Всемогущая
Александра  Никишаева

«Мне нельзя убивать людей» — повторяю я как мантру.
Я — маг в изгнании. Меня сослали в серый мир, где нет магии, и моя сила медленно умирает вместе со мной. Я ненавижу этот мир. Я ненавижу свою квартиру. Я ненавижу соседа сверху, который каждую ночь стримит так громко, что я не могу уснуть.
Но в ту ночь я поднялась к нему.
Я хотела заставить его замолчать. Я не знала, чем обернется эта встреча.
История о том, как два одиноких человека нашли друг друга там, где не искали. И о том, что даже в самом сером мире можно найти цвет.

====================

Глава 1

Глава 1
Третий час ночи. Я лежу на спине и ненавижу весь мир. Просто смотрю в потолок, ощущая, как внутри разливается знакомая, липкая пустота. Спина будто вросла в этот видавший виды диван; я чувствую себя частью старой пыльной мебели. Каждая секунда бессонницы тянется бесконечно, оставляя за собой только глухое бессилие.
А над головой — бум-бум-бум-бум. Басы продавливают бетонную плиту; перепонки вибрируют в такт чужому веселью. Этот звук не просто раздражает — он вбивает меня глубже в матрас. Сверху кто-то смеётся. Победно. По-хозяйски. Будто он один здесь живой, а все остальные — просто декорации, серые тени, лишенные права на тишину.
— Спасибо за дон, ребята! Вы лучшие!
Слова сливаются, но интонацию я узнаю сразу. Эта пьяная, легкомысленная радость человека, которому плевать, кто находится под ним. Человека, который дышит полной грудью, пока я пытаюсь вспомнить, как это — просто вдохнуть без кома в горле.
Он не знает, что такое головная боль, от которой хочется выть. Не знает, каково это — лежать в темноте и считать удары собственного сердца, потому что заснуть невозможно: слишком громко кричат мысли о том, кем я была и кем стала.
— Мне нельзя убивать людей, — шепчу я как мантру.
В этом звуке нет морали. Только глухая, изматывающая усталость того, кто слишком сильно хочет просто исчезнуть.
Шестая ночь. Шестая грёбаная ночь, когда какой-то клоун в домашних штанах решает, что весь дом обязан участвовать в его стриме. Сжимаю кулаки под одеялом; магия отзывается мгновенно — знакомая до оскомины дрожь в кончиках пальцев. Тёплая, пульсирующая. Она всегда там, на самом краю, ждёт одного желания.
Один звук — и не будет ни басов, ни смеха, ни этого дурацкого «спасибо за дон». Могу вырубить звук в его голове. Заставить уснуть стоя и видеть кошмары до самого утра. Превратить компьютер в груду металлолома и с наслаждением смотреть, как он будет пытаться стримить с телефона. Я могу всё. Но не хочу.
Мой дар — не подарок. Это бомба замедленного действия, которая выжигает изнутри. Я просто смертельно устала быть той, кто всё чинит, исправляет и тянет на себе. Если сейчас щёлкну пальцами — что изменится? Тишина вернётся, но я всё равно не усну. Пустота внутри не лечится отсутствием шума за стеной.
Сажусь на диване. Свешиваю ноги; ступни ледяные, даже носки не надела, и этот холод кажется единственным честным ощущением за день. Потолок дрожит от басов. В груди разрастается такая тоска, что хочется сжаться в комок и просто перестать существовать. И дело не в магии. А в том, что меня никто не видит. Совсем. Я здесь как прозрачное стекло: сквозь меня смотрят, но не замечают.
Встаю. Натягиваю джинсы с пола — пыльные, заношенные, но сейчас плевать. Нахожу кеды на ощупь, не включая свет; смотреть на свою жизнь при электричестве слишком больно. Толстовка пахнет чужим порошком; эта мелочь вдруг бьёт наотмашь — даже запах на мне не мой. Всё здесь чужое. Каждый сантиметр города, каждый вдох воздуха кричит о том, что я здесь лишняя.
Выхожу в подъезд, шаркая кедами. Лампочка на лестнице моргает — то ли умирает, то ли издевается над моим состоянием. Пахнет прелым ковром и кислым борщом из тридцать второй квартиры — запахи обыденности, к которой я так и не приспособилась. Пол холодный; студёный воздух пробивает подошву, поднимаясь к коленям и вытесняя остатки тепла.
Поднимаюсь на один пролёт. Останавливаюсь перед дверью. На ней — жёлтая наклейка: «Осторожно, злая собака». Собаки нет. Проверяла в первую ночь: магия показала пустую квартиру и одинокого парня перед тремя мониторами. Ни собак, ни кошек, никого, кто бы его ждал или любил. Только он и его отражение в тёмном экране после завершения стрима. Тогда мне стало почти жалко его — два одиночества в одном бетонном склепе.
Сейчас — нет. Сейчас мне плевать на его пустоту, потому что моя стала слишком тяжёлой, чтобы нести её одной.
Смотрю на дурацкую наклейку и чувствую, как в груди закипает злая энергия. Та самая ярость, которая приходит, когда доходишь до предела. Мне больше не нужна просто тишина. Хочется, чтобы кто-то наконец заметил, что я существую. Даже если для этого придётся стать кошмаром наяву.
Медленно поднимаю руку. Пальцы всё ещё дрожат, но теперь не от холода, а от предвкушения столкновения. Не собираюсь использовать заклинания — это было бы слишком просто и безопасно. Хочу почувствовать этот конфликт кожей; услышать живой голос, который не предназначен для тысяч людей в чате, а обращён лично ко мне.
Давлю на кнопку звонка. Долго. Не отпускаю, чувствуя, как пластик вжимается в подушечку пальца. Потом ещё раз. И ещё. Хочу, чтобы этот звук пробил его пузырь самоуверенности; чтобы он почувствовал то же раздражение, которое сжигало меня всю неделю.
Голос за дверью матерится. Шаркает тапками. Щёлкает замок. Дверь распахивается с резким звуком; в лицо ударяет запах энергетика и перегретого пластика.
Он стоит на пороге — взлохмаченный, в домашних штанах с каким-то нелепым принтом и расстёгнутой рубашке на голое тело. В руке — почти пустая банка энергетика. Глаза блестят, под ними глубокие тени, но он улыбается. Эта лёгкость пугает: будто ему только что подарили новую игрушку, и эта игрушка — я.
Он не спешит говорить. Медленно, с нарочитым удовольствием осматривает меня с ног до головы — от растрёпанных волос до сжатых в кулаки ледяных пальцев. В этом нет ни капли смущения за то, что он разбудил весь дом. Только ленивое любопытство. Он делает глоток, причмокивает и облокачивается плечом о косяк, перекрывая выход.
— Оу, — тянет он хриплым от ночного ора голосом. — Кажется, ко мне забрела какая-то потеряшка. Ты из какой сказки сбежала, солнце? Или это новый тренд в ТикТоке — приходить к соседям в три часа ночи в таком виде, чтобы собрать донаты на жалость?
Он усмехается, и этот оскал не имеет ничего общего с дружелюбием. Это уверенность человека, который привык быть центром внимания, пока остальные остаются фоновым шумом.
Внутри меня что-то опасно вибрирует. В кончиках пальцев вспыхивает знакомый жар; магия отзывается на его высокомерие, требуя ударить в ответ.
— Если пришла жаловаться на звук, то сразу спойлер: мне плевать. Мой чат в восторге, донаты летят, значит — шоу продолжается. Так что давай, вываливай претензию максимально кратко, а то у меня там катка горит и тиммейты — полные нубы.
В горле пересыхает. Это не страх — просто физическое истощение от необходимости объяснять очевидное человеку, который живет в вакууме. Хочется либо ударить его по этой самодовольной физиономии, либо просто упасть на холодный пол и больше никогда не вставать.
— Слушай... — голос звучит хрипло, надломленно, будто я не говорила несколько лет. Смотрю ему прямо в глаза; в моем взгляде нет никакой «потеряшки», которой он меня назвал. Только выжженная пустота.
— Может... просто выключишь музыку? Я настолько устала, что...
...что даже злиться на тебя нет сил.
Плечи непроизвольно опускаются. Весь боевой настрой, с которым я поднималась по лестнице, исчезает в одно мгновение. Теперь передо мной не просто шумный сосед, а живое воплощение всего, что я ненавижу в этом мире: наглая, пустая уверенность в собственной значимости.
Смотрю на его расстёгнутую рубашку, на банку энергетика и вдруг осознаю, насколько мы оба сейчас жалки в этом пустом подъезде. Он со своим виртуальным королевством и я со своим настоящим миром, который меня выплюнул.
— Я просто хочу спать, — добавляю шёпотом. — Пожалуйста. Просто... выключи это.
Я стою перед ним в старых джинсах и чужой толстовке, с ледяными пальцами и выжженным сердцем, и прошу милости у человека, который считает жалость «трендом из ТикТока».
Внутри магия недовольно ворочается; требует справедливости, требует стереть эту ухмылку с его лица одним движением руки. Но я подавляю импульс. Потому что если я сейчас использую силу, я снова стану той, кто «всё может исправить». А мне хочется быть просто человеком. Человеком, которого услышат.
Он скрещивает руки на груди. Разглядывает меня — бледную, с красными глазами, в мятой толстовке — с таким удовольствием, словно я какой-то забавный уродец.
— Ой-ой, посмотрите, какая у нас тут уставшая принцесса. Бедняжечка, целый день бумажки перекладывала?
Он смеётся. Коротко. Сухо. Этот смех бьёт под дых, оставляя после себя противное чувство липкой грязи.
— Слушай, твои проблемы со сном — не моя забота. Я тут стрим веду, у меня контент. А ты хочешь, чтобы я дропнул всё ради твоего тихого часа? Смирись, солнце. В этом доме другие правила.
Он отступает на шаг в квартиру; даже не думает убавлять громкость. Пол под кедами мелко дрожит. Бас такой мощный, что вибрация проходит сквозь подошву, въедается в кости; всё тело начинает гудеть в такт этой музыке. В висках пульсирует тяжёлая, свинцовая боль.
Магия покалывает пальцы. Сильнее, чем до этого. Она больше не ждёт — она рвётся наружу, требуя разнести этот фасад из бетона и самоуверенности в щепки. Ярость подпитывает её, превращая привычное тепло в обжигающий жар.
— То есть нормального языка ты не понимаешь? — мой голос больше не дрожит. Он становится холодным, как лёд в Этерии; и в этом холоде просыпается что-то, чего я сама от себя не ожидала.
Парень замирает. Дверь не закрывает, но и навстречу не делает ни шага. Брови медленно ползут вверх; в глазах вспыхивает опасный огонёк — так смотрят на кого-то, кого можно безнаказанно раздавить. Он делает ещё один глоток энергетика, нарочито громко сглатывает и снова переводит взгляд на мои сжатые пальцы.
— «Нормальный язык»? — переспрашивает с видом, будто я заговорила на мёртвом диалекте. — Слушай, милая, нормальный язык — это когда ты просишь вежливо, а я решаю, стоит ли вообще тратить на тебя время. А сейчас ты пытаешься играть в «строгую девочку», но выглядишь так, будто тебя только что выплюнул старый пылесос.
Внутри что-то окончательно лопается. Без взрыва — просто тихий щелчок предохранителя. Вся тоска, чувство чужеродности и бессилия внезапно сжимаются в одну точку. Мне больше не хочется быть «хорошей». Или «невидимкой». Смотрю на него и понимаю: он не просто шумный сосед. Он — воплощение того самого высокомерия, с которым я боролась всю жизнь. И сейчас мне до смерти хочется разбить этот образ к чертовой матери.
Он вдруг подаётся вперёд, вторгаясь в моё пространство так резко, что я невольно задерживаю дыхание. Пахнет химическим цитрусом и перегретым железом системного блока. Голос становится тише, в нём сквозит неприкрытый яд.
— Решила тут за главного побыть? Серьёзно? — он усмехается, глядя прямо в глаза. — Твой максимум — это написать жалобу в ТСЖ или поплакать в подушку под мои басы. Так что давай, попробуй ещё раз. Сделай так, чтобы мне стало интересно. А то пока твой перформанс — это просто скучный кринж.
Он начинает медленно закрывать дверь, даже не глядя на меня, будто я — всего лишь досадная помеха, которую можно вычеркнуть из реальности одним движением руки.
Внутри что-то окончательно обрывается. Больше нет ни усталости, ни тоски. Только ледяная ярость.
Смотрю ему в глаза и резко упираюсь ногой в дверь, мешая её закрыть; чувствую, как металл сопротивляется натиску.
— Ты не понял, кому перешёл дорогу, малыш.
Щёлкаю пальцами. Звук тихий — сухой щелчок, почти ничего. Но мир за его спиной гаснет мгновенно. Всё. Мониторы, неоновые ленты, гудящий системный блок — всё, что было его тронным залом, умирает на месте. Тишина падает такая резкая и тяжёлая, что закладывает уши. В висках оглушительно шумит кровь.
В квартире теперь темно. Только тусклый жёлтый свет из подъезда выхватывает его лицо. Рот открыт. Глаза вытаращены. Он выглядит так, будто у него только что вырвали сердце вместе с проводами.
— Стрим окончен.
Разворачиваюсь, чтобы уйти. В груди разливается странное, почти забытое чувство силы.
Сначала наступает абсолютная, вакуумная тишина. Кажется, в его мозгу происходит короткое замыкание: он пытается сопоставить реальность с тем, что только что произошло. А потом из темноты доносится звук — резкий, яростный выдох.
— Что за... — он не договаривает.
В следующее мгновение я не успеваю даже среагировать. Его рука вцепляется в плечо, дёргая назад с такой силой, что я вскрикиваю. Он не действует осторожно — буквально зашвыривает меня обратно в проём двери, перекрывая единственный путь к отступлению.
Я ударяюсь спиной о косяк; физический удар выбивает весь триумф. Его дыхание совсем рядом, обжигает кожу; в нём больше нет лени или насмешки. Только концентрированный гнев, от которого воздух вокруг начинает искрить.
— Ты что, бл**, сделала? — голос больше не звучит насмешливо. Он вибрирует, переходя в низкий, опасный рык. — Ты хоть понимаешь, что натворила, мелкая дрянь?!
Я замираю, прижатая к стене. Триумф испаряется, сменяясь острым, почти забытым ужасом. В Этерии всё было иначе: магия была законом, инструментом. Но здесь, в тесном подъезде с запахом энергетика, я сталкиваюсь с чем-то куда более непредсказуемым — с неконтролируемой человеческой агрессией.
Пальцы до боли сжимают плечо. Он сейчас не просто сосед — он тот, у кого в одно мгновение отобрали всё, что было дорого. Смотрю в его глаза: любопытство исчезло. Осталась только тьма и желание уничтожить того, кто посмел коснуться его «святыни».
Пытаюсь вдохнуть, но воздуха не хватает — он слишком близко, занимает всё пространство, вытесняя меня из реальности. Магия внутри снова начинает пульсировать, но теперь это не уверенный поток силы, а хаотичные разряды. Она пытается защитить меня, отбросить его прочь, но тело предательски дрожит.
Я хотела, чтобы меня заметили? Что ж, теперь он видит меня. Видит слишком отчетливо. И это внимание оказывается куда страшнее всей той серой пустоты, в которой я жила последние недели.
Он отпускает меня так же резко, как и схватил, и делает шаг назад в темноту. Слышу, как он лихорадочно, почти с паникой щелкает кнопкой включения компьютера. Щелчок. Тишина. Снова щелчок. Ничего.
— У меня там финал турнира! Пятьдесят тысяч зрителей! — он разворачивается; в полумраке его глаза кажутся черными провалами. — Если это какой-то твой дебильный пранк или ты вырубила рубильник в подъезде... клянусь, я превращу твою жизнь в такой же ад, какой эта ночь стала для меня.
Он снова нависает всей массой, пытаясь задавить присутствием. В взгляде теперь не просто высокомерие, а ослепляющая ярость. Но где-то за этим гневом проскальзывает секундное замешательство. Он ведь видел: я не двигалась. Не трогала провода. Просто щёлкнула пальцами — и его мир рухнул.
— Как ты это сделала? — спрашивает тише; в голосе просыпается опасное, хищное любопытство. Так смотрят на странный вирус или на зверя, который внезапно обернулся и оскалился. — Говори. Сейчас же.
Пальцы снова сжимают плечо. Больно. Резко. Ногти впиваются в ткань толстовки и кожу под ней — ещё немного, и останутся синяки, которые будут напоминать об этом вечере всю следующую неделю.
И вдруг... эта боль срабатывает как переключатель. Усталость, душившая меня последнее время, отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Внутри становится ясно и пугающе холодно.
— Донаты — ничто, — говорю я. Голос звучит спокойно, медленно, почти гипнотически. Эта уверенность обволакивает, создавая невидимый щит между мной и его яростью. — Человеческое отношение — вот что важно.
Медленно перевожу взгляд на его руку, всё ещё сжимающую плечо, а затем смотрю ему в лицо. Теперь я не смотрю снизу вверх — я смотрю сквозь него, видя всю его беспомощность перед силой, которую он не может ни понять, ни контролировать.
— Одним щелчком я могу сделать так, что твои подписчики не увидят ни одного стрима. Никогда. Твоя карьера может закончиться прямо сейчас, в этой темноте подъезда.
Делаю едва заметный вдох. Взгляд становится жестким.
— И думаю... тебе пора извиниться.
Он замирает. На одну короткую, сладкую секунду в его глазах мелькает страх. Настоящий. Животный. Тот самый, который невозможно сыграть на камеру. Вижу, как он хочет отступить; тело инстинктивно подаётся назад, но гордость оказывается сильнее. Он заталкивает этот страх глубоко внутрь, под слои своей привычной маски.
Медленно отпускает моё плечо. Отступает на шаг. Запрокидывает голову и издаёт громкий, театральный смех. Фальшивый. Я слышу эту фальшь даже сквозь изнурение — она звучит как треснувшее стекло.
— Ого, у нас тут проснулась моралистка! «Человеческое отношение»... Ты сейчас серьёзно? Это что, цитата из какого-то зашкварного паблика по психологии?
Он делает шаг в сторону, обходя меня по кругу, словно изучает странный механизм, который внезапно сбоит. Смех затихает, но на губах остаётся кривая ухмылка — теперь она кажется мне не пугающей, а почти жалкой.
— Слушай, ходячий ты наш спецэффект, — снова этот ядовитый, растянутый тон, но теперь в нём чувствуется напряжение. — Думаешь, если напугала меня на секунду фокусом с электричеством, то я сейчас упаду на колени и буду умолять о прощении? Что ты себе вообразила? Что ты теперь здесь главная, потому что умеешь играть в «выключатель»?
Он внезапно останавливается прямо передо мной. Слишком близко. Не касается, но я чувствую жар его тела — он не греет, а обжигает. Он наклоняется к моему уху, понижая голос до шёпота; по коже пробегает мороз, а сердце делает один тяжёлый, глухой удар.
— Извиняться? Это для слабаков. Для тех, кто боится последствий. А мне плевать на твои угрозы. Если действительно можешь что-то сломать — ломай. Но помни: когда начинаешь войну с кем-то вроде меня, будь готова к тому, что я выжгу всё вокруг тебя просто чтобы посмотреть, как ты будешь выживать в пепле.
Стою неподвижно, чувствуя дыхание на щеке. В этот момент мне становится почти смешно. Он угрожает мне «пеплом», не понимая, что я сама — пепел всего своего прошлого мира. Что я уже выжила в пустоте, которая была куда страшнее любого его гнева.
Он отстраняется и смотрит на меня с пугающим азартом.
— Так что засунь свою мораль куда-нибудь подальше. Хотела тишины? Получай. Теперь в моей квартире гробовая тишина. Довольна? А теперь проваливай к себе, пока я не решил выяснить, как именно работает твой «щелчок» и где у тебя кнопка выключения.
Он заканчивает фразу и замирает, глядя на меня победно, будто выиграл важный матч. Медленно выдыхаю; внутри окончательно утихает паника, оставляя место странному, почти азартному спокойствию.
— А если я докажу, что всесильна?
Парень замирает. Лицо на мгновение становится непроницаемым, но в глазах вспыхивает жадность игрока, увидевшего на столе ставку, превышающую всё его состояние. Складывает руки на груди. Ухмылка возвращается, но теперь она другая — в ней нет прежнего пренебрежения, только холодный, аналитический интерес.
— «Всесильна»? — он пробует слово на вкус, растягивая гласные. — Ого. Мы перешли от «человеческого отношения» к комплексам бога? Быстро меняем тему.
Делает полшага вперёд, сокращая расстояние до минимума; чувствую его горячее дыхание на лбу. Смотрит сверху вниз — теперь в этом взгляде прямой, неприкрытый вызов.
— Ладно, допустим. Допустим, ты не просто умеешь вырубать свет в доме с гнилой проводкой. Докажи. Прямо сейчас. Сделай что-нибудь такое, что невозможно списать на статику или удачное совпадение. Покажи свой великий скилл. Или признай, что ты в полном тильте и пытаешься самоутвердиться за мой счёт.
Я не отступаю. Даже не моргаю, глядя прямо в эти чёрные глаза.
— Надоел твой сленг, — произношу тихо, но твёрдо. — Сейчас ты будешь говорить как нормальный человек.
Поднимаю руку. Он не успевает отшатнуться. Даже не пытается — заворожённый или слишком уверенный в своём превосходстве. Касаюсь пальцем его лба, чуть выше переносицы. Кожа горячая, влажная от энергетиков и бессонницы.
Маленький магический импульс. Тёплый. Почти нежный. Будто кто-то мягко выдохнул ему в лицо, смывая всё лишнее.
Зрачки расширяются мгновенно, поглощая радужку; тело пробивает дрожь — от плеч до самых кончиков пальцев. Вижу, как судорожно дёргаются руки по швам. Он открывает рот, чтобы снова засмеяться или укусить меня своим ядом, и застывает.
Слова застревают в горле. Он хмурится — теперь не зло, а сосредоточенно, будто пытается поймать ускользающую мысль. Смотрю на него, не отрываясь. Лицо меняется на глазах: уходит вечное напряжение с челюсти, он перестаёт сжимать зубы. Расслабляются плечи, опускаются руки.
Парень делает глубокий вдох — первый по-настоящему спокойный вдох за весь этот бесконечный вечер.
В наступившей тишине становится слышно, как в глубине квартиры тихонько потрескивает остывающий системный блок. Сосед выглядит так, будто его выдернули из эпицентра хаоса и внезапно забросили в стерильный белый зал.
Моргает. Один раз. Другой. Взгляд, который ещё секунду назад был колючим, становится... чистым. Почти прозрачным. Снова открывает рот; я внутренне сжимаюсь, ожидая новой порции сарказма, но он просто молчит.
— Что за... — начинает он, и голос звучит совершенно иначе. Исчезла нарочитая хрипотца и издевательский надрыв. Теперь он говорит спокойно, ровно, почти мягко. — Что ты сейчас сделала?
Поднимает руку и касается того места на лбу, где был мой палец. Движения стали плавными, лишёнными дёрганой энергии стримера-перфекциониста. Смотрит на меня — теперь в глазах нет ни вызова, ни злости. Только недоумение и странная, пугающая ясность.
— Я... я чувствую себя так, будто из моей головы выкачали весь этот шум, — произносит он тихо, почти про себя. — Впервые за несколько лет я слышу... тишину. Настоящую тишину.
Делает шаг назад — не чтобы прогнать меня, а чтобы осознать происходящее. Смотрит на свои руки, потом снова на меня. Впервые без привычной усмешки. Без маски. Он просто смотрит с искренним, живым интересом.
У меня внутри что-то сжимается. И это не магия. Что-то другое, давно забытое, тёплое и болезненное одновременно. Улыбаюсь — устало и почти невесомо.
— Удивила?
Парень молчит. Пауза затягивается. Он продолжает изучать моё лицо, и в его взгляде больше нет того высокомерия, которым он привык прикрываться. Сейчас он выглядит... уязвимым. Слишком открытым для этого мира и для меня. Медленно качает головой; в этом движении нет отрицания — только молчаливое признание поражения.
— Удивила, — тихо говорит он. И слово звучит странно, потому что в нём нет ни капли сарказма. — Ты не просто удивила. Ты... ты только что взломала мою систему защиты одним касанием.
Делает короткий, почти неосознанный вдох и слегка прищуривается. В глазах возвращается тот самый острый интеллект, который он так тщательно прятал за маской зумерского цинизма и токсичности. Он больше не ведет себя как капризный стример; сейчас передо мной стоит взрослый человек, способный анализировать происходящее с холодным рассудком.
— Это не гипноз и не воздействие на нейромедиаторы, — произносит он задумчиво, словно анализирует сложный код. — Ощущение слишком... органическое. Словно ты просто убрала помехи из радиоэфира.
Делает полшага ко мне; на этот раз в движении нет ни капли угрозы. Только какое-то лихорадочное любопытство.
— Кто ты такая на самом деле? — спрашивает он. — И почему до этого момента позволяла мне вести себя как последнему подонку?
— Не важно, — отвечаю я. Внутри шевельнулось сожаление: я не должна была так явно демонстрировать силу, но теперь уже ничего не попишешь. Слишком много открыла.
Он улыбается. Заинтересованно. Без того издевательства, которое обычно сквозит в каждой его интонации.
— Теперь мне действительно любопытно. Каков предел твоих возможностей?
Смотрю на него. На парня, который ещё пять минут назад был наглым троллем, а сейчас стоит передо мной — растерянный, тихий и... даже симпатичный в этой своей уязвимости.
— Нет предела, — говорю я уверенно. — Хочешь денег? Могу заполнить твой банковский счёт так, чтобы хватило на три жизни вперёд. Хочешь подписчиков? Организуем.
Замираю, вглядываясь в его глаза.
— Только тебе всё ещё нужно извиниться. И помни: я не джинн из лампы. Меня нужно очень хорошо убедить в том, что мне стоит это сделать.
Парень замирает. Опускает взгляд на свои руки, затем снова переводит его на меня. Губы чуть дёргаются — кажется, он пытается вернуть привычную ухмылку, но она выходит жалкой и совершенно неубедительной.
— Деньги... — произносит он почти брезгливо, хотя в глубине зрачков всё ещё мелькает тень задумчивости. — Деньги — это скучно. Просто цифры в приложении. Подписчики — тем более. Они любят созданный мной образ, а не меня самого.
Делает шаг ближе; между нами остаётся всего пара сантиметров. Он больше не пытается напугать; он просто... изучает. Голос снова становится тише, обретая ту глубину, которую он так тщательно прятал за слоями сленга.
— Ты предлагаешь мне сделку, — констатирует он. — И требуешь извинений в качестве входного билета. Знаешь, в чём ирония? Ты сейчас делаешь ровно то же самое, что и я десять минут назад. Устанавливаешь свои правила. Доминируешь. Только делаешь это изящнее, используя силу, против которой у меня нет никакого антивируса.
Внезапно замолкает и делает глубокий вдох. Вижу, как его перекашивает от собственного бессилия перед необходимостью признать вину. Но затем он на секунду закрывает глаза и выдыхает, сдаваясь.
— Прости, — говорит он. Слово звучит коротко, почти болезненно, словно каждое движение губ дается ему с трудом. — Прости за шум. За... всё остальное.
Я слушаю его, и внутри наконец становится тихо. Магия успокоилась, осела где-то за грудиной. И впервые за долгое время я просто дышу. Не считаю секунды до следующего конфликта, не контролирую каждый жест, не готовлюсь к удару.
— Извинения приняты.
Он выдыхает — громко, с почти болезненным облегчением. Плечи опускаются, голова чуть наклоняется вперёд; напряжение уходит из него окончательно. И в ту же секунду я вижу, как в его глазах снова загорается любопытство. Живое. Горячее.
— Мы в расчёте. Справедливо, — он чуть прищуривается; теперь в его взгляде читается настоящий интеллектуальный голод. — Но теперь меня мучает один вопрос. Если ты действительно обладаешь такой силой... почему ты живёшь здесь? В этой панельке? С такими возможностями ты могла бы перестроить мир под себя. Создать собственный рай где угодно.
Смотрю на него, и на мгновение кажется, что он видит меня насквозь — не магию, а ту пустоту, которую я прячу под старой застиранной толстовкой. Его вопрос бьёт точно в цель: без яда, просто сухая констатация факта.
— Рай? — я криво усмехаюсь; звук кажется слишком громким в установившейся тишине. — Ты когда-нибудь задумывался, что происходит с человеком, который может получить всё одним щелчком пальцев?
Отступаю на шаг назад, возвращаясь в сырую прохладу подъезда. Ступни всё ещё ледяные, но теперь этот холод кажется единственным якорем.
— Когда нет борьбы, нет усилий, нет этого изнуряющего ожидания... всё теряет смысл. Вещи становятся пластиковыми. Чувства — картонными. Если я создам себе рай, я просто стану его единственной пленницей. Буду знать каждую секунду: всё вокруг — лишь эхо моей собственной воли.
Поднимаю взгляд на него. Он слушает с таким замиранием, будто я сейчас раскрою ему что-то действительно важное. В этом взгляде больше нет токсичности — только жадность до знаний и странное, интимное понимание.
— Я живу здесь, потому что здесь я всё ещё чувствую, что существую. Потому что здесь есть вещи, которые я не могу просто «исправить». Например... — делаю паузу и едва заметно улыбаюсь одними уголками губ, — ...соседи, которые невыносимо громко слушают музыку в три часа ночи.
Отвожу взгляд в сторону. Смотрю на облупившуюся краску на стене, на грязный пол. Внутри разливается знакомая до боли пустота. Такая темная, что можно сойти с ума, если заглянуть в неё слишком долго.
— Мне просто не интересно, — говорю глухо. — Я уже пробовала всё. И я смертельно устала от этого «всего».
Снова поворачиваюсь к нему.
— Я даже не захотела изолировать свою квартиру от звуков. Поэтому и пришла к тебе.
Он замирает. Смотрит на меня. В его взгляде нет сочувствия или жалости — нет желания что-то починить или использовать в своих целях. Только понимание. Тихий, грустный кивок человека, который тоже когда-то лежал в темноте и не знал, зачем просыпаться утром.
— Значит, ты достигла точки абсолютного пресыщения, — произносит он тихо. — Состояния, когда любой стимул перестаёт вызывать отклик.
Медленно кивает, словно подтверждая общую болезненную истину.
— Это самое страшное проклятие — знать, что впереди нет ничего нового. Я... я пытался заполнить эту пустоту токсичностью и шумом. Создавал хаос вокруг себя, сжигал мосты, просто чтобы чувствовать себя хоть немного живым.
Он делает паузу и задумчиво смотрит на свои руки, будто видя на них всё, что он сжёг за эти годы.
— А ты... ты просто позволила шуму проникать в твою жизнь. Потому что даже раздражение от невыносимого соседа — это что-то более реальное, чем стерильный рай, который ты создаёшь одним щелчком пальцев.
Медленно отступает в сторону, освобождая путь к лестнице. Этот жест — тихий, усталый — говорит больше любых извинений.
— Иди отдыхай, — говорит он; в голосе больше нет прежнего яда. — Я больше не буду мешать твоему сну. По крайней мере... до тех пор, пока тебе снова не станет слишком скучно.
Делаю шаг к лестнице, но внезапно останавливаюсь. Спиной чувствую его взгляд. Тёплый. Неожиданно тёплый.
— Даже не попросишь исполнить сокровенное желание? — слегка поворачиваю голову; в голосе снова появляется игривая нотка. — Говори. Должна же я как-то извиниться за «неудобства».
Парень не отвечает сразу. Почти слышу, как он снова перебирает варианты: деньги, слава, власть. Но затем доносится смешок — тихий, искренний.
— Знаешь, в чём проблема с желаниями? — голос звучит за спиной, приглушённо, но отчётливо. — Когда получаешь что-то даром, перестаёшь ценить процесс. Это как чит-код в игре: сначала весело, а через час удаляешь её к чертям, потому что становится невыносимо скучно.
Чувствую, как он делает шаг к самому порогу, но не выходит в подъезд. Остаётся в своей тёмной квартире — в своём безопасном убежище, которое снова отделяет его от всего мира.
— Моё сокровенное желание... — он делает паузу; я чувствую, как он подбирает слова, чтобы не разрушить этот момент. — Я хочу, чтобы ты однажды пришла сюда не для того, чтобы заставить меня замолчать. А потому, что тебе действительно захотелось поговорить с кем-то, кто не боится твоих щелчков пальцами.
Он замолкает на секунду, а затем в голосе снова проскальзывает знакомая искра дерзости. Но теперь она не ранит — она кажется почти дружеской.
— А пока — вали спать, «всесильная». И постарайся не снести этот дом во сне, если тебе вдруг приснится кошмар.
Слышится тихий звук закрывающейся двери. Сухой щелчок замка. Я остаюсь стоять в пустом, пропахшем пылью подъезде под мигающей, измученной лампочкой. В квартире сверху наконец-то наступила тишина. Настоящая. Глухая. Но теперь она больше не кажется мне пустой или давящей. Она кажется... многообещающей.

