Рассвет русского царства. Книга 14
Тимофей Грехов, Ник Тарасов

О, Русь, могучая, в веках прославлена стократ,

Твой дух не сломит ни беда, ни вражеский разлад.

Пусть враг хитёр и жаден, пусть строит злой улов,

Не дрогнет сердце русское, не сгинет славный род...

Сквозь грозы и сраженья Русь путь свой пронесёт!

====================

Глава 1

Глава 1
Она приподняла бровь.
— Это как же?
— А вот так, — я с хищной улыбкой пошёл к ней через комнату. — Гоняла верного слугу через весь дом. Дерзила. Издевалась. По моему разумению, за такое положено наказание.
До неё дошло быстро. В глазах зажегся шальной огонёк.
— Наказание? — протянула она, отступая на полшага и явно наслаждаясь игрой. — Мне? Да ты никак умом тронулся, боярин. Я же могу велеть тебя на конюшне высечь!
— Меня? Своего верного воеводу? — Я покачал головой. — Не посмеешь.
— Может, и не посмею, — она вздёрнула подбородок, но отступила ещё на полшага, и в этом отступлении приглашения было больше, чем во всех её словах. — И что же за наказание ты удумал… холоп?
— «Ах, вот даже как? Холоп! Ну, держись!» — подумал я.
Я взял её за подбородок, наклонился к самому уху и объяснил.
Секунды три она соображала, о чём речь. Я почти слышал, как в этой умной голове проворачиваются жернова. А потом до неё дошло, и она вспыхнула.
— Ты что… — задохнулась она и перешла на яростный шёпот. — Ты хочешь, чтобы Великая княгиня брала в рот⁈
Я нагло посмотрел на неё сверху вниз.
— Ты и сама знаешь ответ.
— Да за такие слова… — она ткнула меня кулачком в грудь, — тебя четвертовать мало!
— Возможно, — согласился я. — Но сперва наказание, ты примешь его!
Она прищурилась и, мне кажется, она не могла понять серьёзно ли я говорю или же шучу.
Она некоторое время серьёзно смотрела на меня. А потом тихо зашипела. Обзывалась холопом, варваром, сулила мне поруб и плаху, поминала вечную опалу. Кулачок её при этом так и лежал у меня на груди, и никуда она от меня не отходила.
Но, как оказалось, всё это было прелюдия. И стоило мне положить руку на её плечо и слегка надавить, она подчинилась. Села на колени, и потянулась к моим штанам. Я перехватил её руки.
— Думаю, это нам ни к чему, — и стянул с неё сорочку.
Я смотрел на неё сверху, и на её лице легко читалось неверие тому, что происходит. Но могу дать голову на отсечение, ей это нравилось. Она снова потянулась к штанам и, развязав узел, занялась делом.
Неумело… это я понял почти сразу. Судя по всему, в её жизни такое случалось впервые. Покойный муж, надо думать, о подобном и помыслить не смел.
— «Блин, нашёл о ком вспоминать в такой момент!» — мысленно отругал я себя.
Я посмотрел вниз, и в тот момент самолюбие, эго, наглость, тщеславие… я испытывал эти непривычные для себя ощущения. Ну, плюс ещё одно, более телесное…
Но сам факт, что Я ДЕЛАЮ ЭТО С ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕЙ ВСЕЯ РУСИ… заводил.
Тщеславие — грех… каюсь. Но, Господи, до чего же сладкий.
Потом были и другие наказания, и в какой-то момент стало уже не разобрать, кто кого наказывает. А под утро, когда она задремала у меня на плече, я медленно выбрался из кровати и ушёл досыпать к себе, пока дом не проснулся.
Но закон подлости он и в Африке закон подлости. У лестницы мне попалась Нува с кувшином. Поклонилась и посмотрела так красноречиво, что стало понятно, она всё поняла.
— Господин хорошо отдохнул? — спросила она без единой лишней ноты.
— Прекрасно. А тебе как спалось?
— Хотелось бы также прекрасно, как и тебе, господин, — ответила она и пошла дальше, оставив меня думать, что она хотела сказать, и не было ли в её словах намёка…
В общем, я сделал вид, что не расслышал. Как бы мне не хотелось попробовать экзотики… но это уже будет перебор. Тем более, что к Нуве, кроме дружеских чувств, я ничего не испытывал.
На третий день, как я и говорил, Мария Борисовна с сыном и Ильдаром отправилась в Кремль.
Я поехал с ними, ведь на этот же день была назначена аудиенция Олельковичу. Всё уже было обговорено, взвешено и решено. Литвин, при всём том, что человеком он оказался порядочным и толковым, получит отказ. И на руку Марии Борисовны, и на всё прочее, о чём он там мечтал, глядя на неё за столом.
А вот со вторым его делом выходило интереснее.
С Хасаном я решил рискнуть.

----------

Глава 2

Глава 2
Решение касательно Олелькевича было принято самое простое: свадьбе не быть. Но ведь это было не всё из-за чего он приехал. Потому, едва мы въехали в Кремль, я направился к Хасану.
— Пришёл, — сказал он. — Я считал дни, всё ждал, когда ты придёшь.
— Заждался? — с иронией сказал я. — Или жаль покидать стены, ставшие родными?
— Ха-ха-ха, очень смешно. — И, серьёзно посмотрев на меня, сказал. — Не тяни, скажи, что решил.
Я сел. Он опустился напротив, и мы помолчали, глядя друг на друга. Я убил его отца. Я убил его брата Сайида… и вот я сидел напротив третьего из этой семьи и собирался предложить ему трон.
— Ты будешь жить, — сказал я.
На лице Хасана не дрогнул ни один мускул.
— Условия.
— Условия такие. Мы отдаём тебя литовцам. Казимир думает, что покупает себе цепного хана, которого посадит на золотую цепь и натравит на братьев. И что с твоей помощью Орда разорвёт себя изнутри, тем временем Литве полегчает. Пусть так думает.
— А на деле?
— А на деле работать ты будешь на себя и на меня. Есть условия, и они тебе не понравятся. Первое, когда станешь ханом Большой Орды, начнёшь подготовку к тому, что Орда отойдёт под руку Москвы. Кочевье кончится. Тамга в московскую казну, работорговле и полону конец. Об этом мы говорили в прошлый раз, повторять не буду. Второе условие, новое. Династический брак. Старшая дочь Великой княгини станет твоей женой. Свадьба, когда девочка войдёт в возраст. — Я сделал паузу. — И когда ты сможешь обеспечить ей полную безопасность. Мне ведь, — наклонил я голову, — не стоит говорить, что я с тобой сделаю, если с головы Анастасии упадёт хоть один волос?
Он откинулся назад.
— Не стоит. Тем более я понимаю, что этот брак выгоден мне больше, чем вам. Дочь княгини за чингизида, — он покачал головой. — А вера? Она за меня не пойдёт, ваши попы не пустят.
— Пустят. Потому что есть и третье. Крещение.
Вот теперь он замер по-настоящему.
— Ты понимаешь, что говоришь? Крещёный хан в Орде это всё равно, что покойник. Роды отвернутся в один день. Муллы поднимут степь, и меня удавят тетивой раньше, чем я доскачу до Сарая.
— У тебя будет время подготовиться. — Я говорил медленно, чтобы каждое слово легло куда надо. — Сначала захвати власть. Избавься от братьев. Вырежи, кого надо, пригрей, кого можно, накорми степь и набей казну торговлей через нас. На это уйдёт время, я понимаю. Но когда степь поймёт, что хлеб и железо идут из Москвы и только из Москвы, вот тогда и крестишься, и женишься. И роды Орды утрутся, потому что деваться им будет уже некуда.
— Или удавят.
— Или удавят, — не стал спорить я. — Я тебе рай не обещаю. Я предлагаю единственную дорогу, на которой ты хан, а не пленник и не покойник. Согласен, рискуешь только ты. Но если справишься, докажешь, что достоин княжеского титула, как и сесть наместником в Большой Орде.
— Ты не знаешь степь! — возразил он. — То, что ты предлагаешь, невозможно.
Я задумался.
— Тогда ты выставишь полки против меня, и поставишь всех несогласных в один полк, который я уничтожу. После чего ты собираешь мул, мурз… в общем, всю знать, и предлагаешь переговоры со мной. После чего я говорю условие, по которому ты принимаешь христианство или мы уничтожаем всю Орду. В таком свете, ты будешь выглядеть как спаситель.
Хасан встал и прошёлся по клети. Что-то сказал по-татарски, я не разобрал что. Скорее всего, называл меня крайне нецензурными словами. Разумеется, мне это не понравилось и при первой же возможности я показал ему, чего ему по-настоящему стоит бояться.
— А если я тебя всё-таки обману? — не оборачиваясь, спросил он. — Возьму литовское золото, сяду в Сарае и забуду всё, что здесь говорилось?
— Тогда однажды я приду за тобой. Приду и сравняю Сарай с землей. А тебя и твой род уничтожу, как и позабочусь о том, чтобы в истории тебя запомнили животным содомитом.
Он обернулся. И, чего я никак не ждал, усмехнулся.
— Ты точно шайтан! — он посмотрел мне в глаза. — И я верю, что ты так поступишь. Угрожаешь позором, который будет преследовать меня после смерти и при этом сватаешь мне дочь своей княгини… Предлагаешь крест, — он покачал головой. — Скажи мне кто такое четыре года назад, я бы вырвал ему язык.
— Времена меняются.
— Времена меняются, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. Несколько минут он молча смотрел на меня. Потом протянул руку. — Я согласен, боярин. Честно, мне даже интересно чего я сумею достичь.
Я пожал ему руку.
— Как обмениваться сообщениями будем? — спросил он. — Гонца ко мне не пошлёшь, письмо перехватят.
— Через купцов. К тебе будут приходить торговые люди с солью и железом. Сам понимаешь, без московского товара степь не проживёт. У одного из них на безымянном пальце будет… — задумался я над простым опознавательным знаком. — Оловянный перстень с трещиной.
— А если придёт человек с перстнем, да не твой?
— Значит, моего человека взяли и распотрошили, — я пожал плечами. — Тогда молись любому богу, какой окажется ближе, и уходи в степь. Но такого не случится.
— Все так говорят, — усмехнулся Хасан. — Ладно, боярин. Перстень с трещиной. Я запомнил, что ещё?
— Сначала подчини Большую Орду, потом посмотрим и… Хасан, лучше не разочаровывай меня.
Он кивнул, и на этом мы расстались.
Выйдя от него, я остановился в переходе и постоял, глядя во двор, где кремлёвская стража меняла караул.
Ставка была рисковая, я понимал это лучше всех. Хасан мог обмануть. Мог погибнуть в первой же стычке, а мог и сесть за престол.
Но рисковал в этой игре только он сам, головой и шкурой, а платил за весь банкет Казимир, свято уверенный, что покупает игрушку себе. С нашей же стороны на кон не ставилось ничего, кроме обручения, которое пока было только на словах.
