Дело №5. Дело о трёх желаниях

Эпизод 1. «Дело о трёх желаниях»

Новый день в агентстве «Последний шанс» начался с того, что никто не хотел поворачиваться спиной к сейфу.

Сейф стоял в углу приёмной, старый, чугунный, с гербом давно упразднённого Навьего казначейства, и до недавнего времени в нём хранились только копии контрактов, печать агентства и заначка Забавы на чёрный день – банка малинового варенья. Теперь к варенью добавилось яйцо. Обыкновенное на вид, белое, чуть тёплое на ощупь, с иглой внутри. И всё агентство второй день делало вид, что работает в обычном режиме, а не в помещении, где заперта чужая смерть.

– Я на него не смотрю, – сообщила Забава, глядя ровно на сейф. – Совсем не смотрю. Вот уже полчаса как не смотрю.

– Кар-Тьфу. Пять минут, – поправилКодекс , казалось, уже потерявшийся среди стеллажей хранилища. – И считаешь вслух. Это мешает мне работать с картотекой.

– А вдруг оно там… тикает?

– Яйца не тикают.

– Обычные – нет. А это? Оно же не обычное! В нём игла! А на игле, между прочим, чья-то… – Забава понизила голос до трагического шёпота, которым обычно читают страшные сказки младшим сёстрам, – чья-то смерть!

– Не трогай его и не смотри, и не вздумай сделать омлет, – проворчалКодекс , снимая с верхней полки огромные папки, – Я составил список из сорока семи вещей, которые с ним нельзя делать. Омлет – пункт двенадцатый.

Анастасия Горынская слушала эту дискуссию из рабочего кабинета, куда доносилось каждое слово, потому что дверь она с некоторых пор предпочитала держать открытой. Не из любопытства. Просто, когда в твоей приёмной лежит визитная карточка господина К., упакованная в скорлупу, закрытые двери начинают действовать на нервы.

Анастасия отложила ручку и посмотрела на брошь на лацкане. Серебряный трёхглавый змей, свернувшийся кольцом, был спокоен. Ни холодка, ни дрожи. Горан совершенно не тревожился. Муж, если верить утреннему сообщению, стоял в очереди в скобяную лавку за новым замком для конторы, третьим по счёту за два дня, потому что первые два показались ему «несерьёзными». Сложно выбрать хоть, что-то одно, когда у тебя на всё три разных мнения.

Учитывая, что второй замок был гномьей работы и открывался только по отпечатку чешуи, Анастасия начинала подозревать, что скоро и в собственное агентство, да и куда угодно в целом, она сможет попасть исключительно в сопровождении мужа.

«И ведь не поспоришь, – подумала Горынская, возвращаясь к бумагам. – Когда тебе присылают яйцо с иглой внутри, забота перестаёт быть навязчивой и становится обоснованной. Хотя лучше бы Гор купил новую вешалку. Или кресло для посетителей, которое не будет скрипеть. Или что угодно, что не намекает наосаду ».

В приёмной тем временем зазвенел колокольчик, и по деревянному полу простучали шаги. Мелкие, суетливые, вперемешку с покашливанием. Анастасия узнала вошедшего раньше, чем гость успел представиться. Так ходил только один её знакомый, а именно Аристарх Фомич Запечкин, домовой на государственной службе, инспектор отдела учёта нежилого фонда. А с недавних пор ещё и добровольный консультант агентства по всем вопросам, требующим занудства высшей квалификации.

– …и потому хранение предметов четвёртой категории опасности в бытовом сейфе, – доносился из приёмной голос домового, сухой, как прошлогодний веник, – является прямым нарушением инструкции о порядке обращения с проклятыми, зачарованными и условно-смертоносными объектами, что отражено в пункте восемь. Я принёс вам выписку.

– Мы очень рады выписке, – вежливо ответилКодекс .

– Никто никогда не рад выписке, юноша. Но все ей потом благодарны.

Анастасия вышла в приёмную. Запечкин стоял посреди комнаты в своём неизменном сером сюртучке, с портфелем, и смотрел на сейф с выражением врача, обнаружившего у пациента именно ту болезнь, о которой предупреждал.

– Аристарх Фомич, спасибо, что пришли так быстро.

– Я пришёл в установленный срок, – поправил домовой, но по тому, как он приосанился, было ясно, комплимент он принял. – Ворон ваш изложил ситуацию письменно, за что ему отдельная благодарность, нечасто встретишь грамотно составленный запрос. Итак. – Он водрузил портфель на стол Забавы, отчего стол слегка покосился, будто в портфеле лежали кирпичи, и извлёк папку. – Хранение предмета, содержащего чужую жизненную привязку, сиречь иглу, регулируется тремя инструкциями, двумя уложениями и одним прецедентом от тысячи восемьсот сорок второго года, который все предпочитают не вспоминать.

– Почему? – тут же спросила Забава.

– Потому что хранитель не дожил до конца разбирательства, барышня. – Запечкин раскрыл папку. – Вариантов у вас, строго говоря, три. Первый, это сдать предмет на ответственное хранение в казённое хранилище Нави. Но не советую. Очередь на приём, аж четыре месяца, а опись содержимого производится вслух, при свидетелях, трижды.

– То есть о яйце узнает вся Навь, – уточнила Анастасия.

– Вся Навь, прилегающие миры и, вероятно, две-три газеты. Второй вариант, это вернуть предмет законному владельцу. – Домовой поднял на Горынскую глаза поверх очков. – Полагаю, адрес владельца вам неизвестен, а если известен, туда не хочется.

– Не хочется, – честно согласилась Анастасия.

– Разумно, – домовой почтительно кивнул, – Тогда остаётся третий вариант, требуется оставить у себя, но оформить как «предмет, принятый на хранение в силу обстоятельств непреодолимой силы». Форма семнадцать-бэ. Тогда, случись что, ответственность несёт не хранитель, а тот, кто предмет подбросил. – Запечкин выложил на стол бланк, разгладил его ладошкой и добавил, понизив голос. – Между нами говоря, бумага, конечно, иглу не удержит. Но она удержит суд. А в вашем положении, госпожа Горынская, суд – это единственное поле, на котором вы пока выигрываете у… отправителя.

В приёмной стало тихо. Даже Забава не нашлась что вставить, только переводила взгляд с бланка на сейф и обратно.

– Заполним, – сказала Анастасия. – Забава, чайник. Аристарх Фомич останется на чай.

– Я на службе, – строго предупредил Запечкин. И, помолчав, уточнил, – Какой чай?

– С мёдом. Кодекс привёз с пасеки, помните, он рассказывал…

– С той самой пасеки? – Домовой посмотрел на ворона с новым уважением. – Что ж, в инструкции о служебном времени про мёд ничего не сказано. А что не запрещено…

– …то подлежит дегустации! – радостно закончила Забава и умчалась к чайнику, по дороге всё-таки покосившись на сейф. В сорок восьмой раз за утро.

Новая клиентка в агентстве «Последний шанс» появилась только после обеда, и её появлению предшествовал запах. Тонкий, дорогой, из тех ароматов, которые не покупают, а наследуют. Потом в дверь вошла девушка, и Забава, поднявшая было голову от бланка семнадцать-бэ, так и осталась сидеть с открытым ртом.

Девушка была невероятно красива. Не «ухоженно», не «эффектно», не «для своих лет», а некой отполированной красотой, которой обычно рисуют Снегурочек на коробках с ёлочными игрушками. Ни одной лишней чёрточки. Ни одной морщинки. Волосы лежали так, будто ветер получил отдельное распоряжение их не трогать.

– Горынская Анастасия Олеговна? – Голос у гостьи оказался неожиданно усталым, будто его забыли отполировать вместе с лицом и фигурой. – Мне вас рекомендовали. Сказали, вы берётесь за безнадёжные семейные дела.

– Мы предпочитаем формулировку «сложные», – Анастасия указала на кресло для посетителей. – Присаживайтесь. Слушаю вас.

Гостья села, привычным движением расправив пальто, и с полминуты молча, разглядывала свои руки. Такие же идеальные, разумеется, как и вся она.

– Меня зовут Любовь Евгеньевна Сирач. Я хочу развестись с мужем. Мой муж – джинн.

Из приёмной раздался сдавленный звук. Видно, Забава пыталась одновременно промолчать и не задохнуться от восторга, и обе задачи давались ей тяжело.

– Джинн, – ровно повторила Анастасия, придвигая чистый бланк. – Зарегистрированный брак?

– Зарегистрированный. Пятнадцать лет назад по всем правилам их брачных обычаев. Три свидетеля, медный сосуд, он же лампа, договор на пергаменте. – Любовь достала из сумочки свиток и положила на стол. Пергамент был толстый, с золотым обрезом и печатью в виде струйки дыма. – Вот смотрите, пункт четвёртый, при вступлении в брак супруг-джинн обязуется исполнить три желания супруги. Любы желания. Это у них вместо свадебного подарка. Ну, как махир, только хуже.

– И ваш муж исполнил?

– Все три. – Клиентка усмехнулась. – Богатство, красоту и вечную молодость. Как в сказках, Анастасия Олеговна. Я, дура, так и заказала, как в сказках. Мне было двадцать лет, кто ж в двадцать-то годиков читает договор целиком.

Горынская взглянула на пергамент. Пункт четвёртый действительно был на месте, а под ним, мелким почерком, шли отметки об исполнении. Ровно три штуки, с датами и оттисками печати в виде дыма.

– Формально все обязательства исполнены, – с печалью в голосе сообщила Любовь.

– В чём же тогда суть претензий?

– В том, что я пятнадцать лет живу в исполненных желаниях, как в чужой квартире! – Любовь подалась вперёд, и сквозь отполированную красоту вдруг проступило нечто живое и злое, даже немного человеческое. – Хотите по пунктам? Давайте по пунктам. Богатство. Я просила достаток, чтобы не считать копейки до зарплаты. Знаете, что он сделал? Подвал золота в слитках древней чеканки, с профилем какого-то там султана. Мехмед? Сулейман? Я так и не запомнила. Это золото нельзя продать, ведь на него нет документов. Его нельзя задекларировать, налоговая Нави требует происхождение, а происхождение у него «сотворено из воздуха силой ифрита». Оно просто лежит! Я богатейшая женщина этого города, у которой в кошельке до сих пор к концу месяца пусто, зато в подвале, невыносимо дорогая куча металла, о которую я спотыкаюсь, когда несу туда банки с огурцами или лезу за картошкой. Нас даже не ограбят, потому что никому такая проблема не нужна. У вас говорят муж Горыныч? Может он расплавить сможет?

– Понятно, – Анастасия не стала вступать в дискуссию, что может и не может её муж, и мягко направила беседу в нужное русло, – давайте пока о вашем деле, а не о золоте. Второй пункт – красота?

– Вот эта. – Клиентка обвела рукой собственное лицо. – Красивая, да? А теперь угадайте, чьё это лицо. Не моё! Селим пожелал мне красоту «по высшему образцу», и взял этот образец из какого-то каталога красоток для джиннов. Я семь лет привыкала к себе в зеркале. Моя собственная мать на вокзале прошла мимо меня. Дважды! Меня не узнают подруги. Я не могу так жить.

Анастасия сделала пометку в блокноте.

– Жить нам как раз очень нужно, иначе нам дело не выиграть. Третий пункт, у вас прописан как молодость?

– Вечная. – Любовь откинулась в кресле. – Мне навсегда двадцать. Звучит прекрасно, пока не сообразишь, что «навсегда», это не срок, а приговор. Подруги стареют, а я – нет. Сначала они завидовали, потом стали звать меня реже в гости, потом перестали совсем. На встрече выпускников меня приняли за чью-то дочку. Участковый лекарь отказывается меня лечить, потому что «организм без возраста не предусмотрен их медицинским формуляром». А муж… – Она осеклась, впервые за весь разговор подбирая слова. – А мужу всё это кажется прекрасным. Он искренне уверен, что он лучший супруг тысячелетия. Он так и говорит: «Дорогая, я исполнил всё, что ты просила». И ведь исполнил же, в том и ужас, что исполнил.

В приёмной скрипнул стул. В дверном проёме показалась Забава с чайником в руках, которого никто не просил, и с лицом человека, который умрёт, если сейчас же не поучаствует.

– А чего вы на самом деле хотели? – спросила ведьмочка ещё от двери. – Ну, тогда, в двадцать лет?

Любовь развернулась к Забаве. Отполированное лицо на секунду стало растерянным, и сквозь красоту из каталога для джиннов проглянула та самая девчонка, что когда-то не дочитала брачный договор.

– Я хотела, чтобы мы снимали не комнату, а квартиру. Чтобы у меня был стабильный доход, не огромный, просто средний, но постоянный. Чтобы мама перестала болеть. И чтобы он по вечерам приходил домой, а не исчезал в лампу «подумать». – Любовь помолчала. – Смешно, но ни одно из этих желаний не требовало силы ифрита.

Анастасия посмотрела на клиентку внимательно, как смотрела всегда, когда дело переставало быть делом о разделе имущества и становилось делом о чём-то другом, чему в бланках не отведено графы.

– Чего вы хотите от развода, Любовь Евгеньевна? Раздела магического имущества? Отмены желаний?

– Я хочу… – Клиентка задумалась, а потом произнесла с чувством и с расстановкой, как хорошо приготовленную заранее речь: – Я хочу, чтобы хоть один суд в каком-нибудь из миров официально признал, что исполнить всё, что просили, и дать человеку то, что ему нужно, – это две разные вещи. А имущество пусть забирает. И дом вместе с подвалом, особенно с подвалом.

Встречу с супругом клиентки назначили на четверг, в агентстве. Джинн прибыл ровно в полдень, и прибыл красиво. Сначала под дверью заклубился сизый дым, потом дым просочился в замочную скважину, собрался посреди приёмной в мерцающий столб, и из столба вышел мужчина. Рослый, широкоплечий, в костюме цвета грозовой тучи и с бородкой, подстриженной так безупречно, что Забава потом божилась, что волоски у него пересчитаны и пронумерованы. Она ведь ведьма и такие вещи, верно подмечает.

– Селим Сирач, – представился мужчина голосом, которым хорошо объявлять о начале циркового представления. – Джинн в шестом поколении. Исполнитель желаний первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым. Полагаю, меня здесь ждут.

– Ждут, – подтвердила Анастасия, выходя навстречу. – Хотя обычно наши посетители пользуются всё-таки дверью.

– Дверьми пользуются те, кому нечего предъявить этому миру, – джинн улыбнулся широко и ослепительно. – А у вас тут мило. Скромно, но всё же уютно. Хотите, наколдую вам мебель поприличнее? Даром. Считайте это моим подарком от чистого сердца для хорошего человека.

– Спасибо, но мне очень дорога наша мебель. – Анастасия указала на кресло для посетителей. – Присаживайтесь, господин Сирач. Разговор у нас будет о вашем разводе.

– О разводе, – повторил джинн, усаживаясь. Кресло под ним скрипнуло и, кажется, тут же само устыдилось, своему возрасту и виду. – Знаете, госпожа адвокат, я ведь пришёл сюда исключительно из уважения к процедуре. Потому что сам предмет разговора… – он пошевелил пальцами, и в воздухе завился дымный завиток, –…абсурден. Любимая женщина хочет развестись со мной. Со мной! Вы видите меня? Я исполнил все её желания. Все. Три из трёх. Вы много знаете мужей с таким послужным списком?

– Я знаю мужей с разным послужным списком, – уклончиво ответила Анастасия, раскрывая папку. – Давайте по существу…

Договорить она не успела, потому что за её спиной послышались шаги, и в кабинет вошёл Горан с новым замком в руках и с самым нейтральным выражением лица, которое, как Анастасия знала по опыту, означало, что ни одной из трёх его сущностей происходящее заранее не нравится. Возможно, дело было в том, что дымом джинна пропахла уже вся контора. А возможно, в том, как Селим Сирач, обернувшись, оценил обстановку и хозяйку кабинета одним долгим взглядом бывалого исполнителя чужих желаний.

– Мой муж, – представила Анастасия. – Он также совладелец агентства.

– Горан Горынский, – коротко представился муж, ставя замок на полку с такой аккуратностью, будто это была гиря.

– О! – Джинн оживился. – Тот самый! Наслышан, наслышан. Трёхглавый змей в человеческом обличье, древняя кровь, легенды и всё такое. – Селим слегка понизил голос. – Между нами, коллега, признайтесь, вам тяжело с тремя головами? У меня вот одна, и то жена недовольна.

Глаза Горана мазнули зелёным с золотом, и вперёд, оттеснив сдержанность других содуш, выступил Змей с такой ленивой улыбочкой, от которой у свидетелей противной стороны обычно потели ладони.

– С тремя головами, коллега, у меня прекрасно, – промурлыкал муж. – Всегда есть кому подумать, кому пошутить и кому промолчать. А вот у вас, я гляжу, при одной голове все три функции отданы языку.

– Змей, – сказала Анастасия, не поднимая глаз от бумаг.

– Молчу. Уже молчу.

Селим Сирач хохотнул, ничуть не задетый словами Горынского. Самоуверенность сидела на джинне по фигуре, как хороший костюм.

– Люблю остроумных противников. Итак, госпожа адвокат, изложите, будьте любезны, чего хочет моя дражайшая супруга? Половину подвала? Пусть берёт весь. Возврат желаний? Невозможно технически, регламент запрещает отзыв исполненного. Моральную компенсацию? – Селим развёл руками, и дымок из рукавов очертил в воздухе нечто похожее на весы. – За что? За безупречное исполнение?

– За исполнение желаний без единого вопроса к вашей жене, – сказала Анастасия.

– Простите? – дымные завитки быстро поднялись к потолку.

– Пятнадцать лет назад вы получили три желания. Скажите, господин Сирач, вы хотя бы раз уточнили у жены, что именно она имеет в виду?

– Уточнять желание? – переспросил джинн с интонацией повара, которому предложили спросить у супа, хочет ли тот вариться. – Госпожа Горынская, я исполнитель первой категории. Уточняют, какие-нибудь недоумки стажёры или неотдымленный молодняк. Мастер слышит желание, даже скорее чувствует его всем своим существом и воплощает его в наилучшем виде.

– В наилучшем для кого?

– В наилучшем объективно! Богатство – значит, максимум золота. Красота – значит, эталон для всех. Молодость – значит, навсегда. Я не размениваюсь на полумеры. – Джинн встал, и дым заклубился вокруг него уже не завитками, а плотными кольцами, из которых глянуло на секунду что-то древнее, огненное, донельзя оскорблённое. – И если ваша клиентка полагает…

– Ваша жена.

–…Ваша клиентка полагает, что какой-то суд признает моё исполнение ненадлежащим, то я…

– То вы – что? – спокойно спросила Анастасия, не двигаясь с места.

И тут джинна, как это случается с самоуверенными людьми и нелюдьми, понесло.

– То я готов спорить! – заявил Горынской Селим, выпрямляясь во весь рост, отчего под потолком заколыхалась люстра. – Пари, госпожа адвокат. Официальное, по моим древним обычаям, при свидетелях. Идём в ваш суд, к вашей Макоши. Если суд признаёт, что я исполнил супружеский долг безупречно, то вы признаёте дело беспредметным и приносите мне глубочайшие извинения. Публично, между прочим. Но вы женщина, от того, можно даже не на коленях. Если же… – джинн усмехнулся, показывая, насколько невероятным считает это «если», – если суд решит иначе, я исполню одно ваше желание. Без каких-либо ограничений, без каталога, без регламента. Слово джинна.

Из приёмной в дверной проём просунулись сверху вниз две головы. Ворона и Забавы, обе с одинаково круглыми глазами. Брошь на лацкане Анастасии царапнула холодом. Муж у полки не пошевелился, но воздух рядом с ним ощутимо потяжелел.

«Желание джинна первой категории, – быстро подумала Анастасия. – Без ограничений. Такими вещами не разбрасываются даже сгоряча. Либо он абсолютно уверен в победе… либо ему отчаянно нужно, чтобы кто-то наконец сказал ему, что он не прав…либо…».

– Анастасия Олеговна, – негромко произнёс Горан от полки, он всегда называл её по имени-отчеству при клиентах. Только имя и отчество, но в нём уместилось всё: и «подумай», и «мне это не нравится», и «я рядом».

– Я слышу, – так же негромко ответила она. И повернулась к джинну. – Принимаю, но с одной поправкой. Извинения, в случае вашей победы, я приношу лично. Моё агентство, мои сотрудники и моя клиентка к пари никакого отношения не имеют. Ваше желание в случае проигрыша, также мне лично, а не агентству. Всё по-честному, господин Сирач. Сейчас спорят не стороны процесса, а два профессионала о качестве работы одного из них. Договор?

Джинн склонил голову набок, разглядывая Горынскую с новым неподдельным интересом.

– А вы мне нравитесь, – сообщил он. – По рукам.

Рукопожатие вышло горячим в самом буквальном смысле. Ладонь джинна дымилась. Когда за Селимом Сирачем закрылась дверь, а он всё-таки вышел через дверь, видимо, в знак уважения, Забава выдохнула так, что колыхнулись занавески.

– Анастасия Олеговна! Желание джинна! Настоящее! Без ограничений! Вы понимаете, что можно попросить?!

– Понимаю, – сказала Анастасия, собирая бумаги. – Ничего нельзя. Пока мы не выиграли, у нас нет желания. У нас есть неделя, очень несчастная женщина и противник, который ни разу в жизни не слышал слова «нет».Кодекс , мне нужна вся практика по бракам с джиннами за последние лет двести. Забава, с тебя, солнце моё, опрос свидетелей. Начни с матери клиентки.

– А ты? – спросил Горан.

– А я, – Анастасия защёлкнула портфель, пойду выяснять, как формулируется в исковом заявлении разница между «сделал всё» и «сделал то, что нужно». Подозреваю, что до меня это пытались сформулировать в основном поэты. Посмотрим, что скажет юриспруденция.

Следующие три дня агентство «Последний шанс» напоминало штаб небольшой, но принципиальной военной кампании.

Забава вернулась от матери госпожи Сирач с исписанным блокнотом, пакетом пирожков и глазами на мокром месте.

– Она хорошая, – доложила помощница, выкладывая пирожки на стол как вещественные доказательства. – Мама её, Клавдия Семёновна всё поняла, всё подписала. Знаете, что она сказала? «Люба просила у него здоровья для меня. Один раз, ещё до свадьбы, намёком. А он подарил мне абонемент в лечебницу с золотыми колоннами, где меня год лечили от болезней, которых у меня не было, потому что мою, настоящую проблему, там лечить было не по профилю». Представляете? У неё спина болела. Обычная спина! А её от родового проклятия семь раз чистили!

– Это до брака, в дело не подошьёшь, – заметилКодекс из-за стопки фолиантов, за которой его самого было не видно, только был слышен голос.

Сам Ворон же превзошёл себя. К вечеру второго дня на столе Анастасии лежала стопка выписок с закладками трёх цветов. Практика по подобным бракам с джиннами оказалась скудной, зато выразительной.

– Дело тысяча девятьсот двадцать первого года, – докладывалКодекс , расхаживая по кабинету и постукивая пальцем по закладкам, как обычно делал клювом – Джинн исполнил желание жены «чтобы муж всегда был рядом» и уменьшил себя до размеров брелока. Формально исполнено, но суд тогда постановил, чрезвычайно обтекаемо, что «исполнение желания не должно противоречить его очевидной цели». Прецедент слабый, но он есть. Далее, дело сорок восьмого года…

– А вот это уже интереснее, – Анастасия подчеркнула строчку. – «Дух желания устанавливается судом исходя из обстоятельств, известных исполнителю на момент исполнения». То есть вопрос не в том, что она сказала. Вопрос в том, что он знал. Пятнадцать лет брака,Кодекс . Он не мог не знать, как она живёт, чего боится, о чём мечтает. Либо знал и пренебрёг. Либо…

– Либо не интересовался, – закончил ворон. – Что, строго говоря, ещё хуже.

Вечером того же дня Анастасия возвращалась домой пешком, ей хотелось проветрить голову от терпкого дыма, которым, казалось, пропитались все бумаги в агентстве. Горан вызвался встретить её у моста, и она издалека увидела высокую фигуру мужа у ярко освещённой витрины.

Витрина принадлежала магазину «Аистёнок». За стеклом, среди пирамидок и плюшевых медведей, стояла крошечная деревянная лошадка-качалка, и Горан смотрел на неё так, как обычно смотрел на особо запутанные договоры, сосредоточенно, чуть наклонив голову, будто пытался понять устройство.

Анастасия замедлила шаг. Но муж всё равно заметил её отражение в стекле раньше, чем она успела его окликнуть. Горан повернулся с самым непринуждённым видом, на какой способен трёхглавый змей, застигнутый у витрины с погремушками врасплох.

– Тут неудачный замок на двери, – сообщил он вместо приветствия. – В детском магазине. Возмутительно это…нельзя так.

– И не говори, – согласилась Анастасия.

– Я оценивал, – муж замялся.

– Замок?

– Замок.

Они пошли рядом, Анастасия взяла Горана под руку. Мост встретил их сырым ветром с реки и фонарями, отражавшимися в тёмной воде. Горынский молчал шагов двадцать, потом глаза его коротко полыхнули жёлтым, и голосом Ныча, самым беспечным из трёх содуш, он произнёс:

– А лошадка ничего, основательная такая. Я бы в детстве оценил.

– У тебя было детство? – улыбнулась Анастасия. – Расскажешь как-нибудь?

– У меня было три детства, – важно ответил Ныч. – И все три – голодные. Матушка считала, что завтрак развивает лень. К слову, о завтраках, дома остались котлеты…и йогурт. Один.

И разговор свернул на домашний быт, как сворачивал всякий раз, когда кто-то из четы Горынских подходил слишком близко к чему-то большому, но ещё не был готов говорить об этом вслух. Анастасия не стала настаивать. Но у самого дома, поднимаясь по ступеням, она поймала себя на том, что запомнила детскую лошадку до последней завитушки на полозьях.

Опрос джинна перед судом Анастасия проводить не стала. Зачем, если противник сам охотно говорит за троих. Вместо этого в пятницу Горынская сделала то, чего, Селим Сирач, при всей его проницательности, предвидеть не мог, отправила Забаву с официальным запросом в Гильдию исполнителей желаний.

Забава вернулась триумфатором.

– Всё есть! – Она вывалила на стол ворох заверенных копий. – У них там учёт строже, чем у нашего Запечкина! Каждое исполненное желание регистрируется. Формулировка заказчика, выбранный вариант исполнения и, вот тут самое главное, графа «альтернативные варианты, рассмотренные исполнителем». Смотрите!

