Глава 1

1 декабря 1941 года, аэродром Белёв, Тульская область.

Я начал выводить самолёт из пикирования. Двигатель оглушающе гудел, а в ушах стоял непрерывный радиообмен.

Ручку управления продолжил тянуть на себя что есть силы. Ощущения будто невидимая бетонная плита вдавливает меня в сиденье. Кровь начала отливать от головы. Поле зрения сузилось и появилась «серая пелена» перед глазами.

Рядом со свистом проносятся снаряды, будто кто-то пытается стегануть меня хлыстом.

И тут звонкий удар…

— Да чтоб меня, — услышал я в темноте землянки знакомый голос своего ведомого.

Вновь тот же самый сон в небе над побережьем моря. Опять манёвр, меня атакуют, и я просыпаюсь. Хоть бы раз дали досмотреть, чем всё закончилось.

Я поднялся с кровати и посмотрел в дальний угол нашей землянки. За небольшой ширмой Василий Пупкин тихо ругался.

— Сволочь! Собака сутулая! Вошь лобковая…

— Вай ме! Васо, кто тебя так дорогой обидел с утра, что ты так расстроился, — возмутился со своей койки Шамиль Мусаев.

Из-за ширмы показался недовольный Василий, держа в руке керосиновую лампу. Потирая лоб, он шёл к своей кровати с зубной щёткой, коробочкой зубного порошка и полотенцем.

— Да этот умывальник меня… точнее, я в него лбом.

— Так аккуратнее надо быть, Васятка, — прокряхтел Булкин, потирая глаза.

— Да неудобно мне было. Это всё потому что он немецкий. Надо было из чего-то русского делать. Ой, зараза! — схватился за лоб Вася.

— Эй! — резко все вскрикнули на него в комнате.

Ну удружил так удружил ведомый. После такого вскрика ребят, я полностью проснулся.

Все лётчики моей эскадрильи знали, что умывальник — наша гордость. Просто потому, что я его делал вместе с Акимовичем, пока остальные занимались другими работами по обустройству нашей землянки.

Бак был сделан из части немецкого подвесного бака. А раковину я и вовсе сам спаял из двух коробов от патронов к ДШК.

— Ой, извиняюсь, товарищ командир. Я не со зла… — подошёл ко мне Василий, когда я уже сидел на краю кровати, свесив ноги вниз.

— Ничего страшного. Ты, Вася, всегда можешь выбрать альтернативный вариант своего утреннего «туалета». Вон на улице сколько снега, — кивнул я в сторону двери.

— Нет-нет. Я ж там заболею. Лучше в нашем умывальнике. Кстати, у первой и третьей эскадрильи такого нет.

— Вася-джан, вот поэтому и цени. Командир сам делал вместе с механиками, — сказал Арарат Хачатрян, скидывая с себя одеяло.

Я подошёл к печке, снял с верёвки постиранные галифе и начал надевать. Умывшись и приведя себя в порядок, я надел утеплённый комбинезон, толстый свитер и меховую куртку. Унты же ждали меня на входе.

— Сильно не задерживаемся. Я на уточнение задачи, а вы на завтрак. Там встречаемся. Потом к Зинаиде Ивановне на осмотр, — сказал я и пошёл к выходу.

Пока я надевал меховые унты, начались обсуждения старшего врача полка. Зину назначили на эту должность неделю назад, когда нам поступил приказ перебазироваться в Белёв.

— Ай, что за девушка наша Зина! — воскликнул Арарат, мечтательно поднимая глаза к потолку.

— Вот она мне приснилась вчера. И я ей пошёл и во всём признался. Вот прям в её… ну эти… «глаза» посмотрел и сказал как на духу, — объяснил Вагиф Рустамов с верхней полки, показывая руками, в какие именно «глаза» он смотрел.

— И что, она прониклась? Ну, того… получилось? — подскочил Шамиль к нему, пробежавшись босиком по деревянному полу.

— Конечно, брат. Мне и не дадут! Правда, не на то я рассчитывал, но хоть клизму не поставила.

Я улыбнулся, взял шлемофон с крагами и вышел из комнаты. Я с усилием толкнул задубевшую от мороза дверь и вышел на улицу.

Мороз мгновенно ударил в лицо, буквально обжигая щёки и перехватывая дыхание. Следом я глубоко вдохнул через нос и выдохнул уже через рот. Холодный воздух прошёл через ноздри, а на выдохе превратился в облако пара.

Я ступил на расчищенную от снега дорожку. Под подошвами моих меховых унтов снег хрустел так громко, словно рвалась какая-то гигантская ткань. Звук разносился по всему расположению полка, который ещё «не проснулся».

Подойдя к стоянке, я зажмурился на секунду. Солнце ещё полностью не взошло, но всё вокруг сияло и резало глаза. А ещё в нос бил запах костров и масла.

Техники как раз готовили самолёты. Точнее, они этим практически всю ночь занимались. Вдоль кромки леса под деревьями выстроились наши ЛаГГи.

Механики почти все самолёты перекрасили из зелено-чёрного камуфляжа в белый цвет.

Я подошёл вплотную к одному из ЛаГГов, осматривая внешнее состояние. На его фюзеляже были видны широкие мазки кистей. Краска на морозе ложилась неровно. Но если смотреть издалека, то маскировка работала.

— Доброе утро, товарищ командир! — поприветствовал меня моторист, стоящий рядом с костром, который был разведён недалеко от самолёта.

Моторист, укутанный в промасленную телогрейку, грел воду и масло в железных вёдрах, чтобы пролить выстуженный за ночь мотор. Я подошёл к нему и поздоровался.

— Здравствуйте! — услышал я голос из-под капота двигателя ЛаГГа.

С трудом присев на колено в тяжёлой одежде, я увидел, что под самолётом сейчас сидел механик, сдирая наледь со стоек шасси. Позади него коптила небольшая печка. Она как раз стояла под двигателем, тем самым прогревая его. Сам же нос самолёта был укрыт специальным брезентовым чехлом.

— Доброе! Как здоровье? — спросил я у механика, снял перчатки и пожал ему руку.

Это был молодой парень с широким носом и тонкими усиками. Он работал сейчас без перчаток. Видно было, что его пальцы без рукавиц стали красными. А во время рукопожатия я ощутил, насколько они потрескались.

— Нормально. Начинаем новый рабочий день.

— А мы когда его заканчивали? — улыбнулся его коллега, готовясь снять ведро с костра.

— Перчатки почему не одеваешь? — спросил я у механика.

— Неудобно в них, товарищ старший лейтенант. Да и привык я уже. Тем более, рядом печка. Повернулся, погрел и дальше работать.

Удивительные люди. Я бы сказал, железные. Даже в такой ситуации сохраняют позитивный настрой.

Я прошёлся чуть дальше и услышал знакомый лязг. Механик и мастер по вооружению укладывали в специальные отсеки тяжёлые пулемётные ленты, пока их товарищи грели воду и масло.

— Значит, запомни… мать твою за ногу! Веня, куда ж ты её как замороженную воблу в бочку пихаешь! — возмущался более возрастной мастер по вооружению, заметив, как его коллега пытался заправить ленту в отсек.

На морозе густая оружейная смазка превращалась в пластилин, и работа шла туго.

— Михалыч, ну пальцы не гнутся, — возмутился механик.

— А ты дыши на них. И запомни, что без кувалды, какой-то матери и обмороженных пальцев, пулемёт стрелять не будет.

Я подошёл к ним и поздоровался. Мастера по вооружению все уважительно звали по отчеству Михалычем.

— Товарищ командир, как говорится, утренний обход у вас? — спросил он, когда я поздоровался с молодым механиком.

— Что-то вроде того. Вылет по плану через полтора часа, — напомнил я Михалычу.

— Всё сделаем. Тут осталось-то, начать и кончить. Всего три машины зарядить.

Мы перекинулись ещё парой фраз, и я пошёл дальше по стоянке.

— Дыши-дыши, Веня. Старательно дыши, — услышал я, как Михалыч говорил молодому механику.

— Стараюсь, — ответил молодой парень.

— А ты представь, что это Нюра с батальона обслуживания. Чтоб прям со страстью задышал.

Не знаю, насколько это поможет парню, но в такие морозы любые средства согрева хороши. На термометре сейчас почти −20°. Днём будет потеплее, но это только временно. В ночь снова мороз будет крепчать.

Я прошёл чуть дальше по стоянке и уже собирался идти в штабную землянку, как остановил свой взгляд на одном из Як-1 первой эскадрильи.

Двое механиков в заляпанных белыми пятнами ватниках спешно докрашивали фюзеляж самолёта. В морозном воздухе над жестяным ведром поднимался густой пар. Краску приходилось постоянно подогревать на костре, чтобы не застыла.

Один механик макал широкую кисть в парящее ведро и наносил краску на обшивку Яка. Краска ложилась шершавой коркой, мгновенно схватываясь на ледяном перкале и фанере.

— Три давай быстрее, — сказал один из механиков.

Второй техник тут же растирал подтёки сухой ветошью, пока они не превращались в твёрдые бугры. Так исчезали последние пятна летнего камуфляжа на самолёте.

— Да я не успеваю. Застывает.

— Тащи к огню.

Процесс, конечно, изматывающий: ведра постоянно таскали к огню, а сам застывший белый слой получался неровным. Но об эстетике на войне говорить не приходится.

Через несколько минут я стоял на входе в штабную землянку.

Я с трудом отворил тяжёлую, обитую старым войлоком дверь штабной землянки и шагнул внутрь. В нос сразу ударил запах махорки и дерева.

