Земский докторъ. Том 13. Лезвие и цветок
Тим Волков, Андрей Посняков

Иван Павлович решил отвезти дочь на прививки сам, хотя жена предлагала съездить вместе или отложить поездку. Он отпросился с работы в обед, взял служебный «фордик» и помчался в детскую больницу на Пироговской, прижимая к груди корзинку со спящей Лилией. В приёмном покое пожилая медсестра провела его к главному врачу, и Иван Павлович шёл по голубому коридору, разглядывая плакаты с яблоками и апельсинами — напоминание о здоровом питании, которое в эти голодные времена казалось почти насмешкой.

Петров — земский доктор, перешедший служить в Наркомздрав, человек, привыкший брать на себя ответственность и не доверять случаю. Он проверил дочь микроскопом и лупой ещё дома, изучил учебники по офтальмологии, чтобы убедиться — разные глаза Лилии, один голубой, другой зелёный, это не болезнь, а просто гетерохромия. Он любит жену, но скрывает от неё тревогу, когда в гости наведывается чекист Валдис по делу об обескровленном трупе шестнадцатилетнего бродяги — с теми же глазами. Петров не может остаться в стороне, хотя ему предстоит ещё и лечить упрямого старого большевика Рыбакова, который больниц боится, а верит только ему.

Валдис приедет за ним на рассвете, и они поедут в морг — неофициально, скрытно от начальства, ото всех. Иван Павлович уже знает: укол сделан профессионально, в вену, кровь удалена полностью, следов борьбы нет. Кто-то с медицинским образованием охотится на детей с разными глазами, а у него дома спит дочь с такой же редкой аномалией. Он будет смотреть на мёртвое тело сам, потому что боится за живое, и потому что врач не умеет отворачиваться, когда перед ним загадка, которую может разгадать только он.

====================

Глава 1

Глава 1
Весна в Москву пришла внезапно — за неделю снег сошёл, обнажив мокрую, чёрную землю, зазвенели ручьи, и солнце, настоящее, тёплое, наконец пробилось сквозь тучи. По булыжной мостовой Сретенки бежали звонкие ручьи, и трамваи, позвякивая, шлёпали по лужам, разбрызгивая грязную воду.
Как же радовался этой весне Иван Павлович! И повод был, да какой повод! Весна — это пробуждение природы, ее рождение… У Ивана Павловича тоже случилось пополнение в семье — дочка родилась! Лилия… В других делах тоже полная победа, но что дела, когда у тебя ребенок рождается!
Иван Павлович шёл от остановки, прижимая к груди портфель с бумагами, и улыбался сам себе. Сегодня он отпросился с работы в обед — с утра сидел над отчётами в Наркомздраве, но ровно в час, извинившись перед Семашко, вышел. Потому что сегодня был важный день. День, который он запланировал уже давно и который откладывать было нельзя.
Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице, тихо открыл дверь. Из кухни приятно пахло молоком и сладким чаем слышен был голос Анны Львовны — она напевала что-то тихое, колыбельное.
— Анна? — позвал он, снимая пальто. — Я вернулся.
— Иван! — она вышла ему навстречу, улыбаясь. — Ты так рано. Всё в порядке?
— Всё отлично, — он поцеловал её в щёку, потом заглянул в комнату, где в колыбели, подвешенной к потолку на длинных верёвках, лежала Лилия. Кроха спала — маленькая, розовощёкая, с лёгким пушком на головке, и дышала так тихо… Прелесть!
— Как она? — спросил он, не отрывая взгляда от дочери.
— Хорошо, — ответила Анна Львовна, подходя ближе. — Поела с аппетитом, потом немного поиграла и уснула. А сегодня утром даже улыбнулась. Ну, мне показалось, что улыбнулась.
Она взяла его за руку, прижалась плечом.
— Почему ты так рано?
— Анна, ты что же, совсем забыла? Я ведь говорил, — Иван Павлович шутливо нахмурился.
— Сегодня? — вспомнила Анна.
— Сегодня.
— Ты уверен, что надо ехать именно сегодня? Я могла бы и сама. Она такая маленькая, и на улице ветер…
— Нет, — твёрдо сказал Петров, отрывая взгляд от дочери. — Я обещал, что поеду. Это важно. Мы должны сделать прививки. Это очень важно. И то. Что твои подруги, у которых есть дети, не делали их, еще ничего не значит. Анна, пойми. Прививки…
— Да я же ведь не возражаю! — улыбнулась та. — Просто она же ещё совсем кроха… А какие прививки?
— Есть прививки, которые делают в первые месяцы, — ответил Петров, проходя на кухню и садясь за стол. — Например, от оспы. Сейчас в Москве вспышки, и мы должны защитить её. Она ещё слишком маленькая, чтобы переболеть естественным путём.
— Оспа, — повторила Анна Львовна. — Я слышала, что в городе есть случаи, в газете читала.
— Есть, — кивнул Петров. — Не значительные конечно, все под контролем. Но все равно… Я договорился с главным врачом детской больницы, чтобы нам сделали прививку. И ещё — от дифтерии. Сыворотку введут, это надёжная защита. Тоже очень важно.
Анна Львовна вздохнула, села напротив, положила руки на стол.
— И все же я могла бы и сама съездить, — сказала она тихо. — Ты на работе, у тебя столько дел…
— Ты ещё слаба, — перебил он. — Роды прошли тяжело. Кесарево сечение — это не шутка. Тебе нужен покой, а не тряска по московским улицам. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.
Она хотела возразить, но он взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза.
— Анна, послушай. Я хочу сам отвезти её, сам побыть с ней. Я отпросился. Семашко понял. Это важно для меня. Понимаешь?
Она помолчала, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты любишь её, и я тебя люблю».
— Хорошо, — сказала она. — Езжайте. Но только осторожно. И не забудь взять пелёнки — вдруг она намочит.
— Возьму, — пообещал он.
Через час они уже сидели в машине — стареньком «фордике», который Петрову по такому случаю выделили в наркомате для служебных поездок. Лилия лежала в корзинке на заднем сиденье, закутанная в тёплые одеяла, и спала, ничего не подозревая. Петров сидел за рулём, чувствуя, как внутри него разливается странное спокойствие — он вёз свою дочь в больницу. Впервые. И это было волнительно и немного страшно.
Детская больница на Пироговской улице. Иван Павлович вошел внутрь и вдруг понял, что явился сюда не как врач. Впервые, наверное, за все время. Он понёс Лилию осторожно, прижимая к груди, стараясь не разбудить. Корзинку он оставил в машине — так было удобнее, — и теперь шёл по длинному, светлому коридору, разглядывая номера на дверях.
В приёмном покое его встретила пожилая медсестра в накрахмаленном чепце. Она мельком взглянула на ребёнка, на Петрова, потом на бумаги, которые он протянул, и кивнула:
— Проходите, товарищ Петров. Доктор Кузьмин уже ждёт вас. Седьмой кабинет, на втором этаже.
Иван Павлович поблагодарил, поднялся по лестнице. На втором этаже было тихо, лишь где-то вдалеке слышался детский плач — не громкий, скорее усталый, привычный. Стены здесь были выкрашены в светлый, почти голубой цвет, и на них висели плакаты с изображениями яблок и апельсинов — напоминание о здоровом питании, которое сейчас, в не самые сытые времена, казалось почти насмешкой.
«Но ничего, — подумал про себя Иван Павлович. — С голодом беда уже решилась. Как только разойдется в массы наша разработка будет легче, гораздо легче».
Он остановился у двери с табличкой «Главный врач», постучал.
— Войдите! — послышалось изнутри. Голос был бодрым, звонким, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала возраст.
Петров открыл дверь и вошёл.
Кабинет был небольшим, но светлым. За окном виднелись мокрые ветки тополя, и солнце, пробиваясь сквозь облака, заливало комнату тёплым, весенним светом. За столом сидел пожилой мужчина. Он был невысоким, круглолицым, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и очень живыми, смеющимися глазами, которые блестели из-за круглых очков в металлической оправе.
— Товарищ Петров! — воскликнул доктор, поднимаясь из-за стола. — А я вас ждал! Ждал, ждал! Мне Татьяна Викторовна сообщила, что вы должны приехать. Приятно, что есть люди, которые понимают всю важность прививок. А ведь это редкость. Да-да. Мне приходится битый час с каждой мамашей разговаривать, переубеждать ее, объяснять… Да ладно, — доктор мазнул рукой. — Не об этом сейчас речь. Ну, показывайте, показывайте, что за пациентка к нам пожаловала?
Он подошёл ближе, заглядывая в лицо Лилии с неподдельным интересом. Иван Павлович протянул дочь, и доктор Кузьмин осторожно, с той особенной нежностью, которая бывает только у старых педиатров, взял её на руки.
— Ой, какая красавица! — пропел он. — Имя-то какое дали?
— Лилия, — ответил Петров, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Лилия, — повторил доктор Кузьмин, мягко улыбаясь. — Лилия Ивановна получается. Ай, как хорошо! Как цветок весенний. Я, знаете ли, всегда любил цветы. На даче у меня целый сад. А тут — такая Лилия! Ну, что ж, давайте посмотрим, что у нашей Лилии.
Он усадил ребёнка себе на колени, начал осматривать — аккуратно, но уверенно, как опытный мастер. Проверил головку, плечики, ручки, послушал дыхание, заглянул в ротик.
— Молодец, — приговаривал он. — Отличная девочка. Хорошо сосёт грудное молоко?
— Да, — ответил Петров. — С аппетитом.
— Вот и славно! Самое лучшее питание. А вес? Прибавляет?
— Врачи сказали, что в норме. Сто пятьдесят граммов за неделю.
— Отлично, отлично! — доктор Кузьмин довольно покачивал головой. — Растёт, наша Лилия. Правильно растёт. Удивительно конечно, что вы пришли, — доктор посмотрел на Ивана Павловича. — Обычно мамочки приходят. А чтобы отцы… признаться, первый раз у меня такое.
— Жена после кесарева…
— Понимаю, — кивнул доктор. — Ну что ж, посмотрим.
Он перевернул девочку, проверяя спинку, потом снова уложил на руки и вдруг замер. Его глаза за стеклышками очков сузились, лицо стало сосредоточенным.
— Хм… — протянул он, склоняясь к лицу Лилии. — Ну-ка, ну-ка…
Иван Павлович насторожился.
— Что-то не так, доктор?
Кузьмин не ответил. Он осторожно приподнял веки девочки, рассматривая её глаза при ярком свете, падающем из окна. Потом перевёл взгляд на другое глазик, снова на первый. Его лицо выражало искреннее, почти детское любопытство.
— Интересно… — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Очень интересно.
— Товарищ Петров, — сказал доктор Кузьмин, — вы знаете, что у вашей дочери разные глаза?
Иван Павлович улыбнулся.
— Знаю, — ответил он. — Гетерохромия называется. Один глаз — голубой, второй — зелёный. И я знаю, что это не влияет на зрение и не представляет никакой опасности.
Доктор Кузьмин удивлённо поднял брови. На мгновение его лицо застыло, потом расплылось в широкой, одобрительной улыбке.
— Однако! — воскликнул он. — А вы, я вижу, подкованный товарищ! Гетерохромия… Точно. Именно так это и называется. И вы правы — это не опасно, просто особенность. Редкая, красивая особенность. Но откуда вы знаете?