Анастасия взяла верхний лист. Желание номер один: «богатство». В графе альтернатив аккуратным почерком секретаря гильдии значилось: «ежемесячная рента (отклонено исполнителем: недостаточно эффектно); счёт в гномьем банке (отклонено исполнителем: буднично); клад золота древней чеканки (принято к исполнению: производит впечатление)».

– Производит впечатление, – прочитала Анастасия вслух.

– Там на всех трёх так! – Забава тыкала пальцем в листы. – Красота: «вариант “лицо заказчицы, каким его любят близкие” отклонён исполнителем: неэффектно». Молодость: «вариант “здоровое долголетие” отклонён: банально»! Он каждый раз выбирал то, что эффектнее, а не то, что хотелось его жене! И господин Сирач это сам записал! Своей рукой!

– Не своей, – поправилКодекс , заглядывая в лист. – А секретаря Гильдии. Что делает документ ещё убедительнее, ведь заверенная третьей стороной внутренняя кухня исполнителя – это весомая улика.

Анастасия сложила копии в папку, завязала тесёмки и некоторое время сидела молча, глядя на аккуратный узел.

– А самое грустное знаете в чём? – поделилась Горынская с коллегами. – Селим ведь не врал ни ей, ни нам. Он правда старался. Изо всех сил делал, по единственной шкале, которая у него есть. Эффектно, эффектнее, эффектнее всех. Ему и в голову не приходило, что бывает шкала «нужно» или «хочется именно жене». – Горынская поднялась и сняла с вешалки плащ. – В понедельник в суд. Забава, подготовь повестки. Кодекс, прецеденты в хронологическом порядке. И вот ещё что, никто не злорадствует. Мы выигрываем дело, а не унижаем могущественного джинна.

– Так же, как «исполнить желание» и «дать то, что нужно»? – спросила Забава.

– Быстро учишься, – похвалила Анастасия, и ведьмочка засияла так, будто в агентстве появился ещё один источник электрического света.

В субботу состоялась опись совместно нажитого имущества, и ради неё агентство выехало на место в полном составе.

Дом госпожи и господина Сирач стоял на тихой улице за рекой и снаружи выглядел обычным добротным особняком. А вот внутри начинались чудеса.

– Это, – Селим вёл гостей по анфиладе, и в голосе его сквозила гордость пополам с чем-то новым, неудобным, похожим на смущение, – Малахитовая гостиная. Подарок на нашу третью годовщину. А вот это точная копия дворцовой залы Султана Сулеймана Великолепного, в масштабе один к одному.

– А где вы в ней сидите? – спросила Забава, задрав голову к потолку, терявшемуся где-то в малахитовых сумерках.

– Нигде, – ответила вместо мужа Любовь. Она шла по собственному дому, как экскурсант, держа руки в карманах. – В ней холодно, эхо и не за что зацепиться взглядом. Мы пьём чай на кухне. Кухня осталась от старых хозяев, хорошо, что селим не успел её переделать. Единственное место в доме, где я живу, а не присутствую.

Кодекс , следовавший за процессией в человеческом облике с описной книгой под мышкой, аккуратно вносил в неё строку за строкой: «Гостиная малахитовая, 1 шт. Дворцовая зала Сулеймана I, 1 шт. Фонтан поющий, 1 шт. (не поёт: соседи подали жалобу на репертуар). Ковёр-самолёт парадный, 1 шт. (потолки не позволяют летать, бьётся о стены)».

Подвал оставили напоследок. Золото лежало там, как и было в рассказах клиентки, слитками от стены до стены. И на каждом слитке чеканный султан в профиль неодобрительно смотрел на банки с огурцами и мешки с картошкой, выстроившиеся вдоль прохода, единственного свободного пространства в этом золотом царстве.

– Четыре тысячи двести шесть слитков, – с гордостью сообщил джинн. – Я пересчитывал. Дважды.

– Зачем? – Забава не удержалась от вопроса.

– В такие дни, когда жена перестаёт с тобой разговаривать, – Селим провёл ладонью по ближайшему слитку, и жест вышел неожиданно сиротливым, – начинаешь искать занятие, в котором есть определённость. В золоте определённости много. Больше, чем в чём бы то ни было в этом доме.

Анастасия, до того молча делавшая пометки, подняла голову.

– Господин Сирач, позвольте мне вопрос не для протокола. Вот вы в шестом поколении исполняете желания. А своё у вас есть?

Джинн задумался. Впервые за всё знакомство, он по-настоящему задумался, без дыма и подготовленных реплик.

– Знаете, госпожа адвокат, у исполнителей есть профессиональная шутка. Джинн, он как сапожник, только без сапог и без ног. Наши желания никто не исполняет, регламент запрещает нам загадывать их друг другу. Так что я… – Селим усмехнулся, – я, честно говоря, отвык хотеть. Хотел вот, чтобы жена гордилась мной. А посмотрите, что из этого вышло… Опись в трёх экземплярах.

На обратном пути в машине Забава долго молчала, что само по себе тянуло на явление природы, а потом неожиданно выдала:

– Анастасия Олеговна, а ведь они оба пятнадцать лет прожили в чужих желаниях. Она мучилась в его представлениях о счастье. А он был уверен, что счастье можно вручить насильно. Может, их не разводить надо, а…

– Надо, Забава, – мягко возразила Анастасия. – Развод – это иногда единственный честный документ в семейном архиве. Но ты права в главном, что наше дело – это не сделать их врагами. Пусть Суд поставит точку, а что они напишут после точки, это уже будет их решение, целиком и полностью.

Кодекс , уже в облике ворона, сидя на плече у Забавы, негромко каркнул. По интонации это означало одобрение с занесением в протокол.

Воскресенье в агентстве официально считалось выходным, что не помешало к полудню собраться в конторе всем четверым. Анастасия дописывала речь, Горан перебирал дверные петли, которые лично ему казались подозрительными, а Забава торжественно вносила в приёмную огромную картонную коробку с опознавательными признаками местного маркетплейса.

– Внимание! – объявила она. – Представляю вашему вниманию: кофеварка «Живица-3». Чугунный корпус и тройная защита от магических воздействий. Продавец поклялся бородой, что она выдерживает прямое попадание файербола.

– Кажется, я знаю, как мы проверим гарантию, –Кодекс на всякий случай сразу снял очки.

– Ничего мы не проверим! Я больше не добавляю заклинания в кофе. Я дала слово. – Забава достала из коробки и водрузила кофеварку на тумбу, где до нового приобретения уже героически погибли тринадцать его предшественниц, – Между прочим, на свои купила. Из премии за дело упыря.

Забава любовно протёрла «Живицу-3» хлопковой влажной тряпочкой.

– Похвально, – сказала Анастасия из кабинета. – Только почему она такая большая? У неё дверца, как у печки.

– Это не дверца, это загрузочный люк! Продавец сказал, модель разработана для застав богатырских дружин. Тридцать чашек за один цикл!

– Нас всего четверо.

– Запас, Анастасия Олеговна, карман не тянет!

Пока Забава возилась с люком, в дверь постучали. Деликатно, трижды, с равными промежутками.

Запечкин вошёл, снял картуз, покосился на «Живицу-3» с уважением человека, признающего чужую основательность, и выложил на стол папку.

– Форма семнадцать-бэ. Зарегистрирована, номер входящий присвоен, копия – вам. С этой минуты ваш… предмет… хранится законно. – домовой помялся, что было на него совершенно не похоже. – И ещё. Я тут навёл справки. Неофициально, по своим каналам.

Анастасия вышла из кабинета, даже Горан отложил петли и взглянул на домового.

– Слушаем, Аристарх Фомич.

– В казённых архивах, – домовой понизил голос, хотя подслушивать в этих стенах было решительно некому, – значится семнадцать случаев за последние триста лет, когда лицам вручались подобные… сувениры с иглой. Так вот, ни в одном из семнадцати случаев за вручением не последовало нападения. Ни в одном. Понимаете?

– Не совсем, – призналась Забава, замерев с ложкой кофе на весу.

– Нападение – жест врага, барышня. А это… – Запечкин побарабанил пальцами по папке, подбирая формулировку из какого-то очень старого, очень осторожного словаря. – Это жест игрока, приглашающего к столу. Все семнадцать случаев закончились не войной, а переговорами. Разными по исходу, замечу. Но всё-таки переговорами. Тот, кто прислал вам яйцо, не угрожает. Он лишь сообщает, что готов разговаривать, и ждёт, когда вы созреете спросить, о чём-то его.

Стало очень тихо. Даже «Живица-3» перестала булькать и мигать огнями, словно тоже прислушивалась к словам домового.

– Спасибо, Аристарх Фомич, – поблагодарила Анастасия. – Это ценные сведения.

– Это тревожные сведения, – поправил домовой. – Ценными они станут, когда вы решите, что с ними делать. Честь имею. Кофе, к слову, у вас нынче пахнет прилично, поздравляю с приобретением.

– Останетесь на кофе, любезный Аристарх Фомич, или на любимый чай?

– Нет-с, дела.

Когда за домовым закрылась дверь, Забава разлила кофе по чашкам. «Живица-3» выдала первый цикл без единого взрыва, что было единодушно признано добрым знаком. А затем ведьмочка, так между прочим, спросила, задавая вопрос сразу всем и никому.

– А о чём с таким… вообще разговаривают?

– О долгах, – сообщил Горан, глядя в окно. Глаза у мужа были тёмные-тёмные, все три его сущности молчали в кои-то веки согласно. – С такими, как он, всегда разговаривают о долгах. Вопрос только в том, кто, кому и что задолжал на самом деле. И сдаётся мне, в нашей семье полный список должников знает только один человек. И этот человек сорок лет отвечает на все вопросы фразой про причудливую древнюю кровь.

Кодекс вздохнул и на всякий случай пододвинул к себе описную книгу. Опыт подсказывал ему, что списки скоро понадобятся.

Ночь перед судом выдалась бессонной, и виновата в этом была не тревога за дело, дело как раз стояло крепко, на трёх заверенных «отклонено», как на трёх китах.

Анастасия сидела на кухне с остывшим чаем и в четвёртый раз перечитывала выписанную в своём блокноте короткую фразу, записанную ещё на прошлой неделе, так, между делом: «Боялся услышать ответ – заменял вопрос фейерверком».

Горан вошёл, щурясь от света, в старом халате с драконами, которых Забава называла «его младшими родственниками», и поставил кипятится чайник.

– Не спится? – участливо спросил муж.

– Формулирую, – Анастасия постучала карандашом по блокноту. – Завтрашнюю речь, да и не только её.

Горан сел напротив. Глаза его были карими, спокойными, но где-то в глубине, на самом дне, дежурили и остальные двое. Анастасия давно научилась это различать.

– Настя, тот вопрос, про лошадку… Я на тебя не давлю. Ты же понимаешь?

– Понимаю. – Горынская повертела карандаш. – Гор, можно я скажу вслух одну вещь? Не решение, а просто вещь, которую думаю. Как твой джинн без всякого фейерверка.

– Он не мой джинн.

– Как наш общий поучительный пример. – Анастасия набрала воздуха в грудь. – Я не боюсь ребёнка. Я даже, кажется, боюсь того, насколько я его не боюсь. Я боюсь другого… – карандаш замер, – я потом скажу, чего, когда сама пойму до конца. Договорились? Мне нужно сначала спросить кое-что у кое-кого, и я пока не знаю, как задать этот вопрос.

– У кого? – Горан, видимо, ничего не понял из её слов и помотал головой.

– Пока не знаю точно. Возможно, у твоей семейной истории. – Горынская посмотрела мужу в глаза. – Ты никогда не рассказывал, откуда у вас в роду… вас трое. Ты сам-то знаешь?

Горан не ответил сразу. Чайник закипел, выключился и уже успел остыть наполовину, а муж всё молчал, и трое в его глазах, кажется, впервые на её памяти совещались о чём-то без обычной пикировки.

– Матушка говорит, что древняя кровь причудлива, – произнёс он спустя полчаса внутренних размышлений. – Всю жизнь говорит. Одной и той же фразой. А когда матушка отвечает одной и той же фразой сорок лет подряд, это значит, что фраза отрепетирована. – Горан невесело усмехнулся. – Видишь, я тоже умею замечать. Просто никогда не спрашивал дальше. У нас с тем джинном выходит, общая школа.

– Выходит. – Анастасия закрыла блокнот. – Вот как мы поступим. Выиграем завтра дело, а потом начнём задавать вопросы. Прямо по списку. Вдвоём.

– Список составитКодекс , – согласно кивнул Горан. – Он обожает списки. Идём спать, завтра тебе побеждать джинна первой категории, а мне – стоять у колонны с гордым видом. Это, между прочим, тоже работа. Ныч вон уже спит, набирается сил стоять.

Анастасия уснула, так и не додумав, у кого именно ей страшнее всего спрашивать.

Утро подсказало бы, если б знало, что вечером в агентство принесут записку.

Зал суда Макоши в понедельник был полон, что для семейных дел случалось нечасто. Слух о пари джинна с адвокатом Горынской разошёлся по Нави со скоростью, доступной только особо пикантным сплетням. На скамьях для публики теснились домовые, две русалки в первом ряду с термосом, делегация Гильдии исполнителей желаний в парадных дымчатых мантиях и, отдельно ото всех, у колонны стоял Горан. Он пришёл «по случайному совпадению маршрута», о чём сообщил с каменным лицом, и теперь стоял, сложив руки на груди, как памятник супружеской поддержке.

Макошь заняла место за судейским столом, на котором, помимо весов и колокольчика, лежало неизменное веретено, и обвела зал взглядом, от которого русалки спрятали термос.

– Слушается дело о расторжении брака госпожи и господина, прости Род, Сирач, – объявила она. – А также, как мне доложили, некое пари, к которому суд отношения не имеет, но о котором почему-то осведомлена вся Навь, включая моё веретено. Стороны, прошу.

Селим Сирач был великолепен, он выступал первым и построил восхитительную защиту. Джинн предъявил суду брачный договор с тремя отметками об исполнении. Он вызвал экспертов Гильдии, подтвердивших, что качество исполнения всех трёх желаний у него высшего уровня. Придраться не к чему, золото без примесей, красота без изъяна, молодость без сбоев. Селим говорил о том, что за пятнадцать лет не пропустил ни одной годовщины свадьбы, ни одной памятной даты, и Анастасия отметила, что это, судя по лицу госпожи Сирач, было правдой. К финалу речи голубоватый с фиолетовым отливом дым из рукавов Селима свернулся в подобие триумфальной арки, и часть публики восторженно зааплодировала.

– Впечатляет, – признала Макошь. – Госпожа Горынская, ваша очередь?

Анастасия поднялась. Аплодировать ей было некому и не за что, у неё не было ни дыма, ни арки, только тяжёлая потёртая папка с тесёмками.

– Ваша светлость, ответчик прав во всём, что он перечислил, – начала Анастасия, и по залу прошёл удивлённый шепоток. – Желания все исполнены, все они высшего качества. Даже годовщины соблюдены. Защита проделала прекрасную работу, доказывая то, чего никто не оспаривал. – Она развязала тесёмки. – Мы оспариваем другое. Позвольте зачитать выписки из реестра Гильдии исполнителей желаний. Все внутренние пометки господина Сирача при выборе варианта исполнения.

Анастасия читала недолго, всего три записи, по одной на желание. «Отклонено: недостаточно эффектно». «Отклонено: неэффектно». «Отклонено: банально». В зале становилось всё тише, и в этой тишине каждое «отклонено» падало, как капля дождя в пустое ведро.

– Обратите внимание, ваша светлость, что среди отклонённых вариантов есть рента, на которую можно жить. А также лицо, которое любят близкие, и здоровое долголетие. Всё то, о чём истица, как следует из её показаний и показаний свидетелей, говорила мужу все пятнадцать лет. Исполнитель эти варианты видел, и они записаны его собственной волей. Господин Сирач их рассмотрел и тут же отклонил, так как они не эффектны. Не потому, что они противоречили желаниям жены, а потому, что они противоречили его представлению о том, как должен выглядеть итоговый результат. – Анастасия закрыла папку. – Защита спрашивала нас «в чём претензия, если исполнено всё?». Отвечаю: претензия в том, что во всех трёх случаях у ответчика был выбор между «эффектно» и «нужно жене». Нужно его любимому человеку. И все три раза господин Сирач выбрал «эффектно». Брак, ваша светлость, – это же не витрина достижений. Подвал золота, которым нельзя расплатиться. Лицо, которое не узнаёт родная мать, и вечные двадцать лет, в которых человек заперт, как в лампе. Истица пятнадцать лет прожила внутри чужого праздника с фейерверками. Я прошу суд о том, чтобы признать, что буква желаний соблюдена безупречно. Но их суть и истина нарушены трижды.

Горынская села на своём место. Селим смотрел на неё, и триумфальная фиолетовая арка над его плечами медленно расползалась на отдельные дымные лоскуты.

– Ответчик, – обратилась Макошь к Селиму. – Вам есть что возразить по существу представленных пометок?

Джинн поднялся, хотел открыть рот, но тут же закрыл. В зале было так тихо, что слышалось, как русалки в первом ряду дышали через раз.

– Эти пометки… – начал джинн привычным торжественным голосом, и голос впервые его подвёл, съехал на полтона вниз, на человеческий. – Эти пометки делает каждый мастер. Мы всегда выбираем лучший вариант. Так нас учили шесть поколений мастеров. Я следовал заветам мудрейших. Желание клиента – это глина, результат мастера – скульптура. Если бы я исполнял буквально и скучно, то любой в Гильдии сказал бы, что я…

Селим остановился и посмотрел на жену, в первый раз за всё заседание посмотрел прямо на Любовь, а не на суд, не на публику, не на Горынскую.

– Любочка, а ты правда хотела обычную ренту?

– Я хотела перестать бояться конца месяца, Селим, – тихо произнесла госпожа Сирач. – Мне было всё равно, как это называется.

– А лицо…?

– Мне нравилось моё. У меня была мамина улыбка. Была.

Джинн в шестом поколении, исполнитель первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым, стоял посреди зала суда, и было видно, как внутри него медленно, со скрежетом, разворачивается мысль, для которой за шесть поколений никто не придумал ни правил, ни уроков.

– Я не спрашивал, – произнёс он. – Ни разу. Но знаете почему, ваша светлость? Я сейчас понял. Вот только что, стоя тут. Я боялся. Мастер, который боится. Вам смешно, да? Я боялся, что если спрошу её, чего она хочет на самом деле… – Селим усмехнулся косо и уже без всякого торжества, – …то услышу: «не тебя». Что всё, что ей нужно, какой-нибудь другой, обычный, бездымный человек, и он сможет дать ей многое без всяких лицензий. Поэтому я делал то, чего точно не может никто, кроме меня, чтобы ей никто не понадобился.

В зале не аплодировали. Даже дым у рукавов Селима лежал смирно.

Макошь помолчала, глядя на весы, на которых, как знала Анастасия, взвешивались вовсе не бумаги.

– Суд выносит решение, – сказала богиня. – Брак расторгнуть. Требование истицы удовлетворить и признать исполнение брачных желаний надлежащим по букве и ненадлежащим по духу, о чём и следует внести запись в реестр Гильдии исполнителей желаний. – Богиня посмотрела на джинна, и взгляд её чуть смягчился, самую малость, как у пряхи судьбы, заметившей в пряже живую нить. – Раздел имущества произвести по соглашению сторон. И, господин Сирач. Суду известно о вашем пари. Суды пари не разрешают. Но веретено моё просило передать, что мастер-исполнитель, который научился спрашивать о желаниях, поднимается на категорию выше. Такой записи в реестрах Гильдии нет. А стоило бы завести.

Колокольчик звякнул, знаменуя окончание процесса. Публика повалила к выходу, обмениваясь впечатлениями. Русалки допивали чай с клюквой в сахаре, уже не страшась Макоши. Делегация Гильдии удалялась в глубокой дымной задумчивости. Селим подошёл к Анастасии, когда зал почти опустел.

– Пари есть пари, – сказал джинн, растерявший весь свой дымный пафос, но с достоинством, которое, как выяснилось, у него имелось и без всякого напускного блеска. – Одно желание, госпожа Горынская. Любое, без ограничений. Слово джинна. Формулируйте, что хотите, и я исполню его точно, слово в слово, без фирменных приёмов.

Анастасия посмотрела на Селима, потом на Горана у колонны, и снова на джинна.

– Не сейчас.

– Простите?

– Желание, господин Сирач, – Горынская застегнула портфель, – это, как выяснилось на сегодняшнем заседании, очень ответственная вещь. Формулировать его сгоряча, не разобравшись, чего хочешь на самом деле, прямой путь в подвал с золотом. Я пока подожду. Оно ведь не сгорит?

– Слово джинна не имеет срока давности, – Селим с почтением поклонился. – Оно будет ждать вас, госпожа Горынская. Столько, сколько потребуется. И знаете… спасибо. За самый дорогой урок из всех, что я не заказывал у судьбы.

Господин Сирач растёкся дымом прямо посреди зала, в последний раз позволив себе немного карнавального торжества, и втянулся в замочную скважину.

– Он мне даже понравился в итоге, – сказала подошедшая Забава. – В самом конце. Чуть-чуть.

– Людям и нелюдям вообще свойственно нравиться, когда они перестают строить из себя неизвестно кого, – заметилКодекс . – Закономерность.

Любовь Сирач догнала Анастасию уже на ступенях суда. Отполированное лицо её было прежним. Вечные двадцать лет никуда не делись, но что-то в нём перестроилось изнутри, как в комнате, где наконец передвинули мебель по-своему.

– Я хотела поблагодарить. – клиентка протянула руку, помедлила и добавила, – И спросить. Вы ведь слышали, что сказал мой муж. Скажите честно, как человек со стороны, этот брак можно было починить? Тогда, давно, если бы кто-то из нас спросил первым.

По ступеням мимо них по своим важным делам тёк судебный люд. Домовые с портфелями, от чего-то заплаканная полуденица, пристав-леший с термосом, уже изъятым у русалок, как нарушение регламента.

– Не знаю, – честно призналась Горынская. – Я адвокат, а не гадалка. Но я знаю, что вопросы, которые не задали вовремя, не пропадают. Они лежат, как золото в подвале. Вроде бы есть-пить не просят, а жить страшно мешают. Вы свой вопрос сегодня задали. Поздно для брака, но в самый раз для всего остального.

– Я записалась на курсы садоводов, – поделилась новостями Любовь, – Представляете, всю жизнь хотела возиться с землёй, а муж мне сотворил зимний сад, где всё цвело само и трогать запрещено правилами ухода. Так вот, я этот сад разберу до последнего самополивающегося горшочка. И посажу обычную смородину, которая имеет полное право у меня не выжить. Или орхидеи буду выращивать, так даже лучше. Или кактус. Или посажу яблоневый сад. Мой сад яблонь и груш, моими руками.

– Отличный план, – поддержала решение клиентки Анастасия. – С точки зрения юриспруденции, безупречный. Полное восстановление в правах. Включая право на собственные ошибки.

Любовь засмеялась, и смех у неё оказался совсем не под стать отполированному лицу из каталога, а щербатый и живой. С этим смехом госпожа Сирач ушла вниз по ступеням, навстречу смородине и прочей незапланированной жизни.

Вечером дома пахло ужином, который готовил Ныч, а это означало, что на столе будет минимум четыре блюда и все сытные. Анастасия сидела на кухне с чашкой чая, смотрела, как муж в человеческом облике с закатанными рукавами рубашки, колдует над сковородой без единого заклинания. Сама бы Анастасия так не смогла.

– Итак, у моей жены теперь есть желание джинна, – глаза мужа были жёлтыми, довольными, и деревянная лопатка в его руке порхала. – Первой категории. Без каких-либо ограничений. Я женат на самой завидной женщине и хочу напомнить, что всегда это говорил.

– Не всегда, – улыбнулась Анастасия. – Первые года три ты говорил, что я самая упрямая женщина всех существующих миров.

– Одно другому кар-тегорически не мешает, как сказал бы наш ворон. – Ныч ловко перекинул на тарелку нечто золотистое. – И что ты загадаешь? Только не говори «ничего», я не переживу такой бесхозяйственности. Это же желание! Можно попросить гору буженины. С предгорьями из холодца.

– Ныч.

– Ну хорошо, хорошо. Полгоры холодца, реку майонеза и островок сала, а на берегу ребрышки свиные, да в медовой глазури?

Анастасия засмеялась и отставила чашку. За окном стемнело, и в стекле отражалась кухня. Её жёлтый свет, пар над сковородой, широкая спина мужа, его рыжая голова. И отражение это было до того мирным, что не верилось ни в яйца с иглами, ни в сейфы, ни в бланки.

Ныч выключил огонь, и глаза мужа потемнели до карего. К столу сел уже старший из содуш, самый серьёзный.

– Я хотел спросить. – Горан повертел в руках вилку, затем отложил в сторону. – Сегодня в суде, когда джинн говорил про то, что боялся спросить… Я подумал, что это на редкость глупый способ жить. Бояться вопроса настолько, что заменяешь его эффектными желаниями.

– Очень глупый, – согласилась Анастасия, уже понимая, что вилка тут ни при чём.

– Вот. Поэтому я спрошу. – Горан поднял на неё глаза, и в них, где-то на самом дне, шевельнулись все трое разом. – Настя, ты когда-нибудь думала о том… ну, чисто теоретически… что у лошадки из витрины неплохая конструкция?

Где-то в доме громко тикали часы.

– О лошадке, – повторила Анастасия.

– О лошадке, – мужественно подтвердил Горан. – И о том, для кого такие лошадки, как правило, приобретаются. В перспективе. Не срочной. Просто как… направление мысли.

Анастасия смотрела на мужа, на древнего змея, наследника грозного рода, совладельца агентства. На существо о трёх головах, которое сейчас сидело перед ней и с непередаваемым выражением, полушутя и совершенно всерьёз одновременно, ждало ответа. Горынская чувствовала, как внутри поднимаются сразу два течения, тёплое и ледяное, и как они сталкиваются где-то в районе сердца.

Тёплое говорило, что муж будет невозможным отцом. Горан поставит на детскую три замка. Змей научит ребёнка проверять договоры раньше, чем ходить. Ныч не оставит малыша голодным. Это будет прекрасно.

Ледяное течение молчало. Ледяное просто показывало Анастасии три пары глаз: карие, зелёные, жёлтые на одном маленьком лице. И её саму, которая не сможет объяснить малышу, что с ним происходит.