У дальней стены стоял сколоченный из снарядных ящиков стол. Над развёрнутой картой, освещённой керосиновой лампой, склонилось и всё командование полка.

— Разрешите войти? — спросил я, обращаясь к майору Коровину.

Все обратили на меня взгляды, кроме Василия Ивановича. Он просто махнул мне.

— Андрюха, давай заходи, — хрипловато отозвался Коровин, не отрывая взгляда от карты.

Рядом с ним стоял комиссар полка и уже старший политрук Виталий Храмцов, задумчиво стряхивая пепел с папиросы в пепельницу. Перед нашим перебазированием в Белёв, Виталия Павловича повысили в звании.

Около него, сложив руки на груди, расположился заместитель командира полка майор Гаврилов. Он всё такой же хмурый и старается держаться отстранённо. Пока на место Шадрина никого так и не назначили. Так что Александр Витальевич продолжал летать на задание с первой эскадрильей.

Чуть поодаль переминался с ноги на ногу старший лейтенант Павел Ванин. Это командир третьей эскадрильи, которую нам включили в состав перед самым началом контрнаступления. Парень не молодой, особо не заметен. Кроме того что постоянно говорит, что полёты парами никем не утверждены. Только когда я ему во время одного из вылетов доказал эффективность таких полётов, он немного остыл. Но, если честно, парень ярый противник всего нового. Даже отказался от бака для умывальника, потому что он немецкий.

Я поздоровался со всеми и приготовился слушать командира. Сам же Коровин выпрямился, взял со стола карандаш и приготовился показывать на карте маршруты.

— Значит так, Александр Витальевич, с первой эскадрильей работаешь в районе Карачева. Прикрываете переброску войск туда.

— Понял, — кивнул Гаврилов, посмотрев в свой планшет.

— Паша, твои в дежурном звене. Смена лётного состава каждый час. Не заморозь их только.

— Да, командир, — кивнул Ванин.

Карандаш командира скользнул по карте в западном направлении, и он переключился на меня.

— Теперь ты, Андрей. Твои архаровцы работают с «горбатыми». У «Илов» большой залёт будет в район переправ через Десну. Идут штурмовать немецкую бронетехнику.

— Давно пора. Я про эту группу уже три дня талдычу в разведотдел, — пояснил Гаврилов.

— Ну вот теперь и до них дошло. Андрей, вот маршрут, согласованный со штурмовиками. Перелетаешь в район Хотинца на площадку. Дозаправляетесь и ждёте. Штурмовики взлетают, и вы с ними встречаетесь над железнодорожной станцией ровно в 09:00. От Хотынца берёте курс двести восемьдесят и идёте вдоль железки. Как штурмовики отработают, отходите маршрутом в районе Карачева и на посадку в Хотинце. Ждёте следующую группу «горбатых».

— Всё понятно, Василий Иванович, — кивнул я.

— Опять пойдёшь этой своей «этажеркой»? — спросил у меня Ванин.

— Да. Это эффективно.

— Но неофициально, — напрягся Паша.

Я повернулся к нему.

— Война идёт. Надо действовать нестандартно, — ответил я.

Коровин положил карандаш и взял портсигар. Пока он закуривал, Храмцов морально настроил всех на работу.

— Напоминаю, трусости в подразделении не допускать. В бою не отступать и не сдаваться. У меня всё, — закончил Виталий Павлович.

Василий Иванович кивнул, поправил на груди свою звезду Героя Советского Союза и выдохнул табачный дым.

— М-да, вдохновил. За работу, товарищи, — подытожил Коровин.

Я накинул шлемофон и вышел из землянки.

В назначенное время мы перелетели на аэродром подскока в районе посёлка Хотынец. Там нас дозаправили и мы вылетели в точку встречи с группой Ил-2.

Под крылом были видны заснеженные железнодорожные пути, а сами «горбатые» показались с опозданием на несколько минут. После встречи с ними, мы начали разворот на расчётный курс.

— 88-й, занял 2000, — доложил в эфир Артемьев, чья группа набрала нужную им высоту.

— Понял, 23-й. Повнимательнее, — предупредил я Борисовича, поскольку мы уже приближались к району непосредственно боестолкновений.

Под нами на высоте 600 метров шла целая эскадрилья из двенадцати Ил-2. В этот раз их налёт прям многочисленный. Мы же с группой прикрытия заняли 1200 метров.

Несмотря на то что от двигателя шёл жар, в кабине всё равно было холодно. Из микроскопических щелей тянуло ледяным сквозняком.

Пар изо рта оседал на плексигласе белёсой изморозью, которую приходилось постоянно стирать, чтобы не потерять обзор. Спасала только лётная куртка и меховые унты. В больших меховых крагах управлять было невозможно, так что я предпочитал в кабине на руки надевать шерстяные перчатки. В них гораздо удобнее, чувствуешь гашетки стрельбы.

В зеркале заднего вида я видел, как Вася Пупкин держал своё место в строю справа и чуть сзади. Летел он даже чуть выше, чтобы иметь лучший обзор.

Внизу была видна чёрная нить железной дороги, ведущей на Брянск. На белом, нетронутом снегу отчётливо просматривались колонны танков и грузовиков нашей 10 армии, а по сторонам двигались сплошные тёмные ленты кавалерии и пехоты.

Для меня было вообще в новинку видеть вживую, как использовалась кавалерия совместно с танками. Но, как мобильная пехота, кавалерия себя оправдывала.

С нашей высоты подобная картина продвижения наших войск вызывала трепет. Ощущение, что «гигантский каток» Советской Армии неумолимо катился вперёд.

Штурмовики внизу ползли со своей крейсерской скоростью около двухсот восьмидесяти километров в час. Нам же держать столь малую скорость было невыгодно.

Поэтому моё звено держало скорость четыреста, выполняя над «горбатыми» широкую непрерывную змейку. Мы пересекали курс Илов туда-обратно, продолжая выполнять в небе гигантские зигзаги. Вася Пупкин синхронно повторял мои манёвры, надёжно удерживаясь на внешнем радиусе, а вторая пара Рустамова и Мусаева выполняла такие же манёвры немного позади.

— 88-й, ответь Скобе-12, — запросил меня командир штурмовиков.

Себя он обычно обозначал позывным аэродрома базирования и добавлял к нему свой числовой позывной.

— Ответил.

— Пять минут до выхода на боевой. Мы перестраиваемся, — доложил он.

— Понял.

Пейзаж внизу начал резко меняться. Ослепительная белизна снега была теперь покрыта грязными пятнами. Появились чёрные следы от артиллерийских воронок. Вдалеке были видны дымы горящих строений.

А ещё дальше показалась и сама Десна. Река извивалась тёмной змеёй среди заснеженных берегов. И над всем районом переправ висела густая шапка сизого и чёрного дыма.

— Берег, Берег, ответь 12-му, — начал командир штурмовиков запрашивать в эфир авиационного наводчика.

После моей недолгой командировки к десантникам, теперь нахождение в окопах передового авианаводчика стало обязательным правилом. Эффективность применения штурмовиков, как мне говорили, возросла. Как минимум удары по своим войскам практически прекратились.

Я непрерывно крутил головой, осматривая ослепительно-синее зимнее небо. Главная угроза от немцев всегда приходила сверху, со стороны солнца. В слепящих лучах в любую секунду могли блеснуть силуэты Мессершмиттов.

С высоты земля выглядела как ожившая тактическая карта. У переправ кипел ожесточённый бой. Отчётливо были видны позиции наших передовых частей, которые закрепились полукругом на другом берегу Десны.

Видно, как на них выдвигаются части немецкой пехоты и тёмные коробочки танков, пытающиеся сбросить десант в реку. Внизу непрерывно вспыхивали десятки крошечных разрывов от попаданий артиллерии и миномётов.

Илы начали плавное снижение, перестраиваясь в боевой порядок для атаки немецких танковых колонн, стягивающихся к переправе.

— Группой прошли ориентир 17. Выход на боевой через… — продолжал радиообмен с авианаводчиком командир штурмовиков, но тут же его голос потонул в помехах.

— Сверху атакуют! — прорвался громкий голос Артемьева.

Я бросил очередной взгляд вверх. Яркое солнце ослепило глаза сквозь плексиглас, но я успел заметить короткий серебристый проблеск.

На нас надвигались четыре стремительно растущие чёрные точки. «Мессершмитты» падали отвесно, целясь прямо в наш ярус.

— Внимание, на нас падают, — произнёс я.

— Понял, видим. Нас отсекли, — хрипел в эфир Артемьев.

Вижу, как с высоты начинает сваливаться одна пара ЛаГГов, переводя самолёты в отвесное пике наперерез немцам.

В этот момент небо мгновенно прошили пунктиры дымных трасс. Один из немецких лётчиков резко сманеврировал и ушёл в сторону.

Но три самолёта ещё приближаются.

Я посмотрел вниз, чтобы не потерять из виду «горбатых». Пространство над полем боя начало заволакивать чёрным дымом от горящей техники.

В это же время эта завеса неожиданно разрывается. Оттуда, почти с самой земли, начали набирать высоту ещё два мессера.

Немецкие самолёты пошли вверх и теперь могли беспрепятственно ударить по штурмовикам.

— 37-й, пошли вниз, — скомандовал я и отклонил ручку управления от себя и влево, устремляясь наперехват паре мессеров.

На мгновение меня подбросило вверх. Привязные ремни жёстко впились в плечи.

— Я 22-й, вижу слева худых, атакую, — произнёс в эфир Вагиф.