Что же до брака, то Хасан просто ещё не знал, какими будут условия. Перед тем как жениться, он поведёт свои тумены на Крымское ханство вместе с русской ратью!
Помнится, в реальной истории… дай Бог памяти, османы завоевали Крым в 1475 году. И хоть тут они до сих пор бились с Венецией и половиной Европы, нельзя было допускать турок на эту землю. И если мы опередим их, глядишь, они уже не попрут на нас.
* * *
Аудиенцию назначили после полудня.
Тронная палата была полна народу. Думные бояре по лавкам, Варлаам с клиром по правую руку, курмышская стража у дверей. Иван сидел на троне, Мария Борисовна сидела рядом, в тёмном платье, и что-то в её взгляде изменилось. Глаза смягчились, стали добрее. И я прекрасно догадывался, какое лекарство принимала Великая княгиня.
Тут же, слева от трона, среди ближних людей, стоял Хасан.
Одели его так, что половина думных бояр косилась с завистью. Кафтан восточного кроя из синей камки, шитый серебром пояс, сапоги тиснёной кожи, шапка с собольей опушкой. На поясе, кинжал в дорогих ножнах.
К слову, оружие на поясе пленники не носят. Оружие носит гость. Каждый в палате понял кем здесь был представлен Хасан и по лавкам постоянно шептались.
Олелькевич вошёл, поклонился по чину и увидел его.
Надо отдать литвину должное. Лицо он удержал. Только глаза на мгновение расширились, и взгляд метнулся от Хасана ко мне и обратно.
Хасан выступил вперёд и с достоинством поклонился.
— Князь, — сказал он, — мне сказали, что своей свободой я обязан твоему приезду. Боярин Строганов поведал мне, зачем я понадобился Литве. Я благодарен. И я готов говорить о деле.
— О делах поговорите после, — прервала его Мария Борисовна. — Прежде надлежит решить иное.
Она поднялась с кресла.
И поклонилась Олелькевичу. Не кивнула, а именно поклонилась, при чём сделала это глубоко, и палата замерла. Потому как невиданное дело, чтобы Великие княгини так кому-то кланялись.
— Князь Михаил Александрович, — выпрямившись заговорила она, — ты приехал к нам с честью и с честью себя держал. Дары твои были щедры, слова прямы, а помыслы, видит Бог, чисты. Любая дева, аж тем более вдова на Руси и за её рубежами гордилась бы таким сватовством, и я горжусь. Потому прежде ответа прими мой поклон за честь, которую ты оказал мне и дому моему. — Она перевела дыхание. — Но ответ мой… нет. И вины твоей в том нет никакой, князь. Просто сердце моё давно отдано сыну моему и земле его. Покойный Великий князь оставил мне Русь не приданым, а ношей, и ношу эту я донесу одна, покуда сын не войдёт в силу. Мужу… любому, даже самому достойному — жена обязана покорностью. А я ныне никому покорной быть не вправе. Над регентшей не должно стоять никого, кроме Бога и Великого князя, а выйди я за тебя, — она чуть склонила голову. — Прости, князь. И не держи обиды ни на меня, ни на землю нашу.
По лавкам не шевелился никто. Варлаам огладил бороду, пряча в ней что-то очень похожее на одобрение.
Олелькевич стоял молча. Секунду, другую, третью. Потом по губам его скользнула невесёлая усмешка, без единой капли желчи.
— Жаль, — сказал он. — Честно скажу, Великая княгиня, очень жаль. Я ведь думаю у нас с тобой получилась бы крепкая семья. И стали бы мы друг другу опорой и в жизни, и перед Богом, — он развёл руками. — Но неволить сердце — последнее дело, а неволить твоё не решился бы и Казимир со всем своим сеймом.
Мария Борисовна кивнула и подала знак. Слуги внесли сундуки, те дары, что литвин привёз ей лично: бархат, узорочье, жемчуг, золотой пояс. Возвращение даров при отказе обычай старый и жёсткий, и по палате снова прошёл шёпот.
Олелькевич подошёл к сундукам, откинул крышку ближнего и достал жемчужное ожерелье, подержал на ладони, а потом протянул княгине.
— Оставь этот подарок себе, — сказал он. — Я получил отказ, это правда. Но я рад, что познакомился с тобой. И знакомству со свитой твоей, — тут он неторопливо, с расстановкой посмотрел на меня, — тоже рад. Пусть жемчуг будет памятью о госте, который уехал без невесты, но и без обиды.
Мария Борисовна приняла ожерелье с лёгким наклоном головы.
— Ты всегда будешь желанным гостем в Москве, князь.
— А Литва запомнит, что в Москве умеют отказывать так, что уходишь почти довольным. — Олелькевич коротко рассмеялся, поклонился трону, отдельно Ивану: — Расти большим, Великий князь. Аргамака, прошу, не гони, дай ему ещё возможность проявить себя. Первый год… он молодой, дурной… как все мы. — И повернулся к Хасану: — Ну что, царевич, дорога у нас долгая, наговориться успеем.
Они вышли вместе, киевский князь и сын хана Ахмата, и я смотрел им вслед со странным чувством. Как я уже сказал, Олелькевич показался мне достойным человеком, а мы, получается, его обманули.
Хотя, как мне кажется, он первым начал, когда послал каяться в грехах смоленского воина. В общем, политика не для чистоплюев и, чтобы не быть в подчинённой роли, надо замарать руки.
Казимир хотел цепного хана. Он его получит.
Когда палата опустела, Иван поймал меня в переходе.
— Дмитрий Григорьевич, а зачем мы отпустили татарина? Он же враг. Его отец на нас войной ходил, ты сам с ним… — Иван запнулся, — сам с ним бился.
Я оглянулся. В переходе, кроме нас и двух курмышских у дальней двери, никого не было.
— А ты как думаешь?
Он думал честно, наморщив лоб.
— Чтобы Орда грызлась сама с собой?
— Уже неплохо. А ещё?
— Чтобы… — он прикусил губу. — Чтобы за это заплатила Литва?
— Вот, — сказал я. — Запомни этот день, князь. Сегодня твоя мать одним «нет» и одним пленником заставила Казимира оплатить смуту, которая выгодна нам. Так тоже воюют. И чаще всего именно так войны и выигрывают — за чужой счёт и чужими руками.
Иван кивнул и вышел из палаты, а у выхода меня перехватил Варлаам.
— Красиво отказала, — сказал он вполголоса. — Я так понимаю, ты сделал то, что…
— Владыко… — перебил я Варлаама.
— Молчу, молчу, — он поднял ладонь. — Своё слово я тебе давно сказал, Дмитрий. Мы с тобой одной верёвкой связаны. И чем дальше, тем больше…
* * *
Беда пришла через три дня, откуда я совершенно не ожидал прилёта. Переезд из-за переломов Олены пришлось отложить, и мы жили на подворье рядом с Кремлём. Тем не менее дела требовали моего контроля. И с утра, когда я разбирал у себя в горнице сметы Александрийска, услышал крик и топот сапог на крыльце.
— Дмитрий! Беда!
Богдан влетел без стука, распахнув дверь.
— Османы на венецианцев напали! Прям на посольском дворе! Оружие вытащили, арбалеты друг на друга навели, луки… в общем, вот-вот резать друг друга начнут! Тебя требуют!
— Коня мне!
Я слетел с лестницы, на ходу цепляя саблю. Во дворе уже выводили Барса. Что там стряслось, я совершенно не понимал. Только вчера я ударил по рукам с венецианцами, продав им ещё двадцать орудий с порохом и ядрами. Османов ждала партия побольше — тридцать стволов по осеннему уговору. И если кому и было с чего дуться, так это венецианцам.
Но даже так, хвататься из-за этого за сабли… не понимаю.
Что-то не сходилось.
Скакали мы на всех парах. Богдан с пятком дружинников едва поспевал следом. У торговых рядов поперёк улицы разворачивался воз с сеном и я, не сдерживая Барса, перепрыгнул его. Попроси меня второй раз так сделать, едва ли согласился.
— Нооо, ноооо! — ускорил я Барса. И вскоре я был на месте.
Картина на посольском дворе стояла та ещё.
Двор раскололся надвое. У правого крыла сбились венецианцы, человек пятнадцать, все при оружии, впереди двое с взведёнными арбалетами. У левого османы, десятка два, сабли наголо, трое лучников с натянутыми тетивами. Московская стража стояла у ворот, не понимая, что делать. Приказы опустить оружие никто не выполнял. А нападать на посольский приказ было нельзя.
Я не стал спешиваться. И проехав на Барсе вперёд встал по центру между османами и венецианцами.
— Сулейман-бек! — рявкнул я. — Прикажи своим людям опустить оружие!
Сулейман-бек стоял впереди своих. Увидев меня, он не смутился и не отступил. Наоборот, оскалился, и довольно широко. Словно он меня ждал. И дождался.
Вот от этого оскала и мне стало как-то не по себе. Тем более на фоне того, что венецианский посол, наоборот, побледнел. Хотя поводов бояться меня у него точно не было.
— Что, шакал! — гаркнул Сулейман-бек, обращаясь к венецианцу. Кричал он по-русски, с сильным акцентом, коверкая слова, но так, чтобы слышал весь двор. — Испугался? Правильно испугался! Аллах всё видит, и боярин сейчас тоже увидит!
— Сулейман-бек, — я развернул коня к нему. — Оружие, вниз. Потом говори, что хочешь.
Я заметил, что рядом с воротами стоят по меньшей мере сотни две московских стражников, и ещё пятьдесят, судя по всему, привёл Ратмир из Кремля.
— Э нет, почтенный! — он вскинул палец. — Сначала говорить! — палец упёрся в сторону венецианца. — Спроси его, боярин! Спроси этого торговца, где твои люди! Твои отроки, которых ты послал к ним учиться корабельному делу! Спроси про дом у верфи!
— Ложь! — сорвался венецианец. Голос у него дал петуха. — Боярин, не слушай! Это навет! У них с нами война, он хочет поссорить Москву с Республикой!..
— Навет⁈ — взревел Сулейман-бек. — ТЫ СЫН СОБАКИ! Как смеешь мне говорить такое? У меня письмо из Стамбула! И ты, шайтан, поэтому и испугался за свою мелкую душонку, потому что знаешь, что я прав! — Он посмотрел на меня. — Ещё летом дом, где спали твои люди, подпёрли брёвнами и подожгли! Они сгорели там заживо. И это, поверь мне, Дмитрий, не была случайность, потому что двоих потом нашли неподалёку с порезанными глотками. Клянусь Аллахом, я говорю правду, как и клянусь в том, что ни один осман к этому не причастен. — Он сделал паузу, и показал на венецианца. — Венеция уже несколько месяцев не учит гостей корабельному делу! Но всё равно они пришли покупать у тебя орудия, надеясь, что правда скроется как можно позже.
Я посмотрел на венецианца, и мне не нужно было слов. По тому, как он опустил глаза и скривился, было понятно, что это правда.
— Стража! — повысил я голос, доставая саблю. — Взять их!