– Я думала, – честно сказала она. – Думаю об этом. Направление мысли… хорошее, Гор. Правда хорошее. Просто мне нужно… – она поискала слово и нашла самое честное из доступных: – …свериться с картой. Прежде чем идти в этом направлении. Понимаешь?

– Понимаю, – закивал Горан. Он говорил спокойно, понимал муж, судя по всему, далеко не всё, но готов был ждать, пока объяснят. – Карту, к слову, можно изучать вдвоём. Я неплох в картах. У меня три пары глаз. Вдруг, ты что-то на ней не углядишь.

– Знаю, – Анастасия накрыла его ладонь своей. – На том и стоим.

Ужинали долго, разговаривали о пустяках. Ныч изнутри дважды пытался вернуть разговор к горе из буженины. Змей припомнил о золоте, что госпожа Сирач, то ли всерьез, то ли в шутку предлагала расплавить именно ему, и всё было хорошо. Настолько хорошо, что Анастасия почти забыла о сейфе.

Сейф не забыл о них.

Записку нашли утром. Она лежала в приёмной, на столе Забавы, придавленная банкой малинового варенья, которую кто-то аккуратно вынул из запертого сейфа, мимо трёх замков, включая гномий, открывающийся по отпечатку чешуи.

Сама записка была короткой, в четыре строки, и почерк её летящий, старомодный, с нажимом Анастасия узнала мгновенно. Тем же почерком были сделаны приписки к её брачному контракту. Тем же почерком было написано письмо, перевернувшее финал прошлой осени.

«Яйцо храните правильно, хвалю. Замки смените на нормальные. Скоро я навещу вас лично. Засиделась. Пора и вас проведать».

Подписи не было. Свекровь никогда не подписывалась, мать Горана справедливо полагала, что её и так узнают.

– Кар-раул, – тихо сказал ворон.

И на этот раз никто его не поправил.

Дело №6. Дело об опеке над оборотнёнышем

Эпизод 2. «Дело об опеке над оборотнёнышем»

Генеральная уборка в агентстве «Последний шанс» была объявлена без предупреждения, началась рано утром и протекала с размахом стихийного бедствия.

– Левее! – командовала Забава, стоя посреди приёмной с тряпкой наперевес. – Ещё левее! Кодекс, ну что ты как неживой, она же криво висит!

– Она висит ровно, – возразил юноша, послушно поправляя картину с видом на Калинов мост. – Криво вишу я. На люстре моих нервов.

– Между прочим, к нам едет свекровь Анастасии Олеговны! Сама! Лично! Ты записку читал? «Пора познакомиться поближе»! А у нас на подоконнике фикус при смерти и чашки со сколом!

– Фикус при смерти уже три года. Он так живёт.

– Вот именно! А она посмотрит и решит, что мы тут все так живём!

Анастасия наблюдала за этим из кабинета и не вмешивалась. Во-первых, приёмной уборка действительно не вредила. Во-вторых, она прекрасно понимала, что Забава сейчас делает единственное, что умеет делать с тревогой, превращает её в деятельность. Сама Анастасия со вчерашнего вечера превращала свою тревогу в порядок иного рода. Перед ней на столе лежали три исписанных листа с заголовком «Вопросы», и список продолжал расти.

Горан отреагировал на записку матери по-своему. Утром он молча заменил гномий замок на что-то венгерской драконьей работы, потом так же молча признал бессмысленность затеи. Замки для его матушки были явлением декоративным. И с тех пор муж пребывал в состоянии сосредоточенного затишья, в котором Ныч не шутил, Змей не язвил, а сам Горан отвечал на вопросы с четвёртой секунды.

– Она не написала когда приедет, – сказал он единственный раз за утро. – Это худшее в её визитах. Матушка считает, что точная дата лишает встречу сердечности.

Колокольчик над дверью звякнул в тот момент, когда Забава добралась до фикуса с лейкой и намерением воскрешать несчастное растение. На пороге стояли двое, и по тому, как они стояли, в метре друг от друга, отвернувшись каждый на свои сорок пять градусов, Анастасия определила суть дела раньше, чем посетители открыли рты. Так могли стоять только супруги, которые пришли делить самое дорогое.

Мужчина был огромный, в тесном коротком пиджаке и свитере грубой вязки, спортивных штанах, и всё это сидело на нём, как кошачий ошейник на волкодаве. Женщина же напротив невысокая, собранная, одета была элегантно и по-городскому. Вот только очень усталая и замученная на вид. А за ними, в дверном проёме, обнаружился третий участник. Мальчишка лет девяти, худой, в шарфе, замотанном до носа, с жёлто-серыми внимательными глазами.

– Волковы мы, – гаркнул мужчина с порога, и голос у него оказался под стать комплекции, жёсткий, с гулом. – Клим, а это моя жена Светлана. Нам сказали, вы берётесь за… – он запнулся, подбирая слово, – …за нестандартное.

– Мы в процессе развода, – уточнила Светлана, стараясь не смотреть на мужа. – Всё уже оформлено, и делим мы не имущество. – Она на секунду прикрыла глаза. – Сына делим, господа юристы. Приехали, называется.

Мальчик в дверях чуть глубже утянул нос в шарф.

Анастасия перевела взгляд с ребёнка на родителей, вставших по разные стороны приёмной, как стрелки на дуэли, и сделала то, с чего давно взяла за правило начинать любое дело, где в дверях оказывался несовершеннолетний.

– Забава, – сказала она, – у нас, кажется, оставалось малиновое варенье. И, если я не путаю, где-то была шахматная доска, у которой Ныч отгрыз… в смысле потерялся один конь. Молодой человек не согласится ли помочь нам его заменить чем-нибудь подходящим?

Мальчик поверх шарфа взглянул на Горынскую оценивающе, совсем не по-детски. Потом на Забаву, уже призывно махавшую ему от тумбы с «Живицей-3».

– Тима, – сказала Светлана. – Иди. Это ненадолго.

– Это надолго, – возразил Тима из-под шарфа. Голос у него был тихий и сиплый. – Вы всегда говорите «ненадолго», а сами ругаетесь до темноты. Можно мне тоже кофе?

– Какао, – хором сказали Светлана и Клим.

Когда за мальчиком и помощницей закрылась дверь, Анастасия пригласила супругов в кабинет, села за стол и придвинула к себе чистый бланк.

– Итак, рассказывайте. Оба, по очереди, не перебивая. Начнём с простого, почему дело об опеке над сыном двух оборотней слушается у меня, а не у старейшин вашей стаи?

Волковы переглянулись и, кажется, в первый раз с момента прихода посмотрели друг на друга. По этому их взгляду Анастасия поняла, что простых ответов в их деле не будет вовсе.

Рассказывали Волковы долго, перебивая, несмотря на уговор, и картина складывалась постепенно, как пазл, который собирают два человека, и тянут коробку каждый в свою сторону.

Клим Волков был вторым сыном вожака стаи Лютого Дола, очень старой, уважаемой, живущей по традиционному укладу, которому, по словам Клима, «тыща лет и ещё два понедельника». Светлана же была городской волчицей, из семьи оборотней, покинувших стаи три поколения назад. Познакомились супруги на Купалу, поженились по любви и до сих пор, глядя друг на друга, ссорились так, как ссорятся только люди, которым друг на друга не наплевать.

Причина их новой ссоры имела имя Тимофей. И была их родным сыном.

– Ему девять, – говорил Клим, и большие руки его сжимались на коленях. – В девять лет волчонок должен уже год как держать перекид. Уметь обернуться на счёт и обратно на счёт. А Тимка… – Волков глянул на дверь и понизил голос до гула. – Тимку луна ломает, каждое полнолуние для него как первый раз. Не может ни удержать человека, ни уйти в волка целиком. Застревает посередине и воет от страха. В стае такое лечат просто и быстро. Жизнь по укладу, бег с молодняком, старшие рядом. Дед его за одно лето бы выправил. А она…

– А я, – Светлана сидела очень прямо, – видела, как «выправляют» тех, кого луна ломает. Я поэтому и выросла в городе, к родственникам в леса и урочища не ногой. Моего дядю в своё время так выправляли, что он с тех пор в стае не был ни разу и на луну смотрит только через плотные шторы. Уклад прекрасен, когда ты в него вписываешься. А когда нет, то уклад не гнётся. Гнёшься ты. В городе есть лекари, есть школа для таких детей, есть…

– В городе есть шторы! – рыкнул Клим, и в голосе его на миг прорезалось что-то гулкое и лесное. – Плотные шторы и таблетки от собственной шкуры! Ты хочешь, чтобы он не выл в полнолуние? Или чтобы он забыл, что у него луна вообще есть?

– Я хочу, чтобы он перестал бояться!

– Он не боится! Он…

– Он спит в шарфе, Клим. Круглый год. Знаешь почему? Он сказал мне: «Если начну перекидываться во сне, шарф зацепится, и я почувствую и проснусь». Ему девять лет, а он спит и караулит сам себя. Вот это – твоё «не боится».

Стало тихо. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, смотрел в пол, и по лицу его было видно, про шарф и слова сына он не знал. И то, что не знал, сейчас грызло его сильнее любых других аргументов.

Анастасия отложила ручку и бланк.

– Скажите, а сам Тимофей что говорит? Где он хочет жить?

Супруги посмотрели на Горынскую одинаково непонимающе, будто адвокат спросила, какое мнение о разводе имеет шарф их сына или пиджак Клима.

– Он ребёнок, – сообщил Волков.

– Ему девять, – добавила Светлана.

– Ему девять, и он единственный из вас троих, кто каждое полнолуние остаётся наедине с проблемой, – ответила обоим родителям Анастасия. – Вы каждый говорите, что «ему безопаснее со мной». Прекрасно. Но безопасность – это не место, господа Волковы. Это состояние. И единственный, кто знает, где Тимофею безопасно, а где страшно, сидит сейчас сидит у нас в приёмной и пьёт какао.

– Стая не спрашивает щенков, – глухо сказал Клим, но уже без напора, просто дерзко по инерции.

– А город? – Анастасия повернулась к Светлане.

– Я записала его к лекарю, – нехотя призналась Волкова, – в школу и на плавание. Его самого я спросила только про плавание.

– Что ж… – Анастасия придвинула бланк. – Тогда моя позиция такая. Я не буду представлять ни одного из вас. Вы оба правы и оба глухи, это распространённое семейное сочетание, но защищать его в суде я не возьмусь. Но я отдельной стороной готова представлять интересы Тимофея. Если вы, конечно, оба дадите на это согласие.

– Так… разве бывает? – опешил Клим.

– Редко, – Анастасия достала из ящика справочник в потёртом переплёте. – Прецеденты есть. Магические опекунские споры знали и не такое. Вот извольте, тысяча восемьсот девяносто шестой год, спор о кикимарёнке, интересы которого представляло болото. Целиком. Суд, замечу, болото выслушал. Полагаю, девятилетнего оборотня мы тоже как-нибудь выслушаем.

В приёмной, куда супруги вышли думать, обнаружилась идиллия. Тима, размотавший шарф, двигал по доске фигуры, а напротив сидел Кодекс в человеческом облике и проигрывал. Судя по лицу ворона, проигрывал он не нарочно, что делало картину ещё прекраснее. Роль потерянного коня исполняла крышечка от лимонада.

– Мам, я выигрываю у ворона, – сообщил Тима. Шарф на подбородке, как выяснилось, не мешал улыбке доходить до глаз. – Кодекс думает на сорок ходов вперёд, но только по правилам. А я по правилам не умею, и это его ломает.

– Это меня не ломает, – с достоинством возразил Кодекс. – Это меня кар-ректирует.

Волковы посмотрели на сына, потом друг на друга. И Светлана приняла решение за двоих.

– Мы согласны. Оба.

Клим кивнул молча. И только уже в дверях, пропустив вперёд жену и сына, мужчина обернулся и спросил у Анастасии вполголоса, с такой неуклюжей прямотой, с какой большие и сильные люди спрашивают о самом важном.

– А он вам скажет? Ну… то, чего нам не говорит. Вы ж ему чужая.

– Не знаю, – честно ответила Анастасия. – Но у чужих есть одно преимущество, Клим. Нам не страшно делать больно ответом.

Горан появился в агентстве в тот момент, когда Волковы уже ушли, и застал всех сотрудников за бурным обсуждением, напоминавшим малый военно-юридически-ведьмовской совет по делу оборотнёнка. Забава пересказывала наблюдения, Кодекс конспектировал и корректировал, Анастасия слушала и задавала наводящие вопросы.

– …и он не боится внутреннего волка, вот что главное! – Забава размахивала ложкой, как указкой. – Он мне сам сказал, что волк хороший, волк тёплый, у волка нюх и всё понятно. Тимофей боится застревать, говорит, что «Посередине хуже всего. Посередине я никто, и очень громко». Я спросила, что громко, а он говорит: «Всё. Посередине всё очень громко, и я не помещаюсь».

Ведьмочка разжала пальцы, и ложка сначала повисла а воздухе, а потом по волшебной инерции сделала новый круг, уже без всякой помощи Забавы.

– А ещё он спросил меня, кем работает вон тот дядя, который ворон. Я говорю, что Кодекс и ворон, и человек, и вообще секретарь. А Тимка так шёпотом: «И как он выбрал?» Понимаете? Он думает, что надо выбрать. Навсегда. Что посередине жить нельзя.

Горан прошёл в кабинет и сел, не в своё любимое и удобное кресло, а на подоконник рядом с умирающим фикусом, что было на него абсолютно не похоже.

– Клим этот, – сказал Горынский без предисловий. – Я его встретил внизу, у выхода. Он стоял и смотрел на вывеску. Минут десять стоял. Потом спросил меня, он меня же не знает, просто увидел, что я отсюда, и спросил: «Слышь, брат, а бывало у тебя, чтоб ты всё делал как отец учил, как деды делали, всё правильно делал, а твоему собственному щенку от твоего правильного только хуже?» – Горан тяжело вздохнул. – Я ему сказал, что у меня нет детей. И Клим сказал, что мне «Повезло. Не с чем ошибаться».

Никто не ответил. Забава было хотела возразить, но поймала взгляд ворона и передумала говорить.

– Он не прав, – продолжил Горан глядя на несчастный фикус. – Не «повезло». Волков борется за сына неуклюже, глупо, через силу, поперёк жены, но он борется, у него есть за кого. Он ошибается о живого сына, а я стою рядом, весь такой правильный, с тремя головами мудрости, и ошибаться мне не о кого. – Горынский поднял глаза на Анастасию. – Я больше не хочу «не с чем ошибаться», Настя. Я это сегодня понял окончательно, стоя у агентства с этим растерянным матёрым волком. Не полушутя, как тогда, с лошадкой. А всерьёз.

Анастасия почувствовала, как брошь на лацкане потеплела, и машинально погладила её пальцами.

– Забава, Кодекс, – сказала Горынская, не отводя глаз от мужа. – Рабочий день окончен.

Помощницу и ворона вымело из агентства с деликатностью, на которую Забава была способна раз в год, то есть ведьмочка уронила всего один стул и забыла всего одну сумку, за которой вернулась всего один раз.

Горынские остались вдвоём. За окном уже зажигались фонари.

– Я тебя слышу, – сказала Анастасия. – И я не буду отвечать «мне нужно свериться с картой», потому что это была отговорка, а ты честен, и я тоже буду. – Она набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду. – Гор, я боюсь не ребёнка. Я боюсь, что у него будет три голоса.

Слово вышло наружу и встало посреди кабинета, большое и неудобное слово.

– Триполярка, – спокойным голосом озвучил её мысли Горан.

– Триполярка. – Анастасия заставила себя не отводить взгляд. – Я люблю вас троих. Всех. Ты знаешь. Но ты взрослый, Гор, у тебя было время договориться с самим собой, и то я вижу, чего вам стоит иногда ужиться в одной голове. А теперь представь, что это будет в ребёнке, который спит в шарфе, чтобы караулить сам себя, который «посередине не помещается». Тиму Волкова луна ломает раз в месяц. А если нашего будет ломать натрое каждый день? И я даже не смогу ему объяснить, что с ним происходит. Потому что, и вот тут, Гор, самое страшное, этого не можешь объяснить даже ты. Откуда она у тебя? Почему? Передаётся ли? Ты не знаешь. Твоя мать отвечает заученной фразой. Ваше семейное предание – это три строчки и туман. Я юрист, я не подписываю договоры, в которых главный пункт заляпан чернилами. А ты предлагаешь мне подписать вслепую самый важный контракт в моей жизни.

– Знаешь, что самое обидное? – ответил Горынский. – Что ты права по всем пунктам, а я всё равно хочу спорить. – Он встал с подоконника, подошёл, взял её руки в свои, большие и надёжные, пахнущие дымом и огнём. – Спорить не буду, буду выяснять. Ты сказала, что наш главный пункт заляпан чернилами. Значит, будем его отмывать. Архивы, предания, матушка, всё, что есть. Ты умеешь добывать правду из документов, я умею быть упрямым в трёх экземплярах. – Горан наклонился и коснулся лбом её лба. – Только одно пообещай, что «я боюсь» не превратится обратно в «мне нужно свериться с картой». Мы решили, что боимся вслух. Оба.

– Боимся вслух, – повторила Анастасия. – Договорились.

И только по дороге домой, уже на мосту, она сообразила, что впервые после трёх лет брака они с мужем заключили соглашение, которое ни один из них не потребовал оформить письменно.

Лютый Дол встретил гостей запахом хвои и дыма. Стая жила на дальнем краю леса, в крепких домах вокруг утоптанной площади, а из-за заборов и с крылечек на автомобиль агентства с трехглавым гербом и надписью «Последний шанс» смотрели так, что сомнений не оставалось, что городских юристов тут ждали примерно, как бешенство или чуму.

Вожак, Волков-старший, оказался седым, кряжистым и наружно спокойным, как валун. Он выслушал Анастасию на крыльце, не приглашая в дом. Горынская отметила это, но не подала виду. А потом Волков-старший сказал:

– Стая волчат не судит и чужим судам не выдаёт. Так было всегда.

– Никто никого не судит, – возразила Анастасия. – Суд решает, где мальчику жить. А я приехала посмотреть, что вы можете ему предложить. Ваш сын говорит, что ваша стая выправит. Покажите мне, что именно это значит. Потому что пока «традиционный уклад» в этом деле выглядит как слова, которыми один взрослый бьёт другого.

Вожак помолчал размышляя, потом повернулся и бросил через плечо:

– Идём. Покажу.

Показывал он два часа. Молодняк, гонявший наперегонки по опушке в обеих шкурах вперемешку, с гвалтом и без всякого страха. И мальчишки, и девчонки, и волчата разного возраста. Старую Ярну, стайную знахарку, у которой на стене висели пучки трав от «лунной трясучки» и которая, посмотрев на Анастасию долгим жёлтым взглядом, сказала: «Тимку-то привези. Не суду, а мне привези». Костровой круг, где по праздникам вся стая, от вожака до последнего волчонка, сидела вперемежку, потому что «у огня чинов и возраста нет».

А под конец, у ворот, старый вожак сказал, глядя в лес, не на гостью:

– Клим у меня второй сын. Первого я по укладу растил, без поблажек. Хороший волк вышел. Крепкий. В гости приезжает раз в год, на поминальный костёр, и уезжает до темноты. – Волков-старший набрал воздуха в грудь и шумно выдохнул. – Уклад – он греет крепко, как зимняя шкура. А кто в него не влез, тот, выходит, голый на морозе, и виноватым мы привыкли считать его, а не шкуру. Я стар это менять. Но если суд твой найдёт, как Тимке жить, чтоб и шкура, и не по шву… я перечить не стану. Так и передай сыну. Сам-то я ему такого сказать не сумею, язык не по этим словам тёсан.

Обратно ехали молча. Только на полпути Забава, всю дорогу что-то писавшая, подняла голову:

– Анастасия Олеговна, а ведь они все хорошие. Вот что ужасно. Хоть бы кто-нибудь был плохой, насколько бы всё было проще!

– Запиши эту мысль отдельно, – серьёзно сказала Анастасия. – Крупными буквами. Это лучшее определение семейного права из всех, что я слышала.

Городской жизни Тимофея был посвящён весь следующий день. Квартира со светонепроницаемыми шторами, Анастасия отметила их и промолчала. Потом была школа«для детей с особенностями оборота», где на стенах висели успокаивающие пейзажи и расписание дыхательных практик. А заправлял клиникой интеллигентный вампир-лекарь в пенсне, который говорил о «протоколах сдерживания» и «мягкой коррекции лунной зависимости».

– Сдерживания? – переспросила Анастасия.

– Ну разумеется. – Лекарь поправил пенсне. – Современный подход, моя личная разработка. Обращение – это всегда стресс, стресс следует минимизировать. Наши воспитанники к четырнадцати годам практически не оборачиваются.

– А чего они хотят сами, ваши воспитанники?

– Простите?

– Ничего. Продолжайте.

Тимка на всё это смотрел из-под шарфа, глубоко спрятав в него нос, по самые глаза. Раскрылся мальчик только под вечер, в агентстве, куда его завезли «на полчаса, пока мама с бумагами», и где он немедленно уселся напротив ворона доигрывать позавчерашнюю партию.

– Дядя Кодекс, – спросил он между ходами, – а вот когда ты ворон, человек куда девается?

– Никуда, – ответил Кодекс, двигая ладью. – Он смотрит. Ждёт своей очереди. Мы, видишь ли, не сменяем друг друга, а скорее… уступаем место у окна.

– И тебе не страшно? Что один из вас однажды не уступит?

Ворон-юноша поднял глаза от доски. В приёмной было тихо. Забава замерла с чайником, Анастасия – с папкой, и обе сделали вид, что очень заняты.

– Страшно было, – сказал Кодекс, подумав. – В твоём примерно возрасте. Мне тогда никто не объяснил самого важного, поэтому объясню тебе, вдруг пригодится. Смотри, все вокруг говорили мне «выбери», и я думал, что я – это либо ворон, либо человек, а посередине – ошибка, которую надо исправить. А потом один старый мудрый человек, тоже ворон, сказал мне: «Глупости, птенец. Посередине не ошибка. Посередине – это дверь. Просто у двери всегда сквозит, поэтому там неуютно. Но дверью ты и ценен, ты ходишь туда, куда цельным хода нет». – Кодекс передвинул крышечку от лимонада, исполнявшую обязанности коня. – Тебе, кстати, шах.

Тимка долго смотрел на доску, потом перевёл взгляд на ворона и серьёзно сказал:

– У меня посередине не дверь, у меня там очень громко.

– Значит, – невозмутимо ответил Кодекс, – Это всего лишь вопрос смазанных петель, а не судьбы.

После его слов Тимка неожиданно слез со стула, обошёл стол и молча уткнулся ворону куда-то в район груди. Кодекс так и замер с поднятыми руками и беспомощно оглянулся на Забаву. Ведьмочка отчаянно закивала, мол давай «обнимай» ребёнка. И Ворон, осторожно, как самый важный из его архивных свитков, обнял волчонка.

Анастасия закрыла папку и ушла в кабинет писать ходатайство. Теперь Горынская точно знала, о чём оно будет.

Светлана Волкова задержалась в агентстве после того, как бумаги были подписаны. Она стояла у окна, вертя в руках перчатки, и по всему было видно, что уходить ей не хочется, а зачем оставаться, она не знает сама.

– Чаю? – предложила Анастасия. – Есть с мёдом. Настоящим, с пасеки.

– Давайте. – Светлана села, помолчала и вдруг спросила, глядя в чашку, – Анастасия Олеговна, а у вас дети есть?

– Нет. Пока нет.

– «Пока», – Светлана усмехнулась краешком рта. – Хорошее слово. Я его девять лет назад тоже говорила. Знаете, что я вам скажу. Не как клиентка, а просто… как женщина женщине. Мы, городские оборотни, все считаем, что рожать от стайного – это такая лотерея, вдруг ребёнку достанется дикая кровь в полную силу, вдруг его будет ломать, как дедов ломало. Я замуж выходила и боялась, беременная ходила и боялась. Тимка родился, на вид обычный младенец, ушки, пяточки, а я лежу и думаю, что в тебе спит, маленький, и когда это проснётся? И что мне с этим делать?

– И когда проснулось?

– На седьмом году. – Светлана подцепила ложечкой немного мёда из блюдца и отправила в рот, видно, чтобы убрать горечь из памяти. – И самое страшное оказалось вовсе не то, чего ждёшь. Не волк и не полнолуния. Самым страшным оказалось, что я к этому дню пришла уставшая. Семь лет бояться заранее, это, оказывается, работа на полную ставку. Я так долго готовилась к беде, что, когда пришла не беда, а просто трудность, у меня не осталось на неё сил. Все силы ушли на страх. – Волкова подняла глаза. – Я это к чему, я услышала краем уха ваш разговор с мужем, тогда, в первый день, простите, у оборотней слух… Так вот. Бойтесь на здоровье, это нормально. Только не платите вперёд, Анастасия Олеговна. Беда, если придёт, возьмёт своё сама. А если не придёт, то окажется, что вы годами платили за номер в гостинице, в которую так и не заехали.

Горынская ненадолго замолчала. За стеной Забава гремела чем-то у «Живицы», Кодекс шуршал бумагами.

– Спасибо, – сказала Анастасия искренне. – Это лучшая консультация из всех, что давали в этом кабинете. Обычно их даю я, так что поверьте, я разбираюсь в качестве.

– Сочтёмся, – Светлана встала и уже в дверях, натягивая перчатки, добавила, – Верните моему сыну веру, что посередине можно жить, госпожа адвокат. А себе… себе верните право заехать в хорошую гостиницу. Обидно платить и не жить.

Подготовка к визиту свекрови между тем шла своим чередом и к четвергу достигла стадии, которую Анастасия про себя называла «предштормовой готовностью номер один».

Запечкин, узнав о грядущем событии, явился без вызова и принёс брошюру собственного изготовления: «Протокол приёма высокопоставленной нежити в служебных помещениях. Издание третье, дополненное».

– Третье? – не удержалась Анастасия.

– Первые два тиража, – скорбно сообщил домовой, – не пережили практического применения. Изучите раздел четыре, там будет размещение транспортных средств визитёра. У вашей… родственницы, насколько мне известно, ступа. Говорящая. Так вот, по регламенту говорящая ступа приравнивается к служебному автомобилю с сопровождающим лицом и имеет право на стоянку, навес и, – Запечкин заглянул в брошюру, – «вежливое обращение».