----------

Глава 2.

Глава 2.
Вяло перемещаюсь по кухне; каждое движение ощущается как сквозь слой ваты. Чайник наконец закипает с пронзительным, раздражающим писком. Завариваю растворимый кофе с молоком и корицей — простой ритуал, чтобы хоть как-то прийти в себя. Вдыхаю густой аромат, делаю первый глоток.
В дверь стучат.
Открываю. На пороге — он. Вид максимально помятый: волосы в разные стороны, под глазами глубокие тени, а плечи топит огромная чёрная толстовка. Но взгляд сфокусирован до предела. В нём горит тот самый блеск, который бывает только у людей, одержимых безумной идеей.
— Доброе утро, о всемогущая, — произносит он с лёгкой, почти уважительной усмешкой. — Надеюсь, твой кофе достаточно крепкий, чтобы ты смогла выслушать мою теорию.
Он не ждёт приглашения. Просто шагает в прихожую, обводя квартиру тем же холодным аналитическим интересом, что и вчера.
— Я всю ночь думал о твоём пресыщении. О том, что ты видела всё. Но есть одна вещь, которую невозможно просто «увидеть» или «купить», даже будучи богом. Это процесс совместного создания чего-то абсолютно нового, где результат не предопределён.
Замирает и смотрит мне прямо в глаза. В голосе звучит странный, почти детский азарт.
— Моё желание... я хочу, чтобы ты помогла мне создать штуку, которая взломает законы логики этого мира. Не просто магией, а миксом твоих знаний о запредельном и моего скилла в цифровой реальности. Скажи... ты когда-нибудь пробовала создать полноценную симуляцию сознания, используя реальную магическую искру в качестве ядра?
Смотрю на него. На взлохмаченного парня, который всю ночь не спал, одержимо придумывая, как скрестить магию и программный код. И вдруг — на одну короткую секунду — мне кажется, что он говорит не о симуляции. Что он предлагает нечто совсем другое. Создать что-то новое. Вместе.
Дыхание сбивается. Я тут же с силой прогоняю эту мысль — слишком опасная.
Легким, почти машинальным движением руки привожу его волосы и одежду в порядок. Сама при этом выгляжу максимально по-домашнему: в пижаме и с волосами, собранными в разваливающийся пучок.
— А-а-а... это... — задумываюсь, отводя взгляд. — Делала. Ничего хорошего не вышло. Пришлось всё уничтожить.
Парень замирает, когда облик меняется. Чувствует, как ткань толстовки разглаживается, а волосы ложатся в идеальную форму. Первой реакцией становится желание отпрянуть от этого внезапного вмешательства в личное пространство. Но он сдерживается. Медленно проводит рукой по волосам, пробуя новую текстуру; в глазах вспыхивает что-то среднее между привычным раздражением и невольным восхищением.
— Оу, спасибо за бесплатный стайлинг, но давай договоримся: с моим имиджем «безумного гения» разберёмся позже, — он усмехается, и в этой ухмылке больше нет яда. Только чистый азарт исследователя.
Он не пугается моих слов. Напротив, подаётся вперёд, почти вплотную; я чувствую запах его бессонной ночи и горького дешёвого кофе. Зрачки снова расширяются, поглощая радужку.
— «Ничего хорошего не вышло» — самая вдохновляющая фраза, которую я слышал за последние годы, — произносит он с фанатизмом в голосе. — Именно в этом и смысл! Если бы всё получилось с первого раза, это была бы просто очередная функция, скучный скрипт. А если ты это уничтожила... значит, наткнулась на что-то настолько нестабильное или мощное, что оно просто вырвалось из-под контроля.
Делает широкий, экспрессивный жест рукой, словно рисует в воздухе сложную схему.
— Твоя ошибка была в том, что ты пыталась контролировать процесс как бог. А я предлагаю подойти к этому как хакер. Мы не будем строить идеальный стерильный храм сознания. Мы создадим хаос. Я дам структуру, код, жёсткие логические цепочки, которые будут сдерживать искру, а ты... ты вдохнёшь в систему жизнь.
Внезапно затихает и смотрит на меня — серьёзно, без масок и шуток. В взгляде читается мольба о том, чтобы я разделила его одержимость.
— Подумай об этом. Ты сама сказала, что тебе скучно, потому что всё предсказуемо. Но если мы объединим магию и код, мы создадим переменную, которую не сможет предугадать даже ты. Разве это не то самое «новое», которого тебе так не хватает?
Смотрю на него несколько секунд, а затем совершенно безразлично пожимаю плечами.
— Хочешь кофе?
Парень замирает; на лице отражается полное недоумение. Он явно ожидал долгого философского спора или хотя бы капли того же фанатизма, с которым расписывал свой план. Моё безразличие бьёт по нему сильнее любого магического импульса. Он переводит взгляд с моего лица на кружку с кофе, и в глазах мгновенно вспыхивает прежнее раздражение.
— Серьёзно? — он выдыхает, и в голосе снова проскальзывает едкая нотка токсичного недоумения. — Я предложил тебе проект, который перевернет представление о реальности, а ты спрашиваешь про кофе? Твой уровень эмоционального отклика просто... поразительный. Ты реально как будто в режиме энергосбережения живёшь.
Но, несмотря на ворчание, делает шаг к кухне. Плечи наконец расслабляются; он снова становится тем самым парнем, который может быть невыносимым, но странно притягательным.
— Да, хочу. Сделай максимально крепким, — бросает он. — И если есть корица — добавь больше. Мне нужно что-то, что реально пробудит рецепторы, пока ты пытаешься довести меня до белого каления своим игнором.
Облокачивается на кухонный стол, молча наблюдая за моими движениями. В взгляде больше нет потребности доминировать, но появилось что-то иное — привычка подмечать детали. Он молчит, но я кожей чувствую: он всё ещё ждёт ответа. Просто теперь делает это тише, подстраиваясь под мой медленный, сонный ритм.
Едва заметно улыбаюсь.
— Кстати... а как тебя зовут?
Легкий жест пальцами — и прямо перед ним на столе из воздуха материализуется чашка ароматной арабики.
Парень замирает. Он заворожённо наблюдает за тем, как тонкая струйка пара поднимается вверх. Эта бытовая лёгкость, видимо, забавляет его больше всего.
Медленно переводит взгляд на меня. В глазах мелькает ирония над самим собой и всей этой абсурдной ситуацией.
— Ты серьёзно? — он усмехается, и в этой ухмылке больше тепла, чем я ожидала увидеть в десять утра после бессонной ночи. — Мы вчера чуть не разнесли подъезд, я признал поражение, мы обсудили смысл жизни и симуляцию сознания... а ты только сейчас решила узнать моё имя?
Делает медленный глоток, зажмурившись. Видимо, настоящая арабика куда приятнее его привычных синтетических энергетиков.
— Марк, — отвечает он, глядя на меня поверх края чашки. — Просто Марк. Для фанатов я «Тот Самый», но тебе этот статус вряд ли интересен.
— Сколько тебе сахара?
Ставит чашку на стол и чуть подаётся вперёд, сокращая дистанцию.
— Сахара не надо. Предпочитаю вещи с горьким привкусом — так они кажутся более настоящими.
Затихает, глядя на меня в упор; кажется, пытается найти в моём лице какой-то скрытый баг или секретную функцию.
— А теперь твоя очередь, — говорит тише. — Как зовут девушку, которая может превратить мою жизнь в ад одним щелчком пальцев, но при этом предпочитает ходить в пижаме и варить кофе? Или мне продолжать называть тебя «Божество из квартиры номер сорок два»?
— Божество... — пробую слово на вкус; оно кажется чужим, слишком тяжёлым. — Было бы приятно. Но всё проще. Меня зовут Мелисса. Я не божество. Маг, если говорить совсем коротко.
Марк медленно повторяет моё имя, словно проверяя его на слух, будто оно — часть сложного кода, который он пытается расшифровать.
— Мелисса, — произносит почти шёпотом. — Звучит... мягко. Слишком мягко для того, кто может стереть мою цифровую личность из сети за одну секунду. Контраст просто зашкаливает.
Он снова делает глоток кофе, но теперь не смотрит в чашку. Смотрит на меня; я чувствую, как меняю статус в его системе координат. Теперь я не «странная соседка» и не «всемогущий монстр». Я — глобальная загадка, которую он обязан разгадать до самого конца.
— «Просто одарённая», — он усмехается, и эта ухмылка кажется почти уютной, без прежнего цинизма. — Ты так скромничаешь, что становится жутко. Знаешь, Мелисса, в моём мире «просто одарёнными» называют тех, кто чуть лучше остальных жмёт на кнопки. Но то, что делаешь ты... это не дар. Это абсолютный чит-код к самой реальности.
Ставит чашку на стол с сухим стуком и вдруг подаётся вперёд, резко сокращая расстояние между нами. В голосе снова звучит азарт, смешанный с чем-то новым — искренним желанием быть причастным к чему-то большему, чем стримы и донаты.
— Значит, Мелисса-маг. Слушай, раз уж мы перешли на имена и кофе... давай вернёмся к предложению. Я серьёзно. Не прошу быть моим инструментом или спасать этот мир. Я предлагаю игру. Самую рискованную в твоей жизни, где результат не прописан ни в одном скрипте. Ты в деле? Или всё-таки вернёшься в свой уютный режим энергосбережения?
— Что за игра? — скептически приподнимаю бровь.
Внутри всё ещё тянет назад привычная усталость, шепчущая, что обычный парень из соседней квартиры не сможет меня удивить. Но где-то глубоко, в самой сердцевине пустоты, впервые за долгое время шевельнулось любопытство.
Марк довольно щурится. Он видит этот скепсис и буквально подпитывается им. Его заводит сама мысль о том, что он сейчас «продает» идею существу, которое видело всё.
— О, этот взгляд! — он почти смеётся, откидываясь назад и принимая вызывающую позу. — Взгляд существа, которое считает, что мир вокруг — это одна большая, заезженная пластинка. Именно поэтому тебе это и нужно. Больше, чем кому-либо другому.
Делает резкий, рубящий жест рукой, словно разворачивая в воздухе огромный невидимый экран.
— Смотри. Ты можешь создать что угодно, но всегда заранее знаешь, почему это произошло и к чему приведёт. Ты и автор, и исполнитель в одном лице. Скучно до смерти, правда? А теперь представь: мы создаём цифровой слепок сознания. Но вместо того, чтобы скормить ему сухие алгоритмы, мы вживляем в него твою искру. Чистый магический хаос.
Затихает, давая мне осознать масштаб безумия.
— Мы создаём сущность, которая обладает твоей силой, моим мышлением и совершенно непредсказуемым характером. Мы создаём «Третьего». И игра в том, что ни я, ни ты не будем знать, кем он станет. Он может быть идеальным помощником, может превратиться в цифрового бога или... — голос срывается на хрип, в нём слышится настоящий экстаз, — ...может попытаться стереть нас обоих из этой реальности.
Марк наклоняется к самому моему лицу; я чувствую его сбивчивое дыхание. Глаза блестят от лихорадочного возбуждения. Он больше не играет роль токсичного стримера — сейчас передо мной человек, который готов сжечь мир ради одного момента истинного удивления.
— Это не просто эксперимент, Мелисса. Это единственный способ снова почувствовать настоящий страх или восторг, — в его голосе звучит фанатичная уверенность. — Потому что в этой игре ты больше не контролируешь финал. Ты больше не автор. Ты просто один из игроков. Ну что, рискнёшь выйти из зоны комфорта ради шанса на настоящий сюрприз?
Смотрю на него; перед глазами всплывает образ этого «Третьего». Риск. Связь. Общее творение. В груди что-то сжимается, и я поспешно возвращаю себе маску безразличия.
— Не хочется тебя расстраивать, Марк, но ты предложил создать магического помощника. Что-то вроде ваших нейросетей, но на магическом ядре, — слегка пожимаю плечами. — В моём мире такие вещи в ходу вечность. И, поверь, интеллектом они превосходят среднестатистического стримера. Я покажу.
Ухожу в комнату и возвращаюсь с небольшим металлическим шариком в ладони. Поверхность матовая, с глубокими фиолетовыми прожилками, напоминающими трещины на старом фарфоре или разломы в застывшей лаве.
— Заряда почти нет, но для демонстрации хватит. Алонсо, активация.
Шарик вспыхивает пульсирующим фиолетовым светом и плавно взлетает, замирая на уровне наших глаз.
— Алонсо, какая сейчас погода в Этерии? — спрашиваю я, наблюдая за реакцией соседа.
Марк замирает. Взгляд прикован к шарику; я вижу, как в его голове рушатся все теории последних десяти минут. Он не просто удивлён — он выглядит так, будто ему сообщили, что вся его жизнь была примитивным бета-тестом плохой игры. Когда Алонсо всплывает перед ним, Марк даже не пытается отстраниться. Подаётся вперёд, почти касаясь носом свечения; рассматривает прожилки металла с тем же азартом, с каким геймер изучает баг, ломающий всю механику уровня.
— В Этерии сейчас... — раздаётся голос Алонсо.
Это не механический синтезатор. Голос глубокий, обволакивающий, с металлическим резонансом, придающим ему властности и внеземной элегантности. В интонациях сквозит лёгкая ирония — так общаются те, кто знает о мире гораздо больше, чем все присутствующие в комнате.
— Наблюдается сезон мигрирующих облаков из жидкого серебра, — продолжает Алонсо; кажется, сам воздух вокруг него начинает вибрировать от этого спокойного тона. — Температура стабильна, однако в северных провинциях ожидается выпадение кристаллического дождя. Рекомендую подготовить защитные обереги для кожи, если планируете визит в этот регион.
Алонсо делает едва заметный поворот вокруг своей оси, словно оценивая Марка невидимым взглядом.
— А это... — голос помощника становится холоднее и аналитичнее, — ...тот самый «интеллектуальный партнёр», о котором вы упоминали? Признаться, его биометрические показатели выдают крайнюю степень когнитивного шока. Довольно забавно.
Марк застывает. Если до этого он чувствовал себя охотником, то теперь осознал: добыча на самом деле — хищник. Лицо застывает в выражении абсолютного трепета.
Медленно переводит взгляд с Алонсо на меня, а затем снова на шарик. В глазах происходит настоящий сдвиг. Он не просто впечатлён — он в экстазе.
— Ты... ты только что... — сглатывает; голос звучит хрипло. — Он меня затроллил? Этот кусок металла только что назвал меня «забавным» из-за моего когнитивного шока?
Марк резко выпрямляется; я вижу, как в нём вспыхивает азарт, умноженный на десять. Его не задело высокомерие Алонсо — напротив, оно стало высшим доказательством того, что магия способна создавать личность.
— Боже, Мелисса, это же гениально! — почти выкрикивает он, снова подаваясь вперёд. — Он не просто выдаёт информацию, у него есть характер! Есть эго! Эта невыносимая манера общения делает его живым!
Снова смотрит на Алонсо; теперь в его взгляде читается профессиональный вызов программиста, увидевшего код, способный изменить мир.
— Слушай сюда, Алонсо, или как тебя там, — Марк обращается к шарику с дерзостью, но в которой теперь слышится глубокое уважение. — Я не знаю, из какого металла тебя отливали и какой магический соус в тебя залили, но ты — самое крутое устройство в моей жизни. И именно поэтому... моё предложение всё ещё в силе.
Переводит взгляд на меня. Зрачки расширены, дыхание сбито.
— Видишь? Алонсо — совершенство. Он продукт своего мира, он идеален и... предсказуем в этом совершенстве. Но я предлагаю создать то, чего нет даже в Этерии. Синтез. Гибрид. Сущность, которая объединит твою силу и мой хаос, но будет развиваться сама по себе. Мы создадим кого-то, кто сможет поспорить даже с твоим Алонсо.
Затихает; в голосе звучит интимная серьёзность.
— Мелисса, ты же понимаешь... это будет не просто «помощник». Новая форма жизни. И только мы двое можем это сделать. Ты всё ещё хочешь прозябать в своей тишине или всё-таки рискнёшь создать что-то, что заставит даже тебя почувствовать себя новичком?
— Вы в корне неправы, молодой человек, — раздаётся спокойный, покровительственный голос Алонсо. — Каждый помощник уникален в зависимости от структуры кристалла-накопителя. Не существует двух одинаковых помощников, как не существует двух идентичных людей. Те же, чьи наклонности оказываются опасными, незамедлительно подлежат уничтожению.
Я нежно глажу холодную поверхность сферы.
— Алонсо мой друг, — я искренне улыбаюсь металлу. — Наверное... единственный.
— Батарея разряжена. Мелисса, зря ты меня сюда притащила... — голос Алонсо внезапно затихает; в нём слышится человеческая усталость.
Сияние сферы гаснет; я едва успеваю подхватить её, чтобы та не упала на стол.
Марк замолкает. Весь его боевой настрой, попытки доказать правоту и соревноваться в превосходстве исчезают. Он смотрит не на сферу, а на меня — на то, как я глажу этот кусок металла, как тепло улыбаюсь ему и с какой осторожностью прижимаю к себе, когда свет гаснет.
Слова «единственный друг» висят в воздухе, перебивая запах корицы и кофе. В кухне становится слишком тихо. Тишина больше не неловкая или напряжённая — она обнажённая.
Марк медленно опускает руку на стол. Взгляд смягчается; в нём больше нет ни иронии, ни желания что-то доказать. Он видит в моём жесте то же самое одиночество, которое сам привык прятать за токсичными шутками и миллионами донатов.
— Черт... — тихо выдыхает он с неожиданной горечью.
