуде.
— Там почти нечего разливать.
— Тогда найдите во что.
— Есть старый чайник.
— Подойдёт.
Он не ушёл.
— Что ещё?
— Сверху слышно немцев.
— В соседнем доме?
— Нет.
Павлов показал на потолок.
— Здесь.
Я поднял голову.
Над нами находился второй этаж Г-образной части здания. Ночью группа Павлова овладела первым этажом и частью лестницы. Мы считали, что оставшиеся немцы ушли через задний двор.
Слово «считали» снова начинало становиться опасным.
— Когда услышали?
— Минут десять назад. Сначала шаги. Потом что-то потащили.
— Сколько?
— Не определить.
— Пост на лестнице?
— Стоит.
— Чердак проверили?
— Туда не подняться. Перекрытие обрушилось.
— Значит, подняться можно с другой стороны.
Он кивнул.
Я подошёл к стене и приложил ладонь.
Кирпич был тёплым.
За ним ничего.
Поднял руку к потолку.
Сверху пришёл слабый удар.
Потом второй.
Не шаги.
Кто-то передвигал тяжёлый предмет.
Пулемёт или ящик.
— Бойко где?
— На первом этаже. Проверяет западное крыло.
— Приведи.
Павлов ушёл.
Через минуту сверху заговорили по-немецки.
Спокойно.
Совсем близко.
Один голос.
Второй.
Кто-то засмеялся.
Боец у окна поднял автомат.
— Не стреляй.
— Они над нами.
— Поэтому в потолок не стреляй. Не знаешь, где наши в соседних комнатах.
— А если гранату бросят?
— Тогда увернёшься быстрее, чем от собственной пули.
Голос сверху стал громче:
— Рус!
Никто не ответил.
— Рус! Сдавайся!
Боец посмотрел на меня.
Я продолжал слушать.
Немец повторил:
— Рус, сдавайся! Волга близко! Скоро буль-буль!
В соседней комнате кто-то тихо выругался.
Я ответил по-русски:
— Берлин дальше.
Сверху замолчали.
Потом тот же голос спросил:
— Что?
— Берлин дальше Волги.
Немцы засмеялись.
— Тебе до Берлина не дойти, рус!
— Мне — дойти. Тебе — здесь остаться.
Смех прекратился не сразу.
Один из немцев что-то сказал остальным. Слов я не разобрал, но интонация была понятна.
Не верят.
И правильно.
В сентябре сорок второго Берлин находился дальше, чем позволяла любая разумная надежда.
Но для меня это не было надеждой.
Я знал, что русский солдат войдёт в Берлин.
Не знал только, в чьём теле увижу это сам.
Бойко вошёл в комнату.
Слух у него ещё не восстановился полностью. Он наклонял голову здоровым ухом к говорящему.
— Немцы на втором этаже?
— Похоже.
— Ночью ушли не все.
— Или вернулись через соседнее крыло.
— Сколько?
— Пока не знаем.
Я показал схему здания, нарисованную углём на обломке двери.
Г-образный дом состоял из двух частей. Одну мы держали полностью. Во второй первый этаж и подвал были наши, а верх мог соединяться с соседним зданием через разрушенную стену.
— Немцы могут спуститься по западной лестнице, — сказал Бойко.
— Поэтому её держит отделение.
— Если ударят одновременно через двор?
— Значит, хотят, чтобы мы смотрели на лестницу.
Куке появился в проломе.
Левая рука была перевязана после вчерашнего боя, но автомат он держал правой.
— Снаружи тихо.
— Слишком тихо?
— Да.
Я снова посмотрел на схему.
Самый сильный огонь обычно заставлял смотреть на себя.
Настоящая опасность часто приходила оттуда, где противник временно молчал.
— Куке, берёшь шестерых. Через подвал в заднюю часть. Проверить проход во двор и стену соседнего дома. Не выходить наружу без команды.
— Есть.
— Бойко держит лестницу. Павлов — пулемёты и улицу.
— А вы?
— Между ними.
Командир роты должен был находиться не там, где стреляют громче всего.
Там, откуда можно было направить людей в две стороны и не потерять ни одной.
Сверху снова раздался голос:
— Рус! Вода есть?
Кто-то из бойцов ответил раньше меня:
— Есть. А у тебя курево есть?
Немцы засмеялись.
— Есть сигареты!
— Тогда меняем!
Я повернулся к говорившему.
Красноармеец лет двадцати, с длинным лицом и выбитым передним зубом. Фамилию память Наумова не подала.
— Ты решил открыть торговое представительство?
Он смутился.
— Они сами спросили.
— Они могут вместо сигарет спустить гранату.
— Могут.
— Тогда почему стоишь под дырой?
Он отступил.
В потолке между балками имелся пролом размером с человеческую голову. Видимо, раньше там проходила печная труба или вентиляция.
Сверху появился тонкий телефонный провод.
На нём медленно опускалось плоское металлическое канче.
Бойцы потянулись к нему.
— Отойти от отверстия!
Люди разошлись.
— Один подходит. Остальные держат потолок.
Боец без зуба осторожно подцепил канче штыком и подтянул к себе.
Внутри лежали сигареты.
Немецкие.
Мятые, но сухие.
— Курево настоящее, — сказал он.
— Сначала проверь дно.
Канче оказалось пустым, кроме сигарет.
Никакой гранаты.
Никакого взрывателя.
Только табак.
Кто-то сразу взял сигарету.
— Не зажигать у отверстия.
— Понял.
— Чайник.
Из подвала принесли старый эмалированный чайник. Носик был отбит, крышки не было.
— Сколько воды там?
— Полведра осталось.
— Немцам не полведра.
Боец посмотрел на меня.
— А сколько?
— Котелок.
— Жалко.
— Курить тоже вредно.
Он вздохнул.
Наполнили немецкое канче водой.
Подвесили обратно.
Провод натянулся.
Канче медленно поднялось.
Наверху его приняли.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом немец крикнул:
— Спасибо, Иван!
Боец без зуба ответил:
— Не подавись, Фриц!
Сверху снова засмеялись.
Один из немцев спросил:
— Пять минут не стреляем?
Я посмотрел на часы.
— Три.
— Почему три?
— Потому что через четыре мы пойдём наверх.
Короткая тишина.
Потом нервный смех.
Смеялись и сверху, и снизу.
Не от веселья.
Людям требовалось доказательство, что они ещё способны на звук, не связанный с криком и выстрелом.
На три минуты война вспомнила, что её ведут люди.
Наши курили немецкие сигареты.
Немцы пили русскую воду.
Между нами было перекрытие толщиной меньше человеческого роста.
Я мог представить человека наверху.
Грязного.
Уставшего.
С пересохшим горлом.
Возможно, он сидел у стены точно так же, как я.
Через несколько минут один из нас должен был убить другого.
Никакого противоречия они в этом не видели.
Я тоже.
Человеческий жест не отменял задачу.
Он только напоминал, что противник — человек, а не мишень на полигоне.
От этого стрелять становилось не легче.
Просто честнее.
Три минуты закончились.
Боец затушил сигарету о кирпич.
— Хорошая, — сказал он. — Жалко.
— Потом докуришь.
— Если останется.
— Ты или сигарета?
Он задумался.
— Оба.
Я проверил барабан автомата.
— Гранаты приготовить. Сектора помните?
Люди кивнули.
— Всё. Работаем.
Подниматься по главной лестнице не стали.
Немцы ждали именно там.
Они уже бросили вниз две гранаты и несколько раз дали очереди по ступеням. На площадке лежал убитый боец. Вытащить его не удавалось.
Через внутреннюю стену пробили пролом в соседнюю комнату.
За ней находилась часть дома, где перекрытие между этажами обрушилось. Из груды кирпича и балок образовался наклонный подъём.
Не лестница.
Но человек мог проползти.
Немцы знали об этом проходе.
По крайней мере должны были знать.
Значит, кто-то держал его сверху.
Первым отправили не человека.
Куке привязал каску к ремню и медленно поднял над краем.
Выстрел.
Пуля пробила металл.
Стрелок находился справа, за остатком стены.
— Один, — прошептал Бойко.
— Один стрелял. Сколько смотрят — не знаем.
Подъём был слишком узким для группы.
Наверх могли выйти только по одному.
Плохое место для атаки.
Поэтому сначала создали другое.
В соседнем помещении сапёры начали расширять трещину в потолке. Работали ломом и лопатками. Каждый удар маскировали внешним обстрелом.
Когда немецкий миномёт бил по улице, мы выбивали кирпичи.
Когда наступала тишина, замирали.
Сверху тоже слушали.
Иногда по потолку проходила автоматная очередь. Пули выбивали серую пыль, но не пробивали толстое перекрытие полностью.
Через двадцать минут отверстие стало достаточно большим.
Немцы не могли держать одновременно лестницу, наклонный проход и новый пролом.
Вопрос был только в том, какой из них они считали настоящим.
Бойко должен был создать движение у лестницы.
Куке — у наклонного прохода.
Я повёл третью группу через отверстие.
Ротному командиру не следовало первым входить в каждую комнату.
Но здесь требовалось согласовать три действия почти одновременно. Связь голосом не работала. Выстрелы глушили команды.
Оставаться внизу означало видеть только дым из отверстий.
Я передал управление участком Павлову.
— Если немцы полезут со двора, не жди меня.
— А если не вернётесь?
— Тогда тем более не жди.
Он кивнул.
Два бойца подняли меня к пролому.
Сверху пахло дымом и табаком.
Немецкие сигареты.
Куке начал стрелять у наклонного прохода.
Почти одновременно Бойко бросил гранату на лестницу.
Немцы ответили.
Мы полезли.
Первым — боец с автоматом.
Вторым — я.
Третьим — гранатчик.
Первый успел подняться до груди.
Выстрел ударил его в голову.
Он обмяк и закрыл отверстие телом.
Снизу толкали.
Сверху стреляли.
Я схватил его за ремень и потянул вниз.
Тело застряло.
Ещё очередь.
Пули ударили в кирпич рядом с рукой.
Пришлось отпустить автомат и работать обеими руками.
Вытащили.
На войне погибший человек продолжал занимать место, весить и мешать движению. Смерть не делала его легче.
Гранатчик подал РГД.
Я поднял руку через пролом, не высовывая голову, и бросил в направлении выстрелов.
Граната ударилась о что-то металлическое.
Откатилась.
Взрыв.
Сразу полез.
Сверху было почти темно.
Окна заложены мебелью и кирпичом. Свет входил через щели.
Немец лежал за перевёрнутым столом.
Жив.
Пытался поднять автомат.
Я дал короткую очередь.
Второй стрелок находился за дверью справа.
Он выстрелил.
Пуля прошла над плечом.
Я упал на бок.
Ответил по дверному проёму.
Не попал.
Но заставил его отойти.
Гранатчик выбрался следом и занял левый сектор.
Третий боец остался у пролома, прикрывая тыл.
Из коридора пришёл крик.
Немцы поняли, что мы наверху.
Бойко усилил огонь на лестнице.
Куке пошёл через наклонный проход.
Мы оказались в одной квартире с трёх сторон.
Это было опасно не только для немцев.
— Свои справа! — крикнул я.
Ответа не услышал.
Повторил.
Из-за стены донеслось:
— Куке!
Значит, он уже близко.
В коридор бросили немецкую гранату.
Она взорвалась между нашими направлениями.
Стена удержала осколки.
Я вошёл в следующую комнату.
Кровать стояла на боку.
За ней — немецкий солдат.
Он не стрелял.
Держал гранату без чеки.
Увидел меня.
Поднял руку.
Расстояние было слишком маленьким.
Я выстрелил в грудь.
Он упал, но гранату не выпустил.
Рука зажалась под телом.
Взрыв должен был произойти через секунды.
Я отступил к стене и крикнул:
— Граната!
Боец позади прижался к косяку.
Взрыв поднял кровать.
Осколки прошли по потолку и стенам.
Тело немца приняло часть.
В ушах стало пусто.
Только звон.
Я увидел Куке в противоположной двери.
Он что-то кричал.
Не слышал.
Показал рукой: коридор.
Он понял.
Мы пошли навстречу лестнице.
Немцы начали отходить в западную часть здания.
Один бросил дымовую гранату.
Коридор заполнился белым дымом.
Видимость исчезла.
Стрелять по движению было нельзя. Наши заходили с разных сторон.
Я прижал ладонь к стене и пошёл вдоль неё.
Дверь.
Проём.
Угол.
На полу лежала винтовка.
Рядом человек.
Форму не разобрать.
Он застонал по-русски.
Наш.
Ранен в живот.
— Лежи.
— Немец там…
Показал дальше.
Я услышал дыхание.
Не своё.
Слева.
Резко повернулся.
Слишком резко.
Коридор раздвоился.
Немец появился между двумя дверями. Один силуэт настоящий, другой создан контузией.
Выстрелил в середину.
Промахнулся.
Немец бросился на меня с сапёрной лопаткой.
Удар прошёл сверху.
Я закрылся автоматом.
Лезвие ударило в деревянный приклад и застряло.
Немец потянул.
Я отпустил оружие, шагнул вперёд и ударил его локтем в лицо.
Он отшатнулся.
Не упал.
Размахнулся снова.
Я вошёл ближе, перехватил предплечье и прижал его к стене.
Он ударил головой.
Попал в скулу.
Перед глазами вспыхнуло.
Немец вырвался.
Куке появился из дыма.
Стрелять не мог — мы были слишком близко.
Ударил противника прикладом в колено.
Немец согнулся.
Я вырвал лопатку и ударил рукоятью в висок.
Он упал.
Не проверял, жив ли.
Поднял автомат.
— Дальше!
Раненого вытащили вниз.
Немцы отступили к дальнему крылу.
Там была разрушена лестница, но существовал переход в соседний дом через дыру в стене.
Они ушли.
Преследовать не стали.
Достаточно было вернуть этаж.
Бежать за ними в незнакомое здание означало войти в подготовленный огонь.
Отбить комнату было задачей.
Преследовать отступающих через чужой двор — желанием.
Командир не имел права путать одно с другим.
Мы укрепили проход.
Поставили пулемёт.
Разнесли гранаты.
Проверили комнаты.
Чердак.
Подвал.
Крышу.
Вторые выходы.
На этот раз проверили всё.
Боец без переднего зуба нашёл в углу недокуренную немецкую сигарету.
Поднял.
— Моя, наверное.
— Почему твоя?
— Они наши выкурили. Значит, эта по обмену.
Он сунул её за ухо.
На полу стояло пустое немецкое канче.
Вода выпита.
Человек, который пил её, лежал у перехода в соседний дом.
Я не знал, он ли говорил со мной через потолок.
Возможно.
Возможно, тот ушёл.
Война не обязана была сообщать, кого именно ты убил.
Первый день дом выдержал.
К вечеру немцы начали его пристреливать.
Сначала миномётами.
Мины ложились во двор, на крышу, за домом.
Потом подключилось орудие.
Снаряды били по верхнему этажу.
Не быстро.
Методично.
Первое попадание выбило угол комнаты, где утром стоял пулемёт.
Мы уже перенесли его.
Второе разрушило часть западной лестницы.
Третье пробило наружную стену и разорвалось внутри.
Двое погибли.
Четверо были ранены.
Дом не рухнул.
Только стал меньше.
Ночью принесли воду и боеприпасы.
Путь от Волги проходил через дворы, подвалы и проломы. Носильщики не выходили на улицы, если существовала любая другая возможность.
Вода приходила в вёдрах, чайниках, бутылках и флягах.
Часть проливалась.
Часть выпивали раненые.
Часть уходила в кожухи пулемётов.
Людям оставалось то, что не успевали забрать оружие и кровь.
Провод работал несколько минут.
Потом обрывался.
Связисты шли чинить.
Один возвращался.
Другой нет.
К утру второго дня мы знали дом не по комнатам, а по тому, откуда можно стрелять, где лежат раненые и какая стена ещё держит перекрытие.
Спальня стала пулемётной.
Кухня — перевязочной.
Подвал — резервом.
Кладовая — ходом сообщения.
Входная дверь перестала быть входом.
Её заложили кирпичом.
Входили через пролом в стене.
Днём немцы снова атаковали.
На этот раз не через лестницу.
Они давили огнём с дома напротив. Пулемёт бил по нашим окнам. Автоматы стреляли по верхнему этажу. Миномёты накрывали двор.
Слишком много шума спереди.
Значит, входить собирались сзади.
Я отправил Куке в подвал.
Он обнаружил немецкую группу у прохода, через который ночью выводили гражданских.
Шесть или семь человек.
Шли вдоль стены, прижимаясь к кирпичу.
Наш пулемёт молчал до последнего.
Разчёт стоял в полуподвале и держал узкий сектор двора. За два дня ни разу не стрелял.
Пулемётчик уже решил, что о нём забыли.
Не забыли.
Каждое оружие имело своё время.
Когда немцы вошли в сектор, «Максим» дал короткую очередь.
Люди упали.
Оставшиеся бросились к пролому.
Там их встретил Куке.
Граната.
Выстрелы.
Двое всё же проникли в подвал.
Один добрался до лестницы.
Мы остановили их у санитарного места.
Рядом лежали раненые.
Стрелять длинными очередями было нельзя.
Я встретил первого у двери.
Он бросил гранату внутрь.
Санитар схватил её и попытался выбросить.
Не успевал.
Я ударил гранату сапогом обратно в коридор.
Взрыв произошёл за стеной.
Осколок ранил немца, который её бросил.
Второй прошёл через дым.
Стрелял из автомата.
Пули ударили в потолок и стену.
Я дал очередь снизу вверх.
Он упал в дверном проёме.
Первый ещё двигался.
Пытался достать гранату.
Санитар, у которого руки были в крови раненого, ударил его табуретом.
Один раз.
Потом второй.
Человек перестал двигаться.
Санитар смотрел на табурет.
— Я его убил?
— Возможно.
— Я санитар.
— Сейчас ты был человеком у двери.
Он вытер руки о фартук.
Вернулся к раненому.
Война не уважала разделение обязанностей, когда противник входил в помещение.
Атаку отбили.
Дом остался нашим.
Но немцы поняли, что пехотой его быстро не взять.
К вечеру снова заговорила артиллерия.
На третий день дом начал умирать.
Сначала рухнула часть крыши.
Деревянные балки проломили потолок верхнего этажа. Комната, где мы ещё утром держали наблюдателя, исчезла под кирпичом.
Наблюдателя успели вывести.
Телефонный аппарат перенесли вниз.
Пулемёт — в соседнее крыло.
Боеприпасы — в подвал.
Раненых начали отправлять по двое.
Не всех сразу.
Двор простреливался.
Каждая группа ждала миномётного разрыва, проходила до следующего укрытия и исчезала в проломе.
Дом трещал.
Не образно.
Кирпичи издавали звук под нагрузкой. Перекрытия скрипели. Где-то внутри стен осыпалась штукатурка.
Двери больше не закрывались.
Пол наклонялся.
После очередного попадания из наружной стены выпал целый участок. Комната открылась в сторону улицы.
Кровать, стол и пулемётная лента оказались видны снаружи.
Разчёт ушёл за секунды до немецкой очереди.
Пули прошили мебель.
— Дом не выдержит, — сказал Бойко.
— Дом и не обязан.
— Приказ удерживать.
— Удерживаем позицию. Не мебель.
— Если уйдём в подвал, верх займут немцы.
— Если останемся, верх займут немцы вместе с нашими телами.
Я приказал:
верхние этажи оставить после наступления темноты;
на втором сохранить только наблюдателей и прикрывающую группу;
пулемёты перенести в полуподвал и соседнее здание;
пробить ещё один выход;
подготовить разрушение прохода, по которому немцы смогут спуститься;
раненых вывести первыми;
боеприпасы не оставлять в одной комнате.
Некоторые бойцы восприняли это как отход.
— Мы сдаём дом? — спросил один.
— Нет.
— Тогда почему спускаемся?
— Потому что дом перестаёт быть укрытием.
— Немцы подумают, что выбили нас.
— Пусть войдут и проверят.
Он посмотрел на пролом в полу.
Понял.
Германская артиллерия продолжала.
Снаряд ударил в угол здания.
Внешняя стена наклонилась.
Несколько секунд стояла.
Потом упала во двор.
Пыль закрыла всё.
На другом конце дома кто-то кричал.
Я пошёл туда.
Бойко схватил меня за рукав.
— Там сейчас рухнет.
— Там люди.
— Пошлю отделение.
— Они не знают, кого искать.
Мы прошли через пролом, потом по коридору, которого уже почти не было.
Два бойца оказались под балкой.
Один жив.
Второй не отвечал.
Третий пытался поднять перекрытие руками.
— Остановись.
— Там мой номер!
— Балку руками не возьмёшь.
Нашли лом.
Подложили кирпич.
Приподняли край.
Живого вытащили.
Нога сломана.
Второй был мёртв.
Боец хотел вернуться за пулемётной коробкой.
— Оставь.
— Там ленты.
— Оставь.
— У нас мало.
— Людей меньше.
Он продолжал смотреть на завал.
— Приказ.
Пошёл за нами.
Через минуту потолок рухнул окончательно.
Коробка осталась под ним.
Правильные решения не возвращали потери.
Они только не позволяли одной потере стать тремя.
К вечеру немцы снова крикнули через двор:
— Рус! Сдавайся! Дом капут!
Дом действительно умирал.
По стенам шли трещины.
Крыша горела.
Часть верхнего этажа уже лежала внутри первого.
Люди — ещё нет.
Я подошёл к пролому.
— Русские не сдаются.
— Тогда все умрёте!
— Возможно.
— Дом будет немецкий!
— Попробуй войти.
Немец ответил очередью.
Пули ударили в кирпич.
Я отошёл.
Бессмысленно погибать под рухвающим перекрытием не собирался.
«Русские не сдаются» не означало, что все должны остаться стоять в одной комнате, пока дом не похоронит их.
Это означало другое.
Разрушите верхний этаж — будем стрелять из первого.
Возьмёте первый — уйдём в подвал.
Захватите лестницу — вернёмся через соседнюю стену.
Сломаете дом — превратим его обломки в окоп.
Противник мог уничтожить место.
Не сопротивление.
Ночью последние люди покинули верхний этаж.
Немцы не вошли сразу.
Ждали ловушек.
Правильно делали.
Мы оставили гранаты на растяжках там, где это было возможно, и подготовили огонь по спуску.
Утром германская группа появилась среди руин.
Сначала два человека.
Потом ещё трое.
Они решили, что дом пуст.
Пулемёт из полуподвала открыл огонь по двору.
Второй ударил из соседнего здания.
Немцы залегли.
Попытались спуститься.
Мы бросили гранаты вверх по разрушенной лестнице.
Атака закончилась быстро.
Дом они уничтожили.
Позицию — нет.
Разбитые стены только сделали наш окоп глубже.
Двое появились ночью.
Первый пост заметил движение у разрушенного двора.
— Стой! Кто идёт?
Ответа не было.
Автоматчики приготовились стрелять.
Из темноты донеслось:
— Свои.
— Пароль!
Назвали старый.
Не тот.
— Стоять! Оружие на землю!
Люди подчинились.
Проползли вперёд по одному.
Оба в советской форме.
Один без пилотки.
Второй с грязной повязкой на голове.
Измождённые.
Лица чёрные от копоти.
Проверили документы.
Назвали часть.
Командира.
Маршрут.
Приметы здания, которого с нашей позиции не было видно.
Тело Наумова узнало одно название.
Комендантская рота.
— Почему вышли к нам?
— Наша рота в окружении.
— Где?
Они показали на карте.
— В здании комендантского управления. Немцы вокруг. Патроны кончаются. Раненых много.
— Сколько людей осталось?
— Не знаем точно. Когда уходили, были.
— Когда ушли?
— Позавчера.
— Два дня добирались?
— Днём лежали. Ночью шли.
