Без тебя. Не могу забыть Ольга Придакова Василина шла домой с работы, когда желтый спорткар вплотную прижался к бордюру. Из него вышел Вячеслав — мужчина, которого она знала пять лет назад, и от которого тогда бежала. Он назвал её невестой, хотя помолвки не было, и потащил к машине, несмотря на её сопротивление. В салоне он бросил ей в лицо угрозу о дочери, и Лина поняла: это не встреча, это похищение. Авария случилась ночью на мосту, когда встречный грузовик вылетел на их полосу. Василина очнулась в больнице полгода спустя, с обожженными руками, обезображенным лицом и пустотой вместо памяти. Она не помнила своего имени, не узнавала отражение в зеркале, не чувствовала связи с прошлым. Рядом оказался Вазген — мужчина, который случайно проехал мимо пожара и вытащил её из горящей машины. Он не знал, кто она, но остался. День за днем он сидел у её кровати, рассказывал о горных садах, надевал на стриженую голову шапку с заячьими ушками, вывозил в заснеженный парк. Лина молчала, отвернувшись к стене, пока однажды его голос о чем-то не дрогнул в ней — словно забытый мотив, пробившийся сквозь лед. Валентин в это время жил в другом городе, воспитывал восьмилетнюю дочь и каждое утро просыпался от снов, где жена касалась его руками. Он не знал, что Василина жива. Он знал лишь, что она исчезла у аптеки три года назад, и что дочь начала драться в школе, защищаясь от слова «брошенка». Теперь в его руках — видеозапись, где незнакомец хватает Лину на тротуаре, и он готов размотать этот клубок до конца. ==================== Пролог Пролог Визг тормозов автомобиля рядом с собой очень напугал Василину, выдергивая из воспоминаний. Она отшатнулась от кромки тротуара и вскинула голову на нарушителя спокойствия. Желтый ламборгини остановился впритык к бордюру тротуара и сиял лаком в отсветах вечернего солнца. В автомобиле медленно поднялась вверх дверь водителя и из нее вышел Вячеслав. — Ну, вот мы и встретились, потеряшка! Здравствуй, невеста! — Слава? — Удивилась Лина. — Что ты тут делаешь? Ты же, вроде бы, вновь уехал в Англию! И почему называешь меня невестой? Я давно замужем. — Разве это имеет какое-то значение? — Изогнул черную бровь молодой мужчина. Он стал еще симпатичнее, мужественнее, но все с той же ироничной ухмылкой, что изредка кривила его губы. — Что значит не имеет значения? — Василина нахмурилась, пытаясь разгадать фразу и причину, по которой Вячеслав остановился около нее. — Пять лет назад ты была моей невестой. — Слава, ты ошибаешься! Я никогда не была твоей невестой! У нас даже помолвки не было! — возмутилась она настойчивости парня. — Не перебивай! — рассердился тот и тут же улыбнувшись, продолжил: — Пять лет назад ты была моей невестой. И сбежала, опозорив меня и мою семью! Все наши родственники смеялись надо мной! Они говорили: «Саба!» Это мое имя по-грузински. — снизошел до объяснения молодой человек. — Так вот, они говорили: «Саба! Что ты за мужчина, если от тебя сбежала девушка? Ты слабак! Нужно было воровать невесту и везти к нам! День, два поплакала бы и смирилась!» — Что ты несешь? — вновь прервала его Василина, незаметно оглядываясь по сторонам. Она испугалась по-настоящему. И оживленная несколько минут назад улица, вдруг показалась совсем пустынной. — На дворе 21 век и за киднеппинг можно схлопотать реальный срок! — девушка храбрилась, не показывая мужчине своего страха. — За что? Какое похищение? Мы с тобой расстались пять лет назад! Я улетел в Англию залечивать разбитое сердце и до сих пор нахожусь там! Где ты и что с тобой — мне неизвестно! — усмехнулся этот ненормальный. — А то, что ты потерялась или сбежала… с любовником, меня каким боком касается? — Слава, для чего этот разговор? Зачем ты меня пугаешь? Все в прошлом. Если я тебя обидела, прости! — Василина сделала еще одну попытку закончить разговор мирно. — Ты до сих пор не поняла? Умная же женщина! Разве тебе не знакомо такое понятие, как незавершенный гештальт? Ты у меня в голове сидишь занозой, которую нужно выковырять и выбросить, чтобы рана могла затянуться. — зло процедил Вячеслав, схватив девушку за локоть и притягивая к себе ближе. — Я хочу реабилитироваться перед семьей, друзьями, родственниками, но для этого тебе придется поехать со мной! — Никуда я с тобой не поеду! — выдернув руку из захвата, Лина развернулась в другую сторону. Все равно куда, лишь бы подальше от этого маньяка! Однако не успела сделать и шага, как парень обхватил ее за талию и насильно потащил к машине. — Пусти! — стала вырываться девушка, пытаясь наступить своим каблуком ему на ногу или хотя бы развернуться лицом к ненормальному. Но Слава оказался вертким и сильным. Он с легкостью удерживал Василину в объятиях, не давая развернуться и в то же время уворачивался от ее каблуков, продолжая тянуть в сторону машины. — Успокойся! — процедил он ей на ухо. — Если не хочешь, чтобы я применил силу, ты сейчас же успокоишься! — Отпусти и не буду дергаться! — Ее голос дрожал от злости и страха. Растрепавшаяся в борьбе прическа, лезла локонами в рот и глаза, и Лина пыталась сдуть волосы в сторону, не имея возможности убрать их с лица руками. — Даже сделаю вид, что ничего не было и мы не встретились! — Отпущу, но не так быстро, дорогая! Ему, наконец, удалось подтащить девушку к автомобилю и пикнув сигналкой, открыть вторую дверь. А потом он просто толкнул Лину в салон, и она упала на сиденье. Слава тут же аккуратно подвинул ее ноги внутрь, захлопнул дверь и заблокировал замок. Быстро обошел автомобиль, поправляя на ходу растрепавшиеся волосы и одергивая футболку, запрыгнул на водительское сидение. — Если не хочешь, чтобы твоя дочь осталась без матери, будешь сидеть смирно. — заводя мотор и разгоняясь с места, бросил он женщине, пребывающей в шоке от произошедшего. Она не верила, что такое могло произойти с ней! Ее украл ненормальный знакомый! Почти среди белого дня! И ко всему прочему, в пылу борьбы она выронила сумочку с ключами от квартиры и телефоном! Вот говорил ей Валя мобильник держать в кармане! А она все боялась каких-то мифических воришек! Василина закусила губу, стараясь успокоиться и не расплакаться от обиды, страха и злости на чокнутого Славу и саму себя! А ламборгини на большой скорости несся по вечерним дорогам города, старательно минуя оживленные перекрестки и улицы, оснащенные камерами слежения. Лина не пыталась мешать Славе вести машину. И выпрыгивать на такой скорости тоже не собиралась. Не самоубийца. Она молчала, отвернувшись к окну и пыталась определить направление, куда ее увозит похититель. Потом вздохнув, закрыла глаза, отгородившись от внешнего мира самым простым способом. Нужно отдохнуть и набраться сил, чтобы без потерь выпутаться из этой истории. За свою жизнь Лина не переживала. Не настолько Слава отмороженный, чтобы из мести пойти на убийство. Опорочить, раздавить морально, изнасиловать, в конце концов — возможно, но не убить. Поэтому она постаралась успокоиться и уснуть. И через какое-то время, действительно, задремала. * * * А Слава гнал машину сквозь темноту, разбивая мрак светом фар и изредка поглядывал на уснувшую в соседнем кресле женщину. Красивая зараза. За эти пять лет, что они не виделись, даже еще больше похорошела. Расцвела той красотой, что светится изнутри счастьем. А он не мог найти себе места все эти годы, вспоминая тот единственный поцелуй, что удалось сорвать с ее губ. Даже сам не ожидал от себя, что так переклинит. Может это был просто эгоизм чистой воды? Слава не анализировал. Просто, когда узнал, что девушка сбежала, разозлился. Ведь всегда все было с точностью наоборот. Это он бросал надоевших девиц, что пачками вешались на него в надежде породниться с деньгами отца. А тут… Возможно он и забыл бы девушку, ибо знакомы-то они были всего ничего. Если бы горячие кавказские родственники не напоминали об этом инциденте с регулярностью таймера, как только речь заходила о чьей либо свадьбе. — А помнишь, Саба… — начинали они, поворачиваясь к парню и всем своим видом выражая сожаление о недалеком уме родственника, что Славе приходилось скрипеть зубами. Из-за этого он и на малой родине, практически, перестал бывать, хотя раньше очень любил родные горы, кристально чистый воздух и особенный дух, присущий только его предкам. Честно говоря, похищать он никого не собирался. Все произошло спонтанно. Он только недавно прилетел из Англии, где вполне успешно развивал свой собственный бизнес и собирался встретиться с родителями, сделав им небольшой сюрприз своим неожиданным появлением. И вот, покончив с делами он уже направлялся к отцу с матерью, как совершенно случайно, увидел Ее! Женщина медленно шла по тротуару, о чем-то задумчиво улыбаясь, вся пронизанная лучами заходящего солнца. Сердце мужчины полоснуло жгучей обидой и какой-то тоской, а в памяти всплыли слова дядьки Георгия: — Дурак ты, Саба! Разнежились в своей загранице, миндальничаете! Наши предки правильно делали! Родители сговорились? Значит жена у тебя, практически в кармане! Воруй и вези к себе! А ты? Э‑х‑х, слабак! И решение пришло мгновенно. Увезет. Украдет. Посмотрит ей в глаза, а там будь что будет! Может быть, у них еще все получится… И только сейчас, уже немного остыв, до него стало доходить, что пыталась втолковать ему Василина. Она никогда не простит его за то, что Слава заставил плакать и страдать ее кровиночку, разлучив с матерью. Никакая женщина не простит этого ни одному мужчине, какая бы любовь между ними не была, если ее насильно увезут от своего ребенка. А в их случае даже намека на сильные чувства нет. Слава медленно сбросил скорость и съехав на обочину остановился. Опустил голову на лежащие на руле руки и зажмурился до мерцающих точек перед веками. Обида никуда не делась, но здравый смысл нашептывал вернуть женщину семье. От досады, мужчина со всей силы жахнул ладонями по штурвалу, попав по клаксону. Автомобиль коротко взревел и Василина, вздрогнув, проснулась. Спросонья сначала и не поняла с кем находится, пытаясь разглядеть в полутьме салона мужчину, сидевшего за рулем. Но дорогой парфюм, исходящий от водителя, удобные кожаные кресла, быстро расставили все по местам. Она похищена и ее увезли из города в неизвестном направлении. — Где мы? — пригладив волосы и поправив немного задравшуюся юбку, спросила она Славу. — Недалеко от М…ма. Видишь, впереди огни? Сейчас будет мост над железной дорогой, потом коттеджный поселок и сам город. — кивнул он в сторону блестевшего вдалеке марева электрических огней. И добавил, — Прости! Завтра я верну тебя. Сегодня просто уже нет сил на обратную дорогу. Мы переночуем в гостинице, ты позвонишь и успокоишь родных и утром отправимся обратно. — Неужели совесть замучила? — не удержалась от сарказма Лина, пропустив удар радостно трепыхнувшегося сердца. — Нет. Твой ребенок. — устало усмехнулся Слава, — Скажи спасибо ему. — Ей. У меня дочь, если ты забыл. — Помню! — поворачивая ключ в замке зажигания и начиная движение, пробормотал мужчина. Он запутался, устал и хотел одного, чтобы это недоразумение быстрее закончилось. Перед глазами начинало двоиться и Слава периодически тер их руками, на несколько мгновений отвлекаясь от дороги. Город приближался и мужчина уже предвкушал белоснежное, хрустящее белье в номере отеля и свое уставшее тело на кровати, когда его ослепили встречные огни дальнобоя. Слава моргнул пару раз фарами, переключая их на ближний свет и прося этого же от встречной машины. Однако его проигнорировали, продолжая ослеплять. А еще через несколько мгновений оказалось, что большегруз, виляя из стороны в сторону, захватывает и их полосу движения. Слава пытался, правда пытался, уйти от столкновения, прижимаясь к самому краю ограждения моста. Но это не помогло. Вильнув еще раз, многотонная махина впечаталась в ламборджини, разворачивая его на сто восемьдесят градусов, ломая ограждение и сталкивая автомобиль с многометровой высоты на стальные рельсы. От удара о землю машина вспыхнула, как спичка, а за несколько сот километров от места трагедии, в небольшой деревне, вдруг проснулась и заплакала маленькая девочка… ---------- Глава 1 Глава 1 Три месяца спустя. Тупая боль заполняет каждую клеточку ее тела. А еще, кажется, будто его завернули в плотную, шершавую бумагу, которая сковывает движения и корябает кожу, вызывая дополнительные неудобства. Она пытается открыть глаза, однако это сделать не удается. Вокруг по-прежнему темно и это немного пугает. В голове появляются мысли. Кто она? Где она? Что происходит? И вдруг, словно вспышка, яркое воспоминание — встречный, слепящий свет фар, попытка уйти от столкновения и вот машина, в которой она находится, уже летит вниз. Удар неизбежен, но за долю мгновения до встречи с землей, мужская рука щелкает ее замком ремня безопасности и пытается вытолкнуть из автомобиля. А потом мозг взрывается от боли и наступает темнота. Авария. Она попала в автокатастрофу. Сердце пропускает удар и ускоряется, от вновь пережитого ужаса. Спаслась! Жива! Сознание медленно ворочается, осмысливая новые сведения и отвлекается от боли, заталкивая ее вглубь. А что было «до»? Куда она ехала? Почему? С кем? И память вновь услужливо выталкивает на поверхность информацию. Перед глазами встает картинка молодого, красивого мужчины, который, обхватив ее за талию и прижимая спиной к своей груди, пытается запихнуть в салон дорогой, спортивной машины. Мелькает искаженное злостью лицо… Валяющаяся в пыли на тротуаре дамская сумочка и она, запертая в салоне ламборджини, что стремительно уносится прочь из города… Похищение. Ее похитил несостоявшийся жених, с которым она случайно встретилась, возвращаясь с работы домой? Работа… А кем она работала? Почему-то вспоминается аптека, очередь, таблетки… Однако она чувствует, что это не то. А семья? У нее есть семья? Об этом память пока молчит. Зато в ярких красках подсовывает обрывки разговора, ночную дорогу, летящую под колеса спорткара. Спор с мужчиной и попытку его образумить. Обещание вернуть ее домой… и аварию. Василина стонет, вспомнив, огромный столб пламени, опаливший кожу, прежде чем сознание окончательно меркнет в глазах. В голове никак не складывался пазл ее чудесного спасения. По всем законам физики, она сейчас должна быть мертва. А в голове вновь что-то щелкает. Ее похитили. Увезли тайно и родные до сих пор не знают, где она. Возможно, не находят места от волнения. И… Валюшка! Ее маленькая дочка! Мозг и сердце пронзает острой болью. Не дождавшись звонка от мамы, малышка наверняка плачет. И женщина подхватывается на кровати, чтобы вскочить на ноги, бежать, звонить, предупредить, что она жива, что все обошлось, но… Тело не слушается. Василине хочется закричать, однако вместо крика, из горла вырывается лишь стон и ее вновь поглощает небытие. * * * — Господин Вазген, я хотел бы переговорить с Вами о нашей пациентке. — полный, лысеющий доктор в белом халате, сосредоточенно стучит стильной ручкой о деревянную поверхность стола, прежде чем продолжить разговор. — Есть изменения? — жгучий брюнет с легкой проседью на висках подается вперед. Он сидит в кожаном кресле напротив мужчины в белом халате, и при его словах напрягается, с волнением глядя на визави. — Да, сегодня на несколько мгновений девушка пришла в себя. — кивает тот. — Это ведь добрый знак? — Конечно! Динамика на лицо. Думаю, завтра она очнется окончательно. Но, — тут доктор мнется, пытаясь подобрать слова, — все девушки в ее возрасте, слишком большое значение придают своей внешности. А нам, как вы знаете, не удалось скрыть следы от ожогов на руках. Я уже не говорю о лице… И, теперь боюсь психологического шока, результатом которого может стать ухудшение самочувствия пациентки. — мужчина вздыхает, виновато бросая взгляд на гостя. — Что Вы предлагаете? — Мне нужно, чтобы рядом с ней был очень близкий человек, которому бы девушка доверяла. Кто смог бы ее поддержать. Ободрить. — Господин Броневицкий, это невозможно. Вы же знаете ее историю. Я говорил, что не знаю, кто эта девушка. Документов при ней не было. Машина сгорела до тла. Был ли с ней еще кто-то, неизвестно. Откуда она направлялась и куда, тоже покрыто мраком. Вообще, чудо, что ее выбросило из машины! И еще большее чудо, что я проезжал мимо, увидел аварию и успел доставить потерпевшую в больницу! Да и полгода уже прошло с того страшного для нее дня. И за это время неужели бы не объявился кто-нибудь из близких, если б таковы были? Ведь я давал объявление и в областную газету, и на телевидение, и племянников просил, чтобы в мессенджерах разместили. Тишина. — Плохо, господин Вазген. От потрясения сердце может не выдержать. Очень слаба еще наша пациентка! По кусочкам ведь собирали! — доктор качает головой и в раздумье стучит по столешнице шариковой ручкой. — Вы не правы, доктор! Она сильная! Я уверен, справится! — улыбается мужчина. — А красоту мы потом обязательно наведем! В лучших зарубежных клиниках! Это я обещаю! ---------- Глава 2 Глава 2 Василина пришла в себя в полдень. На этот раз ее глаза распахнулись сразу же и тут же заслезились, отвыкшие от яркого больничного освещения. Немного полежав с прикрытыми веками, она осторожно повернула голову. «Палата интенсивной терапии», — определила по многочисленным аппаратам, стоящим около ее кровати. Ожидаемо. Перевела взгляд на окно, но оно оказалось плотно закрыто жалюзи. Жаль. В поле зрения появилось новое действующее лицо — девушка в медицинском костюме. Больничная сестричка улыбнулась Васе, подходя к кровати. — Как самочувствие? — поинтересовалась, отсоединяя гибкие шланги, вытаскивая из вен многочисленные иглы с тонкими прозрачными трубочками и щелкая какими-то тумблерами, — Говорить можете? — Хо-ро-шо. Чувствую. — слова дались с трудом, как будто сигналы от мозга к речевому центру поступали с небольшой задержкой и Лине приходилось «вспоминать» команды. — Пи-ить хо-че…тся. — Василина облизала пересохшие губы. От короткого предложения накатила такая усталость, словно она отработала целый день… Где? Она не помнила. Тем временем, медсестра нажала на какую-то кнопку и изголовье кровати начало медленно подниматься вместе с Линой, придавая ей полусидячее положение. Затем поднесла к губам стакан с трубочкой, который дают обычно маленьким деткам. — Пейте! Вася хотела запротестовать, мол сама может держать стакан, потянулась к нему рукой и замерла, испугавшись. Ей показалось, что она видит сон или один из ужастиков, которые любят смотреть подростки, а затем пугать подружек. Тот, где из-под покрывала к главному герою тянется страшная, скрюченная рука. Василина дернулась в сторону, пытаясь сбежать от кошмара, поперхнулась водой и закашлялась, склоняясь к больничному одеялу, укрывающему ее тело. Машинально схватилась за рот и вдруг поняла, что эта ужасная конечность принадлежит ей. Нет! Это не может быть правдой! У нее красивые руки с нежными, длинными пальчиками и аккуратным маникюром! А эта, покрытая ужасными шрамами, похожая на шахматную доску с розовыми и белыми лоскутами квадратов, рука никак не может принадлежать ей! Что было дальше, Василина помнила плохо. Кажется, у нее началась истерика. Кажется, в палату набилось куча народу и ей сделали какой-то укол. Кажется, какой-то мужчина называл ее «нахеварда» и пытался успокоить. А Лина просто потеряла сознание, таким способом сбежав от действительности. Следующее осознание собственного я пришло к девушке поздно вечером. Около кровати, на стуле сидел все тот же темноволосый мужчина и дремал. Василина равнодушно обвела взглядом фигуру своей неожиданной сиделки. Высокий, поджарый. Длинные ноги вытянуты и сложены одна на другую. Руки свернуты калачом на груди. От настольной лампы, стоящей на тумбочке, на лицо падают глубокие тени и от этого кажется, что мужчина хмурится, а черты лица приобретают какой-то острый и хищный оттенок. Василине мужчина абсолютно не знаком и она пытается угадать, что заставляет горячую кровь горца смиренно сидеть у постели постороннего человека. А то, что в нем течет кавказская кровь, она определила по широким бровям, волнистым кудрям и орлиному носу, что сейчас тихо посапывает, лишая своего хозяина представительности. Вот мужчина особенно громко всхрапнул, дернулся и открыл глаза, прикипев взглядом к девушке. С минуту оба молчали. — Да, шэн гамопфхизлди! Рогор грдзноб тавс? — выдал он какую-то абракадабру и тут же повторил с небольшим акцентом по-русски, — Сестра, ты очнулась! Как себя чувствуешь? Он подался вперед всем телом, внимательно вглядываясь в мимику ее лица. А Вася, скользнув по мужчине взглядом, молча отвернулась к стене. — Как тебя зовут? — не унимался незнакомец. — Скажи что-нибудь. Может быть хочешь чего? Но Василина молчала, никак не реагируя на присутствие мужчины. Равнодушие стало ее спутником. — Ты ни о чем не думай! Главное, что жива! Остальное все наладится! — распинался мужчина, роняя слова в пустоту. — У нас в ауле однажды мальчонка сорвался в ущелье. Камнепад был. Переломался весь! Практически ни одной целой косточки не осталось! Думали не довезем до больницы, кровью харкал! И что ты думаешь? Выкарабкался! У нас горы лечат, воздух лечит! Такой джигит вырос, любо-дорого смотреть! И ты поправишься! — он легонько коснулся одеяла, под которым угадывались руки Василины, — Ты только не падай духом! День сменялся ночью. Затем снова наступало утро, а девушку больше ничто не волновало. Накатила апатия. Она понимала, что изуродованы не только руки. На половине лица подозрительно стягивает кожу. И отсутствуют волосы на голове. Вместо роскошных белокурых локонов, ощущается короткий ежик, и больничный воздух слегка холодит кожу. Ноет все тело. Боль нудная, тупая и постоянная. Сначала девушка не обратила на это внимания. Так и должно быть. Она осталась жива после ужасной катастрофы, но все же что-то беспокоило и зудело на грани сознания. И Вася поняла. Болеть должно не так. Остро, нестерпимо, но не монотонно, словно это застарелая боль, что появляется у стариков при смене погоды. И ничего лучше не придумав, однажды, с трудом вытолкнув из себя слова, она поинтересовалась у медицинской сестры какое сегодня число. Простой вопрос и такой же простой ответ поверг Василину в шок. Зима! На дворе зима, а из ее жизни выпало полгода! Даже если у нее когда-то и была семья, теперь нет. Муж погоревал, погоревал о пропаже жены, да скорее всего женился на другой. Трудно одинокому мужчине самому воспитывать ребенка. Дочку жалко, что вырастет без матери. Но и она забудет Василину. Маленькая еще. На девушку волной накатила злость на того негодяя, что перечеркнул своим поступком всю ее жизнь. А потом вновь пришло равнодушие. Ничего не хотелось. Жить не хотелось. И разглагольствования, приходящего ежедневно и сидящего около кровати мужика, были для нее лишь незначительным фоном, словно в комнате монотонно бубнило включенное радио. — Вот окрепнешь — я тебя увезу к себе на родину! Будешь кушать нежное мясо барашка, пить хрустальную родниковую воду и дышать чистым горным воздухом! Ты только стань чуточку крепче, чтобы осилить дорогу! Меня, кстати, Вазгеном зовут. Дядя Вазген. Он замолчал, с жалостью глядя на худенькие плечи и спину с выступающими косточками позвоночника, отвернувшейся от него девушки. На его монолог она никак не отреагировала, продолжая лежать лицом к стене. — Ладно, отдыхай. Я пойду. — Вазген поднялся, — вечером опять приду. Может быть ты что-нибудь хочешь? Я принесу, — задержался, в очередной раз ожидая ответа. Но, так и не получив его, направился к двери. Ушел. ---------- Глава 3 Глава 3 Сколько прошло времени, Вася не знала. Час ли, два ли, или дело близилось к вечеру. Она так и лежала на боку, сухими глазами уставившись в стену. Слез не было. Болела голова, яркими вспышками озаряя сознание образами из прошлого. Вот маленькая пятилетняя девочка тянет к ней ручки, наполненные пригоршней воздушной мыльной пены и укладывает ее короной на голове Васи. Она слышит переливчатый детский смех и просьбу рассказать сказку… Ее заслоняет другое видение, — полноватый, представительный мужчина, с зачесанными назад и чуть тронутыми сединой волосами, в темном костюме, явно известного бренда, сидит на пластмассовом стуле в небольшой кухне, презрительно кривится и бросает ей в лицо колючие слова: — Ну, рассказывай, дочь, как живёшь? К этому ты стремилась? — он обводит пальцем, окружающее пространство, — К этой нищете? Взрослая стала, да? А потом все заслоняют глаза необычного дымчатого оттенка с зелёными крапинками, что словно искры, вспыхивают во взоре, отмечая смену настроения хозяина. И смоляные волосы, что прилипли ко лбу от пота, и съехавшая на бок бейсболка, что придает лицу молодого парня хулиганский вид… Валентин, муж, — пришло понимание. И барьеры рухнули. Мозг взорвался, а картины прошлого полились сплошным потоком, поднимая со дна души тлеющие угли былых чувств. Ненависть, обиду, нежность, любовь, отчаяние и боль невозможности повернуть время вспять. И она закричала, забилась на кровати, до смерти перепугав медицинский персонал. Пришлось колоть успокоительное. Зря. Лина вновь ушла в себя и лишь Вазгену удалось удержать ее от безразличия и депрессии, и не дать отчаянию пустить корни в израненной душе. Мужчина дневал и ночевал в палате, тормошил Васю и всячески пытался пробудить интерес к жизни. Рассказывал о себе, делился новостями, строил планы на будущее. А после того, как шрамы у Лины окончательно зарубцевались, вместо коричневой корочки на обожженных местах появилась молодая розовая кожица и ей разрешили покидать палату, мужчина стал ее вывозить на инвалидной коляске в заснеженный больничный парк. Подготовка к прогулке занимала много времени и походила на целый ритуал, но Вазген старался превратить сие действие в развлекательное шоу. Сначала он водружал на стриженную голову девушки вязаную шапку с длинными заячьими ушками, приговаривая: «Шапка с ушками на голове — счастье в дом, смех в душе!» После надевал на Василину теплый пуховик и сопровождал процедуру словами: «В пальто уютном и большом не страшен холод нипочём!» Следующими на очереди были тонкие, похудевшие девичьи ноги и изуродованные руки. Мужчина очень осторожно надевал рукавички и сапожки на безучастно сидевшую Лину, и, стараясь поднять ей настроение, продолжал сочинять на ходу: "Чтоб ручки и ножки в тепле пребывали, скорей надевай, что защитой назвали!'. Саму же подопечную тщательно укутывал в теплый плед и аккуратно переносил в коляску. Закончив с одеванием, осторожно вывозил на улицу и медленно катил по дорожке между заснеженных кустов и скамеек, покрытых тонким слоем пороши. Рассказывал о событиях предыдущего дня — чем занимался, куда ездил, с кем встречался. Обязательно передавал приветы от своих многочисленных родственников с пожеланиями скорейшего выздоровления. Поначалу ежедневное появление незнакомца в ее палате для Василины проходило фоном, как монотонное жужжание аппаратов, как неизбежный обход медперсонала или как звук включенного телевизора. Она равнодушно позволяла производить какие-то манипуляции со своим телом, не вслушиваясь в то, о чем говорил мужчина. Лишь однажды отстраненно поинтересовалась, почему он не оставит ее в покое, неужели своих дел нет? Мужчина спокойно ответил, что его дело теперь — быть рядом, пока она не почувствует себя лучше. Но постепенно, день за днем, его негромкий голос, рассказывающий о простых вещах — о солнце за окном, о пролетевшей мимо птице, о смешной соседской собаке — незаметно проникал сквозь броню ее безразличия. Однажды, когда он рассказывал о цветущей яблоне в саду его тети, Василина вдруг почувствовала слабый укол любопытства. Нет, это никак не отразилось внешне, но мужчина каким-то образом почувствовал в ней перемену и стал говорить тише, медленнее: — Знаешь, эта яблоня такая старая… Ей, наверное, лет сто, а то и больше. Все говорят, пора бы ее спилить, мол, толку от нее уже нет, яблок мало. А тетя не дает. Говорит, что эта яблоня — душа сада. И вот каждой весной, когда все вокруг только-только просыпается, эта яблоня расцветает. И на ней не просто цветы, нет! На ней целое облако — бело-розовое, нежное. И аромат… Он такой чистый, такой сладкий, что голова кружится. Пчелы там жужжат сотнями, птицы поют… словно на праздник слетелись. И смотришь на нее, и понимаешь — вот она, жизнь. Несмотря ни на что, она все равно пробивается, цветет, дарит красоту… Моя тетя всегда сидит под ней в это время. Просто сидит и смотрит. Она говорит, что яблоня ей шепчет что-то… свои старые секреты. Наверное, так и есть. Потому что после такого разговора тетя всегда становится какая-то… обновленная, что ли. Светлая. Я вот думаю, мы ведь чем-то похожи на эту яблоню. Иногда кажется, что все силы иссякли, что нет больше соков. А потом приходит весна, и что-то внутри просыпается. Василина не повернулась, но впервые за долгое время ее взгляд перестал быть пустым и устремленным в никуда. Что-то дрогнуло в застывшей глубине ее глаз. На следующий день Вазген не принес ничего особенного. Обычный набор для больного — фрукты, сладости, сок. И его поведение не отличалось от повторяющегося изо дня в день ритуала — спокойное, без суеты освобождение пакета, вопросы о самочувствие… А потом он сел на стул и просто продолжил свои неспешные рассказы о жизни за стенами больницы, о том, как город готовится к Новому году, о суете и предвкушении праздника. Но теперь Василина не просто слушала — она впитывала каждое слово. Сначала это были лишь редкие, едва слышные вздохи, затем — короткие, хриплые вопросы. Однажды утром, едва мужчина появился в палате, принеся с собой запах морозной свежести и горькую нотку дорогого парфюма, Лина повернулась к нему с вопросом: — Что там за птицы? — кивнула в сторону окна, за которым слышался веселый щебет. В другой раз обратила внимание на морозные узоры, раскрасившие больничное стекло: — А сколько градусов сегодня на улице?" И Вазген отвечал. Терпеливо, спокойно, ласково. Он очень боялся спугнуть робкий росток вкуса жизни, пробившийся сквозь лед отчаяния своей подопечной. И никогда не давил, не требовал сиюминутных ответов или эмоций. Он просто был рядом, молчаливый и ненавязчивый, как тень в полдень. ---------- Глава 4 Глава 4 За больничными стенами, сменяя друг друга, мелькали одинаковые дни. Понемногу, по маленькому шажочку Вазгену удалось вызвать интерес к окружающему миру у своей подопечной. Постепенно Василина начала не только отвечать на вопросы, но и сама задавать их, проявляя все больше интереса к жизни. У нее появились желания — пока еще крошечные, незначительные, но именно они побуждали девушку к действию. Однажды она попросила принести крохотный флакончик Estée Lauder Beautiful. Запах любимых духов Нины Алексеевны помог ей на мгновение ощутить себя в прошлом. В другой раз ей захотелось расчёску, чтобы как можно чаще прикасаться к отрастающему ежику волос. Ей казалось, что так волосы отрастут быстрее. А как-то раз, глядя на пролетающую за окном птицу, она попросила яркую косынку с принтом из весенних цветов. Вазген тихо радовался этим переменам в настроении девушки и беспрекословно исполнял все просьбы. Он постоянно был рядом, став ее тенью. Внимательно слушал неуверенную речь, обстоятельно отвечал на вопросы, рассказывал забавные истории, наполняя мир Лины новыми красками и звуками. И вот, наконец, настал день, когда при утреннем обходе, остановившись у ее кровати, улыбаясь, доктор объявил: — Ну, что, дорогуша, вы готовы к выписке? Дальнейшее восстановление можно продолжить дома, в привычной обстановке. Все, что в наших силах, мы сделали. А она так привыкла к одноместной палате и заснеженному больничному парку, что в первое мгновение испугалась. Куда пойдет? Ни кола, ни двора, ни денег. Но, ангел хранитель в лице Вазгена, едва уловив мимолетный страх, мелькнувший в ее глазах, улыбнулся: — Если ты не против, чэмо синатлэо, мы поедем ко мне. Там горы, свежий воздух. Мои родные будут очень рады тебя видеть. Там ты будешь в безопасности, пока не окрепнешь. Василина неуверенно кивнула. Страх перед неизвестностью был, но он смешивался с тихой надеждой, что она со всем справится и вернет свое прошлое. — А… а что там? — тихо спросила она, пытаясь представить себе этот новый, незнакомый, но теперь такой важный для неё мир. Вазген улыбнулся: — Там горы, сады, чэмо сикваруло! Скоро зацветут сады. Ты полюбишь Кавказ. Его невозможно не полюбить! Тетушка Мариам уже приготовила для тебя комнату. Она ждет тебя с нетерпением. Сейчас я заберу выписку, твое назначение, и мы будем собираться. Дорога неблизкая. Воодушевление, с каким говорил мужчина, перемежая речь незнакомыми словами, передалось и Василине. Это было сродни любопытству и волнению, когда предстоит знакомство с новыми людьми. Как встретят? Как себя вести? Сможет ли она выдержать любопытные и сочувствующие взгляды в свою сторону, если сама до сих пор боится взглянуть на свое лицо. Вася вздохнула. Прежде, чем начать новую жизнь, нужно рассказать о себе. — Подождите. — остановила она мужчину, собравшегося выйти следом за доктором, — Я должна рассказать, кто я и что со мной случилось. — Милая, мне неважно кто ты. Скажи просто свое имя и этого будет достаточно. Я знаю, что у тебя никого нет. Ты сирота. Тот мужчина, что был с тобой в машине, погиб. Я искал хоть кого-нибудь, кто откликнулся бы на трагедию в районе подъема к М…ма. За полгода не нашелся никто. — Вазген грустно улыбнулся, взявшись за ручку двери и повернувшись вполоборота к Василине. Как нет? А муж? Отец, в конце концов? Она же помнит их! Пусть Куприянов скрипя зубами смирился с ее выбором, и даже собирался помириться с Валей, планы перетянуть дочь на свою сторону не оставил. Получается, она для них мертва? Сглотнув тяжелый ком горечи, выдавила из себя Лина: — А родственники мужчины… водителя? — Увы, тело сгорело. В полиции решили, что за рулем была ты. Не справилась с управлением и… вот. Дело закрыли. Слава… Погиб… У Васи на глаза навернулись слезы. Злость на парня прошла давно. Она не хотела его смерти… Задрала вверх голову, пытаясь справиться с эмоциями. Значит, действительно никого не осталось. Потом… Она вернется в родной город, даст о себе знать… Пусть не Валентину, бывшему мужу незачем бередить старые раны — наверняка у него другая семья, да и она теперь не красавица… А с Ниной Алексеевной обязательно встретится! Потом… А пока… — Меня зовут Лина. — прошептала, — Мазуровская Анжелина. — назвалась фамилией деда. — Вот и славно. Вот и познакомились. — кивнул Вазген, — Так я пошел? Через какое-то время, забрав выписку, рецепты и назначения, он вернулся в палату. Помог ей одеться в теплое пальто, которое принес накануне, надеть мягкие сапожки. Рукавички протянул уже на пороге палаты. — Держись крепче за меня, — подхватил бережно под руку, выводя из палаты. Очень медленно, с небольшими остановками, они покинули здание больницы. Выйдя на крыльцо, Вася сделала глубокий вдох, чувствуя, как свежий, прохладный воздух наполняет легкие. Это был запах свободы, запах новой жизни, которая ждала ее впереди. * * * Вместительный внедорожник плавно тронулся с места, выезжая с территории больницы и оставляя позади унылые стены комплекса. Василина сидела на переднем сидении и пыталась сохранять спокойствие. Перед глазами стояла картинка другой поездки с другим мужчиной. За окном точно так же мелькали привычные, городские пейзажи, точно так же каждый километр пути был будто шагом в другое измерение, меняя ее судьбу. Но сейчас был день, а за стеклом, вместо буйства зелени — голые ветви деревьев, припорошенные остатками снега; тусклые здания; хмурые лица прохожих, спешащих по своим делам; кучи грязного, подтаявшего снега на обочинах. Февраль в центральных регионах еще держал свою холодную хватку. Но чем дальше они ехали на юг, тем заметнее становились перемены. Сначала исчезли высокие сугробы, затем снег на полях стал редким, словно кто-то аккуратно сметал его невидимой метлой. Небо, которое еще утром над больницей было затянуто плотными облаками, постепенно прояснялось, и сквозь них пробивались робкие лучи солнца. Появились первые признаки пробуждения природы. Пожухлая трава на обочинах дорог приобрела более светлый оттенок, и даже воздух теперь казался другим — свежим, влажным, с лёгким запахом оттаявшей земли. На коротких стоянках, пока Вазген заправлял машину, Василина выходила на улицу и глубоко вдыхала этот аромат, чувствуя, как он будоражит душу чем-то новым, наполняя легкие. Когда они пересекли границу и автомобиль помчался по грузинской дороге, перемены стали явными и разительно отличались от регионов России. С каждым пройденным отрезком пути пейзаж преображался. Зимняя серость исчезала, уступая место ярким краскам. В низинах уже виднелись пятна сочной, молодой травы. На некоторых деревьях, особенно на тех, что росли вдоль быстрых, говорливых речушек, появились первые нежные, изумрудные листочки. Солнце светило ярче, заливая всё вокруг мягким, тёплым светом. Далеко на горизонте начали вырисовываться очертания гор — сначала неясные синие силуэты, затем всё более чёткие, величественные, с заснеженными вершинами, вздымающими свои пики к солнцу. — Моя Родина рада видеть тебя на земле предков, Лина. — широко улыбнулся Вазген, продолжая рулить. ---------- Глава 5 Глава 5 Три года спустя. Нежные, маленькие ладошки медленно скользят по его спине, гладят плечи, спускаются вниз по рукам к ладоням, и вновь возвращаются вверх… Горячее дыхание обжигает кожу, легкие поцелуи жалят спину и шею, заставляя сжимать кулаки и притворяться ничего не чувствующим истуканом, чтобы не нарушить хрупкое мгновение. Однако его терпение подходит к концу, когда нежные руки ныряют под подмышки, и шаловливые пальчики отправляются в новое путешествие — вниз по груди, к поджарому животу, за резинку боксеров… Валентин сжимает рукой тонкое запястье, останавливая возбуждающий забег и резко разворачивается… Но вновь светлые локоны, голубые смеющиеся глаза и лукавая улыбка растворяется в воздухе словно дым, а он просыпается… Жадно глотает воздух открытым ртом, будто все это время не дышал, и только после этого окончательно приходит в себя. Холодно… Пусто… Тихо… В этот раз он не издает ни звука, не зовет ее по имени, не колотит в бессильной ярости кулаком по подушке, пытаясь избавиться от муки, что грызет изнутри изо дня в день. Он просто лежит на кровати, впившись ногтями в ладони, пока физическая боль не отрезвляет его окончательно. Валентин ненавидит эти сны. Ненавидит за то, что они дарят ему призрачную надежду, чтобы тут же ее отобрать. Ненавидит, потому что сны настолько реальны, что он может ощущать прикосновения её рук, чувствовать ее дыхание, слышать смех. И ненавидит себя, потому что снова и снова поддается этой иллюзии. Наконец, успокоившись и выровняв дыхание, он садится на кровати. Босые ноги касаются холодного ламината и Валентину приходится пошевелить пальцами, чтобы немного привыкнуть к холоду. Утро только-только начинает подбираться к рассвету. В комнате еще достаточно темно. Лишь бледный свет уличного фонаря проникает сквозь неплотно задернутые шторы, выдергивая из мрака размытые силуэты мебели — платяной шкаф с зеркальными створками купе, пузатый комод с металлическими узкими ручками «ракушками», за которые не очень удобно браться мужским рукам. Высокий пенал с полками, где рядами стоят толстые папки, подписанные размашистым почерком «Дело №…», небольшой стол с ноутбуком, жесткое полукруглое кресло… Валя с нажимом трет лицо ладонями, прогоняя остатки хмари, решительно поднимается и направляется в ванную. Время на хандру не осталось. Нужно успеть собраться самому, приготовить завтрак для самого любимого человечка и не опоздать на работу. Быстро приняв контрастный душ и одевшись, он направляется в кухню. Определившись со своим желанием и предпочтением дочери, он достает продукты из холодильника. Затем взгляд скользит по светлой столешнице, выбирая «боевой арсенал» для утреннего кулинарного сражения. Сегодня в меню — омлет с яркими кусочками нарезанного томата, несколькими зубчиками чеснока и сочной зелени, который так любит его восьмилетняя Валюшка. Для себя же он решает добавить туда пару ломтиков докторской колбасы — легкий намек на основательность, необходимой для рабочего дня. Шуршание яичной скорлупы, звон вилки о стенки посуды, взбивающей желтки с белками, — эти простые звуки наполняют кухню привычными шорохами и действиями. На сковороде уже аппетитно потрескивает сливочное масло, готовое принять пышную яичную массу. Аромат жарящихся овощей смешивается с дразнящим запахом свежезаваренного черного чая — терпкого напитка, без которого не обходится в их доме ни одно утро. И пока на одной конфорке у Валентина созревает нежный омлет, на другой уже закипает вода для овсяной каши. Воздушная крупа быстро превращается в густой ароматный завтрак и, зная, как для дочки важно не только вкусно, но и красиво, он ловко орудует ножом, нарезая кружочками спелый банан и добавляя в тарелку горсть замороженных ягод клубники, сохранивших вкус лета. Полюбовавшись с минуту на свой шедевр, посыпав сверху щепотку корицы, мужчина завершает кулинарный этюд, превратив обычную овсянку в миниатюрное произведение искусства. На столе уже стоят две тарелки. Остается лишь разбудить маленькую принцессу, чтобы вместе позавтракать и одной отправиться в школу, а другому на работу. Сняв куцый передник, он направляется к комнате, что за три года превратилась в его личную, священную территорию, где царят единороги, розовые пони и куклы с большими удивленными глазами. Он привык, что половина детской завалена игрушками, а вторая — учебниками и тетрадками. Мужчина стал экспертом по поиску потерянных заколок и по завязыванию непослушных бантиков. Он не жалуется. Это их мир, мир, который они построили вдвоем, чтобы пережить образовавшуюся в душе пустоту. — Валюшка, вставай! Поднимайся, соня! — коротко постучав, он входит в комнату. Мягко ступая по пушистому ковру, подходит к кровати и опускается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со спящей девочкой. Нежно и осторожно прикасается тыльной стороной ладони к розовой щечке, ласково проводит рукой по волосам. Они светлые и мягкие как у матери. Рассыпались по подушке золотистым шелком, обрамляя сонное детское личико. — Валюша, пора. Иначе мы опоздаем. — шепчет, склоняясь над кроватью. — Пап, еще пять минуточек! — бормочет ребенок, не открывая глаз, и поворачивается на бок, чтобы ухватиться за сильную ладонь и подсунуть ее себе под щеку. Так спокойней и безопасней — папа рядом. — Никаких пять минуточек. У тебя сегодня математика, а у меня допрос одного нехорошего дяденьки, — смеется тихо Валентин и, разлохматив макушку дочери, легко поднимается на ноги. — Просыпайся, соня! Завтрак уже ждет тебя. Он подходит к окну. За стеклом едва брезжит рассвет холодного февральского утра. Рука Валентина решительно нажимает на ручку фрамуги, открывая створку и впуская в комнату морозный воздух. — Давай, родная, вставай! А не то папа не успеет вовремя прийти на работу и главный генерал его уволит. Денег не будет ни на мороженное, ни на пирожные, ни на подарки. Валюшка ежится под одеялом. — А у меня сегодня контрольная по математике! Сложные примеры! — наконец бормочет девочка, принимая вертикальное положение, но еще не открывая глаз. — Вот видишь, какой у нас сегодня намечается сложный день. — улыбается Валентин, поворачиваясь к дочери, — Нужно поторопиться. ---------- Глава 6 Глава 6 Следственный отдел встретил его привычным запахом крепкого кофе, кипой неотложных дел на столах и флером застарелой усталости. Он даже не успел снять куртку и повесить ее на трехногую вешалку, как в кабинет заглянул коллега. Серега был его лучшим другом, напарником и единственным человеком, с которым Валентин мог говорить по душам. — Валь, — ухватив его за локоть и заставив обратить на себя внимание, он кивнул в сторону коридора: — Выйдем на пару слов? Есть инфа по твоему старому делу о пропаже жены. Валентин застыл с поднятой рукой, не успев скинуть на крючок шарф. Сердце, которое, казалось разучилось ускорять ритм, болезненно сжалось и пустилось галопом. — Ты просил. Посмотри. По-моему это зацепка. На ворованном телефоне обнаружили. Недавно попался один домушник. У него краденых телефонов целый склад. Не вор, а коллекционер какой-то. — хмыкнул друг, — Вот на одном из них случайно и обнаружилось очень интересное видео. Упустили, если бы сам не увидел. Коллеги не в теме. — протягивая ему маленький кусочек пластика — микро SD-карту, продолжил друг. У Вали подрагивали пальцы, когда он взял из рук товарища крохотный пластик. — Спасибо. — выдохнул хрипло. — Ладно, я пошел. Если что, я на связи, звони. — кивнул мужчина и двинулся прочь от стоящего в ступоре Валентина. А Валя все никак не мог усмирить свое сердце. Оно колотилось в груди, словно пойманная в силки птица и ни в какую не хотело успокаиваться. Он вернулся в кабинет на автомате, быстро скинул куртку, прошел к столу и торопливо включил компьютер. Затем осторожно вставил в картридер СД-карту и, вцепившись в мышь так, что побелели пальцы, открыл файл. Видео было неважного качества. Словно снимавший просто забавлялся, дергая телефон то в одну сторону, то в другую. Вот на экране появился закат — мягкий оранжевый свет расплылся по нему, создав длинные серые тени. Ранний летний вечер… Затем переместился ниже, мазнул по окнам многоэтажек, отразив золото солнечных лучей… Выхватил кусок тротуара и… Валентин резко подался вперед, практически ложась на столешницу грудью, прикипел взглядом к монитору, замер, боясь моргнуть и пропустить что-то важное. Лина… Она шла не торопясь, нахмуря лоб и о чем-то думая. Свернула к аптеке, что находилась с торца жилого дома и скрылась за стеклянной дверью. Валентин вспомнил, что в тот день за их пятилетней Валюшкой приехал его отец. Он и попросил Василину заскочить после работы за лекарством для матери. У той постоянно «прыгало» давление. И вот сейчас он словно вернулся в тот день, наблюдая за женщиной в строгой офисной юбке и легкомысленной блузе с «крылышками» вместо рукавов, как она чинно поднимается по ступеням аптеки и скрывается внутри. Но на этом радость Валентина неожиданно закончилась. Казалось, автор видео нарочно испытывает его терпение, снимая что угодно — кроны деревьев, проезжающие машины, случайных прохожих — только не то, что интересует Валю. Глухо выругавшись, он начал лихорадочно перематывать ролик. Валентину были абсолютно безразличны летние пейзажи и игра солнечных лучей на небе. Всё, что сейчас имело значение, — это его пропавшая жена. Наконец, на экране вновь появились нужные кадры и он снова замер. Вот Василина поправила сумочку, вскинула голову и внезапно испуганно шарахнулась в сторону от края проезжей части. Сердце Валентина замерло следом за испугом жены, чтобы через секунду забиться в волнении. В кадр попал кусок желтого спортивного автомобиля. Камера сфокусировалась на передней части: четко видны были контуры блестящего капота и острое крыло, плавно переходящее в квадратную фару. Поверхность кузова была настолько глянцевой, что отражала окружающий свет, создавая блики. Это был дорогой и мощный автомобиль, и именно он напугал так сильно его жену. Но картинка опять сместилась, и Валентин досадливо скрипнул зубами, собираясь искать необходимые кадры. Не успел. Наверное Всевышний услышал его вопль, потому как вскоре на мониторе появился мужчина, который резко схватил Василину поперек туловища и куда-то потащил… На этом запись оборвалась. Валентин еще несколько раз прокрутил видео, но больше никаких зацепок не нашел. Лица мужчины видно не было, как неизвестна осталась и марка автомобиля. А сумочку, ключи и телефон Лины тогда так и не нашли. И это было неудивительно, потому что из телефона просто вынули сим-карту. Отследить его местоположение уже не представлялось возможным, ведь хватились пропажи не сразу — поначалу думали, что Василина задержалась на работе. Петр Сергеевич так и не дождался снохи, уехал без лекарства для Алевтины Захаровны, забрав с собой внучку. Лина словно канула в Лету. Валентин с ног сбился, разыскивая ее самостоятельно. Он даже пошел на поклон к Куприянову, отбросив всякую гордость, ведь у тестя связей было куда больше, чем у простого охранника. Но и это не дало никаких результатов. Единственное, что удалось узнать — с работы Вася ушла вовремя и заходила по пути к дому в аптеку. На этом все. Валя облазил каждый миллиметр того злосчастного тротуара около аптеки, где девушку видели в последний раз. Все надеялся найти хоть какой-то след, хоть какой-то намек на то, куда она делась. Тщетно. И вот теперь — полноценная улика. След, с которого можно возобновить расследование. Вытащив важное свидетельство преступления из компьютера, а СД карту теперь по другому назвать никак нельзя было, Валентин откинулся на спинку стула. В голове уже начинала выстраиваться четкая цепочка действий, с чего он начнет это дело. А то, что он его выбьет у начальства себе, Валя не сомневался. Итак. В первую очередь нужно найти любителя видеосъемки, а значит — поговорить с Серегой. Узнать, где именно держат домушника, чтобы выяснить адрес ограбленной квартиры. Если удастся выйти на потерпевшего — полдела будет сделано. Он сам отправится к нему, чтобы расспросить. Следующее — желтая машина. Цвет редкий. Судя по крылу, капоту и фаре, из серии люкс. Таких в их городе, если и есть, раз, два и обчелся. Этим должны заняться ДПСники. Есть у него давний знакомый. Правда давно не пересекались, но Валентин найдет к нему подход. Что еще? ---------- Глава 7 Глава 7 От размышлений его отвлек звук открываемой двери, в которой показалась круглая голова и половина туловища капитана Тарасенко из отдела экономических преступлений. — Федулов, на выход с вещами! — схохмил он, растянув рот до ушей. — Типун тебе на язык! — огрызнулся Валя, запустив в капитана скомканный бумажный лист, на котором машинально чертил абстрактные фигуры. Капитан со смехом отбил подачу, и зайдя в кабинет, плюхнулся на свободный стул. — Шеф вызывает. — добавил. Прищурил один глаз, прицелился, и точным броском отправил бумажный ком в мусорное ведро. — Не знаешь, что понадобилось Колобку? — поинтересовался Валя. — Не знаю, но шеф злой как черт! — развернувшись к Валентину, покачал тот головой, — У него с самого утра зависает какая-то шишка. Вчера у наркоотдела был рейд по клубам. Говорят, улов отменный. Почти полный обезьянник. Скорее всего, чей-нибудь сынок залетел по-глупости, папашка примчался с утра пораньше выручать чадушко, вот Колобок гром и молнии мечет. — А мы тогда причем? У нас уголовщина, — не то спросил, не то пожаловался Валентин, поднимаясь из-за стола. Он открыл сейф, положил туда флешку, закрыл его и направившись к выходу, кивнул капитану. — Пошли что ли? — Пф-ф! — фыркнул Тарасенко, поднимаясь со стула. — У нас махинации, незаконные сделки и отмывание бабла. И что? Колобку это мешает дергать меня к себе в кабинет. Приказано явиться, будь добр выполни! Он посторонился, выпуская Валентина из комнаты, подождал, пока тот запер дверь, и пошёл рядом. Однако надолго капитанской серьезности не хватило. Увидев длинноногую сотрудницу ПНД, Тарасенко расплылся в улыбке и игриво подмигнул девушке: — Привет красавица! Не надоели малолетки? Может проведешь беседу со мной? Вечерком… Но девушка прошла мимо, не обратив на мужчину внимания, и тот опять переключился на Валентина. — Слышь, Федул, поделись секретом, почему бабы липнут к тебе, а от меня шарахаются, как черт от ладана? — провожая стройную фигурку сальным взглядом пихнул он в бок Валю. — Вот у них и узнавай, — отмахнулся тот. Но Тарасенко не отстал. Состроил скорбную мину и вздохнул: — Эх, Федулов, Федулов! Слишком ты серьёзный. Завел бы себе бабу, чтобы серьёзность свою хоть немного разбавить. А то и поговорить с тобой не о чем. — Заводятся тараканы и мыши в доме, а с девушками знакомятся! — парировал Валентин, — И давай, я как-нибудь сам решу, кого и когда мне заводить.