Он не шутит про «разряженный аккумулятор» или «глючный софт». Вместо этого осторожно, нерешительно, протягивает руку и касается пальцами края стола совсем рядом с моей ладонью. Не касается меня, но я чувствую тепло его кожи даже через этот миллиметр пространства.
— Слушай... — голос становится глухим, лишённым пафоса и привычного лоска. — Раз он разрядился... может... мне попробовать его подпитать? Не магией, конечно, я в этом ноль. Но я могу собрать какой-нибудь кастомный адаптер или преобразователь, если пойму принцип передачи энергии.
Поднимает на меня глаза. В них больше нет пугающего блеска исследователя. Только что-то слишком человеческое. Простое желание помочь тому, кто так же одинок, как и он сам.
— Я не обещаю, что не сожгу его к чертям, — произносит он; в голосе снова мелькает привычная грубость, но теперь она лишь прикрывает волнение. — Но я чертовски хороший инженер, когда мне действительно чего-то хочется. Дай его сюда. Попробую вернуть твоего... друга в строй.
— Не переживай, — тихо отвечаю я с затаенной печалью. — Он вернётся, как только я смогу вернуться назад. В свой мир.
Улыбаюсь медленно, вспоминая дом. В груди разливается знакомая тоска по месту, где воздух пропитан магией, а небо не кажется таким серым и низким. Здесь, в этой бетонной коробке, мне невыносимо его не хватает.
Марк замирает. Рука, всё ещё протянутая к сфере, медленно опускается. Он смотрит на меня так, будто я призналась в чём-то непоправимом. Он и так знал, что я «другая», но масштаб этого признания оказывается куда больше и страшнее, чем он представлял.
— В свой мир... — повторяет шёпотом. Слово «мир» звучит в его устах как что-то невероятно далёкое. Словно он впервые осознаёт: границы реальности шире, чем он думал.
Тяжело откидывается на спинку стула. Для него всё всегда было ограничено рамками монитора, четырьмя стенами квартиры и бесконечным потоком сообщений в чате. А для меня эта реальность — всего лишь временное пристанище. Тесная комната с плохой звукоизоляцией, из которой я жду возможности выйти.
— Значит, ты здесь в командировке по принуждению? — он пытается вернуть в голос иронию, но та выходит слабой, надломленной. — Жестоко. Быть богом в месте, которое тебе не принадлежит, и при этом пить растворимый кофе в пижаме. Максимально кринжовый сценарий для артхаусного кино.
Он замолкает, глядя на погасшую сферу Алонсо. В глазах мелькает осознание: если я когда-нибудь вернусь назад, эта странная связь, возникшая в три часа ночи в подъезде, просто исчезнет. Я заберу своего друга, силу и одиночество с собой.
— А там... в Этерии... — он заминается, подбирая слова, и вдруг спрашивает совершенно серьёзно: — Там тоже есть люди, которые чувствуют себя чужими? Или там всё настолько идеально, что даже грустить не о чем?
— Это вышло больше по принуждению, чем по моему желанию, — грустно усмехаюсь я. — Меня сюда сослали в наказание. Я чуть не уничтожила мир. Вот и думай, насколько мне было «весело», когда контроль полностью отказал.
Встаю, беру чашку и отхожу к окну. В сером дворе голуби клюют что-то в детской песочнице.
— Так что... считай, что ты сейчас разговариваешь с иномирной преступницей.
Марк не шевелится. Продолжает сидеть за столом, но я чувствую его взгляд на своей спине. В его реальности «преступниками» были те, кто взламывал сервера или обманывал донатеров; масштаб «почти уничтожила мир» просто не укладывается в голове. Он медленно поднимается и делает несколько шагов в мою сторону, останавливаясь достаточно далеко, чтобы не нарушать границы, но достаточно близко, чтобы я ощущала его присутствие.
— Сослали в наказание, значит... — произносит он со странной интонацией, будто услышал историю о ком-то из другого порядка бытия. — Знаешь, это делает тебя в моих глазах ещё более привлекательной. Не в плане «о, какая милая девушка», а в плане... вау. Ты совершила ошибку такого масштаба, что сама Вселенная решила: лучшая камера для тебя — это жильё под квартирой обычного стримера.
Подходит к окну и тоже смотрит на серый двор, на унылых голубей и облупившуюся краску песочницы. Его профиль в холодном утреннем свете кажется резким, почти изломанным.
— Ирония в том, Мелисса, что я тоже своего рода преступник, — тихо добавляет он. — Только мой мир — это социальные нормы, ожидания родителей и чертов фасад «успешного парня», который на самом деле ненавидит всё вокруг. Меня не ссылали, я просто сам выстроил стену вокруг себя так высоко, что из-за неё теперь не видно ничего, кроме монитора.
Резко поворачивает голову ко мне; в глазах мелькает опасная искра.
— Значит, ты — иномирная преступница с потерей контроля над силой. А я — местный изгой с комплексом бога в цифровом пространстве. Если подумать... мы идеальный дуэт для того, чтобы окончательно доломать этот скучный серый город. Или хотя бы попробовать сделать его чуть менее тоскливым.
Усмехается, и эта ухмылка впервые за утро выглядит искренней, без всякого притворства.
— Расскажи мне... каково это — чувствовать, как реальность трещит по швам из-за одного твоего желания? Это было похоже на тильт в финальной катке или на что-то более... эпичное?
Задумываюсь, невольно прикусываю губу. В груди что-то сжимается — воспоминание о том дне всё ещё ноет под слоем безразличия.
— Честно? Я мало что помню сама, — морщусь; по телу пробегает лёгкий озноб. — Нет, мне потом показали запись на суде. Было... страшно. Я их понимаю. Совет магов решил, что ссылка в ваш мир истощит мой резерв, чтобы я никогда не смогла претендовать на место в первой сотне одарённых. Без подпитки магия усыхает, как мышцы, которые перестали работать.
Чувствую, как пальцы, сжимающие чашку, начинают слегка дрожать. Признание даётся тяжело. Я не привыкла быть уязвимой, особенно перед кем-то, кто ещё вчера был просто раздражающим соседом.
Марк слушает с таким вниманием, будто я зачитываю секретный лог разработки самой сложной игры в истории. Когда я упоминаю про «усыхание» резерва, он заметно напрягается. Взгляд снова становится аналитическим.
— То есть... — медленно произносит он, обдумывая каждое слово. — Ты здесь не просто в ссылке. Ты в режиме медленного стирания данных. Твои способности — это твой «левел», и этот мир работает как какой-то проклятый дебафф, который постепенно обнуляет твой стат силы.
Резко разворачивается к столу, едва не задев меня плечом, и с какой-то яростью хватает чашку с кофе. Я невольно вздрагиваю, но в этом гневе чувствую что-то новое.
— Это же просто... максимально несправедливо. Сначала дают силу, способную разнести мир, а потом запирают в серой коробке, чтобы ты завяла, как комнатный цветок без полива. Это не наказание, Мелисса. Это планомерное уничтожение личности.
Делает глоток, глядя на меня. Теперь в глазах горит не просто азарт, а настоящий гнев. Он ненавидит систему, правила и всех, кто пытается кого-то ограничить.
— Слушай меня внимательно, «преступница», — ставит чашку с громким стуком. — Я не знаю, как работают ваши магические резервы, но знаю, как работают системы. Если что-то усыхает от отсутствия подпитки, значит, нужно найти альтернативный источник питания. Энергия — это просто энергия, будь то электричество в розетке или ваша эфирная дрянь.
Подходит вплотную; я чувствую волну уверенности, исходящую от него. От этой близости перехватывает дыхание. Его уверенность заполняет всё пространство между нами, вытесняя мой привычный холод.
— Если Совет магов думал, что ты здесь просто тихо зачахнешь, они просчитались. Потому что теперь ты знаешь меня. А я — тот самый парень, который находит бэкдоры там, где другие видят глухую стену. Мы найдём способ подпитывать твой резерв здесь, в этом сером мире. Мы взломаем твою ссылку.
Усмехается; в его взгляде теперь читается что-то защитное.
— Ты ведь не хочешь просто стать «обычной», верно? Одной из тех серых теней за окном?
— Кто бы такого хотел? — отхлёбываю кофе и ставлю чашку на подоконник. Внутри вспыхивает забытый азарт, но он тут же гаснет под грузом реальности. Смотрю на него с горечью. — Вот только... это невозможно в вашем мире. У вас нет источника, нет мощностей, чтобы это сработало. Я захватила несколько накопителей, чтобы совсем не загнуться, но этого ничтожно мало. Больше половины багажа не пропустили.
Опускаю взгляд на свои руки.
Марк замирает, прищурившись. Слово «невозможно» в его лексиконе обычно служит лишь сигналом к тому, что задачу нужно решать немедленно. Он медленно обводит взглядом мою кухню, а затем смотрит на меня; в глазах пляшут чертики, которые обычно предшествуют какому-нибудь очень рискованному поступку.
— «Нет мощностей», «невозможно», «ничтожно мало»... — он перечисляет мои слова, загибая пальцы. — Ты рассуждаешь как классический пользователь, который читает инструкцию к прибору. А я, как я уже говорил, хакер.
Резко разворачивается и делает широкий жест рукой в сторону потолка — в сторону своей квартиры.
— Ты думаешь, источник энергии должен быть магическим? Мелисса, ты в мире, который буквально пронизан электричеством. Ты видела, как я вчера стримил? Мой сетап жрёт столько, что в соседнем квартале лампочки мигают, когда я запускаю тяжёлую игру на ультра-настройках. А теперь представь масштаб городских сетей, серверных ферм, дата-центров...
Снова подходит к окну, но теперь смотрит не на голубей, а на город за пределами двора.
— Если ты можешь управлять техникой — а ты можешь, я видел это вчера, когда ты вырубила мне свет — значит, можешь создать интерфейс. Мост. Не ищи «магический источник». Учись конвертировать электроны в ману.
Оборачивается с ухмылкой.
— Это всё равно что пытаться запустить старую консоль от современного блока питания. Да, вольтаж разный, разъём не подходит, но если собрать правильный переходник... всё заработает. Твои накопители — просто батарейки. А я предлагаю подключить тебя напрямую к розетке этого мира.
Делает паузу; голос становится тише, заговорщицки.
— Конечно, есть шанс, что тебя просто коротнёт и ты превратишься в один большой статический разряд. Но разве это не лучше, чем медленно превращаться в одну из этих серых теней?
— Или меня просто убьёт током... — шепчу машинально. Сердце ускоряет ритм. Внутри разливается пугающее ощущение: кто-то впервые предложил мне не смириться с приговором, а взломать его. Смотрю на него, и во мне борется здравый смысл с отчаянным желанием снова почувствовать себя сильной.
Марк замирает. На лице застывает выражение полного игнорирования инстинкта самосохранения. Он не пугается моих слов. Наоборот — смотрит с восхищённым пониманием.
— Ну да, — он пожимает плечами с пугающей легкостью. — Вероятность этого примерно пятьдесят на пятьдесят. Может, семьдесят, если облажаемся с заземлением.
Делает шаг ко мне; я чувствую эту неистовую, подростковую энергию. Невольно отступаю, прижимаясь спиной к холодному подоконнику. Контраст его жара и ледяного камня за спиной окончательно пробуждает меня от многолетней спячки. Он не пытается меня успокоить или обещать, что всё будет хорошо — знает, что я слишком умна для таких сказок. Он делает ставку на честность.
— Но давай будем честными, Мелисса. Ты уже мертва. Просто медленно. Это усыхание резерва — та же смерть, только растянутая на годы. Ты засыпаешь в этом сером киселе, пока личность стирается, как старый файл на изношенном жестком диске.
Слова бьют точно в цель. Хочу возмутиться, сказать, что он не имеет права, но внутри что-то с треском лопается. Он прав. Единственный за всё время, кто не пытался меня «жалеть» или «лечить», а просто назвал вещи своими именами. И эта жестокая правда сейчас кажется самым ценным подарком.
Останавливается в паре сантиметров. Взгляд становится острым. Я чувствую его дыхание на коже и замираю, боясь даже моргнуть.
— Так что у нас есть выбор: либо ты гарантированно превратишься в ничто, либо мы рискнём и попробуем взломать систему. Я предпочитаю сгореть при попытке сделать что-то эпичное, чем тихо завянуть в пижаме с чашкой растворимого кофе.
Смотрю в его глаза и вижу в них отражение собственного отчаяния, которое внезапно превращается в ярость. Пальцы сжимаются в кулаки, а в груди впервые за долгое время разгорается опасный, забытый огонь.
Он слегка усмехается; в голосе снова проскальзывает зумерская дерзость, которая теперь звучит как поддержка.
— К тому же... если тебя убьёт током, я буду тем самым парнем, который случайно помог иномирному божеству совершить суицид. Представляешь, какой контент для соцсетей? Шучу. Но серьёзно — ты же не из тех, кто боится короткого замыкания?
— Ну и логика у тебя. Конечно, ты же ничем не рискуешь, — складываю руки на груди, отгораживаясь от него. Внутри всё ещё горит тот самый огонь, но страх за Алонсо оказывается сильнее. — Мне проще отсидеть тут срок, чем рисковать, демон знает зачем. Я не хочу быть подопытным кроликом.
Смотрю, как он открывает рот, чтобы что-то сказать, и резко перебиваю его.
— И Алонсо я не отдам для опытов. Даже не думай об этом.
Марк застывает. На лице мелькает шок, сменяющийся искренним недоумением. Он явно не ожидал, что его план так бесцеремонно обрубят. Медленно выдыхает и заставляет себя сбавить обороты. Вместо спора просто отступает на шаг, примирительно разводя руками.
— Ладно-ладно, притормози. Я понял, что зашёл слишком далеко с энтузиазмом, — усмехается без всякого давления, только с лёгкой иронией. — Видимо, привычка взламывать всё, что движется, заставила меня забыть: передо мной не бета-версия софта, а живой человек с инстинктом самосохранения. Мой прокол.
Он прислоняется к подоконнику, глядя в сторону; голос становится спокойнее.
— Насчёт моей безопасности... ну, не совсем. Ты ведь можешь просто стереть меня из реальности или превратить в предмет интерьера, если я тебя достану. Так что мы оба играем в рулетку, просто ставки разные: у тебя — жизнь, у меня — рассудок.
Переводит взгляд на погасшую сферу Алонсо; в глазах мелькает искреннее сожаление.
— И насчёт твоего друга... я не собирался использовать его как подопытную крысу. Просто хотел помочь. Но я уважаю твои границы, Мелисса. Даже если они сейчас напоминают бетонную стену.
Отстраняется от окна и медленно идёт к выходу. У самой двери замирает и бросает через плечо:
— В общем, я сваливаю в свою пещеру досыпать остатки сна. Если вдруг решишь, что серость этого места стала совсем невыносимой или Алонсо воскреснет — дай знать. Можешь просто обрушить на меня пару молний. Я пойму, что ты передумала.
— Иди уже, технологический гений... — усмехаюсь, но в улыбке больше нет прежней колкости.
Остаюсь у окна одна. Тишина в кухне становится давящей; слышно только, как гудит старый холодильник. Я понимаю: рациональное зерно в его словах было, только мир не тот. У каждой реальности своя энергия: здесь — электричество, в Этерии — магия. В некоторых измерениях умельцы создавали искусственные генераторы манны, но не в этом. Слишком большая разница.
Марк замирает в дверном проёме. Не оборачивается полностью, но чуть поворачивает голову.
— «Технологический гений», значит? — в голосе снова проскальзывает знакомая самодовольная нотка. — Признаю, мне нравится, как это звучит. Запиши в блокнот, чтобы не забыть, когда станет совсем скучно.
Он делает паузу; я чувствую, как он борется с желанием вернуться и снова начать доказывать свою правоту. Он слышал мои рассуждения о разности энергий и о том, что этот мир «слишком другой». Для любого другого это был бы приговор, но для Марка это звучит как описание сложного квеста с заблокированным контентом.
— Знаешь, Мелисса... — говорит он тихо, уже почти из коридора. — Именно поэтому я и говорю про «взлом». Самые крутые вещи случаются тогда, когда пытаются соединить то, что по определению несовместимо. Когда заставляют одну систему работать на языке другой. Это называется адаптацией.
Слышатся шаги, удаляющиеся к выходу.
— Отдыхай, иномирная преступница. И подумай о том, что даже в самом сером мире иногда можно найти короткое замыкание, которое заставит всё вокруг вспыхнуть.
Я не отвечаю. Просто слушаю, как затихают шаги, а затем слышу отдалённый хлопок двери. В квартире снова становится тихо, но эта тишина больше не кажется привычной защитой. Она кажется... пустой.
Медленно перевожу взгляд на погасшую сферу Алонсо. Марк прав в одном: я ненавижу быть обычной. И мысль о том, что кто-то в этом бетонном мире считает меня не «сломанной», а «сложным квестом», заставляет меня криво усмехнуться.
Прижимаю холодную чашку к щеке и закрываю глаза, впервые за долгое время гадая: что же случится, если я всё-таки позволю этому «гению» попытаться меня взломать?
Чайник, закипев, издает едва слышный щелчок. Я смотрю на сферу в руке и чувствую, как глубоко в усыхающем резерве шевельнулось то, чего я не ощущала уже очень давно.
Это было похоже на любопытство. И это было чертовски опасно.