— Вас преследовали?
— Нет.
— Уверены?
Они переглянулись.
— Не видели.
Не то же самое.
Я приказал усилить посты и проверить маршрут.
Один из бойцов попросил воды.
Дали по несколько глотков.
Он хотел ещё.
— Потом.
— Товарищ лейтенант…
— Выпьешь сразу — вырвет.
— Пусть.
— Вода не для земли.
Он подчинился.
Связались с батальоном.
Провод работал с перебоями. Половину разговора приходилось повторять.
Доложил.
Получил разрешение направить группу.
Подходящих людей было мало.
Свободных — ещё меньше.
Вызвал Павлова.
Он пришёл из подвала, где спал сидя несколько минут.
— Есть задача.
— Какая?
Показал карту.
— Здесь окружена комендантская рота. Нужно пройти, установить положение, помочь выйти или передать боеприпасы.
Он посмотрел на маршрут.
— Улицы?
— Не использовать.
Один из прибывших бойцов сказал:
— Мы шли через дворы. Через проломы в домах.
— Поведёте обратно?
— Поведём.
— Сколько людей? — спросил Павлов.
— Двенадцать. Два проводника.
— Много для разведки.
— Для помощи роте — мало.
— Вы пойдёте?
Вопрос прозвучал без вызова.
Он действительно хотел знать.
Я посмотрел на карту.
Для Бессонова задача была понятной.
Малая группа.
Ночь.
Проникновение через разрушенную городскую застройку.
Окружённое подразделение.
Разведка маршрута.
Я знал, как повести такую группу.
И предпочёл бы пойти сам.
Но Наумов командовал ротой.
Г-образный дом был разрушен.
Позиции требовалось перестраивать.
Немцы могли атаковать в любой момент.
Ротный командир не имел права выбирать себе самую понятную задачу.
— Нет.
Павлов поднял глаза.
— Почему?
— Потому что ты поведёшь четырнадцать человек. Я должен удержать остальных.
— Понял.
— Не обиделся?
— На что?
— Что отправляю тебя туда, куда сам не иду.
Он пожал плечами.
— Вы и так ходили с нами.
Хороший ответ.
Без лести.
Без красивых слов.
Я начал ставить задачу:
— Выход после наступления полной темноты. Первый маршрут — через подвалы и проломы. На улицы не выходить, если нет другой возможности. Дистанция между людьми в проходах. На открытых участках — по одному.
— Порядок движения?
— Проводник. Ты. Передовая группа. Основные люди. Второй проводник ближе к середине, не рядом с первым. Если потеряете одного, останется другой.
— Боеприпасы?
— Каждый берёт дополнительный диск или патроны. Часть передадите окружённым. Гранаты — без излишка. Не тащить столько, чтобы на третьем дворе люди начали бросать.
— Вода?
— По полной фляге.
Один из проводников покачал головой.
— Не хватит.
— Больше нести тяжело.
— Там воды нет.
— Тогда будете выбирать между тяжестью сейчас и жаждой потом.
Павлов сказал:
— Возьмём ещё две фляги на группу.
— Хорошо. Но распределить. Не у одного человека.
— Если рота уже вышла?
— Проверить здание. Не входить без разведки. Установить, кто его держит. Собрать сведения и возвращаться.
— Если немцы?
— Не превращать задачу в штурм. Вы не рота.
— Если наши ранены и не могут выйти?
— Оценишь на месте. Выведешь тех, кого сможете. Остальным передашь боеприпасы и доложишь маршрут.
— Срок?
— Первая ночь на движение. Если не вернётесь на следующую, будем ждать до третьей.
— А потом?
— Потом всё равно будем ждать.
Он усмехнулся.
— Сигнал при возвращении?
Назвал пароль и отзыв.
— Немцы могут услышать.
— Поэтому меняем после вашего выхода. Вам передадут новый через проводников.
— Если они погибнут?
— Тогда подходите без оружия в руках и говорите громко. Наши могут выстрелить.
— Утешили.
— Я не обещаю удобных условий.
Людей отобрали.
Не самых храбрых.
Храбрость не помогала запоминать маршрут.
Нужны были:
спокойные;
умеющие двигаться тихо;
не стреляющие по каждому звуку;
способные не потеряться после гибели командира;
достаточно сильные, чтобы нести раненого;
достаточно дисциплинированные, чтобы оставить его, если иначе погибнет вся группа.
Я осмотрел их.
Молодые.
Грязные.
Уставшие.
Большинство уже воевали в городе два или три дня.
Время здесь измерялось не календарём.
Домами.
Проломами.
Потерянными товарищами.
Перед выходом Павлов проверил людей.
Оружие.
Фляги.
Гранаты.
Маршрут.
Я сказал:
— Умереть успеем. Сначала сделайте работу.
Один из бойцов улыбнулся.
Павлов не улыбнулся.
— Сделаем.
Группа ушла через подвал.
Один за другим исчезли в проломе.
Последним прошёл второй проводник.
После него осталась только тёмная дыра в стене.
Я знал, куда они направились.
Не знал, увижу ли кого-нибудь снова.
Ждать на войне означало продолжать делать всё остальное.
Немцы не прекращали огонь, потому что от нас ушла группа.
Мы перестраивали оборону.
Разрушенный дом больше нельзя было держать как единое здание. Его разделили на три отдельных узла:
подвал и часть первого этажа;
соседний дом через пролом;
полуподвальное помещение во дворе.
Каждый имел:
командира;
сектор огня;
запас гранат;
маршрут отхода;
связь с соседями;
сигнал, если немцы войдут внутрь.
Карта здания перестала совпадать с реальностью.
Пришлось рисовать новую.
Не стены.
Проходы.
Там, где раньше была комната, теперь лежал завал.
Там, где была глухая стена, появился путь.
Двери заложены.
Окна стали бойницами.
Лестница — препятствием.
Разрушенный дом не переставал быть позицией.
Он просто требовал другой карты.
Ночью Павлов не вернулся.
Утром тоже.
Я принимал доклады.
Проверял посты.
Распределял воду.
Слушал обстрел.
Каждый раз, когда со стороны немецких позиций появлялось движение, думал о группе.
Не они.
Приполз связист.
Не они.
Привели пленного.
Не они.
Вернулись два носильщика с пустыми вёдрами.
Не они.
На второй день немцы атаковали руины.
Вероятно, решили, что после разрушения дома наш гарнизон ослаблен.
Сначала ударили миномёты.
Потом пехота вошла через пролом, который раньше вёл к парадной лестнице.
Мы его оставили открытым нарочно.
За ним находился пустой коридор.
Немцы продвинулись внутрь.
Первое отделение прошло.
Второе начало входить.
Тогда пулемёт из соседнего подвала открыл огонь по проходу.
Гранаты полетели сверху через отверстие в перекрытии.
Немцы оказались в помещении без выхода.
Часть отступила.
Трое пошли глубже.
Они нашли другой пролом и спустились в подвал.
Там начался бой в темноте.
Электричества не было.
Фонарь включали на секунду.
Свет показывал не только противника.
Он показывал тебя.
Первый немец выстрелил по вспышке.
Убил бойца с фонарём.
Дальше свет не использовали.
Слушали.
Шаг.
Дыхание.
Шорох ткани.
Звук затвора.
Куке бросил кирпич в левую часть подвала.
Немцы выстрелили туда.
Мы ответили по вспышкам справа.
Один закричал.
Второй бросил гранату.
Она взорвалась за несущей стеной.
Осколки прошли через проём.
Бойца рядом со мной ранило в лицо.
Он упал.
Я потянул его назад.
— Оставьте! — сказал он. — Стреляйте!
— Стрелять есть кому.
— Немцы…
— Немцы подождут полсекунды.
Вытащил его за стену.
Санитар принял.
Вернулся.
Бой в подвале продолжался.
Куке двигался по правой стене.
Я — по левой.
Между нами находились немцы.
Опасность встретиться огнём была больше, чем опасность от противника.
— Куке! — крикнул я.
— Здесь!
— Не стрелять к центру после моего выстрела!
— Понял!
Поднял кирпич и бросил в дальний угол.
Немец повернулся на звук.
Выстрелил.
Я дал очередь по вспышке.
Куке вошёл с другой стороны.
Последний противник попытался подняться по разрушенной лестнице.
Его остановили наверху.
Атаку отбили.
Пленных не было.
В ближнем бою помещения редко оставляли время для сдачи.
Я не сожалел.
Но и не радовался.
В подвале лежал боец, которого я вытащил.
Живой.
Санитар перевязывал лицо.
— Видит?
— Одним глазом.
— Второй?
— Не знаю.
Раненый услышал.
— Главное, стрелять смогу.
— Сначала научись снова сидеть.
Он попытался улыбнуться.
Не получилось.
Немцы отошли.
Мы восстановили проход.
Перенесли пулемёт.
Собрали патроны.
Проверили гранаты.
Ждать продолжили.
На третью ночь пост сообщил о движении.
— Люди со стороны немцев.
Мы приготовились.
Пулемёт держал двор.
Стрелки — пролом.
— Стой! Кто идёт?
Ответ пришёл не сразу.
— Свои.
Голос хриплый.
— Пароль!
Назвали старый.
Тот, с которым группа уходила.
— Оружие на землю! По одному!
Первым выполз Павлов.
Я узнал его только по голосу.
Лицо серое от пыли.
Губы потрескались.
Гимнастёрка разорвана на плече.
Автомат он положил перед собой и поднял руки.
За ним появились остальные.
Не все.
Двух проводников не было.
Ещё нескольких тоже.
Один человек шёл, опираясь на товарища.
Другого несли.
Посты проверили каждого.
Только потом разрешили войти.
Люди сразу потянулись к воде.
— По глотку! — приказал я. — Не давать фляги в руки!
Один боец попытался вырвать кружку.
Куке удержал.
— Тихо.
— Три дня не пил!
— Поэтому и не дам сразу.
— Дай!
Павлов ударил его по руке.
Не сильно.
Достаточно.
— Приказ слышал.
Боец опустился на пол.
Воду выдавали небольшими порциями.
Кто-то плакал.
Не от страха.
От того, что вода была рядом и её не позволяли пить.
Раненых передали санитарам.
Остальные легли у стен.
Не сели.
Именно легли.
Тела перестали держать их сразу после того, как исчезла необходимость идти.
Павлов остался стоять.
Качался.
— Сначала вода, — сказал я.
— Доклад.
— Сначала вода.
Он выпил два глотка.
Подождал.
Ещё один.
— Теперь доклад.
Развернули карту.
Павлов сел на ящик.
Говорил коротко.
Без подробностей, пока я не спрашивал.
— Вышли по маршруту проводников. Через дворы. Через проломы. На улицы почти не выходили.
— Первый проводник?
— Погиб в первую ночь. Пулемётная очередь через двор.
— Второй?
— Повёл дальше.
— Дошли до района?
— Не сразу. Днём спрятались в маленьком кирпичном доме.
— Немцы обнаружили?
Павлов кивнул.
— В доме была раненая женщина. К ней пришла другая. За водой или едой. Мы не задержали.
— Она вас видела?
— Видела.
— Донесла?
— Не знаю. После её ухода немцы начали бить по дому.
— Артиллерия?
— Миномёты и орудие. Дом разрушили. Ушли в соседний подвал.
— Потери?
Назвал.
— Второй проводник?
— Убит осколком там.
— Маршрут дальше?
— Не знали. Нашли старика. Местный. Показал направление через дворы.
— Имя?
— Не спросили.
— Хорошо.
Павлов посмотрел на меня.
— Почему хорошо?
— Потому что не задержались ради анкеты.
Он продолжил:
— К комендантскому управлению вышли на третью ночь. Здание уже у немцев.
— Наблюдали?
— Да.
— Наши признаки?
— Тела. Следы боя. Похоже, часть роты прорвалась. Немцы выносили раненых.
— Сколько противника?
— Внутри не меньше взвода. Может больше. Пулемёт на втором этаже. Посты во дворе.
— Входили?
— Нет.
Правильное решение.
— Почему?
Павлов посмотрел спокойно.
— Нас было мало. Задача — найти своих, а не отбить управление у немцев.
Он учился быстро.
— Обратный маршрут?
— Другой. Через подвалы. Один двор пришлось пройти боем.
— Потери там?
Назвал.
— Немцев?
— Не считал.
Адъютант, записывавший доклад, поднял голову.
— Для донесения нужно.
Павлов посмотрел на него.
— Для донесения напишите, что пройти незамеченными не удалось.
Адъютант хотел возразить.
Я остановил.
— Пиши подтверждённое.
— Есть.
— Что ещё видели?
Павлов указал на карту:
— Здесь немецкий пост ночью. Здесь танк во дворе. Возможно неисправный, но башня работает. Здесь миномёты. Слышали не меньше двух стволов.
— Точно здесь?
— Звук шёл из-за дома. Может быть дальше.
Нанесли знак с вопросом.
— Этот двор?
— Простреливается с верхнего этажа. Мы прошли через подвал справа.
— Проход есть?
— Есть. Узкий. Один человек.
— Здесь?
— Стена рухнула. Можно пройти в соседний дом, не выходя на улицу.
Адъютант записывал.
Карта начала обрастать пометками:
«проход через подвал»;
«двор простреливается»;
«пост ночью»;
«танк, башня работает»;
«местные знают путь»;
«стена разрушена»;
«возможен обход».
Бумага снова отставала от города.
Но теперь хотя бы знала, где ошибается.
— Рота в управлении не осталась, — сказал Павлов. — Либо вышли, либо…
Не закончил.
— Узнаем позже.
— Задача не выполнена.
— Выполнена частично.
— Людей не вывели.
— Потому что их там не было.
Он сжал губы.
Командиры малых групп часто считали задачей только результат, который представляли перед выходом.
Война меняла условия без согласования.
— Ты установил положение. Проверил объект. Принёс сведения. Вернул часть группы. Это и есть работа.
— Не всех вернул.
— Всех не возвращает никто.
Павлов опустил глаза.
— Отдыхать.
— Могу остаться на посту.
— Не можешь.
— Могу.
— Тогда встань.
Он попробовал подняться.
Ноги не удержали.
Снова сел.
— Вот и договорились.
Комбат дал группе сутки отдыха.
Сутки в Сталинграде означали, что людям разрешили не выходить на задания.
Артиллерия разрешения не получала.
Павлов лёг в подвале, подложив под голову пустой вещевой мешок.
Заснул раньше, чем поправил автомат рядом.
Человек мог трое суток ползти, драться, голодать и выполнять приказ.
Но стоило сказать, что теперь можно спать, — тело падало раньше, чем находило место для головы.
Я смотрел на него и понимал, что самому такого приказа никто не даст.
Командир роты продолжал:
принимать донесения;
распределять людей;
проверять посты;
восстанавливать связь;
ждать следующую атаку.
Усталость не исчезала.
Она только переходила из тела Кузнецова в тело Наумова, из высоты — в подвал, из лопатки — в кирпич.
Сменялась форма.
Работа оставалась.
Через несколько дней город изменился ещё раз.
Не внешне.
Внешне он продолжал разрушаться.
Изменился наш способ видеть его.
Сначала мы замечали улицы и дома.
Потом — проломы, подвалы, лестницы, огневые секторы.
Теперь отдельные здания начинали складываться в систему.
Один дом держал площадь.
Другой прикрывал его фланг.
Третий обеспечивал путь к Волге.
Четвёртый позволял наблюдать немецкие позиции.
Потеря каждого меняла весь участок.
Дом у площади я заметил не первым.
На него указал наблюдатель.
Четыре этажа.
Прямоугольный.
Окна смотрели на площадь и подступы к Волге.
Перед зданием находилось открытое пространство.
Пройти незамеченным было трудно.
Из дома можно было контролировать несколько направлений.
Если немцы займут его прочно, они получат наблюдение и огонь почти до наших коммуникаций.
Если займём мы — дом станет опорным пунктом, поддерживающим соседние позиции.
Он казался пустым.
В Сталинграде это ничего не означало.
Пустой дом мог быть ловушкой.
Занятый — крепостью.
Правильно выбранный — целым участком фронта.
Я наблюдал почти час.
Ни одного явного движения.
Один раз в верхнем окне мелькнула тень.
Мог быть человек.
Мог быть дым.
На площади лежали обломки телеги и перевёрнутый трамвайный столб.
Открытое пространство — около двухсот метров.
Днём пройти почти невозможно.
Ночью — тоже трудно, если немцы держат окна.
Нужна была разведка.
Не штурм.
Пока не штурм.
— Позови Павлова, — сказал я.
Адъютант посмотрел в сторону подвала.
— Он только вернулся.
— Уже несколько дней прошло.
— Для него, может, нет.
— Для немцев прошло столько же.
Павлов вошёл через несколько минут.
Стал ещё худее.
Но автомат держал без дрожи.
Посмотрел в указанном направлении.
— Дом?
— Дом.
— Занят?
— Узнаешь.
— Сколько людей?
— Сначала разведка.
Он продолжал смотреть.
— Тогда троих хватит.
Я положил ладонь на карту.
На бумаге между нами и домом лежала площадь.
В действительности там находились:
простреливаемая земля;
воронки;
мёртвые;
немецкие наблюдатели;
наши посты;
тени от разрушенных стен;
две сотни метров, которые ночью могли оказаться длиннее Волги.
— Выберешь сам, — сказал я.
Павлов кивнул.
— Когда?
За стеной заговорил немецкий пулемёт.
Город снова напомнил, что разговор окончен.
— Сегодня ночью.
Павлов проверил магазин.
— Значит, работаем.

----------

Глава 17. На бросок гранаты

Глава 17. На бросок гранаты
27 сентября 1942 года, около 19:30
Сталинград, площадь 9 Января — мельница Грудинина
7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир роты
Дом ещё не имел имени.
Четыре этажа.
Четыре подъезда.
Тёмные окна.
Обгоревшая крыша.
Перед ним — площадь, трамвайные рельсы, воронки и почти двести метров земли, на которой человеку негде было спрятать даже собственную тень.
Я смотрел на него из пролома в стене мельницы.
Дом казался пустым.
В Сталинграде это ничего не означало.
Пустое окно могло скрывать наблюдателя.
Молчавший подвал — пулемёт.
Разрушенный подъезд — группу автоматчиков, которая ждала, когда ты подойдёшь ближе.
Город уже научил меня не доверять тишине.
Особенно той, которую противник оставлял на выгодной позиции.
— Движение, — сказал наблюдатель.
— Где?
— Справа от второго подъезда.
Я поднял бинокль.
Стёкла были поцарапаны. Правый окуляр давал мутное пятно. Приходилось смотреть левым глазом.
У стены дома мелькнула фигура.
Исчезла.
Через несколько секунд к зданию со стороны площади подошёл немецкий танк. Не атаковал. Постоял, развернув башню к Волге, и ушёл обратно между развалинами.
Следом прошёл второй.
— Разведывают маршрут, — сказал наблюдатель.
— Или используют дом как ориентир.
— Если внутри немцы, почему не стреляют?
— Потому что мы пока не даём им причины.
В глубине мельницы работал телефон.
Трубку поднимали.
Кричали.
Повторяли по нескольку раз.
Провод снова оборвался где-то между нами и батальоном. Связист ушёл искать разрыв.
Никто не спрашивал, вернётся ли.
К этому времени люди перестали задавать вопросы, на которые город отвечал раньше командиров.
Я опустил бинокль.
Дом стоял на площади 9 Января.
Павлов.
Имя и место соединились не сразу.
Сначала только ощущение, что я уже видел эту пустую коробку.
Не своими глазами.
На фотографиях.
В книгах.
На кадрах хроники.
В моём времени этот дом был символом Сталинграда.
Дом Павлова.
Фамилию знал почти каждый, кто хоть немного интересовался войной.
Но сейчас дом ещё не был Павлова.
Сержант находился в нескольких шагах от меня, проверял барабан своего автомата и не подозревал, что когда-нибудь его фамилия станет названием здания.
История знала, что он достигнет стены.
Что войдёт внутрь.
Что останется.
Что дом будет держаться неделями.
Я знал историю.
Но после моего появления она уже не обязана была повторяться точно.
Одно другое решение.
Одна пуля.
Один осколок.
Один посыльный, не дошедший до командного пункта.
И памятник, известный мне из будущего, мог остаться просто безымянной грудой кирпича.
— Товарищ Павлов.
Сержант подошёл.
Рядом остановились командиры взводов.
Наумов уже несколько раз отправлял Павлова разведать отдельные дома. После рейда в немецкий тыл тот стал молчаливее и внимательнее. Не бросался отвечать прежде, чем понимал вопрос.
Это было полезнее храбрости.
Храбрый мог первым войти в комнату.
Внимательный замечал, что у комнаты есть второй выход.
Я показал на дом.
— Видишь?
— Вижу, товарищ гвардии лейтенант.
— Позиция выгодная. С верхних этажей можно смотреть площадь, подходы к Волге и соседние кварталы. Если немцы займут прочно, получат огонь почти до наших коммуникаций.
— Понятно.
— Нужно установить, кто внутри и сколько их.
Павлов снова посмотрел на дом.
— Разведать?
— Разведать. В бой без необходимости не ввязываться.
Он промолчал.
Я уже знал, что последнюю часть приказа он воспринял по-своему.
— Сколько людей возьмёшь?
— Троих хватит.
— Кого?
— Черноголова. Глущенко. Александрова.
Наумов знал этих бойцов.
Черноголов — пулемётчик из отделения Павлова. Спокойный, крепкий, не любивший ждать помощи.
Глущенко — старше остальных, осторожнее, но не медленнее.
Александров — моложе, хорошо видел в темноте и редко задавал вопросы во время задачи.
— Почему троих?
— Четверо меньше шумят, чем отделение. Если придётся нести раненого, останутся двое с оружием.
— Правильно.
Я разложил карту на ящике.
Карта показывала площадь ровным прямоугольником.
На земле она состояла из воронок, обломков стен, железа и мёртвых участков, которые днём никто не мог проверить.
— Пойдёте отсюда. До трамвайной линии — по углублению. Дальше правее, за перевёрнутой телегой. Потом вдоль насыпи.
Павлов показал:
— Там пулемёт простреливает.
— Простреливает. Он работает очередями. Засекли паузы?
— От двадцати до сорока секунд.
— Не рассчитывай, что порядок сохранится.
— Понятно.
— Луна взойдёт примерно через два часа. Должны оказаться у стены раньше.
— Успеем.
— Не обещай времени. Обещай действовать без спешки.
Он кивнул.
— Если дом пуст?
— Осмотреть все подъезды. Подвалы. Этажи. Чердак, если доступен. Установить пути подхода. Вернуться с докладом.
— Если немцы?
— Численность, оружие, огневые позиции. Не обнаружив себя, вернуться.
Павлов посмотрел прямо на меня.
— А если есть возможность снять их тихо?
— Ты идёшь на разведку.
— Это я понял.
— Нет, сержант. Ты услышал слова. Поймёшь, когда увидишь, что перед тобой.
Он не стал спорить.
— Связь?
— Черноголов сначала останется у сарайчика. Если трое достигнете дома, подашь условный сигнал — он пойдёт следом. Если нет, вызовет помощь.
— А если сигнала не увидит?
— Тогда останется на месте до оговорённого срока.
— Патроны?
— Полный боекомплект. Гранаты. Без лишнего железа. Сухари и вода на одну ночь.
— Ножи?
— Возьмите.
Александров спросил:
— Ракеты?
— Не брать. Ракета покажет немцам дом раньше, чем нам результат.
Глущенко проверил ремень винтовки.
— Если найдём гражданских?
— Не бросать гранаты в подвалы вслепую. Сначала слушать. Потом открывать.
— Немцы тоже могут молчать.
— Поэтому открывать будет один. Второй держит дверь. Третий — тыл.
Павлов взглянул на часы.
— Выходить можно.
— Ещё нет.