Ты лучше скажи, что там за шишка у Колобка? Насколько важная? Ты этого мужика видел? — Не-а, — капитан вновь отвлекся на очередную красотку в милицейской форме, провожая ее плотоядным взглядом, — и почему, чем круче бедра, тем неприступнее объект? Вздохнул, — Так о чем ты? — словно вспомнив про разговор, повернулся к Валентину, — Скорее всего у майора очередной толстосум, возомнивший себя королем жизни. Сейчас он слегка надавит на Колобка своим «авторитетом», и шеф отпустит его протеже с великой радостью под шелест купюр. — Ты бы поосторожнее был с высказываниями. — осадил его Валя. — У стен тоже бывают уши. Они как раз подошли к двери с металлической табличкой, на которой крупными буквами было написано — Круглов Александр Александрович. Майор, начальник отдела уголовного розыска. Ответить Тарасенко не успел, потому как Валентин постучал и открыл дверь. — Саныч, вызывал? Он едва переступил порог, как тут же напоролся на гневный окрик: — Федулов, это что за обращение к старшему по званию? Вас не учили соблюдать субординацию? Выйдите вон и зайдите как положено! — У-у-у, — протянул Тарасенко чуть слышно за спиной. — Лютует! — Виноват! — Валя машинально выпрямился и, полыхнув негодующим взглядом в сторону начальства, попятился, вытолкнув в коридор маячившего за ним коллегу. Вновь постучал. — Разрешите, товарищ майор? — приоткрыв дверь, демонстративно остановился на пороге. — Заходите, — махнув рукой, милостиво разрешил тот. Круглов сидел за большим дубовым столом и был мрачнее тучи. То и дело дергал головой в сторону, словно его душил туго застегнутый воротничок рубашки, и косился на мужчину, что стоял сбоку у окна. Валентин тоже бросил взгляд на незнакомца — плотный, лысоватый, в дорогом костюме. Он смотрел на улицу и медленно перекатывался с пятки на носок, заложив за спину сцепленные в замок руки. На звук открываемой двери обернулся к операм, пройдясь по ним цепким изучающим взглядом. — Познакомьтесь, это… — начал начальник отдела, желая представить мужчину, но тот его решительно перебил. — Не нужно нас знакомить. Это лишнее. Достаточно твоим подчиненным изложить суть дела. Его голос звучал властно, словно человек не сомневался, что его приказ будет исполнен в точности. — У моего племянника прошлой ночью в клубе «Фантом» пропал телефон. Не исключаю кражу, но возможно Юрок сам его потерял. Неважно. Важно другое — телефон необходимо вернуть владельцу не позднее завтрашнего утра. Мне плевать, как вы это сделаете, но к утру пропажа должна быть найдена и лежала у меня на столе! Валентин взглянул на шефа. Тот лишь тяжело взглянул на говорившего и кивнул. — И, кстати! — добавил гость, — Без протоколов и без свидетелей! Просто найдите и верните! — Ты понял, Федулов? — голос Круглова снизился до нормального, но не менее раздраженного. — Поручаю это дело тебе. Бери Тарасенко в напарники и вперед. — А чё я? — возмутился капитан, — кражи и потери не по нашей части. — Молчать! — рявкнул майор и с силой хлопнул по столу. — Не обсуждается! Смотрю, распустились вконец! Утром жду доклад! — Так точно! — насупился Тарасенко, — Понял. Не дурак. Они оба вышли в коридор не проронив ни слова. Так же молча вернулись в кабинет Валентина. Капитан вновь оседлал стул, а Валя сел за стол. Устало потер лицо — день только начинался, а настроение уже скатилось в минус. — Ну что, старик, попали? — первым не выдержал Тарасенко. — Хуже, — пробормотал Валентин. — Телефон, наверняка, не простой. Иначе мужик бы так не нервничал и не ставил жесткие условия. Вспомни, как он температурил? Без протокола… — хмыкнул он, потирая переносицу. — А как тогда работать? — А я тебе о чём! — поддакнул Тарасенко. — Что там, интересно, может быть? Личные фото? Переписка? Компромат? — Да что угодно, — Валентин раздраженно схватил карандаш и тут же его забросил в органайзер для канцелярии. — Но, если действовать неофициально, до утра мы не управимся. Кто за просто так будет делиться информацией? А если будем светить корочками… майор нам головы открутит. Тут, похоже, не только толстосум, но и сам Колобок увяз. Предлагаю разделиться. Ты давай дуй в клуб, а мне еще нужно забрать дочь из школы. Как освобожусь, встречусь с одним человечком. Может что и узнаю. — Хорошо. — кивнул капитан, поднимаясь со стула и направляясь к выходу. А на полпути вновь вдруг расплылся в улыбке, — Все-таки, Федул, последуй моему совету — заведи себе бабу! Хватит маяться с дочкой. Сколько можно — отвезти в школу… Забрать из школы… Платьюшки, сандалики, куклы, сказки… не надоело? Испортишь девчонку. Она из тебя уже сейчас веревки вьет, а что будет потом? — Пошел к черту! — беззлобно ругнулся Валентин, — Сам знаю. Тарасенко рассмеялся и, негромко насвистывая, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и Валя остался один. «Все бросай и займись этим делом» — крутилось в голове. Круглов, мать его, подкинул «подарок». Проверяет на стрессоустойчивость что ли? Так за год, что он работает в этом отделе, шеф уже должен знать его сильные и слабые стороны. По идее, дело надо было отдать кому-нибудь из «старичков», тому же Тарасенко, например. Он тертый калач и отличный опер. Знает, как разговаривать с людьми и получать нужную информацию без лишнего шума. А вот ему самому еще предстоит набраться такого опыта. В чем же причина, что дело поручили ему? В чем подвох? Валентин заложил руки за голову, прикрыл глаза и откинулся назад, упершись головой в стену. С одной стороны, ему хотелось размотать этот клубок, но Валя привык действовать по инструкции, как учили в университете — протоколы, свидетели, доказательства. С другой стороны — майор дал четко понять, что это не тот случай. Размышления прервала оптимистичная мелодия мобильника, лежащего на столе. Валентин поморщился. Ему не нужно было смотреть на экран, чтобы знать, кто звонит. «Буквы разные писать тонким пёрышком в тетрадь учат в школе, учат в школе…» — неслось из динамика. «Классный руководитель» высветилось имя. — Да, Мария Степановна, добрый день, — взяв телефон в руки, он принял вызов, стараясь говорить спокойно. — Здравствуйте, Валентин Петрович. Звоню по поводу Валюши. У нас сегодня была контрольная по математике… и, боюсь, это снова двойка. — на другом конце провода тяжело вздохнули, — Вашей девочке очень тяжело даются цифры. Мы уже и дополнительные занятия вводили, и я с ней остаюсь… но, увы. Я очень переживаю, что она отстанет и не сможет в дальнейшем усвоить новую программу. Учительница говорила что-то еще, но Валя уже не вслушивался. Устало прикрыв глаза, он думал о том, что катастрофически мало времени уделяет Валюшкиным урокам. Что сейчас не самый подходящий момент для разговора с дочерью, потому что ему вновь придется просить соседку приглядеть за малышкой, а самому идти на встречу с Сергеем. Думал о том, как не вовремя пришлось тещу отправить в санаторий. Приемная мама Лины, Нина Алексеевна, после исчезновения дочери сильно сдала, часто стала хандрить и Валентину приходилось периодически отправлять женщину «на юга». Он надеялся, что еще не старая и красивая женщина встретит свою судьбу и вновь почувствует вкус к жизни. — Валентин Петрович, Вы меня слушаете? — вернул его к действительности голос учительницы. — Да, конечно. Спасибо, Мария Степановна. Мы сегодня обязательно займемся математикой… Всего доброго! Положив трубку, он взъерошил волосы. С этим надо что-то делать. Тарасенко прав. Без женщины, которая постоянно будет находиться рядом с дочерью, следить за ее успеваемостью, вовремя кормить и укладывать спать никак не обойтись! Может стоит дать объявление и найти Валюшке няню… репетитора? ---------- Глава 8 Глава 8 Он перевел взгляд на часы. Четверть третьего. Пора ехать за дочкой. Какой бы завал ни был на работе, свою принцессу он ещё ни разу не заставил волноваться. Папа вывернется наизнанку, но обязательно приедет. Шумно выдохнув, Валентин резко поднялся. В голове гудело от мыслей, неотложных задач и проблем, но он знал: стоит увидеть радостно бегущую навстречу дочь, и все заботы уйдут на задний план, а его губы самопроизвольно растянутся в глупую, любящую улыбку. Взяв из ящика стола ключи от старенькой «шестерки», Валя направился к выходу. Он надеялся, что сегодняшний вечер не преподнесет еще парочку сюрпризов из серии ' вызов на место преступления' или звонок от Тарасенко с просьбой срочно приехать в клуб. Не отпускало и видео с телефона, что подкинул Серега, возвращая мыслями в прошлое трехгодичной давности. Вспомнилось как первое время после исчезновения Василины он чуть ли не в каждой женщине видел жену. Словно призрак, ее образ преследовал его повсюду — на улицах, в сновидениях, в интернете. Чтобы не сойти с ума, пришлось резко сменить место жительства и покинуть родной город. Особенно страшно ему стало после случая в городском парке, когда он погнался за незнакомкой, приняв ее за Василину. Напугал женщину, расстроил Валюшку. Решение о переезде далось тяжело. Спасибо родителям, поддержали, отпустили, заверив, что с ними все будет хорошо. В институте перевелся на заочное. А дальше… Уехал в областной центр, чтобы начать все сначала. И мать Лины забрал с собой. Да, Нина Алексеевна ушла от мужа. Она в трагедии с дочерью винила Куприянова. Валентин не лез в их отношения, но разубеждать тёщу не стал. Принял как собственную мать, помог устроиться на новом месте. Поначалу, конечно, было трудно. Съемное жилье, маленькая Валюшка на руках, учеба… Они справились. Кое-какие сбережения были у Нины Алексеевны, да и он неплохо заработал у Михалыча в агентстве, после того, как пришлось уволиться из супермаркета. Тот сдержал слово, приняв Валю к себе стажером. Это помогло купить небольшую квартиру для Нины Алексеевны сразу после переезда в область. Благодаря тому же Михалычу быстро нашлась и работа в УГРО, где отцу-одиночке выделили служебную квартиру. Так что вопрос с жильем пока был закрыт. Думая о том, что надо бы позвонить теще и поинтересоваться, как она себя чувствует, Валентин свернул на улицу, ведущую к школе. Ещё на подъезде к турникету он заметил группу одногодок дочери. Они шумно галдели, сбившись в тесный круг, и его почему-то сразу насторожили их возбужденные голоса. Припарковавшись, пикнув сигналкой, Валентин направился к зданию школы. Он продолжал бросать заинтересованный взгляд на ребятню, которая что-то громко кричала и подбадривала кого-то внутри своего круга. А подойдя ближе, к своему ужасу обнаружил собственную малышку, отчаянно дерущуюся с тощим мальчишкой. Валя рванул к ним, не в силах поверить своим глазам. — Немедленно разошлись! — рявкнул он, увидев как его Валюша, с раскрасневшимся от злости лицом, вцепилась в волосы одноклассника. Драчуны застыли, а «болельщики», подобрав с земли свои ранцы, быстро ретировались с поля боя. Разняв вояк, Валя приказал дочери: — В машину, сейчас же! Валюша выглядела взъерошенной, её глаза блестели от слёз и гнева, но она не посмела ослушаться отца. Зыркнув в сторону мальчишки злобным взглядом, она молча развернулась и пошла прочь. Валентин смерил сердитым взглядом стоящего напротив него пацаненка. Тот вроде бы пострадал не сильно — всклокоченный, с разбитой губой, извазганный в подтаявшем и грязном снегу, но целый. На всякий случай Валя уточнил: — Цел? Мальчуган испуганно шмыгнул носом, кивнул и, подхватив оброненные в пылу драки шапку и портфель, поспешил удрать. Проводив его взглядом, Валентин вернулся к машине. — Мы поговорим с тобой дома, — сказал он, стараясь придать голосу холодность и строгость. Валентин знал, что должен быть суров, но вид поникшей Валюши тут же разбил его сердце. Ему отчаянно хотелось обнять её и прошептать, что он любит свою девочку больше всего на свете. — Из машины не выходить! Я поговорю с Марией Степановной, и мы поедем домой. Сегодня никаких мультиков. — Хорошо, папа, — прошептала Валюша. Крупная слеза скатилась по грязной щеке и упала на подол её шубки. Классного руководителя он нашёл в учительской. Мария Степановна, женщина предпенсионного возраста с уставшим лицом в старомодной юбке и блузе с бантом, встретила его у окна. По её поджатым губам и разочарованию во взгляде Валентину стало ясно, что она уже в курсе инцидента. — Валентин Петрович, — начала она тихо, — я так рада, что вы наконец выбрали время, чтобы поговорить о вашей девочке. Вы знаете, что сегодняшнее происшествие не единичный случай? Валентин напрягся. — Это не первая драка? — уточнил он. — К сожалению, да. Третья за месяц. Валюша стала очень агрессивной. Перессорилась почти со всеми девочками. Чуть что — в ход пускает кулаки. У неё проблемы не только с математикой, но и с дисциплиной. Она совсем не может контролировать свои эмоции. Мария Степановна вздохнула и прошла к столу. Переложив с места на место какие-то бумаги, она села, опустив сцепленные в замок руки на столешницу, и твёрдо взглянула на Валентина: — У школы, конечно, есть протокол действий. Первым делом мы должны зафиксировать инцидент, составить акт и вызвать родителей обеих сторон. Поскольку это уже не первый случай, меры будут более строгими. Нам нужно понять причины такого поведения. Предлагаю работать сообща. Я буду регулярно связываться с вами, чтобы отслеживать успеваемость и поведение Валюши, а вы, в свою очередь, должны строго поговорить с ней дома. Мы также можем предложить вам встречу со школьным психологом. Он поможет выявить корень проблемы. У Валюши, похоже, есть какая-то внутренняя боль, которая и толкает ее на агрессию. Если подобные инциденты будут повторяться, школа будет вынуждена принять более серьезные меры. В зависимости от тяжести ситуации, это может быть официальное замечание в дневнике и личном деле, вызов родителя на педагогический совет, и, как самая крайняя мера, временное отстранение от занятий на несколько дней. Поверьте, Валентин Петрович, я очень не хочу доводить до этого. Я вижу, что вы очень стараетесь быть хорошим отцом. Нам нужно вместе помочь Валюше, пока ситуация не стала совсем неуправляемой, — слегка подсластила пилюлю женщина. Валентин почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в живот. «Временное отстранение…» Эти слова прозвучали, как приговор. Он смотрел на учительницу и видел в ее глазах не столько осуждение, сколько усталость и тревогу. Она не просто отчитывала его как родителя, она действительно переживала за Валюшу. — Спасибо, Мария Степановна, — наконец, с трудом выдавил он. — Я понимаю. Я согласен на сотрудничество. И… насчет психолога… — начал он неуверенно. — Как это… это поможет? Женщина ободряюще улыбнулась. — Психолог — это не что-то страшное, Валентин Петрович. Это как врач для души. Он поможет девочке найти слова, чтобы выразить то, что она держит в себе. Я вам дам контакты нашего специалиста, он очень опытный, хоть и молодой. Мы вместе назначим удобное время. Валентин кивнул, соглашаясь. — Я поговорю с дочерью. Обязательно. — Вот и отлично, — Мария Степановна облегченно выдохнула. — Я верю, что вы справитесь. Мы справимся. Она очень хорошая девочка, просто сейчас ей нужна помощь. ---------- Глава 9 Глава 9 «Нужна помощь… нужна помощь.» — пока Валентин шёл к машине эта мысль крутилась у него в голове заезженной пластинкой. Открыв дверь и сев за руль, он бросил взгляд в зеркало. Отражение дочери заставило сердце дрогнуть, сжавшись от боли, но подавив порыв, он завел автомобиль и плавно тронулся с места. Валюшка даже не повернула головы в его сторону и всю дорогу до дома так и сидела, насупившись, словно маленький взъерошенный воробушек. Она продолжала смотреть в окно, изредка шмыгая носом. Ему же отчаянно хотелось прижаться к дочке, обнять и сказать, что всё будет хорошо, однако Валентин понимал: любые слова сейчас будут пустыми, они только помешают ей раскрыться. Он должен дать своей принцессе возможность заговорить первой. До дома оставалось совсем немного пути, когда Валюша резко повернулась к нему, не выдержав напряжения. Её глаза, полные обиды и боли заглянули прямо в его душу: — Почему мама меня бросила? Она меня не любила? Слова дочери ударили его под дых, перекрыв дыхание. Всю ту скорбь и гнев, которые Валентин так тщательно скрывал от дочери, мужчина теперь увидел в ее детских глазах. Он с трудом взял себя в руки. Медленно разжав побелевшие пальцы, вцепившиеся в руль как в спасение, он заглушил мотор и повернулся к Валюше. Даже сквозь мех искусственной шубки он видел, как дрожат ее плечи, как крупные слезинки катятся по детским щекам, как кривится маленькое лицо, становясь морщинистым и похожим на старческое. Слова застряли у него в горле колючим комом, но он знал, что нужно обязательно ответить, и ответить правильно. — Валюша, мама не бросила тебя. — его голос был тихим и ласковым. Он медленно протянул руку и взял её маленькую ладошку в свою. Она не сопротивлялась, только смотрела на него глазами, полными обиды и непонимания. — Нет, мама нас не бросила, — повторил он, будто хотел убедить не только её, но и себя. — Она ушла от меня! Если бы она меня любила, она бы не ушла! — Нет, родная. Никогда так не думай. Она тебя очень любила. Любила больше всего на свете. Помнишь, как она читала тебе сказки про принцесс? А как смеялась, когда ты воображала себя сказочной принцессой и, надев её туфли на высоких каблуках, пыталась, не шатаясь, пройтись по дому? Она собирала твои каракули, заправляла их в рамочку и вешала на стену. Помнишь, у нас вся стена в комнате была в твоих рисунках? Она гордилась тобой, Валюша, каждой твоей победой. И она до сих пор тебя любит. Просто у взрослых так бывает… они забывают дорогу домой. Но это никогда, слышишь, никогда не означало, что она не любит тебя. Её любовь к тебе — это навсегда. Валюша всхлипнула и прижалась к его плечу, уткнувшись сопливым носом в грудь. Валентин обнял её, крепко прижимая к себе, и стал гладить по волосам, по съехавшей шапке, по хрупким плечикам… Он не знал, как объяснить маленькой девочке всю сложность взрослой жизни, но, кажется, смог донести главное: мама любила её, и в том, что Валюшка осталась с папой, нет ее вины. — А Вадик… Вадик говорит, что я брошенка, — вновь всхлипнув, прошептала Валюша, не отрываясь от его плеча. — Что раз мама ушла, значит, я плохая. И со мной нельзя дружить. Валентин почувствовал, как злость поднимается в нём волной. Нет, не на ребенка, что как попугай повторил за кем-то чужие слова, а на взрослых, позволивших выражаться при детях в таком тоне. Он скрипнул зубами, пытаясь сдержать себя. Больше всего Валентин ненавидел несправедливость, а то, что говорили о его дочери, было чудовищно несправедливо. Он осторожно отстранил дочь, и посмотрев ей прямо в заплаканные глаза, тихо, но твердо спросил: — Так ты поэтому дерешься? Ты защищаешься? Валюша кивнула. Её губы дрожали, но она не отводила взгляд, словно ждала от него осуждения. — Я не хочу, чтобы они так говорили! Я не плохая! — выкрикнула она. Валентин кивнул, и на его лице появилась мягкая улыбка. — Я знаю. Я знаю, что ты не плохая. И я очень горжусь тобой. Я горжусь, что ты такая смелая и отстаиваешь свою честь. Ты молодец. — Правда, папа? — Правда. — улыбнулся он, осторожно смахнув с длинной реснички блестевшую слезинку. Он видел, что его слова были для нее словно бальзам на душу. Заметил как щеки дочери окрасил легкий румянец. — Но, Валюш, — его тон стал немного серьезнее, — драться всё же не нужно. Руки — не для того, чтобы бить. Руками мы рисуем, пишем, обнимаем. Словами можно бить сильнее. У тебя есть язык, чтобы говорить, и голова, чтобы думать. Следующий раз, когда кто-то скажет что-то плохое, ты можешь ответить… Он на мгновение задумался, а затем произнес, как будто только что придумал идеальный план: — Ты можешь сказать: «Моя мама меня не бросала. Она просто живёт в другом месте. И она меня любит. А я тебя — нет, потому что ты говоришь гадости». Это куда больнее, чем синяк. А ещё, хорошие люди будут дружить с тобой потому, что ты тоже хорошая. Хорошие люди будут ценить тебя за твои хорошие поступки. Валюша молчала, обдумывая его слова. Её плечи перестали дрожать. — Давай так, — продолжил он, — ты не дерешься, а в ответ на каждую гадость просто делаешь что-то доброе. Помоги вредине с уроком, поделись игрушкой, улыбнись. И вот увидишь, к тебе потянутся те, кто этого достоин. А те, кто обижает… пусть остаются сами по себе. Они просто не достойны тебя. И помни, у тебя есть я. Я тебя очень сильно люблю и никому не позволю обижать мою принцессу. Защищать девочек — дело мужчин, не лишай нас этого. Валентин легонько дотронулся до кончика носа Валюшки и улыбнулся, — Поехали домой? ---------- Глава 10 Глава 10 По лестнице к квартире Валюшка поднималась, еле переставляя ноги. Валентин не торопил и медленно двигался за дочерью, держа в руках её ранец. Он понимал, что у Валюшки выдался тяжелый день и, чтобы ребенок вновь стал похож сам на себя нужно какое-то время. Молча добравшись до своей квартиры, открыл дверь, посторонился, пропуская ее вперед и помог снять шубку и сапожки. — Беги, переодевайся, умывайся, а я пока приготовлю нам ужин. — подтолкнув легонько ребенка к комнате, он начал раздеваться сам. — Папа, а ты сегодня никуда не уйдешь? — прежде, чем скрыться за дверью ванной комнаты, Валюшка обернулась. — Я не хочу, чтобы приходила тетя Зина. Она нехорошая. — Почему? — удивился Валя. — Тетя Зина добрая и отзывчивая женщина. Она никогда не отказывается посидеть с тобой, пирожками угощает, всегда приветлива. — Она притворяется, чтобы понравится тебе! А как только ты уходишь, заставляет меня сидеть смирно на диване и не отсвечивать. Папа, я же не лампочка! Как я могу отсвечивать? Валентин так и замер с поднятой рукой, готовый повесить на крючок свою одежду. Похоже, у него сегодня день откровений. — Это тетя Зина так говорит? Валюшка кивнула. — А еще она все время болтает по телефону с какой-то Светкой и говорит, что ты у нее практически в кармане. Разве ты поместишься в кармане? И зачем туда залезать? Валентин усмехнулся. Вот так сюрприз! А он еще радовался, что молодая женщина никогда не отказывается приглядеть за дочкой и относится к ней как к родной. Нет, определенно надо искать няню! — Хорошо, родная. Тетю Зину мы звать больше не будем. И сегодня я никуда не уйду. Мы покушаем и займемся уроками. Ты же помнишь, что по математике у тебя появился «неуд»? Валя сникла, опустив голову. — Я не виновата. Это задача была неправильная, а я хотела написать правильный ответ! — Вот и разберем, почему задачка неправильная. Позже. А сейчас, иди умываться и переодеваться. — Хорошо. — она кивнула и скрылась в ванной. Валентин же отправился на кухню. Мудрствовать не стал, решив, что они сегодня обойдутся макаронами с сосисками. А вот, чтобы поднять дочери немного настроения, он приготовит быстрый, но вкусный десерт. Как-то наткнулся на форуме мамочек на простой рецепт кекса в кружке и уже не раз испробовал его, но даже лучшему другу Сереге не признался, откуда знает о нем. Стыдно, хотя очень полезно. Пока в кастрюльке варились макароны, Валентин тщательно перемешал в большой кружке какао, муку, сахар и пищевую соду с лимонной кислотой. Добавил ванилин, молоко, растительное масло и вновь все перемешал. Сунул палец в кружку, облизал и, оставшись довольным вкусом, поставил кружку в микроволновку на полторы минуты. Когда техника издала характерный звук, в дверях появилась Валюшка. Повела носом, принюхиваясь, и захлопала в ладоши: — Папулечка мне кексик испек? Валя рассмеялся в ответ: — Папулечка любит свою принцессу и хочет, чтобы она не грустила. У него и в самом деле немного отлегло от сердца, увидев на лице ребенка радость. Не нужен им никакой психолог! Сами разберутся. Вон, вроде и аппетит хороший, и глазки блестят, и разговор вполне обычный — дочка делится впечатлениями о прошедшем дне. Валентин улыбнулся, когда Валюшка, ныряя ложкой в кружку с кексом, рассказывала о новой теме на уроке «Окружающий мир.» — Представляешь, папа, Мария Степановна сказала, что погода влияет абсолютно на все! Даже на то, как работают люди. Например, моряки не выходят в море, когда шторм, а садовники не сажают цветы, когда холодно. Это так интересно! Нам нужно знать, когда надевать шапку, а когда можно носить легкое платье. И еще она сказала, что погода влияет на животных. Например, белки осенью собирают орехи, чтобы зимой им было что кушать. А я подняла руку и сказала, что когда солнце, можно гулять в парке. А когда дождь, то сидеть дома и рисовать. А Димка сказал, что из-за ветра бывает холодно. — Вот видишь, даже учительница говорит, что нужно одеваться по погоде, а ты обижаешься, когда мы с бабой Ниной заставляем тебя надевать варежки и не брать снег голыми руками, а летом — панамку, чтобы не напекло голову. — с мягким укором заметил Валентин. Их беседу неожиданно прервал звонок мобильника. Валентин поднялся, чтобы взять с подоконника телефон, а Валюша замерла, не донеся ложку с десертом до рта, и с испугом взглянула на отца. Она знала, что чаще всего после таких звонков он оставлял ее на попечение соседки и уходил. Но папа же обещал, что больше не позовет противную тетю Зину? И говорил, что сегодня никуда не уйдет? Валя же не заметил, как напряглась дочь. Он смотрел на экран. «Серый» — высветилась надпись с аватаркой волка. Отошел подальше, приложив к уху мобильник и поморщился на недовольный тон друга. — Вэл, ну ты где? Сам же просил подъехать к клубу. Я уже на месте. — Слушай, тут такое дело… В общем, ты сможешь подъехать ко мне? — Здорово живешь! Что стряслось на этот раз? — У нас проблемы и я не могу дочку оставить одну. — Почему одну? У тебя же вроде бы есть безотказная соседка? Зинаида, кажется? — Тут выяснились некоторые детали… В общем, это долгая история. Так что, подъезжай сам. Разговор серьезный и не терпит отлагательств. В трубке наступила короткая пауза. — Хорошо, — наконец, согласился Сергей. — Буду минут через тридцать. Нажав на отбой, Валя повернулся к столу и только сейчас обратил внимание, что уже давно не слышит царапания ложки по стенкам кружки. Увидел, что дочь сидит выпрямившись и с напряжением смотрит на него. Господи, какой же он дурак! Валя с виноватой улыбкой сел обратно за стол. — Всё в порядке, родная, — сказал, протягивая руку к её кружке с кексом. — Это дядя Сережа. Он, кажется, снова попал в какую-то историю, но я всё уладил. Валюша перевела взгляд с его лица на телефон, который отец вновь положил на подоконник. — Он приедет к нам домой? — ее голос звучал тихо и неуверенно. — Да, дядя Сережа приедет ко мне, и мы просто поговорим, — объяснил Валентин, стараясь говорить максимально спокойно. — А сейчас мы с тобой доедим кекс, и я помогу тебе с уроками по математике. Валюша ещё мгновение смотрела на него, потом на кекс, и, словно успокоившись, снова взялась за ложку. Царапающий звук вернулся. И в этот момент Валентин понял, что их маленькая, но очень важная битва за доверие выиграна. На сегодня, во всяком случае. ---------- Глава 11 Глава 11 «На дереве сидело 3 птицы. Охотник выстрелил и попал в одну. Сколько птиц осталось на дереве?» — прочитал Валя. — Ну, и что здесь неправильного? Ни одной не осталось. Не откладывая, они с Валюшкой сразу после ужина взялись за «неуд» по математике. — Вот и я Марии Степановне так же сказала, а она ответила, что решение неверное! — с обидой в голосе заявила Валюшка. — Она посоветовала хорошенько подумать. А что тут думать? После выстрела все птицы, которые были на дереве, улетят. Так что на дереве не останется ни одной птицы, кроме той, в которую он попал, но она уже не сидит, а упала! — Знаешь доча, а Мария Степановна тоже права. Она же привыкла решать примеры и с неправильными задачами наверное не сталкивалась. Или забыла предупредить, что у задачи два решения — с точки зрения примера на вычитание, и на рассуждение. Ты рассуждала верно. А теперь реши как пример на вычитание. Сколько получится? — 3−1 будет… 2! — Вот видишь? Мария Степановна тоже оказалась права. Тебе на уроке просто нужно было поднять руку и спросить, можно ли решить задачу двумя разными способами. Немного порассуждать, а потом решить примером. Валюшка радостно рассмеялась. Папа её поддержал! Он не ругается, остался дома, и вообще, он самый лучший! — Ну, с математикой разобрались. Что у нас еще осталось? — Упражнение по русскому языку и чтение. — Давай, мы упражнение сделаем сейчас, я проверю и ты немного отдохнешь. А чтение оставим на потом, как я поговорю с дядей Сережей и он уедет домой. Валюша кивнула. Открыла учебник и забубнила: — Перепиши текст. Найди слова, в которых есть мягкий знак (ь) и подчеркни их. Разбери по составу слово «весна». Текст: «Наступила весна. Снег на крышах тает. Бегут ручьи, надувая пузыри. Деревья оделись в новые наряды. Прилетели грачи и вьют гнёзда» Валентин поднялся из-за стола, когда дочка, высунув от усердия кончик языка, старательно принялась выводить в тетрадке буквы. Он подошёл к окну. В феврале темнело ещё рано, поэтому на улице уже зажглись уличные фонари, осветив площадку с припаркованными машинами. Как раз в этот момент у подъезда остановилась знакомая «Тойота» друга, и Валя пошёл открывать дверь, не дожидаясь, пока тот поднимется на третий этаж. — Здорово! — первым поприветствовал он Сергея и мужчины обменялись крепким рукопожатием. — Раздевайся. Проходи. Чай, кофе или что покрепче? — Есть повод? Сергей скинул «Аляску», пригладил волосы, одернул свитер и только тогда шагнул в комнату. — Привет, принцесса! — поприветствовал Валюшку. — Здравствуйте, дядя Сережа. Папа, я закончила. Проверь, пожалуйста. — протянула отцу тетрадь с выполненным упражнением. — Ты садись. — Валентин кивнул на диван, — Я сейчас. Так. Что у нас тут… Ага, подчеркнуть… Правильно. Разобрать… «весна». Валюш, а какой у нас корень в этом слове? — обратился он к дочери. — Ну, вот же, папа, «вес». Видишь, дуга над ним. — Вижу. А какие еще слова ты знаешь с этим корнем? — Весна, весенний, веснушки, по-весеннему… — немного подумав, начала перечислять она. — Ничего не замечаешь? ВесеН-ний, весН-ушки, весН-а — он выделил интонацией букву «н». — Корень «весн»? — неуверенно произнесла Валюшка и вопросительно взглянула на отца. — Ну, вот, ты сама догадалась. Перепиши правильно и можешь отдохнуть. Так и быть, запрет на мультики я снимаю. — Хорошо, — кивнула она и, радостно выкрикнув «Ура!», бросилась к телевизору. Валентин перехватил тетрадь, чтобы показать её другу. — Сообразительная. Молодец! — поддержал друга тот, видя, какой гордостью сияют глаза Валентина. — А теперь ты, учитель, объясни мне, почему мой друг так глупо улыбается, — спросил он, усаживаясь на диван. — Да так, — Валя отмахнулся, но улыбка не сходила с его лица. — Птицы с дерева улетели, и в карман никто не залезал. Сергей посмотрел на него с недоумением. — Что это за шифр? — Потом объясню, — пообещал Валентин. — Это долгая история. Давай лучше о делах. Ты можешь вспомнить, как проходил рейд в клубе «Фантом»? — Это, который был вчера? А что тебя интересует? — Все подозрительные личности и в первую очередь твой домушник. Может, он видел, как у одного парня украли дорогой гаджет? Важна любая деталь. Шеф дал задание к утру найти некий смартфон племянника одной важной шишки. Причем, сделать это надо без протокола. Вот я и подумал… Ты и этот твой домушник… вы же были там. Может заметили чего? Скажи ему, что за помощь следствию обвинение в краже можно переквалифицировать в мелкое хулиганство и отделаться условным. Оформим как явку с повинной. А может ты поможешь сам? Записи с камер наблюдения достанешь? — Валентин сел напротив друга. — Что скажешь? — По клубу мало что могу. — вздохнул Сергей. — Ты же в курсе, что наш отдел был лишь на подхвате. В основном работали ребята из ОБНОН. Записи? Если их не изъяли, без проблем. Что касается вора — подгребай с утра в допросную. Вместе и прессанем бедолагу. Кстати, а что за хмырь так застращал Колобка и наехал на тебя? — Еще не пробил. Шеф хотел представить его нам с Тарасенко, но мужик не позволил. — Ох, братан, не нравится мне эта тема. Мутная она какая-то. — покачал головой Серега. — Как бы боком тебе не вышла. Отказаться никак? — Смеешься? Кто в здравом уме отказывал Колобку? — усмехнулся Валя. — А если и находились такие, где они сейчас? То-то же! А мне нужно дочь поднимать, тещу баловать санаториями, универ закончить без записей в личном деле. В общем, надо рыть, рыть и рыть. Авось, что-нибудь нарою. Тарасенко уже в клубе. Должен узнать информацию по этому племяннику. Кто такой и с чем его подавать придется — с хреном или редькой. — Ладно. Тогда завтра в допросной? Хлопнув себя по коленям, Сергей поднялся. — Может хоть чашку кофе выпьешь? Или поужинаешь? У нас еще макароны остались от ужина. Голодный небось? — Нет, спасибо. Я в кафешку заезжал. Поел. А ты, давай, укладывай свою принцессу спать. Вон, уже носом клюет сидит. И мультики не нужны. Валя оглянулся на полусонную Валюшку и вздохнул: — Да. Ты прав. Надо заняться дочерью. И еще хотел пошерстить интернет, чтобы подобрать для Валюшки няню с математическим образованием. Ты случайно не знаешь адреса сайтов, где такие кучкуются? — Так что у тебя стряслось все же? — Сергей остановился на пороге комнаты, повернувшись к другу. — ЧП у нас. «Неуд» по контрольной и драка во дворе школы — это если коротко. — Валентин грустно усмехнулся. — Хреновый из меня родитель. — И чего раскис? Отец ты замечательный, не наговаривай на себя. Девчонка у тебя тоже замечательная. Молодец, спуску обидчикам не дает. Уверен, дралась за дело. По другому ты бы и не научил. А что касается няни… Согласен. Девочке нужна женская забота. Попробуй поискать на «Авито» или специализированных сайтах. Можно прямо так и вбить в поисковик «работа для няни». Валя обрадованно кивнул: — Спасибо, Серега! Что бы я делал без тебя. — Обращайся! — пошутил тот, выходя в коридор. Уже одевшись и взявшись за ручку входной двери, Серега вдруг притормозил: — Слушай, а что за бренд у телефона твоего мажора? — Вроде «Google Pixel». — Опа! Кажется, я знаю, где этот телефон сейчас! — рассмеялся Сергей. ---------- Глава 12 Глава 12 Закрыв за коллегой дверь, Валя вернулся в гостиную. Не дождавшись отца, девочка уснула в кресле, обняв плюшевого зайца и свернувшись калачиком. Валентин вздохнул. Будить ребёнка не хотелось, но без вечерних гигиенических процедур уложить её в постель он не мог. — Валюша, — тихо позвал он дочку и, наклонившись, легонько дотронулся до плеча, — вставай, солнышко! Нужно умыться и переодеться, чтобы лечь в кровать. Чтение оставим на утро. Завтра выходной, сначала выспимся, а потом с новыми силами возьмёмся за домашнее задание. Реснички девочки дрогнули, она открыла глаза, посмотрела на отца затуманенным взглядом и, протянув руки, обняла за шею. Прижалась, уткнувшись носом в грудь, и Валя замер в полусогнутом виде, осторожно придержав дочь за спину. — Я не хочу… Не хочу в школу, — пробормотала она в полусне. — Ты забыла, родная, завтра суббота, — нежно сказал Валентин, прикасаясь губами к её макушке, — и мы никуда не пойдём. Будем весь день дома. Валюшка затихла. Она ещё немного полежала в отцовских объятиях, а потом медленно отстранилась и села, не открывая глаз и слегка покачиваясь. — Ладно, — кивнула, окончательно пробуждаясь, — но только ты сам почитаешь мне на ночь, — проговорила, поднимаясь и направляясь в ванную. — А лучше расскажешь сказку. — Конечно, почитаю, — с улыбкой ответил Валентин, — или расскажу. Через несколько минут Валя помог надеть дочке любимую пижаму кигуруми зайца, уложил девочку в постель и, присев на краешек кровати, спросил: — Так что тебе — почитать или рассказать сказку? — Расскажи. Валюшка легла на бочок, подсунула ладошки под щёчку и, закрыв глаза, приготовилась слушать. — Про принцессу, заколдованную королеву и дровосека, — прошептала она, а у Валентина вновь сердце в груди забилось раненой птицей. Эта была их сказка. Выстраданная, не придуманная, реальная, чуть не превратившаяся в кошмар безумия. Он вспомнил, как однажды, в весеннем парке аттракционов, два с половиной года назад, он увидел незнакомую женщину, так похожую на его Лину. * * * …Маленькая девочка в лёгкой весенней курточке резво скачет по асфальтовой дорожке аллеи городского сквера. Майское яркое солнце сияет, отражаясь от стёкол машин, припаркованных к воротам парка, от оттаявших и заполненных прошлогодней водой фонтанов. Ощутимо пригревает макушки гуляющих родителей с детьми, старушек, зорко наблюдающих за юными отпрысками, и молодых мам, выгуливающих в колясках своих маленьких чад. Воскресный день наполнен детским смехом и громкой музыкой, звучащей из павильона, торгующего горячими пирожками, самсой, кофе и лимонадом. В воздухе витают ароматы сдобы, молодой зелени — жизнь искрится радостью и счастьем. На открытие сезона летних аттракционов собралось, наверное, полгорода, и молодой мужчина не сводит глаз со своей дочери, стараясь не отстать от малышки. — Валюша, не так быстро! Папа за тобой не успевает! — окликает он девчушку. — Пожалей старика! Девочка разворачивается на ходу и смеётся: — И нисего ты не сталый! Тётя Фая говолит, что ты мусина хоть куда! — повторяет она чью-то речь, но всё же останавливается, дожидаясь родителя. — Тётя Фая сама уже старушка, вот и не видит разницы, — усмехается он, взяв дочь за руку. — Ну что, куда пойдём? На карусели или есть мороженое? — Молозеное! Молозеное! — ребёнок радостно прыгает вокруг отца. — А потом на калусели! — А плохо тебе не будет после сладкого на карусели кататься? Тошнить не станет? — Не-а! — мотает она головой и вдруг останавливается, прижимается к ноге взрослого, пытаясь спрятаться за его спину, и шепчет, смотря на мужчину снизу: — Папа, а почему вон та тётя так на меня смотлит? — Где, доча? — Вон, на скамееске сидит! — девочка мотает головой в сторону незнакомки, закутанной в пёстрый платок, наподобие хиджаба. Шёлковая ткань оставляет открытым только её глаза, в которых застыл коктейль из чувств — боль, любовь, отчаяние… Заметив, что на неё обратили внимание, женщина быстро поднимается со скамейки и идёт прочь. Её фигура, походка кажутся Валентину настолько знакомыми, что его прошибает пот. — Лина! — кричит он, подхватывая дочь на руки и бросаясь следом за уходящей женщиной. — Стой! Василина! Подожди! Валя срывается на бег, пытаясь догнать незнакомку, и девочка, обхватив его за шею руками, испуганно вздрагивает при каждом резком движении отца. — Держись крепче! — шепчет он дочери, не сбавляя скорости. Ещё немного… Беглянка уже рядом. Но, наклонив голову, она продолжает быстро двигаться на выход из парка. Не обращает внимание на окрик и шум позади, будто это её совсем не касается. — Васька! — хватает её за руку Валентин и разворачивает к себе лицом. Глаза… Не её. Карие. Смотрят испуганно и настороженно. — Ли-и-на-а, — шепчет по инерции мужчина, понимая, что ошибся. Но глупое сердце не желает признавать ошибку и тянется к незнакомке, всеми силами стараясь зацепиться за своё, родное. — Тквэн шэцдииТ! — слышит он незнакомый говор. — Вы ошиблись! — её голос глух и надрывен. — Ошибся, — шепчут его губы. — Извините. Она молча кивает и так же, со склоненной головой, уходит прочь. — Папа, это мама? — заглядывает в лицо малышка, кладя нежную ладошку ему на скулу и заставляя обратить на себя внимание. — Мама… — растерянно шепчет мужчина, провожая женщину взглядом… — Папа, ну ты чего? Я жду сказку, — сонным голосом шепчет Валюшка, не открывая глаз. — Сказку? Ах, да! — спохватывается Валя, выныривая из воспоминаний. — Жили-были прекрасная королева, мужественный дровосек и их крошка принцесса. Жили они дружно и счастливо, пока не объявился в их королевстве злой колдун. Позавидовал он счастью дровосека и королевы и решил украсть его у них. Наслал страшное проклятие на их семью, заколдовав королеву. Стала она для всех невидима и не слышна. С тех пор грустит дровосек, ищет по всему свету свою королеву, да только сильно проклятие колдуна, не поддается пока ему… ---------- Глава 13 Глава 13 Поправив одеяло на уснувшей дочери, Валентин тяжело поднялся. У него еще осталось несколько дел, которые нужно было завершить. И в первую очередь — решить вопрос о няне-репетиторе. Поэтому, тихонько притворив дверь в детскую, он направился на кухню, прихватив с собой старенький ноутбук. Как и посоветовал друг, вбил в поисковик «Услуга няни». В открывшемся окне на первом месте оказался сайт «Авито». Зашел и волосы на головы зашевелились от количества объявлений. Как же выбрать? «Надежная няня и заботливый репетитор для вашего ребёнка! С любовью и терпением помогаю детям расти, учиться и чувствовать себя уверенно. Подготовка к школе, помощь с уроками. Игры, развитие речи, творчество. Опыт работы с детьми от 3 лет. У Вас дома». «Предлагаю услуги няни с aвтo к peбeнку oт 5 лет и старше. Cопpовoждение от шкoлы, дeтcкогo caда, пoceщeниe допoлнительных зaнятий. Небольшое репетиторство, в pамкаx peшeния домашнего задания. Знаю все азы и специфику начальной школы. Чистый русский язык. Большой опыт работы. Положительные рекомендации от родителей». «Няня на час», «Приходящая няня», «Няня психолог», «Няня педагог» — и ни одной, которая нужна! А цены? У него вся зарплата чуть выше самых низких расценок на услуги нянь. Валентин сник. Закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула. Кажется, он зашёл в тупик. Нужна хорошая няня, но такая стоит дорого и ему не по карману. Однако брать кого попало с улицы, без рекомендаций, чтобы доверить своего ребенка незнакомому человеку, неприемлемо. Валентин поставил локти на столешницу и сдавил виски ладонями, зарывшись пальцами в волосы. Ничего путного в голову не приходило. Может, попробовать найти няню по рекомендации? Или позвонить Сереге? Хотя, откуда холостому бездетному мужику знать контакты хороших нянь? И тут Валя вспомнил о своем анонимном присутствии на форуме «Счастливые мамочки.ру» Когда-то, в самом начале своего пути как отца-одиночки, он случайно наткнулся на эту страничку с бесценным кладезем советов, рецептов и рекомендаций, которые позволили ему без страшных потерь и потрясений справляться с домашним хозяйством и воспитанием малолетки. Валентин не был уверен, что форум всё ещё существует, но решил попробовать. — Что ж, попытка не пытка, — пробормотал он, снова открывая ноутбук. Найти нужный сайт оказалось не так уж сложно. Форум, как и раньше, назывался «Счастливая мамочка.ру», а на главной странице Валю до сих пор ждал баннер с рекламой развивающих игрушек. С некоторой опаской он ввел старый ник и пароль и, ура! Все сработало. — Ну, теперь всё зависит от тебя, — прошептал Валентин, обращаясь к ноутбуку, — Не подведи и не сломайся! Немного поплутав по главной, он нашел раздел «Работа и няни» и начал читать. Объявлений было много. Разных. Но ни одно из них не было похоже на сухие выжимки предложений и услуг, что попадались ему на «Авито». Женщины писали о себе, о своих детях, о том, что они любят и что их волнует. Валентин почувствовал, что здесь, среди этих счастливых мамочек, он сможет найти то, что ему нужно. Выдохнул, словно готовился нырнуть в ледяную прорубь, поднял руки над виртуальной клавиатурой, поиграл пальцами и под ником Valentin@ka решительно напечатал заголовок большими жирными буквами: «Ищу няню с педагогическим образованием». А ниже, уже обычным тестом: «Привет всем! Я тут в полном отчаянии, не знаю, что делать. Ищу няню-репетитора для дочки второклассницы. Недавно нарисовалась проблема с математикой и русским. До этого со всем справлялся сам, но теперь времени совсем нет. Я пересмотрел кучу объявлений, но цены… мягко говоря, они меня ужаснули. Такое чувство, что в няни идут аристократы с голубой кровью. Может, кто-то знает проверенного человека, кто не по объявлению работает? Я готов платить, но в разумных пределах. Буду благодарен за любую помощь и совет.» Несколько раз перечитал свой опус и нажав «энтер», замер в ожидании. Через несколько секунд появилось несколько ответов. Mama_Soni: — Valentin@ka, привет! Понимаю тебя. У меня тоже были такие проблемы, пока не нашла нашу няню. Она просто волшебница! Она не только помогает с уроками, но и очень хорошо ладит с детьми. Могу дать тебе её контакты. Lena_Mila: — Да, по объявлениям искать — это лотерея. Лучше всего по рекомендациям. Я свою няню нашла через подругу. Она у неё работала, когда та в декрете была. Katya_87: — Valentin@ka, а в каком районе ты живешь? Я знаю одну очень хорошую женщину, она живет на окраине нашего города и берет недорого. Она бывший учитель начальных классов. Могу дать её телефон. Прочитав ответы, Валентин решил вступить в диалог и написал: — Я живу на окраине. Если это действительно хороший специалист, то я готов рассмотреть. Katya_87: — Valentin@ka, давай я тебе в личку напишу. Не хочу тут номер выкладывать. — Спасибо, буду ждать. — ответил он новой знакомой и вскоре в уголке монитора заметил значок нового уведомления о пришедшем сообщении. Начало было положено. От Кати Валентин получил долгожданный номер телефона няни, и, промаявшись несколько минут по поводу позднего времени, все же позвонил. Однако его ждала неудача — женщина, что ответила на звонок, сказала, что уже не работает няней. Однако сообщила, что у неё есть знакомая, которая работала няней в том же районе. Валентин получил и её номер. Звонить уже не стал, отложив до утра. ---------- Глава 14 Глава 14 Утро субботы началось с трели звонка. Валентин приподнялся на кровати и потянулся к тумбочке, где лежал телефон. С недоумением взглянул на черный экран и только тогда понял, что звонят в дверь. Поднялся, на ходу протирая заспанные глаза и бурча себе под нос, кому это неймётся в его законный выходной день, пошёл к двери. — Здорово, Федул! Ну ты и поспать горазд! — встретила его радостно улыбающаяся физиономия Тарасенко, едва Валя открыл дверь. — И тебе не загнуться раньше времени, — буркнул Валентин, почесываясь и зевая. — Чего приперся такую рань? И не ори, дочку разбудишь. — Слышь, ты, отец-одноночка, тебе что ли все равно, надает по шапке Колобок или нет? Сам же вчера рвал и метал, что надо по-быстрому найти долбаный телефон и развязать руки. — Тарасенко сбавил тон голоса, но у него возмущение превратилось в свистящий шепот, — А сегодня тебе уже на все насрать? — Тихо ты! — шикнул Валя и оглянулся на дверь детской, — Пошли на кухню, раз пришел. Кофе будешь? — Буду! — буркнул напарник, разуваясь и снимая куртку. — Не успел позавтракать. Так торопился поделиться инфой. Валентин прошел на кухню, зажег конфорку и поставил на нее чайник. Из холодильника достал термопакет со сливками, масленку с маслом, баночку яблочного джема. Поставил на стол две кружки. Из навесного шкафчика вынул нарезной батон. — Ну, рассказывай, что удалось узнать? — поторопил Тарасенко, молча наблюдающего за движениями Валентина. — Значит так, — начал тот, — Юрок этот оказался племянником самого Буянова Игоря Сергеевича. — Это который у Колобка был? — наливая товарищу в кружку кипяток, спросил Валентин. — Он самый. Глава девелоперской компании «Строй-Капитал», которая занимается возведением элитной жилой и коммерческой недвижимости по всей области. Его фирма регулярно выигрывает выгодные государственные контракты, он имеет обширные связи в высших эшелонах власти и правоохранительных органах. Чуешь, чем пахнет? — подвигая к себе кружку и высыпая в нее пакетик растворимого кофе, мужчина взглянул на Валю. — Большими деньгами пахнет. — согласился Валентин, наливая себе чай и садясь напротив Тарасенко. — Вот-вот! И не совсем чистыми, скорее всего. — поднял вверх палец с ножом мужчина. Он как раз принялся за бутерброд, намазывая на батон масло. — Так вот, племянник Буянова тоже работает в компании. Молодой, амбициозный и наглый. Считает, что весь мир должен вертеться вокруг него. В «Фантоме» частый гость. Любитель пустить пыль в глаза. В общем, натуральный, без примесей мажор одна штука. Положив на хлеб с маслом пласт сыра и зачерпнув ложкой джем, Тарасенко сделал большой глоток кофе и, едва прожевав, продолжил: — Позавчера этот самый Юрок отмечал какую-то дату и кутил на всю катушку. Даже наши бойцы его не впечатлили. Представляешь, в каком он был состоянии? Мне удалось посмотреть несколько фрагментов видео с момента облавы. На одном из них отчетливо видно, как некий мужичок подсаживается к нашему невменяемому дружку и через какое-то время отходит от него, взяв со столика некий предмет, очень похожий на телефон. Ракурс съемки не совсем удачный, поэтому непонятно, что именно он взял. Но я думаю, что все же телефон, который мы ищем. Тарасенко довольно улыбнулся, вновь откусывая от бутерброда и запивая его кофе. — Значит всё-таки кража. — задумчиво произнес Валентин, так и не притронувшись к чаю. Он просто помешивал маленькой ложкой напиток, внимательно слушал и анализировал. Он никак не ожидал, что балагур и бабник Тарасенко за ночь проделает такую огромную работу. Спохватился: — Андрей, так ты может, голодный? Есть хочешь, а я тебя тут кофе пичкаю? Макароны будешь? Вчерашние. — Не, спасибо. Хватает и этого, — замотал головой тот. — Спать хочу, это да. Ночью пришлось помотаться. Дело осталось за малым. Пробить этого мужичка по базе и заглянуть к нему в гости. Думаю, сам справишься? А я на боковую. Лады? Тарасенко заторопился. Быстро прожевал хлеб, в два глотка осушил кружку и поднялся. — Выходной отменяется, Федул, если не хочешь нажить себе неприятности. Только чует мое сердце, что с этим делом мы огребем по полной и без шефа. Давай, друг, не тяни. Быстрее найдём и отдадим пропажу, не залезая в дебри «Строй-Капитала», целее будут наши головы. — Хорошо. Спасибо, — Валентин крепко пожал товарищу руку, поднимаясь из-за стола следом. — Я как раз сегодня должен присутствовать на допросе одного домушника. Может, удастся раскрутить на контакты своих дружков. В любом случае, ты молодец. Мне ещё учиться и учиться такой оперативности, — улыбнулся скупо, хлопая мужчину по плечу и провожая на выход. — Да, я такой! — самодовольно хохотнул тот и подмигнул Валентину. — Иметь много баб иногда бывает очень полезно! Бери на заметку. — Ладно, ладно, я приму к сведению твой совет. — усмехнулся Валя, выпроваживая из дома раннего гостя. Не успел защелкнуть замок, как позади Валентина скрипнула дверь и раздался сонный голос Валюшки: — Папа… ты уходишь? Он повернулся и сердце мужчины защемило от нежности. Как она в этот момент напомнила ему Лину! Русые прядки, ото сна прилипшие колечками к тоненькой детской шейке, на голове беспорядок, на щеке отпечаток от подушки, и глаза, готовые налиться слезами, смотрят укоризненно. Такая мягкая, домашняя, теплая… Валентин подошёл, присел на корточки и обнял. — Солнышко, — прошептал он, — прости меня. Папа должен ненадолго уйти на работу. Это очень важно. Но, конечно, сначала мы с тобой позавтракаем. — Ты же обещал! — прошептала она, прижимаясь к нему. — И чтение… — Я знаю, родная, — сказал Валентин, проводя рукой по её волосам. — Папа всё помнит. Мы обязательно сходим в парк, я расскажу тебе самую лучшую сказку и мы вместе прочитаем то, что тебе задали по чтению. А пока… Валюша подняла на него свои большие синие глаза. — А пока что, пап? — Я попрошу тётю Зину присмотреть за тобой, — сказал он, с трудом выдавливая слова. — Я знаю, ты её не любишь, и я обещал, что тетя Зина к нам больше не придет, но Зайка, папа пока не нашел ей замену. Ты же умная девочка, понимаешь, что одну тебя я не могу оставить. Потерпи, ладно? Даю слово, что найду такую няню, которая понравится нам обоим. Валюша вздохнула. — Хорошо, пап. Только возвращайся скорее. — Обещаю, родная, — Валентин поцеловал её в лоб и крепко обнял. — Обещаю. ---------- Глава 15 Глава 15 Из дома Валентин вырвался только спустя два часа. Тетя Зина, его палочка-выручалочка оказалась не в состоянии присмотреть за Валюшкой. Когда он спустился на этаж ниже и позвонил в ее дверь, открыла не вполне адекватная женщина с вороньим гнездом на голове и размазанной тушью под глазами, напоминающей пятна на капюшоне очковой змеи. — Ой, Валя, ч-ч-что-то с-с-случилось? — дохнула она на него смесью спирта и ягод. — Я, кажется не вовремя. — пробормотал он, отступая и собираясь ретироваться. — Ч-чт-то-то с В-валюшей? — запинаясь на каждом слове, спросила она. — Вы меня п-простите, вчера с подружками в кафешке была. Пятница же. Вот. Малость п-перебрала. — Это Вы, Зинаида, простите меня за надоедливость. Вы имеете полное право отдыхать как вам хочется и когда захочется. До свидания! — Валентин поспешил отступить, досадуя, на непредвиденные осложнения. С кем теперь оставить дочь? Оставался еще один вариант — номер телефона, который он получил от бывшей няни вчера перед сном. Валюша к этому времени уже справилась с завтраком из молочной овсяной каши с консервированными ягодами. В отличие от других детей его дочь любила злаки и это нередко выручало Валентина. С кашей мороки меньше, чем с теми же сырниками или оладьями. Видя, как она сидит за столом и хрустит яблоком, он улыбнулся: — Вкусно? — Ага. — кивнула она, болтая под столом ногами. Валя не стал задерживаться на кухне, сразу направился в комнату, предупредив Валюшку: — Тарелку и кружку за собой убери и вымой сразу, пожалуйста. Огрызок от яблока знаешь куда девать? Ни в раковину, ни в карман, ни за окно, а… — В мусорное ведро. — подхватила Валюша. — Пап, я же не маленькая! Помню. — Вот и хорошо. Листок бумаги с номером нашелся на журнальном столике рядом с ноутбуком, где его Валя и оставил ночью. Набрал. Замер, в ожидании и нетерпении. Время уже поджимало и он боялся, что Серега начнет допрос без него. Щелчок… на том конце провода раздалось мелодичное: — Алло? Я вас слушаю. — Здравствуйте. Мне нужна Копылова Ольга Михайловна. — Это я. — Мне нужна няня… Простите, не лично мне… — выдал смешок Валентин, — моей дочери. Няня с высшим образованием и со скромными запросами. Мне посоветовали вас. — Сожалею, но я уже не работаю няней. Я выхожу замуж. — Прямо сегодня? — Валя почувствовал, что все его планы летят в бездну. Он больше не знал, к кому обратиться. Не просить же глухую и древнюю старушку с первого этажа присмотреть за дочкой? За Варварой Степановной самой нужен уже пригляд. Пару раз бабулька устраивала в своей квартире потоп, благо что на первом этаже живет — не затопила никого кроме себя. А однажды забыла закрыть газ и дом чуть не взлетел на воздух. От размышлений его отвлек искристый смех в трубке: — Нет, не сегодня. Сегодня у нас девичник. Свадьба завтра. — Ольга Михайловна, милая, дружочек! Молю, выручайте! Всего полдня нужно посидеть с девочкой восьми лет. Можно даже погулять. ЗаплачУ сколько скажете! — взмолился Валя, — а после я что-нибудь придумаю. — Свидание что ли срывается? — опять рассмеялась женщина. — Какое там. Допрос и уголовное дело. — хмыкнул он в трубку. — Так вы мент… простите, полицейский? — Опер. Какое-то время в трубке была тишина, а потом девушка вздохнула: — Ну, хорошо. Скажите спасибо своей профессии. Говорите адрес. Приеду в течение часа. Валентин не стал интересоваться почему мужчины в темно-синей форме и погонах вызывают у собеседницы такой отклик. Согласилась, и слава богу! Назвав свой адрес, он отключился, но тут же вновь набрал номер друга. — Серега, привет. Ты уже в отделении? Слушай, дождись меня, не начинай работать с домушником, ладно? — сразу перешел он к делу и, спустя секунду, отставил телефон чуть в сторону. Реакция друга не заставила себя ждать, вылившись в отборную брань. — Да, ладно тебе! Чего разорался? Приеду я. Вот как только сдам Валюшку на руки к приходящей няне, буду как штык! Да, знаю, что это нужно мне. Да, в курсе, что я козел и му@ак. Буду должен, без проблем! Кое-как договорившись с Сергеем, Валентин выдохнул. Утро только началось, а он уже взмок, словно сдавал норматив по физподготовке в полном обмундировании. Пока созванивался с Ольгой Михайловной и звонил другу, забыл, что не предупредил дочь, что вместо тети Зины с ней посидит другая тетенька. Поэтому направился на кухню, где Валюшка все еще старательно намыливала свою тарелку из-под каши. Ну как намыливала? Пускала пузыри из ладошек, наблюдая, как они переливаясь всеми цветами радуги, лопались в воздухе и оседали мыльными брызгами на ламинат. На шаги отца она обернулась и радостно воскликнула: — Пап, смотри какие они красивые. — и наклонив голову, спросила: — Почему так: мыло желтое, а пузыри разноцветные? Валя не стал отчитывать ее за лужицу около раковины и мокрую футболку. Рассмеялся в ответ: — Ты ж моя исследовательница! — и, подхватив девочку на руки, быстро понес переодеваться, на ходу стараясь объяснить эффект интерференции света. — Это такой секрет внутри радуги. Представь, что белый свет, который ты видишь, — это не один цвет, а целая команда. В ней спрятаны все цвета радуги: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый. Когда ты пускаешь мыльный пузырь, его стенки становятся очень-очень тонкими. Они как будто маленькие зеркала. Когда лучи света попадают на эти стенки, они не просто проходят сквозь них, а отражаются и рассеиваются. Поэтому они показывают тебе все цвета, которые спрятаны внутри. Вот почему мыльный пузырь такой разноцветный! Валентин занес дочку в ванную, поставил на пол и стянул мокрую футболку. — Пап, а что такое радуга? Почему она разноцветная и почему не падает? Она прибита? — Валюша была довольна. Папа с ней, не ругает за беспорядок и отвечает на вопросы. Она счастлива. Может быть он передумает уходить и останется? — Доча, а давай я тебе отвечу, когда вернусь? Пусть это будет пока маленькой тайной для тебя. Вытерев насухо большим и мягким полотенцем мордашку, руки и грудь Валюшки, он надел на нее симпатичное трикотажное платьице, подтянул сползающие колготы и подтолкнул к выходу. — Давай, дуй в комнату. Я забыл сказать, что тетя Зина отменяется… — Ур-ра! — не дослушав отца, Валюша выскочила из ванной и вприпрыжку побежала в гостиную. Валентину только и осталось, что, вздохнув, последовать за дочерью. Он нашел ее уже у телевизора. Она сидела на диване и щелкала пультом, выискивая любимый мультик. — Валюш, подожди, я не договорил. Тетя Зина не придет, потому что… — Я знаю, почему, — она перебила его снова, — ты сказал, что найдешь мне другую, которая нам обоим понравится! Ты уже нашел? — Ну, — протянул Валентин, садясь рядом с ней, — почти. Она скоро придет. — А какая она? Как в мультике? Принцесса? — Не знаю, — пожал он плечами, — но очень надеюсь, что тебе понравится. Их разговор прервала трель звонка и Валя поднялся. — А вот и наша няня. — улыбнулся он Валюшке, запихивая в джинсы вылезший край рубашки. Почему-то хотелось выглядеть опрятно. А проходя мимо коридорного зеркала, взглянул на свое отражение и вполне собранный на вид, симпатичный молодой мужчина с чуточку уставшими глазами вернул ему строгий взгляд. Лёгкая небритость придавала ему некий шарм. Валя усмехнулся. Зеркало врет. Он волнуется и нисколько не чувствует себя уверенным и собранным. Распахнул дверь и замер. За порогом стояла женщина, которую он мог бы принять за фотомодель, но не за няню. Шикарная блондинка с идеально уложенными волосами и стильным макияжем, одетая в тёмно-синие джинсы и белый топ под распахнутой короткой шубкой автоледи из рыжего меха. ---------- Глава 16 Глава 16 — Ольга Михайловна? — с сомнением спросил он. Женщина выглядела намного моложе, чем Валя себе представлял. Она улыбнулась голливудской улыбкой: — К вашим услугам. — Простите, я… просто не ожидал… — Валентин смутился. — Что я так выгляжу? Ничего страшного. Я знаю, что совсем не похожа на няню, но, поверьте, внешний вид нисколько не мешает умению работать с детьми. Так вы позволите войти? — Ольга вопросительно взглянула на Валентина, и он, ещё больше смутившись, кивнул: — Да, конечно, проходите. Неловко отступив в сторону, HF09H0 Валентин споткнулся о собственную пятку и едва удержался на ногах. Мысленно чертыхнулся: «Не хватало ещё растянуться на полу!» А потом неожиданно успокоился. Подумаешь, увидел красивую женщину. У него есть своя, любимая, и других не надо. Вон она, выглядывает из-за угла, с интересом наблюдая за незнакомой тетенькой. Справившись с волнением, Валя помог Ольге раздеться. Повесил её шубу на вешалку и жестом пригласил пройти в комнату. Она огляделась, не скрывая своего любопытства. Скользнула взглядом по мебели, прошлась по стенам, задержавшись на рисунках Валюши, оформленных в рамочки, и с улыбкой посмотрела на девочку, успевшую запрыгнуть на диван и ухватиться за плюшевого зайца. — Так это ты наша героиня, которой нужна компания для игр? Как тебя зовут? — Валюша. Федулова