Горячий сын моей подруги 2
Рэй  Харт

Марина стоит перед зеркалом в свадебном салоне, корсет впивается в рёбра, а продавщица нашёптывает правду, которую она боялась признать самой. Два года назад она вернулась из Греции с выжженной душой и именем, которое не произносит вслух. Платон — сын её лучшей подруги, девятнадцатилетний парень, научивший её кричать на песчаном пляже. Теперь она невеста другого: сдержанного начальника, который объявил о помолвке на планёрке, как о выполненном дедлайне. Она имитирует оргазмы, носит кольцо только в его присутствии, пьёт сухое вино, хотя он заказывает сладкое. Каждое утро — зеркало, зубная щётка, маска спокойствия. Каждое сообщение от Ларисы — стёртые вопросы о сыне.

Андрей улетел в Питер к заболевшей дочери от первого брака, оставив Марину с платьем, которое душит, и свадьбой, которую он перенёс ближе. В офисе появился новый сотрудник — красавчик-гений, на которого рассчитывали больше года, но она даже не взглянула на фото. Катя, коллега с настырным взглядом, чувствует подвох в отсутствии кольца на рабочем столе. Психотерапевт с тёплыми глазами назвала это чувство любовью, и Марина больше не пришла к ней. Она выбрала безопасность: стейки вместо морепродуктов, красное вино вместо белого, брючные костюмы вместо льняных платьев. Всё, что напоминало о Греции, спрятано в дальний ящик.

Марина выходит из салона в московский снег, первый в этом году. Хлопья тают на чёрном пальто, оставляют мокрые пятна, и она вдруг вспоминает греческое море — холодное, мокрое, чужое. Свадьба через два месяца, билеты для Ларисы ещё не куплены, а в груди — дыра, которую не заполняет ни кольцо с бриллиантом, ни привычка к чужому плечу. Она идёт к метро, где в динамиках когда-то зазвучала бузуки, и тогда слёзы текли сами. Поезд несётся в тоннеле, в вагоне пахнет потом и дешёвой парфюмерией, а напротив целуются молодые — не стесняясь, не пряча, не считая дней до конца.

====================

Глава 1. Два года спустя. Москва, ноябрь

Глава 1. Два года спустя. Москва, ноябрь
Я проснулась от будильника в 6:45, как всегда.
Тело сработало раньше сознания: рука потянулась к телефону, отключила сигнал, ноги сами опустились на холодный пол. В спальне было сухо от батарей — в Москве уже включили отопление, хотя за окном ещё не было минуса.
Я стояла перед зеркалом в ванной, чистила зубы, смотрела на своё отражение и ничего в нём не узнавала.
За два года я почти не изменилась внешне. Те же глаза — карие, с мелкими морщинками в уголках, когда я улыбаюсь. Та же тонкая талия — пилатес три раза в неделю. Те же руки — без колец, без загара, без следов чужих поцелуев. Только внутри меня — внутри всё выгорело.
В первое время после возвращения из Греции, я не спала.
Буквально. Я ложилась в десять, ворочалась до трёх, вставала в шесть. Пила кофе литрами. Тональный крем слоями, чтобы скрыть мешки под глазами. Коллеги часто спрашивали: «Марина, ты заболела?» Я отвечала просто: «Бессонница, врачи говорят это от стресса».
Никто не знал, что у моего стресса было имя — Платон.
Я видела его во всех похожих фигурах. В мужчинах на улице — если спина широкая, если шаг размашистый, если волосы тёмные и чуть вьются. Я оборачивалась. Сердце билось как бешеное. А потом незнакомец поворачивался, и это был не он. Конечно, не он.
В метро я плакала всего один раз. Сидела на скамейке, ждала поезд, и вдруг в динамиках заиграла песня — греческая, медленная, с бузуки. Откуда она взялась в московском метро, в семь утра? Я не знала. Но слёзы потекли сами, и я не могла их остановить. Люди проходили мимо, пожилой мужчина спросил «вам плохо?», я помотала головой, выбежала на улицу и больше не заходила в тот день в метро.
Я старательно пыталась забыть Платона всеми способами.
Сменила любимые духи. Купила новое постельное бельё — идеально белое, строгое, без намёка на страсть. Убрала с полки книгу которую брала с собой в тот злосчастный отпуск, которую так и не прочитала, в самый дальний ящик комода. Под одежду. Под старые джинсы. Я старалась спрятать свои воспоминания.
Но всё это не помогало.
Я перестала ходить в рестораны, где подавали морепродукты. Перестала пить белое вино — только красное, терпкое, без той сладковатой лёгкости, которая напоминала о террасе. Перестала носить льняные платья с открытой спиной. Теперь в моём гардеробе были строгие брючные костюмы, водолазки, закрытые лодочки.
Коллеги говорили мне постоянно: «Марина, ты так похудела». Андрей Владимирович — мой начальник, говорил: «Ты слишком много работаешь, возьми отпуск».
Отпуск я не брала.
Потому что тогда, нужно было куда-то ехать. А уехать я хотела, только в одну страну.
В Грецию.
На работу я приходила к девяти.
Мой рабочий офис на Патриарших — это высокие потолки, итальянская мебель, запах свежезаваренного кофе из автомата в коридоре. Я работаю старшим менеджером по развитию. Это звучит довольно солидно. На самом деле означает просто бесконечные таблицы, переговоры, отчёты, презентации, которые даже никто не смотрит.
Я справлялась. Я всегда справлялась.
Первые месяцы после Греции я зарывалась в работу с головой, как в болото. Оставалась допоздна, брала проекты на выходные, вызывалась лететь в командировки в любую дыру, только бы не оставаться наедине с собой вечером в холодной квартире, одинокой разведённой женщины.
Потому что вечером всегда, когда я ложилась в постель, моё тело начинало вспоминать.
Его руки. Его язык между моих ног. Его голос: «Кричи, пусть слышат».
Я кончала сама, ласкала себя пальцами, закрыв глаза и кусая подушку. А потом лежала в темноте и ненавидела себя за то, что не могу его забыть. Не могу отпустить. И не могу заменить.
Через полгода я решила, что с меня хватит.
Я записалась к хорошему психотерапевту. Женщина с тёплыми глазами и кольцом на среднем пальце спросила: «Что вас привело?» Я ответила: «Не могу забыть человека, с которым провела всего девять дней».
— Нет десять дней, — поправила я себя.
— Какая разница?
— Разницы нет.
Психотерапевт сказала: «Расскажите о нём». Я рассказала. Всё. Без цензуры. Про дверной проём, про душ на пляже, про то, как он в первый раз вошёл в меня, а я дрожала как девственница. Про то, как я учила его целоваться. Про то, как он сказал: «Теперь ты моя».
Психотерапевт слушала молча, она была настоящим профессионалом и ни разу не покраснела от моих подробных эротических описаний, наших занятий любовью с Платоном. Потом сказала:
— Вы влюблены в него до сих пор, моя дорогая.
— Нет, нет, нет, — соврала я.
— Тогда зачем вы здесь?
Я не пришла на вторую сессию.
А через полтора года после Греции случился Андрей.
Точнее, Андрей Владимирович. Мой начальник. Сорок пять лет. В разводе уже более 6 лет. У него была дочь-подросток, которая живёт с бывшей женой в Питере. Он высокий, ещё достаточно крепкий, лёгкая седина на висках, всегда носит дорогие часы и никогда не повышает голос. Ни на меня, ни на кого бы то ни было в нашем тихом офисе.
Мы начали встречаться через два месяца после того, как он пригласил меня на ужин после корпоратива. Я согласилась — потому что устала быть одна. Потому что тело требовало мужского тепла. Потому что если не сейчас, то когда?
Он не был похож на Платона. Ничем. Это меня и успокаивало. Совсем другой тип — спокойный, предсказуемый, безопасный. С ним не надо было прятаться. С ним не надо было бояться, что наш союз могут осудить. С ним можно было обсуждать отчёты и ходить в рестораны, где подают стейки, а не морепродукты.
Наш первый поцелуй случился в машине. Он подвёз меня до дома, наклонился, поцеловал в губы. Аккуратно. Без языка. Я закрыла глаза и представила другого.
Первый секс был ровно через два месяца. Всё произошло в его квартире — очень большая, с видом на Москву-реку, с плотным запахом табака, от которого я иногда кашляла. Андрей оказался достаточно опытен в постели, но — как мне показалось — немного ленив. Он знал, куда нажимать, но не спешил. Не горел от страсти. Не задыхался от желания.
Он вошёл в меня, когда я была уже достаточно влажной, но не от его ласк — от моих собственных воспоминаний. Двигался размеренно, спокойно, как будто ничего особенного между нами не происходило. Как будто мы были женаты десять лет. Я смотрела в потолок, гладила его спину и разочарованно понимала: оргазма не будет.
Он кончил. Поцеловал в плечо, влажными губами.
Сказал: «Ты прекрасна».
Я улыбнулась.
«Врушка», — подумала я, голосом Платона.
Но ответила: «Спасибо».
С тех пор мы встречаемся иногда по субботам. И занимаемся сексом раз в месяц, в лучшем случае. Андрей часто уезжает к дочери в Питер. И мы с ним проводим вместе, не так много времени как бы я хотела. Но постоянно видимся на работе, но там, мы играем свои роли, я его подчинённая, он мой начальник. После секса он заказывает ужин из ресторана, мы смотрим фильм, и я засыпаю у него на плече, чувствуя себя скорее удобной кошкой, чем любимой женщиной.
Я так ни разу не кончила с ним.
Я имитирую. Мне жутко стыдно и неприятно и я, порядком устаю от этой игры. Стоны, выдохи, напряжение бёдер — всё, что нужно для мужского «я сделал её счастливой». Андрей верит мне безоговорочно. Потому что в сорок пять лет уже не хочется выяснять, настоящий ли оргазм у партнёрши или поддельный.
Я иногда думаю: «А если бы я сказала ему правду? Если бы попросила делать иначе? Направляла его, как учила Платона. Тут слегка медленнее. Там чуть грубее. Мы трахались бы по другому?»
И тут же понимаю: я не хочу учить его. Не хочу ничего объяснять. Ведь мне тогда придётся сказать, что до этого, я лживо притворялась. Откуда я знаю, что такое «по-настоящему»? От девятнадцатилетнего парня на песчаном пляже, который впервые в жизни спал с женщиной и делал это так, что я кричала во всё горло.
Нет. Лучше уж буду молчать.
Предложение он сделал через пол года наших нечастых встреч.
Всё произошло так же как и с бывшим мужем. Ресторан. Шампанское. Кольцо с бриллиантом в полтора карата, — идеальная огранка, идеальный размер. Андрей встал на одно колено прямо в зале, и вокруг зааплодировали незнакомые люди.
Я смотрела на него. На его седину. На его дорогой костюм. На серьёзное, почти равнодушное лицо.
Я должна была сказать «да». Он хороший человек. Надёжный. Любит меня — насколько вообще способен любить мужчина, который двенадцать лет был в браке и вышел из него без единого скандала. С ним мне не будет больно. С ним будет спокойно. С ним можно состариться.
«А с Платоном?» — спросил мой внутренний голос.
С Платоном было бы больно, страшно, неправильно, стыдно, невозможно. С Платоном пришлось бы потерять лучшую подругу — Ларису. С Платоном я была бы стареющей женщиной на фоне его цветущей молодости. С Платоном у меня не было будущего.
Я улыбнулась. Кивнула.
— Да, Андрей. Я выйду за тебя.
Он надел кольцо мне на палец. Я посмотрела на бриллиант — такой холодный и прозрачный. Он переливался в свете ресторанных ламп.
«Как моя новая жизнь», — подумала я.
Свадьбу решили отпраздновать, через три месяца. Потом Андрей перенёс на два — он сказал, что не хочет ждать. Я не спорила. Мне было всё равно.
Я рассказала Ларисе о помолвке по видеозвонку.
Подруга обрадовалась. Сказала: «Наконец-то, Марин! Я так за тебя рада! Покажи кольцо». Я достала его из коробочки, показала. Лариса ахнула: «Какая красота! Он молодец».
И ни слова о Платоне.
За два года Лариса ни разу не упомянула имя сына в разговоре со мной.
Ни разу.
Я сама не спрашивала. Я очень боялась. Что услышу в ответ? Что он нашёл девушку? Что он женился? Что он — что? — спрашивал обо мне?
Нет. Лучше ничего не знать.
Я сама не задавала вопросов. Когда Лариса рассказывала про свою жизнь — про Янниса, про соседей, про нового кота, про ремонт в ванной — я слушала, кивала, смеялась в нужных местах. Но внутри замирала: «Сейчас. Сейчас она скажет. Сейчас она обязательно упомянет его».
Лариса упорно не упоминала.
Только однажды, почти год назад, она оговорилась. Сказала: «Мы с Яннисом и Пла...» И замолчала. Замерла на секунду. Потом продолжила: «Мы с Яннисом ездили на материк, покупали оливковое масло».
Я сделала вид, что не заметила.
А ночью опять не спала. Ворочалась. Думала: «Значит, она действительно всё знает... И теперь избегает говорить о сыне, чтобы не сделать мне больно».
Или чтобы не сделать больно себе. Лишний раз вспоминая, что её лучшая подруга совратила молодого сына.
Я не знала, что из этого хуже.
Сейчас, спустя два года, я стою перед зеркалом в ванной, чищу зубы и готовлюсь к очередному рабочему дню. На моём лице — маска спокойствия. А в груди — огромная дыра.
Я выхожу из дома в 8:15. Подхожу к метро. Захожу в вагон, сажусь, достаю телефон. Всё делаю механически, как привыкла.
Новое сообщение от Ларисы: «Привет, солнце! Как дела? Скоро свадьба, я жду билеты! Обнимаю».
Я печатаю: «Всё хорошо. На следующей неделе обязательно вышлю. Целую».
Я хочу добавить: «Как Платон? Он тоже приедет?» — стираю. Хочу спросить: «Он помнит обо мне?» — стираю. Хочу написать: «Я всё ещё люблю твоего сына» — вновь стираю и убираю телефон в сумку.
Поезд несётся по тоннелю. В вагоне пахнет потом и дешёвой парфюмерией. Напротив сидит девушка лет двадцати, целуется с парнем, не стесняясь людей.
Я смотрю на них и чувствую, как ноет что-то глубоко внутри.
Мне скоро сорок. Я невеста хорошего человека. У меня будет стабильный брак, уютная квартира, возможно, ребёнок — если Андрей захочет и я смогу его зачать.
Я больше никогда не услышу «Кричи, пусть слышат». Никто не будет целовать мою шею так, чтобы я задыхалась от страсти. Никто не скажет: «Ты моя» — и не будет иметь в виду это буквально.
Поезд останавливается. Я выхожу, поднимаюсь по эскалатору.
На улице идёт снег — первый в этом году. Крупные хлопья падают на моё чёрное пальто, тают, оставляют мокрые пятна.
Я поднимаю лицо к небу и закрываю глаза. Снег приятно касается моих век, губ, щёк.
Холодный. Мокрый.
Как греческое море.
Я открываю глаза, поправляю сумку на плече и решительно иду к офису.
Моя свадьба через два месяца. Жизнь продолжается. Даже когда внутри тебя — зияет огромнаяя дыра.
Глава 2.Неожиданное объявление
Наша переговорная комната на Патриарших, привычно пахнет кофейной гущей и перекисью водорода — уборщица перестаралась с дезинфекцией после чьей-то простуды. Я сижу на своём обычном месте, справа от окна, откуда видна тёмно-серая стена соседнего здания и кусок неба, который ноябрь затянул ватным одеялом. Восемь пятьдесят девять. Катя уже листает распечатки, Игорь гремит клавиатурой, Леночка из финансов что-то увлечённо строчит в телефоне. Обычное утро. Обычный понедельник.
Андрей заходит ровно в девять. Без опозданий, без раннего появления — он не любит выделяться. И не любит нарушать привычный распорядок дня. Синий пиджак, белая рубашка, часы с чёрным циферблатом, которые он крутит на запястье, в то время, когда ждёт ответа на свой вопрос. Сегодня он не крутит. Сегодня он спокоен настолько, что я списываю это на хорошо проведённые выходные.
— Доброе утро, — голос ровный, без эмоций. — Начнём.
Я открываю ежедневник на недельном развороте. Моя чёрная гелевая ручка, оставляет жирные следы на бумаге — я всегда нажимаю слишком сильно. В углу страницы нарисован крошечный квадратик, напоминание: «четверг, 20:00, примерка». Примерка платья, но я не пишу «платья», потому что боюсь сглазить. Или потому что боюсь самого слова.
Андрей листает слайды. Проектор моргает, попеременно освещая из полумрака лица: Катина заинтересованность, у Игоря привычная скука, и моя маска вечной внимательности, которую я ношу так долго, что она кажется уже приросла к моей коже. Цифры текут по экрану, графики ползут вверх, планы на квартал расписаны до последней запятой. Я слышу знакомые термины, киваю в нужные моменты, но мысли мои — на полпути между четвергом и бездной.
Уже на этой неделе я встану перед зеркалом в модном салоне на Тверской. Продавщица с идеальным маникюром будет затягивать тугую шнуровку на спине, и я подумаю: «Сто сорок тысяч рублей за пять метров кружева, которые я надену один раз». Я выбрала это платье одна, потому что Андрей был в это время в срочной командировке. Я стояла перед зеркалом, поворачивалась то левым боком, то правым, и чувствовала себя не невестой, а простой покупательницей. Вот товар. Он подходит по размеру. Спасибо, я его беру.
