В плохих парней не влюбляются Даша Коэн Марьяна приехала в институт с мешком на голове и связанными руками, но ушла в чужих кедах и кожаной куртке, пропахшей лавандой и ванилью. Её спаситель — высокий, молчаливый, с карими глазами и прозвищем Царь — вывез её из дома пьяной своры, всучил пакет с деньгами и предупредил, что никто не поверит её словам. Дома она поклялась себе: этот человек будет сниться ей в кошмарах. А наутро увидела его у парадного входа, окружённого той же компанией, и поняла — побег был только началом. Каха Царенов не помнит ту ночь. Он увидел белокурую первокурсницу в столовой, загорелся, пришёл знакомиться — и получил отказ, который сломал все его привычные координаты. Марьяна знает, кто он на самом деле: сын влиятельного отца, жених Лолы Толмачевой по семейному договору, хозяин коридоров, где страх маскируется под почтение. Она видела, как его друзья обращаются с теми, кто слабее, и слышала, как он сам произносит слово «нет» — только в адрес чужих просьб о пощаде. Теперь он объявил ей охоту, а она объявила ему войну. Марьяна уже однажды научилась бить в ответ, выворачивать руки и терпеть, пока не придёт час. Она знает, что её отец, который внезапно захотел её признать, играет свою игру, а мама верит в чудеса, которые не случаются. Каждое утро в институт — это бег по минному полю, каждая улыбка одногруппника может оказаться ловушкой. Каха прислал ей заявку в друзья ночью, когда она чуть не прогуглила его имя. Она выключила телефон, но понимала: он не привык ждать разрешения. И рано или поздно один из них окажется в ловушке, из которой не выбраться без потерь. ==================== Глава 1 – Очень приятно, Царь Глава 1 – Очень приятно, Царь Марьяна — Осторожно с ней. Не помни «подарок». Сальный, наполненный издевательским сарказмом голос полосонул по моим нервам и осел на языке омерзительной горечью. Но я напрочь проигнорировала все эти неудобства, сосредотачиваясь только на ощущениях. Сначала — мокрый асфальт. Еще — чей-то дорогой парфюм. Слишком дорогой. Нишевый. Редкий. Приторно-сладкий. И знакомый до боли. Он пробивался и оседал прогорклым пеплом на моих рецепторах даже сквозь плотную, грубую ткань, смердящую стиральным порошком и чужим потом. Мешок на моей голове натянули резко, одним движением, заставляя меня тихо охнуть. — Несахарная. Не растает. Запах односолодового пойла забил нос, и меня затошнило. Но я не дергалась. Вообще, не издавала ни звука. Я, так уж вышло, слишком хорошо знала, как нужно вести себя в подобных патовых ситуациях. Когда ты из человека вдруг превращаешься в праздничную пиньяту для кучки мелких, злобных ублюдков, решивших, что им в этом мире все дозволено. Даже вот это — самоутверждаться за счет чести и достоинства другого человека. Им было весело. По максимуму! Они смеялись и улюлюкали, дергая меня за связанные за спиной руки, и тычками лупили в грудь, по кругу, словно волейбольный мяч, перебрасывая туда-сюда-обратно. Отстегивали колкие и обидные эпитеты на мой счет. И даже близко не задумывались о том, что делают что-то из ряда вон выходящее. — Хорош стебаться. Тащите ее в дом! — скомандовал голос чуть издалека. Низкий. Ленивый. От него у меня по всему телу пробежал табун липких и колких мурашек, оседая где-то на затылке пульсирующей болью и приподнимая волосы дыбом. От страха. От неизвестности. От четкого понимания: даже если завтра я этих скотов всех заставлю ответить за содеянное, то сегодня их уже никто не остановит. Я ведь слышала их тягучую пьяную речь. А еще четко осознавала, что все происходящее не минутная шалость, а тщательно спланированный перформанс в мою честь. Просто, чтобы поставить на место и показать, кто здесь заказывает музыку. А кто склоняет голову и пресмыкается. — Ну, что, принцесса, как тебе такие знаки внимания? Подходят для твоей венценосной персоны или снова не то? — мои руки резко заломили за спиной, а довольный до предела голос, словно бы у человека, который выиграл в лотерею, заставил меня передернуть плечами от отвращения. Вопрос из разряда риторических. И ответа от меня никто не ждал. А потому меня снова поволокли вперед, не заботясь о том, что я сбиваюсь с темпа и падаю. Меня просто дергали и снова тащили куда-то. Затем снова и снова. Пока не впихнули в тепло, которое укутало мои продрогшие плечи, словно ватное одеяло. Но выдохнуть от облегчения мне не позволили, в очередной раз силой вынуждая двигаться. Ступеньки. Теплый пол. Запах синтетического дыма от вейпа заставил меня чихнуть. А еще по ушам ударила музыка, басами пробираясь под кожу. Особенно обидно стало от девичьего смеха, который ударом хлесткой пощечины срезонировал по моей убитой в хлам выдержке. — А это еще что за чучело? — Мальчики привезли цирковую обезьянку? — М-м, вау! Будет весело... Да, обхохочешься вообще! Но я лишь до боли прикусила щеку изнутри и приказала себе терпеть. А еще представила, что все это страшный сон. Или, что я актриса и просто отыгрываю очередную сцену фильма про буллинг и подростковую жестокость. Подумаешь... Еще один тычок, и я все-таки упала, больно приложившись головой об пол и разбивая губу. Связанные за спиной руки не дали мне возможности хоть как-то смягчить удар. На языке тут же ощутился металлический привкус крови. Он отрезвил меня. И я заглушила в себе желание расплакаться от острого чувства несправедливости. В топку это все! Еще я слезы перед всякими там дегенератами не лила. И вообще, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Только я успела об этом подумать, как чьи-то пальцы подцепили меня под локоть. Дернули жестко, заставляя встать на колени. А в следующий момент с моей головы содрали мешок, и я крепко зажмурилась от резкого света, что полился на меня со всех сторон. Это были камеры телефонов, что хищно прицелились, снимая мое унижение. — Хэй, ну привет, Марьяш! — замельтешило передо мной знакомое лицо. — Как здорово, что ты все же передумала и решила заглянуть к нам на вечеринку. Прямо респект тебе и уважуха. Да и мы, смотри, как все рады тебя видеть, да? Вон, гляди, как все улыбаются. И все потому, что ты здесь. С нами! Я громко и некрасиво набрала в горло слюны, а затем взяла и смачно плюнула этому козлу в рожу. После просияла на максимум, задирая нос и кивнула: — И тебе не хворать, Бенедиктов. Он резко и с трехэтажным матом стер мою слюну со своего лица, а затем жестко прихватил меня за шею и прошипел ядовито: — Ну вот и обменялись приветствиями, да? А теперь и повеселиться можем. Ну, чем порадуешь? Может быть, для начала выпьешь с нами? Штрафную, а? И ко моему носу тут же сунули стакан с какой-то янтарной жижей, скандируя толпой: — Пей, пей, пей!!! — Или что, не хочешь? Наверное, ты долго готовила для нас танец, да? — а затем повернулся к толпе и заорал. — Хэй, народ, наша Марьяша приготовила нам чертово шоу! — Вау! — Вангую, ты прям завтра станешь звездой «тиктока», детка. — Что-то она не рада, Беня, — загоготал кто-то из присутствующих. — Неужели? Что правда? Ой..., — театрально прижал парень пальцы к губам, — ребятишки, а что, если наша Марьяша совсем не хотела к нам ехать, а? Что, если нам показалось и она вообще нас всех тут недолюбливает? — Надо отпустить! — кто-то заржал в голос. — Нехорошо так поступать! — кто-то ухахатывался как не в себя. — Отпустить? — надул губы Беня. — Что реально? Отпустить тебя, Марьяша? Ох, просто так как-то неинтересно отпускать, не находишь? Давай договариваться, принцесса. Ты нам что-нибудь покажешь стратегически важное, — и его рука потянулась к моей футболке, многозначительно проводя пальцами от горловины до подола. — А мы тебя сразу домой, к мамочке отвезем. И никогда никому не расскажем, что ты тут была и что делала. Идет? — Идет, — прохрипела я, в упор глядя в глаза своему мучителю. И толпа просто взревела, предвкушая, словно стая гиен, скорый пир на костях моей поруганной гордости. Тут и там раздавались оглушающие возгласы, что первым я должна с себя снять. Кто-то просил футболку. Кто-то джинсы. Кто-то требовал все вместе... — Давай, начинай, — облизнулся Беня, — кайфанем, пока Царя нет, да? А то потом он приваты в честь своего праздника затребует, а мы без сладкого останемся. А так ведь нельзя. Ты же не хочешь расстраивать своих старых добрых друзей, да, принцесса? — Разумеется. Поможешь мне встать? — улыбнулась я через силу и максимально покладисто, отчетливо понимая, что тут никто никого отпускать и подавно не собирался. А потому выход у меня был один — бежать. Быстро! И освободить руки! — Конечно, — подступился ко мне еще ближе Беня, протягивая свои культяпки, поднимая меня на ноги и развязал веревку на моих запястьях, пока я сама ждала того момента, когда в его услугах уже не буду нуждаться. И дождалась. А затем резко и хлестко, до хлопка вскинула колено, смачно и прицельно впечатываясь парню между ног. И не тратя время на ликование от собственного поступка и его оглушительного ора, резво крутанулась на месте и кинулась бежать. Стремительно! И куда глаза глядят, чтобы спасти свою шкурку от последующего глумления. Прочь из комнаты. И по коридору. Поворот. Еще один. И еще... И вот уже откуда-то повеяло прохладой улицы, и спасение показалось вдруг таким близким. А потом БАХ! И я со свистом на полном ходу вписалась во что-то горячее и железобетонное. И точно бы свалилась задницей на пол, если бы меня не придержали чьи-то сильные руки. И прижали к себе. Крепко! А потом, как гром среди ясного неба, раздался тошнотворный и злорадный голос Бени: — О, Царь, ты поймал эту дрянь... Да, блин! Марьяна Я дернулась с силой и попыталась снова дать деру, но тут же осеклась и едва ли опять не упала. Жесткие, неумолимые пальцы впились в мое запястье, заставляя замереть на месте и с опаской поднять глаза на того, кого Беня назвал Царем. Что ж... Понятно. — Это что тут такое у меня по дому бегает? — кивнул он на меня так, будто бы я была мерзопакостной блохой, посмевшей прыгать перед его монаршим носом. — Это тебе подарок, — осклабился Бенедиктов, смерив меня липким, похабным взглядом, — на день рождения. — В натуре? — хохотнул он и снова на меня посмотрел так, словно бы я была грязью под его ногтями. — Вот спасибо, друг. Куда орать от счастья? Только вопрос: на кой мне это пугало упало? — Ну..., — почесал затылок Беня и нахмурился, — мы ее, когда везли сюда, малость потрепали. Согласен. — Вам пятиминуток, что ли, не хватает? — Эта особенная, Царь! Ты просто еще не знаешь, кто она... — Ей хоть восемнадцать-то есть? — перебил он своего друга и снова облил меня отборной брезгливостью с ног до головы. Козел! — А не пофиг ли? — передернул безразлично плечами Бенедиктов. — Артем, не беси меня! — Да она конченая, Царь! Потопчем ее, баблом заткнем и спишем. Ты чего? Весело же будет! — Отдача замучает топтать..., — огрызнулась я и еще раз решилась рвануть прочь, но опять осталась ни с чем. Этот громила держал меня крепко. Высокий. Плечистый. На голове короткий ежик темных волос. Но лица разглядеть в полумраке коридора я не могла. Только видела, как неприязненно кривятся его пухлые губы, когда этот парень глядел на меня. — Короче, ты здесь по своей воле? — рявкнул он, дернув меня за руку и впиваясь в меня своими злыми глазищами. Карие. Почти черные. — Нет! — прошипела я. — Беня, я тебя урою, — прорычал парень. — Да че ты паникуешь! Ты вообще знаешь, чья она дочь? Тебя доставит, отвечаю! — Все! Хлебало завали. И топай отсюда, — отмахнулся тот. — Царь, да ты послушай! — подступился к нему Бенедиктов. — Да мне насрать. Он произнес эти слова тихо. Но так угрожающе, что даже мне стало не по себе. Пробрало, обсыпав мурашками, холодными и колючими, от макушки и до самых пят. Вот и Бенедиктов возражать не стал. Лишь поглядел на меня, как на кусок собачьих экскрементов, усмехнулся и развернулся, вразвалочку и не спеша уходя прочь. А мы остались стоять на месте. Я и тот, кто по-прежнему жестко держал меня за руку, обжигая своим горячими пальцами и подавляющей энергетикой бурлящего недовольства. — Зовут как? — не глядя на меня, задал он вопрос. А я даже ответить не успела. Потому что мой новый знакомый скривился и махнул в воздухе свободной ладонью. — А вообще, какая мне разница. Поехали... И потопал куда-то по коридорам, таща меня на буксире, словно я была козой на веревочке. Пока мы не добрались до входных дверей. Именно там меня на пару мгновений отпустили, но предостерегли от излишних телодвижений: — Не дергайся и не беси меня. Я закатила глаза, но ничего на это показное величие отвечать не собиралась. Сразу видно, что этому огрызку светского общества с людьми нормально коммуницировать мешает золотая ложка в заднице, с которой он у мамы с папой уродился. Придурок! — Верхняя одежда есть? — спросил парень. — Нет, — качнула я головой отрицательно. — Обувь где? — Потеряла, пока меня в машину заталкивали. — Размер какой? — Тридцать шесть. — Вот..., — вытащил он из недр шкафа белые кеды. Они оказались на два размера мне велики, но я не планировала возражать. Обулась и приготовилась к тому, что будет дальше. — И вот..., — поджал он губы, снимая с вешалки кожаную куртку и кидая ее мне. Я и тут не стала артачиться, корча из себя истеричную дурочку. Сразу же накинула ее плечи, утопая в тепле и запахе другого человека, издевательски пахнущим вечным пряным летом, а еще лавандой и ванилью. — Пошли, — на ходу натягивая на себя черное худи, дал знак мне следовать за собой. Не оглядываясь. Точно зная, что у меня нет другого выбора, кроме как делать так, как он скажет. И это бесило. Адски! Спустя минуту мы уже были в крытом гараже. Здесь ярко вспыхнул свет неоновых ламп, и я наконец-то в полной мере смогла рассмотреть того, кто вызвался мне помочь. Царь? Ну, такое... Я уже видела его несколько раз, но только на фото. Девчонки на потоке только о нем и болтали запоем, в ожидании, когда же он наконец-то появится на парах. Мол, звезда предуниверсария, а теперь и гордость института будет. Умный. Спортивный. Богатый. Непростой... Резкие черты лица. Острые скулы. Брови густые, темные. Прямой нос. Квадратный подбородок с небольшой ямочкой. Идеально чистая кожа, несвойственная такому молодому парню. Сам крепкий. Очень. Тугой, высокий, но талия узкая. И сам весь — гордость во плоти. Осанка. Выправка. Стать. Движения уверенные. — Насмотрелась? — снова не поднимая на меня глаз, спросил он, но я не стушевалась. Понятно, что этому персонажу с молоком матери вложили знание, будто бы он пуп земли. Ну так — пупик. — А есть на что? — дернула я плечом. И вот тут он поднял на меня свои глаза. Нет, черными они не были. Скорее шоколадные с небольшим вкраплением оливковой зелени. — Прыгай в тачку и держи рот в закрытом состоянии. Прыгнула. Пристегнулась. А общаться с этой мажористой отрыжкой природы у меня и подавно желания не было. Дальше же тот самый Царь, про которого я так много слышала, но прежде вживую никогда не видела, сел за руль и завел двигатель. Спустя пару секунд ворота перед нами отъехали вверх, и мы вырулили на темную, освещаемую лишь тусклым светом фонарей улицу. И погнали вперед. А у меня как раз в это самое время пришел откат. Адреналин перегорел в крови, и тело мелко заколошматило. Зуб на зуб не попадал, а я сама начала скатываться в тихую истерику человека, которого пытались сломать. — Чего ты трясешься, как Каштанка? Нужна ты тут кому-то больно... Скрипнул он пальцами, стискивая оплетку руля. — Ни рожи, ни кожи... — Наши восторги насчет друг друга полностью взаимны, — буркнула я. — И чтобы не травмировать твою нежную детскую психику, дальше я могу сама добраться. Останови машину! — Пиликалку свою прикрой. И мы снова замолчали, пока не достигли города. А там уж, сразу же после стелы, парень тормознул у круглосуточного супермаркета. Вышел, не сказав ни слова мне, и потопал внутрь, оставляя меня лишь гадать, что будет дальше. И я бы дала деру, клянусь, да только машину он целенаправленно запер. А когда я уж было начала паниковать, парень вернулся. С пухлым пакетом в руке. Вновь сел за руль. Крутанулся ко мне и спросил: — Адрес? Озвучила. И снова погнали, пока ровно через тридцать минут не оказались у моей многоэтажки. Именно там парень протянул мне тот самый пакет и коротко отрезал, смотря на меня максимально недобрыми глазами: — Тут много. Хватит, чтобы стереть из твоей милой головки столь досадный инцидент. Врубишь дуру, и мы все дружно поведаем фараонам, что ты сама к нам приехала. Как думаешь, кому они поверят? Нам или тебе? Кивни, если мыслительный процесс тебе не чужд. Кивнула. Но только, чтобы поскорее избавиться от этой расчудесной царской компании. — Молодец. Пятерка тебе. А теперь бодро шурши отсюда, — и указал мне на дверь. Отвернулся и нетерпеливо вздохнул, давая мне понять, что более тратить свое драгоценное время на меня не собирается. Ну и я как бы против ни была. Взяла всученный мне конверт с бабками, чтобы в случае чего было доказательство, что от меня откупались. Затем вышла из тачки. Со всей дури хлопнула дверью. И пулей кинулась домой. Как бежала по лестничным пролетам, забивая на лифт, даже и не помнила уже. Запыхалась страшно! И в квартиру ввалилась, на последнем издыхании — шутки ли на своих двоих на тринадцатый этаж. А там уж крадучись, чтобы не разбудить маму, в ванную. И вот где был настоящий шок! — Мать моя женщина, — прижала я руки к щекам и скривилась. Меня снова затрясло. И слезинка от острого чувства обиды и несправедливости на весь этот жестокий мир все же скатилась по щеке. А за ней и вторая. Вот что они со мной сделали... Волосы всклокочены. Тушь потекла. Губа разбита. По всему лицу частички от грязного и вонючего мешка. И всего только для того, чтобы повеселить своего Царя. Но я в ответ на все эти горести лишь скрестила пальцы и подмигнула своему отражению. А там уж прошептала, молясь, чтобы небо меня услышало: — Надеюсь, что я этому Царю до конца его дней буду в кошмарах сниться... *** И да, это наш Царь) Пысы: книга в данный момент находится в редактуре и школьный сеттинг меняется на первый курс института, если вы видите по тексту расхождения, значит, автор еще не добралась до этой главы. ---------- Глава 2 – А царь-то, ненастоящий! Глава 2 – А царь-то, ненастоящий! Марьяна Из моего окна виднелся Битцевский лесопарк. Еще два дня назад я бежала по нему, не задумываясь о том, что уже сегодня буду бояться снова окунуться в это, казалось бы, привычное занятие. Храбрилась. Вчера даже оделась соответствующим образом, пытаясь быть сильной, но из дома так и не вышла. Струсила. Впервые за семь лет. Все потому, что расслабилась. В себя поверила. А еще потому, что против лома нет приема. Именно его ко мне и применили. Вечер субботы. Осенние сумерки. Тело мерно и довольно гудело от нагрузки. За спиной остались два часа наедине с собой, а ноги «съели» почти двадцать километров. Но мне нравилось. Я обожала бегать, слушать, как стучит в груди мое сердце, как овевает воздух раскрасневшиеся щеки и как кипит в венах кровь от адреналина. Но выходе из парка перешла на шаг и чуть замешкалась, пытаясь проверить потайной кармашек на легинсах, где обычно прятала ключ от дома. Улыбнулась, когда поняла, что он на месте. А затем вздрогнула, когда ко мне обратился незнакомый парень. Я думала, что это просто прохожий, который заблудился в безразмерном лесу. — Простите, девушка, а вы мне не подскажете? — Да? — кивнула я и подступила ближе. — Мне нужно выйти к Соловьиному проезду. — А так это вам на другую сторону парка надо, — и я рукой указала в нужном направлении. — Блин..., — замялся парнишка и закрутил головой, — а если выйти здесь и на метро? Я просто не местный... — Будет гораздо дольше. — Может, проводите? А то я опять заплутаю, — сделал он ко мне резкий шаг ближе, но я лишь легко от него отступила, отрицательно качая головой. — Не получится. — Но я все же настаиваю, — белозубая улыбка сверкнула на лице, наполовину скрытым от меня надвинутым на глаза капюшоном и обступившей нас темноты, рассеиваемой лишь тусклым светом мигающего фонаря. — Простите, но мне пора..., — легко пожала я плечами, не чувствуя никакой для себя опасности. И уже сделала было решительный шаг в сторону, как в этот самый момент на мою голову опустился мешок, а руки, пользуясь секундой шока, связали за спиной. Сбили с ног и быстро куда-то потащили, зажимая через ткань мне рот и нос, чтобы я не привлекала к себе излишнего внимания нечаянных прохожих. Это было позавчера... А сегодня я коснулась кончиками пальцев ранки на нижней губе, выхватывая приступ фантомной боли и резкий удар обиды в солнечное сплетение, заставивший меня задохнуться и до предела стиснуть зубы. Сволочи... — Дочь, ты готова? Водитель приедет уже через пять минут, — заглянула в мою комнату мама и ласково улыбнулась. — Да, готова, — кивнула я и подхватила со стула свой почти пустой рюкзак. В институте, в отличие от школы, не нужно было таскать с собой целую гору увесистых учебников. Здесь достаточно было взять в библиотеке методичку или нужное пособие. А еще, прямо как в кино, у каждого студента был свой шкафчик, в котором можно было хранить необходимую канцелярию и сменку для физкультуры. — Отлично выглядишь, кстати, — подмигнула мне родительница. — Как всегда, — пожала я плечами. — И губа почти зажила, да? Вот же! Как же ты так упала? — я подошла ближе, и мама тепло меня обняла, а затем потрепала по макушке и заговорщически прошептала. — Марьяш, установку помнишь, да? — Так точно, капитан! — залихватски отдала я ей под козырек, а затем четко отрапортовала. — Есть, никого не бить на новом месте учебы! Так точно, никого не притеснять! Вести себя тише воды, ниже травы! — Вот и здорово! Вот и славно! — радостно похлопала в ладоши женщина, даже не подозревая, что мой мир был намного более суров и жесток, чем она это себе представляла. Еще со второго класса мне приходилось выкручиваться и нагло врать, чтобы скрыть от мамы настоящую причину того, почему меня вдруг начали травить в школе. Начиналось все банально и вроде бы даже безобидно, но детская жестокость — это бомба замедленно действия. Моя рванула тогда, когда я впервые заплакала перед клумбой голодных до отрицательных эмоций «цветов жизни». И все — чеку сорвало. Меня пинали все кому не лень. Тыркали. Буцкали. Унижали. Мелочно гадили. А я даже пожаловаться никому не могла, потому что, черт возьми, боялась. И не за себя. За единственного человека, который был дорог. Так все и продолжалось до тех пор, пока я не научилась давать сдачи. Сильно. Жестко. И била. Била! Снова и снова. Точно так же равнодушно и от души, как когда-то били и меня. Я как-то очень быстро поняла, что агрессора можно заткнуть лишь ответной агрессией. Расквашенным в хлам носом. Или вывернутой до предела рукой. Так, чтобы еще долго на уроках сидеть и с довольными прищуром смотреть на то, как твой обидчик потирает травмированную конечность. И нет, я не превратилась в садиста. Но, так уж вышло, что как раз только таких и боятся. А вот добрых и милых девочек — нет. Конечно, от подобного разворота на сто восемьдесят градусов мама недолго оставалась в восторге. И вскоре начала плакать. Меняла школы. Трижды. Но лишь еще больше усугубляла дело. Потому что на старом месте у меня уже была соответствующая репутация и никто не обманывался моим хрупким фасадом. А вот на новом начинался очередной круг ада. И погнали... Мать начала водить меня по психологам. Напрасно. Бездарный слив денег, сил и времени в унитаз. Ведь я бы и под дулом пистолета не призналась, что дело не во мне. А в ней... Вот и в институте все повторилось, как под копирку. — Ах, Марьяш, что я спросить-то у тебя хотела…, — уже на выходе тормознула меня родительница, заискивающе улыбаясь. — Да? — У тебя мальчик появился, верно? — выдохнула она и закусила нижнюю губу. — С чего ты взяла? — вытянулась я по стойке смирно и недоуменно нахмурилась. — Ну, я просто нашла в кладовке мужскую кожаную куртку, пахнущую так, будто бы ее носил какой-то красивый парнишка с лучезарной улыбкой. Или что-то типа того... Черт! — Ах, это, пф-ф-ф..., — закатила я глаза и отмахнулась, но критически затроила, понимая, что не рассчитывала на такое скорое разоблачение. Когда я позавчера приехала домой, то мама еще была на работе и не заметила того, что ее дочь вовремя не вернулась с пробежки. А потом все гнала гадкие мысли прочь. И вот зря, как оказалось. А теперь, что говорить и не знала. — Чья она, Марьяша? Царская вещица. Вот только Царь не настоящий! — Мам, я вечером тебе все объясню, ладно? А то опоздаю. — Договорились... — И ничего себе не придумывай лишнего, ок? Это просто куртка. И она ничего не значит. — Так точно, кэп, — рассмеялась мама, а я подмигнула ей и наконец-то закрыла дверь. А дальше поторопилась скорее выбраться из подъезда и юркнуть в кожаный салон автомобиля, что уже терпеливо дожидался меня под окнами. И в путь. Пятьдесят минут по таймингу. И вот уже мы притормозили аккурат напротив величественного здания одного из самого престижного вуза столицы, но выйти я не поторопилась. Наоборот, лишь сильнее вжалась в обивку сидения и чуть втянула голову в плечи. И все потому, что аккурат напротив меня стоял ОН. В компании своей свиты... Засада! Марьяна — Приехали, — настойчиво ворвался в мой мир голос водителя, а я закатила глаза. Спасибо, кэп! От души! Такое добро! Что бы я без тебя делала, а? Наверное, так бы до пенсии и сидела в этой дорогой гробовозке, покрываясь тленом и не ведая, что мы наконец-то достигли пункта назначения. — Сейчас, — буркнула я, — только шнурки завяжу. У меня их не было, конечно же, но зачем водителю об этом знать, верно? Я просто решила еще чуток посидеть, душевные силы аккумулировать перед встречей с неизбежным. А затем с высоко поднятой головой пойти на пары, да так, чтобы никто не усомнился, что мне все нипочем. Скрывать не стану — было страшно. Тело потряхивало от передозировки адреналином. Потому что, как бы я ни была научена горьким опытом, привыкнуть к травле было невозможно. А то, что она продолжится и в стенах института, сомневаться не приходилось. Но когда спустя пару минут я все же покинула салон автомобиля и двинула в сторону парадного входа, то стайка мелких небожителей уже была увлечена рассматриванием в телефоне какого-то занимательного видео. Хохотали все дружно и весело. Кто-то даже, как гиена глумливо повизгивал. Царь улыбался, медленно водя туда-сюда кончиком языка по белоснежному оскалу. А затем вдруг, будто бы почувствовав мой пренебрежительный взгляд, поднял глаза. Я же в последний момент успела отвернуться и ускориться, торопясь пройти мимо мажористых шакалов с минимальными для себя потерями. И справилась с этим на пятерку, тут же забывая про рассадник «золотой» молодежи, что остался за спиной. Перепрыгивая через ступеньку, взлетела на крыльцо. А там уж целенаправленно двинула в гардеробную. И почти тут же замерла, видя, как, возомнившие себя голубых кровей, обижают простых смертных. Ни за что. Просто так. Потому что могут и потому что только так они, по всей видимости, способны были почувствовать себя хоть кем-то более значимым, чем шлепок коровьего дерьма на асфальте. — Застегни! Живо! — выставила чуть вперед свою стройную ногу, обутую в лаковую туфлю, знакомая мне девчонка. Она училась в параллельной группе, передвигалась по институту исключительно «свиньей», окруженная свитой прихлебательниц. Объективно красивая, вопросов нет — глазищи, губищи, деньжищи. Темно-каштановые густые и блестящие волосы до талии. Фигуристая. Высокая. Не каланча, а в самый раз. И держалась, как царица египетская: спина прямая, поднятый до небес подборок и неторопливые движения с отчетливым заносчивым флером. Короче, обертка — что надо. Но внутри конфета давно уже была поедена червями. Я не помнила, как ее звали. Да и слава богу! К чему мне такая бесполезная для жизни информация? — Ты меня не слышала, что ли? — рявкнула нетерпеливо девчонка и зло пнула ту, что сидела перед ней на лавке, словно забитый, скукоженный воробышек. Глазки смиренно потупила и ручонки худенькие протянула, чтобы сделать так, как ей велели. Вот же гадство! — Прости, Лола, я сейчас, — застегнула замочек на туфле своего агрессора и голову покорно склонила, ожидая дальнейших приказов. М-да... Мы вроде бы растем. Школы сменяются институтами, а вот контингент радует меня все тот же. Как говорится, те же яйца, только в профиль. Аж тошно... — Молодец, возьми с полки пирожок, — довольно улыбнулась королевишна, а затем подняла руку и пощелкала пальцами, давая понять, чтобы ее фрейлины, виляя хвостом от призрачного счастья, побежали вслед за своей путеводной звездой. Проплыла мимо меня, облив равнодушным взглядом, как ведром прокисших помоев, и скрылась, веря в то, что мир вращается вокруг ее венценосной персоны. А меня бомбануло. Подошла к той, что до сих пор затравленно жалась на лавке и задала конкретный вопрос в лоб: — Ну и чего ты тут раскорячилась? — А какой у меня есть выбор? — пробурчала одногруппница, поднимая на меня глаза, полные тотальной беспомощности. — В задницу их послать, нет? — развела я руками. — Мне тогда эти девочки вообще жизни не дадут. — А-а, — потянула я, — вот это, по-твоему, жизнь, да, Юль? И по выходным вы вместе устраиваете пижамные вечеринки, объедаясь мороженым? — Марьяна, ты с этими девочками не училась, а я да. И я вот, что тебе скажу: Лоле Толмачевой лучше не переходить дорогу. Ее папа — один из главных спонсоров предуниверсария*, который мы вместе закончили. Она стала лидером мнений и тут. Если она захочет, то ты моргнуть не успеешь, как тебя вышвырнут отсюда вверх тормашками, словно мешок с мусором. И это в лучшем случае. — А в худшем? — Превратят твою жизнь в ад. — Это просто злые подростки, Юля. Все равно, что животные. Пни посильнее в ответ — и они отстанут, — пожала я плечами, хотя сама уже понимала, что глубоко заблуждаюсь. Злые подростки не воруют на глазах у праздных зевак людей. Не везут их в роскошные загородные дома. Не заставляют делать разные мерзкие вещи, безбоязненно снимая все «подвиги» на камеру. И они не откупаются от своей жертвы сотнями тысяч рублей, на бегу снятыми в первом попавшемся банкомате. Это сволочи, которые не знают, что значит слово «нельзя». Это — звери. — Не отстанут, Марьяна, — подтвердила мои мысли одногруппница. — Они кормятся нашими страхами. Мне проще оставить их голодными и молча терпеть временные трудности. А теперь пошли на занятие, скоро звонок прозвенит. Девушка подхватила свой рюкзак с пола и, не дожидаясь меня, побрела в нужную аудиторию. А я внутри прямо бурлила. Я ведь не была тупой антилопой, жующей травку и радующейся тому, что сегодня львы меня не сожрали. Я понимала, что все уродливые тайны моей семьи уже вырвались на свободу и скоро они, словно лесной пожар, распространятся повсюду. А дальше я стану аутом. Неизбежно! И мне снова придется пройти весь этот путь от начала и до самого конца. В одиночку. А пока мне оставалось лишь сидеть и ждать, когда же мне снова прилетит по шапке. То, что это случится, я даже не сомневалась. Я видела, как многозначительно, насмешливо и со злобным прищуром глядели на меня одногруппники, которые были мной опознаны на той самой вечеринке. Еще несколько дней назад они с пеной у рта и наперебой звали меня на свидание. А теперь, словно стервятники, выжидали. И помощи мне было ждать неоткуда. Отец — табуированная тема. Я сама — шестерка против этих козырных тузов. Я целая и невредимая. И, по существу, предъявить мне им нечего. Да и правильно сказал их грозный предводитель: мне никто не поверит. Но я все равно ждала пинка судьбы. Как всегда подлого. Исподтишка. Она ведь иначе не умеет. И, кажется, дождалась. Все началось на большой перемене, на которой я, как обычно, сидела в компании все той же Юльки, что в миру звали Рюмкой за ее лилипутские размеры и ее брата Юрика, что учился на втором курсе и откликался исключительно на кличку Сифон. Я была полностью сосредоточена на еде. Ребята же вовсю между собой переговаривались: — Царь все-таки вышел на учебу. — Ага... — Слушай, мне кажется, или он в нашу сторону все косится? — Не кажется. Он Марьяну палит. — Серьезно? — Блин, да... — Прямо в цвет. Смотри! — Ну, все понятно... А я не дослушала все эти причитания с придыханием вокруг первого парня на деревне. Извинилась, сославшись на какую-то ерунду, и сделала из столовой ноги. Смысл сидеть? Все равно кусок в горло не лезет. Остаток учебного дня ходила в состоянии выдернутой чеки, грозясь рвануть в любой момент в ответ на очередную пакость со стороны своих обидчиков. А выдохнула спокойно лишь тогда, когда пары закончились. Вот только сразу покинуть кабинет я не могла. Задержалась. Преподаватель попросила меня стать координатором групповой работы. Отказать я не смогла, наслышанная о ее исключительной суровости. И теперь мне требовалось заполнить протокол практического занятия, чтобы сдать его сразу и не затягивать с этим. Закончила достаточно быстро. И уж было поторопилась покинуть кабинет, но замерла… Понимая совершенно четко, что в кабинете я больше не одна. ______* прим. автора —предуниверсарий —в школьном образовании — это профильные классы (обычно 10–11), которые, по сути, становятся частью вуза: школа или лицей выступает его структурным подразделением. Например, такие классы есть у НИУ ВШЭ, МГУ, МФТИ, МГТУ им. Баумана и др. ---------- Глава 3 – Здравствуйте, я ваша тётя! Глава 3 – Здравствуйте, я ваша тётя! Марьяна Медленно обернулась и спокойно встретилась взглядом с парнем, что небрежно подпирал косяк двери. Поза чисто из американских фильмов, обязующая произвести неизгладимое впечатление на юную, экзальтированную дурочку, что тут же мечтательно пустит слюну и восторженно прошепчет: — Вау! Что по мне? Видали и получше. Да и с нашей последней встречи он почти не изменился. Разве что на широкие плечи натянул идеально выглаженную белую рубашку, да глазами своими карими более не препарировал меня брезгливо. Напротив. Жег ими, как двумя лазерами. Тяжело. Исподлобья. По-мужски так. Грудь колесом. Хвост пистолетом. И с нагловатой улыбочкой на пухлых губах. В общем, как мог, и не жалея сил, демонстрировал, классический набор штампов, позволяющих вычислить хрестоматийного самовлюбленного засранца. Приперся. Интересно, зачем? У меня было как минимум пара вариантов насчет этого. Первый — Царь узнал про меня всю подноготную от своих верноподданных и теперь прискакал, словно горный сайгак, мечтая побыстрее влить в мои уши тонны удобоваримого, романтичного вранья, о том, что он не такой, он святой и вообще был не при делах. А по факту будет хорохориться и бить себя в грудь, лишь преследуя одну-единственную цель — самоутвердиться за мой счет. Второй — шантаж. Сейчас откроет свой барский рот и начнет вещать мне о том, что будет бесконечно великодушен и сохранит все мои секреты в тайне от ушей жестокой общественности. Но только с определенными условиями, которые, конечно же, все будут ниже пояса. Подонок. Такой же, как и его друзья. — У меня лицо грязное или я тебе сдачу с рубля не дала? — вопросительно приподняла я брови, считая, что пауза слишком затянулась. — Знаешь, кто я? Пф-ф-ф... Боже мой! Какой текст! Какой типаж! Браво-браво! Вангую: он с самого утра перед зеркалом репетировал, чтобы подкатить ко мне и выдать этот напыщенный бред с невозмутимым лицом. Оскар этому актеру. Срочно! — Ну, — пожала я плечами, покусывая губы и пытаясь не рассмеяться, — вроде бы пока склерозом не страдаю. Аж целый Царь по мою душу пожаловал. Не половинка. И даже не три четверти. Спустился со своих недостижимых монарших небес до сирой и убогой меня. Сейчас не удержусь и как разрыдаюсь от счастья! А потом и вовсе от апоплексического удара скончаюсь в самом расцвете сил... — Отлично, — кивнул он и наконец-то отлепился от косяка, сделав ко мне пару шагов вперед. Остановился, заложил руки в карманы брюк и дернул подбородком в мою сторону. — Как зовут? — Марьяна, — кивнула я, наклоняя голову набок и гадая, куда дальше заведет кипучий мыслительный процесс этого парня. Нет, правда, мне даже интересно стало. — А я — Каха. — Не дразнят? — не удержалась я от вопроса. — Слушай, — широко улыбнулся он и кивнул, — было дело. — Неужели? — В детском саду и в начальной школе. — А потом ты стал большим и страшным, да? — Да, — подмигнул он мне и снова смерил обжигающим взглядом с ног до головы. Слишком красноречивым, чтобы гадать о его значении. Я понравилась этому царевичу. К несчастью для него. А он времени не терял и снова подошел ближе. Будто между делом, рассматривая аудиторию и плутовато улыбаясь. Пока не замер через один стол от меня, опираясь на задницей на столешницу и принимая максимально непринужденную позу. Я ее тут же отзеркалила. И обманчиво дружелюбно растянула губы в подобии улыбки, в ожидании продолжения этой мыльной оперы, про себя жалея, что не подготовилась и не нажарила попкорна. Кино же! — Я искал тебя. — Да я, вроде бы и не пряталась, — развела я руками. — Увидел тебя на большой перемене. В столовой. И завис. — Ага... — Только хотел подойти, а ты уже убежала. Полдня места себе не находил. Веришь? — Конечно, — до боли закусила я щеку изнутри, стараясь не смеяться в ответ на эту псевдоромантическую ахинею. А еще пыталась подавить в себе желание плюнуть в лицо этому придурку. — Значит, понравилась я тебе, да? — Очень. — Странно..., — постучала я по нижней губе. — Что? — Я думала, что у меня ни рожи, ни кожи, — напомнила я ему его же слова, сказанные еще совсем недавно в мой адрес, и вперила в него максимально жесткий взгляд, давая понять, что здесь дур нет, но этому королевичу было, все равно что с гуся вода или об стенку горох. Как хотите... Он откинул голову назад и весело рассмеялся, демонстрируя мне свои белоснежные, чуть удлиненные клыки и адамово яблоко, что дернулось вверх-вниз на его крепкой шее. — Напрашиваешься на комплименты, Марьяна? — спросил он, когда закончил веселиться. А я прищурилась и смерила его недоуменным взглядом. Даже головой дернула, пытаясь свести очевидное с невероятным. И пока у меня кипел мыслительный процесс в моей черепной коробке, я лишь отрицательно покачала головой и сухо выдавила. — Нет. — Ладно, — облизнулся он медленно. А затем снова врубил свое обаяние на максимум, к которому я была совершенно равнодушна, но вот что интересно: засорял Царь эфир абсолютно нелогичной информацией, если не сказать большего. Чем откровенно поставил меня в тупик. Ну, посудите сами: — Значит, ты на моей параллели здесь учишься, да? Ну и? Как тебе институтская жизнь? Никто не обижает? Он прикалывается? Да, вроде бы нет. На серьезных щах исполняет парниша. — Если кто-то только посмеет рыпнуться, то ты сразу говори мне, поняла? Не терпи. Половина потока из нашего предуниверсария сюда перешла. Отморов тут хватает. Да я уж в курсе. Их предводитель прямо передо мной. Волк в овечьей шкуре. — Кивни, если поняла. Да, именно так, но значительно грубее он и сказал, когда совал мне бабки за молчание. Сволочь. А теперь стоит тут и искренне верит, что я ушла на перезагрузку, очаровавшись его небесной красотой и феерическим обаянием. Придурок. — Поняла, — припечатал я. — Супер. С этим разобрались. Ну а теперь давай, скорее соглашайся сходить со мной на свидание, Марьяна. Можно в выходные, да? Хотя нет, слишком долго ждать. Может, прямо сейчас в кино рванем, м-м? Ты как? Или поужинаем где-то. Или прокатимся по набережной, да? Как раз расскажешь мне, где училась до этого и почему поступила именно сюда. Мне кажется, отличный план. Матерь Божья! Да это же шок-контент! Этот мажористый увалень, что не помнит меня совсем? В натуре, блин? Стоит, смотрит и не узнает. Совершенно! Но как это возможно? Ладно, я в тот вечер была та еще писаная красавица, меня бы и мать родная не узнала. Но разве нечистые не открыли Вию веки? А если не открыли, то… Блин! Тогда все логично, в принципе. У этого Кахи-Какахи перед глазами постоянный калейдоскоп безымянных девчонок крутился: брюнетки, блондинки, рыжие и снова по кругу. И я, расхлестанная замарашка в полумраке затесалась. Увидел и забыл благополучно. Если вообще рассматривал! Да и когда бы? Он меня сплавить поскорее торопился, а не в глаза мои ясные смотреть. Я ему тогда, что шла, что ехала! А теперь вот, как все повернулось… — Нет, — рубанула я, прилагая все доступные мне ресурсы, чтобы ни один нерв на моем лице не дрогнул. — Что? — усмехнулся парень, а мне прям тошно стало. — Нет. — А-а, — понимающе кивнул Царь, — ты сегодня занята? — Угу... — Завтра? — И завтра — нет. — Ладно, — рассмеялся он, напрочь игнорируя истинное положение дел, — послезавтра? Но я лишь смотрела на него, не мигая, и ждала, когда же до этого глубоко одаренного дойдет наконец-то вся прелесть ситуации. — Выходные? Что? Тоже нет? Моргнул. Перестал скалиться. Вытянул задумчиво губы трубочкой и спросил: — У тебя есть парень? — У меня есть мозг, — хмыкнула я. — Значит, парня нет. Ну, уже хорошо... Господи! Чем был занят этот человек, когда раздавали дедуктивные способности? В носу ковырялся, что ли? — Ладно, я понял, что не с того начал. Прости, веду себя, как неандерталец. Но просто ты такая красивая, а я тобой такой очарованный, что все смешалось в доме Облонских. О, понятно. Придурок еще и начитанный. И на мою беду, упертый, как баран. — Надо было начать с цветов и все такое, да? А не вот так на буксире тебя на свидание тащить. Мой косяк, признаю. И обещаю исправиться, так что... Так все. Хватит. — Каха, — перебила я поток его сознания. — Что? — Нет — это значит «нет». Совсем. Прикинь! — Не понял, — непонимающе моргнул и выпал в нерастворимый осадок этот принц Персии, а я лишь закатила глаза. — Да что уж тут непонятного? — развела я руки в стороны. — Не понравился я тебе, что ли? — И это тоже, — с нажимом произнесла я и взмолилась всем известным богам, чтобы это мачо-мэн просто взял ноги в руки и смотался отсюда на пятой космической куда подальше. И никогда более не отсвечивал перед моими глазами. Но боги меня не услышали. И этот персонаж тоже. Он как-то после моих слов подобрался весь. И с его лица слетела в одночасье маска милого пикапера. На ее месте появилась новая. Или то и было его истинное обличье? Жесткое. Категоричное. Со злым прищуром янтарных глаз. — Что ж. Очень жаль, Марьяна, — обманчиво спокойно выдал он. — Мне нет, — парировала я тут же. Но Каха лишь улыбнулся мне. Так снисходительно, словно имел дело с малым и неразумным ребенком. А затем безапелляционно зарядил в лоб: — А должно быть. Потому что тебе придется передумать. Не захочешь сама — так я помогу. Развернулся и вышел вон. ---------- Глава 4 – Горчички! – Угу! Глава 4 – Горчички! – Угу! Каха — О! Горяченькая пошла... Свернул голову и завис, провожая взглядом соблазнительный «орех», длинные, стройные ноги и изящные лодыжки. Ну прям хорошая! И не сибирский низкожопик. Высокая, подтянутая — реально ТОП! Виляя задом, поднялась по ступеням и скрылась за дубовыми дверями центрального входа института. Ням! — Первокурсница? — задал я закономерный в данном случае вопрос. — Ага… — С нашего потока? — С нашего. — Вау… — Первый, первый! Вызывает база. Как слышно? Прием! — звучно пощелкал пальцами рядом с моим ухом лучший друг, Марат Асхадов, но я лишь вяло от него отмахнулся и кивнул в сторону главного корпуса. — А вы чего молчали-то, что нам такое высокоранговое свежее мясо завезли, пока меня не было? — повернулся я к парням и с изрядной претензией нахмурился, глядя на них вопросительно. Но эти бессовестные личности только как-то странно переглянулись между собой и посмотрели на меня лицами, явно не обремененными интеллектом. — Ну, чего притихли-то? — А что сказать? — усмехнулся Марат. Ладно... — Там уже кто-то был или поле еще не паханное? — Тебя ждали, Каха. — Даже так? — дернул я подбородком, переводя взгляд на притихших одногруппников. — М-м... Я сделал шаг назад и оглядел этих подозрительных типов. Улыбнулся и развел руками. — Вы лица попроще сделайте, пацаны. Развели тут секрет Полишинеля... — А ты ее не узнаешь, что ли? — прищурился Бенедиктов. — А я должен? — фыркнул я. — Короче, Царь, — потянул Асхадов и хлопнул в ладоши, — это сестра Когана. Воу... Он сказал, а у меня в моменте улыбка с лица сползла. Кулаки сжались. И я скривился, будто бы мне под нос кто-то сунул кусок перебродившего дерьма. — Родная? — По отцу, — подал голос еще один мой близкий друг, Тимофей Исхаков. — М-м, плод запретной любви, что ли? — оскалился я. — Типа того... — И чего она тут делает? В тылу врага..., — оглянулся я на здание института, пытаясь понять причинно-следственные связи. — Учится, — хохотнул Марат, а затем с кулака врезал Бене в плечо, когда тот открыл широко рот и уже хотел что-то сказать. Но сразу же и завял. — И как? Такая же на всю голову покалеченная, как и родственники? — сплюнул я на землю, прищуриваясь и вбивая кулак в раскрытую ладонь. Жесть! Меня изнутри прям заколошматило всего. — Кстати, нет, — пожал плечами Беня. — Или папаша опять все порешал? — поджал я губы, обвариваясь резким приступом лютой ненависти, замешанном на едком омерзении. — А иначе какого хрена он ее к нам на поток приволок? Неужели не понимает, что мы даже команды «фас» ждать не будем и порвем ее к херам? — Главное — она здесь, Царь, — буркнул Исхаков и ладонями потер лицо, явно пытаясь удержать себя в узде. — Есть идеи? — похрустел я кулаками. — Вообще-то..., — уж было начал вещать Беня, но вновь получил увесистый тычок от Асхадова. — Нет! — мотнул головой в отрицании Марат. — Сказал же, что мы тебя ждали, Каха. — Ну, все ясно с вами..., — кивнул я, а затем развернулся и пошел в сторону здания института. Парни тут же припустили за мной. Тему сменили. Теперь мы вяло обсуждали прошедшее лето, мой чил с предками на море, из-за которых я пропустил две недели учебы, и грядущие соревнования по вольной борьбе, на которых мы с Асхадовым собирались взять по золоту. А еще вспомнили мой прошедший день рождения, который мы праздновали в эти выходные, как не в себя. Круто ведь было. Если бы только парни на кой-то хрен не привезли в мой дом левую, совершенно непотребную телку. Страшенную, как ядерная война! Что за блажь на них нашла? То неведомо. Вокруг столько красоток на все согласных бродило, а они «подарок» мне приперли в виде какой-то нечесаной грязнули в потной майке и с потекшей тушью. Я один раз глянул — ужаснулся. Перекрестился. И более не рисковал смотреть на это убогое недоразумение. А потом и забыл благополучно об этом происшествии. У меня все же повод был повеселиться, а не с парнями их пердимонокли обсуждать. Бенедиктов что-то попытался еще худо-бедно мне растолковать, но его Асхадов жестко осадил. И слава богу! А дальше пошла жара... Музыка качала, девочки отжигали, мальчики отрывались. Все, как доктор прописал. Кайф! Кайф! Да и мы гулять ведь только вчера вечером закончили. А сегодня я, вареный помидор, слегка приободрился видом новой смазливой жертвы, но тут же скис. Девочки из дома Коганов — это табу. Потом ведь не отмоешься. В пекло это все. И как-то вылетело все из головы насущное. А чего мне было напрягаться? Моя жизнь ведь уже удалась. Я у папы с мамой симпатичный уродился. Не парень, а роскошный максимум во плоти. Высокий. Фигура — сам себе завидую. Мозги — что надо. Короче, ходячая пушка-петарда. И это, если что, не хвастовство. Это — данность. Только в аудиторию вошел и завалился за парту, как ко мне тут же на колени прыгнула королева потока — Лола Толмачева — и сунула язык мне в рот. Хорошо сунула. Со вкусом. М-м-м... — Я скучала, коть, — своими острыми ноготками поскребла она мне затылок и прильнула ко мне всем своим фигуристым телом, — чуть не сдохла тут без тебя. Больше так надолго меня не бросай, ладно. А иначе я завяну. — Если будешь хорошей девочкой, то не брошу, — подмигнул я ей. — Кстати, о птичках, Каха. Я слышала, что ты на выходных у себя собирал друзей. Это так? — Так. — А где была я? — Дома? — рассмеялся я. — Это ни разу невесело, Царенов. Я ведь так и обидеться могу, — надула девчонка губы, а я закатил глаза. — Я просто собирался отдельно тебя порадовать, принцесса, — поиграл я многозначительно бровями, скармливая без зазрения совести ей эту удобоваримую чушь, и смачно шлепнул девчонку по упругой заднице, кивая в сторону ее места и давая без слов понять, чтобы она шуршала быстрее отсюда по своим делам. А не мучила меня дурацкими вопросами. — Грубиян ты мой ненаглядный, — потрепала Толмачева меня за щеку и все-таки оставила в покое. Исхаков, видя эти телячьи нежности, изобразил рвотный позыв. Асхадов показательно зевнул. Беня заржал, как настоящий хрестоматийный придурок, коим он, конечно же, и являлся. А я что? А я ничего. Улыбнулся, закинул руки за голову и беззаботно рассмеялся, радуясь своей идеальной жизни, не обремененной никакими проблемами. И я ведь даже не догадывался тогда, что уже совсем скоро все стремительно понесется в чертов ад из-за череды недальновидных решений, праздного любопытства и моей гребаной блудливой натуры. Ну, потому что, понравилась мне та самая блондинка. Сильно. Я зашел в столовую на большой перемене, уже даже и позабыв о ее существовании. А потом... Черт! Я напоролся на нее взглядом, и мне будто бы кто яркости и резкости прикрутили в этом хмуром сентябрьском дне. На максимум. Белокурая. Не вот этот убогий желтый цыплёнок с грустным зеленоватым оттенком, а натуральный мед с платиновым отливом. И сама она была не из этой когорты сладеньких, милых лялек, что мы с парнями перебирали пачками. А такая породистая, что ли. Будто бы отфотошопил кто. Несколько раз отводил глаза от нее. Что-то парням отвечал вяло. Смеялся над тупыми шутками Толмачевой, чтобы не обидеть девчонку. А потом снова пялился на эту картинку с параллели. И аж прям эстетический восторг ловил, зависая на ее губах. Пухлые. Очень. Джоли нервно курила в сторонке. Скуластая. Шея длинная. И обычный серый костюм сидел на ней так аппетитно, что кончики пальцев загудели в остром и почти непреодолимом желании все это безобразие с нее снять. Немедленно! Короче. Вставила! Так сильно, что мне уже было плевать на то, что мой явный интерес видели, считай, что все кому не лень. Боковым зрением выхватил, как свои губы недовольно поджала Толмачева и отвернулась. Как Беня и Исхаков переглянулись и довольно оскалились. И как Асхадов наклонился ко мне и, словно змей искуситель, прошептал: — Этот «орех» явно просится на грех, да, Каха? — Определенно..., — кивнул я, понимая, что у девчонки уже нет шансов и ее график на ближайшее время будет плотно занят. Мной. — Кстати, я тут специально для тебя разведал, мой друг. — Да? — Дева сегодня у Самойловой после пар зависнет прилично. Грымза Васильевна ее координатором нарекла, теперь ей протоколы строчить надобно, как не в себя… — Нехорошо, — покачал я головой, — надо бы составить малышке компанию. Помочь. Поддержать. — Ой, надо..., — рассмеялся Асхадов, демонстрируя мне все свои тридцать два идеальных зуба. Еще даже не догадываясь, что совсем скоро я их ему качественно пересчитаю. Ибо нечего... Каха Короче, до конца учебного дня я предпочел выкинуть блондинку из своей головы. А какой смысл мозги греть? Ну, красивая. Ну, подумаешь. Вон их, сколько вокруг меня тонких да звонких крутилось. На всех меня одного явно бы не хватило. Балдел. Здесь же все были, считай, что свои. Четыре класса лицея при институте — три года профильно отмотали. Отгуляли выпускной и теперь учились дальше, но уже на вышке. Никто никуда не свалил. Кайф! Пока всем поулыбался, пока направо и налево комплименты раздарил, уже и день закончился. И вот сразу же после последнего звонка я оперативно слил с хвоста парней и чересчур навязчивую Лолу Толмачеву. А там уж припустил на параллель, где должна была отматывать повинность у Самойловой моя цель-номер-один. И она правда оказалась там. Я даже как-то и не поторопился сразу привлечь ее внимание. Решил немного позависать на ее точеную фигурку. Ведь реально было на что посмотреть и на что пустить метафизическую голодную слюну. Блин, шикарная. Прямо Барби. Я занял наблюдательный пункт в дверном проеме. Небрежно подпер косяк и неторопливо полировал девчонку взглядом от макушки до пят и обратно, делая в голове соответствующие пометки. Например, такие, где мне уже и не очень-то важно стало, чья она там сестра. Плевать. Она мне понравилась. Сильно! Я ведь только смотрел — не трогал. А уже весь под завязку заполнился кипящим свинцом. И я решил, что у этой куклы теперь нет абсолютно никаких шансов, кроме как ответить мне взаимностью. Если же на этом фоне удастся еще и Когану по яйцам настучать — то вообще кайф. Одним выстрелом в коленно-локтевую сразу двух зайцев загну. Ну, чем не рабочий план? А теперь поехали... Она повернулась ко мне медленно. Без суеты. И взгляд мой красноречивый встретила на удивление спокойно, если не сказать, что равнодушно. Не выпала в нерастворимый осадок и не принялась улыбаться, как заправская дурочка. По нулям, вообще. Ни восторга. Ни смущения. Ни трепета. Ни привычного блеска в глазах. Будто бы я не тот самый парень, от которого половина потока сохла, а вторая половина просто стеснялась в этом признаться, а очередной тюфяк, который вошел не в ту дверь. Повелся ли я на это? Пф-ф-ф! Конечно, нет! Плавали мы в этих водах, знаем местных русалок, любящих набивать себе цену. Практика показывала, что все эти недотроги в итоге таяли быстрее, чем мороженое в июле. В принципе, не удивила. Ничего не значащий обмен любезностями. Все знакомо до боли. Му-хрю. Сю-сю-сю. Я подошел ближе и уселся напротив нее. Она отзеркалила мою позу нагло. Уверенно. Будто бы знала правила игры наперед. Или просто хотела до рези в глазах выделиться из серой массы. Я не знаю... Ее звали Мара. И на этом месте можно было бы и закончить. Потому что в какой-то момент мы с ней явно свернули не туда. Разговор получился коротким и колючим. Она не краснела и не хихикала, польщенная моим вниманием. Я врубил режим «танк», выкрутил обаяние на возможный максимум, натянул свою фирменную улыбку «ты уже моя, просто еще этого не знаешь». А в ответ ничего. Чертов айсберг! Она даже не начала мямлить нечто невразумительное, потеряв связь с поплывшими от моего обаяния мозгами. И отвечала мне сухо, с язвительной иронией. Просто сидела и смотрела своими стальными глазищами на меня в упор, как на чертового клоуна. И ничего ее не брало. Она на меня не повелась. Ни на откровенный флирт. Ни на красноречивое признание в симпатии. Ни даже на добавление ее в почетный лист «неприкасаемых» в этих таких знакомых мне стенах с моего барского плеча. Она просто кивнула мне без капли благодарности, будто бы не сам я по ее душу явился, чтобы осчастливить, а уныло подкатил мамкин пирожочек, который ничего, кроме брезгливой насмешки, и не вызывал. Короче, такое... Вариант пойти ва-банк и пригласить ее на свидание тоже не прокатил. Она в ответ лишь смерила меня таким взглядом, будто бы я предложил ей сожрать таракана. И снова отутюжила меня четким, категорическим словом, на которое у меня, к ее огромному несчастью, наблюдалась ярко выраженная аллергия. Слово из трех букв. И нет, не то, что вы подумали. А намного хуже! Банальное и мерзопакостное — нет. И для меня оно было все равно, что команда «фас». Каков итог? Сирены. Красная кнопка. Внутри меня поднялся термоядерный гриб от прогремевшего взрыва. Разнесло к чертям собачьим. И до основания! И я перестал ей улыбаться. С прищуром в последний раз смачно вылизал ее взглядом, а затем предупредил, что она выбрала неверный курс и вообще попутала берега. Да, в смысле, нет? В моей системе координат такого не было. И не будет. И девчонке этой наглой придется передумать. Она еще не знала, а я умел уговаривать. По-хорошему умел. И по-плохому тоже. Вышел за дверь и чертыхнулся себе под нос: — Отшила. Меня! В натуре отшила..., — кипел я праведным негодованием. А еще возбуждением и еще чем-то таким мне еще незнакомым. По-звериному жестким. Прессующим и разматывающим в мясо. И мотор за ребрами непривычно затроил. Заглох. А потом вновь завелся и погнал на всех скоростях, захлебываясь кровью. Во рту стоял металлический привкус азарта и разочарования. Марьяна... Что ж. С прискорбием для нее и с огромной радостью для меня я мог сообщить, что сделал стойку. И теперь нас с этой строптивой задницей ждут веселые голодные игры. Вылетел из института, как пробка из бутылки. Взмыленный и злой. И взбешенно дернул плечом, когда заметил на парковке своих друзей. Фыркнул, ведь я точно знал, что они околачивались по мою душу. У любопытных Варвар аж глазки блестели в ожидании сенсационных новостей. Причина? Да потому что сегодня кто-то из них проболтался будто бы между делом, что пока меня не было на учебе, каждый из этих парней уже рискнул попытать удачу по завоеванию этой ляльки. И каждый из них был планомерно послан в далекое эротическое путешествие. В точности, как и я... А-а-а!!! — Ну, чего, Царь, — подступился ко мне Марат, — есть ли жизнь на Марсе? Я же лишь отмахнулся и пошагал прямо, пока не вошел в кофейню напротив института, где плюхнулся на «нашу» мягкую зону и дал знак официанту сделать мне «как обычно». Затем долго вчитывался в меню, которое знал наизусть и пытался хоть немного себя потушить. И не выходило. Перед глазами, как приклеенная, стояла картинка, как эта бессовестная белобрысая змея лишь пошипела мне в лицо всякую ересь, а затем дала отставку. И глазищи свои на меня щурила как, а? Так, будто бы сохранилась! Парни, видя, что я слега в неадеквате, подомогались меня немного с расспросами и благополучно отстали. Снова принялись запоем вспоминать, как мы отметили мой день рождения. Как было весело. Как расчудесно. Бесили своими восторгами жутко. А затем Асхадов зачем-то у меня спросил: — Кстати, Царь, а что ты сделал с той девчонкой, которую мы тебе привезли в качестве подарка? — Блин, не напоминай, — скривился я. — И все же. Что за тайны мадридского двора? Ты ее прикопал в лесополосе, что ли? Если да, то ты хоть нам скажи, чтобы мы тебя от фараонов прикрыли и алиби обеспечили в случае чего, ну и, когда найдут «тело», — заржал в голос Беня, а я закатил глаза. — Не найдут. — Царь, ну в натуре, — дуксанул меня в плечо Исхаков. А я сдался. — Домой я эту страхолюдину отвез. Бабла всучил и припугнул, чтобы лишний раз рот свой не разевала. И перекрестился, когда это убогое недоразумение благополучно скрылось в закат. — Страхолюдину, — хрюкнул Асхадов. — Недоразумение, — капитально так орнул Беня. — Убогое, — поднял вверх указательный палец Тим. И на этом самом месте все трое моих придурочных на всю голову друзей заржали. В голосину просто! А я переводил недоуменный взгляд с одного на другого и не мог понять, как вообще додумался подружиться с этими дебилами? — Царь, — все еще не в силах нормально говорить от фонтанирующего веселья, потянул Марат, — а ты чего, правда, ее совсем не рассмотрел и не запомнил? — Мне бы ее забыть скорее, как страшный сон, — фыркнул я. — А уже не получится, мой хороший... — Это еще почему? — нахмурился я. — Это потому, Каха, что теперь она каждый день будет перед твоим ясным взором мелькать. Причем, на постоянной основе. — Чего? — скривился я, а Асхадов кивнул в сторону улицы. — Вон она идет, твоя «страхолюдина». Смотри внимательно! И обтекай… Я повернулся и впился взглядом в стройную фигурку Марьяны, которая торопливо по институтским ступеням и почти тут же скрылась в салоне черного автомобиля. А я тут же ушел на перезагрузку. Воу! ---------- Глава 5 – Кто не работает – тот ест! Глава 5 – Кто не работает – тот ест! Марьяна Дверь за лжецаревичем Кахаславом Премудрым и Прекрасным закрылась, а я медленно спустила из легких напряжение, закатывая глаза. — Придется передумать... Я помогу..., — дурашливо передразнила я парня, что благополучно и по доброй воле свалил в закат. Затем откинула голову и рассмеялась. Ну, Петросян же! Да ему в стендап надо срочно бежать! Вангую: он сделает на этом поприще себе головокружительную карьеру. Да куда там! Он станет звездой мирового масштаба! Повернулась к окну и прищурилась, а затем приосанилась и сложила руки на груди: — Знаешь, кто я? — снова пробасила я и вновь захохотала в голос, хватаясь за живот. А когда смешинка все же покинула меня, то в аудитории повисла тяжелая, даже немного гнетущая тишина. Ну, потому что дурой я не была и понимала, что настучать таким вот самодовольным мажорам по шарам — это, разумеется, весело. Но! Есть одна побочка в этом прекрасном со всех сторон мероприятии. И имя ему — отдача. И я точно знала, что вот этот местный божок моим отказом ущемился до невменоза, а потому обязательно приготовит мне какую-нибудь пакость. Гадкую. Мерзкую. Унизительную! А если учесть, что он знает все о моей маме, то и вовсе способен пробить дно. Легко и непринужденно. Я тут же сжала кулаки так, что мои коротко стриженные ногти впились в ладони до легкой боли. Вот только унять дрожь не вышло. Пришел откат и четкое понимание, что поступлением в это высшее учебное заведение, я себе совсем не услужила. Меня как в школьные годы пытались извести любыми способами, так и в институте будут. К гадалке не ходи. Но, как бы я ни гнала из головы дурные мысли, разум никак не давал мне покоя и снова принимался перебирать каждое слово местного королевича, размышляя над тем, чего он хотел добиться своим приходом? И правдой ли было то, что он меня совсем не помнил? А может, разыграл для меня очередной спектакль? Умышленно устроил мне перезагрузку отношений, надеясь, что я растекусь в его ногах непотребной лужей ванильного сиропа и сорву голос, вопя от восторга, что он снизошел до меня со своего недостижимого Олимпа? И как теперь во всем этом разбираться? А с другой стороны — надо ли оно мне? Как ни крути, а этот повелитель институтских коридоров — подлец. И далеко ходить не нужно, чтобы это понять. Достаточно всего-то посмотреть на его прибабахнутых друзей. Тьфу! Марьяна, ну как тебе не стыдно, а? Столько времени убила, думая о всяких негодяях. Окстись! И я окстилась! Закончила с отчетом, подхватила свой рюкзак и побежала вприпрыжку к водителю, который уже отписался, что ждет меня на центральной парковке. На улице накрапывал мелкий, слепой дождик, а потому я поспешила юркнуть в салон черной иномарки и кивнуть своему извозчику, который тут же тронул с места и полетел вперед, лишь коротко уточняя у меня, куда едем: — Сегодня на тренировку? — Всегда на тренировку, — устало вздохнула я и откинулась на спинку кожаного сидения. Дождь усиливался с каждым мгновением, а я, зависая в его мерном стуке по автомобилю, зачем-то снова вспомнила слова губителя невинных дев: «Придётся передумать...» Ой, дурак! Но все неуместные и в высшей степени нелепые размышления про господина Я-Тут-Главный вылетели у меня из головы, когда я попала в свою любимую стихию. И мой мир сузился до зала, пропитанного запахом азарта и пота — терпким и живым, будто бы сам воздух здесь был заряжен энергией до предела. Вдоль стен — зеркала, в которых множились подтянутые силуэты с напряженными спинами. Это была моя семья — семь девчонок в белоснежных доги, которые тут же приветственно помахали мне и приняли в свой строй, замерев в ожидании прихода тренера. И понеслось... Разминка. Отработка техники. Силовая нагрузка. Растяжка. Медитация. И наконец-то подведение итогов, чтобы знать — все это не предел и завтра будет еще жестче. После в раздевалке безобидные шутки и смех. — Блин, опять колено отбила. — А у меня, кажись, зуб шатается. — Это мудрости. Он тебе все равно ни к чему. — Пресс у меня — что надо! Фиг пробьешь. — Тренер сегодня — зверь! — Не трогай тренера, а то покусаю! Здесь была другая реальность, отличная от той, что диктовал мне мир, в котором приходилось жить и где любому понятию искали подмену. Сила, характер, честь и достоинство мели под пол, а на их место ставили человеческие амбиции в бесконечном желании самоутвердиться за счет чужой боли. Как же я все это ненавидела... Попрощалась с девчонками и выбежала из раздевалки первой. А там уж снова к водителю и домой, чтобы обнять маму и сказать ей, что я ее люблю. Вот только у родительницы на мой счет были другие планы. Сговорились они сегодня все, что ли? — Дочь, привет! Раздевайся, руки мой и за стол. Я нам уже ужин сварганила. — Не хочется, — вяло улыбнулась я женщине. — А надо. — Это да... Спустя всего несколько минут мы уже сидели на кухне. Я монотонно жевала свою куриную грудку с овощным рагу, а мама задавала типичные для первокурсницы вопросы. Как группа? Успела еще с кем-то подружиться? Что скажешь про преподавателей? А кормят хорошо? Она тараторила, и я понимала, что все эти вопросы по десятому кругу — лишь камуфляж для какой-то более важной, животрепещущей темы. И оказалась права. — Мам? — накрыла я ее теплые руки. — Отец звонил, — выдохнула она судорожно. — М-м... — Хочет провести с нами время в эти выходные. — В качестве кого? — Марьяш, ну не начинай. Ты же понимаешь, что все сложно. — Понимаю, мам. Очень хорошо понимаю: папка вдруг нарисовался не по большой любви ко мне. А по большой любви к себе. — Зачем ты так? — Как? — фыркнула я и отвернулась. — Костя правда старается, Марьяна. Не ради показухи — я чувствую. Просто не умеет по‑другому, вот и получается неуклюже. — Что за цитаты из социальных сетей, мам? — горько рассмеялась я. — Марьяна! — Не делай из меня дуру, я очень тебя прошу. И тебе, и мне доподлинно известно, почему господин Коган вдруг снизошел до своей незаконнорождённой дочери. Да потому понял, что из прямых наследников уже ничего удобоваримого не слепить. Мои старшие сестренки одна другой краше, да? София дня не может прожить, чтобы не похвастаться в сети, как она круто отдыхает на заморских курортах, пока ее любимый папа по блату проставляет ей сессию с отличием. А вторая, та, которая Стелла, пошла дальше и села за руль в непотребном состоянии и сбила беременную женщину, которая чудом осталась в живых. Но это ладно. Брат у меня вообще волшебный оказался. Я за это время уже вдоволь наслушалась о его подвигах в выпускном классе: он до полусмерти избил официантку, стюардессу и администратора в отеле. — Марьяна, прекрати! — Ладно. Но ты мне скажи: где эти «золотые детки» сейчас? Им хотя бы ремня всыпали за все эти умопомрачительные «подвиги»? Ах, конечно же, нет. Папа ведь хороший им достался. Папа пришел и всех спас, аки Робин Гуд. И всем рты закрыл. И наследников позорных отмазал от справедливого наказания. Просто взял и купил им индульгенцию и разрешение на дальнейшие феерические выходки. Так? — Ты снова видишь только черное и белое, — устало потерла глаза мама. — Да, потому что он хочет банально меня купить! — мой голос задрожал от злости и обиды. — Дочь! Ты вот сейчас вообще не права! Костя хочет принять тебя в семью! — В семью? — судорожно выдохнула я. — Именно поэтому Константин Рудольфович всем с гордостью рассказывает, что я — всего лишь его очередной благотворительный проект, да? — Иногда приходится играть по чужим правилам, чтобы потом написать свои. — Все понятно... — Я не прошу тебя его любить, дочка. Но хотя бы не сжигай мосты, они тебе еще пригодятся. Не сегодня, так завтра, — процедила мама, но я лишь развела руками и отмахнулась от ее слов. — Он их сам сжег, — развернулась и покинула кухню, в очередной раз чувствуя себя никому не нужной девочкой, которую все кому не лень шпыняют в спину. Но почти было уже расклеившись, я зло вытерла слезу, обещая самой себе, что точно из-за всякой фигни плакать не буду. И вообще, уже поздно. Спать пора. Да и вставать на учебу рано. Да только, завалившись в кровать, сон никак не шел. Ворочалась. Вздыхала и растирала виски. Считала овец и все поглядывала на свой телефон, что лежал на прикроватной тумбе и манил меня нещадно. Клянусь, я не хотела. Но пальцы как-то сами потянулись к гаджету. И разблокировали экран. А затем провалились в одну всем известную социальную сеть и почти вбили в поисковую строку имя и фамилию. Почти. Но я вовремя себя одернула и как следует отругала за эту эпическую глупость. И уже было выключила телефон, как вдруг сердце мое пропустило удар, а на экране высветилось уведомление: «Каха Царенов хочет добавить вас в друзья». Марьяна — Хочет он! — буркнула я себе под нос. — Ну, так пусть перехочет... Вырубила телефон, швырнула его на тумбу. И провалилась в сон, как в черную дыру, проспав до самого утра крепко, без сновидений. Просто выключатель щелк — и утро. Новый день же встретил меня ярким солнечным светом, пробивающимся сквозь ажурные занавески. Я проснулась до будильника и зависла в этом моменте, поглощенная созерцанием того, как две синицы на ветке орали друг на друга за моим окном. Поругались. Улетели. А я сладко потянулась и наконец-то поднялась с постели. Распахнула окно, улыбаясь порыву теплого воздуха, укутавшего меня с ног до головы. В Москву пришло бабье лето. Еще вчера вечером я думала, что придется убрать в шкаф легкую ветровку и все же достать любимое пальто и, быть может, даже шапку. А сегодня вот, глядите — погода снова решила поднять столбики термометров до двадцати пяти со знаком плюс. — Сегодня будет хороший день, — опрометчиво выдала я прогноз и приступила к ежедневной зарядке. После душ. Волосы прибрала в косы. А там уж потянула носом, понимая, что и мама проснулась. И как раз сейчас она варила мою любимую манную кашу. Пренепременно с комочками! — Доброе утро, — отсалютовала я, когда вышла на кухню. — Доброе, доченька, — мама не подняла на меня глаз, она пристально следила за туркой, боясь, что из нее убежит ее любимый напиток. — Поможешь мне тут немного? — Конечно... И мы обе засуетились, доставая чашки и тарелки, раскладывая по ним еду и разливая напитки. А затем уселись за стол и молча принялись завтракать. Мама смотрела на меня с затаенной улыбкой во взгляде. Нежно и мягко. В общем, так, как мог смотреть только самый родной на свете человек. — Ладно, — закатила я глаза. — Что? — подперла она подбородок кулачком и покачала головой. — Я согласна... — Так? — нахмурилась она. — И с чем же? — Ой, не делай вид, что ты не поняла. Думаешь, я не знаю, к чему ты встала ни свет ни заря и накашеварила мою любимую манку? Подлизываешься ведь. Мама захохотала. — Ну вот! Опять провал. А я, между прочим, только вчера закончила очередной курс конспирологии. — У инфоцыган? — прыснула я. — Типа того, — дурашливо поиграла бровями родительница. — Короче, я тут подумала... И решила, что шанс мой нерадивый отец все же заслуживает. Но! Автоматом я ему статус «дорогого папы» давать не собираюсь. Так и знайте! Я вот такой выросла не благодаря его стараниям. Он тут вообще мимокрокодил, если что. Ты меня одна на ноги поднимала. И если он хочет стать частью моей жизни, то пусть докажет, что достоин этого места. Иначе, все так и ограничится тем, что он тупо будет платить за мой крутой институт и бесконечно верить, что однажды случится чудо и мы подружимся просто так, за его красивые глаза. Между нами повисла тишина. Тяжелая. Муторная. Я видела, что маме не совсем пришлись по душе мои слова. Я понимала почему. Я знала, чего она хочет добиться всеми этими танцами с бубнами. И нет, я ее не винила. Но рычагом в ее далекоидущих матримониальных планах быть не хотела. Просто потому, что не верила, что у нее что-то, да получится. И сказать, что она снова, как наивная чукотская девочка повелась на сладкоголосого Константина Рудольфовича Когана, тоже была не в силах. Наверное, ей нужна была эта эфемерная надежда на чудо. А я вот была убеждена, что если человек подлец, то это уже не лечится. Пусть все так и останется. — Хорошо, дочь, — наконец-то согласно кивнула мне женщина, — я передам Косте твои слова. — И еще... — Да? — Впредь, пожалуйста, не надо на меня давить и ставить ультиматумы. У меня ведь тоже могут быть планы на выходные. Встреча с друзьями или свидание. Соревнования в конце-то концов. А тут в чат с ноги врывается Константин Рудольфович со своими желаниями общаться, и мы с тобой должны все бросить, отменить дела и молиться на него, что ли? Меня такой формат взаимодействия не устраивает. — Конечно, я все понимаю, детка, — мама подалась ко мне ближе, обняла крепко и расцеловала в обе щеки, а я вздохнула, радуясь, что между нами спало напряжение. — А теперь беги скорей, а то на пары опоздаешь. И я побежала. А спустя почти час выматывающей дороги по утренним столичным пробкам была на месте. И дыханием мое перехватило... Не знаю, как будто ток по венам пустили, и теперь я была не просто девочка Марьяна, а трансформаторная будка с ножками, которая гудела изнутри от страха. Так неприятно. И так чертовски мне знакомо. Я ненавидела это ощущение собственной беспомощности всей душой. Потому что точно знала — меня не пронесет и на этот раз. Я готова была биться об заклад, что на потоке уже принимали ставки на мой счет: когда я сломаюсь — сегодня или завтра. Ну так вот — фиг им с маслом, а лучше без! Может, внутри мне и страшно до кишечных колик, зато внешне — я сама невозмутимость во плоти. Короче, впереди мне светили не занятия, а все равно, что бег по минному полю. Я все ждала подлого нападения со спины. Смешков в свой адрес и злобного улюлюканья. Того, что Юля Сафонова подойдет ко мне и сообщит, что стыдится общаться с такой, как я. Но время шло, а ничего не происходило. Как бы от слова «совсем». Понимаете? И нет, я не выдохнула. Я еще больше напряглась, потому что знала назубок — затишье бывает исключительно перед бурей. И я ее ждала, как не в себя. Вглядывалась в бесстрастное лицо Бенедиктова, что прошел мимо меня по коридору и будто не заметил. Потом этот же смертельный номер исполнил его закадычный друг — Исхаков. А затем наступила большая перемена, которая, как я думала, и послужит спусковым крючком для начала моего конца. Но снова мимо. И вообще, тут сегодня было подозрительно тихо. Его Высокомерие Кахаслав Первый Светлейший замечен мною не был. Не наблюдалось и звезды их группы — Лолы Толмачевой. Думала, может, опаздывают. А нет! К нам за столик в поисках свободных ушей внезапно шлепнулась наша одногруппница и по совместительству главная местная сплетница — Потрепалая, она же Полинка Потапова, и на диком энтузиазме протараторила: — Царь у ректора зависает с Асхадовым, прикиньте! Говорят, между этими двумя пробежала какая-то неведомая искра, и они от души друг другу фейсы начистили. Прям в мясо! Вчера. На парковке. Под камерами! Толмачева рыдает в приемной, боится, что ее масика отчислят! Ребята! Что будет-то, а! Выдала все это и умотала дальше разносить чудесную новость. А я нахмурилась и уставилась на друзей, которые сидели и задумчиво жевали губы, очевидно, генерируя в своих мозгах какую-то более удобоваримую реакцию на все это. А у меня прям припекло. Нет, ну интересно же! — Так, а можно для особо одаренных немного разжевать сенсацию? Почему это драка между Цареновым и Асхадовым — это шок-контент? И почему Толмачева рыдает под дверью у ректора? — Марьяш, ты чего? Ты реально еще не в курсе? — недоуменно моргнул Сифон, брат Юльки и прыснул в кулак, закатывая глаза и поражаясь, очевидно, моей дремучести. А затем голос подала и сама Рюмка, чем заставила мою челюсть ментально бахнуться на пол и переломиться в нескольких местах: — Алло, подруга! Ты с луны, что ли, бахнулась? Лола — девушка Царя. Они с самого начала мутят, еще с поступления в лицей при институте. С девятого класса... Пф-ф-ф! Офигеть! Вот же козел! Марьяна — С девятого класса…, — повторила я вслед за Юлькой и не смогла сдержать улыбки. Ну, потому что меня порвало! Это же какой-то кринж восьмидесятого уровня, не иначе. Да и вообще, в голове просто не укладывалось. Каким таким Макаром этот недоделанный ловелас планировал сходить со мной на свидание? Ладно, в кино, еще можно как-то за уши притянуть, да и в темноте зала не видно, кто с кем сидит. А вот прогулка по набережной уже чревата последствиями. Или я что-то в жизни не понимала? Оказалось, что так. Ибо Сифон, неверно расценив мои растянутые от шока губы, сделал собственные выводы. Ну и давай накидывать мне зубодробительной информации об этой компании «золотых» детишек. — Кстати, мы сами до сих пор так и не определились, кто у нас Толмачева: жалкая терпила или не по годам мудрая стерва, которая просто знает, что Царенов, может быть, и погуляет направо и налево, но все равно к ее юбке прибежит, верно заглядывая в ее прекрасные глаза. — Да какая там верность, — фыркнула Рюмка и покрутила пальцем у своего виска, — чушь не пори! — Почему чушь? — подперла я подбородок кулачком, жалея, что у нас сегодня на обед всего лишь курица с рисом, а не попкорн. Ибо, не буду врать, а сплетни я любила. А уж про придурочных Царей и их фавориток, так тем более. — Да потому что! — пренебрежительно фыркнула Сафонова и перевела на меня взгляд. — Марьяна, наш Каха ни одной юбки не пропускает. — Тебя же пропустил, — загоготал Сифон, но тут же скис, потому что его сестра вскинула руку и точнехонько к его носу выставила средний палец. А я нахмурилась и посмотрела на подругу придирчиво. Ее брат — прав, конечно, но местами. И если уж совсем честно, то Юлька просто пока не расцвела. Существовали же такие девчонки поздние, вот и Сафонова была из этой категории. Миленькая, но еще по-детски нескладная. Слишком мелкая, худая и не оформившаяся в нужных для парней местах. Но с перспективами стать настоящей красавицей в будущем, когда «подрастет». Зря он ее обидел. Но девушке будто бы было все равно на слова брата. Совершенно! — Короче, — снова вперила в меня она тяжелый взгляд, — Каха у нас — конченый бабник. Причем такой, знаешь, хрестоматийный. Ему не стыдно улыбнуться одной, тут же шлепнуть по заднице другую, а через пять минут зажать под лестницей третью. — Это ладно, допустим, — рассмеялась я такой красочной характеристике, казалось бы, обычному первокурснику. Ну, потому что ор! Ему, сколько лет-то, чтобы раз — и не в просто в бабники затесаться, а сразу в конченые? — Но вы мне вот что скажите, у вас там в предуниверсарие одни дурочки, что ли, учились? Или нормальные девчонки тоже были? — В смысле? — нахмурился Сифон и даже как-то обиженно губы поджал. — В смысле, что отпор этому диванному мачо давал кто-то? Отказывал ему? На детородный орган вонючего орка, может, послал? Ну или хотя бы в рожу самодовольную плюнул? Что, нет? Совсем никто не рискнул исполнить сей «смертельный» номер? — нарезала я вопросы, уже откровенно потешаясь над друзьями и всеми этими баснями вокруг Царя. Блин, Царя, Карл! Ребята между собой переглянулись и пожали плечами, очевидно, решив, что я спорола какую-то ерунду. — Это же Каха! — коротко и непонятно резюмировал Сифон. — И что? — развела я руками. — И то, Марьяна! Мозги вруби и не тупи! Все девочки мечтают с ним встречаться. Он вон какой! — Какой? — попыталась не ржать я в голос, а потому до боли прикусила щеку изнутри. — Он как трофейная витрина: медали, деньги, смазливое лицо. И любая мечтает стать его главным призом. А вдруг этот король именно в нее втрескается, что своей заезженной принцессе пропишет волшебного пенделя и на престол возведет уже другую королеву? И только я уж было хотела рассмеяться от всех этих витиеватых псевдоромантических выводов, как Юлька закатила глаза и прыснула в кулак. — Юра, ты дурак или прикалываешься? — Ну... — У Кахи и Лолы договоренность с семьями. Это как бы не шутки. Хочу-не-хочу никого в данном вопросе не интересуют. Там бабки крутятся сумасшедшие, а Толмачев за единственную дочь Цареновым уже огромный подгон сделал, в счет закрепления сделки. — Откуда знаешь? — нахмурился Сифон. — Потрепалая рассказала. — Нашла кого слушать, — скривился Юрка. — А вот и нашла! А еще узнала, что у Кахи с Лолой сразу же после окончания первого курса будет свадьба. И не абы где, а в самой Вероне! И приготовления к этому торжеству уже ведутся полным ходом! Их тупо не отмотать назад и не отменить. Алло, все меня внимательно слушают? — Рюмка пощелкала в воздухе пальцами и продолжила нагнетать с умным видом. — Именно поэтому наша королева красоты закрывает прелестные глазки на мелкие интрижки своего будущего мужа, ибо он уже к ней навеки вечные прикован. — Ну, ясно все, — хмыкнула я, пытаясь как-то уместить в своей голове столько душещипательных новостей. Интриги, скандалы, расследования и свадьба Ромео и Джульетты аж в целой Вероне. Блин, я сейчас от сентиментальности разревусь. Или меня вытошнит? Не знаю, я еще не определилась. — Кстати, — толкнул меня в плечо Сифон, заговорщически мне улыбаясь и демонстрируя свои брекеты. — Что? — недоуменно насупилась я. — К тебе-то наш Царь уже подкатывал или еще пока не успел? — А должен был? — заставила я себе удивиться изо всех сил. — Конечно, — жуя кусочек котлеты, пробурчала Рюмка, — он ведь вчера в тебе чуть ли дыру не протер на большой перемене, так таращился. Мы с Юркой ставили на то, что он сразу же после пар к тебе сунется и расскажет, как с ним может быть на Руси жить хорошо, а без него плохо. Ну а дальше по классике: кино, домино и вот мы уже сидим тут все вместе и подтираем твои сопли-слюни, решая, как бы так склеить глупое и доверчивое, но, увы и ах, разбитое девичье сердце. — И вы мне все это рассказали только сейчас? — охнула я. — Так подходил или нет? — снова толкнул меня в плечо Сифон. — Нет! — рявкнула я. — Странно, — задумчиво покрутила в своих руках морковную палочку Юлька, — обычно Каха не тянет с такими делами. — Зачем откладывать запудривание мозгов деве на завтра, если это можно сделать сегодня? — флегматично потянул Юрка. — Вот именно, — кивнула его сестра, и они оба рассмеялись. — Торопился, наверное, Асхадову лицо расколошматить, — пожала я плечами. — Кстати, как вариант, — хмыкнула Сафонова. — Интересно за что? — принялся задумчиво жевать губу Юрка. — Ой, а то парням много надо, чтобы морды друг другу набить, — выдала я. — Нет, ты что! Марат и Каха не разлей вода. Во-первых, потому, что они лучшие друзья. А, во-вторых, потому, что они какие-то там родственники. Троюродные братья или что-то типа того... На этой минорной ноте разговор между нами забуксовал, а затем и вовсе сошел на нет. Какое-то время мы ели молча, прислушиваясь к шепоткам, что разносились по столовой. Потрепалая, так и не притронулась к своей еде и до сих пор совершала набеги на столики, где ее еще хотели слушать. Вот же неугомонная. — А кстати, — встрепенулась я и задала ребятам вопрос в лоб, — почему именно Каха? — Что значит, почему? — выпучила на меня глаза Юлька, не въезжая в суть моего вопроса. — Ну, почему Каха, а не, например, Венцеслав? — поторопилась пояснить я и снова захихикала. — Опять же никто не отменял Ярополка, Ратибора и Светозара. И это я уже молчу про Добрыню и Алешу. И все меня унесло. Я закрыла лицо ладошками и пустилась в безудержное веселье, едва ли не хрюкая, пока мои друзья сидели и как-то обеспокоенно на меня таращились. — Царенов! И всего лишь какой-то Каха. Ну, как так-то? Несерьезно... — Марьяна, тише, — бурчал Сифон, а затем и вовсе попытался зажать мне рот ладонью. — Замолчи, глупая, — шипела на меня Рюмка, — ему же донесут! — И что? — продолжала я веселиться по полной программе. — И то! — рычали на меня ребята. Но напрасно. Стихла я только тогда, когда уже под занавес большой перемены в столовую вошли разукрашенные Каха и Марат. За ними семенила с красными глазами и Лола, пытаясь прихватить за руку своего бойфренда. Да только безуспешно. Он двигался так, будто бы вообще никого и ничего не замечал. Хотя, казалось бы... Губа разбита. На скуле явный кровоподтек. На переносице пластырь, но синяков нет. Хмурый. Даже злой. Но спина прямая и голова поднята так горделиво, что даже язык не поворачивался сказать, что его кто-то отделал. Скорее, это он своего оппонента ушатал — вон какой помятый. И все же... Почему Каха? Что за дичь? — Он грузин, — шепнула мне на ухо Юлька, — только наполовину. Мать русская. Я ее один раз видела. — Тогда почему он Царенов, а не, например, Гонгадзе или Иванишвили? — фыркнула я. — Откуда нам знать, — развели руками друзья, но я все же покачала головой и вопросительно вскинула брови. — И в каком месте он тогда грузин? — Погоди, сейчас повернется нужным местом и уже не развидишь. Именно в этот самый момент Царенов сел за стол, повернувшись ко мне в профиль. И до меня наконец-то дошло: массивная челюсть, четкие скулы, нос с легкой горбинкой и пухлые губы. Вроде бы ничего такого, но этот тип уже ни с каким другим не перепутаешь. А он будто бы заметил мое пристальное внимание. Повернулся резко, напарываясь своими глазищами на меня. А затем, вообще не стесняясь ничего, улыбнулся мне заразительно и нагло подмигнул. Мне же осталось только признать, что Юлька была абсолютно права. Конченый бабник. ---------- Глава 6 – Не виноватая я! Он сам пришел! Глава 6 – Не виноватая я! Он сам пришел! Марьяна «Уважительная причина». Ох, как же я любила это словосочетание, кто бы знал! Свалить с последней физкультуры — это прям подарок небес. Тем более, что всю прошедшую неделю, мы на этих занятиях играли в баскетбол, а у меня с ним было исключительно на вы. Маваши-гери по башне зарядить — это по мне. А вот мячиком в колечко попасть — ну, как-то несерьезно. Поэтому, я как горный сайгак, показала преподавателю помилование с его занятия и поскакала на тренировку. Сейчас мы вели плотную, усиленную работу, нацеленную на подготовку к чемпионату и первенству страны среди юниоров по киокушинкай, который должен был пройти в ноябре. В прошлом году я уже взяла на нем золото в личном зачете и планировала как минимум повторить свой успех. Но не это было главное. Именно сегодня нас на сборах прилетел поддержать, а также поделиться техникой и скоростью сам великий