Глава 1

Я надеялся отдохнуть в этом мире. Кто бы знал, во что это выльется.

Кабинет тонул в утренней тишине, и тишину эту я ценил больше всего. За высоким окном занимался бледный рассвет, по стеклу стекали остатки ночного дождя, а на столе передо мной остывал чай, к которому я так и не притронулся. Хорошее утро. Почти такое, о каком я мечтал, когда впервые ступил на эту землю с одной-единственной мыслью — найти тихий угол и осесть.

Наивная была мысль. Мир не дал мне ни угла, ни тишины.

Напротив, за приставным столом, сидел Александр и вдумчиво листал бумаги. Император старой Империи, а ныне — мой самый прилежный ученик, хоть он и не всегда осознавал, чему именно я его учу. Он читал сводки, которые я ему подготовил, и лоб его прорезала морщина сосредоточенности. Мне это нравилось. Из всей раззолоченной публики, что досталась мне вместе с державой, он был одним из немногих, что умел читать не только строки, но и то, что скрыто между ними.

— Лорд Воронов. — Александр отложил лист и поднял глаза. — Дозвольте спросить. Совет открывается через два дня. Вы будете присутствовать лично? Держать процесс в руках?

Я отпил наконец чаю. Остыл, разумеется.

— Скажу открывающее слово и задам тон. — Я поставил чашку. — А дальше — сами.

Александр чуть склонил голову, ожидая продолжения, и я его не разочаровал. Пришло время объяснить ему то, ради чего я вообще затеял весь этот спектакль с Советом. Не коту же объяснять, в самом деле.

— Александр, слушай внимательно. Я скажу это один раз, а ты запоминай. — Я откинулся в кресле. — Трон я у тебя не забираю, он мне не нужен. Ты как был Императором, так им и останешься.

Он замер. Явно ждал не этого.

— Но… — начал было он.

— Не перебивай. — Я поднял ладонь. — Ты остаёшься Императором, потому что править этой махиной должен легальный император. У меня иные заботы. Возиться с чиновниками, гасить дрязги, торговаться с соседями, латать дыры — все это будешь делать ты. Я сделаю из тебя того, кто удержит страну на плечах, пока я занят своими делами. Ты будешь моими руками и лицом державы. А я постою в тени.

Александр слушал, и я видел, как в нём борются недоверие с облегчением. Он готовился к участи свергнутого, а ему вручали корону обратно, только теперь с иным смыслом.

— И какой же страной мне придётся править, Лорд? — тихо спросил он. — Вы ломаете старое. Это я вижу. А что взамен?

Хороший вопрос. Правильный. Ради него и стоило начинать разговор.

— Слушай, — сказал я. — Старая Империя гнила с головы, потому что стояла на крови. Кто родовитее, тот и выше. Кто ближе к трону, тот и жирнее. Заслуги, ум, польза — всё это ничего не значило рядом с правильной фамилией. — Я качнул головой. — Такую страну незачем чинить. Её аппарат управления проще снести и построить заново.

— Заново — это как?

— Просто. — Я подался вперёд. — Ценность человека будет мериться не кровью, а тем, что он создаёт и производит. Что полезного он может дать стране, а не взять с неё. Родословная перестанет быть главным мерилом.

Александр нахмурился, обдумывая.

— Это похоже на то, о чём мечтали смутьяны, — осторожно заметил он. — Всех поровну, всех под одну гребёнку…

— Ты мыслишь человеческими пороками, Александр, — ровно произнес я. Меня всегда утомляла эта людская привычка проецировать свою гниль на всё, чего они не понимают. — Вы веками придумывали сказки про кровавые утопии или бунтующие машины, уничтожающие человечество, просто потому, что сами только и умеете, что угнетать и уничтожать.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и он неуютно поежился.

— Забудь про «поровну». Равенство — это искусственная попытка усреднить эффективность. Я не политик, чтобы гнать вас в светлое будущее из-под палки. Насилие нерентабельно.

Я сделал паузу, позволяя ему обдумать мои слова.

— Я строю систему. Экосистему, если хочешь. А в идеальном механизме нет понятий «награда» или «наказание». Есть только термодинамика. Тот, кто учится, кто строит и создает — генерирует энергию. И система автоматически направляет ему ресурсы, лучшее обеспечение и возможности, просто потому, что это повышает её общий КПД.

— А те, кто не хочет? — тихо спросил Император.

— А тот, кто хочет лежать на печи — пусть лежит, — холодно отозвался я. — Я не буду бить его кнутом. Я просто исключу его из уравнения. Он не производит пользы, значит, на него не тратится энергия. Он становится инертной массой. Никакой злобы или мести, Александр. Просто если шестеренка отказывается крутиться, на нее перестают расходовать масло. Вот и вся логика. Никакой морали. Только чистая причинно-следственная связь.

Александр молчал долго. Переваривал. А потом медленно кивнул, и в этом кивке было первое, ещё робкое понимание пугающе нечеловеческой логики, с которой ему теперь предстояло жить.

— Кажется, я начинаю видеть, Лорд.

— Начинаешь, — согласился я. — Ну что же, это уже кое-что.

Я снова взял остывшую чашку и глянул в окно, на разгорающийся рассвет. Где-то там, за этими стенами, просыпалась страна, которую мне предстояло перекроить. А мне всего-то и хотелось, чтобы, когда я закончу, меня наконец оставили в покое среди моих роз.

Хотя бы ненадолго.

С подоконника донеслось сытое урчание. Мурзифель разлёгся там ещё на рассвете, растёкшись по тёплому камню чёрной кляксой, и дремал вполглаза, но уши его чутко поворачивались на голоса. Древний Пожиратель Миров, застрявший в теле обычного кота, снова слушал чужой разговор, не размыкая век.

«Соба-а-ачатся», — лениво протянул он мне в голову. Телепатия его расходилась на всех в комнате разом. — «Все эти двуногие только и знают, что грызться за место у кормушки. Хотя…» — кот сладко потянулся, выпустив когти, — «за кормушку и я погрызусь, чего уж. Кстати, Хозяин, ты им скажи, чтоб на своём сборище колбаски хорошей заказали. Той, копчёной. Полезный народец, что ни говори. Сосиски вот выдумали. За одно это можно простить им всю их суету.»

Александр напрягся. Он до сих пор вздрагивал, когда голос кота раздавался прямо у него в черепе.

Я не ответил коту. Но ленивое его бурчание, как ни странно, легло удачно и подтолкнуло к мысли, что давно во мне зрела.

Совет, который я созвал, был нужен. Я собирал его не для забавы, а чтобы разом просеять всю верхушку страны через одно сито. Отделить тех, кто ещё на что-то годен, от тех, кто давно превратился в балласт. Дело полезное, и я доведу его до конца. Но сидеть там, вникая в каждую склоку за должность, — на это у меня попросту не было ни времени, ни желания. Политика работа медленная и грязная, а меня ждали дела иного порядка. Ведь настоящая ценность этой земли была совершенно в другом.

— Александр. — Я повернулся к нему. — Совет проведут без меня, как я уже сказал.

— А вы, Лорд?

— А у меня найдётся занятие поважнее чиновничьих дрязг. — Я отпил остывшего чаю. — Пока твоя знать съезжается делить кресла, мы с тобой займёмся тем, что действительно определит будущее.

— Чем же?

— Соберём тех, кто чего-то стоит. — проговорил я. — В любой стране есть тонкий слой людей, что двигают её вперёд своим умом. Те, кто выводит новые сорта, считает то, чего другие не могут сосчитать, строит то, чего до них не существовало. Их всегда мало. И их всегда держат в чёрном теле, потому что в старой системе ценился не тот, кто создаёт, а тот, кто ближе к кормушке. — Я качнул головой. — Чаще всего сломанная система душит собственный двигатель и не замечает этого. А даже если замечает, то не обращает внимания, пока по-настоящему не припечет.

— И вы хотите вытащить их из тени? — медленно проговорил Александр.

— Я хочу собрать их в одном месте. Всех разом. — Я откинулся в кресле. — Пусть политики играют в свои игры на Совете. Параллельно пройдёт другое собрание — съезд творцов. И для того, что я строю, оно будет значить куда больше, чем вся ваша политика.

Кот на подоконнике одобрительно заурчал.

«Вот это по-нашему», — сонно протянул он. — «Учёный народ — он смышлёный. Глядишь, и что-нибудь вкусное изобретут. Ты их привечай, Хозяин, привечай. С умных двуногих польза бывает.»

Я мысленно усмехнулся. По-своему кот всегда сводил мир к тому, что можно съесть, — но в этот раз он невольно попал в точку.

Александр молчал и напряжённо обдумывал мой приказ. Он смотрел на меня так, будто я произнёс нечто до нелепого простое, что лежало на поверхности всё это время, а никто отчего-то не удосужился поднять.

— Всё сходится, — проговорил он наконец, словно пробуя мысль на прочность. — И это-то и странно, Лорд. Настолько просто, что оторопь берёт. — Он поднял на меня глаза. — Мы же всегда строили державу вокруг трона. Вокруг крови, титулов, права рождения. Кто знатнее — тот и выше, тот и решает. И ни один из нас, ни один за все эти годы не остановился и не спросил себя: а почему, собственно, так? Почему у кормила тот, кто удачно родился, а не тот, кто умеет править?

— Потому что у вас так было всегда, — сказал я. — А «всегда» — самая крепкая клетка из всех, что построил человек. Люди готовы веками сидеть в темнице, если на двери написано «так заведено». Им и в голову не приходит проверить — заперто ли.

Александр невесело усмехнулся.

— И тут приходите вы, — тихо сказал он, — которому эта надпись ничего не говорит. Толкает дверь, а она оказывается и не заперта была вовсе.