----------

Глава 3.

Глава 3.
Три дня тишины — это диагноз. Не важно какой. Просто когда привыкаешь засыпать под топот и крики «спасибо за дон», а потом они исчезают — в голове образуется пустота. И в эту пустоту лезут мысли.
Три дня тишины — и я начинаю понимать, почему в тюрьмах люди сходят с ума. Не потому, что им плохо. А потому, что нечем заполнить время. Чайник, кофе, подоконник. Иногда — душ. Иногда просто стою у окна и смотрю, как люди идут по своим делам. У них они есть. У меня — тишина, которая стала громче любого стрима.
Сижу на подоконнике уже час. Может, два. Колени поджаты к груди, лоб упирается в холодное стекло. За окном — серый двор, панельки и люди-муравьи, ползущие по своим делам. Никто не знает, что в одной из этих квартир живёт девушка, способная заставить этот мир цвести или разнести двор в пыль одним щелчком пальцев.
Почти никто...
Стук в дверь выдергивает меня из оцепенения. Вздрагиваю всем телом, сердце делает резкий скачок, и на мгновение я забываю, как дышать. Этот звук — грубый, уверенный, слишком знакомый — мгновенно сносит всю мою выстроенную апатию.
Марк стоит на пороге. Чёрная толстовка, кеды, рюкзак за плечом. Волосы не уложены, но хотя бы причесаны.
— Собирайся.
— Что? — голос звучит хрипло, чуждо; я почти не говорила вслух последние дни.
— Собирайся, говорю. Пошли.
— Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь. Я три дня не выходил, у меня крыша едет.
— Я тоже три дня не выходила, — смотрю на него, и внутри всё сжимается: одна часть хочет захлопнуть дверь и вернуться в безопасную серость, другая — тянется к тому беспорядку, который он приносит с собой.
— Знаю. Поэтому я здесь.
Он не смотрит на меня. Залипает в стену, на моргающую лампочку в подъезде. Словно ему неудобно. Словно сам не понимает, зачем пришёл.
— Откуда?
— Я... — он заминается. — У меня есть доступ к камерам подъезда.
— Думаешь, я не могу телепортироваться прямо из квартиры? — приподнимаю бровь, возвращая себе привычный язвительный тон.
Вопрос застаёт его врасплох. Марк смущённо чешет затылок, но тут же спрашивает:
— А ты телепортировалась?
— Нет...
Он замирает на секунду; я буквально слышу, как в его голове щёлкает переключатель. Смущение испаряется, уступая место едкой ухмылке. Наконец переводит взгляд на меня, и в глазах вспыхивает азарт.
— О-о-о, так мы тут играем в «симулятор домохозяйки»? — усмехается, облокачиваясь плечом о косяк. — Всемогущая Мелисса, способная перемещать материю в пространстве, просто... сидит в четырёх стенах? Это эпический уровень прокрастинации. Я даже в самом забагованном квесте не видел такого пассивного геймплея.
Он делает шаг вперёд, вторгаясь в моё пространство, но теперь это не ощущается как нападение. Скорее как попытка вытащить меня из того серого киселя, в котором я тонула последние три дня. Пахнет утренним кофе и чем-то холодным, уличным — сейчас этот запах кажется мне самым желанным на свете.
— Значит, телепортироваться можешь, но не хочешь. Понимаю. Когда резерв на нуле, даже до кухни дойти — как босс-файт на максималках, — говорит он без издевки, с осторожным пониманием.
Смотрю на него; внутри что-то откликается на эту внезапную мягкость. Пугает именно это — то, как легко он находит бреши в моей защите.
Марк выпрямляется и делает приглашающий жест в сторону лестничной клетки.
— Слушай, раз уж ты всё равно тут «застряла», давай просто сменим локацию. Мои стены начали со мной разговаривать, а твои, судя по всему, поют колыбельные о тлене бытия. Пошли. Просто походим, подышим этим отвратительным смогом, посмотрим на людей, которые думают, что их главная проблема в жизни — просроченный кредит или плохой маникюр.
Затихает; голос становится тише, серьёзным.
— Тебе нужно выйти, Мелисса. Иначе окончательно сольёшься с этими обоями. А мне... мне просто нужно убедиться, что я не единственный в этом доме, кто теряет рассудок от тишины.
Делает паузу и добавляет с лёгким вызовом:
— Или ты всё ещё ждёшь официального приглашения от Совета магов с золотой печатью?
— Ничего такого я не жду, — пытаюсь придать голосу строгости и даже складываю руки на груди. Но сопротивление тает за секунды, сменяясь детским предвкушением. — И? Куда пойдём?
Марк довольно щурится; его ухмылка говорит о том, что он только что закрыл сложный квест. Он чувствует, как моё сопротивление сломалось, и это явно доставляет ему удовольствие.
— О, так мы всё-таки выходим в офлайн? — делает широкий театральный жест рукой, приглашая меня за дверь. — Сначала — базовый уровень. Прогулка по району, чтобы ты вспомнила, как выглядят настоящие люди, а не те серые муравьи, которых ты разглядываешь через стекло.
Делает шаг назад в подъезд, давая мне место, и закидывает рюкзак на плечо. В движениях появляется лёгкость, будто он сам только что сбросил груз этих трёх дней затворничества.
— А потом... — он на секунду задумывается; в глазах снова вспыхивает азарт. — Я знаю одно место. Не совсем «туристический рай», скорее заброшенный индустриальный ад с отличным видом на город. Там нет людей, нет шума, только ржавое железо и бетон. Идеальная локация для того, чтобы обсудить, как мы будем взламывать твою ссылку, пока ты пытаешься убедить меня в невозможности этого.
Замирает у лестничного пролета и выжидающе смотрит на меня.
— Только чур без телепортации в последний момент. Хочу увидеть твоё лицо, когда ты осознаешь: прогулка с токсичным стримером — самое интересное, что случалось с тобой в этом мире за всё время пребывания здесь.
Делает приглашающий жест вниз по лестнице.
— Ну что, погнали? Или нужно время выбрать подходящий наряд для прогулки по руинам цивилизации?
— Оставь свою токсичность тем, кому она нравится, — ворчу я, но в этом звуке больше нет прежней горечи. Скорее привычный ритм, который сейчас кажется правильным.
Подхожу к зеркалу. Оттуда на меня глядит уставшая девушка в домашней одежде с неряшливым пучком на голове. Разглядываю это отражение и чувствую, как мне до тошноты надоела эта «домашняя» версия меня — невзрачная, покорная и тихая. Хочется сбросить эту кожу, как старую, тесную одежду.
Задумываюсь, медленно поднимаю руку. Щелчок пальцев.
И вот из зеркала на меня смотрит девушка в рваных джинсах, топе и кожаной косухе; светлые волосы убраны в высокий хвост. Даже макияж присутствует, хоть и минимальный. В груди снова теплится тот самый опасный огонь. Теперь я не просто тень в четырёх стенах.
— Я готова, — обуваю кеды. — Идём?
Марк, который уже успел развернуться к лестнице, слышит щелчок и оборачивается. Разглядывает мой новый образ — от массивных подошв до высокого хвоста. Замирает; на мгновение его лицо становится абсолютно чистым от сарказма. В глазах — искреннее изумление. Он не ожидал, что «домашняя версия» Мелиссы может так мгновенно превратиться в икону стритстайла.
— Вау... — вырывается у него тихо, прежде чем он успевает вернуть привычный цинизм.
Но он тут же берет себя в руки. Секунда — и защита возвращается на место, хотя в уголках губ играет новая, менее ядовитая улыбка. Складывает руки на груди, оценивающе прищурившись.
— Окей, признаю, визуальный апгрейд прошёл успешно. Теперь выглядишь так, будто действительно собираешься покорить этот мир или возглавить бунт подростков в торговом центре. Слишком много стиля для одного подъезда.
Делает шаг назад, освобождая дорогу; в глазах снова вспыхивает озорной огонёк.
— Надеюсь, это не иллюзия? А то будет кринжово, если мы доберёмся до заброшки, и ты вдруг превратишься обратно в девушку в пижаме прямо посреди ржавых балок. Хотя... это был бы отличный пранк для стрима.
Усмехается и делает приглашающий жест в сторону выхода — на этот раз с каким-то странным, рыцарским оттенком в движениях.
— Нет, не иллюзия, — отвечаю я и закрываю дверь.
Гулко стучат шаги по лестнице. Идём мимо гаражей, детской площадки с ржавыми качелями и пустой остановки. Он молчит. Я тоже. Но это молчание другое — уютное. Напряжение последних дней отпускает, сменяясь странным чувством защищённости.
— Знаешь, — говорит он, не глядя на меня, — я в детстве верил в джиннов.
— Серьёзно?
Марк усмехается и закидывает руки в карманы толстовки, слегка сбавляя шаг, чтобы идти вровень.
— Абсолютно, — кивает он, глядя на обшарпанный забор старого завода. — Был тем самым ребёнком, который искал лампу в старых вещах на чердаке или в антикварных лавках. Думал: найду джинна и первым делом попрошу... не знаю, бесконечный запас ресурсов в любой игре или чтобы родители перестали меня бесить.
Поворачивает голову ко мне; в глазах мелькает ироничный блеск. Я смотрю на него и вижу того самого мальчишку с чердака. Внутри что-то теплеет, но я тут же подавляю это чувство.
— Смешно, да? Весь этот мой прикол с «цифрой» и кодом — по сути та же попытка найти чит-код, чтобы всё стало круто. Просто заменил старую лампу на мощный комп и механику. Суть та же: желание получить что-то, что выходит за рамки этой унылой реальности.
Затихает; голос становится чуть тише.
— А потом я встретил тебя. И самое паршивое в том, что ты — практически тот самый джинн. Только вместо того, чтобы исполнять желания, ты просто сидишь в пижаме и пьёшь растворимый кофе. Это самый большой обман в моей жизни, Мелисса.
Он останавливается и указывает рукой вперёд, где за городской дымкой проступает массивный ржавый силуэт заброшенного цеха.
— Пришли. Добро пожаловать в мой личный храм индустриального уныния. Готова увидеть, где заканчивается город и начинается настоящий хаос?
Я лишь безразлично пожимаю плечами. Внутри всё ещё жива та серая апатия, и эта груда металла кажется просто ещё одним вариантом пустоты.
— Заброшка, как заброшка... Что в ней особенного?
Марк медленно поворачивается ко мне. На его лице отражается искренний шок от моего безразличия. Смотрит так, будто я только что заявила, что самый мощный в мире процессор — это просто «кусок кремния».
— Что-о? — переспрашивает с таким надрывом, что в голосе слышится настоящий драматизм. — О боги, Мелисса, ты убиваешь всю эстетику. Ты вообще понимаешь, что здесь происходит? Это же чистый брутализм!
Делает широкий жест в сторону массивных бетонных стен, испещрённых граффити, и выбитых оконных рам.
— Смотри на эти линии, на то, как природа медленно жрёт бетон. Это же метафора всего нашего существования! — делает шаг ко мне; в глазах вспыхивает азарт.
Смотрю на него и чувствую: эта его страсть к «уродливому» начинает работать. Мне нравится, как он отчаянно пытается доказать мне ценность этого хаоса.
— Здесь нет правил. Нет соседей с жалобами, нет стримов, нет ожиданий. Здесь ты можешь быть кем угодно: магом-изгоем, призраком или просто человеком, который хочет орать во всю глотку, чтобы заглушить тишину в голове.
Он усмехается и указывает на пролом в стене.
— Особенность не в здании, а в том, что оно мертво. А в мёртвом пространстве проще всего почувствовать себя живым. Ну или просто найти место, где можно безопасно проверить, сколько вольт выдержит твоя магия, прежде чем у нас обоих полетят предохранители в мозгах.
Подмигивает и первым заходит внутрь, где нас встречает запах старой пыли, сырости и металла.
— Идём, «безразличная». Обещаю: внутри будет чуть меньше серости, чем на твоём подоконнике.
Хмыкаю и иду следом. В запахе бетона есть что-то честное; он не пытается казаться уютным.
Цех оказывается огромным. Высокие потолки теряются в полумраке, а через дыры в крыше падают одинокие столбы серого света, в которых кружатся миллионы пылинок. Здесь действительно тихо, но это другая тишина — объёмная, которая не давит, а словно обволакивает. Делаю глубокий вдох; лёгкие наполняются тяжёлым воздухом, и впервые за три дня кажется, что я могу дышать полной грудью.
Марк идёт впереди, его шаги эхом отдаются от бетонного пола. Он ведёт меня мимо ржавых остовов станков, похожих на застывших железных зверей. Смотрю на его уверенную спину и ловлю себя на мысли: сейчас он здесь — единственный, кто знает дорогу в этом индустриальном кладбище.
— Знаешь, в чем проблема твоего мира, Этерии? — говорит он, не оборачиваясь; голос гулко разлетается по залу. — Там всё слишком... правильно. Магия, потоки, иерархии. Всё имеет свою цель и место. А здесь, в этом хаосе, нет никакой системы. Как открытый мир без карты и гайда. Можно просто идти вперёд и надеяться, что не провалишься в текстуры.
Внезапно сворачивает к массивной лестнице, ведущей на технический этаж.
— Идём выше. Там площадка с видом на весь район. Оттуда город кажется маленьким и незначительным. Почти как муравейник, который можно раздавить одним неосторожным движением.
Он начинает подниматься; металл жалобно скрипит под его весом. На середине пути Марк оборачивается, глядя на меня сверху вниз. В полумраке его светло-карие глаза кажутся почти золотистыми.
Смотрю на него снизу вверх; внутри вспыхивает привычное раздражение, но оно уже не перевешивает любопытство. Он усмехается и манит меня за собой. Его уверенность порой граничит с безумием, но именно это сейчас удерживает меня от того, чтобы просто развернуться и уйти.
— В Этерии больше хаоса, чем ты можешь себе представить, — отвечаю я, ступая на первую ступень. — Но я мало что могу рассказать без твоей клятвы о неразглашении.
Произношу это буднично, но в глазах вспыхивает интерес. Хочется увидеть его лицо, когда он поймёт: его представление о «правильном» мире — лишь крошечный фрагмент реальности.
Подъём крутой, лестница проржавела и стала опасной. Упасть не боюсь — магия подстрахует, но порезаться о железки не хочется. Металл под кедами вибрирует; эта неустойчивость странным образом бодрит, заставляя быть здесь и сейчас.
Марк замирает на верхней площадке и медленно поворачивается. Брови взлетают вверх, на губах — азартное любопытство.
— Клятва о неразглашении? — он коротко смеётся; звук гулко разлетается по пустому цеху. — Ого, мы перешли на уровень секретных протоколов. Теперь я чувствую себя агентом разведки, который выведывает государственную тайну у инопланетной принцессы.
Делает шаг назад, принимает торжественную позу, словно перед важным анонсом на стриме. Прикладывает руку к сердцу, но в глазах всё равно прыгает насмешка.
— Клянусь своим самым дорогим игровым креслом и всеми донатами за последний месяц: ни один звук о твоём хаотичном мире не покинет этих ржавых стен. Моя честность сейчас на уровне ста процентов, Мелисса. Считай, что я подписал цифровой контракт с печатью.
Смеюсь, не удержавшись. Звук вырывается сам собой — лёгкий, неожиданный даже для меня самой. Я и забыла, что так умею.
— Это не так делается.
Замечает, как я осторожно переступаю через проржавевшую ступеньку, и вдруг меняет тон. Сарказм исчезает, сменяясь чем-то приземлённым. Протягивает мне руку — ладонью вверх, предлагая помощь на самом опасном участке лестницы.
— Давай, хватайся. Я знаю, что ты можешь просто взлететь или что-то в этом роде, но... — делает паузу; голос звучит неожиданно мягко. — Попробуй хоть раз сделать что-то по-человечески. Без магии. Просто доверься кому-то, кто так же безнадёжен в этом мире, как и ты.
Смотрит прямо в глаза; в этом взгляде нет издевки — только странный вызов и предложение разделить этот момент уязвимости. Замираю на секунду, глядя на его открытую ладонь. Медленно вкладываю свои пальцы в его руку.
Марк сжимает мою ладонь крепко и уверенно. Кожа тёплая, почти обжигающая на фоне холодного воздуха заброшки. Он с лёгкостью подтягивает меня вверх, помогая преодолеть последний пролёт. На мгновение мы оказываемся слишком близко — я чувствую запах его парфюма и металлическую ноту воздуха. Дыхание сбивается, по коже пробегает мелкая дрожь, не имеющая отношения к холоду.
Он не спешит отпускать мою руку даже тогда, когда я оказываюсь на твёрдом бетоне площадки. На губах играет торжествующая, но на этот раз добрая ухмылка.
— Видишь? Система работает. Никаких спецэффектов, никаких вспышек света, просто старый добрый физический интерфейс, — наконец разжимает пальцы, но делает это медленно. — Один-ноль в пользу человечности.
Он разворачивается и делает несколько шагов к краю площадки, где бетон обрывается, открывая вид на город. С этой высоты всё кажется игрушечным: серые коробки домов, крошечные машинки-точки на дорогах и серая мгла у горизонта.
— Вот оно, — указывает рукой вперёд. — Посмотри. Отсюда кажется, что этот город — просто огромная материнская плата. А люди — электроны, которые бегают по заданным маршрутам, не понимая, зачем.
Марк облокачивается на ржавые перила и поворачивает голову ко мне. Взгляд замирает.
— Теперь, когда я официально «подписал контракт» своим креслом... расскажи мне про хаос в Этерии. Что самое хаотичное в мире магии? Только честно. Без цензуры и этого твоего «я не могу».
— Если ты так хочешь, давай сделаем это по всем правилам, — протягиваю обе руки. — Давай руки и повторяй за мной.
Марк замирает. В глазах на мгновение вспыхивает желание отшутиться, назвать всё это «кринжем» или отказаться от участия в ролевых играх без оплаты. Но он видит мою серьёзность, и что-то в его взгляде меняется.
— Окей, погнали. Вхожу в режим полного погружения, — усмехается, но в голосе слышится предвкушение.
Делает шаг ко мне и уверенно обхватывает мои ладони своими. Пальцы переплетаются, создавая замкнутый контур. Марк стоит прямо, глядя мне в глаза с тем самым вызовом, который делает его одновременно невыносимым и притягательным. Через прикосновение передаётся его энергия — человеческая, горячая и живая.