Иван Павлович пожал плечами, пряча лёгкую усмешку. Он не хотел говорить, что уже осматривал дочь с лупой и микроскопом, проверяя все возможные отклонения. Не хотел рассказывать, что провёл бессонную ночь, изучая старые учебники по офтальмологии, чтобы убедиться — это не симптом, а просто наследственный феномен.
— Я заметил ещё дома, — сказал он коротко. — Решил изучить вопрос. В Наркомздраве есть доступ к литературе.
— Ай, молодец! — доктор Кузьмин одобрительно кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Я люблю таких родителей — которые не просто приводят детей, а ещё и понимают, что происходит. Это редкость, знаете ли. Обычно мамочки приходят, говорят: «Ой, доктор, у моей дочки глаза разного цвета, может, это болезнь?» А вы… вы уже всё знаете. Приятно удивлён, товарищ Петров. Приятно удивлён.
Иван Павлович вдруг понял, что Кузьмин понятия не имеет кто он такой. Считает его скорее всего каким-то начальником, не догадываясь, что тот тоже врач.
Кузьмин снова склонился над Лилией, рассматривая её глаза с профессиональным любопытством. Потом покачал головой, словно восхищаясь чудом природы.
— Гетерохромия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это верно. Вы знаете, я такие случаи видел всего пару раз за всю свою практику. Обычно это у кошек. Или у собак. У людей — редкость. И всегда — особенные люди. С характером.
Он поднял глаза на Петрова.
— Вы знаете, товарищ Петров, я верю, что такие люди видят мир иначе. У них два глаза — и два разных взгляда. Один — может быть, спокойный, как голубое небо. А другой — живой, как зелёная трава. И они смотрят на одно и то же — но видят разное. Может быть, поэтому они вырастают особенными. Те, кто замечает то, чего не видят другие. Что думаете? Старческие это выдумки?
Иван Павлович пожал плечами:
— Пока не могу сказать. Как вырастет — станет понятно.
Кузьмин тихо рассмеялся.
— Верно! Старый я уже становлюсь, вон на какие философствования потянуло! А может быть, я просто старый романтик? Но, знаете, в моей работе это помогает. Когда я смотрю на ребёнка и вижу что-то необычное, я сразу понимаю: этот ребёнок — с сюрпризом. С характером. И он обязательно вырастет сильным.
Иван Павлович улыбнулся, глядя на дочь. Она спала, не подозревая, что стала предметом такого внимательного изучения.
— Я тоже так думаю, — тихо сказал он. — Она у меня особенная.
— Вот и славно! — доктор Кузьмин хлопнул в ладоши, возвращаясь к деловому тону. — А теперь, раз уж мы выяснили, что у нашей Лилии всё в порядке, давайте займёмся прививками. Вы ведь за этим приехали?
— Да, — кивнул Петров. — От оспы и дифтерии.
— Хорошо, — одобрил доктор Кузьмин, подходя к шкафу. — И вовремя. Сейчас как раз сезон простуд, и оспа, знаете ли, не дремлет. А дифтерия — и вовсе опасная штука. Я подготовил всё. Сделаем быстро, аккуратно. Она даже не проснётся.
Он достал стерильный поднос с инструментами и ампулами, аккуратно разложил на столе. Петров посмотрел на его руки — старые, с лёгким тремором, который бывает у всех пожилых врачей, но который не мешает им делать свою работу безупречно. Потом перевёл взгляд на дочь. Лилия спала, посапывая во сне, и казалась совершенно безмятежной.
* * *
Иван Павлович поднялся на второй этаж, держа на руках спящую Лилию, и уже в коридоре услышал знакомый голос — хрипловатый, с лёгкой латышской картавинкой, которая выдавала Валдиса даже сквозь стены.
— Спасибо, Анна Львовна, но вы бы не беспокоились… А чай, знаете, действительно вкусный. С мятой? Я люблю с мятой.
— С мятой, — послышался голос Анны Львовны, — и ещё с липой. Я завариваю всегда так, когда Иван Павлович поздно возвращается. Он говорит, помогает от бессонницы.
— Ну, он врач, ему виднее, — рассмеялся Валдис.
Петров открыл дверь и шагнул в прихожую. Гость сидел за кухонным столом, держа в руках большую фаянсовую кружку, из которой поднимался пар. Напротив него сидела Анна Львовна, уставшая, но довольная, в тёплом пуховом платке, накинутом на плечи. Увидев мужа, она улыбнулась.
— А вот и мы! — сказала она. — Валдис пришёл, заждался уже. Принёс подарок.
— Здравствуй, Иван Палыч! — Валдис отставил кружку и поднялся, протягивая руку. — Ну, рассказывай! Как съездили? Как наша Лилия?
— Всё хорошо, — ответил Петров, проходя в комнату, где стояла колыбель. — Прививки сделали, доктор сказал, что она здорова, развивается нормально.
Он осторожно опустил дочь в колыбель, поправил одеяльце, убедился, что она не проснулась. Потом вышел на кухню, сел за стол напротив Валдиса.
— Извини, задержался, — сказал он. — Приём был долгий, очереди. Весна, знаешь, все болеют. Не знал, что ты в гости приедешь, Предупредил бы хоть.
— Да я и сам не планировал, — Валдис махнул рукой. — Мимо шел, дай думаю зайду.
— Я пойду, посмотрю на Лилию, — сказала Анна Львовна. — А вы пока поговорите.
Она вышла из кухни, оставив их вдвоём. На мгновение в комнате повисла тишина, слышно было только, как за окном шумит весенний ветер да как в соседней комнате посапывает ребёнок.
Валдис допил чай, поставил кружку на стол. Потом потянулся к своему портфелю, стоящему рядом на полу, и достал небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Протянул Петрову.
— Это тебе, — сказал он. — От меня и Шлоссера. Запоздало, знаю, но лучше поздно, чем никогда. Дел было выше головы, сами понимаешь. Но мы не забыли.
Иван Павлович взял свёрток, развернул. Внутри оказалась детская погремушка — деревянная, выточенная вручную, с яркой красной ручкой и тремя колокольчиками, которые тихо звенели, когда он её встряхивал.
— Она ещё мала для этого, — улыбнулся Петров, — но вырастет — оценит. Спасибо, Валдис. Это очень… трогательно.
— Не за что, — отмахнулся тот. — Я умею только такое дарить. Шлоссер хотел что-то посерьёзнее, но я сказал: у ребёнка должно быть детство. Погремушка — это правильный подарок. Но там и для тебя кое-чего имеется. Мы с ребятами скинулись деньгами… в общем, бери. Молодой семье это сейчас пригодиться.
— Да я же… — начал Иван Павлович, найдя купюры.
— Не возражай. Купите с Анной Львовной ребенку что-нибудь, одежонку там, или еще чего. Сейчас ребенку много чего понадобиться на первое время. Так что бери.
— Спасибо!
— Да не за что!
Он помолчал, потом вдруг посмотрел на Петрова взглядом, который Иван Павлович хорошо знал: внимательным, изучающим, чуть тревожным. Валдис хотел что-то сказать, но колебался.
— Иван Палыч, — начал он осторожно, — у меня к тебе один вопрос. Можно?
— Конечно, — Петров отложил погремушку, насторожившись. — Что случилось?
Валдис вздохнул, провёл ладонью по лицу. Видно было, что ему трудно начать.
— Проконсультироваться у тебя хотел. Ты же у нас врач, — сказал он, — и хороший. Я вот подумал… Может, ты знаешь что-то про переливания крови? Ну, как это делается, какие там сложности…
Петров удивлённо поднял бровь.
— Переливания? — переспросил он. — Ну, знаю. Я в курсе, конечно. У нас в госпиталях делают. А что? Кому-то нужно?
Валдис покачал головой. Он снова замолчал, и в его молчании было что-то тяжёлое, почти мрачное.
— Понимаешь, — начал он нехотя, — у меня тут… дело. Сложное дело. В Москве случилось убийство. И мне поручили разобраться.
Он сцепил пальцы в замок, положил на стол.
— Нашли тело. Мальчик, шестнадцать лет. Бродяга. Был известный в своих кругах. Его нашли в подвале на окраине. Так вот… — он запнулся, — Начали изучать, а там… у пацаненка крови совсем нет.
Петров замер. Он смотрел на Валдиса, пытаясь переварить услышанное.
— Как это — нет?
— Ну вся кровь откачана, — Валдис понизил голос, хотя в соседней комнате их никто не мог слышать, — До последней капли. На теле есть следы — тонкий укол на руке, как от иглы, и следы на запястьях. Видимо, его связали.
Он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнуло что-то, что редко появлялось у этого всегда уверенного, холодного чекиста. Отвращение.
— Я в таких делах не разбираюсь, Иван Палыч. Я — оперативник. Могу найти, могу допросить, могу арестовать. Но, — он развёл руками, — я не врач. Я не знаю, что это значит. Зачем кому-то понадобилась кровь подростка? Может быть, это какой-то ритуал? Сектанты? Но ведь просто так не получится же кровь выкачать. Это какими-то определенными знаниями нужно обладать. Поэтому я и пришёл к тебе. Хоть какую-то зацепку может удастся взять.
Петров молчал. Валдис прав переливание крови процедура сложная. И вряд ли какой-то маньяк мог провести её сам. Это требовало знаний, навыков, оборудования.
— Ты сказал, следы на запястьях, — медленно произнёс Иван Павлович. — Связан был. И укол. Какой именно укол? Тонкая игла? Как от шприца?
— Да, — кивнул Валдис. Он явно был растерян. — Как от шприца. Но крови там не было — только след. Всё чисто. Иван Павлович, я честно в этом ничего не смыслю!
Петров потёр переносицу.
— Я хочу посмотреть документы, — сказал он. — Протокол осмотра, описание тела. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело.
Валдис помедлил. Он взглянул на дверь, за которой была Анна Львовна, потом снова на Петрова.
— Это секретно, — сказал он. — Гриф «Совершенно секретно». Я не могу просто так показать.
— Валдис, — твёрдо сказал Петров, — если ты хочешь, чтобы я тебе помог, я должен видеть факты. Без бумажек я ничего не скажу.
Чекист помолчал. Потом вздохнул, полез в портфель и достал тонкую папку с грифом, которую до этого держал при себе. Протянул Петрову.
— Читай, — сказал он. — Но только здесь. И никому ни слова. Анне Львовне — тем более.
Иван Павлович взял папку. Пальцы его слегка дрожали, когда он развязывал тесёмки. Внутри оказалось несколько листов, исписанных мелким, казённым почерком. Протокол осмотра места происшествия, описание тела, заключение судмедэксперта. Он читал быстро, отмечая детали.
Возраст — около шестнадцати лет. Телосложение — худощавое. Признаки истощения — умеренные. Тело без внешних повреждений, кроме… Иван Павлович пробегал глазами по строчкам, отмечая главное — укол на руке, следы верёвок на запястьях, отсутствие крови. Всё было так, как сказал Валдис.
И вдруг его взгляд зацепился за фразу в конце. Это еще что такое…
Петров почувствовал, как внутри всё холодеет. Он перечитал строчку ещё раз, потом ещё, словно надеясь, что ошибся.
— Валдис, — сказал он, — что это… здесь написано?
Он повернул папку к Валдису, ткнул пальцем в строчку.
То наклонился, взглянул. Пожал плечами.
— Что? Так-с… «Цвет глаз разный…» А, это… Да, у мальчика и в самом деле были разные глаза. Один голубой, один зелёный. Я сначала тоже удивился. Думал — ошибка. Но потом мне кто-то из экспертов сказал, что это называется… — он нахмурился, вспоминая, — гетер… гетер…
— Гетерохромия, — тихо закончил за него Петров. — Это называется гетерохромия.
— Точно! — Валдис кивнул. — Он и сказал — гетерохромия. Умное слово. Я сам такое в первый раз слышал. Но ты, я смотрю, знаешь. Иван Палыч? Ты чего? Побледнел весь.

