Глава 1

Она приподняла бровь.

— Это как же?

— А вот так, — я с хищной улыбкой пошёл к ней через комнату. — Гоняла верного слугу через весь дом. Дерзила. Издевалась. По моему разумению, за такое положено наказание.

До неё дошло быстро. В глазах зажегся шальной огонёк.

— Наказание? — протянула она, отступая на полшага и явно наслаждаясь игрой. — Мне? Да ты никак умом тронулся, боярин. Я же могу велеть тебя на конюшне высечь!

— Меня? Своего верного воеводу? — Я покачал головой. — Не посмеешь.

— Может, и не посмею, — она вздёрнула подбородок, но отступила ещё на полшага, и в этом отступлении приглашения было больше, чем во всех её словах. — И что же за наказание ты удумал… холоп?

— «Ах, вот даже как? Холоп! Ну, держись!» — подумал я.

Я взял её за подбородок, наклонился к самому уху и объяснил.

Секунды три она соображала, о чём речь. Я почти слышал, как в этой умной голове проворачиваются жернова. А потом до неё дошло, и она вспыхнула.

— Ты что… — задохнулась она и перешла на яростный шёпот. — Ты хочешь, чтобы Великая княгиня брала в рот⁈

Я нагло посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты и сама знаешь ответ.

— Да за такие слова… — она ткнула меня кулачком в грудь, — тебя четвертовать мало!

— Возможно, — согласился я. — Но сперва наказание, ты примешь его!

Она прищурилась и, мне кажется, она не могла понять серьёзно ли я говорю или же шучу.

Она некоторое время серьёзно смотрела на меня. А потом тихо зашипела. Обзывалась холопом, варваром, сулила мне поруб и плаху, поминала вечную опалу. Кулачок её при этом так и лежал у меня на груди, и никуда она от меня не отходила.

Но, как оказалось, всё это было прелюдия. И стоило мне положить руку на её плечо и слегка надавить, она подчинилась. Села на колени, и потянулась к моим штанам. Я перехватил её руки.

— Думаю, это нам ни к чему, — и стянул с неё сорочку.

Я смотрел на неё сверху, и на её лице легко читалось неверие тому, что происходит. Но могу дать голову на отсечение, ей это нравилось. Она снова потянулась к штанам и, развязав узел, занялась делом.

Неумело… это я понял почти сразу. Судя по всему, в её жизни такое случалось впервые. Покойный муж, надо думать, о подобном и помыслить не смел.

— «Блин, нашёл о ком вспоминать в такой момент!» — мысленно отругал я себя.

Я посмотрел вниз, и в тот момент самолюбие, эго, наглость, тщеславие… я испытывал эти непривычные для себя ощущения. Ну, плюс ещё одно, более телесное…

Но сам факт, что Я ДЕЛАЮ ЭТО С ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕЙ ВСЕЯ РУСИ… заводил.

Тщеславие — грех… каюсь. Но, Господи, до чего же сладкий.

Потом были и другие наказания, и в какой-то момент стало уже не разобрать, кто кого наказывает. А под утро, когда она задремала у меня на плече, я медленно выбрался из кровати и ушёл досыпать к себе, пока дом не проснулся.

Но закон подлости он и в Африке закон подлости. У лестницы мне попалась Нува с кувшином. Поклонилась и посмотрела так красноречиво, что стало понятно, она всё поняла.

— Господин хорошо отдохнул? — спросила она без единой лишней ноты.

— Прекрасно. А тебе как спалось?

— Хотелось бы также прекрасно, как и тебе, господин, — ответила она и пошла дальше, оставив меня думать, что она хотела сказать, и не было ли в её словах намёка…

В общем, я сделал вид, что не расслышал. Как бы мне не хотелось попробовать экзотики… но это уже будет перебор. Тем более, что к Нуве, кроме дружеских чувств, я ничего не испытывал.

На третий день, как я и говорил, Мария Борисовна с сыном и Ильдаром отправилась в Кремль.

Я поехал с ними, ведь на этот же день была назначена аудиенция Олельковичу. Всё уже было обговорено, взвешено и решено. Литвин, при всём том, что человеком он оказался порядочным и толковым, получит отказ. И на руку Марии Борисовны, и на всё прочее, о чём он там мечтал, глядя на неё за столом.

А вот со вторым его делом выходило интереснее.

С Хасаном я решил рискнуть.

Глава 2

Решение касательно Олелькевича было принято самое простое: свадьбе не быть. Но ведь это было не всё из-за чего он приехал. Потому, едва мы въехали в Кремль, я направился к Хасану.

— Пришёл, — сказал он. — Я считал дни, всё ждал, когда ты придёшь.

— Заждался? — с иронией сказал я. — Или жаль покидать стены, ставшие родными?

— Ха-ха-ха, очень смешно. — И, серьёзно посмотрев на меня, сказал. — Не тяни, скажи, что решил.

Я сел. Он опустился напротив, и мы помолчали, глядя друг на друга. Я убил его отца. Я убил его брата Сайида… и вот я сидел напротив третьего из этой семьи и собирался предложить ему трон.

— Ты будешь жить, — сказал я.

На лице Хасана не дрогнул ни один мускул.

— Условия.

— Условия такие. Мы отдаём тебя литовцам. Казимир думает, что покупает себе цепного хана, которого посадит на золотую цепь и натравит на братьев. И что с твоей помощью Орда разорвёт себя изнутри, тем временем Литве полегчает. Пусть так думает.

— А на деле?

— А на деле работать ты будешь на себя и на меня. Есть условия, и они тебе не понравятся. Первое, когда станешь ханом Большой Орды, начнёшь подготовку к тому, что Орда отойдёт под руку Москвы. Кочевье кончится. Тамга в московскую казну, работорговле и полону конец. Об этом мы говорили в прошлый раз, повторять не буду. Второе условие, новое. Династический брак. Старшая дочь Великой княгини станет твоей женой. Свадьба, когда девочка войдёт в возраст. — Я сделал паузу. — И когда ты сможешь обеспечить ей полную безопасность. Мне ведь, — наклонил я голову, — не стоит говорить, что я с тобой сделаю, если с головы Анастасии упадёт хоть один волос?

Он откинулся назад.

— Не стоит. Тем более я понимаю, что этот брак выгоден мне больше, чем вам. Дочь княгини за чингизида, — он покачал головой. — А вера? Она за меня не пойдёт, ваши попы не пустят.

— Пустят. Потому что есть и третье. Крещение.

Вот теперь он замер по-настоящему.

— Ты понимаешь, что говоришь? Крещёный хан в Орде это всё равно, что покойник. Роды отвернутся в один день. Муллы поднимут степь, и меня удавят тетивой раньше, чем я доскачу до Сарая.

— У тебя будет время подготовиться. — Я говорил медленно, чтобы каждое слово легло куда надо. — Сначала захвати власть. Избавься от братьев. Вырежи, кого надо, пригрей, кого можно, накорми степь и набей казну торговлей через нас. На это уйдёт время, я понимаю. Но когда степь поймёт, что хлеб и железо идут из Москвы и только из Москвы, вот тогда и крестишься, и женишься. И роды Орды утрутся, потому что деваться им будет уже некуда.

— Или удавят.

— Или удавят, — не стал спорить я. — Я тебе рай не обещаю. Я предлагаю единственную дорогу, на которой ты хан, а не пленник и не покойник. Согласен, рискуешь только ты. Но если справишься, докажешь, что достоин княжеского титула, как и сесть наместником в Большой Орде.

— Ты не знаешь степь! — возразил он. — То, что ты предлагаешь, невозможно.

Я задумался.

— Тогда ты выставишь полки против меня, и поставишь всех несогласных в один полк, который я уничтожу. После чего ты собираешь мул, мурз… в общем, всю знать, и предлагаешь переговоры со мной. После чего я говорю условие, по которому ты принимаешь христианство или мы уничтожаем всю Орду. В таком свете, ты будешь выглядеть как спаситель.

Хасан встал и прошёлся по клети. Что-то сказал по-татарски, я не разобрал что. Скорее всего, называл меня крайне нецензурными словами. Разумеется, мне это не понравилось и при первой же возможности я показал ему, чего ему по-настоящему стоит бояться.

— А если я тебя всё-таки обману? — не оборачиваясь, спросил он. — Возьму литовское золото, сяду в Сарае и забуду всё, что здесь говорилось?

— Тогда однажды я приду за тобой. Приду и сравняю Сарай с землей. А тебя и твой род уничтожу, как и позабочусь о том, чтобы в истории тебя запомнили животным содомитом.

Он обернулся. И, чего я никак не ждал, усмехнулся.

— Ты точно шайтан! — он посмотрел мне в глаза. — И я верю, что ты так поступишь. Угрожаешь позором, который будет преследовать меня после смерти и при этом сватаешь мне дочь своей княгини… Предлагаешь крест, — он покачал головой. — Скажи мне кто такое четыре года назад, я бы вырвал ему язык.

— Времена меняются.

— Времена меняются, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. Несколько минут он молча смотрел на меня. Потом протянул руку. — Я согласен, боярин. Честно, мне даже интересно чего я сумею достичь.

Я пожал ему руку.

— Как обмениваться сообщениями будем? — спросил он. — Гонца ко мне не пошлёшь, письмо перехватят.

— Через купцов. К тебе будут приходить торговые люди с солью и железом. Сам понимаешь, без московского товара степь не проживёт. У одного из них на безымянном пальце будет… — задумался я над простым опознавательным знаком. — Оловянный перстень с трещиной.

— А если придёт человек с перстнем, да не твой?

— Значит, моего человека взяли и распотрошили, — я пожал плечами. — Тогда молись любому богу, какой окажется ближе, и уходи в степь. Но такого не случится.

— Все так говорят, — усмехнулся Хасан. — Ладно, боярин. Перстень с трещиной. Я запомнил, что ещё?

— Сначала подчини Большую Орду, потом посмотрим и… Хасан, лучше не разочаровывай меня.

Он кивнул, и на этом мы расстались.

Выйдя от него, я остановился в переходе и постоял, глядя во двор, где кремлёвская стража меняла караул.

Ставка была рисковая, я понимал это лучше всех. Хасан мог обмануть. Мог погибнуть в первой же стычке, а мог и сесть за престол.

Но рисковал в этой игре только он сам, головой и шкурой, а платил за весь банкет Казимир, свято уверенный, что покупает игрушку себе. С нашей же стороны на кон не ставилось ничего, кроме обручения, которое пока было только на словах.

Что же до брака, то Хасан просто ещё не знал, какими будут условия. Перед тем как жениться, он поведёт свои тумены на Крымское ханство вместе с русской ратью!

Помнится, в реальной истории… дай Бог памяти, османы завоевали Крым в 1475 году. И хоть тут они до сих пор бились с Венецией и половиной Европы, нельзя было допускать турок на эту землю. И если мы опередим их, глядишь, они уже не попрут на нас.

Аудиенцию назначили после полудня.

Тронная палата была полна народу. Думные бояре по лавкам, Варлаам с клиром по правую руку, курмышская стража у дверей. Иван сидел на троне, Мария Борисовна сидела рядом, в тёмном платье, и что-то в её взгляде изменилось. Глаза смягчились, стали добрее. И я прекрасно догадывался, какое лекарство принимала Великая княгиня.

Тут же, слева от трона, среди ближних людей, стоял Хасан.

Одели его так, что половина думных бояр косилась с завистью. Кафтан восточного кроя из синей камки, шитый серебром пояс, сапоги тиснёной кожи, шапка с собольей опушкой. На поясе, кинжал в дорогих ножнах.

К слову, оружие на поясе пленники не носят. Оружие носит гость. Каждый в палате понял кем здесь был представлен Хасан и по лавкам постоянно шептались.

Олелькевич вошёл, поклонился по чину и увидел его.

Надо отдать литвину должное. Лицо он удержал. Только глаза на мгновение расширились, и взгляд метнулся от Хасана ко мне и обратно.

Хасан выступил вперёд и с достоинством поклонился.

— Князь, — сказал он, — мне сказали, что своей свободой я обязан твоему приезду. Боярин Строганов поведал мне, зачем я понадобился Литве. Я благодарен. И я готов говорить о деле.

— О делах поговорите после, — прервала его Мария Борисовна. — Прежде надлежит решить иное.

Она поднялась с кресла.

И поклонилась Олелькевичу. Не кивнула, а именно поклонилась, при чём сделала это глубоко, и палата замерла. Потому как невиданное дело, чтобы Великие княгини так кому-то кланялись.

— Князь Михаил Александрович, — выпрямившись заговорила она, — ты приехал к нам с честью и с честью себя держал. Дары твои были щедры, слова прямы, а помыслы, видит Бог, чисты. Любая дева, аж тем более вдова на Руси и за её рубежами гордилась бы таким сватовством, и я горжусь. Потому прежде ответа прими мой поклон за честь, которую ты оказал мне и дому моему. — Она перевела дыхание. — Но ответ мой… нет. И вины твоей в том нет никакой, князь. Просто сердце моё давно отдано сыну моему и земле его. Покойный Великий князь оставил мне Русь не приданым, а ношей, и ношу эту я донесу одна, покуда сын не войдёт в силу. Мужу… любому, даже самому достойному — жена обязана покорностью. А я ныне никому покорной быть не вправе. Над регентшей не должно стоять никого, кроме Бога и Великого князя, а выйди я за тебя, — она чуть склонила голову. — Прости, князь. И не держи обиды ни на меня, ни на землю нашу.

По лавкам не шевелился никто. Варлаам огладил бороду, пряча в ней что-то очень похожее на одобрение.

Олелькевич стоял молча. Секунду, другую, третью. Потом по губам его скользнула невесёлая усмешка, без единой капли желчи.

— Жаль, — сказал он. — Честно скажу, Великая княгиня, очень жаль. Я ведь думаю у нас с тобой получилась бы крепкая семья. И стали бы мы друг другу опорой и в жизни, и перед Богом, — он развёл руками. — Но неволить сердце — последнее дело, а неволить твоё не решился бы и Казимир со всем своим сеймом.

Мария Борисовна кивнула и подала знак. Слуги внесли сундуки, те дары, что литвин привёз ей лично: бархат, узорочье, жемчуг, золотой пояс. Возвращение даров при отказе обычай старый и жёсткий, и по палате снова прошёл шёпот.

Олелькевич подошёл к сундукам, откинул крышку ближнего и достал жемчужное ожерелье, подержал на ладони, а потом протянул княгине.

— Оставь этот подарок себе, — сказал он. — Я получил отказ, это правда. Но я рад, что познакомился с тобой. И знакомству со свитой твоей, — тут он неторопливо, с расстановкой посмотрел на меня, — тоже рад. Пусть жемчуг будет памятью о госте, который уехал без невесты, но и без обиды.

Мария Борисовна приняла ожерелье с лёгким наклоном головы.

— Ты всегда будешь желанным гостем в Москве, князь.

— А Литва запомнит, что в Москве умеют отказывать так, что уходишь почти довольным. — Олелькевич коротко рассмеялся, поклонился трону, отдельно Ивану: — Расти большим, Великий князь. Аргамака, прошу, не гони, дай ему ещё возможность проявить себя. Первый год… он молодой, дурной… как все мы. — И повернулся к Хасану: — Ну что, царевич, дорога у нас долгая, наговориться успеем.

Они вышли вместе, киевский князь и сын хана Ахмата, и я смотрел им вслед со странным чувством. Как я уже сказал, Олелькевич показался мне достойным человеком, а мы, получается, его обманули.

Хотя, как мне кажется, он первым начал, когда послал каяться в грехах смоленского воина. В общем, политика не для чистоплюев и, чтобы не быть в подчинённой роли, надо замарать руки.

Казимир хотел цепного хана. Он его получит.

Когда палата опустела, Иван поймал меня в переходе.

— Дмитрий Григорьевич, а зачем мы отпустили татарина? Он же враг. Его отец на нас войной ходил, ты сам с ним… — Иван запнулся, — сам с ним бился.

Я оглянулся. В переходе, кроме нас и двух курмышских у дальней двери, никого не было.

— А ты как думаешь?

Он думал честно, наморщив лоб.

— Чтобы Орда грызлась сама с собой?

— Уже неплохо. А ещё?

— Чтобы… — он прикусил губу. — Чтобы за это заплатила Литва?

— Вот, — сказал я. — Запомни этот день, князь. Сегодня твоя мать одним «нет» и одним пленником заставила Казимира оплатить смуту, которая выгодна нам. Так тоже воюют. И чаще всего именно так войны и выигрывают — за чужой счёт и чужими руками.

Иван кивнул и вышел из палаты, а у выхода меня перехватил Варлаам.

— Красиво отказала, — сказал он вполголоса. — Я так понимаю, ты сделал то, что…

— Владыко… — перебил я Варлаама.

— Молчу, молчу, — он поднял ладонь. — Своё слово я тебе давно сказал, Дмитрий. Мы с тобой одной верёвкой связаны. И чем дальше, тем больше…

Беда пришла через три дня, откуда я совершенно не ожидал прилёта. Переезд из-за переломов Олены пришлось отложить, и мы жили на подворье рядом с Кремлём. Тем не менее дела требовали моего контроля. И с утра, когда я разбирал у себя в горнице сметы Александрийска, услышал крик и топот сапог на крыльце.

— Дмитрий! Беда!

Богдан влетел без стука, распахнув дверь.

— Османы на венецианцев напали! Прям на посольском дворе! Оружие вытащили, арбалеты друг на друга навели, луки… в общем, вот-вот резать друг друга начнут! Тебя требуют!

— Коня мне!

Я слетел с лестницы, на ходу цепляя саблю. Во дворе уже выводили Барса. Что там стряслось, я совершенно не понимал. Только вчера я ударил по рукам с венецианцами, продав им ещё двадцать орудий с порохом и ядрами. Османов ждала партия побольше — тридцать стволов по осеннему уговору. И если кому и было с чего дуться, так это венецианцам.

Но даже так, хвататься из-за этого за сабли… не понимаю.

Что-то не сходилось.

Скакали мы на всех парах. Богдан с пятком дружинников едва поспевал следом. У торговых рядов поперёк улицы разворачивался воз с сеном и я, не сдерживая Барса, перепрыгнул его. Попроси меня второй раз так сделать, едва ли согласился.

— Нооо, ноооо! — ускорил я Барса. И вскоре я был на месте.

Картина на посольском дворе стояла та ещё.

Двор раскололся надвое. У правого крыла сбились венецианцы, человек пятнадцать, все при оружии, впереди двое с взведёнными арбалетами. У левого османы, десятка два, сабли наголо, трое лучников с натянутыми тетивами. Московская стража стояла у ворот, не понимая, что делать. Приказы опустить оружие никто не выполнял. А нападать на посольский приказ было нельзя.

Я не стал спешиваться. И проехав на Барсе вперёд встал по центру между османами и венецианцами.

— Сулейман-бек! — рявкнул я. — Прикажи своим людям опустить оружие!

Сулейман-бек стоял впереди своих. Увидев меня, он не смутился и не отступил. Наоборот, оскалился, и довольно широко. Словно он меня ждал. И дождался.

Вот от этого оскала и мне стало как-то не по себе. Тем более на фоне того, что венецианский посол, наоборот, побледнел. Хотя поводов бояться меня у него точно не было.

— Что, шакал! — гаркнул Сулейман-бек, обращаясь к венецианцу. Кричал он по-русски, с сильным акцентом, коверкая слова, но так, чтобы слышал весь двор. — Испугался? Правильно испугался! Аллах всё видит, и боярин сейчас тоже увидит!

— Сулейман-бек, — я развернул коня к нему. — Оружие, вниз. Потом говори, что хочешь.

Я заметил, что рядом с воротами стоят по меньшей мере сотни две московских стражников, и ещё пятьдесят, судя по всему, привёл Ратмир из Кремля.

— Э нет, почтенный! — он вскинул палец. — Сначала говорить! — палец упёрся в сторону венецианца. — Спроси его, боярин! Спроси этого торговца, где твои люди! Твои отроки, которых ты послал к ним учиться корабельному делу! Спроси про дом у верфи!

— Ложь! — сорвался венецианец. Голос у него дал петуха. — Боярин, не слушай! Это навет! У них с нами война, он хочет поссорить Москву с Республикой!..

— Навет⁈ — взревел Сулейман-бек. — ТЫ СЫН СОБАКИ! Как смеешь мне говорить такое? У меня письмо из Стамбула! И ты, шайтан, поэтому и испугался за свою мелкую душонку, потому что знаешь, что я прав! — Он посмотрел на меня. — Ещё летом дом, где спали твои люди, подпёрли брёвнами и подожгли! Они сгорели там заживо. И это, поверь мне, Дмитрий, не была случайность, потому что двоих потом нашли неподалёку с порезанными глотками. Клянусь Аллахом, я говорю правду, как и клянусь в том, что ни один осман к этому не причастен. — Он сделал паузу, и показал на венецианца. — Венеция уже несколько месяцев не учит гостей корабельному делу! Но всё равно они пришли покупать у тебя орудия, надеясь, что правда скроется как можно позже.

Я посмотрел на венецианца, и мне не нужно было слов. По тому, как он опустил глаза и скривился, было понятно, что это правда.

— Стража! — повысил я голос, доставая саблю. — Взять их!

Глава 3

Венецианцы дураками не были. Но и труса не праздновали.

Стража двинулась к ним от ворот, и ничего не произошло. Пятнадцать человек стояли, как стояли: спина к спине, арбалеты направлены на османов и московскую стражу, клинки наголо, и ни шагу назад. Против двух с половиной сотен. Каждый из них понимал, чем это кончится. И всё равно ни один не попятился.

Умирать они собирались дорого, но и я отступать от своего не собирался. меня… ВСЮ РУСЬ пытались обмануть.

— Giù le armi (опустите оружие ), — негромко сказал венецианец. И добавил ещё пару слов, тоже по-итальянски.

Что это значило дословно, я не знал. Но смысл дошёл до каждого во дворе.

Арбалетчики разжали пальцы на спусках и повели дуги вниз. За ними опустили оружие остальные. Мечи уходили в ножны нехотя, со скрипом, будто сами упирались.

Стража навалилась, начала вязать руки. Венецианцы не дёргались.

Сулейман-бек подошёл ко мне, когда двор уже разбирали. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.

— Отдай мне этих детей собаки, боярин, — сказал он, кивнув на венецианцев. — На галерах нужно кому-то грести вёсла.

— Сулейман-бек, ты же понимаешь, что я этого не сделаю. Это всё равно что объявить войну Венеции. И хоть я понимаю, что твой повелитель этому непременно обрадовался бы, но Русь на это не пойдёт.

— Понимаю, — легко согласился он.

Похоже, ответ он знал заранее, а спросил на всякий случай. Чем шайтан не шутит, вдруг выгорит.

А когда венецианцев повели мимо нас, бек шагнул вперёд и плюнул им под ноги, на что посол даже головы не повернул.

— Пойдём, — сказал я. — Расскажешь всё, что знаешь. По порядку.

Мы отошли к крыльцу посольских палат, подальше от суеты, и бек рассказал.

Письмо пришло из Стамбула, с последней осенней оказией. Если коротко, то дом, в котором жили ученики, стоял при верфи, и жили в нём чужеземные ученики, и наши в том числе. Летней ночью кто-то подпёр обе двери брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, даже ставни нижнего яруса. Потом подожгли. С четырёх углов разом, чтобы занялось отовсюду. Из дома не выбрался никто. А чуть позже в канаве нашли двоих с перерезанными глотками. Кто-то специально дождался их возвращения, чтобы доделать дело до конца.

Республика решила промолчать, чтобы как можно больше скупать у нас орудия и порох.

Я тяжело вздохнул. И пусть я почти никого не знал из тех, кого отправили в Венецию, но… тридцать человек погибли. Молодые, из добрых семей, обученные грамоте. Из них должны были вырасти мои корабелы. Люди, которые через несколько лет заложили бы первую русскую верфь, а потом спустили бы на воду первый настоящий корабль.

Всё это сгорело за одну ночь.

Стыдно признаться, но первой мыслью, ещё там, у ворот, был Лёва. Пришлось напоминать себе, что Лёва в Стамбуле, у османа, и с ним ничего не случилось.

— Есть ещё кое-что, — задумчиво сказал бек. — Только это уже из другого источника, слухи, и я не могу за них поручиться.

— Я буду благодарен услышать даже слухи, — сказал я.

Бек кивнул.

— Болтают, будто незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера.

Я медленно повернулся к нему.

— Это точно?

— Говорю же… слухи. — Бек поморщился. — Один купец слышал от другого, тот от третьего, а где начало той верёвки, одному Аллаху ведомо. Я не могу за это поручиться, Дмитрий. И я бы очень хотел помочь тебе в этом деле. Ты знаешь, что хотел бы. Но рушить дружбу ложью я не стану. Может, был барон. Может, пустая болтовня. Я передал тебе всё, что знаю, и ровно так, как знаю. Ни словом больше.

Вот за это я его и уважал.

— Спасибо, Сулейман-бек.

— Сочтёмся, — он чуть наклонил голову. — Мы с тобой давно не сводим счётов, боярин. И, даст Аллах, не начнём.

Я хотел спросить, помнит ли он мой разговор про просьбу разобраться с Гюнтером. Но судя по тому, что он не поднял этот вопрос, дело либо не выгорело, либо османы не захотели таким заниматься. В общем, я решил постараться узнать об этом при любом удобном случае.

Бек ушёл к своим, а я проводил его глазами и мысленно расставил всё по местам. Бескорыстным бек, разумеется, не был. Венеция враг Стамбула, война между ними идёт который год, и всякая ссора Москвы с Республикой ложится в османскую копилку сама собой. И он обязательно попробует выторговать себе более выгодные условия. К чему мне надо будет морально подготовиться.

Что же до венецианцев… то тут нельзя было торопиться. И конечно же я не собирался их казнить. Но проучить — ОБЯЗАН.

Ко мне уже шагал Богдан.

— Дмитрий, куда венецианцев?

— Посла — в клеть, где Хасан сидел. Она тёплая, стены толстые. Пусть посидит, подумает. Остальных — в поруб.

— А добро?

— Пушки, оружие, деньги. Всё, что при них и при посольстве, изъять под опись. До последней монеты и до последнего ядра.

Рядом с Богданом стоял Ратмир, и я повернулся к нему.

— А ты скачи к Ощере. Скажи, что я прошу выделить двух дьяков, опись составить по всем правилам, с печатями и в двух списках. Чтобы через год ни одна собака не тявкнула, будто боярин Строганов прибрал венецианское золото к рукам.

— Понял, — Ратмир уже разворачивался к коновязи.

Богдан задержался.

— А потом с ними что? Долго держать будем?

— Недолго. Они мне нужны живыми и говорливыми. Но об этом позже. Сперва мне надо наведаться в Кремль.

До него было всего ничего, но я поехал шагом. Мне требовалось всё хорошенько обдумать.

Марию Борисовну я нашёл в детской.

Она сидела за низким столом, а по столешнице шагало деревянное войско. Мария Борисовна двигала солдатиков, а Тимофей руководил сражением и громко объяснял матери, что её полк встал неправильно и сейчас его побьют.

Редко я видел, чтобы она вот так водила деревянных солдатиков по столу. Сейчас передо мной сидела просто мама, которая проводила бесценное время со своим ребёнком.

Увидев меня, она отложила игрушки и сделала знак служанке. Та подхватила Тимофея вместе с его войском и увела в соседнюю комнату. Тимофей успел возмутиться… и пролепетал, что битва была в самом разгаре, а победа была у него почти в руках.

Когда дверь закрылась, Мария подошла и поцеловала меня.

— Маш, сейчас не время. Кое-что произошло.

— Вот всегда у тебя так, — проворчала она. — Ладно, рассказывай.

Я рассказал.

Пока я говорил, она молча смотрела меня и не перебивала.

— Что ты хочешь делать? — спросила она, когда я замолчал. — Ты ведь уже думал об этом?

— Думал. Полный разрыв торговых отношений с Венецией. Золото и пушки с порохом, что они купили у нас… изымаем.

— Это же воровство, — удивлённо произнесла Мария.

— Нет. Компенсация и, к слову, малая. Два года их верфи кормились нашим серебром, а взамен мы получили тридцать мертвецов. Кто кого обокрал –большой вопрос. И когда мы отпустим венецианцев с голой жопой, мы им скажем, что пока не вернёте нам тела, разговаривать о возобновлении отношений не станем.

— То есть мы только тела хотим вернуть? — удивилась Маша.

— Нет, конечно. Тела, это лишь повод снова встретиться для переговоров. А вот чем они будут с нами мириться, мы ещё подумаем. Времени на это хватит… раньше весны послы из Венеции сюда не доберутся.

— Ясно, — сказала Мария и села на лавку у окна. — Остаётся вопрос, что делать с боярами, которые потеряли своих детей.

Я кивнул. Вопрос был важный.

— Ну, для начала мы скажем им правду, что потребовали вернуть тела. Все до единого. Понять, кто из них кто, после огня вряд ли получится, поэтому пообещаем вырыть общую могилу и поставить памятник, где родные смогут оплакать погибших. Дальше… пушки. Двадцать «Рысей», ядра и порох, что мы продали венецианцам, наверняка с удовольствием купит Сулейман-бек. Продадим по второму разу. А вырученные деньги раздарим этим боярам.

— Деньги за жизнь? — тут же спросила Мария.

— Если есть другие предложения, я весь внимание.

Она думала недолго.

— Можно дать семьям земли из казны. По деревеньке на род. Земля остаётся детям и внукам, она долговечнее серебра.

— Земли из казны… нет, это значит платит казна. За что нам платить своей землёй, Маша? Мы никого не убивали. Не мы подпирали те двери.

— Тогда служба, — не сдавалась она. — У кого остались младшие сыновья, взять ко двору. С чинами и жалованьем, на глаза князю.

— Нет, новых рынд плодить я не позволю. — Заметив возмущённый взгляд княгини, я примирительно поднял глаза. — Маша, тебе хочется ещё одного мятежа в Кремле? Или ты забыла, что твой покой обеспечивают мои воины из Курмыша. Я столько сил потратил, чтобы выдворить всех лишних людей из Кремля, а ты им снова проход решила открыть. Хотя… — сделал я паузу, — делай как хочешь, но без меня.

Она помолчала, серьёзно глядя на меня, и покачала головой.

— Отцы захотят мести, Дмитрий. Серебром такое не заливают.

— Знаю. И виновных мы стребуем, я включу выдачу в условия. Но давай смотреть правде в глаза, торговля с Венецией нам тоже выгодна. И вести полки ради мести через пол-Европы я не стану и, думаю, ты сама понимаешь, что это не выход. А кто предложит такое всерьёз, пусть сперва посчитает во что обходится один дневной переход войска, и умножит на полгода пути. Дальше выдачи виновных моя месть не дотянется. Врать отцам я не буду.

— Всё равно выходит, деньги за кровь.

— Выходит вира, — сказал я. — Её здесь понимают все, от смерда до князя. За кровь платят, так заведено от прадедов. И ещё раз напомню тебе главное: нашей вины в этом нет. А раз нет вины, нет и нашей расплаты. Пусть платит та земля, что не уберегла гостей.

Мария Борисовна посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Хорошо. Вечером я приму их сама. Будь рядом.

— Куда ж я денусь, — сказал я.

Бояре съехались уже в сумерках. Слухи по Москве всегда расходились очень быстро. И к вечеру у кремлёвских ворот стояло полтора десятка возков со свитой. К тем, кого в Москве не было, днём отправили гонцов, но самые влиятельные бояре уже были здесь.

В тронном зале зажгли свечей больше обычного. Бояре встали полукругом перед троном, шапки держали в руках. Никто не заговаривал первым. Все и так знали, зачем приехали, и каждый до последнего надеялся, что ошибся.

Мария Борисовна вышла в тёмном платье, без единого украшения. Села. Обвела зал глазами и тянуть не стала.

— Слухи, что ходят по Москве, — она слегка опустила голову. — Правда. Дом, в котором жили ваши дети, подожгли. И никто не выжил.

Седой боярин в переднем ряду всё мял и мял шапку, а потом пальцы разжались сами, и шапка упала на пол. Он за ней не наклонился. Стоял и смотрел на неё сверху, словно не понимал, что это такое и откуда оно тут взялось.

Позади кто-то охнул. Громко, как будто получив удар под дых… и в зале стало очень тихо.

Грузный боярин, в распахнутой шубе, осел на лавку у стены. Двое из свиты кинулись подхватывать его под локти, а он отмахивался от них и всё повторял одно и то же слово:

— Лёшка… мой Лёшка.

А потом крупный чернобородый мужик шагнул из полукруга вперёд и закричал. Про то, что венецианцев надо перевешать на их же воротах. Про то, что он продаст всё до последней деревеньки, наймёт людей, сам поедет за море и устроит там суд Божий, раз земного не дождёшься. Ему не отвечали, и его не останавливали. Он прокричался и замолчал.

Мария Борисовна переждала. И когда зал снова стал способен слышать, заговорила.

Говорила она моими словами. Точь-в-точь. Я стоял справа от трона, слушал и узнавал каждое.

