Вторая жена - первая любовь Алсу Караева – Нет, сын мой, я категорически против! – голос мамы, моей свекрови, просачивается сквозь приоткрытую дверь кабинета, заставляя меня замереть на месте. Никогда раньше я не слышала в ее голосе такого отчаяния. – Мама, это мое окончательное решение. По закону и традиции у меня есть полное право привести в дом вторую жену, – глубокий, строгий голос Самрата, такой родной и одновременно пугающе чужой, вонзается в мое сердце острым кинжалом. Вторая жена.... – Я все решил, – его тон не оставляет места для возражений. – Адиля будет жить здесь. Это мой дом, и я здесь все решаю. ==================== Глава 1. Глава 1. Мои руки дрожат так сильно, что хрустальный кувшин с вишневым компотом, который я несу Самрату, кажется неподъемной ношей. После работы в саду, пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно сжимают прохладное стекло. Каждый шаг по длинному коридору нашего большого дома отдается гулким эхом, словно удары молотка по наковальне. В висках стучит одна и та же мысль... Двадцать семь лет. Двадцать семь долгих, счастливых лет я ходила этим коридором, зная, что за дверью массивного орехового кабинета меня ждет мой муж, мой единственный мужчина, отец моих детей. Человек, ради которого я превратила этот дом в настоящее гнездышко, вынашивала наших детей, создавала уют каждым своим прикосновением. Но сегодня чувствовала, что что-то не так. Сердце было не на месте. Я гнала мрачное предчувствие подальше от себя. Ведь у меня счастливая семья. Любящий муж, прекрасные дети, уютный дом… Но сейчас к горлу подкатывает тошнота от предчувствия чего-то страшного. И страх сковывает сердце… – Нет, сын мой, я категорически против! – голос мамы, моей свекрови, просачивается сквозь приоткрытую дверь кабинета, заставляя меня замереть на месте. Никогда раньше я не слышала в ее голосе такого отчаяния. – Мама, это мое окончательное решение. По закону и традиции у меня есть полное право привести в дом вторую жену, – глубокий, властный голос Самрата, такой родной и одновременно пугающе чужой, вонзается в мое сердце острым кинжалом. Вторая жена... Эти слова отдаются пульсирующей болью в висках, словно удары тяжелого молота. Воздух становится густым, как патока, и я не могу вдохнуть. Перед глазами плывут темные пятна, а в ушах нарастает звон. Прислоняюсь к стене, чтобы не упасть – ноги стали ватными, непослушными. – Адиля? Та самая Адиля, которая предпочла богатство твоей любви? – возмущенный голос мамы звенит от праведного негодования. – Ты забыл, как она разбила тебе сердце, выбрав того промышленника? Адиля... Это имя, которое я никогда не слышала за все годы нашего брака, вдруг оказывается ядовитой змеей, притаившейся в сердце моего мужа все эти годы. Готовой в любой момент ужалить, отравить все, что мы построили вместе. – Ты не понимаешь, мама! – в голосе Самрата я впервые за много лет слышу неприкрытую боль и... тоску? Эта тоска режет меня по живому. – Ее выдали замуж насильно! Ее отец даже не спросил ее мнения, когда заключал сделку с тем стариком. Она страдала все эти годы. Он тоже страдал вместе с ней? Неужели все эти годы, когда я рожала ему детей, создавала уют, была его опорой и поддержкой, делила с ним радости и горести, он думал о ней? Каждый раз, когда целовал меня, когда занимался со мной любовью, когда держал на руках наших новорожденных детей – он представлял ее? Желудок сжимается в тугой узел, к горлу подкатывает тошнота. – Прошел всего год после смерти ее мужа! – в голосе мамы звучит неприкрытое презрение. – У нее есть старшие родственники, пусть они о ней позаботятся! Подумай о Самайе, о своих детях! – Я все решил, – эти три слова Самрата падают тяжелыми камнями, погребая под собой мои надежды и мечты. Его тон не оставляет места для возражений – это тон человека, привыкшего, что его слово – закон. – Адиля будет жить здесь. Это мой дом, и я имею полное право... Звон разбитого хрусталя оглушает меня. Отскакиваю на несколько шагов назад, словно от удара. Красный компот растекается по светлому персидскому ковру, как кровавая река – река моей разбитой жизни. Не помню, как выпустила кувшин из рук. Не помню, как коротко вскрикнула, крик вырвался из груди помимо моей воли, словно раненое животное. Дверь кабинета распахивается с такой силой, что ударяется о стену. И я вижу его – высокого, статного, в безупречно сшитом костюме, с заметной сединой на висках. Его карие глаза, способные одним взглядом пригвоздить к месту любого подчиненного, сейчас смотрят на меня с смесью удивления и... раздражения? Мой муж. Человек, которому я отдала всю свою жизнь без остатка. – Самайа, – его голос звучит глухо, будто сквозь толщу воды. Он делает шаг ко мне, протягивая руку, но я отшатываюсь, словно от прокаженного. Я смотрю на него и не узнаю. Где тот пылкий юноша, который двадцать семь лет назад поклялся любить только меня до последнего вздоха? Где тот заботливый мужчина, который носил меня на руках во время каждой беременности? Кто не спал ночами, когда болели наши дети? Передо мной стоит чужой человек – властный, уверенный в своей правоте мужчина, который собирается одним решением разрушить все, что мы строили вместе почти три десятилетия. – Дочка, – мама делает шаг ко мне, ее лицо искажено тревогой и сочувствием, но я отшатываюсь и от нее. Мир вокруг кружится в безумном танце. Компот на ковре расползается кровавым пятном – кровью моего разбитого сердца. В горле стоит ком размером с кулак, не давая вырваться ни единому слову. Руки трясутся так сильно, что я прячу их за спину, не желая показывать свою слабость. – Позволь мне объяснить, – Самрат снова тянется ко мне, его широкая ладонь, когда-то дарившая мне столько нежности, теперь кажется занесенным для удара кинжалом. Но я вижу только его глаза. Глаза, в которых больше нет той всепоглощающей любви, что грела меня все эти годы. Только холодная решимость. Решимость разделить свое сердце между мной и той, другой. Той, которую он, оказывается, любил все эти годы, пока я наивно верила в нашу единственную и неповторимую любовь. ---------- Глава 2. Глава 2. Я столько раз любовалась им, гордилась тем, что этот успешный, красивый мужчина – мой муж. Но сейчас его карие глаза, обычно теплые и ласковые, смотрят на меня с холодной решимостью, от которой всё внутри сжимается. "Сколько раз я смотрела в эти глаза? – проносится в голове. – Сколько раз в них видела любовь и поддержку? А теперь... теперь они чужие". – Самайа... – его глубокий голос, который раньше заставлял моё сердце трепетать, звучит как приговор. В нём нет ни раскаяния, ни сожаления – только уверенность человека, привыкшего всегда получать то, что хочет. Моя свекровь – женщина, ставшая мне второй матерью – стоит рядом. Её лицо, испещрённое морщинками прожитых лет, искажено гневом и болью. Я вижу, как подрагивают её губы, как сжимаются кулаки. – Я не одобряю этого, сын. И никогда не одобрю! – её голос звенит от едва сдерживаемых эмоций. Проходя мимо меня, она крепко сжимает мои пальцы своими морщинистыми руками. В этом пожатии столько любви и поддержки, что к глазам подступают слёзы. Хоть кто-то в этом доме всё ещё на моей стороне. Чувствую как предательски дрожит подбородок. – Зайди, – Самрат делает шаг в сторону, указывая на свой кабинет. Это не просьба, а приказ, и я, по въевшейся за годы привычке, подчиняюсь. Мои ноги словно налиты свинцом, каждый шаг даётся с трудом. Кабинет, где я провела столько счастливых моментов, принося ему чай и делясь новостями о детях, теперь кажется чужим и враждебным. Массивный стол красного дерева, кожаные кресла, стены, увешанные дипломами и наградами – всё это вдруг стало декорацией к спектаклю о крушении моей жизни. Самрат закрывает дверь и становится у окна. Его силуэт чётко вырисовывается на фоне городского пейзажа – сильный, уверенный в себе мужчина, привыкший, что весь мир вращается вокруг него. Сердце сжимается от боли и горечи: как я могла быть такой слепой все эти годы? – Ты должна понять, – начинает он тоном, который обычно приберегает для сложных деловых переговоров. – Адиля нуждается в защите. Её брак был несчастливым. Каждое его слово как удар ножом. В горле пересыхает, руки начинают дрожать сильнее. – А наш? – мой голос срывается, но я заставляю себя продолжать, сжимаю кулаки так сильно, что ногти больно впиваются в кожу рук. – Наш брак был счастливым, Самрат? Или все эти годы ты думал о ней? Когда я рожала наших детей, когда поддерживала тебя в начале карьеры, когда создавала наш дом... ты думал о ней? - мой голос срывается и звучит надломленно. Я ведь всегда была сильной. Всегда держалась стойко и никогда никому не показывала насколько мне тяжело. Никто не видел моих слез кроме стен нашей с Самратом спальни. Только муж знал какая я на самом деле уязвимая. И теперь самый близкий и родной мне человек бьет по больному. По моей любви к нему. – Не усложняй, – он разворачивается, и я вижу, как между его бровями появляется знакомая складка раздражения. – Ты мать моих детей. Ничего не изменится. Всё останется как прежде. Ты как была моей первой женой и хозяйкой дома, такой и останешься. Внутри меня что-то окончательно ломается. Возможно, это последние осколки той наивной веры в вечную любовь, с которой я вошла в этот дом двадцать семь лет назад. Восемнадцатилетняя девушка, верившая в сказки о прекрасном принце... Где она теперь? – Всё уже изменилось, – мой голос звучит неожиданно твёрдо, несмотря на бурю внутри. – В тот момент, когда ты решил разделить своё сердце. Когда предал не только меня, но и наших детей. Что скажут наши дети? Ты думал о помолвке старшего сына? А как близняшки наши воспримут эту новость? Какой пример ты подаешь младшему сыну? – Я не спрашиваю твоего разрешения, Самайа, – его голос становится жёстче, в нём появляются стальные нотки. – Я принял решение. Дети не будут перечить мне. Адиля будет жить здесь. Это мой дом и моё право. Ты должна принять это, чтобы не было проблем с детьми. Эти слова отзываются горькой иронией. Я смотрю на него и впервые за все эти годы вижу чужого человека. Где тот молодой мужчина, который обещал любить только меня? Где отец, который с гордостью держал на руках наших детей? Передо мной стоит успешный бизнесмен, привыкший, что весь мир подчиняется его воле. Человек, для которого я была... кем? Удобной деталью в его безупречной жизни? – Да, это твой дом, – говорю я тихо, но каждое слово наполнено новой, незнакомой мне самой силой. – И ты прав, это твоё право. Но у меня тоже есть право защищать своё достоинство и покой наших детей. Что-то мелькает в его глазах. Удивление? Неуверенность? Он не привык к тому, что я могу возражать. Послушная, верная жена, занятая домом, хозяйством и детьми. Всегда стоящая за его спиной, в его тени. Именно такой он меня знал. Такой я всегда была. – Мы поговорим об этом позже, – отрезает он тоном, не терпящим возражений, смотря на золотые часы на запястье. Эти часы тоже дарила ему я много лет назад на день рождение. – Сейчас я должен ехать на важную встречу. Он проходит мимо меня, и его дорогой парфюм, который я сама всегда покупала ему из раза в раз, вдруг кажется удушающим. У двери он останавливается. – И пусть кто-нибудь уберет этот беспорядок в коридоре, бросает раздраженно в пустоту коридора. Я стою у окна его кабинета, глядя, как его черный респектабельный автомобиль выезжает со двора. Руки всё ещё дрожат, а внутренности разъедает кислотой. И я не понимаю, что мне делать сейчас. Вторая жена... Эта фраза теперь на повторе крутится в моей голове. Но еще страшнее осознавать, что все эти годы он любил ту самую женщину. Наш брак был ложью? Его любовь была притворством? А как же наши дети? ---------- Глава 3. Глава 3. Голова идет кругом, а перед глазами всё плывет. Как жить дальше? Как смириться с тем, что мой любимый муж, отец моих четырех детей, хочет привести в дом другую женщину? Ту, которую, оказывается, любил все эти годы, пока я наивно верила в нашу идеальную семью. Ноги подкашиваются, и я медленно опускаюсь на диван в кабинете мужа. Кожаная обивка холодит кожу даже сквозь ткань платья, но я едва замечаю это. В голове пульсирует только одна мысль: "Вторая жена... Адиля... Все эти годы..." В дверь тихонько стучат. Входит Зухра, наша экономка, с подносом в руках. Её морщинистое лицо выражает искреннее сочувствие. – Госпожа, выпейте чаю. Хозяйка велела заварить с мелиссой и валерианой. Я смотрю на нее отстраненно. Пить чай совсем нет желания, но годы дают знать о себе - я никогда не отказывалась от чая, присланного свекровью. В этот раз делаю тоже самое. Мои руки дрожат так сильно, что фарфоровая чашка тихонько позвякивает о блюдце. Делаю глоток горячего напитка, но не чувствую ни вкуса, ни аромата. Внутри все онемело, словно после местной анестезии. – Может, позвать девочек? – тихо спрашивает Зухра, но я отрицательно качаю головой. Близняшки... Мои красавицы-дочери, такие разные и такие похожие одновременно. Что я скажу им? Как объясню, что их отец, которого они боготворят, собирается разрушить нашу семью? Мои девочки, моя гордость. Амина и Джамиля учатся на последнем курсе медицинского. Сейчас они усердно работают над дипломными работами. Всего через пару месяцев станут врачами, как и мечтали. А сейчас они работают без устали, полны надежд и радости. Ничего не знают о грозовых тучах, сгустившихся над нашей семьей. Словно в ответ на мои мысли, из коридора доносятся их голоса – звонкий смех Амины и более сдержанный голос Джамили. Они всегда были такими: Амина – порывистая, эмоциональная, Джамиля – рассудительная, спокойная. Мои девочки, мои умницы, заканчивают университет в этом году... – Мама? – Амина застывает в дверях, её карие глаза, точная копия отцовских, расширяются от удивления. – Что случилось? Почему ты здесь одна? И что это за пятно в коридоре? Джамиля молча проходит в кабинет, её взгляд цепко осматривает помещение, замечая каждую деталь. Она всегда была наблюдательной. – Ничего страшного, милые, – пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. – Просто уронила кувшин с папиным компотом. Такая неловкая сегодня... – Мама, – Джамиля садится рядом со мной, берет мои ледяные руки в свои теплые ладони. – Ты никогда ничего не роняешь. И почему ты такая бледная? – И растрепанная, – добавляет Амина, присаживаясь с другой стороны. – Что происходит? Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Как сказать им? Как объяснить, что их идеальный отец, которого они обожают... – Отец решил привести в дом вторую жену. Резкий голос Рустама, моего младшего сына, заставляет всех вздрогнуть. Он стоит в дверях, сжав кулаки, его лицо искажено гневом. В свои восемнадцать он так похож на Самрата в молодости – та же прямая осанка, тот же волевой подбородок. Только глаза мои – зеленые, с золотистыми крапинками. – Что?! – Амина вскакивает, её смуглое лицо бледнеет. – Это неправда! Папа никогда... – Я сам слышал, – Рустам делает шаг вперед, его голос дрожит от ярости. – Какую-то Адилю, свою первую любовь. Говорит, она овдовела год назад, и теперь он хочет на ней жениться. Джамиля крепче сжимает мои руки, я чувствую, как они начинают дрожать. Амина падает обратно на диван, прижимая руки к груди. – Мама? – её голос срывается. – Это правда? Киваю, не в силах произнести ни слова. К горлу подкатывает тошнота от нахлынувших эмоций. – Но как он может?! – Амина вскакивает, начинает мерить шагами кабинет. – У нас же идеальная семья! У вас же с папой всегда было все хорошо. Он всегда заботился о тебе, уважал и любил тебя. А через месяц вообще помолвка Карима! Точно, помолвка... Мой старший сын собирается официально объявить о помолвке с дочерью папиного делового партнера на праздновании пятидесятилетия Самрата. Что теперь будет? Как это повлияет на будущий брак Карима? – Я поговорю с отцом, – Рустам выпрямляется, его лицо становится жестким. – Он не может так с тобой поступить, мама. – Нет! – мой голос наконец прорывается. – Никто ничего не будет говорить, - произношу на удивление четко и твердо. – Но мама... – начинает Алия. – Я сама разберусь, – твердость в моем голосе удивляет даже меня саму. – Это наше с отцом дело. Вы не должны вмешиваться. Джамиля молча обнимает меня, я чувствую, как подрагивают ее плечи. Рустам все еще стоит у двери, его поза выражает готовность броситься в бой. Амина падает на колени перед диваном, прячет лицо у меня на коленях, как делала в детстве. А я смотрю в окно, на небо, постепенно темнеющее к вечеру, и впервые за сорок пять лет не знаю, что делать дальше. Как жить, когда весь твой мир рушится на глазах? Как защитить детей от боли предательства? Как сохранить достоинство, когда сердце разрывается на части? И самое страшное – как принять то, что все эти годы я жила с иллюзией? Что каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое признание в любви могло быть ложью? В этот момент я чувствую себя такой опустошенной, словно из меня вынули душу. Двадцать семь лет семейной жизни превратились в пепел за считанные минуты, и теперь я не знаю – был ли хоть один момент за все эти годы настоящим. В кармане платья вибрирует телефон. Кто-то звонит. С замиранием сердца достаю мобильный, я не знаю как буду разговаривать с людьми после услышанного от мужа. На экране высвечивается надпись “Старший”. Это звонит Карим. Телефон в руках подрагивает. Что мне ему сказать? Дети смотрят на меня со смесью удивления, страха, растерянности… Да много в их взгляде эмоций. Все равно сколько не таи шила в мешке… Карим тоже узнает о решении отца. Трясущимися пальцами после пары попыток все же смахиваю зеленую трубку в сторону, представляю телефон к уху. – Мама, - молчание в трубке. Я уже думаю, что связь оборвалась, потому что Карим молчит. А потом тяжелое, - папа рассказал тебе все-таки? ---------- Глава 4. Глава 4. – Что ты имеешь в виду, Карим? – мой голос дрожит, хотя я изо всех сил пытаюсь говорить спокойно. Внутри всё сжимается от предчувствия того, что сейчас услышу. От напряжения встаю резко, отчего девочки отстранятся от меня. Сердце будто вот-вот остановится, мне нужно хотя бы немного пространства вокруг. Мне тяжело дышать. На другом конце провода тишина. Я почти вижу, как Карим хмурится, подбирая слова. Он всегда был похож на отца, такой же основательный, никогда не говорит, не подумав. Только вот в этот раз не подумал и сразу высказал все по елефону. – Мам... – его голос звучит глухо. – Зря я тебе позвонил. Может, не по телефону? – Карим, – твердо произношу я, крепче сжимая телефон, прохожу к окну, чотхожу от младших детей. – Скажи мне правду. Ты знал? - вопрос задаю уже шепотом. Снова молчание. Я чувствую на себе встревоженные взгляды младших детей, но не могу оторвать взгляд от узора на ковре. Того самого, который мы с Самратом выбирали вместе десять лет назад. – Отец говорил со мной, – наконец произносит Карим. Потом снова молчит с минуту и продолжает. – Месяц назад. Он сказал, что ждал, пока пройдет год траура. Чтобы люди не осуждали Адилю... понимаешь? Каждое его слово как удар. Год траура. Люди. Адиля. А я? А наша семья? Мы тоже должны были ждать, пока закончится приличный срок, чтобы он мог привести в дом свою первую любовь? – Значит, ты знал, – мой голос звучит чужим, надломленным. – Знал и молчал. – Мама, я хотел сказать... – в его голосе слышится отчаяние. – Но отец... – Достаточно, – обрываю его я, выпрямляясь настолько, что в пояснице появляется боль. Но только так я могу устоять на ногах. – Послушай меня внимательно, Карим. Я благодарна, что ты рассказал мне правду. Но дальше это моё дело. Только моё и твоего отца. – Аяз тоже против, - с решимостью добавляет. – Кто это? - спрашиваю недоуменно, сбитая с толку новой информацией. – Это сын Адили, он ушел из нашей фирмы как только узнал, что хочет сделать папа. Сын этой Адили против союза своей матери с моим мужем. Да еще и работал в фирме мужа. Понимаю, что я ничего толком не знаю о жизни своего мужа вне семьи... Но сейчас меня это не касается… Сейчас есть другие дела. – Так, – твёрдость в моём голосе удивляет меня саму. – Я не позволю этой женщине войти в этот дом. Если твой отец хочет быть с ней, пусть будет. Но только через развод. – Развод?! – его возглас эхом отдаётся в трубке. – Мама, ты не можешь... – Могу, – отрезаю я. – И сделаю это. Прости, сынок, мне пора. Отключаю телефон, не слушая его возражений. Поднимаю глаза на детей, они смотрят на меня со смесью страха и восхищения. Моя маленькая армия, которую я всегда защищала. Теперь пришло время защитить саму себя. – Так, – я подхожу к ним, расправляя плечи. – У всех есть свои дела. Амина, Джамиля – у вас диплом. Рустам – тебе нужно готовиться к экзаменам. – Но мама... – начинает Амина. – Никаких "но", – мой голос звучит спокойно и уверенно, хотя внутри всё дрожит. – Это наше с вашим папой дело. Чтобы ни было, он ваш отец. Никаких разговоров и обсуждений, вам нужно заняться своими делами. Взрослые сами разберуться. Иду к двери, стараясь держаться прямо. Только сейчас замечаю свое отражение в зеркале – бледное лицо, растрепанные волосы, в зелёных глазах с золотистыми крапинками застыла решимость. Я не узнаю эту женщину. Где та послушная, всегда улыбающаяся Самайа? Захожу в спальню, не смотрю по сторонам, чтобы не стало еще больнее. Эта спальня была моим с Самратом маленьким миром. Беру сумку, проверяю, на месте ли документы. Они всегда там, привычка, выработанная годами брака с деловым человеком. Сейчас эта привычка сыграет мне на руку. – Куда ты? – спрашивает Рустам, встречая меня внизу лестницы. Близняшки стоят за ним. Все смотрят на меня испуганно и настороженно. – У меня свои дела, – отвечаю просто. Я не собираюсь говорить, что сейчас поед в суд, подавать заявление на развод в суд. Дети уже взрослые, Сарат не может мне видеться ними и не может угрожать отнять их в случае если захочу уйти. - А теперь по своим делам, дети. Выхожу из дома, накинув на плечи пальто. Спускаюсь по лестнице и иду по мощеной камнем подъездной дорожке к воротам. Сегодня погода прохладная, но я ее не чувствую, внутри все горит от разрушенной жизни. Я могла бы позвонить на пост охраны и попросить подать машину для выезда, но мне нужно пройтись, чтобы хотя бы немного проветрить голову. Мое тело будто стало деревянным, все мышцы словно анестезией парализовало. Только хочу окликнуть охранника, как сзади меня окликают: – Госпожа Самайа, - кричит Сабит, наш управляющий хозяйством. - Госпожа, постойте… Оглядываюсь на него, останавливаюсь. Он бежит, явно что-то серьезное случилось. Сабит взрослый мужчина, работает у нас уже больше десяти лет и я никогда не видела, чтобы он двигался быстрее обычного шага. Снова что-то случилось? – Что случилось, Сабит? - встревоженно спрашиваю, когда он все же добегает до меня. Запыхавшись, сгибается пополам и с трудом пытается вдохнуть. – Там, - запинается, выпрямляясь, - там, - он весь красный от бега открывает и закрывает рот как рыба, выброшенная на берег, не в силах сделать нормальный вдох. А у меня уже в голове гремит красная кнопка тревоги. И тут Сабит все же делает вдох и на одном дыхании тараторит - Там западные поля горят, госпожа. До господина Самрата дозвониться не могут, он уехал загород и его телефон недоступен. ---------- Глава 5. Глава 5. – До западных полей! Быстрее! – кричу я водителю, запрыгивая в машину. Но водитель и так уже в курсе и он уверенно едет в нужном направлении. Пальцы дрожат так сильно, что я не сразу попадаю по нужным кнопкам телефона, набирая номер Самрата уже в который раз. В висках стучит, к горлу подкатывает тошнота. -- Абонент временно недоступен, – механический голос в трубке звучит как приговор. Сердце колотится где-то в горле, и я с трудом сглатываю. Западные поля гордость Самрата, его первое серьезное приобретение пятнадцать лет назад. До сих пор помню тот день, словно это было вчера. Как мы выбирали этот участок, всего в получасе езды от города, с идеальной почвой для хлопка. Самрат тогда, высокий, статный, излучающий уверенность, обвел рукой пространство и сказал, что близость к городу наше преимущество. Сможем быстро доехать, чтобы решать вопросы на месте, переговоры с подписанием контракта провести или быстро среагировать на любые проблемы... Как же он был прав. А теперь, когда проблема действительно случилась, его телефон недоступен. В голове мелькает непрошеная мысль: не у Адили ли он? У своей первой любви, к которой, как выяснилось сегодня утром, до сих пор питает чувства? От этой мысли к горлу подкатывает новая волна тошноты. – Управа поселка? – мой голос срывается, когда наконец дозваниваюсь. Пытаюсь говорить твердо, как подобает жене владельца "Булут Корпорейшн", но получается плохо. – Говорит Самайа... – Госпожа! – прерывает меня взволнованный голос. – Пожар начался примерно полчаса назад. Огонь охватил восточную часть поля. Пожарные уже на месте, но... Каждое слово управляющего оглушает, он торопливо объясняет, что произошло, а я не могу оторвать взгляд от окна автомобиля, исступленно желая, чтобы дорога до места уже закончилась. Слишком долго. Невыносимо долго мы едем. Машина несется по трассе, а я считаю секунды, и каждая из них это тысячи сгоревших растений, месяцы труда десятков людей, огромные убытки. В памяти всплывает лицо Карима, моего старшего. -- Мама, ты слишком много работаешь, – сказал он недавно. Потом Амина и Джамиля, мои девочки-близняшки, будущие врачи. Они всегда говорили, что восхищаются тем, как я совмещаю семью, дом и помощь отцу в корпорации. А Рустам, мой младший, так похожий на отца, только с моими зелеными глазами... Что они скажут, когда узнают? Моя личная жизнь может полыхать не хуже этого пожара, но ее я смогу наладить, склеить... А вот сгоревший хлопок не вернуть. Он важное звено в огромной машине под названием "Булут Корпорейшн". Да, есть другие поля, но все же... Полчаса кажутся вечностью. Еще издалека вижу черный дым, поднимающийся к небу столбом. Сердце сжимается так, что становится больно дышать. Ветер доносит запах гари и пепла, который оседает на стеклах машины серой пудрой, когда подъезжаем достаточно близко. Выскакиваю из автомобиля, не дожидаясь полной остановки. Каблуки вязнут в рыхлой земле, но я не обращаю на это внимания. Картина перед глазами заставляет задохнуться: половина поля чернеет выгоревшей пустошью, вторая заволочена дымом. Машина скорой помощи стоит с включенными мигалками, рядом полицейский автомобиль. Фельдшер ходит от одного человека к другому, проверяя состояние каждого. Замечаю, что и женщины пришли из поселка помогать, они тоже участвовали в тушении пожара, их одежда покрыта сажей. Я им так благодарна. А я вот не успела, как бы ни хотела... Рабочие, перепачканные сажей, бегают с ведрами между колодцем и тлеющими участками. Пожарная машина натужно гудит, выплевывая последние струи воды. В воздухе висит тяжелый запах гари, от которого першит в горле. – Госпожа Самайа! – ко мне спешит Рашид, управляющий полями. Его обычно аккуратная форма измята и покрыта черными пятнами, на лице разводы от копоти, в глазах тревога. – Мы делали вечерний обход, все было в полном порядке. Рабочие разошлись по домам, и тут Азим, ночной сторож, заметил дым... – Пострадавшие есть? – перебиваю его, продолжая окидывать пространство вокруг беспокойным взглядом. Сейчас главное люди. – Нет, слава Всевышнему, все живы, – Рашид утирает пот со лба трясущейся рукой. – Успели вовремя среагировать. Азим сразу поднял тревогу, люди сбежались из поселка... – Расскажите подробнее, как все произошло, – раздается знакомый голос. Оборачиваюсь. Ко мне подходит Ильдар, начальник местного отделения полиции. Мы знакомы много лет, наши старшие дети учились в одной школе. – Это не может быть случайностью, – вступает Рашид, его голос дрожит от волнения. – Хлопок сам по себе не загорается, тем более в таком месте. У нас современная система контроля, госпожа Самайа сама каждый месяц все обходит и проверяет. Мы каждый раз проверяем все тщательно... Что правда, то правда. В системе контроля я уверена на все сто. Рашид никогда не подводил нас за десять лет работы управляющим. На него всегда можно было положиться, он отлично управлялся и с работой системы полей, и с работниками, и со всем рабочим поселком. К нам подходит начальник пожарной бригады, его форма покрыта пятнами сажи: – Пожар локализован, госпожа. Удалось спасти больше половины поля. Мои люди сейчас проверяют, нет ли тлеющих очагов. – Благодарю вас, – мой голос звучит хрипло то ли от дыма, то ли от отчаяния. – Вы сделали все возможное. Обвожу взглядом почерневшее поле, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Через месяц здесь должен был начаться сбор урожая. Теперь... Прикидываю убытки – миллионы. И это не считая потерянных контрактов на поставку. – Самайа, – Ильдар отводит меня в сторону, – нам нужно будет провести расследование. Выводы делать пока нельзя, но нельзя исключить поджог. Телефон в кармане вибрирует, прерывая разговор. На экране высвечивается "Самрат". Наконец-то. – Как это могло произойти? – его голос звенит от ярости, без приветствия, без вопроса все ли в порядке. – Ты же отвечаешь за надзор! Где ты была? Горький смех рвется из груди. Где я была? Пыталась пережить новость о том, что он собирается привести в наш дом другую женщину. А теперь стою посреди выжженного поля, наблюдаю за тем как спасают то, что еще можно спасти. И я не должна была сегодня находиться непосредственно на полях, обход был запланирован только на послезавтра. В воздухе кружится пепел. Серый, как моя жизнь, рассыпающаяся на глазах. А внутри поднимается глухая и удушающая злость. Злость на Самрата, что он обвиняет меня, в то время как сам уехал за город и отключил телефон. Не к своей ли первой незаменимой любви он уехал? Сжимаю телефон до побелевших костяшек, чувствуя, как накатывает волна головокружения. Двадцать семь лет брака, четверо детей, и все это рушится, как эти поля, охваченные огнем. Но я не позволю себе сломаться. Не сейчас, когда столько людей смотрят на меня, ожидая решений и указаний. -- Пожар потушен, остальное увидишь на месте как только приедешь, - отчаянно говорю в трубку. Боль от предательства новой волной захлестывает, вновь сжигая внутренности, превращая все труду и пепел. ---------- Глава 6. Глава 6. Экран телефона вспыхивает, словно удар хлыста по сердцу. Сообщение от Самрата короткое, как приговор: "Буду через полчаса". Всего три слова, а внутри всё обрывается. Пальцы дрожат, когда я перечитываю эти буквы снова и снова, будто пытаясь найти в них какой-то другой смысл, другую реальность. Когда же это началось? В какой момент наш брак превратился в пустую оболочку? Может быть, он всегда был фальшивым, а я просто не хотела этого замечать? Отвожу взгляд от телефона. Пожарные машины заканчивают свою работу, но запах гари въелся, кажется, даже под кожу. Небо над хлопковыми полями – беспросветно чёрное, будто сама природа оплакивает мою потерю. Дым стелется над землёй змеиными кольцами, цепляясь за редкие уцелевшие кусты хлопка. Совсем как мои воспоминания о счастливых днях – никак не желают отпускать. Женщины из поселка, помогавшие тушить пожар, собираются у старого грузовика. Их лица, чёрные от сажи, несут на себе отпечаток той же усталости, что сковала и моё тело. В их глазах читается тревога – они знают, что потеря урожая означает тяжёлые времена для всех. Каждый шаг даётся мне с трудом, мышцы горят от напряжения, но я заставляю себя идти прямо. Нельзя показывать слабость, только не сейчас. – Спасибо вам всем, – мой голос хриплый от дыма и непролитых слёз, но я выдавливаю улыбку. – Без вашей помощи потери были бы намного серьёзнее. Райхан выступает вперед из группы женщин. Её некогда белоснежный платок почернел от сажи, но осанка всё такая же прямая и гордая. Мы с ней ровестницы, заа десять лет она стала мне очень близка. Моя опора, моя советчица, верный страж поместья в моё отсутствие. – Госпожа Самайа, – её голос мягкий, но настойчивый, – поезжайте с нами в поселок. Вам нужно отдохнуть. По глазам вижу – вы едва на ногах держитесь. Только она никогда не позволяет себе при других показывать что мы с ней очень длизкие подруги. Киваю, чувствуя, как подступает тошнота от одной мысли о возвращении в городской дом. Там всё напоминает о Самрате, о нашей жизни, которая теперь разваливается на куски. О том, что я была всего лишь временной гаванью, пока он не вернет свою настоящую любовь. При мысли о муже к горлу подкатывает горький ком. Он приедет с минуты на минуту, и я не готова встретиться с ним лицом к лицу. Не могу смотреть в эти знакомые глаза, зная, что они теперь смотрят с любовью на другую. Мысли о предательстве жалят, как рой разъярённых ос, не давая ни минуты покоя. Дорога до дома в рабочем поселке занимает десять мучительно долгих минут. Двухэтажный особняк, построенный ещё отцом Самрата, встречает нас тёплым светом окон. Каждый уголок здесь пропитан воспоминаниями: здесь так же росли наши дети, здесь мы строили планы на будущее насчет работы, здесь я чувствовала себя счастливой. Теперь же каждое воспоминание отзывается болью в груди. В доме пахнет свежезаваренным чаем и домашней выпечкой – Райхан всегда знает, как создать уют. Именно в такие тяжелые минуты ее уверенные движения, когда она разливает чай по чашкам, действуют успокаивающе. Сколько раз за эти десять лет мы сидели вот так, обсуждая дела поместья, делясь секретами, поддерживая друг друга? – Расскажи мне всё, Рейхан, – прошу я, когда она наконец садится напротив. Руки дрожат, и я сцепляю пальцы вокруг горячих стенок сервисной чашки. – С самого начала. Каждую деталь. Как бы не болело сердце, мне необходимо выяснить в какой момент все пошло не так на полях. Вдруг удасться поймать зацепку. Райхан вздыхает, её морщинистое лицо становится озабоченным. – Ничего необычного не было, Самайа. Рашид, как всегда, проверил все системы перед закатом. Потом рабочие разошлись по домам... – она замолкает, будто что-то вспоминая. – Разве что... – Что? – подаюсь вперед, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Неделю назад приезжал какой-то человек. Спрашивал про работу. Говорил, что из города... – Райхан хмурится. – Но Рашид его не взял, сказал, что сейчас работников не набираем. Но к нам постоянно кто-то приходит устраиваться на работу. Специалистов мало, а вот разнорабочих у нас пока что достаточно. Да и от Самрата не было распоряжения набрать новых работников. – Ты можешь... – начинаю я, но она понимает меня с полуслова. – Конечно, Самайа, не волнуйся. Я поспрашиваю осторожно. Может, кто что видел или слышал. Киваю, чувствуя, как начинает пульсировать в висках. Поджог. Это слово пульсирует в голове в такт с ударами сердца. Но кому это нужно? И почему именно сейчас? – Только тихо, Рейхан, без лишнего шума, - прошу напоследок, прощаясь и отсылая ее спать ии отдохнуть после всего произошедшего. Рейхан хотела еще накрыть на стол, но мне кусок в горло не полезет. Я с трудом делаю глоток чая, не ощущая вкуса. И то, из чувства благодарности к Рейхан. Тревога съедает изнутри, поэтому решаю подняться на второй этаж, просмотреть личные дела работников и отчеты последних месяцев. Может быть за что-то зацепиться глаз. Мне нужна хотя бы крохотная ниточка, чтобы понять, что могло привести к пожару. Конечно, специалисты сейчас работают на месте, но мне не сидиться на месте. Эти поля не просто земля на которой растет хлопок. Это еще и наследие наших детей, их будущий капитал. Который сегодня сгорел у меня на глазах и я ничего не смогла с этим сделать. Так же как ничего не могу сделать со своим браком… Шум подъезжающей машины заставляет меня вздрогнуть. Сердце начинает колотиться так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, но я упрямо вглядываюсь в бумаги на рабочем столе в кабинете. Самрат. Его шаги по лестнице звучат как удары молотка по моим нервам. Когда он входит в комнату, я заставляю себя не поднимать глаз от документов, хотя буквы пляшут перед глазами. Его присутствие заполняет пространство, делая воздух густым и тяжёлым. Краем глаза замечаю, как он опускается в кресло напротив – всё такой же красивый, статный, но сейчас его дорогой костюм помят, всегда уложенные волосы растрепаны. Молчание растягивается, как резина, готовая вот-вот лопнуть. Я физически ощущаю его взгляд на себе, но продолжаю механически перебирать бумаги, хотя уже не различаю ни одного слова. – Так и будешь молчать? – его голос звучит устало и раздражённо, будто это я виновата в том, что наша жизнь рассыпается как карточный домик. Словно я призналась, что не люблю его... Внутри всё сжимается от этого тона. Когда-то его голос был для меня музыкой, теперь же каждое слово режет, как острое лезвие. Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом, и чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь. В его глазах – смесь вины и раздражения, но ни тени вины или раскаяния. Или той любви, которая когда-то освещала каждый мой день. ---------- Глава 7. Глава 7. – Мне нечего тебе сказать, – слова выходят едва слышным шепотом, пока я опускаю голову, избегая его взгляда. Каждое слово царапает горло изнутри, словно глотаю битое стекло. Спина немеет от напряжения, я всегда неосознанно выпрямляюсь, когда чувствую угрозу, когда нужно защититься. Странно осознавать, что теперь так реагирую на него. На Самрата. На человека, рядом с которым всегда чувствовала себя в безопасности, с которым могла быть настоящей, без масок и защитных барьеров. Сердце болезненно сжимается. Один день и мы превратились в чужих людей. Двадцать семь лет брака рассыпаются, как карточный домик, а я даже не могу заплакать. Внутри только оглушающая пустота и тупая боль где-то под ребрами. – Урожай почти полностью потерян, – его голос дрожит от сдерживаемой ярости. Желваки на скулах ходят ходуном – раньше это было признаком крайнего напряжения, когда он пытался сохранить самообладание. – Говорят, что поджог. Ищут виноватого. Мои пальцы нервно проходятся по поверхности документов. Понимаю, что не получается отвлечься на бумаги, поэтому откладываю золоченую ручку в сторону и прячу руки под столом на коленях. Поджимаю пальчики на ногах в домашних тапочках, руки сжимаю в кулаки, чтобы унять дрожь на кончиках пальцев. Поднимаю голову и смотрю на Самрата. Мне просто надо пережить эту встречу, а дальше... – До тебя не могли дозвониться, – мой голос звучит неестественно спокойно, будто говорит кто-то другой. Чужой человек, способный сохранять хладнокровие в момент, когда мой мир рушится. – Ты мог приехать раньше меня. – Я был занят, – отрезает он, отводя взгляд к окну. В висках начинает пульсировать. Занят. Такое простое слово, а сколько яда в нем скрыто. – Так занят, что телефон отключил? – каждое слово сочится горечью. Поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. Руки дрожат, и я сцепляю пальцы в замок, чтобы скрыть эту предательскую дрожь. – Да, были дела, – его взгляд становится жестким, непроницаемым. Как стальная стена между нами. – Понятно, – выдыхаю я, чувствуя подступающую тошноту. Голова кружится от наплыва мыслей и вопросов, рвущихся наружу. Желчь подкатывает к горлу. Дела. У него были "дела". С ней? С Адилей? Картины, одна страшнее другой, проносятся перед глазами. Пока наши поля пылали в огне, пока люди, рискуя жизнями, пытались спасти урожай… он был с ней? Целовал ее? Шептал те же слова любви, что когда-то предназначались только мне? Зачем я себя довожу этими мыслями? Мне нужно все оставить в прошлом. По глазам Самрата вижу, что решение его окончательное. Да и не стереть его любовь. Насильно удерживать? Угрожать? Зачем? Чтобы удержать человека, который не любит меня? Чтобы с каждый днем ненавидел меня все больше? Даже сейчас в его глазах читаю, что я раздражаю его. – Ты даже не спросишь, где я был? – в его голосе появляются опасные нотки. Те самые, от которых раньше по спине бежали мурашки, но теперь вызывающие только глухое раздражение. Что он хочет от меня увидеть? Может быть истерику? Я могу Только это ничего не решит м не вернет его любовь ко мне, а унижаться я хочу. – Зачем? – поднимаюсь из-за стола на дрожащих ногах. Колени подгибаются, но я заставляю себя стоять прямо. – Чтобы услышать очередную ложь? Двадцать семь лет лжи мне достаточно. Он резко встает, стул с грохотом отлетает назад. Делает шаг в мою сторону, глаза темнеют от гнева, как грозовое небо.Мне становится страшно, только это не тот страх какой бывал раньше. А приглушенный и словно не у меня это чувство вспыхивает. – Я никогда тебе не лгал, - припечатывает со злостью. – Нет? – горький смех царапает горло. В груди будто что-то обрывается. – Двадцать семь лет! За что, Самрат? За что ты так со мной? – голос срывается, дыхание перехватывает. Все жет чувства рвутся наружу. – Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты не просто решил привести в дом вторую жену. Ты перечеркнул все, что было между нами. – Каждое слово как удар хлыста по открытой ране. – Каждый момент, каждое прикосновение, каждое "я люблю тебя"... все это было ложью? У нас же все было хорошо. Мы были счастливы! Все же упрямая слезинка сказывается из глаз. Я тут же ее стираю рукой. Перед глазами проносятся воспоминания: наша первая встреча, робкие взгляды, тайные записки, свадьба, рождение детей, тихие вечера вдвоем... Все это теперь кажется далеким сном, от которого остается только горький привкус во рту. – Были, – его голос внезапно смягчается, и это причиняет еще большую боль. Словно соль на рану. – Я действительно был счастлив с тобой, Самайа. Ты была прекрасной женой и матерью. – Он делает паузу, и я вижу, как меняется выражение его лица. – Но я увидел ее снова. Каждое его слово – как удар ножом в сердце. Только я оказалась не настолько прекрасной, чтобы удержать любовь своего первого единственного мужчины. Того кому родила четверых прекрасных детей… В сорок пять лет я оказалась у разбитого корыта. Моя жизнь разделилась на до и после. Что я сделала не так? КОгда загадала неправильное желание? Отступаю к окну, ища опору. Прислоняюсь спиной к стене, чувствуя ее прохладу сквозь ткань платья. Кажется, только эта прохлада удерживает меня в сознании. – Я долго боролся с этим чувством, – продолжает он, и я с ужасом замечаю, как теплеет его взгляд при мысли о ней. Тот самый взгляд, который раньше предназначался только мне. – Но время шло, я думал, что забыл о ней. С тобой я и вправду был счастлив, – он проводит рукой по волосам – жест, который всегда выдавал его волнение. – Но когда я снова увидел Адилю... – замолкает, подбирая слова, а я чувствую, как каждая пауза раздирает мое сердце. – Она держала траур, но мы иногда виделись. Случайно. В городе, когда она приезжала навестить сына в магазине. Случайно. Это слово отдается эхом в голове. Сколько таких "случайных" встреч было? О чем они говорили? Когда именно любовь всей моей жизни решил, что я больше не та единственная? Вопросы жгут язык, но я сдерживаюсь. Мне сорок пять лет. Слишком поздно для истерик и сцен ревности. Слишком поздно бороться за то, что уже потеряно. – Словно все эти годы что-то спало внутри меня, а теперь проснулось, – его глаза светятся, когда он говорит об этом. – Я снова чувствую себя живым. Каждое его слово – как удар хлыста. Я смотрю на человека, которого, как мне казалось, знала лучше, чем саму себя, и не узнаю его. Это чужой мужчина с лицом моего мужа. И его слова выжигаются раскаленным клеймом на моем и так кровоточащем сердце. – А я? – голос дрожит, несмотря на все усилия казаться спокойной. – А наши дети? Мы были недостаточно "живыми" для тебя? – горечь переполняет меня, грозя выплеснуться наружу рыданиями. – Ты была хорошей женой, Самайа, – он говорит мягко, будто это может смягчить удар. Раньше этот тон успокаивал меня, теперь же вызывает только отвращение. – Я позаботился о твоем будущем. Выделил акции корпорации, вилла на севере города, ежемесячное содержание... – Ты откупаешься от меня? – истеричный смех вырывается помимо воли, больше похожий на рыдание. В горле першит. – Думаешь, деньги могут компенсировать предательство? – каждое слово дается с трудом. – И теперь ты хочешь привести ее в мою семью? – голос срывается, словно струна. – Это мой дом! – рычит он, вены на шее вздуваются от ярости. Никогда раньше он не говорил со мной таким тоном. – Наш дом, Самрат, – поправляю его тихо, чувствуя странное спокойствие. – Ты хотел сказать – наш дом. – Что ты предлагаешь? – он делает еще шаг в мою сторону. Его гнев почти осязаем. – Встречаться украдкой, как подростки? Мы взрослые люди, Самайа. Странно, но его агрессия не пугает меня. Что-то внутри словно умерло, оставив после себя только пустоту. Будто мне ввели смертельную дозу обезболивающего, и теперь я не чувствую ничего, кроме онемения. – Я предлагаю развод, – слова падают между нами, как валуны в тихий пруд. – Я не хочу быть препятствием для влюбленных. Он застывает, словно громом пораженный. ---------- Глава 8. Глава 8. Я делаю шаг к двери, чувствуя, как каждое движение отдается болью во всем теле. Внезапно его рука, горячая и тяжелая, молниеносно хватает меня за локоть. Это прикосновение обжигает даже сквозь тонкую ткань платья – там, где раньше от его прикосновений разливалось блаженное тепло, теперь остается только горький, удушающий осадок. Сердце предательски сжимается, словно в тиски. – Никакого развода не будет, – его голос, низкий и угрожающий, звенит от едва сдерживаемой ярости. Костяшки пальцев на руке, сжимающей мой локоть, побелели от напряжения. – Это даже не обсуждается. Ты – моя жена, и будешь ею до конца жизни. Медленно поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. В некогда любимых карих глазах плещется такая неприкрытая ярость, что внутри все холодеет. Раньше этот властный взгляд заставлял меня трепетать от желания, а сейчас вызывает только глухую, пульсирующую боль где-то под ребрами. Как могла я быть такой слепой все эти годы? – Тогда я не дам разрешения на вторую жену, – мой голос звучит неожиданно твердо, хотя внутри все дрожит, как осиновый лист на ветру. К горлу подкатывает тошнота, но я заставляю себя продолжать. – Мы станем врагами, Самрат. Будем ненавидеть друг друга до последнего вздоха. Зачем тебе это? – делаю глубокий вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. Легкие горят, словно в них налили расплавленного свинца. – Отпусти меня. Так будет лучше для всех. Его пальцы на моем локте сжимаются еще сильнее. Наверняка останутся синяки, но какое это имеет значение? Физическая боль сейчас кажется такой ничтожной по сравнению с той агонией, что разрывает душу на части. Вижу, как дергается жилка на его виске, как раздуваются ноздри от гнева. Самрат всегда был сдержанным и немногословным, но сейчас в его глазах появляется что-то новое – дикое, первобытное. – Адиля согласилась быть со мной только после того, как войдет в мой дом официально, – его голос становится глуше, в нем появляются хриплые нотки, от которых к горлу подкатывает новая волна удушья. В груди что-то обрывается при звуке имени любовницы мцжа. – Но ты... ты была со мной все эти годы. Как ты посмеешь уйти? Как ты будешь без меня? Каждое его слово – как удар кинжала в самое сердце. Адиля согласилась... В висках стучит, перед глазами плывут черные пятна. Значит, они уже все обсудили. Все решили. За моей спиной. Пока я, как последняя дура, наивно верила в нашу идеальную семью с Самратом, строила планы на будущее с внуками, мечтала о старости вместе... – Не беспокойся обо мне, – выдавливаю из себя, чувствуя, как немеют губы. Во рту пересохло, словно я наглоталась песка. – Строй свое счастье с ней. Я справлюсь сама. Каждый мускул его тела напряжен. Его лицо искажается от ярости. Его скулы заострились еще сильнее, желваки заходили под кожей, а крылья носа начали раздуваться при каждом глубоком вдохе. В карих глазах, обычно тёплых и притягательных, появился опасный металлический блеск. Тонкие губы превратились в жесткую линию, а на переносице залегла глубокая вертикальная складка. Никогда раньше я не видела его таким, даже в самых страшных ссорах он сохранял хотя бы видимость контроля. Сейчас же передо мной стоит совершенно чужой человек, зверь, готовый разорвать любого, кто осмелится ему перечить. – Ты никуда не пойдешь, – рычит он, схватив меня за плечи. Его пальцы впиваются в кожу как раскаленные прутья. Он яростно встряхивает меня как тряпичную куклу. – Живи в своем доме. Дети... Как же они без тебя? Я не отдам их тебе, - сверля меня свирепым угрожающим расправой взглядом. Горький смех рвется из груди, больше похожий на зарождающуюся истерику. Неужели он думает, что после всех его слов на меня подействуют его угрозы? – У тебя совсем не осталось уважения ко мне? – мой голос дрожит от сдерживаемых эмоций, каждое слово дается с трудом. – Ты хочешь, чтобы я жила рядом с твоей... – слово "любовницей" обжигает язык как кислота, но я сглатываю его вместе с подступающими слезами, – с твоей настоящей любовью? Смотрела, как ты строишь новую семью? Как она занимает мое место? – Ты забываешься! – его крик эхом отражается от стен кабинета, от резко отталкивает меня от себя. Я машинально делаю несколько шагов назад и у меня получается устоять на ногах. Самрат отрывисто дышит, смотрит на меня как на своего врага. Крылья его носа хищно раздуваются, глаза мечут молнии. Он нервно расхаживает по комнате. Он просто в ярости. Ему не нравится мое неповиновение. А я его в этот момент безумно боюсь. Но больше я боюсь, что придется смотреть на него рядом с другой женщиной. И каждый день видеть как он с той другой счастлив. Этого я просто не перенесу. Лучше умереть прямо сейчас, чем оставшуюся жизнь провести под одной крышей с ним…. Я внимательно слежу за Самратом. Он меряет шагами комнату, сжимает и разжимает кулаки, взъерошивает короткий ежик волос, растирает с силой руками лицо. В него словно вселился кто-то другой. Он бесится от безысходности… А потом с такой силой впечатывает кулак в стену рядом с дверью, что штукатурка осыпается мелкой крошкой. Я вздрагиваю, шагаю назад и впечатываюсь спиной в стену. Закрываю рукой рот и смотрю округлившимися от шока глазами на Смарата. – Ты моя жена! Ты должна мне подчиняться! Не смей даже думать об уходе! Это заявление заставляет еще больше удивиться. – Я не твоя собственность, - рвутся из уст слова прежде чем я успеваю осознать их значение. Самрат резко поворачивает на меня голову. Кажется, готов оторвать мою голову. Страх возрастает. На всякий случай делаю шаг в сторону. Потом еще шаг. Мне нужно отодвинуться от него подальше. Мои манипуляции замечает муж. Мне пора уже бежать? Что он теперь задумал? За окном занимается рассвет, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Какая жестокая ирония – природа празднует новый день, когда я хороню свою жизнь, рассыпавшуюся в мелкую труху. Я знаю этот взгляд – взгляд человека, который привык получать все, что хочет, любой ценой. Но не в этот раз. Не со мной. Больше никогда. Когда Смрат оборачивается на меня, замечаю как на костяшках его пальцев алеет кровь после удара. Первое