Андрей наконец закрывает презентацию. Делает паузу — три секунды, которые я не замечаю. Потом говорит:
— Прежде чем мы перейдём к операционным вопросам, я хочу сделать небольшое объявление. Через два месяца мы с Мариной планируем пожениться.
Я замираю на месте, как статуя. Он не говорит «женимся». Он говорит «планируем пожениться». В этой формулировке есть что-то канцелярское, будто речь идёт о бюджете на корпоратив. Я смотрю на его лицо — оно не изменилось. Ни улыбки, ни торжественности.
В переговорной тихо. Кто-то — кажется, Игорь — издаёт короткий смешок удивления. Катя поворачивается ко мне, и её глаза становятся большими, круглыми, как у ребёнка, который увидел фокус. Лена первой начинает хлопать — методично, как метроном. К ней присоединяются остальные.
Аплодисменты. Пять секунд. Потом Андрей поднимает ладонь в жесте «спасибо, достаточно», и звук хлопков резко гаснет.
Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Это не смущение — смущение предполагает сладость, лёгкое замешательство, которое можно смахнуть улыбкой. Нет. Это жар. Сухой, колючий жар, как перед обмороком. Мои пальцы нащупывают край стола, чтобы за что-то ухватиться. Я не была готова к такому.
— Марина, покажи кольцо! — Катин голос прорывается сквозь шум в ушах.
А кольца нет. Я не надеваю его на работу — так же, как не надеваю выходные платья и туфли, в которых больно ходить. Кольцо лежит в коробочке на туалетном столике, между серебряными серьгами, которые подарила мама, и часами, которые я купила себе после развода. Кольцо кажется чужеродным предметом на моей руке. Слишком тяжёлое. Слишком блестящее. Слишком обязывающее.
— Забыла дома, — говорю я, и голос звучит сухо.
Андрей бросает на меня короткий взгляд. В нём нет раздражения. Нет обиды. Только лёгкое, едва уловимое недоумение — как будто я пропустила графу в пустяковом отчёте.
Потом кто-то пожимает мне руку через стол. Игорь говорит: «Поздравляю, Марина». Я киваю. Леночка уточняет: «А дата когда?» Я отвечаю: «Двадцатое января». Голос ровный, как у Андрея. Я тоже могу учиться. Тоже практикуюсь в отстранённости.
— Коллеги, вернёмся к плану, — говорит он, и все послушно переключаются обратно на слайды.
Катя смотрит на меня. Я отвожу глаза. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.
— И ещё, — Андрей переключает слайд, и на экране появляется чёрно-белое фото какого-то мужчины. Я даже не смотрю. — В среду к нам присоединяется новый сотрудник. Старший системный аналитик, — он называет имя и фамилию, я её не слышу, потому что в ушах шумит кровь, от нахлынувшей злости.
— Я ждал этого человека больше года, — продолжает Андрей. — Переговоры были непростыми. Отличные рекомендации, европейский опыт. Надеюсь, коллеги, вы встретите его как положено.
Катя толкает меня локтем в бок. Её голос — горячий, заговорщический шёпот:
— Слышала? Больше года ждал. Он просто красавчик, даже на фото. Или гений. Или то и другое. Надеюсь, не женат.
Я не смотрю на фото на экране. Внутри меня нет ни капли любопытства. Только досада. И сожаление о том, что я не надела сегодня кольцо, потому что теперь Катя будет задавать неудобные вопросы.
В наш часовой обеденный перерыв мы сидим в кофейне через дорогу. Катя пьёт капучино с сиропом, я — пустой американо. Горький. Как я люблю. Я научилась пить такой, после отпуска в Греции.
— Почему ты не носишь кольцо? — спрашивает Катя без предисловий.
Я делаю глоток. Кофе обжигает нёбо. «Вот настырная!» — досадно думаю я.
— Я его вечно теряю. Дома кладу в одно место, а потом не могу найти. Лучше уж пусть до свадьбы лежит в шкатулке.
— А в шкатулке не потеряешь?
— Определённо нет.
Катя смотрит на меня поверх чашки. Её взгляд — очень внимательный. Она не из тех, кто верит в случайные отговорки.
— Ты вообще его носишь? Только честно.
— Когда мы куда-то идём вместе.
— На работе, значит нет?
— На работе мне кольцо мешает. Я много печатаю.
— Бред, — Катя отставляет чашку. — Марина, что происходит?
Я могла бы рассказать ей всё. Про Платона. Про девять ночей, которые перевернули мою жизнь. Про оргазмы, которых не было ни с одним мужчиной до и после. Про то, как я стою под душем и плачу, потому что тело помнит его любовь, а разум не может забыть. Про кольцо, которое я надеваю, только когда Андрей рядом, и сразу снимаю, как только захлопывается дверь за его спиной.
Вместо этого я просто улыбаюсь.
— Всё хорошо, Кать. Ты же знаешь, я не люблю публичность.
Она не верит мне. Но она отступает.
Вечер. Ресторан с белыми скатертями и свечами, которые никто почему то не зажигает. Андрей заказал стейк, себе — двойной виски, мне — красное полусладкое, хотя я просила сухое. Официант приносит бутылку дорогого итальянского, и я сразу делаю первый глоток. Слишком сладко. Приторно. Как и наша помолвка.
— Ты мог бы меня предупредить, — говорю я, вертя бокал за ножку. Вино плещется о стенки, оставляя тёмные следы.
— О чём? — Андрей поднимает глаза от телефона.
— О том, что будешь объявлять о свадьбе при всех.
Он кладёт телефон на стол экраном вниз — жест, который я видела в книгах по психологии. «Я слушаю тебя. Я здесь». Но глаза его смотрят сквозь меня.
— А что тут предупреждать? Мы женимся. Это уже не секрет.
— Для меня это был наш секрет. До того, как ты открыл рот.
Он отпивает виски. Ставит стакан на стол, поворачивает так, чтобы след от губ был строго сбоку. Аккуратный мужчина. Привык, чтобы всё лежало на своих местах.
— Марина, до свадьбы осталось два месяца. Нужно рассаживать гостей, заказывать банкет, печатать приглашения. Ты не решаешь эти вопросы, потому что, цитирую твою любимую фразу, «ещё есть время». А времени у нас уже почти нет. Я рассказал коллегам, чтобы они не спеша планировали свои наряды и подарки на нашу свадьбу. Вот и всё.
Я молчу. Дышу носом. Чувствую себя облитой грязью, совершенно без причины. Он не сделал ничего плохого, это я воспринимаю его действия в штыки.
Андрей смотрит на меня очень долго. Его взгляд — спокойный, как вода в тихом пруду.
— Ты не хотела, чтобы они знали?
Я могла бы ответить правду. «Я не знаю, хочу ли я вообще за тебя замуж». Но правда — это роскошь, которой я давно не пользуюсь.
— Хотела, — говорю я. — Просто не так.
— А как?
Я не знаю, как. Может быть, когда я сама решу, что готова, всем рассказать. Может быть, никогда. И это «никогда» — самое честное слово в моей голове.
Он отодвигает тарелку. Стейк съеден наполовину. Я не помню, когда он начал есть. И когда сама положила в рот первый кусок.
— Я улетаю в Питер, — говорит он. — София заболела. Температура очень высокая, бывшая супруга в панике.
Я автоматически киваю. Даже если бы он сейчас сказал мне, что убил на выходных десять человек. Внутри меня образуется — неприятный холод. Нет, это не ревность. Я не ревную его к дочери. Я ревную его к той жизни, в которой он нужен кому-то. Где его отсутствие заметно. Где его приезд — настоящее событие. А моя жизнь пустышка. И даже он своим присутствием, не заполнит мою дыру в груди.
— Ты вернёшься через два дня? — спрашиваю я, потому что должна это спросить.
— Посмотрим.
Посмотрим. Я уже ненавижу это слово. Оно будет повторяться. Всю нашу жизнь.
Он заказывает такси — мне до дома, а потом сразу в аэропорт. Мы едем молча. Он пишет сообщения бывшей жене — я вижу край экрана, синие галочки, иероглифы семейной заботы, которые мне не прочитать.
Возле моего дома он целует меня в руку. Сухо. Коротко. Как целуют коллегу, с которой подписали успешный контракт.
— Позвони, когда прилетишь, — говорю я.
— Хорошо.
Дверь закрывается. Такси уезжает.
В лифте я смотрю на своё отражение в зеркале. Женщина в чёрном пальто. Губы без помады. Глаза затуманенные. На безымянном пальце невидимая тяжесть — которую никто не видит, кроме меня.
В квартире я снимаю сапоги, ставлю их в шкаф. Включаю свет в прихожей, он мне кажется слишком резким, после вечернего города. Прохожу на кухню, наливаю воды из кувшина. Пью стоя, глядя в окно на фонари, сквозь красивую и дорогую тюль.
Телефон вибрирует. Я вздрагиваю от неожиданности. Это Лариса: «Марин, привет! Прости, что так поздно. Когда будут билеты? Я уже не могу ждать, так хочется тебя обнять».
Я печатаю: «Завтра куплю. Целую».
И снова — пауза. Курсор моргает в строке ввода, приглашая задать вопрос, который я мысленно задаю уже два года.
«Как Платон?»
Стираю.
«Я всё ещё не забыла твоего сына».
Стираю.
«Я чертовски плохой человек, Лара. Прости меня.»
Снова всё стираю.
Кладу телефон экраном вниз. Так же как и Андрей. Жест, который я переняла у него, сама не заметив этого.
В спальне я сажусь на край кровати. Расстёгиваю пуговицы на блузке — одну, вторую, третью. Снимаю её через голову. Остаюсь в лифчике и юбке. Долго сижу, не двигаясь, как будто ужин отнял у меня все последние силы.
Мы ведь с Андреем ни разу не сказали друг другу «я тебя люблю».
Это понимание приходит неожиданно, как озарение. Словно тупой удар в самую грудь. Встречи, ужины, секс по расписанию. И ни одного признания. Ни с его стороны. Ни с моей.
Он сдержанный, рациональный. Он выражает свою привязанность делами — билетами в театр, кольцом с бриллиантом, коробкой конфет без повода. Потому что он такой. Слова для него — лишнее.
Люблю ли я его? Я задаю себе этот вопрос в темноте спальни, когда выключаю ночник. И ответа нет. Есть благодарность за проведённые вечера. Есть привычка к его присутствию. Есть страх одиночества, который гонит меня в его объятия. Но любви — той, после которой ты не просто идёшь к нему на встречу, а бежишь сломя голову — нет.
И сегодня я впервые радуюсь нашей сдержанности.
Потому что если бы он сказал «я люблю тебя», мне пришлось бы ответить. А я не умею врать в глаза.
Я ложусь на подушку. Смотрю в окно. Подтягиваю ноги к груди и обнимаю колени руками.
Завтра примерка платья. Послезавтра к нам в офис приедет новый сотрудник. И ни то ни другое, не заполнит пустоту в моей груди.
Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон без сновидений.
Глава 3.Неудобное платье
Из офиса я выхожу ровно в семь. Снегопад закончился ещё днём, но Москва не успела его проглотить — серые сугробы лежат вдоль бордюров, грязные, рыхлые, похожие на старый пенопласт. Я заказываю такси через приложение, сажусь на заднее сиденье, называю адрес свадебного салона на Тверской. Водитель кивает, включает приёмник — оттуда льётся попса, которую я не слушаю. Я вообще ничего не слушаю. В ушах кровь шумит ритмично, как поезд в тоннеле.
Четверг, 20:00 — запись в ежедневнике. Примерка свадебного платья.
Я не хочу туда ехать. Я хочу домой, в темноту, в свою квартиру, где никто не посмотрит на меня оценивающе и не потребует улыбаться. Но платье висит в салоне уже две недели, и продавщица сказала: «Приезжайте, проверим длину, может, ушьём». Длина. Какая разница, какая длина, если это платье я надену один раз и больше никогда не захочу его больше видеть?
Такси останавливается у яркой витрины. Внутри — манекены в кружевах, фата, похожая на облако, подсветка, которая делает каждую ткань почти святой. Я расплачиваюсь, выхожу. Снег под ногами хрустит — мерзлота.
В салоне тепло и пахнет ванилью. Продавщица — женщина лет пятидесяти с гладким пучком на затылке и родинкой над губой — встречает меня у входа с профессиональной улыбкой.
— Марина, здравствуйте! Мы вас ждали. Платье готово, примерочная свободна.
Она ведёт меня в глубь зала, мимо рядов с белыми и кремовыми платьями. У меня платье цвета шампань — Андрей сказал, что белое мне не идёт. «Ты тёплая, тебе нужны бежевые оттенки», — заявил он тоном, не терпящим возражений. Я не спорила.
Продавщица достаёт мой заказ из прозрачного чехла. Кружево, шёлк, корсет на косточках, пышная юбка, которую нужно носить с кринолином. Я смотрю на это и не узнаю себя в этой вещи. Я не ношу пышных юбок. Я не ношу корсетов. Я ношу брючные костюмы и водолазки. Они прячут меня от любопытных глаз. Делают меня невидимкой.
— Помочь вам? — спрашивает продавщица.
— Нет, я сама.
Примерочная достаточно тесная. Три зеркала с разных сторон — чтобы видеть себя со всех ракурсов. Я раздеваюсь медленно, как перед казнью. Снимаю блузку, юбку, колготки. Остаюсь в белье — чёрном, удобном, и совершенно несексуальном. Беру платье за плечи, ступаю в него ногами. Ткань холодная, скользкая, искусственная.
Корсет не застёгивается. Точнее, застёгивается, но я не могу дотянуться до верхних крючков. Приходится позвать продавщицу. Она входит, как медсестра в операционную — деловито, без лишних эмоций.
— Дышите, — говорит она, затягивая шнуровку. — Я пока не сильно зашнурую, потом посмотрим.
С каждым её движением мои рёбра сжимаются. Я дышу поверхностно, грудью, потому что животу не хватает места. Корсет впивается в талию, подмышки, в бока. Платье тяжёлое — я чувствую каждый слой ткани, каждую складку.
— Повернитесь.
Я поворачиваюсь. Зеркала показывают мне женщину в свадебном платье. Совершенно незнакомую мне.
Кружево на рукавах — красивое, тонкое, французское. Юбка ложится мягкими волнами. Корсет делает талию осиной. Я выгляжу… правильно. Так, как должна выглядеть невеста. Но внутри — меня растёт протест. Как будто это платье надето на манекен, а я сижу где-то в углу и наблюдаю за примеркой со стороны.
— Как вам? Нравится? — спрашивает продавщица.
Я молчу. Потому что «нравится» — неправильное слово. Это как спросить у заключённого, нравится ли ему камера.
— Нормально, — говорю я.
Она кивает, будто такой ответ слышит каждый день.
— Длину нужно ушить на два сантиметра. И бюст немного великоват.
— Ушивайте.
Она помечает булавками подол, я стою неподвижно, как примерный солдат. В кардигане, который висит на крючке, вибрирует телефон.
— Извините, — говорю я, вытаскивая трубку. Это Андрей.
— Привет. Как примерка? — его голос сухой, короткий. Говорит, как докладывает на планёрке. Даже не спрашивает, могу ли я сейчас говорить.
— Нормально. Будут ушивать длину.
— Хорошо. София пока спит, температура спала, я решил сразу позвонить тебе. Марина, я вернусь послезавтра, скорее всего.
— Хорошо, — повторяю я за ним, как эхо.
— Ты не расстраивайся, что я не приехал, на примерку. Но ты должна понять, что здоровье дочки для меня важнее.
— Я понимаю.
— Я всегда знал, что ты очень мудрая женщина, Марина.
Он произносит это как комплимент. Как награду за то, что я не устраиваю ему сцен. А внутри меня что-то сжимается — не от обиды, а от собственной трусости. Я не скандалю, потому что мне всё равно. Если бы я его любила, я бы кричала. Я бы требовала. Я бы ревновала, потому что он был нужен мне больше, чем ей. Но я упорно молчу.
— Пока, Андрей. Береги себя, — говорю я.
— Пока, и ты.
Он отключается первым. Как впрочем и всегда.
Я смотрю на телефон. Экран гаснет. В отражении зеркала — стою я в свадебном платье, с трубкой в руке. Смешно. До слёз смешно.
Продавщица заканчивает с булавками, выпрямляется. Смотрит на меня в зеркало.
— Вы какая-то грустная, — замечает она.
— Устала.
— Невеста не должна уставать за два месяца до свадьбы. Невеста должна сиять.
«Сиять». Я смотрю на своё лицо. Ни одного лучика счастья.
— Скажите, — спрашиваю я вдруг, потому что нужно спросить у кого-то постороннего, у человека, который видит сотни невест в год, — а это нормально? Что платье…меня душит?
Я вижу по её глазам — она понимает мой вопрос. Понимает именно то, что я пытаюсь спросить между строк.
— Знаете, — она поправляет складку на юбке, не глядя на меня, — так оно обычно и есть в жизни. Платье, как и брак — душит и часто бывает неудобно. Но мы же всё равно его надеваем. Потому что это красиво и необходимо. Потому что его все надевают. Потому что очень страшно остаться одной на этом свете. А почему, мы все это делаем, тут у каждого свои причины. Редко здесь стоят невесты, выходящие замуж по большой любви. Часто — это деньги, положение, желание всю жизнь от кого-то зависеть и очень редко настоящая любовь. Не всем везёт найти любовь в этом жестоком мире, дорогая моя.
Я смотрю на неё. На эту женщину с родинкой над губой и гладким пучком. Она не философ, не психолог. Простая продавщица в свадебном салоне. Но она, только что сказала мне правду, которую я боялась признать себе эти пол года.