----------

Глава 3

Глава 3
Венецианцы дураками не были. Но и труса не праздновали.
Стража двинулась к ним от ворот, и ничего не произошло. Пятнадцать человек стояли, как стояли: спина к спине, арбалеты направлены на османов и московскую стражу, клинки наголо, и ни шагу назад. Против двух с половиной сотен. Каждый из них понимал, чем это кончится. И всё равно ни один не попятился.
Умирать они собирались дорого, но и я отступать от своего не собирался. меня… ВСЮ РУСЬ пытались обмануть.
— Giù le armi (опустите оружие ), — негромко сказал венецианец. И добавил ещё пару слов, тоже по-итальянски.
Что это значило дословно, я не знал. Но смысл дошёл до каждого во дворе.
Арбалетчики разжали пальцы на спусках и повели дуги вниз. За ними опустили оружие остальные. Мечи уходили в ножны нехотя, со скрипом, будто сами упирались.
Стража навалилась, начала вязать руки. Венецианцы не дёргались.
Сулейман-бек подошёл ко мне, когда двор уже разбирали. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.
— Отдай мне этих детей собаки, боярин, — сказал он, кивнув на венецианцев. — На галерах нужно кому-то грести вёсла.
— Сулейман-бек, ты же понимаешь, что я этого не сделаю. Это всё равно что объявить войну Венеции. И хоть я понимаю, что твой повелитель этому непременно обрадовался бы, но Русь на это не пойдёт.
— Понимаю, — легко согласился он.
Похоже, ответ он знал заранее, а спросил на всякий случай. Чем шайтан не шутит, вдруг выгорит.
А когда венецианцев повели мимо нас, бек шагнул вперёд и плюнул им под ноги, на что посол даже головы не повернул.
— Пойдём, — сказал я. — Расскажешь всё, что знаешь. По порядку.
Мы отошли к крыльцу посольских палат, подальше от суеты, и бек рассказал.
Письмо пришло из Стамбула, с последней осенней оказией. Если коротко, то дом, в котором жили ученики, стоял при верфи, и жили в нём чужеземные ученики, и наши в том числе. Летней ночью кто-то подпёр обе двери брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, даже ставни нижнего яруса. Потом подожгли. С четырёх углов разом, чтобы занялось отовсюду. Из дома не выбрался никто. А чуть позже в канаве нашли двоих с перерезанными глотками. Кто-то специально дождался их возвращения, чтобы доделать дело до конца.
Республика решила промолчать, чтобы как можно больше скупать у нас орудия и порох.
Я тяжело вздохнул. И пусть я почти никого не знал из тех, кого отправили в Венецию, но… тридцать человек погибли. Молодые, из добрых семей, обученные грамоте. Из них должны были вырасти мои корабелы. Люди, которые через несколько лет заложили бы первую русскую верфь, а потом спустили бы на воду первый настоящий корабль.
Всё это сгорело за одну ночь.
Стыдно признаться, но первой мыслью, ещё там, у ворот, был Лёва. Пришлось напоминать себе, что Лёва в Стамбуле, у османа, и с ним ничего не случилось.
— Есть ещё кое-что, — задумчиво сказал бек. — Только это уже из другого источника, слухи, и я не могу за них поручиться.
— Я буду благодарен услышать даже слухи, — сказал я.
Бек кивнул.
— Болтают, будто незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера.
Я медленно повернулся к нему.
— Это точно?
— Говорю же… слухи. — Бек поморщился. — Один купец слышал от другого, тот от третьего, а где начало той верёвки, одному Аллаху ведомо. Я не могу за это поручиться, Дмитрий. И я бы очень хотел помочь тебе в этом деле. Ты знаешь, что хотел бы. Но рушить дружбу ложью я не стану. Может, был барон. Может, пустая болтовня. Я передал тебе всё, что знаю, и ровно так, как знаю. Ни словом больше.
Вот за это я его и уважал.
— Спасибо, Сулейман-бек.
— Сочтёмся, — он чуть наклонил голову. — Мы с тобой давно не сводим счётов, боярин. И, даст Аллах, не начнём.
Я хотел спросить, помнит ли он мой разговор про просьбу разобраться с Гюнтером. Но судя по тому, что он не поднял этот вопрос, дело либо не выгорело, либо османы не захотели таким заниматься. В общем, я решил постараться узнать об этом при любом удобном случае.
Бек ушёл к своим, а я проводил его глазами и мысленно расставил всё по местам. Бескорыстным бек, разумеется, не был. Венеция враг Стамбула, война между ними идёт который год, и всякая ссора Москвы с Республикой ложится в османскую копилку сама собой. И он обязательно попробует выторговать себе более выгодные условия. К чему мне надо будет морально подготовиться.
Что же до венецианцев… то тут нельзя было торопиться. И конечно же я не собирался их казнить. Но проучить — ОБЯЗАН.
Ко мне уже шагал Богдан.
— Дмитрий, куда венецианцев?
— Посла — в клеть, где Хасан сидел. Она тёплая, стены толстые. Пусть посидит, подумает. Остальных — в поруб.
— А добро?
— Пушки, оружие, деньги. Всё, что при них и при посольстве, изъять под опись. До последней монеты и до последнего ядра.
Рядом с Богданом стоял Ратмир, и я повернулся к нему.
— А ты скачи к Ощере. Скажи, что я прошу выделить двух дьяков, опись составить по всем правилам, с печатями и в двух списках. Чтобы через год ни одна собака не тявкнула, будто боярин Строганов прибрал венецианское золото к рукам.
— Понял, — Ратмир уже разворачивался к коновязи.
Богдан задержался.
— А потом с ними что? Долго держать будем?
— Недолго. Они мне нужны живыми и говорливыми. Но об этом позже. Сперва мне надо наведаться в Кремль.
До него было всего ничего, но я поехал шагом. Мне требовалось всё хорошенько обдумать.
Марию Борисовну я нашёл в детской.
Она сидела за низким столом, а по столешнице шагало деревянное войско. Мария Борисовна двигала солдатиков, а Тимофей руководил сражением и громко объяснял матери, что её полк встал неправильно и сейчас его побьют.
Редко я видел, чтобы она вот так водила деревянных солдатиков по столу. Сейчас передо мной сидела просто мама, которая проводила бесценное время со своим ребёнком.
Увидев меня, она отложила игрушки и сделала знак служанке. Та подхватила Тимофея вместе с его войском и увела в соседнюю комнату. Тимофей успел возмутиться… и пролепетал, что битва была в самом разгаре, а победа была у него почти в руках.
Когда дверь закрылась, Мария подошла и поцеловала меня.
— Маш, сейчас не время. Кое-что произошло.
— Вот всегда у тебя так, — проворчала она. — Ладно, рассказывай.
Я рассказал.
Пока я говорил, она молча смотрела меня и не перебивала.
— Что ты хочешь делать? — спросила она, когда я замолчал. — Ты ведь уже думал об этом?
— Думал. Полный разрыв торговых отношений с Венецией. Золото и пушки с порохом, что они купили у нас… изымаем.
— Это же воровство, — удивлённо произнесла Мария.
— Нет. Компенсация и, к слову, малая. Два года их верфи кормились нашим серебром, а взамен мы получили тридцать мертвецов. Кто кого обокрал –большой вопрос. И когда мы отпустим венецианцев с голой жопой, мы им скажем, что пока не вернёте нам тела, разговаривать о возобновлении отношений не станем.
— То есть мы только тела хотим вернуть? — удивилась Маша.
— Нет, конечно. Тела, это лишь повод снова встретиться для переговоров. А вот чем они будут с нами мириться, мы ещё подумаем. Времени на это хватит… раньше весны послы из Венеции сюда не доберутся.
— Ясно, — сказала Мария и села на лавку у окна. — Остаётся вопрос, что делать с боярами, которые потеряли своих детей.
Я кивнул. Вопрос был важный.
— Ну, для начала мы скажем им правду, что потребовали вернуть тела. Все до единого. Понять, кто из них кто, после огня вряд ли получится, поэтому пообещаем вырыть общую могилу и поставить памятник, где родные смогут оплакать погибших. Дальше… пушки. Двадцать «Рысей», ядра и порох, что мы продали венецианцам, наверняка с удовольствием купит Сулейман-бек. Продадим по второму разу. А вырученные деньги раздарим этим боярам.
— Деньги за жизнь? — тут же спросила Мария.
— Если есть другие предложения, я весь внимание.
Она думала недолго.
— Можно дать семьям земли из казны. По деревеньке на род. Земля остаётся детям и внукам, она долговечнее серебра.
— Земли из казны… нет, это значит платит казна. За что нам платить своей землёй, Маша? Мы никого не убивали. Не мы подпирали те двери.
— Тогда служба, — не сдавалась она. — У кого остались младшие сыновья, взять ко двору. С чинами и жалованьем, на глаза князю.
— Нет, новых рынд плодить я не позволю. — Заметив возмущённый взгляд княгини, я примирительно поднял глаза. — Маша, тебе хочется ещё одного мятежа в Кремле? Или ты забыла, что твой покой обеспечивают мои воины из Курмыша. Я столько сил потратил, чтобы выдворить всех лишних людей из Кремля, а ты им снова проход решила открыть. Хотя… — сделал я паузу, — делай как хочешь, но без меня.
Она помолчала, серьёзно глядя на меня, и покачала головой.
— Отцы захотят мести, Дмитрий. Серебром такое не заливают.
— Знаю. И виновных мы стребуем, я включу выдачу в условия. Но давай смотреть правде в глаза, торговля с Венецией нам тоже выгодна. И вести полки ради мести через пол-Европы я не стану и, думаю, ты сама понимаешь, что это не выход. А кто предложит такое всерьёз, пусть сперва посчитает во что обходится один дневной переход войска, и умножит на полгода пути. Дальше выдачи виновных моя месть не дотянется. Врать отцам я не буду.
— Всё равно выходит, деньги за кровь.
— Выходит вира, — сказал я. — Её здесь понимают все, от смерда до князя. За кровь платят, так заведено от прадедов. И ещё раз напомню тебе главное: нашей вины в этом нет. А раз нет вины, нет и нашей расплаты. Пусть платит та земля, что не уберегла гостей.
Мария Борисовна посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.
— Хорошо. Вечером я приму их сама. Будь рядом.
— Куда ж я денусь, — сказал я.
Бояре съехались уже в сумерках. Слухи по Москве всегда расходились очень быстро. И к вечеру у кремлёвских ворот стояло полтора десятка возков со свитой. К тем, кого в Москве не было, днём отправили гонцов, но самые влиятельные бояре уже были здесь.
В тронном зале зажгли свечей больше обычного. Бояре встали полукругом перед троном, шапки держали в руках. Никто не заговаривал первым. Все и так знали, зачем приехали, и каждый до последнего надеялся, что ошибся.
Мария Борисовна вышла в тёмном платье, без единого украшения. Села. Обвела зал глазами и тянуть не стала.
— Слухи, что ходят по Москве, — она слегка опустила голову. — Правда. Дом, в котором жили ваши дети, подожгли. И никто не выжил.
Седой боярин в переднем ряду всё мял и мял шапку, а потом пальцы разжались сами, и шапка упала на пол. Он за ней не наклонился. Стоял и смотрел на неё сверху, словно не понимал, что это такое и откуда оно тут взялось.
Позади кто-то охнул. Громко, как будто получив удар под дых… и в зале стало очень тихо.
Грузный боярин, в распахнутой шубе, осел на лавку у стены. Двое из свиты кинулись подхватывать его под локти, а он отмахивался от них и всё повторял одно и то же слово:
— Лёшка… мой Лёшка.
А потом крупный чернобородый мужик шагнул из полукруга вперёд и закричал. Про то, что венецианцев надо перевешать на их же воротах. Про то, что он продаст всё до последней деревеньки, наймёт людей, сам поедет за море и устроит там суд Божий, раз земного не дождёшься. Ему не отвечали, и его не останавливали. Он прокричался и замолчал.
Мария Борисовна переждала. И когда зал снова стал способен слышать, заговорила.
Говорила она моими словами. Точь-в-точь. Я стоял справа от трона, слушал и узнавал каждое.
Что Москва потребовала вернуть тела. Все до единого, и это первое условие, без которого с Венецией не будет никаких разговоров. Что виновных потребовали сыскать и выдать. И тех, кто жёг, и тех, кто приказал. Что торговле с Республикой конец, что её золото и орудия с порохом остаются в Москве в счёт виры. Что погибших, когда их привезут, положат в общую могилу, с отпеванием и честью. А над могилой поставят памятник, чтобы каждому роду было куда прийти и где оплакать своего.
Из полукруга подал голос молодой боярин с краю. У него в кулаке был зажат лист, как я потом понял, это было последнее письмо от сына.
— Княгиня… А может, кто выжил? Может, кого в ту ночь в доме не было?
Самый страшный вопрос из возможных. Тот, за который потом цепляются годами, ездят за море, платят проходимцам за «верные вести». Мария Борисовна не стала оставлять ему этой лазейки.
— Из дома не вышел никто, — ответила она. — Мне горько это говорить, боярин, но я не стану кормить тебя надеждой, которой нет. Все погибли, абсолютно все.
Боярин опустил голову и больше не спрашивал.
— Кровь серебром не выкупается, — сказала она в конце. — Мы это знаем, и вы это знаете. Но ваши сыновья были посланы за море по государеву делу, и государево слово за них в ответе. Их смерть признана. Она не будет забыта, и имена их будут высечены в камне.
И это, как ни странно, примирило их. Зал ещё был наполнен горем, но криков больше не было. Бояре начали подходить к трону по одному, кланялись молча и отходили.
Была мысль сходить к послу в тот же вечер, но решил, что пусть промаринуется ночь в четырёх стенах, и отложил это дело до завтра.
Мария Борисовна пригласила меня на ужин.
В малой палате накрыли по-домашнему. За столом собрались все её дети: Иван, Настя, Елена, Тимофей. Ильдар тоже был здесь.
За мальчишками я наблюдал. Кажется, они и вправду смогли помириться. Иван что-то втолковывал Ильдару, тот слушал и кивал. О чём они там говорили, я не вникал.
Про Венецию за столом не прозвучало ни слова. Когда я поел, поблагодарил за угощение и начал собираться домой. Мария сказала, что проводит.
Мы вышли, и когда дверь горницы за нами закрылась, она спросила.
— Может, останешься?
Немного подумав, я ответил.
— Как бы мне ни хотелось, но надо проверить Олену. Да и завтрашний день обещает быть крайне тяжёлым.
Она без обиды кивнула.
Но, прежде чем уйти, я поцеловал её. И снова не удержался, рука сама съехала ниже, и я хорошенько помял её за попу.
— Варвар, — проворчала она, поправляя юбку.
При этом я прекрасно видел, что ей нравится, как я себя веду.
— Снова хочешь, чтобы я тебя наказал?
Стоило мне это сказать, как она блеснула глазами, хищно усмехнулась и провела кончиком языка по губам. И так же молча развернулась, и вернулась в горницу.
Я постоял пару мгновений, глядя на закрытую дверь.
— «Доиграешься, Строганов», — сказал я себе, и с ухмылкой на лице вышел на улицу.
Дома было тихо. Нува встретила меня у порога. Все уже поужинали. И услышав, что я не голоден, она кивнула и ушла к играющим в своей комнате детям.
Я же поднялся к Олене.
Она полусидела на подушках, с заплетённой набок косой, и при виде меня оживилась. Шестые сутки после переломов, и по ней это было заметно. В хорошем смысле.
— Пришёл, — сказала она. — А я уж думала, заночуешь в Кремле.
— Дела были, — уклончиво ответил я. — Ну-ка, давай посмотрим, как ты тут.
Начал я, как и каждый вечер, с повязки.
Восьмёрка сидела на месте. Узел не размахрился и не ослаб. Пульс на обоих запястьях бился ровно. Повязка развела плечи, но ничего не передавила. За шесть дней это уже можно было утверждать уверенно.
— Мизинец как? Колет?
— Почти перестало. Вчера к вечеру чуть-чуть, а сегодня и вовсе про него забыла.
— Хорошо.
Очень хорошо, на самом деле. Значит, жилке, что идёт под ключицей к руке, ничто не мешает, и перекладывать повязку не придётся.
Потом сами ключицы. Трогал я их бережно, одними подушечками. Отёк спал. В первые дни над каждой стояла горячая подушка, теперь под пальцами прощупывалось плотное веретено вокруг места перелома. И вот это веретено было лучшей новостью. Образовывалась костная мозоль. Пока она была мягкая, кость в ней завяжется недели через две, но обломки уже схвачены, так сказать, спаяны первым живым клеем.
— Больно?
— Ноет, конечно, но терпимо. Боли куда меньше, чем было.
Синяки над ключицами отцветали. Кровь, разлившаяся под кожей, рассасывалась.
Рёбра. Я отвёл одеяло и посмотрел на правый бок. Синячище, что в первые дни сполз до последнего ребра, тоже зазеленел и пожелтел по краям.
— Вдохни. Глубоко, до упора.
Она вдохнула. Глубже, чем три дня назад, заметно глубже. Охнула только на самой вершине вдоха.
— Ещё раз.
Я приложил ухо к её боку. Лёгкое работало, надтреснутые рёбра ему не мешали. Застойной хвори не намечалось.
Напоследок голова. Посветил в глаза: зрачки сузились разом, оба одинаково. Шишка на затылке спала с гусиного яйца до лесного ореха.
Я укрыл её и сел на край кровати. По совести, осмотр был закончен, и следовало идти к детям. Но уходить не хотелось, да и она была настроена поговорить.
Олене было скучно. Это читалось во взгляде и в том, как она расспрашивала, что в городе. А потом стала рассказывать про свой день. Как приходили дети. Как Анфиса притащила к её кровати кукол и устроила целую лечебницу, куклы у неё болели по очереди, а она их выслушивала, поила взваром из пустой плошки, перевязывала лоскутами и укладывала спать. Как Аня таскала ей орехи, которые с её слов должны исцелить за один миг. Как Юра просто сидел рядом и держал её за палец.
Мы посмеялись. Потом я спросил про то, что давно вертелось у меня в голове.
— Слушай. Давно хотел узнать. Почему ты воск забросила? Я не про сейчас, а вообще. Как в Москву перебралась, так и всё. А ведь дело у тебя шло, и заработок был хороший.
Восковое дело никто не забросил, но шло оно только в Курмыше. Глафира к этому времени развернула целую мастерскую и взяла к себе полтора десятка баб, в основном вдовых. Вернее, вдовыми они были поначалу. Мужики, как только сообразили, что с такой женой по миру не пойдёшь, разобрали их замуж быстро.
Но были это просто свечи. А ведь Олена лепила из воска такое, что люди столбенели. Чего стоит фигура Софьи на свадьбе Ярослава. Талант у Олены был настоящий, из тех, которому не выучиваются. И этот талант лежал без дела.
Олена подумала.
— Думала об этом, — наконец сказала она. — Когда только приехали. А потом… В Москве я никого не знала. Ни торга своего, ни людей. К кому идти, с кем рядиться? Потом дети… я при них была. Старалась Алёне помощницей быть, чтобы ей полегче… — Олена запнулась на имени, но договорила ровно. — А как её не стало, я про воск больше не вспоминала. Некогда стало.
Я кивнул. Понимал я её лучше, чем ей казалось.
— Захочешь вернуться к этому делу, скажи, — произнёс я. — В Александрийске помогу наладить. Место найдётся, и руки найдутся, и торг московский под боком. Дело твоё, неволить не стану.
— Подумаю, — сказала Олена.
И по тому, как она это сказала, было понятно, что думать будет всерьёз.
Я поднялся, пожелал ей доброй ночи и пошёл к двери. И уже у самого порога услышал:
— Останься со мной на ночь.
Я обернулся.
— Эм… Олена. А как ты себе это представляешь? Тебе как бы…
— Я понимаю, — перебила она. — Я всё понимаю, Дима. Просто хочу засыпать, когда ты рядом.
Спорить с этим было нечем.
— Хорошо. Приду, когда почитаю детям сказку и они улягутся.
— Спасибо, — ярко улыбнулась Олена.
К Олене я вернулся, когда дом затих. Лёг поверх одеяла, осторожно, чтобы не потревожить её плечи. Она уже дремала, но почувствовала и повернула голову.
— Ты тут.
— Тут. Спи.
Она уснула через пару минут, и сам я тоже быстро провалился в сон. Вообще, попав в это время, я совершенно забыл, что такое бессонница. Даже когда целый день занимался ничего неделанием, а поверьте, такие дни у меня были, я всё равно мог быстро уснуть.
Наверное, воздух здесь другой, ещё не изгаженный выбросами, вот и спится легко.
* * *
Проснулся я по многолетней привычке затемно.
Олена ещё спала. Я тихо выбрался, умылся и позавтракал внизу, в пустой ещё горнице. Потом вернулся в спальню и разбудил Олену, чтобы проверить повязку.
Утренний осмотр много времени не занял. Я подтянул ослабший за ночь узел на косынке, что держала правую руку.
— Вернёшься к вечеру? — сонно спросила она.
— Постараюсь. Лежи и выздоравливай.
Во дворе ждали Барс и десяток дружинников. Я сел в седло, и мы поехали в Кремль. Разговаривать с венецианским послом.