желание броситься за аптечкой и перевязать ему рану тут же гаснет на фоне возникшей картинки, где он обнимает и целует в висок другую женщину. Я не видела Алию в глаза, поэтому мой муж целует безликую женщину. От этого любое желание ему помочь тут же исчезает. Есть кому позаботиться о нем. А мне уже хватит впечатлений этого нескончаемого дня… – Ты сам отказался от меня, – говорю тихо, каждое слово как вбитый гвоздь в крышку гроба под названием “моя счастливая семейная жизнь”. – В тот момент, когда решил привести в дом другую женщину. Когда предал нашу любовь, нашу семью, все, во что я верила. Обхожу Самрата по широкой дуге. Он стоит злобным истуканом, все еще сверлит меня уничтожающим взглядом. Но не мешает мне, не загораживает дверь. Выхожу из дома на негнущихся ногах, не оглядываясь. Утренний воздух холодит разгоряченную кожу, или это просто меня знобит изнутри? Вдалеке виднеются очертания выжженных полей – черные проплешины на фоне зеленеющего хлопка. Совсем как моя жизнь сейчас – выжженная пустыня там, где когда-то цвел прекрасный сад. За спиной слышится звук разбитого стекла и его рык, больше похожий на звериный. Но я не оборачиваюсь. Не могу. Не хочу видеть, как рушится последняя иллюзия счастливого брака. Сажусь в машину, киваю водителю, стараясь не замечать его встревоженного взгляда. Мне нужно в город. Нужно продолжить жить жизнь без человека, который растоптал мое сердце и превратил нашу любовь в пепел. В зеркале заднего вида мелькает силуэт Самрата – он стоит на крыльце, его фигура излучает такую ярость, что, кажется, воздух вокруг него плавится. Даже на таком расстоянии я чувствую его подавляющую энергетику. Но я чувствую только пустоту Машина трогается с места, унося меня прочь от дома, где я похоронила свое сердце. Впереди – неизвестность, но даже она лучше, чем медленная смерть рядом с человеком, который превратился в чужака. Или моя душа уже умерла? И начался мой личный ад.... ---------- Глава 9. Глава 9. Солнечный свет проникает сквозь тонкие шторы квартиры, рисуя причудливые узоры на паркете. Просторная гостиная выглядит нежилой — на журнальном столике нет привычных журналов, на стенах не развешаны семейные фотографии. Эта квартира всегда была резервным вариантом для приема внезапных гостей, но никогда не предполагалось, что я перееду сюда жить, пусть и временно. Ключи от этой квартиры всегда висели у консьержки при входе. Запасной вариант. Как символично — теперь сама стала запасной в жизни Самрата. Теперь та роскошная вилла, где больше десятилетия строилось мое семейное счастье, осталась в прошлом. Тщательно подобранные шторы, которые так удачно подчеркивали оттенок стен, любимый кожаный диван с вмятиной от постоянного сидения в одном месте, цветы на подоконниках, которые требовали особого ухода — все осталось там. В другой жизни. Думаю, Зухра справится со всем сама. Даже если новая хозяйка захочет сменить экономку, то вряд ли сможет. Потому что е нанимала моя свекровь и тона вряд ли уступит новой невестке. Бывшая свекровь. Скоро она станет мне бывшей свекровью. Понятно, что она все равно останется со своим сыном, хотя и не согласна с его решением, но надеюсь мне как мать останется. Я к ней слишком привыкла и у нас были теплые отношения. Часы на кухонной стене показывают почти три часа дня. Скоро приедут дети. Все четверо. Пальцы непроизвольно проходятся по собранным в простой пучок волосам, поправляют воротник блузы. Сделала маскирующий темные круги под глазами макияж. Нельзя, чтобы они заметили следы бессонной ночи. Нельзя показывать, как внутри все выжжено дотла. Нож мягко врезается в тесто яблочного пирога, разрезая его на аккуратные порции. Корица и ваниль наполнили воздух домашним уютом, создавая иллюзию нормальности. Не знаю сколько еще останусь в этой квартире, но надеюсь нас быстро разведут и я смогу скорее уехать. Самрат не звонил сегодня. Как мы с ним расстались так и образовалась между нами пропасть тишины. Звонок в дверь раздается ровно в три, заставляя вздрогнуть. Пунктуальность — семейная черта, которую Самрат привил всем детям. Они от него унаследовали эту хорошую черту характера. На пороге стоят близняшки — Амина и Джамиля. Такие похожие и такие разные. Амина уже открывает рот, чтобы задать десяток вопросов, но Джамиля мягко касается ее плеча, заставляя сдержаться. — Мама, — Джамиля обнимает по-медицински аккуратно, словно боится причинить боль. — Как ты? — Все хорошо, милая. Проходите, я только что разрезала ваш любимый пирог с яблоками и корицей. За ними входит Рустам, копия отца, только глаза зеленые, с золотистыми крапинками, как у меня. Сейчас в этих глазах застыла тревога. Мой мальчик уже так повзрослел, он понимает, что произошло и чувствует, что мир вокруг него рушится. Последним появляется Карим. В свои двадцать шесть он уже настоящий бизнесмен — широкоплечий, подтянутый, серьезный, с цепким взглядом. Сейчас этот взгляд пронизывает насквозь, пытаясь разгадать, что творится в душе. Весь в отца характером. — Проходите, садитесь, — голос звучит спокойно, хотя сердце колотится как птица в клетке. Дети рассаживаются за непривычно маленьким столом по сравнению с тем массивным дубовым, который остался в бывшем доме. Все молчат, украдкой разглядывая обстановку, будто пытаясь найти в ней подсказки к разгадке семейной тайны. Напряжение повисает в воздухе, еще немного и его можно будет резать ножом. Разливаю свежезаваренный чай по чашкам, раскладываю кусочки пирога на тарелки. Руки немного дрожат, но получается скрыть это, действуя методично и сосредоточенно. Аромат чая с бергамотом смешивается с запахом корицы, создавая иллюзию уюта и защищенности. Все дети смотрят на меня выжидательно. — Ну, как у вас дела? — фраза звучит неестественно бодро, но нужно как-то начать разговор. — Мама, хватит, — не выдерживает Амина. — Что происходит? Папа ничего не объясняет. Ты теперь будешь жить здесь? Пальцы сжимают чашку с чаем так сильно, что костяшки белеют. Лицо деревенеет в попытке сохранить нейтральное выражение. — Мы с вашим отцом решили развестись, - произношу тихо, глядя на своих детей. Тишина обрушивается на комнату, как лавина. Секунда, две, три. — Что?! — Амина вскакивает, опрокидывая чашку. Чай растекается по скатерти коричневым пятном, напоминающим о пожаре на полях. — Тогда почему ты здесь? пусть папа со своей новой женой переезжает сюда, а ты должна быть в своем собственном доме! — Амина, сядь, — Джамиля тянет сестру за руку, но та резко отдергивает её. — Нет, я хочу знать правду! Почему из-за той женщины наша мама должна уходить? Это ей не место в нашем доме, а не маме? Горло перехватывает спазмом при упоминании "той женщины". Как быстро она станет хозяйком в доме? Впрочем, меня это не должно касаться. — Мы с вашим отцом пришли к взаимному решению, — каждое слово дается с трудом, словно проталкивая через сухое горло острые осколки. — Иногда так случается. Люди меняются. Двадцать семь лет — большой срок. — Мама, не надо, — Рустам смотрит с неожиданной взрослостью во взгляде. — Мы же все знаем. Но эту Адилю никогда не примем в нашем доме. Имя соперницы, произнесенное вслух младшим сыном, отзывается физической болью где-то под ребрами. Воздух становится вязким, трудно дышать. Но нельзя, нельзя показывать им, как это ранит. — Послушайте меня внимательно, — голос звучит твердо, хотя внутри все дрожит. — Ваш отец всегда будет вашим отцом. То, что происходит между нами это наше личное дело, и оно не должно влиять на ваше отношение к нему. — Но, мама. — начинает Амина. — Нет, дай мне закончить. Мы с вашим отцом прожили хорошую жизнь. У нас есть вы — наши прекрасные дети. Это главное из того, что мы создали вместе, и ничто не обесценит этого. Карим сидит молча, лицо застыло каменной маской. Только желваки ходят на скулах — точь-в-точь как у отца, когда тот сдерживает гнев. Он знал. Знал о планах отца еще до того, как все раскрылось, и теперь его терзает вина за молчание? Но мне не в чем его винить. Самрат с ним поделился, а Карим не говорил, что он на стороне отца. — Я решила на время уехать в родное село, — продолжая говорить, наливаю всем свежий чай. Руки легко дрожат, но этого не заметить, если не присматриваться. — Дом моих родителей пустует уже много лет. Нужно привести его в порядок. — Ты уезжаешь?! — Рустам вскидывает голову. — А как же мы? Я поеду с тобой! — Нет, милый, — улыбка выходит почти настоящей. — У тебя выпускной класс, скоро экзамены. У девочек дипломы. Вы должны закончить учебу, - кладу чайник на место, сажусь на свое место. — Я все брошу! — в голосе Амины звенят слезы. — Какой диплом, когда ты там одна будешь! — Амина, — ладонь ложится на руку дочери. Её пальцы горячие, дрожащие. — У меня теперь новые планы, я решила претворить в жизнь то, что давно очень хотела, но всегда не было времени. У меня есть кое-какие идеи по поводу местной больницы. Помнишь, я рассказывала, что там нет даже нормального оборудования? Я всеми силами стараюсь создать впечатление, что продолжу жить полноценной жизнью. Детей нельзя вмешивать в разборки взрослых. Бывает, что любовь со временем проходит, а бывает, что ее и вовсе не было изначально. Думаю, у Самрата ко мне появилась со временем ко мне привычка. Джамиля впривает в меня взгляд, в её глазах появляется профессиональный интерес: — Ты хочешь заняться благотворительностью? — Возможно. У меня появится свободное время, почему бы не сделать что-то полезное? Разговор плавно перетекает в русло возможных проектов в селе. Напряжение спадает, но ненадолго. — А где мы будем жить? — внезапно спрашивает Рустам. — Я не хочу оставаться с отцом и этой. — Рустам, — голос становится строже. — Не нужно так говорить. Тот дом ваш по праву. — С этой женщиной? Никогда! — отрезает Амина. — Мы можем снять квартиру, — спокойно предлагает Джамиля. — У нас есть стипендии, а Карим может немного помочь. Карим наконец размыкает губы: — Девочки и Рустам могут жить в моей квартире возле академии. — Но я хочу с мамой, — напоминает Рустам. — Только она уезжает. — Временно, — подчеркиваю слово с нажимом, но с улыбкой. — Это не навсегда, милые. Временная мера. Карим поднимается из-за стола: — Я возвращаюсь в офис. У меня встреча через полчаса. — Ты даже в такой момент думаешь о работе?! — возмущается Амина. — Я все слышал, — его голос звучит глухо. — Родители разводятся. Цивилизованно. По взаимному согласию. Все просто замечательно. Не думаю, что им нужно наше мнение. Сарказм в его словах обжигает больнее, чем откровенный гнев. Карим знает больше, чем говорит. Его злость направлена не столько на ситуацию, сколько на собственное бессилие что-либо изменить. — Карим, — оказываясь рядом с ним, касаюсь его плеча. — Сынок. — Не надо, мама, — он смотрит в сторону, избегая взгляда. — Папа решил сам, ты тоже все решила. Я понимаю. Не мне указывать тебе, что делать. Ты взрослая женщина. В голосе слышится горечь — мне известно, что его собственная помолвка теперь под угрозой. До родителей невесты уже дошли слухи о возможном разводе, и они выжидают, наблюдая за развитием ситуации. — Нет, не понимаешь, — перехватываю его руку. — То, что происходит между мной и твоим отцом, не имеет к вам никакого отношения. Мы оба любим вас. Это не изменится никогда. — А вы? — его глаза, так похожие на отцовские, смотрят пронзительно. — Как давно вы разлюбили друг друга? Вопрос застает врасплох. В горле пересыхает. Перед глазами мелькает образ Самрата, его взгляд, когда он говорил о ней, об Адиле. О том, как снова "почувствовал себя живым". — Иногда любовь уходит, Карим, — мой голос звучит тихо, а хочется крикнуть, что я все еще до безумия люблю Самрата. Но не буду же я держать его отца силой. — Это не значит, что её никогда не было. Он смотрит долгим взглядом, потом резко кивает и выходит из комнаты. Хлопает входная дверь. — Мама, не слушай его, — Амина обнимает за плечи. — Он просто злится. На папу, на эту женщину. На весь мир. — Знаю, милая, — глажу её по волосам, таким похожим на свои в молодости. — Карим всегда был самым эмоциональным из вас, хоть и скрывает это. — Мы не оставим тебя, — решительно заявляет Рустам. — Если папа выбрал другую женщину, то и мы выбираем. Тебя. — Нет, — в голосе звучит непривычная твердость. — Вы не должны выбирать. Он ваш отец. Он любит вас. И я хочу, чтобы вы продолжали общаться с ним. — Но. — Никаких "но", Рустам. Когда создаешь семью, не думаешь о возможном расставании. Но если оно происходит, нужно сохранить уважение друг к другу. Ради детей. Ради себя. Я понимаю, что никогда не буду настраивать детей против их отца. Поэтому мне нужно уехать как можно скорее, чтобы они не видели мои терзания. Я ведь приехала на рассвете, дала себе десять минут, чтобы завыть в голос, прикусить костяшки пальцев, чтобы заглушить внутреннюю боль физической. Я дала себе всего десять минуть на слезы и боль. И только. Хорошо, что в квартире отличная звукоизоляция, иначе соседи могли забить тревогу, решив, что кто-то умирает в агонии за соседней стеной. Если бы это завывание продолжилось дольше, если бы я себя силой не остановила, то не думаю, что смогла бы остановиться даже к приходу детей. А перед ними я не могла предстать раненной или потерянной. Мне нужно быть сильной. Хотя бы временно. В доме родителей в родной селе смогу выпустить слезы наружу и вдоволь погоревать над своим горем, окончательно умереть душой. А пока мне надо еще пережить развод. ---------- Глава 10. Глава 10. Зеркальные витрины торгового центра отражают бледное лицо с неестественно прямой спиной. Даже сейчас, когда никто не смотрит, невозможно позволить себе сгорбиться, опустить плечи, показать слабость. Двадцать семь лет брака научили держать осанку теперь уже с разбитым сердцем. Светлый мраморный пол сияет под ногами, дорогая обувь мягко ступает по нему, не создавая лишнего шума. Вокруг магазины класса люкс, где наценка начинается от трехсот процентов, а продавцы узнают постоянных клиентов по имени. Раньше походы сюда были как прогулка по своей территории, персонал кланялся, услышав фамилию Булут. Теперь каждый шаг дается с внутренним напряжением, словно вторжение на чужую землю. После ухода детей я стояла, прислонившись к входной двери спиной еще очень долго. Потом сползла по ней на пол, потому что ноги уже не держали. Так я просидела еще полночи. А затем и вовсе легла, свернувшись калачиком, притянув колени к груди. Я все хотела, чтобы спасительная темнота пришла и окутала меня, чтобы хотя бы ненадолго впасть в сон. Только сон не шел. Я даже глаза закрыть не могла. Из меня словно жизнь выкачали. Я стала бездушным существом. Осталось только тело, только физическая оболочка. Эта жизнь потеряла всякий смысл. В какой-то момент я провалилась в забытье. Однако трель звонка заставил вынырнуть из спасительной темноты. Я все не открывала глаз, думая, что сейчас звонок прекратиться и я снова смогу отключиться. Но звонок повторился. Пришла мысль, что могут звонить дети, они будут беспокоиться, поэтому заставила себя разлепить веки. Каждое движение было давалось через силу, тело отказывалось слушаться. А когда постаралась подняться на руках, то появилась тупая боль в костях, губы пересохли, в глазах рябило. Сколько я так пролежала, что вся окоченела? Зуб на зуб не попадал. Превозмогая себя и боль все же встала на ноги, переступая одеревеневшими ногами. Дошла до телефона, который на кой-то черт оставила на кухне. Это расстояние казалось невероятно далеким. Наконец дойдя до затихшего наконец мобильного. Разочарование прокатывается в голове, но раз уж дошла, то надо бы взглянуть. Провожу пальцем по экране и смотрю в экран. Пять пропущенных от Самрата. “САМРАТ” Он всегда был просто подписан у меня в контактах. Это было так привычно. И так по-родному. Теперь же мы чужие друг другу люди. Да, общее прошлое есть, но наши пути разошлись. Только хочу отойти как вновь приходит звонок от мужы. Скоро бывшего мужа. Не даю себе возможность обдумать мысль. Дрожащими руками принимаю вызов. – Алло, – голос хриплый, едва слышный. В горле пересохло, будто наждачной бумагой прошлись. – Самайа, – голос Самрата звучит напряженно. – Я звоню тебе с утра. Почему не берешь трубку? Молчу, не в силах выдавить из себя ни слова. Что я могу сказать? Что провалялась на полу у двери всю ночь, свернувшись калачиком, как побитая собака? Что мир вокруг потерял краски, превратившись в блеклую тень? Самрат тоже молчит какое-то время, потом вздыхает: – Документы на развод готовы. Ты можешь приехать, чтобы подписать? Приехать. Увидеть его. Смотреть, как он ставит размашистую подпись, разрушая одним росчерком пера двадцать семь лет брака. Сердце сжимается так, что становится трудно дышать. – Пришли их с курьером, – выдавливаю из себя. – Я подпишу. Снова молчание. Тяжелое, густое, полное невысказанных слов и непролитых слез. – Ты правда уезжаешь в родное село? – его вопрос застает врасплох. Откуда он знает? Потом вспоминаю, что поделилась новостью с детьми. – Да, – отвечаю после паузы. Горло саднит, будто я наглоталась битого стекла. Этот разговор выворачивает душу наизнанку, распарывает и без того искалеченное сердце. Но нужно держаться. Нужно сохранять остатки достоинства. – Хорошо, – голос Самрата звучит отстраненно. – Я пришлю документы с курьером. Он отключается, не прощаясь. Какое-то время смотрю на погасший экран, не в силах пошевелиться. Потом на автопилоте иду в ванную, бросаю взгляд в зеркало. Из отражения на меня смотрит чужая женщина – бледная, с потухшими глазами и темными кругами под ними. Даже не ужасаюсь увиденному. Просто стою, глядя на свое отражение, пока не начинает кружиться голова. Захожу в душ, включаю воду. Горячие струи хлещут по телу, но внутри по-прежнему колючий холод. Переодеваюсь в первое, что попадается под руку, и сажусь в угол дивана, уставившись в одну точку. Не знаю, сколько проходит времени – минуты, часы? Реальность ускользает, теряя четкие очертания. Звонок телефона выдергивает из оцепенения. Дочери. Интересуются, как у меня дела. – Все хорошо, милые, – лгу, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Присматриваю билеты, думаю что закупить для поездки в родное село. Бессовестно обманываю. Играю роль, на которую уже нет сил. Они рассказывают, что вчера вечером перенесли свои вещи в квартиру Карима. Теперь будут жить там. Молчу, не зная, что ответить. Что я могу сказать? Что бесконечно рада, что они сплотились, поддерживают друг друга? Что мне хочется кричать от боли, разрывающей грудь? Заканчиваем разговор. Кладу телефон рядом и снова утыкаюсь невидящим взглядом в стену. Так и сижу, пока не раздается дверной звонок. За окном уже сгустились сумерки. Когда успело стемнеть? На пороге курьер с конвертом. Подписываю документы в двух экземплярах, не читая. Какой смысл вчитываться в юридические формулировки? Один экземпляр отдаю курьеру, второй оставляю себе. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Ноги подкашиваются, но заставляю себя идти в гостиную. В голове гулкая пустота. Кладу документы по пути на полку рядом с высушенными цветами. Как символично – когда-то цветущие растения теперь напоминают далекую тень когда-то живых себя, как мое сердце. Снова сажусь на диван, бездумно глядя перед собой. За окном сгущается ночь, комната погружается в темноту. Так и сижу, пока веки не начинают слипаться. Засыпаю прямо там, свернувшись клубком. Утро приходит с резким звонком телефона. Нащупываю его рядом на полу, не открывая глаз. – Алло, – бормочу в трубку. – Госпожа Самайа? Доброе утро, – мелодичный голос консультантки из бутика звучит невыносимо бодро. – Ваш заказ готов. Вы можете забрать его в удобное для вас время. Заказ. Подарки для дочерей. Последний семейный выход. Неделю назад я настаивала, что обязательно должна выбрать наряд для помолвки Карима. Тогда мне было важно, чтобы это платье подчеркивало мой статус – матери жениха. Теперь одна мысль об этом празднике вызывает ком в горле. – Спасибо, – голос звучит глухо. – Я заберу сегодня. Отключаюсь и со стоном поднимаюсь с дивана. Тело затекло и ломит от неудобной позы. Нужно бы снова в душ, переодеться. Привести себя в порядок перед выходом в свет. Раньше сборы заняли бы не меньше часа – идеальная укладка, безупречный макияж, тщательно подобранный ансамбль. Сейчас все это кажется неважным, ненужным. Но подарок нужно забрать. Это последнее, что я могу сделать для дочерей, прежде чем уеду. Нужно держаться. Ради них. Ближе к обеду выхожу из квартиры, ловлю такси. Всю дорогу до торгового центра смотрю в окно невидящим взглядом, не замечая ни пейзажа за окном, ни лица водителя. В голове звенящая пустота, в груди – выжженная пустыня. Таким было начало этого дня - дня, когда глядя на свое отражение, я не узнавала себя. День, когда былая роскошь вокруг вызывала только горький привкус на языке. День, когда каждый новый вдох давался с трудом, царапая пересохшее горло. Я с трудом заставляла себя переставлять ноги, двигаясь вперед без цели и смысла. Но жизнь решила, что мне нужно во все глаза увидеть счастье некогда родного мне человека, чтобы не возникало больше даже желания или надежды все вернуть на свои места. ---------- Глава 11. Глава 11. Нужный мне ювелирный бутик находится в дальнем крыле торгового центра. Продавщица встречает с профессиональной улыбкой, а в глазах мелькает узнавание. — Госпожа Булут, ваш заказ готов. Подождите минутку. Булут. Скоро придется свыкнуться с мыслью, что эта фамилия больше не принадлежит мне. Вернуться к девичьей фамилии? После почти трех десятков лет переучивать людей, документы, самой привыкать к новому-старому имени? Продавщица возвращается с маленькой бархатной коробочкой. Открыв крышку, бережно извлекает две одинаковые броши: изумрудная змея обвивается вокруг золотой чаши. Символ медицины. Подарок дочерям к окончанию академии. — Прекрасная работа, — глаза придирчиво изучают каждую деталь. Именитый ювелир не подвел, впрочем, за такие деньги иного и не ожидалось. Заказ был оплачен полность. заранее, поэтому сейчас этим вопросом не нужно утруждаться. — Упакуйте отдельно, пожалуйста. Пока девушка заворачивает броши, взгляд невольно скользит по другим витринам. Кольца, серьги, ожерелья, все сияет и переливается под идеально подобранным освещением. Пятнадцать лет назад Самрат подарил сапфировый гарнитур — колье и серьги с россыпью бриллиантов. "Под цвет твоих глаз", — сказал тогда, хотя камни были темнее, насыщеннее оттенка зеленых глаз с золотистыми крапинками. В тот вечер его взгляд был полон такой нежности и обожания. — Ваш заказ, госпожа. Оплатив покупку, выхожу из магазина с маленьким, но увесистым свертком. Времени в обрез, еще нужно заехать домой, собрать последние вещи перед отъездом. Но ноги сами несут к эскалатору, поднимающему на второй этаж, где расположены бутики дизайнерской одежды и аксессуаров. Просто привычка из прошлого. Позволяю себе последнюю слабость перед новой жизнью. Стеклянные перегородки между магазинами создают иллюзию открытого пространства. Можно стоять у одной витрины и видеть, что происходит в соседних. Именно поэтому сердце вдруг сжимается болезненным спазмом, а ноги примерзают к полу. В бутике напротив Самрат. Его безупречная осанка, широкие плечи, подчеркнутые идеально сидящим костюмом цвета графита, выделяют его среди других посетителей. За двадцать семь лет совместной жизни научилась узнавать его силуэт из тысячи подобных — по наклону головы, положению рук, движениям. Он не один. Рядом стоит женщина — изящная, с волосами цвета темного меда, собранными в элегантный пучок. Ее смуглая кожа светится здоровьем, а губы изогнуты в улыбке, когда она примеряет очередную сумку из новой коллекции. Адиля. Дыхание перехватывает, словно невидимая рука сжимает горло. Нас разделяет порядка двадцати шагов, все вокруг обставлено полками с одеждой и аксессуарами. Они не замечают вокруг никого, они полностью поглощены друг другом. Самрат наклоняется к ней, что-то говорит на ухо, и женщина смеется звонко, заразительно. Ее смех не слышен сквозь стекло, но видно, как подрагивают плечи, как она шутливо толкает Самрата локтем. Желудок сжимается в тугой комок. Как же мучительно больно видеть этот взгляд карих глаз, обращенный на другую. Самрат держится иначе, чем обычно. В его движениях появилась… легкость? Да, именно так. Словно с плеч сбросили тяжелый груз. Он широко и открыто улыбается, как раньше улыбался только дома, только мне, только детям. "Я снова чувствую себя живым". Его слова эхом отдаются в голове. Теперь понятно, что он имел в виду. Он действительно словно ожил. Преобразился. Помолодел лет на десять. Адиля что-то показывает ему на своем телефоне, и Самрат смеется — искренне, всем телом, запрокинув голову. Когда он в последний раз так смеялся рядом со мной? Продавщица подносит Адиле еще одну сумку — маленькую, изящную, насыщенного бордового цвета. Даже с такого расстояния видно фирменный логотип на золотой фурнитуре. Эта модель стоит как месячная зарплата управляющего на полях. Адиля вертит сумку в руках, прикладывает к плечу, смотрит на свое отражение в зеркале. Потом поворачивается к Самрату с вопросительным выражением лица. Он кивает, не раздумывая. Конечно. Для нее все самое лучшее. Когда-то и для меня не существовало отказа. Память услужливо подбрасывает картинку прошлого. Торговый центр только в городке намного меньше этого. Самрат держит на руках маленького Рустама, а рядом стоит, опираясь на его плечо, молодая женщина с округлившимся животом на последнем месяце беременности. "Выбирай что хочешь, любовь моя. Ты заслужила самое лучшее". Его голос тогда звучал с такой нежностью. Пакет с брошами оттягивает руку. Свидетельство другой жизни, в которой были настоящие чувства. Или казалось, что были? Сейчас, глядя на эту пару, невозможно не задаться вопросом: не было ли все наше счастье лишь иллюзией? Может, он все эти годы представлял на моем месте ее? Сердце колотится так сильно, что кажется, еще немного и оно просто выскочит из груди. На лбу выступает испарина, а кожа покрывается мурашками, несмотря на теплоту помещения. Надо уйти. Немедленно. Пока они не заметили. Но ноги не слушаются. Словно приросли к полу, не давая сделать ни шага назад. Взгляд жадно впитывает каждую деталь… как Адиля поправляет волосы знакомым Самрату жестом, как он кладет руку ей на поясницу, направляя к кассе. Адиля выглядит моложе своих сорока трех лет. В ней нет следов усталости, которая появляется после десятилетий заботы о семье. Ее фигура стройнее, движения грациознее. Неудивительно, что Самрат так очарован. Продавщица упаковывает сумку в фирменный чехол, и они разворачиваются к выходу. Пора уходить, скрыться, спрятаться. Но тело словно окаменело. На глаза наворачиваются слезы, зрение затуманивается, позволяя видеть только размытые силуэты. И тут происходит то, чего больше всего боялась. Самрат вдруг замирает, поворачивает голову, будто почувствовав пристальный взгляд. Его глаза скользят по перегородке, за которой стою я. На долю секунды кажется, что наши взгляды вот-вот встретятся. Но Адиля что-то говорит, привлекая его внимание. Она берет его за руку, и Самрат отвлекается, переключаясь на нее. Их пальцы переплетаются в таком знакомом жесте, что к горлу подкатывает тошнота. Наконец ноги обретают способность двигаться. Резко развернувшись, почти бегом устремляюсь к эскалатору, обходя людей на пути. Сердце колотится где-то в горле, легкие не могут захватить достаточно воздуха. У меня лишь одно желание: успеть скрыться, лишь бы не увидел. Пока лифт несет меня вниз успеваю залезть в приложение и вызвать такси. Благо я в центре и нет надобности подолгу ждать машину. Когда преодолеваю главный выход такси уже ждет меня. Быстро сажусь на заднее сиденье и уезжаю обратно на квартиру. Теперь легче будет уехать. Порвать все связи. Начать заново. Ведь Самрат действительно выглядит счастливым. Он получил то, чего хотел, свою первую настоящую любовь. Пусть так и будет. Пусть наслаждается своим новым счастьем. А у меня в этой жизни осталось действительно ценное — дети. Ради них стоит жить дальше. Как бы я себя не убеждала, что все в прошлом, но слезы текут по щекам, руки дрожат. На меня косится водитель в зеркало заднего вида, поэтому опуская голову и достаю из сумочки салфетки. Стерев слезы, смотрю на свое отражение в маленьком зеркале. Покрасневшие глаза, бледные губы, следы туши на щеках. Совсем не та безупречная женщина, которая всегда была рядом с главой "Булут Корпорейшн". Что ж, пора привыкать к новой реальности. Теперь это его история. А у меня… ---------- Глава 12. Глава 12. Холл юридической фирмы "Альтман и партнеры" поражает стерильной белизной и безличностью. Идеально ровные стены, минималистичная мебель, никаких лишних деталей, словно операционная, где собираются вскрыть и анатомировать двадцать семь лет моей семейной жизни. Кажется кощунственным, что место, где разрезают живую ткань отношений, выглядит так бесстрастно. Даже воздух здесь пропитан холодной официальностью и запахом дорогого освежителя — искусственный аромат для искусственных чувств. Секретарша с безупречной укладкой и вежливой улыбкой провожает меня в переговорную. Её каблуки цокают по мраморному полу, отмеряя секунды до неизбежного. Звук эхом отдается от стен, каждый мой шаг приближает к концу. Во рту пересыхает, руки холодеют, кончики пальцев немеют так сильно, что я почти не чувствую свою сумочку в руках. В животе скручивается тугой узел, поднимаясь к горлу удушливой волной. Хочется повернуться и убежать, но ноги механически переставляются одна за другой, словно мне уже не принадлежат. — Вам принести воды? — спрашивает секретарша, замечая, как я нервно облизываю пересохшие губы. — Да, пожалуйста, — мой голос звучит хрипло, будто чужой. Она кивает и ускоряет шаг. Слишком сочувственный взгляд. Жалость окружающих обжигает сильнее, чем собственная боль. За стеклянной дверью уже ждут. Адвокат Самрата — худощавый мужчина средних лет в безупречном костюме цвета графита. Он тихо что-то обсуждает с моим юристом, пожилой женщиной с умными глазами и сединой в волосах. Мы познакомились с ней еще год назад, периодически пересекались на общих мероприятиях. Теперь она защищает мои интересы в самой болезненной битве моей жизни. Рядом с ними сидит нотариус — женщина с аккуратно собранными в пучок седыми волосами и тонкими золотыми очками. Её лицо хранит профессиональное спокойствие, но в уголках глаз затаилась усталость от чужих трагедий. И ОН. Самрат выглядит безупречно, как всегда. Тёмно-синий костюм сидит идеально, подчеркивая широкие плечи и статную фигуру. Дорогие запонки — те самые, что я подарила ему на двадцатую годовщину — поблескивают в свете ламп. Волосы с проседью уложены так, что седина только добавляет ему благородства. Сербезное лицо с четко очерченными скулами кажется высеченным из камня, такое же холодное и неприступное. Ни единой морщинки беспокойства, ни тени сомнения или сожаления — лишь легкое нетерпение в том, как он постукивает пальцами по столу. Дверь за моей спиной закрывается с глухим щелчком, отрезая пути к отступлению. Этот звук отдается в моей груди болезненным эхом, словно захлопнулась не просто дверь, а целая глава моей жизни. Колени подкашиваются, желудок сжимается в спазме, но я заставляю себя идти вперед с гордо поднятой головой. Мои ноги словно ватные, каждый шаг требует неимоверных усилий, но я не позволю себе показать слабость. Пусть никто не видит, что происходит внутри. Пусть особенноон не заметит, как сердце разрывается на части. Секретарша проскальзывает следом и ставит на стол стакан воды. Прозрачные капли конденсата стекают по стеклу — такие же прозрачные, как слезы, которые я отказываюсь проливать вне стен своего пристанища - временной квартиры. — Госпожа Булут, — кивает мне адвокат Самрата, поднимаясь. Его голос звучит подчеркнуто вежливо. — Мы ждали только вас. Присаживайтесь. Госпожа Булут. Еще несколько минут и я потеряю привилегии этой фамилии. Уже потеряла, если быть честной с собой. Сколько раз я подписывала документы этим именем? Расписывалась в школьных дневниках детей, в больничных картах, на поздравительных открытках, на пригласительных. Самайа Булут. Фамилия, ставшее неотъемлемой частью меня. Фамилия, которая уже не принадлежит мне, украдено вместе с мужем, домом, уверенностью, семейным счастьем — всем, что составляло мою жизнь. Из вежливости адвокаты и нотариус встают. Самрат не двигается с места, только бросает короткий взгляд, и сразу же отводит глаза. В этом мимолетном взгляде мелькает что-то похожее на досаду или раздражение. Уголок его рта едва заметно дергается — единственное проявление эмоций, которое он не в силах контролировать. Неужели ему так неприятно находиться со мной в одном помещении? Или он просто торопится закончить с формальностями, чтобы вернуться к ней — к Адиле, с которой уже живет последние дни? К женщине, ради которой он перечеркнул двадцать семь лет нашей жизни? Занимаю место напротив него, стараясь не встречаться глазами. Спина деревенеет от напряжения, пальцы впиваются в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки белеют. Неимоверно хочется пить, но не осмеливаюсь взяться за стакан со спасительной водой. Боюсь, что не справлюсь со слабость и напряжением в теле и разолью всю жидкость по столу, вызвав тем самым еще большее раздражение некогда любившего меня мужчины. Ии притворяющегося любящим. Перед глазами мелькают странные темные пятна, воздух становится густым, его трудно вдыхать. Сердце колотится так, что кажется, все в комнате должны слышать этот грохот. Каждый вдох обжигает легкие. Все же тянусь к стакану с водой, иначе боюсь еще большим позором станет мой обморок на глазах у присутствующих. Но пальцы дрожат так сильно, что приходится обхватить его обеими руками. Делаю глоток, вода холодная, она прокатывается по пересохшему горлу, но не приносит облегчения. — Итак, все документы подготовлены, — говорит мой адвокат, раскладывая перед нами бумаги. Её голос звучит ровно и профессионально, но в глазах я вижу сочувствие. — Согласно достигнутым договоренностям, раздел имущества произведен следующим образом... Её голос становится отдаленным фоновым шумом. Слова превращаются в бессмысленный набор звуков, пока она перечисляет недвижимость, счета, акции, доли в бизнесе. Наша жизнь, разложенная по полочкам, оцененная и разделенная. Дом, который мы выбирали вместе, где рождались наши дети, где каждый уголок хранит воспоминания — теперь просто строка в документе. Может еще семейные фотографии, посуду, книги и другую утварь поделить? Абсурд, конечно. Это все мои обиды разжигают злость. А я себе обещала не идти на поводу у чувств. Не сейчас точно... Но все имеет свою цену, только не все можно поделить. — Каждому из ваших детей отходит равная доля в основном капитале компании, — продолжает адвокат, но её слова доносятся словно сквозь толщу воды. — Господин Булут также передает им в собственность объекты недвижимости, и... — Смотри, Самайа, это будет наш первый дом , — внезапно всплывает в памяти голос молодого Самрата, когда он показывал маленькую съемную квартиру, куда привез меня после свадьбы. Тесная кухонька, где едва помещался крошечный стол, одна спальня с узкой кроватью, старая мебель с потертыми подлокотниками, но мы были так счастливы там. Каждый вечер он возвращался с работы, я встречала его с ужином, мы сидели, прижавшись друг к другу на продавленном диване, и строили планы на будущее. — Когда-нибудь у нас будет большой дом , — говорил он, обнимая меня своими сильными руками, и я таяла от тепла его тела. —И много детей. Мальчики и девочки, пятеро, не меньше! — мы смеялись, любили друг друга, верили, что наше счастье вечно. А теперь вот сидим по разные стороны полированного стола, и между нами не просто столешница, а пропасть, которую не преодолеть. Глубоко в животе что-то скручивается болезненным узлом. Прошлое врывается в настоящее острыми осколками разбитых надежд. Каждое воспоминание как заржавевший изогнутый с зазубринами нож, прокручиваемый в ране снова и снова. Пальцы непроизвольно касаются живота — привычный жест, которым я успокаивала себя последние дни. — Госпожа Булут? — голос адвоката выдергивает меня из воспоминаний. В его тоне слышится легкое нетерпение. — Вам необходимо подписать здесь и здесь. Моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд на бумагах. Строчки расплываются перед глазами, сливаясь в черную массу на белом фоне. Рядом со мной тактично откашливается нотариус. — Вы можете ознакомиться с документами еще раз, если желаете, — говорит она мягко, и в её взгляде мелькает человеческое сочувствие. — Никто не торопит вас. Никто, кроме человека напротив, который барабанит пальцами по столу в нетерпении. Костяшки его пальцев слегка белеют при каждом ударе. Эти пальцы, некогда нежно обводившие контуры моего лица, сплетавшиеся с моими губами в моменты близости... Пальцы, которые вытирали мои слезы в трудные времена и поглаживали мой живот, когда я была беременна нашими детьми. Сейчас они лишь выдают его раздражение от затянувшейся процедуры. Самрат бросает взгляд на свои дорогие часы — еще один мой подарок — и едва заметно хмурится. У него, вероятно, назначена встреча. Или свидание. Чем раньше мы закончим, тем скорее он сможет уйти к ней, к своей Адиле. Такой молодой и красивой, без следов четырех беременностей на теле, без седины в волосах и морщинок вокруг глаз. К женщине, которая не помнит его борющимся за первый контракт, не видела его в старых джинсах и застиранных футболках, не считала каждую копейку, чтобы хватило дожить до следующего месяца, не высчитывала чего дешевого и сытного купить, чтобы накормить семью, не варила ему суп, когда он болел гриппом… Горечь поднимается к горлу, мешая дышать. Стискиваю зубы так, что челюсть начинает ныть от напряжения. Адвокаты обмениваются взглядами. Атмосфера в комнате сгущается с каждой секундой. ---------- Глава 13. Глава 13. — Нет, все в порядке, — слышу свой голос, странно спокойный и отстраненный, будто говорит кто-то другой. — Я внимательно изучила документы заранее, только просмотрю все еще раз. Это правда. Я ведь еще три дня назад с курьером подписала заявление на развод, а потом увидела экземпляр раздела имущества. Я читала их снова и снова, пока строчки не стали расплываться перед глазами от слез, которые наконец смогла пролить в одиночестве. Каждое холодное, юридическое слово казалось насмешкой над клятвами, которые мы давали друг другу. "До конца наших дней", "в богатстве и бедности", "в здравии и болезни". Не из вредности или чтобы насолить, а ради детей снова прохожусь по строчкам глазами. Заставляю загнать свои чувства куда подальше, потому что именно в данный момент решается судьба наших детей. Ради их счастья не спала ночами, чтобы не платить деньги бухгалтеру, а сама вела счета, вникала в каждую цифру, когда бизнес только начинался. Ради их благополучия в будущем я работала порой наравне с Самратом, когда старшие чуть подросли, хотя он настаивал, чтобы я оставалась дома. Я хотела быть для него не только женой и матерью его детей, но и партнером. Я хотела быть полезной ему. Хотела, чтобы не чувствовал себя тянущим на себе целую семью… То, что любила Самрата и делала все, чтобы он не волновался об уюте дома, о сытости детей, о чистоте и порядке его одежды, чтобы он встречался с инвесторами опрятным, утром воодушевляла на подвиги, а вечерами вселяла уверенность, что он сделал очень многое... Наверное, это все были мелочи... А я любила… Любила самоотверженно и всепоглощающе… Смотрела ему в рот и дышала им одним. Для меня он всегда был целым миром. Я была готова ради него на все. Через все прошла молча и никогда, ни разу не упрекнула, что чего-то мало или не хватает. С ним мне всегда все было достаточно. Я была счастлива уже оттого, что нахожусь рядом с ним… Но как выяснилось, что любовь моя безответна и была лишь тенью его первой любви — Адили, с которой он встречался еще до нашего знакомства. К которой, как оказалось, никогда не переставал испытывать чувства. У меня ведь целая жизнь прошла, я ведь никогда не думала, что может такой момент настать... Что я буду не нужна ему... Что двадцать семь лет могут превратиться в пыль от одного взгляда на другую женщину. Как жить дальше, кто подскажет? К кому пойти и спросить совета? Какая женщина сможет показать дорогу, идя по которой я смогу приглушить эту боль внутри? Есть ли вообще такая женщина? Глубокий вдох. Еще один. Боль в груди не утихает, но воздух немного проясняет голову. Переворачиваю последнюю страницу, вчитываясь в предложения, в которых каждому нашему ребенку Самрат оставляет наследство. Он всегда был хорошим отцом — строгим, но справедливым, любящим на свой сдержанный лад. И мне тоже выделил на безбедную старость — очень щедро, намного больше, чем полагается по закону. Но разве деньгами и вещами можно откупиться от чувств? От предательства? От разбитых надежд и несбывшихся планов? В висках пульсирует тупая боль. Перед глазами снова мелькают черные точки. Делаю еще один глоток воды, пытаясь успокоиться. Дрожащими пальцами беру ручку. Она кажется непомерно тяжелой, словно весит тонну. Каждый мой вдох теперь поверхностный и частый, грудь стиснута невидимым обручем. Подношу ручку к бумаге и замираю, не в силах поставить подпись. Сердце колотится где-то в горле, в ушах шумит, а перед глазами летают мушки. — Самайа, — говорит вдруг Самрат, и его голос, произносящий мое имя, отзывается острой болью под ребрами. Он впервые обращается ко мне напрямую за все время встречи. — Если у тебя есть возражения... В его голосе сквозит нетерпение, но есть что-то еще — может быть, тень вины? На его лице появляется выражение, которое я не могу расшифровать — брови слегка сдвинуты, в уголках глаз появляются морщинки, на мгновение губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем расслабиться снова. Нет, показалось. Только раздражение. — Никаких возражений, — обрываю его резче, чем собиралась. Каждый слог вылетает словно пуля. Не хочу слышать нотки нетерпения в его голосе. Не хочу видеть, как он смотрит на часы, думая о встрече с ней. — Все справедливо. Самрат вздрагивает от моего тона, и на секунду его маска невозмутимости дает трещину. В карих глазах, когда-то смотревших на меня с любовью, мелькает что-то похожее на удивление. Но он быстро берет себя в руки, выпрямляется, поправляет и без того идеально сидящий галстук. Справедливо. Какое бессмысленное слово. Разве справедливо, что после почти трех десятков лет семейной жизни я сижу здесь, готовясь поставить подписью крест на своем браке? Разве справедливо, что четверо детей, рожденных в любви, теперь должны мириться с разрушением своей семьи? Разве справедливо, что мое сердце разрывается на части, пока его, кажется, волнует только скорейшее завершение формальностей? Моргаю, чтобы отогнать непрошенные слезы. Не здесь. Не при нем. Не дам ему этого удовлетворения. Рука зависает над бумагой. Перед глазами всплывает картина из торгового центра — случайно увиденная мной сцена, ставшая началом конца. Самрат и Адиля, их переплетенные пальцы, его счастливый смех, который адресован не мне и который я не слышала в последний год точно. Легкий поцелуй, украдкой оставленный на ее виске. Интимность момента была настолько очевидна, что я застыла, не в силах двинуться с места, наблюдая, как рушится весь мой мир. Двадцать семь лет ожидания, пока я уйду с дороги. Сжимаю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть, и решительно вывожу подпись на документе. Самайа Волкан — возвращаю свою девичью фамилию вместе с девичьей свободой, которой никогда не хотела. — Пожалуйста, здесь тоже, — адвокат переворачивает страницу, его движения профессиональны и отточены. Снова подпись. И еще одна. И еще. Каждая — как удар ножом по сердцу. С каждым росчерком пера словно отсекаю часть своей прошлой жизни. С каждым движением руки перечеркиваю годы, проведенные вместе. Каждый завиток подписи — еще один камень в стену, которая теперь навсегда встанет между нами. Пальцы сводит от напряжения, ручка едва не выскальзывает, оставляя кляксу на безупречно белом листе. Маленькая черная кровоточащая рана на бумаге — точно такая же, как на моем сердце. Наконец, последняя страница. Напротив моей подписи уже стоит подпись Самрата — до боли знакомый размашистый почерк, уверенный и четкий. Как часто я любовалась этой подписью на поздравительных открытках, на документах, на любовных записках, которые он оставлял мне в начале нашего брака. "Люблю тебя до луны и обратно", — писал он тогда. Писал ли он Адиде такие записки? — Вот и все, — нотариус забирает документы, скрепляет их печатью. Звук штампа, ударяющегося о бумагу, кажется финальным аккордом похоронного марша. — На этом эта часть процедуры окончена. Вот и все. Двадцать семь лет брака заканчиваются этой сухой фразой в стерильно-белом офисе. Без фанфар, без прощальных слов, без признания заслуг. Юридическая процедура, не более того. Самрат уже поднимается с места, застегивая пиджак уверенным движением. Его адвокат собирает бумаги, складывая их в дорогой кожаный портфель. Все произошло так быстро и буднично, словно подписание обычного делового контракта, а не документа, разрывающего священные узы. — Поздравляю, — говорит мой адвокат, и эта фраза звучит как кощунство. Поздравлять с разрушением? С потерей? Я сижу, не в силах подняться. Ноги словно приросли к полу, а в груди разрастается пустота, угрожающая поглотить меня целиком. Адвокат Самрата пожимает руки коллегам, но мне лишь вежливо кивает. И вот теперь они направляются к выходу — мой теперь уже бывший муж и его представитель. Все выходят, а я залпом допиваю воду в стакане. Облегчения, хотя бы малейшего, не наступает. Чтож… это все равно конец. Остальная формальная часть на адвокате. А мне пора собираться в путь. Я выхожу последней. С прямой спиной, с гордо поднятой головой, с пепелищем вместо души. Но никто это не увидит. ---------- Глава 14. Глава 14. Рассвет застает меня в дороге. Я смотрю в окно такси, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают горизонт в розовато-золотистые тона. Дорога петляет между холмами, уводя меня все дальше от города, от прошлой жизни. Дышать все так же тяжело. Я оставила часть своей души в городе. Или даже всю душу там… Всего пять чемоданов – вот и вся моя жизнь после двадцати семи лет брака. Одежда, фотоальбомы, несколько памятных вещей и документы. Остальное осталось там, в доме, который больше мне не принадлежит. Сборы были мучительны в своей краткости. Переступив порог некогда родного дома, я позволила себе лишь мимолетный взгляд на знакомые комнаты. Дрожащими руками собирала самое необходимое, стараясь не задерживаться у гардероба Самрата, хотя пальцы сами тянулись к его вещам. Нижнее белье, повседневная одежда, верхняя одежда, несколько пар туфель и сапог – какая ирония, я, уже привыкшая к отдельной гардеробной, теперь умещаю свою жизнь в несколько чемоданов. Свекровь встретила меня у лестницы, глаза ее были красными от слез. Она обняла меня так крепко, словно удерживала от падения в пропасть. "Прости, доченька, – шептала она, гладя меня по спине, – я не хотела, чтобы так вышло. Но он мой сын, и я не могу ничего сделать". Я только кивала, не в силах произнести ни слова, боясь, что рыдания вырвутся наружу. Благодарила за те годы, что она была мне второй матерью, за ее мудрость, за те моменты, когда мы находили общий язык, не доводя разногласия до конфликта, не вмешивая в них Самрата. Зухра, наша старая экономка, плакала не таясь. Она собиралась со мной, говорила, что не может оставить меня одну, но я видела ее взгляд, брошенный на свекровь – пожилую женщину нельзя было бросать. Я мягко отказалась, обняла эту преданную душу, которая столько лет поддерживала порядок в нашем доме, и пообещала звонить. Они провожали меня до такси – две женщины, ставшие семьей, которую я теперь теряла вместе с мужем. Дети ждали меня в съемной квартире, куда я вернулась после подписания документов. Мои дорогие, они не смогли скрыть свою боль и досаду от произошедшего. Им самим нужна была поддержка и помощь… Я была сдержанна, говорила о планах, о будущем, о том, что все наладится. Передала Кариму управление своей долей акций "Булут Корпорейшн" – мне они пока что ни к чему, а ему пригодятся. Близняшки и Рустам тоже временно доверили ему свои доли, чтобы не терять голоса при принятии решений, для них мир бизнеса неизведанный и непонятный. Вскоре я отправила их по домам, сославшись на усталость. На самом деле, просто не могла больше притворяться сильной. Как только дверь за ними закрылась, я сползла по стене, сотрясаясь от беззвучных рыданий, пока не отключилась прямо на полу от изнеможения. А утром позвонила в банк, обналичила часть денег, вызвала такси и отправилась в свое родное село, не сказав детям ни слова – я бы не выдержала прощания с ними. Я позвонила им после обеда, сказала, что уже уехала и позвоню при приезде туда, пусть не волнуются. Такси петляет по узким улочкам Алтынкея, водитель несколько раз сверяется с адресом, который я ему продиктовала. Наконец, рано утром, как раз застаем рассвет, машина останавливается перед знакомым двухэтажным домом из желтого камня, увитым диким виноградом. – Приехали, госпожа, – говорит водитель, разворачиваясь ко мне. – Тут вроде никто не живет... – Это мой родительский дом, – отвечаю, доставая из кошелька купюры, не забываю про щедрые чаевые, ему еще обратно ехать, а в дороге был очень тактичен, не лез с расспросами . – Помогите, пожалуйста, с чемоданами. Вдыхаю полной грудью воздух родного села – запах горных трав, свежескошенной травы. Водитель выгружает мои чемоданы, с любопытством оглядываясь вокруг. Для городского жителя сельская тишина всегда кажется подозрительной, словно затишье перед бурей. Предлагаю из вежливости отдохнуть с дороги водителю, но тот отказывается, сказав, что он позавтракает в местной кафешке, которую заприметил по дороге сюда. Да и обратно ему надо, а то не успеет вовремя в город вернуться. На этом и распрощались. Ключ скрипит, поворачиваясь в замочной скважине, и дверь со скрипом отворяется, выпуская затхлый, застоявшийся воздух. Темные силуэты мебели, укрытой белыми чехлами, кажутся призраками прошлого. Здесь остановилось время. Оставляю чемоданы в прихожей, закрываю за собой дверь, и медленно иду по коридору, запуская пальцы в густую пыль на подоконниках. В голове пусто, даже мысли исчезли, оставив только гулкую, звенящую пустоту. Отдергиваю шторы, и солнечный свет врывается в комнату, безжалостно обнажая следы запустения. Пыль танцует в солнечных лучах, оседая на мою черную блузку. Это символично – пыль на одежде цвета траура. Я ведь действительно в трауре, только не по умершему человеку, а по умершей любви. Опускаюсь на край застеленной кровати и только тогда позволяю себе сломаться. Рыдания вырываются из груди, сотрясая все тело, выплескивая наружу боль, которую сдерживала последние дни. Кричу в подушку, пока голос не срывается до хрипа. Никто не услышит. Никто не