сенсей Нарушима Рю — легенда карате из Японии. Надо ли говорить, что на фоне этой феерической новости все мысли про Кахаслава Царенова вылетели из моей головы? Бабник или нет, а мне было уже глубоко на него фиолетово! Я крутилась в своей стихии. Зарядилась под завязку. И едва ли не гудела изнутри от впечатлений, когда вернулась домой. И весь ужин с пеной у рта болтала маме о том, как круто сегодня было на тренировке, как здорово, как замечательно. Короче, кайф. Кайф! Но не все коту масленица. Ибо стоило мне только доползти до своей комнаты и немного растянуться в горизонтальном положении, как телефон мой объявил, что кто-то требует моего внимания. Немедля! Взяла трубку и глянула на экран. Закатила глаза и натужно вздохнула. Ну, потому что — кто бы мог подумать, верно? Одно всем известное царское тело отменило свою заявку в друзья, а затем снова мне ее кинуло. А когда не получило никакого ответа, то и сообщение сподобилось накалякать: «Ратибор? Серьезно?» Ох, ты ж... Он слышал? Да нет, он не мог. Вроде бы у полугрузинского царевича были самые обычные уши, а не чернобыльские усовершенствованные локаторы. А это значит, что донесли все же. Ну и что сказать? Пальцы потянулись было уже смахнуть Царя с престола и указать ему его истинное место — в «черном» списке. Я даже губу пожевала, уговаривая себя сделать это доброе дело. А потом что-то на меня нашло. Ретроградный Меркурий то был или просто осенний авитаминоз, но я решила все же натыкать этого бессовестного кота в его какашки. Чтобы не расслаблялся. В друзья, разумеется, принимать не стала. А вот ответ ему все же накарябала, хотя и понимала, что пожалею об этом малодушии: «Ты должен быть мне благодарен». Ответ прилетел тут же, будто бы Каха где-то на том конце провода все это время сидел и медитировал на свой телефон, в ожидании от меня ответа. И наконец-то дождался — и на его улице все же перевернулся КАМАЗ со сладостями. «За что?» «Ты не стал Доброжиром. А это уже радость, согласись?» «Я стал Венцеславом! Я даже погуглил кто это». «И как?» «Я симпатичнее. Согласись?» Пф-ф-ф... О, Кахатолий, я тоже умею играть в эти игры! Я даже кончик языка прикусила, пытаясь поскорее и без ошибок настрочить ему ответ. И главное, при этом не ржать в голос. «Согласилась бы, если бы тебя звали не Каха, а, к примеру, Велимудр, ну или хотя бы Гостомысл. А так...» «Главное, что согласилась». И вдогонку Царенов прислал мне босс-смайлик, а затем еще один с нимбом над головой. Ой, позер! Ладно, а как тебе это? И я настрочила следующее сообщение: «Чисто из жалости, мой хороший». «Лучше из жалости добавь меня в друзья и сходи со мной на свидание. Остальное я как-нибудь переживу». «Нет». «Ну позязя!» «Только не плачь. Ладно?» Написано. Отправлено. Прочитано. И ничего... Потух королевич. Я еще несколько секунд смотрела в экран, а затем хмыкнула, пожала плечами и откинула от себя мобильный, предпочитая забить на этого придворного шута и жить дальше. Сходила в душ, приготовила вещи на завтра в институт, даже взялась за любимого Джорджа Мартина, дочитывая его «Пир стервятников». А затем, где-то спустя час, вздрогнула, так как мой телефон вновь разорался как резаное порося. Я недоуменно скривилась, гадая, кого это принесла нечистая? Телефонных мошенников или вдруг у Рюмки возник под занавес дня какой-то важный вопрос. Глянула на экран — номер незнакомый. Но такой, будто бы непростой — с четырьмя восьмерками на конце. — Такси, что ли? — насупилась я, но все же приняла вызов. А спустя секунду впечаталась лицом в раскрытую ладонь, сообразив, что капитально так поторопилась. — Алло? — Мара, какой же все-таки у тебя красивый голос..., — прошелестел мне прямо в ухо бархатный баритон с легкой хрипотцой. А я едва ли собственный язык от шока не проглотила, но совершенно точно обварилась мурашками с ног до головы. Мать моя женщина! — Ты где мой номер нарыл, болезный? — прошипела я в трубку. — Болезный? Ладно, согласен, это лучше, чем Венцеслав. — Тебе чего надо? — А так непонятно, что ли? Любовь у меня случилась. — Какая еще любовь? — Любовная... — Каха! — М-м? — Выздоравливай! — Погоди. Не клади трубку. Пожалуйста... — Еще дурацкие просьбы будут? — фыркнула я. — Да. Спускайся вниз. — Чего? — охнула я и с места подскочила, как в зад ужаленная, а там уж к окну кинулась и глазам своим не поверила. Стоит, касатик! Пятой точкой капот свой полирует и на мои окна точнехонько своими наглыми зенками таращится. И не просто так, а с улыбкой такой, знаете ли... Такой! — Ты чего тут делаешь, убогий? — прохрипела я в трубку. — К тебе приехал. — Зачем? — Ты мне нужна. — Пф-ф, кто-то еще клюет на этот бред сумасшедшего? — рассмеялась я в трубку, но у самой под ложечкой засосало. Ну, потому что это уже было на самом деле не смешно. Одно дело в институте на меня таращиться и подмигивать наглыми шарежками, а другое под окнами лагерь разбивать. К Лоле пусть своей шуршит и там палатки ставит, всю ночь горлопаня ей серенады. — Значит, не выйдешь? — Нет, — рубанула я жестко. — Почему? — Отгадай с одного раза! Но этот грузинский проныра вообще намеков не понимал. Он просто отмахнулся от моей фразы, как от назойливого комара, а затем серьезно и как-то даже угрожающе мне ответил: — Последний шанс, Мара. Спускайся ко мне по-хорошему. — Или что? — Или я поднимусь к тебе. — Ну точно…, — фыркнула я. А он пожал плечами и как-то флегматично выдал: — Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе. Итак, считаю до трех. Раз! — Ты спятил? — Два! — Все пока. — Три! И скинул звонок. Нет, реально! Просто взял, блин и скинул. А затем подхватил что-то с заднего сидения своей крутой тачки и решительно двинул к моего подъезду. Ну, вот прям решительно! Будто бы знал, на какой этаж ему бежать и в какую дверь звонить. А что, если реально знал? Боже, боже… Сердце ухнуло в пятки, да там и осталось валяться в ступоре. Ладошки стали влажными. Но я отмела все эти странные реакции и тут же бросилась к маме, а потом с сумасшедшими глазами принялась раздавать ей ценные указания: — Мама! Мам, если сейчас кто-то позвонит в дверь — скажи, что меня нет! Меня вообще нет! Я уехала! В Тимбукту! Нет! Лучше на Луну! Навсегда! — А кто там? — Царь! — Настоящий? — улыбнулась родительница, а я только тогда ударила себя по лбу, понимая, какую ересь я несу. — Да! То есть нет! То есть да, но...! То есть... просто скажи, что меня нет! Ладно? А в следующий момент раздался звонок в дверь, и у меня едва ли шары из обит не повылазили, как у долбанной ши-тцу. А родительница только покачала головой, да потопала открывать, пока я пряталась за углом и прислушивалась к неразборчивому бормотанию. Бу-бу-бу... И наконец-то дверь закрылась. А я медленно высунулась, а затем открыла рот от изумления, потому что мама держала в руках просто огроменную коробку с белыми розами. Огроменную! — Тут записка есть, Марьяш. Посмотришь? — Ага... Шагнула ближе. Вытащила черный конверт. Открыла. Прочитала. Выпала в нерастворимый осадок. «Знай: я смотрю только на тебя...» ---------- Глава 7 – Какая гадость ваша заливная рыба! Глава 7 – Какая гадость ваша заливная рыба! Марьяна Сегодня на пары я приехала с отвратительным настроением. Во-первых, потому, что мама не позволила мне выбросить в мусоропровод веник от Царенова. А, во-вторых, потому, что вчера она еще сдержалась от расспросов. А вот сегодня любопытную Варвару понесло и за завтраком она начала лить елей в честь властелина институтских понтов. Ко-ко-ко, такой мальчик! — Дочь, ну жест-то широкий, согласись! Парень ведь не просто в интернетиках этих ваших тебе виртуальные цветы прислал из смайликов, а реально заморочился. Адрес твой опять же узнал... На этом месте у меня едва ли не пошел носом чай, который я хлебала. Как сдержалась? Чудом, не иначе! Да и маме не стоило знать, что этот пафосный Альфа-Кебаб, заполненный дешевым фаршем, совсем недавно лично доставил меня домой, не забыв на прощание сунуть мне в рот своеобразный чопик из приличной суммы денег. И не из-за широты своей полугрузинской души, а во имя моего молчания. Так себе романтика первой встречи... — И не курьера отправил, а сам пришел. Тоже плюс к карме, разве нет? И это я молчу, что букет о-го-го какой. И пахнет как вкусно, чувствуешь? — она вдохнула в себя цветочный аромат и замычала, прикрывая веки. — Мам, перестань, — закатила я глаза, — и больше веники от него не принимай, если опять притащит. Договорились? — Хорошо, поняла, — рассмеялась родительница, — букеты под запретом. Но конфеты-то хоть можно брать? — Тоже нельзя. Скажи, что у меня на них аллергия и на его существование в том числе. — Ладно, тогда я жду рассказ, по какому поводу такой симпатичный парнишка попал к тебе в немилость? — Бабник он, мам, — пожала я плечами, — ни одной юбки в институте не пропускает. Кто в лицее при вузе учился, много мне про него интересного и не очень рассказали, мам. Плохой он парень! Очень плохой! — Ой..., — скривилась та ответ, а я хмыкнула. — Да и не до мальчиков мне сейчас. Учиться надо. Соревнования на носу, опять же. Так что, я на ближайшие года три, а то и все пять точно для парней занята буду. У меня, если что, первым делом самолеты... Но всю дорогу до института я нет-нет, да мысленно возвращалась в Кахаславу и тому букету, что он мне притащил. А перед глазами, как приклеенная стояла та самая записка, что отыскалась между нежных бутонов. «Знай: я смотрю только на тебя...» Эффектно зашел, ничего не скажешь. Аж выбесил! Этот принц прекрасно знал, куда именно давить, чтобы у девушки в его честь слюнка потекла. И я все пыталась прикинуть, как бы я отреагировала, если бы была не в курсе его гнилой сущности? Да никак! Я ведь не дура. Я бы точно не впечатлилась от подачек самоуверенного сердцееда, у которого уже жизнь наперед с другой девушкой расписана. Мне что, делать совсем нечего? То-то и оно... — Приехали, — вырвал меня этой репликой из мыслей водитель. Я кивнула ему и уже было потянула ручку двери, чтобы побежать на пары. Но замерла. Потому что к главному входу в институт, как по красной ковровой дорожке, вышагивала отличная парочка — гусь и гагарочка. Они буквально потирались друг о друга, о чем-то оживленно болтая. Толмачева, словно заправская обезьянка висла на своем Кахатолие. А тот, ее не отталкивал. Наоборот — самодовольно лыбился, пятерней наминая ее филейную часть. — Какая гадость, — скривилась я, но из машины вышла только тогда, когда эти двое скрылись в стенах учебного заведения. И припустила вслед, планируя между делом не попадаться на глаза всяким там мерзким монаршим особам. А то с меня станется от души плюнуть им в рожу! Ибо внутри меня кипело негодование, бурлило и требовало выхода. Но почти тут же потухло в моменте, стоило мне зайти в женскую раздевалку. А там снова картина маслом — в толпе зевак как по нотам отыгрывала очередное жестокое шоу местная королева. — Что ты там копаешься, убогое существо? Снимай быстрей. Я жду, — высокомерный голос Толмачевой резанул меня по ушам, а от вида трясущейся Юльки стало тошно. — Прости, Лола. Пуговицы тугие, — бледной и растерянной овцой блеяла Сафонова, расстегивая на себе блузку. Глаза ее были полны слез, подбородок дрожал, а руки тряслись, как у знатного забулдыги. — Шевелись! Не видишь, я мокрая, — еще выше задрала нос Толмачева, а ее свита принялась гудеть и злобно улюлюкать, когда Юлька наконец-то скинула с плеч белую рубашку, оставаясь стоять перед всеми лишь в хлопчатобумажном лифе. Толмачева чуть повернулась в мою сторону, и я увидела, что ее собственная блузка была испачкана кофейными подтеками. Очевидно, это и стало движущей силой того, чтобы над маленькой и беззащитной Юлей Сафоновой снова поиздевались те, кому была чужда эмпатия, человечность и элементарная совесть. — Вот, держи, — передала свою блузку Толмачевой моя подруга, а та наконец-то благосклонно ей кивнула. Но почти тут же изменилась в лице и изобразила рвотный позыв. — Блин, что это вообще? Что за гадость? — строго воззрилась она на Рюмку. — Ты чего мне дала, дура? Она же воняет! — Нет, не может быть..., — задохнулась от стыда Юлька, затравленно оглядываясь по сторонам. — Фу! Разит, как от бомжары! Такое носить нельзя. Согласны, девочки? — все сильнее заводила толпу Толмачева, и она на нее велась. — Да! — загалдели все вокруг. И под этот дикий ор Лола скомкала в руках блузку Юльки, а затем походкой от бедра проследовала к урне и эффектно в нее забросила чужую вещь. Но и на этом не остановилась. У одной из своих припевал взяла стаканчик с кофе и, глядя прямо Сафоновой в глаза, вылила остатки напитка на ее блузку. Намеренно! Чтобы спасать было уже нечего. Первый шок от такой очевидной подлости сошел на нет. Я растолкала толпу и уже было ломанулась к Толмачевой, чтобы как следует донести ей значение понятия «честь» и «человеческое достоинство». Но не успела. Мне наперерез, словно бы читая мои кровожадные мысли, кинулась Юлька и прошептала умоляюще: — Не надо, Марьяна. Не надо! Пожалуйста, не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже. — Но также нельзя, Юль, — попыталась достучаться я до девушки, но тщетно. — Не порть мне жизнь окончательно. Мне и так, как видишь, приходится несладко. Все! И я опустила руки. Потому что слишком хорошо понимала эту девочку. Ей было страшно дать бой, потому что она искренне в себя не верила. И была готова терпеть, только бы агрессор не перешел на новую ступень травли. А пока нам обеим оставалось лишь смотреть на то, как лучезарно улыбалась Лола Толмачева, нежась в лучах своей славы. Как она смеялась и красовалась перед девочками, которые мечтали быть похожими на эту лучезарную дрянь. Как она открывала свой шкафчик и доставала из него сменную блузку. И никто больше не обращал внимание на Юлю, что пыталась собрать в кучку свою не единожды битую гордость, чтобы склеить ее потом, в одиночестве. Все вокруг радовались, что на месте жертвы не они, и спешили присягнуть на верность своей сумасшедшей королеве, дабы не попасть к ней в немилость. Глупое стадо. — Чего ты вылупилась? — все-таки заметила мой злой взгляд Лола. — Хочешь мне что-то сказать? Юлька тут же больно ущипнула меня за руку, а я подмигнула Толмачевой и кивнула: — Просто любуюсь. Спустя всего минуту раздевалка опустела. Юлька отыскала в шкафчике чистую футболку. Прозвенел звонок, и мы поторопились на пару. А у меня из головы все не выходил утренний инцидент. Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы поговорить с Сафоновой, образумить ее как-то. Уверить, что вместе мы сможем дать отпор. Думала даже подключить к этому ее старшего брата. Вариант рассказать о травле взрослым сразу списала в утиль. Не помогут. Вот уж точно, кто сделает только хуже. Они ведь верят, что разговорами с агрессорами можно что-то решить. Так вот — нельзя. Звери не тратят время на диалоги. Они боятся только себе подобных. Точка! И так я затерялась в своих мыслях, что не замечала ничего вокруг. И всю большую перемену пыталась вразумить подругу быть сильной и наконец-то дать отпор. Подключила и Юрку, призывая и его достучаться до сестры. Короче, убила на это полчаса, но так и осталась ни с чем. Точнее, с четким пониманием, что Лола чем-то крепко держит Сафонову за жабры. Осталось только понять чем. — Марьяна, спасибо, конечно, что так за меня переживешь. Но предупреждаю тебя на берегу: вздумаешь вмешиваться в наши конфликты с Лолой, и мы больше не друзья. Я хочу учиться спокойно. Мне война с Толмачевой не нужна. Это понятно? — Более чем, — отшвырнула я от себя салфетку и только тогда напоролась глазами на Царенова, что прямо в этот момент сидел и пытался исподлобья высверлить дыру в моей черепной коробке. Затем он демонстративно взял со стола свой телефон. Многозначительно покрутил его в руке и что-то в нем написал, почти не разрывая нашего зрительного контакта. А спустя секунду на мой мобильный пришло сообщение: «Ладно, я почти поверил, что меня не существует. Но нам нужно поговорить, Мара. После пар — у выхода. Без опозданий». Блин! Марьяна Бедный мальчик. Ему, наверное, больно. Он так страдает. Корона настолько сильно сдавила его несчастную самодовольную черепушку, что она не выдержала и треснула, вызывая непроизвольные приступы словесной диареи. Беда! Кручина! Надеюсь, что однажды он поправится и реабилитируется. А пока... Пошел он в задницу, этот Царь недоделанный! И я, знаете ли, не стала утруждать себя в написании ответного сообщения. Я демонстративно заблокировала гаджет, а затем и вовсе встала из-за стола, давая понять, что нам пора. — Звонок вот-вот прозвенит. — Ага, — кивнула Юлька и тоже поднялась на ноги. Спустя всего минуту мы уже двигались по направлению к выходу из столовой, а я чувствовала, как чей-то пристальный янтарный взгляд изо всех сил пытается высверлить дырку в моей многострадальной голове. Я же лишь передернула плечами и пошагала дальше, ну, просто потому, что плевать мне было на всяких там блудливых королевичей, которые от своих шизанутых цариц удумали погуливать направо и налево. Спасибо, конечно. Но нам такого добра не надо. Подняла голову еще выше, и сама себе кивнула. А затем припустила за Сафоновой, которая шла чуть впереди меня, сгорбившись и будто бы уменьшившись в размерах. И мне снова до боли в груди захотелось ее поддержать хотя бы вот так — морально, просто находясь рядом с этой девочкой, которую совершенно незаслуженно затравила жестокая, захлебнувшаяся вседозволенностью и безнаказанностью сбрендившая королева. Но не успела. Юля уже свернула к нужной нам аудитории, когда меня за руку дернул Юрка и толкнул в сторону, за кадку с раскидистым фикусом. Навис с высоты своего худощавого роста, поджимая губы и зыркая на меня максимально недобро. — Марьяна, — тихо, но непривычно жестко отчеканил парень, — отстань от сестры. Серьезно. — Но..., — уж было кинулась я возражать, да только Сифон тут же меня перебил и еще больше насупился. — Ты. Не. Помогаешь. Ясно? — И что делать, Юр, м-м? Молча смотреть, как твоя сестра шнурует каждое утро лакированные туфли Толмачевой, словно преданная рабыня? — Да, — кивнул он, — потому что лучше так, чем как это было в прошлом году, когда они еще учились в школе. — Что? — недоуменно дернула я подбородком. — Что слышала! Год назад уже была тут одна спасительница сирых и убогих. Вступилась за Юльку, даже попыталась Толмачевой волосы повыдергивать, чтобы та сестру не доставала. Ну и вроде бы на пару недель все затихло. Воцарился мир и покой. А потом бац — и новенькую с позором выгнали из лицея. И не абы за что, а за воровство. Подставили ее или нет, не знаю, но доказательства были неопровержимыми. А когда Юлька без защитницы осталась, то Лола, как с цепи сорвалась. И до конца года трепала ее, как Тузик грелку. И вот сейчас вроде бы все устаканилось, Марьяна. Пусть так и остается. Я тебя, как человека прошу — не лезь в это дело больше. Юльке есть чем рисковать..., — и вдруг на последнем предложении он как-то сдулся, глаза его забегали, и сам парень ссутулился, понимая, что сболтнул лишнего. А я еще раз убедилась, что Сафонова не просто так в прислужнице к Толмачевой угодила. Ее в этот незавидный ранг возвели насильно. И посадили на цепь! — Ладно, — кивнула я парню, — я тебя услышала, Юр. — Супер! — буркнул он, крутанулся на месте и побежал на свое занятие, потому что прямо в эту самую минуту и прозвенел звонок. Да и мне пришлось выкинуть все тухлые мысли из головы, окунаясь в учебу. Но на последней паре я все же вспомнила, что у меня помимо обездоленной и горемычной Юльки прямо по курсу есть еще одна проблема, а именно ходячее полугрузинское величие, которое зачем-то собралось мне что-то сказать после занятий. Можно подумать, мне интересно! Но с опаской в свой телефон я все же заглянула, а затем закатила глаза и застонала, понимая, что Кахаслав преисполнился решимости довести меня до ручки да там и оставить: «Ну, ты прямо выпрашиваешь...» Пф-ф-ф! — Вот же неугомонный, — пробормотала я себе под нос. А после звонка решительно двинула к преподавателю Виктории Сергеевне, которую все упорно звали Ележевика. Это была грузная, престарелая женщина, с отдышкой и прихрамывающей походкой, а потому мой план должен был сработать на ура. — Чего тебе, Крапивина? — спросила старушка, когда я поравнялась с ее столом. — Хотела предложить вам помощь с методичками и учебными пособиями, Виктория Сергеевна. — А-а, — кивнула она и поправила свои жидкие седые волосы, — это ты хорошо придумала, девочка. Собери все вон в ту коробку и унеси ко мне в кабинет. — Так точно, — улыбнулась я и приступила к делу, особо никуда не торопясь. Водитель отписался, что застрял в пробке в получасе езды от вуза, а я просияла. Лорд Нарцисс явно столько ждать меня не будет — банально гордость не позволит. А там уж я еще что-нибудь придумаю, чтобы непрозрачно намекнуть Кахаславу, что его разговоры мне никуда не упирались. Так-то! Ровно через тридцать минут я закончила свои дела. А когда водитель отписался, что ждет меня на парковке, я распрощалась с Ележевикой, подхватила свой рюкзак и врубила пятую космическую скорость, торопясь побыстрее покинуть институт. Выбежала из аудитории и просияла. Коридор был пуст. Лестница тоже. Ну, я и вчесарила. Один пролет преодолела, перепрыгивая через сразу две ступеньки. Второй. Третий. И улыбнулась, когда впереди уже мелькнул просторный холл. Осталось только его проскочить — а там уж я вылечу в дверь, как пробка из бутылки, и скроюсь в машине. И до завтрашнего дня выдохну. И вот уже мои ноги пробежали последние ступеньки. И уже было помчали меня дальше... Но внезапно коснулись лишь воздуха. Да и само мое тело взмыло вверх, потому что меня кто-то резко перехватил за талию и прижал к груди. Твердой. Горячей. И очень-очень наглой груди. Вероятнее всего, полугрузинской, потому что мои рецепторы тут же взвыли оглушительными пожарными сиренами, ощущая до боли знакомый аромат. Восточный. Агрессивно-животный. Сладкий. Ненавистный! Так пахла кожаная куртка, которая до сих пор висела в моем шкафу. Та самая, которую мне пренебрежительно швырнули, когда поспешно увозили из богатого дома, заполненного спесивыми и распоясавшимися подростками. И теперь обладатель этого запаха, обездвижив меня и застав врасплох, тащил под лестницу. Я даже пикнуть не успела — а меня уже утрамбовали в холодную стену. И передо мной возникла знакомая нахальная улыбка и темно-карие глаза, которые смотрели на меня, как на сочный бифштекс. А в следующий момент мир сошел с ума. И этот царевич недоделанный рехнулся вместе с ним тоже. Потому что он внезапно подался на меня всем своим телом. Всем! Вы слышите? Но и этого ему было мало. Он еще и обездвижил меня полностью, жестко зажав лицо в своих горячих ладонях. А затем... Боже, боже! Я открыла рот, чтобы сказать Царенову пару ласковых и еще пару неласковых слов, но он, скотина такая, воспользовался этим. Подло! Нагло! Совершенно недопустимо! А затем резко сократил расстояние между нами и поцеловал... Марьяна Хотя давайте будем честны! Никакой это был не поцелуй. В меня просто-напросто требовательно и с самой натуральной животной напористостью засунули язык и принялись им шурудить так усердно, что у меня закружилась голова! Да какой там! У меня все кишки морскими узлами в моменте посворачивались, пребывая в шоке оттого, что со мной творили! Потому что это было ни капельки не нежно. И не осторожно. Это было жестко! И как-то... Ох! Как объяснить? Царенов будто бы решил, что даже жалкий сантиметр личного пространства между нами — это катастрофически много. И ликвидировал этот зазор с решительностью бульдозера. А затем будто бы поставил себе за цель накачать меня под завязку своим сладким запахом и вкусом мятного леденца, чтобы я, по всей видимости, до конца своих дней вспоминала весь этот кошмар и заикалась. А иначе, как объяснить то, что он, такой горячий и настойчивый сейчас будто бы вылизывал мой рот? Покусывал мои губы. Втягивал их в себя. И еще... Он зачем-то ритмично в меня врезался. Всем своим мощным телом. Потирался пахом о низ моего живота так, будто бы от этих движений как минимум зависела его жизнь. А мне уже и дышать нечем стало... Он ведь даже и не думал сбавлять обороты. Эта яростная атака на мой рот становилась только все глубже, все агрессивнее. И все эти гадкие поползновения в мою сторону таранили меня синхронно с его языком: он то отступал на мгновение, то снова врывался, заставляя меня задыхаться и терять связь с этой реальностью. Ведь шутки ли, меня с каждым его толчком будто бы молниями шарашило! И я пыталась вырваться. Честно! Даже напрягла свое взбитое в тугую пену серое вещество, дабы вспомнить всевозможные приемы высвобождения из такого крепкого захвата. Пару раз даже дернулась всем телом, но тщетно. Потом рискнула его от себя отодрать. Вцепилась пальчиками в рубашку на его груди, но парень лишь тихо зарычал и еще сильнее впечатал меня в стену. А я почувствовала, как его сердце оголтело бесновалось в груди. И жар его кожи я тоже ощутила. И стальную твердость мышц. И его дрожь. Или то была моя? Не знаю... Но воздух уже почти закончился. Легкие горели. Это моя кровь давно от ужаса происходящего вскипела в венах и раскочегарила меня до состояния визжащего на плите чайника. А кого бы нет? Ведь меня этот любвеобильный полугрузинский царевич все никак не отпускал. Наоборот! Он пошел дальше! И теперь он удерживал мою голову лишь одной рукой, целуя взахлеб, с тихими стонами, влажно и максимально по-взрослому. А второй принялся лапать меня во всех стратегически важных местах, издавая при этом низкий, вибрирующий и явно довольный звук, от которого у меня по позвоночнику побежали колючие огненные мурашки. Ведь он делал это так... Ну, так! Понимаете? Будто бы я дала ему на это свое разрешение. Будто бы я давно и со всеми потрохами принадлежала ему одному, и он имел полное право обращаться со мной так нагло и беспардонно. Будто бы он точно знал, что за то, что его ладонь накрыла и сжала мою грудь, я не откушу ему голову. И мой зад облапал он по той же причине. А затем совершенно бесстыжим образом задрал на мне юбку и... И все, блин! Он сделал это одновременно. Все-таки сунул свою оборзевшую до невменоза руку, куда не следовало. А затем наконец-то отлепился от моих губ и спустился ниже, с оттяжкой проводя по мочке уха языком так, что меня едва ли не порвало от острого приступа неприятия и огненной волны электричества, что прокатилась по телу и осела пульсирующим жаром на кончиках пальцев. И дальше он набросился в каком-то абсолютно неадекватном, перекрытом состоянии на мою шею. И, боже помоги ему, я готова была убить этого блохастого мартовского кота, если он оставил там засос! — Ах, ты мерзкая пиявка! Руки от меня убери! — требовательно зарычала я, но Царенов только тихо рассмеялся в ответ и рубанул жестко. — Нет! А затем, словно бы в подтверждении своих слов, снова в меня толкнулся! И где-то тут я и закончилась. Я замолотила руками куда придется. По башке его тупой. По спине и плечами. А затем извернулась и со всей дури клацнула зубами, врезаясь ими уже в его шею. И укусила. Сильно! — Ауч! — в моменте отпустил меня этот свихнувшийся королевич, прижимая ладонь к пострадавшему месту и смотря на меня с комичным удивлением. А вот выкуси, примитивное одноклеточное! И я правда бы рассмеялась ему в самодовольное лицо и, быть может, в него даже смачно плюнула, если бы не торопилась так эпически унести отсюда ноги куда подальше. Я подхватила рюкзак с пола и врубила пятую космическую скорость, делая пару торопливых шагов к свободе, но меня снова тормознули за руку. И терпение мое истлело. Тело стало текучим, почти невесомым. Я мягко увела локоть вниз, разрывая захват. Запястье скользнуло и вывернулось, словно вода. Крутанула бедрами и корпусом. А затем с силой толкнула парня в спину, позволяя ему под весом собственной инерции падать в пустоту. У меня же появилась достаточная фора времени, чтобы окончательно унести отсюда ноги. Но я и пары шагов прочь не сделала, как вросла конечностями в пол. И не абы почему. А просто потому, что этот языкастый кровосос рявкнул мне: — А ну, стоять! И вдруг начал хохотать. Нет, серьезно! Просто откинул голову назад и на полную катушку предался веселью. А я повернулась к нему и смотрела во все глаза, как он, привалившись к стене, потешается. Надо мной? Да он труп, если так. — Кружок самообороны, Мара? — прекратив гоготать, как обкуренный гусь, Царенов облизнулся и томно прикрыл глаза, медленно сканируя меня взглядом. — Ага, — кивнула я, — так что не смей никогда тянуть ко мне свои культяпки. Понял? — Никогда не получится, Мара, — на тихом выдохе и очень серьезно задвинул этот потыканный ловелас, а затем добавил, — я буду это делать снова. И снова. Обещаю тебе. — Так, все! Я отказываюсь слушать этот бред..., — закатила я глаза и решительно развернулась, чтобы все же свалить из этой дурки, но снова мимо. — Ты мне понравилась. Очень. Бам! Бам! Бам! Чего это с моим сердцем? А-а, я знаю! Оно просто пребывало в знатном афиге оттого, что нес этот полудурошный принц. — В любовь с первого взгляда веришь, Мара? Блин, вот же соловей! Вот же гнойный прыщ на идеальном покрывале моей жизни! Ну, ладно, ты сам напросился! Я показательно тыльной стороной ладони и с максимальной степенью гадливости отерла свой рот, а затем скривилась. И выдала, сложив руки на груди и прищурившись: — Верю, Каха. А еще я верю, что влюбленные мальчики, таская букеты одной девочке, никак не должны при этом прикасаться к филейным частям совсем другой особи женского пола. Как считаешь? А ему хоть бы хны. Как об стену горох. Лишь пожал широкими плечами и, как ни в чем не бывало, отбился: — Я свои намерения обозначил. На свидание позвал? Позвал. С цветами под окна твои приехал? Приехал. Не постеснялся и к тебе подняться, дабы там как-то более непрозрачно намекнуть, что я на тебе, Марьяна, завис. И я хочу, чтобы это было взаимно. А ты что? — Послала тебя! И правильно сделала! — змеей прошипела я. — Вот, — кивнул он, — а мне теперь что, с пяток лет от тоски чахнуть? Другое дело, если бы ты тоже обозначила свои серьезные на меня намерения. Я нравлюсь тебе? У нас есть шанс быть вместе? И подмигнул мне нагло. — Ой, — теперь пришла моя очередь смеяться, — и что тогда? Ты бы поклялся мне, что больше никогда ни к одной девушке не прикоснешься, да? — Да! — протянул он ко мне свои грабарки. — Прямо сейчас торжественно клянусь, Мара, что вот эти самые руки, если и будут хватать кого за филейные части, то только тебя. Да и вообще, я бы этого и сегодня утром не сделал, если бы не знал, что ты уже ко мне сильно неравнодушна и вот так дико приревнуешь меня к Лоле. Пф-ф-ф! Чего??? — Умные мысли преследовали этого парня, но он был быстрее…, — усмехнулась я, качая головой. — А какие тогда ко мне могут быть претензии, если нет? — Царенов отлепился от стены и медленно пошел на меня. — Я Толмачеву знаю с детского сада, она мне, считай, как младшая сестра. Это была лишь безобидная шутка. Ясно? Представь себе, мы можем иногда поржать от души, что наши предки спят и видят, как мы с Лолой однажды поженимся. И не только они. Думаешь, я не знаю, какие про нас сплетни по институту гуляют? Да брось, это ведь даже звучит бредово. И на последних словах он окончательно сократил между нами расстояние. А затем протянул свою ладонь, заискивающе склоняя голову набок и переходя на шепот змия-искусителя: — Ну же, детка, дай мне шанс... ---------- Глава 8 – Штирлиц, а вас я попрошу остаться! Глава 8 – Штирлиц, а вас я попрошу остаться! Каха — Ей настолько понравилось мое сообщение, что она читает его уже 5 часов кряду... Психанул. Зарычал и откинул от себя телефон. А затем принялся колошматить грушу с еще большей прытью, чувствуя, как внутри меня поднимается термоядерный гриб раздражения. Я терпеть не мог, когда в кратчайшие сроки не получал то, что хотел. О! А эта блондинка мне прям была все равно, что красная тряпка разъяренному быку. Реально перекрыло. Жестко! Один раз на нее глазами напоролся сегодня и все во мне аж задрожало, будто бы через меня вдруг пропустили мегаватты ослепляющего электричества. Вставило в моменте. На максимум! Ну а чего бы нет? Красивая же. Я вообще вот это все любил — чтобы фигурка точеная и ладная, чтобы мордашка кукольная, чтобы прямо вау! Вылизывал ее жадным взглядом и понимал четко: не зря я за нее лучшему другу по физиономии настучал. Ой, не зря! Такие ей песни соловьем спою по этому поводу, что она сразу и растечется у моих ног на все согласной и влюбленной в меня лужей. Без шансов! Прямо в кассу все. Потому что стандартный набор ванильных подкатов на удивление не возымел эффекта. Хотя, казалось бы, да? Под окна ее на крыльях ночи прилетел. С букетом наперевес к ней на порог едва ли не вломился. В симпатии бурной признался: это вообще девчонки любят. Что еще надо-то было? Я фулл-хаус собрал. А она мордой лица своей, симпатичной до сердечного приступа, крутить удумала. И разговоры со мной разговаривать ни разу не торопилась. Но, давайте честно... Я знал девчонок. Как облупленных знал. Все эти их уловки, ужимки, улыбки и корявые выгибоны, нацеленные только на одно — набить себе цену, чтобы не так обидно было падать мне в руки переспевшим наливным яблоком. Ну а кто бы мог их в этом упрекнуть? Передо мной ведь еще ни одна не устояла. Вот и у Марьяны шансы были откровенно нулевые. Она этого еще просто не знала, потому-то и пыталась еще что-то там трепыхаться. А по факту только сильнее меня раскочегаривала своими строптивыми концертами. Вот и выпросила. А я разве мог девчонке отказать, когда она сама на грех напрашивалась изо всех сил? Нет! Я ведь джентльмен. Да и врать не буду — руки к ней, как протянул, так у меня пробки и выбило. Раз — и все! И мотор за ребрами затроил от резкого выброса адреналина, что шарахнул меня по мозгам и растекся раскаленной лавой по венам. А дальше — чисто кипяток. И меня повело капитально. Я вообще больше не думал, что делаю, зачем и почему. Просто надо. Просто хочу. Просто «фас»! А уж когда я в нее врезался губами и языком, так крышу и вовсе снесло окончательно. Ну, потому что вкусно было. Очень! Она была как карамелька со сладко-перечными нотками ярости и ароматом мандаринового мороженого, малины и сахарной пудры. Просто пушка! Просто навынос! И я весь вскипел до состояния бурлящего свинца за секунду. Накачивал эту девчонку собой. Показывал, как она меня завела с полпинка. И перся! Как в первый раз... А по факту? Нет. Это явно было с каким-то одурманивающим экзотическим привкусом. Да, совершенно точно, я ощущал на языке то, что не пробовал никогда в жизни. Сопротивление... М-м-м! Чума! Но остановиться я уже не мог. Вроде бы где-то еще на периферии сознания я отдаленно слышал вой сирен, которые пытались донести мне, что девчонка против моего натиска. А мне плевать было! Меня плющило и колбасило. А потому мне было глубоко насрать на то, что кто-то что-то там не хотел. Я ведь был только за. Еще вопросы? А с другой стороны — глупости несусветные. Чем я вдруг так безбожно впечатлился? Пуританскими поцелуями и тисканьями под лестницей? Ну, камон! А нет, руки от нереального всплеска кайфа будто бы жили своей собственной жизнью. И я уже не целовал ее даже. Я ее сожрать хотел! И все тискал, гладил, пока меня совсем не перекрыло, и я окончательно не наплевал на то, где мы. И я не знаю, чем бы все это закончилось и как далеко бы меня унесло, если бы Марьяна не извернулась и не укусила меня в шею. Только тогда я наконец-то вынырнул из тестостеронового шторма и сам от себя пришел в ужас. Жесть! Почему? Потому что, отвечаю, вот так и, по сути, на ровном месте меня еще никогда не крыло. Еще раз и прописью: НИКОГДА! А еще я точно мог сказать, что до сих пор не помнил, о чем мы сначала говорили с Марьяной. То был чистый и незамутненный автопилот, потому что все ресурсы моего воспаленного мозга уходили на то, чтобы просто пялиться на нее. На ее восхитительно прекрасные губы, которые прямо сейчас были мной искусаны и истерзаны. На глаза ее пьяные от шока и негодования. На ее горящие щеки и часто вздымающуюся грудь. На трясущиеся руки. И на засос, который я все-таки оставил на ее шее. Черт, да! И только сильно после до меня худо-бедно достучалась реальность. Я завис прямо над Марьяной. В одном жалком шаге. Руку протяни — и она снова будет моей. Но идеальная картинка, тщательно отрисованная поплывшим сознанием, вдруг зарябила, дав трещину. А затем и вовсе осыпалась. — Ну же, детка, дай мне шанс... Но вместо на все согласного кивка я вдруг получил то, что вот вообще никак не ожидал. Ибо девчонка внезапно жестко, как-то даже жестоко усмехнулась и сделал уверенный шаг назад. И смерила меня таким взглядом, будто бы я был по меньшей мере кучкой перебродившего навоза под ее туфлями. — Слушай, а мне вот интересно стало, Каха. Прямо от любопытства в груди свербит. Скажи, а ты с первого взгляда в меня влюбился до того, как мне бабки за молчание всучил или после, м-м? Черт! — Кажется, до, я права? — она откинула голову и рассмеялась. А затем принялась мочить по мне из всех орудий, пока я мысленно ругал себя за несдержанность. За то, что ее гипертрофированная красота взбила мне мозги до состояния крутой пены и я вместо того, чтобы навешать на ее уши отборной лапши, а потом уже смаковать закономерный эффект капитуляции, зачем-то присосался к ней, как обдолбанная пиявка. Вот же гадство! — Ой, наверное, ты пламенными чувствами в мой адрес воспылал тогда, когда на стероидной злобе рычал мне прямо в лицо, что у меня нет ни рожи, ни кожи, верно, Каха? — Марьяна..., — протянул я к ней руку, но эта фурия лишь с шипением отбилась от нее, продолжая мстительно цедить мне слово за словом. — Что, скажешь, еще раньше? О, скорее всего, это случилось тогда, когда твои друзья натянули мне мешок на голову, связали по рукам и ногам и приволокли в твой дом, дабы потешить свое эго страданиями и унижениями другого человека, да? — Марат уже от меня получил за это, — снова пошел я на нее, понимая, что наш разговор движется совсем не туда, куда бы мне хотелось. Но Марьяна лишь смерила меня взглядом полным презрения и процедила ядовито: — За это? — Да... И на этом месте она прищурилась. А затем сама подалась ко мне ближе, указательным пальцем тыча мне в лицо и наливаясь чистой яростью. А дальше расстреляла миномётной очередью из накачанных ненавистью слов: — Ты меня со своими недалекими фаворитками не сравнивай, Царенов. Я прекрасно осведомлена, зачем вы меня приволокли в эти твои элитные хоромы. И что хотели со мной сделать я тоже в курсе. И зачем ты тут внезапно ко мне небывалыми любовными любовями вспыхнул. И не надо здесь корчить из себя мальчика-зайчика — этот номер не прокатит. Ясно? Но и ты себе на своем высокомерном и спесивом носу заруби, уж будь лаской: мне плевать на таких, как ты! Плевать с высокой горы! Хоть что делай — единственное, что ты услышишь от меня, так это простое, четкое и безапелляционное — НЕТ! А дальше Марьяна развернулась и бросилась прочь. А я дал ей убежать, потому что понимал: сейчас от нее положительных реакций не добиться. Но и отступать я не собирался. Наоборот! Я улыбнулся ей вслед, а затем сам себе кивнул, врубая режим «танк» на полную катушку. Разблокировал телефон. Набрал в поисковике свой запрос. Нажал на дозвон и сделал заказ. А затем четко и без прикрас написал девчонке сообщение, в смысле которого не нужно было разбираться, ибо я отказываться от того, что хочу не привык. С тех пор прошло пять часов. Пять! И я, черт возьми, начинал не на шутку злиться... ---------- Глава 9 – Господин назначил меня любимой женой! Глава 9 – Господин назначил меня любимой женой! Марьяна Вот же потный жеребец! Вот же гадкий хронический развратник! Воспылал он ко мне чувствами искренними. Глядите-ка! Да кто поверит в этот поток словесной диареи? Пф-ф-ф! Скорее наступит второе пришествие, чем Каха Царенов полюбит еще кого-то кроме своей исключительно отвратительной и самодовольной персоны. Враль мелкокалиберный. Но выбесил он меня знатно. Прямо постарался от души. И вкус его паскудного языка только продлевал мою яростную агонию. А ведь я старалась его вытравить! Еще как старалась. Пулей долетела до машины, запрыгнула в нее, словно за мной гнались адские гончие, а затем отыскала в сумке мятные драже и вкинула в себя сразу почти половину пачки. Вздохнула облегченно, прикрывая глаза и откинувшись на спинку сидения. Но уже совсем скоро мне пришлось и вторую половину в себя заталкивать, потому что даже через термоядерную перечную мяту пробивался вкус сладкой карамели, который, совершенно точно, на всю мою жизнь теперь будет вызывать у меня тошноту. Приеду домой и белизной свой рот тщательно прополощу! Ух и завелась я! На тренировке прямо заряженная была. Отрабатывала каты, а сама представляла, что снова и снова ломаю неправильному царевичу кости его обнаглевших конечностей, которые он посмел ко мне протянуть. Ведь облапал же везде, гад ползучий! Эх, надо было все же нарушить кодекс чести, гласящий о том, что в карате нет нападения. Да и никто бы меня за это не осудил. Ибо то был бы всего лишь превентивный удар, дабы на стадии зародыша отбить у доморощенного картонного мачо желание тянуть ко мне все свои эти мерзопакостные губы, зубы, языки и руки! Короче, волна оглушительной ярости перестала сбивать меня с ног только под конец тренировки, когда я наконец-то кулем повалилась на татами, чувствуя, что совершенно обесточена. Но своего добилась. Я почти не вспоминала, как ЭТО было. Не перекручивала в голове нон-стопом все те слова, что мне сказал Царенов. Особенно вот эти, где он так легко и непринужденно признавался мне в симпатии. Хотя чего это ему напрягаться, верно? Сегодня он Маше эту восхитительную чушь выдал. Завтра — Саше. Послезавтра — Глаше. Пел песни соловей — а ему все верили. Все, да не все! Я точно на эту ерунду покупаться не собиралась. Как минимум потому, что понимала, откуда дует северный ветер. Мальчику рассказали, чья я дочь. Вот он своими распутными мозгами и смекнул, что можно позабавиться за мой счет. Держу пари, что если я и дальше стану продолжать твердить ему четкое «нет», то этот конь педальный примется меня шантажировать, грозясь сделать секрет моей мамы достоянием широкой публики. Я готова была руку дать на отсечение, что так оно и будет. Но это ладно. Главное — я себя потушила и снова превратилась в Марьяну Крапивину, которой все нипочём, и плевать мне было на домогательства потасканного короля института. Вот только дзен получилось словить ровно до тех пор, пока я не пошла в раздевалку. А ведь сначала все так прекрасно начиналось. Мы с девчонками о чем-то легко болтали, шутили, смеялись. Сходили в душ. А потом я полезла проверить свой телефон, и мои зубы с яростью лязгнули друг о друга, едва ли не перетираясь в костную муку. И все потому, что на экране высветилось сообщение от Кахаслава Великого, который, на чистой и незамутненной вере в собственную исключительную неотразимость, написал мне очередную фантастическую чушь: «Я не прошу тебя влюбляться в меня прямо сейчас, Мара. Но я просто хочу, чтобы ты знала: однажды ты проснешься и поймешь, что уже давно это сделала. А я в этот момент буду рядом. Чтобы ты не испугалась...» Идиот! Но если я думала, что на этом все цирковые выступления от прибабахнутого клоуна подошли к концу, то сильно заблуждалась. Ибо этот парень только начал отжигать и, по всей видимости, тормозить вообще не собирался. Чем старательно доводил меня до ручки. Меня и так трясло, как ту Каштанку, когда я после тренировки входила домой. А затем реально чуть нервный тик не словила, когда мама прямо с порога кинулась ко мне на бурном энтузиазме, размахивая руками. А я пятой точкой чувствовала, что царской придурковатой персоной пахнуло. Глаза аж зарезало! И была чертовски права... — Ой, дочка, вот ты и приехала! — и аж прям пританцовывала на месте, потирая руки. — Что случилось? Уважаемый Константин Рудольфович позвал тебя замуж? — хохотнула я прищурившись. — Да куда ему, — отмахнулась мама, а затем поторопила меня. — Разувайся быстрее! Мне срочно надо тебе что-то показать. Скорее! Сил нет терпеть. Она вела себя, как девчонка, и я даже немного заразилась ее кипучим восторгом. — Ладно, — скинула я кеды с ног и пошла вслед за родительницей, которая мне заговорщически улыбалась. Но зря я это сделала. Ой, зря! Мы вошли в мою комнату. Я щелкнула выключателем, чтобы зажечь свет, но мама тут же на меня шикнула. — Погаси! — Да, что такое? — развела я руками, но та лишь нетерпеливо сама ударила по клавише, и комната вновь потонула в вечерней темноте. — Иди сюда, — и потащила меня едва ли не на буксире к окну, а меня прямо в то же мгновение ошпарило пониманием, что увиденное мне явно не понравится. И как в воду глядела. У меня из окна открывался потрясающий вид. Я уже, кажется, говорила об этом: Битцевский лесопарк, как на ладони. Наискосок, правда, немного портил пейзаж торец соседней панельной девятиэтажки. И все бы ничего, да? Да вот беда — теперь это здание напротив еще малость «преобразили». Совсем чуток. Так, что у меня от шока и ярости едва ли кровь из глаз не пошла. Ну, все потому, что на глухой бетонной стене теперь ярким заревом горела световая инсталляция. И не какая-то там обезличенная. Нет! На ней красовался мой портрет, нарезанный, по всей видимости, где-то на просторах социальных сетей. И не абы как, а в ореоле пульсирующих сердечек и поцелуйчиков. А ниже огромными буквами горел призыв к действию: «Инструкция: посмотри в окно → улыбнись → вспомни обо мне». Жесть! Как он вообще это провернул? — Какой кошмар, — прохрипела я, в ужасе хватаясь за шею. — Почему же, Марьяна? — искренне удивилась мама и глянула на меня вопросительно. — Ведь это так романтично! Ты посмотри, что этот мальчик ради тебя творит. Он же влюбился в тебя по уши! Не иначе... — Мам! — закатила я глаза. — Ну ты гляди, как он из кожи вон лезет, чтобы тебя впечатлить, детка! — Он уже..., — скривилась я. — Может, все-таки дашь этому парню шанс? — Мам, не разочаровывай меня, — в отчаянии выдохнула я. — Но почему? — Да, потому что, блин! — рассмеялась я, правда сама поразилась тому, как истерично звучит мой голос. — Этот персонаж поставил на поток такие вот ухаживания. И цель у него не меня впечатлить, уж поверь. Ему просто необходимо поставить галочку. Закрыть гештальт. Похвалиться перед друзьями. Любой ценой. А когда средства располагают, то ничего не жалко для ее достижения. Понимаешь? — Понимаю, — улыбнулась мама, а затем кивнула в сторону окна и усмехнулась. — Но красиво, черт побери! Для меня никто и никогда даже близко такого не делал. — Какие твои годы, — тепло обняла я родительницу, глядя с ненавистью на световой луч, который делал меня звездой на районе благодаря спятившему царевичу, который не воспринимал слово «нет». А жаль. Придется теперь как следует разучивать его вместе с ним. Потому что «да» ему явно не светит. Без шансов. Каков итог? Ну... На достигнутом Царенов не остановился. Почти в полночь вновь прислал сообщение сомнительного характера: «Думаешь обо мне?» Разумеется, черт побери! Гуглю, как наложить в кратчайшие сроки порчу на человека. Но сообщать ему об этом не стала. Смысл? А он на своем не остановился и снова настрочил: «А я о тебе думаю». «И вспоминаю, как целовал тебя». «Мне понравилось. Очень!» «Теперь не знаю, как доживу и не сдохну в ожидании, когда это случится снова...» Вот за что мне это все, а? До глубокой ночи не спала. Пялилась в окно на свой мигающий портрет и дебильное послание, мысленно посылая на буйную голову Кахи Царенова всевозможные небесные кары. И да, все, как он и хотел, уснула я с его именем на губах: — Что б ты провалился, Кахаслав... Вот только обнаглевший в край царевич наутро был живее всех живых. И снова принялся меня изводить! Марьяна Хотите честно? Я не верила, что барского запала надолго хватит. Ну и искренне надеялась, что у этой коронованной личности мозгов в черепной коробке достаточно, чтобы оценить степень моего к нему пренебрежения. Вот только я даже не догадывалась, как эпически я ошибалась. И что градус прибабахнутых поползновений в мой адрес от Кахи Царенова день ото дня будет только крепчать. Но так оно и случилось. Четверг встретил меня на удивление благосклонно. Я чувствовала себя бодрой и полной сил. Сделала зарядку, плотно позавтракала и припустила было уже на выход, дабы отправиться на учебу. Расцеловала маму, желая ей доброго и продуктивного дня. Обулась. Оделась. Потянула на себя входную дверь. И зависла. Потому что прямо напротив меня стоял курьер в фирменной куртке известной на всю Москву сети кофеин и улыбался от уха до уха, держа в руках стакан с неизвестным напитком в картонном держателе. А я даже и послать его по известному маршруту не успела. Растерялась. Хотя и понимала, откуда вестимо. И не ошиблась. — Марьяна? — Я... — Доброе утро, Марьяна! Разрешите скрасить начало вашего дня чашечкой ароматного латте, заказанного специально для вас пылким и ярым поклонником. Застрелите меня! — Итак, этот напиток был создан в вашу честь и носит название «Пряный Восток». Очень оригинально... — Основа: американо на обычном молоке, с добавлением капельки сиропа кардамона, шафрана, меда и щепотки морской соли. Вкус обещает быть загадочным и пикантным, а послевкусие богатым и насыщенным. — М-м, круто, — подняла я два больших пальца вверх, но напиток у курьера все-таки приняла. Демонстративно скрутила крышку с верхнего защитного колпачка и прилично отхлебнула. Прикрыла глаза и закивала. — Ладно, грузинская морда, живи пока, — пробормотала я. — Простите? — криво улыбнулся мне курьер и переступил с ноги на ногу, заламывая руки, но я лишь отмахнулась от мальчонки и кивнула ему, давая добро как-то побыстрее скрыться с моих глаз, что он тут же, пулей и сделал. А я фыркнула и застонала потерянно. — Что, дочка, мальчик нашел твое слабое место? — за моей спиной хмыкнула мама, а я лишь пожала плечами. — На заднем дворе садил картошку, а нашел нефтяную скважину, — фыркнула я, прихлебывая из кружки. А вкусно, черт побери. Прямо девять баллов из десяти. Так уж и быть, не откушу сегодня нос этому Альфа-Кебабу. Пусть дальше заветривается и тухнет. Мухам же нужно тоже что-то кушать. А так — да, я была повернута на кофе. И отказаться мне от него было практически нереально. Да и какой в том практический смысл? Все равно Царенов от меня не отвалит, да и я назло трамваю ходить пешком не собиралась. А так хоть любимого напитка попью. Хоть какая-то моральная компенсация мне будет за потрепанные нервы. Сама себя успокоила и помчалась вниз по лестничным пролетам. А когда уселась в машину к водителю, то достала телефон и закатила глаза. Так и знала ведь! Уже настрочил, окаянный! «Доброе утро, неприступная! Надеюсь, что ты проснулась и сразу же вспомнила, что я еще в твоей голове? Не благодари — это подарок. Кстати, рецепт твоего кофе я придумал сам. Не выливай его в урну, пожалуйста. Он не в чем не виноват!» Собака сутулая! Сообщение смахнула, естественно, оставив его без ответа. А вот по личной страничке надоедливого самовлюбленного царевича решила немного полазить. Чуть-чуть совсем. Подумаешь, одним глазком посмотрю, что там у этого придурка в ленте мелькает. Поди, лишь голимые понты: девочки, тачки, бары, рестораны... А нет. Сторис — пусто. Да и в ленте почти нет фото. Провалилась в альбомы: тренировки, путешествия — но все без лиц. Просто какие-то макро-кадры, борцовский ковер, медали, сбитые костяшки. Скроллила на автопилоте. А потом — бац. И зависла... Я прокашлялась и заозиралась по сторонам, будто бы меня кто-то мог поймать с поличным и ударить по рукам за то, чем это я тут вздумала заниматься в столь прекрасное утро. Бессовестная. Ну а чего он? Фотографии такие выкладывает, а? Ну и не то, чтобы я прям впечатлялась. Пф-ф-ф! Тоже мне. Эка невидаль. Да я на соревнованиях и покруче видала парней. Наверное... А тут — он. Сам Царь. В одних трениках, преступно низко висящих на узких бедрах. Без футболки. Без стыда и без совести. Вообще! Зато с этой своей ленивой улыбкой на скуластом лице, от которой за километр фонило раздутым до самых небес самомнением. Кликнула на фото. И, прикусив губу, приблизила в том месте. Ну, в том самом... Знаете ли! Уф! Обычное дело. Обычное тело. У всех же есть пресс, да? У всех эти дурацкие восемь кубиков в наличии и узкая дорожка волос, уходящая под резинку чертовых штанов. Подумаешь, нашел чем удивить. Тоже мне... А, может, это и вовсе фотошоп? Кто знает? С этого доморощенного мажорского хинкального короля станется себе чего-нибудь привлекательного на телеса прикрутить. Блин! Ключицы какие... А это что? О! Капелька воды на груди. А, ну да. После душа здесь. Босой. Хм-м-м... Капец, тип! Хоть бы шрамом от аппендицита разжился, что ли. Не знаю. Пальцы ног не мог себе кривые и волосатые заиметь? Это что еще за фигня? Преступление такому бессовестному троглодиту таким быть. Ну, таким... Ужасным! Заблокировала экран. Тут же снова его включила. Засмотрелась опять. Вздрогнула лишь спустя несколько секунд, роняя телефон из рук. Он с громким шлепком упал на пол, а я чертыхнулась. Это водитель кого-то задул клаксоном, а я на измену с перепуга присела. Глупая. — Что случилось? — поинтересовалась я и вытянула шею, чтобы рассмотреть, что там происходит на дороге. — Да вон, раскорячились «интеллектуалы» сразу на две полосы, а из-за них пробка собралась. — Вот же упыри, — закивала я часто и подалась еще ближе, рассматривая аварию впереди, по причине которой мы десять минут кряду плелись со скоростью улитки, торопясь опоздать на пары. А затем громко заковыристо выругалась, потому что перевела взгляд чуть левее и выше. И наконец-то во всей красоте разглядела то, на что до этого вообще внимание не обращала. И тут же выпала в нерастворимый осадок! — Гад! — зарычала я. — Скотобаза бессовестная! Ржавый шампур! Кусок петушиного фарша! Ну, я ему задам!!! И кулаком для пущей убедительности погрозила в сторону цифровых билбордов, на которых красовался возмутительный призыв к действию. И нетрудно было догадаться, кто именно постарался разместить все это непотребство в аккурат возле моего дома! Три штуки. Одни за другим. На первом мигало во весь экран мое имя капслоком. На втором:«Пожалуйста!» И на третьем:«Пошли со мной на свидание!!!». А я в шоке прижала пальцы к губам и поняла, что сводить Каху Царенова все же надо. Вот только не на свидание, а в дурку. Да там и оставить мальчика, пока его основательно не прокапают сильнодействующим успокоительным. Эх, знала бы я, что это все лишь начало и господин только начал разминаться. Ягодки пойдут потом... Марьяна Но в тот момент я для себя твердо решила, что единственно верный путь избавиться от банного листа по имени Каха Царенов — это стойко его игнорировать. Тут же пожалела, что приняла чертов кофе, пусть он хоть тысячу раз был создан ради меня таким вкусным и необычным. Плевать! Теперь, наверное, этот недорезанный аппендикс вообразит себе, что это что-то, да значит. Что его морда самовлюбленная могла бы мне понравиться. И что я лишь цену себе старательно набиваю прежде, чем дать ему зеленый свет. Блин, вот я глупая гусыня! Но стаканчик все же до конца добила, мысленно повторяя себе, словно священную мантру о том, что я более ни за что на свете и даже если мне за это заплатят, не полезу на страничку к кареглазому мартовскому коту. И уж тем более не стану залипать на его все эти его выдающиеся части тела. Мне что, заняться нечем? Пусть он хоть в лепешку расшибется со своими дурацкими ухаживаниями и скупит все рекламные баннеры в столице. Ничто не вечно под луной, вот и невыносимый мажор с явной манией величия выдохнется рано или поздно. А я точно не собираюсь становиться очередной поматрошенной и брошенной галочкой в бесконечной коллекции разбитых девчачьих сердец Кахаслава Непрекрасного и Непримудрого. Короче, накрутила я себя, как следует. На славу! Так, что, кажется, мысленно прокляла не только надоедливого царевича, но и всю его семью до седьмого колена. Нечаянно! Не стоит думать обо мне плохо. Это вышло совершенно случайно. Да и вообще, не я виновата в том, что Шарик у нас балбес. Вот в таком душевном раздрае я и добралась до вуза. Выдохнула напряжение и приготовилась к очередной схватке с тенью. А там уж торопливо припустила к главному входу. Но уже будучи рядом с раздевалкой, существенно замедлилась, а потом и вовсе притормозила. Судя по оголтелому визгу, внутри тусовалась местная ошалевшая дива — Лола Толмачева со своим гаремом из заклятых, завистливых подружек. А я и не знала, как быть. Потому что, по всей видимости, там снова унижали мою подругу. Вот только защищать мне ее запретили. Я неуверенно переступила с ноги на ногу, до боли прикусив щеку изнутри, и только уже было потянулась к дверной ручке, чтобы все же переступить порог раздевалки, но снова замедлилась, замечая субтильную фигурку, мелькнувшую за высокой кадкой с деревом в конце коридора. Присмотрела и выдохнула. Рюмка. — Ты чего тут окопалась? — спросила я у девушки, добравшись до нее и усевшись рядом с ней на широкий подоконник. — Толмачева сегодня не в настроении. Я решила не рисковать своей шкуркой, — пояснила Юлька. — Кто обидел принцессу? — вопросительно приподняла я брови и дурашливо скривилась. — Царь. Пф-ф-ф! — Корону не поделили? — хохотнула я, доставая из сумки кислого мармеладного червяка. Сунула один в рот Юльке. Второй — себе. Зажмурилась от удовольствия. — Если бы. Каха снова кинул Лолу. — Снова? — напряглась я. — Ну, да. Я же говорила тебе, что его порой клинит и он временно дает Толмачевой отставку, чтобы покуролесить на стороне. Потом нагуляется и снова к ее ногам бежит, как верный и преданный пес. Вот как... — Устроили шоу на парковке. Минут как десять тому назад. Лола орала Кахе, что ей осточертела его блудливая натура и все эти его резиновые «пятиминутки», которых он неистово натягивает на свой «глобус» пачками. А тот лишь щелкнул ее по носу и выдал, что она должна радоваться и уйти в чертов загул, избавившись от такого малопривлекательного балласта. — Высокие отношения, — пробормотала я. — Интересно, кто она? — усмехнулась Рюмка. — Она? — недоуменно нахмурилась я. — Ну, новая жертва Царенова, — пожала плечами Сафонова. А я пожевала губы и все же решила кое-что для себя прояснить. Ну так, чисто на злобу дня, не более. — Кстати, о птичках. Слышала вчера разговор двух девчонок в библиотеке. Они как раз обсуждали этого вашего Казанову на минималках. Так вот, одна авторитетно и с пеной у рта вещала другой, что Лола и Каха — просто друзья детства. Считай, что молочные брат с сестрой. И сказал ей это все не абы кто, а сам Царь. Прикинь? Юлька на этом месте резко ко мне повернулась. Замерла. Прищурилась. А затем смерила меня долгим, до ужаса пронизывающим взглядом. Неприятным, аж жуть! А дальше выдала: — И давно Царенов тебе эту фантастическую лапшу на уши развесил, Марьяна? А главное — когда успел? Вы же без году неделю знакомы. Кого там — сегодня пятый день! Вот же черт! Да, да, я не умела врать. Каюсь! Двоечкой по кумполу мочить — это было по мне. А вот эти все социальные игры — не мое. — Да ну тебя, — отмахнулась я, рассмеявшись, — зачем мне врать? — Затем, что ты очень красивая, Марьяна. Тебя две первые недели сентября не попытался склеить разве что ленивый. Так что не надо мне тут ля-ля. Каха бы тебя точно не пропустил. А значит, уже начал плести вокруг тебя свою паутину. Что, уже звезду с неба в твою честь назвал? Еще нет? А может, на кране в твое окно с букетом белых роз влез? Что, тоже еще не успел? А может... — Юль, перестань! — шикнула я на подругу. — Это ты перестань, Крапивина. Царенову впору методички писать, как добиться девушку и разложить ее в коленно-локтевой за пару дней. А потом, когда огонь «первой любви» пройдет, он снова побежит к своей «сестренке» и примется на глазах у всего института запихивать язык ей в рот и по темным углам выбивать из ее рта томные стоны. — И сколько раз он это проворачивал? — скривилась я. — Овердофига, Марьяна, — закатила глаза Юлька и изобразила рвотный позыв. — И Лола спокойно жрет все это дерьмо? — в полнейшем непонимании развела я руками. — Любовь зла, моя милая. — Да уж..., — устало потерла я виски, по которым болезненно заухала вскипевшая от неприятия кровь. Ну, потому что, какого художника, а? Фу! Просто фу! — Расскажешь, что он сделал, Марьяна? — заговорщически пихнула меня Сафонова. — Да ничего такого, — пожала я плечами. — Ну же, колись. Или клянусь, я прямо здесь и сейчас помру в самом расцвете лет от острого приступа любопытства, — и рассмеялась. И я вместе с ней. — Ну, такое, — дернула я подбородком, — сначала просто подвалил после занятий и позвал на свидание. Потом начал в сети строчить и в друзья набиваться. Кофе сегодня под дверь мне припер. А еще... — Что? — На здании мою фотку подсветил с какой-то ванильной лабудой и рекламные щиты выкупил, призывая сказать ему «да». — Какая эпическая кринжатина, — сморщила нос Сафонова. — Не говори, — закивала я, соглашаясь с тем, как бредово все это звучало. — Надеюсь, ты всем этим пылепусканием в глаза не впечатлилась, Марьяш? — участливо и с некоторой степенью жалости глянула на меня Юлька, а я фыркнула. — Я похожа на дуру? — Честно? Нет! Поэтому я за тебя и переживаю. Иначе мне было бы плевать совершенно, что ты со стопроцентной вероятностью станешь еще одной из тех, кого поимел и бросил наш Царь-царевич, Король-королевич. — Юль, ну все! — Просто он обалденный. И все девочки писаются от него кипятком. Вот я и переживаю. — Все будет нормально, — отдала я ей под козырек. — Будет, да. Если ты ни в коем случае не станешь ему верить, Марьяна. Потому что Каха — лжец восьмидесятого уровня. И вообще... — И вообще, — дернула я за прядку подругу, — я устала о нем говорить. Давай переведем тему, я очень тебя прошу. Иначе меня стошнит. Как раз в этот момент из раздевалки выпорхнула толпа девчонок под предводительством Лолы Толмачевой. И мы с Юлькой тут же припустили в ту сторону, так как до звонка оставались лишь жалкие пять минут. Пулей переоделись. Переобулись. И погнали дальше. Но спустя два лестничных пролета притормозили, потому что у Юльки развязались оба шнурка на ботинках. И пока она по новой себя шнуровала, то, запыхавшись, спросила: — Через две недели в Лужниках концерт Вани Дмитриенко. Отец подарил мне билет в VIP-ложу, но, честно говоря, я не хочу идти туда одна. Пойдешь со мной? — На Ваню я бы сходила, — потянула я и тут же полезла смотреть стоимость билетов. Нашла. Нервно сглотнула. Офигела! Вот только сказать, что для меня это за гранью, язык не повернулся. В вузе никто не знал, что я по факту из обычной семьи со среднестатистическими доходами, а личный водитель — это лишь подачка с барского плеча моего биологического отца, который долгие годы задвигал меня на полку. — Я подумаю, Юль, — туманно отмахнулась я и заблокировала телефон. А дальше мы снова бросились бежать, так как звонок наконец-то прозвенел, объявляя начало учебного дня. Немного опоздали, конечно. Но не критично. Уселись за свои места и чуть перевели дыхание, а там уж окунулись в увлекательный мир финансов и налогов, который захватил нас с головой. Всех, да не всех. Потому что спустя всего ничего мой телефон вдруг завибрировал у меня в кармане пиджака. А я взяла и зачем-то его достала. А затем обварилась негодованием, когда увидела, что это очередное входящее сообщение от распутного, бесстыжего и бессовестного короля института. И уж не знаю почему, но я зачем-то кликнула по экрану и прочитала то, что он там мне удумал строчить. И зависла... Потому что в сообщении был лишь прикрепленный электронный билет в VIP-ложу на Ваню Дмитриенко в Лужниках. На тот самый концерт, на который меня и приглашала Юлька. На тот самый, на который я совершенно точно не пошла бы, постыдившись просить у мамы столь огромную для нас сумму. И на который и теперь не пойду. Но, блин, как он узнал? Хотя неважно! В любом случае зря Царь старался. Икрой заморской баклажанной меня не впечатлить. Я скала! Неприступная крепость! Фиг ему, а не я! Да только запал мой быстро сошел на нет, когда следующим после билета сообщением от Кахи прилетело еще одно. Смайлик — сердце. А за ним приписка, от которой моя челюсть метафизически бахнулась на пол и разбилась: «Спасибо, что заценила мою фотку сегодня. Ты сделала мой день. Кстати, раз пошла такая пьянка, то я закинул специально для тебя целый приватный альбом. Не благодари». Чего??? И руки мои форменно затряслись... Марьяна Я суматошно полезла в профиль Царенова. И плевать мне было, что я обещала себе этого не делать. Мне нужно было кровь из носу знать, насколько эпически я накосячила. Сердце за ребрами заухало, как шальное. Во рту пересохло. А спустя всего лишь минуту я со всей дури впечаталась лицом в свою ладонь и застонала. Боже! Я фантастическая неудачница! Но да, черт возьми, да! Очевидно, в тот самый момент, когда мои глаза узрели этот испанский стыд, в виде рекламных щитов, призывающих меня пойти с Кахой на свидание, телефон решил, что поставить лайк-реакцию на его фото в сети — это то, что мне не хватало для полного счастья. Блин! Конечно же, я тут же убрала сердечко там, где его и отродясь быть не должно. А затем оголтело принялась жевать губу, прикидывая, как можно выкрутиться из создавшегося щекотливого положения. Мне-то плевать, но… Это грузинское божество, обглоданное всеми девицами потока, еще апоплексический удар на радостях хватит. А мне потом на могилку к нему ходи, пластмассовые цветочки носи. Вспоминай добрым словом. А я не хочу! Что же делать-то, а? — Крапивина, телефон мне на стол, — громоподобный голос преподавателя заставил меня вздрогнуть и снова чуть не выронить мобильный из рук. Но на этот раз я не оплошала, а даже нашлась, что ответить по теме. А там уж и про Кахатолия Приставучего забыла, слава богу, усиленно вгрызаясь зубами в гранит науки. И хочется сказать, что очень даже успешно. До самой большой перемены жила себе припеваючи и горя не знала. Но в огромном зале столовой мне, ни заскучать не дали, ни поесть нормально не позволили. Друзья весь аппетит изнахратили, подсунув мне под нос очередные страсти мадридского двора. — О, Толмачева открыла свой аккаунт в сети, — потянул Юрик и присвистнул, разворачивая к нам фотографию Лолы в одном лишь тонюсеньком купальнике, который почти ничего не скрывал на идеальном и загорелом до черноты теле. — Еще интересные новости будут? — закатила глаза и зевнула Юлька. — Я что-то пропустил? — нахмурился ее брат. — Царь бросил Царевну, — пожала плечами Сафонова. — Вау! И кто новая фаворитка? — дурашливо поиграл бровями Юрка, а я, не успев пнуть подругу под столом, услышала ее ответ и выдохнула. — А разве есть разница? Этот мартовский кот потаскается по чужим крышам и обратно превратиться в преданного экстерьера Толмачевой. Нам ли это не знать? Сколько это уже было раз, м-м? — задумчиво постучал по нижней губе Юрка. — В прошлом году только раза три. Или нет, кого! Даже четыре, — закивала его сестра, а затем усмехнулась. — Интересно, в этот раз файтинг будет? Прикинь, Марьяна, год назад, вот также в сентябре, в корпусе довузовского образования заруба прямо была. Лола подошла к сопернице и при всех вылила на ее голову остатки супа, слитые в одну тарелку. А затем прикинулась невинной овцой и сделала вид, что это все случилось совершенно случайно. И все вокруг подтвердили, что так оно и было. — А сам Каха, что сделал? — спросила я, гоняя по тарелке зеленый горошек и, кажется, ненавидя весь этот волшебный серпентарий на предельных значениях. — А его в тот день не было, — фыркнул Юрка. — Ясно... — Последнюю девочку жалко было, — грустно потянул Сифон. — Это да, — кивнул его сестра. — Что с ней сделали? — покрылась я колючими, пробирающими до костей мурашками. — Пригласили на вечеринку. Типа, как примирение сторон и все такое. А потом эту дуру наивную чем-то там накачали запрещенным, раздели догола и все непотребство слили в сеть. Но скандала не было, родители ее быстро забрали и в другое место доучиваться перевели, — флегматично рассматривая свой маникюр, спокойно и безжизненно выговаривала Сафонова. Затем подняла на меня уставшие глаза, пожала плечами и зафиналила: — Я ж тебе говорила, что Лола — отбитая на всю голову тварь. И ей за радость травить людей. Хлебом не корми, дай кого-нибудь опустить ниже плинтуса. — Боже, — зажала я рот ладонью, — и после всего этого Каха продолжает с ней встречаться? — Как видишь, — подтолкнул ко мне свой телефон Юрка. А я уставилась на фотографию, по которой поняла, что Царенов от первого и до последнего слова мне врал. Ибо на том самом снимке он тепло обнимал Толмачеву, старательно засовывая язык ей в рот. Она сидела на капоте уже знакомой мне машины, которая принадлежала лживому мажору. А рядом с ней раскорячился огроменный букет алых роз. Дата – август этого года. Подпись под фото и вовсе не оставляла поля для фантазии: «Любимый поздравил меня с Днем рождения». Какая грязь! Как раз на этом месте в столовую, весело гогоча и улюлюкая, вломилась компания Царенова в полном своем составе: все те парни, что когда-то скрутили меня посреди парка и увезли в неизвестном направлении и он — перебродившая отрыжка этого мира. Ой, мне что-то нехорошо! Я прямо вот сейчас вспомнила, как этот великовозрастный враль совал мне язык в рот. Как елозил там им. Как грабарками своими меня лапал. У-у-у!!! Мне срочно нужна дезинфекция! Немедленно! Решительно отодвинула от себя поднос с едой, понимая, что не смогу проглотить ни кусочка. А еще, что не в силах сидеть тут и ощущать на себе липкие, совершенно провокационные взгляды одного конкретного персонажа, который явно попутал берега! Ну и на фига козе баян, да? Я решительно кивнула ребятам и сообщила, что мне нужно в туалет. А там уж спокойно покинула столовую, ощущая на себе чей-то сверлящий взгляд. Вот только чей? Вопрос… И у меня не было бы сомнений, если бы уже после последней пары этот день не вознамерился вновь устроить мне чертово фаер-шоу. Хотя я могла бы и сразу догадаться, что дело пахнет керосином. Шутки ли? Весь институт ломанулась домой, а тут подозрительная тишина. Какая-то даже зловещая, но я предпочла ее не замечать. И зря... Потому что стоило мне только зайти в раздевалку, как за мной в нее скользнули несколько теней. Дверь с громким хлопком закрылась. Завертка провернулась. А передо мной, словно королевишна, на пуфике расселась она — звезда пленительного счастья! Нога на ногу. Белозубая улыбка сверкала так, что затмевала свет солнца. Ресничками хлопала. А затем, когда я оглянулась по сторонам и оценила всю прелесть ситуации, Лола Толмачева встала со своего насеста и пошла на меня. Медленно. И все еще приветливо мне улыбаясь. Остановилась в шаге от меня и дернула подбородком. — Ты Марьяна, да? — Да, — кивнула я. — А я Лола. — Супер, — хмыкнула я и состряпала вопросительное выражение лица. — Будем знакомы? — Угу... И девчонка не стала ходить вокруг да около. Она протянула ко мне ладонь, требовательно пошевелила наманикюренными пальцами и ультимативно рубанула: — Дай сюда свой телефон, Марьяна. Живо! Воу... ---------- Глава 10 – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих Глава 10 – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих Марьяна — Марьяна, яме*! Громкий окрик тренера прокатился по залу, как гром среди ясного неба, а я сразу же сделала шаг назад, виновато опуская голову. Моя партнерша по кумите** выплюнула капу и потерла ушибленное ухо. — Прости, — произнесла я одними губами, тем не менее чувствуя, как в груди клокочет ярость. — Нормально все... Мой сенсей подошел ближе и строго на меня воззрился, а я нервно облизнулась, внутренне готовясь принимать нагоняй. И не зря, в общем-то. — Что творим? Когда это я дал задание вести бой без правил, м-м? Или ты вдруг резко позабыла цель нашего вида спорта, Марьяна? Так я тебе напомню: мы на татами оттачиваем свое мастерство, а не побеждаем любой ценой. Мы уважаем своего партнера. Жестокости ради жестокости здесь нет места. Мы самосовершенствуемся, а не демонстрируем свою силу над слабыми. Ибо это залог неудачников и трусов. — Моя вина, тренер, — кивнула я, понимая заслуженность каждого слова, произнесенного в мой адрес. — Если ты переполнена агрессией, то должна научиться контролировать ее, а не сливать на своего партнера. Мы можем обсудить причины всплеска твоих негативных эмоций, Марьяна. Разумеется, если ты этого хочешь. И меня прорвало. — Я хотела сегодня ударить первой, тренер. Сильно! Чтобы мой обидчик захлебнулся кровью из разбитого носа. Но я бы даже и не подумала остановиться на этом, а продолжила бить еще и еще, потому что человек этот — гадкий, подлый и злой. И он не заслуживает, чтобы к нему относились с уважением. Вот так вот! — А ты? — спокойно спросил сенсей. — Что? — Ты заслуживаешь, чтобы к тебе относились с уважением, Марьяна? — Я... И я осеклась, понимая, о чем именно говорил мой мудрый учитель. И тут же потухла. Будто бы я еще секунду назад была горящим факелом, а сейчас меня сунули в ледяную воду. И я с протяжным шипением пришла в себя. — Сила и мастерство даны тебе, чтобы быть выше гадких, подлых и злых людей. Ибо, чтобы ударить первой, нужно спуститься со своего пьедестала на их уровень. Но и в том случае, ты должна помнить и никогда не забывать самое важное, Марьяна — в мире не станет подлых и злых людей меньше, если более сильный, как ты, ударит первым того, кто является более слабым. Даже если он мастерски вынуждает тебя это сделать. Я кивнула, опуская плечи и выдыхая остатки своей ярости. Но все же стиснула кулаки и буркнула: — Пусть только даст мне повод. — Верно. Тогда ты будешь в своем праве, Марьяна. — Спасибо, тренер! — Не за что. Но на сегодня ты свободна. — Но... — Это не наказание. Это пауза для осмысления и успокоения, — спокойно, но жестко отчеканил сенсей, а я не смела возражать. Лишь дернула на себе пояс и поклонилась, а затем проследовала в раздевалку, костеря всех на свете: моего отца, бессовестного Каху и долбанутую Лолу Толмачеву, из-за которой сегодняшняя тренировка накрылась медным тазом. И было бы из-за кого, да? Но ведь царь-то у нас ненастоящий! И корона у него пластмассовая. И трон не железный. И верноподданные явно с придурью. А мне страдай. Мучайся... Эх! Хорошо, хоть у меня мозги на месте были и никуда не утекли в неизведанном направлении. Иначе бы точно уже сегодня мне подыскивали новое место учебы, а королевская болонка штопала свое разбитое лицо. Ибо я даже не сомневалась в том, что на дело она шла именно с таким умыслом — выдрать мне волосы и выцарапать глаза, чтобы ни один венценосный негодяй более не глядел в мою сторону. А тут такой эпический облом по ее душу. Прикрыла глаза на выдохе и снова перемотала сцену в раздевалке от и до. — Дай сюда свой телефон, Марьяна. Живо! — Зачем? — сложила я руки на груди. — На моем деньги закончились, а мне кое-кому позвонить срочно надо. Прикинь? — весело рассмеялась Толмачёва, а вслед за ней и все ее злобные фрейлины. Хотите честно? Эта девица получила бы от меня аж целое и эпическое НИЧЕГО. А потом бы у нас случился славный мордобой. Но вот незадача – я обещала маме в вузе учиться нормально и не позорить отца. Я не могла ее подвести. — Ну, раз так..., — пожала я плечами, доставая из заднего кармана джинсов свой мобильный. Разблокировала и передала его в руки Лоле. А та, едва ли не истекая слюной от предвкушения кровавой бани, полезла шерстить мои социальные сети и переписки. Да только найти там жареного было уже невозможно. Потому что все, что было от Царенова вестимо до этого момента, я скрупулезно смела в кучку и выбросила в мусорную корзину сразу же после большой перемены. Ну, потому что мне этот приставучий как банный лист, парень никуда не упирался. Смысл мне от него весточки хранить? Ой, как феерически я себе соломки подстелила. Аки боженька! Но Лола на этом не остановилась. Эта хитрая дрянь лишь усмехнулась, заполировав меня убийственным взглядом и действительно принялась набирать чей-то номер. А затем поставила на громкую связь, глядя на меня с ненавистью и в упор. — Алло? — спустя два гудка услышала я в трубке знакомый бархатистый голос Царенова. И едва не закатила глаза, понимая, что сейчас начнется полный Jingle Bells, блин! И уже внутренне приготовилась выстоять в одинокого против пятерых противников, которые совершенно точно будут драться грязно и нападут со спины. Но не пришлось. Потому что Каха лишь повторил вопросительно в трубку «алло» и отбил звонок. И только тогда Толмачева удовлетворенно кивнула, погасила экран моего гаджета и подошла ко мне вплотную. Почти нос к носу. И принялась цедить угрожающе и едко, кайфуя от чувства собственного превосходства: — Пока живи. Но помни, что я все вижу, все слышу и все знаю. И сегодня я заметила, как мой парень смотрел на тебя на большой перемене. Но вот что, детка. Знай: я превращу твою жизнь в ад, если ты только посмеешь вообразить себе, что Каха тебе по зубам. Потому что он принадлежит мне. Кивни, если мыслительный процесс тебе не чужд. Унизительно, конечно. И вдруг я так отчаянно пожалела, что подчистила дерьмо за Цареновым. Ведь мне в этот самый момент почти нестерпимо захотелось сунуть в самодовольную рожу этой упоротой принцессы все то, что наворотил ее безумный принц по мою душу. Все сообщения, что он мне написал. Подсвеченную огнями многоэтажку с моим фото. Рекламные билборды с просьбой пойти с ним на свидание. Билеты на концерт в VIP-ложу. Ну и цветы в конце-то концов. Вот было бы кино... Комедия! Я бы так хохотала! Хохотала в голос, видя ошалевшие от ступора, злости и ревности шарежки этой терпилы, которая ради штанов готова стоять передо мной и так унижаться. И я не знала, за что ее в тот момент презирала больше. За жестокость? Или за тупость? Наверное, и за то, и за другое... — Да не вопрос, Лола, — улыбнулась я, а затем протянула руку и сняла с ее плеча пылинку. — Можешь даже не переживать на этот счет. Зачем мне чужой парень, когда у меня свой есть. Верно? — Вот и умничка, — усмехнулась девчонка, обошла меня по широкой дуге и скрылась за дверью раздевалки, по пути раздавая своим верным прислужницам ценные указания, которые летели мне в спину. — Слышали, что я сказала? Приглядывайте за этой тупой овцой. Глаз с этой убогой швали не спускайте. Я должна все знать... А я часто-часто задышала носом, пытаясь хоть немного прогнать тот кровавый туман, что опутал мое сознание. Да только плохо у меня получалось. И я бы точно сорвалась, если бы не кодекс чести каратиста и клятвенное обещание, данное маме, что я не буду никого бить. А так... Жопы бы горели! К слову, стоило только Лоле и компании скрыться за дверью, как помещение тут же заполнилось девчонками. Кто-то поглядывал на меня с жалостью. Кто-то с любопытством. Кто-то разочарованно, очевидно огорчаясь, что не случился Мортал Комбат. А затем и руки Юльки накрыли мои плечи. — Ты как? — Нормально, — кивнула я. — Я написала тебе сразу, как спустилась сюда. Думала, что предупрежу насчет всего этого, а ты не ответила. Кинулась обратно в аудиторию, чтобы так тебя предостеречь, а тебя и там нет, — грустно потянула Сафонова. — Ележевика заболтала меня и увела в лаборантскую. Надо было кое-какие методички взять по теме будущего курсовика. — Я так и поняла. Ну, она тебя хоть не тронула? Отдача бы замучила. — Нет. — Из-за Царенова газанула, да? — Да. — Дура, — фыркнула Рюмка тихо и так, чтобы услышала только я. — Он ее ни во что не ставит, а она из-за него позорится, как псина подзаборная. Какая вот с нее королева? — Червонная, — усмехнулась я, да отмерла, поторопившись поскорее убраться из института куда подальше А там вот такое. Ой, аж бесит! Короче, на тренировку я ехала морально размотанная. А вот домой вернулась выжатым лимоном. Да только этот день все не переставал меня удивлять. И под занавес выдал мне еще порцию жести на лопате. Будто бы мне и без того не хватило. Но да, не успела я дойти до своего подъезда, как меня окрикнули, а я возвела глаза к темнеющему небу и тихо застонала. Ну, потому что, за что мне это все, а? — Марьяна! Привет! Сколько Лен, сколько Зин... Застрелите меня. — И тебе не хворать Артемка, — развернулась я к парню, который вот уже года четыре, если не все пять безуспешно пытался меня склеить. Он жил в соседнем подъезде и учился на втором курсе института. Короче, первый парень на деревне. Но не в моем вкусе. Плюгавый. Весь какой-то щуплый и эфемерный. С крысиными чертами лица и длиннющей кудрявой челкой, что вечно закрывала маленькие, бегающие туда-сюда глазки. Но вот девчонки во дворе от Артемки упорно тащились, словно безумные, утверждая наперебой, что он как две капли воды похож на Тимоти Шаламе. Черт его знает, по мне, так он был похож на грызуна. — Вау! Ты стала еще красивее, отвечаю! — Угу, — поправила я рюкзак на плечах, — спасибо. — На свидание со мной пойдешь, Марьяна? А я послать его не успела. Сосед сделал ко мне шаг ближе и, брызжа слюной, затараторил усердно: — Я достал два билета на стендап. Будут все самые топовые комики: Мазур, Чебатков, Аранова. Ира Мягкова тоже. О, я ее вообще обожаю. Она крутая. Добавь сюда ещё и классный рестик в центре. Столик у сцены. Правда же звучит круто? Потом можно прогуляться по набережной. Все дела... Или если погода будет не очень, то можно просто где-то посидеть, узнать друг друга получше. Ну, ты как? Что скажешь? — Я скажу, что... Вот только договорить я не успела, потому что меня со спины внезапно обняло тело. Ну, типа как наглое тело. Бессовестное! И бесстыжее. И оно грабарками меня своими опутало. И губешками меня в щеку чмокнуло смачно и показательно. И пока я стояла и обтекала на пару с бедным, шокированным Артемкой, Каха Царенов вдруг насмешливо выдал, чем капитально привел меня в ярость: — Это что за прожиточный минимум рядом с тобой трется, Мара? Ну все! Надеюсь, он сохранился... Марьяна Конечно, я почти тут же развернулась к наглому королевичу с явным и непреодолимым желанием откусить ему его грузинский шнобель, но не успела, потому что Артемка вдруг соизволил блеять. — Марьяна, а это вообще кто? Конь в пальто, что непонятно? И я уже почти облекла свои мысли в слова, но Царенов меня опередил. — Давай ты завтра договоришь, малой. Сегодня тебе мама горшком уже машет. «Баюшки» пора смотреть и спать. Так что давай, в темпе вальса шурши отсюда, пока я добрый. — Ты не офигел ли, а? — выпятил грудь колесом Артем. — Офигел, — угрожающе тихо рявкнул Каха и весь аж заклубился злобой. — Еще вопросы будут? И я бы щелкнула по носу этого мажористого дегенерата, но как-то не была любительницей мыльных оперетт и марлезонских балетов. Да и сосед мой по комплектации раза в полтора уступал Царенову. Усугуби я ситуацию и пострадает невинный парень. Сосед мой ведь в этом мире на честном слове держится. Куда ему против этого бугая тягаться? — Артем, иди домой, — устало выдохнула я, потирая переносицу и пытаясь держать себя в руках. — Так это правда твой парень? — взвизгнул Артемка, задирая нос выше и пытаясь смерить Царенова пренебрежительным взглядом. Хотя получилось так себе. — Тебе что, мозг на сдачу раздавали, малой? — рассмеялся Каха, а я закатила глаза. — Артем! Иди! — Капец... Сосед умчался, обиженно чеканя шаг. А только за ним хлопнула железная дверь подъезда, как я тут же отлепилась от Царенова и показательно отряхнулась, будто бы по мне ползало полчище кровососущих тварей. — Только потому, что он меня и саму достал, понял? — предупреждающе подняла я вверх указательный палец и от души погрозила им. — А то сейчас напридумываешь себе воздушных замков и помрешь от счастья. А мне потом стрессы лечи. — Ты, когда злишься, еще красивее, Мара, — заложив руки в карманы и расплываясь в блаженной улыбке Чеширского Кота, зачем-то поведал мне Каха, а я скривилась. — Боже, меня окружают одни идиоты... — Погоди, — сделал он шаг ближе ко мне, — я просто прибалдел немного от эйфории, малышка. Сама подумай, я тут такой уже несколько дней под твоими окнами кукую, пытаясь разгадать, где ты пропадаешь по вечерам. И у кого. Пару раз, каюсь, чуть морально не разложился от ревности, думая, что ты зависаешь у какого-то выхухоля. А тут вдруг случилась ХОБА, и меня не по-детски подорвало. Ибо какая-то кудрявая мышь на тонких ножках возле тебя крутится, суша десна и явно мечтая посетить травмпункт. А оказывается, это все лишь твой надоедливый сосед. Вот меня и вынесло в соседнюю галактику от радости. И мысли все катастрофически смешались. — Какая очаровательная словесная диарея, Каха, — усмехнулась я. — И неправда все. Я ведь реально первый раз так завис на девчонке. Только о тебе и думаю нон-стопом, — еще шаг ближе сделал и понизил голос до вкрадчивого шепота. — Я с мыслями от тебе засыпаю и просыпаюсь, Марьяна. А затем вспоминаю тот наш поцелуй и... Так, Остапа явно понесло! — Двадцать второе ноября две тысячи седьмого года, — выдала я и улыбнулась. — Что это? — нахмурился Царенов. — Это дата моего рождения. — И? — Ну, это я тебе так напоминаю, мой хороший, что не вчера родилась. Он фыркнул. А затем откинул голову назад и рассмеялся, демонстрируя мне свой белоснежный оскал. Громко так заржал! Как конь! И так заразительно, что мне пришлось срочно визуализировать перед мысленным взором маленьких и несчастных бездомных щенков, чтобы не улыбнуться в ответ. Вот же мерзкий паразит, а! — Ты просто фантастическая, Мара, — отсмеявшись, выдал этот самоуверенный гад. — На твою беду, Каха, я — не фантастическая дура. А теперь извини, но мне пора. — Погоди! — ломанулся он ко мне и прихватил за руку, тут же переплетая наши пальцы. А у меня все кишки в морские узлы скрутило. И по телу пробежала нервная дрожь неприятия. Потому что выбесил! На что вообще этот враль великовозрастный рассчитывал после того, как намолотил своим языком без костей на пожизненный? Он кем себя возомнил вообще? Султаном Сулейман Ханом, что решил вокруг себя гарем собрать? А ничего не треснет? Нет? Ну, тогда тресну я! — Где ты пропадаешь вечерами, Мара? — Чего? — удивленно вскинула я брови, поражаясь степенью его незамутненности. — Ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? — Я же уже сказал, что который день под твоими окнами тебя после учебы жду, — резко подался он ко мне, стремительно и критически сокращая расстояние между нашими лицами. Вот же непотребная шалупонь! — Не твое дело! — рявкнула я. — Мое. Привыкай. — Пф-ф-ф... Я дернула руку, но Каха лишь вцепился в меня другой своей клешней, прижимая к себе максимально близко. Так, что меня тут же обварило ароматом его невозможных духов. Или чем он там с ног до головы облился? Задохнуться же можно! Дышать нечем! — Вали к своей «сестричке», Царенов, — огрызнулась я. — И ей свою протухшую лапшу на уши развешивай. — Я с ней поговорю, Марьяна. Она к тебе больше не сунется. — С собой поговори! Чтобы глаза мои тебя больше не видели! — А вот это вряд ли..., — снесло меня от звучащей в его голосе наглости. — Ну, все! — я рванулась прочь. Но опять тщетно. Нет, конечно, я могла бы применить пару хитрых приемов и избавиться от этой хватки в два счета. Но почему-то медлила. Наверное, хотела еще выслушать потоки словесного поноса в исполнении мастера этого дела — Кахатолия Царенова. Ну и еще, да! Я же планировала настоятельно потребовать от него убрать свои художества с соседнего дома и с рекламных щитов. А иначе клянусь, я его покусаю! — Я все объясню, Мара! О, неужели? Ладно, согласна, эту дичь мне будет интересно послушать. Но чисто из вредности я все же прорычала: — В зад свой королевский засунь эти объяснения! И хорошенько утрамбуй. А парень вдруг встряхнул меня. Не сильно, но чувствительно. А затем столкнул нас лбами и перешел на какой-то загнанный, горячечный шепот, будто бы ему больно было говорить мне каждое слово. Но он выдавливал их из себя снова и снова. Ради меня. Так что... Он не царь! Он актер! Погорелого театра. — А как я должен был тебе обо всем этом дерьме рассказать, Мара? — Каком кверху! — отшатнулась я от него, но он еще сильнее скрутил меня своими грабарками. Не продохнуть! — Я облажался. В моем доме всякие вечеринки случались, врать не буду. И девочек туда привозили всегда не самых высокоранговых, ясно? Их потом благодарили за то, чтобы они были удобными и нам улыбались. Откуда мне было знать, что мои друзья исполнят такой фокус именно с тобой? Я ведь не экстрасенс! И не реинкарнация Ванги, черт побери! Я никак не хотел тебя тогда обидеть. Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. И бабки я тебе сунул, потому что думал, что так ты не останешься в обиде. — Вау! Да ты у нас не Каха. Ты, оказывается, — сэр Ланселот! — Едем дальше... — Да никуда я не хочу с тобой ехать. Окстись! — Придется! — Отпусти меня! — Я сказал — едем! — О господи... — В первую же минуту, как я увидел тебя — я припух. Максимально! Смотрел на тебя и не верил, что ты настоящая. И да, я тебя не узнал. Прости меня за это. Ок? — Да мне плевать... — И о том, что ты — это ты, я узнал от парней только после нашего официального знакомства. А я вся обратилась в слух. Потому что теперь мне вдруг стало до жути любопытно, что он скажет дальше. Я не сомневалась, что в очередной раз поведает мне сказку про белого бычка. Но все же... — Вместе с причиной, по которой меня в твой дом приперли, да? — Да мне плевать на причины! Я всем по зубам за тебя настучал. И глотки заткнул. Потому что ты теперь со мной! — Ну, разве что только в твоих влажных фантазиях, Каха, — фыркнула я. — Тешь себя иллюзиями. Так, что там дальше? Ах да, Лола! — Меня сейчас стошнит! — Мара, что я должен был тебе сказать, блин? — голос у него сорвался, он отпустил одну руку, но второй все еще держал меня за талию, будто боялся, что я сейчас растворюсь. — Я и так уже был по уши в дерьме. И как бы я в таком случае к тебе с правдой сунулся? Прямо по курсу девушка моей мечты, а я такой: «му-хрю, ну, Толмачева — это просто левые мутки». Охренеть, как круто, да? Я бы тебя сразу впечатлил до невменоза такой эпической информацией? Но вот тебе мое слово — так и есть, Мара. Я просто был с Лолой на движениях. Без обязательств. И сегодня я во всем этом поставил жирную точку. Потому что хочу быть с тобой. По-настоящему! Интересно, а Лола в курсе своего почетного звания удобной постельной грелки? Вот уж не думаю. — Супер! — кивнула я. — Красиво поешь. Есть еще хиты в твоем репертуаре или это все? Он усмехнулся криво, почти болезненно, и на тяжелом выдохе произнес: — Я в курсе, какие слухи о нас с ней ходят. Но так уж вышло, что люди болтают всякое. В одном конце города пукнешь, в другом скажут, что ты обосрался. Я никак на это все повлиять не могу. Но ты и сама подумай! Что, блин, за Средневековье? Мы в какое время живем, чтобы можно было такого, как я, словно теленка на веревочке под венец с нелюбимой девушкой отвести, м-м? — Ясно, — кивнула я, — держи в курсе... — Блин, — костяшки его пальцев нежно очертили мой подбородок парень и коснулись губ, — Мара, можно я тебя поцелую? — Нет, — просипела я, чувствуя, как мне становится тяжело дышать, так он крепко меня скрутил, зараза бесстыжая. — Ладно, — потерся он носом о мой нос, — целоваться не хочешь, на свидание тоже — я понял. Но, может, тогда хоть по парку прогуляемся, м-м? Мороженку со мной съешь? Или кофе выпьешь? Я не буду приставать — обещаю. Просто поболтаем немного. Узнаем друг друга получше. Начнем все сначала. Правильно... А сам, хитровыделанный пройдоха, ко мне своими варениками тянулся. Меня мятно-сладким дыханием обдавал. Щупальцами своими наглаживал. Короче, изо всех сил выпрашивал по морде наглой, не обременённой, ни стыдом, ни совестью. И только я было воздуха в легкие набрала, дабы послать касатика по известному всем волшебному маршруту, как телефон в моей сумке оглушительно завопил. Хватка Царенова чуть ослабла, а я с небывалой прытью ломанулась от него прочь, а потом и к своему подъезду припустила, смотря на парня со злобным прищуром и грозя пальцем: — Больше никогда! Понял? Видимо, не очень. Потому что в спину мне ударился лишь веселый смех этого распоясавшегося засранца. А уже на следующий день он меня порадовал очередным феерическим пердимоноклем... ---------- Глава 11 – Муля, не нервируй меня! Глава 11 – Муля, не нервируй меня! Каха — Ты же говорил, что не приедешь сегодня? — фыркнул Марат, окидывая меня удивленным взглядом с ног до головы, но в сторону все же отошел, пропуская в свою квартиру, а я лишь раздраженно передернул плечами, не желая вдаваться в подробности. Да, говорил. И планы у меня на этот вечер были как минимум грандиозные. Потому что я искренне верил, что одна конкретная вредная жопа наконец-то перестанет выпендриваться и уже начнет танцевать в нужную мне сторону. А вот, глядите — ни фига. Снова выбесила! — Есть что пожрать? — Только подножный корм, дружище. Пицца, бургеры. И еще девки заказали суши. — Ну, что за день, а? — закатил я глаза, скидывая с плеч ветровку и проходя в гостиную. А там уже народ заседал вовсю. У огромной плазмы, вальяжно развалившись в креслах, рубились в приставку мои друзья: Артем Бенедиктов, Тимофей Исхаков и Захар Летов, который учился в другой школе и поступил в другой институт. Кстати, с его отцом мой папаша активно вел бизнес, на пару с ним владея крупнейшей в стране развлекательной империей: ночными клубами, концертными площадками и ресторанами. Я наслаждался этим временем, когда мы еще могли быть в полном составе. Еще пару лет тому назад я думал, что хоть в студенчестве мы вместе оторвемся на полную катушку. А нет. Мой старик поставил себе за цель, чтобы я получил высшее образование где-нибудь подальше от родины. И метил в Национальный университет Сингапура, который входил в десятку лучших вузов мира. Вот только туда принимали после двенадцати лет обучения, а следовательно, сейчас мне для зачисления не хватало всего лишь года подготовки и сдачи профильных тестов. Так что, пока приходилось корчить из себя студента здесь — на родной земле. Но я был не против свинтить, учитывая некоторые семейные обстоятельства. Кстати, о птичках... — Марат, вот скажи мне, какого художника тут трется Толмачева? — раздраженно передернул я плечами. — А по длине ее мини-юбки что непонятно? — усмехнулся Асхадов. Я скривился. Марат заржал. Лола стрельнула в мою сторону хищным взглядом, но я лишь устало потер веки и потопал в зону кухни, торопясь заесть стресс после стычки с моей Крапивой. Не девчонка, а чертова Кровавая Мэри. По крайней мере, выдержку и самоуверенность она мне почикала мастерски. Хотя, казалось бы, да? Что еще надо? Я ведь ей все по красоте разложил. Не прикопаешься. Да и по части романтики все провернул как надо. Всегда ведь прокатывало. Всегда! Вообще, осечек не было. Ни одна нормальная девчонка против такого тарана не устояла бы. Эта же... Ненормальная, блин! Парня у нее нет — я проверял. Что еще надо-то, а? В фантастический вариант, где бы ей моя персона тупо не зашла, я не верил. Это просто бред сивой кобылы. Да и история с ее похищением — ну такое. Парни, конечно, зажестили, спору нет. Но не я же! Я вообще ангел во плоти... Почти. Нимб сломался. Не чинится, зараза. — Вау! Вот это губы! — присвистнул над моим ухом Летов, пока я пялился на Крапиву в экране своего телефона и попутно жевал кусок «карбонары». — Ага, это из-за нее милашка Толмачева сушит весла, — пробасил Исхаков, хватая с тарелки горсть картошки-фри и закидывая ее себе в рот. Замычал от удовольствия и выдал блаженно. — Господи, боже ты мой, какая же мерзопакостная круть! И я уж только собрался свернуть вкладки на телефоне, да спрятать его куда подальше от алчных зенок своих друзей. Но не успел. Летов выхватил мобильник у меня из рук и приблизил фотку Марьяны к своему любопытному носу. — Слушай, а почему я ее знаю? — О, пошел мыслительный процесс, — хохотнул Марат, который уселся напротив меня и принялся смешивать нам незамысловатые увеселительные коктейли. Сегодня же была пятница. А завтра на пары только к обеду. Чем не повод немного покутить, да? — Нет, ну точно, — продолжил хмуриться Захар, вглядываясь в черты лица Крапивиной. — О, точно! Я ее где-то видел. А где? Я выдрал из рук друга телефон и все же убрал его куда подальше. А затем поджал губы, так как разговорчивый Асхадов уже кайфанул от ситуации. И принялся жечь. — Это та самая сестра Когана. М-да… Повисла напряженная пауза. Летов уставился на Марата сначала вопросительно, а затем глаза его понимающе распахнулись. Захар звучно выматерился, повел нервно плечом и оскалился. Глаза его при взгляде на меня налились кровью. — Надеюсь, у тебя есть, чем порадовать нашего бывшего друга, м-м? — Лето, осади, — отмахнулся я. — Чего? А ты не припух ли, часом, друг мой сердечный, а? Тебе напомнить, что гнида по имени Стасик Коган сделал с нашей Полиной, м-м? С той самой девочкой, с которой мы все вместе росли! — Я помню... — А мне кажется, что ты забыл! — рявкнул друг, да так громко, что некоторые ребята в зоне гостиной с подозрением на нас покосились. — Давай по порядку. Эта конченая тварь сначала до полусмерти избил беззащитную официантку. Ни за что! Просто так! А ей было всего девятнадцать, между прочим. Она весила вполовину меньше, чем эта мразь! А осталась на всю жизнь инвалидом, Каха. Но папочка Стасика отмазал. Чтобы уже через месяц его шизанутой сынуля изуродовал еще одну невинную девушку. И снова ничего — примирение сторон. А потом была наша Поля! — Она его даже не знает, понятно! — процедил я. — О, да неужели? — Лето, эта девчонка живет в замызганной панельной девятиэтажке. Ок? А коммерческое отделение нашего вуза и приставленный к ней водитель — это максимум, на что сподобился сраный Константин Рудольфович. Какой мне резон ее ломать, скажи? Даже если я ее ниже плинтуса опущу и распедалю по полной программе, то сомнительно, что семейство Коган как-то огорчит это событие. Ясно? Мы полировали друг друга убийственными взглядами несколько секунд. — Ты уверен? — прорычал Захар. Тот еще отмор, если честно. Собственно, такой же, как и я, Исхаков, Асхадов и Бенедиктов. — Уверен, — выдохнул я и потер лицо ладонями. — Твою ж... Летов отшвырнул кусок пиццы, а затем всадил в себя полный бокал той бурды, что намешал для нас Марат. Скривился. А затем снова поглядел на меня хмуро. — Так, погоди, Каха, ты чего от этой белокурой феи поплыл, что ли? — О, дошло до касатика, — фыркнул Исхаков. Асхадов захлопал в ладоши и заржал. Я же лишь буркнул. — Отвали. — Нифига! — вытянул губы трубочкой Захар. — Неделя прошла, так? А ты до сих пор на картинки этой телки в телефончике зависаешь, как мамин тугосеря вместо того, чтобы как минимум весело и задорно чилить между ее стройных бедер прямо сейчас. А как максимум — давно на ней поставить «галочку», как на продегустированной. — Иди в зад, Летов! — Отвали от него, дружище, — рассмеялся Тимофей, — это тебе сладенькому телки с полпинка дают, а у нашего Царя с голодухи усики девственности проклюнулись! — Блин, точно, Каха, — потянул ко мне свои оглобли Захар, — вот же они! Растут, родимые... М-да уж... Пора признать прискорбный факт — я дружил с дебилами. Летов стремительно выпадал в нерастворимый осадок. Асхадов и Исхаков молча бились в нервной истерике, хватаясь за животы и стирая с глаз слезы. Кони педальные. Я же продолжал флегматично жевать свою пиццу и ждать, когда у этих феерических придурков закончится запал стебать меня. И наступит моя очередь прочищать им трубы. И это наконец-то случилось. — У меня бы давно уже все было в шоколаде, ребятишки, если бы кое-кто не подкинул мне жирную свинью на той вечеринке. И после, когда меня не предупредили, что она — это она! — прорычал я. — Я не при делах, — поднял руки вверх Захар, — Маратик сказал, что привезут сестру Когана немного шугануть и сбацать увеселительный ролик для ее папаши. Думал, прикольно будет... — А получилось, как всегда, — кивнул я. — Благодаря вам эта девчонка примерно в курсе, что я не милый и романтичный увалень. И что друзья у меня далеко не мальчики из духовной семинарии. А потому развешивать на ее милые ушки макаронные изделия мне сейчас, ой как, непросто. А так... Пф-ф-ф! Мы бы уже давно «спелись в умопомрачительном дуэте». Это факт! Я нон-стопом прокручивал в голове тот наш с Марьяной поцелуй. И готов был руку дать на отсечение, что ее от него вставило ничуть не хуже, чем меня. А вставит еще хлеще, когда она перестанет мне сопротивляться. Это случится. У нее нет шансов. Я. Ее. Хотел! Сильно! — Что, реально ее ничего не берет? — нахмурился Летов. — Старый добрый джентльменский набор не подействовал? Цветы, подарки, нассать как следует в уши. Нет? — Нет, — отрицательно дернул я подбородком. — Хорошо, Царь, — бортанул он меня в плечо. — А невестушка-то твоя ненаглядная, на этом фоне, что делает, м-м? Я отыскал глазами в дальнем конце комнаты стройную фигурку Толмачевой. И вздохнул, ощущая непривычное для этой ситуации раздражение. Прям навынос! Но отреагировал я спокойно. Впрочем, как всегда. — Что делает? Да как обычно, — пожал я плечами и улыбнулся, — прогибается под изменчивый мир... Парни принялись что-то довольно улюлюкать, пока вовсе не сменили тему. А вот мой мозг капитально так обожженный моей строптивой Крапивой ни о чем бы то ни было другом думать отказывался. Руки снова потянулись к телефону. Нашел ее фото в сети. Мотор за ребрами затроил и пропустил удар, а я в который раз поразился, какая она красивая. До одури! До зудящих пальцев, которым не терпелось ее... Испортить. А вообще, плевать. Нравится, не нравится — терпи моя красавица. Все равно эта девчонка будет моей. Все. Я так решил. Каха Я открыл специальное приложение по доставке цветов и пожевал губу. Так! Если один букет не помог мне взять неприступную крепость по имени Марьяна Крапивина, значит, придется провернуть капитальную осаду. Что тут у нас есть в арсенале? Эустомы? Берем. Гортензии? Тоже! Хризантемы? Да. Диантусы? Я без понятия, что это, но пусть будут. Розы? Само собой... И всего этого добра побольше! Чтобы дева красная от ванили захлебнулась, и она у нее из ушей покапала. А дальше ей уже и совесть не позволит меня такого «влюбленного» на три веселые буквы слать. Так, еще что? Еще в каждый этот веник надо бы записки царские сунуть. Чтобы до девчонки как следует дошло, что у меня к ней самые серьезные намерения. Серьезней не бывает — пока не добьюсь ее, не выдохну и не успокоюсь. Она — теперь мой персональный вызов. А я проигрывать вот вообще не привык. Делать это и сейчас не собирался. Ну а теперь осталось лишь придумать текст для открыток: самой красивой, самой обаятельной и привлекательной. Самой вредной! Однозначно!!! Я еще минут десять напрягал все свои извилины, чтобы родить для Крапивиной что-то помимо банальной романтичной лабуды. А когда все же справился с поставленной задачей, то оформил доставку так, чтобы у нее не было шанса не восхититься широтой моей души. А дальше... А дальше я понял, что я буду не я, если все-таки не разведу на разговор эту ядовитую язву. Снова открыл ее профиль в сети. Прошерстил немногочисленные фото. Выбрал одно, где Марьяна счастливо улыбалась. Снова завис… А затем сохранил себе этот снимок в галерею. Ну, потому что красивый. На нем Крапивина сидела в каком-то парке. Ее волосы эффектно развевались на ветру. Сама без грамма косметики и каких бы то ни было фильтров. Но идеальная на возможный максимум. Так бы и смотрел бесконечно. Но нужно было действовать, чтобы она себе там не навоображала в своей симпатичной головке, что я сожру все это дерьмо с ее отказами и свалю в закат. Ага, сейчас! Только лыжи намылю... И я нажал на специальную иконку под фото, чтобы переслать его ей же. А затем улыбнулся, наконец-то придумав, что именно я напишу Марьяне, чтобы она не смогла отвертеться и не ответить мне. Итак. Приготовились. Огонь! «Я готов поставить свою левую почку на то, что ты смолотила тарелку пельменей, прежде чем сделать это фото». Отправил. Вздрогнул... — Каха! Да блин… — Нам надо серьезно поговорить. Я перевернул телефон экраном вниз и положил его на стол. И на тяжелом выдохе поднял глаза на Толмачеву, которая стояла прямо передо мной и пыталась ментально просверлить в моей черепной коробке несколько дырок. Я оглянулся на притихших парней, которые с любопытством поглядывали, то на Лолу, то на меня, и кивнул. Спустя всего пару секунд мы на кухне остались одни. Вот только разговаривать с Толмачевой я не хотел. Я весь был сосредоточен лишь на моем мобильнике и мысленно уговаривал его завибрировать от входящего сообщения. Это все, что мне было нужно в конкретно этот момент. Но Лола была решительно настроена в очередной раз эпически пробить дно. — Я хочу, чтобы ты перестал позориться, Каха. — Моя ж ты хорошая! Хоти себе на здоровье. Я разве тебе запрещаю? — Думаешь, я не знаю, что ты уже сделал ради этой белобрысой швабры? Царенов, алло! Проснись, дорогой, ты обосрался! — и она пощелкала перед моим носом своими наманикюренными пальцами. — Рекламные щиты в ее честь? Иллюминация во всю панельку? Что серьезно? Ты просто жалок... — И кто у нас крыса? Сафонова, что ли? — рассмеялся я. — Ее брат. Он влюблен в меня с девятого класса, — горделиво задрала нос Толмачева, а я фыркнул. — Слушай, а может, ты за него замуж тогда и выйдешь, раз у вас такая идиллия, м-м? — дурашливо спросил я и радостно выпучил глаза, будто бы открыл Америку. — Ты прекрасно знаешь, за кого я выйду замуж, Каха. И это не обсуждается! — Нет, не выйдешь, Лола, — подмигнул я ей, — если продолжишь исполнять вот эти все показательные акробатические номера. А еще, если будешь путаться у меня под ногами. Если я узнаю, что ты снова гоняешь Крапивину со своей свитой, то пеняй на себя. Это понятно? Есть контакт или повторить для особо одаренных? Видно, что не очень. Да, и давайте честно — я откровенно блефовал. — Я расскажу отцу, как ты ведешь себя со мной! И он... — Валяй, — легко прервал я поток ее сознания и пожал плечами просто потому, что слышал все эти угрозы уже как минимум миллион раз, — дверь вон там. Проводить? Волшебный пендель для скорости вставить? — Как ты смеешь? — вдарила Толмачева со всей дури ладошкой по столу, а я закатил глаза, не в силах терпеть этот дешевый концерт. — Лола, перестань. Даже если ты прямо здесь и сейчас скончаешься от апоплексического удара ввиду своих поруганных чувств, то я и тогда ничем не смогу тебе помочь. Но вот что я тебе скажу с максимальной уверенностью: если ты продолжишь выносить мне мозг, устраивать сцены и закатывать истерики, то я точно выйду из этой игры. Я тебе это прям обещаю. Ты поняла меня? Кивни, если есть контакт. И после непродолжительного сражения наших упрямых взглядов Толмачева все же сделала то, что от нее требовалось. Она прогнулась. Опять. Снова. В очередной и незамысловатый раз. Но делать из меня отрицательного героя я бы не торопился. Она дура и себя не уважает. А я тут при чем? Так что, проехали... Я решительно встал из-за стола и вопросительно поиграл бровями, глядя на девушку: — Еще что-то? — И долго это будет продолжаться, Каха? — словно побитый щенок поглядела на меня Лола, а мне прям жалко ее стало. Но ответил я честно. — Пока не надоест. А дальше я, прихватив со стола все еще молчащий телефон, пошагал к своим парням, окунаясь в атмосферу вечера, смеха и всеобщего веселья. Но, нет-нет, да на экран мобильного все же нервно поглядывал, веря в то, что дело все-таки выгорит и Марьяна мне ответит. Но время шло, а воз и ныне был там. К полуночи я все же смирился с тем, что Крапивина в очередной, юбилейный раз меня отбрила. Мое понурое, разочарованное лицо не заметил разве что ленивый. Вот даже Летов не отказал себе в удовольствии меня стебануть: — Что, Царская Морда, послали тебя, да? Расскажи хоть, как ощущения, м-м? А то у меня самого еще ни разу такого не было, чтобы девчонка бортовала. — Иди в зад, Захар, — огрызнулся я и снова зачем-то проверил все еще молчащий телефон. Вот же зараза строптивая, а! — А я бы отнесся к этому философски, дружище, — похлопал меня по плечу Исхаков. — Не хочет? Ну, так сама виновата. А красивых девчонок их вон, сколько много. Да и чего добру пропадать, верно? Верно. Конечно, не то чтобы мне прям сильно хотелось, но да. Я заставил себя улыбаться. А после, когда Лола все-таки «нечаянно» упала мне на колени и сунула мне язык в рот, то я ее не оттолкнул. Наоборот, запустил руки под ее короткую юбку. А затем встал и решительно пошагал подальше от посторонних глаз... Но свет включать в комнате не стал. Зачем-то вообразил себе, что я пропускал между пальцами, не каштановые волосы Толмачевой, а белокурые пряди Марьяны. И что это ее губы касались моих жадно, почти с отчаянием. Что это ее тепло я чувствовал рядом. Ее дыхание на своей шее... И ниже. Ее губы на моем члене. Пиздец… Я закрыл глаза и позволил себе утонуть в этой иллюзии. И в каждом движении, каждом прикосновении я видел ее — Марьяну. Не Лолу. И потом, когда я лежал на животе, пытаясь отдышаться, я представлял, что это ноготки моей Крапивы нежно царапали мне спину. И что это ее тихий, хрипловатый шепот разорвал тишину комнаты: — Каха, я люблю тебя. Так сильно... Где-то на этом моменте я и пришел в себя. Резко. Дернулся на кровати и словил хлесткий удар сердца по ребрам. Бам! И навынос! И все потому, что мой телефон вдруг коротко завибрировал, валяясь где-то на полу, будучи в заднем кармане джинсов. А я почему-то знал, что это ОНА! Только моя Крапива могла пить мне кровь несколько часов кряду, а затем все-таки рискнуть написать мне какую-то лютую дичь, от которой я все равно приду в неописуемый восторг. Я подтянулся и слепо отыскал свой мобильник, а там уж и застонал в голос, видя уведомление о входящем сообщение. ОТ НЕЕ! «Царенов, вот скажи мне: ты реально дурак?» Я реально дурак, да! Ну все, моя хорошая, поехали! Встал. Оделся поспешно, напрочь игнорируя вопросы, что летели в мой адрес. — Каха, ты куда? Что случилось? Это она тебе написала, да? Ты сейчас к ней поедешь? Каха! Я тебя спрашиваю! А я лишь молча вышел за дверь, на ходу строча ответ Крапивиной и совершенно забывая о той, кого только что использовал и оставил без каких бы то ни было объяснений в одиночестве. Почему? Ну, потому что мне было плевать... ---------- Глава 12 – Хочешь большой, но чистой любви? Глава 12 – Хочешь большой, но чистой любви? Марьяна Богом клянусь, я пыталась быть благоразумной девочкой. Весь вечер я упорно скручивала свой мозг в бараний рог, доказывая ему, что нам нет дела до какого там плешивого царевича, его белозубой улыбки и зашкаливающей наглости, с которой он пер к своей цели, не разбирая дороги. Я продержалась целый вечер. Мы поужинали с мамой, поболтали о всякой ерунде, посмотрели серию любимого сериала про ходячих мертвецов. А дальше был душ и постель, где я совершенно точно собиралась закрыть глаза и провалиться в крепкий сон. Но что-то явно пошло не так... Что именно? Ну, я даже не знаю. Нет, честно. Я ворочалась в кровати. То мне было холодно, то жарко, то нечем дышать. Я открыла окно, потом его закрыла с психом, замечая на стене соседнего дома все тот же зубодробительный призыв к действию от Царенова улыбнуться и вспомнить о нем. М-да... Единственное, что мне хотелось — это навести на него цыганское проклятие, не более. Но эффект был максимально налицо, а именно: сон как рукой сняло. Да и в голове гнойными занозами принялись зудеть разные дурные мысли, так или иначе, касающиеся одного нехорошего человека. И все... Понеслась душа в рай. И я все же потянула руку в своему телефону, к которому целый вечер стойко не прикасалась. А затем полезла на просторы интернета, обещая самой себе, что лишь почитаю новости. Что вообще там в мире происходит, а? Очень ведь интересно Марьяне Крапивиной в первом часу ночи, какой там нынче курс доллара к рублю? Какую завтра погоду обещают? Дожди будут? Вроде бы нет... Так все! Передохнули и хватит. Спать пора! Но пальцы мои бедовые совершенно случайно кликнули на иконку социальной сети. А там уж меня, кажется, засосало в зыбучие пески бесконечной ленты, в которую я слепо пялилась. Пока не смирилась с плачевным признанием, почему не звезды задницей фотографирую, а шарахаюсь в сети. И куда меня так отчаянно потянуло. Потому что любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Каюсь! Стыдно! И ничего я с этим поделать не могла! Вот такие пироги... А с другой стороны. Чего мне стесняться? Ведь никто не узнает, чем я тут заниматься удумала в ночи и на чьи телеса бесстыжие поглядеть решила. Да? Да! Это будет мой маленький секрет. — Ладно, блин, ладно! — прошептала я, мысленно обещая самой себе, что в тот закрытый альбом Царенова провалюсь всего лишь на минуточку. Одним глазком посмотрю, что он там мне скинул, бессовестный гад. Похихикаю и баиньки! Но спустя всего лишь секунду я тихо и на сто процентов неосознанно выдохнула: — Офигеть... Всего несколько снимков. Но каких! На первом Каха полулежал на лежаке, как заправской сибарит. Лишь в купальных шортах. Щурился на один наглый глаз. Скалился во все свои тридцать два идеальных зуба. И залихватски тыкал пальцем в объектив камеры, словно бы знал, что его будут пристально и во всей красе рассматривать. И потешался над этим. Еще один — парень подтянулся на перекладине. И снова в одной лишь набедренной повязке в виде коротеньких шортиков. Выражение лица сосредоточенное, напряженное. В глазах — сталь. Губы поджаты. Но вид стальных мускулов заставил меня затаить дыхание. Бицепсы. Трицепсы. Плечи. Кубики. Все такое идеальное. Сухое. Тугое. До совершенства проработанное. Аж бесит! Дальше — портрет. Крупный план. Почему-то именно здесь я зависла, скрупулезно пытаясь выискать на его лице хоть какие-то недостатки. Прыщи там или шрамы. Быть может, волосы, торчащие из носа или бородавки. Но по нулям. И вроде бы ничего особенного в его внешности такого не наблюдалось из разряда вау. Разве что только пухлые, с капризным изгибом губы, которые пошли, скорее, девушке, нежели парню. А так, все, как у всех: два глаза, два уха, квадратный подбородок и острые скулы. Эка невидаль, да? А я все смотрела... Не знаю даже сколько. И зачем? Потом провалилась в следующий снимок и зависла, разглядывая ладони Царенова с широкими, мощными запястьями и длинными музыкальными пальцами. Это был снимок в профиль, как он сосредоточенно вел автомобиль. Смотрел вдаль. Улыбался. Дальше — фото карих глаз в прорезях мотоциклетного шлема. Ресницы, как у куклы — длиннющие, словно бы с завитыми кончиками — мечта любой девчонки. И наконец-то последний снимок: смеющийся Царь. В борцовке и с золотой медалью на груди. Как вызов и еще одно напоминание, что такие мальчики, как этот, всегда выигрывают. Я свернула альбом от греха подальше, фыркнула и закатила глаза. Откинула телефон в сторону и тихо выдохнула, ругая себя почем зря за то, что пошла на поводу у своего совершенно идиотского любопытства. А теперь как вот быть? Я закрывала глаза, а там этот хмырь, как прибитый стоял. Еще не дай бог, сниться всю ночь будет в кошмарах. Так, надо срочно отвлечься. Ой, у меня как раз там сообщение одинокое и непрочитанное висело же. Может, Рюмка написала? Отвлекусь с ней немного, заболтаю взбудораженные мозги и спокойно отойду себе на боковую. Отошла, блин! Аж три раза! Открыла мессенджер, на автопилоте жмакнула на входящее и тут же выпала в нерастворимый осадок. Ибо там было мое фото и самая тупая приписка к нему, которую только можно было выродить человеческим сознанием. «Я готов поставить свою левую почку на то, что ты смолотила тарелку пельменей, прежде чем сделать это фото». Что было дальше? Не могу сказать. Ретроградный Меркурий то был или временное помешательство, но очнулась я уже тогда, когда ответное сообщение Царенову было отправлено. Потом я несколько секунд тупила, поражаясь собственным слабоумием и отвагой. «Царенов, вот скажи мне: ты реально дурак?» Ясень пень, дурак! Да и я дура тоже. Причем стоеросовая! Вот только, когда я наконец-то пришла в себя и решила замести от греха подальше все следы содеянного проступка, то было уже поздно — у сообщения изменился статус с «отправлено» на «прочитано». — Да, блин! — тихонечко простонала я. Затем быстро выключила телефон и убрала его от себя куда подальше. Под подушку. И зажмурилась, уговаривая свой мозг уснуть вот прям щас! Но куда там? Спустя всего минут пять телефон нервно завозился у меня под ухом, а я тихо зарычала, заверив себя, что это будет в последний раз. Я только одним глазочком посмотрю, что этот прохиндей мне настрочил и отойду в царство морфея. Вот вам крест! «Какой еще может быть удобоваримый повод, чтобы так лучезарно улыбаться, Мара? Слопать тарелку пельменей и увидеть своего любимого человека — третьего не дано. На этом фото ты меня еще не встретила. Так что вывод напрашивается сам собой — это пельмени». Боже, ему реально лечиться надо! «В короне спишь, Каха?» «Корона тут уже давно ни при чем, Мара. Это ты меня до безумия довела, а дальше провожать отказываешься, а я ведь не так уж и много прошу. Всего лишь одно малюсенькое свидание! Ну, что тебе жалко, что ли?». «Какой ты проницательный». Боже, что я несу? «Ладно. Но скажи честно, если бы не наше первое запоротое знакомство, то у меня был бы шанс?» «Там и второе было не лучше, мистер Знаешь-Кто-Я». «Я просто переволновался!» «Ты знаешь, как это делается?» Я захихикала в подушку. «Теперь да! Сразу как тебя встретил, так и припух на максимум». Я прикусила губу, останавливая себя от продолжения этой дурацкой переписки. Даже уже почти решилась выключить экран и все же попытаться заснуть, но Царенов снова принялся атаковать меня. «Как считаешь, это плохая идея, приехать к тебе прямо сейчас, чтобы просто постоять под твоими окнами и почувствовать, что ты где-то рядом? И, возможно, тоже смотришь на меня». Вот же черт! С него станется исполнить подобную дичь! «Осади, Каха!» «Ладно. Но скажи честно, ты хотя бы одним глазком посмотрела на те фотки, которые я залил специально для тебя?» Оу! «Только не плачь, ладно?» Тело от этого бессовестного вранья в моменте ошпарило кипятком стыда, будто бы Царенов мог подсматривать за мной и знать наверняка, что я делала всего лишь несколько минут назад — я пялилась на него, как самая настоящая фанатка, пристально разглядывая его мускулы, губы и длину ресниц. «А я смотрю на тебя постоянно. Не веришь? Я докажу». И следом прилетел скрин его экрана, где то самое пельменное фото стояло на заставке. Ну, это уже перебор! «Ты начинаешь меня пугать, человече!» «Не поверишь, такая же фигня. Говорил же — это любовь. Настоящая! И впервые в жизни меня так вставило не по-детски. А ты не веришь и шанса не даешь мне тебе хоть немного понравиться. Да, я напортачил, но готов к исправлению. Клянусь. Ради тебя, Марьяна». Ну, прям соловей! Но, признаться честно, я призадумалась на пару мгновений. Не то, чтобы я забыла о том, что говорила мне Сафонова. Или спустила на тормозах собственнические замашки Толмачевой. Или на полном серьезе собиралась сменить гнев на милость. Конечно, нет! Но где-то в глубине моей души противный голосок скулил мне вот это мерзопакостное: «А что, если Царенов реально не врет?» Конечно, дыма без огня не бывает. Но, а что если? И от мысли этой, ослепительной молнией промелькнувшей в моем сознании, вдруг стало невыносимо жарко. И во рту пересохло. И зачем-то так не к месту вспомнилось, как этот парень жадно целовал меня под лестницей. И трогал. И шептал мне всякое... Уф! Вот же — у меня при воспоминании всего этого кишки постоянно огненными судорогами скручивало. И сердце тарахтеть начинало на износ. Неприятно! А куда деваться? «Мара, прошу тебя! Подари мне уж если не вечер, то хотя бы один час. Шестьдесят минут — это ведь не так много, да? Просто поболтаем и все. Ты расскажешь мне, какой у тебя любимый кофе, фильм и музыка, а я просто буду любоваться тобой и еще больше тупеть от чувств. А потом, если захочешь, я немного расскажу о себе, и там уж ты решишь, достоин ли я настоящего свидания или нет. Пожалуйста!» О господи, за что мне это все, а? Но не успела я как следует даже подумать над тем, что именно собираюсь ответить своему слетевшему с катушек ухажеру, как вдруг на мой телефон градом посыпались сообщения с незнакомого номера. Настойчиво! А я без задней мысли кликнула на одно из них и тут же гадливо скривилась. Потому что там были вложения. А именно: фотографии с указанием даты и точного времени. А на них — Каха Царенов в компании Лолы Толмачевой. Вот девушка будто бы танцевала перед ним на какой-то вписке. Вот уже сидела у парня на коленях. А вот они взахлеб целовались, как одержимые, и руки наглого королевича настойчиво шарили под ее юбкой. Вот они вместе вошли в комнату подальше от посторонних глаз. А вот — фото, сделанное всего пять минут тому назад. На нем Лола нежно целовала Каху в щеку. А он довольно и сыто улыбался... Козел! ---------- Глава 13 – Кака така любовь?! Глава 13 – Кака така любовь?! Марьяна Утром на выходе из дома, меня от улыбчивого курьера ждала очередная кружка кофе под названием «лунный бархат». Но в этот раз я не клюнула на всю эту показушную романтику, словно глупая рыба. — Марьяна Крапивина? — Клава Пупкина, — отрапортовала я и отдала под козырек. — А-а? Э-э..., — заблеял курьер, не понимая, очевидно, что ему делать дальше. И я решила немного пожалеть бедолагу, все же он ни в чем не виноват, что этот мир под завязку был набит дерьмовыми людьми. — Крапивины здесь больше не живут. — Но, может быть, вы примете заказ? Он оформлен на этот адрес. — Прости, дружок. У меня со вчерашнего вечера на кофе аллергия. Вплоть до отека Квинке, — прошипела я, растягивая губы в подобии улыбки, а затем поправила на плечах рюкзак и припустила вниз, чтобы спокойно отправиться на учебу. Во мне бурлило негодование. Во мне полыхала ярость. Я не выспалась совершенно! И встала с неправильной ноги, раздражаясь от всего на свете: трели будильника, яркого солнечного света за окном и капроновых колгот, что вздумали так некстати пустить стрелки. А еще меня вымораживало то, что половину ночи я видела во вне, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку. Козла в третьем поколении — Каху Царенова. Эта коронованная гнусь тянул ко мне свои проклятущие культяпки, вытягивая губы трубочкой, и, без конца и края, пытался ими намертво ко мне присосаться. Пиявка богомерзкая! И преуспел все же! Не знаю даже, как это у него вышло? Или, может, у меня мозги спеклись от его гнусных домогательств окончательно. И вот каков плачевный итог! Стыдно признаться, но этот персонаж хоть и во сне, но все же засунул мне язык в рот. И оглобли ко мне свои протянул, жулькая меня совершенно бессовестным образом, то тут, то там. Под юбку лез. Под блузку тоже! И даже, сволота такая, пытался стащить с меня нижнее белье. И все стонал мне в губы что-то на бесстыжем о том, как сильно он меня любит, жить не может и прямо завтра сдохнет, если я не отвечу ему взаимностью. И вообще... Я принадлежу ему. Он меня никому не отдаст. Дурак! Короче, весь день мне испоганил такими непотребством! Но если я думала, что все мои страдания закончатся лишь кошмарными сновидениями, то катастрофически заблуждалась. Ибо это было только начало. Сегодня в институт я опоздала. Мы с водителем зависли в пробке, по всей видимости, состоящей из дачников, стремящихся в этот погожий субботний сентябрьский денек, покинуть шумный мегаполис. Ну и вбежала я в цитадель знаний спустя минуту после звонка. Но далеко убежать не успела. Мне нагло перегородило дорогу тело! И кровожадный оскал исказил смазливые черты лица Царенова, который, беспардонно оттеснил меня подальше от посторонних глаз. Втолкнул меня в полупустую раздевалку и тут же дверь за его спиной захлопнулась, полностью отрезая нас от остального мира. А там вдруг стало как-то критически тесно, и уровень кислорода рухнул почти до нуля. Стало нечем дышать. И запахло грозой. — Ну, привет, что ли, — подмигнул он мне, медленно, липко и цепко сканируя меня от макушки до пят и обратно своими карими глазищами. — Время видел? Занятие началось, — пощелкала я пальцами в воздухе, стараясь выглядеть спокойно. Но блин, я бы соврала, если бы сказала, что сейчас мое сердце билось ровно и не пыталось выпрыгнуть из груди через рот. — Пофиг, — равнодушно дернул он подбородком. — И чего тебе надо? — задрала я нос выше, игнорируя то, как мое тело обсыпало колючими мурашками. Ну, потому что капец! Вы бы видели, как этот персонаж прямо сейчас на меня пялился. Будто бы я ему сдачу с рубля не дала! — Шоколада, — облизнулся Царенов. — Понятно, — поджала я губы. — Мара, ты меня не разочаровывай только, ладно? — А ты меня не беси. Мне учиться надо, а не с тобой болтать. — А мне надо сходить с тобой на свидание. Иначе я сдохну. — Ничего не имею против, можешь начинать подыхать прямо здесь и сейчас, — развела я руками и не отказала себе в удовольствии улыбнуться от уха до уха. Выкуси, падла! Но добилась я совсем не той реакции, на которую рассчитывала. Шаг ко мне ближе. Решительный. Я от него ломанулась. Сглотнула. Руки перед собой вставила. Пусть только попробует после своей драной кошки ко мне конечности потянуть. Я их ему сломаю в трех местах и в задницу вставлю, как в хрустальную вазу. Будет знать! — И что я сделал не так? — почти прорычал он, продолжая наступать на меня и загонять в угол, пока я, словно блоха, прыгала от него по всей раздевалке. — Прости, у меня нет, ни сил, ни времени, ни желания анализировать твои потужные телодвижения, Каха. Уйди с дороги. — Я еще раз спрашиваю: за что ты вчера кинула меня в бан, Марьяна? — все же нагнал он меня у шкафчиков, прихватил за шею и резко потянул на себя, едва ли не сталкивая нас губами и заставляя меня приподняться на носочки. Жесть! — Отпусти, — процедила я и охнула, когда он все-таки взял и куснул меня за нижнюю губу, оттягивая ее и чуть всасывая в себя. — За что? — прохрипел он снова, глубоко потянув в себя носом и блаженно, с тихим стоном прикрывая глаза. Я дернулась. Но он только еще сильнее вдавился в меня и улыбнулся, словно душевнобольной. — Прошу по-хорошему, Царенов! Наши взгляды с лязгом и искрами встретились. Внутренности окатило крутым кипятком. И я на пару секунд даже забыла, как дышать, потому что невыносимо было снова и снова тянуть носом аромат его тела. Легким от него становилось больно. Невыносимо! Потому что меня по-настоящему травил этот запах. Как Циклон Б! Только этот ходячий пестицид источал ноты лаванды, корицы и ванили, от которых у меня совершенно точно кружилась голова. Все, не могу больше... — За что? — коротко лизнул он мой рот, чуть задевая мои зубы и язык. И задышал еще чаще. Надсадно. Так, будто бы на скорость пробежал пару десятков километров, не меньше. А меня окончательно бомбануло. Потому что я только на мгновение представила себе, что еще вчера этот заплесневелый пижон точно так же обжимался с Толмачевой, пока строчил мне в сети ванильные эпосы. И все — меня вынесло в моменте! — За то, что ты мне не нравишься! Ни капельки! И поползновения твои в мой адрес мне противны, потому что ты не слышишь мое «нет» и прешь, как танк по бездорожью, — гаркнула я. — Понятно тебе? Есть контакт? Очевидно, вообще ни разу... Потому что уже в следующий момент Царенов меня просто впечатал спиной в металлические шкафчики и почти запечатал мне рот своим языком. А у меня концентрация адреналина в крови превысила все допустимые значения. И я сама до икоты перепугалась того, что должно было случиться дальше. И только я уже было аккумулировала все свои силы, чтобы дать отпор этому Казанове на минималках, как внезапно дверь в раздевалке открылась и нас окатил зычный бас проректора: — Это что тут такое творится? А ну, быстро на занятия! Каков итог? Спустя всего три минуты я уже была в нужной аудитории. Извинилась за опоздание и принялась с неведомой прытью строчить трясущимися руками в тетради тему лекции. И запретила себе вспоминать хоть что-либо, касающееся Кахи Царенова. Он теперь тот, чье имя нельзя называть! Все! А дальше весь учебный день я передвигалась лишь в компании Рюмки и ее брата. Вообще, никуда от них не отходила. Даже в туалет за собой Сафонову таскала. И с пар сбежала по-хитрому, сказав преподавателю, что мне кровь из носу нужно уйти чуть раньше. Всего-то минут на десять или пятнадцать. Милая женщина сжалилась надо мной, а я врубила пятую космическую и припустила на встречу с отцом. Да только зря. У того возникли какие-то непредвиденные обстоятельства, и планы наши пришлось перенести на следующую неделю. Сказать, что я вздохнула с облегчением — ничего не сказать. А посему я предельно довольная, что не придется общаться с нелюбимым родителем, отправилась домой. Вот только мама встретила меня с каким-то подозрительно довольным лицом. И все торопила меня, чтобы я разулась и пошла с ней куда-то, чтобы она могла что-то мне показать. Что-то чудесное и замечательное. А я без задней мысли за ней поплелась, пока не добралась до своей комнаты, где едва ли не растеряла все свои глаза от шока. Ибо моя спальня фактически утопала в цветах. Вся! Чего тут только не было: розы, лилии, хризантемы и гортензии. Всего штук пятнадцать огроменных и дорогущих веников, нацеленных только на одно — основательно запудрить мне мозги и превратить меня в услужливую рабыню. В точности такую же, как и Лола Толмачева. Вот и весь секрет. Но и это было не все! Уже в следующее мгновение телефон в кармане моего пиджака издал истошный вой от входящего сообщения. Я вытащила его, глянула на экран и тут же устало застонала, понимая, что заблокировать Царенова было, разумеется, блестящей идеей. Но этого гада столь малозначительный факт никак не остановил и даже не замедлил. Ибо он написал мне вновь, но уже с нового номера. И от развешивания романтической лапши мне на уши перешел сразу к угрозам: «Я не сдамся, Марьяна. А тебе придется поменять мнение на мой счет, потому что я совершенно точно собираюсь тебе понравиться». И я уж было собралась закинуть в «черный» список и этот его номер, но не успела, потому что почти сразу же прилетело еще одно царское послание: «И да, загляни в свой рюкзак, там тебя ждет еще один сюрприз». Вот же черт! Марьяна Марьяна Нужно ли как-то дополнительно подсвечивать тот факт, что романтичная натура моей матушки в моменте и отчаянно очаровалась таким широким жестом в исполнении одного прохудившегося мажора? Ибо да. Она, словно девочка, впервые увидевшая праздничный фейерверк в ночном небе, сейчас нервно гарцевала рядом со мной, хлопала в ладоши и с любопытством поглядывала на мой телефон, торопясь узнать, что же будет дальше в этой мыльной опере. — Это тебе написал тот самый мальчик, да, дочка? Тот, кто подарил все эти цветы? — Да, — потерянно вздохнула я, пытаясь сообразить, как и когда Царенов умудрился просочиться со своими подарками в мою сумку? И если он этого сделать никак не мог, то кто так услужливо ему пришел на подмогу? Если это кто-то из Сафоновых, то я их придушу. Хотя погодите-ка. Что Юля, что Юра, Каху на дух не переваривали, благоразумно считая его недалеким, зацикленном на себе пустозвоном. Они не опустились бы до такого совершенно точно. — И кто же он? Пу-пу-пу... — Все тот же бабник, мам, — закатила я глаза, в дребезги разбивая все надежды родительницы на то, что дочка ее связалась с настоящим благородным принцем, а не прибабахнутым королем. — Блин, — чуть скисла мама и закусила губу. — Увы, — развела я руками. — А так похоже на подвиг. Эх... — Так себе подвиг, мам — скупить в цветочном магазине все веники, — фыркнула я. — А, может, это и правда любовь? — Не может! — решительно рубанула я — Ну а если? — не унималась мать, проходя вглубь моей комнаты и обводя взглядом цветы, а затем кивнула в сторону улицы. — Ведь парень все рекорды бьет в твою честь. Мне кажется, что так во имя одного лишь спортивного интереса не напрягаются, Марьяна. — Пф-ф-ф, — устало потерла я виски, даже не собираясь фантазировать на эту бредовую тему. Каха Царенов не мог влюбиться в меня по одной простой причине: он уже без памяти втрескался, да только в самого себя! Нарцисс переросток! — Ну, ты кремень, дочь моя. — Стараюсь... А мама вдруг грустно улыбнулась и покачала головой, очевидно, погружаясь в какие-то свои воспоминания. И тут же заговорила, обличая их в слова. — Кстати, мой первый романтический опыт тоже не задался. Мне тогда было четырнадцать, и моя лучшая подруга сосватала меня приятелю своего парня. А я сдуру взяла да согласилась попробовать с ним встретиться. Ну, потому что все уже вокруг начали на свидания бегать, и мне тоже хотелось, чтобы какой-то мальчик восхищался отражением лунного сияния в моих глазах. И вот день «Х» настал. Я страшно нервничала, попросила у бабушки ее помаду и надела свое лучшее платье. И вот приходит Он. Я вышла к нему навстречу, а он молча мне кивнул и протянул записку... Мама рассмеялась в голос. — А дальше, что было? — спросила я. — Это была записка от подруги, со следующим содержанием: «Катя, это Вася. Он согласился с тобой встречаться. Будь с ним поласковее». — Реально? — охнула я. — Да, — закивала часто-часто мама, и мы вместе покатились с ней со смеху. — Надеюсь, что ты больше не общалась, ни с этим Васей, ни с той своей подругой? — победив приступ веселья, уточнила я у мамы. — Разумеется, — подмигнула мне родительница, — спустя год у меня наросла грудь, и парни начали сами выстраиваться ко мне в очередь. Дед страшно гонял их, но они лезли к нам за ограду со всех щелей как тараканы. — Ну вот и этот лезет точно так же, — вздохнула я, доставая из рюкзака коробку с шоколадными конфетами ручной работы. Одна только упаковка их была словно произведение искусства — украшена утонченной росписью и позолоченными вензелями. Внутри же лежали сладости, которые и пробовать-то было стыдно. Красивые, зараза. Но рот мой сразу же наполнился слюной, так отчаянно захотелось слопать хотя бы одну конфетку. Но я решительно задушила в себе эти желания на корню. Не приму ничего от этого бабника бессовестного. Пусть свои бубенцы подкатывает к кому-нибудь другому. А я — пас! — Твой таракан-то породистый, — усмехнулась мама, — ко мне такие отродясь с ухаживаниями не приставали. А я села на свою койку и протяжно выдохнула, а затем решила, что нужно бы поставить в маминых восторгах жирную точку. А то еще, не ровен час, она Царенову в его честь натуральные дифирамбы петь начнет и уговаривать, чтобы я дала гаду зеленый свет. И я открыла рот, и вывалила на родительницу душещипательный рассказ о том, как умеет ссать в уши и пускать пыль в глаза Кахатолий Прекрасный. Вот в чем-чем, а тут ему впору было точно корону примерять — непревзойденный король пикапа. Если бы не тот милый человек, который мне вчера фотками веки открыл, то даже бы я клюнула на его лживые, тлетворные речи. И все-таки опустилась бы до прогулки с ним по парку. Черт! — Погоди, — выслушав мой рассказ, подняла ладони мама, призывая меня, очевидно, включить логику, — а почему ты ему сразу не предъявила насчет этих снимков, дочь? — Смысл? — дернула я плечом. — Да как же? А вдруг эти фотографии были сфабрикованы против него? Ведь парень-то видный и девчонок за ним бегает толпа, каждая хочет себе такого на стадии щенка забронировать. Тем более ты сама говоришь, что на него прицелилась первая красавица института. Тебе есть кому завидовать, Марьяна. — Вот! — щелкнула я пальцами. — Именно поэтому я ему ничего и не стала под нос совать. Во-первых, потому, что отбрехался бы он, тут к гадалке не ходи. Причем мастерски! А, во-вторых, какой мне прок сдавать со всеми потрохами Толмачеву? Они прекрасная парочка — гусь и гагарочка. — Но он так просто от тебя не отстанет... — Да, мама. А потому мне выгодно, чтобы Лола и дальше мне сливала его подпольные игры на два фронта, — прищурилась я. — Ах, вот оно что..., — кивнула родительница. — Да, — поджала я губы, — подруги рассказывают, что Каха уже не впервой вот так налево ходит, а потом снова к своей удобной подружке возвращается. И вообще, они должны пожениться после окончания первого курса, и это уже вопрос решенный. А я, знаешь ли, на своих ошибках учиться не собираюсь. Мне и чужих хватит. И вообще, давай сменим тему... И мы сделали это. Обсудили отца, поговорили о моей учебе и предстоящем чемпионате по карате. И больше тему Царенова не поднимали, лишь уже перед сном мама погладила меня по голове и похвалила за благоразумие, за то, что я не очаровываюсь пустышкой в красивой обертке. И что она рада, какой сильной и волевой я у нее выросла. А потом заговорщически прошептала: — А если, между нами, девочками, то, как он тебе, м-м? Эгоистичный манипулятор! — Мам! — охнула я. — Блин, ну интересно же, — рассмеялась родительница, а я закатила глаза. — Парень, как парень. И получше встречала. И покрасивее. И вообще... Но это неточно. Но на сегодня эта тема была исчерпана, да только каждый новый день становился все чудесатее и чудесатее. А Каха Царенов все больше выжимал педаль газа во пол и тормозить вообще не собирался. Уже на следующий день мне вместе с утренним кофе под названием «мечты о любимом» принесли бенто-тортик, на котором было написано: «Я сладкий на все сто-о-о-о!». В понедельник мне доставили красивую банку. Надпись, на которой гласила: «Сто причин, почему ты мне нравишься, Марьяна». А внутри находился целый ворох крохотных свертков, с которыми я даже и близко не потрудилась ознакомиться. Плевать! Совершенно! Во вторник меня «порадовали» очередной посылкой. Это был тубус, в котором на поверку оказался аж целый постер с изображением Кахи Царенова с оголенным торсом и безбашенной улыбкой на скуластом лице. Я рычала, когда смотрела на этот придурочный презент. А вот мама хохотала и говорила следующее: — Понимаю, что он персонаж отрицательный и все такое, но, блин! Его бы энергию, да в мирное русло. В среду мне притаранил курьер уже целый адвент-календарь, в окошках которого я каждое утро могла радовать себя сладкими презентами. Естественно, я к нему даже не притронулась. Хотела выбросить, но мама меня пожурила, мол, чего добру пропадать. А в четверг перед занятиями я нашла в своей сумке подброшенное послание, написанное размашистым, угловатым почерком: «Мое терпение на исходе, Мара. Считаю до трех и иду искать...» Жесть! Марьяна Я не совру, если скажу, что сегодня по институту не ходила, а кралась, стараясь не попадаться на глаза местному отбитому на голову царевичу. Ибо узнавать более подробнее, что он имел в виду своей запиской, не собиралась. Ясное ведь дело, что именно. Опять свои грабарки бессовестные ко мне потянет. И губы тоже. И язык в глотку запихает так глубоко, что я задохнусь от стыда и ярого желания все же откусить ему голову. Чтобы до его королевского величества все же дошло, что мне вот это все не надо — быть очередной галочкой в его бесконечном списке легких побед. Я даже на большой перемене сослалась на головную боль и ушла в медпункт вместо того, чтобы как следует пообедать. Правда, такими телодвижениями добилась лишь обратного эффекта, потому что Царенов с очередного еще не заблокированного мной номера написал мне еще одно самоуверенное сообщение: «Прячешься от меня, да, Мара? Интересно, почему?» Я зарычала, но и ниспослала всем богам просьбу избавить меня от этого зарвавшегося придурка. Да только небеса меня не услышали, а Каха продолжал строчить на пожизненное: «Если честно, то у меня есть этому удобоваримое объяснение. Хочешь послушать? Ну, конечно же, хочешь». Идиот! «Итак! Ты в меня влюбилась. Как кошка». Ой, все... Я рассмеялась в голос, а затем решила, что все же дослушаю этот бред сумасшедшего. Ну а чего? Мне даже интересно стало, куда эгоизм Царенова в конечном счете его приведет. Стендап-шоу на минималках, ни дать ни взять. «Не веришь? Давай пробежимся по симптомам, если хотя бы один из них у тебя наблюдается, то все — сопротивление бесполезно». Да он бредит! «Итак, ты волнуешься, стоит только подумать, чтобы встретиться со мной, верно? Сердце начинает биться чаще, давление повышается, к щекам приливает кровь. Я прав? Все так и есть? Иначе бы ты не пряталась сейчас от меня в медпункте, Мара». Собака сутулая, как он узнал? Кто сдал? Блин... «Едем дальше — ты все время думаешь обо мне». Ну, еще бы! Обложил со всех сторон, смерд позорный, и радуется! «Ну и последнее — ты ХОТЕЛА пойти тогда со мной в парк на прогулку. И да, держу пари, что наш поцелуй ты снова и снова видишь во сне». Ну что за мерзкое беспозвоночное, а? И как его только земля носит? Фыркнула, кинула и этот номер Царенова в «черный» список, а затем решила больше не позориться и устремилась прямиком в столовую, куда уже спустя пару минут вошла с высоко поднятой головой и смело встречая горячий и какой-то даже нездоровый взгляд Кахи. Об облизнулся, вытянулся на стуле и улыбнулся от уха до уха. А у меня от этой шальной улыбки в животе все кишки узлами поскрутило. Сильно. И ладошки вспотели, так нестерпимо захотелось взять раздаточный поднос и со всей дури огреть этого замшелого бабника по слащавой физиономии. Дабы он в моем присутствии никогда более не смел сушить свой белоснежный оскал. Рухнула за столик, где на меня вопросительно посмотрели Сафоновы, и прищурилась. — Кто из вас меня сдал? — Я, — втянул в плечи голову Юрка и посмотрел на меня жалобно. — Прости, Марьяш. К нам подрулил Беня и задвинул, что тебя Ележевика ищет. Ну, я и сболтнул лишнего. — Ну ты и редиска, — покачала я головой. — Грешен, — виновато кивнул парень, — признаю. Но у меня есть еще одна уважительная причина. Я тут от любопытства уже почти портки свои съел. Шутки ли, такой сериал! Впервые в жизни девчонка и в хвост и в гриву имеет нашего ясноликого Царя. Ну, давай же, не томи. Рассказывай скорее, что еще он ради тебя отчебучил? И Сифон так уморительно на меня глянул, что я прыснула и развела руками. — Стандартные подкаты, ребята. Все, как вы и говорили. Цветочки, конфетки, кофеек с утреца. — Санта-Барбара, — закатила глаза Юлька, а затем дернула меня за руку, заставляя чуть пригнуться к столу. И перешла на шепот. — Марьяна, буквально минут пятнадцать тому назад я ненароком подслушала, о чем шепчутся верноподданные Толмачевой. Они собираются на днях устроить тебе «темную». — Все, горяченькая пошла, — кулаками подпер лоб Сафонов, принимаясь нервно грызть губы. Я же лишь пожала плечами. — Пусть устраивают. — Ты дура или мастерски под нее косишь, подруга? — зло зашипела Рюмка. — Ты реально думаешь, что это будет просто разбор полетов на тему, почему Царенов сделал на тебя стойку? — Ну... — Марьяна, алло! В прошлом году гончие Толмачевой обрили девчонку налысо и заставили раздеться догола, а затем слили фотки в сеть! А после нее была еще одна бедолага, которой на животе канцелярским ножом вырезали слово «мразь». Только представь, что сделают эти гадины с тобой после того, как ты Царенова в бараний рог своей неприступностью скрутила! Да они тебя сожрут! — То была школа… — Ты правда веришь, что эти гарпии остепенились, просто потому что стали студентками? — фыркнула Юлька. — Ну, пусть попробуют хоть что-то мне сделать, — отвела я глаза в сторону, замечая злой, взмыленный взгляд Лолы из глубины столовой. С прищуром. Такой, где понятно без слов, что прямо сейчас эта девушка мысленно снимала с меня скальп. — И все-таки ты дура, Марьяна, — прорычала Сафонова, а я психанула. — Что ты мне предлагаешь сделать? — Не знаю, но..., — вдруг в моменте сдулась Юлька. — А я знаю. Такие паразиты, как Лола, никаким дихлофосом не выводятся. Их пожирают лишь более сильные хищники. — Или, — подал голос Юрка, — ты можешь начать играть в ее команде, как вариант. — Что? — выпала я в нерастворимый осадок. — А что? Попытка не пытка. Поговори с ней, объясни, что не претендуешь на ее драгоценного Царенова. А там уж попляши немного под ее дудку, пока Каха не угомонит свое туловище. И все будут целы-здоровы. — Офигенный план! — подняла я большой палец вверх, а затем огрызнулась. — Всю жизнь мечтала стать чьей-то шестеркой, Юр. — Я всего лишь хотел помочь, — отвел глаза парень, а его сестра зло на него шикнула. — Тогда лучше не открывай рот и не разочаровывай нас своими «умными» мыслями. А в следующую секунду мы затихли, каждый думая о своем. Я же заломила руки и поняла, что бой все-таки неизбежен. А затем в упор посмотрела на Рюмку и отчеканила жестко: — Мне необходимо знать, когда? Сафонова сглотнула тяжело и кивнула. — Я погрею уши. Но ничего не обещаю. — Ладно... На этом и закончили. Молча утрамбовали в себя обед, а затем разошлись по своим аудиториям, продолжая неистово грызть гранит науки. А уже перед последней парой я неожиданно получила сообщение от Сафонова и вопросительно глянула на его сестру, что сидела за соседней партой. — Что? — нахмурилась она, а я протянул ей свой телефон, где было написано. «Все планируют на завтра, Марьяна. Тебя отправят в цоколь после занятий помочь девочкам с сортировкой методичек. Там будет только стая Толмачевой. Пять человек против тебя одной». М-да уж... — Не ходи, — качнула головой Юлька. А я кивнула, понимая, что пойти все-таки придется. А там уж показательно объяснить кое-кому, что я не праздничная пиньята, чтобы за мой счет веселиться и куражиться. Мне необходимо лишь заранее приготовиться, а там уж отдача не заставит себя долго ждать. Плавали мы в этих неспокойных водах. Знаем... И я выдохнула. И на последнюю физкультуру пошла уже со спокойным сердцем. Пропустить было нельзя — сегодня сдавали нормативы по прыжкам в длину, подтягиванию и приседаниям. Легкотня, в общем-то, но я намеренно отсрочивала момент, чтобы все выполнить последней. Да и потом напросилась помочь преподавателю с уборкой в зале, дабы выжать максимум по всем возможным срокам и не зацепить никоим образом приставучего мажора. А там уж с улыбкой и никуда особо не торопясь, потопала в давно опустевшую душевую. Намылась как следует. Завернулась в полотенце. И уже было припустила на выход, как вздрогнула всем телом и нервно сглотнула. А затем сделала испуганный шаг назад. И все потому, что дверь душевой громко скрипнула. Открылась. И тут же захлопнулась. И завертка тихо, но устрашающе провернулась, отсекая нас от внешнего мира и оставляя задыхаться от паники в этом заполненным паром помещении. А еще я все пыталась сглотнуть оголтело трепыхающееся где-то в горле сердце, во все глаза смотря на Каху Царенова, который стоял прямо передо мной и победно улыбался. — Я же сказал, что иду искать... Боже! ---------- Глава 14 – Каждый год 31 декабря мы с друзьями ходим в баню Глава 14 – Каждый год 31 декабря мы с друзьями ходим в баню Каха Чертова Медуза Горгона. Как же я ненавидел ее. Как же я до невозможности ее хотел... Стоило мне лишь один раз ввинтиться в нее взглядом, когда Марьяна наконец-то вошла в столовую и я форменно поплыл. Будто бы впервые увидел красивую девчонку и схлопотал болезненный удар под дых со словом «вау» на губах. — Жесть, Цыренов, ну у тебя и рожа, — заржал кто-то рядом из моих парней, но мне было плевать. — У него глаза сейчас из орбит выпадут. — И харя от улыбки треснет... А мне их слова все равно, что об стенку горох. Я был парализован девчонкой, которая вот уже полторы недели кряду планомерно пила мне кровь. И кажется, до предела меня обесточила. Чем только? Эфемерная, хрупкая. Завораживающая и почти нереальная в своей идеальной красоте. Она ей меня одновременно и отталкивала, и притягивала, как магнитом. А я все пытался рассмотреть хотя бы один недостаток в ее этом космическом образе и не мог его отыскать. Не мог! Эту девчонку будто бы под меня кто вылепил, чтобы я просто пялился на нее как одержимый и дурел. Чума... Это ведь всегда было проще пареной репы — склеить телку. По сути, им много для счастья-то и не надо. Рендер на вход минимальный — моя симпатичная мордаха в восьмидесяти процентах случаев работала безотказно. Остальные же двадцать можно было утрясти букетом цветов, да сказкой про белого бычка и мою внезапную влюбленность. А тут, как проклял кто. Нет — и все! И я уже реально не знал, на какой козе к ней подъехать, чтобы получить свое и по полной программе. О! А программа у меня за все это время получилась разнообразная. Если сначала я хотел Марьяну просто весело и непринужденно протестить в горизонтальной плоскости, то теперь собирался на максимум ее себе присвоить. И клал я толстый слой шоколада на то, что у меня были обязательства перед семьей и чертовой Толмачевой в придачу. Вообще насрать! Врать я умел виртуозно — это раз. А два — я задолбался просто фантазировать насчет Крапивы утром, в обед и вечером. А ночью видеть с ней сны с пометкой двадцать один плюс. И решил, что с меня хватит конфетно-букетного периода. Хватит красивых подкатов. И вдвойне хватит романтичного и покладистого мальчика-зайчика, который лишь мило скалился, когда его снова и снова закидывали в бан. Я пас Марьяну весь день до самого последнего урока, а потом понял, что она решила действовать по уже отработанной схеме — выждать время и свалить из института позже всех. Но я эту тему еще с первого раза выкупил, вот и сейчас понял, что с последней физкультуры она со всеми девчонками не вышла. Ну а дальше ловкость рук и никакого мошенничества. Магнитный ключ-карту от женской раздевалки я с полпинка нарезал у нашей старосты. У нее чуть апоплексический удар от счастья не приключился, когда я к ней подвалил и восхитился насыщенным цветом ее рыжих волос. Растеклась, как мороженка в погожий день, а затем, словно блаженная пошагала дальше, не замечая стратегически важной пропажи. Охранницу на посту было отвлечь еще проще. Я просто навалил ей в уши отборного дерьма, сказав, что за углом девчонки затеяли драку и грузная женщина припустила спасать мир. А я спокойно прошел туда, где по моим подсчетам Крапивина уже давно была одна. Думал, что найду ее в раздевалке. А когда понял, что она все еще в душевой, то словил резкий, болезненный, но вместе с тем охренительно прекрасный удар бурлящего предвкушения в солнечное сплетение. Ибо понял, что прямо сейчас моя строптивая гарпия была голой. И совсем не ждала меня встретить. М-м-м... Никогда прежде мой мотор за ребрами не впахивал на таких диких оборотах, как в тот момент, когда я стоял перед тяжелой дверью, отделяющей меня и Марьяну. Никогда еще моя кровь не неслась по венам с такой скоростью, бурля, как чертова лава. Никогда еще я так не растягивал момент своего оглушительного триумфа. Потому что все! Кошки-мышки закончились. И я все же дернул дверь душевой на себя. И почти тут же растерял все ориентиры, стыд, совесть и чертовы тормоза. Потому что я сразу же и на полной скорости врезался взглядом — в нее! В мою королевскую кобру. А дальше меня повели лишь инстинкты. Голодные. Злые. Взмыленные ее отказами. И она все это во мне увидела. За секунду оценила всю прелесть ситуации, стремительно несущейся под откос. Вздрогнула и отступила на шаг назад, вскидывая ручки-палочки к груди, на которой болталось тщедушное полотенце. Черт! Ее бы сейчас и броня не спасла — отвечаю. Нет, не в этот раз так уж точно. Потому что меня капитально снесло от вида испарины, блестящей на ее коже, и мокрых прядей волос, что разметались по ее плечам. Чертова совершенная доминанта, что лупила меня током каждый раз, когда я ее видел. Вот и сейчас пропал. — Я же сказал, что иду искать... Улыбнулся я ей и подорвался, видя, как нервно она облизнула свои офигительно прекрасные полные губы. Я мечтал он них полторы недели... Гребаную вечность! — Ты как сюда попал, Царенов? — с крышесносной хрипотцой спросила Крапивина, а меня от звука ее голоса подкинуло на новую высоту, казалось бы, уже невозможную. — Неправильный вопрос, моя хорошая, — медленно шагнул я к ней ближе, в пропаренном, влажной, пропахшем яблочным шампунем помещении. — Ты сдурел, что ли? — округлила они свои невероятные серо-зеленые глаза. — Сдурел, — кивнул я. — Немедленно выйди отсюда! — дрожащим указательным пальцем тыкнула она мне на выход, но я только усмехнулся. — Нет. — Каха! Ее голос дрогнул. Потому что я снова и снова наступал на нее, а она от меня убегала. Пока не уперлась плечами в мокрый кафель душевой. Сейчас между нами было всего несколько шагов. Пять или шесть, прежде чем не останется ни миллиметра. Особенно между нашими губами. И вот эти ее жалкие попытки затянуть полотенце потуже на груди, уже нас не спасут. Мы уже стремительно неслись с ней в чертов ад. И слава богу! — Я сюда не разговаривать пришел, Мара, — тихо, ласково прошептал я, когда между нами остался лишь жалкий метр. Я ведь уже уперся руками в стеклянные матовые перегородки между душевыми кабинками. И теперь лишь нависал над ней, смакуя тот момент, когда переступлю последнюю черту. Но моя Крапива не была бы собой, если бы и сейчас не попыталась от меня скрыться. А потому повернулась и со всей дури саданула ладошкой по кнопкам, заставляя воду из верхней лейки рухнуть вниз упругими, горячими каплями. Хорошая попытка. Но нет. Я был в брюках и рубашке. Очевидно, эта девчонка верила, что между ней и чертовой одеждой я выберу второе. Ну так у меня для нее были плохие новости — она совсем меня не знала. И того, как я, черт побери, на ней свихнулся. Критически! А потому я лишь мог подарить ей эту звенящую секунду, где бы она еще думала, что переиграла меня по всем фронтам. А затем я улыбнулся ей хищно и резко сократил между нами расстояние до преступного минимума. И все. Мышеловка захлопнулась. Она лишь успела в панике крикнуть? — Каха... нет! Я же подхватил ее под упругую задницу и закинул на себя, а затем намотал на кулак белокурые мокрые волосы, жестко фиксируя ее голову, и прорычал: — Слова «нет» не существует, Мара. А в следующее мгновение мои губы обрушились на ее рот. Жадно. Жарко. И сразу по-взрослому... Каха Я Я вскипел за секунду. Стон против воли вырвался из меня и смешался с ее дыханием. Сладким. Одурманивающим. И злым! Язык коснулся языка, и меня в моменте вынесло в астрал. А я еще сильнее припечатал собой Марьяну в мокрую стену, потому что меня на максимум пришпилило ее вкусом, запахом и ошпаривающей близостью. В миллион раз ярче, чем я это себе представлял. Навынос! По кайфу! Просто вау... А когда я снова толкнулся в нее, высекая из этого тесного и влажного соприкосновения искры, то окончательно потек флягой, потому что Марьяна тонко и чувственно простонала в ответ. Прямо мне в рот, вызывая волну электрических мурашек прокатится по моему раскочегаренному телу. Этот жар осел внизу живота. Там, где уже кипел свинец и член ломило от мучительного нетерпения, заставляя меня терять связь с ускользающей от меня реальностью. Я рядом с этой девчонкой планомерно вылетал в чувственный и такой желанный астрал... И планировал ее прихватить с собой, черт побери! Кажется, где-то здесь я и потерял над собой контроль. Потому что она наконец-то перестала мне сопротивляться. Больше не выворачивалась и не стучала по моей спине своими крошечными кулачками. Не царапала острыми ноготками кожу на шее, отчего меня почему-то еще больше крыло. Она выдохлась. Сдалась... Да и куда ей было маленькой и хрупкой против меня тягаться? Смысл? Никакого... В моей голове оглушающим набатом гремели лишь голые и голодные инстинкты. Взять! Присвоить! Пометить! Моя Крапива! Только моя! Потому что этому притяжению невозможно было сопротивляться. Я считывал ее невербальные сигналы и дурел. Ну а как иначе? Она задышала! Ее стройное и такое соблазнительное тело реагировало на все, что я на нее обрушил. Оно горело. Оно отвечало так, как мне того хотелось. Я кончиками пальцев чувствовал, как Марьяну разматывает до состояния горящего факела. Из-за меня! А я не мог остановиться. Этот поцелуй стал грязным, влажным и до трясучки откровенным. Я прикусывал ее губы, втягивал их в себя и сладко посасывал, а затем снова нырял языком в ее глубину, настойчиво накачивая эту девчонку собой под завязку: своим жаром, своим нетерпением, своим кипящим желанием. А когда она несмело ответила мне, то мне и вовсе мозги отшибло. Напрочь! Они превратились в долбанный сахарный сироп от горячечного восторга. Просто потому, что теперь я знал — ей все это нравится! Я! Вот такой! Из-за нее свихнувшийся! Я оторвался от ее совершенных губ и впился, как одержимый в ее шею, оставляя на нежной, бархатистой коже засосы. Смотрел мельком на эти отметины и отлетал в чертов рай, испытывая дикий кайф просто клеймить ее собой. Наверное, где-то тут Марьяну немного проняло и ее чуть вернуло с небес на землю. Не то, чтобы ее могло это как-то спасти от меня. Но да, она снова пыталась вывернуться, оторвать мой рот от своей кожи, к которой я присосался, как одурманенный ею клещ. И она зарычала. Даже изловчилась извернуться так, чтобы куснуть меня за скулу. Но что мне были ее трепыхания, правда? — Каха! — М-м, — снова накинулся я на ее губы, буквально задыхаясь от эйфории оттого, что держал ее в своих руках. И оттого, что она сопротивлялась мне. Но не так, где бы я понимал, что ей не нужен. А так, где я точно знал, что нужен ей весь! — Пусти! А я сжал до предела ее лицо, сминая пальцами скулы так, что она беспомощно открыла рот и простонала, и словил ее поплывший, абсолютно стеклянный взгляд. А затем прошипел надсадно: — Я не знаю такого слова... И снова был поцелуй. Жалящий. Сумасшедший. Срывающий стоп-краны. Вот и мои отлетели к чертям собачьим. Потому что то, что я делал дальше, было за гранью добра и зла. Я вдавливал ее собой в стену. Ритмично. Жестко. На чувственном автопилоте толкался своим зудящим стояком между ее ног. И дурел, ловя прошивающие насквозь удары молнии в позвоночник. Чума! Руки же жили своей жизнью. Они рванули мокрую ткань полотенца вниз, открывая алчному и голодному взгляду вид на упоительно прекрасную картинку. На то, о чем я мечтал по ночам, как проклятый. Но реальность оказалась лучше любых моих, даже самых смелых фантазий. На десять баллов из пяти, черт возьми! Я замер, не веря, в то, что это все с нами все-таки происходит. Я на пару секунд вообще отключился от этой реальности, дрейфуя в каком-то сладком сиропе безграничного ликования. Я запоминал! Ею все! Идеальную. Пару упругих, высоких, округлых девочек, увенчанных нежно-розовыми сосками, которые уже превратились в твердые, набухшие бутоны. Она маняще торчали вверх, призывая меня поскорее наклонить голову и сначала нежно их облизать. А потом и сожрать их полностью! Как я мог им отказать? Никак! Я обрушился на Марьяну, уже мало себя контролируя. С низким, голодным стоном я склонился к ее груди и накрыл влажным, горячим кольцом самую ее вершинку. Обвел жадно затвердевшую бусинку, а затем всосал ее в себя. Спятил тут же, услышав тонкий, словно бы через силу вырвавшийся из горла Марьяны стон. Заторчал! Капитально. И пустил себя под откос. Я посасывал ее соски, облизывал их и перекатывал на грани укуса между зубами. И одновременно с этим моя правая рука скользнула ниже. Туда, где взмыленный член ритмично натирал нежные складочки между ног девчонки. Толкался в клитор снова и снова, заставляя хотеть меня. И она хотела! На максимум! Стоило кончикам моих пальцев лишь вскользь мазнуть по ее нежной щелочке, как меня унесло в дальние дали. Ибо она была мокрая, скользкая и такая же сдуревшая от желания, как и я. Крышечка моя на этом моменте знатно засвистела просто потому, что ничего я так сильно не хотел в своей жизни, как вот этого. Где бы на все согласная Крапива развела передо мной свои стройные ноги. И текла, позволяя мне все. Все! Пальцы сначала медленно, но настойчиво заскользили по ней, размазывая влагу. А затем я накрыл перевозбужденную пулю клитора и начал выписывать на нем дразнящие, ритмичные круги. И все целовал ее грудь, ласкал ее соски и все ближе подводил ее к краю, за которым уже не осталось сомнений. Мара — моя девочка! Вот ведь — она прямо сейчас хрипло стонала и дугой выгибалась в моих руках. Сучила тоненькими ручками по моей спине. А еще мелко и сладко дрожала в шаге от оргазма. А я планомерно ускорялся, растирая ее все сильнее, все интенсивнее. Напористо и пошло, кайфуя от влажных, возбуждающих звуков того, как ее киска плавилась под моими пальцами. Пока Мару не прошила первая крышесносная судорога. Затем еще одна и еще... Резко. Мощно. Жарко. Она не заметила, как ее зубы с рычанием впились мне в плечо. Но мне было все равно, ибо я был в шаге от рая — мои пальцы были все уделаны в ее соках, она пульсировала от кайфа и стонала в голос. И виной всему этому был я. Только я! Все растаяло как дым. Вот — Мара только что сопротивлялась. А вот уже под моими пальцами расплавилась и зашипела, закатывая глаза от наслаждения. Такого яркого. И такого понятного. Без слов... Абсолютно голая в моих руках. И уже плевать ей было, что чертово полотенце бесформенной мокрой кучкой валялось где-то на полу. Точно так же, как и мне фиолетово стало на то, что я промок до нитки. Главное — она была со мной. Она была моей. И ничего не было на свете прекраснее, чем смотреть в ее поплывшие, пьяные вхлам глаза. На ее распухшие от поцелуев губы. На ее часто-часто вздымающуюся грудь с затвердевшими сосками. На смачные засосы, что я оставил везде, где только мог дотянуться. И слушать ее хриплое, сбившееся от страсти дыхание было тоже до одури круто! Еще лучше, чем во сне... И я думал, что прямо сейчас пойду до конца и все-таки ее трахну. Завалю где-то здесь или распну у стены — какая разница? Я ведь за этим сюда и шел — чтобы ее поиметь и забыть. Чтобы закрыть вожделенный гештальт. Чтобы больше не думать об этой занозе, что так глубоко ввинтилась мне под кожу. Чтобы банально сделать и забыть. А не смог. Сначала просто таращился на Мару, в каком-то полнейшем ступоре, потонув в ее наслаждении. А потом сгреб ее в охапку и прижался лбом к ее лбу, пытаясь хоть как-то успокоить свою внутреннюю печку, которая полыхала диким пламенем. Притормозил, насильно разрывая взвинченные до максимума нервы. Член в брюках заломило от ужаса, что я решил выжать чертовы тормоза до отказа. Но я приказал ему лежать. Лежать смирно, блядь! Потому отчетливо понял: мне будет мало одного быстрого перепихона в душевой. Мне нужно было получить от этой девчонки на максимум из возможного. Чтобы обдолбаться ею. Чтобы не вот так на бегу. Чтобы много, долго и во всех позах. Чтобы она сама хотела меня! Чтобы она точно так же помешалась на мне, как и я на ней. Понятно? И только я было уже собирался сказать, что пора заканчивать эти смертельные догонялки, как внезапно завертка за нашими спинами с оглушающим звуком провернулась. А спустя всего секунду дверь душевой с грохотом распахнулась. И на пороге появилась высокая и грозная фигура нашего физрука. И грянул гром... — Это что здесь такое происходит? Вы, что совсем страх и совесть потеряли творить такое в стенах института, а? Бесстыжие! Крапивина тихо пискнула и тут же попыталась выпутаться из моей стальной хватки. Но я все еще, как безумный цеплялся за нее, не в силах отпустить. Мне было физически больно оторвать от нее руки! — Царенов! Немедленно вон отсюда! — заорала шокированная преподавательница. — Да блин! — рявкнул я, смотря, как эпически стремительно обтекает Мара. Но шанса на спасение у меня уже не было. И на реабилитацию тоже. Весь достигнутый прогресс был за мгновение слит в унитаз. Раз — и все! А-а-а!!! — Вон! — горлопанила женщина. — И чтобы я первый и последний раз такое видела. Понятно? Иначе сразу же сдам вас ректору, бессовестные! Предупреждаю, я не шучу! И только тогда я медленно и нехотя, буквально насилуя свои руки, ссадил Марьяну с себя. Она все еще тяжело дышала, но тут же подняла с пола мокрое полотенце и спряталась за ним от меня, как за щитом. А я посмотрел на нее в последний раз — мокрую, разморенную, растрепанную и с моими метками на шее. И рубанул: — Жду тебя на улице. И попробуй только свалить. И лишь тогда покинул помещение. ---------- Глава 15 – Оставь меня, старушка, я в печали Глава 15 – Оставь меня, старушка, я в печали Марьяна Жесть! Лютая дичь! Я не верила, что это все дерьмо со мной происходило на самом деле. Это просто какой-то дурной сон! Жуткий, непотребный кошмар! И в реальности мне лишь привиделось, что Царенов был здесь со мной и делал своими пальцами странные вещи. А я ему позволила, черт побери! И мне бы было легко поверить, что все это плод моей больной фантазии, если бы колени до сих пор не были бы ватными, а внутри меня не бродила чистая лава, все еще туманя мозги и заставляя сердце даже не биться в груди, а колошматить на предельных скоростях. Как одержимое! Боже ты мой! И вообще, что это было, а? Вот это крышесносное ВАУ, которое зародилось тлеющими угольками внизу живота, а затем разгоралось все сильнее и жарче до тех пор, пока не спалило меня дотла, разнося по венам дикий огонь какого-то болезненного наслаждения? И сейчас мне казалось, что я одновременно стала звенящей от пустоты, но в то же время была переполнена под завязку каким-то сладким, вязким сиропом. Я что же испытала...? О, нет, нет, нет! Не может быть! Пф-ф-ф... Я не могла так низко пасть, тем более от грешных манипуляций протухшего Альфа Кебаба. Не могла и все тут! Но вот от стыда веки сами схлопнулись, а перед мысленным взором так некстати закрутились картинки того, что тут только что случилось между мной и Кахой Цареновым — первым бабником потока. Это ведь он вломился в душевую. И он набросился на меня, словно одичалый мартовский кот. И почти все получил с полпинка. Он же и язык снова в мой рот почти до самой глотки сунул, наяривая им так сильно, что у меня серое вещество в черепной коробке взбилось в густую пену. А потом он содрал с меня полотенце... О, блин! И руки свои сунул туда, куда совать их должен был лишь тот парень, кого я бы полюбила всем своим сердцем. Кому бы доверилась. Кто бы ни распял меня, как позорную пятиминутку, стоя в душевой под потоками горячей воды, а с кем бы это было почти, как волшебство. Возможно, что даже на кровати с лепестками роз. И по моему безоговорочному согласию! А не вот это вот все... Где-то тут извилины мои бедовые худо-бедно, но начали вставать на свои места, и на меня многотонным составом понесся адреналиновый откат, который совершенно точно должен был меня размазать от чувства разочарования к самой себе. Ну вот как я могла? Как? — Марьяна, с тобой все хорошо? Ух, ты ж, мать моя женщина! А я и не заметила, что в помещении все еще была не одна. На меня уже без прежнего осуждения таращилась преподаватель физкультуры, подходя ближе и взирая так, будто бы по мне туда-сюда прокатился асфальтоукладчик, а вовсе не бессовестные шары Кахи Царенова. — Нормально, — прохрипела я, ужаснувшись оттого, каким сиплым стал мой голос. — Девочки из параллельной группы видели, что к тебе сюда проник парень, и доложили мне. А я вот — спасла. Семен Семеныч! Точнее, Лола Толмачева! Вот уже второй раз к ряду эта девчонка за волосы вытаскивала меня из фатальной передряги. Разве это не повод расцеловать ее в обе щеки и признать в любви? — Спасибо вам, Вероника Игоревна. — Ты мне лучше скажи, тебе не причинили никакого непоправимого вреда? — нервно прикусила нижнюю губу преподавательница. — Нет. — Просто, если это так, то нужно все же сообщить о данном инциденте психологу института и ректору. Иначе у меня будут большие проблемы, если ты понимаешь, о чем я говорю. — Я понимаю, — кивнула я, оборачиваясь надежнее в мокрое полотенце и отмечая, что я с ног до головы обсыпана колючими мурашками, — проблем не будет. Зуб даю. — Ладно... Мы еще несколько секунд стояли напротив друг друга. Я выключила воду и сложила руки на груди. Меня начало мелко и неприятно потряхивать. Зубы застучали, но не от холода. От стыда! И еще почему-то хотелось плакать. Сильно. Навзрыд. И не спрашивайте меня почему! — Могу я проводить тебя до раздевалки, Марьяна? — еще ближе подступилась ко мне Вероника Игоревна, и я кивнула, а затем пошла за ней, пока мы не преодолели все помещение душевой и не вышли в коридор, а там уж спустя всего лишь несколько метров очутились в раздевалке. Именно там я наконец-то и осталась одна. А там уж закрыла лицо ладошками и застонала в голос, снова, снова и снова переживая в памяти все то гадство, что мне довелось испытать из-за бессовестного Царя. Буквально все! Прикосновения... Поцелуи... А потом… Черт! Я уже говорила, что ненавижу пальцы Царенова больше, чем его самого? А это так и есть, потому что… Блин! Так, Крапивина, соберись, тряпка! Тебе нельзя больше об этом думать! Я отхлестала себя по щекам, а затем быстро оделась и высушилась. Но выйти из раздевалки по понятным причинам опасалась. Но на мое счастье, у выхода из спортивного крыла меня ждала все та же Вероника Игоревна, а затем великодушно сопроводила меня из института, за что я была ей безмерно благодарна. Разумеется, все мои рецепторы визжали дурниной, чувствуя, что враг где-то близко. А уж когда мы оказались на улице, и я увидела Царенова собственной персоной, который рьяно расхаживал неподалеку от той самой машины, где меня уже битый час дожидался водитель, то и вовсе едва ли погасила в себе протестный вопль. Переоделся, гад блохастый! Перышки почистил. А когда увидел меня, то оскалился хищно и, без шуток, сверкнул своими подлыми, наглыми и беспардонными глазищами так, что мне захотелось в моменте его придушить. Эта сволота был при козырях! Ну, еще бы! Развел меня на тисканья, как доступную лохушку, и радовался теперь, словно мамин тугосеря. Почти в ладоши хлопал! — Марьяна, я провожу тебя, — спохватилась Вероника Игоревна, видя, что Царенов весь клубится от нетерпения вновь вонзить в меня свои ненасытные клыки. — Я сама, — кивнула я решительно. — Точно? — Да. Если что, то меня водитель подстрахует. — Ну, хорошо, — после недолгого раздумья выдала женщина и припустила прочь, явно радуясь тому, что я вышла за периметр вуза и она более не была за меня в ответе. Плевать! Но мне уже было не до нее. Я, смело чеканя шаг, двинула вперед, как локомотив, пока не поравнялась с тем, кто еще недавно легко и непринужденно пробил мою броню. Но я нарастила новую и была решительно настроена держать оборону до конца. — А ну, стоять! — прихватил меня Царенов за руку, когда я попыталась пройти мимо него. Но я лишь стряхнула его грабарку с себя отточенным движением и припустила дальше. Вот только далеко уйти не вышло. — Мара, я кому говорю? — В сад послан, — огрызнулась я. — Ни хрена! — Попробуй. Тебе понравится, — спокойно произнесла я и дернула на себя автомобильную ручку на двери. Но юркнуть в салон не успела. Царевич резко потянул меня на себя и форменно прошипел мне в лицо: — К чему этот цирк, Крапива? Меня штырит от тебя. Тебя колбасит от меня. Чего тебе еще-то надо, скажи? Я же весь твой! Смотри! А я выдохнула устало, спокойно скинула его руку с себя и максимально внятно выговорила. — Ты мне не нужен, Каха. А жалкие физиологические инциденты давай просто опустим. — Еще блестящие предложения будут! — гаркнул он, а я закатила глаза. — Ты меня утомил. — Да? — как-то вдруг зло усмехнулся парень, делая от меня шаг назад, и смерил циничным, царапающим до нутра взглядом. — Да, — нечеловеческим усилием воли заставила я себя не орать, а отчеканить это слово безапелляционно. — То есть ты прям вот уверено в своем решении, м-м? — Абсолютно, — кивнула я. — Ну, тогда я тебе