— Вы отличная женщина, — говорю я.
Она улыбается своей настоящей улыбкой. Не той дежурной, что встретила меня при входе.
— Снимайте, я пока отглажу юбку.
Я снимаю платье. Оно выскальзывает из рук, падает на пол. Я поднимаю его, вешаю на вешалку.
Одеваюсь быстро. Блузка, юбка, колготки, сапоги. Чёрное пальто. Снова я. Серая, незаметная, спрятанная ото всех.
В такси я заказываю адрес Вероники — моей мачехи. Женщины, которая вышла за моего отца, когда мне было десять, и осталась в моей жизни после его смерти. Я ласково называю её Ника. Вот уже почти восемнадцать лет.
С ней мы говорим редко — может, раз в два месяца. Не потому что не любим друг друга. А потому что каждая встреча вскрывает то, что хочется забыть. Отца. Время, когда я была счастлива. Когда я верила, что любовь — это навсегда.
Её квартира на окраине, в новом доме с запахом цемента. Я звоню в дверь. Открывает Вероника — она полностью седая, в очках с толстыми линзами, в тёплом свитере, хотя я знаю, что в её квартире не прохладно.
— Мариночка, — она обнимает меня, пахнет яблочным пирогом и фруктовым чаем. — Проходи, я ужин нам приготовила.
На столе — моя любимая жаренная картошка с грибами, салат из свежих овощей, компот из сухофруктов. Домашний. Такой, который не подают в ресторанах, где мы ужинаем с Андреем.
Мы едим молча — сначала. Потом Вероника откладывает вилку и смотрит на меня поверх очков.
— Что-то ты не такая как обычно, что случилось? — спрашивает она.
— Какая?
— Невеста должна быть… светлой. А ты как туча.
— Немного устала на работе, — из моих губ вылетает привычное враньё.
— Марина, я знаю тебя много лет. Не ври мне, родная.
Я отодвигаю тарелку. Овощи застревает в горле.
— Не знаю, Ника. Всё как-то… не то.
Она молчит и ждёт. Умение ждать — это её лучший талант.
— Я выхожу замуж за хорошего человека, — продолжаю я. — Стабильный, надёжный. Не пьёт, не бьёт, не изменяет мне. Голова на плечах.
— И?
— И это всё.
— А любви нет, — утверждает Вероника.
Я киваю. Глаза неожиданно щиплет. Слёзы — самые глупые, самые ненужные слёзы — подступают к моему горлу. Ника заменила мне покойную мать, и я всегда была с ней предельно откровенна. Про Платона она тоже знает. Я не могла ей не рассказать.
— Ты знаешь, — Вероника встаёт, подходит к окну, смотрит на тёмный двор, — когда я выходила за твоего отца, мне было тридцать пять. Я уже была замужем, разведена, без детей. И я не искала принца. Я искала… душевный покой.
Я помню.
— Но ты всё рано была другая, — говорю я. — Ты светилась. Улыбалась.
— Потому что я действительно его любила, — Вероника поворачивается. — До глупой дрожи в коленях. И он любил меня. До самой своей смерти. Но он никогда не забывал твою мать, Мариночка.
Отца умер в пятьдесят восемь, в собственной постели. Я приехала через три часа, после звонка мачехи. Вероника сидела на кухне, пила валерьянку и не плакала. Потом её прорвало и она плакала целый год.
— Вы были так счастливы, — сквозь слёзы говорю я.
— Да. И каждый день благодарю судьбу, что он был в моей жизни. Даже если наш брак продлился всего двенадцать лет.
Она берёт мою руку в свои — они такие сухие, морщинистые, но тёплые и родные.
— Марина, почему ты выходишь за этого мужчину, если не любишь его?
Я могу ответить честно. Или соврать.
— Потому что страшно остаться одной, — выдыхаю я. — Потому что мне скоро сорок. Потому что у меня ещё нет детей и если я сейчас не выйду замуж, то не сделаю этого никогда. И потому что он действительно хороший. Потому что…он по-доброму ко мне относится...
Я замолкаю. Это всё это — оправдания. Это говорит моя трусость. Я действительно многого боюсь. Боюсь одиночества, я боюсь своей любви, которая живёт во мне и не умирает. Любви к молодому парню. К сыну лучшей подруги.
Вероника отпускает мою руку. Она без слов понимает, о ком я сейчас думаю.
— Знаешь, что я тебе скажу, дочка?
— Что?
— Твой отец всегда говорил: лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что не сделал.
— Это банальность, — усмехаюсь я, вытирая мокрые глаза кулаками, как десятилетняя девочка.
— Банальности от того и банальности, что они правдивые.
Она встаёт, начинает убирать посуду. Я всегда помогаю. Мою тарелки, вытираю, ставлю в сушку. Делаю механическую работу, чтобы поменьше думать.
Перед уходом Вероника крепко обнимает меня у порога.
— Ты должна сама всё решить, Марин. Я в этом деле уже не советчик. Только не убивай себя заживо. Хороший муж — это не всегда правильный мужчина, который очень надёжный и хорошо к тебе относится.
— А какой правильный?
— Тот, с кем хочется засыпать и просыпаться. Каждый день. И не потому что надо, а потому ты сама этого хочешь.
Я выхожу в подъезд. Лифт занят, я решаю не ждать, спускаюсь пешком. Ступеньки скользкие, на третьем этаже перегорела лампочка. Слышны только мои одинокие шаги.
В голове крутится то одно, то другое. Мысли меняются, как ступеньки под моими ногами.
Почему люди женятся без любви? Зачем обрекают себя на многолетние страдания?
Мой бывший муж — Максим — его я действительно любила. Первые пять лет точно. До того, как он начал пить. До того, как друзья-собутыльники стали важнее жены. До того, как я перестала узнавать человека, за которого выходила замуж.
Я любила его. По-настоящему. До дрожи. До слёз. До того, что прощала его пьяные скандалы, бессонные ночи, деньги, которые уплывали в никуда.
А потом любовь резко кончилась. Осталась привычка. Потом и привычка сошла на нет. Осталась ненависть. Потом безразличие.
Но те пять лет были. Я знаю, как это — любить. Значит, мне есть с чем сравнивать.
И это сравнение меня убивает.
С Андреем у меня не будет пяти лет любви. Не будет даже пяти месяцев. Будет удобство. И стабильность.
А любовь не придёт.
И сегодня, стоя в примерочной, в платье цвета шампань, которое душило мои рёбра, я поняла это окончательно.
Я выхожу замуж не потому, что люблю. Я выхожу замуж, потому что боюсь умереть одна. В пустой квартире. С воспоминаниями о греческом море, и неопытном юноше, в чью любовь я так отчаянно хотела верить.
Внезапно звонок от Ларисы. Видеозвонок. Я принимаю, нажимаю «только звук». Не хочу, чтобы она видела моё заплаканное лицо.
— Привет, Марин! Как примерка?
— Нормально. Платье ушивают.
— Ты какая-то грустная. Голос не весёлый.
— Устала, Лар. Такой день тяжёлый.
Она молчит. Я слышу её дыхание — в Греции сейчас девять вечера, ужин давно кончился, Яннис, наверное, по привычке смотрит телевизор.
— Ты уверена, что хочешь за него замуж? — спрашивает Лариса вдруг, без предисловий. Я понимаю, что моя лучшая подруга, знает меня очень хорошо.
Я замираю и с испугом интересуюсь:
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я тебя знаю. Я чувствую, что что-то не так...
Она замолкает на секунду. Я жду. Сердце предательски сжалось, я вновь хочу заплакать.
— Потому что два года назад, после Греции, ты была другой. Живой. А сейчас опять как стекло.
Я молчу. Не могу выдохнуть полной грудью.
— Ларис, — начинаю я, — я…
— Не надо, — перебивает она. — Не надо объяснений. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. А не как…
— Как кто?
— Не важно.
Она сама сбрасывает звонок. Я смотрю на экран. Последняя фраза повисает между нами в воздухе.
«Не важно».
Важно. Всё важно. Но я не решаюсь у нее опять спросить про Платона. Как всегда.
Второй час ночи, сон совершенно не идёт. Я лежу в постели, смотрю в потолок. Вспоминаю Веронику: «Хороший муж — это не всегда правильный муж».
Андрей — правильный. Он вписывается в мою жизнь, которую я для себя построила: подходящий возраст, статус, работа, квартира, отсутствие скандалов и чрезмерного алкоголя.
Но когда он целует меня, я закрываю глаза и представляю другого.
Когда он входит в меня, я думаю не о нём.
Когда он говорит «ты прекрасна», я слышу не его голос.
Платон не был правильным. Он был невозможным, запретным. С ним у меня не было будущего. С ним у меня был страх, стыд, риск потерять подругу. Но когда он смотрел на меня, я чувствовала себя по-настоящему живой. Когда он говорил «ты моя», я верила ему безаговорочно. Когда он кончал внутри меня, я кричала от страсти и любви.
Я поворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди. Поза эмбриона. Защита. Возвращение в начало, в теплоту, в утробу, где не нужно выбирать.
Завтра в офис. Новый сотрудник. Какое мне до него дело?
Закрываю глаза.
Снись мне, Греция.
Снись мне, август.
Снись, мой мальчик.
Потому что в реальности — я выхожу замуж. За правильного человека. В платье, которое меня душит. Я иду в новую жизнь, которая уже почти началась. И которую я не выбирала сама.
Глава 4. Новый аналитик
Я захожу в офис в пятницу утром и чувствую спиной, что воздух здесь стал совсем другой.
Витает всё тот же запах кофе, бумаги и офисной тишины. Но люди. Люди изменились. Они перешёптываются, стреляют глазами вниз на предыдущий этаж, где раньше была пустая комната для переговоров, а теперь — дверь с табличкой. «Старший системный аналитик».
Я не смотрю туда. Я снимаю пальто, вешаю на вешалку, прохожу к своему столу, включаю компьютер. Началась рутина. Я наверно люблю её. Она не требует лишних эмоций.
Катя подлетает ко мне, едва ли не подпрыгивая. Её длинные рыжие волосы, теперь стянутые крабиком на затылке подпрыгивают в такт шагам.
— Ты уже видела его? — шепчет она, хотя вокруг никого. — Ты видела? Он приехал в восемь, представляешь? Восемь утра! Никто из аналитиков никогда не приезжает так рано.
— Кого я должна была увидеть? — спрашиваю я, открывая почту.
— Новенького! — Катя садится на край моего стола, свешивает ноги. — О, Марина, ты даже не представляешь. Это не мужчина. Это мечта. Рост, плечи, глаза. И акцент! У него акцент, я просто таю.
— Ты от любого акцента таешь, — замечаю я, улыбаясь её несерьёзной влюбчивости.
— Слушай, я приняла решение. Если я не пересплю с ним на этой неделе, я ухожу в монастырь. Обещаю. — Она закатывает глаза.
— Ты уже обещала уйти в монастырь, три раза в прошлом году. Если мне не изменяет память конечно.
— В этот раз, я абсолютно серьёзно настроена.
Я уже не улыбаюсь. Катя вздыхает, ловко спрыгивает со стола. Она моложе меня на десять лет, ей не доставляет это труда.
— Ладно, ты безнадёжна. Ты уже невеста. Почти жена нашего босса. Все мысли о свадьбе. Кстати, где опять кольцо?
— Оставила на раковине.
— Марина!
— Я умывалась, просто забыла надеть.
Катя смотрит на меня пристально, но не комментирует. Наконец отходит. Я остаюсь, в благодатной тишине совершенно одна.
В течение дня я не слышу его имя. Только обрывки фраз. «Говорят, из-за границы специально к нам переехал…» «Нет, он русский, просто жил там…» «А какой костюм, вы видели? Дорогой…» «И холостой, Катя уже узнала». Я не поднимаю головы. Я заполняю таблицы, отвечаю на письма, готовлю отчёт к завтрашнему совещанию. Всё как обычно.
В обед я спускаюсь в коридор на первом этаже, чтобы заварить кофе. Автомат жужжит, льёт чёрную жидкость в пластиковый стаканчик. Я смотрю на струю и не вижу её.
Мыслей нет. Да я и не хочу сейчас ни о чём думать, кроме работы.
Лифт открывается, я вхожу, нажимаю свой этаж. Двери уже закрываются — и в последнюю секунду в кабину входит мужчина.
Я смотрю на него рассеянно. Высокий. Очень высокий. Тёмные волосы, вьющееся на концах, лицо идеально выбрито. Пиджак синий, рубашка без галстука, воротник расстёгнут. Плечи — широкие. Очень широкие. Он поворачивается, и я вижу профиль. Скулы. Челюсть. Губы.
Внутри меня всё дёргается. Я чувствую опасность.
Он нажимает кнопку этажом ниже нужного мне — там где кабинеты руководства, кабинет Андрея и нашего нового аналитика.
Я смотрю на него, и вдруг, кровь отливает от лица. Потому что он поворачивается. Он смотрит на меня. И я вижу его глаза. Тёмные. Очень тёмные. Как маслины, вымоченные в вине.
Нет. Не может быть.
Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Я с силой хватаюсь за поручень. Стаканчик с кофе дрожит в моей руке.
Мужчина не улыбается. Он смотрит — ровно, спокойно. Господи, я просто схожу с ума, это не он, это просто похожий, очень похожий человек.
— Вам на какой этаж? — спрашивает он. Голос. Низкий. Обволакивающий.
— На шестой пожалуйста, — отвечаю я. Мой голос не дрожит. Удивительно.
Он кивает. И сразу же отворачивается.
Лифт останавливается на пятом. Он выходит, не оглядываясь. Двери закрываются.
Я остаюсь одна в кабине, прижавшись спиной к зеркальной стене. Сердце колотится как бешеное. Я смотрю на свой стаканчик — кофе расплескался, обжёг пальцы. Но я не чувствую боли.
«Это не он, — говорю я себе. — Просто очень похож. Высокий, тёмноволосый, с акцентом. Мало ли таких в Москве? Нужно просто узнать его имя.»
Но я уже знаю. Я знаю каждую линию его лица. Каждую родинку. То, как падает тень от его длинных ресниц, когда он смотрит вниз. Я знаю его тело всеми участками своей кожи, все те девять ночей — в моих воспоминаниях, которые никогда не сотрутся.
Я выхожу на своём этаже. Иду к Кате, как робот сажусь на стул.
— Ты, мне что-то говорила про нового аналитика? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Катя поднимает брови — я никогда не спрашиваю о мужчинах, в нашем офисе.
— О! Ты его встретила наконец, — она улыбается загадочно. — Он прекрасен, согласна? Я уже отправила ему приветственное письмо. С тонким намёком.
— Как его имя?
— Платон. Какое красивое имя, правда? — Катя смеётся.
Я встаю. Мне нужно в туалет. Срочно. Я забегаю в кабинку, закрываю дверь, прислоняюсь к стене. Пол холодный даже через подошву туфель. Я дышу — глубоко, медленно, как меня всегда учили на пилатесе.
Платон.
Он действительно здесь. В Москве. В моём офисе. Он и есть наш новый сотрудник, которого Андрей ждал больше года.
Я не знаю, сколько стою в такой позе. Согнувшись пополам. Минуту. Две. Пять. Встаю, смотрю на себя в зеркало — бледная, глаза воспалённые, под ними тени. Но ноги несут меня обратно.
Работа. Я должна работать.
До конца дня я избегаю коридора на пятом этаже. Не захожу в лифт — хожу по лестнице. Не поворачиваю голову, когда слышу шаги. Я машинально печатаю, киваю, отвечаю на звонки. Всё это время внутри меня — шторм. Ураган. Цунами.
Я вспоминаю его лицо в лифте. Он изменился. Два года — это много для мужчины в его возрасте. Ему уже двадцать два? Он стал шире в плечах. Жёстче. Взгляд взрослый — не мальчишеский, а мужской. Спокойный. Опасный.
Он смотрел на меня как на чужую.
Это правильно, думаю я. Он не должен меня узнавать. Он не должен вообще меня помнить. У него была своя жизнь в Греции, девушки, учёба. Я — просто первый любовный эпизод. Одна из многих.
Но почему тогда он здесь? Почему — Москва? Почему — наша компания? Почему — именно сейчас, за два месяца до моей свадьбы?
Я не знаю ответов. Я боюсь их узнавать.
В конце дня, когда почти все уже ушли, я выхожу в коридор попить воды. Кулер на нашем этаже. Я набираю стакан, пью медленно, смотрю в окно на тёмное небо.
Сзади шаги. Я не оборачиваюсь. Но узнаю их. Я запомнила их тогда, в Греции, когда он крался по коридору мимо спальни родителей.
— Марина, — это точно его голос. Теперь я слышу его отчётливо. Близко. Слишком рядом с моей напряжённой спиной.
Я поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах от меня. Руки в карманах брюк. Пиджак расстёгнут. Он смотрит на меня — и в его взгляде плещется море равнодушия.
— Вы не подскажете, где тут архив? — спрашивает он ровно, вежливо. — А то я уже второй раз заблудился.
Архив. На нашем шестом этаже. Дверь через одну от кулера. Совсем рядом. Я знаю это. И он знает это. Зачем тогда спрашивает?
Я должна сказать: «Вам, направо». И уйти. Домой. В свою холостяцкую квартиру. К кольцу, которое до сих пор лежит в шкатулке.
— Я провожу вас, — слышу я собственный голос.
Идиотка.
Я иду впереди. Шаг. Ещё шаг. Я чувствую его за спиной — его взгляд на своей спине, на затылке. Моя кожа горит неестественным жаром. Дверь в архив — серая, незаметная, с табличкой «Для сотрудников». Я открываю, вхожу. Здесь темно, только аварийный свет над стеллажами. Пахнет пылью и старыми папками.