– А если ступа первая начнёт? – мрачно спросил Горан, который знал предмет разговора не понаслышке.

– Тогда, – домовой перелистнул страницу, – смотрите приложение два: «Типовые ответы на провокации транспортного средства». Я составил семнадцать вариантов.

Глаза мужа сверкнули жёлтым огнём, и Ныч отправился инспектировать крохотную кухню агентства, и с трудом разместившись в не самом удобном помещении засел за составление меню.

Список блюд занимал два листа, и был озаглавлен «Оборона вкусом» и включал позиции, от которых Забава, читавшая через плечо, тихо сползала по стене: «Расстегаи примирительные, 40 шт.», «Студень дипломатический», «Наливка для смягчения формулировок, 3 бутыли».

Ещё хуже, чем ведьмочка выглядели только Кодекс, которому выпала честь составить список необходимых продуктов к каждому блюду, и несчастные курьеры, которые эти продукты отгружали у дверей агентства.

– Ныч, – сказала Анастасия, изучив список. – Она твоя мать. Ты кормил её хоть раз?

Глаза мужа жёлтые и честные смотрели прямо на жену.

– Ни разу. Но я тысячу лет мечтал посмотреть, как она попробует мои расстегаи и не сможет сказать ничего плохого. Это, если хочешь знать, самая смелая из моих фантазий.

– А самая несмелая?

– Что она скажет «вкусно», – совсем тихо ответил Ныч и ушёл месить тесто с удвоенной силой.

Анастасия проводила его взглядом и сделала в списке «Вопросы» пометку, не относящуюся ни к архивам, ни к триполярке. «Никто из троих не знает, как разговаривать с матерью. Но все трое хотят». С этим предстояло что-то делать, но что, не знал пока даже справочник Запечкина.

Дома в тот вечер Горан сам вернулся к разговору, которого Анастасия ждала и оттягивала одновременно.

– Ты спрашивала, откуда триполярка, – сказал муж, ставя на стол чайник и две чашки с обстоятельностью человека, готовящего плацдарм. – Я собрал всё, что знаю. Садись, Настя. Это будет короткий рассказ, и мне заранее неловко за то, что он такой короткий.

Знал муж следующее, что в роду Горынских трёхглавость встречалась довольно часто, и что семейные предания упоминали прадеда «о трёх головах и дурном норове» и какую-то совсем былинную пра-прабабку. Так же было известно, что проявляется триполярка не у всех и не сразу, сам Горан до семи лет был обыкновенным, насколько это слово применимо к змеиному княжичу, а на восьмом году «раздвоился, а после уже и разтроился», о чём помнил смутно. Жар, темнота и голос матери сквозь лихорадку, вот и все воспоминания. Ещё матушка возила его тогда куда-то далеко, к кому-то, кого он не запомнил, а по возвращении впервые произнесла фразу про причудливую древнюю кровь, с тех пор ничего другого она не говорила и не объясняла. Да, и он к своему стыду, не особо расспрашивал.

– Я однажды, лет в двадцать, спросил в лоб у неё, мол почему нас трое, кто был тот, к кому ты меня возила, что со мной было? Матушка посмотрела на меня и сказала… – Горан отставил чашку. – Сказала, что «Когда-нибудь тебе придётся узнать. Я хочу, чтобы это случилось как можно позже, и это единственное материнское желание, которое я себе позволяю». И вышла из комнаты. Вот я больше я не спрашивал. Понимаешь, какое дело, у матушки много способов уходить от ответов, ну там шутки, ступа, гром и молнии. А тут не было ни одного из них. Она ответила тихо, даже немного отстранённо. Понимаешь, тихая матушка – это… – Горан моргнул, глаза вспыхнули зелёным, и Змей принялся подыскивать сравнение, – это как море ровное-ровное. Значит, глубина под тобой такая, что до дна не докричаться.

– Змей. А архивы? Род древний, знатный. Должны быть записи, летописи, родовые книги, метрики, наконец. Триполярка – это же не насморк, её не скроешь. Если она была у прадеда, где-то она описана.

– Должны быть, – вернув себе карие глаза, согласился Горан. – Родовой архив Горынских хранится в Нави, в Родословной Палате. Доступ у членов рода есть. Я там не был ни разу. – муд криво усмехнулся. – Находил причины. То дела, то спячка, то «в другой раз». Знаешь, как называется, когда двадцать лет не читаешь документ, который имеешь право прочитать?

– Страх, – сказала Анастасия.

– Я хотел сказать «занятость», но твой вариант честнее. – Он накрыл её руку своей. – Кодекс завтра свободен?

– Кодекс, – Анастасия улыбнулась, – ради доступа в Родословную Палату отменит собственные похороны. Я оформлю запрос от рода, а ты подпишешь всеми тремя… подписями, и чтоб все трое были согласны. Проблем не будет?

– Все трое, – кивнул Горан, и глаза его на секунду прошли всю палитру: карий, жёлтый, зелёный. – Единогласно. Впервые лет за десять, я тебе скажу.

Пятница в агентстве «Последний шанс» началась с торжественного вручения бумаг. Забава положила перед Кодексом лист, исписанный её круглым широким почерком.

– Это что? – осторожно уточнил ворон.

– Претензия! – объявила Забава. – Официальная. Читай вслух.

– «Я, Забава Гордеевна Веретенникова, предъявляю претензию секретарю агентства “Последний шанс”, – послушно начал Кодекс, и брови его поднимались с каждой строчкой, – в том, что обещанный ещё прошлой осенью совместный выходной с посещением таинственной пасеки не состоялся по причине: а)много работы в архиве, б) ещё больше работы в архиве, в) плохая погода, г) дело о трёх желаниях, д) дела об оборотнёныше, е и сразу Ё) подготовка к визиту, о котором все боятся говорить вслух. Требую с секретаря назначить дату. Срок ответа – сутки с момента получения данной претензии. При неисполнении оставляю за собой право дуться». Подпись, число. – Кодекс поднял на ведьмочку глаза. – Здесь печать. Откуда у тебя печать?

– Вырезала из картошки! Ты сам говорил, что документ без печати – это просто чьё-тособачечье мнение!

Кодекс посмотрел на печать. Оттиск изображал нечто среднее между пчелой и восклицательным знаком. По лицу юноши была заметно, как идёт сложная борьба между уважением к процедуре и чем-то куда более тёплым и душевным, процедурой не предусмотренным.

– Претензия принята, – сказал он самым официальным тоном, который приберегал для торжественных случаев, и достал перо. – Ответ: дата назначается на первые выходные после… – перо запнулось, – …после визита. Обязуюсь: пасеку показать, мёд предоставить, наставника представить. Он, к слову, о тебе спрашивал.

– Спрашивал?! Откуда он про меня знает?!

– Я писал ему письма, – с достоинством ответил ворон. – Я знаешь ли веду разные переписки. А в переписках случаются… упоминания.

– Часто?

– Кар-респонденция – личная тайна, – отрезал Кодекс, обернулся вороном и улетев на стеллаж, уткнулся там в картотеку.

– Значит тайна, – насупилась Забава и отправилась к кофеварке – Переписки у него там частые, ясно.

Анастасия, стараясь не переживать за судьбу новенькой «Живицы-3» и слышавшая разговор своих подчинённых из кабинета, улыбнулась и внесла в календарь агентства строку, которой там ещё не бывало: «Выходной. Настоящий. Не отменять».

Календарь, правда, имел на этот счёт собственное мнение, но о нём пока не знал никто, включая сам календарь.

За два дня до слушания случилось полнолуние, и его решено было превратить из угрозы в доказательство. Идею, как ни странно, подала Светлана: «Пусть попробует одну ночь в стае, при Ярне. Если ему станет хуже, то я хочу это знать до суда, а не после». Клим на это молча пожал жене руку, чем поверг обоих в такое смущение, что Забава потом уверяла, будто в воздухе запахло озоном.

Тимку увезли в Лютый Дол к закату. А родители, которым Ярна запретила появляться, «Волчонку и без ваших нервов работы хватит», остались ждать в агентстве, потому что идти по домам и ждать поодиночке не смог ни один из них.

Ночь получилась долгой. «Живица-3» отработала два полных цикла. Клим мерил приёмную шагами. Десять в одну сторону, десять в другую, Забава считала вслух, пока Волков не начал сбиваться нарочно, чтобы её посмешить. Светлана сначала сидела прямая, как на экзамене, потом Кодекс молча положил перед ней стопку архивных карточек, нуждавшихся в сортировке, и она с благодарностью зарылась в чужую скучную работу, как в плед.

– А вот скажите, – спросил Клим на четвёртом часу, останавливаясь напротив ворона. – Вы там были, в Доле. Как вам… ну. Наши.

– Основательно, – подумав, ответил Кодекс. – Уклад у вас как хороший переплёт, страницы держит крепко. Вопрос всегда один: не рвёт ли корешок те страницы, что вшиты не по формату?

– Тимка, что ль, не по формату?

– Тимофей, – ворон поправил очки, – по формату, которого у вас ещё не было. Это, господин Волков, не дефект страницы. Это повод расширить переплёт.

Клим думал над этим до рассвета, по лицу было видно, как ворочается мысль, большая и непривычная, как и он сам в своём коротком тесном пиджаке.

Сова от Ярны прилетела с первым светом. Записка, нацарапанная почерком стайной травницы, гласила: «Перекинулся на четвёртый час. Сам. Целиком. Обратно к утру, тоже сам. Выл один раз, и то, как выяснилось, от восторга, потому как местный молодняк взял его в ночной гон. Спит. Шарф снял сам, висит на заборе. Заберёте после полудня, раньше не отдам, он мне про городскую школу не до рассказал».

Светлана прочла записку дважды. На втором разе у неё задрожали руки, и огромный, неловкий, Клим, в ужасно тесном пиджаке, положил свою грубую руку на её ладонь, и так они и стояли посреди чужой приёмной. Два оборотня, которые не сумели остаться мужем и женой, но, кажется, впервые за долгий год снова став родителями для одного сына.

Забава ушла плакать к кофеварке. «Живица-3» тактично шумела громче обычного.

За Тимкой поехали после полудня всей делегацией: родители, Анастасия как представитель и Забава, навязавшаяся «для протокола», хотя единственным протоколом при ней был пакет пряников.

Шарф действительно висел на заборе. Гордо, как флаг капитулировавшей крепости. Сам Тимка обнаружился на дворе у Ярны. Мальчик сидел на чурбаке в окружении троих волчат человеческого облика и с видом бывалого рассказывал, судя по жестам, историю о шахматной победе над страшным и ужасным Вороном. Волчата слушали, открыв рты.

– Мам! Пап! – Тимка вскочил, увидев родителей, и с разгона, по-детски, обнял обоих разом, одной охапкой, так что Клим и Светлана волей-неволей оказались плечом к плечу. – А я ночью бегал! Сам! Мы до Гнилого болота и обратно, и я не последний пришёл, предпоследний! А Ярна говорит, у меня перекид чистый, только петли не смазаны, как дядя Кодекс говорил, она покажет, как смазывать, это дыхание такое и травка под язык! А ещё…

– А ещё, – Ярна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и жёлтые глаза её смотрели поверх голов, прямо на родителей, – ещё запомните оба, волчонка вашего ломало не от луны. От луны его гнуло, это дело житейское. Ломало его от того, что он свой перекид считал бедой. Кто ж ему это вложил, а? – Она обвела взглядом обоих, и Клим со Светланой синхронно посмотрели в землю, как два, не выучивших урок, школьника. – То-то. Луну я ему поправлю за три месяца. А вот считать себя бедой он разучится не от травок. Это уж ваша работа. Обоих родителей. По графику там или без графика, мне без разницы, а ему чтоб без вот этого вашего… – Ярна неопределённо повела рукой, но жест вышел настолько выразительным, что в нём уместились и «конура», и проверочные звонки, и год развода.

– Поняли, – сказал Клим.

– Поняли, – подтвердила Светлана.

– Сомневаюсь, – проворчала Ярна, но по глазам было видно, что старая волчица довольна. – Пряники давайте сюда, ведьмочка, чего прижали. Волчата с гона голодные.

На обратной дороге Тимка уснул на заднем сиденье между родителями, привалившись к материнскому плечу и держа отца за рукав, видимо, на всякий случай, чтобы никто не ушёл, пока он спит. Шарф лежал у него на коленях, свёрнутый. Не выброшен, и Анастасия отметила это особо. Просто снят с вечного дежурства.

Слушание по делу Волковых Макошь назначила на вторник, и зал в этот раз был почти пуст. Опекунские споры богиня закрывала от публики.

Присутствовали лишь родители, старейшина Лютого Дола как представитель стаи, городской лекарь-вампир в пенсне и ещё был поставлен отдельный стол, приставленный сбоку по особому ходатайству, за которым сидели Анастасия и Тимофей Волков, мальчик-волчонок девяти лет от роду, в длинном шарфе.

Ходатайство «о признании несовершеннолетнего самостоятельной стороной с правом быть выслушанным» Макошь изучала долго, а потом подняла глаза на Горынскую.

– Анастасия Олеговна, вам известно, что подобное удовлетворялось четырежды за последние пятьсот лет?

– Известно, ваша светлость. Во всех четырёх случаях решение оказалось единственным исполнимым. Стороны, которых не выслушали, имеют свойство исполнять чужие решения… творчески.

– Хм. – Макошь перевела взгляд на мальчика. – А вам, Тимофей Климович, известно, что говорить в этом зале можно только правду? Не «правильное», не «как мама с папой хотят». Правду.

Тимка встал, посмотрел на мать, на отца, на деда-вожака в дальнем углу. И размотал шарф. Совсем.

– Известно, – сказал он сипло. – Я поэтому и боялся сюда идти. А теперь не боюсь. Можно?

– Нужно, – сказала Макошь.

Родители выступали первыми, и надо отдать им должное, после недели встреч, осмотров и разговоров они оба говорили тише и слушали больше, чем в день прихода в агентство. Но говорили всё то же, что уклад против города, шкура против штор. Потом лекарь зачитал заключение о «целесообразности минимизации оборотов и сокращении поголовья оборотней в регионе». Потом вожак Волков-старший сказал своё веское: «Стая примет и выправит», – и покосился на внука так, будто слово «выправит» ему самому сегодня нравилось меньше, чем неделю назад.

– Тимофей, – сказала Макошь. – Ваша очередь.

Мальчик вышел на середину. Шарф остался лежать на столе рядом с Горынской.

– Я тут послушал всех, – начал он, – и понял, что вы все делите не меня. Вы делите, кем мне быть. Папа хочет, чтоб я был волком. Мама хочет, чтоб я был мальчик, который справился с волком. Доктор-вампир хочет, чтоб волков вообще не было, только он говорит это красивыми словами. А я… – Тимка сглотнул, но голоса не потерял. – А я – и то, и то. Я это недавно понял. Мне один… один ворон объяснил, что посередине – это не ошибка, а дверь, просто моя пока хлопает и сквозит. Так вот. Я хочу починить дверь, а не заколотить её и не выломать. Для этого мне нужно и туда, и туда. У папы в стае я хочу научиться не бояться волка, там никто волка не боится, я видел, там волчата им играют, как я на велике или самокате, почти тоже самое. А у мамы я хочу школу, и чтобы по вечерам она читала вслух, она смешно читает за всех разными голосами. И ещё к бабушке Ярне, она травница, она сказала «привези», значит, ей правда интересно, а не для суда. – Оборотнёнок перевёл дух. – Только у меня условие. К обоим, к родителям. Чтобы, когда я у папы, мама не звонила каждый час проверять, цел ли я. И чтобы когда я у мамы, папа не говорил про город «эта ваша конура». Потому что я тогда посередине не в двери, а в щели. А в щели, – Тимка вдруг посмотрел прямо на Макошь, – в щели очень громко, ваша светлость. Вы не представляете, как громко.

В зале было слышно, как потрескивает свеча у судейского стола.

Макошь молчала долго, по меркам её заседаний неслыханно долго. Потом взяла веретено, повертела в пальцах, отложила.

– Суд выносит решение, – сказала она. – Опека совместная, проживание – на два дома, порядок – по графику лунного месяца. Полнолуния и неделя до будет в стае Лютого Дола, под началом знахарки Ярны. Во время учёбы Тимофей Волков будет жить в городе. Изменение графика, только с согласия всех троих, включая Тимофея Климовича. Сторонам предписывается, – богиня заглянула в записи, и Анастасии показалось, что в углу судейского рта дрогнули едва заметной улыбкой губы, – воздерживаться от проверочных звонков чаще одного в день и от слова «конура» бессрочно. Заключение о минимизации оборотов суд отклоняет как противоречащее природе несовершеннолетнего. Дверям, Тимофей Климович, положено открываться. Заколоченные двери суд не утверждает.

Звякнул колокольчик, оповещая о завершении процесса.

А потом случилось то, чего протокол не предусматривал. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, пересёк зал, опустился перед сыном на корточки, и стало видно, что глаза у них одинаковые, жёлто-серые, и сказал:

– Про конуру, ты меня прости. И про шарф я не знал. Расскажешь мне? Не сейчас, у костра.

– У костра всё расскажу, – солидно ответил Тимка. – У огня чинов и возраста нет.

Старый вожак в углу крякнул в кулак, и стало ясно, что внук в стае приживётся.

Горан встретил Анастасию после заседания, и возвращались домой супруги Горынские, как обычно пешком, через мост.

– Я вот смотрел на этого мальчика и примерял, – начал Горан сразу без обиняков, – Прикидывал на нашего. Гипотетического. – Муж опёрся о перила.

Вода внизу несла огни фонарей, растягивая их в дрожащие нити.

– И вот что я тебе скажу, Настя. Я сегодня понял про свой страх. Он другой, чем твой. Ты боишься, что ребёнку будет плохо. А я боюсь… – муж усмехнулся в темноту, – я боюсь, что буду как Клим. И я стану выправлять ребёнка, потому что у меня внутри сидит своя стая с укладом. Род, кровь, князь. «Горынские не плачут, Горынские держат». И когда мой сын застрянет посередине и завоет, я вместо «иди сюда» скажу ему «держи перекид, ты же Горынский, а не слабак». Потому что мне так говорили, потому что это единственный язык, на котором со мной разговаривало моё детство. Все три моих детства.

Анастасия встала с ним рядом, прижалась плечом к плечу.

– А я сегодня поняла другое, – сказала она. – Я всю неделю говорила себе, что боюсь триполярки. А на суде, когда Тимка сказал про щель, в которой громко, я вдруг подумала, что вот сидит такой ребёнок, у которого всё «не так». Его луна ломает, ему дико страшно, а родители его делят. Но он справляется несмотря ни на что. И не потому, что его сдерживают и выправляют по укладу. А потому, что нашлись люди, которые сказали ему, что он не ошибка, а дверь. – Анастасия повернулась к мужу. – Гор, я боялась не тех вещей, какого-то странного диагноза, а бояться надо одиночества. Ребёнок с тремя голосами – это просто ребёнок, которому будет труднее и интереснее, чем другим. Ребёнок с одним голосом, которого никто не слышит, вот кому по-настоящему громко. А у нашего… у нашего гипотетического… – слово царапнуло, и Анастасия упрямо договорила, – у него будешь ты, который знает это состояние изнутри. И будет мама, которая умеет добиваться, чтобы выслушали. И дядя Кодекс объяснит про двери и петли. И Забава обнимет раньше, чем подумает. Это всё не гарантия, Гор. Но это уже не одиночество.

Муж смотрел на неё, и в темноте глаза его теплились всеми тремя огнями сразу. Карий, жёлтый, зелёный с золотыми искрами.

– Это ещё не «да»? – тихо уточнил он.

– Это ещё не «да». Это «я больше не говорю “нет”». Разница большая. – Анастасия помолчала. – И сначала архив, Гор. Я не отступлюсь, мы должны узнать, что скрывает твоя мать. Не для того, чтобы передумать. Для того, чтобы, когда наш ребёнок. Гипотетический. Когда этот ребёнок спросит «почему я такой», мы не отвечали ему заученной фразой про причудливую древнюю кровь. Цепочка молчания на нашем ребёнке закончится. Вот это – моё единственное условие.

– Принято единогласно, – сказал Горан хрипло. – Тремя голосами принято.

Дома Горынские не зажигали верхний свет, им хватило лампы в дальнем углу спальни и огней города за не зашторенным окном. Анастасия потом не смогла бы сказать, кто первым сделал шаг. Наверное, оба, как это бывает, когда шаг назрел давно и ждал только окончания всех слов и взглядов друг на друга.

Анастасия прижалась ухом к груди мужа, просто постоять так, минуту, не больше, и услышала знакомое. Три ритма, сплетённые в один, чуть сбивчивый, как оркестр, вечно настраивающийся и оттого живой.

– Слышно? – спросил Горан ей в макушку.

– Всех. – Анастасия подняла голову и заглянула ему в глаза, обращаясь к троим сразу. – Знаешь, чего я хочу? Чтобы вы сегодня не прятались. Ни один. Мы с тобой весь вечер говорили про ребёнка, которому нужно, чтобы его принимали целиком. Так вот, начнём с тебя. Целиком, Гор, со всем твоим невозможным характером в трёх экземплярах.

Горынский выдохнул, медленно, будто избавлялся от того, что держал при себе годами, и притянул жену к себе.

– Ты не представляешь, – голос его ушёл вниз, в низкий бархатный тон, от которого у неё всегда теплело в груди, – как давно я ждал, чтобы ты сказала это именно так. Не «я привыкла» или не «я не против». А вот так «целиком».

– Я долго училась, – призналась она ему в плечо. – У меня были худшие учителя. Контракт и гордость.

– У меня страшнее, – муж ехидно улыбнулся, и в его зелёных глазах промелькнули золотые искорки, – тысяча лет родовой скромности.

– Горынские и скромность?

– Мы скромно считаем себя лучше всех.

Анастасия рассмеялась, и её смех перешёл в тихий вздох, когда его теплые ладони, невозможно осторожные для существа, способного сжечь всё на свете, легли ей на спину. Дальше слова стали короче, а потом почти закончились, и остались свет лампы, дыхание и голоса. Три голоса одного мужа, звучавшие по очереди и вместе.

Карий шёпот у виска, тихий и надёжный. Жёлтое сонное тепло где-то у плеча, бормочущее что-то бесконечно ласковое про «наконец-то» и «никуда не отпущу». И зелёные искры смеха у самого уха. Змей и здесь не удержался от комментария, но впервые за всё время брака Анастасия была с ним полностью согласна.

– Смотри на меня, – попросила она в какой-то момент, повторяя его слова.

И в полумраке она увидела то, что видела лишь дважды и от чего у неё каждый раз перехватывало дыхание. Три огня в его глазах сходились в один. Ни карий, ни жёлтый, ни зелёный, а тот самый, без названия, который бывает у огня в очаге, когда в доме все дома.

– Я люблю тебя, – сказала она этому огню. – Всех. Целиком.

– Знаю, – ответили ей три голоса одним.

Город за окном жил своей жизнью. Фонари гнали по потолку медленные тени, и где-то далеко, за лесами, над Лютым Долом всходила щербатая, идущая на убыль луна. Самая безопасная из лун, под которой хорошо спится волчатам и всем, кто наконец перестал караулить сам себя.

Утро было поздним, воскресным по ощущению, хотя на календаре значилась суббота. Анастасия проснулась от запаха сырников. Ныч восстанавливал душевное равновесие проверенным способом. На подушке рядом с ней лежала записка, придавленная её собственной брошью.

«Ушёл за сметаной. Все трое согласны, что вчера был лучший вечер за тысячу лет. Змей просил передать отдельно, что он говорил это первым. Г.»

Анастасия лежала, улыбаясь в потолок, и думала, что ответа на главный вопрос у них по-прежнему нет. Ни «да», ни «когда», ни «что покажет архив». Но впервые вопрос не лежал между ними, как межевой камень. Он лежал перед ними, как дорога.

Разница, как она и сказала вчера, была большая.

Запрос в Родословную Палату подписали в четверг, всеми тремя сущностями единогласно, о чём Кодекс сделал отметку в журнале. Во вторник пришло разрешение. В среду ворон отбыл в Навь с командировочным предписанием, двумя бутербродами от Забавы и списком вопросов от Горынской.

Вернулся он в четверг вечером в человеческом облике, но со взъерошенностью, пробивавшейся даже сквозь идеальную рубашку и жилет, и все в агентстве с порога поняли, что прибыл секретарь с ценной находкой.

– Родовая книга Горынских, – начал он свой увлекательный рассказ, выкладывая на стол Анастасии стопку заверенных выписок. – Ведётся одиннадцать веков. Сохранность кар-тастрофически хорошая, простите, волнуюсь. Я нашёл прадеда «о трёх головах». Вот выписка, тысяча четыреста десятый год, триполярка проявилась на восьмом году жизни, примерно, как у Горана. Нашёл прапрабабку. Оба раза в книге стоит пометка летописца: «о причине же см. лист родовой тайны». Понимаете? Это стандартная практика древних родов, что самое важное выносится на отдельный лист, который вшивается в конец книги и читать который могут только члены рода.

– И? – Горан взволнованно подался вперёд.

– И я, как ваш поверенный, получил доступ. – Кодекс положил на стол последний лист. Им оказался фотографический снимок разворота, заверенный печатью Палаты. – Вот конец родовой книги. Вот корешок. Вот место, где был вшит лист родовой тайны.

На снимке, между двух исписанных вязью страниц, был отчётливо виден узкий рваный гребень. Это всё, что остаётся от страницы, когда её выдирают. Не вырезают аккуратно, не вспарывают по нитке, а выдирают, быстро и с силой.

– Его нет, – сказал Кодекс в полной тишине. – Листа родовой тайны рода Горынских не существует с неустановленного времени. Хранители Палаты в ужасе. У них значится, что книга цела, последняя сверка происходила шестьдесят лет назад, доступ к родовым книгам строжайший… Они начали служебное расследование. Обещали поднять журналы выдачи за все годы, но это займёт время. Одиннадцать веков как никак.

Анастасия смотрела на рваный гребень на снимке, и внутри у неё всё медленно холодело, точно так же, как леденела брошь на лацкане её пиджака.

Страница с ответом на главный вопрос их будущего существовала. Кто-то выдрал её из книги. И этот кто-то очень не хотел, чтобы страницу прочли.

– Гор, – тихо сказала Горынская. – Твоя мать может об этом что-то знать?

Муж не ответил, глаза его были тёмными, без единой искры.