тоже кое-что скажу со всей уверенностью. — Давай, Каха, рожай резче — и разбежались, — потрясла нетерпеливо я рукой в воздухе. А Царенов приблизился к моему лицу вплотную и процедил так, что мне на секунду стало по-настоящему страшно: — Запоминай, моя хорошая: ты будешь, либо со мной, либо ни с кем. Это я тебе обещаю… Развернулся и пошагал прочь. Дурак! ---------- Глава 16 – А у Вас ус отклеился! Глава 16 – А у Вас ус отклеился! Марьяна Пару лет тому назад мы на спортивных сборах с девчонками посмотрели очень страшный фильм — «Два, три, демон, приди!». А после еще часов до трех ночи рассказывали друг другу всякие жуткие страшилки уже из жизни. Без шуток! Страху нагнали такого, что мы все дружно могли запросто построить кирпичный завод. Алинка Семакина тогда перекрестилась, что не врала. И поведала, как однажды она, будучи в десятилетнем возрасте, поехала хоронить любимую бабушку в ближайшее Подмосковье. Взрослые сосредоточились на своих делах, в ожидании, когда привезут тело из морга. — И тут стук в дверь, представляете, — пробирающим до костей голосом нашептывала подруга нам об этом случае. — Мать кричит мне, мол, открой дверь, там, наверное, соседка пришла. Ну я и пошла открывать. Даже не спросила: «Кто там?». Сразу провернула замки. Распахнула дверь настежь, а там бабуля моя стоит и широко мне улыбается. Живая! Как всегда, в своем любимом цветастом платке и знакомом до боли линялом халате. И говорит: «Ну, что, внуча, хороший розыгрыш мы тебе устроили? Поверила, да, что бабка твоя померла и с тобой не попрощалась?». И все руки ко мне тянет, упрашивает на порог ее пустить, чтобы обнять меня и поцеловать. Я, конечно, закричала. На мой крик тут же мать прибежала, встала сначала, как вкопанная и, кажется, даже икнула от шока, а затем дверь на все замки закрыла и обескровленными от ужаса губами прошептала, что это не бабушка моя сейчас на пороге стояла. Капец! Конечно, мы особо в россказни Семакиной не поверили. Хихикали, но на дверь в нашу комнату уже косились с ощутимым подозрением. А там уж и следующая подруга, Лена Белокурова, начала наводить жути. Вроде бы как спала она однажды в комнате своей и не трогала никого, а затем резко проснулась, прислушиваясь к шагам в коридоре. Таким мокрым и рваным. И будто бы вода капала на линолеум, а еще слышно было как кто-то хрипит. И все к ее комнате приближается... — А я пошевелиться на кровати не могу. Будто бы открываю рот, чтобы закричать, а звука-то и нет. Только ужас невероятный душит. И слезы из глаз градом бегут, потому что страшно! Страшно так, что умереть хочется. И тут я увидела его! Того, кто шел ко мне. Это был мой двоюродный брат. Он утоп ровно сорок дней тому назад. День рождения на речке свое с друзьями отмечал, полез купаться, да ногу судорогой свело. А тут стоит — и на меня смотрит, беззвучно открывает и закрывает синюшные губы, будто бы пытается сказать что-то, но слышно только безобразное бульканье. Кожа бледная, с фиолетовым отливом. Одежда мокрая, с нее вода на пол капает. Но ему мало было напугать меня до сердечного приступа. Он снова пошел на меня, пока не уселся совсем рядом и руку свою холодную, неживую на голову мне положил, да так и гладил, пока я наконец-то не смогла во все горло заорать, будто бы меня режут. Брат тут же исчез, а ко мне мать забежала. Я ей рассказала все, как на духу. А она только посмеялась надо мной и заверила, что это был всего лишь сонный паралич. Но я ей не поверила. Потому что было это все со мной! Точно было! Дальше рот не закрывался уже у всех. Наперебой девчонки принялись травить байки из склепа, и только я одна молчала, понимая, что у страха глаза велики. Уже по приезде домой я нехило так навоображала себе жутких демонов, притаившихся у меня в шкафу и под кроватью. А еще, кажется, слышала, как по коридору шлепает мокрыми пятками покойный двоюродный брат Ленки Белокуровой. Когда же мне все-таки удавалось уснуть на пару часов, то просыпалась я непременно в холодном поту и с молитвой на устах. «Отче наш, Иже еси на небесех!» К чему я это все сейчас рассказала? К тому, что я вот уже два года, как спала спокойно и горя не знала. Фотографировала задницей звезды ночи напролет, а затем просыпалась с улыбкой на лице и жила свою незамысловатую жизнь. А теперь... А теперь снова стала бояться наступления темноты. Ведь приходилось оставаться один на один со своими греховными мыслями. И с тем, что заставил меня пережить кареглазый демон в той проклятой душевой, в которую я зареклась даже нос казать. Все! С этого дня лучше буду ходить потной грязнулей, источая за километр крышесносный амбре человека, который с мылом исключительно на вы. Только бы забыть поскорее вкус поцелуев Кахи Царенова. Жар его рук. Силу его объятий. И то, насколько мое тело пришло в преступный восторг от его наглых пальцев. Боже, боже... Где я так эпично накосячила-то, а? Но да, каюсь, именно сегодня ночью я без конца и без края видела во сне всевозможные интерпретации того, чем могло закончиться это бесстыжее нападение одного оборзевшего мажора на мои многострадальные телеса. А потом, когда варианты себя изжили, то я снова и снова падала в пропасть, ощущая то, как может взахлеб целовать хулиган... Каков печальный итог? Я проснулась с именем Царенова на устах. Взмыленная. С тяжелым, сиплым дыханием. С тянущей горячечной болезненностью внизу живота и вкусом его грешных губ на своих губах. Нет, честно. Я даже облизнулась, не веря в то, что сладкий ментол в самом деле ощущался на кончике моего языка. Так чертовски реально, что электрические мурашки окатили меня от макушки до пят и осели пульсирующим жаром между ног. Так явно, что пришлось стремглав бежать в душевую и стоять там битый час под холодными каплями воды, в ожидании того, что тело наконец-то перестанет чудить и дуреть. И я снова стану прежней Марьяной Крапивиной, которой на мальчиков решительно фиолетово. Ну, потому что дураки они все. И нужно им лишь одно! Вот и Кахе тоже, а потому пусть катится в ад со своими чертовыми поцелуями. Так-то! Вот на этой минорной ноте я и отдернула шторку душевой и протянула руку за полотенцем, но почти тут же испуганно пискнула, потому что в этот самый момент в ванную вошла мама, зевая и почесывая свою белокурую макушку. Моргнула недоуменно и во все глаза уставилась на меня, как на второе пришествие. А затем охнула, прижимая шокировано пальцы к губам. Я же все же сдернула махровую тряпицу с крючка, стремительно прикрывая налившиеся фиолетовым багрянцем засосы, что были, кажется везде: на шее, на ключицах и на груди. И обвинительно прошипела: — Стучать надо! Но родительнице моей было уже не до приличий. Да, и давайте честно — это я на скорости совсем позабыла запереть дверь на завертку. Вот теперь приходилось пожимать плоды. — Кажется, я несколько опоздала с разговорами про пестики и тычинки, да, доченька? — хрипло просипела женщина. Но я лишь закатила глаза и решительно пресекла всю эту демагогию. — Я все еще девственница, мам! — Ясно. — А теперь выйди, пожалуйста, — взмолилась я и указала на дверь, но родительница не сразу мне ответила. Пожевала губы задумчиво и только тогда изрекла: — Пойду-ка я выглажу тебе ту новую рубашку с воротником-стойкой. А потом мы вместе подберем тональный крем, чтобы скрыть все эти укусы комара-переростка. Идет? — подмигнула мне и наконец-то удалилась, а я привалилась лбом к мокрому кафелю и тихонько чертыхнулась, радуясь тому, что мама у меня мировая, хоть и местами до безобразия наивная. Но да! Она не стала меня грузить нравоучениями и покладисто ждала, когда же я приду к ней сама и поведаю душещипательные подробности своего романа с «тем самым парнем». Она хитро мне улыбалась. Даже, кажется, руки потирала, внутренне радуясь каким-то своим, известным только ей мыслям и моему счастью вокруг первой, светлой и чистой любви, что она уже себе напридумала. А я не стала ее разочаровывать. Не смогла. Я малодушно позволила ей верить в сказку про белого бычка. Просто потому, что уродливой правды она бы не вынесла. Хотя и нахмурилась, почему это в столь дивное субботнее утро мне не доставили очередной стаканчик фирменного кофе по индивидуальному рецепту и лично для меня. Но я лишь отмахнулась и побежала на занятия. И клянусь, я весь день ходила, не замечая пристального и сверлящего взгляда янтарных глаз местного короля. А затем решила поставить жирную точку в этом противостоянии. И после пар, как меня и предупреждали Сафоновы, отправилась на цокольный этаж «перебирать методички». По факту же - чтобы встретиться со свитой Толмачевой. А там уж если нужно, то боем объяснить Лоле, что ее блохастый мартовский кот никуда мне не упирался. Ни разу! Да только удивленно нахмурилась, когда в пункте назначения обнаружила не стаю шакалов, мечтающую перегрызть мне горло, а лишь местную царицу, которая одиноко сидела на стуле, покачивала ногой и манерно разглядывала свой идеальный маникюр. А когда завидела меня, то мило улыбнулась и выдала: — Привет, Марьяна. Я тебя ждала. — Зачем? — вопросительно дернула я подбородком, пытаясь расставить все точки над «и». — Затем, чтобы ты поняла, что твой враг совсем не я. О как... Марьяна — Что-то ты припозднилась с такими громкими заявлениями, не находишь? — сложила я руки на груди, выставляя вперед левую ногу и принимая наиболее удобную стойку, если со спины на меня все же кто-то нападет. Но в этом помещении, пропахшим сыростью, книгами и пылью было тихо, как в склепе. Я слышала лишь свое дыхание и мерный скрип стула, на котором сидела Толмачева и трясла своей чертовой ногой. — Признаться честно, у меня изменились планы, — Лола поправила длинные, блестящие волосы, а затем прихватила локон и принялась пристально его рассматривать, очевидно, на предмет отсутствия там секущихся кончиков. Вытянула губы трубочкой. Преуспела. Улыбнулась. — Неужели? — сглотнула я, все же закрывая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. Сейчас, спустя почти минуту нашей увлекательной беседы, это уже не могло показаться трусостью или попыткой превентивной защиты. — Да, — кивнула девушка, затем встала и принялась мерно расхаживать в узком проходе между стеллажами туда-сюда, бездумно прикасаясь к каким-то папкам, стопкам и журналам, — я тут узнала, что ты не просто Марьяна Крапивина. Без шуток, я искренне верила, что банального запугивания и демонстрации силы будет достаточно, чтобы ты поджала свой белокурый хвостик и благоразумно уползла в ту норку, из которой вылезла. Но увы… Жесть! Мои ладони вспотели за секунду. И я ожидала услышать от Толмачевой все, что угодно, но не то, что она в итоге выдала. — Черный пояс по киокушинкай. Я правильно произнесла это мудреное слово? — прищурилась она на один глаз. — Правильно, — кивнула я. — Я посмотрела несколько видео в сети. Ну и что я могу сказать? Ты меня прям впечатлила. Если хочешь знать, то я бы уже от одного твоего боевого клича наложила в штаны от страха, — Лола заразительно рассмеялась и покачала головой, а затем дурашливо изобразила боевую стойку и «двоечку». — Держу пари, ты и парням колокольный звон устроить можешь, верно? Я выдохнула и развела руками, не торопясь очаровываться ее этим новым амплуа своей в доску девчонки. Возможно, если бы я впервые столкнулась с хрестоматийным агрессором, то меня еще можно было бы провести. Но, черт возьми, я сменила четыре школы из-за травли и знала, что чудес не бывает. Никакие разговоры с психологами и увещевания родителей не меняли ситуации, если злой, ищущий самоутверждения подросток решил вдруг позабавиться за счет другого человека. Буллер понимал только язык силы. И остановить его мог лишь страх. Страх быть съеденным еще более страшным монстром. — Значит, говоря простым языком, Лола, ты испугалась, что я могу испортить тебе твою голливудскую улыбку, так? — усмехнулась я, а затем пожала плечами и сделала уверенный шаг к ней ближе. — Ну, в принципе правильно, молодец. Держи краба. Дальше-то, что? — Испугалась? — легко пожала плечами девчонка и рассмеялась. — Нет! Да и с чего бы вдруг? Или погоди, ты решила, что я собиралась с тобой драться? Реально? И она так потешно выпучила на меня глаза, что я не удержалась от усмешки. Кино и немцы, честное слово. — Реально, Лола, — кивнула я. — Видишь ли, у меня нет желания раздеваться догола, точно так же, как и бриться наголо. Ну и портить свое тело всякими сомнительными и несмываемыми надписями тоже. — Чушь, — отмахнулась Толмачева и скривилась. — Карина Вагапова сама назначила мне встречу, трясла своими сомнительными подвигами и обзывала меня терпилой. А когда ее поматросил и бросил Каха, то решила, что во всем виновата лишь я. Разыграла дешевый спектакль, обвинив меня во всевозможных смертных грехах. А когда по камерам видеонаблюдения вся правда вскрылась, родители под шумок перевели ее в другой предуниверсарий. Так, с этим разобрались. Дальше что? Ага! Надписи на животе у Юли Дорониной были. Мои художества, признаю. Но писала я их маркером, а не канцелярским ножом, как об этом говорят в кулуарах. И еще — это было за дело, потому что девчонка уж больно громко и непристойно радовалась тому, что временно увела у меня Царенова. Была еще Лида Якубович. Ее зеленкой облили, но не я и не мои девчонки, а с вашей группы мамзель, которая с ней тоже что-то там не поделила. Так что, как видишь, я не чудовище. Да, могу прессовать, но откровенно кошмарить — это не мое. — Веселый тут у вас серпентарий, однако, — покачала я головой, особо не веря в то, пела соловьем Толмачева. Но она жестко стояла на своем. — Ни одно уважающее себя учебное заведение, пусть даже мои родители баснословно богаты, не спустили бы мне с рук подобные выходки, если бы они имели место быть. А сплетни люди любят. Очень! Особенно Рюмка. Она же тебе обо всем этом кошмаре на улице Вязов донесла, верно? Та еще сплетница, нашла кого слушать… — А зачем ей врать? — А мне зачем? — устало отмахнулась от меня Лола и снова уселась на свой стул, уперев локти в колени и переплетя пальцы. Вздохнула. Посмотрела на меня как-то потерянно и затравленно даже. А затем снова заговорила. И я, честно сказать, была не готова к тому, что она скажет. От слова «совсем». — Я его любила. Очень. Ну, Каху. Он же вон какой, нереально не поплыть. Если врубает режим «обаяшки», то противостоять невозможно. А я несколько лет мечтала, чтобы он меня заметил. Не просто посмотрел, как на дочку деловых партнеров его отца, а как на симпатичную девушку. И это случилось. И знаешь, все было хорошо какое-то время. По-настоящему сказочно... Лола снова рассмеялась, но уже нервно. Истерично даже. Откинула назад свою шикарную гриву, словно бы она ее раздражала, и продолжила свой рассказ. Марьяна — Цареновы — абсолютные короли в развлекательной индустрии столицы: концертные площадки, luxury-отели, стадионы, десятки культовых ночных клубов и вся логистика вокруг этой темы — продажа билетов, охрана, спонсорство. Они научились монетизировать эмоции. Мы же владеем одним из крупнейших в стране портфелем коммерческой недвижимости и инфраструктурными активами. Это громадная строительная корпорация со связями в правительстве и эксклюзивными правами на огромные земельные участки в пригородных зонах. Короче, вау! Но нашим папкам всего этого оказалось мало. И решили они сбацать общий инвестиционный проект на несколько миллиардов долларов — первый в стране полностью интегрированный развлекательно-туристический кластер мирового уровня на сто восемьдесят гектар земли в непосредственной близости от столицы. И все бы было прекрасно, если бы не одно жирное «но» — такие ценные активны нужно защищать не только от жадных конкурентов, но даже от самого государства. И лишь режим «семейное предприятие» может дать хоть какие-то ощутимые гарантии безопасности. — И зачем ты мне все это рассказываешь, Лола? — Чтобы ты поняла, что мы с Кахой оба увязли в этой матримониальной истории, как мухи в клейкой ленте. Еще пару лет назад я была счастлива, что скоро стану женой Царенова. А теперь в ужасе наблюдаю, как он портит одну девчонку за другой, зная наперед, что я все равно молча сожру все это дерьмо. Сожру и даже не поперхнусь. Точно так же, как и я понимаю, что он ко мне вернется. Не потому, что я ему нужна, а потому что тупо надо. Надо вступить со мной в брак. Надо заделать мне нашего общего ребенка. Родить его и прожить минимум пять лет в браке. И он сын своих родителей, такой же прожженный потребитель, идет к этой цели ровно, изредка сворачивая налево сбросить напряжение. Вот и все. Боже, как я вообще вляпалась во всю эту унылую эпопею? — Лола, — потерла я лицо ладонями и развела руками, — совет вам да любовь! Мне нет никакого дела до твоего жениха. — Это неважно, Марьяна. Главное — ему есть дело до тебя. — Не волнуйся, я ему популярно разъяснила, что в здешних водах рыбы нет. — И он поверил? — Мне плевать, — отмахнулась я и отвернулась, начиная не на шутку уставать от этой беседы. Какие-то убогие страсти Мадридского двора честное слово. А я, на минуточку, даже близко не испанка! Но Толмачевой было плевать на мои умозаключения. Она решила выжать меня сегодня до последней капли. — Марьяна, к чему вся эта патетика? Ведь Каха тебя уже почти получил. Она ударила меня этими словами наотмашь. Мир словно бы дернулся и поплыл. Стало жарко, а еще нечем дышать. — Что? — скривилась я и внутренне обмерла, думая, что чертов убогий царевич уже похвалился на мой счет. Но нет. — Его видели, как он входил к тебе в душевую. А уже на следующий день Вероничка со своей подружкой — преподшей по английскому, слишком громко обсуждала факт отсутствия на твоем теле полотенца, когда она прервала ваши страстные поцелуи. От которых ты, между прочим, совсем не убегала в ужасе и с воплями. Так что давай ты перестань вешать мне лапшу на уши, пожалуйста... Вот же черт! Сердце в груди забилось, как одержимое. Ладони в моменте стали влажными. Ноги подкосились. И вскипевшая кровь так сильно зашарашила по мозгам, что меня затошнило. А еще я почувствовала себя грязной, оплеванной дурой. Ведь я же знала, что Сафоновы не врут. Знала! И все равно скатилась на самое дно, а теперь мне и с него постучали. — Кто еще в курсе? — сипло спросила я, не видя смысла отрицать очевидное. — Марьяна, хватает того, что в курсе я. И потому я здесь, пытаюсь вправить тебе мозги. Если бы не твое это карате и все такое, то, наверное, я тебя просто бы шуганула для острастки. Обычно это помогает, если девчонка с мозгом. Но не всегда. И я вдруг психанула. — Можно подумать, от меня что-то зависит? Я его уже миллион раз посылала, а воз и ныне там! — Где? — впилась в меня взглядом Толмачева, а я выпалила. — Уперся рогом. Закосил под Карандышева. Лола закатила глаза, и какая-то болезненная судорога прошла по ее идеально красивому лицу. — Что именно он сказал тебе, Марьяна? — Что я буду, либо с ним, либо ни с кем, — буркнула я. И тут же поджала губы, понимая, как тупо все это звучит. Но Толмачева была другого мнения на этот счет. — Это очень плохо..., — пробормотала она, потирая свои виски и морщась. — Почему? — пожала я плечами. — Наоборот, хорошо же. И сам отвалит, и других придурков на расстоянии пушечного выстрела держать будет. Разве нет? — Нет, — покачала Лола головой. — Почему? — сглотнула я. — Потому что, Марьяна, раз Каха тебе это сказал, то он объявил тебе войну. И он будет долго и упорно жечь тебя, пока ты сама не выкинешь белый флаг. — Не дождется, — фыркнула я. — Ты просто не знаешь этого парня, детка. Он на всю голову отбитый мажор с неисправными тормозами. А потому, лучше бы тебе прямо сейчас бежать к своим расчудесным предкам и умолять их слезно, чтобы они уже с понедельника перевели тебя в другой вуз. Плевать какой. Главное — подальше от Царенова. Потому что, запомни мои слова: не сделаешь, как я тебе говорю, и Каха превратит твою жизнь в ад! И на этой минорной ноте Лола Толмачева сорвалась с места и торопливо покинула помещение. А я осталась. Обтекать. ---------- Глава 17 – Высокие, высокие отношения Глава 17 – Высокие, высокие отношения Марьяна Жарко. Осеннее сентябрьское солнце разошлось сегодня на полную катушку. Раскочегарило столбик термометра до двадцати пяти со знаком плюс. Из положительных аспектов можно было выделить только одно: я не осталась в городской парилке и уехала на природу, поближе к реке и свежему воздуху. Все остальное можно было смело сметать в аспекты отрицательные, ибо сегодня на календаре был день отца года и именно его нудную лекцию о трудностях жизни я сейчас пыталась слушать. И не зевать. Приходилось паршиво, несмотря на окружающую меня красоту. Прямо из института и после разговора с Толмачевой меня увезли в Тверскую область, к Волге, в закрытый премиальный коттеджный поселок, где сильные мира сего свили себе милые дачные домики. И не на шести сотках казенной земли, а на пяти гектарах береговой линии. А вы как хотели? Здеся вам не тама! Теперь я сидела в плетеном ротанговом кресле и наблюдала за тем, как мой папаша с умным видом ворочает угли в мангале, пытаясь разжиться для нас шашлыком. Накормить решил кровиночку. Молодец! А так и не скажешь, что человек с душком. Нет, реально... Высокий, под метр девяносто. Крепкий. Широкоплечий. Седые, но густые волосы. По виду и не скажешь, что ему уже в следующем году стукнет шестьдесят лет. Моложавый будто бы, хотя лицо жесткое, с четко очерченными скулами и тяжелым, квадратным подбородком. Глаза холодные, с вечно недовольным прищуром. И улыбался этот человек очень редко, но как-то безрадостно, что ли. По-деловому — только губы растягивал, а во взгляде пустота. Загорелый почти до черноты. Мама говорила, что он часто летал на Мальдивы, а то и вовсе по делам жил в Дубае. А я была рада, что в этом образе холеного, зажравшегося олигарха не видела себя. Из зеркального отражения на меня смотрела почти точная копия мамы в молодости. А может, так распорядилось небо, раз мой отец от меня некогда просто отмахнулся. Незапланированная. Ненужная. Незаконнорождённая. Вот и сейчас Константин Рудольфович сухими фактами пытался объяснить мне, почему в далеком прошлом обрюхатил маму и оставил ни с чем. И закономерно ждал, что я его пойму. Просто потому, что привык, что этот мир крутился вокруг него, вот и от меня то же самое ждал. — Ты не подумай, что я злой, дочь. Нет, это ведь совсем не соответствует действительности. Просто воспитали меня таким, и не родители даже, а сама жизнь научила, что эмоции — это всего лишь инструмент, а не состояние, под которое нужно прогибаться. Ты со временем это поймешь. Может, не сейчас, но потом, когда приоритеты для тебя предстанут не только в плоскости сплошного юношеского максимализма. — Значит, ты не испытываешь вины за то, что бросил беременную любовницу? — передернула я плечами и решилась задать этот вопрос ему лоб. А Коган даже не смутился. Лишь улыбнулся снисходительно и честно ответил. — Нет. — М-м... — А за что мне испытывать вину, Марьяна? Я разве что-то твоей маме обещал? Или, быть может, в вечной любви ей клялся? Ну или на худой конец, просил ее, чтобы она мне родила ребенка? — Я не знаю, ты мне скажи, — отвела я взгляд, чувствуя, как сердце скребет обида за родного человека, за ту женщину, что меня родила и одна воспитала. — А ты мне, дочка. Отказалась бы ты от своих грандиозных планов на жизнь, если бы случай вмешался в отлаженный механизм твоего существования и решил все испортить? — Мы говорим обо мне, пап! — Мы говорим о том, что можно было решить быстро и безболезненно тогда. И я так думал. Просто потому, что пытался утрясти проблему, а не усложнить ей свою жизнь. — И считал мою маму неровней себе! — огрызнулась я. — Да. Ты бы тоже не обрадовалась, если бы я тебя сейчас принялся склонять пойти замуж за бесперспективного увальня из глухой провинции. Верно? Я отвернулась, сжав челюсти. — Мы говорим о моей матери, пап. — Мы говорим о жизни, — спокойно поправил он. — О том, что иногда приходится выбирать. Я выбрал свои планы. И не жалею об этом. Мне решительным образом не нравилось, с какой стороны этот мужчина рассуждал о ситуации, когда на карту была поставлена жизнь человека. В его голове было все просто: не родился ребенок, значит, можно решить судьбу за него. Он же все равно ничего не узнает. Да только я теперь была в курсе какой он! Бездушный! Потребитель, который делил мир на «актив» и «пассив». Я же и вовсе оказалась для него балластом, который он предпочел банально скинуть. А спустя годы вспомнил, да и то только потому, что законнорождённая «икра» оказалась с браком. Вот и сейчас он видел, что мне обидно, но даже не извинился за свои слова и поступки. Просто врубил свою харизму на максимум и пытался понравиться мне таким, какой он есть — богатым, успешным, опытным. Сулил золотой билет в будущее глубоким, бархатным голосом. Но за этим разящим обаянием маячил лишь холодный расчет. А любовью здесь даже и не пахло. Про себя я уже не заикалась, но Константин Рудольфович же и своих просроченных детей списал в разряд неликвида. — И какой у тебя план, папа? — Наладить с тобой контакт, — подмигнул мне Коган. — А дальше? — Дальше — дать тебе лучшее образование и ввести в правильное окружение. — Для чего? Я ведь при всем желании не смогу управлять твоей империей, — резонно выдала я. — Да, скорее всего, не сможешь. Но я могу подсказать тебе, кого выбрать в спутники жизни, чтобы рулить не бизнесом, а человеком. Это проще. И гораздо веселее. Вау! Он рассмеялся, а я покачала головой, чувствуя себя породистой лошадью. — А если я влюблюсь в обычного парня с улицы? — Не влюбишься, — фыркнул Коган. — Это еще почему? — Ну, ты же не дура, Марьяна. На кой тебе двортерьер, когда ты можешь прекрасно завести себе дорогущего мастифа? Я пожевала губу и на время замолчала, думая, на какой хромой козе подъехать к отцу со следующим своим вопросом. А потом поняла, что миндальничать смысла нет, и лобовая атака порой является лучшей тактикой ведения боя. — Кстати, о птичках, пап... — Да? — принялся нанизывать на длинные шампуры маринованное мясо мужчина. — Ты сказал, что хочешь дать мне лучшее образование. Но, знаешь, я не уверена, что в том вузе, в который ты меня определил, это в принципе возможно. Так что если ты не против, то я бы нашла что-то более приличное. На данный момент я разочарована и абсолютно точно хотела бы сменить место учебы. — Это совершенно исключено, — спокойно, даже чуть лениво потянул Коган. — Но, пап... — Этот вуз — в ТОПе. Он один из лучших, что есть в Москве, Марьяна. Он готовит лучшие кадры, понимаешь? Дети, что там учатся — это сливки. А тебе самой сделали огромную скидку при зачислении только потому, что я очень сильно попросил об этом. Так что не дури. — Пап, послушай..., — попробовала я развернуть его хоть на градус в свою сторону, но тут же провалилась по всем фронтам. А после и вовсе открыла рот в полнейшем ступоре, слыша, какую лютую дичь тот вдруг понес. — Это ты меня послушай, Марьяна. В этом институте учится будущая элита нашей страны. Многие, кто сейчас сидят с тобой в аудиториях, попадут в списки Forbs, станут первыми лицами страны, видными политиками и крупными бизнесменами. И тебе необходимо всех их знать, а еще лучше подружиться с ними. Вот тебе мой совет — у тебя на потоке учится дочь Толмачева. С такой наследницей никакой сын не нужен. Далеко пойдет, попомни мое слово. Так что не теряйся, Марьяна, постарайся быть к ней и ее окружению поближе. Она точно абы кого в подруги себе не выбирает и это уже сплоченный костяк на будущее. Попадешь в него — отлично. А там уж бери с девчонки пример во всем. Как она говорит, как ведет себя, как думает. Считай, она для тебя бесплатное пособие, какой я хотел бы видеть тебя в обозримом будущем. — Ты сейчас серьезно, пап? — вытаращила я на него глаза, скривившись так, будто бы меня заставили сожрать лимон целиком. Но моего скепсиса и откровенного шока Константин Рудольфович не оценил. Лишь кивнул и подытожил свое напутствие: — Абсолютно. Потому что пока ты жалкая гуппи и ни одну серьезную рыбу на собственном пути сожрать не сможешь. Так что отращивай зубки, дочка. И становись акулой. В нашем мире иначе не выжить. Это я тебе, как бывалый абориген, говорю. И весело рассмеялся... Марьяна Что ж. Я с этим человеком даже спорить не стала. Но громкость его голоса в своей голове прикрутила на минимум. Пусть треплется. Мне не жалко. Во-первых, потому, что лучше я буду гуппи, чем эталонным представителем его мира бездушных дельцов. А во-вторых, потому, что я не чувствовала никакого родственного притяжения к этому чужому мне мужику. Я здесь, рядом с ним, была лишь по одной причине — маму обижать не хотела. И пока мой, с позволения сказать, папаша, жарил шашлык, попутно распекаясь о том, что он уже жизнью научен, троих детей упустил, но со мной той же ошибки не совершит, а потому я (внимание!)благодаря ему стану его радостью, гордостью и надеждой. Я же лишь пожала плечами, а затем достала свой телефон и занялась более интересными делами. Вот, к примеру, мне уже целую простыню накатала Любопытная Варвара, в миру Юлька Сафонова, требуя рассказать, что было в подсобке и осталась ли я жива после стычки с Толмачевой. Юля: «Марьяна, я волнуюсь за тебя! Не молчи!» Я: «Отставить тревогу. Со мной все в порядке». Юля: «Рассказывай!» Ну я и не стала особенно ходить вокруг да около. Написала, как есть. Мол, Лола узнала, что просто так поколотить меня не выйдет, а потому решила зайти с другой стороны и качественно просветила меня насчет своего будущего муженька. И вообще, она вовсе не агрессор, а почти альтруистка, потому что не со зла всех постельных грелок Царенова кошмарила. А просто из чувства женской солидарности беспокоилась о бедных и несчастных девочках, что их поматросят и жестоко бросят. Юля: «А у тебя реально черный пояс по карате, что ли?» Я: «Реально». Юля: «Могла бы и сказать. Тогда бы я не сгрызла на нервяке свои ногти по самые локти». Я: «Прости. Нет привычки хвастаться». Юля: «Допустим. Ну и на чем вы закончили разбор полетов?» Я: «Мне посоветовали перевестись в другой универ». Юля: «Почему?» Я: «Царенов сказал, что мне придется, либо заводить тридцать три кошки, дабы скрасить свою одинокую старость, либо потешить его эго и все-таки снизойти до статуса подстилки. Третьего не дано». Юля: «Вполне себе может быть. До пенсии, конечно — это сильно. Но устроить тебе ад чисто из принципа — это он запросто. У них там вся компашка капитально отмороженная. Чего только Беня стоит? А Асхадов? Про Исхакова вообще молчу — тот еще отморозок. Я: «Ладно. И что Царенов может мне сделать?» Я прикусила подушечку большого пальца, чувствуя, как моментально изнутри покрываюсь знакомой до оскомины коркой льда. А еще у меня засосало под ложечкой и заныло где-то за ребрами. Просто потому, что не хотелось мне верить в то, что тот самый парень, который так жарко и с запоем целовал меня в душе, опустится до откровенной низости. Воевать с девчонкой — это же просто дно! Юля: «Ну а ты сама, как думаешь? Если Каха не брезгует свою невесту на потеху всему институту в грязь макать, изменяя ей направо и налево, то, что, по-твоему, он может сделать с какой-то там проходной девчонкой? Да все что угодно, Марьяна!» Я: «Буллинг?» Юля: «Ну, это базовый минимум». Я: «Ясно...» Юля: «Я бы на твоем месте реально свалила бы в другой вуз и училась бы там спокойно». Я: «Не выйдет. Предки не разделяют мои опасения насчет всей этой ситуации». Юля: «Тогда приготовься. Толмачева тебя больше не тронет — это факт. Куда ей против каратистки тягаться. Сломаешь еще ее идеальный нос. А вот Царенов? Я бы так на его счет уверена не была. Он твоим черным поясом просто подотрется. Он же мастер спорта по вольной борьбе. Ну и раз ты говоришь, что он по жести писанулся перед тобой, то точно уже просто так не сольется». Я: «Уже были какие-то прецеденты раньше?» Юля: «Марьяна, алло! Это же Каха Царенов! Ему до тебя никто и не отказывал». Я: «Боже, кажется, я его ненавижу! Хотя нет. Не кажется! Все так и есть». Юля: «Вопрос только в том, насколько далеко все может зайти». Я: «Что ты имеешь в виду?» Юля: «Что у него есть на тебя, Марьяна? Если ты просто мирный житель, то ок — Царь сделает из тебя персону нон грата и на том успокоиться. Но если есть тема, которую он сможет против тебя эксплуатировать, то это уже будет совсем невесело. Ты понимаешь, о чем я? Ты говорила, что сменила четыре школы в свое время. Из-за чего? Просто из-за травли или есть какая-то более веская причина?» Есть... У меня руки затряслись. И я тут же подняла глаза на отца, который в этот самый момент крутил шампура над углями, проверяя мясо на степень прожарки. Ему и дела не было до того, что прошлое моей мамы уже завтра может начать полоскать подрастающая элита нашей страны. И что тогда? Боже... Что же мне делать? Я отложила в сторону телефон, а затем вцепилась в волосы и зажмурилась. Сердце в груди бабахало так, что стало муторно. Горло забил прогорклый ком, который мешал дышать. И я снова будто бы стала маленькой девочкой, которая не понимала, как в одиночку противостоять жестокой толпе гиен с человеческими лицами. Вот уже и отец подоспел с шашлыком. Сел напротив меня. И наконец-то заметил, что со мной происходит. Тронул меня участливо за плечо и спросил, что со мной. А у меня тормоза совсем отказали, и я выпалила, как на духу, что попала в знатный замес в институте. И что уже был неприятный инцидент, где мне устроили темную. А теперь все совсем понеслось под откос. И знаете, я думала, что достучусь до отца. Что его проймет. Что он испугается хотя бы за свою репутацию. Но нет... Константин Рудольфович Коган лишь сухо усмехнулся и пожал плечами. А затем потрепал меня по щеке, как милого, но тупого щенка, и спокойно у меня поинтересовался: — Правильно ли я понял, что ты предлагаешь мне перекроить все наши планы из-за того, что кучка обиженных студентов может распустить в кулуарах грязные сплетни про твою мать? — Да, представь себе, боюсь! — Хорошо, — кивнул он миролюбиво, — я прямо завтра переведу тебя в другой вуз. Благо, их в столице полно. Но что потом? Где гарантия, что через неделю ты не прибежишь ко мне снова, рассказывая о том, что доброе имя твоей маменьки вновь под угрозой? — Ты не понимаешь, пап! — Очень хорошо понимаю, Марьяна. Очень! И хотел бы, чтобы ты тоже это поняла, что бегать от проблем — это никогда не вариант. Нужно уметь держать удар. Нужно тренировать выдержку. Нужно отращивать зубы и броню. Нужно становиться сильной и научиться улыбаться своим врагам. Иначе ты всегда будешь проигравшей стороной, — выдал все это Коган и кивнул на еду. — А теперь ешь, пока мясо не остыло. И да, я ела. А потом остаток дня провела, как в тумане, понимая, что меня загнали в угол. Ночью же, лежа в огромной гостевой спальне шикарного отцовского особняка, я пыталась себя успокоить. Снова и снова мысленно шептала себе, что все будет хорошо. Что Царенов не опустится до откровенной низости. С этой верой в чудеса я и заснула под самое утро. А во сне опять видела его белозубую улыбку. Ощущала его руки на своем теле и вкус его поцелуя на языке. Проснулась с тяжестью на сердце. И с ней же провела все воскресенье. А в понедельник все-таки пошла на учебу, будучи почти уверенной в том, что мне все нипочём. И на Царенова мне плевать. А уж на его возможные выходки так и подавно. Потому что я не жалкая гуппи, кто бы там, что ни говорил! Я Марьяна Крапивина, черт побери! Я сильная. Я смелая. Я непобедимая! И невероятно глупая! Потому что я эпически обманулась там, где это делать было совершенно нельзя! Когда я это поняла? Когда уже вошла на территорию института. Потому что сразу же почувствовала взгляды. И не обычные, рассеянные и сонные в столь ранний час. Нет! Они были тяжелыми и сальными, будто бы каждый, кто смотрел на меня, влажно облизывал мое тело глазами. Сидящие с ногами на лавке парни со старших курсов переглянулись и в голос заржали. Один из них громко свистнул мне и неприлично поводил языком за щекой. Другой зашипел и, томно прикрыв глаза, многозначительно ухватился рукой за свой пах. Когда же я отвернулась от этого непотребства и начала подниматься по институтским ступеням, то стоящие на крыльце девчонки отшатнулись по сторонам, окидывая меня с ног до головы брезгливыми взглядами. Одна из них пошла дальше и демонстративно фыркнула, поджимая губы. Вторая закатила глаза и изобразила рвотный позыв. А я ощутила, как жгучая волна жара опалила мои щеки. Как она же прокатилась по венам и осела в груди пульсирующей болью обиды и стыда. Мне было плевать на всех этих жестоких мальчиков и девочек, но кому понравится, когда на тебя смотрят, как на грязь под ногтями? Я дернула ручку входной двери и ввалилась в гулкий холл. Да только легче не стало. Наоборот, десятки глаз посмотрели на меня с ненавистью, пренебрежением и отвращением. Ноги мои стали ватными. Желудок болезненно свело. А кровь в венах от страха в моменте превратилась в концентрированную кислоту. А еще я вдруг со всей ясностью поняла, что Каха Царенов не блефовал... ---------- Глава 18 – А ты ляпай, но ляпай уверенно! Глава 18 – А ты ляпай, но ляпай уверенно! Марьяна Знаете ощущение, когда тебя затолкнули в темный, пыльный чулан, где совсем нет кислорода, но есть полчища страшных пауков? Нет? А я знала... Это был третий класс. Липкая паутина лезла мне в глаза и рот. Запуталась в волосах и одежде. Я до сих пор помнила тот животный, вязкий, удушливый страх — когда я осталась один на один с врагом и некому было помочь, кроме меня самой. Сейчас, в окружении злой, глумливой толпы я чувствовала то же самое, что и тогда — беспомощность. Ведь все они смеялись надо мной. Кто-то хихикал, кто-то откровенно ржал. Кто-то отвратительно скалился, точно гиена, завидевшая измотанную, загнанную в угол жертву. Они радовались чужому горю. Они самоутверждались, видя, что кому-то причинили зло. И вот уже институт превратилась в арену, где толпа агрессоров планомерно загоняла аутсайдера. И не потому, что он чем-то перед ними провинился. О нет! Они все участвовали в этом, ибо буллинг являлся инструментом иерархии. Унижая слабого, принимая участие в групповой травле, каждый ее участник поднимал свой социальный статус. Получал одобрение стаи. И у них не было тормозов. Им всем было плевать на меня! — Ой, ребята, смотрите, как покраснела, — прикрывая рот ладонью, но демонстративно громко потянула какая-то девочка с параллели, — а на прошлой неделе в душевой перед Царем ноги раздвигать совсем не стеснялась, да? Странно... — А что у нас только Царю сладкое полагается? Я тоже хочу, — дурашливо надул губы мой одноклассник. — В очередь встань и приготовься раскошелиться, — ответил ему кто-то. — Хэй, Крапивина, а что по чем вообще, м-м? Сосешь? В задницу даешь? — почти вплотную приблизился ко мне какой-то парень, изображая совершенно бесстыдное телодвижение. Раздался новый гвалт оглушительного смеха. А я все шла вперед, слепо глядя прямо перед собой. Слушала, как грохочет в ушах вскипевшая кровь. Сжимала кулаки. И мысленно доказывала сама себе, что мне все равно. Что никто из этих сволочей для меня ничего не значит. А потому и переживать не стоит. Они — лишь белый шум. И все! Ноги казались мне чужими. Ватными. Непослушными. Но я упорно передвигала ими, пока не добралась до раздевалки. Вход в нее перегородила мне какая-то незнакомая девица, сложив руки на груди. Смерила меня уничижительным взглядом, цыкнула и презрительно фыркнула: — С какой швалью приходится учиться. Я худею... И только выдав эту порцию желчи, освободила мне проход. Я тут же толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Огляделась. Задрала подбородок выше, когда присутствующие, заметив меня, затихли. Перестали как по команде переодеваться и весело щебетать. А затем, не сговариваясь, но обязательно кидая в мою сторону высокомерно пренебрежительные взгляды, покинули помещение, оставляя меня одну. Дверь за моей спиной закрылась. Все стихло. Я опустила плечи и зажмурилась, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы погасить в себе все до единой эмоции. Чтобы превратиться в равнодушный камень, которому все нипочем. И чтобы разобраться, какого черта здесь происходит? — Я писала и звонила тебе, хотела предупредить, что тут творится жесть. Но ты не ответила. Я вздрогнула и подняла глаза. В самом углу раздевалки сидела Сафонова, частично скрывшись от моих глаз за огромной кадкой с разлапистым фикусом. Она смотрела на меня с жалостью, такой явной, что мне стало тошно. Горло забил ком размером с целую вселенную. И я лишь сипло прохрипела: — На беззвучном. — То есть, ты еще не в курсе? — Нет... Юлька нервно сглотнула и как-то затравленно оглянулась по сторонам. Руками всплеснула, а затем встала на ноги и пошла ко мне. Остановилась в одном шаге и протянула свой телефон, на который я сначала даже не посмотрела. Наверное, была в шоке. А еще с упавшим куда-то в пятки сердцем готовилась услышать и от этой девчонки, что я для нее теперь человек третьего сорта. И что общаться ей со мной не комильфо. Лучше быть одиноким аутом, чем дружить с такой, как я. Но ошиблась. По мою душу припасли более изощренную месть. — На тебя открыли аукцион, Марьяна. На твою девственность. Еще в пятницу. Открыли от твоего имени на специализированном закрытом портале. Там о тебе выложена вся информация: имя, рост, вес, параметры. И фотографии... Я прижала ладони к вискам. Выдохнула через рот раскаленный воздух, которым дышала с тех пор, как прошла на территорию института. А затем спросила: — Какие фотографии? — Посмотри сама... И все-таки всучила мне в безвольную, будто бы задеревеневшую руку свой мобильный, где был открыт какой-то сайт. А там — жесть, как она есть. И на глазах моих вопреки всем данным себе некогда обещаниям навернулись жгучие слезы. Потому что на снимках действительно была я. В полотенце. В том самом, что с меня в душевой стаскивал Царенов. В том самом, в котором я вернулась в раздевалку. Я не понимала, кто и как заснял меня. Но это сделали. Качественно. В разных ракурсах. И теперь этими фото пестрела вся страница! Они же раскаленным тавро выжигали уродливое клеймо «неудачницы» на моей гордости! Боже... Я схватилась за стену, чтобы не упасть. Меня замутило. Сильно! Перед глазами заплясали черные мушки, а на языке проступил явный привкус горечи. Я видела, как с моих глаз сорвались две крупные соленые капли, падая на начищенный до блеска паркет и разбиваясь на нем. Почти так же, как и я только что. Вдребезги! — Тут уже и ставки есть, Марьяна. Какой-то мужик заломил восемьсот косарей, его со вчерашнего вечера никто не перебил, — шепотом произнесла Сафонова, но я уже не слушала ее, просто анализировала факты — тайминг, слитые в сеть фотографии и угрозы в мой адрес «если не моя, то ничья». Сволочь! Жалкий трус! Мерзопакостный слизень! Внутри у меня что-то с громким хлопком лопнуло так, что заложило уши. Но холодная, отрезвляющая ярость уже разлилась по венам, смешиваясь в термоядерную смесь со стыдом и обидой. А дальше я решила, что найду одного гнусного мажора и плюну ему в рожу. Смачно! Я крутанулась на месте и бросилась прочь из раздевалки. Как раз тогда, когда по гулкому холлу института разлилась оглушительная трель первого звонка. Но мне было в высшей степени не до учебы в данный момент. Я думала мне придется искать эту венценосную падаль, но нет. Он ведь от меня даже не прятался. Ввалился на пары в компании своей свиты, весело хохоча и улюлюкая. Ему и дела не было до того, что он кому-то испоганил жизнь. Подумаешь, верно? Главное, его мир не пошатнулся, и он все-таки смог отстоять свое поруганное эго. Отомстил девочке просто за то, что она не оценила его низкопробного внимания. Молодец! Мое браво, черт возьми! Я зло стерла со щек следы того, что у него все-таки получилось сделать мне больно. А затем целенаправленно пошла за ним. Именно туда, где он скрылся со своими верными приспешниками — в спортивное крыло и в мужскую раздевалку. Но перед самым входом я резко затормозила, будто бы врезавшись в бетонную стену. Потому что дверь была не закрыта, а за ней — смех. Громкий! Издевательский! И диалог, который не оставил мне никаких сомнений: эти уроды обсуждали меня. — Ну что, Царь, как там дела на западном фронте? Неприступная Крапива пала или еще нет? — голос Бени резанул мои и без того растерзанные нервы. — Или пока еще ноги бреет? — задохнулся от смеха Исхаков. — Не, она трусы наглаживает, — перебил его Асхадов. — Целка поди еще, да? Стесняется... — Не надо стесняться..., — хором потянули они всем знакомую строчку из популярной песни и дружно заржали. — Ничего, Царь ее разработает. — Всем на радость... И снова веселье стаи гиен ударило меня наотмашь. Кажется, убивая во мне что-то важное и живое. То, что я бы хотела сохранить в памяти, как напоминание о своем первом настоящем поцелуе. О цветах в моей комнате. О световой проекции на громадную девятиэтажку и кофе с утра. Но это все изгадили. Растоптали в грязи. Оплевали и поставили рядом табличку: «Осторожно! Дерьмо!» И где-то тут я закончилась. Толкнула дверь и медленно пошла вперед, пока не остановилась возле парня, которого начиная с этой самой минуты люто ненавидела. И эта ненависть предала мне сил. О черт! Она меня окрылила! И дала бесконечную веру в то, что скорее наступит конец света, чем Марьяна Крапивина прогнется под такую знатную гнусь, как Каха Царенов. Да ни в жизнь! — Так значит все это ради вот этого, да? Ради того, чтобы самоутвердиться, и чтобы твои дружки поржали надо мной? — прошипела я в широкую спину своего врага. Раздевалка мигом стихла. Наверное, эти скоты только сейчас поняли, что не одни и их поймали с поличным. Вот и Царенов замер. А затем медленно ко мне повернулся. И окинул меня вопросительным и удивленным взглядом. Сюрприз, падла! — Ну, что молчишь? — подняла я руки и с силой толкнула его в грудь. — Или запал смелости иссяк, герой? Каха смотрел на меня сверху вниз. Спокойно. Отрешенно как-то даже. Затем перевел взгляд на свою стаю шакалов и кивнул, давая им безмолвную команду покинуть помещение. А спустя всего лишь несколько секунд, когда мы остались одни, просто пожал плечами и подвел неутешительный итог. — А чего ты ждала после своего перформанса, детка? Я отшатнулась от него, не веря в то, что слышу. Не в силах постичь, что таких упырей спокойно земля носила. Просто уму непостижимо... — Ты просто трус, Царенов. Жалкий, никчемный кусок дерьма! В раздевалке стало так тихо, что было слышно, как мы оба надсадно дышим. Каха сделал резкий шаг вперед и скалой навис надо мной, с силой прихватывая за предплечье. Голос его стал низким, почти ласковым. Омерзительным! — Полегче, поняла? — Да пошел ты! — четким, заученным движением стряхнула я с себя его руку, а затем развернулась и бросилась подальше от этого чудовища. Но не успела переступить порог и с силой хлопнуть дверью на прощание, как вздрогнула. Это по громкой связи устрашающе прозвучал сухой, официальный голос секретаря: — Марьяну Крапивину срочно просят пройти в кабинет ректора. Повторяю! Марьяну Крапивину срочно просят пройти в кабинет ректора! Прямо сейчас! Вот же черт! И я сорвалась на бег... Марьяна На месте я была уже спустя несколько минут. Запыхалась. Раскраснелась. Отчетливо понимала, что на сильнейшем нервяке у меня тряслись уже не только руки, но и подбородок с нижней губой. Потому что я знала, что будет дальше: меня поставят к стенке и расстреляют. Затхлый привкус фееричного звездеца уже витал в воздухе. Он пеплом скрипнул на моих зубах, когда я вошла в приемную и мазнула взглядом по секретарю. Женщина неопределённого возраста посмотрела на меня вроде бы равнодушно, но недовольно поджатые губы выдали с головой ее дурные мысли в мой адрес. — А, Крапивина... — Я. Вызывали? — я нервно облизнулась и огляделась по сторонам. Тихо. Как в бункере. На стене тикали часы. На столе мерно отбивал ритм «вечный» маятник. За окном гудел город. У меня в груди тарахтело сердце, пытаясь проломить ребра и сбежать куда подальше от грядущей экзекуции. А то, что она будет, сомневаться не приходилось. — Дверь направо. Геннадий Петрович тебя уже ждет, — кивнула мне в нужную сторону секретарь. Перед смертью не надышишься, но я рискнула. Сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и только потом постучала костяшками пальцев в дверь. Услыша короткое «войдите», наконец-то шагнула «на ковер». А дальше я попала в кабинет, где была лишь однажды. Здесь было просторно, дорого, богато. И страшно. Вдоль обитых деревом стен стояли высокие книжные шкафы. Через панорамные окна помещение заливал яркий солнечный свет. А в центре стоял массивный стол, за которым и расположился тот, кто своей железной рукой правил в этой цитадели знаний — Геннадий Петрович Строгин. — Здравствуйте, — поздоровалась я, толком не зная, как быть и что делать дальше. — Здравствуй, Марьяна. Садись. Я плюхнулась на ближайшее кресло и уставилась на корешки книг, стоящих на полках. Пальцы ломило, так сильно я их стискивала. Дыхание сорвалось в паническое шипение. Я осознавала, что моя песенка спета, но сейчас волновалась не за себя. Отчислят — тут и к гадалке ходить не нужно. Жалко было маму. Она снова будет плакать и причитать о том, что я не смогла удержаться на новом месте учебы дольше, чем пару месяцев. Потом скажет, что я сама виновата. Надо было быть мягче, удобнее, идти на уступки и не сразу показывать зубы в новом коллективе. Рассмеется грустно, что я у нее такая непутевая уродилась, и пожурит меня за вспыльчивость. А я опять промолчу. Потому что в этот раз причина была действительно не в ней. А во мне. Я не пала ниц перед капризным королем института и не стала легкой жертвой его половых чар. Вот и выхватила по полной программе. — Что ж, — после изматывающего нервного молчания все же заговорил Строгин, — надеюсь, ты понимаешь, почему я тебя сюда вызвал? — Кажется, да, — прохрипела я и метнула на него быстрый взгляд. — Это хорошо, — хмыкнул директор, — но я все же поясню, чтобы сомнений у тебя не осталось. Итак, Марьяна, сорок минут тому назад я получил информацию, что некая ученица нашего вуза занимается проституцией. Пройдя по высланной мне ссылке, я с удивлением обнаружил именно твою анкету, со всеми явками и паролями. А еще с твоими фотографиями, которые ни с какой натяжкой нельзя назвать приличными. — Я не создавала эту анкету, — жестко отчеканила я. — Ты должна быть храброй и честной, Марьяна, — надавил на меня Геннадий Петрович, но я лишь отрицательно качнула головой. — Я не вру! — Твой номер телефона? — и он вслух озвучил до боли знакомые цифры. — Мой, — выдохнула я с отчаянием. — Это твоя электронная почта? — и снова мне было нечего сказать. — Моя. — Это твое имя в анкете? — Да. — И твои фотографии… Я отвернулась, пытаясь уговорить себя не плакать перед этим человеком. Он для меня ничего не значил! Он просто малозначительный эпизод в моей жизни, и совсем скоро весь этот ужас сотрется из памяти. А там уж я вдохну полной грудью. Надо просто потерпеть. — Позвольте лишь заметить, Геннадий Петрович, что если бы у меня действительно было намерение заняться продажей своего тела на каком-то там замшелом сайте, то я бы точно нащелкала более приличных фотографий. Ну, не знаю, дома перед зеркалом порепетировала бы выгодные позы. А то бы и вовсе заказала портфолио у профессионала, чтобы не продешевить с таким важным лотом. Но уж точно не стала бы выкладывать снимки из раздевалки. Потому что это бред! Я этого не делала. И мне больше нечего добавить, — тяжело выдохнула я. — Тогда кто? — не унимался ректор, улыбаясь при этом в высшей степени насмешливо. Было видно невооруженным взглядом — он мне не верил. — Без понятия. Проверьте камеры, — помахала я в воздухе ладонью, - я примерно знаю, когда это все наснимали. — Мне что заняться больше нечем? — вопросительно вскинул брови Геннадий Петрович, а у меня в моменте внутренности обварило крутым кипятком, потому что до меня только сейчас в адовой запаре дошло, кого именно в таком случае увидит ректор. Царенова! А потом что? Мне повезет, если сюда для еще большего моего позора не притащат Веронику Игоревну, которая культурно объяснит, что помимо аукционов в сети по продаже моей невинности, я еще и с парнями по душевым зажигаю на полную катушку. Это будет дно. — Что ж, Марьяна, ко всему вышесказанному, тебе есть еще что добавить? — сложил руки в замок Строгин, в упор сверля меня недобрым взглядом. — Нет. — Хорошо. Тогда скажу я, ибо это крайне прискорбный и недопустимый инцидент, который может навсегда бросить тень позора на безупречную репутацию нашего института, в которой учится будущая элита страны: дети министров, политиков и владельцев огромных корпораций. И находиться здесь рядом с ними — это высшая привилегия, которую ты не оценила! И я никому не позволю пятнать наше доброе имя! Поэтому у нас с тобой разговор получится очень коротким, Марьяна. — То есть вот так, да? Без суда и следствия вы меня отчисляете? — мой подбородок задрожал, а сердце заныло в груди, разгоняя по венам такую дикую порцию адреналина, что меня мелко затрясло. Зуб на зуб не попадал, а глаза воспалились от непролитых слез. — Единственное, в чем мне нужно будет разбираться, так это с разъяренными родителями и спонсорами, которые могут прознать про всю эту грязь и нагрянуть ко мне с понятными претензиями, что их прекрасные благочестивые дети вынуждены бок о бок учиться с девушкой, которая, извините меня, продает себя в сети! Ты вообще понимаешь, что это значит? Ты хоть приблизительно осознаешь разрушительные последствия своего поступка? — Я ничего не сделала... — Да мне все равно, — холодно, величественно, с пафосом и моральным превосходством подвел итог этого разговора ректор, совершенно выходя из себя. — Ты, Марьяна Крапивина, с настоящего момента отчислена из нашего вуза. Твое личное дело и документы мы отправим тебе по почте. А диплом о высшем образовании... Что ж, ты получишь его в другом месте. Там, где, возможно, от человека требуют чуть меньше. Захотелось критически разрыдаться в голос. Но я мысленно прописала себе увесистую метафизическую оплеуху и заставила себя широко улыбнуться. В конце концов, разве не этого я хотела еще вчера? Я подскочила на ноги и выдохнула, хотя и ощущала себя разорванной в клочья от обиды и того, что все вокруг думали, будто бы я продажная девка. Грязь и мерзость. Дешевка, которая ничего не может предложить обществу, кроме своей драгоценной девственности. — Это все, Геннадий Петрович? Я могу идти? — Да, — кивнул ректор. — Супер, — улыбнулась я, а затем стремительно направилась к двери, но перед выходом все же притормозила. Развернулась и склонилась в издевательском реверансе, а затем залихватски отдала под козырек. И только тогда с чистой совестью покинула помещение. А спустя всего пять минут — и институт. Навсегда... ---------- Глава 19 – Бить буду сильно, но аккуратно Глава 19 – Бить буду сильно, но аккуратно Каха Башка гудела адски. Казалось, что мои многострадальные мозги взбивают в густую пену шипастой булавой. Меня до сих пор немного подташнивало, и вообще я чувствовал себя натуральной рубленой котлетой. Шутки ли, отжигать с вечера субботы. По жести отжигать... Признаться, что я так низко пал и пробил дно из-за нее, из-за белобрысой гарпии, я даже сам себе не разрешал. Но перманентно скатывался в воспоминания о том, как быстро вспыхнула ярким факелом в моих руках Марьяна Крапивина. Как жарко отвечала на мои поцелуи. Как стонала мне в рот. Как жестко отшила меня, будто бы я был ее надоедливым фанатом. Стерва! Скривила свои прекрасные губы в презрительном и брезгливом оскале, а затем на равнодушном пафосе заявила, что я ей не нужен. Отыграла на десятку по пятибалльной шкале. Взорвала меня в моменте! Дура! На что она вообще рассчитывала? Что после всего, что я от нее получил, я просто отойду в сторону? Во-первых, я не предмет мебели, чтобы меня можно было передвинуть с места на место. Во-вторых, это была стопроцентная красная тряпка для быка, даже если бы она мне была нужна постольку-поскольку. Ради галочки. Натянул со свистом. И забыл. Сколько раз так было? Овердохрена! Но эта конкретная девчонка... Заполучить ее стало идеей фикс. Я до сих пор ощущал на языке вкус ее поцелуя — сладкий, терпкий, опьяняющий. Кончики пальцев все еще гудели, вспоминая, как по кайфу было прикасаться к ней. Нос был забит ее нежным, но дерзким цветочным ароматом. Я рядом с ней форменно задыхался от чего-то разрушительного, но в то же время мощного и необходимого до боли в суставах и рези в глазах. Но теперь мне было важно, чтобы она сама ко мне пришла. Сдалась. И плевать я хотел на ее «не хочу, не буду». Захочет. Заставлю. Когда я понял, что совсем шизанулся? Да тем же вечером. Прыгнул в тачку и помчал к Тиму. У него предки умотали греть кости на острова. И Тимофей тут же нашпиговал отчий дом девицами, не обремененными высокими моральными принципами. Добавьте сюда два десятка гормонально заряженных парней — и будет жара. И лишь меня не перло. Как я только не заставлял себя покричать на полную катушку, расслабиться в руках какой-нибудь милашки и выкинуть из головы чертову Крапиву с ее идеальным телом, которое, как прибитое, стояло у меня перед глазами. Мокрое. Разгоряченное. Утопающее в наслаждении под моими пальцами. А-а-а!!! Все без толку! Но я словно бы буксовал на одном месте. Зациклился. На репите снова и снова прогонял в мыслях ее слова, реакции и взгляды. Откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза, пока народ гудел под орущий на полную катушку бит. И кажется, я абсолютно потонул в своих больных фантазиях. Представлял, как круто было бы сейчас зависнуть где-то там с ней, а не тухнуть где-то тут одному. Я бы укутал ее в себя. Я бы заставил ее утонуть в нашей близости. Ей бы пришлось дышать со мной одним на двоих воздухом... Да! А затем, как в тумане — мне на колени приземлилось стройное тело. А я не стал ждать. Да и зачем? Мои руки нетерпеливо пробежались по соблазнительным изгибам. А затем губы голодно и сразу влажно впечатались в девичий рот. Язык настойчиво ворвался внутрь. Возбуждение приливной волной цунами накрыло меня с головой. Я застонал, представляя, что это моя чертова недостижимая блондинка. — Мара... Я прекрасно осознавал, что это не она. Но боже, как же насрать мне было на это в тот момент. Просто феерически фиолетово! Я подхватил девчонку под задницу и двинул вперед, не разбирая дороги, но в поисках спальни. Нашел. Трахнул. Кончил. Все равно, что высморкался. И вот это ощущение зря потраченного времени напугало меня до черных мушек перед глазами. Сильно! Потому что всегда было все равно. Всегда! Вообще, было без разницы, кого драть и в хвост, и в гриву. Машу, Дашу или Наташу. А тут, как червь мозг выгрызало противное до оскомины понимание: другую хочу! И точка! Надо ли говорить, что за выходные, которые мы с парнями куролесили, как не в себя, я капитально задолбался от того деструктива и непонятных мне желаний, что во мне раскочегарила Марьяна Крапивина? Ибо да, именно так и было. И на пары в понедельник я шел, уже реально бурля изнутри ненавистью к девчонке, которая каким-то непостижимым образом мне была нужна и одновременно с этим бесила до зубовного скрежета. Каков неутешительный итог? Мне хотелось ее придушить, когда она вдруг вломилась в мужскую раздевалку и принялась что-то там от меня требовать. Бортанула по жести, а теперь ей что-то не понравилось внезапно? А я смысла ее слов не понимал. Жрал ее взглядом и силился понять, что в ней такого необычного, что меня на этой блондинке до такой степени заклинило? Она облила меня словесными помоями и исчезла так же быстро, как и появилась. А я, злой и недовольный потопал на тренировку, которая уже давно начался. Бездумно приступил к разминке. Снова затупил. И не замечал громких шепотков вокруг, которые не могла заглушить даже грозный тренер, что настоятельно призывал не отвлекаться на гаджеты. Я минут сорок занимался только тем, что пытал свой мозг не думать о Крапивиной. Почему она была такая злая? По какой причине ее вызвали к ректору? Зачем она такая красивая? А потом, как обухом топора по кумполу — БАМ! И черепная коробка раскололась на две части... — Царь, — толкнул меня в бок Асхадов. — М-м? — поднял я на друга глаза. — А ты вообще в курсе, что все обсуждают? — Нет, — пожал я плечами и отвернулся. — Беня, — Марат крикнул Артема, — что за кипишь творится? — Вроде бы какая-то телка из нашего института решила продать свою целку, — отмахнулся Бенедиктов. — Воу! А кто такая? — не унимался Асхадов. — Без понятия. Меня девами невинными не удивишь, — фыркнул Темыч. — Тоже верно, — кивнул Марат, — что их покупать, когда они и за так дают, да? — Не всем, — рассмеялся Исхаков и красноречиво посмотрел на меня, а я тут же выставил ему под нос средний палец. — В пролете только скуфы и наш Царевич, — мерзко так захихикал Беня, а я закатил глаза. — Хэй, — Асхадов развернулся к кому-то из одногруппников и затребовал подробностей, — кто у нас сегодня звезда? Ответ убил: — Блондинка с параллели. В мясо! — Что? — подавился я собственным сердцем. — А вы не видели, что ли? — повернулся к нам староста группы. — Вы чего? Весь институт с утра на ушах стоит! Глядите. И сунул мне в руки свой телефон, шлифуя новость наждачной бумагой: — Ее и ректор уже «на ковер» вызвал. Сто процентов — отчислит. Ну и правильно, я считаю, с такой шелухой позорной учиться нечего... Он еще что-то говорил, но я его уже не слышал. Мне хватило всего пары секунд, чтобы пролистать страницу незнакомого портала сверху вниз, цепляя основной, но омерзительный посыл. А затем меня в секунду вынесло в астрал от ярости. Кто. Это. Мать вашу. Сделал? Я подскочил на ноги. Тренер вопросительно на меня посмотрел, но я лишь упрямо двинул вперед, игнорируя его вопли и требования вернуться. По дороге бросил быстрый взгляд на Толмачеву и сжал ладони в кулаки, но та лишь увлеченно играла на второй половине спортивного зала в волейбол и ни на кого не обращала внимания. Что ее и спасло. Пока что! А дальше я, решительно устремился прочь. И уже спустя минуту был у кабинета ректора. С силой дернул на себя тяжелую дверь и влетел внутрь. Отмахнулся от протестующего вопля секретаря. И без стука вломился к Строгину. Огляделся. Не нашел Марьяны. Вспыхнул! А затем припечатал ректору вопросом в лоб: — Где она? Каха — Во-первых, я не услышал от вас приветствия, молодой человек. Во-вторых, не услышал стука в дверь. А мой кабинет, насколько я знаю, не проходной двор. И, в-третьих, вы что себе позволяете, Царенов? — на последних словах Строгин форменно закосил цветом под баклажан, схватился за край стола, пытаясь выглядеть грозным и авторитетным. Метр и семьдесят сантиметров безумия и отваги. Но я лишь отмахнулся от этого перформанса. Шагнул глубже в помещение и впился в него многозначительным взглядом, давая понять, что мне до звезды на его напыщенную персону, разобиженную моим неджентльменским появлением. — Я задал вам вопрос, Геннадий Петрович. И хочу получить на него ответ: где Марьяна Крапивина? — четко и твердо чеканил я каждое слово. А ректор, видимо, преисполнился небывалой смелостью. Откинулся на спинку своего кожаного кресла, скрещивая пальцы и окидывая меня уничижительным взглядом. А затем накинул дерьма на вентилятор: — Отчислена. Внутри меня что-то дрогнуло. Черт его знает, что это вообще было. Но я вдруг представил, как хрупкая и нежная Крапива сидела перед этим прилизанным козлом, выслушивая о себе много нового и ни фига неинтересного. А потом просто сдалась. За ребрами стало так гадко. До тошноты. Но вопреки всему я лишь оскалился и выдавил из себя: — За что? — А то ты не в курсе? Весь вуз гудит от этой грязной новости! — Я хочу, чтобы вы ее вернули, — ультимативно припечатал я. — Сегодня. Сейчас! — О, да неужели? — хохотнул Строгин, а я начал терять терпение. — Я ручаюсь за девушку, что не она разместила эту анкету, — процедил я, буквально ломая себя изнутри. Мне претил этот просительный тон. Но, черт побери! Я представлял, что Марьяны больше не будет в моем периметре и у меня волосы шевелились на голове от непонятного мне деструктива. Я не мог допустить, чтобы она ушла! Я должен был ее мучить! Я должен был ее прогнуть! Я должен был ее присвоить! Я. Так. Решил! Она мне была нужна... И точка. — Этот вопрос не обсуждается. Девушка скомпрометировала не только себя, но и всех нас. Всех студентов, что учатся в этих привилегированных стенах. Я не могу допустить, чтобы кто-то сомневался в том, что наш вуз выпускает из своих дверей лучших из лучших. — Да плевал я на ваших лучших, — холодно процедил я, подаваясь к директору еще ближе и сжимая руки в кулаки до предела. — Ей не место здесь, — рубанул в воздухе ребром ладони Строгин. — Это не вам решать. — Разговор окончен, молодой человек. Покиньте мой кабинет, пожалуйста, — задрал нос ректор, а я улыбнулся. Ласково. Но с явным кровожадным подтекстом. — Разговор закончится тогда, когда я скажу. Или тогда, когда вы вернете сюда Крапивину. — И давно ли ты заделался в Робина Гуда, Царенов? Или просто ты не в курсе, за какое отребье вступаешься? Привели без рода, без племени. Паттерны — слышал о таком? От осинки не родятся апельсинки, а значит, там и мать из этой же оперы — продажная. Мне здесь такого не надо. Все, я сказал! — Чего? — меня капитально подорвало. Что несет этот убогий таракан? Мир перед глазами смазался и потемнел. Вскипевшая в моменте кровь вдарила по вискам и застучала, взбивая мозги в кровавый гоголь-моголь. И ярость жгучая накрыла меня с головой. — Я не хотел зачислять всякую низкопробную шушеру даже на коммерческое отделение, но ее спонсор настоял. А теперь я выдохнул спокойно. — Заткнитесь! — прошипел я. Но Строгин лишь рассмеялся. — Царенов, ну полно тебе. Я понимаю, почему ты тут устроил мне показательное выступление. Дело ведь молодое. Кровь горячая. Думаешь, я не в курсе происходящего? Зря! Донесли про твои подвиги, мой ты хороший. Я уже успел просмотреть камеры видеонаблюдения и ознакомился, как чудесно вы с Крапивиной на пару провели время в женской душевой в минувшую пятницу. А после разговора с Вероникой Игоревной я теперь точно знаю, что вы с этой «прости-господи» там совсем не анекдоты травили. И так омерзительно улыбнулся, что меня тут же бомбануло. На предельный максимум! Дальше все было так быстро. Всего пара решительных шагов — и все. Я вплотную приблизился к Строгину, схватил его за грудки и рывком поднял из кресла. Конечно, он закричал. Как мамин тугосеря. Зрачки его расширились от страха, а на лице проступила испарина. Но меня это ничуть не остановило. Наоборот! Я хотел вбить каждое грязное слово, сказанное этим опарышем в адрес Марьяны ему в глотку. Чтобы он ими захлебнулся. И я не планировал себе отказывать. Не-а. Я резко и не жалея сил, замахнулся и качественно впечатал кулак в его челюсть. Голова ректора мотнулась в сторону. Из носа хлынула кровь. За нашими спинами вскрикнула секретарь, но мне совершенно не было дела на все это дерьмо. Меня перекрыло. И тормоза отказали напрочь. — Ну, что ты замолчал, герой? — шипел я ему в разбитую физиономию. — Давай, продолжай оскорблять беззащитную девушку. Что ты там про нее вякал, м-м? Я снова замахнулся. — Ус-спокойся, Каха..., — в защитном жесте поднял ладони Строгин. — Ничтожество! Прячешься за свое кресло, которого ты недостоин, и унижаешь тех, кто априори слабее тебя. Гнида — вот ты кто! Этот червяк хотел мне что-то сказать, но не успел. Двери кабинета распахнулись, и на пороге показались охранники. Они замерли на секунду, переводя шокированный взгляд с меня на ректора и обратно. Я знал, что они видели: не отбитого на голову хулигана, а сына влиятельного человека. Этого хватило, чтобы они не бросились сразу ко мне. За их спинами маячила бледная и перепуганная секретарша. Она в ужасе таращилась на своего окровавленного начальника и причитала, что я сошел с ума. Я не стал возражать. — Уберите его! — словно резанное порося заголосил Строгин, видя прибывшую подмогу, но я лишь красноречиво похрустел шейными позвонками и зыркнул на двух мужиков налитыми кровью и яростью глазами, предостерегая их не делать глупости. Но Строгина отпустил. Брезгливо отряхнул руки и двинул прочь из этой богадельни, осознавая, что по итогу проиграл. И не понимал, что делать дальше. Что, черт возьми? — Я буду жаловаться твоему отцу, Царенов! Я тебя отчислю вслед за этой Крапивиной! — заорал мне в спину ректор, но я только пожал плечами. — Удачи вам и барабан на шею, — издевательски отдал я под козырек и кивнул охранникам, которые лишь для видимости прихватили меня под руки и вывели из помещения. А что они еще могли мне сделать? Одно дело нарушителей шмонать. И совсем другое — гордость этого института, который исправно таскал в эти стены спортивные кубки и медали. Отдача ведь могла замучить. Вот только далеко уйти у меня спокойно не получилось. Потому что уже на выходе из приемной я столкнулся с тем, кого искренне ненавидел. С Коганом. Высокий. Холеный. В костюме. Мы обменялись короткими, тяжелыми, полными взаимной неприязни взглядами. Я принципиально не поздоровался. Он лишь недовольно поджал губы. Я показательно отвернулся и прошел мимо. Но уже в коридоре замер, не понимая, куда идти и что делать. Хотелось наказать того, кто это сотворил с Крапивой. Но если в бубен ректора я постучать мог, то воевать с девчонкой было просто низко. А то, что это провернула Толмачева, я уже не сомневался. Достал телефон. Завис... Набрал Мару. Чертыхнулся, понимая, что я «в бане». А затем вздрогнул, когда мобильный завозился в моей руке. За ребрами что-то с надеждой вспыхнуло, но тут же истлело. Я думал, что это она. Но это был всего лишь отец. И он был очень мной недоволен. Предельно! — Какого хрена, Каха? Ты совсем там из ума выжил? Воу. Уже донесли, что ли? Хотя... Пофиг. Пляшем. Каха Отец поорет и перестанет — это факт. Сколько раз уже так было? Овердофига. А вот Марьяну надо было найти и как следует прочистить ей мозги, чтобы она не думала, что я какой-то там конченный обсос, чтобы с девчонкой, которая мне нравится, поступать, как с каким-то шлаком. Шугать от нее ухажеров — это я могу, это я всегда готов. Хлебом не корми. Но не унижать же вот так! Да только у Крапивы уже сложилось мнение на этот счет. И я был руку готов отдать на отсечение, что его еще и здорово раскачали, чтобы она думала так, как было необходимо одной мстительной идиотке, которая с какого-то перепугу втемяшила в свой больной мозг, что я ее собственность. Что ж... Придется кому-то принять отрезвляющий душ. А мне постараться найти правильные слова и в процессе не получить по шарам, ибо они нам с Крапивой еще понадобятся в будущем. Итак, погнали. — Пап, — прервал я гневные разглагольствования отца на полуслове, — давай ты потом на меня поорешь, а? Мне сейчас твои истерики вообще мимо кассы. — Чего? — знатно удивился мой родитель. — Пока занят! Перезвоню! — коротко отрапортовал я в трубку и отбил звонок. Но на тренировку не вернулся. Сейчас мне было совершенно не до нее. Я вышел из института, забивая на вещи, которые остались в раздевалке. Прыгнул в тачку и взял курс на дом Крапивиной, полагая, что она окопалась именно там, зализывая раны после случившегося. Спустя всего полчаса, нарушая все возможные правила дорожного движения, я уже был у ее подъезда. Спустя еще минуту вжимал дверной звонок до упора снова и снова, но ответа так и не получил. Пометался, как тигр в клетке, по лестничной площадке и снова попробовал достучаться, полагая, что Марьяна просто могла залечь на дно и потому не открывать мне. Но тщетно. Еще и бабульку-соседку довел до белого каления. Она высунула нос из квартиры напротив и воинственно на меня зарычала: — Чего ты долбишься туда, болезный? Непонятно, что ли, тебе, что дома никого нет, али ты совсем дурачок? Целуй замок, давай, и проваливай от седого, сил нет уже тебя терпеть! Да уж. Извинился. Улыбнулся старушенции своей фирменной улыбочкой, а затем спустился вниз несолоно хлебавши. Понарезал вокруг машины несколько кругов, то и дело рассматривая окна Крапивиной с особой тщательностью, пытаясь разглядеть, прячется ли эта бубонная чума за занавесками. Но остался ни с чем. Снова попытался ее набрать. Постучался во все социальные сети. Во всех известных мессенджерах попробовал ее достать. И мимо. Я везде был в «черных» списках. И говорить со мной предметно никто не собирался. Каков неутешительный итог? Я, кажется, дошел до ручки. Вспомнил все известные мне маты, но упорно караулил Крапивину еще несколько часов, а после психанул еще хлеще, понимая, что даже если и найду ее, то и навряд ли сильно преуспею. Мара раньше-то меня не особо слушала, а сейчас так тем более. Она просто выльет на меня очередной ушат словесных помоев, сунет под нос «фак» и отправит по известному маршруту на детородный орган, предвкушая мое феерическое путешествие. И не то, чтобы я сдался. Пф-ф-ф, нет конечно, это вообще не мой репертуар! Но я решил, что зайду с другой стороны. Тем более, что и отец наяривал мне на телефон, как не в себя, призывая к ответу за содеянное с ректором. Ну, я и припустил в сторону дома, намереваясь совместить приятное с полезным. А там... Кино. Немцы. И мертвые с косами стоят. Отец на стероидной злобе. Мать с красными глазами, руки заламывает и причитает, прося не сильно меня ругать. Хотя за что? Строгин за дело получил. Ну и неважно, за кого именно. Я бы ему за любую девчонку по хлебальнику настучал. Так что пусть отныне фильтрует свою речь, если не хочет прописаться у стоматолога-ортопеда. — Шато, пожалуйста, полегче с ним! — сложила мама руки на своем глубоко беременном животе. — Лиля, хватит! — Я прошу тебя! — вытерла она с век набежавшие слезы, а я закатил глаза, развернулся и молча пошагал в отцовский кабинет, разумно полагая, что чем быстрее мы начнем разбор полетов, тем скорее с ними закончим. Отец тут же последовал за мной. А я справедливо посчитал, что лучшая защита — это нападение: — Гена получил за дело, пап. Он девушку оскорбил. Намеренно. Мерзко. Подло. За ее спиной. Отлично понимая, что за нее никто не вступится, да и она сама уже ничего не сможет ему ответить. Герой в трико недоделанный! Так что, можешь, не рвать легкие, доказывая, что я не прав и вообще не молодец. Я все равно останусь при своем мнении. Выпалил я все это и сложил руки на груди, невербально давая понять родителю, что закрыт к любому обсуждению этого вопроса. Строгин — черт позорный! И это факт! — Каха, бить человека можно исключительно словом и делом, а не кулаком! Ты ведь не какой-то там упырь из села! Ты Царенов! — Ну, считай тогда, что Гена по акции получил. Это был подарок. И да, благодарить меня не нужно, — демонстративно оскалился я, а мой родитель лишь покачал головой и устало потер лицо ладонями. — Каха, мне сейчас не до юмористических перепалок. — Мне тоже, — пошел я в лобовую атаку. — Я редко тебя о чем-то прошу. Да что там? Вообще никогда. Но сейчас мне нужна твоя помощь, ок? Строгин исключил девушку, которую грязно подставили. Разбираться не стал, просто прописал пинка под зад и все. — А я-то здесь при чем? — Ее нужно восстановить. — Кому надо? — впился в меня немигающим взглядом отец, а я честно ответил, как есть. — Мне надо. И все. И хрен кто меня с места сдвинул бы. Я так решил. И я думал, что проблем с отцом не будет. Что он оценит степень несправедливости, творящейся в институте, спонсором которого он являлся на регулярной основе. Но нет. — Единственное, что тебе надо, Каха, так это смотреть в сторону Лолы Толмачевой. Ты понял меня? — Нет, — жестко рубанул я. — Что? — Нет. И это ты меня не понял, папа. Я без понятия, почему и зачем ты вдруг приплел сюда Толмачеву. Но я хочу, чтобы несправедливо отчисленного человека восстановили в институте. Вот и все! — Дебила из меня не делай, — рявкнул отец. Наше общение стремительно сливалось с мирного вектора. Я смотрел на него с вызовом. Он на меня — с явным осуждением. Ну и что? Овчинка стоила выделки. — И ты из меня. — Каха! — Ты поможешь или нет? — капитально газанул я. — Нет! — Почему? — Потому что! — На вопрос ответь, — сделал я шаг к нему, а отец с силой сжал пальцами переносицу и прошипел. — Я не стану впрягаться за дочь Когана — это раз. А два — я не допущу, чтобы мой сын спутался с незаконнорожденным ребенком, да еще и от потаскухи. Последние слова он буквально выплюнул мне в лицо. Они были полны яда. И брезгливого неприятия. — Что ты сказал? — прохрипел я, наливаясь изнутри бурлящей злобой. — Что слышал, Каха, — отмахнулся отец и нервно заходил по кабинету, поглядывая на меня недобрым взглядом. А я стоял перед ним и непонимающе хмурился, силясь переварить его уродливые слова. Не получалось. — Я не шучу, сын. Даже смотреть в ее сторону не смей. Вон Коган уже огребся на всю жизнь. Пытается корчить из себя великодушного наставника, но все прекрасно знают, что за девочку он вдруг решился взять под свое крыло. А что на деле? Все пострадали из-за того, что Константин Рудольфович в свое время не смог похоть удержать в штанах! И пока я стоял. И обтекал. Отец подошел к окну и слепо уставился вдаль, заложив руки в карманы. А там уж принялся лупить меня словами: — Сколько у тебя таких Марьян будет по жизни, сын? Много. Возможно даже, что очень много. Но сейчас тебе необходимо сдать назад. Отчислили ее? Вот и чудесно. И я не уверен, что ее кто-то там подставил. Ну просто потому, что яблоко от яблони недалеко падает. Да и переживать за нее не стоит — девчонке ее папаша еще найдет хорошее место, в этом я не сомневаюсь. А ты через пару недель успокоишься. И все вернется на круги своя. Лола тебя простит. И родители твои будут спокойны. — Что ты..., — у меня пересохло и запершило в горле. Я сглотнул вязкую, прогорклую слюну и все-таки задал свой вопрос, до боли сжимая руки в кулаки: — Что ты сказал про ее мать? — Правду, сын, — резко повернулся ко мне отец, безжалостно высверливая дырку в моей голове. — Катя Крапивина в свое время была частым гостем на закрытых вечеринках, модных показах, выставках и мероприятиях высшего света. Ее хотели заполучить многие, уж очень красивой девушкой она была. Натуральная блондинка. Ангельская внешность, огромные зеленые глаза, пухлые губы и идеальная фигура. Мужики капали на нее голодной слюной и бесконечно перекупали ее у очередного хозяина. Она эксплуатировала свою внешность, могла поддержать беседу и бегло говорила на французском, добавляя себе экзотического очарования. А потом Катя попала в пользование к Когану, когда тот уже был глубоко женат и статус этот менять не планировал. А когда она от него тайком забеременела, то Костя оперативно слил любовницу и продолжил куролесить. И делал это долгих восемнадцать лет, пока не понял, что его собственные дети выросли лишь телом, но не духом. А единственный их успех заключается только в том, что они эпично слили свою жизнь в унитаз. Так вот — я такой ошибки допускать не собираюсь. А потому предупреждаю тебя на берегу — не стоит продолжать таскаться за этой девчонкой. И нет, это не ультиматум, а проявление моей любви и заботы о тебе и твоем будущем, сын. Воу... Ну, супер! ---------- Глава 20 – Управдом — друг человека Глава 20 – Управдом — друг человека Марьяна Зал — мое место силы. Зал — моя отдушина. Сколько слез я пролила в этих стенах? Сколько им рассказала, мысленно сетуя на несправедливый мир, жестоких подростков и равнодушных взрослых, которым было совсем не до моих проблем? Не счесть... Во и сейчас я нашла здесь утешение. Сначала лупила без остановки по груше ногами и руками. Потом горько и долго плакала. А когда слез не осталось, повалилась на татами и слушала, как за ребрами истошно выло обиженное сердце, скуля жалобно от боли и несправедливости. Я была благодарна тренеру за то, что он не лез ко мне с расспросами. И девчонкам тоже, которые лишь налегли на меня в кумите, давая мне возможность, выплеснуть всю свою злобу. В загаженную душу никто не лез. Да только легче мне не стало... Уже в сумерках я покинула здание нашей школы карате и задохнулась, понимая четко, что не хочу идти домой. Категорически! Там нужно было как-то снова объяснять маме, почему мне придется поменять место учебы. Отвечать на неудобные вопросы и юлить, чтобы она не чувствовала себя передо мной виноватой за свое сомнительное прошлое. Потом мне надо будет смотреть на то, как она плачет. Как заламывает руки и причитает, беспокоясь о том, что я подвела отца. А ведь она так меня просила не делать глупостей. Я же ее в который раз подвела. Эх... Наверное, поэтому я, увидев на телефоне три пропущенных от Рюмки и одно требовательное сообщение перезвонить ей, все же набрала ее номер. А затем скривилась, когда услышала ее тонкий голос, наполненный под завязку концентрированной жалостью. — Ты как там, Марьяш? — Ну..., — усмехнулась я грустно, — если честно, то паршиво. — Можно с тобой увидеться? — Когда? — Сейчас! — Не знаю... — Говори, куда подъехать, — затребовала Юлька. — Поздно же уже. — Крапивина! — Ладно, блин... Спустя сорок минут мы сидели в кафе неподалеку от моего зала. Сафонова задумчиво ковыряла свой тирамису, а я пыталась разглядеть рисунок кофейной гущи на дне давно опустевшей чашки. Говорить было больше нечего. Я как на духу рассказала Рюмке, что случилось в кабинете ректора. А еще про то, что Царенов совсем не отрицал своей причастности в создании той самой гадкой анкеты. Да только Юлька не сильно торопилась разделить мою безоговорочную веру в то, что красивый снаружи, но абсолютно гнилой внутри король института мог поступить со мной так некрасиво. — Это просто бред какой-то, — нахмурилась подруга. — Сама подумай, зачем бы Кахе было нужно делать все это? Во имя чего, господи? — Чтобы меня унизить! — вспылила я тут же, но Сафонова лишь отмахнулась от меня. — Марьяна, перестань тупить, пожалуйста! Этот парень не унижать тебя хотел. — А что тогда? — гневно прошипела я, но тут же стушевалась, потому что подруга пожала плечами и выдала. — Он просто тебя хотел! Это ведь и ежу понятно было! Ты вообще видела, как он на тебя глазюкал, а? — Да иди ты! — фыркнула я, изображая рвотный рефлекс, тут же туша в сознании воспоминания нашего жаркого рандеву в душевой. Боже, зачем я вообще все это помнила? За какие такие грехи? А между тем Рюмка все не унималась. — Я серьезно, Марьяш. Какой ему прок понравившуюся девчонку из института вытравливать, если он перед этим сказал тебе, что ты все равно будешь принадлежать ему? — Передумал? — цыкнула я раздраженно. — Ну, точно... — Ты сама говорила, что этот зарвавшийся мажор может вытворить все, что угодно! — психанула я вконец. — Это другое! — сжала кулаки подруга, а я тяжело вздохнула. И мы обе замолчали, пока тонкие, но горячие пальцы Юльки не коснулись моей руки. А затем участливо ее сжали. Но ее дальнейшие слова посыпали мои душевные раны едкой солью. — Скорее всего, это сделала Толмачева. Слила соперницу и радуется. Только ей и было выгодно, чтобы тебя отчислили, Марьяна. — Если так подумать, то это слишком очевидно. Зачем бы ей было так подставляться, раз каждый ткнет в нее пальцем и скажет, что это она? — Потому что Лола ревнивая и завистливая сука! — рявкнула Сафонова, а я поджала губы. — Я не верю, что это ее рук дело, — нахмурилась я и уставилась в окно, зачем-то вспоминая, как заразительно улыбался мне Царенов. Тут же потерла там, где заныло сердце, и тихо чертыхнулась, не понимая, чего бы мне нужно было сейчас впадать в меланхолию из-за всяких там царских придурков. — Почему? — ошалело уставилась на меня Юлька, а я, устав мусолить эту бесперспективную тему, подвела под ней итоговую черту. — Потому что ни одна вменяемая девушка не стала бы терпеть такое тотальное неуважение к себе. Да, возможно, этим двоим и светит династический брак. Но Лола — девушка видная, красивая, умная и до одури богатая. Зачем ей приковывать к себе такое блудливое ничтожество, как Каха, если у ее ног может оказаться любой нормальный парень? Наоборот, она бы могла зацепиться за эту ниточку и размотать клубок так, как ей бы было выгодно — чтобы она имела право на настоящие чувства, а не те, где ей что-то там перепало с барского стола. — Боже, — впечаталась лицом в ладонь Рюмка и застонала. — Что? — охнула я. — Капец! Ты такая наивная вафля, Крапивина. — Вовсе нет! — горячо возразила я, но подруга лишь отмахнулась от меня. — А может оно и к лучшему, да? Ты бы этот мир в своих розовых очках просто не потянула бы. Зубы у тебя молочные, да и нервы далеко не стальные. Тебя враг размотал, как Тузик грелку, а ты и рада ему подыграть. — Мне эти игры не нужны, Юля! — припечатала я. — Ну я и вижу, — жестко усмехнулась Сафонова, кидая на столик несколько купюр за кофе и десерт, а затем перевела на меня разочарованный взгляд и вывалила, — тебя послали, а ты послушно и потелепалась в нужном направлении, свято веря в то, что все делаешь правильно. — Поругаться со мной хочешь на прощание, Юль? — посмотрела я на девушку с упреком, но та лишь пожала плечами. — Достучаться хочу. Только и всего... На этом наш разговор подошел к концу. Мы вышли на улицу, почти в беспросветную ночь. Обнялись, обещая не терять связь, хотя, скорее всего, обе понимали, что это маловероятно. Слишком в разным мирах мы вращались. А затем мы уселись по машинам и разъехались по домам. Я у своего подъезда оказалась всего через десять минут. И, прежде чем подняться, долго глядела в окна, где горел свет. Значит, мама дома. Возможно, даже была в курсе всего и ждала, когда же уже она сможет как следует меня пропесочить. И я не стала откладывать столь неприятное дело в долгий ящик. Взбежала торопливо по