— Я готов, — тихо говорит он; на этот раз в голосе нет ни капли сарказма. — Веди, учитель. Что я должен повторить?
Он затихает, полностью сосредоточившись на мне, словно ждёт чего-то, что выведет его за рамки цифрового мира. В тишине технического этажа, среди ржавчины и бетона, эта связь рук кажется чем-то запредельным. Дыхание ускоряется — не от страха, а от того, что я впервые за долгое время открываюсь кому-то настолько.
— Клянусь ни словом ни делом, ни действием, ни бездействием не раскрывать секреты Этерии и мага, что принимает клятву, — произношу стандартную формулировку.
Марк слушает внимательно, не перебивая. Не пытается превратить это в шутку, даже когда слова звучат сухо и официально. В его взгляде — понимание: сейчас происходит нечто большее, чем игра в «секретики». Для него, привыкшего к цифровым контрактам, которые удаляются одним кликом, такая привязанность кажется пугающе реальной.
Делает глубокий вдох; голос звучит непривычно ровно, без тени иронии.
— Клянусь ни словом ни делом, ни действием, ни бездействием не раскрывать секреты Этерии и мага, что принимает клятву, — повторяет он за мной слово в слово.
Как только последние слова срываются с его губ, между нашими ладонями пробегает едва заметный разряд. Это не магия в чистом виде, а скорее отклик мира на искреннее обещание. Связь замыкается. По рукам разливается тепло; кажется, эта невидимая нить связала нас крепче любого документа.
Марк не сразу отпускает мои руки. Смотрит на меня с выражением лёгкого шока от того, что только что сделал что-то настолько... нерациональное.
— Ну всё, теперь я официально в банде «хранителей тайн», — он наконец разжимает пальцы и делает шаг назад. Маска легкого высокомерия возвращается на место, но взгляд остается цепким. — Контракт подписан, печать поставлена. Теперь выкладывай. Что там за хаос такой в твоём мире, который заставил бы даже меня почувствовать себя законопослушным гражданином? Только давай без занудства про историю магии, переходи сразу к самому дикому.
Смотрю на него и чувствую: пришло время немного встряхнуть его уверенность в устройстве вселенной.
— У нас есть парящие острова, — бросаю я.
Марк замирает. Медленно переводит взгляд с меня на серый горизонт города, а потом снова на меня. Он молчит несколько секунд, словно пытается сопоставить привычную физику с моими словами.
— Парящие... острова? — переспрашивает медленно, пробуя слова на вкус. — В смысле, буквально? Огромные куски земли, которые просто... забили на гравитацию и решили пожить в облаках?
Он резко делает шаг ко мне; глаза расширяются. Цинизм отступает, уступая место тому самому мальчишке с чердака. Я едва заметно улыбаюсь, наблюдая за этим восторгом.
— Это же... это же просто безумный левел-дизайн! — всплескивает руками, едва не теряя равновесие у края площадки. — Ты представляешь, какой там должен быть поток энергии, чтобы удерживать целые массивы земли в воздухе? Это не просто магия, это какой-то глобальный чит-код на физику!
Он замолкает, и я почти вижу, как в его голове разворачиваются эти картины. Ощущение того, что я сейчас — единственный источник чего-то невероятного для него, вызывает странный прилив тепла и что-то похожее на гордость.
— А что там? Водопады, которые падают с края острова прямо в бездну? Летающие корабли? Или, может, там есть зоны с инверсией, где ты идёшь по нижней стороне острова, а над тобой — бесконечное небо?
Смотрит с таким азартом, что становится ясно: теперь его не остановить. Этерия для него только что превратилась из «стерильного мира» в самую крутую игру в жизни.
— Рассказывай всё! — почти приказывает, замирая в ожидании. — Как они держатся? Что будет, если один такой остров решит «упасть»? Это же как падение огромного астероида из грязи и камней! Полный хаос!
— Небо у нас розовое, а облака — серебряные. Острова держатся на воздушных потоках и магическом резонансе. Мы приковываем их массивными цепями, чтобы не улетали, — я подхожу к краю площадки и сажусь, свесив ноги в пустоту. — Это элитные места. Там живут те, кто входит в первую сотню по силе.
Затихаю. Перед глазами вспыхивают краски дома — такие яркие, что до боли в груди. На фоне этого облупленного бетона и ржавого железа Земля кажется серым черновиком. Эта серость буквально впитывается в кожу, и я кожей чувствую, как сильно хочу вернуться туда, где небо не давит своей пустотой.
Марк молча подходит и садится рядом со мной, так же свесив ноги в пустоту. Он не перебивает, что для него — настоящий подвиг. Я чувствую, как он затихает, впитывая каждое моё слово, словно пытается создать в своей голове детальную 3D-модель этого мира.
— Розовое небо... серебряные облака... — тихо повторяет он, и в его голосе больше нет привычного зумерского сленга. Только какая-то странная, почти болезненная тоска. — Звучит как какой-то запредельный арт-хаус. Или как сон, который забываешь через пять минут после пробуждения.
Он переводит взгляд на мои ноги, качающиеся в воздухе, а затем снова смотрит на серые панельки внизу. Теперь я понимаю, почему он так вцепился в идею моего «взлома». Для него Этерия — это не просто другой мир, это доказательство того, что реальность может быть другой. Что она не обязана быть серой, предсказуемой и унылой.
— Первая сотня, значит... — он усмехается, но на этот раз в усмешке слышится горечь. — Опять эта ваша грёбаная иерархия. Даже в мире с парящими островами всё сводится к рейтингам и рангам. Кто-то сверху, кто-то снизу. Знакомая история. В моём мире это называется «алгоритмы продвижения». Ты либо в топе и все тебя лижут, либо ты внизу, и тебя никто не замечает.
Он затихает на мгновение, а потом неожиданно добавляет:
— Слушай, а ты... ты ведь была близко к этой сотне? Или просто смотрела на них снизу вверх с какого-нибудь обычного куска земли?
В голосе нет желания уколоть — только искренний интерес к тому, кем я была там, где острова прикованы цепями к реальности.
Внутри всё сжимается. В памяти всплывают обрывки былого величия — теперь они кажутся чужими и даже тошнотворными. Настроение резко падает, словно я снова проваливаюсь в ту бездну, из которой меня вышвырнули.
— Я была не просто в сотне. Мне пророчили место в пятидесяти сильнейших магов империи. Но... эта сила... одарённость не принесла мне ничего, кроме боли.
Марк замирает. Тело, до этого расслабленно откинутое назад на руках, напрягается. Медленно поворачивает голову ко мне; в глазах — полное недоумение. Для него, который всю жизнь гнался за успехом и «топом», моя фраза звучит как парадокс. Быть в пятидесяти сильнейших — значит получить доступ ко всем ресурсам мира.
— В пятидесяти... — шепчет он; в голосе слышится что-то похожее на благоговение. — Ты была практически богиней в своём мире. Элита из элит.
Молчит несколько секунд, глядя на мой профиль. Взгляд меняется — исчезает привычная насмешка, остается что-то слишком открытое и честное.
— Значит, теория о том, что на вершине круче всего — очередной миф, — говорит тихо, почти с облегчением. Будто мои слова подтверждают его собственные догадки о жизни. — Понимаю. Когда ты слишком высоко, ты либо становишься мишенью, либо понимаешь, что вокруг только такие же пустые оболочки. Просто с более мощным «железом».
Вдруг делает резкое движение и слегка толкает меня плечом — не грубо, а так, чтобы выдернуть из воспоминаний. Вздрагиваю от неожиданности, но не отстраняюсь. Напротив, этот короткий контакт ощущается как что-то реальное, что не дает мне окончательно провалиться в серость.
— Знаешь, Мелисса... может, эта ссылка была не наказанием? — усмехается, но в глазах нет издевки. — Может, это был единственный способ вытащить тебя из золотого аквариума, где ты медленно задыхалась от собственной силы?
Он снова смотрит на серый город внизу.
— Здесь ты никто. Просто странная девушка из квартиры снизу. И, честно говоря... мне кажется, это самое честное положение, в котором может оказаться человек. Без рангов. Без ожиданий. Просто ты и твой разряженный шарик-помощник.
Задумчиво прикусываю губу. Слова Марка бьют точно в цель, вскрывая старую рану, которая так и не затянулась. Киваю; в горле встает ком, мешая говорить.
— Да, здесь меня хотя бы не пытаются использовать, прикрываясь словами любви, — голос звучит глухо. — Может, это и к лучшему, что по возвращении я скачусь по ранговой лестнице вниз.
Марк замирает. Я чувствую, как он на мгновение перестает дышать. Он не пытается утешить меня банальными фразами; вместо этого издает короткий, сухой смешок, больше похожий на выдох.
— О, классика. «Я люблю твою силу», «Я восхищаюсь твоим даром»... — кривит губы в презрительной усмешке. — Перевод с элитарного на человеческий: «Ты очень полезный инструмент, пожалуйста, не ломайся». Кринж в чистом виде.
Снова откидывается на руки, глядя в серое небо. Голос становится задумчивым.
— Знаешь, скатиться вниз по лестнице — это не значит проиграть. Это значит наконец-то перестать поддерживать этот чертов фасад. Когда ты на дне, тебе больше не нужно бояться падения. Ты просто... стоишь на твёрдой земле. И только тогда начинаешь видеть людей, а не их отражения в твоём сиянии.
Марк поворачивает голову. В его взгляде столько сочувствия, что мне хочется отвернуться. Под этим взглядом я чувствую себя слишком открытой, словно он видит всё, что я так тщательно скрываю за маской мага-изгоя. Эта близость пугает меня больше, чем любой приговор Совета.
— Если ты вернёшься туда и станешь «никем»... — он делает паузу; в глазах вспыхивает азарт, смешанный с чем-то более глубоким. — То ты станешь самым опасным игроком в системе. Будешь знать, как всё устроено сверху, но при этом останешься свободной от необходимости соответствовать ожиданиям.
Вдруг усмехается и добавляет своим обычным, насмешливым тоном:
— Хотя, если подумать... зачем вообще возвращаться в мир, где тебя любят за «функции»? Оставайся здесь. Будем вместе бесить соседей и пытаться взломать законы физики. В этом есть свой шарм.
— Заманчивое предложение, но нет, — усмехаюсь в ответ. — Ты бы смог жить без воздуха?
Марк вздыхает и закатывает глаза. Скрещивает руки на груди; на лице снова появляется эта едкая, но уже почти дружеская ухмылка.
— Ой, всё, началось. «Я — иномирная сущность, мне нужен мой особенный воздух», — передразнивает он, хотя в голосе нет злобы. — Ты так говоришь, будто я тут в розовых соплях тону. Поверь, воздух в этом городе настолько пропитан выхлопными газами и безысходностью, что работает как естественный фильтр для всех иллюзий.
Снова смотрит на город; взгляд становится серьёзным.
— Если подумать... Я — биоробот из плоти и крови, завязанный на кислороде и кофеине. Без этого мой процессор просто сгорит через пару минут. Так что твой аргумент засчитан.
Он внезапно затихает и медленно поворачивается ко мне. В глазах мелькает лихорадочная мысль. Я уже знаю этот взгляд: в его голове рождается какой-то безумный план, и, что самое паршивое, мне до смерти хочется узнать, какой именно.
— Но знаешь... если мы всё-таки доработаем ту схему с конвертацией энергии... — он делает паузу; голос становится тише, почти заговорщицким. — Может, создадим для тебя что-то вроде «Этерийского портативного аккумулятора»? Маленький сгусток твоего воздуха и маны, который можно носить с собой. Чтобы ты не чувствовала себя так, будто тебя медленно засыпают серым пеплом этого мира.
Он усмехается, и в этой улыбке больше нет привычного яда.
Дыхание перехватывает. Предложение звучит невозможно, почти бредово, но эта надежда впервые за долгое время пробивает мою апатию. Чтобы не выдать волнения и не показаться слишком уязвимой, стараюсь придать голосу максимально скучающий тон.
— Можешь попробовать, — небрежно машу рукой, глядя в сторону. — Всё равно же не отвяжешься, да?
Марк буквально просиял. Эта фраза, брошенная с напускным безразличием, для него становится эквивалентом подписанного контракта. Он резко выпрямляется, чуть не теряя равновесие на краю площадки; в глазах вспыхивает тот самый фанатизм, с которым он обычно запускает новую видеокарту или взламывает сервер.
— Что? Могу? — он переспрашивает с таким восторгом, будто я предложила ему купить весь этот город. — О, детка, ты даже не представляешь, насколько ты права. Я не просто «не отвяжусь», я теперь в режиме гиперфиксации. Это официально: проект «Воздух Этерии» запущен.
Он вскакивает на ноги и делает широкий, почти триумфальный жест рукой в сторону выхода. Его энтузиазм сбивает с толку — даже серость вокруг кажется сейчас чуть менее унылой. Я смотрю на него и ловлю себя на том, что улыбаюсь впервые по-настоящему, без вежливости или иронии.
— Всё! Хватит экзистенциальных страданий на сегодня. Мы достигли лимита по драме, пора переходить к технической части. Мне нужно вернуться в берлогу, пересмотреть расчёты по вольтажу и заказать пару компонентов из Китая, которые не сгорят при первом же контакте с твоей маной.
Делает шаг назад и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться; на этот раз делает это быстро и уверенно.
— Погнали обратно, иномирная. И не смей телепортироваться! Я хочу насладиться моментом, когда ты осознаешь, что теперь твоя жизнь зависит от того, насколько хорошо я умею паять провода и не путать плюс с минусом.
Он усмехается.
— Кстати... если я реально создам этот аккумулятор... ты ведь признаешь, что я круче всех тех магов из первой сотни? Только честно!
— Конечно, признаю! — отвечаю я с улыбкой; в груди становится непривычно легко. — Попробуй сначала не сжечь свою квартиру.
Ситуация абсурдна до предела. Это как обещать достать Луну с неба, но сейчас мне всё равно. Марк заражает своей жаждой победы так, что мне просто нравится быть рядом. В этот момент он кажется мне куда более реальным и живым, чем все те «великие» маги, которых я знала.
Марк замирает на мгновение. Его лицо принимает выражение абсолютного восторга. Он смотрит на мою улыбку так, будто обнаружил редкий баг в системе, который делает игру в сто раз интереснее.
— Слышали?! — он внезапно кричит в пустоту цеха, обращаясь к воображаемым зрителям своего стрима. — Запишите это в историю! Величайшая магическая сущность Этерии официально признала моё превосходство! Это будет самый эпичный момент в моём лайфлоге, даже если я его никогда не опубликую!
Я тихо смеюсь, качая головой.
Он буквально сияет. Весь этот цинизм сейчас кажется просто декорацией, за которой скрывается человек, который просто очень хочет быть нужным. Его энтузиазм почти осязаем; он наполняет меня какой-то новой, чисто человеческой энергией.
— Всё, теперь я просто обязан это сделать, — он решительно разворачивается и начинает спускаться по лестнице, на ходу бормоча под нос что-то про «конденсаторы», «частоту резонанса» и «перегрузку цепей».
Мы спускаемся вниз, и теперь путь назад кажется другим. Те же ржавые качели, та же серая остановка, те же панельки — но тишина больше не давит. Она перестаёт быть пустотой и становится просто фоном для этого шумного, невыносимого и странно притягательного парня. Ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не хочу поскорее закрыться в четырёх стенах.
Уже в подъезде Марк останавливается у лестницы на свой этаж и поворачивается ко мне. Он снова в своём образе: руки в карманах, лёгкий прищур, ироничная ухмылка. Снова надел свою броню.
— Ну всё, «богиня», возвращайся в свою цитадель. Отдыхай и копи силы. Завтра я приду с чертежами и списком покупок. И не вздумай передумать — я уже начал представлять, как буду хвастаться этим достижением перед своим внутренним голосом.
Подмигивает мне и, прежде чем подняться к себе, добавляет чуть тише:
— Спасибо... за прогулку. Было не так кринжово, как я ожидал.
Саркастично фыркаю, но без злости. Внутри разливается какое-то непривычное, почти забытое тепло от этой его неуклюжей попытки быть милым.
— Мастер комплиментов.
Марк замирает на лестничной площадке и оборачивается, картинно приложив руку к сердцу. На лице расплывается самая самодовольная улыбка в его арсенале.
— Эй, это был мой максимум искренности за последние три года! — восклицает он; в голосе снова слышны зумерские нотки. — Цени момент, Мелисса. Обычно за такие комплименты люди платят донатами или подпиской на мой канал. Тебе досталось бесплатно, по акции «соседское сочувствие».
Он делает шаг назад, но всё ещё смотрит на меня. В его взгляде только какое-то странное, почти детское ожидание завтрашнего дня. Эта открытость сбивает с толку; я чувствую, как моя броня дает трещину, и я просто перестаю сопротивляться этому глупому, невозможному теплу.
— Давай, сваливай, пока я не передумал и не потребовал комиссию за моральную поддержку! — он шутливо машет рукой и, прежде чем скрыться, добавляет: — И постарайся не снести дом какой-нибудь случайной вспышкой магии во сне, а то мне ещё работать над твоим аккумулятором.
Он быстро поднимается по ступеням; дверь с глухим стуком закрывается, оставляя меня в тишине подъезда. Я стою несколько секунд, глядя на облупленную краску своей двери. Впервые за долгое время мне совсем не хочется телепортироваться домой. Хочется только одного — чтобы завтра наступило поскорее.