Что Москва потребовала вернуть тела. Все до единого, и это первое условие, без которого с Венецией не будет никаких разговоров. Что виновных потребовали сыскать и выдать. И тех, кто жёг, и тех, кто приказал. Что торговле с Республикой конец, что её золото и орудия с порохом остаются в Москве в счёт виры. Что погибших, когда их привезут, положат в общую могилу, с отпеванием и честью. А над могилой поставят памятник, чтобы каждому роду было куда прийти и где оплакать своего.

Из полукруга подал голос молодой боярин с краю. У него в кулаке был зажат лист, как я потом понял, это было последнее письмо от сына.

— Княгиня… А может, кто выжил? Может, кого в ту ночь в доме не было?

Самый страшный вопрос из возможных. Тот, за который потом цепляются годами, ездят за море, платят проходимцам за «верные вести». Мария Борисовна не стала оставлять ему этой лазейки.

— Из дома не вышел никто, — ответила она. — Мне горько это говорить, боярин, но я не стану кормить тебя надеждой, которой нет. Все погибли, абсолютно все.

Боярин опустил голову и больше не спрашивал.

— Кровь серебром не выкупается, — сказала она в конце. — Мы это знаем, и вы это знаете. Но ваши сыновья были посланы за море по государеву делу, и государево слово за них в ответе. Их смерть признана. Она не будет забыта, и имена их будут высечены в камне.

И это, как ни странно, примирило их. Зал ещё был наполнен горем, но криков больше не было. Бояре начали подходить к трону по одному, кланялись молча и отходили.

Была мысль сходить к послу в тот же вечер, но решил, что пусть промаринуется ночь в четырёх стенах, и отложил это дело до завтра.

Мария Борисовна пригласила меня на ужин.

В малой палате накрыли по-домашнему. За столом собрались все её дети: Иван, Настя, Елена, Тимофей. Ильдар тоже был здесь.

За мальчишками я наблюдал. Кажется, они и вправду смогли помириться. Иван что-то втолковывал Ильдару, тот слушал и кивал. О чём они там говорили, я не вникал.

Про Венецию за столом не прозвучало ни слова. Когда я поел, поблагодарил за угощение и начал собираться домой. Мария сказала, что проводит.

Мы вышли, и когда дверь горницы за нами закрылась, она спросила.

— Может, останешься?

Немного подумав, я ответил.

— Как бы мне ни хотелось, но надо проверить Олену. Да и завтрашний день обещает быть крайне тяжёлым.

Она без обиды кивнула.

Но, прежде чем уйти, я поцеловал её. И снова не удержался, рука сама съехала ниже, и я хорошенько помял её за попу.

— Варвар, — проворчала она, поправляя юбку.

При этом я прекрасно видел, что ей нравится, как я себя веду.

— Снова хочешь, чтобы я тебя наказал?

Стоило мне это сказать, как она блеснула глазами, хищно усмехнулась и провела кончиком языка по губам. И так же молча развернулась, и вернулась в горницу.

Я постоял пару мгновений, глядя на закрытую дверь.

— «Доиграешься, Строганов», — сказал я себе, и с ухмылкой на лице вышел на улицу.

Дома было тихо. Нува встретила меня у порога. Все уже поужинали. И услышав, что я не голоден, она кивнула и ушла к играющим в своей комнате детям.

Я же поднялся к Олене.

Она полусидела на подушках, с заплетённой набок косой, и при виде меня оживилась. Шестые сутки после переломов, и по ней это было заметно. В хорошем смысле.

— Пришёл, — сказала она. — А я уж думала, заночуешь в Кремле.

— Дела были, — уклончиво ответил я. — Ну-ка, давай посмотрим, как ты тут.

Начал я, как и каждый вечер, с повязки.

Восьмёрка сидела на месте. Узел не размахрился и не ослаб. Пульс на обоих запястьях бился ровно. Повязка развела плечи, но ничего не передавила. За шесть дней это уже можно было утверждать уверенно.

— Мизинец как? Колет?

— Почти перестало. Вчера к вечеру чуть-чуть, а сегодня и вовсе про него забыла.

— Хорошо.

Очень хорошо, на самом деле. Значит, жилке, что идёт под ключицей к руке, ничто не мешает, и перекладывать повязку не придётся.

Потом сами ключицы. Трогал я их бережно, одними подушечками. Отёк спал. В первые дни над каждой стояла горячая подушка, теперь под пальцами прощупывалось плотное веретено вокруг места перелома. И вот это веретено было лучшей новостью. Образовывалась костная мозоль. Пока она была мягкая, кость в ней завяжется недели через две, но обломки уже схвачены, так сказать, спаяны первым живым клеем.

— Больно?

— Ноет, конечно, но терпимо. Боли куда меньше, чем было.

Синяки над ключицами отцветали. Кровь, разлившаяся под кожей, рассасывалась.

Рёбра. Я отвёл одеяло и посмотрел на правый бок. Синячище, что в первые дни сполз до последнего ребра, тоже зазеленел и пожелтел по краям.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Она вдохнула. Глубже, чем три дня назад, заметно глубже. Охнула только на самой вершине вдоха.

— Ещё раз.

Я приложил ухо к её боку. Лёгкое работало, надтреснутые рёбра ему не мешали. Застойной хвори не намечалось.

Напоследок голова. Посветил в глаза: зрачки сузились разом, оба одинаково. Шишка на затылке спала с гусиного яйца до лесного ореха.

Я укрыл её и сел на край кровати. По совести, осмотр был закончен, и следовало идти к детям. Но уходить не хотелось, да и она была настроена поговорить.

Олене было скучно. Это читалось во взгляде и в том, как она расспрашивала, что в городе. А потом стала рассказывать про свой день. Как приходили дети. Как Анфиса притащила к её кровати кукол и устроила целую лечебницу, куклы у неё болели по очереди, а она их выслушивала, поила взваром из пустой плошки, перевязывала лоскутами и укладывала спать. Как Аня таскала ей орехи, которые с её слов должны исцелить за один миг. Как Юра просто сидел рядом и держал её за палец.

Мы посмеялись. Потом я спросил про то, что давно вертелось у меня в голове.

— Слушай. Давно хотел узнать. Почему ты воск забросила? Я не про сейчас, а вообще. Как в Москву перебралась, так и всё. А ведь дело у тебя шло, и заработок был хороший.

Восковое дело никто не забросил, но шло оно только в Курмыше. Глафира к этому времени развернула целую мастерскую и взяла к себе полтора десятка баб, в основном вдовых. Вернее, вдовыми они были поначалу. Мужики, как только сообразили, что с такой женой по миру не пойдёшь, разобрали их замуж быстро.

Но были это просто свечи. А ведь Олена лепила из воска такое, что люди столбенели. Чего стоит фигура Софьи на свадьбе Ярослава. Талант у Олены был настоящий, из тех, которому не выучиваются. И этот талант лежал без дела.

Олена подумала.

— Думала об этом, — наконец сказала она. — Когда только приехали. А потом… В Москве я никого не знала. Ни торга своего, ни людей. К кому идти, с кем рядиться? Потом дети… я при них была. Старалась Алёне помощницей быть, чтобы ей полегче… — Олена запнулась на имени, но договорила ровно. — А как её не стало, я про воск больше не вспоминала. Некогда стало.

Я кивнул. Понимал я её лучше, чем ей казалось.

— Захочешь вернуться к этому делу, скажи, — произнёс я. — В Александрийске помогу наладить. Место найдётся, и руки найдутся, и торг московский под боком. Дело твоё, неволить не стану.

— Подумаю, — сказала Олена.

И по тому, как она это сказала, было понятно, что думать будет всерьёз.

Я поднялся, пожелал ей доброй ночи и пошёл к двери. И уже у самого порога услышал:

— Останься со мной на ночь.

Я обернулся.

— Эм… Олена. А как ты себе это представляешь? Тебе как бы…

— Я понимаю, — перебила она. — Я всё понимаю, Дима. Просто хочу засыпать, когда ты рядом.

Спорить с этим было нечем.

— Хорошо. Приду, когда почитаю детям сказку и они улягутся.

— Спасибо, — ярко улыбнулась Олена.

К Олене я вернулся, когда дом затих. Лёг поверх одеяла, осторожно, чтобы не потревожить её плечи. Она уже дремала, но почувствовала и повернула голову.

— Ты тут.

— Тут. Спи.

Она уснула через пару минут, и сам я тоже быстро провалился в сон. Вообще, попав в это время, я совершенно забыл, что такое бессонница. Даже когда целый день занимался ничего неделанием, а поверьте, такие дни у меня были, я всё равно мог быстро уснуть.

Наверное, воздух здесь другой, ещё не изгаженный выбросами, вот и спится легко.

Проснулся я по многолетней привычке затемно.

Олена ещё спала. Я тихо выбрался, умылся и позавтракал внизу, в пустой ещё горнице. Потом вернулся в спальню и разбудил Олену, чтобы проверить повязку.

Утренний осмотр много времени не занял. Я подтянул ослабший за ночь узел на косынке, что держала правую руку.

— Вернёшься к вечеру? — сонно спросила она.

— Постараюсь. Лежи и выздоравливай.

Во дворе ждали Барс и десяток дружинников. Я сел в седло, и мы поехали в Кремль. Разговаривать с венецианским послом.

Глава 4

Антонио Дандоло поднялся навстречу едва я перешагнул порог. Ночь он видимо не спал. Красные глаза и помятое лицо на это прямо указывали.

Хорошее начало для разговора.

— Боярин… — начал он.

— Сядь, — велел я.

Он сел.

Я прошёл к столу, опустился на лавку напротив и какое-то время просто молчал, глядя на него.

— Боярин, произошло чудовищное недоразумение…

— Ты сам знаешь, что это не так. Ты и твоя Венеция хотели выставить нас дураками. В итоге ты здесь. — Я криво усмехнулся, стараясь всем своим видом дать понять, что чем-то недоволен. — Но Великий князь мудрее меня и отправил меня с посланием.

— Я слушаю тебя, боярин, — тихо сказал он.

— Великий князь недоволен… недоволен тем, что случилось в вашем городе. Тридцать наших людей сгорели заживо. Вы знали и молчали. Вы пытались провести нас, Антонио. Вот это Великий князь тебе не забудет.

Дандоло вскинул ладони, как будто отталкивал от себя мои слова.

— Это была не моя воля! Клянусь святым Марком, боярин, не моя! Дож… дож Кристофоро Моро повелел молчать. Сенат рассудил, что вести о несчастье надлежит держать при себе, пока не завершён торг. Я человек подневольный, я служу Республике, а не…

— Меня это не волнует.

Он осёкся.

— Мне всё равно, чья это была воля, — сказал я. — Дожа, Сената, святого Марка или морского чёрта. Так что сиди и запоминай.

Дандоло медленно опустил руки на колени.

— Первое, — я загнул палец. — Тела… все тридцать. Как вы их соберёте и как повезёте через пол-Европы — это забота ваша. Но пока тела не будут в Москве, никаких разговоров о торговле меж нами не начнётся вовсе. Ни о пушках, ни о порохе, ни о воске с пенькой. Ни-ка-ких.

Второе. Виновные. Мне нужны исполнители и заказчики. Найдёте и выдадите их, и мы будем говорить дальше. И не вздумайте привезти тех, кто к этому не причастен. Поверьте, рано или поздно я узнаю.

Третье. Вира. По сто рублей серебром за каждого убитого. Три тысячи рублей родам погибших.

И четвёртое. — Я выдержал паузу. — Мастера. Четверо корабельных, с вашего Арсенала, добрых, не подмастерьев. На пять лет, в Москву, учить наших людей здесь, раз уж в Венеции их учить разучились. И двое стекольных, с Мурано.

Вот тут он дёрнулся по-настоящему.

— Боярин… — голос у него сел. — За вывоз мастера с Мурано у нас казнят. Есть закон Совета. Стекло — это кровь Республики, мастерам запрещено покидать остров под страхом смерти, их семьи…

— За убийство гостей у нас тоже казнят, — сказал я. Сам же прекрасно понимая, что стекольных дел мастеров мне не привезут. Но я специально просил больше, чтобы получить желаемое. А именно, корабельных мастеров. Что же до стекла, то я им займусь сразу как перееду в Александрийск.

Он открыл рот и тут же закрыл.

— Теперь о том, что решено уже без вас, — тем временем продолжил я. — Орудия, ядра и порох, что вы сторговали, остаются у нас. И золото, которым вы за них платили, тоже остаётся у нас.

Дандоло привстал. На скулах у него проступили пятна.

— Это… это воровство, боярин! Республика заплатила честную цену! Товар против золота, так ведётся торг во всём крещёном мире! Вы забираете и то, и другое, как это назвать, если не грабежом⁈

Я тоже поднялся.

— Где тридцать боярских детей, Антонио? — Он замер, а я продолжил. — Где мои корабельные мастера, которые два года у вас обучались? Два года, Антонио. Два года они жили в вашем городе, ели ваш хлеб, и московская казна платила за науку серебром. Из них должны были вырасти люди, которые заложат первую русскую верфь. Где они? — В ответ тишина. — Ладно. Тогда ответь на другое. Говорят, незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера фон Вальдбранда. Из его Священной сотни. Слышал о таком?

Он наморщил лоб.

— Барона знаю по имени, вся Италия о нём говорит после Няжлова. Но чтобы его люди были в городе… нет, боярин. Этого я не слышал.

И вот что противно… похоже, он не врал.

— Ясно всё с тобой, — сказал я. — В общем так, условия перескажешь дожу слово в слово.

— Постой, боярин, — голос догнал меня уже у порога. — Дозволь спросить. Если… если Республика исполнит всё, что ты назвал. Что тогда?

Я обернулся.

— Тогда мы сядем за стол и начнём разговор заново. Торговля с Москвой вам нужна. Порох, орудия, пенька, воск, меха. Всё это может снова пойти в лагуну. А может пойти мимо неё. В Стамбул, например… Сулейман-бек спит и видит, как бы забрать вашу долю себе, и, между нами, после всего случившегося мне всё труднее находить причины ему отказывать.

Дандоло дёрнулся, как от пощёчины.

— Я передам, — сказал он. — Слово в слово.

Я кивнул и вышел.

Во дворе нашёл Воислава, он стоял у караульной избы и гонял новеньких, заставляя в полном доспехе подниматься на стену и спускаться бегом. По красным рожам было понятно, что забава эта у них далеко не первая за утро.

— Дмитрий Григорьевич, — он махнул рукой, распуская парней.

— Слушай сюда. Венецианцев выпустишь сегодня вечером. Из их кошелей отсчитаешь каждому столько, сколько хватит на дорогу до дома, без жиру, но и не впроголодь.

— А оружие?

— Вернуть.

— Понял. Сделаю, — кивнул Воислав. — Проводить их до заставы?

— Проводи, — немного подумав, сказал я.

Воислав пошёл распоряжаться, а я сел на Барса и повернул к дому.

Настроение было поганое. Разговор с послом не дал ничего. Оставались слухи Сулейман-бека про людей барона. Но, как говорили в моё время, слухи к делу не пришьёшь.

С этими мыслями я и въехал в свои ворота. И все они вылетели у меня из головы в одно мгновение.

Посреди двора, у коновязи, стояли сани с курмышской упряжью. Митрий, вытянувшийся за эти месяцы, в новом полушубке тащил из саней короб. А у крыльца, стряхивая снег с плеч, стояли двое, кого я совсем не ждал, но был очень рад.

Приехали Григорий и Семён.

— Ну, здравствуй, сын, — пробасил Григорий, разворачиваясь ко мне. — Что, не ждал?

Я соскочил с Барса, не глядя кинул повод подбежавшему холопу и обнял отца. Обнял крепко, до хруста, и он так же крепко хлопнул меня по спине.

— Не ждал, — честно сказал я. — Совсем не ждал. Семён!

— Тише, тише, медведь, — заворчал Семён, когда пришла его очередь. — Побереги стариковские кости.

Дверь дома распахнулась и по ступеням, обгоняя друг друга, скатились дети. Анфиса летела первой, за ней Аня, путаясь в подоле и вопя что-то восторженное и нечленораздельное.

— Деда! ДЕДА ПРИЕХАЛ!

Григорий присел, растопырил ручищи, и обе внучки влетели в них с разгона. Он сгрёб их разом, поднял.

А Юра остался на крыльце.

Стоял наверху, у перил, в накинутом на плечи тулупчике, и смотрел на всё это сверху. Семён заметил его первым. Поднялся по ступеням, подхватил мальца на руки.

— А ты чего стоишь, как неродной?

— Так я не родной же, — сказал Юра.

Сказал спокойно, без обиды, ровно так, как повторяют давно выученное. Во дворе стало тихо. Даже Анфиса притихла у деда на руках. Григорий с недоумением посмотрел на меня. У нас с Григорием не было той спеси, что была у Бледных. И Юру всем я представлял своим племянником… дальним.

Я поднялся на крыльцо и забрал Юру у Семёна.

— Родной ты нам, — сказал я ему. — Родной. Запомнил?

— А мама говорит… — начал он, насупившись.

Договорить я ему не дал. Пальцы сами нашли его бока, и через секунду Юра уже извивался у меня на руках, давясь хохотом и пытаясь одновременно защищать бока, шею и пятки.

— Ты мой племянник, — выговаривал я между приступами щекотки. — Запомни это. А когда подрастёшь, будешь носить либо фамилию отца, либо мою. Даю тебе слово. А моё слово крепкое. Или есть сомнения? — защекотал я его.

— Нет, нету… не надо! — смеясь закричал он.

Когда я прекратил, Юра обнял меня так, что аж дыхание перехватило. Вцепился в шею обеими руками и держал, пока мы шли в дом.

— «Какой же ты засранец, Ярослав!» — пронеслась у меня мысль.

Нува быстро накрыла на стол. Щи с убоиной(мясом) , пироги с рыбой и с капустой, каша с салом, мочёная брусника, квас и пиво для старших. Григорий, увидев пиво, довольно ухмыльнулся в усы. Вяленую рыбу к нему Нува тоже выставила, помнила, что больше всего любит Григорий.

Митрия я усадил за стол со всеми. Он попробовал было пристроиться с краю, у двери, но я молча указал ему место рядом с Семёном, и он, покраснев, сел.

— Ну, докладывай, порученец, — сказал я, когда первый голод был утолён. — Как успехи с саблей?

Митрий покосился на Григория.

Красноречивее ответить было невозможно. Я прекрасно представил, как отец гонял парня эти месяцы.

— Бока-то целы? — участливо спросил я.

— Целы, — буркнул Митрий. — Почти.

— В бою я бы ему теперь свою спину доверил, — сказал Григорий, отламывая хлеб.

Митрий поперхнулся квасом.

Я тоже на секунду замер. От отца такие слова стоили дороже любой похвалы. Митрий сидел красный до ушей и старательно смотрел в миску, но плечи у него развернулись сами собой.

— Завтра проверю, чему научился, — пообещал я. — И учти, жалеть не стану.

— А я и не прошу, — тут же вскинулся он.

— Вот и договорились. Теперь рассказывай про памятник. Что успели?

Митрий отставил кружку и заговорил.

Плиты вытесали все, до последней. Мячковский камень довезли без потерь, хотя на переправах намучились. Основание сложено, начали набивать имена. Работа медленная: девять с лишним тысяч имён… резьбы тут на годы, каждую букву мастер выводит зубилом, и спешки тут быть не может, потому что камень ошибок не прощает.

— А чтобы зимой не встать, — продолжал Митрий, — над плитами поставили навес. Длинный, на столбах, стены горбылём забрали от ветра. И буржуйки из Курмыша доставили, четыре штуки. Так что даже зимой работу не остановят.

— Дядю Кузьму нашёл? — я помнил, что Митрий отправился почтить память дядьки по материной линии.

Он кивнул.

— Нашёл. Третья плита, сверху одиннадцатый. Я… я сам ему буквы резал. Мастер Онфим позволил, только руку правил.

За столом помолчали, и Григорий молча поднялся из-за стола.

— Пусть земля будем пухом всем павшим воинам, — сказал он и, не чокаясь, выпил. За ним повторили все за столом.

В баню пошли втроём: я, отец и Семён. Митрий отправился отдыхать в казарму.

— Значит, так, — сказал Григорий, когда мы вышли отдышаться после парной в предбаннике. И Семён тут же разлил по кружкам пива. — Мы к тебе пока дорога не подмёрзнет. — Я кивнул, давая понять, что принял к сведению. Он продолжил. — Андрей Фёдорович нас в гости зазвал. Ему, вишь, скучно стало на старости лет. Медведя обещает поднять. Берлогу его люди уже присмотрели.

— Ну, дело хорошее, — сказал я и повернулся к Семену. — А ты, Семён, про своё хозяйство расскажи. Как деревенька?

Семён улыбнулся.

— Живём потихоньку. Мельницу поставили, с осени мелем, к нам уже с двух соседних сёл возят. Три семьи прикупил по лету. Одна с кузнецом, представляешь? До Егора ему правда далеко, но пока что справляется. Так что, — сделал он глоток, — теперь у меня своя кузня, хоть и махонькая. Скота подкупил: две коровы, бычка, овец десяток. К зиме, считай, всё готово: сена вдосталь, амбары полные, крыши перекрыли.

— Богатеешь.

— Стараюсь, — без ложной скромности согласился он. — Мне, Дмитрий, спешить некуда, я своё отбегал. Теперь пусть хозяйство на меня бегает… Про Лёву моего, что слышно?

— Письмо было месяц назад. Пишет, что жив-здоров, что на верфи его хвалят. Обещал к сроку вернуться, как уговорено.

Григорий выждал, пока мы обсудим стамбульские дела, и спросил, как бы между прочим:

— А Ива где? Приехали, а её нет.

Вот и добрались. Я вздохнул и рассказал всё, как есть. Про Ильдара, который поцеловал мою сестрицу. Про Ивана, который это увидел и от ревности полез седлать коня, чего отродясь не умел. Про грозу, пожар в конюшне и про то, чем всё кончилось. И про то, что Ива сейчас гостит у Ксении Шуйской: официально — составляет компанию беременной подруге, а по сути — отправлена мной подальше от обоих женихов.

Григорий слушал молча. Только желваки ходили.

— Пятнадцать лет девке, — сказал он наконец. — Может, мне её забрать? В Курмыш.

— Нет, — сказал я. — Не надо.

— Почему?

— Потому что скоро переезжаем в Александрийск. Оттуда до Кремля день пути. Разлука выйдет сама собой. А так… поживёт, повзрослеет, глядишь, проблема сама рассосётся.

Григорий подумал и, явно нехотя, кивнул.

Вечером Григорий поднялся к Олене.

Я его не провожал, но слышал через приоткрытую дверь, как она ахнула, как он загудел что-то насмешливое про лежебок, которые середь бела дня по постелям валяются, и как она рассмеялась. Сидел он у неё недолго. О чём говорили, не знаю и узнать не пытался.

Вышел он задумчивый. Прикрыл за собой дверь, постоял, потом посмотрел на меня. Взгляд был странный… и тёплый, и с ехидцей разом.

— Всё-таки добилась она своего, — сказал он.

— Ты о чём?

Григорий усмехнулся в бороду.

— Ни о чём. Так… старческое брюзжание.

И ушёл вниз, к Семёну, оставив меня стоять посреди коридора с ощущением, что меня сейчас прочитали, как раскрытую книгу. Хотя спроси он меня прямо, я бы отпираться не стал. Смысла в этом не было.

Гостили они три недели.

Наутро после приезда я, как и обещал, проверил Митрия.

Вышли на задний двор, взяли учебные клинки. Зрителей набралось много. Григорий с Семёном на крыльце, дружинники у забора, даже холопки прилипли к окнам поварни. Митрий встал в стойку, и я с первого взгляда увидел отцовскую школу: вес на передней ноге, локоть прижат, клинок не пляшет.

Первую минуту он продержался.

Держался грамотно: не лез вперёд, работал от защиты, дважды поймал мой клинок в связку и один раз едва не достал меня по запястью. Я ушёл в последний момент, и по двору прокатился одобрительный гул. Потом я перестал играть, и через три удара его сабля улетела в сторону, а сам он сел следом, хватая ртом воздух.

— Ну как? — спросил Григорий с крыльца.

— Год назад он не продержался бы и десяти ударов сердца, — сказал я, помогая парню подняться. — Сейчас продержался шесть десятков.

Митрий, красный и злой на себя, наклонился за саблей.

— Ещё раз, — потребовал он.

И вот за это «ещё раз» я готов был простить ему проигранную схватку целиком. Мы сошлись ещё дважды, и во второй раз он продержался дольше.

В остальные утра Григорий гонял Митрия и молодых дружинников сам, и по вскрикам с заднего двора можно было сверять часы. Проверил он и меня. Мы сошлись на саблях дважды, и оба раза я победил, но во второй раз с таким трудом, что потом полдня ныло плечо. Стареть этот человек, похоже, не собирался вовсе.

Днями они пропадали на торгу.

Закупались основательно, с расчётом не только на свои дворы, но и на весь Курмыш. Брали сукно на кафтаны. Брали также пряности, жили мы небедно, и Григорий купил перца, шафрана и гвоздики. Целый короб бумаги, для дьяка Майко и писарей, потому что делопроизводство в вотчине разрасталось. Брали слюду на окошки для новых изб, иглы, тонкую проволоку, краски для храмовых икон для отца Анатолия.

Насколько я понял, у Григория с ним сложились дружеские отношения.

Семён отдельно сторговал себе запасные жернова для мельницы и снасти. Крючки моего образца, шёлк на лески. Насколько я понял, собирался он наладить рыбный промысел и сейчас в его деревне плели бредни, а плотники строили лодки.

А потом лёг снег и следом ударил мороз.

Сборы заняли два дня. Сани грузили с утра до темноты, гостинцы для Ольги и тестя, детские сундучки, короба с торга. Дети ходили по дому именинниками: им предстояла дорога, своеобразное путешествие. И они этому очень радовались.

Провожали их морозным ясным утром.

Анфиса обняла меня за шею и долго не отпускала. Взяла с меня слово, что я приеду за ними сам, весной, как только сойдёт лёд. Аня чмокнула меня в щёку, потребовала посадить её в сани первой. Юра прощался по-мужски, за руку, но в последний момент не выдержал и повис на мне.

Нува ехала с детьми. Стояла у саней, закутанная в тулуп поверх тулупа, и всё равно мёрзла.

Она поклонилась и села к детям, и Аня немедленно полезла к ней под тулуп, как под крышу.

Обоз тронулся. Григорий ехал верхом впереди, Семён замыкал, десяток дружинников охранения растянулся вдоль саней. Я стоял у ворот, пока последние сани не скрылись за поворотом, и махал, хотя видеть меня уже никто не мог.

С Григорием у меня был уговор, что, как он отправится из Нижнего в Курмыш, заберёт с собой Нуву и Юру. Думаю, объяснять почему не надо…

Олена к этому времени уже ходила.

Повязку я с неё снял в срок: костная мозоль на обеих ключицах встала плотно, плечи держались ровно, и только правая рука пока побаливала, если поднять выше головы. Ходила она по дому сперва осторожно, придерживаясь за стены, потом всё увереннее, а через неделю уже гоняла холопок на кухне так, что тем оставалось только завидовать временам, когда Олена лежала больная.

Ели мы за одним столом, вдвоём. В отсутствие Нувы прислуживали нам две дворовые девки, и обеих я предупредил лично, и надеюсь доходчиво, что как живёт боярин у себя в доме, за ворота этого дома не выходит. А кто вынесет, поедет из дворовых в страдные.

Угроза была из серьёзных, и девки это понимали.

Дворовая холопка живёт при доме. Спит в тепле, ест с поварни, работа у неё чистая… прибрать, подать, постирать. Страдная же от темна до темна в поле: летом жатва и сенокос до кровавых мозолей, зимой скотный двор по колено в навозе, изба на десять душ и хлеб не каждый день с приварком. Между этими двумя жизнями лежала пропасть, и каждая дворовая девка знала о ней с рождения.

Охотниц проверять мою угрозу на себе не нашлось.

— Строг ты, — заметила Олена как-то за ужином.

— Олен, я же о тебе забочусь. Чтобы никто дальше этого дома не знал, что ты со мной постель делишь.

Она подумала и не стала спорить. Понимала, что я прав.

Через два дня после отъезда стариков мы начали собираться сами.

Переезд в Александрийск готовился давно, и всё равно, когда дошло до дела, выяснилось, что вещей у меня, как у доброго купца перед ярмаркой. Холопы таскали из дома короба и укладывали на возы… домашнюю утварь, перины и одеяла, книги и мои пергаменты, инструмент из мастерской, лекарские припасы, сундуки с одеждой. Отдельные сани, крытые и с охраной, ушли под то, что чужим глазам видеть не полагалось.

Иву я забрал от Шуйских накануне. Она влетела во двор на своём Ветре, радостная, что её ссылка закончилась. Разумеется, пока Григорий гостил у меня, они виделись. Но ночевать она возвращалась к Шуйским.

Честно, я ждал, что она решит обсудить со мной, за что я её наказал. Но она не поднимала эту тему.

О переезде знала, кажется, вся Москва. И хотя уезжал я всего-то на день пути, в утро отъезда к воротам пришли люди. Посадские, которых я лечил. Отцы учеников из школы. Торговые люди, соседи, пара дьяков из приказов. Стояли, ломали шапки, желали доброго пути. Кто-то сунул на дорогу пирогов, кто-то просто кланялся молча.

Я ехал вдоль этого строя, кланялся в ответ и думал, что вот это, пожалуй, и есть единственная стоящая мера прожитых здесь лет. Не чины и не земли. А то, сколько людей выйдет на мороз проводить тебя, когда ты никого об этом не просил.

Из города выехали к полудню.

Я ехал верхом на Барсе, во главе. Рядом, приплясывая от избытка сил, шёл Ветер, и Ива в седле болтала без умолку. Про Ксению, про то, какое имя Шуйские выбирают для будущего наследника, про то, что в Александрийске она хочет большую комнату с широким окном.

Олена сидела в санях, и прислушивалась к тому, что мы говорим.

До поворота на Александрийск оставалось версты три. Дорога здесь шла краем поля, и слева, шагах в двухстах, тянулся мелкий смешанный лесок, весь в снеговых шапках.

С этого леска в небо поднялись птицы.

Покружили и потянули в сторону.

Я не придал этому значения. О чём потом жалел…

Мы поравнялись с леском, когда снег по обе стороны дороги встал дыбом.

Белые бугры вдоль обочины, которые я принимал за заметённые кусты, вскинулись и оказались людьми. Люди лежали присыпанные снегом, и лежали, судя по всему, не первый час. Их было много. Слишком много для лихих людей с большой дороги.

— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.

(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)

Дальше всё сжалось в секунды.

— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.

Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.

Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.

— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!

И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.

(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)

Времени не оставалось совсем.

Глава 5

— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! — заорал я. Сам я уже вылетал из седла… выдернул ноги из стремян, оттолкнулся и прыгнул на сани, к Олене. В падении успел подумать про её ключицы, извернулся, сгребая как можно аккуратнее, и вместе с ней перевалился через дальний борт в снег.

— БАХ — БАХ — БАХ! — раздались разрывы.

Три ствола… всего полсотни метров. Вдоль дороги по растянувшемуся обозу.

Каменный дроб с такого расстояния рвёт всё, что встречает. Передние сани разнесло в щепу. Кобылу в упряжке вскрыло от лопатки до крупа, она рухнула в постромках и закричала.

Двоих дружинников снесло с сёдел разом. Один упал шагах в десяти от меня и больше не двигался… у него не стало половины лица. Второй полз к обочине, загребая снег руками, и за ним тянулся широкий красный след. Куда полз, зачем, он и сам уже не знал. Не прополз он и метра, как замер и испустил последний дух.

Дальше по обозу картина была та же. Возы с побитыми бортами, посечённая упряжь, лошади, рвущиеся из постромок. Где-то бабий визг, где-то мат. Дроб прошёлся по колонне, как коса по некошеному лугу, и всё, что стояло выше санного борта, эту косу приняло на себя.

— Цела? — выдохнул я Олене в ухо.

— Цела… — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и хватала ртом воздух. — Дима, что…

— Лежи. Голову не поднимай.

А обстрел не прекращался ни на миг. Болты и стрелы шли вперемежку. Нас убивали, и мы были у врага почти как на ладони.

Обломанное древко под ключицей доставляло боль, но пока несильную. Адреналин делал своё дело, но рано или поздно его будет мало.

— Они идут! — прокричали справа. Кажется, Богдан. За воплями раненых было ни черта не разобрать.

Я поднял голову и увидел, как конь Ивы, Ветер, лежал на боку и молотил передними ногами воздух. Из его шеи торчали два древка, третье сидело в груди, и он уже не ржал… сипел, выдувая розовую пену. Ива была под ним. Ногу зажало под седлом, она дёргалась, упиралась свободной ногой в снег и не могла выбраться. Лицо у неё было не испуганное, а, как мне показалось, злое. К ней уже бежал Митрий, пригнувшись, рывками, от саней к саням. Одна стрела прошла у него над плечом, вторая воткнулась под ноги. Он даже не сбился с шага. Добежал, упал рядом, подал Иве свой щит, и упёрся плечом в конский круп, приподнял и потянул её за ворот полушубка.

Я достал из саней арбалет, начал натягивать тетиву, как дуга лопнула. Видимо дроб из тюфяков повредил его, а я в горячке боя не заметил. Потянулся за вторым арбалетом, и он вроде бы остался цел. Зарядил и отдал Олене.