----------

Глава 2

Глава 2
Иван Павлович продолжал смотреть в одну точку, не в силах оторваться от строчки в протоколе. Пальцы его, лежавшие на бумаге, слегка подрагивали, но он сам не замечал этого.
Совпадение. Просто совпадение. Да, очень необычное, редкое, но… совпадение. Или… нет?
— Иван Палыч? — Валдис нахмурился, встревоженно заглядывая в лицо друга. — Ты чего побелел-то?
Петров поднял на него глаза, но взгляд был рассеянным, будто он смотрел сквозь Валдиса. Он видел перед собой не протокол осмотра трупа шестнадцатилетнего бродяги. Перед глазами стояло личико, маленькое, беззащитное. Её глаза. Такие же — разные. Один голубой, один зелёный. Да, не так заметно издали, может быть разница на тон-два, но она есть, бесспорно есть, и врач Кузьмин это заметил.
— Совпадение, — пробормотал Петров, но голос его прозвучал глухо и неубедительно. — Просто совпадение.
— Чего? — не понял Валдис.
— Гетерохромия встречается, говорю. Редко, но встречается. Ты сам сказал — эксперт упомянул. Это не редкость абсолютная.
— Ну, да, — кивнул Валдис, не понимая к чему тот ведет. — Но ты так… странно отреагировал. Что-то не так?
Петров провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Он заставил себя выдохнуть, собраться.
— Просто у Лилии… Нет, ничего. Просто задумался.
— Вот и я задумался. Дело конечно странное. Вот к тебе за советом и…
— Валдис, — перебил его Иван Павлович, — ты сказал, что это тело нашли… недавно. А до этого были ещё случаи?
Валдис пожал плечами:
— Я не знаю. Но я могу проверить — вдруг были похожие случаи. Ты думаешь, это может быть серия?
— Не знаю, — честно ответил Петров. — Но я хотел бы изучить тело. После твоего разрешения конечно же.
— Зачем? — Валдис удивился.
— Вдруг какие-то детали найду, — пожал плечами Иван Павлович. — Мне нужно посмотреть на следы укола. На состояние сосудов. На всё, что мог пропустить ваш эксперт. Я могу помочь тебе, Валдис, но для этого я должен увидеть всё своими глазами.
— Иван Павлович, так его же осмотрел уже врач. Не могу я просто так… дело ведь подконтрольное, сам понимаешь, а ты вроде бы как и не при делах, ты уж не обижайся. Я просто неофициально к тебе зашел.
— Так и тело тоже покажи неофициально.
— Ох, не одобрит всего этого мое начальство. Да и черт бы с ним, но вот Анна Львовна что скажет? Она же меня придушит!
— Не придушит! — улыбнулся Иван Павлович. — Некогда ей. А скажем… что прогуляться пошли.
Валдис колебался. Потом медленно кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Если есть хоть какая-то связь, мы должны её найти. Как все устрою сообщу тебе. Но если Анна Львовна узнает что я…
— Не узнает. Если это действительно маньяк, то нужно найти его до того, как он убьёт следующего.
На мгновение в комнате повисла тишина. Затем Валдис поднялся.
— Все же думаю это не маньяк. Надеюсь на это. Да, слишком все странно, кровь еще эта, точнее ее отсутствие…
— Не успокаивай себя, Валдис, — хмуро произнёс Иван Павлович. — Сам же все прекрасно понимаешь.
— Понимаю, — вздохнул тот. — Ладно. Завтра в семь утра, если все будет хорошо, заеду за тобой, — сказал он, забирая папку. — Поедем в морг. Я договорюсь, чтобы тебя пропустили. Скажешь, что ты мой консультант.
— Хорошо, — кивнул Петров.
Распрощались и Валдис ушел.
* * *
Ближе к вечеру приехал водитель от Семашко — вызывают. Ругаясь и ворча, Иван Павлович собрался.
В кабинете наркома горела керосиновая лампа, и свет её падал на усталое, осунувшееся лицо Николая Александровича. Тот сидел за столом, опершись локтями на стопку бумаг, и смотрел перед собой так, будто решал какую-то сложную задачу.
— Закрывай дверь, Иван Павлович, — сказал он тихо. — Садись.
Петров прикрыл дверь и сел напротив.
— Что-то случилось, Николай Александрович? — спросил он, уже готовясь к чему-то неприятному.
— Случилось, — кивнул Семашко. — У меня к тебе просьба. Личная. И очень важная.
Личная? Это уже интересно. Никогда Николай Александрович к нему с личными просьбами не обращался.
— Какая?
— Ты знаешь товарища Рыбакова? Антона Антоновича?
Петров задумался. Фамилия была смутно знакома, но имя не вызывало никаких ассоциаций.
— Нет, — признался он. — Не знаю. Что-то связанное с промышленностью?
— Мытищинский завод, — уточнил Семашко. — Главный инженер. Замечательный специалист. Старый большевик, ещё с дореволюционных времён. Человек, который без преувеличения держит на себе целое направление. Если он выйдет из строя — завод встанет.
— Болен? — догадался Иван Павлович.
— Тяжело, — Семашко покачал головой. — Уже несколько месяцев. Врачи разводят руками. Сначала думали — язва, потом — опухоль. Толком не знают. А он, Иван Павлович, упёртый, как старый осёл. Отказывается от официальной медицины. Говорит, что не доверяет «этим вашим больницам».
— И что же он делает?
— Лечится сам. Травки всякие пьет, настои, извини меня, молиться…
— И как, помогает?
— Судя по тому что ему становится хуже, то нет. — Семашко вздохнул, провёл ладонью по лицу. — И никакие ему врачи… я поговорил с ним, объяснил чем это ему грозит. В общем, он согласен обследоваться только у тебя.
— У меня? — Иван Павлович удивился. — Почему я?
— Потому что он о тебе слышал. О том, как ты в Спасске людей спасал. И о том, как на пароходе оперировал. Да о тебе газеты же пишут день, через день! Известная фигура! Он сказал: «Если доктор Петров меня не вылечит, то никто не вылечит».
Иван Павлович нахмурился. Внутри закипало раздражение — не на Семашко, не на Рыбакова, но на саму ситуацию.
— Николай Александрович, — сказал он твёрдо, — это, извините, абсурд. У нас есть государственные больницы, есть врачи, есть протоколы. Если он болен — пусть едет в больницу, как все. Мы не можем делать исключений для каждого, кто считает себя особенным.
— Я знаю, — Семашко поднял руку, останавливая его. — Знаю, что это не по правилам. Знаю, что ты перегружен. Знаю, что у тебя дома маленький ребёнок, что ты устал… Я всё знаю. Но, Иван Павлович, это — мой друг. Старый друг. Я знаю его ещё с революции, раньше даже. Он — хороший человек. И если я его потеряю, я себе этого не прощу.
Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Иван Павлович смотрел на своего начальника и вдруг увидел, как тот постарел за последние месяцы. Глубокая усталость, тени под глазами, седина, которой раньше не было.
— Иван Павлович, — тихо сказал Семашко, — ради меня. Помоги. Пожалуйста.
Петров молчал. Он думал о Лилии, о том, как она улыбнулась ему утром, о том, как Анна Львовна ждала его с ужином. О том, что у него самого сил почти не осталось. И о том, что старый друг Семашко просит его о помощи, и если он откажется, то подведёт не только начальника, но и человека, который верит в него.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду. Но только посмотрю. И если это действительно не моя компетенция — я скажу, и он будет лечиться в больнице, как все.
— Согласен, — кивнул Семашко, и лицо его на мгновение осветилось улыбкой. — Спасибо, Иван Павлович. Спасибо, дорогой!
— Когда ехать то?
— Сейчас. Машина уже ждёт.
Иван Павлович вздохнул, поднялся.
— Я только домой заскочу, скажу Анне Львовне.
— Я уже послал к ней весточку! Не переживай, все сообщат. Да там дел на пятнадцать минут — смотаетесь туда и обратно. А завтра тебе выходной выпишу. Отдохни ради такого дела.
Иван Павлович усмехнулся.
— Вы всё продумали, Николай Александрович.
— Я же нарком, — улыбнулся Семашко. — Я должен думать на несколько шагов вперёд.
* * *
Усадьба находилась в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшого озера. Дом был старый, купеческий, с колоннами и мезонином, но ухоженный — видно было, что за ним следили. Свет в окнах горел тёплый, уютный, и пахло здесь сосной и весенней сыростью.
«Вот бы в таком месте жить! — невольно подумал Иван Павлович, выходя из машины и делая глубокий вздох. — Воздух — закачаешься! И тишина-а!»
Ивана Павловича встретил сам Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик лет семидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой. Он опирался на трость, но держался прямо, с достоинством.
— Иван Павлович, — сказал он, протягивая руку. — Очень рад. Спасибо, что приехали.
Голос у него был низкий, мягкий, и Петров почувствовал, как его раздражение, накопившееся за день, начинает таять. Этот человек не казался капризным или избалованным. Да и боевые шрамы на лице говорили о том, что отсиживаться дома и прятаться он не привык.
— Здравствуйте, Антон Антонович, — ответил Петров, пожимая его руку. — Выглядите… неплохо.
— Для больного старика — да, — усмехнулся Рыбаков. — Но мы же не будем обсуждать мою внешность? Проходите, я заварил чай. С мятой и липой. Говорят, полезно.
Они прошли в гостиную — большую, с высокими потолками и камином, в котором весело потрескивали дрова. Иван Павлович сел в кресло, Рыбаков устроился напротив, поставил на низкий столик поднос с чайником и двумя фаянсовыми чашками.
— Спасибо, что согласились, — сказал он, наливая чай. — Я знаю, что вы — человек занятой. Я извиняюсь, что побеспокоил… Да я бы вообще не стал никого беспокоить, это все Николай Александрович, он настоял. Беспокоится.
Старик махнул рукой. Потом, глянув на гостя, спросил:
— А у вас, говорят, дочь родилась?
— Да, Лилия, — ответил Иван Павлович, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании имени.
— Славное имя, — Рыбаков улыбнулся. — Цветок. Я всегда любил цветы. У меня здесь, — он кивнул в сторону окна, — небольшой сад. Весной он очень красив. Дети — это конечно цветы жизни. А мы… — он тяжело вздохнул. — Так, сорняки уже.
— Ну что ж, — сказал Иван Павлович, отставляя чашку. — Давайте посмотрим, что у вас.
Рыбаков кивнул, и осмотр начался — привычный для Петрова, но здесь, в этой уютной гостиной, он казался почти камерным, личным. Он слушал, осматривал, задавал вопросы, и Рыбаков отвечал открыто, не скрывая ни боли, ни страха.
— Я лечусь травами, — сказал Антон Антонович. — Ведь все полезное в природе. Вот оттуда и надо черпать здоровье.
— Травы — это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — Но иногда надо и лекарства посильнее использовать.
— Я боюсь, — задумчиво вдруг произнес Антон Антонович, — что это конец. Мы ведь с вами образованные люди. Ну какое здоровье может быть у восьмидесятилетнего старика? Механизмы изнашиваются. Сердце ни к черту. Желудок барахлит.
— Это не конец, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Мы разберёмся. Я обещаю.
Рыбаков на это лишь многозначительно вздохнул.
Осмотр закончился, когда за окном уже стемнело. Иван Павлович аккуратно сложил инструменты, вымыл руки в тазике, стоявшем в углу, и вернулся к креслу, где сидел Антон Антонович. Старик выглядел уставшим, но держался бодро, даже пытался шутить.
— Ну что, доктор, — сказал он, — выносите приговор? Я готов. Хоть в тюрьму, хоть в больницу.
— До тюрьмы не дойдёт, — улыбнулся Иван Павлович, садясь напротив. — Но без больницы, боюсь, не обойдётся.
Рыбаков нахмурился, но промолчал.
— Антон Антонович, — начал Иван Павлович, — предварительно я могу сказать следующее. По всем признакам — у вас язва желудка. Возможно, осложнённая. Те боли, которые вы описываете, их характер, время появления, связь с едой — всё это указывает на язвенную болезнь. Но я не могу быть уверен на сто процентов, пока не увижу анализы.
— Анализы? — Рыбаков поморщился. — Вы же знаете, я не люблю больницы.
— Знаю, — твёрдо сказал Петров. — Но без анализов я не могу назначить правильное лечение. Мне нужно знать кислотность желудочного сока, нужно проверить, нет ли, извините за такие подробности, крови в кале, нужно исключить опухолевый процесс.
Рыбаков тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла.
— Иван Павлович, я старый человек. Я видел много смертей. И я не боюсь умереть. Но я боюсь бессмысленной борьбы. Если это что-то серьёзное — я хочу знать правду и не тратить время на то, что не поможет.
— Я понимаю, — сказал Иван Павлович. — Поэтому и настаиваю на анализах. Если это язва — мы её вылечим. Если опухоль — будем решать, что делать. Но без диагностики, Антон Антонович, я как слепой котёнок. Вы же не хотите, чтобы я ошибся?
Рыбаков помолчал, потом усмехнулся.
— Хитрый вы, Иван Павлович. Умеете убеждать.
— Это не убеждение, — серьёзно ответил Петров. — Это обязанность врача. Я не могу рисковать вашей жизнью.
— Ладно, черт с вами, — сдался Рыбаков. — Уговорили. Уж кого, если не вас слушать? О вас газеты пишут! Завтра поеду в лабораторию, сдам всё, что скажете. Но с одним условием.
— С каким?
— Вы сами будете смотреть результаты. Я не доверяю никому, кроме вас.
— Обещаю, — кивнул Петров. — Я сам.
Он взял лист бумаги, лежащий на столике, и быстро написал несколько строк.
— Вот список того, что нужно сдать: общий анализ крови, анализ желудочного сока, кал на скрытую кровь. Всё это можно сделать в лаборатории при Первой Градской. Я позвоню, предупрежу.
— Хорошо, — Рыбаков взял бумагу, сложил и убрал в карман домашнего сюртука.
— А пока, — Петров открыл свой саквояж и достал несколько пузырьков с порошками и настойками, — вот что я прописываю вам на первое время. Это обволакивающие средства, они уменьшают боль. Вот это — для снижения кислотности. Принимать строго по расписанию, которое я напишу. И диета. Я напишу вам список того, что можно есть, а что нельзя.
Рыбаков слушал, кивал, но было видно, что он относится ко всему этому с лёгкой иронией — как к ритуалу, который нужно выполнить, чтобы от него отстали.
— Антон Антонович, — сказал Петров, перехватив его взгляд, — я понимаю, что вам кажется, будто всё это бесполезно. Но я прошу вас: доверьтесь мне. Хотя бы на неделю. Выпейте лекарства, посидите на диете. Через неделю я приеду с результатами анализов и скажу, что делать дальше.
— А если мне станет хуже? — спросил Рыбаков.
— Если станет хуже — звоните мне в любое время дня и ночи. Я приеду.
Рыбаков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли благодарность.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Честное слово, попробую.
Петров поднялся, застегнул саквояж.
— Тогда до встречи через неделю, Антон Антонович. Берегите себя.
— Спасибо, Иван Павлович, — сказал Рыбаков, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали.
— Не за что, — ответил Петров. — Это моя работа.
* * *
Иван Павлович вернулся в Москву уже глубокой ночью. Машина, которую выделил Семашко, мягко катилась по пустынным, мокрым от вечерней оттепели улицам. Город спал, только редкие фонари бросали жёлтые круги на тротуары, и где-то вдалеке, за домами, светились окна паровозного депо — круглосуточная работа, которая не останавливалась ни на минуту.
Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. В квартире было тихо, пахло молоком и чем-то сладким — Анна Львовна, видно, напекла блинов к его приезду, но они уже остыли, стояли на кухне под чистой салфеткой. На столе лежала записка, вырванная из тетрадки:
«Ваня, я с Лилией. Всё хорошо. Ужин на столе. Блины с мёдом. Люблю тебя. Анна».
Он улыбнулся, положил записку в карман. Прошёл в комнату, где стояла колыбель. Анна Львовна спала, укрывшись одеялом, а в колыбели, подвешенной к потолку, лежала Лилия. Она дышала ровно, тихо, и в тусклом свете ночника её личико казалось ещё более беззащитным, ещё более хрупким.
Иван Павлович осторожно подошёл, наклонился. Девочка спала, её пухлые щёчки были румяными, губки приоткрыты. Он всмотрелся в её лицо, в её глаза — закрытые сейчас, но он знал, что под веками скрывается тайна. Голубой и зелёный. Как у того мальчика. Как у убитого подростка.
Вновь вспомнился тот проклятый протокол, который принес Валдис.
— Это ничего не значит, — прошептал он, словно пытаясь убедить самого себя. — Просто совпадение. Не больше.
Он постоял ещё немного, потом тихо вышел из комнаты, разделся, лёг на диван в гостиной, чтобы не разбудить Анну своим поздним возвращением. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед ним стояли глаза Лилии. И глаза того мальчика из протокола.