— Почему?
— Потому что ты думаешь о доме, но не о возвращении.
Он снова наклонился над картой.
Мы определили:
запасной маршрут;
место, где группа должна собраться при потере человека;
сигнал при обнаружении противника;
срок возвращения;
порядок, если дом окажется занят нашими;
порядок, если немцы заметят группу на площади;
кто примет командование после Павлова.
— Александров, — сказал Павлов.
— Почему он?
— Черноголов останется связным. Глущенко лучше знает людей, но Александров лучше видит направление.
Хорошо.
Командир, который заранее решал, кто заменит его, не собирался умирать.
Он просто не считал себя исключением.
Я посмотрел на четверых.
— Задача понятна?
— Понятна.
— Повторить.
Павлов повторил.
Коротко.
Точно.
Без слова «героически».
— Вернуться всем, — сказал я.
Глущенко усмехнулся:
— Это уже не от нас зависит.
— От вас зависит больше, чем от тех, кто считает иначе.
Я передал Павлову дополнительную гранату.
— Умереть успеем. Сначала сделайте работу.
— Сделаем.
— Тогда начали.
Они вышли около девяти.
Сначала исчез Александров.
Потом Павлов.
За ним Глущенко.
Черноголов остался у низкого сарайчика, из которого днём наблюдали за домом.
На площади продолжали стрелять.
Не по ним.
Пока не по ним.
Немецкий пулемёт бил по мельнице и развалинам слева. Трассеры проходили над землёй, касались рельсов и уходили рикошетами вверх.
Я смотрел через щель.
Первую фигуру заметил только потому, что знал, где искать.
Александров лежал у трамвайной линии.
Не двигался.
Пулемёт дал длинную очередь.
Земля перед ним вздрогнула.
Несколько пуль ударили в рельс.
Искры были маленькими и слишком яркими.
Александров остался лежать.
Прошло десять секунд.
Пятнадцать.
Двадцать.
Павлов находился позади, у воронки.
Глущенко — ещё дальше.
Можно было приказать нашему пулемёту подавить немецкую позицию.
Но тогда противник сразу понял бы, что на площади есть цель.
Иногда командовать означало отдать приказ.
Иногда — не отдавать его, хотя всё внутри требовало вмешаться.
Немецкий пулемёт перенёс огонь левее.
Александров пополз.
Медленно.
Локоть.
Колено.
Ещё локоть.
Павлов двинулся следом.
Глущенко выждал и покинул воронку.
Три тёмные фигуры приближались к дому.
Каждые десять метров стоили времени, которого никто не мог измерить заранее.
Над городом висел дым.
Запад ещё сохранял слабое серое свечение. Восток над Волгой уже потемнел.
Скоро должна была подняться луна.
Она была нужна наблюдателям.
И немцам.
Я заметил движение у разрушенной стены на противоположной стороне площади.
— Пулемёт справа, приготовиться, — сказал я.
Разчёт ожил.
— Цель?
— Пока нет. Наблюдать развалины напротив дома.
Если немцы заметят Павлова, придётся открывать огонь.
Но не раньше.
Фигура у стены исчезла.
Может, наблюдатель.
Может, кусок брезента, шевельнувшийся от ветра.
На фронте зрение часто сообщало то, чего боялся мозг.
Через несколько минут первая фигура достигла стены.
Исчезла.
Вторая — следом.
Третья остановилась в десяти метрах.
Немецкий пулемёт снова заговорил.
Очередь прошла по фасаду.
Кирпичи посыпались вниз.
Глущенко прижался к земле.
Пулемёт замолчал.
Он рванулся к стене.
Исчез.
Я выдохнул.
Не заметил, что всё это время почти не дышал.
Теперь оставался Черноголов.
Из-за стены показалась рука.
Короткий условный знак.
Черноголов увидел.
Пополз.
Он двигался быстрее остальных.
Слишком быстро.
— Не торопись, — сказал я, хотя слышать он не мог.
К середине площади луна начала показываться из-за облаков.
Сначала осветила край одного дома.
Потом рельсы.
Черноголов превратился из тени в человека.
Немецкий пулемёт дал очередь.
Он упал в воронку.
Пули прошли над ним.
Через несколько секунд выполз с другой стороны.
Дом принял и четвёртого.
Площадь снова стала пустой.
— Дошли, — прошептал наблюдатель.
— До стены.
— Это уже много.
— До стены — не до задачи.
Мы ждали.
Пять минут.
Десять.
Пятнадцать.
В доме ничего не происходило.
Ни выстрела.
Ни движения.
Я представлял, как четверо входят в первый подъезд.
Как слушают подвал.
Как проверяют лестницу.
Как подходят к закрытой двери.
Знание будущего предлагало готовый ответ.
Дом будет взят.
Но память о будущем не слышала конкретной двери.
Не видела немецкого солдата, который мог стоять за ней сейчас.
Не знала, не задержался ли Павлов на несколько секунд там, где в известной мне истории прошёл сразу.
Раздался приглушённый взрыв.
Потом второй.
Почти одновременно.
Стены дома на мгновение подсветились изнутри.
Следом ударили автоматы.
Несколько коротких очередей.
Одна длинная.
Немецкий крик.
Ещё граната.
Из второго подъезда выбежали тёмные фигуры.
Три.
Может, четыре.
Они пересекали площадь в сторону немецких позиций.
Из окна дома ударил автомат.
Одна фигура упала.
Остальные исчезли за развалинами.
Потом всё стихло.
— Что это значит? — спросил наблюдатель.
— Что внутри идёт бой.
— Наши?
— А кто ещё будет стрелять немцам вслед?
Дом молчал несколько минут.
Затем из другого окна пришла короткая очередь по развалинам.
Не из того, откуда стреляли раньше.
Ещё через минуту — из нижнего проёма.
Четыре человека пытались убедить немцев, что внутри их гораздо больше.
Пока получалось.
Я смотрел на дом, у которого ещё не было имени.
Он начал отвечать.
До рассвета группа не вернулась.
Это могло означать:
Павлов погиб;
путь отрезан;
дом удерживается;
раненые не позволяют выйти;
он решил остаться;
приказ понял иначе, чем я сформулировал.
Последнее казалось самым вероятным.
— Послать связного? — спросил Бойко.
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что у нас нет маршрута, кроме того, по которому они уже прошли. Немцы теперь наблюдают его.
— Тогда будем ждать?
— Будем искать другой путь.
Ночью дважды пробовали подать сигнал из мельницы.
Короткая очередь трассерами в сторону заранее выбранного ориентира.
Ответа не было.
Не потому, что Павлов не видел.
Трассеры могли ничего ему не говорить. Мы не договаривались о таком сигнале.
Придумывать условности после того, как человек ушёл, было поздно.
К утру немцы начали обстреливать дом.
Сначала миномётами.
Мины падали вокруг здания.
Потом одна ударила в крышу.
Другая разорвалась у подъезда.
Дом исчез в пыли.
Мы ждали.
Пыль осела.
Тёмные окна остались пустыми.
Пять секунд.
Десять.
Пятнадцать.
— Может, всё, — сказал кто-то.
Из первого этажа пришла короткая очередь.
Германский солдат, перебегавший от стены к стене, упал.
Дом ответил.
Значит, внутри ещё были люди.
Первая немецкая группа пошла после рассвета.
Не больше отделения.
Они двигались по воронкам, прикрывая друг друга. Один пулемёт бил по верхним этажам. Автоматчики приближались с двух сторон.
Павлов не отвечал.
Немцы подошли ближе.
Сто метров.
Восемьдесят.
Пятьдесят.
— Почему молчат? — спросил Бойко.
— Патроны берегут.
— Или никого нет.
Я не ответил.
На сорока метрах из двух разных окон ударили автоматы.
Не длинно.
По нескольку очередей.
Немцы залегли.
Один попытался добежать до стены.
Из нижнего окна выстрелили снова.
Он упал у входа.
Остальные начали отходить.
Дом перестал стрелять сразу, как только они вышли из удобного сектора.
— Павлов, — сказал Бойко.
— Почему?
— Не гонит.
Правильно заметил.
Человек внутри командовал.
Кто именно — мы не знали.
Но командовал правильно.
После атаки дом снова накрыли минами.
Каждый раз происходило одно и то же.
Попадание.
Пыль.
Тишина.
Ожидание.
Короткий ответ из нового окна.
Дом держался не стенами.
Он держался тем, что всякий раз после удара в нём находился человек, способный доползти до другой позиции и снова нажать на спуск.
Днём отправили двух бойцов.
Не напрямую через площадь.
Через развалины справа.
Они дошли до половины пути.
Немецкий снайпер ранил первого.
Второй попытался вытащить его.
Получил пулю в плечо.
Оба вернулись ползком.
Раненый связной сказал:
— Там всё видно. Как на ладони.
— Дом?
— Не дошли.
— Огонь откуда?
— Верхний этаж напротив площади. Возможно, два стрелка.
Нанесли на схему.
Через час отправили другую пару с левого фланга.
Они не вернулись.
Мы видели одного лежащим у разрушенного трамвайного столба.
Второго — нет.
Послать ещё двоих было легко.
Достаточно произнести фамилии.
Труднее было признать, что они, вероятно, лягут рядом с первыми и ничего не изменят.
Я запретил новые попытки до темноты.
— А если у Павлова патроны кончатся? — спросил Бойко.
— Кончатся быстрее, если мы продолжим показывать немцам, откуда идёт помощь.
— Что делать?
— Найти человека, который уже находится в доме.
Он не понял.
Я тоже пока не знал, кого имею в виду.
Калинин пришёл вечером.
Не со стороны площади.
Он добрался через подвалы и дворы, сделал большой крюк к Волге и вошёл в мельницу почти через сутки после отправки группы.
Сначала его не узнали.
Без пилотки.
Лицо белое от кирпичной пыли.
Шинель разорвана у колена.
На рукаве засохла кровь.
Пост поднял оружие.
— Свой! Санинструктор Калинин!
Я вышел из подвала навстречу.
Он увидел меня и попытался вытянуться.
— Товарищ гвардии лейтенант…
— Сядь.
— Донесение.
— Сначала сядь.
Он опустился на ящик.
Руки дрожали.
Достал из-за гимнастёрки сложенную бумагу.
— От сержанта Павлова.
Я развернул записку.
Бумага была влажной от пота.
Почерк неровный.
Короткий доклад:
группа достигла здания;
во втором подъезде обнаружены немцы;
противник уничтожен и частично отступил;
дом обследован;
в подвалах находятся гражданские;
группа решила удерживать позицию;
боеприпасов и продовольствия мало;
требуются подкрепление и связь.
Ни слова о подвиге.
Ни слова о том, что дом станет легендой.
Патроны.
Еда.
Люди.
Связь.
Так обычно и начинались легенды.
С грязного бойца, измятой бумаги и просьбы прислать боеприпасы.
— Как вышел? — спросил я.
— Через тыловую сторону. Жильцы показали подвал. Потом по дворам.
— Ранен?
— Чужая кровь.
— Сколько их?
— Четверо. Все живы, когда уходил.
— Раненые?
— Нет.
— Немцев сколько было?
— Не знаю. Павлов с Черноголовым вошли во второй подъезд. В двух комнатах слышали разговор. Бросили гранаты и ворвались. Несколько убили. Остальные убежали через окна.
— Сколько гранат?
Калинин удивился вопросу.
— Говорили, по три в каждую комнату.
Много.
Но в закрытом помещении с несколькими вооружёнными противниками Павлов не хотел оставлять им времени.
— Остальные этажи?
— Проверили. Пусто.
— Подвалы?
— Гражданские. Старики, женщины, дети. Я там был с ранеными ещё до прихода Павлова.
— Немцы знают, что их только четверо?
— Не должны. Они стреляют из разных окон.
— Вода?
— Жильцы дали.
— Патроны?
— Мало. Особенно автоматных.
Я позвал адъютанта.
— Записать потребность. Автоматные диски, винтовочные патроны, гранаты, вода, продукты, перевязочные пакеты.
Калинин добавил:
— Пулемёт нужен.
— Нужен.
— И против танков. Они к дому подходят.
— Видели.
Из батальона пришёл вызов.
Связь восстановилась на несколько минут.
Я доложил.
Комбат переспросил:
— Дом занят?
— Нашими. Четыре человека. Павлов решил удерживать.
— Четверо?
— Четверо.
На другом конце помолчали.
— Передай, чтобы держались. Подкрепление подготовим.
— Передать некому.
— Калинин?
— Еле дошёл. Обратно сейчас не отправлю.
— Найдём людей.
— Людей найдём. Маршрут нужно открыть.
Связь зашипела.
— Повтори.
Повторил.
Провод оборвался.
Калинин спросил:
— Возвращаться?
— Нет.
— Павлов ждёт.
— Именно поэтому не отправлю тебя умирать на том же участке.
— Я знаю дорогу.
— Ты знаешь дорогу, по которой уже прошёл. Немцы тоже могли её заметить.
Он сжал губы.
— Тогда кто передаст?
— Дом пока стреляет. Значит, приказ он уже выполняет.
Калинин посмотрел в сторону площади.
— Он сказал: самому комбату в руки и быстро.
— Выполнил.
— А ответ?
Я положил записку на карту.
— Ответ принесём не бумажкой.
Подкрепление подготовили к ночи.
Но оно не вышло.
Немцы атаковали соседний опорный пункт.
Сначала сильный миномётный налёт.
Потом автоматчики проникли через разрушенный дом и попытались прорваться к Волге.
Если бы им удалось, участок батальона оказался бы рассечён.
Резерв, предназначенный Павлову, пришлось бросить туда.
Я повёл часть своей роты через подвалы.
Бой длился почти два часа.
Немцы заняли первый этаж.
Наши удерживали подвал и часть второго.
Лестница простреливалась с двух сторон.
В одном помещении германцы находились за стеной, в другом — над нами.
Стрелять можно было только по установленному сектору. Пуля, прошедшая через перегородку, не спрашивала, кто находится дальше.
Мы выбили противника через внутренний пролом.
Потеряли пятерых.
Ещё восемь были ранены.
Когда вернулся к мельнице, уже светало.
Дом на площади продолжал стрелять.
Реже.
Значительно реже.
— Сколько очередей за последний час? — спросил я наблюдателя.
— Шесть.
— Вчера?
— Не считал.
— Теперь считай.
Он начал отмечать карандашом на кирпиче.
Каждая короткая черта означала, что дом ответил.
К полудню было только четыре.
Немцы снова пошли в атаку.
Теперь осторожнее.
Сначала обстреляли нижние этажи.
Потом начали приближаться малыми группами.
Из дома стреляли по одному.
Несколько немецких солдат достигли стены.
Исчезли из нашего поля зрения.
Мы ждали.
Внутри разорвалась граната.
Потом ещё одна.
Автоматная очередь.
Из первого подъезда выскочил немец.
Побежал вдоль фасада.
Упал от выстрела из другого окна.
Дом всё ещё держали.
Но боеприпасы заканчивались.
Это слышалось по длине очередей.
По паузам.
По тому, что Павлов позволял противнику подходить всё ближе.
История обещала мне, что дом выстоит.
Но история не стояла рядом с ним у окна с последним барабаном.
— Сегодня ночью идём, — сказал я.
Бойко посмотрел на людей, собиравшихся в подвале.
— Если снова атакуют соседний участок?
— Оставлю резерв.
— Маленький.
— Другого нет.
— Вы сами?
— Пойду до дома.
— Ротному командиру…
— Ротный командир должен увидеть опорный пункт, от которого зависит его участок.
— Можно послать Афанасьева.
— Он поведёт гарнизон. Я установлю задачу на месте и вернусь.
— Если вернётесь.
— Если нет, примешь роту.
Бойко не стал убеждать.
Он уже знал, что спор закончен.
Подкрепление возглавил гвардии лейтенант Иван Филиппович Афанасьев.
Молодой офицер, недавно прибывший в роту.
Не неопытный.
Просто ещё не успевший стать частью этого участка так, как стали стены, запах мельницы и голоса связистов.
С ним шли пулемётчики старшего сержанта Воронова, бронебойщики, автоматчики, связисты и ротный старшина Мухин.
Двадцать два человека.
Много для разведки.
Мало для здания с четырьмя подъездами, гражданскими и несколькими направлениями возможной атаки.
Но теперь это уже был гарнизон.
Разложили снаряжение на полу мельницы.
«Максим» несли по частям:
тело пулемёта;
станок;
коробки с лентами;
запас воды для кожуха.
ПТР — отдельно.
Патроны к ним распределили между несколькими людьми.
Автоматные барабаны не сложили в один мешок.
Каждый нёс часть.
То же с водой.
То же с гранатами.
Потеря одного человека не должна была лишить дом всего необходимого.
Мухин упаковывал продукты.
Сухари.
Консервы.
Котелки.
Термос.
— Словно на свадьбу, — сказал один боец.
— На свадьбе пулемёт обычно не несут, — ответил Воронов.
— Смотря какая невеста.
— Невеста четырёхэтажная.
Люди усмехнулись.
Не громко.
Воронова я запомнил сразу.
Тридцать пять лет.
Спокойное лицо.
Уверенные движения.
Он проверял пулемёт не как вещь, а как подчинённого, которого собирался поставить на ответственный участок.
— Где планируете позицию? — спросил он.
— Сначала посмотрите дом.
— Площадь оттуда видна?
— Видна.
— Тогда низко поставим. В подвале или первом этаже. Из окна верхнего этажа долго не проживём.
— Правильно.
Афанасьев изучал схему.
— Павлов остаётся старшим?
— Ты старший по званию и принимаешь управление гарнизоном.
Он кивнул.
— Павлов показывает позиции и маршруты. Дом знает он.
— Понял.
— Не перестраивай всё только потому, что пришёл офицер. Сначала установи, что четверо уже сделали правильно.
Афанасьев посмотрел на меня.
— Думаете, буду мериться званием с сержантом?
— Я думаю обо всём, что может помешать задаче.
— Не будет.
— Хорошо.
— А Павлов?
— Павлов останется комендантом дома. Ты командуешь гарнизоном и организуешь оборону.
— Два командира?
— Один управляет боем. Второй знает каждый вход, каждого жильца и каждую дыру в стене. Разберётесь без выяснения, чья фамилия будет на карте.
Он понял.
Мухин поднял термос.
— А кто понесёт это чудо?
— Вы, старшина.
— Почему я?
— Потому что у вас оно уже в руках.
— Веский командирский довод.
— Иногда война держится именно на таких.
Связисты взяли катушки.
Провод нужно было тянуть одновременно с движением группы.
Не прямо по площади.
По воронкам, вдоль рельсов, за обломками.
Часть линии неизбежно останется открытой.
Она будет рваться.
Люди будут выходить чинить.
Телефонная связь стоила жизней ещё до первого разговора.
Я собрал группу.
— Слушать внимательно. Дом уже двое суток держат четверо. Боеприпасы у них заканчиваются. Немцы знают позицию и наблюдают подходы.
Показал маршрут.
— Идём не одной колонной. Передовая группа — Афанасьев и два автоматчика. Затем боеприпасы. Потом пулемёт и ПТР. Связисты работают позади основной группы. Мухин — ближе к середине, не в хвосте.
— Почему? — спросил старшина.
— Потому что хвост первым теряется, когда по нему начинают стрелять.
— А середина?
— Середина тоже.
— Успокоили.
— Раненый, который может ползти, движется сам. Тяжёлого несут двое только до ближайшего укрытия. Не вставать группой. Не собираться в одной воронке.
— Если осветительная ракета?
— Замереть. Не бежать.
— Если пулемёт?
— Вжаться в землю и определить сектор. Наше прикрытие откроет огонь только по моей команде или если противник обнаружит группу.
— Если немцы выйдут из дома?
— Тогда Павлов, вероятно, уже погиб. Входим всё равно, но сначала устанавливаем, кто внутри.
— Пароль?
Назвал.
— Отзыв?
Назвал.
— Дом может не знать новый пароль, — сказал Афанасьев.
— Поэтому, когда подойдём, один человек двинется вперёд. Остальные останутся. Оружие не направлять на окна.
— А если они бросят гранату?
— Значит, подпустили слишком близко без проверки. Но Павлов не бросит, пока не спросит.
Я был уверен.
Не потому, что история сообщала.
Потому что видел, как он действовал до этого.
— Готовы?
Люди проверили ремни.
Магазины.
Гранаты.
Фляги.
Пулемётные части.
— За Волгой запасной жизни нет, — сказал один из автоматчиков.
Фраза уже ходила по дивизии.
Её повторяли по-разному.
Без приказа.
Без плакатов.
Потому что река действительно была за спиной.
Но не как дорога для отступления.
По ней ночью приходили патроны, хлеб и новые люди.
Обратно уходили раненые.
Для тех, кто ещё мог держать оружие, путь шёл только в одну сторону — снова в город.
— Здесь тоже запасной жизни нет, — сказал я. — Поэтому не тратьте первую без необходимости.
Посмотрел на часы.
— Начинаем работу.
Вышли после полуночи.
Первая осветительная ракета поднялась ещё до того, как мы покинули развалины мельницы.
Белый свет медленно опускался над площадью.
Все замерли.
Человек с ящиком патронов лежал рядом со мной. Его лицо было в нескольких сантиметрах от земли.
Он дышал через рот.
Каждый вдох поднимал пыль.
Немецкий пулемёт дал очередь по развалинам.
Не по нам.
Пули прошли выше.
Ракета погасла.
Двинулись.
Первые тридцать метров прошли быстро.
Потом группа растянулась.
«Максим» был тяжёлым даже разобранный.
Станок цеплялся за обломки.
Мухин ругался шёпотом, когда термос бил его по спине.
Связисты разматывали провод.
Один придерживал катушку.
Другой закреплял кабель за кирпичами и рельсами, чтобы его не выдёргивали движущиеся люди.
Воронка.
Рельсы.
Перевёрнутая телега.
Мёртвый связной, отправленный днём.
Мы прошли рядом.
Я узнал его по сумке.
Остановиться нельзя.
Забрать нельзя.
После задачи.
Эту фразу командиры использовали чаще, чем выполняли.
После задачи человек мог оказаться под новым обстрелом.
Под обвалом.
В занятом противником секторе.
Но обещание помогало пройти мимо.
Немецкий пулемёт заговорил справа.
Афанасьев поднял кулак.
Все замерли.
Очередь легла поперёк площади впереди.
Пулемётчик простреливал маршрут по расписанию или заметил движение.
Проверить можно было только следующим шагом.
Я посмотрел на мельницу.
Наш разчёт был готов.
Не дал сигнал.
Немцы стреляли вслепую.
Ответный огонь показал бы цель.
Ждали.
Пулемёт замолчал.
Афанасьев двинулся.
За ним остальные.
Следующая ракета застала нас у трамвайной линии.
Боец с частью станка не успел лечь правильно. Металл остался поднят над землёй.
Я прижал его рукой.
— Ниже.
— Не могу.
— Отпусти.
— Упадёт.
— Пусть.
Станок лёг на землю.
Грохнул.
Пулемёт сразу дал очередь.
Пули ударили рядом.
Не в станок.
Чуть левее.
Нас увидели или услышали.
— Прикрытие! — крикнул я.
Из мельницы ответил наш пулемёт.
Короткая очередь по предполагаемому окну.
Второй разчёт поддержал.
Немецкий огонь сместился.
— Вперёд! По одному!
Люди начали пересекать открытый участок.
Не бегом в полный рост.
Короткими рывками.
Пять метров.
Падение.
Следующий.
Бронебойщик получил пулю в ногу.
Упал.
ПТР придавило его.
Боец позади попытался поднять оружие и раненого одновременно.
— Ружьё сначала!
ПТР оттащили в воронку.
Раненый мог ползти.
— Дойдёшь до дома?
Он стиснул зубы.
— Дойду.
— Тогда ползи. Санитар будет впереди.