Потом я увидел Барса. Он был жив. Стоял шагах десяти, поджимая заднюю ногу. По ноге от бедра текла кровь, капала с бабки, и снег под ним уже потемнел. Он мелко переступал, дёргал кожей, шагал в сторону и снова переступал. И мне казалось, что при этом он косил на меня тёмными глазами, и во взгляде читался один вопрос: ХОЗЯИН, ЗА ЧТО?

— Потерпи, — подбегая выдохнул я.

Пистолет ждал в седельной кобуре. Я выдернул его, взвёл курок и развернулся. И, как оказалось, сделал это вовремя.

На Митрия с Ивой нёсся воин. Сабля над головой, рот распахнут в крике. Я поймал его на прицел и выжал спуск.

— ПАХ!

Отдача толкнула в ладонь. Пуля взяла его в грудь на бегу и его развернуло, бросило в снег. Добежать он не успел шагов пять.

И тут сквозь грохот я разобрал немецкую речь.

— Der Woiwode lebt! Tötet ihn!(«Воевода жив! Убейте его!» (нем.))*

Немецкий я знал через пень-колоду, но эти слова понял без толмача. Спасибо фильмам из прошлой жизни.

Значит, пришли за мной.

— «Гюнтер, падла… сука… убью гада!» — выругался я про себя.

— АРБАЛЕТЫ К БОЮ! ПО ПРИСЛУГЕ У ПУШЕК БЕЙ! — заорал я, срывая голос, тем, кто мог слышать. Тюфяки были главной смертью на этом поле. Пока их заряжали, у нас оставалось время. Когда зарядят снова… нам станет плохо.

Холопы и дворовые позабивались за сани. Обоз растянулся по дороге на сотни метров, и из-за каждого воза торчали шапки да выпученные глаза. А от хвоста колонны уже неслись дружинники. Три десятка: охранение, что шло позади обоза.

Шли они грамотно. Россыпью, на рысях, с арбалетами у плеча. Первый залп дали с сёдел, шагов с восьмидесяти, у леска вскрикнули, кто-то повалился из кустов лицом в снег. Но и по ним работали в упор. Стрела взяла крайнего коня в шею, тот полетел через голову, подмяв всадника. Ещё двое вылетели из сёдел разом, как по команде, и остались лежать. Третьего конь вынес прямо на копья, и я видел, как он рубанул сверху, достал одного, и как его стащили с седла сразу с двух сторон.

Я видел куски этой рубки урывками, между собственными делами. Вот наш дружинник на сером жеребце принял копьё на щит, довернул и снёс противнику полчерепа. Вот его самого стащили крюком за кольчугу, и он исчез под ногами коней. Вот двое наших зажали немца между конями и кололи, пока тот не перестал цепляться за гриву. Размен шёл страшный, почти голова за голову.

— ГРААА-НАТА! — закричал Богдан.

Он стоял у соседних саней и раскручивал пращу. На конце дымил огрызок фитиля. Праща свистнула, чугунный шар ушёл по дуге и лёг точно, у самых тюфяков.

— ПАХ!

Два расчёта посекло осколками. Но трое быстро поднялись и продолжили заряжать тюфяк. Банник в ствол, следом мешок с дробом.

— «Обученные были, сволочи», — пронеслась у меня мысль.

Я тоже не стоял без дела и саблей сразил двух противников. Но и вперёд с раненым плечом я не пёр. Целили стрелки явно по мне. И пока мне лишь чудом удалось не поймать телом ещё стрелу.

Богдан вырос рядом и закрыл меня щитом. Вовремя. Тук! Тук! — два болта врезались в него один за другим, и один вышел остриём с изнанки, в ладони от его лица. Сабля была у него в руке, но без двух пальцев он выронит её после первого же удара. По сути, её он держал, чтобы враг вёл себя осторожнее, тем самым выигрывая нам время

— ТВАРИ! — прорычал он.

На нас шли пятеро. Пешие, в кольчугах, щиты держали грамотно, край к краю. К нам подскочил Митрий и встал слева. А отойти было некуда, за спиной сани, за которыми находились Олена и Ива. Иву Митрий вытащил из-под коня, но ступня у неё была вывернута… кажись, сломала, идти не могла. И даже так она сидела, привалившись спиной к полозу, и тянула тетиву. Морщилась, шипела сквозь зубы и тянула.

Дальше пошла рубка.

Первый купился на замах в голову, вскинул щит. Я присел и рубанул под кромкой, по шее над кольчужным воротом. Он ткнулся в снег, тут же окрасился в красный. Второй навалился на Богдана и тот принял удар на щит, толкнул корпусом и добавил окованным краем в зубы.

— Вжих! — стрела прошла у меня над плечом и воткнулась третьему в глаз. Ива даже со сломанной ногой не собиралась отсиживаться без дела.

Четвёртый замешкался на полмгновения, и Митрий коротко, без замаха, метнул нож. Клинок вошёл под челюсть, в горло. Отец натаскал парня на совесть.

Мы с Богданом кинулись на оставшихся — и по нам тут же ударили арбалеты. Болт дёрнул полу полушубка, второй расколол верхний брус саней у самого уха. Пришлось ссыпаться за укрытие, в снег.

— ВОЕВОДУ! ВОЕВОДУ ПРИКРЫВАТЬ! — раскатилось над дорогой.

Некрас. Он должен был выехать из Москвы чуть погодя. И подоспел как раз вовремя. Он вёл десяток и эти успели снарядиться, в кольчугах и со щитами, копья наперевес. Десяток прошёл сквозь пеших, как плуг сквозь целину. Передних смяли конями, задние побежали, и их брали копьями в спины.

— БАХ! — выстрелил тюфяк.

Сноп дроба хлестнул поперёк дороги. Когда дым отнесло, в сёдлах оставалось двое. Остальные лежали вперемешку с конями, и разбирать, где чья кровь, там было уже без толку.

Одним из двоих был Некрас. Он развернул коня к пушкам и тут из-за деревьев выметнулись пятеро конных, которых лесок прятал до времени. Все пятеро шли в полном доспехе.

— НЕКРАС, НАЗАД! — заорал я.

Он подчинился. А может, своя голова подсказала ему то же самое. В прямом бою против закованного в железо рыцаря ему было не выстоять, и он это знал.

Я присел за сани и занялся пистолетом. Натруска, мерка пороха в ствол, пуля в просаленной тряпице, шомпол и дожать до упора. Пальцы дрожали, щепоть пороха просыпалась мимо полки, и я выругался сквозь зубы… полку закрыть. Курок на боевой взвод.

— Долго ещё? — прохрипел Богдан, не оборачиваясь.

— Уже.

Рядом Богдан вставил ногу в стремя арбалета и тянул тетиву козьей ногой. Олена подавала ему болты из короба. Правой рукой, левая всё-таки у неё выше плеча ещё не поднималась.

— Вжих! — Ива выпустила стрелу прям под забрало переднему всаднику. С такого угла, сидя, через головы, я бы точно не попал. Наконечник нырнул в смотровую щель и увяз. Неглубоко… то ли в кость скулы упёрся, то ли в подшлемную подушку. Рыцарь заорал внутри шлема и замотал головой. Древко захлопало по железу. Но из седла он не свалился и повода не бросил. Живучий гад.

Тем временем Некрас на скаку выхватил из седельной сумки гранату и швырнул её в сторону лучников у опушки.

— Пах, — из кустов брызнуло снегом с землей, и стрельба оттуда захлебнулась.

Он повернул коня к нам, и я увидел, что по его губам стекает кровь. Только тогда я разглядел болт. Он торчал у него из груди, справа, по самое оперение.

Некрас медленно, нехотя завалился на круп. Конь, не получив никакой команды, остался стоять. Стоял посреди боя, прядал ушами и ждал, когда хозяин скажет, куда идти.

— Некрас… — сжал я рукоять сабли. Он выжил на подворье в ту ночь, когда убивали Алёну. Сидел в порубе, потом выучился у Глава. И даже здесь не стал отсиживаться, и кинулся в бой. Где достал его паршивый болт…

— «Потом. Горевать будешь потом», — стукнуло в голове.

Я дожал последнее движение и вскинул пистолет. Второй латник, без стрелы в шлеме, рубился сразу против троих дружинников, и туда же, сбоку, лез наш конюх с топором. Мужик, отродясь не воевавший, а вот поди ж ты. Меч уже достал одного из троих воинов, и дружинник осел, зажимая бедро обеими руками.

— ПАХ!

Пуля пробила кирасу сбоку, под мышкой, там, где у человека лёгкие. На двадцати шагах мой пистолет брал дюймовую доску, и латы его не спасли. Рыцарь замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом начал заваливаться и рухнул в снег. Следом хлопнул арбалет Богдана. Гранёный наконечник ударил в грудную пластину ещё одного рыцаря и тоже засел в железе по середину древка.

А из леска уже выкатывалась новая волна. Пешие, десятка три, если не больше.

Я быстро посчитал своих. Богдан с изрубленным щитом. Митрий, вооруженный лучше нас саблей и щитом. Конюх с топором. Четверо дружинников. Один выживший из десятка Некраса, с посечёнными ногами. Двое конных в дальнем конце обоза, что добивали там чужих стрелков. И я, с обломком стрелы под ключицей и наполовину отнявшейся рукой.

Вместе со мной и Ивой двенадцать человек, способных держать оружие.

Двенадцать против тридцати…

Баварские земли.

Замок Блютенбург под Мюнхеном.

За несколько месяцев до этого.

В покоях барона жарко горел камин, но Агнесс всё равно знобило. Она куталась в подбитую куньим мехом накидку и ходила от окна к столу и обратно.

— Тебя хотели отравить, Гюнтер. В твоём собственном доме. В доме моего отца такого не случалось никогда!

— Сядь, прошу тебя, — Гюнтер поймал её ладонь и усадил жену рядом с собой. — Форкостер выпил вино первым. Для того он и служит.

— Он умер!

— И этим исполнил своё предназначение, — сказал барон и по вспыхнувшим глазам жены понял, что сказал не то. — Агнесс. Послушай меня. Кухню проверяют дважды в день. Еду нам с тобой готовят разные повара, и пробуют её теперь двое. Виновный сидит под замком. Конрад отправил отряд за купцом, который всё это устроил. Его привезут, и я узнаю имя того, кто заплатил.

— А если в следующий раз яд окажется в моей чаше?

— Не окажется.

— Ты не можешь этого знать!

— Могу. — Он взял её лицо в ладони и развернул к себе. — Потому что за твоей спиной теперь стоит вся моя стража, весь этот замок и я сам.

Оправдываться Гюнтер не умел и не любил. Но жена была отдельной статьёй, потому как только с её помощью… или правильнее будет сказать через неё он получит доступ к престолу.

Дверь открылась без стука. Вошёл Влад Цепеш и поняв, что Гюнтер не один, поклонился жене барона.

— Госпожа, прошу простить, я не знал, что Вы здесь.

Она молча кивнула, тем самым давая понять, что он прощён. Тогда он повернулся к Гюнтеру.

— Мне только что доложили. Отряд, посланный за османскими купцами, вернулся. Обслугу перебили, они схватились за оружие… Но старший купец и двое его товарищей по торговому дому живы. Их уже спустили в подвал.

Гюнтер повернулся к жене.

— Вот видишь! Ты зря переживала. Сейчас мы с моим другом Владом узнаем, почему меня хотели отравить, и кто отдал приказ. После чего, дорогая моя, я разберусь и с ними. Тебе не о чем тревожиться, поверь мне.

— Хорошо, — сказала Агнесс.

Она поднялась, у дверей оглянулась на мужа и вышла.

— Как же ты вовремя, — выдохнул Гюнтер, когда шаги её стихли. — Битый час её успокаивал.

Он потёр переносицу и задумался. Прежде за женой такого не водилось. Агнесс выросла при дворе, где яд был обычной практикой для избавления неугодных. Особенно среди знати.

Хотя, чего тут удивляться. Агнесс была на седьмом месяце и гормоны, будь они не ладны, давали о себе знать.

Но надо было думать о деле. Врагов Гюнтер уже успел нажить.

Про Мехмеда он подумал в первую очередь. После Няжлова у султана было на то полное право. Но яд… это низко. Мехмед прислал бы войско.

— «На худой, конец убийц… как их там называли? Ассасины?» — пытался вспомнить Гюнтер, что помнил из истории. Но если его память не обманывала, они были уничтожены в 13 веке, во время монгольских завоеваний и крахом их ордена стало падение Аламута.

Яд в вине это скорее почерк торгашей. Матьяш? Венгр труслив ровно настолько, чтобы решиться, но люди его дальше Вены не забирались. Венецианцы? Этим он пока был нужнее живым.

Что-то не сходилось. И благо у него в темнице сидели те, кто сможет прояснить ситуацию.

— Идём, — сказал он Цепешу.

Прошли через галерею, потом по винтовой лестнице. И чем ниже, тем глуше делался замок. Сначала пропали голоса челяди, потом дневной свет, и остались только факелы да собственные шаги. У последней двери стоял стражник. Завидев барона, он распахнул её и вжался в стену.

В пыточной уже работали. Двое палачей, жаровня… на стене ряд железа, разложенного по размеру. Старший купец висел на дыбе*. Двое его товарищей сидели у стены, прикованные, и смотрели на него во все глаза. Посадили их правильно — пусть смотрят и впитывают страх. Когда дойдёт черёд, разговор выйдет короче.

*(От авторов: дыба — пытка подвешиванием за вывернутые назад руки. В Европе XV века её звали strappado и применяли чаще любой другой: плечевые суставы выходили из сумок при первом же рывке.)

Купец был немолод, и бросалась в глаза борода, завитая в колечки на восточный лад.

— Как его зовут? — спросил Гюнтер у старшего палача.

— Называет себя Юсуфом, господин.

— Начинай, — кивнул Гюнтер палачу.

Палач потянул ворот. Верёвка пошла вверх, вывернутые за спину руки приняли вес тела, и плечи Юсуфа вышли из суставов с противным хрустом. Купец закричал. Кричал он долго, на двух языках вперемешку, и молил то Аллаха, то всех святых разом пощадить его.

— Камень, — сказал палач помощнику.

К связанным ногам подвесили груз, и крик поднялся на тон выше.

Юсуф сдался быстро, всего на втором камне.

— Сулейман-бек! — провыл он. — Меня нанял Сулейман-бек! Клянусь!.. Опустите!.. Опустите, я всё скажу!..

Гюнтер сделал знак. Ворот отпустили, купца положили на пол, и палач деловито, упершись коленом, вправил ему одно плечо, чтобы мог говорить, а не выть.

Имя барону не сказало ничего.

— Кто таков этот Сулейман-бек?

И Юсуф заговорил, мешая немецкие слова с итальянскими. Что Сулейман-бек посол падишаха. Человек Мехмеда, из ближних, и ведёт дела повелителя в землях неверных, торгует, возит грамоты и золото падишаха. Слово его на Востоке весит больше, чем печати иных королей.

— Я не хотел, господин! — Юсуф посмотрел на Гюнтера и самым заискивающим тоном произнёс. — Мне велели! Кто я такой, чтобы отказать послу падишаха? Пощади, господин! Я всё скажу, всё!..

— Говори, — сказал Гюнтер. — Говори всё, и я не стану тебя убивать.

И купец вцепился в эту соломинку обеими вывернутыми руками. Он не понимал простой вещи — барон и вправду не собирался его убивать, последний удар это работа палача, а не господина. Но эта тонкость была Юсуфу недоступна, и он выкладывал всё подряд, торопясь, словно боялся не успеть.

С беком он встретился в Кафе, куда возил сукно и квасцы и куда бек завернул по пути. Разговор шёл не на пристани и не в караван-сарае, а в доме менялы, за закрытыми ставнями. Сам бек рук не пачкал — сидел, пил шербет и смотрел, как его человек отсчитывает Юсуфу кошель. Сто дукатов задатка, ещё четыреста по исполнении. И склянка толстого стекла с притёртой пробкой. Порошок без цвета и почти без вкуса. Что за зелье Юсуф не знал и знать не хотел, в его ремесле лишнее знание весило дороже лишнего греха.

— Он назвал моё имя? — спросил Гюнтер. — Сам бек, вслух?

— Назвал, господин. Барон Гюнтер фон Вальдбранд. Сказал… сказал, что ты стоишь на пути у больших дел. Больше он ничего не объяснял, клянусь!

К кухне подбирались месяц. Люди Юсуфа ходили вокруг замковой челяди, слушали, угощали, запоминали. Нашли поварёнка, который бегал в город играть в кости. Подсадили за стол своего человека — кости у того были налиты свинцом и ложились нужной гранью, когда хозяину было надо. Поварёнка сперва пустили выигрывать, чтобы вошёл во вкус. Потом он спустил всё: и выигрыш, и хозяйскую мелочь, что таскал из поварни. Остался должен столько, сколько не заработал бы за пять лет. А потом добрый заимодавец долг простил. За малую услугу и два дуката сверху… всего-то надо высыпать порошок в баронское вино.

— За два дуката, — повторил Гюнтер. — Меня. За два дуката.

Он даже не разозлился.

Поварёнок тем временем сидел под замком и ещё не знал, что нынче же вечером переживёт собственного заимодавца. Но ненадолго.

И только под самый конец, когда Юсуф уже хрипел и молил отпустить его в Кафу, к жёнам, всплыло главное. Гюнтер спросил, с чего вдруг послу падишаха понадобилась его смерть. Купец завертелся, забожился, что ему не докладывали, что он человек маленький… а потом выложил то, что знал сам. Сулейман-бек покупает в Московии пушки. Пушки, порох, ядра и картечь. Возит это добро не первый год, обозами, и платит московитам золотом падишаха. А поручение Юсуф получил, когда бек как раз возвращался из Москвы.

Вот теперь всё встало на места.

Московия.

Гюнтер поднялся с табурета и сделал палачу короткий жест, который увидел купец.

— Господин! — закричал Юсуф ему в спину. — Господин, ты обещал! ТЫ ОБЕЩАЛ!..

Дверь закрылась. Какое-то время из-за неё неслись проклятия. Купец костерил барона, его род и его веру, и делал это, надо признать, с большим знанием предмета. Потом проклятия оборвались. По подвалу пошли предсмертные крики… потом стихли и они.

— Строганов, — сказал Гюнтер, когда они поднимались по лестнице. — Это он, Влад. Поверь мне, это наверняка Строганов заказал меня.

— Заказал? — переспросил Цепеш. Слово-то было купеческое…

— Нанял убийц, — поправился барон. — Сам он до меня не дотянется, руки коротки. Вот и действует чужими. — Он остановился на ступени и обернулся. — И это лишний раз доказывает то, о чём я тебе говорил, Влад. Нет у московитов чести и не было никогда. Травить да бить в спину, вот их ремесло. А выйти в поле и вызвать на бой, это не про них.

Цепеш кивнул. А про себя подумал, что барон тут не вполне прав. Травили в Европе исправно и со вкусом. В Италии яд давно стал ремеслом не хуже кузнечного, и добрая половина знатных покойников Милана умерла вовсе не от лихорадки. Да и при дворах поближе умели приправить кубок. Но спорить с человеком, который обещал тебе венгерскую корону, занятие глупое. Поэтому Влад промолчал.

Во дворе стоял ясный морозный день. На стене перекликалась стража, у конюшен звенело железо.

— И что ты намерен делать? — спросил Цепеш.

— Мстить, — ответил Гюнтер.

И как раз в этот момент в воротах замка показался всадник. Конрад фон Эглофштайн собственной персоной. Рыцарь, что снарядил погоню за купцом и за два дня отыскал отравителя на кухне. Идеальный исполнитель.

Гюнтер смотрел, как Конрад спешивается и бросает повод конюху, и улыбался.

— Мы отправим Конрада на восток, — сказал он, –и он избавит меня от Строганова раз и навсегда.

— Путь неблизкий, — заметил Цепеш. — И людей у Строганова, говорят, немало.

— У Конрада будет золото, люди и время. — Барон запахнул плащ. — Московиты любят бить исподтишка? Что ж. Покажем им, как это делают мастера.

«Наши дни»

Новая волна шла молча.

Десятка три пеших, в кольчугах и стёганках, щиты сомкнуты. Шли скорым шагом, держали строй, и по бокам, перебежками от дерева к дереву, смещались арбалетчики.

И тут за моей спиной поднялась Олена.

Но она встала, прячась за санями, набрала воздуха и выдала так, что перекрыла бой.

— А НУ ВСТАЛИ! МУЖИКИ! Вы что ж творите-то⁈ Боярин за вас кровь льёт, а вы за возы забились, как мыши по подполам! Гляньте же, мало их! МАЛО! А коли боярина убьют, думаете, вас пожалеют⁈ Всех вырежут! И вас, и баб ваших, и детишек ВСЕХ! ВСТАВАЙ! Кому жить охота, вставай! Бабы в Курмыше смелее вас, срамота-а!

Над обозом на миг сделалось тихо.

— Сядь! — рявкнул я ей.

Она даже головы не повернула.

А потом обоз зашевелился.

Первым поднялся обозный. Молча вытащил из-под рогожи плотницкий топор и поплевал на ладонь. За ним полез второй, выдирая кол из бортовой решётки. Дальше пошло само: кто с топором, кто с колом, у кого-то в руках оказалась рогатина, у кого-то оглобля. Из-за возов вылезали мужики, которых я кормил и лечил, которых вёз за собой в новую жизнь. И выяснилось, что за эту жизнь они готовы драться.

— За боярина-а-а!

Толпа покатилась навстречу пешим. Строя в ней не было никакого, зато злости хватило бы на три строя. И я в который раз подумал… страшнее всего на этой земле мужик с оглоблей, которому есть что терять.

Немцы такого не ждали. Строй у них был рассчитан на десятерых уставших, а из-за возов на них выкатилось полсотни. Арбалетчики на флангах засуетились, начали переносить прицел с меня на толпу и потеряли темп. Кто-то из мужиков упал, поймав болт, но остальные даже не замедлились.

Арбалетчик у опушки выцелил меня в упор… я поймал его взгляд поверх ложа. Успел вскинуть подобранный с земли щит. Удар пришёлся в верхнюю треть и отдался в раненое плечо так, что в глазах поплыло и к горлу подкатило. Болт пробил доски насквозь, наконечник вышел с изнанки у самого локтя.

Несколько мальчишек постарше принесли из дальних саней сулицы* и положили рядом со мной. Я выдернул одну, сделал два шага разбега и метнул в набегающего с копьём. С правой руки бросок получился хорошим и сулица попала в живот, под кольчужный подол, отчего враг сложился пополам. Вторую я послал в арбалетчика, который перезаряжался за сосной. Достал или нет смотреть было некогда.

(Сулица — это старинное метательное оружие, нечто среднее между копьём и стрелой.)

Дальше всё смешалось.

Топор старшого с маху развалил чей-то щит вместе с державшей его рукой. Рядом мужик с оглоблей сбил пешего с ног и бил уже не глядя, куда попадает. Богдан работал в паре с Митрием… щит принимал, клинки отвечали. Ива с земли, из-за полоза, выпускала стрелу за стрелой.

Я тоже бился в этой свалке. Ушёл от копья, развалил кому-то предплечье, принял чужой клинок в скользящую и с разворота достал по колену. Плечо при каждом взмахе выло. Но сабля пока слушалась, а больше от меня ничего и не требовалось.

А потом ко мне пробился рыцарь.

Он шёл через свалку, не останавливаясь и не смотря что творится по сторонам. Эдакий танк 15 века. Латы с головы до ног, глухой шлем, забрало опущено. Мужиков он расшвыривал, не замечая. Кол отскочил от наплечника, топор соскользнул с наклонного нагрудника, а обратный удар меча отбросил кого-то в снег. И шёл он именно ко мне.

— «Вот и командир пожаловал», — понял я, перехватывая саблю поудобнее.

Мы сошлись.

Я был быстрее. Это выяснилось на первых же ударах. Он ещё доворачивал корпус, а я уже выходил ему за руку. Раз за разом сабля находила его и раз за разом без толку. Рубанул по наплечнику… соскользнуло. По наручу — звон, зарубка на стали, и всё. Кольнул в подмышку, в сочленение, он вовремя прижал локоть, и остриё чиркнуло по кирасе, оставив светлую полосу. Смотровая щель крайне узкая, всего с палец. Попробуй попади в неё, когда сам крутишься волчком и когда левая рука висит мёртвым грузом.

Дамаск против миланского железа. Скорость против брони. И, к слову, из-за моей раны время работало на него.

Он это понимал. Дрался, экономя силы, за мной не гнался, не раскрывался. Ждал.

Я примерился к смотровой щели. Дождался его замаха, нырнул под меч и ткнул остриём прямо в прорезь. Он мотнул головой в последний миг, клинок скрежетнул по железу шлема и ушёл вбок, а его латный кулак с навершием меча прилетел мне в скулу. В глазах потемнело, я стал заваливаться на землю, но в последний момент смог выставить ногу и, пробежав несколько шагов в сторону, остался стоять на ногах.

Лекарь во мне бесстрастно отметил — сто процентов сотряс.

Рыцарь попёр на меня. Я видел, что в него прилетела стрела, но отскочила от брони. А потом мы снова сошлись.

Такого врага можно было одолеть только хитростью. Я качнулся вправо, ушёл влево, зацепил сапогом его колено, чтобы свалить в снег. Он качнулся! Тем не менее тут же махнул мечом наотмашь так, что я почуял ветер у самой щеки.

Буквально смерть разошлась со мной в нескольких сантиметрах.

Потом он шагнул вперёд и начал дожимать. Шаг — удар. Ещё шаг, снова удар. Каждый следующий удар я принимал всё ближе к себе.

Очередной удар пошёл сверху, наискось, со всем весом его железа.

Уйти я не успевал. И я сделал то, чего делать нельзя.

Принял меч в жёсткий блок.

Сабля отозвалась долгим звоном, будто прощалась и… сломалась.

Глава 6

Обломок остался в рукояти. Стали в нём было сантиметров двадцать, дальше шёл неровный излом.

Честно, я испугался. Остаться без оружия посреди боя — это страшно. И тут же следом, поверх страха, появилось спокойствие.

Рыцарь уже доводил замах, я же перехватил рукоять остриём вниз и прыгнул. Он ждал чего угодно, только не этого. Тем не менее его щит пошёл вверх, и он успел, принять мой выпад в верхнюю кромку, после чего ударил мечом. Но я уже был внутри его замаха, там, где меч бесполезен, и всем весом, со всей злостью я врезался в него.

Латник устойчив, пока стоит на расставленных ногах. Мой стоял на утоптанном, залитом кровью снегу. Он споткнулся, взмахнул рукой со щитом, ловя равновесие, зацепил каблуком чьё-то тело и повалился на спину. Я упал сверху, на нагрудник, коленями ему на правую руку, и начал бить.

Обломком сабли по забралу, наваливаясь в каждый удар всем телом.

Забрало держало, зараза… и я никак не мог покончить с врагом. Клинок соскальзывал и не причинял врагу травм.

Конечно же он не лежал смирно. Он бился подо мной, мотал головой, отбивался руками, уводя прорезь из-под острия. Из-под забрала неслось хриплое, злое дыхание пополам с немецкой руганью. Меч он потерял ещё при падении и моё колено прижимало его правую руку, в то время как вторая держала щит, который он никак не мог пустить в бой. Он за что-то зацепился, но в какой-то момент невероятным усилием освободил руку и латный кулак ударил меня в левую сторону груди. Точно по обломку стрелы.

Мир… я даже не знаю, как описать. На мгновение в глазах всё потухло и всё, что творилось вокруг, отошло на второй план. Я заорал и скатился с него в снег, сворачиваясь от боли. Она была всюду… в плече, в лопатке, в зубах, и сквозь неё я слышал, как рядом скрипит и лязгает железо. Рыцарь поднимался.

Он перекатился на живот, нашарил в снегу меч и встал на колени. Замах вышел корявый, с колен сильно не ударишь, но мне бы хватило и такого.

В тот момент перед глазами пробежала вся жизнь.

— «БОРИСЬ!» — послышался мне голос Алёны. Я аж вздрогнул, и оглядевшись увидел щит и откатился. Клинок вспорол снег там, где только что была моя голова, и звякнул о мёрзлую землю.

Я прыгнул к щиту, сгрёб здоровой рукой, и второй удар принял уже на него. Руку отсушило до плеча, окантовка загудела, но щит выдержал. А дальше думать я перестал. Прикрываясь щитом, я кинулся вперёд, с колен, всем телом, и снёс рыцаря обратно в снег, пока он не встал в полный рост.

Дальше помню плохо, и это, наверное, к лучшему. Помню, что молотил окованным краем щита по забралу и что-то кричал. Помню, как на третьем или четвёртом ударе смятое железо наконец подалось, ушло внутрь, и из прорези плеснуло тёмным.

— ААА!!! — он дёрнулся подо мной, но я не прекращал бить… пока он не затих.

Я сполз с него и сел в снег, хватая ртом воздух. Во рту стоял вкус своей крови, прикусил щёку, когда прилетело перчаткой.

Подняться получилось со второй попытки.

Левая рука не поднималась совсем. Пальцы ещё шевелились, а плечо стало чужим, и я понимал почему: удар перчаткой вогнал обломок глубже. Наконечник пробил тело насквозь, и задрав руку я чувствовал его со спины. Я уже был не боец, уж точно не в ближнем бою.

А бой продолжался. У леска ещё рубились, мужики с рёвом давили немецкий строй числом и злостью, тогда как где-то справа хлопали тетивы.

Я доковылял до саней. Арбалет лежал на рогоже — разряженный, тетива спущена.

— Олена. Помогай.

Она поняла без объяснений. Я прижал арбалет ложем к борту саней и навалился коленом, чтобы не елозил. Олена ухватила рычаг правой рукой, потянула и тетива доползла до половины и встала. Тогда она развернулась, упёрлась в рычаг плечом и повисла на нём всем телом, зажмурившись. Тетива поползла дальше, нехотя, по волосу, и наконец щёлкнула.

— Ещё раз смогу, — выдохнула она и сразу потянулась к коробу за болтом. При этом я видел, как она осунулась. Сломанные ключицы и ребра давали о себе знать. Но другого выбора у меня не было. Мне нужна была помощь, иначе смерть.

— Больно? — всё-таки спросил я, укладывая болт в желоб.

— Тебе больнее, — она мотнула подбородком на моё плечо, где из полушубка торчал обломок. И усмехнувшись добавила. — Стреляй давай, потом друг друга пожалеем.

И ведь не поспоришь.

Я положил ложе на борт, выцелил арбалетчика у опушки. Он засел за сосной и работал по мужикам, как по мишеням.

— Дзинг, — болт взял его в бок, и он осел, прижимая руку к животу.

После этого мы с Оленой снова принялись перезаряжать. Олена помогала с рычагом, после чего я целил и жал на спуск. Второй болт ушёл в пешего, что наседал на нашего дружинника, третий — куда-то в свалку, и я до сих пор не знаю, попал ли.

И тут вскрикнула Ива.

Я резко обернулся, и боль прострелила до поясницы. Сестра сидела у полоза, зажимая шею ладонью, и между пальцев у неё текла кровь.

Не помню, как оказался рядом. Отнял её руку от шеи и выдохнул. Там была глубокая борозда по боковой стороне шеи. Стрела прошла по касательной и распорола кожу с мясом. Кровь шла тёмная и без толчков. А значит крупные сосуды целы. Пройди наконечник на два пальца левее, я бы сейчас держал на руках умирающую сестру и ничем не мог бы ей помочь.

— Жить будешь, — сказал я и прижал к ране её же ладонь, сверху добавив свою. — Держи так, крепко. Шить придётся, потерпишь.

Она кивнула, всхлипнула и, зараза такая, свободной рукой потянулась за следующей стрелой.

Рядом вырос Митрий. Возник из свалки, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке, увидел кровь на шее Ивы и лицо у него сделалось такое, что я на секунду забыл про собственное плечо.

— Что с ней⁈

И вот по этому голосу, по тому, как он смотрел на неё и не мог отвести глаз, до меня наконец дошло то, что я ухитрялся не замечать, наверное, год.

— «Да он же влюблён!» — понял я.

— Выживет! — тем временем ответил я.

Он ещё несколько секунд смотрел на Иву, потом сжал зубы, перехватил саблю и пошёл на последнего рыцаря.

— Митрий! Стой!

Куда там. Я рванулся следом и понял, что не догоню. Оставалось делать то, что я мог. А именно заряжать с Оленой арбалет.

Последний латник к тому времени остался один из своих. Вокруг него уже лежали двое наших мужиков, и подходить к нему больше никто не рвался. Он стоял в круге вытоптанного снега и водил мечом размеренно, как маятником, подпуская и отгоняя. Броня на нём была посечена, помята, из-под наплечника торчал обломок чьей-то рогатины.

Митрий зашёл спереди, в открытую. Обменялись двумя ударами, сабля скользнула по железу, меч свистнул над пригнувшейся головой. Парень был быстрый, отцовская школа читалась в каждом движении, и Митрий сделал то, чему его точно не учил мой отец.

Он показал широкий замах от плеча, и рыцарь поднял щит навстречу. И в этот момент Митрий швырнул собственный щит. Плашмя, с двух шагов, прямо в забрало. Рыцарь отмахнулся от него мечом… сработал рефлекс — отбить, когда в тебя что-то летит, и за эти полсекунды потерял парня из виду.