Я хочу повернуться, включить дополнительный свет, сказать «Вот, вы на месте», и уйти. Но не успеваю.
Дверь закрывается за моей спиной. Щелчок замка — он повернул ключ.
— Что вы… — начинаю я.
Он подходит вплотную. Я чувствую жар его тела через свою одежду. Он стал выше — намного выше, чем был тогда. Или я просто всё забыла? Его грудь касается моих плеч. Его дыхание — макушки моих волос.
— Платон, — наконец выдыхаю я. — Не надо.
— Надо, — его голос — низкий, вибрирующий. — Я ждал этого два года.
Он прижимается ко мне всем телом. Я чувствую его — твёрдого, горячего, живого. Мои руки упираются ему в грудь, пытаются оттолкнуть. Но всё бесполезно. Он как стена. Как скала. Как тот греческий утёс, о который разбиваются волны.
— Ты что себе позволяешь? — мой голос дрожит. Я ненавижу эту дрожь.
Он берёт мои запястья. Одной рукой — сильной, большой, той самой, что ласкала каждый изгиб моего тела. Сжимает. Заводит мои руки вверх, над головой, прижимает к стеллажу. Я в ловушке. Я могла бы кричать. И я не хочу кричать. Я хочу…
Он смотрит на меня сверху вниз. Его глаза — тёмные провалы. В них нет и грамма вежливости. Нет лживой игры в прятки.
— Я мечтал об этом два долгих года, — повторяет он. — Ждал каждую ночь. Каждый день. Ты мне снилась, Марина.
— Отпусти, — шепчу я. Но даже я не верю своим словам.
Он запускает свободную руку под мою юбку. Я замираю. Его пальцы — горячие, уверенные — скользят по бедру, поднимаются выше. Я не ношу колготки в офисе — только тонкие чулки. Он находит край, просовывает пальцы под резинку. Мои трусики — кружевные, случайно выбранные сегодня утром — он стягивает одним движением. Я чувствую, как ткань сползает по ногам, падает на пол.
— Не надо, — повторяю я. Слабо. Да это и не сопротивление вовсе.
Он естественно меня не слушает. Его пальцы касаются меня. Там. Где я уже влажная. Господи, как я могла быть влажной до его прикосновения? Он гладит меня. Нежно. Его движения уверенные. Движения — медленные, круговые. Те самые, которым я научила его два года назад. И которые он теперь знает лучше меня.
Я не могу сдерживать дыхание. Оно вырывается короткими, рваными всхлипами.
— Ты меня слышишь? — шепчет он, целуя мою шею. Не касаясь губ. Только шею — то место под ухом, где пульс бьётся как бешеный. — Я пришёл за тобой.
— Это не может быть правдой, — шепчу я в потолок. Я чувствую, что сейчас разрыдаюсь от нахлынувших чувств — Это видение. Сон. Очередной эротический сон, в котором ты приходишь ко мне.
Он чуть сильнее нажимает пальцем. Я всхлипываю.
— Какой же это сон? — он проводит языком по моей ключице. — Ты чувствуешь меня? Чувствуешь?
Я чувствую. Всё. Жар его тела. Пальцы, которые движутся внутри меня. Вкус его кожи, когда я случайно касаюсь губами его шеи. Запах — тот самый, кедр и море, который преследовал меня в Москве два долгих года.
Я кончаю. Вдруг. Неожиданно. Как обвал. Как цунами, которого не ждёшь. Моё тело выгибается, я вцепляюсь зубами в его плечо — потому что он всё ещё держит мои запястья — и кричу. Тихо, в его дорогой пиджак, чтобы никто не услышал. Но кричу.
Он чувствует каждую пульсацию. Его пальцы не останавливаются — они гладят, успокаивают, пока последние судороги не затихают.
— Ты такая влажная, — шепчет он. — Ты по-прежнему хочешь меня. Так же, как и я тебя.
Я молчу. Я не могу говорить. Мои колени подгибаются. Он поддерживает меня — прижимает к себе, не даёт упасть.
Потом он опускает мою юбку. Нагибается, поднимает с пола трусики, надевает их на меня — бережно, как ребёнка. Поправляет ткань. Заправляет прядь волос, что выбилась из строгого пучка.
Я смотрю на него. Он очень изменился. Возмужал. Но его глаза — те же. Бездонные. Полные страсти, сейчас смотрят на меня.
— Что ты делаешь? — шепчу я. — Ты… теперь наш новый сотрудник. Ты… зачем приехал?
Он улыбается. Той самой улыбкой — опасной, мальчишеской, от которой у меня до сих пор сосёт под ложечкой.
— Я приехал, чтобы завоевать свою девушку, — говорит он. — Хочу, чтобы она меня снова полюбила. Так же страстно, как и тогда. На песчаном берегу в Греции.
Он отпускает меня. Отступает на шаг. Открывает дверь архива. Выходит, не оглядываясь.
Я остаюсь одна. Стою посреди пыльных стеллажей, прижавшись спиной к железной полке. Внизу живота — мирные сокращения. Остатки оргазма. И жар. И стыд.
Я смотрю на свои руки. Они дрожат, как у алкоголика, перед бутылкой вина. И я, только что, выпила свою норму.
Через два месяца я выхожу замуж. За Андрея. За своего начальника. За человека, который никогда не узнает, что я только что кончила от пальцев его нового сотрудника.
Я опускаюсь на корточки, прямо там в слабо освещённом архиве. Обнимаю колени. Дышу носом, выдыхаю через рот.
Платон — здесь. В Москве. В нашей компании. Он знает о моей свадьбе? Он правда приехал за мной?
Лариса знает? Конечно, знает. Мать не может не знать, куда полетел и где работает её сын. Она молчала. Все эти месяцы, все звонки — она молчала. Знала и молчала. Но почему?
Я поднимаюсь. Поправляю юбку, блузку, волосы. Я ужасная женщина, у которой только что был оргазм, от постороннего мужчины.
Я выхожу из архива. Беру свою сумку, выключаю компьютер, всё на автомате. Я спускаюсь на лифте, сажусь в такси, называю свой адрес.
Всю дорогу я смотрю в окно на московские огни, но вижу только его лицо.
В своей квартире я не снимаю пальто, сапоги, а сразу прохожу в спальню. Ложусь на кровать, прямо в одежде.
Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера.
«Я безумно хочу тебя!»
Я не отвечаю. Я не могу. Потому что если отвечу — я пропала.
Но я дрожу. До сих пор. И буду дрожать, пока он рядом.
Через два месяца свадьба. А через два дня — новая встреча. В понедельник он будет в офисе. И я буду там. И Андрей. Мой жених.
Я поворачиваюсь на бок.
— Что мне теперь делать? — шепчу я в темноту.
Ответа нет. Только сердце. Оно бьётся так сильно, как не билось последние два года.
Глава 5. Встреча после работы
Ночь с субботы на воскресенье. Я лежу в постели уже третий час, смотрю в телефон, но вижу только его лицо. Телефон в руке — тёплый, он почти продолжение моей руки, так долго я его сжимаю. Экран горит ровным белым светом. Сообщение от Платона. Я перечитываю его в сотый раз: «Я безумно хочу тебя!»
Без приветствия. Четыре слова, которые переворачивают во мне всё. От них у меня низ живота наполняется жаром и истомой.
Пальцы сами открывают клавиатуру. Курсор мигает в строке ввода, приглашая, провоцируя, требуя. Я начинаю печатать.
«Ты не должен был приезжать».
Смотрю на эту фразу. Какая же она глупая. Не должен был? Не имеет права? Приехал — и что я сделаю? Уволю его? Он работает на компанию Андрея, не на меня. Пожалуюсь? Кому? Андрею? Скажу: «Твой новый сотрудник — это тот парень, с которым я спала в Греции два года назад! Уволь его.» Даже в голове это звучит как постыдный бред. Ведь платон младше меня на 18 лет!
Я стираю, пишу другое:
«Я выхожу замуж».
Сухой факт. Но он знает. Конечно, знает. Иначе зачем приехал именно сейчас? Зачем устроился именно в нашу компанию? Я не верю в такие совпадения
Вновь всё стираю.
Я закрываю глаза. Глубоко дышу. Потом открываю и начинаю печатать снова. На этот раз — длинное сообщение. Не сдерживаясь. Не редактируя ошибки.
«Любимый мой Платон, я не могу спокойно спать, после моего отпуска у твоих родителей. Я просыпаюсь по ночам, и мне кажется, что ты рядом со мной. Что я чувствую твой запах. Я плачу в ванной, плачу в постели. Я ходила к психотерапевту, потому что не могла тебя забыть. Я пыталась. Всеми способами. Сменила духи, постель, гардероб. Я перестала пить белое вино и есть морепродукты. Я перестала жить прошлой жизнью, Платон. Я просто существовала. А потом появился Андрей. Он хороший. Надёжный. Он не заставит меня страдать. И я решила, что это правильно. Что так надо. Что так безопасно. И согласилась выйти за него замуж, через два месяца я буду его законной женой. Но ты вдруг приехал. И я не хочу, чтоб ты разрушил всю мою жизнь, которую я собирала по кусочкам все эти два года. Я не знаю, зачем ты здесь. Я не хочу этого больше знать. Но я должна тебя увидеть. Поговорить. Просто поговорить. Как взрослые люди. Я должна тебе объяснить, почему мы не можем снова встречаться и почему ты должен как можно скорее уехать. Пожалуйста.»
Палец зависает над кнопкой отправки. Слёзы текут по щекам, капают на экран. Я смотрю на этот текст — честный, отчаянный — и понимаю, что не могу его отправить. Слишком много правды. Слишком похоже на признание в любви, которого я не имею права делать.
Стираю. Всё. Символ за символом. Курсор возвращается в начало пустой строки.
Я смотрю в тёмное окно, вытираю лицо ладонью. Дышу. В голове становится странно ясно. Как после грозы, когда воздух очищается и слышно каждый звук.
Я должна его увидеть. В нейтральном месте. За чашкой кофе. Чтобы посмотреть ему в глаза и понять — зачем? Что ему нужно? Чего он хочет от меня, от женщины, которая старше его на восемнадцать лет, у которой скоро свадьба, со взрослым и ответственным мужчиной.
Я вновь беру телефон. Наконец печатаю коротко. Без эмоций.
«Встретимся. В понедельник. После работы. В кафе «Дом на набережной», 19:30».
Отправляю.
Сердце колотится так, что я слышу его удары в тишине спальни. Мои ладони мгновенно вспотели от шквала эмоций. Телефон пиликает через минуту. Одно слово.
«Хорошо».
Я кладу телефон на тумбочку, отворачиваюсь к стене. У меня ещё есть воскресенье и целый день понедельника. Чтобы подготовиться к нашей встрече. Я надену самую прочную свою броню. Чтобы навсегда запомнить, кто я и почему выхожу замуж за Андрея.
Понедельник начинается с того, что я не могу найти кольцо.
Я перерыла всю ванную, кухню, спальню. Оно лежало на раковине в пятницу вечером, когда я вернулась из архива. Я помню, как сняла его, положила на край, умылась. Потом я легла в одежде. А потом… потом было сообщение от Платона. Потом суббота, воскресенье, бессонница, долгие прогулки по городу в попытке успокоиться.
Кольца нет.
Я стою посреди ванной, смотрю на пустое место у крана, и чувствую не панику, а странное облегчение. Мелкое, предательское. «Нет колца — нет свадьбы», — шепчет внутренний голос. Я затыкаю его. Надеваю привычные украшения — серьги, часы. Выхожу из дома без кольца. Тщательно осмотрев себя в зеркало.
Катя встречает меня у стола с заговорщическим видом.
— Ты видела его сегодня?
— Кого? — спрашиваю я, вешая пальто.
— Платона! Он в шикарном синем костюме, Марина. В синем. Это цвет моих эротических снов.
Я ничего не отвечаю. Сажусь за компьютер, открываю почту. Катя не отстаёт.
— Ты какая-то бледная. Опять бессоница?
— Бессонница, — говорю я.
— Скоро свадьба, нервы, — она кивает понимающе. — Ты опять не надела своё кольцо, я бы тоже его на твоём месте не надевала, если бы была бы обручена конечно. Ведь здесь ходит такой красивый и сексуальный старший аналитик. — Катя смеётся, но в голосе слышится насмешливая нотка.
Она уходит. Я остаюсь одна. Неужели она о чём то догадалась? Нет, скорее обычный женский трёп языком. Интересно, Платон замечает какая Катя красотка?
Так, только работа. Цифры. Письма. Отчёты. Я стараюсь не думать о том, что сегодня в семь тридцать, я увижу его.
В одиннадцать приходит сообщение от Андрея: «Загляни ко мне». Он приехал ещё вчера вечером и ни разу мне не позвонил. Я тоже ему не звонила, по правде я вообще ему никогда сама не звонила, инициатива оставалась за ним.
Я спускаюсь на пятый этаж. Быстро прохожу мимо кабинета Платона — дверь закрыта. Но свет в кабинете горит, я вижу светлую полоску прямо под дверным проёмом. В приёмной Андрея никого. Его секретарша в отпуске. Я стучу, и сразу же захожу.
Андрей сидит за своим столом — серый пиджак, очки для компьютера, которые он надевает, когда работает с мелкими таблицами. Он поднимает голову, смотрит на меня поверх тонкой оправы.
— Привет. Закрой дверь пожалуйста, — говорит он.
Я закрываю. Послушно сажусь напротив.
— Ты сегодня сама не своя, — он не спрашивает. — Я утром прошёл мимо тебя и ты даже меня не заметила.
— Устала, — сухо отвечаю я. — Выходные были тяжёлые. Я переживаю из-за свадьбы.
Он молчит. Смотрит так пристально — что я начинаю ёрзать в кресле. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на шее, опускается к рукам. Я замечаю, куда он смотрит. На безымянный палец. Без кольца.
— Опять забыла? — спрашивает он.
— Умывалась, оно случайно осталось на раковине, — говорю я ту же фразу, что и Кате.
Он кивает.
— Ладно, — он снимает очки, кладёт их на стол. — Я позвал тебя не для этого. У меня есть к тебе предложение.
Я жду.
— Платон, наш новый старший аналитик, — он произносит это имя ровно, как будто речь идёт о файле в системе. — Отличный специалист. Я его ждал больше года, и он оправдывает все мои ожидания. Мне нужен кто-то, кто поможет ему интегрироваться в наши процессы. Покажет, как устроена работа изнутри.
Моё сердце подскочило к горлу от предчувствия. Я знаю, что будет дальше. И уже боюсь.
— Я хочу, чтобы ты его курировала, — Андрей смотрит мне в глаза. — Ты знаешь все наши проекты, всех заказчиков, все тонкости. Лучше тебя с этой задачей никто не справится.
Я молчу. Горло предательски пересохло.
— Марина? — его голос становится чуть жёстче. — Ты не хочешь? Тогда я попрошу Катю.
Я хочу сказать «нет». Я хочу придумать причину — любую, лишь бы не проводить с ним время, не сидеть в одном кабинете, не дышать одним воздухом. Но какая причина? Я не могу сказать: «Я спала с ним два года назад, и он два дня назад довёл меня до оргазма в нашем архиве». Не могу сказать: «Я боюсь, что если буду рядом с ним, то не выдержу». Не могу сказать: «Я всё ещё люблю его, и не могу позволить, что бы с ним работала Катя».
— Хочу, — говорю я. Мой голос не дрожит. — Конечно. Если ты считаешь, что это правильно.
Андрей кивает. Улыбается — коротко, довольно.
— Отлично. Зайди к нему после обеда, введи в курс дела.
Я встаю. Выхожу из кабинета. Закрываю дверь и прислоняюсь к стене спиной. Коридор пуст. Только свет под дверью Платона — там, в двух шагах.
Я смотрю на эту дверь и понимаю: Андрей только что сам подписал мне приговор.
Я возвращаюсь на свой этаж. Работаю. Отвечаю на письма. Заполняю таблицы. Но каждые полчаса смотрю на часы. 13:00. 15:00. 16:30.
В пять я надеваю пиджак, поправляю волосы, смотрю на себя в маленькое зеркало. Бледная. Глаза — как два омута. Я выхожу, спускаюсь на пятый этаж. Стучу в его дверь.
— Войдите, — его голос. Знакомый до боли.
Я захожу. Он сидит за новым столом, за новым компьютером, в новом костюме. Синий. Катя не ошиблась. Светлые рукава рубашки выглядывают из-под пиджака. Галстука нет, он висит на спинке стула, воротник расстёгнут на две пуговицы.
Он поднимает глаза. Смотрит на меня — ровно, спокойно. Как на чужую женщину. Как на коллегу, которая по ошибке зашла в его кабинет.
— Здравствуйте, — говорит он. — Чем могу помочь?
Я стою на пороге и чувствую, как внутри меня всё переворачивается. Он играет со мной. Может, для него действительно ничего такого не было? Может, пятница в архиве — просто спонтанная вспышка, которую он уже забыл?
— Андрей Владимирович, поручил мне курировать вашу интеграцию, — говорю я официальным тоном. — Нужно показать вам базы, клиентов, текущие проекты.
Он кивает. Жестом приглашает сесть на стул напротив. Я сажусь. Достаю ежедневник, ручку. Смотрю на свои записи, не поднимая на него взгляд.
— У вас есть опыт работы с нашими системами? — спрашиваю я.