----------

Глава 4

Глава 4
Антонио Дандоло поднялся навстречу едва я перешагнул порог. Ночь он видимо не спал. Красные глаза и помятое лицо на это прямо указывали.
Хорошее начало для разговора.
— Боярин… — начал он.
— Сядь, — велел я.
Он сел.
Я прошёл к столу, опустился на лавку напротив и какое-то время просто молчал, глядя на него.
— Боярин, произошло чудовищное недоразумение…
— Ты сам знаешь, что это не так. Ты и твоя Венеция хотели выставить нас дураками. В итоге ты здесь. — Я криво усмехнулся, стараясь всем своим видом дать понять, что чем-то недоволен. — Но Великий князь мудрее меня и отправил меня с посланием.
— Я слушаю тебя, боярин, — тихо сказал он.
— Великий князь недоволен… недоволен тем, что случилось в вашем городе. Тридцать наших людей сгорели заживо. Вы знали и молчали. Вы пытались провести нас, Антонио. Вот это Великий князь тебе не забудет.
Дандоло вскинул ладони, как будто отталкивал от себя мои слова.
— Это была не моя воля! Клянусь святым Марком, боярин, не моя! Дож… дож Кристофоро Моро повелел молчать. Сенат рассудил, что вести о несчастье надлежит держать при себе, пока не завершён торг. Я человек подневольный, я служу Республике, а не…
— Меня это не волнует.
Он осёкся.
— Мне всё равно, чья это была воля, — сказал я. — Дожа, Сената, святого Марка или морского чёрта. Так что сиди и запоминай.
Дандоло медленно опустил руки на колени.
— Первое, — я загнул палец. — Тела… все тридцать. Как вы их соберёте и как повезёте через пол-Европы — это забота ваша. Но пока тела не будут в Москве, никаких разговоров о торговле меж нами не начнётся вовсе. Ни о пушках, ни о порохе, ни о воске с пенькой. Ни-ка-ких.
Второе. Виновные. Мне нужны исполнители и заказчики. Найдёте и выдадите их, и мы будем говорить дальше. И не вздумайте привезти тех, кто к этому не причастен. Поверьте, рано или поздно я узнаю.
Третье. Вира. По сто рублей серебром за каждого убитого. Три тысячи рублей родам погибших.
И четвёртое. — Я выдержал паузу. — Мастера. Четверо корабельных, с вашего Арсенала, добрых, не подмастерьев. На пять лет, в Москву, учить наших людей здесь, раз уж в Венеции их учить разучились. И двое стекольных, с Мурано.
Вот тут он дёрнулся по-настоящему.
— Боярин… — голос у него сел. — За вывоз мастера с Мурано у нас казнят. Есть закон Совета. Стекло — это кровь Республики, мастерам запрещено покидать остров под страхом смерти, их семьи…
— За убийство гостей у нас тоже казнят, — сказал я. Сам же прекрасно понимая, что стекольных дел мастеров мне не привезут. Но я специально просил больше, чтобы получить желаемое. А именно, корабельных мастеров. Что же до стекла, то я им займусь сразу как перееду в Александрийск.
Он открыл рот и тут же закрыл.
— Теперь о том, что решено уже без вас, — тем временем продолжил я. — Орудия, ядра и порох, что вы сторговали, остаются у нас. И золото, которым вы за них платили, тоже остаётся у нас.
Дандоло привстал. На скулах у него проступили пятна.
— Это… это воровство, боярин! Республика заплатила честную цену! Товар против золота, так ведётся торг во всём крещёном мире! Вы забираете и то, и другое, как это назвать, если не грабежом⁈
Я тоже поднялся.
— Где тридцать боярских детей, Антонио? — Он замер, а я продолжил. — Где мои корабельные мастера, которые два года у вас обучались? Два года, Антонио. Два года они жили в вашем городе, ели ваш хлеб, и московская казна платила за науку серебром. Из них должны были вырасти люди, которые заложат первую русскую верфь. Где они? — В ответ тишина. — Ладно. Тогда ответь на другое. Говорят, незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера фон Вальдбранда. Из его Священной сотни. Слышал о таком?
Он наморщил лоб.
— Барона знаю по имени, вся Италия о нём говорит после Няжлова. Но чтобы его люди были в городе… нет, боярин. Этого я не слышал.
И вот что противно… похоже, он не врал.
— Ясно всё с тобой, — сказал я. — В общем так, условия перескажешь дожу слово в слово.
— Постой, боярин, — голос догнал меня уже у порога. — Дозволь спросить. Если… если Республика исполнит всё, что ты назвал. Что тогда?
Я обернулся.
— Тогда мы сядем за стол и начнём разговор заново. Торговля с Москвой вам нужна. Порох, орудия, пенька, воск, меха. Всё это может снова пойти в лагуну. А может пойти мимо неё. В Стамбул, например… Сулейман-бек спит и видит, как бы забрать вашу долю себе, и, между нами, после всего случившегося мне всё труднее находить причины ему отказывать.
Дандоло дёрнулся, как от пощёчины.
— Я передам, — сказал он. — Слово в слово.
Я кивнул и вышел.
Во дворе нашёл Воислава, он стоял у караульной избы и гонял новеньких, заставляя в полном доспехе подниматься на стену и спускаться бегом. По красным рожам было понятно, что забава эта у них далеко не первая за утро.
— Дмитрий Григорьевич, — он махнул рукой, распуская парней.
— Слушай сюда. Венецианцев выпустишь сегодня вечером. Из их кошелей отсчитаешь каждому столько, сколько хватит на дорогу до дома, без жиру, но и не впроголодь.
— А оружие?
— Вернуть.
— Понял. Сделаю, — кивнул Воислав. — Проводить их до заставы?
— Проводи, — немного подумав, сказал я.
Воислав пошёл распоряжаться, а я сел на Барса и повернул к дому.
Настроение было поганое. Разговор с послом не дал ничего. Оставались слухи Сулейман-бека про людей барона. Но, как говорили в моё время, слухи к делу не пришьёшь.
С этими мыслями я и въехал в свои ворота. И все они вылетели у меня из головы в одно мгновение.
Посреди двора, у коновязи, стояли сани с курмышской упряжью. Митрий, вытянувшийся за эти месяцы, в новом полушубке тащил из саней короб. А у крыльца, стряхивая снег с плеч, стояли двое, кого я совсем не ждал, но был очень рад.
Приехали Григорий и Семён.
— Ну, здравствуй, сын, — пробасил Григорий, разворачиваясь ко мне. — Что, не ждал?
Я соскочил с Барса, не глядя кинул повод подбежавшему холопу и обнял отца. Обнял крепко, до хруста, и он так же крепко хлопнул меня по спине.
— Не ждал, — честно сказал я. — Совсем не ждал. Семён!
— Тише, тише, медведь, — заворчал Семён, когда пришла его очередь. — Побереги стариковские кости.
Дверь дома распахнулась и по ступеням, обгоняя друг друга, скатились дети. Анфиса летела первой, за ней Аня, путаясь в подоле и вопя что-то восторженное и нечленораздельное.
— Деда! ДЕДА ПРИЕХАЛ!
Григорий присел, растопырил ручищи, и обе внучки влетели в них с разгона. Он сгрёб их разом, поднял.
А Юра остался на крыльце.
Стоял наверху, у перил, в накинутом на плечи тулупчике, и смотрел на всё это сверху. Семён заметил его первым. Поднялся по ступеням, подхватил мальца на руки.
— А ты чего стоишь, как неродной?
— Так я не родной же, — сказал Юра.
Сказал спокойно, без обиды, ровно так, как повторяют давно выученное. Во дворе стало тихо. Даже Анфиса притихла у деда на руках. Григорий с недоумением посмотрел на меня. У нас с Григорием не было той спеси, что была у Бледных. И Юру всем я представлял своим племянником… дальним.
Я поднялся на крыльцо и забрал Юру у Семёна.
— Родной ты нам, — сказал я ему. — Родной. Запомнил?
— А мама говорит… — начал он, насупившись.
Договорить я ему не дал. Пальцы сами нашли его бока, и через секунду Юра уже извивался у меня на руках, давясь хохотом и пытаясь одновременно защищать бока, шею и пятки.
— Ты мой племянник, — выговаривал я между приступами щекотки. — Запомни это. А когда подрастёшь, будешь носить либо фамилию отца, либо мою. Даю тебе слово. А моё слово крепкое. Или есть сомнения? — защекотал я его.
— Нет, нету… не надо! — смеясь закричал он.
Когда я прекратил, Юра обнял меня так, что аж дыхание перехватило. Вцепился в шею обеими руками и держал, пока мы шли в дом.
— «Какой же ты засранец, Ярослав!» — пронеслась у меня мысль.
Нува быстро накрыла на стол. Щи с убоиной(мясом) , пироги с рыбой и с капустой, каша с салом, мочёная брусника, квас и пиво для старших. Григорий, увидев пиво, довольно ухмыльнулся в усы. Вяленую рыбу к нему Нува тоже выставила, помнила, что больше всего любит Григорий.
Митрия я усадил за стол со всеми. Он попробовал было пристроиться с краю, у двери, но я молча указал ему место рядом с Семёном, и он, покраснев, сел.
— Ну, докладывай, порученец, — сказал я, когда первый голод был утолён. — Как успехи с саблей?
Митрий покосился на Григория.
Красноречивее ответить было невозможно. Я прекрасно представил, как отец гонял парня эти месяцы.
— Бока-то целы? — участливо спросил я.
— Целы, — буркнул Митрий. — Почти.
— В бою я бы ему теперь свою спину доверил, — сказал Григорий, отламывая хлеб.
Митрий поперхнулся квасом.
Я тоже на секунду замер. От отца такие слова стоили дороже любой похвалы. Митрий сидел красный до ушей и старательно смотрел в миску, но плечи у него развернулись сами собой.
— Завтра проверю, чему научился, — пообещал я. — И учти, жалеть не стану.
— А я и не прошу, — тут же вскинулся он.
— Вот и договорились. Теперь рассказывай про памятник. Что успели?
Митрий отставил кружку и заговорил.
Плиты вытесали все, до последней. Мячковский камень довезли без потерь, хотя на переправах намучились. Основание сложено, начали набивать имена. Работа медленная: девять с лишним тысяч имён… резьбы тут на годы, каждую букву мастер выводит зубилом, и спешки тут быть не может, потому что камень ошибок не прощает.
— А чтобы зимой не встать, — продолжал Митрий, — над плитами поставили навес. Длинный, на столбах, стены горбылём забрали от ветра. И буржуйки из Курмыша доставили, четыре штуки. Так что даже зимой работу не остановят.
— Дядю Кузьму нашёл? — я помнил, что Митрий отправился почтить память дядьки по материной линии.
Он кивнул.
— Нашёл. Третья плита, сверху одиннадцатый. Я… я сам ему буквы резал. Мастер Онфим позволил, только руку правил.
За столом помолчали, и Григорий молча поднялся из-за стола.
— Пусть земля будем пухом всем павшим воинам, — сказал он и, не чокаясь, выпил. За ним повторили все за столом.
* * *
В баню пошли втроём: я, отец и Семён. Митрий отправился отдыхать в казарму.
— Значит, так, — сказал Григорий, когда мы вышли отдышаться после парной в предбаннике. И Семён тут же разлил по кружкам пива. — Мы к тебе пока дорога не подмёрзнет. — Я кивнул, давая понять, что принял к сведению. Он продолжил. — Андрей Фёдорович нас в гости зазвал. Ему, вишь, скучно стало на старости лет. Медведя обещает поднять. Берлогу его люди уже присмотрели.