А Митрий уже устремился в ноги. Плечом врезался под колено, сапогом подсёк опорную пятку, и центнер миланского железа, лишившись точки опоры, качнулся, загрёб руками воздух и грохнулся спиной в снег.

Дальше он сделал всё чётко. Взлетел на нагрудник, выдернул из-за голенища нож, вставил остриё в смотровую щель и навалился на рукоять всем весом, обеими руками.

Латник выгнулся дугой, проскрежетал каблуками по снегу и обмяк.

Митрий сполз с него и остался сидеть рядом, опустив голову. Его трясло. Первый рыцарь в шестнадцать лет, это вам не ножи в чурбак метать.

— Дзинг, — разрядил я арбалет в бегущего на Митрия воина, и тот осел с дырой в груди.

Тем временем немцы, потерявшие последнего командира, пятились к леску вразнобой, огрызаясь, и толпа наседала на них со всех сторон.

Мы побеждали.

Это было видно уже отовсюду. Мужики домалывали остатки немецкого строя, и остановить их теперь не смог бы никто. За каждым из них в обозе сидела своя баба и свои дети.

В этот момент я вспомнил про тюфяк. Повернулся и увидел, как у крайнего тюфяка возится последний пушкарь. Не знаю кто и когда, но смог по всей видимости выбить обслугу.

Арбалет был разряжен. Докричаться сквозь рёв было без шансов. И тут я увидел то, чего видеть не мог, потому что этого не могло быть.

Некрас. Его конь поравнялся с тюфяком, и тот уже падая из седла, последним, что в нём оставалось, рубанул пушкаря поперёк спины. Оба повалились в снег рядом, пушкарь точно навсегда, а Некрас… этого я с такого расстояния разобрать не мог.

Объяснения у меня не было. С такой раной долго не жили, но, судя по всему, у Некраса были на этот счёт иные взгляды.

— НАШИ-И-И!

Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.

Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.

Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.

— Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…

— Вы вовремя, — оборвал я. — Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.

Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.

— Пленных не добивать! — крикнул я, и голос сорвался на середине. — Рыцарей особенно, если кто живой остался!

— Понял! — отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.

Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.

Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.

А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.

Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.

Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.

Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.

— Потом, брат, — сказал я ему. — Прости, сначала люди.

Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.

Иву я нашёл возле Ветра.

Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.

— Ива, ему больно, — сказал я.

Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.

Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.

Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.

— Спасибо, что вынес её из-под стрел, — сказал я ему.

Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.

Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.

Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.

Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.

— В сани, Дмитрий Григорьевич.

Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.

Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.

Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.

Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.

Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.

В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.

Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.

Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.

В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.

— У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, — сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. — Рубаху срежем, дёргать не будем.

— Режь. Рубах у меня много, спина одна.

Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.

Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.

Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка на зазубрине. Вот рану промывают хлебным вином, и тут меня выдернуло обратно в тело, и палка в зубах хрустнула.

— АРХ! — зарычал я, потом тяжело дышал, стараясь стерпеть боль. Наконец-то стало легче, и кивнув Фёдору дал понять, чтобы продолжал. Потом он прочистил рану солевым раствором, и хорошо, что это сделал. Мусора с кровью вышло немало.

Что же до боли: о-о, её я хлебнул в полной мере!

Потом Фёдор начал шить. А в конце меня перевязали через плечо и грудь, и я минуту просто дышал. Ещё минут десять я приходил в себя.

Тем временем Иву посадили к окну. Она держалась молодцом, только губы дрожали.

С ногой вышло проще, чем я боялся. Сапог пришлось срезать, стопа распухла и посинела, но, когда я её ощупал, понял, что перелома нет. Стопа вышла из сустава и встала криво, оттого и не держала. Вправлял Фёдор, под мой счёт: тяга на себя, разворот и глухой щелчок. Ива ойкнула, а стопа встала на место, как влитая. Тугая повязка, лубок из двух дощечек, три недели без беготни.

Потом я взял самую тонкую иглу, самый тонкий шёлк и повёл стежки мелко, часто, край в край, вполовину меньше обычного шага. Долгая работа, зато шрам выйдет почти незаметный. Девке пятнадцать лет, ей с этой шеей жить, сарафаны носить и, дай Бог, замуж выходить…

Фёдор тем временем перешёл к Богдану: того посекли по плечу и боку, крови вытекло много, но опасных дыр, по счастью, не нашлось.

На улицу я вышел через пару часов, и левая рука висела на перевязи.

Тем временем двор гудел. С дороги втягивался обоз, возвращались верховые, у длинного амбара принимали раненых. Народ толпился между возами, отыскивая своих, и то тут, то там кто-то вскрикивал, от радости или от горя, издалека не различить.

И тут я увидел мужика с топором. Того, что первым, без всякого приказа, кинулся из-за возов, когда рубились мои дружинники.

— Подойди, — позвал я.

Он подошёл и стянул шапку. На вид ему было лет тридцать. Не молодой уже, но и стариком он не был.

— Как звать тебя?

— Нефёдом, боярин… — он мял шапку. — На конюшне работаю. О дружинных конях забочусь.

Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь двор.

— Слушайте меня, люди! Сегодня на дороге нас убивали. Били из пушек, из арбалетов, шли на нас латные рыцари. И пока одни сидели за возами… — я сделал паузу, — их я не корю, на то они и не воины. НО! — повысил я голос. — Вот этот человек взял плотницкий топор и встал на защиту остальных. Без приказа и без кольчуги, по одной своей воле.

Двор затихал.

— С этого дня Нефёд мне больше не холоп. Вольную даю при всех, и все вы тому свидетели, а слово моё крепкое, это здесь каждый знает. По весне поставим ему дом, здесь, в Александрийске. Служить будет при мне служилым человеком, с жалованьем и с землёй, как положено. — Я обвёл глазами двор. — И запомните этот день. Мне без разницы, кем человек родился. Важно, каким он становится, когда приходит беда. Храбрость в моей вотчине оплачивается всегда. Так было и так будет.

Секунду стояла тишина, а потом двор выдохнул и одобрительно загудел. Тогда как Нефёд стоял передо мной и, кажется, не верил ни единому слову.

— Боярин… — выдавил он наконец. — Да я ж… я ж за тебя, боярин…

— Вот за это и жалую, — сказал я. Из толпы к нему протолкалась баба в сбившемся платке, с мальцом на руках. Жена, по всему видать, и повалилась мне в ноги раньше, чем я успел шагнуть назад.

— Встань, — я поднял её за локоть здоровой рукой. — Мне кланяться не надо. Поклонись лучше мужу, он сегодня заслужил.

Она обернулась к своему Нефёду и заревела в голос, уже не от страха. Малец на её руках, ничего не понимая, посмотрел на мать, на отца и на всякий случай заревел тоже. Двор засмеялся, и смех этот был нужен всем нам сегодня, как хлеб.

Дослушать его я не успел.

От ворот закричали, толпа подалась и расступилась, пропуская сани. На передних, на соломе, укрытый чьим-то тулупом до подбородка, лежал Некрас. И клянусь, ОН ДЫШАЛ!

Я со всего ходу бросился к нему.

Глава 7

— Дмитрий Григорьевич, шёл бы ты спать, — не оборачиваясь, сказал Фёдор.

— Шить будешь ты, я же рядом постою, и подскажу если что не так пойдёт.

Он вздохнул и больше не спорил. Знал, что бесполезно.

Некраса положили на тот же стол, где недавно из меня выковыривали железо.

Одежду с Некраса срезали. Инна провела ножом от подола, обходя древко, и полушубок разошёлся под лезвием. Под ним нашлась кольчуга, и я понял, что болт прошёл её насквозь, но кольца скрутились вокруг граней и сожрали часть силы удара.

Болт сидел справа от грудины, между третьим и четвёртым ребром. Вошёл косо, снизу вверх, и, судя по углу, ушёл к середине груди.

На губах у Некраса пузырилась розовая пена.

Значит, лёгкое. Да и крови он потерял много. Шансов, откровенно говоря, было немного, но я не мог просто оставить его умирать.

— Дышит часто, — сказал Фёдор.

— Вижу. Ты правую сторону послушай. Только не у ключицы, а внизу, под лопаткой.

Он приложил ухо к боку, потом переставил ниже, потом ещё ниже. Выпрямился.

— Внизу справа не слышу ничего.

— Кровь в груди, — кивнул я и здоровой рукой полез ему за спину.

Спину я ощупал сам, хотя это стоило мне пары болезненных мгновений.

— Эфир, — сказал я. — Инна, маску. Капай медленно и считай вдохи вслух.

Тем временем ученики бесшумно метались по горнице. Иглы заново перекипятили, шёлк размотали и обварили, кувшин с хлебным вином переставили Фёдору под левую руку. Я встал с той стороны стола, откуда было удобнее видеть, и прижал перевязанную руку к телу, чтобы не болталась и не лезла под локоть.

Эфир взял Некраса быстро. Перед этим он дёрнулся, замычал, попробовал поднять руку, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

— Считаю, — сказала Инна. — Раз… два… три…

— Начинай, — сказал я Фёдору. — Кожу режь двумя дугами вокруг древка. Шире бери, не жалей. Через дырку в палец ты туда не влезешь.

Фёдор резал хорошо.

Кровь пошла сразу, и Инна промакивала, не дожидаясь просьбы. Под ребром ударила струйка… толчками.

— Жила, — выдохнул Фёдор.

— Пальцем прижми, — прорычал я. — Да не тряпкой, пальцем! Тряпкой ты её упустишь.

Федор быстро прижал в том месте, где было сказано. Потом я объяснил, где вязать и как заводить петлю за палец, и с третьей попытки узел сел. Струйка иссякла, и в ране сразу стало видно вдвое больше.

Дальше пошло хуже.

Наконечник сидел глубже, чем позволяло место между рёбрами.

— Ребро придётся резать, — сказал я.

— Как резать? — удивился Фёдор и поднял на меня взгляд.

— По хрящу, ближе к грудине, там мягче. Возьми долото и клещи. Кусай аккуратно и не рви, а то останутся острые края, и мы ему потом ими же лёгкое и распорем.

Честно скажу, хрустело мерзко.

Но когда Фёдор откусил кусок хряща и развёл края в груди Некраса открылось окно с ладонь величиной.

Я наклонился и посмотрел.

И вот тут мне стало холодно.

Наконечник стоял косо, остриём вверх и внутрь. Перед ним, отжатый в сторону, светлел плотный мешок, в котором лежит сердце. Сердечная сорочка, как её тут называют, слово старое и, надо сказать, точное.

И между гранёным жалом и этим мешком было расстояние в палец. Может, чуть меньше.

Пройди болт хоть на волос правее… Блин, учитывая, что он после ранения ещё и сражаться умудрился… У меня был только один вопрос: как он ещё жив?

— Дмитрий Григорьевич? — позвал Фёдор.

— Здесь я. Смотри на наконечник. Грани видишь?

— Вижу.

— Зазубрин нет. Гранёный, бронебойный, такие для кольчуги и льют. Значит, потянем его назад по-своему же следу, а не будем прорезать наружу. Бери клещами у самого железа, не за древко. Древко сломаться может, и мы полдня будем ловить обломок по всей грудине.

Он взял клещи и медленно потянул, но наконечник не пошёл.

— Сидит, боярин.

— Качни, но очень аккуратно.

Пошло, медленно, и следом за железом из раны хлынула кровь. Лёгкое, придавленное всё это время кровью и воздухом, шевельнулось, будто вздохнуло.

Промывал он долго. И мне пришлось прищуриваться, потому как силы стали заканчиваться. Всё-таки даже у меня есть свой предел.

— Вот теперь работай. Дыру в лёгком шей мелко, часто, край в край. И не тяни нить, легочная ткань очень легко рвётся.

Фёдор шил.

Я считал вдохи вместе с Инной и смотрел, как под иглой сходится розовая ткань. Тридцать вдохов. Сорок. Пятьдесят.

На шестьдесят третьем всё кончилось.

Грудь под нашими руками перестала подниматься. Кровь из мелких сосудов, которая до этого сочилась, вдруг встала. И сердце в своей сорочке дёрнулось раз, потом второй, коротко и вразнобой, и замерло.

— Он не дышит, — тихо сказала Инна.

— Вижу.

Фёдор поднял на меня глаза, и в них была растерянность.

— Что делать?

— Работать.

Голос у меня вышел чужой и злой. Так со мной обычно и бывает, когда всё летит к чертям и надо не орать, а делать.

— Ты, — указал я на ученика. — Кишку сюда тащи, ту, что для ингаляций, и медную трубку к ней! Разожмёшь ему зубы, введёшь в горло, я покажу докуда, и будешь вдувать по моему слову. Два вдоха, потом ждёшь. Инна, эфир убирай к чертям, ему теперь не до сна. Фёдор, держи края раны и не смей отпустить, что бы ты сейчас ни увидел.

— А ты?

— А я полезу.

Ножом я вскрыл сердечную сорочку. Разрез получился кривой, потому что резал правой, а левая висела на перевязи. Мешок разошёлся, и я запустил руку внутрь. Обхватил сердце сверху и снизу и сжал. Прижал изнутри к грудине, отпустил, снова сжал.

— Раз-и. Два-и. Три-и…

Восемьдесят раз в минуту. Не быстрее, иначе оно не успеет наполниться, и я буду мять пустой мешок. Не медленнее, иначе всё это пустая трата сил и чужого времени.

— Ты! — крикнул я ученику. — Вдох! Ещё!

Рука начала уставать на второй минуте.

— Раз-и. Два-и…

Я перехватил удобнее, упёрся боком в край стола и продолжил.

Фёдор держал края раны и шептал что-то. Кажется, молитву…

— Ну, давай же, — вслух сказал я. — Давай, зараза. Раз-и. Два-и. Матвей, вдох!

На четвёртой минуте оно шевельнулось.

Сначала как судорога, коротким рывком под пальцами. Я замер на полсчёта и тут же сжал снова. Ещё рывок. Потом два подряд, беспорядочно, будто внутри кто-то заново вспоминал, как это делается.

— Матвей! Два вдоха, живо!

Я держал ладонь на нём и почти не давил, только помогал, подталкивал в такт. И на двенадцатом или тринадцатом ударе оно поймало ритм.

Тук. Тук. Тук.

— Пошло, — сказал я.

И только тут заметил, что по лицу у меня льёт пот и заливает глаза, а вытереть нечем.

— Господи Иисусе, — выдохнул Фёдор.

— Господь тут ни при чём, он у нас сегодня и без того занят по горло. Инна, промой мне тут всё. Фёдор, сорочку зашьёшь редко, не глухо. Слышишь? Редко, через палец. Если натечёт кровь, а выхода не будет, сердцу станет тесно, и мы потеряем его во второй раз, только уже насовсем.

— Понял.

Руку я вынимал долго. Пальцы не разгибались, и разжимал я их по одному.

Дальше работа была за Федором.

В грудь, между рёбрами ниже раны, поставили медную трубку с завальцованным (визуально похоже на закругление) краем, из тех, что лежали у в коробе. Другой конец опустили в ковш с водой, на два пальца ниже поверхности.

Простая штука, а работает безотказно. Воздух из груди при выдохе гонит пузыри через воду и уходит наружу, а обратно засосать не может, вода не пускает. Без этого дыра в груди убивает не хуже самой раны: лёгкое поджимается и больше не расправляется, сколько ни дыши.

Фёдор смотрел на булькающий ковш почти с суеверием.

— И вправду выходит, — сказал он. — А я всё думал, зачем ты меня заставлял это на свином пузыре пробовать.

— Затем и заставлял.

Зашивали больше часа. Слой за слоем, изнутри наружу. Кусок хряща я велел не выбрасывать, а уложить обратно и прихватить нитью, авось прирастёт, потому что человеку с дырой в груди жить неудобно. Сверху повязка, а в неё, вокруг трубки, кольцо из просмолённой ветоши, чтобы держало и не пускало воздух под кожу.

Когда положили последний оборот, за окном уже темнело.

Некрас дышал сам. И пульс на шее был хоть и слабый, но ровный.

— Смотреть каждый час, — сказал я. — Ковш не опрокиньте и, если пузыри пойдут валом или трубка захлебнётся кровью, будить меня немедля. Хоть из гроба.

— Разбужу, — пообещал Фёдор.

Я хотел добавить ещё что-то, но не смог вспомнить, что именно.

Тело вдруг сделалось чужим и очень тяжёлым, а левое плечо, о котором я, честно говоря, забыл часа на три, напомнило о себе так, что горница поплыла.

Меня довели до лестницы. Дальше я дошёл сам, из чистого упрямства.

В комнате, отведённой мне под спальню, было темно. Сундуки посреди пола, короба вдоль стены, свёрнутый ковёр в углу, мешок с посудой поперёк порога. Перина лежала на кровати голая, без единой простыни, потому что бельё осталось где-то в обозе.

Мне было всё равно.

Я стянул сапоги, повалился поверх перины, накрылся полушубком и провалился, кажется, ещё раньше, чем голова легла на изголовье.

Проснулся я рано, оттого что мне было жарко.

Причём жар от левого бока… повернул голову и увидел рядом, поверх одеяла, спящую Олену.

Когда пришла, я даже не слышал.

Я лежал и не шевелился. Голова была лёгкая и думать ни о чём не хотелось, но вскоре со двора донеслись крики.

Заголосили сразу в нескольких местах, лязгнули ворота, и следом залаяли собаки. Сквозь гвалт я разобрал обрывки фраз.

— Едут!.. Стяг великокняжеский!.. Отворяй, отворяй!..

— Княгиня! Великая княгиня приехала!

Я сел рывком, и рана тут же напомнила, что я про неё опять забыл.

Мысли быстро сложились в довольно неприглядную картинку. А именно, как Мария Борисовна поднимается наверх, и видит меня вместе с Оленой.

— Олена, вставай.

Она пробормотала что-то и глаз не открыла.

— Олена. Мария Борисовна приехала.

Это подействовало. Она слетела с кровати, подхватила с сундука платок, и её как ветром сдуло за дверь. Только доски на лестнице скрипнули.

Одевался я долго. Рубаху натянуть через раненое плечо оказалось отдельной задачей. Но вышел раньше, чем Мария поднялась наверх. С ней я чуть было не столкнулся на лестнице.

Увидев меня, она остановилась двумя ступенями ниже, и с облегчением выдохнула.

— Живой.

— Живой, — подтвердил я. — Куда ж я денусь.

Внизу, у дверей, гремели сапогами её люди, гудел Богдан, кто-то требовал сменить лошадей и накормить их.

Тем временем, она шагнула вверх и обняла меня обеими руками, притянув к себе, и левая её ладонь легла точнёхонько на повязку и вдавила её в рану.

— Ш-ш-ш… Маша, нежнее.

Она отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. И, зараза такая, усмехнулась.

— Нежнее? — переспросила она вполголоса. — Это ты мне говоришь? Ты, который меня по кремлёвским переходам за задницу хватал, как девку сенную?

— Так то была задница. А тут дырка в груди.

— Это тебе моя маленькая месть, — она поправила платок и оглядела меня сверху донизу. И пошла вниз, но отойдя совсем немного обернулась и сказала тихо, уже без всякой игры.

— Нет слов, описывающих мою радость, что ты жив.

— Извини за беспокойство, — сказал я. И больше про это мы не говорили.

Внизу, в горнице, меня уже ждали.

Ратмир стоял у окна, и по нему сразу было видно, что этой ночью он не ложился вовсе. Рядом Фёдор, в чистой рубахе, с красными веками и с листом в руке.

Оба поклонились, сперва княгине, потом мне. Мария посмотрела на меня, мол, твои люди, ты и распоряжайся.

— Садитесь, — сказал я. — Фёдор, ты первый.

Он развернул лист, и начал читать как раз когда мы с княгиней уселись напротив.

— Убитых на дороге шестьдесят человек, Дмитрий Григорьевич. Из дружины семнадцать, считая с теми двумя, что померли ночью от ран. Из обозных мужиков сорок три.

Я, скривившись, кивнул. Шестьдесят человек это очень много.

— Раненых из дружины семнадцать, — продолжал Фёдор. — Пятеро тяжёлых. Двоим ноги посекло дробом, одному пробили лёгкое копьём, у четвёртого разбита голова, но в сознании. И Некрас…

— С головой что делаешь? — спросил я про воина.

— Держу в темноте, не даю вставать, бужу каждые два часа, как ты учил. К утру стал узнавать своих.

— Значит, выкарабкается. Ноги смотри каждый день, дроб грязный, там непременно полезет краснота. Если пойдёт вверх полосой, режь сразу, не жди меня.

— Понял, — сказал он.

— Теперь про Некраса, — попросил я. — Подробно.

— Ночь пережил. Поднялся жар, сбиваем как ты учил. Дышит своим ходом, к утру стало пореже. Из трубки за ночь натекло полторы кружки, к рассвету почти встало. Пузыри идут ровно, валом не шло ни разу. В себя приходил дважды.

— Хорошо. Поить понемногу, но часто. Мясного отвара не давать до завтра, только жидкое. С кровати не поднимать вовсе, даже по нужде: подставляйте судно и не слушайте, если он будет ругаться. Воздух в комнате держать свежий, окно приоткрой, а его укутай.

— Сделаю.

— Сегодня зайду сам.

Мысленно я поставил себе зарубку. Не потому, что не верил Фёдору. А потому что мне надо было увидеть Некраса своими глазами и своими пальцами пощупать ему пульс.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Олена.

Вошла с подносом, на котором стояли кружки и накрытый холстинкой кувшин с травяным взваром.

Одета она была так, как одеваются девки незамужние и вольные. Рубаха белого холста с красной вышивкой по вороту и обшлагам, поверх неё синий сарафан, подпоясанный узким плетёным пояском. Передник свежий, только надетый. Волосы в одну косу, перевитую лентой, коса выпущена на грудь, голова непокрытая, как девице и положено.

Правое плечо она держала скованно и поднос подхватывала больше левой рукой.

— Здравствуй, Великая княгиня, — сказала она и низко поклонилась в пояс.

А Мария Борисовна ответила почти тепло.

— Здравствуй, Олена, — она даже наклонила голову в ответ, на палец, но наклонила. — Что плечи твои? Срослись?

— Срослись, Великая княгиня. Боярин снял повязку, теперь только высоко руку поднять не могу да ночью ноет к непогоде. К весне, говорит, и это пройдёт.

— Дай Бог. — Княгиня взяла кружку. — Взвар с чем?

— Малиновый лист, зверобой да мёд. С дороги хорошо, кровь разгоняет и знобить перестаёт.

— Спасибо за заботу. Уважила.

Олена поклонилась ещё раз, поставила поднос на стол и вышла, не задержавшись ни лишнего мгновения.

Я проводил её глазами и подумал, что бабы — это отдельная стихия, понять которую мужику не дано в принципе. Полтора месяца назад одна другую монастырём на краю земли пугала, а нынче малиновый лист и «уважила».

— Ратмир, — сказал я, — теперь ты.

Он подошёл к столу и положил на него кожаную сумку.

— Ночь с ними работал, Дмитрий. Толмача взял с посада, немец крещёный, торговым делом жил, языки знает добро.

— Начни с главного.

— Главное вот что. Ты вчера убил ихнего старшего. Рыцарь Конрад, а прозвание толмач выговорил как фон Эглофштайн. У него на седле висела вот эта сумка с грамотами, я их сберёг. Печать по красному воску, а на печати башня и ветка.

Он выложил грамоты на стол.

— Читать не умею, — добавил Ратмир. — Толмач сказал, там про деньги и про людей, но разбирать станет днём, при свете, потому как рукою писано мудрёной.

— Днём и разберёт. Пусть сядет под замок с караульным и не выходит, пока не перепишет всё до последнего слова, — сказал я, и Ратмир кивнул.

— Второй по старшинству был у них Ульрих фон Ротенфельс. И его положил Митрий. Тот, что ножом в смотровую щель.

— Дальше.

— А дальше хуже, — Ратмир глянул на меня. — Оба они из одного отряда. Толмач сказал, зовётся он «железная сотня», а сами они кличут себя «священной». Стоит сотня при дворе герцога Альбрехта. И подчиняется барону Гюнтеру фон Вальдбранду.

Круг замкнулся.

Я не сказал ничего. Только почувствовал, как сходятся брови.

Мария Борисовна поставила кружку чуть резче, чем следовало.

— Продолжай, — сказал я.

— Живых после боя двое, — Ратмир загнул палец. — Один совсем плох, ему брюхо распороли. Кишки наружу вышли, ученик Фёдоров их обмыл и зашил кое-как, а толку с него никакого, бредит и орёт.

— А второй?

— А второму повезло. Хотя тут с какой стороны глядеть. Нефёд, конюх наш, которому ты вольную дал, отсёк ему правую руку топором ниже локтя. Ученик культю перетянул, кровью он не изошёл, отлежался и заговорил. Вот он-то и стал у нас языком.

— Сразу говорил?

— Сразу-то нет, — Ратмир пожал плечами. — К третьему часу разговорился. Ты, боярин, лучше не спрашивай как.

Я и не собирался спрашивать, и подался вперёд.

— Что он рассказал?

— Рассказал он вот что. Пришло их пятеро рыцарей сперва в Великий Новгород. Там они наняли шведов, шесть десятков с лишком, а к шведам взяли пушкарей с тюфяками, тоже наёмных, из немцев. Деньги при них были, золотом, и немалые. От Новгорода шли обходами. Где лесом, где по льду. Заставы наши миновали все до единой. Встали в трёх днях пути от Москвы, в деревеньке, а местных всех согнали в один дом. Я когда узнал об этом, послал туда два десятка. Недавно вернулись, те кто остался местных сторожить пока остальные на нас напали, сбежали. Но было их всего трое.

— Долго немцы там пробыли?

— Десять дней.

— Как узнали, что я поеду?

— Дороги высматривали. А то, что съезжаешь в новую вотчину, про то, боярин, вся Москва знала.

Тут он был прав. Кто бы мог в здравом уме подумать, что на мой вооруженный обоз кто-то решит напасть, тем более, считай, близ Москвы.

— Он сказал, почему этот барон хотел меня убить? — спросил я.

— Да, — ответил Ратмир. — Сказал у них там все уверены, что ты барона отравить пытался. Через сарацин каких-то. Будто купец восточный подсыпал. И барон объявил своим, что нанял убийц ты и что потому по чести с тобой воевать нечего, а бить надо так же, исподтишка.

Я кивнул.

А Мария Борисовна вспыхнула.

— Что за чушь! — сказала она. — Какие сарацины, какое зелье! Они убийц шлют на нашу землю, а виноватыми выставляют нас! Я нынче же пошлю послов к герцогу Альбрехту и потребую справедливости. Пусть выдаст барона головой, коли не хочет вражды!

— Великая княгиня, не горячись, — сказал я. — Ты только послов погубишь.

Она повернулась ко мне, прищурившись посмотрела на меня.

— Ратмир, Фёдор, — сказала она, не сводя с меня глаз, — оставьте нас.

Они вышли, и дверь прикрылась плотно.

— Ты пытался отравить этого барона? — спросила она. — Ответь мне честно.

— Да, — ответил я.

Отпираться смысла не было.

— НО ЗАЧЕМ⁈

Глава 8

— Затем, что Гюнтер фон Вальдбранд и Нильс Васса — это один и тот же человек, — сказал я. Она осеклась, потому что слышала это имя, тогда я продолжил. — Швед, который сидел при Марфе Борецкой и сбежал с Шелони раньше, чем там начали рубиться, — продолжал я. — Он же потом объявился при хане Ахмате советником. Хасан мне сам говорил, что при отце был чужеземец, который толкал степь на Русь и обещал деньги. И деньги, как ты знаешь, шли через Ганзу и через Ливонию.

Мария некоторое время молчала, потом спросила.

— Ты уверен?

— Уверен настолько, насколько это возможно.

Мария Борисовна встала.

Прошлась до окна, вернулась и остановилась передо мной.

— Больше никогда не смей действовать за моей спиной, — сказала она. — Слышишь? Никогда. Ты глава Боярской думы и воевода. Всё, что ты делаешь, делается именем Великого князя, хочешь ты того или нет.

Было неприятно, что меня отчитывают, но справедливо.

— Я не буду тебе этого обещать.

— Что⁈

— У меня есть свои тайны, Маша. У тебя свои. Так было и так будет.

Вот тут её понесло по-настоящему.

Она сказала, что я самовольник и что вожжи мне давно распустили. Что если каждый боярин начнёт травить государей и баронов по своему разумению, то державы не станет через год. Что она регент, а не подставка под мою саблю. Проскакивали там слова про неблагодарную… ну, вы поняли, и всё в таком духе.

— И если ты думаешь, что тебе всё сойдёт с рук, потому что мы с тобой… потому что я…

Она запнулась.

И вот здесь она перегнула палку, потому что следующее слово слышать за этой дверью не следовало никому. Поэтому я шагнул вперёд и заткнул её единственным способом, какой был у меня под рукой.

Поцеловал.

Она замычала, дёрнулась, попыталась вывернуться, а потом принялась колотить меня кулаками в грудь.

И на третьем ударе попала точно в повязку.

— А-АЙ!

Меня согнуло пополам. Перед глазами поплыли цветные пятна, я зашипел сквозь зубы и вцепился в край столешницы.

— Ой! Ой, Дима! Господи, прости, я забыла! Дай посмотрю!

Она уже суетилась вокруг, тянула за ворот рубахи, лезла пальцами под повязку, и лицо у неё сделалось совершенно детское.

Я разогнулся, посмотрел на неё и заржал.

Смеяться, к слову, было тоже больно. Но остановиться я не смог.

Через мгновение засмеялась и она.

— Дурак ты, Строганов, — вытирая глаза, сказала она.

— Это я уже слышал, — ответил я, после чего Мария села на лавку и подобрала под себя ноги, как девчонка.

— Что дальше? — спросила она уже спокойно.

Я немного подумал: говорить ли ей об этом или нет?

— От него надо избавиться, — сказал я. — И чем раньше он умрёт, тем меньше крови прольётся.

Она долго смотрела на огонь в печи.

— Тогда так, — сказала она. — Про яд не знает никто, кроме нас двоих, и пусть так и останется. В Думе скажем, что приходили разбойники, никаких послов к герцогу я слать не стану, ты прав, их убьют по дороге.

— Согласен.

— А ты, — она подняла палец, — с этого дня будешь говорить мне всё. Пусть после, пусть задним числом, но будешь. Иначе я узнаю от чужих, а это, Дмитрий, куда обиднее.

Спорить я не стал. Как и не дал обещания посвящать её во все мои дела.

Прошло две недели.

Рана заживала, хотя удовольствия мне это не доставляло никакого.

Нагноения не было, и на восьмой день Фёдор снял половину стежков. Но плечо тянуло при каждом движении, а по ночам, стоило перевернуться на левый бок, я просыпался и шипел от боли.

Руку я начал разрабатывать на десятый день. Совсем понемногу… вперёд-назад, потом в сторону, потом с палкой. Выше плеча она пока не шла, но, как говорится, «лиха беда начало».

Некрас оказался живучим до неприличия. Нет, вы не подумайте, что я был не рад, но по всем законам он должен был умереть. И слава Богу этого не произошло.

Трубку из груди я вынул ему на пятые сутки, когда пузыри прекратились совсем. Он к тому времени уже требовал есть, ругался с Инной из-за жидкой каши и порывался сесть. Садиться я, разумеется, запретил ему, объяснив, что тогда его хоронить понесём, и все старания Федора и мои тоже полетят насмарку

Он послушался. Лежал, глядел в потолок и явно изнывал от безделья.

Павших хоронили на третий день.

Владыка Варлаам приехал сам. Я его не звал, просто послал гонца с вестью, а он собрался и приехал. Митрополит Московский и всея Руси, день пути по зимней дороге, с клиром и с певчими.

Могилу вырыли одну, большую, но каждого положили в своей домовине и над каждым поставили крест с именем, вырезанным на доске.

Отпевали долго. Мороз стоял сильный, но не ушёл никто, пока владыка не закончил.

После я говорил с семьями.

Каждой вдове передал по десять рублей серебром и по корове. Детям, у кого остались, кормление до пятнадцати лет из моей казны. Тем, кто был в холопстве, вольную посмертно, на всю семью, чтобы дети рождались свободными.

Одна баба, совсем молодая, с младенцем на руках, слушала меня и не понимала. Смотрела мимо и кивала невпопад, и я велел Инне увести её и посидеть с ней. В её понимании со смертью мужа мир рухнул. И в таком состоянии просто отпускать её было нельзя.

Немцев и шведов тоже похоронили. Отдельно, за оврагом, без креста, но в землю, а не в снег.

Вечером, перед отъездом, Варлаам зашёл ко мне.

Сел, оправил рясу и посмотрел на мою перевязь.

— Кто это был, Дмитрий?

— Немцы, владыко.

— Немцев на Руси много, а с тюфяками по обозам они не стреляют. — Он внимательно посмотрел на меня. — Я тебя, сын мой, знаю десять лет и научился отличать, когда ты чего-то недоговариваешь.

Я задумался, что говорить Варлааму. И посчитал, что кое-какую информацию ему стоит приоткрыть.

— Есть человек за морем, который решил, что я его враг, — сказал я. — И, по совести, он не ошибся.

— Церкви от него будет вред?