лестничным пролетам. Открыла замок своим ключом. Скинула с уставших ног кеды и на мгновение привалилась к входной двери, переводя дыхание и прислушиваясь к окружающим звукам. Но было тихо. Лишь с кухни тянуло мамиными фирменными ватрушками, которые она готовила исключительно по особенному поводу. И я вдруг подумала, а может, не все так плохо, как я себе представляла? Возможно... И я наконец-то набралась смелости и шагнула глубь квартиры. А когда завернула на кухню, то словно бы врезалась в бетонную стену. Резко. И всмятку. Потому что за столом сидел не кто иной, как мой отец. Крутил в руках пузатую кружку. И смотрел прямо на меня. С осуждением... Марьяна — Нагулялась? — спросил Коган ровным, немного даже насмешливым тоном, но я его напрочь проигнорировала. Не тот статус был у этого мужика, чтобы ставить меня к стенке. — А мама где? — Я задал тебе вопрос, Марьяна. — А я тебе на него не ответила, — равнодушно пожала я плечами, скидывая на пол сумку. — Сядь, — кивнул он мне на мягкий табурет, но я лишь покачала головой и развела руками. — А все, пап, не получилось из меня твою бравую наследницу вылепить. И тут ты дитятко свое прошляпил. Пара-пара-пам — все! — залихватски отдала я под козырек и уже было хотела скрыться в своей комнате, но вздрогнула, когда Константин Рудольфович отдал жесткий и ультимативный приказ. — Сядь, я сказал. Он не орал. Нет. Но, почему-то мне в моменте расхотелось с ним спорить. Откуда мне было знать, что у него в голове? Может, он больной урод и продемонстрировать силу своих кулаков ему жизненно необходимо? И да, я каратистка с черным поясом, но не рисковая дура, что будет подставляться на каждом шагу, испытывая судьбу и свое мастерство на прочность. Села. Улыбнулась папаше и вопросительно приподняла брови. — Хотел мне что-то сказать? — Хотел, Марьяна. — Слушаю тебя внимательно, — сложила я руки на груди, а отец усмехнулся, окидывая меня взглядом, полным разочарования. — Нет, девочка моя, ты не поняла. Мы здесь, не чтобы слушать меня. А чтобы слушать тебя. — О, неужели? — фыркнула я. — Именно! Хочу узнать во всех подробностях, как знатно ты обосралась. Так! С меня хватит! Я рассмеялась. А затем резко встала со стула. Но далеко уйти не смогла. — Села! — повелительно гаркнул отец, а я уперлась руками в столешницу и нависла над ним, цедя каждое слово. — А то, что? За ремень возьмешься, папочка? Ну, так ты опоздал с воспитательным процессом. Ясно? На целых восемнадцать лет, если что. И пока ты там носился со своими драгоценными законнорожденными детишками, меня мама прекрасно вырастила и... Договорить мне не дали. — Это ты называешь прекрасно? — процедил он насмешливо. — Куда тебя послали, туда ты тут же и припустила, виляя хвостиком, словно послушная собачонка. Правильно я тебя понял? Я выдохнула раздражение через нос, а Коган продолжал мочить по моей выдержке из всех орудий. — И куда ты собралась бежать, не расскажешь? Или мне угадать? Ну так давай, мне несложно! Наверное, в другой вуз пойдешь, да, Марьяш? Пойдешь по проторенной дорожке? Сколько ты там школ в свое время сменила? Пять или шесть? И что, думаешь, что сбежишь и все будет по-другому? Все будут держаться за руки и водить вокруг тебя радостные хороводы? Нет, моя милая. Там будет то же самое, что и везде. Проблема уйдет вместе с тобой. Ты снова станешь жалкой терпилой, которую будет пинать каждый, кому не лень. — И кто в этом виноват? — сжала я руки в кулаки. — Ты и только ты! — Мама была твоей... — Неважно, кем она была! — снова заткнул меня на полуслове Коган. — Важно, кто есть ты! И сейчас именно Марьяна Крапивина позволяет над собой издеваться. Дает добро на проявление любого к себе неуважения. А дальше, что будет? После института тебя станут травить коллеги? Потом муж? Потом подруги и даже твой родной отец станет вытирать об тебя ноги, потому что ты просто это позволяешь делать? Так? — Нет, — шлепнулась я на стул и слепо уставилась на свои коротко стриженные ногти, изнутри наливаясь злобой и клокоча от деструктива. Я прямо сейчас ненавидела этого человека. Хотя бы за то, что он говорил правду. Уродливую. Неудобную. И такую обжигающую, что хотелось ударить его. Или себя... — Маши, Саши, Глаши, Наташи... В твоей жизни постоянно будет присутствовать враг, который захочет решить, куда тебе идти, а куда ходить не стоит. И что ты будешь делать? Постоянно прятать голову в песок? Это то, чего ты хочешь? Серьезно? — Что я могла им противопоставить? — зарычала я. — Меня опустили из-за того, чем мама занималась в прошлом! Если бы не она, то... — Хватит! Это даже звучит убого, Марьяна. Тоже мне, нашла причину. Это все трусливая, жалкая отговорка, чтобы просто сбежать от проблемы и ничего с ней не делать. А что в итоге? Ты снова в пролете! А знаешь почему? Потому что так проще и легче — тупо проиграть. Ведь для этого ума много не надо. Чтобы тебя победили, нужно банально ни хрена не делать. Просто закрыть глаза и ждать, когда тебя раздавят. Верно? — Что я, по-твоему, должна была сделать? — прохрипела я сипло. — Вот! Наконец-то пошли правильные вопросы. А то тоже мне тут начала: му-хрю, я вся такая внезапная и обиженная судьбой. Оставьте меня в покое и дайте пострадать в одиночестве... Я отвернулась. И мысленно отхлестала себя по щекам, дабы не раскисать перед этим человеком. Но и скрывать правду я больше не могла. — Кто-то создал анкету в сети и запустил аукцион по продаже моей девственности. Приложил все мои явки и пароли. И неприличные фотографии из раздевалки. Весь институт в курсе. Все смеются надо мной. Каждый думает, что я продажная дрянь. И ректор тоже. Он не стал ни в чем разбираться. Он просто вышвырнул меня, радуясь и хлопая в ладоши, что такое третьесортное недоразумение, как я, наконец-то не будет учиться в одном с ним вузе. — Да, я все это знаю, Марьяна, — ровно и безэмоционально произнес Коган. — И что мне надо было делать? — снова вспылила я. — Прежде, чем ответить тебе на этот вопрос, я должен кое-что у тебя узнать, дочь. — Я не вернусь туда! Никогда! Ни за что! — категорично выпалила я, представляя, что мне придется изо дня в день смотреть в подлые и наглые глаза Царенова. Только это почему-то убивало во мне все живое. Только это триггерило по максимуму и выносило в астрал от ярости. Но отец лишь скривился и снова принялся резать меня без ножа. — Тебе нужно выбрать прямо сейчас, кем ты хочешь стать по жизни: хищницей или кормом для более крупной, умной и сильной рыбы? Кем ты себя видишь в будущем: тряпкой или победителем? Хочешь научиться крошить своих врагов или будешь дальше тренироваться быстро бегать от проблем? Ты нагибаешься, подстраиваясь под кого-то? Или ты та, кто нагибает всех остальных? Решай, моя девочка. Третьего не дано. Я молчала. Долго. Перед глазами проносились многотонными товарняками воспоминания. Лола, Каха и остальные... Мое похищение. Кофе с утра. Поцелуи под лестницей. И еще один — в душевой. Мой страх. Унижение. И слезы. Прицельный залповый огонь злых, осуждающих взглядов. Шепотки. Издевательский смех. Одиночество. И боль... Я не хотела снова быть аутом. Но, черт возьми, мне было так страшно! Хотя, если я буду не одна, то стоит попробовать и впервые как следует дать сдачи? — Ладно. Я хочу сражаться, — опустила я плечи, признавая, что не желаю больше прогибаться под изменчивый мир. — Я научу, — спокойно ответил отец. А затем, словно змей-искуситель, протянул мне тот самый запретный плод, который никто не протягивал. А должен был! — Но будет больно. Неприятно. И сложно. — И пусть, — упрямо задрала я подбородок, чувствуя, что сама перестану себя уважать, если не утру нос всем своим обидчикам. — А вот это уже по-нашему, — подмигнул мне Коган, а затем взял будто бы из ниоткуда чистый лист бумаги и ручку. И протянул их мне. — Я не понимаю..., — нахмурилась я. — Итак, дочь. Первое, что ты должна сделать — это написать заявление в полицию о том, что твою честь и достоинство опорочили и ты требуешь возбудить уголовное дело по этому факту. — Что? — охнула я. — Ты напишешь, а я этому заявлению дам ход. Поняла? Я выпала в нерастворимый осадок, но все же кивнула. — Да. — Отлично! Поехали... Марьяна Какое-то время на кухне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Я писала. Отец терпеливо ждал. — Готово — прикусила я колпачок ручки, когда наконец-то закончила излагать все события прошедшего утра. — Дай, посмотрю, — взял исписанный лист бумаги Коган и пробежался по нему глазами. Цыкнул будто бы недовольно и снова вернул мне заявление. — Нет, еще не все, Марьяна. С красной строки проси привлечь Геннадия Петровича Строгина по статье о незаконном отчислении тебя из образовательной организации. Ему, как должностному лицу впаяют административку, а вузу — крупный штраф. У минобрнауки и спонсоров от такого расклада знатно пригорит. Нет, само-собой, Строгина не снимут с должности. Но я наконец-то усажу в кресло проректора своего человека, который тебя точно не даст тебя в обиду. — А кто спонсоры? — нахмурилась я. — В попечительский совет входят Толмачевы, Цареновы, Асхадовы, Исхаков и Ко, еще несколько крупных фамилий, ну и я, разумеется, — коротко отрапортовал отец, а я медленно выдохнула раскаленный воздух из легких и все-таки решилась на еще один вопрос. — А зачем ты спонсируешь этот вуз? Но Константин Рудольфович лишь криво улыбнулся мне в ответ и резко перевел тему. — Кто еще сегодня тебя обидел в этой богадельне? И я уж было хотела выпалить имя Вероники Игоревны, но тут же прикусила язык. Мне никак не улыбалось, чтобы меня снова полоскали в грязи направо и налево. А ведь это непременно сделают, если я подниму тему моего рандеву с Цареновым в душевой на прошлой неделе. Эка невидаль, да? Девушка с парнем обменялись слюной. Никто же до нас этого никогда не делал, да? У нас в стране вообще же нет плотских отношений до свадьбы. Да вы что? Да и после это делается строго под одеялом и исключительно тогда, когда того потребует супружеский долг ради продолжения рода. Чертовы моралисты! У них недостаток ума, уверенности в себе и зашкаливающая потребность в жестокости, а страдают от этого почему-то окружающие... — Никто. Строгин был один. Облил меня дерьмом с ног до головы и вставил волшебный пендель под зад для пущего ускорения, радуясь, что в его вузе я более учиться не буду, — буркнула я. — В его вузе? — усмехнулся отец. — Как это мило... — Не то слово, — кивнула я. И тут же замерла, когда Константин Рудольфович прищурился и совершенно неожиданно спросил: — Ладно. А Царенов к этой всей истории, какое имеет отношение? Жесть! Меня в моменте обварило изнутри крутым кипятком. Кишки скрутило в морские узлы. Я поджала пальцы на ногах, ощущая, как стремительно превращалась в кислоту в венах кровь. Но к лицу своему я тут же приколотила на дюбель-гвозди знатный покерфейс и равнодушно выдохнула. — Царенов? — Да, — кивнул отец, — который Каха. Я фыркнула. И осторожно ступила на тонкий лед. — Пап, я тебе уже же говорила: в этом твоем крутом вузе, как и до этого было в школе, почти с первого дня все в курсе, чем в прошлом занималась моя мама, зарабатывая себе на кусок хлеба с маслом. А дальше схема всегда одна: насмешки, шепотки за спиной и откровенные непристойные предложения. Когда все это не прокатывает, на сцену выходит «хороший полицейский». Я пожала плечами и улыбнулась. — Что он сделал? — хмыкнул отец, складывая руки на груди. — Ничего, — скривилась я. — Уверена? — Да. — Ладно. Просто знай, что этого парня уже давно и со всеми потрохами купили Толмачевы. И лучше бы тебе в его сторону даже не дышать. Он покуражится за твой счет и сольется, предварительно навалил в твои ушки тонну отборного вранья. А ты потом будешь сопли на кулак наматывать. — Купили? — переспросила я, уже зная, что услышу. Но все же рискнула перепроверить информацию на свою голову. — Под будущий брак между Лолой и Кахой разработали крупный проект по строительству развлекательно-туристического кластера колоссальных масштабов. Семьи ударили по рукам еще два года назад. Прямое слияние наделало бы шумихи, а тихое семейное предприятие поможет им сберечь чертову тучу бабла по налоговым обязательствам. Поверь, дочь, даже если этот мальчишка завтра влюбится в какую-нибудь прелестницу, то и тогда не сможет ей предложить ничего более привлекательного, чем убогую роль вечной подстилки. Так это все-таки правда. И все об этом знали. — Ясно, — усмехнулась я. — Что? Приставал? — нахмурился отец. — Пап, да там все, приставали, — отмахнулась я. — Говорю же, не успела я отсидеть первую пару в этом расчудесном институте, как все уже были в курсе моей родословной! — Я проверю, кто распространяет всю эту информацию. — Как? — прикусила я нижнюю губу, удивленно приподнимая брови. — И с чего ты вообще взял, что это кто-то делает намеренно? Он не ответил. Лишь полировал меня в упор нечитаемым, тяжелым, сверлящим взглядом. А мне вдруг стало тошно до невменоза. Я сжала руки в кулаки и отвернулась, уговаривая себя не хватать чайник и не выливать его содержимое моему биологическому отцу на голову. Но черт возьми, это было архисложно! Потому что меня накрыло болезненное, но четкое понимание — он все прекрасно знал. Боже! Просто раньше ему мои проблемы были абсолютно индифферентны! А теперь я стала нужна этому богатому и влиятельному мужику, вот он и кинулся на амбразуры. Да только защищал он не меня. Он защищал свой актив. — Пап, — усмехнулась я горько, — а вот скажи, если бы законнорожденные «золотые» детки не обманули твоих ожиданий, то ты бы здесь не сидел, верно? — Обидеться решила? — тихо рассмеялся он. — Я вопрос тебе задала! — И я тебе тоже, детка. Но, прежде чем ответить тебе на него, давай-ка мы подумаешь хорошо, нужна ли тебе правда и что ты будешь с ней делать, м-м? Потому что гордо уйти в закат ты всегда успеешь, а вот взять от жизни все — нет. — Я была тебе не нужна, — озвучила я неприглядную истину. — И твоя мать прекрасно об этом знала, когда решила втихушку залететь от меня, а потом не делать аборт. Хотя я настоятельно просил ее об этом. — Как все просто в твоей идеальной жизни, папа, — покачала я головой, как никогда чувствуя гадливость оттого, что нахожусь в прямом родстве с этим человеком. — Марьяна, давай как-то поймем, что ты от меня хочешь? Честности, пусть и уродливой, или красивой, но лживой сказки, где я соловьем буду петь тебе о том, что вдруг одумался и осознал, как сильно я тебя люблю? Мы столкнулись упрямыми взглядами. Коган полировал меня устало, но терпеливо. А я чувствовала себя рядом с ним инфантильной дурой, которая совсем не умеет играть во взрослые игры. Истерит, сотрясает воздух и требует того, что не в силах вынести. А по факту? С чем я останусь, если прямо сейчас пошлю этого человека в дальние дали? Да ни с чем! Об меня, как он и сказал, продолжат вытирать ноги все, кому не лень. А я буду снова и снова бежать, потому что умею лишь драться, но не давать сдачи. И сейчас эта колоссальная разница ощущалась как никогда. — И что тебе от меня надо? — прошипела я змеей. — Чтобы ты стала той, кем бы я мог гордиться. Со своей стороны обещаю, что ни к чему принуждать тебя не стану. Никогда — вот тебе мое слово! Ибо это контрпродуктивно, дочь. Но спустя лет пять под моим чутким руководством ты претерпишь нужные для моего мира изменения. Начнешь мыслить иначе, видеть шире и думать на перспективу. И тогда мы уже обсудим с тобой, как приумножить то, что есть у меня, и то, что в будущем станет твоим по праву. Вот так — наотмашь и без предупреждения меня ударили об уродливую действительность, заставляя прямо сейчас сделать выбор, кем быть: бесправной дочерью продажной женщины или акулой, которая без сожаления сожрет своих обидчиков, заставляя их пожалеть о каждом гнусном слове, сказанном в мой адрес. Это было больно, гнуть себя. Но я сделала это. А потом снова взяла ручку и дописала чертово заявление. — Что дальше? — облизнула я пересохшие губы. — Жди, — взял исписанный мною листок Коган и поднялся на ноги, давая понять, что наша встреча подошла к концу. — Завтра за вами с матерью приедет мой человек и отвезет вас немного передохнуть за город. Телефон выключишь, ни с кем контактировать не будешь. Когда я разрешу — вернетесь в Москву. И да, за эти дни научись держать голову выше, дочь. Потому что только так ты должна будешь вернуться в институт — как победительница и с улыбкой на лице. Получится? Я посмотрела в его пустые глаза спокойно. Без дрожи. Тяжело, но ровно. И уверенно отрезала: — Получится. Чего бы мне это не стоило… ---------- Глава 21 – Тебя посодют, а ты не воруй! Глава 21 – Тебя посодют, а ты не воруй! Марьяна — Господи, сорок лет, а я как была дремучая, так и осталась! — сокрушалась мать, заламывая руки и расхаживая по бревенчатому домику, в котором мы куковали уже четвертый день. Здесь было спокойно и хорошо: осенний лес, пение птиц, речка, в которой плескалась какая-то мелкая рыбешка, баня из сруба и полное отсутствие связи с внешним миром. Никакого интернета. Никакого информационного шума. Лишь старая добрая рация, по которой можно было попросить, чтобы в доме обновили запас питьевой воды, дров и продовольствия. Все! Красота... Моя бы воля — я не уезжала бы отсюда как минимум никогда. Но увы, сегодня к нам пожаловал Константин Рудольфович, который сообщил, что расследование по моему делу подошло к концу, виновник найден, а институт в лице директора Геннадия Петровича Строгина готова принести мне искренние извинения за поклеп и несправедливое отчисление. Видали? Это вам не в тапки срать! Это великое и могучее правосудие — образец оперативности. Всего четыре дня — просто вау! Бедные улики, они ведь даже пылью покрыться не успели, свидетели не состарились и не заимели себе склероз, а преступник даже не имел возможности написать мемуары под кричащим названием «Я знаю, что сделал прошлым летом...» Но мать моя взывать к богу начала вовсе не поэтому. А потому что Когану, по всей видимости, надоело то, что я в одинокого тянула лямку извечного аута и решил с места да в карьер просветить Екатерину Крапивину, по какой именно причине мне приходилось колошматить своих обидчиков на прежних местах учебы. И почему меня погнали поганой метлой из «Палладиума». Я пыталась его заткнуть. Честно! Но мой папаша такой человек, знаете ли. Незатыкаемый! А еще на него, где залезешь, там и слезешь. Вот он, не стесняясь особо в выражениях, и вывалил на мою родительницу буквально все... — Это твоя жена делала, да? — всхлипнула мама, смотря на меня с такой жалостью, что мне стало дурно. — Через ребенка мне мстила? — Это уже неважно, — отмахнулся Коган и отвернулся, поджимая свои тонкие губы, но мама уже поймала мокрую волну и завела шарманку. — Но ведь Марьяна ни в чем не виновата, Костя! — Ну все, хватит. Не делай вид, что я тебе открыл Америку или глаза на жизнь, Катя. Ты сама должна была в свое время понимать последствия, принятого тобой решения, милая моя. Одно дело, когда у респектабельной замужней женщины муж ходит налево. И совсем другое — когда у него рождается на той стороне ребенок. — Ну да, это многое объясняет, — с ядовитым сарказмом запричитала мать и вытерла с глаз набежавшие слезы. — Нашему Стасу было всего три месяца от роду, когда жена узнала, что ты от меня родила. — Защищаешь ее? — обиженно надула губы родительница, а я закатила глаза. — Я сейчас всех защищаю! Потому что Света — тоже моя семья и я тоже перед ней виноват. — Ясно... Я видела, что мама ревнует отца больше, чем жалеет меня. Но, если честно, я не сильно на нее обижалась за это. Она всю жизнь пела Константину Рудольфовичу дифирамбы, мечтая однажды стать законной госпожой Коган. А тут неудобная правда вонючей коровьей лепешкой с размаху впечаталась прямо ей в лицо, давая ясно понять — мы у отца не в приоритете. И никогда не были. Крошки с барского стола — это наш роскошный максимум. И миндальничать с нами никто не собирался. Вон же — мать порывалась упросить отца не заводить при мне столь щекотливые разговоры, но тут же была спущена с небес на землю. А теперь не осталось уже запретных тем. Но я не возражала. Мое детство давно прошло. Я выросла тогда, когда мне впервые и совершенно беспардонно сунули под нос голые факты, против которых не попрешь. И нет, это не началось со второго класса. Скорее это было просто досадное совпадение. Но вот дальше... Мне точно «помогали» не скучать по жизни. Хотя кто знает, как оно там было на самом деле? И до чего могла опуститься обиженная и обманутая женщина? Отец все равно достоверно всего не расскажет, а нам так и придется гадать, откуда на самом деле дул северный ветер. — И что дальше? — рискнула прервать я затянувшееся молчание. Ну, потому что слушать снова и снова, что я незапланированный, побочный плод торгово-рыночных отношений, мне уже порядком осточертело. Ясное дело — мне не повезло. Нет, конечно, мама меня любила, сомнений тут не было. Но то, что она рожала меня с понятным прицелом — это было совершенно очевидно. Ну а комментировать отца — только делать хуже. Он и сам с этим неплохо справлялся. Пусть они свои испанские страсти без меня выясняют. А мне еще жить в этой жизни как-то надо было. И хотелось бы теперь узнать, какие карты мне раздали в новой партии и сколько там козырей. Что же до остального? Плевать! — Дальше — ты возвращаешься в вуз, Марьяна, — ультимативно выдал отец, а я увидела, как недовольно поджимает губы мама. Она упорно стояла на своем и считала, что гордо уйти в закат — это не слабость, а жизненное кредо тех, кто знает себе цену. — Так его все-таки нашли? — вопросительно дернула я подбородком, игнорируя нервную дрожь, что пробежала по моему телу и тот страх, что засосал под ложечкой. Я все прекрасно знала, но до сих пор почему-то, по какой-то неведомой причине боялась услышать, что все это сделал он — тот самый парень, что так сладко целовал меня под лестницей. — Нашли, — кивнул отец. — И кто это? Он, она? — Он. Ну, супер! Мое сердце дрогнуло. Я скривилась против поли. Стало так чертовски обидно! — И что с ним будет? — Его отчислят. — Что? — охнула я. — А как иначе? — развел руками отец и пожал плечами. — Оперативники достоверно установили, что именно этот парень разместил на сайте эскортниц твою анкету. Именно он опубликовал твои провокационные фотографии без твоего на то разрешения. И именно он слил в общий доступ твои персональные данные. Доказательства неопровержимые, Марьяна. Жесть! У меня затряслись руки. Господи! У меня все внутри затряслось! — И когда? — прохрипела я. — Завтра, — рубанул отец. — Строгин на общем утреннем собрании сделает официальное заявление, Марьяна, в котором признает свою преступную халатность и неоспоримую перед тобой вину, искренне перед тобой извинится и назовет имя того, кто опорочил твое доброе имя. А еще... — И что? — сглотнула я прогорклый ком, напрочь забивший горло. — Примет на пост проректора по воспитательной работе моего человека. Того, кто более ни одной живой душе не позволит глумиться за твой счет. Ясно… — Это будет показательная порка, дочь. Так мы покажем всем, что ты больше не девочка для битья. Что за тобой есть сила и с этой силой придется считаться всем. И ловить отдачу. Подмигнул мне и зафиналил свою речь. — Только не слей весь прогресс в унитаз, моя хорошая. Не забывай держать хвост пистолетом и лучезарно улыбаться. Это всех раздражает... ---------- Глава 22 – Гюльчатай, открой личико, а? Глава 22 – Гюльчатай, открой личико, а? Марьяна — Нервничаешь? — спросил отец, замечая, как я беспокойно теребила пуговицу на блузке. Я тут же отдернула руку и отрицательно повела подбородком, внутренне жалея, что согласилась на его компанию в это волнительное для меня утро. Не знаю, почему он так поступил? Может, на самом деле собирался меня таким образом поддержать. А может, просто страховал, чтобы я точно добралась сегодня до института, а не сиганула из машины в кусты на полном ходу. — Не особо. — Не ври, — фыркнул Коган. — На самом деле, у меня есть более насущные проблемы, пап. Завтра стартует открытый чемпионат и первенство страны по киокушинкай. Он важен для меня еще и потому, что является отборочным туром для участия в чемпионате мира. — И какие у тебя планы? — Взять золото, — жестко отчеканила я, а затем с улыбкой добавила. — Во всех дисциплинах. — И сколько их всего? — с любопытством уточнил отец. — Я выступаю в трех: ката — отработанная четкая последовательность боевых движений, кумите — бой на татами и иккен-хисацу кумите — это поединок, где победа достигается одним решающим ударом. — Последнее интересно, — задумчиво хмыкнул Константин Рудольфович. — И жизненно. Я бы на твоем месте на этом и сосредоточился. Я неопределенно пожала плечами, разглаживая на коленях складки своей юбки. Ничего не ответила и отвела глаза, тут же теряя нить разговора и вяло глядя на мелькающий осенний пейзаж за окном, пытаясь игнорировать странные реакции моего тела. Вся в мурашках. За ребрами трансформаторной будкой натужно гудело сердце. По венам бродило колючее электричество, заставляя меня нервно елозить по сидению и почти до крови кусать и без того искусанные губы. В груди то было удивительно легко и свободно, то все внезапно обмирало в ужасе перед неизвестным будущим. А еще меня почти до невменоза пугала новая встреча с чертовым царем горы. Я не хотела ее и отчаянно ждала одновременно. Чтобы показать этому венценосному негодяю, что он меня не сломил. Вот же — на мне даже царапины от его жестоких экспериментов не осталось. Я все утро готовилась к этой встрече, а до этого ночь не спала — крутилась с бока на бок, представляя себе, как именно это будет. Как он посмотрит на меня. Как я сделаю вид, что его не замечаю. Равнодушно пройду мимо. А затем буду бесстрастно смотреть, как его мелко шинкуют и отправляют в расход. Без жалости — точно так же, как и меня. Наконец-то машина притормозила у института. Отец еще что-то ободряюще мне выговаривал, поучал и давал советы, как одним только взглядом утереть нос всем моим врагам. Но я уже его не слышала. Меня резко и мощно окатило изнутри крутым кипятком, волоски на затылке встали дыбом, а сердце тревожно дернулось в груди. А затем сорвалось вскачь... Я открыла дверцу автомобиля. Сделала глубокий вдох. И пошла на ватных конечностях на этот своеобразный эшафот, где меня должны были даже не помиловать, а полностью оправдать. Я старалась не встречаться ни с кем глазами. А ведь на меня смотрели. Удивленно. Недоуменно. С явным пренебрежением. Но я ждала только одного взгляда — карих глаз. Чтобы встретиться с ними и победно улыбнуться в лицо своему врагу, мысленно посылая ему четкий сигнал: «выкуси!». Да только его нигде не было видно. Уже на крыльце от кого-то послышалось злое: — Какого черта она тут делает? Ее же отчислили... И в раздевалке тоже: — Приперлась? И как только совести хватило, а? — Офигеть! С кем приходится учиться! А затем разговоры, шепотки и прицельный огонь из всех орудий по моей персоне разом прекратился, потому что по громкой связи прозвучало объявление: — Внимание! Внимание! Всех студентов первого и второго курса ФЭН* очной формы обучения и преподавателей просим собраться в актовом зале! Повторяю... Я тут же припустила туда, куда было сказано. В просторном помещении с высокими потолками и бесконечными рядами обитых бархатом стульев уже было негде яблоку упасть. А еще тут стоял почти невообразимый гул сотен голосов, из которых можно было вычленить удивленные выкрики: — А что случилось? — Кто-нибудь знает, что происходит? Тут же я заметила и до боли знакомые лица. Толмачеву, которая увлеченно с кем-то переписывалась в телефоне, болтая ногой и дуя огромный пузырь из жевательной резинки. Ее стаю шакалят. Непривычно хмурого Исхакова, который полировал меня недобрым взглядом исподлобья. Рядом с ним Асхадов и Бенедиктов. Кахи нет. По позвоночнику прокатилась электрическая волна, которая осела где-то в животе болезненной, нервной пульсацией. Я против воли все-таки закрутила головой, разглядывая море лиц, но нужное так и не нашла. Его. Тут. Не было! Я рухнула на первое попавшееся свободное место в первом ряду. Стиснула кулаки так сильно, что побелели костяшки. Прикусила губу почти до крови. Вздрогнула, когда рядом села Рюмка. Сухо мне кивнула и буркнула: — Привет. И точно так же, как и я, слепо уставилась в никуда, пропуская напряженные минуты через себя. Я нахмурилась и решила хоть как-то отвлечься разговорами: — А Юрка где? — повернулась я к Сафоновой и задала вопрос. Но она даже не шелохнулась, лишь безэмоционально выдохнула односложный ответ. — Без понятия. И все. Дальше прозвучал звонок, призывающий всех к тишине. А затем на сцену вышел Строгин и решительно двинулся к трибуне. Встал. Легонько щелкнул по микрофону, проверяя, включен ли он. Сглотнул, вытирая со лба пот белоснежным платком. А затем врезался в меня пустым взглядом. И заговорил. — Уважаемые студенты и преподаватели! Я собрал вас здесь сегодня, чтобы сделать крайне важное заявление. Итак... Он прокашлялся. Облизнулся, вытягивая губы трубочкой. Медленно и протяжно выдохнул и только тогда снова заговорил. — Как вы все уже знаете, в начале этой недели в стенах нашего заведения произошел вопиющий случай нарушения принципов чести и человеческого достоинства. Что ж. Должен признаться всем вам, что мои первоначальные выводы оказались абсолютно ошибочными и Марьяна Крапивина, студентка первого курса была подвергнута наказанию и отчислению, которого никоим образом не заслужила. В зале послышался свист. Все загудели. Загалдели. Рюмка схватила меня за руку и изо всех своих тщедушных сил сжала мои онемевшие, ледяные пальцы, давая понять, что рядом. Но я почти не замечала ее поддержки. Я вдруг четко и как никогда ясно поняла, о чем все это время говорил мне отец. О том, как это бывает здорово — заставить человека позорно и прилюдно признать свою вину. И я впервые за неделю искренне улыбнулась, пока в моей голове калейдоскопом проносились все те разы, когда именно меня снова и снова обвиняли в агрессии, недостойном поведении, драках и склоках. А теперь вот — глядите! Как сладко может петь соловей, когда ему прищемили яйца. Музыка для моих ушей... И нет, мне было не стыдно наслаждаться всей этой ситуацией. Ни капельки, черт возьми! — В результате проведенного тщательного расследования, было установлено, что источником клеветы выступил совсем другой студент, но тоже учащийся нашего института. И снова зал взорвался почти оглушительным ревом, который едва удалось подавить. — Стало известно, что Марьяне Крапивиной создали фейковую страницу с конкретной целью опорочить ее доброе имя. Как вы прекрасно понимаете, подобные действия категорически несовместимы с высокими стандартами нашего учебного заведения. — Кто это сделал? — послышался крик из зала, но Строгин лишь поднял руку, призывая всех к тишине. — Я, как ректор института, беру на себя ответственность за произошедшую ситуацию. Так же я полностью признаю свою ошибку и подчеркиваю, что излишне поспешно принял несправедливое решение. А еще я от всего сердца прошу у Марьяны Крапивиной прощения за свой поступок. Он не делает мне чести! Строгин стих. Нервно поправил галстук, но больше никто ничего не говорил. Все молчали. Абсолютно все! Воцарилась просто оглушительная гробовая тишина. Всем было как будто бы все равно, что этот мелкий, позорный человечишка расщедрился на извинения. — В связи со всем произошедшим и во имя недопустимости подобных инцидентов в будущем, я принял ряд непростых, но необходимых решений. Но всех интересовало другое. — Назовите имя! — заорал кто-то из зала. Вот и вся реакция... — Первое — Марьяну Крапивину полностью реабилитировать в институте и вернуть к обучению. Второе — провести комплекс мероприятий по усилению мер безопасности и защиты репутации учащихся. И наконец-то третье, но самое главное — немедленно отчислить того, кто совершил это преступление. Итак, своей волей объявляю, что студент второго курса Юрий Сафонов более не является нашим учащимся... Кажется, у меня в черепной коробке что-то с треском порвалось. В глазах потемнело. А легкие застопорились, внезапно разучившись качать живительный кислород. Я в шоке приоткрыла рот, и остальные слова Строгина слышала будто бы из-под толщи воды, полностью игнорируя то, что рядом мне на ухо шептала Юлька: — Прости, Марьяша! Прости! Я не знала. Клянусь! Прости меня. Прости, пожалуйста, мне так стыдно... О-хре-неть! Марьяна — За что простить? — на полнейшем автопилоте выдохнула я вопрос, все еще слепо смотря на сцену, но ничего перед собой не видя. От шока и ступора картинка перед глазами смазалась в уродливую грязную кляксу. Я силилась понять — зачем? Как? И почему, черт возьми? На кой, спрашивается, Юрке понадобилось меня таким образом топить? Чтобы что? Какой мотив? Я перебирала в голове тысячи возможных причин, но ни одна из них не оказывалась хоть сколько бы то удобоваримой, чтобы сойти за правдоподобную. Это был какой-то сюр. Не иначе. — За что простить, Юля? — повернулась я к Сафоновой и повторила вопрос, а она скривилась, почти до крови кусая тонкие губы. — За брата. — М-м, — дернула я подбородком и отвернулась от девушки, не в силах смотреть в ее глаза, полные стыда. А она еще что-то лопотала мне сбито и сипло. Пыталась объяснить, что Юрка дурак, слабак и ведомый, а потому точно сам не мог до такой подлости додуматься. Мол, кто-то его надоумил все это сделать. Да и фотографии из раздевалки он бы сам достать не смог — мозги не те. — Ну, скажи же уже что-нибудь, Марьяна. Не молчи, — дернула меня за рукав Юлька, а я перевела на нее усталый взгляд. — Что сказать? — Не знаю. Просто... — Ну? — Просто ты единственная моя подруга здесь, понятно? Со мной из-за Толмачевой никто даже словом не обмолвился, начиная с первого года в предуниверсарии. Я всегда была одна. Всегда в ауте. Даже забыла, как это — болтать не только с братом, но и с кем-то еще. И мне не привыкать, знаешь ли. Но я хотела бы знать сейчас, что будет дальше. Ты больше не станешь со мной общаться, да? Если так, то скажи сразу и прямо. Я не обижусь, пойму тебя и приму такое решение... Она накрыла мои ледяные пальцы своей горячей ладошкой и крепко их сжала, глядя на меня с затаенной надеждой. А я смотрела на ее бледное, покрытое алыми пятнами лицо и не знала, что ответить. Я лишь покачала головой и горько усмехнулась. В этом месте я уже не знала, кто положительный герой, а кто отрицательный. Кто улыбался мне искренне, а кто со злым умыслом. Кто друг, а кто враг. Кто не задумываясь вонзит нож в спину, елейно улыбаясь. А кто честно плюнет в лицо, насмехаясь надо мной. И я вдруг, как никогда, ясно осознала, что в этой жизни я сама за себя. Никто не протянет мне руку помощи. Никто не подскажет правильный путь. Никто не станет меня жалеть. Я одна — а вокруг враги. И даже новоиспеченный папаша феерично переобуется, если я вдруг удумаю перестать танцевать под его дудку. А между тем место Строгина за трибуной заняла какая-то женщина. Ее представили как Елизавету Александровну Верескову. При ее появление мужская половина студентов одобрительно загудела. Кто-то даже засвистел на радостях. Я же совершенно бесстрастно смотрела на высокую платиновую блондинку с безупречной осанкой, которая на головокружительных шпильках, словно топ-модель, вышагивала к месту за трибуной. Стройная. На вскидку лет сорок — как и моей маме. Идеальная короткая стрижка — волосок к волоску. Безупречный макияж. Строгий, но женственный брючный костюм цвета спелой вишни, белая блузка, галстук. Красивая. Очень. Утонченная такая, с высокими скулами и пухлыми губами, но волевыми темными глазами, которые всего на секунду с прищуром остановились на мне. Равнодушно, но цепко. Выхватили, взяли на карандаш и забыли. А затем женщина повелительно подняла ладонь, призывая присутствующих к тишине, и окинула всех таким взглядом, будто бы родилась, чтобы строить нерадивых подростков в ровные и послушные шеренги. — Доброе утро! — произнесла она чистым, бархатным, но твердым голосом. — Итак, как вы уже поняли, я Елизавета Александровна Верескова. И с сегодняшнего дня я буду курировать вопросы молодежной политики в нашем институте, а также плотно заниматься организацией воспитательной работы и установлению комфортного микроклимата в студенческой среде. Она намеренно остановилась, будто бы ожидая, что кто-то ей возразит. Но спустя пару секунд тишины продолжила свою речь. — Я не буду отнимать у вас драгоценное время, распинаясь о традициях, ценностях и нормах морали. Буду держать в уме, что с этими понятиями вы все уже прекрасно знакомы. Если же нет, то мы будем проводить воспитательные работы в процессе обучения. Хотелось бы заострить ваше внимание лишь на одном: любые проявления травли, клеветы и преступной трусости в этих стенах будут жестко пресекаться. Отныне здесь мы станем ценить исключительно справедливость и человеческое достоинство. Надеюсь, это понятно. А затем она снова врезалась в меня своими темными глазами и улыбнулась. — Марьяна, добро пожаловать в нашу большую и дружную семью. Снова. Твое место здесь. И никто не смеет подло воровать его у тебя. Зал в очередной раз взорвался гулом. Кто-то одобрительно что-то бормотал. Кто-то негодовал. Кто-то хмурился. Парни в основном, как заправские дебилы ржали, будучи до сих пор под впечатлением оттого, что неказистый Строгин принял в штат роскошную Верескову. Протеже моего отца. Позади меня кто-то из студентов, не стесняясь в выражениях, обсуждал, с кем именно из спонсоров института эта женщина задорно покувыркалась, чтобы отхватила себе столь высокий пост. Глумились черти. Принимали ставки на то, свои ли буфера у новенькой Лизы или так постарался талантливый хирург. Прошлись по ее пухлым губам. По высоким скулам. Обсудили дорогие золотые часы на ее запястье. И то, на какой машине она с утра прикатила под окна института. Кто-то видел — новенький Mercedes последней модели. Мне стало противно от этих злых недорослей, испорченных деньгами и вседозволенностью. И я вдруг поняла, что свинья везде грязь найдет. В моих предыдущих местах учебы тоже ведь царил беспредел, но другой. Кто-то разговаривал на чистом матерном, воображая себя взрослым и крутым. Кто-то подсаживался на всякую пакость, прячась по дворовым туалетам и пичкая свое тело ядовитыми смолами и прочей гадостью. Кто-то пускался во все тяжкие, избивая тех, кто был слабее. Здесь тоже царили пороки. Но другие. Еще более страшные. Что было дальше? А дальше был учебный день. Обычный, казалось бы. Среднестатистический. Институт будто бы притих после произошедшего. Или затаился. На большой перемене мне сухо кивнула Толмачева. Ее свита лишь облила меня ведром отборного равнодушия. Сафонова сидела рядом, но больше не заводила со мной задушевных разговоров, только изредка забрасывала в эфир ни к чему не обязывающие фразы о погоде или расписании уроков, на которые я почти не реагировала. Не могла. Я весь день была словно гудящая от перенапряжения трансформаторная будка, в ожидании того, что Царенов все-таки появится на парах. Я дергалась от каждого мало-мальски громкого звука. Прислушивалась к шепоткам за столами. И высматривала высокую, подтянутую, поджарую фигуру в бесконечных институтских коридорах. Пока Сафонова не поставила жирную точку во всех этих бестолковых метаниях. — Его до понедельника не будет. Он на соревнования укатил. — Кто? — нахмурилась я и сделала вид, что не понимаю, о чем она толкует. Но Юлька только пожала плечами и отмахнулась, по привычке закатывая свои глаза. — Конь в пальто, Марьяна. На том и закончили. А у меня внутри будто бы кто-то тумблер переключил и полностью меня обесточил. И последние два урока не летели, а ползли черепашьим шагом, подсвечивая реальность в темно-серые, унылые тона. За ребрами разочарованно что-то потянуло. Ясное дело — моя кровожадная натура взбунтовалась. Я так ждала, что с торжеством посмотрю в глаза своему врагу и, быть может, в них даже смачно плюну, а осталась ни с чем. Так, на автопилоте и дотянула до последней пары. А дальше впервые без особого энтузиазма отправилась на тренировку, где меня встретили бурно и с овациями. Немудрено же — почти неделю пропустила и это перед важными выступлениями. Немыслимо! А мне как-то ровно было. Улыбалась девчонкам. Отрабатывала каты заученными движениями. Но прежнего драйва не ощущала. Хватала его будто бы за хвост, но снова теряла связь с реальностью и все скатывалась в воспоминания прошедшего дня, мысленно перематывая на репите утренний разбор полетов, причитания Юльки и шокированных новостями студентов. А когда тренировка завершилась, то я с облегчением вздохнула. Но зачем-то по пути домой полезла в свой телефон. Вроде бы собиралась удалить из него все сообщения, что настрочил мне чертов бессовестный царевич. И зависла, перечитывая все то, что он когда-то мне написал. Про свидания и чертовы пельмени. И еще вот это: «Я не прошу тебя влюбляться в меня прямо сейчас, Мара. Но я просто хочу, чтобы ты знала: однажды ты проснешься и поймешь, что уже давно это сделала. А я в этот момент буду рядом. Чтобы ты не испугалась...» Почему от прочтения этого откровенного вранья мне стало так чертовски неприятно? Муторно. Гадко. Везде! Будто бы в груди у меня поселился какой-то особенно прожорливый термит, и теперь он бесконечно выедал у меня внутри все живое. Хотя, казалось бы, да? С чего вдруг? Что я забористой чуши от мальчишек не слышала? Пф-ф-ф, да этот доморощенный полугрузинский пикапер меня вот вообще ничем не удивил. Но... Почему-то именно его лживые подкаты заставляли меня покрываться с ног до головы липкими, противными мурашками. Воспоминания его поцелуев приподнимали разом все волоски на моем теле. Отголоски его горячечного шепота мне на ухо заставляли мои многострадальные кишки сворачиваться в животе мертвыми петлями. — Приехали, — голос водителя вырвал меня из моих тухлых, болезненных дум, и я кивнула. Подхватила рюкзак и спортивную сумку, коротко попрощалась с мужчиной, имени которого так и не смогла запомнить, но которого видела каждый божий день. А там уж потопала к своем подъезду, мечтая поскорее очутиться дома, в тишине спальни. Вот только планам моим не суждено было сбыться. Потому что стоило мне только потянуть на себя тяжелую металлическую дверь, как из темноты вдруг послышался до боли знакомый хриплый мужской голос: — Марьяна. Притормози-ка. Разговор есть... Марьяна Любопытно, однако... Я медленно стравила воздух из легких и закатила глаза. Но все же повернулась и сложила руки на груди, разглядывая темный силуэт, сидящий на деревянной лавке. Лица не видать — в капюшоне. Но поза расслабленная, а не такая, где бы человека сюда принесло понятное желание искренне извиниться. Тогда зачем приперся? Чтобы я ему в лицо смачно плюнула? Как вариант… — Надо же, ты меня прямо удивил, — усмехнулась я. — Пришел. Сам. Не зассал. Вау! — А ты, смотрю, на позитиве, — рассмеялся парень. — А что мне плакать, что ли? — пожала я плечами. — То же верно. — Откуда узнал мой адрес? — вопросительно дернула я подбородком. — От верблюда, Марьяш. Ты чего? — М-м..., — хмыкнула, силясь понять, в какую именно степь несет этого человека. — Да, брось, а то ты не в силах свести очевидное с невероятным, да? Ни за что в это не поверю, — поднялся незваный визитер и вышел из темноты под свет тусклого подъездного фонаря, а затем стянул с себя капюшон, демонстрируя новую стрижку под машинку. А еще разбитую губу. — Кто тебя так? — кивнула я на кровоподтек. — Отец. — Пожалел он тебя. Маловато будет, — зло усмехнулась я. — Возможно, — пожал парень плечами, а затем достал из заднего кармана телефон. — Вообще-то, я по делу к тебе пришел, а не для того, чтобы похвастаться расквашенным фейсом и отчислением из института. — Неужели извиняться будешь? — охнула я, театрально прижимая руки к груди. — А есть смысл? — Абсолютно никакого, — жестко отчеканила я. — Я почему-то так и думал. Короче, — похрустел шейными позвонками Сафонов и переступил с ноги на ногу, а затем быстро затараторил, чуть приглушенно и сбито, но раздраженно, будто бы ему под пальцы загоняли раскаленные иглы и теперь заставляли выдать все свои тайны. — Ты мне, конечно, не поверишь, но я реально жалею о том, что сделал, Марьяна. Знал бы, что все так повернется, никогда бы так с тобой не поступил. Вот тебе мое слово! Но у меня не было другого выбора. Мне его просто не оставили. Выкрутили руки и вынудили выбирать между тобой и семьей. И я думал, что выбираю правильно. — О чем ты? — нахмурилась я. Юрка всего на мгновение замялся. Облизнулся затравленно. Потер пальцами со сбитыми до мяса костяшками лоб, крепко выматерился. Трехэтажно так и забористо. А затем снова надломлено заговорил. — Я просто хотел быть как все. Ну, типа как крутым парнем и все такое. Общаться со всеми популярными ребятами, а не пресмыкаться, как это делает моя сестра. Не слушать в спину все эти омерзительные выкрики, типа: аут, неудачник, лох и того похуже. И я унижался, знаешь. Вечно был на побегушках, то тут. То там. Думал, что если буду полезным, то меня хотя бы не опустят. А потом... Сафонов закашлялся. Затем улыбнулся мне горько и с отчаянием выдохнул, будто бы каждое слово давалось ему через силу. Покачал бритой головой и сунул телефон мне под нос. — Моя мама больна, Марьяна. Боже... Он так это произнес. Так надломлено. Так честно. Так беззащитно. Так, что я прекратила смотреть на него скучающе и с пренебрежением, как на вонючего клопа, и наконец-то начала слушать. И то, что Сафонов поведал мне дальше, буквально напалмом выжгло меня изнутри, заставляя обреченно хапать запах гари и скрипеть пеплом на зубах. — Я думал, никто не знает, — цедил он хрипло. — Думал, что это только наша семейная тайна. Как же мне было это чертовски знакомо... — А потом меня приперли к стенке. Вот, посмотри фотки в сообщениях, — и он снова сунул мне в руки телефон, с открытой перепиской. В шапке чата имя: «Царь». Жесть! Меня резко и с головой накрыло убойной лавиной, которая придушила меня и растерзала в клочья. Во вложении был снимок: женщина в инвалидной коляске и больничной робе с пустым, потухшим взглядом, а ее везет Юрка где-то по парковой зоне. Затем еще один: тут уже Сафонов нагибается о осторожно, но с нежной улыбкой вытирает платком что-то на лице женщины. Слюну, быть может... А ниже всего этого шла жестокая, неподдающаяся никакой логике и человечности приписка: «Слышал у твоей матушки шиза, Сифон?» Боже, да он не царь! Он просто моральный урод! — Я не знаю, как Каха раздобыл эти снимки, Марьяна. Но я не мог допустить, чтобы все узнали, что наша мама находится в закрытой психиатрической клинике под постоянным надзором медперсонала. И хрен бы со мной. Я ведь пацан и как-то бы все это пережил. Но Юлька... Он тяжело сглотнул и продолжил. — Ее и так Толмачева затравила. Представь, что бы с ней стало, если бы вся эта информация оказалась в открытом доступе у жестоких, оборзевших от вседозволенности студентов? Я не мог так рисковать. Понимаешь? — А мне тогда сейчас, зачем все это рассказываешь? — проскрипела я, все еще в упор глядя на переписку между Сафоновым и Цареновым. — Потому что отчаялся. И потому что больше не верю, что Каха и дальше будет молчать. Но, знаешь, как было на самом деле? Меня приперли к стенке. Следователи и допросы. Я показывал им все это, — кивнул он на телефон, — и говорил, что меня шантажировали и принудили создать ту анкету о тебе, да только меня никто не стал слушать. Царенову все сошло с рук. Его родители просто откупились от моего отца. Пригрозили, что окончательно испортят нам всем жизнь. Отец прогнулся. А кто бы нет на его месте? Он один нас с Юлькой тащит! — Но ты бы мог..., — уж было начала я говорить, но парень резко меня оборвал. — Да ни хрена я не мог, Марьяна! Алло! Приди в себя! — заорал он вдруг громко и истерично, а затем нервно провел дрожащими ладонями по лицу и выдохнул. — Дочитай нашу переписку до конца, Марьяна. И ты поймешь, что Каха не остановится ни перед чем. Он тебя либо поимеет, либо полностью уничтожит. Третьего просто не дано. Потому что никто не смеет говорить ему «нет». Он — козырной туз! А мы так — жалкие шестерки. И да, я читала... Каждое сообщение, наполненное ядом, желчью и зашкаливающей верой в то, что желание царя горы — это закон. Он хладнокровно описывал то, что должен был сделать Сафонов. Заверил, что лично достанет компрометирующие меня фотографии из раздевалки, поставив там скрытую камеру, но дальше уже дело за Юркой и именно он должен будет зарегистрироваться от моего имени на том самом злосчастном портале, а затем объявить аукцион по продаже моей девственности открытым. А если нет, то уже завтра весь институт будет в курсе, что Галина Сафонова некогда пыталась выколоть глаза своей дочери, веря, что в нее вселились бесы. А еще, что она полагала, будто бы является Вторым Пришествием и Жанной д’Арк в одном флаконе. — Все понятно, — кивнула я, возвращая телефон Юрке и ментально погружаясь на дно мутного, забродившего, затянутого гниющей тиной болота. И все никак не могла сопоставить в своей голове того задорно улыбающегося парня с теплыми шоколадными глазами, что присылал мне кофе по утрам, вот с этим чудовищем, который осмелился шантажировать человека самым святым. Мамой. Это же просто дно! Нет! Хуже. Это днище! И я, господи боже, я с этим отбросом целовалась. Взасос! Позволяла себя трогать, обнимать, запускать руки туда, где никто и никогда до него не был. И если бы... Черт! Если бы не уродливая, горькая правда, то я бы ведь могла, да? Поверить ему. Пойти на свидание. Влюбиться в этого больного на голову мажора. И вместе с ним сойти с ума. А потом... Что бы он сделал со мной потом? Так! Стоп! Я не хочу об этом думать! — Юлька сказала, что тебя сегодня снова зачислили на курс, — грустно потянул Сафонов. — Черт его знает, зачем ты вернулась, Марьяна, но я вот что тебе скажу: царь разогнался и уже не остановится. Он понял, что все — ты недоступна для него, а потому на зло или просто уже ради прикола будет изводить тебя, пока ты банально не закончишься. И я надеюсь... Он замолчал, а я выдохнула: — Что? — Я надеюсь, что тебе нечего скрывать, потому что в противном случае, он доберется до твоих секретов точно так же, как добрался и до моих. Сделает их достоянием общественности. А потом молча и с торжествующей улыбкой будет смотреть на то, как ты тонешь. Юрка развернулся и уже было ушел. Но, сделав пару шагов от меня, остановился и добавил сипло: — Я рисковал, когда шел к тебе сегодня, Марьяна. Не собой — мне уже на все плевать. И да, я знал, что простых извинений ты не примешь, а потому дал тебе правду. Потому что был должен. Вот только если Каха узнает, что сегодня я был здесь и слил тебе его, то жизнь моей сестры все-таки превратится в ад. Все было напрасно. И он снова победит. Спустя всего минуту Сифон растворился в темноте. А я молча и заторможенно смотрела ему вслед, еще даже не догадываясь, что его пророческие слова сбудутся уже очень-очень скоро... ---------- Глава 23 – Ещё одно слово — и следующая тарелка полетит вам в голову! Глава 23 – Ещё одно слово — и следующая тарелка полетит вам в голову! Марьяна — Пресвятое дерьмо! — с рыком подскочила я на кровати уже следующим утром и гадливо отерла губы тыльной стороной ладони. А затем снова повалилась на подушки и тихо застонала, прикрывая веки и чувствуя себя до такой степени омерзительно, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Нет, ну это же надо, а! Про всяких там полугрузинских дегенератов сны видеть. И ладно бы во снах этих я хинкального короля секла розгами по волосатой заднице. Так нет же! Я его там зачем-то целовала, прижимаясь к ненавистным телесам тесно и со стонами. Мать моя женщина. Да я, не иначе, как сдурела! А ведь он там еще и с голым торсом мне привиделся. И я жадно тянула к нему свои пальцы, ноготками царапая загорелую, гладкую и такую горячую кожу. Он шипел от моей дерзости. А я задыхалась. Потому что его ладонь легла на мою талию, а затем уверенно скользнула под футболку. Обожгла прикосновением чуть повыше пупка, поползла дальше, пока не накрыла потяжелевшее полушарие, сжимая его до сладкой боли. М-м... В низ живота мощным потоком в моменте прилила густая бурлящая лава. И жаром запульсировала между бедер, да так требовательно, что вся кожа покрылась наэлектризованными мурашками. А затем вторая рука Царенова прихватила меня за шею и резко дернула на себя, пока наши губы не столкнулись в опаляющем, требовательном поцелуе. Так глубоко. Так влажно. И грубо... И сладко! Я ощущала толчки его языка. Слышала его низкий, рокочущий стон. И не сопротивлялась. Ни разу вообще! Наоборот. Я льнула к этому гадкому королевичу, обнимала его, выгибалась навстречу ритмичным толчкам его паха в мой живот. И мне так чертовски нравилось чувствовать то, насколько он твердый. И горячий. Даже через ткань. Меня настолько взорвало от этой неприкрытой демонстрации его желания, что все мое тело скрутило острой, ослепительной судорогой. И так не хотелось, чтобы он тормозил или останавливался... Но он лишь сильнее жал на газ, бесконечно разгоняясь. Его ладони легли на мою задницу. Прихватили. И закинули на себя. А затем мир перевернулся. Вот уже я лежала на спине, а между моих разведенных ног устроился он — парень, которого я люто ненавидела, но во сне почему-то продолжала позволять ему все. Стаскивать с меня одежду. Трогать везде. Мять. Гладить. Вылизывать. Доводить меня до ослепительного, запретного безумия. И шептать своим хриплым, бархатистым баритоном всякую чушь: — Девочка моя любимая... Я дернулась, как от выстрела. А затем меня резко и болезненно выдернуло из сновидения, тут же, словно в ледяной прорубь, закидывая в реальность, которая наотмашь влепила мне метафизическую затрещину. Окстись, убогая! Этот высокоранговый ублюдок тебя унизил и растоптал, сделал из тебя девочку для своих жестоких, мажорских игр, а ты с его участием, мало, что сны смотришь, так еще и не сопротивляешься. Ой, дура! Я перевернулась на живот и спрятала пылающее от стыда и негодования лицо в подушку. Сглотнула, пытаясь прогнать воспоминания вкуса поцелуев ненавистного мне Альфа-Кебаба. И изо всех сил стиснула бедра, стараясь задушить на корню то мерзкое, тягучее, пульсирующее тепло, что до сих пор топило меня изнутри. Да только не помогало! Единственный плюс всего этого утреннего безобразия был в том, что я на какой-то стероидной ярости соскоблила себя с кровати, а затем зашвырнула тело под ледяные струи душа. Ибо так мне и надо! Порычала там особенно грозно. А затем, негодуя сама на себя, двинула одеваться. Дальше легкий завтрак и на турнир. Мать что-то напутственно бубнила мне всю дорогу. Пыталась подбадривать. Бережно перепроверяла ката-доги, пояс и накладки. Заламывала руки и сокрушалась, что ей снова придется смотреть, как меня пытаются избить на татами, а это выше ее сил. — Присутствие же необязательно, — пожала я плечами, понимая, что не кривлю душой. Мне в действительности было даже легче, когда за спиной у меня никто не стоял, не смотрел и не сбивал с ритма. — Что же я за мать буду, если единственную дочь в такой день не поддержу? — Нормальная мать, — подмигнула я родительнице. — А то вон у Аленки Кондрашовой отца на каждых соревнованиях нашатырем откачивать приходится. Кровь, слабый желудок, а спортсмену это вообще все мимо кассы. Нам нужна полная концентрация, а не переживания, что твой родитель где-то там на трибунах сознание потеряет и словит апоплексический удар оттого, что его кровиночку с двоечки пробили. — Ой, все! — скривилась мама, а я рассмеялась, видя, как она за секунду аж позеленела и прижала руку к губам, скрывая рвотный рефлекс. Все же она у меня была такая вафелька и фиалочка. А толку-то? В этом мире даже кактусы вяли. И снова настроение пошло под откос. Каков итог? В дворец спорта, в котором должны были проходить соревнования, я приехала малость на нервяке. Но не потому, что в себе сомневалась, а потому что я до сих пор чувствовала килотонны нерастраченной энергии, которая раскаленной магмой бурлила во мне и требовала выхода. Настолько сильно, что я буквально гудела изнутри. Мне нужно было хоть как-то сцедить ее из себя, но меня лишь с каждой минутой сильнее раскручивало на этой адской карусели. Регистрация. Взвешивание. Торжественная церемония открытия турнира. А-а-а!!! Скорее, блин! И вот наконец-то объявили мое имя и дали зеленый свет. Надо ли говорить, что меня, такую заряженную и перекрытую, было уже не победить? Ибо да. Я просто вынесла в одну калитку всех своих соперников. Не осталось ничего — только я и мое стремление победить. Если надо, то и саму себя! И я начала... Мощным возгласом разорвала тишину. Тело ожило в древнем ритме боевого танца: плавные переходы, четкие и отточенные движения, уверенные и сильные выпады. Темп нарастал, и я не просто разрезала воздух мощными ударами — я стала частью этого потока энергии, где каждое движение было наполнено силой и уверенностью. Именно тем, что мне было так нужно и чего так критически не хватало. Каков результат? Идеальный! Марьяна Здесь я не имела права на ошибку. Здесь зал взрывался аплодисментами в мою честь. Здесь судьи выставляли мне высший балл. И меня топило жаром победы и гордостью, а не собственными сомнениями на пару со странными неудовлетворенными желаниями. Первое золото было в кармане. Спустя несколько часов я вновь шагнула на верхнюю ступень пьедестала и забрала вторую высшую медаль, окончательно освобождая тело от деструктива и напряжения. Нет, меня еще ментально лупило в спину все то дерьмо, что произошло со мной в «Палладиуме», но теперь оно казалось мне таким мелким и незначительным. Пустым. И никчемным! Я больше не парилась на этот счет. Не кусала от стыда и обиды губы. Не вспоминала Каху Царенова. Я выдохнула и как-то внутреннее воспрянула, четко для себя понимая, что все могу. И никто больше не сможет причинить мне боль. Обмануть. Обидеть. Хрен им всем моржовый на воротник! Вот так вот. Я окрыленная порхала! Приняла и поздравления от отца, который сразу же после выступлений приехал. Не светился на публику, разумеется, но в свой дорогой автомобиль меня с мамой усадил и повез ужинать в уединенное место, где бы нас не смогли увидеть праздные зеваки. Такая а-ля семья из-под полы. Что ж... Папаня подарил мне навороченный ноутбук последней яблочной модели, телефон к нему, часы и наушники. Короче, обрядил по последнему мажорскому писку свою незаконнорожденную кровиночку. Родительнице же моей за успешное воспитание меня такой многообещающей и перспективной, сунул под нос путевку на Мальдивы на новогодние праздники. Плюс один. Я предвидела то, что мать моя бедовая сразу же пробьет дно. И она, знаете ли, ни капельки меня «не подвела». Посмотрела на Когана глазами, полными безграничной щенячьей верности, и выставила себя конченой дурой: — А ты с нами не полетишь, Костя? Му-хрю! Боже... Как банный лист лепилась к отцу она. А стыдно почему-то за все это дерьмо было мне. Конечно, ее поставили на место. И конечно, она сразу же обиженно и недоуменно надула губы, когда ей отказали. А потом, уже по дороге домой, только и делала, что обсасывала эту тему туда-сюда-обратно, напрочь позабыв, что, вообще-то, сегодня у меня был важный день и я хотела бы порадоваться своим успехам. Какой там... Мама и позже не успокоилась. И до самого отбоя лопотала только о том, как бы так склонить Когана поехать на море вместе с нами. А там уж она своего не упустит. Ведь она еще очень даже ничего, в самом соку ягодка. Фигура безупречная, морщин почти нет. Да и в курсе все, что Константин Рудольфович со своей женой давно живет в соседском браке, перебиваясь «сладким» на стороне. Я устала это слушать. Честно. Позорно сбежала к себе в комнату. А там уж разместила на именной медальнице свои новые трофеи. Полюбовалась ими от души. Улыбнулась предельно счастливо и тихо проговорила: — Ты молодец, девочка. Я тобой горжусь. Ты у меня просто пушка-петарда! Ням! И дальше с чувством выполненного долга потопала в душ. И спать. И отрубилась я без задних ног. И никаких полугрузинских лжецаревичей во сне не видела. Спала сном младенца, а утром проснулась — бодрая и полная сил для новых побед. На второй день соревнований не ехала, а летела! И все у меня шло как по маслу. Разминка. Первые раунды. Чистые победы. Финал. А потом черт меня дернул заглянуть в телефон. Думала, пока жду выхода на татами, чуток почитаю новостную ленту. Позависаю, просматривая рилсы. Позависала, блин... Звонила Рюмка, в уже юбилейный двадцатый раз. Чего она там, белены объелась, что ли в такой благостный день? Сначала я подумала забить и не брать трубку, полностью игнорировать ее сообщения, не желая засорять свои прочищенные мозги ничем, хотя бы отдаленно напоминающим мне институт. Но спустя всего пару секунд я отмахнулась от своих первоначальных намерений. Ведь до третьей золотой медали осталось рукой подать. Выйти в последний раз на татами и надрать зад моей сопернице. Делов-то, пф-ф-ф! Да и вообще, я, быть может, уже и вылечилась от той хинкальной тли, которой меня заразил один бессовестный и бесстыжий выхухоль. Поэтому я отмахнулась от вопящей дурниной интуиции и приняла звонок. А там уж резко убрала трубку подальше от уха, потому что Сафонова в нее буквально орала благим матом: — Крапивина, что б тебя! — Воу, потише... — Да какой там потише? Ты вообще, в курсе, что произошло, алло? — Что? Толмачева залетела двойней от Царенова? — хохотнула я, пропуская тупой удар прямо в сердце. Скривилась. Гадость какая! — Марьяна, скажи, ты состоишь в чате первокурсников эконома? — Да, состою, — ответила я, ровным счетом ничего не понимая. К чему столько эмоций на ровном месте? — Ты читала его сегодня? — Юль, слушай, я сейчас на соревнованиях. Мне через две минуты на татами выходить. Финальный бой за золото и все такое. Ты говори, как есть. У меня просто нет времени все эти театральные паузы выдерживать, дабы накрутить интригу, — устало выдохнула я. — Тогда тебе лучше один раз это увидеть, чем услышать, Марьяш. Просто зайди в этот чертов чат и посмотри все сама. — Что там? — сглотнула я прогорклый нервный ком, теряя адреналин от своих выступлений и хапая приличную дозу страха. Внезапно. И неотвратимо. Но Юлька молчала. А я не стала ее больше спрашивать. Меня как-то сразу и на максимум затрясло. Знаете, есть же вот такое ощущение глобального ахтунга, когда он еще не случился, но ты понимаешь — это он и есть. Ты в заднице! Сердце заколошматило где-то в горле. В висках заухала вскипевшая кровь. Легкие ушли на гипервентиляцию. А по телу прокатилась болезненная парализующая судорога. Стало тошно. Голова закружилась. Перед глазами заплясали черные мошки. Но трясущиеся руки уже делали свое дело. Они открыли мессенджер. Провалились в тот самый чат. А там уж я отыскала взглядом то, о чем говорила Рюмка. И почти сразу же рухнула с набранной высоты на грешную землю, смачно приложившись лицом об асфальт. Бам! И в мясо! Потому что да-да, черт возьми! Там было сообщение. От НЕГО! От Кахи! И в его грязном, отравительном смысле сомневаться не приходилось. Это писал он. Чтобы окончательно меня уничтожить... Марьяна «Народ, я тут вернулся в строй после соревнований и сразу же узнал, что в институте по-прежнему насрано и воняет, так?» Кто-то ему отвечал ржущими смайлами. А кто-то рискнул уточнить, что именно Царенов имеет в виду. И тот «милейшим» образом пояснил: «Я думал, что блоху вытравили дихлофосом, но нет. Живучей оказалась. Хотя не удивительно, учитывая, что она ублюдочная дочка Когана. Того самого, да. Кто учился с нами в предуниверсарии, тот должен помнить эту расчудесную фамилию». Тут же посыпались удивленные возгласы: «Да ладно?» «Конченого Стаса сеструха, что ли, получается?». «Что серьезно? Фу, блин!» Последнюю реакцию активно лайкали все кому не лень. А у меня с каждым сердечком и поднятым вверх большим пальцем внутри расползалось что-то темное и страшное. Как гниль, что убивала на своем пути все живое и светлое, что я за последние дни с таким усердием и заботой взращивала. И вот итог — убили все в одночасье. Облили серной кислотой. Изгадили. Вытоптали. Осквернили. Забавы ради... «Да, Царь, все так и есть, вернули девчонку и реабилитировали, мол, не она ту анкету с аукционном создала, а Сафонов ее подставил. Строгина за халатность и самоуправство чуть не утилизировали. А еще на место проректора по воспитательной работе воткнули какую-то телку. Симпотная, кстати. Я бы вдул». Ответ от Кахи не заставил себя долго ждать. «В курсе. И уже навел по ней справки. Это тоже от Когана подача. Верескова — его очередная подстилка. До нас она работала в государственной школе обычным учителем математики. А потом вдруг резко стала прыгать, как саранча по карьерной лестнице и не только. Ну, вы понимаете, о чем я. И вот допрыгалась наша Лиза аж до должности проректора одного из самых престижных вузов столицы. Прямо вау, да, как считаете?» Кто-то рискнул пискнуть: «Ну, это ладно. Но Крапивину вроде бы же по делу восстановили, Царь. Или мы чего-то не знаем?». Но Каха его тут же заткнул. «Не знаете. Я успел перетереть с Сафоновым. Так вот, он говорит, что Марьяна после пар позвала его прогуляться. А потом типа спохватилась и давай слезно просить его ноутбук, ссылаясь на то, что что-то забыла сделать по учебе, а ее разрядился. И вот пока они сидели в заведении, пили кофе и мило беседовали, эта ушлая деваха успела сделать все по красоте, так еще и алиби себе обеспечила». «Вот же крыса!» «Просто тварь!» «Видимо, у Когана все детишки с максимальным приветом, да?» «Да у них там вся семейка шизанутая!» «Я что-то не въеду, а нафига Крапивиной бабки за девственность понадобились, Каха? У Когана же их хоть жопой жуй. Ну, попросила бы у папаши, он бы и отстегнул ей несколько лямов на булавки. Разве нет?» И вот тут и случился заключительный акт этого убогого марлезонского балета. «Нет! И я вам скажу почему. Потому что от осинки не родятся апельсинки. Вы же еще не в курсе, кто у нашей Марьяши мама. Итак, детишки, приготовились? Знакомимся — это Екатерина Крапивина». И следом полетели файлы. Много файлов. Очень много! Я их уже видела. И не один раз. Но до меня только сейчас почему-то дошло, что все это «добро» не просто нарыли в интернете праздные зеваки. О нет! Это досье кто-то собирал намеренно и скрупулезно. Методично. И так, чтобы оно убивало сразу без надежды на спасение. Выстрелом в упор. В голову. Бам! И конец. Ведь тут было все. Вся грязь. Весь ужас. И вся кристальная, не заблюренная правда жизни девочки по вызову. Профессионально отснятое портфолио для эскорт-агентства. Фотографии с мероприятий, где мама была в обнимку с вереницей разных мужчин. Кадры из «закулисья», где она была запечатлена с другими элитными ночными бабочками и менеджерами этого теневого бизнеса. Досье агента — ее анкета с личными данными и параметрами, даже размером одежды и обуви, «талантами» и пределами допустимого. Прикрепленная здесь же медицинская справка. И последнее. И самое грязное. Переписка с координатором. «Катюша, поздравляю! Пьер Дюпон выбрал из всего ассортимента твою анкету и подтвердил встречу на завтра. Скажу больше — он специально просил именно тебя! Сказал, что приятно общаться с девушкой, которая свободно говорит на его родном языке. Он будет ждать тебя в шесть вечера в „Ритц“ для „дегустации“. Хочет минет без резинки и в попку — учти это, когда будешь готовить себя для встречи. Затем выход в свет — загородная резиденция „Пале Рояль“. После ночь с ним. Платит десять штук долларов. Расходы на твой внешний вид мы берем на себя. Отпишись, что подтверждаешь заказ». И ответ. «Подтверждаю». Конечно, чат ушел на перезагрузку. Но Каха Царенов не спешил останавливаться на достигнутом. Он мочил по моей и так разбитой в хлам репутации из всех орудий и не планировал останавливаться. «А теперь, мальчики и девочки, вишенка на торте — как Катя Крапивина пыталась увести мужика из семьи и родила дочь ради денег». И следом полетели скриншоты переписки моей мамы с Коганом. Она высылала ему документы, подтверждающие ее беременность. А дальше спрашивала, что ей со всем этим делать? Отец шел в отказ, ссылаясь на то, что мама — девушка легкого поведения и он не может быть уверен, что именно он будущий счастливый отец. Но «услужливо» предложил щедро отблагодарить свою любовницу, если эта проблема как-то сама собой рассосется. Мол, сколько ты возьмешь за хлопоты? Та отвечала, что много, если Коган не хочет, чтобы ее деликатное положение стало достоянием общественности... Дальше я читать не смогла. У меня просто не выдержало сердце. Я в кромешном ужасе промотала чат почти до самого конца и увидела еще одно вложение от Царенова — видео с той вечеринки, куда меня привезли насильно. Оно было совсем короткое, урезанное и с приличной обработкой. Все лица, кроме моего, скрыты. Голоса изменены. Но суть была понятна без лишних слов. «— Давай договариваться, принцесса. Ты нам что-нибудь покажешь стратегически важное. А мы тебя сразу домой, к мамочке отвезем. И никогда никому не расскажем, что ты тут была и что делала. Идет? — Идет. — Давай, начинай, кайфанем, пока ... нет, да? А то потом он приваты в честь своего праздника затребует, а мы без сладкого останемся. А так ведь нельзя. Ты же не хочешь расстраивать своих старых добрых друзей, да, принцесса? — Разумеется. Поможешь мне встать? — Конечно...» И следом глумливая подпись: «Кто хочет полный вариант без цензуры, парни? Пишите в личку. Цена договорная». Пол медленно уходил у меня из-под ног. Я, словно Алиса из зазеркалья, полетела в глубокую кроличью нору. Мысленно визжала дурниной. Внешне — замерла в ступоре, не в силах пошевелиться от сковавшего меня ужаса. Как он мог? За что? Что я ему сделала? Чем вот это все заслужила? Боже... Я закрыла глаза и всхлипнула. Мне было больно везде — внутри и снаружи. Мне хотелось кричать, а еще сдохнуть. Я ощущала себя голой и измазанной дерьмом. Просто потому, что кто-то возомнил себя хозяином этой жизни. А меня обозначили за мусор. Что было дальше? Ну, я плохо помню. Могу сказать точно лишь то, что я тут же удалилась из этого чата. Потом и вовсе выключила телефон. Но удар уже был нанесен, и меня им полностью оглушили. Я дезориентировано оглядывалась по сторонам. Ничего не слышала. Ничего не видела. Ничего не понимала. Даже того, что меня пригласили на татами. Тренер волоком потащил меня туда и чего-то все время орал. Но мне было все равно. Я пропускала. Снова и снова. Но мне так было это нужно, черт возьми. Я почувствовала во рту спасительный металлический привкус крови и зарычала, чувствуя себя ничтожеством. Грязной и прокисшей половой тряпкой, об которую вытерли ноги. И мне казалось, что все вокруг знают обо мне эту уродливую правду. Вот же — весь зал забавляется. Улюлюкает, тыкая в меня пальцем. Смеется. И я больше не спортсменка. Не победитель. Я никто! Я — пустое место… Я — дочка шлюхи! А потом, когда до проигрыша оставалось лишь одно-единственное очко, во мне что-то щелкнуло. Больно. Отрезвляюще! Не знаю, что это было. Какой-то тумблер, который переключился из режима «терпила» в режим «да пошли они все!». И я вложила в свой удар всю злобу, всю ярость, жестокость и боль. И била. Снова. Снова. И снова. Представляя перед собой не соперницу, а несправедливо красивое лицо моего врага. Я больше не чувствовала ни страха, ни стыда — только ритм ударов. А когда получила свое третье золото, молча ушла с татами. Высоко подняв голову, сбежала. Добралась до раздевалки едва ли живая, где рухнула на холодную деревянную лавку. Сдернула с себя пояс. Накрутила его на кулак и со всей дури прикусила жесткую ткань, чтобы приглушить звуки надвигающейся на меня истерики. И только тогда разрешила себе расплакаться. Но мысленно шептала себе как спасительную мантру лишь одно: «Он об этом еще пожалеет...» ---------- Глава 24 – Если человек идиот, то это надолго Глава 24 – Если человек идиот, то это надолго Каха — Царенов, ну ты мочишь! Просто красава, вообще..., — меня по спине похлопал кто-то из нашей команды, но я лишь отмахнулся от этой сомнительной похвалы. Я вообще на эти соревнования ехать не собирался. Но из-за одной конкретной блондинистой заразы, что в короткие сроки умудрилась каким-то магическим образом сожрать все мои многострадальные мозги, пришлось срочно корректировать свои планы. Почему? Да потому что иначе я бы кого-нибудь убил, к чертовой матери! Все... Довела. Где это вообще видано, чтобы я девчонку под ее окнами несколько дней кряду караулил? Сталкерил ее, как последний конченый задрот! А потом и вовсе пробил дно, принимаясь перелопачивать всю информацию в сети на имя Марьяны Крапивиной. И похудел на пару килограмм. Оказывается, она профессионально занималась спортом. И не абы каким, а полноконтактным карате. А я все тупил, думая, чего это она пару раз так технично из моих настойчивых объятий выскользнула. Все списывал на то, что это я просто так завис на ее красоту неземную и чуток ослабил хватку, а она этим воспользовалась. Я искренне в это верил. Ну, потому что, как? Она ведь была такой... Такой! Такой, вау, короче. Понимаете? Стройная, точеная вся. Талия узенькая. Ноги бесконечные просто. А грудь... Так, стоп! Мне нельзя думать о груди Марьяны Крапивиной. Меня на этом месте знатно коротило. Потом я вспыхивал. Потом дрочил, как одержимый, представляя снова во всех красочных подробностях ту нашу встречу в душевой, когда я на ее тело не просто пялился, словно душевнобольной. Я его все исследовал руками. И языком. И запомнил в мельчайших деталях. И теперь точно знал, что никто по красоте с этой кошкой дикой сравниться не сможет. Мара была идеальной во всем. Ее запах... Ее голос... Ее смех и даже злобное шипение мне в лицо было на десять из пяти. И мне так хотелось вновь испытать это фантастическое чувство, когда обнимаешь девчонку и будто бы на американских горках катаешься. Вверх-вниз! Чертова мертвая петля, но такая желанная! Адреналин по вискам шарашит — кайф! Горячее и взмыленное тело гудит, просит еще. Чтобы ближе. Чтобы теснее. Чтобы на максимум! И за ребрами мотор захлебывается кипящей кровью. Шкалит! Глохнет. Снова заводится с пол-оборота и ревет словно бы безумное. Чума! Вот же — даже сейчас, стоило только обо всем этом подумать, вспомнить, как сладко было совать язык в рот жгучей Крапиве и все. Мурашки побежали по коже. Электрическая судорога прошила тело, требуя новой порции ослепительного безумия рядом с ней. А еще башку ей хотелось открутить! Потому что какого художника она от меня спряталась? Куда подевалась? Я так боялся, что она вообще переехала. Думал, точно тогда от Строгина живого места не оставлю за то, что он отчислил Мару и тем самым лишил ее присутствия в моей жизни. А потом, когда я, как чумной, долбился бесперспективно в ее дверь, по мою душу снова выползла та самая престарелая соседка. Разумеется, для начала она облила меня отборными словесными помоями, и только потом просветила, что Крапивины лишь временно сменили место жительства. — Сказали, что несколько дней свежим воздухом в ближайшем Подмосковье дышать будут. Вот, даже ключи мне оставили, чтобы их цветы от жажды на подоконниках не загнулись. Так что, хорош сюда таскаться, парень, и двери ломать. Вернется твоя Марьяна. А потом сама тебе по башке настучит, что ты бедной Тамаре Валентиновне жизни уже третий день к ряду не даешь! И на этой минорной ноте смерила меня уничижительным взглядом с мстительным прищуром и лишь после скрылась в своей квартире. А я, понимая, что банально не вывезу от томительного ожидания, все же дал согласие тренеру на то, что приеду на соревнования, которые в моей программе были совсем не обязательными. Не тот уровень. И вот я был здесь — взял золото везде, где только было можно, но даже и близко не выдохнул. Ни разу вообще... А потом случилась ХОБА! Уже вечером, будучи в номере отеля в далеком Екатеринбурге, я никак не мог заснуть. В голову лезли всякие дурные мысли. Да и глаза у меня уже нещадно болели залипать на фотки Марьяны, что я нарыл в сети. Я смотрел на них сотни раз, выучил наизусть, но, словно маньяк, делал это снова и снова. Я скучал по этой ядовитой кобре. Я бы прямо сейчас отдал все на свете, чтобы хотя бы просто потявкаться с ней или послушать, как она со злым рычанием меня песочит. Пофиг что. Лишь бы только перевести дух, от которого где-то за ребрами постоянно что-то зудело. Я устал. Мне нужно было отвлечься. И я все-таки перезвонил Асхадову, которого динамил с четверга. А он мне вместо приветствия сразу в лоб выдал просто эпические новости: — Твою Крапиву вернули на курс, царь. Строгин прилюдно посыпал голову пеплом. А на место проректора по воспитательной части взяли уж больно подозрительную особу. Почерк Когана — это и ежу понятно, но, что-то мне подсказывает, что на этот раз ты будешь не разочарован, верно? — И ты мне рассказываешь об этом только сейчас? — едва ли не заорал я в трубку. — Я тебе, как истеричный экстерьер названивал со вчерашнего утра. И Беня тоже. И Исхаков. Окстись, придурок! — Тренера чего не дернул? Алеша, блин... — Он бы тебя никуда не отпустил! — Да пошел ты! — рявкнул я. — Осади, Царь. Ее все равно на занятиях сегодня не было. — Ладно... — стравил я воздух из воспаленных, полыхающих огнем легких. — Ее Сифон подставил. Залил ее анкету на тот сайт, фотки, личные данные. Аукцион этот запустил... — Он труп! — Его отчислили. — Значит, он отчисленный труп, — прохрипел я надсадно. — Ты же понимаешь, что Юрик здесь просто пешка, чувак. — Да, блин! — гаркнул я и слетел с кровати, а потом суматошно огляделся, раздумывая, чтобы такое тут сломать можно было, чтобы меня за дебош в обезьянник не упекли на пятнадцать суток. — Каха... — Все, Марат, давай! Не могу говорить, меня кроет. Сейчас поменяю билеты на утренний рейс. — А награждение? — Да, в жопу это награждение! — вконец вышел я из себя. — Понял. — Отбой... И отключился. Тут же попробовал набрать Крапиву — и облом. Абонент не абонент. А-а-а!!! Каков итог? Ну, мне все-таки пришлось покинуть номер. Потом искать спортзал, который, на мое счастье, здесь же, в отеле, работал круглосуточно. А там уж я принялся неистово колошматить грушу до тех пор, пока кожа на костяшках не сбилась до мяса. Да, я псих. Ну и что? Короче, загонял себя до талого. Но все равно уснуть не смог. Дергался до самого утра, а потом отправил тренеру сообщение с извинениями, что кинул команду, и погнал в аэропорт. А там все рейсы битком, словно бы весь Екатеринбург вдруг в одночасье решил в столицу перебраться. Матерился как сапожник. Снова воспламенился от ярости до состояния факела. И успокоился только тогда, когда получил на руки свой вожделенный билет. Спустя два с половиной часа был в Москве. Хотел сразу ехать к Маре, а там уж стучать в ее запертые двери, пока она мне не откроет. Но маршрут был резко перестроен — позвонил отец. Поинтересовался, как прошел турнир, потом уточнил, когда я возвращаюсь домой. А следом поведал, что у нас сегодня будут гости. И не абы какие, а почетные. Гребаные Толмачевы в полном составе. Мама, папа и лапочка-дочка. — Они приедут к нам, к обеду. Погода сегодня просто шикарная. Солнечно, ветра нет. Можно шашлыков пожарить, на улице посидеть, обсудить наши дела, перспективы, планы. А вечером в баньку сходим, да? — Супер! — елейно пропел я, стискивая трубку мобильника так сильно, что она едва ли не раскрошилась в пыль под моими пальцами. Ну, блин! Как я мог упустить такой шанс? Никак! — Тебя ко скольки ждать, сын? Мама сказала, что ты только после шести прилетаешь. Не поздно? — А я уже в Москве, пап. Забил на награждение. Поменял билеты. — Да ладно? — Ага... — Ну, все. Тогда ждем. Молодец, Каха! — Через час с небольшим буду. И все так хорошо начиналось. Я ехал домой и гонял в голове то, как все будет. Как я скажу то, что давно должен был сказать. Как сделаю то, что давно должен был сделать. Как поставлю жирную точку во всей этой матримониальной эпопее, которая никуда мне не упиралась. И гори оно все синим пламенем! Ибо я не табуретка, чтобы меня двигали туда-сюда-обратно просто потому, что это кому-то вдруг приспичило. Хватит! И вот дом. Милый дом! Расцеловал маму. Обнял отца. И поднялся к себе в комнату, где скинул на пол дорожную сумку. Затем последний контрольный раз попробовал дозвониться до Мары, но, получив все тот же отрицательный результат, чертыхнулся, откинул на кровать телефон и потопал в душ. Там основательно, долго и упорно смывал с себя злобу и фонтанирующее напряжение. Немного вернул душевное равновесие. Вытерся. Побрился. Потопал в гардеробную, где напялил на себя первое попавшееся шмотье. Затем передумал, понимая, что мне же сразу после «концерта» нужно будет ехать к Крапивиной. Ну и как бы неплохо было бы соответствовать. Короче, пришлось облачаться во что-то более удобоваримое, чем просто первая попавшаяся футболка и джинсы. И только потом я вышел из комнаты, слыша где-то внизу дома голоса уже прибывших гостей. Почти спустился с лестницы и уж было завернул в сторону заднего двора, но тормознул. Скривился. — Телефон забыл, — буркнул себе под нос. Поднялся в комнату и недоуменно оглядел кровать, на которую совершенно точно кинул свой мобильный. И которого теперь там не было... — Какого хрена? Каха Дальше все происходило очень быстро, но в то же время пугающе медленно. Я оглядел подушку, покрывало и даже прикроватную тумбочку, резонно полагая, что, возможно, просто запамятовал между делом, а потому кинул трубку и забыл. Но везде было пусто. А я все-таки был не каким-нибудь долбанным маразматиком с прогрессирующим склерозом. Я крепко выматерился и на пятой космической припустил снова вниз. Туда, где на крытой террасе, за круглым столом сидели мои родители и Толмачевы. Мама разливала чай, отец распекался про какой-то курьезный случай, что приключился с ним сегодня на заправке. Гости смеялись. Вот только не в полном составе. — Лола где? — отчеканил я, не особо утруждая себя милыми приветствиями. — Каха, — округлила глаза мать, окидывая чету Толмачевых извиняющейся улыбкой, — поздоровайся с Натальей Степановной и Сергеем Владимировичем. Не позорь нас с отцом! — Я вопрос задал, — жестко рубанул я. — Все нормально, Лиля, — тепло похлопала ее по руке мать Лолы, а затем нашла для меня поистине смехотворное объяснение, — разве не видишь, у детей любовь. Им не до любезностей. Я спорить не стал. Смысл? — Минут двадцать назад дочка поднялась к тебе, — наконец-то ответил Толмачев, а затем с заговорщическим прищуром добавил. — Мы подумали, что вы вместе время проводите, молодежь. Разве нет? Все! Меня взорвало! Позвоночник прошила колючая электрическая судорога какого-то, капец как, нехорошего предчувствия. Мотор за ребрами взрыл пожарной сиреной. А мозг в моменте будто бы взбили блендером в кровавый гоголь-моголь. Я резко крутанулся на месте и бегом кинулся обратно, игнорируя обеспокоенные вопросы, летящие от предков мне в спину. А уже будучи на втором этаже, я начал планомерно открывать комнату за комнатой, пока не добрался до последней, что оказалась запертой. Твою мать! Я тут же саданул в нее кулаком с такой силой, что петли жалобно скрипнули. А затем и рявкнул во все горло: — Дверь открыла! Быстро! И тишина... А у меня последний живой нерв истошно застонал и порвался. И я уже было повернулся боком, чтобы банально выставить к чертовой матери гребаное препятствие между мной и моим телефоном, как вдруг замок щелкнул. А дальше передо мной предстала Лола. Вся аки ангел небесный — белое платье, коса до пояса. Но на лице маска абсолютной стервы — равнодушный взгляд и саркастическая улыбка. Когда-то я считал эту девушку милой, заводной и интересной. Она не кудахтала бесконечно про всякую девчачью дребедень, типа сумочек или косметики. Умела слушать и была удобной во всех смыслах. Когда нужно — давала все, что я хотел. Когда была без надобности — молчала и не отсвечивала. Но сейчас... Я смотрел на нее и ровным счетом ничего, кроме гадливости и раздражения не чувствовал. Так бывает, когда человек опускается на самое дно. А потом его эпически пробивает. И все — назад дороги уже нет. — Телефон, — протянул я руку. Знаете, я думал, что Толмачева включит режим «дуры» и начнет недоуменно хлопать своими длинными ресничками. Возможно, что даже разразиться слезами, корча оскорбленный вид из-за того, что я посмел обвинить ее в немыслимых вещах. Но нет. Решила удивить. Она безразлично пожала плечами, а затем достала из кармана мой мобильный и молча вложила его в мою ладонь. Попыталась было протиснуться мимо меня, но я тут же перегородил ей дорогу, а после и вовсе слегка толкнул в грудь, давая понять, что мы здесь еще задержимся для беседы. А сам я уже попутно разблокировал свой телефон и начал пролистывать в нем все подряд. Первым делом переписки. Чисто... Дальше полез в галерею. Тоже все вроде бы без изменений... — Что ты сделала? — задал я вопрос тихим, ровным голосом, заходя в настройки и проваливаясь в функцию «экранного времени» и просмотр активности за последние полчаса. И то, что я увидел, мне категорически не понравилось. Она что-то от моего имени писала. Но что? И кому? А там уж и сама Толмачева сложила руки на груди и вызывающе на меня уставилась, кривя губы в мерзопакостной, бесячей улыбке. — Что я сделала, Каха? Ну, я защитила свое, разумеется. А как ты хотел? Конечно, сейчас тебе мои методы покажутся варварскими. Возможно, что ты даже немного на меня пообижаешься, покричишь и позубоскалишь. Ну, знаешь, из разряда: как ты могла и кто дал тебе право? Но потом тебя обязательно отпустит, мозг начнет функционировать в нормальном режиме, и