узнает, как разбивается на мелкие осколки сердце Самайи Волкан. Звонок от Карима раздается уже после обеда. Голос сына звучит взволнованно, он расспрашивает о моей жизни, рассказывает новости. И затем, словно невзначай, сообщает, что отец спрашивал обо мне. Эти слова заставляют моё сердце сжаться болезненным спазмом. Часть меня отчаянно хочет узнать подробности, другая – боится любого упоминания о Самрате. – Мама, как ты доехала? – его голос напряжен, в нем слышится неприкрытая тревога. – Хорошо, милый. Дом немного запущен, но я уже привела кухню в порядок. Красиво здесь, надо будет вам всем приехать, когда закончатся экзамены. В горле пересыхает от фальшивого энтузиазма, которым пытаюсь наполнить свои слова. Бросаю взгляд на виноградник за окном – лозы дикие, непослушные, требующие заботливых рук. – Как вы там? Как девочки, как Рустам? – Нормально, – отвечает Карим после паузы. – Все решили остаться в моей квартире. К отцу... никто не хочет. Сердце сжимается от мысли о том, что дети тоже страдают из-за нашего развода. Но я не могу, не имею права втягивать их в это противостояние. – Карим, вы должны общаться с отцом. Он любит вас. – Может быть, – его голос становится жестче. – Но все же предал. – Сынок, – усилием воли сдерживаю подступающие слезы. – Так бывает. Люди меняются, чувства угасают... Не могу заставить себя произнести «он полюбил другую». Слова застревают в горле, как осколки битого стекла. – Помолвка пока отложена, – неожиданно говорит Карим, меняя тему. – Родители Фариды хотят подождать... Посмотреть, как все уляжется. Новая волна вины накрывает с головой. Теперь еще и его счастье под угрозой из-за нашего развода. А с будущей возможной сватьей я не разговаривала перед отъездом. Она позвонила мне сама перед разводом и выразила искреннее сочувствие по поводу случившегося. Мы с ней хорошо ладили, не услышала в ее тоне ничего кроме соболезнований… Только я быстро свернула разговор, поблагодарив. Мне не нужно было чья-то жалость, я вообще бы в тот момент, чтобы обо мне все забыли… – Прости, сынок. Я... – Это не твоя вина, мама, – перебивает он резко. – Ты не должна извиняться за него. Разговор заканчивается обещаниями созвониться позже. Кладу телефон на стол и долго сижу неподвижно, глядя на заросший сад. Сколько же здесь работы... И это хорошо. Чем больше дел, тем меньше времени на воспоминания. Первая ночь в родительском доме кажется бесконечной. Кровать будто скрипит при каждом движении, напоминая о моем одиночестве. За окном шелестят листья старых деревьев, а в углу комнаты тикают старинные часы – свидетели моего детства. В голове постоянно прокручиваются картинки прошлого... Все это кажется теперь странным сном, от которого я внезапно пробудилась. Отчаянно хочется позвонить ему, услышать голос, убедиться, что все это страшная ошибка, что он одумается, вернется. Пальцы уже тянутся к телефону, но я сжимаю руку в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Физическая боль отрезвляет, возвращает в реальность. Нет. Он сделал свой выбор. И этот выбор – не я. К рассвету забываюсь тяжелым сном без сновидений, чтобы проснуться от звука собственного крика. Всего на мгновение мне показалось, что все в порядке, что я дома, что Самрат спит рядом... А потом реальность обрушилась всей своей тяжестью. Новый день начинается с инвентаризации. Составляю список необходимых покупок и ремонтных работ – давно замеченная привычка упорядочивать хаос вокруг, когда внутри бушует ураган. Окна нараспашку, тряпка в руках, ведро с водой. Мою, чищу, выметаю паутину, протираю каждую поверхность до блеска, двигаю тяжелую мебель, едва переводя дыхание от усталости. Только бы не думать. Только бы не чувствовать. К полудню кухня сияет чистотой, а я, взмокшая и измотанная, сижу на веранде, пью свежезаваренный чай. Перекусываю кусочком хлеба с сыром. Я не чувствую вкуса, но заставляю себя глотать. Нельзя гробить свое здоровье. Мне нужны силы. Нужно жить дальше. Ради детей. Ради себя самой. Постепенно дом возвращается к жизни. С каждым днем становится немного легче дышать. Соседи, заметив мой приезд, заглядывают познакомиться – старые помнят моих родителей, молодые просто любопытствуют. Я отвечаю вежливо, но отстраненно, не вдаваясь в подробности своей жизни. Некоторые молодые мужчины помогают мне с особо тяжелой работой – починить крышу, обрезать давно разросшиеся деревья. Они смущаются, когда я предлагаю деньги, но с благодарностью принимают домашнюю выпечку и банки с вареньем, которые я начала готовить из фруктов, что в изобилии растут в саду. Руки помнят как все делается, знания вновь понадобились… Проходит неделя, потом две. Я теряю счет дням, которые сливаются в один бесконечный поток механических действий. Подъем с рассветом, работа в саду до изнеможения, уборка, стирка, готовка для себя одной, хотя кусок не лезет в горло. Потом бессонная ночь и снова рассвет. В конце весны виноградник уже начинает показывать первые признаки жизни под моими заботливыми руками, а я уже познакоилась с теми, кто остался в селе. Многие помнят меня девочкой, расспрашивают о жизни в городе, но никто не спрашивает о муже – должно быть, деревенское радио уже разнесло новости о моем разводе. Виноградник постепенно преображается под моими руками. Обрезаю лозы, выпалываю сорняки, привязываю молодые побеги к шпалерам. Руки в мозолях, спина ноет от постоянных наклонов, кожа покрывается загаром, которого я избегала всю жизнь. Снотворное, которое выписал местный врач, немного помогает, но сны... сны никуда не деваются. В них Самрат всегда рядом – смеется, целует, обнимает. В них он не предавал меня, не выбирал другую, не разрушал нашу семью. В них мы по-прежнему счастливы. И каждое пробуждение – как новое предательство. По вечерам звоню детям, стараясь, чтобы они не заметили моей боли. Улыбаюсь в камеру телефона, показываю обновленный сад, рассказываю о планах отремонтировать террасу. Этот спектакль выматывает больше, чем тяжелая физическая работа. – Мама, ты похудела, – замечает Джамиля во время очередного звонка. Её медицинский взгляд подмечает то, что я пытаюсь скрыть декоративной косметикой, которую на автомате закинула в привезенные с собой чемоданы – бледность, круги под глазами, запавшие щеки. – Это от работы в саду, дорогая, – отмахиваюсь с напускной беззаботностью. – Очень много дел, едва успеваю перекусить. Зато смотри, какой стал виноградник! Поворачиваю камеру на ряды аккуратно подвязанных лоз, демонстрируя крошечные зеленые грозди. – Ты выглядишь измученной, – не отступает Джамиля. – Может, нам приехать? – Ни в коем случае! У вас диплом, у Рустама экзамены. Я прекрасно справляюсь, честное слово. Разговор каким-то образом переходит на Самрата. Дети почти не видятся с ним – он занят работой и... своей новой жизнью. Джамиля неохотно рассказывает, что Адиля сразу переехала в наш дом. В мой дом. – Не бери в голову, милая, – говорю, сжимая телефон так, что пальцы белеют. – Так будет лучше для всех. Каждый раз после разговора долго сижу на веранде, глядя в темноту. Тело сотрясает дрожь, несмотря на теплый вечер. Внутри все обмирает от мысли, что она спит в моей постели, ест за моим столом, ходит по моему дому... Нет, не моему. Не моему уже. Виски сжимает невидимыми тисками. Глотаю снотворное, запивая водой, и жду, когда оно подействует, унося в милосердное забытье без сновидений. А потом один из дней переворачивает мой устоявшийся рутинный порядок. ---------- Глава 15. Глава 15. – Самайа? Самайа Волкан, это ты? Оборачиваюсь на знакомый голос, щурясь на яркое солнце. У местного рынка стоит женщина, смутно знакомая. Её лицо озаряет улыбка, когда наши взгляды встречаются. – Айдана? Она бросается ко мне, обнимая с такой искренней радостью, что я на мгновение теряюсь. Моя школьная подруга, с которой мы не виделись... сколько? Двадцать лет? Больше? – Ты не изменилась! – восклицает она, отстраняясь, чтобы оглядеть меня. – Все такая же красавица! Что ты делаешь в нашей глуши? Краткий ответ о возвращении в родительский дом явно не удовлетворяет её любопытство, но она деликатно не расспрашивает дальше. Вместо этого приглашает на чай. Ее дом через несколько улиц – маленький, но уютный, наполненный ароматами выпечки и детским смехом. Двое внуков играют во дворе, периодически забегая проверить, не готово ли угощение. Айдана болтает без умолку, рассказывая о своей жизни, о детях, о внуках. О муже, с которым прожила счастливые тридцать лет и который умер три года назад от сердечного приступа. – Я думала, не переживу, – говорит она, разливая чай по пиалам. – Но дети, внуки... Жизнь продолжается, знаешь? Киваю, не доверяя своему голосу. Её слова проникают глубже, чем она могла бы представить. Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она закончилась, она продолжается. Младший внук Айданы, шестилетний Алишер, вбегает в комнату с покрасневшими глазами и хлюпающим носом. – Ба, Мухтар меня толкнул! – жалуется он, забираясь к ней на колени. – Ну-ну, – она гладит его по голове. – Где болит? Давай посмотрим. Айдана осматривает небольшую ссадину на коленке, промывает её, дует, чтобы "прошла боль", и маленький Алишер вскоре убегает обратно играть, забыв о своих горестях. – Дети такие, – улыбается она, качая головой. – Вчера у него была температура под сорок, думала, с ума сойду от страха. Врача еле нашли. – Врача? – переспрашиваю, вспоминая, что в детстве в селе был хороший медицинский пункт. – Ох, не говори, – вздыхает Айдана. – С медициной у нас теперь беда. Молодые врачи уезжают в город, где платят больше. Остался только старый доктор Хасан, но он уже почти не видит, да медсестра Фатима. До ближайшей нормальной больницы пятьдесят километров. Вот и везем детей туда, когда прижмет. Она продолжает рассказывать о проблемах села, но я уже не слушаю. В голове вспоминается разговор с детьми, где я говорила, что хочу восстановить местную больницу. Я об этом забыла, тогда я больше говорила, чтобы отвлечь детей, а теперь… Теперь эта идея – сначала смутная, неясная, потом все более четкая и определенная. Местная больница. Реконструкция. Современное оборудование. Что-то, что может дать смысл моему существованию. Что-то, что может помочь людям. Что-то, что... – Самайа? Ты меня слушаешь? – голос Айданы выдергивает из задумчивости. – Прости, задумалась, – улыбаюсь, впервые за долгое время чувствуя, как внутри просыпается что-то похожее на энтузиазм. – Расскажи мне больше о медицинском пункте. Здание еще стоит? Кто им владеет сейчас? Старое здание медпункта выглядит еще более заброшенным, чем мне помнилось. Облупившаяся краска, разбитые окна, покосившееся крыльцо. Внутри не лучше – протекающая крыша оставила на потолке разводы плесени, стены покрылись трещинами, от медицинского оборудования остались лишь ржавые металлические каркасы. Доктор Хасан, сгорбленный старик с катарактой на обоих глазах, принимает пациентов в единственной относительно сухой комнате. Его осунувшееся лицо озаряется слабой улыбкой, когда он узнает меня. – Маленькая Самайа, – его голос дрожит от возраста и волнения. – Помню, как ты приходила к нам с расшибленными коленками. Все бегала, лазила по деревьям. А теперь, гляди, какая дама... Пожимаю его сухую, как пергамент, руку, чувствуя комок в горле. Этот человек лечил меня, моих родителей, многих односельчан. А теперь он вынужден работать в таких условиях – без оборудования, без медикаментов, почти без зрения. Медсестра Фатима, женщина лет сорока с усталым взглядом, показывает мне остальные помещения, рассказывая о своей работе. Она единственная, кто помогает доктору Хасану, выполняя функции и медсестры, и санитарки, и иногда даже водителя скорой помощи, когда приходится везти тяжелых пациентов в районную больницу. – Никто не хочет сюда ехать, – говорит она без особой горечи, просто констатируя факт. – Зарплата маленькая, условия ужасные. Молодым врачам здесь делать нечего. В этот момент привозят новую пациентку – пожилую женщину с подозрением на инсульт. Фатима быстро преображается, становится собранной, четкой в движениях. Она ловко измеряет давление, проверяет зрачки, дает указания родственникам больной. – Нужно в город, немедленно, – говорит она, бросая взгляд на часы. – Каждая минута на счету. Наблюдаю, как они грузят женщину обратно в видавший виды джип, единственный транспорт, способный преодолеть разбитую дорогу до ближайшей трассы. Пятьдесят километров по горной дороге с человеком, которому нужна экстренная медицинская помощь. Скольких можно было бы спасти, если бы здесь было нормальное оборудование? Сколько жизней можно было бы изменить к лучшему? С этой мыслью отправляюсь прямиком к главе села – седому, морщинистому мужчине, который помнит еще моего деда. Он приветлив, но насторожен, когда я заговариваю о больнице. "В бюджете нет денег даже на текущий ремонт, не то что на капитальный," – разводит он руками после долгого разговора. – "Из центра выделяют копейки, мы последние в очереди на финансирование. Единственный вариант – найти инвесторов или... сделать ремонт из своего кармана." Из своего кармана... Я не думаю об этом варианте. Все полученное при разводе с основном оставила детям, перевела акции на Карима. Но насчет инвесторов... У меня неплохие связи благодаря годам работы с Самратом. Помогая ему управлять полями, я познакомилась со многими влиятельными людьми. Да и на званые вечера постоянно с еще тогда мужем выбиралась… Возвращаюсь домой с твердым намерением. Идея, зародившаяся во время разговора с Айданой, теперь приобретает конкретные очертания. У меня есть деньги – часть от продажи акций корпорации Самрата, которые он великодушно "выделил" мне при разводе. Есть связи в мире бизнеса, наработанные за годы в корпорации. И сейчас у меня появилась цель. Одновременно в голове зреет и другая мысль – осмотреть окрестные земли на предмет пригодности для выращивания хлопка. Земли здесь дешевле, чем вблизи города, рабочие руки тоже найдутся, а работа... работа помогает не думать о Самрате, не представлять его счастливым с другой. Впервые за столько месяцев сажусь за ноутбук, открываю новый документ и начинаю набрасывать план реконструкции больницы. Мысли текут быстро, пальцы едва успевают за ними. Составляю список необходимого оборудования, набрасываю приблизительную смету, планирую этапы работ. Телефонный звонок отвлекает от работы уже глубокой ночью. На экране высвечивается имя младшего сына. – Мама... Отец спрашивал о тебе... ---------- Глава 16. Глава 16. Телефонный звонок отвлекает от работы уже глубокой ночью. На экране высвечивается имя младшего сына. – Привет, милый, – говорю, стараясь, чтобы голос не выдал усталости. – Ты не спишь? – голос Рустама звучит напряженно. – Я разбудил? – Нет-нет, я работаю над одним проектом, – отвечаю, прижимая телефон плечом, чтобы продолжать печатать. – Как твои экзамены? – Нормально, – пауза. – Мама... Отец спрашивал о тебе. Пальцы замирают над клавиатурой. В груди разливается холод, стискивая сердце невидимыми тисками. – Правда? – голос звучит слишком высоко, слишком натянуто. – И что ты ему сказал? – Что ты в порядке, – отвечает Рустам после паузы. – Что занята ремонтом дома и садом. Что... счастлива. Счастлива. Какое странное слово. Что такое счастье? Отсутствие боли? Тогда я определенно не счастлива – боль никуда не делась, она просто притупилась, стала привычной, как хроническая болезнь, с которой учишься жить. – Спасибо, родной, – произношу наконец. – Как у вас с отцом? Помирились? – Не совсем, – его голос падает до шепота. – Он привел её в дом, мама. Она ходит по нашему дому, как будто всегда там жила. Спит в твоей спальне, готовит на твоей кухне... Каждое слово как удар ножом. Сжимаю зубы, чтобы не застонать от боли, разрывающей сердце. – Это теперь её дом, Рустам, – говорю тихо. – И я хочу, чтобы ты относился к ней с уважением. Она не виновата... Не виновата… Слова застревают в горле. Кого я пытаюсь обмануть? Конечно, она виновата! Разрушила нашу семью, забрала моего мужа, перечеркнула двадцать семь лет моей жизни. Но какой смысл в этой ненависти? Она не сделает меня счастливее, не вернет Самрата, не изменит прошлого. – Мам, я хочу приехать к тебе, – вдруг говорит Рустам. – Хотя бы на выходные. – Нет, милый, – мой ответ звучит тверже, чем я планировала. – Тебе нужно готовиться к поступлению. Я справляюсь, правда. У меня теперь есть важное дело – реконструкция местной больницы, помнишь, я говорила тогда? Я тебе пришлю свой проект, ты удивишься, сколько всего я уже запланировала. Разговор заканчивается обещаниями связаться завтра, обычными словами любви и поддержки. Но после того, как кладу трубку, долго сижу неподвижно, глядя в темноту за окном. Он привел её в дом. Конечно привел. Он любит её. Он всегда её любил – все эти годы, пока я наивно верила, что являюсь центром его вселенной. Слезы беззвучно катятся по щекам, но я не пытаюсь их остановить. Пусть текут. Это последние слезы, которые я проливаю из-за Самрата Булута. Последние слезы перед началом новой жизни. Глубоко вздохнув, возвращаюсь к работе над проектом больницы. Завтра начну обзванивать строительные компании, свяжусь с поставщиками медицинского оборудования, подам заявку на обновление лицензии для медицинского учреждения... У меня много дел. Много важных, нужных дел. Жизнь продолжается. Я заставлю себя продолжить жить дальше. Утро встречает меня рассветом, просачивающимся сквозь кружевные занавески. Потягиваюсь и чувствую, как ноют мышцы от вчерашней работы в саду. При этом в голове кружился рой мыслей о больнице – план реконструкции, бюджет, поиск инвесторов. Встаю с постели, ступая босыми ногами по прохладному деревянному полу. За окном щебечут птицы, воздух напоен ароматом цветущего сада. Это странное, почти забытое чувство – проснуться с целью, с мыслями о чем-то, кроме Самрата. Я поймала себя на мысли, что впервые за эти месяцы не проснулась с ощущением пустоты и боли в груди. Словно ночь забрала часть моей горечи, оставив вместо нее что-то новое – пока хрупкое, но живое. Ополаскиваю лицо холодной водой, а затем долго смотрю на свое отражение в зеркале. Зеленые глаза с золотистыми крапинками все еще кажутся потухшими. Морщинки вокруг глаз стали глубже – следы не только возраста, но и пережитой боли. Провожу медленно пальцами по скулам, по линии подбородка. Я все еще здесь. Все еще жива. Спускаюсь на кухню, завариваю крепкий кофе, выношу чашку на веранду. Сделав глоток, достаю телефон и начинаю просматривать список потенциальных инвесторов, составленный вчера ночью. В основном это мелкие предприниматели из ближайших городков, с которыми мы вряд ли пересекались на деловых встречах. В конце списка несколько крупных компаний, с владельцами которых я знакома лично. Хмурюсь, глядя на эти имена – слишком много воспоминаний о Самрате, о совместных ужинах, о вечерах в компании этих людей. Хватит. Не сейчас. Сосредоточься на деле. Делаю глубокий вдох и набираю первый номер из списка. К полудню я уже охрипла от бесконечных телефонных разговоров. Пальцы болят от записывания имен, цифр, условий. Желудок сводит от голода – я снова забыла поесть, полностью погрузившись в работу. Результаты неутешительные: мелкие предприниматели заинтересованы, но не готовы вкладывать крупные суммы. Большинство говорят о "сложной экономической ситуации", о "рисках вложений в социальную сферу". Раздраженно захлопываю блокнот. Когда-то я умела убеждать людей, находить к ним подход. Что со мной случилось? Неужели развод лишил меня деловой хватки вместе с самоуважением? Вспоминаю, как четыре года назад мы с Самратом привлекали инвесторов для строительства новой фабрики. Я тогда организовала презентацию, подготовила расчеты, лично звонила каждому потенциальному партнеру. Самрат был в восторге, сказал, что без меня ничего бы не получилось... К горлу подкатывает тошнота. Снова он. Снова воспоминания. Резко встаю из-за стола, опрокидывая пустую чашку. Она падает на пол, но не разбивается, а катится, описывая полукруг, словно пьяная… Надо сосредоточиться. Забыть. Идти дальше. Наливаю воды, делаю несколько глубоких вдохов. Перед глазами встает лицо Алишера, шестилетнего внука Айданы. Его ссадина на коленке. Рассказ, что у него была высокая температура. Ради таких детей стоит бороться. Ради тех, кто еще не умеет бороться сам. Закрываю глаза, собираюсь с мыслями и набираю следующий номер из списка. На этот раз я представляюсь просто: – Здравствуйте, меня зовут Самайа. Я работаю над проектом реконструкции сельской больницы… Только мое имя. Без фамилии, без ссылок на мужа. Бывшего мужа. Так проходит еще час – один отказ за другим, с разными формулировками, но с одинаковым результатом. Небольшие компании не могут позволить себе такие траты, а до крупных мне не удается достучаться – секретари вежливо берут мои контакты, обещают, что руководство перезвонит. Я знаю, что значит это обещание. Таким образом яотшивают нежелательных просителей. К вечеру я вымотана физически и эмоционально. Голова раскалывается, в висках пульсирует боль, голос осип до хрипоты. И всё впустую – ни один серьезный инвестор не проявил интереса. Падаю на диван, закрываю лицо руками. Неужели я была просто приложением к Самрату? Кукла, которая могла функционировать только при наличии его имени, его власти, его связей? – Я не это хочу доказать, – шепчу самой себе. – Не статус мужа. Не его значимость. Я хочу помочь этим людям. Просто помочь… Пью теплую воду, смягчая горло. Несколько минут сижу в тишине, собираясь с мыслями. Потом решительно беру телефон и открываю список снова. На этот раз мой взгляд падает на имена крупных бизнесменов, с которыми мы общались на приемах и деловых ужинах. Каждое имя – укол в сердце, напоминание о прошлой жизни. Но это нужно не мне, а детям вроде Алишера, женщинам вроде той, с подозрением на инсульт… Выбираю номер, глубоко вздыхаю и начинаю звонить. Горло перехватывает, когда милый женский голос отвечает: – Приемная господина Измаилова. Меня бросает в жар от воспоминаний – последний раз я видела Измаилова на дне рождения Самрата два года назад. Они вместе играли в гольф, а мы с его женой обсуждали новую коллекцию какого-то модного дома... – Здравствуйте, это Самайа... – запинаюсь, не зная, как представиться. Волкан? Булут? – Самайа Волкан. Мне нужно поговорить с господином Измаиловым по поводу возможных инвестиций. – Господин Измаилов сейчас занят. Могу я узнать подробнее о цели вашего звонка? Глубокий вдох. Я могу это сделать. – Я работаю над проектом реконструкции больницы в селе Алтынкей. Нам нужны инвесторы для полного обновления медицинской инфраструктуры. – Понимаю, – голос на другом конце провода становится еще более отстраненным. – Я передам ваше сообщение господину Измаилову. Оставьте, пожалуйста, свои контактные данные. Диктую номер телефона, прекрасно понимая, что звонка не будет. Но все равно благодарю и вежливо прощаюсь. И так – с каждым номером из списка, с каждым знакомым именем. Некоторые секретари узнают мой голос, в их тоне слышится любопытство: почему жена Самрата Булута звонит под своей девичьей фамилией? Почему просит о встрече, а не приглашает на очередной прием? Что произошло? Но это не облекается в слова. Уже почти стемнело когда я без сил лежу на диване. Смотрю в одну точку на потолке. Я всех обзвонила, всем продиктовала свои контакты. Я понимаю, что не знают меня по фамилии Волкан, а только как Булут. Но и имя Самайа редкое среди моего бывшего круга общения. Я уже не думаю как буду выглядеть в глазах других. Сейчас у меня есть идея и цель – и я дойду до нее... Телефонный звонок с вибрацией под боком вырывает из прострации. Поднимаю руку и смотрю на наручные часы – в такое время могут звонить только дети после учебного и рабочего дня. Зажмуриваюсь и собираюсь с силами. Нужно играть роль пусть и уставшей, но счастливой матери своих детей. Сажусь на диване, не глядя на экран, принимаю звонок. –Телефонный звонок вырывает меня из полудремы. Вибрация под боком заставляет вздрогнуть, и я инстинктивно тянусь к телефону, даже не глядя на экран. В это время обычно звонят дети после учебы. Сажусь прямее на диване, собираюсь с силами и пытаюсь растянуть губы в улыбке как при команде режиссера “Начали!”. Но не успеваю сказать ни слова как прилетает: – Ты совсем рассудок потеряла в своем ауле? ---------- Глава 17. Глава 17. – Ты совсем рассудок потеряла в своем ауле? – обрушивается на меня знакомый голос, от которого мгновенно стынет кровь в жилах и по спине пробегают мурашки размером с тарантулов. Это не видеозвонок. Это голос из прошлого, который я мгновенно узнаю каждой клеточкой своего тела. Самрат. После стольких недель тишины. Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться так бешено, словно пытается вырваться из груди. Хорошо, что я сижу, иначе так бы и упала на месте. Чувствую как во рту мгновенно пересыхает. Пальцы крепче сжимают телефон, костяшки белеют от напряжения, а дыхание становится поверхностным и частым. – Что ты себе позволяешь? – его голос полон такой ярости, какой я не слышала за все годы нашего брака. В нем звенит металл, каждое слово режет, как лезвие. – Ты звонишь моим партнерам за моей спиной? Выставляешь меня на посмешище перед всеми, с кем я веду дела годами? Мысли лихорадочно мечутся, пытаясь понять, о чем он говорит. В висках начинает пульсировать тупая боль, а перед глазами на секунду все плывет. Неужели мои звонки насчет финансирования больницы... Но я никогда не упоминала его имя, никогда не использовала наши прежние связи. Я была предельно осторожна и корректна. Я смотрю на свои руки – загорелые, с мозолями и царапинами от работы в саду – такие непохожие на ухоженные руки госпожи Булут, которой я была раньше. – Я не понимаю, о чем ты, – голос звучит тише, чем хотелось бы, с предательской дрожью, которую не могу скрыть. Язык еле ворочается, будто распух во рту, а к горлу подступает тошнота. – Не притворяйся! – рычит он, и я почти вижу, как желваки ходят на его скулах, как потемнели от гнева карие глаза. Так бывало редко, но я всегда узнавала эти признаки надвигающейся бури. – Ты обратилась к Ахметову! Позвонила Керимову! Просила денег у Нуралиева! Они мои партнеры! МОИ! Какого черта ты лезешь в мои деловые отношения? Каждое слово бьет наотмашь, заставляя съеживаться. Его гнев почти осязаем – горячий, ядовитый, пульсирующий через телефонную линию. Инстинктивно обхватываю себя свободной рукой, словно защищаясь от невидимых ударов. В памяти всплывает воспоминание: двадцать первая годовщина нашей свадьбы, Самрат представляет меня Нуралиеву на приеме. Рука тогда еще мужа собственнически лежит на моей талии, глаза светятся гордостью. "Моя жена – моя главная опора", – говорил он тогда. Где теперь тот Самрат? Передо мной чужой человек, извергающий обвинения. – Я звонила им насчет благотворительного проекта, – произношу, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос все равно дрожит, а в груди разливается болезненный холод. – Реконструкция сельской больницы нужна людям. Я не упоминала тебя, не использовала твое имя... Глотаю окончание фразы, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Встаю и подхожу к окну, вцепившись пальцами в подоконник. За окном виноградник, над которым я трудилась все эти недели – ровные ряды лоз, зеленеющие листья, первые грозди. Маленький островок порядка в хаосе моей разрушенной жизни. – Не лги мне! – перебивает он, и я слышу, как что-то с грохотом падает на другом конце линии. Вздрагиваю всем телом, представляя, как он сметает вещи со стола одним резким движением руки. Знакомая картина – редкая, но от этого не менее пугающая. – Ты думаешь, они не знают, кто ты? Не помнят, что ты была моей женой? Адиля теперь вынуждена краснеть из-за твоих выходок! Адиля. Имя отзывается болью где-то под ребрами, острой и резкой, словно туда вонзили раскаленный прут. По телу пробегает волна жара, сменяющаяся ознобом. Желудок сжимается в тугой узел, и я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать в голос. Представляю, как она стоит рядом с ним в нашем… теперь уже их доме, может быть, заламывая себе руки, слушая этот разговор, наблюдая, как он отчитывает свою бывшую жену. Ее, должно быть, забавляет эта сцена унижения. А может быть она волнуется за душевное равновесие ее мужа… Сердце сжимается от этой картины, а по вискам стекают капельки пота, несмотря на прохладу в комнате. – Я не... – Молчи и слушай, – его голос понижается до опасного шепота, от которого мурашки бегут по коже. Это тон, который раньше он приберегал для самых серьезных конфликтов с конкурентами. Никогда для меня. – Я запрещаю тебе контактировать с кем-либо из моих деловых партнеров. Запрещаю использовать наше прошлое. Запрещаю даже упоминать фамилию Булут. Ты больше не имеешь к ней никакого отношения. Ты поняла меня? Его слова, холодные и резкие, повисают в воздухе, будто морозный узор на стекле. Дышать становится все труднее, воздух будто загустел, его не хватает легким. Пальцы, сжимающие телефон, немеют, а подушечки покалывает от напряжения. Двадцать семь лет я жила с этим человеком, родила ему четверых детей, поддерживала во всем, вытирала пот с его лба, когда он болел, готовила его любимые блюда, выслушивала его проблемы, сглаживала острые углы в отношениях с деловыми партнерами... Вспоминаю, как сидела ночами с маленьким Каримом, когда у него резались зубки, а Самрат спал перед важной встречей. Как отказывала себе в новой одежде, чтобы он мог купить дорогой костюм для переговоров. Как стояла за его спиной на каждом приеме, на каждом корпоративе, улыбаясь и поддерживая нужные разговоры. И теперь он запрещает мне?Мне? ---------- Глава 18. Глава 18. И теперь он запрещает мне?Мне? И где-то глубоко внутри что-то меняется. Боль сменяется гневом – медленным, горячим, поднимающимся откуда-то из глубины души. Он разливается по венам, достигает сердца, заставляя его биться чаще, добирается до мозга, проясняя мысли. Выпрямляю спину, глубоко вдыхаю, чувствуя, как расправляются плечи. Перед глазами проносится картина из больницы – собранная Фатима, отдающая приказ отвезти в город женщину с инсультом. А если она не доехала до больницы? А сколько таких больных в обозримом будущем будет? – Я не использовала твое имя, – мой голос внезапно обретает твердость, звуча низко и уверенно. – И не собираюсь. Но я имею полное право обращаться к кому угодно за помощью для благотворительного проекта. Слышу его резкий вдох – он не ожидал сопротивления. Это заставляет меня почувствовать прилив странной, горькой силы. Свободной рукой поправляю выбившуюся прядь волос, мысленно представляя, как разбиваю стену его самоуверенности. – Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? – шипит он, и в его голосе проскальзывают новые ноты – неуверенность, смятение. – Пытаешься отомстить мне, выставить меня злодеем? Рассказываешь всем, как я тебя бросил, как разбил твое сердце? Теряю на время дар речи от такого заявления. Он действительно думает, что все это я делаю ради него? Что мои действия – лишь реакция на его поступки? Какое самомнение. Впрочем, я сама годами подпитывала его эго, ставя его в центр нашей вселенной. Стоит ли удивляться? – Я никому ничего не рассказываю, – отвечаю, удивляясь спокойствию своего тона. Пальцы перестают дрожать, дыхание выравнивается. Отхожу от окна, расправляя юбку машинальным жестом. – Мне просто нужна помощь для больницы. Людям здесь необходима медицинская помощь. За окном слышится стрекотание кузнечиков. Жизнь продолжается со мной или без меня, с моей болью или без нее. – Не строй из себя святую! – его голос повышается на несколько тонов, в котором слышится злость или даже ненависть. – Это все твои игры и твои манипуляции! Отстань уже от меня и живи свою жизнь. Ты ведь уехала, так живи там тихо и не отсвечивай. Не используй прошлое, чтобы доставлять мне неприятности. Все у нас с тобой закончилось. Уже ничего не вернуть назад! Обвинения настолько абсурдны, что я не нахожу слов для ответа. В горле пересыхает, пульс стучит в ушах, а во рту появляется привкус желчи. Вся эта сцена кажется сюрреалистичной, будто происходит не со мной. Вспоминаю, как Самрат после успешной сделки приносил мне цветы – всегда розовые пионы, мои любимые. Как мы сидели на веранде летними вечерами, строя планы на будущее. Как он учил Рустама играть в шахматы, терпеливо объясняя каждый ход. Может, все это было фальшью? Искусной игрой? – Адиля права, – внезапно говорит он с каким-то мрачным удовлетворением, и от этих слов мое сердце пропускает удар. Они обсуждали меня? Анализировали мои поступки, мои чувства? – Ты никогда не любила меня по-настоящему. Ты любила только статус, деньги, положение в обществе. Эти слова – последняя капля. По щекам начинают течь слезы, которые я даже не пытаюсь сдержать. Они оставляют горячие дорожки на коже, капают на блузку, но мне все равно. Перед глазами вспыхивают воспоминания: я, совсем юная, чистящая нашу первую квартирку, варящая суп из дешевых овощей, чтобы растянуть скудную зарплату Самрата; я, укачивающая Карима ночами, пока Самрат спит перед важной встречей; я, просиживающая в больнице, когда девочки болели скарлатиной; я, отказывающая себе во всем, чтобы он мог выглядеть достойно на деловых встречах… Комната начинает кружиться, предметы расплываются перед глазами. Делаю глубокий вдох, крепче сжимая телефон, до боли вдавливая его в ухо, словно это может приблизить меня к тому Самрату, которого я когда-то знала. – Ты ничего не знаешь о моей любви, – говорю так тихо, что он, кажется, не слышит. Слова выходят сдавленными, каждое дается с трудом. – Если бы знал, не говорил бы таких вещей. Свободной рукой прикасаюсь к кулону на шее – маленькому золотому сердцу с вставкой из изумруда, его подарок на десятую годовщину. "Мое сердце всегда с тобой", – сказал он тогда, нежно целуя меня. Кулон не снимала даже после развода – он словно часть меня, символ тех лет, которые теперь оказались обманом. – Знаешь, что самое смешное? – продолжает он, словно не слыша моих слов. В его тоне появляется что-то новое – усталость, разочарование, может быть, даже отголосок сожаления? – Я ведь действительно верил, что ты любишь меня. Верил, что понимаешь меня. А теперь даже уйти достойно не можешь из моей жизни. Где-то на заднем плане слышится женский голос – мягкий, мелодичный, успокаивающий. Должно быть, Адиля. Не могу разобрать слов, но тон успокаивающий, умиротворяющий, почти интимный. Желудок сводит спазмом, к горлу подкатывает тошнота. Представляю, как она гладит его по спине своими идеальными пальцами с безупречным маникюром, как он поворачивается к ней с благодарной улыбкой, как мягкий свет падает на ее лицо, делая его еще прекраснее... В этой картине нет места мне. Никогда не было. Сажусь обратно на стул, чувствуя, как дрожат колени. Веки горят от непролитых слез, в груди тяжесть размером с мельничный жернов. Смотрю на свои руки – дрожащие, с обкусанными ногтями, с обручальным кольцом, которое я так и не сняла. Медленно стягиваю его с пальца, кладу на стол. Металл звякает о деревянную поверхность, звук кажется оглушительным в тишине кухни. – Ты ошибаешься, – говорю после долгой паузы, вытирая влажные щеки тыльной стороной ладони. – Я любила тебя. Все эти годы. Каждый день. ---------- Глава 19. Глава 19. – Ты ошибаешься, – говорю после долгой паузы, вытирая влажные щеки тыльной стороной ладони. – Я любила тебя. Все эти годы. Каждый день. Именно так я ему хотела сказать. Спокойно и рассудительно. Только не позволяю себе эту слабость. Если он решил позвонить мне и унизить перед своей… новой женой, то не стоит ему знать о моих истинных чувствах. Он все равно не поверит! Не услышит! А дальше ему что-то доказывать не вижу смысла. Глубоко вдыхаю запах старого дома – пыль, дерево, легкий аромат полевых цветов, которые поставила вчера в вазу. Этот запах успокаивает, возвращает в реальность. Снова слышу женский голос на заднем плане, более настойчивый. Самрат явно отвечает ей, прикрыв микрофон рукой – слова неразборчивы, но тон мягкий, почти нежный. Тот самый тон, которым он когда-то говорил со мной. Закрываю глаза, вспоминая то время, когда все только начиналось – наши первые свидания, чтобы никто не видел, потому что нельзя встречаться до свадьбы. Робкие прикосновения, потому что я жутко стеснялась и стыдилась, мы ведь не женаты были. Как дрожали его руки, когда он дарил мне первое кольцо на помолвку – скромное, с крошечным сапфиром, все, что он мог себе позволить тогда. Как я краснела, когда мы впервые остались наедине… – Послушай меня внимательно, Самайа, – его голос снова обращен ко мне, и в нем звучит холодная решимость. Та самая, с которой он подписывал самые важные контракты, принимал самые сложные решения. – Прекрати звонить моим партнерам. Прекрати использовать мое имя. Прекрати свои игры, иначе пожалеешь. У меня достаточно влияния, чтобы сделать твою жизнь очень неприятной. Угроза ясна и недвусмысленна. Дрожь пробегает по позвоночнику, вызывая странное онемение в конечностях. Сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы вернуть им чувствительность. В горле першит, словно я проглотила горсть песка. Но странное дело – страха нет. Есть горечь, разочарование, боль от потери, но не страх. Двадцать семь лет я боялась его неодобрения, его гнева, его холодности. Теперь же, когда самое страшное уже произошло, бояться нечего. Рядом со стулом стоит вторая недопитая чашка утреннего кофе – черного, крепкого, без сахара, как любил Самрат. Привычка, которую я переняла у него. Отодвигаю чашку – с этого момента буду пить кофе по-своему. С молоком и сахаром, как всегда было в моем девичестве, еще до свадьбы. – Мне жаль, что ты так думаешь, – произношу наконец, удивляясь спокойствию собственного голоса. Слегка поворачиваю голову, и лунный свет падает на лицо, даря странную прохладу. – Но я не использую твое имя. Никогда не использовала и не буду. Мой проект – это просто проект. Он нужен людям. Если твои партнеры решат помочь – хорошо. Если нет – я найду другие пути. Мой спокойный тон явно сбивает его с толку. Может он ожидал слез, мольбы, может быть, даже истерики? Но не этого тихого достоинства, не этой странной, новой уверенности. – Ты... – начинает он, но осекается, не зная, что сказать. В его замешательстве слышу отголосок прежнего Самрата – того, кто ценил мое мнение, кто восхищался моей внутренней силой, кто любил меня. Или мне казалось, что любил. – И еще кое-что, – добавляю очень спокойным тихим голосом, глядя на кольцо, лежащее на столе. Оно поблескивает в лунном свете, напоминая о прошлом, которое уже не вернуть. – Я не стремлюсь тебе навредить. Никогда не стремилась. Я просто живу дальше. Мне хочется думать, что ты тоже этого хочешь для меня. В телефоне повисает тяжелое молчание. Секунды растягиваются в вечность. Слышу его дыхание – глубокое, с легкой хрипотцой, такое знакомое, что сердце сжимается от боли. – Самрат? – наконец произношу, не выдержав тишины. – Да, – его голос звучит странно, словно издалека. – Я... Но договорить ему не удается. Снова слышу женский голос – на этот раз более настойчивый, почти требовательный. Самрат отвечает ей – слова неразборчивы, но тон резкий, раздраженный, приказной даже. Отношения только начинаются, а уже первые трещины? Мысль вызывает грустную усмешку. Не моя забота. Больше нет. – Мне нужно идти, – неожиданно говорит он, и в его голосе слышится странное недовольство и досада. – Мы еще не закончили, Самайа, - бросает сквозь зубы. И прежде чем я успеваю ответить, связь обрывается. Телефон гаснет в моей руке, оставляя меня с тяжелым грузом невысказанных слов и тупой, ноющей болью в груди. Сижу неподвижно, глядя в пространство перед собой, но не видя ничего. В голове эхом отдаются его слова – обвинения, угрозы, неожиданная требование в конце. Что это было? Предупреждение? Или просто привычка контролировать меня, даже когда я больше не принадлежу ему? Все еще кузнечики стрекочут в траве, ветер шелестит в ветвях, где-то ухает сова... Мир продолжает свой бег, равнодушный к моим страданиям. И я должна продолжать вместе с ним. Встаю, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения в одной позе. Подхожу к окну, распахиваю его настежь, впуская свежий воздух, наполненный ароматами сада м травянистый шлейф скошенной травы. Делаю глубокий вдох, заставляя себя вернуться в настоящее. У меня есть работа. Есть план. Есть цель. Что бы ни думал Самрат, что бы ни говорила его новая жена, какие бы преграды они ни ставили на моем пути – я не отступлю. Больница нужна этим людям, моим людям. И я сделаю все, чтобы помочь им. Даже если придется сражаться с самым могущественным человеком в этой части страны. Даже если этот человек – любовь всей моей жизни. Стою так, вдыхаю свою решительность. А потом снова трель звонка мобильного. Странно, в такое время... Подхожу, беру в руки телефон и пробегаю глазами по незнакомому номеру телефона. Кто будет звонить столь поздно? – Алло, слушаю, – принимаю все же звонок, обращаясь твердым голосом. ---------- Глава 20. Глава 20. – Алло? – говорю, прислушиваясь к тишине на другом конце линии. Лишь еле различимое дыхание подсказывает, что кто-то есть на связи. Молчание затягивается, вызывая странное беспокойство. По спине пробегает холодок, а кожа покрывается мурашками. Кто это может быть? Почему молчит? – Либо говорите, либо я вешаю трубку, – произношу твёрдо, хотя внутри всё сжимается от неясной тревоги. Часы показывают почти полночь, я вымотана после сегодняшнего разговора с Самратом до предела. – Алло… И в то нервное женское "алло" я вслушиваюсь, пытаясь определить голос. Он кажется смутно знакомым, но я не могу вспомнить, где могла его слышать. – Говорите, – прошу я, снова подходя к окну. Словно взгляд на звёздное небо может придать мне сил для этого разговора с неизвестным собеседником. Снова только глубокие вдохи, словно человек на другом конце линии шагает взад-вперёд, собираясь с мыслями. Слышу шорох ткани, звук шагов по паркету – такой знакомый звук. Паркет в нашем... в бывшем моём доме издавал точно такой же звук под каблуками. – Это Адиля, – без предисловий говорит женский голос, и мир вокруг меня на мгновение останавливается. В ушах начинает звенеть, а сердце, кажется, пропускает не один, а сразу несколько ударов. Адиля. Женщина, забравшая моего мужа. Любовь всей его жизни, которую он, оказывается, никогда не забывал. Женщина, которая теперь спит в моей постели, готовит на моей кухне, живёт в моём доме. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг телефона с такой силой, что костяшки белеют. Внутри всё холодеет, и я буквально ощущаю, как кровь отливает от лица. – Я хочу, чтобы вы оставили в покое моего мужа, – её голос вырывает меня из оцепенения, слова звучат резко, но с нервными нотками. – Из-за вас он очень перенервничал. Не стоит лезть в его жизнь... нашу жизнь. Пусть уже он от вас отвяжется. Слова льются непрерывным потоком, словно заготовленная речь, которую она долго репетировала перед зеркалом, но сейчас её выдаёт дрожь в голосе. Адиля явно нервничает больше, чем хочет показать. Перед глазами возникает образ – смуглая красавица с волосами цвета тёмного мёда, которую я видела в торговом центре. Она стояла рядом с Самратом, улыбалась ему, и он улыбался в ответ так, как когда-то улыбался мне. – Я не лезу в вашу жизнь, – говорю наконец, удивляясь спокойствию собственного голоса. Чувствую, как слова царапают пересохшее горло. – У меня свои дела... – Не притворяйтесь! – её голос становится выше, в нем прорывается отчаяние. – Я знаю, что вы пытаетесь его вернуть! Все эти звонки его партнёрам, все эти разговоры о благотворительности! Вы думаете, я не понимаю ваших игр? Игр? Внутри что-то обрывается от этого слова. Двадцать семь лет брака, четверо детей, тысячи совместных дней и ночей – всё это для нее игры? Вспоминаю, как сидела у кроватки маленького Карима с температурой под сорок, как поддерживала Самрата, когда его бизнес только начинался, как стояла рядом, когда умер его отец... Это были игры? Ощущаю, как внутри поднимается волна гнева – тёмного, глухого, застилающего глаза красной пеленой. Пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь до боли, принося странное облегчение. – Он не вещь, чтобы его возвращать, – произношу, чувствуя, как дрожат губы. В горле першит от непролитых слез. – Он сделал свой выбор. Она говорит что-то ещё – сбивчиво, нервно, голос срывается на высоких нотах. Обвинения, угрозы, мольбы, всё смешивается в сплошной поток слов, который я уже не воспринимаю. В ушах стоит странный гул, похожий на шум моря, которое мы с Самратом видели в нашу единственную совместную поездку – на медовый месяц, двадцать семь лет назад. После уже не возвращались в то место… Внезапно всё становится кристально ясно. Она боится. Эта женщина, которую Самрат любил все эти годы, боится. Боится, что он вернется ко мне? Или боится, что его чувства к ней всего лишь отголосок юношеской влюбленности, который быстро угаснет в суровой реальности? Не имеет значения. Меня это больше не касается. Её слова долетают до меня словно издалека: "...не смейте больше звонить, не пишите ему, не... " – Прощайте, Адиля, – произношу спокойно и нажимаю отбой, прерывая поток обвинений. Телефон снова вибрирует через несколько секунд, тот же номер. Нервно сглатываю, чувствуя, как подступает тошнота от мысли о продолжении этого разговора. Одним движением пальца блокирую номер и отключаю звук. Бросаю телефон на кровать, словно он внезапно стал раскаленным. Руки трясутся, дыхание сбивается, а в груди разливается странная пустота. Что заставило ее позвонить? Страх? Ревность? Неуверенность? Или это Самрат попросил её сделать этот звонок, чтобы не разговаривать со мной самому? Коленки предательски подгибаются, и я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к стене. Ночная прохлада обнимает меня, проникая сквозь тонкую ткань рубашки и юбки. Мне холодно, но я не двигаюсь с места, позволяя этому физическому дискомфорту отвлечь от душевной боли. Пусть разбираются в своей семье сами. Пусть строят своё счастье, если могут. У меня своя жизнь, свои цели, свои планы. Достаточно страданий, достаточно унижений, достаточно воспоминаний. За окном мерцают звёзды, равнодушные к человеческим страданиям. Где-то в глубине сада кричит ночная птица – протяжно, тоскливо, словно оплакивая мою потерянную любовь. Не помню, как добираюсь до постели. Просто закрываю глаза, позволяя темноте обнять меня и унести в милосердное забытье. А просыпаюсь от звонка телефона – резкого, пронзительного, врывающегося в сонное сознание. Открываю глаза, ощущая непривычную влагу на щеках. Снова плакала во сне. Провожу пальцами по лицу – скулы мокрые от слёз, подушка тоже влажная. Смотрю на экран, щурясь от яркого света, снова звонят снова с неизвестного номера. Волна тревоги прокатывается по телу. Кто это? Адиля с нового номера? Самрат? Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Горло перехватывает спазмом, руки дрожат, когда я подношу телефон к уху. – Алло? – мой голос звучит хрипло после сна и слёз. – Госпожа Волкан? Доброе утро, – раздается незнакомый мужской голос. ---------- Глава 21. Глава 21. – Госпожа Самайа Волкан? – переспрашивает мужской низкий голос на том конце провода, пока я мешкаюсь с ответом. – Да, слушаю, – спохватываюсь я, машинально поправляя растрепавшиеся после сна волосы, хотя собеседник, разумеется, не может меня видеть. В комнате полумрак – занавески еще задернуты, лишь тонкая полоска утреннего света пробивается сквозь щель между ними. Часы показывают 7:30. Кто может звонить в такую рань? – Меня зовут Адилхан Гафаров, – в этом время произносит мужчина, и что-то в его имени кажется смутно знакомым. – Вы вчера оставляли моей секретарше сообщение насчет проекта реконструкции сельской больницы. Сон мгновенно улетучивается. Сажусь на постели так резко, что голова кружится, а перед глазами плывут черные точки. Адилхан Гафаров – владелец фармацевтической компании, один из самых влиятельных бизнесменов региона. Я видела его всего несколько раз на приемах – высокий, статный мужчина, всегда в безупречном костюме, с внимательным взглядом и сдержанной улыбкой. Он никогда не был близким партнером Самрата, скорее конкурентом, но всегда держался с ледяной вежливостью. Его безупречные манеры и отточенная речь выдавали европейское образование. Непослушными пальцами я крепче сжимаю телефон, сердце колотится где-то в горле. – Да, конечно, – стараюсь, чтобы голос звучал профессионально, но слышу собственную хрипотцу после сна. – Благодарю вас за звонок, господин Гафаров. За окном щебечут птицы, приветствуя новый день, а в моей груди разливается странное тепло, смешанное с тревогой. Неужели кто-то все-таки откликнулся? Неужели мой проект имеет шанс? – Ваше предложение показалось мне интересным, – его голос звучит спокойно и уверенно, без единой нотки сомнения. – Я бы хотел обсудить детали лично. Как вы смотрите на встречу? Рука, которой я убираю прядь волос с лица, слегка дрожит. Сглатываю ком в горле, пытаясь собраться с мыслями. Встреча. Значит, придется ехать в город. Туда, где каждый уголок напоминает о прошлой жизни. Где могу случайно столкнуться с Самратом или, что еще хуже, с ней. – Боюсь, что сейчас я нахожусь не в городе, – отвечаю после небольшой паузы, поднимаясь с кровати и подходя к окну. Отдергиваю занавеску, впуская солнечный свет, от которого приходится на мгновение зажмуриться. – Я живу в селе Алтынкей, это примерно в трех часах езды. Наступает молчание, такое долгое, что я начинаю думать, что связь прервалась. Прижимаю телефон крепче к уху, вслушиваясь в едва различимые шорохи. Сердце заходится в странном ритме то слишком быстро, то замирает совсем. – Господин Гафаров? – не выдерживаю я. – Да-да, я здесь, – его голос возвращается, в нем слышится легкая задумчивость. – Просто сверялся с календарем. Что скажете, если мы встретимся в следующий вторник? Я мог бы подъехать к вам в село, если это удобно. Он готов приехать сюда? В нашу глушь? Влиятельный бизнесмен, чье время расписано по минутам? Что-то в этом предложении кажется странным, но я отбрасываю смутные подозрения. Возможно, ему просто интересен проект. Возможно, он как-то связан с медициной, и эта больница станет удачным вложением. – Это очень любезно с вашей стороны, – говорю, подходя к столу, где лежит ноутбук. Открываю его, щурясь от яркости экрана, ищу календарь. – Но я бы не хотела отнимать столько вашего времени. Я могла бы приехать в город. Какой сегодня день? Какое число? За эти недели я потеряла счет дням, здесь, в селе, время течет иначе – его отмеряют не часы и минуты, а рассветы и закаты, работа в саду, звонки детей... Развелась я поздней осенью, а сейчас уже конец весны. Дни моей новой жизни, которые я не считала. Наконец нахожу – сегодня суббота, 23 мая. Значит, вторник – 26-е. – Как вам будет удобнее, – отвечает Адилхан Джафаров. – Тогда давайте встретимся в моем офисе, скажем, в 11 утра? Адрес: бизнес-центр "Изумруд", двенадцатый этаж. "Изумруд"... Новое здание в центре города, из тех, что появляются словно грибы после дождя – стеклянные, сверкающие, безликие. Я проезжала мимо него незадолго до развода, еще будучи госпожой Булут. – Хорошо, я буду, – говорю, делая пометку в ежедневнике, который открыла автоматически, хотя не заглядывала в него все эти месяцы. Мы обмениваемся еще несколькими фразами – вежливыми, сдержанными, деловыми. Я благодарю его за внимание к проекту, он выражает интерес и надежду на плодотворное сотрудничество. Обычный деловой разговор, каких у меня были сотни, когда я была женой Самрата. Только раньше рядом всегда был он – мой муж, моя опора, моя сила. После прощания я еще долго сижу, глядя на потухший экран телефона, не понимая, почему сердце так колотится. Словно надвигается что-то… не плохое, не хорошее, просто... что-то. Вторник. Всего три дня. Доеду на автобусе утренним рейсом. После встречи сразу вернусь – незачем задерживаться в городе. Никто даже не узнает о моем приезде… А как же дети? Поехать в город и не увидеться с детьми? Не обнять их и не поцеловать, не посмотреть в их родные глаза? С каких пор я стала такой трусихой, что даже не думаю о встрече с детьми? Внезапно холодеет в животе от простой мысли: а что, если я встречу его? Или, что еще хуже – их вместе? Город большой, шансы малы, но все же... Самрат часто обедает в ресторане недалеко от этого бизнес-центра... или обедал, когда я еще была его женой. Что, если я увижу их – счастливых, улыбающихся, держащихся за руки? Смогу ли я сохранить лицо? Не выдать той бури, что до сих пор бушует внутри, несмотря на все мои попытки похоронить чувства к нему? Руки внезапно начинают дрожать, а чашка с недопитым вчерашним чаем, которую я машинально взяла, едва не выскальзывает из пальцев. Ставлю ее на стол, наблюдая, как темная жидкость плещется о фарфоровые стенки. А дети? Что если они узнают о моем приезде? Станут упрашивать остаться, а я не смогу отказать. Придется смотреть им в глаза, видеть их боль, их разочарование... Не потому ли я уехала так далеко? Чтобы не видеть жалости и сострадания в глазах тех, кто знал меня только как половину целого, как неотъемлемую часть Самрата Булута, как его верную тень. Мы никогда не расставались надолго за все двадцать семь лет брака. Вместе на приемах, на деловых ужинах, на семейных праздниках. Всегда рядом, всегда вместе. Даже когда он злился, даже когда мы ссорились, всегда было это незримое единство, эта связь, которая теперь разорвана. Кто я теперь без него? Смогу ли вернуться в город, где каждый камень напоминает о нашей совместной жизни, и остаться собой? Не сломаться, не расклеиться, не рассыпаться на мелкие осколки, как тот хрустальный кувшин, что я разбила в день, когда узнала о его решении привести в дом вторую жену? Встаю резко, отгоняя панические мысли. Нет, я смогу. Я должна. Ради больницы, ради этих людей, ради тех детей, которым нужна медицинская помощь. И, что самое главное – ради своих детей и ради себя самой. Положив телефон в карман, иду в ванную, оглядываю себя в зеркале – осунувшееся лицо, потухшие зеленые глаза, новые морщинки, которые, кажется, проступают день ото дня. Зато загар от работы в саду придает коже здоровый вид. Прикрываю глаза, делаю глубокий вдох. Город. Воспоминания. Боль. Но и новая возможность. Новая жизнь. Новая я. Вторник наступит слишком скоро. У меня лишь три дня, чтобы подготовиться – не только документы, но и себя, свое сердце, которое, несмотря на все усилия, все еще предательски сжимается при мысли о Самрате. Телефон снова вибрирует, и я вздрагиваю от неожиданности. Неужели опять? Сердце предательски сжимается, но на дисплее высвечивается имя Рустама. Улыбаюсь, нажимая кнопку ответа. – Доброе утро, милый. – Привет, мам, – голос Рустама звучит встревоженно, несмотря на раннее утро. – Мама, ты как? – В трубке слышен фоновый шум, он явно звонит с улицы. – Отец сам не свой, будто с цепи сорвался. Еще и накричал на меня, представляешь? Я больше не сунусь к нему, даже не убеждай меня разговаривать с ним. Хватит с меня! ---------- Глава 22. Рустам Глава 22. Рустам Рустам стоит на тротуаре, сжимая телефон так крепко, что костяшки пальцев белеют. Утренний ветер треплет его темные волосы, но он не замечает ничего вокруг. Злость клокочет внутри, отдаваясь пульсацией в висках. Он только что покинул дом, который когда-то считал своим, но теперь ощущает себя в нем чужим. – Привет, мам, – встревоженно здоровается. – Мама, ты как? – машины проносятся мимо, но он не обращает внимания. У него внутри кипела буря и он очень хочет поделиться негодованием с матерью.– Отец сам не свой, будто с цепи сорвался. Еще и накричал на меня, представляешь? Я больше не сунусь к нему, даже не убеждай меня разговаривать с ним. Хватит с меня! Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но перед глазами все еще стоит недавняя сцена. Каждая деталь, каждое слово впечатались в память, как раскаленное клеймо… Рустам зашел домой ранним утром. Ему нужно было забрать забытые грамоты для школы – дипломы с научных конференций и олимпиад, без которых не получится полноценно оформить портфолио для поступления. Он рассчитывал проскользнуть незаметно, взять документы и уйти, но на кухне уже собралась вся семья... вернее, то, что от нее осталось. Отец сидел во главе стола, как всегда, в безупречном костюме, с идеально выбритым лицом. Даже в домашней обстановке он выглядел как президент крупной корпорации – каждая деталь продумана, каждый жест отточен. Его широкие плечи напряжены, на лице – маска сдержанности, но Рустам сразу почувствовал: что-то не так. Рядом с отцом сидела она – Адиля. В шелковом халате цвета слоновой кости, с волосами, собранными в небрежный, но элегантный пучок. Ее смуглая кожа выглядела безупречно, она уже успела нанести макияж а тонкие пальцы изящно держали чашку с кофе. Женщина, разрушившая их семью. Женщина, занявшая место его матери. Бабушка сидела напротив, прямая как стрела, несмотря на возраст. Ее глаза смотрели холодно, а губы были сжаты в тонкую линию. – Доброе утро, – произнес Рустам, стараясь звучать нейтрально. Его бабушка тут же оживилась: – Рустамчик! – она улыбнулась, и эта улыбка была единственным теплым пятном в ледяной атмосфере кухни. – Садись, я сделаю тебе завтрак. Рустам подошел, поцеловал бабушку в морщинистую щеку, кивнул отцу. Адилю он проигнорировал, сделав вид, что ее нет в комнате. – Не нужно, я ненадолго, – ответил он. – Пришел за грамотами, они нужны в школе. – Тебе надо поесть, – настаивала бабушка, уже поднимаясь со своего места. – Ты такой худой стал, живя отдельно. – Оставь мальчика, мама, – холодно произнес Самрат, не отрывая взгляда от экономических новостей на планшете. – Он уже взрослый, сам решит. Рустам заметил, как дернулся уголок рта отца – признак раздражения, который он помнил с детства. Что-то определенно произошло до его прихода. – Как твои дела в школе? – спросил отец, делая видимое усилие, чтобы казаться заинтересованным. – Нормально, – пожал плечами Рустам. – Готовлюсь к экзаменам. – А как мама? – вдруг спросила Адиля, и ее голос прозвучал неожиданно звонко в напряженной тишине. – Все еще в деревне? Рустам почувствовал, как вспыхнули щеки от гнева. Как она смеет спрашивать о маме? С каким правом интересуется ее жизнью? – Мама прекрасно, – отрезал он. – Работает над проектом реконструкции больницы. Это благородное дело, многим поможет. Самрат поднял взгляд от планшета, на его лице промелькнуло что-то похожее на тревогу. – Больница? – переспросил он. – Что еще за больница? – Сельская больница, – ответил Рустам, не понимая, почему отец так напрягся. – В Алтынкее. Мама хочет ее восстановить, там ужасные условия, людям даже помощь оказывать негде. Адиля издала странный звук – что-то среднее между кашлем и смешком. – И где же она возьмет деньги? – спросила она с едва заметной улыбкой. – Такие проекты стоят миллионы. – Найдет инвесторов, – огрызнулся Рустам. – У мамы отличные деловые навыки, она же помогала отцу строить бизнес все эти годы. – Инвесторов? – Самрат отложил планшет, его взгляд стал острым, как лезвие. – Каких инвесторов? Бабушка, заметив нарастающее напряжение, поспешно поставила перед Рустамом тарелку с омлетом и чашку чая. – Кушай, мальчик мой, – мягко сказала она. – Не обращай внимания на взрослые разговоры. – Каких инвесторов, Рустам? – повторил Самрат, игнорируя мать. – Она обращалась к моим деловым партнерам? Рустам замер с вилкой в руке. Он не знал деталей маминого проекта, они обсуждали это лишь в общих чертах. Но суровость отцовского взгляда подсказывала – что-то здесь не так. – Самрат, дорогой, – вмешалась Адиля, положив руку на плечо мужа. – Давай не будем об этом за завтраком. Лучше расскажи, когда мы сможем обновить гостиную? Тот старый диван совершенно не вписывается в интерьер, он такой... устаревший. Рустам замер. Диван. Мамин любимый диван, который она сама когда-то выбирала, на котором они всей семьей смотрели фильмы по выходным, где он иногда засыпал, положив голову ей на колени, где отец читал им книги, когда они были маленькими... – Что не так с диваном? – резко спросил Рустам, уже зная ответ. Адиля изобразила смущение. – Ну, он такой громоздкий и старомодный, – произнесла она извиняющимся тоном. – Я просто хотела немного освежить интерьер, внести что-то новое... – Тот диван выбирала моя дочь, – отрезала бабушка, и ее голос прозвучал как удар хлыста. – Он прекрасно подходит к обстановке, которую она создавала годами. – Но ведь теперь это наш дом, – мягко возразила Адиля, обращаясь к Самрату. – Разве мне нельзя внести несколько изменений? Я не хочу жить среди чужих вещей. – Это не чужие вещи, – Рустам почувствовал, как гнев поднимается волной. – Это мамины вещи. Она двадцать семь лет создавала этот дом! – Достаточно! – Самрат ударил ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула. – Я не могу даже спокойно позавтракать в собственном доме! Ты, – он повернулся к Рустаму, – не смей так разговаривать с Адилей. А ты, – он обратился к жене, – перестань каждый день начинать с обсуждения ремонта. Я работаю с утра до вечера, хочу дома спокойствия и тишины, а вы действуете мне на нервы с этими диванами! – Я просто хотела... – начала Адиля, но Самрат перебил ее. – Хватит! – он резко встал, опрокинув чашку с кофе. Темная жидкость растеклась по белоснежной скатерти, как зловещее предзнаменование. – Мне надоело это слушать! У меня нет времени на эти глупости! Он вышел из кухни, громко хлопнув дверью. – Посмотрите, что вы наделали, – обвиняюще произнесла Адиля, глядя на Рустама и бабушку. – Он итак на нервах из-за работы, а вы еще давите на него. – Если бы ты не затронула тему дивана, – спокойно ответила бабушка, промакивая скатерть салфеткой, – все было бы в порядке. – Нечего менять вещи в мамином доме, – выпалил Рустам, чувствуя, как внутри все кипит. – Это уже не ее дом, – отрезала Адиля, и ее глаза недобро сверкнули, а в голосе появилась твердость. – Она ушла, а я теперь жена Самрата. И я имею право менять здесь все, что захочу. – Ты никогда не заменишь маму, – Рустам встал, чувствуя, как дрожат руки от сдерживаемой ярости. – И нечего было приходить в этот дом! – Рустам! – бабушка попыталась его остановить, но он уже направился к двери. – Прости, бабушка, – произнес он тихо. – Но я не могу здесь больше находиться. Он поднялся в свою старую комнату, быстро нашел нужные документы и вышел, не прощаясь. На выходе столкнулся с отцом, который спускался по лестнице с кейсом в руке, готовый к отъезду в офис. – Что ты себе позволяешь? – холодно спросил Самрат, преграждая сыну путь. – Как ты разговариваешь с моей женой? – Она мне не мать, – ответил Рустам, глядя отцу прямо в глаза. У них одинаковый разрез глаз, одинаковые брови и скулы, только цвет глаз разный – у отца карие, а у Рустама зеленые с золотистыми крапинками, как у мамы. – И никогда ею не станет. – Я не прошу тебя считать ее матерью, – Самрат говорил тихо, но в его голосе звенела сталь. – Я требую элементарного уважения в моем доме. – В доме, который создала мама, – не сдавался Рустам. Лицо Самрата потемнело, между бровей залегла глубокая вертикальная складка. – Убирайся, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – И не появляйся здесь, пока не научишься уважать мои решения. – С удовольствием, – Рустам протиснулся мимо отца, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам. – Это больше не мой дом. И вот теперь он стоит на улице, сжимая телефон, изливая свою боль и гнев матери. – Он изменился, мама, – говорит Рустам, расхаживая взад-вперед по тротуару. – Раньше он никогда так не разговаривал с нами. Это все она! Она его настраивает против нас. С другой стороны доносится мамин голос – спокойный, рассудительный, всегда готовый успокоить, всегда готовый простить. Даже сейчас, после всего, что отец с ней сделал. – А еще она хочет выбросить твой диван! – добавляет Рустам, зная, что для мамы этот диван был особенным. Отец подарил его на десятую годовщину свадьбы, она выбирала его несколько недель. – Представляешь? Говорит, что он не вписывается в обстановку! Он слышит, как мама вздыхает на другом конце линии, но ее голос остается удивительно ровным, когда она говорит: – Рустам, милый, это теперь их дом. И если Адиля хочет что-то изменить... – Нет! – перебивает он. – Это твой дом, мама! Ты его создавала, ты вложила в него душу! Как ты можешь так спокойно это воспринимать? – Потому что я должна двигаться дальше, – отвечает она, и в ее голосе слышится усталость. – И тебе тоже не стоит зацикливаться на прошлом. Рустам останавливается, сжимая переносицу пальцами, пытаясь сдержать слезы. Он не хочет, чтобы мама слышала, как он плачет. – Знаешь, – говорит он, и его голос звучит низко и горько, – может, это и к лучшему. Пусть отец получит по заслугам. Эта женщина, она... она изводит его своими капризами. Скоро он поймет, какую ошибку совершил, бросив тебя. Поймет, что потерял. – Рустам... – начинает мама. – Нет, правда! – перебивает он. – Ты бы видела его лицо сегодня утром. Он выглядел таким несчастным, таким измученным. Это не тот отец, которого я знал. Она изменила его. – Люди меняются, милый, – говорит мама, и в ее голосе звучит странная мудрость, приобретенная ценой невыносимой боли. – И твой отец имеет право на свой выбор, даже если мы этого не понимаем. – Ненавижу видеть тебя такой, – выпаливает Рустам, не в силах больше сдерживаться. – Ты всегда его защищаешь, всегда оправдываешь. Даже сейчас, после всего, что он сделал… ---------- Глава 23. Глава 23. – Ненавижу видеть тебя такой. Ты всегда его защищаешь, всегда оправдываешь. Даже сейчас, после всего, что он сделал… Эта триада Рустама, сказанная со злостью заставляет меня вздрогнуть. И я застываю. Сын не принял уход Самрата от матери. Я его могу понять. Могу представить как ему тяжело. Но куда же мне со своей болью еще и ребенка сюда впутывать? Это дело двоих взрослых людей, а родителями мы не перестали быть… В голове проносится мысль: “А как давно именно я была рядом со своими детьми?” Я приехала в глухую деревню и отдалилась от всех. Хотела закрыться от всего мира и остаться здесь жить до конца своих дней... Только я не одна. У меня есть мои дети. Они ведь тоже переживают горе. Только если старшие могу справиться с трудностями, то младший все еще хватается за надежду, что все может вернуться на круги своя. Что мы снова можем стать той самой счастливой семье.. А той счастливой семьи больше нет. Больше нет родителей вместе. Мы с Самратом теперь по разные стороны жизни. У него своя жизнь, а у меня… Жизнь ли у меня? Или я просто доживаю свой век? – Мам? - возвращает в настоящее Рустам на том конце провода. Его голос уставший и – Я не защищаю его, – стараюсь говорить тверже. – Просто я не хочу, чтобы ты терял отца из-за моей боли. Он все еще твой отец, Рустам. – Отец, который предал нашу семью! – в его голосе звенит обида. – Отец, который променял тебя на... на эту женщину! – А у меня хорошие новости, – вдруг говорю я, безумно желая сменить тему. – Кажется, я нашла инвестора для больницы. Один бизнесмен согласился на встречу. Наступает тишина. Слышу только дыхание Рустама, чуть сбившееся, выдающее его волнение, которое он, кажется, пытается скрыть. – Правда? – раздается его радостный вопрос. – Это же отлично! Когда встреча? – Во вторник, – отвечаю с улыбкой. – Я приеду в город. – Погоди, – внезапно настораживается Рустам. – Ты приедешь в город? Тогда заедешь к нам? Мы так соскучились! Девочки будут в восторге! – Конечно, приеду, милый. Это был мой маленький секрет, но тебе его раскрыла, - говорю со смехом. Немного нервным, потому что я планировала сразу после встречи вернуться, но сама жизнь толкает меня продолжить жить дальше. Моим детям нужна мама, как я утверждаю, что им нужен отец. – Это просто замечательно, мам! – радость в голосе Рустама ничем не передать. В моем сердце екает. Я столько времени была так далеко от него, а он все так же нуждается во мне как в детстве. – Девочки и Карим будут в восторге. – А давай ты пока не скажешь им, - предлагаю сыну маленькую шалость. – Я как только закончу с инвестором заеду за тобой, хорошо? И мы сделаем остальным сюрприз. Как на это смотришь? – Хорошо, – слышу в его голосе улыбку, а еще игривость и смешинки – Мне будет очень тяжело сдержаться, но я очень постараюсь. А когда ты приедешь, кстати? – Во вторник, – отвечаю задорно. – Как утебя дела с учебой? – Все хорошо. Как раз иду сейчас. – Тогда иди и не опаздывай, милый. Еще созвонимся. – Хорошо, мам. Жду тебя с нетерпением. Рустам отключается, а я чувствую одновременно облегчение и тревогу. Я поеду и увижусь с детьми, и это хорошо. Смогу ли я пройти мимо нашего дома, не сворачивая? Смогу ли проехать мимо офиса "Булут Корпорейшн", не заглядывая в окна, где раньше сидел Самрат? Смогу ли выдержать случайную встречу с ним и Адилей на улице или в ресторане? От этих мыслей начинает кружиться голова, к горлу подкатывает тошнота. Во время разговора думала, что я смогу. А теперь у меня снова сердце заходится в бешеном ритме. На нетвердых ногах иду на кухню за водой. Руки дрожат так сильно, что я едва не роняю стакан. – Ты сможешь, – шепчу себе. – Ради больницы. Ради детей. Ради себя самой. Мне нужно продолжить жить дальше. Ночью мне снова снится Самрат. Мы танцуем на нашей свадьбе – я молодая, восемнадцатилетняя, в белом платье с длинным шлейфом; он двадцатитрехлетний, в черном костюме, с сияющими от счастья глазами. "Я буду любить тебя всегда, Самайа, – шепчет он мне на ухо. – До последнего вздоха." И я верю ему – безоглядно, безрассудно, всем сердцем. А потом резко выныриваю из снов. Просыпаюсь с мокрыми от слез щеками. Часы показывают три часа ночи. Понимаю, что больше не засну, поэтому встаю, накидываю халат и спускаюсь на кухню. Завариваю чай, выхожу на веранду. Ночное небо усыпано звездами, луна заливает сад серебристым светом. В такие моменты особенно остро ощущаешь свое одиночество. Раньше, когда не спалось, я могла повернуться к Самрату, прижаться к его теплой спине, слушать его ровное дыхание. Теперь есть только я и мои воспоминания. "Проклятые сны, – думаю, прихлебывая горячий чай. – Неужели они никогда не закончатся?" Может быть, никогда. Может быть, моя память будет хранить эти счастливые моменты до конца жизни, как напоминание о том, что любовь существует… Существовала. Для кого-то другого. Утро начинается с головной боли и тяжести в конечностях – расплата за бессонную ночь. Принимаю душ, надеясь, что прохладная вода смоет усталость, но она лишь немного проясняет мысли. В зеркале отражается бледное лицо с темными кругами под глазами. "Надо привести себя в порядок перед встречей с Гафаровым," – мелькает в голове. Когда я в последний раз была у парикмахера? Делала маникюр? Покупала новую одежду? Кажется, в прошлой жизни. Раньше я старательно следила за собой – не только ради Самрата, но и потому, что мне нравилось выглядеть ухоженной, элегантной. Теперь же моя внешность отражает внутреннее состояние – потухший взгляд, небрежно собранные волосы, огрубевшая кожа рук. – Довольно, – обрываю себя. – Хватит жалости к себе. Решительно набираю номер парикмахерской в соседнем городке – небольшом, но достаточно современном, чтобы там был приличный салон красоты. Записываюсь на ближайшее время, затем звоню в агентство по аренде автомобилей. Поездка в столицу предстоит долгая, а мне надо уже снова сесть за руль. Так смогу больше не зависеть от такси, да и передвигаться много надо будет по городу. Весь день проходит в хлопотах и приготовлениях. Я вытаскиваю из чемодана деловой костюм – темно-синий, строгий, но элегантный. Он немного великоват – я потеряла несколько килограммов за эти месяцы. Придется подколоть булавками, чтобы не выглядело слишком мешковато. Надо переделать… Собираю документы по проекту – все расчеты, сметы, планы реконструкции. Распечатываю фотографии нынешнего состояния больницы, которые сделала несколько дней назад. Составляю презентацию – привычная работа, которую я выполняла сотни раз для Самрата. "Для "Булут Корпорейшн", – поправляю себя. – Не для Самрата, а для компании." К вечеру все готово – костюм выглажен, документы упакованы, презентация записана на флешку. Завтра поеду в соседний городок, чтобы привести себя в порядок и забрать арендованную машину, а послезавтра – в столицу на встречу с Гафаровым. Странное чувство – смесь тревоги и предвкушения. Что-то новое рождается внутри меня. Что-то, что не связано с Самратом. Моя собственная цель, мой собственный путь? В эту ночь мне снова снятся обрывки прошлого – но не свадьба, а наш с Самратом первый совместный проект. Мы молоды, полны энтузиазма, работаем плечом к плечу. Я помогаю ему составлять бизнес-план, он восхищается моей смекалкой. "Мы отличная команда, Самайа," – говорит он, притягивая меня к себе. Проснувшись, я не плачу. Просто лежу, глядя в потолок, позволяя горечи и сожалению омывать меня, как волны. Со временем они отступают, оставляя после себя странное спокойствие. Да, мы были хорошей командой. Да, я любила его всем сердцем. И да, все это в прошлом. Встаю с постели с новым чувством решимости. Сегодня – день перемен. Сегодня я начинаю собирать себя по кусочкам. В салоне красоты соседнего городка парикмахер, молодая девушка с ярко-розовыми волосами, ахает, увидев состояние моих волос. – Вы давно не ухаживали за ними? – спрашивает она, пропуская пряди между пальцами. – Очень давно, – отвечаю честно. – Можно сказать, что мне было не до этого. Она решительно кивает. Умелые руки массируют кожу головы, наносят маску, бережно расчесывают спутанные волосы. Я закрываю глаза, позволяя себе наслаждаться этими прикосновениями. Как давно меня никто не касался с такой заботой? – Что будем делать? – спрашивает парикмахер, когда волосы вымыты и расчесаны. – Просто подровнять или что-то кардинальное? Смотрю на свое отражение в зеркале. Длинные до пояса каштановые волосы с проблесками седины на висках. Когда-то Самрат любил запускать в них пальцы, говорил, что они пахнут цветами. И просил всегда, чтобы я не отрезала их ни в коем случае… И вот что мне с ними делать? Мелькает шальная мысль, что хочу удлиненное каре и перекраситься, чтобы рррраз! и поменять образ. Вычеркнуть прошлое из жизни, а укороченные волосы будут началом нового. – А давайте… ---------- Глава 24. Глава 24. Укоротить волосы на десять сантиметров — компромисс, который я заключаю сама с собой. Не совсем новая я, но и не прежняя — застрявшая в тени своего брака с Рамазаном. – А давайте, поступим следующим образом. Укоротите, пожалуйста сантиметров на десять, – решаю внезапно. – И покрасьте, пожалуйста. Что-нибудь... более яркое и посветлей. Ножницы в руках парикмахера замирают на мгновение. Она, наврное, удивлена моей внезапной решимостью. Сама не знаю, откуда взялась эта смелость. Неделю назад я лежала в постели, не находя сил даже умыться, а сегодня меняю свою внешность. Не могу я решиться на короткую прическу. Это прозвучало бы как декларация — слишком громкая, слишком очевидная. Словно месть Самрату, крик отчаяния: "Смотри, что ты со мной сделал!" Но я не хочу больше иметь к нему никакого отношения. Никакого. У меня своя жизнь, у него своя. В горле встает комок, когда я это признаю. Тридцать лет "мы" превратились в "я" и "он" за один вечер. Каждый взмах ножниц отдается в сердце болезненным уколом. С каждой отрезанной прядью вспоминаю, как Самрат любил перебирать мои волосы, называл их "шелковым водопадом". Теперь эти нежности предназначены другой. Закрываю глаза, чтобы не видеть, как на пол падают длинные каштановые пряди — свидетели моей прошлой жизни. Вместе с ними будто обрезается часть боли. Не вся, но хотя бы немного становится легче дышать. Жужжание фена выводит меня из мрачных мыслей. Решаюсь открыть глаза. Женщина в зеркале удивляет меня. Волосы теперь выглядят объемнее и пышнее. Золотистый теплый оттенок смягчает черты лица, скрывает седину, которая начала пробиваться в последние годы. Она выглядит моложе, свежее. В глазах, прежде потухших, теперь мелькают искорки света, которых я не видела так давно.. – Вам нравится? – с надеждой спрашивает парикмахер. – Очень, – слышу свой голос, в нем появилась новая интонация. – Вы волшебница. После салона красоты иду в бутик одежды – скромный по сравнению со столичными магазинами, но вполне приличный. Мой деловой костюм действительно слишком велик, и подколоть его булавками – не лучшее решение для деловой встречи. Консультант, женщина средних лет, помогает выбрать новый костюм – не темно-синий, как прежний, а насыщенно-зеленый, подчеркивающий цвет моих глаз. К нему – бежевую блузку и туфли-лодочки на невысоком каблуке. Все строго, элегантно, но с характером – точно как я сейчас. В примерочной долго разглядываю свое отражение, не узнавая саму себя. Где та сломленная женщина, которая рыдала на полу квартиры? Которая бессильно опускала руки, услышав об измене мужа? Которая бежала из города, как побитая собака? На ее месте стоит другая – с прямой спиной, с гордо поднятой головой, с решительным взглядом. Пусть внутри все еще болит, пусть ночные кошмары никуда не делись, но она идет вперед. Прокладывает свой путь. Из бутика направляюсь в агентство по аренде автомобилей. Выбираю практичный, но комфортный седан среднего класса – не хочу привлекать лишнее внимание, но и экономить на удобстве не стоит. Поездка предстоит долгая. Вечером возвращаюсь в Алтынкей новым человеком. Дома принимаю душ, надеваю свежую ночную рубашку со штанами и долго стою у окна, глядя на звездное небо. Завтра я вернусь в столицу – место моих счастливых воспоминаний и сокрушительного предательства. Я буду проезжать мимо мест, где была с Самратом, буду дышать тем же воздухом, что и он… И я выдержу это. Потому что у меня есть цель. Потому что я – уже не жена Самрата Булута. Я – Самайа Волкан, и у меня свой путь. Утром собираюсь тщательно – укладываю волосы, наношу легкий макияж, надеваю новый костюм. Последний взгляд в зеркало перед выходом и понимаю что да, это именно тот образ, который нужен для деловой встречи. Профессиональный, уверенный, с ноткой элегантности. Дорога до столицы занимает почти четыре часа. Я еду медленно, наслаждаясь видами, слушая музыку – инструментальные композиции, ничего, что могло бы навеять романтические воспоминания. По пути останавливаюсь на заправке, покупаю кофе и сэндвич – впервые за долгое время чувствую настоящий голод. Чем ближе к городу, тем сильнее нарастает тревога. Мимоходом замечаю знакомые места – парк, где мы гуляли с детьми; ресторан, где праздновали десятую годовщину свадьбы; магазин, где я покупала Самрату рубашки... Руки начинают дрожать, крепче сжимаю руль, чтобы справиться с этой дрожью. – Не сегодня, – говорю себе твердо. – Сегодня только бизнес. Офис Гафарова находится в современном бизнес-центре в деловом квартале города. Паркуюсь, проверяю макияж в зеркале заднего вида, беру папку с документами и выхожу из машины. – Самайа, это ты? – не успеваю сделать и десяти шагов по направлению ко входу, как меня окликают со стороны. ---------- Глава 25. Глава 25. – Самайа, это ты? Замираю на полушаге, чувствуя, как сердце пропускает удар. Этот мягкий голос я узнаю сразу. Уже как полгода я не слышала его в реальной жизни, только в воспоминаниях, да в трубке телефона. Медленно оборачиваюсь, сжимая папку с документами так крепко, что пальцы белеют. Альмира Курбанова – элегантная женщина в льняном костюме цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и безупречным нюдовым макияжем. Мать Фариды, несостоявшейся невесты моего Карима. В ее карих глазах читаю искреннее удивление и... сочувствие? – Альмира, – мой голос звучит неожиданно твердо, хотя внутри все дрожит. Нервно поправляю прядь волос, и вижу, как ее взгляд задерживается на моей новой прическе. – Какой сюрприз встретить тебя здесь. – Я здесь по делам мужа, – отвечает она, делая шаг ко мне. – А ты... ты изменилась... Тебе очень идет. Чувствую, как щеки начинают гореть. Столько лет мы вращались в одних кругах – семейные ужины, благотворительные вечера, детские праздники. Я помню, как мы обсуждали будущую свадьбу наших детей, строили планы на внуков... А теперь неловко стоим перед бизнес-центром, не зная, что сказать друг другу. – Спасибо, – киваю, неосознанно проводя рукой по волосам. – Решила, что не помешает немного измениться.. В ее глазах мелькает понимание, и от этого к горлу подкатывает комок. Она знает. Конечно, она знает – весь город, наверняка, говорил о том, что Самрат Булут оставил свою жену ради бывшей возлюбленной. Сплетни расползаются как пожар по сухой траве. – Как ты? – спрашивает она, и в этом простом вопросе столько искреннего участия, что я чувствую, как начинают дрожать колени. – Давно тебя не видела. Карим говорил, что ты уехала в дом своего отца? – Да, – мой голос немного дрожит, и я откашливаюсь, пытаясь скрыть волнение. – Приводила в порядок родительский дом. Было... много работы. Она кивает, но ее взгляд говорит, что она понимает – я сбежала. Спряталась от всех, зализывала раны в одиночестве. – А сейчас? – Деловая встреча, – показываю кивком головы на бизнес-центр. – Работаю над проектом реконструкции сельской больницы в Алтынкее. Ищу инвесторов. Ее брови удивленно поднимаются, во взгляде появляется одобрение, смешанное с любопытством. Да, это совсем не похоже на ту Самайю, которую она знала – хозяйку роскошного дома, заботливую мать, верную жену успешного бизнесмена. Ту, что всегда стояла на полшага позади своего мужа. – Это... замечательно, – говорит она, и я вижу, что она действительно так думает. – Очень достойная цель. Наступает неловкая пауза. В ее глазах читаю вопрос, который она не решается задать. Как у нас с Каримом? Общаемся ли мы с Самратом? Что будет с помолвкой? – Самайа, – наконец произносит она, понизив голос, – я очень сожалею о случившемся. Мы с Тахиром были шокированы, когда узнали... – она запинается, не зная, как выразить деликатнее, – о разводе. Сочувствие в ее голосе должит плотину, которую я так старательно возводила все эти месяцы. К глазам подступают слезы, но я упрямо сдерживаю их, до боли закусывая внутреннюю сторону щеки. Физическая боль отрезвляет и возвращает в настоящее. – Спасибо, Альмира, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Мне очень жаль, что все так сложилось. Особенно из-за детей. Из-за Карима и Фариды... – Фарида все понимает, – перебивает она меня, легко касаясь моего плеча. – И мы тоже. Это не твоя вина, Самайа. И не вина детей. Ее слова, полные понимания, почти разрушают мой самоконтроль. Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Горло сжимается, словно в тисках, а в висках пульсирует боль. – Мне пора, – произношу, указывая на часы. – Не хочу опоздать на встречу. Она понимающе кивает, на мгновение задерживает взгляд, словно оценивая, насколько я в порядке. – Конечно. Может, выпьем как-нибудь кофе? – предлагает она, и в ее глазах я вижу искреннее желание поддержать. – Просто поговорим. – С удовольствием, – отвечаю, хотя внутри все сжимается от мысли о таком разговоре. – Я позвоню тебе, когда буду в городе в следующий раз. Обмениваемся быстрыми, но теплыми объятиями. От нее пахнет тем же изысканным парфюмом, что и раньше – нотки жасмина и ванили. Этот запах мгновенно возвращает меня на пять месяцев назад, званый вечер в нашем доме, мы с Альмирой пьем кофе на кухне, и смеемся над какой-то шуткой, Самрат и Тахир что-то обсуждают в гостиной... Тогда мой мир еще был целым. – Береги себя, – говорит она напоследок, сжимая мою руку. – И ты тоже, – отвечаю, с трудом выдавливая улыбку. Смотрю, как она удаляется – изящная, уверенная в себе женщина, с идеальной осанкой и походкой. Такой могла быть и я, если бы не сломалась, если бы нашла в себе силы раньше... Качаю головой, отгоняя эти мысли. Не время для самобичевания. Я здесь по делу. У меня есть цель. Мне некогда жалеть себя. Но вместо того чтобы сразу идти в бизнес-центр, я сворачиваю в сторону небольшого торгового центра напротив. Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя, привести мысли в порядок. Встреча с Альмирой выбила меня из колеи сильнее, чем я ожидала. В полупустом атриуме торгового центра холодно и тихо. Прохожу мимо витрин, не замечая выставленных товаров. Внутри бушует ураган эмоций – стыд, горечь, боль, смутная надежда... Останавливаюсь у небольшого кафе, заказываю эспрессо. Пью его, стоя у стойки, слишком взвинченная, чтобы сидеть. Горький вкус обжигает язык, но мне нужно это ощущение – что-то реальное, осязаемое, что вернет меня в настоящее. "Мне очень жаль, что так вышло," – эхом отдаются в голове слова Альмиры. Без злорадства, без осуждения – просто человеческое сочувствие. Почему мне так больно от этого сочувствия? Почему легче было бы, если бы она презирала меня, винила за разрушенный союз наших детей? Потому что сочувствие говорит о том, что я – жертва. А я не хочу быть жертвой. Не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу быть сильной, независимой, целостной – без Самрата, без прошлого, без боли. Но смогу ли я? ---------- Глава 26. Глава 26. Центральный холл бизнес-центра выглядит впечатляюще – мрамор, стекло, живые растения в огромных кадках. Рецепционистка, молодая девушка с безупречной укладкой, уточняет мое имя и цель визита, затем звонит наверх. Мне выдают пропуск, и я поднимаюсь на лифте на пятнадцатый этаж. Офис фармацевтической компании "Гафаров Фарма" занимает весь этаж. В приемной меня встречает секретарь – молодой мужчина с вежливой улыбкой. – Господин Гафаров ожидает вас, – говорит он, проводя меня по коридору. – Могу я предложить вам чай или кофе? – Кофе, пожалуйста, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя сердце колотится как сумасшедшее. Когда я последний раз была на деловой встрече? Год назад? Два? И тогда рядом всегда был Самрат... Дверь кабинета открывается, и я вижу Алихана Гафарова – высокого мужчину лет пятидесяти, с проседью в темных волосах и внимательными карими глазами. Он встает из-за стола, встречая меня широкой улыбкой.Вежливо улыбаюсь в ответ. – Самайа! Рад вас видеть. Проходите, присаживайтесь. Пожимаю его протянутую руку, вдыхаю запах дорогого парфюма, замечаю безупречно сидящий костюм. Вспоминаю, что видела его несколько раз на приемах, но никогда близко не общалась. Он был знаком больше с Самратом, они вместе играли в гольф в одном клубе. – Благодарю за встречу, господин Гафаров, – говорю, садясь в кресло напротив его стола. – Пожалуйста, просто Алихан, – он улыбается еще шире. – Мы с вами, кажется, встречались на дне рождения Самрата пару лет назад? Как он поживает? Вопрос застает меня врасплох. Я замираю, чувствуя, как краска приливает к щекам. Значит, он не знает. Новость о нашем разводе еще не дошла до всех кругов. – Мы... – начинаю я, не зная, как продолжить. Не хочу вдаваться в подробности личной жизни, но и лгать нет смысла. – Мы развелись полгода назад. Я вернулась к своей девичьей фамилии. Лицо Гафарова выражает искреннее удивление, потом смущение. – Прошу прощения, я не знал, – говорит он тихо. – Не хотел задеть вас. – Все в порядке, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Давайте вернемся к делу. У меня есть презентация по проекту реконструкции больницы. Он кивает, и я благодарна ему за то, что он не задает больше вопросов. Вставляю флешку в компьютер, открываю презентацию на большом экране, висящем на стене кабинета. Начинаю говорить – сначала неуверенно, запинаясь, потом все более плавно, увлекаясь темой. Рассказываю о состоянии сельской медицины, о конкретных проблемах Алтынкея, о задачах реконструкции. Показываю фотографии разрушающегося здания, устаревшего оборудования, палат, в которых невозможно разместить больных. Гафаров слушает внимательно, задает точные, конкретные вопросы. Я отвечаю, демонстрируя цифры, расчеты, планы. Постепенно ко мне возвращается забытое чувство – удовольствие от деловой беседы, от хорошо подготовленной презентации. Алихан внимательно слушает меня, его взгляд цепкий, внимательный. Я чувствую, как с каждой минутой ко мне возвращается забытая уверенность — та, что была неотъемлемой частью меня до развода. — Расходы на оборудование, капитальный ремонт, реставрация фасада, облагораживание территории, — я показываю последний слайд с расчетами. — Из оборудования ничего нет, поэтому нужно закупить современный рентген-аппарат, УЗИ-установка, лабораторное оборудование... Но без этого настоящая медицинская помощь невозможна. — Согласен, — кивает Алихан, потирая подбородок. — Цифры внушительные, но обоснованные. Скажите, а вы уже встречались с представителями местной администрации? Какова их позиция? — Они поддерживают проект, но средств в местном бюджете практически нет, — отвечаю я, закрывая презентацию. — Поэтому я ищу частных инвесторов. Алихан откидывается в кресле, задумчиво изучая меня. В его взгляде читается что-то, похожее на интерес и еще… уважение. От этого внутри разливается тепло — приятное ощущение, которое я не испытывала так давно. — Знаете, Самайа, — он сцепляет пальцы в замок, — я бы хотел лично увидеть эту больницу. Чтобы лучше понять масштаб необходимых работ. Его слова застают меня врасплох. Представить Алихана Гафарова — с его идеальным костюмом и холеными руками — в полуразрушенном здании сельской больницы кажется почти нереальным. — Конечно, я могу показать вам объект в любое удобное время, — отвечаю я, пытаясь скрыть удивление. — Дорога занимает примерно три часа в одну сторону. — Я освобожу день в своем расписании на следующей неделе, — он делает пометку в ежедневнике. — А сейчас, может быть, пообедаем вместе? Как раз обсудим детали финансирования. Я уже готов назвать сумму, которую мог бы инвестировать в ваш проект. Меня бросает в легкую панику. Обед с мужчиной, с которым я едва знакома? В этом городе, где за каждым углом могут скрываться болезненные воспоминания или, что еще хуже, Самрат с Адилей? — Я... у меня еще несколько встреч запланировано, — неуверенно отвечаю, хотя это неправда. После Алихана у меня запланирована только встреча с детьми. — Уверен, ваш проект стоит того, чтобы отложить другие дела, — он улыбается, и в уголках его глаз появляются морщинки. — К тому же, я всегда обсуждаю крупные инвестиции только за обедом. Такая традиция. Его настойчивость мягкая, но ощутимая. Я понимаю, что отказ может поставить под угрозу всё финансирование. — Хорошо, — уступаю я. — Но у меня есть машина, я приехала на ней. — Ничего страшного, — Алихан встает из-за стола, показывая, что разговор окончен. — Поедем в моем автомобиле, а потом я верну вас сюда. Обещаю вернуть в целости и сохранности. Он шутит так легко, будто мы старые друзья. Это обезоруживает, и я невольно улыбаюсь в ответ. В лифте мы почти не разговариваем. Я украдкой рассматриваю его профиль — четкий, уверенный, как у человека, который точно знает свое место в мире. В нем чувствуется та же властная энергия, что и в Самрате, но есть что-то неуловимо другое — возможно, больше тепла? Машина Алихана — черный внедорожник премиум-класса — ждет у входа. Водитель почтительно открывает перед нами дверцы, и я погружаюсь в роскошный кожаный салон. Дорогая машина меня не впечатляет — за прежние годы жизни с Самратом я привыкла к подобной роскоши. Но запах новой кожи и тонкий аромат дорогого парфюма Алихана навевают странное чувство дежавю. Я снова в мире большого бизнеса, среди людей, для которых власть и деньги так же естественны, как дыхание. — Вы давно занимаетесь благотворительностью? — спрашивает Алихан, когда машина плавно трогается с места. — Не совсем благотворительность, — поправляю его, наблюдая, как за окном проплывают знакомые городские пейзажи. — Скорее, социальный проект. Я хочу, чтобы он был самоокупаемым в перспективе, человеческие жизни стоит спасать. — Соглашусь, — кивает он. — А до этого чем вы занимались? Помню, что видел вас на деловых приемах, но, признаться, мы никогда близко не общались. Вопрос кажется невинным, но цепляет за живое. Кем я была до развода? Женой Самрата Булута. Хозяйкой дома. Матерью четверых детей. А еще? — Я помогала... в управлении семейным бизнесом, — говорю медленно, подбирая слова. — В основном занималась административными вопросами. И, конечно, детьми. — У вас ведь четверо? — он поворачивается ко мне, в его глазах искренний интерес. — Впечатляет. Мои двое уже выросли, живут в Европе. Иногда я чувствую себя слишком одиноким в большом доме. Это признание звучит так просто и естественно, что я невольно расслабляюсь. Мы начинаем говорить о детях — безопасная тема, которая постепенно растапливает лед между нами. — Мои близняшки заканчивают медицинский, — рассказываю я с гордостью. — Амина и Джамиля. Такие разные, но обе очень целеустремленные. — В кого-то это должно быть, — он бросает на меня быстрый взгляд, и в нем читается комплимент, от которого мои щеки предательски теплеют. Алихан расспрашивает о жизни в селе, о том, как я решилась на проект реконструкции больницы. Его интерес кажется искренним, вопросы — простыми и непринужденными. Я отвечаю, сначала осторожно, потом все более открыто. Мы даже смеемся, когда я рассказываю о своих первых неудачных попытках вскопать грядки в саду. — Зато теперь у меня настоящий виноградник, — говорю я, удивляясь, как легко стало дышать. — Никогда бы не подумала, что буду выращивать виноград. — Жизнь полна сюрпризов, — философски замечает Алихан. — Иногда самые трудные повороты ведут к новым дорогам. В его словах я слышу нотки личного опыта, но не решаюсь спросить. Вместо этого смотрю в окно и вдруг понимаю, что мы подъезжаем к историческому центру города. — Мы почти приехали, — Алихан словно читает мои мысли. — Надеюсь, вы любите французскую кухню? "Ле Палас" — один из моих любимых ресторанов. "Ле Палас" — я знаю это место. Роскошный ресторан в отреставрированном особняке девятнадцатого века. Мы с Самратом тоже там бывали — на годовщину свадьбы, на важные встречи с иностранными партнерами... От воспоминаний сжимается сердце, но я заставляю себя улыбнуться: — Прекрасный выбор. Машина останавливается у величественного здания с колоннами и широкой мраморной лестницей. Ливрейный швейцар уже спешит открыть дверцу со стороны Алихана. — Минутку, я помогу, — Алихан быстро обходит машину, пока я отстегиваю ремень безопасности. Дверца с моей стороны открывается, и он протягивает мне руку — жест, одновременно вежливый и немного старомодный. Я вкладываю свою ладонь в его, чувствуя тепло и неожиданную силу его пальцев. Выхожу из машины, поправляю костюм и поднимаю взгляд на вход ресторана. И застываю. По ступенькам лестницы поднимаются двое. Мужчина и женщина, оживленно беседующие. Она смеется, откидывая голову назад, ее каштановые волосы рассыпаются по плечам. Он наклоняется к ней, говорит что-то на ухо, и она смеется снова, легко касаясь его руки. Самрат и Адиля. Мой мир сужается до этих двух фигур. Дыхание перехватывает, земля уходит из-под ног. Я крепче сжимаю руку Алихана, боясь упасть. Они еще не заметили нас. Еще есть время уйти, спрятаться, избежать этой встречи, к которой я совершенно не готова. Но в этот момент Самрат оглядывается на меня. Наши взгляды встречаются через десяток метров, разделяющих нас. Его лицо каменеет, глаза расширяются от удивления. И мир останавливается. ---------- Глава 27. Глава 27. Время останавливается. Мои легкие будто отказываются работать, воздух застревает где-то в горле, не давая сделать вдох. Мир вокруг исчезает, оставляя только его – Самрата, возвышающегося на мраморных ступенях ресторана. Всего несколько месяцев прошло, но он выглядит иначе. Статный, подтянутый – даже издалека я вижу, как безупречно сидит на его широких плечах костюм цвета антрацита. Он всегда умел выглядеть так, будто сошел с обложки престижного журнала. Но сейчас есть что-то новое – особая легкость в движениях, почти мальчишеская энергия. Такую я не видела в нем уже много лет. А рядом с ним – она. Адиля. Невысокая изящная женщина, которая заставляет меня вдруг остро почувствовать каждый прожитый год, каждую лишнюю складку на талии, каждую морщинку вокруг глаз. Её длинные каштановые волосы блестят на солнце, стройная фигура подчеркнута элегантным платьем. Она улыбается ему, и эта улыбка словно нож, проворачивающийся в моем сердце. – Самайа? Вы в порядке? – голос Алихана доносится словно сквозь толщу воды. Его рука крепче сжимает мою, помогая удержаться на ногах. Киваю, не в силах произнести ни слова. Сердце колотится так безумно, что кажется, может выскочить из груди. Ладони мгновенно покрываются ледяной испариной, а колени предательски дрожат. В голове пульсирует только одна мысль: «Бежать. Сейчас же». Но уже поздно. Самрат замечает нас, и его лицо на мгновение застывает. Он что-то говорит Адиле, и она тоже поворачивается в нашу сторону. Её взгляд останавливается на мне, и брови слегка приподнимаются от удивления. – Нам, наверное, стоит пойти в другое место, – шепчу я Алихану, отчаянно надеясь, что он согласится. Прошло несколько секунд, а для меня время растянулось в вечность. – Почему? – искренне удивляется он. – Нас уже ждет столик с прекрасным видом. И тут я понимаю – он не заметил их. Как объяснить? Как найти силы для объяснений, когда внутри всё сжимается от боли и унижения? Но Самрат не дает мне времени. Он уже спускается по лестнице, ведя Адилю за руку. Его движения размеренны и уверенны, как и всегда. Лицо – бесстрастная маска, только желваки ходят под кожей, выдавая внутреннее напряжение. – Добрый день, – его голос звучит холодно и официально. – Какая неожиданность. – Булут! – восклицает Алихан, вдруг узнавая его. – Не ожидал встретить тебя здесь. Самрат протягивает руку Алихану, игнорируя меня. – Гафаров, – в его тоне появляется едва заметная теплота, предназначенная для делового партнера. – Не знал, что вы знакомы с моей... бывшей женой. Последние слова произносятся с такой отстраненностью, будто речь идет о деловом контракте, который давно утратил силу. Что-то острое и болезненное впивается мне под ребра. Все надежды на то, что чувства притупились за эти месяцы, разбиваются вдребезги. Боль такая же сильная, как в день, когда он сказал, что уходит. Но Алихан не теряется, не чувствует неловкость, он продолжает разговор, словно ничего такого не произошло… Хотя, что такого в том, что встретились бывшие супруги спустя полгода? И вправду… – Мы встретились совсем недавно, – отвечает Алихан, бросая на меня заинтересованный взгляд. – Обсуждаем благотворительный проект – реконструкцию сельской больницы, – улыбается, а я отвечаю той же улыбкой. Только у меня, наверное, выходит механическая улыбка. Рука Адили крепче сжимает локоть Самрата. Вспоминаю наш ночной телефонный разговор, ее обвинения в том, что я «лезу в их жизнь». Ей неприятно меня видеть, это очевидно. – Самайа, – Самрат наконец обращается ко мне, и от звука моего имени в его устах внутри что-то обрывается. – Ты... выглядишь иначе. Его взгляд скользит по моим волосам, теперь более коротким и светлым, затем по фигуре, словно оценивая перемены. Что он видит? Видит ли, как я похудела от горя? Замечает ли тени под глазами, которые не скрыл даже макияж? – Ты тоже, – произношу я, и собственный голос кажется мне чужим. Сухим, неестественно спокойным. Между нами повисает тяжелая пауза. Двадцать семь лет брака, четверо детей, тысячи совместных воспоминаний – и вот мы стоим, как чужие, не зная, что сказать друг другу. Адиля неловко откашливается. – Мы, наверное, пойдем, – говорит она, обращаясь к Самрату, но глядя на меня. – Нас ждут. – Да, конечно, – Самрат кивает, но не двигается с места. В его взгляде появляется что-то странное, когда он смотрит на руку Алихана, все еще сжимающую мою ладонь. – Может, присоединитесь к нам за обедом? – неожиданно предлагает бывший муж, и я чувствую, как от этих слов холодеет кровь. – Мы обсудим совместные инвестиции в проект Самайи. Меня бросает в жар, а затем в холод. Что он хотел этим показать? Вон его Адиля вся напряглась и на ее до этого милом личике проступили следы недовольства. Сердце бьется так быстро, что я почти не слышу ответа Алихана: – К сожалению, у нас другие планы, – его тон не оставляет места для возражений, но все же вежливый. – Приятного аппетита. Алихан делает шаг в сторону и двигается вперед, обходя Самрата с новой женой, все еще не отпуская мою руку, сведя меня за собой, и меня бросает в дрожь. Потому что Самрат смотрит мне в лицо со злостью, практически с ненавистью, а потом переводит глаза на наши с Алиханом сцепленные руки. Мне становится не по себе. Хочется тут же отдернуть кисть, чтобы бывший муж не был недоволен… Я как раз прохожу мимо бывшего мужа. Меня обдает ароматом его одеколона – тот же самый, который я покупала ему каждый раз, когда заканчивался, окутывает меня, пробуждая тысячи воспоминаний. Все они вспыхивают в сознании, как кадры старого фильма: Самрат держит на руках новорожденного Карима; Самрат учит близняшек кататься на велосипеде; Самрат целует меня в висок, шепча слова любви... С каждым шагом все отчетливее понимаю жестокую правду: я все еще люблю его. Несмотря на предательство, унижение, боль – я все еще люблю человека, который разрушил мой мир. ---------- Глава 28. Глава 28. Закрываю глаза на мгновение, борясь с предательскими слезами. Мгновение, чтобы снова прийти в себя. Мы поднимаемся по тем же ступеням, где минуту назад стояли Самрат и Адиля. Я смотрю на свои ноги, переставляя их одну за другой, словно разучилась ходить. Чувствую как между лопаток печет, мне почему-то кажется, что это Самрат юуравит меня взглядом. Только как бы я не любила бывшего мужа, он выбрал не меня. А я выбрала иди дальше. Пусть с развороченным сердцем, пусть с растоптанными мечтами на будущее, пусть с беспроственой пустотой в душе… Но я буду жить дальше. А Алихан… у нас с ним чисто деловые отношения. И я ему благодарна, что заботливо поддерживает меня за руку, иначе я бы не устояла, рухнула бы на ступенях от разрывающих меня чувств. В ресторане метрдотель провожает нас к столику у