За окном, далеко над крышами, что-то мелькнуло на фоне луны. Возможно, птица. Или же просто померещилось. А возможно, где-то там, в холодной высоте, уже шла на снижение говорящая ступа, и разговор, которого род Горынских ждал и боялся тридцать лет, летел к ним со скоростью попутного ветра.

Дело №7. Дело об участке №13

Эпизод 3. «Дело об участке №13»

Свекровь не приезжала.

Шла вторая неделя с записки, и ожидание в агентстве «Последний шанс» из острого сделалось хроническим. Первые дни все вздрагивали от каждого колокольчика. Потом перестали вздрагивать. Потом Ныч скорбно скормил Запечкину первую партию примирительных расстегаев. «Продукт стратегического назначения не должен черстветь». И тут же завёл вторую.

К концу второй недели контора жила в состоянии, которое Анастасия определила как «осада без противника». Все на постах, провизия печётся, а неприятеля всё нет, и это хуже всего.

– Может, она передумала? – с надеждой спросила Забава в пятницу.

– Матушка не передумывает, – отозвался Горан из-за газеты. – Матушка выдерживает паузу. Это разные искусства, и вторым она владеет в совершенстве. Когда я в детстве разбил её любимое зеркало, она молчала месяц. Я сознался на девятый день, сам, во всём, включая то, чего не делал.

– Ужас какой.

– Педагогика, – вздохнул Горан. – Древняя школа.

Поэтому, когда в субботу на рассвете Забава и Кодекс грузились в служебный автомобиль, предоставленный им начальством, провожать их вышло всё агентство, и в проводах сквозило плохо скрытое чувство, что уезжают счастливчики с осадного положения на волю.

– Так, – Забава пересчитывала поклажу. – Пряники – раз. Гостинцы наставнику – два. Платье красивое – три, четыре, пять. Кодекс, а ты чего взял?

– Смену одежду и два справочника.

– На выходной?!

– Справочники, – с достоинством ответил ворон, – по пчеловодству. Видишь ли, я давно не был на пасеке, и ничего о ней не читал. А я хочу соответствовать.

– Ты переписывался с наставником восемь лет и ни разу не приехал? – поразилась Забава. – Почему?

Кодекс поправил ремень сумки. По человеческому его лицу скользнула тень, коснувшись нахмуренных бровей. Всего на мгновение, но Забава научилась такие замечать.

– Потому что он звал, – сказал Кодекс. – Каждое письмо заканчивалось словами «прилетай, птенец». А я отвечал «непременно, вскоре». И обязательно находил дела. Восемь лет подряд находил. Знаешь, есть места, куда страшно ехать именно потому, что там тебя ждут. К равнодушным ехать куда проще.

Забава хотела спросить что-то ещё, но тут с крыльца раздалось напутственное:

– Мёду! – кричал Ныч, перемазанный мукой, бодро размахивая кухонным полотенцем. – Везите мёду! Липового! И гречишного! И какой ещё бывает. Того тоже! Багажник у машинки вашей пустой, а должен быть полон!

– И ни о чём не думайте, – негромко добавила Анастасия, обнимая Забаву. – Ни о свекрови, ни о вырванных страницах, ни об агентстве. Это приказ. У вас будет прекрасный выходной, извольте исполнить его безупречно.

– По букве и по духу, – серьёзно сказала Забава.

Служебная машина тронулась. Анастасия смотрела ей вслед, пока та не свернула за угол, и думала, что впервые отпускает этих двоих далеко и одновременно. Мысль была неожиданно родительская, и Горынская усмехнулась про себя: «Ну вот, ещё детей нет, а тренируется уже вовсю. Осталось только заплакать».

– Не волнуйся, – сказал Горан рядом. – Что может случиться на пасеке?

Впоследствии эту фразу в агентстве «Последний шанс» запретили произносить вслух. Наравне с «дело совершенно пустяковое», но до этого оставалось ещё полдня.

Дело совершенно пустяковое явилось в контору к полудню, в соломенной шляпе и с папкой квитанций.

– Огурцов, – представился посетитель, размахнувшись шляпой в поклоне. – Пал Палыч. Дачник со стажем, огородник с медалями, человек на грани нервного истощения. Спасайте меня.

Пал Палыч Огурцов владел шестью сотками в товариществе «Заречные зори». Образцовыми сотками, надо сказать, с теплицей, с грядками по шнурку и с компостом, о котором он говорил с непередаваемой нежностью, с какой иные говорят о внуках или любимых женщинах. Беда пришла откуда её не ждали, а именно с севера, со стороны участка номер тринадцать.

– Лес у нас там, – Огурцов раскладывал на столе квитанции, схемы и фотографии. – Не лес даже, лесок. Числится за владельцем, а владельца сроду никто не видел. И вот, извольте, весной мой забор стоял вот тут. – Палец упёрся в схему. – В июне – вот тут. Осел, думаю, ничего страшного. Я поправил. В июле – забор опять переехал! На метр вглубь моего участка! Я столбы уже бетоном залил. Так теперь, – Огурцов понизил голос, – забор стоит, а лес наступает. Молодая поросль прямо посреди клубники! Орешник прижился в теплице! Вчера утром выхожу, а на грядке с морковью у меня растут маслята. Рядами. Как морковь. По шнурку!

– По вашему шнурку? – уточнила Анастасия.

– По-моему! Что самое обидное, аккуратно же, паразит, сажает! Загляденье.

Горан, присутствовавший на приёме, отложил газету.

– Участок тринадцать, говорите. А скажите, Пал Палыч, вы с соседом этим… разговаривать не пробовали?

– С кем разговаривать?! Нет там никого! Дом стоит развалюшка, тропки все заросли. Косить не перекосить там. Я и в дверь стучал, и записки оставлял, и участковому заявлял. Участковый сходил один раз, вернулся задумчивый, сказал: «Знаете, Пал Палыч, а оформите-ка вы это… по другому ведомству». И адрес ваш дал. – Огурцов подался вперёд. – Я так понимаю, намекают мне, что сосед у меня не вполне… стандартный? Немного того…

– Мы это выясним, – дипломатично сказала Анастасия, записывая адрес. – Межевой спор с элементами самовольного насаждения. Что ж, бывало и страннее. Оставьте ваши схемы, Пал Палыч. Мы съездим посмотреть.

Когда за дачником закрылась дверь, Горан подошёл к столу и постучал пальцем по фотографии. Молодая зелёная поросль, ровная, как строй, шла от леска в сторону образцовых грядок.

– Маслята рядами, – многозначительно произнёс муж. – Орешник в теплице. Поросль клином. Настя, это не самозахват. Так двигает границу только один сосед на свете, и спорить с ним бетонными столбами, это всё равно что тушить лесной пожар из детского водяного пистолета.

– Леший, – кивнула Анастасия. – Я поняла по маслятам. Вопрос не «кто», Гор. Вопрос: «зачем он это делает?». Лешие не расширяют угодья, им своих девать некуда. Если он лезет к людям на грядки, значит это леший, которому что-то нужно. И пока мы не поймём, что именно, ни один межевой план нам не поможет.

– Съездим завтра? – жёлтые глаза блеснули, это Ныч попытался дезертировать в сторону кухни.

– Съездим сегодня. – Анастасия собрала все документы по делу в одну папку. – Во-первых, дело и правда выглядит несложным, тьфу-тьфу. Во-вторых… – она покосилась на крохотную кухню, откуда тянуло четвёртой партией стратегических расстегаев, – если я ещё день просижу в этой осаде, я начну, как ты, печь. А это, поверь, будет страшнее любого лешего. Так, что, договаривайтесь. Уступи, им Ныч.

Пасека открылась за поворотом просёлка. Огромный цветастый холм сплошь усеянный полевым разнотравьем. Старый яблоневый сад по склону, а по другую сторону липовые деревья. В самом низу, спрятанная в зелёной траве, тянулось тонкое и извилистое, как серебряная цепочка, русло небольшой речки. Десятка три ульев вразброс виднелись среди трав, белёных, аккуратных, каждый под своей дощатой крышей. А в стороне разместился большой дом под замшелой дранкой, из трубы которого поднимался дым.

– Ой, – сказала Забава и забыла закрыть рот, любуясь представшим перед ней видом.

Одна из пчёл приняв, украшение в волосах Забавы за цветок, присела на голову, и ведьмочка не стала её отгонять. Пчела, довольно быстро распознав обман возмущенно зажужжала, и незамедлительно улетела.

Гудели пчёлы, скрипел где-то колодезный журавель, шумели верхушки лип и всё это вместе складывалось в нечто неощутимое и до боли родное, ради чего существовала и сама пасека, и это мгновение, и ведьмовской талант Забавы. И её любовь к Кодексу.

Наставник ворона ждал их у калитки, и Забава, готовившаяся увидеть человека, в первую секунду растерялась. На верее ворот сидел ворон. Старый. Это было видно по седине, пробившей смоляное перо на горле и надбровьях. Очень крупный, с клювом, зазубренным, как старый складной нож. Ворон оглядел гостей, наклонив голову, а потом слетел с вереи вниз и на полпути к земле стал человеком.

Высокий, справно сбитый старик в холщовой рубахе, с сединой на волосах и в бороде, в некогда вороном цвете. И глазами такими чёрными и блестящими, что в них, казалось, отражалось по отдельному солнцу.

– Ну, – сказал старик вместо приветствия, разглядывая Кодекса. – Долетел, значит. Восемь лет «непременно, вскоре». Я уж думал завещание переписывать. Птенцу моему, томов пять писем с его отговорками, пусть перечитывает.

– Здравствуй, Савелий Карлович, – с почтением поприветствовал наставника Кодекс.

– Здравствуй, здравствуй. – Старик шагнул ближе, взял юношу за плечи, тряхнул легонько и вдруг крепко притянул к себе, стукнув ладонью по спине, как ставят печать. – Вырос. Оперился. Жилет вон носишь, очки. Умный как есть. – Чёрные глаза уставились на Забаву, и в них зажглась задорная искра, от которой стало понятно, у кого Змей из рода Горынских мог бы брать уроки. – А это, стало быть, та самая Забава Гордеевна, которая «представь себе, Савелий Карлович, она сортирует дела по цвету настроения, и, что кар-тастрофично, это работает».

– Он про меня так писал?! – восхитилась Забава.

– Он про тебя уже три года пишет, деточка. Последний год, так в каждом письме. Я по его почерку слежу, как твоё имя выводить начинает, так буквы круглеют. – Старик посторонился, открывая калитку. – Савелий Карлович я. Для своих – просто Карро. Заходите. Мёд на столе, чай поспел, а разговор… – он чуть помедлил, и искра в чёрных глазах притухла, – разговор тоже поспел, к сожалению. Перезрел даже.

За столом под старой липой, где ждали чашки, соты в глиняной миске и хлеб, о перезревшем разговоре сперва не вспоминали. Савелий Карлович всё больше расспрашивал. Забава рассказывала и про агентство, и про Макошь, и про упыря Клыкова, и про джинна с подвалом золота. Старик-ворон хохотал, и от его взрывного каркающего смеха с липы снималась и вновь усаживалась галочья мелочь. Кодекс больше молчал, но Забава видела, как осторожно расправляются плечи молодого ворона, обычно сведённые в дугу, будто он всю жизнь просидел меж книжных стеллажей, и никогда не летал.

А потом Забава взяла ложку мёда.

Мёд был ароматный, янтарный, тягучий, сладость с ложки тянулась, как полагается, кольцами. Забава отправила его в рот, приготовилась зажмуриться… и не зажмурилась.

– Вкусно, – сказала она вежливо.

– Вот, – встрепенулся Савелий Карлович, и весёлость сошла с него, как сходит вода. – «Вкусно». Слышал, птенец? Вежливое слово «вкусно» про мой мёд. – Старый ворон повернулся к своему бывшему ученику. – А теперь скажи ей, как раньше было. Ты же помнишь, я тебе банку слал каждую осень.

– Помню. – Кодекс взял ложку, попробовал и задумался, как замирал обычно над самым сложным документом с трудно переводимой навской вязью – От этого мёда, Забава, раньше вспоминалось. У каждого своё. У кого – детство, у кого – человек, у кого – родное место. Одна ложка, и тебе возвращали что-то, что ты считал давно потерянным. Старики в архивах называли такой мёд – «благоярным» или «ярь-мёд». Его нельзя было есть помногу… – юноша отложил ложку, – и его нельзя было спутать ни с чем. А это – просто хороший мёд. Вкусный, но пустой.

– Третий год пустеет, – сказал старый ворон. – Первый год я на погоду грешил. Второй – на себя, на старость. Рука, мол, не та, догляд не тот, пчёлы своевольничают. А этой весной… – старик поднялся. – Пойдём. Показать надо.

Втроём они прошли через пасеку, Забава заметила, что пчёлы, гудевшие вроде бы обычно, вблизи двигались как-то устало, без злой весёлости и рабочего азарта.

Они миновали колодец, и направились к дальнему краю сада, где под липами, сросшимися в один трёхствольный шатёр, стояла борть. Не улей, а именно борть, дуплистая колода старее самого старого из здешних деревьев, потемневшая до черноты, со следами резьбы, которую время почти съело.

– Кланяйтесь, – негромко сказал Савелий Карлович. – Тут хозяин живёт.

Забава присела в неуклюжем реверансе, Кодекс поклонился по древнему обычаю в пояс. И тогда из щели борти, из темноты, где сонно ворочались пчёлы, выплыло…

Оно было соткано из пчелиного гуда, света сквозь листву, запаха воска и склеено мёдом. Существо размером не больше не самого упитанного кота, похожее очертаниями на бородатого старичка. Оно висело перед гостями, как облачко пыльцы, слегка расплываясь по краям, и Забава с ужасом поняла, что расплывается оно не нарочно, ему просто не хватает сил.

– Бортей Мёдович, – представил старый ворон со скорбной нежностью в голосе. – Дух-хранитель этой пасеки. Хозяин благоярного мёда. Тыща лет договору, что дед его деда заключал с дедом моего деда… а ныне, сами видите. Исчезает хозяин, и мёд с ним силу волшебную теряет. И я, старый пень, всё лето вспоминаю слова договора, и не могу вспомнить. Понимаешь, птенец, к чему я тебя восемь лет зазывал, а последние три, так-то особенно?

Кодекс стоял очень прямо и смотрел на расплывающегося перед ним духа-хранителя.

– Понимаю, – сказал он. – Ты звал не в гости, Карро. Ты звал на службу.

Вечер первого дня на пасеке закончился, как положено, за богато накрытым длинным столом, при лампе, вокруг которой толклась мошкара, и с историями, от которых Забава попеременно то давилась чаем, то требовала подробностей.

– …а ещё было ему лет семь, – старый ворон разошёлся вовсю, и седые брови его ходили ходуном, – и вычитал он в книжках про по-ря-док. Что всякой вещи место, а всякому делу час. И устроил мне на пасеке учёт. Ульи пронумеровал. Это ладно, пусть дитя играет, думал я. А птенец мне инвентарь переписал. Я решил, что и это стерплю. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но когда я узнал, что он пчёл считает…

– Пчёл?! – лицо Забавы засияло от улыбки.

– Поштучно. Сидел у летка с грифельной доской три дня. На четвёртый ко мне приходит, крыло на отлёте, вид загнанный, и докладывает: «Карро, в седьмом улье вчера было девять тысяч двести четырнадцать, а сегодня девять тысяч двести девять. Пять пчёл». И доску мне под нос суёт. «Утрачено, – говорит, – без оформления!»

– Их утратил залётный скворец, – попробовал объяснить Кодекс, но стало только смешнее. – И я считаю, что скворец должен был быть учтён.

– Он потом и до скворечника добрался! – Савелий Карлович хлопнул ладонью по столу и по-доброму рассмеялся. – Табличку рисовал с пчёлками и, потом повесил её. «Жилец: скворец обыкновенный, одна штука. Основание вселения: согласие собственника и сезонная аренда»! У меня она теперь на чердаке лежит, я потом покажу.

– Не надо, – испуганно закачал головой Кодекс.

– Надо-надо. – засмеялась Забава, – А правда, – спросила ведьмочка, отсмеявшись, – что первое слово он прочёл в пасечной книге?

– Правда. Только не слово, Забавушка, а запись целиком. Я его тогда уже полгода как подобрал. Молчал он у меня. Ну как молчал, каркал по-вороньи, а по-людски ни звука, хоть и мог уже, но не хотел. Вредный был малец. Сидит, бывало, на жёрдочке у стола и наблюдает за мной. Внимательный такой, глазки бусинки. И вот вечером я записываю: «Июня двадцатого дня роились. Хозяину – благодарение». А воронёнок мой вдруг с жёрдочки голоском хриплым, нечищеным: «Бла-го-да-ре-ние. А это кар-му?». Не «дай» и не «мама», а «благодарение это кому?». – Старый ворон прослезился. – Я тогда и понял, что растёт у меня уважаемый книжник, что учится ему надо. Ведь кто с благодарения чтение начинает, у того душа учётная, но правильная. Такой сперва спрашивает, кому мы должны, а после уж, кто должен нам.

Стало непривычно тихо, только мошкара стукалась о лампу. Кодекс разглядывал узор скатерти, рискуя прожечь на ткани дыру, Забава смотрела на него, а старый ворон глядел на обоих сразу, и по лицу его было видно, что этим взглядом он тоже ведёт какую-то свою, стариковскую запись в иной книге, чем просто учёт пасечника. «Июля такого-то дня. Птенец дома. Благодарение».

Участок номер тринадцать товарищества «Заречные зори» встретил Горынских в точности так, как описывал Огурцов. Заросшая тропа от калитки к старому домишке, бурьян-трава на месте огорода, развалюшка с провалившимся крыльцом и лесок за ним, тёмный, заваленный буреломом так, что дальше опушки взгляд не проходил. Даже солнце соваться в этакую чащу не рисковало.

– Хозяин дома, – сообщил Горан, оглядывая опушку. Муж не спрашивал, он утверждал. – И смотрит на нас минут пять. Вон из того орешника.

Орешник обиженно зашуршал.

– Мы из юридического агентства «Последний шанс», – представилась Анастасия в сторону деревьев, доставая визитку и кладя её на пень вместе с печеньем, так, как обычно выкладывают угощение на алтарь на капище. – Представляем вашего соседа, Павла Павловича Огурцова. У него к вам претензии по границе участка. А у меня к вам, хозяин, один вопрос, и совсем не про границу. Коли выйдете, я спрошу. Не выйдете, так мы уйдём, и останетесь вы с бетонными столбами и участковым, а они, поверьте, разговаривают куда хуже нас. И если первый раз беда миновала, не значит, что во второй, сюда не с экскаватором приедут.

Лесок подумал, посовещался с орешником. Пошумел вершинами, хотя ветра и не было. А потом бурелом на опушке разъехался, как театральный занавес, и наружу выступил леший.

Был он ростом выше Горынского, и в плечах шире, весь будто свалянный из мха, древесной коры и сумерек. С огромной лохматой бородой, в которой запутались две шишки и обиженного вида паучок. Глаза у лесного хозяина зелёные, опасные, как, болото, смотрели на чужаков, впрочем, не грозно, а настороженно и до странного виновато.

– Ну, – прогудел леший голосом, каким бы звучало дупло в дереве, умей оно говорить. – Чего спрашивать будешь, законница?

– Зачем? – не стала ходить вокруг до около Анастасия. – Лешему тесно не бывает, леший границ не путает. Вы двигаете межу к соседскому участку аккуратно, грядками, по шнурку. Вы не захватываете, хозяин. Вы… подсаживаетесь поближе. Зачем?

Леший переступил с ноги на ногу, под ним хрустнуло, и вдруг разом ссутулился, отчего стал похож не на грозного духа, а на очень большой заброшенный сарай, вставший вровень с домишкой на участке.

– Погляди, – леший повёл ветвистой лапищей себе за спину, указывая на лесок. – Нет, ты погляди, не отворачивайся. Видала такое? Бурелом не разобран. Тропы нет ни одной. Муравейник у меня и тот съехал. Сорок лет сюда ни один человек не заходил, законница. Сорок! Хозяева дом бросили, наследники в бумагах числятся, а в глаза я их не видал. Грибники мимо идут, к дальнему бору, там, вишь, «места известные». Дети мои… то есть не дети, а какие в лесу дети… Белки, ежи, птица певчая разбегаются, потому что лес без человечьего догляда дичает не в силу, а в тоску. – Он поднял на Анастасию болотные глаза, и в них плескалась она самая, тоска сорокалетней выдержки. – А через межу тут грядочки. Морковку по шнурку пустили. Компост духовитый. Человек с утра до ночи возится, ворчит, любит своё дело. Я сперва просто смотрел. Потом поросль двинул, думал, заметит, придёт ругаться. Хоть ругаться придёт! Хоть кто-нибудь! Пришёл бы, а я б ему и маслят, и орех к осени, и малину бы по его же шнурку пустил… А он мне столбы бетонные под самые корни. И участкового. – Леший шмыгнул носом, что при его комплекции прозвучало как обвал в овраге. – Разве ж я захватчик? Я, законница, сосед. Сосед, которого сорок лет никто к себе не зовёт, так за забором и держат. Будь я нечисть какая, невоспитанная. А я сосед.

Паучок в бороде лешего перестал притворяться шишкой и сочувственно замер.

Анастасия оглянулась на мужа. Горан стоял, скрестив руки, и глаза его отсвечивали жёлтым. Сначала Горынская подумала, что он витает где-то в мечтах между расстегаями и свиными шкварками, но Ныч слушал. А Ныч, как никто из троих содуш, разбирался в тоске существ, которых считают то грозными, то смешными и никогда, одинокими.

– Хозяин, – сказала Анастасия, – А ведь у вас с Пал Палычем спора нет. У вас недоразумение длиной в сорок лет и забор посередине. Спор мы вам, так и быть, оформим. Без спора он не поверит, что всё серьёзно. Но решать его будем не межеванием. – Горынская достала блокнот. – Скажите, а что у вас в лесу есть? Ну, кроме бурелома. Грибные места? Орешник? Родник, может?

Леший приосанился, шмыгнул носом. Где-то обрушился ещё один овраг.

– Родник – это само собой. Орех – три поляны. Малинник – одичал, но кровь хорошая, довоенная малина «Новость Кузьмина», только руки приложить. Грибов – хоть косой коси, я ж их сорок лет никому… – леший осёкся и закончил почти шёпотом: – Много всего, законница. Девать некуда. В том и беда.

– Прекрасно. – Анастасия писала. – Тогда с вас – список. Пал Палыча мы убедим прийти на переговоры. А с нас будет документ, который в товариществе «Заречные зори» ещё никто и никогда не видел. Гор, как тебе рабочее название: «Соглашение о добрососедстве с установлением сервитута прогулок»?

– Солидно, – одобрил Горан. – Особенно если печать поставить. Многие с печатью сговорчивее, я замечал.

На пасеке тем временем шло своё расследование. Забава отнеслась к этому обстоятельству со всей серьёзностью и завела отдельную тетрадь и надписала её «Дело о пасеке. Ведут З. Гордеевна и К. Савельевич».

Материалы дела заняли весь стол в горнице. Старый ворон выложил всё, что хранилось у него от прежних хранителей: связку берестяных грамот, книгу пасечных записей за двести лет, резную доску с полустёршейся вязью, «это с борти списано, ещё прадедом» и медный ковшик-ритуальный, который использовали, по его словам, «в обряде, а в каком – хоть убей, не помню».

Кодекс работал так, как умел только он, разложив всё веером, замерев над ним как над шахматной доской, и почти не мигая. Забава подавала, записывала и задавала вопросы. Порой «глупые вопросы», за которые Анастасия Горынская давно перестала её ругать, потому что каждый третий из них попадал в цель.

– А почему договор вообще ломается? Договоры же не устают.

– Устают, – не отрываясь, ответил Кодекс. – Любой договор жив, пока живы стороны и предмет. Благоярный мёд давался пасеке в обмен на… вот, грамота третья: «на догляд, доброе слово и обещание передачи по наследству». Уход за бортью Савелий Карлович превосходно блюдёт. Слово доброе – это обряд благодарения на Медовый Спас, тоже соблюдается, как я понимаю. А вот «обещание передачи по…», – Кодекс поднял голову. – Карро, а когда ты принимал пасеку, что ты обещал?

Старик, сидевший у печи, ответил не сразу, будто погружаясь в старые тягучие воспоминания давно минувших дней, и их приходилось вылавливать по одному из общего омута мыслей.

– Дел мой подвел меня к борти, – сказал старый ворон. – Мне тогда годков тридцать было. Я весь в амбициях, как в перьях. Приехал в тот раз на похороны отца, попрощался и назад в город рвался. В городе то у меня вся жизнь была. И дед тогда поставил меня перед хранителем пасеки и велел сказать: «Обещаю беречь и обещаю передать». Я и сказал, как велели. Думал, это обрядовые слова, которые ничего толком не значат. А выходит…вот оно как.

– Это и был договор, – тихо закончил мысль старого ворона Кодекс. – Бортей Мёдович не мёдом торгует, он в преемственность вкладывается. Ему не догляд нужен, ему нужна уверенность. Дух-хранитель без будущего – это… – молодой ворон поискал сравнение и нашёл своё, понятное, – это документ, у которого истекает срок действия и нет отметки о продлении. Он не умирает, Забава. Он сам себя списывает, потому что не видит, кому он дальше нужен.

За окном устало гудели пчёлы, будто прислушиваясь к разговорам в доме.

– Так продли! – Ведьмочка даже привстала и опёрлась на стол руками, нависнув над юношей. – Отметку эту о продлении! Ты же знаешь формулы.

– Знаю. – Кодекс аккуратно выровнял грамоты на столе, уголок к уголочку. – В том и сложность, что помню я их целиком. Формула передачи – это не «прочесть слова». Это преемник, стоящий перед хранителем, называющий себя и дающий обещание. Искреннее, Забава. Бортей Мёдович тысячу лет слушает людские и нелюдские обещания. Хранитель фальшь отличает от правды лучше любого суда Макоши. Обещать должен тот, кто и вправду собирается… – голос Кодекса споткнулся, – собирается быть здесь. Годами. Всегда. Пасека, Забава, – это не должность. Это дом.

– Ну да, – сказала Забава. – И что?

– Что – что?

– Ты помнишь формулы. Ты наследник этого места, Савелий Карлович тебя звал. И обещать должен ты. Что тебя останавливает?