ты мне еще спасибо за все это скажешь. Она что, сохранилась, я не пойму? — Чего? — но внутренне я дрогнул, а затем резко сделал угрожающий шаг в ее сторону. Лола же еще быстрее зачастила, выпаливая слова, как из пулемета. — Если хочешь, чтобы было хорошо — сделай сам. Вот и мне пришлось делать всю грязную работу самостоятельно. Зато какой эффект! Просто вау! И эта убогая незаконнорожденная дрянь теперь в твою сторону даже близко не посмотрит, Каха. Вот увидишь... Она усмехнулась. Манерно поправила выбившуюся прядку за ухо и подмигнула мне. Глаза ее заблестели. Грудь вздымалась часто-часто. А она сама была довольна собой на весь предельный максимум. — Что. Ты. Сделала? — рявкнул я. — Очнись, Каха! Все! Игры кончились! Покуролесил и хватит! Тебе пора думать о нашей семье. А не о всяких там третьесортных подстилках. Наша свадьба летом! Дата уже назначена! Подготовка идет полным ходом. Родители по-крупному в это вложились! Или ты забыл об этом? Ты — мой! Мой будущий муж! А я твоя будущая жена и этого уже не изменить! И я не позволю, чтобы ты вытирал об меня ноги, бегая за всякими потасканными пятиминутками! А у меня в голове капитально коротнуло. Я в один шаг сократил между нами расстояние. Сомкнул свою ладонь на шее Толмачевой. Сильно. А затем впечатал ее спиной в стену и навис над этой дурочкой, кайфуя оттого, как ее глаза стремительно расширились от страха и шока. Да, детка, в эту занимательную игру могут играть двое. Прикинь! — Я не твоя собственность, — склонился я к ее лицу, почти касаясь губ. — Помни об этом, Лола. И никогда не забывай. — Отпусти... Она пыталась вывернуться. Что-то своими ручками силилась исполнить, но я только еще ближе к ней подступился, принимаясь наотмашь лупить словами. Ибо нечего. — Еще раз спрашиваю: что ты сделала? Но девчонка будто бы не слышала меня. У нее там была своя матримониальная атмосфера. — У тебя нет выбора. Тебя купили, Царенов. Купили со всеми потрохами и подарили мне! Ясно? Она — никто! Дочка продажной лимиты. А я та, которую ты будешь любить. Будешь! Как миленький! Иначе клянусь, что сделаю этой навозной крысе очень больно! Очень! Ты меня слышал? Я тебя предупредила... Договорить она уже не смогла. Я сжал свои пальцы еще сильнее. По вискам застучала вскипевшая, наполненная ядом кровь. Глаза застлала сплошная кровавая пелена. Но я уже не мог иначе. Я и так держался на честном слове. Если бы на месте Толмачевой был парень, то он уже бы превратился в веселую рубленую котлету. И я не знаю, чтобы случилось дальше. Честно — без понятия. А в следующий момент я услышал за спиной голос своей матери. Он был полон ужаса и недоумения. — Каха? Что здесь происходит? Что ж... Если кратко, то я пытался не убить свою невесту. Я тут же ее отпустил. Она по классике схватилась за шею и шарахнулась от меня, выдавливая из глаз жгучие слезы. Ее нижняя губа моментально затряслась, равно как и подбородок. Но мне было глубоко до звезды на все эти корявые выгибоны. А в следующий момент я уже забыл обо все на свете. Я стоял, словно громом пораженный, не слыша причитания матери и завывания Лолы. Я вообще уже был не здесь. Потому что на телефон мне судорожно начал строчить Марат. А за ним и все остальные парни. «Какого черта ты скидываешь меня, Царенов?» «Ты чего такое в чате написал, Каха?» «Друг, скажи мне, что ты не сошел с ума!» А я только тогда понял, что не там искал. Зашел в общую переписку первокурсников, которую Толмачева додумалась закинуть в архив. Пролистал ленту дрожащими пальцами, чувствуя, как меня разматывает от шкалящего пульса. И стремительно выпал в минус... Каха Поднял воспаленные, злые до невменоза глаза на Лолу. И, видимо, она в них увидела то, что меня абсолютно перекрыло, а потому тут же перестала натужно всхлипывать. Заткнулась оперативно. А затем ойкнула и трусливо спряталась за спину моей матери, изображая невинную овцу, которую я всеми фибрами своего существования мечтал прирезать. Пригрел змею на груди. Да уж... — Каха, — снова завела свою шарманку моя родительница, — мне кажется, что тебе нужно извиниться перед Лолой. Ага, сейчас! Только носки наглажу. — Выйдите отсюда и закройте за собой дверь. — Но... — Мне по-китайски нужно сказать, чтобы до вас дошло? — обманчиво спокойно выдавил я из себя. И то только потому, что уважал деликатное положение женщины, что меня родила. Ей нервотрепка сейчас была совершенно ни к чему. — Пойдем, Лола, — запричитала мама, прихватывая Толмачеву под локоток, — дадим мальчику остыть. Проблемы нужно решать на трезвую и холодную голову. Хотите честно? Я думал, что немного переведу дух, а потом спущусь вниз и развяжу в нашем милом серпентарии ядерную войну. Но меня почти тут же попустило. Я остался один, а последние слова матери набатом гремели в голове, стремительно понижая градус моей ярости. До тех пор, пока кровавая пелена не перестала застилать глаза. Да, натворить какой-то лютой дичи было бы очень приятно, но мне бы от этого точно не стало легче. Если бы я и вовсе не получил обратный эффект. А потому я выдохнул. А затем снова открыл телефон и провалился в тот самый чат. Резюмировал досадно, что я в полной заднице. Зарычал. Снова подорвался на концентрированном деструктиве. А уж когда во второй раз себя потушил, то принялся искать хоть какой-то выход из той адовой западни, в которую попал. И не находил. Меня обложили со всех сторон. И доказательств у меня не было никаких, чтобы я смог себя хоть как-то обелить. Марьяна никогда не поверит, что все это сделал не я. Даже если я решу убиться башкой об стену. Меня закопали. Красиво, глубоко и с оркестром. А ведь еще пару месяцев назад все было так просто и понятно... Я раньше, как думал? Ну а что такого? Ну, появится у меня жена в восемнадцать лет, в чем проблема? Ни я первый, ни я последний. Брак — не приговор, а дополнительный рычаг давления в нашем мире, где все решали деньги. Да и с меня бы не убыло, если бы мы с Толмачевой временно поносили одну на двоих фамилию. Потом бы развелись. И до свидания! Вот только я в своей веренице развеселых дней не замечал, что дела мои стремительно неслись под откос. В моей системе координат было все просто. Хочу — беру. Не хочу — посылаю в пешее эротическое. И ни у кого разрешения не спрашиваю. Тем более у девчонки, которая должна была лишь покладисто отыграть свою роль, а потом самовыпилиться из моей жизни. Думал, мы оба осознавали, на что шли и что все это не навсегда. Тем более что я никогда Толмачевой ничего не обещал. Наоборот! Она с самого начала была в курсе, какой я. И что это не изменится. Кто же знал, что у моей невесты не все дома? Я сел на край ванной, потер лицо ладонями и несколько секунд просто пялился прямо перед собой. Я был по самые гланды в дерьме. Но даже не это было наиболее страшным, а то, что меня планировали еще и от всей души макнуть башкой во все это ароматное зловоние. И теперь мне нужно было оперативно придумать, как всего этого избежать. И что-то со скрипом, но все же проклюнулось в моей голове... Для начала я методично удалил все, что настрочила в чате Толмачева. Но перед этим заскринил все на всякий пожарный. А затем быстро написал так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что я настроен как никогда решительно: «Если кто-то вынесет из этого чата хотя бы слово о Крапивиной и ее матери — тот может сразу заказывать поминки». Отправил. Вышел из чата. Вновь скинул Марата и Артема, которые бесконечно пытались мне дозвониться. А я не знал, что сказать им, кроме очевидного. Да и не до пустой болтовни мне сейчас было. У меня внутри все вибрировало от потребности что-нибудь или кому-нибудь сломать, а приходилось корчить из себя цивилизованного рубаху-парня. И я не знал, надолго ли хватит моей потрепанной выдержки. Меня уже внутренне плющило и колбасило. И это я еще не спустился вниз и не сказал главных на сегодня вещей. Что ж, время пострелять... Потому что посреди всего этого хаоса у меня наконец-то начал вырисовываться план того, что я буду делать дальше. Грязный план. Честно сказать, бессовестный и гадкий. Но! Единственный, который мог бы меня спасти в сложившихся патовых обстоятельствах. Я как заправской маньяк улыбнулся своему отражению. А затем встал, поправил на себе одежду и решительно вышел за дверь. Припустил вниз. А там уж устремился на террасу, где распивали чаи дорогие гости. С моим появлением оживленные разговоры стихли. Толмачева глядела на меня с вызовом. Мать с легким осуждением. Остальные просто пялились, как бараны на новые ворота. А я улыбнулся, чем заставил Лолу растерять бравурный блеск в глазах. А дальше… Пристегнулись? Погнали! Марлезонский балет: действие первое. — А ты чего там замер в дверях, сын? Проходи за стол, садись. Мы только тебя и ждем, — кивнул мне отец. Но в ответ на приглашение я лишь обвел всех присутствующих серьезным взглядом. А после спокойно выдал: — Спасибо. Но мне пора, дела не ждут. — Каха! — вспыхнула мама, но я лишь послал ей извиняющийся взгляд. — Какие еще дела? — удивленно и явно недовольно пробасил отец Лолы, а я улыбнулся ему и врубил пятую космическую, резонно полагая, что если и улетать с этой планеты безумия, то только так. — Сергей Владимирович, без обид, но я думал, что дочь уже ввела вас в курс дела. Что, разве нет? — Каха! — подала голос Толмачева, но я только от нее отмахнулся. — Значит, нет. Ну тогда введу я. Я сегодня честно сказал Лоле, что она для меня ничего не значит и общение я с ней сохраняю лишь потому, что родители нам выкрутили руки и заставили из-за финансовых договоренностей пожениться. Да ведь, родители, я же ни слова не соврал, все так и есть, вы все это сделали с нами? Ну а Лолу такое положение дел не устроило, и она эпически пробила дно. А мне теперь эту дырку латать надо. Так что все, поехал я. — Ты с ума сошел? — гаркнул отец, мгновенно заливаясь краской бешенства. А я даже спорить не стал. Да, сошел. Ну и что? Мне это, между прочим, чертовски нравилось. Уж лучше так, чем быть чьей-то послушной марионеткой. В жопу это все! Я снова в упор уставился на Толмачева, а там уж рискнул надавить именно на него еще раз. — Я не люблю вашу дочь, Сергей Владимирович. Я ее не ценю и не уважаю. Она мне не нужна от слова «совсем». Нет, я, разумеется, женюсь на ней, но брак это будет чертовски провальный. И не для меня, о нет! Лола будет плакать горькими слезами каждый божий день, потому что я буду жить свою развеселую жизнь, не задумываясь о том, что делаю ей больно. Но ведь еще не поздно остановиться, верно? Что-то решить. Что-то придумать. — Шато, что несет твой сын? — рявкнул Толмачев и закашлялся, весь покрываясь багровыми пятнами. А я его равнодушно добил. — А, ну понятно все с вами, Сергей Владимирович. Что ж, это безусловно, ваше право, продавать дочь, как племенную кобылу, в угоду лишь своей финансовой состоятельности. Простите только, что объезжать ее будет некому. — Закрой. Свой. Рот! — стукнул по столу кулаком отец так, что все фарфоровые тарелки жалобно звякнули. Лола показательно расплакалась. — Боже ты мой..., — зажала в шоке рот Наталья Степановна, глядя на меня, как на прокаженного. — Сынок, что же ты творишь? — прохрипела мать. Но я все сказал. Да, меня трясло от запредельной дозы адреналина, что бродила в моей крови, но зато я чувствовал такое неописуемое облегчение, что мне хотелось прямо здесь и сейчас сбацать пасадобль. А-а-а!!! Но вместо этого я лишь залихватски отдал всем под козырек, затем подмигнул Толмачевой, развернулся и двинул прочь из этого гостеприимного дома, игнорируя вопли отца, что летели мне в спину. — А ну, стоять, Каха! Я кому сказал? Да плевать кому. Вообще, уже на все до звезды. Одна задача была выполнена. Теперь оставалось лишь добраться до Крапивиной, а там уже надеяться, что у нее есть уши и мозги. И что она умеет всем этим добром пользоваться. Хлопнул дверью. Прыгнул в тачку. И погнал к ней, раздражаясь оттого, что мне приходилось то и дело зависать в пробках. Да еще же и с пустыми руками явиться — это моветон. По пути заскочил, как и полагается, за цветами. Купил розы. Много. Надеясь лишь на то, что получать ими по лицу будет не больно. А дальше только из пункта А в пункт Б. Тачку бросил во дворе криво-косо, а там уж на предельном ускорении к ней побежал. Без лифта на тринадцатый этаж. У меня адреналина в крови было столько, что я бы сейчас и на Эверест за ней сбегал и даже дыхание не сбил. Подумаешь, несколько лестничным пролетов съесть — фигня. На нужном этаже оказался за несколько секунд, но позвонить в дверь Крапивиной не успел. Услышал глумливый смех той самой соседки, которая, завидев меня, пустилась привычно надо мной издеваться: — О, а вот и ты, голубчик. А я уж и соскучиться успела. Думаю, а где там этот неугомонный касатик пропадает. А он, глянь, за веником бегал. Красивый надергал, молодец. Жалко только, что зря напрягался. — Снова дома нет? — нахмурился я. — Снова, — кивнула бабуся. — Где на этот раз окопалась? — На соревнованиях она по этому своему... как там? Ну, кия-кия... — Карате, — поправил я с улыбкой. — Ага... — А где оно проходит, не сказала? — Сказала, — я радостно просиял, но почти сразу же и стух, — в каком-то дворце спорта. А фамилию дядьки, в честь которого этот дворец назвали, я и позабыла. Склероз, что с меня взять? — Ясно... Выдохнул я. Старушенция наконец-то отворила свою скрипучую дверь и скрылась за ней. А я пошагал вниз, на ходу решая, что прямо сейчас доеду до ближайшего мобильного пункта связи и прикуплю себе очередную сим-карту, которую еще не успела заблокировать Марьяна. А там уж снова хотя бы дозвониться до нее рискну. Но не пришлось. Стоило мне сбежать вниз и открыть тяжелую подъездную дверь, как я тут же нос к носу столкнулся с ней. С Крапивой... ---------- Глава 25 – Муля, не нервируй меня! Глава 25 – Муля, не нервируй меня! Марьяна Это шутка такая? Или у меня начались галлюцинации? Да вроде бы нет. Я сделала шаг назад, пару раз моргнула, искренне надеясь, что картинка перед глазами зарябит и смажется. Но нет. Передо мной все так и стоял собственной омерзительной персоной Каха Царенов. И не один, а с веником. И незамутненной верой в глазах, что он в очередной раз самоутвердится за мой счет. Я даже смогла улыбнуться, поражаясь этой крышесносной непосредственности. Нет, ну это надо же. Еще пару часов назад я у него была блохой, которую нужно было травить ядовитым дихлофосом. А теперь полюбуйтесь: царь-батюшка снизошел со своего недостижимого Олимпа до серой и убогой дочери продажной женщины. Воистину, как были феерично и непостижимо устроены больные мозги мажоров. Нормальным людям этого никогда не понять. Вот и я не собиралась этого делать. Хотя четко осознавала, зачем полугрузинский выхухоль тут нарисовался так, что не сотрешь. Стебануть ему меня нужно было. Кровь из носу! А потом ржать надо мной коллективно и с улюлюканьем. И знаете, наверное, я бы устроила ему веселые старты и бег с препятствиями на диком термоядерном ускорении. Но я была так эмоционально вымотана сегодняшним днем, что мне было тупо лень тратить последние резервы душевных сил на такое дерьмо, как Царенов. Хотя назвать меня невозмутимой скалой можно было разве что только с огромной натяжкой. Мне было больно смотреть на него. Вот такого идеального венценосного небожителя — рост, выправка, стать, смазливое лицо и чистая вера в то, что этот мир обязан крутится в ту сторону, в которую он пожелает. И я в том числе. Во мне кипела раскаленная ярость и изматывающая обида. И запредельная усталость. Наверное, именно из-за нее, я лишь усмехнулась, а затем кивнула и плюхнулась на лавку, приготовившись выслушать этого бессовестного человека. А там уж в последний раз высказать ему все, что я о нем думаю. И наконец-таки поставить точку в этом театре одного актера. — Вау! Какие люди и без охраны ходят. Ты недоговорил что-то, Каха? Или лично нужно было что-то доставить? Ну, давай, обменяемся любезностями, да разбежимся, — дурашливо поиграла я бровями, вытягивая вперед гудящие от перенапряжения ноги и складывая дрожащие руки на груди. И он начал говорить. Прям вот с места и в карьер. Полетела душа в рай. Про Лолу какой-то словесный понос понес. Про телефон свой многострадальный. Что гадости обо мне вообще все не он написал. Представляете? — Серьезно, что ли? — покачала я головой. И да, серьезно! Мол, пока касатик мыльно-рыльные процедуры наводил у себя в берлоге, у него, бедолажки, выкрали мобильный и опорочили. А так-то он ангел безгрешный. И вообще, ни в чем не виноват! Шок-контент! — Офигеть! Вот это да..., — поджала я губы. А Царенов будто бы и не замечал, что меня потряхивает от злого сарказма. И все не затыкался. И каждое его лживое слово было, словно смачный плевок мне в душу. Он явно держал меня за конченую дуру и искренне верил, что я с аппетитом слопаю все то дерьмо, что он на меня вывалил. Так еще и добавки попрошу. И я закончилась. Где-то вот как раз на том самом месте, где этот парень начал лить грязь на Толмачеву и именно ее обвинять во всех смертных грехах. И я просто подняла ладони вверх, призывая его закрыть рот. А затем не выдержала и рассмеялась. В голос просто. Я понимала, что это была уже своеобразная истерика, но, черт возьми, сколько можно было надо мной издеваться? Сначала этот урод попытался запудрить мне мозги и соблазнить, имея за спиной самую настоящую невесту. А потом, когда у него ничего не получилось, решил включить обиженку, которому не купили новую игрушку, и устроить мне травлю. Да не простую, а с подвыпердвертом, приплетая сюда мою маму. И сделал он это банально потому, что мог себе это позволить. А еще потому, что точно знал — ему за это ничего не будет. Скотина! — Каха, подожди! У меня есть уточняющий вопрос. — Да? — кивнул он, впиваясь в меня таким тяжелым взглядом, что у меня от него всю с ног до головы обсыпало колючими мурашками. — А вот ты мне скажи, Лола — она все-таки невеста твоя или как бы не очень? — Уже нет, — рубанул он рукой в воздухе. — Но была? — прищурилась я на один глаз, стараясь изо всех сил говорить ровно и не захлебываться негативом, который во мне бурлил, словно раскаленная лава в жерле вулкана. — Была. — Вот тебе и раз, — хлопнула я в ладоши. — Мара..., — сделал он шаг ко мне ближе, понимая, куда меня несет, но я не планировала больше слушать его детский лепет. — Нет уж, погоди, Царенов. Гляжу, ты жив, здоров и в меру упитан. Руки и ноги на месте, глаза тоже и даже ногти целы — никто их не выдирал и иголки под них не засовывал. А это, что значит? Это значит, что никто тебя не пытал, когда ты давал свое согласие на это ваше высокоранговое супружество. Верно? Взял и сказал всем, что возьмешь Лолу Толмачеву в жены и будешь уважать ее, ценить, как любой свой выбор. Ну, я это так понимаю. Или в вашей мажорской тусовке все иначе? Ах, да, вижу, что иначе. Только вот, походу, ни я, ни Лола были не в курсе всех этих правил без правил. — Я тебе все объясню! — нахмурился он. — Что именно? Что ты феерически переобулся в воздухе, потому что меня увидел и моментально занемог от любви, да? Втрескался — не оторвать, за несчастные, сколько там, две недели? Не смеши мои тапки, они и так смешные, Каха! — Все не так! — нервно потер он ладонью лицо. — Ах, не так? Значит, это в твоем стиле унижать Толмачеву каждый раз, когда у тебя при виде симпатичной мордашки в паху засвербит? Ну, да. Ну, да. Даже если ты не врешь, чему я, конечно же, не верю, то я могу понять эту бедную девчонку, которую угораздило стать твоей невестой. Ты же просто систематически ее доводил своими изменами, издеваясь над ней и убивая ее гордость. Потому что тебе приспичило, да, Каха? Захотелось! Прижало! — Я ей говорил, что... — Что? — с рыком перебила я его и взвилась на ноги. — Что позабавишься за мой счет и снова вернешься к ней под юбку? Типа, как: не переживай, Лола, эта блондинка — просто постельный эпизод. И вообще, хороший левак укрепляет брак. Так, Царенов? Марьяна — Какого хрена ты несешь? — гаркнул он, пытаясь подступиться ко мне, но я выставила перед собой руки, не давая и шагу ближе сделать. Пусть только попробует! Моя выдержка и так трещит по швам! — А ты? Тебе с ней, как с дерьмом можно обращаться, а она должна была все молча терпеть? Да пошел ты! И все эти жалкие оправдания унеси с собой, а затем утрамбуй их хорошенько в свой бессовестный царский зад! Внутри меня бушевал настоящий двенадцатибалльный шторм. Я ненавидела его! Ненавидела так сильно, что хотелось ударить. По смазливому лицу. До крови! Чтобы он хоть немного почувствовал то, что чувствуют люди, с которыми он играл в свои жестокие игры. Но больше всего я ненавидела себя. За то, что когда-то позволила ему приблизиться. За то, что разрешила этим идеальным губам целовать меня. За то, что где-то в самой глубине души, под слоем ярости, я верила, что в этом парне есть что-то хорошее. Я снова рассмеялась. — Боже, какой же ты жалкий, Каха. Ты просто ходячий мем! Ты облил дерьмом девчонку, которая поверила, что твое мужское слово, что-то да значит. А потом облил дерьмом меня. Просто потому, что ущемился. Маленький обиженный мальчик решил поставить наглую строптивую девчонку на место и организовал ей публичную порку. Думаешь, я не знаю, что та анкета на сайте и аукцион по продаже моей девственности — это тоже твоих рук дело? — Чего? — вытаращил Царенов на меня глаза, да так натурально, что я поразилась его актерскому мастерству. — Проснись, Каха, ты обосрался! Тебя слили, как воду в унитазе! — Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод? — огрызнулся парень, а я окончательно вызверилась. — Да! Ты! Конечный! Урод! — закричала я, выплескивая все свое бешенство и обиду. — Чего ты приперся сюда с этими трупами цветов, а? Давай, говори, чего тебе надо от меня? Чтобы я переспала с тобой? Сколько раз, м-м? Один? Пять? Десять? Сколько мне необходимо это сделать, чтобы ты закрыл свой гребаный гештальт и наконец-то отстал от меня? — Успокойся, — попытался он схватить меня за руку, но я лишь хлестко отбила его конечность и оскалилась. — Да пошел ты, Царенов! Я лучше сдохну, чем опущусь до твоего уровня, ясно? Пусть меня хоть каждый день обливают помоями в ваших этих чатиках, но я никогда даже близко не посмотрю в сторону тебя и тебе подобных! Просто потому, что ты — не мужик! Ты — пакость! Ты — паразит! Ты... Договорить я не успела. Меня перебил мат. Громкий! Трехэтажный. Наконец-то этого мажористого божка доставили мои речи. А потом Царенов смачно швырнул букет в урну и рассек ладонью воздух, заставляя меня замолчать. — Да все с тобой понятно, Крапивина, можешь дальше не рвать глотку. Мы врезались друг в друга глазами. Я — устало. А он — в бешенстве и с противной, циничной усмешкой. И то, что он наговорил дальше, просто вынесло меня в астрал, заполняя душу вязкой, стылой, перебродившей жижей острого разочарования. И да, я знала, что он вот такой — пустой. Но увидеть его истинное лицо было... Почему-то почти невыносимо. — А, знаешь, да, — рассмеялся он, а затем принялся с ядом цедить слово за словом, — живи теперь с этим. Я хотел тебя, Марьяна. И почти получил. С полпинка вообще, если бы тогда нам не помешала Вероника. Я бы тебя трахнул прямо там, стоя у стены в душевой. — Ну ты и мразь, Царенов! — покачала я головой, — Зато честный. Или что, разве ты не этого хотела, м-м? Конечно, этого, иначе ты бы не кончала на мои пальцы, — он издевательски ощерился мне в лицо, а у меня горло забил огромный, горький ком, который не давал мне вздохнуть полными легкими. Я дернула плечом и хотела было уже обойти его по широкой дуге и скрыться, но жесткие пальцы впились в мою руку, а потом меня с силой впечатали в холодную металлическую дверь подъезда. И лицо парня, злое и взмыленное, с расширившимися зрачками оказалось всего в паре сантиметрах от моего. Пока он и вовсе не боднул меня лбом. А мне дурно стало, потому что мы задышали с ним одним на двоих воздухом. Горячим. Тяжелым. Токсичным! — Куда побежала, красотка? Я ведь еще не всю честность на тебя излил. — Отвали, — брыкнулась я, но он только сильнее прижал меня своим поджарым, тренированным телом. Почти двухметровая туша полностью накрыла меня, не оставляя ни единого шанса вырваться. — Нет уж, мы договорим! — Сволочь! — Еще какая, — прошипел он, а затем преступно медленно, но неотвратимо и с улыбкой маньяка, сократил расстояние между нами и куснул меня за губу. А затем просто взял, пришпилил меня за шею и подбородок, заставляя запрокинуть голову. И накинулся в каком-то диком поцелуе, от которого у меня перегорели последние предохранители на моей многострадальной выдержке. И да. Да, черт побери! Он силой заставил меня открыть рот, а затем языком над ним надругался. Грязно! Жестко. Бесстыже! Глубокими, влажными толчками он снова и снова мучил меня. Рычал! И все продолжал издеваться надо мной. Накачивал своим запахом и вкусом. Кофе. Корица. Ненависть! Я пыталась вырваться. Отвернуться. Ударить его. Честно! Пыталась! И возможно, что-то бы да получилось, если бы меня не трамбовали пахом в дверь, полностью обездвижив. Если бы он не трогал меня везде. Если бы не стонал мне в рот, явно наслаждаясь этим оскорбительным процессом. И слезы унижения и злости почти хлынули из моих глаз. Почти... А потом этот демон все-таки оторвался от меня. Облизнулся с улыбкой победителя. А затем снова наклонился ближе и буквально прорычал мне в лицо: — Вот тебе еще одна правда, детка — первым здесь буду только я. Уяснила? Есть контакт? Нет? Ну, плохо, потому что, чем быстрее до тебя это дойдет, тем лучше. И нет — права выбора у тебя тоже нет, Мара. Или я. Или никто. Я все сказал. Выдал всю эту возмутительную ересь, а затем резко от меня отлепился и устремился прочь. Прыгнул в свою тачку и с пробуксовкой, газуя, вылетел с моего двора. А я осталась стоять, тереть рукавом губы, которые он испачкал, и думать лишь об одном. Обломится! ---------- Глава 26 – А по мне – так одной лучше! Хочу халву ем, хочу пряники!!! Глава 26 – А по мне – так одной лучше! Хочу халву ем, хочу пряники!!! Марьяна Я знала, что это было затишье перед бурей. Сердце где-то за ребрами валялось в ауте. Мозги ушли на перезагрузку. Легкие тяжело и надсадно качали кислород. А я сама планомерно отсчитывала ступени, поднимаясь на свой этаж, проигнорировав лифт. Мне было нужно это бесцельное перебирание ногами... Чтобы перетерпеть! Горящие губы. Афтершоки того, как Царенов трамбовал меня в холодный металл двери своим горячим телом. Его запах, что заставил мои рецепторы слететь с катушек. Его вкус, что я ненавидела... Уже будучи в квартире, разделась. Разулась. С психом! Прошлепала босыми ногами на кухню и рухнула на табурет, мысленно перематывая в голове все события этого безумного дня. Выпила чашку пустого чая. Заторможенно прикоснулась к своим саднящим губам, да так и зависла во времени и пространстве. Вздрогнула только тогда, когда домой вернулась мама. У нее сегодня был частный урок, пропустить который она не могла, а потому сразу после моей победы на татами, родительница горячо меня поздравила и убежала заниматься со своим учеником. Мама преподавала французский язык, имея собственную небольшую частную школу в этой сфере. Не то, чтобы это был прямо какой-то фееричный бизнес, но наша семья благодаря этому делу уже много лет оставалась на плаву. — Мару, детка, я вернулась! — пропела родительница из коридора. — Я на кухне, — крикнула я, щелкая чайником. А затем полностью сосредоточилась на болтовне матери, которая, на мое счастье, не заметила, что у меня что-то случилось. Она была настолько легкой и поверхностной, что никогда не видела дальше собственного носа. — Ты чего такая квелая у меня, м-м? — Просто устала после соревнований, — пожала я плечами. — Оно и понятно, — улыбнулась мама, принимая мои слова за непреложную истину. Верить им было удобно. Но я на нее за эту бытовую слепоту не обижалась. Наоборот! Ну, потому что, чем она могла мне помочь, если уж так посмотреть? С оханьем, аханьем и горестным заламыванием рук я бы и сама прекрасно справилась. Но она меня отвлекала. Рассказывала что-то о своей работе. О планах на следующую неделю. О том, что нам надо наконец-таки завести кота. А лучше двух. А потом, когда темы для трескотни моя мама исчерпала, то предложила мне завалиться вместе с ней на диван, где бы мы могли посмотреть какой-нибудь глупый сериал. Я возражать не стала. Казалось, что только это мне и было сейчас нужно — укутаться в плед, свернувшись в позу эмбриона, и уйти в режим ожидания, пока тело не перестанет мелко трясти от деструктивных, непонятных мне чувств. Пока в душе не осядет ил острого разочарования. Пока нервы не перестанут звенеть, оглушая меня. Пока я снова не стану прежней Марьяной Крапивиной, той, которой было все равно, что о ней подумают окружающие. В особенности, всякие бессовестные и бесстыжие мажоры, которых я совершенно точно не переваривала на дух. И был сериал. Какой-то... Кажется, я даже с мамой обсуждали его сюжетные повороты. Улыбалась на смешных моментах. Злилась на несправедливых. Вроде бы. Но это не точно... А потом, когда стрелки часов перевалили за девять вечера, она уснула. Я поняла это по тому, как посреди очередной серии ее тело дернулось, а она сама судорожно что-то пробормотала во сне. Я же с облегчением выдохнула, радуясь, что мне не нужно будет больше корчить из себя заинтересованного зрителя. Мне было все равно. Я выключила телевизор. А затем, казалось бы, бесконечную вечность пялилась в темный экран, ощущая, как за ребрами у меня невыносимо что-то воет. Свербит. Ноет! Я даже встала с дивана, пошаркала до кухни и отыскала в домашней аптечке обезболивающее. Выпила его поспешно, а затем опять прилегла рядом со спящей родительницей, ожидая, когда же подействует спасительная пилюля. Но время шло. А мне будто бы становилось хуже. «Первым здесь буду только я». От этого яркого, хлесткого воспоминания меня тут же бросило в жар. Затем также резко в холод. Зазнобило. А через секунду тело вновь окатило крутым кипятком. Да что же это такое, а? И не знаю, куда бы меня это странное состояние привело, если бы мой телефон внезапно не завозился, объявляя, что мне звонит какой-то незнакомый номер. С тремя шестерками на конце. Разумеется, я скинула вызов. Раз. Другой. Третий. На четвертом я была уже практически убеждена, что это мажористое недоразумение что-то забыло мне высказать и теперь решило домогаться до меня таким убогим образом, дабы окончательно выпить мне всю кровь и изговнякать вечер. Вообще, у Царенова к этому делу наблюдался неоспоримый талант. Но ведь и я была не пальцем деланная, а потому зарычала, наполняясь под завязку чистой яростью. Слетела с дивана пулей и бросилась в свою комнату, чтобы очередной гавкатней с полугрузинской ошибкой природы не разбудить мать. А там уж приняла вызов и рявкнула в трубку: — Алло? И тут же скисла, когда услышала тихий, надломленный и явно заплаканный девичий голос: — Марьяна? — Да. — Это Лола. Лола Толмачева. Прости, что звоню так поздно, но мне нужно... — Что? — Мне нужно с тобой поговорить. Ты не против? — Нет. Говори, — ответила я и скосила глаза на часы. Почти десять вечера. — Не так. — Что? — недоуменно переспросила я. — Лично. — Но... — Пожалуйста, Марьяна. Это важно! Очень важно! Клянусь, я бы не стала тебе звонить, если бы этот разговор можно было отложить. Я не отниму у тебя много времени, обещаю. Мне нужно-то всего пять минут. Пожалуйста..., — ее голос то и дело срывался в истеричные нотки. Я нахмурилась и потерла лоб ладонью. — Лола, послушай... — Говори адрес, и я приеду, — всхлипнула она, и я поняла, что если не уступлю, то мне окончательно вынесут сегодня мозг. Боже! — Ладно. Записывай... — Хорошо, — вновь спокойно выдохнула Толмачева. Я продиктовала свои координаты и отключилась. А спустя всего лишь двадцать минут получила сообщение с того же номера с тремя шестерками на конце: «Я внизу. Стою у твоего подъезда. Спустишься?» — Блин, реально приехала... — тихо выдохнула я. Лола Толмачева. У меня под окнами. В одиннадцатом часу вечера. После всего этого цирка. Что ж! Этот день явно решил добить меня окончательно... Марьяна Я не стала заморачиваться с переодеванием. Лишь накинула на домашний спортивный костюм куртку. Сунула ноги в кеды и торопливо спустилась вниз, дабы раз и навсегда поставить точку в этом марлезонском балете. Честно сказать, беседовать с Лолой мне совсем не хотелось, и я прекрасно понимала, что этот разговор мне не сулил ничего хорошего от слова «совсем». Почему? Да потому что тут без дополнительных сносок было очевидно, что Толмачева ко мне сунулась из-за Царенова. Из-за кого же еще? Уж точно не чтобы попросить меня дать ей списать алгебру. Ну, камон! Я нахлобучила на голову капюшон и толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда. Вышла на крыльцо и кивнула девушке, которая тут же ко мне повернулась. Я удивленно вскинула брови, так как лицо Лолы было прикрыто черной медицинской маской. — Привет еще раз, — сделала она ко мне осторожный шаг, но тут же опасливо заозиралась по сторонам. — Привет, — кивнула я. — Холодно, — поежилась Толмачева, сунув руки в карманы своей парки. — Да, — пожала я плечами. — Может, сядем где-то в тепло? Начинается утро в деревне... — Ты говорила, что не отнимешь у меня много времени, Лола. — Пожалуйста..., — проскрипела она, а я подавила в себе желание закатить глаза. Как мне все это дорого! — Хорошо. На углу дома есть кофейня. Пошли, — дернула я подбородком в нужную сторону и пошагала вперед, не утруждая себя проверками того, следует ли за мной девушка или нет. Спустя всего две минуты мы уже сидели за столиком в углу заведения и смотрели друг на друга. Толмачева мялась и поправляла волосы, наводила суету, вздыхала чего-то, будто подбирая слова, пока я многозначительно не глянула на часы. — Не знаю, с чего начать, — покачала она головой. Я же лишь поджала губы и для себя решила, что выжду еще ровно одну минуту. А там уж если эта девица не выдавит из себя ничего вразумительного, то просто встану и уйду. А она пусть дальше тут сиськи мнет. — Ладно, — прокашлялась она, — ладно, я вижу, что ты психуешь. — Славно, — криво ухмыльнулась я. — Короче, — Толмачева потрясла кистями в воздухе и шумно вздохнула, а затем наконец-то начала говорить. — Начну с матчасти. Не буду врать, я видела то видео в чате. А еще я знаю, где и когда его сняли — на той вечеринке, куда тебя привезли с мешком на голове, чтобы повеселить народ. И конечно же, вызверить твоего брата. — Брата? — хмыкнула я. — Да. Я говорю про Стаса Когана. Теперь же все осведомлены, в каком именно родстве ты находишься с небезызвестным Константином Рудольфовичем, — она на секунду всего притормозила и нахмурилась. — Постой. Или ты еще не в курсе, что Каха слил в чат все явки и пароли про тебя и… ну, все остальное? — В курсе, Лола. — Что ж, тогда я продолжу… Она специально сделала эту театральную паузу, на которую я намеренно не клюнула. Лишь ровно смотрела в ее глаза и ждала, что она скажет дальше. — Стас и Каха еще год назад были лучшими друзьями, Марьяна — прямо не разлей вода. Вместе учились в предуниверсарии, вместе отжигали на полную катушку. Они были так похожи. Как братья-близнецы. Оба красивые, богатые, притягательные, недоступные и... И очень вспыльчивые мальчики. За ребрами у меня кольнуло. И сразу перед мысленным взором всплыло злое лицо Царенова с воспаленными от ярости белками глаз. Он, жестко удерживая меня рукой за шею, шипел мне, что я, либо стану его развеселой постельной грелкой, либо буду никем — аутом, о которого все кому не лень, станут вытирать ноги. Либо он. Либо никто. — Знаешь, а ведь я защищала Стаса, когда случилась та история с его девушкой — Полиной. И вообще, не верила, что так может быть в нашей тусовке. Ты же в курсе, да? Ну, про то, что твой брат поднимал руку на девушек? И не раз... — И что? — откинулась я на спинку стула. — Каха тоже его защищал. С пеной у рта даже. Но когда вскрылась правда, притих. И с Коганом все связи порвал, благоразумно надевая белое пальто. Я искренне верила, что в данном конкретном случае поговорка даст сбой. Ну вот эта: скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. А нет... — Лола, к чему ты клонишь и при чем тут я? — устало вздохнула я и потерла виски. — Я хочу сказать тебе, Марьяна, что Каха оказался ничем не лучше Стаса. И в этот самый момент девушка резко стянула со своего лица медицинскую маску, а я охнула. И все потому, что губа Толмачевой была разбита и припухла. На скуле алела свежая ссадина, как от хлесткой пощечины. — Это сделал он, — прохрипела Толмачева, с трясущимся подбородком, а затем добила, — сегодня. Сразу, как приехал от тебя. Фант-мать-ее-тастика! — За что? — А ты сама, как думаешь, Марьяна? — истерично рассмеялась девушка. — Я ничего не думаю, Лола, — покачала я головой. — А зря. Потому что Каха тебя в покое не оставит. И меня не оставит тоже — это факт. Наши родители уже ударили по рукам. День свадьбы назначен. Ведется активная подготовка. В наш союз уже влили тонну бабла, рассчитывая собрать щедрый урожай. У меня нет выбора, понимаешь? Мы все равно поженимся. Без шансов! Уже летом. А потом оба улетим в Сингапур, получать самое престижное в мире образование, которое будет не чета тому, что может дать эта страна. Потому что нашим родителям важны лишь статус и деньги. А вот ты еще можешь спастись. Я сложила руки на груди и отвернулась, слепо смотря в окно, за которым начал моросить ленивый осенний дождь. А Толмачева все не затыкалась. — Я не хотела все это афишировать. Не хотела ехать к тебе и все это рассказывать. Но чувство женской солидарности взяло верх, Марьяна. Банально, чтобы ты не стала очередной Полиной Овсянниковой, которую отпинают, как подзаборную псину, просто за то, что она свое отслужила и надоела. А так и будет, если ты подпустишь к себе этого урода, вот увидишь. Потому что всем этим парням законы не писаны. Что Коган, что Царенов, что Исхаков, что Асхадов и вся остальная компания... Их отмажут папы, и концы в воду. — За что он тебя ударил? — перевела я глаза на Толмачеву, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как из глубины моей оглушенной шоком и усталостью души, поднимается термоядерный гриб ненависти и злости. — За то, что посмела вступиться за тебя, — задрала подбородок девушка. — А еще за то, что пообещала, что солью в сеть кое-какой компромат на Каху, который окончательно прикопает его доброе имя в сырой земле, если он от тебя не отстанет. — И что это? — прищурилась я. — Это бомба, Марьяна, — прошептала Толмачева, а затем всхлипнула и прикрыла лицо ладошками. А в следующее мгновение расплакалась навзрыд. — Он убьет меня, если я сделаю это! Он меня просто размажет! И никто не поймет, слышишь? Даже мои родители, потому что им все равно! Им плевать! Они меня продали Цареновым со всеми потрохами. Их, кроме прибыли, ничего не интересует. Только бабки, бабки, бабки! Моя мать увидела это и знаешь, что сказала? Что я сама довела Каху до такого поступка! Что это я виновата, а не он! Она подскочила на ноги и затихла всего на секунду, стирая с щек соленые подтеки слез. А затем сипло из себя выдавила: — Не будь дурой, Марьяна. Не слушай его сладкие речи — он все время будет мастерски врать тебе. Он будет издеваться над тобой, то притягивая, то отталкивая. И только для того, чтобы ты стала его послушной марионеткой. Скажет «люблю», а затем высмеет тебя на потеху всего института. Извинится, а через неделю снова что-то гадкое отчебучит. И он будет катать тебя на этих эмоциональных качелях до тех пор, пока ты окончательно не свихнешься. Вот что ему по-настоящему нужно от тебя — чтобы ты стала его добровольной рабыней для самоутверждения. Это было последнее, что она сказала. А затем поспешно выбежала из кофейни. Дверь за ней звякнула колокольчиком. И все стихло. Я же осталась сидеть на неудобном, жестком стуле. В моей голове было пусто и гулко. Выло только что-то такое безнадежное, отдаваясь болезненным эхо прямо за ребрами. Слова Толмачевой резонировали по моим натянутым до предела нервам, выдавая какие-то заунывные душевные рулады. Но я еще не могла их до конца переварить. Мое серое вещество будто бы наложило вето на то, чтобы я с головой погрузилась в их уродливый смысл. И сейчас я постигала все это дерьмо какими-то гомеопатическими дозами, чтобы не свихнуться вместе с этими безумными золотыми детишками. К черту! Я медленно поднялась на ноги. Кивнула бариста, который скупо мне улыбнулся. А затем вышла на улицу, где дождь уже вовсю хлестал по мостовой. Капюшон моментально промок, как и легкие парусиновые кеды. Они тут же набрали ледяной воды. Но я упорно шагала вперед, прокручивая в голове бесконечный набор колючих фраз. «Он тебя в покое не оставит...» «Первым здесь буду только я...» «Это сделал он...» «Права выбора у тебя нет, детка...» «Не слушай его сладкие речи...» «Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод?» «Этим парням законы не писаны...» Каждый шаг — как по горящим углям. А дальше подъезд. Лифт. Дверь моей квартиры. Автопилот. Я скинула с плеч мокрую курту и кеды. Пошлепала в ванную. А там уж планомерно содрала с себя все до последней тряпки и залезла в душевую, где выкрутила краны до упора и задохнулась под обрушившейся на меня холодной водой. Охнула. Зарычала. Но продолжала сидеть там же, обняв колени руками и крепко зажмуриваясь. Ждала. Пока вода постепенно нагреется. Пока станет обжигающе горячей. Пока смоет с меня всю копоть этого дня. Я ощущала себя испачканной. Вывалянной в грязи. Картинки минувшего прошлого калейдоскопом замелькали передо мной: как меня украли в парке, как привезли к Царенову в дом, как он предложил мне деньги за молчание, а потом подкатил ко мне свои бессовестные шары. Поцелуи под лестницей. В душевой. Кофе с утра. Билборды. Букеты. Неоновый след на соседней панельке и такая простая просьба всегда думать о нем. Угрозы. Его рука на моей шее. Разбитая губа Толмачевой. Все это мерзкой, липкой паутиной облепило меня с ног до головы. Въелось под кожу. Меня затошнило! Не знаю из-за чего даже больше. Может, из-за того, как невыносимо крутило кишки, когда я вспоминала, КАК именно Царенов меня целовал? Как прикасался — будто бы в последний раз? Как всматривался в мои глаза, а мне так отчаянно хотелось ему верить? Боже... Ну почему мое сердце не может просто замолчать? Чего оно сжимается так лихорадочно? Чего колотится так громко? От страха? Или от чего-то еще? Какого-то странного, неизведанного мне чувства — тягучего, горячего и постыдного. Мне было так от него плохо! Будто бы кто-то невидимый сдавил мне шею своей когтистой лапой. Сильно! На языке почувствовался отчетливый привкус гари. Я пыталась вдохнуть его полными легкими — но тщетно. А затем я неожиданно даже для самой себя сорвалась. И из горла вырвался сначала всхлип. А потом и долгий протяжный стон. А там уж я даже не заметила, как из моих глаз полились слезы. Молчаливые. Но такие горькие. Почему-то... Мне было так обидно! За себя. За маму. За свои какие-то совершенно дурацкие надежды. Боже! Я такая глупая. Такая наивная... Тело тряслось. Кровь кипела. Нервы рвались. А я закрыла себе рот ладошками. Но подступившую истерику сдержать уже была не в силах. Наоборот! Я будто бы отпустила себя, обещая клятвенно, что это будет первый и последний раз. Да, сейчас я проревусь, как следует, перегорю, а завтра проснусь с новым силами. А там уж всем покажу, где раки зимуют. Просто потому, что должна! И я выполнила это, данное себе обещание. Было сложно. Но я справилась. Я месяц за месяцем упорно шла вперед, игнорируя все удары, которые мне планомерно и хладнокровно наносили в спину. Я же четко видела перед собой одну-единственную цель — доучиться этот год. А там уж я никогда в жизни больше не увижу Каху Царенова. Он уедет за границу учиться в своем крутом институте, женится на своей ненаглядной Толмачевой, и я забуду все это дерьмо как страшный сон. Господи, пожалуйста, пусть это поскорее уже случится! Прошу… ---------- Глава 27 – Внимание! Родился нежный и лирический тост! Глава 27 – Внимание! Родился нежный и лирический тост! Марьяна Когда для меня все изменилось? Когда уже на следующий день Строгин перед началом занятий собрал большое собрание. Я на него не пошла. Каюсь — было банально страшно. Это я еще с виду храбрилась, что и в институте всю подноготную про мою маму разнюхали и слили в эфир. А как надо было с высоко поднятой головой выйти против глумящейся толпы, так сразу внутри мой стальной стержень дрогнул. Так было всегда. Так случилось и сейчас. Ничего нового по сути. Но почему-то на фоне того, что мое унижение смаковал бы до кучи еще и Царенов, было критически невыносимо. Я представляла, что встречусь с ним взглядами, и меня просто передергивало изнутри от явственного и ядовитого чувства неприятия. Я сослалась на болезнь. Наврала, не моргнув и глазом. А уже к обеду Рюмка по телефону с упоением рассказывала мне, что общий сбор был, как оказалось, в мою честь: — Офигеть, Марьяша! Ну ты прям как Сидни Суини*, да? — Ну, почти, — рассмеялась я, — только она занималась грепплингом**. — Не знаю, что это такое, но звучит круто! — зашлась восторгом подруга, а затем добавила. — Короче, ты теперь звезда и гордость института — Строгин всех проинформировал, что ты трехкратная чемпионка страны по контактному карате и обладательница черного пояса. Парни гудели от восторга. Зато девчонки притихли на возможный максимум. Но суть осталась одна — теперь ректор будет рвать за тебя пятую точку, так как твое имя на доске почета — это престижно. — Вау, — без особого энтузиазма потянула я, понимая совершенно точно, откуда дует северный ветер. Константин Рудольфович обложил врагов со всех сторон. Теперь злословить на мой счет стало реально чревато. Как бы то ни было, тогда от этой новости выиграли все: и вуз, и я, и Юлька, которая ни капельки не постеснялась прятаться за моей «широкой» спиной от своей врагини. Уже на следующий день я шла на пары с надеждой, что меня все-таки перестанут третировать и дадут возможности спокойно доучиться. И какого же было мое удивление, что так оно и случилось. Я будто бы стала неприкасаемой. Все стихло. Шушуканье за моей спиной сменилось осторожным молчанием. Я перестала ловить на себе взгляды, полные брезгливости и насмешливого любопытства. Никто никогда более не посмел даже вскользь при мне упомянуть мою маму и род ее деятельности в прошлом. Девочки меня откровенно побаивались. Парни же обходили меня по широкой дуге, будто бы я была заминированной террористкой-смертницей. И даже Каха не посмел более открыть свой грязный рот в мою сторону. Кто-то бы сказал, что я стала изгоем. Я же смотрела на это иначе. Позитивно. Я просто существовала в своем мире, на своей орбите. Училась, тренировалась, общалась с Сафоновой, и мне этого вполне хватало, чтобы чувствовать себя как минимум счастливой. До тех пор, пока глаза не напарывались на янтарный, сверлящий взгляд Царенова... Не то, чтобы он меня как-то по-особенному триггерил. Пф-ф-ф, нет, конечно. Просто я его полугрузинскую наглую морду на дух не переносила и каждый божий раз, когда видела его, у меня начиналась изжога. И несварение желудка еще тоже. И тахикардия с аритмией... И головная боль. Кстати, он так и продолжил крутить роман с Толмачевой. После незначительного разлада у влюбленных снова наступила тишь, гладь, да божья благодать. Они все также сидели вместе за одним столом на большой перемене. Лола по-хозяйски лапала своего парня, взгромоздившись на его колени, и с фонящей гордостью осматривала выводок конкуренток, что, как и прежде, пускали слюни на короля института. Стабильно раз в неделю Толмачева на глазах у восторженной публики совала язык в рот Царенову, а он ее не отталкивал. Наоборот! Очень даже активно обменивался с ней слюной. А потом исподлобья и тяжело смотрел на меня, как на грязь под своими ботинками. Ха-ха... Можно подумать, мне было дела до этих гляделок. Совершенно никакого! Мне было плевать на этого хрестоматийного лжеца. Так феерически фиолетово, что сердце каждый раз в его присутствии делало сальто-мортале, устав от этого царского мельтешения в моей жизни. А я сама каждый раз гадала, чего мне хочется сильнее: подойти к Кахе и врезать ему по смазливой роже или больше никогда его не видеть. Короткая передышка случилась на новогодние каникулы. Мы с мамой, как и планировали, улетели на Мальдивы. Вдвоем. Когана отправиться с нами так и не удалось уговорить. Чему я была несказанно рада, в отличие от моей расстроенной до слез родительницы. Ее, казалось бы, не радовало ничего. Ни белоснежный пляж с мелким коралловым песком, ни лазурный океан, ни роскошный отель, утопающий в тропической зелени. Ни даже бунгало на воде, где у нас был собственный бассейн и прозрачный пол, через который можно было наблюдать за морскими жителями. Мать упорно не сдавалась и почти весь отпуск хандрила из-за Константина Рудольфовича. Я же предпочла не обращать внимание на ее кислый вид. Я брала от этого отпуска все. И расстроилась лишь однажды, когда первого января Сафонова скинула мне пост с личной страницы Толмачевой. Вот тогда-то я словила тупой удар под дых. Не то, чтобы сильно болезненный. Но неприятный. Просто потому, что смотреть на счастье двух прибабахнутых на голову мажоров мне не очень-то и хотелось в первый день Нового года. А пришлось. Две семьи в сборе. Багамы. А вот и Каха в белом льняном костюме. Загорелый до черноты. И руки его обнимали и прижимали к себе Лолу. Они оба белозубо скалились в камеру, да так искренне, что у меня едва ли не случился на этом фоне заворот кишок. Я отшвырнула от себя телефон, как гремучую змею. А затем бесконечную вечность пялилась на горизонт, переживая внутри себя бурю. Потому что да, видя этих двоих вместе, меня стабильно и в моменте выносило за пределы эмоционального спокойствия. Я ежедневно прилагала тонну усилий, чтобы культивировать в себе железобетонное равнодушие. Потом видела их вместе — и все. Меня взрывало от ненависти! А Лола словно бы специально накидывала говна на вентилятор. Будто бы мне было мало ежедневно в институте смотреть на то, как эти двое лижутся и тискают друг друга, то там, то тут. О, она пошла дальше — и теперь при каждом удобном случае в раздевалках запоем обсасывала со своими подружками, какими эпическими темпами идет подготовка к свадьбе. Я же была вынужденным пассивным слушателем всех этих «занимательных» историй. — Это случится в Вероне, девочки! Само же бракосочетание пройдет в «Доме Джульетты». Представляете! Мы уже разослали тысячу приглашений, будет весь высший свет. Вот увидите — это будет событие десятилетия. Кстати, я заказала сразу три свадебных платья. И все три отшивают в модных домах Парижа! Меня тошнило от этой ненужной информации. Но неизменным было одно — я возвращалась домой после учебы и зачеркивала в календаре очередной прожитый в этом аду день. И ждала только одного — чтобы все наконец-то закончилось и весь пафосный мусор исчез из моей жизни. Только на этом честном слове я еще и держалась. А уж когда первый курс подошел к концу и последний экзамен был проставлен в зачетку, то едва ли от счастья в обморок не хлопнулась, понимая, что все — я почти отмучилась. Скоро наступит тот день, когда я проснусь с улыбкой на устах, просто потому что буду знать — Каха Царенов остался в прошлом. А впереди меня ждало только светлое будущее! О, да! И так меня бодрили все эти радужные перспективы, что я не заметила, как закрыла сессию на отлично. Коган был рад. А я-то как! Просто порхала, как бабочка! А затем отправилась с Юлькой выбирать себе платье на потоковую вечеринку первокурсников по случаю окончания учебного года, и чтобы, шагнуть в прекрасную и долгожданную жизнь без Царенова красивой и роскошной. Я купила себе сногсшибательный наряд цвета нуар. Лиф — полупрозрачный, усыпанный блестящими бусинами. Длинные рукава-фонарики. Пышная короткая юбка, расшитая блестками. И пояс — очень символичный — с массивной кристальной пряжкой в виде часов, словно бы моя жизнь этим вечером разделялась на до и после. А еще мне почему-то очень хотелось, чтобы Царенов увидел меня вот такой — вышедшей из нашего противостояния без ран и ссадин. Более того — я осталась победительницей. А он пусть и дальше существует в своем прилизанном высокоранговом мире, где все решают деньги, а не человеческое отношение. И да — вечеринка оказался просто потрясающей — началась живой музыкой и на теплоходе, который весь вечер катал нас туда-сюда-обратно по Москве-реке. А после мы все вместе завалились в ночной клуб, где танцевали и веселились до самого утра. Именно на этом моменте мы с Юлькой уединились на крыше клуба, переделанной под открытую террасу, где было тихо и безлюдно. Облокотились на поручни и смотрели на то, как солнце облизывало своими первыми лучами сверкающие башни Москва-Сити. — Надо бы желание загадать, — произнесла Сафонова. — Да? — удивленно вскинула я на нее глаза. — В прошлом году на выпускном было пасмурно. И рассвет встретить не получилось. А ведь это традиция. Так что, думаю, можно сейчас компенсировать это упущение, — пожала плечами подруга. — Что ж... Я кивнула, а затем широко улыбнулась и честно выдала, ни разу не покривив душой: — Мне для счастья-то в принципе многого и не надо, Юль. Хватит и того, что уже с завтрашнего дня перед моими глазами не будет мельтешить чванливая рожа Царенова и его преданной фанатки. — Так у них же свадьба через неделю, а потом они улетят на долгие годы в Сингапур, куда оба поступили в какой-то там крутой-прекрутой университет. — Скатертью дорога, — фыркнула я. — Не говори! Отмучились, — подняла ладонь Сафонова, и я тут же отбила ей «пять». — Аминь! Юлька рассмеялась. И я вслед за ней. Облегченно. Искренне. Будто бы наконец-то с плеч свалился многотонный груз, который я весь этот долгий учебный год тащила в одиночку. А затем я явственно ощутила, как чей-то пристальный взгляд скребет мне затылок. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Я резко повернулась и тут же по телу прокатилась озноб, а за ним сразу и огненная волна мурашек. И все потому, что позади нас стоял ОН — Каха Царенов. Как всегда идеальный до печеночных колик: высокий, поджарый, косая сажень в плечах, на голове короткий ежик темным волос. Руки в брюки. Крутой столичный перец. И он смотрел на меня так тяжело и с вызовом, что мне тут же стало дурно. Я хотела сразу же отвернуться, но почему-то не смогла. А он отполировал меня своими янтарными глазами, словно наждачной бумагой. А затем хмыкнул, развернулся и ушел. А я только тогда выдохнула с облегчением. — Топай, топай, мальчик..., — пробормотала я себе под нос, затем обняла Юльку и улыбнулась. Все! Занавес._______ *прим. автора: Сидни Суини - американская актриса. Получила широкую известность благодаря ролям в сериалах «Эйфория», «Белый лотос», «Острые предметы», а также в фильме Квентина Тарантино «Однажды в Голливуде». **прим. автора: грэпплинг - вид спортивного единоборства, в котором основное внимание уделяется захватам, контролю над соперником и завершению поединка досрочно с помощью болевых или удушающих приёмов (сабмишенов). ---------- Глава 28 – Паки, паки… Иже херувимы… Глава 28 – Паки, паки… Иже херувимы… Каха Отец орал как не в себя... Возможно, это в нем говорила горячая кавказская кровь. А возможно, я просто реально охренел. Кто знает. Но результат был на лицо: мой разгневанный родитель поставил меня к стенке и расстрелял. Ра-та-та-та-та! Пригрозил, что лишит наследства. Даже пугал тем, что отречется от меня, как от непутевого сына. Или сдаст в психушку, ибо я, видите ли, вдруг начал исполнять какую-то знатную херабору. Ни с того, ни с сего... Я же исправно слушал поток сознания Шато Царенова. И кивал, пока у меня не затекла от этого нудного занятия шея. Вот только отца несло — не остановить. — Если все дело в той незаконнорожденной девчонке Когана, то я, клянусь тебе, Каха, что костьми лягу, но перекрою вам весь кислород! — Если ты опустишься до войны с девочками, папа, — фыркнул я, — то давай сразу договоримся — я тебе больше не сын. И пусть на твоей расчудесной Толмачевой женится кто-то другой. Окей? Все мои слова дошли до тебя и усвоились? — Смотрю, у тебя голос прорезался? — Смотрю, ты меня не за того принял. Я не пешка, папа, чтобы меня двигать по шахматной доске, как тебе приспичит. — У нас с тобой был уговор! — взревел он и так стукнул кулаками по столу, что рамка с нашей семейной фотографией подпрыгнула и упала. Но меня, честно сказать, все эти показательные выступления нисколько не впечатлили. Меня до сих пор бомбило после встречи с Крапивиной. Я вообще ни о чем не мог думать, кроме того, как сильно ее ненавидел. За то, что она была такой красивой. Такой желанной. И такой мне недоступной. А-а-а!!! Я плохой я, видите ли. Обманул ее. Обидел... Пф-ф-ф! Да я вообще мог в сторону этой бешенной осы не смотреть. Мог! Легко и непринужденно! Сдалась она мне. Что мне девчонок было мало? Вон их, сколько вокруг меня вилось и никто, кроме этой строптивой гарпии, морду лица не воротил недовольно. Наоборот! Как пчелы на мед летели. Сами! И просить их было не нужно. А эта пусть и дальше выпендривается. И помнит — пока я не разрешу, ни один парень даже близко к ней не подойдет. А если попробует рискнуть здоровьем, то пусть бежит быстро. Без шуток... Так будет. И не потому, что она мне прям сильно была необходима. Ну точно! Просто это уже был вопрос принципа! Не более... — Ты вообще меня слышишь, Каха? — гаркнул отец, а я скривился. Нет, я его не слышал. Я опять не о том задумался. А ведь были вещи намного важнее Крапивиной. Я прекрасно понимал, что просто так мне свободы не видать. До июля мой старик и Толмачев придумают, каким именно способом мне выкрутить руки. С них станется, пойти даже на жесткие меры, банально потому, что они не привыкли, чтобы их планы кто-то рушил. Вывод? Придется терпеть. И исправно врать. Отыгрывать на публику так, чтобы никто даже близко не догадался, что в моей голове зреет простой и незамысловатый план всех поиметь. Во все щели! Эта была моя цель номер один. Именно поэтому я под отца в нужных местах прогнулся. И Толмачевой статус моей девушки вернул, попутно трахаясь направо и налево совершенно бессовестным образом. Где и с кого она меня только не снимала. Ревела чего-то даже. Умоляла. Требовала. Увещевала. Я же пускался во все тяжкие с еще больше прытью. Мне это стало, будто бы жизненно необходимо. Но! Я приходил на занятия, напарывался глазами на равнодушное лицо Крапивиной и словно бы на мине подрывался. Снова. Снова. И снова, черт побери! Уходил в отрыв, маниакально стараясь вытравить эту девчонку из головы. Но чем больше я дихлофосил свои явно поплывшие мозги сексом с другими телками, тем хуже мне становилось. Когда я понял, что моя фляга феерически подтекает? О, это случилось в феврале — в День всех влюбленных. Мне не было до этого праздника ровным счетом никакого дела. Одна лишь головная боль, учитывая, что Лола планомерно пыталась выесть мне чайной ложкой мозг, уговаривая пригласить ее на романтическое свидание. Я же лишь отмахивался от нее, как от назойливого и кусачего термита. А потом бац — и как гром среди ясного неба — я услышал разговор парней с параллели. И каждое их слово будто нашпиговывало меня тротилом. Осталось только чиркнуть спичкой. — О, ни фига, Темыч, ты кому клубнику припер? Еще и в шоколаде. Дай, попробовать, а? — Руки убери. Это для Крапивиной. Я ее сегодня на свидание приглашать буду. И все. Дальше я уже ничего не слышал. И не видел. Меня накрыло что-то темное, плотное и необъяснимое. И оно совершенно точно требовало крови. Наверное, я даже ощущал, как лопаются капилляры в моих глазах от этого внезапного деструктивного чувства. А еще за ребрами сердце на запредельных скоростях принялось качать вмиг загустевшую от стероидной ярости кровь. Жесть! Мне хотелось взять и засунуть гребаную ягоду в задницу этому недоделанному Казанове. А затем хорошенько ее там утрамбовать. И я бы все это сделал. Нет, серьезно! Но благоразумно решил на первый раз парня все же пощадить... Что я не человек, что ли, а монстр какой-то? Пф-ф-ф... — Слышь, Темыч, — обманчиво миролюбиво оскалился я, — а как ты с переломанными ногами на свидание идти собрался-то, м-м? В аудитории после моих слов тут же повисла звенящая тишина. Все уставились на меня с изрядной долей удивления. Все, кроме того сохранившегося и поверившего в себя придурка. А иначе, почему еще он решил, что может трогать то, что принадлежало мне? Мне одному! — Каха, — заблеял пацан, — я ж не знал. Я думал, что ты с Лолой. — Думать меньше надо, Тема, — подмигнул я ему. — А соображать больше. С того дня в институте укоренилось и проросло знание — Царь пасет Крапиву. Хотите честно? Я искренне верил, что после этого показательного выступления никто не посмеет даже одним глазом в сторону Крапивиной смотреть. Но нет. На небосклоне моей изрядно нервной жизни появился еще один отважный полупокер. Приперся в институт с букетом под Восьмое марта и давай исполнять. Ну и как бы сам виноват. — Вот это веник, Антоха! Высокоранговый. Кому дарить будешь? — терлись на крыльце парни из моей группы. Один из них новенький и глупенький — перевелся к нам всего неделю назад. — Марьяне с параллели, — восторженно потянул латентный труп, но тут же притих, видя, как пристально я утюжу его многообещающим взглядом. Конечно, он был еще не в курсе, что Крапивина у нас личность неприкасаемая. Но кто я был такой, чтобы не просветить касатика на этот счет, да? — Ах, этот Международный женский день, — улыбнулся я, — всех нужно успеть поздравить, всех порадовать. Про тебя, Антош, я тоже не забуду. Подарю абонемент к стоматологу-ортопеду. И не абы какой, а годовой. Прикинь! И нет, мне не было стыдно за свое поведение. Я бы даже сказал больше — мне было до звезды, кто и что подумает на этот счет. Главное — эффект и результат. Мара — моя. Я ее Face ID. И это не обсуждается! Если бы мне еще год назад сказали, что я буду отжигать подобную дичь, я бы не поверил. Но тогда я будто бы вошел в какой-то лютый штопор и каждый день только усугублял незавидное положение моих дел. На неделе меня катало на эмоциональных американских горках раз по десять, не меньше. Я, то ненавидел Крапивину за то, что она такая... Такая! То вдруг оказывался под ее окнами. Стоял, как баран, не в силах сдвинуться с места. Таращился на ту самую металлическую подъездную дверь, рядом с которой несколько месяцев назад насильно ее целовал. И дурел! А еще понимал или просто чувствовал своей неугомонной пятой точкой, что если еще раз прикоснусь к Маре, то все — тушите свет. Меня уже ничто не остановит. И никто. Всем будет плохо. Мне. Ей. Но я уже не нажму на тормоза. Я втоплю педаль газа в пол. Пока мы все дружно и эпически не расхреначимся в мясо! Наверное, только это и держало меня на расстоянии от этой черной мамбы. Как чертов оберег. Между разовым закрытием гештальта и туманным будущим я выбрал второе. Ну и еще, давайте не забывать о том, что я банально оставался на плаву, пока ей тоже было несладко. Так я думал... Дебил. А потом наступила вечеринка по случаю окончания первого курса. Опустим тот факт, что от крышесносного вида Крапивиной в охренительно красивом платье у меня едва ли не вытекли глаза. Перейдем сразу к жареному. К тому, что я под конец вечера изрядно так занемог. Уже на рассвете, не нашел ее среди толпы народа, что под звучные биты отплясывала на танцполе, и схлопотал небольшой сердечный приступ. А затем, как верный цербер пошел по ее следу. Пока не нашел ее в компании Сафоновой на крыше ночного клуба. И ей, в отличие от меня, было весело на этом празднике жизни. Пока я метафизически разлагался на атомы, держась от нее на расстоянии, Крапивина строила воздушные замки будущего, воображая, что по соседству не окажется моей персоны. «Мне для счастья-то в принципе многого и не надо, Юль. Хватит и того, что уже с завтрашнего дня перед моими глазами не будет мельтешить чванливая рожа Царенова...» Что меня взбесило больше всего в ее словах? Легкость, с которой она их произнесла. И облегчение, которым они были пропитаны. И собственные ощущения — когда ее ликующий голос, словно раскаленная игла, снова и снова вонзался мне под ногти. Что ж. Она ведь еще не знала, что я за нас уже все давно решил. Она искренне верила, что завтра наступит новый день, в котором я останусь в прошлом. Она даже не подозревала, что за прилизанным, вполне себе благонадежным фасадом Кахи Царенова скрывался отмороженный на всю голову псих. И у него для Марьяны Крапивиной были плохие новости. Очень плохие! Каха Что было дальше? А дальше было лето — быстрое, грязное и с кровавым послевкусием. Я ведь прекрасно понимал, во что превратится моя жизнь, если я оперативно не избавлюсь от Толмачевой. Причем точку необходимо было ставить сразу жирную и такую безапелляционную, против которой уже не попрешь. Я понимал, что меня за это замучит знатная отдача, но овчинка стоила выделки. Я сейчас-то от нее не знал, как избавиться. А что бы было потом, когда бы Лола стала моей женой? Да это бы было равносильно приговору на всю жизнь. Я бы уже не освободился от нее, а если и да, то мне бы это стоило намного дороже, чем сейчас. Жаль только, что это понимал лишь я один... Вывод? Пришлось отжигать на все деньги и как в последний раз. Готовился я заранее. Свадьба должна была отгреметь в Италии, в Вероне. Когда этот вариант предложила сама Лола, я чуть ли в ладоши не захлопал, понимая, как эпически она мне угодила. Разумеется, после этого ни у кого не возникло никаких вопросов, когда я сказал, что мальчишник буду гулять тоже за бугром. Ну и как бы… Смекаете, что я отчебучил, м-м? Да! Я собрал своих парней. Всех: Асхадова, Бенедиктова, Исхакова и Летова. И улетел, да вот только не в Европу, как всем рассказал. А в Африку! Если быть точнее, то в Танзанию — на Занзибар. Мы сняли там шикарную виллу на берегу Индийского океана и принялись безудержно тусить. А в день «Х» я записал своей невесте «кружочек», где популярно объяснил, почему ей не стоит грустить из-за того, что она все-таки не станет госпожой Цареновой. Да, я понимал, какая разрушительная цепная реакция последует за моим поступком. Но разве я один был в ней виноват? Я пытался все зафиналить мирно. Какие ко мне теперь претензии? И вот он я — загорелый, счастливый и дурной, лежал в гамаке и напалмом жег все договоренности между нашими семьями: «Лола, детка, прости, но сегодня я никак не смогу ждать тебя у алтаря. Увы, но у меня на этот счет есть совсем другие планы. Знаю, ты будешь чертовски расстроена и, возможно, даже захочешь поплакать по этому поводу, но я не могу позволить себе испортить твою жизнь. Ведь я не люблю тебя. И ты мне не нужна. Я представляю, что мы будем друг к другу прикованы этим договорным браком и мне становится тошно. Именно поэтому, чтобы спасти нас обоих от родительских амбиций и жажды наживы, я здесь. Далеко-далеко от тебя. А ты там. И сейчас ты пойдешь и придумаешь любую причину, почему свадьба между нами не случится. Верю, у тебя все получится. Удачи тебе! И пока…» Это был плевок в лицо Толмачева. Жирный. Смачный. Я прекрасно осознавал, что подобное оскорбление он уже переваривать не захочет. Так оно и вышло. Из меня сделали натурального негодяя, который был пойман с поличным накануне свадьбы с другой девушкой. А мне было плевать. Как и на то, что издержки всего этого цирка-шапито закрывала наша семья. Но себя виноватым я не считал, ни капельки. Я широким барским жестом всю ответственность за произошедшее возложил на отца и Толмачева. Это они были взрослыми, когда принуждали своих ДЕТЕЙ к династическому браку. Не я. Так что пусть идут далеко и надолго с претензиями на этот счет. А их было много! Просто овердофига! Прямо как из рога изобилия мне отсыпали. Во-первых, отец от меня отрекся. И лишил наследства. Во-вторых, ко всему, вернувшись из отпуска, я узнал, что все мои банковские карты заблокированы. В моей городской квартире на Якиманке поменяли замки. Машины, разумеется, у меня тоже теперь не было. Я остался гол как сокол. Что ж... Думаете, я расстроился? Пф-ф-ф, да уж куда там! Я был свободен — это было намного важнее, чем бусики-трусики! Тем более, я заранее готовился к такому повороту событий, а потому вместо родительского дома я отправился прямиком в квартиру, которая мне досталась от деда и на которую не мог раззявить свою алчную пасть мой разобиженный папаша. Вот там-то я и окопался, планомерно переходя ко второму акту моего, несомненно, феерического плана. А именно: я не собирался улетать ни в какой Сингапур. Больше нет. Я решил остаться здесь. Рядом с Крапивиной и цербером следовать за ней по пятам, пока ей не надоест от меня бегать. И пока она не выкинет белый флаг. А то, что это рано или поздно случится, я даже близко не сомневался. Все они ломались. До поры до времени... Что было дальше? Ну, надеюсь, не стоит говорить, что у отца от такого перестроения маршрута пригорело окончательно? Ибо да! Он-то сидел и ждал, что я прибегу к нему и начну посыпать голову пеплом за совершенный проступок, стану умолять понять и простить. И что я буду валяться в его ногах, упрашивая вернуть мне все преференции мальчика из дома Цареновых и щедрое содержание. А я вон чего удумал... Вот и пришлось мне встречать непрошеных гостей. Заявились оба — и отец, и мать. Первый в бешенстве и красный, как рак. Вторая в шоке и бледная, как простыня. И давай меня утюжить... А я все думал, вот в кого у меня такие дурные гены? Оказалось, что в папку. Потому что тот вообще не терялся и сыпал угрозами на полную катушку и ни в чем себе не отказывая, пока мама сидела напротив меня и пыталась надавить на жалость, стирая с воспаленных глаз скупые слезы. — Ты рехнулся, Каха! — горлопанил Шато, расхаживая по моей гостиной и зыркая на меня как на врага народа. — Ты с кем решил боевые действия вести, щенок? Со мной? Да я тебя бомжевать заставлю! Мести дворы — вот что станет твоим роскошным максимумом! Думаешь, эта квартира у тебя надолго? Я и ее у тебя отожму! Ты у меня по миру пойдешь, пока не одумаешься! Понятно? Собирайся лучше по-хорошему и лети в Сингапур! И учись там! А нет, так вот тебе мое слово: из вуза тебя вышвырнут и ни один другой во всей стране тебя не примет. Ясно тебе? Он на пару секунд замолчал, закашлявшись, а затем снова заорал еще пуще прежнего. — Ты будешь никем! Ты станешь посмешищем! Неблагодарная дрянь! Мы столько в тебя вложили. А ты нам на голову высрался! Ну, я тебе устрою «райскую жизнь»... Честно? Мне очень быстро надоело слушать весь этот словесный понос. Да и башка разболелась невероятно от криков и оров. Ишь! Напугал ежа голой жопой. Но только я было открыл рот, чтобы заткнуть родителя и попросить его пойти куда-нибудь на хрен со своими угрозами, как неожиданно подала голос все это время молчавшая мать. И она тем самым нехило так меня удивила. Ибо никогда, слышите, никогда она не шла против своего мужа. А тут выдала так громко, что отец поперхнулся на середине слова и удивленно замолчал: — Хватит! Она тяжело поднялась с кресла, а затем жестко отчеканила: — Видит бог, Шато, я очень люблю тебя и глубоко уважаю. Но клянусь, что разведусь с тобой, если ты продолжишь травить моего сына! — Лиля! — рявкнул отец, но мать отрицательно качнула головой и подняла ладони вверх, призывая его к молчанию. — Я все сказала! Это мой ребенок! И я его рожала на этот свет не для того, чтобы он стал твоей послушной марионеткой. Он вырос, Шато! И он ничем тебе более не обязан, кроме того, как быть счастливым. Ты свое последнее слово уже сказал — отрекся от него, лишил наследства, подарков и содержания. Каха за свой поступок тебе этим самым заплатил сполна. А если ты считаешь иначе, значит, нам с тобой больше не по пути..., — я видел, как дрожал ее подбородок, как блестели слезы в ее глазах, как она сокрушенно качала головой, смотря на меня с осуждением. Она не была на моей стороне. Она просто была матерью, которая защищала своего сына. Спустя всего несколько секунд дверь за Шато Цареновым громко хлопнула. А еще через минуту за ним последовала и мама, на прощание лишь смерив меня разочарованным, усталым взглядом. С тех пор прошло полтора месяца в режиме абсолютной тишины. Но я этим, честно сказать, даже не парился. Меня волновало совсем другое. Я ждал, когда закончится лето и наступит сентябрь. И там уж я снова увижу ее. Лицом к лицу... ---------- Глава 29 – О, тепленькая пошла… Глава 29 – О, тепленькая пошла… Каха — Гадость, будто бы кошки в рот насрали, — продрал я шары с утра и скривился. Повернул голову на бок и усмехнулся. Ну вот же, другое дело! Парни говорили, что я на блондинках помешался. А вот и ничего подобного, глядите — лежит себе красотка знойная, голенькая и мной заюзанная до невменоза. Брюнетка! А вчера была рыжая-бесстыжая. А позавчера... Да пофиг. Какая вообще разница, кто будет стонать подо мной завтра или на следующей неделе? Главное оставалось неизменным — я был молодым и свободным. И никакой одержимости у меня не наблюдалось от слова «совсем». Что же до Крапивиной? Пф-ф-ф, ну, жаль мне ее, конечно. Но, как говорится, жила-была девочка, сама виновата... Да и меня никак не напрягала такая «галочка», которую просто хотелось поставить на место. Даже наоборот! Пусть теперь ходит и крестится. Но себе я обещание дал железобетонное, что до ее строптивой персоны однажды дойдет с кристальной ясностью: Кахе Царенову «нет» не говорят. Что у нас сегодня на календаре? Ага, наконец-то первое сентября. Вот! Глядишь, за пару месяцев управлюсь. Благо безумная Толмачева больше в моем периметре не отсвечивала. Наглотавшись от пуза позором брошенной невесты, она забрала документы и все же перевелась в другой вуз. Я, конечно, надеялся, что она все же не изменит своим планам и свалит из страны в далекий Сингапур. Но, увы и ах. Хотя, положа руку на сердце, мне было лихо похуй, где там теперь отиралась эта личность. Главное — на приличном от меня расстоянии. А это что значило? Правильно, дети! На милые ушки Марьяны я смогу в кратчайшие сроки развесить такую волшебную лапшу, что она не успеет оглянуться, как свято уверует в то, что я — это не высокоранговая сволочь, а принц на белом коне. И меня, кровь из носу, нужно любить. И все мне дать. Во всех, мать ее, позах. Раком, боком, и с наскоку! А может, я пойду и дальше? О да... Я заставлю Марьяну Крапивину без памяти в меня влюбиться. По-настоящему! До дрожи в коленях и раболепного взгляда в ее зеленых глазах. Чтобы с моим именем на устах начинался ее день, и с ним же заканчивался. И чтобы даже в ее снах был только я. Я один! С такими благостными мыслями я и сдернул себя с кровати. Упал-отжался по обыкновению пятьдесят раз. И двинул в душ, где с мыслями об одной конкретной белокурой гарпии знатно подрочил. Нет, разумеется, можно было бы вернуться в спальню и спустить пар там с живым и сочным телом, а не посредством своей правой руки. Но не хотелось. Почему-то... И вот он я, помытый и побритый, свежий и с довольной улыбкой на лице вышел «в люди». А там картина маслом — полна коробочка. На диване в костюме Адама спал Асхадов в обнимку с какой-то сладенькой цыпой. А в кухонной зоне жадно хлебали свежесваренный кофе Беня и Лето, зыркая на меня воспаленными и явно еще нетрезвыми глазами. — Я до сих пор в дугу, — подтвердил мои догадки Артем, а я усмехнулся. — Соболезную, — кивнул я и огляделся. — Так, а где хозяин этой милой норки, до сих пор дрыхнет, что ли? — Обижаешь, — потянул Захар. — Он уже зарядку делает, — и кивнул в сторону гостевой ванной, откуда действительно слышались мерные шлепки тела о тело и протяжные девичьи стоны. Ну, круто. Кто-то дрочит с утра пораньше. Кто-то трахается… Да, мы вчера после клуба, где как-то заблаговременно начали праздновать начало развеселой студенческой жизни, завалились к Исхакову на афтерпати. Прихватили с собой девиц, и в такой расчудесной компании прекрасно провели время. Мероприятие из разряда священных, а потому мы его не тормозили. — А который, собственно, час? — вопросительно прищурился я. — Такой, где мы больше никуда не торопимся, — рассмеялся Беня, кивая на часы, висящие на стене, которые показывали, что праздничную линейку мы феерически проспали. — Да и плевать, — с дивана буркнул Марат и снова провалился в сон. Все дружно заржали, а потом точно так же коллективно забили на первый учебный день. Хотя, не буду кривить душой, если не скажу, что не дергался по этому поводу. Мне до зуда в костях хотелось полететь в институт и как минимум выбить весь воздух из легких Крапивиной, одним своим видом окуная ее в шок. Но не стал. Терпел. Разгонял предвкушение. Снова и снова рисовал в своей больной голове, как это будет. Как наши глаза с лязгом и искрами столкнутся в толпе. Как побледнеет ее лицо и дрогнут руки. А я буду улыбаться, видя все эти реакции, потому что только нажравшись ими от пуза, мне наконец-то станет по-настоящему хорошо. И я перестану чувствовать это мерзкое, совершенно деструктивное нытье где-то за ребрами. Ну и что сказать? Уже к вечеру того же дня я знал точное расписание Крапивы. Мои губы растянулись в довольной улыбке Чеширского Кота просто потому, что эта девчонка до сих пор была у меня на коротком поводке. У нас ведь был один факультет, но смежные направления. Сменные аудитории. Потоковые пары. Одна такая как раз была завтра. М-м-м... Красота-то какая. Лепота! Мотор в груди одобрительно заурчал. Кровь в венах вскипела, предвкушая охоту и то, как я планомерно буду загонять свою жертву в силки, пока она не выкинет чертов белый флаг. И все тело от этих грешных, но таких сладких мыслей тут же обсыпало огненными мурашками. Кайф! Кайф! Короче, как до утра дожил? Не знаю. Возможно, чудом. И на подсосе. А в институт не ехал. Летел! Аки супергерой. И чем ближе был к цели, тем сильнее изнутри начинал вибрировать, пока и вовсе не стал сам себе напоминать трансформаторную будку. Прекрасное ощущение! Все лето я словно обесточенный ходил, а тут, будто бы мою вилку снова вставили в розетку. И началось привычное броуновское движение ... Первые пары мимо меня прошло совершенно незаметно. Что я там не видел, верно? Гормональное безумие, залитое тоннами приторных духов и слащавых, предлагающих себя улыбок? Ну, такое — скукота смертная... В моей группе появилась новенькая и по совместительству царица египетская — рыжая, объективно красивая, с буферами уверенного третьего размера и ногами от ушей. Ее пришлось сразу же на старте и сильно обидеть. Почему? Потому что это был ходячий клон Лолы Толмачевой, а мне подобное счастье было мимо кассы. Удобные пятиминутки — этом моя тема. Но не более. Что дальше? На большой перемене, когда я уже от нетерпения напоминал полыхающий факел, позвонила мать. Сухо и предельно несчастным голосом поздравила меня с началом нового учебного года. Посетовала, что вчера никак не могла до меня дозвониться. Ну, еще бы! А еще уведомила, что в паркинге меня будет ждать подарок — новая машина от нее. Исключительно от нее. — Ах, ну да, — усмехнулся я, — отца же у меня больше нет, верно? — Вы оба просто упертые бараны, — процедила родительница, и я рассмеялся. — М-м, понятно. Так он слушает нас, да? Ну, что ж, в таком случае передай своему мужу, что мне такой папка тоже сильно никуда не упирался. Который не может вынести того, чтобы его старший сын жил счастливой жизнью, а не гнил заживо в договорном браке пусть даже и ради кучи бабла. Если ему так хочется меня перекрутить в фарш, то путь шуршит в лес. И с песней. — Каха... — А знаешь, я не гордый. Когда до отца дойдет, что детей не продают, то пусть позвонит — я возьму трубку. — Сын... — Все, пока! — Братья тебе тоже не нужны? Ты их с июня не видел! — закричала она, а мне только тогда стало стыдно. Но не до такой степени, чтобы начинать под кого-то прогибаться. — И кто в этом виноват? — рубанул я и отбил звонок, чувствуя, как поднимается внутри меня термоядерный гриб яростного протеста и перекрывающей злобы. В таком размотанном состоянии я и ввалился на последнюю пару. Под занавес перемены. Прямо в тот момент, когда звенел звонок, а преподаватель уже вставлял ключ в замочную скважину, чтобы тем самым показать студентам, кто тут главный. Конь педальный! Я отутюжил его многообещающим взглядом и совсем не мило оскалился тщедушному мужику средних лет и с намечающейся лысиной, как бы намекая, что так вести себя нехорошо. А там уж неторопливо перешагнул порог аудитории. Остановился. Сразу же, будто бы чувствуя ее на расстоянии, выхватил фигурку Крапивы на первом ряду. Кажется, тут же схлопотал сердечный приступ от ее красоты. Потом еще один, видя, как лицо Мары вытягивается от удивления. Словил фантастически приятную волну жара, что окатила меня с ног до головы от этой ее реакции. Подмигнул ей залихватски. И только тогда, довольный как слон двинул на свое место на верхотуре. О да, детка... Пристегивайся. Погнали! ---------- Глава 30 – Пасть порву, канай отсюда, рога поотшибаю, моргала выколю… Глава 30 – Пасть порву, канай отсюда, рога поотшибаю, моргала выколю… Кахи Начал за здравие, а кончил за упокой... Опустим момент, какой эпический провал меня постиг, когда уже на следующей перемене я сунулся к Марьяне, преисполненный святой и незамутненной верой в то, что она все-таки перестанет корчить из себя неприступную крепость. Но, если коротко, то да — меня послали. Максимально капитально. Уже и не припомню точно, что она, объятая злобой, шипела мне натуральной змеей. Кажется, что-то про то, что я хрестоматийный подонок. Что ни одна вменяемая девчонка в мою сторону даже близко не посмотрит. Что на мне пробу ставить негде. Что ее от меня тошнит. А мне, честно сказать, до звезды было на все эти слова, ибо я несколько затупил и завис, просто хапая ее неправдоподобно прекрасный образ. Нет, реально, стоял, улыбался, как конченный далбонавт, и размышлял на тему: что будет, если я ее прямо сейчас поцелую? Мне бы хотелось. Очень! Ну и как бы, где я, а где тормоза, смекаете? Хочу — значит надо брать. И я не стал более медлить ни минуты. Я просто шагнул к ней ближе, настолько стремительно, что Мара даже не успела сориентироваться и как-то помешать мне сделать то, что я задумал. Да и как тут помешаешь? Я — слетевший с катушек танк. И она — тонкий прутик. Короче, не было у нее против меня шансов. Абсолютно никаких. И я прихватил ее одной рукой за шею, а второй за волосы, а затем врезался в ее рот сразу взрослым, голодным и жадным поцелуем. Потому что, чего греха таить, я ужасно по ней соскучился. По ее крышесносному вкусу сладкой перечной мяты. По ее, выносящему меня в астрал, фруктово-цветочному аромату, одновременно невинному и чувственному. По ее злости и сопротивлению, что похлеще отбойного молотка разносили меня в мясо. Все это ударило в мою голову и опьянило в считаные мгновения. И я не слышал ничего! Было плевать на то, что я накинулся на Крапивину прямо посреди аудитории, под завязку набитой студентами. Вообще, фиолетово! Пусть видят, что я наконец-то до нее дорвался! Отмучился! Перестроил маршрут и круто повернул к девчонке, которая с нашей первой встречи принадлежала мне. Мне одному! Моя Крапива. Только моя! Вон же как меня от нее накрыло. Тело прошила ударная волна болезненного облегчения, и вместе с тем раскаленная судорога мучительного наслаждения прострелила меня до основания. Просто оттого, что я накачивал эту черную мамбу собой, целовал ее взахлеб, вжимал в себя, приходя в неописуемый и какой-то нездоровый восторг от этой близости. И мотор в моей груди захлебывался, качая густую, вскипевшую кровь. Но черт возьми, как же хорошо это было! Просто навынос! Даже несмотря на то, что Мара мне совсем не отвечала. Лишь замерла шокированным каменным изваянием на пару секунд, а затем принялась изо всех сил вырываться из моей железобетонной хватки. Зарычала мне в губы. И я тоже зарычал. Еще глубже толкнулся в нее языком — вылизывая ее и сходя с ума от какого-то неописуемого и запредельного чувства, что распирало меня изнутри. Оно рвало на куски. Оно же требовало не отпускать нашу добычу. Нет, еще немного... Еще чуть-чуть. А затем я как-то неожиданно схватился за пустоту. И скривился от хлесткого удара по щеке. Бам! Воу! А нормально она так приложила... Аж в ушах зазвенело. — Ты! — в омерзении отерла она губы и посмотрела на меня как на слизняка. — Ну я. И что дальше? — облизнулся я медленно и улыбнулся ей. — Гнусь! — буквально выплюнула она, чем невероятно меня повеселила. А затем смерила меня уничижительным взглядом и фыркнула: — Господи, ты ведь даже не догоняешь, насколько противен мне, да? Такой весь важный нарисовался. Такой весь на пафосе. Уверовал в то, что неотразим и тебе что-то тут перепадет? Да ты просто конченый идиот, Царенов! Неудачник, который снова и снова скулит под закрытыми дверями в надежде, что ему кинут обглоданную кость с барского стола! Мне просто жалко тебя, Каха. Потому что ты и сам жалкий, ясно тебе? М-м, кажется, в тот момент Крапивина наговорила себе на пожизненное. С ноги ворвалась в чарт моих стратегически важных приоритетов и уселась там на самой верхней позиции, как на трон, чтобы однажды я медленно, со смаком и с торжествующим хохотом затолкал каждое произнесенное только что слово обратно в ее грязный рот! О да, детка. Согласен. Это будет весело. В тот день начался обратный отсчет. Тик-так-тик-так, девочка моя... Я думал, что сломаю ее за пару месяцев. Но как же фатально я ошибался. Нет, сначала все начиналось чинно и очень даже благородно. Первые пару месяцев я просто изредка гонял от нее воздыхателей с