Видимо и с другой стороны теперь атакуют мессеры. Нам может не хватить самолётов, чтобы отбиться. Ведь ещё пикируют сверху.

В эфире продолжался плотный радиообмен, в который поочерёдно вклинивались то мы, то «горбатые», то авианаводчик.

— Выход на боевой…

— Дай залп, 23-й, — прохрипел в эфир Хачатрян.

— Уже вышли. Курс 270°.

— А они не отворачивают, — кричал Булкин.

— Всё. Отвернули! — громко сказал Артемьев.

У меня в прицеле стремительно начал увеличиваться белый мессер, уже заходящий в хвост ведущему Илу.

Я поймал «худого» в перекрестие. Пальцы уже готовы нажать на гашетки. Но краем глаза я вновь увидел надвигающуюся серую точку.

— Справа-справа! На перехват идёт, — крикнул Вася в эфир совсем не своим голосом.

Справа, вынырнув из-за рваного облака дыма, прямо на меня, нёсся третий, желтоносый «мессершмитт».

Если я сейчас дёрну ручку и отверну, подставлю ему мой ЛаГГ под удар, и он распилит меня пополам. А если чудом проскочит, то добьёт спасённый мной штурмовик. До столкновения остаются жалкие мгновения.

Глава 2

Жёлтый нос мессера был совсем рядом. Вот-вот его мотор-пушка начнёт стрелять, и он как раз попадёт в меня.

Взгляд я продолжал удерживать на мессере, который всё ещё был у меня на прицеле. Они уже вышли на дистанцию открытия огня.

— 88-й, справа-справа! — крикнул Вася.

Тут либо смерть, либо выполнить задачу — закрыть штурмовики. По мне так правильнее второе.

Я нажал на гашетки. ЛаГГ содрогнулся от мощной отдачи, кабина мгновенно наполнилась пороховой гарью, от которой запершило в горле.

Только я пустил залп, как сразу отклонил до упора левую педаль. Самолёт с силой швырнуло вбок, а меня самого к левому борту кабины.

И в эту же секунду пространство за бортом начали разрывать снаряды немецкой пушки.

— Прикрываю! — услышал я голос Василия в наушниках.

Справа от меня ведомый открыл огонь в направлении желтоносого, пытавшегося накрыть меня сбоку.

Трассы снарядов пронеслись настолько близко, что мне показалось, будто я слышу шипение сквозь гул мотора.

Два мессера, которые шли на перехват штурмовиков, отвалили в разные стороны. Краем глаза я увидел вспышку из-под капота немецкого истребителя, по которому отрывал огонь. Оттуда вырвался густой чёрный шлейф, а сам Bf-109 начал валиться на левое крыло и пошёл к земле. Второй мессер ушёл в правую сторону, так и не успев атаковать штурмовик.

Третий Bf-109, атаковавший справа, начал уходить вверх, но был всё равно достаточно близко. Мессер пронёсся прямо над фонарём, заслонив на мгновение слепящее солнце. Моя кабина содрогнулась от оглушительного рёва вражеского мотора.

Тело напряглось оттого, что вражеский самолёт прямо надо мной.

Я выровнял свой ЛаГГ и вновь начал его разворачивать на Илы. Дыхание стало прерывистым, а желудок подкатил к горлу. Под плотным свитером спина мгновенно стала мокрой от пота, несмотря на лютый мороз.

Пролетевший надо мной мессер стал выполнять боевой разворот. И теперь уже у меня было более выгодное положение.

Бросив взгляд на немца, я смог быстро рассмотреть его раскрашенный фюзеляж. Особенно две «стрелки» рядом с фашистским крестом и волнистую линию.

Я тут же потянул ручку управления на себя, чтобы успеть накрыть уходящего на разворот «эксперта». Желтоносый рвался в зенит солнца, закладывая боевой разворот. Перегрузка снова придавила меня к чашке сиденья.

Я взял упреждение, целясь перед капотом мессера, и нажал на гашетки.

Залп! Кабина содрогнулась от плотной отдачи. Огненные трассы устремились наперерез врагу. И в этот момент…

— Сука! — вырвалось у меня.

Немецкий лётчик среагировал молниеносно. Заметив, что я его атакую, он резко «сломал» весь свой боевой разворот. Вместо него он перевернулся. Следом мессер стремительно провалился в отвесное пикирование, уходя из-под моего огня и выполнив тем самым классический переворот.

Дыхание опять сбилось, а во рту появился горький привкус пороховой гари.

Я выровнял самолёт, а в зеркале заметил, как начал падать на уходящий мессер мой ведомый. Вася Пупкин стремительно вышел вперёд, поддаваясь азарту, чтобы достать уходящего немца.

— 37-й, не ведись. Вернись в строй! — громко сказал я, начиная делать вираж влево рядом с районом работы Илов.

ЛаГГ Василия задрал слегка нос и начал пристраиваться ко мне.

— Справа на месте, — доложил Василий, когда он вышел на установленный интервал и дистанцию от меня.

Вновь мы начали выполнять широкую змейку над штурмовиками. Внизу «горбатые» начали выходить на боевой курс.

— Отвалили в сторону, — услышал я голос Арарата.

Через минуту мессеры все отошли, не желая лезть под свои зенитки. А наши штурмовики начали работать.

Из-под их плоскостей срывались эрэсы РС-82, атакуя немецкие танки у переправы. Внизу всё чаще поднимались клубы дыма, и вспыхивал огонь.

Прошло ещё некоторое время, и ведущий группы «горбатых» начал крайний заход на цель.

— «Маленькие», заканчиваем. Выходим на обратный, — предупредил меня командир штурмовиков.

— Понял. Встречаем.

Спустя несколько секунд в наушниках сквозь треск вновь прорвался хриплый голос командира «горбатых».

— Я 12-й. Работу закончили. Всем сбор!

— 12-й, я — Берег, вам отход по обратному. Цели поражены, — услышал я голос авианаводчика, которому было говорить совсем нелегко.

На заднем фоне у него всё взрывалось и было понятно, что он буквально кричит в микрофон.

— Берег, вам спасибо за работу, — поблагодарил командир «горбатых».

Под нами в этот момент штурмовики начали выполнять поочерёдно вираж, отворачивая на Карачев. Вслед им потянулись несколько линий трассеров от немецких зениток.

Теперь настала очередь немецких истребителей.

Вновь и вновь мы продолжали сковывать боем оставшиеся мессеры и пресекать попытки прорваться к нашим подопечным. Немцы не переставали атаковать своим излюбленным способом, пикируя с большой высоты и уходя на вертикаль.

Когда атаки прекратились, я решил проверить наших лётчиков. Пара Ваги и Шамы держалась позади строя штурмовиков и продолжала лететь с нами, выполняя змейки.

— 23-й, 88-му. Как обстановка? — запросил я у Артемьева.

Подняв голову вверх, я увидел над нами лишь две белые точки наших истребителей. Только они были на большом расстоянии друг от друга.

Присмотревшись, я не увидел вторую пару. Ещё где-то двое должны быть.

— 23-й, ответь 88-му, — чётче повторил я.

— 88-й… отстрелялись. Сильно зажали, но выкрутились, — ответил Сергей Борисович, сильно запыхавшись.

— 25-й, 88-му, — запросил я Арарата.

С ним в паре как раз летел Петя Кожин, за которого всегда волнительно. Он ведь самый молодой в эскадрилье.

— Ара, на связь, — повторно запросил я Хачатряна.

Запросив ещё дважды, я посмотрел и на землю. Вдруг они… нет, пока о плохом не будем думать.

— 88-й… я 29-й. Идём позади группы. У 25-го что-то со связью, — взял Петя Кожин радиообмен на себя.

Я ещё раз задрал голову и увидел две точки, приближающиеся со стороны солнца. Так же, как и первая пара, они ещё были на большом интервале друг от друга.

— Понял, 29-й. Следи за ним.

— Принято, — громко ответил Кожин.

Через пять минут мы прошли траверз Карачева. Линия боестолкновения осталась позади.

Адреналин после боя начал спадать. Теперь ледяной сквозняк в кабине вновь пробирал до костей, заставляя меня сильно поёжиться от холода.

Я бросил взгляд на левую плоскость, а затем и на правую. На неровной белой краске чёрных дыр от немецких снарядов не было.

Посмотрел на приборы, и там всё было в норме. Стрелка указателя температуры воды стояла на отметке в девяносто градусов, а температура масла — восемьдесят пять, давление держалось в норме.

Гул двигателя звучал монотонно и ровно, без каких-либо перебоев.

Как и вся авиация сегодня. Повернув голову влево, я увидел большую группу наших самолётов, следующих к линии фронта.

— 23-й, внимательнее. Группа «пешек», — предупредил я Артемьева, который летел примерно на одной высоте со следующими навстречу бомбардировщикам.

Километрах в трёх левее и чуть выше, отчётливо выделяясь на фоне неба, шла большая группа двухмоторных Пе-2. В такой ясный день я мог без труда разглядеть их характерные силуэты с разнесённым двухкилевым оперением.

— Ви… вижу. Расходимся левыми бортами, — произнёс Сергей Борисович.

Чуть в стороне от нас на фоне ослепительно-белого снега, летела ещё одна группа штурмовиков. Их прикрывала восьмёрка истребителей Як-1.

— Большое сегодня движение, — услышал я в эфире хриплый голос командира штурмовиков.

— Регулировщика не хватает, — ответил я, невольно улыбнувшись.

Через минуту показалась и железнодорожная станция Хотинец. Группе Ил-2 пора было отворачивать на свой аэродром.