----------

Глава 3

Глава 3
Утро. За окном занимался серый, пасмурный рассвет, и по стеклу стучал мелкий весенний дождь. Иван Павлович уже не спал — лежал на диване, глядя в потолок и думая о том, что сегодня ему предстоит сделать. Сначала ехать в морг с Валдисом. Потом заехать в лабораторию, договориться об анализах для Рыбакова. И ещё отпроситься у Семашко на несколько часов. Впрочем, Николай Александрович обещал на сегодня выходной. Тем лучше.
Иван Павлович встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Через несколько минут из спальни вышла Анна Львовна, сонная, укутанная в тёплый халат, с растрёпанными волосами.
— Ты вернулся, — сказала она, подходя к нему и прижимаясь плечом. — Я не слышала, как ты вошёл.
— Поздно было, — он поцеловал её в макушку. — Не хотел будить.
— Как съездил? — она села за стол, глядя на него с тревогой. — Всё в порядке?
— Да, — ответил он. — У Рыбакова, скорее всего, язва. Направил на анализы. Через неделю будет ясно.
Она кивнула, но в её глазах мелькнула тень тревоги. Она знала мужа слишком хорошо, чтобы не заметить, что он что-то скрывает. Но спрашивать не стала — знала, что когда придёт время, он расскажет сам.
Чайник закипел. Иван Павлович заварил чай, разлил по кружкам.
— Сегодня я уйду рано, — сказал он. — У меня важная встреча с Валдисом.
— С Валдисом? — Анна Львовна удивлённо подняла брови. — Он же был вчера. Что-то случилось?
— Нет, — улыбнулся Петров, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Просто… он попросил меня проконсультировать по одному делу. Как врача. Я обещал помочь.
Анна Львовна посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула, не задавая лишних вопросов. Она знала, что если муж говорит «просто», это часто означает «непросто». Но она доверяла ему.
— Будь осторожен, — сказала она тихо.
— Обязательно, — ответил он, целуя её в щёку.
* * *
В семь утра к дому Петрова подъехал знакомый «Паккард». Из водительской дверцы выглянул Валдис Иванов в своём неизменном кожаном пальто, с перекинутым через плечо ремнём кобуры. Парень выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на щеках — серая, нездоровая бледность. Но голос его, когда он поздоровался, был бодрым, почти деловым.
— Садись, Иван Палыч. Поехали.
Иван Павлович сел на заднее сиденье, и машина тронулась. За окном проплывали мокрые, серые улицы Москвы — булыжная мостовая блестела под дождём, редкие прохожие кутались в воротники, торопясь по своим делам.
— Всё улажено, — сказал Валдис, не оборачиваясь. — Я договорился с патологоанатомом. Скажешь, что ты мой консультант. Он будет ждать нас в морге.
— А бумаги? — спросил Петров.
— Бумаги у меня, — Валдис кивнул на портфель, лежащий на соседнем сиденье. — Но в морге мы работать будем без бумаг. Только осмотр. Сам понимаешь.
Иван Павлович кивнул.
— Валдис, — сказал он, — ты говорил, что эксперты не нашли следов борьбы. Только следы от верёвок на запястьях. Это значит, что его связали до того, как… до того, как забрали кровь.
— Да, — кивнул Валдис. — Именно. Связали, а потом сделали укол. Эксперт сказал, что укол сделан профессионально — точно в вену.
— Профессионально? — переспросил Петров.
— Ну, не как попало. Чисто, аккуратно. Без царапин, повреждений. Как в больнице.
«Врач, — тут же подумал Иван Павлович, и от этой мысли ему стало дурно. — Или кто-то с медицинским образованием. Сделать внутривенную инъекцию дилетант не сможет. Тут опыт нужен, причем большой».
Машина остановилась у высокого серого здания с вывеской «Городской морг № 3». Валдис вышел, открыл заднюю дверцу.
— Приехали, — сказал он. — Готов?
Петров глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Готов, — ответил он и вышел из машины.
* * *
— Вторая секционная, — коротко бросил санитар, увидев Валдиса и гостя. — Всё готово.
Иван Павлович кивнул и вошёл в комнату. Она была небольшой, с высоким окном, затянутым белой марлей, чтобы солнечный свет не падал прямо на стол. В центре стоял стальной стол, накрытый простыней, под которой угадывались очертания тела. Рядом с ним, на столике, лежали инструменты — скальпели, ножницы, зажимы, — но Иван Павлович знал: они ему не понадобятся. Делать вскрытие ему не дадут, только внешний осмотр.
Он подошёл к столу, откинул простыню.
Тело принадлежало мальчику примерно четырнадцати лет. Понадобилось некоторое время, чтобы настроиться на нужный лад.
«Эмоции тут ни к чему, — сам себе приказал Иван Павлович. — Лишнее. Отвлекает. Быть профессионалом».
Но как быть профессионалом, когда видишь такое?
Иван Павлович сделал глубокий вдох, задержал дыхание. Выдохнул. В голове немного прояснилось. Итак, только работа, никаких эмоций…
И словно робот Иван Павлович начал осмотр.
Конституция тела — астеническая, выраженный дефицит подкожно-жировой клетчатки, что соответствовало общей картине истощения, характерной для многих детей в текущих условиях. Кожные покровы бледные, с выраженным цианотичным оттенком — следствие полной эксфузии крови. Трупное окоченение уже разрешилось, тело находилось в стадии полного охлаждения.
Иван Павлович начал осмотр с конечностей. На запястьях и лодыжках присутствовали чёткие, симметричные следы от верёвок — тёмно-синюшные полосы, внедрившиеся в кожу. Характер повреждений указывал на то, что конечности были зафиксированы жёстко, с достаточной силой натяжения, чтобы исключить любую возможность освобождения. Следы были равномерными, без признаков смещения — положение тела во время связывания оставалось статичным.
— Фиксация произведена до наступления смерти, — вслух отметил Иван Павлович. — Налицо признаки прижизненного кровоизлияния в зоне давления.
Он перешёл к левой верхней конечности. Локтевой сгиб привлёк его внимание сразу. На коже, чуть выше локтевой вены, располагался точечный след от инъекции — диаметр не более одного миллиметра, с едва заметным перифокальным кровоизлиянием. След был одиночным, без множественных проколов, что указывало на уверенное, профессиональное попадание в сосудистое русло с первой попытки.
— Укол выполнен в локтевую вену, — сказал Иван Павлович, рассматривая повреждение. — Точное анатомическое ориентирование. Игла введена под углом, соответствующим стандартной венепункции. Следы вокруг отсутствуют — кожа была обработана антисептиком перед процедурой. Отсутствие следов множественных проколов говорит о том, что процедура проводилась лицом, обладающим практическими навыками венепункции.
Валдис вопросительно и несколько растеряно посмотрел на своего спутника.
— Работал профессионал, — пояснил Иван Павлович. — Медицинский персонал либо человек, прошедший соответствующую подготовку.
— Докторов мы уже начали проверять, — ответил Валдис. — Первым делом их.
Иван Павлович кивнул, наклонился ближе, изучая характер повреждения. Вокруг места инъекции не было обширной гематомы, что исключало грубое повреждение сосудистой стенки. Это означало, что игла была введена аккуратно, без излишней травматизации.
Он выпрямился, перевёл взгляд на грудную клетку. Поверхностные вены на шее и груди были практически не видны — следствие полного обескровливания. Это было характерно для случаев, когда кровь удалялась системно, через магистральный сосуд.
— Кровь удалена полностью, — продолжил он. — Об этом свидетельствует бледность кожных покровов, отсутствие трупных пятен, бледность внутренних органов при внешнем осмотре, что указано в протоколе. Процедура выполнялась в течение длительного времени — не менее тридцати-сорока минут, с учётом объёма циркулирующей крови у подростка.
Он повернулся к Валдису, стоявшему у двери.
— Следы борьбы на теле отсутствуют. Нет ссадин, царапин, кровоподтёков, характерных для активного сопротивления. Это может означать, что на момент начала процедуры пострадавший либо находился в бессознательном состоянии, либо был обездвижен иным способом — например, с помощью седативных препаратов.
— Эксперт не нашёл следов химических веществ, — заметил Валдис.
— Стандартный токсикологический анализ мог не выявить летучие соединения или препараты, быстро метаболизирующиеся в тканях, — ответил Иван Павлович. — Для точного определения необходим расширенный спектр исследований. Я могу организовать проведение таких анализов.
Валдис лишь пожал плечами.
Иван Павлович снова повернулся к телу. Его взгляд остановился на лице мальчика. Глаза были закрыты, веки сомкнуты. Иван Павлович осторожно приподнял правое веко. Роговица была мутноватой — посмертное помутнение, характерное для данного периода. Радужка голубая, с серым оттенком. Он открыл левый глаз. Радужка зелёная, с золотистыми вкраплениями.
— Гетерохромия, — совсем тихо произнес он, закрывая веки. — Полная, секторальная. Редкая врождённая аномалия, не связанная с патологией зрения. В данном случае — выраженная, отчётливо различимая при визуальном осмотре.
Он перевёл взгляд на запястья, где отчётливо виднелись следы верёвок. Затем на лодыжки — идентичные повреждения.
— Способ фиксации стандартный: запястья и лодыжки связаны отдельно, без использования общего узла, что указывает на подготовленность исполнителя. Возможно, использовались верёвки из натурального волокна — следы волокон должны сохраниться на одежде или коже. Их анализ мог бы дать дополнительную информацию.
Он подошёл к столику с инструментами, взял тонкий пинцет, осторожно исследовал кожу вокруг ран. Частиц верёвки не обнаружил — вероятно, тело было подготовлено перед отправкой в морг: промыто, очищено.
— После удаления крови тело было обработано. Это указывает на то, что преступник действовал методично, с продуманным планом. Он не оставлял следов, которые могли бы привести к нему напрямую.
Он отложил пинцет, выпрямился и повернулся к Валдису.
— Как думаешь, Иван Павлович, — спросил тот. — Маньяк?
Иван Павлович помедлил.
— В данном случае я не могу исключить возможность повторных инцидентов. Отсутствие мотива, специфический способ лишения жизни, наличие медицинских навыков у преступника — всё это указывает на системный подход. Вероятность того, что это единичный случай, низка.
Он накрыл тело простынёй.
— Место укола, — Иван Павлович указал на локтевой сгиб. — Оно обработано антисептиком. Скорее всего, спиртовым раствором. Проверьте наличие медицинских учреждений в районе обнаружения тела, где могли бы пропасть такие средства. Еще…
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Советую найти список всех врачей, уволенных из больниц за последние полгода. Или тех, кто был замечен в нестандартных методах работы. Это может помочь сузить круг поиска.
Валдис записал в блокнот, убрал его в карман.
— Сделаю.
Они вышли из секционной.
— Спасибо, Иван Палыч, — сказал Валдис. — Помог.
Иван Павлович ничего не ответил, чтобы сдержать возглас — эмоции все же накрыли его.
* * *
После того как Валдис уехал, Иван Павлович ещё несколько минут постоял на ступенях морга, глядя на серое, низкое небо. Дождь к тому моменту прекратился, но воздух оставался влажным и холодным. Иван Павлович глубоко вздохнул, поправил воротник пальто и зашагал по мокрой улице.
«Теперь нужно решить по анализам для Рыбакова. Потом можно будет думать об остальном».
Он свернул на Большую Серпуховскую и направился к Первой Градской больнице. Лаборатория располагалась в старом корпусе, в подвальном полуэтаже, где было сыро и пахло реактивами. Иван Павлович спустился по лестнице, толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Центральная лаборатория» и вошёл внутрь.
Внутри было светло и чисто. Белые кафельные стены, длинные столы с пробирками и колбами, несколько человек в белых халатах склонились над микроскопами. В углу гудел старый холодильник, и воздух был пропитан знакомым, резким запахом спирта и формалина.
За конторкой сидела пожилая женщина в очках с толстыми стёклами, перебирая какие-то бумаги. Увидев Петрова, она подняла голову.
— Вам что-то нужно, товарищ?
— Здравствуйте, — Иван Павлович подошёл к стойке, достал удостоверение. — Петров Иван Павлович, Наркомздрав. Мне нужно договориться о проведении анализов для одного пациента.
Женщина взяла удостоверение, внимательно изучила, вернула.
— Какие именно анализы?
— Общий анализ крови, желудочный зонд на кислотность, кал на скрытую кровь, — перечислил Иван Павлович. — И, если возможно, гастроскопия.
— Гастроскопия? — женщина удивлённо подняла брови. — Вы знаете, это не самая распространённая процедура. У нас есть аппарат, но он старый, и не все врачи умеют им пользоваться.
— Я знаю, — кивнул Петров. — Пациент — пожилой мужчина, подозрение на язвенную болезнь, возможно, осложнённую. Визуальный осмотр слизистой необходим для исключения опухолевого процесса.
Женщина покачала головой, но в её глазах мелькнуло профессиональное любопытство.
— Это кто же такой важный пациент?
— Рыбаков Антон Антонович, главный инженер Мытищинского завода, — ответил Петров. — Личная просьба товарища Семашко. Нарком здравоохранения сам попросил помочь.
— Ну если так… — растерялась женщина. — Если завтра утром он придёт, мы возьмём кровь, сделаем зондирование. Результаты будут готовы через два-три дня. Гастроскопию можно сделать только в пятницу, утром, когда приедет наш специалист.
— Отлично, — Иван Павлович почувствовал облегчение. — Я передам.
Он помолчал, потом добавил:
— И ещё один вопрос. Можно узнать, кто у вас занимается токсикологическими анализами?
Женщина подняла голову.
— Токсикология? Это в другом отделе, на третьем этаже. Вам к профессору Шапиро. Он у нас главный специалист по химическому анализу.
Иван Павлович поднялся на третий этаж и остановился перед дверью с табличкой «Профессор Шапиро. Химико-токсикологическая лаборатория». Он постучал, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.
Кабинет был пуст. На столе горела спиртовка, рядом стояли пробирки с разноцветными жидкостями, на стуле висел белый халат. За конторкой сидел молодой лаборант в очках, что-то сосредоточенно записывая в журнал. Увидев Петрова, он поднял голову.
— Вам что-то нужно?
— Здравствуйте, — Иван Павлович подошёл ближе. — Мне нужен профессор Шапиро. Мне сказали, что он здесь.
Лаборант покачал головой, снимая очки и протирая их краем халата.
— Профессора Шапиро нет, — сказал он. — Он уехал срочно. Час назад. Вызов из клиники — тяжёлый случай. Девочка, отравление неизвестным веществом. Врачи не могли определить, что это, и позвали его.
— Он не говорил, когда точно вернется?
— Нет, — лаборант пожал плечами. — Сказал только, что случай серьёзный. Оставил мне список дел. Если вы хотите оставить записку или образцы, я передам. Если что-то срочное — я могу записать.
Иван Павлович помедлил. Он хотел сказать, что пришёл по очень важному делу, что нужно провести расширенный токсикологический анализ, что на кону — возможно, жизнь следующей жертвы. Но он посмотрел на пустой стул, на остывший чайник на столе и понял: профессор здесь не появится. Не сегодня.
— Нет, — сказал он. — Ничего срочного. Я зайду в другой раз.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу и зашагал по мокрой мостовой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.
«Ничего, — подумал Иван Павлович. — Приду завтра. Главное, что профессор согласился помочь. Остальное — дело времени».
* * *
До дома Иван Павлович решил прогуляться пешком — захотелось проветрить мысли. Слишком много всего жуткого сегодня нагляделся. Надо успокоиться, пройтись.
Он шёл по мокрым, пустынным улицам, не замечая ни людей, ни машин, ни весенней грязи под ногами. Перед глазами стояло лицо мальчика — бледное, застывшее. Не заметил, как дошел до нужной улицы.
А вот и дом. В подъезде было пусто, только где-то на верхних этажах хлопнула дверь. Иван Павлович поднялся по лестнице, достал ключ, вставил в замок… и остановился.
Замок не был заперт.
Иван Павлович замер. Он отчётливо помнил, как закрывал дверь утром, когда уходил. Он всегда запирал её — привычка, выработанная ещё в те времена, когда в городе было неспокойно. Дверь была заперта. Он был в этом уверен.
Но сейчас она была открыта.
Он толкнул дверь. Она бесшумно отворилась, и он шагнул в прихожую. Слишком тихо.
— Анна? — позвал он, снимая пальто. — Аннушка, я вернулся. Почему дверь открыта? Мы же договорились запирать.
Тишина.
Он прошёл в коридор, заглянул в кухню. Пусто. На столе стояла остывшая кружка с чаем, рядом лежала ложка. Тарелка с недоеденными блинами. На стуле висел халат Анны. Простыня на диване была сбита — будто кто-то сидел или лежал недавно.
Сердце его пропустило удар.
— Анна! — крикнул он громче. Он прошёл в комнату, где стояла колыбель.
Колыбель была пуста.