Валентина Валентиновна, — вздернув вверх подбородок, гордо отрапортовала малышка. — А я Ольга Михайловна. Можно просто Оля. Сегодня я посижу с тобой, пока папа будет занят своими делами. — А вы принцесса? — спросила Валюшка. — Почему ты так решила? — Вы красивая. Только принцессы не ходят в брюках. — Может, я необычная принцесса? — Ольга наклонила голову набок и хитро улыбаясь, продолжила: — Но сегодня я побуду феей и предлагаю тебе прямо сейчас заняться волшебством. — А что мы будем делать? — у Валюшки радостно заблестели глаза. — Ты любишь пускать мыльные пузыри? — задала вопрос Ольга и на энергичное детское кивание, спросила еще: — А знаешь, как правильно это делать, чтобы пузыри не лопались? Я научу. Где у вас тут мыло? Валентин стоял в проеме двери в гостиную, наблюдая, как умело и незаметно новая няня включила его дочку в игру. С сожалением вздохнув, что такой кадр уже сегодня к вечеру исчезнет с его горизонта и придется искать нового человека, он окликнул дочь: — Валюша, папа уходит. Пожалуйста, будь паинькой, солнышко. Затем обратился к Ольге: — Вы не против, если по поводу оплаты поговорим позже? Надеюсь, с дочерью вы поладите. Если что, звоните. И вот, спустя два часа после визита Тарасенко, Валентин наконец появился в родном отделении. На ходу отвечая на приветствия, он поспешил в кабинет к другу. Застал его сидящим за столом, обложенного кипой бумаг и лежащей с края стола небольшой стопкой папок. — Привет! — поздоровался. — А, явился все же! — вскинув голову и бросив на него короткий взгляд, буркнул Сергей. — Любуйся, из-за тебя мне еще висяки подкинули, разгребай теперь! — Че это из-за меня? — обиделся Валя, сдвигая стул ближе к краю стола и садясь на него. — Да если бы не твои танцы с бубнами в поисках няни, я бы уже давно провел допрос и слинял из отдела, сославшись на оперативные мероприятия. А так, пока ждал, примелькался у начальства, решившего, что мне нечем заняться. Так что, ты, старик, виноват, ты. — Ладно. Согласен. Но в свое оправдание могу лишь сказать, что никакая работа не заменит общения с родным ребенком. Тебе, Серега, этого не понять, пока не родишь собственного. А «дела»… Не сцы, разгребем. — Валентин снял с кучки верхнюю папку и открыл ее, — Так, что тут у нас? Заявление от жительницы дома бла… бла… бла… Сидоровой А. Н. — «Прошу принять меры в отношении моего мужа, Сидорова В. А. Он пришёл домой в состоянии алкогольного опьянения, устроил скандал и нанес мне телесные повреждения. Он постоянно избивает меня. Прошу привлечь его к уголовной ответственности». Знаю я эту гражданку. — засмеялся Валентин. — Пьет на пару с мужем. Задирает его так, что весь подъезд в курсе их семейной жизни — с кем ее благоверный спит, с кем пьет и на кого у него не стоит. Мужик не выдерживает визга и колошматит жену, а та наутро, протрезвев, бежит в полицию с заявлением. Отправь туда участкового, пусть пригрозит, что, если не перестанет доводить супруга, посадит ее на 15 суток. — Ишь, ты, какой прыткий! — Сергей отложил ручку в сторону и откинулся на спинку стула, — Может скажешь и по этому делу что-нибудь? Он достал тоненькую папку, лежащую отдельно от других и протянул ее Вале. Валентин просмотрел материалы. Заявление от гражданина К. о краже. Проникновение в квартиру через балкон второго этажа. Забрали дорогую электронику и наличные. — Это почерк Мясника, — сказал Сергей, кивая на папку. — Он всегда работает один и очень чисто. Никаких следов, кроме следов от обуви. — А почему «Мясник»? Он, что, еще и убивает? — Валя посмотрел на друга с недоумением. — Воры, обычно не пачкают руки в крови. — Нет. «Мясник» — это значит, работает «чисто» и не оставляет следов. У него нет ошибок, но при этом он выполняет свою работу до конца. — Ты поэтому нашего домушника хотел сегодня допросить сам? — спросил Валентин. — Да, и из-за этого тоже. Домушник — понятие широкое. Они все друг друга знают. Кто-то из воров наверняка слышал о Мяснике. Я думаю, наш домушник сможет нам помочь. — Тогда пошли? Чего теряем время? — Ну ты и наглец, Вэл! — качая головой и поднимаясь из-за стола, рассмеялся Сергей. — Сам опоздал, а теперь меня упрекает в медлительности! ---------- Глава 17 Глава 17 Наконец Валентин познакомился с горе домушником, который попался на глаза одной бдительной старушке. Она увидела мельтешение фонарика в квартире, что была закрыта по причине отсутствия хозяев. Эти детали Сергей рассказал Валентину по дороге к допросной, когда тот поинтересовался, почему так быстро удалось найти телефон мажора. — По всей видимости, нашего домушника обуяла жадность. — рассмеялся Серега, шагая по коридору отдела, — А жадность, как известно, наказуема. После того, как этот хмырь «обнес» Юрка, прихватив у него еще и кошелек с налом, ему показалось мало. Решил до кучи ограбить и хату. Похоже, что наводка на нее у него уже была. Или следил за квартирой какое-то время. Неважно. Сейчас все у него самого и узнаем. Важно другое — нам просто повезло, что он попался гайцам из ДПС. Те его скрутили и привезли в обезьянник, а дорогущий телефон изъяли. Это раз. И дважды повезло, что я был рядом, когда ребята из любопытства залезли внутрь гаджета. Так что, ты просто везунчик, Вэл. Валентин был полностью согласен с другом. Да, ему чрезвычайно повезло. Можно сказать, что дело раскрыто и осталось только вернуть девайс хозяину. Но, есть одно «но» — такое огромное, что оно перекрывает всю удачу. Остаются вопросы — как видео о Лине попало на телефон мажора, кто его снимал, что он видел еще? И пока Валя не найдет ответы, он не сможет закрыть дело. — Серега, а нельзя поговорить с ребятами, которые поймали воришку, чтобы они помалкивали на счет телефона? Сам же понимаешь, там видео с Линой. Если отдадим мобильник, все. Можно будет сказать, что ниточка потеряна. — Уже. Уже поговорил. Обещали, что протокол будет только по кошельку и хате. С тебя ящик пива. — Спасибо, друг! У меня не заржавеет. Вот прямо сегодня и проставлюсь. Наконец Валентин познакомился с горе-домушником, который попался на глаза одной бдительной старушке. Она увидела мельтешение фонарика в квартире, что была закрыта по причине отсутствия хозяев. Эти детали Сергей рассказал Валентину по дороге к допросной, когда тот поинтересовался, почему так быстро удалось найти телефон мажора. — По всей видимости, нашего домушника обуяла жадность, — рассмеялся Серёга, шагая по коридору отдела. — А жадность, как известно, наказуема. После того, как этот хмырь «обнёс» Юрку, прихватив у него ещё и кошелёк с налом, ему показалось мало. Решил до кучи ограбить и хату. Похоже, что наводка на неё у него уже была. Или следил за квартирой какое-то время. Неважно. Сейчас всё у него самого и узнаем. Важно другое — нам просто повезло, что он попался гайцам из ДПС. Те его скрутили и привезли в обезьянник, а дорогущий телефон изъяли. Это раз. И дважды повезло, что я был рядом, когда ребята из любопытства залезли внутрь гаджета. Так что, ты просто везунчик, Вэл. Валентин был полностью согласен с другом. Да, ему чрезвычайно повезло. Можно сказать, что дело раскрыто и осталось только вернуть девайс хозяину. Но есть одно «но» — такое огромное, что оно перекрывает всю удачу. Остаются вопросы — как видео о Лине попало на телефон мажора, кто его снимал, что он видел ещё? И пока Валя не найдёт ответы, он не сможет закрыть дело. — Серёга, а нельзя поговорить с ребятами, которые поймали воришку, чтобы они помалкивали насчёт телефона? Сам же понимаешь, там видео с Линой. Если отдадим мобильник, всё. Можно будет сказать, что ниточка потеряна. — Уже. Уже поговорил. Обещали, что протокол будет только по кошельку и хате. С тебя ящик пива. Когда они дошли до кабинета, где сидел вор, Серёга предложил Валентину сначала понаблюдать за ним со стороны. — Может, заметишь что-то, что ускользнёт от моего взгляда, — сказал он, взявшись за ручку двери. — Хорошо, — кивнул Валя. — Я тогда буду здесь, в смежной с допросной. Он подождал, пока Серёга скроется за дверью, и сам шагнул в комнату, отделённую от допросной тёмным матовым стеклом во всю стену. Вот через него Валентин и увидел горе-специалиста по кражам. Им оказался худосочного сложения, дёрганый молодой человек невзрачной наружности. Если бы Валя встретил его на улице, вряд ли обратил бы внимание. Обычный долговязый студент с вечно сутулой спиной, руками, засунутыми в карманы худи, и накинутым на голову капюшоном. Но сейчас его руки лежали на столе, и Валентина поразили тонкие, длинные пальцы мужчины. Музыканта, пианиста, но не вора. При появлении опера он выпрямился, откинулся назад, приняв независимую позу, свернул руки калачиком и положил их себе на грудь. Сергей сел. Молча открыл папку с документами, достал шариковую ручку из кармана пиджака и принялся что-то писать. Домушник наблюдал за ним со снисходительной улыбкой, но Валя через стекло видел, что мужчина слегка нервничает. Носок его туфли слегка подрагивал, отстукивая невидимый ритм по полу. В какой-то момент он не выдержал: — Ну, что, командир? Долго ты там ещё бумаги марать будешь? Мне домой надо, жена переживает. Сергей поднял глаза и усмехнулся. — Жена, говоришь? Ну, давай сверимся. Иголкин Андрей Владимирович, 32 года, не женат. Проживаешь по адресу… — Сергей стал зачитывать его данные. — Дважды отбывал срок за кражи. Вышел не так давно по амнистии. Будешь и дальше ломать комедию, Андрей Владимирович, или займёмся делом? Сергей в упор посмотрел на домушника. — Чего ты хочешь, опер? Валентин видел, как мужик весь подобрался и ощетинился. С него будто слетела маска скучающего бездельника. Теперь это был волк, готовый кусаться. — Прежде всего я хочу, чтобы помог следствию. Это зачтётся, и вместо нескольких статей в твоём деле может оказаться одна. — Шутишь? У вас на меня и так нет ничего. — Уверен? Клуб… Телефон… Кошелёк… Квартира… Продолжать? — А с каких пор у нас запрещено посещать клуб? Телефон, говорите? Нашёл. На полу валялся. Рядом с кошельком. Квартира… К друзьям в гости зашёл. — Ночью? С фонариком? — А сюрприз хотел сделать. И Валя не выдержал. Так они и до вечера не расколят воришку. Нужно надавить. Он решительно направился к выходу и через минуту уже входил к допросную. — А вот и помощь подоспела, — растянул губы в ехидной улыбке домушник. — И кто из вас будет изображать доброго полицейского, а кто злого? — он демонстративно завертел головой, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Прихватив с собой стул, стоящий у двери, Валентин подошёл к столу и сел рядом с Сергеем. — Ты, друг, похоже, боевиков пересмотрел про копов? — усмехнулся он, взглянув на вора. — Нам нет нужды тебя ни уговаривать, ни запугивать. Сам, по доброй воле дашь всю раскладку, потому что соучастие в похищении человека — это уже совсем другая статья и тянет лет так на пятнадцать, если повезёт, а то и все двадцать! — Какое похищение? — взвился тот. — Никого я не похищал. — Уверен? А вот на телефоне, который ты якобы нашёл, есть видео, где твой сообщник насильно посадил в машину девушку и увёз её в неизвестном направлении. Это было три года назад. И с тех пор о девушке ни слуху, ни духу — пропала. Кстати, повторять ложь, что мобильник ты нашёл или подобрал, не советую. Есть доказательство, как ты его кладёшь себе в карман, взяв со столика вместе с портмоне пьяного парня. Может, ты таким образом решил избавиться от компромата на себя? — Товарищ следователь! Что за пургу он гонит? — выпучив глаза и даже привстав с места, обратился к Сергею вор. — Сядь! — осадил его Серёга. — Тамбовский волк тебе товарищ! Говори быстро, всё что знаешь. — Я скажу. Скажу. — заторопился, закивал домушник. — Всё скажу, но к картинке на телефоне я и правда не имею отношения. Кто там и что случилось, знать не знаю. — Ты, наверное, не понял, — начал Валентин, но парень его перебил. — Зато я знаю про очень интересные секретные папочки, которые хранятся на мобильнике. За них мне обещали отвалить кучу бабла. — То есть ты стянул телефон не просто так? Тебя наняли, чтобы ты украл именно его? — Совершенно верно, гражданин начальник. Кошелёк, правда, каюсь, прихватил по привычке. Бес попутал. — Откуда знаешь про папки? Что в них? — Обижаешь, начальник. Я всё-таки Международный институт кибернетики и криптографии закончил. Для меня вскрыть коробочку пара минут. — Ты-ы-ы? — удивился Валя. — А что вас так удивляет? — парень вновь неуловимо изменился. Выпрямился, как-то подтянулся, исчезла напускная расхлябанность и блатной жаргон. Перед Валентином сидел совершенно другой человек — умный, проницательный, образованный. — Что ж ты такой умный в воры-то подался? — спросил Сергей. — У всех есть свои болевые точки, надавив на которые, человека можно сломать, гражданин начальник, — домушник горько усмехнулся. — Я думал, что завяжу с этой благородной профессией, выполнив задание. Получу деньги. Уеду куда-нибудь в ТьмуТаракань и начну жизнь с чистого листа честным человеком. — вздохнул. — Увы, видимо не судьба. — Ладно. Допустим. Мы тебе поверили. Кто дал задание и что в папках? — посерьезнел Сергей. — Документы. — пожал тот плечами. — Контакты. Схемы по отмыванию денег. Детальные финансовые записи, маршруты поставок и даже аудиозаписи, компрометирующие высокопоставленных чиновников. В общем, вся черная бухгалтерия. — И кто же тот дурень, что держит в обычном телефоне такой убийственный компромат? — с сарказмом заметил Валя. — Юрий Алексеевич Громов. Племянник Буянова Игоря Сергеевича и директор дочернего предприятия ЗАО «Деловые системы „Квант“». Валентин нахмурился. Отклонился немного назад, приподняв передние ножки стула и слегка покачиваясь на двух задних, сверлил домушника испытывающим взглядом. Но тот был совершенно спокоен. Было видно, что раз приняв решение, он больше не изображал из себя заядлого «урку», став обычным парнем. — Серега, давай выйдем на минуту. — предложил Валя другу. А когда они оказались в коридоре, он наклонился к товарищу и тихо зашептал: — Ты ему веришь? — Это нетрудно проверить. Заставим его вскрыть телефон и показать эти документы. Если сможет, значит не врет. — Серега, это опасно. Если все, что сказал парень подтвердится, полетят головы. И в первую очередь наши. Не зря Буянов рвет и мечет. Теперь я понимаю, почему он велел все обстряпать без протокола. — Что ты предлагаешь? — Не отдавать телефон. — Уверен? — Нет. Но другого выхода не вижу. Стоит мобильнику вернуться к хозяину и любой айтишник скажет, что в нем ковырялись. А это для нас смертный приговор. Надо потянуть время. — Вэл, не забывай, что на нем еще и видео с твоей Линой. Что ты по этому поводу собираешься делать? — Пока не знаю. Но есть одна версия. Если наш криминальный компьютерный гений поможет, я смогу определить квартиру, откуда велась съемка. Только мне нужно, чтобы Иголкин Андрей Владимирович вышел на свободу. Хотя бы по подписке о невыезде. ---------- Глава 18 Глава 18 Валентин ехал домой, но мысли всё ещё были заняты работой. Бывший домушник, а нынче подследственный Иголкин А. В. согласился сотрудничать при условии, что его отпустят, но обеспечат «чистый» уход. — Не-е, ребята, так не пойдёт! — заартачился он, когда Валя и Сергей предложили ему доказать правдивость своих слов тут же, как говорится, не отходя от кассы. — Мне нужно железное алиби, что я не при делах. Вы же понимаете: хозяину мобильника не понравится, что документы стали достоянием полиции. Кстати, у него среди вашего брата есть свои люди, и вычислить меня для Буянова — раз плюнуть. Что со мной сделает этот человек, даже подумать страшно. Так что, если хотите получить доступ к папкам, придумайте, как меня оградить от внимания полиции и людей Буянова. — Ну ты, парень, не наглей, а? — возмутился Сергей. — Как ты себе это представляешь? Тебя задержал патруль. Был составлен протокол. Ты засветился в клубе, когда воровал. И теперь предлагаешь отпустить и забыть о тебе? — Ну да, — невозмутимо ответил тот. — Видео в клубе можно подчистить, телефон не светить в деле, а протокол… Не мне вам говорить, что можно сделать с протоколом. Немного посовещавшись и рассудив, что раз задание от шефа неофициальное, то можно и рискнуть. — Коль коготок увяз — всей птичке пропасть, — вздохнул Серёга. — Телефон-то мы уже скрыли. Теперь или пан, или пропал. Иголкину выписали пропуск и договорились встретиться вечером в интернет-кафе на перекрёстке улиц Вишнёвой и Чкалова. Напоследок Валентин поинтересовался: — Слушай, раз ты у нас такой хакер, сможешь определить, где снято видео? Хотя бы улицу и дом? — Это которое с похищением? — спросил парень и на кивок Валентина вздохнул. — Я попробую. Но без соответствующего оборудования сделать это будет трудно. И вот сейчас Валя возвращался домой с надеждой, что появившаяся ниточка поможет разгадать тайну исчезновения Василины. А ещё он собирался уговорить Ольгу Михайловну остаться няней для Валюшки. Даже речь всю дорогу репетировал и приводил в пользу этого решения железобетонные аргументы. Так ему казалось. Но Ольга даже слушать его не стала. — Вы что, Валентин! — замахала она руками. — Я замуж выхожу. За-муж! Это значит, что с завтрашнего дня моя вторая половина берёт ответственность за моё благополучие, здоровье и досуг. Да и не будет нас какое-то время в России. Медовый месяц как-никак, — улыбнулась она. А потом, на минуту задумавшись, добавила: — Впрочем, могу дать телефон моей знакомой. Нет, она не работала никогда няней, но педагог от Бога. Слышала, что у её знакомой есть знакомая, которая ищет работу репетитора или няни. Вроде бы женщина недавно потеряла мужа и осталась совершенно одна. И даже вроде бы приехала в наш город. — Вы хотите, чтобы я доверил своего ребёнка человеку в глубокой депрессии? — возмутился Валя. — Ольга, Вы понимаете, что предлагаете мне? И она обиделась. — Во-первых, я ничего не предлагаю. Ваше дело — доверять кому-либо что-либо или нет. Во-вторых, я хотела просто помочь. А в-третьих, у моих знакомых репутация безупречная и кристальная, как душа у младенца. Но вы правы: не делай добра и не получишь зла. Заплатите мне, пожалуйста, за сегодняшний день и счастливо оставаться! Их перепалка происходила на кухне под звук льющейся воды громким шёпотом, потому что Валюшка сидела в гостиной и громко читала вслух текст домашнего задания по чтению. У них с няней Ольгой был очень насыщенный и интересно проведенный день, о чём дочь поделилась с Валентином сразу же, как только он появился в квартире. — Папа! — закричала она, когда Валя, никем не замеченный, остановился на пороге её комнаты, наблюдая, как дочь увлеченно рисует фломастерами. — Смотри, кого я нарисовала! Мы сегодня с Ольгой Михайловной ходили в па-лен-то-гический музей, — по слогам произнесла она незнакомое слово, — и там во-о-от такие, — малышка широко раскинула руки в стороны с зажатым в кулаке рисунком, изображая размер увиденного, — кости динозавров! Я одного нарисовала. Смотри! И она сунула ему в руки изображение с ярко-зелёным, почти изумрудным, ящером с большими треугольными зубами, который совсем не помещался на листе А4 и, казалось, вот-вот выпрыгнет из рисунка, чтобы продолжить свои приключения. — В палеонтологический отдел нашего краеведческого музея, — улыбаясь, поправила Валюшку Оля, поднимаясь со стула. — А ещё я смотрела на звёзды! Они были близко-близко! И такие большие, красивые! — делилась впечатлениями дочь. — Мы были в планетарии, — пояснила женщина. — Выходит, вы отлично провели время! Жаль, что меня не было с вами, — поддержал Валюшкину радость Валя. — Да, жалко, — согласилась она, — но ты не расстраивайся, пап, я тебе всё-всё расскажу и нарисую. Это была ещё одна причина, по которой Валентин принялся с жаром уговаривать Ольгу Михайловну остаться няней девочки. Давно он не видел своего ребёнка таким воодушевленным и счастливым. Бабушки Валюшку, конечно, любили и баловали, но в основном ограничивались каруселями и мороженым летом, и обычными прогулками и походом в кинотеатр в холодное время года. И вот, когда бурная радость дочери сошла на нет, и они втроём дружно пообедали, а потом отправили Валюшу делать уроки, и состоялась эта размолвка. — Простите, Ольга, — повинился Валентин. — Я не хотел вас обидеть. Тяжёлый день. Проблемы. Нервы стали ни к чёрту. Давайте телефон вашей знакомой и скажите, сколько я вам должен за сегодняшнее счастье дочери? — Ничего. Я понимаю, что мужчине трудно одному воспитывать ребенка. Тем более девочку, — женщина как раз домыла посуду, выключила воду и, вытерев руки о полотенце, улыбнулась Вале. — пишите +… ---------- Глава 19 Глава 19 Кавказ. Два с половиной года назад. Солнце только начинало касаться макушек Кавказских гор, бросая первые золотистые лучи на крыши высокогорного аула, а Лина уже была на ногах. Утренний свежий и чистый воздух пах молоком, влажной землей и чем-то неуловимо-весенним. С высоких скалистых склонов, где еще лежали пятна нерастаявшего снега, неслись голоса пробуждающихся горных ручьёв. Проталины на полях дымились влажным паром, а первые зелёные травинки упрямо пробивались сквозь остатки жухлой прошлогодней листвы. Три месяца, проведенные в доме Вазгена, стали для девушки спасением. Он вытащил ее из той бездны, в которую Василина угодила после комы. Вернул к способности дышать полной грудью, а главное — к способности вспоминать без истерик и слез. Лина, а теперь уже Мазуровская Анжелина Николаевна или Анжи как ее назвала тетушка Мариам, похоронила свою боль под саркофагом из страха и уверенности, что так будет лучше для всех, и пыталась научиться жить заново. Каждый раз, когда воспоминания о прошлой жизни накрывали волной, Вазген был рядом. Молчалив и надежен, как древние горы вокруг. Иногда она задумывалась об их странных отношениях, догадываясь о причинах и не веря им, боялась спросить прямо. Боялась нарушить тот хрупкий покой, что окружал ее. Ей казалось, что еще одного поворота судьбы она не выдержит и сломается окончательно. Ее день начинался всегда одинаково и был похож на некий ритуал. Анжи спускалась на кухню, где тётушка Мариам уже хлопотала у плиты. Низенького роста, полная, с аппетитными округлостями женщина была на удивление подвижна и легка на подъём. — Ангел мой, у нас горы! Здесь нельзя быть медлительной, — говорила она всякий раз, когда Анжелина удивлялась ее ловкости и сноровке. — Чуть зазеваешься — и жди беды. — Я знаю, тётушка Мариам, — отвечала Лина. Она присаживалась за деревянный стол и задумчиво наблюдала, как ловкие руки женщины лепят хачапури. Мариам же укоризненно качала головой, откладывала в сторону тесто и поворачивалась к ней, глядя на Лину тёплыми, как парное молоко, карими глазами. — То была не твоя вина. Просто у каждого свой путь. Зато теперь ты смотришь не глазами, а сердцем. Видишь главное, а не пустую суету, как многие люди в городе. Она снова отворачивалась к плите, продолжая хлопотать о завтраке для обитателей дома, словно ставила точку в самой важной части утренней беседы, и ее слова висли в воздухе, наполненном ароматами свежей выпечки. Анжи молча кивала, понимая, что в этих простых словах больше мудрости, чем во всей её прошлой жизни. Затем на кухне появлялся Вазген и помещение наполнялось запахом свежесваренного кофе. — Доброе утро, Анжи, — улыбался он, замечая девушку. Его глаза, такие же глубокие и спокойные, как горные озера, всегда смотрели на нее с нежностью и какой-то скрытой болью, которую она не могла объяснить. Лина давно заметила этот взгляд, но предпочитала не задумываться, приписывая его беспокойству за самочувствие подопечной. — Доброе утро. — отвечала она, отодвигаясь со стулом к дальнему углу стола и освобождая место для мужчины. Вазген ставил перед ней чашку с дымящимся кофе и тарелку с хачапури и участливо спрашивал: — Как спала? Голова не болит? — Нет, спасибо. Спала хорошо. И голова в порядке — отвечала она, отпивая бодрящий напиток и наслаждаясь его теплом. Вот и сегодня их утро началось с обычных заученных фраз. Тетушка Мариам, закончив с приготовлением завтрака, отправилась проверять живность и выпускать мелкую и крупную рогатую скотинку на молодую травку, оставив племянника и Лину одних. — Ты куда-то собираешься? — Анжелина обратила внимание, что мужчина одет по дорожному — в темную трикотажную водолазку, короткий, ручной вязки жилет и рабочие, плотные брюки. — Да, нужно съездить в соседний аул, к Амирану. У него начался окот, надо бы помочь кое-что отремонтировать, чтобы отделить овцематок с ягнятами от основного стада. Буду к обеду, если что. Она кивнула. — Я, наверное, прогуляюсь немного. Попробую пройтись до ручья. Вазген вскинул на нее взгляд. — Ты уверена? Может, я подвезу? Или хотя бы дождусь, пока тетушка вернется? — В его голосе прозвучало беспокойство. — Нет, не нужно. Не бойся. Я буду осторожна. Ты сам говорил, что мне нужно дышать свежим воздухом и двигаться, — она постаралась придать голосу уверенности. — И… Спасибо тебе за все. За то, что не оставил, что вытащил. Я никогда этого не забуду. Он посмотрел ей в глаза чуть дольше, чем обычно и Лине показалось, что мужчина хотел еще что-то сказать, но лишь коротко кивнул. — Будь осторожна. Аул, конечно, не город — здесь все у всех на виду, но все равно, будь начеку. Залпом допив кофе, он поднялся, прихватил со спинки стула драповое пальто и вышел, оставив девушку одну. Волнение… Каждый раз она чувствовала неудобное волнение, когда мужчина вот так задерживал на ней взгляд. Анжелине становилось неуютно, будто она была в чем-то перед ним виновата. Чтобы избавиться от этого тяжелого чувства, сразу после завтрака она накинула куртку и вышла на улицу. Морозный воздух наполнил грудь, обдав свежестью лицо, заставив слегка поежиться и засунуть руки в глубокие карманы. Однако высокое белое солнце уже посылало сверху горячие лучи, отогревая мерзлую землю и обещая скорую оттепель. Анжелина неспеша двинулась по узкой улочке аула, поглядывая по сторонам и вдыхая смолистый, густой запах дровяного дыма, прелого, отдающего кислым, кизяка и предстоящей весны. Сразу за невысокими хозяйственными постройками, сложенными из природного камня, Лина остановилась. Здесь, у края обрыва открывался потрясающий вид на заснеженные вершины гор. Величественные, неприступные, они казались вечными, в отличие от хрупкости человеческой жизни. Вдруг она услышала шаги за спиной. Обернувшись, увидела тетю Мариам, которая несла в руках небольшую корзинку с куриными яйцами. — Ты чего тут стоишь на ветру? Простудишься! — с легким укором произнесла она. — Просто смотрю. Красиво тут у вас. — Лина слабо улыбнулась. Мариам прищурилась, глядя вдаль. Согласно кивнула: — Красиво. Но горы суровые. Они требуют уважения. Помолчала. Потом неожиданно повернулась к Лине: — Ты счастлива здесь, доченька? Девушка растерялась. — Счастлива? Я… я очень благодарна всем вам, тетушка. Вазген спас меня. Он вернул мне жизнь. А вы заботитесь как о родной. Старая женщина покачала головой: — Благодарность — это хорошо. Но это не то же самое, что счастье. — Она вздохнула. — Вазген… он всегда был таким добрым. Никогда не пройдет мимо чужой беды. Не оставит того, кто нуждается в помощи, но он очень одинок. — Одинок? — Конечно, — Мариам пожала плечами. — Сердце у него большое, но место в нем пустовало долгие годы. А теперь… Она не закончила фразу, но взгляд женщины был красноречивее слов. Лина почувствовала, как по ее щекам разливается румянец. Неужели Мариам намекает на то, о чем она сама старалась не думать? О взглядах Вазгена, о его безмолвной, но ощутимой заботе? — Я… я не понимаю, что вы такое говорите, — пробормотала она, отводя взгляд. — Ты молода, Анжи. Возможно ты еще не знаешь, что такое настоящее счастья. — тихо сказала женщина, прежде чем покинуть девушку. Ушла, а ее слова еще долго звучали эхом в голове Лины. Значит ей не показалось? И теперь, вспоминая взгляды Вазгена, его терпение, его готовность быть рядом двадцать четыре часа в сутки, она начала видеть все под другим углом. Эта забота не была просто дружеской. В ней было нечто большее, чем благодарность, чем милосердие. Каждый жест, каждое слово мужчины теперь обретали новый, скрытый смысл. В глубокой задумчивости Анжелина вернулась в дом. Она не хотела причинять боль, но и обманывать мужчину, вселяя в его сердце призрачную надежду на ответные чувства не могла. Когда Вазген вернулся к обеду, Лина встретила его у порога. Она смотрела на него, на его усталое, но доброе лицо, и чувствовала себя неловко. — Все хорошо? — спросил он, заметив задумчивый взгляд девушки. Лина сделала глубокий вдох. — Вазген… Нам нужно поговорить. — выдохнула, словно ныряя в прорубь. Он кивнул. — Да, конечно. Не спеша снял пальто и повернулся, чтобы повесить на вешалку. Движения мужчины казались неторопливыми и спокойными, но Лина все же заметила, что пальцы Вазгена слегка подрагивают. Волнуется? Догадался? Девушка прикусила губу. У нее самой от волнения похолодели кончики пальцев и, не зная куда деть руки, она сцепила их в замок, прижав к животу. — Вазген, ты… ты сделал для меня так много. — начала она, — Практически вернул с того света. И я… я тебе очень благодарна, но… — Но? — он повернулся, — Ты хочешь сказать, что не знаешь, как меня отблагодарить? — слегка усмехнувшись, мужчина облокотился о стену, и, наклонившись, начал снимать сапоги. — Нет. То есть да. — Лина запуталась и покраснела. Почему стало так трудно разговаривать? Зачем она слушала тетушку Мириам? Пока придумывала ответ, мужчина успел разуться и подойдя к ней, приобнял за плечи. — Анжи, девочка, перестань забивать свою хорошенькую головку всякой ерундой. — склонившись к самому уху, шепнул ей. А затем, развернув в сторону столовой, добавил: — И не спорь с умудренным жизнью стариком! Ты красавица! Да, да! А когда сделаем пластическую операцию, то совсем забудешь про свои шрамы! Я уже договорился с клиникой в Южной Корее. Осталось уладить несколько вопросов и мы сможем отправиться в путь. Какая клиника? О чем он говорит? Лина напряглась. — К-как в Корею? — она сделала шаг вперед, освобождаясь от рук мужчины и повернулась к нему лицом, — Почему так быстро? Я… я не готова. И… Зачем так далеко? Не став удерживать, Вазген отпустил её. Неторопливо направился к обеденному столу. — Да, в Центр эстетики Каннам, — спокойно ответил он, проигнорировав панические нотки в голосе Лины. — Их клиника считается лучшей в мире. Там работают настоящие волшебники, которые уберут с твоего тела все следы, чтобы ты забыла о той трагедии. Я знаю эту клинику. Поверь, всё будет в хорошо. Хорошо? Он все решил, не посоветовавшись с ней? Лина была обескуражена. Мужчина говорил так, будто речь шла о поездке на соседний базар, а не о глобальном, судьбоносном решении, которое он принял за нее единолично. К тому же это немалые деньги, которых у нее просто не было. А зависеть от кого бы то ни было Лина не хотела. — Вазген, так не пойдет. — замотала она головой. — Я тебе благодарна. За все. Не перебивай, пожалуйста! — увидев, что мужчина попытался ее остановить, она подняла руку в упреждающем жесте, — Ты мог спокойно проехать мимо и оставить меня умирать там, под мостом, но ты этого не сделал. Спас. Этот подарок я никогда не смогу забыть и буду благодарна тебе всю жизнь. Ты не оставил меня в больнице, хотя мог просто сдать на руки врачей и отбыть восвояси. Ты остался. Тянул меня из черноты, заставил вновь почувствовать вкус жизни… Спасибо. — Кажется сейчас снова будет это вездесущее «но» — усмехнулся Вазген, наливая себе кофе. Затем взял с тарелки хачапури и сел за стол. — Ты прав. — кивнула она, вновь собираясь с духом. — Есть одно «но». Когда сегодня я отправилась на прогулку… Я остановилась там, у обрыва… Ко мне подошла тетушка Мариам… — слова Лине давались с трудом, — В общем, мы говорили о тебе. Она говорила о тебе. И я поняла, что, возможно, неправильно истолковала по отношению к тебе… некоторые вещи. — Неправильно истолковала? — Изогнув одну бровь и откусывая большой кусок от лепешки, мягко спросил Вазген. — Да, — Лина набрала в лёгкие побольше воздуха. — Твоя забота. Я думала… я думала, что это просто чувство долга. Что ты чувствуешь себя обязанным, потому что спас меня. Как у Экзюпери, помнишь? ' Мы в ответе за тех, кого приручили'. Но… я ошиблась. Я не хочу тебе лгать и очень благодарна за всё. Но я не могу… не могу ответить тебе тем же. Не могу дать тебе то, что хочешь ты. Я… я ещё не готова. Я не знаю, смогу ли вообще. — наконец произнесла Лина то, что считала сейчас самым важным. Он смотрел на нее и молчал. Просто пил кофе, не отводя от неё взгляда, и Лина занервничала. — Садись, — Вазген указал на стул напротив. — Кофе ещё тёплый. Хачапури будешь? Лина села на самый краешек стула. Напряженная прямая спина, руки все так же сцепленные в замок. Она боялась поднять глаза, чтобы не увидеть в них укор или разочарование. Она ждала. Грома? Возмущения? Обиды? И никак не ожидала, что на ее сцепленные пальцы опустится теплая мужская ладонь. — Я знаю, Анжи, — тихо сказал он, — Я никогда и не ждал, что ты ответишь мне тем же. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты будешь счастлива, этого мне будет достаточно. — И ты не злишься? — вопреки ее желанию на глаза навернулись слезы. — На что же я должен злиться? — Вазген слегка сжал пальцы Лины, — Я просто надеюсь. Надежда, как известно, умирает последней. Может быть, когда-нибудь и в твоем сердце найдется уголок для старого, бедного Вазгена. — улыбнулся он. — И совсем ты не старый! Лина тоже улыбнулась. У нее немного отлегло от сердца. С чувствами разобрались. Теперь предстоит разобраться с планами. ---------- Глава 20 Глава 20 Вазген. «Нам нужно поговорить.» — это прозвучало как выстрел. Я даже не успел снять пальто, как она, моя Анжелина, решила снести ту хрупкую стену, которую я так бережно строил. «Нам нужно поговорить.» О чём? О ее чувствах ко мне? Нет! Я не позволю! Не позволю разрушить то, что я так тщательно и кропотливо выстраивал эти полгода. Но и уйти от разговора не получится. Незаметно вздохнул. Настроена воинственно моя девочка. Я согласно кивнул. Снял пальто, повернувшись к вешалке. Пальцы слегка подрагивали, я не мог их унять. Анжи заметила. Глупая девочка, думает, это волнение. Волнение — это когда ждёшь результатов анализов, а это — страх. Животный, первобытный страх новой потери. Я боюсь. Он скручивает узлом внутренности, когда смотрю на Анжелину и думаю, что где-то там, в России, у нее мог остаться мужчина. Что в один совсем не прекрасный для меня момент она может исчезнуть так же внезапно, как и появилась. И тут: «Нам надо поговорить…» Она волновалась. Я видел робость в ее глазах, ее попытку скрыть тревогу, закрывшись от меня за замком из рук. — Вазген, ты… ты сделал для меня так много. — начала она, — Практически вернул с того света. И я… я тебе очень благодарна, но… Это трудом выдавленное «но»… Я физически ощутил, как оно царапает ей горло. — Ты хочешь сказать, что не знаешь, как меня отблагодарить? — Снимая сапоги, решил пошутить и сделал только хуже. Она совсем стушевалась и покраснела. Пришлось подойти и осторожно обнять. Осторожно, потому что боялся не сдержаться и напугать еще сильнее. Моя Анжи пахла восхитительно, и это сводило с ума. Аромат молодости, чистый, как весенний ветер в горах, и хрупкость ее тела под моими руками, только усиливали желание — спрятать её от всего мира и никогда не выпускать. Склонился к ее розовому ушку и прошептал: — Анжи, девочка, перестань забивать свою хорошенькую головку всякой ерундой. А потом с усилием отстранившись, перевел разговор на более актуальную тему и прошел на кухню. Налил кофе, взял хачапури. Надо попросить тетушку, чтобы и Анжелину научила стряпать пироги. Они у Мариам изумительные получаются! Да и есть хотелось. Все-таки на свежем воздухе в горах аппетит разыгрывается быстро. А мы с Амираном неплохо потрудились. Отбили котных овец от общего стада, отремонтировали клети для овцематок и их детенышей и провели ревизию стада, выловив лишних самцов… Еда, тепло — привычный ритуал. Думал успокоюсь сам и дам время успокоиться Анжелине. Но, кажется, сегодня моя девочка решила поставить все точки над «и». Хотя, её попытки спорить, её «Я не могу дать тебе то, что хочешь ты» — детский лепет. Она и понятия не имеет, что мне нужно. Мне нужна она. Целиком. Смотрю на неё. В глазах — та же смесь испуга и упрямства, что и у моей Нануки. Нанука была такой же. Такая же хрупкая, такая же ранимая, но с таким же огнём внутри. Я потерял её. Не смог спасти. Себя винил в ее смерти и тысячу раз спрашивал небеса почему она? А Лину смог вытащить с того света. Я не знаю, кем она была, та искалеченная девушка, что лежала около догорающей машины. Это не имеет значения. Та незнакомка осталась под мостом, вместе с её старой жизнью, а моя Анжелина родилась, когда я нашёл её. Она принадлежит мне, и у неё нет прошлого. Я не дам ей уйти, потому что не смогу пережить новую потерю. Мне не раз говорили партнеры по бизнесу, что с моим покер-фейсом можно срывать банки в казино — ни один лицевой мускул не дернется без ведома. Внутри бушует буря, на лице же штиль. Вот и сейчас на Анжи что-то говорила. Слова её лились тонким ручьём, а я почти не слышал. Смотрел на нее и молчал. Просто пил кофе, не отводя от нее взгляда, а потом просто сказал: — Садись. Кофе ещё тёплый. Хачапури будешь? Это называется дезориентировать противника. Она села на самый краешек стула. Я же с честным выражением лица принялся врать. Что она хотела услышать? Что дядя Вазген от доброты душевной подобрал малышку, выходил и отпустил восвояси, напоследок пустив слезу и молвив «давай останемся друзьями»? Девочку замучила совесть? Хорошо. — Я знаю, Анжи, — добавив ласковых ноток в голос, успокоил ее. — Я никогда и не ждал, что ты ответишь мне тем же. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты будешь счастлива, этого мне будет достаточно. — И ты не злишься? — ее глаза заблестели, наполняясь слезами. — На что же я должен злиться? Я просто надеюсь. Надежда, как известно, умирает последней. Может быть, когда-нибудь и в твоем сердце найдется уголок для старого, бедного Вазгена. — улыбнулся я, слегка сжав ее ладонь. Она расслабилась и улыбнулась. — Но ты не будешь счастлива, пока не избавишься от прошлого. Ты сама сказала, что твои шрамы не дают тебе покоя. Мы должны убрать их. Иначе они будут преследовать тебя всю жизнь. Я не могу на это смотреть. Я хочу, чтобы моя Анжелина была свободна. Да, немного надавил, потому что уже давно в моей голове созрел идеальный план, как удержать Анжелину. Она не хочет говорить о своих шрамах? Я их уберу. Физические — с помощью операции. Это не просто косметическая процедура, это ритуал. Это мой способ стереть то, что было до меня. Сделать её тело чистым, новым. И психологические — я дам ей то, что она потеряла. Я вижу, что она умная, что она любит читать, узнавать новое. Я верну ее к жизни. Но только к той жизни, которую я для неё выберу. Я уже победил. Анжи не видит, что ее борьба бессмысленна. Она останется со мной. Это единственный путь. И я заставлю её поверить, что это и есть её счастье. ---------- Глава 21 Глава 21 Вроде бы все вернулось на круги своя — Вазген все так же был внимателен, все так же ласково и терпеливо успокаивал, когда она заходилась в крике от ночного кошмара, но что-то Лину тревожило. Она сама не могла понять причину своего состояния. Подолгу замирала, возвращаясь к недавнему разговору и раз за разом прокручивала в голове диалог, отмечая тон, каким изъяснялся с ней мужчина, его мимику, жесты. Он сказал, что не будет на нее давить, что она сама решит, как относится к нему. Однако не отрицал, что испытывает к ней не только дружеские чувства. Это хорошо или плохо? Сказал, что желает ей счастья. А как она может быть счастлива? У Лины вновь защемило сердце. Хоть одним глазком бы взглянуть на личико дочери! Но… С такими уродствами только пугать ребенка. И муж… Полгода прошло. Наверное забыл про нее. Валентин парень видный. Лина вздохнула. Получается, Вазген прав? Нужно принять то, что случилось и попытаться начать новую жизнь? Как он сказал — «Не будешь счастлива, пока не избавишься от прошлого»? Но что, если память о прошлом это всё, что у неё осталось и она не хочет это терять? А мама? Как она справилась с потерей? Два дня Лина жила как в тумане. Слова Вазгена, его спокойный, уверенный голос, его убеждение, что нужно отринуть прошлое, чтобы начать жить — всё это эхом отдавалось в ее голове, которая в итоге разболелась так, что пришлось прибегать к медикаментам. Но таблетки не помогали. Лина не знала, как поступить и снова решила завести разговор о том, что ее тревожит. Утром третьего дня, когда она вышла к завтраку, Вазген колдовал у плиты, вполголоса мурлыкая под нос песенку: 'Жизнь играет с нами в прятки* — Да и нет, — слова загадки, Этот мир, этот мир, дивный мир. Время разлучает часто С теми, кто нам дарит счастье, — Это жизнь, это жизнь, наша жизнь…' — Привет! — поздоровалась. Мужчина обернулся и улыбнулся: — Садись за стол. Сейчас будет готов завтрак. Ты ела когда-нибудь помидоров дзвадзех? — спросил. — У меня есть друг армянин. У него это блюдо получается божественным! Я, конечно, не он, но кое-что могу. Лина улыбнулась в ответ: — Пахнет вкусно. Через пару минут перед ней поставили тарелку с… обычной яичницей с помидорами и сладким перцем, и девушка рассмеялась: — Это помидоры дзвадзех? — Не смейся! Ты сначала попробуй! Пальчики оближешь. — Ставя себе точно такую же порцию глазуньи по-армянски, рассмеялся в ответ и Вазген. У него сегодня было отличное настроение. Все шло так, как он и задумывал. Анжи вроде успокоилась. Не смотрит настороженно. Улыбается открыто. Теперь можно познакомить ее и с городской квартирой. Заодно и проверить, как она перенесет довольно тяжелую поездку до столицы. Он смотрел на неё, наслаждался моментом, и хитро прищурившись, предвкушал ее реакцию на блюдо. — Это и правда вкусно, — признала она, вновь улыбнувшись. — А я что говорил⁈ — кладя себе в рот очередной кусочек, хмыкнул он, — Ты ешь, ешь! Сегодня силы тебе могут понадобиться. Лина вопросительно взглянула на мужчину, по инерции продолжая улыбаться, но уже предчувствуя катастрофу. Он же взял чашку с кофе, сделал глоток и, поставив её на стол, поднял взгляд на девушку. — Рад, что тебе нравится. Помолчал, тщательно пережевывая очередной кусочек. Лина ждала. Она чувствовала, что сейчас будет то самое. Главное. И не ошиблась. — Я сегодня еду в город. Уладить дела по работе. Хочешь поехать со мной? Тебе полезно будет развеяться, увидеть новые места. Заодно и проверим, как ты перенесёшь долгую дорогу. Поездка в Корею займёт намного больше времени. Он сделал паузу. Улыбка сошла с её лица. Кофе показался горьким, а яичница — безвкусной. Она снова оказалась в той же ловушке: её желание «развеяться» должно было служить его цели. Поездка в город — это не просто прогулка, а подготовка к главной «операции». Лина встретилась с ним взглядом, пытаясь разглядеть в спокойных глазах хоть намёк на сомнение. Но ничего не нашла. В них была только уверенность. Вазген не спрашивал, он объявлял о плане и ей оставалось только согласиться. — Хорошо, — тихо сказала Лина. — Я поеду. На то, чтобы собрать вещи, времени ушло совсем немного. В небольшой женский рюкзак Лина положила пару сменных футболок, джинсы, свитер и зубную щетку, а потом медленно спустилась на кухню. Вазген уже ждал, стоя у порога в своей неизменной трикотажной водолазке и жилете. На его лице, как и всегда, было то спокойное, мягкое выражение, от которого ей одновременно становилось тепло и тревожно. В глазах мужчины читалась уверенность в собственной правоте, и это пугало ее больше всего. Вазген никогда не сомневался. Ни в своих поступках, ни в своих словах. Он просто делал. Забрав из рук Лины рюкзак и пропустив девушку вперед, он вышел следом, просто прикрыв дверь. — Я даже не попрощалась с тетушкой Мариам. — Лина расстроилась. Почему-то ей казалось, что сюда она больше не вернется. — Не переживай, еще не раз встретитесь и попрощаетесь. — помогая девушке забраться в салон автомобиля, улыбнулся Вазген. — Вернешься красивая, здоровая, то-то тетя обрадуется! ---------- Глава 22 Глава 22 Путь до столицы занял всего пару часов. За окном мелькали красивые, но однообразные пейзажи. Серпантин дороги извивался между могучих, поросших лесом гор, прижимался к отвесным скалам, двигался параллельно мелким, но быстрым речушкам и заглядывал в глубокие ущелья. Автомобиль то медленно и тяжело поднимался в гору, то катился вниз со все увеличивающейся скоростью, и тогда Вазгену приходилось нажимать на тормоз, чтобы замедлить машину. Лина смотрела в окно, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей, но легче было остановить собственное сердце, чем приказать не думать. В голове все смешалось — прошлое, настоящее, будущее. Ее душа стремилась туда, где осталось сердце. Перед глазами то вставало лицо мужа, то в ушах звучал смех дочери, то нос щекотал фантомный аромат духов приемной матери. Потом она бросала незаметный взгляд на чеканный профиль Вазгена и ее мысли перескакивали на их странные отношения. Если бы было куда уйти, она бы, наверное, рскнула оставить мужчину. Но без гроша, без документов, с уродливой внешностью Лина не решалась на последний шаг. И корила себя за малодушие, и смирялась. Вот наберется немного сил, Вазген выправит ей паспорт и тогда… Что будет тогда Лина не загадывала. Просто плыла по течению. Просто жила. И сейчас, устав бороться с памятью, она перевела сиденье в режим отдыха и закрыв глаза, попыталась уснуть. Сон пришел, но тревожный, рваный, от которого сердце заходилось в страхе. Сначала ей снились расплывчатые, подернутые дымкой, знакомые лица, которые проносились перед ней пестрой лентой, а потом на их месте появлялись новые, совершенно Лине незнакомые. Они окружали ее толпой. Лина пыталась выбраться, ругалась, кричала, толкалась, но толпа все плотнее сжималась вокруг нее, грозясь поглотить. В какой момент Лина оказалась в парке, не помнила. Поняла, что куда-то бежит. Или от кого-то? Позади слышался голос. Он звал. Её? Лина не знала. Зато чувствовала, что если остановится, преследователь ее догонит. Было страшно. Но все же, собрав все свое мужество, Лина остановилась и обернулась. На неё смотрел Вазген. Он улыбался, но в его глазах не было радости. Это был чужой, холодный взгляд. Он протянул к ней руки, и Лина закричала, а затем резко открыла глаза. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она не сразу поняла, где находится. Накатила паника. Дежавю! Точно так же ее увозил от родных похититель. Только тогда в машине было темно, пахло дорогим парфюмом и натуральной кожей, а впереди светились огни большого города. Лина зажмурилась и попыталась дышать глубоко, медленно через нос. Постепенно сердцебиение пришло в норму, страх отступил, свернувшись клубочком где-то на дне подсознания. Она открыла глаза. В машине было светло. За окном мелькали деревья и поля, и постепенно вдали стали появляться очертания высотных зданий. Лина повернула голову в сторону водителя. Вазген. Он сидел спокойно, держа руки на руле, и смотрел на дорогу. Увидев, что она проснулась,мужчина перевел на нее взгляд и слегка улыбнулся. — Мы почти приехали, — сказал он. Лина молча кивнула. Тбилиси встречал их полуденными лучами солнца, которые скользили по черепичным крышам Старого города. Улицы столицы извивались, как змеи, уводя их в лабиринт узких переулков. С одной стороны возвышалась древняя крепость Нарикала, а с другой — величественный Метехский храм. За мостом, на берегу Куры, блестели на солнце современные здания, и Лина поняла, что этот город — живое сплетение прошлого и настоящего. Попетляв немного по улицам, они свернули с оживленного проспекта, миновав пару старых зданий, и въехали на территорию закрытого двора. Перед взором Лины вознеслась к голубому небу современная 9-этажная новостройка из стекла и бетона, резко выделявшаяся на фоне старой, но уютной застройки. Здание сияло в полуденном солнце, отражая небо в сверкающих чистотой окнах. Вход в подъезд был отделан так, словно это не жилой дом, а какой-то офис: всё вокруг было чёрным и блестящим, без лишних деталей, только металл и стекло. Вазген припарковал машину рядом с другими дорогими внедорожниками. Лина с любопытством рассматривала здание и не торопилась покидать салон машины. Она заметила, что по периметру дома установлены камеры видеонаблюдения, а на окнах, даже на первом этаже, не было решёток — скорее всего, здание находилось под круглосуточной охраной — сделала она вывод. Когда мужчина вышел из автомобиля и, обогнув его, открыл дверь, чтобы помочь Лине выбраться из салона, она не решилась взять его за руку. Вышла сама. Тот пожал плечами, молча достал из багажника сумку, и пиликнув сигнализацией, закрыл машину, а после жестом указал на вход. Затем они пересекли небольшой, но ухоженный двор, и как только подошли к зданию, его двери бесшумно разъехались в стороны, открывая просторный и светлый холл. Первым, кого увидела у входа Лина, был пожилой мужчина в форменной куртке с лычкой «охрана» на рукаве. Он был сед, полноват и коренаст, с широкими плечами, которые едва помещались в куртку. Лицо его было испещрено мелкими морщинами, кустистые брови нависали над глубоко посаженными глазами, а взгляд был цепким и оценивающим. Он словно вешал на грудь входящим табличку со статусом: «Достоин. Можно улыбнуться», «Не стоит внимания» или «Перспективен, но не настолько, чтобы расшаркиваться». Однако на лице охранника не проявлялось ни одной эмоции. Вазген кивнул ему, а тот в ответ улыбнулся и нажал на кнопку, открывая им дверь к лифтам. Лина зашла в кабинку. Помещение, отделанное матовым металлом и чёрным стеклом, сверкнуло огнями, и они плавно двинулись вверх, чтобы через минуту так же тихо остановиться. Двери разъехались в стороны, открывая вид на просторный и светлый холл с двумя квартирами. К одной из них под номером 5 и подошел Вазген. Он не полез в карман, не достал ключ, а просто приложил ладонь к стене рядом с дверью, и она открылась с тихим щелчком. — Электронный замок? — тихо спросила Лина. Вазген улыбнулся: — Да, этой квартире не нужны ключи. Цифровой код или отпечаток ладони. Лина понимающе хмыкнула. В ее прошлой жизни отец все время мечтал купить квартиру вот в таком же доме, хоть и жили они не в хибаре. Она молча кивнула, принимая ответ к сведению. Когда «умная» дверь опознала хозяина и бесшумно отворилась, Вазген пропустил Лину вперед. Она вошла. Огляделась. Большая квадратная прихожая больше походила на просторный, светлый зал, чем на переднюю, где каждый предмет интерьера казался продуманным до мелочей. Пол в ней был выложен сверкающим мрамором с замысловатым узором, который вел взгляд к зеркальным дверцам шкафа, зрительно расширявшим пространство. Стены молочного оттенка украшали лаконичные бра, дающие мягкий, рассеянный свет, и отражающие блики хрустальной люстры. Все здесь дышало утонченной роскошью, но без излишеств и кричащей позолоты. Было тихо, пахло деревом и кофе. — Это твоя квартира? — оглядываясь, спросила Лина. — Да, — ответил Вазген, снимая жилетку. — Это мой дом. Здесь я бываю, когда устаю от гор и хочу вернуться в цивилизацию, — улыбнулся он. — Проходи. Отдохни с дороги, а потом я покажу тебе город. — Хорошо. — Лина кивнула, разуваясь. — Я тебя оставлю ненадолго. Ванная дверь налево, кухня прямо, спальня — вон та дальняя дверь. Если захочешь поспать. — Вазген взял ее за плечи и при каждом обозначении поворачивал в ту или иную сторону, улыбаясь. — Разберешься. Я скоро вернусь и мы сможем погулять. Покажу тебе город. — А где… туалет? — фраза повисла, потому что мужчина в последний раз сжал легонько ее плечи и стремительно покинул квартиру. — Все показал, а самое главное забыл! — пробурчала Лина, отправляясь на поиски вожделенной кабинки. Открыла одну дверь, потом вторую, третью и неожиданно для себя заинтересовалась в последней комнате большим портретом, висевшим над изголовьем двуспальной кровати. В еще одной спальне. Мужской. Осторожно, словно боясь потревожить спящего человека, она приблизилась к портрету. Теплыми, масляными красками художник изобразил на нем молодую красивую женщину с темными волосами и сияющими, как горное солнце, глазами. Что-то очень знакомое было в лице этой грузинки, но Лина никак не могла понять, что ее смутило. Вроде женщину эту она никогда не встречала прежде. Но беспокойство уже поселилось внутри, поэтому Лина нахмурила лоб, перебирая в уме, отчего незнакомка кажется ей знакомой. Сделала еще шаг, подходя к картине вплотную и вздрогнула. Поняла, почему женщина на портрете кажется близкой. У нее были те же глаза, то же выражение лица, та же улыбка, что каждое утро Лина видела в зеркале. Отличительными были лишь шрамы от ожогов, вместо нежной, бархатной кожи. Все стало на свои места. И стремление в кратчайшие сроки исправить внешность Лины, и трепетное отношение, которое мужчина проявлял по отношению к ней, и терпение, с каким Вазген выхаживал ее в больнице. Да и само спасение теперь казалось Лине не случайным. Он хотел «слепить» из нее копию вот этой красивой женщины. Кто она? Как зовут? Где сам оригинал? Мысли заметались в голове, отзываясь болью в груди. Лина замерла, прикрыв глаза. Из глубины памяти всплыла на поверхность картинка, казалось бы никак не связанная с нынешним откровением — вот она счастливая распахивает дверь, думая что Валентин опять что-то забыл, пока горячо прощался с ней перед уходом на работу, и натыкается на холодный взгляд Куприянова. Отец. Нашел. Пришел, чтобы диктовать и шантажировать. Она помнит, как он презрительно оглядывал их уютное гнездышко, как кривился, когда на правах гостеприимной хозяйки Лина предложила чай… И его голос… Он был точно таким же, как и у Вазгена: спокойным, уверенным, не допускающим возражений: — Ты сейчас соберёшь свои вещи и поедешь со мной домой. Она тогда заартачилась. Попыталась отстоять свою любовь, но ей не дали ни шанса. — Поедешь! — усмехнулся тиран.— Иначе твоему Федулову земля покажется с напёрсток! И можешь не заморачиваться с угощением. Я мякину не пью! Чего доброго с расстройством желудка потом майся. Куприянов и Вазген… Как же она не заметила сразу, что они похожи? Из-под ресниц скатилась одинокая слеза. Что один пытался прогнуть дочь и сделать ее товаром, что второй пытается перекроить ее жизнь под себя, прикрываясь милосердием. Но она не желает быть ни товаром, ни утешением, ни чьей-либо заменой! Лина сжала кулаки. Надо успокоиться и подумать как быть дальше. Сколько у нее времени? Вазген вроде говорил, что пластическая операция назначена на последний день месяца, значит билеты и виза должны быть готовы. Нужно найти документы и выяснить дату вылета. Лина покинула комнату так же осторожно, как и зашла в нее, тихонько прикрыв дверь. Рыться в чужих вещах и чужом доме нехорошо, но у нее не осталось выбора, поэтому она решительно направилась к кабинету, мимо которого проходила несколько минут назад. Усмехнулась. Времени прошло совсем ничего, а как круто вновь меняется ее жизнь. Даже позывы организма отступили. В кабинет зашла не таясь и прямиком направилась к столу, где взгляд сразу же зацепился за пухлую пластиковую папку, лежащую на краю столешницы. Открыла дрожащими руками и впилась глазами в белый лист, где небольшой скрепкой в левом углу была прикреплена ее фотография и заглавными буквами посередине выведено Мазуровская Анжелина Николаевна. Дальше шли выписки из истории стационара, справки, результаты анализов — ее медицинская карта. Лина лихорадочно перебирала бумажки, пока взгляд не упал на документы, внутрь которых были вложены какие-то узкие корешки. Первым оказался паспорт Вазгена и она очень внимательно изучила его содержимое. Фамилия благодетеля звучала как Дзасошвили. Мужчине было 47 лет. Быстро пролистав странички, Лина открыла вкладку о семейном положении. Пробежала глазами: «Дворец бракосочетаний г. Тбилиси, Грузия. Произведена запись бракосочетания с гражданкой Нанука Чарквиани. запись акта номер… дата…» Женат! Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом пустилось в бешеный галоп. Вот еще одна ложь добавилась в копилку ее недоверия. Значит портрет в спальне принадлежит жене Вазгена. Нануке. Что произошло между этими двумя Лине было уже неинтересно. Достаточно висевшего портрета, с которым мужчина не пожелал расстаться. Перевернула корешок лицевой стороной, уже догадываясь, что это. Авиабилет. Рейс Тбилиси — Сеул. Дата — через неделю. Это было не просто подтверждение, это был приговор. Он не шутил. Он всё решил. Её тело, её лицо, её судьба — всё было расписано без её согласия. Решение пришло мгновенно. Надо уходить. Сейчас, пока она не погрязла в долге перед мужчиной. Да, он спас. Да, он выходил и поставил на ноги. Этого она никогда не забудет и будет благодарна. Издали. Не рядом, чтобы остаться самой собой. Лина схватила вторую красную корочку, уверенная, что это паспорт, который сделал Вазген на ее имя. Вытряхнула из него корешок билета и бросилась к рюкзаку, что так и остался лежать в прихожей, забытый хозяйкой, уже на ходу мысленно перебирая пути побега. Город, люди, общественный транспорт — всё это даст ей шанс затеряться, исчезнуть. Единственной проблемой было отсутствие финансов. Но и это решилось быстро, потому что Вазген был небрежен в этом отношении и часто оставлял свой бумажник где придется — в прихожей на полке, на журнальном столике гостиной, в барсетке на вешалке. Она нашла его. Взяв из толстого портмоне пачку купюр — больше, чем ей было нужно для дороги, но меньше, чем стоило его доверие, — она почувствовала себя воровкой. Вернулась в кабинет и прямо на папке с ее медицинской картой оставила короткое, беспощадное послание. «Я не буду твоим утешением и не стану Нанукой. Прощай.» И подписалась: «Несостоявшаяся Галатея». Все. Остановилась на секунду у входной двери. Оглядела в последний раз квартиру и решительно шагнула за порог. Торопилась. Мимо охранника пронеслась, наклонив голову и спрятавшись за темными очками. Во дворе едва не столкнулась с пожилым лысоватым грузином, который удивлённо воскликнул: — Моустминэ, саит миичкари асэ, хо? (Слушай, куда так торопишься, Да?) Но Лина никак не отреагировала на реплику и, не извинившись, быстро пошла прочь. Её цель — уйти как можно дальше, пока домой не вернулся Вазген и не обнаружил пропажу. А уж когда он прочтёт записку, Лина была уверена, не будет ни крика, ни паники. Он просто сразу же начнёт действовать. Быстро, методично, эффективно. Ориентироваться в чужом городе было трудно. Одно дело смотреть на него из окна автомобиля, и другое — самой петлять по извилистым улочкам в надежде правильно выбранного пути. Ей нужно попасть на республиканскую трассу, чтобы попытаться на попутных машинах добраться до границы России. Домой. Она хотела вернуться домой и будь, что будет. Главное, добраться. Автобус и поезд Лина отмела сразу же. Стоило только засветить паспорт, купив билет, спрятаться не получится. Автостоп единственный выход. Однако по мере того, как она удалялась от квартиры Вазгена, выявилась еще одна проблема — на нее оборачивались, провожали сочувствующими, любопытными и поспешно отведёнными взглядами. Каждый такой взгляд был как укол, подтверждающий её уродство и правоту Вазгена. Его слова, сказанные всего несколько часов назад, эхом отдавались у нее в ушах: «Ты не будешь счастлива, пока не избавишься от прошлого». Лина сутулилась и всё ниже опускала голову, пытаясь стать незаметной, пока не увидела неприметную вывеску небольшого магазинчика с мусульманской женской одеждой. За витриной стояли манекены в красивых длинных абая. Не раздумывая, Лина повернула к магазину. Это было решение, рождённое отчаянной необходимостью. Она зашла внутрь. За прилавком стояла молодая девушка с мягким овалом лица и глазами олененка Бэмби. И она не отшатнулась, увидев гостью, а лишь слегка смутилась, встретившись со взглядом Лины. Это длилось секунду. В следующую минуту она спросила Лину по-русски: — Чем я могу вам помочь? — Мне нужно что-то, что скроет лицо. И платье, чтобы было невозможно определить возраст. — Вам повседневное или праздничный вариант? — уточнила девушка. — Все равно. Она выбрала самое простое: длинное, свободное чёрное абая, которое скрывало фигуру, и лёгкий, но плотный чёрный хиджаб, который можно было закрепить так, чтобы он полностью закрывал волосы, шею и оставлял открытыми лишь глаза. Расплатившись наличными Вазгена, Лина поспешила в маленькую примерочную, чтобы избавить себя от пытки быть объектом внимания. Облачилась и почувствовала себя другим человеком. Теперь о шрамах будет знать лишь она сама. Они остались под тканью, став невидимыми. Выйдя из магазина, Лина вздохнула с облегчением. Теперь люди на улице проходили мимо, не обращая на нее никакого внимания. Они видели просто женщину в мусульманской одежде, а не жертву катастрофы. Путь домой начался. Лина выбралась на окраину города, туда, где трасса уходила в сторону границы, когда небо на западе окрасилось в золотисто алый цвет заката. Военно-Грузинская дорога, единственная сухопутная артерия, связывающая Грузию с Россией, казалась одновременно и спасением, и пропастью. Маскировка Лины — чёрная абая и хиджаб — уже прошла первое испытание. Лина стала тенью. Ведь пока она шла к трассе, девушку практически не замечали. Но впереди было главное испытание — получится ли у одинокой женщины, с ног до головы закутанной в ткань, вырваться за пределы города? Не отпугнет ли образ мусульманки водителей, проезжающих мимо машин? Лина встала на обочине, выбрав место, где начинался пологий подъём в горы. Подняла руку. Неуклюже, нерешительно, впервые в жизни голосуя на дороге. Мимо нее, обдавая теплыми выхлопными газами, проносились сотни легковых автомобилей, неспеша двигались туристические автобусы, тяжело урча поднимались по склону груженные фуры. Вся эта вереница машин шла непрерывным потоком. Первые из них проехали мимо, не замедляясь. Грузинский водитель легковушки махнул рукой, показывая, что едет недалеко и Лина опустила руку. Солнце почти село. Начинало холодать, и ветер, идущий со стороны ущелий, пробирал до костей. Лина обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла и медленно побрела вдоль дороги. Надежда на быстрое бегство таяло, словно майское солнце, что практически скрылось за вершинами гор. Её остановил старый, видавший виды рефрижератор. Водитель — крепкий мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, кавказец, судя по акценту, — опустил стекло. Он внимательно оглядел Лину. — Мусульманка? — спросил он на ломаном русском. — Куда путь держишь? — В Россию. Мне нужно на границу, — ответила Лина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Денег нет. — Э-э-э, в Россию далеко. Через Крестовый перевал. — Он потёр подбородок. — Груз у меня, брат. Тяжёлый. Ночь скоро. Садись. До Владикавказа докину. Поможешь на перевале — там снег может быть. Лина не раздумывала ни секунды. Ей было всё равно, что он думает о ней и куда везёт. Главное — на север. — Спасибо, — сказала она, и быстро закинув рюкзак, влезла в высокую кабину. Двигатель взревел, и грузовик медленно тронулся с места, увозя Лину прочь от Тбилиси. ---------- Глава 23 Глава 23 Дорога на родину была трудной, долгой и полной страха. Небольшие населённые пункты, где на одиноких автозаправочных станциях водители останавливались, чтобы выйти по нужде и долить горючее в бак; серпантин дороги; тревога о будущем и сомнения в правильности поступка — всё это сильно выматывало. Иногда Лине казалось, что она вечно будет куда-то ехать, меняя машины. Особенно трудным был отрезок пути через Крестовый перевал в старом, скрипучем грузовике, кабина которого пропахла соляркой и табаком. Его водитель, назвавшийся Зурабом и имевший широкое, морщинистое от усталости лицо, но добрые, проницательные глаза, оказался разговорчивым. Стоило рефрижератору, тяжело гудя, начать подъём по склону, как он достал из кармана мятую пачку сигарет и закурил. — Почему в Россию едешь одна? Где твой мужчина? — спросил он, выпуская колечки дыма в приоткрытое окно кабины. — Хорошая женщина, в хорошей одежде. У тебя здесь беда, да? Лина напряглась. — Я… я еду к родственникам, — ответила уклончиво. — К родственникам, — не то соглашаясь, не то не веря, покивал Зураб. — А документы у тебя есть? Паспорт? — Да, конечно. Грузинский паспорт. — Грузинский? Это плохо, — покачал он головой. — Ну, да ладно. На грузинской границе у меня знакомый есть. Если попадём в его смену, считай, что проехали. Как звать-то тебя, красавица? — Анжелина, — назвалась она. — Можно Лина. Вы не подумайте, я не преступница. Просто… просто мне нужно срочно уехать из Тбилиси. Но я не хочу проблем. И, если Вы меня высадите где-нибудь у границы, я пойму. Не обижусь, — торопливо закончила. — Проблемы есть у всех, Анжелина, — тихо сказал мужчина. — У кого маленькие, у кого большие, как Кавказские горы. Я часто мотаюсь туда-сюда, вижу всякое. Женщины просто так, в такой одежде, в фурах не едут. Я знаю, что ты от кого-то бежишь. От мужа? Этот прямой вопрос заставил Лину вздрогнуть. — Я хочу скрыться от человека, который хотел… переделать меня. — Слова давались с трудом, и самые последние Лина прошептала, отвернувшись к окну. Зураб помолчал, искоса поглядывая на неё, и, кажется, всё понял. — У горца своя честь. Я тебя никому не выдам. Обещаю. Но ты должна знать: Военно-Грузинская дорога ночью — это не парк. Спи, если сможешь. Лина не стала перечить, решив воспользоваться советом. Она прислонилась головой к стеклу двери и закрыла глаза, впервые за день почувствовав некое подобие безопасности. Зураб выключил радио. Тишину, заполнившую кабину, нарушал лишь рокот мотора и шорох шин на асфальте. И под этот монотонный звук и покачивание грузовика, Лина уснула. Проснулась оттого, что машину начало ощутимо трясти. Они ехали уже несколько часов. За окном царила тьма, лишь изредка прорезаемая огнями встречных фур, а в кабине заметно похолодало, и в тонком абая Лине стало некомфортно, отчего она попыталась сохранить подобие тепла, обхватив себя руками. Дорога стала круче, повороты — острее. — Крестовый перевал, — крепче сжав руль и мотнув головой на белую полосу земли, что пропадала под колесами грузовика, прорычал Зураб. — Хоть уже и май, но здесь еще зима. Высоко. Держись крепче. Предупреждение прозвучало вовремя. Лина едва успела ухватиться за ручку, как ее занесло в сторону водителя на очередном крутом повороте. А потом на одном таком вираже грузовик забуксовал и его задние колеса стали беспомощно прокручиваться по мокрому, подтаявшему снегу, потеряв сцепление с поверхностью. Зураб коротко выругался на грузинском и остановил машину. Быстро натянул куртку, затем, открыв дверь, спрыгнул на землю. На минуту пропал из виду, а вернувшись, позвал Лину: — Анжелина, открой рюкзак, там лежит лопата. Снег почистить надо, пока пробка не собралась. Помощь твоя нужна! Иди сюда. Она тут же выполнила все, о чем попросил мужчина, даже не подумав, что на улице холодно, а она в летнем платье, без куртки и теплого свитера. Чем быстрее они выберутся из ловушки, тем скорее она согреется. Да и за работой, убирая из-под колес грузовика подтаявший снег, не успеет замерзнуть. Так и случилось. Не прошло и получаса, как Лина вновь сидела в кабине, а машина тихо ползла по горному серпантину. — Ты сильная, Анжелина. — Зураб удовлетворённо кивнул. — Верю, не просто так бежишь. — А ты просто так помогаешь, Зураб? — тихо спросила она. Он усмехнулся, глядя на тёмную дорогу. — Все мы, кто возит грузы через горы, немного одинокие. Мы знаем, что бывает, когда ты один на чужой земле. Твоя честь — это моя честь, пока ты в моей машине. Она ничего не ответила. Просто уже успела узнать — если горец говорит так, это равносильно клятве. Она под защитой. И когда на узкой полосе между горными хребтами, показалась бесконечная гирлянда красных и белых огней, Лина была почти спокойна. — Вот и всё, Анжелина, — Зураб подтвердил ее предположение, что они прибыли на границу, сбрасывая скорость. — Верхний Ларс. Точнее, очередь к нему. Фура медленно влилась в многокилометровую пробку из грузовиков. Они стояли так плотно, что Лина могла протянуть руку и коснуться соседнего рефрижератора. Воздух звенел от гудения моторов, запаха дизеля и мата дальнобойщиков. — Это граница, — объяснил Зураб. — Сначала грузинский пост, потом нейтральная полоса, потом русский пост. Документы будут проверять дважды. Он заглушил мотор и наступившая тишина оглушила. За время пути она свыклась с гулом двигателя, и теперь ей казалось, что чего-то не хватает. — Теперь слушай внимательно, Анжелина. — отвлек ее от рассматривания зданий КПП голос Зураба, — На грузинском посту тебе просто надо сидеть тихо. Они видят, что ты в абая, со мной, и часто не требуют документов от попутчиков. Но русский пост… — Зураб тяжело вздохнул. — У меня груз. Пограничники будут смотреть всё. Они попросят твой паспорт. Я не смогу тебя спрятать, — тихо сказал он. — Кабина — не мешок. Но я могу выиграть время. Когда мы подъедем к русскому КПП, я скажу им, что ты моя жена, что едешь к родственникам. Я буду говорить с ними на русском, очень быстро. Ты будешь молчать. Ты должна быть невидима. Поняла? Лина кивнула. Она понимала, что это риск — пересекать границу без российской визы, но другого выхода не было. — И самое главное, — Зураб достал свой собственный, потрёпанный российский паспорт, — у меня есть знакомый на посту. Он просил кое-какую услугу. Я сделал. Попрошу его, чтобы не смотрел в твою сторону. Но если тебя остановят… я ничего не смогу сделать. Я обещал довести тебя до Владикавказа. А это только через границу. Он снова завёл мотор, чтобы продвинуться на пару метров в очереди. — Держись. Сейчас начнется. Фура медленно подкатила к первому окошку контроля. Зураб включил освещение и полез за козырек, чтобы достать сопроводительные бумаги. Подошедший молодой пограничник в грузинской военной форме равнодушно окинул кабину взглядом и взял протянутые ему документы. — Пассажир, на выход. — он даже не посмотрел на Лину. — Вон то здание. Паспортный контроль проходите пешком. Лина почувствовала, как её сердце на миг замирает от страха. Она дернулась, чтобы подчиниться и уже взялась за ручку кабины, когда ей на колено незаметно опустилась теплая ладонь Зураба. — Сиди. — едва слышно проговорил он и повернулся к таможеннику, широко улыбнувшись: — Не выйдет она, брат, — спокойно покачал он головой. — Она, как видишь, в хиджабе. Молоденькая совсем. Первый раз едет к родственникам. Не хочет в толпе светиться, сам понимаешь, да? — Знаю я эти ваши «не хочет», — парень в форме поджал губы. — Правила такие. Все выходят. Не положено в машине сидеть. Зураб слегка понизил голос, подавшись ближе к окну: — Послушай, брат. Ты же меня знаешь, да? Я часто тут хожу. Закрой глаза, не трогай девочку. Я тебе не просто так говорю. Помнишь, ты спрашивал про генератор? Это мой тебе аванс. А она пусть сидит. Пограничник вскинул взгляд и в упор посмотрел на мужчину, словно пытаясь в его словах найти скрытый подтекст. Затем оглянулся на пост, а потом с явной неохотой махнул рукой. — Ладно. Проезжай на досмотр, но пассажир — это твоя проблема. Если что… сам знаешь, что тебя ждет. И её, — кивнул в сторону Лины, сжавшейся в углу кабины и старавшейся быть как можно незаметней. — Спасибо, брат! — кивнул Зураб. Он завел мотор, проехал вперед и остановился у зоны досмотра. — Я сейчас быстро схожу, оформлю груз, — тихо сказал он Лине, сгребая в кучу документы. — Ты же сидишь тут. Не выглядываешь в окно, никуда не смотришь и не двигаешься. Он ушел в сторону большого, ярко освещенного здания, и Лина осталась одна в полной тишине. Яркий свет прожекторов снаружи освещал внутренности кабины, и девушка все сильнее вжималась спиной в спинку сидения, стараясь остаться в тени. Вокруг бродили люди в форме, осматривали грузовики, светили фонарями, и каждая секунда промедления казалась ей вечностью. Наконец она увидела, как к грузовику спешит Зураб и напряглась. Все ли в порядке? Или сейчас мужчина распахнет дверь и с обреченным выражением на лице скажет: — Я сделал все, что смог. Не получилось. Выходи. Дверь действительно щелкнула замком, открываясь, и Зураб тяжело забрался внутрь. Молча засунул документы под козырек. Так же молча завел мотор. Лина не сводила с него тревожного взгляда, боясь вымолвить слово, и вот, наконец, он повернул к ней лицо и расплылся в улыбке: — Разминка окончена. Поздравляю, дорогая. Ты прошла первый уровень. Но сильно не радуйся, теперь будет сложнее. Впереди российский контроль. Через какое-то время функциональное освещение нейтральной полосы сменилось на яркий, почти агрессивный свет российского КПП. Зураб въехал в один из коридоров для грузовиков. — Приехали. Выходи, Анжелина. — кивнул ей, заглушая мотор и готовясь выйти следом. Лина открыла дверь и едва не задохнулась от горного холодного воздуха, хлынувшего в легкие. Она спустилась по ступенькам на землю, крепко сжимая в руке свой билет на свободу — паспорт на имя Мазуровской Анжелины. — Пассажиры в здание, на контроль! Автомобиль приготовить к досмотру. — крикнул им рослый пограничник, стоящий у въезда в полосу движения и отпуская водителя автомобиля, вставшего перед их фурой. Зураб, вылезший следом за Линой, кивнул и скрылся за фургоном, чтобы открыть двери для досмотра и идти оформлять груз. На подрагивающих ногах Лина отправилась в указанном направлении. Внутри помещения, в ярко-белом свете, она встала в очередь, а когда оказалась перед окошком, на короткое и равнодушное «Паспорт!», положила перед офицером документ. Тот открыл его, сверился с монитором, а затем поднял глаза на Лину. — Платок снимите и смотрите в камеру, — произнес он буднично и равнодушно, а для Лины показалось, что грянул гром. Подрагивающими пальцами она развязала хиджаб и стянула его с головы, сразу ощутив себя голой и беззащитной. Офицер перевел взгляд с фотографии в паспорте — той, где шрамы были тщательно замазаны толстым слоем косметики, — на монитор. Затем вновь посмотрел на Лину, задержавшись на рубцовой ткани возле скулы. Поднял палец и бесцеремонно ткнул им в окошко: — Что это у тебя? — спросил он равнодушно, без особого интереса, больше для протокола. Лина замерла. Она не была готова к вопросу. — Авария, — прошептала хрипло. — Давно. Пограничник медленно кивнул и снова уткнулся в экран, что-то печатая и вводя в систему, а после вернулся к паспорту. В этот момент Лине показалось, что она теряет равновесие. Ладони, сжимающие ткань абаи, вспотели, и она застыла перед окошком, боясь шелохнуться. Она ждала, что сейчас её схватят, была уверена, что маскировка провалилась, что Вазген всё-таки её настиг. Так ушла в свой страх, что не услышала голоса пограничника. — Возьмите, — сухо сказал он, не глядя на неё. Раздался громкий, отрезвляющий удар штампа, от которого Лина очнулась, выныривая из своих страхов. — Что? — Паспорт возьмите. Не задерживайте очередь, — Офицер протянул ей документ. — Счастливого пути. Она кивнула, машинально забрала паспорт и, шатаясь, вышла из здания. На ходу натягивая платок, словно облачаясь в броню, она двинулась к фуре. Грузовик Зураба, сияющий мягким светом желтых фар в ближайшем пропускном коридоре, показался ей спасательным кругом. Лина буквально рухнула на сиденье, закрыв за собой дверь, вновь отрезав себя от внешнего мира. Зураб, сидевший за рулем, даже не обернулся. Он не хотел привлекать внимание к пассажиру и понимал, что Лине нужно время. Он ждал. — Ну, как? — спросил он ровно, глядя только вперед, на дорогу. Она молчала, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Сердце медленно приходило в норму, перестав колотиться о грудную клетку, будто хотело покинуть измученную хозяйку. Наконец, Лина позволила себе глубокий, дрожащий вдох. Истерика не случилась, но она была на грани, и теперь вся нервная энергия, копившаяся с момента побега, требовала выхода. — Всё… всё в порядке, — голос был хриплым. — Меня пропустили. Зураб понимающе кивнул. — Хорошая новость, но придется еще немного потерпеть. Сейчас только дооформлю документы. А потом — в путь! Как договаривались, до Владикавказа доставлю в лучшем виде, — он скупо улыбнулся. — Но ты уже в России, Анжелина! ---------- Глава 24 Глава 24 Через несколько дней, преодолев тысячи километров и пол-Осетии — через Беслан, Моздок и мелкие городишки, туманными пятнами отложившиеся в памяти, Лина добралась до своего родного города. Измождённая, голодная, но решительно настроенная, она вышла из автобуса на пустой перрон вокзала. Город спал. Уличные фонари тускло освещали стоянку такси. Там, подсвечивая красными угольками сигарет, кучкой стояли несколько мужчин и тихо переговаривались. Лина оглянулась по сторонам. Те редкие пассажиры, что вышли вместе с ней из автобуса, давно растворились в темноте. Было ли ей страшно, когда она направилась к таксистам? Безусловно. Но еще страшнее идти по пустынным улицам одной — до ближайшей гостиницы было два квартала. — Добрый вечер. — остановившись в нескольких шагах, поздоровалась Лина, — До гостиницы довезете? Мужчины дружно обернулись на голос и окинули закутанный в мусульманскую одежду силуэт. Самый молодой из них смачно сплюнул в сторону и с издевкой спросил: — А Гюльчатай откроет личико? Его тут же оборвал пожилой коренастый водитель, цыкнув на парня: — Закрой форточку, продует! — и уже обращаясь к Лине, продолжил: — Идем, дочка. Тебе в какую? «Юбилейную» или «Люкс»? — «Юбилейную» — кивнула Лина, с опаской косясь на грубияна и несмело подходя к группе. — 200 рублей. Согласна? Кивнула, следуя за мужчиной, который не спеша подошел к черному мерсу и открыл перед Линой дверь. Она забралась на заднее сиденье, сжалась в комочек, прислонившись головой к стеклу, и прикрыла глаза. Перед сомкнутыми веками замелькали картинки прошлого — желтый ламборгини в лучах заходящего солнца… злое лицо несостоявшегося жениха и яркие огни стремительно удаляющегося города. Всего полгода прошло, а казалось, что это было в прошлой жизни. Непрошеная одинокая слеза выкатилась из уголка глаза и исчезла в рубце, стягивающем кожу около виска. Когда такси остановилось около четырехэтажного здания, Лина уже взяла себя в руки. Она здесь, чтобы вернуть отнятую жизнь и постараться быть счастливой. Завтра она увидит родных. Сначала маму. Не ту, что родила, а ее стильную, строгую, но любимую Ниночку Николаевну! Поговорит, объяснит, и Лина уверена — та ей поможет. Подготовит Валю, дочку… Главное, чтобы не было слишком поздно! А сейчас она снимет номер, примет душ и завалится спать! Расплатившись с таксистом, Лина устало повесила рюкзак на плечо и вошла внутрь. На стойке регистрации, освещенной единственной настольной лампой, сидела сонная девушка-администратор, которая что-то писала в журнал, то и дело сцеживая в ладошку сладкий зевок. Лина огляделась. В этой гостинице ей бывать не приходилось. Да и за все свои годы, отданные родному городу, Василина Куприянова лишь дважды посещала гостиницу — когда была вынуждена пойти на свидание с сыном Генерального директора, и Вячеслав затащил ее в гостиничный ресторан, и второй раз — когда удирала от разъяренного Куприянова в Италию, чтобы спасти свою нерожденную дочь. И вот, пока девушка-администратор оформляла документы, Лина скользила взглядом по толстым, но вытертым почти до дыр ковровым дорожкам, по тяжелым бордовым шторам и лепнине, скрытой за тремя слоями бежевой краски. Вся обстановка холла кричала о советском шике, который давно поблек… Отель, явно претендовавший на четыре звезды, едва дотягивал до твердой тройки. Закончив с формальностями и получив ключ, Лина поднялась по лестнице на второй этаж, чувствуя, что силы стремительно тают и каждый последующий шаг дается все труднее. В номере она сразу направилась в ванную. Нестерпимо хотелось смыть с себя пыль дорог, запах солярки и постоянную тревогу последних дней, поэтому быстро сбросила абайю и хиджаб на пол. Освободившись от тяжелой ткани, Лина подошла к зеркалу. Без косметики, с землистым оттенком от усталости, лицо казалось чужим. Подушечками пальцев она осторожно дотронулась до шрама у виска, повернув голову вправо. Отстраненно подумала, что ей несказанно повезло — пламя не дотянулось до глаза и зрение не пострадало, а то что щека похожа на печеное яблоко, так ничего страшного! Они с Валентином справятся и с этой проблемой. И на клинику, если нужно будет, заработают. Затем был долгий, почти горячий душ. Стоя под струями воды, Лина чувствовала, как вместе с грязью уходят последние остатки страха. Они справятся. Вместе. Лишь бы не было поздно! Окончательно ослабевшая после водных процедур, закутавшись в жесткое гостиничное полотенце, она доплелась до кровати и рухнула, даже не успев сдернуть с постели покрывало. Проснулась как от толчка. В первые мгновения сердце заполошно заколотилось в груди от страха, когда глаза наткнулись на белую стену. По спине прокатился холодок. Она в клинике? Вазген все же увез ее в Корею? Затуманенное сном сознание никак не могло включиться в работу, заставляя хозяйку паниковать. Но когда взгляд испуганных глаз метнулся к окну, из груди вырвался облегченный вздох и Лина окончательно проснулась. Она в гостинице. Вазген остался где-то за тысячу километров. Ей удалось сбежать и сейчас она почти у цели. Поднялась легко. Хоть и удалось поспать всего ничего, Лина чувствовала небывалый прилив сил. Быстро привела себя в порядок, облачившись в неизменное абая. Повязала хиджаб, перед этим тщательно замазав тональным кремом уродливый шрам, и подхватив рюкзак, направилась на выход. По знакомым улицам летела птицей. Вот и их родная девятиэтажка по адресу Академическая 56/2. Остановилась у ограждения, отделяющего двор от проезжей части, чтобы перевести дыхание. Задрала голову, стараясь за отражающими солнечный свет окнами заметить хоть что-нибудь. Но… 7 этаж, далеко, только в глазах зарябило от напряжения и Лина шагнула к подъезду. Сейчас… сейчас она увидит родное лицо, на котором за некоторым недоумением проступит узнавание и радость… Обнимет, прижмется и… обе расплачутся. ---------- Глава 25 Глава 25 От волнения ладони стали холодными и мокрыми. Лина не заметила, как вцепилась в ткань платья побелевшими от напряжения пальцами, пока кабина лифта возносила ее вверх. Сердце не просто колотилось — оно билось в ритме дикой тахикардии, грозя вырваться из груди. Щелчок. Створки распахнулись, и она на негнущихся ногах шагнула к железной двери. Зажмурилась, выравнивая дыхание. Тщательно вытерла ладони о бока абая и глубоко вздохнув, надавила на кнопку видеофона. Тишина. Она нажала еще раз, потом еще и еще, но экран видеофона, встроенный в стенную панель, продолжал оставаться тёмным. Ни звука, ни гудка, ни характерного шума разблокировки она не услышала. Лина растерянно оглянулась и отступила на шаг от двери. Никого нет дома? Куприянов, понятное дело, уже на работе. Да она и не хотела встречаться с отцом. Не готова. Но Нина Николаевна… Вся решимость Лины и собранные в кулак силы медленно испарились, сменившись холодной, острой паникой, пока она металась по площадке перед квартирой, не зная, что предпринять дальше. Через какое-то время, с трудом взяв себя в руки, успокоилась. Вспомнила, что иногда мать заходила в гости к соседке — актрисе, старой деве, живущей в гордом одиночестве этажом выше. Не думая, рванула вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку. Запыхалась, боясь упустить, разминуться, не успеть… Почему-то казалось, что промедление обернется катастрофой. Выскочила на площадку и замерла на несколько секунд перед деревянной дверью, усмиряя сердце и дыхание. А потом, как в омут с головой, нажала на маленькую коричневую кнопку звонка. Ей открыли почти сразу. На длину цепочки. Анна Леонтьевна, так звали мамину знакомую, подслеповато прищурилась, разглядывая высокую, закутанную в темное фигуру. — Вы к кому? — прозвучал хорошо поставленный, но слегка дрожащий голос. — Здравствуйте. Простите, пожалуйста, мне нужна Нина Николаевна. Куприянова, ваша соседка — для уверенности, что ее поняли, Лина показала пальцем вниз. — Вы случайно не знаете, куда она могла пойти и как скоро вернется? — как не старалась Лина держать себя в руках, но в самом конце голос подвел и предательски дрогнул. Женщина поднесла к глазам в круглых очках с тонкой золоченой оправой еще одни очки с толстыми линзами, висевшие у нее на груди на длинной цепочке, и очень внимательно оглядела Лину. Сделав вывод, что ей ничто не угрожает, распахнула дверь. Анна Леонтьевна была сухонькой, миниатюрной женщиной в старомодном атласном халате, расписанном фантастическими птицами, с прической из мелких легкомысленных кудряшек, под яркой рыжей краской скрывающих седину. Старушка неопределенно повела плечом и тяжело вздохнула: — Ох, милая. Нет её. Давно уже нет. Ушла. — Ушла? Куда? — сердце девушки пропустило удар, предчувствуя беду. — А ты не знаешь? — женщина горестно покачала головой, театрально подпирая щеку ладошкой. — У них же полгода назад дочь пропала. Взрослая. Василиной, кажется, звали. Нина тогда чуть не умерла. Так сильно переживала, всё время плакала и винила в случившемся мужа. Они ругались… страшно. А потом… потом она собрала вещи и ушла от него совсем. — К-как ушла? Куда? Вы не знаете? — Лина пошатнулась, словно ее с силой ударили в грудь и вцепилась в край платка. Ноги отказывались держать тело. — Куда? Не знаю, милая. Не сказала. Просто исчезла. Словно и не жила здесь. А ты кто им будешь? Родственница? Что-то я тебя ни разу тут не видела. — женщина подозрительно прищурилась. — Родственница. Дальняя. Издалека я. — поспешила успокоить соседку Лина. — Проездом в городе. Хотела навестить. Слова лжи давались с трудом. — Так Анатолий-то здесь, никуда не делся. Может подождешь его у меня? — женщина кивнула, принимая ответ, и гостеприимно распахнула дверь пошире. Отошла немного в сторону, приглашая в квартиру: — И тебе не маяться, дожидаясь на улице, и мне не скучно. А то совсем не с кем стало поговорить. Она извиняюще улыбнулась, но Лина будто не слышала. Замерла изваянием, осмысливая слова, сказанные до этого. «Ниночка Николаевна здесь не живет. Ушла». Набатом звучало в голове, разрушая планы и придавливая бетонной плитой тоски. Как теперь быть? — А… а её сестра, Елена Мазуровская? Вы не знаете, она в городе? — вспомнив о тетке, прошептала пересохшими губами как последнюю молитву. — Леночка? О, она-то здесь, конечно! В театре же работает. Живет в своей пятиэтажке, в спальном районе. — заулыбалась, закивала старушка, — Правильно, попробуй у нее узнать. Как-никак сестрица Ниночки-то, может, что и знает. — Спасибо, — Лина благодарно склонила голову и поспешно отступила. У нее есть еще шанс. Маленький, горький, но он есть. Придется переступить через старые обиды и гордость. В душе теплилась надежда, что в той красивой и самодостаточной женщине, какой Лина помнила тетю Лену, по совместительству оказавшуюся родной матерью, осталась хоть малая толика любви. Она должна помочь. Обязательно. Как в тумане Лина вышла из подъезда и поймала первое попавшееся такси. Назвала адрес и через двадцать минут уже стояла перед знакомой квартирой на третьем этаже старой театральной пятиэтажки. В памяти вновь возникли картинки, как будучи еще студенткой, она неожиданно узнала горькую правду — ее отец спит с родной сестрой матери. Её любимая тетя Лена была любовницей Куприянова. Лина до сих пор помнила ту боль, что испытала, став свидетельницей предательства. А следом еще один удар — тетя совсем не тетя, а родная мать! И Лина не смогла простить женщину. Но сейчас она здесь. Решительно нажав на кнопку звонка, издавшего где-то в глубине квартиры трескучий, противный звук, Лина подождала несколько секунд и нажала снова. А потом просто держала палец на кнопке, уткнувшись лбом в согнутую руку и слушала непрекращающийся надрывный звон. От издевательства над механизмом ее отвлекли медленные шаги тяжело поднимающегося по ступеням человека. Обернулась. На площадке показалась запыхавшаяся полная женщина лет пятидесяти с хвостиком с нагруженными авоськами руками. — Девушка, что же вы творите! — она опустила на пол авоськи и сердито продолжила: — Зачем вы так звоните, будто наступил конец света? Вы же видите, что хозяев нет дома! — Простите. — Лина перестала мучить звонок, — А Вы не знаете, когда они вернутся? Мне нужна Елена Мазуровская. — Леночка-то? — сразу сменила гнев на милость бдительная жиличка, — Так она на гастроли с театром уехала! До конца месяца ее не будет. Может, и дольше. Женщина кивнула, подтверждая собственные слова и с чувством выполненного долга, вновь подхватив свои сумки, двинулась к следующему пролету лестницы. Все, что надо, она сказала. Но если девушка в мусульманской одежде ей не поверит и продолжит хулиганить и поднимать шум, так можно же и полицию вызвать. А из Лины словно выдернули стержень, который служил опорой и надеждой. Теперь не осталось ничего. Она не помнила, как спустилась с лестницы, как вышла из подъезда и медленно побрела прочь. Мысли в голове перепутались. Накатила апатия. Оставался еще один вариант, который она до сих пор гнала прочь — рискнуть и поехать на старый адрес их с Валей съемной квартиры. Однако холодок страха, поднимающий короткие волоски на руках мешал принять решение. Она боялась потерять последнюю надежду, которая может разбиться о факты — она лишняя. Даже представила, как Валентин открывает дверь, смотрит на нее неприязненно, а позади мужчины раздается женский голос: «Валя, кто там?», и показывается белокурая головка миниатюрной женщины. Лина тряхнула головой — так живо представила картинку. Нет. Сначала нужно осторожно все разузнать. Нужно было… Ослепительно яркий, солнечный день показался ей злым и жестоким. Город жил своей весенней счастливой жизнью выходного дня. Люди улыбались, держались за руки, смеялись, спеша навстречу весеннему теплу, а на душе Лины царила пустота. Ее не могли заполнить ни ласковые лучи, что гладили сквозь шелковую ткань платка щеки и затылок, ни броня абаи, что скрывала ее трагедию, ни даже то, что глаза, всегда яркие и сияющие, сейчас были изменены и спрятаны за неприметными карими контактными линзами. Это было спонтанное решение. Лина не могла объяснить самой себе, почему в последний момент, прежде чем сесть в автобус до родного города, она озаботилась покупкой линз. Но теперь в этой женщине за балахонистым темным платьем, в мусульманском платке никто не смог бы опознать веселую и жизнерадостную девушку Василину Куприянову. Душа разрывалась между страхом потерять зыбкую надежду и желанием увидеть, обнять своих родных, а ноги несли совсем в другую сторону. Если бы была возможность, хоть одним глазком взглянуть на них издали! Понять… что? Что они тоскуют? Помнят о ней? Или… счастливы? Сердце сжалось от боли. Лина не заметила, как ноги принесли ее к центральному парку. Громкая музыка каруселей, детский визг, крики радости и запах сладкой ваты обрушились оглушительной волной. Все правильно. Воскресный день, май, открытие сезона летних аттракционов. Лина нашла пустую чугунную скамейку под старым, раскидистым дубом на краю широкой аллеи и тяжело на нее опустилась. Сидела, прикрыв глаза, замерев в горьком одиночестве, пытаясь свыкнуться с мыслью, что её спасительница пропала, а тетя (даже мысленно эту женщину Лина не могла назвать матерью) уехала на гастроли. Именно в этот момент, сквозь шум парка, она услышала такой родной и до боли знакомый голос: — Валюша, не так быстро! Папа за тобой не успевает! Пожалей старика! Лина резко распахнула глаза. Её сердце, только что стихшее от отчаяния, снова рванулось в ритме тахикардии, но на этот раз — от внезапной, ошеломительной радости. И увидела, как маленькая девочка в лёгкой розовой курточке резво скачет по асфальтовой дорожке в нескольких шагах от высокого черноволосого мужчины в кожанке и джинсах. Девочка смеется, на ходу разворачиваясь к отцу: — И нисего ты не сталый! Тётя Фая говолит, что ты мусина хоть куда! — повторяет она чью-то речь, но всё же останавливается, дожидаясь родителя. — Тётя Фая сама уже старушка, вот и не видит разницы, — тот усмехается, беря дочь за руку и, наклоняя к ней голову, спрашивает: — Ну что, куда пойдём? На карусели или есть мороженое? — Молозеное! Молозеное! — «розовая курточка» радостно прыгает вокруг отца, хлопая в ладошки. — А потом на калусели! — А плохо тебе не будет после сладкого на карусели кататься? Тошнить не станет? — заламывая бровь в таком знакомом изгибе, спрашивает он. Лина с жадностью ловит каждое слово, прикипев к ним взглядом. Они! Единственные! Любимые! Сердце ликует и Лина приподнимается, чтобы рвануть навстречу, как вдруг натыкается на испуганный взгляд ребенка, прижавшегося к ноге взрослого и пытающегося спрятаться за его спину. — Папа, а почему вон та тётя так на меня смотлит? — слышит Лина. — Где, доча? — крутит головой мужчина. — Вон, на скамееске сидит! — девочка мотает головой в ее сторону, продолжая прятаться за взрослым и когда глаза любимого находят ее взгляд, Лина срывается с места. Прочь, как бы больно не было! — Лина! — ударяет в спину отчаянный крик и ей до ужаса, до спазмов в горле хочется остановиться, упасть в такие родные объятия, но она лишь наклоняет голову и ускоряется. Нельзя! Она видела страх в глазах собственной дочери! И это в абая! А что будет с Валюшкой, если Лина откроется? Поэтому — нет! Бежать! — Стой! Василина! Подожди! — разрывает ей сердце крик, но Лина продолжает быстро двигаться на выход из парка. Старается не обращать внимание на голос и шум позади, будто это её совсем не касается. — Васька! — неожиданно ее хватают и разворачивают. Лицо мужчины напряжено, в глазах немой вопрос вперемежку с надеждой и отчаянием. Как же больно! — Ли-и-на-а, — шепчет по инерции мужчина, и она настороженно следит за сменой эмоций на его лице. Сомневается, но еще надеется… — Тквэн шэцдииТ! — шепчет она глухо и надрывно, запомнившуюся фразу на грузинском языке. — Вы ошиблись! — Ошибся, — шепчут его губы, а в глазах гаснет свет надежды. — Извините. Лина молча кивает и так же, со склоненной головой, торопится прочь. Валентин поверил ей, поверил её карим глазам и глухому, срывающемуся голосу. Он отпустил её, а она струсила, увидев страх Валюшки. Не смогла разрушить праздник ребенка своим изуродованным лицом и страшной правдой. Корила себя и оправдывала. Ей было больно. Больно от того, что она так близко увидела своего ребенка и не смогла его обнять. У Валентина и Валюшки всё было хорошо. Возможно, так и должно быть. Слезы, которые она подавляла раньше, теперь текли свободно, смывая следы тонального крема и маскировки. Она посмотрела на своё отражение в витрине магазина. Бледное, исхудавшее лицо, этот шрам на губе, шрам на брови. Она больше не была той женщиной, которую они знали. Она была кем-то другим. Призраком из прошлого, который вернулся, чтобы напомнить о трагедии. Она поняла. Поняла, что не может войти в их жизнь. Она не может разрушить их покой. Она не может сказать Валентину: «Это я, твоя жена. Я жива.» Её возвращение принесло бы им только боль. Она должна была исчезнуть так же тихо, как появилась. Лина возвращалась в Грузию тем же путём, но мир вокруг казался другим. Дорога, которая раньше вела к надежде, теперь была пустынной и серой. Она ехала в тех же автобусах, смотрела на те же пролетающие мимо деревни, но в её душе не было ничего, кроме мрака безнадеги. Она сбежала от Вазгена, чтобы найти себя, но нашла лишь горькую правду: её прошлое уже не принадлежало ей. Возвращение в ту жизнь было бы равносильно взрыву, который разрушил бы хрупкое счастье самых дорогих людей. Она больше не сопротивлялась. Каждая кочка на дороге, каждый поворот, каждый пройденный километр приближали её к неизбежному. К горам, к мягкой, но удушающей опеке Вазгена. К человеку, который хотел ей «счастья», но на своих условиях. И теперь она понимала, что других условий у неё не будет. Она подчинится. Возможно привыкнет, но будет ли счастлива? Вряд ли. В городскую квартиру, ту, где висел портрет Нануки, возвращаться не было сил. Да и не запомнила она адреса, сбежав оттуда так быстро, как только было возможно. Горный аул — вот место, где ее душа могла обрести подобие покоя. Туда и отправилась она, надеясь, что судьба даст ей передышку на осмысление и принятие решения о будущем, пока Вазген находится в Тбилиси. Лина надеялась, что мужчина еще там. А тетушка Мариам… Она поймет. Когда спустилась со ступенек «уазика», довезшего ее до селения, солнце уже почти скрылось за вершинами гор. Запах дыма и влажной земли встретил её, как старый знакомый, а дом тетушки Мариам, стоявший на краю улицы, показался родным и желанным. Медленно шагая и вдыхая чистый горный воздух, Лина думала о том, что скажет мужчине при встрече. Как он отреагирует на ее бегство и на кражу. Оправдываться не хотелось. Еще не дойдя до калитки, через невысокое ограждение забора, сложенного из серого, плоского камня — горного сланца, Лина увидела суетящуюся во дворе Мариам. Женщина загоняла в овчарник пришедших с пастбища овечек, но увидев Лину, всплеснула руками и кинулась навстречу со словами: — Деточка моя, ты вернулась! Слава Всевышнему, не оставил моих молитв без внимания! Обхватила Лину за плечи и, прижав в груди, заплакала: — За что ты так со мной? Бросила, не попрощалась. Или обидела я тебя чем? — Ну, что Вы, тетушка, — Лина смутилась и растрогалась от такого напора, — Вы для меня как мама. Спасибо за все и простите. Я не могла по-другому. — Ну, и ладно, — вытирая рукавом мокрые щеки и немного отстраняясь от Лины, кивнула женщина: — не могла, значит не могла. Ты здесь и это главное. Заходи, ступай в дом. Я сейчас барашков закрою и приду. Кормить тебя буду. Небось, устала? Лина благодарно улыбнулась. Наклонившись, крепко обняла женщину и только после того, как чмокнула ее в щеку, направилась к дому. Привычно потянула за медную ручку, открывая дверь и перешагивая через низкий, массивный порог, где ее встретила тишина темноватой прихожей. Знакомый запах легкой горчинки дыма и сушеных трав коснулся обоняния, вызывая в душе смятение от неожиданного облегчения. Она дома. Тихонько разулась, скинула на тумбу рюкзачок, и на ходу развязывая платок, направилась туда, где всегда горел очаг, мягким, желтым пятном падая на каменный пол. В кухню-гостиную. Сделала лишь шаг к теплу, когда взгляд наткнулся на мужчину, молча сидевшего за большим деревянным столом. Вздрогнула, останавливаясь в проеме. Вазген. Он здесь. Не в городе. Мысли испуганной стайкой мелких птиц заметались в голове, заставляя Лину оцепенеть. Он поднял глаза и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни упрёка, ни гнева. Только глубокая, всепонимающая печаль и… облегчение. Молча кивнул, указав на стул напротив. Едва передвигая ставшими деревянными ноги, Лина медленно приблизилась, ощущая себя маленькой девочкой, провинившейся перед взрослым. Чтобы хоть как-то вывести из равновесия мужчину, полезла в карман и вынула мятые купюры. Все, что осталось от поездки. Положила их на стол. — Это… это я брала на дорогу, — прошептала, почти неслышно, — Остальное потратила. Вазген равнодушно глянул на неопрятную кучку разноцветных бумажек и вновь перевел взгляд на ее лицо. Лина держалась из последних сил. Лучше бы он кричал и обвинял! Было бы легче разозлиться, обидеться и возненавидеть! Но он молчал и смотрел. Ласково и понимающе. А потом его губы дрогнули в еле заметной улыбке: — Иди умойся, Анжи. Кофе ещё тёплый, — сказал он и его голос был так же спокоен, как и всегда. Она кивнула. Её спина была прямой, а плечи опущены. Она устала и больше не хотела бороться. Вазген желает ей счастья? Она хочет того же. Так какая разница, каким путем придется идти к этой цели? Их отношения, которые были так долго в подвешенном состоянии, теперь приобрели чёткие очертания. Он — спаситель, опекун, хозяин её жизни. Она — спасённая, подопечная, которая должна следовать его плану. В этой партии он победил. ---------- Глава 26 Глава 26 Три года спустя. Настоящее время. Анжи проснулась как от толчка. Не открывая глаз, прислушалась к себе. Тревога. Она не ушла. Затаилась на дне души, свернувшись маленьким плотным комком, царапая сердце и заставляя хмурить лоб. Еще и этот дурацкий сон… — Анжи вздохнула. — И поделиться не с кем. Ее добрая, светлая тетушка Мариам, вот уже больше года как обрела пристанище на склоне горы, среди камней, с суровыми каменными оградами и надгробиями. Повернув голову в сторону окна, Анжи открыла глаза и резко откинула в сторону одеяло. Лучи утреннего солнца, ныряя в щели между жалюзи, узкими желтыми полосами ложились на противоположную стену. «Пора вставать. Вазген наверняка уже хозяйничает на кухне.» — мелькнула мысль и Анжи села, уперевшись руками в край постели. Опустила голову, бездумно уставившись на свои аккуратные пальчики с накрашенными ноготками. Сон никак не отпускал, заставляя прокручивать в памяти мельчайшие подробности. Ей снился голый, каменный утес, который Вазген пытался обнять, словно ребенка. Он что-то шептал по-грузински, прижимаясь губами к камню и нежно поглаживая серую, испещренную трещинами, поверхность. Но утес молчал — лишь крошился под его руками, щебнем срываясь в пропасть и увлекая за собой ручейки мелких песчинок. А Вазген, будто не замечая опасности, продолжал гладить камень и что-то нашептывать ему. У Анжи сердце замерло от страха, а потом пустилось галопом, — первый же крупный камень, отколовшийся от утеса, упал прямо Вазгену под ноги. И она закричала: — Беги! Спасайся! Анжи видела, как над головой мужчины гора вспучилась и очень медленно начала оседать, а он… он лишь засмеялся: — Не бойся! Это же мои горы! Раскинул руки в стороны, запрокинул голову и закричал: — МОИ! ГОРЫ! МОЯ! РОДИНА! В этот миг скала над ним окончательно разрушилась, и фигура Вазгена исчезла под серым крошевом и пылью. Анжи тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Растерла лицо руками. Поднялась, шагнув к окну и прихватив со спинки кровати пеньюар. Накинула легкий, но теплый халатик из кулирки, а затем подняла жалюзи вверх и распахнула створки, впуская горный свежий воздух. Втянула его носом, наполняя легкие и выдохнула, отпуская ночные страхи. Горы лечат. Она это знала. После смерти тетушки Мариам они с Вазгеном практически перебрались в аул — и к бизнесу поближе, и суеты нет, как в столице. Не смогла она жить в квартире, зная, что в ней когда-то жила Нанука. И хотя портрет первой жены Вазгена давно исчез из мужской спальни, Анжелине все время казалось, что женщина незримо присутствует в квартире. Постояв еще какое-то время у распахнутого окна, она направилась на первый этаж, туда, откуда уже доносились аппетитные запахи ванили и свежесваренного кофе. Так и есть — на кухне, залитой утренним солнцем, около новомодной барной стойки вместо прочного, основательного стола тетушки Мариам, священнодействовал Вазген, ставя на столешницу молочник, сдобу, конфеты. Когда Анжи вошла, он поднял на нее взгляд и улыбнулся. В его глазах по-прежнему читалась та же нежность, смешанная с болью, что и три года назад. Но теперь к ней добавилась еще и… уверенность. — Доброе утро, Лина, — проговорил он, наливая ей кофе. — Как ты себя чувствуешь? — Как обычно, — дернув плечом и садясь на высокий табурет, сухо ответила она. Вазген поставил перед ней чашку. Его рука слегка коснулась ее, но Анжелина машинально отодвинула свою чуть в сторону. Он неловко убрал руку. Такими маленькими жестами была наполнена вся их совместная жизнь. Неловкость, недосказанность, и невысказанная надежда. Его надежда. Да, три года назад, после неудавшегося бегства, Лина вышла за Вазгена замуж. Его безмолвная поддержка, такая же мягкая, как родниковая вода, но такая же неодолимая, как горная лавина, в конце концов, сломила ее сопротивление. Без пышных свадеб и гуляний, просто тихо, как будто это было естественным продолжением ее жизни, они расписались. А после, как изначально и планировал мужчина, он повез ее за границу. Для нее распахнули свои двери лучшие клиники. Вазген настоял. Оплатил, не жалея сил и не считаясь с затратами. Несколько пластических операций сделали свое дело — но лишь отчасти. Некоторые шрамы от ожогов остались, напоминания о пережитом кошмаре. В основном они были на спине, несколько на икрах ног, и самые незаметные — тонкой линией спускающиеся от виска на щеку — на левой стороне лица. Руки же были изуродованы сильнее всего, и с этим врачи ничего не смогли поделать. Поэтому теперь Лина «на люди» надевала длинные платья или широкие брюки, чтобы скрыть ноги, а руки прятала в тонкие лайковые или ажурные перчатки. Изменилась и ее прическа. Некогда светло-русые волосы приобрели жгучий черный окрас и короткую, острую, словно лезвие кавказского клинка, прическу каре. Этот образ, жесткий и закрытый, был ее единственным протестом, ее молчаливым ультиматумом, который Анжелина выдвинула Вазгену, не желая быть копией Нануки. — Сегодня тебе не нужно выходить на базар, — сказал Вазген, нарушая тишину. — Я сам съезжу в город, привезу все, что нужно. Может хочешь что-то особенное? — Нет. Все как обычно. — Анжелина покачала головой. Он кивнул, мельком скользнув взглядом по ее лицу и лишь чуть-чуть задержавшись на линии шрама у виска, тут же отвернулся. Вазген никогда не комментировал ее изменившуюся внешность или одежду. Принимал такой, какая она есть, со всеми ее шрамами, физическими и душевными. Больше не пытался перекроить под себя. Изменился? Смирился? Или принял ее право быть такой, как ей хочется? — Я заеду к доктору, — добавил он, поднимаясь из-за стола. — Проверю, что там с твоими лекарствами. Вернусь завтра, прослежу за отгрузкой меда. Большую партию отправляем в Россию. Без меня никак нельзя. — виновато улыбнулся. Уже направляясь к двери, остановился, словно что-то забыл. Вернулся. Подошел вплотную и, наклонившись, хотел поцеловать, но… она вновь дернулась, отклонив голову. Вазген замер. Так и стоял согнувшись, опершись одной рукой о стойку, а второй приобняв Анжелину за плечи. Стоял и смотрел. Ласково, нежно, хотя где-то в глубине его глаз плескалась застарелая боль. — Помни — я люблю тебя. — проговорил тихо. Затем резко выпрямился и не оглядываясь, вышел. Лина осталась одна в тихой кухне. Сидела вытянувшись в струнку как на собеседовании у грозного босса, и слова Вазгена «помни, я люблю тебя» эхом отдавались в ее голове. Он любит. А она? Вот уже три года Анжелина пытается взрастить в себе это чувство, но кроме благодарности за заботу, за поддержку, за все, что мужчина дал ей и дает до сих пор, не испытывает ничего. Благодарность — не любовь. От этого ей тяжело. От этого появляется чувство вины, будто она предает. А еще ее гложет маленький червячок сомнения, что их брак фальшивка с самого начала и Вазген догадывается об этом, но молчит. Мазуровской Анжелины Николаевны не существует. День прошел в обычных хлопотах и делах. На закате, как обычно, Анжелина совершила неспешную прогулку до ущелья, чтобы полюбоваться, как огромный, пылающий диск солнца медленно тонет в зубчатом гребне Кавказа. Такие прогулки стали для нее своеобразным ритуалом — смотреть, как склоны окрашиваются в глубокие оттенки пурпура и золота, вдыхать ни с чем несравнимый горный воздух и думать, изводя душу упущенными возможностями. Горы располагали к рефлексии. Анжелина не раз задавала себе вопрос: как бы повернулась ее жизнь, не струсь она два с половиной года назад? Но теперь прошлое для нее было таким же недостижимым, как гаснущий свет на той стороне ущелья. Вроде и рядом, а все время ускользает. Чтобы хоть как-то заполнить дыру в душе и отвлечься от преследующих теней былого, Анжи закончила курсы психолога. Потом нашла применение своим аналитическим способностям экономиста, запустив в сети онлайн-кружок по логике и математике для младших школьников. Общение с детьми на какое-то время притупляло боль от потери собственного ребенка, но не избавляло ее от чувства глубокого стыда. Анжелина была уверена, что неожиданное «воскрешение» пропавшей матери может стать сильным ударом для детской психики и страх причинить вред Валюшке был сильнее желания обнять ее. Позанимавшись со своими учениками по видеосвязи около часа, затем поужинав, Анжи отправилась в постель, но ночь не принесла ни сна, ни покоя. Чувство тревоги, порожденное утренним кошмарным сновидением, не уходило. Под стать ее настроению была и погода. К ночи она совершенно испортилась, и над аулом взвыл штормовой ветер, яростно хлопая незапертыми ставнями, гудя в дымоходе и хлесткими косыми струями дождя, ударяя по крыше. Знаки беды Анжелине казались в каждой тени. Она слышала плач в завывании ветра, в барабанной дроби дождя ей мерещился голос, а тишина, наступающая в короткие промежутки между порывами стихии, казалась гулкой и пугающей. Анжелина так и не смогла уснуть — просидела до рассвета в кресле у окна, завернувшись в мягкое верблюжье одеяло, чувствуя, как внутри все туже сжимается плотный комок предчувствия надвигающейся беды. Утро не принесло облегчения. Серое небо продолжало нависать над селом, цепляясь грузными, лохматыми тучами за острые вершины. Ночной дождь превратил узкие улочки аула в тягучее, грязное месиво. Небо и горы словно слились в один свинцовый, влажный свод. С вершин непрерывно стекала вода, и глухой, тяжелый шум потоков доносился из ущелья, где скрылась горная дорога. Анжелина маялась. Выпила кофе, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Открыла ноутбук, собираясь проверить домашнюю работу подопечных, но тут же его закрыла. Нервы были натянуты до предела. Попытка позвонить Вазгену и узнать, как у него дела, не увенчалась успехом. Абонент был вне зоны. А около полудня в дверь постучали. Соседский мальчишка, лет десяти, с грязными руками и испуганными глазами, возник на пороге и, как умеют только дети — без обиняков и смягчающих слов — сразу выпалил: — Анжи-нану! В горах, там, где ехал Вазген-ага, сошел сель. Дорога завалена, а… в ущелье… нашли обломки его машины. Всё. Анжелина тяжело привалилась к стене. В глазах потемнело — сон сбылся. Гора забрала Вазгена, забрав его гордыню. Последующие дни Анжелина пребывала в состоянии заторможенности и гулкого отрицания. Она не чувствовала ни скорби, ни облегчения — только оцепенение и странное, почти научное, любопытство к своей неспособности плакать. Его нет. Тот, кто спас ее, вырвал из лап смерти, но оплел мягкой, давящей настойчивостью, граничащей с диктаторством, исчез. Она теперь вольна поступать так, как ей захочется. Во время похорон, которые заняли два дня, Анжелина вдруг ощутила себя невидимкой — совершенно одинокой и прозрачной для окружающих. В тесном горном ауле, где Вазген был важной фигурой, невозможно было скрыть их неудавшийся брак. Все разногласия, напряженность и недомолвки в семье, как бы мужчина ни старался скрыть от односельчан, только подпитывали слухи. Для этих людей русская чужачка не была законной, скорбящей вдовой, оставаясь чужой женщиной, которая принесла их уважаемому мужчине только несчастья и отсутствие детей. Никто не подходил к ней с утешением, ей и самой не хотелось ничьего сочувствия. Прямая, отстраненная, с застывшей маской отчуждения на лице, Анжелина стояла у надгробья словно привидение в окружении толпы молчаливых жителей. А еще через неделю, когда сообщение с другими населенными пунктами наладилось и единственную дорогу очистили от завалов, она уехала. Не смогла остаться в деревенском доме, где каждая вещь была пропитана запахом Вазгена. Анжи вернулась в столичную квартиру. Нужно было разобрать бумаги и подумать о том, как жить дальше. Она заставила себя заняться самой скучной, самой обезличенной работой. Два дня Анжи провела, разбирая стопки бумаг и банковские выписки, аккуратно сложенные в кабинете Вазгена. Там не было никаких личных дневников: только сухие цифры, договоры на поставку меда и чая, ведомости. Рабочий телефон Вазгена — тот, запасной, что всегда оставался в Тбилиси — звенел каждые полчаса — звонили партнеры по бизнесу, обеспокоенные его внезапным исчезновением. Анжи отвечала коротко, формально, используя свое аналитическое прошлое, чтобы никому не дать повода усомниться в ее праве вести дела. Наступил третий день этой странной рутины, когда в дверь позвонили. На пороге стояла девушка лет двадцати одного-двадцати двух, в безупречно сидящих на тонкой талии черных брюках из плотной ткани и такой