— Частично, — его голос — нейтрально-вежливый. — Я изучал документацию перед переездом. Значит ваш жених, поручил вам эту задачу. Весьма опрометчиво, с его стороны.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня. На его красивом, молодом лице нет улыбки. Только лёгкое, едва заметное напряжение в челюсти — то, которое я замечаю только потому, что знаю его лицо лучше своего.
— Хорошо, — говорю я. — Завтра утром я покажу вам нашу базу. Встретимся в девять на шестом этаже, у моего рабочего стола.
— Договорились, — он кивает.
Я встаю. Выхожу. Закрываю дверь.
Спина горит — он смотрит мне вслед. Я знаю это. Чувствую.
В 19:15 я выхожу из офиса. Сажусь в такси. Называю адрес кафе «Дом на набережной». Еду в тишине, спасибо водителю, он не включает дурацкое радио, смотрю в окно, но ничего не вижу.
Кафе совсем маленькое, но уютное, на первом этаже старого дома. Я выбрала его потому, что туда никогда не ходят коллеги из моего офиса. Слишком скромное по их меркам. А мне оно очень нравилось, там можно посидеть в тишине и подумать о жизни. И ещё, там нет навязчивых официантов.
Я приезжаю в 19:45. Заказываю столик в углу, у окна. Сажусь, смотрю на входную дверь. Заказываю зелёный чай — потому что кофе будет слишком горьким, а вино — слишком опасным для нашей встречи.
В 19:55 он входит.
Без пиджака. В кожаной куртке, чёрной футболке, синие джинсы в обтяжку, на ногах массивные ботинки, в руках шлем от мотоцикла. Он водит мотоцикл? Я удивлена.
Он видит меня, идёт к столику. Садится напротив. Мы молчим. Кто первый должен начать разговор?
Официантка подходит, он заказывает чёрный кофе. Я смотрю на его руки — они лежат на столе, сцепленные в замок, спокойные, сильные. Без каких либо колец.
Мы сидим в напряжённой тишине целую минуту. Я смотрю на него в упор — впервые с тех пор, как он появился в офисе. Без спешки. Без стеснения, я рассматриваю его.
Он изменился. Очень изменился. Не только внешне — возмужал, стал шире, жёстче. Взгляд стал абсолютно другим. В нём исчезла мальчишеская неуверенность, которая проскакивала в Греции. Теперь там царила спокойная, опасная сила. Он смотрит на меня как на равную. Как на женщину, которую хочет. Как на добычу, которую уже не отпустит.
— Зачем ты приехал? — наконец спрашиваю я.
Он не спешит с ответом. Уверенно берёт чашку, отпивает глоток. Ставит обратно.
— Ты знаешь зачем, я тебе говорил, тогда в вашем уютном архиве, — говорит он тихо. — Я приехал за тобой.
Мои щеки сразу же алеют. Я помню, всё до мельчайших деталей, как стонала и кончала от его умелых рук.
— У меня свадьба через два месяца, — говорю я, хотя он это и так знает.
— Я в курсе.
— Я люблю Андрея, — неумело вру я.
— Нет, — он качает головой. — Ты выходишь за него по какой-то причине, которая мне до конца не ясна. Он обычный московский мужик, каких миллион в России. Ты однозначно не любишь его. Может ты боишься, что никто другой больше не захочет тебя.
Я молчу. Но внутри всё кипит. Он сказал правду, но эта правда выходит какой-то грязной и жутко неприятной из его фразы.
Я не понимаю почему, но мне хочется защитить Андрея, он хороший человек.
— Какая тебе разница? — спрашиваю я. — Андрей, замечательный, он мне идеально подходит.
— Даже в постели?
Платон попал в самую цель. Я нервно сглатываю, но стараюсь держать себя в руках.
— Да! Меня устраивает всё в нём.
— Врушка, — он смотрит на меня твёрдо.
Это слово. Его слово. Оно возвращает меня в Грецию, на террасу, в ту ночь, когда он впервые назвал меня так. Больше никто на свете, не имел право говорить со мной в таком тоне.
— Ты сошёл с ума, — шепчу я, нервно сдёргивая резинку с волос. Копна моих светлых локонов разметалась по плечам, мне стало намного легче.
— Возможно, — он улыбается. Той самой улыбкой — опасной, от которой у меня всё ещё подкашиваются колени. — Так тебе гораздо лучше, не собирай больше свои волосы.
Я не выдерживаю его откровенного и страстного взгляда. Отвожу глаза. Смотрю на отражение огней в тёмной воде. Между нами снова то электричество, как перед грозой. А ведь скоро зима.
— Я не знаю, что делать, — говорю я впервые честно.
— А ты не думай, — он проводит пальцами по моей руке. Ладонь — горячая, знакомая. — Просто будь со мной сегодня. А завтра решишь.
Я смотрю на его руку поверх моей. На очевидный контраст: его загорелая кожа и моя бледная, почти прозрачная. Два года без солнца. Два года без него.
Я не убираю руку. Оставляю, как есть. Мне приятны его прикосновения. Но я чувствую, что не должна это поощрять, я помолвлена.
— Ты не надела кольцо, — замечает он. Смотрит на мой безымянный палец.
Я неопределённо пожимаю плечами. И открыто смотрю на него. На этого мальчика — который уже больше не мальчик. На мужчину, который приехал через полмира, чтобы сказать мне, что я ему нужна. Но у нас по-прежнему нет будущего. Он сын моей лучшей подруги и я не могу её предать второй раз.
— Я не знаю, что тебе ответить, Платон, — обречённо говорю я.
— Тогда я подожду, когда ты будешь готова, — он сжимает мою руку чуть сильнее. — Я умею ждать.
Мы сидим ещё какое то время в кафе, а потом он предлагает прокатить меня на своём мотоцикле по ночной Москве.
Я отказываюсь, потому что очень боюсь мотоциклов и бешеной скорости. И тем более на мне сегодня юбка, а не джинсы. Он вздыхает и вызывает мне такси. Желтая машина подъездает очень быстро, даже слишком быстро.
На прощание он наклоняется ко мне, прямо у самому уху.
— Я не буду тебя целовать, — говорит он. — Пока ты сама не попросишь.
Я сажусь в такси. Бросаю на Платона последний взгляд, он уже садится на свой чёрный спортивный мотоцикл, надевает шлем и я больше не вижу его оливковых глаз. Еду домой. А сама всю дорогу сжимаю и разжимаю ручки своей кожаной сумки.
Дома, я засыпаю с мыслью о том, что завтра в девять утра он придёт ко мне. И мы будем работать вместе. И я не знаю, как выдержу это — быть с ним рядом и не сметь прикасаться.
Андрей, сам не зная того, подложил мне приличную свинью.
Глава 6. Стекла и зеркала
Во вторник утром я стою перед зеркалом в прихожей и долго смотрю на своё отражение. Волосы распущены. Светлые локоны падают на плечи, касаются ворота блузки — белой, шёлковой, с красивым вырезом, который я обычно прячу под пиджаком. Сегодня пиджака нет. Только блузка и чёрные брючные брюки. Я выгляжу иначе. Я выгляжу так, как не должна выглядеть невеста солидного мужчины.
В офисе я чувствую взгляды ещё до того, как подхожу к своему столу. Коллеги оборачиваются. Катя мне улыбается, Игорь поднимает бровь. Я не привыкла к такому вниманию. Я привыкла быть серой, незаметной, растворённой в стенах этого здания.
Катя конечно же подлетает первой. Её рыжие волосы сегодня тоже распущены — но это её обычный стиль. Она оглядывает меня с головы до ног, и я вижу в её глазах искреннее удивление.
— Марина! — она хлопает в ладоши. — Ты сегодня… вау. Тебе так идёт с распущенными волосами. Я даже не знала, что они такие длинные и красивые. Почему ты всегда прячешь их в пучок?
— Привычка, — отвечаю я, усаживаясь на стул. Включаю компьютер. Жду, когда экран оживёт.
— Ну зря, зря, — Катя садится на край моего стола — привычный жест, от которого у меня уже начинает сводить зубы. — Слушай, я тебе жутко завидую.
— Чему? — спрашиваю я, и не понимаю про что она говорит. Про мою свадьбу с Андреем?
— Ты же теперь будешь работать с Платоном. В паре. Андрей сказал, ты курируешь его интеграцию. Это ж сколько времени вы проведёте вместе!
Я молчу. Ах, вот она про что. Внутри всё сжимается. Она не знает, ничего о нас. Не может знать.
— А я, между прочим, не теряла времени, — Катя понижает голос до заговорщического шёпота. — Я пригласила его на ужин.
Я чувствую, как кровь резко отливает от лица, но беру себя в руки. Не подаю вида.
— Отлично, — говорю я ровно. — Куда идёте?
— Он сказал, здесь неподалёку есть хороший ресторан с китайской кухней. Я, конечно, не очень люблю китайскую, больше по итальянской. Но кто я такая, чтобы с ним спорить? — она смеётся, поправляет волосы. — Господи, я кажется на взводе. Уверенна, что после ужина мы поедем в отель или к нему. Я точно не знаю. Но я расскажу тебе обязательно всё.
Она смеётся. Я улыбаюсь — той самой улыбкой, которая ничего не значит. Но за которой скрывается вся моя раненная душа.
— Желаю удачи, — говорю я, еле разлепив губы.
Катя уходит. А я сижу, смотрю на монитор, и ничего не вижу. Внутри — тупая, острая боль. Я жутко ревную.
Ревную так, как не ревновала никого никогда. Ни бывшего мужа, когда он уходил к своим собутыльникам. Ни Андрея, когда он улетал к дочери в Питер. Никого. А сейчас, я ревную Платона. Который мне никто. Он просто мой курортный роман. Молодой сын моей лучшей подруги. Которого я не имею права ревновать.
Он свободен. Она свободна. У них может быть что угодно — ужин, отель, постель. А я? Я уже невеста. Моё место — рядом с Андреем. И я не могу — не имею права — чувствовать то, что чувствую сейчас.
Но внутри меня всё горит.
Ровно в девять я слышу шаги. Не оборачиваюсь — я узнаю их из тысячи других походок. Он подходит к моему столу, останавливается напротив. Я поднимаю глаза.
Сегодня он в сером костюме, белой рубашке, без галстука. Волосы чуть влажные, от геля для укладки. Он смотрит на меня — спокойно, деловито. И замечает мои распущенные волосы. На секунду его взгляд задерживается. Потом возвращается к моим глазам. Кажется он одобрил. Но какая мне разница?
— Доброе утро, — говорит он. — Я готов к работе.
— Доброе утро, — отвечаю я. Достаю ежедневник. — Начнём с базы клиентов. Садитесь.
Он садится на стул рядом — достаточно близко, чтобы я чувствовала его запах. Кедр и море. Тот самый, мой самый любимый.
Я показываю ему таблицы, объясняю структуру, отвечаю на вопросы. Он слушает внимательно, задаёт уточнения — профессиональные, грамотные. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка. Я пытаюсь уловить в его взгляде хотя бы тень интереса к Кате — к её волосам, её улыбке, её приглашению на ужин. Но он безупречен. Он стена. Он камень. Он ни разу не обернулся и не посмотрел на её рабочий стол.
Я не знаю, радоваться мне или злиться.
Через полчаса в наш отдел заходит Андрей. Он улыбается — широко, по-хозяйски. Кладёт руку мне на плечо — жест собственника, который я раньше не замечала.
— Вижу, вы уже работаете, — говорит он. — Отлично. Платон, Марина — лучший специалист в отделе. Она быстро введёт вас в курс.
— Я уже понял, — отвечает Платон ровно. Он смотрит на руку Андрея на моём плече. Я вижу как заходили желваки на его лице. Но он идеально играет на публику, он держит себя в руках.
— Марина, — Андрей поворачивается ко мне, — сегодня мы ужинаем вдвоём. Освободи вечер, пожалуйста. Я заказал, нам столик в одном замечательном ресторане.
Я смотрю на Платона. Он смотрит на свои записи. В этот раз, ни одна мышца на его лице не дрогнула.
— Конечно, — говорю я. — Во сколько?
— В восемь.
Андрей уходит. Я остаюсь с Платоном. И слышу только стук клавиатуры соседей за стеклянными перегородками.
— Итак, продолжим, — говорю я.
— Продолжим, — кивает он.
До обеда мы работаем. Я чувствую его присутствие каждой клеткой. Но он не приближается, не касается, не смотрит дольше положенного. И это хуже, чем если бы он смотрел. Потому что я начинаю думать, что всё, что было до этого — мне просто приснилось.
После обеда я говорю, что мне нужно отойти ненадолго. Встаю, прохожу через открытое пространство, захожу в дамскую комнату на нашем этаже. Там никого. Три кабинки, все с открытыми дверями. Я подхожу к раковине, смотрю на себя в зеркало. Бледная. Но глаза горят, как у сумасшедшей.
Дверь открывается. Я не оборачиваюсь — думаю, кто-то из коллег. Но шаги тяжёлые, мужские. Я поворачиваюсь — и вижу Платона.
— Ты… — начинаю я. — Сюда нельзя. Это женский туалет.
Он не отвечает. Быстро обходит помещение, заглядывает в кабинки — пусто. Щёлкает замком входной двери. Я слышу, как задвижка встаёт на место.
— Ты с ума сошёл, — шепчу я. — Нас могут увидеть.
— Никого нет, — он подходит ко мне вплотную. — Я всё предусмотрел.
Его руки обхватывают мою талию, прижимают к стене. Холодная плитка касается спины через тонкий шёлк блузки. Я не сопротивляюсь. Я уже не в состоянии сказать ему «нет».
Он наклоняется. Я зажмуриваюсь, жду поцелуя. Но его нет. Он останавливается в сантиметре от моих губ. Дышит на них — горячо, прерывисто. Потом опускается к шее, к ключицам. И вдруг я чувствую его зубы на пуговице своей блузки.
Он расстёгивает её. Верхнюю. Зубами. Я смотрю на это и не верю своим глазам. Вторая пуговица. Третья. Ткань расходится, открывая кружево лифчика — белое, тонкое, специально выбранное сегодня утром.
— Платон, — шепчу я. — Не надо.
Он не слушает и я этому бесконечно рада. Его рука скользит под ткань, сжимает грудь. Я чувствую его ладонь — горячую, сильную, жадную. Тело предательски выгибается навстречу.
Я чувствую его бёдра — он прижимается ко мне, и я ощущаю его возбуждение через ткань брюк. Твёрдый, горячий, он трётся о моё бедро, и от каждого движения у меня темнеет в глазах. Я хочу его. Безумно, отчаянно, до боли внизу живота, до влажности, которая уже пропитала кружево трусиков.
Но он не целует меня.
Я помню его слова: «Я не буду тебя целовать, пока ты сама не попросишь».
Я не прошу. Не могу. Я понимаю, что если я попрошу сейчас — то всё. Я пропала. Я брошусь в его объятия, и свадьба, и Андрей, и наша дружба с Ларисой — всё полетит в тартарары.
А ещё — Катя. Сегодня вечером они ужинают. В китайском ресторане. Потом будет продолжение в отеле. Они вдвоём в одной постели. Я представляю его руки на её теле, и меня начинает мутить.
— Пусти, — говорю я резко, отталкивая его. Он не двигается. — Пусти, Платон. Я сказала.
Он смотрит на меня. В его глазах — жуткий голод и то самое море страсти, которого мне так не хватало в сексе с Андреем.
— Ты сегодня ужинаешь со своим женихом, — бросает он мне в лицо, так холодно, что мне хочется ответить, что я никогда не смогу полюбить Андрея. Но отвечаю коротко:
— Да.
— Потом он поедет к тебе. Проведёт с тобой ночь.
Я молчу. Потому что это правда. Андрей почти всегда остаётся у меня после ужина.
Платон отступает. Я быстро застёгиваю пуговицы блузки — пальцы не слушаются. Трясутся. Он внимательно смотрит на мои руки, но не помогает.
— А ты? — спрашиваю я, с вызовом. Но голос предательски дрожит. — Ты сегодня ужинаешь с Катей.
Он не отрицает. Ведь он никогда мне не врёт.
— Да, — говорит он. — Ужинаю.
Эти два слова падают между нами, как приговор.
Я отвожу глаза. Смотрю в пол. Тошнота подступает к горлу — физическая, настоящая. Я сглатываю, сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони.
— Выйди, — говорю я тихо. — Пожалуйста.
Он действительно уходит. Открывает дверь, выходит в коридор. Я слышу его шаги — удаляющиеся, ровные, спокойные.
Я подхожу к раковине, открываю кран с холодной водой. Споласкиваю лицо. Смотрю на себя в зеркало — блузка застёгнута криво, волосы растрепаны, глаза бешеные. Я тяжело дышу, как после бега.
В дверь стучат.
— Марина? Ты там? — голос Лены из финансов. — У тебя всё в порядке? Я подходила, дверь была закрыта.
Я вытираю лицо бумажным полотенцем, глубоко вдыхаю. Она заходит. Я так боюсь, что Лена видела выходящего Платона из женского туалета. Ещё бы минута и мы пропали.
— Извини, — говорю я. — Меня тошнило. Не хотела никого смущать.
Лена смотрит на меня с сочувствием.
— Ой, бедная. Не подхватила ли ты вирус? Сейчас время такое.
— Наверное, — улыбаюсь я, через силу. Выхожу.
Иду к своему столу. Платона на месте нет — его стул пуст. Я сажусь, шевелю мышкой, чтоб монитор «ожил».
Вечером у меня ужин с Андреем. У него — с Катей.
Я не имею права ревновать. Но ревную. Так, что внутри всё горит и болит.
«Зачем ты приехал?» — думаю я. — «Зачем разрушаешь меня? Зачем идёшь на ужин с другой, если говоришь, что я тебе нужна?»