----------

Глава 4

Глава 4
Господи, Анна! И где она могла быть? Тем более — с маленькой Лилией! Может быть, соседи в курсе? С ним ведь тоже насчет замка договаривались. Чтоб всегда закрывали.
Соседи… Как-то они не очень радовались за семейство Петровых, после того, как тем отдали комнату подавшегося в бега Коклюшкина. Каждый ведь примерял на себя — лишняя жилплощадь не помешала бы любому. Тем более, такой случай… Разве что Березкину было все равно, да безобиднейшему старорежимному старичку Владимиру Серафимовичу. Та же София Витольдовна, вон, до сих пор здоровается, губы поджав, будто бы нехотя! Она ведь тоже рассчитывала. Впрочем, квартирный вопрос не только одних москвичей испортил.
Спросить, да!
Выскочив в коридор, Иван Павлович бросился по комнатам, постучал…
Увы, ответа не было. Ну, так и понятно — вечер, но еще не поздно, да и погода хорошая. Мельниковы на работе, Березкин раньше полуночи не явится, Софья Витольдовна, наверняка, шаталась по лавкам, а Владимир Серафимович просто вышел пройтись, как он всегда и делал. Так что, спросить не у кого!
Черт! Черт! Да что же такое-то? Да куда ж их…
Накинув тужурку, доктор сбежал по гулкой лестнице вниз и выскочил во двор — может, там кто видел? Хоть какой-то народ-то должен быть — тепло ж… Апрель же!
Взметнулся, взлетел в синее весеннее небо резиновый мячик!
— Штан-дер, штан-дер… Лека!
Ребята во дворе играли в «штандер».
Растяпистая Лека — девочка в очках и штопанных на коленках чулках — упустила мячик и тот, подняв тучи брызг, упал прямо в грязную лужу!
Отпрыгнув в строну, Иван Павлович едва не выругался. Ребята же весело смеялись:
— Ну, что Лека-Бека? Давай, в лужу лезь! Мяч-то твой — доставать надо!
— А нечего его было в лужу бросать! Вот еще! Я видела — ты, Колька, специально!
— Да не специально я ничуть! Сама виновата… Так что лезь, Лека-Бека!
— Вот еще! И нечего тут обзываться!
Яркое весеннее солнце торчало над крышей, и, уже скрываясь за трубами, улыбалось во весь свой щербатый рот. Весна… Солнышко… Двор… Играющие дети… Идиллия!
Однако, на душе тяжело и тревожно.
— Ребята, вы Анну Львовну не видели? С младенцем на руках…
— А-а! Которая все время на лавочке? — поправив очки, уточнила девчонка. — Видели. Днем. А сейчас — нет.
Та-ак… Значит, во дворе ее не было. Сразу на улицу пошла. Зачем? Что ее так резко сподвигло? Что… или кто?
— А чужие? Чужие в парадную не заходили, не заметили?
— Рабочие приходили, газ чинить, — сдвинув кепку на затылок, припомнил вихрастый мальчишка лет десяти. — А еще машина у парадной стояла. Зеленый такой «Форд»!
— Не «Форд», а «Изотта-Фраскини», Коленька! — хмыкнув, Лека важно надула губы. — «Форд», он простоватый, как дворник, а вот «Изотта»… Она, как барышня!
— Много ты знаешь!
— Уж побольше твоего! У меня же папа — в гараже ремонтник!
— Ребята, ребята… — заволновался Петров. — А, может, вы номер запомнили? Или кто там в машине сидел?
Девочка наморщила нос:
— Точно не запомнила, но номер обычный, московский. А вот кто сидел…
— Мужик в кожаной кепке, с усами! — важно перебил Колька. — А другой в парадную зашел. Но я его только со спины видел. Коренастый такой, в светлом пальте и кепке в клеточку. Такие обычно газетчики носят.
— Надо говорить «в пальто», а не «в пальте»! — Лека презрительно оттопырила нижнюю губу. — Фу, неграмотный. А еще советский школьник!
— Да я вот тебя щас…
— Да попробуй! Вот еще! Ой… — девчонка вдруг замолкла и указала рукой на арку. — А, вон, кажется, ваши…
Иван Павлович резко обернулся…
И увидел супругу, с улыбкой катившую детскую коляску в компании с какой-то юной девчонкой, судя по одежке — явно приехавшей из деревни.
Все себя от радости, доктор бросился навстречу…
— Анна!
— А вот и муж, — улыбнулась Анна Львовна. — Пораньше сегодня с работы пришел… Знакомьтесь! Это — Галя Селиверстова из Зарного. Впрочем, вы знакомы, кажется… С сегодняшнего дня Галина — наша нянька! Ну, я ж тебе говорила, помнишь?
— Здрасьте, Иван Павлович! — девчонка растянула губы в улыбке. — Помните, вы мне прививки делали? Поклон вам от Аглаи, в больнице которая, от брата моего, Мишки, от Юры Ростовцева… А от Анюты Прониной — большой комсомольский привет! Ой…у меня тут и гостинцы!
Галя сорвала с плеча увесистую котомку, словно собралась тот час же угостить весь двор:
— Тут пироги, яички вареные, сало…
Одна-ако! Пироги у нее, сало… А мы-то глюкозу от голода выпускаем, леденцы… Впрочем, Зарное всегда было селом зажиточным. По всей России, увы — не так.
Темно-русая коса с синей атласной лентой, красная косынка, длинная суконная юбка, тужурка с меховой оторочкой… в деревнях называли — «казеточка». Вообще, девушка красивая, рослая и — вполне уверенная в себе. Карие блестящие глаза смотрят прямо, с этакой деревенской лукавинкой.
— Я ее, представляешь, в окно случайно увидела! — пояснила Аннушка. — Лиля раскапризничалась, я ее на руки взяла, да к окну. Небо показывала, солнышко, автомашины… Смотрю — знакомая стоит, с коляской! Вся такая растерянная… Коляску, это она, кстати…
— Подарочек вам из Зарного, от всех нас! — Галя снова заулыбалась, на румяных щечках ее заиграли ямочки. — Никодим Ерофеевич, кузнец наш, лично сладил… И еще он вас книги какие-то просил купить, дал целый список!
— Мог бы и телеграмму послать, — улыбнулся доктор. — Давно б уж купил да отправил. Как сын-то его?
— Василий на комсомольский съезд делегирован! Вместе с Прониной Анютой.
— Эт хорошо-о… Здоров, значит?
— Здоро-ов.
В здоровье Василия, к слову сказать, была большая заслуга Иван Павловича Петрова, бывшего земского доктора.
— Ой, что же мы тут стоим-то? — поправив на голове шляпку, Анна Львовна всплеснула руками. — Пошли-ка домой! У нас теперь две комнаты — прекрасно разместимся! Одна комната, Галя — твоя.
— Спасибочки, тетя Аня.
— Нашла тетю! — вдруг рассмеялась Аннушка. Мне ведь всего двадцать три!
— А мне — четырнадцать! — девчоночка тоже расхохоталась. Веселая… — Через пару лет хочу в институт народного образования поступить! Ну, который при царе учительской семинарией назывался.
— Да-да, Галя у нас на два-три года…
— Но, и потом не оставлю! Помогать буду…
— Ох… Иван, я как ее в окно-то увидела, сразу Лильку с собой — и вниз… И про замок забыла. Ты уж извини.
— Ничего. Проехали.
Дома Иван Павлович не уставал рассматривать коляску с плетеным кузовом, гнутой хромированной ручкой и большими почти что велосипедными колесами. Даже вернувшийся с вечерней прогулки Владимир Серафимович одобрительно поцокал языком.
— Коляска — высший сорт! — вернувшись в комнату, похвалил доктор. — Молодец, Никодим, от души сделал… Галя, пойдем-ка, покажу твой угол.
— Ага! Сейчас… котомочку прихвачу.
На кухне, на примусе, закипал чайник. Вторая комната Петровых располагалась в другом конце коридора. Не очень-то удобно, однако выбирать-то не приходилось. Хорошо, что хоть эту дали!
— Ну, вот… доктор распахнул дверь.
— Ой! — застыв на пороге, ахнула девушка. — Как места-то много! Вешалка! Диванчик! Стол… Это… это мне все? Это я одна буду жить?
— Одна. А с кем же? — Иван Павлович развел руками. — Мебель от прежнего хозяина осталась — слишком уж спешил, оставил. Думаю, в ближайшее время не объявится, не заберет. Так что, пользуйся! Вешалка, кончено, маловата… Ну да со шкафом решим! И с зеркалом… У тебя что же, одна только котомочка?
— Еще чемодан… был… — заметно погрустнев, Галя опустила голову. — Хороший такой, фибровый. Дедушкин еще… На вокзале украли…
— Та-ак! — доктор удивленно приподнял брови. — Обязательно надо в милицию заявить! Вещи-то там ценные были?
— Платье… Покупное, мамино… Из креп-жоржета… Красивое. Синенькое такое, в белый горошек… у-у-у…
Усевшись на койку, девчонка уронила голову на ладони и зарыдала.
— Ну, ну, — Иван Павлович уселся рядом. — Не плачь, Галя, не плачь! А платье себе новое справишь! Там еще-то что было?
— Белье-о… Наволочки, простыня…
— Нда-а. Это враз уйдет…
— И два горшочка варенья! Малиновое и черничное… у-у-у…
— Ну, не плач, не горюй… Вещи — дело наживное. Вот варенье и впрямь — жалко!
— Сама варила! Вку-у-сное… Думала, чаю попьем…
— Господи! Чайник!
Вскочив на ноги, доктор умчался на кухню…
* * *
Как оказалось, юная нянька приехала очень даже вовремя! Уже на следующий день, вернувшись с работы, Иван Павлович обнаружил жену закопавшейся в целую кипу бумаг!
— С работы приезжали! — обернувшись, с гордостью пояснила Анна Львовна. — И работу привезли. Прямо, как говорится, на дом!
— Ой, милая, — доктор обнял супругу за плечи. — А не много ли?
— Это еще только начало! — засмеялась Аннушка. — Понимаешь, в Совнаркоме решили межведомственную комиссию создать. По борьбе с беспризорностью. Из представителей милиции, Наркомпроса и Наркомпрода! Точнее будет называться — Комиссия по улучшению жизни детей при ВЦИК!
— Ого! А Наркомпрод тут причем? — удивился Петров, покосившись на мирно сопящую в кроватке дочку.
— Так ребят-то сперва накормить надо!
— Понятно…
— Я вот сейчас все документы готовлю… Ну, чтоб официально. Да, тяжеловато… Но, это ведь очень важное для страны дело! Ах, как же хорошо, что Анатолий Васильевич про меня вспомнил!
— Ну, ты у меня прям трудоголик!
— Так ты знаешь, сколько сейчас беспризорных детей? — приосанилась Анна Львовна.
Доктор кивнул:
— Полагаю, много.
— Ха, много? По разным оценкам, от четырех с половиной до семи миллионов. Миллионы, Иван! У нас, при Наркомпросе, конечно, имеется Совет защиты детей… Но, их влияния не хватает. Да и народу там мало.
— И кто же в Комиссии? — Иван Павлович вдруг улыбнулся. — И почему, интересно знать, игнорировали Наркомздрав?
— Как — игнорировали? А ну-ка…
Аннушка зарылась в бумагах… и через пару минут подняла голову, взглянув на мужа с самым сконфуженным видом:
— Действительно, забыли… Ничего! Сейчас я добавлю… Для того все бумаги и принесли. Кстати, можно товарища Семашко в председатели! А что? Человек он авторитетный, старый большевик…
— Николай Александрович? Хм… — скептически усмехнулся Петров.
— Чего улыбаешься? Думаешь, не уговорим?
— Вряд ли… Лучше Феликсу Эдмундовичу предложите. Этот уж точно не окажется!
— Феликсу Эдмундовичу? — теперь уж засомневалась Анна Львовна. — Он же и в ВЧК, и в милиции…
— Еще и почетный председатель общества связи с инопланетянами!
— Чего-чего?
— Говорю ж — не откажется! Только предложите. А уж авторитета ему не занимать. Как и работоспособности. Недаром прозвали — Железный!
Иван Павлович вдруг замолчал, задумался. Межведомственная комиссия по улучшению жизни детей — это же очень хорошо! Как для страны в целом… так и для того дела, которое в последние дни очень сильно тревожило Петрова. Погибший обескровленный подросток, судя по всему, был из беспризорных… И тут родная супруга может очень сильно помочь…
— Милая, а где Галя?
— В лавку за хлебом пошла, с карточками, — улыбнулась Анна. — Сказала — не заблудится. Слушай, такая славная девушка! Умелая, хозяйственная… И с детьми управляется. Говорит — все младшие братишки-сестренки на ее руках выросли. Лилька наша ее признала. Увидит — гукает, улыбается!
— И славно! Пойду, чайник поставлю… Слушай! А где беспризорных больше всего? Ты в бумагах своих не посмотришь?
Чаща всего беспризорники обитали на окраинах, как и любой криминогенный элемент. Что и понятно: где-нибудь в Марьиной роще, на Пресне или в Замоскворечье практически не встречались милицейские патрули, Там же располагались рынки, склады, железнодорожные станции и прочие места беспризорного «промысла». Гавроши просили милостыню, перебивались мелкими нерегулярными заработками, однако, не брезговали и кражами и «гоп-стопом». Жили, где придется: на вокзалах, в заброшенных зданиях, на пустырях, на складах.
Тот обескровленный труп нашли как раз в Замосковречье.
— Знаешь, Вань, они не только на окраинах… Скажем, еще и на Хитровке… И на Сухаревке, а это, считай, у нас! Правда, тут их не так много, все-таки милиция гоняет… А надо бы — в детский дом! В коммуну! Именно так скоро и будет. Справимся!
— Хм… Хитровка…
Бельмо на глазу любой власти, Хитровская площадь располагалась ближе к центру, и чисто географически вовсе не являлась окраиной. Однако, её воспринимали именно так — как пограничную, «окраинную» зону для разного рода маргиналов. Именно там во множестве располагались дешёвые ночлежки, куда стекались безработные, бывшие фронтовики, уголовники и те же беспризорные. Район давно стал центром чёрного рынка: на Хитровке сбывали краденое, там же, в «малинах», встречались скупщики и организаторы налётов. Власти с ситуацией не справившись, склоняясь к тому, чтобы вообще прикрыть к чертям собачьим тамошний рынок и переделать ночлежки в жилтоварищества.
Сухаревка тоже выглядела ничуть не лучше. Там можно было достать все: от дефицита и ювелирки до фальшивых ксив, накладных и оружия. И вела к Сухзаревской площади как раз Сретенка, так что злачное место было у Петровых, можно сказать, под боком!
* * *
На следующий день Петров встретился с Валдисом Ивановым. Довольно неожиданно и при весьма неожиданных обстоятельствах — на первом заседании Комиссии по улучшению жизни детей.
Председательствовал Дзержинский. В образных выражениях расписав ужасы беспризорной жизни, Железный Феликс перешел к весьма конкретным предложениям:
— Во-первых, товарищи — выявление и учет беспризорного элемента. Особое внимание стоит уделить вокзалам, поездам, улицам крупных городов. Изымать оттуда беспризорных детей и доставлять их в приемно-распределительные пункты. Ну, а во- вторых…
Тут Феликс Эдмундович лукаво прищурился и потеребил бородку:
— А что во-вторых, в-третьих, в-четвертых — вы, товарищи, подскажете мне сейчас сами! Вот, к примеру, вы, товарищ Петров! Что-то вы там шептали на ухо товарищу Иванову из ВЧК. Наверное, что-то очень интересное.
— Что ж… — пожав плечами, Иван Павлович поднялся на ноги. — Следующим шагом, я полагаю, станет медицинская помощь и санобработка! Прежде чем детей куда-то отправлять, мы их должны осмотреть, вылечить, если нужно. В общем, привести в полный порядок. Тот же педикулез, скажем…
— Молодец, Иван Павлович, — одобрительно покивал Дзержинский. — Весьма дельные предложения. Прошу высказываться дальше. Смелее, товарищи, смелее!
Представитель Наркомфина — сильно пожилой, с пышными бакенбардами, дядечка еще с прежних времен — предложил немедленно начать сбор средств и ресурсов:
— Устроить, к слову сказать, лотереи, рулетку…
— Вот-вот!
— Я к слову… С увеселительных заведений дополнительно маржу собирать, ввести специальные марки…
— Замечательное предложение, Апполинарий Федорович!
Старичок приосанился и продолжал со всей важдностью:
— Еще, к слову сказать, можно проводить благотворительные недели в пользу обществ призрения…
— Правильно! — выкрикнул с места Петров. — Неделя беспризорного и больного ребенка! А наркомату путей сообщения взять под особый контроль перевозку детей из голодающих районов. Пусть специальные поезда выделяют. Или, хотя бы, вагоны.
Совещание неожиданно затянулось, и переговорить с Валдисом накоротке доктору удалось лишь во время перекура.
Покурить все вышли на улицу, к башням Кремля.
— Да пока никак, — закуривая «Зефир», покачал головой чекист. — Понимаешь, все Замоскворечье прошарили — никто из шпаны парня с разными глазами не вспомнил…
— Жаль, — Иван Павлович, прищурясь, глянул на небо. — Дождь, верно, сегодня будет.
— А, может, и разнесет, — выпустил дым Иванов. — Но все же, кое-что выяснили…
— Так-так!
— Немного, правда, но… У кого-то из тамошних беспризорных был приятель с Сухаревки. Считай, сосед твой! Тоже беспризорник… И кличка у него — Семафор! Смекаешь?
— Из-за разных глаз? — доктор потер переносицу и усмехнулся. — Вилами по воде.
— Ну, это единственное, что у нас пока есть, — пожал плечам чекист. — Сейчас того дружка ищем. Не нашли пока… Найде-ом! Старший милиционер там пронырливый, в Замоскворечье всех и все знает! Из околоточных бывших…
Околоточный, старший милиционер — аналог участкового…
— Что ж, будем надеяться… Говоришь, с Сухаревки?
— Вот-вот! До Сретенки рукой подать. Ты там с ребятами-то у себя во дворе поговори при случае. Все равно ведь с дочкой гуляешь!
— Нянька нынче у нас.
— Хо!
— Так у нее на Николаевском чемодан унесли… Надо бы заяву…
Иванов скептически усмехнулся:
— Вокзальные «угол» пропавший искать не станут. Просто отпишутся. Много у них таких «углов»… Впрочем, к вам скоро в гости нагряну… Пусть нянька-то мне и расскажет, что помнит. Уговор?
— Уговор! — обрадовался доктор. — С меня тогда — пиво!
* * *
Вечером, вернувшись домой, Иван Павлович сразу почуял что-то неладное. Из первой комнаты Петровых сквозь приоткрытую дверь слышался чей-то плач. Доктор рванул ручку…
На колченогом стуле, у окна, сидела юная нянечка Галя и горько плакала. Лилия пускала во сне слюни, Анна Львовна же хлопотала вокруг девчоночки — утешала.
— Мужики какой-то на ее напал, — шепотом пояснила супруга. — Схватил, потащил в подворотню… Хорошо, там беспризорники — выручили. Если б не они…
— Что ж ты плачешь-то, дуреха? — Иван Павлович ласково улыбнулся. — Ведь выручили же!
— Да я не про то-о… — подняла заплаканное лицо Галина. — От гада того я б и сама отбилась, тьфу! Такой он… длинный, тощий. Как у нас в Зарном говорят — соплей перешибешь! Я кошелек потеряла, выронила… И там деньги, ваши… в лавку ведь шла.
— И много было?
— Всего-то двадцать рублей, на булочки… — рассмеялась Анна Львовна. — Да и черт-то с ними!
— Нет уж! — девушка отозвалась со всей серьезностью. — Много ли, мало — а все деньги! Вы у меня из жалования их, пожалуйста, вычтите!
— Ну, вот что с ней делать?
— А беспризорные — ребята хорошие, — неожиданно улыбнулась Галя. — Мы с ними подружились даже. Ну, на лавке потом сидели… Я им про деревню рассказывала, они мне — про свое. Наказывали, чтоб я одна потемну не ходила. Мол, Москва — полно всякого люда. Вон, как тот гад… У них еще недавно парень один пропал, Лешкой звали. Прозвище такое смешное… Мухомор, Хлорофор… так как-то.
— Может быть, Семафор? — настороженно переспросил Иван Павлович.
Девчонка всплеснула руками:
— О! Лешка Семафор — точно!