же черной рубашке, заправленной внутрь. На ее плечи был небрежно накинут темно- серый пиджак строгого кроя, а на ногах блестели кожаные лоферы. Почти скульптурное лицо незнакомки, с высокими скулами и сильным подбородком, придавало четкому овалу хищную выразительность. Миндалевидные, глубоко посаженные глаза, казались необычайно темными из-за того, что их взгляд был прямым и пронзительным, словно девушка видела тебя насквозь. — Вам кого? — нарушила молчание Анжелина, продолжая разглядывать гостью. ---------- Глава 27 Глава 27 — Здравствуйте, — произнесла девушка, с некоторым превосходством оглядев с ног до головы Лину, одетую в траурное черное платье, и, нетерпеливо покачиваясь с пятки на носок, добавила: — Мне нужна некая Мазуровская Анжелина. Я Тамара. Дочь Вазгена Дзасошвили. А ты, я так понимаю, она самая и есть? Бывшая жена отца? Сногсшибательная новость заставила Анжи слегка пошатнуться. Мозг забуксовал, отказываясь воспринимать информацию, и Лина лишь механически повторила последнее, что услышала. — Почему бывшая? — Почему? — девушка усмехнулась и шагнула вперед. Анжелина машинально посторонилась, пропуская гостью. Та даже не заметила препятствия, входя в квартиру уверенной походкой и с видом абсолютной хозяйки направилась в гостиную. Небрежно бросила на диван небольшой, но явно брендовый кожаный рюкзак. Окинула быстрым и цепким взглядом комнату, удовлетворенно хмыкнув на дорогой ремонт. Затем, словно на экскурсии в музее, медленно двинулась мимо углового дивана с обивкой из пепельно-серой ткани. В его глубокие недра Вазген любил усаживать неугодных партнеров — чтобы чувствовали себя не в своей тарелке и становились более сговорчивыми. Миновала массивный журнальный столик из орехового дерева. Провела кончиками пальцев по дорогим позолоченным рамам картин с изображением горных пейзажев. Словно страховой агент, прибывший для оценки имущества, сканировала каждый метр пространства, не обращая внимания на замершую у входа в комнату Анжелину. На минуту задержалась у встроенного стеллажа с алкоголем, на котором стояли увесистые керамические кувшины, старинные раритетные графины с вином и крепкими напитками, лежали пара серебряных кинжалов. Взяла с полки бутылку коллекционного коньяка «Энисели», повертела в руках и поставила на место. — Отвалилась, вот почему, — резко повернувшись лицом к Анжелине, ответила на давно прозвучавший вопрос. — Десять дней прошло с похорон, и я здесь. Что? Удивлена? Папочка не говорил, что у него есть дочь? Тамара зло рассмеялась. — Вижу по твоему выражению, что не говорил, — она вернулась к креслу и, с размаху упав в него, раскинула руки, свесив тонкие, аристократические кисти по бокам подлокотников. — Так вот, к твоему сведению, чтобы не возвращаться больше к этому вопросу — я единственная наследница всего этого имущества, — Тамара в воздухе очертила круг пальчиком, — и бизнеса. Тебя нет. Можешь убедиться сама. — девушка потянулась к своему рюкзаку, вынула тяжелую, плотную папку из черного картона и бросила ее в центр кофейного столика. — Что это? — побелевшими губами прошептала Анжелина, подходя ближе и уже предчувствуя катастрофу. — Смотри сама. — Тамара дернула плечом, вновь откидываясь на спинку кресла. В папке оказались документы. На ее верхнем листе лежала выписка из реестра: документ, подтверждающий, что Вазген Дзасошвили не оставил нотариально заверенного завещания. Рядом лежали свидетельство о рождении Тамары и свидетельство о смерти Вазгена. А еще — на дорогом бланке на английском и грузинском языках был документ, подтверждающий ее права как единственной наследницы первой очереди. Анжелина достаточно свободно читала по-английски, поэтому ей не составило труда понять, о чем идет речь. — Как мило, что отец скрывал мое существование от тебя, — ехидно улыбнулась Тамара, наблюдая за сменой эмоций на лице Лины, — как, впрочем, и от всего своего окружения. — добавила, дернув кистью. — Что за тараканы были в его голове, я не знаю, но почему-то Вазген считал, что, отгородив от меня прошлое, он заставит его забыть. Бред, конечно. Я никогда не забуду по чьей вине умерла моя мать. И никогда не прощу. Не простила. И пусть отец чувствовал, что виноват, и пытался загладить вину, предоставив для меня все лучшее — по щелчку пальцев исполняя все мои желания, оплачивая учебу в Англии и содержание — я не смогла простить. И возвращаться к нему не желала. Тамара оперлась ладонями о подлокотники и резко поднялась. С вызовом взглянула на Анжелину, которая вытянулась перед ней в струнку, словно школьница перед директором: — Но деньги его брала — это было меньшее, что он мог сделать. В ее голосе не было ни горечи, ни раскаяния, только ледяная уверенность в своей правоте. — Теперь, что касается тебя, — Тамара медленно прошла мимо Анжелины, едва не задев ее плечом. Остановилась у окна. Провела ухоженным пальчиком с алым маникюром по стеклу, сморщилась от появившегося пятна пыли, и повернулась лицом к Лине: — Если ты девушка умная, должна догадаться, что я прилетела, чтобы вступить в права наследования. По закону, я — единственная наследница первой очереди. Бизнес, квартира, тот деревянный сарай в ауле, все счета и активы Вазгена принадлежат мне. Надеюсь, ты убедилась в этом, читая документы. О тебе в документах ни слова, так что, прошу на выход. Для меня ты никто и звать тебя никак. Правда… — Тамара сделала вид, что задумалась, приложив указательный пальчик к щеке, — ты можешь подать в суд и оспорить мои притязания, но я почему-то уверена, не будешь делать этого. — Почему? — пересохшими губами прошептала Анжелина. — Потому что твой брак фикция. Я в курсе твоей истории. Бедную, несчастную, подобрали на дороге, вылечили, сделали документы, приласкали, приголубили… Если чуть копнуть, обязательно окажется, что нет на свете Мазуровской Анжелины Николаевны и никогда не было. Я не знаю кто ты, но точно не жена моего отца. Лина стояла окаменев, и впервые за три года чувствовала пронзительную, испепеляющую ясность. Она знала это с самого начала, просто отказывалась признать. Их брак с Вазгеном с самого начала был красивой ложью. — В общем так. У тебя неделя, чтобы найти жилье и больше не напоминать о своем существовании. Надеюсь, отец не скупился и давал тебе на мелкие расходы кое-какую наличность. Твои шмотки мне тоже не нужны — барахло, — скривилась девушка, оглядев Анжи еще раз. — Будь паинькой. Не заставляй меня пожалеть о своей доброте. Возиться с тобой у меня нет ни времени, ни желания. Честно говоря, заниматься прямо сейчас выселением «призрака», который не представляет юридической угрозы, — это пустая трата драгоценного времени. Моя задача — запустить аудиторскую проверку и получить полный контроль над активами отца до начала зимы. Анжелина слушала молча, инстинктивно сжимая кулаки и заставляя себя ни единым мускулом не выдать своего страха. Это был крах. Крах надеждам, её планам, всей её жизни. В одночасье она вновь оказалась за бортом жизни: на пороге нищеты и бездомья — ей некуда было идти. А документы, которые хоть как-то подтверждали ее существование, превратились в фикцию. Дочь Вазгена была права: более тщательная проверка тут же выявит их фальшивость. Не стоило и думать о какой-то справедливости. Тамара вернулась к дивану, наклонилась и, взяв свой рюкзак, уже собиралась покинуть квартиру — она сказала всё, что хотела, когда Анжелина заступила дорогу. — Тамара, Вы же понимаете, что недельный срок слишком мал, чтобы в Тбилиси по умеренным ценам найти приличное жилье в конце лета? — Не мои проблемы. — отмахнулась та как от назойливой мухи. — Я могу быть полезна, — не отступала Анжелина. Тамара остановилась и удивленно изогнула бровь, оценив настойчивость и внезапную хватку Лины: — Полезна? В чем? — Я экономист. Иногда Вазген просил меня помочь разобраться с его бухгалтерией. А после его смерти мне пришлось познакомиться с его счетами и договорами. Могу работать с его партнерами, пока Вы занимаетесь аудиторской проверкой и делами наследства. Бесплатно. Просто разрешите мне остаться в квартире, пока я не найду работу и не смогу снять жилье. Лина в упор посмотрела на Тамару, не скрывая, что очень надеется на положительный ответ. Это отсрочка ей нужна как воздух. — Хорошо, — тяжело вздохнула дочь Вазгена. — Я согласна терпеть твое присутствие, но только до конца ноября. Ты права. Мне все равно нужен кто-то, кто будет отбивать идиотские звонки партнеров папочки, пока я буду занята с юристами. Так почему не ты? Пусть это будет отработкой за жильё. И еще: если какие-то твои вещи остались в ауле, советую поторопиться и забрать их немедленно. Через неделю любая попытка проникновения в дом будет расцениваться как кража. Поняла? — Да. Спасибо. — склонила голову Анжелина. Она держалась из последних сил и мысленно уговаривала себя: «Терпи! Эта выскочка скоро уйдет и тогда ты все хорошо обдумаешь.» — И чтобы к первому декабря тебя здесь не было. Ключи оставишь у консьержа. — забила Тамара последний гвоздь в крышку гроба Анжелининым надеждам. Она даже не стала дожидаться ответа, продефилировав мимо Лины к выходу. Дверь негромко щелкнула, отсекая Анжи от недавнего благополучия и оставляя посреди гостиной одну, с новыми бедами. Лишь тонкий аромат дорогих духов с привкусом власти некоторое время ещё ощущался после ухода неожиданной визитерши, но и он вскоре улетучился под напором свежего воздуха из открытого окна. Анжелина медленно двинулась в сторону кухни. В горле пересохло, а в глаза будто песку насыпали. Сказывались последствия непрекращающихся слёз. Но сейчас ей нужна была ясная голова, поэтому — кофе. Лучший антидепрессант, чтобы начать думать, как быть дальше. У нее в запасе три месяца. Три месяца в Тбилиси, чтобы начать новую жизнь, заработать денег на съемное жильё и стать, наконец, независимой. Да, не так, как хотелось. Да, придётся трудно, но она постарается справиться. В крайнем случае, вновь попытается отыскать близких. Хоть того же Куприянова! Неужели его сердце до того очерствело, что он откажет в помощи родной дочери? И хотя договор с Тамарой был суров, но Лина приняла его как манну небесную. Дочь Вазгена, как и обещала, начала использовать ее как бесплатного администратора. В течение следующих месяцев жизнь Анжелины превратилась в суровый, безэмоциональный марафон. Она вставала рано, чтобы начать обзвон партнеров Вазгена и успеть ответить на ежедневные запросы новоиспеченного «босса». Тамара, не стесняясь, пользовалась безысходностью Лины и могла позвонить из-за какой-нибудь ерунды, чтобы поднять Анжи с постели поздно ночью или очень ранним утром. Это выматывало, не давало расслабиться и приходилось всегда быть начеку. Однажды, Анжелина просидела над документами до полуночи и только улеглась, погрузившись в сон, как телефон, лежавший на прикроватной тумбочке, пронзительно завибрировал. Лина вздрогнула, грубо вырванная из объятий Морфея, схватила трубку, уже зная, кто звонит. — Алло? — её голос со сна прозвучал хрипло. — Анжелина, ты спишь? — на том конце провода, наоборот, голос Тамары звучал свежо и требовательно. — Я… да, спала, — потерев глаза, Лина бросила взгляд на электронное табло часов — три пятнадцать утра — и, оперевшись на предплечье, приподнялась, постаравшись ответить как можно бодрее. — Прекрасно. Анжелина словно воочию увидела, как Тамара улыбнулась на другом конце провода. — Мне срочно нужен один договор по поставке элитного чая в ресторан Батуми за прошлый год. Для сверки необходимо знать точную сумму аванса, перечисленного в мае. Появились небольшие расхождения. Здесь же только общая ведомость. — Тамара, это… это в архиве. Я отнесла папку с первичными документами в кабинет и положила в третий ящик шкафа, что стоит слева. — Анжелина села в постели, пытаясь сфокусироваться. Она уже знала, что больше поспать не удастся. — Мне понадобится какое-то время, чтобы найти договор. — Вот уж уволь меня от подробностей куда и зачем ты складываешь документы. Через десять минут файл должен лежать у меня на столе. Иначе я не смогу подготовиться к утренней встрече, — тон Тамары стал категоричным. — Ты же обещала быть полезной, верно? До конца ноября осталось не так много времени. Опять шантаж. Анжелина почувствовала, как её скулы напряглись. Как же она устала от пренебрежительного отношения, от упреков в своей никчемности и вот от таких звонков! — Хорошо, Тамара. Будет сделано. — она ответила ровным голосом, не позволяя себе ни единой эмоции в сторону девушки и, сбрасывая звонок, откинула в сторону одеяло. Сон был прерван, Анжи знала, что не уснет до утра и, набросив халат, поднялась с кровати, чтобы отправиться в темный кабинет. Но от всей этой ситуации были и плюсы: благодаря умственным ежедневным тренировкам Анжелина быстро восстановила свои аналитические способности, погружаясь в сухие цифры и отчеты и избегая любой эмоциональной связи. Когда Тамара была в квартире (что происходило часто, но непредсказуемо), их общение сводилось к коротким, деловым фразам. Девушка не скрывала своего презрения к «дармоедке», но признавала некоторую полезность Лины, называя ее своим временным приложением. В свободное время, которого было катастрофически мало, Анжелина продолжала вести свой онлайн-кружок по математике и логике. Он давал ей хоть и минимальный, но стабильный доход. Заработанных денег едва хватало на скромную еду. Откладывать впрок пока не получалось. Анжелина понимала, что нужна постоянная легальная работа и не прекращала поиски, хотя везде, куда бы она ни обращалась, от нее требовали рекомендации с последнего места работы и полный пакет документов. Увы, для Анжи это было невозможным. Вернуть свое имя? Да, она думала и об этом, но не представляла, как это можно сделать. Прийти в посольство и сказать: я такая-то? У неё обязательно спросят, где она была все это время и почему не обратилась раньше? И где гарантия, что поверят? Поэтому, все оставалось как есть, и Анжелина терпела издевательства временной хозяйки. Она намеренно запретила себе думать о прошлом. Мысли о дочери, о возможности увидеть ее, были для Лины слишком сильным ядом, угрожающим ее с трудом обретенным более-менее спокойствием. Она была Мазуровской, одиноким экономистом в Тбилиси, и другого пока для нее не существовало. Конец ноября наступил быстро. Анжелина не стала дожидаться, пока Тамара выгонит ее. Она нашла крошечную, недорогую квартирку в старом районе Тбилиси, но чтобы выплатить задаток за два месяца вперед, ей пришлось расстаться со своей единственной ценностью — тонкой золотой цепочкой, которую Вазген когда-то подарил ей, когда они вернулись из поездки в корейскую клинику. Отдав задаток за аренду из этих денег и скудных сбережений, она в последний день ноября оставила ключи у консьержа. Анжелина оставляла квартиру с одним чемоданом, привезенным из аула. Сырая, пронзительная тбилисская зима сменила мягкую осень. Анжелина кое-как пережила новогодние праздники, работая за компьютером в холодной съемной квартире. Она держала газовый обогреватель на минимуме, экономя на газе, и поэтому вынуждена была сидеть, завернувшись в плед. Лина экономила на всем, но денег катастрофически не хватало, а поиски полноценной удаленной работы с ее квалификацией и без «чистой» биографии оставались безрезультатными. В итоге, она решилась на поиски любой подработки, даже временной и низкооплачиваемой. Её стала посещать мысль о переезде, о другом месте проживания, где-нибудь в российской провинции. Душа стремилась на родину, да и проживание в столице оказалось для её бюджета непомерной ношей, но поездка в Россию зимой, когда Анжелина не могла себе позволить новую теплую одежду, пока оставалась в мечтах. Онлайн-кружок с детками по логике и математике приносил скудный доход, которого едва хватало на покрытие самого необходимого. Зато он давал возможность общаться с другими русскоязычными педагогами на специализированных форумах, помогая Лине узнавать о последних достижениях в области бизнес-анализа и современных финансовых инструментов. Именно через эту профессиональную сеть, от коллеги из Санкт-Петербурга, Марины, которая знала о её блестящих аналитических способностях и трудностях, возникших в последнее время, пришла неожиданная весть. Женщина позвонила по видеосвязи в конце февраля и без всяких экивоков огорошила: — Анжи, привет! Сменить грузинскую прописку на российскую желание не пропало? — Привет! Ты о чём? — осторожно поинтересовалась Анжелина, немного напрягшись. — Ну, ты же искала возможность подработки? Не только для школьников онлайн, но и физически? Мне тут одна сорока принесла на хвосте по знакомству, что один очень симпатичный и молодой мужчина из России срочно подыскивает для своей восьмилетней дочери гувернантку-репетитора. Правда, парень очень требовательный, а вот зарплату предлагает… скажем так, для его пожеланий — она очень скромная. А еще он действующий сотрудник полиции. Сказали, нужен «исключительный логик» с сильным английским, готовый переехать в Кисловодск немедленно. — П-правда? — Анжелина боялась дышать, чтобы не вспугнуть новость. — Правда! — рассмеялась Марина. — Девочке что-то около восьми с половиной лет, третий класс. Нужна полная занятость с проживанием. Ты, давай, не тяни и выбирайся из своей Грузии как можно скорее. Я сказала знакомой, что ты лучшая по логике и этот опер не пожалеет, если дождется тебя. Марина давно отключилась, а Анжелина так и сидела перед монитором, уставившись в темный экран. Сердце в груди отчего-то отстукивало морзянку, то ускоряясь от радостного порыва, то замедляясь от страха неизвестности. Она не дала себе времени на размышления, зная, что любая логическая пауза приведет только к сомнениям и отказу. Перед ней на столе лежал вырванный из ежедневника маленький клочок бумаги, где на белом фоне чернели цифры телефона, обещающие новый поворот в ее судьбе. Сборы были недолгими. За все время проживания в Грузии Анжелина не успела обрасти имуществом. Все её богатство уместилось в большой чемодан и дорожную сумку. После сдачи ключей хозяйке съёмной квартиры и покупки дешевого, плацкартного, с пересадками, билета на поезд до Кисловодска, Анжелина стала вольной птицей с тощим кошельком. Поезд громыхал, отсчитывая километры, отделяющие ее от Тбилиси. Дорога заняла несколько суток. Анжелина не спала, боясь, что ее фальшивые документы привлекут внимание, но пограничный контроль прошел спокойно, без лишних вопросов. Она прибыла в Кисловодск ранним, морозным утром. Город казался серым и неприветливым, но в нем дышалось, как на родине. На последние крохи Анжелина сняла самую скромную комнату в маленькой частной гостинице, на границе с курортной зоной. Руки дрожали от холода и нервного истощения, когда она, поднявшись на третий этаж, всунула в замочную скважину ключ от номера. Пришлось немного повременить с важным разговором, ради которого проделала такой длинный путь. В первую очередь Анжелина забралась в душ. Долго нежилась под горячими струями, отогреваясь и мысленно прокручивая предстоящий диалог с потенциальным работодателем, пытаясь представить, какой он, этот мужчина. Марина сказала — молодой, симпатичный. А характер? Почему один воспитывает девочку? Где его жена? Через час, завернувшись в гостиничное полотенце и расположившись на стуле около кровати, она достала свой старенький телефон и клочок бумаги с незнакомым номером. Быстро набрала цифры, боясь передумать, замерла, вслушиваясь в гудок. Щелчок соединения заставил непроизвольно выпрямить спину, замерев. Наконец в трубке раздался тяжелый кашель, а затем простуженный баритон хрипло спросил: — Да, слушаю. — Алло? — ее голос тоже стал сиплым от простуды, схваченной в холодном поезде, — Здравствуйте. Меня зовут Анжелина. Я звоню по объявлению. По поводу гувернантки-репетитора для вашей дочери. — А, да, — мужчина вновь глухо кашлянул. — Вы из Петербурга? Марина вас рекомендовала? — Из Тбилиси, — коротко поправила она. — Да, я от Марины и готова обсудить с вами условия. Если моя кандидатура вас устроит, готова приступить немедленно. — Хорошо, — мужчина на том конце провода не раздумывал ни минуты. — Приезжайте. У меня не так много времени. Запишите адрес. Я живу на окраине города, в новом микрорайоне, вам лучше взять такси. Общественный транспорт к нам пока не ходит. Она записала. Пообещала быть через час, на что мужчина что-то пробурчал недовольно, но Анжелина не стала вникать — согласился дождаться — уже хорошо. Она думала о том, что поездка на такси съест её и без того скудные финансовые возможности. Но делать было нечего, опаздывать и заставлять ждать сверх означенного времени она не рискнула. Оделась быстро. Вышла из гостиницы, когда к ее крыльцу подкатила белая машина с шашечками и, забравшись на заднее сиденье, Анжелина назвала адрес. Такси начало свой путь и вскоре курортный исторический центр города остался позади, и Кисловодск сменил свой парадный облик. Исчезли ажурные чугунные ограды Нарзанной галереи и благородные особняки с лепниной и коваными балконами. Водитель вел машину по узким, петляющим улицам вверх, мимо обшарпанных частных домов и бесконечных санаториев советской постройки, пока не выехал на окраину. Сорок минут — целая вечность, за которую можно потратить целое состояние на такси. Анжелина напряженно смотрела в окно. На фоне серого февральского неба выделялись горы, которые здесь, на юге России, казались почти ласковыми, несмотря на мороз. Когда автомобиль остановился перед типовой многоэтажкой в спальном районе, одной из многих, увиденных из окна такси, Анжелина скрепя сердце отсчитала деньги по счетчику и покинула салон. Дом выглядел свежепостроенным. Панели радовали глаз свежей краской, окна стреляли солнечными зайчиками, а около подъезда, рядом со скамьей стояла целехонькая урна для мусора. Анжелина направилась к подъезду. Свой большой чемодан она предусмотрительно оставила в гостинице. На крыльце, рядом с железной дверью, ее ждал мужчина. Первый же взгляд, брошенный на фигуру в спортивном костюме, чуть не свалил Анжелину с ног, враз ставших ватными. … До боли знакомые чуть вьющиеся смоляные волосы; легкая небритость на осунувшихся, видимо от простуды, скулах; красивого, дымчатого оттенка с зелёными крапинками глаза, в которых все так же вспыхивали золотистые искры, когда их хозяин был чем-то недоволен или, наоборот, был настроен на шутливый лад. Высокий, красивый, родной. На негнущихся ногах Анжелина медленно подходила к своей потерянной судьбе. Руки слегка дрожали и стали слабыми, с трудом удерживая дамскую сумку. Во рту образовалась Сахара, а язык онемел, словно принял на себя удар лидокаина, но Лина продолжала идти. Остановилась в паре шагов. Он внимательно и с явным интересом оглядел ее с ног до головы. — Анжелина? Здравствуйте. Что Вас так взволновало? Не бойтесь, я не кусаюсь, даже когда простужен, — сказал он, протягивая руку. — Я Валентин. Пойдемте в квартиру. Я Вам представлю дочь. У меня очень мало времени. ---------- Глава 28 Глава 28 Последняя неделя февраля для Валентина выдалась очень тяжелой. Начиная с того злополучного дня, когда Колобок подкинул им с Тарасенко тухлое дело о пропаже телефона, и заканчивая нервотрепкой с поиском гувернантки-репетитора для Валюшки. На его удачу, или неудачу — это как посмотреть, пропажу они с коллегой обнаружили быстро. Помог друг, который в нужную минуту оказался в нужном месте. А ещё, наконец-то, появилась ниточка в его собственном расследовании о пропаже Лины. На том самом украденном телефоне он своими глазами видел, как какой-то мужик затаскивал его жену в дорогую машину жёлтого цвета. Оставалось найти место, где все это происходило, и опросить соседей — может, кто видел что. А самое главное, появилась возможность найти того умника, что снимал видео, и взять его за жабры, выколотить, если понадобится, из него марку машины и номер. Мечты, мечты… Эх… С доками на Буянова, слава богу, срослось. Домушник не врал: папочки в телефоне оказались очень интересными и… очень пугающими. Они с Сергеем там же, в отделе, скопировали компромат на флешку. А вот по делу Лины узнать ничего не получилось. Не успел. В тот вечер, когда он назначил встречу Андрею Иголкину, так звали непризнанного гения по вскрытию чужих гаджетов и их умыкания с целью продажи, у Валентина неожиданно поменялись планы. У Валюшки поднялась температура. Пришлось остаться рядом с дочерью, а домушника предупредить и перенести встречу на другой вечер. Только зря Валентин прождал парня в интернет-кафе. Тот не явился. И телефон оказался заблокирован. Валя был в бешенстве. К тому же им все же пришлось вернуть украденный гаджет хозяину — не помогла отговорка, что это вещдок, — Колобок грозился снять погоны. Откуда только узнал, что пропажу нашли? Валя притормозил на перекрестке со светофором, нервно барабаня пальцами по рулю и, поглядывая на вереницу пешеходов, пересекающих «зебру», продолжил размышлять. В последнее время начальник стал особенно придирчив, словно ждал малейшего промаха, чтобы прижать его. А эти документы на Буянова, которые так неожиданно свалились с неба — прямое доказательство связей местного чиновника с криминалом — теперь лежали мертвым грузом. Он не мог их использовать без свидетельства Иголкина. Иголкин… Пропал, словно его никогда не существовало. Дома не появлялся, друзей не имел, родителей не было. А тут еще труп обнаружили в сквере. Валентин как раз туда сейчас и направлялся. Даже позавтракать не успел, как его выдернул из дома звонок Тарасенко. Чудо, что удалось накормить кашей дочь и отвезти в школу. Светофор мигнул, меняя цвет, и Валентин свернул с центральной улицы к городскому парку. Через пару минут он уже парковал машину за лентой, натянутой между кустами боярышника и тихой аллеей. Небольшой укромный пятачок был оцеплен и многолюден. Рядом с желтой оградительной лентой дежурили патрульные, а в центре, у одинокой скамейки, суетились криминалисты. Валентин поднырнул под ленту, широким шагом приблизился к Тарасенко и пожав руку, спросил: — Где? Тот лишь мотнул головой в сторону скамейки, не проронив ни слова, и Валя двинулся в сторону криминалиста — хмурому мужчине в белом защитном костюме, который фотографировал место. — Что там, Пал Палыч? — Валя узнал эксперта. Кивнул вместо приветствия, останавливаясь рядом с мужчиной. Тот выпрямился, поправляя перчатки, устало улыбнулся, увидев Валентина и кивнул в сторону трупа: — Как видишь, мужчина. Предположительно лет 30–35. Точнее тебе скажут, когда идентифицируют отпечатки пальчиков с картотекой. Сидит. — Время смерти? — Около восьми-девяти часов прошлого вечера. — Причина? — Убийство. Перерезали горло. Валентин инстинктивно сделал шаг ближе. Куртка болоньевая, темная, не то темно-синяя, не то чёрная. Лицом уронен на грудь… — Крови не вижу, — нахмурился. Под ложечкой противно засосало от гадкого предчувствия. — Потому и не видишь, что он сидит. Струя текла под куртку, на грудь и сразу же впитывалась в свитер. Профессиональная работа. Чистая. Судя по всему, злоумышленник подошел сзади, пока потерпевший кого-то ждал. Он даже не успел дернуться. Никакой борьбы. — А кто обнаружил труп? — Собачник рано утром, около шести. Валентин кивнул, переваривая информацию. Убийство прошлой ночью. Ждал кого-то. Профессионально. — Из подозрительного что? — спросил он. — Да ничего. Все при нём. Телефон, кошелек, кстати с очень крупной суммой денег. Просто сидел. Может ждал кого… — И дождался… — мрачно кивнул Валя. Он медленно обошел скамейку. Тревога, которую Валентин гнал от себя утром, теперь била в набат. Он должен был убедиться. — Пал Палыч, разрешите? — спросил он криминалиста, который начал складывать свои инструменты в криминалистический чемоданчик. — Да, конечно. Я свое дело сделал. Отчет пришлю, как будут готовы результаты тестов. — он устало махнул рукой, показывая, что оперативники теперь могут делать что угодно. Валентин пальцами осторожно прикоснулся ко лбу трупа, голова которого продолжала лежать на груди, и легонько надавил, отклоняя ее назад. Серый свет фонарей и холодного февральского утра выхватил одутловатое, но знакомое лицо, покрытое тонкой пленкой инея. Глаза, широко раскрытые в предсмертном ужасе, смотрели в пространство. Валентин почувствовал, как мир вокруг исчез, сузившись до человека напротив. Дыхание перехватило. — Все-таки Иголкин, — прошептал он. — Ты его знал? — хмуро спросил подошедший Тарасенко. — Да. Не успел тебе сказать, — кивнул Валентин, сосредоточенно оттирая от пальцев невидимую грязь. — Это наш домушник, что подрезал у Юрка телефон. И несостоявшийся свидетель. — вздохнул. — Что за свидетель? — А, что сейчас говорить об этом? Толку, Андрей? — Что значит «толку»? — Тарасенко нахмурился, не понимая, в чем дело. Он привык, что Валентин всегда молчалив и держит все в себе, но сейчас лицо парня было под стать трупу — бледное и растерянное. — Этот парень, Андрей Иголкин, — Валентин отошел от скамейки и несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, словно собираясь с мыслями. — На допросе сказал, что у нас в отделе завелась крыса, которая докладывает обо всем своему хозяину. И что хозяин — тот самый крупный игрок, что засветился в телефоне. Валентин старался говорить максимально ровно. — Вчера мы должны были встретиться по одному важному делу. Личному. Я прождал парня в кафе несколько часов. — Ты хочешь сказать, что его грохнули из-за того, что он должен был встретиться с тобой? — Тарасенко перевел взгляд на скамейку, откуда уже забрали тело Иголкина, словно хотел увидеть там ответ на вопрос. — Его грохнули, потому что кто-то слил информацию по краденому телефону и компромату на нем. Иголкин предупреждал, что стоит гаджету вернуться к хозяину, как сразу станет известно, что в его внутренностях ковырялись. Он хотел гарантий безопасности. Мы просто не успели, — Валентин покачал головой, полез в карман и достал пачку сигарет. Нервно размял одну, но прикуривать не стал, а с досадой смял и выбросил. Давно уже завязал с этой пагубной привычкой, а вот последнюю пачку так и носил в кармане куртки. — Это не случайное убийство. Его убрали профессионально, Андрей. В тот же день, как Буянов получил пропажу и стало известно, кто к ней причастен. Валентин замолчал. Оба посмотрели на скамью. Восемь вечера, сквер, ни души. Идеальное место для ликвидации. — Значит, у нас нет оригинала и свидетеля. Только флешка с копией, — подытожил Тарасенко, мрачнея. — Увы. Иголкин знал, что его будут искать и хотел исчезнуть. Говорил что-то о заказе. Некто заказал ему добыть именно этот телефон, словно знал, что на нем хранится важная информация. Наш бедолага подписался, не подозревая, что сунул голову в пасть ко льву. Пал Палыч сказал, что при трупе был обнаружен полный кошель бабла. Видимо, вчера здесь Иголкин встречался со своим заказчиком. — Ты думаешь, его грохнули, чтобы инфа не пошла по рукам, став эксклюзивом? — Тарасенко хмыкнул. — Нет, я думаю, что его убрали сразу, как заказчик ушел, — покачал головой Валя. — В любом случае, это дело опять повесят на нас. Они с Тарасенко провозились в сквере до самого обеда. Протокол осмотра, опросы немногочисленных собачников, живущих поблизости, и пара соседей из ближайшей многоэтажки, которых удалось вытащить на мороз. Все без толку. Никто ничего не видел, не слышал, и уж тем более не заметил ничего подозрительного. Первый отчет о проделанной работе лег Колобку на стол во второй половине дня и… через час их отстранили. Майор Круглов быстро подсуетился, решив избавиться от дела любой ценой. Валентин сразу понял: начальство сбрасывает труп, чтобы ниточки не привели к Буянову. Шеф начал пробивать через свои каналы полную передачу дела в Областное Управление или Следственный Комитет, ссылаясь на его высокую степень сложности и возможный межрайонный характер. Об этом Валя узнал, когда заглянул к криминалистам за результатами экспертизы. И хотя, как говорится: «баба с возу, кобыле легче», а оперу, чем меньше дел, тем лучше, отсутствие допуска к делу усложняло Валины маневры. Домой он вернулся только под вечер разбитым и полностью выжатым. Холодное утро, напряжение и, главное, шок от увиденного сделали свое дело. Голова гудела, а тело начинало ломить. — Пап, привет! — Валюшка, сидевшая за столом, вскочила, как только он вошел. — Ты сегодня опять очень поздно. И пока он медленно стягивал с отяжелевших плеч куртку, подбежав к отцу, достала из обувницы его шлепанцы и аккуратно поставила их перед Валентином. — Знаю, принцесса. Прости. Завтра обязательно устроим выходной, обещаю. Как говорит твоя бабушка Нина: «Работа не волк, в лес не убежит», — Валентин с трудом улыбнулся, отправляя куртку на крючок вешалки. Затем присел на корточки, притянул дочь к себе и поцеловал в лоб. Он тут же почувствовал, как она отстранилась. — Фу-у, па-ап! Какой ты горячий! И голос совсем охрип, — Валя обеспокоенно посмотрела на него. — Ты заболел? — Просто устал, солнышко. Сейчас папа немного отдохнет, потом тебя кормит. Ты же хочешь кушать? — Неа! — Валюшка замотала головой. — Тётя Зина меня накормила котлетой с пюрЭ. Она приносила из дому. А еще угостила меня шоколадкой. — бесхитростно «сдала» соседку девочка. — За котлету тети Зине объявим благодарность, — с трудом улыбнулся Валентин, подхватывая Валюшу на руки и шагая с ней в сторону гостиной. — А вот за шоколад сделаем выговор. С занесением в личное дело! Ты же знаешь, моя маленькая сладкоежка, что шоколад — это первый враг наших зубок. Тебе эти дырочки нужны? — Я совсем чуть-чуть. Маленький кусочек съела, — потупилась малышка. — Остальное оставила тебе. Валентин с трудом сдержал кашель, отчего его хриплый голос стал еще глуше. — Оставила папе? Спасибо, принцесса, — он опустил ее на диван и тяжело сел рядом, откинувшись на спину и прикрыв глаза. — Но папе сейчас никакие шоколадки не нужны. Папе нужен чай и градусник. Папа, кажется, действительно заболел. — Я сейчас! — Валюшка тотчас соскочила с места и, пока он, тяжело дыша, наблюдал за кровавыми кругами, плавающими под сомкнутыми веками, умчалась в спальню. — Вот, папочка, держи! — вернувшись из комнаты, она протянула ему пластмассовый футляр с градусником. — Когда мои куклы начинают болеть, я всегда измеряю им температуру, и они сразу выздоравливают. Можно, я тебе тоже поставлю градусник? — Спасибо, родная. Давай, я лучше сам, а? А ты пока иди в детскую, поиграй немного, если кушать не хочешь. Валентин забрал опасный предмет из рук дочери и, поднявшись, направился на кухню. Налил большую кружку кипятка, опустил туда чайный пакетик; добавил ложку малинового варенья, еще летом привезенного от родителей да так и забытого в дальнем углу шкафчика, и, глотнув обжигающего чая, сунул подмышку градусник. Потом опустился на стул и замер, подперев рукой тяжелую голову. Мысли в ней ворочались булыжниками, почти не трогая сознания: Колобок… Убийство… Флешка… Когда подошло время взглянуть на шкалу, не выпрямляясь, лениво вытащил градусник и скосил глаза — ртутный столбик, казалось, специально забрался вверх, чтобы окончательно разрушить все его планы, остановившись на отметке 38,8 градусов. Валентин скривился. У него не было времени болеть. Завтра он собирался использовать день, чтобы разобраться с флешкой Буянова. Внимательно просмотреть все файлы и подумать, что можно пустить в ход, легко проверив, а что требует тщательной подготовки и осторожности. Но теперь этот план рушился. С больной головой много не насоображаешь. Так и вышло. Весь вторник, он провел в лихорадочном полусне. Голова раскалывалась и была тяжелой, словно под черепушку залили свинец, который тянул ее к подушке. Кашель душил, из носа потекли реки и Валентину периодически становилось то холодно, то жарко. Он сидел на диване в гостиной, пытаясь работать с флешкой Иголкина, но каждая попытка сосредоточиться приводила к новой волне боли и тремору. К обеду Валя сдался. В таком состоянии он не то что работать, но и нормально следить за дочерью не сможет. А ведь малышку нужно кормить, провожать в школу и встречать из нее, делать уроки… Валентин застонал от бессилия. И Нина Алексеевна из санатория вернется лишь через неделю! К тому времени он или сдохнет, или, не дай бог, что-нибудь случится с его принцессой. Нужно было срочно решать вопрос с дочкой. И он вспомнил: Ольга Михайловна на прощание дала номер своей знакомой, у которой есть знакомая… Короче, он где-то записал номер некоей Марины, а позвонить не удосужился. Нужно срочно исправить эту оплошность. Вытащив флешку с компроматом из ноутбука и, спрятав ее в плюшевого зайца дочери (была в игрушке одна секретная дырочка, до ликвидации которой у него все никак не доходили руки), он закрыл ноутбук. Сейчас Валя был согласен даже на жабу вместо няни, лишь бы за Валюшкой присмотрели во время его немощи. А дальше будет видно. Кое-как поднявшись, он прошаркал шлепанцами к рабочему столу. Достал из ящика блокнот — ну не доверял он телефонам и хранил все контакты на бумаге, и нашел запись. Тут же нащелкал цифры и нажал на гудок. — Марина? Здравствуйте. Меня зовут Валентин. Ваш номер мне дали в связи с поиском няни-репетитора. Сказали, что у Вас есть такая на примете, — голос его был глухим и хриплым, Валя едва сдерживал кашель. — Не могли бы Вы поговорить с этой женщиной. Скажите, что я согласен обеспечить проживание, регулярную оплату за услуги, правда, в разумных рамках. Я рядовой сотрудник полиции и зарплата у меня довольно скромная. Гувернантка нужна для девочки восьми с половиной лет. Мы живем в Кисловодске. От длинного монолога в горле запершило еще сильнее, и Валентин все же закашлял. — Здравствуйте, Валентин. Ого, как Вы умудрились простудиться! — услышал он в ответ, — Да, конечно, я прямо сейчас позвоню Анжелине, так зовут мою знакомую, и передам Ваши пожелания. Думаю, она не станет медлить и к следующему понедельнику уже окажется в вашем городе. Продержитесь неделю? — Постараюсь, — прохрипел он в трубку. Договорились, что по приезде девушка сама позвонит Вале и он даст ей свой адрес. На этом разговор завершился, а Валентин вздохнул с некоторым облегчением — с одной проблемой вроде бы удалось разобраться. Несколько дней он как-нибудь переживет. Все оставшиеся дни до конца недели он усиленно боролся с болезнью, глотая таблетки горстями и отгоняя от себя дочь, чтобы не дай бог не заразить ее. Это принесло свои плоды — к понедельнику Валентину полегчало. Лихорадка осталась в прошлом, хотя он все еще чувствовал себя разбитым. Голова продолжала болеть, голос оставался хриплым, как у курильщика со стажем, но кашель почти не беспокоил и из носа прекратилась течь. Ранним утром сквозь полусон он услышал трель мобильного. Чертыхаясь вполголоса, нащупал телефон и приоткрыл один глаз, вглядываясь в незнакомый номер. — Да, слушаю? — прохрипел он в трубку. — Здравствуйте. Меня зовут Анжелина. Я звоню по объявлению. По поводу гувернантки-репетитора для вашей дочери. Валентин? — просипели на другом конце провода. — Я в гостинице и готова встретиться. Голос Вале не понравился. Совсем иначе он представлял «исключительного логика», каким незнакомку расписала Марина. А говорившая с ним по телефону женщина либо курильщица со стажем, либо любительница горячительного. Валентин пожалел, что более подробно не расспросил Марину о ее протеже. Однако, теперь было поздно отступать. Из-за его болезни Валюшка пропустила несколько дней занятий, что грозило неминуемой записью в личном сообщении от классной руководительницы. — Хорошо, приезжайте. У меня не так много времени. Запишите адрес. Я живу на окраине города, в новом микрорайоне, вам лучше взять такси. Общественный транспорт к нам пока не ходит, — согласился он, стараясь скорее завершить разговор. Сбросил звонок и зарылся лицом в подушку, настраиваясь на подъем, а заодно в голове выстраивая цепочку ближайших дел — разбудить дочь, приготовить быстрый завтрак и накормить ее, встретить няню и, введя в курс дела, отправиться в отдел. Ах, да, проглотить ударную дозу лекарства, чтобы хватило до вечера. С трудом вытащив себя из постели, заставил тело отправиться под душ. За выходные, пока держалась температура и бросало в озноб и жар, порядком провонялся потом. Вытерпел контрастный душ, почистил зубы и надел свежее белье. И хоть виски продолжало сдавливать болью, он знал: сейчас главное — создать видимость порядка. Затем разбудил Валюшку, быстро приготовил ей овсянку и заставил съесть кашу под строгим надзором. На вопрос дочери: «Папа выздоровел? Уже можно обниматься и целоваться?», покачал головой: — Нет, доча, маленькие козявки-вирусы сейчас стали еще злее, потому что на борьбу с ними вышли отважные антибиотики. Лекарство заставляет их прятаться и нападать на того, кто очень близко к ним подходит. Я тебя очень сильно люблю, но целовать пока не буду. На глазах Валюши он проглотил ударную дозу таблеток, потом налил себе в термос горячего чая с каплей коньяка, лимоном и медом, который должен был спасти его на работе, поддерживая организм в тонусе до самого вечера. Пока занимался обычными делами, не заметил, как прошел почти час. Анжелина должна была подъехать с минуты на минуту. Наспех натянув куртку и предупредив Валюшку, что идет встречать ее новую няню-репетитора, Валентин быстро спустился вниз и встал на широком крыльце подъезда. Холодный февральский воздух немного прочистил голову, но не отогнал сомнений по поводу таинственного «исключительного логика» с подозрительным голосом. Он досадовал, что столь важное решение пришлось принимать в спешке. Через пару минут к дому подкатила белая машина такси и остановилась прямо у тротуара. Из нее вышла женщина. Он внимательно и с явным интересом оглядел ее с ног до головы. Высокая, стройная, в скромном, но явно дорогом пальто. Ее жгуче черное каре острым клином легло на драповый воротник, наполовину скрыв щеку, когда женщина опустила голову, расплачиваясь с таксистом. Валентин отметил черные лайковые перчатки, плотно сидящие на тонких кистях, широкую юбку брюки до щиколоток и ботильоны на высоком, но устойчивом каблуке. Сжав ручку дорожной сумки, она направилась к нему и чем ближе подходила, тем больше бледнела. Валентин решил немного разрядить обстановку, чтобы первое впечатление у незнакомки не вызвало отторжения. Он видел себя в зеркале — под глазами темные круги, трехдневная щетина, нос красный, как у пропойцы — любого отпугнет. А тут девушка. В чужом городе. Поэтому выдал первое, что пришло в голову: — Анжелина? Здравствуйте. Что Вас так взволновало? Не бойтесь, я не кусаюсь, даже когда простужен, — сказал он, протягивая руку. К сожалению голос его опять подвел и прозвучал глухо, хрипло. — Я Валентин. Пойдемте в квартиру. Я Вам представлю дочь. У меня очень мало времени. Словно чего-то опасаясь, она с осторожно вложила свою холодную ладонь в его горячую, и постаралась тут же ее убрать. — З-здравствуйте, В-вал…ентин, — запинаясь на его имени, выдавила она из себя. — Д-да. Немного взволнована. Долгая дорога, незнакомый город и… В общем, давайте быстрее покончим с формальностями. Я очень хочу приступить к работе. — Как скажете. — кивнул он. Пока их цели совпадали, а увидев девушку воочию, он понял, что ошибался. Никакая она не любительница покутить. Просто уставшая женщина и такая же простуженная, как и он сам. Валентин открыл дверь в подъезд, слегка придержал ее, пропуская вперед Анжелину. — Нам на третий, — бросил, обходя девушку. Она кивнула, перехватила сумку из одной руки в другую и молча последовала за ним. Валя слышал за спиной ее ровное дыхание, с удовлетворением отметив для себя, что девушка в хорошей форме, а это явно неплохо для репетитора. — Ваша дочь и моя… воспитанница… — спросила она, и он почувствовал в ее голосе первую, едва заметную дрожь. — Она где? Дома? — Да. Сейчас я вас познакомлю. Преодолев последний пролет, они остановились перед квартирой, которую Валентин получил от отдела. — Проходите. Пожалуйста, — открыв дверь, пригласил он Анжелину. ---------- Глава 29 Глава 29 Словно чего-то опасаясь, Лина переступила порог. Посторонилась, пропуская хозяина и замерла на месте, двумя руками ухватившись за свою сумку, будто воздвигая стену между собой и Валентином. — Раздевайтесь, — бросил мужчина, быстро снимая свою куртку и не глядя, вешая на крючок. Все его внимание было сосредоточено на двери в конце коридора. — Валюша, — громко позвал он, снимая обувь. — Ты где? Иди сюда. Анжелина приехала. Я хочу вас познакомить. Не дождавшись ответа, он повернулся к Лине: — Перейдем на «ты», не против? — Да, конечно. — Лина согласно кивнула. — Давай помогу. — предложил Валя, протянув руку к сумке, отнесу в комнату, где ты будешь жить. А ты раздевайся, проходи, не бойся. Познакомлю с дочерью, покажу квартиру: где, что и как, и оставлю вас. Уже опаздываю на работу. Валюшку в школу тебе придется вести самой. Все это он проговорил на ходу, ныряя в распахнутую дверь комнаты, что следовала сразу за гостиной. Анжелина медленно начала расстегивать пуговицы пальто, внимательно изучая интерьер квартиры и фиксируя каждую деталь. Пятачок прихожей был совсем крохотным, поэтому с ее места открывался вид на гостиную, с мягким, двухместным диваном, на котором вместо декоративных подушек удобно расположились большие мягкие игрушки — заяц с распоротым ухом и лохматая собака с искусственной шерстью завитушками и большим бантом на шее. Прямо над диваном, на стене, висела аккуратная композиция: детские рисунки в простых деревянных рамочках. Они были яркими, наивными, но насквозь пропитанными детской любовью: неуклюжие, радостные цветы, солнце с лучами-палочками, папа, нарисованный как большой, сильный прямоугольник рядом с маленьким, круглым человечком — Валюшкой. Глядя на эти изображения, Анжелина подавила всхлип. Боль — острая, как осколок льда — пронзила грудь. Точно так же, в прошлой жизни, они вместе с Валентином оформляли в рамочки и вешали на стену первые каракули Валюши на съемной квартире Энска. Ком застрял в горле и Анжи рванула шейный платок, словно это он был виноват в ее состоянии. Но раскисать женщине не позволили. В проеме комнаты появился хозяин квартиры. Ее муж. Бывший, кажется. И Лина вновь натянула на лицо отстраненную маску вежливости, растянув губы в приветливой улыбке. — Так где же наша героиня? Еще спит? — Нет, нет! Что Вы… ты! Валюша девочка послушная и самостоятельная. Наверное переодевается в школьную форму. Она уже позавтракала. А ты? Есть будешь? Если что, еда в холодильнике. Не стесняйся. А мне и правда, пора! В этот момент дверь дальней комнаты открылась и оттуда вышла девочка. Для Анжелины мир тотчас сузился до этого единственного, выстраданного образа, и взгляд намертво прикипел к дочери, с жадностью впитывая в себя ее облик — в две тонкие, отливающие цветом спелой пшеницы, косицы кое-как вплетены голубые, широкие капроновые ленты, неумело завязанные неровными бантами… Сама колдовала над прической! Темно-синий школьный сарафан и белая блузка с кружевным воротничком ладно сидит на худенькой фигурке, на коленках собрались гармошкой черные гамаши… Большие, серые глаза, опушенные густыми ресницами смотрят на нее настороженно, но с любопытством. Анжелина не могла пошевелиться, не могла дышать. Сердце колотилось о рёбра, заглушая все звуки. Валентин что-то говорил рядом, но слова не доходили до неё. Мужской хриплый голос, был далёким, как гул самолета где-то высоко в небе. Её единственной реальностью были сейчас глаза Валюшки — удивлённые, распахнутые, ожидающе настороженные. Глаза, которые она не видела три года. Боль и нежность, бушевавшие в ней, требовали, чтобы она бросилась к девочке, чтобы обнять её, прижаться, вдохнуть родной запах, но Анжелина, как солдат на боевом посту, стояла и просто смотрела. Нельзя! Ни в коем случае нельзя показывать свои эмоции! Она сделала глубокий, почти незаметный вдох, который позволил ей вернуть самообладание и повернула лицо к Валентину: — Вы… что-то сказали, Валентин? — ее голос прозвучал рассеянно и хрипло, — Простите. Немного устала, не отошла от дороги, да и часовые пояса у нас разные. — Я предложил ни в чем себя не ущемлять. Будьте, как дома. — голос мужчины показался Лине слегка раздраженным, но она не обиделась. Во-первых, свалилась больному человеку рано утром как снег на голову, во-вторых, стоит истуканом, задерживает, а ему, по всей видимости, уже пятки жжет работа, и дочь еще дома, не в школе. Тот любой рычать начнет. — Валя, Вы торопитесь? — она скорее подтвердила очевидный факт, чем задала вопрос. — Давайте договоримся. Вы… Ты сейчас спокойно отправляешься на работу, я провожаю Валюшу в школу, затем в обед ее встречаю. Кстати, в какое время у ее класса заканчиваются занятия? — В три. — Так вот, в три мы с Валюшей возвращаемся, обедаем и садимся заниматься. Вечером ты возвращаешься, проверяешь задания, и, если тебя устраивает то, как я подхожу к воспитанию школьника и какой методикой пользуюсь, мы заключаем договор. Завтра. Согласен? Она видела по лицу мужчины, что он сомневается и опасается. Как родитель Анжелина прекрасно понимала Валентина — кого попало с улицы, без предварительного наведения справок, без рекомендаций сама бы к ребенку не подпустила, но у него, похоже, патовая ситуация. И она привела железный аргумент: — В конце-концов ты опер и можешь узнать обо мне все и сверху еще немного. Улыбнулась, хотя по спине прошел холодок страха. Он действительно может. И Валентин сдался: — Хорошо, — кивнул быстро и коротко. — Тогда я поехал? Присел на корточки, обнял Валюшку, во время диалога взрослых людей тихонько подошедшую к отцу и спрятавшуюся за его спину. — Солнышко, это Анжелина. Твоя новая няня и учительница. Она поможет тебе победить математику и поднажать на правила по русскому языку. Сегодня отведет тебя в школу. Прости, папа совсем-совсем не успевает. Злой дядя начальник его уже ждет на работе. Обещаю, завтра поедем на машине. Пожалуйста, подружись с Анжелиной. Он чмокнул девочку в лоб и поднялся. — Кстати, Анжелина, ты умеешь водить машину? — Увы, — улыбнулась она. — Пешая ходьба благотворно влияет на здоровье. Так, что — ножками, ножками… Валентин исчез. Вот только что прощался с дочерью, а потом быстро натянул куртку, обулся, прихватил с кухни термос, подозрительно пахнущий смесью чая, меда, лимона и коньяка, сунул подмышку тощую папку, видимо с документами, и был таков. А она так и стояла в крохотной прихожей, не решаясь пройти дальше. Время общения с отцом Валюшки, казавшееся резиновым, вдруг схлопнулось, уложившись в пятнадцать минут, и Анжелина очнулась от ступора. Её дочь. Стоит здесь. Смотрит с опаской и молчит. Лина медленно, плавно повернулась к Валюшке и тепло улыбнулась. — Привет! Твой папа так торопился, что, кажется, даже не представил меня тебе как следует. — А вот и неправда! — попыталась защитить отца девочка. — Он сказал, что ты моя новая учительница. А я не хочу учиться! И в школу не хочу! — малышка сердито сверкнула глазами и надув губы, буркнула: — МарьВанна все время мне ставит плохие отметки, хотя я правильно задачки решаю. И мальчишки драчуны и обзывалы! Лицо Анжелины застыло. Слова «драчуны и обзывалы» ударили по ней больнее, чем ожидалось. Она догадалась, что именно кричат Валюшке, и внутренний всхлип едва не вырвался наружу. Яжемать внутри бесновалась и пыталась срочно бежать, защищать и драться за своего ребенка, но… взрослые цивилизованные люди доказывают свою правоту не кулаками. Ей нужно было победить логикой. Она присела на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и сфокусировала всё своё внимание на девочке, игнорируя дикую боль в груди. — А вот обзываться — это очень некрасиво, — мягко, но твёрдо сказала Анжелина. — Но знаешь, я очень люблю разбираться, почему взрослые люди, как МарьВанна, вдруг начинают ошибаться. Особенно в математике. Расскажи мне про задачку, в которой она тебе поставила плохую отметку? Валюшка моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы. Она ожидала, что новая няня будет ругать её за дерзость или тащить в школу. — Ну… там, про птиц. — девочка отвлеклась от обиды, переключившись на логику. — Летят три птицы. Одна впереди двух, одна между двух и одна позади двух. А МарьВанна сказала, что это три птицы в ряд. А я сказала, что это две птицы! Потому что только две могут лететь так! Анжелина почувствовала, как по телу прошла волна гордости. Валюшка — её дочь. Она увидела в этой загадке не просто задачу, а пространственную ловушку. — Валюшка, ты абсолютно права. Марья Ивановна став взрослой, видимо разучилась «видеть». Она «считает». — Анжелина улыбнулась, но уже другой улыбкой — понимающей и заговорщической. — Запиши эту загадку мне в тетрадь, а я разберусь. Мы фактами поставим твою учительницу в тупик. — Правда? — глаза Валюшки загорелись. — Правда. А теперь, насчёт обзывал, — Анжелина снова стала серьёзной. — Ты можешь драться, но победа будет только временной. Хочешь научиться настоящей, окончательной победе? — Совсем-совсем окончательной? — Ага, — кивнула Лина. — Нужно не бить, а знать, что ты умнее. Когда ты знаешь, что ты лучше их в уме, их слова становятся для тебя ничего не значащей пылью. А что мы делаем с пылью? Мы на нее чихаем! — Анжелина аккуратно прикоснулась указательным пальцем к вздернутому носику Валюшки. — Как только мы вернемся, я покажу тебе, как стать настолько умной, что задиры не посмеют даже открыть рот, не то, что сказать в твою сторону гадость. Это будет наш первый секрет. Тот, который важнее, чем все их обзывалки. Валюшка, во все глаза потрясенно смотревшая на новую учительницу, кивнула. Ей нравилось и то, что говорила женщина, и то, как она вела себя, и ее необычный внешний вид. — А еще, я тебе обещаю: сразу по возвращению из школы, я покажу тебе одну очень древнюю и очень сложную Систему Кодов. Мы сможем создать свой собственный, секретный язык, который будет знать только папа, ты и я. И ты сможешь оставлять нам послания, которые никто, кроме нас, не расшифрует. — заинтриговала ее Анжелина, и это обещание секрета и общей тайны сработало безотказно. На лице Валюшки мелькнула искорка чистого, детского восторга. — Секретный язык? Правда? — она потянулась за шапкой, и Анжелина, сняв с детского крючка шубку дочери, помогла ей одеться. — Правда, — подтвердила, присев на корточки, чтобы застегнуть замок на детском сапожке. Волна облегчения заставила Анжелину выдохнуть. Ей удалось наладить контакт. — Но сначала, школа. Идем? Я провожу тебя, ты покажешь мне дорогу, чтобы я смогла после занятий встретить тебя, а по дороге расскажешь мне, какой твой самый любимый предмет. Договорились? Поднялась, протягивая дочери руку. Валюшка вновь кивнула, уже полностью сосредоточенная на предстоящем «секрете», и доверчиво вложила свою маленькую ладошку в её ладонь. Быстро одевшись, Лина вывела дочь за дверь, закрыла за собой замок, и они вдвоём пошли по лестнице вниз, рядом, крепко держась за руки. Провожать Валюшку до школы оказалось самым сложным и одновременно самым простым, что Анжелина делала за последние три года. Сложным — потому что держать руку дочери и вести бессмысленный диалог о школьных предметах было пыткой. Простым — потому что малышка была рядом. Они торопливо шагали по тихим, еще заснеженным улицам Кисловодска. Конец февраля дарил обманчивую свежесть: солнце проглядывало сквозь рваные облака, но воздух оставался резким, морозным, с отчетливым запахом влажного камня и хвои, который всегда был визитной карточкой этого курортного города. Его улицы не были похожи на хаотичный Тбилиси. Кисловодск был неторопливым и чистым даже зимой. Прохожих было немного, но они были. Две пожилые женщины с палками для скандинавской ходьбы спешили в парк, бодро постукивая резиновыми наконечниками по тротуару; дворник, с территории булочной неспешно сгребал рыхлый снег; несколько местных жителей, плотно закутанных в пальто и идущих чуть впереди, на перекрестке свернули в сторону делового центра. Попадались редкие пары гостей санаториев, которые с трудом преодолевая обледеневший тротуар, направлялись, очевидно, на утренние процедуры в здравницы, расположенные неподалеку. Город жил своей жизнью, шурша по наледи протекторами редких машин, переговариваясь звоном далеких трамваев и хлопаньем крыльев, потревоженных голубей. Анжелина отмечала каждую