— Внимание, группе 12-го отворот влево. Курсом на «Скобу», — произнёс в эфир командир штурмовиков, называя позывной своего аэродрома.

Я посмотрел вниз. Ил-2 начали отворачивать на другой курс, уходя на свой аэродром, выстраиваясь плотным клином. Ни у одной машины не было видно ни тянущегося белого шлейфа, ни чёрного дыма. Все двенадцать самолётов уверенно держали строй, возвращаясь на аэродром без потерь.

В наушниках снова раздался треск и сквозь эфирные помехи пробился усталый голос командира «горбатых».

— 88-й, я 12-й. «Маленьким», спасибо за сопровождение. До встречи!

— Сочтёмся, 12-й. Мягкой посадки.

После посадки в Хотинце, мы начали быстро заруливать к местам стоянок. После остановки я щёлкнул тумблером магнето, обрубая зажигание. Винт вздрогнул, сделал несколько вялых оборотов и замер.

И сразу же в кабине воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего на морозе металла патрубков.

С усилием я толкнул назад примёрзший фонарь, отстегнулся и начал вылезать из кабины. Аккуратно наступил на скользкую усиленную часть крыла и скатился вниз. Под подошвой унт громко хрустнул снег, а ноги начали отходить от напряжения, встретившись с твёрдой поверхностью.

За спиной моторист и один из механиков сразу набросили брезентовые чехлы на носовую часть самолёта, чтобы сохранить тепло. Я помог ребятам затолкать под деревья самолёт и осмотрелся по сторонам.

К самолётам техники начали тянуть печки, чтобы прогревать двигатели. Следом тащили на санях бочки с бензином и ящики со снарядами и патронами. Сюда от нашего 126-го полка была отправлена передовая команда техсостава, чтобы готовить самолёты для повторного вылета и дозаправлять. Местный батальон аэродромного обслуживания не имел такого количества личного состава, да и вообще был равен примерно роте. Так что большую часть работы делали именно наши специалисты.

Один из них как раз закончил устанавливать печку под носовой частью моего самолёта и поспешил ко мне. Это был механик звена в моей эскадрилье Рубен Давидович Назарян. Вид у этого старшины был по-настоящему босяцкий, но крайне колоритный. Телогрейка была хоть и вся измазана, но зато подшита по фигуре. На голове криво сидела ушанка. Одно ухо шапки торчало вверх, как антенна, а другое болталось у небритой щеки. В зубах дымилась смятая папироса, которую он перед докладом мне передал кому-то из механиков.

Подойдя ко мне, «босяк» отряхнулся и поправил шапку на голове.

— Товарищ старший лейтенант…

— Брось ты это, Давидыч. Как будто не виделись сегодня, — сказал я, поправляя воротник куртки.

Назарян расплылся в широченной улыбке, сверкнув железным зубом, и крепко сжал мою руку. Затем он по-хозяйски окинул взглядом капот и крылья.

Я направился в сторону землянки, где был телефон для связи с начальством, а Назарян пошёл за мной.

— Товарищ командир, как вам «ласточка»? Как свою сестру Нарине вам её на выданье отдавал…

— Рубик, не перегибай. Самолёт готовил Акимыч в Белёве. Ты же здесь его только дозаправить успел.

— Зато как дозаправил. Все обзавидовались.

— Согласен. Главное, что быстро. Так вот, планку не опускай. Готовь к повтору. И там у твоего брата «по-разному», со связью что-то. Разберитесь, — подтолкнул я.

— Дорогой товарищ командир, всё сделаем. Тем более, если у брата проблемы, я по-братски помощь брату должен оказать. Ведь это же братское, а оно…

— Давидыч, я всё понял. Дело делаем, — сказал я и подтолкнул Рубена к самолётам.

Я сделал ещё несколько шагов и был «перехвачен» Артемьевыми. Сергей Борисович был хмурый.

— Что такое? — спросил я.

— Опять этот «матёрый». Как он проскочил, не понимаю. Вроде бы всех отбили, а он в этот раз снизу пошёл. Да ещё и перед собой пару пустил.

Артемьев всё верно заметил. «Эксперт», который уже больше месяца показывается нам на глаза, с каждым разом всё ближе и ближе подбирается, чтобы сбить кого-то в моей эскадрилье.

После того как он расстрелял в воздухе комэска первой капитана Ростика Шадрина, ему удалось сбить ещё несколько самолётов на наших глазах. В том числе и два ЛаГГа в третьей эскадрилье Ванина.

— Хитрит. Если раньше в паре работал с кем-то, то после того как ты его ведомого сбил, он один летает.

Борисович кивнул, вспоминая, как в одном из боёв ему и Булкину почти удалось достать этого «эксперта». Но весь удар взял на себя его ведомый.

Видимо, этот командир группы перешёл на «свободную охоту».

— Что будем делать? — спросил Артемьев.

Я остановился и повернулся к Борисовичу. В это время со стоянки доносились громкие голоса Давидовича, который заправлял самолёт из бочки.

— Кушай, кушай, дорогая! Сил набирайся, — приговаривал Назарян, как будто перед ним и правда живой человек.

Механик, который качал ему бензин с помощью альвейера, наваливался всем телом на рычаг, чтобы сдвинуть его с места. На морозе внутри этого насоса дубели уплотнители и смазка. Отсюда и такие усилия.

— Командир, так что? — вновь спросил Артемьев.

— Задачи выполнять. Попадётся он нам ещё. Вот увидишь, — сказал я и мы пошли дальше к землянке.

— Откуда такая уверенность? — уточнил Борисович.

— Спортивный интерес. Все эти «эксперты» — азартные ребята. Они же считают себя баронами, князьями и вообще круче яиц «в крутую». А тут мы, простые советские сталинские соколы, которые им поперёк горла. Им порой всё равно на выполнение задачи. Им важен только личный счёт.

— Спортивный интерес, говоришь? То есть, будет целенаправленно исподтишка бить, верно? — задал вопрос Артемьев, смахивая изморось с воротника куртки.

— Да. В самый уязвимый момент. Чтобы легче было ударить и свалить.

У самой землянки меня уже ждали остальные лётчики, которые доложили о выполнении полёта. Времени на разбор не было, так что я всех загнал в землянку, чтобы хоть несколько минут ребята погрелись.

После слепящего снега глазам понадобилось пару секунд, чтобы привыкнуть к полумраку землянки. Свет здесь давали три керосиновые лампы и багровый отсвет раскалённой буржуйки.

В нос ударил запах сохнущих валенок, махорки и мяты. В центре за дощатым столом сидел командир батальона аэродромного обслуживания в звании интенданта 3-го ранга.

— Андрей Николаевич, вам как всегда? — оторвался он от бумаг и улыбнулся мне.

— Думаю, никто не откажется, — ответил я.

Местный комбат был уже весьма солидного возраста, но обстоятельный хозяйственник. Он сразу же распорядился, чтобы нам принесли чай.

— Сегодня чай с мятой? — спросил я.

— Да. У местных взял. Хватит нам на всю зиму вас поить, — ответил интендант.

Пока ребята стягивали промёрзшие краги и сгрудились буржуйки, я прошёл в дальний угол.

Там, отгороженный плащ-палаткой, сидел радист.

— Товарищ старший лейтенант… — подскочил этот совсем молоденький сержант в сдвинутой на затылок ушанке, но я показал ему сесть.

— Что там? Есть что для нас? — спросил я.

— Пока нет. С Белева была только информация, чтобы вы продолжали работать по утверждённому плану.

— Хорошо. Передай на «Скобу», что к вылету идёт подготовка.

— Понял, — ответил сержант и начал отбивать ключом информацию азбукой Морзе.

Именно это я и Коровин пробивали в последние недели, особенно перед началом наступления. Зачем проходить огромный круг согласования по всем штабам, чтобы вылететь на прикрытие штурмовиков? Тем более что идёт продвижение наших войск, а значит, нужна скорость передачи информации.

Поэтому с помощью здравого смысла и нескольких часов выслушивания от командующего ВВС «тёплых слов», нам позволили работать по плану действий и не получать разрешения через долгий путь прохождения команды.

Нам просто дали частоту, и мы по ней связываемся со штурмовым полком. Естественно, не открытым текстом, а с помощью переговорной таблицы. Такая есть у нас, и у «горбатых» в штабе.

Сержант мгновенно «отстучал» на ключе сообщение морзянкой.

Я ещё не успел и глотка чая сделать, как радист доложил, что штурмовики информацию приняли и передали, что тоже ведут подготовку.

Самолёты были готовы через полчаса, и эту информацию передали нашим коллегам. Я же слегка задремал, и меня разбудил связист, передавая короткое сообщение от «горбатых».

— Товарищ старший лейтенант, вот сообщение: «Режим 1. Точка 3.».

— Понял. По самолётам, — скомандовал я, и все лётчики из землянки потянулись к выходу.

Это сообщение означало, что лётчики штурмовиков пошли к самолётам на вылет. А «точка 3» означала условное обозначение точки встречи с их группой. В этом случае это была небольшая деревня в 12 километрах от Хотинца. Большей информации нам и не надо.

Штурмовики свой маршрут знают, а мы их просто сопровождаем по ходу наступления нашей 10 армии.

Так у нас и прошёл очередной день на фронте. В течение дня было выполнено ещё четыре подобных вылета, так что к вечеру сил уже не было что-либо делать, кроме как свалиться на кровать и выспаться.

После перелёта обратно в Белёв, я пришёл к Василию Ивановичу с докладом о состоянии дел. Естественно в руках я уже держал написанные рапорта от моих ребят о сегодняшних сбитых самолётах. Коровин внимательно выслушал меня, затем пригласил и некоторых моих лётчиков, для уточнения.