Он пополз.
Немцы снова открыли огонь.
Один из связистов дёрнулся.
Лёг лицом вниз.
Катушка покатилась.
Второй связист подполз.
Перевернул его.
Пуля вошла под ключицу.
Жив.
— Тащи к воронке!
— Провод!
— Сначала человек.
— Линия размотается!
— Пусть.
Провод продолжал уходить с катушки, пока связист тащил товарища.
Кабель лёг петлёй на рельсы.
Позже придётся возвращаться.
Если будет кому.
Мы добрались до последней воронки перед домом.
До стены оставалось около тридцати метров.
Почти на бросок гранаты.
Дом молчал.
Тёмные окна смотрели на нас.
Ни сигнала.
Ни голоса.
Афанасьев поднял руку.
— Кто пойдёт?
— Ты, — сказал я.
— Почему я?
— Павлов знает твой голос.
— Он меня недавно видел один раз.
— Тогда говори громко.
Мы начали движение.
Пять человек.
Остальные оставались в воронке и за обломками.
До стены — двадцать метров.
Пятнадцать.
Десять.
Из темноты пришла команда:
— Стой! Один ко мне! Остальные — на месте!
Голос Павлова.
Спокойный.
Автомат в окне мы не видели, но чувствовали.
Афанасьев поднялся на колено.
— Не стреляй, Павлов! Свои идут!
Пауза.
— Кто?
— Лейтенант Афанасьев. Подкрепление.
— Пароль?
Назвал старый.
— Отзыв?
Афанасьев ответил.
Из подъезда показалась тень.
— Подходи один.
— Я не один.
— Остальные лежат.
— Лежат.
Афанасьев приблизился.
Павлов вышел к нему только тогда, когда расстояние стало меньше нескольких шагов.
Обнялись не сразу.
Сначала Павлов посмотрел за его спину.
Проверил площадь.
Убедился, что за группой не идут немцы.
Правильно.
Он не выбежал встречать помощь.
Не махал руками.
Не кричал от радости.
Сначала проверил.
Дом держал правильный человек.
— Давайте людей, — сказал Павлов.
— Сначала сектор.
— Из окон напротив стреляют. Между очередями по одному. Первый подъезд свободен. Второй держим. Вход через подвал безопаснее.
Он говорил быстро.
Без жалоб.
— Сколько вас?
— Четверо.
— Все живы?
— Все.
— Патроны?
— Ещё на одну серьёзную атаку. Может, на две, если немцы будут плохо идти.
— Еда?
— Жильцы кормили.
— Вода?
— Мало.
Мухин услышал из воронки и поднял термос.
— Значит, не зря тащил.
— Не показывайся! — крикнул Павлов.
Пулемёт ударил.
Мухин упал обратно.
Термос остался цел.
— Теперь по одному! — приказал Павлов. — После очереди!
Немецкий пулемёт замолчал.
Первый боец пересёк участок.
Исчез в подъезде.
Второй.
Третий.
Потом коробки.
Части «Максима».
ПТР.
Вода.
Связисты.
Раненый бронебойщик дополз сам.
Последним шёл Мухин.
Термос на спине.
Котелки в руках.
Фляги на ремне.
— Сейчас обмоем это дело, — сказал он Павлову. — Небось, проголодались?
Павлов посмотрел на термос.
Только тогда лицо его изменилось.
— Есть немного.
— Значит, живые.
— Пока да.
— Тогда принимай хозяйство.
Все вошли.
Дом закрыл нас внутри.
Он не выглядел крепостью.
Крепости не строили с цветочными обоями.
С разбитой посудой.
С кроватями.
С детскими игрушками в коридоре.
С семейными фотографиями, на которые наступали сапоги.
В первом подъезде пахло порохом, штукатуркой и испорченной пищей.
На лестнице лежали кирпичи.
Перила были выбиты.
В стенах зияли пробоины.
Через одну можно было перейти в соседнюю квартиру.
Через другую — видеть площадь.
Павлов провёл нас по этажам.
— Здесь Черноголов.
Пулемётчик сидел у окна, но не непосредственно в проёме. Стрелял из глубины комнаты.
— Сектор?
— Площадь и развалины справа.
— Позиция раскрыта?
— Немцы стреляли по окну. Я перешёл сюда.
— Запасная?
Показал соседнюю комнату.
Хорошо.
— Глущенко держит подъезды. Александров — тыловую сторону. Ночью меняемся.
— Спите?
Черноголов усмехнулся.
— Когда немцы разрешают.
— Они не командиры вашего распорядка.
— Объясните им.
На втором этаже в комнате лежали несколько убитых немецких солдат.
Тела оттащили от окон.
Оружие собрали.
На полу — гильзы, книги, осколки фарфора.
— Здесь вошли? — спросил я.
Павлов кивнул.
— Две комнаты. В обеих немцы.
— Сколько?
— Точно не знаю. Троих убили внутри. Несколько ушли через окна.
— Как действовали?
— Я и Черноголов. Глущенко с Александровым держали подъезд. Подошли к двум дверям. За каждой разговор.
— Одновременно?
— Почти.
— Гранаты?
— По три.
Я посмотрел на стены.
Шесть гранат в двух жилых комнатах.
После них люди всё равно стреляли.
— Много.
— Хотелось, чтобы никто не успел выбежать в коридор.
— Успели.
— Через окна.
— Значит, всё предусмотреть нельзя.
— Зато дом взяли.
Он не хвастался.
Просто назвал результат.
— Подвал?
— Жильцы.
Мы спустились.
Дверь открыли после стука.
Внутри горела коптилка.
Людей было около тридцати.
Старики.
Женщины.
Подростки.
Дети.
Молодая женщина держала ребёнка. Девочка тихо плакала, не открывая глаз.
К плачу уже привыкли все, кроме Афанасьева.
Он остановился.
— Здесь дети?
— Здесь дом, — сказал Павлов. — В доме были люди.
Высокий старик поднялся с кровати.
— Подмога?
— Подмога, — ответил Афанасьев.
— Слава богу. Вчетвером такую махину не удержишь.
— Удержали, — сказал Павлов.
— Пока удержали. А дальше вас кормить надо. Воду носить. Раненых убирать.
Старик говорил как человек, обсуждавший ремонт крыши.
Не подвиг.
Работу.
— Оружие держать умеете? — спросил я.
— В девятнадцатом держал.
— Сейчас не потребуется, пока есть бойцы.
— А если не будет?
— Тогда потребуется.
Он удовлетворённо кивнул.
Женщина с ребёнком спросила:
— Нас выведут?
— Когда будет маршрут, — сказал я. — Сейчас площадь простреливается.
— Здесь безопаснее?
Над домом разорвалась мина.
С потолка посыпалась пыль.
Ребёнок заплакал громче.
— Нет, — ответил я. — Просто здесь мы можем вас защищать.
Она прижала девочку к груди.
— Этого хватит.
Мы вышли.
Павлов спросил:
— Что теперь?
Я посмотрел на Афанасьева.
— Принимаешь гарнизон.
Павлов перевёл взгляд на него.
Никакой обиды.
Только вопрос.
Афанасьев сказал:
— Вы дом заняли и удержали. Мы не пришли, чтобы отправить вас обратно. Вместе останемся.
— Сколько людей?
— Двадцать два.
— Теперь нас много.
— Для четырёх подъездов — не очень.
Павлов кивнул.
— Тогда показывай всё, — сказал Афанасьев. — Где немцы подходили. Где лучше ставить пулемёт. Где гражданские. Где второй выход.
Я добавил:
— Павлов остаётся комендантом дома. Афанасьев командует гарнизоном.
Мухин спросил:
— А кто главнее?
— Немцы снаружи. Пока они там, спорить некогда.
Люди рассмеялись.
Коротко.
Потом разошлись по задачам.
Воронов выбрал позицию для «Максима» в подвале первого подъезда.
Не в самом окне.
Глубже.
Огонь должен был идти через узкую амбразуру и держать площадь во фланг.
Кирпичи собирали из разрушенных перегородок.
Толстые книги нашли в квартире.
Энциклопедии.
Их сложили по сторонам амбразуры.
— Наука защищает пулемёт, — сказал Мухин.
— Бумага плохо держит пулю, — ответил Воронов.
— Зато тяжёлая.
— Тогда годится.
Пулемёт установили.
Проверили сектор.
Основной.
Запасной.
Путь переноса.
Коробки с лентами не складывали рядом.
Часть в одной комнате.
Часть в соседней.
Воду для кожуха держали отдельно от питьевой.
— Не перепутать, — сказал Воронов.
— Вода одна, — ответил боец.
— Питьевая проходит через человека. Пулемётная — через кожух. Разница большая.
Бронебойщики осматривали подвальные окна.
Сержант Сабгайда определил две позиции:
одну — к Кутаисской улице;
другую — на противоположную сторону, к Солнечной.
ПТР не должны были стоять высоко.
Танк легче увидеть сверху.
Но и танку легче увидеть тебя.
Из подвала можно было стрелять в борт, когда машина появится на улице.
— Дистанция?
— Короткая будет, — сказал Сабгайда.
— Значит, промахнуться сложнее.
— И второй раз выстрелить тоже.
— Поэтому первая пуля должна знать, куда идёт.
Он улыбнулся.
— Знает.
Автоматчиков разделили на малые группы.
Одна держала подъезды.
Вторая — верхние этажи.
Третья оставалась резервом.
Запретил людям собираться в комнатах, где имелись хорошие окна.
Хорошее окно привлекало хорошего наблюдателя.
И хороший немецкий снайпер тоже это понимал.
Афанасьев ходил с Павловым.
Запоминал:
лестницы;
проломы;
подвалы;
маршруты между подъездами;
помещения, где могли находиться немцы;
комнаты с гражданскими;
крыши, по которым можно пройти;
места, откуда площадь не просматривалась.
Он не пытался сразу изменить всё.
Это было важно.
— Где командный пункт? — спросил.
Павлов показал подвал второго подъезда.
— Здесь.
— Связи нет.
— Поэтому пока не командный.
Связисты начали тянуть провод.
Один оставался у дома.
Другой возвращался назад по маршруту, закрепляя линию.
Кабель, потерянный на площади, нашли.
Соединили.
Проверили.
Телефон молчал.
Где-то был ещё разрыв.
— Найду, — сказал связист.
— Сейчас не выходить, — приказал я.
— Без связи…
— Без связи дом уже двое суток. Ещё полчаса выдержит. Ты не выдержишь пулемёт, если полезешь во время ракеты.
Он остался.
В подвале второго подъезда разложили боеприпасы.
Отдельно:
винтовочные патроны;
автоматные барабаны;
пулемётные ленты;
гранаты;
патроны к ПТР;
бутылки с горючей смесью;
перевязочные пакеты.
Мухин поставил термос.
Жильцы принесли посуду.
Кто-то нашёл стол.
Не штаб.
Пока только место, где можно было не наступать на патроны.
— Дом нужен не сам по себе, — сказал я Афанасьеву. — Нужна система.
— Мельница, дом и соседние позиции.
— Да. Пулемёт держит площадь. ПТР — улицы. Верхние этажи — наблюдение. Телефон связывает с ротой. Без связи вы будете крепостью, которую никто не знает, когда поддержать.
— А если связь перебьют?
— Посыльные и сигналы. Но провод восстанавливать каждый раз.
— Людей потеряем.
— Потеряем.
— Тогда зачем?
— Потому что без связи можно потерять весь дом.
Павлов спросил:
— Позывной какой?
Я посмотрел на тёмное помещение.
На коптилку.
На измятые карты.
На людей, расставлявших патроны среди гражданской мебели.
Дом стоял посреди площади.
Наблюдал за подходами.
Указывал, что здесь ещё существует советский берег.
— «Маяк».
— Почему?
— Коротко. Не перепутаешь.
— Маяк обычно у воды.
— Волга рядом.
Он принял.
— «Маяк», значит.
Дом получил позывной раньше, чем стал легендой.
Немцы атаковали на рассвете.
Почти сразу после того, как бойцы заняли позиции.
Сначала мины.
Одна разорвалась во дворе.
Вторая ударила в стену третьего подъезда.
Третья пробила крышу и взорвалась на верхнем этаже.
Дом вздрогнул.
Пыль пошла по лестницам.
Цивильные в подвале замолчали.
Дети не плакали.
Это было страшнее.
Они уже научились ждать следующий взрыв.
— По местам! — крикнул Афанасьев.
Люди разошлись.
Воронов лёг за «Максим».
Сабгайда поднял ПТР.
Автоматчики заняли подъезды.
Я находился в подвале второго подъезда.
Не должен был командовать вместо Афанасьева.
Но не мог уйти до первой атаки.
Нужно было увидеть, как система работает под огнём.
Немецкая артиллерия перенесла огонь на мельницу.
Потом снова на дом.
Между разрывами со стороны площади заработали пулемёты.
Пули били по окнам.
Германская пехота двигалась из развалин двумя группами.
Основная — к первому и второму подъездам.
Меньшая — вдоль тыловой стороны.
— Не открывать рано! — передал Афанасьев.
Воронов ждал.
Немцы приближались.
Дом молчал.
Четыре защитника приучили противника, что огонь будет редким.
Теперь немцы не знали, что внутри уже больше двадцати человек и станковый пулемёт.
Первая группа вошла на площадь.
Пятьдесят метров.
Сорок.
Тридцать.
Воронов нажал на гашетки.
«Максим» заговорил из подвала.
Не из окна.
Не с верхнего этажа.
Огонь прошёл вдоль немецкой цепи.
Люди падали.
Оставшиеся бросились к воронкам.
Из верхних окон ударили автоматы.
Павлов держал правый сектор.
Александров — левый.
Стреляли коротко.
Германцы ответили.
Окна посыпались кирпичом.
Сабгайда увидел танк у дальней улицы.
— Справа машина!
Танк не шёл к дому.
Стрелял с места.
Снаряд ударил в угол здания.
Стена выдержала.
Пока.
— ПТР не раскрывать! — крикнул я. — Далеко!
Сабгайда не выстрелил.
Танк хотел заставить нас показать противотанковую позицию.
Не дождался.
Основная немецкая группа залегла.
Но малая достигла тыла.
Они использовали дым и шум обстрела.
Пять или шесть человек подошли к четвёртому подъезду.
Наблюдатель заметил поздно.
— С тыла!
Афанасьев отправил резерв.
Трое автоматчиков двинулись через подвал.
Я пошёл следом.
— Товарищ лейтенант, вы остаётесь, — сказал Афанасьев.
— Ты командуешь домом. Я посмотрю тыл.
— Там люди есть.
— Поэтому и иду не один.
Через пролом вышли в соседнее помещение.
Оттуда — к четвёртому подъезду.
Немцы уже вошли.
Граната разорвалась на лестничной площадке.
Один наш боец был ранен.
Другой отступил за стену.
Германцы заняли первую комнату и пытались пройти к подвалу.
Если бы дошли, оказались бы рядом с гражданскими и командным пунктом.
Главный коридор простреливался.
Идти прямо означало потерять людей.
Павлов показал на пролом в перегородке:
— Через соседнюю квартиру.
— Куда выходит?
— Им во фланг.
— Уверен?
— Вчера проверяли.
Хорошо.
— Двое за мной. Один остаётся держать пролом.
Мы вошли в квартиру.
На полу стояла детская кроватка.
Пустая.
Через стену слышались немецкие команды.
Совсем близко.
Один человек перезаряжал автомат.
Металлический щелчок.
Второй двигал мебель.
Вероятно, строили укрытие у двери.
Я приложил ладонь к стене.
Кирпичная перегородка.
Тонкая.
Стрелять через неё вслепую нельзя.
Наши могли находиться с другой стороны коридора.
Павлов шепнул:
— Здесь раньше была дверь. Заложена шкафом.
Нашли контур.
Доски.
Штукатурка.
Толкнули.
Не поддалась.
Немцы услышали.
Очередь прошла через стену.
Пули пробили штукатурку, застряли в кирпичах и мебели.
Одна прошла в комнату.
Ранила бойца в плечо.
Он не закричал.
Прижал руку.
— Назад?
— Останусь.
— Можешь стрелять?
— Правой.
— Тогда держи тыл.
Я показал Павлову гранату.
Он покачал головой и указал вниз.
Под нами подвал с гражданскими.
Не бросать без понимания, куда уйдут осколки.
Нужно открыть проход.
Двое бойцов толкнули шкаф.
С другой стороны немцы удерживали.
Не шкаф.
Мебель и человек.
Я выстрелил короткой очередью по верхней части заложенного проёма.
Не для попадания.
Чтобы заставить противника отойти.
Сразу ударили плечами.
Шкаф сдвинулся.
Щель.
Из неё пришла очередь.
Пуля прошла рядом с лицом Павлова.
Он бросил гранату не в помещение, а дальше, в коридор.
Взрыв.
Толкнули ещё раз.
Проход открылся.
— Работаем!
Павлов вошёл первым.
Я следом.
В комнате был дым.
Германец лежал у шкафа.
Другой стрелял из-за перевёрнутого стола.
Павлов дал короткую очередь.
Немец пригнулся.
Я ушёл вправо, к стене.
Третий противник появился в дверном проёме.
Мы выстрелили одновременно.
Его пуля ударила в кирпич.
Моя — в плечо.
Он не упал.
Отступил в коридор.
За стеной наши продолжали держать главную дверь.
Стрелять туда было опасно.
— Свои справа! — крикнул я.
Ответил голос Афанасьева:
— Слышу!
Значит, сектор понятен.
Немец за столом бросил гранату.
Она ударилась о дверной косяк.
Отскочила обратно к нему.
Он попытался поднять.
Не успел.
Взрыв перевернул стол.
Павлов прижался к стене.
Осколок ударил его по каске.
Он пошатнулся.
— Жив?
— Пока.
Мы вошли в коридор.
Раненый немец лежал у лестницы.
Тянулся к автомату.
Я выстрелил.
Другой поднял руки.
Без оружия.
Совсем молодой.
Лицо в крови от осколка.
Павлов направил на него автомат.
— Оружие бросил, — сказал я.
— Они Егорова…
— Этот бросил.
Павлов смотрел ещё секунду.
Опустил ствол.
— В подвал. Обыскать.
Бойцу приказали увести пленного.
Пока человек держал оружие, я не оставлял ему времени.
Когда он бросал его, право решать его судьбу переходило от моих рук к приказу.
Война и без меня имела достаточно убийц.
Ещё двое немцев отступили наверх.
Мы не пошли следом сразу.
Лестница узкая.
Наверху могли ждать гранаты.
Афанасьев подошёл.
— Второй этаж отрезать. Два человека держат лестницу. Группа Павлова через соседний подъезд выйдет выше.
Он командовал правильно.
Я не вмешивался.
Павлов повёл троих другим путём.
Через пролом.
По разрушенной внутренней лестнице.
Через квартиру.
Сверху раздалась стрельба.
Граната.
Крик.
Потом тишина.
Через несколько минут Павлов появился на площадке второго этажа.
— Ушли через окно на крышу пристройки.
— Преследовать?
— Нет, — ответил Афанасьев раньше меня. — Пусть уходят под огонь площади.
Правильно.
Воронов увидел бегущих.
«Максим» дал короткую очередь.
Один немец упал.
Второй исчез за стеной.
Атака закончилась.
Не потому, что все противники были убиты.
Потому что те, кто остался жив, перестали пытаться войти.
После пехоты пришла артиллерия.
Больше часа по дому били орудия и миномёты.
Немцы поняли, что ночью гарнизон усилился.
Теперь хотели разрушить то, что не смогли взять людьми.
Мы спустились в подвалы.
Наверху оставили наблюдателей и дежурные группы.
Каждое попадание проходило через здание.
Сначала звук снаружи.
Потом удар.
Затем треск внутри.
Стены дрожали.
Пыль закрывала коптилку.
Дети плакали.
Молодая мать пыталась укачать девочку, хотя пол под ногами двигался.
Старик помогал подавать воду раненым.
Мухин раздавал еду.
Не спрашивал, кто боец, кто гражданский.
В подвале голод не носил петлиц.
Снаряд ударил в первый подъезд.
Воронов проверил пулемёт.
— Жив?
Провёл рукой по кожуху.
— Жив.
— Люди? — спросил я.
— Тоже.
— Тогда порядок правильный.
Он улыбнулся.
После обстрела гарнизон снова поднялся.
Дом был изрешечён.
Но стоял.
В одной комнате исчезла наружная стена.
В другой рухнул потолок.
Один наблюдатель погиб.
Двое ранены.
Пулемётная позиция сохранилась.
ПТР — тоже.
Афанасьев распределил замену.
Павлов проверил подъезды.
Воронов перенёс одну коробку с лентами.
Связисты ждали темноты.
Бой не заканчивался.
Он просто менял профессию.
Сначала стрелки.
Потом санитары.
Потом связисты.
Потом люди с лопатами.
Затем снова стрелки.
Я вернулся к мельнице следующей ночью.
Уходить из дома не хотелось.
Не из-за славы, которой ещё не существовало.
Потому что система только начинала работать.
Но рота держала не один дом.
Были другие позиции.
Другие люди.
Другие участки, которые тоже могли стать легендой, если кто-нибудь успеет дожить до рассказа.
Афанасьев принял гарнизон.
Павлов остался комендантом.
Перед уходом я собрал их в подвале.
— Дом не должен воевать один.
Показал на карту.
— Мельница поддерживает отсюда. Соседний опорный пункт — отсюда. Воронов держит площадь. ПТР — улицы. Наблюдатели дают данные по танкам и пехоте.
— Миномёты? — спросил Павлов.
— Пока у роты. Позже решим, можно ли поставить ближе.
— Снайпер?
— Позиции есть?
— Верхние этажи. Хороший обзор.
— Когда будет телефон, запросишь.
— Если телефон будет.
— Будет.
Связист усмехнулся:
— Если немцы разрешат.
— Разрешения не спрашиваем.
Афанасьев сказал:
— Провод будут резать.
— Будете чинить.
— Людей потеряем.
— Уже потеряли.
Один связист погиб на площади.
Второй был тяжело ранен.
Провод ещё не говорил.
Но уже стоил двоих.
— Позывной помните?
— «Маяк», — ответил Павлов.
— На каждый вызов отвечать.
— Даже под обстрелом?
— Особенно под обстрелом. Если не можете говорить, дайте два коротких сигнала в трубку.
— А если провод перебит?
— Восстановить. Посыльный. Ракета по договорённости. Любой способ. Дом должен отвечать.
Павлов посмотрел на стены.
— Будет отвечать.
— Не обещай за стены.
— За людей обещаю.
Я посмотрел на него.
— Этого достаточно.
Обратный путь оказался тяжелее.
Немцы уже пристреляли площадь.
Каждая ракета заставляла лежать.
Каждая очередь проходила ближе.
Со мной шли два бойца и связист, продолжавший линию.
Провод тянулся от дома.
Тонкий.
Чёрный.
Почти невидимый на земле.
В одном месте он лёг через рельс.
Связист подполз и закрепил ниже.
— Зачем? — спросил боец.
— Осколком перетрёт.
— Всё равно перебьют.
— Тогда починим.
Ответ прозвучал без патетики.
Работа.
Мы добрались до мельницы перед рассветом.
Бойко встретил у входа.
— Рота держит.
— Потери?
Доложил.
— Дом?
— Тоже.
— Кто командует?
— Афанасьев. Павлов — комендант.
— Связь?
— Тянут.
Телефон стоял на ящике.
Молчал.
Связист у аппарата проверял контакты.
Крутил ручку.
Слушал.
— Линия есть до середины.
— Дальше?
— Пока нет.
Я сел у стены.
Голова снова болела.
Контузия не исчезла.
Просто Сталинград давал слишком много других причин не замечать её.
На кирпиче наблюдатель продолжал ставить черты.
Каждая означала ответный огонь дома.