— Ну, дело хорошее, — сказал я и повернулся к Семену. — А ты, Семён, про своё хозяйство расскажи. Как деревенька?
Семён улыбнулся.
— Живём потихоньку. Мельницу поставили, с осени мелем, к нам уже с двух соседних сёл возят. Три семьи прикупил по лету. Одна с кузнецом, представляешь? До Егора ему правда далеко, но пока что справляется. Так что, — сделал он глоток, — теперь у меня своя кузня, хоть и махонькая. Скота подкупил: две коровы, бычка, овец десяток. К зиме, считай, всё готово: сена вдосталь, амбары полные, крыши перекрыли.
— Богатеешь.
— Стараюсь, — без ложной скромности согласился он. — Мне, Дмитрий, спешить некуда, я своё отбегал. Теперь пусть хозяйство на меня бегает… Про Лёву моего, что слышно?
— Письмо было месяц назад. Пишет, что жив-здоров, что на верфи его хвалят. Обещал к сроку вернуться, как уговорено.
Григорий выждал, пока мы обсудим стамбульские дела, и спросил, как бы между прочим:
— А Ива где? Приехали, а её нет.
Вот и добрались. Я вздохнул и рассказал всё, как есть. Про Ильдара, который поцеловал мою сестрицу. Про Ивана, который это увидел и от ревности полез седлать коня, чего отродясь не умел. Про грозу, пожар в конюшне и про то, чем всё кончилось. И про то, что Ива сейчас гостит у Ксении Шуйской: официально — составляет компанию беременной подруге, а по сути — отправлена мной подальше от обоих женихов.
Григорий слушал молча. Только желваки ходили.
— Пятнадцать лет девке, — сказал он наконец. — Может, мне её забрать? В Курмыш.
— Нет, — сказал я. — Не надо.
— Почему?
— Потому что скоро переезжаем в Александрийск. Оттуда до Кремля день пути. Разлука выйдет сама собой. А так… поживёт, повзрослеет, глядишь, проблема сама рассосётся.
Григорий подумал и, явно нехотя, кивнул.
Вечером Григорий поднялся к Олене.
Я его не провожал, но слышал через приоткрытую дверь, как она ахнула, как он загудел что-то насмешливое про лежебок, которые середь бела дня по постелям валяются, и как она рассмеялась. Сидел он у неё недолго. О чём говорили, не знаю и узнать не пытался.
Вышел он задумчивый. Прикрыл за собой дверь, постоял, потом посмотрел на меня. Взгляд был странный… и тёплый, и с ехидцей разом.
— Всё-таки добилась она своего, — сказал он.
— Ты о чём?
Григорий усмехнулся в бороду.
— Ни о чём. Так… старческое брюзжание.
И ушёл вниз, к Семёну, оставив меня стоять посреди коридора с ощущением, что меня сейчас прочитали, как раскрытую книгу. Хотя спроси он меня прямо, я бы отпираться не стал. Смысла в этом не было.
Гостили они три недели.
Наутро после приезда я, как и обещал, проверил Митрия.
Вышли на задний двор, взяли учебные клинки. Зрителей набралось много. Григорий с Семёном на крыльце, дружинники у забора, даже холопки прилипли к окнам поварни. Митрий встал в стойку, и я с первого взгляда увидел отцовскую школу: вес на передней ноге, локоть прижат, клинок не пляшет.
Первую минуту он продержался.
Держался грамотно: не лез вперёд, работал от защиты, дважды поймал мой клинок в связку и один раз едва не достал меня по запястью. Я ушёл в последний момент, и по двору прокатился одобрительный гул. Потом я перестал играть, и через три удара его сабля улетела в сторону, а сам он сел следом, хватая ртом воздух.
— Ну как? — спросил Григорий с крыльца.
— Год назад он не продержался бы и десяти ударов сердца, — сказал я, помогая парню подняться. — Сейчас продержался шесть десятков.
Митрий, красный и злой на себя, наклонился за саблей.
— Ещё раз, — потребовал он.
И вот за это «ещё раз» я готов был простить ему проигранную схватку целиком. Мы сошлись ещё дважды, и во второй раз он продержался дольше.
В остальные утра Григорий гонял Митрия и молодых дружинников сам, и по вскрикам с заднего двора можно было сверять часы. Проверил он и меня. Мы сошлись на саблях дважды, и оба раза я победил, но во второй раз с таким трудом, что потом полдня ныло плечо. Стареть этот человек, похоже, не собирался вовсе.
Днями они пропадали на торгу.
Закупались основательно, с расчётом не только на свои дворы, но и на весь Курмыш. Брали сукно на кафтаны. Брали также пряности, жили мы небедно, и Григорий купил перца, шафрана и гвоздики. Целый короб бумаги, для дьяка Майко и писарей, потому что делопроизводство в вотчине разрасталось. Брали слюду на окошки для новых изб, иглы, тонкую проволоку, краски для храмовых икон для отца Анатолия.
Насколько я понял, у Григория с ним сложились дружеские отношения.
Семён отдельно сторговал себе запасные жернова для мельницы и снасти. Крючки моего образца, шёлк на лески. Насколько я понял, собирался он наладить рыбный промысел и сейчас в его деревне плели бредни, а плотники строили лодки.
А потом лёг снег и следом ударил мороз.
Сборы заняли два дня. Сани грузили с утра до темноты, гостинцы для Ольги и тестя, детские сундучки, короба с торга. Дети ходили по дому именинниками: им предстояла дорога, своеобразное путешествие. И они этому очень радовались.
Провожали их морозным ясным утром.
Анфиса обняла меня за шею и долго не отпускала. Взяла с меня слово, что я приеду за ними сам, весной, как только сойдёт лёд. Аня чмокнула меня в щёку, потребовала посадить её в сани первой. Юра прощался по-мужски, за руку, но в последний момент не выдержал и повис на мне.
Нува ехала с детьми. Стояла у саней, закутанная в тулуп поверх тулупа, и всё равно мёрзла.
Она поклонилась и села к детям, и Аня немедленно полезла к ней под тулуп, как под крышу.
Обоз тронулся. Григорий ехал верхом впереди, Семён замыкал, десяток дружинников охранения растянулся вдоль саней. Я стоял у ворот, пока последние сани не скрылись за поворотом, и махал, хотя видеть меня уже никто не мог.
С Григорием у меня был уговор, что, как он отправится из Нижнего в Курмыш, заберёт с собой Нуву и Юру. Думаю, объяснять почему не надо…
Олена к этому времени уже ходила.
Повязку я с неё снял в срок: костная мозоль на обеих ключицах встала плотно, плечи держались ровно, и только правая рука пока побаливала, если поднять выше головы. Ходила она по дому сперва осторожно, придерживаясь за стены, потом всё увереннее, а через неделю уже гоняла холопок на кухне так, что тем оставалось только завидовать временам, когда Олена лежала больная.
Ели мы за одним столом, вдвоём. В отсутствие Нувы прислуживали нам две дворовые девки, и обеих я предупредил лично, и надеюсь доходчиво, что как живёт боярин у себя в доме, за ворота этого дома не выходит. А кто вынесет, поедет из дворовых в страдные.
Угроза была из серьёзных, и девки это понимали.
Дворовая холопка живёт при доме. Спит в тепле, ест с поварни, работа у неё чистая… прибрать, подать, постирать. Страдная же от темна до темна в поле: летом жатва и сенокос до кровавых мозолей, зимой скотный двор по колено в навозе, изба на десять душ и хлеб не каждый день с приварком. Между этими двумя жизнями лежала пропасть, и каждая дворовая девка знала о ней с рождения.
Охотниц проверять мою угрозу на себе не нашлось.
— Строг ты, — заметила Олена как-то за ужином.
— Олен, я же о тебе забочусь. Чтобы никто дальше этого дома не знал, что ты со мной постель делишь.
Она подумала и не стала спорить. Понимала, что я прав.
Через два дня после отъезда стариков мы начали собираться сами.
Переезд в Александрийск готовился давно, и всё равно, когда дошло до дела, выяснилось, что вещей у меня, как у доброго купца перед ярмаркой. Холопы таскали из дома короба и укладывали на возы… домашнюю утварь, перины и одеяла, книги и мои пергаменты, инструмент из мастерской, лекарские припасы, сундуки с одеждой. Отдельные сани, крытые и с охраной, ушли под то, что чужим глазам видеть не полагалось.
Иву я забрал от Шуйских накануне. Она влетела во двор на своём Ветре, радостная, что её ссылка закончилась. Разумеется, пока Григорий гостил у меня, они виделись. Но ночевать она возвращалась к Шуйским.
Честно, я ждал, что она решит обсудить со мной, за что я её наказал. Но она не поднимала эту тему.
О переезде знала, кажется, вся Москва. И хотя уезжал я всего-то на день пути, в утро отъезда к воротам пришли люди. Посадские, которых я лечил. Отцы учеников из школы. Торговые люди, соседи, пара дьяков из приказов. Стояли, ломали шапки, желали доброго пути. Кто-то сунул на дорогу пирогов, кто-то просто кланялся молча.
Я ехал вдоль этого строя, кланялся в ответ и думал, что вот это, пожалуй, и есть единственная стоящая мера прожитых здесь лет. Не чины и не земли. А то, сколько людей выйдет на мороз проводить тебя, когда ты никого об этом не просил.
Из города выехали к полудню.
Я ехал верхом на Барсе, во главе. Рядом, приплясывая от избытка сил, шёл Ветер, и Ива в седле болтала без умолку. Про Ксению, про то, какое имя Шуйские выбирают для будущего наследника, про то, что в Александрийске она хочет большую комнату с широким окном.
Олена сидела в санях, и прислушивалась к тому, что мы говорим.
До поворота на Александрийск оставалось версты три. Дорога здесь шла краем поля, и слева, шагах в двухстах, тянулся мелкий смешанный лесок, весь в снеговых шапках.
С этого леска в небо поднялись птицы.
Покружили и потянули в сторону.
Я не придал этому значения. О чём потом жалел…
Мы поравнялись с леском, когда снег по обе стороны дороги встал дыбом.
Белые бугры вдоль обочины, которые я принимал за заметённые кусты, вскинулись и оказались людьми. Люди лежали присыпанные снегом, и лежали, судя по всему, не первый час. Их было много. Слишком много для лихих людей с большой дороги.
— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.
(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)
Дальше всё сжалось в секунды.
— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.
Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.
Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.
— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!
И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.
У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.
(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)
Времени не оставалось совсем.