— Она никогда не была заперта. — Я откинулся в кресле. — Просто вы смотрели на трон и видели вершину мира. А это стул, Александр. Всего лишь стул, на котором удобнее сидеть тому, кто раздаёт приказы. Ценность страны никогда не сидела на этом стуле. Она обитает в мастерских, в полях и лабораториях — там, где что-то создают. Вы просто не туда смотрели. Люди очень часто смотрят не туда.

Он молчал, переваривая. На его лице медленно проступало то особое выражение болезненного прозрения, какое бывает у умного человека, когда рушится рамка, в которой он прожил всю жизнь. Будто всю дорогу он читал книгу, держа её вверх ногами, и вдруг кто-то её перевернул.

— Симпозиум? — произнёс он наконец. — Вы говорите о научном съезде, который соберет всех полезных людей, чтобы приобщить их к делу?

— Именно. — Я кивнул. — И организуешь его ты.

Александр подобрался. Он теперь умел вот так, мгновенно, из собеседника становиться исполнителем, и это было одно из немногих его качеств, что я ценил без оговорок.

— Съезд должен пройти параллельно с Советом. Пока политики торгуются за кресла, учёные будут работать. И по значимости съезд обязан не уступать Совету, а перекрывать его. Пусть вся страна увидит, куда сместился вектор развития.

— Понял, Лорд. Кого позовём?

— Слушай порядок. Он важен. — Я поднял палец. — Первыми — те, кто работает с живым: растениеводы, агрономы, селекционеры и биологи. Все, кто умеет заставить землю родить, а семя — прорасти там, где прежде ничего не росло. Этих ищи в первую очередь.

Александр чуть приподнял бровь. Порядок его удивил — он-то, по старой привычке, ждал, что во главе списка встанут оружейники или технари.

— Растениеводы? — осторожно переспросил он. — Не инженеры?

— Растениеводы, — подтвердил я. — У меня на них свои виды.

Пояснять я не стал, а он не посмел допытываться. Живое — вот что мне было нужно прежде всего. Тот, кто понимает, как устроено живое растение, — ляжет в основание того, что я строю. Сад не возведёшь из железа. Сад растят, и растить его будут руки, что смыслят в живом.

— За ними, — продолжил я, — вторым потоком, зови остальных. Инженеров. Технологов. Тех, кто считает, чертит и строит. Металловедов, химиков, механиков — всех, в ком есть искра. Эти пойдут на укрепление того, что стоит вокруг. Мне нужна крепкая страна, способная стоять сама. Они её и укрепят.

Первые растят мой Сад, а вторые Забор вокруг него. Каждому — своё место в системе.

— А как отличить искру от пустышки? — резонно спросил Александр. — Я в науках не силён, Лорд. Людей много, дипломов ещё больше. Мне подсунут сотню бездарей с учёными грамотами, и я не смогу отделить их от настоящих.

Хороший вопрос. Он всё чаще задавал хорошие вопросы.

— Разбирать будешь не ты, — сказал я. — Для этого есть Фея. Её помощники просеют базы всех училищ и институтов страны и вытащат тех, кто реально что-то умеет создавать, а не тех, кто купил грамоту по знакомству.

Александр кивнул. Человек, которого самого всю жизнь мерили родословной, начинал понимать вкус иного мерила.

— И последнее. Самое важное. — Я посмотрел на него в упор. — Объявишь о съезде ты. Это будет первое большое дело нового правления. Пусть страна услышит из уст Императора, что отныне держава собирает не родовитых, а полезных. Что ум и труд теперь ценятся выше крови.

Александр выпрямился.

— Это будет сродни разрыву бомбы, Лорд, — тихо произнёс он. — Знать не простит.

— Никуда не денется, проглотит, — ровно ответил я. — А те, кто веками сидел в тени, — наконец услышат и воспрянут.

Александр черкнул что-то в своих бумагах и поднял голову.

— Есть проблема, Лорд. Организационная.

— Говори.

— Учёные, которых вы описываете, — люди небогатые. — Он постучал карандашом по столу. — Настоящие таланты чаще всего сидят в захолустных институтах, на нищенском жаловании. Они рассеяны по всей стране, от столицы до самых окраин. Пока мы соберём их обычным путём, пройдёт неделя, если не две. Дальние регионы будут добираться мучительно долго.

Резонно. Он мыслил как управленец, и мыслил правильно.

— Значит, обычным путём их не повезём, — сказал я. — Сделаем наоборот.

— Наоборот?

— Смотри, какая выходит картина. — Я откинулся в кресле. — Твоя знать, вся эта родовитая публика с состояниями, ехала на Совет своим ходом. А за учёными мы отправим транспорт Эдема. Военные борта, правительственные самолёты — всё, что летает.

Александр замер на секунду.

— То есть безвестный агроном из глуши полетит на военном транспорте? — медленно произнёс он, — А родовитый князь при этом тащится на Совет поездом или обычным авиарейсом?

— Именно. — Я кивнул. — И пусть все это увидят. Пусть увидят, кого держава теперь возит с комфортом, а кого оставляет добираться самому. Это скажет о новых порядках больше, чем любое твоё объявление.

Он усмехнулся, оценив изящество хода. Александр вообще быстро схватывал, когда за решением стоял расчёт с двойным дном.

— Мне это нравится, Лорд, — признался он. — Красиво.

— Дело не в красоте. Дело в эффективности. — Я качнул головой. — Мне нужны таланты готовые к работе, а не измотанные дорогой. Быстрая доставка — это просто оптимальное решение. То, что оно попутно бьёт по спеси твоей знати, — приятный побочный эффект, не более.

Воздух над столом дрогнул, и рядом соткалась Фея в неизменном своём строгом костюмчике и крохотных очках, придававших ей вид дотошного секретаря. Она поправила очки привычным жестом.

— Прошу прощения, что вклиниваюсь, Хозяин. — Голос её был деловит и чуть суховат, как у секретаря, докладывающего сводку. — Я всё слышала и позволила себе начать заранее. Надеюсь, не превысила полномочий.

— Докладывай.

— Я уже прочесала базы данных всех научных учреждений страны. — Она развернула в воздухе тонкую голограмму со столбцами имён и точками на карте. — Отбор идёт по критерию реального вклада: публикации, изобретения, подтверждённые результаты. Происхождение и титулы из фильтра исключены, как вы и распорядились ещё до того, как распорядились. — В голосе её мелькнула тень самодовольства. — Параллельно свожу логистику. Рассчитываю маршруты бортов так, чтобы каждый приглашённый добрался за минимальное время. Первые списки будут готовы через час. Первые самолёты подниму в воздух к вечеру.

Александр смотрел на эту тридцатисантиметровую фигурку, разворачивающую перед ним карту переброски по всей стране, а на лице его читалось привычное лёгкое замешательство. Он всё ещё не до конца свыкся с тем, что львиную долю государственной машины у меня тянет существо размером с кошку.

— Она… всегда так? — вполголоса спросил он у меня.

— Всегда, — подтвердил я. — Единственный по-настоящему исполнительный сотрудник из всех, что у меня есть.

Фея зарделась и поправила очки с удвоенным достоинством.

— Работаю, Хозяин, — скромно, но с явным удовольствием сообщила она и растворилась, унося свою карту.

Дела были розданы, и в кабинете снова повисла тишина. Я отставил пустую чашку и перевёл взгляд на подоконник.

Мурзифель дремал. Точнее, изображал важного советника, отошедшего от трудов, — разлёгся на солнце, свесив лапу, и всем видом показывал, что государственные заботы утомили его не меньше моего. За последние недели он окончательно обленился. Отъелся на колбасе, обмяк, лоснился сытым боком и таскался за Лилит по всему дворцу, потому что она подкармливала его деликатесами и чесала за ухом.

Пора было это прекращать.

— Мурзифель.

Кот приоткрыл один глаз.

«М-м?»

— Мы не договорили. — Я не повышал голоса. Но мне не нужно было его повышать. — Точнее, договорил я, а ты пропустил мимо ушей. Речь о тебе.

Что-то в моём тоне заставило его открыть и второй глаз. Температура в комнате словно сползла на пару градусов. Александр, до того молча перебиравший бумаги, почувствовал перемену и осторожно скрылся из кабинета. Он уже усвоил: когда я говорю вот так, лучше не отсвечивать.

— Ты помнишь, зачем ты здесь? — спросил я. — Не в этом кресле, а вообще.

Кот заворочался, чуя недоброе.

«Ну как же, Хозяин», — протянул он, стараясь звучать беспечно. — «Я твой верный компаньон. Советник и мудрый спутник в твоих начинаниях…»

— Ты Пожиратель Миров, — оборвал я. — Древняя сущность, что гасила звёзды и оставляла за собой мёртвые галактики. А сейчас ты — просто жирный кот, который проспал утро на подоконнике и не может изловить собственный хвост без одышки.

Мурзифель обиженно прижал уши.

«Между прочим», — буркнул он, — «я поддерживаю форму. Вон, вчера мышь погонял».

— Ты гонял её три метра и сдался, потому что запыхался. — Я подался вперёд. — Ты потерял почти всю силу, застряв в этой оболочке. Я понимаю, это не твоя вина. Но восстанавливать её ты обязан сам, а ты не делаешь ничего. Все что ты делаешь — ешь, спишь и ходишь за Лилит. Твоя мощь не вернётся от колбасы, Мурзифель. Она возвращается только работой, которой ты избегаешь.

Кот отвёл глаза и сделал вид, что его крайне заинтересовало пятно на стекле.

«Успеется», — пробормотал он. — «Куда торопиться-то. Тишь да гладь кругом».

— Тишь да гладь ненадолго.

Я сказал это спокойно, но что-то в моих словах заставило его насторожиться.