деталь, которая для нее могла бы иметь значение. Она запоминала, где находятся аптеки, продуктовые лавки и, главное, маленькие, неприметные бутики с косметикой. Именно сюда, Лина планировала заглянуть в ближайшее время. Холодный воздух иногда приносил сладковатый аромат выпечки из какой-то пекарни и кислый дым от частных домов, где топили печи, что неосознанно возвращало ее памятью в горный аул к любимой тетушке Мариам. Анжелина в такой момент встряхивала головой и лишь крепче сжимала маленькую, теплую ладонь дочки. Это был её якорь, который позволял сохранять образ няни-учительницы. Школа оказалась большим, старым зданием из серого камня, окруженным высокой оградой. Проводив Валюшку до входа, где уже толпились другие родители, и, убедившись, что дочь уверенно шагнула внутрь, Лина повернула обратно. Она запомнила дорогу: два поворота, один перекресток, полупустой сквер с чугунной оградой. Обратно Лина шла не торопясь. По пути зашла в аптеку, которую присмотрела на углу жилого дома. Ей нужны были увлажняющие глазные капли — ношение контактных линз, меняющих ее родной серый цвет на карий, создавало определенные неудобства. Линзы сушили слизистую, а запас, прихваченный из Грузии, подходил к концу. Купила, не задумываясь. Следующий магазинчик, куда она завернула, был бутик косметики, но увидев цены, Лина вздохнула — пока эти средства ей не по карману. Попробует обойтись без консилера, простым тональным кремом и помадой, а вот краской для волос и фиксатором запастись было необходимо. Следующими покупками в магазине канцтоваров стали тетрадки, ручки, карандаши. Вспомнив, что обещала девочке научить секретному языку, Анжелина добавила к покупкам набор ярких фломастеров и цветных стикеров. Затем, пересчитав остатки своих сбережений, мысленно махнула рукой: будь что будет, но она просто обязана помочь Валентину быстро справиться с болезнью. Она помнила, как муж не любил болеть и никогда не лечился до полного выздоровления. Полегчало, и ладно! Поэтому Лина купила упаковку аскорбиновой кислоты и свежую петрушку — немного зелени сделает бульон не только полезнее, но и ароматнее. Да, она собиралась приготовить вкусную, наваристую куриную лапшу и даже расщедрилась на тушку упитанного фермерского цыпленка, которого выбирала среди сородичей с особой тщательностью. За хождением по магазинам не заметила, как стрелки часов угрожающе перевалили за полдень, и времени, чтобы успеть познакомиться с квартирой поближе, распаковать вещи и приготовить обед, осталось впритык. Взлетела по лестнице, не чувствуя тяжести покупок. Запыхавшись, сунула ключ в замочную скважину и, нетерпеливо толкнув дверь, оказалась в тишине квартиры. Дома! Медлить все равно было нельзя, поэтому, скинув пальто в прихожей, Анжелина фурией ворвалась на кухню и заметалась: зелень отправилась в холодильник, канцтовары и витамины — на подоконник. Сняв перчатки (дома все равно нет никого и не нужно прятать уродливые шрамы под тканью), она сунула симпатичную птичью тушку в мойку. Под струей холодной воды методично промыла со всех сторон, удаляя прилипшие остатки перьев и лишний жир. Резать птицу на куски, как это делают для быстрого супа, не стала. Для целебного, наваристого бульона ей нужен был целый скелетный каркас. Затем достала самую большую, толстостенную кастрюлю и аккуратно сложила туда мясо, залив холодной водой так, чтобы жидкость покрыла птицу примерно на два пальца. Поставила на огонь. Анжелина не стала добавлять соль сразу, зная, что для получения максимально прозрачного и насыщенного бульона солить нужно не ранее, чем через час после снятия первой пены. Пока же вода медленно закипала, Лина занялась нарезкой овощей для супа. Делала всё так, как её учила Мариам: половинку луковицы, отшелушенную не до конца, несколько веточек петрушки и одну очищенную морковь бросила в кастрюлю, как только на поверхности стали появляться первые, ленивые пузырьки. Подождала, пока появится первая пена, и чуть-чуть убавила огонь. — Анжи, детка, если хочешь приготовить эликсир, который сможет поднять на ноги больного, а не супчик из общепита, ни на минуту не отлучайся от плиты! — наставляла её тетушка. — Снимай пену, уменьшая огонь до минимума, чтобы бульон получился прозрачным и насыщенным, и никак не мутным. Пока же куриный взвар томился на медленном огне, высвобождая густой, лечебный аромат, Анжелина подхватила со стула отложенный пакет и направилась в комнату, которую в ближайшее время собиралась считать своей. Остановилась на пороге, обводя взглядом спальню и прикидывая, куда бы спрятать косметику. Хмыкнула, увидев, на заправленной без единой складочки кровати, свою дорожную сумку. Та сиротливым и чуждым элементом стояла на гладкой шерстяной поверхности строгого пледа. Не заморачиваясь, сунула внутрь покупки и решительно шагнула к платяному шкафу с зеркальными створками купе. Быстро сдвинула в бок дверцу, осматривая нутро шкафа… и, словно сапёр, обезвреживающий бомбу, убрала в самый дальний угол свой компромат. Только когда раздался щелчок вставшей на место закрываемой двери, повернулась лицом к комнате, более внимательно рассматривая помещение. Здесь ей предстояло жить. Здесь она должна была вновь познакомиться с укладом потерянной семьи и решить, как себя вести с главной своей проблемой — хозяином квартиры. Какой он стал? Изменился? Судя по аскетичной обстановке, да. Комната походила скорее на штаб-квартиру аналитика, чем на помещение для отдыха отца семейства. Главное место занимали высокий пенал с полками, где рядами стояли толстые папки, подписанные размашистым почерком «Дело №…», и небольшой стол с ноутбуком. У стены — пузатый комод с металлическими узкими ручками «ракушками», явно неудобными для мужских крупных рук. Даже полукруглое кресло было жестким: словно человек, который садился в него, боялся расслабиться и уснуть за столом. Ни намека на женскую руку, ни одной мягкой детали. Анжелина выдохнула. Один. Она не знала, радоваться этому открытию или огорчаться. Потом. Она подумает об этом потом. А сейчас, когда до похода за дочерью осталось очень мало времени, пришлось вновь вернуться на кухню и закончить приготовление обеда. Густой, чистый аромат горячего, наваристого бульона уже заполнил квартиру, перебивая все остальные запахи. Лина аккуратно выключила огонь. Первым делом она выловила шумовкой мясо цыпленка, переложив его на большую тарелку остывать. Затем достала из бульона все овощи и петрушку, которые отдали свой вкус и цвет. Наконец, пропустила оставшуюся жидкость через мелкое сито, застеленное тонкой марлей, добиваясь абсолютной, янтарной прозрачности. Только после этого Лина аккуратно посолила бульон, пробуя его ложечкой, пока вкус не стал идеальным. Настала очередь лапши. Вымешивала крутое, тугое тесто не спеша, уносясь мыслями в глухой горный аул, где полноватая, с доброй улыбкой и ласковыми лучиками у глаз женщина, точно так же месила и раскатывала тонкие, почти прозрачные сочни, приговаривая: «Запомни, деточка, спешка нужна только для ловли блох, а для приготовления пищи нужна душа». В ее движениях никогда не было суеты — только отработанное, почти медитативное мастерство. Анжелина грустно улыбалась, раскатывая тесто на столе и давая ему немного времени, чтобы тонкие лепешки могли подсохнуть. Затем нарезала их ровными золотистыми полосками. Теперь обед был готов. Горячий бульон ждал, мясо остывало для разделки, а лапша подсыхала. Оставалось время, чтобы быстро привести в порядок саму кухню и подготовить место для встречи Валюшки. Сначала навела образцовый порядок в навесном шкафу: аккуратно расставила жестяные банки с сыпучими продуктами. Вымыла остатки посуды. Проинспектировала холодильник, выбросив в мусорное ведро заплесневелый кусок сыра и подернувшиеся пушистым серым налетом размороженные ягоды клубники. Туда же отправился черный банан со сморщенной картофелиной. Не тронула только разноцветные бумажные лоскутки на дверце. Они, словно пестрый цветочный ковер, были разбросаны по всей поверхности: фиолетовые напоминалки от Валентина о «школьном собрании» или «забрать из химчистки», желтые с карандашными сердечками и корявыми, но трогательными словами «СПАСИБО», «ЛЮБЛЮ ПАПУ» от Валюшки. Время поджимало. Взглянув на часы, висевшие над кухонным гарнитуром, Анжелина поняла, что до окончания уроков в школе осталось не более двадцати минут. Пальто и шапку надевала она уже на бегу, выскочив из квартиры и спустившись по лестнице меньше чем за две минуты. Да и весь обратный путь до школы превратился в гонку. Узкие, обледеневшие улочки уже не казались тихими и удобными. Она скользила по тротуару, поддерживая ровный, быстрый шаг, чтобы не сбиться с ритма, напрягая конечности и балансируя руками в особенно опасных моментах. Успела! К воротам, где уже толпились родители, превратившись в ожидающую, нетерпеливую массу, она подошла в 14:58. Ровно в три часа раздался громкий, трескучий звонок, и ворота распахнулись. Из здания тут же хлынул поток шумных, радостных детей, одетых в одинаковые тёмные куртки. Он был похож на горный сель — громкий, бурный, сметающий на своем пути любое препятствие, и такой же неконтролируемый. Анжелина отошла чуть в сторону и вытянула шею, пытаясь выхватить из толпы знакомый силуэт, но в глазах рябило, а в ушах стоял гомон детских голосов, и Лина испугалась, что не заметит, пропустит дочь… Валюшка увидела её первая. Забыв о своих одноклассниках, девочка прорвалась сквозь толпу и, не добежав двух шагов, остановилась, будто не веря, что встречают именно её. — Ты пришла! — глаза ребёнка светились от радости. — Конечно, я же обещала. Ну что, идем домой? — Анжелина с усилием подавила желание броситься и обнять Валюшку. Вместо этого она сдержанно, но тепло улыбнулась. Девочка молча кивнула, ухватившись за её протянутую ладонь. — Ну, рассказывай, как прошли занятия? Что было самое интересное? Валюшка тут же оживилась. — География! Мы сегодня проходили моря. МарьВанна спросила, почему Красное море называется Красным, а я сказала, что оно не всегда красное, а бывает розовым, когда там много рыжих песчинок из пустыни. — Вот это да! — удивилась Анжелина. — Где ты об этом узнала? — Папа рассказывал, когда показывал мне глобус! — Умница, — похвалила Лина. — А что было самым противным? Валюшка сразу нахмурилась. — Физкультура. И мальчишки. Они меня опять ждали в коридоре, когда я шла из столовой. И знаешь, что они кричали? — Догадываюсь, — спокойно ответила Анжелина. — И что же ты сделала? Валюшка выпрямилась, её маленькое лицо озарилось гордостью. Она остановилась прямо посреди тротуара. — Я вспомнила! Про пыль! Они мне кричат гадости, а я стою и думаю: «Я же знаю про Красное море, а они нет! Я умнее!» А потом, — она приложила палец к носу, — я просто сделала вот так! Валюшка демонстративно фыркнула и театрально изобразила громкий, презрительный чих в сторону воображаемых обидчиков. Анжелина не сдержалась и тихо рассмеялась, глядя на этот детский триумф. — Отлично! А что они? — Они… — Валюшка нахмурилась, вспоминая. — Они сначала замерли, а потом стали кривляться, крутить у виска пальцем и смеяться надо мной ещё громче. Но я просто отвернулась и пошла в класс. — И что тогда? — мягко спросила Анжелина, не отпуская её руку. — А ничего! — Валюшка пожала плечами. — Они кричали, а мне было всё равно! Я знала, что я умнее. Я не заплакала и не полезла в драку. Им стало неинтересно. Они не победили. Анжелина склонилась над ней, ласково прижав к себе за худенькие плечики. — Это и есть настоящая победа, Валюша. Ты победила их, даже не пошевелив рукой. Ты показала, что их слова для тебя — ничего не значащая пыль. А теперь, давай бегом домой. Нас ждёт бульон, который поднимает на ноги, и наш секретный язык. ---------- Глава 30 Глава 30 Болезнь еще давала о себе знать мигренью и ломотой в костях, но Валентин был рад загрузить себя работой. Из-за вынужденного недельного безделья уголовных и административных дел у него на столе прибавилось, и сбежав из дома, сейчас он пытался хоть как-то систематизировать стопку папок, появившихся за время его отсутствия. Не успел открыть первую папку и прочитать заявление он некоей гражданки Семеновой, как дверь распахнулась и в кабинет заглянул капитан Тарасенко. Обнаружив сидевшего за столом Валентина, обрадовался: — О, Федул, явился, не запылился? ЗдорОво! Как жизнь молодая? Грелку во весь рост нашел или один кантовался? — растянув рот до ушей в радостном оскале, Тарасенко приблизился к столу. Взгромоздился на край, сдвинув в сторону стопку с документами и, выдернув из карандашницы шариковую ручку, принялся поигрывать ею. — Колись, где пропадал? Целую неделю профилонил. — ЗдорОво, здорОво.! — едва оторвав взгляд от бумаг, кивнул Валя напарнику. — Кто о чем, а ты всё о перепихе? Не надоело? Болел я. — Ну так я про это и говорю!— хохотнул тот. — Хлипкий ты стал, Федул. А все почему? Потому что нет у тебя бабы! Некому о тебе заботиться. — он поднял вверх ручку, будто говоря: «Внимай!», и подытожил: — Была бы телка под боком, быстрее бы на ноги встал. — Большое спасибо за заботу. — не вставая, Валя шутливо поклонился, разведя руки в стороны. — Но, я уже говорил, как-нибудь обойдусь без советов. И, извини, ты по делу или потрепаться? — Валентин решил спровадить говорливого товарища. — Если нет, не мешай работать. Видишь, какой завал? — Понял. Исчезаю. — Тарасенко кинул ручку обратно в органайзер и соскользнул со стола. — Не прощаюсь! — Не сомневаюсь, — буркнул Валя, когда за мужчиной закрылась дверь. Часа два его никто не беспокоил и Валентину удалось наметить план и рассортировать почти все дела по степени тяжести. Но перед самым обеденным перерывом на пороге вновь появился Тарасенко. Подозрительно неразговорчивый и хмурый, он упал на посетительский стул и, оттянув воротник рубашки, словно тот душил его, поводил шеей из стороны в сторону. Спросил: — На обед идешь? — Какой обед? — Валентин устало махнул рукой в сторону папок с делами. — Такое чувство, что за время моего отсутствия дела со всего отдела перекочевали лично ко мне на стол. — Бумажная бюрократия подождет. Пошли. Разговор есть. Капитан несколько раз нервно стукнул ладонью по столешнице и поднялся. — Это то, о чем я думаю? — Валентин вопросительно глянул на приятеля. Тот молча кивнул, и Валя вздохнул: — Ладно, пошли, может на свежем воздухе голова проветрится и соображалка начнет лучше работать. Накинув куртку и закрыв кабинет на ключ, они направились в кафе, расположенное по соседству с управлением. Кормили там вкусно и цены радовали своей демократичностью, делая заведение настолько популярным, что в «час пик» там было не протолкнуться. Вот и сегодня длинная очередь из сослуживцев растянулась чуть ли не до входа, медленно двигаясь к кассе и по пути ставя на подносы тарелки с выбранными салатами и стаканы с напитками. Горячее в кафе подавалось персонально бойкой, пухленькой подавальщицей. Валентин окинул взглядом светлый обеденный зал и, заметив в дальнем углу свободный столик, тронул Тарасенко за рукав: — Пойду место застолблю, а то боюсь, что есть стоя придется. — Ты что будешь? Аппетита не было. Валентин еще чувствовал себя не вполне здоровым, но организму нужны были калории для восстановления работоспособности, поэтому он махнул рукой: — То же, что и себе. Сунул руку в карман куртки и, вытащив портмоне, протянул Тарасенко купюру: — Хватит? — Вполне. Еще и на чаевые останется, — хмыкнул тот. — Обойдешься! — бросив через плечо, Валя направился к намеченной цели. И когда ему удалось добраться до заветного столика, около него он обнаружил всего два стула. К одному из них уже примерялся молодой лейтенантик, собираясь утащить сиденье к компании, расположившейся за двумя сдвинутыми столами. — Занято! — рявкнул Валентин, отбирая у парня необходимый предмет мебели. — С чего вдруг? — набычился юнец. — С того, что мой товарищ уже идет следом. Он, по-твоему, стоя должен обедать? — обманул коллегу Валя. Демонстративно опустился на табурет и, сняв куртку, повесил на спинку другого стула, всем видом давая понять, что ловить здесь нечего. Тарасенко и в самом деле подошел довольно быстро и не один. Следом за ним, улыбаясь во все тридцать два зуба, гордо несла еще один поднос с тарелками девушка, которую Валя видел на раздаче. — Спасибо, Сонечка, золотце. Ставь вот сюда, — капитан опустил свою ношу около Валентина, аккуратно забрал поднос из рук девушки и поставил напротив первого. — Во сколько ты, говоришь, освобождаешься? — улыбаясь, он повернулся к раздатчице. — В восемь. — кокетливо стрельнув глазами на Валю, девушка споро начала расставлять тарелки. — Значит, в семь, красавица, я буду ждать тебя у черного входа. И если через час твое прелестное личико не покажется на крыльце, знай, умру на ступенях этого заведения от неразделенной любви! — Скажешь тоже! — хихикнула девушка, забирая со стола пустые подносы. — Сонечка, я все же думаю, что эту версию развития нашей любви ты проверять не станешь? — мурлыкнул он, наклоняясь к розовому ушку девушки и слегка хлопая ее на прощание по аппетитной попке, развернул по направлению рабочего места. Потом снял парку, повесил поверх куртки Валентина и сел напротив Валентина. — Ну ты и дон Жуан! — восхитился Валя. — А как, по-твоему, я должен был принести два подноса? У меня нет лишней пары рук и бегать туда-сюда я не собирался, а тебя звать — место потерять. — шепотом возмутился Андрей. — Мог бы спасибо сказать за обслуживание. Затем немного подождал, пока они не остались в относительном одиночестве и поблизости не прекратилось шумное движение в поисках свободного места. Кинул взгляд по сторонам, и резко наклонившись над столом, стал серьезным. Беззаботная легкомысленная улыбка сползла с его лица, сменившись сосредоточенным и хмурым выражением. — Ладно, шутки в сторону. Я что тебя сюда выдернул? Колобок что-то вынюхивает, — едва слышно произнес он, подвигая к себе тарелку с винегретом. — За эту неделю майор уже несколько раз подсылал ко мне своих шестёрок. — Зачем? — Валентин подтянул ближе тарелку с салатом, подхватил вилкой дольку помидора и отправив ее в рот, прямо взглянул на коллегу. — Пытались выведать подробности того дела… Об Иголкине — Андрей мотнул головой в сторону, намекая Валентину об убийстве их единственного свидетеля. — Типа, слышали, у вас труп… кто такой… откуда ноги растут… — капитан поднял глаза, оценивая реакцию товарища. — Они не спрашивали напрямую о Буянове, ведь это выдало бы Круглова с головой. Их интересовал убиенный. Не он ли проходил по делу кражи в клубе? Кто его доставил в отделение, кто допрашивал… Сечешь? Андрей делился информацией, не прекращая жевать и периодически отправлять в рот салат. — Колобок стал слишком подозрительным. Все время косится в мою сторону, завалил делами, требует чуть ли не почасового отчета, где я бываю и что делаю. И это все началось как раз после трупа. Ты должен быть осторожен, Валя. Валентин отложил вилку. Аппетит, которого и так не было, пропал окончательно. — Я понял, — кивнул. — Спасибо, Андрей. Немного подумал и добавил: — Скорее всего это с подачи Буянова. Нет сомнений, что наш Колобок зависим от него и проплачен. — Это уже неважно, — Тарасенко отрицательно помотал головой. — У тебя дочь. Ты сам говорил. Не высовывайся. Плюнь на это дело. Когда-нибудь, на чем-нибудь Буянов проколется. Сколько веревочка не вьется… Сам знаешь. Нас отстранили и слава богу. Целее будем. Валентин откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на напарника. Протянул руку, взял кружку с чаем и, не отводя взгляда, сделал глоток. Горячая жидкость обожгла губы, огненной лавой опалила гортань и, скатившись по пищеводу в желудок, выдавила слезы. — Не могу, Андрей. — усмехнулся он. — Почему? Звезды мерещатся на погонах? Поверь, тут последних скорее лишишься А то и голову потерять можно. — запальчиво возразил Тарасенко. Этот парень нравился капитану и ему не хотелось, чтобы молодой опер по глупости подставился под пулю. Валентин тяжело вздохнул. Отвел взгляд. Он сомневался: стоит ли посвящать напарника в дело, которое касается лишь его одного. Но Андрей ждал и Валя решился: — Когда мы с Сергеем копировали компромат с телефона Иголкина на флешку… — медленно и нехотя начал он. — Там, среди файлов, я кое-что нашел. Видео. — Видео? Еще компромат на Буянова? — ментовское чутье заставило капитана насторожиться. — Нет. Видео моей жены. Лины. — Что значит… видео твоей жены? Что там? — Я не успел посмотреть полностью. Всего пару секунд, пока Сергей скачивал папки. Лина там… живая. По крайней мере, на этом коротком фрагменте. Её похитили. Кто и где — я не знаю. Жива ли она сейчас — не знаю. Как замешаны в этом Буянов или его племянник — не знаю. Знаю лишь одно: — Я не могу бросить это дело, Андрей. Не могу. Это единственный след, который может привести меня к ней. Если я отступлюсь, я потеряю её навсегда. — Ну, что ж, я тебя предупредил, — после некоторого молчания тихо сказал Тарасенко. — Смотри сам. ---------- Глава 31 Глава 31 После обеда Валентин вернулся в кабинет. Рутинные дела никто не отменял, но разговор с Андреем вновь всколыхнул душу, и вместо того, чтобы работать, он включил компьютер и, вставив в слот СД-карточку с видео Лины, уставился в монитор, зависнув и потеряв связь с реальностью. В который раз надеясь в этих кадрах найти подсказку, он с жадностью вглядывался в любимые черты: в идеальный овал лица, обрамленный роскошным каскадом волос. В поворот головы с безупречной линией шеи. В такие желанные, розовые губы, что сейчас улыбаются ему мягкой, загадочной улыбкой. — Где же ты? — прошептал, и голос его дрогнул от горечи, — Жива ли? Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти ускользающий образ. Светлые локоны, стройная фигура, дерзкий взгляд… Это все, что ему осталось — память и боль. И дочка, так похожая на маму. Мысли свернули в сторону дома. Как она там? Нашла ли общий язык с новой няней? Усмехнулся: или он отстал от жизни, или работницы быта сейчас пошли слишком современные, не такие, как были раньше. Перед глазами тут же возникло лицо — яркое, эффектное, опасное. Жгуче-пронзительные, темно-карие глаза. Угольно-черные, с острым клином волосы… Кто угодно, но не няня! Женщина-загадка. И одевается так, словно хочет отгородиться от всего мира: свитер под горлышко, широкие брюки, обувь на устойчивом каблуке и… перчатки. Полная противоположность Лины. И тем не менее… Что-то очень знакомое проскальзывало в ее облике. Валентин был уверен, что уже видел где-то Анжелину. Вбил в поисковике: «Мазуровская Анжелина Николаевна». Ничего похожего. Мазуровская Елена Николаевна, Мазуровская Капитолина Богдановна, Мазуровские Светлана и Андрей, и ни одной Анжелины. Разве такое возможно в наше время? Человек-невидимка. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как пульсирует в висках боль. Ему бы подумать о деле, об Иголкине, о спрятанной флешке с компроматом, но теперь все его мысли упрямо сворачивали к той, что он оставил с дочерью. Валентин поймал себя на том, что ждёт момента, когда рабочий день закончится и он вернётся домой, чтобы просто ещё раз взглянуть на няню дочери. «Я тебя обязательно разгадаю!» — пообещал он мысленно, все же заставляя себя вернуться к работе. А в это время Анжелина, забрав Валюшу из школы, не спеша возвращалась домой, стараясь по дороге наладить общение с подопечной. Помогла девочке раздеться. — Иди переодевайся, мой руки, сейчас буду тебя кормить, — кивнула в сторону комнаты. — Макароны и сосиски? — Почему макароны? — Потому что их можно очень быстро сварить. Даже я уже это умею делать, — похвасталась Валюша, поднимая с пола брошенный школьный рюкзак и направляясь в детскую. — Нет. Сегодня на обед у нас будет очень вкусная и полезная домашняя лапша с цыпленком. Ты же хочешь, чтобы у тебя хватило сил на придумывание секретного языка? — Хочу! Валюша явно обрадовалась, что данное утром обещание новой няней не забылось. — Значит, мой руки и приходи обедать. — кивнула Анжелина и, убедившись, что Валюшка послушно направилась в ванную, сама направилась на кухню. Она достала тарелки, аккуратно разложила приборы и салфетки, поставила хлебницу с тонкими ломтиками бородинского и белого. Налила в тарелку густую, золотистую лапшу с кусочками цыпленка, посыпала сверху рубленой зеленью и, поставив на стол, замерла, поджидая девочку и сосредоточенно обдумывая обещанный «секретный язык». Нужны были простые слова, которые не вызовут вопросов у взрослых, но будут понятны ребенку. Анжелина решила, что слово «Сова» отлично подходит для игры и будет первым в списке. Дальше нужно обозначение и оно будет… Лина задумчиво прикусила нижнюю губу. «Если я скажу „Сова“, пусть это будет означать, что всё в полном порядке. Это как сигнал, что я рядом, и ничего не страшно». Удовлетворенно кивнув себе, придумала и второе слово — «Парус». Пусть оно станет самым секретным словом, командой для уединения. И третье, самое простое: «Крошка». Мы будем его использовать между собой, чтобы позвать. Когда Валюшка появилась в дверном проеме «секретный язык» уже был готов к применению. — Ты очень быстро! — похвалила ее Анжелина. — А теперь садись, бери ложку и начинай пополнять запас растраченных в школе сил, а я тебе кое-что расскажу. Валюшка послушно села за стол. — Помнишь, я обещала тебе секретный язык? — Анжелина хитро улыбнулась, делая таинственную паузу и наблюдая как у Валюшки в предвкушении загорелись глаза. — Вот он. Пока что у нас будет всего три слова, которые знаем только мы. Если я скажу «Сова», — пояснила она, — это значит, что вокруг всё хорошо и спокойно. Как будто Сова сидит на ветке и наблюдает за порядком. — Сова… — прошептала Валюшка, повторяя слово. — Да, запомни его, пожалуйста. Если же я скажу «Парус», это значит, что мы должны быть очень тихими или нам нужно отойти, чтобы поговорить вдвоем. Например, если я скажу: «Посмотри, какой красивый Парус нарисован в этой книге», это будет значить, что наш разговор нужно продолжить где-то в другом месте. «Парус» — это наш маленький секрет. — А третье? — нетерпеливо спросила девочка, подтягивая к себе тарелку. — Третье я скажу тебе прямо сейчас. Крошка, ты готова есть? Валюшка засмеялась, глядя на Анжелину с восторгом. Новый язык, новая няня, новый мир. — Готова! А можно я тоже придумаю секретное слово? — Обязательно, — Анжелина налила лапши в свою тарелку и усевшись напротив дочери, улыбнулась, взяв в руку ложку. — Но после того, как мы поедим. ---------- Глава 32 Глава 32 После обеда Анжелина проводила Валюшку в её комнату, чтобы девочка немного отдохнула. Убедившись, что дочь занялась играми: сразу зашуршала какими-то коробками, решив, видимо, проверить те самые «сокровища» под кроватью, — Лина тихо прикрыла за собой дверь и, вернувшись на кухню, замерла на пороге, обводя задумчивым взглядом помещение и машинально вслушиваясь в ту особенную тишину, какая бывает только в абсолютно чужом месте: шум воды по общему стояку канализации, приглушенный стенами звук работающего телевизора у соседей, стук дверей на лестничной площадке и тиканье старомодных часов где-то в гостиной. Здесь всё было не так, как в их прежнем доме. Областной центр наложил свой отпечаток на вкус Валентина: вместо привычного уюта — холодный блеск хромированных ручек, строгие линии и дорогие, качественные материалы. Анжелина осторожно, чтобы не греметь, вымыла посуду, изучая на ходу, где в этой семье принято хранить чистые полотенца, куда спрятана губка; соображать, в каком из одинаковых шкафчиков стоит сушилка для посуды и куда складывать приборы. Чувствуя себя исследователем на чужой планете, она старалась запомнить эти важные мелочи и вжиться в роль ответственной няни. «Валентину здесь нравится? — думала она, вытирая руки. — Наверное. Тут всё под контролем. Никакого хаоса». Лина грустно улыбнулась, вспомнив, каким остроумным и легким на подъем был ее муж, когда они только-только начинали совместную жизнь. Как легко и быстро он организовал ее «похищение» из больницы, когда она сломала руку. Как мило стушевался, стараясь быстро и незаметно рассовать по углам разбросанные вещи, когда в съемной квартире она оказалась впервые. А сейчас? Глядя на идеальный, «гостиничный» порядок ей становилось страшно. Каким он стал? Закончив с уборкой, Анжелина подошла к окну. Бледные лучи февральского солнца освещали заснеженный город, что уютно расположился в кольце белых гор и через морозные узоры стекла казался фантастическим кадром из фильма. Вдоволь налюбовавшись на пейзаж, Анжелина перевела взгляд на холодильник.Там, словно выставка в музее, красовались разноцветные стикеры. Она обратила внимание на эту пестроту еще утром, едва переступила порог квартиры. Теперь же с горьким удовольствием разглядывала фиолетовые напоминалки Валентина самому себе о «школьном собрании» и «забрать из химчистки». Они переплетались с желтыми листками, на которых были нарисованы карандашные сердечки и корявое, но трогательное слово «СПАСИБО» от Валюшки. Её семья… Они жили здесь, продолжали жить… без неё. Дальше взгляд скользнул на пробковую доску на стене — судя по всему, это был семейный «центр управления». Анжелина подошла ближе. Здесь были приколоты расписание уроков Валюшки, меню из школьной столовой, пара квитанций и записка, написанная твердым, размашистым почерком Валентина: «В среду заберу позже, не ждите». Она коснулась пальцами этой бумаги. Тот же нажим, те же буквы… Только теперь это предназначалось не ей, а, видимо, какой-то абстрактной «няне». Поняв, что пауза затянулась, Анжелина заставила себя отойти от доски. До заката оставалось еще достаточно времени. Она поправила волосы, проверила, плотно ли сидят перчатки, и, нацепив на лицо маску спокойной профессиональной няни-репетитора, направилась к детской. Пора было приниматься за уроки. Она не стала входить, а лишь слегка приоткрыла дверь, за которой доносились странные звуки: Валюшка явно была чем-то занята. — Нет, господин Министр, мы не можем принять этот закон! — раздался тонкий, но решительный голосок дочери. — Сначала нужно накормить всех единорогов в лесу! Затем последовала короткая пауза, и Валюшка ответила сама себе, но уже низким, нарочито суровым басом: — Но у нас закончилась волшебная пыльца, Ваше Величество! Что же нам делать? Анжелина невольно улыбнулась, слушая этот импровизированный спектакль. Девочка сидела на ковре в окружении своих «сокровищ», полностью погруженная в созданный ею мир. — Крошка? — негромко позвала Анжелина, стараясь не спугнуть игру. Голос в комнате тут же смолк. Валюшка обернулась, всё еще прижимая к себе какую-то фигурку. — Сова? — заговорщицки спросила она. — Сова, — подтвердила Анжелина. — Но Сове пора браться за дело. Собирай свои учебники и тетрадки, перебирайся на кухню.Там стол большой, свет хороший, и нам никто не будет мешать. Будем штурмовать твою математику. Валюшка, которой явно надоело играть в одиночестве, с радостью ухватилась за предложение. Если новая тетя Анжелина также интересно будет объяснять противную математику, как она придумала секретный язык, Валюша согласна корпеть над учебниками. Через минуту она уже шагала по коридору, прижимая к груди тяжелый рюкзак, и, оказавшись на кухне, с грохотом водрузила его на широкий стол. — У нас сегодня много, — вздохнула она, выуживая слегка помятый дневник. — Задача про яблоки, чистописание и еще окружающий мир. — Ну, яблоки мы как-нибудь поделим, — Анжелина придвинула стул и села рядом, стараясь не нависать над ребенком, но при этом быть достаточно близко, чтобы видеть строчки. — Давай начнем с того, что тебе кажется самым скучным. Валюшка открыла тетрадь по русскому языку. На белой странице красовались красные исправления учителя. Анжелина смотрела на эти неровные буквы, и внутри неё всё дрожало от нежности. Ей хотелось обнять эту маленькую девочку, прижать её к себе и сказать, что никакие ошибки в тетради не имеют значения… Но вместо этого она лишь поправила свои черные перчатки и спокойным, ровным голосом произнесла: — Так, посмотрим. «Классная работа». Давай-ка разберем, почему здесь «а», а не «о». Ты помнишь проверочное слово? За окном февральское солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая кухню в золотистые тона, а в самой квартире стало на удивление уютно от едва слышного скольжения шариковой ручки по бумаге и негромкого обсуждения школьных правил. Когда же с уроками было покончено, а за окном сгустились сиреневые сумерки, Анжелина предложила дочери вместе приготовить ужин. Она заговорщически улыбнулась и спросила: — Ты умеешь съедобные облака? Мы приготовим нежные творожные ньокки, которые тают во рту. Валюшка удивленно округлила глаза и даже подпрыгнула на стуле от любопытства. — Облака? Из ваты? — Почти. Мы приготовим нежные творожные ньокки. Они такие легкие, что почти тают во рту. Но мне нужен настоящий шеф-повар, который поможет замесить тесто и нарезать «подушечки». Через десять минут кухня наполнилась уютным домашним шумом. Валюшка, завернув рукава кофты, с восторгом погрузила ладошки в мягкую творожную массу. Анжелина подсыпала муку, и вскоре перед ними на столе вытянулись длинные, аккуратные «колбаски» из теста. — А теперь самое ответственное, — Анжелина выдала девочке столовый нож с закругленным концом. — Нужно нарезать их на ровные кусочки, а потом слегка придавить вилкой, чтобы получился узор. Девочка старалась изо всех сил, высунув от усердия кончик языка. Кухня, которая еще утром казалась Анжелине стерильной и холодной, теперь наполнилась ароматом ванили и мучной пылью. В этом простом действии — совместном катании шариков из теста — было столько забытого тепла, что у Лины на мгновение защипало в глазах. — Смотри, Сова! — Валюшка гордо продемонстрировала идеально ровный ньокки с полосками от вилки. — Это будет облако для папы. Оно самое красивое! Анжелина улыбнулась, пряча лицо за прядями волос. — Папа будет в восторге, Крошка. Давай доделывать остальные, пока вода не закипела. За общими делами вечер пролетел незаметно. Совместное приготовление ужина превратилось в маленькое приключение: Валюшка с важным видом подавала «облака», а Анжелина ловко управлялась с готовкой, стараясь не выдавать, насколько привычными кажутся ей эти домашние хлопоты. Затем было купание, наполненное смехом и брызгами, и, наконец, наступило время сна. Анжелина проводила Валюшку в её комнату. В просторной детской царил полумрак, рассеиваемый лишь светом ночника в виде Луны, и хаос из игрушек, единорогов и учебников. «Это не бедлам, а творческий беспорядок», — пришла на ум старая отговорка того, прежнего Валентина, и Анжелина грустно улыбнулась, на ходу поднимая с пола белую мягкую лошадь с розовым рогом на лбу и ставя её на полку стеллажа. Валюшка забралась в кровать и села, подтянув ноги к подбородку, явно чего-то опасаясь. — Папа всегда говорит, что моя комната самая лучшая. Но я не люблю здесь спать. — поделилась она, уткнувшись в колени. — Почему? — Анжелина присела рядом. — Страшно. Здесь много углов, и ночью из них на меня кто-то смотрит. Даже если залезть под одеяло, он… он всё равно знает, что ты там. — Хорошо. Тогда давай мы с тобой посмотрим на твою комнату моими глазами, — предложила Анжелина. — Давай проверим, где прячутся все эти углы? Валюша неуверенно кивнула и, вложив ладошку в руку Анжелины, осторожно сползла с кровати. — Смотри, что тут у нас? А здесь? И здесь? Они принялись медленно обходить комнату. Лина заглядывала в каждый уголок, под кровать, за шкаф, мягко объясняя, что тени — это всего лишь игра света. Наконец, успокоив и уложив дочку, подоткнув одеяло, она присела в изголовье. — Сладких снов, — ей очень хотелось поцеловать дочь, но сдержалась, ограничившись лишь легким похлопыванием по одеялу. — Спи. — А сказку? — Валюшка явно не намерена была так быстро расставаться с такой хорошей тетенькой. — Папа всегда мне сказку рассказывает перед сном. Когда дома бывает. — Сказку… — вздохнула Лина, — А какую сказку ты хочешь услышать? — Про короля и невидимую королеву. — Прости, Валюша, но я не знаю такую сказку. А хочешь, я расскажу про злого короля, принцессу в башне и доброго дровосека, спасшего ее? Загоревшиеся интересом глаза дочери сказали все без слов и Анжелина начала: — В одном далеком королевстве жил злой король с королевой и у них была принцесса… Голос Анжелины звучал монотонно и нежно. Валюшка слушала, иногда задавая каверзные вопросы, но постепенно её веки потяжелели, и вскоре мерное дыхание ребенка наполнило комнату. Лина замолчала. Её глаза были полны непролитых слез. Сказка… Их сказка, которую она рассказывала пятилетней дочери, вновь всколыхнула память. Задрав вверх голову и подождав, пока влага глаз вернется вглубь, Анжелина склонилась к самому уху Валюшки и едва слышно, с бесконечной тоской и любовью, прошептала на грузинском: — Дзилос, чемо сихаруло, чемо мзео…* Она не слышала, как открылась входная дверь. Не слышала и тихих шагов в коридоре и вздрогнула, когда от двери прозвучало хриплое: — Лина? Кожу обдало ледяным холодом, а щеки, наоборот, обдало жаром. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в районе горла, мешая дышать. Анжелина очень медленно выпрямилась, лихорадочно пытаясь сообразить, как выйти из этой ситуации, и где она могла оплошать, продолжая кончиками пальцев упираться в край одеяла, словно это была её единственная опора. Она заставила себя обернуться и прямо на ходу надеть маску вежливого недоумения, пока в её голове с бешеной скоростью выстраивались баррикады лжи. — Простите? — голос прозвучал на удивление ровно. — Вы что-то сказали? — Лина? — уже не так уверенно прошептал мужчина. Он стоял в дверях, всё еще в пальто, с растрепанными волосами и смотрел на неё так, будто увидел привидение. Его взгляд обжигал, а на лице, сменяя друг друга, отражались эмоции, от которых Анжелине становилось дурно: отчаяние, страх, надежда… — Вы ошиблись. — она произнесла это ровным, безэмоциональным голосом, поднимаясь и делая шаг навстречу мужчине. Неважно, что в груди бушует вулкан, а в ногах дрожь! Неважно, что душа на разрыв и истосковавшееся сердце захлебывается слезами: он работодатель, она — няня. Пусть пока так и остается. Но Валентин почему-то вздрогнул, как от удара, дернулся в ее сторону, словно собирался до минимума сократить расстояние и… передумал. Замер, сцепив кулаки, пристально вглядываясь в её лицо — Вы… Это были вы? В парке, в мае, в Энске? Слова, произнесенные с такой горячностью и уверенностью, чуть не отправили Анжелину в обморок. Едва не застонала от досады, прикусив щеку — дура! Как только могла забыть, что совершенно случайно, когда она разбитая и опустошенная, сидела на скамье в родном городе после бесплодных попыток отыскать мать или тетку, встретила ИХ! Как струсила, пустившись в бегство, и как была поймана, но не узнана. Да, тогда она тоже отпиралась точно такой же фразой. Анжелина едва смогла совладать с мимикой, когда поняла, что еще немного и случится катастрофа. Стоит Валентину сделать последний шаг, схватить за плечи и заглянуть в глаза — она пропала. Чтобы скрыть волнение, опустила взгляд, поправляя манжету перчатки и только после этого вновь посмотрела на мужчину. — В парке? — слегка нахмурившись и с трудом изобразив искреннее замешательство, она жестом указала на дверь. — Давайте выйдем. Валюша уснула совсем недавно. Мы можем её ненароком разбудить. Полумрак комнаты давил, мешая дышать. Ей нужен был свет и воздух, чтобы физически разорвать это тягостное оцепенение. — Я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Какой Энск? Если вы помните, я приехала из Тбилиси. Она вышла следом, осторожно прикрыла дверь и замерла на несколько секунд. Поворачиваться и поднимать взгляд на Валентина в ярко освещенном коридоре было страшно, ведь любая ошибка, проявившаяся в виде эмоции, могла стать фатальной. Тихо выдохнула. Обернулась. Лицо — застывшая маска, голос — ровный, с толикой обиды… Да, именно так. — Валентин Петрович, вы пугаете меня. Сначала странное имя, теперь — май в каком-то незнакомом мне городе… Кажется, вы приняли меня за кого-то другого. Снова. Только…Валентин не отступал. Он жадно всматривался в её лицо, пытаясь за демонстрацией холодности и непроницаемым спокойствием найти ту, что потерял. — Голос… — глухо произнес он. — Интонация была точь-в-точь как у неё. И этот шепот над Валюшкой. Что это были за слова? — Это не слова, — отчеканила Анжелина, спрятавшись за очередной маской холодного профессионала. — Это фонетическая техника для быстрого погружения в глубокий сон. Повторяющиеся гортанные звуки на одном из наречий Кавказа.Я использую это в работе с детьми с повышенной тревожностью. Если вы считаете, что мои методы вам не подходят или я вызываю у вас… болезненные ассоциации, мы можем обсудить прекращение моего испытательного срока прямо сейчас. Лина блефовала. Сказала и замерла, выпрямив спину и вскинув подбородок. Внутри всё заледенело от страха, что он скажет: «Да, уходите. Ваш метод нам не подходит.». Время замедлилось, а Валентин тяжело дышал и молчал. Он смотрел на эту строгую, закрытую женщину, а видел в ней тени своего прошлого. — Нет, — наконец выдохнул он, потирая переносицу. — Простите. Вы правы… это просто… слишком длинный день. Слишком много работы. — Валентин наконец отвел взгляд, словно пелена наваждения спала, оставив лишь пустую усталость. — Я действительно… много работаю. Она кивнула — коротко, сдержанно, как и подобает человеку, принявшему извинения, но обозначившего свои границы. — Я понимаю. Бывает, — слегка пожала плечами и грустно улыбнулась, ожидая, когда Валентин придет в себя и освободит коридор, чтобы без помех спрятаться за стенами отведенной комнаты. — Ужин на плите. В обед я приготовила домашнюю лапшу. Вам обязательно нужно поесть, чтобы восстановить здоровье. Курятина в холодильнике. А еще Валюшка помогла мне с ужином. Мы приготовили для вас ньокки, она очень старалась. Не забудьте завтра утром похвалить дочь. Она стояла перед ним как солдат перед генералом, отчитываясь за первый рабочий день: — Ребенок накормлен, выкупан и спит. Уроки мы сделали. Если вопросов по программе или режиму дня больше нет, я, пожалуй, пойду отдыхать. И он молча кивнул, не в силах больше спорить. Слегка посторонился, пропуская Анжелину. Совсем чуть-чуть, чтобы не столкнуться плечами, но видимо недостаточно, чтобы не попасть под флер ее аромата и… Его накрыло: запах кожи — сладковатый, с тонкой ноткой миндаля, которую он не мог забыть даже спустя три года, взорвал рецепторы. Сердце мужчины пропустило удар. Глаза могут обмануться, голосом можно манипулировать, но запах… Его не изменить. И то, что Валентин сейчас ощущал никак не могло сочетаться со строгим обликом, прошедшей мимо него женщины — он кричал о другой, той, которую до сих пор помнил. Валентин превратился в статую, прикрыв глаза и уйдя в себя… В голове сумбур из мыслей. Сжал кулаки, стараясь успокоить сердцебиение. Пришлось применить метод Михалыча, чтобы мозги заработали в правильном направлении — сделать несколько глубоких вдохов и медленных выдохов. Помогло. Пока он восстанавливал дыхание, Анжелина ушла. Он не видел, как женщина склонила голову, спрятавшись за клином прически, как сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней, стоило лишь ей поравняться с ним, как судорожно она вдохнула, почувствовав его запах — смесь дорогого табака, морозного воздуха с улицы и едва уловимого парфюма с древесными нотами. Он ударил под дых, окружил теплом, который когда-то для неё означал «дом». На долю секунды Лине захотелось зажмуриться и просто уткнуться лбом в мужнино плечо, как она это делала сотни раз… раньше. Но она лишь сильнее сжала кулаки, пряча дрожь пальцев и сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, кое-как осилила несколько метров до своей комнаты. Едва за ней захлопнулась дверь, отсекая от искушения, продолжающего столбом стоять в коридоре, Лина прислонилась к ней спиной, чувствуя, как предательски слабеют колени. В легких всё еще стоял ЕГО запах, выжигая изнутри остатки её самообладания. И вдруг холодный пот прошиб спину, стоило вспомнить, как она обратилась к Валентину. «Господи, я назвала его по отчеству. Петрович! Какой кошмар! Как я могла забыть, что при „первой“ встрече он назвал лишь имя! Хотела убедить, что незнакомы, а по сути сдала себя с потрохами!» Она в ужасе зажала рот рукой, медленно сползая по двери на пол. Так тщательно следила за каждым жестом, нагло врала, чтобы в одну секунду разрушить всё собственной оговоркой? Оставалось только надеяться, что мужчина был слишком ошеломлен, чтобы зацепиться за её слова. ---------- Глава 33 Глава 33 Всю ночь Анжелина промаялась, ворочаясь в постели и придумывая, как будет выкручиваться, если Валентин все же обратил внимание на ее оговорку. Забылась тревожным сном лишь под утро и едва не проспала. Было очень страшно встречаться с хозяином квартиры, но, пересилив себя и спрятав панику за маской отстраненной холодности, она появилась на кухне. Мужчина торопливо пил кофе и на приветствие Анжелины лишь кивнул, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Валентин, вы не будете против, если мы с Валюшей сегодня посетим научно-технический центр? Там открылась выставка интерактивных головоломок, это очень полезно для развития нестандартного мышления. Вашей дочке важно научиться переключать внимание на что-то созидательное, — обратилась она к нему, доставая из холодильника пакет с молоком: приготовление завтрака для Валюши никто не отменял. Налила в кастрюльку, поставила на плиту. — Да, конечно. Занимайтесь. Главное, чтобы ей было интересно, — услышала позади себя и выдохнула, чувствуя, как медленно отпускает зажатая в груди пружина — он не заметил. Обернулась и наткнулась на его расфокусированный взгляд, подернутый дымкой недомогания. Болезнь еще не отпустила его окончательно, и утренний кофе явно был плохим помощником в борьбе с температурой. Ей вдруг нестерпимо захотелось стереть это разделяющее их пространство, шагнуть к нему, коснуться ладонью колючей щеки и просто прижать его голову к себе. Поцеловать в макушку, вдыхая родной запах, без слов сказать о своей любви, о том, что она здесь, она рядом. Но вместо этого Лина лишь сдержанно кивнула. — Спасибо, — пробормотала она и вернулась к плите. Когда же Валентин, допив кофе в два глотка, покинул кухню, даже не взглянув на неё, в груди Лины разлилась горькая, иррациональная обида. И это все? Кивнул, согласовал и забыл? Он даже не заглянул в детскую, не оставил никаких пожеланий, не поцеловал дочь перед уходом. Входная дверь захлопнулась. Она вздрогнула, обессиленно опустившись на стул, прижала холодные ладони к горящим щекам. Что это? Безграничное доверие к новой няне или пугающее равнодушие к собственному ребенку? Однако времени на рефлексию не осталось, потому что из глубины квартиры раздался тихий шорох — это проснулась Валюшка. И Лина, быстро плеснув в лицо холодной водой и спрятав все сомнения глубоко внутри, направилась к дочери, улыбаясь той самой мягкой, спокойной улыбкой, которую так полюбила девочка. — Доброе утро, соня! — проговорила она, входя в комнату. — Привет! — Валюша, растрепанная и теплая со сна, смешно зажмурилась от света. — Анжелина… а папа уже ушел? — Ушел, милая. У него сегодня очень важный и длинный день. Но он просил передать, что очень ждет твоего рассказа о выставке, — Лина произнесла это легко, как нечто само собой разумеющееся. Едва откинув в сторону одеяло, девчушка замерла, смешно приоткрыв рот. — О выставке? — в ее голосе послышалось изумление. — Откуда он… Вы уже поговорили? Анжелина кивнула, стараясь не выдать взглядом, как сильно ей самой не хватает той искренности, которую она сейчас приписывала Валентину. — Конечно. Мы всё обсудили, пока ты спала. Он одобрил наш поход и сказал, что ему будет очень интересно послушать про головоломки вечером. Это была еще одна маленькая ложь во спасение, но видеть, как просияло лицо дочери, стоило любого греха. Она ведь не знала, что папа лишь рассеянно кивнул, уткнувшись в телефон, и вряд ли запомнил даже название музея. Для девочки это маленькое «он ждет» стало главным событием утра. Она вприпрыжку побежала в ванную, а Анжелина, глядя ей вслед, почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она сделает все, лишь бы Валюшка не чувствовала себя одиноко и ей не было так больно, как самой Анжелине последние три года. Завтрак превратился в маленькое торжество. Пока девочка уплетала кашу с ягодами, Лина не сводила с неё глаз. Она ловила каждое движение: как та морщит носик, как держит ложку — точь-в-точь как Валентин в минуты глубокой задумчивости. В такие моменты пропасть трехлетней разлуки казалась почти преодолимой. Потом была привычная суета: быстрые сборы, проверка рюкзака, недолгая дорога, и когда за дочерью закрывались тяжелые школьные двери, для Лины наступали те самые несколько часов спасительного облегчения. Теперь она могла позволить себе выдохнуть и наконец снять невидимый корсет, в котором держала себя всё утро. Больше не нужно было следить за каждым жестом, фильтровать слова и контролировать мимику, опасаясь выдать себя случайным взглядом или слишком живой эмоцией. В пустой квартире она могла быть просто собой — уставшей, любящей и бесконечно скучающей женщиной. Размеренный стук ножа по доске и аромат томящихся овощей помогали окончательно справиться с нахлынувшими чувствами, спрятав их в глубокие закрома подсознания. К тому моменту, как уроки у Валюшки должны были закончиться, Анжелина завершила приготовление обеда. На плите в кастрюльке, бережно укутанной полотенцем, желтело нежное пюре, рядом томился ароматный гуляш. Квартиру наполнял уютный запах домашней еды, от которого становилось спокойно на душе. Лина быстро сменила кухонный фартук на пальто и вышла на улицу. Быстрый шаг по знакомому пути, и вот, она уже у ворот школы внимательно вглядывается в поток выбегающих детей. Глаза быстро выхватывают раскрасневшуюся и шумную дочь, показавшуюся на крыльце, и Лина чувствует, как внутри всё теплеет. — Анжелина! — девочка бежит к ней, на ходу застегивая куртку. — А мы сегодня на рисовании… Лина подхватывает её рюкзак, и они не спеша шагают к дому, обсуждая по пути школьные новости, а поднявшись в квартиру, сразу садятся за стол. Обед проходит за оживленной болтовней, и, едва девочка доедает последнюю ложку, Лина командует: — Ну что, готова к великим открытиям? Нас ждет «Мир логики»! Выставка в областном научно-техническом центре оказалась отличной идеей. Просторные залы, интерактивные стенды и шумная толпа детей создавали атмосферу праздника, в которой легко было затеряться. Они провели там больше трех часов. Валюша была в восторге от «комнаты Эймса», где Лина вдруг превратилась в крошечного гнома, а сама девочка — в великана под самый потолок. Но настоящим хитом стал стол с мостом Леонардо да Винчи. — Смотрите! — ахнула Валюша. — Он держится сам! Без единого гвоздя! Они долго возились с этими деревянными балками. Лина намеренно не подсказывала, лишь придерживала детали, давая дочери шанс самой нащупать точку опоры. И когда мост наконец встал — гордый, устойчивый, совершенный — Валюша просияла так ярко, что у Лины перехватило дыхание. Она видела в этой конструкции символ их жизни: хрупкое равновесие, которое держится только на точно выверенных шагах и огромном внутреннем напряжении. В какой-то момент, устав от впечатлений, они присели на скамейку возле зоны отдыха. Валюша прислонилась к плечу Лины, рассматривая буклет, а Лина на секунду прикрыла глаза, вдыхая запах волос дочери и чувствуя себя почти… счастливой. И вечер после выставки оказался тихим, совсем домашним. Валюша, переполненная впечатлениями, заснула почти мгновенно, едва коснувшись подушки. Не понадобилась даже сказка. Лина осторожно подоткнула одеяло по краям, наклонилась и вновь прошептала: — Chemo tkbilo gogona, daidzine, deda shentan aris… Слова, привычно соскользнувшие с губ, показались ей в полумраке комнаты почти осязаемыми. «Моя сладкая девочка, спи, мама рядом». Она еще несколько минут посидела у кровати, вглядываясь в черты лица спящей девочки, а затем тихо, на цыпочках, вышла из комнаты. * * * Прошла неделя. Семь дней, за которые Лина почти поверила, что обман может стать её новой реальностью. Страх, парализовавший её в тот первый вечер, постепенно осел на дно, придавленный простыми материнскими радостями. Она была счастлива. По-настоящему, до щемления в груди. Каждое утро, заплетая косички Валюше или слушая её звонкий смех над тарелкой с завтраком, Лина чувствовала, как затягиваются старые раны. Девочка тянулась к «няне» с какой-то инстинктивной жадностью, словно их общая кровь узнавала друг друга вопреки линзам и гриму. Лина расслабилась. В её движения вернулась былая плавность, в голос — мягкие нотки, а в сердце — опасная надежда, что так может продолжаться вечно. И хотя она продолжала вставать затемно, пока обитатели квартиры пребывали в сладком предрассветном сне, чтобы совершить ежедневный ритуал преображения, это больше не казалось ей в тягость. Вглядываясь в свое отражение в тусклом свете ванной, Лина привычными, доведенными до автоматизма движениями накладывала слой за слоем: плотный тон, меняющий оттенок кожи, тени, корректирующие разрез глаз, и, наконец, цветные линзы. Эта чужая маска теперь была её единственным щитом, платой за право быть рядом с дочерью. Каждый мазок спонжа, скрывающий истинную Лину, приближал её к началу нового дня, в котором она снова могла легально обнимать своего ребенка. Последний штрих — быстрая укладка волос, чтобы короткая стрижка выглядела дерзко и уверенно. Когда Анжелина отходила от зеркала, в нём уже отражалась жгучая, строгая брюнетка — уверенная, профессиональная гувернантка, чьи глаза цвета черного кофе могли скрывать целые миры, а скулы, словно выточенные из камня, не позволяли эмоциям прорваться наружу. Однако именно эта безупречность, эта выверенная до миллиметра роль Анжелины, начинала давать обратный эффект. Если Лина постепенно погружалась в уютное домашнее марево, то Валентин, напротив, с каждым днем становился всё более собранным и подозрительным. Её запах… И небольшие оговорки… Он постоянно возвращался в тот первый вечер, когда застал новую няню, склонившуюся над кроватью дочери. Почему она тогда сказала «снова»? А эта фраза «вы ошиблись»… Он терялся в догадках, был растерян и боялся. Боялся напридумывать то, чего не существует, и вновь погрузиться в бездну разочарования. Домашний уют давил на него. Глядя на женщину, он видел слишком много совпадений, которые сводили с ума. Нет, не внешних. Нативных. И чтобы не сорваться, Валентин с головой ушел в то, что умел лучше всего — в анализ информации. То самое дело с телефоном племянника, из-за которого их с Тарасенко быстренько отстранили, стало его одержимостью. Вовремя добытый компромат на Буянова стал той самой ниточкой, с помощью которой он надеялся распутать клубок событий трехгодичной давности. Того дня, когда его жизнь разлетелась вдребезги. Посреди недели, сославшись на срочные дела, он сорвался в Энск. Родной городок встретил его колючим ветром, но Валентину было не до ностальгии. Ему нужен был Михалыч. — Ты понимаешь, что лезешь в пасть ко льву? — обветренное лицо старого друга и наставника нахмурилось, когда он выслушал Валю. — Судя по тому, что ты мне показал, — мужчина кивнул на экран ноута, где высветились серые схемы и откаты теневой бухгалтерии Буянова, — эта акула тебя сожрет и не подавится. А еще ты очень рискуешь близкими. Стоит только тени сомнения в твоей лояльности появиться у твоего начальника, об этом тут же станет известно и заказчику. — Я уверен, у него есть зацепка по похищению, — упрямо мотнул головой Валентин. — Мне нужно новое лицо. Тот, кого Юрок не знает. Нужно прижать его так, чтобы он заговорил раньше, чем успеет набрать номер дяди. Со мной это никак не свяжут. Помоги, Михалыч. Мне лишь бы встретиться и узнать, откуда на его телефоне это видео. — Валя, послушай старика. Забудь. Начни жить. У тебя есть дочь, думай о ней. За столько времени, если бы Василина была жива, она обязательно дала бы о себе знать. Не тревожь покой мертвых, думай о живых. — Она жива! — зло выплюнул Валентин, вскинув голову. — Михалыч, не смей! ---------- Глава 34 Глава 34 Однажды он специально вернулся домой на час раньше. Тихо, стараясь не шуметь ключами, Валентин вошел в квартиру и замер в прихожей. Из детской доносился негромкий голос — Анжелина пела Валюше колыбельную. Без слов, просто мелодию, тягучую и нежную. Ту самую, которую он слышал семь лет назад над колыбелью новорожденной дочери. Валентин стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной поверхности шкафа и сжав кулаки так, что побелели костяшки. Сердце тяжелыми толчками бухало в груди, а «анализатор» в голове уже выдал вердикт — вероятность совпадения была за гранью статистической погрешности. Девяносто девять процентов. Но страх липкой влагой полз по спине, мешая сделать последний шаг и войти в комнату. Он боялся, что если совершит ошибку сейчас, то окончательно рухнет в бездну, из которой не будет выхода. Ему нужны были неопровержимые доказательства. Улики, которые не оставят ни малейшего шанса на побег или случайное совпадение. Так и не решившись нарушить тишину, он отступил и тихо покинул квартиру. Лишь на следующий день, набрав номер друга оперативника, он хрипло попросил: — Не в службу, а в дружбу, Серег. Я знаю, что у тебя есть кенты с большими звездами. Мне нужна вся информация на некую Анжелину Мазуровскую. Собери на неё всё. Кто такая: откуда, кто родители, семейное положение — всё! От прививок в детстве до смены прически. Тбилиси, Энск… Пробей любую клинику, где могли делать пластику или коррекцию сетчатки. — Ты думаешь, что это… — Серега сделал долгую, многозначительную паузу. — Да, — Валентин закрыл глаза, на мгновение снова услышав ту мелодию. — Я почти уверен… и схожу с ума. Лина ничего этого не знала. Тихо, незаметно она выдыхала, отпустив напряжение. Её краденое счастье становилось спокойным и безмятежным: дочь рядом, любимый тоже, пусть и нельзя к нему прикоснуться. Пока достаточно этого, а там, она что-нибудь придумает. И в то роковое утро она чувствовала себя особенно легко. Проводив Валюшу до школы и вернувшись в тихую квартиру, она первым делом сняла опостылевшие линзы. Глаза, уставшие от инородного пластика, благодарно заслезились, возвращая миру его истинные, мягкие краски. Следом на полку отправились перчатки. С затаенной надеждой Лина некоторое время рассматривала свои запястья, изуродованные шрамами от ожогов — вдруг их стало меньше, они разгладились и исчезли. Но к ее сожалению уродливые, белесые отметины по-прежнему стягивали кожу, напоминая о цене спасения. И все же, сегодня даже они не могли испортить ей настроение. Первые мартовские дни ворвались в город с почти бесстыдным, ослепительным солнцем. Воздух изменился: он перестал колоть холодом, став мягким и каким-то «пушистым». Зима отступала, и на смену долгой хмурой тоске приходила та самая бурлящая, пузыристая радость, которая бывает только в детстве. Лине казалось, что она сама, подобно этой весне, медленно оттаивает, сбрасывая с души тяжелый, грязный лед прошлых лет Налив себе кофе и устроившись на кухне у окна, Лина смотрела на улицу и впитывала эту весну глазами, свободными от линз. Без них мир казался чуть менее резким, его контуры смягчились, наполнившись нежным золотистым светом. Она задумчиво обхватила теплую чашку ладонями, чувствуя подушечками пальцев каждую неровность керамики, медленно переводила взгляд с воробьев, шумно делящих что-то на ветке березы, на солнечные блики, танцующие в лужах на асфальте. Каждое её движение было ленивым, тягучим. Она наслаждалась самой возможностью никуда не спешить и не прятать взгляд, чувствуя, как внутри, в такт звонкой капели за окном, окончательно разбивается лед её долгого, холодного одиночества. Она даже позволила себе прикрыть глаза, подставляя лицо теплому лучу, и на губах сама собой появилась слабая, искренняя улыбка. Впереди было несколько часов абсолютной свободы, когда можно было не играть, не прятаться и просто быть собой. Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Кофе плеснул на стол, обжигая пальцы. Лина нахмурилась, глядя на часы: для Валентина слишком рано, доставку не заказывала. «Соседи?», — пронеслось в голове. Забыв, что она без линз, Лина подошла к двери. Она даже не взглянула в глазок — так велико было её обманчивое чувство безопасности — и просто повернула замок. — Вы что-то хотели?.. — начала она, распахивая дверь, и осеклась. — Вася… прохрипела женщина, одетая в кашемировое полупальто, и Лину обняли таким знакомым и родным взглядом, что ее окатило горячей волной. А женщина вдруг покачнулась, схватившись за грудь и медленно осела на пол. Мир, который только что был залит золотистым светом, в мгновение ока померк и сузился до одной точки — бледного лица матери. — Мама! — крик, который Лина подавляла три долгих года, рванулся наружу, хриплый и надрывный. Забыв о мерах предосторожности, о том, что она в дверях и любой проходящий по лестничной клетке может увидеть эту сцену, Лина бросилась к Нине Николаевне. Она подхватила обмякшее тело, не давая голове матери удариться о кафель прихожей. Ладони без перчаток, те самые, со шрамами, теперь вцепились в дорогой кашемир пальто. — Мамочка, только не это, пожалуйста, только не сейчас! Лина действовала на автомате. Каким-то чудом ей удалось втащить мать в квартиру и ногой захлопнуть дверь. Щелчок замка прозвучал как гильотина, отсекая их от внешнего мира. Она осторожно прислонила Нину Николаевну спиной к обувнице, расстегнула ворот её пальто и сняла шарф, судорожно пытаясь вспомнить, где в этом чужом доме аптечка. Затем прижала пальцы к сонной артерии матери. Пульс частил, удары были неровными, поверхностными — классическая реакция на запредельный шок. — Пожалуйста, дыши… мамочка, только не это… — бормотала Лина, подкладывая женщине под голову сдернутую с вешалки «домашнюю» курточку дочери. Подхватилась на ноги и бросилась на кухню, снося по пути подставку для зонтов. Она не видела себя в зеркале, но если бы взглянула, то не узнала бы в этой перепуганной девушке со всклокоченными волосами и расширенными от страха серыми зрачками холодную и расчетливую Анжелину. Дрожащими руками Лина выхватила из аптечки заветный флакон. Резкий, густой запах корвалола тут же ударил в нос, заполняя пространство помещения. Отсчитав сорок капель в стакан с водой и прихватив таблетку валидола, она вернулась в прихожую и осторожно поднесла к носу матери смоченную в нашатыре ватку. Нина Николаевна судорожно вздрогнула, её веки затрепетали, и она медленно открыла глаза. Сначала взгляд был мутным, блуждающим, но стоило ему сфокусироваться на лице склонившейся над ней женщины, как в нем вспыхнул такой силы ужас и надежда, что Лине стало больно физически. — Лина?.. — голос матери был похож на шелест сухой травы. — Я… я умерла? Или сошла с ума? — Нет, мама. Пожалуйста, не говори ничего, — Василина дрожащими руками поднесла стакан к губам матери. — Просто пей. Маленькими глотками. И вот это под язык. Пожалуйста… Нина Николаевна послушно заглотила лекарство, не сводя с дочери широко распахнутых глаз. В них боролись неверие и жгучая, почти физическая боль. Её рука, обтянутая тонкой кожей с выступающими венами, медленно поднялась и коснулась лица девушки. Пальцы матери подрагивали, скользя по контуру лица, скул, слегка задерживаясь на рубцах, скрытых от чужих взглядов за дерзкой прической. Ощупывали лоб, губы — словно Нина Николаевна проверяла, не рассеется ли этот морок, не окажется ли её дочь больным воображением истосковавшегося материнского сердца. — Живая… — она вдруг всхлипнула, и этот звук перерос в судорожный, ломающий горло вдох. Рыдания, которые она пыталась сдержать, душили её, не давая вытолкнуть слова. — Вася… девочка моя… Ты живая. — Тш-ш-ш, мама, успокойся, умоляю, — Лина перехватила её руку и на мгновение прижала к своим губам, скрывая за ними судорожный вздох. — Да, живая, но об этом мы поговорим потом. Главное — ты дыши. Дыши ровно. Нина Николаевна, всё еще бледная и беспомощная, попыталась опереться на обувницу, чтобы подняться. Лина тут же подалась вперед и подхватила её под локти, помогая удержать равновесие. Именно в этот момент рукава платья задрались, а мартовское солнце, так не вовремя проникшее в прихожую, беспощадно высветило то, что она так тщательно прятала. От запястий и почти до самых локтей кожа была испещрена сеткой страшных, неровных рубцов. Белесые, глянцевые следы старых ожогов выглядели чужеродно на тонких руках, которые мать помнила нежными и гладкими. Нина Николаевна замерла. Её взгляд, только что искавший поддержки, наткнулся на это изуродованное полотно из кожи. Воздух со свистом вырвался из её груди, а пальцы оцепенели, так и не решившись коснуться шрамов. Она медленно подняла испуганный взгляд на лицо Лины, пытаясь осознать ту запредельную боль, которую скрывали эти отметины. — Боже… — омертвевшими губами выдохнула она. — Лина… что это? — Это… это прошлое, мамочка, — Лина опустила голову, машинально натягивая рукава на запястья. Шрамы жгли кожу под пристальным взглядом матери. — Поэтому я не могла вернуться, мама. Не такой. Я… я должна была исчезнуть, чтобы вы были счастливы. Нет-нет! Ничего не говори! — Лина осторожно прикоснулась к губам Нины Николаевны, попытавшейся протестовать. — Да, больно. Да, плакали. Но забыли бы со временем. Кому я нужна ТАКАЯ? Чтобы муж смотрел с жалостью и отводил брезгливо глаза, из благородства лишь не давая развода? Чтобы Валюшка каждый раз пугалась, видя эти уродства? Не хочу. — Но ты же здесь! — выдохнула женщина. — Не понимаю… Валя тебя не принял? Не узнал? Ты… — осознание медленно проявилось на лице матери. — Ты здесь под чужим именем? — голос матери опустился до шепота, в котором сквозил ужас. — Господи, Лина, что ты творишь? Как долго ты сможешь скрывать правду? Нужно признаться. Валя… он все эти годы страдал. Искал тебя! Как ты можешь так поступать с ним? — Нет, — отрезала Лина, и её взгляд на мгновение стал прежним — холодным и решительным. — Он не должен узнать. Никогда, мама. Жалость — это не мое. Хватит, нахлебалась. Пообещай мне, что сохранишь тайну. Если ты меня любишь — пообещай, что не скажешь ему ни слова. Лина осторожно приподняла её, помогая прислониться спиной к стене, и вновь поднесла к губам женщины стакан с водой. — Вот, выпей это. Медленными глотками. У тебя шок. Нужно успокоиться. Потом я помогу тебе раздеться, мы пойдем на кухню и там обо всем поговорим. Хорошо? Нина Николаевна послушно пила, не сводя глаз с лица дочери. Её рука, мелко дрожа, потянулась вверх, и пальцы коснулись обнаженной кисти Лины, а затем медленно поползли на запястье, на те самые белесые шрамы. Лина вздрогнула, но на этот раз не отстранилась. Она позволила матери изучить эту карту своей боли, понимая, что это — единственный способ заставить её замолчать. — Это цена моей жизни, мама, — тихо произнесла Лина, глядя, как Нина Николаевна гладит пальцем один из самых крупных рубцов. — И цена твоего спокойствия. Пообещай. Женщина закрыла глаза, и по её щекам снова покатились слезы. Она тяжело, прерывисто вздохнула, словно решаясь на что-то, что шло вразрез со всеми её принципами. — Хорошо… — наконец прошелестела она. — Я буду молчать. Пока. Но ты совершаешь страшную ошибку, Вася. Тайное всегда становится явным, и чем дольше ты тянешь, тем больнее будет падать. Лина ничего не ответила. Она лишь крепче сжала плечо матери, помогая той подняться. — Идем. Тебе все же нужно успокоиться, а это лучше всего сделать за чашкой чая. Или ты все так же предпочитаешь кофе? А мне нужно вернуться к своим обязанностям няни-гувернера и прежде всего создать привычный облик для обитателей этой квартиры — облик Анжелины. Скоро нужно будет идти в школу за Валюшкой, вечером, если ничто не задержит его на работе, вернется Валентин. Мы должны быть готовы. Нина Николаевна лишь молча кивнула и оперлась на руку дочери, не доверяя своим дрожащим ногам. Они медленно двинулись по коридору в сторону кухни. Обе больше не сказали друг другу ни слова. Лина мысленно старалась вновь возвести привычную стену уверенности и несокрушимости, но тепло материнской руки, всё еще державшейся за её запястье, жгло сильнее любых ожогов. Она знала: идиллия «няни Анжелины» закончилась в ту самую секунду, когда она бездумно распахнула дверь. Да, теперь у неё был союзник, и, как говорится в пословице: «На двух якорях корабль крепче держится», но этот же союзник в любой момент мог стать её главным судьей. За окном всё так же бесстыдно сияло мартовское солнце, но между ними уже легла тень, которую не смог бы рассеять ни один, даже самый яркий луч. Посадив мать на то самое место, где она сидела совсем недавно, пребывая в нирване счастья, Лина споро собрала на стол: вазочка с клубничным вареньем (от родителей мужа — догадалась), сахар, хлебница со сдобой, тетрапак молока в специальной подставке, масленка. Поставила перед Ниной Николаевной чашку с крепким черным кофе. — Давай, пей, успокаивайся, а я пока приведу себя в порядок, — виновато улыбнулась Лина, направляясь к выходу из кухни. — Ты куда? — тут же раздался позади встревоженный голос женщины. Она словно боялась, что дочь вновь исчезнет, стоит лишь ей выйти. — Я сейчас. Косметичку только возьму. Лина ушла, а Нина Николаевна так и осталась сидеть, не сводя глаз с дверного проема. Кофе, ароматный и горячий, дымился в чашке, но она к нему не прикоснулась. В голове набатом стучала одна и та же мысль: «Она здесь. Она жива». Она обвела взглядом кухню. Всё здесь было привычным: и занавески, которые выбирал Валя, и эта масленка, и смешные детские рисунки-стикеры на холодильнике. Но теперь всё казалось декорацией. Ей казалось, что если она сейчас закричит, эти стены рухнут, обнажив страшную правду. Её дочь была здесь. Не призраком, не воспоминанием, а живым человеком из плоти и крови. Она касалась этих стен, она готовила этот кофе, она смотрела на своего мужа и дочь… и молчала. От этой мысли у Нины Николаевны закружилась голова. Она сделала глоток кофе — горького, обжигающего, — но он не принес привычной бодрости. Только горькое осознание того, какую цену Лина платит за каждый день своего «воскрешения». Очнулась она от легких шагов возвращающейся Василины. Дочь уже успела поправить волосы. Цвет радужки тоже изменился, и Нина Николаевна поняла: Лина использует линзы. В руках та держала довольно объемную косметичку. Сев напротив матери прямо здесь, за кухонным столом, она начала привычными, пугающе точными движениями наносить тон, скрывая бледность и тени под глазами. — Вася… — тихо позвала мать, наблюдая, как дочь превращается в Анжелину. — Как ты можете так спокойно это делать? Это лицо… оно чужое. Ты же стираешь себя. — Я не стираю, мама. Я защищаюсь, — Лина на мгновение замерла с кисточкой в руках, глядя в маленькое зеркальце. — Василина Федулова была слишком уязвимой. А Мазуровской Анжелине не больно. У неё нет прошлого, только обязанности. Она захлопнула косметичку. — Всё. Пора за Валюшкой. Она скоро заканчивает уроки. Ты пойдешь со мной или побудешь здесь? Нина Николаевна тяжело поднялась. — С тобой. Одну я тебя теперь никуда не отпущу. Даже в школу. ---------- Глава 35 Глава 35 Валюшка пулей вылетела из школьных дверей, едва не сбив с ног первоклашку. — Бабулечка! Баба Ниночка, ты уже вернулась! — она с разбегу врезалась в объятия Нины Николаевны, заставив ту пошатнуться. — Ох, егоза… — Нина Николаевна прижала к себе внучку, уткнувшись лицом в её макушку. Слезы снова подступили к горлу женщины, но на этот раз от невыносимого сочетания счастья и боли. Она подняла взгляд на Лину. Та стояла чуть поодаль, сложив руки в замшевых перчатках перед собой. Идеальная осанка, вежливый наклон головы. — Бабуля, бабуля, ты теперь насовсем, да? Ты же видела, какая у меня теперь няня? Это Анжелина Николаевна, она самая лучшая! — Валюшка отстранилась от бабушки лишь на секунду, чтобы указать на Лину, и тут же снова вцепилась в полы её пальто. — Мы с ней вчера такой замок из конструктора собрали, даже папа удивился! А еще она знает всё-всё про звезды! Ты мне подарок привезла? А папе? Папа опять поздно приходит, говорит, что на работе завал, но он обещал, что сегодня постарается пораньше… Бабуль, а ты видела, какие мне Анжелина косички заплела? В классе все девчонки обзавидовались! Нина Николаевна слушала этот восторженный лепет, и каждое слово внучки отзывалось в ней тупой болью. «Самая лучшая», «папа удивился», «косички заплела»… Она смотрела на застывшее, вежливо-чужое лицо дочери. Лина даже не моргнула, когда Валюшка нахваливала её. Она стояла как каменное изваяние самой себя. — Валюша, тише, тише, дай бабушке отдышаться, — наконец выдавила из себя Нина Николаевна, поправляя на голове девочки сбившуюся шапку. Руки её всё еще мелко дрожали. — Конечно, привезла. Всё в сумке. И подарок, и гостинцы… — Ой, здорово! — Валюшка подпрыгнула на месте. — Анжелина Николаевна, правда же бабуля у нас самая крутая? Лина чуть заметно улыбнулась — одними уголками губ, той самой «профессиональной» улыбкой, от которой у матери внутри всё переворачивалось. — Самая крутая, Валюша. А теперь бери свой рюкзак, и пойдемте домой. Бабушка устала с дороги, ей нужно пообедать и отдохнуть. Весь путь до дома Валюшка не умолкала. Она шла посередине, крепко вцепившись в руки обеих женщин, став для них тем самым живым мостом, по которому, пульсируя, передавалось общее на всех напряжение. Нина Николаевна и Лина отвечали невпопад, натянуто улыбались, когда паузы в детском щебете становились слишком долгими, и постоянно переглядывались поверх головы ребенка. В этих взглядах было всё: немой вопрос матери «Как ты это выносишь?», мольба дочери «Пожалуйста, держись» и общая на двоих горечь. Валюшка же, поглощенная своими новостями, этого не замечала. Она лишь крепче сжимала их ладони, то и дело подпрыгивая от избытка чувств, и это простое детское движение заставляло женщин вздрагивать, словно от удара током. Каждая из них в этот момент отчаянно пыталась сохранить равновесие на этом шатком мосту из лжи, который построила Лина. Дома суета Валюшки немного разрядила обстановку, но для Нины Николаевны это было сомнительным спасением. Она сидела за кухонным столом, наблюдая, как Лина — её Лина! — привычными, отточенными движениями накрывает на стол. Дочь действовала бесшумно и ловко. Вот на скатерти появилась масленка со свежим маслом, вот — тарелки, приборы… Каждый жест Лины был пропитан смирением, которое Нина Николаевна не могла принять. — Анжелина, — тихо позвала она, когда Валюшка убежала в комнату за своей новой куклой. — Хватит. Перестань мельтешить. Сядь, отдохни… сердце кровью обливается на это смотреть. Лина даже не обернулась. Она лишь поправила салфетки, и её голос прозвучал приглушенно: — Мама, не забывайся. Я на работе. И если ты не хочешь, чтобы Валя что-то заподозрил раньше времени, относись ко мне как к персоналу. Пожалуйста. Это единственный способ. Нина Николаевна прикусила губу, глядя на ровную спину дочери. Ей хотелось подойти, обнять её, отобрать этот чертов поднос… Но в коридоре уже послышались шаги Валюшки, и отстраненная маска Анжелины снова застыла на лице Лины. После обеда Нина Николаевна засобиралась к себе домой, и Лина не стала ее удерживать. Им обеим нужно было собраться с силами, чтобы выдержать вечерний экзамен, когда глава семейства вернется с работы. — Бабушка, ты же придешь еще сегодня? — Прижимая к себе русоволосый голубоглазый подарок Нины Николаевны, Валюшка вышла проводить родственницу в прихожую. — Конечно, родная. Как только вы с Анжелиной Николаевной сделаете домашнее задание и папа придет домой, я вернусь, — улыбнулась женщина, притягивая к себе девочку, а глазами впиваясь в дочь. — Обязательно приду. Вечернее солнце лениво сползало по кухонным шкафам, но уютным этот свет не казался. В воздухе, помимо аромата запеченного мяса, всё еще отчетливо витал фантомный запах корвалола, который Лина тщетно пыталась выветрить в течение дня. Валентин сидел во главе стола. Он сегодня пришел пораньше: стоило раздаться звонку от тещи, сообщившей, что она вернулась из санатория, как Валентин решил отложить текущие дела на следующий день. «Гора с плеч», — вздохнул он с облегчением. Теперь можно было отказаться от услуг няни. Нина Николаевна — женщина образованная, утонченная (годы жизни с Куприяновым наложили на неё определенный лоск), она справится и с уроками, и с воспитанием внучки. Только вот… почему же ему так не хочется расставаться с этой кареглазой жгучей брюнеткой? Валентин бросил быстрый взгляд на Лину, уверенно сервирующую стол к ужину.Как всегда невозмутима, вежлива, отстранена… А, нет! Что-то с ней сегодня не то. И теща ведет себя немного странно: слишком возбуждена. Чего это они? Успели поссориться? — Нина Николаевна, вы почему не едите? — негромко заметил он, разрезая мясо. — Санаторий изменил ваши вкусы, и домашняя еда вам теперь не по душе? — Ой, нет, Валечка, что ты! Просто… — она замерла, замолчав на полуслове и глядя, как Анжелина ставит перед ней чашку чая. — Спасибо, дочка… — голос тещи дрогнул. — Анжелина, вы бы присели с нами, что же вы всё на ногах? — И в самом деле, Анжелина, хватит суетиться. Садитесь ужинать, — кивнул Валентин, про себя отметив, что ссоры между женщинами нет. Но что-то его царапнуло в словах Нины Николаевны, и он невольно нахмурился, перестав жевать. «Дочка». Она назвала наемную няню «дочкой». Обычная вежливая фигура речи или… Валентин медленно поднял взгляд на тещу. Побледнев и вцепившись в салфетку побелевшими пальцами, Нина Николаевна перевела на него взгляд. В воздухе повисла звенящая тишина, которую тут же нарушил звонкий голос Валюшки, соскочившей со своего стула: — Бабуль, я тебе забыла показать жирафа, которого нарисовала на ИЗО. Пойдем, я тебе покажу, пока ты не ушла! — Девочка потянула Нину Николаевну за руку, не замечая напряжения между взрослыми. — Пап, можно бабушка пойдет ко мне в комнату и посмотрит? — Вам плохо? — с другой стороны над ней склонилась встревоженная Лина. Она осторожно коснулась её локтя рукой, затянутой в ажурную перчатку. — Нет, все в порядке… Сердце что-то кольнуло. — Может быть, нужно было продлить путевку? — Валентин тоже забеспокоился и поднялся с места. — Вы плохо выглядите, Нина Николаевна. Такое чувство, будто и не на курорте были, — горько усмехнулся он, обходя стол. — Бледная совсем. — Спасибо тебе, Валя. Все хорошо. Уже хорошо… — Поднимаясь, женщина погладила внучку по голове, стараясь унять дрожь в руках. — И прости меня, пойду к себе. Устала очень. — Я провожу, — мягко сказала Лина. Она аккуратно взяла мать под руку, помогая ей выйти из-за стола. — Да, Анжелина, помогите ей, пожалуйста, — кивнул Валентин. — А мы с тобой, егоза, пока тарелки соберем, раз бабушке нездоровится. — А рисунок? — обиженно протянула девочка, переводя взгляд с бабушки на отца. — Позже, милая, хорошо? Завтра я все-все твои рисунки посмотрю, какие ты успела нарисовать без меня. — Нина Николаевна слабо улыбнулась внучке, накрывая своей рукой руку Лины, словно боялась потерять опору. Подбадривая притихшую Валюшку и отвлекая её от обиды, Валентин начал собирать тарелки, невольно прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Шорох пальто, негромкий стук обуви… Он и сам не знал, почему вдруг замер с блюдцем в руке, напрягая слух. Чутье следака вопило дурниной, что там, у закрытой двери, сейчас происходит что-то важное, и, поддавшись этому чувству, он отставил тарелку в сторону. У самой двери Лина задержала руку матери, помогая ей застегнуть верхнюю пуговицу. На мгновение их взгляды встретились — без масок, без лжи, полные одной на двоих невыносимой нежности. Лина прижалась лбом к плечу матери и едва слышно, почти одними губами, прошептала: — Отдыхай, мама. И ничего не бойся. Я рядом. Нина Николаевна лишь судорожно кивнула и вышла на лестничную клетку. Лина постояла секунду, закрыла дверь на все замки и, глубоко вздохнув, расправила плечи, возвращая себе облик Анжелины. Обернулась и вздрогнула. В полумраке коридора, прислонившись к косяку кухонной двери, стоял Валентин. Он не двигался и, кажется, даже не дышал. Нет, он не ослышался. «Мама» прозвучало совершенно четко, с той самой интонацией, которую невозможно подделать. Его взгляд, направленный на стоящую у двери испуганную женщину больше не был усталым — там застыло странное, тяжелое недоумение человека, который только что услышал то, чего существовать не может. Василина. Жива. Эта мысль ударила в голову, как пуля. Он не помнил, как преодолел разделявшее их расстояние. В два широких шага оказавшись рядом, рванул Лину на себя за плечи, заставляя уткнуться в собственное плечо, и молча, с какой-то отчаянной силой прижал к груди. Жива. Господи, жива! Его сердце билось о ребра так бешено, словно хотело проломить грудную клетку, а он вдыхал и вдыхал аромат волос, таких жестких от лака и чужих от краски, ни на секунду не забывая, какими они были раньше. — Вася… — выдохнул он, и в этом единственном слове была вся боль его одиночества. Но уже через мгновение осознание предательства обожгло внутренности раскаленным железом. Он резко отстранился и, не выпуская её плеч, встряхнул Лину, как тряпичную куклу. Лицо его перекосилось, глаза потемнели от ярости. — Почему? — зло прошипел он ей прямо в лицо, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Почему, Вася⁈ Лина молча болталась в его руках. Она не сопротивлялась, не пыталась вырваться или возмущаться. Эта покорность подействовала на Валентина сильнее любого крика — ярость в его глазах начала медленно вытесняться дикой, выжигающей душу болью. Руки, сжимающие её плечи, дрогнули и опустились. — Почему? — едва слышно прошептала она, глядя ему прямо в зрачки. — Ты правда хочешь это знать, Валя? Она медленно, с каким-то пугающим спокойствием стянула ажурные перчатки, аккуратно положив их на тумбу. Затем заправила волосы за ухо, обнажая изуродованную кожу — неровный рубец от шрама, который не смог скрыть ни один косметолог. Валентин замер, боясь пошевелиться. — Смотри, — выдохнула она. Затем резко повернулась к нему спиной. Одним рывком выправила блузку из юбки и задрала её до самых лопаток. Валентин невольно отшатнулся, и из его груди вырвался глухой, похожий на стон звук. На некогда безупречной, нежной коже спины не было живого места. Там, где он помнил мягкий изгиб и бархатистую кожу, теперь тянулась жуткая сеть из старых, загрубевших рубцов и багровых следов от пересадок кожи. Это не было похоже на обычную травму — казалось, её тело когда-то буквально разорвали на куски, а потом сшивали заново, как придется. Валентин смотрел на это страшное месиво из шрамов, и в его голове не укладывалось: как его хрупкая, изнеженная Вася смогла такое вынести? И через какой ад ей пришлось пройти, пока он считал её погибшей? — Ты спрашиваешь «почему»? — Лина обернулась через плечо, в её глазах не было слез — только выжженная пустыня. — Потому что той Василины больше нет. Она сгорела. Осталось вот это. Ты этого хотел для себя? Для Валюшки? Чтобы она каждое утро видела этого монстра? Он стоял, не в силах отвести взгляд от изувеченной спины, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Шок был такой силы, что Валентин почти физически ощущал холод, ползущий по венам. Ему нестерпимо хотелось снова прижать её к себе, спрятать, защитить, но теперь он замер, боясь даже случайным касанием причинить ей боль. Сжал кулаки так, что на голых предплечьях вздулись вены. — Дурочка… — сорвалось с его губ надтреснутым шепотом. — Господи, Вася… Какая же ты дурочка. Он сделал шаг ближе, всё еще не решаясь коснуться шрамов, и в его голосе прорезалась та самая нежность, которую Лина все эти годы слышала во снах и от которой так долго бежала. — Я любил тебя заносчивую, дерзкую девочку-мажорку… Любил мою ласковую, нежную Королеву… Неужели ты думала, что я перестану любить тебя сейчас? Из-за этого? — он кивнул на её спину, и в его глазах блеснули злые слезы. — Да я бы на руках тебя носил, если бы ты только дала мне шанс! Он замолчал на секунду, пытаясь перевести дыхание, а потом добавил тише, и этот вопрос прозвучал как приговор: — А о Валюше ты подумала? Ты лишила мать собственного ребенка, потому что испугалась своего зеркала? Ты хоть представляешь, что она чувствовала всё это время? Лина стояла неподвижно, и его слова прошивали её насквозь, разрушая последнюю стену, которую она так тщательно выстраивала. В прихожей было тихо, но эта тишина буквально звенела от боли, которую они оба копили годами. Валентин еще не успел договорить, а Лина — ответить, как со стороны кухни послышался бодрый топот и веселое хлюпанье мокрых ладошек по косяку. Валюшка, вдоволь наигравшаяся с пеной и посудой, ввалилась в коридор. Подол её платья был подозрительно мокрым, а на щеке красовался мазок мыльной пены. — Пап! Анжелина Николаевна! А я уже всё помыла! — гордо провозгласила она, сияя как начищенный самовар. — Ой, а вы чего здесь в темноте стоите? Вы бабушку проводили? Этот детский голос подействовал на них как команда «смирно». Лина молниеносно, почти механическим движением заправила блузку за пояс и, не оборачиваясь к Валентину, принялась натягивать перчатку на дрожащую руку. Валентин же резко выпрямился, судорожно сглотнув ком в горле. Его лицо, еще секунду назад искаженное болью, застыло, превратившись в непроницаемую маску, когда он обернулся к дочери. — Проводили, зайка, — голос прозвучал немного хрипло, но достаточно уверенно. — Проводили. А почему ты вся мокрая? Ну-ка, марш в ванную, переодеваться. — Я же тебе помогала! — хотела вновь обидеться на отца за замечание, но передумала, вдруг сообразив, что со взрослыми что-то не то. — А почему у вас лица такие… странные? Вы что, поругались? — подбежав к ним, она остановилась, переводя взгляд с одного на другого. Лина наконец обернулась. Она уже была «Анжелиной» — безупречной, вежливой, разве что чуть более бледной, чем обычно. Только глаза, покрасневшие и лихорадочно блестящие, выдавали её. — Что ты, Валюша, — она заставила себя улыбнуться, и эта улыбка была самой трудной в её жизни. — Мы просто обсуждали твое домашнее задание. Иди, я сейчас приду и помогу тебе выбрать сухое платье. Валентин молчал, глядя на жену в упор. Этот вынужденный тайм-аут был невыносим. Им нужно было кричать, плакать, бить посуду или обниматься до хруста костей, но вместо этого они стояли в тесной прихожей и делали вид, что обсуждают уроки. — Иди, дочь, иди, — кивнул он, не сводя глаз с Василины. — Нам с Анжелиной Николаевной нужно закончить… разговор. ---------- Глава 36 Глава 36 Девочка еще раз подозрительно перевела взгляд с одного взрослого на другого и нехотя направилась в ванную комнату, периодически оглядываясь. Как только за дочерью закрылась дверь, единым порывом Валентин вновь притянул Василину к себе. — Родная моя… не отпущу… люблю… всегда… — бормотал он, обхватив ее лицо ладонями, жгучими поцелуями покрывая каждый сантиметр: глаза, лоб, щеки, волосы… Добрался до губ и присосался, как путник, что без надежды брел через пустыню и неожиданно наткнулся на оазис. Она не сопротивлялась, обмякнув, будто из тела одним махом выдернули стержень, который всё это время удерживал её в вертикальном положении. Обвила шею руками, находя в нем единственную опору, прижалась всем телом, каждой молекулой врастая в его плоть. Василину колотило — это была дрожь от гремучей смеси бешеного возбуждения и ледяного страха, что вот сейчас всё закончится, морок рассеется и она вновь останется один на один со своим одиночеством. — Валя, Валечка… — шептала она сквозь слезы, со всем жаром истосковавшейся души отвечая на поцелуй. — Я думала… боялась… Что теперь будет? Господи, Валя, что же теперь будет? Валентин не давал ей договорить, заглушая вопросы новыми поцелуями. Он чувствовал её слезы на своих губах, и это только усиливало его отчаянное желание защитить, присвоить, больше никогда не отпускать. Но их маленький островок обретения оказался под угрозой. За дверью ванной комнаты послышалась возня, скрип, и косой желтый треугольник света упал на пол коридора, оповещая о возвращении маленького шпиона. — Па-а-ап! — раздался звонкий, требовательный крик Валюшки. — Я всё! Можно теперь посмотреть мультики? Анжелина Николаевна-а-а! Вы где? Звук её голоса подействовал как ведро ледяной воды. Василина вздрогнула и попыталась отстраниться, уперевшись сжатыми в кулаки ладонями в судорожно вздымавшуюся мужскую грудь. Шепнула: — Пусти. — Для надежности повела плечами, с трудом освобождаясь от яростных объятий. Дергаными движениями быстро поправила прическу, одернула юбку и одним махом вытерла слезы со щек. Реальность бесцеремонно напомнила о себе: они всё еще в прихожей, рядом — их дочь, а на Лине всё еще надет «костюм» чужого человека. В этот момент «треугольник света» на полу стал шире — дверь ванной распахнулась полностью, и на подрагивающих ногах Лина сделала шаг навстречу воспитаннице, обходя Валентина… — А вы что, до сих пор тут стоите? — Округлив глаза, на ходу застегивая пуговицы на свежей пижаме, Валюшка уставилась на замершего у входной двери отца и спешащую к ней няню. — А почему свет не включили? Перегорела лампочка? Валентин первым взял себя в руки. Он прочистил горло и тоже сделал шаг к дочери: — Да, оказывается, испортилась. Нужно поменять. Ты не помнишь, егоза, где у нас лежит стратегический запас лампочек? Поможешь папе? Вместе мы быстрее справимся, — голос Валентина был всё еще низким. — А после, если у Анжелины Николаевны не будет возражений, так и быть, посмотришь мультики. Он натянуто улыбнулся, бросая короткий взгляд на Лину, присевшую перед дочерью на корточки и помогающую застегнуть последнюю пуговицу. — А ты зубы почистила? — строго спросила та, «включая» режим няни. — Почистила! — Валюшка доверчиво обняла ее за шею, прижалась: теплая, пахнущая мылом, такая родная. — Анжелина Николаевна, а вы мне потом почитаете про звездного мальчика? Вы обещали! Почувствовав, как маленькие ладошки нежно коснулись голой кожи шеи, сердце Василины, только что готовое выпрыгнуть из груди от любви к мужу, зашлось от невыносимой нежности к ребенку. — Конечно, почитаю, Валюша. Как только ты поможешь папе и отдохнешь. Быстрый взгляд на мужчину, хлесткий, как удар тока, и Лина неловко поднялась, подталкивая дочь к отцу: — Иди, помоги папе! Проводив парочку взглядом и не дожидаясь, пока доморощенные электрики справятся с работой по замене работающей лампочки на другую, точно такую же, Василина поспешно покинула коридор. Трусливо спряталась за дверями спальни. Бессильно присела на край кровати, пытаясь унять крупную дрожь в руках, но усидеть на месте не смогла. Вскочила. Комната казалась слишком тесной, воздух — слишком душным. Она прошла к окну и резким, рваным движением раздвинула в стороны тяжелые портьеры, открыла фрамугу и застыла, бездумно глядя в темноту двора. Её руки жили своей жизнью: пальцы то судорожно сжимали ткань штор, то принимались беспорядочно разглаживать смятую ткань. Мысли неслись вскачь: «Что теперь? Как отреагирует дочь? Зачем я сказала это „мама“? Пусть бы всё оставалось как прежде… Как объяснить Валентину весь тот ужас, что она испытала, впервые очнувшись в больнице? Поймет? Нет? А объяснять придется. Он же не отступит… Он придет. Сейчас, как только Валюшка отвлечется, он будет здесь». Она бросила взгляд на дверь. Там, за тонким полотном дерева, слышался приглушенный смех дочери и низкий, тихий, обволакивающий голос Валентина. Он что-то ласково объяснял Валюшке, и эта привычная домашняя мягкость в его интонациях сейчас ранила Василину сильнее любого крика. Каждый звук отдавался в её висках ударом молота. Сорвавшись с места, она начала мерить комнату шагами — от окна к двери, от двери к кровати. Она видела свое отражение в зеркальной двери платяного шкафа: бледная, с лихорадочно блестящими глазами, совсем не похожая на прежнюю Анжелину, которую так старательно лепила из себя последнее время. Щелчок дверной ручки прозвучал в тишине комнаты как выстрел. ---------- Глава 37 Глава 37 Валентин не постучал. Просто вошел и прикрыл за собой дверь, отсекая не только звуки мультфильмов, но и весь мир. Василина подняла на него глаза и наткнулась на нетерпеливый, голодный взгляд. Он смотрел так, словно хотел выпить её до дна, распробовать вкус губ, впитать в себя запах ее тела, запомнить каждую черточку этого нового, измененного лица. — Ты больше никуда не уйдешь, Вася, — негромко, но так, что спорить было бесполезно, произнес он, смотря прямо ей в глаза. — Никогда. Даже на кухню я тебя теперь буду отпускать под конвоем. Если будет нужно, прикую к кровати наручниками. Ты не исчезнешь. Не мечтай. Первой не выдержала Лина. Потупилась, а Валентин прошел вглубь комнаты и, передвинув жесткое полукруглое кресло почти вплотную к кровати, сел. Похлопал по покрывалу, предлагая присесть и ей. — Рассказывай. Всё. С самого начала. Как ты выжила? Почему Тбилиси? И кто… кто помог тебе всё это провернуть? — Помог? — она горько усмехнулась, опускаясь на край постели. — Скорее, кто виновен… Так, наверное, стоит говорить. Но мертвых ведь не судят? О них или хорошо, или никак… — Лина нервно потерла кончики пальцев, настраиваясь на долгий разговор. Покосилась на Валентина — он напрягся и подался вперед, его лицо застыло. Слово «мертвых» повисло в воздухе тяжелым камнем. — Слава… — имя сорвалось с её губ как выдох боли. — Он ведь не просто увез меня тогда. Он меня похитил, Валя. Я не уходила от тебя сама, слышишь? Не уходила! Он словно обезумел и ничего не хотел слушать. Насильно увез за тысячи километров от дома, твердил, что мы начнем всё сначала… Я кричала, боролась, но все было бесполезно. Лина закрыла лицо ладонями, продолжая глухо исповедоваться: — Он не был маньяком в привычном смысле. Он был просто… запутавшимся, обиженным мальчишкой в теле взрослого мужчины. Считал, что я его опозорила, отказавшись выходить за него замуж. — Погоди, Вася. Я правильно понимаю, что тебя украл тот хмырь, с которым ты сидела в кафе, когда исчезла из нашей съемной квартиры? — Валентин осторожно коснулся ее предплечья, подавшись вперед. — Ты… видел нас, — прошептала Лина, отнимая ладони от заплаканного лица и глядя на мужчину. — Видел, — кивнул он. — Мне Фая позвонила, сказала, что тебя держат под замком. Я помчался, как дурак, в Смартмир — Файка сказала, что ты там, а ты… В общем, я тогда психанул. — Представляю, что ты обо мне подумал, — вздохнула Василина. — Слава — протеже отца. Тот спал и видел, как обменяет меня на карьеру. «Хмырь», как ты его называешь — сын гендиректора Куприянова. — И что? Ты же за меня вышла замуж! У нас Валюшка родилась! — Видимо, это не остановило Вячеслава. Он говорил, что родственники в Грузии смеялись над ним, называя «слабаком», а его дядька даже предлагал украсть невесту. И он украл. Спонтанно, глупо… прямо с улицы. Меня. Она сглотнула, вспоминая запах дорогого парфюма в салоне Ламборгини. — Но он не успел причинить мне зла. Совесть или здравый смысл — не знаю, что в нем победило, но Слава решил вернуться. Уже ночью, когда мы мчались по пустынной дороге по направлению к границе, он сказал: «Прости, завтра отвезу тебя домой. У тебя же дочь…». Её голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Не успел. То ли водитель во встречной фуре был пьян, то ли такой же уставший бедолага, как и Слава, но он шел, виляя из стороны в сторону. Слава до последнего пытался уйти от удара, прижимался к ограждению… Но махина просто смела нас. Я плохо помню саму аварию. Ослепительный свет. Падение… Ужас, что это все, это конец… Щелчок ремня безопасности и… темнота. Валентин слушал, не шевелясь. Вцепился в край кресла так, что побелели пальцы. Рассказ Василины открывал бездну, о которой он даже не догадывался. — Очнулась через три месяца в чужом городе, чужой больнице, без документов и без будущего. То, что ты сейчас видишь на руках и спине — цветочки после бесконечной череды пластических операций. Меня спас, вытянул из тяжелейшей депрессии и оплатил клинику в Корее совершенно посторонний человек. Тоже грузин и тоже одинокий. — Лина усмехнулась. — Он называл меня «нахеварда» — половинка… Говорил, что я вернулась из небытия. Вазген вЫходил меня. Увез в Грузию, в аул, скрыл ото всех. Я была в таком состоянии, что не хотелось жить. Он разбудил. Он и тетушка Мариам. Я… всегда буду ему благодарна. Василина замолчала, ожидая реакции. Она рассказала самое страшное. — Вазген? — Новое действующее лицо зацепило, царапнуло. Валентин произнес это имя так, словно пробовал его на вкус. — И ты… ты позволила ему решить за нас двоих? Ты позволила чужому человеку спрятать тебя от меня? — В его голосе проскользнула едва заметная, горькая нотка. Он не кричал. Голос продолжал оставаться тихим и вкрадчивым, но за этой мягкостью Василина почувствовала разъедающую душу боль. — Неужели, Лина, ты думала, что я любил только твое лицо? Что шрамы могли бы оттолкнуть меня настолько, что ты предпочла остаться в Тбилиси с… кем? Кем тебе был этот Вазген? — Мужем, — Василина произнесла это на одном выдохе, не поднимая глаз. Каждое слово падало между ними тяжелым камнем. — Так получилось, Валя. Я не хочу об этом говорить… Да, я была замужем. Мне казалось, что замужем… Впрочем, это уже неважно. Если ты не простишь, я пойму и… уйду. Замолчала. Опустила голову, по привычке пряча эмоции за острым клином каре. Напряглась, боясь услышать приговор: тишина в комнате стала почти физически ощутимой. Ждала, что сейчас он укажет ей на дверь, что его мужская гордость не вынесет этого «другого», какого-то Вазгена, который присвоил себе право на её спасение и её жизнь. Но вместо крика Василина вдруг услышала прерывистый, рваный вдох. Валентин медленно сполз с кресла и оказался на полу у её ног. Он не смотрел на неё — он просто уткнулся лбом в её колени, и Лина почувствовала, как его плечи мелко дрожат. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в ткань её юбки, словно он боялся, что если разожмет руки хоть на секунду, она растворится в воздухе неосторожным вздохом. — Не смей, — глухо, едва различимо пробормотал он. — Слышишь? Не смей больше произносить это слово. «Уйду»… Он поднял голову, и Лина вздрогнула от выражения его лица. В глазах Валентина не было гнева или упрека — там плескался первобытный, леденящий страх. Ужас человека, который несколько лет стоял над могилой, а теперь увидел, что она пуста, но край бездны всё еще рядом. — Мне плевать, — он перехватил её ладони, прижимая их к своим губам, к колючей щеке. — Вазген, муж, Грузия… Лина, мне плевать на всё, что было не со мной. Ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? Уйти? Снова оставить меня в этом аду? Он судорожно выдохнул, его голос окреп, в нем зазвучала отчаянная решимость. — Я три года умирал каждый день. Я выл на стены в этой квартире, пока Валюшка не видела. Ты думаешь, меня волнует твое лицо или твои шрамы? Или какой-то мифический муж? Да будь ты хоть трижды чужой женой — я тебя не отпущу. Переступлю через всё. Забуду всё, как страшный сон. Только не исчезай больше. Оставайся… кем хочешь. Хоть няней, хоть тенью. Только будь рядом. Дай мне просто знать, что ты дышишь со мной одним воздухом. Он замолчал, не сводя с неё молящего взгляда. В эту минуту Валентин действительно пошел на попятый, принеся свою гордость в жертву этой безумной, выжигающей любви, которая была сильнее обиды и времени. Василина смотрела на него, и стена, которую она так долго строила вокруг своего сердца, окончательно рухнула. Она поняла: он не просто простил. Он выбрал её — любую. — Валя… — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы. Василина смотрела на его склоненную голову, на знакомые вихры волос и чувствовала, как внутри всё разрывается от нежности и запоздалого раскаяния. Она ждала приговора, а получила… его самого. Целиком. Без условий. Она осторожно, едва дыша, протянула руку и коснулась его затылка. Перчатки она сорвала и отбросила еще раньше — теперь только кожа к коже. Валентин вздрогнул от этого прикосновения, рвано выдохнул и поднял голову. В его глазах была такая жажда, такая неприкрытая, голодная любовь, что у Василины перехватило дыхание. — Валя… — прошептала она, и это имя стало сигналом. Он больше не сдерживался. В один рывок Валентин оказался на кровати, сминая её в объятиях, заваливая назад на покрывало. Поцелуй был яростным, со вкусом соли от недавних слез и горечи прожитых лет. Это было уже не просто влечение — это была битва за право обладания, за каждый вдох друг друга. Одежда мешала, казалась лишней кожей, от которой нужно избавиться немедленно. С треском поддалась пуговица на «строгой» блузе няни, со ступней сами собой слетели туфли. Валентин покрывал поцелуями её лицо, шею, спускаясь ниже к ключицам, к тем самым шрамам, которых она так боялась. Но он не замечал их — или, наоборот, целовал каждый рубец с такой преданностью, словно заживлял старые раны. — Моя… — хрипел он ей в губы, вплетая пальцы в её волосы, окончательно разрушая прическу. — Только моя. Больше ничья. Слышишь? Никогда больше… Василина отвечала с той же неистовой страстью. Три года жизни «вполсилы», три года запретов на настоящие чувства и изнуряющей игры в чужого человека выплеснулись в эту близость. Всё, что было до этого мгновения — холодные стены чужих больниц, благодарность, которую она принимала за привязанность, и суррогат семейного счастья в далекой Грузии — всё это пеплом осыпалось к её ногам. Только сейчас, в этих яростных и таких знакомых руках, она снова чувствовала себя не спасенным объектом, не «нахевардой», а живой, желанной женщиной. Она выгибалась навстречу его рукам, впиваясь ногтями в его плечи. Это не было просто утолением голода — это было возвращением домой. Каждое прикосновение Валентина выжигало следы других рук, переписывая историю её тела заново. В этом огне сгорало всё: холодные стены корейской клиники, тихие вечера в ауле и липкое, удушающее чувство вины перед Вазгеном. Она больше не была должна ему своей покорности и скорби. Сейчас, в яростных руках Валентина, она наконец-то позволяла себе не просто выживать, а дышать полной грудью. — Валя… — стон сорвался с губ, когда он, наконец, смял её под собой, заставляя забыть обо всём на свете. Исчезло все. Остались только двое, нашедших друг друга в эпицентре шторма. Рваные выдохи, быстрые руки везде, невнятный лепет и рычание… Это был крышесносный, первобытный секс — на грани боли и высшего наслаждения, когда каждое движение кажется последним, а каждый стон — молитвой. Они брали друг друга так, словно завтра не наступит никогда, впечатывая свои чувства в память тел, возвращая себе всё, что у них украла судьба. Когда первая буря утихла, оставив после себя лишь сбитое дыхание и запах разгоряченных тел, комната погрузилась в звенящую, уютную тишину. Валентин не отстранился ни на сантиметр. Он навалился на неё всей тяжестью, пряча лицо в изгибе её шеи, словно всё еще не верил, что она не исчезнет, стоит ему разомкнуть объятия. — Дышишь… — выдохнул он ей в кожу, растягивая губы в счастливой улыбке, — моя, живая. — И от его дыхания, от этих слов, почувствовав, как по телу прошла теплая волна, Василина тихо улыбнулась в ответ. Они лежали так долго, переплетясь ногами, укрытые лишь полумраком спальни. Нахлынувшая усталость была блаженной. Наконец Валентин осторожно лег рядом, и она сама, нырнув в уютное кольцо его рук, повернулась к мужу спиной. Он тут же прижался плотнее, создавая вокруг неё защитный кокон. Его тяжелая собственническая рука тут же легла ей на живот, подтягивая еще ближе, вмуровывая в себя, а губы короткими, невесомыми поцелуями-подтверждениями то и дело касались плеча, лопатки, затылка. Словно ставили клеймо: «Ты здесь. Ты моя. Я рядом». — Валя… — тихо позвала она, накрывая его ладонь своей. — Тш-ш-ш… — он не оставил ни миллиметра между ними, вдыхая запах её волос. — Ничего не говори. Просто будь. В этой сонной нежности, в ленивых шепотках и переплетении пальцев было не меньше силы, чем в недавней ярости. Но стоило Василине повернуться к нему лицом, наткнувшись на его потемневший взгляд, как нежность начала медленно, плавно перетекать в новое русло. На этот раз всё было иначе. Не было спешки, не было рваной одежды. Валентин изучал её заново, медленно, с расстановкой, словно читал бесценную рукопись. Его пальцы скользили по её коже, задерживаясь на каждом шраме, и каждый такой жест был признанием в любви. Он целовал её так, будто просил прощения за все три года одиночества, а она отвечала ему, отдавая всю ту ласку, что копила в холодном Тбилиси. Второй раз был долгим, тягучим и невыносимо острым. Это было уже не сражение, а слияние — осознанное, глубокое, когда каждый стон был не просто звуком, а обещанием. Они тонули друг в друге, смакуя каждое движение, пока мир за пределами кровати окончательно не перестал существовать. И только когда силы окончательно покинули их, они уснули — намертво сцепленные руками и ногами под приглушенный гул телевизора из гостиной. Там, под мерцающим экраном, «маленький шпион» Валюшка уже давно сладко посапывала в обнимку с подушкой, так и не дождавшись окончания мультиков. Она даже не подозревала, что всего в нескольких метрах от неё, за закрытой дверью, её родители только что снова стали единым целым, навсегда разрушив тишину их осиротевшего дома. * * * Ну, что, мои сладкие булочки и крендельки, вы думаете, что это финал? А вот и не угадали! Наши качели продолжаются… ---------- Глава 38 Глава 38 Утро началось не с будильника, а с ощущения тепла и едва слышного дыхания над самым ухом. Василина открыла глаза и наткнулась на взгляд Валентина — он не спал, просто лежал рядом, подперев голову рукой, и изучал её лицо так, словно видел впервые. Или, наоборот, наконец-то узнал в этой изломанной судьбой Анжелине свою Васю. — Ты не исчезла, — шепнул он, и его улыбка была такой открытой и мальчишеской, какой она не видела её все эти годы. — Я полчаса проверял: дышишь или нет. — Теперь даже если захочешь — не исчезну, — улыбнулась она в ответ, потянувшись за поцелуем. И вдруг замерла, в ужасе округлив глаза: — Валя, мы забыли про Валюшку! Рывком откинув одеяло, она соскочила с кровати и заметалась по комнате, пытаясь найти свою одежду, которая вчера так художественно разлетелась по углам. Блузка с оторванной пуговицей сиротливо висела на спинке кресла, а юбка обнаружилась у самого порога. Как она могла там оказаться? Василина не стала зацикливаться на этой мысли, просто подхватила вещь и натянула ее на голое тело. — Валя, что ты лежишь? — прошипела она, тщетно пытаясь привести в надлежащий вид мятую ткань. — Если она проснулась и увидела, что тебя нет рядом… Валентин, в отличие от неё, даже не шелохнулся. Он продолжал лежать, лениво наблюдая за её метаниями, и в его глазах всё еще плясали довольные чертики. — Не паникуй, Вася. Успокойся. Я перенес её в детскую еще ночью. Она даже не шелохнулась, только пробормотала что-то про заколдованную принцессу и заснула дальше. Лина на мгновение замерла, выдыхая. — Ты… ты выходил из комнаты? — Ну не мог же я позволить моей дочери спать под бубнеж телевизора, пока её отец… — он многозначительно прищурился, пройдясь горячим взглядом по растрепанной и такой родной фигуре, — … занимается воссоединением семьи. Так что официально: я спал на диване в гостиной, а ты — в своей крепости. Я планировал вернуть свою жену, — он всё-таки сел, потягиваясь с хрустом, от которого у Лины снова на мгновение перехватило дыхание. — И, кажется, план удался. — Валя, это всё равно безумие, — прошептала она, но уже не так панически. — Мне нужно идти. Я должна печь блины и делать вид, что я — строгая Анжелина Николаевна. А я… я похожа на женщину, которую всю ночь грабили разбойники! Посмотри на меня! — она указала на свое отражение в зеркальной дверце шкафа. — Губы припухли, на шее засос, на голове воронье гнездо, макияж потек, и сейчас я похожа на индейца, вышедшего на тропу войны, или сбежавшую из зоопарка панду! А еще я сияю, как новогодняя елка! Валюшка маленькая, но она очень наблюдательная. Он обхватил её сзади, не давая выскользнуть за дверь, и прижался губами к макушке. — Успокойся. Иди в ванную, приведи себя в порядок. Всё будет шито-крыто. Он обнял её, любуясь их общим отражением. Его руки на её талии смотрелись так правильно, словно этих трех лет и не было. — Надень свитер с высоким горлом. И скажи, что плохо спала. А сияние… скажи, что тебе приснился очень хороший сон. — Она не поверит, — Лина покачала головой, но невольно прижалась затылком к его плечу. — Валя, я боюсь. Мне кажется, что она уже начала что-то подозревать вчера, после твоей «сказки» о лампочке. — Вот и отлично. Пусть привыкает к мысли, что чудеса случаются, — он развернул её к себе и еще раз коротко, по-хозяйски поцеловал. — Иди. У тебя пять минут до того, как «маленький шпион» объявит общий сбор. Вздохнув, Василина все же выскользнула из спальни и на цыпочках, чуть ли не бегом, направилась в ванную комнату. Вздохнула с облегчением лишь тогда, когда щелкнула задвижка замка. Долго стояла под теплыми струями душа глупо улыбаясь — ее больше не волновали уродливые борозды на теле. Вчера она отпустила прошлое и, как и Валентин, не станет оглядываться назад. Но осталась маленькая проблема:дочь. Пока она для девочки остается просто няней, от образа Анжелины отказаться не получится. Почувствовав себя бодрее и настроившись на последний бой, Василина выбралась из-под душа, вытерлась полотенцем и, надев свежее белье, принялась за «рисование» лица няни. Через пятнадцать минут выверенных движений из зеркала на нее вновь смотрела яркая, строгая Анжелина Николаевна. Кухня встретила ее тишиной, теплыми солнечными пятнами на полированной поверхности стола, и Лина распахнула окно, впуская в комнату прохладный, но абсолютно весенний воздух с привкусом хвои и далеких гор. Март в Кисловодске в этом году решил быть милостивым: на Курортном бульваре уже проклюнулись первые цветы, а солнце светило так ярко, что слепило даже через занавески. Повязав на талии веселенький передник, Василина включилась в работу — любовь любовью, а растущий организм Валюшки нужно подкреплять ежедневной дозой жиров, белков и углеводов. Да и мужу после столь бурной ночи необходима подзарядка. Пока занималась завтраком, отвлеклась от страхов, но стоило в коридоре хлопнуть дверь детской и раздаться быстрым топотом маленьких ног, как страхи вернулись: Она засуетилась, то и дело поправляя ворот свитера и молясь, чтобы тональный крем надежно скрыл следы ночной «капитуляции». Валентин опередил дочь на несколько секунд: вошел слишком бодро, едва не насвистывая что-то среднее между «Где же ты была все эти годы, почему судьба развела нас в стороны…» и «Моя любовь жива и я выбираю только тебя»«. Остановился у плиты, приобнял Василину за талию, но, поймав её испуганный взгляд, вовремя трансформировал жест в 'дружеское» похлопывание по плечу. — Доброе утро, Анжелина Николаевна! Как спалось? — его голос так и лучился самодовольством. — Прекрасно, Валентин… Петрович, — чеканя каждое слово, отозвалась она, не оборачиваясь. — а где Валюшка? — Я здесь, — раздался тихий, подозрительный голос от двери. Валюшка стояла в проеме, прижав к себе облезлого плюшевого зайца. Волосы спутаны, пижама перекошена, но взгляд… Взгляд был как у прокурора на решающем заседании. Она медленно перевела глаза с сияющего отца на няню, закутанную по самый подбородок. — А почему ты в свитере? — спросила девочка, проходя к столу. — Вчера ты говорила, что дома очень жарко… — Я… я немного простудилась, Валюш, — Лина судорожно перевернула блин, который едва не подгорел. — Озноб, понимаешь? — И у папы озноб? — Валюшка вскарабкалась на свой стул и в упор посмотрела на отца. — Папа, ты чего такой… зубастый? — Какой? — Валентин поперхнулся кофе.