– Меня останавливает, – медленно проговорил Кодекс, – что я восемь лет не мог доехать сюда даже в гости, Забава. На два выходных дня. А ты предлагаешь мне пообещать тысячелетнему духу «всегда». У меня архив, служба, должность, карьера, город. У меня… – он посмотрел на неё и не договорил, но недоговорённое повисло в воздухе яснее сказанных слов «у меня ты». – Обещание, в котором сомневаешься, для Бортея Мёдовича хуже отказа. Отказ он хотя бы честный. А я приеду, скажу ему «всегда», сам себе не веря до конца, и убью его быстрее, чем моё молчание или время. Я не хочу его убивать.

Савелий Карлович у печи не проронил ни слова. Только смотрел на бывшего ученика чёрными блестящими глазами, и было в этом взгляде что-то от взгляда Макоши над весами. Старый ворон знал, что чаши качаются, и знал, что подкладывать на них гирьки со своей стороны – последнее дело.

– Пойду пройдусь, – Кодекс встал и вышел, задев плечом косяк, чего с ним не случалось никогда.

Забава посидела над тетрадью. Записала: «Формулы есть. Наследник есть. Проблема только в том, что наследник не верит, что имеет право обещать». Подумала и приписала ниже, крупно: «ГЛУПОСТИ». Потом встала и пошла за Кодексом следом.

Забава нашла его на дальнем склоне, среди ульев. Юноша сидел в траве, обхватив колени, совсем по-мальчишески, насупившись, и смотрел, как солнце садится за липы.

Закат на пасеке был отдельным явлением природы. Свет шёл низкий, густой, и в нём всё становилось медовым. И трава, и белёные бока ульев, и лицо Кодекса, и даже воздух, в котором плыли по домам последние рабочие пчёлы, тяжёлые, с грузом. Пахло воском, чабрецом и нагретым за день деревом. Тишина стояла громкая пасечная из гуда, шелеста и покоя.

Забава села рядом с вороном, не спрашивая разрешения, потому что за последний год выяснила, что разрешения он не даст никогда, а рядом ему всегда нужно.

Пчела в этот раз села Забаве на рукав, посидела, сочла её цветком недостаточной ценности и снялась, перелетев на Кодекса, тот отмахнулся, и пчела, гневно загудев, явно ругаясь в самых смелых выражениях, полетела в сторону ульев.

– Я ведь вырос здесь, – сказал Кодекс, не поворачивая к ней головы. – Ты не знала, я не рассказывал. До города, до знакомства с Горынским я жил здесь. Савелий Карлович меня не «обучал», Забава. Он меня подобрал слётком с перебитым крылом и вырастил. Первые буквы я разбирал вот тут, на этой самой траве, по его пасечной книге. Я думал, что хозяин пасеки – это он. А он объяснил, что хозяин в борти. Мне было… не знаю, сколько мне было. Птенцы не считают.

– А потом?

– Я вырос и улетел из гнезда. В архив, в столицу, в важность. – Кодекс усмехнулся без всякого веселья в голосе. – Знаешь, почему я восемь лет не приезжал? Я пока шёл сюда, это понял. Не потому, что дела, а потому что здесь я птенец с перебитым крылом. А в городе я секретарь агентства «Последний шанс», посол по особо важным поручениям Горана Горынского. Я Кодекс, меня Макошь по имени там знает. А тут я вхожу в калитку, и мне снова пять лет, и крыло ноет, и я всем должен. Я боялся не пасеки, Забава. Ты представь, какого размера у меня долг перед всем этим. Смотреть на него страшно.

Забава слушала и не перебивала. Редчайший случай, о котором стоило бы сделать запись в тетради по этому делу, но тетрадь осталась в горнице, и слава богам, что осталась.

– А сегодня, когда мы увидели Бортея Мёдовича, – продолжал Кодекс, и голос у него сел. – И я увидел, что пока я боялся смотреть на долг. Этот долг… расплывался по краям. Все, кто меня вырастил. Карро и пасека. Всё это тихо кончается, потому что наследник пишет письма со словом «вскоре». И теперь от меня требуется всего одно слово, а я сижу в траве и высчитываю, имею ли я право его дать. Взвешиваю, как гирьки на весах. Город, почётная служба… – Кодекс глянул на ведьмочку быстро, искоса. – Ты. Я не знаю, как обещать «всегда» месту, если моё «всегда»… если оно уже занято, Забава. Тобой. Всё, теперь я это сказал. Прошу занести в протокол, потому что второй раз у меня духу не хватит это повторить.

Солнце уже совсем закатилось за горизонт, и свет окрасился закатом, красным с золотом. Забава повернулась к ворону с сияющими глазами и с самым серьёзным лицом за всю историю их знакомства.

– Заношу в протокол, – сказала она тихо. – А теперь слушай встречное заявление, дорогой мой Кодекс. Ты дурак.

– Забава…

– Ты умнейший кар-тастрофический дурак, и я заявляю это официально. – Она взяла его руку. – Ты взвешиваешь «пасеку» и «меня», как будто это на разных чашах. А ты меня то спросил, где я хочу быть? Вот тут закат красное с золотом! Ты видел вообще такой закат где-нибудь ещё? А пчёлы? Ты слышал, как они жужжат? Это же песня! Тут мёд благоярный, Кодекс. И Карро читает твои письма и следит, как круглеют у тебя буквы. И даже настоящий Дух-хранитель есть, которому всего-то нужно, чтобы кто-то пообещал ему будущее. И самое главное, тут есть ты. Настоящий, с крыльями за спиной, без жилета дурацкого, застёгнутого на все пуговицы, с травинкой вот тут, погоди, сниму… – ведьмочка сняла травинку с волос юноши и не убрала руку. – Кодекс, обещание «всегда» не делит, оно же складывает. Это твои формулы, ты в них должен разбираться. Пообещай ему пасеку, и я буду в этом «всегда», а не на другой чаше. Выходные и Медовый Спас непременно тут. Старость… – и щёки Забавы стали тёплыми-тёплыми, и лишь закатный свет скрыл, как ведьмочка покраснела, но договорила, – чья-нибудь, чья-то абстрактная старость и там ещё… может быть под этими липами. Я не тороплю, я заявляю о намерениях, официально.

– С картофельной печатью, – сказал Кодекс сдавленно.

– Угу, – подтвердила Забава.

И тогда ворон наклонился к ней медленно, будто сверяясь с невидимым регламентом, и найдя в нём пункт «разрешено», коснулся её губ.

Поцелуй вышел тёплым и долгим, как сегодняшний закат, и немного сладким, потому что они пили чай с мёдом, а может, потому что мёд был здесь везде, даже в свете и в воздухе.

Когда они оторвались друг от друга, солнце уже ушло за липы, и на пасеку опустились синие сумерки. В траве застрекотал сверчок, а пчёлы стихли, разлетевшись по домам до рассвета.

– В протокол, – прошептала Забава, не открывая глаз.

– Занесено, – так же тихо ответил ей Кодекс.

А от трёхствольной липы на дальнем краю сада за двумя влюблёнными наблюдал маленький дух, сотканный из пчелиного гула и пыльцы. И если бы кто-нибудь умел читать выражения лиц столь древних существ, то заметил бы, что дух впервые за три года обрёл надежду.

В городе тем же вечером Горынские ужинали вдвоём, и в доме без привычных звонков Забавы и вечерних отчётов ворона было непривычно тихо.

– Странно без них, – признала Анастасия. – Двое суток, а я уже дважды ловила себя на заготовке аргументов для спора, который некому начать.

– А я поймал Ныча на том, что он испёк лишний противень «на всех» уже дома, – Горан кивнул на кухню, где стратегические запасы не помещались в хлебницу и успешно захватили подоконник. – Мы обросли, Настя. Семьёй, я имею в виду. Незаметно, так. Сначала ворон, потом ты вязла помощницу, затем домовой с брошюрами, теперь вон пасека какая-то на горизонте маячит с наставником…Вот кто у него там наставник? А? Я тысячу лет считал, что род – это то, что записано в родовой книге, что это в крови. А род, выходит, это те, по кому пусто, когда они на два дня уехали за нашим мёдом.

Анастасия глянула на мужа поверх чашки.

– Красиво излагаешь. К чему подводишь?

– К странице. – Горан больше не улыбался. – Я вот о чём думаю, Настя. Одиннадцать веков записей, и дыра ровно там, где ответ. Кто-то ведь не просто прочёл и скрыл. Кто-то решил, что этого не должен прочесть никто и никогда. Понимаешь разницу? Тайну хранят от чужих, а страницу рвут от своих. – муж повертел чашку. – И я пытаюсь понять, что должно быть написано о моей крови, чтобы своим этого знать было нельзя. И знаешь, что хуже всего? У меня выходит только два варианта. Либо там что-то стыдное. Либо что-то страшное. И я, хоть убей, не знаю, какой из вариантов предпочесть.

– Есть третий, – тихо сказала Анастасия. – Там может быть что-то опасное. Не стыдное и не страшное, а именно опасное. Как знание, которое, попади оно не в те руки… или не в то время…

Горан встал, обошёл стол и поцеловал жену в макушку. Этот жест, который у мужа означал высшую степень признания её правоты и который она не променяла бы ни на какие «блестяще, коллега».

– Вот поэтому в нашей семье юрист – ты, – сказал он. – Ладно. Ждём Палату, ждём матушку, ждём наших с мёдом. Пойду проверю замки.

В понедельник служебная машина агентства «Последний шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Кодекс с утра заперся в доме с грамотами, чтобы «сверить формулы, каждое слово, ведь ошибки быть не должно». А Забава была изгнана из горницы за то, что «думала вслух слишком громко». Ведьмочка обижаться не стала и отправилась помогать Савелию Карловичу с ульями. Помощь вылилась в разговор, ради которого, как она потом подозревала, старик её и приманил.

– Про крыло спросить хочешь, – сказал Савелий Карлович, не отрываясь от рамки. – Вижу, что хочешь. Он не расскажет, да и не помнит толком. Тебе же знать положено, раз уж ты у него теперь хе-хе… протокольная.

Карро усмехнулся в бороду и почесал подбородок.

– Кто его так?

– Мальчишки, – Старый ворон ответил без всякой злобы, буднично, и оттого его простые слова прозвучали ещё страшнее. – деревенские. Гнездо разорили по весне, а он, слёток, возьми, да и вернись. Вороны, Забавушка, к дому привязаны крепче людского. Ну и мальчишки его палкой. Когда я под липой его подобрал, он уже и не кричал вовсе, только смотрел. Знаешь, что в этом взгляде было? Удивление. Он, дурашка, понять не мог, как же так получилось? Он же домой вернулся. За что палкой?

Забава стояла, прижимая к груди новую рамку для улья, как щит, которым очень хотелось закрыть маленького воронёнка от наглых мальчишек.

– Я его выходил. Крыло срослось и летать стал не хуже других. А вот тут, – старик постучал себя по груди, – срастается дольше. Он ведь почему в книги ушёл? Не от сухости душевной. Правила, деточка, для него стали местом, где написано, за что бывает палкой, а за что не бывает. Чтобы домой возвращаться безопасно, потому что оговорено заранее и занесено в положенные бумажки. Он всю жизнь свою строил так, чтобы гнездо его нельзя было разорить. – Савелий Карлович глянул на ведьмочку поверх рамки, и чёрные глаза его были очень серьёзны. – А потом появилась ты, и я по письмам стал замечать, что правил и пунктов в них становится меньше, а жизни больше. Так что ты пойми, что вчера у ульев случилось…А ты не красней, Забавушка… Пасека маленькая, тут всё слышно, особенно хозяину, а хозяин мне… не важно. Ты пойми. Он тебе не в чувствах признался, чувства – дело наживное. Он тебе настоящее, собранное из правил гнездо доверил, которое разорять никак нельзя. Первое с тех пор, как палкой его тогда. Вот и обращайся соответственно.

– Как? – шёпотом спросила Забава.

– А как с бортью, – Старый ворон вернул рамку на место и накрыл улей крышей. – Догляд, слово доброе и обещание не бросать. Договор, деточка, он везде договор. Просто в самых важных случаях его нигде не записывают.

Переговоры по делу «П.П. Огурцов против участка № 13» состоялись в понедельник, ровно в полдень, на меже, за столом, который Пал Палыч, ворча, вынес с веранды. С одной стороны сели дачник и Анастасия, с другой – леший, для солидности вычесавший из бороды паучка. Паучок пересел на плечо и явно считался делегацией со стороны участка. В стороне на раскладном туристическом стуле устроился Горан, как приглашённый эксперт по существам с непростым характером.

Первый час ушёл на взаимные претензии. Огурцов предъявлял фотографии маслят и смету на бетон. Леший гудел про «сорок лет ни ногой» и «а забор твой, между прочим, на моём корне стоит, корню больно, я терпел, долго терпел. А знаешь как это больно?». Анастасия дала обоим выговориться. Это была старая её метода., ведь пока человек и нечеловек не выльют обиду, наливать туда хоть соглашение, хоть добрый совет, бесполезно, не поместится.

На втором часу произошёл перелом, и произвёл его, как ни странно, компост.

– …и вообще, – горячился Огурцов, – что вы понимаете в культурном хозяйстве! У меня севооборот! У меня компост трёхлетней выдержки, по науке!

– По науке, – хмыкнул леший. – Нюхал я твой компост. Хорош, врать не буду. Только сохнет он у тебя с южного бока, потому как притенить нечем. Был бы у тебя от меня орешник по границе, в самый бы раз тень легла. И лещина к чаю. И птица бы гнездилась, а птица – это тебе гусениц как метлой с капусты…

На лице Огурцова П.П. отразилась мучительная борьба дачника, которому предложили бесплатную агротехническую мечту, с человеком, который три месяца заливал столбы бетоном.

– А малину, – спросил он совсем другим голосом, – малину вашу довоенную… черенками поделитесь?

Через час Анастасия зачитывала вслух готовый документ, и ни одна сторона уже не перебивала. Обе завороженно слушали.

– «Соглашение о добрососедстве. Сторона первая, Огурцов П. П., получает: право сбора грибов и ягод на сопредельной территории по вторникам и субботам; черенки малины довоенной сорта «Новость Кузьмина»; тень орешника вдоль южной межи; доступ к роднику. Сторона вторая, владелец участка номер тринадцать, именуемый далее Лесной Хозяин, получает: гарантированные прогулки стороны первой по территории леса не реже двух раз в неделю с обязательным…» – Анастасия подняла глаза. – Тут я цитирую требование Лесного Хозяина дословно: «с обязательным ворчанием, разговорами вслух и, по возможности, внуками».

– Внуки будут, – солидно пообещал Огурцов. – На каникулы приезжают, двое. Шумные, что спасу нет.

– Во-о-от, – леший расплылся, как весенний сугроб. – Шумные. Это ж самое оно. Лес, законница, от тишины дичает, я тебе говорил. Я их не только малиной угощу.

– «…Спорный забор переносится силами Лесного Хозяина на прежнюю межу, при этом Лесной Хозяин обязуется калитку в заборе установить и не зарастать её. Маслята с грядки убираются, а взамен Лесной Хозяин указывает стороне первой три грибных места, о которых обязуется больше никому…» Здесь у нас пункт о конфиденциальности, он не разглашается. Подписи. Печать.

Печать Горан торжественно достал из портфеля. Настоящую, агентскую с надписью «Последний шанс» и трёхглавым оттиском. Леший расписался веточкой, обмакнутой в смолу, и долго, с почтением, разглядывал документ.

– Первый мой за тыщу лет, – сообщил он растроганно. – В рамку повешу. В дупло то есть.

Обратно ехали в сумерках. Огурцов на прощание навязал два кабачка. «От чистого сердца, они у меня как поросята!». Леший выставил туесок первой лещины и обещание «присмотреть за вашими, ежели дачу заведёте». Анастасия сидела, привалившись к плечу мужа, кабачки солидно лежали в ногах, как результат самого мирного процесса в её практике.

– Я вот что думаю, – сказал Горан, глядя на дорогу. – За это лето мы развели джинна, поделили волчонка и поженили дачника с лешим… в добрососедском смысле. И во всех трёх делах суть была одна и та же. Никто не хотел ни золота, ни опеки, ни межи. Все хотели, чтобы их заметили и спросили. Вся практика агентства, Настя, сводится к одному действию, которое люди почему-то разучились делать без адвоката.

– Не говори это вслух при Забаве, – улыбнулась Анастасия. – Она немедленно предложит сменить вывеску на «Агентство “Спросить и заметить”» и нарисует эскиз. С пчёлкой и цветочком.

– С пчёлкой, – согласился Ныч, и жёлтая искра в его глазах мигнула согласно, – теперь уж точно с пчёлкой.

И во вторник служебная машина агентства «Последний Шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Связи не было, и Забава ещё ночью, как только солнце село, развела костёр, сидела у него и отправляла заветные желания мирозданию, отрывая белые лепестки у ромашки, чтобы дела в агентстве были лёгкие, чтобы свекровь так и не приехала, чтобы никто о них с Кодексом не переживал, чтобы Горынские устроили себе выходные и не заметили их отсутствия. Неожиданный отпуск можно ведь оформить и задним числом.

– И чтобы Бортень Мёдович, принял. Пожалуйста. Мне у вас очень нравится.

Забава не знала, как правильно разговаривать с духами, поэтому просто решила попросить.

Пламя костра было ровное-ровное, а дым белый-белый. И ведьмочка надеялась, что её услышали и поняли правильно.

Обряд назначили на рассвете во вторник, Савелий Карлович настоял.

«К хозяину идут по росе, до первого вылета, так деды делали». Забава подозревала, что половину «дедовских правил» старик сочинял на ходу, для сакральности момента, но спорить не стала.

Роса лежала на пасеке сплошным серебром. Кодекс шёл к трёхствольной липе в человеческом облике, но без жилета, в простой рубахе, которую откуда-то извлёк Старый ворон, и которая, судя по крою, помнила ещё того слётка с перебитым крылом, дожидаясь выросшего птенца всё это время в сундуке. В руках Кодекс нёс медный ковшик со свежей водой из здешнего колодца, единственный ритуальный реквизит, о назначении которого договор говорил ясно: «дабы слова, в воду сказанные, в земле остались».

Бортей Мёдович ждал у борти. За выходные дух не окреп, но и не истаял, висел в утреннем свете, чуть колеблясь, и смотрел, если это можно было назвать взглядом, внимательно и терпеливо, как смотрят существа, которым тысяча лет и которым уже некуда торопиться, кроме как в небытие.

Кодекс остановился в трёх шагах. Поклонился в пояс Хранителю пасеки. И Забава, стоявшая поодаль рядом с Савелием Карловичем, поняла, что старинные формулы молодой ворон произносит наизусть, но звучат они не как зубрёжка, а как собственная его речь, слова, которые он себе присвоил, будто они тысячу лет ждали именно этого голоса.

– Хозяину сада, хранителю борти, держателю медовой памяти – мой поклон и моё слово. – Голос юноши в утренней тишине звучал громко и был слышен на пасеке каждой травинке у дороги. – Я, вскормленный этой пасекой, выученный этим домом, названный Кодексом по книгам, а по правде – птенец с перебитым крылом, спасённый Савелием Карловичем Карро … – он перевёл дыхание, – прихожу принять обещанное и обещать принятое.

Кодекс поднял ковшик.

– Обещаю догляд. Борть беречь, пчёл не обижать, сад не запускать. Обещаю слово доброе. На Медовый Спас и во всякий приезд. Обещаю передать. Что принял – не оброню, чему выучен – выучу сам, и после меня пустоты не будет. – И дальше, уже не по формуле, от себя, и от этого «от себя» у Забавы защипало в глазах: – Я восемь лет писал «вскоре», хозяин. Прости мне это слово, я его больше писать не буду. Взамен даю другое, и ты знаешь ему цену, ты тысячу лет их взвешиваешь. Этот дом – мой. Не по наследству, по любви. Я буду здесь. Не «вскоре» – всегда. И «всегда» это – не моё одно… – он на миг обернулся, нашёл глазами Забаву, и она закивала так отчаянно, что с куста сорвалась роса, – наше. Прими, если веришь. А если не веришь – скажи, чем доказать, и я докажу. Любой договор жив, пока живы стороны. Так вот, я живой, хозяин. И я тут.

Кодекс вылил воду из ковшика на корни трёхствольной липы.

Секунду не происходило ничего.

А потом пасека вдохнула. Иначе Забава описать это не могла ни тогда, ни после. Воздух шевельнулся, как грудь просыпающегося, гул над ульями сменил тон с усталого на глубокий, довольный, рабочий. И Бортей на глазах начал наливаться красками. Края его перестали расплываться, пыльцовая борода распушилась, крошечные глаза вспыхнули янтарём, и дух, ставший вдруг плотным и ужасно довольным, подлетел к Кодексу вплотную, обозрел его с головы до ног, и вдруг ткнулся лбом ему в лоб, коротко и крепко, как ставят печать.

– Принял! – ахнул Савелий Карлович, и голос старика дрогнул. – Принял, птенец! Тыщу лет так принимал – лбом! Я уж думал, не увижу больше.

Мёд пробовали за завтраком, все вместе, из свежей, утренней вырезки сот. Забава зачерпнула, зажмурилась заранее, и на этот раз не зря. На неё, тёплой волной, пахнуло вдруг маминой кухней из детства, с занавеской в горох, и голосом бабушки, считающей вслух петли, и её же сказками для двух младших сестёр, и ещё чем-то безымянным и совершенно счастливым, что Забава, оказывается, помнила все эти годы, только не знала, где лежит.

– Работает, – восторженно прошептала ведьмочка. – Кодекс. Работает!

Молодой ворон попробовал свою ложку и замер. И по тому, как медленно, невозможно медленно он положил ложку обратно на стол и как заблестели у него глаза, Забава поняла, ему тоже вернули что-то, что Кодекс считал потерянным.

– Ну, наследник, – Старый ворон разлил чай, и чёрные глаза его сияли. – С почином! Ключи от дома дам сразу, а от сарая, как крышу перестелешь. Крыша с тебя, у меня спина. Приезжать каждые выходные не требую, я тебе не хозяин… – Карро покосился на борть за окном и хмыкнул, – хозяин у тебя теперь другой. Но на Спас, чтоб как штык. – Палец старика обвиняюще упёрся в Забаву. – Особенно ты, деточка. При тебе у птенца моего буквы круглеют, а мне, старому, на это глядеть, так лучшее лекарство от всех спин разом.

Прощание вышло долгим, как всё основательное. Савелий Карлович вручил наследнику на плетённом гайтане кованный ключ от дома и произнёс наставительно:

– Носи на шее, в кармане ключи от домов не носят, из кармана дом выпасть может.

Забаве же от Карро достался свёрток с рубахой.

– Расшита ещё моей… не важно кем, тебе впору будет, на Спас наденешь, – И Старый ворон дополнил свёрток полным ведром первых яблок, которое ведьмочка приняла с таким выражением, будто ей вручили корону.

А у самой калитки случилось непредвиденное.

Бортей Мёдович всё утро среды следивший за сборами с вершины трёхствольной липы, вдруг снялся и подлетел. Он был очень плотный, чёткий, гудящий уверенным рабочим гулом и завис перед Забавой. Пошарил в собственной пыльцовой бороде и протянул ей на призрачной ладошке крохотный, с ноготь, кусочек тёмного воска, слепленный в подобие шестигранной печати.

– Это что? – прошептала Забава, боясь пошевелиться.

– Это, деточка, гостевая печать…хе-хе… – Савелий Карлович сдержал смешок, – Хозяин выдаёт её тем, кого числит своими. За всю жизнь такое видел… – старый ворон посчитал в уме, – теперь вот дважды. Прикладываешь к любой здешней калитке, и пасека тебя признаёт в любое время, хоть ночью, хоть через сто лет.

– А первый раз кому он выдал?

– Да так, – старик покосился на Кодекса, – Одному слётку с перебитым крылом, который печать свою потом восемь лет в городе в шкатулке держал и думал, что хозяин не заметит. Хозяин, Забавушка, замечает всё. Просто ждать умеет лучше нас всех.

Кодекс молча снял с шеи гайтан, на котором, оказывается, рядом с новым ключом уже висел и потемневший, отполированный годами прикосновений, точно такой же как у ведьмочки восковой шестигранник. Забава посмотрела на две печати рядом, потом на молодого ворона. И ничего не сказала, только зажала свою в кулаке так бережно, как не держала в жизни ничего, включая диплом об окончании ведьмовских курсов, который, впрочем, ей всё равно не выдали.

В город вернулись ближе к вечеру, и обратная дорога была не похожа на субботнюю, хотя машина была та же и просёлок тот же. Только в багажнике стояли туесок с сотами, банки «ярь-мёда» с надписью «Нычу. Не всё сразу!», ведро ранних яблок, свёрток с рубахой, а кабачков не было, кабачки были в вчера другой машине, у их начальства, но общий дух трофейного обоза совпадал.

– О чём думаешь? – спросила Забава.

– О формулировках, – честно ответил Кодекс. – Прикидываю, как объяснить Анастасии Олеговне, что её секретарь и Горынскому, что его посол, обзавёлся недвижимостью, духом-хранителем и обязательствами тысячелетнего образца. По всему выходит, что начинать надо со слов «у нас теперь всегда будет настоящий мёд», а остальное подавать постепенно.

– А про нас? Про нас как объявишь?

– Про нас, – Кодекс подумал, – объявлять не потребуется. Анастасия Олеговна, уже заметила, раньше нас обоих. Только она в меня не верила, а ты поверила.

Сова догнала их уже при въезде в город, казённая, палатная, с сургучной бляхой на лапе, летевшая так, как летают только с депешами высшей срочности. По прямой, сквозь сумерки, не разбирая красот. Она рухнула на капот служебного автомобиля, и Кодексу пришлось резко тормозить, затем сова сунула вышедшему из машины юноше лапу с футляром и уставилась требовательно, расписывайтесь, мол, молодой человек.

Кодекс не стал мучить сову ожиданием, быстро расписался как положено, вскрыл футляр и прочёл.

– Что? – Забава вытянула шею. – Что там?

– Служебное расследование по факту утраты листа родовой тайны рода Горынских завершено досрочно. Сообщают, что лист не утрачен, а изъят. Официально и под расписку, с оформлением через журнал выдачи. – Кодекс опустил депешу. – Сорок три года назад, Забава. И в журнале выдачи стоит подпись. Палата пишет, что это «подпись лица, состоящего в родстве с родом».

Забава выхватила приложенную копию. В сгущающихся сумерках на казённом бланке отчётливо виднелась строка выдачи и роспись.

И Кодекс, и Забава узнали её мгновенно. Этот почерк они уже видели на записке от матери Горана.