— Церкви от него будет вред первой, владыко. Он ставит кровь выше веры. Значит, крест у него будет висеть на стене для порядка, и не более того.

Варлаам помолчал, потом перекрестился.

— Тогда скажешь, когда понадобится помощь.

— Спасибо, владыко, — кивнул я, после чего мы распрощались.

Рыцарь с распоротым животом промучился три дня.Он метался, кричал по-своему, потом затих и на третью ночь умер. Никакой жалости к врагу никто не испытывал.

А через неделю вернулся Ратмир, возивший остальных пленных, и рассказал про казнь.

Казнили на площади у кремлёвских ворот, при огромном стечении народа. Сперва дьяк читал грамоту с обвинительной речью. Поведали людям, что они напали на меня, что побили шестьдесят человек, но как, кто и почему не говорили.

Потом пленников вешали.

Однорукого вешали последним. По словам Ратмира, он держался до конца, ни просить, ни выть не стал и даже посмотрел на толпу так, будто это она перед ним провинилась.

Дни между тем шли, и надо было жить дальше.

Ива ковыляла по дому с палкой, злая как оса. Шея у неё зажила хорошо, шов вышел тонкий, и я надеялся, что через год его будет видно только на ярком солнце. Но вот ходила она пока по дому прихрамывая.

Барс поправлялся. Борозда на бедре затягивалась, хромота ушла к концу второй недели, и он уже всем своими видом показывал, что недоволен, когда его водили шагом.

Богдан отлежался за пять дней и снова принялся гонять караулы так, что молодые выли.

А я, как только смог держаться в седле без матерных слов, взялся за то чего всегда мало, а именно за создание денег. Конечно, не в прямом смысле… в общем, я взялся за стекло. А потом, когда смогу его делать без замутнения, замахнусь за зеркала, и вот тогда-то деньги поплывут ко мне рекой.

Стекло я задумал давно. Ещё в Курмыше, глядя на волоковое окошко, затянутое бычьим пузырём.

Слюда стоила, как добрая лошадь, шла в оконницу мелкими пластинками, свет пропускала мутно и держалась плохо. Привозное стекло стоило вдвое, а то и втрое дороже слюды, а билось по дороге так, что до Москвы доезжала хорошо если половина. Стеклянной посуды на Руси не было почти вовсе, кроме той, что стояла по богатым домам как заморская диковина, и ту берегли пуще серебра.

Между тем стекло — это далеко не только окна.

Это склянки для лекарских снадобий, в которых зелье не портится и не отдаёт своим духом. Это посуда, в которой можно варить кислоту… как известно, кислота железо жрёт, а стекло нет. Это линза, а от линзы дорога к подзорной трубе и даже к микроскопу.

А делается всё это из песка. Из песка, золы да извести.

Начал я с сырья, потому что без него городить печь бессмысленно.

Песок нужен был белый. Обычный, рыжего цвета с речного откоса, не годится. Потому что в нем высокое содержание железа, и стекло из него будет получаться зелёным. Белый песок велено было искать по всей округе, и нашли его в двух днях пути, на высоком берегу, в старой промоине, куда ходили только за глиной. Привезли пробный воз, и я его сперва долго тёр между пальцами, а потом промывал в корыте у себя во дворе. Поймал себя на мысли, что сейчас похож на золотоискателя на диком прииске.

Промывка оказалась отдельным мучением.

Песок сыплют в корыто, заливают водой, мешают лопатой и сливают муть. Потом опять, и опять, и опять, пока сливаемая вода не пойдёт чистой. Зимой это делали в тёплом сарае, чтобы вода не мёрзла, и я задействовал на это шесть человек и потратил две недели. Промытый песок сушили на противнях над печью и просеивали через частое сито, отбирая всякий сор.

Второе, что нужно, это поташ.

Тут мне повезло, потому что поташ у меня уже делали. Его получали из золы. Вот только для стекла поташ нужен был куда чище.

Пришлось раствор отстаивать сутки, сливать осторожно, чтобы не взбаламучивать дно, а выпаривать медленно, на малом огне, снимая пену. И золу жечь только от лиственных дров, лучше всего от берёзы, а от сосны не жечь вовсе, потому что смола даёт грязь, которую потом ничем не выведешь.

Третье, известь. Тут проще всего… жжёный известняк у меня был свой.

Известь в стекле нужна затем, что без неё стекло получается растворимое. Смешно, а правда: свари одну золу с песком, и выйдет прозрачная штука, которая от сырости мутнеет и понемногу расплывается.

Четвёртое, битое стекло. Своего у меня не было, и в первую варку я сыпал купленное, немецкое, которое велел скупать в Москве у всякого, кто продаст, хоть черепками. Бой помогает варке идти ровнее и быстрее.

И пятое, чего у меня не было и достать было негде.

Чёрный тяжёлый камень (пиролюзит ), которым немцы чистят стекло от зелени. В моё время его называли иначе, а здешние стеклодувы, по слухам, зовут «стекольным мылом». Я объяснил купцам, как он выглядит и что делает, обещал платить за него как за пряность и стал ждать. Ждать, судя по всему, предстояло долго, а работать надо было сейчас.

Также я не забывал про вопрос касательно людей. Ведь стекло это тайна, которую украсть пожелают многие. К тигельной печи я чужих не подпускал, домну обнёс частоколом, и стекловарня была не менее важным объектом.

Поэтому людей я сам подбирал.

Взял шестерых. Все из Курмыша, все с семьями, все такие, кого я знал не первый год. Двоих от Доброслава, из тех, что стояли у тигельной печи и умели держать язык за зубами. Двоих гончаров, потому что гончар понимает и глину, и жар. Одного бывшего углежога, приученного сутками не спать у ямы.

А шестым, к собственному удивлению, я взял сына Доброслава. Он попросился сам и, прежде чем согласиться, я переговорил с его отцом. Всё-таки Доброслав наверняка хотел, чтобы сын продолжил его дело. Так в принципе и было, но, здраво рассудив, Доброслав не стал чинить препон. Тем более, что своего младшего сына он тоже стал к делу приучать.

На том и сошлись.

Всем шестерым поставили дома в отдельном углу Александрийска, за своей оградой, с воротами и караулом. Жалованье положил тройное против обычного мастерового.

И объяснил я им всё прямо, без обиняков.

— Дело, за которое беретесь, тайное. Кто вынесет за ограду хоть слово о том, что и в каком порядке мы сюда сыплем, того я не пороть буду и не в поруб посажу. Того я повешу за воротами. А семью его вышлю за Суру, к чёрту на кулички, и вольную отберу.

Вроде проняло, тем не менее, когда процесс будет налажен, за ними будет установлен надзор.

— И ещё скажу, чтоб не думали, будто я вас одним страхом держу, — добавил я. — Дело это на всю жизнь. Через пять лет вы будете первыми стекольными мастерами на Руси, а через десять к вам сыновья ваши в подмастерья попросятся. Такого больше нигде не дадут. Ни в Новгороде, ни у немцев.

Вот на этом месте у них заблестели глаза. Кроме страха я поселил в их сознании ещё одну вещь, и она надёжнее любого страха: вера в завтрашний день.

Тем не менее, я разделил работу. Попытался сделать нечто похожее на мануфактуру.

Один занимался только песком: мыл, сушил, просеивал. Второй только золой и щёлоком. Третий известью. Четвёртый топил печь и следил за жаром по цвету в глазке.

Печь начали ставить в середине зимы.

Место выбрали на отшибе, на пригорке за литейной, чтобы ветер сносил дым от жилья. Клали из того же огнеупорного кирпича, что шёл на домну, а его, хвала предусмотрительности, было запасено под завязку.

Сама печь вышла двухъярусная.

Внизу топка с двумя устьями, чтобы подбрасывать дрова с двух сторон и не сбивать жар. Над топкой свод с продухами. Сверху варочная камера, а в ней на кирпичных приступках стояли горшки.

Горшки эти, тигли по-нашему, лепили из огнеупорной глины с добавкой толчёного черепка, сушили в тёплом сарае и обжигали отдельно, потихоньку, чтобы не полопались.

В стенке варочной камеры прорезали окошки, «глазки», через которые мастер берёт массу на трубку. Каждое закрывалось глиняной заслонкой на железном крюке.

И была ещё третья часть, до которой здешние не додумались бы никогда.

Печь для отжига.

Штука в том, что стекло мало сварить. Его надо ещё правильно остудить. Поэтому рядом с варочной мы поставили длинную низкую печь, куда планировали складывать изделия для их последующего остывания.

Намучались с печами, наматерились… хотя этим делом занимался только я.

Но ошибок было много, а сколько ещё выльется, когда мы начнём варить стекло, только Бог мог знать. Ставили печи три недели, потом ещё две сушили.

Сушка вышла отдельной пыткой. Сырую кладку нельзя разогревать быстро, иначе её разорвёт паром изнутри. Сперва в топке жгли солому, потом лучину, потом тонкие дрова, потом обычные, тем самым постепенно поднимая жар.

Несмотря на строительство стекольной мастерской, другие мои начинания продолжали строиться. И я мотался по ним, как заводной.

Плотину на зиму закрыли, но ряжи набивали камнем и в мороз, чтобы к весне встать под воду готовыми. Дорогу от Александрийска до большака домостили ещё по осени, и по ней теперь возили лес. Стены литейной подняли под крышу и накрыли. Замочную мастерскую поставили и утеплили, и Доброслав переселил туда четверых курмышских, которые целыми днями пилили, гнули и калили пружины для кремнёвых замков.

Домов поставили ещё девять. Улицу мостили по мёрзлой земле, что было в корне неправильно, и я понимал, что весной придётся перекладывать, но людям надо было ходить не по колено в грязи.

Первую варку затеяли на исходе февраля.

Загрузили горшки, подняли жар, и я просидел у печи всю ночь, глядя в глазок через закопчённое слюдяное окошечко. Очень напомнило процесс, когда я получал свой первый чугун. И меня это завораживало.

Утром выяснилось, что два горшка из четырёх лопнули.

Масса вытекла на пол, спеклась там бесформенным комом, и… рабочие это вычищали следующие два дня. Причина была понятная: глину сушили меньше, чем надо, торопились. Я обругал себя последними словами, потому что торопил их я сам.

Из двух уцелевших горшков стекло вышло такое, что показывать людям было стыдно.

Мутное, с грязноватым серым отливом и белёсой рябью. В нём плавали песчинки, которые так и не разошлись, а под ними стояли мелкие частые пузыри. Как бы сказать, если сравнивать, — они чем-то были похожи на плохую закваску в квасе.

Я взял на трубку каплю, дал ей остыть и покатал в пальцах.

— Ну что, боярин? — осторожно спросил Никита (старший сын Доброслава).

— Дрянь, — сказал я. У меня было время подумать над ошибками, которые мы допустили. И, к слову, ошиблись мы всего в трёх местах, и это, по правде говоря, не так уж и много для первого раза.

Первое, мы мало варили. Второе, судя по всему, в массу летела зола из топки. Продухи в своде сделали широко, и печной сор сыпался прямо в горшки.

И последнее, поташ. Он оказался грязный. Я взял его из старых запасов, а те выпаривали для селитряного дела, где чистота не нужна.

Всё это исправляли месяц.

Свод переложили, продухи сузили, на горшки сделали глиняные крышки. Тигли слепили новые и сушили их уже не торопясь, а обжигали трое суток, поднимая жар по волоску. Поташ перегнали заново, с двойным отстаиванием. Песок промыли ещё раз, теперь семь раз подряд, до слёз у промывальщиков и до ругани по всему двору.

Вторая варка была в конце марта.

На этот раз я держал жар полторы суток, и всё это время печь топили без остановки, сменами по четыре человека.

К вечеру второго дня я подошёл к глазку и отвёл заслонку.

Масса в горшке стояла ровная, светящаяся оранжевым, без единой тёмной прожилки. Я опустил в неё железный прут и вытянул, и за прутом потянулась чистая нить. Без крупинок и белёсой ряби.

— Пошло, — радостно сказал я вслух.

Пузыри всё-таки остались. Мелкие, редкие, но были. Я велел держать жар ещё восемь часов, ничего не трогая, и большая их часть вышла сама.

А вот цвет остался зеленоватым.

Не грязный и не серый, а именно зелёный, как речная вода на глубине. Железо в песке всё же сидело, и вывести его было нечем, покуда не привезут чёрный камень.

Я посмотрел на эту зелень и решил, что для первого раза она мне даже нравится.

Осталось решить, что отлить первым. К сложным изделиям мы обязательно придём, но пока я решил отлить…

Глава 9

…кувшин для воды.

Не кубок, не склянку для лекарских снадобий и уж точно не оконный лист. Кувшин. Простая пузатая вещь с ручкой и носиком. Хочешь понять, чему научился, начинай с простого, сказал бы я. Но это был мой первый подобный опыт и действовал я буквально на интуиции.

Первый опыт пошёл коту под хвост. Поэтому описывать его я не стану. Но второй раз… ладно, вру, в пятый раз у меня кое-что стало получаться.

Но вернёмся к выбору стеклянного изделия.

Польза от кувшина самая что ни на есть прямая. Кипячёная вода у меня в доме стоит в каждой горнице, порядок заведён давно и держится крепко. Вот пусть и стоит она отныне в стекле, чтобы видно было чистая ли. Заодно и Олене подарок.

В который раз я проверил массу.

Опустил в горшок железный прут, провернул и потянул вверх. За прутом пошла нить. Тонкая, с оранжевым блеском по всей длине. Я поднял руку на аршин, и нить тянулась, не рвалась.

— «То, что надо!» — порадовался я.

Теперь про инструмент.

Выдувную трубку Доброслав отковал загодя, ещё когда сохла печь. Полая железная трубка длиной в полтора аршина с небольшим. На одном конце деревянная рукоять с обмоткой, чтобы не жечь ни ладони, ни губы. Железо у печи нагревается быстро, а дуть в раскалённый прут желающих нет. На другом конце утолщение с раструбом, им и набирают стекло.

Вторая вещь проще некуда. Сплошной железный прут без всякой дырки внутри. На него под конец работы переносят почти готовое изделие, чтобы освободить горло от трубки и доделать его. Из прежней жизни помнил, что его называли понтией*. Мастерам же сказал «донный прут», и прижилось сразу.

(От авторов: выдувная трубка известна со времён Рима. В Киевской Руси стекло варили и дули до Батыева нашествия ( для нас это тоже стало открытием ), потом ремесло погибло вместе с мастерами. Первый стекольный завод в реальной истории России появится только в 1635 году. Дмитрий опережает историю больше чем на полтора века.)

Я снял кафтан, остался в рубахе и взял трубку.

Все шестеро сгрудились за моей спиной. Работать сегодня предстояло мне и Никите, остальным было велено смотреть и запоминать. Дуть я, честно сказать, и сам умел только в теории. Видел один раз в прежней жизни, на ярмарке мастеров, — полчаса тогда простоял у будки стеклодува, как мальчишка. Кто бы знал, где это пригодится.

— С Богом, боярин, — сказал Никита, стоящий у меня за спиной.

Раструб я опустил в глазок, в самую массу, и провернул два раза, не спеша. Стекло легло на железо ровным слоем и потянулось за трубкой. Я вынул её и покрутил перед собой. Ком собрался плотный, с гусиное яйцо, и светился изнутри. Ни пузырей на нём, ни комков.

Рядом с печью у нас лежала чугунная плита, отлитая ещё зимой и выглаженная песком. Я прокатил ком по ней несколько раз. Плита зашипела, сняла с него лишний жар и выровняла бока. Снаружи стекло схватилось тонкой корочкой, внутри осталось мягким.

Дальше начиналось самое главное.

Я поднёс рукоять к губам и выдохнул из глубины груди. Первый выдох ушёл впустую, масса не подалась. Я дунул второй раз, посильнее, и внутри кома набухла пустота. Маленькая, буквально с лесной орех. Я перевёл дух и дунул снова.

Вся хитрость тут правильнее всего будет сказать была… в мере. Дунешь резко — стенку прорвёт, и работа насмарку. Пожалеешь дыхания — стенки останутся в палец толщиной, и выйдет не кувшин, а гиря с горлом. Дуть надо помалу, раз за разом, и всё время крутить трубку, иначе масса свиснет на одну сторону.

Пузырь рос.

Я дул и крутил, дул и крутил, и на глазах из огненного кома выходило брюхо будущего кувшина. Стенки истончались ровно, без залысин. Пару раз масса начинала тускнеть, остывая. Тогда я подносил её к устью печи, считал про себя до десяти и убирал. Дольше нельзя. Перегреешь, стекло поплывёт, а после отжига пойдёт трещинами.

— Боярин, горло пора, — сказал Никита. Он стоял рядом с самого начала, запоминал, что я делаю.

— Давай.

Никита взял деревянную лопатку, макнул её в кадку и прижал к стеклу там, где брюхо переходило в плечи. Мокрое дерево зашипело, рванул пар. Он вёл лопатку по кругу, я крутил трубку, и под его рукой на заготовке проступала шея. Потом он взял клещи с деревянными губками и потянул край вверх. Масса послушалась и вытянулась горлом.

Носик делали вдвоём. Никита отжал край лопаткой, я подхватил снизу второй, и мы вывели носик чуть кверху. Так вода будет литься дугой, а не хлестать по столу. Мелочь, а без неё кувшин не кувшин.

— Ручку дозволь мне, боярин, — сказал Никита.

— Вари.

Он набрал на отдельный прут малую порцию массы и раскатал её на плите в жгут толщиной в палец. Примерился и приложил горячий жгут к плечику. Горячее к горячему пристаёт намертво, тут главное не мешкать. Никита повёл жгут дугой вниз, прижал второй конец к брюху и оборвал лишнее.

И вот тут я едва не загубил всю работу.

Левая рука к тому времени затекла вконец. Рана, будь она не ладна, давала о себе знать. Она просела, трубка пошла вниз, и кувшин повело набок. Масса ещё была мягкой, горло начало заваливаться.

— КРУТИ! — от испуга громко крикнул Никита.

Я крутанул трубку, разом её поднимая. Никита подставил мокрую лопатку под брюхо, повёл, и стекло выправилось, послушное вращению. Несколько секунд мы оба молчали.

— Прости, боярин… вырвалось, — сказал он и покраснел.

— Правильно вырвалось, — ответил я. — У печи мы с тобой равны. Запомни и другим передай.

Стык ручки он загладил мокрым деревом, и шва не стало видно вовсе.

Осталось снять кувшин с трубки.

Никита набрал на понтию каплю массы, с грецкий орех величиной, и прижал её точно к середине донца. Капля прихватилась. Я провёл мокрым железом по стеклу у самого раструба кольцом, и стекло в этом месте тихо затрещало от холода. Потом стукнул по трубке ладонью.

Щёлкнуло. Кувшин отскочил от трубки и остался на понтии.

Горло после отрыва вышло рваное. Мы подержали его у устья, пока край не оплавился и не стал гладким, и чуть подправили носик. Всё.

— В отжиг, — сказал я. — И не дышать на него.

Никита стукнул по понтии, кувшин сошёл на деревянную лопату, и его бегом унесли в отжигальную печь. На донце остался шершавый след от капли.

Печь для отжига протопили ещё с утра. В ней не жар, а ровное тепло, как на хорошей лежанке. Стоять там кувшину сутки, а лучше двое, пока печь остывает сама собой. Стекло, остывшее быстро, рвёт изнутри. Оно лопается через час, через день, а то и просто в руках, когда его берут. Поэтому дверцу замазали глиной, и открывать её до завтрашнего вечера я запретил.

— Кажется, получилось, — сказал я вслух и вытер пот со лба. Оглянувшись, я посмотрел на лица шестерых мастеровых.

— Теперь слушайте, — сказал я, когда мастера собрались вокруг. — Работаем дальше так. Дуть учатся все, по очереди, на простых вещах — стаканы, склянки, кувшины. Битое не выбрасывать, всякий черепок в бой, он варку ускоряет. Каждую варку записывать. Сколько песка пошло, сколько поташа, сколько извести и боя, сколько часов держали жар и что вышло. Писать будет Никита, он грамотный. Тетрадь из мастерской не выносить и за оградой о ней молчать. Условия вы знаете.

Все тут же кивнули.

— Дальше про порядок. Варки ставим через день, пока не кончится промытый песок. Смены как на топке, по четыре часа, у глазков не спать. Ежели кто чужой станет расспрашивать, чем тут занимаетесь, отвечать одно: горшки обжигаем для литейной. Не врать, не путаться, просто горшки. Кто спросит второй раз, о том сказать мне или Богдану, и в тот же день.

— А коли из наших кто спросит? — подал голос углежог. — Дружинные, к примеру?

— Дружинным также отвечаем горшки, — ответил я. — Тем, кому доверим перевозить стеклянную посуду, я сам всё сообщу. Поймите, тайна здесь не только от врагов. Свой сболтнёт без умысла жене, жена куме, а через месяц о том уже в Новгороде на торгу судачат. Нам нельзя этого допустить. И пусть я прошу много, но поверьте, никто в накладе не останется. — Я сделал паузу, повторил поговорку. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе*.

(От авторов (учитывая, что нас читают разные поколения, мы решили немного разъяснить смысл поговорки): Надёжное, пусть и небольшое, благо, которое уже есть, ценнее, чем что‑то большое и заманчивое, но неопределённое и труднодостижимое).

— И ещё одно, — добавил я. — Посуда, это хорошо, но настоящие деньги в окнах. Думайте, как получить стекло листом. Ровным, тонким, одинаковым по всей ширине. Я вижу это так: лить массу на гладкий железный стол и раскатывать валиком, как бабы тесто скалкой. Стол нужен гладкий, валик ровный, и надо удумать, чем его вести, чтобы лист выходил одной толщины. Кто предложит дельное приспособление, тому рубль сверх жалованья и почёт первого стекольщика на Руси.

Шестеро переглянулись. По глазам было видно, что валик они начнут придумывать ещё до ужина.

Домой я шёл пешком, и настроение было самое весеннее.

Снег во дворах осел и почернел, с крыш капало, и не будь у меня проделана дорога, то хлюпал бы ногами сейчас по грязи.

Во дворе у меня стучало дерево. И, ещё не пройдя через ворота, понял, чем там стучат. Оставался один вопрос. Кто?

Митрий и Ива ходили круг за кругом по утоптанному пятачку. Оба в кольчугах, оружие деревянное. У него сабля, у неё два кинжала.

Сперва я решил, что это учебный бой, и остановился посмотреть. Ходили красиво. Митрий вёл, Ива ныряла под саблю и лезла вплотную, туда, где кинжалам раздолье.

Потом присмотрелся.

Никакой это был не бой. Митрий её учил. Останавливался, опускал саблю, показывал заново. Носком сапога переставлял ей заднюю ногу. Учил терпеливо и толково, как когда-то отец учил меня самого.

— Не тянись за ударом, — долетело до меня. — Ты лёгкая, тебя за клинком поведёт. Пропустила саблю мимо и шагнула, а не прыгнула.

— Я и шагнула!

— Нет, ты прыгнула и открылась!

Ива фыркнула и зашла снова. На этот раз шагнула.

А ещё я видел, как он смотрит на неё между сходами. И как она это видит.

Ива не дура и всё прекрасно понимала. Поворот головы у неё выходил чуть медленнее, чем надо, и прядь она поправляла тогда, когда Митрий смотрел, а вовсе не тогда, когда прядь мешала. Флиртовала, мелкая засранка…

— «Вечером поговорим», — решил я.

Лезть сейчас не стал. Кивнул обоим. Митрий поклонился, Ива отсалютовала кинжалом, и я пошёл в дом.

— Привет, — сказала Олена от печи. — Ну, что вышло у тебя?

— Неплохо, — ответил я, стягивая сапоги. — Если Бог даст и за ночь ничего не лопнет, завтра принесу в дом стеклянный кувшин.

— Хорошо, — кивнула она.

Кивнула вежливо. Кувшин и кувшин. У неё в хозяйстве их три, а может и больше, правда глиняных, но все воду держат. Объяснять, что стекло — это окна, склянки, зеркала и деньги рекой, я не стал. Завтра принесу, сама увидит.

— А у тебя как день прошёл? — спросил я.

Вот тут её было не узнать.

— Я по дворам ходила, — сказала она и села напротив. — Начала со вдов, как ты присоветовал. К вдове Захара зашла, к Марфе, что с младенцем, потом ещё к пятерым. Говорила так… есть, мол, заработок, чистый, бабий, при доме. Воск топить да свечи лить. Кто прясть умеет, тот и фитиль скрутит, дело нехитрое, а платить буду с каждой сотни свечей. Семь баб сговорила. Марфа сперва плакала, потом спрашивать начала, а под конец сама мне присоветовала, у кого сало дешевле брать.

— Семь это хорошо, — сказал я. — Какая тебе нужна от меня помощь?

Олена подумала.

— Помещение нужно. В избе не развернёшься, да и дух от топлёного сала тяжёлый, детям дышать ни к чему. Котла два больших. Сало опять же покупать надо, говяжье и баранье, и помногу. Ещё формы деревянные, их токарю заказать, и нить на фитили, льняная у меня своя, но мало. И клеть сухая, где готовое держать.

Я прикинул.

Через неделю у меня освобождался амбар за литейной. Лес из него уходил на плотину, и стоять ему было пустым. Шагов десять на двенадцать, для свечного дела за глаза. Первым делом сложить туда печь, и не русскую, а плиту с двумя вмазанными котлами, чтобы грела быстро и ровно. У свечного дела полдела в ровном жаре, перегретый воск темнеет и пахнет горелым. Потом стол, козлы под макание, полки вдоль стен. И трубу вывести повыше, сальный дух не подарок.

— Будет тебе свечная изба, — сказал я. — Через неделю освободится амбар за литейной, его и отдам. Печь с котлами сложим за два дня, каменщики руку набили. Сало закупит приказчик, скажешь ему сколько. Формы и нить заказывай сама, деньги у него же возьмёшь.

Олена просияла и обняла меня. С левой стороны.

— Ай!

— Ой… прости! — Она отскочила, а потом осторожно обняла справа.

Дверь хлопнула.

В горницу без стука вошла Ива. Кольчугу она уже сняла, волосы после тренировки прилипли ко лбу. Не поздоровавшись, прошла на кухню, зачерпнула ковшом кипячёной воды из кадки и выпила до дна.

Я глянул на Олену. Она поняла без слов, поднялась и вышла, притворив за собой дверь.

— Сядь, — сказал я.

— Чего опять? — Ива насторожилась, но села. Верхом на лавку, как на коня.

— Я видел, как вы с Митрием во дворе занимались.

— И что? Он с саблей лучше всех на подворье. Мне против сабли с кинжалами ходу нет, вот он и показывает, как…

Как пить дать врала про то, что Митрий лучший. Не спорю, Митрий за лето сильно вырос. Но лучший — это слишком громко сказано.

— Учиться у него можно и нужно, — оборвал я. — Речь не про то. Глазки ему строить брось.

Она вспыхнула мгновенно.

— Какие ещё глазки⁈ Я не…

— Такие! — повысил я голос. — Ты прекрасно видишь, как он на тебя смотрит. И пользуешься. Прядь поправляешь, когда он глядит, а не когда мешает. А сама с Ильдаром целовалась.

— Это не твоё де…

— Ещё слово, — прошипел я, — и завтра ты в санях поедешь в Курмыш, к отцу. Под присмотром двух дядек, до самого крыльца. Я тебе это твёрдо обещаю.

Надо было видеть испуг на её лице. Ива закрыла рот и уставилась в стол. Я дал ей так посидеть, потом заговорил спокойнее.

Честно, я терялся как себя вести с Ивой. Она, несомненно, воин, но при этом девка, в самом расцвете пубертатного периода. Глупой её язык не повернётся назвать… рассуждать она умеет, про грамоту я вообще помалкиваю. Но, видимо, гормоны дают своё, и она, как и все в её возрасте, познаёт мир. Винить её сильно я не мог. Но одёрнуть от неправильных, на мой взгляд, действий, обязан был.

— Пойми ты, дело не в том, что ты девица и что девки на Руси себя так не ведут. Об этом пусть тебе мать толкует. Дело в другом. Ильдар сын мурзы, за ним род и отцова верность слову. Иван Великий князь, и смотрит он на тебя влюблёнными глазами. Оба к тебе неравнодушны, и с обоими шутки плохи. Не потому, что злые, а потому что за каждым сила. А Митрий простой дружинник. Мой человек, мой порученец. Самого его никто пальцем не тронет, я не дам. Но если сын мурзы и Великий князь решат, что ты водишь обоих за нос ради дружинника, худо станет всем. Ему первому. Понимаешь?

Ива молчала долго. Потом сказала, не поднимая на меня взгляда.

— Я не вожу за нос. Я просто… — и осеклась, по своему обыкновению зажав рот на полуслове.

— Вот когда разберёшься, что «просто», тогда и поговорим, — сказал я. — Учись у него сабле. Дерись, гоняй его по двору, хоть до седьмого пота. А сердцем его не играй… он такого обращения не заслужил.

— А я, думаешь, играю?.. — начала она и снова замолчала.

Я смотрел на неё и вспоминал, как Глафира переезжала в дом к Григорию. Как несла Иву на руках, как рядом шёл Сева. Сколько лет прошло? Летом будет двенадцать… Это было словно в другой жизни.

Я тяжело вздохнул. Иве нужно разобраться в собственной голове. И тут я ей не помощник.

Дверь распахнулась без стука во второй раз за вечер.

— Дмитрий Григорьевич! — Инна стояла на пороге простоволосая, запыхавшаяся. — Гонец от Алексея Шуйского! У Ксении воды отошли!

Я поднялся раньше, чем она договорила.

— Когда?

— Гонец говорит, после полудня. Он коня чуть не загнал, пока доскакал.

Обещание своё я помнил. Ещё по осени, у московской заставы, Алексей просил быть рядом при родах, и я сказал, что будем оба… и я, и Инна, и роды примем честь по чести. Пришло время платить по слову.

— Коней седлать, сани закладывать. Сундук свой бери весь, до последней склянки. Едем сейчас же.

— Уже собираю! — и она исчезла.

Я вышел на крыльцо и велел одному из караульных бежать за Богданом. Сотник сам разберётся, что тут к чему на подворье, не впервой. Вернулся в горницу за поясом и саблей.

Ива стояла посреди комнаты.

— Я с тобой, — сказала она.

— Нет.

— Дима! Я слова поперёк не скажу. Шагу без твоего дозволения не ступлю, вот те крест. Ксения мне… — она не договорила. — Возьми.

Времени на споры не было.

— Ладно. Возьмёшь серую кобылу. Но помни, что обещала.

Благодарила она уже с лестницы, на бегу.

Не буду рассказывать, как мы намучались ехать по весенней дороге. Есть одно слово: за@бались, оно характеризует всё, что мы испытали.

В Москву мы въехали до темноты. У ворот меня узнали и пропустили без слов, только десятник поклонился.

Подворье Шуйских стояло в огнях, у ворот нас ждали, створки дома Алексея тут же распахнулись.

— Боже, наконец-то ты здесь! — Алексей чуть ли не спрыгнул с крыльца. — Ива, тебя тоже рад видеть, — быстро поздоровался он и снова повернулся ко мне.

— Что случилось? — спешиваясь, спросил я. — Срок был через две седмицы?

— Ничего не могу сказать. Ходила, пела, потом за поясницу схватилась, а к вечеру… Дима, пожалуйста… — он оборвал себя на полуслове. На лице его был страх.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, провожая взглядом спину Инны. Она уже взбегала на крыльцо, на ходу стягивая рукавицы.

В горницу мы прошли втроём. Ива, верная слову, села в углу у печи и притихла.

Сверху, с бабьей половины, доносились шаги и голоса. Алексей ходил из угла в угол. Налил себе вина, поставил кубок и забыл про него. Сел. Встал. Снова сел.

— Сядь ты уже, — сказал я.

Он сел и затих. Минуты на две.

— Дима… ты ведь роды принимал? Сам, руками?

— Принимал.

— Много?

— Хватает. И простые, и такие, что вспоминать не хочу.

— А ежели… — он не договорил и махнул рукой.

— Ежели что, наверху Инна, а внизу я, — сказал я. — Лучше нас двоих ты на всей Руси никого не найдёшь, уж прости за похвальбу. Молись лучше. Это сейчас полезнее разговоров.

Он кивнул и стал молиться, беззвучно, одними губами. Наверху простучали шаги, что-то глухо звякнуло, и Алексей вскинулся, но я усадил его обратно.

Потом на лестнице послышались шаги, и спустилась Инна. Рукава закатаны, поверх платья повязан чистый передник.

Алексей вскочил ей навстречу.

— Ну⁈

— Всё идёт как надобно, Алексей Васильевич, — спокойно сказала Инна. — Воды сошли чистые и светлые, в добрый час. Схватки идут ладом, одна к одной, и роженица их держит. Дитя лежит головкой вниз, как ему и положено. Ксения в силах, не кричит попусту и дышит, как я велю. — Она повернулась ко мне. — Утроба отворяется своим чередом, Дмитрий Григорьевич. Потуг ещё нет, к утру, думаю, подойдут. Она готова разрешиться от бремени, и я при ней неотлучно.

Я перевёл про себя её слова на язык, которым привык думать. Воды чистые, предлежание головное, схватки регулярные, роженица не измотана. Пока всё шло, как по учебнику.

— Что нужно? — спросил я.