окна, с видом на городской парк. Белоснежная скатерть, безупречная сервировка, приглушенный свет – все это кажется декорацией для жестокой пьесы, в которой я вынуждена играть главную роль. Шагаю с прямой спиной и насколько можно спокойно и уверенно. – Вы очень бледны, – замечает Алихан, когда мы садимся. – Может быть, что выпьете? Это поможет расслабиться. – Воды, пожалуйста, – хрипло соглашаюсь я, желая смочить горло. Сейчас мне нужно что-то, что притупит эту невыносимую боль, что поможет пережить этот обед, не разрыдавшись прямо за столом. Алихан подзывает официанта и тот вскоре приносит бутылку воды, откупоривает и наполняет мой бокал наполовину. Благодарю молодого парня и делаю живительный глоток, чувствуя, как прохладная жидкость скользит по горлу, принося временное облегчение. – Знаете, – голос Алихана звучит низко, но твердо, а взгляд прямой и проницательный, – я восхищаюсь вашей силой. – Моей силой? – переспрашиваю я, недоумевая. – О чем вы? – О том, как вы держались при встрече с бывшим мужем, – его голос спокоен. – Вам наверно непросто, особенно когда раны еще свежи. Его взгляд без малейшего намека на жалость. Он уверен в себе и решителен. Не знаю зачем он такое сказал, только у меня нет желания поддерживать такую тему. Мне и так тяжело сидеть в ресторане, где где-то недалеко располагаются Самрат и Адиля. Делаю еще глоток воды и натягиваю на лицо улыбку. Пусть не так чтобы улыбалась от счастья, но из вежливости. Не хочу выглядеть жалкой в глазах этого успешного, уверенного в себе мужчины. – Вы очень тактичны, Алихан, – говорю я, опуская глаза. – Но давайте лучше вернемся к нашему проекту. К моему счастью, Алихан проявляет чудеса такта и мы больше не обсуждаем личное, а переходим к деталям финансирования. Алихан говорит о суммах, которые готов инвестировать, о сроках, о возможном партнерстве. Его голос звучит уверенно, а взгляд иногда задерживается на мне чуть дольше, чем требует деловой этикет. Это внимание заставляет меня чувствовать себя... особенной? Женщиной, а не просто бывшей женой Самрата Булута? Я не уверена, как к этому относиться, но я разочарована в отношениях с любимым мужчиной и ничто не может вытеснить холод и горечь из моей души. Официант приносит какой-то изысканный салат с морепродуктами для меня и ростбиф для Алихана. Аромат свежих трав и лимона поднимается от тарелки, напоминая, что я почти не ела сегодня. Отправляю первый кусочек в рот, смакуя вкус, который кажется удивительно ярким. – Вкусно? – улыбается Алихан, наблюдая за мной. – Очень, – киваю я, и это не ложь. Еда действительно великолепна. Мы продолжаем разговор, и с каждой минутой я все больше расслабляюсь. Алихан оказывается интересным собеседником – умным, начитанным, с тонким чувством юмора. Он рассказывает о поездке в Индию, где искал новые ингредиенты для фармацевтической линии, и я ловлю себя на том, что слушаю с неподдельным интересом. Потом приносят филе морского окуня для меня и стейк для Алихана – я замечаю движение у входа в ресторан. Поднимаю глаза и вздрагиваю: в дверях стоит Самрат. Один, без Адили. Его взгляд скользит по залу, останавливаясь на нашем столике. Даже на таком расстоянии я вижу, как напрягаются его скулы, как вспыхивает что-то темное в глубине его глаз. Он делает шаг вперед, и я непроизвольно сжимаю салфетку на коленях. Алихан, заметив мое напряжение, оборачивается. Увидев Самрата, он хмурится, но тут же поворачивается ко мне и возвращает на лицо вежливую улыбку. – Кажется, у нас гость, – говорит он негромко. – Мы можем уйти, если хотите, Самайа. Самрат приближается к нашему столику неторопливой, уверенной походкой. Его лицо – непроницаемая маска, только глаза выдают бурю эмоций. Он останавливается рядом, возвышаясь над нами как скала. А я не успеваю подумать над предложением Алихана. – Прошу прощения за вторжение, – голос бывшего супруга звучит сухо, почти официально. – Самайа, мне нужно с тобой поговорить. Это касается детей, – произносит с нажимом и будто уже злится. Детей? Сердце пропускает удар. Что-то случилось с кем-то из наших детей? Или это просто предлог? ---------- Глава 29. Глава 29. – Прошу прощения за вторжение, – голос бывшего супруга звучит сухо, почти официально. – Самайа, мне нужно с тобой поговорить. Это касается детей, – произносит с нажимом и будто уже злится. Детей? Сердце пропускает удар. Что-то случилось с кем-то из наших детей? Или это просто предлог? Смотрю на Самрата снизу вверх, пытаясь разгадать выражение его лица. Он стоит, возвышаясь надо мной, широкоплечий и непоколебимый как скала. Его строгий костюм сидит безупречно, подчеркивая статную фигуру. Такой уверенный, такой чужой теперь. Я быстро встаю, не при Алихане же обсуждать проблемы с детьми. – Алихан, простите, – извиняюсь у инвестора. – Я ненадолго. – Самайа, я все понимаю, если что нужно, то сразу говорите, – совершенно спокойно отвечает мужчина, но при этом с прищуром смотрит на Самрата. – Я буду ждать вас здесь. Самрат уже напряжен, его скулы заострились еще больше. Я вижу как желваки нервно дергаются, а в глазах плещется негодование и злость. Ноги слегка дрожат. Самрат, не произнося ни слова, разворачивается и идет впереди, явно ожидая, что я последую за ним. Я так делала двадцать семь лет – всегда шла за ним, ничего не спрашивая, доверяя его решениям. Беру себя в руки и иду вслед за ним. Устраивать сцены и показывать характер не намерена при полном гостей ресторана. Сейчас главное узнать, что там с детьми. Я сегодня уже писала Рустаму, что приеду на квартиру к Кариму, где они живут. Других вестей от детей не былою Пока иду за бывшим мужем через зал ресторана, замечаю, как головы посетителей поворачиваются в нашу сторону. Интересно, узнают ли они в нас бывших супругов Булут? Сколько из них обсуждали наш развод, гадали о причинах? От этих мыслей к горлу подкатывает тошнота. Самрат уверенно движется к дальнему концу зала, где расположены VIP-кабинеты для особых гостей. Метрдотель кивает ему, как старому знакомому. Конечно, Самрат Булут всегда почетный гость в лучших заведениях города. Мы подходим к одной из дверей, и меня начинает одолевать смутное беспокойство. Что-то не так. – Самрат, что происходит? – спрашиваю я, останавливаясь в паре шагов от двери. – Скажи мне здесь, что случилось с детьми. Вместо ответа он распахивает дверь VIP-комнаты, обнажая небольшое, но изящно обставленное пространство. Я остаюсь стоять на месте, не решаясь войти. Что-то в его поведении настораживает меня. – Входи, – его голос звучит почти приказом, и это выводит меня из ступора. – Нет, – я делаю шаг назад. – Скажи мне здесь, что с детьми. Или я возвращаюсь к Алихану. При упоминании имени Гафарова лицо Самрата искажается, словно я произнесла что-то непристойное. Он стремительно сокращает расстояние между нами, его пальцы крепко обхватывают мое плечо. – Я сказал — входи, – шипит он сквозь зубы, подталкивая меня в сторону открытой двери. Его прикосновение обжигает даже сквозь ткань костюма. От неожиданности я поддаюсь, делая несколько шагов вперед. Оказавшись внутри комнаты, слышу, как дверь за нами закрывается с глухим щелчком. Нас окружает полумрак – лишь приглушенный свет настенных светильников рассеивает темноту. В центре – небольшой стол, сервированный на двоих, белоснежные диваны вдоль стен. Комната предназначена для интимных ужинов... или серьезных деловых переговоров. – Что с детьми? – требую я, резко разворачиваясь к нему. – Что случилось? Самрат стоит у двери, возвышаясь надо мной. Его темные глаза блестят в полумраке, на скулах играют желваки. От его спокойствия не осталось и следа – передо мной разгневанный мужчина, едва сдерживающий эмоции. – С детьми все в порядке, – произносит он сквозь стиснутые зубы, и меня словно окатывает ледяной водой. – Ты солгал? – мой голос дрожит от возмущения. – Выпусти меня немедленно! Делаю шаг к двери, но Самрат преграждает мне путь. Наши лица оказываются в опасной близости, я чувствую запах его парфюма – тот самый, что я выбирала для него все эти годы. От этого знакомого запаха внутри что-то сжимается. – Что ты делаешь, Самайа? – его голос звучит почти угрожающе, он нависает надо мной, используя свой рост как преимущество. – Что это за представление? Когда ты вернулась из деревни? Меня бросает в жар от его вопросов, а затем в холод. В его словах столько высокомерия, столько права собственности, будто он до сих пор мой муж. – Я никому не обязана отчитываться, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Меня ждут за столом. Дай пройти. Самрат не двигается с места. Глаза, когда-то смотревшие на меня с любовью, сейчас холодны и гневны. – Что ты делаешь с Гафаровым? – его вопрос звучит как удар хлыста. – Ты понимаешь, как это выглядит? Ты хоть знаешь, что он за человек? Эти слова обжигают сильнее пощечины. Мое сердце начинает колотиться быстрее, к щекам приливает кровь. Он смеет меня допрашивать? После всего, что сделал? – А что я делаю? – мой голос звенит от напряжения. – Обсуждаю деловой проект? За обедом? С уважаемым бизнесменом? – С мужчиной, с которым вы держитесь за руки на глазах у всех, – рычит он, делая еще шаг ко мне. – Ты мать четверых детей! О чем ты думаешь? Что скажут люди? Что подумают дети? ---------- Глава 30. Глава 30. Горячая волна гнева поднимается из самой глубины души, прокатывается по телу огненным цунами, заставляя забыть о страхах и сомнениях. Каждый нерв натянут как струна, готовая вот-вот лопнуть. Отступаю на шаг, чтобы видеть его лицо – такое родное когда-то, а теперь чужое, искаженное высокомерием и ложной правотой. – Дети? – мой голос тихий, но я вкладываю в него всю свою силу, всю боль предательства, которая разъедает душу уже столько месяцев. – Тех самых детей, чьего отца я видела сегодня с другой женщиной? – каждое слово впивается в горло острыми иглами, но я заставляю себя говорить. – Ради жизни с которой ты бросил их мать? Той семьи, которую ты разрушил своими руками? Его лицо искажается, становится еще мрачнее. В глазах вспыхивает что-то опасное – тот самый огонь, который раньше зажигался, когда кто-то осмеливался перечить его воле. Желваки играют на скулах, выдавая едва сдерживаемую ярость. – Не сравнивай! – он почти кричит, и его голос эхом отражается от стен вип-комнаты, заставляя меня вздрогнуть. – Это совершенно другое! – Почему? – теперь я сама делаю шаг вперед, злость придает мне сил, разгоняет кровь по венам кипящей лавой. – Потому что ты мужчина? Потому что тебе все можно? – каждый вопрос как удар хлыста. – Выбросить двадцать семь лет брака и тут же завести новую семью, а я должна сидеть и плакать в деревне? – Не перевирай мои слова! – в его голосе слышится привычная властность. – Я не говорил сидеть и плакать! Но не вести себя так! Руки начинают дрожать от переполняющих эмоций – гнева, обиды, разочарования, но я не позволю себе показать слабость. Не перед ним. Никогда больше. Слишком долго я жила его чувствами, его желаниями, его амбициями, забывая о себе. – Как так? – я чувствую, как пульсирует венка на виске, как сжимается что-то внутри от его тона, такого снисходительного, будто разговаривает с неразумным ребенком. – Что не так с моим поведением? Я всего лишь встретилась с потенциальным инвестором для проекта сельской больницы, – мой голос звучит спокойнее, хотя внутри бушует ураган, сметающий последние остатки той покорной женщины, которой я была столько лет. – А ты даже это хочешь мне запретить? После того, как бросил меня ради своей первой любви? — Я ведь предлагал тебе остаться официально моей женой, – его тон становится почти вкрадчивым, как тогда, когда он пытался убедить меня в своей правоте, – ты могла бы жить как хочешь. Но твоя гордость и желание во всем идти против меня не позволили тебе остаться со мной. А все могло бы быть совсем по-другому! – в его голосе появляются нотки упрека, словно это я виновата в крушении нашего брака. – Но и я учел твои желания, и мы составили договор, что кому достанется. Детей я вообще не обделил. Ты согласилась. Что теперь не так? Его слова падают как камни, каждый удар отдается болью где-то глубоко внутри. Вспоминаются бессонные ночи, когда я металась по постели, пытаясь понять, где и когда все пошло не так, что я сделала не так, чем заслужила такое предательство. – Что не так? – горечь переполняет каждое слово, меня всю трясет от переполняющих эмоций, голос срывается. – Ты предлагал мне остаться номинальной женой, пока ты за стенкой кувыркался бы со своей первой любовью? Честно, Самрат? – в горле встает ком, но я заставляю себя говорить. – Ты хотел, чтобы я сказала тебе это в лицо? Ты предложил это той, которая родила тебе четверых детей, поддерживала в каждом начинании на протяжении двадцати семи лет, создала дом, которым ты гордился, всегда ставила твои интересы превыше своих, – каждое воспоминание как удар ножом в сердце. – А ты решил мне с барского плеча оставить номинальный штамп в паспорте, что я твоя жена? Серьезно? Последние слова вырываются почти против моей воли, обнажая ту боль, которую я так тщательно прятала все эти месяцы. В горле стоит ком размером с кулак, глаза жжет от непролитых слез. Мы стоим так близко, что я вижу, как расширяются его зрачки, как подрагивают крылья носа. Время растягивается, каждая секунда кажется вечностью. В полумраке вип-комнаты его лицо кажется высеченным из камня – такое же твердое и непреклонное, как его убеждение в собственной правоте. — Зачем устраивать эту драматургию? Все поставила с ног на голову! — все еще рычит со злостью, и в его голосе я слышу ту самую интонацию, которую он всегда использовал, когда считал, что лучше знает, что для меня правильно. У него своя правда. Которую мне не понять, да и не хочется больше понимать. — Что? Самрат, ты что хочешь мне сказать? — я не верила, что он говорит это серьезно, что для него правда выглядит совсем по-другому. Возмущение поднимается новой волной, заставляя сердце колотиться как безумное. — Что твое предательство я только выдумала? Что то, что ты сделал – это просто стечение обстоятельств? В висках стучит, перед глазами плывут красные пятна от едва сдерживаемой ярости. Но я заставляю себя глубоко вдохнуть, расправить плечи. – Хорошо, я соглашусь, – мой голос сочится ядом, каждое слово пропитано сарказмом. Я выдыхаю, делаю вдох и... выпрямляю спину, поднимаю руки в примирительном жесте, хотя внутри все клокочет от ненависти. Внешне я само спокойствие. – Хорошо, я признаю, что ты предал меня по стечению обстоятельств, которые от тебя не зависели, – говорю снисходительным тоном, от которого в глазах бывшего мужа загораются нехорошие огоньки. Но я иду на это намеренно, Самрат терпеть не может поучительный тон, особенно от женщины, а мне хочется причинить ему боль напоследок. – И закроем на этом тему. Ты не лезешь ко мне, я не предъявляю тебе твое предательство. Поэтому поставим на этом точку. Я ухожу. Ударяю кистями рук друг о друга, показывая жестом, что умываю руки, и делаю шаг в сторону. Только он движется следом, перегораживая путь своим массивным телом. Я чувствую, как волна гнева поднимается все выше, грозя захлестнуть с головой. Делаю шаг в другую сторону, но Самрат снова оказывается передо мной, как неприступная стена. — Дай пройти, — шиплю на него, гневно глядя снизу вверх. Он нависает надо мной, как грозовая туча, его глаза сверкают опасным блеском в полумраке комнаты. — Что, так спешишь к своему Гафарову? — его голос сочится ядом, верхняя губа дергается в презрительном оскале. – Так не терпится к нему вернуться и послушать, как он будет навешивать тебе лапшу на уши? Что? Я мысленнно закатываю глаза, потому что моему бывшему мужу что-то въелось в подкорку и он включил свою шарманку на повторе. У него все сводится к Гафарову. А свое предательство не берет в счет. Приплыли! Чтобы я не говорила, Самрату все по боку. Он настаивает на своих словах. Создается впечатление, словно даже не услышал. Будто бы вмест — Самрат, я не буду тебе объяснять, с кем и как я провожу время, – каждое слово дается с трудом, горло сжимается от подступающих слез злости, но я стараюсь говорить как модно спокойнее. – Послушай, твою лапшу, которую ты навешивал мне на уши двадцать семь лет брака, никто не переплюнет. Ты в этом рекордсмен. А потом, словно какая-то сила толкает меня изнутри, заставляя произнести слова, которых я сама от себя не ожидала: — Может быть, с кем другим я обрету истинное счастье… Договорить я не успеваю – его руки как железные тиски впиваются в мои плечи. Он встряхивает меня, как тряпичную куклу. От неожиданности голова мотается из стороны в сторону, перед глазами все расплывается в калейдоскоп цветных пятен. — Хватит нести чушь, Самайа! – его крик отдается в ушах громовыми раскатами. – Я не позволю тебе крутить шашни с левыми мужиками… ---------- Глава 31. Глава 31. — Хватит нести чушь, Самайа! – его крик отдается в моих ушах громовыми раскатами, эхом отражаясь от стен вип-комнаты. – Я не позволю тебе крутить шашни с левыми мужиками… Его пальцы впиваются в мои плечи с такой силой, что перехватывает дыхание. Боль острыми иглами прошивает тело, расползаясь от плеч вниз по рукам и вверх к шее. Каждый его палец – как раскаленный обруч. Вскидываю руки, пытаясь отцепить от себя его ладони, сомкнутые как железные тиски, но пальцы лишь бессильно скользят по его напряженным запястьям. Самрат смотрит на меня испепеляющим взглядом. Его глаза, некогда теплые и ласковые, как летний вечер, сейчас чернеют от ярости, превращаясь в две бездонные пропасти. Этот взгляд пронзает насквозь, обжигая душу холодным пламенем. Ни разу за двадцать семь лет брака я не видела такого выражения, обращенного на меня. Внезапно понимаю, что своими словами только сильнее разжигаю его гнев. Каждое мое замечание, как масло, подливаемое в огонь. Он не слышит меня, не видит за пеленой своей злости, застилающей его разум как туман. Для него существует только его правда — та самая, где он ни в чем не виноват, а все проблемы созданы мной. Эти мысли отрезвляют, заставляя собраться, стряхнуть оцепенение, сковавшее тело. Нужно остановить этот безумный вихрь. Сердце колотится о ребра, словно пытаясь вырваться из груди. Во рту пересыхает, язык кажется чужим, неповоротливым. В висках стучит пульс, отсчитывая секунды этого кошмара. За что он так ко мне прицепился? Горечь и обида сдавливают горло, не давая вздохнуть полной грудью. Пусть идет к своей Адиль! К той, ради которой он разрушил наш брак, словно карточный домик. Он ведь из-за нее бросил меня, перечеркнул столько лет нашей жизни, чтобы что? Чтобы теперь контролировать мою личную жизнь? Какое чудовищное лицемерие! И меня тоже одолевает гнев, поднимаясь изнутри горячей волной. — Самрат, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, хотя внутри все кипит от противоречивых чувств: гнева, обиды, страха и, как ни странно, тоски по тому Самрату, которого я когда-то любила. Медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы, ощущая, как напряжены все мышцы моего тела. — Ты делаешь мне больно. Отпусти. Мои слова словно продираются сквозь пелену его гнева – вижу, как дрогнули его ресницы, как на мгновение расфокусировался его взгляд. Он моргает, и на долю секунды в его глазах мелькает что-то похожее на осознание – проблеск разума в буре эмоций. На его точеном лице, с резкими скулами и квадратной челюстью, отражается внутренняя борьба – он будто видит себя со стороны и не узнает, не верит, что может причинять боль той, которую клялся защищать? Или я слишком хорошо думаю о нем? Самрат резко расцепляет пальцы, с силой отдергивая руки от моих плеч. Но не отступает ни на шаг, продолжая нависать надо мной, заполняя собой все пространство. Его широкие плечи в идеально сшитом для него костюме, идеально сидящем на его мускулистом теле, кажутся еще шире от напряжения. Я не узнаю этого мужчину с идеально уложенными темными волосами, с аккуратно подстриженной бородой, в дорогих часах и начищенных до блеска туфлях. Но не мне теперь его изучать, у него есть для этого новая жена… Та, ради которой он перечеркнул столько лет нашего брака. Почему так больно от осознания этого факта? Почему сердце сжимается, словно в тисках, когда я думаю о них вместе? Ведь прошло уже полгода с тех пор. Его дыхание тяжелое, рваное, словно он пробежал марафон. Крылья его носа раздуваются от каждого судорожного вдоха, как у разъяренного хищника. Губы, некогда нежно целовавшие меня, сейчас поджаты в тонкую линию, а желваки ходят под смуглой кожей, как живые существа, выдавая крайнюю степень напряжения. Кажется, я слышу, как скрипят его зубы – звук настолько отчетливый в звенящей тишине комнаты, что мурашки бегут по коже. Воздух между нами наэлектризован, заряжен опасностью. Пользуясь моментом его замешательства, делаю несколько шагов назад, ощущая, как дрожат колени, грозя подвести в самый неподходящий момент. Мое сердце колотится так яростно, что каждый удар отдается в ушах, а грудная клетка едва выдерживает этот бешеный ритм. В ушах стоит звон, словно кто-то ударил в гигантский колокол, а руки непроизвольно массируют плечи, где еще ощущаются следы его пальцев – там наверняка останутся синяки, болезненные напоминания об этой встрече. Задеваю бедром край массивного дубового стола и решаю использовать его как преграду. Обхожу вокруг, ставя между нами это ненадежное, но все же препятствие. Самрат следит за каждым моим движением, как хищник за добычей – настороженно, не упуская ни единой детали. Его взгляд не отрывается от меня ни на секунду, темные глаза сужены до щелочек, в них пляшут опасные огоньки, отражение внутреннего пламени, пожирающего его изнутри. – Самрат, давай мы с тобой в другой раз поговорим, – прошу его с мольбой, чувствуя, как дрожит мой голос, выдавая весь спектр эмоций, бушующих внутри: страх, отчаяние, усталость и крошечную, почти погасшую искру надежды на то, что он услышит, поймет, отступит. Он делает шаг в мою сторону, и я невольно напрягаюсь всем телом. Каждая клеточка кричит об опасности, мышцы готовы к бегству, адреналин бурлит в крови. Я готова в любой момент сорваться с места и побежать прочь от этого чужого, опасного человека, занявшего тело моего бывшего мужа. Но что-то неуловимо меняется в его взгляде, когда он видит мою реакцию – тень понимания, осознания, боли от того, что я его боюсь. Он застывает на месте, как статуя, его широкая грудь вздымается от тяжелого дыхания, а лицо искажается, словно от внезапной физической боли. Складка между бровями углубляется. Бывший муж резко разворачивается, в несколько широких, размашистых шагов достигает противоположной стены, и со всей силы бьет по ней кулаком. Звук удара заставляет меня вздрогнуть всем телом, а штукатурка мелкими крошками осыпается на ковер. Из его груди вырывается глухой, утробный рык — звук раненого зверя, загнанного в угол. Не теряя ни секунды, бросаюсь к двери, ощущая, как колотится сердце, а в легких не хватает воздуха. Тело действует на автопилоте, подчиняясь инстинкту самосохранения. Пальцы, мокрые от пота, скользят по латунной ручке, наверное, поэтому я теряю драгоценные секунды, пытаясь повернуть ее непослушной рукой. Я только думаю, что вот она свобода, и я смогу уйти от непонятного гнева бывшего супруга, как из-за спины доносится его тяжелое дыхание. Его массивная кисть с длинными пальцами и толстой золотой печаткой на безымянном пальце с глухим стуком придавливает полотно двери прямо рядом с моей головой, захлопывая выход. А потом и вторая рука с угрожающим звуком опускается с другой стороны моей головы, заключая меня в клетку его сильных рук, от которых исходит жар. — Остановись, - выдыхает мне в затылок, отчего меня пробивает как от электрического заряда. Разворачиваюсь, упираясь спиной в твердую деревянную поверхность двери, ощущая каждую неровность дерева сквозь слои одежды. Сердце бьется где-то в горле, дыхание сбивается, а в глазах мутнеет от страха и адреналина. Поднимаю взгляд и оказываюсь лицом к лицу словно с хищником в ловушке его рук, чувствуя его горячее дыхание на своих щеках и видя, как в глубине его темных глаз бушует буря противоречивых чувств. ---------- Глава 32. Глава 32. Я вижу, как темнеет взгляд Самрата, как расширяются его зрачки, поглощая радужку и делая его взгляд почти черным. Понимаю, что произойдет за долю секунды до того, как это случается, но мое тело, скованное страхом и потрясением, не успевает среагировать. Самрат с жадностью впивается в мои губы. Его поцелуй — неистовый, требовательный, почти болезненный — обрушивается на меня, как шторм на беззащитный берег. Горячие, властные губы, которые когда-то дарили мне столько нежности, теперь словно хотят наказать, подчинить. Его дыхание тяжелое, прерывистое, а руки, до этого упиравшиеся в стену по обе стороны от моей головы, в миг оказываются на талии, притягивая так крепко, что становится трудно дышать. Я застываю, парализованная шоком. Сердце, кажется, на мгновение прекращает биться, а затем срывается в сумасшедший галоп. Мир вокруг замирает, сжимается до этого момента, до этих обжигающих, знакомых и одновременно чужих губ. В груди разливается жар, поднимается к щекам, опускается к животу. Опомнившись, я мычу, верчу головой, чтобы избавиться от ненужного мне поцелуя, упираюсь ладонями в его широкую грудь, в эти твердые, как камень, мышцы под безупречной тканью дорогого костюма. Пытаюсь оттолкнуть, но это все равно что пытаться сдвинуть гору, он непоколебим, несокрушим в своем желании. — Нет! — мой задушенный протест тонет в его губах. Самрат перехватывает мои запястья одной рукой, легко, словно они ничего не весят, и заводит их над моей головой, прижимая к двери. Его хватка не болезненная, но крепкая, не дающая ни единого шанса на освобождение. Второй рукой он берет меня за подбородок, фиксируя голову, не позволяя отвернуться. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Мое дыхание сбивается, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В голове проносится отчаянная мысль: "Он ведь целовал Адилю, а теперь дотрагивается до меня!" Я начинаю ерзать в своеобразном плену еще неистовее, с еще большим рвением. Его губы снова захватывают мои, язык требовательно проникает в рот, и я понимаю, что не могу физически противостоять ему. Он просто слишком силен — высокий, крепкий, с мускулами, закаленными годами тренировок в спортзале. Его массивная фигура надежно блокирует любую возможность для бегства. Паника нарастает, сжимая горло невидимой рукой. Сердце колотится так бешено, что я слышу пульс в ушах. В груди не хватает воздуха. Голова кружится от недостатка кислорода и переизбытка эмоций — шока, страха, гнева и, к своему стыду, отголосков желания, которое рефлекторно вспыхивает в теле, помнящем эти руки, эти губы. Но я не могу позволить этому случиться. Не после всего, что произошло. Не после его предательства. Не после того, как он выбрал другую. Как бы я не любила его, он не принадлежит мне. Внезапная мысль вспыхивает в голове, прорываясь сквозь туман паники. Если я не могу противостоять ему силой, может быть, хитростью? Я закрываю глаза и позволяю своему телу обмякнуть в его руках. Мышцы, секунду назад напряженные до предела, расслабляются. Я перестаю сопротивляться, становлюсь податливой, почти безвольной в его объятиях. Самрат мгновенно замечает перемену. Его тело, прижимавшее меня к двери, слегка отстраняется. Хватка на запястьях ослабевает. Поцелуй становится менее напористым, превращаясь в почти нежное прикосновение губ. Я чувствую его замешательство, его удивление этой внезапной капитуляцией. А затем он и вовсе останавливается… Именно этого момента я и жду. Я резко подаюсь вперед и впиваюсь зубами в его нижнюю губу. Не просто кусаю, а прокусываю до крови, вкладывая в это укус всю свою ярость, все свое унижение, всю боль предательства. Самрат вскрикивает от неожиданности и боли, чертыхается и отшатывается, выпуская мои руки. Его пальцы дотрагиваются до губы, на которой выступает яркая капля крови. В его глазах — потрясение и что-то еще, что я не собираюсь анализировать. Я не теряю ни секунды. Пока он оправляется от шока, я разворачиваюсь к двери, дергаю ручку вниз с такой силой, будто от этого зависит моя жизнь, и распахиваю ее, практически вываливаясь в коридор. Но мои колени подгибаются, ноги, ослабевшие от пережитого стресса, подводят меня в самый критический момент. Я чувствую, что падаю, и уже готовлюсь к столкновению с полом, когда чьи-то сильные руки подхватывают меня за талию. — Самайа? — голос Алихана звучит встревоженно, его руки удерживают меня от падения. — Что случилось? Вы в порядке? Поднимаю глаза и вижу его обеспокоенное лицо. — Я... — только и могу выдать от шока, но меня тут же перебивает бывший муж. — Гафаров! — голос Самрата раскатом грома разносится по коридору, заставляя меня вздрогнуть. Алихан бросает взгляд поверх моей головы, в открытую дверь Вип-комнаты, где наверняка стоит Самрат. Его глаза сужаются, на лице появляется выражение холодной ярости. Я вижу по его глазам, что собирается что-то сказать, только не успевает. – Самрат? – раздается звучный женский голос, перебивая Алихана. – Что здесь происходит? Мой несостоявшийся инвестор не отпускает меня, поддерживает и я выпрямляюсь в его руках. А потом мы вместе оборачиваемся на задавшую вопрос жензину. Я уже знаю кто она, но от увиденной картины у меня краска сходит с лица… ---------- Глава 33. Глава 33. Но не сама Адиля заставляет меня цепенеть. За ее спиной, словно живой фон к разворачивающейся драме, столпились работники ресторана – несколько официантов и, кажется, даже повар в высоком белом колпаке. Их выражения лиц колеблются от нескрываемого любопытства до профессиональной озабоченности – очевидно, шум привлек их внимание. Мои щеки горят от стыда и унижения. Сколько они видели? Сколько слышали? И самое главное – что они подумали? Краем глаза замечаю, как один из официантов наклоняется к уху коллеги, явно шепча какой-то комментарий. В их взглядах мелькает что-то, похожее на жалость. Возвращаю взгляд к Адиле. Она выглядит так, будто изо всех сил пытается не взорваться – ноздри раздуваются, губы сжаты в тонкую линию, на скулах играют желваки. Пальцы с безупречным маникюром сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. – Что. Здесь. Происходит? – повторяет она, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди. Ее взгляд скользит от меня к Самрату и обратно. Самрат выходит из VIP-комнаты, и мой желудок скручивает в тугой узел, когда я вижу его. Он смахивает кровь с нижней губы тыльной стороной ладони – резкий, почти брезгливый жест. На безупречной белой манжете его рубашки остается красное пятно. Его галстук слегка развязан, а всегда аккуратно уложенные волосы растрепаны – я знаю, что это моих рук дело, и от этого внутри все сжимается. Алихан переводит взгляд с окровавленной губы Самрата на мои губы, и я понимаю, что и на них, должно быть, остались следы крови. Неосознанно провожу языком по губам, чувствуя металлический привкус – одновременно тошнотворный и странно знакомый, почти интимный. Эта мысль заставляет меня вздрогнуть. – Адиля, – голос Самрата звучит хрипло, – мы уходим. – Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь мне, что... – начинает она, но Самрат уже рядом с ней. Его широкая ладонь ложится ей на спину чуть выше талии – жест собственника, знакомый до боли. Именно так он направлял меня все наши двадцать семь лет, когда мы выходили из ресторана, с приема, из театра. Твердая рука, уверенный нажим – невозможно сопротивляться, хотя это и не похоже на принуждение. Просто так и должно быть – он ведет, она следует. Вижу, как Адиля пытается противостоять, ее тело напрягается, но Самрат уже разворачивает ее к выходу. В его движениях сквозит привычная властная уверенность – тот, кто не знает его как я, даже не заметит манипуляции. Для постороннего взгляда это выглядит как вежливое сопровождение дамы, не более. – Расходитесь уже, чего уши развесили, – бросает он через плечо, обращаясь то ли к работникам ресторана, то ли к нам с Алиханом. – Счет за повреждения пришлите в мой офис. Я чувствую, как дрожат мои колени, как к горлу подкатывает тошнота. Реальность происходящего накрывает меня с головой – сначала ссора, затем этот неистовый поцелуй, кровь, публичный скандал... Все, чего я так старалась избежать. – Самайа, – мягкий голос Алихана возвращает меня в настоящее, – вам нужно присесть. Вы дрожите. Действительно, все мое тело сотрясает мелкая дрожь. Алихан обнимает меня за плечи и аккуратно ведет прочь от любопытных глаз, в противоположную от Самрата и Адили сторону. Я позволяю ему вести меня – сопротивляться нет ни сил, ни желания. – Я хочу домой, – шепчу я, ощущая, как жжет глаза от непролитых слез. Не хватало еще разрыдаться прямо здесь. – Мне нужно к детям. – Конечно, – кивает Алихан. – Я сам вас отвезу. Мы выходим через боковую дверь, минуя основной зал ресторана. Боже, какое унижение! Еще вчера я беспокоилась о том, что могу случайно столкнуться с Самратом в городе. А сегодня весь город будет обсуждать наш скандал. Сколько недель или даже месяцев эта история будет передаваться из уст в уста, обрастая новыми подробностями? О чем подумают наши дети, когда услышат сплетни? Дети... От этой мысли внутри все похолодело. – Алихан… – останавливаюсь я, вспоминая о своей машине. Но договорить не успеваю – звонит телефон. На экране высвечивается имя Карима. – Да, сынок, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Мам, ты скоро? – в его голосе слышится нетерпение. – Рустам сказал, что ты приедешь, но его телефон разрядился, и он не может до тебя дозвониться. Мы все ждем тебя. Сердце сжимается от нежности и тоски. Мои дети, мои мальчики и девочки, ожидающие свою мать. Как же я скучала по ним! – Я уже еду, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Буду примерно через час. – Откуда тебя забрать? – спрашивает Карим. – Я могу подъехать. – Нет-нет, не надо, – торопливо отвечаю я, представляя, как он застал бы меня с Алиханом. После сегодняшней сцены с Самратом это последнее, что мне нужно – еще и сын, втянутый в эту ситуацию. – Я на машине, скоро выезжаю. Жди меня, хорошо? Заканчиваю разговор и поворачиваюсь к Алихану, который терпеливо ждет в нескольких шагах от меня. – Мне нужно ехать к детям, – говорю я, чувствуя странную смесь облегчения и нервозности. – Спасибо вам за все, но... – Я настаиваю, чтобы самому отвезти вас до машины, – его тон не оставляет места для возражений. – После всего, что произошло, вам не стоит быть одной. Киваю, понимая, что он прав. Мои руки дрожат так сильно, что я сомневаюсь, смогу ли вообще завести машину, не говоря уже о том, чтобы безопасно доехать до квартиры Карима. Мы медленноедем по городу, возвращаясь к офису Алихана Гафарова. Весенний ветер холодит разгоряченные щеки, приносит запах цветущих лип через опущенное окно автомобиля. Раньше мне нравился этот аромат – свежий, пробуждающий. Мы с Самратом часто гуляли в липовой аллее недалеко от дома, взявшись за руки. Иногда он наклонялся и целовал меня прямо посреди улицы в нос и обнимал крепко-крепко, не обращая внимания на прохожих... Воспоминание приходит так внезапно, что я прикусываю щеку изнутри, прогоняя наваждение. — Простите за ту сцену, - произношу тихо, разрыва тишину между нами. — Вам не за что просить прощения, Самайа. Нельзя было отпускать вас одну, - с какой-то злостью произносит Алихан, а я смотрю на него шокированно. Он хотел меня защитить? Одергиваю себя от этой мысли и снова отворачиваюсь к своему окну. Между нами только деловые отношения… – Вы уверены, что сможете вести машину? – спрашивает он, когда стоим около моего арендованного авто, и в его голосе слышится искреннее беспокойство. – Да, – киваю я, хотя уверенности нет ни на грамм. – Мне нужно к детям. Они ждут. – Позвольте мне отвезти вас, – предлагает он. – А за вашей машиной можно будет вернуться позже. Качаю головой. Мне нужно время наедине с собой, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями перед встречей с детьми. Не могу же я появиться перед ними в растрепанных чувствах и дрожащими руками. Они и так натерпелись из-за нашего с Самратом разрыва. – Спасибо за предложение, – говорю я, находя в себе силы для улыбки, – но я справлюсь. Правда. Мы подходим к моей машине. Алихан галантно открывает передо мной дверь, и этот простой жест вежливости почему-то вызывает новую волну эмоций. Самрат никогда не открывал для меня дверь автомобиля. Ему вообще не нравилось, что я сама водила, а не каждый раз пользовалась услугами нанятого для этого водителя. А я любила иногда ощущать, что контроль в моих руках. – Мой ресторан ждет вас в любое время, – говорит Алихан, когда я сажусь за руль. – Без предварительной записи и в любом настроении. – Ваш ресторан? – переспрашиваю я, внезапно чувствуя себя дурочкой. – "Изумруд" на пятом этаже бизнес-центра, – кивает он с легкой улыбкой. – Скромный, но уютный семейный ресторан. С отдельным лифтом и парковкой. Без... ненужных встреч. Что я могу сказать? Только киваю, не доверяя своему голосу. Алихан протягивает мне визитку, и я машинально беру ее онемевшими пальцами. – Я все еще заинтересован в вашем проекте, – добавляет он, отступая на шаг, улыбается уголком губ. – И в вас тоже. С этими словами он закрывает дверцу автомобиля, спокойным шагом уходит, а я остаюсь наедине с оглушительно громким стуком собственного сердца. ---------- Глава 34. Глава 34. Солнце бьет в глаза сквозь окно машины, заставляя меня часто моргать. Губы все еще горят после поцелуя Самрата, и этот жар — совсем не от страсти, но от стыда и горечи. Я чувствую металлический привкус его крови во рту, и это вызывает тошноту. Дрожащими пальцами пытаюсь несколько раз вставить ключ в замок зажигания, но он предательски выскальзывает из моей влажной ладони. Наконец мотор оживает, и я позволяю себе на мгновение закрыть глаза. Глубокий вдох. Как же так получилось? Только вчера я мучилась вопросом, что буду делать, если случайно столкнусь с Самратом в городе. А сегодня... Этот кошмар, разыгравшийся на глазах у десятка свидетелей. Скандал, который будет обсуждать весь город. «Возьми себя в руки, Самайа, — приказываю себе. — Дети ждут». Вывожу машину на основную дорогу, стараясь сосредоточиться на вождении, но мысли возвращаются к произошедшему, как бы я ни старалась их отогнать. Память услужливо подкидывает картинку: лицо Самрата, искаженное яростью, его почти черные от гнева глаза, кровь на его губе... Сигналит машина позади, и я понимаю, что замерла на зеленый свет. Трогаюсь, морщась от неловкости. На языке все еще ощущается привкус крови. Адиля, с ее идеальной прической и дорогим платьем, стоит перед глазами как живая. Выражение ее лица, когда она увидела нас с Самратом в коридоре... Что она подумала? И что сказал ей Самрат? Скажет ли правду или солжет? «Не твое дело, — одергиваю себя. — Он теперь с ней. Его объяснения — ее проблемы». Но внутренний голос, тот самый, который шептал мне двадцать семь лет, что я счастливейшая из женщин, теперь нашептывает другое. А что если этот поцелуй был не просто вспышкой гнева? Что если в нем было что-то еще? «Прекрати, — мысленно кричу я. — Просто прекрати!» От резкого торможения на перекрестке меня бросает вперед, ремень безопасности больно врезается в грудь. Светофор мигает желтым, переходя на красный. Я едва не проскочила на запрещающий сигнал. «Сконцентрируйся на дороге, иначе не доедешь до детей», — приказываю себе, вцепившись в руль, стараясь дышать глубже. Через двадцать минут моя дерганая езда с частыми остановками — чтобы проверить, правильной ли дорогой еду, хотя я прекрасно знаю путь — приводит меня к многоквартирному дому в западной части города. Новостройка класса люкс, где Карим купил квартиру два года назад. Не самый шикарный район, но и не окраина — как раз между университетским кварталом и деловым центром. Паркуюсь и долго сижу, глядя на подъезд. Дети ждут меня. Все четверо. Я не видела их... давно. Слишком давно. Эти месяцы в деревне, наедине со своей болью, когда я общалась с ними только по телефону... Что я им скажу? И что они увидят, взглянув на меня? Растрепанную женщину с опухшими от почти-слез глазами и припухшей от поцелуя губой? Сломленную, раздавленную, униженную бывшим мужем? Нет. Не могу позволить им увидеть меня такой. Открываю бардачок, достаю косметичку, которую всегда держу в машине. Несколько минут потрачены на то, чтобы привести себя в порядок. Губы горят от прикосновения помады, но теперь, по крайней мере, следы того поцелуя скрыты под слоем косметики. Прическа приведена в относительный порядок, глаза... Что ж, немного покрасневшие, но это можно списать на усталость от дороги. Еще раз глубоко вдыхаю и наконец выхожу из машины. Подъезд Карима — чистый, современный, с кодовым замком и консьержем. Седой мужчина в темно-синей форме кивает мне с профессиональной улыбкой. Интересно, узнает он меня или просто вежлив с любым гостем? Я бывала здесь раньше, до... до всего произошедшего. Но тогда я была другой. У меня даже походка была другой — уверенной хозяйки жизни, которая знает свое место в мире. — Добрый день, я к Кариму Булуту, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Конечно, госпожа Булут, — отвечает консьерж. — Вас ждут, четырнадцатый этаж. Он еще называет меня госпожой Булут. Не поправляю его — какой смысл? Завтра я снова уеду в деревню, и кто знает, когда в следующий раз попаду в город. В лифте сердце начинает колотиться все быстрее. Каждый этаж приближает меня к встрече с детьми. Я так скучала по ним. Так хотела обнять. И так боялась встречи. Двери лифта открываются, и я выхожу в холл последнего этажа. Здесь всего две квартиры, и я помню, что у Карима та, что слева. Делаю несколько шагов к знакомой двери из темного дерева, поднимаю руку, чтобы постучать... Дверь распахивается прежде, чем мои костяшки касаются дерева. На пороге стоит Рустам — высокий, худощавый, с растрепанными темными волосами и карими глазами. Мой младший сын, мой мальчик, мое сокровище. — Мама! — выдыхает он, и в его глазах вспыхивает такая отчаянная радость, что у меня перехватывает дыхание. Я не понимаю, как оказываюсь в его крепких объятиях, но вот он уже прижимает меня к себе — так сильно, что хрустят ребра. Он выше меня почти на голову, но все еще мой маленький мальчик, который всегда засыпал, положив голову мне на плечо. — Рустам, дай маме хоть войти! — слышу звонкий голос Амины, и через мгновение меня вырывают из объятий сына, чтобы заключить в новые — более мягкие, но не менее крепкие. Мои близняшки — обе сразу, как раньше, в детстве, когда они набрасывались на меня с двух сторон, едва я переступала порог дома, вернувшись с работы или из магазина. — Девочки, — шепчу я, обнимая их обеих, вдыхая знакомый запах их волос — Амина все еще пользуется тем же шампунем с ароматом жасмина, а Джамиля — с запахом ванили. Из глубины квартиры появляется Карим — мой старший, такой серьезный, такой взрослый. Он подходит медленнее, чем младшие, но в его глазах я вижу ту же радость, то же облегчение, как будто они все боялись, что я не приеду. Или что со мной что-то случилось. — Мама, — говорит он, и в этом одном слове столько всего — любви, тоски, заботы. Он обнимает меня после сестер, и я чувствую, как напряжение последних часов начинает отпускать. Они ведут меня в гостиную, наперебой рассказывая новости, задавая вопросы, не давая вставить ни слова. Это нормально — так всегда было в нашей семье, когда все собирались вместе. Квартира Карима просторная и светлая, с высокими потолками и большими окнами. Минималистичный дизайн смягчен уютными деталями: подушки на диване, семейные фотографии на стенах (и почему-то меня пронзает мысль: есть ли среди них фото с Самратом?), букет свежих цветов на журнальном столике. Рустам садится в кресло, поджав под себя ногу — точно так же, как делал в детстве. Близняшки устроились на диване по обе стороны от меня, словно боясь отпустить. Карим встает у окна, подпирая плечом стену — он всегда так стоял, с самого подросткового возраста, когда хотел казаться расслабленным, хотя внутри был напряжен. — Ты такая красивая, — говорит Джамиля, касаясь моих волос. — Тебе очень идет этот цвет. — И прическа супер, — поддерживает Амина. — Ты выглядишь моложе. — И увереннее, — добавляет Карим, и в его голосе слышится одобрение. Только Рустам молчит, просто глядя на меня с жадностью, словно пытается запомнить каждую черточку, боясь, что я снова исчезну. — Как дела в селе? — спрашивает Амина. — Ты правда занимаешься виноградником? — А что за проект с больницей? — вклинивается Джамиля. — Рустам говорил, ты нашла инвестора? Я рассказываю им о последних месяцах, о восстановлении родительского дома, о винограднике, о проекте больницы, о встрече с Гафаровым. Но не упоминаю о сегодняшней встрече с их отцом. Не хочу омрачать эту радость воссоединения. Они слушают с искренним интересом, задают вопросы, внимательно следят за моими руками, когда я жестикулирую, рассказывая о планировке больницы. Даже спорят между собой о том, какое оборудование было бы лучше приобрести в первую очередь. — Я могла бы летом приехать помочь, — говорит Джамиля. — Может, даже стажировку там пройти, когда больница заработает. — И я, — тут же подхватывает Амина. — Вдвоем веселее. — А насколько остановишься в городе? — спрашивает Карим, и я вдруг понимаю, что не продумала момент как объяснить детям, что не особо и хочу оставаться в городе... ---------- Глава 35. Самрат Глава 35. Самрат Адиля сидит рядом с Самратом в машине — спина неестественно прямая, руки скрещены на груди, губы сжаты в тонкую линию. Её смуглая кожа приобрела нездоровый оттенок, а глаза — они словно потемнели от еле сдерживаемой ярости. Каждые несколько секунд она резко выдыхает через нос, но упорно хранит молчание. Самрат бросает на неё косой взгляд. Нижняя губа всё еще пульсирует болью от укуса Самайи. Он рефлекторно касается ранки языком, ощущая металлический привкус крови. Дикая, необузданная ярость, захлестнувшая его в ресторане, постепенно отступает, оставляя после себя смесь стыда и замешательства. Что на него нашло? Как он мог потерять контроль настолько, чтобы наброситься на бывшую жену? — Ты даже не собираешься объясняться? — наконец нарушает молчание Адиля, её голос звенит от напряжения. Самрат крепче сжимает руль, чувствуя, как снова закипает кровь в венах. Не от слов Адили — от воспоминания о том, как Самайа стояла рядом с Гафаровым. Как этот человек держал её за руку, как она позволяла ему прикасаться к себе… Нет, не его. Больше не его. — Здесь нечего объяснять, — отрезает он, сворачивая на проспект, ведущий к их дому. Его дому, который теперь делит с Адилей. — Просто неприятная встреча с бывшей женой. — Неприятная встреча? — в голосе Адили прорывается яд. — С разбитой губой и в окружении персонала ресторана? Ты считаешь меня идиоткой, Самрат? Он не отвечает, сосредотачиваясь на дороге. В голове всплывает образ — Самайа, с пылающими щеками и глазами, полными отчаяния и гнева. Совсем не такая покорная и понимающая, какой была все эти годы. Где та женщина, которая всегда находила нужные слова, чтобы успокоить его? Которая умела одним прикосновением погасить его гнев? Самайа никогда бы не устроила этой сцены, думает он с горечью. Никогда не сидела бы, уставившись в окно с демонстративно обиженным видом. Она бы просто положила свою маленькую ладонь на его руку, спросила бы, что случилось, выслушала бы его версию. — Я спрашиваю тебя, Самрат, — настаивает Адиля, повышая голос. — Что произошло между вами? — Ничего не произошло, — отвечает он резче, чем намеревался. — Просто разговор о детях. — О детях? — Адиля издаёт короткий, почти истерический смешок. — И поэтому твои губы в крови? Поэтому персонал сбежался, словно на пожар? Самрат не отвечает. Ему нечего сказать. Как объяснить, что он сам не понимает, что произошло? Что его буквально накрыло волной неконтролируемого гнева, когда он увидел Самайю в компании другого мужчины? Что в тот момент все предохранители сорвало, и он уже не мог остановиться? Они въезжают в ворота элитного района, где расположен его дом — двухэтажный особняк из светлого камня, окружённый ухоженным садом. Сад, за которым до недавнего времени следила Самайа. Она любила копаться в земле, высаживать розы, подбирать яркие цветы для клумб. Теперь за садом ухаживает нанятый ландшафтный дизайнер, и всё выглядит слишком... правильно. Безжизненно. — Я устала от твоего молчания, — говорит Адиля, когда они паркуются у дома. — Устала от твоих недомолвок и от того, что вынуждена жить среди вещей, выбранных твоей бывшей женой. Самрат смотрит на дом, в котором прожил почти тридцать лет. Каждый кирпич, каждая вещь внутри — всё пропитано воспоминаниями о Самайе. Он думал, что с появлением Адили прошлое отступит, растворится в новом счастье. Но этого не произошло. — Что ты хочешь от меня услышать? — спрашивает он устало, выключая двигатель. — Правду, — отвечает она, глядя ему прямо в глаза. — Хотя бы раз скажи мне правду, Самрат. Он не знает, какой правды она хочет. Что он сам порой не понимает, зачем развёлся с Самайей? Что, увидев её сегодня с другим мужчиной, он почувствовал такую ярость, какой не испытывал никогда в жизни? Что в последнее время его всё больше раздражают бесконечные просьбы Адили о переделке дома, смене мебели, ремонте? — Нечего рассказывать, — повторяет он, вылезая из машины. Адиля следует за ним. Её туфли на высоких каблуках стучат по мощёной дорожке, ведущей к входу. Звук отдаётся в его голове болезненным эхом — Самайа тоже ходила на каблуках, но никогда стук ее каблуков не отдавались столь настойчивым набатом. Стоп. Почему он постоянно возвращается мыслями к Самайе и постоянно сравнивает их? Старая экономка Зухра встречает их в холле. Её морщинистое лицо, как всегда, непроницаемо, но Самрат замечает, как она бросает короткий взгляд на его разбитую губу, как незаметно поджимает губы при виде Адили. Зухра не приняла новую жену хозяина, хотя и выполняет все поручения безукоризненно. — Ужин будет готов через полчаса, — говорит она, забирая пальто Самрата. — Как обычно? — Да, спасибо, Зухра, — кивает он, направляясь к лестнице. — Я не буду ужинать, — бросает Адиля, проходя мимо экономки. — У меня нет аппетита. Самрат поднимается в свой кабинет — единственное место в доме, где он теперь чувствует себя комфортно. Массивный дубовый стол, кожаное кресло, стены, отделанные тёмным деревом — всё здесь осталось неизменным с тех времён, когда Самайа была хозяйкой дома. Он подходит к бару, наливает себе янтарную жидкость в граненый стакан и залпом выпивает. Алкоголь обжигает горло, но не приносит ожидаемого облегчения. Мысли возвращаются к сцене в ресторане. К Самайе, к её изменившейся внешности, к её новой стрижке и цвету волос, делающим её моложе и... свободнее? Светлее? В ней появилось что-то новое, чего он раньше не замечал. Самрат наливает себе ещё напитка и подходит к окну. За стеклом сгущаются сумерки, и в саду автоматически включаются фонари — система, которую сам когда-то установил. Самайа любила сидеть вечерами на террасе, наблюдая, как зажигаются эти огни. Почему он постоянно возвращается мыслями к ней? Почему не может выбросить её из головы? У него теперь есть Адиля. Его первая любовь, судьба, предназначение. Только вот сейчас, после этой встречи, всё кажется не таким, как он представлял. С тех пор как Адиля переехала к нему, в доме не прекращаются разговоры о переделках, переменах, новой мебели. То, что для него было идеальным — для неё "старомодное" и "устаревшее". И, что ещё хуже, — его дети отдалились. Перестали приходить, звонят только по необходимости. Карим, его первенец, единственный, кто поддерживает постоянный контакт — и то в основном по делам бизнеса. Иногда он спрашивает, как дела у отца, но разговоры всегда поверхностные, без той теплоты, что была раньше. Близняшки — Амина и Джамиля — они отвечают на его звонки, но сами никогда не набирают его номер. В их голосах — вежливая отстранённость, словно разговаривают с посторонним. Не с отцом, который качал их на коленях, учил кататься на велосипеде, проверял домашние задания. А Рустам, младший... Самрат морщится, вспоминая последний разговор с сыном. Рустам едва сдерживал раздражение, отвечал односложно, а потом и вовсе сослался на занятость. Его младший сын. Почему дети не могут понять, что он имеет право на счастье? Они же взрослые люди, должны понимать, что чувства иногда меняются. Что одна любовь уходит, а другая — возвращается. Только вот счастлив ли он сам? Вопрос возникает в его сознании неожиданно и некстати. Конечно, счастлив. Он снова с Адилей — женщиной, которую любил всю жизнь, но в этой любви никогда не признавался никому. Которую потерял по глупому стечению обстоятельств и снова обрёл. Они наконец-то вместе, как и должно было быть. Так почему же тогда, увидев сегодня Самайю с другим мужчиной, он почувствовал такую дикую, неконтролируемую ярость? Почему не мог сдержаться, несмотря на все попытки сохранить самообладание? Дверь кабинета резко открывается без стука. Адиля стоит на пороге, переодевшаяся в домашний шёлковый халат. Её лицо — сама решимость, глаза сверкают от едва сдерживаемых эмоций. — Ты хочешь меня предать? — спрашивает она без предисловий. ---------- Глава 36. Самрат Глава 36. Самрат Самрат залпом выпивает содержимое граненого стакана. Янтарная жидкость обжигает горло, оставляя после себя горький привкус и ощущение тепла, растекающегося по пищеводу. Но физический дискомфорт кажется ничтожным по сравнению с внутренней бурей. Он морщится, словно откусил половину кислого лимона, но причина гримасы — не жгучий напиток, а вопрос, повисший в воздухе. «Ты хочешь меня предать?» — эти слова Адили звенят в ушах, отдаваясь болезненным эхом. Самрат не оборачивается. Стоит, по-прежнему глядя в окно на тускнеющий свет фонарей в саду. За полгода совместной жизни он уже успел изучить манеру поведения Адили — драматический тон, преувеличенные эмоции, провокационные вопросы. Раньше это казалось трогательным, даже возбуждающим — такой контраст с всегда уравновешенной Самайей. Самайей. Снова она в его мыслях. Он засовывает свободную руку в карман брюк, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Сейчас ему хочется только одного — остаться в одиночестве, погрузиться в работу, перестать думать о происшествии в ресторане, о вкусе крови на губах, о ярости, которая накрыла его, когда он увидел бывшую жену с Гафаровым. Вместо ответа Самрат снова подходит к бару и наполняет стакан до половины. Чувствует спиной пронзительный взгляд Адили, буквально прожигающий дыру между лопатками. Она ждет объяснений, но он не видит необходимости оправдываться. С чего он должен отвечать на этот абсурдный вопрос? Он и так женился н Адиле, с чего ему ее предавать? Самрат возвращается к окну, делает небольшой глоток, смакуя жжение в горле, отвлекаясь от ненужных дум. В кабинете повисает гнетущая тишина. Слышно только тиканье антикварных часов на стене — тех самых, что подарила ему Самайа когда обустраивала интерьер. «Чтобы ты всегда ценил время, проведенное с семьей», — сказала она тогда. Звон стакана, когда он ставит его на подоконник, кажется оглушительным в этом напряженном молчании. Мысли Самрата снова возвращаются к бывшей жене. Ее новая прическа, светлые волосы, уверенный взгляд — она изменилась за эти месяцы. Стала какой-то... другой. И эта новая Самайа сидела в ресторане с Гафаровым, позволяла ему касаться ее руки, улыбалась ему... Нет, это неправильно. Она мать его четверых детей. Что скажут люди? Как отреагируют деловые партнеры? И дети... что подумают дети, увидев мать с другим мужчиной так скоро после развода? — Так ты мне ответишь, Самрат? — прерывает его размышления Адиля, и в ее голосе слышится плохо скрываемое нетерпение. — Нет, — отвечает он после долгой паузы, делая очередной глоток, все еще не оборачиваясь к ней. Адиля резко выдыхает, скрещивает руки на груди. Ее идеально наманикюренные пальцы с острыми ногтями впиваются в собственные предплечья. Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но Самрат опережает ее: — Не думаю, что надо что-то говорить на такое... странное заявление. — А как ты объяснишь, — ее голос поднимается на октаву выше, — что я застала тебя с твоей бывшей женой, у которой на губах была кровь, как и у тебя, Самрат? Он морщится от воспоминания и от тона ее голоса — высокого, с резкими интонациями, совсем не похожего на мягкий, глубокий голос Самайи. Только сейчас он осознает, что никогда прежде не сравнивал их, но тон Адили действует ему на нервы, особенно когда он устал или раздражен. Самайа всегда говорила обдуманно, взвешенно, с присущей ей мудростью и лаской, даже когда была недовольна. Она умела успокоить его одной фразой, подбирая именно те слова, которые нужно было услышать. Была основательной с самого начала, с первого дня их знакомства. А он даже не обращал на это особого внимания, не придавал значения. Воспоминание всплывает в памяти: несколько лет назад, он потерял важный контракт, приехал домой в ярости, готовый разнести все вокруг. Самайа не стала задавать вопросов, просто села рядом, положила руку на плечо и сказала: «Что бы ни случилось, мы справимся вместе. Я верю в тебя». И гнев утих, ушел, сменился уверенностью, что все действительно будет хорошо. Самайа была тем человеком, на которого можно было положиться. Она всегда знала, как подойти к нему с вопросом, просьбой или выяснить какие-то непонятные действия с только ей присущей легкостью. С ней всегда было надежно и комфортно. Самрат знал, что, придя домой, его встретит не просто жена, а любящая и верящая в него женщина. В свете этих неожиданных мыслей, Самрат сам не верит, что постоянно сравнивает бывшую и новую жену. Последние полгода он убеждал себя, что нашел свое счастье, что мечта юности наконец сбылась. Адиля рядом, он свободен, жизнь только начинается... Но почему тогда эта жизнь ощущается… совсем не ой, которую он себе представлял. Он думал, что сможет быстро забыть о Самайе. А на самом деле, в последний месяц он все больше думаето ней… Стук в дверь прерывает поток его мыслей. Зухра, старая экономка, стоит на пороге с каменным лицом. — Ужин подан, господин Самрат, — говорит она, тщательно избегая взгляда в сторону Адили. — Мы сейчас придем, — отвечает Самрат, и экономка коротко кивает, молча удаляясь. Он направляется к выходу, но Адиля преграждает ему путь, встав между ним и дверью. Ее глаза сверкают решимостью, ноздри слегка раздуваются от гнева. — Сколько ты будешь держать меня за дурочку? — спрашивает она, и ее голос дрожит от подавляемых эмоций. — Я тебе не девчонка, чтобы водить за нос, Самрат. Я хочу знать правду. Сейчас. — Какую правду ты хочешь услышать, Адиля? — он не повышает тон, но в его голосе слышится стальная нотка раздражения. — Зачем ты целовал свою бывшую, если ты женился на мне? — ее голос срывается, показывая истинные эмоции: не гнев, а страх. — Не думаешь же ты, что я закрою на это глаза? Самрат делает глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Как объяснить то, чего он сам не понимает? Как признаться, что сам был шокирован своей реакцией? Что при виде Самайи рядом с Гафаровым в нем проснулось что-то первобытное, дикое, не поддающееся контролю? — Мне не нравится видеть ее с другими мужчинами, — наконец произносит он медленно, тщательно подбирая слова. — Она мать моих детей. И все, — добавляет резко, уже теряя терпение. — Только мать твоих детей? — Адиля прищуривается, словно пытаясь заглянуть ему в душу. — Ты меня за идиотку держишь? Видел бы ты себя со стороны, Самрат. Ты выглядел как одержимый. Самрат сжимает пальцами переносицу, закрывает на несколько секундд глаза. Выдыхает. Как ему сейчас не хочется ничьих истрик. Она делает шаг в его сторону, ее глаза наполняются слезами. — Если ты все еще любишь ее, почему ты со мной? Зачем все это? — ее голос становится тише, в нем слышится горечь. — Я ждала тебя всю жизнь, Самрат. Терпела нелюбимого мужа, растила его детей, считала дни до его смерти... И все ради чего? Чтобы стать заменой для женщины, которую ты не можешь забыть? Эти слова действуют странным образом. Самрат чувствует, как внутри поднимается гнев — не на Адилю, а на себя. За свою нерешительность, за свои сомнения. За то, что, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни. — Я не люблю Самайю, — подняв голову и смотря в глаза жены, говорит он слишком быстро, слишком резко, словно пытаясь убедить не только Адилю, но и себя. — Просто вся эта ситуация... неприятная. Не стоит раздувать из нее трагедию. — Неприятная? — переспрашивает Адиля, и ее губы искривляются в горькой усмешке. — Ты набросился на свою бывшую жену в публичном месте. Это не "неприятно", Самрат. Это скандал. И судя по тому, что я вижу, ты до сих пор не понимаешь, что натворил. Самрат сжимает зубы так крепко, что кажется, что они сейчас рассыпятся в крошку. Ему не нравится ни тон Адили, ни ее претензии. Это всего лишь минутное помутнение. Неужели нельзя просто нельзя принять его версию и не давить? Она отворачивается, делает несколько шагов по комнате, затем резко разворачивается: — Знаешь, что самое ужасное? Я даже не уверена, что хочу знать правду. Потому что боюсь, что ты скажешь, что все эти годы я была просто навязчивой идеей, мечтой, которая рассыпалась в прах, как только стала реальностью. В ее словах столько боли, что Самрат невольно вздрагивает. Он никогда не видел Адилю такой уязвимой. Всегда уверенная в себе, яркая, умеющая добиваться своего — сейчас она выглядит почти сломленной. Но вместе с тем приходит какое-то непонятное чувство. Ее слова, сказанные с обидой, призванные воздействовать на него, чтобы у него проснулась совесть… действуют совсем не так. Самрат даже не понимает как. ОН просто смотрит на объект своих желаний и не видит прежней Адили… — Адиля, — он делает шаг к ней, протягивает руку, но она отшатывается, словно от удара. Слишком поздно он отреагировал на ее слова. Адидя это прекрасно поняла. Она увидела в его взгляде буквально на несколько секунд растерянность, что говорило о многом. Она хотела, чтобы он категорично сказал “нет”, но он промедлил… — Не надо, — она поднимает ладонь, останавливая его. — Просто скажи мне правду, Самрат. Ты жалеешь о разводе? Вопрос повисает в воздухе. Тикают часы, отсчитывая секунды. За окном сгущаются сумерки. Адмля настолько была на взводе, что не каждый ее новый вопрос заставлял задумываться Самрата о своих поступках основательнее. Он последние полгода все делал на эмоциях, словно второе дыхание открылось. А теперь его новая жена задавала вопросы, которые вносили смуту в ихновую семью… Жалеет ли он? Образы мелькают перед глазами. Самайа, с которой они начинали с нуля, строили империю, воспитывали детей. Ее спокойная уверенность, ее преданность, ее способность без лишних слов понимать, что ему нужно. И рядом — Адиля, его первая любовь, женщина, о которой он мечтал годами, видя в ней недостижимый идеал, воплощение страсти и красоты. Реальность оказалась сложнее фантазий. Адиля постоянно чем-то недовольна, требует внимания, настаивает на переменах в доме. С ней он чувствует себя не умиротворенным, а измотанным. Но разве не за этим он к ней пришел? За яркими эмоциями, за страстью, за новой жизнью? — Нам пора спускаться, — наконец говорит он, отодвигая в сторону Адилю рукой. Аккуратно, чтобы не причинить боли, но от этого не менее твердо. — Зухра ждет, – а потом и вовсе выходит. Без нее. Адиля стоит словно пришибленная. Не такой реакции она ждала, не таких слов желала услышать. Ей надо было вовремя остановиться или просто не давить пока эмоции зашкаливают. И ответы Самрата нисколько не успокоили ее, наоборот, создали еще больше волнения и тревоги. Самрат выходит из кабинета, а Адиля остается наедине со своими мыслями. Ее безупречная жизнь рушится на глазах. Она должна что-то придумать. Срочно! ---------- Глава 37. Глава 37. — А ты насколько остановишься в городе? — спрашивает Карим, и я вдруг понимаю, что не продумала этот момент. Как объяснить детям, что я не особо хочу оставаться в городе? Что каждая улица, каждый знакомый перекрёсток напоминает мне о жизни с их отцом, о наших совместных прогулках, о счастье, которое оказалось таким хрупким. Город давит на меня воспоминаниями, от которых перехватывает дыхание. А еще и после сегодняшнего случая с поцелуем... Серце до сих пор заполошно стучит от воспоминаний. — Я... — начинаю говорить, но голос неожиданно подводит, дрогнув на этом коротком слове. Прочищаю горло, стараясь не показать, как трудно мне объяснить им, почему я не хочу задерживаться. — У меня много дел в селе. Виноградник требует ухода, к тому же... — Ты останешься здесь, — перебивает меня Рустам с таким категоричным тоном, что я невольно вздрагиваю. В свои восемнадцать он копия отца — не только внешностью, но и этой непоколебимой уверенностью, которая не терпит возражений. — Хотя бы на пару дней, мам, - уже мягче обавляет. Его зелёные глаза, точно как мои, смотрят с такой мольбой, что сердце сжимается. Как я могу отказать своему ребёнку, который скучал без меня все эти месяцы? — Рустам... — начинаю я снова, не зная, что сказать. Как объяснить им, что мысль о ночёвке в городе, где мы провели с их отцом столько лет, вызывает у меня почти физическую боль? — Мама, — вмешивается Джамиля, всегда самая рассудительная из моих детей. Она берёт мою руку в свою, и её прикосновение кажется таким родным, что к глазам подступают предательские слёзы. — Ты всегда была рядом с нами. А теперь... мы видимся только по видеосвязи. Пожалуйста, останься на несколько дней. У тебя же ещё наверняка будут встречи с этим инвестором. — Мы так скучали, — подхватывает Амина, горячее сердце нашей семьи. Её глаза уже блестят от слёз, хотя она пытается улыбаться. — А твои пироги! Я даже пыталась их готовить по твоему рецепту, но никогда не получается так вкусно, как у тебя! Карим, мой старший, молчит, но его взгляд говорит громче всяких слов. Он стоит, опираясь о стену, такой взрослый, серьёзный — копия отца в молодости. Когда он успел так вырасти, стать таким самостоятельным? Внутри поднимается волна тоски по тем временам, когда он был маленьким мальчиком, который засыпал, только если я рассказывала ему сказку. — У меня места достаточно, поэтому не уезжай так скоро, — предлагает он, после паузы. — Хорошо, — сдаюсь я, не в силах противостоять этой атаке любви со всех сторон. — На пару дней. Лица моих детей озаряются такой радостью, что я понимаю: несмотря на всю боль, которую мне придётся перетерпеть, находясь в городе, это того стоит. Они стоят того, чтобы преодолеть свои страхи и неуверенность. — Ура! — Амина подпрыгивает на месте, как делала в детстве, когда была особенно счастлива. — Я так и знала, что ты не откажешь! Я оглядываю просторную квартиру сына — светлую, современную, с минималистичной мебелью. Здесь нет следов их отца, нет памяти о нашей совместной жизни. Может быть, это действительно лучший вариант. — Мы с Русиком можем спать в гостиной, — тут же продолжает Карим. — Диван раскладывается. — А мы с Джамилей в гостевой спальне, — подхватывает Амина. — Как в детстве, помнишь? Я помню. Помню все наши летние поездки, когда девочки всегда настаивали, чтобы спать в одной комнате, хотя в отелях обычно было достаточно места для всех. Они даже кровати сдвигали, чтобы быть ближе друг к другу. — Тогда тебе достаётся главная спальня, — решает Карим, и я вижу, что он очень доволен своим планом. — Вот и отлично, — подытоживает Рустам, хлопая в ладоши, словно всё уже решено. — А теперь... может, приготовишь что-нибудь вкусненькое, мам? Я так соскучился по твоей стряпне! Смеюсь, качая головой. Мой младший никогда не менялся — всегда думал о еде в первую очередь. — Хорошо, — улыбаюсь я, впервые за долгое время чувствуя, как тяжесть на сердце становится чуть легче. — Что бы вы хотели? — Твой ореховый пирог! — мгновенно отзывается Амина. — Нет, лучше твою баранину с овощами! — перебивает Рустам. — А я бы не отказался от твоего плова, — задумчиво добавляет Карим. — Не за один же вечер, — смеюсь я, впервые за долгое время ощущая, как лёгкие наполняются воздухом полной грудью. — Но если я останусь на пару дней, то успею приготовить всё, что вы любите. — Тогда я сейчас съезжу в магазин, — Карим уже тянется за ключами от машины. — Но вообще можно сразу доставку. Составишь список, мам? Киваю, доставая из сумочки блокнот и ручку. Начинаю писать список продуктов, а дети окружают меня со всех сторон, наперебой предлагая добавить то или иное лакомство. В этот момент я чувствую себя так, словно вернулась на много лет назад, когда мы все были вместе, счастливые, не знающие боли предательства. Только одного человека не хватает в этой картине. Того, кто должен был бы сидеть рядом, обнимая меня за плечи. Того, кто предпочёл другую жизнь, другую женщину, перечеркнув всё, что было между нами. Сглатываю комок в горле и продолжаю писать список, стараясь не выдать накатившую тоску. Не сейчас. Не при детях. ---------- Глава 38. Глава 38. Хлопочу на кухне Карима, чувствуя странное спокойствие посреди кипучей деятельности. Нарезаю мясо для плова, раскатываю тесто для пирога, мариную мясо для гуляша. Дети помогают кто чем может — Амина моет посуду, Джамиля нарезает овощи, следуя моим указаниям. Рустам и Карим устанавливают новую люстру в гостиной — прежняя перегорела неделю назад, и руки до неё так и не дошли у парней. Звонкий смех Амины, спокойный голос Джамили, шутливая перебранка мальчиков в соседней комнате — всё это наполняет квартиру таким домашним, родным теплом, что на миг кажется, будто ничего и не изменилось. Будто я не провела месяцы в одиночестве, зализывая раны в родительском доме. — Мама, — Джамиля прерывает мои мысли, поднимая взгляд от разделочной доски, где она аккуратно шинкует морковь идеально ровными кружочками. — Ты выглядишь... счастливее. Тебе правда нравится в селе? В её голосе звучит искреннее беспокойство, и сердце сжимается от нежности к этой удивительной, чуткой девочке, которая всегда замечала то, что другие упускали из виду. — Да, милая, — отвечаю я, стараясь звучать убедительно. — Мне нравится там. Свежий воздух, природа, новые цели... Это помогает. — Но ты скучаешь по нам, — это не вопрос, а утверждение. Джамиля всегда умела читать между строк. — Очень, — признаюсь я, продолжая месить тесто. — Каждый день. — Тогда почему бы тебе не вернуться в город? — спрашивает она тихо, так, чтобы Амина, напевающая что-то у раковины, не услышала. — Мы могли бы снять квартиру, жить вместе... — Джамиля, — вздыхаю я, отряхивая руки от муки. — Мне нужно было... пространство. Чтобы разобраться в себе, понять, кто я теперь, без... — Без папы, — заканчивает она за меня, и в её глазах мелькает понимание пополам с болью. — Но знаешь, можно найти себя и здесь, рядом с нами. Я смотрю на свою дочь — такую взрослую, такую мудрую, несмотря на свои двадцать четыре года. Когда она успела стать такой? В груди разливается тепло, смешанное с горечью от мысли о том, сколько я пропустила за эти месяцы добровольного изгнания. — Ты права, — признаю я, подходя к ней и обнимая за плечи. — Может быть, мне стоит чаще приезжать. Или... подумать о возвращении, когда закончу с больницей. Лицо Джамили озаряется таким счастьем, что я понимаю: даже если мне придётся каждый день прокладывать маршрут так, чтобы не проезжать мимо мест, связанных с Самратом, оно того стоит. Мои дети стоят того, чтобы преодолеть эту боль. — Правда? — её голос звенит от радости. — Ты правда вернёшься? — Я подумаю об этом, — уточняю я, не желая давать обещаний, которые не смогу сдержать. — Но действительно, мне не хватает вас. Всех вас. Джамиля крепко обнимает меня, и я чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Сколько ночей я провела без сна, думая о своих детях, гадая, как они справляются без меня, как переживают развод родителей. И вот теперь, глядя на эту красивую, умную молодую женщину, я понимаю, что они гораздо сильнее, чем я думала. — Чему вы там радуетесь без меня? — прерывает наш момент Амина, подходя к нам с мокрыми от воды руками. — Я тоже хочу! И она присоединяется к нашему объятию, обхватывая нас обеих своими руками. Мы стоим так, три женщины, связанные несокрушимыми узами любви и крови, и я чувствую, как частички моего разбитого сердца начинают собираться воедино. В этот момент в кухню вваливаются мальчики, громко обсуждая какую-то футбольную новость. — Что тут у вас происходит? — спрашивает Рустам, видя наше групповое объятие. — Без нас обнимаетесь? И прежде чем мы успеваем ответить, он присоединяется к нам, за ним и Карим. Мы стоим все вместе, крепко держась друг за друга, и я думаю: вот оно, моё настоящее сокровище. Не имеет значения, с кем Самрат, не имеет значения, что он выбрал. У меня есть они — мои дети, мои сокровища, мой смысл жизни. — Так, — наконец говорю я, мягко высвобождаясь из объятий. — Если мы хотим поужинать до полуночи, нам нужно вернуться к готовке. Все со смехом расходятся по своим делам, а я возвращаюсь к тесту, чувствуя, как тяжесть на сердце становится чуть меньше. Может быть, Джамиля права. Может быть, мне действительно стоит подумать о возвращении в город. Не ради Самрата или чего-то, связанного с ним. Ради себя самой. Ради своих детей. Вечер проходит за уютными разговорами, смехом и воспоминаниями. Плов получается таким, как любят дети — насыщенным, сытным, с ароматными специями. Пирог выходит из духовки румяным, с хрустящей корочкой и сочной ореховой начинкой. Я смотрю, как едят мои дети, с каким удовольствием поглощают приготовленную мной еду, и сердце переполняется любовью. — Божественно! — восклицает Рустам, уплетая третий кусок пирога. — Мам, я умру с голоду, если ты не будешь приезжать хотя бы раз в неделю! — На вид ты не голодающий, — поддразнивает его Амина, и все смеются, глядя на его крепкую фигуру. — Это всё растущий организм, — парирует Рустам с полным ртом. — В восемнадцать-то лет? — фыркает Джамиля. — Скоро будешь расти только вширь. — Дети, не ссорьтесь, — автоматически говорю я, и они обмениваются удивлёнными взглядами, а потом начинают смеяться. — Прямо как в старые добрые времена, — замечает Карим с лёгкой улыбкой. — Помните, как мы всегда собирались за ужином, и мама всегда говорила это? — "Дети, не ссорьтесь, ваш отец устал", — имитирует мой голос Амина, и я чувствую, как сердце пропускает удар при упоминании Самрата. ---------- Глава 39. Глава 39. На мгновение над столом повисает тишина. Лица детей становятся серьёзными, почти виноватыми. Они не хотели делать мне больно, просто в пылу воспоминаний забыли о предательстве их отца. — Всё в порядке, — говорю я, стараясь улыбнуться как можно естественнее. — Мы можем говорить о нём, это нормально. Он ваш отец, и всегда им будет. — Нет, мам, прости, — Амина выглядит очень расстроенной. — Я не хотела... — Всё правда в порядке, — я протягиваю руку через стол, сжимая её пальцы. — Это были хорошие времена, и никто не может отнять у нас эти воспоминания. — Он... изменился, — неожиданно говорит Рустам, глядя в свою тарелку. — После развода. После того, как она переехала к нему. По тому, как он произносит "она", я понимаю, что речь об Адиле. Внутри всё сжимается от одной мысли о женщине, которая сейчас спит на моей стороне кровати, ест за моим столом, живёт в доме, который я создавала с такой любовью. — Изменился? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Как? Дети обмениваются взглядами, словно решая, стоит ли продолжать эту тему. — Он стал... — начинает Джамиля осторожно. — Более напряжённым. Раздражительным. Раньше он никогда не повышал на нас голос, а теперь... — Он наорал на меня из-за какой-то ерунды, — вставляет Рустам. — Из-за того, что я не сразу ответил на его звонок. Никогда не видел его таким. — И он всё время занят, — добавляет Амина. — Сначала мы ходили к нему. Но когда мы приходили в гости, он либо работал в своем кабинете, либо разговаривал по телефону. Совсем не как раньше. Я не знаю, что сказать. Часть меня испытывает горькое удовлетворение от того, что Самрат не так счастлив, как планировал. Но другая часть — та, что всё ещё заботится о нём, несмотря ни на что, — тревожится. Это совсем не похоже на того Самрата, которого я знала. Он всегда находил время для детей, всегда был с ними терпелив и ласков. — А что... она? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его обдумать. — Как они... ладят? Снова обмен взглядами. На этот раз дольше, словно они мысленно решают, стоит ли говорить мне правду или пощадить мои чувства. — Она... мне кажется, она не любит его, — наконец произносит Карим, и от изумления я едва не роняю вилку. — Я видел, как она общается с ним при посторонних — все улыбки и нежность. А когда думает, что никто не смотрит... холодная как лёд. — И постоянно требует чего-то, — подхватывает Амина. — Новую мебель, ремонт, даже дом она хочет перестроить по своему вкусу! — Она всё хочет изменить, — кивает Джамиля. — Особенно то, что ты создала, мама. Твои картины, твои коллекции, даже растения, которые ты выращивала годами — всё это она хочет выбросить или переделать. Но Зухра следит за ними похлеще коршуна. Я не знаю, что чувствовать. Эта информация обрушивается на меня лавиной, вызывая противоречивые эмоции. Гнев на то, что она пытается стереть все следы моего присутствия в доме, который я создавала с такой любовью. Грусть от мысли, что Самрат позволяет ей это делать. И странное, неожиданное сочувствие к Самрату, который, кажется, не обрел того счастья, которого ожидал. — Я видел их вместе на прошлой неделе, — говорит Рустам, и его голос звучит неожиданно мягко. — В ресторане. Она говорила без умолку, а отец... он выглядел таким хмурым, таким раздражительным. Я никогда не видел его таким, даже в самые трудные времена с бизнесом. — Думаю, он жалеет, — внезапно произносит Амина, и все смотрят на неё с удивлением. — Я говорила с ним на днях, и он спрашивал о тебе, мама. Не напрямую, конечно, но было видно, что ему не всё равно. Он спрашивал, как ты там одна, что делаешь... Сердце начинает колотиться быстрее, предательски отзываясь на эти слова. Нет, говорю я себе твердо. Я не позволю себе снова пройти через эту боль. Не позволю себе надеяться, что он переосмыслил свои решения. И его действия сильнее всего отражают его мысли. Его все устраивает с Адилей. Я ведь видела как они перед рестораном мило беседовали. Это не имеет значения. Он сделал свой выбор, я сделала свой. — Это уже не важно, — выпрямляя спину еще сильнее, произношу я вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы с вашим отцом... это в прошлом. Я рада, что вы поддерживаете с ним отношения, и надеюсь, что вы всегда будете это делать. Но я двигаюсь дальше. У меня новые цели, новая жизнь. — Но ты всё ещё любишь его, — тихо произносит Джамиля, и её слова звучат не как вопрос, а как утверждение. Я опускаю глаза, не в силах солгать этой проницательной девочке, которая всегда видела меня насквозь. Конечно, я всё ещё люблю его. Несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на эти месяцы одиночества. Часть меня всегда будет любить Самрата Булута — отца моих детей, мужчину, которому я отдала лучшие годы своей жизни. — Это не имеет значения, — повторяю я, поднимая глаза и с удивлением обнаруживая, что они сухие. — Иногда любви недостаточно. Иногда нужно отпустить, даже если это причиняет боль. Для того, чтобы двигаться дальше. Карим смотрит на меня долгим взглядом, полным понимания и сострадания. Мой взрослый, мудрый мальчик, который всегда был так похож на своего отца — внешне, но имел мою натуру, моё сердце. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — говорит он, и в его словах столько искренней гордости, что глаза всё-таки наполняются слезами. — И самая любящая. Отец никогда не найдет такой, как ты, даже если будет искать всю жизнь. — Ещё бы! — горячо поддерживает Амина. — Ты у нас одна на миллион! — На миллиард, — поправляет Рустам, и все смеются, разряжая напряжение, повисшее за столом. Я улыбаюсь сквозь слёзы, глядя на своих детей — таких разных, но одинаково любящих меня. В этот момент я понимаю: что бы ни случилось с Самратом, какой бы путь я ни выбрала дальше, моё главное достижение, главное сокровище — вот оно, сидит за этим столом и смотрит на меня с такой любовью, что никакая боль не может устоять перед этим светом. — А теперь, — говорю я, вытирая глаза салфеткой, — кто хочет ещё пирога? **** Следующий день проходит как в сказке. Я просыпаюсь поздно, выспавшаяся впервые за долгие месяцы. Запах свежесваренного кофе и жареных сырников доносится из кухни — Карим встал раньше и готовит завтрак. Моё сердце переполняется нежностью к этому заботливому мальчику, в котором я всегда видела лучшие черты его отца — ответственность, надежность, внимание к деталям. После вкусного завтрака мы с девочками отправляемся по магазинам. Я давно не баловала себя обновками, да и для деловых встреч нужен соответствующий гардероб. Амина и Джамиля с энтузиазмом помогают мне выбирать вещи, оценивая каждый наряд с профессиональным вниманием. — Этот костюм словно создан для тебя, мама! — восхищается Амина, когда я выхожу из примерочной в элегантном изумрудном костюме. — Он так подчеркивает цвет твоих глаз! — И новую причёску, — добавляет Джамиля. — Ты выглядишь... моложе. Свежее. Я смотрю на своё отражение в большом зеркале и с удивлением понимаю, что они правы. Несмотря на все перенесенные страдания, я выгляжу обновлённой. Может быть, дело в новой стрижке и цвете волос, может быть, в физическом труде в саду, который вернул тонус моему телу, а может, в том внутреннем преображении, через которое я прохожу. После шопинга мы обедаем в уютном кафе, болтаем о пустяках, смеемся над шутками Амины. Возвращаемся домой с пакетами покупок, уставшие, но довольные. Карим и Рустам уже дома, смотрят какой-то фильм в гостиной. — Как прошёл день? — спрашивает Карим, помогая нам с пакетами. — Отлично! — отвечает за меня Амина. — Мы обновили мамин гардероб. Теперь она будет самой стильной инвесторшей в городе! — Я не инвесторша, — смеюсь я, — а ищу инвесторов для своего проекта. — Всё равно! — отмахивается Амина. — Главное, что ты теперь выглядишь потрясающе! Вечер решаю провести на кухне — готовлю для детей все их любимые блюда. Блинчики с мясом, которые обожает Амина; баранину с овощами для Рустама; плов с курицей для Карима; и салат цезарь для Джамили, которая всегда следит за фигурой. Когда все собираются за столом, я чувствую такое умиротворение, какого не испытывала с момента развода. Дети болтают, шутят, делятся новостями. Рустам рассказывает о подготовке к поступлению, Джамиля — о своей дипломной работе, Амина — о практике в городской больнице. Карим молчит, внимательно слушая, лишь иногда вставляя меткие комментарии. — А знаете что? — внезапно говорит Карим в самый разгар ужина. — У меня для тебя сюрприз, мама. — Сюрприз? — переспрашиваю я, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Не люблю сюрпризы, особенно после всего, что произошло в моей жизни за последние месяцы. Любая неожиданность вызывает во мне тревогу, от которой сводит желудок. — Хороший сюрприз, мам, — улыбается Карим, и в уголках его глаз появляются морщинки, совсем как у Самрата, когда тот улыбался искренне. — Обещаю. — Ты меня заинтриговал, — отвечаю, нервно поправляя прядь волос. — Что за сюрприз? — Узнаешь чуть позже, — загадочно произносит он. — А пока давайте наслаждаться ужином. Я окидываю взглядом стол — дети с удовольствием уплетают еду, никто не отказал себе в том, чтобы попробовать от каждого блюда понемногу. Их довольные лица, звон приборов, домашняя атмосфера — всё это наполняет сердце теплом, которого мне так не хватало в последние месяцы. — Я так скучала по таким семейным ужинам, — признаюсь я, с улыбкой глядя на детей. Как бы они не выросли, но остались для меня все теми же маленькими и непоседливыми проказниками. — А мы скучали по твоей готовке, — подмигивает Рустам, накладывая себе добавку баранины. — Я, наверное, килограмм пять потерял без твоих блинчиков! — По виду не скажешь, — поддразнивает его Амина, и все смеются. Разговор течет легко, перескакивая с одной темы на другую. Девочки рассказывают о своих преподавателях, Рустам — о планах на поступление, Карим — о новом проекте в компании. Я слушаю их, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждую улыбку. Как же я скучала по ним! Как могла я провести столько месяцев вдали от своих детей, зализывая раны в одиночестве? Рустам как раз в лицах изображает своего физрука, вызывая взрывы хохота, когда звонит дверной звонок. Мы все замираем. Кто мог прийти в такой час? Никто из детей, похоже, не ждёт гостей. — О! — Карим поднимается из-за стола, его глаза загадочно блестят. — Мама, не могла бы ты открыть? Это и есть тот сюрприз, о котором я говорил. Меня охватывает необъяснимая тревога. Что-то в выражении лица Карима, во внезапной тишине, воцарившейся за столом, заставляет меня напрячься. Дети обмениваются взглядами — быстрыми, заговорщическими. — Что вы задумали? — спрашиваю я, медленно поднимаясь из-за стола. — Просто открой дверь, мамуль, — улыбается Амина, но её улыбка кажется мне немного натянутой. Звонок повторяется, более настойчиво. Я делаю глубокий вдох, разглаживаю несуществующие складки на своей блузке и направляюсь к двери. Каждый шаг отдаётся гулким эхом, словно я иду не по паркету в квартире сына, а по каменному полу средневекового замка. Сердце бьётся всё быстрее, во рту пересыхает. Мелькает мысль: "Может быть это просто цветы доставили?" Но все равно неспокойно на душе, тревожно. Подхожу к двери, на мгновение замираю перед ней, собираясь с духом. Что ждет меня за этой дверью? Какой сюрприз они устроили? А может быть... Решительным движением опускаю ручку и распахиваю дверь. На пороге стоит… ---------- Глава 40. Глава 40. На пороге стоит Самрат. Моё сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться так бешено, что я почти слышу этот грохот в ушах. Кровь отливает от лица, колени предательски слабеют. Перед глазами на мгновение всё плывёт, словно мир вокруг потерял четкость. Самрат выглядит как всегда безупречно — строгий деловой костюм темно-синего цвета, белоснежная рубашка, галстук глубокого синего оттенка. Его седеющие виски только добавляют благородства чётко очерченному лицу. Широкие плечи, прямая осанка, уверенная поза — он будто сошёл с обложки делового журнала. Годы сделали его только сильнее. Только глаза выдают его напряжение — они расширяются от удивления, когда он видит меня. На долю секунды на его лице мелькает что-то похожее на растерянность. Я замечаю, что его нижняя губа все еще выглядит немного припухшей после вчерашнего... инцидента. Воспоминание о том поцелуе в ресторане обжигает, словно раскаленное клеймо. Я чувствую, как щеки заливаются румянцем. Мы смотрим друг на друга, застыв в этом моменте, не в силах произнести ни слова. Секунды растягиваются в вечность. — Самайа, — наконец произносит он, и его голос, глубокий, с легкой хрипотцой, отдается во мне волной тепла, которую я тут же стараюсь подавить. — Я... не ожидал увидеть тебя здесь. — Я тоже не ожидала, — отвечаю тихо, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Видеть тебя. За моей спиной слышится движение — дети выходят в прихожую, очевидно, желая увидеть нашу реакцию. Я чувствую их присутствие физически, хотя не оборачиваюсь. — Папа! — восклицает Рустам, первым нарушая натянутое молчание. — Проходи, мы как раз ужинаем. Самрат переводит взгляд с меня на детей, и его лицо смягчается. Эта метаморфоза всегда поражала меня — как его суровые черты могли преображаться от одного взгляда на наших детей. Когда-то этот взгляд предназначался и мне... — А вы все здесь, — говорит он, делая шаг вперёд. Я отступаю, пропуская его в квартиру. — А что вы тут делаете все вместе? Меня не пригласите на семейный ужин? Голос звучит строго и немного настороженно, но я слышу в нем нотку неуверенности. Самрат явно не ожидал застать нас всех за семейным ужином. Без него. — Конечно, проходи, — Карим первым приходит в себя. — Мы просто собрались вместе, мама приехала на пару дней в город. По делам. — По делам? — он делает вид, что не понимает ничего. Самрат поднимает бровь, бросая на меня короткий взгляд. От этого взгляда внутри всё сжимается. — Да, по делам больницы. Я тебе рассказывал, — вступает Рустам. — Мама нашла инвестора для своего проекта! — А, помню, — кивает Самрат. Его голос звучит странно. — Гафаров, да? При упоминании имени Алихана воздух в прихожей будто электризуется. Я чувствую, как вдоль позвоночника пробегает холодок. Дети переглядываются, не понимая, почему это имя прозвучало так остро. — Да, Алихан Гафаров проявил интерес к проекту, — отвечаю я, стараясь звучать профессионально и отстраненно. — Но это только начало переговоров. Самрат кивает, но его глаза темные, непроницаемые. Я вдруг с пронзительной ясностью понимаю: он здесь не случайно. Вчерашний инцидент в ресторане, наш странный, неистовый поцелуй — он не мог просто так отпустить это. И появление в квартире Карима именно сегодня, когда я здесь... — Проходи, папа, — Джамиля берёт его под руку, увлекая в гостиную. — Мама приготовила свой фирменный плов. Ты же любишь её плов? — Конечно, — его голос теплеет, когда он говорит с дочерью. — Лучший плов в мире. Он снова бросает на меня взгляд через плечо, и в этом взгляде столько всего — вопросы, сомнения, что-то еще затаенное. Я отвожу глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Мы возвращаемся в гостиную, и я чувствую, как мое тело напрягается с каждым шагом. Как мне вести себя? Что говорить? Как пережить этот вечер, не выдав своих чувств? Самрат снимает пиджак, аккуратно вешая его на спинку свободного стула. Закатывает рукава рубашки, обнажая сильные запястья. Этот простой, такой знакомый жест отзывается во мне болезненным уколом ностальгии. Сколько раз я видела, как он делает это, приходя домой с работы? Пока Самрат идет мыть руки ванной, Рустам уже суетится, ставя дополнительный прибор, Амина накладывает отцу порцию плова. Всё выглядит так обыденно, так по-семейному, что на миг мне кажется, будто ничего не изменилось. Будто мы всё ещё семья, будто не было этих месяцев боли и одиночества. — Как приятно видеть вас всех вместе, — говорит Самрат, оглядывая стол. — Давно такого не было. В его словах слышится лёгкий упрёк, и я чувствую, как внутри поднимается волна горечи. Как он смеет? После всего, что сделал? — Да, — отвечает Карим, бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Нам не хватало мамы. Она погостит у нас пару дней. — А потом обратно в деревню? — спрашивает Самрат, поворачиваясь ко мне. — В свой... виноградник? В его тоне сквозит что-то похожее на сарказм, и я чувствую, как начинает закипать кровь. Почему он делает это? Зачем пришёл? Чтобы ещё больше усложнить и без того непростую ситуацию? — Да, — отвечаю я, выпрямляя спину. — У меня там много дел. И проект больницы требует внимания. — Благотворительность, — кивает он, и на его губах появляется странная улыбка. — Похвально. — Это не просто благотворительность, — неожиданно вступается Рустам. — Это важный социальный проект. Мама помогает людям, которым действительно нужна медицинская помощь. Самрат бросает на сына удивлённый взгляд, явно не ожидав такой горячей защиты. Что-то мелькает в его глазах — раздражение? Гордость? Я не могу разобрать. — Я не сомневаюсь, — его голос звучит мягче. — Твоя мама всегда была заботливой женщиной. "Была" — это слово впивается в меня как заноза. Разговор о мне в прошедшем времени, словно той Самайи, которую он знал, больше не существует. — Мама и сейчас такая, — вступает Амина, ее глаза сверкают. — Она самая заботливая и сильная женщина, которую я знаю. — И самая красивая, — добавляет Джамиля с теплой улыбкой. — Тебе очень идет новая прическа, мама. Я благодарно улыбаюсь дочерям. Самрат внимательно смотрит на меня, его взгляд скользит по моим волосам, лицу, плечам. Я чувствую этот взгляд физически, словно прикосновение. По спине пробегают мурашки. — Да, тебе идет, — произносит он наконец, и в его голосе слышится что-то, похожее на восхищение. — Это... неожиданно. Но красиво. От этого комплимента, произнесенного почти нехотя, я чувствую, как щеки снова заливает румянец. Мысленно одергиваю себя. Нет, я не буду таять от одного его слова, как раньше. Те времена прошли. — Спасибо, — отвечаю холодно, беря в руки вилку. — Давайте есть, пока не остыло. Ужин продолжается в странной атмосфере. Дети стараются поддерживать разговор, рассказывая о своих делах, планах, спрашивая отца о работе. Я молчу, лишь изредка вставляя короткие фразы. Самрат тоже немногословен, но я ловлю на себе его взгляды — внимательные, изучающие, словно он видит меня впервые. Что ему нужно? Почему он здесь? Эти вопросы крутятся в моей голове, не давая сосредоточиться на разговоре. — А как дела с твоим проектом, Джамиля? — спрашивает Самрат, отпивая из стакана с водой. — Ты выбрала тему для дипломной работы? — Да, — оживляется Джамиля. — Я исследую применение новых методик в кардиологии. Профессор Ясин очень заинтересовался моей идеей. — Ясин? — Самрат приподнимает бровь. — Тот самый, что возглавляет кафедру? — Да, — кивает Джамиля с гордостью. — Он сказал, что мой подход очень перспективный. Даже предложил публикацию в медицинском журнале, если исследование пройдет успешно. — Это замечательно, — Самрат улыбается, и его лицо смягчается от отцовской гордости. — Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. — Мама помогла мне с методологией, — добавляет Джамиля, бросая на меня благодарный взгляд. — Она столько часов провела со мной, обсуждая каждую деталь. Я скромно улыбаюсь, вспоминая наши долгие разговоры по видеосвязи, когда мы обсуждали ее исследование. Несмотря на расстояние, я старалась быть рядом с детьми, поддерживать их, как могла. — Ты всегда умела находить время для детей, — говорит Самрат, и в его словах слышится что-то похожее на... восхищение? Или мне кажется? — Даже когда была занята по горло. — Они всегда были моим приоритетом, — отвечаю я, встречая его взгляд. — И всегда будут. Наши глаза встречаются, и на мгновение мне кажется, что время остановилось. В его взгляде столько всего — тоска, сожаление, вопросы, на которые, возможно, нет ответов. Или мне просто хочется это видеть? — А как твой бизнес? — спрашивает Карим, разрушая момент. — Я слышал, были какие-то сложности с западным филиалом? Самрат отворачивается от меня, сосредотачиваясь на вопросе сына, и я незаметно выдыхаю, не осознавая, что все это время задерживала дыхание. Разговор перетекает в русло бизнеса, цифр, стратегий. Самрат и Карим погружаются в обсуждение каких-то контрактов, и я наблюдаю за ними, чувствуя странное дежавю. Сколько таких вечеров мы провели за нашим семейным столом, когда Самрат делился с Каримом тонкостями управления компанией? — Мама, — шепчет мне на ухо Амина, пока мужчины заняты разговором, — ты в порядке? Я поворачиваюсь к ней, видя беспокойство в ее глазах. — В порядке, — шепчу в ответ, сжимая ее руку под столом. — Просто... не ожидала. — Мы тоже, — вздыхает она. — Не знали, что он придет сегодня. Обычно он звонит перед визитом. Я киваю, понимая намек. Самрат пришел без предупреждения. Это не похоже на него — он всегда планировал все заранее, не любил сюрпризов и спонтанных решений. Что изменилось? — Я слышал, ты нашла инвестора для своего проекта, — внезапно обращается ко мне Самрат, и я вздрагиваю от неожиданности. — Больница в Алтынкее, правильно? — Да, — отвечаю я, стараясь звучать спокойно и профессионально. — Алихан Гафаров заинтересовался проектом. Мы встречались вчера, обсуждали детали. При упоминании имени Гафарова лицо Самрата на мгновение каменеет, а потом становится непроницаемым. Только желваки, играющие на скулах, выдают его напряжение. — Гафаров, — повторяет он, словно пробуя имя на вкус. — Интересный выбор. — Он предложил наилучшие условия, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя сердце колотится как сумасшедшее. — И у него есть опыт подобных проектах. — О, я уверен, у него большой опыт, — в голосе Самрата сквозит сарказм. — Особенно в работе с... одинокими женщинами. ---------- Глава 41. Глава 41. Эти слова ударяют меня словно пощечина. Щеки вспыхивают от возмущения, а внутри поднимается волна гнева. Как он смеет? — Папа! — восклицает Джамиля, шокированная его тоном. — Что? — Самрат поднимает брови, изображая невинность. — Я просто констатирую факт. Гафаров известен своими... предпочтениями. — Давайте не будем об этом за ужином, — вмешивается Карим, бросая на отца предупреждающий взгляд. — Мама сама разберется в своих деловых партнерах. — Конечно, — Самрат откидывается на спинку стула, его лицо снова становится непроницаемой маской. — Я просто забочусь о ее благополучии. — В этом нет необходимости, — мой голос звучит ледяным спокойствием, хотя внутри все кипит. — Я вполне способна позаботиться о себе. И о своих проектах. Наши глаза снова встречаются, и на этот раз взгляд Самрата темнеет от чего-то, похожего на гнев. Или ревность? Нет, не может быть. С чего бы ему ревновать? — Мам, ты обещала нам десерт, — вмешивается Рустам, очевидно пытаясь разрядить обстановку. — Тот самый шоколадный торт с орехами? Я благодарно улыбаюсь сыну за смену темы и киваю: — Да, я почти забыла. Он в холодильнике. — Я помогу, — вызывается Амина, поднимаясь из-за стола. — А мне надо ответить на звонок, – Джамиля тоже резко подрывается со своего места, сжимая телефон в руках. Мы уходим на кухню, оставляя мужчин за столом. Как только мы оказываемся вне зоны слышимости, Амина поворачивается ко мне: — Что это было? — шепчет она, широко раскрыв глаза. — Я никогда не видела папу таким... раздраженным. — Я не знаю, — отвечаю честно, доставая торт из холодильника. — Это странно. — Мне кажется, — Амина понижает голос еще больше, — он ревнует. К этому Гафарову. Я замираю с тортом в руках, не в силах поверить в ее слова. — Не говори глупостей, — шепчу в ответ. — С чего бы ему ревновать? Он сам выбрал другую женщину, забыла? — Не забыла, — дочь качает головой. — Но ты ведь видела его лица, когда он говорил о Гафарове. Он был готов убить. — Преувеличиваешь, — отмахиваюсь я, хотя внутри что-то сжимается от ее слов. — Давай просто подпдим десерт и закончим этот странный вечер. Мы возвращаемся в гостиную с тортом и чаем. Атмосфера за столом изменилась — Самрат сидит молча, погруженный в свои мысли, а дети обмениваются настороженными взглядами. — Вот и десерт, — объявляю я с натянутой улыбкой. — Надеюсь, всем понравится. — Твои десерты всегда были выше всяких похвал, — произносит Самрат, и в его голосе звучит что-то, похожее на нежность. — Я скучал по ним. Эти слова, произнесенные почти случайно, заставляют меня застыть. Скучал? Он скучал по моим десертам? Или это просто фигура речи? — Спасибо, — отвечаю я, стараясь выглядеть равнодушной. — Надеюсь, вкус не изменился. — Некоторые вещи не меняются, — говорит он, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде столько всего, что я не могу расшифровать. — Даже если все вокруг меняется. Я не знаю, что ответить на это, поэтому просто начинаю разрезать торт, раскладывая куски по тарелкам. Джамиля возвращается за стол. Рустам тут же приступает к своей порции, издавая стон удовольствия: — Боже, мам, я так скучал по твоему торту! Это просто божественно! Его энтузиазм разряжает обстановку, и все начинают есть десерт, обмениваясь комплиментами по поводу вкуса. Даже Самрат расслабляется, наслаждаясь каждым кусочком с видимым удовольствием. Обстановка немного разряжается, но напряжение все еще витает в воздухе. Ужин подходит к концу, и я чувствую смешанное облегчение и сожаление. С одной стороны, я рада, что это странное воссоединение подходит к концу. С другой — было что-то почти болезненно сладкое в том, чтобы снова сидеть за одним столом с Самратом и нашими детьми, словно мы все еще семья. — Спасибо за ужин, — говорит Самрат, поднимаясь из-за стола. — Было... неожиданно. Но приятно. Он смотрит на меня, и я не могу прочитать выражение его глаз. Что он чувствует? О чем думает? Зачем пришел сегодня, без предупреждения? — Проводишь папу? — предлагает Карим, что-то печатая в телефоне, а потом поднимая на меня глаза, и я понимаю, что он обращается ко мне. Хочу отказаться, сказать, что лучше это сделают дети, но что-то внутри — то ли гордость, то ли любопытство — заставляет меня кивнуть: — Да, конечно. Мы идем к двери в тяжелом молчании. Самрат надевает пиджак, поправляет манжеты, а потом смотрит мне в глаза. Прямо и решительно. — Значит на пару дней приехала? – спрашивает, не поднимая головы. Между нами пару-тройка метров. Самрат стоит как раз спиной к двери и чтобы ее открыть мне надо бы подойти к нему вплотную. Но я не хочу. А сам бывший муж не торопиться уходить. — Да, пока что по делам, – отвечаю напряженно. — А что с больницей? – поднимает голову, нависая надо мной в полный рост. — Профессионалы должны оценить фронт работы, – пожимаю плечами как можно равнодушнее, мысленно выдыхая, что он спрашивает только о работе. – Там много что нужно сделать, но надеюсь, что не затянется. — А когда вернешься? – смотрит остро, но в голосе будто звучит надежда. Смотрю на него внимательно и стараюсь увидеть подвох. Но Самрат серьезен. — Я не знаю, – ответ выходит напряженным. – Нужно еще с бюджетом разобраться, поставить все в работу. — А Гафаров тоже поедет оцениватьфронт работ ? – вроде бы вопрос логичный, но задает его таким стальным тоном, что мороз по коже. Но последние слова выделяет словно с издевкой. И тут во мне снова поднимается злость на него. — Тебя жена ждет, твоя первая любовь, если ты не забыл, – скрещиваю руки на груди и напоминаю жестко. – Не заставляй ее ждать. С каждым моим словом лицо Самрата темнеет. Если бы я не знала его принципов, то подумала бы, что он прямо здесь меня и закопает. Но бывший муж никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимал руку на женский пол. Принципы у него такие. И вот смотрю я на него как он руки сжимает в кулаки, крылья носа опасно раздуваются, губы сжимаются и вытягиваются в тонкую линию, даже кажется что слышу скрежет его зубов. А глаза вообще метают молнии. От него идет такая волна жара и ярости, что я невольно делаю шаг назад, опуская руки, готоваясь к побегу. Все во мне кричит, что наступила критически-опасная ситуация и надо бежать куда подальше от него. Никогда раньше агрессия Самрата не была столь огромной и тем более не была направлена на меня. А тут… Зря я ему такое сказала, наверное... Но разве неправда? — Ты моя жена. Ею и останешься! – цедит сквозь зубы, а потом я даже не успеваю спохватиться и возвратить или возмутиться вопиющим словам, как Самрат делает резкий шаг ко мне, сокращая расстояние между нами, хватает за запястье и тащит как на буксире к выходу. Резко открывает дверь и продолжает движение. А на пороге стоит с занесенной рукой моя любимая свекровь. Уже бывшая. А за ней стоит не менее любимая Зухра. Кажется, они пришли в гости. И в голове мелькает мысль, что может быть именно этот сюрприз готовили мне дети? Самрат не обращает внимание на них и прет напролом. Бросаю взгляд через плечо и вижу как лица женщин вытягиваются от непонимания, удивления и шока. Я сама испытываю те же эмоции, только ничего не успеваю сказать, потому что мне банально не дает остановиться бывший муж. Я в одних домашних тапочках едва успеваю за его широким шагом. И чуть ли не врезаюсь в его плечо, когда он останавливает около лифтов. – Что ты делаешь, Самрат? – успеваю задать вопрос между тем как он нажимает на кнопку вызова лифта и как двери этого самого лифта сразу распахиваются перед его носом. Самрат не отвечает все так же пышет гневом и сразу заводит за собой в кабинку лифта. — Да, стой же, – вырываю свою руку из его лапищи. Но это я думаю, что вырываю, но куда мне там с мужской силищей бороться? — Какого черта ты творишь? – спрашиваю уже громче, потому что этот грубиян не хочет меня отпускать и тянет к себе все сильнее. — Просто успокойся, – отвечает твердо. — Да я спокойна! – тянусь к закрывающимся дверям лифта, чтобы остановить их. Мне кажется, закройся они сейчас, то мне уже не вырваться. И тут Самрат резко перехватывает меня за талию свободной рукой, отпускает мое запястье и второй рукой перехватывает за спину. И под характерный щелчок закрывшихся дверей я оказываюсь прижатой к груди бывшего мужа и глядящая прямо ему в глаза. В крепком кольце его рук. Я тяжело дышу, с запозданием осознавая, в какой ситуации нахожусь. — Я не собираюсь делить тебя с другим мужиком, – выдыхает мне прямо в лицо, обжигая своим горячим дыханием. А потом опускает глаза и впивается взглядом в мои губы. — Укушу, – категорично заявляю, понимая чем может все закончиться. – Отпусти меня, Самрат – добавляю тверже. ---------- Глава 42. Глава 42. — Я не собираюсь делить тебя с другим мужиком, – выдыхает мне прямо в лицо, обжигая своим горячим дыханием. А потом опускает глаза и впивается взглядом в мои губы. — Укушу, – категорично заявляю, понимая, чем может все закончиться. – Отпусти меня, – добавляю тверже. Свободной рукой закрываю рот, создавая барьер между нами. Мои пальцы дрожат от напряжения, касаясь собственных губ. Кожа горит в местах, где он касается меня, а сердце колотится так яростно, что я почти слышу его стук в тесном пространстве лифта. — Сдурел совсем? — шиплю сквозь пальцы, пытаясь оттолкнуть его второй рукой. Ладонь упирается в его твердую, как камень, грудь. — Ты что творишь? Тебе к психиатру пора, Самрат! Его глаза темные, почти черные от расширившихся зрачков, смотрят на меня с таким жаром, что я физически ощущаю этот взгляд на своей коже. Что произошло с тем сдержанным, всегда контролирующим себя мужчиной, которого я знала двадцать семь лет? Почему он вдруг стал таким... диким? — Ты моя, — повторяет он хриплым голосом, и от этого "моя" внутри все сжимается болезненным спазмом. — Была моей, останешься моей. — Не твоя! — голос звенит от ярости и обиды. — У тебя есть жена, если ты забыл. Твоя настоящая любовь, к которой ты так стремился. Вспомни про нее! Его лицо каменеет, желваки играют на скулах. Мои слова попали в цель, но вместо того, чтобы отпустить, он прижимает меня к себе еще крепче. Я чувствую каждый изгиб его тела — твердые мышцы груди, стальную хватку рук, жар, исходящий от него волнами. Когда-то это ощущение было таким родным, таким желанным... Но сейчас оно вызывает только глухую боль. Лифт останавливается с легким толчком. Двери медленно, почти издевательски разъезжаются в стороны, открывая серый бетонный пейзаж подземного паркинга. Резкий запах бензина и холодного камня врывается в лифт, выводя меня из оцепенения. — Отпусти немедленно! — требую я, наконец вырываясь из его хватки, и делаю несколько неуверенных шагов по бетонному полу. — Ты совсем рассудок потерял? Что это такое, Самрат? Опускаю глаза и с ужасом осознаю, что на мне домашние тапочки — мягкие, с пушистыми помпонами, совершенно не предназначенные для холодных бетонных полов паркинга. Волна возмущения поднимается во мне с новой силой. — Я в домашних тапочках! — указываю на свои ноги, чувствуя, как холод от бетона пробирается через тонкую подошву. — Ты вообще об этом подумал? О том, что я одета для дома, а не для... чего ты там задумал? Самрат останавливается, его взгляд падает на мои ноги, и на мгновение его лицо смягчается. Что-то похожее на раскаяние мелькает в его глазах, но тут же исчезает. Вместо ответа он делает стремительный шаг ко мне, и прежде чем я успеваю отступить, подхватывает меня на руки. От неожиданности я вскрикиваю и инстинктивно обвиваю его шею руками, чтобы не упасть. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. Горячее, прерывистое. Смотрю на него в полном шоке, не веря, что это происходит со мной. С нами. Он улыбается — по-мальчишески озорно, с хитрым блеском в глазах. Такую улыбку я не видела на его лице долгие годы. С ней он выглядит моложе, почти как тот юноша, в которого я так безумно влюбилась когда-то. Что-то внутри меня отзывается на эту улыбку, предательское тепло разливается в груди. Но мгновение проходит, и Самрат снова становится серьезным, сосредоточенным. Его челюсть напрягается, брови сходятся к переносице. Он несет меня через паркинг уверенными, размашистыми шагами, словно я ничего не вешу. — Самрат, пожалуйста, прекрати, — говорю я уже мягче, меняя тактику. Злость не помогает, может, разум пробьется? — Что ты делаешь? Зачем все это? Что скажут люди? — Какие люди? — его голос звучит почти весело, в нем слышны нотки прежнего обаяния, от которого у меня когда-то подкашивались колени. — Здесь только ты и я, Самайа. — Наши дети, — напоминаю я. — Твоя мать. Зухра. Они видели, как ты тащил меня. Что они подумают? — Что я наконец пришел в себя, — отвечает он с такой уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Я хочу спросить, что это значит, но мы уже подходим к его машине — огромному черному внедорожнику с тонированными стеклами. Всегда практичный и безопасный выбор. Последняя модель, конечно. Самрат никогда не экономил на качестве. Он останавливается буквально на несколько секунд у передней пассажирской двери, а я чувствую, как напрягаются его мышцы, как перекатываются они под дорогой тканью костюма. Моя ладонь все еще обнимает его шею, и я ощущаю тепло его кожи, легкую шероховатость щетины на подбородке, знакомый запах одеколона смешанный с его собственным, неповторимым ароматом. Воспоминание внезапно накрывает меня — наша десятая годовщина, когда Самрат так же носил меня на руках по номеру люкс в отеле на побережье, куда мы сбежали на выходные, оставив детей с бабушкой. Тогда его глаза светились такой любовью, такой нежностью... Был ли это спектакль? Или он действительно любил меня тогда? Дверца автомобиля открывается с мягким щелчком, вырывая меня из воспоминаний. Самрат бережно опускает меня на пассажирское сиденье, затем наклоняется и пристегивает ремень безопасности. Его лицо так близко к моему, что я ощущаю его дыхание на своей щеке. Пальцы скользят по моей талии, убирая складку ремня, задерживаются чуть дольше необходимого. — Что ты делаешь? — шепчу я, не узнавая собственного голоса. — То, что должен был сделать давно, — отвечает он так же тихо, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде столько всего — решимость, гнев, боль и что-то еще, чего я не могу или не хочу распознавать. Он выпрямляется и захлопывает дверцу прежде, чем я успеваю что-то ответить. Слышу характерный звук блокировки дверей. Паника накрывает меня волной. Дергаю ручку двери — заблокирована. Стучу в окно, но Самрат уже обходит машину, игнорируя мои попытки привлечь его внимание. Его походка уверенная, властная, как всегда. Походка человека, привыкшего, что весь мир подчиняется его воле. Пока он обходит машину, я лихорадочно осматриваю салон, ища кнопку разблокировки дверей. Но современные автомобили такие сложные, а в тусклом свете паркинга не видно обозначений на панели. Я не успеваю ничего найти до того, как Самрат открывает водительскую дверь и садится рядом. — Это уже не смешно, Самрат! — говорю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Выпусти меня немедленно! Это... это похищение! — Похищение? — он усмехается, вставляя ключ в замок зажигания. — Своей жены? — Бывшей жены, — напоминаю я ледяным тоном. — У тебя уже есть другая, забыл? Его руки сжимают руль так крепко, что костяшки пальцев белеют. Челюсть напрягается, а в глазах появляется что-то опасное, почти дикое. — Нам нужно поговорить, Самайа, — произносит он, выруливая с места стоянки. — Серьезно поговорить. Мне нужно многое тебе рассказать, объяснить... — Я не желаю ничего слушать! — перебиваю его, ощущая, как к горлу подкатывает комок. — Останови машину и выпусти меня! — Не раньше, чем ты меня выслушаешь, — его голос звучит твердо, но без прежней агрессии. В нем слышится что-то похожее на... мольбу? — Я должен тебе объяснить. — Что объяснить? — я горько смеюсь, чувствуя, как глаза начинает жечь от слез, которые отказываюсь проливать. — Как ты полюбил другую женщину? Как двадцать семь лет нашего брака превратились в ничто, когда она снова появилась в твоей жизни? Поверь, я уже все поняла. — Ты ничего не поняла, — отвечает он, выезжая на главную дорогу. — Совсем ничего. Автомобиль плавно набирает скорость, унося нас прочь от дома Карима, от наших детей, от последних нескольких дней относительного покоя. Куда он меня везет? Что хочет сказать? И почему сейчас, после всех этих месяцев разлуки, после того как он уже выбрал другую? — Куда ты меня везешь? — спрашиваю я, глядя в окно на проносящиеся мимо огни вечернего города. — Туда, где нас никто не побеспокоит, — отвечает он, не отрывая глаз от дороги. — И пока ты меня не выслушаешь, даже не мечтай вернуться. Его слова звучат почти как угроза, но в них нет злобы. Только решимость — железная, непоколебимая решимость человека, который привык добиваться своего любой ценой. Я откидываюсь на сиденье, понимая бесполезность сопротивления. Сейчас, когда мы движемся на такой скорости, я не могу просто выскочить из машины. Остается только ждать, пока он не остановится, и тогда... Что тогда? Убежать? Звонить в полицию? Закрываю глаза, чувствуя непреодолимую усталость. Почему он не мог просто оставить меня в покое? Почему не позволил мне зализывать свои раны вдали от него, строить новую жизнь? Зачем снова ворвался в мой мир, переворачивая все с ног на голову? ---------- Глава 43. Глава 43. Машина мчится по ночным улицам города. Мои руки сложены на коленях, пальцы нервно перебирают край блузки. Я бросаю короткие взгляды на Самрата. В профиль он выглядит еще более сосредоточенным — упрямый подбородок, четко очерченные скулы, прямой нос. Свет уличных фонарей выхватывает из темноты его лицо, создавая причудливую игру теней. Он так красив даже сейчас, когда я готова его возненавидеть. — Ты похитил меня, — произношу я, не выдерживая напряженного молчания. — В домашних тапочках. Без телефона. Без верхней одежды. Дети сойдут с ума от беспокойства! Самрат бросает на меня короткий взгляд и снова сосредотачивается на дороге. — Я отправил Кариму сообщение, — говорит он спокойно. — Они знают, что ты со мной. — Потрясающе, — я не могу сдержать горькую усмешку. — И что ты им написал? «Похитил вашу мать, верну, когда наговорюсь»? — Я написал, что нам нужно поговорить. Наедине. Его голос звучит спокойно, но костяшки пальцев белеют от напряжения, с которым он сжимает руль. Знаю эту привычку — когда Самрат злится или нервничает, он всегда так делает. За двадцать сем лет я изучила каждую его черточку, каждый жест, каждую интонацию. Думала, что знаю его лучше, чем саму себя. Как же я ошибалась. Мы выезжаем за пределы города. Дорога становится темнее, фонари встречаются все реже. По обеим сторонам шоссе тянутся поля, сменяющиеся лесополосами. Я с удивлением узнаю маршрут. — Ты везешь меня к озеру? — спрашиваю, уже зная ответ. Он кивает, не отрывая взгляда от дороги. Озеро. Наше место. Мы открыли его случайно, в первый год брака, когда ездили за город на пикник. Тихое, уединенное, с маленьким яблоневым садом на берегу. Позже, когда дела начали идти в гору, Самрат как-то познакомился в с владельцем этого сада и тогда мы стали сюда приезжать на небольшой отдых, прихватив с собой одеяла и корзинку с едой. А потом сад вообще увеличили. Каждую весну яблони покрывались бело-розовым цветом, превращая берег в сказочный сад. Сейчас как раз то время года. Яблони должны цвести. От этой мысли сердце сжимается. Сколько счастливых воспоминаний связано с этим местом... Пикники на берегу, игры с детьми, тихие вечера, когда мы с Самратом сидели у воды, держась за руки, говоря обо всем на свете или просто молча наслаждаясь близостью друг друга. — Зачем ты меня туда везешь? — мой голос звучит глухо от нахлынувших воспоминаний. — Почему именно туда? — Потому что там нас никто не побеспокоит. И потому что... — он делает паузу, подбирая слова, — это место что-то значило для нас. Для меня оно все еще значит. — А как же твоя... жена? — вопрос вырывается сам собой. — Ты возил ее туда? Показывал ей наш сад? Лицо Самрата искажается, будто от физической боли. Желваки играют на его скулах. — Нет, — его голос звучит хрипло. — Я никого туда не водил. С тех пор как... С тех пор я там не был. — Почему? Он долго молчит, только сильнее сжимает руль, отчего костяшки его пальцев белеют еще сильнее. — Не мог, — наконец произносит он. — Просто не мог. Я отворачиваюсь к окну, не желая, чтобы он видел выражение моего лица. Что-то внутри меня дрогнуло от этих слов, от тона, которым они были произнесены. Но я не могу себе позволить поддаться этому чувству. Только не сейчас, когда рана еще так свежа. — Если не мог, зачем едешь туда со мной? — спрашиваю я, продолжая смотреть в окно. — Потому что нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить. — О чем? — я поворачиваюсь к нему, внезапно ощущая, как во мне поднимается волна гнева. — О том, как прекрасно ты устроился с новой женой? О том, как вы были влюблены еще до нашей встречи? Или о том, как ты двадцать семь лет делал вид, что любишь меня, пока ждал ее? Самрат резко тормозит, машина съезжает на обочину, поднимая небольшое облако пыли. Он выключает двигатель и поворачивается ко мне. Его глаза — два темных омута в полумраке салона. — Я никогда не делал вид, что люблю тебя, — произносит он с такой яростью, что я невольно отшатываюсь. — Никогда, слышишь? Все, что было между нами, было настоящим. Каждый момент, каждое прикосновение, каждое слово. — Тогда почему? — мой голос срывается. — Почему ты поступил так со мной? С нами? Он отворачивается, проводит рукой по лицу жестом, полным усталости и отчаяния. — Я сам не знаю, Самайа, — говорит он тихо. — Я словно сошел с ума. Когда я увидел ее снова после стольких лет... Что-то в моей голове щелкнуло. Как будто все эти годы я жил с осколком в мозгу, который внезапно начал причинять невыносимую боль. — И лекарством стала другая женщина, — я не могу скрыть горечь в голосе. — Как удобно. — Нет, — он качает головой. — Не лекарством. Наваждением. Я думал, что это судьба, что это знак. — Знак чего? — Того, что я должен исправить ошибку прошлого. От его слов внутри что-то холодеет. Ошибку прошлого. Значит, все эти годы со мной были... ошибкой? Наши дети, наша жизнь, наши мечты... все это было неправильно? — Я понимаю, — произношу я, чувствуя, как немеют губы. — Я была твоей ошибкой. А сейчас ты исправил ее и счастлив. Так зачем мы здесь, Самрат? Чего ты хочешь от меня? — Нет, ты не понимаешь, — он резко подается вперед, его лицо так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Ты никогда не была ошибкой. Ты была самым правильным, самым настоящим в моей жизни. Ошибка — это то, что я сделал. То, что я поддался этому... наваждению. Я смотрю на него, не в силах понять, о чем он говорит. По спине пробегает холодок, руки начинают дрожать. — О чем ты? — мой голос звучит так тихо, что я сама едва его слышу. — Давай доедем до места, — Самрат заводит двигатель. — Там я все расскажу. Все объясню. Оставшуюся часть пути мы проводим в молчании. Я смотрю в окно, но вижу не проносящиеся мимо деревья и поля, а его лицо, искаженное от какой-то внутренней боли. Что он хочет мне сказать? Что означают его слова? Часть меня боится услышать его объяснения. Другая часть отчаянно жаждет правды, какой бы горькой она ни была. Вскоре машина сворачивает на узкую грунтовую дорогу, ведущую к озеру. Фары выхватывают из темноты силуэты старых яблонь, и мое сердце пропускает удар. Они действительно в цвету — бело-розовые облака в свете фар кажутся призрачными, нереальными. Самрат останавливает машину на небольшой площадке у самого берега. Выключает двигатель, и нас окутывает тишина, нарушаемая лишь легким шелестом листвы и отдаленным плеском воды. Мне вдруг становится страшно. Я не готова к этому разговору, не готова оказаться здесь, где каждый камень, каждое дерево напоминает о счастье, которое я потеряла. — Я не хочу выходить, — говорю тихо, сжимаясь в комочек на пассажирском сиденье. — Можем поговорить здесь. Самрат смотрит на меня долгим взглядом, затем кивает. — Если ты так хочешь, — соглашается он, затем открывает дверь со своей стороны. — Но я нуждаюсь в воздухе. Он выходит из машины, глубоко вдыхает ночной воздух, затем опирается на капот, глядя на озеро. Его силуэт четко вырисовывается на фоне звездного неба. Часть меня хочет остаться в машине, свернуться калачиком на сиденье и не слышать того, что он хочет сказать. Но другая часть — та, что никогда не переставала любить его, несмотря на предательство — толкает меня к двери. Выхожу из машины, и холодный ночной воздух обжигает легкие. Только сейчас осознаю, насколько не по погоде я одета — легкая блузка, домашние брюки и эти глупые пушистые тапочки. Обхватываю себя руками, стараясь сохранить тепло. Самрат замечает, как я дрожу. Молча снимает свой пиджак и набрасывает мне на плечи. Ткань еще хранит тепло его тела и знакомый запах — смесь одеколона и еле уловимого аромата, присущего только ему. Это до боли знакомый жест, такой родной... — Спасибо, — говорю я, запахивая пиджак плотнее. Рукава слишком длинные, они скрывают мои руки. Мы стоим рядом, глядя на темную гладь озера. Звезды отражаются в воде, создавая иллюзию бесконечности. Тысячи раз мы стояли так, бок о бок, наслаждаясь видом, тишиной, присутствием друг друга. Тогда это казалось таким естественным, незыблемым... — Я совершил ошибку, Самайа, — наконец произносит Самрат, не глядя на меня. — Самую большую ошибку в своей жизни. Его голос звучит глухо, с надломом, которого я никогда прежде не слышала. Самрат, всегда такой уверенный, такой непоколебимый, сейчас выглядит... потерянным. — Какую ошибку? — спрашиваю я, боясь услышать ответ. — Я думал, что люблю Адилю, — он произносит ее имя с горечью, непривычной для него. — Что всегда любил ее, просто не мог иметь. Когда она овдовела... Когда я узнал, что она свободна... Что-то щелкнуло во мне. Будто все эти годы во мне жила какая-то... незавершенность. Я должен был проверить, узнать... — Узнать что? — мой голос дрожит, но я должна услышать правду, какой бы болезненной она ни была. — Было ли то, что я чувствовал к ней в молодости, настоящим, — он поворачивается ко мне. — Или это была просто юношеская влюбленность, раздутая запретностью и временем. Я молчу, давая ему возможность продолжить. Сердце колотится так сильно, что, кажется, он должен слышать этот стук. — Когда я говорил, что у нас с ней была история... Это правда. Мы встречались тайно, против воли ее отца. Он хотел выдать ее за человека своего круга, богатого, влиятельного. Я тогда был никем — амбициозным парнем из небогатой семьи, с мечтами и планами, но без положения, без денег. Ее отец запретил ей видеться со мной, угрожал лишить наследства, выгнать из дома. В конце концов, ее выдали замуж за того промышленника, который был на двадцать лет старше нее. — И ты страдал, — это не вопрос, скорее констатация факта. — Да, — он кивает. — Я был молод, горяч. Мне казалось, что моя жизнь кончена. — А потом? — я должна услышать это, должна знать всю правду, даже если она разобьет мое сердце окончательно. — А потом... я встретил тебя, — его голос теплеет, становится мягче. — Ты была такой... светлой. Такой настоящей. Моя боль начала утихать. Я влюбился в тебя, Самайа. По-настоящему влюбился. Я помню тот день, когда мы впервые встретились. Вечеринка у общих знакомых, я пришла туда только потому, что подруга уговорила меня. Он стоял у окна, задумчиво глядя на город. Что-то в его позе, в его взгляде привлекло меня. Я не могла отвести глаз. А потом он обернулся и посмотрел прямо на меня. Тот самый момент, когда мир вокруг перестал существовать... — Наша свадьба, рождение детей, все наши годы вместе — ничего из этого не было фальшивкой, — продолжает Самрат. — Я любил тебя, Самайа. Каждый день нашей совместной жизни. — Но недостаточно, — я не могу сдержать горечь в голосе. — Недостаточно, чтобы остаться верным. — Дело не в силе любви, — он качает головой. — Дело в... не знаю, как это назвать. Навязчивой идее? Фантомной болью от первой любви? Я думал, что в моей жизни осталось что-то незавершенное. Когда Адиля появилась снова, когда я узнал, что она свободна... Я поддался этому наваждению. Решил, что должен проверить, должен узнать… Дураком был. — И ты узнал? — я затаила дыхание, ожидая ответа. — Да, — он поворачивается ко мне, его глаза блестят в лунном свете. — Я узнал, что был дураком. Что разрушил настоящее счастье ради призрака прошлого. Эти слова... Они заставляют что-то дрогнуть внутри, что-то, что я старательно замораживала все эти месяцы. — Что ты хочешь этим сказать? — мой голос звучит хрипло, будто я не говорила несколько дней. — Я хочу сказать, что совершил ошибку, — он делает шаг ко мне. — Что каждый день без тебя — это пытка. Что я скучаю по нашему дому, по нашим детям... По тебе, Самайа. Больше всего я скучаю по тебе. Я отступаю, чувствуя, как сердце бешено колотится. Его слова — то, о чем я мечтала все эти месяцы. То, что я представляла в своих самых сокровенных фантазиях. Но сейчас, когда я слышу их, они вызывают не радость, а страх. — Нет, — качаю головой, делая еще шаг назад. — Нет, Самрат. Ты не можешь просто прийти и сказать это. Не после всего, что сделал. — Я знаю, — он не двигается с места, давая мне пространство. — Я знаю, что причинил тебе боль. Что предал твое доверие. Но, Самайа, я... я прошу прощения. Эти слова заставляют меня замереть. За все годы нашего брака я не помню, чтобы Самрат просил прощения. Он мог признать ошибку, мог согласиться, что был не прав, но прямо просить прощения... Никогда. — Ты... что? — я не верю своим ушам. — Я прошу прощения, — повторяет он, и в его голосе столько искренности, что у меня перехватывает дыхание. — За боль, которую причинил. За то, что оступился. За то, что был слишком горд, чтобы признать свою ошибку раньше. Я смотрю на него, не зная, что сказать. Часть меня хочет броситься ему на шею, сказать, что прощаю, что все еще люблю его. Другая часть — та, что помнит бессонные ночи, полные слез, помнит унижение и предательство — требует защититься, не поддаваться. — Это все... — я запинаюсь, подбирая слова. — Это все хорошо звучит, Самрат. Но что изменилось? Почему именно сейчас? Ты же женился на ней. Ты выбрал ее. — Потому что я был ослеплен, — он делает глубокий вдох. — Я думал, что она — мое счастье, мой шанс исправить прошлое. Но каждый день, проведенный с ней, я чувствовал, что что-то не так. Дом, который всегда был полон жизни, любви, смеха, стал... пустым. Холодным. Я вспоминаю наш дом — просторный, с большими окнами, наполненный светом. Сколько раз мы собирались там всей семьей — ужинали, смеялись, рассказывали о своих делах. Каждый уголок дышал любовью и заботой. — Дети перестали приходить, — продолжает Самрат. — Даже Карим, который всегда был ближе ко мне, стал отстраненным. А она... она хотела все изменить. Переделать дом по своему вкусу, выбросить вещи, которые... которые напоминали о тебе. — И это тебя удивило? — я не могу сдержать горькую усмешку. — Что еще ты ожидал? — Я не знаю, — он качает головой. — Я был как в тумане. Думал, что время все наладит. Что дети привыкнут, что дом снова станет... домом. — Но этого не произошло. — Нет, — он смотрит на меня с такой тоской, что мое сердце сжимается. — С каждым днем становилось только хуже. Я начал понимать, что Адиля... она не та, кем я ее представлял. Или, может быть, это я изменился за эти годы. Но мы... мы словно два чужих человека, пытающихся играть роли из прошлого. Он делает паузу, собираясь с мыслями. — А потом я увидел тебя с Гафаровым, — его голос становится жестким. — В ресторане. Ты улыбалась ему. Он держал тебя за руку. Я вспоминаю тот день. Как Алихан внимательно слушал мой рассказ о больнице, как искренне интересовался проектом. Это был чисто деловой разговор, ничего более. — Это была деловая встреча, — говорю я сухо. — Ничего личного. — Я знаю, — он кивает. — Умом я это понимал. Но когда я увидел, как он смотрит на тебя, как ты улыбаешься ему... Что-то внутри меня взорвалось. Я почувствовал такую ярость, такую... ревность. Ревность. От этого слова по телу пробегает дрожь. Неужели он действительно ревновал? После всего, что сделал? — Ты не имеешь права ревновать, — говорю я, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Не после того, как сам выбрал другую. — Я знаю, — он не спорит, и это так не похоже на прежнего Самрата, уверенного в своей правоте, непоколебимого. — Я не имею права. Но я не мог контролировать это чувство. Оно просто... накрыло меня. — И поэтому ты... — я запинаюсь, вспоминая то, что произошло в вип-комнате ресторана. Жар приливает к лицу при воспоминании о его губах, прижимающихся к моим. — Поэтому ты повел себя как первобытный человек? — Я потерял контроль, — он выглядит смущенным, что тоже не свойственно ему. — Когда я увидел тебя там, такую красивую, такую... другую. С новой прической, в этом зеленом костюме... Ты сияла. А потом Гафаров коснулся твоей руки, и я просто... сорвался. Я помню его взгляд в тот момент — темный, полный чего-то дикого, необузданного. Помню, как он притянул меня к себе, как его губы требовательно искали мои. — Это было неприемлемо, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Ты не имеешь права так обращаться со мной. — Я знаю, — снова повторяет он. — И я прошу прощения. За это тоже. Он делает несколько шагов к берегу, затем останавливается, глядя на темную воду. — После того случая в ресторане я не мог думать ни о чем другом, — продолжает он, не оборачиваясь. — Я понял, что не могу представить тебя с другим мужчиной. Что мысль о том, что ты будешь принадлежать кому-то еще, сводит меня с ума. — Я не твоя собственность, — мой голос звенит от напряжения. — Я не вещь, которую можно взять, отдать, а потом передумать и забрать обратно. — Я знаю, — он наконец поворачивается ко мне. — Ты не вещь. Ты лучшее, что было в моей жизни, Самайа. И я... я все испортил. В его голосе столько боли, столько искреннего раскаяния, что я не знаю, как реагировать. Мое сердце разрывается между желанием утешить его и страхом снова быть обманутой, снова быть преданной. — Что ты хочешь от меня, Самрат? — спрашиваю я, чувствуя себя бесконечно усталой. — Зачем привез меня сюда? Зачем все это? — Я хочу второй шанс, — он говорит это прямо, без уловок, без манипуляций. — Хочу попробовать все исправить. Вернуть тебя домой, к детям. Вернуть нашу семью. — А как же Адиля? — этот вопрос должен был прозвучать. — Я подал на развод, — отвечает он, и эти слова заставляют меня пошатнуться. — Мы прожили вместе полгода. Я знаю, что это делает меня... непостоянным. Поверхностным. Но я не могу продолжать жить во лжи. Ни перед ней, ни перед собой. — Ты... что? — я не верю своим ушам. — После всего, что ты наговорил мне о своей великой любви к ней? О том, как она была предназначена тебе судьбой? Ты просто... подал на развод? — Да, — он не отводит взгляд. — Потому что понял, что совершил ужасную ошибку. Что гнался за призраком прошлого, упуская настоящее счастье. Я молчу, не зная, что ответить. Все это кажется каким-то сюрреалистическим сном. Самрат, всегда такой уверенный в своих решениях, такой непоколебимый, признает, что ошибся? Что хочет все вернуть? — Я не знаю, что сказать, — признаюсь я, отворачиваясь к озеру. — Ничего не говори, — он делает шаг ко мне. — Просто... подумай об этом. О нас. О возможности начать заново. — Ты думаешь, это так просто? — я с трудом сдерживаю готовые пролиться слезы. — После всей боли, которую ты причинил? После того, как разбил мое сердце? Как заставил почувствовать себя... ненужной? Недостаточно хорошей? — Ты всегда была достаточно хорошей, — его голос дрожит от эмоций. — Более чем достаточно. Ты была... совершенством. И проблема всегда была во мне, не в тебе. ---------- Глава 44. Глава 44. — Тебя всегда было достаточно. Достаточна хороша, — его голос дрожит от эмоций. — Более чем достаточно. Ты была... совершенством. И проблема всегда была во мне, не в тебе. Его слова обволакивают меня, проникают под кожу, заставляют сердце биться чаще. Как долго я мечтала услышать это? Как часто, лежа без сна в родительском доме, я представляла, что Самрат приходит ко мне с признанием своей ошибки? И вот теперь, когда это происходит, я чувствую только оцепенение и страх. — Не надо, Самрат, — качаю головой, отступая на шаг. Домашние тапочки проваливаются в мягкую землю, и я чувствую ее прохладу сквозь тонкую подошву. — Нельзя всё переиграть, как в шахматах. Жизнь так не работает. — Почему нет? — он подается вперед, его лицо освещено бледным светом луны, отчего черты кажутся еще более резкими, высеченными из камня. — Почему мы не можем начать сначала? Разве ты не чувствуешь, что между нами до сих пор что-то есть? Его слова находят отклик где-то глубоко внутри, но я сразу же подавляю это чувство. Нет, я не могу снова позволить себе поверить, не могу снова стать уязвимой. — Конечно есть, — мой голос звучит жестче, чем я планировала. — Четверо детей, двадцать семь лет воспоминаний и море боли, которую ты мне причинил. Это всё, что осталось между нами. В его глазах мелькает что-то похожее на отчаяние. Ветер усиливается, шелестит в цветущих яблонях, доносит до нас сладкий аромат весны. Этот запах возвращает меня на десять лет назад — мы приехали сюда всей семьей, расстелили одеяло прямо под деревьями. Дети бегали вокруг, собирая упавшие лепестки, а мы с Самратом сидели, прислонившись спиной к стволу старой яблони, и он держал меня за руку, большой палец мягко поглаживал мою ладонь. — Ты помнишь, — говорит он тихо, словно читая мои мысли, — как мы приезжали сюда на твое тридцатипятилетие? Ты захотела пикник вместо ресторана. Дрожь пробегает по моему телу. Конечно, я помню. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Дети подготовили сюрприз — небольшой концерт, где каждый исполнил что-то для меня. Карим играл на гитаре, девочки танцевали, а Рустам, тогда еще второклассник, прочитал стихотворение, которое они сочинили вместе с отцом. — Хватит, — обрываю его, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не надо воспоминаний. Они ничего не изменят. — Они напоминают нам, кем мы были, — Самрат делает шаг ко мне, но останавливается, заметив, как я напрягаюсь. — Кем мы могли бы быть снова. — Кем мы были? — внезапная горечь захлестывает меня. — А кем мы были, Самрат? Я думала, что была любимой женой, единственной женщиной в твоей жизни. А оказалось, что всё это время в твоем сердце жила другая. — Это не так, — он качает головой, его глаза в тусклом свете кажутся почти черными. — Да, я был влюблен в Адилю в юности. Но тебя, Самайа, тебя я действительно любил. Все эти годы. — Тогда почему? — вопрос вырывается сам собой, ядовитый, давно вынашиваемый. — Почему ты выбрал ее? Самрат отворачивается, проводит рукой по волосам — жест, который я видела тысячи раз, когда он был озадачен или смущен. Сейчас этот простой, такой родной жест отзывается во мне острой болью. — Я сам не знаю, — наконец произносит он, и в его голосе слышится искреннее недоумение. — Словно какое-то наваждение... Когда я увидел ее снова, после стольких лет, что-то перемкнуло в голове. Мне вдруг показалось, что все это время я жил не той жизнью, что настоящее счастье всегда было рядом с ней. — А разве не было? — мой голос дрожит. — Ты счастлив с ней? — Нет, — он отвечает так быстро, что я вздрагиваю. — Не был ни дня. С самого начала что-то было не так. Мы... чужие друг другу. Мы оба изменились за эти годы, стали совсем другими людьми. А еще... — он мнется, подбирая слова, — она не ты, Самайа. От этих слов внутри что-то обрывается, и я чувствую, как по щекам катятся слезы. Быстро отворачиваюсь, не желая, чтобы он видел мою слабость. Ветер холодит мокрые дорожки на лице, и я вздрагиваю. — Ты замерзла, — Самрат снова делает шаг ко мне, но останавливается, не решаясь приблизиться. — Может, вернемся в машину? — Нет, — мне нужен этот холод, эта боль, чтобы оставаться ясной головой. — Самрат, я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Ты разрушил нашу семью, наш брак, разбил мое сердце. А теперь спустя полгода приходишь и говоришь, что совершил ошибку? Что хочешь всё вернуть? Как будто это так просто. — Я не говорю, что это просто, — его голос становится тверже. — Я знаю, что причинил тебе невыносимую боль. Что предал твое доверие, нашу любовь, наш брак. И я не жду, что ты простишь меня сразу или вообще когда-нибудь простишь. — Тогда зачем всё это? — развожу руками, чувствуя, как злость и обида поднимаются внутри горячей волной. — Зачем ты привез меня сюда? Зачем говоришь все эти слова? — Потому что я хочу бороться за тебя, — он делает еще один шаг, сокращая расстояние между нами. Теперь нас разделяет не больше метра. — За нас. За нашу семью. Я совершил непростительную ошибку, но я готов сделать все, чтобы заслужить второй шанс. Его решимость, эта железная уверенность в голосе — такой знакомый, такой родной Самрат. Человек, который всегда добивался того, чего хотел. Непоколебимый, неостановимый. Как часто я восхищалась этой его чертой! И как больно осознавать сейчас, что эта сила, эта воля были направлены на то, чтобы причинить мне боль. — Послушай, — он протягивает руку, но не касается меня, оставляя выбор за мной. — Я понимаю, что ты злишься. Что тебе больно. Что ты, возможно, ненавидишь меня сейчас. Но я никуда не денусь, Самайа. Я буду рядом, буду бороться за тебя, даже если ты будешь прогонять меня снова и снова. — А если я не хочу этого? — выдавливаю из себя. — Если я не хочу, чтобы ты был рядом? Если я наконец начала собирать свою жизнь по кусочкам, а ты снова всё рушишь? Боль в его глазах настолько явная, что я инстинктивно делаю шаг назад. Никогда раньше я не видела Самрата таким... уязвимым. Даже когда умер его отец, он всегда оставался сильным, непоколебимым. Стеной, о которую разбивались все беды. — Если ты действительно не хочешь меня видеть, — его голос звучит глухо, — я уйду. Но сначала мне нужно услышать, что ты больше не любишь меня. Что между нами всё кончено. Скажи мне это, глядя в глаза, и я оставлю тебя в покое. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот проломит ребра. Сказать это? Солгать ему? Потому что это будет ложью — несмотря на всю боль, на все предательство, на все месяцы одиночества, я все еще люблю его. И, возможно, всегда буду любить. Но любви недостаточно. Не после всего, что произошло. — Я не собираюсь ничего тебе говорить, — мой голос становится холоднее ночного воздуха. — Ты не заслуживаешь даже этого. Просто отвези меня домой. Дети беспокоятся, там твоя мать, Зухра... — К черту всё это, — внезапно рычит он, и в его голосе я слышу отголоски прежнего Самрата — властного, уверенного, привыкшего, что его слушают. — Мы никуда не поедем, пока не решим, что делать дальше! — Решим? — я не могу сдержать горького смеха. — Нет больше "мы", Самрат. "Мы" закончились в тот день, когда ты сказал, что любишь другую. Что уходишь к ней. Что наши двадцать семь лет — ничто по сравнению с твоей юношеской влюбленностью. — Я никогда не говорил, что наши годы — ничто, — в его голосе слышится отчаяние. — Но ты так поступил, — парирую я. — Действия громче слов, разве не ты всегда так говорил? Он молчит, смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом. В темных глубинах его глаз я вижу настоящую бурю эмоций — боль, раскаяние, решимость. — Самайа, — наконец произносит он, и мое имя в его устах звучит как молитва. — Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения. Не заслуживаю твоей любви. Не заслуживаю даже того, чтобы ты выслушала меня. Но я прошу тебя, умоляю — дай мне шанс исправить то, что я разрушил. Внутри меня борются противоречивые чувства. Часть хочет крикнуть ему в лицо всю боль, которую я пережила из-за него. Другая часть хочет броситься в его объятия, прижаться к широкой груди, вдохнуть родной запах и забыть всё, как страшный сон. Но сильнее всего — страх. Страх снова довериться и снова быть преданной. — Я не могу, — шепчу, отворачиваясь. — Не проси меня об этом. Всё... слишком свежо. — Я понимаю, — его голос смягчается. — И я не прошу тебя принять решение прямо сейчас. Я лишь хочу, чтобы ты знала — я осознал свою ошибку. Я больше не тот слепец, который гнался за призраком прошлого. Я снова вижу ясно, Самайа. И то, что я вижу — это ты. Всегда была только ты. Только ты имееш значение в моей жизни. Только рядом с тобой я цельный и чувствую себя живым. Только благодаря тебе я вижу в этом мире что-то светлое. Только тебя я могу любить. Поднимаю глаза к небу, усыпанному звездами. Так же мы стояли с ним здесь в прошлую весну, до того, как всё пошло под откос. Он указывал мне на созвездия, рассказывал о своих планах на будущее, о том, как мы состаримся вместе, окруженные внуками. Было ли это ложью? Или он действительно верил в то, что говорил? — Самрат, я устала, — наконец говорю, чувствуя, как на меня накатывает свинцовая усталость. — Физически, эмоционально... Я просто хочу вернуться домой. К детям. Он кивает, принимая мое решение. — Хорошо. Я отвезу тебя. Но знай, Самайа, я не сдаюсь. Я буду бороться за тебя, за нас, даже если ты будешь отталкивать меня снова и снова. Потому что ты — единственное, что имеет значение. В его словах столько силы, столько решимости. Это и пугает меня, и странным образом... успокаивает? Это Самрат, которого я знала. Самрат, который никогда не сдавался, который всегда добивался поставленной цели. Меня вдруг поражает осознание: я никогда не видела его таким открытым, таким уязвимым. Даже в самые близкие моменты, даже в минуты величайшей нежности он всегда оставался немного закрытым, всегда держал часть себя под контролем. А сейчас передо мной человек, полностью обнаживший свою душу. — Ты изменился, — произношу, глядя ему в глаза. — Раньше ты никогда не говорил так... искренне. — Потому что я никогда не терял тебя, — отвечает он просто. — Никогда не представлял жизни без тебя. Ты всегда была рядом, Самайа, надежная, любящая, понимающая. Как воздух, которым дышишь — не замечаешь, пока не начнешь задыхаться. Его слова проникают глубоко в сердце, заставляя меня задуматься. Действительно ли люди ценят то, что имеют, только когда теряют? Или это просто красивые слова, чтобы вернуть меня? — Поехали, — говорю я, направляясь к машине. Ноги в домашних тапочках промокли от росы, а тело бьет мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от переполняющих эмоций. — Дети не должны волноваться. Он следует за мной, открывает дверь, помогает сесть — все эти маленькие жесты заботы, которые когда-то были такой естественной частью нашей жизни. Сажусь на переднее сиденье, обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Самрат вновь открывает дверь с моей стороны буквально через минуту и накидывет нмне на ноги плед. Кажется, я слышала звук открывающегося багажника. – Спасибо, – шепчу удивленно. А он снова строг, решителен и собран. Прежний Самрат вернулся. Когда Самрат садится за руль, он вставляет ключ в замок зажигания и сразу вкючает печку. Горячий воздух тут же бьет в ноги и на меня. Становится сразу теплее. Мы выезжаем на дорогу, и на протяжении нескольких минут в машине царит тяжелое молчание. Каждый погружен в свои мысли. Я наблюдаю за его профилем, освещенным слабым светом приборной панели — четкая линия подбородка, прямой нос, глубоко посаженные глаза. Такое родное, такое любимое лицо. И такое чужое сейчас. — Она знает? — спрашиваю внезапно. — Что ты подал на развод? — Да, — кивает он, не отрывая взгляда от дороги. — Я сказал ей вчера вечером. После... после того, что произошло в ресторане. — И как она отреагировала? Он молчит несколько секунд, словно подбирая слова. — Не так, как я ожидал, — наконец говорит он. — Скажем так, она наговорила много лишнего.. ---------- Глава 45. Глава 45. — Скажем так, она наговорила много лишнего... Самрат замолкает, и я понимаю, что он не хочет делиться подробностями размолвки с Адилей. В глубине души я чувствую странное, почти забытое чувство — удовлетворение от того, что он оберегает меня от лишних переживаний. Хотя, возможно, он просто не хочет выглядеть слабым в моих глазах. Мы едем в тишине. Дорога кажется бесконечной. Я кутаюсь в его пиджак, все ещё хранящий тепло его тела и знакомый запах — смесь дорогого одеколона и едва уловимой ноты, принадлежащей только ему. Запах, который я узнала бы из тысячи других. — Ты зря это всё затеял, — наконец нарушаю я молчание, глядя на проносящиеся мимо деревья. — Нельзя просто взять и повернуть время вспять. Некоторые вещи нельзя восстановить, когда они разбиты. Он крепче сжимает руль, и я вижу, как играют желваки на его скулах — это верный признак внутренней борьбы. — Я не пытаюсь повернуть время вспять, — отвечает он, не отрывая взгляда от дороги. — Я хочу построить что-то новое. С тем опытом, который у нас есть. С пониманием, которого мне не хватало раньше. — А мне сейчас не хватает понимания, что происходит в твоей голове, — говорю я, разглядывая его профиль — решительный подбородок, прямой нос, глубоко посаженные глаза. Все такое родное и в то же время чужое. — Двадцать семь лет, Самрат. Двадцать семь лет, которые ты перечеркнул одним решением. И теперь, через полгода, ты вдруг понял, что совершил ошибку? — Не вдруг, — возражает он, бросая на меня короткий взгляд. — Я понимал это с первого дня, но был слишком горд, слишком упрям, чтобы признаться даже самому себе. Вечер откровений продродлжается. Самрат никогда не был человеком, который легко признаёт свои ошибки. Всегда уверенный, всегда правый, всегда знающий, что делать. — И что изменилось сейчас? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит. — Я изменился, — просто отвечает он. — Я понял, что значит потерять то, что действительно важно. Ты и дети — вот что имеет значение. Всё остальное — карьера, деньги, статус — пустота без вас. Его слова находят отклик глубоко внутри меня, но я не позволяю себе поддаться этому чувству. Слишком много боли, слишком много недоверия. — Красивые слова, — говорю с горечью. — Но слова ничего не стоят, если не подкреплены делами. — Ты права, — кивает он, и я вижу, как решительно сжимаются его губы. — Поэтому я действую. Я подал на развод с Адилей. Я поговорю с детьми. И, если потребуется, я буду доказывать тебе каждый день, каждый час, что готов измениться, стать лучше. Ради тебя. Ради нашей семьи. В его словах столько силы, столько убеждённости, что на мгновение я позволяю себе поверить. Но затем воспоминание о его предательстве, словно ледяная вода, остужает мой пыл. — Ты уже однажды принял решение, — напоминаю ему. — Как я могу быть уверена, что через полгода ты снова не "осознаешь ошибку"? Он вздрагивает, словно мои слова физически задели его. Его лицо на мгновение становится уязвимым, почти беззащитным — выражение, которое я никогда не видела у Самрата. — Я заслужил это, — произносит он тихо. — Заслужил твоё недоверие, твой гнев. Но, Самайа, — его голос становится тверже, — я клянусь тебе, что больше никогда не причиню тебе боли. Никогда. Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Не сейчас. Только не слёзы. Не при нём. Мы въезжаем в город. Знакомые улицы, здания, парки — все хранит воспоминания о нашей совместной жизни. Вот кафе, где мы иногда завтракали по воскресеньям. Вот парк, где учили детей кататься на велосипедах. Вот кинотеатр, куда мы ходили в те редкие вечера, когда удавалось оставить детей с бабушкой. Самрат паркуется напротив дома Карима, выключает двигатель. — Я позвоню Кариму, — сразу говорит он, доставая телефон. — У тебя же нет ключей от домофона. Я качаю головой.