За ночь — девять.
Последняя совсем недавно.
Дом отвечал.
Значит, люди были живы.
В течение дня немцы снова обстреливали его.
Иногда здание исчезало в пыли.
Потом молчало.
Дольше, чем раньше.
Каждая пауза заставляла смотреть на телефон.
Он всё ещё не работал.
Связисты уходили на линию.
Возвращались.
Один с перебитой рукой.
Другой принёс кусок кабеля.
— Осколком.
Соединили.
Проверили.
Тишина.
— Разрыв дальше.
— Кто пойдёт?
Связист поднялся.
— Я.
— Ты уже ходил.
— Поэтому знаю маршрут.
Он ушёл.
Через час телефон треснул.
Один раз.
Все в подвале повернулись к нему.
Связист схватил трубку.
— Рота слушает.
Шипение.
Ничего.
Потом два коротких удара.
— Они?
— Возможно.
— Вызывай.
Он крутнул ручку.
— «Маяк»! «Маяк»! Ответьте!
Тишина.
Снова:
— «Маяк»! Говорит рота!
Далеко ударила артиллерия.
Провод зашипел.
Появился голос.
Слабый.
Но узнаваемый.
— «Маяк» вызывает роту.
Я взял трубку.
— Рота слушает.
— Говорит Павлов.
— Слышу.
— Связь работает плохо.
— Главное, работает.
— Дом держим.
За его голосом гремели взрывы.
Кто-то кричал команды.
Телефон трещал.
— Потери?
Павлов назвал.
— Боеприпасы?
— Пока есть.
— Вода?
— Хватит до ночи.
— Что требуется?
Он помолчал.
— Снайпер.
— Позиция?
— Верхний этаж. Немцы перебегают между двумя домами. Пулемёт Воронова не всегда достаёт.
— Пришлю.
— Миномёты позже понадобятся.
— Сначала наблюдайте маршрут.
— Понял.
— Афанасьев рядом?
В трубке появился другой голос.
— На связи.
— Гарнизон?
— Позиции заняты. Пулемёт работает. ПТР готовы. Подвал оборудуем. Гражданские пока внутри.
— Связь проверять каждый час.
— Есть.
— Если провод оборвётся?
— Починим.
— Дом должен отвечать.
— Будет отвечать.
Провод зашипел.
Связь пропала.
Я ещё несколько секунд держал трубку у уха.
Потом положил.
Из пролома мельницы был виден четырёхэтажный дом.
Покрытый пылью.
Пробитый снарядами.
С мёртвыми окнами.
Внешне он ничем не отличался от десятков других зданий.
Но теперь у него был гарнизон.
Пулемёт.
Противотанковые ружья.
Командир.
Комендант.
Телефонный провод.
Позывной.
И люди, которые отвечали.
Дом получил имя позже.
Позывной был точнее.
Маяк не останавливал шторм.
Он только показывал, что берег ещё существует.
Телефон снова коротко треснул.
Связист поднял трубку.
Послушал.
Улыбнулся.
— «Маяк» проверяет связь.
Я посмотрел через пролом на дом посреди площади.
Пока он отвечал, площадь оставалась нашей.

----------

Глава 18. Маяк

Глава 18. Маяк
1–31 октября 1942 года
Сталинград, площадь 9 Января — мельница Грудинина — опорные пункты 7-й стрелковой роты
42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Сталинградский фронт
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир 7-й стрелковой роты
Телефон зазвонил перед рассветом.
Не громко.
Два коротких дребезжащих сигнала, будто кто-то на другом конце линии не вызывал роту, а проверял, осталось ли в проводе хоть что-нибудь живое.
Связист поднял трубку.
— Рота слушает.
Внутри зашипело.
Далеко, за площадью, ударила мина.
Провод передал взрыв раньше, чем он дошёл до мельницы по воздуху.
— Повторите.
Связист прижал трубку к уху.
— «Маяк» вызывает роту.
Я взял аппарат.
— Рота слушает.
Голос Павлова пробивался сквозь треск отдельными словами:
— Немцы… между домами… перебегают… короткими группами.
— Воронов не достаёт?
— Достаёт, когда видит.
— А видит редко.
— Так точно.
— Снайпер нужен?
Павлов помолчал.
— Нужен человек, который умеет ждать.
— Найдём.
Связь захрипела.
— Ещё что?
— Вода кончается.
— Ночью отправим.
— Ночью поздно.
— Днём не пронесём.
— Понял.
В трубке что-то ударило.
Не по проводу.
По дому.
Голос исчез.
— «Маяк»!
Тишина.
— «Маяк», ответьте!
Два коротких щелчка.
Живы.
Говорить не могут.
Или не хотят тратить время на слова.
Я положил трубку.
Связист записал:
«Снайпер».
«Вода».
На столе уже лежал список того, что требовалось дому:
патроны;
пулемётные ленты;
масло для оружия;
перевязочные пакеты;
сухари;
провод;
батареи для телефонного аппарата;
люди.
Последний пункт появлялся чаще остальных.
Людей всегда требовалось больше.
Приносили меньше.
— Кто из снайперов свободен? — спросил я.
Бойко листал журнал.
— Свободных нет.
— Кто жив?
Он поднял глаза.
— Это другой вопрос.
Назвал двоих.
Один находился у батальонного командного пункта. Второй прикрывал двор за мельницей.
— Второго сюда.
Через десять минут в подвал вошёл сержант Ковалёв.
Невысокий.
Худой.
Возраст определить было трудно. Лицо человека, который несколько недель спал отрывками, одинаково выглядело и в двадцать пять, и в сорок.
Винтовка с оптическим прицелом была завёрнута в плащ-палатку.
Сержант держал её бережнее, чем некоторые держали раненых.
— Вызывали?
— «Маяку» нужен снайпер.
Ковалёв кивнул.
Не обрадовался.
Не спросил, почему именно он.
— Дом знаешь?
— Видел.
— Изнутри?
— Нет.
— Сегодня увидишь.
— Когда переход?
— После темноты.
— Задача?
— Немцы перебегают между двумя зданиями. Пулемёт не всегда видит. Тебе нужно установить маршрут, наблюдателей и тех, кто управляет движением.
— Стрелять по перебегающим?
— Не по первому, которого увидишь.
Он посмотрел внимательнее.
— По кому?
— По тому, после кого остальные перестанут перебегать.
Ковалёв чуть заметно улыбнулся.
— Понял.
— Повтори.
— Наблюдать. Установить старшего, связного или того, кто даёт сигнал. Не раскрывать позицию ради первого солдата.
— Правильно.
Он развернул винтовку.
Проверил затвор.
Оптику.
Спуск.
Протёр стекло кусочком ткани, который когда-то был чистым.
На рукаве его гимнастёрки засохла толстая полоса грязи.
— Когда мылся? — спросил я.
Ковалёв задумался.
— Смотря что считать мытьём.
— Водой.
— Пил воду вчера.
— Этого недостаточно.
— Для приказа — достаточно.
Правильно.
В Сталинграде воду делили не по потребности в чистоте.
Сначала раненым.
Потом тем, кто заступал на пост.
Остальным — сколько останется.
Купаться было негде.
Спать — почти негде.
Сдаваться — некуда.
К «Маяку» переходили после полуночи.
Вместе с Ковалёвым шли два носильщика с водой, связист с кабелем и я.
Бойко снова пытался возражать.
— Товарищ гвардии лейтенант, туда можно отправить командира взвода.
— Можно.
— Тогда почему идёте сами?
— Потому что дом — один из ротных опорных пунктов, а я не был там четыре дня.
— Четыре дня — немного.
— В Сталинграде за четыре дня дом может сменить этажи.
Он не нашёл ответа.
Я оставил ему роту.
Условные сигналы повторили дважды.
Если группа не достигнет дома — возвращается.
Если немцы обнаружат нас на площади — «Маяк» не открывает огонь, пока мы не окажемся в его секторе.
Если провод будет перебит — связист остаётся у разрыва, остальные продолжают движение.
Воду несли в двух термосах и нескольких флягах.
Ни одной пустой жестянки снаружи.
Всё обмотано тряпками, чтобы не звенело.
Термосы всё равно стучали о спины.
На открытом пространстве любой звук казался громче выстрела.
Мы двигались по уже знакомому маршруту.
За три дня он изменился.
Там, где прежде лежала целая стена, появилась груда кирпича.
Воронка стала глубже после нового попадания.
Перевёрнутая телега исчезла.
Осталась только ось.
Телефонный провод тянулся рядом.
Несколько раз уходил под обломки.
Связист проверял рукой, не перерезан ли.
— Не останавливайся надолго, — сказал я.
— Если сейчас не найду повреждение, потом возвращаться.
— Если сейчас тебя найдёт снайпер, возвращаться будет некому.
Он пополз дальше.
На площади висела белая ракета.
Мы лежали.
Ковалёв прикрывал прицел ладонью, чтобы стекло не дало отблеск.
Термос за спиной носильщика придавили к земле.
Немецкий пулемёт провёл очередью вдоль трамвайных рельсов.
Пули прошли в десяти метрах.
Земля перед лицом вздрагивала.
Пахло сырой пылью, железом и чем-то сладковатым.
Запах давно лежащего тела.
Я не поднимал головы.
Город научил не искать глазами источник каждого запаха.
Иногда лучше было не знать.
Ракета погасла.
Двинулись.
У стены дома нас остановили:
— Стой! Один вперёд!
Голос принадлежал Александрову.
— Наумов.
— Пароль!
Назвал.
— Отзыв?
Ответил.
Только после этого нас пропустили.
Павлов встретил в первом подъезде.
— Вода?
— Принесли.
Сначала спросил о воде.
Не обо мне.
Правильно.
— Люди?
— Без новых потерь. Афанасьев наверху.
— Воронов?
— В подвале. Пулемёт исправен.
— Где маршрут немцев?
— Покажу.
Носильщики ушли вниз.
В подвале вода сразу перестала принадлежать тем, кто её принёс.
Мухин распределял:
раненым;
на посты;
в кухонную посуду;
часть — в запас.
Воронов потребовал воду для кожуха.
— Дам ржавую, — сказал Мухин.
— Где возьмёшь?
— В подвале труба течёт.
— Там песок.
— Пулемёт не жаловался.
— Пулемёт молчать не умеет. Если забьёшь кожух, пожалуется сразу.
Мухин ушёл процеживать воду через тряпку.
Питьевую не тронули.
Для человека она была дороже, чем для оружия.
Но иногда именно оружие сохраняло человекам возможность дождаться следующей воды.
Ковалёв выбрал позицию на третьем этаже.
Не у самого окна.
В соседней комнате.
Стрелять предстояло через два проёма.
Первый — внутренний.
Второй — узкая щель в заложенном кирпичом окне.
Позади снайпера висело обгоревшее одеяло.
Тёмный фон не позволял увидеть движение издалека.
— Здесь раньше наблюдали, — сказал Павлов.
— Значит, немцы тоже знают.
— Два дня никто не стрелял.
— Поэтому и выбрал.
Ковалёв осмотрел пол.
Подложил доску под локоть.
Убрал осколок стекла.
Расчистил место для гильзы, чтобы она не звякнула.
— Откуда перебегают?
Павлов показал два дома на противоположной стороне площади.
Между ними было около тридцати метров открытого пространства.
Прямой огонь Воронова доставал участок, но немцы появлялись редко, по одному, пригибаясь за обломками.
— Сначала бегали по двое, — сказал Павлов. — Потом поняли.
— Кто даёт сигнал?
— Не видели.
Ковалёв лёг.
Посмотрел в прицел.
Несколько минут молчал.
— Дистанция?
Павлов назвал приблизительно.
Ковалёв проверил сам.
— Свет плохой.
— Утром будет лучше.
— Утром они увидят щель.
— Поэтому выстрелишь раньше?
— Поэтому буду ждать дольше.
Он снял пилотку.
Положил рядом.
— Еда?
Мухин подал сухари.
Ковалёв не взял.
— Потом.
— Потом может не быть.
— Если буду жевать, не услышу сигнал.
Мухин пожал плечами.
— Герои всегда плохо едят.
— Поэтому долго не живут, — ответил Ковалёв.
Мне понравился ответ.
Он не собирался становиться героем.
Собирался сделать работу.
Мы оставили его.
Через час я снова поднялся.
Ковалёв лежал в том же положении.
— Было движение?
— Дважды.
— Почему не стрелял?
— Первый нёс ящик. Второй был без оружия.
— Мог быть связной.
— Мог.
— Тогда?
— Жду того, кому они смотрят в лицо.
Он снова приник к прицелу.
Я ушёл.
На рассвете выстрел прозвучал один раз.
Не громче остальных звуков города.
Но после него германская сторона замолчала на несколько минут.
Я поднялся.
Ковалёв уже сменил позицию.
Лежал в соседней комнате.
— Кого?
— Унтер-офицер. Или старший солдат.
— Почему решил?
— Двое ждали у стены. Он вышел последним, посмотрел на оба дома, поднял руку. После этого они побежали.
— Попал?
— Упал.
— Убит?
— Если встал, значит, ошибся.
Он не стал снова смотреть в то же окно.
Через полчаса немцы открыли огонь по прежней щели.
Пули выбили кирпичи.
Ковалёв находился уже в другом месте.
К середине дня перебежки прекратились.
Дом напротив стал тише.
— Один выстрел, — сказал Павлов.
— Один человек, — ответил я.
Ковалёв услышал.
— Иногда человек — это порядок, товарищ лейтенант. Уберёшь его — остальные какое-то время просто люди.
Потом порядок вернётся.
У немцев найдётся другой подофицер.
Другой маршрут.
Другая защита.
Каждый удачный приём имел срок годности.
Через два дня Воронов перестал видеть цели.
Немцы начали копать.
Сначала никто не понял.
Утром у одного дома появилась свежая земля.
К вечеру её стало больше.
Германские солдаты исчезали у стены и появлялись у соседнего здания, не выходя на открытый участок.
— Траншея, — сказал Афанасьев по телефону.
— Глубокая?
— Пока не знаем. Воронов стрелял по краю. Никого.
— Ковалёв?
— Тоже не видит.
— Ночью слушали?
— Землю кидают. Работают быстро.
Немцы учились.
Площадь стоила им людей.
Они спрятали людей под землю.
— Наблюдать выходы, — сказал я. — Где входят, где выходят, сколько времени между ними.
— Миномёты нужны.
— Сначала координаты.
— Пока установим, они закончат.
— Если начнём стрелять вслепую, закончат под нашими минами и будут знать, что мы ничего не видим.
Афанасьев помолчал.
— Понял.
На следующий день Павлов передал:
между исчезновением у одного дома и появлением у другого проходит меньше минуты;
траншея изгибается;
выход находится за разрушенной стеной;
длина — примерно три десятка метров;
глубина достаточная, чтобы человек прошёл пригнувшись.
Воронов злился.
— Раньше бегали. Теперь как крысы.
— Крысы живут дольше тех, кто бегает по площади, — сказал Афанасьев.
— Мне от этого легче?
— Нет.
— Тогда зачем говоришь?
— Чтобы не думал, будто немцы обязаны подставляться.
В роту доставили два миномёта.
Разчётом командовал сержант Лысенко.
Невысокий, с лицом учителя, которого ученики давно перестали слушаться.
Он осмотрел дом.
Потом площадь.
Потом участок, где немцы исчезали под землю.
— Прямой видимости нет.
— Поэтому и ты здесь, — сказал я.
— Пристреливаться придётся.
— Придётся.
— Мины считаем?
— Каждую.
— Тогда быстро не получится.
— Быстро получится только промахнуться.
Первую мину выпустили после полудня.
Она легла коротко.
Разрыв поднял кирпичную пыль перед немецкой траншеей.
Вторую дали с поправкой.
Перелёт.
Третья ударила у стены.
Немцы ответили миномётами.
Позицию пришлось сменить.
Лысенко перенёс трубу в соседнее помещение.
Четвёртая мина попала туда, где траншея должна была поворачивать.
Из-за стены выбежали двое германцев.
Воронов поймал одного очередью.
Второй вернулся.
— Нашли, — сказал Лысенко.
— Возможно.
— Если выбежали, значит, нашли.
— Может, напугали.
— Для первой мины разница небольшая.
Следующую серию дали ночью.
Не много.
По одной мине с разных позиций.
После каждого разрыва наблюдатели слушали.
Смотрели.
Корректировали.
Пулемёт видел человека.
Снайпер — движение.
Миномёт работал по месту, где человек надеялся остаться невидимым.
Через два дня германцы перестали использовать траншею днём.
Потом начали проходить по ней только под шум обстрела.
Затем прокопали второе ответвление.
Война продолжала учиться.
Вода стала отдельным фронтом.
Носили её по ночам.
Не всегда от Волги.
Находили в подвалах.
Собирали из повреждённых труб.
Отстаивали грязную.
Фильтровали через ткань.
Для питья кипятили, когда было на чём.
Чаще не кипятили.
Жажда не уважала санитарные правила.
Группа из четырёх человек вышла к «Маяку» с двумя термосами и флягами.
До дома дошли трое.
Термос — один.
Немецкий снайпер попал в первого носильщика у рельсов.
Человек упал на бок.
Пуля пробила и металлический сосуд.
Вода уходила в землю.
Второй боец пополз к нему.
— Термос брось! — крикнул командир группы.
Тот попытался одновременно перевернуть раненого и закрыть пробоину ладонью.
Вода текла между пальцами.
Снайпер выстрелил снова.
Пуля ударила рядом.
Боец оставил термос.
Вытащил человека.
До дома они не добрались.
Вернулись в мельницу.
Раненый умер в подвале.
Связист записал в журнал:
«Вода к “Маяку” не доставлена».
Я прочитал.
— Имя?
— Кого?
— Носильщика.
Связист посмотрел в записи.
— Красноармеец Леонид Федосеев.
— Запиши.
— Куда?
— Рядом.
Он добавил:
«Федосеев Л. И. — погиб».
Два сообщения.
Вода не дошла.
Человек погиб.
Для боя первое было срочнее.
Для памяти — второе.
Командир обязан был удерживать оба.
— Кто понесёт следующей ночью? — спросил Бойко.
— Другие.
— Они видели, что случилось.
— Поэтому пойдут осторожнее.
— А если не захотят?
— Тогда поговорю.
Не пришлось.
Ко мне пришли пятеро.
Нужно было четверо.
— Кто старший?
Шагнул сержант.
— Вчера Федосеева вынесли мы.
— Поэтому?
— Поэтому знаем, где стреляет немец.
— Или он уже сменил место.
— Тогда узнаем новое.
— Воду понесёте не по рельсам. Через подвал справа.
— Там завал.
— Начали разбирать.
— Долго.
— Жизнь тоже долго, если не спешить закончить её.
Сержант кивнул.
Ночью вода дошла.
Не вся.
Один сосуд снова пробили.
Но «Маяк» сообщил:
— Воду получили.
Я спросил:
— Люди?
— Все вернулись.
Только после этого записал задачу выполненной.
Траншею к дому начали копать с двух сторон.
Не широкую.
Достаточную, чтобы человек мог пройти пригнувшись.
Местами — на коленях.
Местами — ползком.
Сухая земля осыпалась.
Под ней шли обломки кирпича, железо, кабели, остатки труб.
Лопатки звенели.
Звук маскировали артиллерией.
Когда стреляли немцы — копали быстрее.
Когда наступала тишина — замирали.
Противник тоже слушал.
Землю выносили в патронных сандъках, мешках и старых кастрюлях.
На поверхности её нельзя было складывать кучей.
Немецкий наблюдатель сразу понял бы, куда идёт ход.
Разносили по подвалам.
Подсыпали к стенам.
Заполняли воронки.
Работали бойцы.
Связисты.
Санитары, когда не было раненых.
Жители дома.
Старик, служивший ещё в Гражданскую, копал рядом с двадцатилетним автоматчиком.
— Отдыхай, отец, — сказал ему Павлов.
— Когда докопаете, отдохну.
— До мельницы далеко.
— До Берлина дальше.
Павлов посмотрел на него.
— Наумов так же говорит.
— Значит, неглупый командир.
Окоп рос по метрам.
Ночью — три.
Следующей ночью — пять.
Потом мина разрушила часть.
Начали снова.
Один участок залило водой из повреждённой трубы.
Воду вычерпывали котелками.
Другой проход упёрся в фундамент.
Пришлось уходить в сторону.
Третья ночь стоила двоих погибших.
Снаряд разорвался рядом с рабочей группой.
Люди лежали в траншее, которую сами ещё не успели углубить.
Утром их вынесли.
Работу продолжили.
Дом держался не только теми, кто стрелял из окон.
Его держали люди, которые ночью копали к нему землю и не сделали за всю ночь ни одного выстрела.
По готовой части начали выводить гражданских.
Сначала детей.
Ребёнка передавали от одного человека к другому.
Он плакал, когда его поднимали.
Молчал, когда опускали в траншею.
Молодая женщина шла следом.
Держала узел с вещами.
Застряла в узком месте.
Боец велел оставить узел.
Она отказалась.
— Там фотографии.
— Люди впереди ждут.
— Это всё, что осталось.
Боец посмотрел на меня.
Я сказал:
— Развязать. Разделить.
Фотографии положили за гимнастёрку.
Одежду распределили между двумя носильщиками.
Узел прошёл.
Старик отказался выходить, пока не перенесут раненую соседку.
— Она тяжёлая, — сказал санитар.
— Живая.
— Носилки не проходят.
— Значит, сделайте другие.
Две доски.
Плащ-палатка.
Узкие носилки.
Женщину вынесли.
Старик пошёл последним.
Обернулся на подвал.
Там прожил несколько недель.
Дом уже не был его домом.
Но уходил он так, будто оставлял человека.
— Вернёмся? — спросил.
Никто не ответил.
В Сталинграде обещания о возвращении звучали хуже лжи.
Ночью немцы начали метить дом ракетами.
Первые две приняли за сигнал атаки.
Зелёный огонь поднялся над площадью.
Потом ещё один.
Ракеты падали не на дом.
Вокруг него.
Одна справа.
Вторая слева.
Третья ближе к Волге.
— Что делают? — спросил Бойко.
Я смотрел из пролома мельницы.
Световые точки складывались в фигуру.
Крест.
Не для пехоты.
Для воздуха.
Вдалеке появились двигатели.
Сначала низкий гул.
Потом громче.
Ночные бомбардировщики.
— Метят «Маяк».
Связист поднял трубку.
— «Маяк»! Вас обозначают ракетами!
Провод трещал.
— Знаем.
Голос Афанасьева.
— Есть ракетницы?
— Есть трофейные сигналы.
— Цвет?
— Зелёный.
Я понял его мысль раньше, чем он сказал.
— Не стрелять над собой. Бейте к немецким домам. В разные места.
— Понял.
— Не одновременно.
— Почему?
— Чтобы пилоты решили, что передовые части вызывают по очереди.
Связь оборвалась.
Самолёты приближались.
Прожекторов не было.
Небо висело низко.
Дым скрывал высоту.
Первая зелёная ракета взлетела из «Маяка».
Не вверх.
Под углом к немецкому сектору.
Упала за домом напротив.
Через несколько секунд вторая появилась дальше.
Третья — у другой улицы.
Германцы продолжали запускать свои.
Небо и земля запутались в сигналах.
Самолёты вышли на курс.
Послышался свист.
Первая бомба упала между площадью и мельницей.
Земля ударила снизу.
Часть кирпичной стены обвалилась.
Вторая разорвалась за «Маяком».
Третья — в германском квартале.
Там вспыхнул пожар.
— Попали по своим! — крикнул кто-то.
— Молчи и считай наши попадания, — сказал я.
Следующая бомба ударила почти в дом.
Телефон исчез.
Не звук.
Связь.
Провод оборвался.
— «Маяк»!
Тишина.
Дом скрылся в пыли и дыме.