Нормальная практика, когда нужно было получить всю информацию. Раз уж за сбитые самолёты платят деньги и дают высокие награды, всё должно быть доказано.

— Так, ну мне всё ясно. Какой уже по счёту сбитый, Андрюха? — спросил у меня Коровин, убирая в папку рапорта и с улыбкой посмотрев на меня.

— Должен быть 14-й, — ответил я.

Присоединившийся к нашему разговору военный комиссар полка Храмцов помотал головой, не соглашаясь со мной.

— Не спеши, Андрей. Пока что только 12 у тебя было. Мы ещё по твоему предыдущему не получили подтверждение.

— Ой, не буквоедствуй, Палыч. Это в командовании тупят и долго подтверждают. Сколько ты уже представлений на награды и звания отправил? Месяц уже мурыжат, — возмутился Коровин, закуривая папиросу.

— Я уже по своей линии доложил куда надо, Иваныч. Обещали «подтолкнуть». Момент ведь очень важный. Мы должны ставить в пример таких, как Андрей, а они… ужас! Ну, я если надо, и в ГлавПУР дозвонюсь.

Василий Иванович кивнул и вдруг напрягся. В рупоре, который висел под потолком землянки, раздался щелчок. Все прекрасно знали, что настало время для прослушивания вечерней сводки Левитана.

— От Советского Информбюро. В течение 30 ноября наши войска вели ожесточённые бои с противником на всех фронтах. Войска Южного фронта, перейдя в решительное наступление, 29 ноября, после упорных уличных боёв полностью очистили от немецко-фашистских захватчиков город Ростов-на-Дону. Танковая группировка противника разбита и в беспорядке отступает, оставляя на поле боя сотни подбитых машин.

Это хорошие новости, что и на других фронтах есть успехи. Хотя, именно в эти дни было наступление под Ростовом в реальной истории.

— На Брянском фронте наши войска продолжают развивать мощное контрнаступление. Бойцы 10-й армии под командованием генерал-лейтенанта Голикова прорвали оборону противника и вышли в его глубокий тыл. Передовые части Брянского фронта перерезали Варшавское шоссе в районе Рославля, лишив врага главных коммуникаций. Немецкая танковая группа отрезана от своих баз. За последние дни нашими войсками заняты город Карачев и ещё свыше 50 других населённых пунктов. На Западном направлении, на подступах к Москве, наши части отбивают атаки немецких дивизий, нанося им колоссальные потери. Вражеское наступление на столицу нашей Родины захлебнулось окончательно. На Ленинградском фронте, в районе Тихвина, продолжаются упорные наступательные бои. Наши части теснят противника к реке Волхов…

Длинное сообщение Левитана все слушали молча. Только Храмцов аккуратно ступал по деревянному полу, стараясь не скрипеть.

— 29 ноября в воздушных боях и на аэродромах уничтожено более 40 самолётов противника. А на счету лётчиков на Брянском фронте только за последние две недели более 50 сбитых вражеских машин…

Коровин выпятил грудь, показывая насколько он горд. Когда Левитан закончил, Храмцов убавил звук и подошёл к столу.

— Бьём врага, Андрюша. И на земле, и в воздухе, но пока рано говорить о победе. Надо ещё этого врага прогнать.

— Согласен с вами.

— Но мы на верном пути, — улыбнулся Храмцов.

В этот момент зазвонил телефон у Коровина. Да так громко, что он сам поёжился на стуле. Как будто он почувствовал, кто звонит.

— Слушаю, Коровин. Да, товарищ командующий. Он у меня. Есть… есть, товарищ командующий. Доброй ночи!

Василий Иванович повесил трубку и упёрся кулаками в стол.

— По тебе звонили, Андрюша. Приедут завтра за тобой во второй половине дня.

Храмцов напрягся и подошёл ближе к столу.

— Причина? — спросил я.

— Особисты? — задал вопрос Виталий Павлович.

Коровин выдохнул и широко улыбнулся.

Глава 3

Тишина в землянке повисла такая, что было слышно, как в буржуйке трещат дрова и воет ветер за дверью. Василий Иванович продолжал улыбаться и со всей силой давить на стол. Настолько сильно, что карта под его кулаками начала сминаться.

Военный комиссар полка Храмцов и вовсе зацокал языком, будто бы за мной и правда выехали представители Особого Отдела НКВД.

— Василий Иванович, ну не томи уже. Кто едет за Андреем? — тихо сказал Виталий Павлович, поправляя на груди гимнастёрки свой орден Красной Звезды и доставая следом портсигар.

Коровин же смотрел на меня исподлобья с какой-то уж слишком напускной строгостью. Ну слишком довольно улыбался мой командир полка, чтобы речь шла о чём-то плохом. Да и ничего я не совершал.

— Ну что, Михайлов, довыделывался? — протянул Василий Иванович, сдвинув густые брови.

Я надул щёки и помотал головой. Храмцов в это время медленно достал папиросу и дунул в неё. Пока Коровин сверлил меня взглядом, Виталий Павлович закусил её в зубах и посмотрел на командира, а потом и на меня.

Ну видно же, что только прикидывается. Военный комиссар полка и не понимает, о чём речь идёт.

— Чего машешь головой⁈ Отвечать, товарищ старший лейтенант. Довыделывался? — вновь громко пробасил Коровин.

— Нет, Василий Иванович, — спокойно ответил я.

— Ты погляди на него, Палыч! — воскликнул Коровин и всплеснул руками, отлепляясь от карты на столе.

Он обошёл стол и направился ко мне.

— Я его, можно сказать, как сына родного растил. Матчасть беречь учил, уму-разуму наставлял. А он что, едрить твой корень? А он вон до чего долетался! Вот что с ним делать, Виталий Павлович?

Я выдохнул, и сам слегка улыбнулся. Надо было всё это заканчивать. Как сказал бы Станиславский: «не верю».

— Василий Иванович, не переигрывайте, — сказал я.

В этот момент Храмцов не выдержал и засмеялся. Похоже, что он тоже решил не выдавать свою осведомлённость.

— Что, актёр не получится из меня? — спросил Коровин.

— Думаю, пока вам стоит кинокарьеру поставить на паузу. В театральный поступить хотя бы после войны, — сказал я.

Василий Иванович посмеялся и подошёл ко мне вплотную. Сделав паузу, он схватил меня за плечи и вдруг расплылся в такой широкой улыбке, что его суровое лицо мгновенно преобразилось.

— Поздравляю! Герой ты, Андрюха! Указ Президиума Верховного Совета СССР подписан. Старший лейтенант Андрей Николаевич Михайлов удостоен звания Героя. Так что, готовь дырочку на кителе, Николаич. Место осталось там ещё? — приобнял меня Коровин.

Ох, у меня сейчас ощущение дежавю! Где-то я уже подобную фразу слышал. Практически один в один.

— Знаешь, а я рад за тебя, Андрей. Заслужил. Командир эскадрильи истребительного полка, два Ордена и медаль, отличник! Да с твоими заслугами, должен был давно Звезду получить. Тебе ещё надо было давать, когда Мельдерса сбил и сведения Рокоссовскому привёз…

Как же точно всё повторяется! Прям почти слово в слово, как и в моей прошлой жизни. Ощущение, что все командиры говорят в одном и том же стиле.

— Завтра за тобой транспорт пришлют. Поедешь в расположение штаба фронта. Командующий будет Золотую Звезду на грудь вешать.

Новость замечательная! Я поймал себя на том, что тоже теперь широко улыбаюсь. Конечно, получить высшую награду страны будет величайшей честью.

В прошлой жизни ведь всё было точно так же. И Указ был Верховного Главнокомандующего, и довели до меня его практически так же, как и Коровин. А потом… лучше уже и не вспоминать, что было потом.

Храмцов счастливо рассмеялся, шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Заслужил, Андрей. От всей души поздравляю.

— Спасибо, Виталий Павлович.

— Во-во! Заслужил он! — продолжал бушевать счастливый Коровин, радостно тряся меня за плечи, а потом крепко обнял меня.

Да сил в нашем командире полка весьма много. Я прям почувствовал, как он из меня весь воздух пытается выдавить.

— Так, ну ладно. Поздравляю, ещё раз! Ну всё, догнал ты меня по наградам, — улыбнулся Василий Иванович, показывая на свою грудь.

У него был большой комплект наград. Помимо звезды Героя и ордена Ленина, были ещё ордена Красного Знамени и Красной Звёзды. Да и на все его награды места на левой стороне груди не хватало.

— Я старался.

Коровин хлопнул меня по плечу и пошёл на своё место. Ко мне же вновь приблизился Храмцов, показывая на пустоту с левой стороны груди.

— А почему ты награды не носишь, Андрей? Стесняешься? — спросил Храмцов.

— Нет. Вдруг в полёте отпадёт и куда-нибудь закатится. Что-то заклинить может, — ответил я военному комиссару полка.

— Ты — пример для подчинённых. Они должны видеть, что у них командир о-го-го! И пойдут за тобой.

— Они и так за ним пойдут. Он их командир, — добавил Коровин.

Я присел за стол и командир полка мне рассказал, что к награждению нужно будет и форму подготовить, и выглядеть соответственно. Как будто я сейчас заросший и неопрятный.

— Форму ему надо дать новую. Награды повесит. Чтоб перед командующим фронтом не было неудобно. Вроде сказали, что может ещё кто-то прибыть для вручения.