Конечно, у меня ничего с собой нет, сам Самрат этому поспособствовал. Машинально поправляю его пиджак на плечах, внезапно осознавая, что мне придётся вернуть его. Самрат быстро набирает номер сына. Его голос, когда он говорит с Каримом, звучит спокойно и уверенно — тон делового человека, привыкшего отдавать распоряжения. — Карим, я привёз маму. Спустись, пожалуйста, и открой дверь. Она без ключей. Пауза. — Да, всё в порядке. Просто спустись. Он отключается и бросает на меня внимательный взгляд. — Ты точно в порядке? — спрашивает с неожиданной заботой в голосе. — Насколько это возможно после того, как меня похитили из собственного дома, увезли неизвестно куда, а потом вернули обратно, — отвечаю, стараясь звучать язвительно, но голос предательски дрожит. Уголок его губ слегка приподнимается в подобии улыбки. — Ты всегда была остра на язык, — говорит он с теплотой, от которой что-то внутри меня болезненно сжимается. — Это одна из вещей, которые я всегда любил в тебе. Я собираюсь ответить что-то колкое, но в этот момент замечаю Карима, выходящего из подъезда. Мой старший сын быстрым шагом направляется к нашей машине. — Мне пора, — говорю, берясь за ручку двери. — Самайа, — Самрат останавливает меня, легко касаясь моей руки. Его прикосновение обжигает даже сквозь ткань. — Я не отступлюсь. Ты должна это знать. В его глазах такая решимость, что у меня перехватывает дыхание. Это тот Самрат, которого я знала все эти годы — непреклонный, уверенный в своих силах, не знающий слова "невозможно". — Делай, что считаешь нужным, — отвечаю, высвобождая руку. — Но не жди, что я брошусь тебе на шею. Не стоит убеждать его в обратном, Самрат всегда делал так как считал нужным. — Я готов ждать столько, сколько потребуется, — его тон не оставляет сомнений в серьёзности намерений. Открываю дверь и выхожу из машины, на ватных ногах. Карим подходит в тот же момент, его лицо выражает смесь тревоги и недоумения. — Мама? Всё в порядке? — спрашивает он, бросая настороженный взгляд на отца, который тоже выходит из машины. — Всё хорошо, — заверяю его, натягивая фальшивую улыбку. — Мы просто... поговорили. Карим переводит взгляд с меня на отца и обратно, явно не убеждённый моим ответом. Самрат кивает ему, сохраняя идеально ровное выражение лица — маска делового человека снова на месте. — Позаботься о маме, — говорит он Кариму тоном, не терпящим возражений. — И, Самайа, — он поворачивается ко мне, — подумай о том, что я сказал. Пожалуйста. Последнее слово звучит неожиданно мягко, почти умоляюще, что так не похоже на привычного Самрата. Эта уязвимость в нём трогает что-то глубоко внутри меня, но я не подаю вида. — Спокойной ночи, — говорю сухо, поворачиваясь к подъезду. — Спокойной ночи, — эхом отзывается он. Пока идем к подъезду, слышу, как он садится обратно в машину, как заводится двигатель. Но не оборачиваюсь. Не могу. Если посмотрю на него сейчас, боюсь, что сломаюсь. Мы входим в подъезд. Только когда за нами закрывается дверь, я все же оглядываюсь и вижу через панорамные прозрачные двери, как отъезжает машина Самрата. — Что произошло? — тут же спрашивает Карим, нажимая кнопку вызова лифта. — Папа ничего не объяснил, вы так быстро пропали. — Не сейчас, Карим, — отвечаю, чувствуя, как усталость накрывает меня волной. — Это был... сложный вечер. Лифт приезжает, и мы заходим внутрь. Карим нажимает кнопку четырнадцатого этажа, и кабина начинает плавное движение вверх. — Тот сюрприз, о котором я говорил, — начинает он после паузы, — это бабушка и Зухра. Они приехали навестить тебя. А папа... его никто не ожидал увидеть. — Я догадалась, — слабо улыбаюсь, благодарная за смену темы. — Как они? — Они хотели тебя видеть, — Карим внимательно изучает моё лицо. — Мама, ты уверена, что всё в порядке? Ты выглядишь... потрясённой. — Я в порядке, — заверяю его, выдавливая улыбку, хотя ноги всё ещё дрожат, а сердце бьётся слишком быстро. — Просто устала. Это был долгий день. Лифт останавливается, двери открываются, и мы выходим на этаж. Только когда Карим открывает дверь квартиры, я вдруг осознаю, что всё ещё в пиджаке Самрата. Тепло разливается по щекам — я забыла вернуть его. — Мама! — Рустам первым бросается ко мне, когда мы входим в квартиру. Его лицо выражает такое облегчение, что сердце сжимается от нежности. — Мы так волновались! За ним подходят девочки, их глаза полны вопросов, но они, чувствуя моё состояние, не задают их вслух. А потом я вижу её — свою свекровь, женщину, которая все эти годы была мне второй матерью. Она стоит чуть в стороне, прямая как струна, несмотря на возраст, одетая в элегантное тёмно-серое платье. Рядом с ней Зухра, наша преданная экономка, её морщинистое лицо светится искренней радостью. — Доченька, — свекровь подходит ко мне, её мягкие руки, испещрённые венами, нежно обхватывают мои плечи. — Как же я скучала по тебе. — Я тоже скучала, — шепчу прижимаясь к ней и вдыхая такой знакомый родной запах. — Так скучала. Она гладит меня по спине, как маленькую, и в этой материнской ласке столько утешения, что постепенно буря внутри меня утихает. Зухра тоже подходит ближе, её старческие руки сжимают мои с удивительной силой. — Госпожа Самайа, — говорит она с искренним чувством, — дом без вас совсем не тот. Всё будто... померкло. Эти простые слова трогают меня до глубины души. Я улыбаюсь, сдерживая слезы в уголках глаз, сжимая её руки в ответ. — Спасибо, Зухра. Мне так не хватало тебя. Мы проходим в гостиную, где уже накрыт с ароматным чаем и тортом, котрый я приготовила сегодня. Разговор течёт легко — о детях, об их успехах, о планах. Свекровь рассказывает о своих делах, о том, как часто думает обо мне. Девочки делятся новостями об учёбе, Рустам — о подготовке к экзаменам. Карим молчалив, но я чувствую его внимательный взгляд. В воздухе висит невысказанный вопрос о Самрате, о том, что произошло сегодня между нами, но никто не решается задать его напрямую. Я благодарна им за это такт. Время пролетает быстро, и вскоре свекровь объявляет, что им с Зухрой пора. Мы договариваемся на еще одну встречу перед моим отъездом. Мы прощаемся, и Карим вызывается проводить их до такси. Когда за ними закрывается дверь, я чувствую, как напряжение, которое держало меня в струне весь вечер, внезапно отпускает. Колени подгибаются, и я опускаюсь на диван, ощущая такую усталость, что, кажется, не смогу подняться. Дети окружают меня, их лица выражают беспокойство и невысказанные вопросы. — Мама, — начинает Амина, самая нетерпеливая из всех, — что произошло с папой? Куда он тебя возил? Я смотрю на них — моих прекрасных, взрослых детей, которые всё ещё нуждаются в моей защите, в моей силе. Но сейчас у меня нет сил объяснять, анализировать, рассказывать. — Я не готова это обсуждать, — говорю честно. — Не сегодня. Ваш отец... у него свой взгляд на ситуацию. У меня свой. Всё слишком сложно и запутанно. — Но вы... вы помирились? — с надеждой спрашивает Рустам, и в его глазах, так похожих на мои, я вижу отчаянное желание, чтобы всё стало как прежде. — Не так просто всё исправить, Рустам. Слишком много всего произошло, родной, — отвечаю мягко. Я замолкаю, не в силах продолжать. — Давайте оставим это на завтра, — предлагает Джамиля, всегда самая рассудительная из моих детей. — Маме нужен отдых. Я благодарно улыбаюсь ей, чувствуя, как усталость накатывает волнами. В этот момент входит Карим вхоит в комнату, и выражение его лица говорит о том, что он полностью согласен с сестрой. — Джамиля права, — говорит он. — Всем нам нужно выспаться. Завтра всё будет яснее. Я киваю, медленно поднимаясь. Только сейчас замечаю, что всё ещё в пиджаке Самрата. Странное чувство — словно ношу частичку его с собой. — Спокойной ночи, дети, — говорю, обнимая каждого по очереди. — Я так счастлива, что вы у меня есть. Карим провожает меня до своей спальни, которую уступил мне на время моего пребывания. — Если что-то понадобится, я рядом, — говорит он, обнимая меня на прощание. В этом объятии столько силы, столько поддержки, что на глаза снова наворачиваются слёзы. — Спасибо, сынок, — шепчу я, целуя его в щёку. — За всё. Оставшись одна, я медленно снимаю пиджак Самрата. Держу его в руках, пальцы бессознательно поглаживают мягкую ткань. Его запах всё ещё здесь, родной и знакомый. Поднимаю ткань к лицу, вдыхаю глубоко, закрывая глаза, и на мгновение кажется, что он рядом. Что последние полгода — просто страшный сон. Но затем реальность возвращается, и я аккуратно вешаю пиджак на спинку стула. Завтра нужно будет вернуть его. Как? Через детей? Лично? Мысль о новой встрече с Самратом одновременно пугает и странным образом волнует. Кровать манит меня своим обещанием забытья, и я забираюсь под одеяло, не потрудившись даже переодеться. Закрываю глаза, но сон не идёт. Мысли кружатся вихрем — воспоминания о сегодняшнем вечере, о его словах, о том выражении решимости в его глазах. "Я не отступлюсь," — сказал он. И я знаю, что это правда. Самрат Булут не из тех, кто сдаётся. Когда он чего-то хочет, он идёт до конца. А что хочу я? Этот вопрос пульсирует в моей голове, не давая уснуть. Хочу ли я вернуться к нему? Могу ли снова доверять? Есть ли у нас будущее после всего, что произошло? Часы на прикроватной тумбочке показывают три часа ночи, когда я наконец проваливаюсь в беспокойный сон. Мне снится озеро, цветущие яблони и Самрат, протягивающий мне руку. Во сне я делаю шаг к нему, но просыпаюсь прежде, чем наши пальцы соприкасаются. Раннее утро застаёт меня уже бодрствующей. За окном едва сереет — я проспала от силы три часа, но чувствую себя странно освежённой, словно приняла какое-то решение во сне, хотя сознательно ещё не сформулировала его. Звонок телефона заставляет меня вздрогнуть. На часах 7:30 — слишком рано для визитов. Номер незнакомый, и я колеблюсь, прежде чем ответить. Но что-то подсказывает мне, что это важно. — Алло? — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Самайа? Доброе утро, это Алихан Гафаров, — глубокий мужской голос звучит бодро и деловито. — Надеюсь, я не разбудил вас? — Нет-нет, — заверяю его, садясь на кровати. — Я уже не спала. — Отлично. Я подумал о вашем проекте, — продолжает он без предисловий. — Мне кажется, нам стоит обсудить некоторые детали лично. Вы сможете встретиться сегодня? Его деловой тон, отсутствие намёков на вчерашний инцидент в ресторане — всё это внушает мне уважение. И, что важнее, даёт возможность сосредоточиться на том, что действительно имеет значение — на больнице, на проекте, который может помочь людям. Ведь именно для того я вернулась в города. А остальное… Все потом. — Да, конечно, — отвечаю, чувствуя, как внутри разливается тепло от осознания, что жизнь продолжается, что у меня есть цель помимо семейных драм. — Когда и где вам удобно? — Как насчёт полудня? — предлагает он. — Я мог бы заехать за вами, или назначьте место, где вам будет удобно встретиться. Мысль о том, чтобы он заезжал за мной, вызывает смутное беспокойство. Что, если Самрат узнает? После вчерашней сцены в ресторане... — Я лучше приеду сама, — решаю я. — В полдень буду у вас в офисе. — Отлично, — в его голосе слышится улыбка. — Буду ждать. Мы прощаемся, и я кладу телефон обратно на тумбочку. Странное чувство — смесь облегчения и тревоги. Алихан Гафаров — успешный бизнесмен, влиятельный человек. Его интерес к моему проекту может означать спасение для больницы, для людей в селе. Но что скажет Самрат, когда узнает, что я встречаюсь с Гафаровым? После вчерашнего... Впрочем, какое ему дело? Мы разведены. Я свободная женщина. И это деловая встреча, не более того. С этой мыслью я встаю с постели и иду в ванную. Новый день, новые возможности. Жизнь продолжается, даже когда кажется, что сердце разбито на тысячу осколков. Завтрак с детьми проходит в тёплой, почти беззаботной атмосфере. Мы не возвращаемся к теме Самрата, за что я безмерно благодарна. Вместо этого говорим о моём проекте, о встрече с Гафаровым, о жизни в селе. — Мне кажется, тебе это нравится, — замечает Джамиля, наблюдая, как я с энтузиазмом рассказываю о планах реконструкции больницы. — Этот проект. Эта... новая жизнь. Я задумываюсь над её словами. Действительно ли мне нравится? Или это просто способ забыться, убежать от боли? — Да, — наконец отвечаю я. — Мне нравится чувствовать себя полезной. Чувствовать, что я могу что-то изменить к лучшему. — Ты всегда была такой, мам, — говорит Амина, подкладывая мне ещё блинчиков. — Всегда заботилась о других. Просто теперь твоя забота распространилась дальше семьи. Её слова трогают меня до глубины души. Мои дети выросли такими чуткими, такими понимающими. Несмотря на все трудности, на весь хаос последних месяцев, они остаются моей опорой, моим якорем. После завтрака я собираюсь на встречу с Гафаровым. Наряд, купленный вчера с девочками, идеально подходит для деловой встречи — строгий костюм нежно-голубого цвета, элегантные туфли на низком каблуке. Смотрю в зеркало и вижу другую Самайю — не просто жену и мать, но женщину с целью, с миссией. Это новое ощущение, и оно странным образом придаёт сил. Прощаюсь с детьми, обещая вернуться к ужину. Карим настаивает, чтобы подвезти мен самому, но я отказываюсь, не зря ведь взяла в аренду седан. Но уже в лифте решаю, что пройдусь пешком до метро, подышу свежим воздухом, собрусь мыслями перед важной встречей. Выхожу из подъезда, щурясь от яркого полуденного солнца. Делаю несколько шагов по направлению к метро и вдруг замираю. У обочины, прямо напротив подъезда, стоит знакомый чёрный внедорожник. Прислонившись к капоту, скрестив руки на груди, стоит Самрат. Он выглядит, как всегда, безупречно — тёмный костюм сидит идеально на его широких плечах, волосы аккуратно уложены, подбородок гладко выбрит. Только глаза выдают бессонную ночь — такие же тёмные круги, как, наверное, и у меня под глазами. ---------- Глава 46. Глава 46. Застываю на месте, увидев Самрата, прислонившегося к капоту своего внедорожника. Мое сердце начинает колотиться с бешеной скоростью. Совсем не так я представляла себе продолжение этого дня. — И как это понимать? — спрашиваю, подходя ближе. — Ты теперь следишь за мной? Самрат выпрямляется, засовывая руки в карманы брюк. В этом деловом костюме цвета графита он выглядит впечатляюще — настоящий глава корпорации, привыкший, что его слово — закон. Солнечные лучи отражаются в его наручных часах — тех самых, что я подарила ему. — Не следить, а сопроводить, — отвечает он, словно это самая естественная вещь на свете. — Куда едем? Эта самоуверенность, граничащая с наглостью, заставляет меня нервно усмехнуться. Типичный Самрат — решил, что после одного разговора все вернется на круги своя. — Никуда мы не едем, — качаю головой, стараясь говорить твердо. — У меня деловая встреча. Сама справлюсь. — С Гафаровым? — его глаза темнеют, на скулах играют желваки. — Да, с Гафаровым, — подтверждаю я и невольно выпрямляю спину. — Это касается проекта больницы. Профессиональная встреча. — Я отвезу тебя, — произносит он тоном, не терпящим возражений, и открывает пассажирскую дверь своего автомобиля. — Садись. Ощущаю, как волна возмущения поднимается внутри меня. После всего, что произошло, он все ещё думает, что может командовать мной? — Самрат, прекрати, — мой голос звучит тверже, чем я ожидала. — Я сама выбираю, как и с кем мне встречаться. Ты больше не имеешь права вмешиваться в мою жизнь. Ты сам сделал этот выбор. На его лице мелькает тень, но тут же исчезает за привычной маской уверенности. — Ты можешь говорить что угодно, — он пожимает плечами с обманчивой небрежностью, — но я не позволю тебе в одиночку решать вопросы с инвестированием. Речь идет о миллионах. Это серьезный проект, Самайа. — И поэтому ты должен меня контролировать? — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внутри все клокочет от смеси негодования и странного, неуместного волнения от его близости. — Не контролировать, а помочь, — он произносит это мягче. — Я не могу оставить тебя наедине с этой проблемой. Это слишком важно для тебя. Его слова застают меня врасплох. Он действительно хочет помочь? Или это очередная манипуляция? Память услужливо подбрасывает картинку: Самрат, склонившийся над чертежами нашего первого поля, объясняющий мне принципы ирригации. Тогда мы были командой, работали вместе, поддерживали друг друга... — У тебя своя работа, — напоминаю я, возвращаясь в реальность. — Я уверена, "Булут Корпорейшн" не может функционировать без твоего участия так долго. — Карим прекрасно справляется, — отмахивается он. — Я всегда знал, что он рожден для бизнеса. Эта похвала нашему старшему сыну вызывает у меня невольную улыбку. Карим действительно унаследовал деловую хватку отца. — В любом случае, — я делаю глубокий вдох, стараясь звучать решительно, — я уже запланировала поездку на метро. Разворачиваюсь и иду по направлению к станции метро. Не оборачиваясь, чувствую его присутствие за спиной — он следует за мной молча, на расстоянии пары шагов. Удивительно, как после стольких лет вместе я безошибочно ощущаю его рядом, даже не видя. Спускаемся на эскалаторе, и я не могу не заметить, как люди вокруг реагируют на Самрата. Женщины бросают заинтересованные взгляды, мужчины инстинктивно расступаются, уступая дорогу. Он всегда производил такое впечатление — его властная энергетика чувствуется даже в обычном метро, где он выглядит как инородное тело в своём идеальном костюме. Не помню, когда в последний раз спускалась в метро. В начале брака, когда не могли себе позволить даже такси, а потом когда идея Самрата выстрелила после рождения Карима и близняшек, и тогда у нас уже появился свой автомобиль и не один и личный водитель. А теперь я снова здесь, в толпе обычных людей, с бывшим мужем, следующим за мной по пятам. — Не думал, что когда-нибудь снова окажусь в метро, — произносит Самрат, когда мы стоим на платформе, ожидая поезд. Его голос звучит почти беззаботно, словно мы обычная пара, вышедшая на воскресную прогулку. — Ты мог бы спокойно ехать в своей машине, — замечаю я, не глядя на него. — Никто тебя не заставлял следовать за мной. — И упустить возможность вспомнить молодость? — в его голосе слышится улыбка. — Помнишь, когда с Каримом спускались по эскалароту и всегда с восторгом просился ко мне на руки, чтобы быть выше всех? Конечно, помню, маленький Карим радовался каждой поездке в метро. Улыбался счастливо и просил поднять его еще выше. А я радовалась вместе с ними и мы с Самратом счастливо перегляывались… — Самрат, — прерываю этот поток воспоминаний, — что ты делаешь? — Что именно? — спрашивает он с деланным недоумением. — Все это, — развожу руками. — Вчерашний разговор, сегодняшнее сопровождение... Зачем ворошить прошлое? Мы оба знаем, что ничего уже не будет как прежде. Поезд с шумом врывается на платформу, прерывая наш разговор. Двери открываются, и толпа устремляется внутрь. Я захожу одной из первых, Самрат следует за мной, словно телохранитель. В вагоне довольно тесно, но вокруг нас образуется странное пространство — люди инстинктивно держатся на расстоянии от Самрата, чувствуя его силу и властность. — Почему не будет? — спрашивает он, наклоняясь к моему уху, чтобы не перекрикивать шум поезда. Его дыхание щекочет мою кожу, вызывая волну дрожи по всему телу. — Я всегд абуду рядом с тобой, чтобы ни было. А без тебя дышать я не могу. Я не отвечаю, не хочу делат других людей свидетелями нашейго разговора. Поезд замедляется, приближаясь к нашей станции. Мы выходим в молчании, поднимаемся по эскалатору. На улице яркое солнце бьет в глаза, заставляя щуриться. Бизнес-центр "Изумруд" возвышается неподалеку — современное здание из стекла и стали, блестящее в солнечных лучах. Когда мы подходим к входу, я останавливаюсь и поворачиваюсь к Самрату: — Хватит меня преследовать. У меня есть дела, и я должна их решить. — В деловых вопросах я все еще разбираюсь лучше, — замечает он с легкой ноткой высокомерия, от которой внутри вспыхивает раздражение. — Я помогала тебе в бизнесе двадцать семь лет, — напоминаю ему. — Я не беспомощная домохозяйка, Самрат. Инвестирование в больницу — мое дело, и я справлюсь с ним сама. Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, словно взвешивает все за и против. — Ты права, — произносит он наконец. — Ты всегда была моей правой рукой в бизнесе. И мозгом тоже, если быть честным. Этот комплимент застает меня врасплох. Самрат никогда не был щедр на похвалу, особенно в деловых вопросах. — Тогда зачем все это? — спрашиваю, указывая на него и на вход в бизнес-центр. — Зачем ты здесь? — Потому что я беспокоюсь о тебе, — отвечает он просто. — И потому что я не доверяю Гафарову. У него репутация человека, который не останавливается ни перед чем ради того, чего хочет. — Звучит знакомо, — не могу удержаться от колкости. Уголок его губ дергается в подобии улыбки. — Туше, — признает он. — Но я хотя бы честен в своих намерениях. — И каковы они? — спрашиваю прямо. — Защитить тебя. Помочь с проектом. Доказать, что изменился, — перечисляет он, глядя мне прямо в глаза. — Вернуть тебя, если это еще возможно. Его прямота обезоруживает. Не знаю, как реагировать, что сказать. — Я буду ждать тебя после встречи, — говорит он, не дожидаясь моего ответа. — А сейчас иди. Не стоит опаздывать на деловую встречу. Я смотрю на него, пытаясь понять, что происходит. Он уступает? Самрат Булут отступает? Это настолько не похоже на него, что я теряюсь. — Спасибо, — произношу наконец, все еще не веря в происходящее. — За что? — теперь его очередь удивляться. — За то, что не настаиваешь, — отвечаю честно. Он только кивает, делает шаг назад, давая мне пространство. И в этом простом жесте я вижу больше уважения, чем во всех его словах. Разворачиваюсь и иду к стеклянным дверям бизнес-центра. Сердце все еще колотится слишком сильно, мысли путаются. Что происходит между нами? Возможно ли вернуть то, что было разрушено? И хочу ли я этого? Не знаю. Сейчас я ничего не знаю. Кроме того, что впереди меня ждет важная встреча, и я должна сосредоточиться на ней, а не на своих запутанных чувствах к бывшему мужу. Оглядываюсь через плечо, прежде чем войти в здание. Самрат все еще стоит там, глядя мне вслед. Наши взгляды встречаются на мгновение, и что-то внутри меня ёкает и отзывается на его взгляд, несмотря на все стены, которые я выстроила вокруг своего сердца. Я отворачиваюсь первой и вхожу в здание, заставляя себя думать о предстоящей встрече, а не о мужчине, который, возможно, все еще держит в руках ключи от моего сердца. ---------- Глава 47. Глава 47. Лето выдалось жарким. Солнце безжалостно палит с самого утра, заставляя меня вставать до рассвета, чтобы успеть переделать домашние дела до наступления зноя. Старый родительский дом постепенно преображается — больница в селе почти восстановлена, и теперь я могу уделить больше времени собственному жилищу. Замешиваю тесто для хлеба, а за окном уже занимается заря. Руки механически выполняют привычные движения, а мысли, как всегда последние несколько месяцев, возвращаются к одному и тому же. К Самрату. Кто бы мог подумать, что все так обернется? После нашей встречи в городе, после откровенного разговора у озера, я была уверена, что больше не пущу его в свою жизнь. Слишком много боли, слишком много предательства. Но он не оставил мне выбора. Помню тот день, когда он впервые появился здесь. Я как раз пыталась починить покосившуюся калитку — нелепое занятие для женщины моего возраста и статуса, но жизнь в селе заставляет быстро осваивать новые навыки. Руки были все в занозах, настроение — хуже некуда, и тут во двор въезжает его черный внедорожник. Сердце тогда екнуло и провалилось куда-то в желудок. Я выпрямилась, отбросила молоток (он, кстати, так и остался лежать там до вечера) и приготовилась к очередному раунду словесной дуэли. Но Самрат молча вышел из машины, оглядел мои жалкие попытки отремонтировать калитку, достал из багажника ящик с инструментами и прошел мимо меня, словно я была пустым местом. — Что ты делаешь? — спросила я, когда он опустился на колени перед калиткой и начал осматривать петли. — То, что должен был сделать давно, — ответил он, не глядя на меня. — Петли проржавели насквозь. Нужно менять. — Я не просила тебя об этом, — мой голос прозвучал холоднее, чем я намеревалась. Самрат поднял голову, и я впервые заметила, насколько усталыми были его глаза. — Не просила, — согласился он. — Но я здесь не потому, что ты просила. А потому, что это нужно сделать. — Я могла бы вызвать мастера, — упрямо продолжала я. Он усмехнулся, но не язвительно, а как-то печально: — Из города? Знаешь, сколько он с тебя возьмет за выезд? Не говоря уже о том, что ждать придется неделю, не меньше. Я промолчала, понимая, что он прав. Мастеров в селе я не знала, да и не дошли руки попросить у Айдын совета кого порекомендует, а городские брали втридорога за сельские выезды. — Самрат, я серьезно, — скрестила руки на груди, чувствуя, как сердце начинает колотиться все быстрее. — Зачем ты приехал? Он выпрямился, возвышаясь надо мной, как скала — широкоплечий, мощный, с лицом, словно высеченным из камня. Летнее солнце отбрасывало тени от его скул, делая лицо еще более резким и суровым. — Я же сказал в городе: я буду бороться за тебя, — его голос звучал ровно, но за этим спокойствием я чувствовала стальную решимость. — И я здесь именно поэтому. — Починка калитки — это борьба за меня? — я не могла сдержать сарказма. — Нет, — он покачал головой. — Это просто калитка, которую нужно починить. А борьба... это долгий путь, Самайа. И я готов пройти его до конца. Развернувшись, он снова опустился перед калиткой и начал работать, ясно давая понять, что разговор окончен. Я стояла, не зная, что делать дальше. Прогнать его? Но разве я могла? Даже после всего, что произошло, даже после предательства, я не могла просто так выставить его со двора. В конце концов, я молча развернулась и ушла в дом, оставив его наедине с калиткой. И только когда дверь закрылась за моей спиной, я позволила себе привалиться к стене и сползти по ней на пол, задыхаясь от смеси гнева, растерянности и — я боялась признаться себе в этом — облегчения. Он пришел. *** С тех пор прошло почти два месяца. Каждое утро, ровно в семь, Самрат появляется у моей калитки. Теперь, благодаря ему, она не скрипит и открывается легко, без усилий. Как и новая дверь, и отремонтированные ступеньки веранды, и укрепленный забор, и перекрытая крыша сарая... Я потеряла счет вещам, которые он исправил за это время. Работает молча, методично, неутомимо. В первые дни я старалась его игнорировать, но это было невозможно — не в моем характере позволять кому-то работать в моем дворе без обеда или хотя бы стакана воды. В конце концов, я начала готовить на двоих. Наши разговоры скупы. О погоде, о работе, которую нужно сделать, о делах в больнице, о детях. Никаких личных тем, никаких упоминаний о прошлом, никаких разговоров о чувствах. Но его присутствие рядом, такое надежное и постоянное, постепенно начинает восстанавливать то, что я считала навсегда разрушенным — доверие. Сегодня я ставлю хлеб в печь, когда слышу знакомый звук подъезжающей машины. Взглянув на часы, убеждаюсь — ровно семь. Как всегда, пунктуален. Выглядываю в окно, чтобы увидеть, как он выходит из машины — в рабочих брюках и простой футболке, совсем не похожий на того безукоризненно одетого главу корпорации, каким я привыкла его видеть. Но странным образом, в этой простой одежде, с легкой щетиной на подбородке, которую он теперь не сбривает ежедневно, он выглядит даже лучше. Естественнее. Будто вернулся тот молодой Самрат, которого я полюбила когда-то. Он замечает меня в окне и кивает — простой жест приветствия, но от него почему-то теплеет в груди. Я отвечаю легким взмахом руки и отхожу от окна, чтобы заняться тестом для второй порции хлеба. Через час, когда первая буханка уже остывает на подоконнике, наполняя кухню ароматом свежей выпечки, я выхожу во двор с кувшином холодного лимонада. Самрат работает над беседкой в дальнем углу сада — еще одно его начинание. «Тебе нужно место, где можно сидеть вечерами», — сказал он мне две недели назад, и с тех пор методично возводит эту конструкцию. — Перерыв, — говорю я, подходя ближе. Он поднимает голову, и на мгновение наши взгляды встречаются. В его глазах — усталость, но и что-то еще, что я не решаюсь назвать. — Спасибо, — он берет стакан из моих рук, стараясь не касаться моих пальцев, соблюдая ту дистанцию, которую я установила. — Как раз вовремя. Жара нарастает, и он уже успел снять футболку. Я стараюсь не смотреть на его обнаженный торс, на перекатывающиеся мышцы под загорелой кожей, но взгляд предательски возвращается снова и снова. В пятьдесят Самрат все еще в прекрасной форме — годы работы не размягчили его тело, не сделали его рыхлым, как многих мужчин его возраста, потому что бывший мужвсегда следил за физическим состоянием своего тела тренировками в зале и плаванием. Он крепкий, сильный, и я не могу не признать, что он все еще невероятно привлекателен для меня. — Сегодня особенно жарко, — замечаю я, чтобы просто что-то сказать. — Да, — кивает он, осушая стакан. — Но я почти закончил с крышей. К вечеру сделаю. — Не торопись, — слова вырываются сами собой. — Такая жара... Может, отдохнешь немного? На его лице появляется тень улыбки — редкое зрелище в последние месяцы. — Ты беспокоишься обо мне, Самайа? Я отвожу взгляд, чувствуя, как щеки начинают пылать, и это не от жары. — Просто не хочу, чтобы ты умер от теплового удара на моем дворе, — отвечаю я сухо. — Слишком много бумажной волокиты. Он тихо смеется, и этот звук каким-то образом находит отклик глубоко внутри меня. Когда я в последний раз слышала его смех? Кажется, вечность назад. — Не беспокойся, — говорит он, ставя пустой стакан на поднос. — Я выносливее, чем кажусь. — Я знаю, — слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. Между нами повисает тишина — не неловкая, но наполненная чем-то, что я не могу определить. Взгляд Самрата становится более напряженным, более интенсивным, и я чувствую, как сердце начинает колотиться сильнее. Быстро отвожу глаза. — Хлеб почти готов, — говорю я, отступая на шаг. — Обед будет через час. Он кивает, не отрывая от меня взгляда: — Я буду ждать. И в этой простой фразе столько всего... Иногда мне кажется, что он говорит не только об обеде, но и о нас. О том, что готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы я простила его, чтобы вернулась к нему. Но готова ли я к этому? Этот вопрос преследует меня днями и ночами. ---------- Глава 48. Глава 48. Вечер приносит долгожданную прохладу. Мы ужинаем на веранде — еще одна небольшая традиция, которая сложилась за эти недели. Ароматный плов с бараниной, свежие овощи с огорода, домашний хлеб. Самрат ест с аппетитом, периодически бросая на меня взгляды, которые я стараюсь игнорировать. — Как продвигаются дела с больницей? — спрашивает он, отложив вилку. — Хорошо, — улыбаюсь я, несмотря на усталость. — Гафаров сдержал обещание. Оборудование прибыло на прошлой неделе, сейчас устанавливают. Думаю, через месяц можно будет открываться. При упоминании имени Гафарова я замечаю, как мышцы Самрата непроизвольно напрягаются, но он ничего не говорит. Алихан Гафаров действительно стал главным инвестором проекта, и я благодарна ему за это. Но Самрат... Он никогда не скрывал своего недоверия к этому человеку. — Ты проверила контракт? — спрашивает он наконец. — Там не было скрытых условий? — Самрат, — я вздыхаю, — мы уже обсуждали это. Я не первый день в бизнесе. Контракт идеальный, никаких подводных камней. — Я просто беспокоюсь, извини. Это признание — еще одна маленькая трещина в стене, которую я выстроила между нами. Раньше Самрат никогда не извинялся так легко, никогда не признавал своих ошибок. Теперь же... Он словно стал другим человеком. — Дети звонили сегодня, — меняю я тему. — Карим говорит, что выпускной дочерей состоится через две недели. Они хотят, чтобы мы приехали вместе. Самрат поднимает голову: — Значит поедем вместе. Я киваю, не отводя взгляда: — Да, вместе. Ради наших детей. — Конечно, — его голос звучит ровно, но я замечаю, как его пальцы сжимаются вокруг стакана с водой. — Я буду рад. Мы молчим какое-то время, и в этой тишине больше смысла, чем во многих наших предыдущих разговорах. Сверчки стрекочут в траве, легкий ветерок колышет занавески на открытых окнах, далеко в горах слышится эхо грозы. — Самайа, — Самрат нарушает молчание, и что-то в его голосе заставляет меня затаить дыхание. — Я должен тебе кое-что рассказать. Это касается Адили. Мое сердце пропускает удар. За все эти недели мы ни разу не говорили о ней, словно избегая этой темы по негласному соглашению. И вот теперь... — Что с ней? — мой голос звучит хрипло. — Она... в тюрьме, — слова словно камни с высоты падают. — Что? — я уверена, что ослышалась. — Почему? Самрат глубоко вздыхает, словно собираясь с силами: — Это долгая и... неприятная история. Я не хотел тебя беспокоить, но думаю, ты должна знать. Особенно в свете того, что теперь мы с тобой вместе. Вместе. Мы и вправду проводим время вместе. И мне нарвится, что САмарат не давит и не настаивает. Кроме того, что приходит без приглашения. Но мы будто заново узнаем друг друга. И как ни странно, я все же позволяю чувствовать ту безопасность, которая есть рядом с ним. Раньше, когда я тут жила одна, все же я боялась оставаться одной, но убеждала себя, что кому я нужна. Внутри теперь стало спокойнее что ли. И он начинает рассказывать. О том, как Аяз, сын Адили, оказался тем, кто поджег наши хлопковые поля — из мести за то, что его мать вышла замуж за Самрата, «предав память отца». О том, как Самрат узнал об этом, но не заявил в полицию, а просто потребовал, чтобы Адиля отослала сына обратно в их родной город, что она и сделала. О том, как после подачи на развод Аяз снова вернулся, чтобы «защитить честь матери», но Самрат быстро осадил его, заметив признаки наркотического опьянения. Но самое страшное открылось позже. После развода брат покойного мужа Адили потребовал независимое расследование. Экспертиза показала наличие смертельного вещества в костях умершего. Аяз в горячке признался, что помог матери убить отца, которого ненавидел. Теперь они оба в тюрьме, и я не могу не думать о том, как близко наши дети были к опасности. Как хорошо, что они сразу переехали к Кариму. — Прости, — говорит он внезапно, поворачиваясь ко мне. Самрат стоит на веранде, повернувшись к саду спиной. — Не знаю, зачем я рассказал тебе все это. Наверное, хотел, чтобы ты знала — дети были правы, когда сразу ушли жить к Кариму. Они были в опасности, живя со мной и... ней. В его глазах — такая боль, такое раскаяние, что я не могу сдержаться. Не думая, протягиваю руку и касаюсь его плеча — первый за долгие месяцы добровольный жест близости с моей стороны. Я стоюв метре от него. — Ты не знал, — говорю тихо. — Не мог знать. — Я должен был чувствовать, — его голос дрожит. — Видеть, что она не та, за кого себя выдает. Но я был ослеплен... не знаю даже чем. Какой-то идеей, фантазией о первой любви. И ради этой фантазии я разрушил настоящую любовь, настоящую семью. Он берет мою руку в свою, и я не отдергиваю ее — не могу, видя его таким уязвимым. Таким... человечным. — Просто... позволь мне быть рядом, — говорит он, глядя на наши сплетенные пальцы. Я смотрю на него — на его склоненную голову, на сильные плечи, которые сейчас кажутся сгорбленными под тяжестью вины, на руки, которые всегда давали мне чувство защищенности — и понимаю, что не могу ему отказать. Не сейчас, не когда он так откровенен, так уязвим. — Хорошо, — шепчу я, едва слыша собственный голос. — Будь рядом. Он поднимает голову, в его глазах — такая надежда, такая благодарность, что у меня перехватывает дыхание. — Почему ты не рассказал мне раньше? — спрашиваю я тихо. — Не хотел бередить старые раны. Не хотел, чтобы ты думала, что я пытаюсь вернуть тебя, играя на жалости или на контрасте с ней. Эти слова, такие честные и прямые, находят отклик где-то глубоко внутри меня. И внезапно я понимаю то, что, возможно, знала уже давно: Самрат действительно изменился. Не показная перемена для того, чтобы вернуть меня, а глубинная, настоящая. — Спасибо, что рассказал, — говорю я, все же высвобаждая свою ладонь из его захвата. — А теперь нам надо отдохнуть. Он кивает, кажется, понимая мою потребность в одиночестве: — Конечно, нам надо отдохнуть. Завтра закончу с беседкой. Спокойной ночи, Самайа, — говорит он, уже стоя у ступенек веранды. — Спокойной ночи, Самрат, — отвечаю я, и в моем голосе, к моему собственному удивлению, нет ни холода, ни отчуждения. Только усталость и... что-то еще, чему я боюсь дать название. Когда звук его машины затихает вдали, я долго стою на веранде, глядя на звезды. История Адили потрясла меня, но странным образом принесла и облегчение. Теперь я понимаю, почему Самрат изменился так резко, почему стал таким подавленным после свадьбы с ней. Он попал в ловушку, из которой не видел выхода. А может быть, я просто ищу оправдания. Может быть, хочу найти причину, чтобы простить его. Потому что — и это самое страшное признание — я все еще люблю его. Несмотря ни на что. Я все еще люблю Самрата Булута. И, возможно, пришло время перестать бороться с этим чувством. Но и в октрытую я не могу это сказать. Пока что даже самой себе. ---------- Глава 49. Глава 49. Выпускной дочерей застал меня врасплох своей торжественностью. Я, конечно, помнила, как проходили такие церемонии, но одно дело наблюдать их как зритель, и совсем другое — видеть на сцене своих детей, в мантиях и квадратных академических шапочках. Их выпуск решил в таком виде отправздновать получение дипломов, совсем как на полюбившемся западе. Амина и Джамиля сияют от счастья, их лица светятся гордостью и предвкушением. Диплом медицинской академии — первый серьезный шаг в их профессиональной жизни, путевка в мир, который они выбрали сами, без давления или указки. Сижу в зрительном зале, в третьем ряду, и непрошенные слезы наворачиваются на глаза. Когда они успели так вырасти? Кажется, только вчера я держала их крошечные тельца на руках, а сегодня передо мной — уверенные в себе молодые девушки, готовые спасать жизни. — Они прекрасны, — говорит Самрат, сидящий рядом со мной. В его голосе слышится нежность и гордость, чувства, которые я полностью разделяю. — Да, — соглашаюсь, украдкой вытирая слезинку. — Прекрасны. Его рука осторожно ложится на мою, и я не отдергиваю ее. Это маленький, но значимый жест, первое прикосновение за долгие месяцы, которое я позволила. С тех пор, как узнала правду об Адиле, что-то изменилось между нами. Стена, которую я так тщательно выстраивала, начала давать трещины. Церемония проходит как в тумане — речь декана, вручение дипломов, аплодисменты. Я вижу, как мои девочки выходят на сцену одна за другой, как сияют их глаза, когда они принимают свои дипломы. Карим и Рустам, сидящие рядом с нами, свистят и хлопают громче всех. А потом все заканчивается, и мы окружаем наших новоиспеченных врачей во дворе академии. Объятия, поздравления, фотографии. Самрат рядом, его рука периодически касается моей спины — легко, ненавязчиво, словно проверяя, не оттолкну ли я его снова. — Мам, пап, спасибо вам огромное! — Амина обнимает нас обоих одновременно, и на мгновение мы снова становимся семьей, такой, какой были до всех этих событий. — Мы так старались вас не разочаровать, — добавляет Джамиля, более сдержанная, но не менее эмоциональная. — Вы никогда не сможете нас разочаровать, — отвечает Самрат, и в его голосе столько искренности, что у меня сжимается сердце. — У меня есть кое-что для вас, — говорю я, доставая из сумочки две маленькие коробочки. — Я заказала их еще... давно. И хранила специально для этого дня. Девочки с любопытством открывают коробочки, и их глаза расширяются от восторга. Внутри — две идентичные броши: изумрудные змеи, обвивающиеся вокруг золотых чаш. Символ медицины, выполненный из драгоценных камней. — Мама, они великолепны! — восклицает Амина, тут же прикалывая брошь к своей мантии. — Это... это слишком, — Джамиля проводит пальцем по контуру змеи, не решаясь надеть такую дорогую вещь. — Ничего не слишком для моих девочек, — я обнимаю их, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. — Я так горжусь вами. Так горжусь... Самрат стоит рядом, его рука на моем плече, и в этом жесте столько поддержки, столько понимания. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. В его темных глазах — тепло и что-то еще, что заставляет мое сердце биться быстрее. — Эй, а как же мы? — шутливо возмущается Рустам, и мы все смеемся, разряжая эмоциональное напряжение момента. — Когда закончишь университет, получишь свой подарок, — обещаю я, взъерошивая его волосы. — Спорим, у меня будет круче, чем у них? — подмигивает он сестрам, и те делают вид, что готовы его побить. Карим наблюдает за нами с легкой улыбкой — мой старший, такой взрослый, такой серьезный. Через неделю его помолвка с Фаридой, и я знаю, что он тоже мечтает о семье, о детях, о том счастье, которое когда-то было у нас с Самратом. Было и...может быть снова? Эта мысль приходит неожиданно, но я не отталкиваю ее, как делала раньше. Вместо этого я позволяю ей остаться, позволяю себе задуматься: а что, если дать нам второй шанс? ******** Через неделю Самрат просит поехать кое-куда с ним. Я противлюсь минуту, но потом думаю, а почему бы не согласиться. — Куда мы едем? – спрашиваю, пристегиваясь. — Сюрприз, — уголок его губ приподнимается в намеке на улыбку. — Обещаю, тебе понравится. Мы едем по знакомым дорогам, и вскоре я понимаю, куда мы направляемся — к старым хлопковым полям, тем самым, что сгорели в ту ночь, когда я узнала о его решении привести в дом вторую жену. — Зачем мы едем туда? — напрягаюсь, вспоминая тот вечер, боль, шок, разочарование. — Увидишь, — только и отвечает он, сосредоточенно глядя на дорогу. Когда мы подъезжаем к полям, я не верю своим глазам. Там, где раньше были выжженные пустоши, теперь зеленеют молодые побеги хлопка. Ряды аккуратные, земля ухоженная, система орошения полностью обновлена. Несколько работников в широкополых шляпах склоняются над растениями, проверяя их состояние. — Как... когда? — выдыхаю я, выходя из машины. — Я думала, эти поля потеряны. — Ничто не потеряно безвозвратно, если приложить достаточно усилий, — говорит Самрат, становясь рядом со мной. — Мы полностью обновили почву, заменили систему орошения, высадили новые сорта, более устойчивые к засухе. — Но я ничего не знала об этом, — произношу растерянно. — Я хотел сделать тебе сюрприз, — в его голосе слышится что-то похожее на неуверенность. — Это всегда были твои любимые поля. Он прав. Эти поля были одними из первых, которые мы приобрели, когда бизнес начинал расти. Я лично выбирала участок, планировала посадки, следила за каждым этапом. Это место всегда было для меня особенным. — Спасибо, — говорю тихо, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Это... очень много значит для меня. — Я знаю, — он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце пропускает удар. — Именно поэтому я и сделал это. Мы стоим рядом, глядя на возрожденные поля, и я чувствую благодарность, тепло, может быть, даже проблеск надежды. — Пойдем, — предлагает Самрат, осторожно касаясь моего локтя. — Я хочу показать тебе кое-что еще. Мы идем между рядами молодых растений, и я замечаю, как Самрат здоровается с каждым работником, называя их по имени, спрашивая о семьях. Раньше он никогда не делал этого — был слишком занят, слишком важен, чтобы замечать простых людей. — Ты изменился, — произношу я, наблюдая, как он шутит с пожилым мужчиной, склонившимся над рядом хлопка. — В каком смысле? — спрашивает он, когда мы отходим дальше. — Раньше ты бы не стал так разговаривать с работниками, — объясняю я. — Всегда был... отстраненным. Деловым. Он задумывается, словно никогда не замечал этого. — Наверное, ты права, — признает наконец. — Я всегда считал, что нужно держать дистанцию. Что это делает меня более эффективным руководителем. Но теперь... — Теперь что? — подталкиваю его, когда он замолкает. — Теперь я понимаю, что упускал многое, — его голос звучит задумчиво. — Настоящие связи с людьми. Простые человеческие отношения. Все то, что ты всегда умела ценить. Этот разговор выбивает меня из колеи. Самрат никогда не был склонен к самоанализу, никогда не признавал своих ошибок или недостатков. А сейчас говорит о том, что изменился, что понял что-то важное. И я ему теперь верю.. Мы доходим до небольшого холма, с которого открывается вид на все поля. Здесь, в тени старого раскидистого дуба, кто-то установил скамейку — новую, крепкую, с резной спинкой. — Помнишь, как мы приезжали сюда? — спрашивает Самрат, садясь на скамейку и приглашая меня сесть рядом. — Когда только начинали. Ты всегда говорила, что с этого места лучше всего видно, как растет наше будущее. Я помню. Помню, как мы сидели здесь часами, планируя расширение полей, строительство фабрики, наше семейное будущее. Тогда все казалось простым и ясным, все мечты — достижимыми, если только трудиться достаточно усердно. — Здесь не было скамейки, — замечаю я, осторожно садясь рядом с ним, но оставляя между нами достаточно пространства. — Я подумал, что тебе будет удобнее, — он смотрит на свои руки. — Раньше мы сидели прямо на траве, но ты всегда жаловалась, что потом болит спина. Эта маленькая деталь — то, что он запомнил такую незначительную мелочь, — почему-то трогает меня сильнее, чем все дорогие подарки и грандиозные жесты, которыми он пытался загладить свою вину в последние недели. — Спасибо, — говорю тихо. — Это... очень внимательно с твоей стороны. Он только кивает, глядя вдаль, на расстилающиеся перед нами поля. ---------- Глава 50. Глава 50. Еще шесть месяцев спустя Солнечный свет заливает просторный зал ресторана, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Сегодня особенный день — помолвка Карима, событие, которое мы планировали уже давно, но откладывали из-за семейных обстоятельств. Я стою у входа, наблюдая за гостями, которые постепенно заполняют зал. Нервно поправляю бирюзовое платье, которое выбрала специально для этого случая — элегантное, подчеркивающее фигуру, но не броское. Сегодня в центре внимания должны быть Карим и Фарида, а не я. — Ты прекрасно выглядишь, — глубокий голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Самрат стоит так близко, что я чувствую тепло его тела. Как всегда безупречный в темном костюме, с едва заметной сединой на висках, он выглядит даже более привлекательным, чем в молодости. — Спасибо, — отвечаю, пытаясь унять внезапное сердцебиение. — Ты тоже. Он улыбается — той редкой, мягкой улыбкой, которую раньше прибегал только для самых близких моментов. В последние месяцы я вижу ее все чаще. — Нервничаешь? — спрашивает, слегка наклоняясь ко мне. — Немного, — признаюсь я. — Хочу, чтобы все было идеально для Карима. — Все будет идеально, — уверенно говорит он. — Ты же все организовала. В его словах нет подвоха, только искреннее восхищение, и я чувствую, как теплеет в груди. Столько месяцев мы снова узнаем друг друга. И мне нравятся наши отношения, наша некая легкость и непринужденность. Карим появляется в сопровождении Фариды — высокой, стройной девушки с длинными темными волосами и мягкой улыбкой. Они прекрасная пара — он в строгом костюме, унаследовавший отцовский рост и осанку, она в нежно-розовом платье, с сияющими от счастья глазами. — Мама! — Карим обнимает меня, и я на мгновение закрываю глаза, впитывая ощущение его объятий. Мой мальчик, мой первенец — теперь мужчина, готовый создать собственную семью. — Сынок, — шепчу я, отстраняясь. — Ты такой красивый сегодня. — И весь в отца, — замечает Фарида с легкой улыбкой, бросая взгляд на Самрата. — Лучшие качества он взял от матери, — возражает Самрат неожиданно, и я поворачиваюсь к нему, удивленная этими словами. — Правда, — кивает Карим с улыбкой. — Хотя упрямство точно от отца. Мы все смеемся, и на мгновение кажется, будто ничего не изменилось, будто мы все еще та же счастливая семья, что и раньше. Церемония помолвки проходит в традиционном стиле — с обменом подарками, клятвами и благословениями старших. Фарида и Карим сидят рядом, их руки переплетены, глаза светятся счастьем. Смотрю на них и вспоминаю, как мы с Самратом сидели так же много лет назад, полные надежд и планов на будущее. — О чем задумалась? — Самрат снова рядом, его голос тихий, интимный среди гула разговоров. — О нашей помолвке, — отвечаю честно. — Мы тогда были такими юными, такими... наивными. Его взгляд теплеет, в глазах появляется ностальгия. — Ты была самой красивой девушкой, какую я когда-либо видел, — говорит Самрат, и его глаза теплеют от воспоминаний. Опускаю взгляд, чтобы он не заметил, как эти простые слова затронули что-то в глубине моей души. Сколько воды утекло с тех пор. Сколько радости и боли мы пережили вместе... и порознь. — Ты тоже был очень привлекательным, — признаюсь тихо, улыбаюсь открыто. — Все мои подруги завидовали. Самрат смотрит на меня с таким теплом, что на мгновение я забываю о гостях, о шуме вокруг, о прошлых разочарованиях. Есть только мы двое и этот момент — хрупкий, как мыльный пузырь, и такой же сияющий. Подходят Тахир и Альмира Курбановы — родители Фариды, наши будущие сваты. Их присутствие разрушает интимность момента, и я благодарна им за это. Слишком опасно позволять себе снова погружаться в мечты о том, что могло бы быть. Вечер проходит как в тумане — тосты, поздравления, музыка, танцы. Я стараюсь сосредоточиться на детях, на их счастье, на том, что наша семья, несмотря на все трудности, все-таки выстояла. Но взгляд предательски ищет Самрата в толпе, снова и снова. Он держится рядом всю ночь — ненавязчиво, но постоянно поблизости. Подает руку, когда я спускаюсь по ступенькам; приносит бокал с соком, когда замечает, что мой пуст; отгораживает от слишком навязчивых гостей, видя мое утомление. — Устала? — спрашивает он, когда вечер приближается к концу. Его голос звучит заботливо, но вместе с тем спокойно и серьезно. — Немного, — признаюсь я, чувствуя, как гудят ноги от целого вечера на каблуках. — Я отвезу тебя домой, — предлагает он, и это не звучит как команда. — Если хочешь, конечно. Это «если хочешь» — такая мелочь, но она говорит о многом. Прежний Самрат просто заявил бы: «Поехали домой». И я бы подчинилась, не задумываясь. Теперь все иначе. — Хочу, — отвечаю, и он улыбается, с блеском в глазах По дороге домой мы молчим, но это не тяжелое молчание, а комфортное. Знакомое. Когда-то мы могли часами сидеть рядом, не произнося ни слова, и чувствовать себя абсолютно счастливыми в обществе друг друга. И в последние месяцы тоже сидим так же. Машина останавливается перед домом. Я переехала в городскую квартиру пару месяцев назад, где проводила дни после ухода из дома во время развода. Я все же решила пока быть в городе, все же надо было подготовиться к помолвке Карима, да и девочки готовились к поступлению в ординатуру, а Рустам продолжает учиться, но больше всех скучает. Я все же мать в первую очередь, и больше не осталось кровоточащих ран в сердце от событий прошлого. Я приняла Самрата и простила его. Конечно, не забыла, но все же переступила через прошлое и шагаю в светлое будущее. Но все же пока мы живем на расстоянии. В первый день моего переезда он сказал, что может попьем кофе вдвоем. Только я отказалась, потому что понимала, что если он войдет в ту квартиру, то точно не уйдет, а я решила, что хочу немного помотать ему нервы. Женщина я или кто? Уж на это я имею право. Так и прошли эти пару месяцев врозь. Самрат всегда появлялся рядом, всегда помогал решать вопросы, а я уже по привычке занала, что на него могу положиться. Самрат выходит первым, обходит автомобиль, открывает дверь для меня. Ночной воздух прохладен и свеж, наполнен ароматом цветущих яблонь. — Спасибо за чудесный вечер, — говорю я, стоя у подножия ступенек подъезда. Он смотрит на меня долгим взглядом, будто хочет сказать что-то еще, но потом просто кивает: — Спокойной ночи, Самайа. Я поднимаюсь по ступеням вверх и только после закрытия дверей лифта позволяю себе выдохнуть, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я как девчонка после свидания. Меня так и подмывало позвать его остаться, но это было бы началом нового этапа в наших отношениях. Почему не могу отпустить прошлое и начать жизнь заново? Может быть потому, что глубоко внутри я понимаю: это не просто прошлое. Это часть меня, часть, без которой я не буду целой. И сколько бы боли он не причинил мне, я все равно буду любить его. Эта мысль пугает и одновременно дарит странное облегчение. Потому что теперь, спустя все эти месяцы, я вижу перед собой другого Самрата — человека, который осознал свои ошибки и действительно изменился. И, кажется, я готова дать нам второй шанс. ---------- Эпилог Эпилог Два года спустя Утренний свет играет на моем обручальном кольце — том самом, которое я когда-то сняла с дрожащими руками и слезами на глазах. Теперь оно снова на моем пальце, хотя мы с Самратом формально так и не поженились заново. Иногда мне кажется, что мы никогда по-настоящему и не расставались. Душа помнит то, что разум пытается забыть. Два года пролетели как один день. Сижу в своей городской квартире и перебираю детские вещи, которые мы с девочками купили для будущего малыша Карима и Фариды. Осталось совсем немного - через пару недель я стану бабушкой. Эта мысль вызывает улыбку и легкое головокружение. Самрат уже ушел на работу, оставив после себя запах свежесваренного кофе и поцелуй на моей щеке. Кто бы мог подумать, что все так обернется? После помолвки Карима я пригласила его на чашку кофе, а он ответил, что больше не уйдет, как было в деревне. Я только пожала плечами - "Значит, так должно быть". С того дня мы живем вместе. В наш прежний дом я не вернулась. Сначала из-за воспоминаний об Адиле, хотя позже узнала, что они с Самратом жили в другом крыле дома. Но потом поняла - мне нравится эта новая жизнь. Просторная квартира в центре города, только мы вдвоем, никакого груза прошлого. Здесь все по-другому, свежее, легче. Самрат несколько раз делал предложение, но я отказывалась. Не из гордости или обиды - просто чувствовала, что еще не время. Мне нравится наша свобода, то, как мы заново узнаем друг друга. Он изменился - стал мягче, внимательнее, хотя его властная натура никуда не делась. Все так же принимает решения, все так же контролирует ситуацию, но теперь... теперь это больше похоже на заботу, чем на желание доминировать. Звонок телефона прерывает мои размышления - Фарида. Голос невестки звучит взволнованно: – Мама, кажется, началось... Я в шоке звоню мужу. Через полчаса мы с Самратом уже в больнице. Он примчался из офиса, едва услышав новость - весь такой собранный, в безупречном костюме, но в глазах тревога и нетерпение. Карим нервно ходит по коридору, и я вспоминаю тот день, когда впервые взяла на руки новорожденного Карима. Родители Фариды тоже приехали вровень с нами. Время тянется бесконечно. Самрат сидит рядом со мной, его рука крепко сжимает мою. Потом приезжают Амина и Джамиля - теперь уже дипломированные врачи, хотя для меня все еще мои маленькие девочки. Рустам примчался с занятий, взъерошенный и взволнованный. И вот наконец крик новорожденного разрезает тишину больничного коридора. Самрат вздрагивает и сжимает мою руку еще крепче. Через несколько минут счастливый Карим выходит к нам: — У нас мальчик! Три восемьсот! Когда мы входим в палату, Фарида светится счастьем, держа на руках маленький сверток. Самрат застывает в дверях, и я вижу, как блестят его глаза. — Пора бы уже бабушке и дедушке быть в законном браке, - говорит он тихо, обнимая меня за плечи. Я поворачиваю к нему голову и вижу в его глазах все то же упрямство и решимость, что и тридцать лет назад. Но теперь там еще и любовь - глубокая, выстраданная, настоящая. — Да, – отвечаю я просто, прижимаясь головой к его плечу. – Да, любимый. Он целует меня в макушку, и я чувствую, как его сердце бьется в такт с моим. — Я люблю тебя, - шепчет он. — Всегда любил, даже когда сам этого не понимал. — И я тебя люблю, - отвечаю я, и эти слова больше не причиняют боль. Теперь они - просто правда. ♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥ ----------