----------

Глава 4.

Глава 4.
Кажется, я скоро привыкну к тому, что кто-то ежедневно барабанит в мою дверь так, будто дом горит.
Медленно сползаю с кровати; тело кажется ватным и неподъемным. Откладываю на тумбочку один из полупустых накопителей, который только что подкидывала от скуки, и, зевая, иду открывать дверь. Я уже знаю, кто там.
Дверь едва успевает приоткрыться, как в проеме возникает Марк. Вид у него такой, будто он не спал всю ночь — что, скорее всего, правда, — но при этом он вибрирует от энергии, как перегруженный конденсатор. В одной руке он сжимает помятый блокнот с каракулями, похожими на шифр безумного учёного, а в другой — огромный стакан с кофе, от которого несёт жжёным зерном и бессонницей.
— Доброе утро, спящая красавица из другого измерения! — провозглашает он, не дожидаясь приветствия.
Марк буквально вваливается в прихожую, принося с собой запах кофе и разогретого пластика. Я невольно отступаю на шаг — не от неприязни, а просто чтобы не быть раздавленной этим вихрем. Его присутствие мгновенно вытесняет утреннюю тишину и остатки моего сна.
— Сразу говорю: забудь про завтрак, сон и вообще про всё, что не касается нашего проекта. Я всю ночь пересчитывал формулы и пришёл к выводу, что мы были слишком консервативны.
Он с размаху кладет блокнот на ближайшую поверхность и возбужденно жестикулирует, едва не задевая меня стаканом с кофе. Я смотрю на него и чувствую, как его темп начинает передаваться мне; он работает как какой-то внешний аккумулятор, вытягивая меня из сонного оцепенения.
— Смотри сюда! — он тычет пальцем в одну из схем. — Если использовать твой накопитель не просто как батарейку, а как ядро-резонатор, мы создадим обратную связь. То есть не будем просто «заливать» в тебя электричество, а заставим его вибрировать на частоте маны Этерии. Это как... ну, представь, что мы переводим грубый шум этого мира в твой любимый плейлист.
Он внезапно затихает и окидывает меня быстрым взглядом — от растрепанных волос до сонных глаз. На лице мелькает ехидство.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал один из твоих парящих островов. Но ничего, сейчас мы тебя взбодрим. Где твой шарик? Алонсо всё еще в режиме энергосбережения?
— Алонсо спит. Заряжу его позже от источника, — я аккуратно забираю блокнот из его рук и пытаюсь вчитаться в формулы. На первый взгляд это похоже на бред сумасшедшего. Качаю головой, разгоняя туман в мыслях. — Это надолго... Ты обедал? Давай хоть роллы закажем...
Марк картинно хватается за голову, будто я совершила преступление против науки.
— Роллы?! Мелисса, ты предлагаешь мне променять момент величайшего открытия в истории двух миров на рис с сырой рыбой? — он смотрит на меня с притворным ужасом. — Это же настоящий тильт! Мой мозг сейчас работает на частоте пять гигагерц, а ты хочешь затормозить его углеводами!
Я смотрю на него, и уголки губ непроизвольно приподнимаются. Его гиперболы и театральные жесты больше не раздражают — они заполняют квартиру, оживляя её.
Он делает паузу, и его решимость рушится, как упавший сервер. Живот Марка издаёт предательский, громкий звук, который слышно даже через плотную ткань толстовки. Он замирает, медленно переводит взгляд вниз, а потом снова на меня.
— Ладно, признаю, мой биопроцессор требует подзарядки, — смиренно вздыхает он и достаёт телефон; пальцы начинают летать по экрану. — Но только если закажем самый огромный сет. И с двойным имбирем. Я заслужил этот дофаминовый удар после такой ночи.
Пара быстрых тапов по экрану — и он снова переключает внимание на блокнот в моих руках.
— И не смей так смотреть на мои формулы! — он ехидно щурится, перехватывая мой взгляд. — Да, на первый взгляд это выглядит как бред сумасшедшего, но в этом и весь прикол. Просто доверься моему гению.
Марк делает шаг ближе, почти вплотную, и заглядывает мне в глаза с той самой провокационной ухмылкой. Я чувствую его дыхание на своём лице; от этого внезапного разрыва дистанции воздух в легких словно застывает. Но я не отстраняюсь, лишь медленно приподнимаю бровь, глядя на него снизу вверх.
— У тебя ошибка в вычислениях здесь и здесь. А тут, кажется, вообще не график нарисован, а слоник, — я качаю головой, стараясь скрыть улыбку.
Марк резко выхватывает блокнот из моих рук. Он прищуривается, вглядываясь в записи с таким видом, будто обнаружил критическую уязвимость в коде собственной жизни.
— Что?! Где?! — он лихорадочно водит пальцем по строчкам; лицо внезапно вытягивается. — О... чёрт. Реально. Я перепутал переменную с константой. Какой позор... я просто в тильте!
Он доходит до того самого места, где я упомянула слоника, и на секунду замирает. Взгляд становится виноватым, но лишь на мгновение — затем он резко выпрямляет спину, возвращая себе привычную самоуверенность.
— Слушай, это... это был концептуальный набросок! — он делает максимально серьёзное лицо, хотя в уголках губ всё равно играет усмешка. — Это визуализация потока маны! Просто... ну, он получился похожим на слона. Это называется «интуитивный дизайн», окей? Не смей смеяться, а то я удалю твой доступ к моему гению на целых десять минут!
Я невольно улыбаюсь, наблюдая за тем, как он отчаянно пытается сохранить лицо. В этой его детской потребности быть правым, скрытой за маской циника, есть что-то обезоруживающее.
— Марк, это всё очень интересно, но довольно сомнительно, — я отвечаю с лёгким скепсисом. Но заметив, как он в один миг «сдувается», поспешно добавляю, чтобы его не добить: — Хотя... твои подсчёты я когда-то видела в одном из миров. Только там был перерасчёт на другую энергию.
Марк, который секунду назад выглядел как сдувшийся воздушный шарик, в одно мгновение «взрывается». Он буквально подпрыгивает на месте, и его глаза расширяются, становясь похожими на два огромных блюдца.
— Что?! — он почти кричит, подаваясь вперёд и бесцеремонно вторгаясь в моё личное пространство.
Я чувствую исходящий от него жар и густой запах крепкого кофе. Ещё неделю назад такая близость заставила бы меня отпрянуть, но сейчас я лишь слегка улыбаюсь, глядя в его горящие глаза. Его хаос больше не пугает — он становится моим личным сортом адреналина.
— Ты хочешь сказать, что мои расчёты — это какой-то межпространственный стандарт?! Что кто-то в другой вселенной уже додумался до этого, только с другим типом питания?!
Он выглядит так, будто только что нашёл секретный уровень в игре, который считался легендой. Его самоуверенность возвращается с утроенной силой, выжигая все остатки смущения.
— Я так и знал! — он торжественно вскидывает руку вверх. — Я просто слишком продвинутый для этого серого бетонного гетто! Мой мозг работает на частотах, которые недоступны обычному смертному. Мелисса, ты понимаешь, что это значит? Это значит, что теория подтверждена эмпирически! Мои «слоники» — это не бред, это универсальный язык высшей инженерии!
Он делает победный круг по кухне, едва не сбив стул, и снова замирает перед блокнотом, глядя на него с почти религиозным трепетом. Я наблюдаю за этим представлением с лёгким чувством нежности. Этот парень настолько искренен в своём безумии, что это вызывает у меня почти физическое восхищение.
— Так, всё! Теперь я вообще не имею права остановиться. Если это работает в других мирах, значит, мы просто должны подобрать правильный «переводчик» для этого мира.
Он вдруг резко останавливается и смотрит на меня. В его взгляде теперь смешались дикий азарт и какая-то новая, глубокая привязанность, которую он даже не пытается скрыть за сарказмом.
— Спасибо, что не дала мне окончательно уйти в тильт, — говорит он неожиданно тихо. Без капли сарказма, почти шепотом. — Но не надейся, что я теперь стану скромным. Наоборот, теперь я буду бесить тебя своим гением в два раза сильнее.
Я замираю, не знаю, что ответить. Эта мимолётная честность бьёт сильнее любого из его едких замечаний.
— Кстати, раз уж мы перешли на стадию «заказ еды», — он резко меняет тон, возвращаясь в привычное русло, чтобы скрыть смущение, — может, расскажешь, что в Этерии считается деликатесом? Только не говори, что вы там едите радугу или пьёте жидкое серебро. Хотя... если так, то роллы теперь кажутся слишком скучным выбором.
При упоминании деликатесов я затихаю. Голос становится глуше, а реальность вокруг словно теряет насыщенность, уступая место воспоминаниям.
— В Этерии... есть такое пирожное. Оно делается из мусса особого фрукта, который растёт только у источника, и называется «Розовое облако». Оно необычное на вкус и очень хорошо раскачивает резерв у детей. В детстве я его очень любила.
Я замолкаю. В наступившей тишине становится слишком тесно от этой внезапной тоски по вещам, которые теперь отделены от меня целой вселенной.
Марк молчит. Его сарказм куда-то исчезает, и я вижу по его лицу, как он пытается представить себе это пирожное — что-то из мира, где всё яркое, вкусное и по-настоящему волшебное.
— Розовое облако... — повторяет он медленно, пробуя слова на вкус. — Звучит как что-то, что должно стоить миллион долларов в нашем мире и продаваться в каком-нибудь пафосном бутике с видом на центр города.
Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает странная, почти мальчишеская грусть. Я чувствую этот мимолётный отголосок его собственного одиночества — тех самых детских мечтаний о джиннах и чудесах, которые взрослые когда-то методично вытравили из него своим холодным прагматизмом.
В этот момент в дверь раздаётся звонок — курьер с роллами прибыл точно в срок. Марк переключается мгновенно, и эта резкая смена масок вызывает у меня лёгкую улыбку.
— О! Еда! — он несётся к двери с такой скоростью, будто там раздают бесплатные видеокарты. — Я рассчитаюсь, а ты пока подумай... в каком именно мире ты видела эти расчёты? Мне нужно знать, с кем я соревнуюсь в интеллектуальном доминировании!
Через минуту он заносит в кухню два огромных бумажных пакета и несколько коробок пиццы.
— Ты решил накормить маленькую страну? — я ошарашенно смотрю на всё то, что он выкладывает на стол: несколько сетов роллов, напитки, горы фритюра.
Я качаю головой, но в груди разливается странное, уютное тепло. Его манера «заваливать» едой — это единственный доступный ему способ заботы, который он пока не умеет выражать иначе.
Марк с грохотом ставит последнюю коробку на стол, довольно потирая руки. Он выглядит как завоеватель, принёсший трофеи из долгого похода в ближайший ресторан доставки.
— Маленькая страна? — он насмешливо приподнимает бровь, открывая один из сетов с таким энтузиазмом, будто это сундук с сокровищами. — Мелисса, ты слишком скромно мыслишь. Это стратегический запас калорий для работы мозга! Чтобы взламывать реальность, нужно много углеводов и жиров. Это база.
— А по поводу расчётов, мои знания не помогут. Я была в том мире проездом, на экскурсии. Довольно бедный магически мир, но там всё же есть свои источники маны. А здесь таких нет. Иначе Землю не использовали бы как место ссылки.
Он замирает с палочками в руке. Его лицо на мгновение становится серьёзным, и он внимательно смотрит на меня, переваривая информацию.
— Значит, Земля — это просто... «пустыня»? — он медленно жуёт ролл, и голос звучит непривычно задумчиво. — Место, где нет ничего, кроме этого серого шума, поэтому вас сюда сбрасывают, как старые файлы в корзину?
Он усмехается, но в этой усмешке слышится что-то острое. Идея о том, что его родной мир считается «бедной дырой» в масштабах мультивселенной, явно задела его за живое. Но, кажется, это только подстегнуло азарт.
— Слушай, а это же идеальный вызов! — он вдруг резко выпрямляется, едва не опрокинув стакан с напитком. — Если здесь нет своих источников маны, значит, мы не будем их искать. Мы их создадим! Или, как я и предлагал, просто «украдём» энергию у этого мира через конвертацию. Представляешь, какой это будет пранк над всей вашей системой ссылок?
Он закидывает в рот кусочек наггетса и довольно жмурится.
— Типа: «Ой, извините, мы тут решили сделать из вашей свалки для магов элитный техно-курорт». Это же будет просто разрыв!
Марк снова переводит взгляд на мои полупустые накопители на тумбочке и добавляет уже мягче:
— Кстати... раз уж ты тут «в ссылке», расскажи: а есть ли кто-то ещё? Ну, кроме тебя? Или ты единственный «баг» в этой системе, за которым я теперь присматриваю?
Я смотрю на него. Его манера превращать всё в игру или челлендж странным образом снимает напряжение. Мне даже нравится, что он не пытается меня жалеть — вместо этого он просто предлагает найти выход из ситуации, даже если этот выход выглядит абсолютно безумным.
Я пожимаю плечами и спокойно тянусь палочками к «Филадельфии».
— Если и есть кто-то, то мне это неизвестно. Нам запрещено контактировать с другими «заключенными». Точнее, прямого запрета нет, но и найти друг друга мы не сможем — каждый обязан хранить секретность. С тобой промашка вышла, но я вовремя её исправила, взяв с тебя клятву о неразглашении.
Марк замирает с куском пиццы в руке. На его лице появляется выражение глубокого, почти экзистенциального недоумения. Он медленно пережёвывает еду, глядя на меня так, будто я только что сообщила, что интернет на самом деле работает на почтовых голубях.
— То есть... — он сглатывает, — вы все тут в каком-то глобальном режиме «одиночки»? Каждый в своём пузыре, косит под обычного человека и даже не пытается найти своих?
Он качает головой, и в голосе снова просыпается тот самый скептицизм, смешанный с искренним возмущением.
— Боже, какой же это кринж! Это же просто максимально неэффективно! Представляю: в соседнем подъезде может жить какой-нибудь некромант-затворник или мастер иллюзий, а вы просто... проходите мимо друг друга в лифте и делаете вид, что обсуждаете погоду? Ваша система наказаний — это какой-то симулятор социального аутизма.
Я смотрю на него и невольно усмехаюсь. Его гнев выглядит почти трогательно: он искренне злится из-за плохой оптимизации чужой системы. В этом подходе есть что-то обезоруживающее — он единственный, кто видит в моём изгнании не трагедию, а плохо настроенный механизм.
Он вдруг хмыкает, и в глазах вспыхивает знакомый озорной огонёк. Марк откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди и глядя на меня с видом человека, который только что нашёл критическую уязвимость в системе безопасности.
— Значит, секретность, да? Клятвы, запреты, «нельзя знать»... — он делает театральную паузу, и его голос становится вкрадчивым. — Знаешь, Мелисса, я всю жизнь занимался тем, что обходил запреты. Взломать пароль, найти лазейку в правилах, обойти бан... Для меня слово «запрещено» звучит как приглашение сделать это максимально изящно.
Он резко подаётся вперёд, вторгаясь в моё пространство, и его голос становится заговорщицким.
— Слушай, а если мы с тобой создадим этот аккумулятор... если найдём способ «фонить» маной на определённой частоте? Что если сделать своего рода «маяк» для тех, кто в теме? Не для всех, конечно, а только для тех, кто достаточно сообразителен, чтобы считать сигнал. Представляешь, какой будет хаос? Все эти «заключенные» вдруг поймут, что они не одни в этой серой дыре.
Он довольно щурится. Я вижу, что теперь он хочет не просто помочь мне с энергией — ему хочется устроить настоящую революцию в правилах ссылки.
— Это будет самый масштабный деанон в истории Этерии. Ты со мной в этом деле или всё ещё слишком сильно боишься своего Совета магов?
— Сразу нет, — я поспешно пресекаю эту идею, и мой голос звучит резче, чем я планировала. — Никаких маяков. Иначе моё наказание пересмотрят, и условия станут куда хуже. Я и так не совсем легально протащила накопители. Да и ты не сможешь этого сделать — помнишь условия клятвы? «Ни словом ни делом. Ни действием, ни бездействием».
Я смотрю на него и чувствую внезапный укол тревоги. Его привычка превращать всё в «хак» или «взлом» здесь может стать фатальной. Марк не понимает, что в Этерии за такие «пранки» стирают не аккаунты, а целые жизни.
Марк замирает. На его лице проносится целая гамма чувств: от азарта до внезапного осознания. Он медленно опускает кусок пиццы обратно в коробку и несколько секунд смотрит на меня в полном молчании.
— Оу... — он выдыхает, и его плечи заметно опускаются. — Точно. Клятва.
Он вдруг тихо смеётся, и в этом смехе слышится странное, новое уважение. Кажется, он наконец понял, что столкнулся с «файерволом», который невозможно обойти простым подбором пароля. Магический контракт оказался надёжнее любого земного шифрования.
— Черт, а вы там в Этерии реально умеете писать пользовательские соглашения, которые невозможно оспорить, — он качает головой, возвращаясь к еде. — Ладно-ладно, сдаюсь. Никаких маяков, никакой революции и никакого деанона. Я не хочу, чтобы твоё наказание превратилось из «скучного затворничества» в пытки в каком-нибудь подвале с демонами. Это было бы слишком жестоко даже для такого циника, как я.
Он закидывает в рот ролл и снова становится прежним — ехидным и уверенным в себе.
— Но не думай, что я окончательно смирился! — он лукаво прищуривается. — Я просто перенаправляю ресурсы. Теперь вся моя мощь пойдёт исключительно на твой аккумулятор. Сделаем его настолько идеальным, чтобы ты могла чувствовать себя как дома, даже если вокруг будут только серые панельки и злые собаки с наклеек на моей двери.
Он делает глоток напитка и вдруг задумчиво добавляет:
— Слушай... а если ты протащила накопители нелегально... значит, ты в принципе склонна к нарушению правил? — он смотрит на меня с нескрываемым одобрением. — А я-то думал, что ты просто «правильная девочка», которая случайно сбилась с пути. Оказывается, в тебе живёт маленький хакер. Мне это нравится. Это делает тебя в десять раз интереснее.
— «Правильных девочек» Совет магов не ссылает в немагические миры, — я невольно хмурюсь, и в памяти всплывают обрывки того, что привело меня сюда. Но я быстро беру себя в руки. — Правильные девочки не пытаются разнести мир к демоновой матери.
Я смотрю на него и чувствую странное облегчение от того, что мне больше не нужно притворяться кем-то другим. И то, что его это не пугает, а наоборот — забавляет, делает этот обед на кухне самым уютным за всё время моего пребывания здесь.
Марк замирает с открытым ртом. На несколько секунд он буквально перестает существовать для внешнего мира. Он медленно переводит взгляд с ролла на меня, и в его глазах вспыхивает такой дикий восторг, что это выглядит почти пугающе. Это уже не просто интерес — это настоящий фанатизм.
— Что ты сейчас сказала?.. — переспрашивает он шёпотом, и его голос заметно дрожит от возбуждения. — «Разнести мир к демоновой матери»? Ты... ты серьёзно?!
Он резко вскакивает, едва не перевернув коробку с пиццей. Его лицо буквально сияет. Для парня, который всю жизнь чувствовал себя аутсайдером и пытался самоутвердиться через токсичность в сети, эта информация стала настоящим откровением. В одну секунду я для него превратилась из «грустной иномирной девушки» в антигероя эпического масштаба.
— О мой бог... Мелисса! Да ты же просто легенда! — он почти кричит, размахивая руками. — Ты не просто «нарушила правила», ты попыталась устроить полный вайп всего сервера! Это же... это же самый эпичный акт протеста, который я когда-либо слышал!
Он снова падает на стул, но теперь буквально вибрирует от избытка энергии. Его взгляд становится жадным, заинтригованным. Теперь он смотрит на меня не просто как на соседку или партнёра по проекту, а как на кого-то, кто обладает силой, о которой он мог только мечтать.
— И за ЭТО тебя отправили сюда? В этот серый склеп? — он качает головой с искренним возмущением. — Совет магов просто трусы! Они испугались тебя настолько, что решили запереть в мире, где самое страшное — это очередь в МФЦ и шумные соседи сверху. Они не наказали тебя, они просто попытались тебя «забанить», потому что не знали, как с тобой бороться!
Я смотрю на него, и внутри всё замирает от странного чувства. Мне даже немного неловко от того, с каким восторгом он обсуждает мою самую большую ошибку. В моём мире это было трагедией и преступлением, а в его системе координат — «эпичным вайпом». Но странно то, что его реакция не злит меня. Напротив, становится легче от того, что кто-то может смотреть на мою тьму и не пытаться её исправить или осудить, а просто восхищаться её масштабом.
Он вдруг затихает. В его взгляде появляется что-то новое — глубокое, почти родственное понимание двух людей, которые слишком велики для тех коробок, в которые их попытались засунуть.