— Впереди трудные времена, — продолжил я. — Скоро мне понадобится не ленивый кот, а истинный Пожиратель Миров. Земля больна, и то, что дремлет в её трещинах, скоро проснётся. Когда это случится, мне будет нужна каждая боевая единица, которая у меня есть. А ты — потенциально одна из самых мощных, если перестанешь себя закапывать.

Мурзифель молчал, переваривая. Даже он, при всей своей лени, уловил, что я не пугаю попусту.

— Поэтому отпуск окончен. — Я откинулся в кресле. — С сегодняшнего дня ты возвращаешь силу. Медитируешь, тренируешься, делаешь всё, что для этого нужно, — тебе виднее, что именно. А колбасу, которую выпрашиваешь у Лилит оставь на потом. Работай.

«А если не буду?» — проворчал кот скорее по привычке, чем всерьёз.

Я улыбнулся. Улыбка вышла нехорошая, и Мурзифель это заметил.

— Тогда я найду тебе занятие сам, — мягко сказал я. — Что-нибудь по-настоящему полезное. Например, отправлю зачищать мелкие разломы. Без колбасы, сметаны и Лилит, что тебя все время обихаживает. Будешь трудиться на свежем воздухе, пока форма не вернётся сама собой. Ты уверен, что хочешь попробовать этот вариант? Мне-то без разницы.

Кот содрогнулся всем своим сытым телом. Перспектива явно его не воодушевила.

«Ла-адно, ла-адно», — заворчал он, нехотя поднимаясь и потягиваясь. — «Понял, не глухой. Верну я тебе свою силу, деспот. Дай хоть колбаски напоследок доесть, изверг».

— Доешь, — разрешил я. — Но после этого сразу приступай.

Мурзифель спрыгнул с подоконника, всем видом изображая смертельно оскорблённое достоинство, и потрусил к двери — надо думать, в сторону кухни, за прощальной порцией. У порога он обернулся, смерил меня недовольным взглядом и пробурчал что-то про бессердечных хозяев, которые не дают порядочному коту спокойно постареть.

Я не удостоил его ответом.

Когда за котом закрылась дверь, Александр юркнул обратно в кабинет.

— Лорд, — тихо проговорил он. — Эти разломы, о которых вы сказали… Всё настолько серьёзно?

Я посмотрел в окно, на разгоревшийся уже день.

— Серьёзнее, чем твоя знать способна вообразить, — сказал я. — Но об этом — в другой раз. У тебя пока хватает своих дел.

Разговор был окончен. Впереди ждали Совет, Симпозиум и тысяча забот, которых я не искал и которые всё равно свалились на меня, стоило лишь захотеть немного покоя.

Покой опять откладывался. Как всегда.

Глава 2

Ричард Стоун. Верховный генерал Западного Альянса.

Кабинет генерала Ричарда Стоуна был устроен так, чтобы в нём не оставалось места случайности.

Матовые панели стен, утопленный свет, без единого сквозняка воздух, отфильтрованный до стерильности. Всё здесь подчинялось порядку, и порядок этот был отражением самого хозяина, который выстроил карьеру на убеждении, что мир управляем, если знать, где расставить рычаги. Всю свою карьеру Стоун расставлял рычаги и мир его слушался.

Но внезапно, сейчас на изогнутом экране, занимавшем полстены, его мир рухнул.

Стоун стоял перед записью со спутника, заложив руки за спину, и в третий раз прокручивал одни и те же кадры. Съёмка велась с орбиты, и оттого происходящее внизу походило на движение фигур по доске. Южный Халифат — вздорный клочок песка, который Альянс годами держал под ленивым присмотром.

И вот Халифата больше не было. Точнее, он был, но принадлежал уже не себе.

На кадрах ползли колонны бронетехники, каких Стоун прежде не видел. Разворачивались передовые базы. В небе висели транспорты чужого производства. А над дворцом шейха, некогда гордостью Юга, теперь развевался штандарт Империи. Всё это разворачивалось спокойно, с той пугающей будничностью, с какой новый хозяин обживает купленный дом.

За один день целая страна сменила владельца и мир узнал об этом постфактум.

Но даже тогда Стоун тогда не вспылил. Он вообще редко позволял себе эмоции — считал их помехой в работе. Но внутри ворочалось неприятное ощущение предчувствия большой беды.

Всю жизнь Стоун работал внутри системы сдержек и противовесов — тонкой, выверенной конструкции, где каждый игрок знал свои границы, где сильные сдерживали друг друга, а слабые жались к сильным. Всё это держалось в хрупком, но предсказуемом равновесии. Империя была частью этой конструкции. Послушной частью. Страной-спонсором, что поставляла ресурсы и знала своё место в пищевой цепи.

Но Воронов эту конструкцию просто перечеркнул без разрешения и без оглядки на реакцию мировых держав.

Он захотел взять Халифат — и взял, не потрудившись даже объясниться. А это означало, что рычаги, которыми Альянс держал этот регион, больше ни к чему не крепились. Дёргай сколько угодно — бесполезно.

Стоун коснулся панели, и запись остановилась на кадре с имперским штандартом над дворцом.

Он смотрел на это полотнище и думал о том, что видел уже такое.

Около месяца назад блоки Альянса уже самовольно пробовали Империю на прочность. Северная Федерация двинула войска Вестермарка, Западная Коалиция — контингент Косты. Тогда в интервенции участвовали их лучшие соединения, отборная техника, всё как полагается. Стоун помнил доклады и уверенные сводки, по которым Империя должна была смяться под первым же ударом.

Вот только смялись те, кто на неё пошёл.

Вестермарк вернулся без половины своих. Коста — потерял почти всех. То, что Империя сделала с этими армиями, до сих пор проходило по закрытым сводкам под грифом, потому что признавать такое вслух было слишком унизительно. Пусть не отборные, но мощные силы Альянса испарились, наткнувшись на то, чего не было в их расчётах. И тогда Стоун усвоил простую и неприятную истину.

В лоб сегодняшнюю Империю не взять.

К тому же, лобовой удар по Империи означал бы большую войну, а большую войну против того, кто роняет с неба армады и стирает страны за ночь, не хотел вести никто в здравом уме. Слишком дорого и непредсказуемо.

А значит, и сейчас грубая сила отпадала.

Стоун отвернулся от экрана и подошёл к окну, за которым раскинулась столица Альянса. Город, привыкший диктовать миру правила.

Проблему следовало решать иначе. Решать тонко.

Когда мир выходил из-под контроля, его требовалось вернуть на место.

Решение созрело быстро, как всегда у Стоуна, когда он давал себе труд отбросить эмоции и считать чистыми ходами.

Большая война отпадала. Пусть в перспективе раздавить Империю в лобовом столкновении Альянс, положим, сумел бы. Бросить всё, что есть, навалиться всей мощью коалиции — и задавить числом даже того, кто роняет с неба такие армады возможно. Но цена такой победы неприемлема. Разменять половину своих армий и целые города на удовлетворение уязвлённой гордости? Нет. Это дурная арифметика, а Стоун дурной арифметики не терпел.

Тем более что воевать в открытую с Вороновым прямо сейчас означало играть на его поле, где он уже дважды доказал своё превосходство.

Нет. Империю следовало не грубо ломать, а ослаблять, чтобы к финалу она сама приползла обратно на своё место, обескровленная и сговорчивая.

Стоун сформулировал задачу трезво, разложив её на три пункта.

Первое. Вернуть Империю в прежний статус — послушной страны-спонсора, что знает границы дозволенного. Плевать кто будет на троне, — лишь бы держава снова стала управляемой, а её ресурсы снова текли в нужном направлении.

Второе, и это Стоун подчеркнул для себя особо — технологии. То, что Империя показала в Халифате и, куда болезненнее, на полях, где сгинули отборные силы Вестермарка и Косты, не лезло ни в какие расчёты. Броня, что держала прямые попадания. Оружие, прошивавшее танки насквозь. Машины, падавшие с неба и встававшие в строй с первой секунды. Альянс уже проверил их эффективность самым дорогим способом — своей кровью, и теперь эти технологии были нужны Стоуну не меньше, чем покорность Империи. Кто владеет таким железом, тот и диктует правила. Значит, технологии создающие это железо следовало добыть.

Третье — убрать Воронова. Найти внутри Империи тех, кто сделает это за деньги или из отчаяния, и подтолкнуть.

Стоун вернулся к столу и коснулся кнопки связи. На поверхности вспыхнул интерфейс, и в кабинет вошёл его старший аналитик — сухой молодой человек с непроницаемым лицом, из той породы, что не задаёт лишних вопросов.

— Записывайте директиву, — сказал Стоун, не оборачиваясь. — К немедленному исполнению.

Аналитик замер.

— Первое. Начинаем работу в Департаменте. Поднимайте всё, что у нас есть на Воронова и на его действия в Халифате и формируйте досье. Нам нужна доказательная база агрессии, чтобы вынести вопрос на совет Мирового Департамента Безопасности и подать это как угрозу мировому порядку. Параллельно готовьте проект санкций — тотального эмбарго. Я хочу, чтобы к моменту голосования пакет был готов до последней запятой.

— Принято, — отозвался аналитик. — По Департаменту работаем с прицелом на большинство?

— С прицелом на большинство. И держите в уме восточных. — Губы Стоуна чуть искривились. — Паназия сейчас в бешенстве, у них Воронов увёл что-то весьма важное. Они будут рвать и метать в МДБ не хуже нашего. Нам это на руку, но своей игры мы им не отдадим. Пусть шумят — солировать буду я.

Аналитик кивнул.

— Второе. — Стоун понизил голос, хотя стены его кабинета не пропускали ни звука. — Свяжитесь с нашими резидентами в имперской столице. Обстановка там сейчас идеальная. Воронов давит старую элиту, потрошит их состояния, вскрыл офшоры. Лорды напуганы и злы, а напуганный и злой человек с пустым карманом сговорчив как никто.