Судя по всему, мероприятие будет большое. Оно и понятно, раз армия продвигается, враг отступает, а награждать людей надо. Это уже момент поддержки морального духа армии, которой нужны примеры. А уж воспитание на собственном примере — самый действенный способ.

Коровин и Храмцов отпустили меня, и я ушёл в свою землянку.

Наутро вновь была запланирована череда боевых вылетов. Вчера я предупредил ребят, что уеду на день в расположение штаба фронта и за себя оставляю Сергея Борисовича Артемьева. Естественно, что причину убытия я не скрывал. Когда рассказал ребятам, что меня собираются наградить, сон у всех как рукой сняло.

На столе в нашей землянке сразу появились консервы и нашлись сухари, а оставшиеся «наркомовские» граммы были применены по назначению.

Выйдя на улицу с первыми лучами солнца, я вновь ощутил лютый мороз, который пробирал до костей. Над лётным полем в это время висела стылая белёсая дымка, а каждое слово тут же превращалось в густое облачко пара.

Я шагал к штабной землянке по узкой, натоптанной в глубоком снегу тропинке. Следом торопливо семенил Вася Пупкин, то и дело забегая вперёд, чтобы заглянуть мне в лицо. Он дышал часто, пуская изо рта целые паровозные клубы.

— Командир, ну скажите честно, за что Героя дают? — не унимался мой ведомый, заглядывая в глаза с щенячьим восторгом.

— За любовь к Родине дают. Успокойся, Вася, — усмехнулся я, поглубже пряча подбородок в воротник куртки.

— Ну всё равно. Высшая награда! И прям сам командующий будет вручать? Или кто-то другой?

— Разницы никакой. Вручать будут те, кому это положено делать, — ответил я.

Позади нас раздался громкий шмыгающий звук, а затем кто-то смачно высморкался. Это нас догонял Шамиль Мусаев, который кутался в меховую куртку.

— Гордимся мы, командир. Честное слово. А ты Васо, Андрею Николаевичу не мешай. Пойдём пока проведаем Зинаиду Ивановну. Разрешите, товарищ командир, — сказал Шама.

— Андрей Николаевич, я просто так. Спрашиваю…

— Всё нормально. Бегите на медосмотр. У нас до вылета 45 минут осталось, — ответил я.

Шамиль потянул за собой Васю и направился в сторону землянки, где проводился медосмотр.

Если на улице была тишь да гладь, то в землянке у Коровина всё было иначе. Из командного состава пока здесь были только Храмцов и командир полка собственной персоной. И вот между ними возник очередной спор.

— Василий Иванович, вы сейчас не правы…

— Палыч, ты вот эту свою комсомольскую… как её… бдительность не там применяешь. Это не боевые листки писать, а заявки на использование авиации. Всё! Они утверждены наверху.

— Заявки можно поменять. Фамилии там не пишутся. Он не должен летать, я вам ещё раз говорю. У меня есть по нему распоряжение, — не унимался Виталий Павлович.

— На кого я тебе менять буду, родной ты мой⁈ Всё разобрали ещё вчера по задачам. Лётчики готовились. Так что давай закроем тему, — махнул рукой Коровин, но Храмцов не сдавался.

Я даже не смог спросить разрешения войти. Да на меня никто и не посмотрел из этих двоих. Коровин и военный комиссар были сильно заняты решением вопроса, кто и куда полетит.

С одной стороны, зачем в распределение задач лезет Храмцов мне непонятно. Он ведь военный комиссар, а не командир. С другой стороны, Виталий Павлович не подчиняется Коровину, но несёт такую же ответственность за выполнение поставленной задачи, как и он. Выходит, что сам принцип единоначалия размыт полностью.

— Вот Михайлов пришёл. Сам у него спроси. Посмотрим, что он тебе ответит и куда скажет идти, — сказал Коровин, расстёгивая воротник гимнастёрки и отходя от стола.

Командир нагнулся над картой и показал мне маршрут штурмовиков. Схема выполнения задачи была прежняя, переговорная таблица доведена до связиста на площадке Хотынец и до «горбатых».

— Всё ясно? — спросил у меня Коровин.

Я кивнул и спросил разрешения идти. Но не тут-то было. Храмцов был непреклонен.

— Василий Иванович, есть указание — никуда не пускать его. Остаётся на базе, — произнёс Храмцов и посмотрел на меня. — Всё, Андрей Николаевич. Ждите, когда за вами приедут. У вас приказ…

Какую-то ерунду городит Храмцов. Наверняка меня не хочет пускать, чтобы не подвергать мою жизнь опасности.

— Где приказ? Какой приказ? Сидеть в тылу у него приказ? — возмутился Коровин.

— И правда, Виталий Павлович, почему я должен отсиживаться? Задачу на прикрытие штурмовиков мы вчера отработали. Моя эскадрилья к ней готовилась. Без меня они полететь не могут.

— Могут. С ними может и майор Гаврилов полететь. Вот его и назначьте на выполнение этой задачи, — повернулся Храмцов к Коровину, но Василий Иванович такого стерпеть не мог.

Указывать ему что делать, могли только вышестоящие начальники. Комиссара полка он к ним не относил.

— В этом полку командую я, понятно⁈ — прикрикнул Коровин.

Храмцов выпрямился, сжал губы и упёрся в стол.

— А он — будущий Герой Советского Союза. Указ подписан! — воскликнул Виталий Иванович.

Тут уже и я вновь встрял в разговор.

— Короче, Палыч, я всё равно полечу. Командиру менять меня не на кого. Задача поставлена всей эскадрилье. А что касается звания Героя… так мне что, вообще уже не летать⁈ Чем я отличаюсь от остальных?

— Тем, что тебе Героя Советского Союза будут сегодня вручать. У меня указание обеспечить явку. Чтоб опрятный был, красивый. За тобой приехать могут в любой момент. Чего тебе непонятно?

Я выдохнул и глянул на Коровина. Приказ на выполнение боевой задачи он мне не отменял. Прятаться за спинами ребят я не буду. Если у ГлавПУРа какие-то виды на меня, то полдня роли не сыграют.

— Я не слышу ответа, старший лейтенант Михайлов⁈ — грозно спросил Храмцов.

— Виталий Павлович, предупреждали же, что во второй половине дня. Это может быть и вечер. Мы к обеду вернёмся. Если вдруг приедут раньше, подождут чуток. У меня вылет через 37 минут, — ответил я и вышел на улицу.

Я быстро забежал в медпункт, где продолжался медосмотр. Пупкин и Булкин стояли на входе и ждали своей очереди, чтобы быть осмотренными старшим врачом полка.

— Чего так долго? — спросил я, но парни указали на стол у дальней стены.

Там сидел Шамиль прямо перед старшим военфельдшером Зиной Куйко. Сам Мусаев сидел с голым торсом и вовсю демонстрировал свою мощную волосатую грудь, выпячивая её вперёд.

Ещё и напрягал бицепсы, показывая насколько он силён. Но Зинаида на это не реагировала, а только заполняла журнал медосмотра.

Поняв, что приём с голым торсом не проходит, Шама поменял тактику. Он придвинулся ближе и попытался заглянуть ей в глаза.

— Товарищ старший военфельдшер… Зиночка, что-то меня знобит. И нос совсем заложило. Может, приложите свою прохладную ручку ко лбу? Чувствую, это у меня жар от страсти начинается.

Зинаида невозмутимо отложила карандаш и подняла на Шамиля свой фирменный ледяной взгляд.

— Нос, говорите, заложило? Жар? Симптомы крайне тревожные, старший сержант.

— Да. Смертельный озноб. Вот только после вылета смогу вылечить, если вы мне обещаете индивидуальный осмотр… за ширмой, — намекнул Шамиль.

Зина кивнула, поправила рыжую прядь волос и посмотрела на Мусаева.

— Думаю, что так мы и поступим. В народе этот ваш недуг от бурных страстей так и называется — «гусарский насморк». А по-научному — острая гонококковая инфекция.

Я улыбнулся, а остальные ребята начали с трудом сдерживать смех.

— Какой ещё… насморк⁈ Зинаида, я же образно. Про любовь, — сказал Шамиль.

Он несколько побледнел и инстинктивно плотно сдвинул колени.

— А я буквально. Лечится от этого долго и мучительно. Сейчас возьмём у вас глубокий мазок из уретры. Потом назначу ежедневные промывания каналов раствором марганцовки через толстый катетер. И будем применять ударные дозы сульфидина, чтобы печень отвалилась.

— Печень-то за что?

Шамиль судорожно сглотнул, забыв, как дышать.

— Ну, а если и после марганцовки ваш «романтический жар» не спадёт, в порядке профилактики пропишу очистительную клизму. Холодную. Чтобы наверняка охладить пыл и прочистить ваши мысли. Снимайте штаны, больной, готовьтесь к мазку.

После этого землянка содрогнулась от смеха. Слава Булкин заржал так, чуть палец не сломал, когда пытался его в нос сунуть.

— Зинаида Ивановна, вы не против ускорить процедуру медосмотра? Время вылета поджимает, — сказал я.

Как бы мы хорошо с Зиной ни общались, а в медпункте она главная.

— Конечно. Все допущены, — ответила она.

Шамиль быстро собрал вещи и начал одеваться. Когда все вышли, я подошёл к Зине.

— И как ты держишься⁈ Столько кавалеров, — улыбнулся я.

— Ага. Как маленькие зайцы. Прыгают вокруг, — сказала Зина, записав меня в журнал медосмотра.

— Мы ненадолго сегодня. По тому же плану что и вчера.

— Ясно. Береги себя, Андрюша. Тебе ещё за наградой ехать, — улыбнулась Зина.