Самолёты прошли ещё раз.
Бомбы падали по обе стороны площади.
Германские сигнальщики перестали стрелять ракеты.
Не помогло.
Ориентир уже потерян.
Одна бомба ударила в здание, из которого утром стрелял немецкий снайпер.
Фасад рухнул на улицу.
Никто не радовался.
Ночной самолёт мог ошибиться снова.
После последнего прохода двигатели начали удаляться.
Пожары остались.
— Красиво получилось, — сказал молодой связист.
— Красиво будет, если утром пересчитаемся.
Отправили людей на линию.
Провод был перебит в трёх местах.
Одного связиста нашли раненым у воронки.
Другой добрался до дома.
К рассвету телефон снова заговорил.
— «Маяк» вызывает роту.
— Рота слушает.
— Дом стоит.
— Люди?
Афанасьев назвал потери.
Двое погибших.
Пятеро раненых.
Часть стены обрушена.
Пулемёт исправен.
Один миномёт повреждён.
Павлов жив.
— Гражданские?
— Последних вывели до налёта.
Я закрыл глаза.
Хоть что-то мы успели раньше бомб.
— Почему не отвечали?
— Провод перебит.
— Ракеты сработали?
— Часть бомб легла у немцев.
— А часть у вас.
— Война не умеет различать цвета.
— Ракетчики тоже.
Он помолчал.
— Немцы утром полезут.
— Знаю.
— Боеприпасы есть.
— Тогда работайте.
— Работаем.
К середине октября мы пахли уже не людьми в мирном смысле.
Гарью.
Потом.
Сырой землёй.
Тухлой водой.
Кирпичной пылью.
Гимнастёрки стали жёсткими.
В швах жили вши.
Кожа на руках трескалась.
Бинты серели через несколько часов.
Мыло было.
Воды на него не было.
Один боец нашёл в разрушенной квартире флакон одеколона.
Вылил немного на ладонь.
Протёр лицо.
Через пять минут запах смешался с дымом и потом.
— Теперь как в театре, — сказал товарищ.
— Какой театр?
— Немецкий.
— Почему немецкий?
— Наш бы давно сгорел.
Спали в подвалах.
На лестницах.
У стен.
Сидя.
Лёжа на ящиках.
Положив голову на автомат.
По десять минут.
По двадцать.
Иногда час, если противник тоже уставал.
Один боец заснул с сухарём во рту.
Проснулся после разрыва.
Начал жевать, не открывая глаз.
Другой проснулся и спросил:
— Где мы?
— В Сталинграде.
— Это я знаю. В каком доме?
Не смогли сразу ответить.
Названия улиц исчезали.
Оставались позывные.
«Маяк».
«Мельница».
«Угол».
«Подвал».
«Кирпич».
Человек мог не помнить адрес.
Но знал, какой стеной прикрыт его левый фланг.
Немцы, находившиеся в соседних зданиях, вероятно, пахли так же.
Запах больше не помогал отличить своего от противника.
Помогал язык.
Форма.
Оружие.
Иногда — только то, в какую сторону человек стрелял.
Пулемётная позиция появилась в низком здании между нашим участком и двором, через который шли к «Маяку».
Немцы выбрали место правильно.
Толстая наружная стена.
Подвальное помещение.
Узкая амбразура.
Сектор вдоль двора.
Пулемёт не был виден с верхних этажей дома.
Снайпер не доставал разчёт.
Миномёты могли разрушить здание, но оно находилось слишком близко к нашему переднему посту. Ошибка в несколько десятков метров накрыла бы своих.
Первую группу носильщиков положили на подходе.
Двое погибших.
Один ранен.
Вода снова не дошла.
Провод перерезали в том же месте.
Связист, вышедший на ремонт, вернулся ползком.
— Откуда стреляли?
— Нижнее окно склада.
— Видел вспышку?
— Два раза.
— Пулемёт?
— Немецкий. Быстрый.
MG.
Позиция держала:
путь воды;
участок кабеля;
двор;
подход к началу траншеи.
Фронтально атаковать означало пересечь простреливаемое пространство.
— Дым? — предложил Бойко.
— Ветер к нам.
— Артиллерия?
— Слишком близко.
— Ночью?
— Ночью сектор уже пристрелян.
— Тогда что?
Ответ дал старик из соседнего подвала.
Его звали Гаврила Петрович.
До войны работал в городском хозяйстве.
Следил за ливневыми стоками и водопроводом.
Он слушал разговор и долго молчал.
Потом сказал:
— Под двором галерея была.
— Какая?
— Водосточная. Ливневка. Вода из верхних улиц уходила к оврагу.
— Где вход?
— В подвале бани.
— Баня разрушена.
— Подвал цел.
— Куда выходит?
Он показал приблизительно.
Как раз за немецким складом.
— Проходимая?
Старик пожал плечами.
— До бомбёжки проходил человек.
— А теперь?
Он посмотрел на развалины.
— Теперь в Сталинграде никто не знает, куда выходит собственная дверь.
Отправили разведку.
Сапёр Сазонов.
Разведчик Беляев.
Вошли вечером.
Вернулись после полуночи.
Сначала появился Беляев.
Выполз из подвала чёрный.
Не от копоти.
От грязи.
Запах пришёл раньше него.
Застоялая вода, канализация и ржавчина.
— Сазонов?
— Идёт.
Сапёр появился через несколько минут.
Дышал тяжело.
Локти разодраны.
— Проход есть, — доложил.
— До конца?
— Почти. Один завал обошли через боковую трубу. Дальше решётка.
— За решёткой?
— Подвал.
— Чей?
— Немецкий.
— Уверен?
— Слышали речь. Ленты подают. Пулемёт близко.
— Из выхода видели?
— Щель есть. Один часовой. Разчёт у стены. Ещё люди ходят к лестнице.
— Сколько?
— Видели четверых. Слышали больше.
— Решётка?
— Ржавая. Можно снять. Но зазвенит.
— Сапёр сможет?
Сазонов посмотрел на руки.
— Если принести масло и ножовку. Часть прутьев ослаблена взрывом.
— Второй выход у немцев?
— Дверь к лестнице. Ещё проход в соседнюю комнату.
— Коллектор широкий?
Беляев усмехнулся.
— Человек войдёт.
— С оружием?
— Если человек не очень любит своё оружие.
Решение пришло сразу.
Фронтальная группа отвлекает огнём.
Малая проходит через коллектор.
Уничтожает пулемёт.
Удерживает подвал до входа основных сил.
Бойко понял, что я собираюсь идти.
— Нет.
— Что — нет?
— Не пойдёте.
— Это приказ?
— Пожелание.
— Тогда отклоняется.
— Вы командир роты.
— Поэтому должен увидеть выход и решить, когда начинать атаку.
— Сазонов видел.
— Он видел щель. Не всю позицию.
— Можно послать командира взвода.
— Можно.
— Тогда пошлите.
Я посмотрел на схему.
— Маршрут неизвестный. Группа выйдет между пулемётным разчётом и немецким резервом. Связи не будет. Сигнал — только время и огонь. Это задача, для которой моя подготовка полезнее звания.
Бойко знал, что спор проигран.
— Кто принимает роту?
— Ты.
— Если не вернётесь?
— Продолжишь.
— А «Маяк»?
— Операция проводится именно ради него.
Он замолчал.
— Людей возьму немного, — сказал я.
— Сколько?
— Семь.
— Мало.
— В трубе десять человек не станут сильнее. Только длиннее.
Группа собралась в подвале разрушенной бани.
Старший сержант Куке.
Сапёр Сазонов.
Разведчик Беляев.
Автоматчики Рыжов и Шубин.
Пулемётчик Власов.
И я.
Павлов и Афанасьев оставались в «Маяке».
Воронов должен был открыть отвлекающий огонь по передней части склада.
Бойко — поддержать со стороны мельницы.
Основная ударная группа ждала в соседнем подвале.
После нашего сигнала должна была пройти двор.
Сигналом служил огонь захваченного немецкого пулемёта.
— Если не услышите? — спросил Куке.
— Через три минуты после начала стрельбы всё равно идут вперёд.
— А если стрельбы не будет?
— Не идут.
— Значит, если нас убьют тихо, никто не полезет.
— Именно.
— Разумно.
Люди проверили оружие.
Барабаны автоматов обмотали тканью.
Гранаты закрепили так, чтобы кольца не цеплялись за кирпичи.
Ремни подтянули.
В коллекторе нельзя было повернуться и поправить снаряжение.
— Затворы проверить сейчас, — сказал я. — Внутри никто не щёлкает. Гранаты руками по полу не волочить. Оружие впереди не держать, если проход узкий. Зацепите стволом — остановите всех.
Шубин посмотрел в чёрный вход.
— Там вода?
— Есть.
— Глубокая?
— Узнаешь первым коленом.
— А если завал?
— Копаем.
— Если немцы?
— Затем и ползём.
Куке встал первым.
— Порядок?
— Беляев. Сазонов. Я. Куке. Рыжов. Власов. Шубин замыкает.
— Почему я последний? — спросил Шубин.
— Потому что ты самый широкий.
— Впереди не пройду?
— Если ты застрянешь последним, вытолкнем. Если первым — похоронишь группу.
Он принял довод.
Я посмотрел на часы.
Сверил с Бойко.
Отвлекающий огонь через сорок минут.
— Начали.
Вход был достаточно широким, чтобы в него опустился человек.
И достаточно узким, чтобы сразу пожалеть об этом.
Первые метры шли по кирпичной галерее.
Можно было двигаться на четвереньках.
Потом свод опустился.
Пришлось лечь.
Вода была холодной.
Не глубокой.
Но в рукавах и гимнастёрке она распространялась быстро.
Локти уходили в чёрную грязь.
Камни давили в колени.
Автомат цеплялся за стену.
Я положил его вдоль предплечья и потащил.
Впереди двигался Беляев.
Видны только сапоги.
Потом и они исчезли за поворотом.
Воздух пах плесенью, ржавчиной и гнилью.
Где-то в разрушенной боковой трубе стояли нечистоты.
Дышать ртом было хуже.
Носом — невозможно.
Капли падали со свода.
Каждая казалась шагом.
Иногда сверху проходил разрыв.
Земля глухо вздрагивала.
Из швов сыпалась труха.
Коллектор был достаточно широк, чтобы человек в него вошёл.
И недостаточно широк, чтобы хотя бы на минуту забыть о стенах.
Через несколько метров остановились.
Впереди завал.
Беляев ушёл в боковую трубу.
Сазонов следом.
Я протиснулся.
Плечи застряли.
Выдохнул.
Толкнулся ногами.
Прошёл.
Куке ругнулся сзади.
Тихо.
Почти уважительно.
Шубин начал дышать слишком быстро.
Звук шёл по трубе.
— Тише, — прошептал Куке.
— Не могу.
— Можешь.
— Воздуха нет.
Я повернуть голову не мог.
— Шубин.
— Я.
— Видишь сапоги Власова?
— Вижу.
— Смотри на них.
— Не могу дышать.
— Можешь. Иначе не разговаривал бы. Смотри на сапоги и ползи.
Он помолчал.
Дыхание осталось быстрым.
Но движение возобновилось.
Паника в тесном проходе могла убить не только одного человека.
Она могла остановить всю группу.
Через двадцать минут руки перестали чувствовать холод.
Осталась только тяжесть.
Грязь поднималась до груди.
Один раз Сазонов остановился.
Поднял ладонь.
Впереди слышались звуки.
Не вода.
Металл.
Немецкая речь.
Мы приблизились к решётке.
Свет проходил через узкую щель.
Беляев лёг у стены.
Я подполз рядом.
Через проржавевший зазор видел часть подвала.
Ноги часового.
Сапоги.
Автомат на ремне.
Дальше — разчёт MG 34.
Пулемёт стоял у низкой амбразуры.
Один немец лежал за оружием.
Второй держал ленту.
Третий сидел у ящиков.
За ними дверь к лестнице.
Иногда по ней проходили люди.
Видели четверых.
Слышали больше.
Слева находилось ещё помещение.
Разговор.
Кашель.
Человек смеялся.
До начала отвлекающего огня оставалось двенадцать минут.
Сазонов достал маленькую бутылку с маслом.
Нанёс на петли и ослабленные прутья.
Начал работать ножовкой.
Медленно.
Каждый ход лезвия совпадал с немецкими очередями.
Пулемёт стрелял по нашему двору.
Когда замолкал, сапёр останавливался.
Один прут.
Второй.
Решётка держалась на ржавом крае.
Сазонов показал пальцами: можно снять.
Я снова посмотрел.
Часовой находился ближе всех.
Пулемётчик был опаснее всех.
Подофицер, который время от времени подходил от лестницы, — важнее всех.
Порядок определяло не расстояние.
Его определяло то, кто способен испортить нам следующие пять секунд.
План:
Беляев снимает часового.
Власов и Рыжов берут пулемётный разчёт.
Куке держит дверь.
Сазонов остаётся у выхода и не позволяет бросить гранату в коллектор.
Шубин прикрывает левое помещение.
Я управляю и беру подофицера, если он появится.
До сигнала семь минут.
Решётку приподняли.
Не сняли полностью.
Оставили на месте.
Беляев прополз первым.
Исчез из поля зрения.
Часовой повернулся.
Беляев оказался рядом.
Резкое движение.
Рука на рот.
Удар.
Они опустились за ящиками.
Без выстрела.
Сазонов держал решётку.
Я вышел вторым.
Подвал казался огромным после трубы.
Можно было встать на колени.
Потом на ноги.
Рыжов.
Куке.
Власов.
Шубин.
Все внутри.
Сазонов остался у выхода.
До отвлекающего огня три минуты.
Немецкий пулемёт продолжал стрелять.
Разчёт смотрел вперёд.
Не назад.
Подофицер подошёл к двери.
Сказал что-то пулемётчику.
Показал наружу.
Потом ушёл.
Я посмотрел на часы.
Минута.
Тридцать секунд.
Десять.
Со стороны «Маяка» ударил «Максим» Воронова.
Почти одновременно открыла огонь мельница.
Пули били по фасаду склада.
Немцы пригнулись.
Пулемётчик MG ответил.
Разчёт полностью повернулся к амбразуре.
Я показал рукой.
— Всё. Работаем.
Власов выстрелил первым.
Короткая очередь.
Пулемётчик упал на оружие.
Рыжов поразил подающего ленту.
Я выстрелил по человеку у ящиков. Он тянулся к гранате.
Куке занял дверь.
Шубин ворвался в левое помещение.
Там началась стрельба.
Один немец выбежал к лестнице.
Куке остановил его очередью.
Подофицер появился сверху.
Увидел нас.
Отступил.
Крикнул.
Тревога.
Власов оттащил тело пулемётчика.
— Оружие исправно!
— Развернуть!
— Лента немецкая!
— Поэтому подходит.
Один из германцев в левом помещении бросил автомат.
Поднял руки.
Шубин навёл на него ствол.
— Не стрелять! — приказал я.
— Он…
— Оружие бросил.
Шубин тяжело дышал.
В коллекторе его едва не сломал страх.
Теперь кровь требовала выхода.
Он опустил автомат.
— К стене!
Немец подчинился.
Пока человек держал оружие, я не оставлял ему времени.
Когда он бросал его, право решать его судьбу переходило от моих рук к приказу.
Война и без меня имела достаточно убийц.
Сверху бросили гранату.
Она ударилась о лестницу.
Куке отскочил.
Граната взорвалась за дверным проёмом.
Осколок ранил его в бедро.
Он упал на колено.
Остался у двери.
— Могу держать!
— Держи.
Власов развернул MG к лестнице.
— Готов!
— Не стрелять, пока не увидишь.
Сверху показался немец.
Потом второй.
Первый бросил гранату.
Власов дал очередь.
Оба исчезли.
Граната упала у входа в коллектор.
Сазонов увидел.
Схватить не успевал.
Толкнул сапёрной лопаткой за остаток стены.
Взрыв.
Сапёр упал.
Правый рукав разорвало.
Кровь пошла быстро.
Но выход остался открыт.
— Жив?
— Рука.
— Двигать можешь?
Он поднял пальцы.
— Тогда держи проход.
Снаружи наша основная группа ещё не вошла.
Фронтальный огонь продолжался.
Немцы не понимали, что их пулемёт уже захвачен.
Власов дал короткую очередь из MG по лестнице.
Сверху ответили:
— Nicht schießen! Eigene!
Сержант Куке усмехнулся сквозь боль.
— Думают, пулемёт ещё их.
— Пусть думают.
— А когда поймут?
— Тогда у нас останется меньше патронов и больше немцев перед дверью.
Поняли быстро.
Сверху полетели гранаты.
Одна разорвалась у амбразуры.
Вторая — в левом помещении.
Шубина ранило осколком в спину.
Он остался на ногах.
Пленный немец лежал у стены, закрыв голову руками.
— Ленты! — крикнул Власов.
Рыжов нашёл коробки.
Подал.
MG стрелял против своих прежних хозяев.
Звук был знаком немцам.
Направление — нет.
Отвлекающая группа начала движение через двор.
Мы слышали советские крики снаружи.
Но подойти к амбразуре было нельзя.
Свои могли попасть под наш огонь.
— Прекратить по фасаду! — крикнул я Власову. — Только лестница!
Сверху снова пошли.
Трое.
Первый с автоматом.
Второй бросал гранату.
Третий прикрывал.
Власов дал очередь.
Лента закончилась.
Оружие щёлкнуло.
— Лента!
Рыжов замешкался.
Немец спрыгнул на нижнюю ступень.
Я выстрелил.
Он упал.
Второй бросил гранату.
Она ударилась о тело и откатилась к нам.
Куке подхватил её сапогом.
Толкнул обратно под лестницу.
Взрыв.
Часть ступеней обрушилась.
Проход завалило.
На несколько секунд сверху стало тихо.
Снаружи ударили наши автоматы.
Дверь склада распахнулась.
Вошла первая группа.
Увидела немецкий MG, направленный внутрь.
Чуть не открыла огонь.
— Свои! — крикнул Власов.
Боец у двери замер.
— Наумов?
— Здесь!
Основные силы вошли.
Позиция была взята.
Не одним выстрелом.
Не одним человеком.
Разведка нашла путь.
Сапёр открыл решётку.
Малая группа уничтожила разчёт.
«Маяк» и мельница отвлекли огонь.
Фронтальная группа закрепила результат.
Только вместе это называлось успехом.
Из коллектора мы вышли уже после боя.
Возвращаться по трубе не требовалось.
Но людей из группы пересчитали у входа.
Сазонову перевязали руку.
Куке — бедро.
Шубин стоял, прислонившись к стене.
Лицо серое.
Грязь засохла на щеке.
Власов вытер руки о гимнастёрку.
Стало только хуже.
Мы были покрыты:
чёрной жижей;
кирпичной пылью;
ржавчиной;
чужой и своей кровью;
водой из коллектора;
потом.
Запах держался вокруг группы отдельным облаком.
Рыжов сел на кирпич и начал смеяться.
— Чего? — спросил Куке.
— Немцы теперь нас по запаху найдут.
— Сначала пусть отличат от своих.
Кто-то тоже засмеялся.
Сазонов, которому санитар обрабатывал руку, сказал:
— В следующий раз через крышу.
— На крыше стреляют, — ответил Шубин.
— В трубе тоже.
— Зато не видно.
— Зато пахнет.
Я посмотрел на вход в галерею.
Тёмный.
Низкий.
Из него продолжала течь грязная вода.
Город воевал не только улицами и этажами.
Он воевал тем, что находилось под ними.
Подвалами.
Трубами.
Галереями.
Пустотами под фундаментами.
Пока человек ещё мог где-то проползти, линия фронта не считалась закрытой.
Позиция германского пулемёта стала нашим опорным пунктом.
MG оставили.
Власов проверил трофейные ленты.
Сектор развернули в противоположную сторону.
Телефонный провод проложили через подвал.
Вода снова пошла к «Маяку».
Ночью Павлов сообщил:
— Носильщики прошли без выстрела.
— Значит, позиция снята правильно.
— Люди говорят, вы через канализацию пришли.
— Через водосточную галерею.
— Разница большая?
Я понюхал рукав.
— Для истории — большая. Для запаха — никакой.
Павлов рассмеялся.
Редко.
Коротко.
— «Маяк» держится.
— Держитесь.
— Держимся.
Октябрь продолжал вынимать из людей силы небольшими порциями.
Не одним большим боем.
Каждым днём.
Ночами становилось холоднее.
Вода в металлических кружках была ледяной.
Сырые гимнастёрки не высыхали.
Дым опускался ниже.
К утру руины покрывались тонкой белой коркой, похожей на иней.
Потом солнце поднималось, и всё снова превращалось в грязь.
Лица в роте менялись.
На карте обозначения оставались.
«Маяк».
Мельница.
Дом напротив.
Склад.
Траншея.
За каждым знаком уже стоял другой человек.
Пулемётный расчёт менял подносчика.
Связист погибал — приходил новый.
Командир отделения получал ранение — его место занимал сержант.
Сержант погибал — командовал старший красноармеец.
Карта не умела показывать цену позывного.
Она показывала только, что пункт ещё существует.
Ковалёва ранили в плечо.
Он отказался уходить.
— Винтовку держать можешь?
— Могу.
— Спуск нажимать?
— Могу.
— Лежать часами?
Он посмотрел на повязку.
— Если не шевелиться, почти не болит.
— Снайпер и так не должен шевелиться.
Остался ещё на два дня.
Потом рана загноилась.
Приказал эвакуировать.
Ковалёв ушёл через траншею.
Передал позицию другому стрелку.
Не такому опытному.
Но уже знавшему, как не показываться в одном окне дважды.
Лысенко потерял одного миномётчика.
Второго контузило.
Сам встал к плите.
Продолжил.
Воронов менял позицию «Максима» после каждого серьёзного обстрела.
Один раз снаряд разрушил амбразуру.
Через час пулемёт снова стрелял из соседнего подвала.
Немцы решили, что уничтожили разчёт.
Пошли вперёд.
Воронов подпустил ближе.
После боя сказал:
— Хорошо, что они читают свои донесения.
— Почему?
— Там наверняка написано, что пулемёт подавлен.
Дом горел дважды.
В первый раз потушили.
Во второй оставили гореть верхнюю комнату и перенесли позицию ниже.
Вода была дороже стен.
Часть крыши рухнула.
Один пролом расширился до прохода.
Другой заложили кирпичом.
Ночью копали.
Днём стреляли.
Между ними спали.
Иногда человек просыпался только потому, что рука с автоматом затекала.
Иногда не просыпался вовсе.
Волга оставалась за спиной.
Но не как дорога для отступления.
По ней приходили:
патроны;
хлеб;
новые люди;
письма, которые редко успевали прочесть.
Обратно уходили раненые.
Для тех, кто ещё мог держать оружие, дорога шла только в одну сторону — снова в город.
В последний день октября телефон зазвонил под вечер.
За проломом мельницы падал редкий мокрый снег.
Не ложился.
Таял на тёплом кирпиче.
Связист поднял трубку.
— «Маяк» вызывает роту.
Я взял аппарат.
— Рота слушает.
— Слышно плохо.
Голос Афанасьева.
— Значит, связь есть. Что у вас?
— Немцы снова двигаются в доме напротив.
— Сколько?
— Пока не определить. Переносят ящики. Возможно, готовят пулемёт или боеприпасы.
— Снайпер видит?
— Новый стрелок наблюдает. Не раскрывается.
— Правильно. Миномётчиков предупрежу.
— Провод сегодня перебивали дважды.
— Починили?
— Иначе не разговаривали бы.
— Люди?
На другом конце помолчали.
За паузой слышался обстрел.
Глухие удары.
Команды.
Кто-то попросил ленту.
Потом Афанасьев ответил:
— Люди держатся.
Я посмотрел через пролом на площадь.