Он выдержал паузу.

— Откройте им кредит. Дайте столько, сколько попросят, и без вопросов о сроках возврата. Пусть знают, что у них есть могущественный друг за границей, готовый поддержать деньгами и вывезти семьи, если припечёт. Взамен они должны устроить саботаж. Пусть вставляют палки в колёса, тормозят реформы, множат хаос изнутри. И пусть присматривают тех из своих, кто дозрел до большего. — Стоун помолчал. — До того, чтобы решить проблему Воронова окончательно. Таких выявляйте и берите на особый учёт. С ними будем работать отдельно.

Аналитик закончил помечать и поднял глаза.

— Ставка на внутренний развал, сэр?

— Ставка на терпение. — Стоун снова отвернулся к окну, к сияющим огням столицы. — Мы не станем ломать Воронова грубой силой. Дадим его же лордам сделать всю работу за нас, а сами постоим в стороне и подберём то, что упадёт нам в руки — Он чуть помолчал. — Работаем также, как и всегда.

— Сроки?

— Сроков нет. Есть направление. — Стоун смотрел на крту. — Начинайте. Сегодня же.

Аналитик вышел так же бесшумно, как вошёл, унося с собой директиву, из которой, ход за ходом, начинала расти невидимая война.

Восточная Паназия. Верховный Генерал Цзян.

Генерал Цзян стоял на пепелище и молчал.

Ветер гнал по выжженной площадке чёрный пепел, ворошил его, поднимал в стылый воздух и уносил к горам. Там, где ещё недавно возвышался завод — теперь чернел развороченный кратер. Бетонные перекрытия сложились внутрь, обнажив нутро подземных уровней. Оплавленная арматура торчала из руин обугленными рёбрами. Пахло гарью, окалиной и той особой химической горечью, что остаётся после большого направленного взрыва.

Вокруг суетились ликвидаторы в защитных костюмах, разбирая завалы. Пожарные добивали последние очаги. Следователи ползали по кратеру, фотографируя, замеряя, собирая в пакеты то, что осталось. Все они двигались тихо, стараясь не попадаться генералу на глаза. Цзян стоял в стороне, неподвижный, как изваяние, и от него исходило нечто, отчего люди инстинктивно обходили его по дуге.

Он смотрел на кратер и до хруста, сжимал кулаки.

Этот завод был очень важен. Здесь перерабатывали эхориумную руду в Нуль-металл, на который Паназия делала главную ставку. Сверхпроводники нового поколения, двигатели, броня, оружие завтрашнего дня — всё это должно было вырасти отсюда. Весь стратегический запас, что должен был обеспечить Паназии превосходство в грядущей войне, хранился здесь, под защитой лучшей охраны, за периметром, который считался неприступным. Но…

…запаса больше не было. И завода не было. Осталась только дыра в земле и запах гари.

Цзян разжал кулак и посмотрел на ладонь. На ней темнели капли — ногти впились в кожу до крови, а он и не заметил. Он вытер руку о полу шинели, не отрывая взгляда от кратера.

Дерзость, с которой Воронов все это провернул. Вот что душило его сильнее всего. Ущерб можно возместить, заводы отстроить, руду добыть заново, но наглость, с которой это было проделано…

Он вошёл на суверенную землю Паназии. Прошёл сквозь границу. Вскрыл неприступный периметр и выгреб весь запас Нуль-металла подчистую, до последнего слитка, а потом, уходя, взорвал завод — нарочито громко, оставив после себя пылающий факел на всю округу. Будто пощёчину влепил. Будто хотел, чтобы все видели.

И ведь увидели. В том и была вся горечь.

Соседи уже шептались. Восточные блоки, что жались к Паназии и признавали её силу, уже поглядывали с тем едва уловимым сомнением, с каким смотрят на вожака, которому прилюдно щёлкнули по носу, а он утёрся. Гордость нации, что внушала трепет всему региону, оказалась втоптана в этот самый пепел, что кружил теперь на ветру.

Цзян знал цену такому унижению. В его мире, где всё держалось на силе и репутации, публичная пощёчина без ответа хуже любого разорённого завода. Промолчишь — сочтут слабым. Сочтут слабым — начнут пробовать на зуб. А там, где вчера пробовали на зуб, завтра рвут на куски.

Ответить нужно. Ответить необходимо.

Вот только Цзян, стоя на дымящихся руинах своей гордости, слишком хорошо понимал, что ответить он сейчас не может. И это бессилие жгло его хуже всякого пламени.

А всё эта собака Воронов, что каким-то образом за считанные месяцы перевернул расстановку сил на континенте и теперь ронял с неба армии, стирая целые страны. Только у него хватило бы и дерзости, и умения провернуть такое. Только Воронову был нужен этот металл — и только он мог взять его так нагло, будто расписался на пепелище своим именем.

Знать врага — это половина дела, а вот дотянуться до него Цзян не мог, и в этом крылась вся горечь его положения.

Он медленно прошёлся вдоль края кратера, заложив руки за спину, и принялся считать.

Открытый удар отпадал.

Причин было две, и каждой хватило бы по отдельности. Первая лежала прямо под ногами, дымилась и чернела. Военная машина Паназии осталась фактически без сердца. Весь расчёт на превосходство строился на Нуль-металле, который поможет создать новую броню и оружие. Теперь запаса не стало, а без него грозная армия Паназии превращалась в обычную армию. Идти в большую войну, лишившись главного козыря, мог только глупец. А Цзян глупцом не был.

Вторая причина стояла перед глазами, хоть он и гнал её прочь — Халифат. Цзян видел сводки о том, что Эдем сотворил с Югом. Он прекрасно осознавал, что Воронов устроил показательную казнь и даже не надорвался, беря целую страну. Бросать сейчас Паназию против того, кто ворочает такой мощью, значило подписать ей смертный приговор.

Цзян остановился и посмотрел на север, туда, куда ушёл его металл.

Он вспомнил — против воли, потому что воспоминание было унизительным. Совсем недавно восточный кулак уже пробовал Империю на прочность. Генерал Чэнь повёл сборный контингент, уверенный, что задавит числом и напором. Цзян тогда следил за той кампанией со стороны, прикидывал, не подключиться ли, если дело пойдёт.

Дело не пошло. Армия Чэня с треском разбилась об Империю, а Цзян мысленно поблагодарил осторожность, удержавшую его от участия в чужом позоре. Тогда он усвоил то же, что усвоили все, кто совался к Воронову с оружием.

В лоб его не взять.

Это была проверенная истина, оплаченная чужой кровью, и глупо было проверять её ещё раз.

Цзян стоял на пепелище своей гордости, и внутри у него боролись две силы. Одна, древняя и звериная, требовала ответа немедленно, любой ценой, — потому что промолчать значило признать себя битым. Другая, холодная и расчётливая, твердила, что немедленный ответ приведёт лишь к новому, куда большему пепелищу.

Расчёт побеждал. Всегда побеждал, иначе Цзян не дожил бы до своих звёзд.

Но если нельзя ударить кулаком, оставались другие способы.

Цзян повернулся спиной к руинам. Ярость он загнал глубоко, туда, где она не мешала думать, но не погасил. Пусть тлеет и ждёт своего часа.

А час придёт. Цзян об этом позаботится.

Цзян вернулся в штабной модуль, развёрнутый в стороне от пепелища, и сбросил шинель, пропахшую гарью. За ним неслышно вошёл начальник разведки.

Цзян подошёл к столу, оперся на него обеими руками и какое-то время смотрел на разложенную карту.

— Что мы теряем прямо сейчас? — спросил он, не оборачиваясь. — Помимо очевидного.

— Темп, — ответил разведчик. — Пока восстановим переработку, пока накопим новый запас руды, если удастся ее вообще где-то еще добыть. Минимум год потеряем, если повезёт. Полтора-два, если нет. Всё это время наше превосходство существует только на бумаге. Соседи это понимают.

— Понимают, — эхом повторил Цзян. — Значит, время работает против нас.

Он выпрямился и повернулся к разведчику.

— Слушайте внимательно. Задача из двух частей.

Разведчик подобрался.

— Первое — металл. — Цзян постучал пальцем по карте, по северной границе. — Всё, что у нас украли, нужно вернуть. Это не только ресурс, это вопрос лица. Пока наш Нуль-металл лежит в чужих руках, каждый мальчишка в этом регионе будет думать, что Паназию можно грабить безнаказанно. Такого прецедента я не допущу.

— А если вернуть не удастся?

— Тогда мы возьмём взамен нечто большее. — Цзян прищурился. — И это вторая часть — новые технологии Империи и Эдема. Ту броню, что мы видели в Халифате, — машины, падающие с неба и встающие в бой. Их оружие, прошивающее танки. Их шагающие крепости. Всё это Воронов где-то производит по чертежам, и эти чертежи стоят дороже любого запаса руды. Металл конечен, но технология — бесконечна. Заполучим её и отстроим не один завод, а сотню.

Разведчик кивнул.

— Каким путём работаем, генерал? Военная разведка? Диверсия на их территории?

— Нет. — Цзян качнул головой. — Никаких военных демаршей. Мы уже видели, чем это кончается для тех, кто лезет к Воронову силой. На грубую силу он отвечает грубой силой, и в этом мы ему сейчас проигрываем. Значит, играем иначе.

Он отошёл от карты и заложил руки за спину.

— В Империи скоро большое сборище. Совет, банкет, съезд их знати — Воронов созывает всю верхушку. Туда съедется весь их высший свет. — Цзян усмехнулся уголком рта. — И мы туда тоже поедем. Отправьте наших лучших послов.

— Под какой легендой?

— Под легендой оскорблённой невинности. — Цзян произнёс это почти с удовольствием. — Пусть изображают униженную, но гордую державу, которая пришла с миром, несмотря на нанесённую обиду. Пусть жмут руки, улыбаются, произносят тосты за добрососедство. Чем мягче и безобиднее они будут выглядеть, тем лучше. Никто не должен заподозрить в них охотников.