Он только что налил себе чашку и успел сделать глоток. — Зубастый. Всё время улыбаешься. Как волк из «Красной Шапочки», который уже съел бабушку и теперь ждет десерт. Валентин и Лина обменялись быстрым, паническим взглядом. «Маленький шпион» явно начал копать в правильном направлении. — Э-э-э, — ничего так и не придумав, Валентин решил включить строгого отца: — Марш умываться и завтракать! Иначе опоздаешь в школу, и тогда мне придется съесть Марью Ивановну, чтобы она не ставила тебе неуд за поведение. Валюшка еще раз подозрительно прищурилась, но спорить не стала — перспектива папы, поедающего учительницу, её, видимо, не слишком напугала, а вот опоздывать она не любила. Как только топот её ног затих в ванной, Валентин тут же расслабился. Он быстро поставил кофе на стол и, перехватив руку Лины, которая как раз собиралась поддеть лопаткой новый блин, поцеловал её в ладонь. — Валентин Петрович, прекратите! — прошипела она, пытаясь высвободиться. — Валюша же сейчас вернется! — Она чистит зубы ровно три минуты, я засекал, — мужчина довольно улыбнулся, притягивая Лину к себе за талию. — Я уже соскучился. Может, мне сегодня не ходить на работу? Мы бы успели еще немножко потренироваться в замене перегоревших лампочек. Кажется, я вчера… не все вкрутил, — шепнул он хрипло, целуя Василину в шею. — Как это — не ходить на работу? Валентин Петрович, вы решили записаться в злостных прогульщиков? — Лина шутливо округлила глаза, пихая мужа локтем в бок. — Какой пример вы подаете дочери? — Все, все, я умолкаю, не то по шее получу и подвиг свой не совершу! — засмеялся Валя, в последний раз чмокнув жену куда пришлось. А нечего крутиться рядом, когда женщина занята блинами! Быстро, на ходу, выпил кофе, глянул на часы и кивнул: — Ну, раз тренировки откладываются на ночь, я побежал. Постараюсь прийти вечером пораньше. Когда хлопнула входная дверь, возвестив, что хозяин квартиры отбыл, Лина вздохнула с облегчением. Передышка. Не нужно следить за каждым словом, оглядываться в страхе, что их застукают с поличным… Привычная маска невозмутимой няни вновь легла на лицо и дочь Лина встретила профессиональной улыбкой: — Садись кушать, Валюша. С чем блинчики будешь? Со сметанкой или сгущенкой? ---------- Глава 39 Глава 39 В управлении было как всегда: по коридору туда-сюда сновали сотрудники — отдежурившие ночь собирались домой, пришедшие утром останавливались поздороваться или переброситься парой-тройкой фраз об общих делах. В «обезьяннике» просыпались задержанные, а из кабинетов просачивался запах дешевого кофе и доносился скрип отживших свой век жестких кресел. Валентин вошел в свой кабинет, едва не задев плечом дверной косяк, и с размаху бросил ключи от машины на стол. Сергей, его давний друг и единственный человек, который видел Федулова в самые черные дни, уже ждал внутри. Он медленно поднял голову от рапорта, который листал, сидя на краешке гостевого стула. Замер с ручкой в руке, внимательно изучая лицо друга. — Так, — протянул Сергей, откидываясь на спинку. — Либо ты наконец-то выспался впервые за три года, либо ты ограбил банк и не поделился со следствием. Валя, ты чего такой… сияющий? Аж глаза режет. — Весна, Серега, — Валентин сел на свое место, и стул под ним жалобно скрипнул. — Кисловодск, солнце, витамин Д в голову ударил. — Ага, витамин Д, — хмыкнул Сергей, прищурившись. — Судя по твоей физиономии, этот «витамин» носит юбку и отлично готовит. Неужели наша строгая няня наконец-то сдала бастионы? Валентин хотел было отшутиться, но в этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова Тарасенко. Капитан был как всегда жизнерадостен и с порога выдал шутку, понятную только ему одному: — Так, я не понял, у нас тут что — филиал наркоконтроля или секта свидетелей вечного кайфа? — он по-хозяйски ввалился в кабинет, сияя не хуже Валентина. — Серега, ты зачем Федулова своим конфискатом обкормил? Посмотри на него: у человека на лице такой «приход», что его впору на учет ставить! Валя, колись, что ты принимаешь? Я тоже хочу так улыбаться, когда приходится идти на ковер к Колобку. — Ничего я не принимаю, — буркнул Валентин, хотя сдержать ответную улыбку было выше его сил. — Ага, расскажи это бабушке в очереди за пенсией! — Тарасенко хлопнул Валю по плечу и, уронив свою задницу на свободный стул, подмигнул Сергею. — Смотри, Серега, у него зрачки по пять копеек и полная потеря ориентации в пространстве. Он же не в кабинете сейчас, он где-то на седьмом небе, и там явно не облака, а кружевное белье… — Всё, всё, сдаюсь! Раскусили, ваша взяла, — Валентин поднял руки, капитулируя под перекрестным огнем шуток, и его голос вдруг стал непривычно серьезным. — Лина нашлась. В кабинете мгновенно стало тихо. Тарасенко, который только что собирался выдать очередную колкость про «вещества», так и замер с открытым ртом. Сергей медленно выпрямился, и веселое любопытство в его глазах сменилось острым, колючим вниманием профессионала. — В смысле — нашлась? — первым нарушил тишину друг. — Валя, ты сейчас не шутишь? Три года — глухо, ни одной зацепки, и вдруг… Где? — Здесь, в Кисловодске. Она всё последнее время была рядом. Наша новая няня, Анжелина Николаевна… Это и есть моя Василина, — ответил Валентин, глядя прямо в глаза Сергею. Тарасенко присвистнул так громко, что, казалось, зазвенели стекла. — Мать моя женщина… — выдохнул он, едва не уронив с колен тощую папку. — Вот это маскировка! Вот это конспирация! Это что же получается? Под носом у двух лучших оперов города скрывался «объект в розыске»? Федул, да нас из органов гнать надо за профнепригодность! — Погоди, Андрей, — перебил его Сергей, подавшись вперед. — Валя, ты понимаешь, что это значит? Если она скрывалась под чужим именем, значит, у неё были на то какие-то причины? И я надеюсь, что они не связаны с… — друг замялся. — То дело… Буянова… Она рассказала тебе, почему скрывалась? — Рассказала. И да, были причины, но они не имеют никакого отношения к Буянову, — Валентин кивнул, чувствуя, как внутри поднимается волна защитной реакции. Он знал, что сейчас посыплются вопросы, на которые у него и самого не на все есть ответы. — Почему ты так уверен? Видео на флэш-карте помнишь? Откуда оно там? — Сергей не сдавался, его оперское чутье буквально вопило об опасности. — Если бы не та случайная находка про твою жену, мы бы до сих пор не знали, что из себя представляет глава самой крупной девелоперской компании «Строй-Капитал». Случайность? — Серый, не дави на мозоль, — Валентин поставил локти на стол и, запустив пальцы в волосы, с силой сдавил виски. — Лина всего две недели в Кисловодске, а видео на флешке трехгодичной давности. Я не знаю, как оно оказалось на том злополучном телефоне, но моя жена к махинациям Буянова не имеет никакого отношения. — Уверен? — Уверен. — И что теперь? Жена нашлась, Буянов в шоколаде, все счастливы? — Сергей едко усмехнулся. — А еще Колобок. Рыльце у вашего майора в пушку, иначе он бы вас с Тарасенко не отстранил от этого дела. Причем лично отодвинул и официально лезть вам туда запретил. — И что? Кто сказал, что я не докопаюсь до сути? Ты сомневаешься во мне? Берешь на слабо? — Валентин вспылил. Мало того, что испоганили отличное настроение, так еще единственный друг чуть ли не слабаком обозвал. — Что ты задумал? — вмешался Тарасенко. — Федул, не дури! Тебе мало Игольникова? Не слушай Серого. И на Буянова с Колобком найдется колпак. Без нас, без дурного геройства. А ты, — повернулся он к Сергею, — Друг называешься! Лучше бы порадовался за товарища, что он, наконец, счастлив. — А я что? Я ничего. Рад. — пожал плечами Сергей. — Только я же знаю его. Думаешь, он успокоился? Ага, щас! Уверен, что Валентин уже на несколько ходов вперед все продумал. Я прав? — Прав, — Валентин едва заметно усмехнулся. — Есть у меня один человечек, который помог заслать к Буянову «казачка». Парнишка уже там, потихоньку втирается в доверие, присматривается к окружению, отслеживает передвижения. Если удастся, добудет документы. Будет у нас компромат — причем не копии, а оригинал. — Ох, с огнем играешь, Валя, — серьезно произнес Тарасенко, покачав головой. — Если Колобок пронюхает про твою самодеятельность за его спиной… Или твой осведомитель проколется… Договорить он не успел. На столе резко, неприятно задребезжал аппарат внутренней связи. Валентин принял вызов. — Слушаю, — коротко бросил он. — Федулов! Живо ко мне! И Тарасенко прихвати, наверняка опять у тебя зависает! — прогромыхала трубка зычным голосом начальства. — Срочно! — Так точно! — Валентин опустил трубку на рычаг и посмотрел на друзей. — Кончилось ваше утро, господа присяжные заседатели. Колобок не в духе и жаждет крови. Вызывает к себе. — Ну вот, опять утро перестает быть томным, — вздохнул Тарасенко, поднимаясь со стула. — Что на этот раз придумал для нас господин майор? — Уж точно не для того, чтобы объявить благодарность, — скривился Валентин, и троица дружно покинула помещение. Сергей направился в свой отдел, напоследок кинув тревожный взгляд на друга, а Валентин вместе с Тарасенко направился в сторону кабинета начальства. По коридору шли молча — в управлении у стен слишком много ушей, да и говорить пока было не о чем. Напарник, видимо, до сих пор переваривал новость об изменении статуса Валентина с «отец-одиночка» на «женат», а Валя думал о том, что надо бы уже встретиться с человеком от Михайлыча. Старый друг не отказал, дал координаты своего лучшего сотрудника, который уже неделю крутился возле объектов Буянова. У двери с табличкой «Начальник отдела уголовного розыска майор Круглов А. А.» Валентин на секунду замер, поправил форменную куртку и коротко кивнул напарнику. Тот в ответ лишь привычно подмигнул, хотя по глазам было видно: балагурить сейчас не тянет. Валентин дважды коротко стукнул и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. В кабинете было накурено, хоть топор вешай. Круглов сидел за своим массивным столом, и вид у него был такой, будто он только что проглотил лимон вместе с кожурой. Он то и дело дергал головой, безуспешно пытаясь ослабить невидимую удавку воротничка, и отбивал дробь толстыми короткими пальцами по одинокому листку бумаги на столе. — Явились, — буркнул он, поднимая тяжелый взгляд на вошедших. — Проходите. Садитесь. — Кивнул на стулья по бокам длинного стола, соединенного с хозяйским в форме буквы «Т». — Значит так. Сейчас сидим тихо и слушаем внимательно. — Тихо и без шума — это к библиотекарям, Александр Александрович, — подал голос Тарасенко, занимая привычную позицию «наглого опера». — А мы обычно с шумом, со свистом и с протоколом. Что стряслось-то? Круглов юмор не оценил и так зыркнул на Тарасенко, что тот заткнулся сразу, сделав жест замка на губах и нацепив на лицо маску «я весь внимание». Валентин же молча отодвинул стул и сел, пытаясь угадать причину столь отвратительного настроения начальства. — Утром в лесополосе, за объездной, вновь обнаружен труп. Второй за две недели, — начал майор сердито, будто это они подкинули туда мертвяка и забыли предупредить об этом начальство. — Почерк такой же, как тот, в парке… — Круглов пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить фамилию убитого, — что с перерезанным горлом. Вор, кажется. — Игольников? — Валя напрягся. Не нравилось ему такое начало дня. Опять оперская чуйка подала голос, что дело дрянь. — Да, он самый, — кивнул Колобок. — Так вот. Парень не местный, одет неброско, но не бомж. Документов никаких. Если это дележка сферы деятельности, я хочу знать: кто? Кто хозяйничает в моем городе! — Он с силой хлопнул ладонью по папке, выделяя слово «моем». А у Вали по спине пробежал холодок. Труп — это всегда неприятно, но что если… Думать об этом не хотелось. Может, действительно обычные разборки среди криминала? Валентин так задумался, что пропустил речь Колобка и дернулся на громовое: — Федулов, тебя это тоже касается! — Так точно! — Поднимаясь следом за Тарасенко, вытянулся в струнку Валентин, и уже выйдя из кабинета начальника, пихнул Андрея в бок: — О чем вещал наш «Олег»? — А, ничего нового, — отмахнулся Тарасенко. — Всё как всегда: чтобы быстро, чтобы отчет о плановых действиях уже был к обеду, а к вечеру преступник сидел в КПЗ. До места добрались быстро. Тарасенко вел машину уверенно, но молча, не пытаясь, вопреки обыкновению, заполнить тишину шутками. Валентин смотрел в окно на пролетающие мимо серые деревья, и предчувствие, липкое и холодное, уже не просто шептало, а настойчиво скреблось где-то под коркой. Лесополоса встретила их желтой лентой оцепления и суетой экспертов. Труп лежал в неглубоком овраге, прикрытый ветками, словно убийца не очень старался скрыть следы преступления. Валентин начал спускаться, скользя подошвами по подтаявшему снегу, и тут же услышал снизу от бессменного судмедэксперта Пал Палыча: — Аккуратнее, Федулов, здесь склон скользкий. Переломаешь ноги, поедешь в больницу на труповозке в компании с этим. — Типун тебе на язык, Палыч, — буркнул Валентин, с трудом восстанавливая равновесие у самого подножия оврага. Аккуратно обходя проталины, он подошел вплотную и замер. На секунду перехватило дыхание: это был он. Парень от Михалыча, тот самый Дэн, который еще несколько дней назад уверенно обещал «нарыть» на Буянова что-то стоящее. Сейчас он лежал на спине, и его лицо, испачканное в лесной грязи, казалось чужим и пугающе спокойным. На шее отчетливо виднелась ровная длинная рана — тот самый почерк, о котором говорил Круглов. Валентин присел рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Вина, горькая и тяжелая, накрыла с головой: он сам попросил Михалыча об этом одолжении. — Что скажешь, Палыч? — глухо спросил он, не отрывая взгляда от лица убитого. — А что тут говорить? — Эксперт поправил очки и указал на разрез. — Одним движением, сзади. Профессионал работал или тот, кто очень хорошо знает анатомию. Но посмотри вот сюда… Валентин присел на корточки, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза парня. Пал Палыч, кряхтя, разжал пальцы убитого. — Смотри, Валентин Петрович. Парень оказался не промах и не слабого здоровья. С такой-то раной как минимум смог повернуться к убийце и… Видимо, успел ухватить заразу за одежду, прежде чем… — эксперт замолчал, демонстрируя находку. На ладони Дэна лежала обычная форменная пуговица. Желтый металл, герб — стандарт МВД. Такие пришиты на кителях и куртках каждого второго в управлении. Валентин почувствовал, как во рту мгновенно пересохло. — Пуговица? — раздался сверху голос Тарасенко. Андрей спустился следом и теперь стоял за спиной Вали, заглядывая через плечо. — Хочешь сказать, его завалил кто-то из наших? Или это цирк для отвода глаз? — Палыч, ты её не видел, — глухо произнес Валентин. Он осторожно забрал улику с ладони мертвеца и поднялся на ноги. — Пожалуйста, ни слова в общем протоколе. Эксперт хмуро посмотрел на него поверх очков, но кивнул. Он слишком долго работал в отделе, чтобы задавать лишние вопросы, когда у опера так стремительно меняется лицо. — Андрей, тебя это тоже касается: держи рот на замке, если не хочешь оказаться следующим, — Валентин повернулся к напарнику. — Значит, крыса оказалась ближе, чем мы думали? — пробормотал Тарасенко, нервно оглядываясь по сторонам на патрульных, стоявших у ленты оцепления. — Не знаю. Но с этого момента советую чаще смотреть за спину. — Кто бы говорил, — Андрей помрачнел. — Я-то хоть один, а у тебя теперь жена и дочь. За них не боишься? Валентин не ответил. Он вспомнил, как Колобок нервно дергал воротничок в кабинете. Вспомнил, как странно быстро их отстранили от дела. Пуговица в кулаке «казачка» была не просто уликой — она была предупреждением. Выбираться из оврага было тяжелее, чем спускаться. Грязь налипала на ботинки, словно пытаясь удержать их там, рядом с телом. Валентин шел первым, чувствуя в кармане куртки тяжесть маленького металлического кружка. Пуговица казалась раскаленной. — Едем в управление, — бросил он Тарасенко, когда они наконец вышли к машине. — Надо оформлять запрос на установление личности. Сделаем вид, что парень для нас «темная лошадка». — Понял, — Андрей кивнул, заводя мотор. — Будем играть в официальный поиск. Но, Валя… Если пуговица реальная, то запрос может «срисовать» тот, кто её потерял. — Знаю. На то и расчет. Посмотрим, кто начнет суетиться, — Валентин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Впереди был долгий день: протоколы, бесконечные звонки и ложь в глаза коллегам. ---------- Глава 40 Глава 40 Валентин вернулся домой поздно. В ноздрях всё еще стоял запах сырой земли из оврага, а в памяти — холодный блеск той самой пуговицы в кармане. Ему хотелось просто молчать, но стоило переступить порог, как домашний уют с ароматами сдобы, маленькими ладошками на талии и сиянием счастливых глаз снизу начал понемногу вытеснять оперскую чернуху. А самое главное: его ждала Лина. Пока он обнимал дочь, она стояла, прислонившись плечом к косяку кухни, и её светящийся взгляд посылал ему безмолвные флюиды нежности. Потом был тихий ужин. Они улыбались без причины, бросая через голову дочери короткие, многообещающие взгляды. Произносили ничего не значащие фразы о погоде и продуктах, под столом соприкасаясь коленями, и этот безмолвный тактильный диалог был куда красноречивее любых слов. Глядя на своих любимых женщин, Валентин чувствовал, как напряжение в плечах, копившееся весь бесконечный день, начало медленно таять под теплым светом кухонной лампы. «Вот оно, то самое счастье, которое я почти похоронил. Настоящее, живое», — думал он, слушая щебет дочки, поддакивая в нужных местах и радуясь, что между Линой и Валюшкой такие теплые отношения. Овраги, трупы и крысы в управлении сейчас казались ему чем-то бесконечно далеким, будто из другой, чужой жизни. Когда ужин закончился и дочь умчалась в свою комнату за «Маленьким принцем», а Лина принялась за посуду, Валентин не выдержал. Он перехватил жену в узком простенке между шкафом и дверью, когда та потянулась за полотенцем. — Потерпи немного, — выдохнула она, делая слабую попытку отстраниться, но её глаза сияли так ярко, что любые слова теряли смысл. — Не могу. Ты слишком вкусно пахнешь, — пробормотал он, зарываясь носом в её шею и оставляя там крошечный, невидимый для посторонних поцелуй-печать. Поздний вечер плавно перетек в ночь, и Валюшка, уютно устроившись между Валентином и Василиной на большом диване, перелистывала книгу: няня обещала почитать перед сном. Но сегодня сказки на страницах книги ей было мало. Она подняла глаза на отца: — Пап, а расскажи еще про Королеву. Ну, про маму… Которую злой колдун спрятал. Валентин бросил короткий напряженный взгляд на Василину и, прочитав такое же волнение в её глазах, спросил: — Что ты хочешь услышать? — Как колдун заколдовал королеву. Она совсем-совсем не могла спастись? Почему не убежала? — Ты же знаешь, что колдун применил волшебную веревку, которой связал королеву, поэтому она не смогла убежать. Помнишь, егоза, я говорил тебе, что злой колдун наложил на неё заклятие «невидимости»? В своей быстроходной карете он увёз её в своё дальнее царство и заколдовал её лицо, её голос… так, чтобы даже самые близкие не могли её узнать. — Даже ты? — Валюшка замерла, приоткрыв рот. — Даже я, — Валентин грустно кивнул. — И мы никогда-никогда не сможем вернуть маму? — на ресничках девочки повисли слезинки. — Я хочу, чтобы злой колдун умер и мама снова стала видимой. Плохая сказка! — Ну что ты, милая, — Валентин прижал дочку к себе. — Сказка очень даже хорошая, потому что злой колдун исчез и его волшебство наконец-то развеялось. — Он правда исчез? — Валюшка перевела взгляд с отца на няню. — Исчез, малышка. Его больше нет. И теперь мама снова стала видимой. Она вернулась. Она здесь. — Правда? — Валюшка заерзала на диване. — Да, — тихо подхватила Василина, чувствуя, как внутри всё дрожит от страха. — Мама… она очень скучала по тебе. Видела, какая ты стала большая, но не могла прикоснуться, не могла сказать, кто она… Потому что заклятие было слишком сильным. Она ждала, когда колдун исчезнет и его чары развеются. В комнате повисла звенящая тишина. Валюшка замерла, не сводя глаз с отца, а потом медленно, очень медленно повернула голову к Василине. Она смотрела на неё по-новому — не на «Анжелину Николаевну», которая проверяет уроки, а на женщину, которая сейчас сидела рядом, бледная, с дрожащими губами и полными слез глазами. Она смотрела на её руки, которые так часто гладили её по голове перед сном, и на то, как эта женщина сейчас судорожно сжимает край своей кофты. В детской голове всё вдруг сошлось: и утренний поцелуй родителей, и эта странная сказка, и то, как няня всегда знала, где лежат её старые игрушки. — Ты? — голос девочки был едва слышен, в нем смешались надежда и нарастающий испуг. — Анжелина Николаевна… Это ты та самая королева? Ты моя мама? Василина не выдержала. Слезы, которые она всё это время пыталась удержать, хлынули потоком. Она опустилась на колени перед диваном, ловя маленькие ладошки дочери: — Это я, Валюша… Это я, маленькая моя. Прости, что так долго была невидимой. Я так тебя люблю… Лина ждала, что дочь сейчас бросится ей на шею, что произойдет то самое чудо из книжек. Но Валюшка не шелохнулась. Она медленно отняла свои ладошки из рук Василины и отодвинулась к самому краю дивана. — Значит, ты знала? — голос девочки был звонким и пугающе холодным, почти взрослым. — Ты всё это время знала, что ты моя мама? — Валюша, — Валентин попытался коснуться плеча дочери, но та резко дернулась, сбрасывая его руку. — Ты не понимаешь, это было сложно… заклятие… — Никакое это не заклятие! — выкрикнула Валюшка, и в её глазах вспыхнули злые слезы. — Ты просто притворялась! Ты смотрела, как я плачу по ночам, ты слушала, как я зову маму, и молчала? Ты играла со мной в няню! — Малышка, я не могла иначе… — Василина попыталась подползти ближе, но встретила такой взгляд, от которого её сердце пропустило удар. В этом взгляде было всё: неверие, отрицание и неприкрытая, жгучая детская обида. — Ты не мама! Ты обманщица! — девочка вскочила на ноги, её личико покраснело. — Моя мама — королева, она добрая и она далеко. А ты… ты плохая! Я тебя ненавижу! Ты всё наврала, чтобы папа тебя целовал! Она сорвалась с места и, топоча босыми пятками по ламинату, умчалась в свою комнату. Громкий хлопок двери отозвался в ушах Василины похоронным звоном. Лина так и осталась стоять на коленях посреди гостиной, опустошенная и раздавленная. — Вася… — Валентин коснулся её плеча, но она лишь покачала головой, не в силах подняться. Так они и сидели, оглушенные тишиной, которая казалась громче крика. Но стоило Лине услышать, как в глубине коридора щелкнул замок в двери детской, её будто ударило током. Бессилие мгновенно сменилось лихорадочной энергией. Она резко вскочила, едва не оттолкнув руку Валентина. Слёзы еще не высохли, но в груди вместо пустоты начала пульсировать отчаянная потребность всё объяснить. Она не могла оставить это так. Не могла позволить дочке заснуть с мыслью, что её предали. — Валюша, открой! — Лина толкнула дверь в детскую, но та была заперта на защелку. — Валечка, доченька, послушай меня… — Уходи! У меня нет мамы! — донеслось из-за двери вместе с глухим всхлипом. — И няни у меня тоже нет! Ты всё это время подсматривала за мной! — Я не подсматривала, я была рядом! Я хотела защитить тебя! — Лина прижалась лбом к холодному дереву двери, её голос срывался на хрип. — Ты не представляешь, как мне было больно молчать, как я хотела обнять тебя и сказать правду… — Враки! — Валя сорвалась на крик. — Если бы хотела — обняла бы! Ты просто играла в шпиона! Ты смотрела, как я рисую маме открытки и прячу их под подушку, и смеялась про себя? Василина замерла, пораженная этим обвинением. Она вспомнила те самые открытки, которые Валюшка рисовала «далекой маме-королеве», и как у неё самой сердце обливалось кровью, когда она их находила, убирая в комнате. — Я никогда не смеялась, малышка… — Не называй меня так! Ты всё про меня знаешь, а я про тебя — ничего! — за дверью послышался грохот, будто девочка швырнула на пол что-то тяжелое. — Забирай свои книжки! Забирай свою какаву! Я не хочу ничего от Анжелины Николаевны! Валентин подошел сзади, осторожно положил руку Лине на плечо, пытаясь отстранить её от двери. — Вась, не сейчас. Она в истерике, она тебя не слышит. Дай ей остыть. — Нет! — Лина обернулась к нему, её сухие глаза горели лихорадочным блеском. — Если я сейчас уйду, эта дверь не откроется никогда. Она думает, что я — чужой человек, который влез в её жизнь обманом. Валюша! Посмотри на меня, вспомни, как нам было хорошо вдвоем! — Нам не было хорошо! — раздалось тут же в ответ, и по звуку было слышно, что девочка стоит прямо за дверью, вплотную к Лине. — Мне было хорошо с няней, потому что я думала, что она меня любит. А ты меня не любишь. Ты любишь только свои секреты! Мама бы никогда так не поступила! Мама бы пришла и просто сказала: «Я здесь». А ты… ты просто злой колдун из папиной сказки! Этот удар оказался самым точным. Лина медленно сползла по стенке рядом с дверью. Весь её план, вся её «маскировка» ради безопасности семьи превратились в глазах ребенка в коварный заговор. ---------- Глава 41 Глава 41 Первые дни после раскрытия правды превратились для Лины в затяжную тихую войну. Валюшка мастерски использовала всё оружие, доступное обиженному восьмилетнему ребенку: либо ледяное игнорирование, либо мелкое вредительство, когда всё делалось демонстративно назло. На просьбы помыть руки следовал отказ, на приготовленный завтрак — брезгливо отодвинутая тарелка. Каждое подчеркнуто-официальное «Анжелина Николаевна», произнесенное с ледяной вежливостью, вонзалось в Лину острее любого ножа. Наступил третий день этого кошмара. Напряжение в квартире достигло апогея, когда в гости заглянула Нина Николаевна. Она шла к ним с замирающим сердцем, всё еще переваривая чудо возвращения дочери, и надеялась увидеть, как их маленькая семья наконец-то склеивается воедино. Но реальность ударила её прямо с порога. — Бабулечка! Родная моя! Наконец-то ты пришла! — Валюшка буквально бросилась к Нине Николаевне, едва та успела открыть дверь, и крепко обхватила её за шею, повиснув на женщине. Она льнула к ней, заглядывала в глаза и демонстративно, почти нарочито щебетала о том, как сильно её любит. Она не просто радовалась бабушке — девочка использовала её как живой щит, как единственного «настоящего» взрослого в этом доме, которому можно верить. — Бабуль, я так тебя ждала! Ты — самая лучшая, ты никогда меня не обманываешь, — звонко, на всю прихожую произнесла Валюшка, искоса бросив короткий, колючий взгляд на Лину, стоящую в тени коридора. Нина Николаевна замерла, не успев даже снять шарф. Она видела бледную дочь, которая кусала губы, глядя на эту сцену, и чувствовала, как внучка буквально дрожит от напряжения, выплескивая на неё всю нарочитую ласку. — Валюша, детка, ну постой… — растерянно пробормотала женщина, переводя тяжелый взгляд с сияющей внучки на осунувшуюся дочь. — Что происходит? Откуда столько… огня? — Просто я тебя люблю больше всех на свете! — громко, с определенным намерением сделать больно, обидеть, повернувшись к Лине спиной, выкрикнула она и потянула бабушку за руку в свою комнату. — Пойдем, я тебе всё-всё расскажу. А Анжелина Николаевна пусть проверяет мои тетрадки. Это ведь её работа. Лина стояла прислонившись к стене и чувствовала, как внутри все вымораживает от ледяного безразличия в голосе Валюшки, которая ещё вчера засыпала у неё на плече, а сегодня выставила между ними глухую стену. Она знала, что мать всё понимает, видела сочувствие и боль в её глазах, но сделать ничего не могла. Сейчас её собственная дочь превратила её обратно в прислугу — только теперь осознанно и с жестокостью, на которую способны только дети. Лина видела, как мать бросила на неё короткий, полный страдания взгляд, прежде чем дверь детской закрылась, отсекая чужую няню от их маленького, теперь уже закрытого для неё мира. «Вруша-Анжелина» осталась в коридоре, а за закрывшейся дверью детской мгновенно вспыхнула жизнь. Валюшка не дала бабушке даже присесть, увлекая её в самую глубину своего мира, который она сейчас спешно перестраивала, стараясь выкинуть из него всё, что напоминало о матери. Девочка суетилась, с грохотом вываливала на ковер игрушки, веером рассыпала тетрадки и без умолку болтала, лишь бы не оставить места для тишины, словно больше всего на свете боялась, что в этой паузе бабушка спросит о самом главном. О том, что теперь делать с этой «новой» мамой, и почему Валюшка так старательно пытается вырвать её из своего сердца. Нина Николаевна присела на край кровати, наблюдая за этим лихорадочным оживлением. В груди всё еще ныло после встречи с дочерью несколько дней назад. Та радость обретения оказалась слишком недолговечной: она хрустнула и рассыпалась, как тонкий лед, под тяжестью отчаяния, в котором Лина захлебывалась сейчас там, за стеной. — Валюша, — мягко прервала она поток слов, поймав девочку за руку. — Посмотри на меня. Почему ты так разговариваешь с Анжелиной Николаевной? Она ведь… она ведь так старается для тебя. Валюшка мгновенно замерла. Веселое выражение лица слетело, как маска, обнажив недетскую, свинцовую тяжесть во взгляде. — Она всё наврала, бабушка, — глухо произнесла девочка, и её пальцы в руках Нины Николаевны мелко задрожали. — Она не старается. Она просто играет в прятки. — О чем ты, маленькая? Какие прятки? — Нина Николаевна затаила дыхание. Она не понимала, сколько именно знает ребенок. — Она сказала, что она — моя мама, — Валюшка вскинула голову, и в её глазах, точь-в-точь как у Лины, вспыхнули злые искорки. — Представляешь? Придумала сказку про колдуна, про веревки… А сама просто была здесь всё это время! Она смотрела, как я плачу. Она ела мой суп, читала мне книжки и ни разу, ни разочка не сказала правду! Значит, она меня не любит, бабуль. Мамы так не делают. Нина Николаевна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Значит, тайна раскрыта. И раскрыта так, что превратилась в яд. Она поняла: Валюшка сейчас наказывает Лину за каждый день тишины, за каждую открытку, оставленную без ответа. — Валя, послушай… Взрослые иногда совершают ошибки, потому что им очень страшно. Твоей маме было страшно… — Мне тоже было страшно! — перебила её девочка, и её голос сорвался на шепот. — Мне было страшно, что я её забуду. А она стояла рядом и молчала. Поэтому у меня больше нет мамы-королевы. Есть только няня, которая оказалась обманщицей. Бабуль, ты ведь не уйдешь? Ты ведь настоящая? Она прижалась к Нине Николаевне, и та почувствовала, как мокнет её кофта от беззвучных слез внучки. Женщина глубоко вздохнула и крепче обняла внучку, поглаживая её по напряженной спинке. Она понимала: сейчас нельзя спорить, нужно осторожно разворачивать детскую логику в другую сторону. — Ну-ну, тише, егоза, — ласково прошептала бабушка, вытирая слезинку с щеки Валюшки. — Давай-ка мы с тобой просто подумаем. Вот скажи мне, ты ведь папу своего любишь? — Люблю, — шмыгнув носом, ответила девочка. — И ты ведь очень хочешь, чтобы папа был счастлив, чтобы ему было хорошо? — Конечно, хочу. — А теперь посмотри на него. Ему ведь очень плохо, когда он видит, как его самые любимые девочки — ты и Лина — ссорятся, правда? Его сердце разрывается на две части. Ты ведь не хочешь, чтобы папа грустил? Валюшка опустила голову и тихо буркнула: — Не хочу. — Вот видишь. И маму он любит, Валя. Очень любит. А помнишь, мы с тобой в книжках читали, что делает мама-птица или мама-кошка со своими детками? Она их кормит, греет, охраняет… Она с ними нянчится, да? — Ну, да… — неуверенно согласилась внучка. — Значит, каждая мама — это немножко няня для своего ребенка? — Нина Николаевна заглянула девочке в глаза, мягко улыбаясь. — А если няня всё это время только и делала, что заботилась о тебе, защищала, спала за стенкой, чтобы услышать каждый твой вздох… разве это не то же самое, что делает мама? Получается, что мама — это и есть твоя няня, просто она была рядом в другом облике, чтобы злой колдун её не нашел. Валюшка нахмурилась, обдумывая эти слова. Её детская логика столкнулась с неоспоримыми фактами, которые бабушка так аккуратно разложила по полочкам. — Но она могла сказать… — уже не так уверенно прошептала она. — Могла, — кивнула Нина Николаевна. — Но иногда взрослые так сильно боятся за тех, кого любят, что этот страх закрывает им рот крепче любого замка. Она не обманывала тебя, Валя. Она просто… охраняла твоё спокойствие так, как умела. Нина Николаевна осторожно поцеловала внучку в макушку и поднялась с кровати. Она видела, что Валюшка затихла, уставившись в одну точку — маленькая головка сейчас была занята сложной работой, перебирая сказанное. — Подумай об этом, Валечка. Хорошенько подумай, — тихо добавила бабушка, на мгновение коснувшись ладонью плеча девочки. — Мама — это не то, как человека называют, а то, что он для тебя делает. Я пойду, а ты побудь одна. Она вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь и тут же натолкнулась на дочь, которая вперила в нее взгляд полный страдания и надежды. Нина Николаевна лишь печально улыбнулась в ответ и едва заметно кивнула: мол, первый шаг сделан, теперь остается только ждать. Потом они долго сидели на кухне и просто молчали. Лина механически разглаживала пальцами скатерть и стряхивала невидимые крошки, а мать просто была рядом, понимая, что сейчас слова излишни — всё уже было сказано там, за закрытой дверью детской. Тишину нарушал только мерный гул холодильника да отдаленные звуки города за окном. — Она назвала тебя «обманщицей», — наконец тихо произнесла Нина Николаевна, глядя, как Лина вздрагивает от этого слова. — Но лед тронулся, дочка. Валюшка добрая девочка и любит маму. Ей нужно время, чтобы «яд» непонимания вышел. Ближе к вечеру Нина Николаевна засобиралась домой: — Пойду я. — тихо тронула отрешенно сидевшую Лину за плечо. — Держись, дочь. Ты столько вытерпела, осталось потерпеть самую малость. — Да, мама. Спасибо тебе. — глухо ответила та, едва кивнув. После ухода матери квартира погрузилась в вязкое, давящее безмолвие. Лина чисто механически выполняла привычную домашнюю работу: вытирала и без того чистые поверхности, переставляла посуду, готовила ужин, стараясь не греметь кастрюлями. Руки жили своей жизнью, а всё её внимание было сосредоточено на одном-единственном месте в доме — на закрытой двери детской. Но там было тихо. Пугающе тихо. Несколько раз она замирала на полпути, оставляя нож на доске или полотенце на столе, и на цыпочках подходила к комнате дочери. Прижималась ухом к прохладному дереву, задерживая дыхание, надеясь услышать хоть какой-то звук: шорох игрушек, перелистывание страниц или, может быть, всхлип. Но из-за двери не доносилось ни звука. Лина заносила руку, чтобы постучать, чтобы войти и упасть на колени, просто обнять… но каждый раз в последний момент решимость покидала её. Она боялась снова увидеть тот «свинцовый» взгляд, который теперь стоял у неё перед глазами. Тихо вздохнув, она отходила, возвращаясь на кухню, чтобы снова тереть несчастную столешницу. Так прошел час, потом другой. Сумерки начали медленно заполнять углы коридора, когда в замке наконец повернулся ключ. Валентин вернулся домой изможденным: плечи опущены, в глазах — серая дымка усталости. Он до сих пор не знал, как подступиться к Михалычу, как произнести вслух, что Дэна больше нет. Эта невысказанная весть жгла его изнутри, но, едва переступив порог и сняв куртку, он почувствовал, как дом придавил его мертвой, звенящей тишиной. Лина вышла ему навстречу — бледная, с покрасневшими воспаленными глазами и окаменевшим лицом. Валентин сразу всё понял. Не разуваясь, он притянул её к себе и крепко обнял. — Дочь все еще бунтует? — спросил негромко, касаясь губами её виска. Лина лишь едва заметно кивнула, обхватила его руками за талию и уткнулась лицом в плечо, где тут же появилось мокрое пятно. Валентин почувствовал, как она судорожно выдохнула, словно только сейчас, в его руках, позволила себе ненадолго расслабиться и выпустить ту боль, что копилась в ней весь день. — Тише, родная, тише… — он еще крепче прижал её к себе, баюкая. — Дай ей время. Она остынет. Потом еще раз поцеловал, вдыхая знакомый запах, который был для него единственным якорем в этом хаосе. Ему самому было невыносимо плохо, но видеть Лину такой — раздавленной и виноватой — было еще тяжелее. — Иди на кухню, накрывай, — он мягко отстранился, заглядывая ей в глаза. — Я сейчас переоденусь и попробую позвать нашу партизанку к столу. Нам всем нужно поесть. Валентин переоделся и, помедлив секунду перед дверью детской, осторожно толкнул её. Он ожидал чего угодно: новой вспышки гнева, ледяного молчания или того, что Валя демонстративно уткнётся в книжку, игнорируя его приход. Но в комнате царил полумрак, разбавленный лишь мягким светом бра. Валюшка не играла. Она сидела на подоконнике, обняв коленки, и неподвижно смотрела в окно на зажигающиеся огни города. В её позе не было прежнего вызова — только какая-то сиротливая задумчивость. — Валёк? — тихо позвал он, подходя к дочери. — Ты как, боец? Девочка не вздрогнула, лишь медленно повернула к нему голову. Глаза были красными, а лицо — непривычно серьезным, почти взрослым. — Пап… а мама-птица, когда кормит птенцов, она ведь не притворяется, да? — вдруг спросила она охрипшим голосом. Валентин на мгновение опешил от странного вопроса, не зная о недавней метафоре Нины Николаевны, но быстро сориентировался: — Конечно, нет, малыш. Она просто делает то, что должна, потому что любит их больше всего на свете. Валюшка вздохнула, спрыгнула с подоконника и, подойдя к отцу, уткнулась лбом в его живот. — Я проголодалась, — глухо бросила она. — Пошли ужинать. Только… скажи ей, чтобы она не смотрела на меня всё время. Пожалуйста. На кухне было слишком светло после полумрака детской. Лина замерла у плиты, сжимая в руках полотенце, когда услышала шаги. Увидев входящую следом за мужем Валюшку, она невольно сделала движение навстречу, но перехватила предостерегающий взгляд Валентина и тут же опустила голову, принимаясь нарочито бережно расставлять тарелки. Ужин проходил в тягостном молчании, прерываемом лишь стуком вилок о тарелки. Валюшка сидела насупленная, низко опустив голову, и сосредоточенно ковыряла котлету, будто та была её главным врагом. Она ни разу не подняла глаз, и Лина, помня молчаливое предостережение Валентина, изо всех сил старалась не смотреть в сторону дочери. Это стоило ей огромных усилий — каждая клеточка её тела тянулась к ребенку, сердце ныло от желания просто поправить выбивавшуюся из косички прядь волос, выслушать восторженный рассказ об интересном уроке, обсудить планы на вечер… Но вместо этого она изучала свои руки, узор на скатерти, свою тарелку, но всё равно кожей чувствовала колючий, оценивающий холод. Сама Лина почти не ела — кусок не лез в горло под невидимым обстрелом детской обиды. Валентин чувствовал себя как на минном поле. Он переводил взгляд с бледной, осунувшейся жены на маленькую упрямицу, и его сердце рвалось на части. В какой-то момент Валюшка отложила вилку и, всё так же не поднимая головы, глухо спросила: — А завтра… ты тоже будешь здесь, когда я проснусь? Лина замерла, боясь спугнуть этот крошечный росток интереса. — Буду, Валя, — голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я никуда больше не уйду. Когда, наконец, ужин был окончен и Валюшка, так и не пожелав матери «спокойной ночи», закрылась у себя, напряжение, скопившееся за день, выплеснулось в спальне. В этот вечер им не нужны были слова — только близость, отчаянная и спасительная, единственный способ, которым люди научились заглушать невыносимую душевную боль. Это был не просто секс — это была попытка заслонить её от боли, выжечь страстью ту горечь, что скопилась за день. В полумраке, среди сбивчивого дыхания и горячих объятий, он прижимался губами к её виску, шепча: — Потерпи, родная… Слышишь? Потерпи. Всё образуется. Она просто растеряна. Она оттает, клянусь тебе. Дай ей время… Лина судорожно вдыхала его запах, цепляясь за плечи мужа, как за единственную опору в рушащемся мире. Ей хотелось верить, безумно хотелось верить, что эта стена когда-нибудь рухнет. ---------- Глава 42 Глава 42 Перелом наступил на следующее утро. Валюшка не бросилась к Лине в объятия и не назвала её заветным словом. Но «тихая война» сменилась хрупким, настороженным нейтралитетом. Она больше не отодвигала тарелку с завтраком, не игнорировала просьбы и, к огромному облегчению родителей, перестала вредничать по мелочам. Она просто присматривалась. Снова изучала ту, которую привыкла считать няней, пытаясь разглядеть в ней черты той самой «королевы», которая так долго была лишь мечтой. Боясь вспугнуть хрупкий мир, взрослые старались говорить вполголоса, не делали резких движений и не затрагивали опасных тем за завтраком. Напряжение постепенно уступало место зыбкому покою. Целомудренно поцеловав Лину в висок под испытующим взглядом дочери и пожелав девочке хорошего дня, Валентин отправился на работу. Холодный утренний воздух немного освежил голову, и он уже строил планы, как возоновить охоту на Буянова, понимая, что без надежного информатора внутри «Строй-Капитала» он идет по минному полю. Ему нужно было найти того самого убийцу, чья улика жгла карман, и сделать это раньше, чем «крыса» в отделе сдаст его самого. Но едва Валентин отъехал от дома на пару кварталов, телефон в кармане взорвался резкой трелью. Номер был незнаком, и Валя, решив, что это вновь досаждают менеджеры по продажам, сбросил вызов. Однако через секунду экран вновь высветил те же цифры. Валентин раздраженно нажал на кнопку гарнитуры, чтобы высказать всё накипевшее настырному оператору, но не успел вымолвить ни слова. — Ты думал, мы забыли про тебя, Валя? — голос в трубке был неприятным, с хрипотцой, и явно не принадлежал продавцу услуг. Валентин мгновенно подобрался, до боли сжав руль своего «крокодильчика», и процедил: — Кто это? — А угадай с трех раз, — в трубке цинично хохотнули. — Не смешно. Хотите поболтать — приходите в отдел, а сейчас — всего доброго. — Не так быстро, опер! — на другом конце провода голос стал серьезным. — Я тот, кто сейчас наблюдает за твоей дочерью. Хорошенькая девочка. Сиреневая куртка, яркая шапка с помпоном… Она как раз подходит к воротам школы, хлюпает сапожками по лужам. Было бы жаль, если бы она по дороге встретила плохих людей. Внутри Валентина всё оборвалось, а по спине пополз липкий, холодный ужас. Март, начало месяца, на дорогах грязь и талый снег — идеальное время для того, чтобы кто-то «случайно» поскользнулся или бесследно исчез в толпе родителей. Весь мир сузился до этого хриплого голоса и образа Валюшки, идущей по тротуару. Валентин резко ударил по тормозам. Машина визгнула шинами по асфальту и замерла у обочины. — Что вам нужно, твари? Если хоть волос с неё упадет… — Не трать время на угрозы, — перебил незнакомец. — Нам нужны бумаги на Буянова. Всё, что ты успел собрать. Через полчаса на старом цементном заводе, у заброшенного элеватора. Один. Без фокусов и без «хвоста». Телефон выключишь, когда подъедешь. Либо ты отдаешь то, что нам нужно, либо дочка домой не вернется. Монотонно и равнодушно продиктовав условия, шантажист отключился. Валентин, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота, судорожно начал набирать номер Лины. Раз, другой — телефон упрямо выдавал механическое: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети…» — Твою мать! — Валентин с силой ударил кулаком по рулю. Он не знал, что в утренней суматохе, после почти бессонной ночи и тяжелого вчерашнего разговора, Лина просто забыла поставить телефон на зарядку. Смартфон тихо «умер» на прикроватной тумбочке, пока она собирала Валюшку в школу. А домашний телефон Лина сама отключила еще вчера, чтобы не вздрагивать от каждого резкого звонка, и забыла включить обратно. В голове пульсировала только одна мысль: «Они забрали Валюшку». Страх за дочь выжег весь его профессиональный опыт. Но инстинкты сработали быстрее разума. Валентин схватил с заднего сиденья пустую кожаную папку, набил её первыми попавшимися под руку старыми бланками и газетами, создавая видимость весомого компромата. — Посмотрим, кто кого, твари, — прохрипел он, бросая «куклу» на пассажирское сиденье. Забыв про осторожность, забыв про подстраховку, он вывернул руль, едва не зацепив попутку, и на полной скорости рванул в сторону промышленной зоны. Старый цементный завод встретил его кладбищенской тишиной. Серые башни силосов высились над пустырем, как оскаленные бетонные зубы, а в тени цехов всё еще лежали грязные, ноздреватые сугробы, похожие на груды старой ваты. Стоило Валентину заглушить мотор и распахнуть дверцу, как тишина тут же перестала быть абсолютной. В уши ударил монотонный, тяжелый стук: это талая вода срывалась с ржавого козырька цеха и гулко била в пустую железную бочку. Валентин ступил на разбитый асфальт, и его подошвы мгновенно утонули в ледяной серой каше из талого снега и бетонного крошева. Натренированный взгляд опера тут же считал пространство: ловушка. Идеальный тупик. Завод стоял на отшибе, далеко от жилых кварталов и оживленных трасс. С одной стороны — глухой бетонный забор, с другой — нагромождение ржавых конструкций. Ни свидетелей, ни случайных прохожих. Только капель, гулко бьющая по железу, и хлюпанье ледяной жижи под ногами. Пахло едкой сыростью, гнилым деревом и застоявшейся в лужах водой. Мартовский ветер, пропитанный холодом этих стен, тут же залез под куртку, заставляя пар от дыхания вырываться короткими, рваными облачками. Валентин наклонился, достал с соседнего сиденья увесистую папку и прижал её к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую пружину. В этот момент из глубокой тени заброшенного цеха показались трое. Они шли не спеша, уверенно, как хозяева этого мертвого пространства. Двое — рослые «быки» в широких куртках — сразу разошлись чуть в стороны, беря Валентина в полукольцо. Их руки демонстративно покоились в карманах, очерчивая характерные угловатые формы оружия. Третий, сухопарый, в сером пальто, притормозил в паре шагов позади своих подручных. Он небрежно поигрывал ключами от машины, и их тонкий металлический звон в тишине завода казался оглушительным. Валентин замер, не доходя до них шагов десять. — Где дочь? — голос прозвучал хрипло. — Показывайте её, мрази! — Сначала бумаги, опер, — бесцветным голосом отозвался человек в пальто. — Отдай документы, тогда поговорим. — Хрен тебе, — Валентин оскалился, прижимая папку к боку. — Мы не в магазине. Сначала я вижу Валюшку. Живой и невредимой. Иначе дырку вам от бублика, а не бумаги. Главарь усмехнулся, медленно покачав головой: — Ты не в том положении, чтобы условия ставить, Валя. У нас девочка, у тебя — макулатура, которая нужна Буянову. Хочешь, чтобы она вернулась домой к обеду? Давай папку. — Ты думаешь, я сюда подыхать приехал? — Валентин сделал полшага вперед, и в его голосе прорезался холодный металл. — Послушай меня внимательно, урод. Эти бумаги — оригинал. Но через пятнадцать минут мой человек вскроет пакет, который я ему оставил. Если я не отзвонюсь и не скажу, что с дочерью всё в порядке, завтра эти копии будут на столе у прокурора области. И Буянов тебя первого в бетон закатает за то, что ты всё провалил. Так что не играй со мной. Сначала — дочь. — Не нервничай, опер. Давай разойдемся по-хорошему, — человек в пальто чуть подался вперед, и свет, падающий из пролома в крыше, наконец осветил его лицо. Валентин замер. Воздух в легких будто превратился в лед. Перед ним стоял тот самый старлей из дорожного патруля, который «случайно» оказался на месте гибели Дэна. Те же пустые глаза, та же хищная складка у рта. Только сейчас на нем не было формы, и это было страшнее всего. В ту секунду всё окончательно сошлось в единую картину. Оборотень. Исполнитель. — Ты… — выдохнул Валентин. — Это ты убил Дэна. ДПСник криво усмехнулся. Он всё понял по этому взгляду — опер его узнал, а значит, игра в «переговоры» окончена. — Умный ты, Валя. Настырный. Нашел-таки, за что зацепиться, — он мельком взглянул на карман куртки Валентина, будто догадался о спрятанной там улике. — Жаль, что эта твоя дотошность тебя и похоронит. Он чуть заметно кивнул своим парням. В ту же секунду Валентин рванул ствол из-за пояса, но эффект неожиданности был на стороне врага. Тот «бык», что стоял справа, среагировал мгновенно, словно только и ждал команды. Гулкое эхо выстрела разорвало тишину завода, перекрывая звук капели. Валентина отбросило назад. Он рухнул в грязный мартовский сугроб, чувствуя, как острая, обжигающая боль в плече на мгновение ослепила его. Папка выскользнула из ослабевших пальцев, упала прямо в серую жижу и раскрылась, явив миру свое бесполезное содержимое. Весь мир вокруг поплыл, сужаясь до клочка холодного неба и торжествующего лица человека в сером пальто, который теперь медленно подходил к нему, хлюпая сапогами по лужам. — Пустышка! — выкрикнул один из бандитов, брезгливо пиная намокшие листы сапогом. — Он нам мусор привез! Старые газеты! ДПСник остановился над раненым Валентином, который тщетно пытался зажать плечо, и не спеша достал пистолет с глушителем. — Буянов просил передать, что свидетели долго не живут, — тихо, почти интимно произнес он, направляя ствол Вале прямо в лоб. — Прощай, коллега. Валентин закрыл глаза, приготовившись к последнему щелчку, но вместо него воздух разорвал громоподобный, усиленный динамиками рык: — РАБОТАЕТ СПЕЦНАЗ! ВСЕМ ЛЕЖАТЬ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ! В ту же секунду из проломов в стенах и из-за бетонных силосов метнулись тени в камуфляже. Хлестнул одиночный выстрел — пуля выбила пистолет из рук ДПСника, заставив того взвыть от боли. Его дружки даже не успели вытащить руки из карманов: их просто смели, впечатывая лицами в ледяную кашу. — Чисто! Первый — контроль! — донеслось сквозь звон в ушах. — Десятый, аптечку! На капот его! Живо! Скорую по рации — у нас тяжелый, плечо! Валентин чувствовал, как сознание медленно уплывает. Последним, что он увидел, были тяжелые берцы спецназовцев и чьи-то руки, быстро и уверенно разрезающие его куртку на плече. Его осторожно перевернули на спину. Над ним склонилось лицо в маске. Боец придавил рану ладонью в тактической перчатке. — Терпи, опер… — коротко бросил тот, и по голосу Валентин узнал одного из ребят, с которыми пересекался на усилениях. Сознание гасло рывками, как старая лампочка на ветру. Грохот выстрелов, крики, лязг металла — всё это вдруг стало далеким и неважным, превратившись в невнятный гул на краю сознания. Последнее, что запомнил Валентин — это серое мартовское небо в проломе крыши и чьи-то ботинки, топчущие рассыпанные по бетону листы «куклы». ---------- Эпилог Эпилог Пробуждение наступило через боль. Она пришла первой — тупая, пульсирующая в плече, она буквально вытолкнула его на поверхность. Валентин судорожно вдохнул и тут же поморщился: в нос ударил резкий запах медикаментов и хлорки. Он с трудом разлепил веки. Потолок. Белый, стерильный, с едва заметной трещиной в углу. Перед глазами всё плыло, но он понял главное: жив. — Ну что, смертник… Пришел в себя? — голос раздался откуда-то сбоку. Знакомый голос, но какой-то неестественно хриплый, надтреснутый. Валентин медленно повернул голову. Плечо тут же отозвалось резкой вспышкой боли, заставив его глухо застонать и вцепиться в край простыни, смяв ее в кулаке. На стуле у кровати сидел Серега. Белый больничный халат поверх обычной гражданской куртки смотрелся на нем дико. Точно так же было непривычно видеть друга с воспаленными от недосыпа глазами, под которыми залегли густые тени, будто он не спал уже несколько дней, бессменно находясь рядом. — Се… Серый? — с трудом ворочая непослушным языком, выдавил из себя Валентин. — Валюшка… Лина… Где они? С ними все в порядке? — Дома твоя Валя. С матерью. Жива, здорова… — Серега сглотнул и отвел глаза, буркнув: — Даже не подозревает, что её папаша решил в одиночку мир спасать. — Не выдержал, сердито уставился в лицо друга. — Ты хоть понимаешь, Валь, что чуть не сорвал операцию, которую «Центр» готовил полгода? У них «Капитал-Строй», оказывается, уже давно был на заметке. И про ДПСника они были в курсе, что он крыса, передает все сведения по предстоящим рейдам кому-то из людей Буянова. Ждали, когда эта тварь их напрямую на главу компании или его племяша выведет. Ты же помнишь, с чего все началось? — Сверкнул глазами. — А тут ты — на белом коне, со своей «куклой» под мышкой… Если бы наши чуть позже вошли… Серега осекся, не желая договаривать. Поспешно потянулся к тумбочке, плеснул воды в стакан и осторожно поднес его к губам Валентина. Когда же тот сделал несколько жадных глотков, поставил стакан на место и тяжелой, но удивительно бережной ладонью прижал Валентина обратно к подушке. — Лежи уже, герой. Всё кончено. Твой старлей заговорил еще в машине скорой. Буянова взяли в аэропорту — пытался «свинтить» на частном джете. И Колобка твоего вывели из кабинета под белы рученьки — оказалось, не только рыльце его в пушку, но и жопа замарана. Вторые сутки в управлении прессуют, погоны уже полетят с мясом. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается странная, обессиливающая легкость. — Значит… всё? — Почти всё, — Серега смягчился и едва заметно улыбнулся. — Осталось только твоим женщинам объяснить, почему ты в бинтах. Они в коридоре. Пустить? Прошло три дня. Три бесконечных, серых дня, насквозь пропитанных запахом корвалола и страхом. Валентина перевели из реанимации в обычную палату, но состояние оставалось тяжелым. Василина жила в каком-то лихорадочном оцепенении. Она разрывалась между больницей и домом, но, помня наказ матери, старалась не оставлять Валюшку одну надолго. Девочка видела всё: и покрасневшие глаза Лины, и то, как у неё дрожали руки, когда она наливала чай, и то, как она часами не выпускала из рук телефон, ожидая звонка. И вздрагивала всякий раз, когда экран начинал светиться и вибрировать. Ужин проходил в тягучем, неестественном спокойствии. Лина механически подкладывала дочери остывшие блинчики, уговаривала съесть хоть кусочек, а сама едва притронулась к чаю. Она пыталась говорить о каких-то школьных мелочах, спрашивала про уроки, но слова падали в пустоту, не находя отклика. Валюшка лишь кивала, сосредоточенно ковыряя вилкой в тарелке и глядя куда-то мимо матери. Потом они ушли в комнату. В квартире стало непривычно тихо. Валюшка сидела на диване, поджав ноги, и делала вид, что увлечена чтением. На коленях у неё лежала старая книжка — «Рассказы о животных» Сетона-Томпсона. Она замерла на истории о маленьком щенке, который нашел дорогу домой через сотни километров, вопреки всему. Лина стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. На город опускались сумерки, зажигались первые огни, отражаясь в талых лужах марта. В стекле она видела свое отражение — бледная, осунувшаяся, но решительная. Она больше не бежала. Она была здесь, на своем посту. Тихий шелест страниц прекратился. — Лина… — голос Валюшки прозвучал так тонко и надломленно, что женщина задохнулась. Боясь спугнуть этот момент, она замерла, глядя в черноту за стеклом. — А папа не умрет? Медленно повернулась к дочери и опустилась перед ней на колени. Девочка смотрела на неё широко открытыми, полными слез глазами. В этом взгляде больше не было ни льда, ни вызова — только детский, первобытный ужас перед потерей. — Он нас не бросит? Как… как ты тогда? — Валюшка всхлипнула, и книга соскользнула с её колен на пол. Лина в два шага преодолела расстояние между ними и рухнула на ковер перед дочерью. Она рванула Валюшку к себе, вжимаясь лицом в её мягкие волосы, покрывая солеными поцелуями лоб, щеки, мокрые глаза. — Ну что ты, родная… что ты, — шептала она, и её собственный голос срывался на рыдания. — Конечно, не умрет! Папа у нас сильный, он боец. Он обязательно поправится и вернется к нам. Слышишь? Мы теперь всегда будем вместе. Ты, папа и я. Я больше никогда, слышишь, никогда тебя не оставлю. Валюшка сначала замерла, словно всё еще не решаясь поверить, а потом вдруг судорожно, до боли, обхватила мать руками за шею и уткнулась носом в её плечо. — Мамочка… — захлебываясь слезами, прошептала она. — Мамочка, мне так страшно… Стена рухнула. В этом отчаянном «мамочка» утонули все обиды, все годы разлуки и вся ложь. Остались только две измученные души, которые наконец-то нашли друг друга в рушащемся мире. Лина качала её, как маленькую, баюкая их общую боль, и впервые за долгое время по-настоящему верила: теперь всё действительно будет хорошо. Потому что любовь — это единственное, что может склеить разбитую жизнь. ----------