За месяц в доме не осталось ни одного целого окна.
Почти не осталось целых комнат.
Фасад был пробит.
Крыша разбита.
Подвалы засыпаны пылью.
Траншея несколько раз разрушена и выкопана заново.
Провод лежал на земле, уходил под обломки, рвался и снова соединялся человеческими руками.
— Что ещё требуется? — спросил я.
— Вода ночью.
— Доставим.
— Ленты Воронову.
— Доставим.
— Люди на смену.
Я посмотрел на список роты.
Зачёркнутые фамилии.
Раненые.
Погибшие.
Пропавшие.
Те, кто ещё оставался.
— Найду.
— Понял.
— «Маяк».
— Слушаю.
— На каждый вызов отвечать.
В трубке коротко засмеялись.
— Мы весь месяц отвечаем.
— Продолжайте.
— Продолжаем.
Связь зашипела.
Голос исчез.
Через несколько секунд пришли два коротких щелчка.
Проверка линии.
Я положил трубку.
Связист записал время.
За стеной мельницы кто-то спал, сидя на ящике.
Рядом санитар менял серый бинт.
Миномётчики готовили мины.
Носильщики разливали воду по флягам.
Сапёр точил лопатку.
Новый связист сматывал запасной кабель.
Никто не говорил о легенде.
Люди просто готовились снова выйти на площадь.
В телефонной трубке по-прежнему отвечали:
— «Маяк» на связи.

----------

Глава 19. Дом держится людьми

Глава 19. Дом держится людьми
1–25 ноября 1942 года
Сталинград, площадь 9 Января — мельница Грудинина — опорный пункт «Маяк» — «молочный дом»
7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Сталинградский фронт
Гвардии старший лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир 7-й стрелковой роты
В документах я уже значился гвардии старшим лейтенантом.
Новое звание пришло без построения, поздравительной речи и возможности хотя бы сменить грязную гимнастёрку.
Адъютант передал выписку из приказа вместе с донесением о потерях, ведомостью оставшихся боеприпасов и просьбой прислать в роту автоматные патроны.
Я расписался.
На бумаге появились три звёздочки.
Людей в роте от этого больше не стало.
Патронов — тоже.
Только ответственность получила официальное подтверждение.
— Поздравляю, товарищ старший лейтенант, — сказал адъютант.
— Спасибо.
— Обмыть бы надо.
— Воды нет.
— Можно чаем.
— Чая тоже нет.
Он посмотрел на список снабжения.
— Тогда отложим.
— До Берлина?
— Можно раньше.
— Не обещай.
Я сложил выписку и сунул в планшет.
В другом времени новое звание означало бы замену погон, запись в личном деле, несколько рукопожатий и, возможно, стакан за столом.
Здесь оно пришло в подвал мельницы.
Рядом санитар перевязывал бойца, которого осколком ранило в шею. Связист пытался услышать «Маяк» через треск повреждённой линии. За кирпичной стеной миномётчики готовили мины.
Ноябрь пришёл в Сталинград не снегом.
Сначала вода начала оставлять по краям кружек тонкий лёд.
Потом люди стали спать ближе друг к другу.
И только после этого между кирпичами появился первый белый снег, которому не хватило тепла сразу превратиться в грязь.
Он лежал несколько часов.
Чистый.
Почти невозможный в этом городе.
Потом по нему прошли сапоги, упала штукатурка, пролилась кровь, и Сталинград снова вернул себе привычный цвет.
Серый.
Чёрный.
Бурый.
Ветер с Волги проникал в проломы.
Он находил любую щель в одежде, проходил под гимнастёрку и оставался там.
Шинели не высыхали.
В подвалах было сыро.
На верхних этажах — холодно.
В траншеях — и то и другое.
Раненые мёрзли быстрее здоровых. Их укрывали шинелями погибших, мешками, одеялами из разрушенных квартир.
На карте ничего не менялось.
«Маяк» находился на прежнем месте.
Мельница — тоже.
Немецкие позиции — напротив.
Телефонный провод шёл между ними тонкой карандашной линией.
Карта не знала, что связиста Соколова больше нет.
Для неё провод всё ещё соединял две точки.
Карта вообще плохо понимала цену связи.
Я ходил по опорным пунктам почти каждый день.
Иногда дважды.
Не потому, что не доверял командирам.
По телефону можно было узнать, сколько осталось патронов.
Нельзя было услышать, как человек отвечает.
Спокойно.
Слишком быстро.
После паузы.
Глядя на раненого товарища.
По голосу можно было понять многое.
Но не всё.
Нужно было видеть:
положение пулемёта;
новую трещину в стене;
людей, которые начали собираться у одной печки;
сержанта, уже двое суток не снимавшегося с поста;
бойца, слишком долго чистившего исправное оружие, лишь бы не заснуть;
санитара, который говорил, что бинтов хватает, а сам резал на полосы гражданскую простыню.
Командир, долго не появлявшийся на позиции, постепенно превращался для бойцов в голос из трубки.
Голосу подчинялись.
За человеком шли.
До «Маяка» теперь можно было добраться по ходу сообщения.
Не по всему пути.
Часть приходилось проходить через подвалы и проломы.
Но площадь уже не лежала между нами сплошным простреливаемым пространством.
Люди вгрызлись в неё.
Там, где раньше человек полз по открытой земле, теперь тянулась узкая траншея.
Её несколько раз разрушали.
Несколько раз копали заново.
По стенам торчали корни, кабели, куски труб и металлическая арматура.
Местами приходилось идти боком.
В одном месте вода доходила до щиколоток.
В другом проход был настолько низким, что я снимал каску и полз на коленях.
— Товарищ старший лейтенант, опять сами пришли? — спросил связист у входа в дом.
— Нет. Половину дороги меня несла грязь.
Он посмотрел на мои сапоги.
— Тогда она вас плохо несла.
— Рота тоже жалуется.
— Грязь не слушает приказов.
— Поэтому до сих пор не произведена в сержанты.
Связист улыбнулся.
Лицо у него было молодое.
Голос — старый.
В доме пахло дымом, сыростью и железом.
На первом этаже Воронов чистил «Максим».
Пулемёт стоял на станке, укрытый от окна остатком кирпичной стены.
Кожух был помят.
На щитке две новые отметины от пуль.
Воронов протирал детали тряпкой.
Рядом грелась вода.
В старом самоваре без трубы.
Кипятка не было.
Только тёплая вода, в которой плавало что-то тёмное.
Возможно, чай.
Возможно, кусок сухого листа, найденный на дне ящика.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Воронов, — повышение обмываем?
— Уже слышал?
— В доме новости идут быстрее пуль.
— Пули здесь быстрее.
— Тогда чай остынет.
Он налил мне половину кружки.
Вода пахла дымом и ржавчиной.
Но была тёплой.
Это делало её чаем.
Павлов сидел у стены и проверял барабаны к автомату.
Афанасьев отмечал на схеме новые германские позиции.
Мухин делил сухари.
Каждый кусок сначала взвешивал в ладони, потом ломал.
Никаких весов.
Через несколько недель человек начинал чувствовать разницу между двадцатью и тридцатью граммами лучше любого прибора.
— Когда в Берлин пойдём? — спросил Воронов.
— Сначала выйдем из этой комнаты.
— А потом?
— Из следующей.
— А Берлин?
Я выпил тёплую воду.
— Никуда не денется.
Павлов поднял глаза.
— Вы это немцам уже обещали.
— Они не поверили.
— Мы тоже не очень.
— Правильно. Слова не должны заменять дорогу.
— Но дорога будет?
— Будет.
Я знал это.
Не верил.
Не надеялся.
Знал.
Но знание о будущем не строило траншеи.
Не приносило воду.
Не останавливало пулю.
Людям рядом требовалась не моя уверенность в Берлине.
Им требовались:
патроны;
хлеб;
смена на посту;
огонь миномётов;
командир, который не забудет их сектор.
Я поставил кружку.
— Потери за сутки?
Афанасьев доложил.
— Боеприпасы?
Назвал.
— Вода?
— До ночи.
— Провод?
— Сегодня рвали один раз.
— Кто чинил?
— Лебедев.
— Он вчера ходил.
— Другого свободного не было.
— Есть теперь?
— Есть новый связист.
— Новый — не значит бессмертный.
— Старый тоже не был.
Правильно.
Я посмотрел на схему дома.
— Германцы напротив?
— Тише, — сказал Павлов. — Переносят огонь левее.
— Готовят что-то?
— Или их стало меньше.
— На меньшее не рассчитывать.
Воронов собрал пулемёт.
— Если их стало меньше, мы заметим.
— Каким образом?
— Пойдут меньшей группой. Убивать дольше не придётся.
— Ноябрь не сделал тебя добрее.
— Октябрь тоже не старался.
Он говорил спокойно.
Без злости.
Люди в Сталинграде редко ненавидели непрерывно.
На это требовались силы.
Они делали работу.
Иногда ругались.
Иногда смеялись.
Иногда убивали человека в соседней комнате и через минуту просили передать воду.
Ненависть была роскошью тех, кто спал достаточно долго.
На обратном пути меня остановили у соседнего опорного пункта.
Командир отделения жаловался на бойца.
— Засыпает на посту.
— Сколько не спал?
— Говорит, двое суток.
— А ты?
Сержант задумался.
— Не знаю.
Боец стоял рядом.
Глаза красные.
Щёки впали.
— Заснул?
— Не заснул, товарищ старший лейтенант.
— Что сделал?
— Глаза закрыл.
— Надолго?
— Не знаю.
— Значит, заснул.
Он опустил голову.
— Виноват.
— Виноват будешь, если скроешь. Сейчас спать.
Сержант возразил:
— Некем заменить.
— Ты заменишь на два часа.
— Я тоже…
— Поэтому потом он заменит тебя.
— Немцы могут полезть.
— Тогда разбудите обоих.
Я посмотрел на бойца.
— Автомат отдай.
Он испугался.
— Товарищ старший лейтенант…
— На два часа. С оружием будешь продолжать ждать бой вместо сна.
Он передал автомат.
Лёг в углу.
Заснул почти сразу.
Не снял сапоги.
Не подложил ничего под голову.
Тело выключилось раньше, чем он успел устроиться.
Сержант посмотрел на него.
— Два часа?
— Два.
— А потом меня?
— Если доживём до потом.
Он принял автомат.
Наумов не посылал людей туда, куда боялся войти сам.
Но и не входил вместо них только затем, чтобы потом красиво рассказать об этом.
Командование редко состояло в личном броске с гранатой.
Чаще — в двух часах сна, которые нужно было отдать человеку, прежде чем он уснёт перед немецкой атакой.
Девятнадцатого ноября меня разбудил грохот.
Не близкий.
Мельница не дрожала.
Штукатурка не сыпалась.
Но звук стоял в воздухе непрерывно.
Широкий.
Тяжёлый.
Слишком далёкий для артиллерии нашего участка.
Я поднялся.
Связист сидел у телефона.
— Откуда?
— Не пойму. С севера, наверное.
Грохот шёл не из города.
Он приходил из-за горизонта.
Туда, куда отсюда нельзя было увидеть даже в хороший бинокль.
Посмотрел на часы.
Потом на дату в журнале.
Девятнадцатое ноября.
Я знал, что происходило там.
На северо-западном фланге советская артиллерия уже разбивала позиции румынской 3-й армии.
В тумане и снегу поднималась пехота.
Танковые и механизированные корпуса входили в прорыв.
Они обходили с запада немецкие дивизии, застрявшие в Сталинграде.
Завтра ударят южнее города.
По румынской 4-й армии.
Два клина двинутся навстречу друг другу через степь.
Калач.
Советский.
Переправы через Дон.
Склады.
Штабы.
Аэродромы.
Дороги, которые германское командование считало тыловыми.
Люди в подвале ещё ничего не знали.
Они только слушали дальний гром и пытались понять, почему сегодня он звучит иначе.
Я знал.
Большая война наконец перестала идти к Волге.
Она начала поворачивать обратно.
— Связь с батальоном? — спросил я.
— Есть. Плохо.
— Держи трубку рядом.
— Что происходит?
— Скоро скажут.
Связист посмотрел на меня.
— Вы знаете?
— Знаю, что наша артиллерия работает не просто так.
Это не было ложью.
Но и правдой не было полностью.
Я не мог сказать:
сегодня начинается операция, которую потом назовут «Уран».
Не мог назвать направления ударов, корпуса, сроки соединения.
Не потому, что не поверят.
Поверить могли.
Хуже.
Начали бы спрашивать, откуда командир роты знает то, чего ещё не передали по армейской связи.
Моё знание было оружием без подходящей цели.
Его нельзя было вынуть.
Нельзя показать.
Нельзя превратить в приказ.
Оставалось ждать официального донесения вместе со всеми.
Телефон зазвонил ближе к полудню.
Комбат говорил быстро.
Связь пропадала.
— На фронте началось наступление… севернее города… прорвали оборону…
— Чью?
— Румынскую. Подробностей пока нет. Передать людям: наши войска наступают.
— Понял.
— На вашем участке без изменений?
За стеной ударил немецкий миномёт.
— Немцы ещё не получили сообщение.
— Или получили и решили не читать.
Связь оборвалась.
Я собрал командиров.
Сказал только подтверждённое:
— Севернее Сталинграда наши войска перешли в наступление. Оборона противника прорвана. Танки вошли в разрыв.
Несколько секунд никто не говорил.
Бойко спросил:
— Точно?
— Сообщение от батальона.
— Далеко прорвались?
— Не знаю.
Я знал.
Но командир не имел права выдавать знание из будущего за полученный приказ.
— Нас отсюда снимут? — спросил сержант.
— Нет.
— Значит, всё по-прежнему?
— Для нашего участка — да.
— Тогда чего радоваться?
— Тому, что где-то немцам теперь приходится смотреть не только на Волгу.
Кто-то засмеялся.
Негромко.
Остальные заговорили.
Слова пошли по подвалу.
Потом по проходам.
По траншее.
К вечеру о наступлении знали в «Маяке».
Телефон передал голос Воронова:
— Товарищ старший лейтенант, говорят, наши танки пошли?
— Пошли.
— Далеко?
— Достаточно, чтобы немцы начали оборачиваться.
— Когда мы пойдём?
— Когда прикажут.
— А до приказа?
— Держать дом.
Воронов вздохнул.
— Опять ждать.
— Ты два месяца ждал немцев.
— Хотелось бы теперь, чтобы они подождали.
— Дождутся.
На следующий день германский огонь усилился.
Мины ложились по траншее.
Артиллерия била по «Маяку».
Пулемёты работали дольше обычного.
Либо немцы получили сведения о наступлении.
Либо просто продолжали свой бой.
Большая история уже повернула.
В комнате напротив этого ещё никто не заметил.
Пуля, выпущенная германским солдатом двадцатого ноября, не летела медленнее оттого, что его армия начинала попадать в окружение.
Двадцать третьего ноября посыльный вошёл в подвал почти бегом.
Сапоги скользили по грязи.
Он ударился плечом о стену.
Не остановился.
— Товарищ старший лейтенант!
— Не кричи. Здесь все слышат.
— Соединились!
— Кто?
— Наши танки! Северная и южная группы! У Калача! Немцы окружены!
Теперь он всё-таки закричал.
В подвале стало тихо.
Даже телефон молчал.
— Подтверждено? — спросил я.
— Из полка передали. Кольцо замкнулось.
Кто-то ударил ладонью по ящику.
В углу засмеялись.
Связист снял пилотку и бросил её вверх.
Пилотка ударилась о низкий потолок и упала в грязь.
— Дурак, — сказал санитар.
— Пусть!
— Стирать нечем.
— Теперь в Берлине постираю!
Люди заговорили одновременно.
Окружили.
Замкнули.
Сколько их там?
Когда конец?
Придут ли к нам?
Кто-то перекрестился.
Кто-то выругался от радости.
Один боец сидел молча и плакал.
Не прятался.
Слёзы шли по грязному лицу и оставляли светлые дорожки.
Я не смеялся.
Не потому, что не радовался.
Просто знал продолжение.
Кольцо замкнулось.
Шестая армия Паулюса осталась между Доном и Волгой.
Вместе с частями 4-й танковой армии.
С тыловыми подразделениями.
Аэродромами.
Госпиталями.
Связистами.
Ремонтниками.
Лётным персоналом.
Румынскими частями.
Тысячами людей, которым ещё не сообщили, что дороги на запад больше нет.
Сталинград уже не могли взять.
Но это не означало, что немецкий пулемёт в соседнем доме перестанет стрелять.
История решила судьбу армии.
Следующая пуля всё ещё могла решить мою.
— Всё? — спросил молодой красноармеец. — Конец им?
— Нет.
Он удивился.
— Но окружили же.
— Окружённый противник не перестаёт стрелять. Иногда стреляет сильнее, потому что понимает: отходить некуда.
— Наши их добьют.
— Добьют.
— Тогда конец.
— Потом.
Сейчас в котле ещё оставались сотни тысяч вооружённых людей.
Танки.
Орудия.
Миномёты.
Боеприпасы.
Командиры, которые всё ещё получали приказы держать позиции.
Я знал и то, чего не мог сказать людям.
Манштейну поручат собрать группу армий «Дон».
Гот поведёт части 4-й танковой армии от Котельниково.
Главный удар нанесёт LVII танковый корпус.
Немецкие дивизии пройдут через зимнюю степь и подойдут достаточно близко, чтобы окружённые услышали далёкую канонаду и снова поверили в спасение.
Манштейн будет ждать удара изнутри.
Паулюс его не нанесёт.
Не потому, что совсем не поймёт положения.
Гитлер прикажет удерживать Сталинград.
Горючего уже будет мало.
Транспорт изношен.
Лошади съедены.
Время уйдёт.
Армия, которая ещё могла попытаться прорваться в ноябре, к декабрю начнёт превращаться в замерзающий лагерь среди степи и развалин.
Части Гота остановят.
Потом заставят отходить.
А люди в кольце продолжат ждать самолёты, которых никогда не хватит.
Я знал слишком много.
Знал, что румынский фронт уже разорван.
Что советские танковые и механизированные корпуса соединились у Калача.
Что 6-я армия оказалась в кольце.
Что Сталинград не падёт.
Знал, что Манштейн ещё попытается пробиться к котлу.
Что Гот подойдёт достаточно близко, чтобы окружённые услышали надежду.
Что Паулюс не выведет армию.
Что приказ Гитлера, нехватка горючего и потерянное время окажутся крепче любого советского кольца.
Знал и дальнейший итог.
Через два месяца из развалин и снежной степи в плен выйдут более девяноста тысяч солдат и офицеров.
Домой когда-нибудь вернутся лишь несколько тысяч.
Остальные останутся:
на дорогах;
в госпиталях;
в лагерях;
в промёрзшей земле;
слишком голодные, больные и изношенные войной, чтобы пережить её окончание.
Я не испытывал радости от этого знания.
Война не становилась справедливее оттого, что теперь умирали люди, пришедшие к Волге.
Но жалость не отменяла необходимости остановить их.
Пока они держали оружие, мои люди продолжали погибать.
Поэтому сначала нужно было победить.
Сострадать можно было тем, кто останется жив.
— Товарищ старший лейтенант, — спросил связист, — что передать «Маяку»?
Я посмотрел на него.
— Правду. Кольцо замкнулось. Противник окружён.
— И всё?
— Скажи, что приказа на праздник не поступало.
Он улыбнулся.
Телефон зазвонил через несколько минут.
— «Маяк» слушает.
— Передаём сообщение…
Я слышал, как связист говорит.
Потом голос Павлова.
Далеко.
Через провод.
— Окружили?
— Подтверждено.
— Значит, выстоим.
Я взял трубку.
— Выстоим не потому, что их окружили.
— А почему?
— Потому что позиция пока наша.
— Понял.
В трубке появился Воронов:
— Товарищ старший лейтенант!
— Слушаю.
— Теперь можно вперёд?
— Когда прикажут.
— До приказа немцы закончатся.
— Не рассчитывай.
— Я и не рассчитываю. Я подготавливаю.
— Что?
— Пулемёт. В наступлении его тащить тяжелее.
— Зато, наверное, веселее?
— Именно.
Он запомнил наш разговор.
Я тоже.
Приказ пришёл вечером двадцать четвёртого ноября.
Телефонный аппарат зазвонил после двадцати двух часов.
Голос комбата был уставшим.
— Наумов?
— Слушаю.
— Завтра рота наступает.
Я посмотрел на карту.
— Направление?
— «Молочный дом». Знаешь?
— Наблюдали.
— Задача: блокировать, ворваться, уничтожить гарнизон, закрепиться. Соседи поддерживают справа. Артиллерийская подготовка утром. Часть групп ночью занимает исходные позиции.
— Время?
Назвал.
— Минное поле?
— Инженеры обозначат проходы. Не все проверены.
— Поддержка?
— Полковая артиллерия. Ротные миномёты. Пулемёты с мельницы и «Маяка».
— Резерв?
— Что оставишь.
— То есть нет.
— У всех нет.
— Понял.
— Гарнизон Павлова присоединяется к роте. В доме останется смена.
— Кто принимает позицию?
Назвал подразделение.
— Наумов.
— Слушаю.
— Дом взять нужно.
— Поэтому и спрашиваю о проходах, а не о необходимости.
На другом конце помолчали.
— Задачу понял?
— Понял.
— Действуй.
Связь оборвалась.
Я остался у карты.
«Молочный дом» находился впереди и немного в стороне от площади.
Укреплённая каменная постройка.
Германский опорный пункт.
Из его окон простреливались подходы.
Он прикрывал соседние здания и удерживал участок, не позволяя нашим позициям расшириться.
Почти два месяца мы ждали, когда немцы придут к нам.
Теперь нужно было покинуть подвалы и идти к ним.
В обороне стены помогали.
В наступлении каждая знакомая стена оставалась за спиной.
Вызвал командиров.
Бойко.
Афанасьева.
Павлова.
Воронова.
Командира миномётного взвода младшего лейтенанта Черкашина.
Сержантов щурмовых групп.
Сапёров.
Санитарного инструктора.
Люди собрались в подвале мельницы.
Карта лежала на ящике.
Края придавили гранатами.
— Задача, — сказал я. — Завтра берём «молочный дом».
Никто не спросил, почему.
Все знали объект.
— Гарнизон?
Афанасьев назвал оценку.
— Пулемёты?
— Один на верхнем этаже. Второй, возможно, в глубине первого.
— Подвал?
— Есть. Выход неизвестен.
— Соседнее здание?
— Связь между ними через двор или пролом.
Павлов показал:
— Здесь немцы ходят ночью. Возможно, проход в стене.
— Значит, блокирующая группа отсекает.
Я разделил роту.
Первая группа — приближение и блокирование правой стороны.
Вторая — щурм первого этажа.
Третья — прикрытие и подавление окон.
Резерв — небольшой, но отдельный.
Санитарные пары — за щурмовыми группами, не внутри них.
Дополнительные гранаты распределить между несколькими бойцами.
Никто не нёс весь запас.
Миномётчики Черкашина должны были подавить верхние окна и двор, пока наши не подойдут вплотную.
«Максим» Воронова — поддерживать с прежней позиции, затем перемещаться по обстановке.
ПТР — на случай бронетехники или огневой точки за кирпичной стеной.
— Дом взять мало, — сказал я. — После входа немцы попробуют вернуть его. Поэтому первые бросают гранаты. Вторые входят. Третьи не смотрят, как дерутся первые, а готовят комнаты к обороне.
Сержант спросил:
— Как готовить, если бой ещё внутри?
— Пулемёт на сектор. Боеприпасы разнести. Лестницу держать. Проверить второй выход. Не собираться у двери.
— Если немцы останутся на верхнем этаже?
— Отсечь. Не лезть по лестнице толпой. Найти другой путь.
— Если другого нет?
— Сделать.