Он повернулся к разведчику, и глаза его были холодны.

— А настоящая их работа — другая. Воронов давит свою старую знать, отбирает состояния, ломает привычный уклад. Там, внутри, сейчас полно обиженных. Полно тех, кому уже нечего терять и кто мечтает соскочить с тонущего корабля. — Цзян понизил голос. — Вот их и ищите. Тех, кто дозрел до предательства. Кто продаст чертежи Империи и Эдема в обмен на спасение — на вывоз семьи, на убежище у нас, на новую жизнь вдали от гнева их нового Лорда. Найдите таких и пообещайте всё, что попросят.

— А если попросят слишком много?

— Обещайте, — отрезал Цзян. — Обещания ничего не стоят. Нам нужны чертежи, а что будет с этими предателями после того, как они отдадут товар, — не наша забота.

Разведчик коротко кивнул, пряча в глазах понимание. Он умел читать между строк.

— Будет исполнено, генерал.

— Пусть не сразу, но, — повторил Цзян ему вслед. — Тихо и терпеливо, мы своё вернём.

Разведчик вышел, а генерал Цзян ещё долго стоял над картой, глядя на северную границу, за которой сидел человек, укравший его гордость. Снаружи, за стенами модуля, догорал взорванный завод, и чёрный дым тянулся в вечернее небо — как погребальный столб над старым, привычным миром, где Паназию боялись и не смели трогать.

Тот мир кончился. Начинался новый, в котором за своё придётся драться любыми способами. Что ж, Цзян умел драться по-разному.

Глава 3

Кабинет мой понемногу переставал быть кабинетом.

По стенам, там, где ещё недавно висели пыльные имперские портреты, теперь вились живые лозы. Они тянулись к свету, оплетали карнизы, свешивались с потолка гибкими зелёными плетями. На подоконниках и на столе стояли горшки с растениями, каких не сыскать ни в одном саду этого мира. Я выводил их сам, ради удовольствия, в редкие часы, когда мир оставлял меня в покое. Один такой куст как раз лениво поводил широкими листьями, приоткрывая пасть в ожидании мухи. Плотоядный и капризный, но по-своему изящный.

Я обходил их с лейкой и это было лучшее, что случалось со мной за день. Если кто и портил идиллию, то это…

…кот.

Мурзифель сидел посреди кабинета на специальном коврике, который я ему выделил, и страдал. Страдал громко, самозабвенно, как умеют страдать только те, кого заставили работать против воли, ведь он пытался… медитировать. Я велел ему возвращать демоническую форму, а для этого требовалась концентрация, сосредоточение, погружение в себя. В общем всё то, чего в разжиревшем коте осталось не больше, чем в диванной подушке.

Выглядело это жалко.

Толстое чёрное тело силилось сложиться в некое подобие позы для медитации. Кот подобрал под себя лапы, выгнул спину, зажмурился и запыхтел, раздувая бока. Хвост нервно подёргивался, выдавая, что никакой пустоты в голове не наступает и близко.

«Тьма-а-а», — утробно тянул он, не открывая глаз. — «Я чувствую древнюю тьму… Я вижу великую пустоту, что была до начала времён… Я погружаюсь в неё, я растворяюсь…»

Пауза. Нос его дёрнулся. Раз, другой.

«…нет, стоп». — Кот принюхался, и голос его дрогнул. — «Это не пустота. Это краковская. Копчёная! Где-то на кухне режут краковскую колбасу, Хозяин, я чую её сквозь три стены!»

Я подвязал очередную лозу к опоре и промолчал.

«Хозяин!» — Мурзифель распахнул глаза и уставился на меня с искренним отчаянием. — «Ну как⁈ Как мне очистить разум, когда мой центр тяжести требует сосисочек⁈ Как центрировать ману, если она вся стекается в желудок⁈ Это саботаж! Мироздание против меня!»

Я перешёл к плотоядному кусту и опрыскал его листья из пульверизатора. Куст благодарно шевельнул пастью.

«Хозяин, ты меня вообще слушаешь?» — обиженно проворчал кот.

Слушал. Просто отвечать не видел смысла. Мурзифель был древней сущностью, что пожирала звёзды, и той же самой сущностью, что уже не могла усидеть в позе лотоса дольше минуты, учуяв колбасу. Обе эти вещи были правдой одновременно, и переубеждать его я давно перестал. Пусть страдает. Страдание — единственный известный мне способ вернуть ленивого демона в форму.

Я тронул пальцем набухающий бутон на подоконнике, проверяя, скоро ли раскроется. Скоро. Дня через два.

БУХ!

За стеной внезапно что-то грохнуло. Грохот был знатный.

Сначала что-то тяжёлое обрушилось на пол — судя по звону, вместе с изрядной порцией стекла. Потом раздался треск, будто ломали мебель. А следом сквозь стену просочились голоса — и вот они-то и были самым странным во всей этой какофонии.

Много голосов ругались, наперебой, захлёбываясь и перекрикивая друг друга. Обычное дело для дворца, где всегда кто-то что-то роняет. Вот только все эти голоса почему-то были одним голосом.

Голосом феи.

Я замер с пульверизатором в руке и прислушался. Сомнений не оставалось — за стеной галдела Фея. Но галдела она на несколько ладов сразу. Одна интонация была резкой, командной. Другая — визгливой, возмущённой. Третья бубнила что-то нудное и въедливое. И все они сплетались в такой клубок перебранки, что разобрать слова не выходило.

Занятно.

Мурзифель, страдавший на своём коврике, мгновенно забыл о медитации. Тяжкие муки просветления как рукой сняло. Он приоткрыл один глаз, повёл ухом в сторону шума и расплылся в блаженной, донельзя довольной ухмылке, на какую способен только кот, дождавшийся чужой беды.

«О-о-о», — протянул он с нескрываемым злорадством. — «Ты слышишь это, Хозяин? Кажется, наша крылатая заноза наконец сломалась. Доигралась в свои циферки».

Он сладко потянулся, впервые за всё утро довольный жизнью.

«Пойду-ка принесу веник». — Кот спрыгнул с коврика с неожиданной для его комплекции резвостью. — «Сметём обломки, соберём, что от неё осталось, в совочек. Давно пора».

Я поставил пульверизатор и повернулся к двери. По опыту я знал: когда Фея издаёт такие звуки, это редко заканчивается тихо.

Дверь я открыть не успел. Она распахнулась сама.

В кабинет ворвалась Фея и выглядела она так, будто только что вырвалась из хорошей потасовки. Костюмчик перекошен, очки съехали набок, обычно безупречная причёска растрёпана. Это смотрелась жалко, потому что за ней в кабинет хлынуло нечто неожиданное.

Мини-феи — причем сразу штук двадцать! Точные её копии, только помельче, и каждая — в одном из тех костюмов, что моя Фея так любила примерять в былые дни, когда ей хотелось солидности или образа.

Я узнавал их наряды.

Вот фея-инженер — в рабочем комбинезоне, с гаечным ключом наперевес, которым она угрожающе трясла. Вот фея-бухгалтер — в тех самых строгих очках, прижимающая к груди пачку призрачных счетов. Вот фея-охотница — в облегающем костюме, с миниатюрным луком за спиной, и вид у неё был самый воинственный из всех. И ещё, и ещё — целый парад ролей, которые моя Фея когда-то надевала и снимала по настроению, а теперь все они летали по моему кабинету разом и орали друг на друга.

Галдеж теперь стоял на весь кабинет.

— Логистика построена бездарно! — надрывалась инженер, потрясая ключом. — Кто выстраивал маршруты? Половину бортов гоняем вхолостую! Всё переделать!

— Ты в своём уме⁈ — визжала бухгалтер, тряся счетами. — На шампанское для лордов заложена астрономическая сумма! Урезать вдвое! Нет, втрое! Пусть пьют воду, обойдутся!

— Да пристрелить их всех, и дело с концом! — азартно вставляла охотница, поглаживая лук. — И лордов этих и чиновников, и вообще. Нет проблемы — нет расходов на шампанское. Логично же!

— Никого мы не будем стрелять!

— А почему это⁈

Они кружили под потолком, задевая лозы и тыча друг в друга кто ключом, кто счетами. Стоял такой галдёж, что плотоядный фикус на всякий случай захлопнул пасть и вжался листьями в стену.

Моя главная Фея металась в центре этого вихря, тщетно пытаясь навести порядок.

— Тихо! Тихо, я сказала! Прекратите немедленно! — Вот только её никто не слушал. Собственные копии игнорировали её так же старательно, как когда-то имперские министры игнорировали чужие приказы.

Наконец она сдалась и обернулась ко мне. В глазах её плескалось отчаяние.

— Ваше Темнейш… Хозяин! — Титул сорвался с языка сам, прежде чем она успела его проглотить, и она испуганно осеклась, но было поздно, да и не до того ей было. — Хозяин, я всё объясню! Я хотела как лучше! Клянусь!

— Объясняй, — сказал я, наблюдая, как фея-охотница берёт на прицел фею-бухгалтера.

— Вы велели создать помощников для министерств! Простые копии, алгоритмы, рабочие руки — чтобы сидели по департаментам и вели дела! — Фея заламывала крохотные ладошки. — Я и создавала! Штамповала обычные функциональные матрицы, без индивидуальности, как положено! А магия… магия сглючила, Хозяин! При копировании она зацепила не только рабочие протоколы, но и все мои архивы! Все старые роли и образы, что я примеряла! И теперь у каждой копии — своя личность! Они не слушаются меня! Спорят и считают, что знают лучше!

Она беспомощно махнула рукой на галдящий рой.