----------

Глава 5

Глава 5
— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! — заорал я. Сам я уже вылетал из седла… выдернул ноги из стремян, оттолкнулся и прыгнул на сани, к Олене. В падении успел подумать про её ключицы, извернулся, сгребая как можно аккуратнее, и вместе с ней перевалился через дальний борт в снег.
— БАХ — БАХ — БАХ! — раздались разрывы.
Три ствола… всего полсотни метров. Вдоль дороги по растянувшемуся обозу.
Каменный дроб с такого расстояния рвёт всё, что встречает. Передние сани разнесло в щепу. Кобылу в упряжке вскрыло от лопатки до крупа, она рухнула в постромках и закричала.
Двоих дружинников снесло с сёдел разом. Один упал шагах в десяти от меня и больше не двигался… у него не стало половины лица. Второй полз к обочине, загребая снег руками, и за ним тянулся широкий красный след. Куда полз, зачем, он и сам уже не знал. Не прополз он и метра, как замер и испустил последний дух.
Дальше по обозу картина была та же. Возы с побитыми бортами, посечённая упряжь, лошади, рвущиеся из постромок. Где-то бабий визг, где-то мат. Дроб прошёлся по колонне, как коса по некошеному лугу, и всё, что стояло выше санного борта, эту косу приняло на себя.
— Цела? — выдохнул я Олене в ухо.
— Цела… — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и хватала ртом воздух. — Дима, что…
— Лежи. Голову не поднимай.
А обстрел не прекращался ни на миг. Болты и стрелы шли вперемежку. Нас убивали, и мы были у врага почти как на ладони.
Обломанное древко под ключицей доставляло боль, но пока несильную. Адреналин делал своё дело, но рано или поздно его будет мало.
— Они идут! — прокричали справа. Кажется, Богдан. За воплями раненых было ни черта не разобрать.
Я поднял голову и увидел, как конь Ивы, Ветер, лежал на боку и молотил передними ногами воздух. Из его шеи торчали два древка, третье сидело в груди, и он уже не ржал… сипел, выдувая розовую пену. Ива была под ним. Ногу зажало под седлом, она дёргалась, упиралась свободной ногой в снег и не могла выбраться. Лицо у неё было не испуганное, а, как мне показалось, злое. К ней уже бежал Митрий, пригнувшись, рывками, от саней к саням. Одна стрела прошла у него над плечом, вторая воткнулась под ноги. Он даже не сбился с шага. Добежал, упал рядом, подал Иве свой щит, и упёрся плечом в конский круп, приподнял и потянул её за ворот полушубка.
Я достал из саней арбалет, начал натягивать тетиву, как дуга лопнула. Видимо дроб из тюфяков повредил его, а я в горячке боя не заметил. Потянулся за вторым арбалетом, и он вроде бы остался цел. Зарядил и отдал Олене.
Потом я увидел Барса. Он был жив. Стоял шагах десяти, поджимая заднюю ногу. По ноге от бедра текла кровь, капала с бабки, и снег под ним уже потемнел. Он мелко переступал, дёргал кожей, шагал в сторону и снова переступал. И мне казалось, что при этом он косил на меня тёмными глазами, и во взгляде читался один вопрос: ХОЗЯИН, ЗА ЧТО?
— Потерпи, — подбегая выдохнул я.
Пистолет ждал в седельной кобуре. Я выдернул его, взвёл курок и развернулся. И, как оказалось, сделал это вовремя.
На Митрия с Ивой нёсся воин. Сабля над головой, рот распахнут в крике. Я поймал его на прицел и выжал спуск.
— ПАХ!
Отдача толкнула в ладонь. Пуля взяла его в грудь на бегу и его развернуло, бросило в снег. Добежать он не успел шагов пять.
И тут сквозь грохот я разобрал немецкую речь.
— Der Woiwode lebt! Tötet ihn!(«Воевода жив! Убейте его!» (нем.))*
Немецкий я знал через пень-колоду, но эти слова понял без толмача. Спасибо фильмам из прошлой жизни.
Значит, пришли за мной.
— «Гюнтер, падла… сука… убью гада!» — выругался я про себя.
— АРБАЛЕТЫ К БОЮ! ПО ПРИСЛУГЕ У ПУШЕК БЕЙ! — заорал я, срывая голос, тем, кто мог слышать. Тюфяки были главной смертью на этом поле. Пока их заряжали, у нас оставалось время. Когда зарядят снова… нам станет плохо.
Холопы и дворовые позабивались за сани. Обоз растянулся по дороге на сотни метров, и из-за каждого воза торчали шапки да выпученные глаза. А от хвоста колонны уже неслись дружинники. Три десятка: охранение, что шло позади обоза.
Шли они грамотно. Россыпью, на рысях, с арбалетами у плеча. Первый залп дали с сёдел, шагов с восьмидесяти, у леска вскрикнули, кто-то повалился из кустов лицом в снег. Но и по ним работали в упор. Стрела взяла крайнего коня в шею, тот полетел через голову, подмяв всадника. Ещё двое вылетели из сёдел разом, как по команде, и остались лежать. Третьего конь вынес прямо на копья, и я видел, как он рубанул сверху, достал одного, и как его стащили с седла сразу с двух сторон.
Я видел куски этой рубки урывками, между собственными делами. Вот наш дружинник на сером жеребце принял копьё на щит, довернул и снёс противнику полчерепа. Вот его самого стащили крюком за кольчугу, и он исчез под ногами коней. Вот двое наших зажали немца между конями и кололи, пока тот не перестал цепляться за гриву. Размен шёл страшный, почти голова за голову.
— ГРААА-НАТА! — закричал Богдан.
Он стоял у соседних саней и раскручивал пращу. На конце дымил огрызок фитиля. Праща свистнула, чугунный шар ушёл по дуге и лёг точно, у самых тюфяков.
— ПАХ!
Два расчёта посекло осколками. Но трое быстро поднялись и продолжили заряжать тюфяк. Банник в ствол, следом мешок с дробом.
— «Обученные были, сволочи», — пронеслась у меня мысль.
Я тоже не стоял без дела и саблей сразил двух противников. Но и вперёд с раненым плечом я не пёр. Целили стрелки явно по мне. И пока мне лишь чудом удалось не поймать телом ещё стрелу.
Богдан вырос рядом и закрыл меня щитом. Вовремя. Тук! Тук! — два болта врезались в него один за другим, и один вышел остриём с изнанки, в ладони от его лица. Сабля была у него в руке, но без двух пальцев он выронит её после первого же удара. По сути, её он держал, чтобы враг вёл себя осторожнее, тем самым выигрывая нам время
— ТВАРИ! — прорычал он.
На нас шли пятеро. Пешие, в кольчугах, щиты держали грамотно, край к краю. К нам подскочил Митрий и встал слева. А отойти было некуда, за спиной сани, за которыми находились Олена и Ива. Иву Митрий вытащил из-под коня, но ступня у неё была вывернута… кажись, сломала, идти не могла. И даже так она сидела, привалившись спиной к полозу, и тянула тетиву. Морщилась, шипела сквозь зубы и тянула.
Дальше пошла рубка.
Первый купился на замах в голову, вскинул щит. Я присел и рубанул под кромкой, по шее над кольчужным воротом. Он ткнулся в снег, тут же окрасился в красный. Второй навалился на Богдана и тот принял удар на щит, толкнул корпусом и добавил окованным краем в зубы.
— Вжих! — стрела прошла у меня над плечом и воткнулась третьему в глаз. Ива даже со сломанной ногой не собиралась отсиживаться без дела.
Четвёртый замешкался на полмгновения, и Митрий коротко, без замаха, метнул нож. Клинок вошёл под челюсть, в горло. Отец натаскал парня на совесть.
Мы с Богданом кинулись на оставшихся — и по нам тут же ударили арбалеты. Болт дёрнул полу полушубка, второй расколол верхний брус саней у самого уха. Пришлось ссыпаться за укрытие, в снег.
— ВОЕВОДУ! ВОЕВОДУ ПРИКРЫВАТЬ! — раскатилось над дорогой.
Некрас. Он должен был выехать из Москвы чуть погодя. И подоспел как раз вовремя. Он вёл десяток и эти успели снарядиться, в кольчугах и со щитами, копья наперевес. Десяток прошёл сквозь пеших, как плуг сквозь целину. Передних смяли конями, задние побежали, и их брали копьями в спины.
— БАХ! — выстрелил тюфяк.
Сноп дроба хлестнул поперёк дороги. Когда дым отнесло, в сёдлах оставалось двое. Остальные лежали вперемешку с конями, и разбирать, где чья кровь, там было уже без толку.
Одним из двоих был Некрас. Он развернул коня к пушкам и тут из-за деревьев выметнулись пятеро конных, которых лесок прятал до времени. Все пятеро шли в полном доспехе.
— НЕКРАС, НАЗАД! — заорал я.
Он подчинился. А может, своя голова подсказала ему то же самое. В прямом бою против закованного в железо рыцаря ему было не выстоять, и он это знал.
Я присел за сани и занялся пистолетом. Натруска, мерка пороха в ствол, пуля в просаленной тряпице, шомпол и дожать до упора. Пальцы дрожали, щепоть пороха просыпалась мимо полки, и я выругался сквозь зубы… полку закрыть. Курок на боевой взвод.
— Долго ещё? — прохрипел Богдан, не оборачиваясь.
— Уже.
Рядом Богдан вставил ногу в стремя арбалета и тянул тетиву козьей ногой. Олена подавала ему болты из короба. Правой рукой, левая всё-таки у неё выше плеча ещё не поднималась.
— Вжих! — Ива выпустила стрелу прям под забрало переднему всаднику. С такого угла, сидя, через головы, я бы точно не попал. Наконечник нырнул в смотровую щель и увяз. Неглубоко… то ли в кость скулы упёрся, то ли в подшлемную подушку. Рыцарь заорал внутри шлема и замотал головой. Древко захлопало по железу. Но из седла он не свалился и повода не бросил. Живучий гад.
Тем временем Некрас на скаку выхватил из седельной сумки гранату и швырнул её в сторону лучников у опушки.
— Пах, — из кустов брызнуло снегом с землей, и стрельба оттуда захлебнулась.
Он повернул коня к нам, и я увидел, что по его губам стекает кровь. Только тогда я разглядел болт. Он торчал у него из груди, справа, по самое оперение.
Некрас медленно, нехотя завалился на круп. Конь, не получив никакой команды, остался стоять. Стоял посреди боя, прядал ушами и ждал, когда хозяин скажет, куда идти.
— Некрас… — сжал я рукоять сабли. Он выжил на подворье в ту ночь, когда убивали Алёну. Сидел в порубе, потом выучился у Глава. И даже здесь не стал отсиживаться, и кинулся в бой. Где достал его паршивый болт…
— «Потом. Горевать будешь потом», — стукнуло в голове.
Я дожал последнее движение и вскинул пистолет. Второй латник, без стрелы в шлеме, рубился сразу против троих дружинников, и туда же, сбоку, лез наш конюх с топором. Мужик, отродясь не воевавший, а вот поди ж ты. Меч уже достал одного из троих воинов, и дружинник осел, зажимая бедро обеими руками.
— ПАХ!
Пуля пробила кирасу сбоку, под мышкой, там, где у человека лёгкие. На двадцати шагах мой пистолет брал дюймовую доску, и латы его не спасли. Рыцарь замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом начал заваливаться и рухнул в снег. Следом хлопнул арбалет Богдана. Гранёный наконечник ударил в грудную пластину ещё одного рыцаря и тоже засел в железе по середину древка.
А из леска уже выкатывалась новая волна. Пешие, десятка три, если не больше.
Я быстро посчитал своих. Богдан с изрубленным щитом. Митрий, вооруженный лучше нас саблей и щитом. Конюх с топором. Четверо дружинников. Один выживший из десятка Некраса, с посечёнными ногами. Двое конных в дальнем конце обоза, что добивали там чужих стрелков. И я, с обломком стрелы под ключицей и наполовину отнявшейся рукой.
Вместе со мной и Ивой двенадцать человек, способных держать оружие.
Двенадцать против тридцати…
* * *
Баварские земли.
Замок Блютенбург под Мюнхеном.
За несколько месяцев до этого.
В покоях барона жарко горел камин, но Агнесс всё равно знобило. Она куталась в подбитую куньим мехом накидку и ходила от окна к столу и обратно.
— Тебя хотели отравить, Гюнтер. В твоём собственном доме. В доме моего отца такого не случалось никогда!
— Сядь, прошу тебя, — Гюнтер поймал её ладонь и усадил жену рядом с собой. — Форкостер выпил вино первым. Для того он и служит.
— Он умер!
— И этим исполнил своё предназначение, — сказал барон и по вспыхнувшим глазам жены понял, что сказал не то. — Агнесс. Послушай меня. Кухню проверяют дважды в день. Еду нам с тобой готовят разные повара, и пробуют её теперь двое. Виновный сидит под замком. Конрад отправил отряд за купцом, который всё это устроил. Его привезут, и я узнаю имя того, кто заплатил.
— А если в следующий раз яд окажется в моей чаше?
— Не окажется.
— Ты не можешь этого знать!
— Могу. — Он взял её лицо в ладони и развернул к себе. — Потому что за твоей спиной теперь стоит вся моя стража, весь этот замок и я сам.
Оправдываться Гюнтер не умел и не любил. Но жена была отдельной статьёй, потому как только с её помощью… или правильнее будет сказать через неё он получит доступ к престолу.
Дверь открылась без стука. Вошёл Влад Цепеш и поняв, что Гюнтер не один, поклонился жене барона.
— Госпожа, прошу простить, я не знал, что Вы здесь.
Она молча кивнула, тем самым давая понять, что он прощён. Тогда он повернулся к Гюнтеру.
— Мне только что доложили. Отряд, посланный за османскими купцами, вернулся. Обслугу перебили, они схватились за оружие… Но старший купец и двое его товарищей по торговому дому живы. Их уже спустили в подвал.
Гюнтер повернулся к жене.
— Вот видишь! Ты зря переживала. Сейчас мы с моим другом Владом узнаем, почему меня хотели отравить, и кто отдал приказ. После чего, дорогая моя, я разберусь и с ними. Тебе не о чем тревожиться, поверь мне.
— Хорошо, — сказала Агнесс.
Она поднялась, у дверей оглянулась на мужа и вышла.
— Как же ты вовремя, — выдохнул Гюнтер, когда шаги её стихли. — Битый час её успокаивал.