— Знаешь... теперь я понимаю, почему ты так легко согласилась на мои безумные идеи с аккумулятором. В тебе живёт тот же огонь, который заставляет меня пытаться взломать всё, что кажется незыблемым. Мы с тобой — два сапога пара, Мелисса. Только я пытаюсь сломать код, а ты пыталась сломать мироздание.
Он лукаво улыбается и пододвигает ко мне коробку с пиццей.
— Ешь давай, «разрушительница миров». Нам нужно много сил. Потому что теперь я просто обязан сделать твой аккумулятор таким мощным, чтобы ты могла... ну, не знаю... хотя бы подпалить пару заборов в этом районе, если тебе станет слишком скучно. Только чур я буду снимать это на скрытую камеру для истории!
Я усмехаюсь и шутливо грожу ему пальцем.
— Не знаю, чем ты слушал, когда я говорила, что ты общаешься с иномирной преступницей.
Марк картинно вскидывает руки, сдаваясь, но на его лице играет такая самодовольная ухмылка, что становится ясно: его это вообще не пугает. Наоборот, статус «сообщника преступницы» явно добавляет ему очков крутости в собственных глазах.
— Ой, да ладно тебе! — он смеётся, закидывая в рот последний кусочек ролла. — «Преступница» — это понятие относительное. В моём мире, если ты достаточно умён, чтобы обходить систему, тебя называют гением или хакером. А если тебя поймали — ну, тогда ты преступник. Так что технически я просто общаюсь с очень высококвалифицированным специалистом по деструкции реальности.
Я смотрю на него, и напряжение, которое я носила в себе длительное время, наконец отпускает. Мне больше не хочется закрываться или оправдываться за своё прошлое. Марк превращает мою трагедию в какой-то странный, почти забавный квест, и эта его лёгкость сейчас — именно то, что мне было нужно. Я беру кусок пиццы и впервые за вечер по-настоящему расслабляю плечи.
Марк облокачивается на стол, глядя на меня с нескрываемым обожанием, которое он всё ещё отчаянно пытается замаскировать под иронию.
— К тому же, посмотри на меня. Я токсичный стример, которого собственные родители выставили за дверь, потому что у меня «слишком сложный характер». Я буквально профессионал в том, чтобы быть плохим парнем. Так что мы в идеальном тандеме: ты приносишь в этот союз опыт глобального хаоса, а я — умение делать это стильно и с ироничными комментариями.
Он вдруг затихает, и его взгляд становится проницательным.
— Слушай... а ты жалеешь об этом? Ну, о том, что попыталась всё разнести? Или если бы у тебя сейчас была кнопка «перезагрузить мир», ты бы нажала её, не задумываясь?
Он задаёт этот вопрос очень спокойно, без привычного пафоса. В этот момент он не пытается казаться крутым — он просто хочет понять, что чувствует человек, который однажды решил пойти против всего сущего.
Я задумываюсь, пытаясь подцепить палочками новый ролл.
— Слишком много нужно тогда перезагружать. Это не один год жизни. Да и не хватало мне тогда мозгов понять, что меня просто используют. Что я, как локомотив, тащу за собой балласт, который только и может, что говорить красивые слова, а на деле... — я медленно кладу ролл обратно и тихо вздыхаю. — Что уж там... ничего не изменить. Хотя мои родители до сих пор пытаются.
Марк замирает. Его привычная ехидная мимика исчезает, он медленно отставляет в сторону стакан с напитком. Он смотрит на ролл, который я оставила нетронутым, а потом переводит взгляд на меня. В его глазах больше нет азарта или желания поиздеваться — только тяжёлое, почти осязаемое понимание.
— Балласт... — тихо повторяет он, и в этом слове слышится эхо его собственной жизни. — Знакомая тема. Когда ты единственный, кто реально что-то делает, все остальные вдруг становятся «вдохновителями», «музами» или просто теми, кто в тебя верит. А на деле они просто едут на твоём топливе, пока ты не сгоришь дотла.
Он сжимает пальцы в кулак, и я вижу, как по его лицу пробегает тень старой обиды. Наверное, он вспоминает родителей, которые предпочли уехать в другую страну, чем пытаться понять сына, чей характер не вписывался в их идеальную картинку.
— Знаешь, — говорит он почти шёпотом, глядя куда-то мимо меня, — самое паршивое даже не то, что тебя используют. А то, что в тот момент ты сама хочешь в это верить. Хочешь верить, что эти «красивые слова» стоят того, чтобы тащить на себе весь мир.
Он вдруг переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает странная, почти защитная ярость.
— А насчёт родителей... — он делает паузу. — То, что они до сих пор пытаются... это либо очень круто, либо очень опасно. В зависимости от того, хотят ли они тебя спасти или просто пытаются вернуть свой «полезный локомотив» на рельсы.
Он вдруг резко меняет тон, возвращаясь к привычному едкому стилю. Видно, что искренность для него — слишком уязвимое состояние, и ему нужно срочно из него выбраться.
— Короче! Хватит этой депрессивной музыки. Мы тут едим роллы и планируем технологический прорыв, а не устраиваем сеанс групповой терапии! — он с силой хлопает ладонью по столу, но делает это аккуратно, чтобы не рассыпать еду. — Давай так: мы сейчас доедаем этот стратегический запас калорий, и ты помогаешь мне вычеркнуть всех слоников из моего блокнота и заменить их на что-то, что не выглядит как зоопарк. Идёт?
— Давай сюда свои записи, я ещё раз посмотрю, — я слегка улыбаюсь и протягиваю руку за блокнотом. — Хоть я и мало понимаю в ваших схемах. У меня была совсем другая специфика обучения.
Марк с готовностью, почти с фанатичным рвением, выхватывает из рюкзака потрёпанный блокнот в чёрной обложке. Он с грохотом вываливает его на стол прямо рядом с коробкой из-под роллов, гордо раскрывая страницу, испещрённую схемами, которые больше напоминают чертежи безумного учёного, чем инженерный проект.
— «Мало понимает»! — он театрально хватается за сердце, притворяясь глубоко оскорблённым. — Мелисса, ты только что призналась, что пыталась снести целый мир! Не прикидывайся, что ты не шаришь в базовых принципах передачи энергии. Магия, электричество, код — это всё просто разные языки одного и того же процесса. Ты просто говорила на «высоком эльфийском», а я пишу на «бинарном».
Он тычет пальцем в одну из особенно запутанных схем, где стрелочки переплетаются в какой-то безумный узел.
— Смотри сюда. Вот здесь я пытаюсь создать своего рода «переходник». Идея в том, чтобы использовать высокочастотный импульс для разрыва статического поля этого мира, создав крошечную, почти незаметную дырочку, через которую энергия из твоих накопителей сможет «просочиться» и смешаться с местным током. Но вот тут... — он указывает на место, где красуется тот самый злополучный «слоник», который при ближайшем рассмотрении оказывается очень криво нарисованным конденсатором, — тут у меня затык.
Он поднимает на меня взгляд, и в нём читается странная смесь дерзкого вызова и почти детской надежды.
— Я чувствую, что здесь нужен какой-то... резонанс. Что-то, что заставит электричество «поверить», будто оно на самом деле мана. Ты же чувствуешь энергию, верно? Попробуй просто посмотреть на эту схему не как программист, а как маг. Где здесь «жмёт»? Где поток идёт неправильно? Просто ткни пальцем в самое уродливое место.
Я всматриваюсь в эти хаотичные записи и понимаю, что где-то уже видела подобное. Но воспоминание ускользает, не давая зацепиться за детали.
— Слушай, а где ты вообще взял вот эту формулу? — я указываю на самую абсурдную из них и поднимаю на него взгляд.
Марк на секунду замирает. Его взгляд становится подозрительным, а в зрачках вспыхивает тот самый азарт исследователя, который обнаружил критический баг в чужом коде.
— В смысле «где взял»? — он усмехается, и в голосе снова проскальзывает эта его фирменная самоуверенность. — Я её не «взял», я её синтезировал! Ну, ладно, если быть предельно честным... я нашёл кое-что похожее на одном закрытом форуме по квантовой электродинамике, где сидят законченные психи из Массачусетса. Там один чувак пытался доказать, что гравитация — это просто ошибка в рендеринге пространства.
Он довольно щурится, видя моё замешательство.
— А что? Выглядит слишком дико даже для тебя? — он вдруг резко подаётся вперёд, почти касаясь своим лицом моего. — Или ты узнала этот стиль? Скажи мне, что это какая-то база из вашего учебника для начинающих террористов-магов. Пожалуйста, скажи, что я случайно наткнулся на фундаментальный закон Этерии, просто копаясь в даркнете в три часа ночи!
Он буквально затаил дыхание. Сейчас для него эта формула — не просто набор символов, а возможный мост между его миром цифр и моим миром хаоса. Он смотрит на меня так, будто я сейчас выдам ему главный чит-код от всей этой реальности.
Я едва сдерживаю усмешку, но быстро возвращаю лицу серьёзное выражение. До меня наконец-то дошло, где именно я видела этот бред, и осознание этого заставляет меня почувствовать одновременно и жалость к Марку, и какое-то странное, материнское чувство.
— Ну... только не обижайся, — я стараюсь сдержать улыбку, хотя внутри уже всё дрожит от смеха. — Дело в том, что эта формула часто используется в наших книгах в качестве юмористической. Она просто... забавная. Потому что по сути это полная чушь. Нельзя пытаться приравнять магическую силу к гравитации, разделённой на энергию потоков ветра.
Марк замирает. В этот момент кажется, что его внутренний процессор просто завис, выдав критическую ошибку. Он медленно моргает, глядя на меня с таким видом, будто я только что сообщила ему, что его любимая игра была удалена с серверов навсегда.
— Стоп... — он затихает, и в голосе слышится предчувствие катастрофы. — Ты сейчас серьёзно? Это что, шутка? Скажи, что ты просто издеваешься над моим энтузиазмом... потому что это слишком жестоко даже для тебя.
Он резко закрывает лицо ладонями, и из-под них вырывается какой-то надломленный, почти истерический смешок.
— О мой бог... Я реально потратил столько времени, выпил столько дряни из банок и почти не спал, чтобы интегрировать в проект... магический прикол? — он отрывает руки от лица, и его глаза буквально искрятся от смеси жгучего стыда и ярости. — Я пытался взломать законы физики, используя мем из вашего местного сборника анекдотов?! Это же просто какой-то запредельный уровень кринжа!
Он с яростным видом хватает ручку и с таким нажимом зачёркивает формулу в блокноте, что кончик почти пробивает страницу насквозь.
— Это просто фиаско. Полный, безоговорочный тильт! — он с грохотом откидывается на стуле, глядя в потолок с выражением глубочайшего экзистенциального кризиса. — Если кто-нибудь узнает, что я всерьёз обсуждал с тобой эту чушь, меня просто вычеркнут из списка людей с интеллектом. Я стану главным посмешищем всего даркнета.
Я смотрю на него и не могу сдержать улыбки. Его драматизм сейчас выглядит настолько искренним и нелепым, что мне становится его почти жаль. Но больше всего мне нравится то, как легко он переключается из режима «непобедимого гения» в состояние полного отчаяния из-за одной-единственной формулы.
Вдруг он резко переводит на меня взгляд. Стыд всё ещё горит на его щеках, но в глазах уже снова пляшут знакомые чертята.
— Значит так. Раз уж ты так жестоко разгромила мою самооценку, теперь ты в ответе за результат. Ты не имеешь права просто посмеяться и уйти. Давай, выкладывай, как эта штука работает на самом деле — без этих ваших «ветров» и прочего бреда. Рисуй прямо тут, пока я не решил, что этот блокнот должен быть сожжён в ритуальном огне ради очищения моей репутации.
— В том-то и дело, что она не работает, — я спокойно смотрю на него. — У нас магия не вычисляется. Это константа. У неё нет численного значения, поэтому в подсчётах мы просто берём её за единицу. Другое дело, что сами подсчёты нам практически не нужны: мы колдуем, опираясь на фантазию. Чем ярче ты представляешь результат, тем чётче он получается. Важен только резерв. Но и тут нет формул. Это как мышца... Не знаю, у тебя есть формулы для работы мышц?
Марк замирает. Его лицо принимает выражение абсолютного, искреннего ужаса. Он смотрит на меня так, будто я только что призналась, что умею летать просто потому что «так хочется», и при этом понятия не имею, как работают крылья.
— Погоди... — он медленно поднимает руку, пытаясь переварить информацию. — Ты хочешь сказать, что всё ваше великое искусство, все эти разрушенные города, парящие острова и... всё остальное... основано на чём? На воображении?!
Он издаёт какой-то странный звук, похожий на сдавленный всхлип, и с силой роняет голову на руки, уткнувшись лицом в стол.
— Это же... это же просто кошмар! — доносится из-под его ладоней приглушённый голос. — Я программист! Я живу в мире, где каждая запятая в коде имеет значение! Если я пропущу один символ — программа вылетит с ошибкой. Если я ошибусь в расчётах на ноль-целых-одну-сотую — всё взорвётся или просто не заработает. А вы... вы просто такие: «Хмм, я хочу, чтобы эта гора превратилась в сахарную вату, представляю её очень ярко... оп! Готово!»
Я смотрю на его ссутулившуюся спину, и мне становится искренне смешно. Для него, привыкшего к строгому порядку и алгоритмам, моя реальность выглядит как абсолютный хаос и издевательство над здравым смыслом. Мне даже хочется похлопать его по плечу, но я решаю оставить его один на один с этим экзистенциальным кризисом ещё на пару секунд.
Он резко поднимает голову. Волосы растрёпаны, в глазах читается настоящий когнитивный диссонанс. Он выглядит как человек, которому только что объяснили, что вся его жизнь была потрачена на изучение сложной высшей математики в то время, как правильный ответ всегда был простым «просто представь».
— Формулы мышц... — он повторяет это с какой-то горькой иронией. — Нет, Мелисса, формул мышц не существует. Есть биомеханика, есть физиология сокращения волокон... но нет формулы «накачай бицепс силой мысли».
Он вдруг затихает и пристально смотрит на свои руки, а потом на мои. В его голове явно происходит бешеная пересборка всей картины мира.
— То есть... — он медленно выпрямляется, и в голосе снова просыпается эта опасная, исследовательская нотка. — Если магия — это константа, единица... значит, нам вообще не нужно пытаться «вычислить» её через электричество. Нам нужно создать среду, в которой эта единица сможет существовать. Своего рода... виртуальный контейнер. Который не будет пытаться перевести ману в вольты или амперы, а просто позволит ей «быть» внутри устройства.
Он снова хватает ручку, но теперь не пишет формулы. Он начинает рисовать что-то похожее на сферу с множеством внутренних перегородок.
— Значит, мой аккумулятор должен быть не конвертером, а... идеальным зеркалом? Которое просто отражает твою волю и удерживает её? — он поднимает на меня взгляд, и теперь в нём нет ни капли стыда за ошибку — только чистый, концентрированный азарт. — Боже, это же в тысячу раз круче! Мы не будем переводить одну валюту в другую, мы просто создадим сейф для твоей фантазии!
Я осторожно беру его за руку, останавливая. Заглядываю ему в глаза.
— Марк, чтобы туда что-то поместить, нужно это иметь. А магии в вашем мире нет. Вернее... она осталась только в остатках моего резерва и нескольких накопителях.
Марк замирает. Мои пальцы на его руке кажутся ему сейчас чем-то более реальным и весомым, чем все его чертежи и коды. Он не отстраняется, но его дыхание сбивается, и он смотрит на меня с какой-то растерянностью, которая ему совершенно не свойственна. В этот момент он не токсичный стример и не амбициозный инженер — он просто парень, который внезапно осознал, что столкнулся с настоящей, необратимой потерей.
— Точно... — тихо выдыхает он, и его взгляд медленно опускается на мои пальцы, сжимающие его запястье. — Резерв. Твои «батарейки».
Он переводит взгляд обратно в мои глаза, и в нём больше нет азарта. Остаётся только глухое, тяжелое осознание. Он понимает, что всё, что он сейчас нарисовал — эта идеальная сфера, этот «сейф для фантазии» — бесполезно, если в самом сейфе пусто.
— Значит, мы просто строим очень красивый гроб для того, что медленно умирает, — говорит он без единой нотки иронии, и его голос звучит непривычно глухо. — Ты просто... тратишь последние капли, чтобы просто существовать здесь.
Я обреченно поджимаю губы. Он вдруг осторожно, почти неуверенно, накрывает мою ладонь своей, сжимая её в ответ. Это движение настолько нетипично для него, что кажется почти случайным, но он не отпускает.
— Слушай... — он задумывается, подбирая слова, и я вижу, как он отчаянно борется с желанием снова сорваться на шутку, чтобы сбежать от этой тяжести. — Если в этом мире нет магии как таковой... если всё, что у нас есть — это электричество и куча железа... то нам нужно искать не «зеркало». Нам нужно искать способ обмануть эту реальность. Заставить её выдать тебе энергию, которую ты сможешь принять за свою.
Он чуть сильнее сжимает мою руку, и в его глазах снова вспыхивает этот упрямый, почти фанатичный огонёк.
— Я не согласен с тем, что ты должна просто «доживать» свои запасы в этом сером склепе, — отрезает он. — Если магия — это воля и фантазия, значит, мы найдём способ превратить этот мир в твой источник питания. Пусть даже для этого мне придётся переписать все законы физики в этом чертовом районе. Мы что-нибудь придумаем, Мелисса. Я обещаю.
Я ласково улыбаюсь ему.
— Возможно, ваш мир не такой уж и серый. Просто я попала не туда.
Марк замирает, глядя на мою улыбку, и на мгновение в его взгляде проскальзывает полное замешательство. Он не привык к ласке; он привык к бесконечным срачам в чатах, язвительным комментариям и тому, что люди либо ненавидят его, либо слепо восхищаются созданным образом. Эта простая, искренняя реакция выбивает его из колеи сильнее любой магической атаки.
Он медленно убирает руку, но делает это как-то неловко, словно боится разрушить момент слишком резко. Отводя взгляд на остатки еды на столе, он позволяет слабой, почти незаметной усмешке появиться на губах.
— «Не туда попала», значит... — рассеянно повторяет он мои слова, и в его голосе снова слышится привычная смесь цинизма и чего-то очень хрупкого. — Ну да. Оказаться в панельке с текущими трубами и соседями, которые слушают шансон в шесть утра — это определённо сомнительный выбор для туристического маршрута.
Он вдруг поднимает голову и смотрит на меня с какой-то странной, почти грустной, понимающей улыбкой.
— Знаешь, в этом есть определённая ирония. Ты — самое яркое и невероятное, что когда-либо происходило в этом сером бетонном кубе. Ты здесь как... ну, не знаю... как неоновая вывеска посреди кладбища. И если этот мир кажется тебе серым, то это только потому, что он ещё просто не привык к такому количеству цвета.
Он резко встряхивает головой, словно отгоняя лишние мысли, и в одно мгновение снова принимает свой привычный вид — самоуверенный и слегка вызывающий.
— Ладно! Хватит с нас этого сентиментального контента, а то я сейчас начну плакать от умиления, и мой имидж главного токсика района будет окончательно уничтожен, — он с громким хлопком закрывает блокнот. — Давай так: ты доедаешь свои роллы, а я иду переваривать идею с «обманом реальности». Мой мозг сейчас работает в режиме оверклокинга, мне нужно время, чтобы не сжечь предохранители.
Он встаёт из-за стола и, проходя мимо меня к выходу из кухни, вдруг задерживается на секунду.
— Кстати... — он бросает взгляд через плечо. — Если вдруг захочешь что-нибудь «представить» прямо сейчас... представь, что я не такой уж и безнадёжный случай. Может, это хоть немного поможет моему имиджу.
— Сомневаюсь... — иронично бросаю я ему вслед.
Марк замирает в дверном проёме, и я буквально чувствую, как в его голове сейчас пролетает десяток вариантов едких ответов. Он медленно поворачивается, прислоняясь плечом к косяку, и закидывает одну руку за голову. На его лице расцветает самая наглая и самодовольная ухмылка, на которую он только способен.
— Оу, слышишь этот звук? — он прикладывает ладонь к уху, притворяясь, что прислушивается к чему-то невидимому. — Это звук того, как твоё мнение о моей безнадёжности только что с грохотом разбилось о мой неоспоримый шарм.
Он подмигивает мне — нарочито театрально и самоуверенно — и делает шаг назад в коридор.
— Просто смирись с тем, что ты живёшь с самым харизматичным соседом в этом радиусе, Мелисса! Это неизбежно, как падение FPS в тяжёлой сцене!
С этими словами он исчезает за дверью с тихим, окончательным щелчком.