параллелей, кто еще был не в курсе, что девушка категорическим образом занята. Двигал их, как пешки по шахматной доске. Не подумайте плохого, никакого криминала. Я был почти плюшевым мишкой. Милым, мягким и пушистым. Я подруливал то к одному латентному самоубийце, то к другому и просто ласково информировал их о том, что жизнь — боль: — Еще раз посмотришь на Крапиву — и будешь жрать через трубочку. Абсолютное большинство попадалось смекалистое и отваливалось сразу, большая часть еще с прошлого года была в курсе, что в сторону Мары смотреть категорически запрещено. Но были и более упертые персонажи, которые искренне верили, что могут что-то противопоставить против метра и девяносто сантиметров чистой ярости во плоти. Ибо да, меня бомбило! По жести! На пары — как на капельницы! Иначе, уже не вывозил. Воскресенье возненавидел, потому что в нем не было ее — этой мелкой гадины, которая пробралась под кожу и пировала там, поедая мои внутренности. А иначе, как объяснить тот факт, что мотор за ребрами все чаще барахлил и глох, а легкие то и дело отказывались качать кислород? И только в институте хоть немного, но меня отпускало. Видел ее — и выдыхал, получая какой-то извращенный кайф хотя бы оттого, что я являлся ее главным триггером. Каждый чертов раз, когда она вспыхивала в моем присутствии и недовольно поджимала губы, внутри меня разливалось ядовитое, но сытое удовольствие. Ей не все равно. Остальное было вторично! Каха Вот только я прекрасно понимал, что у нас тут были еще цветочки, ягодки пойдут сильно потом и гонять от Крапивы парней только с нашего факультета мне осталось недолго. А уж когда она в ноябре с Чемпионата Европы привезла золотую медаль по карате... На нее открыли охоту буквально все! И что там началось... Девчонки стандартно кинулись в неприкрытую зависть. А вот парни будто бы помешались. И каждый второй мажор начиная первым и заканчивая последним курсом поставил себе за цель заполучить эту дикую фурию в личное пользование. Вот где стартовали настоящие «голодные игры». Сначала я еще худо-бедно сдерживал этот бесконечный поток воздыхателей. Благо сама Крапива не тупила и не провоцировала меня на грех. А вот со второго полугодия мы с ноги ворвались в настоящую жесть, и мои костяшки перестали заживать в принципе. Воспитательные мероприятия проходили нон-стопом. Кто-то думал, что сохранился. Кто-то считал себя неуязвимым или неприкасаемым. Кто-то просто был дураком. Но я терпеливо объяснял всем и каждому, что они посмотрели влажным взглядом не на ту девушку. Разумеется, я стал частым гостем в деканате и первым кандидатом на отчисление. Строгин, помня мой прошлогодний подвиг, с максимальным рвением пытался меня прижать, точа на меня зуб. В преддверии Дня всех влюбленных я у него на ковре так вообще прописался на постоянной основе. Меня пытались образумить, объяснить, что применение грубой физической силы — это не есть хорошо. Что драться — это удел агрессоров, что неспособны найти правильные слова для мирного решения проблемы. А я ведь умный мальчик… Я кивал. А затем выходил за дверь и снова бил четко в нос и до блаженного хруста тому смертнику, который пытался протянуть руки к девчонке, что принадлежала мне. Пока не наступило хоть какое-то подобие тишины. Да, меня обходили стороной. И да, я привык к шепоткам за спиной. А еще я смирился с тем, что Марьяна смотрела сквозь меня, будто бы я был не парнем, а куском битого стекла. Это было затишье. Знал бы я только, что оно было перед настоящей бурей. И вот представьте себе ситуацию, когда звездец подкрался незаметно: весна, май, солнышко светит, птички поют, и моя Крапива идет по коридору института с блаженной улыбкой на устах и с увесистым букетом в руках. У меня тогда едва ли сдвиг по фазе не случился. Не заметил, как перемкнуло. Благо, Марат меня тормознул за плечо, да и Беня дорогу перегородил, похлопывая по щекам и призывая поймать долбанный дзен. — Тише, Каха, тише! Выдыхай, дружище! А у меня в башке ядерная война разбушевалась. — Кто? Посмел? — хрипел я изуродованным яростью голосом. А сам в шоке снова и снова проматывал картинку улыбающейся Марьяны. Она уже и из виду скрылась, а я не мог перестать вспоминать то, как она будто бы изнутри светилась, прижимая к груди этот чертов веник. Вот так! А от меня когда-то принимать ничего не хотела. И на свой счет я получал от нее лишь забористые оскорбления, да полные ненависти и неприятия, взгляды. Но чтобы вот так — с придыханием — хоть что-то! Хотя бы раз! Наверное, именно тогда по венам у меня и заструилась не кровь, а концентрированная серная кислота, что изнутри меня сжигала, оставляя после себя лишь перекореженный, обуглившийся остов. А уж когда я после пар увидел, как Крапивина садилась в безобразный фиолетовый кабриолет к какому-то прилизанному пижону, то и вовсе словил выстрел разрывным патроном прямо в лоб. И все. Все! Меня уже было не остановить. Хотя парни пытались. Асхадов что-то назидательно рычал мне в лицо. Беня призывал не ломать дров и успокоиться. А я, мать вашу, был предельно на фрэшике! Меня выжали до последней капли, как чертов лимон! Я весь учебный год искрил, как оголенный провод, и мне уже жизненно необходимо было сцедить хоть малую дозу внутреннего напряжения. Иначе бы меня просто порвало! А там бы и Крапивину задело, и не факт, что по касательной. Короче, поехал я за ними. Прыгнул в тачку и сел на хвост, пока мы всей дружной компанией не остановились у пафосного ресторана на Лужнецкой набережной. И так резануло меня по натянутым до предела нервам это резонирующее до тошноты ощущение, когда вокруг все цветет и пахнет, когда весенний воздух прогрет и пропарен, когда она улыбалась, но не мне. А я тут из-за нее гнил заживо! И уже ничего не помогало. Просто по нулям — телки не в кайф, дни рутиной тянулись, на зубах скрипел пепел разочарования. А ей было плевать! Совершенно... Рядом с ней был другой. Высокий. Холеный. С идеальной голливудской улыбкой и взглядом человека, которому в жизни никто не отказывал без явной на то причины. Я знал его по тусовке «золотых» мальчиков. Его звали Денис Воронин, и он был единственным сыном шишки из высшего политического дивизиона. Почти неприкасаемый. Почти... Потому что внутри меня с диким скрежетом выбило предохранители. И стоп-кран заклинило. И разум перекрыло. И я попер против течения. Снова! Ну, потому что не видел больше никаких других вариантов, кроме очевидного. Когда отдача замучает всех. — Хэй, Ворон! — окликнул я парня, который рискнул здоровьем приобнять мою девчонку. На секунду прикрыл глаза и спустил пар через нос, видя, как она вздрогнула, услышав мой голос. Но остановилась. Пришлось. Потому что и ее спутник тоже притормозил и обернулся. — Царь? — прищурился он вопросительно и дождался, пока я подошел ближе. Неторопливо. Намеренно нагнетая атмосферу надвигающегося ахтунга. Видя, как многозначительно Крапивина дергает за рукав парня. Как он успокаивающе ей что-то шепчет, а затем поднимает на меня насмешливый и самоуверенный взгляд. — Хотел чего-то? — хмыкнул он и поджал губы, а я кивнул. — Да, хотел. — Ну, выкладывай тогда скорей. А то мы тут на свидание опаздываем. И в травмпункт. — Денис, давай без драмы, ладно? Просто садись в свою машинку и уезжай отсюда. По-хорошему. Я тебя, как человека прошу. — А то что? — задвинул он Марьяну за свою спину, сделал на меня резкий выпад и рассмеялся мне в лицо. Объективно? Он был выше. Старше. Вот только я профессионально занимался борьбой, а этот пижон гламурно полировал свои «банки» в модном спортзале. Разница была настолько очевидна, что мне даже стало превентивно жаль этого бедолагу. Но, как говорится, он так старательно у меня выпрашивал «сладкого». Как я мог ему отказать? Никак. Я просто молниеносно протянул руку, схватил за грудки этого смелого, но глупого мальчика. И смачно зарядил ему в нос. Раз. Два. Три. Где-то на периферии моего сознания я услышал визг Крапивиной. Ее яростные, пропитанные ненавистью крики о том, что я психопат, что мне лечиться надо. Что я больной урод. А я не спорил. Я бил. Снова. Снова. И снова. Ибо да, черт возьми, кажется, до меня наконец-то дошло, о чем она с таким пылом мне говорила. Я действительно был болен. Ею. Что было дальше? Ну, я плохо помню. Меня совершенно точно от зубодробительной и перекрывающей все и вся ревности накрыл аффект. В голове запечатлелись лишь какие-то отдельные, грязно-кровавые картинки. Вот Асхадов скрутил поперек тела Крапивину и держал ее так, чтобы она не вырвалась и не попала мне под горячую руку. Но девчонка лишь брыкалась и слала на всех нас тонны забористых проклятий. Вот Бенедиктов с рычанием пытался меня оторвать от той фаршированной костями котлеты, в которую я превращал Дениса Воронова. Но я продолжал вколачивать свои кулаки в его чванливую рожу и твердить, что Марьяна — моя. И точка! Вот меня наконец-то двое охранников ресторана скрутили и уложили мордой в асфальт, когда тупой мажор уже даже не сопротивлялся мне, только повизгивал, словно резаное порося, и хрипел больше его не бить. А дальше... Ну, был полицейский воронок. Была каталажка. И эпический скандал тоже был. А потом приехал мой папаша. Взмыленный. Злой, как черт. Посмотрел на меня таким тотально уставшим взглядом и процедил на максимально недовольных интонациях: — Я здесь, потому что об этом попросила твоя мать. А еще потому, что ты носишь мою фамилию! И я не хочу, чтобы ты и дальше гадил на честь нашей семьи. Но вот тебе мое слово — это будет в последний раз. Дальше я за тобой дерьмо подтирать не стану! — Можешь и сейчас не стараться, — буркнул я и пожал плечами, отрешенно рассматривая разбитые в хлам костяшки пальцев. — Сядешь? Ну, значит, туда тебе и дорога. — Ок... — Ты хоть понимаешь, куда катишься, Каха? — рявкнул отец. — В ад? — усмехнулся я. — Ты человеку нос сломал! Ты выбил ему четыре зуба! У него порвана... — Да мне плевать, что там у него порвано! — гаркнул я, чувствуя, что я сам изнутри весь растерзан. У меня за ребрами зияла огромная незаживающая рана. Она давно воспалилась и загноилась. И я не знал, как и чем ее лечить. Медицина была бессильна! Я лишь мог обреченно признать факт ее наличия. А там уж скрипеть зубами и терпеть. Мне было физически плохо! И можно было бы подвести незавидный итог этой трагической эпопеи, если бы после всей этой истории в моей жизни не наступила мертвая, но тишина... Теперь даже самые отмороженные на голову персонажи обходили Марьяну по широкой дуге и за километр. До всех наконец-то и с предельной ясностью дошло простое правило: полезешь к Крапивиной — получишь по шарам. В буквальном смысле. Да и она сама будто бы отыскала мозги на полке и вложила их в свою черепную коробку. И больше не дергала разъяренного тигра за усы. Да, она по-прежнему не обращала на меня никакого внимания, но угомонилась. Полностью погрузилась в учебу. Куда погрузился я? Хороший вопрос... Но одно мне точно стало понятно: я себе врал. Все это время! Теперь я не мог думать ни о ком, кроме Марьяны. Люди вокруг меня смазались в одну уродливую черно-серую кляксу. Все перестало иметь смысл: телки, клубы, спорт, учеба. Я все делала на автопилоте, бездумно и не получая совершенно никакого удовольствия. Никто и ничто не вызывало у меня даже десятой доли того дикого, болезненного, но опьяняюще-сладкого напряжения, которое я ощущал при одном только взгляде на нее. Да, я сходил с ума от ревности. Да, я готов был калечить людей за одно только намерение. И да, мне было плевать, что я лишил Марьяну выбора. Но я уже не мог вжать педаль тормоза в пол! А когда последняя сессия второго курса была закрыта, я вдруг столкнулся с пугающей реальностью, что не увижу Крапивину целое лето до первого сентября. И меня вдруг прибило шокирующей и мучительной правдой. Это больше не было игрой. Марьяна давно перестала быть для меня просто «галочкой». И я сам перешагнул ту красную линию, за которой меня поглотила черная, токсичная и всепожирающая одержимость, которая уже давным-давно переросла все границы и теперь планомерно трепала меня, разрывая на куски. А еще нашептывала, что это только начало... Потому что я ведь даже не догадывался, что это персональное чистилище, в которое меня так эпически засосало, продлится еще долгих полтора года, до середины четвертого курса. Пока не закончится феерической задницей, в которую я полезу по собственной воле и с праздничным салютом... ---------- Глава 31 – В 19-м сонете Шекспир сказал Гуляй, Вася! Глава 31 – В 19-м сонете Шекспир сказал Гуляй, Вася! Марьяна — Нет, ну это ладно. Покажи мне сейчас хоть одного достойного парня. Все же, как из дурки сбежали, да? Но Лола-то куда? Я искренне верила, что в ее башке присутствуют хоть какие-то зачатки мозгов. Но нет! Ничего подобного! И это же уму непостижимо! Царь ее кинул в день свадьбы. Алло! Просто взял и сбежал со своей свитой таких же отбитых на голову дружков чилить на морях-океанах. А потом вернулся и снова прыгнул к ней в койку легко и непринужденно. Ну, это как вообще, скажи мне, Марьяна? Это — дно. Нет. Не так. Это — днище! Но сейчас меня интересовал совершенно другой момент: какого черта Каха Царенов не уехал из страны на долгие годы, чтобы учиться в своем этом Сингапуре или куда он там собирался поступать? На кой он снова нарисовался в моем институте? Во имя чего, господи? Бред какой-то... Но результат был на лицо — от шока меня плющило и колбасило! Я, поймавшая за лето абсолютный дзен и уверовавшая в то, что у меня началась новая жизнь без каких бы то ни было раздражителей, сегодня со всей дури вляпалась в очередную кучу дерьма. И подложил мне ее не кто иной, как человек, при виде которого у меня перманентно начиналась термоядерная изжога. Хотя какой с него человек? Так — гнойный аппендицит. И мятный вкус его поцелуя до сих пор огнем жег мои губы... Фу! Сердце от воспоминания того, как это было горячо и нагло заколотилось где-то в горле. Бум! Бум! Бум! Будто бы внутри меня поселилась какая-то прожорливая тварь, которая при каждом упоминании имени Царенова начинала выгрызать тоннели в моих внутренностях и устраивать таранную атаку на мои ребра. А тем временем Юлька Сафонова продолжила травить байки из склепа, размахивая вилкой с куском остывшей котлеты. А я сидела, вцепившись онемевшими пальцами в край подноса, и пыталась не позволить себе скатиться в пучину полнейшего отчаяния. Нет, ну вот за что мне это все, а? — Мне тут сорока на хвосте принесла, что он из-за этого и не уехал никуда, Марьяш. — Что? — дернулась я и посмотрела на подругу вопросительно, а та лишь пожала плечами и фыркнула. — Ты меня не слушала, что ли? Я же тебе еще в августе рассказывала, что Каху отлучили от семейной кормушки из-за его выходки со свадьбой. И не абы как отлучили, а лишили наследства. Отец отрекся от сына и даже выгнал его из дома, забрав ключи от машины и безлимитные банковские карты. И теперь наш Царь кукует где-то в зачуханской квартире, что досталась ему от деда. Точно... Что-то такое припоминаю. Но, блин! Еще летом я дала себе обещание, что больше никогда и ни за что не буду думать про Каху Царенова и все то, что он со мной сделал. Что навсегда вычеркну его из своей памяти, а остатки дурных мыслей аккуратно и скрупулезно смету в совочек и выброшу в мусорное ведро. Ибо там им, собственно, и место. И у меня почти все получилось. Я снова дышала полной грудью. Я практически забыла, каково это чувствовать, когда этот парень таранит мой рот своим языком. Я не вспоминала жар его тела и то, как меня обсыпало в его присутствии колючими, огненными мурашками, стоило нашим взглядам напороться друг на друга. Царенов остался в прошлом. А теперь весь мир в одночасье перевернулся с ног на голову. И на меня вдруг разрушительной волной цунами обрушилось озарение: он все еще здесь! Он мне не приснился! Каха продолжит учиться тут. Каждый божий день станет ходить вместе со мной по институтским коридорам и пить мне кровь на парах. И это будет длиться годами! У меня в моменте горло забил огромный прогорклый ком отчаяния. И кишки скрутило так резко и сильно, что я едва ли не сложилась пополам, настолько мне стало физически плохо. Потому что я понимала совершенно точно — этот парень не оставит меня в покое. Он будет продолжать свои жестокие игры. Это был тупик! Западня! — Ну что, — помахала Сафонова салфеткой перед моим лицом, — будем делать ставки? — Какие ставки, Юль? Ты о чем? — нахмурилась я, не понимая, о чем толкует подруга. А потом, как поняла... — Ну, то, что Царенов снова попробует залезть тебе в трусы — тут и ежу понятно, да? — пожала она плечами и улыбнулась. — Ему ты такая красивая и неприступная все равно, что вызов. Пока не запишет тебя в свой бесконечный список использованных пятиминуток — не успокоится. Затем задумчиво постучала указательным пальцем по нижней губе и стрельнула в меня насмешливым взглядом. — Можно, конечно, поразмышлять, сдашь или не сдашь ты ему в конечном счете свою крепость. Но и тут как-то все просто. Разумеется, не сдашь. Ты ведь не конченая дура раздвигать ноги перед парнем, который в прошлом проехался по тебе танком, да еще и не один раз. Верно, Марьяш? — Юль, что-то у меня мигрень разыгралась от этого разговора, — скривилась я и потерла виски, но Сафонова уже взобралась на свою метафизическую табуретку. — Да брось ты! — фыркнула она. — Разве тебе неинтересно, когда все же наш блудливый мартовский кот женится на своей тупой, драной кошке? Потому теперь мы точно знаем, что Царь остался в стране только поэтому — no money, no honey. Сингапур стоит бабок, которых у него больше нет. Ну и, конечно, ради того, чтобы заслужить прощение Лолы, которая до такой степени опозорилась, что перевелась в другой вуз. Ну и вернуть себе расположение своего отца тоже было бы неплохо. Ибо, сама понимаешь, на голую стипендию особо не пошикуешь. Так вот — я ставлю на то, что в следующем году свадьбе точно быть. К гадалке не ходи! Я фыркнула, а Сафонова продолжила вещать. — А почему, собственно, нет? Это же только в глупых мелодрамах такие мажоры, как Каха, посылают своих предков и гордо уходят в закат, делая из себя с нуля конфетку. Да и мотивация для подобных отважных дел необходима. А откуда она у такого, как Царь? — Эго, — поджала я губы. — Вот именно. Он ради этого слова из трех букв и на Бабе-Яге женится, лишь бы его задница была в тепле. А тут переломанная им в трех местах Лола его ждет, которая ради него готова и левую почку продать, лишь бы этот бабник стал ее законным супругом. — Да и черт с ней, — устало потерла я глаза. — Слушай, а это мысль! — приложила ладошки к щекам Сафонова. — Может, он для этого все издевательства над Толмачевой и исполнил в день свадьбы, чтобы окончательно зафиналить ее превращение в послушную и на все согласную куклу? Ну и чтобы она тут под ногами у него больше не путалась, а спокойно училась где-то там, в другом универе, а? — Плевать, Юль. И давай сменим тему, пожалуйста. Много чести целую большую перемену посвящать разговорам про этого придурка, — закатила я глаза, чувствуя, как все мои внутренности обожгло серной кислотой, а на языке ощутился четкий привкус пепла. Но я лукавила... Мне было не плевать. Даже близко! Марьяна Меня почему-то, пока какой-то неведомой причине от ежедневного мельтешения Царенова перед глазами все больше и больше триггерило. Словно бы раскачивало на каких-то адских каруселях. Я силилась понять почему. Что мешало мне просто взять и выкинуть этого парня из своей головы, как что-то незначительное? И я лезла в сеть и находила его страницу, а затем зависала на его портрете, стараясь постичь смысл происходящего. Сдался мне этот чванливый, напыщенный индюк? Да, он пытался меня укусить снова и снова. И да, он отравлял мою жизнь. Ну и что? Почему я не могла отмахнуться от него, как от назойливого комара? Почему меня трясло всю пару, стоило ему только пройти мимо, задев меня плечом по касательной и обваривая мои рецепторы своим ароматом? Почему в черепной коробке мои мозг превращался в стекловату, стоило Царенову улыбнуться мне своей фирменной самоуверенной улыбкой и ляпнуть что-то из разряда необузданного? Типа: — Давай мы просто начнем все с чистого листа, Мара? Ты и я. Сегодня вечером. Никаких разговоров, просто посидим рядом, съедим два здоровенных ведра сладкого попкорна и посмотрим какой-нибудь дурацкий фильм на последнем ряду кинотеатра. А потом я тебя провожу домой и в темноте твоего подъезда поцелую. Нежно. Едва касаясь губ. Так, чтобы до тебя наконец-то дошло, что я готов на все, лишь бы ты стала моей... О, этот парень умел мастерски ссать в уши. Если бы я не знала, насколько он гнилой и испорченный мерзавец, то могла бы купиться на все эти старые песни о главном. А так, только улыбалась, слушая очередной поток словесной диареи: — Ты в курсе, что я ненавижу воскресенья? Да, так и есть. А знаешь почему? Потому что в них нет тебя, Мара. Нет возможности сидеть там, на верхотуре и зависать на то, как ты грызешь колпачок на своей ручке. Нет огня по венам. Нет ровным счетом ничего! Сначала у меня еще получалось худо-бедно от него отбиваться. Шипеть разъяренной коброй, объясняя, что его корявые выгибоны в мою сторону абсолютно мимо кассы. И смотреть на него так, будто бы Каха был пустым местом. Хотя, по сути, для меня так оно и было. В этом новом мире, не ограниченном стенами элитной гимназии, появились и другие мальчики. И я подумала, что, если у меня появится кто-то смелый, умный и отважный, но Царенов от меня наконец-то отвалит. Отличный был план, если бы не пара существенных «но». Во-первых, Царенова реально боялись. Во-вторых, никто так и не смог зацепить меня настолько, чтобы я могла вообразить себе с придыханием ситуацию, где бы кто-то из всех этих ухажеров сподобился сунуть мне язык в рот. От таких радужных перспектив меня сразу передергивало от неприятия. И внутри, за ребрами поднималась волна глухого раздражения просто потому, что все вокруг казались мне пресными и неинтересными. А потом я привезла с Чемпионата Европы золотую медаль, и из Царенова будто бы кто-то выдернул чеку. И понеслось... Не проходило и недели, чтобы между нами не случались какие-то стычки. А потом я с ужасом поняла, что этот зарвавшийся золотой мальчик от слов перешел к делу и банальной демонстрации силы. Это было подло. И низко. И не по-спортивному. На него ведь не нападали! Зато Царенов сносил любого, кто пытался хотя бы намекнуть мне на симпатию. Однажды он на моих глазах сломал парню два пальцы только за то, что тот попытался заправить мне выбившуюся прядку волос за ухо. Просто подошел и с полнейшим покерфейсом сделал это, прямо посреди белого дня, в институтском коридоре. А затем повернулся ко мне и спокойно выдал: — Мара, ты меня лучше не доводи. Я и так держусь на честном слове. День всех влюбленных. Восьмое марта. Царенов изговнякал мне все праздники своим неадекватным поведением. Зашвырнул в урну подаренный мне букет. Я в ответ кинула туда же и его чертов веник, который он пытался мне всучить взамен. Потом этот неуравновешенный австралопитек сломал нос парню с третьего курса, который решился пригласить меня на свидание. Дальнейшие агрессивно-маниакальные выходки полугрузинского царька смазались в одну безобразную грязную кляксу. Все это было ужасно... А потом, уже в конце апреля со мной случился Денис Воронов. Он знал, что Царенов «слегка шизанулся на мой счет». Да и давайте честно, весь институт был в курсе, что у меня есть больной на голову сталкер. А тут такая вера в себя! Денис говорил, что его Каха тронуть не посмеет. Что скорее того отдача замучает. И вообще, пусть только попробует рыпнуться и ему быстро объяснят, что он далеко не на верхушке пищевой цепи. Я поверила. Дура! А спустя две недели пришла в больницу к избитому Воронову. И глазам своим не поверила, потому что он мало походил на того красивого, улыбающегося парнишку, что так самоуверенно со мной флиртовал. И он хриплым, изломанным голосом сообщил мне довольно-таки закономерные в той ситуации вещи: — Прости, Марьяша... Ты классная... Правда, но...Я тебя не потяну. Извини. А меня от его слов накрыло. Но не потому, что парень пасанул и уступил, когда получил по зубам. Пф-ф-ф, вообще нет! Мне было стыдно от самой себя. Ведь я знала реальное положение дел. И степень сумасшествия Царенова я тоже понимала, но вновь вошла в эту бурную реку. А ведь оно мне было и не надо! Понимаете? От слова «совсем»! Вся эта нескончаемая вереница мальчиков была для меня лишь белым шумом, и никто из них мне не нравился настолько, чтобы можно было сказать, что все эти разбитые носы и выбитые зубы пострадали не зазря. С моей стороны это было глупо. И низко. Ведь я лишь мелочно хотела с чужой помощью утереть нос зарвавшемуся Царю. Не более. А что по факту? Этот бойцовский клуб просто продолжится, если я не буду умнее и не включу полный игнор. И однажды одному конкретному Альфа-Кебабу просто надоест за мной таскаться. Это ведь неизбежно, ибо ничто не вечно под луной. А пока... Я решила, что Каха больше ничего от меня не получит. Ноль эмоций. Ноль реакций. Пусть хоть захлебнется своей желчью — он так и останется для меня никем. Это ведь так просто не смотреть в его сторону. Не вспоминать. И не думать. Мне нужно было просто не отвлекаться на глупости и сосредоточиться на том, что действительно было важно — на учебе. На будущем, в котором не будет всяких надоедливых королевских тараканов. Да и время все за меня по местам расставило. Здесь пятиминутка. Там восторженные девчачьи визги. Тут влюбленные шепотки. Каха Царенов был верен себе и регулярно топтал свой курятник, не забывая практически ежедневно напоминать мне о том, что все в его руках. А я — так вообще на цепи. И если я хотела освободиться, то должна была прогнуться. И принять коленно-локтевую, став одной из его многочисленных постельных грелок. Но я не прогибалась. Я заковала себя в невидимую броню и стала стойким оловянным солдатиком. И продержалась очень-очень долго, вплоть до четвертого курса. Пока в мою жизнь не вошел Никита Астахов, который заставил поверить меня в то, что бояться больше не нужно. Так вот... Зря я это сделала! ---------- Глава 32 – Летать не умеют, стрелять – тоже пока не умеют. Но – орлы! Глава 32 – Летать не умеют, стрелять – тоже пока не умеют. Но – орлы! Марьяна С Никитой мы познакомились в конце лета перед четвертым курсом. В нашем карате-клубе закоротила проводка и случился небольшой пожар. Его быстро потушили, и никто не пострадал, но основные помещения пришлось закрыть на ремонт. А тренироваться где-то же было нужно. Вот нам и нашли временное пристанище в спортивном комплексе неподалеку. Тут же проводили свои бои и боксеры. Я помню, как это было. Август. Ливень как из ведра. А я без дождевика. Астахов галантно предложил мне половину своего зонта, чтобы я могла добежать до машины с водителем. Мы перекинулись парой слов и разошлись, а потом какое-то время просто здоровались друг с другом. Не более. И где-то лишь через месяц только стали общаться ближе. Мы после тренировки зашли с девчонками в ближайшее кафе. За соседний столик сели кампания парней, которые были уже шапочно нам знакомы. Один из них был Никита. Мы обменялись кивками. А потом уж не знаю как, но разболтались и сдвинули столики, чтобы быть поближе друг к другу. Так и начали общаться. Я узнала, что Астахов старше меня на два года. И что ходит он в эту секцию лишь спарринговаться, а плотно тренируется в другом месте, у частного тренера и вообще серьезно занимается боксом, а не машет кулаками забавы ради. Я тоже рискнула похвастаться своими успехами на татами. Так и спелись. А потом парень задал мне в принципе закономерный вопрос: - Почему такая красивая девушка до сих пор одна? А я, возьми, да и вывали на него всю правду. - Потому что я не хочу, чтобы кому-то снова выбили зубы и сломали нос. - Воу! - ошарашенно выпучил на меня глаза парень. А затем уточнил: - Отец строгий, что ли? Если бы… Пришлось объяснять более подробно. И я особо не стала скрывать от Никиты, что за моей спиной перманентно маячил неадекватный персонаж, который с чего-то решил, что я его собственность. Ну, потому что, зачем мне новые неприятности? Да и жалко было парня. Объективно ведь красивый: острые скулы, квадратная челюсть с ямочкой на подбородке, легкая горбинка на носу – след боевой славы. Высокий, всего на пару сантиметров ниже Царенова. Статный. Плечи широкие, движения уверенные. Он не суетился, и это в нем подкупало. Он знал себе цену и был уверен, что не продешевил. И глаза его, серо-голубые, смотрели пронзительно и ровно. И только один был существенный минус – стригся Никита, как мой персональный ночной кошмар – под короткий русоволосый ежик. А в остальном же… Мечта, а не парень. С ним было приятно общаться. Он прекрасно и не плоско шутил. Не смущал и не бесил меня чрезмерными подкатами. И вообще, вел себя… Правильно. Не давил. Не смотрел липко. Не заставлял меня нервничать, что наше общение слишком рано выйдет за рамки чего-то большего, чем просто дружеский треп. А мне это только и было нужно, потому что я смотрела в серые глаза Астахова, а видела почему-то карие – Царенова. И все сравнивала зачем-то этих двоих. Смех. Запах. Манеру держаться. Это было так глупо. Где хороший парень Никита, и где плохой – полугрузинский прохвост? Да уж… Но сердце мое боялось чувств. Оно будто бы остерегалось кинуться в омут с головой. Оно чего-то выжидало, прислушивалось к себе. В панике замирало, замечая улыбающегося Царенова в институте. Дрожало нервно, когда я видела, как он усаживал в свой здоровенный черный «Гелендваген» очередную влюбленную в него дурочку. И оно же заставляло мою кожу генерировать целые полчища мурашек, когда наши глаза с болезненным лязгом напарывались друг на друга. Но мне так отчаянно хотелось вырваться из этого порочного круга, где, куда ни сунься, на меня рычал озлобленный, обезумевший цербер, не давая мне свободы. Я мечтала, чтобы он более никогда не приходил ко мне во сне и не напоминал, как он умеет сладко и грешно целоваться. Сжимать в своих руках. И шептать своим хрипловатым голосом, как сильно я ему нужна. Я так жаждала от всего это избавиться. Отчиститься. Отмыться. Мне был необходим глоток свежего воздуха, не пропахшего ароматом кофе, лавандой и бергамотом. Все эти желания и подтолкнули меня к точке невозврата. К тому моменту, когда все окончательно полетело под откос. И уже нельзя было ничего повернуть вспять. Ничего… Ноябрь. Первые заморозки. И Никита такой счастливый позвонил мне, чтобы рассказать, что взял золото в каком-то чемпионате по боксу. Я за него порадовалась, конечно. Очень! Ведь каждая медаль спортсмена была компенсацией за наше упорство, труд и целеустремленность. Я от всей души его поздравляла. А он рассмеялся. И вдруг предложил мне: - Марьяш, это надо отметить. А меня черт дернул с улыбкой с ним согласиться: - Я не против. - Слушай… - О да! С этого слова обычно и начинаются все эпические приключения, - рассмеялась я и как в воду глядела. Но кто бы знал, верно? - Да нет. Просто не я один отличился. Мои парни по команде тоже подтянули медальки. Ну и решили мы все это дело отметить коллективно. Что скажешь? - В клуб не пойду, - фыркнула я тут же, будучи уверенной, что в каждом таком ночном заведении шастают прихвостни Царенова. А что? Его отец владел крупнейшей развлекательной империей в стране. Усыплю бдительность, а мне потом кости собирай… Ну уж нет! - А за город поедешь? - Что? - Не подумай ничего такого. Там все будет прилично. У Тима девушка есть. И у Димаса тоже. - Без понятия, кто это, - хихикнула я. - Хорошие ребята. - Как ты? - Как я. - Да и у меня вроде бы черный пояс по карате, верно? – напомнила я, а после вдруг ощутила такое непреодолимое желание жить. И творить глупости. А когда, если не сейчас? Мне нужно было выбросить из головы полугрузинского мачо. Мне необходимо было влюбиться. Без памяти. Чтобы пульс частил не тогда, когда Царенов пристально, исподлобья и по-мужски настойчиво смотрел в мою сторону. А когда бы меня поцеловал совсем другой парень и я бы захотела ему ответить. И забыть, что на хвосте у меня бессменно сидел одержимый сталкер. Мне надоело бояться. Я поверила в то, что Никита сможет меня защитить. Что с ним я смогу снова дышать полной грудью, а не задыхаться, чувствуя в своем периметре извечное присутствие постороннего. Того, кого я не хотела более терпеть в своей жизни. - Блин, даже не знаю…, - потянула я. - Соглашайся, Марьяна. - Много будет людей? - Человек двадцать… - Ого! - Все приличные! - Охотно верю... - Блин, ну как мне тебя уломать? - Так, ты уже, - прыснула я в трубку. - Вау! – восторженно взревел Астахов, а я от его взрывного энтузиазма снова расхохоталась. Смешной… - Но с условием! Договорить я не успела. Никита будто бы прочел мои мысли. - Обещаю клятвенно: ни капли в рот! Вернемся в город, когда скажешь. - Супер… Вот таким нехитрым образом я и оказалась в машине парня, который, словно откормленного поросенка, вез меня «на убой». А ведь так весело все начиналось. И мама меня отпустила с легким сердцем. И я сама даже близко не чувствовала подвоха. Моя женская интуиция молчала наглухо! И ни один нерв внутри меня не дрогнул. Мы просто ехали, болтали и слушали музыку. И ничто не предвещало беды. А потом остановились перед высокими кованными воротами, рядом с которыми были напаркованы разномастные дорогие автомобили. Было видно невооруженным взглядом – это богатый дом, и Никита был винтиком в этой четко-отлаженной VIP-вселенной. Но я и тогда не свела очевидное с невероятными. И не подумала, что этот мир может быть преступно тесным. Я, словно послушная овца, пошла на убой. Вышла из машины. Направилась вслед за Ником во двор. Поднялась по ступеням и кивнула парням, что давились смолами на крыльце. А потом перешагнула порог дома и растянула губы в улыбке, здороваясь с вышедшими к нам навстречу ребятами. С одним… Другим… Третьим… А потом… В ужасе уперлась взглядом сначала в одно знакомое лицо. Затем в другое. А после я на полной скорости врезалась... в НЕГО! И, кажется, тут же разбилась... Марьяна Время будто бы поставили на паузу. Я в этом затянувшемся моменте зависла отчаянно, как муха в клейком сиропе. Внутренне дергалась, беззвучно орала. А толку-то? Никакого... Дальше же все произошло очень быстро. Критически! Словно бы кто-то поставил эту реальность на предельное ускорение. И я даже не успела выдохнуть и как-то оценить перспективы надвигающегося ахтунга. В одночасье воздух в прихожей стал густым, тяжелым и отчетливо запах грозой. У меня вспотели ладони, и сердце испуганно шарахнулось о ребра, пытаясь их выломать. В ушах забабахала вскипевшая кровь. Оглушила. Довела до ручки... И все лишь потому, что мой персональный ночной кошмар уже хищно шарил своим пристальным взглядом по моей фигуре. Ввинчивался в мои глаза. Затем перевел вектор своего тлетворного внимания на Астахова и словно бы заклубился тьмой. Хотя внешне оставался совершенно спокойным и невозмутимым. Так сразу и не скажешь, что за этим прилизанным, с виду симпатичным фасадом скрывался чертов псих. Но я видела его насквозь... — О, вау! Свежая кровь..., — шагнул к нам Царенов со своей фирменной хищной ухмылкой. — Мы, вроде бы как не знакомы, да? Если что я Каха. И протянул руку Никите в ожидании рукопожатия. Но я-то знала, что эта злобная тварь сюда сунулась совсем не затем, чтобы раздать порцию щедрых любезностей. Вовсе нет! Астахов это тоже сразу же понял. Ему понадобилось всего пару секунд, чтобы оценить ситуацию. Я видела, как он подобрался, как напряглась его челюсть, а на лице отпечаталась маска абсолютной невозмутимости. — Ник, — все-таки принял рукопожатие мой спутник, и я увидела, как они прямо в это самое время проверяли силы друг друга. Вены на их запястьях вздулись. А взгляды стали жесткими и набыченными. — Слушай…, — прошептала я поспешно и дернула за куртку Астахова, — Я только что вспомнила, что не выключила дома утюг. Мне срочно нужно уехать. Сейчас же. Пожалуйста... Зря я это сказала. Очень-очень зря! Дура! Потому что Никита тут же повернулся ко мне, улыбнулся ангельски и нежно выдал: — Конечно, сейчас поедем, солнышко. Все. Тушите свет! Потому что прямо в этот самый момент мой спутник облил одного наглого, противного и неугомонного гада метафизическим керосином. И чиркнул спичкой. Пуф! — А это кто такая? — не глядя в мою сторону, указал на меня подбородком Царенов. — Это девушка моя, — кивнул Астахов. — Вау! Правда, что ли? Прям девушка? Прям твоя? И вот тут все закрутилось. Тимофей Исхаков что-то резко прошипел красивой блондинке, что стояла рядом с ним, и она тут же юркнула подальше от прихожей, где мы все стояли. А ко мне, наоборот, подступился Марат Асхадов. Астахов же медленно сжал руки в кулаки, давая понять, что разговор окончен. Но его мнение Царенову было до звезды. Он лишь легко пожал плечами и повернулся уже ко мне, ввинчиваясь в меня злыми, налитыми кровью и яростью глазами. — Ну а ты что притихла, Мара? Ты его девушка или все-таки не очень, м-м? Я не успела ответить. — Со мной говори. С ней говорить не надо, — встал между нами Никита, закрывая меня от агрессора своей широкой спиной. Что было дальше, я уже не видела. Только слышала. Наглый смех Царенова и его наполненный ядом самоуверенности голос: — Ладно. Давай поговорим с тобой, раз уж ты так выпрашиваешь... И мои барабанные перепонки резанул звук первого удара. Бам! Я вскрикнула и хотела было кинуться между парнями, но Асхадов не просто так подобрался ко мне ближе. Он резко дернул меня на себя, а затем полностью обездвижил, не давая возможности хоть как-то потушить тот пожар, что уже вспыхнул ярким пламенем. — Не надо! — закричала я. — Пожалуйста, не надо! Но Марат лишь встряхнул меня ощутимо, так, что мои зубы клацнули друг о друга. И зарычал на ухо. — Тихо ты! Успокойся! Сама виновата. До тебя же не доходит, ни с первого раза, ни со второго, да? А-а-а!!! — Да пошел ты... Я огрызнулась и снова попыталась вырваться, видя перед собой клубок из сцепившихся тел — и то был чистый и незамутненный ад. Потому что, возможно, Астахов и превосходил своего противника в технике. Но Царенов в очередной, кажется, юбилейный раз превратился в машину для убийства. И теперь он планомерно разносил прихожую этого дома, а вместе с ней и Никиту. Удары сыпались один за одним. Я слышала трехэтажный мат и звон битого стекла, когда зажмурилась и в бессилии зарычала. Затем вздрогнула — это парни вышибли дверь и выкатились на крыльцо. Спустя всего несколько секунд перевернули мангал. Я со всей дури пнула Марата по голени и на пару мгновений освободилась, но успела добежать лишь до крыльца. А там уж меня снова обездвижили, заставляя обреченно смотреть на то, как двое дерутся из-за меня! Вот же — у Никиты была разбита губа. На скуле алела ссадина. И на виске тоже. А все присутствующие просто стояли и смотрели на весь этот лютый кошмар. Будто бы мы вдруг оказались не в цивилизованном обществе, а в мире животных, черт их всех разбери! Я закончилась. Как раз на том моменте, когда дерущиеся влетели в деревянную беседку, выламывая в ней одну из опор. — Тимофей! Марат! — рявкнула я и снова безуспешно дернулась. — Я прошу вас, остановите их! Исхаков посмотрел на меня хмуро и устало: — Ладно, но… Только не лезь под горячую руку, сестричка. Поняла? А то и тебе перепадет. И все же кивнул Марату. И остальным присутствующим ребятам тоже. И они только тогда, как по команде, бросились разнимать парней, драка между которыми с каждой секундой лишь набирала обороты. Не сразу, но они все же справились и растащили противников. А затем почти насильно развели их подальше друг от друга. Царенова трое человек удерживали в беседке. Астахова же повели в дом. Проходя мимо меня, Никита прохрипел: — Проходи пока, Марьяш. Дух переведу, умоюсь и сваливаем. — Угу, — кивнула я и последовала за ним. Но уже будучи в прихожей, замешкалась, видя, насколько все тут катастрофически разнесли. Меня с головой накрыл и обездвижил адреналиновый приход. Я в ужасе прижала ледяные ладони к горящим огнем щекам. И точно бы скатилась в истерику, если бы чьи-то руки участливо не прикоснулись ко мне. Я вздрогнула и шарахнулась назад. А затем с удивлением и настороженностью уставилась на ту самую прекрасную блондинку, которую в свое время шуганул прочь Тимофей Исхаков: — Хочешь пить? — Только уехать отсюда. Ок? — просипела я. — Я тебя понимаю. Не очень вышло, да? — Да. — Я — Яна, кстати. — Не думаю, что мы подружимся, Яна, — отступила я еще на шаг назад от девушки. Явно же, что она такая же чирик-ку-ку, как и весь присутствующий в этом доме контингент. Да еще и рядом с Исхаковым терлась по доброй воле — а это точно нездоровый показатель. Я прекрасно помнила, как на, кажется, первом курсе, Тимофей славно самоутвердился за счет одной из своих жертв, использовал ее и слил видео интимного характера в сеть. Его за это отчислили. Но недолго музыка играла. В этом мажорном мире все покупалось и все продавалось. Вот и Исхаков не так давно снова вернулся на прежнее место в своей группе. Будто бы ничего и не было. — Ладно, — миролюбиво улыбнулась блондинка и кивнула мне. — Но Нику нужно обработать раны. Да и в таком состоянии ему сейчас никто не позволит сесть за руль. Лучше чуть переждать, верно? Она старалась быть участливой. Но меня так страшно все здесь бесило. Да и я должна была поддержать Ника. Все же именно по моей вине он сегодня отгреб по полной программе. Черт! — Хорошо... — Отлично, — просияла блондинка, а я наконец-то перевела дух, хотя меня и продолжало мелко колошматить от запредельной дозы адреналина, что вместо крови курсировала сейчас по моим венам. Я потрясла в воздухе дрожащими руками и задышала носом, призывая себя к спокойствию. Но, как же рано, я расслабилась, черт возьми! Как преступно и критически рано! И почему не поторопилась скрыться в доме, а замерла в этой гребаной прихожей? Нерасторопная размазня! Потому что буквально в следующее мгновение дверь за моей спиной резко распахнулась, и сильная рука перехватила меня поперек тела, тогда как вторая резко и плотно зажала мне рот, не давая возможности издать ни звука. А мне орать хотелось, потому что меня накрыло знакомым до боли мужским запахом и сбивающей с ног энергетикой. До мурашек! До спертого дыхания! До зуда в костях. До гудящих нервов — они, словно высоковольтные провода, застонали и порвались, искря шкалящими дозами электричества. Которое выплеснулось из меня килотоннами, стоило мне только врезаться спиной в твердую, горячую и ненавистную мне грудь. И это чертова Яна никак мне не помогла. Только покачала головой и молча отступила вглубь дома, будто бы была заодно с этим чудовищем, что тащил меня неведомо куда. И теперь мне оставалось лишь безысходно биться в руках врага, мычать в его ладонь и сходить с ума от ужаса. Потому что я поняла, что он задумал. И не могла с этим ничего поделать. И никто не мог! Всем было плевать с высокой горы на мои проблемы! А дальше... Звуком выстрела сработала сигнализация на черном огромном «Гелендвагене». Дверь на переднем сидении распахнулась и меня просто молча забросили в салон, тут же отсекая все пути к отступлению. И не спастись. Не скрыться. Не докричаться уже не до кого! Да и поздно... Потому что одержимый, слетевший с катушек сталкер, уже уселся за руль. И завел двигатель. А затем втопил педаль газа в пол. И погнал вперед, оставляя позади меня надежду на спасение. Ибо рядом со мной сидел уже не человек. Зверь! С разбитыми костяшками. С рассеченной бровью. С ненавистью ко мне. Наши взгляды с лязгом схлестнулись. Больно. Муторно. Невыносимо. А затем я изнутри выгорела за секунду, потому что губы Царенова медленно, но неотвратимо растянулись в дикой улыбке абсолютного победителя. И его хриплый голос расколол тишину. — Ну, здравствуй, Мара. Скучала? ---------- Глава 33 – Алло, Ларису Ивановну хочу! Глава 33 – Алло, Ларису Ивановну хочу! Марьяна Скорость под две сотки. За рулем чертов псих. У меня шок. И вариантов выбраться не было никаких абсолютно. Мне осталось только вжаться в кожаное сидение и умолять сознание хоть сколько бы то ни было успокоиться. Но тщетно! Внешне невозмутимая, внутри я переживала двенадцатибалльный шторм по шкале Бофорта. По венам ток. Легкие в ступоре. Сердце за ребрами орало дурниной, снова и снова пытаясь убиться о ребра. Жесть, как она есть. Я не ответила Царенову. Смысл? Отвернулась и уставилась невидящим взглядом в окно, четко понимая лишь одно: паниковать сейчас себе дороже. Мы просто разобьемся на этой ночной трассе вдребезги. И все ради чего? Чтобы что-то доказать ублюдку, который элементарно был не в состоянии выучить лексическое значение слова «нет»? Да пошел он! И я уж было решила, что возьму в этой партии тайм-аут, но не вышло. В заднем кармане джинсов настойчиво завозился телефон. Надежда, внезапная и обжигающая, вспыхнула ярким заревом. И я тут же потянулась к гаджету, с ликованием видя, что мне пытается дозвониться Никита. Господи, спасибо! Конечно же, я тут же приняла вызов. И разумеется, собиралась закричать парню, чтобы он нашел меня и спас от этого спятившего чудовища. Но не успела. Был телефон — и тут же его не стало. Его своими цепкими щупальцами резко дернул из моих рук Царенов, а потом просто сбросил входящий звонок и угрожающе открыл окно, смотря на меня с очевидной претензией: — Ну ты и мразь, — выплюнула я ему в лицо сущую правду, — тебя самого от себя не тошнит? — Продолжай провоцировать меня, и у тебя появится еще пару веских поводов, чтобы наградить мою персону еще более фееричными титулами, — буквально прорычал он, давя на кнопку выключения гаджета. Пару секунд — и экран погас. — Верни! — протянула я руку. — Ты забыла волшебное слово, детка? — осклабился он. — Ты, подонок! Верни немедленно, я сказала! — закричала я, но он только сильнее втопил педаль газа в пол так, что меня буквально пришпилило к спинке сидения. А затем хладнокровно расстрелял меня: — Еще одно слово, Мара. Одно долбанное слово! И, клянусь, я покажу тебе, что подонок — это мое второе имя! Усекла? Глаза в глаза. И адреналин вдарил по вискам отбойным молотком. Взбил в моменте мозг в кровавый гоголь-моголь. И ярость укутала в свой удушливый кокон, заставляя меня задыхаться от ненависти и бессилия. Я, словно мошка, запуталась в смертоносной паутине ядовитого паука. И вроде бы вот же — еще вчера я жалила сама, выдирая из своих жертв куски мяса. Такая самоуверенная. А теперь моя жизнь была в распоряжении врага. Я замерла, уставившись на Царенова расширившимися от шока глазами. Смотрела на него, но не видела. Как давно я обманулась этим отутюженным лоском? С чего вдруг решила, что его очевидная шиза не выйдет за рамки простого соперничества с другими парнями? Почему уверовала в то, что я в безопасности? Что зверь рычит, но меня никогда не укусит? Может, потому что мою бдительность намеренно и мастерски усыпили? Дали хапнуть этой паленой свободы, которая с настоящей не имела ничего общего? Но Каха ведь жил, как хотел, верно? И ни в чем себе не отказывал. Никогда! Вереница доступных пятиминуток ходили к нему на внутримышечный массаж с завидным постоянством. И ничего ни у кого не треснуло. Даже близко! А меня насильно заперли в клетке и просто планомерно ждали, когда я выброшу белый флаг. Боже, какая же я непроходимая тупица! Этого парня ведь давно и безнадежно перекрыло. Режущий, препарирующий взгляд. Тяжелое надсадное дыхание. Костяшки, разбитые в мясо. Вседозволенность. Безнаказанность. И мое очевидное бессилие. Все подводило меня под шах. И мат. Мне стало муторно. Под ложечкой ощутимо засосало. Тело от макушки до пят окатило крутым кипятком, затем тут же обсыпало ледяной крошкой. Во рту ощутился отчетливый привкус пепла и разочарования. И рецепторы давно уже выли пожарной сиреной, одурманенные восточно-древесным ароматом моего врага. Я презирала его! На весь возможный максимум! Как и реакции своего тела на этого парня. Я хотела бы быть равнодушной скалой и безмолвным айсбергом в одном флаконе, но стоило Кахе Царенову хотя бы немного пошатнуть своим присутствием неприступные стены моего мира и... И начиналась химия. И мечтой всей моей жизни было выцарапать этому гаду его бесстыжие карие глаза. Но вместо этого мне оставалось лишь сидеть на месте и обреченно ждать, что будет дальше. Ибо, что еще я могла? Я не управляла ситуацией! От слова «совсем»! — Ну и куда ты везешь меня? — рискнула я нарушить затянувшуюся тишину, замечая промелькнувшую и исчезнувшую в темноте позади нас городскую стелу. Мой голос окончательно осип от паники. И руки все-таки выдали мое состояние, начиная мелко подрагивать. — Куда надо. Грубо. Резко. Безапелляционно. — Каха, это не смешно! — Какая ты сообразительная, моя хорошая..., — зловеще выдохнул он и снова сосредоточился на дороге, нарушая все возможные правила дорожного движения и влетая под камеры на запредельных скоростях. Боже, он ведь реально не в себе! — Ты омерзителен мне! — заполировала я его своей ненавистью, но Каха лишь рассмеялся и выдал. — Что хуже, Мара, опустить руки, словно тряпка, и безропотно смотреть, как кто-то пользует то, что ты хочешь? Или бросить в топку все, что у тебя есть, чтобы выиграть сектор «приз» на барабане, м-м? И снова на его лице блеснула наглая, совершенно вымораживающая улыбка Джокера. Когда мороз ползет по коже и становится понятно — в этом мире голоса разума не сыскать. Но что еще мне оставалось? Прыгать на ходу в кусты, сворачивая шею? Броситься на него, вырывая руль, обрекая нас на верную смерть? Орать во всю глотку? Что? Ни. Че. Го! — Предупреждаю, я буду кричать, — прохрипела я, видя, как машина резко свернула в незнакомые дворы. Но Царенов лишь усмехнулся и ударил меня словами наотмашь: — Обещаю, Мара: ты будешь кричать. А дальше — чистый ад! Марьяна Потому что машина вдруг с пробуксовкой и с визгами покрышек вписалась в поворот, а затем затормозила, как вкопанная. Меня резко качнуло вперед и ненадолго дезориентировало, но этих жалких пары секунд хватило, чтобы Царенов выпрыгнул из тачки и дернул дверь с моей стороны на себя. А затем, особо не церемонясь, выволок меня наружу. Конечно же, я начала сопротивляться. Разумеется, я попыталась применить несколько приемов, чтобы хотя бы ненадолго вывести из строя моего мучителя: локоть в корпус, попытка подсечки, удар коленом. Но, увы и ах. Ему мои потуги были, что слону дробина. Он просто отмахивался от них, как от надоедливых комаров. А потом, будучи крупнее, сильнее и злее, этот бессовестный человек просто скрутил мне руки за спиной своей железной хваткой и, как овцу поволок вперед. На заклание. И вот уже за нами осталась неприступная металлическая ограда престижного сталинского дома. Потом и дверь парадной за нами хлопнула. И ни одной живой душе не было дела до моего горя. А ведь я и тогда не опускала руки. Я брыкалась! Я громко и настойчиво мычала, игнорируя тот факт, что мне снова зажали рот ладонью. Я пыталась сделать хоть что-то, чтобы спастись из рук этого сумасшедшего! И все казалось напрасно, пока уже в холле дома из-за конторки на нас вопросительно и сонно не уставился консьерж. Старичок лет шестидесяти, сухой и немощный с виду, но он почудился мне принцем на белом коне и в сияющих доспехам. И я не упустила этого шанса! Я извернулась и все-таки щедро цапнула Каху за ладонь, коей он закрывал мне рот, лишая права голоса. А затем набрала в легкие побольше воздуха и закричала, что есть мочи: — Помогите! Пожалуйста, я здесь против своей воли! Прошу вас, позвоните в полицию! И старичок вроде бы поспешно дернулся мне на помощь, но почти тут же скис, потому что Царенов лишь грозно прорычал ему: — Это моя девушка. Она немного перебрала на тусовке и теперь бурагозит. Это ее стандартная программа на вечер. Так что не дергайся, если не хочешь проблем. Ясно? Консьерж затравленно кивнул. Затрясся всем телом. А затем пулей скрылся в своей коморке, более не отсвечивая на нашем небосклоне. Меня же просто закинули на плечо, как куль с мукой, и потащили дальше, уже не обращая внимания на то, что я до сих пор драла глотку, умоляя неведомо кого мне помочь. А дальше был лифт. И шесть этажей наверх, пока я не сорвала себе от воплей голос. На лестничной площадке я была способна лишь негодующе сипеть. Зловещий скрежет ключей в замочной скважине, окончательно лишил меня дара речи. Затем устрашающий звук запираемых замков еще более ввел меня в кататонический ступор. Ибо все — меня загнали в тупик. А спустя еще несколько секунд скинули на диван, как мешок с картошкой. Как вещь! Как ничтожную рабыню, что не имела права ровным счетом ни на что. А затем приперли к стенке, приставляя мне метафизический пистолет ко лбу. Одно неверное слово — и я покойник. Без шуток! — Итак... Царенов шумно выдохнул воздух из легких. Как тигр заметался передо мной. Остановился. Глянул на меня с наивысшей степенью презрения. А затем зажмурился и с силой сжал переносицу, матерясь крепко и трехэтажно. И лишь после заставил отвечать: — Итак, Мара. Что у вас было с этим парнем? А меня крыло. И все, на что я была способна — это молчать, смотря на него во все глаза, но с ужасом. — Что у вас было, твою мать? Он не орал. Нет! Ему это было не нужно. Но каждое его слово жалило навынос. И я поняла, что мы дошли до точки невозврата, когда одно неверное слово или движение — и все. Назад дороги уже не будет. Меня сожрут! Со всеми потрохами! Просто потому, что я выбрала быть дурой, а не покладистой умницей. — Ничего..., — прошептала я, ненавидя его еще пуще прежнего за эту патовую ситуацию, в которую он меня загнал и вынудил склонить перед ним голову. — Трахалась с ним? — подался он ко мне ближе так резко и угрожающе, что я отшатнулась. — Нет! — Целовалась? — окончательно сократил он между нами расстояние. — Нет! — отвернулась я. Я сидела. Он стоял прямо передо мной. Так унизительно. — Давала себя трогать? — присел передо мной на корточки. — Да пошел ты! — замахнулась я и все-таки прописала ему смачную оплеуху. Звонкую. Хлесткую. Так, что заломило руку. Но он даже не дернулся. Он лишь резко прихватил меня за шею. Не сильно. Но неотвратимо. А затем потянул на себя, пока между нашими губами не остались лишь жалкие миллиметры, искрящие жгучим электричеством. — Отвечай мне! — зарычал он, а я на мгновение потерялась, чувствуя его дыхание с ароматом перечной мяты и табака. — Нет, не давала. — Правильно... Боже, помоги! — И знаешь почему, маленькая? Я упорно молчала. Лишь хапала воздух короткими рваными вдохами и, кажется, сходила с ума от всего этого безумия. От его тлетворной близости. От его запаха. От разящей наповал энергетики. Оттого что одна его ладонь уже ползла по моему бедру. Медленно. Но неотвратимо. И его пальцы так красноречиво надавили мне на шов джинсов прямо между ног. А затем поднялись выше, где зацепили пуговицу на ширинке и в одно движение выпутали ее из петли. После нырнули под худи и футболку — очертили впадинку пупка. И наконец-то дотронулись до груди, затянутой в хлопок бюстгальтера. Его зубы прикусили мою нижнюю губу. Нежно. Ласково. Беспощадно! Но не это было самое страшное. А его последующие слова: — Потому что ты принадлежишь мне, Мара. И я буду первым. Во всем. Ты все мне дашь. Сама. — Никогда. Этого. Не будет! — отчеканила я, собираясь прямо здесь и сейчас дать ему решительный отпор, но не успела. Потому что Царенов жестко хмыкнул и припечатал: — Давай проверим... И тут же впился в мой рот. Нагло. Влажно. И абсолютно бесстыдно!*** Чудесные! Если вам нравятся книги про одержимых парней, то спешите заглянуть в мой роман "Девочка-Яд" Как раз сегодня на него действует СКИДКА -30% https:// /shrt/oM-j https:// /shrt/xvf8 Марьяна А мне так страшно вдруг стало! Потому что я искренне верила в то, что если этот отпетый бабник еще хоть раз сунет мне свой мерзкий язык в рот, то я как минимум сойду с ума от брезгливости. А как максимум — расцарапаю ему глаза за то, что он вновь посмел испачкать меня своими гадкими поползновениями. Но никак не ожидала, что меня в моменте накроет с головой. Швырнет в ураган безумия. Закрутит в огненном шторме. Подорвет атомным взрывом. И уничтожит... Его язык ворвался в мой рот жадно и нагло, обжигающе горячий. От него пахло грозой и чем-то темным, почти животным. Этот аромат мгновенно заполнил все внутри меня. Тяжелое, хриплое дыхание обжигало, а широкая грудь прижималась так плотно, что я чувствовала, как бешено колотится его сердце. А что в ответ? Ужасно! Но меня совершенно дезориентировали мои абсолютно иррациональные ощущения. Такие яркие. Такие жгучие. Такие непостижимые. Они за считаные мгновения пропитали меня насквозь и придушили, выдавливая из горла тихий, жалобный стон, полный позорной капитуляции. И в черепной коробке все разворотило этой преступной близостью, вкусом и запахом моего злейшего врага. Его наглостью. Его настойчивостью. Его силой против моей слабости. И накопленные за долгие годы килотонны концентрированной ненависти к этому парню сейчас стремительно смешивались с ядом его желания, порождая молниеносную химическую реакцию, которая грозилась стереть меня в порошок. А как иначе можно было объяснить то, что сейчас происходило? Тело загудело. Вспыхнуло. Внутри меня совершенно точно что-то оплавилось. Тот стальной стержень, который все это время держал меня на плаву. А теперь... А теперь я почему-то не могла сопротивляться этому танку, что на полной скорости пер на меня. И раскатывал, заставляя лишь покорно принимать все то, что он мне давал. И каждый ритмичный, жадный и ненасытный толчок языка в мой рот, только повышали градус моего безумия. Боже... Я не хотела этого! Правда ведь не хотела! И я, пытаясь отыскать в себе остатки гордости и собственного достоинства, все же рванула прочь из его рук. Крутанула головой, разрывая то насилие над моими губами, что он над ними учинил. Но, кажется, Царенову на мои жалкие потуги было совершенно плевать. Наоборот! Они его только еще сильнее раскаляли! Развязывали ему руки! Давали зеленый свет везде, где горел ярким заревом красный. И срывали стоп-краны. Он с силой прихватил меня за волосы. Обездвижил, смеясь мне в губы, словно повернутый на всю голову маньяк. А затем толкнул спиной на диван и тут же навалился сверху. Господи! — Не надо..., — увернулась я от его губ, но он тут же накинулся на мою шею. Лизнул ее влажно. Прикусил тонкую кожу, а затем всосал ее в себя, одновременно с этим красноречиво толкаясь пахом мне между ног. Наверное, это и привело меня в чувства. Отрезвило, окатывая ледяной водой с головы до ног. Потому что только одно это бессовестное и бесстыжее движение выбило из меня дух. И заставило тело выгнуться дугой, так сильно влупила в него молния, растекаясь по венам гудящим электричеством. Таким запретным. Таким ненавистным. И таким знакомым мне. И я прекрасно помнила, куда оно могло меня привести. В ад! Там, где балом правил лишь демон похоти по имени Каха Царенов. И где-то тут я окончательно запаниковала. Подбородок мой задрожал. На глаза навернулись жгучие слезы совершенного непонимания. Почему именно он так на меня влиял? Почему именно с ним мое тело слетало с катушек? За что мне это все? Он ведь противен мне! Весь! До зубовного скрежета омерзителен! Не должно быть так! Это неправильно! Противоестественно! И я забилась под ним обезумевшей птицей. Попыталась оттолкнуть эту почти двухметровую тушу. Скинуть его с себя. Отлепить. Хоть как-то от него избавиться. Я рычала. Брыкалась. Пыталась его укусить. Но Царенову было плевать на то, что мне все происходящее категорическим образом не нравилось. Он поставил себе за цель окончательно меня унизить. И абсолютно в этом преуспел. — Пусти меня! Пусти! — дрожащим, хриплым шепотом, умоляла я своего врага, но он был глух к моим просьбам. — Нет. Он безжалостно припечатал меня этим безапелляционным словом, одной рукой ловя мои руки и заводя их мне за голову, где и зафиксировал жестко, не давая мне возможности даже дернуться. А второй уже многозначительно вел по моему телу. Сминал губы, смотря на них больным, совершенно перекрытым взглядом. Шипел будто бы в дурмане. Спускался ниже. С улыбкой натурального психопата растер то место на шее, где оставил мне засос. Выматерился крепко. А затем двинул дальше, пока не задрал на мне худи вместе с футболкой до самого горла, открывая для себя вид на мою грудь. Зажмурился. Сглотнул громко. Облизнулся, шумно выдыхая воздух через рот. А затем вновь пришпилил меня темными омутами своих глаз, не суливших мне ничего хорошего. — Я не хочу тебя, — просипела я в отчаянии. — Захочешь... Будто бы в трансе пьяно зашевелил он губами. Завороженно вел кончиками пальцев по краю бюстгальтера. А затем поднял на меня глаза и улыбнулся, как самый настоящий монстр. Коим он, конечно же, и являлся. Но эта его реакция, такая спокойная и уверенная в себе, была для меня приговором. Выстрелом в упор прямо мне в лоб. Или в сердце. Бах! И все... — Я ненавижу тебя, Каха, — выплюнула я ему в лицо, но желаемого эффекта не достигла. Царенов лишь оскалился упрямо и прорычал. — Ненавидь сколько влезет, Мара. Главное, чтобы твое тело меня захотело. И оно это сделает. Сегодня. Сейчас. — Нет! — Да... Сказал. И тут же снова набросился на меня, запечатывая мой рот своим языком. И я не знаю, что это было! Не знаю, слышите! Я пыталась не чувствовать. Умоляла себя оставаться безучастной. Аккумулировала все свои внутренние резервы для сопротивления. Облачалась в броню. Я перепробовала все на свете, но в конечном счете проиграла его натиску. И судорога, жаркая и ослепительная, острая, словно бритва, все же вспорола меня до основания, оседая внизу живота бурлящим свинцом. Просто потому, что руки Царенова ко мне прикоснулись. По-настоящему. И пока он натурально насиловал мой рот, ритмично накачивая его своим вкусом и запахом, его ладонь уже хозяйничала везде, где только хотела. И как хотела. Она была, кажется, повсюду! На груди, все же задирая на мне лиф. А затем, наигравшись со мной там, спустилась ниже. Трогала. Гладила. Сжимала. А я, словно Алиса, падала в глубокую кроличью нору. Так быстро... Так чертовски быстро! Пока не рухнула в эйфорию и не захлебнулась в ней. И все потому, что ладонь Царенова все-таки добралась до моей ширинки. И расстегнула ее. А затем нырнула туда. Под мои джинсы. И нижнее белье. Туда, где почему-то все было уже горячим, пульсирующим и влажным. И он прикоснулся ко мне. Там! Одновременно отрываясь от моих губ и пристальным, темным взглядом врезаясь в мои глаза, будто бы хотел сожрать мою душу. Или упиться до невменоза этими мгновениями абсолютной надо мной власти. А я всхлипнула. И затрясла головой: — Не надо, Каха, не надо... Но он не слышал меня. Он продолжал прикасаться ко мне там. Кружил. Растирал. И планомерно доводил до исступления, не отрывая от меня своих карих, наглых, совершенно невменяемых глаз. А я не могла больше ему сопротивляться. Потому что он знал, как именно меня сломать — напористо, пошло, неотвратимо. Пока я не стала для него совсем мокрой. Я чувствовала, как его пальцы тонут в моей горячей влаге. А ничего сделать не могла. Только все шептала без остановки, как мантру: — Нет, пожалуйста, Каха...Нет... Пока не зависла в шаге от персонального чистилища, к которому он подвел меня за руку, а затем хладнокровно сбросил вниз, толкнув в спину. И я упала. И разбилась! Разлетелась на миллионы визжащих от стыда и наслаждения осколков. Содрогнулась всем телом, выгнулась дугой, а затем забилась в немом крике, чувствуя, как меня расплющивает железобетонной плитой нежеланного и преступного кайфа. Такого сильного. И такого дикого. Мир поставили на паузу. Или он просто схлопнулся до одной лишь точки, где была я, все еще омываемая волнами навязанного мне через силу удовольствия, и мой палач — чьи пальцы все еще были у меня между бедер, бесконечно продлевая мою мучительно-прекрасную агонию. Но будто бы ему мало было всего этого унижения. Мало было просто раздавить меня всем этим непотребством. Мало того что я опустилась до мольбы. Мало! Черт возьми! Этому чудовищу было недостаточно просто показать свое превосходство надо мной. О нет... Он пошел дальше. Теми пальцами, которыми он довел меня до ада, он провел по лицу и жадно вдохнул в себя мой запах. А затем облизал один, томно прикрывая веки и хрипло постанывая. А там уж окончательно меня растоптал: — Что ж, девочка моя, нет ничего круче, чем аромат и вкус твоей ненависти. — Ублюдок! — прохрипела я. — Ну, давай же. Продолжай. Я хочу еще... Прорычал он и за шею дернул меня на себя. А я вдруг такой яростью полыхнула к нему. И неизвестно, откуда принялась черпать силы, но уже не сдалась. Рванула свои запястья из его хватки. Вцепилась в его холеное, такое обманчиво красиво лицо. И забилась под ним. Так отчаянно! — Пусти меня! Пусти, сволочь! Ненавижу тебя! Только попробуй меня тронуть, гад! Клянусь, я убью тебя! Пусти!!! Лучше с бомжом лягу, чем с тобой. Ты — пакость! Мерзкая гнусь! Ты недостоин того, чтобы зваться мужиком. Ты — гребаный урод! Тебе лечиться надо! Отвали от меня! Оставь меня уже наконец-то в покое! Меня тошнит! Меня от тебя тошнит, скотина! И я не знаю, чем закончился бы этот вечер. Не имею малейшего понятия, чтобы со мной все-таки сотворил Каха Царенов. Боюсь себе даже представить, насколько изгаженной и испорченной я бы вышла из этой квартиры. Если бы вышла... Ибо, да, я уже успела распрощаться с последней надеждой на спасение. Потому что этот псих все орал, что я принадлежу ему. Что он устал ждать. Что он и так мне дал слишком много времени, чтобы я свыклась с той простой мыслью, что он — это все, что у меня есть. Что он хотел, как лучше, пытался дать мне время, а я не оценила широту его щедрой души. И вызверила его. Подорвала. Взбесила! Но когда я совсем отчаялась. Когда под пальцами Кахи треснула ткань моей футболки, из которой он пытался меня вытряхнуть, вдруг случилось чудо! Я услышала голос. Женский голос. И да, я сначала решила, что окончательно спятила и меня просто накрыло галлюцинациями. Но нет! Видимо, бог все-таки услышал мои истошные вопли и послал мне спасение в лице миниатюрной женщины лет сорока, что стояла на пороге гостиной, в шоке взирала на нас побелевшим от ужаса лицом и тискала в руках увесистую связку ключей. А потом снова громоподобно гаркнула: — Я еще раз тебя спрашиваю, сын: что здесь такое происходит? Марьяна В этом голосе прозвенела закаленная сталь. Так громко и жестко, что даже Каха на мгновение замер. Его пальцы, которые до сих пор впивались мне в руки, дрогнули. Тело, что навалилось на меня, сжигая в своем полыхающем жаре, ослабло. Но не отпустило меня. Скорее еще сильнее запротестовало и налилось негодованием, что его царское величество посмели отвлечь от важного дела. Кажется, я даже видела, как Царенов заклубился тьмой. В его глазах полыхнуло что-то такое страшное. Темное. Необузданное. Упрямое! — Уйди, — рявкнул он хрипло, тяжело и надсадно дыша, а еще неотрывно пялясь на мои губы, таким опаляющим и сверлящим взглядом, что по телу прокатилась волна колючих мурашек. Я его не выдержала. Отвернулась. Пропустила судорожный всхлип и мысленно врезала себе по лицу, чтобы не разреветься перед этим монстром. Никогда этого не будет! Ни за что! — Отпусти ее, Каха. Сейчас же! Живо! В тоне женщины не было истерики. Только ледяная настойчивость и жесткость, не терпящая возражений. И это неожиданно, но подействовало. Царенов вдруг будто бы очнулся от морока. Потряс головой. Шумно выдохнул через нос, а затем отпустил мои запястья. И отстранился. Но вымораживающе медленно. Словно бы каждое движение давалось ему с трудом, причиняя физическую боль. Но мне было в высшей степени чхать на его проблемы. Стоило этому парню только немного дать мне свободы, как я кубарем скатилась с дивана и кинулась прочь. Мимо женщины, что породила этого неадекватного упыря. И бегом на выход, по дороге спешно приводя себя в порядок: застегивая ширинку, одергивая худи и приглаживая разметавшиеся волосы. Разумеется, все это получилось у меня не с первого раза — руки тряслись, как у конченого забулдыги, а из горла рвались хрипы, разгоняя мое шоковое состояние до запредельных значений. Но я не сдавалась. Я двигалась, чтобы поскорее унести отсюда ноги. Да только не вышло. Мать Кахи, миниатюрная шатенка с зелеными глазами, перехватила меня за руку и потянула на себя. Чуть приобняла за плечи. И посмотрела на меня, но не с осуждением или брезгливостью, а с таким пронзительным сочувствием, что я вдруг стала задыхаться. — Ты в порядке? — ласково спросила она. А я вообще не поняла, какой ответ она хочет от меня получить. Вот и отпрыск ее придурковатый на ноги подскочил. — Мама... — С тобой мы еще поговорим, — пригрозила она ему, а затем и вовсе перешла на угрожающее рычание. — Попробуй только пойти за нами. И я клянусь, Каха, что ты об этом крепко пожалеешь. Ясно? Он ей не ответил. Но ей будто бы этого и не требовалось. Да и мне тоже. Я просто хотела поскорее выбраться отсюда. Прямо сейчас! И на мое счастье, моя нечаянная спасительница больше не медлила ни секунды. Она, крепко держа меня за руку, пошагала к входной двери. Да только вот сын ее не послушал! И как цербер следовал за нами. Его цепкий взгляд выскабливал кратер в моем затылке. Я слышала его хриплое дыхание. А еще я с ужасом поняла, что он сорвался с цепи. Дорвался до источника своего извращенного кайфа. До меня! Раскодировался, черт возьми! И теперь, вкусив моего страха и позорного наслаждения, он уже не отступится. Ему будет глубоко фиолетово, что скажет мама, папа или цивилизованное общество. Он все равно доведет задуманное до конца — он меня добьет. И успокоится только тогда, когда получит в свое безраздельное пользование. А там уж будет трепать, пока не наиграется с живой игрушкой. Боже! Он ведь был так близко к цели! И если бы не Юлька, то я бы клюнула на всю эту мишуру, которой он так мастерски себя обвешал: самоуверенная улыбка, взгляд влажный и с поволокой, щедрые подарки, царские подкаты. И это я уже молчу про его рост и внушительные габариты вкупе с тренированным, поджарым телом. Я ведь слепой не была. Да и какой девочке не захочется встретить такого сказочного принца, чтобы стать его принцессой? Он бы давно уже задурил мне голову, попользовал и бросил. Варясь в этих прогорклых мыслях, я и не заметила, как уже была готова покинуть это адское место. И мать Царенова уже потянула входную дверь на себя, пропуская меня вперед, но любезностями «на посошок» мы с ее сыном все же обменялись: — Я позвоню тебе завтра, Мара? Или приеду... Нет, он реально больной на всю голову. — Ты к ней больше не приблизишься, сын, — рискнула образумить парня его мать, но тому — все равно, что с гуся вода. — М-м, тебя забыл спросить. Стоял взъерошенный, с потемневшим лицом, горячащим глазами и рассеченной скулой. Весь вибрировал тьмой. И ни тени стыда не было заметно в его взгляде. Он ведь даже усмехался, видя, как я сбегаю, поджав хвост. Он хапнул моего унижения и прямо сейчас предвкушал момент, когда сделает все это со мной снова. Я не потрудилась ему что-то ответить. Лишь передернула плечами и все-таки решительно шагнула за порог, ловя уже в спину увесистое предупреждение: — Увижу рядом с тобой Астахова или любого другого смертника и... — И что? — повернулась я к нему и рявкнула. — Что ты сделаешь? До пенсии будешь меня кошмарить? Ну, так давай! Мне и тогда будет на тебя плевать, Царенов! И знаете, чем ответило мне это чудовище? О! Он улыбнулся, провел по своему лицу ладонью, которой столкнул меня в бездну порока. Прикрыв томно веки, снова вдохнул себя мой запах. А затем подмигнул мне и припечатал: — Плевать? Окей, я понял... На какой бы то ни было ответ ресурса у меня уже не нашлось. Я ломанулась прочь. Мать Кахи еще что-то на прощание буркнула сыну, попыталась пристыдить его, но была, будто бы послана в дальние дали. А там уж мы с ней вошли в лифт и спустились вниз. Вот только сбежать мне не позволили. Настойчиво усадили в белоснежный Bentley, помогли пристегнуться и выдали пачку с одноразовыми платками. Видимо, думали, что я планирую устроить мокроту. Ага, мне будто бы больше делать нечего! Но злость в глубине души клокотала просто невыносимая. К нему! И к самой себе! И я мысленно посыпала голову пеплом, попутно отвечая на дежурные расспросы матери Царенова. Кстати, ее звали Лилия. Зачем мне нужна была эта «ценная» информация, я не имела понятия. Но я снова и снова открывала рот и что-то говорила. Просто, чтобы не взорваться изнутри от деструктива. Помимо стандартных вопросов: нужна ли мне медицинская помощь, хочу ли я написать на ее сына заявление в полицию и куда меня отвезти? У меня выспросили еще тучу всего: — Да, меня зовут Марьяна. — Фамилия? Крапивина... — Да, ваш сын меня третирует. — Давно ли? Ох, еще со старшей школы. — Нет, он меня не бил. — Что хотел? Самоутвердиться за мой счет... — Чем можете компенсировать мне все эти неудобства? Никогда вас с сыном более не видеть и не слышать будет вполне себе достаточно! И вообще, вот вам бесплатная рекомендация: сдайте свое чадо в психушку, ибо там ему самое место! Женщина на мои слова лишь коротко кивнула. А затем я перестала ее замечать. Мир сузился до крошечной резонирующей точки, где я мечтала поскорее оказаться — дома. Где бы я отдраила свое тело жесткой мочалкой, до самой крови сдирая ненавистные прикосновения Царенова. А потом бы спряталась ото всех в тишине своей комнаты. Под одеялом. И лежала бы там тихо-тихо, пока бы воспоминания о моем позоре не перегорели на подкорке. А пока... Меня медленно накрывал адреналиновый откат. Тело изнутри заливало ледяной водой. Меня сначала мелко затрусило. И эта дрожь все нарастала, пока внезапно зубы не принялись лязгать друг о друга. И за ребрами разверзлась будто бы черная дыра, которая неотступно засасывала меня. Пока не поглотила окончательно. Наверное, именно поэтому я не нашла в себе сил возразить, когда Лилия Царенова притормозила у моего подъезда, а там уж изъявила желания проводить меня до самой квартиры. Она объяснила все эти телодвижения излишним беспокойством о моей персоне, но я лишь отмахнулась. Пусть делает что хочет. Мне плевать! А может оно и к лучшему. Потому что я, уже будучи напротив своей входной двери, из-за нервного тремора так и не смогла попасть ключом в замочную скважину. За меня это сделала мать Царенова. А затем настоятельно сунула мне в руки свою визитку, взяв с меня обещание позвонить, если мне что-то понадобиться. Помощь. Совет. Участие... Боже, теперь понятно, в кого у нее такой «веселый» сыночек вылупился. Конечно же! От осинки ведь не родятся апельсинки. А дальше я лишь отмахнулась от этой волшебной дамы и наконец-то захлопнула дверь перед ее симпатичным носиком. Но и тогда не дала волю эмоциям. Терпела. До самой ванной комнаты, где под практически кипятком, вскоре драили себя, отмывая прикосновения врага. А затем сама себе кивнула, понимая, что пора подключать к делу тяжелую артиллерию. Я прямо завтра с утра позвоню отцу. И заставлю его помочь мне избавиться от ненавистных поползновений Кахи Царенова. Ибо то, что начало происходить — уже не было похоже на невинный детский лепет. Зарвавшийся царевич перешел все границы. Пора было его раз и навсегда остановить!*** Чудесные! Пока ждете новую главу, приглашаю вас в мой горячий роман: "Нам не стыдно" Завершено! Бесплатно!https:// /shrt/DQ-z https:// /shrt/VvN7 ---------- Глава 34 – Алло, Галочка? Ты сейчас умрешь! Глава 34 – Алло, Галочка? Ты сейчас умрешь! Лилия — Ну и где ты была, м-м? Я не ответила. Лишь тяжело опустилась в кресло у окна и слепо уставилась в даль бесконечной московской ночи, подсвеченной тысячами разноцветных огней. Стиснула на коленях руки, судорожно и протяжно выдохнула, теряясь во времени и пространстве, не в силах унять ту глухую, тягучую тревогу, что поселилась у меня за ребрами. Она, словно прожорливая пиранья, выгрызала там витиеватые туннели. Марьяна, значит... Вот кто свела моего сына с ума. Красивая, черт бы ее побрал. Не миловидная куколка, а холодное, породистое, незабываемое совершенство. Длинные, густые волосы цвета искрящейся платины. Огромные, выразительные глаза, серо-зеленый взгляд которых резал острым скальпелем. Высокая. Стройная. Идеально скроенная. С царственной осанкой. Неудивительно, что именно такая девушка — красивая, умная и недоступная — заставила моего сына потерять голову. Ведь уже было понятно без лишних сантиментов: она для него не очередной легкодоступный трофей, который хочется поставить на полку. Эта гордая девушка — испытание, в котором мой сын катастрофически проигрывал. — Лиля! Ты время видела вообще? — муж повысил голос, но я даже не шелохнулась. — Куда-то сорвалась посреди ночи, как в зад ужаленная? Уехала, не сказав ни слова. Трубку не берешь. И сейчас молчишь. Что происходит, черт побери? — Мне два часа назад позвонил Андрея сын. — Исхаков, что ли? — Да. — И? — нахмурился муж. — И сказал, что Каха может наломать дров. Капитально так наломать. Эпически! Супруг застонал. Потер лицо ладонями устало и сел напротив меня, глядя давяще и выжидательно. А я и не знала, с чего начать. Что сказать? Как завести тот разговор, что был у меня на уме? Как вообще озвучить ту ужасающую по своей сути мысль, что проросла в моей голове и укоренилась там, стоило мне увидеть Каху и его патовое состояние. Немыслимо же, ну... Я чувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел, будто сама судьба стягивала петлю на моей шее, и мне отчаянно хотелось кричать, но голос предательски сел от страха — от того самого липкого и парализующего, когда понимаешь: твой ребенок стоит на краю пропасти, а ты не можешь дотянуться, чтобы его спасти. — Что случилось на этот раз? — Я особо не торопилась. Мало ли какое дерьмо у горячих и молодых парней в голове бродит, верно? А потом мне консьерж набрал тоже. И в ужасе поведал, заикаясь и срываясь на крик, что Каха ворвался в дом весь на адреналине и в крови. Угрожал ему физической расправой, если тот вздумает путаться у него под ногами. А еще, что наш сын был не один — а с девушкой, которая оказывала ему активное сопротивление. — Твою мать... — Догадайся с одного раза, кто именно с ним был. — Лиля, блядь, не томи! — Догадайся! — рявкнула я, радуясь, что могу себя не сдерживать. Дети сегодня были в гостях у бабушки. Шато завис. Затем прикрыл веки и крепко выматерился. И почти тут же скривился, избегая смотреть мне в глаза. Наверное, смысл происходящего начал доходить до него. Наконец-то... — Я думал, что он давным-давно образумился, — на тихом стоне потянул муж, а я кивнула. — Я тоже. — Столько времени-то прошло. — Кто бы говорил..., — прошептала я, с замиранием сердца ступив все же на тонкий, хрупкий лед. — Не начинай. — Шато, перестань. Он же твой сын. — И что? Потакать теперь ему в любой прихоти? — Прихоти? И это говоришь ты — человек, который ждал два года, пока мне элементарно не исполнится восемнадцать? А потом еще двенадцать месяцев потратил на бесплодные попытки прогнуть собственную семью под свои желания? А когда этого не случилось, напомнить тебе, что именно ты сделал, Шато. — Не нужно... — Нет уж, давай освежим тебе память, раз уж она у тебя такая непомерно услужливая. Потому что именно ты, ради того, чтобы быть со мной, смертельно переругался со своим отцом и отверг обещанную тебе невесту. До такой степени накуролесил, что тебя вычеркнули из завещания. Но тебе и этого было мало, верно? И ты пошел дальше, Шато Орбелиани! — Не смей называть меня так! — Вот видишь! — негодующе ткнула я в него пальцем. — Как взять после брака фамилию жены, чтобы только отомстить своим несговорчивым родителям, так ты мастак. А как принять тот факт, что твой сын нуждается в помощи, так ты сразу в кусты! — В какой помощи, Лиля? — Ты не видел его сегодня. А я — да. И вот что я скажу: наш сын наломает дров — теперь это просто вопрос времени. Каха одержим этой девчонкой. По-настоящему! И нам нужно было сразу это понять. Еще тогда, когда он накануне свадьбы с Толмачевой, отчебучил феерическое показательное выступление. Да и потом. Что, думаешь, он просто так не уехал за границу? И по счастливой случайности поступил туда же, где учится эта девушка? И от нечего делать загонял ее в угол долгие четыре года? — Погоди, а она что, против всего этого? — Не то слово, Шато. Против — это еще слабо сказано. Исхаков сказал, что эта Марьяна на вечеринку к ним с другим парнем явилась. Каха ее, разумеется, страшно за это дело приревновал и устроил драку. А затем увез ее к себе — чтобы, так сказать, опытным путем показать, что она не права. — И что он сделал? — Пока ничего. Но был близко. — Твою мать... — Шато, он набедокурит. По-крупному! Ты слышишь? — Прекрати нагнетать! — А ты себя на его место поставь! Ну же! И еще раз подумай, к чему все это может привести, если не помочь сыну? Он же рано или поздно, но все равно сорвется. А учитывая, как эта девчонка мастерски дергает нашего сына за усы, так ждать нам ахтунга осталось недолго, уж поверь мне. И что потом? Он ведь и себя изведет, и ее окончательно потеряет! — На что ты меня подбиваешь, жена? — удивленно воззрился на меня муж, а я поняла, что если и играть ва-банк, то только сейчас. — Помоги ему, Шато! Умоляю тебя, помоги! — Как, господи тебя прости? — Очень просто... А затем набрала побольше воздуха в легкие и принялась объяснять, что именно должен был сделать мой муж. Надо полагать, что он согласился не сразу. И конечно же, он прошел все стадии отрицания: в шоке таращил на меня глаза и говорил, что я рехнулась. — Она дочка продажной шкуры, Лиля! Что ты такое просишь у меня? Побойся бога! — Моя мать в вашем красивом и богатом доме полы скоблила, Шато! — парировала я тут же, но супруг продолжил упираться, пока я не разложила перед ним все очевидные доводы. И тогда он замер и задумчиво уставился в окно, раскладывая на чаше весов все возможные плюсы и минусы моего безумного плана. А спустя несколько бесконечных минут все согласно кивнул и выдал: — Хорошо, Лиля. Я позвоню с утра Когану. — Обещаешь? — с надеждой поглядела я в карие и такие горячо любимые глаза мужа, а затем наконец-то рассмотрела в них то, что хотела — мы играем в одной команде. И на стороне нашего сына. — Обещаю... Фух! Ну, слава богу! ---------- Глава 35 – Значит, хорошие сапоги, надо брать Глава 35 – Значит, хорошие сапоги, надо брать Марьяна «Я пока занят, дочь. Перезвоню». Капец! Закон подлости в действии! Как самому мне выходные отнимать в свою честь, так это пожалуйста. А как мне надо поговорить с отцом, так у Константина Рудольфовича Когана, видите ли, есть более важные дела. Что ж... «Перезвоню» в исполнении моего папани было эпическим! Я уже навернуть по квартире десять кругов успела. Сходить на тренировку тоже. Пообедать. Поболтать с мамой за кашу манную и жизнь туманную и то сподобилась. А на том проводе тишина. После того как часы пробили шесть вечера, у меня и вовсе сдали нервы. Ну и, разумеется, мысли мои, обкуренные тлетворным влиянием Царенова, свернули от страха не туда, куда следовало. И меня вновь затрясло отчаянно. Потому что на календаре было воскресенье, а завтра уже вовсю маячил понедельник. А это означало лишь одно: мне снова придется встретиться лицом к лицу с врагом, а там уж вновь пытаться дать ему отпор. Да только, что толку? Этот полугрузинский выхухоль совершенно же был невменяем и не обучаем. Элементарные команды «отвали» и «здесь тебе не рады» вообще не понимал. А еще чего-то хотел от меня, да? И удивлялся так искренне, когда его на хер слали. Или вообще не брал в расчет, что его персона мимо кассы, а сразу принимался совать свои конечности, куда ни попадя — язык мне в рот и пальцы между ног. Членистоногое недоделанное. «Ты будешь кричать...» Самодовольная похотливая сволочь! И если он думал, что мое «нет» — это всего лишь милое девчачье кокетство в исполнении Марьяны Крапивиной, то у меня для него были плохие новости. Потому что я, видит бог, уже тормозить не собиралась! И отцу намерена была поставить жесткий ультиматум: или он помогает мне устранить моего персонального сталкера, или прямо завтра я собираюсь и улетаю куда-нибудь в Тимбукту! Без шуток. Все! И будто бы Константин Рудольфович услышал мои, наполненные угрозой мысли. И в аккурат в половину седьмого вечера мобильный наконец-то ожил, сигнализируя о том, что мой отец соизволил вспомнить о наличии у себя дочери. — Круто, пап, не прошло и года, — язвительно потянула я вместо приветствия. — Прости, солнышко, нон-стопом шли деловые встречи. Я никак не мог их отменить. Надеюсь, никто не умер? — Пока никто. Но я уже вынашиваю планы кровавой расправы, так и знай! — Так! Мне, что прикажешь делать, красавица моя? Подавать патроны или искать место, где мы прикопаем труп, м-м? Он выдал это на таких серьезных щах, что я не выдержала и все-таки захихикала в трубку. А потом и вовсе расхохоталась, заваливаясь спиной на кровать и принимаясь рассматривать вечерние тени на стенах. Но веселье быстро иссякло, а я вновь поймала упадническое настроение и тяжко вздохнула. — Пап, ты прав, мне нужна твоя помощь. Ну, типа, как очень нужна. Смекаешь? — Насколько масштабная по шкале от одного до десяти? — На сотку, пап. — Ух, ты ж... — Ага... — Ну, звезда моя, сама понимаешь, такие вопросы по телефону не обсуждают. — Думаешь? — Уверен. — И что делать? — Тебе? Собираться. Машина с водителем подъедет за тобой через пять минут. — И куда отвезет? — Ко мне домой. — Что? — охнула я и подскочила с места, не веря в то, что слышу. Но отец поспешил закрепить результат и вновь дал разъяснения. — А почему нет? Хватит быть персоной нон грата, Марьяна. Ты — моя гордость и надежда. Единственный ребенок, которого я могу ставить в пример. И я больше не желаю тебя прятать от глаз своей невразумительной семьи. Пусть видят, какой ты выросла потрясающей. И пусть знают — я больше от тебя не отвернусь. — Но твоя жена... — Перебьется. — А сын и дочери? — Обзавидуются, что они — не ты. — Пап! — Цыц! Собирайся, красавица моя. Поужинаем, позубоскалим. А потом ты мне расскажешь, кого нужно покарать с особой жестокостью за то, что они посмели обидеть мою горячо любимую дочь. Вау! Неожиданно, конечно. Но какой-то уж слишком внезапный кувырок с подвыпердвертом. Разве нет? Хотя... Раз у папани моего такое отличное настроение, то, чем черт не шутит. Да и мне несложно посидеть за столом, да поковыряться вилкой в сочном бифштексе под огнеметным огнем недовольных глаз. Лишь бы по итогу Кахе Царенову навставляли знатных пистончиков в его царскую задницу, а там уж устроили праздничный салют похлеще, чем на девятое мая. — Ладно, уговорил, — отрапортовала я в трубку, а отец лишь хмыкнул и отбил звонок. А спустя всего пять минут за мной уже приехал все тот же молчаливый водитель, что до сих пор исправно возил меня на учебу. Маму, когда она узнала, к кому именно я еду и куда, едва ли не хватил апоплексический удар. Реально! Сначала она кинулась дрожащими руками искать в аптечке валериану, а когда градус ее феерического удивления спал — взяла с меня обещание на полную катушку и предельно лучезарно улыбаться Светлане Коган, чтобы у той окончательно пригорело от негодования и, возможно, даже вывалился глаз, как у ши-тцу. Конечно, для моей родительницы это был ее личный триумф. Сладкий. Опьяняющий. Долгожданный. Для меня? Еще один этап в погоне за мечтой. Ничего такого. Просто нужно было собраться с силами и идти вперед. Без страха и упрека. С улыбкой на устах. И вот я села в черный «Mercedes». И покатила по вечерней Москве. Час в дороге. Но я даже не дрогнула, когда меня высадили перед настоящим особняком, помпезным и величественным, с колоннами и подсветкой. И не растеряла решимости перед отцом и его женой, что встречали меня на крыльце с улыбками. Ибо и ежу было понятно, что Константин Рудольфович совершенно искренне был рад меня видеть. А вот Светлане Михайловне пришлось изрядно попотеть, чтобы из своей разъяренной гримасы слепить нечто удобоваримое, хотя бы отдаленно похожее на доброжелательность. Но в остальном — ТОП: холеная, с идеальной прической, одетая с иголочки. Стройная, как девчонка. И она смотрела на меня так, будто бы я пришла воровать у нее столовое серебро. И словно бы мое появление в ее доме было ее личным оскорблением. Вот только выбора у нее не было. Как и у меня. Так что — придется немного потерпеть. О, и мы обнялись, как самые настоящие близкие родственники. И даже расцеловали друг друга в обе щеки. А затем меня пригласили пройти в дом, где моего появления ожидали мой брат и две сестры. Первыми ко мне вышли София и Стелла — двое из ларца, одинаковых с лица. Ухоженные. Изящные. Дорогие. С ног до головы в брендах. Темноволосые и безупречные. Со взглядами, полными превосходства — настолько явственными, что можно было почувствовать себя пылью под их лакированными туфлями. А затем появился и Стас. Настолько красивый, что я даже сначала и не поверила, что он настоящий. Нет, я видела этого парня в светской прессе. Заглядывала на его страницы в социальных сетях. Но теперь могла признать лишь одно — он был абсолютно нефотогеничен. Ибо в реальной жизни действительно поражал своими идеальными чертами лица, крепкой фигурой и почти прозрачными голубыми глазами. Но и он лишь холодно кивнул, мазнув по мне равнодушным взглядом, а затем, наверное, и вовсе позабыл о моем существовании. И ни слова более. Только легкий кивок, как собаке. И все. Вот это генофонд. Спесь — как главный актив в цепочке ДНК. А спустя уже пяток минут мы все сели за празднично накрытый стол в огромной столовой — будто бы в этот дом пожаловала не внебрачная дочь хозяина, а как минимум персона королевских кровей. Отец бахнул бутылкой «Dom Perignon», разлил всем присутствующим игристый напиток по бокалам. Широко улыбнулся, подмигнул мне одобрительно и сбацал самый настоящий тост: — Ну, за мою Марьяну! Зря он так. Всех присутствующих знатно перекосило. А уж когда подали первое блюдо, и отец начал всех просвещать, какая я у него термоядерная пушка-петарда, то у меня и вовсе уши загорелись диким огнем. Ибо понятно было без лишних слов, что за приторными пластмассовыми улыбками моей новоиспеченной семьи притаилась жажда крови. Моей крови! А Константин Рудольфович все вещал с пеной у рта, будто бы и сам получал какой-то извращенный кайф изводить жену и детей. — Марьяна у меня чемпионка Европы по боевому карате. Это же какой характер должен быть, да? Не железо. Закаленная сталь! Вся в меня пошла девочка! И, помимо всего, еще и в учебе успевает на отлично. Каждая сессия на высший балл закрывается. Гордость разбирает за такого ребенка! Тишина за столом стала гробовой. София многозначительно поджала губы. Стелла закатила глаза. Их мать окатила меня таким пренебрежительным взглядом, что у меня под ложечкой засосало. Но хотя бы одному человеку было плевать, что творится за столом — Стасу. Он, как сидел в телефоне, переписываясь с кем-то, так и не изменил своему делу. Но я никого из них не винила. А смысл? Я была живым напоминанием того, что их отец и муж капитально так свернул налево. Спал с другой, продажной женщиной не раз и не два. А потом настолько забил на свою семью, что даже не задумался о последствиях этих похождений. И теперь вот — притащил меня в семью и возвел в абсолют. Не законнорожденных детей, а ублюдка со стороны. Это было ужасно. Но и за себя мне было не стыдно. Это общество придумало делить детей на правильных и неправильных, удобных и не очень, нужных и так себе. Я родителей себе не выбирала. Но они, давая мне жизнь, должны были думать, к чему все это может привести. Но никак не я, раболепно уступая место тем, кому в жизни просто повезло чуточку больше, нежели мне. Да и давайте честно, Светлана Михайловна Коган сейчас ненавидела вовсе не меня. А себя. Просто потому, что не смогла сказать четкое «нет» своему мужу, когда он решил притащить в дом нагулянного ребенка. Она злилась на саму себя, что ее не уважали, не ценили и с ее мнением не считались. И да, скорее всего, она прекрасно понимала, что проблема далеко не во мне. Но так ведь было проще. Всегда. Винить в своих бедах кого-то другого, но только не себя любимую... И мне стало тошно оттого, что все так повернулось. Но рефлексировать и дальше по этому поводу я не собиралась. Ибо что-то я не заметила, чтобы за мои двадцать лет хоть кто-то из этих людей, смотрящих на меня с презрением, подумал обо мне и пожалел. Нет? Нет. Ну а ко мне тогда какие вопросы? Но вот этот нелепый, никому не нужный ужин все же подошел к своему логическому завершению. Отец наконец-то поднялся из-за стола и объявил мне: — А теперь прошу нас простить. Нас с дочкой ждет серьезный и очень важный разговор. Идем, Марьяна... И мы ушли. А вскоре дверь кабинета закрылась за нашими спинами. Я села в глубокое кожаное кресло, сжала руки на коленях и наконец-то начала свой рассказ...