Ответа нет. Только тишина офиса и стеклянная перегородка, в которой я вижу своё отражение — женщину с распущенными волосами. А всё потому что ему так больше нравится.
Я с остервенением завязываю их в тугой пучок. Прямо сейчас. На глазах у всех.
Коллеги смотрят. Я не обращаю внимания.
«Я не буду твоей игрушкой, Платон. Не буду ждать, пока ты решишь, с кем провести ночь. Я невеста. У меня скоро свадьба. И я сделаю всё, чтобы ты уехал. В Грецию. К своей матери. К своей прошлой жизни.
Подальше от меня».
Я смотрю на телефон. Нет сообщений.
Я продолжаю работать до семи. Платон так и не спускается с шестого этажа.
В 19:45 я выхожу из офиса. Андрей ждёт внизу в машине. Я сажусь на пассажирское сиденье. Он целует меня в щёку — сухо, привычно.
— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он. Обыкновенная его дежурная фраза, от которой меня уже порядком тошнит.
— Спасибо, — отвечаю я, такой же дежурной фразой.
И всю дорогу до ресторана смотрю в окно на московские огни, а вижу Платона — сидящего напротив Кати. В китайском ресторане. С палочками в руках. Улыбающегося ей.
Я зажмуриваюсь. Открываю окно. Мне невыносимо душно и тесно с этим человеком в этой чёртовой машине. Я очень хочу, хоть раз в жизни прокатится на мотоцикле, чтобы ветер трепал мои распущенные волосы и я крепко держала своего молодого любовника за талию.
— Ты в порядке? — спрашивает Андрей.
— Да. Всё хорошо.
Он кладёт руку мне на колено. Я вздрагиваю, но не убираю её.
Сегодня ночью мой жених поедет ко мне. Мы будем заниматься любовью — так же механически, размеренно, без огня. А я буду смотреть в потолок и представлять другого.
Я ненавижу себя за это.
И ничего не могу с этим поделать.
Или всё-таки могу?
Глава 7. Ужин с женихом
Ресторан, который выбрал Андрей, находится на последнем этаже небоскрёба. Огромные окна от пола до потолка, панорама Москвы — вся в огнях, как новогодняя ёлка. Белые скатерти, хрусталь, живая музыка — рояль где-то в углу играет что-то классическое, без слов. Официанты в смокингах двигаются бесшумно, как тени. Шикарно. Дорого. Престижно. Андрей любит такие места. Он считает, что они подчёркивают его статус.
Я сижу напротив, смотрю на его лицо — ухоженное, спокойное, с лёгкой сединой на висках. В его глазах, устремлённых на меня, нет тепла, нет радости. А может, я просто не вижу этого, потому что, Платон сейчас сидит в китайском ресторане напротив Кати. Я думаю о её красивых рыжих волосах, об её острых коленках, которые непременно будут касаться его ноги под столом. Я с силой сжимаю салфетку в руках, я хочу свернуть шею этой рыжей бестии.
Андрей сегодня щедр на комплименты. Говорит, что я прекрасно выгляжу, что распущенные волосы мне очень идут, что платье (я надела тёмно-синее, с длинными рукавами, закрытое, почти монашеское) подчёркивает цвет моих глаз. Я киваю, улыбаюсь, подношу бокал с красным вином к губам. Пью. Много. Больше, чем обычно. Андрей не замечает — он слишком увлечён рассказом о своих выходных проведённых с дочерью.
Я чувствую, как он смотрит на меня. По-хозяйски. С лёгкой, едва уловимой надеждой. Сегодня он рассчитывает на секс. Я это знаю по тому, как он касается моей руки — дольше, чем нужно. Как поглаживает пальцами мои костяшки, когда подают закуски. Как говорит «мы давно не были вдвоём» — с намёком, которого я не хочу слышать.
И от этого меня передёргивает.
Но не только от его прикосновений. А от мысли — параллельной, неотвязной, как зубная боль — что Платон сейчас с Катей. Что он, возможно, уже склонился к ней через стол, поправляя прядь её волос. Что они, возможно, уже ушли из ресторана. Что она сейчас ведёт его в отель. Или он её — к себе. И они падают на постель. И он целует её. Трогает. Раздевает. А потом страстно трахает её. Я их ненавижу.
Я залпом допиваю бокал после этой мысли. Официант тут же наполняет его снова.
— Ты сегодня немного рассеянная, — замечает Андрей.
— Да, неважно себя чувствую, — отвечаю привычное. — Работы много.
Он кивает. Я вижу, что он мне не верит. Но причину не спрашивает.
Андрей начинает рассказывать о Софии. Говорит с теплотой, почти с нежностью — той, которой никогда не было в его голосе, когда он обращался ко мне. Рассказывает, как они созванивались вчера, как дочь жаловалась на школу, как он обещал приехать на каникулы. Потом его лицо становится серьёзным.
— Марина, нам нужно поговорить, — говорит он. Откладывает нож и вилку.
Я напрягаюсь. Жду. Умоляю, скажи что ты не хочешь на мне жениться, а возвращаешься к бывшей жене!
Но он говорит:
— Я разговаривал с Софией о нашей свадьбе. Она… не очень довольна.
— Почему? — спрашиваю я, хотя в душе, я тоже очень и очень недовольна своим будущим замужеством.
— Боится, что я теперь буду реже приезжать в Питер. Что ты отнимешь у неё отца. Я её успокоил, но…
Кажется алкоголь добавил мне смелости. Я уточняю:
— Что «но»?
Андрей смотрит на меня прямо, без увёрток. В его взгляде — решение, которое уже принято.
— Со временем мы переедем в Питер. Я должен быть ближе к дочери. Она растёт, ей нужен отец рядом. А не звонки и редкие встречи.
Я замираю. Вино перестаёт действовать. В голове становится пугающе ясно.
— Мы? — переспрашиваю я. — Ты имеешь в виду — я?
— Мы, — повторяет он. — Ты и я. Мы переедем, возможно, через несколько месяцев после нашей свадьбы.
— Я никогда не хотела жить в Питере, — отчаянно говорю я. Я не собиралась повышать голос, но я только что была на грани крика.
— Там хорошо. Культурная столица. Красивые мосты. Тебе понравится.
Он не слышит моей протестующей интонации в голосе, или просто не хочет её замечать.
— Андрей, — я делаю глубокий вдох. — Это серьёзное решение. Мы это пока не обсуждали.
— Я решил, что так будет правильно для нашей семьи,— он пожимает плечами.
Семья. Он говорит о нашей семье. О своей дочери, которую я почти не знаю. О городе, где я никогда не была. О жизни, которую он за меня спланировал.
Я молчу. Потому что если начну говорить — скажу то, что нельзя будет забрать назад.
— Давай обсудим это позже, — нахожу я компромисс. — Когда наступит более благоприятный момент.
Он кивает. Он думает, что я согласилась. Он не понимает, что я просто отложила этот разговор, чтоб никогда его больше не начинать.
Потом он меняет тему:
— Как успехи у Платона?
Моё сердце дёргается. Я опускаю глаза в тарелку — рыба, остывшая, невкусная.
— Он схватывает всё на лету, — говорю я. — Способный.
— Я знал, — Андрей улыбается. — Я в нём не ошибся. Кстати, если бы я тебя так хорошо не знал, Марина…
Он делает паузу. Я поднимаю глаза, мои ладони мгновенно потеют.
— …то начал бы тебя ревновать к нему.
Я смотрю на него. В его глазах — лёгкая, почти шутливая ревность. Он ничего не знает. Он не может знать.
А я про себя смеюсь. Горько, отчаянно, беззвучно. Он так близок к истине. И так далёк одновременно.
— Не к чему ревновать, — говорю я. — У нас разница в возрасте слишком большая.
— Я знаю, ты ему в матери годишься, — Андрей сжимает мою руку. — Я тебе доверяю.
Эти слова ударяют меня под дых. Он абсолютно прав, я почти ровесница мамы Платона. Я неожиданно давлюсь рыбой и начинаю кашлять, Андрей заботливо подаёт мне стакан воды. Я не заслуживаю его доверия и доброты.
После ужина он предлагает подвезти меня до дома. Я не отказываюсь. Я выпила достаточно, чтобы кружилась голова, но недостаточно, чтобы забыться. Московские огни плывут мимо — красные, белые, жёлтые. Я смотрю на них и вижу только одно: его лицо. Платона.
Чем ближе мы подъезжаем к моему дому, тем сильнее во мне растёт паника. Я не хочу, чтобы Андрей поднимался. Не хочу его прикосновений. Не хочу его поцелуев. Не хочу делать вид, что я хочу его, когда внутри меня всё кричит «нет».
В машине на красном светофоре, он тянется ко мне. Гладит мою руку, потом поднимается выше, к плечу. Наклоняется, пытается поцеловать. Я поворачиваю голову — не резко, как бы невзначай — и его губы попадают в щёку.
— Ты какая-то напряжённая, — замечает он.
— Да немного, — снова эта фраза. Она стала моей защитой. И моим проклятием.
Мы подъезжаем к дому. Андрей отстёгивает ремень, собирается выходить.
— Я поднимусь, — говорит он.
— Андрей, — я останавливаю его. Смотрю в глаза. Ищу слова. Нахожу: — У меня месячные. Сегодня ничего не получится.
Он замирает. На его лице — разочарование. Открытое, почти детское. Он ведёт себя так предсказуемо, а мне хочется рассмеяться ему в лицо, от того что я нагло вру ему. Я кажется, жутко пьяна.
— Марина, — он вздыхает. — У меня есть презерватив. Мы же так давно не были вдвоём.
— Я не хочу, — говорю я твёрдо. — Прости. Давай перенесём на потом. Когда я буду чувствовать себя лучше.
Он молчит. Потом смотрит на меня пристально.
— Кстати, мне Лена сказала, что тебя сегодня тошнило в туалете.
Я застываю. Внутри всё леденеет. Лена. Из финансов. Она донесла. Значит, у Андрея везде глаза и уши. Он следит за мной. Через своих подчинённых. Я должна быть крайне осторожна. Но он сообщает мне об этом так спокойно, как будто бы это была не слежка за мной, а обычная случайность. Лена случайно ему это рассказала. Ага, будем считать я поверила.
Мне становится мерзко. Противно. Я чувствую себя насекомым под стеклом.
— Тошнило, — подтверждаю я сухо. — Переутомление. Я же говорила, это из-за месячных.
Он кивает. Верит мне и отступает.
— Ладно, — он целует меня в щёку — я чувствую его досаду. — Поправляйся. Я позвоню завтра.
Выхожу из машины. Не оглядываюсь. Захожу в подъезд и только на первой ступеньке лестницы позволяю себе выдохнуть. Тяжело дышу, как после забега. Прижимаюсь спиной к стене.
В этот раз мне удалось отмазаться мнимыми месячными. А что будет через несколько дней? Когда он снова захочет? Когда снова прижмёт меня в машине? Я не могу вечно врать про женские дни. И я не могу вечно делать вид, что хочу его.
Я ненавижу себя. За то, что вру. За то, что боюсь. За то, что не могу сказать правду — ни Андрею, ни себе.
Захожу в лифт. Нажимаю кнопку своего этажа. Еду в тишине, смотрю на своё отражение в зеркальных стенах — бледная, растрёпанная, с пустыми и слегка пьяными глазами.
Двери открываются. Я выхожу в коридор. Прохожу к своей двери.
И замираю.
На полу, у самого порога, прислонившись спиной к стене, сидит Платон. Без пиджака. В чёрной футболке, джинсах, ботинках. Кожаная куртка и шлем от мотоцикла лежат рядом. Он поднимает голову, смотрит на меня.
— Ты так долго, — говорит он.
Я смотрю на него. На его руки, сцепленные в замок на коленях. На его лицо — усталое и такое напряжённое. На глаза — в них нет улыбки. Только ожидание.
— Как ты узнал, где я живу? — шепчу я.
Он не отвечает на мой вопрос. Просто указывает рукой на мою квартиру.
— Открой дверь, Марин. Нам нужно поговорить.
Я достаю ключи из сумки. Они дрожат в моей руке.
А что было произошло, если бы со мной поднялся Андрей? Как бы я объясняла своему жениху, что наш новый старший аналитик сидит под моей дверью! Но если Платон здесь и он долго меня ждал, значит продолжения вечера с Катей не последовало, они просто поужинали. Я не знаю, но сейчас я была готова танцевать от счастья.
Я вставляю ключ в замочную скважину. Поворачиваю.
Дверь открывается.
— Заходи, — говорю я, не оборачиваясь.
Слышу, как он поднимается. Как берёт шлем. Как делает шаг за мной.
Внутри меня — страх и надежда.
А ещё — дикое, нечеловеческое облегчение.
Он не остался с ней. Он здесь. Со мной.
Глава 8. Последняя ночь
Дверь за нами закрывается. Я слышу, как щёлкает замок, и этот звук отрезает нас от всего остального мира — от офиса, от Андрея, от Кати, от Москвы. Остаёмся только мы. Я и он.
Платон оглядывается. Не спеша, с любопытством, как будто пришёл в музей. Осматривает прихожую — вешалку с моим пальто, тумбочку с ключами, зеркало в деревянной раме. Потом идёт дальше, в комнату. Без приглашения. И это так естественно, как будто он будет жить здесь со мной много лет.
Я остаюсь стоять у двери, прислонившись спиной к косяку. Ноги дрожат — от усталости, от вина, от его присутствия в моей квартире. Он бросает свою кожаную куртку и шлем на кресло — они смотрятся там чужеродно, но почему-то правильно. И уходит на кухню. Я слышу, как открывается кран, как вода наполняет стакан. Потом он возвращается, протягивает его мне.
— Ты напилась, — говорит он. В его голосе нет осуждения.
Я беру стакан, пью. Вода холодная, обжигает горло. Но мне очень хорошо.
— Я бы тоже на твоём месте выпил, — добавляет он, — если бы мне пришлось провести ночь с нелюбимым мужчиной.
Я смотрю на него. Стою в своём тёмно-синем платье, с распущенными волосами, с остатками алкогольных паров от вина в крови — и чувствую, как внутри всё переворачивается. Он такой родной. Такой любимый. Он стоит на моей кухне, в моей квартире, среди моих вещей — и смотрится здесь органичнее, чем Андрей. Когда приходил Андрей, он всегда был напряжён. Ему было некомфортно. Он пил чай, сидя на краю дивана, и смотрел на часы. А Платон — Платон сразу пошёл на кухню, налил воду, протянул мне. Как будто всю жизнь только этим и занимался.
Я не знаю, что сказать. Просто смотрю, как он ходит по комнатам. Оценивает книги на полке — проводит пальцами по корешкам, вытаскивает один, читает название, возвращает на место. Потом его рука замирает. Он достаёт тонкий томик, поворачивается ко мне.
— «Море внутри нас», — читает он на греческом. Потом переводит взгляд на меня. — Ты оставила такую же книгу мне в подарок. В тот день, когда улетела, помнишь?
Я молчу. Комок в горле.
— Я прочитал её за ночь, — говорит он. — И понял, как сильно я люблю тебя. Не так, как мальчишка любит женщину, с которой впервые переспал. А по-настоящему. На всю жизнь. Эта книга подсказала мне, что делать.
Он закрывает книгу, кладёт обратно на полку.
— Я добился раннего окончания университета. Сдал экзамены экстерном. Потом нашёл работу, на которую моих одногодок никогда бы не взяли — потому что я должен был стать тем, с кем считаются. Тем, кто может приехать к тебе, и добиться твоей любви. Я хотел поскорее стать самодостаточным мужчиной. Всё это — ради тебя.
Я стою посреди комнаты, совершенно потерянная. В голове шумит — от вина, от того что я слышу. Двадцать два года. Ему — двадцать два. Мне — почти сорок. И он совершал такие поступки. Ради меня. Ради женщины, которая старше его почти вдвое.
— Зачем ты это делаешь? — шепчу я. — Зачем?
Он подходит ближе. Останавливается в шаге.
— Потому что я люблю тебя, Марина. И уже не смогу по-другому.
Я хочу ему сказать. Хочу признаться в том, что два года не спала нормально. Что он снился мне почти каждую ночь. Что я плакала в ванной, чтобы не видеть и не слышать своих слёз под струями душа. Что я ненавидела себя за то, что не могу его забыть. Я хочу броситься в его объятия, разрыдаться, попросить, чтобы он любил меня — отчаянно, с криками, со страстными стонами, как тогда, в Греции. Чтобы заполнил эту дыру в груди, которую никто не мог заполнить.
Но между нами всегда будет стоять Лариса. Его мать. Моя лучшая подруга. Я уже однажды предала её — совратила её сына. Я не могу сделать это снова. Я не имею на это права.
Я смотрю на Платона и принимаю окончательное решение.
«Это последняя ночь, — говорю я себе. — Последняя. А завтра мы расстанемся навсегда. Я выйду замуж за Андрея. А он уедет. В Грецию».
— Платон, — говорю я вслух. Голос дрожит, и я вся дрожу, между нами ощутимое электричество. — Поцелуй меня.
Его глаза загораются. В них — столько любви и страсти, сколько я не видела ни в чьих глазах за всю свою жизнь. Ни в глазах бывшего мужа. Ни в глазах Андрея.
Он не ждёт больше ни секунды. Подхватывает меня на руки — легко, как будто я не имею собственного веса, — и несёт в спальню. Я обхватываю его шею руками, прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю запах кедра и моря. Он пахнет как Бог.