----------

Глава 5

Глава 5
— А ну, посторонитесь, товарищи! Видите, грузовик едет? Сейчас мы на него весь этот хлам и погрузим! И ветки… — слегка картавя, деятельно распоряжался Владимир Ильич. — Феликс Эдмундович, батенька! Вы что же, собираетесь один эту трубу понять? Не поднимете никогда, даже и не пытайтесь. Да скажите же вы ему, Иван Павлович!
— Не скажу, товарищ Ленин. Я лучше помогу! А ну-ка давайте вдвоем, Феликс Эдмундович!
Сегодня все наркоматы Кремля вышли на субботник. Денек выдался погожий — солнечный и теплый. Снег уже почти весь растаял, везде зеленела трава, желтели мохнатые солнышки мать-и-мачехи. В такой-то денек славно было поработать физически, а не сидеть в душном кабинете. Вот все и вырвались — поддерживали ленинский почин. Очищали Кремль от старого мусора, коего там скопилось немало. Какие-то бревна, доски, камни… Что-то осталось еще от юнкеров, с октября семнадцатого, что-то — с недалеких времен Гражданской войны и разрухи.
— Так, давайте теперь во-он то кусок ржавого железа… Эйно Янович! — Владимир Ильич помахал рукой шоферу.
Тот понятливо кивнул. Грузовик — новенький итальянский ФИАТ с открытой кабиной — рыкнул двигателем и подкатил ближе.
Работали весело, с огоньком, а потом так же дружно уселись перекусить. Кто-то достал бутерброды, кто-то порезал сало… А вот спиртного не было, рано еще!
Часам к четырем стали закругляться. Народ сбивался в стайки — кто-то шел к себе в наркомат, а кто-то уже и домой.
Иванов и Шлоссер подошли к доктору с двух сторон. Взяли, так сказать, в клещи!
— Между прочим, кое-кто пиво обещал… — многозначительно промолвил Валдис. — Максим, ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?
— Да пошли уже! — рассмеялся Иван Павлович. — Купил я все. Дома стоит.
— О! А у нас как раз лещ вяленый!
— Лещ — это хорошо… Лещ, это не какой-то там подлещик! — пошутив, доктор потер руки. — Ну, и с нянечкой нашей поговорите… Насчет кражи… и не только.
— Да помню, — Иванов махнул рукой. — Как ты говоришь — Семафор?
* * *
Первыми делом чекисты взялись за нянечку. Иванов про нее уже знал, а вот Шлоссер было поражен, увидев вместо седенькой деревенской старушки бойкую и красивую девчонку.
— Так, вы говорите, весь из себя худой?
Вытащив карандаш и блокнот, Максим тщательно записывал показания, время от времени буравя Галинку острым пронзительным взглядом.
— Худой, длинный, да, — потеребив косу, покивала девчонка. — Лицо такое… противное, узкое. Но, толком я и не разглядела — уже темновато было.
— А возраст? — быстро уточнил Иванов. — Молодой, старый?
— Не молодой, точно, — девушка уверенно качнула головой. — Скорей, старый. Лет сорока или даже больше! Но, гад, жилистый, хваткий… Однако, слабоват. Я б ему сунула в морду, так убежал. Ребят испугался.
— Так, о ребятах позже, — Шлоссер покусал карандаш, снова пробуравив девчонку глазами. — Пока продолжим о нападавшем. Как был одет?
— Длинное такое пальто, черное… кажется, драповое.
— Пуговицы, воротник?
— Воротник смушковый. А пуговицы… я не помню.
— Хорошо… Головной убор? Шапка, шляпа, кепка?
— Шляпа. С обвисшими таким полями. Кажется серая… — что-то вспоминая, Галя прикусила губу. — На ногах — сапоги… такие, тупоносые…
— Он что-то говорил? — снова уточнил Иванов.
Беседу вели в комнате Гали. Иван Павлович скромно уселся на подоконник — слушал.
— Говорил? Да нет, — девушка повела плечом. — Улыбался так мерзко! Ой… рот у него щербатый!
— Щербатый? — переспросил Валдис. — Ты же говорила — темно было?
— Темно, да. Но тут как раз машина проехала, осветила… — Галина поежилась, видать, все ж таки было не очень приятно вспоминать нападение. — Вот я и увидела. Посередине рта такая щербина… То ли зуба верхнего нет, то ли еще что… Нет, пожалуй, не зубы… Да! Он же мен пытался кусить!
— Укусить? — недоверчиво протянул Шлоссер.
— Да, кусить! Рот раскрыл, ровно собака бешеная! И к шее потянулся, к моей… Вот, только вспомнила!
— Молодец, Галенька! Молодец! — вскочив со стула, Иванов принялся ходить по комнате кругами. — Значит, говоришь, щербатый? Еще и пытался укусить! Так-та-ак…
Шлоссер же продолжал разговор, уточнив, в какую сторону побежал нападавший и откуда появились спугнувшие его ребята.
— Куда-то он в сторону шмыгнул, в проулок, — припомнила девушка. — Миг — и нет его. А ребята со стороны Сухаревки пришли. Ну, они там на рынке кормятся. Поднесут кому что, товар какой разгрузят… Тем и сыты.
— Это они вам сказали? — Шлоссер поднял глаза. — И что за ребята?
— Да беспризорники! — махнул рукой Галя. — Ну, не в лохмотьях, конечно… Но я же вижу! Мы потом на лавке сидели, разговорились… Одного Мишкой звать… Мишка Попрыгун, так его навали. Второй — здоровый такой — Митрофанушка. И третий, шустрый — Гаврик.
— А возраст? Как выглядели?
— Как выглядели? — девушка пожала плечами. — Да обыкновенно. Мишка — чернявый… вот, как вы. Ростом чуть повыше меня. Митрофанушка — здоровенная такая оглобля, но, кажется, не злой. А Гаврик — кудрявый, светленький. Лет им, как мне. Ну, может, Митрофанушка года на два постарше… Они сказали — их весь рынок знает, вся Сухаревка!
— Ага, ага, — записав, покивал чекист. — А про Семафора кто сказал? И что конкретно?
— Так Мишка ж! А конкретного — ничего. Просто, мол, был такой парень, да вот недавно пропал. Беспризорников ведь много пропадает — кому потом искать-то?
— А они не говорили, отчего такое прозвище? — Иван Павлович заерзал на подоконнике.
— Да нет, — обернулась Галя. — Не говорили. А я не спрашивала. Они вообще про него — мельком.
— Что ж, — закончив хождения, Иванов вновь уселся на стул. — Давай теперь к чемодану… На платформе увели?
— Да-а… Там еще парни рядом стояли, плотники…
— С пилами, с топорами?
Девушка расхохоталась:
— Да нет, что вы! Просто я по разговору ихнему поняла. Они все про углы говорили…
— Так, может, математики? — хохотнул доктор. — Или землемеры.
Тут уже засмеялись все, кроме Шлоссера. Тот лишь легка улыбнулся и качнул головой:
— Ох, Галина, Галина… «Угол» на воровском жаргоне как раз и означает — «чемодан»! Ну, о парнях вы вокзальным милиционерам расскажете. Хотя, честно сказать, особой надежды на вещички свои не питайте.
— Да что уж теперь, — сложив руки, Галя тяжко вздохнула. — Ничего там такого и не было. Платье только жалко… мамино.
* * *
На следующий день, с обеда, доктор взял в наркомовском гараже «Минерву» и покатил в лабораторию. Судя по анализам, у Антона Антоновича Рыбакова явно диагностировалась застарелая язва желудка. Как, собственно, Иван Павлович и предполагал.
Что ж, нужно было ехать… Раз уж тот признавал только одного доктора — Петрова! Кстати, товарищ Семашко Рыбаковым уже интересовался и просил Иван Павловича держать его самого в курсе. Они с Антоном Антоновичем были старые друзья.
Заехав в аптеку, доктор прикупил кое-какие лекарства и покатил за город, в Подмосковье.
Свернув на лесную дорогу, Иван Павлович невольно залюбовался рвущимися к небу соснами. Усадьба находилась прямо посреди леса, на берегу небольшого озера. Старый, купеческий дом, с колоннами и мезонином, уютный двор, набухшие на кустах сирени почки. А воздух? Какой здесь был воздух! Прямо хотелось ложками есть.
Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик, встретил доктора на крыльце.
— А я слышу — машина! Думаю — кто?
— Здравствуйте, Антон Антонович, — Петров поздоровался с хозяином за руку. — Ну, что же — приступим к лечению! Вижу, вы какой-то бледный…
— И не говорите, — опираясь на трость, Рыбаков отворил дверь. — Вот, даже во двор теперь редко спускаюсь. Потому что потом на крыльцо трудновато… Годы! Вы проходите, проходите…
В большой, с высокими потолками, гостиной уже был растоплен камин. Иван Павлович сел в предложенное кресло напротив хозяина.
— Сейчас и чайку… Глаша! Глаша! Поставь, пожалуйста, чайник.
— Сделаю, Антон Антонович! — донесся веселый женский голос. По всей видимости — из кухни.
— Домоправительница моя, — пояснил Рыбаков. — Помогает. Без нее и не знаю, что б и делал. Однако, слушаю вас. Как там мои дела? Поживу еще немножко?
Старый большевик шутил, но его низкий и мягкий голос заметно дрожал, да и лицо было слишком уж бледным.
Бледное лицо, постоянная усталость — гемоглобин низковат. Ну так, а что же вы хотите при внутреннем кровотечении?
— Предупреждаю, Иван Павлович — ни в какие больницы я не поеду!
— Да знаю, знаю. Вы это уже говорили, кажется… Ну, что ж — вот ваш диагноз…
Доктор чуть не лукавил, рассказав пациенту все и предупредив о возможных осложнениях.
— Да понял я, понял… — выслушав, нетерпеливо покивал хозяин. — Что делать-то?
— Лечится, Антон Антонович! — улыбнулся гость. — Полный покой, диета… Молочко пейте. И вот, кое-что я вам прописал… Будете принимать. Тут сульфат атропина… еще — дицитрат висмута трикалия — для блокировки хеликобактер пилори…
— Хели-ко… Это еще что за зверь?
— Бактерия, вызывающая язву. Надо ее вывести, иначе напрасны все наши труды. Итак…
Иван Павлович со всей строгостью посмотрел на хозяина:
— Питаться будете дробно, пять-шесть раз в день, небольшими порциями, как я вам в прошлый раз и говорил. Слишком горячее и слишком холодное тоже не есть. Никаких крепких бульонов, тем более — ухи. Так же избегайте жареного, копченого, соленого, маринованного, острого…
— Господи-и, Господи… — замахал руками Антон Антонович. — Ничего нельзя! Что же мне теперь, до конца жизнь только постную кашу и есть?
— До излечения — избегайте. А мясо, рыбку, курочку — все же можно. Отварными или тушеными… А лучше всего — на пару!
— Хорошо, хорошо, я скажу Глаше…
Вошла Глаша — крепенькая деревенская женщина лет сорока. Принесла на подносе две фаянсовые чашки и чайник.
— Сейчас еще пироги! — подмигнув доктору Рыбаков. — Знаете, какие Глаша печет пироги? Язык проглотишь.
— Нет, нет, — Иван Павлович строго погрозил пальцем. — Никаких пирогов, тем более — свежих. Только белый слегка посушенный хлеб. Поняли, Глаша?
— Угу… Пойду тогда, подсушу…
— Иди-иди голубушка, — улыбнулся хозяин.
— Вам бы еще гемоглобин повысить… Ну, железо в крови.
— Господи! — Антон Антонович лукаво прищурился. — Это что же, теперь железные опилки придется есть? Ну, на нашем заводе этого-то добра сыщется!
— Ну, уж не опилки… — хмыкнул доктор. — Но, гематоген пусть Глаша в аптеках поищет. Слышали про гематоген? Микстура на основе яичного желтка и бычьей крови. Изобретение швейцарца Адольфа Гоммеля. Дефицит страшный! Но, постараюсь в следующий раз привезти… Да, Антон Антонович! Хочу сразу предупредить — если лечение не поможет, будем оперировать.
— Вы будете? — уточнил Рыбаков.
— Да, лично я.
— Ну, вы хоть пилой пилите! Глаша, ну что там с пирогами? Я-то не буду. А уж вы, дорогой Иван Павлович, откушайте.
Гематоген никак не вылезал из головы доктора почти все дорогу. В те времена сей препарат делали именно в виде микстуры, иногда даже на красном вине. Микстура быстро портилась, и в самом начале века врач Ошер Вайншенкер из Санкт-Петербурга изобрел способ вакуумной сушки бычьей крови и представил новый препарат «Сангвинол» в виде таблеток, покрытых сахарной глазурью. Увы, дело заглохло…
А ведь хорошо бы! На тех же заводах, в Люберцах! Либо на том, что производил пенициллин, либо — на «глюкозном». Наверное, второй даже более предпочтительней. Дать задание в наркомате, пусть ищут технологию. Тому же Ковалеву и поручить — он парень хваткий.
Да, если висмут не поможет, если уровень резистентности бактерий к висмуту слишком высок… Тогда — что-то на основе пенициллина. Скажем, амоксициллин… В Люберцах надо бы синтезировать…
Господи! Они же здесь про хеликобактер… ни сном, ни духом! Надо по всем медицинским ВУЗам. Приказом Наркомздрава внести в программы. И — при повышении квалификации врачей… и в медицинских журналах… Везде!
* * *
Заручившись поддержкой начальства, Иван Павлович в тот же день поехал в Люберцы, благо самому теперь не надо было рулить — наркомздравовский водитель, жизнерадостный молодой парень по имени Кузьма как раз вышел с отгулов. Брал по какому-то личному вопросу — то ли родной брат женился, то ли выходила замуж сестра. Где-то под Тверью, что ли…
— Иван Павлович, не откажитесь!
Завидев доктора, шофер выскочил из машины и протянул доктору небольшой горшочек, запечатанный вощеной бумагой, тщательно перевязанной суровой бечевкой, какие обычно используют на почте.
— Медок! Наш, тверской… С заливных лугов! Как раз для вашей дочки!
— Ну, дочке моей, думаю, мед пока рановато… Сильный аллерген, знаешь ли.
Глянув на обескураженного водителя, Петров тут же заулыбался и похлопал шофера по плечу:
— Но, все равно — спасибо! Супруга что-то покашливает… Вот медок ей и пригодится! Спасибо, дорогой!
— От чистого сердца, Иван Павлович! И супружнице вашей — на здоровье. Куда ехать прикажете?
— В Люберцы. И не прикажу, а попрошу! Забыл? Господ у нас теперь нету!
Шутливо погрозив водителю пальцем, Иван Павлович забрался в салон, запоздало пожалев, что так и не собрался отогнать машину в те же Люберцы. Когда-то там, конспирации ради, еще занимались кабинами. Нынче же такая надобность отпала, и оставалось только прямое дело — глюкоза.
Пассажирский салон в «Минерве», как и в любом другом авто такого же класса, был весьма просторен даже отдавал неким старорежимных шиком! Малиновый бархат, шпон, вот только позолота с ручек слезла. Зато было очень тихо, все же закрыто, да и мощный мотор машины вовсе не тарахтел, как какой-нибудь «Рено» или «Форд»! В таком салоне очень хорошо думалось. И водитель разговорами не мог отвлекать, при всем желании.
Проехав по Солянке, где, недалеко от Воспитательного дома располагался Наркомздрав, водитель свернул на Яузский бульвар и прибавил ходу, насколько это было возможно.
Старинная улица Солянка была названа так в честь царского Соляного двора, располагавшегося здесь еще с шестнадцатого века, и до сих пор считалась одной из самых красивых и престижных улиц Китай-города. Именно по Солянке проезжал князь Дмитрий Донской со своим войском, направляясь на Куликово поле, именно здесь высились вычурные особняки высшей московской знати — Нарышкиных, Бутурлиных, Волконских… А перед самой войной в самом начале улицы построили целый комплекс доходных домов Московского купеческого общества, ныне — общежития Пролеткульта.
Изысканная и разностильная архитектура старой Москвы весьма сильно действовала на доктора: все хотелось узнать, что это за дом? А вон тот? Этот? А здесь вот, в подвале, кажется, снимали «Через тернии к звездам». Если верить Алисе. Впрочем, никакой Алисы не будет еще сотню лет, самому приходится все держать в памяти, во всем разбираться.
Итак, препараты висмута… Обладают защитным и противовоспалительным действием, помогают заживлению язвы и частично подавляют хеликобактер пилори. Антибиотики… У нас пока только пенициллин… Но, на его основе можно сделать амоксициллин, оборудование в Люберцах имеется.
Теперь — гематоген… Второй завод озадачить? Однако ж, с другой стороны — а как же борьба с голодом, глюкоза? С голодом-то еще не покончили! Особенно в отдаленных районах, где-нибудь в Поволжье, так что нагружать завод еще и гематогеном было бы слишком уж опрометчиво. Кстати, коллега и помощник доктора Леонид Ковалев — молодой, но весьма опытный и много чего повидавший — раздобыл технологию рецептуры тез самых глазированных таблеток Вайншенкера.
Как их? «Сангвинол»! Иван Павлович улыбнулся…
Нужен только аппарат для вакуумной сушки бычьей крови… Сделаем! Только вот отвлекать завод… Черт!
Доктор хлопну себя по коленям, вспомнив о «подставном» заводике в Звенигороде! А что? Ну, шарашкина контора, да… Так леденцы и производят. Но инженеры там хваткие! Им и карты в руки!
Сразу после фармацевтической фабрики в Люберцах, Иван Павлович заехал еще и на «глюкозный» комбинат, где имел долгую беседу со старым железнодорожником Лебедевым, механиком от Бога.
— Машина для вакуумной сушки? — старик азартно потер руки. — А что? Сладим! Вы даже не сомневайтесь, Иван Павлович! Сделаем сушку… Вот только где взять бычью кровь?
Вопрос с кровью, неожиданно решил водитель, просто услышал разговор да подошел, не чинясь:
— Кровь? Так на бойне же! Ну, скотобойня где-то в Подмосковье была. Кажется, под Звенигородом. Может, и сейчас работает… Если есть, кого забивать.
— Отлично! — Петров всплеснул руками. — Звенигород! Нам как раз туда.
* * *
Скотобойня находилась на самой окраине Звенигорода, на берегу речки Сторожи верстах в трех от Савино-Сторожевского монастыря, основанного еще в четырнадцатом веке учеником Сергия Радонежского преподобным Саввой.
Все, как везде — ограда из красного кирпича, приземистые здания, склады, железные ворота, выкрашенные в веселенький ярко-голубой цвет.
— А ворот-то недавно покрашены! — вдруг улыбнулся шофер. — Значит, работает бойня! Бычки есть — сдают крестьяне, народ тут зажиточный… А места-то какие! Эвон, роща-то… церковь, луга… Да на таких-то медвяных лугах разве бычки не вырастут? Ну, что, Иван Павлович, стучать?
— Давай, — доктор поспешно выбрался из машины. — Посмотрим, что тут?
Кузьма подошел к воротам и забарабанил в них кулаками:
— Эй! Есть кто-нибудь?
— Я вот те постучу! — из приоткрывшихся ворот высунулась неприветливая физиономия пожилого охранника. — А ну, проваливай! Проваливай, кому говорю? Не то как пальну, мало не покажется!
Угроза была более чем серьезной — дядька держал наперевес дробовик и, судя по всему, был настроен весьма решительно.