— Пока ничего, — ответила Инна.

— Подготовь Ксению, я переоденусь, — но, прежде чем продолжить, посмотрел на Алексея. — Ты не против, если я сам гляну?

— Господи, Дима, я же только рад буду.

Я кивнул, посмотрел на Инну.

— Переоденусь и к вам загляну.

— Хорошо, я предупрежу Ксению, — сказала Инна, после чего развернулась в сторону коридора, ведущего на лестницу.

Глава 10

Переоделся я быстро. Чистая рубаха, руки по локоть вымыл горячей водой с мылом, после протёр хлебным вином. Порядок этот у меня давно в крови. Наверх поднялся следом за Инной.

Дверь на бабью половину она отворила сама и шепнула, что Ксения предупреждена.

В горнице было натоплено и светло, свечей не пожалели. Две повитухи, созванные со стороны, поклонились мне и отошли к стене. Ксения полусидела на постели среди подушек, в чистой рубахе, косы убраны под платок. Лицо мокрое от испарины.

— Прости, Дмитрий Григорьевич, что в таком виде, — начала она и не договорила. Схватка. Ксения часто задышала, по правильному.

Я выждал, пока отпустит.

— Это ты меня прости, в такой час пустила, — сказал я. — Алексей просил, чтобы я сам глянул. Дозволишь?

— Гляди… — выдохнула она. Этот момент был оговорен сразу, когда только стало известно, что Ксения беременна. И у неё было время подготовиться к этому морально. А то, что я лучший лекарь в княжестве, знали очень многие.

Дальше я работал молча.

Живот мягко пощупал поверх рубахи. Дитя лежало головкой вниз, головка стояла уже низко. Дождался схватки, почуял ладонью, как каменеет живот и как отпускает. Пульс на запястье ровный, чуть частит, для родов дело обычное. Потом приложил к животу слуховую трубку, точёную из груши, моей же выдумки вещь. Сердце дитя стучало часто и ровно.

— Всё идёт ладом, — сказал я Ксении. — Дитя лежит правильно, сердечко у него стучит хорошо. Ты в силах. Слушай Инну, дыши, как она велит, и силы попусту не трать. К утру будешь с дитём.

— Раньше срока ведь, — тихо сказала она. — Не страшно это?

— Две седмицы не срок, — ответил я. — Дитя крупное, доношенное. Видимо, ему просто не терпится глянуть на отца.

Она улыбнулась и тут же снова задышала на схватке.

— Как там Алексей? — спросила она, отдышавшись. — Извёлся, поди?

— Молится, — сказал я. — Первый раз вижу, чтобы так усердно.

— Скажи ему… — Ксения слабо улыбнулась. — Скажи, что я его не подведу.

— Сама скажешь.

У двери я задержал Инну.

— Потуг дождётесь без меня. Понадоблюсь, шли повитуху, я внизу.

— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, — кивнула она. — Ступай. Тут теперь бабье царство.

Вниз я спускался спокойным. Насколько это возможно, когда внизу мечется будущий отец.

Алексей вскочил мне навстречу, едва я ступил с лестницы.

— Ну⁈

— Всё идёт, как надо, — сказал я. — Сам смотрел. Дитя лежит правильно, Ксения в силах, Инна при ней неотлучно. Осталось ждать. Сядь и дыши. Ты сейчас бледнее роженицы, — усмехнулся я.

Сел он всего минуты на полторы, потом заходил из стороны в сторону.

Врать не стану, ожидание вышло долгим. Часа три, если не больше.

Алексей за это время протоптал в горнице тропу. От печи к окну и обратно. Налитый кубок с вином так и стоял нетронутым. Пару раз он принимался расспрашивать меня про роды, какие я принимал. Я отвечал скупо, без страшных подробностей.

Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.

Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.

Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.

Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.

Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.

— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.

Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.

А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.

Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке

— Это… — начал Алексей и не смог договорить.

— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.

По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.

— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.

Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.

— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!

— Задушишь… — прохрипел я.

Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.

Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.

Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.

Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.

— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.

Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.

— Как назовёшь? — спросил я.

Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.

— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.

— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.

— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.

— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.

Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.

— Рассказывай.

— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.

Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые дни, и пить давать вдосталь. И смотреть в оба за двумя вещами. Первое, кровь. Сукровица будет идти ещё долго, это как заведено, а вот если хлынет алая да обильно, шлёшь за мной гонца в тот же час. Второе, жар. Озноб на второй или третий день, жар, дурной дух… это родильная горячка стучится, и тут счёт на часы.

Про себя я, разумеется, думал другим словом. Послеродовой сепсис. Но слово это здесь никому не нужно, а родильную горячку повитухи знают и боятся правильно.

— Всё исполню, — кивнула Инна. — Я и сама так же думала.

— И вот ещё. Пожить тебе придётся тут, у Шуйских, эту седмицу.

— Эка невидаль, — фыркнула она. — Я и не собиралась уезжать. Куда ж я теперь от неё.

(От авторов: родильная горячка, то есть послеродовой сепсис, оставалась главной убийцей рожениц вплоть до XIX века. Связь между чистотой рук врача и горячкой доказал Игнац Земмельвейс лишь в 1847 году, и коллеги подняли его на смех.)

Осталось глянуть на виновника переполоха.

Инна распеленала мне Василия на лавке у печи. Тот немедленно выразил всё, что думает о таком обращении, и заорал на весь дом. Орёт, и это хорошо. Крикливый младенец по здешним меркам, это младенец здоровый, и тут я со здешними мерками согласен.

Смотрел я быстро, чтобы не студить. Розовый весь, до пяток. Дышит чисто, без хрипа. Ручки и ножки поджимает, кулачки сжаты крепко. Сунул ему палец в ладошку… вцепился, попробуй отними. Головку ощупал, роднички как положено.

Про себя, по старой памяти, прогнал его по шкале из прежней жизни. Окраска, крик, дыхание, тонус, хватка. По всем статьям высший балл. Вслух сказал проще.

— Богатырь. Здоров, криклив, хватка отцовская. И, кажется, он уже не против подкрепиться.

(От авторов: шкалу оценки новорождённых по пяти признакам предложит американский врач Вирджиния Апгар только в 1952 году.)

Василия запеленали и отдали матери. Ксения приняла его так осторожно, будто он стеклянный. Мы же вышли, прикрыв за собой дверь.

Внизу Алексей поймал меня за плечо.

— Дима… уважишь? Выпьешь со мной за сына? Понимаю, ты с дороги, устал, но такой день…

— Обижаешь, — улыбнулся я. — Такой день не отметить грех.

Стол собрали быстро, дворня у Шуйских вышколена. Мясо, пироги, мёд стоялый, вино фряжское. Иву Алексей тоже усадил с нами.

Потом я, с разрешения Алексея, позвал за стол Богдана. Алексей тоже кликнул своего сотника, Гаврилу. Позвали и Инну. Ксения уснула, при ней осталась повитуха.

Дальше всё пошло, как положено на Руси, когда у воеводы родился первенец.

Пили за Василия Алексеевича. За род Шуйских. Потом встал я.

— За Ксению, — сказал я. — Роды — это бой, только бабий, и о нём не слагают песен. Она свой бой нынче выиграла. И за тех, кто стоял с ней рядом, за повитух и за Инну.

Инна привстала и поклонилась, и под одобрительные крики мы выпили. Потом Алексей поднялся с кубком, и его понесло.

— Я ведь, Дима, уже и не чаял, — говорил он, и глаза у него блестели. — Отца и дяьёв моих Бог прибрал, я один как перст остался, род наш висел на одной нитке. А нынче лежит наверху Василий Алексеевич Шуйский, четыре часа ему от роду, а он уже орёт так, что стены дрожат. Слышал ведь? Это не дитя кричит, это род МОЙ КРИЧИТ! За сына моего пью… и за тебя, Дима, что слово сдержал и приехал. По гроб жизни помнить буду.

Выпили и за это.

Поднялся и Гаврила.

— Я ещё батюшке твоему служил, Алексей Васильевич… Василию, царствие ему небесное, — сказал он. — Добро, что имя в род вернулось. Расти, Василий Алексеевич, воеводе смена.

Алексей полез обниматься и с ним.

Тут же, за столом, сговорились наутро снарядить гонца в Казань, к Кара-Булату. Дед должен узнать о внуке. Алексей хотел послать тотчас, ночью, и мы с Богданом еле его отговорили.

Пили ещё за что-то. Гаврила затянул песню, и Богдан неожиданно подхватил вторым голосом. Слуха не было ни у того, ни у другого. Но пели душевно.

Инна сидела по правую руку от меня, пригубливала вино и смеялась шуткам. Пару раз я ловил её взгляд… быстрый, искоса, и с искрой. А может, и не ловил. Может, это вино во мне уже ловило что попало.

Женщины ушли раньше. Инна и Ива поднялась проведать Ксению, да так и не вернулись. Мы четверо сидели до петухов. О чём говорили под конец помню плохо.

Расходились уже под утро. Гаврилу увели под руки свои же. Богдан ушёл сам, но с третьей попытки. До постели я, как потом выяснилось, добрался не без посторонней помощи.

Проснулся я от того, что в голове у меня ковали железо. Во рту пересохло, свет из окна резал глаза даже сквозь веки.

Я сел на постели, и горница качнулась. Попытался встать… дверь отворилась, и вошла Инна с кувшином. Пахнуло огуречным рассолом.

— Лежи уж, вояка, — сказала она и налила полную кружку.

Я выпил залпом, и на свете сразу прибавилось смысла.

— Спасительница, — просипел я.

— То-то же, — кивнула она с удовольствием. — Цени мою доброту, Дмитрий Григорьевич.

Она присела на лавку у окна и вдруг завела, потупившись, с виноватым видом.

— Вчера мы, конечно, выпили лишнего… и я хороша, и ты… в общем…

— СТОП, — я чуть рассол не расплескал. — Инна. Между нами же ничего…

Она сделала паузу, глядя на меня честными глазами. Потом не выдержала и расхохоталась.

— Господи, лицо-то, лицо! Дразню я тебя, дурня. Ничего не было, спи спокойно. Ты вчера до постели едва дошёл, тебя Алексей под руку вёл, какой из тебя ночью кавалер… Была бы я незамужняя, может, и подразнила бы всерьёз, ради одного такого лица. Но я теперь мужняя жена, так что не стану. Что было между нами, то давно прошло.

Я выдохнул. Видимо, слишком заметно, потому что она прищурилась.

— Могу представить, — ехидно продолжила она. — Олене твоей и княгине только того не хватало, чтобы к ним ещё и жена твоего лекаря добавилась. Нет уж, Дмитрий Григорьевич, ищи себе беды в другом месте.

— Инна… — я дёрнулся сесть прямее. В голове тут же бухнуло, и я поморщился.

— Вот и не дёргайся, — она подлила рассолу. — Пей и отлёживайся сегодня, никуда ты не годен.

— Не спорю, — честно сказал я. — Слушай… попроси поварих, пусть сварят супа пожирнее. И квасу пусть подадут.

— Уже, — ответила она. — Суп на печи, куриный, с потрохами, и квас в сенях стоит холодный. Я тебя не первый день знаю.

— Инна, святая ты женщина.

Тут она рассмеялась опять.

— Чего смеёшься?

— Да так… Быстро же у тебя грешницы в святые выходят, Дмитрий. Признайся, ведь ты подумал, что эту ночь со мной разделил.

Она поставила кувшин у изголовья и ушла, всё ещё посмеиваясь.

Суп мне принесли прямо в спальню, и я умял две миски, толком не вставая. После чего завалился обратно и проспал до обеда.

К обеду спустился вниз уже человеком. Голова прошла, тело слушалось, есть хотелось снова. Верный признак, что нутро со всем справилось.

Алексей, как выяснилось, геройствовал не больше моего. Проспал день и позавтракал тогда же, когда я. Сидел он за столом помятый, но сияющий.

— Хорошо вчера посидели, — осторожно сказал он.

— Угу, — согласился я.

На этом беседа о вчерашнем увяла сама собой.

— Ксения поела недавно, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Инна твоя при ней, а за Василием кормилица ходит. Спит он… поел и спит.

После обеда я поднялся глянуть на Ксению сам.

Жара не было. Лоб прохладный, пульс ровный. Живот пощупал через одеяло. Утроба сжималась как надо, день ото дня будет твёрже.

Василий спал в люльке, наевшись. Сосал он, по словам кормилицы, хорошо. Я потрогал ему лоб, послушал дыхание и оставил всех в покое.

Ива просидела у Ксении, почитай, весь день. Урывками, пока та не спала. О чём шепчутся почти пятнадцатилетняя девка и вчерашняя роженица, я выяснять не стал. Ксения при ней светлела, и этого мне было довольно.

Отписал я и в Александрийск, Олене. Все живы, у Шуйских сын, задержусь ещё на день. О возвращении в Александрийск в тот день речи не шло. По такой дороге, да после такой ночи гнать было и некуда, и незачем.

А к вечеру в ворота постучал гонец.

От Марии Борисовны, с грамотой князю Шуйскому. Алексей к тому часу успел пропустить пару чарок за здоровье сына. Не пьян, но уже хороший. Грамоту развернул тут же, за столом, и не удержался, стал зачитывать вслух отдельные места.

—«…с рождением сына и наследника, на радость роду и на службу земле…» — Он поднял на меня заблестевшие глаза. — Слыхал, Дима? На службу земле… это она про моего Ваську. Погоди, тут ещё.«…А роду Шуйских, верою послужившему, честь и умножение…» Сама писала… её рука. — Он сделал паузу. — А вот ещё, — он повёл пальцем по строкам. —«…и княгине Ксении здравия и сил, и радости материнской…» Про Ксению не забыла, а! Вот ведь великая женщина.

Про то, что за женщина Мария Борисовна, я знал поболее его. И, разумеется, смолчал.

— Береги грамоту, — сказал я. — Василий вырастет, покажешь. Не всякому на второй день жизни княгиня пишет.

Алексей просиял и убрал грамоту за пазуху, поближе к сердцу.

Второй гонец прискакал через час. Этот спрашивал уже меня.

Вышло вот что. Мария Борисовна не знала, что я в Москве, и первого гонца ко мне снарядила в Александрийск. Но когда гонец от Шуйсского вернулся в Кремль, следом отправили ещё одного, уже сюда.

Послание было коротким. В дне пути от Москвы идёт посольство от Венеции и Рима. Идут медленно, обозом, распутица поймала их на полдороги, проскочить до неё не успели. Княгиня желала держать со мной совет до их прибытия.

Час был не поздний, за окном только смеркалось. А пить второй день подряд не хотелось совершенно и, судя по тому, как Алексей поглядывал на погребец, вечер у Шуйских катился именно туда.

Инна спустилась за горячей водой и оказалась рядом, пока я вертел грамоту в руках.

— Посольство подождёт до завтра, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. — А вот княгиня, поди, уже не дождётся. Когда тебе ещё выпадет вечер в Кремле… без Думы, без послов, без чужих глаз. Ехал бы ты нынче, Дмитрий, а я тут за всем пригляжу.

Намёк был прозрачный, но тёплый. Я хмыкнул и понял, что решение уже принято.

Алексей расстроился искренне.

— Как нынче? Я думал, посидим ещё вечерок… я и Гаврилу опять звал…

— Вот без меня и посидите, — сказал я. — Пойми, княгине совет нужен до послов, а послы завтра к вечеру уже тут. И потом, тебе сейчас не меня поить надо, а родины готовить. Ближних собирать, стол ставить. Али не будешь?

— Буду, как не быть, — оживился он. — Дня через три, как Ксения окрепнет, соберу ближних на родины. А на восьмой день крестины, тут уж честь по чести, с митрополичьим благословением.

— Вот и ладно. А от меня на родины будет тебе подарок. Кувшин стеклянный, своей работы.

Алексей поблагодарил вежливо, но по лицу было видно, что подарка он не понял. Кувшин и кувшин, эка невидаль. Ну, ничего. Увидит, поймёт.

(От авторов: родины —семейное торжество по случаю рождения ребёнка, с угощением для родни и ближнего круга. Не путать с крестинами, которые правились отдельно, обычно на восьмой день. У знати родины наследника легко разрастались в пир на всё боярство.)

Глава 11

У ворот нас окликнули и тут же признали. Створы отошли, копыта простучали по мосту. Во дворе, пока мы передавали лошадей конюхам, вышел с фонарём Ратмир. Мы обнялись, и я обратился к нему с просьбой.

— Ратмир, будь добр, устрой на постой дружинников, что прибыли со мной, — попросил я, чуть кивнув в сторону отряда.

Ратмир вздохнул, но в глазах мелькнула усмешка.

— Опять целая орава… Ну да ладно, места найдём. Вы надолго?

— У тебя и Богдана хватит времени сегодня расслабиться, — ответил я.

Тут‑то Ратмир и Богдан переглянулись так выразительно, что даже воздух между ними будто загустел от невысказанных планов.

— Гляжу, планы у вас уже готовы, — не удержался я от подначки. — Только не до утра, ладно? Завтра мне наверняка понадобится ваша помощь с подготовкой к встрече посольств.

— Хорошо. Поняли, — ответили мне Ратмир и Богдан.

Потом я спросил у Ратмира, где княгиня.

— Она не ложилась, Дмитрий, — ответил он. — К тому же я уже послал слуг предупредить о твоем приезде.

— Добро, — сказал я и, попрощавшись, направился в сторону дворца.

Кремль к ночи затихал, только тени караульных маячили в коридорах.

Голос Ивана я разобрал ещё с лестницы.

— Так нечестно, матушка! Ильдару, стало быть, можно, а мне нельзя, а я…

— Иван.

— Да что «Иван», что «Иван»! Я же не пировать прошусь!

Я постучал и, услышав «можно», отворил дверь.

В горнице было светло. Мария Борисовна сидела в кресле, относительно спокойная… Перед ней стоял Иван, красный и, наоборот, набыченный.

— Дядя Дима! — Иван развернулся ко мне на пятках.

— Дмитрий Григорьевич, — Мария Борисовна наклонила голову. — Вовремя. Вот и рассуди нас.

Иван подошёл.

И если кратко изложить всё его возмущение, то он просто хотел с Ильдаром в гости к Шуйским. Сам Ильдар умчался или вот-вот должен был умчаться к сестре.

— А мне, выходит, не нельзя⁈ — взвился Иван.

Я посмотрел на Марию Борисовну, и она ответила сыну.

— У Шуйских нынче семейный праздник. Роженица слаба, дом вверх дном, всяк своим занят. Приедет великий князь всея Руси… и кончился праздник. Алексей Васильевич кинется тебя чествовать, дворня по струнке встанет, Ксению из постели поднимут, честь тебе оказывать. Ты там не гостем будешь и, если разобраться, будешь только мешать.

Сказано было по делу, и крыть Ивану было нечем. Он засопел.

Я же тем временем сообразил, что в споре этом есть сторона, о которой не сказано ни слова. Ива. Она осталась у Шуйских, при Ксении.

Первой моей мыслью было послать за Ивой нынче же. Позвать её в Кремль от греха, а Ивана с Ильдаром, так и быть, пустить к Шуйским…

Я уже было открыл рот. Но Иван, топнув ногой, вышел, кипя от гнева, и я поспешил объяснить Марии ситуацию. Может, я и раздувал из мухи слона, но…

Мария Борисовна внимательно выслушала меня, а когда я изложил свой план отправить Ивана туда, а Иву, напротив, в Кремль, лишь усмехнулась.

— Дмитрий, да сколько же ты будешь кружить над сестрой, словно коршун над добычей? Пора уж дать молодым набить свои шишки. Тем паче там полно слуг и с Ивой ничего не случится.

Я уже было собрался вставить про Глеба, с которым она миловалась во время визитов к Шуйским и что-то никто из слуг не замечал этого, но вовремя прикусил язык. Эту тему и впрямь лучше больше не трогать… ни сейчас, ни потом.

Крыть было нечем, и я закрыл рот. Мария между тем позвала за Иваном, чтобы закончить разговор.

— Матушка…

— Поезжай, поезжай, — махнула она рукой. — Набивай шишки. Только помни, ты едешь поздравить воеводу с наследником. Слово скажешь, дар отдашь, и не висни там ни у кого над душой. Понял меня?

— Понял! — Ивана как ветром подхватило, догонять Ильдара.

По переходу он протопал так, будто конница прошла.

— Пошлю с ними пару своих, — сказал я.

— Пошли, — согласилась она.

Внизу я отвёл в сторону одного из дружинных, из тех, что ехали со мной от Шуйских. Парень был толковый, из молодых.

— Поедешь с князем и с Ильдаром обратно к Шуйским, — сказал я ему. — Там сыщешь Инну, жену лекаря Фёдора, и передашь ей от меня слово в слово. Пусть приглядывает за Ивой и за обоими гостями. Не как нянька, а вполглаза… но, чтобы глаз этот с них не сходил до самого их отъезда. Она поймёт. И сам останься при князе, поможешь коли что.

— Сделаю, боярин, — кивнул он и пошёл к коню.

Инне я в таком деле верил полностью. Пожалуй, поболее, чем себе.

Со двора укатилась вся ватага разом, мальчишки впереди, провожатые следом. Мы с Марией Борисовной смотрели им вслед из окна, пока топот не стих.

— Полегчало? — спросила она.

— Ни капли, — признался я.

— Коршун ты и есть, — она покачала головой и усмехнулась. — Это сестра. А что с тобой станется, когда Анфиса и Анна подрастут? Заневестятся, женихи под окна, а ты вокруг с дружиной. Боже, я уже очень хочу на это посмотреть.

— До этого ещё дожить надо, — пробурчал я.

— Доживёшь, — пообещала она. — Я прослежу. Идём ужинать. Девочки тебя, к слову, несколько дней ждут в Кремле.

— Меня? С чего бы? — удивился я.

— Увидишь, — и улыбка у неё была подозрительно довольная.

Ужинали, если так можно сказать, по-семейному, в малой горнице. Стол был без чинов, двери затворены, прислуживали только свои. После застолья у Шуйского с его мёдами душа моя просила простого стола и, слава Богу, такой меня и ждал. Настя сидела рядом с Марией и о чём-то тихо перешёптывалась с мамой, Елена таскала у Тимофея с блюда лучшие куски пирога, Тимофей сопел, потом наябедничал. Мария Борисовна навела порядок одним взглядом.

Меня девочки расспросили про Шуйских, про младенца, правда ли, что маленький, и правда ли, что орёт. Я отвечал честно: при мне со счёту не сбивался, орал исправно.

Ждать пришлось недолго. Едва убрали похлёбку, Елена заёрзала и принялась толкать сестру локтем. Настя продержалась ещё немного, потом сдалась.

— Дмитрий Григорьевич… а правда, что ты своим детям сказки сказываешь? На ночь. Нам Ива говорила, что такие, каких никто не знает… ни мамки не знают, ни няньки, ни бабки старые.

— Ива, значит, — сказал я. — Болтушка ваша Ива.

— Так правда или нет? — у Елены глаза горели.

— Правда.

— Расскажи! — выпалили обе разом.

Я покосился на Марию Борисовну. Та с самым невинным видом смотрела в мою сторону.

— «Ясно. Караулили меня тут всем семейством, и матушка в заговоре», — понял я.

— Тимофей, — спросил я, — а ты как? Будешь сказку слушать?

— Буду, — солидно сказал Тимофей и на всякий случай подвинулся ко мне поближе.

Сказку я выбирал недолго. Была у меня одна на примете, из прежней жизни, книжная. Там её знал каждый, здесь не знал никто, и знать никому ещё двести лет не полагалось.

— Слушайте, — сказал я. — Жили-были царь с царицей…

Долго не было у них детей, и уж не чаяли они, а потом родилась дочь. Царь на радостях созвал пир и позвал вещих жён, чтобы одарили царевну кто чем горазд. Одиннадцать позвал… а двенадцатую забыл.

Про то, как забытая явилась без зова, я рассказывал медленно, и Елена вцепилась сестре в рукав.

Прокляла старуха царевну. На шестнадцатом году уколет она палец веретеном и умрёт.

Тимофей громко охнул, отчего все улыбнулись, я же продолжил.

Но последняя из вещих жён своего дара ещё не отдала. Смерть отвести она не смогла, а обернула её сном. Сто лет проспит царевна, и весь двор с нею, пока не придёт тот, кому суждено её разбудить .

Дальше было про то, как царь повелел извести все веретёна в царстве, и как выросла царевна, краше которой свет не видел. И как в самый день рождения забрела она в дальнюю клеть, где сидела над пряжей старушка, невесть откуда взявшаяся. Про укол я рассказал почти шёпотом. Уснула царевна. Уснул царь на троне, уснула царица, уснули повара у печей и псы на дворе. А вокруг дворца поднялся терновый лес, колючий да глухой, и не стало сквозь него ходу никому.

Служанки у дверей стояли не дыша. Одна так и замерла с кувшином на весу, боясь звякнуть.

— Сто лет, это долго, — говорил я. — Состарились и померли те, кто царевну помнил. Не один королевич пробовал пробиться сквозь тот лес, да шипы держали крепко. А на исходе сотого года ехал мимо молодой царевич, и услыхал он от древнего старика сказ про спящую царевну. И повернул коня.

Перед ним терновник расступился сам. И зацвёл там, где расступался. Прошёл царевич через спящий двор, мимо спящей стражи, поднялся в ту самую клеть… а там она. Спит, и сто лет её не тронули. Наклонился он и поцеловал её.

— И царевна открыла глаза, — сказал я, — а с нею проснулся весь дворец. Царь на троне, царица, повара у печей, псы на дворе. Огонь под котлами ожил, и жизнь пошла дальше, будто и не было тех ста лет. Сыграли царевич с царевной свадьбу, и я на той свадьбе был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

Я замолчал.

В горнице стояла тишина. Долгая, с полминуты никто не шевелился. Тимофей спал, привалившись ко мне, кулак под щекой. Когда уснул, я и не заметил. Мария Борисовна сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня, не отрываясь.

— Ох… — выдохнула наконец Елена. — А дальше? А детки у них были? А старуху ту злую наказали?

— Дальше сами придумаете, — сказал я. — На то она и сказка.

Настя молчала дольше всех. Потом сказала тихо, не поднимая глаз от стола.

— Хорошая сказка… Выходит, суженый ей был назначен, когда она ещё в колыбели лежала. За сто лет до того, как он и родился-то. И ждала она, сама не зная кого… и дождалась ведь.

— Дождалась, — согласился я.

Она улыбнулась мне, светло и чуть мимо меня, куда-то в свои мысли. Мария Борисовна поднялась из-за стола.

— Всё, красны девицы, поздно уже. Спать пора. Тимофея не будите, унесут.

Елена ещё сделала попытку выторговать «одну маленькую, самую коротенькую», но её увели. Тимофея слуга унёс на руках, тот и не проснулся. Настя, уходя, поклонилась мне отдельно… совсем взрослая выросла.

(От авторов: сказку о спящей царевне впервые запишет Шарль Перро только в 1697 году, братья Гримм дадут свой извод в 1812-м, а стихами по-русски её перескажет Жуковский в 1831-м.)

Служанки убрали со стола и ушли. Мария Борисовна сама налила вина, мне и себе, и придвинула ко мне хлеб.

— Теперь о деле, — начал я. — Что известно про посольство? У меня твоя грамота да гонец, который ничего не знает.

— А у меня немногим больше, — она пригубила вино. — Обоз большой, идут медленно, распутица их держит. Венецианцы и римляне вместе, а кто во главе, заставские не разобрали. Будут завтра к вечеру, а то и на день позже. По такой грязи загадывать пустое.

— Я за этим советом полдня скакал, между прочим, — проворчал я.

— Да неужто, — она поставила кубок. — Полдня скакал, на ночь глядя, по распутице… совет держать. Дмитрий Григорьевич, ты бы хоть врал складнее. Совет твой преспокойно ждал бы до завтра. А вот ты, стало быть, ждать не мог.

— Служба, — ехидным тоном ответил я. Моя игра была раскрыта, а планы достались противнику…

— Служба, — с издёвкой покачала она головой. — Усердие твоё отмечу особо… Поселят тебя в гостевой спальне. Той, где обычно.

И взгляд поверх кубка, с лукавой улыбкой. Она мне прямо намекала, что ждёт меня по тайному ходу у себя в спальне.

— Где обычно, — повторил я. — Добро.

— Ступай, устраивайся. И вот ещё что, Дмитрий Григорьевич… не засиживайся там за бумагами. Ты устал с дороги. Тебе нужно лечь пораньше.

— Смертельно устал, — подтвердил я. — Лягу.

Через час, когда Кремль затих, я взял свечу…

Стена в гостевой спальне отходила в сторону, если знать, куда давить. Узкий лаз, три десятка шагов в темноте, поворот. Вторая стена, уже её.

Мария Борисовна сидела у зеркала(начищенного медного листа) спиной ко мне, в одной сорочке, и расчёсывала волосы. Не слышать меня она не могла, камень по камню не шёлк. Но при этом не обернулась. Гребень шёл по волосам ровно, сверху вниз, не сбившись ни разу.

Распущенные волосы спадали ниже пояса. Днём такими их не видел никто, кроме сенных девушек. Ну и меня.

Я подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Плечи под тонким полотном были тёплые. Я повёл большими пальцами вдоль шеи, размял. Мария Борисовна чуть откинула голову, замурлыкала.

Руки мои поехали ниже. Сорочка была тонкая, а под сорочкой не было ничего. Когда ладони легли ей на грудь, она повернулась на стуле, не вставая. Взяла меня за ворот рубахи, потянула к себе вниз и поцеловала. Неспешно, но, как бы правильно сказать… по-хозяйски. Из чего я сделал вывод, что Мария до сих пор не оставляла мысли показать кто главный. К слову, я не собирался эту иллюзию развеивать.

— Здравствуй, — шепнула она мне в губы.

— Здравствуй.

Я подхватил её под спину и колени, чтобы поднять. Не вышло… она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Нет уж. Стой, где стоишь, — глаза у неё в свете свечи были весёлые. — В прошлый раз распоряжался ты, а нынче всё наоборот будет.

— Это как? — хмыкнул я.

Надо было видеть её наглую ухмылку в тот момент.

— Так вот, воевода московский, покоритель Новгорода и Казани, Сурский палач, гроза Орды, — она перечисляла мои титулы, и палец её шёл по её груди сверху вниз, не спеша. — Нынче вся эта грозная слава будет ублажать меня. Здесь. Вот на этом самом месте… где я тебя тогда, помнится…

— Помню, — оскалился я. — Решила показать, что ты княгиня?

— Молодец. Ты все понимаешь сам.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. После чего я наклонился и поцеловал её. А потом всё-таки поднял её на руки.

— ЭЙ! — возмутилась она шёпотом.

— На кровати сделаю всё, что попросишь, — сказал я, неся её через спальню. — Всё то же самое и вдвое против того. Там нам… вернее тебе, Великая княгиня, будет удобнее.

— Тиран! Никакого почтения к княгине!

— Ни малейшего, — согласился я и опустил её на постель.

Волосы её рассыпались по подушке, тёмные на белом, и я запустил в них пальцы. Она прикрыла глаза.

Шнурок у ворота её сорочки развязался у меня в пальцах с первого раза. Свою рубаху я стянул через голову, не возясь с завязками. Мария Борисовна смотрела на меня снизу вверх и улыбалась… той улыбкой, которой на людях не улыбалась никогда. И положила руки на плечи, слегка надавливая вниз.

Дыхание у неё сбилось. Ладони её прошлись по моей голове, и были они совсем не княжеские… горячие и требовательные.

Опомнились мы нескоро. За слюдяным окном начинало сереть. Мария Борисовна лежала у меня на плече, водила пальцем по груди.

— Светает, — сказала она наконец. — Иди, пока девушки не поднялись.

— Гоняешь меня, как отрока.

— Гоняю, — она поцеловала меня в плечо. — А ты ходишь. Стало быть, обоим нравится… Ступай, Дима, и завтра приходи снова.

— Договорились.

Стену за собой я задвинул. Постель в гостевой спальне стояла нетронутая, гладкая. Я честно измял её и добрал до завтрака ещё пару часов сна.

Посольство вошло в Москву через два дня, ближе к полудню. Распутица украла у них ещё день, и я о том не жалел. Мы успели выслушать заставских, продумать встречу до мелочей и выспаться.

Смотреть сбежалось пол-Москвы. Люди Ратмира с утра держали проезд от ворот до самой площади, и толпа стояла плотно, по обе стороны.

Первыми в ворота везли не дары.

Тридцать возов шли шагом, по возу на гроб. Гробы были дубовые, крытые белым полотном, и на каждом полотне нашит крест. Их никто не прятал и рогожей не крыл. Везли первыми, открыто, и возчики шли подле колёс пешими, с непокрытыми головами.

Тела всех тридцати. Первое наше условие Венеция исполнила, и исполнила на виду у всей Москвы. Показывали, что каяться приехали всерьёз.

Я стоял на площади вместе со всеми и смотрел, как возы вкатываются один за другим. Тридцать наших парней… и домой они вернулись вот так.

За гробами тянулись возки посольства, крытые сукном, и вьючные лошади с поклажей. Обоз и вправду был немалый, заставские не соврали.

Варлаам со священством встретил гробы сам. Певчие завели вечную память, и площадь, набитая народом, стянула шапки. Бабы завыли где-то в задних рядах…

Тогда я и разглядел кардинала.