Он бросает меня на постель — не грубо, а так, как бросают на кровать ту, которую ждали вечность. Я смеюсь. Счастливо, пьяно, отчаянно. Вино всё ещё бурлит в голове, но я хочу запомнить эту ночь. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый его вздох.
Он стягивает футболку через голову. Я с жадностью рассматриваю его торс — он изменился. Два года назад он был красивым мальчиком с рельефными мышцами. Теперь он мужчина. Плечи стали шире. Грудь — мощнее. Пресс — как каменные плиты. Тёмные соски. Лёгкая дорожка волос от пупка вниз. Я смотрю и не могу оторваться. Я не видела его два года, как же я истосковалась по нему.
— У тебя было много женщин после меня? — спрашиваю я.
Он наклоняется, проводит пальцами по моей щеке.
— Это не важно.
— А что важно?
— То, что я люблю только тебя, — он смотрит мне в глаза. — Только ты мне нужна, Марина. Неужели ты никак не можешь этого понять? Глупышка.
Я от счастья тянусь к молнии на своём тёмно-синем платье. Стягиваю его через голову, отбрасываю в сторону. Остаюсь в простом белье — белом кружеве.
Он снимает его медленно. Очень медленно. Сначала касается моих ключиц губами, потом спускается к груди, приподнимает кружево пальцами, открывает сосок. Я не сдерживаюсь и выгибаюсь навстречу. Он проводит языком — один раз, другой, третий. И я забываю, как правильно дышать.
Я чувствую его возбуждение — через джинсы, через ткань, через прикосновения. Он твёрдый и горячий. Я провожу рукой по ширинке, и он стонет — тихо, сдерживаясь.
— Я очень хочу тебя, — шепчет он. — Сегодня ночью мы не заснём ни на секунду.
И наконец — наконец! — он целует меня. В губы. В первый раз за два года. Здесь — в моей постели, в моей квартире.
Я закрываю глаза и понимаю: дыра в груди заполнилась. Та самая, которая зияла два года. Которую не могли залатать ни работа, ни Андрей, ни бессонные ночи. Её мог заполнить только он. Только Платон. Ни один другой мужчина на планете мне не нужен. Только мой мальчик. Мой мужчина.
Он целует меня долго, глубоко, с языком. Не торопится. Вкус его слюны — сладковатый, знакомый. Я плавлюсь в его руках.
Он ласкает мою грудь — уверенно, сильно, помнит каждое моё чувствительное место. Проводит большим пальцем по соску, нажимает, кружит. Я отчаянно стону. Он спускается ниже — по животу, по бедру, раздвигает мои ноги коленом. Опускается лицом между ними.
Я чувствую его дыхание — горячее, влажное — на самом чувствительном месте. Закрываю глаза. Он проводит языком — один раз, медленно, от низа до верха. Так же как и в первый раз.
— Платон, — шепчу я.
Он не отвечает. Он работает языком — круговые движения, то мягкие, то настойчивые. Я вцепляюсь в его волосы, приподнимаю бёдра навстречу. Он входит в меня языком, и я кричу. Не сдерживаясь. Не зажимая рот. Здесь никто нас не услышит. Здесь мы одни и свободны от глупых условностей.
Он доводит меня до первого оргазма быстро — я уже вся влажная, вся на пределе. Я кончаю с его именем на губах, выгибаясь, сжимая его голову бёдрами. Он не останавливается — лижет, успокаивает, пока последние судороги не затихают.
Потом он переворачивает меня на живот. Целует спину — каждый позвонок. Гладит ягодицы, раздвигает их, проводит пальцем там, где я уже теку. Я приподнимаюсь навстречу — сама, без его просьбы. Хочу его. Так сильно, что сводит живот.
Он стягивает джинсы и трусы одним движением. Я слышу, как падает ткань на пол. Оборачиваюсь через плечо и вижу его — твёрдого, длинного, красивого. Головка блестит от возбуждения.
Он наклоняется, целует меня в поясницу. И входит.
— Ты моя, — говорит он. — И всегда будешь только моей.
Я чувствую, как он заполняет меня. Медленно. До конца. Мы замираем на секунду — я принимаю его, он чувствует меня. И начинается танец. Глубокий, ритмичный, животный.
Он берёт меня страстно, сильно, но не грубо. В каждой позе — знакомая нежность. Он помнит, как я люблю. Угол, глубину, скорость. Его руки на моих бёдрах, на талии, на груди. Его губы на моей шее, на лопатках, на затылке.
Платон на каждом сантиметре моей чувствительно кожи.
Я кончаю ещё раз. Потом ещё. С каждым разом — сильнее, громче, отчаяннее. Я плачу от накатывающих оргазмов — слёзы текут по щекам, смешиваются со стонами. Он целует их, собирает губами, шепчет: «Тише, я здесь».
Потом я беру его в рот. Он ложится на спину, смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах — благоговение. Я провожу языком по головке, обвожу вену, беру глубоко. Слышу его стон — низкий, гортанный. Он запускает пальцы в мои волосы, не давит, только гладит. Я двигаюсь медленно, со вкусом, наслаждаясь каждым движением, каждым звуком. Он кончает мне в рот — горячо, сильно. Я проглатываю всё, облизываю губы, смотрю на него.
— Ты сводишь меня с ума, — выдыхает он.
Мы не спим до рассвета. Он берёт меня снова и снова — на спине, на боку, на коленях. Мы шепчем друг другу слова, которые не вспомним утром. Но навсегда запомним эту ночь.
Уже в предрассветном свете, пробивающемся сквозь шторы, мы обессиленные падаем на постель. Я лежу на нём. Его руки обнимают меня за талию. Его сердце бьётся под моей щекой — ровно, спокойно, сильно.
Я закрываю глаза. Я люблю тебя, Платон. Больше жизни, люблю.
«Завтра я скажу ему, — думаю я. — Завтра я скажу, что мы расстаёмся. Навсегда. Что это была последняя ночь. Что я выхожу замуж. Что он должен уехать. Что между нами всегда будет Лариса, и я не могу снова её предать».
Но сейчас — сейчас я просто лежу в его объятиях и чувствую себя целой и счастливой.
Он целует меня в макушку. Я засыпаю с мыслью, которая разрывает сердце:
«Пожалуйста, Господи, пусть эта ночь никогда не заканчивается. Дай, мне побыть счастливой ещё минуту».
Но рассвет уже загорается. И завтра — уже наступило.
Глава 9. Решение
Я просыпаюсь от того, что рядом непривычно тепло. Его рука лежит на моём бедре, дыхание щекочет затылок, и первые секунды — самые сладкие за последние два года — я не открываю глаз, позволяю себе поверить, что это не сон, что он действительно здесь, в моей постели, в моей квартире, по-настоящему рядом со мной.
Потом память возвращается. Вчерашняя ночь. Его тело. Его губы. Его слова, которые он шептал мне порыве страсти: «Я люблю только тебя». И моё собственное, отчаянное обещание, данное себе под утро: «Это последняя ночь. Завтра я скажу ему, что мы расстаёмся. Навсегда».
Я открываю глаза. В комнате серый рассветный свет, шторы чуть колышет от горячей батареи. Платон спит — его ресницы касаются щёк, губы чуть приоткрыты, на лице нет той взрослой жёсткости, которая появляется, когда он в работает в офисе. Сейчас он выглядит мальчишкой — тем самым, с оттопыренными ушами и смешными веснушками, который когда-то спрашивал меня: «Тётя Марина, а правда, что взрослые никогда не скучают?»
Сердце сжимается до боли. Я должна сказать ему. Должна объяснить, что между нами всегда будет стоять Лариса, что я не могу снова предать подругу, что я уже дала слово Андрею, что есть обязательства, честь, совесть — все эти взрослые, правильные, такие тяжёлые слова, которые душат меня уже два года.
Я осторожно выскальзываю из его объятий, стараясь не скрипеть пружинами матраса. Он не просыпается — только хмурится во сне и подтягивает подушку к себе, обнимает её, как будто ищет меня. Я смотрю на него ещё секунду, потом иду в душ.
Вода горячая, почти обжигающая, я встаю под струю и закрываю глаза. Пар клубится, заполняет мою ванную, и я смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале — расплывчатое, как моя решимость. «Скажу, когда он проснётся, — думаю я. — Скажу спокойно, как могу. Мы расстаёмся. Он уезжает назад в Грецию. Я выйду замуж за Андрея. Это правильно. Это единственный разумный выход».
Я мою голову, намыливаю тело гелем — тем самым, с запахом кедра, который купила случайно месяц назад и не могла понять зачем, ведь я давно перестала пользоваться мужскими ароматами. Теперь я знаю зачем. Всё возвращается. Всё имеет значение. Даже этот запах. Я везде и во всём искала его. Своего любимого Платона. Как же быстро прошла ночь. А раньше бессонные ночи, мне казались до ужаса долгими.
Когда я выхожу из душа, закутавшись в махровый халат, и иду в спальню, меня встречает пустота. Слишком тихо и одиноко для комнаты, где только что спал мужчина. Я заглядываю — и вижу пустую кровать. Простыни смяты, на подушке — глубокая вмятина от его головы, на тумбочке — лист бумаги, сложенный пополам. В кресле нет ни шлема, ни его куртки. Только запах кедра и моря, который уже начинает постепенно выветриваться.
Я беру записку. Пальцы дрожат так сильно, что бумага ходит ходуном. Его почерк — резкий, мужской, с наклоном вправо, буквы крупные, уверенные.
«Марина.
Я не спал, когда ты ушла в душ. Потом стоял под дверью, слушал, как ты плачешь. Вода не скрыла твоих всхлипов.
Я не хочу слышать, как ты говоришь мне «прощай». Я этого не выдержу. И не принимаю. Поэтому я ухожу сам.
Я буду ждать, пока ты сама не будешь готова прийти ко мне. Просто ты и я.
Как сегодня ночью.
Я не отступаюсь. Я даю тебе шанс ещё раз хорошо всё обдумать. Ведь никто на свете не будет тебя любить больше чем я.
Навсегда. Твой Платон»
Я перечитываю эту записку несколько раз, потом сажусь на край кровати, сжимаю лист в кулаке и плачу. Не тихо, как обычно, когда я прятала слёзы в ванной под шум воды, а в голос, как ребёнок. Слёзы текут по щекам, капают на простыню, на которой мы спали, на халат, на мои руки. Я слышу своё дыхание — всхлипы, стоны, бессилие. Он ушёл. Не я его прогнала — он сам ушёл. Потому что не хотел слышать моё последнее «прощай навсегда». Потому что знал, что я собираюсь сказать, и не захотел делать мне больно. Он просто ушёл, оставив мне право выбора.
Я мечусь по квартире, сама не понимая, что ищу. Захожу на кухню — и вижу там две чашки на столе, остывший кофе в каждой. Его и моя. Он успел заварить, пока я была в душе. Сделал мне с молоком, как я люблю. Я беру чашку, прижимаю к груди, как живого человека, и стою так посреди кухни, бессмысленно глядя в окно на серое утреннее небо.
«Что я делаю? — думаю я. — Зачем я хочу прогнать единственного мужчину, который меня по-настоящему любит? Который приехал через полмира, который добился всего сам, который ждал меня два года».
Я вспоминаю его лицо вчера вечером. Вспоминаю, как он смотрел на меня в спальне, когда я сама попросила его поцеловать меня. В его глазах была такая любовь, такая сила, такая уверенность, что я испугалась — не его, а себя. Потому что знала: если я сейчас не отступлю, то уже не смогу. И я не отступила. Я провела с ним ночь. Я кричала, кончала, плакала в его объятиях. И теперь, утром, я должна была сказать ему «прощай»? Почему? Зачем?
Я возвращаюсь в спальню, сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати. Смотрю в окно. Снег, который шёл вчера, растаял, асфальт мокрый и чёрный. Небо сереет, обещает новый снегопад. Москва просыпается, даже не зная, что где-то в этой огромной бетонной клетке женщина в махровом халате решает свою судьбу.
Я смотрю на телефон, который лежит на ковре в двух шагах от меня. Экран тёмный. Но я знаю — если сейчас не сделаю этот шаг, то не сделаю никогда. Я должна поговорить с Ларисой. Должна всё ей рассказать. Должна услышать от неё то, чего боюсь больше всего — либо прощение, либо проклятие.
Я беру телефон. Нахожу контакт «Лариса Греция». Пальцы дрожат, когда я нажимаю вызов. Длинные гудки. Один. Два. Три.
— Марина? — её голос сонный, встревоженный. В Греции сейчас ещё очень рано, солнце только встаёт над морем. — Что случилось, дорогая? Ты звонишь в такую рань.
Я пытаюсь что-то сказать, но в горле стоит ком, и из него вырывается только какой-то животный, нечленораздельный звук.
— Марина, — голос Ларисы становится жёстче, требовательнее, в нём просыпается мать, которая привыкла принимать любые удары. — Ты меня пугаешь. Алло? Что с тобой?
— Лариса, — выдавливаю я наконец, и голос мой сипит, как у старой женщины. — Прости меня. Пожалуйста. Платон… он был у меня. Мы всю ночь были вместе.
Она молчит. Я слышу её дыхание — глубокое, ровное. Она меня не перебивает. Она хочет, что бы я сама ей всё рассказала.
— Я хотела ему сказать, чтобы он уезжал, — продолжаю я, и слёзы снова текут по щекам, капают на халат, на телефон, на пол. — Я хотела объяснить, что мы не можем быть вместе, что я выхожу замуж, что между нами ты, что это неправильно. А он… он ушёл сам. Пока я была в душе. Оставил записку. Не захотел слушать, как я наконец разрываю нашу неестественную любовь.
Лариса молчит так долго, что я начинаю думать, не оборвалась ли связь. Но потом, я слышу, как она вздыхает — тяжело, с каким-то давлением, как будто собирается с силами.
— Ты злишься на меня? — шепчу я. — Скажи что-нибудь, пожалуйста. Я не выдержу.
— Я не злюсь, Марина, — говорит она наконец, и голос у неё тихий, спокойный, даже немного усталый. — Я знаю про вас. Всё знаю. С самого начала.
Я замираю. Телефон выскальзывает из мокрых пальцев, падает на ковёр. Я поднимаю его, прижимаю к уху, боюсь, что она передумает говорить дальше.
— В тот самый первый вечер, когда ты прилетела, — голос Ларисы течёт ровно, как река, которая знает своё русло, я так люблю её голос. — Я видела, как он на тебя смотрит, когда ты вышла из такси. И как ты на него смотришь. Я не дура, Марин. Я мать. Я знаю своего сына. И тебя я знаю двадцать лет.
— Но ты молчала, — шепчу я. — Все эти дни в Греции. Все эти звонки потом. Ты молчала два года.
— А что я должна была делать? — в её голосе прорезается горечь. — Устроить скандал? Запереть его в комнате? Перестать с тобой общаться? Вы оба взрослые люди. Я просто ждала. Думала, что это пройдёт. Что вы перебеситесь. Что он найдёт себе девушку, когда ты уедешь, а ты встретишь достойного мужчину.
Я обречённо говорю:
— Я нашла. Андрея.
— Ты нашла не мужчину, а удобную партию, — жёстко отрезает Лариса, она знает меня очень хорошо. — Я видела тебя по видеозвонкам. Ты была стеклянная. Мёртвая. Ты не светилась, как тогда, у нас в отпуске. И мой сын — он не жил, после твоего отъезда, он существовал. Не спал, не ел, всё время в телефоне — твои фотографии смотрел, которые сделал в тот отпуск. Я все их видела. Такие фотографии может сделать только отчаянно влюблённый мужчина.
Я закрываю глаза.
— И Яннис знает, — продолжает Лариса. — Он даже рад. Говорит: «Хорошо, что будущая невестка — наша хорошая знакомая, не надо привыкать». Представляешь?
Я смеюсь. Сквозь слёзы. Смеюсь, как сумасшедшая, сидя на полу в халате, с мокрым лицом и телефоном в дрожащей руке.
— Ларис, прости меня, — говорю я, когда смех стихает. — Я предала тебя. Я…
— Ты любишь его, — перебивает она. — И он любит тебя. Не надо из этого делать преступление. Вы не чужие мне люди. Вы просто полюбили друг друга. Да, я мать. Да, мне странно. Да, я плакала по ночам, когда всё узнала. Но я решила — пусть. Пусть будет. Даже если мне непривычно. Потому что ваше счастье дороже моих тараканов в голове.
Я теперь рыдаю. В голос, не стесняясь. Она терпеливо ждёт, пока я успокоюсь. В этот момент, она мне кажется намного старше и мудрее меня.
— Ты знала, что он поехал в Москву? — спрашиваю я, вытирая лицо рукавом халата.
— Это я ему посоветовала, — говорит она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Когда узнала, что ты выходишь замуж за своего начальника. Платон мне сказал, что хочет приехать, но боится. Боится, что ты прогонишь, потому что счастлива с Андреем. А я сказала: «Если не приедешь — потеряешь её навсегда. Не будь дураком. Она выходит замуж не по любви. Она себя хоронит заживо. Спаси её». И он поехал.
Я закрываю глаза. Голова кружится. Весь мир перевернулся за пятнадцать минут разговора. Лариса знала. Лариса благословила нас. Лариса — моя лучшая подруга, которую я боялась потерять больше всего на свете — сама отправила его ко мне.
— Почему ты мне не сказала? — шепчу я. — Почему молчала?
— Ты должна была сама прийти к этому решению, — отвечает она. — Я не могла за тебя его принять. Это ваша жизнь, Марина. Я вмешалась только в крайнем случае — когда ты собралась замуж за нелюбимого. Я не хотела, чтобы ты проснулась через десять лет, с чужим мужчиной, и поняла, что потеряла самую большую любовь в своей жизни.