Он потёр переносицу и задумался. Прежде за женой такого не водилось. Агнесс выросла при дворе, где яд был обычной практикой для избавления неугодных. Особенно среди знати.
Хотя, чего тут удивляться. Агнесс была на седьмом месяце и гормоны, будь они не ладны, давали о себе знать.
Но надо было думать о деле. Врагов Гюнтер уже успел нажить.
Про Мехмеда он подумал в первую очередь. После Няжлова у султана было на то полное право. Но яд… это низко. Мехмед прислал бы войско.
— «На худой, конец убийц… как их там называли? Ассасины?» — пытался вспомнить Гюнтер, что помнил из истории. Но если его память не обманывала, они были уничтожены в 13 веке, во время монгольских завоеваний и крахом их ордена стало падение Аламута.
Яд в вине это скорее почерк торгашей. Матьяш? Венгр труслив ровно настолько, чтобы решиться, но люди его дальше Вены не забирались. Венецианцы? Этим он пока был нужнее живым.
Что-то не сходилось. И благо у него в темнице сидели те, кто сможет прояснить ситуацию.
— Идём, — сказал он Цепешу.
Прошли через галерею, потом по винтовой лестнице. И чем ниже, тем глуше делался замок. Сначала пропали голоса челяди, потом дневной свет, и остались только факелы да собственные шаги. У последней двери стоял стражник. Завидев барона, он распахнул её и вжался в стену.
В пыточной уже работали. Двое палачей, жаровня… на стене ряд железа, разложенного по размеру. Старший купец висел на дыбе*. Двое его товарищей сидели у стены, прикованные, и смотрели на него во все глаза. Посадили их правильно — пусть смотрят и впитывают страх. Когда дойдёт черёд, разговор выйдет короче.
*(От авторов: дыба — пытка подвешиванием за вывернутые назад руки. В Европе XV века её звали strappado и применяли чаще любой другой: плечевые суставы выходили из сумок при первом же рывке.)
Купец был немолод, и бросалась в глаза борода, завитая в колечки на восточный лад.
— Как его зовут? — спросил Гюнтер у старшего палача.
— Называет себя Юсуфом, господин.
— Начинай, — кивнул Гюнтер палачу.
Палач потянул ворот. Верёвка пошла вверх, вывернутые за спину руки приняли вес тела, и плечи Юсуфа вышли из суставов с противным хрустом. Купец закричал. Кричал он долго, на двух языках вперемешку, и молил то Аллаха, то всех святых разом пощадить его.
— Камень, — сказал палач помощнику.
К связанным ногам подвесили груз, и крик поднялся на тон выше.
Юсуф сдался быстро, всего на втором камне.
— Сулейман-бек! — провыл он. — Меня нанял Сулейман-бек! Клянусь!.. Опустите!.. Опустите, я всё скажу!..
Гюнтер сделал знак. Ворот отпустили, купца положили на пол, и палач деловито, упершись коленом, вправил ему одно плечо, чтобы мог говорить, а не выть.
Имя барону не сказало ничего.
— Кто таков этот Сулейман-бек?
И Юсуф заговорил, мешая немецкие слова с итальянскими. Что Сулейман-бек посол падишаха. Человек Мехмеда, из ближних, и ведёт дела повелителя в землях неверных, торгует, возит грамоты и золото падишаха. Слово его на Востоке весит больше, чем печати иных королей.
— Я не хотел, господин! — Юсуф посмотрел на Гюнтера и самым заискивающим тоном произнёс. — Мне велели! Кто я такой, чтобы отказать послу падишаха? Пощади, господин! Я всё скажу, всё!..
— Говори, — сказал Гюнтер. — Говори всё, и я не стану тебя убивать.
И купец вцепился в эту соломинку обеими вывернутыми руками. Он не понимал простой вещи — барон и вправду не собирался его убивать, последний удар это работа палача, а не господина. Но эта тонкость была Юсуфу недоступна, и он выкладывал всё подряд, торопясь, словно боялся не успеть.
С беком он встретился в Кафе, куда возил сукно и квасцы и куда бек завернул по пути. Разговор шёл не на пристани и не в караван-сарае, а в доме менялы, за закрытыми ставнями. Сам бек рук не пачкал — сидел, пил шербет и смотрел, как его человек отсчитывает Юсуфу кошель. Сто дукатов задатка, ещё четыреста по исполнении. И склянка толстого стекла с притёртой пробкой. Порошок без цвета и почти без вкуса. Что за зелье Юсуф не знал и знать не хотел, в его ремесле лишнее знание весило дороже лишнего греха.
— Он назвал моё имя? — спросил Гюнтер. — Сам бек, вслух?
— Назвал, господин. Барон Гюнтер фон Вальдбранд. Сказал… сказал, что ты стоишь на пути у больших дел. Больше он ничего не объяснял, клянусь!
К кухне подбирались месяц. Люди Юсуфа ходили вокруг замковой челяди, слушали, угощали, запоминали. Нашли поварёнка, который бегал в город играть в кости. Подсадили за стол своего человека — кости у того были налиты свинцом и ложились нужной гранью, когда хозяину было надо. Поварёнка сперва пустили выигрывать, чтобы вошёл во вкус. Потом он спустил всё: и выигрыш, и хозяйскую мелочь, что таскал из поварни. Остался должен столько, сколько не заработал бы за пять лет. А потом добрый заимодавец долг простил. За малую услугу и два дуката сверху… всего-то надо высыпать порошок в баронское вино.
— За два дуката, — повторил Гюнтер. — Меня. За два дуката.
Он даже не разозлился.
Поварёнок тем временем сидел под замком и ещё не знал, что нынче же вечером переживёт собственного заимодавца. Но ненадолго.
И только под самый конец, когда Юсуф уже хрипел и молил отпустить его в Кафу, к жёнам, всплыло главное. Гюнтер спросил, с чего вдруг послу падишаха понадобилась его смерть. Купец завертелся, забожился, что ему не докладывали, что он человек маленький… а потом выложил то, что знал сам. Сулейман-бек покупает в Московии пушки. Пушки, порох, ядра и картечь. Возит это добро не первый год, обозами, и платит московитам золотом падишаха. А поручение Юсуф получил, когда бек как раз возвращался из Москвы.
Вот теперь всё встало на места.
Московия.
Гюнтер поднялся с табурета и сделал палачу короткий жест, который увидел купец.
— Господин! — закричал Юсуф ему в спину. — Господин, ты обещал! ТЫ ОБЕЩАЛ!..
Дверь закрылась. Какое-то время из-за неё неслись проклятия. Купец костерил барона, его род и его веру, и делал это, надо признать, с большим знанием предмета. Потом проклятия оборвались. По подвалу пошли предсмертные крики… потом стихли и они.
— Строганов, — сказал Гюнтер, когда они поднимались по лестнице. — Это он, Влад. Поверь мне, это наверняка Строганов заказал меня.
— Заказал? — переспросил Цепеш. Слово-то было купеческое…
— Нанял убийц, — поправился барон. — Сам он до меня не дотянется, руки коротки. Вот и действует чужими. — Он остановился на ступени и обернулся. — И это лишний раз доказывает то, о чём я тебе говорил, Влад. Нет у московитов чести и не было никогда. Травить да бить в спину, вот их ремесло. А выйти в поле и вызвать на бой, это не про них.
Цепеш кивнул. А про себя подумал, что барон тут не вполне прав. Травили в Европе исправно и со вкусом. В Италии яд давно стал ремеслом не хуже кузнечного, и добрая половина знатных покойников Милана умерла вовсе не от лихорадки. Да и при дворах поближе умели приправить кубок. Но спорить с человеком, который обещал тебе венгерскую корону, занятие глупое. Поэтому Влад промолчал.
Во дворе стоял ясный морозный день. На стене перекликалась стража, у конюшен звенело железо.
— И что ты намерен делать? — спросил Цепеш.
— Мстить, — ответил Гюнтер.
И как раз в этот момент в воротах замка показался всадник. Конрад фон Эглофштайн собственной персоной. Рыцарь, что снарядил погоню за купцом и за два дня отыскал отравителя на кухне. Идеальный исполнитель.
Гюнтер смотрел, как Конрад спешивается и бросает повод конюху, и улыбался.
— Мы отправим Конрада на восток, — сказал он, –и он избавит меня от Строганова раз и навсегда.
— Путь неблизкий, — заметил Цепеш. — И людей у Строганова, говорят, немало.
— У Конрада будет золото, люди и время. — Барон запахнул плащ. — Московиты любят бить исподтишка? Что ж. Покажем им, как это делают мастера.
* * *
«Наши дни»
Новая волна шла молча.
Десятка три пеших, в кольчугах и стёганках, щиты сомкнуты. Шли скорым шагом, держали строй, и по бокам, перебежками от дерева к дереву, смещались арбалетчики.
И тут за моей спиной поднялась Олена.
Но она встала, прячась за санями, набрала воздуха и выдала так, что перекрыла бой.
— А НУ ВСТАЛИ! МУЖИКИ! Вы что ж творите-то⁈ Боярин за вас кровь льёт, а вы за возы забились, как мыши по подполам! Гляньте же, мало их! МАЛО! А коли боярина убьют, думаете, вас пожалеют⁈ Всех вырежут! И вас, и баб ваших, и детишек ВСЕХ! ВСТАВАЙ! Кому жить охота, вставай! Бабы в Курмыше смелее вас, срамота-а!
Над обозом на миг сделалось тихо.
— Сядь! — рявкнул я ей.
Она даже головы не повернула.
А потом обоз зашевелился.
Первым поднялся обозный. Молча вытащил из-под рогожи плотницкий топор и поплевал на ладонь. За ним полез второй, выдирая кол из бортовой решётки. Дальше пошло само: кто с топором, кто с колом, у кого-то в руках оказалась рогатина, у кого-то оглобля. Из-за возов вылезали мужики, которых я кормил и лечил, которых вёз за собой в новую жизнь. И выяснилось, что за эту жизнь они готовы драться.
— За боярина-а-а!
Толпа покатилась навстречу пешим. Строя в ней не было никакого, зато злости хватило бы на три строя. И я в который раз подумал… страшнее всего на этой земле мужик с оглоблей, которому есть что терять.
Немцы такого не ждали. Строй у них был рассчитан на десятерых уставших, а из-за возов на них выкатилось полсотни. Арбалетчики на флангах засуетились, начали переносить прицел с меня на толпу и потеряли темп. Кто-то из мужиков упал, поймав болт, но остальные даже не замедлились.
Арбалетчик у опушки выцелил меня в упор… я поймал его взгляд поверх ложа. Успел вскинуть подобранный с земли щит. Удар пришёлся в верхнюю треть и отдался в раненое плечо так, что в глазах поплыло и к горлу подкатило. Болт пробил доски насквозь, наконечник вышел с изнанки у самого локтя.
Несколько мальчишек постарше принесли из дальних саней сулицы* и положили рядом со мной. Я выдернул одну, сделал два шага разбега и метнул в набегающего с копьём. С правой руки бросок получился хорошим и сулица попала в живот, под кольчужный подол, отчего враг сложился пополам. Вторую я послал в арбалетчика, который перезаряжался за сосной. Достал или нет смотреть было некогда.
(Сулица — это старинное метательное оружие, нечто среднее между копьём и стрелой.)
Дальше всё смешалось.
Топор старшого с маху развалил чей-то щит вместе с державшей его рукой. Рядом мужик с оглоблей сбил пешего с ног и бил уже не глядя, куда попадает. Богдан работал в паре с Митрием… щит принимал, клинки отвечали. Ива с земли, из-за полоза, выпускала стрелу за стрелой.
Я тоже бился в этой свалке. Ушёл от копья, развалил кому-то предплечье, принял чужой клинок в скользящую и с разворота достал по колену. Плечо при каждом взмахе выло. Но сабля пока слушалась, а больше от меня ничего и не требовалось.
А потом ко мне пробился рыцарь.
Он шёл через свалку, не останавливаясь и не смотря что творится по сторонам. Эдакий танк 15 века. Латы с головы до ног, глухой шлем, забрало опущено. Мужиков он расшвыривал, не замечая. Кол отскочил от наплечника, топор соскользнул с наклонного нагрудника, а обратный удар меча отбросил кого-то в снег. И шёл он именно ко мне.
— «Вот и командир пожаловал», — понял я, перехватывая саблю поудобнее.
Мы сошлись.
Я был быстрее. Это выяснилось на первых же ударах. Он ещё доворачивал корпус, а я уже выходил ему за руку. Раз за разом сабля находила его и раз за разом без толку. Рубанул по наплечнику… соскользнуло. По наручу — звон, зарубка на стали, и всё. Кольнул в подмышку, в сочленение, он вовремя прижал локоть, и остриё чиркнуло по кирасе, оставив светлую полосу. Смотровая щель крайне узкая, всего с палец. Попробуй попади в неё, когда сам крутишься волчком и когда левая рука висит мёртвым грузом.
Дамаск против миланского железа. Скорость против брони. И, к слову, из-за моей раны время работало на него.
Он это понимал. Дрался, экономя силы, за мной не гнался, не раскрывался. Ждал.
Я примерился к смотровой щели. Дождался его замаха, нырнул под меч и ткнул остриём прямо в прорезь. Он мотнул головой в последний миг, клинок скрежетнул по железу шлема и ушёл вбок, а его латный кулак с навершием меча прилетел мне в скулу. В глазах потемнело, я стал заваливаться на землю, но в последний момент смог выставить ногу и, пробежав несколько шагов в сторону, остался стоять на ногах.
Лекарь во мне бесстрастно отметил — сто процентов сотряс.
Рыцарь попёр на меня. Я видел, что в него прилетела стрела, но отскочила от брони. А потом мы снова сошлись.
Такого врага можно было одолеть только хитростью. Я качнулся вправо, ушёл влево, зацепил сапогом его колено, чтобы свалить в снег. Он качнулся! Тем не менее тут же махнул мечом наотмашь так, что я почуял ветер у самой щеки.
Буквально смерть разошлась со мной в нескольких сантиметрах.
Потом он шагнул вперёд и начал дожимать. Шаг — удар. Ещё шаг, снова удар. Каждый следующий удар я принимал всё ближе к себе.
Очередной удар пошёл сверху, наискось, со всем весом его железа.
Уйти я не успевал. И я сделал то, чего делать нельзя.
Принял меч в жёсткий блок.
Сабля отозвалась долгим звоном, будто прощалась и… сломалась.