– Поехали, – Забава потянула юношу за руку. – Быстрее, пожалуйста, быстрее.

А в этот самый час в городе, в агентстве «Последний шанс» в воздухе таял запах полыни и грозы. На столе в рабочем кабинете Анастасии Олеговны Горынской, придавленная блюдом с расстегаями, ждала хозяев короткая записка написанная, знакомым летящим почерком:

«Засиделась – каюсь. Прилетаю завтра к обеду. Накрывайте на пятерых, разговор предстоит длинный. И передайте среднему, что расстегаи так не пересушивают».

Дело №8. Дело о данном слове

Эпизод 4. «Дело о данном слове»

Четверг в агентстве «Последний шанс» начался очень рано с общего совета, на который никто никого нарочно не созывал, но все без опозданий и оправданий оказались на месте без пяти минут семь.

На столе в рабочем кабинете Анастасии лежали рядом три бумаги: копия листа из журнала выдачи Родословной Палаты, записка «прилетаю завтра к обеду» и, для полноты картины, брачный контракт с приписками от прошлого года. Три документа, и один на всех почерк.

– Сомнений нет? – спросила Анастасия, хотя ответ знала не хуже других.

– Никаких, – Кодекс положил рядом лупу и заключение, составленное им за ночь лично. – Двадцать девять совпадающих признаков. Лист из книги рода Горынских изъят сорок три года назад лицом, состоящим в родстве с родом. Вашей матерью, Горан Драгомирович. Официально. Под расписку.

Горан стоял у окна. Он стоял там уже полчаса с той минуты, как перечитал заключение, и все в кабинете старательно давали ему эти полчаса, потому что даже Забава понимала, что есть новости, которые надо сначала выстоять у окна, отдышаться, а потом уже и обсуждать.

– Сорок три года назад, – произнёс Горан не оборачиваясь. – За четыре года до моего рождения. Вы понимаете, что это значит? Она изъяла объяснение этой триполярки до того, как я родился. До того, как ей было что скрывать. – Он повернулся, и глаза его были тёмными, без единой искры, все трое молчали в них одинаково тяжело. – Значит, она знала заранее. Знала, что родится сын. Знала, что он будет… таким. И готовилась, зачищала тщательно. Настя, моя мать не прятала мою тайну, она прятала свою. Я в этой истории что-то вроде косвенной улики, и не выкинешь и к делу не пришьёшь.

– Или наследство, – тихо сказала Анастасия. – Гор, не забегай вперёд. У нас есть только факт изъятия и дата. Всё остальное лишь наши домыслы, и мы можем с лёгкостью придумать то, чего никогда и не было, и быть не могло. Но, напомню, что всего через пять-шесть часов все наши подозрения можно будет проверить у первоисточника. Она сама летит сюда.

В восемь утра прибыл домовой Запечкин с обновлённой брошюрой и лично проинспектировал место для ступы.

В девять Ныч засадил в духовку седьмую, финальную партию расстегаев и впал в состояние, которое у полководцев называется «ночь перед битвой», а у поваров не называется никак, потому что поварам в такие минуты не до слов, лишь бы не сгорело.

В десять Забава в седьмой раз перевесила картину с Калиновым мостом.

В одиннадцать все сели ждать, и ни расстегаи, и ни крепкий сладкий чай не лезли в горло. Ожидание превратилось в стену, и казалось, что на него можно взять, да и облокотиться.

В одиннадцать сорок за окном потемнело. Не как перед грозой, стало ещё темнее, будто на солнце наступили большой мохнатой лапой. По стёклам пробежала дрожь, флюгер на соседней крыше сделал три полных оборота и застыл, указывая строго на агентство «Последний шанс», а с неба, с невозможным для её габаритов изяществом, снизилась и встала точно на размеченное Запечкиным место – ступа.

Была она огромная, тёмного морёного дуба, окованная медью, с помелом, закреплённым по-походному, и с латунной табличкой на боку: «Транспортное средство. Осторожно: ЗЛАЯ СТУПА».

Дверь агентства отворилась сама, и даже колокольчик над дверью замер поджавшись, не смея звенеть.

На пороге стояла свекровь.

Анастасия видела свекровь второй раз в жизни и потом честно признавалась себе, что запомнила её на том злополучном ужине четыре года назад совсем другой. Воображение, подкормленное приписками к контракту и семейными тайнами, рисовало в памяти нечто громоздкое, грозовое, страшное и до ужаса противное. Но реальность оказалась хуже. Свекровь была красивая.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета «очень сухое красное вино», с рыжей косой, уложенной короной. Глаза у неё были тёмно-карие, глубокие, как у Горана. Только у мужа в глубине жили ещё двое, а у его матери глубина была одна, своя собственная, и дна у неё не просматривалось вовсе.

– Воилада Драгомировна Горынская, – представилась она с порога. – Мать. Свекровь. И, с сегодняшнего дня, кажется, клиентка. Ну? Долго будем стоять, или в этом доме гостей всё-таки к столу приглашают?

Дальнейшее заняло минут двадцать и запомнилось всем по-разному.

Забаве запомнилось, как Воилада Драгомировна, проходя мимо, взглянула на неё мельком, но так, что ведьмочка мгновенно вспомнила все свои двойки по зельеварению и бытовой магии, и обронила так невзначай: «Ведьма-недоучка, стало быть. Недоучка – это дело поправимое, была бы ведьма настоящая. Ты настоящая, я с порога чую. Круг твой городской – дурёхи бестолковые». И Забава, приготовившаяся было обижаться, осталась стоять с обидой в руках, не зная, куда её теперь девать.

Кодексу запомнилось, как Воилада Драгомировна остановилась у его стеллажа, провела пальцем по корешкам, безошибочно вытянула самый ценный том, рукописный, семнадцатого века, и сказала: «Береги, птенец. Таких во всех мирах четыре. Один я лично из пожара выносила, вперёд хозяина». Что это было комплимент его работе секретаря, угроза или своеобразное приглашение к дружбе, Кодекс так и не понял, а уточнять, вопреки своей дотошности, опасался.

Ныч вообще вышел к матушке вперёд первым, оттеснив изнутри и Горана, и Змея, и ему запомнилось, как матушка посмотрела на блюдо с расстегаями, которое он держал перед собой как каравай с солью для дорогих гостей. Посмотрела, взяла один, надкусила. И глядя поверх голов в какую-то свою даль произнесла:

– Не пересушил в этот раз. – Она откусила ещё кусочек, распробовала. – Тесто отцовское. Он так же ставил. Кто выучил?

– Никто, – хрипло сказал Ныч. – Само… вспомнилось.

– Само, – повторила Воилада Драгомировна, – Ну да. Само.

А Горану с Анастасией запомнилось, как Горынские мать и сын встали друг напротив друга посреди приёмной, как Воилада Драгомировна подняла руку и поправила сыну воротник. Воротник, который не нуждался в поправке, жестом, в котором столько невысказанного уместилось лучше, чем в любых словах. И Горан этот жест выдержал, не отстранился, но и не подался навстречу, стоял прямой, как посох, и спустя минуту по-деловому сказал:

– Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

– Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?

– Юристы в этом доме, – Анастасия открыла дверь рабочего кабинета и жестом пригласила свекровь пройти, – сначала выслушивают, а потом решают. Прошу в кабинет, Воилада Драгомировна.

Свекровь смерила её долгим взглядом сверху вниз и сразу обратно. И казалось смотрит не на невестку, и даже не на человека вовсе, а на крепость. Где у неё ворота? Где стены? Брать ли приступом али измором? Или сразу колодцы потравить?

– В кабинет, – согласилась Воилада Драгомировна. И по интонации сказанного было решительно непонятно, найдена ли брешь в стене или крепостью мать Горана осталась довольна. – А этим, – она кивнула на окно, за которым уже собиралась поглазеть на ступу первая стайка уличных мальчишек, – скажите, чтоб пальцами не тыкали. Степанида этого не любит. Она вообще мало что любит, но пальцы – особенно.

Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.

В кабинете свекровь выложила на стол свиток с водяными знаками в виде рыбьей чешуи.

– Читай вслух, Анастасия. Я её наизусть выучила, хочу послушать, как она звучит чужим голосом. Может, твоим она глупее получится.

– «Торговый дом “Сомов и наследники”, – начала Анастасия, – в лице Карпа Сазановича Сомова, купца третьей гильдии, требует признать недействительной сделку, заключённую сорок три осени тому назад между Жерехом Жереховичем Сомовым, дедом истца, и Воиладой Драгомировной Горынской, как сделку кабальную, совершённую с злоупотреблением положением и без соразмерного возмещения. Предмет сделки: обет молчания бессрочный, принятый на себя Жерехом Жереховичем. Требование: расторжение сделки с освобождением памяти рода Сомовых от обета…» – Анастасия подняла глаза. – Воилада Драгомировна, прежде чем я дочитаю. Вы купили у водяного молчание?

– Купила, – спокойно ответила свекровь.

– Бессрочное.

– Другого не держали.

– Сорок три осени назад. – Анастасия положила свиток на стол. – В тот же год, когда вы изъяли страницу из родовой книги.

За дверью, в приёмной, что-то уронила Забава, и судя по громкости звука, вполне возможно, что и себя.

Воилада Драгомировна откинулась в кресле для посетителей, которое под ней не посмело даже скрипнуть, и несколько секунд рассматривала невестку. Вероятно, ей казалось, что крепость не только не хотела сдаваться, и не бралась в осаду, но и помыслила сопротивляться. Что для безмолвной каменной крепости было крайне возмутительно.

– Быстро, – признала она. – Сын писал, что ты хороший юрист. Сын ошибся, ты, у нас юрист опасный. Ну что ж, невестушка, давай по-честному, насколько я умею, а умею я не очень, предупреждаю сразу. Навык честности у меня без практики заржавел. Да, тот же год. Да, это связано. Нет, о чём молчит Жерех, а теперь и Карп, я тебе не скажу. Ни тебе, ни сыну, ни суду. Вот только если обет с рода Сомовых снимут, то, что помнит их родовая память, станет товаром. А покупатель, – свекровь усмехнулась одними уголками губ, – покупатель уже в лавке, невестушка. Стоит, любезничает, цену не спрашивает. Ему цена не важна. Ему важен товар.

– Господин К., – сказала Анастасия.

– Карпуша Сомов – дурень в третьем поколении, – сказала свекровь вместо ответа. – Дед его Жерех был водяной старой закалки. Слово держал, дно знал, лишнего не мутил. Внук проторговался на речном жемчуге, залез в долги, а долги нынче, сама знаешь, имеют свойство менять владельца и стекаться в одни руки. Карпуше шепнули, мол есть способ разом расплатиться, а всего-то отсудить у старой Горынской дедов обет. Сам бы он до такого не доплыл, у него ума, как у ерша, и тот заёмный. – Она подалась вперёд, и впервые за разговор на лице свекрови сквозь железное спокойствие проглянуло что-то живое и очень усталое. – Пойми меня правильно, Анастасия. Я могла бы решить это по-своему. По-старому. Карпуша утром проснулся бы с непреодолимым желанием отозвать иск, жить тихо и разводить пиявок. Умею, не разучилась. Но, во-первых, за Карпушей стоит тот, кто только и ждёт, чтобы я решила всё по-старому. А самоуправство старой ведьмы против честного купца не пропустят. Какой процесс, какой шум, какая тень на род… На твой род, между прочим, тоже. Ты Горынская, помни. А во-вторых… – Она помолчала немного, а затем продолжила шёпотом, – Во-вторых, я устала решать по-старому. По-старому я решаю уж много лет. Оглянулась тут на днях, а вокруг меня чисто, тихо и пусто, как на дне. Хочу попробовать, по-вашему. По закону. Говорят, помогает.

Анастасия смотрела на неё и молчала. Потом придвинула чистый бланк, с которого начиналось каждое дело в агентстве «Последний шанс».

– Я возьмусь, – сказала Горынская. – С тремя условиями. Первое. По делу вы говорите мне всю правду. Всю, Воилада Драгомировна. Что за пределами дела, конечно, ваше, но внутри дела лжи не будет, иначе я не смогу вас защитить. Второе. Никаких «по-старому» за моей спиной. Узнаю, что Карпуша разводит пиявок, и тут же выхожу из дела в тот же час. Третье… – Анастасия выдержала взгляд свекрови, не мигнув, – третье условие не моё. После суда, каким бы ни был исход, вы разговариваете с сыном. О странице. Не со мной, не с судом, а именно с сыном. Это не торг, это цена моей услуги вам.

Воилада Драгомировна не спешила отвечать. В приёмной было тихо, казалось, там даже не дышат. За окном ступа Степанида читала лекцию о правилах поведения при встрече с транспортными средствами преклонного возраста толпе зевак.

– Все три принимаю, – сказала свекровь наконец. И добавила, поднимаясь, – А ты знаешь, невестушка, я ведь думала, из старых долгов ничего хорошего не сварить, заморочишь мне мальчика, но и иначе поступить не могла, связать намертво надо было, как бы сердце материнское и не было против. Род Горынских слово, данное раз, держит во всех мирах и навеки в вечности.

Уже у двери свекровь оглянулась, и в тёмных карих глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. – Рада была ошибиться. С тебя, между прочим, чай. В этом доме гостье так и не предложили чаю, отмечаю сие как юридический факт.

– Чай будет, – пообещала Анастасия. – с мёдом.

Новое дело оказалось простым до обидного. Кабальность сделки истцу требовалось доказать, а доказывать было нечем. Жерех Жерехович, дед, заключал договор в трезвой памяти, при свидетелях, о чём сохранились записи в цеховой книге водяных, и получил за обет плату, от размера которой Забава, увидевшая опись, поперхнулась. Жемчуг, «слеза озёрная», тридцать зёрен. Немыслимое состояние. Безумно щедрое приданое для трёх купеческих дочерей разом.

– Так в чём тогда риск? – не поняла Забава. – Плата царская, свидетели были, записи есть. Карпуша этот со своим иском – пустышка!

– А вот в чём. – Анастасия выложила на стол лист с одной-единственной строкой. – Пункт седьмой договора: «Полнота расчёта удостоверяется распиской продавца, расписка хранится у покупателя и предъявляется по первому законному требованию». По первому законному требованию, Забава. Иск – это оно и есть. Суд обязан запросить расписку. А расписки нет.

– Как нет?! – ведьмочка смотрела с недоверием.

– Сгорела. – обронила Воилада Драгомировна, присутствовавшая при разборе. – Двадцать два года назад. Пожар в старом доме, много чего сгорело…, в том числе шкатулка с бумагами. Я тогда не придала значения, кто ж знал, что через столько лет после сделки понадобится расписка. Водяные ведь слово держат. Держали.

– А цеховая книга? Там же есть запись! – возмутилась Забава.

– Запись о сделке – есть, – кивнул Кодекс, три часа просидевший над копиями. – Записи о расчёте в ней нет. Оплата производилась с рук на руки, при свидетелях. Свидетелями были двое. Русалка Марфуша, ушла в верховья, след потерян четверть века как. И водяной дед Мутила из рода Судаковых. И вот это самое неприятное, скончался в том году. Память его, по древнему водяному обычаю, влилась в родовую память Сомовых. То есть единственный живой свидетель расчёта… – секретарь снял очки, – это родовая память самого истца. Которая, во-первых, заинтересованная сторона в процессе, а во-вторых, связана тем самым обетом молчания, который мы же и защищаем. Круг замкнулся, кар-тина маслом, и чтобы доказать, что обет куплен честно, нужно снять обет.

– И тот, кто это придумал, – медленно сказала Анастасия, – знал про пожар и про свидетелей. И даже про пункт седьмой знал. Забава, ты всё спрашивала, как выглядит ход господина К., вот смотри внимательно, вот так он и выглядит. Ни одного нарушения. Ни одной угрозы. Просто в нужный момент в нужном месте не оказывается одной-единственной бумажки, и честная сделка почти полувековой давности повисает над пропастью. Он не взламывает замки. Он ждёт, когда истечёт срок гарантии.

И чтобы перебить сладким очевидную горечь произнесенных невесткой слов Воилада Драгомировна подцепила кончиком чайной ложки немного благоярного мёда, попробовала и закрыла глаза, долго-долго, так сидела, что-то вспоминая, затем открыла глаза, взяла ещё немного янтарного лакомства.

– Хорош медок. Карро. Жив, значит, старый ворон. Это хорошо

И как-то сразу после этих слов мать Горана вписалась в жизнь агентства «Последний шанс» с необычайной лёгкостью, от которой всем было не по себе.

Воилада Драгомировна разобрала с Забавой три зелья, походя объяснив, почему взрывались кофеварки. «Порядок закладки, девочка, бодрость кладут на убывающей луне, кто ж тебя учил на растущей». Забава ходила за ней хвостом, разрываясь между ужасом и обожанием.

Опытная ведьма дважды поспорила с Кодексом о датировке грамоты и один раз даже признала его правоту, потом бедный секретарь обратился птицей и сидел на подоконнике у открытого окна, дышал воздухом. Она инспектировала стряпню Ныча, роняя скупые «годится» и «можно было и лучше», от которых жёлтые глаза мужа то ярко вспыхивали до тухли до грязно-жёлтого, и такого цвета в глазах Ныча, Анастасия не видела ни разу за годы брака.

И только между Гораном и его матерью стояло ударопрочное стекло. Вежливое, прозрачное, звуконепроницаемое, и были все подозрения так считать, что и пуленепробиваемое. Муж говорил с матерью о деле, о погоде, о старой ступе, но никогда не спрашивал про страницу, ни слова не произнёс о личном. Невысказанное повисало в воздухе каждой комнаты, где мать и сын оказывались вдвоём. Анастасия видела, как Воилада Драгомировна смотрит на сына, когда Горан не видит. Как сын смотрит на мать, когда не видит она. По отдельности эти взгляды были красноречивее признаний. Вместе они не совпадали никогда, как будто кто-то нарочно развёл их по разным берегам, чтобы, не приведи судьба, они не встретились.

Отдельная жизнь эти дни шла и во дворе, и жизнь эта заслуживает непременного упоминания.

Началось с того, что Забава, выйдя вечером первого дня вытрясти скатерть после праздничного ужина по случаю долгожданной встречи, обнаружила, что ступа мокнет под начавшимся дождём, и, поколебавшись, вынесла ей старый зонт, который приткнула сверху на манер шляпы.

– Это ещё что? – прогудела Степанида.

– Дождь же. Вы намокнете.

– Я дуб морёный, девка. Меня сто лет вымачивали, прежде чем долбить. Мне твой дождь, что…. –. Ступа замолчала, видимо дальше в её словах должно было прозвучать что-то совсем не цензурное, а она всё-таки была в городе, и не хотела произвести впечатление бескультурного сельского транспорта. И Зонт, не сбросила. – Ладно. Пусть висит. Ради… фасона.

Со второго вечера Забава стала выносить во двор чай. Блюдце ставилось на дно ступы, и каким образом транспортное средство употребляло напиток, оставалось загадкой природы, но блюдце всякий раз оказывалось пустым.

А ещё ступа и юная ведьмочка разговаривали. Точнее, Степанида ворчала, а Забава слушала, поскольку быстро выяснилось, что трёхвековая ступа одинока, как и её хозяйка, только скрывает одиночество хуже, потому что деревянная и врать не обучена.

– Хозяйка-то, – гудела Степанида, понизив голос до шёпота, от которого дрожали стёкла первого этажа, – хозяйка, девка, по ночам не спит. Думаешь, старость? Как же. Она письма пишет. Каждую осень, в одну и ту же ночь, сядет и пишет. Долго. А потом жжёт их. Ни одного не отправила за сорок лет. Я как-то спросила: «А кому хоть пишешь-то?». А она мне: «Тому, Степанидушка, кому написать нельзя, а не писать – сил нет». Вот и весь сказ. Полетели дальше.

– А вы не знаете, кому?

– Знаю, – неожиданно призналась ступа. – Я, девка, транспортное средство. Я все её дороги помню. И ту, сорок лет назад, самую длинную, тоже помню. Туда-то мы летели вдвоём, а обратно… – дерево скрипнуло, будто ступа передёрнула несуществующими плечами, – обратно уже втроём. Больше не спрашивай. Я старая, я болтливая, а про это – молчу. Про это у меня в самой древесине запрет сидит, хозяйка вживила. Одно скажу, и то потому, что ты чай мне носишь, ты за неё не бойся, она кремень. Ты за молодого бойся. И сама берегись. Тот, от кого мы сорок годков летаем, он, девка, не догоняет. Он ждёт на месте прилёта. Всегда. Вот такая у него порода.

В ту ночь Забава долго не могла уснуть, взяла свою тетрадь с делом на пасеке, перевернула на чистую страницу и написала первую строчку: «Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

На четвёртый день подготовки к делу случился разговор, которого сама Анастасия не слышала, а Кодекс потом пересказал ей слово в слово, потому что её секретарь и посол по особым поручениям её мужа поступить иначе не мог.

Воилада Драгомировна застала его над копией разворота родовой книги, в которой отсутствовала такая важная страница. Кодекс не успел убрать снимок, впрочем, он и не пытался.

– Смотришь, – сказала мать Горана, останавливаясь за плечом ворона. Голос её был ровен. – Ну, смотри. Хорошая работа?

– Грубая, – честно ответил Кодекс. – Рвали в спешке. Второпях. Судя по направлению волокон, рвали, уже держа книгу закрытой наполовину, одной рукой. Так рвут, когда… – он замялся.

– Когда за дверью слышны шаги, – спокойно закончила Воилада Драгомировна. – Не красней, архивная твоя душа. Всё верно читаешь, птенец. В спешке. Одной рукой. Расписку в журнале я, заметь, оставила честь по чести. На неё времени хватило, а на аккуратность не хватило. Надо было по фальцу резать, ножичком. Была бы работа чистая, ты бы её и не заметил.

– Заметил бы, – возразил Кодекс. – Простите, но заметил бы. Фальц бы сместился на толщину листа, а у переплётов той эпохи…

Свекровь посмотрела на него долго и странно.

– Карловича школа, – определила она. – Узнаю. Тот тоже, бывало, по примятой травинке покойников уличал. – Она побарабанила пальцами по столу. – Вот что, ворон. Спрошу прямо, ответь прямо, ты врать всё равно не умеешь, у тебя уши горят раньше слов. Страницу ищете? Не по службе, а для себя, для семьи?

– Ищем, – сказал Кодекс, и уши его остались холодными, потому что сказал он правду.

– Хорошо, – неожиданно сказала Воилада Драгомировна. – Не бросайте. Слушай внимательно, повторять не буду и признаваться, что говорила, не стану. Страница цела и лежит там, где её не найдёт тот, кто ищет её дольше вас. Но если со мной… – она поискала слово, – если я задержусь где-нибудь надолго, безвестно и без обратного адреса, то ищите у истока. Запомнил? У истока. Больше не скажу, и не проси. И сними ты этот снимок со стола, сил нет смотреть на собственную неаккуратность. Уж почти полвека, а стыдно, как вчера.

На шестой вечер Анастасия застала свекровь одну, она сидела в тёмной приёмной, не зажигая света, и смотрела в окно на свою ступу. И то ли темнота была виновата, то ли усталость, но впервые за эти шесть дней Воилада Драгомировна выглядела на свой возраст. Очень старая, но удивительно прямая женщина, потому что если перестать держать спину, то что вообще останется. И очень, безнадёжно одна, одиночеством такой степени выдержки, что его уже не замечают, как не замечают воздух, которым дышат.

– Не спится, невестушка? – спросила она, не оборачиваясь. – Садись, раз пришла. Только свет не зажигай. В темноте честность легче идёт, у неё, у честности, глаза слабые, света боится.

Анастасия села рядом.

– Можно вопрос не по делу?

– У тебя все вопросы по делу. Ты по-другому не умеешь, за то и держу. Спрашивай.

– «Чисто, тихо и пусто, как на дне» – это ваши слова, Воилада Драгомировна… а зачем? Что такое можно охранять, чтобы ради этого от всего остального отказаться? С сыном нормально не поговорить. Друзей не заводить, друзья ведь тоже спрашивать будут. Я не про тайну, я не выпытываю. Я про цену. Вы её вообще считали?

За окном ворчала что-то сонное Степанида, а свекровь прикрыла глаза, и они с Анастасией молчали чуть меньше получаса. Воилада Драгомировна, вероятно, считала. Горынская с мысли её не сбивала.

– Каждую осень считаю, в ту самую дату, – наконец призналась свекровь. – Сажусь вот так, в темноте, и считаю. И каждый раз выходит одно и то же, невестушка, что непомерно дорого. А потом я вспоминаю, что будет, если не платить, и иду платить дальше. – Она повернула голову, и в темноте её карие глаза блеснули сухо. – Ты сейчас думаешь, что вот старуха, заперлась в тайне, как в склепе, и сына туда же тянет. А ты вот что подумай, я ведь не тайну охраняю. Это тьфу, слова на листе. Я расстояние охраняю. Каждый год моего молчания – это вёрсты между моим сыном и тем, кто его ищет. Сорок лет посчитай я эти вёрсты держу, а теперь пришли времена, когда мне придётся выбирать. Молчанием держать уже не выходит. Остаётся только правда. А правда, невестушка, оружие обоюдоострое, и я забыла, как за него браться. Сорок лет в руки не брала.

В темноте раздался странный звук, сухой, как треск ветки. Анастасия не сразу поняла, что свекровь так смеётся.

– Юрист опасный, – коротко улыбнулась Воилада Драгомировна. – Иди спать, Анастасия Олеговна. И вот ещё что… – свекровь помедлила. – Спасибо, что не спросила про страницу. Все бы спросили про неё, а ты про цену спросила. Про цену за сорок лет не спрашивал никто.

Утро суда началось со сборов, больше похожих на облачение рыцарей в доспехи перед битвой.

Анастасия выбрала для важного заседания любимый серый костюм, в котором выигрывались особо тяжёлые дела. Горынская уже застёгивала трёхголовую брошь на лацкане, когда в дверях кабинета без всяческого стука возникла Воилада Драгомировна. Свекровь оглядела невестку с головы до ног, кивнула, а потом неожиданно сняла с шеи тонкую цепочку с кулоном. Серый камень в оправе старого серебра, неприметный, как речная галька.

– Под ворот, чтоб не видно.

– Что это?