Черкашин показал на карту:
— Миномёты смогут работать сюда. Но после того, как ваши подойдут к стене, огонь прекращаем.
— Правильно.
— А если пулемёт не подавлен?
— Тогда переносишь огонь на соседнее окно и даёшь дым разрывами.
— Дымовых мин мало.
— Поэтому не тратить раньше.
Бойко спросил:
— Ваше место?
— С ротой.
— На командном пункте?
— Пока рота в обороне — да. Когда вся рота встаёт, командный пункт идёт вместе с ней.
— Вы пойдёте в первой группе?
— Нет.
Он немного успокоился.
— Буду за щурмовой группой. Достаточно близко, чтобы восстановить управление, если командир погибнет. Достаточно далеко, чтобы не мешать ему командовать.
— Если связь потеряем?
— Часы сверить. Сигналы повторить. Посыльные. Не ждать нового приказа для заранее определённых действий.
Я посмотрел на командиров.
— Кто заменяет каждого из вас?
Все назвали.
Некоторые быстро.
Другие после паузы.
— Пауза перед ответом означает, что человек не готов, — сказал я. — До выхода каждый заместитель должен знать задачу полностью.
Воронова интересовало другое:
— «Максим» после выхода из дома куда?
— Сначала поддерживает с «Маяка». Потом по проходу к первой захваченной позиции.
— Станок понесём.
— Другого способа нет.
— Есть. Оставить.
— Не подходит.
— Поэтому и говорю, что понесём.
Павлов молчал.
— Что? — спросил я.
— Дом кому оставляем?
— Смена уже идёт.
— Они не знают всех проходов.
— Покажешь.
— Немцы могут атаковать, когда уйдём.
— Поэтому остаётся пулемёт и отдельный гарнизон.
— Наш пулемёт?
Воронов посмотрел на него.
— Мой пойдёт со мной.
— Дом привык.
— К людям или к оружию?
Павлов ответил не сразу:
— К тому, что отвечает.
Я положил ладонь на карту.
— Дом держится не потому, что стены крепкие, Павлов.
— А почему?
— Потому что в каждой комнате есть человек, который знает, что делать, если соседняя замолчит.
Он посмотрел на остальных.
— Тогда смену научим.
— Именно.
Перед выходом я ещё раз пришёл в «Маяк».
Внутри шла передача позиции.
Новые бойцы осматривали:
амбразуры;
подвалы;
траншею;
запасные проходы;
телефон;
места хранения патронов;
сектор противотанкового ружья;
комнату, из которой снайпер держал германский маршрут.
Павлов водил командира смены по дому.
— Здесь не стоять у окна. Немцы пристреляли.
— Понял.
— Запасная позиция через стену.
— Понял.
— Если провод оборвётся, связист идёт не сразу. Сначала наблюдать. Они иногда ждут ремонтников.
— Понял.
— В подвале вода. Не путать с той, что для пулемёта.
Воронов уже снял часть «Максима».
Погладил кожух.
— Два месяца ждал, когда вперёд пойдём.
— В наступлении пулемёт тяжелее, — сказал я.
— Зато везти его веселее.
— Будешь не везти. Нести.
— Это уже меньше веселит.
Мухин собирал остатки запасов.
Телефонный аппарат оставался.
Позывной — тоже.
Дом не уходил в наступление.
Уходили люди.
В одной комнате ещё сохранился кусок обоев с цветами.
Под ним стояли ящики с патронами.
Павлов задержался.
Посмотрел на стены.
На пролом.
На лестницу.
На место, где раньше находились гражданские.
— Привыкли, — сказал он.
— К дому?
— К тому, что он отвечает.
— Теперь ответят другие.
— Если научились.
— Научились.
— А если нет?
— Значит, научатся быстро.
Снаружи разорвалась мина.
Дом вздрогнул.
С потолка посыпалась пыль.
Никто не пригнулся.
Не от храбрости.
Привычка.
— Собирай людей, — сказал я. — Через час выход.
Павлов кивнул.
— Товарищ старший лейтенант.
— Что?
— Вы точно до Берлина дойдёте?
Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.
— Кто-то из нас дойдёт.
— Я про вас.
Я посмотрел на него.
Будущее Наумова заканчивалось завтра.
Не полностью ясно в деталях.
Но дата была известна.
Двадцать пятое ноября.
Иван Иванович Наумов погибнет в Сталинграде.
Я находился в его теле.
История могла измениться.
Уже менялась.
Но не настолько, чтобы я позволил себе обещать.
— Сначала выйдем из этой комнаты, — сказал я.
Павлов улыбнулся.
— Понял.
Роту собрали в разрушенном дворе.
Не всю сразу.
Люди подходили группами.
Оставались под стенами.
Проверяли оружие.
Гранаты лежали в карманах и подсумках.
Кольца закреплены.
Барабаны автоматов полные.
Винтовки очищены от грязи.
Шинели подпоясаны, чтобы не цеплялись.
Сапёры ещё раз показали проходы.
Ночь была холодной.
Снег шёл мелко.
Не покрывал землю.
Сразу таял на кирпичах и шинелях.
Я поднялся на обломок стены.
Не для речи.
Чтобы меня видели.
— Слушать сюда.
Разговоры прекратились.
— Два месяца они пытались сбросить нас в Волгу. Не получилось.
Кто-то тихо сказал:
— И не получится.
— Сегодня мы идём к ним.
Люди слушали.
Никаких криков.
Они знали цену слову «идём».
— Я не обещаю, что все вернутся. Обещаю другое: никто не пойдёт вслепую. Ни одного раненого не оставим, пока можем его вынести.
Посмотрел на командиров.
— Задачу знаете. Сектора знаете. После входа не останавливаться у двери. Не стрелять через стены, если не знаете, кто с другой стороны. Командир выбыл — заместитель принимает сразу. Без обсуждения.
Пауза.
— Умереть успеем. Сначала сделаем работу.
Воронов поднял часть станка.
— Товарищ старший лейтенант, а жить когда?
— После работы.
— Хороший план.
Несколько человек усмехнулись.
— Начинаем.
Ночью занимали исходные позиции.
Двигались воронка за воронкой.
Не одной плотной группой.
Сначала сапёры.
Потом блокирующие.
За ними щурмовые группы.
Миномётчики несли плиты и мины.
Воронов с людьми тащил «Максим».
Санитары двигались последними.
Город не хотел отпускать нас.
Арматура цеплялась за шинели.
Сапоги вязли в грязи.
Обломки стекла хрустели под коленями.
Телефонный провод лежал поперёк прохода, будто всё ещё пытался вернуть роту к мельнице.
Мы покидали систему, которую строили два месяца.
Каждый метр вперёд уводил от знакомого укрытия.
В обороне человек знал:
за этой стеной подвал;
за тем проломом пулемёт;
в соседнем доме свои;
по траншее принесут воду.
В наступлении впереди находилось только то, что удалось увидеть через бинокль.
Остальное предстояло узнать ценой первых людей.
У прохода в минном поле лежал убитый сапёр.
Не наш сегодняшний.
Погиб раньше.
Его не смогли убрать.
Использовали тело как ориентир.
До войны это показалось бы чудовищным.
На войне мёртвый продолжал помогать живым, даже когда никто не имел права его об этом просить.
— Правее от него, — шепнул сапёр. — Воронка. Потом между двумя кирпичами.
Проход обозначили светлой тканью, прижатой к земле.
Не колышками.
Колышек заметили бы немцы.
Один боец задел банку-сигнал.
Металл тихо звякнул.
Все замерли.
Ничего.
Сапёр подполз.
Обезвредил.
— Наша? — спросил я.
— Немецкая.
— Давно?
— Не знаю.
— Значит, проход проверен не полностью.
— Теперь полнее.
Мы прошли.
До стены «молочного дома» оставалось около ста метров.
Германская позиция молчала.
Слишком хорошо.
Командиры распределили людей по воронкам.
Ждали утра.
Снег таял на лице.
Вода стекала за воротник.
Черкашин лежал рядом с миномётной группой.
Молодой.
Лицо почти мальчишеское.
— Волнуешься? — спросил я.
— Нет.
— Значит, врёшь.
Он улыбнулся.
— Немного.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Значит, будешь думать.
— А если сильно?
— Тогда перестанешь.
— Как узнать границу?
— Когда начнёшь слышать только себя.
Он прислушался.
— Пока немцев слышу.
— Значит, нормально.
До артиллерийской подготовки оставалось меньше часа.
Некоторые бойцы спали.
Прямо в воронках.
Гранаты под рукой.
Автоматы на груди.
Человек мог заснуть перед атакой не потому, что не боялся.
Потому что боялся уже долго.
Тело использовало любую минуту, которую командир ещё не забрал.
Артиллерия начала на рассвете.
Первый залп прошёл над нами.
Снаряды ударили по дому и соседним зданиям.
Окна вспыхнули.
Кирпичи полетели на улицу.
Второй залп лёг глубже.
Третий ударил по верхним этажам.
Миномёты Черкашина присоединились.
Мины ложились у входов.
Пулемёты «Маяка» и мельницы били по амбразурам.
Шум заполнил всё.
Не слышно команд.
Не слышно собственного дыхания.
Земля двигалась под грудью.
Я смотрел на часы.
Артиллерия могла разрушить окно.
Не могла проверить комнату за ним.
Могла обвалить лестницу.
Не могла узнать, остался ли немец в подвале.
Могла убить часть гарнизона.
Не могла взять дом.
Для этого требовался человек.
За минуту до переноса огня поднял руку.
Командиры увидели.
Щурмовые группы приготовились.
Последние разрывы ударили по фасаду.
Дым закрыл здание.
— Всё! Работаем!
Люди поднялись.
Не все одновременно.
Одна группа опоздала на секунду.
Немецкий пулемёт открыл огонь из нижнего помещения.
Он пережил артиллерийскую подготовку.
Очередь прошла по первой цепи.
Двое упали.
Остальные залегли.
— Пулемёт справа! Первый этаж!
Черкашин уже разворачивал миномёт.
— Близко!
— Дай одну по окну!
— Наши впереди!
— Они легли левее!
Он рассчитал.
Мина ушла.
Разорвалась перед фасадом.
Коротко.
— Поправка двадцать!
Вторая ударила выше.
Пулемёт замолчал.
Не уничтожен.
Пригнулся.
— Первая группа — вперёд!
Люди побежали.
Снова очередь.
Немец стрелял из глубины комнаты, через два проёма.
Артиллерия не увидела.
Бойцы легли у стены.
Павлов двигался с группой слева.
Я видел его между дымом и кирпичами.
Он сделал шаг.
Второй.
Потом нога подломилась.
Павлов не упал сразу.
Сначала сделал ещё два движения вперёд, словно тело не поверило, что нога уже не держит.
Потом опустился у стены.
— Павлов ранен!
— К стене его! Не через двор!
Двое бойцов подползли.
Павлов отмахнулся.
Пытался двигаться сам.
Кровь шла из бедра или голени.
Расстояние не позволяло определить.
Санитар пополз к нему.
Я не пошёл.
Хотел.
Но справа остановилась целая щурмовая группа.
Командир лежал в воронке.
Не двигался.
Если уйду к Павлову, десятки людей останутся без общего решения.
Командир не имел права выбирать одного человека только потому, что знал его лучше.
— Бойко! Прими левую группу! Павлова вынести к стене!
Он услышал.
Пошёл.
Я переместился к правому сектору.
Пулемёт снова стрелял.
Черкашин готовил ещё одну мину.
— Не стреляй! Наши у стены!
— Тогда как подавить?
— Дым разрывом левее!
— Дымовых две!
— Одну!
Мина ушла.
Серый дым поднялся перед окном.
Пулемёт продолжал стрелять, но сектор потерял.
Воронов перенёс «Максим» ближе.
Станок поставили в воронке.
Огонь пошёл по окну.
Не на уничтожение.
Не давать поднять голову.
Первая группа достигла пролома.
Бросили гранаты.
Два взрыва внутри.
Автоматчики вошли.
Из здания пришла стрельба.
Сначала короткая.
Потом беспорядочная.
Германцы находились на втором этаже и в задней части первого.
Наши вошли через фасад и боковой пролом.
Теперь каждый выстрел через стену мог попасть в своих.
Я добрался до входа.
В коридоре лежали двое.
Один наш.
Один немец.
Пыль закрывала пол.
Стены были чёрными.
Сержант держал дверь.
— Командир группы убит!
— Кто заместитель?
— Кравцов!
— Где?
— Внутри!
— Тогда он командует. Передай!
Сержант крикнул.
Ответа не услышал.
— Связной со мной!
Мы вошли.
Первая комната очищена.
Вторая — неизвестно.
Из-за двери стреляли.
Длинная очередь.
Пули прошли через перегородку.
Одна ударила бойца в спину.
— Не копиться у двери! Назад от стены!
Люди разошлись.
— Свои справа! — крикнул я.
Ответ:
— Вторая группа!
Они приближались с другой стороны.
Ещё немного — начали бы стрелять навстречу.
— Через стену не работать! Держите выход!
Немцы бросили гранату.
Она упала в коридор.
Боец оттолкнул её прикладом в боковую комнату.
Взрыв.
Осколки выбили дверь.
— Гранаты приготовить!
Два бойца подошли.
Один держал дверь.
Второй бросил.
Взрыв.
Вошли.
Немецкий пулемёт стоял в глубине.
Разчёт погиб.
Но из следующего помещения стреляли автоматы.
Кравцов лежал у стены.
Ранен в плечо.
— Командование принял?
— Принял.
— Тогда почему лежишь?
— Нога не держит.
Кровь была и на ноге.
— Заместитель?
Он назвал сержанта.
— Передай.
— Я могу командовать.
— Можешь. Отсюда. Сержант двигает людей.
Он кивнул.
Санитар потащил его назад.
В здании смешались направления.
Наши на первом этаже.
Немцы на втором.
В заднем крыле противник.
С правой стороны подходили соседи.
Гранаты падали по лестнице.
Стреляли через пол.
Над головой раздалась очередь.
Пули пробили доски и штукатурку.
Боец рядом упал.
— Второй этаж держит лестницу!
— Найти обход!
— Обход завален!
— Тогда пролом!
Сапёры начали работать у внутренней стены.
Немцы сверху услышали.
Бросили гранату вниз.
Взрыв ранил сапёра.
Второй принял инструмент.
Люди начали скапливаться в коридоре.
Опасно.
Один снаряд.
Одна граната.
Одна очередь.
— Не стоять! Первая группа в левую комнату! Вторая держит лестницу! Резерв сюда!
Посыльный побежал назад.
У входа разорвалась мина.
Черкашин упал.
Я увидел через пролом.
Он лежал рядом с миномётом.
Разчёт пытался поднять.
— Черкашин!
Не ответил.
Осколок попал в голову или грудь.
С расстояния не понять.
Миномётчики замерли.
— Кто старший разчёта?
Сержант поднял руку.
— Принимай!
— Командир…
— Принимай миномёты!
Он встал к прицелу.
Черкашин остался лежать.
Орудие продолжило работать без человека, который минуту назад им командовал.
Дом держался людьми не потому, что люди в нём не умирали.
Люди умирали.
Дом держался потому, что каждый раз кто-то занимал их место.
На втором этаже немцы укрепились за лестничной площадкой.
Пулемёт стрелял вдоль коридора.
Наши не могли подняться.
Гранаты сверху.
Гранаты снизу.
Лестница покрыта обломками и телами.
Сапёры пробили проход в соседнюю секцию.
Но там тоже встретили огонь.
Две группы остановились.
Не бежали.
Не отступали.
Просто перестали понимать, какое движение ещё имеет смысл.
Командир взвода погиб.
Заместитель ранен.
Сержанты держали отдельные комнаты, но общего момента не было.
Если один пойдёт сейчас — пулемёт убьёт его.
Если пойдут по одному — убьёт всех.
Требовалось не новое направление.
Не сложный план.
Один общий момент движения.
Я поднялся к первому пролёту.
Бойко схватил меня за рукав.
— Там пулемёт!
— Вижу.
— Нужно ещё подавить.
— Чем?
— «Максимом».
— Не поднимешь в коридор.
— Гранатами.
— Они бросают сверху.
— Тогда подождать сапёров.
Немецкая граната упала на площадку.
Взрыв.
Ещё двое раненых.
— Пока ждём, они убивают людей.
Я посмотрел на лестницу.
Пулемёт стоял за внутренней перегородкой.
Стрелял через дверной проём.
Наши могли пройти:
по лестнице;
через пролом справа;
из соседней комнаты, если одновременно выбить стену.
Но требовалось, чтобы все поднялись в одну секунду.
Не раньше.
Не позже.
Гранаты подготовили.
Пулемёт прикрытия перенесли к входу.
Воронов лежал за «Максимом».
Сектор узкий.
Он мог бить по дверному проёму, пока наши не подойдут.
— Воронов!
— Слышу!
— Три очереди по двери. Потом переносишь выше!
— Понял!
Сапёр показал, что пролом почти готов.
Люди смотрели на меня.
Грязные.
Уставшие.
Раненые.
Кто-то без пилотки.
Кто-то с окровавленным рукавом.
Один держал гранату и не замечал, что рука дрожит.
Я знал, что слово не защищает от пуль.
Не делает человека быстрее.
Не останавливает пулемёт.
Но людям требовался звук, после которого они одновременно встанут.
Вытащил гранату.
— Приготовиться!
Воронов дал первую очередь.
Кирпичи посыпались из дверного проёма.
Вторая.
Германский пулемёт замолчал.
Третья.
— Ура! За мной!
Я крикнул не потому, что это слово защищало от пуль.
Просто людям требовался звук, после которого они одновременно встанут.
Они встали.
Не один.
Все.
Гранаты полетели вверх.
Сапёр выбил последний кирпич.
Группа справа вошла через пролом.
Мы пошли по лестнице.
Немецкий пулемёт снова заговорил.
Очередь прошла над головой.
Человек впереди упал.
Я переступил.
Не видел лица.
Бросил гранату в проём.
Взрыв.
Дым.
Стрельба.
На площадке немец с автоматом.
Я дал короткую очередь.
Он отступил.
Боец слева ударил прикладом другого.
Сапёрная группа вышла им во фланг.
Германцы начали отходить по коридору.
Наши поднялись.
Кто-то кричал:
— Второй этаж!
Ещё не наш.
Только часть площадки.
Но движение восстановилось.
Я вышел к пролому.
Снаружи ударил миномёт.
Не наш.
Разрыв произошёл у стены.
Что-то вошло в грудь.
Не ударило.
Сначала толкнуло.
Потом тело Наумова оказалось на полу.
Воздух исчез.
Я попытался вдохнуть.
Не получилось полностью.
Левая рука не слушалась.
В груди стало горячо.
Потом холодно.
Бой продолжался.
Люди проходили рядом.
Кто-то остановился.
— Товарищ старший лейтенант!
— Дальше…
Голос вышел тихим.
Боец наклонился.
— Санитара!
— Дальше… иди.
Он не хотел.
Я схватил его за ремень.
Пальцы почти не держали.
— Приказ.
Он ушёл.
Санитар появился через несколько секунд.
Разрезал гимнастёрку.
Посмотрел.
Лицо изменилось.
Я понял раньше, чем он сказал.
Осколки вошли в грудь и живот.
Возможно, лёгкое.
Возможно, крупный сосуд.
В таком месте, в таком бою, с такой раной существовал только один вопрос:
сколько осталось времени в сознании.
— Носилки! — крикнул санитар.
— Нет.
— Товарищ старший лейтенант…
— Командира.
— Какого?
— Бойко.
Санитар прижал перевязочный пакет.
Боль пришла теперь.
Тяжёлая.
Глубокая.
Каждый вдох делил её на части.
Бойко появился.
Лицо в пыли.
Каска потеряна.
— Товарищ старший лейтенант!
— Роту… принимай.
— Сейчас вынесем.
— Принимай.
— Я принял временно.
— Теперь… не временно.
Он понял.
Отвёл глаза.
— Дом возьмём.
— Людей… не класть перед окнами. Через пролом. Правый… фланг.
— Понял.
— Резерв?
— Вошёл в первый этаж.
— Не весь. Оставь… группу у входа.
— Есть.
— Миномёты?
— Сержант принял после Черкашина.
— Хорошо.
Бойко хотел остаться.
Я толкнул его рукой.
Слабо.
— Иди.
— Санитар с вами.
— Иди.
Он ушёл.
Через несколько секунд его голос уже звучал в коридоре:
— Первая группа — держать лестницу! Вторая — через пролом! Пулемёт выше не тащить!
Приказ продолжал жить в другом голосе.
Санитар готовил носилки.
— Не надо, — сказал я.
— Надо.
— Куда?
Он не ответил.
Медик знал.
Вынести можно было тело.
Человека спасти — нет.
— Павлов? — спросил я.
— Ранен. Вынесли к стене.
— Жив?
— Жив.
— Воронов?
— Ранен позже. Тоже жив.
— «Маяк»?
Санитар наклонился ближе.
Не расслышал.
— Что?
— «Маяк»… держится?
— Держится. Смена на месте. Связь была.
Хорошо.
Я закрыл глаза.
Не потому, что хотел умереть.
Свет мешал.
Внутри здания продолжался бой.
Гранаты на лестнице.
Короткие автоматные серии.
Кто-то просил патроны.
Вороновский «Максим» ударил снаружи.
Значит, его ещё не унесли или другой человек встал к пулемёту.
Кто-то тащил раненого.
Сапёр бил по стене.
Команды Бойко становились увереннее.
Я больше не командовал.
Но рота не остановилась.
Кто-то повторил мой приказ.
Кто-то передвинул пулемёт.
Кто-то принял миномёты Черкашина.
Кто-то вытащил Павлова.
Кто-то первым вошёл в следующую комнату.
На карте всё останется почти прежним.
«Маяк».
Мельница.
«Молочный дом».
Стрелки наступления.
Карта не отметит место, где перестало биться сердце командира роты.
Ей это не требовалось.
Она показывала участок.
Не цену.
Я не удержал всех.
Кузнецов не смог.
Наумов не смог.
Ни один командир на этой войне.
Командир мог подготовить людей.
Связать позиции.
Выбрать маршрут.
Сохранить резерв.
Научить сержанта принимать решение.
Приказать вынести раненого.
Но не мог обещать, что все останутся живы.
Такого приказа война не выполняла.
Холод пришёл изнутри.
Не от снега.
Сначала исчезли пальцы.
Потом ноги.
Дыхание стало мелким.
Каждый вдох приходилось искать.
Санитар что-то говорил.
Я уже не понимал слова.
В другом времени я знал, чем закончится Сталинград.
Румынский фронт прорван.
Советские клинья соединились.
6-я армия окружена.
Манштейн ещё попытается её спасти.
Гот пойдёт от Котельниково.
Паулюс останется в котле.
Сталинград не падёт.
В феврале десятки тысяч людей выйдут из развалин без оружия.
Лишь немногие из них спустя годы снова увидят Германию.
Я знал ответы для армий.
Но в последние минуты они больше ничего не меняли.
Рядом лежал санитар.
За стеной сражалась моя рота.
Для меня существовал только этот дом.
Эта лестница.
Эти люди.
И голос другого командира, уже ведущего их дальше.
Кто-то наверху закричал:
— Гранаты сюда!
Другой ответил:
— Несу!
Потом короткая очередь.
Взрыв.
Топот по лестнице.
И наконец голос:
— Второй этаж наш!
Я услышал.
Не выстрел.
Не собственное дыхание.
Именно эти слова.
Второй этаж наш.
Значит, они продолжили.
Значит, один человек упал, но рота не легла рядом.
Дом держался людьми не потому, что они не умирали.
Люди умирали.
Дом держался потому, что после каждого погибшего кто-то принимал его сектор, оружие и ответственность.
Потом сердце Ивана Ивановича Наумова остановилось.
Рота продолжала наступать.

----------