Я поблагодарил её и вышел на улицу.

Перелёт до площадки Хотынец уже становился обыденным делом. Как обычно все самолёты эскадрильи должны были зайти с ходу и сразу срулить под деревья.

Первая группа во главе с Артемьевым уже вышла на посадочный курс, пока я своим звеном подлетал к точке. Четыре ЛаГГ-3 звена Борисовича по одному коснулись заснеженной поверхности лётного поля.

Я внимательно смотрел по сторонам, чтобы не получилось каких-то сюрпризов. Стрелка топливомера мелко дрожала, приближаясь к нулевой отметке. К этому моменту я уже завершал выход на посадочный курс площадки Хотынец, провожая взглядом самолёт Васи, который только что коснулся расчищенного лётного поля.

Я же продолжил заход. Скорость начал гасить при выходе на расчётную глиссаду снижения.

Ледяной воздух в кабине холодил мокрую от пота шею.

Высота уже двести пятьдесят метров и надо бы снижать обороты. Левой рукой потянул на себя рычаг управления двигателем, плавно вытягивая ручку управления на себя.

Стрелка указателя скорости поползла вниз.

300… 280… 270… До торца полосы оставалось совсем немного.

Я убрал левую руку с рычага управления двигателем и перенёс её к щитку управления шасси. Указательный палец лёг на тугую кнопку-крана выпуска шасси.

Сейчас выпущу колёса и… я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Сердце буквально пропустило удар. В слепящем мареве зимнего солнца стремительно увеличивалась чёрная точка. Доли секунды и она превратилась в силуэт немецкого самолёта. Ещё мгновение и лучи солнца ярко блеснули на жёлтом коке винта.

Мессер!

Мгновение, и в зеркале вырастают дымные шлейфы и огненные пунктиры.

Глава 4

Левую руку резко оторвал от кнопки-крана выпуска шасси. Я видел в зеркале огненные пунктиры, приближающиеся к моему ЛаГГу. Счёт шёл на секунды.

Ситуация критическая. Высота 250 метров, а скорость 280 км/ч. Крутить «кадушку» и попытаться сразу выйти в атакующую позицию — не самое правильное решение. К тому же и топливо у меня на исходе.

Однако, можно сделать скольжение, но и тут я потеряю самое главное — скорость. Высоты у меня изначально уже нет. Ну, почти.

Значит, только разгон и манёвр.

Рычаг управления двигателем толкул вперёд до самого упора. Мотор М-105П показалось что захлебнулся, но тут же буквально взревел.

— Сза… ди, 88-й! Сза…! — кричал в эфир Вася, но сквозь рёв двигателя и треск в эфире его слова прерывались.

Правой рукой отклонил ручку управления от себя и вправо. ЛаГГ мгновенно клюнул носом и пошёл в разгон, отворачивая самолёт с линии атаки.

Перед глазами белоснежное поле и окраина леса. Желудок подступил к горлу от резкой потери высоты.

За спиной с сухим треском мимо прошли снаряды от пушки Мессершмитта. Ещё несколько огненных трасс пронеслись высоко над прозрачным козырьком кабины.

А скорость начала расти. На указателе стрелка начала быстро идти по кругу.

320… 340… 360 км/ч.

В этот же момент слева и сверху пронёсся и немецкий истребитель, отбрасывая тень на кабину. Теперь он физически не сможет довернуть за моим нырком.

Вдогонку ему с земли начали стрелять бойцы из БАО, которые отбивались из установок М-4.

— Выводи! Командир, выводи! — слышал я в наушниках.

До верхушек заснеженных сосен оставались считаные десятки метров высоты. Я с силой сжал зубы, готовясь выводить самолёт из пикирования. Пальцы в тонких вязаных перчатках уже не ощущали холода от «баранки» ручки управления.

Я стал вытягивать самолёт, отклоняя ручку на себя. ЛаГГ слегка провалился, но продолжил набирать высоту. Перегрузка вдавила меня в чашку сиденья. Пресс и ноги я напрягал всё сильнее и сильнее. По спине потекла струйка пота.

Самолёт пронёсся над кронами деревьев. Скорость на приборе была уже 380 км/ч. Слева я видел, как выполнял боевой разворот немец. Он продолжал уходить вправо и вверх, подставляя мне фюзеляж под удар.

Я смог разглядеть множество белых засечек на киле самолёта немца и «стрелки» рядом с крестом на фюзеляже.

Хороший момент для атаки! Он однозначно думает, что я не полезу на вертикаль. Или здесь что-то…

— Ещё один! 88-й, отверни.

Прокричал в эфир кто-то из моих лётчиков, как сзади и сверху показался ещё один мессер.

Ведомый! У него преимущество в высоте и скорости. Не успел я и подумать, как он открыл огонь, чтобы прижать меня к земле.

В зеркале снова вспыхнули яркие огоньки от пушки Мессершмитта. До верхушек сосен всего пара десятков метров. Начать разворот, значит гарантировано воткнуться в землю.

Второй немецкий истребитель на хвосте. Времени на манёвр почти не осталось.

Не давая самолёту накрениться, я резко отклонил правую ногу. ЛаГГ резко развернулся, уведя нос вправо и проскальзывая вперёд.

Скорость мгновенно упала, но не критически. Слева от кабины в пустоту пронеслись трассы от пушки и пулемётов ведомого. А следом и он сам.

Вот она ошибка! Он сам как будто начал вползать в прицел, пытаясь уйти вверх.

— 88-й, взлетаю! — услышал я в эфире, а немец уже передо мной.

Он ещё не успел набрать высоту, и его брюхо с чёрными крестами на мгновение заполнило лобовое стекло. Мой ЛаГГ продолжало трясти от такого манёвра, но иного шанса атаковать не будет.

Силуэт мессера уже в перекрестии. Большими пальцами я зажал гашетки, и ЛаГГ содрогнулся от мощной отдачи. Сноп огненных трасс ударил наперерез мелькнувшему силуэту. Прямо на стыке правого крыла и фюзеляжа мессера вспыхнули яркие жёлтые вспышки от попаданий. Оттуда моментально выплеснулся густой белый шлейф пробитого радиатора.

Вслед ему вновь открыли перекрёстный огонь установки М-4.

Немец дёрнулся и ушёл в сторону линии фронта, спасаясь бегством.

— Вижу! Атакую! — услышал я в эфире Васю.

Стрельба с земли прекратилась. В этот момент справа и чуть снизу пронёсся ЛаГГ. Мой ведомый успел оторваться от полосы и точно выйти под ракурсом к подраненному немцу.

Из-под капота Васиного самолёта вырвался плотный сноп огня. Длинная очередь прошила фюзеляж Мессершмитта.

Немецкий самолёт дёрнулся. Вспышка и от правой плоскости отлетел кусок обшивки. Мессер резко клюнул носом, сваливаясь в падение.

Вася ушёл в сторону, выполняя вираж над кромкой леса.

Огненный ком, в который превратится самолёт немца, в этот момент врезался в заснеженный лес.

Оторвав взгляд от чёрного столба дыма над лесом, я инстинктивно запрокинул голову. Высоко впереди, в синеве зимнего неба, стремительно уходил на вертикаль первый мессер.

Солнечные лучи скользнули по его жёлтому коку винта и обводам фюзеляжа. Дистанция росла так быстро, что силуэт врага на глазах превращался в крошечную чёрную точку. Немец вплотную приблизился к нижней кромке облачности. Он даже не попытался развернуться или оценить обстановку внизу. Видимо, спасал себя.

Я перевёл взгляд на лётное поле, где уже готовился взлететь ещё один самолёт.

— Кто на полосе, отбой! Не взлетай, — произнёс я в эфир.

Несколько секунд спустя самолёт развернулся и скрылся под деревьями.

— 37-й, на посадку. Не растягивайся. Садимся друг за другом, — дал я команду Пупкину, который закончил выполнять вираж и начал пристраиваться ко мне.

— Понял, 88-й.

Через несколько минут я уже выключал двигатель на стоянке, а Василий вслед за мной срулил с полосы и остановился рядом с деревьями.

Винт моего ЛаГГа дёрнулся и замер. Я откинул фонарь кабины и расстегнул шлемофон, но не снял его.

Я ещё чувствовал адреналин, который отдавался пульсацией в висках, но постепенно морозный воздух меня «остужал».

А ещё от размышлений по поводу боя меня оторвал громкий голос с кавказским акцентом.

— Командир-джан! Андрей Николаич, дорогой! Я уже здесь, — кричал мне Рубен Назарян.

Он бежал по заснеженному аэродрому.

— Дорогой товарищ старший лейтенант! Вы как всегда неотразимы, — заглянул в кабину старшина Назарян, поправляя упавшее «ухо» своей шапки-ушанки.

Его смуглое лицо сейчас раскраснелось от мороза и волнения, а чёрные глаза горели.

А ещё он старался держать голову чуть назад. Видимо, думал что я не учую «запах праздника».

— Да ладно, Давидыч. Не самая лучшая встреча получилась на аэродроме, — сказал я, вылезая из кабины на крыло.

Рубен подхватил меня под локоть, помогая спрыгнуть на утоптанный снег.

— Ай, что ты в небе командир делал! Я смотрел на тебя, и у меня чуть сердце не остановилось. Думал всё, налетели на тебя коршуны. Сразу всех подняли. Пулемёты, винтовки, рогатки, банки — всё чтобы сбить этого фашиста, что тебе в хвост хотел зайти.

— Вообще-то, у него получилось, — улыбнулся я.

Рубен эмоционально махнул рукой в сторону леса.