Он выбрался из возка, едва запели, и стоял в стороне от своих, простоволосый, склонив голову. Стоял всю литию, до конца, и никуда не спешил. Старик, глубокий старик… за шестьдесят, тяжёлый посох, красная мантия.

— «Как только его отправили сюда⁈» — пронеслась у меня мысль.

Когда отпели, он подошёл к Варлааму. Подошёл сам, первым… и первым же поклонился. Кардинал римский кланялся Московскому митрополиту посреди площади, при всём народе, и по лицу его не было видно, чтобы это его тяготило. Стоял он молча, ждал, пока первым заговорит Варлаам.

— Церковь русская гостю рада, — сказал Варлаам. — О вере, коли доведётся, говорить будем с любовью. А спорить, коли придётся… без злобы.

Кардинал ответил что-то по-гречески, и я не разобрал. Варлаам наклонил голову. Эти двое, похоже, поняли друг друга без толмача.

(От авторов: кардинал Гийом де Эстутевиль, он же приемник Виссариона Никейского, реальное лицо. Кто помнит, именно Виссарион был опорой Софьи в Риме. Виссарион был знаменитым учёным, дважды едва не избранным папой. Собранная им библиотека ляжет в основу библиотеки святого Марка в Венеции. В нашей истории именно Виссарион устроил брак Софьи Палеолог с Иваном III… здесь судьба Софьи, как мы знаем, сложилась иначе.

Гийом де Эстутевиль

родился в 1403 году в Нормандии (Франция) в знатной семье, связанной с королевским домом. Получил докторскую степень по каноническому праву в Парижском университете.

Был одним из самых богатых кардиналов своего времени. На свои средства расширял архиепископский дворец в Руане, восстанавливал Остию (в том числе стены цитадели и епископский дворец), ремонтировал Либерийскую базилику (Санта-Мария-Маджоре) и украшал другие римские храмы (церковь Святого Людовика Французского, Сант-Агостино). Во Фраскати построил подземный акведук.

Продолжал ли он дело Виссариона?

В реальной истории Виссарион Никейский был прежде всего гуманистом и активным сторонником унии (объединения католической и православной церквей). Он много сделал для продвижения этой идеи.

Гийом де Эстутевиль в этой конкретной миссии не был прямым продолжателем. Его деятельность лежала в других плоскостях: куриальная политика, церковное управление, дипломатические миссии, масштабное строительство и меценатство.)

Приём был в тронной палате, час спустя.

Двери распахнули, дьяк ударил посохом в пол. Иван сидел на престоле, Мария Борисовна по правую руку от него. Варлаам стоял у престола, на своём месте, я на своём, чуть ниже. Дума набилась по лавкам вся, до последнего — на такое посмотреть хотели все.

Послы вошли без оружия. Впереди шёл сухой старик лет за шестьдесят, с лицом как у моряка, такое же обветренное и смуглое. Такие лица в кабинетах не высиживают. Кардинал шёл на шаг позади него, опираясь на посох, и римская свита держалась за его спиной тихо.

Имя переднего дьяк огласил на всю палату. Пьетро Мочениго.

Имя это я знал по бумагам. То самое, что стояло в грамотах о восьми стволах, ушедших барону. Занятно… каяться Венеция прислала не постороннего человека, а того, через кого грешила.

— Светлейшая Республика прислала меня не торговать, — заговорил он через толмача. — Прежде всякого торга скажу то, что велено сказать. На земле Республики с вашими людьми случилось зло, и вина за то зло лежит на нас, ибо гость свят, а мы гостей не уберегли. Тела ваших сынов мы привезли сами, с той честью, какую могли им дать. Об остальном дозвольте говорить в свой час… Скажу и ещё одно. Дож Кристофоро Моро призван Господом ещё в ноябре. Ныне Республикой правит дож Никколо Трон, его словом и словом Сената я говорю, и слово это будет твёрдо.

(От авторов: Пьетро Мочениго реальное лицо, один из славнейших флотоводцев Венеции, капитан-генерал моря в войне с османами. В нашей истории он сам станет дожем в 1474 году. Никколо Трон правил Республикой с 1471 по 1473 год, сменив Кристофоро Моро, умершего в ноябре 1471-го.)

Потом вперёд вышел кардинал.

— Святейший отец Павел, епископ Рима, шлёт Великому князю Московскому и матери его благословение и привет, — переводил книжник. — Святейший отец наслышан о земле русской, о вере её и о победах её, и давно желает, чтобы между Римом и Москвою легла дорога… не для одних купцов. Я стар, путь мой был долог. Но я рад, что глаза мои увидели этот город. О делах же говорить станем, когда будет на то воля государя. Я умею ждать… в мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо.

По лавкам сдержанно хмыкнули.

— «Ох, не зря Рим прислал именно этого старика», — пронеслась у меня мысль.

Иван выслушал обоих не шелохнувшись. Ответил коротко.

— Москва гостям рада. За честь, с которой привезли вы наших людей, спасибо.

После этого заговорила Мария Борисовна.

— Великий князь слово ваше слышал, и я его слышала, — голос её шёл по палате ровно, до дальних лавок. — Скорбь ваша принята. Сынов наших мы взяли из ваших рук, дальше о них позаботится земля, которая их родила. И худом мы вашей чести не помянем, ибо везли вы их с честью. Слово дожа и слово святейшего отца выслушано со вниманием. Отдохните с дороги, а князь объявит вам свою волю.

Дальше пошли дары.

Ивану поднесли кубок синего стекла в золотой оправе, работы муранских мастеров. Князь держал лицо, но кубок к свету всё-таки повернул. Марии Борисовне поднесли ларец, а в ларце чаши из фарфора, да бархат, да пряности (шафран с перцем, судя по духу на всю палату).

— «Блин, на фарфоре тоже можно немало денег поднять! — подумал я. Вспомнить бы как его получали… Вроде, глина? Или из костей?..»

Я решил, что обязательно попробую вспомнить как его получали и, если получится, налажу его производство.

Тем временем Варлааму дар подносил сам кардинал. Книга — Евангелие греческого письма, в окладе, по листам золото и краски.

— От святейшего отца, — сказал Гийом через книжника.

Варлаам перекрестился и поклонился. В меру поклонился, как гостю. Но от души, это было видно.

А потом Мочениго повернулся ко мне.

— Воеводе московскому, — огласил толмач, — Республика подносит особый дар.

Двое из свиты внесли и раскрыли передо мной ларь. Панцирь миланской работы, воронёный, с золотой насечкой по краю, к нему наручи и латные рукавицы. Я провёл пальцем по кромке нагрудника, щёлкнул по нему костяшкой. Сталь отозвалась чисто. Работа была отличная. Миланцы своё дело знали.

— Добрая работа, — вслух сказал я. — Спасибо Республике.

Мочениго поклонился мне отдельно, на что я чуть склонил голову, как того требовал этикет.

Мария Борисовна чуть повернула голову к сыну. Могла бы и не поворачивать… Иван ждал этого часа с самого утра.

— Посольство ваше примем через три дня, — объявил он звонко. — Тогда все ваши слова выслушаем и на все дадим ответ. А до той поры отдыхайте с дороги и ни в чём отказа не знайте. Москва гостям рада.

Мочениго поклонился престолу. Кардинал склонил голову следом, и мне почудилось, что три дня его ничуть не огорчили.

Гости двинулись к дверям. Мария Борисовна, не поворачивая головы, обронила вполголоса, для меня одного.

— Три дня, Дмитрий Григорьевич. С кого начнёшь?

— С того, кто умнее, — так же тихо сказал я. — С кардинала.

Глава 12

— Рыбу подашь волжскую, уху и пироги, а вино фряжское, — сказал я ключнику. — И свечей не жалей. Не тот гость, чтобы воск жалеть.

Ужин я назначил в малой палате и тянуть с этой встречей не стал. К слову, кардинал на приглашение отозвался сразу.

Варлаам пришёл первым, со своим книжником, который был взят в качестве переводчика.

— С чего он начнёт, как думаешь? — спросил я Варлаама.

— С веры не начнёт, — ответил тот. — Начнёт с войны. А веру приплетёт после, к войне… так у них заведено. Ты, Дмитрий Григорьевич, в догматы не лезь. На то я здесь.

— Договорились.

Кардинал прибыл точно к сроку. Посох его стучал по переходу издалека. Шёл он медленно, но сам, под руки взять себя не дал. С ним пришёл свой толмач, монах помоложе, только тот за весь вечер сказал едва десяток слов. Сидел, слушал, как переводит наш книжник, и кивал.

Сели без чинов. Ел старик мало. Уха, хлеб, вино пополам с водой. Зато смотрел много. На образа, на слюду в окнах, на мои руки.

Я тем временем крутил в пальцах нож для сыра. Поймал себя на этом, положил. Через минуту нож снова оказался у меня в руке.

— Я стар, — заговорил кардинал, когда унесли первую перемену. — На долгие подступы Господь мне лет уже не отпустит, потому скажу прямо, а ты прости старику прямоту. Рим хочет союза. Не торга и не приязни на словах… союза христианских государей против турка. Султан сидит в Константинополе двадцатый год. Каждый год сила его растёт, а наша тает. И вот Рим смотрит на восход и видит Москву. Москва взяла Казань. Такую силу нельзя больше не замечать, и Рим её замечает.

Книжник переводил, и кардинал терпеливо ждал и ни разу не перебил.

— Дело это начинал не я, — добавил он. — Брат мой Виссарион, грек из Никеи, положил на него жизнь. Вот я и довожу за него.

Я слушал и держал лицо. Весной от меня в Кафу уйдёт обоз. Тридцать стволов и четыреста бочек пороха, тому самому турку. Кардиналу об этой сделке знать не полагалось.

— Москва воюет с тем, кто приходит на её землю, — ответил я. — Орда приходила… и где теперь Орда? А турок на нашу землю не приходил.

— Пока не приходил, — поправил кардинал. — Это «пока» я слышу от всех государей, сын мой. От польского, от венгерского, от немецких. У каждого турок «пока» не пришёл. Только он и не придёт ко всем разом. Он ходит по очереди.

— Союз это слово, — сказал я. — А что за словом? Войско Рим не пришлёт, ему до нас год пути. Деньги? Мастера? Дорога для купцов?

— Признание, — ответил он, не задумавшись. — Дорога в италийские земли для ваших купцов и ваших людей учёных. Мастера, каких попросите и каких удастся уговорить. И ещё то, чего не купишь ни за какое серебро. Когда Рим называет войну святой, деньги на неё находятся у всех.

В этот момент заговорил Варлаам, давая мне осмыслить слова кардинала.

— О вере спорить станем, владыко?

— Не станем, — кардинал качнул головой. — На споры о догматах у Рима есть люди моложе и злее меня. Я приехал не переспорить вас. Я приехал поглядеть, можно ли с вами стоять в одном строю… это дело иное.

— Иное, — согласился Варлаам. — Только строй у нас с вами бывал и встречный.

Кардинал выслушал перевод и не стал делать вид, что не понял. Наоборот, сам повернул туда, куда Варлаам лишь показал.

— Скажи мне, владыко. Есть у русской церкви святые воины? Не мученики… воины.

— Есть, — сказал Варлаам. — Князь Александр, прозванием Невский. Свеев побил на Неве, а немецких рыцарей на льду Чудского озера. Чтим его заступником земли русской.

Книжник перевёл. Кардинал помолчал, долго, я успел заново разлить вино.

— Я знаю, кто были те рыцари, — задумчиво сказал он. — Они шли с крестом на плащах и с благословением Рима. У нас тот поход звался крестовым, как походы за Гроб Господень. Их посылали на вас, как на неверных.

В палате стало тихо. Книжник глядел на Варлаама и ждал, переводить ли дальше. Кардинал ждать не стал, продолжил.

— Церковь ошибалась, — сказал он. — Не раз и не два. Кто скажет тебе, что Рим не ошибался никогда, тот льстец либо глупец. Мы слали рыцарей на христиан… на таких, как твой князь Александр. Это было, и я не стану говорить, что того не было. Но ответь мне, воевода. Если сосед когда-то приходил к тебе с топором, а нынче занялось (пожар ) у обоих, будешь топор поминать или воду таскать?

— Смотря кто поджёг, — сказал я.

Варлаам хмыкнул в бороду. Кардинал дослушал перевод, покивал, и глаза у него потеплели.

— Хороший ответ. Честный. Так про Невского и те годы, то согласись, что поджёг не я и не ты. Вот только из-за ошибок прошлых правителей, гореть будет у обоих.

Я невесело усмехнулся про себя. Двести лет назад Рим слал на нас рыцарей, теперь зовёт в один строй против турка. А я при этом торгую с тем самым турком порохом.

Вскоре Варлаам поднялся. На прощание он сказал кардиналу через книжника.

— За прямоту спасибо. Редкий гость поминает свои грехи прежде чужих. О вере говорить будем ещё, а пока я вас покину.

Он перекрестился на образа и вышел. Книжник остался при мне.

Кардинал проводил владыку взглядом, отпил вина и повертел кубок в пальцах.

— Раз владыка ушёл, поговорим о мирском, — сказал он. — Рим умеет не только звать на войну. Рим умеет и венчать. Двести лет назад папа венчал королевским венцом Даниила, князя галицкого. Rex Russiae… король Руси. Память у Рима длинная, сын мой, и венец тот из неё не ушёл. Была бы на то воля Московского государя, разговор о венце не был бы пустым.

Вот он, крючок. Сверху лесть, снизу ошейник. Венец из папских рук, это присяга папе, а через присягу…

— Даниилу тот венец от Орды не помог, помнится, — сказал я.

— Не помог, — легко согласился старик. — Рим обещал ему крестовый поход и не собрал его. Я же говорил, мы ошибались.

— Венцы не моё поле. У князя есть мать. Есть митрополит. Им о таком и думать, а моё дело о войске думать.

— Мне говорили, что в Москве всякое дело твоё, — заметил кардинал.

— Врут, — усмехнувшись ответил я. Он прекрасно понял, что я лукавлю, и улыбнулся в седую бороду, но спорить не стал.

Дальше старик ушёл в сторону, к постройкам. Расспрашивал из чего кладём стены, почём у нас кирпич и известь, где берём мастеров. Оказалось, он сам строил полжизни. Дворец в Руане, стены в Остии, водовод во Фраскати. В водовод я вцепился и расспрашивал подробно, так что на четверть часа мы забыли про турка и про венцы. Книжник взмок, переводя про подземные трубы и уклоны.

— «Ай да, прелат! Нам бы в думу пару таких», — подумал я.

А потом кардинал, не меняя голоса, вернулся к делу. Только зашёл с другого края.

— Дай Бог памяти, год, а может, два Москва казнила на площади двух князей крови. Дядьёв твоего князя. А прежде того убили жену московского воеводы… твою жену, сын мой. И митрополит ваш в тот же год умер, и старая княгиня. Много смертей для одного года. Вести до Рима идут долго, но доходят.

Я взял кубок и отпил.

— Была измена, — сказал я. — Виновных судили при народе и вину огласили с помоста. Дело закрыто. Ворошить его я не стану… ни для Рима, ни для кого.

— Я здесь не судья, — кардинал поднял ладонь. — И спросил не затем, чтобы бередить рану. Я хотел, чтобы ты знал. У Рима есть уши и в Москве. Пусть это тебя не обижает, уши есть у всякого, у кого есть золото.

— Я запомню, — сказал я.

И правда запомню.

— Раз уж речь об ушах, — продолжал кардинал, — скажу, что они слышат в германских землях. Ходит там по рукам книга. Писал её человек, которого ты знаешь — барон Вальдбранд. Учит он, что кровь бывает чистая и нечистая. Что есть народ, избранный по крови, а прочие народы… глина у него под ногами.

— Слышал про ту книгу, — сказал я. — И что Рим?

— Рим молчит, — кардинал пожевал губами. — Потому скажу не за Рим, а за себя. Все люди вышли от Адама. Все… князь и раб, грек и скиф. У души нет породы. Есть грехи и есть добродетели, иного деления Господь не завёл. Избранных по крови выдумали язычники, у тех и боги были породистые, как псы. Христианину так думать нельзя. Это не учение. Это ересь… ересь гордыни, старая, как вавилонская башня.

Книжник переводил медленно и под конец перекрестился.

Пока я не понял, почему кардинал заговорил о нём, поэтому решил слегка форсировать события

— А про самого барона что Рим знает? — спросил я.

— Меньше, чем хотел бы. Победитель при Кэлугэрень. Зять герцога Альбрехта. Человек из ниоткуда. Рим таких не любит, но пока терпит. Такие часто ломают себе шею сами, надо лишь уметь ждать.

— «Это что, намёк⁈» — пронеслась у меня мысль.

— К слову о герцоге, — сказал я. — Говорят, летом его венчают императором.

— Венчают, — кардинал даже не запнулся. — Летом, в Риме, и тайны в том нет. Святейший отец дал слово и поставил условия.

— Условие о браках тоже читано?

— А ты осведомлён, — он поглядел на меня с любопытством. — Да, тоже. Браки, что меняют наследование венцов, впредь не заключаются без слова Рима.

— Странно выходит, — сказал я. — Барона Рим не любит, а тестя его венчает.

— Ничего странного. Венец герцогу это узда на герцога. Кого Рим венчал, того Рим может и отлучить… Мы венчаем не из любви, сын мой. Это политика. Сам должен понимать, что по любви венчают на другом торжестве.

— Кстати о браках, — кардинал отпил воды. — Есть новость, что будет любопытна Москве, раз уж вы с бароном не в приязни. Валашский воевода женится. Влад… тот, кого зовут Дракулой. Берёт венгерку, Юстину Силадьи, из родни короля Матьяша. По матери его, Эржебет, они одного гнезда. Понимаешь, что это значит?

Я усмехнулся. Кардинал вначале намекнул про барона, потом приоткрыл информацию о нём, а сейчас прямо говорит о неприязни. Кажется, тот факт, что я пытался убить его через турков, Рим знает. Это было единственное объяснение.

Немного подумав над словами кардинала, я произнёс.

— Понимаю. Кто женат на родне короля, тот при короле и состоит, — сказал я, но на самом деле считал иначе. И, как оказалось, взгляды с кардиналом на готовящуюся свадьбу у нас расходятся.

— Именно, — сказал кардинал. — Матьяш привязывает воеводу к венгерскому венцу, а не к германскому зятю герцога.

— «ИДИОТЫ! — хотел воскликнуть я, но сдержался. — Этот брак поможет Цепешу занять престол! И я уверен, что без Гюнтера здесь не обошлось».

Вот только я не понимал, почему Рим этого не видит? Или видит… и кардинал всё это мне говорит, чтобы проверить меня?

(От авторов: Юстина (Илона) Силадьи реальное лицо, родственница венгерского короля Матьяша Корвина по линии его матери Эржебет Силадьи. В реальной истории Влад III обвенчался с ней после долгих лет венгерского плена, и брак этот действительно накрепко привязал воеводу к венгерской короне.)

— Спасибо за стол и за беседу, — вдруг сказал кардинал. — Ты слушаешь лучше, чем говоришь, воевода. В наши дни это редкость… особенно среди тех, кому есть что сказать.

— «Снова намёк», — усмехнулся я. Рим прислал очень умного и хитрого человека.

— Ответ на всё будет через три дня, как князь объявил, — кивнув сказал я. — Но вечер этот я не потратил зря. Спасибо, владыко.

— И я не потратил. Три дня… Я говорил уже на площади. Я умею ждать. В мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо. А я, на беду моих недругов, и смолоду умел.

Я проводил его до возка. Двор развезло, служки совались к старику под локти, но он отвёл их посохом и дошёл сам.

Мочениго явился наутро, раньше уговорённого часа. Я успел умыться, просмотреть вчерашние грамоты и черкнуть две строки Ощере, чтобы к полудню был у княгини и прихватил счёты.

Принимал я его в той же малой палате. Пришёл он с одним толмачом, без свиты, поклонился по-солдатски и сел, куда указали.

— Панцирь пришёлся? — спросил он вдруг через толмача.

— Панцирь добрый, — ответил я. — Наручи широковаты в запястье, но это подгонят.

— Скажи меру моим людям. С посольством ехал миланец, что его ковал. Подгонит за день.

— Скажу. А теперь к делу, мессер Пьетро. Разговор наш будет короче вчерашнего… но дороже.

Про восемь стволов, ушедших барону, я не сказал ни слова. И он не сказал. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Условия Москвы ты знаешь, — начал я. — Виновных в пожаре выдать головой. Вира по сто рублей за каждого из тридцати и мастера. Торговля вернётся, когда исполнено будет всё.

— По вире Сенат спорить не станет, — сказал Мочениго. — Это огласим на приёме, при князе, как положено. Виновных мы ищем, но на данный момент у меня нет хороший вестей. — Я и так понимал, что они ничего не смогут раскопать. Потому как слишком много времени прошло.

— Допустим. И что же может предложить Венеция?

— Поговорим за мастеров… чтобы не торговаться при всей вашей Думе.

— Слушаю.

— Корабельных ты просил четверых. Республика даёт пять. С Арсенала, из лучших, каких Сенат согласился отпустить. С семьями, с инструментом, на десять лет службы. Это первое.

— «Когда венецианец даёт больше, чем просили, значит, сейчас будет отнимать», — подумал я.

— Что они умеют? — спросил я вслух. — Галеры? Или круглые суда тоже?

— Двое с галерного двора. Двое ставили круглые суда, из тех, что ходят во Фландрию. Пятый мастер над снастью и рангоутом. Порознь они половина цены, вместе… вместе они верфь.

— А второе? — спросил я.

— Второго не будет, — серьёзным тоном сказал он. — Стекольщиков с Мурано ты не получишь. Ни одного и ни за какие деньги. И прошу, не торгуйся, этот торг пуст. Секрет стекла принадлежит Республике. Мастер, увёзший его за море, для Венеции преступник хуже убийцы. Таких ищут по всем землям и находят, а семьи их дома сидят. Сенат не дал мне права даже говорить об этом. Я и не говорю… я объясняю тебе, почему молчу.

(От авторов: чистая правда. Ещё с конца XIII века Венеция свела всех своих стекловаров на остров Мурано и запретила им покидать пределы Республики. Мастера жили в почёте и достатке… и под вечным надзором. За беглецами охотились по всей Европе, и рука у венецианского Совета была длинной.)

Я слушал и внутренне усмехался. Своим стекловарам в Александрийске я пообещал за болтовню виселицу за воротами. Выходит, мыслим мы с Сенатом схоже. Республика бережёт свой секрет, поберегу и я свой. Про то, что первый мой кувшин уже вышел из отжига, Мочениго знать не следовало.

— Понял тебя, — сказал я. — Твёрдое «нет» я уважаю. Только пять корабелов против прежнего уговора… этого мало, и ты это знаешь.

— Знаю, — Мочениго кивнул. — Потому Сенат велел предложить иное, взамен стекла. Выслушай до конца, воевода. Я скажу всё разом, а спросишь после.

Он положил обе ладони на стол.

— Республика даёт корабль. Галеру. Не старьё с отстоя… добрую галеру с Арсенала, снаряжённую сполна. Парус, вёсла, снасть, якоря, всё до последнего каната. И команду при ней. Комита (старшего над гребцами), кормчих, мастера над парусами, людей, что ходили в Александрию и во Фландрию. Команда останется при галере на два года и станет учить твоих людей морскому ремеслу. Не по книгам, а на воде, в деле, из рук в руки. Летом наши галеры ходят западным морем до Фландрии и до Англии. Дойти оттуда до невского устья невелик крюк. Там и передадим, а твои люди первый переход пройдут уже с нашими.

— «Блин, вот это подарок!» — пронеслась у меня мысль.

Я молчал, наверное, дольше, чем позволял этикет. Мочениго не торопил. Сидел и ждал, сложив руки.

— Сколько людей в команде? — спросил я.

— Полторы сотни с гребцами. Прокорм и кров на берегу твои, жалованье платит Республика.

— Принимать где? У истока Невы наш Орешек стоит.

— Годится и Орешек, — сказал он. — Осадка у галеры малая, пройдёт. Место пусть обговорят кормчие.

— Корабелов твоих не обижу, — сказал я. — Дома поставлю, жалованье положу тройное. Пусть в Венеции не думают, что отдают людей в нужду.

— Они и не думают, — Мочениго чуть двинул углом рта. — Про твою казну, воевода, в Венеции ходят сказки.

— Тогда так, Пьетро…

— Погоди, — остановил он меня ладонью. — Слово это я привёз от Сената, но принять его должен твой князь, не ты. Так мне велено, и так честно. Я скажу всё на приёме, при престоле. А тебе сказал раньше затем, чтобы к приёму Москва знала свой ответ. Не люблю решений наспех. На море они стоят корабля… а то и всех разом.

— К приёму ответ будет, — кивнув сказал я. — Сегодня же доложу князю и княгине. Если галера дойдёт до Невы, торговлю вернём.

— Передам, — сказал Мочениго после чего поднялся, поклонился и вышел. Толмач едва поспел за ним.

Я постоял у окна. Во дворе Мочениго подводили коня, и в седло он сел сам, без подставки. По лицу ему можно было дать шестьдесят, по посадке едва ли сорок.

До палат княгини было два перехода и лестница. И, допив вина из бокала, я отправился к ней.

Скоро у меня будут корабелы из Венеции, и собственные из Стамбула. И, объединив их знания и подходы к постройке кораблей, создадим хороший корабль.

— «Мечтать не вредно!» — сказал я себе выходя в коридор.

Глава 13

На третий день дьяк ударил посохом в пол и посольство вошло в тронную палату.

Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, Варлаам у престола, я чуть ниже, на своём месте. Дума расселась по лавкам полным числом. Ощера пристроился с краю. Мы с ним два вечера просидели над цифирью, и все ответы Москвы были готовы. Оставалось произнести их вслух.

Мочениго вышел вперёд первым. Поклонился по-солдатски и заговорил через своего толмача.

— Сенат и дож Никколо Трон велели сказать так. Вира по сто рублей за каждого из тридцати, всего три тысячи, привезена с посольством и нынче же будет передана казне. И пять корабельных мастеров с Арсенала, с семьями и снастью, выедут к вам едва сойдёт лёд.

Ощера при слове «три тысячи» шевельнулся и подвинул счёты к колену. По лавкам зашуршали шубы. Мочениго переждал шум и положил ладонь на грудь.

— Республика даёт то, чего не давала никому. Галеру с Арсенала, снаряжённую сполна, с парусом и вёслами, с якорями и снастью до последнего каната. И команду при ней, полторы сотни человек, с комитом и кормчими, из тех, что ходили в Александрию и во Фландрию. Два года команда будет служить у ваших берегов и учить русских людей морскому ремеслу, на воде и в деле, из рук в руки. Передадим галеру у невского устья первым же летом, и первый переход ваши люди пройдут вместе с нашими.

Иван выслушал, не шелохнувшись, и ответил звонко, на всю палату.

— Москва слово Республики принимает. Виру примем, мастеров примем. И галеру примем, а за науку морскую отдарим честь честью. Торговле же меж Москвой и Венецией с этого дня быть снова, как встарь.

Дальше слово было моим. Об этом мы с княгиней уговорились ещё вчера.

— От Москвы добавлю, — сказал я. — Республика воюет с турком на море, и пушки ей надобны. Москва поставит Республике тридцать орудий, тех, что зовутся у нас рысями, с ядрами и припасом. Цену люди Сената с боярином Ощерой уже сговорили. Только тронутся те пушки в путь не раньше, чем твои мастера и твоя галера дойдут до условленного порта. Сперва ваши люди на нашем берегу, потом наши стволы на вашем. Так честно, мессер Пьетро?

— Так честно, — сказал Мочениго и поклонился. — Сенат согласен.

— «Тридцать стволов сюда, тридцать в Кафу, — размышлял меж тем я. — Скоро пол-Европы будет воевать моим железом».

Про второй обоз, что по весне уйдёт султану, знать здесь не полагалось никому. Ни Риму, ни Венеции. И я очень надеялся, что и не доведётся.

Потом поднялась Мария Борисовна.

— Слушайте и другое слово, — следующие слова адресовались боярам. — Волею Великого князя на невском устье, там, где галеру принимать станем, Москва ставит новый город и порт. Крепость, пристани и торг. Имя городу Ивангород, в честь Великого князя Ивана Ивановича. Пусть стоит, пока стоит Русь.

Дума загудела. С дальней лавки проворчали, что на болотах от веку городов не ставили и что серебро то болото сожрёт без остатка.

— Венеция, сказывают, вся на болоте стоит, — тут же отозвался Иван. — И не бедствует.

По лавкам засмеялись, и ворчун утих. Мочениго дослушал толмача и коротко кивнул. Иван держал лицо, как его учили держать. Только уши выдали, налились красным.

— «В прежней моей жизни на этом самом месте стоял другой город, — подумал я и потёр подбородок. — И закладывал его другой царь, двести с лишним лет спустя».

(От авторов: в реальной истории Ивангород будет заложен в 1492 году на реке Нарове, напротив ливонской Нарвы. А в устье Невы город поднимется только в 1703 году… Пётр Первый назовёт его Санкт-Петербургом.)

Тогда вперёд вышел кардинал.

— Святейшему отцу радостно будет узнать, что на севере встаёт новый христианский город, — переводил книжник. — Рим поможет его строить. Пришлём инженеров и каменных дел мастеров, из тех, что ставили стены в Остии и водовод во Фраскати. Людей выберу я сам.

— О церковном мы с владыкой Гийомом уговорились наперёд, — сказал Варлаам. — Мастерам латинским при стройке дозволена малая капелла и свой священник, для своих. Среди русских людей не проповедовать, в свою веру никого не звать и школ своих не заводить. На том писана грамота нами.

По лавкам сдержанно хмыкнули. Кардинал наклонил голову и перехватил посох поудобнее.

Что владыка выторговал себе сверх той грамоты, я не спрашивал. Своё он выторговал наверняка. Даром Варлаам не отдавал даже благословения.

— Ответ Москвы вы слышали, — закрыл приём Иван. — Грамоты дьяки сядут писать нынче же. А вам, гости, доброго пути. Москва вас не забудет.

Послы пошли к дверям. Казначей с двумя дьяками уже ждал их в сенях, принимать сундуки с вирой по описи. Мочениго задержался возле меня на полшага.

— Кормчих своих пришлю к твоим межевщикам на Неву, — сказал он через толмача. — Порт ставят от воды, воевода, а не от стен. Пусть сперва промерят, где стоять кораблям.

— Пришли, — согласился я. — Промеры нужны до первого камня.

А кардинал, проходя, приостановился и сказал негромко, уже без книжника, на латыни, медленно, чтобы я разобрал.

— Хотел бы я увидеть тот город, сын мой. Но тут уж… даже я не умею столько ждать.

Варлаам поймал меня там же, на переходе, и взял слово, что первым в Ивангороде встанет не амбар и не кабак, а храм.

— Даю, владыко, — сказал я. — Только рвы под амбары начнём рыть тем же днём. Море ждать не станет.

— Море не станет, — согласился он и перекрестил меня. — А Господь подождёт, Ему не впервой.

Следом меня нагнал Иван.

— Дядя Дима, — начал он издалека, — а в первый переход на галере кто пойдёт?

— Люди пойдут. Взрослые, — сказал я.

— Я тоже почти…

— С матушкой договаривайся, — оборвал я его. — Осилишь её, возьму и тебя.

Иван засопел и ушёл думать. Задачку я ему подкинул потяжелее всей морской науки.

Посольство ушло из Москвы через два дня, едва подсохла дорога. Возки и вьючные лошади тянулись к воротам с самого утра. Мочениго сел в седло сам, без подставки, и ни разу не оглянулся. Иван же, как мне потом рассказала княгиня, в тот вечер выпросил у дьяков чертёж невского устья и уснул с ним в обнимку.

Ещё накануне отъезда послов Мария Борисовна зазвала меня в кабинет. На столе лежали грамоты, и по верхней я узнал руку Ощеры, столбики цифири на пол-листа.

— Погляди сюда, Дима, — сказала она. — Вира пришла и уйдёт родам погибших, вся, до копейки. Дороги съедают серебро каждый месяц. Ивангород ещё и колышком не размечен, а уже и тот присосался к казне…

Она имела в виду, что надо закладывать расходы на прокорм полутора сотен венецианцев на два года, на дома пяти мастерам, а теперь ещё для римских инженеров.

— К Пасхе привезу в Москву обоз с товаром, — сказал я. — К лету будет тебе доход.

— За язык тебя никто не тянул, — она кивнула и подвинула ко мне хлеб.

Это у неё значило, что разговор окончен и что мне верят.

Внизу меня перехватил Ощера, всё с той же грамотой. Он развернул лист прямо на ходу, начал забивать мне голову ненужной информацией.

— Полтораста ртов на два года. Хлеба и круп тысяч шесть пудов, это раз, — он загнул палец. — Солонина, рыба, соль, это два. А дрова, кров и сторожа при них…

— Иван Васильевич, — так и хотелось сказать: зачем ты мне делаешь мозг? Но вряд ли он бы понял эту фразу, поэтому пошел путем лести. — Ты умудрённый жизнью муж, и в этой науке тебе нет равных. Так что делай как знаешь. Хорошо?

— Наука, — вздохнул он, свернул грамоту и проворчал. — Дорогая нынче наука. Ну да ладно, сам всё сделаю.