*** Чудесные! Я изменила возрастной ценз книги на 18+ Теперь глава 14.1 доступна в обновленном, горячем виде: https:// /shrt/kilB ПыСы: комментарии к книге будут закрыты до ее завершения, дабы не сливать интригу. Если вам хочется по-доброму обсудить сюжет и героев, то милости прошу в мой ВК и ТГ каналы. Марьяна — Пап, мне не дает жизни парень. И чтобы ты не подумал, что я прибежала к тебе просить помощи при первой же жизненной сложности, хочу заметить — счет всему этому тихому ужасу пошел на годы. Все началось со школы. С той самой престижной частной школы, в которую ты меня отправил. Именно ученики этой элитной богадельни похитили меня посреди парка, увезли на вписку, где собирались раздуть свое и без того скребущее небеса эго до космических масштабов за мой счет. — Почему ты молчала? — Дура, потому что, — встретила я его прямой взгляд, а затем горько усмехнулась, — ну и маму жалела еще тоже, ведь ее прошлое имело ко всему этому безобразию самое прямое отношение. Эта эмоция вышла у меня кривой и усталой — за ней пряталась целая пропасть вины, страха и той детской наивной надежды на гребаное чудо. Что если молчать, то проблема просто как-нибудь сама рассосется магическим образом. — Ясно. Что было дальше? — А дальше предводитель всего этого мажорского стада решил сменить тактику. И вознамерился причинить мне сомнительное счастье, сделав меня объектом своих поползновений, будучи помолвленным с другой. — Так, кажется, я начинаю понимать, о ком идет речь…, — кивнул отец, но я подняла руки, прося у него возможности высказаться до конца. — Разумеется, я построила для него подробный маршрут, как идти далеко и надолго. Но он счел это за личное оскорбление и взял себе за цель меня извести. Та анкета с продажей моей девственности — его рук дело, папа. Но он и на этом не успокоился и продолжил свои издевательства. С пометкой — все прекратится, как только я дам ему то, что он хочет. — Ишь, какой умный..., — хмыкнул отец, а я скривилась. — Пап, он калечил любого, кто проявлял ко мне знаки внимания. Гонял от меня парней все эти годы в институте. И черт бы с ним — рано или поздно ему бы просто надоело заниматься всей этой фигней. Но вчера он перешел все границы. Он похитил меня с вечеринки, на которую я приехала вместе с другим парнем. А потом... — Парень-то тот жив? — вопросительно прищурился на один глаз Коган, а я кивнула. — Жив. Но сильно избит. — Тебя не тронул? — Пап... Мой голос дрогнул, но я не отвела взгляд. Я вцепилась в свою железобетонную решимость, как в спасательный круг, ибо внутри меня до сих пор бушевала разрушительным торнадо ненависть к самой себе и беспомощная ярость. Ибо я прекрасно понимала, что сама едва ли не помогла Царенову довести его грязные дела до конца. И черт его знает, почему? Наверное, потому, что это похотливое чудовище прекрасно знал, что делать с девушкой, чтобы свести ее с ума. Даже тогда, когда она этого и не хотела вовсе. А иначе я не знаю, как интерпретировать то, что я испытала в его руках. Дважды... — Да говори ты уже, как есть. Мне не три года, да и ты уже не ребенок. — Короче! Всему этому есть свидетели. Скорее всего, и записи с камер видеонаблюдения найдутся. Но да, он отвез меня к себе в квартиру, где удерживал силой и откровенно домогался. И я не знаю, чем бы все закончилось, если бы ему не помешали. Нагрянула его мать, и только тогда он отпустил меня. Но стыда не испытал — прямо сказал, что будет гнуть свою линию до победного конца. Пап, я в отчаянии! Помоги! — Пу-пу-пу, — сложил домиком пальцы отец и пристально на меня посмотрел, покивал, пожевал губу, а затем жестко усмехнулся. — Так вот зачем мне сегодня утром звонил Шато Царенов и настоятельно просил встретиться. Чтобы подтереть зад своему нерадивому отпрыску. А я все голову ломал, чего это его так вдруг резко переклинило. — Он звонил? — ошарашенно переспросила я. — Звонил. И ни один раз, Марьяна. Ты же понимаешь, что одно дело руками махать и совсем другое — похищать девушку и попытаться ее изнасиловать. Это статья, дочка. И Шато прекрасно понимает, что я буду топить его щенка с особенным рвением, как только про все это узнаю. Вот и активизировался. Хитрая грузинская рожа. — Пап..., — нервно облизнулась я, чувствуя, как сердце за ребрами пропустило удар и зависло в оцепенении, жалобно поскуливая. Дурное... — Вообще, там у них вся семейка волшебная. А еще и меня в чем-то упрекали когда-то. Ладно, мой Стас хотя бы по малолетке, будучи еще совсем зеленым и глупеньким, знатно исполнил на все деньги. И я, как любой отец, защитил своего сына. А вот Каха телом вырос, но мозгом, видимо, не очень, раз решил тронуть девочку из дома Коганов. — Пап, я не хочу разжигать войны, по типу Монтекки и Капулетти. Я просто хочу, чтобы Царенов от меня отстал! И все! Поэтому я тут и прошу тебя — помоги мне! — И я помогу, даже не сомневайся, — кивнул Константин Рудольфович. — Правда? — встрепенулась я, чувствуя, как с плеч будто бы свалилась многотонная плита, которая не давала мне нормально дышать все эти долгие годы. — Конечно. Во-первых, ты — моя дочь. И мой священный долг защищать тебя. А, во-вторых, мне это выгодно, Марьяна. Я давно хотел утереть нос Шато Давидовичу. Но есть во всем этом некоторые сложности. — Какие? — Ты сама сказала, что войну разжигать не хочешь. — Не хочу, — отрицательно потрясла я головой. Каха Царенов не стоил того, чтобы я из-за его жалкой персоны доставляла отцу столько проблем. Я была уверена, что был еще какой-то способ прихлопнуть этого полугрузинского таракана. — Тогда у нас с тобой только остается лишь один действенный вариант. — Какой? — спросила, а сама дыхание затаила, чувствуя, как ползут колючие мурашки по спине. — Допустим, старшего Царенова я заткнуть смогу. Не вопрос. А вот младший — молодой и горячий, Марьяна. И его подбить на взлете будет не так-то просто. — Да я уже на все согласна, лишь бы он отвалил от меня! — На все, кроме войны? — Да. — А как же просто взять, все бросить и попробовать сбежать от этого одержимого тобой придурка? Чем не вариант, а? — Ты все это время учил меня сражаться, а не бегать от проблем, папа. — Хорошо. Но в таком случае тебе нужно будет получить абсолютный иммунитет. — Не понимаю..., — покачала я головой, чувствуя, как медленно закипела в венах кровь. Как нервы загудели, словно высоковольтные провода. Как зашарашил пульс в висках, взбивая мое серое вещество в кровавую кашу. И как натужно застонали легкие, устав качать, кажущийся густым киселем кислород. — Мы натравим на твоего борзого и в край попутавшего берега Каху еще более крупную птицу. Злобную. Жестокую. Такую, против которой он уже не попрет. — Но ему плевать на всех, пап! — Не на всех! Поверь, я знаю, о чем говорю, — он так уверенно это сказал, что я ему тут же поверила. — Хорошо. — У Цареновых куча врагов. И если мы объединимся с самым могущественным из них, то у нас все получится. Мы не только твоего Каху к ногтю прижмем, что он напрочь забудет твое имя. Но и всю его семью на место поставим. Вот только для того, чтобы план не прогорел, доченька, ты тоже кое-что должна будешь сделать. — Что именно? — Ты выйдешь замуж, Марьяна. — Что? — в моменте выпала я в нерастворимый осадок и нахмурилась, но отец тут же поднял руки вверх и поспешил меня успокоить. — Осади! Это будет фиктивный брак, Марьяна. И всего на год. — Фиктивный? — покатала я на языке это слово и нервно облизнулась. — Да. Чтобы ты не волновалась, мы все это закрепим в брачном договоре. Ты ничем не будешь рисковать, дочь. Обещаю. Все будет шито белыми нитками. Но, чтобы капитально нагнуть твоего врага, надо действовать без колебаний и быстро. Разумеется, афишировать ты пока ничего не будешь, ибо сразу станет понятно, что тебе банально прищемили хвост и ты пошла на жертвы во имя своей безопасности. Но да, на бумаге скрепить брак нужно уже сегодня. Если, конечно, ты не передумаешь ставить своего обидчика на место. В противном случае, не вопрос — я помогу тебе спрятаться от твоего мучителя. Ну, могу с ним даже провести профилактическую беседу, что вряд ли возымеет какой-то практический толк. Ну и, разумеется, попрошу написать тебя на парня заявление, дабы хоть как-то его усмирить. Что сомнительно. Скорее всего, он на тебя только еще больше обозлится. А там уж начнет играть ва-банк. — О господи…, — устало потерла я виски и крепко зажмурилась, не понимая, что же мне делать. Но отец надавил, заставляя меня высунуть голову из песка и с честью встретиться глазами со своими страхами: — Итак, Марьяна, твое решение? Блин... Марьяна Я хотела было уже согласиться с заманчивым по своей сути предложением отца, но меня терзали смутные сомнения, которые я поспешила озвучить: — Пап, прости, но я не очень понимаю, как фиктивный брак с каким-то неизвестным мне человеком может стать надежным буфером между мной и Кахой Цареновым? Выпалила речитативом. И уже ждала того, что отец вспылит. Все же я тратила слишком много его драгоценного времени, выспрашивая одно да потому по кругу. Но нет. Константин Рудольфович был, как всегда, предельно терпелив и спокоен, точно удав. — Я же тебе уже, кажется, сказал, что в игру вступит тот, кого твой незадачливый преследователь по-настоящему боится. Но шугать абы кого и просто так лично только для тебя, Марьяна, никто не станет. Смысл, сама понимаешь... — Да, — кивнула я и тяжко вздохнула, а затем недоуменно вытянула я губы трубочкой, — но откуда ты знаешь, что этот твой человек согласится на брак со мной? — Дочь, ну я свои дела тоже привык решать с учетом страховки. И в рабочее время в носу не ковыряюсь. Сейчас у меня в активной разработке находится один крупный проект. Очень крупный! И я думал таким фиктивным браком через Софию или Стеллу обеспечить ему дополнительные гарантии. Это стандартная практика, в общем-то, в мире больших денег. Но теперь вскрылись новые обстоятельства, и я понимаю, что лучше использовать для всего этого мероприятия именно тебя. Чтобы, так сказать, убить двух зайцев одним выстрелом. — Ясно, — поджала я губы. — Я понимаю твой скептицизм, дочь. А потому давай договоримся на берегу: я соглашаюсь на ваш союз только в том случае, если мне будут железобетонно гарантировать, что Кахе Царенову хорошенько прижмут яйца. Идет? Он смотрел на меня без тени улыбки, а затем добавил: — К тому же, ты из этого слияния не выйдешь простой отработанной пешкой и с пустыми руками. Ты получишь огромный финансовый буст, Марьяна. В том числе оттяпаешь щедрую долю в том проекте, ради которого все это веселье и затевается. А еще я официально включу тебя в список своих наследников. — Я не из-за денег пришла сюда, папа, — отрицательно качнула я головой, но Коган тут же скривился, будто бы его заставили откусить кислый лимон. — Боже, Марьяна, что за отвратительное желание быть волонтером по жизни? Во рту внезапно пересохло. — Я просто... — Ты мне это брось, — поводил отец ладонью перед носом, будто бы почувствовал смрадный запах. А я вдруг поняла, что с таким настроем выгляжу перед отцом настоящей неотесанной деревенщиной. — Хорошо. — От денег не отказываются. Никогда, дочка. Они слишком тяжело достаются, чтобы кто-то смел унижать дающего бравурным и совершенно неразумным заявлением, что ему не надо. Потому что это вранье! Надо всем! И по максимуму. А кто говорит, что ему и так хорошо — нагло врет. Просто потому, что не способен взять то, что хочет. Слишком слаб. Слишком глуп. Вот и корчит из себя святого труженика. Ибо, что еще ему остается? Но ты же у меня не такая, верно? Он сверлил меня своими стальным препарирующим взглядом. И я кивнула, признавая его правоту. Этим миром правили деньги. И у кого их было больше, тот и был сильнее. Одна крупная рыба пожирала другу. И я была бы конченой идиоткой, если бы не признавала этот очевидный факт. Мне просто нужно было натравить одного высшего хищника на другого. — И что будет дальше, если я соглашусь? Что мне нужно будет сделать? — осторожно ступила я на зыбкую почву. — Ничего такого, — улыбнулся мне Коган, — будешь жить своей жизнью и дальше. Мы пока даже штамп в паспорте тебе ставить не будем, дабы лишний раз не рисковать. Но Каху мы возьмем на себя. Он больше к тебе не сунется — обещаю. — А если эти твои деловые партнеры не захотят помогать с ним? — Оставь это мне. — Ладно... — Едем дальше, Марьяна. Фиктивный брак — это, разумеется, прекрасно. Но забывать о репутации ты ни в коем случае не должна. Это важно! Нет, это архиважно! Никаких свиданий. Никаких компрометирующих переписок в сети. Если у тебя есть на данный момент какие-то отношения с противоположным полом — их нужно прекратить. Немедленно! Вот с тем парнем, которого избил Царенов так тем более. Никто не должен догадаться, что ты путаешься на два фронта или твой брак может быть слепленным на коленке из говна и палок. — М-м..., — я приложила ледяные ладони к щекам, чувствуя, как сомнения насилуют меня изнутри. — С подругами тоже сильно данный вопрос не мусоль. Посыпь все блестками, но в конкретику не углубляйся. Скажи, что у тебя отношения. Серьезные. Но счастье любит тишину, а потому ты просто боишься сглазить зарождающуюся любовную любовь. Боже-боже! А может, пусть уже этот Кахатолий проклятущий идет в сад-огород? Хотя... Блин! — Матери вообще ничего не рассказывай о нашей договоренности. Она — помело. И сольет весь прогресс в унитаз. Поняла? Я только кивнула, до последнего опасаясь подписываться под этим безумной схемой. Нет, ну реально! Выйти фиктивно замуж, только чтобы хорошенько настучать по «шарам» Царенову — это сильно. А с другой стороны, что мне еще остается делать? Сидеть и покорно ждать, когда он все-таки еще раз меня украдет, увезет в горный аул, а там сделает своей послушной постельной грелкой? Да уж, так себе перспективы... Эх. — И последнее, но немаловажное. И на этом месте отец вдруг многозначительно замолчал, жуя губу и словно бы о чем-то размышляя. А я не выдержала этого изматывающего напряжения и уточнила: — Что? — Летом нужно будет все же сыграть свадьбу, Марьяна. С размахом. Чтобы все красиво, дорого и богато. — Господи..., — закатила я глаза и потерла ладошками лицо, отчего-то чувствуя себя пациентом психоневрологического диспансера. А иначе, почему еще я до сих пор продолжала сидеть тут и слушать весь этот безумный план? Я спятила! И виноват во всем этом полугрузинский Люля-Кебаб. Чтоб его черти драли! — А как ты хотела? На людях все должно быть чинно и благородно. Чтобы комар носа не подточил. И разумеется, даже после развода, ты не будешь иметь права говорить, что пошла под венец не по любви. Это табу! Я отвернулась, глядя на сгустившуюся за окном темноту. Пошел мокрый снег. Завыл ветер. А у меня в венах застыла кровь. Наверное, она тоже была в ужасе на то, что я решила подписаться. Но решила ли? А отец все продолжал говорить, рассказывая мне о том, как я себя должна буду вести на свадьбе. Что мне нужно будет изобразить искренние теплые чувства к будущему супругу. Ну и вообще, постараться сделать красивую картинку без малейшего дефекта. — Он хоть не старый? — с надеждой потянула я. — Обижаешь, — цыкнул языком отец, — не совсем же я конченый, чтобы своих прекрасных дочерей даже фиктивно сватать за всякую седеющую рухлядь. — Но все же? — Молодой парень, не волнуйся. Чуть старше тебя. — Я могу узнать его имя? Фамилию? Может быть, посмотреть фото? — Во-первых, на кой тебе его фото, если ваш брак будет чистой фикцией? А, во-вторых, давай лучше не надо, Марьяна, — поджал губы Коган, — где-нибудь свистанешь нечаянно. Знаю я вашу женскую натуру. А мне потом думай, как исправить непоправимое. А нам для прессы нужна правдивая история, а не очередное бутафорское недоразумение. — И что я вообще ничего не буду знать? — Марьяна, я и так сильно рискую. У нас была жесткая договоренность все провернуть летом. А теперь мне нужно будет ради тебя просить, чтобы брак заключили уже, считай, что вчера. Давай-ка ты немного умеришь свой пыл и тоже пойдешь мне навстречу. Окей? Я крепко задумалась. Я прямо-таки услышала, как натужно закрутились, завертелись шестеренки в моей, распухшей от мыслей голове. А затем я пожала плечами и хмыкнула. Ну а собственно, чем я рискую? Ничем! Качество моей жизни кардинально не изменится. А уж погулять один раз на собственной свадьбе — это уж я как-нибудь переживу. Чай, не маленькая. И уже несколько раз целовалась против своей воли. Потерплю еще. Раз так надо. А мне надо! Я столько лет этого ждала — победы над своим врагом. Разве имею я право сейчас, в шаге от пьедестала, взять и опустить руки? Да ни за что! И я смело подняла глаза на отца, встречая его терпеливый, но пронзительный взгляд. А затем наконец-то вышла на финишную прямую в своем решении идти до конца. — Я согласна, пап…*** Чудесные! Сегодня на мой бестцеллер "Обещаю, больно не будет" действует СКИДКА -25% https:// /shrt/M676 https:// /shrt/B9Tl ---------- Глава 36 – Людк, а Людк! Глава 36 – Людк, а Людк! Марьяна Что сказать? Если честно, все это слегка напоминало встречу с ушлой цыганкой, которая мастерски приболтала меня до состояния дичайшего невменоза. И вроде бы одним полушарием своего припухшего головного мозга я еще осознавала, что сотворила какую-то лютую херабору, но вот вторым абсолютно впала в блаженное состояние эйфории. И оно всему на свете верило. Ведь все звучало так складно и ладно: — Ой, милая, судьбу твою вижу! Ай-на-нэ-на-нэ! Она с изломами — негладкая, зато яркая! А вот и любовь большая, гляди-ка. Но придет она к тебе не сразу, а после испытаний тяжелых. И на линии сердца тень, смотри! Кто-то ранит тебя, но ты сильнее этого. А вот узел. Видишь? Значит, много дорог перед тобой откроется, но лишь одна главной будет. Но ты почувствуешь, когда шагнешь на нее. Внутри все дрогнет! О! Опасность вижу! Ох, милая. Но ты ее обойдешь, если не будешь доверять первому встречному-поперечному. Слушай только близких. Они не обманут... Короче, от этого морока я отошла лишь тогда, когда уже была дома. Мать чего-то щебетала передо мной на кухне, выспрашивала, как я съездила к отцу, как отреагировала на мое появление Светлана Коган, надеясь на то, что у той случился как минимум апоплексический удар. Родительница упивалась своим триумфом, а я выдавала ей дозированную лишь первым актом историю этого вечера, пока меня за кадром придавливало железобетонной плитой осознания. Вот это я отожгла! Вот это я исполнила! На все деньги, черт возьми! А, собственно, не дура ли я часом? Вопрос риторический. А потому, уже будучи наедине с самой собой в спальне, я решилась набрать отца и обнулить все наши договоренности. Ибо, какого черта? Да пошел этот Каха-Какаха в задницу со всеми своими феерическими сдвигами по фазе. Перетерплю. И уж точно не сдохну! Да и, чай, не сахарная. Не растаю от его писечных поползновений. Но отец не взял трубку. Каков итог? Мне всю ночь снились кошмары. Описать сложно, ибо там была фантасмагоричная коллаборация всех моих жизненных триггеров и страхов. Я вновь по кругу переживала все, что судьба-злодейка мне щедро отсыпала: случай под лестницей и в душевой, где Царенов снова и снова на меня набрасывался с обжиманиями и поцелуями, а потом и то, что было в субботу, но только с продолжением. С яркой пометкой: не влезай, убьет. Строго восемнадцать плюс. Зачеркнуто. Сверху приписка: строго двадцать один плюс! Да, там меня все-таки лишили невинности. И заставили кричать. Громко! Боже-боже... Утром я проснулась взмыленная. Тело ныло. А между ног позорно пульсировало нечто распирающее и не дающее мне покоя. Тягучий, огненный жар раскаленной волной накатывал вниз живота. И казалось, что я превратилась в какой-то звенящий от напряжения нерв. Странное ощущение. Невыносимое! И сбросить его ничем не получалось. Холодный душ — не возымел действия. Зарядка — тоже мимо. И отец снова не взял трубку, чем только еще больше заставил меня взвинтиться до состояния нестояния. На занятия я ехала дерганная и максимально не в себе. И уж было решилась настрочить Когану знатную простыню, где бы объяснила ему, что план его — отстой! И все нужно переигрывать. Но вдруг случилось то, чего я вообще не ожидала. Мне позвонил Никита. Ну, тот самый, типа как Астахов. Я приняла входящий. И, клянусь, готовилась услышать все на свете, но только не следующее: — Привет, малыш. Как ты? Надеюсь, что цветешь и пахнешь. — С переменным успехом. А ты? — ответила я, внутренне настораживаясь его явно приподнятому настрою. — Ну, я тоже ничего — огуречик. — Супер. А подробности будут? — Даже не знаю, с чего начать... — С самого начала, быть может? — Окей..., — и парень снова многозначительно замолчал, а я не выдержала этого напряжения. — Говори уже! — выпалила я. — Короче, твой Царенов больше не в претензии. Так... Что, простите? — Супер! Но можно как-то все же вызвать пояснительную бригаду? — вытолкнула я из себя, преодолевая внутренний шок, ступор и иже с ними. — Можно, конечно, — рассмеялся Астахов в трубку, а затем добавил, — но, наверное, лучше этот вопрос обсудить лично, а не по телефону. Я заеду за тобой после пар, лады? — Нет! Ни в коем случае! — горячо запротестовала я тут же, растирая грудь в районе сердца. Оно чего-то вдруг заметалось, как ненормальное, грозясь проломить ребра. И дышать еще тяжело стало тоже… Ох! Что же это со мной такое? — Почему? — Потому что опять будет драка, Никита, алло! — словно малому дитю растолковала я прописные истины. — Не будет, Марьяш. — Астахов, осади! — едва ли не перешла я на возмущенное рычание, но тот лишь фыркнул. — Все будет пучком. Наберу позже. До встречи! И отбил вызов. Просто скинул его и все. И я бы перезвонила этому блаженному или сохранившемуся самоубийце, не знаю, но только водитель уже довез меня до института, а там уж мне пришлось поспешить на пары, потому что по утренним столичным пробкам мы прилично задержались и теперь до начала занятий оставалось менее пяти минут. Отцу тоже не успела еще раз набрать, дабы отмотать назад все, на что я по дурости и простоте душевной вчера подписалась. Да и сообщение ему строчить не стала. Все же такие важные вопросы решались через голос, а не путем малодушных отписок. Я не такая! А дальше полетели пары. Первая, вторая, третья... И последняя. А там уж и Никита вновь нарисовался, сообщая мне, что уже подъезжает к моему институту и будет меня ждать на парковке. А у меня нервы от таких крутых виражей окончательно сдали. Потому что я, как никто, знала, что полугрузинский дождевой червь где-то не дремлет и в самое неподходящее время выползет пред наши ясны очи, чтобы изговнякать все на свете. И тот факт, что я его весь день не наблюдала в институтских коридорах, мог означать только одно — он копил силы, дабы прибить меня по куполу как можно сильнее. И я была в этом абсолютно права! Царенов настиг меня внезапно. Как хлесткая, ослепительная пощечина. Бам! И искры посыпались из глаз… Я вошла в раздевалку, чтобы взять свою куртку и поспешить на выход. Но гулкий стук двери за моей спиной суеверно вызвал дрожь во всем теле и обсыпал меня с ног до головы колючими мурашками. Я еще не знала причины разверзнувшейся внутри меня черной дыры, но понимала, что рецепторы просто так истошно визжать не будут. Но да — они первыми почувствовали знакомый до боли восточный, пряный аромат. И обварились им. А вот я сама только охнуть успела, как меня крутанули вокруг собственной оси и прижали к стене. А там уж глаза столкнулись с непроглядной тьмой взгляда моего врага. И тут же будто бы пол ушел из-под ног. А воздух стал в моменте слишком густым, чтобы я могла сделать вдох. Нереально… Когда он вот так напирал. И просто смотрел, как сейчас — пристально, въедливо, будто бы пытался заглянуть в самую мою душу. И в этом обмене парализующими взглядами время превратилось в тягучую, звенящую паузу, в которой я успела осознать, что вся моя суть бьется в истерике рядом с ним. Только рядом с ним... И многотонным составом на меня накатила ужасная по своей сути мысль: все это бесполезно, отец не поможет, и его друзья будут бессильны против этого свихнувшегося и попутавшего все берега персонажа. — Чего тебе надо? — спросила я, задрав подбородок, как можно выше, чтобы показать, что я его не боюсь. Но Царенов лишь улыбнулся мне в ответ и рубанул: — Пришел попрощаться, Мара... *** Чудесные! Прошу прощения за долгое ожидание главы. Кто подписан на мои социальные сети знает, что я чуток выпала из обоймы от счастья. Цикл моих книг "Пепел" готовится к экранизации: https:// /shrt/Xiij Мне нужно было немного времени, чтобы насладиться этим новым этапом в моем творчестве) Но теперь я снова в строю. Постараюсь после полуночи дать еще кусь. Марьяна Его голос скрипнул, как старые проржавевшие дверные петли. Будто бы ему было тяжело выталкивать из себя звуки, складывая их в слова. Может быть, именно поэтому я не оттолкнула этого нахала сразу же, а позволила ему поднять руку и медленно провести по моим губам? Он сделал это так нежно, словно бы дотронулся не пальцами и невесомым перышком. И этот диссонанс моей бурлящей ненависти и его неуместной ласки вдруг отозвался где-то за ребрами острой, болезненной судорогой. Я нахмурилась. Изнутри прикусила щеку почти до крови. А затем резко и с шипением отвернулась, когда Царенов внезапно сократил расстояние между нашими губами, пытаясь меня поцеловать. Не вышло. Мне стало физически плохо оттого, что я дышала им. И нервы натянулись до предела, растерзанные его тяжелой энергетикой, пропитанной чем-то звериным и хищным. И пока я корчилась от близости, сам Каха замычал, с переходом в тихий стон. Его нос скользнул по моей скуле. Он хапал мой запах глубокими, голодными и жадными вдохами. А я... А я изо всех сил уговаривала себе не подыгрывать ему. Хватит! Больше это прекрасное чудовище не добьется от меня ни единой эмоции. Все, что он заслужил — это забвение! — Знаешь, — и Каха лизнул мне мочку уха, чем заставил оголтелые толпы мурашек пробежаться по моему телу от макушки до пят, — я бы сейчас все отдал за наш последний поцелуй. И чтобы он был не такой, как все предыдущие — ворованные. А чтобы ты не сопротивлялась мне. А я бы смог показать тебе, насколько меня рядом с тобой подрывает и разматывает. А я вдруг так от его слов напугалась! До жути! У меня засосало под ложечкой, а я сама представила, что вот прямо сейчас он зажмет мое лицо в своих горячих ладонях, как это всегда было, и накачает меня собой под завязку. Одурманит своим вкусом. Толкнется в меня всем телом, вышибая искры. И снова заставит потерять голову... А мне было нельзя этого делать! Категорически! Этот парень — плохой. В таких, как он, не то, что влюбляться было нельзя. На таких даже смотреть было опасно. Ведь у него на уме только одно — поиметь меня. И растоптать. Он же уже один раз это почти сделал, верно? А перед этим? Вот же таблетка для памяти! Он и его дружки выкрали меня на свою вписку, чтобы только отомстить моему брату за преступления, к которым я не имела никакого отношения. Да и потом? Он врал мне, что у него нет невесты, лишь бы залезть мне в трусы. А после, когда ему указали место, мелочно мне отомстил. И до сих пор это делал, не считаясь с моими желаниями. Я была для него лишь бездушным куском мяса. Точно таким же, как когда-то и Юрка Сафонов, и Лола Толмачева, которой он изменял направо и налево. На которую поднял руку, когда она посмела пойти против его желаний. И которую Каха опозорил, бросив в день свадьбы. А теперь низменно ее пользовал, зная, что влюбленная девушка банально не может сказать ему «нет». Но я ведь могла. Я не поддалась его чарам. Я знала этого парня, как облупленного. Я видела его нутро насквозь. — Ты противен мне, Каха..., — передернула я плечами и зыркнула на него пренебрежительно. — А ты мне нет, — рассмеялся он и легонько прикусил мою скулу, а меня будто бы молнией жахнуло. Сильно. И прямо по кумполу. С меня хватит! Я не игрушка! И я больше не смогла корчить из себя равнодушную ко всему и вся ледяную скалу. Меня подорвало смесью отчаяния, злости и усталости. И я аккумулировала все силы, а затем подняла руки и оттолкнула от себя парня, рыча ему на апогее своего негатива: — Да, пошел ты, Царенов! Честно? Я думала, что он снова ломанется ко мне, как одержимый психопат. Накинется с лобызаниями, принимаясь активно обмениваться со мной слюной. Само собой, распустит руки. Куда-нибудь пренепременно засунет их — в места, которые категорически под запретом. Короче, в очередной раз доведет до ручки. Но нет... Вместо этого Каха удивил меня. Лишь отступил к стене, прижимаясь к ней спиной. Дышал часто и сбито. И жрал меня огненным взглядом... А затем, словно звонкой и хлесткой пощечиной, обжег вопросом: — Добилась своего, да? Оп-па! А мне дурно стало. Рука сама взметнулась к шее и сжала ее до предела. Где-то там же бесновалось и перепуганное сердце. Ну, потому что, я вдруг со всей ясностью поняла: он знает. Все! Абсолютно все. И явился поглумиться надо мной за это. Посмаковать продажу моей свободы. Потешить свое эго, что все это со мной произошло в его честь. Сволочь! Ведь оно все так и было. И он продолжал... — Нет, реально, мне даже интересно стало, Мара, насколько эпично ты пробила дно, м-м? Еще позавчера ты стонала подо мной и кончала на мои пальцы, а сегодня просто взяла и повесила на себя бирку со стоимостью? Вау! Вот это целеустремленность! И все ради чего? Ради того, чтобы банально утереть мне нос? Я покачала головой и сложила руки на груди. Даже умудрилась усмехнуться, хотя внутри у меня рванула ядерная бомба, разнося меня в клочья. И я больше не видела перед собой этого несправедливо смазливого парня. Я смотрела на чудовище, из-за которого лишилась права выбора и возможности жить, дыша полной грудью. А ему хоть бы хны! Стоял. Скалился. И торжествовал, что хотя бы так заставил меня страдать. — Представь себе, мир не вокруг тебя вращается, Каха, — просипела я надсадно, но нос задрала еще выше, чтобы он видел — я не сломлена им. Я живее всех живых, черт возьми... — Еще можно все отыграть назад, малышка..., — он резко отлепился от стены и сделал ко мне широкий шаг. Но я тут же предупредительно выставила перед собой руки. Боже, он безумен! — Что еще мне сказать или сделать, чтобы ты от меня отстал? — зло процедила я, коря себя за то, что голос мой дрожал и срывался в истерику. И я не знала, на насколько еще бы меня хватило, если бы Царенов вдруг не кивнул мне и коротко не отчеканил: — Только это. Что было дальше? Черт... Я смутно помню. Все ведь случилось так быстро, но в то же время, как в замедленной съемке. Потому что Каха все-таки сократил между нами расстояние. И коротко меня поцеловал. Жарко. Жадно. С хриплым стоном. А затем оторвался и пошел прочь, на ходу бросая мне лишь короткое пожелание: — Удачи в новой жизни, Мара. А осталась стоять разбитая и потерянная посреди гулкой тишины раздевалки. Затем, словно сомнамбула сдернула с крючка свою куртку, накинула ее на себя и двинула прочь из института. И удивленно охнула, когда уже на парковке передо мной выросла поджарая фигура Астахова, о существовании которого я напрочь позабыла. Я вся была насквозь пропитана тлетворным влиянием другого парня. Того самого, который прямо сейчас стоял в паре десятков метров от нас, уперевшись задницей в капот своей машины. И смотрел на нас. В упор! А у меня все внутренности в морские узлы скрутило от этого его тяжелого, препарирующего взгляда. И я уж было перепуганной птицей рванулась прочь, подальше от Никиты, но в следующее мгновение удивленно моргнула. Потому что Каха лишь коротко усмехнулся, отдал мне под козырек, а затем сел в автомобиль. И просто уехал. А я в нерастворимый осадок выпала моментально. И закономерный, полный тотального удивления вопрос сам вырвался из меня вместе с кивком в сторону удаляющегося от нас черного Гелендвагена: — Что это сейчас было? Никита же спокойно пожал плечами и ответил, чем еще сильнее меня шокировал: — Я же сказал, что Каха дал на тебя зеленый свет. Он больше не будет к тебе лезть, Марьяна. Никогда! — Что? — все еще недоуменно переспросила я, не в силах свести под единый знаменатель очевидное с невероятным. — Он самоустранился, — словно малому дитю растолковал новую реальность Никита, а затем кивнул в сторону своего автомобиля, — так что поехали, обмоем этот чудесный повод. — Да..., — все еще заторможенно потянула я, пытаясь поймать за хвост опьяняюще прекрасное чувство долгожданного облегчения. Но не смогла... И пребывала в этом совершенно непостижимом мне состоянии весь оставшийся вечер. И совсем не слушала, что мне там вещал Никита Астахов, когда привел в очень милое, ламповое кафе и угостил чашкой кофе с профитролями. Кажется, он говорил, что несмотря на поведение моего сталкера, он не может продолжить общение со мной, так как на самом деле был влюблен в другую девушку. И она вроде бы дала ему шанс, который он никак не может упустить. А я все кивала бессознательно на его слова и чего-то бормотала на автопилоте о том, что благодарна ему за честность. Потом мы ехали домой. Ник пытался поддержать со мной разговор, но я, явно будучи в состоянии аффекта, лишь кивала ему и отвечала односложно. А затем коротко попрощалась и побрела домой, пока не оказалась в тишине своей спальни. Там я замерла у окна и смотрела на то, как загораются вечерние огни столицы. И стояла так, кажется, бесконечно долго, пока не вздрогнула испуганно. Это в заднем кармане моих джинсов оглушительно заорал телефон. Глянула на экран и чертыхнулась — объявился отец. А я приняла звонок и окончательно канула на самое дно моей новой, фальшивой реальности. — Дочь, привет. — Привет, пап. — Мои партнеры подтвердили, что жестко надавили на твоего Царенова. Меня заверили, что парень тебя больше не тронет. От слова «совсем». А если даже сделает это, то его и всю его семейку сотрут в порошок. Так что танцуй, Марьяна — свою часть уговора они выполнили. И я дал отмашку сделать то же самое с нашей стороны. — Что это значит? — поперхнулась я мешаниной разнополярных эмоций, что закрутили меня в адовом торнадо. Но отцу не было дело до моих печалей. Он лишь коротко отрезал: — Час назад ты вышла замуж. Офигеть… ---------- Глава 37 – Мы чужие на этом празднике жизни… Глава 37 – Мы чужие на этом празднике жизни… Марьяна Спустя шесть месяцев…. Зажмурилась. На улице так ярко светило солнце, что до слез резало глаза. Но июнь выдался совсем не летним. Я застегнула на себе ветровку, в моменте продрогнув под особенно сильным порывом ветра, но не смогла сдержать радостной улыбки. Все же четвертый курс остался позади, последний экзамен, сданный мной на отлично, был проставлен в зачетку. На языке проступила опьяняющая сладость от маячившей на горизонте вольной жизни до самого сентября... А факт того, что я вот уже целый месяц не наблюдала в институте Каху Царенова — так и вовсе делал мою жизнь похожей на сказку. Говорили, что парень автоматом проставил себе сессию и укатил куда-то чилить, но не просто так, а с подвыпердвертом. Не то, чтобы мне подробности его жизни были как-то интересны, но все вокруг с пеной у рта только об этом и болтали. Бесили неимоверно. Будто бы других инфоповодов не наблюдалось. Вон их сколько. Курс рубля к доллару. Ползущая к небесам ставка рефинансирования. Ну или хотя бы очередное землетрясение в Японии. Все это было всяко интереснее, чем бесконечное обсасывание предстоящей свадьбы Кахи Царенова. Где? С кем? И когда? Догадки были. Но достоверно никто всей правды не знал... Поговаривали, что именно поэтому случаю, король института так быстро отстрелялся с зачетами и экзаменами, а затем лично свинтил туда, где готовилось, ни больше ни меньше, событие года. Что ж... Я даже видела своими глазами приглашение на это мероприятие. Кривить душой не буду — красиво и креативно подошли к вопросу. Стеклянный бокс в металлической оправе, а внутри него лежал бордовый бархатный свиток, на котором золотым тиснением были выгравированы лишь дата, время и координаты сбора. Хотите честно? Я увидела и забыла. И предпочла не вспоминать свою первую реакцию на эту новость. — Вы слышали? Каха женится! Он сам подтверждает, что это не вброс... Ну, первым делом я обмерла, конечно. Словила удар в солнечное сплетение и ледяную волну шока по всему телу, что осела пульсирующим напряжением где-то на кончиках дрогнувших пальцев. Затроила, боясь поверить, что это не шутка, а чистая и незамутненная правда. Затем искренне и от всего сердца пожалела ту бедолагу, что дала согласие на брак с этим полугрузинским упырем. А уже будучи дома, долго лежала без сна, слепо таращилась в потолок и представляла себе, что уже с нового учебного года я перестану дергаться в присутствии моего врага. И когда он вновь попадется мне на глаза, я более не буду считать оголтелые удары сердца, пытающегося проломить мне грудную клетку. Не буду захлебываться обжигающей иррациональной паникой. Не буду задыхаться, когда он пройдет мимо, обваривая мои рецепторы ненавистным ароматом пряного лета, лаванды и ванили. Я наконец-то поверю: между нами все закончилось. НАВСЕГДА! Где-то за ребрами от этого четкого, жгучего и совершенно безапелляционного понимания почему-то ныло. Свербело будто бы даже, высасывая из меня жизненные силы. Но я приказала себе не замечать эти странные сигналы собственного организма. Они были всего лишь физиологическими афтершоками затянувшейся привычки на дух не переносить Царенова. Хотя, казалось бы, да? Мы с Кахой более никак не пересекались. Как он попрощался со мной в раздевалке еще прошлой осенью, так более и не отсвечивал на небосклоне моей жизни. Нет, разумеется, я еще время от времени напарывалась на его горящий взгляд. Такой пробирающий. Пристальный. Мужской. То на большой перемене. То на совместных лекциях. То просто в институтских коридорах. Но не более. Царенов совершенно от меня дистанцировался. Смотрел, но не трогал. От слова «совсем» и никоим образом. И я... Пф-ф-ф! Я так ждала, когда он начнет опять эти свои гульки направо и налево. Когда он станет перебирать девчонок на потоке, продолжая вести длинный список своих постельных побед. Но никак не думала, что Каха вдруг феерически переобуется. Первой об этом заговорила Юлька. Принесла новость по секрету спустя всего пару дней после того, как царская сенсация отгремела в эфире. И отыграла оперу на моих и без того натянутых нервах: — Короче, Марьяна, молва не врет. Семьи Цареновых и Толмачевых действительно одновременно начали готовиться к чему-то грандиозному. Денег не жалеют. С размахом не скромничают. Лола на фоне этой кипучей деятельности ведет себя до неприличия показательно. Выкладывает в сеть многозначительные посты и рилсы. Публикует провокационные фото. Вот, смотри! И сунула мне под нос свой телефон. А там... Фата, развевающаяся на ветру... Эстетика магазинов свадебного платья... Помолвочное кольцо с огромным квадратным бриллиантом... С того дня лично для меня имя невесты Царенова более не было секретом Полишинеля. Да и Сафонова болтала без умолку, открывая мне новые подробности любовного и, как оказалось, бермудского треугольника. А я почему-то не стала ее затыкать. Не нашла в себе сил сказать: мне все равно. Я слушала. И с каким-то душевным скрипом понимала, что теперь все наконец-то становится на свои места. Нашлись недостающие пазлы этой жуткой жизненной мозаики. В которой я оказалась лишней…*** Чудесные! Далеко не убегайте. За долгое ожидание приготовила вам еще одну главу. Залью ее через несколько минут) Марьяна — В общем, так. Я же тебе уже говорила, что мой брат теперь учится вместе с Лолой? Ну, в одном универе… — Да, говорила, — кивнула я. — Они не общаются. Но компании у них смежные. Юрка за последние годы все же сильно изменился. Нарастил мышечную массу и сбрил усики девственности, — Рюмка фыркнула и сунула мне под нос телефон, где на экране красовалась фотография ее брата, которого действительно было не узнать. Возмужал. Изменил стрижку и имидж. И теперь легко мог сойти за праздного, самоуверенного столичного мажора из свиты Царенова и ему подобных. — Красавчик, — растянула я губы в подобие улыбки, растирая грудь в районе сердца. Там в последнее время поселился какой-то прожорливый червяк, который бесконечно выгрызал внутри меня витиеватые тоннели. Как же он меня задолбал! — Ага! Ну, так вот. Юрка теперь общается с ребятами, которые тесно дружат и с Лолой. В частности, мой брат одно время трахался с близкой подругой Толмачевой. И вот тут на свет и вылезли все пикантные подробности, о которых я прежде не знала. — М-м... — В общем, все началось со Стаса Когана. Я вздрогнула и вперила удивленный взгляд в Юльку уже более осмысленно, не понимая еще до конца, куда именно ее понесло и почему. И причем тут вообще мой брат. Но подруга поспешила мне все объяснить. Вот тогда-то все и схлопнулось в моей голове под общий, болезненный знаменатель. — С начала старшей школы семьи Толмачевых и Цареновых уже заключили между собой определенные матримониальные договоренности, касающиеся Лолы и Кахи. Да и ребята были влюблены в друг друга. Так что ничего не предвещало беды. Пока в классе не появился новенький — Стас. С ним тут же близко сдружился наш Царь и принял парня в свою привилегированную тусовку. И все бы ничего. Да только невеста нашего королевича неровно задышала в сторону прекрасного, как сам древнегреческий бог, новенького. О, она долго сопротивлялась своим запретным чувствам. Но когда узнала, что и Коган в нее влюбился до безумия, то не удержалась. И поддалась соблазну. Первые заржавелые шестеренки с оглушающим скрипом провернулись в моей черепной коробке. А между тем Юлька продолжала вещать: — Короче, Лола и Стас наставляли Кахе рога за его спиной целый год. Они любили друг друга, но Толмачева не могла выйти из сделки, которую заключили ее родители. Хотя отец Стаса и пытался провернуть в этом плане рокировку, радея за единственного сына. Ездил к Толмачеву и просил все переиграть. Но остался ни с чем. А потом случилась ХОБА! — Что? — затаила я дыхание. — Каха поймал Лолу и Стаса с поличным, — усмехнулась Юлька, поигрывая бровями, — прямо вот так — вытащил их из койки. Ну и понеслись все эти касатики по кочкам. Толмачева рыдала, пока парни из-за нее разбивали друг другу лица. А потом и вовсе принялись друг друга жечь. И я вот что тебе скажу — Стаса тогда отчислили будто бы из-за того, что он избил какую-то девчонку в состоянии нестояния. Но на самом деле все было совсем не так. Это Царенов его подставил. Он любил Лолу, как одержимый! До невменоза! А потому не мог допустить, чтобы она досталась другому. И он разработал план: заманил Стаса в отель под видом попытки дружеского примирения, а сам его накачал какой-то дрянью и все обставил так, будто бы он избил хостес. А затем вызвал полицию. Девушка дала против него показания. Семьи начали давить на Когана, на школу, на правоохранителей. Но Стас не прогибался. Тогда Каха нашел и других «жертв», которые пришли и написали заявление о якобы избиении со стороны Стаса и не только. И лишь тогда парню пришлось отступить. Во имя любви... Юлька ненадолго замолчала, а я вдруг вспоминала, какой отрешенной была Лола, когда мы разговаривали с ней откровенно в цоколе. Сколько усталости было в ее словах. И насколько она сама была напитана безнадежностью от всего происходящего. — Вот потому-то Каха, оскорбленный в лучших чувствах, принялся мстить за измену и любовь к другому парню своей невесте. Давай гулять и портить девчонок пачками. И тебя он автоматом приписал в неизменные жертвы, банально потому, что ты была сестрой Стаса по отцу и трахнув тебя, он бы мог хоть как-то утереть нос своему врагу. Но Лоле не было до всего этого никакого дела. Она просто понимала, что намертво прикована к Царенову и не хотела позорить их неизбежный союз. А вот Каха не успокоился, пока окончательно не унизил любимую девушку. И бросил он ее накануне свадьбы лишь потому, что не смог побороть свою обиду. И еще потому, что кое-что узнал, окончательно понимая, что он конченый неудачник! — Погоди! А зачем тогда Лола после всего этого продолжила спать с Кахой? — Потому что! — Юлька многозначительно замолчала, а я не выдержала. — Да говори ты уже! — Короче! Каха бросил Лолу в день их свадьбы потому, что узнал, что она была беременна. Вот! — От кого? — охнула я. — От Стаса! — хлопнула в ладоши Юлька. — Ну, так почему же Лола сразу же не вышла за него замуж? — недоуменно нахмурилась я, но Юлька тут же активно закивала головой. — Потому что она БЫЛА беременна. Смекаешь? — Ничего не понимаю... — Стас просил ее сбежать. Дать шанс их отношениям. Дать жизнь их малышу. Но Лола выбрала быть послушной дочерью. Она сделала аборт за несколько дней до свадьбы. И Стас не мог ее за это простить. Вот она и выбивала клин клином. Тем более, что Каха все это время к ней таскался и скулил о своей любви, как побитая собака. Едва ли волосы на голове не драл, рассказывая бывшей невесте о том, что так и не смог ее забыть. Клянчил второй шанс. Умолял понять и простить. Даже угрожал, что наложит на себя руки, если Лола не сжалится над ним. А потом... — Что? — сглотнула я громко. — В декабре прошлого года эта случилось. Лола устала ждать Стаса, который так и не смог смириться с гибелью их не родившегося ребенка. И она все-таки сказала Кахе свое «да». Бах! Это последний кусочек пазла окончательно встал на свое место.*** Мои хорошие! Сейчас книга находится в редактуре. Я буду полностью переписываю школьный антураж, меняя его на первый курс института. Так что книга может иногда подниматься в вашей библиотеке без обновления. Прошу понять и простить. На логику сюжета данный временной сдвиг никак не повлияет. Зато мы сохраним горячие сцены и вайб дарк-романа. Всем добра! Люблю вас! Ваша Даша Коэн) ---------- Глава 38 – Шеф, все пропало, все пропало. Гипс снимают, клиент уезжает! Глава 38 – Шеф, все пропало, все пропало. Гипс снимают, клиент уезжает! Марьяна — Что-то ты сегодня какая-то хмурая, дочь, — не отрывая глаз от чтения документов, выдал отец свое наблюдение. Мы ехали отпраздновать мою на отлично закрытую сессию и поговорить о планах на будущее. В частности, активно назрел вопрос подсветить мой новый статус замужней девушки. Я знала, что должно было случиться этим летом. Сама дала на это согласие. И даже пару раз ездила в салон свадебного платья — пафосный, дорогой и самый лучший во всей столице, где выбрала сразу три наряда. Так, как оказалось, было нужно — по статусу. Сегодня отец напросился составить мне компанию на генеральной подгонке нарядов, и я не смогла ему отказать. Все же мне хотелось с кем-то обсудить то, как я буду выглядеть на собственной свадьбе. Пусть и ненастоящей. Маму я привлекать к этому мероприятию не стала. Отец жестко и достаточно ультимативно заявил мне, что Екатерины Крапивиной на торжестве не будет. Продажной женщине, пусть и в прошлом, было не место среди привилегированного общества. И точка. И чтобы не оскорблять ее в материнских чувствах, я решила, что лучше будет вообще все держать в тайне. Да и смысл ей все знать? Сегодня я вышла замуж — завтра развелась. А ей нервы мотать. Зачем? — Конечно, я хмурая, пап. Я ведь даже имени своего мужа не знаю. — А есть смысл? — фыркнул Коган. — А разве нет? — вопросительно приподняла я брови. — Бесполезная рефлексия, как по мне, — пожал он плечами, все также просматривая какие-то контракты, таблицы и графики. — Сережа, Максим или Георгий? Да какая, к черту, разница, если вы даже жить вместе не будете? — Но мы же женаты уже более полугода, пап, — пыталась я достучаться до этого черствого человека, но лишь потерпела сокрушительное фиаско. — Марьяна, я тебя умоляю, не компостируй мне мозг этой псевдоромантической бабской демагогией. Ну, серьезно, не разочаровывай меня. Ну, потому что вы, женщины, вечно кидаетесь из крайности в крайность. Преследуете одну цель, а по дороге зачем-то начинаете переобуваться, когда это никому не надо и неинтересно. Ты ведь хотела избавиться от, набившего тебе оскомину, Царенова? Хотела, чтобы он от тебя отстал? Хотела, чтобы он более не смотрел в твою сторону? — Да. — Ты это получила? — Получила. — Ну, так это было не бесплатно, милая моя. В этом мире за все приходится платить. И ты сама подписалась под ценой, которую с тебя запросили в обмен на ответную услугу. Так какие сейчас могут быть обиды? Не знала полгода, кто твой супруг? Ну так и не знай дальше. А-то удумала мне тут губы дуть... Я отвернулась, в который раз чувствуя себя малолетним ребенком, невразумительным и глупым, рядом с большим и важным взрослым. И вздохнула, прекрасно понимая, что ничего Когану противопоставить не могу. Я сама пришла к нему с протянутой рукой. Я сама влезла в эту кабалу. Я все сделала сама! — Ладно, пап, ладно. С мамой мне понятно. И с этой системой конспирации тоже. Но почему я не могу пригласить на свадьбу Юлю Сафонову? — решилась я на вопрос, который давно не давал мне покоя. — Потому что... — Крутой ответ, пап! Спасибо! — насупилась я. — Какой вопрос, такой и ответ. На самом деле я поражаюсь, как ты до сих пор поддерживаешь отношения с девушкой, брат которой слил твои полуголые фотографии в интернет, а потом еще и аукцион на продажу твоей девственности устроил. Как вы там у себя говорите? А, вспомнил! Это же дичь! — Но при чем здесь Юля? — охнула я. — Врага нужно жечь превентивно, Марьяна. Потому что, если твоей этой подружке придется выбирать между братом или тобой, то она всегда выберет первого. Того, кто однажды уже тебя растоптал. Вывод? Сделай его, пожалуйста, сама... Я не стала более обсасывать эту тему и что-либо доказывать отцу. Мы общались с Рюмкой четыре года, и у меня не было повода усомниться в искренности ее дружбы. Да и с чего бы? Нам абсолютно нечего было делить. Но на этом празднике жизни именно мой отец заказывал музыку. И я была вынуждена подчиниться. На свадьбе разрешили присутствовать девчонкам из моей команды карате — а это уже было что-то! Все — уже не одна. А там уж автомобиль притормозил у премиального салона свадебного платья с невыговариваемым напыщенным названием. Мы прошли внутрь. Нас с порога облизали с головы до ног. Предложили легкие закуски и бутылку шампанского, чтобы выбор дался нам проще и веселее. А затем пригласили меня в примерочную, где я облачилась в первый наряд. Массивные скульптурные рукава-воланы — словно живые крылья — ниспадали к самому полу выразительными складками. Приталенный лаконичный силуэт русалки и длинные рукава, где холодный шелк мягко обволакивал мое тело. Без отделки, но она здесь и не была нужна. Платье только на первый взгляд казалось простым, но производило ошеломляющий эффект. Я влюбилась в него с первого взгляда. А еще жалела, что эта свадьба бутафорская. Потому что на настоящую и по любви, я бы выбрала именно такой наряд: величественный, стильный и элегантный. Без каких-то там финтифлюшек, страз и бантов. Вот и папа на мгновение завис, когда меня в нем увидел. И, кажется, впервые в жизни не нашелся, что мне сказать. Просто смотрел на меня долго и пронзительно, а затем кивнул и усмехнулся. А я недоуменно развела руками. — Что? — Ничего, — рассмеялся Коган, — просто будь готова к тому, что жених от твоей безусловной красоты может скончаться прямо у чертового алтаря. Я на это заявление только фыркнула и закатила глаза. А затем отправилась примерять второй наряд, который был не менее прекрасным, чем первый. Выполненный в той же эстетике тихой роскоши. Здесь акцент перетягивал на себя шлейф с богатой отделкой. В остальном же все сдержанно, элегантно и спокойно: объемная юбка, длинные рукава, молочно-белый королевский атлас. И здесь Константин Рудольфович, увидев меня, не смог сдержать своего восторга. Кивал. Просил покрутиться вокруг собственной оси. Реально интересовался, удобно ли мне передвигаться в таком наряде. И даже сделал пару селфи на память, улыбаясь в камеру, чем удивил меня невероятно. Я ведь даже и не знала, что у этого персонажа есть столь человеческая функция. И наконец-то третье платье. Для свадебной вечеринки. Специально укороченное, но не менее идеальное, чем первые два. Юбка-колокол длиной по щиколотку по подолу был украшен сложной отделкой из ручной вышивки и жемчуга. Точно так же, как и бретели квадратного лифа. В комплекте с этим нарядом шла еще и крошечная шляпка с вуалью и короткие атласные перчатки. Но я считала их здесь лишними и перегружающими образ. Короче, что сказать? Из салона я вышла ментально перемолотая в жерновах собственного агонизирующего сознания. И да, да, черт возьми, все, как и говорил Коган, я мыслила сейчас чисто романтическими парадигмами, где мне бы в двадцать лет хотелось настоящих, искренних чувств и сказочной истории любви. А не вот это вот все. Мои мозги услужливо забыли, как мне страшно было тогда — наедине с парнем, что задался целью меня уничтожить. Испортить. И поиметь. И я бросилась на амбразуры, спасая собственную шкуру, а теперь трусливо прятала голову в песок, надеясь, что кто-то позабудет мой долг. Пожалеет. Простит. И мне не придется платить по счетам, которые я собственноручно подписала. И, разумеется, можно было бы отказаться от всего сейчас. Можно же? Наверное... Но кто я после этого тогда буду? Дешевка, которая слова своего сдержать не может. А еще жалкая гуппи, которую сожрала даже не более крупная рыба. А банальный страх и трусость. М-да... — О чем задумалась? — снова выдернул меня из прогорклых мыслей голос отца, когда мы после примерки уже сидели в мишленовском ресторане, давясь крошечными морскими гадами на гигантских тарелках. Почему-то, как никогда, хотелось жареной картошки со скумбрией или малосольными огурцами. А еще плакать. Почему? Не знаю... «Он любил Лолу, как одержимый! До невменоза...» Эти слова Сафоновой набатом и нон-стопом гремели в моей черепной коробке. А перед глазами стоял, как приколоченный раздражающе прекрасный образ ненавистного Царенова, который четыре долгих года отравлял мне жизнь и все только ради того, чтобы достать девушку, которой он был совсем не нужен. И вдруг так отчаянно заскулило что-то за ребрами. Завыло. Протяжно и обреченно. «Тебя он автоматом приписал в неизменные жертвы, банально потому, что ты была сестрой Стаса по отцу и трахнув тебя, он бы мог хоть как-то утереть нос своему врагу...» Я скривилась. И заставила себя улыбнуться, насилуя лицевые мышцы. Потому что, наверное, только сейчас поняла, что все мои усилия были напрасны. Мне просто нужно было элементарно дождаться, когда Толмачева выкинет перед Цареновым белый флаг. И не портить себе жизнь. Ведь дело было не во мне. А в ней. Она была ему нужна. А я — нет. Никогда... — О том, возможно ли все переиграть? — честно выдохнула я, но тут же напоролась на прищуренный взгляд отца, которому совсем не понравились эти в шутку сказанные слова. — Марьяна, даже не думай об этом. Поняла? И говорить на эту тему более не смей. Я ради тебя поставил на кон все, что у меня было. Все, слышишь? Если взбрыкнешь или начнешь исполнять, знай — я этого не потерплю. И очень быстро забуду, что ты моя дочь. — Пап, ты чего? — охнула я, но Когана уже было не остановить. — Я? — резко изменился он в лице и рассмеялся. — Ничего, просто предупреждаю тебя на берегу, девочка моя, что со мной лучше дружить, чем быть врагами. Я отвела взгляд. Кивнула. А Константин Рудольфович очень быстро перевел тему разговора на насущные дела, давая мне расклад по тому, что должно было случиться уже в ближайшие выходные. То есть, всего через два дня. Я его слушала вполуха. Зависла на своем отражении в темноте панорамного окна. Вглядывалась в сгущающиеся сумерки холодного столичного лета и чувствовала внутри себя тотальную апатию. Радость от сданной сессии вспыхнула, как спичка, и сгорела раньше, чем я успела ее посмаковать. И свобода от многолетнего прессинга Царенова почему-то осела на языке не восхитительными пузырьками искрящегося шампанского, а отчетливым привкусом пепла. Может быть, именно поэтому я была абсолютно безучастна к тому, что происходило дальше. К тому, что отец сообщил матери, что мы просто вместе едем в отпуск. К тому, что в день «Х» в аэропорту мы прошли по выделенному VIP-коридору. К тому, что сели в частный бизнес-джет, где, кроме меня и отца, больше не было никого. — А остальные как же? — не очень-то интересуясь этой темой, скорее для галочки уточнила я. — Летят на место выделенными рейсами. Двумя самолетами. — Вау..., — без особого энтузиазма произнесла я и, кажется, еще больше потухла, понимая, что это все. Дороги назад уже не будет. — А «на место» — это где? — спросила я, когда самолет оторвался от земли и взмыл в небеса. — Секрет, — подмигнул мне Коган и привычно погрузился в какие-то документы. Я же только поджала губы и хмыкнула. Черт с ним, пусть будет секрет. И так, и эдак — мне плевать! Марьяна — Нам лететь всего 4 часа. Сейчас перекусим, а потом девчонки тобой займутся, — не поднимая на меня глаз, нарезал план отец, а я перевела на него вопросительный взгляд. — Девчонки? — покрутила я головой и только сейчас увидела две неприметные фигуры, что сидели в самом конце салона, одетые в белоснежную стильную униформу. Сначала я их приняла за стюардесс. Теперь же понимала, что это работницы высокорангового салона красоты. М-м-м, вау! Началось в деревне утро... — Ага. По прилете нужно будет отснять материал, так сказать, на память. Ну и, чтобы никто не усомнился в том, что ты — настоящая невеста. — И что нужно будет сделать? — прищурилась я на один глаз. — Да ничего такого, по сути, — пожал плечами Коган, — лишь позировать и улыбаться. — С женихом? — вытянула я губы трубочкой, чувствуя, как внутри меня все протестующе стонет. — Нет, только ты одна. Фух! — Супер... Константин Рудольфович поднял на меня свои стальные, холодные до жути глаза. Посмотрел въедливо и с явной претензией. Но ничего не сказал. Так, только что-то пробурчал непереводимое одним лишь взглядом и снова вернулся к чтению своих драгоценных документов. Да и я тоже отвернулась, слепо смотря в иллюминатор и не замечая вокруг себя ровным счетом ничего. Ни атмосферы изысканной роскоши этой дорогущей консервной банки с крылышками, что несла нас неведомо куда. Ни мягкости своего кожаного кресла. Ни легкой классической музыки, льющейся из динамиков. И аппетита я тоже не чувствовала. Кишки скрутило вдруг резко и неотвратимо. А на меня накатило такое непередаваемо-явственное ощущение надвигающегося лютого звездеца. Женская то была интуиция или нет. Я не знала. Но мои ладони вспотели, а за ребрами сердце заметалось в панике, будто бы умоляя меня встать и выпрыгнуть с этого самолета к чертовой матери. Но я продолжала обреченно сидеть на своем месте, понимая абсолютно четко, что я сама себя загнала в эту западню... Сама! — Поешь, дочь. Сегодня будет очень долгий день, — вырвал меня из муторных и болезненных мыслей голос отца, а я только сейчас заметила, что нам подали обед. Шикарный, как и все тут: тарталетки с подвыпердвертом, какая-то мудреная рыба, малюсенькие бутербродики из всякой всячины и ягоды в белом шоколаде. — Вау! А пыль в глаза будет или это уже слишком? — хмыкнула я, но отец не оценил моего умора и без тени улыбки ответил. — Только шампанское. Миловидная стюардесса разлила игристый напиток по бокалам, но мы к нему даже не притронулись. Ну, потому что, а за что пить? За поминки собственной свободы? Так поздно. Я ее убила еще полгода тому назад. Напьюсь, когда выйду из этой каторги. Гулять неделю буду! Отвечаю! Вот там в меня и лобстеры полезут, и черная икра, и даже чертовы устрицы. А пока я сунула в себя лишь малюсенький кусочек горячего, не чувствуя, ни вкуса, ни запаха. И все равно, что пепла пожевала. Отвратительно! А дальше ко мне бесшумными тенями подошли те самые девушки с планшетами в руках. Начали мне предлагать на выбор образы невесты, но я лишь отмахнулась от всего, разрешая им сделать со мной все, что угодно. Мне плевать. И они принялись за работу, делая из меня конфетку максимально профессионально, попутно мироточа комплиментами в мой адрес. Пока спустя почти три часа из зеркала на меня не посмотрела настоящая дива с распущенными по плечам пышными локонами и идеальным нюдовым макияжем. Что ж... В общем-то, миленько. А затем настала очередь переодеваться. И девушки открыли передо мной чехол, в котором лежал белоснежный комбинезон с накидкой и брюками-палаццо с объемными мягкими складками. Как и мои свадебные платья, этот наряд был лаконичным, элегантным и изысканным. Лишь королевский атлас и тонкая сетка. Когда самолет приземлился, я была полностью готова. Мой образ получился безупречным: легкий и аккуратный. Отец так же кивнул мне, поднимая большие пальцы вверх, одобряя то, как я выгляжу, а затем снова потонул в своей тотальной занятости. Мое же внимание перетянули на себя те самые девочки, которые наперебой начали рассказывать мне, как и где я должна буду загнуться в позу «зю», дабы фотографии получились особенно запоминающимися. — В аэропорту нас встретит кортеж, — с московским тягучим говорком распиналась одна из девчонок. — Мы немного пощелкаем, как вы выходите из джета. Потом, как вы садитесь в белоснежный кабриолет и мчите навстречу своей судьбе. — Я не умею водить, — возразила я тут же, но, кажется, моих собеседниц данный факт не сильно-то уж и волновал. — Сориентируемся на местности. Главное — сделать удачные кадры. Первая локация — живописные виноградники. Ась? Но девушка выдавала слова со скоростью пулеметной очереди. И я не успела даже пяти копеек вставить. — Дальше нужно будет отснять дорогу между холмами в движении. Чтобы красиво. Чтобы вау! Чтобы волосы развевались на ветру, а ваша улыбка меркла на контрасте с солнечным светом. И так будет! Потому что вы даже не представляете, насколько красивая. Сомнительно, но окэй... — А потом будет финальная остановка, — захлопала в ладоши девушка, а я даже улыбнулась ее энтузиазму. — Какая? — уточнила я. — Только представьте! Вы въедете на закрытую территорию гостиничного комплекса уже в сумерках. В это время суток озеро, словно зеркало, будет отражать закатное солнце, подсвечивая все вокруг в волшебные багрово-золотые тона. Вас будет встречать инструментальный ансамбль. Барабаны станут отбивать ритм, замерших от вашей красоты сердец. А затем, когда в уже заселитесь в свою виллу, мы отснимем последние штрихи — ожидание невесты ее самого важного дня. — Того, что наступит уже завтра, — завершила зарисовку ее коллега, а я только покачала головой, но внутренне совсем растеряла баланс. Потому, что все происходящее вокруг меня было... Идеальным? Таким, каким бы мне хотелось, чтобы была и моя подлинная свадьба. Где бы я шла под венец к тому, кто меня по-настоящему любил. Ценил. Уважал. А не просто хотел использовать в своих меркантильных целях. Боже-боже... Ну почему меня внутренне так трясло? Почему разматывало так на предельный максимум? Ведь это всего лишь сделка. Договор купли-продажи, который истечет уже спустя полгода. А я снова стану свободной, как птица в небе. И более никогда не позволю никаким полугрузинским Альфа-Кебабам перекраивать мою жизнь. На за что! Перед глазами зачем-то абсолютно необъяснимо всплыло ЕГО лицо. Моего врага! Обманчиво совершенное. Смазливое? Нет! Но оттого еще более притягательное. Когда смотреть мало. Когда нет понимания, как так внешняя оболочка настолько может не соответствовать внутреннему содержанию. И где-то тут легкие ушли на гипервентиляцию. А затем отчаянно тормознули процесс перекачивания кислорода. Потому что в этой точке невозврата жизнь вдруг разделилась «до» и «после». А я осталась стоять на распутье, в недоумении таращась на то, во что превратилась моя реальность. В бутафорию... Но захлебнуться паникой я не успела. Меня накрыло ледяной волной разрушительного по своей силе цунами. И все только потому, что капитан корабля выдал по громкой связи следующее: — Уважаемые пассажиры, рад сообщить вам, что мы успешно завершили наш полет и произвели посадку в международном аэропорту Тбилиси. Э-э-э... Что, простите? — Погода за бортом просто великолепная: солнечно, безветренно, воздух прогрет до комфортных двадцати восьми градусов со знаком плюс. Вас ждет атмосфера южного лета, в которой будут отчетливо слышны ароматы цветущих садов и прогретых горных склонов. Пусть этот теплый, солнечный день станет для вас началом чего-то по-настоящему светлого и прекрасного. Благодарим вас за полет. До новых встреч в небе! — Папа? — охнула я, покрываясь мурашками с ног до головы. Хотя кого там! У меня даже волосы встали дыбом! А в ответ — тишина... ---------- Глава 39 – Остапа понесло… Глава 39 – Остапа понесло… Марьяна — Папа, алло! Я, вообще-то, вопрос тебе задала! — преградила я дорогу своему досточтимому родителю, но тот лишь скривился недоуменно и развел руками, делая вид, что он невероятно поражен тем, что у меня случился культурный шок. — Что не так? — Что не так? — усмехнулась я. — Мы в Грузии, пап! Вот, что не так? — А что не так с Грузией? От этого прямого вопроса в лоб у меня задергался глаз. А в черепной коробке детонировала убойная доза стероидного раздражения, которая изнутри разнесла весь мой и без того пошатнувшийся мир, превращая его в руины. — У меня аллергия на все грузинское, папа! — рявкнула я, но Константин Рудольфович лишь смерил меня с ног до головы усталым взглядом, а затем выдал из необузданного, моментально гася мою панику на корню. — Дочь! Ну я что реинкарнация Ванги, по-твоему? Откуда мне было знать, что ты настолько переполнилась чувствами к Царенову, что даже бедную Грузию в его честь возненавидела до кучи. — Я не..., — попыталась я что-то возразить Когану, но тот лишь повелительно поднял ладонь, призывая меня к молчанию. — Цыц! Дома мероприятия такого масштаба никто уже не проводит. Это моветон, Марьяна! А мы должны были пустить пыль в глаза, чтобы о твоей свадьбе говорили в прессе долго, упорно и с пеной у рта. А не просто где-то написали заметку, как о чем-то среднестатистическом. Нам нужно было подчеркнуть статусность мероприятия. Нам нужна была по-настоящему богатая русская свадьба. И чтобы не как у всех. Ясно? Заезженные места, типа Куршавеля и Вероны отпали сразу — ибо, кого там только не было. А вот озера, виноградники, зеленые склоны Кахетии и полностью закрытый под мероприятие курорт — это уже с интересно. — Слишком много возни для одной фиктивной свадьбы, не находишь? — не нашлась я более, что сказать, потому что мало разбиралась во всем этом богемном шике. Для меня гулянка в ресторане, с цыганами и с порванными баянами и то была бы вау! И весело. А тут страшно. Там, в Москве осталась моя понятная и привычная жизнь. И на меня разом обрушилась новая реальность, в которой я ничего уже не могла контролировать. Меня, словно куклу, накрасили и нарядили, заставляя улыбаться на камеру и позировать. Уже спустя пару минут я красиво вышагивала по трапу, слушая четкие указания фотографа, как мне повернуться и изогнуться для наиболее удачного кадра. А у меня уже свело челюсть от непрерывного растягивания губ в стороны. Я от всего этого балагана смертельно устала! А ведь все только началось... И как мне рассказывали девчонки, все отработали строго по плану. В лучах вечернего, клонящегося к закату солнца, я снова и снова корчила из себя счастливую невесту. Садилась за руль блестящего белоснежного кабриолета и слепо смотрела в свое туманное и пугающее будущее. И я ничего вокруг себя не видела. Ничего не замечала. А ведь Тбилиси остался позади, а со всех сторон раскинулась удивительная красота зеленых склонов. Первая остановка у смотровой площадки — с волшебным видом на горы и с бокалом местного вина в моих руках. На нервяке я бы могла выхлестать целую бутылку. Но вместо этого, я послушно складывалась в нужные позы у перил и цедила терпковатый напиток маленькими глоточками, усердно делая вид, что мне все нипочем. А еще я клятвенно себе пообещала, что сразу же по возвращении домой отправлюсь на поиски потомственной ведьмы, а там уж наведу на Каху Царенову порчу за все то, что он со мной сотворил. Боже! В кого я вообще превратилась, а? Пока этот полугрузинский выхухоль жил себе и не тужил, я тут страдала, позируя перед камерами накануне своей фальшивой свадьбы, словно чертова топ-модель. Благо все это дерьмо очень быстро закончилось. Дорога к пункту назначения запетляла между холмами. С каждым километром воздух становился чище и чуть прохладнее, позволяя мне немного выдохнуть. А затем показалось оно — озеро, словно зеркало, отражающее угасающий день — а вокруг него горы, как стражники этого места. При въезде на курорт нас встречали музыканты: барабаны отбивали ритм, а струны тянули долгую, немного грустную ноту, которая отзывалась тупой болью у меня за ребрами. Почему-то захотелось плакать. Навзрыд! А пришлось снова улыбаться. И снова... И снова... Пока я не оказалась на уединенной вилле, которая наконец-то хотя бы ненадолго, но спрятала меня от прицельного огня посторонних глаз, ненужных мне договоренностей отца и суеты. Просторное помещение было залито мягким светом, а большие панорамные окна выходили прямо на водную гладь водоема. Я уселась на огромную двухспальную кровать с высоким изголовьем и полупрозрачным балдахином. И вперила взгляд на пару лебедей, плывущих по безмятежной глади озера. Да так и просидела без движения, пока в дверь не постучали. А я только тогда поняла, что по моей щеке скатилась слеза. Я судорожно всхлипнула, а затем мысленно врезала себе по лицу, запрещая думать про всяких там царей да королей. А там уж дала себе зарок, что более никогда, вот прям от слова «совсем» я не вспомню, что где-то по белому свету ходит полугрузинское недоразумение, из-за которого я так феерически вляпалась. Все! Что было дальше? А дальше был чудесный вечер в СПА-салоне. Меня под тихую, успокаивающую, какую-то даже тантрическую музыку вымачивали в ванне с морской солью и эфирными маслами. Затем сделали мягкий пилинг. А после двухчасового массажа всего тела от макушки до пят я решила, что моя жизнь не так уж и плоха. На увлажняющих процедурах я и вовсе уже была согласна выйти замуж хоть за черта лысого, только бы чудесные руки профессионалов своего дела продолжали нежно меня наминать. Кайф! Кайф! Закончилось все это действо только ближе к полуночи маникюром, педикюром и специальным травяным сбором для спокойного и крепкого сна. И, честно сказать, я ощущала себя настолько заласканной и разморенной, что стоило мне только оказаться в своем номере и коснуться подушки, как я тут же отрубилась без задних ног. И крепко проспала всю ночь без пробуждений и тревожных сновидений. А утром проснулась отдохнувшей и полной сил. А там уж окунулась в суету и подготовку к торжественному мероприятию: визажисты создавали безупречный макияж, парикмахер колдовал над моей прической, фотограф без конца и края щелкал затвором, сохраняя непонятно для кого кадры этого процесса. Я так уж точно не собиралась никогда в жизни пересматривать все это дерьмо. И вот уже меня упаковали в невесомое нижнее белье, чулки и платье. Королевский атлас заструился по фигуре, а я в зеркале увидела незнакомку с грустными, потухшими глазами. А еще я зачем-то сорвалась и нарушила, данное самой себе обещание не вспоминать Царенова. И все же полезла на просторы необъятного интернета, где дрожащими пальцами отыскала его страничку. И первый же пост вогнал меня в состоянии комы. Там была его рука. Правая рука. И на безымянном пальце кольцо — обручальное. Массивное, золотое, явно сделанное на заказ. И приписка: «Наконец-то это случилось...» Я отшвырнула от себя телефон, как гремучую змею. А затем рванула на террасу, где долго и глубоко дышала носом, уговаривая себя не реветь. Но черт возьми! Меня так это все вызверило! Я была тут — прогибалась под изменчивый мир, загоняя себя в кабалу. А он был там — рядом со своей любимой, единственной и ненаглядной Лолой. Теперь уже его женой! Господи, как же я его ненавидела! И все бы отдала, чтобы придушить Каху Царенова прямо сейчас и голыми руками! Сволочь! Гад! Скотина! Марьяна И вроде бы внешне я была все той же Марьяной. Сильной и смелой. А теперь и безупречной невестой. Но внутри я чувствовала себя полностью разрушенной двенадцатибалльным штормом, который до сих пор не стихал, а, казалось бы, только набирал свои обороты. И никому не было дела до того, что я полностью раздавлена. Никто не видел, как меня мелко трясло. Всем было плевать... Час Х настал, и никто бы мне уже не позволил сделать разворот на сто восемьдесят градусов, чтобы сбежать. Да и как? Куда? Я была в чужой стране. В двух тысячах километров от своего дома. И вокруг ни одного близкого человека, кто бы мог мне помочь переиграть этот патовый расклад. Ни мамы... Ни подруги... Никого! Вот и отец перед выходом ливанул от души скипидара в мой и без того полыхающий пожар в раскуроченной душе. Зашел, оглядел меня пристально, покивал девчонкам, которые создали этот сногсшибательный свадебный образ с нуля. А затем попросил оставить нас наедине. А когда это случилось, прицельно меня расстрелял словами. — Дочь, вчера ты меня немного напрягла своими разговорами о том, что все еще можно как-то переиграть. Да и сегодня я в твоих глазах не вижу былой решимости следовать нашим договоренностям до конца. А потому я хочу напомнить тебе, что будет, если ты вдруг откажешься делать то, на что в свое время подписалась. Я рисковал для тебя всем. Поступился многим. И вложился в проект по максимуму. А потому, просто не имею права на ошибку. И я страховался, как мог, зная, что женщинам не всегда можно доверять и верить на слово. — Пап, ты чего...? — стушевалась я, понимая, что Коган моментально прочел меня, как открытую книгу. Но он не дал мне возможности продолжить, а тут же заткнул. — Помолчи и послушай. Это не шутки. В этот проект вложены огромные, просто колоссальные средства. И я хотел бы тебе напомнить, что будет, если ты вдруг решишь неадекватно исполнить кривой выгибон или дать заднюю. Во-первых, никто не даст тебе развода через полгода. В случае отказа от выполнения любой части сделки, все приведет к увеличению срока твоего брака с шести месяцев до шести лет. — О, господи…, — схватилась я за горло, чувствуя резкий приступ удушья. — Это не все. Во-вторых, напоминаю тебе, Марьяна, что этот брак будет полностью от и до фиктивным. Никто не посмеет принуждать тебя к чему бы то ни было против твоей воли. Но если ты вздумаешь играть по своим правилам, то я уже буду не в силах тебе помочь. А жених будет иметь полное право потребовать выполнения супружеского долга. То есть твой брак автоматически перейдет из разряда фиктивного в реальный. — Пап, хватит! — подняла я руки вверх, не имея более желания слушать этот тихий ужас. Но у Когана было свое мнение на этот счет. — Ты защищена брачным контрактом до тех пор, дочь, пока будешь четко выполнять условия нашего соглашения. Выйдешь в эту дверь, пойдешь к алтарю и скажешь свое «да». Затем спокойно выждешь полгода и получишь вожделенную свободу и кучу денег в придачу. А нет — так пеняй на себя. Это понятно? — Предельно..., — кивнула я, чувствуя себя мошкой, запутавшейся в паутине жестокого паука. Но последний шаг в пропасть я все же сделала. Я вышла под нежные, чарующие звуки саксофона на площадку, расположенную над водной гладью, откуда открывался захватывающий вид на горные вершины и озеро. И в сопровождении отца, но на ватных ногах и с зияющей дырой в сердце пошагала к арке, украшенной белоснежными цветами. И я снова ничего не замечала. Ни роскошного декора. Ни многочисленных гостей. Ни лепестков роз под моими ногами. Ни широкоплечую фигуру, ждущую меня в самом конце этого бесконечного пути по битым стеклам. Перед глазами, как приколоченное, стояло то самое фото Царенова и его руки, где красовался знак того, что он стал чужим мужем. А я тискала свой собственный свадебный букет и уговаривала себя не реветь на пороге своей новой жизни в статусе чужой жены. Вот и все... Это конец... Шаг. Шаг. И еще один. Прицельный огонь любопытных лиц. Шепотки со всех сторон. Щелчки затворов фотоаппаратов. Стук моего обезумевшего сердца. Крик птицы. Шум вскипевшей крови, шарашащей по вискам. Успокаивающий шепот отца, который зачем-то и совершенно неуместно обещал мне, что все будет хорошо. Все смазалось в одну уродливую какофонию звуков и образом, от которой меня начало подташнивать. В горле пересохло. На языке проступил отчетливый привкус гари от моих истлевших надежд на долбанное чудо. А затем я остановилась у высокого парня, что застыл у арки. И благодарила небо за то, что мое лицо скрыто за плотной вуалью фаты. Так было не страшно посмотреть в глаза незнакомцу, который вот уже полгода был моим законным супругом. Но я чувствовала его пристальный взгляд. А затем обожглась о горячую кожу его рук, когда отец наконец-то вложил в них мою ледяную ладошку. Сердце в груди треснуло. И разбилось. Мозги взбились от передозировки страхом перед будущим до состояния крутой пены. Легкие резко застопорились, отказываясь качать живительный кислород. А через секунду вся моя суть ушла в глубокую перезагрузку. Потому что голос ведущего церемонии заставил меня вздрогнуть и все-таки поднять глаза, чтобы прямо и без страха напороться на пристальный взгляд моего мужа. И ментально тут же умереть... Ибо то, что я увидела, было за гранью добра и зла! — Они познакомились тогда, когда меньше всего ждали этой встречи. С первого взгляда он ее не разглядел. Со второго — влюбился без памяти. А затем долгих четыре года пытался заставить девушку мечты испытать тоже самое светлое, искреннее и такое драгоценное чувство, что фактически сжигало его изнутри. И он не сдавался! Он пер как танк и напролом! И вот она здесь, смотрит на него влюбленными глазами, подтверждая нам еще раз тот факт, что от ненависти до любви всего один шаг. И наши молодые его сделали. Шагнули навстречу друг к другу, чтобы уже никогда не разлучаться. А теперь, когда трудный путь пройден, остается лишь формально задать уточняющий вопрос. Итак, Каха, согласен ли ты взять в жены, несмотря ни на что, и вопреки всему свою любимую Марьяну? И вот тогда Царенов, что до сих пор крепко держал меня за руку и ввинчивался в меня своими бесстыжими и подлыми зенками, торжествующе улыбнулся. Подмигнул мне залихватски. И выдал: — Согласен. А я...? А я, кажется, медленно сходила с ума. И не понимала, что же мне делать дальше? На этой торжественной и звенящей ноте первая часть истории Марьяны и Кахи заканчивается. Кто ----------