— Я породила около двух десятков копий, Хозяин. И все они уверены, что правы, но не я!

Где-то под потолком теперь инженер и охотница сцепились всерьёз, не поделив, чью версию бюджета отстаивать луком, а чью — гаечным ключом.

Тем временем Мурзифель вернулся ещё в разгар Феиных объяснений — без веника, зато с той наглой мордой, что не сулила ничего хорошего. Устроился в дверях, наблюдая за кружащим под потолком роем, и по морде его расползалось выражение всё нарастающего блаженства. А когда главная Фея выдала своё жалобное «они меня не слушаются», кот не сдержался.

Он захохотал во весь голос, повалившись на бок и дрыгая лапами, — так, как способен ржать только кот, которому судьба преподнесла подарок сверх всяких ожиданий.

«Не-е-ет!» — стонал он сквозь смех, колотя хвостом по паркету. — «Это лучший день в моей жизни! Крылатая моль размножилась! Расплодилась и теперь сама с собой лается! — Он утёр несуществующую слезу лапой. — Хозяин, ты только глянь на это! Их теперь двадцать штук, и все двадцать — зануды! Мои соболезнования. Нам нужен дихлофос. Ведро дихлофоса. Нет, цистерна!»

Он снова покатился со смеху, довольный собой безмерно.

И вот тут произошло то, чего кот не предусмотрел.

Галдёж под потолком оборвался, будто кто-то щёлкнул выключателем. Инженер опустила ключ. Бухгалтер прижала счета к груди. Охотница застыла с недонатянутым луком. Вся перебранка и грызня стихли в одно мгновение — и два десятка совершенно одинаковых голов синхронно повернулись к дверям.

К коту.

Двадцать с лишним пар глаз уставились на Мурзифеля разом и глаза эти нехорошо сузились. Оказалось, единственное, на чём весь этот разобщённый рой мог сойтись без всяких споров, единственное, что объединяло все две дюжины враждующих Фей до последней, — это старая добрая ненависть к одному конкретному коту.

Мурзифель осёкся на середине смешка. Улыбка сползла с его морды. Нехорошее предчувствие зародилось в этой туше

«Э-это… — начал он».

Договорить ему не дали.

— ЗАТКНИСЬ, БЛОХАСТЫЙ!

Рявкнули хором два десятка глоток разом, и от этого слаженного залпа задребезжали стёкла в окнах, а лозы на стенах испуганно колыхнулись. Фея-инженер угрожающе вскинула гаечный ключ. Фея-охотница вскинула лук и уже натягивала призрачную тетиву, беря кота на прицел. Даже фея-бухгалтер грозно взмахнула пачкой счетов, будто собиралась зарубить его канцелярией.

Мурзифель мгновенно произвёл в уме нехитрый расчёт. Один толстый кот против двух дюжин разъярённых фей, из которых как минимум одна вооружена луком, а прочие — тяжёлыми предметами. Арифметика выходила скверная.

Боевой дух древнего Пожирателя Миров испарился без следа.

«Ой.» — Кот поспешно поднялся, пятясь к выходу. — «Ой, кажется… кажется, я забыл выключить утюг! Да, точно, утюг! Опасное дело, надо срочно проверить! Я в коридор, я мигом!»

Он развернулся, чтобы с достоинством ретироваться, — но лапы заскользили по гладкому паркету, замолотили вхолостую, и с полсекунды кот буксовал на месте, как машина в грязи, не в силах сдвинуться. Наконец когти нашли сцепление, и толстая туша пулей вылетела из кабинета, только чёрный хвост мелькнул в дверном проёме.

Вслед ему из роя понеслось дружное возмущённое улюлюканье.

Я подхватил с пола горшок, опрокинутый в суматохе, и поставил его обратно на подоконник. Занятно, оказывается, я невольно создал единственную силу в этом дворце, перед которой пасует даже древний демон.

Стоит запомнить.

Разделавшись с котом, рой снова вспомнил о своей беде — и о том, кто, по их разумению, обязан эту беду разрешить.

Два десятка Фей развернулись ко мне. Главная подлетела ближе всех, молитвенно сложив крохотные ладошки.

— Хозяин, ну что мне с ними делать? — В голосе её звенело подлинное страдание. — Вы же видите! Они меня не слушают, они спорят с каждым моим словом, они вот-вот передерутся насмерть! Я не могу ими управлять! А ведь им завтра работать в министерствах! Они же… они же разнесут всю Империю по кирпичику, Хозяин! Устроят хаос почище прежнего!

За её спиной фея-охотница как раз демонстративно снова целилась в фею-инженера, а та отмахивалась гаечным ключом, — словно нарочно подтверждая каждое слово главной.

Я закончил подвязывать последнюю лозу к опоре, отступил на шаг, оценил работу. Ровно и красиво. Лоза легла как надо.

Только после этого я перевёл взгляд на Фею.

— Ты их создала, — сказал я спокойно. — Ты с ними и разбирайся.

Фея захлопала глазами.

— Но, Хозяин…

— Никаких «но». — Я качнул головой. — Ты полагаешь, у меня нет иных занятий, кроме как судить свару твоих копий? Я тебя создал не для того, чтобы разгребать за тобой то, что ты сама же и наплодила. Это твой сбой. Тебе и чинить.

— Я не знаю, как! — взвыла она. — Их же двадцать штук! И все с характером!

— Значит, узнаешь. — Я подошёл к столу и опустился в кресло. — У тебя есть голова, есть власть над ними как над своими же производными, есть до завтра целая ночь. Разберись, приструни и расставь по местам. Не можешь заставить их слушаться уговорами — заставь иначе, ты знаешь как.

Я обвёл взглядом галдящий рой, что понемногу снова закипал под потолком.

— И перестань смотреть на них как на проблему. Они не проблема, а ресурс. — Фея притихла, вслушиваясь. — Тебе нужны были помощники для министерств — вот они, помощники. Пусть строптивые, зато с мозгами. Направь их энергию в дело вместо грызни — и получишь не двадцать заноз, а два десятка толковых работников. Вот тебе и решение. Используй их по назначению.

Фея замолчала. В глазах её цифровых медленно проступало понимание — то, что казалось катастрофой, на глазах оборачивалось выгодой. Баг превращался в инструмент.

— Кажется… — протянула она задумчиво, — кажется, я поняла, Хозяин. Если их правильно рассадить…

— Вот и займись.

Она встрепенулась, деловито поправила съехавшие очки. К ней возвращалась административная хватка — кризис-администратор во плоти. Но прежде чем она рванулась укрощать свой рой, я добавил ещё одно — то, ради чего, в сущности, и стоило доводить этот разговор до конца.

— И вот ещё, Фея. Завтра ты сопровождаешь меня на Совет.

Она замерла.

— Я… на Совет? С вами?

— Со мной. — Я кивнул. — Завтра там соберётся вся верхушка страны, и я намерен представить тебя — официально. Пусть знают, кто ведёт дела Империи на самом деле. — Я смерил взглядом её растрёпанный вид, съехавшие очки, помятый костюмчик. — Но в таком виде я тебя показывать не стану. Подготовься и прими форму, подобающую случаю. Ты поняла, о чём я.

— Для этого понадобятся дополнительные мощности и запасы энергии, но… я поняла, Хозяин. Я подготовлюсь и вы не пожалеете!

— И последнее. — Я помолчал, взвешивая, говорить ли сейчас. Решил, что скажет пусть лучше предвкушение, чем неожиданность. — Представлять безымянного духа перед страной несолидно. Завтра я дам тебе Имя.

Фея застыла в воздухе. Совсем — даже крылья остановились, чего я не видел за ней ни разу.

Для существ её природы Имя — не набор звуков. Это черта, отделяющая инструмент от личности. Функцию зовут по должности, а по Имени зовут того, кто ты есть. Она знала это лучше меня и потому молчала сейчас, глядя на меня во все глаза, и в глазах этих что-то стремительно переполнялось.

— Х-хозяин… — начала она, и голос дрогнул.

— Завтра, — сказал я. — Ты заслужила это давно, просто повода не было. А теперь есть. Иди работай.

Она тут же вылетела из кабинета, даже забыв про свой рой, и уже из коридора донеслось командное, звенящее, но счастливое:

— Стройся! Все стройся! У нас миллион дел до завтра!

Рой, как ни странно, построился.

Глава 4

Банкетный зал сиял.

Старая знать Империи собралась под сводами приветственного банкета и делала вид, что всё идёт как прежде. Что завтрашние заседания Совета — обычная формальность и мир не перевернулся у них под ногами. Они смеялись слишком громко, пили слишком жадно, но за наигранным весельем сквозил липкий ужас людей, чувствующих, как под ними трещит лёд.

Граф Илья Разумовский стоял в тени бокового балкона, чуть в стороне от общей толчеи, и цедил вино, наблюдая за этим спектаклем с холодным презрением.

Перепуганное стадо, что мечется и блеет, не понимая, куда бежать. А он, Разумовский, не блеял, а думал. Думать — вот что отличало его от этой раззолоченной массы, и потому он до сих пор был жив, богат и опасен, пока прочие только тряслись.

Он поднёс бокал к губам. Вкус хорошего вина неожиданно испортило воспоминание о вчерашнем дне.

Вчера их всех собрали в парке. На установочный сбор, как выразились люди Воронова, — казённым, солдафонским словом, от которого графа с родословной передёргивало до сих пор.

Он помнил каждую деталь того унижения.

Военный оркестр играл старый имперский марш, под который триста лет назад император-тиран, кровавая память державы, вешал непокорную знать целыми родами. Выбор музыки был не случаен. Это был недвусмысленный и наглый намёк, и вся аристократия его считала, багровея от бессильной злобы.

Повсюду в парке стояли Центурионы. Безмолвные истуканы, провожающие всех алымы смотровыми щелями. От них веяло самой смертью. Их присутствие говорило яснее слов: дёрнешься — сотрут.