— Я кричу: воздух! Командира бьют! А зенитчики наши, молодцы какие, не растерялись. Трассы летят, снег летит, грохот стоит. А потом ты этого стервятника бац, и он задымил!

— Кстати, Рубик, сбитый самолёт там в лесу. Надо оперативно осмотреть, что и как.

Назарян скривился, но правую руку к виску приложил.

— А до весны не полежит? — спросил Рубен.

Я помотал головой и чуть расстегнул воротник куртки, чтобы остыть. Рубен так и продолжал сыпать своими объяснениями и рассказами.

— Командир, у нас всё готово для вашего пребывания здесь. На ночёвку сегодня можно остаться, отметить такое событие. Кстати, вчера сходили к местным и установили «прочные отношения».

Я посмотрел на Давидовича и покачал головой. От него несло алкоголем весьма сильно, хоть он и не был пьян. Но запах мне напомнил какой-то ядрёный деревенский самогон.

— Прочные, говоришь? И конечно же без «сугрева» не обошлось, — ответил я.

Давидович прикрыл глаза и приложил руку к сердцу. Как будто сейчас клятву мне давать будет.

— Командир, категорически не употребляю и не признаю всё, что выше одного градуса крепкости. Но вот именно в тот исторический момент я пожертвовал самым главным, что у меня было — принципами, — задрал Назарян свой большой крючковатый нос в небо.

— М-да, а я думал, печенью пожертвовал, — сурово посмотрел я на Давидовича.

— Мамой клянусь, это была исключительно стратегическая необходимость. Сами понимаете, что проявить неуважение девуш… эй… труженикам тыла, было бы политической близорукостью. Срывом переговоров, я бы сказал.

— Ясно. И как, успешно?

— Командир, обижаете! Яички дали, молоко дали, хлеба дали, свинку одну выделили…

— Угу. Баню нагрели, с вами посидели, тёплом одарили своим… труженическим, да? Ещё и выпить дали, — сказал я.

— Верьте мне, я только пригубил из уважения, а остальное мы спрятали. Исключительно для протирки.

Хоть и бой получился скоротечным, но нервов и сил он забрал немало. А вот Давидович всегда дарит положительные эмоции.

Со своими ребятами я разобрал этот очередной случай засады от немецкого «эксперта». То что это был он, я не сомневался. Всё же я успел разглядеть командирские «стрелки» на фюзеляже Мессершмитта.

Доложив в полк, мы вновь пошли к самолётам, чтобы вылететь на совместную задачу со штурмовиками.

После вылета на сопровождение, погода начала портиться над линией фронта. Погодные условия не позволяли нормально работать, да и сама пехота уже не вызвала авиацию. Нам была дана команда заправлять самолёты и улетать в Белёв. Пока было время, я смог съездить на место падения немецкого истребителя.

Самолёт упал в трёх километрах от лётного поля. Так что полуторка БАО довезла меня за несколько минут.

— Благодарю, — вылез я из кабины и махнул водителю.

В это время за моей спиной приземлился на снег Вася Пупкин, который ехал в кузове грузовика.

— Товарищ командир, а что мы там будем искать?

— Сомневаюсь, что там можно хоть что-нибудь найти. Посмотрим, откуда этот мессер.

Пробираясь с Васей сквозь деревья, я почувствовал сладковато-тошнотворный запах задолго до того, как увидел воронку.

Подойдя ближе, мы с Пупкиным увидели само место падения.

— Парашют никому. Пустим куда надо, — услышал я разговоры красноармейцев, которые разбирали обломки.

На месте падения снег растаял, обнажив чёрную землю.

— Мне… не по себе, — сказал Вася, прикрывая рот от запаха горелой плоти.

Он подошёл к краю ещё дымящейся воронки, стараясь не смотреть на обугленное месиво, зажатое в остатках кабины.

Я бросил взгляд в кабину Мессершмитта. Жуткое зрелище. Стекло рассыпалось в крошку, а рамы фонаря скрутило. Тело внутри лишь отдалённо напоминало человека. Немецкий лётчик сильно обгорел и съёжился, превратившись в потрескавшийся кусок угля. Руки и ноги скрючились в характерной позе боксёра, подтянутые к обугленной грудной клетке. А само лицо выгорело до кости.

Дальше мой взгляд скользнул по разбросанным обломкам. Метрах в десяти лежал искорёженный кусок дюраля.

— И что тут можно определить? — спросил Вася.

Он сделал несколько шагов и провалился в снег по колено. Я помог ему выровняться, а сам увидел под слоем снега обломок от фюзеляжа. Наклонившись, я стянул лётную перчатку, и голой рукой смахнул налипший снег и жирную копоть с искорёженного металла.

Следом мой палец скользнул по контуру нанесённого рисунка. Это был плачущий ворон с зонтиком — знаменитая эмблема 51-й истребительной эскадры Люфтваффе.

Взгляд мой сместился дальше по поверхности этого обломка. На уцелевшем участке была выведена характерная белая волнистая линия.

Если уж немецкий ведомый, имел такие знаки, то и с первым немцем всё ясно.

Я остановил свой взор на метке четвёртой группы.

— У первого были «стрелки» на фюзеляже. Так что, это был тот самый «эксперт», который убил в воздухе Ростислава Шадрина.

— И ещё многих других, — сквозь зубы проговорил Василий.

Я кивнул и показал Васе идти к машине. А в это время за спиной принимали решение, что делать с телом немецкого лётчика.

— Так оставим. Чего ещё из-за него силы тратить, — рассказывал один из сержантов.

— А я предлагаю его закопать вместе с самолётом.

— Вон траншея. Туда и бросим, снегом присыпем. До весны пускай и лежит, — принял решение старший группы от БАО.

С телами немцев наши бойцы никогда не заморачивались. Не издевались, но и никаких почестей врагу не было.

Ближе к вечеру я наконец-то оказался на нашем базовом аэродроме. Когда я шёл к штабной землянке, то сразу заметил стоящую недалеко от входа «эмку» ГАЗ-М1. Вполне возможно, что это по мою душу приехали.

Спустившись к землянке, я с усилием потянул на себя тяжёлую дверь. В лицо мгновенно почувствовало волну тепла, а также запахи едкой махорки, дров и керосина. А ещё были слышны громкие голоса.

— Вы понимаете, товарищ майор, что это приказ сверху⁈ Вы обязаны были отстранить его от полётов и собрать документы. Вы проигнорировали прямой приказ командующего ВВС армии! — услышал я за дверью незнакомый голос.

— Уймись, майор! Не было такого приказа, который ты сейчас привёз. Мне позвонили и сказали, что его награждать будут и всё на этом, — громко ответил Коровин.

Я сделал несколько шагов по скрипучим ступеням, постучался в дверь и открыл её.

— Да, войди… вот и Андрюха, — сказал Василий Иванович, который стоял рядом с чайником и наливал кипяток.

Я вошёл внутрь и сразу почувствовал максимальное тепло землянки. После мороза и ледяного ветра жар от раскалённой буржуйки казался почти как горячая вода. Кожу на щеках и подбородке тут же начало болезненно покалывать.

— Разрешите доложить. Задача выполнена не в полном объёме, по причине плохой…

Коровин показал рукой, чтобы я успокоился и помолчал.

В штабной землянке помимо военного комиссара полка Храмцова, который стоял в углу с папиросой, и самого командира Коровина, был ещё и третий человек.

У него, как и у Василия Ивановича, тоже были петлицы с двумя «шпалами». Похоже, что это был именно тот прибывший представитель из штаба 10-й армии. Он сидел за столом и смотрел на меня сверлящим взглядом. Его губы, похожие на два больших вареника, были сжаты со всей силой. Кулаки он сжал почти до хруста в костяшках, а сам он вот-вот был готов взорваться гневной тирадой.

— Вы отдаёте себе отчёт, что должны были уже как два с лишним часа ехать со мной в машине? — спросил он.

— Я выполнял задачу. Моя эскадрилья выполняла боевой вылет, и сбежать с вами я не имел морального права.

— Зато вы имели приказ убыть вместе со мной. Как вы можете объяснить нарушение этого указания? И вы тоже, Василий Иванович, — сказал майор, поворачиваясь к Коровину.

Василий Иванович тут стерпеть не мог. Он поднялся со своего места и нагнулся к кадровику.

— Я тебе ещё раз говорю, уймись. Вот Андрей перед тобой. Не было никаких приказов. Только звонок, что за ним приедут.

Майор из штаба армии выдохнул и вновь посмотрел на меня. Он встал из-за стола, заложил руки за спину и подошёл ко мне ближе. Майор не сводил с меня глаз, внимательно отслеживая любое моё движение и шевеление.

— На ваше счастье хорошо, что вы вернулись из этого боевого вылета.

— А если бы у меня это не получилось сделать? — уточнил я с сарказмом.

— Я бы вас всё равно нашёл, товарищ Михайлов.

Майор взглянул на часы и подошёл к столу. Он резко взял конверт и протянул его мне.

— Мы с вами выдвигаемся в сторону Тулы. Самолёт в Москву вылетает сегодня ночью, и нам надо на него успеть. У вас час на сборы, получение формы одежды и прощание с личным составом, — произнёс представитель штаба армии.

Я посмотрел на конверт и приоткрыл его. Достав оттуда специальный бланк за подписью командующего ВВС армии, я широко раскрыл глаза от удивления. В это время прибывший майор уже надевал на себя верхнюю одежду и поправлял на голове шапку.

— Прощание с личным составом? Зачем? — спросил я

— Вы больше не служите в 126 м полку. Собирайтесь.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Командир 4. Особое задание