— Я правда, люблю его, — говорю я. Впервые вслух. — Я люблю твоего сына, Лариса. Больше жизни. Больше самой себя. Больше всего, что у меня было.
— Я знаю, — тихо отвечает она. — И он любит тебя. По-настоящему. Он доказал это. Он стал мужчиной ради тебя.
— Я не заслуживаю его, — шепчу я.
— Это уже ему решать, — жёстко говорит Лариса.
Мы молчим. Я слышу, как она дышит, и это дыхание — такое знакомое, такое родное — успокаивает меня. Два года я боялась этого разговора. Два года я строила в голове сценарии, в которых она проклинает меня, вычёркивает из жизни, называет предательницей. А она просто сказала: «Я люблю вас обоих».
— Что ты теперь будешь делать? — спрашивает она.
Я смотрю на свою левую руку. И вспоминаю, что кольцо до сих пор не нашлось. Или я его не искала по-настоящему. Или не хотела находить вовсе.
— Разорву помолвку, — говорю твёрдо, чувствуя, как внутри меня крепнет стальной стержень. — Скажу Андрею правду. И уволюсь. Я не смогу больше работать с ним в одной компании.
— А Платон?
— А Платон… — я выдыхаю, и этот выдох выходит свободным, лёгким. — Теперь моя очередь. Он ждал меня два года. Он приехал за мной. Он добился всего сам, чтобы быть достойным меня. Теперь я должна доказать ему, что я готова. Что я больше не боюсь. Что я тоже выбираю его. Не потому что он молодой и красивый. А потому что я люблю его. И не могу без него дышать.
— Ты уверена? — в голосе Ларисы нет сомнения. Она проверяет. Она хочет услышать, что я не сломаюсь.
— Никогда в жизни я не была так уверена, — отвечаю я.
Мы прощаемся. Она говорит: «Приезжайте оба. Я жду. Мы вас ждём. Яннис уже оливки собирает для вас, самые спелые». Я обещаю. Кладу телефон. Смотрю на экран — там его сообщение, которое я не решилась удалить: «Я безумно хочу тебя!» Я улыбаюсь.
Я поднимаюсь с пола. Иду в спальню, встаю на колени, заглядываю под кровать. Лёгкая пыль, забытая книга, старая заколка — и там, в самом углу, блестит бриллиант. Кольцо. Оно лежит, переливаясь в утреннем свете, как насмешка. Как напоминание о том, чего я только что лишилась.
Я с трудом достаю его. Сжимаю в кулаке. Оно холодное, тяжёлое.
— Прощай, — говорю я вслух.
Я кладу его в шкатулку на трюмо, захлопываю крышку. Не надевала — и не надену больше никогда. Я сегодня же верну его Андрею.
Иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Заплаканная, растрёпанная, без косметики, с красными глазами — но такая счастливая. Потому что внутри меня больше нет дыры. Внутри — любовь. И страх, но уже не тот, парализующий, а тот, который заставляет двигаться вперёд.
Я быстро одеваюсь: чёрные брюки, белая блузка, тёмно-синий пиджак. Волосы не собираю в пучок — оставляю распущенными, как он любит.
Выхожу из дома. Сажусь в такси. Называю адрес офиса.
Водитель — пожилой мужчина с усами — смотрит на меня в зеркало заднего вида.
— У вас сегодня праздник? — спрашивает он. — Вы улыбаетесь во весь рот.
Я смотрю на себя в боковое зеркало — и правда, улыбаюсь ещё шире.
— Да, — говорю я. — Сегодня я начинаю новую жизнь.
Он качает головой, включает поворотник.
Москва плывёт за окном. Снег почти растаял. Солнце пробивается сквозь тучи, и лужи блестят, как зеркала. Я еду к Андрею. Чтобы сказать правду. Чтобы вернуть ему кольцо. Чтобы закончить то, что никогда не должно было начинаться.
А потом — к Платону. К своему мальчику. К своему мужчине. К своей настоящей жизни.
Такси останавливается у офиса. Я расплачиваюсь, выхожу, поднимаю голову к небу. Оно высокое, серое, но где-то там, за тучами, есть солнце. Я чувствую его тепло на своём лице.
Вхожу в здание. Лифт поднимает меня наверх. Двери открываются.
Я сразу вижу его. Платон стоит у окна в коридоре, спиной ко мне, смотрит на улицу, на машины, на людей. Услышал шаги — оборачивается. В его глазах — боль, усталость, и надежда, такая отчаянная, такая хрупкая, что у меня перехватывает дыхание.
Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
Я делаю шаг навстречу. Не останавливаюсь. Иду прямо к нему. Я подхожу вплотную. Смотрю ему в глаза — в эти тёмные, как маслины, глаза, в которых плещется море.
— Я люблю тебя, — говорю я. Громко, внятно, на весь коридор. Мне всё равно, кто услышит, кто выйдет из кабинетов, кто увидит. — Я люблю тебя, Платон. И я не собираюсь тебя терять. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.
Он растерянно молчит. В его глазах что-то меняется — боль уходит, остаётся только свет. И улыбка — та самая, полная облегчения.
— Наконец-то, — говорит он.
И целует меня. Прямо в коридоре. Не заботясь о том, кто смотрит. Не боясь ничего.
Из-за стеклянной перегородки выглядывает Катя — с круглыми глазами и открытым ртом. Лена из финансов замирает с чашкой кофе на полпути к губам. Игорь свистит — кажется, в нашу сторону. Я не обращаю внимания.
Я чувствую только его губы, его руки, его дыхание.
Потом я слышу шаги. Тяжёлые, медленные. Я отрываюсь от Платона, поворачиваю голову.
В дверях лифта стоит Андрей. Он смотрит на нас. На мои распущенные волосы. На его руки, которые всё ещё лежат на моей талии.
В его глазах — сначала удивление. Потом гнев. Он не кричит. Не бросается на нас. Просто стоит и смотрит, как человек, который только что понял, что его планы рухнули.
Я делаю шаг к нему.
— Андрей, — говорю я. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.
Он не отвечает. Просто разворачивается и заходит обратно в лифт, оставляя двери за собой открытыми.
Я иду за ним. Платон остаётся в коридоре.
Мы молча заходим в его кабинет. Я закрываю дверь с другой стороны.
В руке — его подаренное кольцо, которое я достала из шкатулки перед выходом. Оно лежит на моей открытой ладони.
Я кладу его на стол перед Андреем.
— Прости, — говорю я. — Я не могу выйти за тебя замуж.
Он смотрит на кольцо. Потом на меня. Потом снова на кольцо. Он очень умный, он сразу всё понимает.
Он кивает. Садится в кресло, снимает очки, трёт переносицу.
— Я знал, — говорит он вдруг. — Чувствовал, что ты не со мной. Что ты где-то далеко. Думал, это из-за свадебной суеты. Оказалось, из-за него.
— Прости, что так получилось, — повторяю я.
— Не надо, — он поднимает руку, останавливает меня. — Я не буду тебя удерживать. Насильно мил не будешь. Да и к тому же, ты была не согласна переехать в Питер. А дочь для меня дороже всего на свете.
Я смотрю на него — и впервые вижу не жениха, не начальника, а просто уставшего мужчину, который хотел как лучше.
— Я уволюсь, — говорю я. — Заявление напишу сегодня же.
— Не надо, — он качает головой. — Ты хороший специалист.
— Я не могу остаться, — твёрдо повторяю я. — Мы скоро уезжаем из России.
Он смотрит на меня внимательно. Потом кивает.
— Как хочешь. Значит он приехал за тобой. А я так удивился, почему он хотел попасть именно в наш отдел, думал мне просто повезло с новым сотрудником.
Я встаю. У двери оборачиваюсь.
— Ты хороший человек, Андрей. Я желаю тебе счастья.
Он усмехается. Горько.
— Удачи, Марина.
Я выхожу из кабинета. Закрываю дверь. Спускаюсь на пятый этаж.
Платон стоит в коридоре, прислонившись к стене. Такой красивый. Он ждёт меня. Не спрашивает ни о чём.
Я подхожу к нему. Беру за руку.
— Я свободна, — говорю я.
Он улыбается.
— Я знал, что ты справишься, по-этому не стал вмешиваться, — говорит он.
Я не отвечаю. Я просто иду с ним к лифту. Держась за руки. Нам нужно написать заявление в отделе кадров. И поставить наконец итоговую точку.
Домой мы поедем на мотоцикле Платона. Впереди — новая жизнь.
Эпилог. Море внутри нас
Полгода спустя. Греция, май.
Я стою на террасе нашего дома и смотрю на море. Оно сегодня спокойное — ленивое, бирюзовое, с золотыми бликами от заходящего солнца. Ветер тёплый, пахнет водорослями и цветущим миндалём — мы посадили деревце в прошлом месяце, и оно уже выпустило первые белые цветы. Цикады ещё не начали свою вечернюю песню, только редкие выстрелы их голосов — как проверка оркестра перед концертом.
Наш дом. Я всё ещё не могу привыкнуть к этим словам.
Я продала свою квартиру в Москве за два месяца до переезда. Агент удивлялся: «Вы уверены? Рынок сейчас не лучший, можно подождать». Я не хотела ждать. Мне не нужны были деньги — мне нужна была свобода. Свобода от той жизни, в которой я задыхалась. Свобода от стен, помнивших мои ночные слёзы.
Дом, который мы нашли, стоит на холме, в получасе езды от Ларисы. Не новый, не большой — но такой уютный, что я влюбилась в него с порога. Белые стены, синие ставни, черепичная крыша, на которой весной гнездятся ласточки. Внутри — каменный пол, толстые стены, которые держат прохладу даже в самый жаркий полдень. И терраса. Терраса, с которой видно море — то самое, в котором мы купались два года назад.
Платон работает в Салониках, в крупной IT-компании, куда его перевели после того, как мы уехали из Москвы. Он уезжает рано утром и возвращается к четырём, иногда позже. Я скучаю по нему этими длинными греческими днями. Но когда он приходит — уставший, счастливый, пахнущий кофе, — я забываю всё. Мы сидим на террасе, пьём местное вино, болтаем о пустяках или просто молчим. Молчать с ним так же легко, как говорить.
А днём, пока его нет, я пишу.
Моя Книга. Наша история. Та самая, которая началась с дверного проёма и закончилась… я ещё не знаю чем. Потому что я пишу финал сейчас. Сегодня. Вчера вечером я отправила издателю последнюю главу — ту, где я звоню Ларисе. Он ответил через час: «Марина, это сильно. Это очень сильно. Мы запускаем книгу в сентябре. Готовьтесь к успеху».
Я не готова. Но я улыбаюсь каждый раз, когда думаю об этом.
Ника — моя мачеха — обещала приехать в июне. Я уговаривала её почти месяц. Она никогда не была за границей, даже когда была моложе, а сейчас, в свои семьдесят с хвостиком, боится самолётов, боится незнакомого языка, боится стать обузой. Я сказала ей: «Ника, ты не обуза. Ты моя семья. И я хочу, чтобы ты увидела море, в котором я купалась от счастья». Она вздохнула, помолчала и сказала: «Ладно, уговорила. Но только если ты встретишь меня в аэропорту с цветами». Я смеялась и плакала одновременно.
Лариса с Яннисом приезжают часто. Почти каждые выходные. Яннис привозит оливки из своей рощи, сыр из соседней сыроварни, вино из погреба. Лариса привозит салат — тот самый, с фетой, который она готовит лучше всех на свете. Мы сидим на террасе, едим, пьём, смеёмся. Иногда к нам присоединяются соседи — греческое семейство с тремя детьми, которые уже называют меня «кирия Марина» и приносят рисунки, на которых изображены жёлтые круги — солнце.
Я счастлива. Я не знала, что так бывает.
Сегодняшний вечер особенный. Лариса и Яннис уехали час назад — им завтра рано на рынок. Мы остались вдвоём. Я надела лёгкую белую накидку — тонкий хлопок, почти прозрачный, который Платон привёз мне из Салоник. Волосы распущены — он любит их такими. Я стою на террасе, смотрю, как солнце садится в море. Красный шар касается воды, расплывается, окрашивает небо в розовый и фиолетовый. Цикады наконец запели — громко, радостно, как будто приветствуют ночь.
Я чувствую его раньше, чем слышу.
Тёплые руки ложатся на мою талию. Он подходит сзади, прижимается грудью к моей спине, утыкается носом в шею. Я закрываю глаза. Его дыхание — горячее, знакомое — щекочет кожу. Целует — медленно, нежно, сначала одно место под ухом, потом другое.
— О чём задумалась? — шепчет он.
— О том, как я люблю это море, — отвечаю я. — И тебя.
Он улыбается — я чувствую его улыбку на своей шее.
— Я тебя больше, — говорит он.
— Спорить не буду.
Он целует ещё раз — в плечо, через тонкую ткань накидки. И вдруг я чувствую что-то холодное на своём безымянном пальце. Металл. Я смотрю вниз — и вижу кольцо. Тонкое, белое золото, с маленьким сапфиром — цвета греческого неба в ясный день.
Я замираю.
— Платон…
— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, — говорит он. Голос спокойный, твёрдый, без дрожи. — Не потому что мы живём в одном доме. А потому что я не представляю своей жизни без тебя, Марина. Каждое утро я просыпаюсь и боюсь, что это сон. Выходи за меня замуж.
Я поворачиваюсь. Смотрю ему в глаза — в эти тёмные, глубокие, как море. В них нет страха. Нет предрассудков. Только любовь.
— Да, — говорю я. И не узнаю своего голоса — он сейчас звучит как песня. — Да, Платон. Да.
Он целует меня. Нежно, медленно, так, как целуют в начале долгой дороги. Я отвечаю, чувствую вкус его губ, его рук на своей спине, его сердца — оно бьётся так же сильно, как моё.
Когда мы отрываемся друг от друга, я смотрю на маленький столик в углу террасы. Там лежит рукопись. Толстая пачка бумаги, исписанной мелким почерком — наша история. Он знает почти всё. Почти. Я не давала ему читать последнюю страницу. Он не знает, чем закончилась наша история.
Он не знает, что сегодня утром, пока он была в душе, я сделала тест.
Я стояла в ванной, сжимая в руках пластиковую полоску, и смотрела на две розовые линии. Две. Чёткие, яркие, как сигнал «да». И плакала. Не от страха — от счастья.
В моём возрасте уже не верят в чудеса. Врачи говорили: «Шансы невысоки». Я смирилась. Я похоронила мечту о материнстве вместе с другими надеждами, которые разбились о быт и одиночество.
А потом приехал он. И всё перевернул. И вот — чудо. Маленькое, ещё не рождённое, но уже живущее внутри меня. Наше с ним общее счастье.
Я не сказала ему сегодня утром. Я ждала вечера. Ждала этого момента — когда мы будем вдвоём, когда море будет плескаться внизу, а цикады петь свою бесконечную песню.
— Платон, — говорю я.
Он смотрит на меня. Вопросительно.
— Я дописала книгу сегодня. Последнюю страницу.
— И чем всё закончилось? — он улыбается. — Они поженились и жили долго и счастливо?
Я качаю головой. Беру его за руки — большие, тёплые, родные.
— Они будут жить долго и счастливо, — говорю я. — Втроём.
Он не понимает сначала. Смотрит на меня, хмурится, потом переводит взгляд на мой живот — ещё плоский, скрытый накидкой. И вдруг его глаза расширяются. Он замирает. Дышит через раз.
— Марин, — шепчет он.
— Да, — я улыбаюсь. Сквозь слёзы, которые уже текут по щекам. — У нас будет ребёнок, Платон.
Он опускается передо мной на колени. Прямо на каменный пол террасы. Обнимает меня за талию, прижимается щекой к моему животу. Я чувствую, как он дрожит. Как его плечи трясутся от нахлынувших эмоций.
— Ты не шутишь? — его голос тихий, приглушённый.
— Никогда в жизни, я не была так серьёзна, — говорю я, гладя его по волосам.
Он поднимает голову. Его глаза блестят, но в них — столько света, сколько я видела только один раз: тогда, в архиве, когда он сказал: «Я пришёл за тобой».
— Я люблю тебя, — говорит он. — Бесконечно.
— А я тебя, — отвечаю я.
Он встаёт, нежно обнимает меня, прижимает к себе. Море внизу плещется о скалы. Солнце почти село, осталась только тонкая золотая полоска на горизонте. Цикады поют на весь холм.
Я закрываю глаза и чувствую: всё правильно. Каждая моя слеза, каждая моя бессонная ночь, каждый мой страх — всё это привело меня сюда. В этот дом. На эту террасу. В его объятия.
Рукопись на столике шелестит страницами от ветра.
Вот моя последняя фраза:
«Она думала, что никогда не станет матерью — но этот ребёнок появится на свет вопреки всему, вопреки расстояниям, вопреки предрассудкам и возрасту, вопреки всем страхам, вопреки самой судьбе, которая пыталась их разлучить. Потому что настоящая любовь не спрашивает разрешения. Она просто приходит. И остаётся. Навсегда.»
Мы стоим на террасе, обнявшись, и смотрим, как зажигаются первые звёзды. Я сжимаю его руку, чувствую тёплое кольцо на своём пальце — такое лёгкое, как и наши чувства.
Внутри меня — море. И новая жизнь. И тихая, бесконечная благодарность за то, что мы не сдались.
— Пойдём в дом, — шепчет он.
— Пойдём, — отвечаю я.
Мы уходим с террасы. Море остаётся за спиной — всё такое же бесконечное, как наша любовь.

----------