– Камень такой. – Свекровь сама застегнула цепочку у неё на шее. – Ничего не может, не защищает, не греет, судьбу не отводит. Но пока он на тебе, никто со стороны не подслушает, что у тебя внутри творится. Ни страх твой, ни сомнение, ни радость раньше времени. Для юриста оно самое то. Я в нём… – она на миг сбилась, – я в нём сорок лет хожу, считай. Сегодня одолжу на денёк. Сегодня пусть лучше меня читают, чем тебя. Во мне читать, это ж только зубы ломать, я книга старая, шрифт потёртый да древний. Даже Кодексу не по зубам.

– Воилада Драгомировна…

– Молчи. И вот ещё что. – Свекровь отступила на шаг, и посмотрела так, будто оценивала полученный результат. – Там, в зале, будет человек. Может, в сером, может, в чём другом, может, вовсе не человек. Не суть. Не ищи его глазами. Поняла? Что бы ни происходило, но ты не ищи. Он этого только ждёт, как рыбак поклёвки. Работай, как будто его нет. Это, невестушка, единственный способ разговаривать с такими как он, через отсутствие. Сорок лет практикую, действует безотказно. Почти.

В приёмной уже ждали остальные. Горан в чёрном костюме, чёрной рубашке и только галстук у мужа сверкал изумрудной чешуёй. Лицо было совершенно спокойное, а в глазах одновременно дежурили все трое. Забава стояла с портфелем документов в руках, идеально уложенными волосами, и по случаю ведьмочка облачилась в строгую блузку и офисную юбку-карандаш. До этого момента Анастасия думала, что её помощница и не подозревает о существование в мире подобной одежды. Кодекс был безупречен до последней пуговицы, но это не было откровением. Секретарь так выглядел почти всегда. Ныч стараясь не заляпать чёрный костюм настоял на том, чтобы все позавтракали, и отступил, только тогда, когда все съели по одному расстегаю и одному варёному яйцу. Змей вообще с самого прибытия его матери, предпочитал не проявляться.

– Ну, – сказала Воилада Драгомировна, оглядев это небольшое воинство, – Сорок лет воевала одна. Оказывается, строем, оно и теплее будет. Кто бы сказал раньше, во век не поверила. По ступам семейство. Степанида, не ворчать, сегодня ты везёшь не хозяйку. Сегодня ты везёшь сторону ответчика.

Слух о том, что «сама старая Горынская судится по-людски», собрал публику по масштабу какой, эти стены не видели со времён пари с джинном, так что в зале Суда не осталось свободных мест. В первом ряду, положив на колени блокнот, восседала Забава, и никто её в таком деловом стиле не узнавал, рядом с ней сидел Кодекс со стопкой заверенных копий, сразу за ними сидел Ныч, пришедший «поддерживать жену и матушку калориями» и пронёсший в зал корзинку, о содержимом которой пристав-леший предпочёл не спрашивать. Раз в десять минут Ныч сменялся, чтобы Горан мог спокойно оценить обстановку, а вот Змей предпочитал не показываться вовсе, что выглядело для Анастасии подозрительно, а от того и тревожно. Но как профессионал Горынская смогла провести чёткую границу между делом и личным, и волновалась значительно меньше, надеясь, что если со Змеем что-то не так, то Горан и Ныч непременно во всём разберутся.

Истец, Карп Сазанович Сомов, оказался водяным средних лет и мелкого калибра. Пухлый, влажный, в сюртуке цвета тины, с глазами навыкате, которые всё время бегали, но бегали не по залу, а в один и тот же угол, где сидел, развернув газету, никому не известный господин в сером. Господин газету не опускал. Анастасия трижды ловила себя на попытке разглядеть его поверх листа и трижды запрещала себе это. «Не сейчас. Главное – дело».

Сторона истца изложила позицию бойко и явно с чужого голоса. Сделка оказывается кабальная, старая ведьма воспользовалась бедственным положением рода, дед ведь был не в себе от горя. В тот год у Сомовых сгорела запруда, а обет молчания «неправомерно сковывает родовую память, являющуюся достоянием потомков». Поверенный истца, юркий господин Налимов в длинной мантии, закончил эффектно:

– И наконец, ваша светлость! Договор говорит о полном расчёте, удостоверяемом распиской. Мы заявляем законное требование, пусть ответчица предъявит расписку! Есть расписка, то есть и расчёт. Нет расписки… – господин Налимов развёл плавниками-руками, – нет расчёта. А сделка без расчёта, да ещё и на вечное молчание, то кабала и есть, как её ни называй.

По залу прошёл беспокойный шумок. Но, прежде чем просить о перерыве, Анастасия задала истцу три вопроса.

– Карп Сазанович, – начала она, подходя, – скажите суду, а когда именно вам пришла мысль оспорить дедову сделку? Назовите месяц.

– Э-э… – Сомов заморгал. – Весной. В апреле.

– В апреле, получается как раз через две недели после того, как ваш вексель на четыре тысячи перешёл от Заводи-банка к частному держателю, не так ли? Вот выписка из вексельного реестра, ваша светлость, – Горынская передала лист приставу. – Второй вопрос, господин Сомов, кто оплачивает услуги вашего поверенного? Уважаемый господин Налимов – специалист недешёвый, а вы, по вашим же словам в исковом, находитесь в бедственном положении.

– Это… это заём! Дружеский!

– От кого?

– От… я не обязан!.. – Сомов обернулся на задние ряды, нервно всем телом, как оборачиваются утопающие на берег, но тут же отвернулся.

Вот только зал уже проследил за его взглядом до человека в сером костюме в заднем ряду, и по скамьям пополз новый тревожный шепоток.

– Не обязаны, – легко согласилась Анастасия. – Суд сам делает выводы из того, куда смотрит истец, когда его спрашивают о деньгах. Тогда третий вопрос, последний. Дедов обет молчания, который вы просите снять. Положим, суд его снимет. Что вы намерены делать с освобождённой родовой памятью, Карп Сазанович? Только не говорите «чтить». Чтят – молча, а вы судитесь.

– Я… она моя! Родовая! Что хочу, то и… – Сомов осёкся, поняв, как это прозвучало, но поздно, зал услышал. Услышала и Макошь, по тому, как медленно она перевела взгляд с истца на человека с газетой в заднем ряду, было ясно, что услышала и запомнила.

Макошь повернулась к Анастасии.

– Суд обязан спросить у стороны ответчика, расписка может быть предъявлена?

– Расписка утрачена при пожаре двадцать два года назад, ваша светлость, о чём имеется справка пожарной управы, – честно ответила Анастасия. – Однако, прежде чем сторона истца начнёт торжествовать, я прошу суд о перерыве до конца дня. Расписка будет предъявлена.

– Она же сгорела! – вырвалось у господина Налимова.

– Утрачена, – поправила Анастасия. – Это, как выяснилось за последний год моей практики, поправимая формулировка. До конца дня ваша светлость. Если к закату расписки не будет, ответчица примет любое решение суда без возражений.

Макошь внимательно посмотрела на Горынскую. Веретено на судейском столе повернулось вокруг оси, само, никто его не касался.

– До заката, – сказала богиня. – Суд удаляется. И, госпожа Горынская… суд не знает, что вы задумали, но суд напоминает, что в этом зале предъявляют подлинники. Подделку эти весы почуют раньше, чем вы её внесёте.

– Именно на это я и рассчитываю, ваша светлость, – ответила богине Судьбы Анастасия.

Джинн явился на зов Горынской через час после того, как Забава отправила ему записку совиной почтой. Сизый столб вырос посреди приёмной агентства «Последний шанс», и из него вышел господин Сирач, огляделся с нескрываемым удовольствием и даже руки потёр.

– Госпожа Горынская! А я всё ждал. Признаться, делал ставки сам с собой. Год выдержите? Два? Вы продержались так мало, но, зная вас, подозреваю, что дело не в нетерпении воспользоваться моим желанием. – Селим потянул носом. – Расстегаями пахнет. И… – он повёл бровью в сторону рабочего кабинета, где ждала Воилада Драгомировна, –… и очень серьёзной магией старой школы. Ну-с. Формулируйте.

– Сначала спрошу. – Анастасия встала. – Господин Сирач, желание может восстановить утраченное? Не создать похожее. Не изготовить копию. А именно восстановить, ту самую вещь, которая существовала, но погибла?

– Смотря что за вещь. Живое – нет, и не просите. Это вмешиваться в законы мироздания, такое не любят. И платят за такое очень дорого. Волшебное – зависит от волшебства. А простую вещь, бумагу там, скажем, глину, дерево, – джинн повёл ладонью, – мир помнит всё, госпожа адвокат. Всякая вещь оставляет в мире вмятину по своей форме. Мастер моего разряда может… отлить по вмятине заново. Это будет не копия, а та самая вещь, вернувшаяся на своё место. Тонкая работа, дорогая работа, но мне по силам. – Селим прищурился. – Вы ведь уже знаете, чего хотите. Я это по голосу слышу.

– Слушайте желание, господин Сирач. Я хочу, чтобы расписка, выданная Жерехом Жереховичем Сомовым Воиладе Драгомировне Горынской сорок три осени тому назад в удостоверение полного расчёта по договору об обете молчания, та самая расписка, что сгорела в пожаре двадцать два года назад, была восстановлена в первоначальной целости и подлинности, со всеми подписями, оттисками и водяными знаками, и передана мне в руки до заката сегодняшнего дня. Формулировка окончательная. Буква и дух совпадают, я проверила трижды.

– Как долго я такого ждал, – медленно произнёс джинн, – я исполнял желания и ждал, когда кто-нибудь сформулирует так, чтобы мастеру осталось только работать. Не гадать, не выбирать, не подставлять своё… Просто – работать. – Селим низко поклонился, низко, но в этом жесте не было прежнего театрального флёра, только уважение. – Спасибо, госпожа Горынская. Вы только что исполнили моё желание. Учтите на будущее, что за такие формулировки мастера моего разряда дерутся. Отойдите, отойдите подальше будет дым.

Дыма было много. И этот дым пах старым пожаром, чужим и давно остывшим, а потом тиной и сыростью. А когда дым рассеялся, на столе лежал пожелтевший лист плотной бумаги, чуть волнистый по краю, с чешуйчатым водяным знаком, с крупной стариковской подписью и с бурым оттиском перстня-печатки в виде сома.

Из кабинета вышла Воилада Драгомировна. И протянула к листу руку, которая Анастасия видела это ясно и запомнила навсегда, дрожала.

– Его рука, – сказала свекровь тихо. – Сомова. Вот тут клякса, это он ставил подпись, а перо было дрянное, я ему ещё сказала, что мол купец, а перья как у писаря уездного… Он засмеялся. – Свекровь подняла глаза, и в них, сухих все эти дни, стояла вода. – Сорок три года назад в этой бумаге было всё моё будущее, юрист. Я держала её и думала, что вот, купила сыну вёрсты. А сегодня она возвращается из огня, чтобы купить их снова. Бывают же вещи с судьбой… – Воилада Драгомировна выпрямилась, и вода ушла, как уходит под лёд зимой. – Ну… Едем в суд, невестушка. Предъявим весам подлинник. Пусть нюхают.

Весы подлинник признали.

Это стоило видеть, когда господин Налимов бросился к листу с воплем «подделка!», но замер на полпути, потому что чаши старинных судейских весов, на которые Макошь положила расписку, качнулись и встали намертво. А так они вставали только на правде. Карп Сазанович Сомов сделался цветом в собственный сюртук. Господин в сером в задних рядах сложил газету, посмотрел на Анастасию долгим взглядом поверх голов, и Горынской, показалось, что она его знает и не знает, одновременно. Лицо у господина в сером было незапоминающимся до полной невозможности его описать. А затем он вышел из зала раньше оглашения какого-либо решения.

– Суд постановляет, – голос Макоши разнёсся в тишине. – Сделку признать действительной, расчёт полным. Обет молчания рода Сомовых нерушимым, о чём сделать отметку в цеховой книге. Иск отклонить, а судебные издержки возложить на истца. – Веретено на столе судьи крутнулось и замерло. – И от себя добавлю, Карп Сазанович, дед ваш слово держал так, что об него можно было ножи точить. Подите домой и подумайте, почему чужие люди помнят это лучше родного внука.

Ныч, сразу после того, как богиня Судьбы ушла, открыл корзинку, и по рядам поплыл запах свежо-испечённой победы. Публика ликовала. Забава от радости повисла на Кодексе,

Воилада Драгомировна сидела очень прямо, глядя перед собой, и только пальцы её, лежавшие на возвращённой расписке, прижимали лист к столу так, как прижимают руку близкого человека.

Вечером в агентстве «Последний шанс» был настоящий домашний пир. Ныч превзошёл себя, и было не понятно, когда он успел всё приготовить. Ступа Степанида получила во двор персональное блюдо со сладким пирогом и впервые на памяти присутствующих изрекла нечто одобрительное «Съедобно. Хозяйкин отец пёк хуже»

Забава продемонстрировала Воиладе Драгомировне восковую гостевую печать с пасеки, а свекровь рассказала про Савелия Карловича нечто такое, отчего Кодекс порозовел до ушей и попробовал возражать, мол «это было много лет назад и не считается, о том и документов нет».

Был на пиру и гость, которого не звали, но которому очень обрадовались. Селим Сирач явился ближе к полуночи с бутылью шербета и церемонным поклоном. «Мастер обязан лично убедиться, что работа стоит в интерьере».

И два часа джинн о чём-то вполголоса беседовал с Воиладой Драгомировной в углу приёмной. О чём – осталось тайной, но под конец свекровь сказала Селиму: «Женился бы ты, дымный, вот что. Второй-то раз умнее выйдет, наука дорогая, да усвоенная». А джинн неожиданно смутился и сообщил, что «одна дама, занимающейся зимним садом, согласилась принимать его по четвергам, на пробу, без обязательств и строго при условии, что смородину он не тронет».

К десерту прилетела почта, и это были не судебные уведомления, а открытка из Лютого Дола, подписанная сразу круглым детским, размашистым мужским и аккуратным женским почерком.

«Дорогому агентству. Перекидываюсь сам, шарф отдали молоднякý играть, у огня рассказал всё, что обещал. Папа научился говорить “город”, а не “конура”. Мама научилась не звонить мне, так часто. Ярна говорит, я дверь, а не щель. Приезжайте на осенний костёр, у огня чинов нет. Тимофей Волков и его родители».

Трогательную открытку, как ценный диплом, прикрепили на стену, рядом с картиной про Калинов мост. Воилада Драгомировна прочла её дважды, хмыкнула и сказала непонятно: «Дверь, а не щель. Надо же. Умнеет мир помаленьку, не всё ж ему…» – но не договорила, а переспрашивать не решился никто.

А потом под утро, когда все стали уже расходиться по домам, в приёмной остались двое: Воилада Драгомировна и Горан, который весь вечер молчал больше обычного и теперь стоял у окна, глядя, как во дворе ворочается во сне ступа.

– Третье условие, матушка, – сказал он, не оборачиваясь. – Анастасия его выторговала, но спрашивать буду я. Ты обещала мне разговор.

– Обещала. Спрашивай.

– Страница. – Горан повернулся к матери. – Ты изъяла её за четыре года до моего рождения. Значит, ты знала, что я буду. Знала, что я буду такой. Триполярка – ведь не случайность и не «причудливая кровь», так? Ты знала её причину до того, как я родился. Знала и выдрала лист, чтобы не узнал никто. Включая меня. – Он сделал шаг от окна. – Я не спрашиваю тебя, что на той странице, матушка. Я понял за эти дни, что этот вопрос ты не отдашь и под пыткой. Я спрашиваю другое, и на это ты мне ответишь, потому что это уже не твоя тайна, а моя жизнь. Мы с Настей думаем о ребёнке. О твоём внуке. Скажи мне, то, что ты прячешь, оно грозит ему? Это передаётся? Или хуже, передастся то, из-за чего она у меня вообще есть? Я имею право знать, во что я зову собственного сына. Или дочь. Ответь, матушка. Хотя бы на это.

Воилада Драгомировна стояла посреди приёмной, и с ней происходило то, чего не видел никто и никогда, она не знала, куда деть глаза. Женщина, сорок лет державшая вёрсты, искала, о что ей опереться, и не находила.

– Внуку… – начала она и остановилась. – Триполярка не болезнь, сын. Она не «передастся», как не передаётся… Горан. Я отвечу тебе один раз, и ответ тебе не понравится, потому что он будет правдой. Я вырвала эту страницу, чтобы защитить тебя. Не от правды, она тебя не тронет, правда, если хочешь знать, единственное, что в этой истории на твоей стороне. Я вырвала её, чтобы защитить тебя от того, кто эту правду знает лучше меня. Кто ждёт, когда ты её узнаешь. Потому что в тот день, когда ты узнаешь, кто ты, узнает и он. Такие вещи, сын, чувствуются через любые вёрсты. И тогда он придёт. Не за мной. За мной он ходит больше сорока лет, я привычная, я обучена. Он придёт за тобой. А тебя я обучить не успела, я слишком старалась, чтобы обучать не понадобилось никогда.

В приёмной было слышно, как тикают часы и похрапывает во дворе ступа.

– Кто – он? – еле слышно спросил Горан.

– Вот на это, – Воилада Драгомировна подняла дорожную свою сумку, и спина её снова стала прямой, прямее прежнего, потому что по-другому она не умела уходить, – на это я тебе не отвечу, и не проси. Не потому, что не доверяю. Потому что имя – это ключ, сын. Назови его вслух со знанием, и дверь приоткроется с обеих сторон. Я сорок лет держу её закрытой. Дай мне додержать ещё немного, пока я не найду способ…открыть её так, чтобы первой в неё вошла я. А не он. Прощай. Расстегаи забираю все, наливку тоже, внукам… – она осеклась на этом слове, и что-то в её лице сломалось и тут же собралось заново, – внукам, если решитесь, бабка обещает не учить их летать раньше, чем ходить. Хотя не обещает, что удержится.

Свекровь вышла. Через минуту двор осветился синим светом, проворчала разбуженная Степанида, а потом, крякнула как утка, поднимаясь в небо. И через минуту стало темно и тихо.

Горан стоял посреди приёмной один. Потом, Анастасия, которая видела всё это из дверей кабинета, где и простояла весь разговор матери и сына, не дыша, вышла к мужу.

Горан медленно опустился на стул и сказал в пустоту, всеми тремя голосами вразнобой:

– Она боится. Моя мать. Сорок лет. Я всю жизнь думал, что она никого не боится, и злился. А она просто боялась молча, чтобы я не научился бояться следом.

Анастасия подошла и молча обняла его сзади, все три ритма под её ладонями сбились и медленно, один за другим, начали выравниваться.

– Мы найдём способ, – сказала она. – Слышишь? Она сорок лет искала одна. Теперь нас много. Расклад изменился, Гор. Впервые за сорок лет он изменился в нашу пользу.

Знать бы ей, что расклад в эту самую минуту менялся снова, и совсем в другую сторону.

Следующей ночью уже дома, Анастасия не спала, лежала, глядя в потолок, по которому уличный фонарь гонял медленные тени, и слушала, как рядом не спит муж. Не спали они одинаково. Дисциплинированно, не ворочаясь, из уважения к чужой бессоннице.

– Настя, – сказал Горан в темноту. – После слов матери… по всей логике я должен был испугаться и отступить. Какой ребёнок, когда за родом ходит некто, вот уж сорок лет, терпеливый, как болото. А у меня внутри всё, наоборот. Мне впервые по-настоящему захотелось. Не «направление мысли». Не лошадка в витрине. Знаешь почему?

– Скажи.

– Потому что я ясно увидел, чем кончается другой путь. Матушка выбрала, никого не подпускать, чтобы некого было терять. Сорок лет глухой обороны. И что в итоге? Тот всё равно рядом, а её жизнь прошла в пустом доме, и письма она жжёт неотправленными. Оборона не спасла ни её, ни меня, она только вычла нас друг у друга. – Он повернулся, нашёл в темноте руку Анастасии. – Я не хочу вычитаться, Настя. Назло ему, если угодно. Самый дерзкий ответ терпеливому болоту – это жить, как будто у нас есть будущее. Потому что это и есть жизнь.

Анастасия сжала его пальцы.

– Ты помнишь наш уговор, сначала страница, сначала правда. Но, Гор… это уже очень близко к «да». Ближе, чем я думала, что смогу когда-то подойти. Спи. Завтра разбор полётов, и Кодекс наверняка приготовил нам что-то, от чего нам всем станет сильно хуже. Надо выспаться.

– Что приготовил? – сонно переспросил Горан.

– Не знаю. Но я его слишком хорошо изучила. Когда он сегодня вечером сказал: «отдыхайте, все выводы завтра», это значит, выводы такие, что к ним лучше подходить на свежую голову.

Разбор полётов состоялся следующим утром за поздним завтраком в агентстве, и начал его Кодекс.

– Я обязан озвучить одно наблюдение. Оно всем испортит настроение, предупреждаю. – Секретарь выложил на стол между сырниками и чашками кофе, исписанный схемами и таблицами лист бумаги. – Смотрите, что получается, если разложить события по порядку. То, о пари с джинном и о выигранном желании госпожи Горынской узнала вся Навь, слух не остановить, мы и не пытались. Спустя месяц разорившемуся Карпуше Сомову некто подсказывает иск, безупречно рассчитанный на единственную сгоревшую бумажку. Иск, при всей громкости, слабый, мы бы, вероятно, отбились и без расписки. Но, конечно, затянули бы процесс, подняли бы цеховые архивы, нашли бы след русалки, была бы она только жива… Месяцы работы, но отбились бы. Однако иск был построен так, что самым быстрым и надёжным решением… – ворон обвёл схему пальцем, – было желание. И мы его использовали. Вопрос, который я обязан задать вслух. Мы выиграли дело или у нас только что выманили из сейфа единственное оружие, о котором было известно, что оно у нас есть?

Сырник на вилке Забавы застыл на полпути ко рту.

– Выманили, – спокойно сказала Анастасия.

Все посмотрели на неё.

– Я поняла это в зале, когда человек с газетой ушёл до оглашения. – Она отпила кофе. – Ему не был интересен исход. Ему было важно убедиться, что желание потрачено. Ты прав, Кодекс. Либо мы сжигаем желание и остаёмся без козыря, либо бережём козырь, и тогда процесс тянется, тайна Воилады Драгомировны месяцами полощется по судам, и где-нибудь на третьем заседании обет Сомовых даёт трещину. Он предложил нам выбор между оружием и человеком. – Она поставила чашку. – Мы выбрали человека. И знаете что? Я жалею об одном, что у меня не было второго желания, чтобы сжечь и его тоже, если б понадобилось. Оружие, которое нельзя потратить на своих, не оружие, а обуза. Пусть забирает эту фигуру. Размен был правильный.

– Кар-ошо сказано, – негромко произнёс ворон. – Заношу в протокол. Но вынужден дополнить, противник, который предлагает нам такой выбор, не остановится. И он теперь знает про нас три вещи. Что мы умеем выигрывать. Что мы платим за своих не торгуясь. И что козырей у нас больше нет. Следующий ход будет…

– И ещё одно, – Забава сказала это тихо и не сразу, и все обернулись, потому что тихая Забава была явлением того же порядка, что говорящая ступа. – Я должна была раньше, но она просила не спрашивать, и я… В общем, вот. – Она положила на стол тетрадку с загнутым уголком. – Степанида мне рассказала. Про хозяйку. Что та каждую осень пишет письма и жжёт, сорок лет, одному и тому же…, а кому не сказала. А ещё сказала про самую длинную дорогу, сорок лет назад. Что туда они летели вдвоём. А обратно… – Забава сглотнула, – обратно уже втроём. И у неё в древесине запрет, про это молчать. Я всё записала, слово в слово. Простите, что не сразу. Я не знала, наше это дело или её тайна, а теперь, после всего, по-моему, уже всё – наше.

Горан взял тетрадку. Прочёл короткую страницу раз, другой.

«Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

– Сорок лет назад, – проговорил он. – За год до моего рождения, а может и меньше. Матушка летела куда-то очень далеко, вдвоём со ступой. А вернулась… – он поднял глаза, и в них медленно, тяжело проворачивалось понимание, которому он не давал стать словами. – Кодекс. Твоя архивная точность. «Ищите у истока», она сказала «у истока». Не «в истоке», не «у истоков». У истока. Это не оборот речи. Это адрес.

– Я заметил, – тихо сказал ворон. – Я, Горан Драгомирович, заношу в память всё. Иногда я об этом, правда, жалею.

Колокольчик над дверью звякнул.

Никто не входил. Только дверь приоткрылась на ладонь, сама, без сквозняка, и в щель, как письмо в почтовый ящик, скользнул на пол приёмной небольшой свёрток: серая бумага, бечёвка, сургуч.

Горан вскочил с места, так резко, что его стул отлетел, и муж оказался входа первым и сразу же широко распахнул дверь. Если бы за ней кто-то был, он бы его непременно поймал. Но улица за порогом оказалась пуста. Только на другой стороне на фонаре сидел серый голубь и смотрел на встревоженного Горана с неголубиным вниманием, а когда птица и дракон встретились взглядом, голубь неторопливо, будто в насмешку, снялся и ушёл за крыши.

Свёрток вскрывали на столе при всех с помощью проверенных инструментов Кодекса. Внутри, на подушечке чёрного бархата, лежало приглашение. Старинный картон и типографский шрифт с завитками, какими не печатают уже лет двести. Всего три строчки, будто вдавленные не просто в картон, а в саму судьбу:

«Господин К. приглашает семью Горынских на личную встречу. О времени и месте будет сообщено дополнительно. Пора наконец познакомить отца и сына».

– Отца и сына, – повторил Горан. – Познакомить. Отца. И сына.

Анастасия смотрела на приглашение и слышала, как в голове её, с грохотом, встали на места все части непростой головоломки. Вёрсты, которые сорок лет держала свекровь. Страница, вырванная за четыре года до рождения сына. «Он придёт не за мной». Кредитор, который коллекционирует чужие долги и терпеливо, десятилетиями, ждёт добровольного согласия.

«Пора познакомиться поближе» – писала свекровь. «Пора наконец познакомить» – отвечал ей через их головы тот, с кем она почти полвека вела свою безмолвную переписку расстояниями.

Брошь на лацкане была холодной как лёд, и Анастасия накрыла её ладонью, не броши помочь, себе.

– Забава, – сказала она, – Свежий бланк, будь добра.

– К-какое дело открываем? – прошептала ведьмочка.

Анастасия посмотрела на мужа. На присланную карточку и на банку малинового варенья в приоткрытом сейфе, за которой белело в глубине яйцо с чужой смертью внутри.

– Семейное, – сказала она.

Конец