----------

Глава 6

Глава 6
Обломок остался в рукояти. Стали в нём было сантиметров двадцать, дальше шёл неровный излом.
Честно, я испугался. Остаться без оружия посреди боя — это страшно. И тут же следом, поверх страха, появилось спокойствие.
Рыцарь уже доводил замах, я же перехватил рукоять остриём вниз и прыгнул. Он ждал чего угодно, только не этого. Тем не менее его щит пошёл вверх, и он успел, принять мой выпад в верхнюю кромку, после чего ударил мечом. Но я уже был внутри его замаха, там, где меч бесполезен, и всем весом, со всей злостью я врезался в него.
Латник устойчив, пока стоит на расставленных ногах. Мой стоял на утоптанном, залитом кровью снегу. Он споткнулся, взмахнул рукой со щитом, ловя равновесие, зацепил каблуком чьё-то тело и повалился на спину. Я упал сверху, на нагрудник, коленями ему на правую руку, и начал бить.
Обломком сабли по забралу, наваливаясь в каждый удар всем телом.
Забрало держало, зараза… и я никак не мог покончить с врагом. Клинок соскальзывал и не причинял врагу травм.
Конечно же он не лежал смирно. Он бился подо мной, мотал головой, отбивался руками, уводя прорезь из-под острия. Из-под забрала неслось хриплое, злое дыхание пополам с немецкой руганью. Меч он потерял ещё при падении и моё колено прижимало его правую руку, в то время как вторая держала щит, который он никак не мог пустить в бой. Он за что-то зацепился, но в какой-то момент невероятным усилием освободил руку и латный кулак ударил меня в левую сторону груди. Точно по обломку стрелы.
Мир… я даже не знаю, как описать. На мгновение в глазах всё потухло и всё, что творилось вокруг, отошло на второй план. Я заорал и скатился с него в снег, сворачиваясь от боли. Она была всюду… в плече, в лопатке, в зубах, и сквозь неё я слышал, как рядом скрипит и лязгает железо. Рыцарь поднимался.
Он перекатился на живот, нашарил в снегу меч и встал на колени. Замах вышел корявый, с колен сильно не ударишь, но мне бы хватило и такого.
В тот момент перед глазами пробежала вся жизнь.
— «БОРИСЬ!» — послышался мне голос Алёны. Я аж вздрогнул, и оглядевшись увидел щит и откатился. Клинок вспорол снег там, где только что была моя голова, и звякнул о мёрзлую землю.
Я прыгнул к щиту, сгрёб здоровой рукой, и второй удар принял уже на него. Руку отсушило до плеча, окантовка загудела, но щит выдержал. А дальше думать я перестал. Прикрываясь щитом, я кинулся вперёд, с колен, всем телом, и снёс рыцаря обратно в снег, пока он не встал в полный рост.
Дальше помню плохо, и это, наверное, к лучшему. Помню, что молотил окованным краем щита по забралу и что-то кричал. Помню, как на третьем или четвёртом ударе смятое железо наконец подалось, ушло внутрь, и из прорези плеснуло тёмным.
— ААА!!! — он дёрнулся подо мной, но я не прекращал бить… пока он не затих.
Я сполз с него и сел в снег, хватая ртом воздух. Во рту стоял вкус своей крови, прикусил щёку, когда прилетело перчаткой.
Подняться получилось со второй попытки.
Левая рука не поднималась совсем. Пальцы ещё шевелились, а плечо стало чужим, и я понимал почему: удар перчаткой вогнал обломок глубже. Наконечник пробил тело насквозь, и задрав руку я чувствовал его со спины. Я уже был не боец, уж точно не в ближнем бою.
А бой продолжался. У леска ещё рубились, мужики с рёвом давили немецкий строй числом и злостью, тогда как где-то справа хлопали тетивы.
Я доковылял до саней. Арбалет лежал на рогоже — разряженный, тетива спущена.
— Олена. Помогай.
Она поняла без объяснений. Я прижал арбалет ложем к борту саней и навалился коленом, чтобы не елозил. Олена ухватила рычаг правой рукой, потянула и тетива доползла до половины и встала. Тогда она развернулась, упёрлась в рычаг плечом и повисла на нём всем телом, зажмурившись. Тетива поползла дальше, нехотя, по волосу, и наконец щёлкнула.
— Ещё раз смогу, — выдохнула она и сразу потянулась к коробу за болтом. При этом я видел, как она осунулась. Сломанные ключицы и ребра давали о себе знать. Но другого выбора у меня не было. Мне нужна была помощь, иначе смерть.
— Больно? — всё-таки спросил я, укладывая болт в желоб.
— Тебе больнее, — она мотнула подбородком на моё плечо, где из полушубка торчал обломок. И усмехнувшись добавила. — Стреляй давай, потом друг друга пожалеем.
И ведь не поспоришь.
Я положил ложе на борт, выцелил арбалетчика у опушки. Он засел за сосной и работал по мужикам, как по мишеням.
— Дзинг, — болт взял его в бок, и он осел, прижимая руку к животу.
После этого мы с Оленой снова принялись перезаряжать. Олена помогала с рычагом, после чего я целил и жал на спуск. Второй болт ушёл в пешего, что наседал на нашего дружинника, третий — куда-то в свалку, и я до сих пор не знаю, попал ли.
И тут вскрикнула Ива.
Я резко обернулся, и боль прострелила до поясницы. Сестра сидела у полоза, зажимая шею ладонью, и между пальцев у неё текла кровь.
Не помню, как оказался рядом. Отнял её руку от шеи и выдохнул. Там была глубокая борозда по боковой стороне шеи. Стрела прошла по касательной и распорола кожу с мясом. Кровь шла тёмная и без толчков. А значит крупные сосуды целы. Пройди наконечник на два пальца левее, я бы сейчас держал на руках умирающую сестру и ничем не мог бы ей помочь.
— Жить будешь, — сказал я и прижал к ране её же ладонь, сверху добавив свою. — Держи так, крепко. Шить придётся, потерпишь.
Она кивнула, всхлипнула и, зараза такая, свободной рукой потянулась за следующей стрелой.
Рядом вырос Митрий. Возник из свалки, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке, увидел кровь на шее Ивы и лицо у него сделалось такое, что я на секунду забыл про собственное плечо.
— Что с ней⁈
И вот по этому голосу, по тому, как он смотрел на неё и не мог отвести глаз, до меня наконец дошло то, что я ухитрялся не замечать, наверное, год.
— «Да он же влюблён!» — понял я.
— Выживет! — тем временем ответил я.
Он ещё несколько секунд смотрел на Иву, потом сжал зубы, перехватил саблю и пошёл на последнего рыцаря.
— Митрий! Стой!
Куда там. Я рванулся следом и понял, что не догоню. Оставалось делать то, что я мог. А именно заряжать с Оленой арбалет.
Последний латник к тому времени остался один из своих. Вокруг него уже лежали двое наших мужиков, и подходить к нему больше никто не рвался. Он стоял в круге вытоптанного снега и водил мечом размеренно, как маятником, подпуская и отгоняя. Броня на нём была посечена, помята, из-под наплечника торчал обломок чьей-то рогатины.
Митрий зашёл спереди, в открытую. Обменялись двумя ударами, сабля скользнула по железу, меч свистнул над пригнувшейся головой. Парень был быстрый, отцовская школа читалась в каждом движении, и Митрий сделал то, чему его точно не учил мой отец.
Он показал широкий замах от плеча, и рыцарь поднял щит навстречу. И в этот момент Митрий швырнул собственный щит. Плашмя, с двух шагов, прямо в забрало. Рыцарь отмахнулся от него мечом… сработал рефлекс — отбить, когда в тебя что-то летит, и за эти полсекунды потерял парня из виду.
А Митрий уже устремился в ноги. Плечом врезался под колено, сапогом подсёк опорную пятку, и центнер миланского железа, лишившись точки опоры, качнулся, загрёб руками воздух и грохнулся спиной в снег.
Дальше он сделал всё чётко. Взлетел на нагрудник, выдернул из-за голенища нож, вставил остриё в смотровую щель и навалился на рукоять всем весом, обеими руками.
Латник выгнулся дугой, проскрежетал каблуками по снегу и обмяк.
Митрий сполз с него и остался сидеть рядом, опустив голову. Его трясло. Первый рыцарь в шестнадцать лет, это вам не ножи в чурбак метать.
— Дзинг, — разрядил я арбалет в бегущего на Митрия воина, и тот осел с дырой в груди.
Тем временем немцы, потерявшие последнего командира, пятились к леску вразнобой, огрызаясь, и толпа наседала на них со всех сторон.
Мы побеждали.
Это было видно уже отовсюду. Мужики домалывали остатки немецкого строя, и остановить их теперь не смог бы никто. За каждым из них в обозе сидела своя баба и свои дети.
В этот момент я вспомнил про тюфяк. Повернулся и увидел, как у крайнего тюфяка возится последний пушкарь. Не знаю кто и когда, но смог по всей видимости выбить обслугу.
Арбалет был разряжен. Докричаться сквозь рёв было без шансов. И тут я увидел то, чего видеть не мог, потому что этого не могло быть.
Некрас. Его конь поравнялся с тюфяком, и тот уже падая из седла, последним, что в нём оставалось, рубанул пушкаря поперёк спины. Оба повалились в снег рядом, пушкарь точно навсегда, а Некрас… этого я с такого расстояния разобрать не мог.
Объяснения у меня не было. С такой раной долго не жили, но, судя по всему, у Некраса были на этот счёт иные взгляды.
— НАШИ-И-И!
Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.
Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.
Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.
— Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…
— Вы вовремя, — оборвал я. — Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.
Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.
— Пленных не добивать! — крикнул я, и голос сорвался на середине. — Рыцарей особенно, если кто живой остался!
— Понял! — отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.
Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.
Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.
А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.
Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.
Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.
Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.
— Потом, брат, — сказал я ему. — Прости, сначала люди.
Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.
Иву я нашёл возле Ветра.
Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.
— Ива, ему больно, — сказал я.
Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.
Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.
Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.
— Спасибо, что вынес её из-под стрел, — сказал я ему.
Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.
Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.
Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.
Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.
— В сани, Дмитрий Григорьевич.
Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.
Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.
Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.
Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.
Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.
В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.
Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.
Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.
В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.
— У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, — сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. — Рубаху срежем, дёргать не будем.
— Режь. Рубах у меня много, спина одна.
Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.
Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.
Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка на зазубрине. Вот рану промывают хлебным вином, и тут меня выдернуло обратно в тело, и палка в зубах хрустнула.
— АРХ! — зарычал я, потом тяжело дышал, стараясь стерпеть боль. Наконец-то стало легче, и кивнув Фёдору дал понять, чтобы продолжал. Потом он прочистил рану солевым раствором, и хорошо, что это сделал. Мусора с кровью вышло немало.
Что же до боли: о-о, её я хлебнул в полной мере!
Потом Фёдор начал шить. А в конце меня перевязали через плечо и грудь, и я минуту просто дышал. Ещё минут десять я приходил в себя.
Тем временем Иву посадили к окну. Она держалась молодцом, только губы дрожали.
С ногой вышло проще, чем я боялся. Сапог пришлось срезать, стопа распухла и посинела, но, когда я её ощупал, понял, что перелома нет. Стопа вышла из сустава и встала криво, оттого и не держала. Вправлял Фёдор, под мой счёт: тяга на себя, разворот и глухой щелчок. Ива ойкнула, а стопа встала на место, как влитая. Тугая повязка, лубок из двух дощечек, три недели без беготни.
Потом я взял самую тонкую иглу, самый тонкий шёлк и повёл стежки мелко, часто, край в край, вполовину меньше обычного шага. Долгая работа, зато шрам выйдет почти незаметный. Девке пятнадцать лет, ей с этой шеей жить, сарафаны носить и, дай Бог, замуж выходить…
Фёдор тем временем перешёл к Богдану: того посекли по плечу и боку, крови вытекло много, но опасных дыр, по счастью, не нашлось.
На улицу я вышел через пару часов, и левая рука висела на перевязи.
Тем временем двор гудел. С дороги втягивался обоз, возвращались верховые, у длинного амбара принимали раненых. Народ толпился между возами, отыскивая своих, и то тут, то там кто-то вскрикивал, от радости или от горя, издалека не различить.
И тут я увидел мужика с топором. Того, что первым, без всякого приказа, кинулся из-за возов, когда рубились мои дружинники.
— Подойди, — позвал я.
Он подошёл и стянул шапку. На вид ему было лет тридцать. Не молодой уже, но и стариком он не был.
— Как звать тебя?
— Нефёдом, боярин… — он мял шапку. — На конюшне работаю. О дружинных конях забочусь.
Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь двор.
— Слушайте меня, люди! Сегодня на дороге нас убивали. Били из пушек, из арбалетов, шли на нас латные рыцари. И пока одни сидели за возами… — я сделал паузу, — их я не корю, на то они и не воины. НО! — повысил я голос. — Вот этот человек взял плотницкий топор и встал на защиту остальных. Без приказа и без кольчуги, по одной своей воле.
Двор затихал.
— С этого дня Нефёд мне больше не холоп. Вольную даю при всех, и все вы тому свидетели, а слово моё крепкое, это здесь каждый знает. По весне поставим ему дом, здесь, в Александрийске. Служить будет при мне служилым человеком, с жалованьем и с землёй, как положено. — Я обвёл глазами двор. — И запомните этот день. Мне без разницы, кем человек родился. Важно, каким он становится, когда приходит беда. Храбрость в моей вотчине оплачивается всегда. Так было и так будет.
Секунду стояла тишина, а потом двор выдохнул и одобрительно загудел. Тогда как Нефёд стоял передо мной и, кажется, не верил ни единому слову.
— Боярин… — выдавил он наконец. — Да я ж… я ж за тебя, боярин…
— Вот за это и жалую, — сказал я. Из толпы к нему протолкалась баба в сбившемся платке, с мальцом на руках. Жена, по всему видать, и повалилась мне в ноги раньше, чем я успел шагнуть назад.
— Встань, — я поднял её за локоть здоровой рукой. — Мне кланяться не надо. Поклонись лучше мужу, он сегодня заслужил.
Она обернулась к своему Нефёду и заревела в голос, уже не от страха. Малец на её руках, ничего не понимая, посмотрел на мать, на отца и на всякий случай заревел тоже. Двор засмеялся, и смех этот был нужен всем нам сегодня, как хлеб.
Дослушать его я не успел.
От ворот закричали, толпа подалась и расступилась, пропуская сани. На передних, на соломе, укрытый чьим-то тулупом до подбородка, лежал Некрас. И клянусь, ОН ДЫШАЛ!
Я со всего ходу бросился к нему.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Рассвет русского царства. Книга 14

----------