----------

Глава 6

Глава 6
Охранник угрожающе качнул дробовиком. Сверкнувшие из-под фуражки глаза вдруг показались доктору какими-то растерянными… и, может быть, даже испуганными! Да-да, дядечка явно кого-то боялся!
Вон, как шарит глазами. В любой момент готов выстрелить. Или просто спрятаться за воротами?
Кого он так боится? Бандитов? Очень может быть.
— Вы, верно, нас за бандитов приняли? — Иван Павлович подошел ближе. — Так совершенно напрасно! Я — сотрудник Наркомздрава, заместитель наркома. Вот мой мандат!
Закинув ружье за спину, дядечка взял бумажку и, прочитав, сдвинул на затылок фуражку:
— Так бы сразу и сказали! Я сейчас это… начальство позову…
Ворота с лязгом захлопнулись.
— Однако! — доктор покачал головой. — Забавно они здесь гостей встречают.
— Верно, субчиков опасаются, — тряхнув кудрями, вслух предположил водитель. — Видать, шалят. Мясо-то везде продать можно. Или колбасу… Точно — колбасу!
Кузьма принюхался:
— Чувствуете. Иван Павлович? Вот это запах!
Действительно, порыв ветра принес из-за забора давно забытый запах настоящей копченой колбаски! Хороший такой, ядреный. С дымком!
— Краковская! — сглотнул слюну шофер.
Доктор покачал головой:
— Нет. Чесночная.
— Все равно. Такую на сковородке пожарить… ухх… А можно и так съесть. Со ржаным хлебцем.
— Без хлебца тоже можно…
Иван Павлович потер переносицу и настороженно огляделся вокруг:
— Слушай… А, может, они бродячих собак боятся? На такой-то запах с округи все стаи сбегутся. Странно, что ни одной пока не видать. Даже лая не слышно.
— Так, видно, они их того… на колбасу… Шучу, Иван Павлович!
За воротами вновь лязгнул засов. На этот раз охранник распахнул створку полностью, пропуская сухопарого гражданина лет шестидесяти, в нарукавниках и меховой телогрее. Седенькая бородка была аккуратно пострижена, светлые глаза из-под позолоченной оправы пенсне смотрели внимательно и живо.
— Из Москвы, говорите? Так-так…
Доктор молча протянул мандат…
— Петров, Иван Павлович… — вслух прочитал гражданин. — И подпись — нарком Семашко. Понятно! С санитарной проверкой к нам?
— Да нет. Скорей, с предложением.
— С предложением? Ну-у… поглядим… Я Гашников, Петр Кузьмич, главный технолог «Красного быка». Так наш кооператив называется… Прошу-с!
— Кооператив '«Красный бык»? Оригинально!
— Поначалу «Красным вепрем» назваться хотели, — охотно пояснил Петр Кузьмич. — По голосам не прошло. Прошу вот, в контору… Автомашину можете загнать во двор. Прохор, охранник, покажет.
Обычное одноэтажное здание, пыльный двор. Напротив — судя по всему, бойня. Рядом же… Ох, и запах! Точно — коптильный цех.
— Вот, попрошу налево…
Узкая комната — кабинет. Высокое, забранное решеткой, окно. Несгораемый шкаф с рекламным плакатом «Автодора» на дверце. Два конторских стола, небольшой диванчик со столиком, стулья, полки с бумажными папками. Один стол полностью завален бумагами, на втором — бронзовый письменный прибор в виде атлантов и раскрытый толстенный гроссбух. Со стены хмуро посматривала бородатый Карл Маркс.
— Прошу-с, дорогой товарищ. Присаживайтесь!
— Благодарю!
Усевшись на венский, с гнутыми ножками, стул, Иван Павлович подробно изложил суть дела. Технолог слушал внимательно, не перебивая… Потом немного подумал и покачал головой:
— Ох, Иван Павлович! Ваше бы предложение да в старые времена. Нынче, сами знаете, с сырьем туго.
— Да уж, догадываюсь. И все же… — доктор хитро прищурился. — Судя по запаху, вы все же работаете.
— Иногда. Когда есть, с чем, — признался Петр Кузьмич. — И все же объемы уже не те! Однако, народ здесь зажиточный, сдают и бычков, и нетелей… Свиней, увы, реже… А ведь ту же краковскую из одной говядины не сделаешь! Тут и свининка-грудинка нужна, и сало. Да и, знаете, не на осиновых дровишках коптить! Дуб нужен, бук, вишня… Ну, в крайнем случае — яблоня. А кто ж свой сад под топор пустит? Вот и ищем дикоросы… А кровь… Мы из нее кровяную колбаску делаем! Тоже, скажу, я вам, не так-то просто… Так, говорите, гематоген? Знаю, знаю — микстура такая.
— Мы, Петр Кузьмич, не микстуру, а таблетки будем делать. Или батончики.
— Хм, интересное дело! — глаза Гашникова азартно блеснули. — Что же, у вас и технология соответствующая имеется?
— А как же! И кровь бы у вас закупали… По вполне приличной цене!
— Так-так-та-ак… — технолог засучил нарукавники. — Но, я так понимаю, кровь еще надо будет как-то в Москву доставить. Хотя… это уже ваши заботы…
— А зачем в Москву? — улыбнулся Иван Павлович. — У вас тут и будем делать, в Звенигороде. На ландриновом заводике.
— А-а-а! — Петр Кузьмич хлопнул в ладоши. — Знаю, знаю. Ребята там — молодцы, производство держат!
— Вот и гематогены наладят… Так, Петр Кузьмич, как?
— Считайте, договорились, — пригладив бородку, покивал Гашников. — Только нам надо все это общим собранием провести. Так сказать, официально оформить…
— Ну, это, я думаю, быстро, — Петров поднялся на ноги.
— Ох, не скажите! — зябко передернув плечами, Петр Кузьмич посмотрел в окно. В светлых глазах его явно промелькнул страх!
— Днем мы, сами понимаете, работаем. А вечером, как стемнеет, сюда и палкой никого не загнать. Боятся!
— Боятся? — удивился доктор. — А чего боятся-то?
— Вурдалака, — со страхом прошептал Гашников. — Оборотня!
— Кого-кого? — Иван Павлович изумленно приподнял брови. — Вурдалака? Да как же вам… У вас же Карл Маркс висит!
— Висит, — перекрестился на портрет Петр Кузьмич. — Вот, хочу рядом Николая Угодника повесить. От нечистой силы!
— От нечистой силы… Бог ты мой!
Доктор уселся обратно на стул и вопросительно посмотрел на собеседника.
Тот снова с опаской глянул в окно, словно бы кровавый оборотень-вурдалак мог пролезть сквозь решетку!
— В общем, так дело было. Тут Лукерья, крестьянка местная, уборщицей у нас подрабатывает. Как раз по вечерам. Так где-то пару недель назад… Ну да, пару недель — на преподобного Никиту… Еще в колокольне монастырской колокола целый день звонили… Так вот, намыла Лукерья в конторе полы, да пошла чаны намывать… ну, в крови которые. Они у нас в разделочном цеху, рядом… Темно было — она фонарь керосиновый взяла. Отворила дверь… Слышит — чавкает кто-то! Подумала поначалу — собака… Фонарь-то повыше подняла, а там… Едва на пороге и не преставилась, упаси Господь!
Гашников снова перекрестился, попил из графина воды и продолжил:
— Видит Лукерья — кто-то над чаном склонился… Не зверь — человек. Так ей показалось. Он на фонарь-то выпрямился, обернулся… Длинный такой, горбатый, тощий! Лапы до колен, с когтями кровавыми! Изо рта кровь… и клыки этак блеснули… Он, видать, кровь-то со дна чана и пил! Лукерью увидел — когти к ней протянул, завыл этак страшно, сверкнул глазищами! Лукерья, не будь дура, фонарь бросила, и бежать. Укрылась в строжке, заперлась… Сторожа, Ферапонта, будить стала… А тот выпивши! Пока проснулся, пока ружье взял… Проверил — вурдалака уже и след простыл! А Лукерья на следующий день и уволилась.
— И что же, все ей вот так вот и поверили? — недоверчиво спросил доктор.
Гашников развел руками:
— Молодежь — нет. А те, кто постарше… Лукерья — баба честная, обстоятельная, просто так болтать не будет. Мужики… ну, их наших, говорят, что это, может, и не вурдалак был, а водяной — река-то рядом. Он, водяной-то, как раз на Никиту-водопола и просыпается. На ледоход. Со спячки — голодный. В ранешние-то времена мужички ему кобылу в реке утапливали — угощали. А ныне — что уж говорить… Вот и оголодал. Вылез.
Иван Павлович едва сдержал смех:
— Слушайте, Петр Кузьмич! Вы же интеллигентный человек, православный. И в этого чертова водяного верите?
— В водяного? Конечно же, нет, — технолог нахмурился и понизил голос. — Никакой это не водяной был… А самый настоящий вурдалак, кровопийца!
Тьфу ты! Опять за старое!
— Вы вот, я вижу, мне не верите… — сняв пенсне, Петр Кузьмич принялся протирать его нарукавником. А зря! Я ведь давно живу, много чего знаю. И здесь, на скотобойне — с четвертого года! Так вот, Иван Павлович… Случай подобный здесь уже был! В тринадцатом году, до войны еще. Так же вот, пробрался ночью вурдалак и пил кровь из бочки! Его сторож видел… Потом рассказывал — никто особо не верил. И я — тоже. Но, по описанию, очень похож! Длинный, худой, сутулый… Весь рот в крови и клыки сверкают!
— Хм…
— Мало того… — Гашников склонился над столом и понизил голос почти до шепота. — В том же году у нас в округе два трупа нашли. Девочка лет четырнадцати и цыганенок приблудный… Так вот! В трупах тех не было крови ни единой капли! Пристав, конечно, дело замял. Но слухи-то по всему уезду ходили.
* * *
Придя домой, Иван Павлович повозился с дочкой, потом немного помог супруге разобраться с бумагами и с пишущей машинкой. Огромный «Ундервуд», подобный тому, какой находился когда-то в уездной Зареченской управе, с трудом приволокли двое сотрудников Наркомпроса специально для Анны Львовны. Чтоб работала.
— Понятно, понятно, — вспомнив «ковидные» времена, рассмеялся доктор. — Ты, так сказать, на удаленке.
— Думаю, машинку мы в дальнюю комнату поставим, — оторвавшись от бумаг, Аннушка улыбнулась. — Чтоб не мешать Лилии…
— О! Она, смотри, как любопытствует! Не надо и погремушек… Слушай, а что-то Галины так давно нет?
— В кино пошла. Я разрешила. Тут, неподалеку, синематограф открылся.
— В кино — это хорошо. А что за фильм?
— Кажется, что-то с Максом Линдером…
— Хороший актер, — сняв пиджак, доктор повесил его на спинку стула. — Что, одна пошла, или…
— Или! Ну да, с беспризорниками… — взяв дочку на руки, Аннушка расстегнула блузку. — Ну что, Лилечка? Проголодалась, поди? А беспризорники те — неплохие ребята. Судя по Галиным рассказам.
— Вот именно — по рассказам…
— Ну, она девочка умная… Да и ведь… это они ее тогда спасли! А с Сухаревки они бы ушли… Только некуда. В приют они не хотят категорически! Ой!
Положив дочку в кроватку, Анна Львовна всплеснула руками:
— А мы как раз детскую коммуну организовываем! Не одну даже. Вот ты же, Иван, тоже член Комиссии. Место какое бы мог предложить, где? Чтобы недалеко от Москвы… и чтоб природа, чтоб фабрика какая-нибудь поблизости…
— В Люберцах можно, в Мытищах… В Звенигороде опять же. Только там вурдалаки! — Кто-о?
— Ладно, ладно. Шучу!
— А Мытищи, кстати, очень даже… И Звенигород — тоже… Ну-ка, взгляну…
Аннушка закопалась в бумагах…
— Где-то меня был список реквизированных усадеб… Ну, вот, пожалуйста! Бывшая усадьба графов Скарабеевых! Пять верст от Звенигорода, на берегу реки. Яблоневый сад, особняк с флигелем… Да там человек пятьдесят разместить можно!
— Да. Но, думаю там для начала все в порядок привести надо. Бригаду рабочих — смета, ремонт…
— Какая смета, бригада? Ты о чем? — рассмеялась Анна Львовна. — Что, беспризорники белоручки у нас? Сами все сделают! А материалы шефы покинут! Ты ж сам предлагал, чтоб у каждого детдома — шефы. Ну и у коммун — тоже… О! Кажется, Галя!
В коридоре послышались шаги, и в комнату вошла юная нянечка. Раскрасневшаяся с улицы, довольная… босиком…
— Что ж ты босая-то? Ведь тапки…
— Ничего, тетя Аня! Мне так привычней…
— Ну, как фильм? — поинтересовался Иван Павлович.
— Веселый! Там Макс Линдер… Он велосипедиста, как тореадор — быка, с покрывалом… А потом на лыжах, прямо по ступенькам, в квартире… Вот умора-то!
— А друзья твои как?
— Нормально… Но в детдом они не пойдут.
— А в коммуну?
— В коммуну? А что это?
— Это… ну, как себе сказать…
Все подробненько обсказав, Анна Львовна выжидательно посмотрела на девчонку. — Ну, как?
— Сад, говорите? — Галина покусала губы. — Огород… мастерские… заработки… Не знаю, может, коммуна им и понравится…
Анна сверкнула газами:
— Слушай, Галя! А давай, я с ними поговорю? Вот прямо у нас во дворе, когда гулять будем. Ты бы договорилась, и…
— Во дворе? — снова засомневалась Галина. — Ну-у, не знаю… Они вообще-то со взрослыми — никак! Хотя, вы — женщина. С вами, может, и согласятся… Спрошу! Ой… Иван Палыч! Я ж про того пропавшего Лешку спросила. Ну, почему его Семафором провали…
— Ну, и почему?
— Потому что у него глаза были разные. Один голубой, другой — зеленый, вот!
* * *
На следующий день, вечером, Иван Павлович встретился с Ивановым в бильярдной. Как обычно, сели за дальний столик, заказали по кружке пива…
— Лешка Семафор — точно гетерохромный, — сделав глоток, негромко промолвил доктор. — По всем приметам похож. Это его труп, вне всяких сомнений!
— Беспризорники рассказали? — Валдис поднял глаза.
— Они. Правда, не мне.
— А милиция их так и не поймала, — посетовал чекист. — Хотя уверяют, что облазили всю Сухаревку. Ну, самое простое дело некому поручить! Ничего, поймаем…
— А не надо никого ловить, — улыбнулся Петров, разламывая вяленую тараньку. — У моей жены к ним подходы наметились… Та что, все спросим, узнаем…
— Хорошо, если так…
— Хорошо… Пересолили тарань-то! — доктор потянулся к кружке. — Я тут тебе еще кое-что хотел рассказать… Понимаешь, ездил я вчера в Звенигород, на скотобойню…
Выслушав рассказ приятеля, Иванов надолго задумался — как видно, что-то прикидывал в уме, даже заглянул в блокнотик. По всему было видно, что к жуткому кровавому вурдалаку Валдис отнесся более чем серьезно…
— В каком, говоришь, году трупы обнаружили?
— Когда и вурдалака! В тринадцатом. В мае, кажется…
— Ага, ага… Май, тысяча девятьсот тринадцатого… Звенигород… Что ж, пошерстим архивы, может, что и всплывет.
— У-у, ничего не всплывет, — Иван Павлович резко дернул шеей. — Местный пристав спустил все на тормозах.
— Ладно, — ничуть не удивился чекист. — Зайдем с другой стороны. Посмотрим… А ты, Иван Палыч, неправ! Тарань-то вкусная.
— Ну, может, это мне соленая попалась… — отпив пива, доктор внимательно взглянул на приятеля. — Валдис! Я ведь тебя давно знаю… Ничего не хочешь мне рассказать?
— Да рассказывать-то пока нечего, — задумчиво усмехнулся чекист. — Разве только мыслями поделиться…
— Вот-вот, поделись, сделай милость! А то чувствую — знаешь ты что-то. Знаешь! Но мне не говоришь!
— Не знаю… Но, догадываюсь… — Иванов быстро допил всю кружку. — Короче, слушай… Еще до войны дело было. Я — совсем зеленый стажер сыскного отделения… По всей Москве кто-то убивал молоденьких девушек. Гимназисток, но чаще — прислугу. Убивал… И пил их кровь!
— Тьфу ты! — ахнул Иван Павлович. — Так вот когда вурдалак объявился!
Валдис поморщился:
— Ты не перебивай. Слушай…
— Так я и…
— Про кровь, конечно, слухи… Но! Имевшие под собой некие основания. Два трупа оказались полностью обескровлены, я только вчера эти дела поднял. Даже не дела, а просто докладные записки. Хоть что-то… Да! И у трупа одной из этих несчастных был задержан весьма подозрительный господин. Высокий, худой, сутулый… Со щербинкой меж передник зубов!
— Господи…
— Вот и я говорю! Свидетели клянутся, что своими глазами видели, как означенный тип пил из горла несчастной кровь! И крови в трупе действительно не было ни капли. А на горе обнаружили следы зубов! Конечно, гражданин все отрицал, ушел, так сказать, в полную несознанку… Ну да на нем уже много чего было! Вурдалак-то оказался в бегах! Был взят на квартирной краже, сопряженной с убийством по неосторожности, но, по пути в участок рванул на Сухаревку… А там ищи ветра в поле!
— Однако, да-а… — покачал головой доктор. — И кто ж это?
— У меня по краже в двенадцатом году проходил, — Валдис пригладил рукою челку. — Некий Вартузин Николай Пантелеевич, из звенигородских мещан! Домушник, но не особо известный. Кличка — Щербатый. Всегда в одиночку действовал.
— Звенигород… Сухаревка… Так надо проверить!
— Так проверять-то нечего! — пожал плечами чекист. — Вернее — некого.
Валдис раскрыл блокнотик:
— Шестого ноября тысяча девятьсот тринадцатого года, судом присяжных поверенных Сухаревской части города Москвы, господин Вартузин Николай Пантелеевич на основании «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» от одна тысяча восемьсот сорок пятого года получил свои пятнадцать с половиной лет и отбыл белым лебедем на Нерчинскую каторгу. Где ему еще сидеть и сидеть!
— И все же… — задумался доктор. — А вдруг он бежал? Надо бы позвонить, узнать!
— Позвонить? В Сибирь, в Забайкалье? С ума сошел? Там же советскую власть только-только восстановили! Не-ет, позвонить нельзя. А вот телеграфировать — можно!
— Так рванули на телеграф!
— На телеграф? Черт с тобой. Рванули!
Телеграфист передал важный запрос в первую очередь.
— Завтра, как придет ответ, телефонирую, — прощаясь, обещал Валдис.
— Надеюсь, — Петров улыбнулся. — И жду.
Чекист позвонил уже с утра:
— Ну, что сказать, Иван Палыч? Зачитываю ответ. Слушай… Относительно вашего запроса от такого-то такого-то… сообщаем, что гражданин Вартузин Николай Пантелеевич… первого марта тысяча девятьсот восемнадцатого года постановлением Забайкальского ревкома был освобожден по амнистии, как политический заключенный и жертва царского режима. Означенный гражданин отбыл по месту прежнего жительства.