В Александрийск я выехал наутро. Большак(большую, главную дорогу) на Москву казна мостила уже всерьёз. Артели шли одна за другой. Впереди резали полотно и сыпали песчаную подушку со щебнем, за ними клали тёсаный камень, а канавы по обочинам рыли мальчишки из окрестных деревень, по копейке в день. На новгородском конце работала встречная стройка. Тверской отрезок Михаил Борисович вёл своим коштом, уговор держал, а в грамотах не забывал перечислить, во что ему эта дорога становится. Пошлину и убыток брат княгини считал не хуже Ощеры. А к устью Невы ещё по слякоти ушла межевая партия, промерить протоки, выбрать сухой берег и набить вешки под будущие стены. Вестей от неё я ждал к маю.

В самом Александрийске я в первый же день полез на леса.

Стену начали класть, едва земля отошла. После зимней засады я зарёкся жить за частоколом. Частокол хорош против лихих людей, а не против тюфяков. Класть же, как кладут соборы, тёсаным камнем насквозь, растянулось бы лет на десять и съело бы всю мою казну.

Я велел иначе. Две стенки из обожжённого кирпича, наружная и внутренняя, ведутся по шнуру. Простенок между ними набивается бутом, валунами, колотым камнем, щебнем и кирпичным боем, и каждый слой заливается известью с песком. Через каждые три сажени поперечная кирпичная перевязка, чтобы щёки не разошлись. Кирпич был свой, обжиговая печь работала с осени без роздыха, а бут возили с полей окрестные мужики, я платил за воз.

— Не по-соборному кладём, боярин, — как-то сказал старший каменщик и постукал по кладке кулаком. — Век такая стена не простоит.

— Век и не надо, — ответил я. — Надо, чтобы ядро держала и простояла, пока внуки не переложат. А ядру всё равно, что у стены в брюхе.

Без брака не обошлось. Одно прясло после дождей выпучило пузом. Бут насыпали толстыми слоями и поленились трамбовать. Разобрали, переложили. С того дня я велел сыпать слой не толще ладони и бить его до звона, а известь мешать при старших мастеровых.

Плотину достроили к большой воде, и успели впритык.

Ряжи, набитые камнем ещё по зиме, встали намертво, глиняный замок держал. Когда опустили затворы, река за час вспухла, походила кругами по новому ложу и пошла, куда ей было велено, на лотки.

— ПОШЛА-А! — заорали на мостках все разом, включая меня.

Один затвор почти сразу перекосило, и он засвистел струёй по всей щели. Подбивали клинья с мостков, по пояс в ледяной воде. Сам в воду не полез, но мужиков, что там работали, тут же в баню отправил, отогреваться, и велел горячего вина с похлёбкой им прям туда принести.

Бог миловал, и никто не заболел.

Зато потом было утро, когда тронулось первое колесо. Верхнебойное, в полтора моих роста. Вода легла на плицы, вал охнул, провернулся и пошёл с добрым скрипом. В литейной задышали мехи, да так, как ни один мехальщик отродясь не дышал. Я простоял на плотине, пока не продрог насквозь, уходить мне не хотелось.

Через две недели после пуска мы перелили в сталь первый здешний чугун.

Секрет передела был всё тот же, курмышский, тигельный. Чугун бьётся в мелкий бой, к нему обсечки кричного железа и чистая окалина, всё слоями в тигли, тигли в печь. Жар держится, пока масса не успокоится и не станет зеркальной. Чугун отдаёт лишний уголь железу, и в горшке рождается сталь.

Первая плавка вышла перекалённой на уголь. Полоса из неё лопнула под молотом на третьем ударе, и Доброслав долго вертел излом у самого глаза.

— Уголья много, — сказал он. — Обсечков сыпь вдвое.

Досыпали. Вторая плавка пошла как надо, и с неё началось. Плавки держали ночами, когда глазу виднее цвет в глазке, который, к слову, сделали уже из доброго стекла.

Из первых болванок ковали сабельные полосы. Заказ на пятьсот броней никуда не делся, кирасные листы шли партиями, как и уговаривались. Первую готовую саблю я сам согнул в дугу на колене и отпустил. Полоса выпрямилась со звоном, без залома.

Отдельно я посадил двух молотобойцев на мирное железо. Ножницы под овечью стрижку, майская была не за горами. Ножи хозяйские, за ними купцы приезжали уже сами. И мой личный ящик — скальпели, зажимы, иглы кривые и прямые, пинцеты. Пару скальпелей я отковал своими руками и полдня правил кромку на бруске.

Замочная мастерская тем часом отгрузила в Курмыш очередные два десятка кремнёвых пистолетов. Пружины из новой стали выходили ровнее прежних, и брака у сборщиков поубавилось.

А Доброслава я снарядил на Строгановку.

— Печей нам мало, — сказал я ему. — Здесь всё стоит и работает, тут Никита управится, да и я под боком. А на Строгановке поставишь ещё две тигельных и домну переберёшь. Людей возьми своих, кого сам учил.

— Разорваться мне, что ли, — буркнул он, а сам уже прикидывал вслух, кого берёт.

Через три дня уехал, и с ним младший сын. В Строгановку я его отправил, потому что надо было увеличивать количество орудий. Следовательно, поступлений в казну денег, которые нужны были казне.

Вечерами я садился за письма. Майко в Курмыш ушла грамота про селитру: заложить новые бурты, удвоить выварку, нанять людей, а также упоминал, что серебро пришлю с первым обозом. Четыреста бочек пороха уйдут по весне в Кафу, и после них погреба мои останутся почти пустыми. А тощих пороховых погребов я не люблю со времён первой осады.

Лёве в Стамбул грамота ушла ещё с посольской почтой. Про галеру, про Ивангород и про то, что берег, на который он вернётся, пустым уже не будет.

Туда же, к будущей палубе, я начал собирать людей. Велел отписать в Курмыш и в Нижний Новгород, надобно три десятка парней, грамотных и таких, кто воды не боится. Отцы поначалу упирались, дело невиданное. Потом прознали про жалованье, и один из курмышских, из старых обозных, привёл сына сам.

А по сёлам расширяли клинья (земельные угодья) под коноплю. Флоту, которого ещё нет, уже сейчас нужна пенька на снасти, а пеньке до бухты канатной нужен не один год поля.

Той же ночью, дописав письма, я перечитал свой список дел. За год он не стал короче… я дописал снизу ещё три строки, задул свечу и лёг спать.

Сена на будущую зиму мне надо было прорву.

Двести овец, конюшня, обозные лошади. Косцов на такую ораву не напасёшься, а руки летом дороги. И вспомнилась мне машина из прежней жизни. Брус с коваными пальцами, в пальцах снуёт нож-полоса с треугольными сегментами, а ход ножу даёт собственное колесо машины. Лошадь тянет, колесо крутится, нож стрижёт. В той жизни я видел такую у деда в деревне, ржавую, и однажды даже чинил.

Начали с Митрием вдвоём, в мастерской. Раму и дышло собрали быстро. Сегменты я отковал из тигельной стали и наточил, как бритву. Застряло всё на передаче. Колесо оборачивается медленно, а ножу надо сновать часто. Шестерён у меня не было. Вырезали цевочное колесо из сухого дуба, как на мельницах, к нему кривошип и тягу.

Первый выезд кончился на первой же сажени. Даже без травы он заскрипел и весь механизм заело.

— ТПРУ! — заорал Митрий, повисая на поводу.

Пальцы погнули, тягу сломали. В мастерскую возвращались молча. Я переставил сегменты реже и развёл пальцы шире. Со второго выезда машина прошла саженей пять, а потом снова встала.

— Боярин, а косцы-то надёжнее, — сказал Митрий, выковыривая траву из ножа.

— Надёжнее, — согласился я. — Погоди лет пять, посмотрим, что ты тогда запоёшь.

До лета ещё время было, а до сенокоса ещё больше. Я велел ковать запас сегментов, а цевки резать из клёна и проваривать в масле. Уверен я доведу это дело до конца.

(От авторов: первые пригодные к работе конные сенокосилки появятся лишь в середине XIX века, в Америке, после десятков неудачных патентов.)

Стекло тем временем шло своим ходом, только по-разному.

Посуда давалась легко. Выдутая вещь кривизну прощает… у кувшина и кривой бок сойдёт за замысел, а чарку каждый вертит в руке свою и с соседской не сличает. Мастера набили руку, и полки в сухой клети заставлялись кувшинами, чарками, братинами и склянками для снадобий. Зелень из стекла никуда не делась. Чёрный камень купцы так и не привезли, и я уже начал считать эту зелень своим клеймом, вроде подписи.

А вот лист не давался. Оконное стекло, это ровная плоскость, и ровной она обязана быть вся, от края до края. Массу выливали на железный стол и катали валиком, как тесто. Края тянулись, середина шла волной, снизу лист хватал от стола мутный след, а при остывании его ещё и коробило. Лучший из листов годился разве что в божницу. Свет пропускал, но видно сквозь него было, как сквозь лёд. Штучную вещь можно выдуть, ровный лист выдуть нельзя, тут нужен другой путь. Я записал себе думать про литьё на гладкое и жидкое, чтобы стол сам был ровным, и отложил.

— Боярин, а рубль твой за листовое так никто и не заработал, — сказал как-то Никита, листая свою тетрадь с варками.

— Значит, лежит и ждёт умного, — ответил я. — Может, и тебя.

Никита хмыкнул и с того вечера ходил задумчивый.

Свечная изба её к тому времени работала полным ходом. Оба котла были вмазаны ещё по холодам, семь вдов управлялись посменно, и порядок Олена завела строже моего литейного. Я как-то сунулся туда без спросу и был выставлен за порог. Конечно я утрирую. Правда была в том, что в избе было жарко и женщины ходили, если так можно сказать, в свободной одежде… в общем только поэтому я был тактично выставлен за порог.

К Пасхе я сдержал слово и привёз в Москву обоз.

Товар на торг вышел такой. Стеклянная посуда, свечи из Олениной избы (вырезанные фигурки святых в церковь и в боярские дома, простые для всех прочих), ножи с ножницами и десяток самопрялок на пробу. Стекло размели за три дня, платили как за серебро, а бойчее всего брали склянки — лекари и знахарки чуть не передрались. Самопрялки ушли в первый же час, и купцы просили ещё… я обещал к осени. За восемь дней торга вышло две тысячи шестьсот рублей серебром, и пошлина с того торга легла в казну. Из Кремля привезли записку в две строки, рукой княгини: «За язык тебя никто не тянул. Продолжай».

На обратной дороге я задремал в седле и чуть не свалился, это Барс шарахнулся от взлетевшего тетерева. Потом ехал и считал. Год назад на месте Александрийска стоял лес. Теперь там плотина, колёса, сталь, стекло, стены в полтора роста. И всё это просило рук, догляда и серебра, каждое в свою очередь. До дома я доехал в темноте и уснул, не поужинав. Было сделано много, но всё равно, казалось, что я не успеваю.

Вот только к чему? Что-то приближалось… так мне подсказывала моя чуйка. Но что — я пока не знал. Самым логичным было думать о Гюнтере. Но, по последним сведениям, он отъехал вместе со своим тестем на коронацию. А значит пока ждать от него удара не стоило.

Апрель дожимал последний лёд. Стоило дорогам немного подсохнуть, и дети вернулись из Нижнего Новгорода. Нува и Юра из Курмыша. Смех, веселье и крики снова наполнили дом.

Нефёду, как и обещал, по весне срубили дом. Он ходил вокруг него кругами и всё не верил, что своё.

На стене выгнали второй пояс, и с лесов уже была видна излучина до самой мельницы. По вечерам я рисовал Ивангород. Стены выходили низкие и толстые, под пушки, безо всяких высоких башен… рука сама выводила очертания, которых здесь не увидят ещё лет двести.

Межевщики прислали с Невы первую грамоту. Берег выбран, вешки набиты, ждут кормчих. Майко отписал из Курмыша, что бурты заложены, и просил ещё денег. Я послал. Косилка стояла в мастерской под рогожей, дожидаясь сенокоса, а запчасти к ней росли ящик за ящиком. И когда начнётся сенокос, опытным путём мы подгоним запчасти, чтобы косилка почти не ломалась.

А в конце апреля вернулся Глав и привёз с собой Леонардо да Винчи.

Глава 14

Глав спешился первым, и я обнял его прямо у ворот, не дав отряхнуть пыль.

— Живой, — сказал я.

— Живой, — подтвердил он. — И довёз всё, что обещал.

— ПАПКА!

Из-за моей спины с визгом вылетел Аким и повис у отца на шее. Аглая добежала следом. Глав присел на корточки и молча протянул ей руку, и Аглая вцепилась обеими руками. Глав сгрёб обоих одной рукой и радостно рассмеялся. Следом подошла Мин, встала рядом и положила ладонь ему на плечо. По её лицу текли слёзы, и вытирать их она не собиралась.

Я отвернулся, чтобы не мешать, и пошёл вдоль обоза.

У второй телеги стоял высокий парень в коротком плаще. Ростом с меня, в плечах пошире иного дружинника. Длинные светлые волосы перехвачены ремешком на затылке. Он разглядывал мою стену, задрав голову, и губы у него шевелились… он что-то считал.

В прежней жизни я видел его изображения, на которых он был представлен в почтенном возрасте. А тут стоял парень двадцати лет от роду и на мудреца не походил совсем. Скорее уж на молотобойца.

(От авторов: в реальной истории Леонардо да Винчи в 1472 году вступит во флорентийскую гильдию святого Луки и проживёт в Италии и Франции до 1519 года.)

Я подошёл и протянул руку.

— Дмитрий Григорьевич Строганов.

Он выпрямился и пожал её. Глав уже стоял рядом, и я сказал ему вполголоса.

— Я думал, он будет постарше.

— Говори громче, — усмехнулся Глав. — Он по-нашему лопочет получше многих дьяков.

— В смысле?

— Ты же просил лучших мастеров, — сказал Глав. — А думаешь, мы всю дорогу назад бездельничали? Я его нашему языку учил, Ждан подсоблял. В грамоте он ещё плавает, путает буквицы, а говорит вполне сносно. Сам послушай.

— Я рад видеть того, кто послал за мной своего человек, — произнёс Леонардо. Акцент конечно же у него был, и я бы сказал очень сильный. Склонения он путал. Но, блин, я бы за полгода точно так итальянский не выучил… — У меня много вопросы к тебе, боярин Строганов. Очень много.

— Обо всём поговорим, — сказал я. — Но позже. Сейчас вам с дороги устроиться надо, отмыться, поесть.

Я повернулся к холопам у ворот и велел топить баню. Потом переглянулся с Главом. Про то, что такое баня, Леонардо наверняка знал*. А вот чем здешняя баня отличается от того, что он себе представляет, парень пока не догадывался. Глав смотрел в сторону, но угол рта у него дёргался.

(От авторов:Бани располагались вдоль реки Арно (одна из самых известных находилась в квартале Сан-Никколо) на восточной окраине города. Интересно, что их обустройство было связано с городской инфраструктурой: флорентийцы в то время ставили на реке специальные плотины (pescaia), чтобы регулировать поток воды — это одновременно обеспечивало подачу воды в бани и помогало бороться с наводнениями.

Это было публичное пространство. Сюда приходили не только помыться, но и пообщаться, отдохнуть. Однако из-за самой природы таких мест — люди в состоянии обнажённости или почти обнажённости —бани становились и зоной повышенного риска с точки зрения общественной морали. Историки отмечают, что здесь нередко происходили инциденты, в том числе связанные с однополыми контактами, что вызывало тревогу у городских властей и церкви.)

— Он не один приехал, — сказал Глав. — С ним двое друзей. Ручаюсь за обоих, всю дорогу на глазах.

— Разместим, — сказал я. — Дом найдётся.

У крыльца ждали двое. Первый — лет двадцати пяти, с шеей борца и перебитым носом, бровь в старом шраме — Томмазо, литейщик из мастерской Верроккьо, как отрекомендовал его Глав. Второй совсем молодой, лет семнадцати, с кожаной сумой через плечо, из которой торчали кисти. Звали его Якопо. Я пожал руки обоим. Отвечали они с заминкой и всё поглядывали по сторонам, на стену, на мостовую, на караульных.

— Мои друзья думают, куда они попали, — сказал Леонардо. — Мы ехали долго. Видели города, сёла. Дороги… где их нет совсем, где их строят. А твой дом не похож ни на что. В нём Венеция и Русь сразу. Я не знаю, как сказать это по-русски правильно.

— Ты уже сказал, — ответил я.

Я посмотрел на своё хозяйство их глазами. Мостовая из тёсаного камня до самых ворот. Кирпичная стена в два пояса, с перевязкой через три сажени, и на лесах уже стучали мастерки.

Потом я стал прикидывать куда посадить гостя первым делом.

— Сегодня вы гости в моём доме, — объявил я. — Служанка покажет спальни. А завтра выберем вам отдельный дом, я всё покажу, и тогда разговор пойдёт легче.

— Хорошо, боярин, — согласился Леонардо. — Завтра так завтра.

На пороге уже стояла Нува. Гостей она приняла и повела внутрь, и Якопо, проходя мимо неё, споткнулся на ровном месте. Как я потом узнал, африканку он видел первый раз в жизни. Хотя это казалось странным, всё-таки Флоренция торговый город, но как позже выяснилось рабских рынков в привычном нам понимании там не было и массовым явлением не было.

Я посмотрел на Глава. Мин держала его под руку, Аглая сидела у него на локте и обеими ладонями трогала отцовскую повязку на глазу. Поговорить хотелось до зуда, но у этих троих прав на него сегодня было больше.

— Иди домой, — сказал я. — Через три часа протопится баня, я за тобой пошлю.

— Добро, — кивнул он. — Разреши взять в баню Ждана. Он показал себя очень хорошо.

Я задумался. Глав людей хвалил редко, а приближал ещё реже. Если уж замолвил за него слово, к человеку стоило присмотреться. Тем более что и Некрас за эту зиму показал себя так, что дальше некуда.

— Возьму, — сказал я. — И Некраса позовём. Париться ему нельзя, а пиво пить можно. — Глав вопросительно вскинул бровь над единственным глазом. — Потом всё расскажу.

Глав кивнул и пошёл к своему дому. На крыльцо тем временем вышли Олена с Ивой.

— Одноглазый вернулся, — сказала Ива, глядя вслед. — А фрязин твой ничего. Плечистый.

— Ива! — проворчал я в сердцах. — Ей Богу, выдам тебя замуж и…

— Молчу, молчу, — спряталась она за спину Олены.

Та же просто усмехнулась нашей пикировке.

— Олена, поднимай холопок, — покачав головой из-за поведения сестры, сказал я. — Стол накрывать на всех. А в баню пусть несут мясо, рыбу и пива побольше. Вечер будет долгий.

Баню в Александрийске я ставил с размахом, на десятерых, с предбанником в полдома и столом посередине. Печь клали из того же кирпича, что шёл на стену, каменку набивали окатышами с реки. Полки велел тесать из липы, она не жжётся и не смолит. Дров эта печь жрала прорву, зато жар держала до утра.

Собрались к закату. Глав, Богдан, Ждан, Некрас и трое фрягов. И первым в парную сунулся Томмазо. Вошёл смело, огляделся и полез на верхний полок, на самое горячее место. Я поддал на камни ковш квасу, и по парной пошёл хлебный дух.

Томмазо сначала задышал ртом. Потом прикрыл лицо ладонью. Потом согнулся и что-то быстро заговорил по-своему.

— Он спрашивает, зачем вы это делаете, — перевёл Леонардо. Сам он уже сполз на нижний полок и дышал через раз. — Он спрашивает… какая вина на нём, что его так наказывают.

— Скажи, что это не наказание, — ответил я, — это удовольствие.

Леонардо перевёл. Томмазо посмотрел на меня, как на человека, сказавшего страшное, слез с полка и пошёл к двери. И стоило ему вывалиться в предбанник, как оттуда донёсся счастливый стон.

Якопо оказался умнее. Он с самого начала сел на нижний полок у двери и оттуда сообщил, что внизу жить можно. Леонардо же терпел. Пот с него лился ручьями, но он держался и дотошно расспрашивал, почему жар стоит вверху, а внизу легче, и зачем лить воду на камни, если жарко и без того.

На второй заход Томмазо вернулся. Видимо гордость или желание проявить себя оказались сильнее жара. Он сел уже на нижний полок и досидел до конца. А на третий полез снова наверх и оттуда велел передать, что теперь понял и что во Флоренции такого нет.

— Во Флоренции такого нет нигде, — согласился Леонардо и добавил подумав: — И слава Богу.

(От авторов: отношение к мытью в Европе XV века уже портилось, а к XVI веку медики и вовсе объявят горячую воду и открытые поры воротами чумы. Регулярно мыться Европа перестанет почти на два столетия. Русская баня всё это время будет исправно топиться по-белому и по-чёрному.)

Потом я парил Глава.

Уложил его на полок, прогрел двумя вениками, не касаясь, повёл от пяток к плечам, прошёлся вдоль хребта, по лопаткам, обратно.

— Всё, — сказал он наконец, — хватит, а то усну с дороги прямо тут.

Потом за меня взялся Богдан. Охаживал он меня так, что я вспомнил пару слов, которые при митрополите лучше не произносить. Левое плечо, правда, обходил бережно, про стрелу он помнил.

А потом настала очередь гостей.

Леонардо решился первым. Лёг на полок, вытянулся, кивнул. Я прогрел его и опустил веники.

— МАДОННА!

Стены выдержали. Дальше он терпел молча, только пальцы на ногах поджимались при каждом ударе. Когда я закончил, он сел, потрогал собственное плечо и заявил, что кожа у него теперь новая.

Томмазо орал на всю баню и поминал своих святых по именам, всех подряд, я насчитал не меньше дюжины. А когда я остановился, он приподнял голову.

— АНКОРА! — потребовал он.

— Ещё, значит, — перевёл Леонардо и лёг обратно на полок. — Тогда и мне.

Пришлось добавить обоим. Якопо от веника сбежал в предбанник, к Некрасу, и больше в парную не совался.

Под конец пошли к реке. Вода в конце апреля стояла ледяная, я нырнул первым, за мной Богдан со Жданом. Леонардо вошёл по грудь, задышал со свистом и начал вслух считать до десяти, чтобы себя не жалеть. А Томмазо разбежался с мостков и прыгнул.

— А-А-А!

Орал он уже из воды, но вылезать при этом не спешил. Якопо в реку не пошёл вовсе. Он стоял на берегу в чистой простыне, смотрел на нас как на больных.

В предбаннике Некрас встретил нас с кружками наготове. Они с Якопо за это время о чём-то сговорились на пальцах. Оба выглядели довольными беседой.

Тут в дверь постучали. Холопы принесли стопу чистого: рубахи, порты, онучи, всё по росту, гостям взамен дорожного.

— А наша одежда? — спросил Леонардо.

— Пропарят, вычистят и вернут, — сказал я.

Про то, что тащить в дом дорожных вшей и прочий гнус я не намерен, вслух говорить не стал. Люди они не глупые, сами догадаются.

Стол в предбаннике уже ломился. Мясо, рыба, пиво в жбанах. После парной и реки ели так, что холопы дважды бегали в поварню за добавкой. Ждан больше молчал и смотрел у кого пусто в кружке. Некрас порозовел и повеселел. Разговор пошёл, и Леонардо мерно гудел вполголоса, переводя друзьям то, что успевал. Работа ему выпала неблагодарная — пока он доводил до конца одну историю, стол уже смеялся над следующей.

— Рассказывай, боярин, — сказал Глав. — Полгода вас не видел. Что тут без меня было?

Я рассказал. Не всё, понятно… про что положено молчать, про то и молчал. Начал с того, что объявлено было при всей Думе. Что приезжало покаянное посольство из Венеции и Рима, что за побитых учеников заплатили виру серебром, а сверх виры Республика даёт галеру с Арсенала, с командой на два года, учить наших людей морскому делу. И что на невском устье Москва ставит новый город и порт, Ивангород, в честь Великого князя.

— Галеру? — переспросил Леонардо и даже переводить друзьям забыл. — С Арсенала? Боярин, я видел Арсенал… то есть я слышал, чужих туда не пускают. Венеция не отдаёт свои галеры никому. Никогда.

— А нам отдала, — сказал я. — Сильно провинилась.

Глав слушал молча и только кивал, для него в этой истории новостей было меньше, чем казалось Леонардо.

А потом я рассказал про зимнюю засаду на большаке, и тут уже целиком.

— Ждали нас на дороге. Шесть десятков наёмных, немцы и шведы, с тюфяками, били по обозу в упор. Некрас привёл подмогу из Москвы, десяток верхами, и в той рубке словил гранёный болт в грудь. В палец от сердечной сорочки, Глав. И с этим болтом успел срубить последнего пушкаря.

Глав повернулся и посмотрел на Некраса долгим взглядом. Тот пожал плечами, слегка усмехнулся. Поверить в такое очень сложно, в это время от куда более простых ран погибали.

— А дальше, — продолжил я, — довезли его до тепла, а сердце возьми и встань. И я вскрыл ему грудь и качал сердце рукой, пока оно само не пошло. Потом зашили, выпоили, выходили. Вот, сидит, пиво пьёт.

Леонардо перестал переводить на середине. Он смотрел на меня во все глаза, потом на Некраса, потом опять на меня.

— Ты держал живое сердце в рука? — спросил он. — Оно билось? Какое оно? Ты видел, как оно устроено внутри, эти… камеры? Я читал Галена, но Гален…

— Завтра, — сказал я, — всё завтра. Сегодня отдыхай, пей пиво. У нас впереди много времени.

Спешить мне было некуда, и манеру эту я выбрал нарочно. Гость на месяц мне без надобности. Мне нужно, чтобы этот парень остался здесь навсегда, врос, обжился и работал на меня в полную силу. А стало быть, кормить его ответами следовало постепенно.

Томмазо тем временем дошёл до кондиции. Он что-то зашептал Леонардо на ухо, тот отмахнулся, Томмазо зашептал настойчивее. Леонардо вздохнул.

— Мой друг спрашивает… — он повертел рукой в воздухе. — Спрашивает про женщин. Которые за деньги. Где здесь такие есть.

За столом стало тихо. Богдан уткнулся в кружку.

— Скажи ему так, — ответил я без злости. — Продажных женщин при моём дворе нет и не будет, здесь с этим строго, за такое и батогов можно отведать. Но есть вдовы. Война мужей не щадит, и вдов на Руси много. Если гость по сердцу придётся, вдова вольна сама решать, она никому не обязана. А неволить у нас нельзя никого. Ни за деньги, ни без денег.

Леонардо перевёл. Томмазо выслушал, поскрёб затылок и что-то уточнил.

— Он говорит, это долго, — сказал Леонардо. И добавил уже от себя, глядя на Глава. — А Глав рассказывал в дороге… в трактирах такие женщины есть.

Я посмотрел на Глава, на что тот виновато пожал плечами.

— Есть, — согласился я. — Только трактира поблизости нет.

Томмазо выслушал перевод, вздохнул и налил себе ещё. На том женский вопрос и закрылся.

Стемнело, и мы перебрались в дом. У поварни я придержал Олену. Там же хлопотали Мин, Нува, Авдотья и Богданова жена — Лукерья.

— Гости сегодня пьяные, — шепнул я Олене. — Как помоетесь в бане, к общему столу не подходите. Детей помоете и укладывайте спать.

Олена кивнула и, пока никто не видел, поцеловала в щёку и убежала в баню.

Сидели до глубокой ночи. Гости держались, сколько могли. Первым сдался Якопо, уснул прямо за столом, щекой на руке. Томмазо порывался петь и даже спел, и Богдан с самым серьёзным лицом ему подтягивал, не зная ни слова. Потом Богдан повел их наверх. Леонардо из всех выглядел самым трезвым, хотя пил со всеми наравне.

— «Силен», — промелькнула у меня мысль.

А в спальне уже ждала Олена.

Мы теперь всегда спали в одной спальне, как муж с женой, и весь дом давно принимал это как должное. Я стянул рубаху и лёг лицом вниз, а она села рядом и начала разминать мне спину. Руки у кузнецовой дочки были сильные, она находила каждый узел и давила ровно столько, сколько надо.

Потом она взялась за ступни, и я поплыл.

Есть у меня слабое место, и Олена его знала. Когда она разминает ступни, я готов на всё, что угодно.

— Не спи, — тряхнула она меня. — Теперь моя очередь.

Я сел и стал разминать ей плечи и шею. Днём она перетаскала с холопками столько посуды и снеди, что плечи были каменные.

— Фрязин твой на мастера не похож, — сказала она. — На воина похож. Здоровый какой.

— Он не воин. Он, пожалуй, подороже любого воина встанет.

— А шумный этот, который пел… он чего такой?

— Драчун, судя по роже. За ним пригляд нужен.

— Завтра куда их?

— Дом им выберу, покажу литейную, плотину. Стекло покажу, — я вёл ладонями вдоль её позвоночника, и она пригибала голову. — Пусть смотрит. Мне надо, чтобы он смотрел и хотел остаться.

Олена повернулась ко мне лицом. Рубаха сползла с плеча, и прикрывать грудь она не стала.

— Давай? — спросила она просто.

— Я же выпил, — нехотя ответил я, а глаз отвести не смог.

Олена посмотрела на мои штаны и усмехнулась.

— Вижу, как ты выпил, — сказала она, поднялась и поцеловала меня.

Спорить с ней я не стал. Правда была на её стороне.

Проснулся я по привычке до рассвета и, стараясь не разбудить Олену, вышел во двор.

Двор уже жил. Дружинники разминались у коновязи, десятка полтора. Кто тянул спину, кто крутил руки, двое боролись на утоптанной земле в обхват. Я встал со всеми, размял шею, потянул левое плечо… после стрелы оно всё ещё встречало утро нытьём, но рука шла выше с каждой неделей.

У дальнего забора Митрий гонял Иву. У него деревянная сабля, у неё два деревянных кинжала, оба в стёганках. Он показывал ей связку — шаг с уводом и подрез — она повторяла, сбивалась и повторяла снова. На четвёртый раз она сделала всё чисто, да ещё и добавила своё: кольнула его в бок вторым кинжалом.

— Так нечестно, — сказал Митрий.

— А в бою честно будет? — отозвалась Ива.

Крыть ему было нечем. Я усмехнулся и пошёл на второй круг растяжки.

Потом были парные схватки. Дружинники сходились на палках, по три удара, со сменой. Богдан ходил между парами и раздавал подзатыльники за раскрытый бок.

— БОК! — рявкал он. — Бок закрой, кому говорю, зарежут же.

На крыльцо тем временем вышли гости, все трое. Помятые после вчерашнего, но живые. Встали, переговариваясь по-своему вполголоса. Вчера за столом Томмазо успел похвастать, что бился за свой квартал в кулачных боях на мосту и, если память мне не изменяла, гордился этим. Теперь он смотрел на схватки, не отрываясь, и что-то втолковывал Якопо, загибая пальцы. Прикидывал он, по-моему, вполне определённую вещь — сколько продержится против любого из моих воинов.

Я ждал, что напросится, но он не напросился. Видно, вчерашняя баня научила его не лезть поперёд в незнакомое. Ну ничего, за этим не заржавеет.

Глав пришёл, когда дружинники расходились по караулам. Мы сели на бревно у стены мастерской, солнце уже грело, и час у меня был свободный.

— Рассказывай теперь ты, — сказал я. — С самого начала.

Глав рассказал про абордаж. Про гибель двух слуг и разговор с английским капитаном.

— И наконец мы добрались до Флоренции. Первым делом купил вора, — упомянув как состоялась их первая встреча. — За два сольдо в неделю и ужин он ходил за нашим маэстро тенью. Через месяц я знал про Леонардо всё. Что он бастард и в цех ему хода нет. Что Верроккьо ставит своё имя на его работе. Что заказчики платят мастерской, а не ему. И что трижды в неделю он лазает в окно к девице Фьоре, дочке золотых дел мастера, а девица обещана другому.

— И ты этим воспользовался.

— Нет, я нанял людей, чтобы его побили.

Я с недоверием посмотрел на Глава. Но по его лицу быстро понял, что он не врёт.

— То есть ты дал его избить?

— Как видишь, он цел, — Глав сказал это, абсолютно не раскаиваясь. — Мы вмешались и сделали так, чтобы Леонардо думал, что мы спасли его. После той ночи мы подружились. И я ему сказал правду, что ищу мастеров, готовых поехать на Русь. Потом показал ему твои картинки, и он долго их рассматривал. Он думал два дня. Потом попросил взять с ним двоих.

Я помолчал.

Сам ход я бы, пожалуй, придумал… но на бумаге всё всегда просто. А провернуть такое в чужом городе, на чужом языке, потеряв двоих людей по дороге, и довезти всех троих живыми через пол-Европы… Я посмотрел на своего одноглазого начальника разведки по-новому.

— Молодец, — сказал я. — Честно скажу, ты хорошо поработал.

В этот момент я заметил, как через двор к нам шагал Леонардо.

— Боярин Строганов! — крикнул он через полдвора. — Ты сказал, вопросы завтра. Завтра наступило.

— Началось, — усмехнувшись сказал Глав и поднялся с бревна. — Я свою работу сделал, теперь твой черёд.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Рассвет русского царства. Книга 14