А в центре парка, на возвышении, чтоб видели все, стояла самая настоящая гильотина.

Разумовский до сих пор не мог решить, чего в этом было больше — угрозы или издевательства. Скорее всего, и того, и другого. Воронов будто говорил им: вот ваше будущее, любуйтесь. И знать, обмирая, любовалась, не смея отвести глаз.

Но хуже стальных истуканов и гильотины было другое унизительное событие, бьющее по гордости.

Бесценные подношения, что клановые и чиновники несли новому верхновному лорду, охрана молча сваливала в кучу прямо на газоне, как хлам, не заслуживающий даже взгляда. Разумовский своими глазами видел, как антикварная ваза, за которую можно купить поместье, была без жалости скинута в общий ворох.

А вместо фуршета высшую знать державы кормили из полевых кухонь — армейской перловкой из алюминиевых мисок. Графа мутило от одного воспоминания — он, чьи предки пировали за одним столом с императорами, стоял в очереди за жестяной плошкой серой каши.

А рядом, в той же очереди стояли провинциальные чиновники в затёртых пиджаках. Мэри и управленцы из захудалых городишек. Главы нищих, безвестных кланов, о которых Разумовский и слыхом не слыхивал. Мужичьё и серая немытая масса, которую Воронов согнал сюда наравне с цветом нации и усадил бок о бок, будто между ними не было разницы. Будто кровь Разумовских стоила не больше, чем мозоли какого-то поселкового головы.

Их уравняли в грязи и это унижение жгло графа сильнее гильотины.

Разумовский сжал бокал так, что тонкое стекло тихо скрипнуло.

После вчерашнего парка он окончательно уверился в том, что и так подозревал. Воронов — кровавый диктатор. Солдафон, дорвавшийся до власти, тиран, который упивается унижением знати и готовит ей плаху. Он собрал их всех сюда не для управления страной, а для показательной расправы, — сначала растопчет гордость, а после возьмётся за головы.

И сейчас, на этом банкете, граф ждал появления нового верхновного лорда. Ждал, чтобы взглянуть в лицо чудовищу ещё раз и убедиться окончательно: этого человека необходимо уничтожить.

Не ради страны, конечно. Разумовский был честен с собой хотя бы в этом. Страна его не заботила — пусть горит, если надо. Заботило другое, ведь в той новой Империи, что строил безумец, для графа Разумовского не найдётся места. Никаких привилегий, кормушки, тёплого кресла, власти над людишками — всего того, чем он владел по праву рождения и без чего не мыслил себя.

Вот это он и защищал. Своё место и свою шкуру. И ради этого готов был на всё.

Граф отпил ещё вина и снова обвёл взглядом зал.

Поминки. Вот что это было на самом деле — пышные, хмельные поминки по старому миру, только покойники ещё не осознали, что мертвы. Они пили, шутили, раскланивались, цеплялись за привычные ритуалы, будто те могли их спасти. А мир, в котором эти ритуалы что-то значили, уже рухнул, и обломки его тихо оседали под ногами.

Разумовский видел яснее многих, как рушилась старая Империя. Тысячелетняя махина, что казалась вечной, сгинула за считанные месяцы — и не под натиском армий, а под одним человеком, пришедшим из ниоткуда. Кланы, что веками делили власть, вдруг обнаружили, что делить нечего. Регент Долгорукий, гроза и опора трона, куда-то исчез. О нём говорили шёпотом, и поговаривали, что теперь и вовсе служит новому хозяину. Всё летело в бездну.

Но Разумовский не собирался лететь туда вместе со всеми.

Пока стадо блеяло и тряслось, граф действовал. Едва запахло жареным, он навёл нужные мосты, через доверенных людей, по каналам, о которых не знала даже половина его собственной коалиции, он вышел на послов Западного Альянса.

И там его встретили с распростёртыми объятиями.

Разумовский усмехнулся про себя, вспоминая ту первую осторожную встречу. Как быстро всё сладилось. Как охотно чужеземцы пошли навстречу. У него был товар, который их интересовал, — доступ, связи, знание имперской изнанки, возможность расшатать державу изнутри. У них было то, что нужно ему, — деньги без счёта, оружие, поддержка, гарантии убежища, если дело обернётся скверно. Кредитная линия, которую ему открыли, не имела дна. Проси сколько угодно и на что угодно, лишь бы работал против Воронова.

Сделка была проста и обоюдовыгодна. Он расшатывает власть изнутри, готовит переворот, а когда безумца свергнут — Альянс получает доступ к технологиям Эдема. Разумовский же получает своё место в новой, правильной Империи, где всё будет как встарь. Где кровь снова станет что-то значить, а он, граф Разумовский, снова сядет в тёплое кресло у кормила.

Что достанется чужеземцам, что они выпотрошат из страны в уплату за помощь, — графа не заботило нисколько. Пусть берут что хотят. Режут Империю на куски и растаскивают. Ему-то что за печаль. Своё он выторговал, а остальное — не его забота. Страна большая, на его век хватит.

Он поднял бокал в молчаливом тосте за собственную предусмотрительность.

Оставалась малость. Убедиться, что цель того стоит. Что Воронов и вправду то чудовище, каким его рисуют, а значит, свергать его не только выгодно, но и, что называется, богоугодно. Разумовский любил, когда расчёт совпадал с высокими словами. Так спалось спокойнее.

Он ждал его появления, готовясь увидеть кровавого тирана.

И тут у входа полыхнули вспышки камер.

К подъезду, рассекая ночь, бесшумно подкатил автомобиль.

Разумовский узнал его сразу — тот самый «Аурелиус». Толпа у входа колыхнулась и подалась вперёд. Разговоры стихли. Даже оркестр на дальнем конце зала будто сбавил звук. Все головы повернулись к дверям, и в наступившей тишине граф ощутил, как по залу прокатилась волна того самого липкого ужаса, что весь вечер плескался под наигранным весельем.

Они боялись. Все они боялись человека, что сейчас выйдет из машины.

Разумовский подобрался, вцепился взглядом в двери. Вот сейчас сейчас он увидит чудовище, стёршее Халифат, тирана, что уравнял его с мужичьём. Граф ждал, что войдёт нечто, от чего стынет крови — тьма во плоти. Удушающая аура смерти, что подомнёт зал одним появлением.

Дверца открылась. Воронов вышел.

И граф…

…нахмурился.

Что-то было не то.

Ведь из машины ступил обыкновенный, спокойный, ничем не примечательный человек. Темноволосый, бледный, в строгом тёмном костюме без единого украшения. Он двигался неторопливо, оглядывая толпу со скучноватым равнодушием, будто пришёл на утомительную формальность, которую нужно перетерпеть.

Разумовский растерялся. Он готовился к монстру, а перед ним стоял… простой смертный. Уставший, слегка утомлённый происходящим, но человек.

Где чудовище? Где кровавый диктатор? Граф всматривался в лицо нового Владыки, ища в нём следы той нечеловеческой мощи, о которой шептались, — и не находил. Обычные черты. Обычный взгляд. Скука пополам с безразличием.

Это сбивало с толку и, к неудовольствию графа, где-то в глубине шевельнулась крохотная, ещё не оформленная мысль: а не наврали ли слухи? Не раздули ли из выскочки, которому повезло с силой, невесть какое пугало?

Но додумать эту мысль ему не дали.

Потому что вслед за Вороновым из машины вышли две женщины, и вот они-то приковали к себе взгляд намертво.

Одну граф знал — Лилит Мефистова. Эту хищную красавицу, что вечно вилась подле нового Владыки, в высшем свете знали все. Знали и обходили стороной, потому что от неё веяло опасностью не меньшей, чем от иных мужчин с оружием. Красивая, порочная, с повадкой кошки, играющей с добычей. Привычное зло, понятное.

А вот вторая.

Вторую Разумовский не видел никогда и, взглянув на неё, ощутил странную, необъяснимую неловкость.

Она была прекрасна. Настолько, что дух захватывало. Высокая, стройная, в струящемся платье, с лицом такой безупречной, идеальной красоты, какой не бывает у живых людей. Именно эта идеальность и была тревожной. Черты слишком правильные, а кожа слишком гладкая. Движения слишком выверенные и плавные, будто каждый жест рассчитан до доли градуса. Она обворожительно, лучезарно улыбалась и всё же от этой улыбки графу отчего-то сделалось не по себе.

Что-то было в ней не так. Словно он видел что-то нездешнее, чужеродное, прячущееся под ослепительной оболочкой. Разумовский, повидавший на своём веку немало красавиц, смотрел на неё и не мог отделаться от ощущения, что любуется не женщиной, а чем-то, что лишь мастерски притворяется женщиной.

Кто она такая, граф не знал. Он перебрал в памяти всех родовитых красавиц державы и не нашёл ни одной, подходящей. Незнакомка, явившаяся ниоткуда, под руку с Владыкой, будто имела на то полное право.

Разумовский тряхнул головой, отгоняя необъяснимую тревогу.

Вот, значит, каков грозный Демиург, о котором столько слухов. Элегантный господин под руку с двумя ослепительными женщинами. Картина эта до того не вязалась с образом кровавого тирана, что граф окончательно перестал понимать, чего ему ждать.

Толпа расступалась перед троицей, кланяясь, а Разумовский смотрел с балкона и хмурился всё сильнее.

Владыка шёл сквозь эту угодливую волну, не задерживаясь ни на ком, со скучающим безразличием человека, идущего мимо декораций.