----------

Глава 7

Глава 7
Вот так дела-а! Вздохнув, Иван Павлович обхватил голову руками. Что же, маньяк-то оказался вампиром? Действительно — редкая аномалия, низкий гемоглобин? Бывает такой диагноз… Но пить сырую кровь — это какая-то псевдонаучная практика!
Ко всему прочему, Вартузин еще и квартирный вор, домушник. Может быть, и кровопийство его напускное, для образа — на «фраеров» страху нагнать? Попадется на месте преступления — и полон рот крови! Этак улыбнется плотоядно… Хозяева квартиры — в обморок, а он ноги в руки — и был таков.
Впрочем, не складывается. Кражи и обескровленные трупы как-то у Вартузина не связаны, как-то по отдельности все.
Что же, действительно — больной с низким гемоглобином? И какой-то шарлатон посоветовал ему пить кровь?
Раз уж еще до войны ошивался у звенигородской скотобойни… Да что там ошивался! Натурально пил кровь! Или, все же, играл на публику? Начитался «Дракулы»… Стоп! А была ли уже эта книжка? И как сильно распространена? Мог ли Вартузин ее вообще читать?
Так ведь это легко проверить!
Иван Павлович снял трубку с солидного телефонного аппарата, похожего на старинный музейный экспонат в стиле ампир, и покрутил ручку:
— Девушка! Мне бы районную библиотеку… Да любую! Хоть на Сретенке или в Замоскворечье… Да-да, соединяйте! Спасибо большое, ага…
Дождавшись соединения, доктор откашлялся:
— Добрый день! Это из Наркомздрава беспокоят… Нет-нет, не по поводу мероприятий. Просто вопрос один прояснить надо. Есть ли в вашей библиотеке книги о вампирах? Ну, о Дракуле, к примеру… Кажется, Брэма Стокера… По каталогу? Да-да, посмотрите, если вас не затруднит. А я вам через полчасика перезвоню, договорились?
Положив трубку, Иван Павлович вышел из-за стола и прошелся по кабинету. Задорно барабанил по подоконнику теплый апрельский дождь, сквозь который уже пробивались веселые лучики солнца. Заголубело небо, над серебристыми крышами взметнулась яркая разноцветная радуга! Красота, что уж ту скажешь! Тепло, хорошо — весна. На деревьях появилась первая листва. Скоро май… Да, как раз пора обустраивать коммуну! Усадьбу графов Скарабеевых. Чтоб к лету…
Аннушка все же переговорила с беспризорниками — те согласились помочь с ремонтом. Пока — так, а потом, глядишь, и останутся, и дело пойдет! Все же — крыша над головой, коллектив, кормежка опять же. Ну и заработки… Можно в гематогеновый цех парней пристроить, разнорабочими. Пока учебы нет, часа четыре в день подросткам можно вполне. Ну и в дальнейшем — со школой вопрос решить… Впрочем, этим Анна Львовна займется. Решит! Можно не сомневаться. Не зря же вчера Феликс Эдмундович…
Черт! Вот это гонщик!
За окном, по Солянке, с треском пролетел мотоциклист на «Дуксе»! Молодой парень в черной комсомольской тужурке, с непокрытою головой. И дождь ему не помеха — все нипочем, только кудри рыжие развевались! Вон, как окатил из лужи извозчичью пролетку…
Громко ругаясь, извозчик грозил кулаком вослед гонщику. Да того уж и след простыл!
Доктор вдруг улыбнулся, вспомнив казенный мотоциклет, выданный ему в Зарном земской управой. Тоже вот такой же «Дукс»… Эх, сколько ж на нем проезжено! Кстати… в коммуне же можно и мотоклуб организовать! Найти только увлеченного человека. Ну, а со старыми мотоциклами, верно, особой проблемы не будет. Надо будет предложить на очередном заседании…
Черт! Размечтался. Пора бы уже и перезвонить!
— Девушка! Мне библиотеку на Сретенке… Еще раз здравствуйте! Это снова из Наркомздрава. По поводу Дракулы… Что вы говорите? Ах, есть такая книжка! Брэм Стокер, да… Даже не одно издание? Отлично! А тиражи?
Роман Брэма Стокера «Дракула» издавался в России не один раз! Первый — в 1902-м году, в качестве приложения к газете «Свет». Затем — отдельным изданием в 1904-м. И еще вышел в 1912-м году приложением к «Синему журналу». Тиражи приличные. Даже в районных библиотеках есть. Так что Вартузин вполне мог книжицу сию почитывать, и для имиджа кое-что взять… Если он не больной, кончено. Хотя… одно другому не мешает.
* * *
С Ивановым доктор пересекся вечером, в синематографе «АРС», что на Арбате. Еще с обеда сговорились по телефону сходить на новый фильм…
Иван Павлович явился с супругой (Лилия осталась с нянькой), чекист же — со своей юной пассией, Машенькой Беляковой, продавщицей из булочной. Сеанс оказался составным и даже, как в театре, с антрактом! Сначала показывали документальный ролик некоего Дзиги Вертова об окончании гражданской войны, затем — двадцатиминутную киноагитку, посвященную первой годовщине Красной армии. Называлась она несколько странновато — «Товарищ Абрам», и поднимала еще и еврейский вопрос.
После всего этого был объявлен антракт, и зрители ломанулись из зала. Кто в буфет, кто в фойе — покурить, ибо в связи с новыми культурными веяниями курить прямо в зрительном зале нынче не разрешалось.
— Не пойдем мы ни в какой буфет, — глянув на толпу народа, Анна Львовна покривила губы. — Верно, Машенька?
— Верно! — сверкнув глазами, поддержала юная булочница. — А то еще начало пропустим! Кино-то хорошее.
Сразу после антракта начиналась знаменитая мелодрама кинофабрики Александра Ханжонкова «Песнь торжествующей любви», снятая еще в 1915-м году, с Верой Холодной в главной роли. Уж, конечно, пропустить такую картину женщины никак не могли! А вот мужчины, переглянувшись, решили иначе:
— А мы, с вашего разрешения, опоздаем, — одернув пиджак, Иванов светски улыбнулся. — Я бы покурил… Да и в буфете, говорят, пиво…
— Вот они — мужички! — рассмеялась Машенька. — Тут — Вера Холодная! Высокое, можно сказать, искусство! А им покурить да пиво.
— Ну, не любим мы мелодрамы, девушки! — пряча улыбку, Иван Павлович развел руками. — Даже с Верой Холодной. А вот «Бродягу» посмотрим с удовольствием.
«Бродяга» с Чарли Чаплиным как раз и завершал киносеанс.
— Что ж, на вкус да цвет товарищей нет, — улыбнулась Анна Львовна. — Ладно, Машенька, пошли. Вон, уже и тапер играть начал.
Женщины скрылись в зале, из которого, и в самом деле, уже доносилась музыка. Грустная… или, как называли молоденькие дамочки — «рыдательная». Как и положено к мелодраме.
Спустившись в фойе, друзья уселись на свободный диванчик. Иванов вытащил портсигар и чиркнул спичкой, закуривая свой любимый «Зефир».
— Ну? — доктор повернул голову. — Что-нибудь про Вартузина прояснилось?
— Ищем, — скупо отозвался чекист.
— А поподробнее? — Иван Павлович все ж не отставал, решив выспросить приятеля по полной. — Ну, раз он, как ты сказал, домушник… Значит какие-то малины, хазы? По месту прежнего жительства, я так понимаю, его нет?
— Нет, — согласно кивнул Валдис. — И не появлялся. Острожный, черт! В Звенигороде про него никто ничего… Тем более, дом-то не ему завещан, а тетке. Она и вселилась, живет. Все его вещи давно продала, еще после февраля сразу… Да там вещей-то не особо было, Щербатый квартировал-то в Москве, на Пречистенке. Ну и гастролировал по городам и весям.
— Но ведь, блатные должны бы друг друга знать…
Иванов задумчиво выпустил дым:
— Не всегда. Вартузин не «марвихер» и не «шнифер», обычный «скачок». Шпана уголовная. Друг другу они не помогают, всяк сам по себе. Вот и…
— Так! — перебил доктор. — А ну-ка, поясни! Что-то я ни черта не понял. Шниферы, марвихеры — Бог знает, что!
— Это, брат, воровские специальности, — рассмеялся Валдис. — Можно даже сказать — профессии. «Марвихеры» — карманные воры высшего класса, элита преступного мира. Не так их и много — и все они друг друга знают. «Шниферы» — по сейфам работают. Не грубо — ломом да фомкой, как «медвежатники», а с пониманием, по науке даже! Хотя да, стены и полы проламывают. Эти тоже в своем роде элита… «Скачки» же — всегда сами по себе, и живут обычно по постоялым дворам да ночлежкам. На «скок» — квартирную кражу — кто угодно может пойти. Ну и уловки у каждого свои… Хотя, есть и общие… Скажем, как ты узнаешь, что хозяева из квартиры уехали, возможно — надолго? К примеру, на все лето на дачу.
— Ну-у… — Иван Павлович ненадолго задумался. — Газеты в почтовом ящике, письма, квитанции…
— Соседей могут попросить забирать.
— Тогда к двери что-то незаметное приклеить. Волос, спичинку подложить.
— Да, так и делают. Но, опять же — вдруг соседи зайдут цветы полить? — улыбнувшись, Валдис бросил окурок в стоявшую рядом с диванчиком пепельницу. — Чуток тебе помогу. Обычно такие квартиры уже с улицы видно.
— Замки… Нет! Окна зашторены! Ну, чтоб мебель да обои не выцвели от солнца…
— Молодец. Иван Палыч! Четыре балла.
— А чего же не пять?
— Окна, Иван, обычно не зашторивают, а забеливают… Ну, побелкой, мелом — считай задаром…
— Понятненько, — доктор потер руки. — И что, в Звенигороде не было квартирных краж в последние два года?
— Были. Но все раскрыты!
— Ого! Работает, значит, милиция…
Валдис махнул рукой:
— Да там их не так и много было… Думаешь, какие-то мог и Щербатый?
— Ну, раз его в тех местах видали…
— Да уж лучше — в Москве! Выгодней. Хотя, да — в Звенигороде тоже зажиточных людей немало.
Согласно кивнув, Иванов искоса глянул на доктора:
— Ну, что — в буфет? Посмотрим, как там с пивом!
С пивом в буфете было никак. В антракте все выпили.
— Могу ситра налить, — предложила дебелая буфетчица в грязноватом халате. — С сушками.
— А бутерброды?
— Съели уже!
— Ну, давайте ваше ситро, — махну рукой Иван Павлович. — Только без сушек.
Приятели уселись за столик у распахнутого окна. Валдис вытащил папиросы и закурил, рассеянно глядя на развешанные по стенам портреты. Вера Холодная, Иван Мозжухин, Макс Линдер…
— Парня, между прочим, звали Алексеем Зарядиным, — глянув в окно, произнес доктор. — Анна с беспризорниками говорила, в коммуну агитировала.
— Ну и как, сагитировала?
— С ремонтом помочь согласились. А там видно будет, — Петров отпил из граненого стакана. — Послезавтра выезжают уже. Под Звенигород, в бывшую графскую усадьбу. Меня на Комиссии ответственным выбрали.
— Ну да, ну да, — усмехнулся Валдис. — То-то тебе на службе заняться нечем.
— Причем тут служба? Говорю же — выбрали. Всеобщим голосованием… Кстати, а ты-то чего заседание пропустил?
— Занят был, — чекист отмахнулся и выпустил дым в окно. — Ты что на меня так смотришь?
— Куришь много!
— О! Еще один. Вот и Маша тоже стрОжит.
— И правильно делает. Я тебе как врач говорю.
— Лучше о парне том разноглазом расскажи подробней! — хитро прищурился Иванов. — Что еще удалось узнать? Если он с Сухаревки, то как оказался в Замоскворечье? Труп ведь там нашли… Может, он там раньше жил?
Доктор покачал головой:
— Нет, он из какого-то уездного городка. Ребята сказали. А из какого именно — они не помнят. Но, покойный-то парнишка образованный был! Про фараонов рассказывал, про Карла Великого, про Жанну д, Арк… Средневековье, короче. В гимназии в четвертом классе проходят. Или в реальном училище.
— Ого! Какие познания в учебных процессах! — присвистнул чекист.
Иван Павлович махнул рукой:
— Это не я! Анна Львовна вчера просветила.
— Значит, из интеллигентной семьи был мальчик, — допив ситро, задумчиво протянул Валдис. — Или, по крайней мере — из зажиточной. За обучение тогда около двадцати пяти рубликов платили. Царских!
— Месячный заработок квалифицированного рабочего!
— Или жалованье мелкого служащего… — Иванов вдруг всплеснул руками. — В двенадцатом году я в сыскном двадцать рублей получал! Так… Что еще рассказали? Вот ведь — тяну из тебя клещами!
— Так, понимаешь, блокнот-то дома остался… Вот, что припомню — про то и говорю, — немного сконфуженно пояснил Иван Павлович. — Все про послезавтра думаю. И в Звенигород надо — в усадьбу, и в Люберцы… Потом еще под Мытищи — пациента навестить. Концы-то разные! Хорошо еще, машина, да дороги подсохли. Ну, из Люберец в Звенигород еще краем добраться можно. А уж из Мытищ лучше через Москву.
— Так до Звенигорода еще и по железке можно, до Голицина, кажется, — докурив, чекист затушил окурок в жестяной пепельнице и потянулся к стакану.– А там потом — на попутной подводе. Ну, или пешком… Я к тому, как будущих коммунаров везти.
— Пешко-ом! — скривившись, передразнил доктор. — А служебная машина на что? Там ребят-то немного… А «Минерва», чай, не «Форд» — все влезут!
— Да уж, машина у тебя шикарная, — Иванов негромко засмеялся. — Прямо не машина, а целый дилижанс!
— Ну ты скажешь тоже! Но, да — машина хорошая. А главное — мотор… Черт! Марки! — доктор вдруг хлопнул себя по лбу. — Марки же! Как же я мог забыть?
— Какие марки? Немецкие?
— Да не деньги… Обычные почтовые марки! Ну, Анне беспризорники рассказали… — доктор вспоминал, волнуясь и постукивая пальцами по столу. — Тот парнишка, Лешка Семафор, он, верно, в прошлой своей жизни марки собирал… Хотя, это не точно…
— Точно, не точно… — хмыкнул чекист. — Я тоже собирал в детстве. Потом бросил.
— Понимаешь, на Сухаревском рынке как-то старик один альбом с марками продавал… Так Лешка Семафор в альбом этот вцепился, рассматривал — не оторвать! Потом ребятам сказал, что редкую марку увидел. Австро-Венгерскую, с автомобилем…
— Ага-ага, — Иванов вдруг насторожился. — Марки, говоришь… В Замоскворечье один книжный магазин был… Он и сейчас есть, на Большой Ордынке. Там как раз и марки! А труп, как ты помнишь, как раз в Замоскворечье-то и нашли.
— Полагаешь…
— Да! Возможно, наш парень как раз в магазин и захаживал. Посмотреть…
— Беспризорники рассказывали, Лешка им как-то хвастал, мол, с одним интеллигентным человеком познакомился, немолодым. Как раз на почве марок. Мол, филателист…
— А где они могли познакомиться? В магазине на Ордынке? Впрочем, и на Сухаревском рынке могли… Однако, это уже кое-что! Еще она появилась ниточка, — весело подмигнул Валдис. — Ну, Иван, ну, голова!
— Опять же, это не я! Это Анна Львовна с Галинкой. Они-то все и выспросили.
* * *
Бывшая усадьба графов Скарабеевых располагалась верстах в двух от большака, по лесной дороге. С невысокого, поросшего редколесьем, холма, был хорошо виден нарядный Саввино-Сторожевский монастырь, а совсем рядом весело журчала речка.
Одноэтажный особняк был выстроен в стиле классицизма из дерева и обшит досками, некогда выкрашенными ярко-зеленой краской. От времени краска облупилась и потускнела. Некоторые окна лишились стекол, иные же были наглухо заколочены досками.
Местные жители, конечно, давно бы выставили все стекла, утащили б листы железа с крыши, пошуровали бы внутри так, что ничего бы от обстановки и не осталось. Тем более, до города рукой подать, да и деревень вокруг немало — а в крестьянском-то хозяйстве любой ржавый гвоздь пригодится, не говоря уже про железо, стекло или доски!
К счастью, почти сразу после Октября усадьба отошла к Наркомпросу, и оттуда приставили сторожа — выбили ставку. Да и звенигородская милиция наезжала. Следили, не давали все растащить.
Поначалу в Наркомпросе думали устроить здесь дом отдыха или санаторий. Но вот, на Комиссии решили устроить детскую коммуну…
Первый коммунары — чернявый Мишка Попрыгун, здоровяк Митрофанушка и светленький кудрявый Гаврик — выбрались из «Минервы» не одни, а с попутчицей и подружкой — юной нянечкой Галей, которой по договору был положен раз в неделю выходной, за чем строго следил профсоюз домработников. Он же, кстати, устанавливал и минимальное жалованье.
— Ого, тут и сад, и ограда! — одернув платье, радостно воскликнула Галинка. — Вон, яблони! Еще и груши… А вон, смотрите, крыжовник! Ну, красота же! Да и дом… Подновите, покрасите — и живите себе на здоровье. За домом еще и огород, кажется… Как же заросло все. Я пойду, гляну…
— Ага…
— Из Москвы? — спустился с крыльца бородатый сторож в меховой телогреечке. — Из деткомиссии?
— Именно!
Иван Павлович протянул мандат и обвел рукой всю, приехавшую с ним, команду:
— Вот, так сказать, контингент…
— Что-то маловато, — подслеповато щурясь, сторож вернул документ.
— Так товарищ Гринберг, директор, обещал и свой контингент подтянуть, — пояснил Петров. — Мы тут пока для ремонта.
— Ремонт — это хорошо, — пригладив бороду, одобрительно покивал сторож. — А Миша, раз сказал — значит подтянет. Он у нас хоть и молодой, но товарищ боевой, авторитетный! Какой-нить шпане спуску не даст… Ага! Вот и он, кажется… Слышите?
За деревьями послышался треск мотоцикла…
Секунд через двадцать к усадьбе подкатил до бои знакомый доктору мотоциклетный аппарат «Мото-рев-Дукс», производства московской велосипедной фабрики. Почти такой же, какой был у самого Петрова в Зарном, правда, не столь мощный. Да, вряд ли этот потянул бы коляску и лыжи…
— Здравствуйте! — заглушив двигатель, громко поздоровался мотоциклист — молодой, с рыжим кудрями, парень в короткой куртке.
Тот самый, что пару дней назад, в Москве, обрызгал извозчика?
— Вы должно быть, товарищ Петров? — сойдя с мотоцикла, парень протянул руку. Веселое, щедро усыпанное веснушками лицо его, казалось бы простоватым, если б не строгие круглые очки в простой черной оправе, не пронзительно-строгий взгляд, да не сквозившая в каждом движении уверенность. По всему было видно — этот человек умеет командовать и добиваться своего.
— Да, я Петров, Иван Павлович…
— Гринберг, Михаил… Директор коммуны, — протянув руку, парень немного смутился, видать, еще не привык к новой своей должности. — Мои сейчас из города топают. Вместе с подводой. Вскорости должны быть…
— С подводой?
— Ну, там краски, белила, гвозди… Ну и кое-какой инструмент.
— Оперативно вы… Молодец! — похвалил Иван Павлович.
— Стараемся, — пожав плечами, товарищ Гринберг вдруг улыбнулся и искоса посмотрел на «Минерву». — Ваше авто?
— Да, служебное.
— Можно будет глянуть потом?
— Да ради Бога! — доктор развел руками. — Хоть и за рулем прокатиться… коли с водителем сговоритесь.
— Вот спасибо, товарищ! — обрадовался директор. — С детства к технике неравнодушен.
— Я заметил, — Петров кивнул ан мотоцикл. — «Дукс»?
— Он самый! Вижу, вы разбираетесь.
— В Москву недавно ездили?
— Да, ездил. Как раз на «Дуксе»! Назначение получать… Это с вами?
— Ну да.
Михаил протянул беспризорникам руку:
— Ну, что, товарищи будущие коммунары, будем знакомиться? Михаил, ваш директор.
Мальчишки переглянулись и приняли самый солидный вид:
— Миша, — шмыгнув носом, Мишка Попрыгун первым протянул руку.
— Митрофан! — приосанился здоровяк.
— Василий… — неожиданно представился Гаврик. — А фамилия наша — Гаврилов. Товарищ директор… а отчество ваше как?
— Я так думаю, товарищ Василий, обойдемся без отчеств. — Не такой я старый, в конце-то концов!
Действительно, сколько ему лет? — вдруг подумал доктор. Двадцать пять? Двадцать? Нет, на двадцать пять он не выглядит. Скорей, двадцать два — двадцать три…
— Что ж, вижу, парни вы боевые! Будем смотреть фронт работ.
— С имя еще девчонка была, — подсказал сторож. — За усадьбу, огород поглядеть, побежала. Сразу видать — хозяйственная.
— Девочка? — Михаил удивленно вскинул брови.
— Да это со мной, — поспешно пояснил Иван Павлович. — Родственница. И жилье, и работа у нее есть.
— Понятно. Тогда…
Директор не успел закончить фразу. Из-за усадьбы послышался вдруг громкий девичий крик!
— Галя! — ахнув, выкрикнул доктор. — Галина… Скорее! Бежим!

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Земский докторъ. Том 13. Лезвие и цветок

----------