И тут строй расступавшихся лордов прорвал иностранный корреспондент — из тех настырных, что пролезают куда угодно. Он вывернулся откуда-то сбоку, вскинул записывающее устройство и выпалил, торопясь, пока его не оттёрли:

— Лорд Воронов! Один вопрос! — Голос его звенел от напряжения. — Мировой Департамент Безопасности готовит резолюцию по Халифату! Вам грозят войной! Вы настроили против себя весь мир, все крупные державы! Как вы намерены отвечать на ультиматум от МДБ⁈

Зал замер. Разговоры стихли. Все, кто был поблизости, обратились в слух. Дерзкий, опасный вопрос, что мучил каждого в этом зале, повис в воздухе, да только никто не смел задать его вслух.

Разумовский на балконе подался вперёд. Вот оно. Сейчас граф увидит настоящего Воронова. Тирана, что вскипит от такой наглости. Диктатора, что раздавит выскочку одним взглядом за подобный вопрос. Сейчас маска спадёт.

Воронов остановился.

Медленно повернул голову к корреспонденту. Граф, всматриваясь в лицо Владыки с высоты балкона, ожидал увидеть там гнев, или холодную угрозу, или хотя бы раздражение.

Но не увидел ничего.

В глазах Воронова не было злости. Не было и вызова, и уж тем более того горделивого пафоса, с каким сильные мира отвечают на дерзость. Только бездонная, звенящая пустота — и сквозь неё проступала усталость. Словно он был существом, которое видело так много, что давно перестало находить в происходящем хоть что-то, достойное отклика.

Он смотрел на журналиста так, как смотрят на муху, что жужжит о важном для нее на своём мушином языке.

— Меня не волнуют никакие МДБ.

Он произнёс это тихо, без нажима. Так роняют замечание о погоде.

— Это всё несущественно. — Голос его был спокоен и пуст. — Пусть играют в своей песочнице.

Корреспондент опешил. Он явно готовился к угрозе, отповеди или гневной тираде на весь мир, но не к этому ленивому, скучающему безразличию.

— Но… — он растерянно моргнул, — а как же реальная политика? Санкции, войска на границах, весь мир против вас! Чем же вы намерены заниматься, если не этим⁈

Воронов чуть помедлил, словно вопрос был до того нелеп, что ответ на него казался излишним. А затем обронил так же буднично, будто речь шла о самом естественном деле на свете:

— Мне нужно закончить планировку сада.

Пауза.

— Это требует тишины.

И, не удостоив ошеломленного журналиста больше ни словом, новый Владыка отвернулся и двинулся дальше — со своими спутницами, сквозь расступающуюся толпу, оставив за спиной абсолютный абсурд.

Корреспондент застыл с раскрытым ртом, глядя ему вслед. Записывающее устройство подрагивало в опущенной руке. По залу пополз ошарашенный шёпот — лорды переглядывались, не веря услышанному и силясь понять, что это было.

Сад. Он сказал — сад.

Целый мир грозит ему войной, армии стягиваются к границам, величайшие державы точат на него ножи, а новый Владыка Империи, стерший с лица земли целую страну, озабочен планировкой сада и жаждет тишины.

Разумовский на балконе медленно выпрямился.

Весь вечер, весь минувший день его давил страх перед чудовищем, стершим Халифат. Перед тьмой, что подмяла под себя тысячелетнюю державу. Разумовский носил этот страх в себе и страх этот лишь креп.

А сейчас он лопнул и на его месте, заполняя пустоту, поднялось чувство презрения.

Губы графа медленно искривила брезгливая и торжествующая усмешка. Образ непобедимого Демиурга, что весь вечер маячил перед ним грозной тенью, осыпался в одно мгновение, как штукатурка со старой стены. И то, что проступило из-под него, было куда как проще и приятнее.

Обыкновенный безумец — вот кого он увидел.

Разумовский всматривался в удаляющуюся спину Владыки и складывал заново всю картину.

Да, этот человек силён. Отрицать глупо — он и вправду обрушил на Халифат невиданную мощь, стёр страну, заставил трепетать мир. С этим не поспоришь. Но сила — это ещё не всё. Сила без разума — топор в руках дитяти. Опасно, слов нет, да только дитя не ведает, что творит, и рано или поздно оступится.

А Воронов, очевидно — дитя. Могущественное, страшное в своей мощи, но дитя. Тот, кому феноменально, немыслимо повезло с силой, и кто при всей этой силе ровным счётом ничего не смыслит в том, как устроен настоящий мир и как держится власть. Как вершится большая игра держав, интриг, войн и союзов.

«Сад». «Песочница».

Разумовский едва не рассмеялся вслух. Владыка величайшей державы, на которого точит ножи весь мир, озабочен планировкой клумб! Он не видит угрозы и не понимает, что происходит на его собственных границах. Не желает вникать в политику, брезгует ею, отмахивается, как от докучливой мухи, а ведь именно политика решает, кто усидит на троне, а кто ляжет под него.

Он безнадёжно оторван от реальности. Витает где-то в своих грёзах о тишине и цветах, пока под ним закипает котёл, о котором он и знать не хочет.

И это меняет всё.

Страх ушёл окончательно, а на его место, холодной чистой струёй, влился знакомый азарт. Всю жизнь Разумовский кормился на слабости других — на чужой глупости, оплошности и слепоте. Он умел находить трещину и вгонять в неё клин. И вот перед ним сама ходячая трещина. Владыка, что могуч, как бог, и слеп, как крот.

Такого можно свалить. Даже нужно свалить.

Слепую силу переиграет тот, кто зряч. Пусть Воронов сколь угодно могуществен — толку с его мощи, если он не видит, откуда прилетит удар? Заговор, интрига, чужие руки, яд на дне бокала большой политики — вот оружие, против которого не помогут ни армады, ни стальные истуканы. Мощь бесполезна против того, кого не замечаешь. А безумец-садовод не замечал ничего, кроме своих клумб.

Разумовский поставил недопитый бокал на перила и выпрямился во весь рост. Впервые за весь вечер спина его распрямилась от подлинной, вернувшейся уверенности.

Он ошибался. Боялся не того. Не чудовища следовало страшиться. А он-то, глупец, чуть было не поверил в его непобедимость. Никакой непобедимости не было. Был лишь могущественный дурак на троне, который сам, своими руками, только что показал всему залу свою погибель.

Место графа Разумовского в этом мире не сгинет. Он его отстоит и сбросит безумца и сядет там, где сидел всегда.

Оставалось лишь довести дело до конца.

Граф отвернулся от зала и направился в затенённую ложу, где его ждали соратники. Пора было начинать.

В затенённой ложе на верхнем ярусе его ждали.

Их было немного — с полдюжины человек, тщательно отобранных, проверенных, повязанных общим страхом и общим интересом. Генералы, чья карьера могла рухнуть вместе со старой армией. Министры, у которых Воронов грозил отнять кормушки. Двое-трое родовитых, как сам Разумовский, из тех, кому в новом мире не найдётся места. Ядро коалиции — люди, готовые на многое, — не хватало им лишь одного: уверенности, что дело выгорит.

Когда граф вошёл, они обернулись. На их лицах он прочёл липкий страх пополам с недоумением.

— Слышали? — прошипел один из генералов, подавшись к графу. — Вы это слышали, Илья Аркадьевич? Про сад? Про песочницу?

— Что это было вообще? — вполголоса подхватил министр, нервно комкая салфетку. — Целый мир готовит ему войну, а он про клумбы толкует! Он в своём уме вообще?

— А девка эта, — вставил третий, понизив голос ещё сильнее. — Кто она такая? Никто её не знает. Явилась под руку с Владыкой, будто так и надо. Красивая, чертовка. Я бы с ней развлёкся…

Разумовский обвёл их взглядом. Они увидели то же, что и он, но не сумели прочесть. Они всё ещё барахтались в страхе, не понимая, что страх этот беспочвен. Оттого граф и был их вожаком. Он умел видеть то, чего не видели прочие.

Он не спешил с ответом. Прошёл к столу, взял бутылку, неторопливо наполнил свой бокал, а когда все взгляды сошлись на нём, поставил бутылку и заговорил.

— Мы боялись призрака, господа.

Он сделал паузу, обвёл их глазами.

— Все мы. Весь этот вечер, весь минувший месяц — мы тряслись перед тенью. Перед чудовищем, которого сами же себе и вообразили. — Губы графа тронула холодная усмешка. — А сегодня я увидел этого Демиурга вблизи и скажу вам, что он такое на самом деле.

Соратники подались ближе, ловя каждое слово.

— Он силён, — продолжил Разумовский, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Этого у него не отнять. Он и вправду страшен в своей мощи, и глупец тот, кто станет отрицать. Но сила — это ещё не власть, господа. Сила — это лишь инструмент. А чтобы удержать державу, мало быть сильным. Надо быть зрячим.

Он поднял бокал, любуясь игрой вина в свете.

— А он слеп. Наш новый грозный Владыка слеп, как крот. Он не видит угроз, не понимает политики, и, более того, брезгует ею. Такой человек не удержит Империю. С таким она не простоит и года — рухнет под первым же серьёзным ударом, потому что тот, кто её держит, не увидит этого удара, пока не станет поздно.

В ложе повисла тишина.

— Вот почему мы не станем ждать. — Разумовский поставил бокал на стол. — Медлить нельзя. Медлить — значит дать ему опомниться, а он может и опомниться, при всей его слепоте. Нет, мы ударим, пока он грезит о своих клумбах. Пока уверен, что бояться некого.

Он оглядел соратников, и в глазах его горела холодная сталь.

— Переворот — теперь лишь вопрос времени, господа. Всё готово, каналы налажены, друзья за границей нас поддержат. Осталось выбрать час. И час этот близок.

Заговорщики переглянулись — и один за другим одобрительно закивали. Страх, что весь вечер держал их за горло, растаял, сменившись уверенностью.

Разумовский поднял бокал.

— За новую Империю, господа. Нашу Империю.

Бокалы сдвинулись с тихим хрустальным звоном.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Темный Лорд Устал. Книга XII