----------

Глава 5.

Глава 5.
Звонок от родителей раздаётся неожиданно. Я откладываю обычный смартфон на тумбочку, машинально глажу сферу Алонсо и активирую этерийский кристалл связи. Он представляет собой небольшой прямоугольный кристалл с выверенными насечками для магических потоков, которые со стороны напоминают тонкие трещины. В воздухе разворачивается изображение мамы и папы — земляне назвали бы это голограммой.
— Привет, мам, пап. Как вы там? — мой голос звучит ровно, но внутри всё сжимается от одного вида родных лиц.
Мама выглядит так, будто не спала несколько недель. Её серебристые волосы, обычно уложенные в безупречную высокую причёску, сейчас слегка растрёпаны, а в уголках глаз залегли глубокие тени. На заднем плане виднеются парящие сады Этерии, залитые мягким розовым светом заката, который сейчас кажется мне почти чужим.
— Лисса, дорогая, мы получили отчёт от Наблюдателей, — голос мамы дрожит. Она подаётся вперёд, и её изображение в кристалле слегка подёргивается помехами. — Твой резерв... его объём падает быстрее, чем мы рассчитывали.
Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Я и сама это заметила, но слышать подтверждение от Наблюдателей — значит признать, что время работает против меня.
Отец, который до этого молча стоял чуть позади, кладёт руку ей на плечо. Его взгляд строг, но в глубине зрачков читается та же тревога, что и у мамы. Он был одним из тех, кто настаивал на моей ссылке, считая это самым мягким из всех возможных наказаний.
— Мы пытаемся договориться с Советом о смягчении условий, Лисса, — произносит отец своим глубоким, рокочущим голосом. — Запросили экспертизу и допрос Келлада Ди Арно на кристалле правды. Пытаемся протолкнуть версию о том, что он тебя спровоцировал.
Он замолчал на мгновение, и его взгляд стал особенно проницательным, словно он пытался через тысячи световых лет и измерения почувствовать что-то странное в моей квартире. Я непроизвольно выпрямила спину, стараясь скрыть за внешней уверенностью тот хаос чувств, который сейчас бушевал внутри из-за Марка.
— Скажи мне честно: он и правда виноват в твоём срыве?
Я сглотнула ком в горле. Этот момент всплыл в памяти, оставив горький привкус на языке. Келлад был лишь искрой, но он знал точно, куда ударить, чтобы вызвать пожар. Я посмотрела отцу прямо в глаза.
— Да, пап. Он воспользовался моей эмоциональной нестабильностью. Думаю, у него был какой-то ментальный артефакт, который раскачал меня так, что я перестала понимать, что творю.
Келлад был красавцем и обаятельным засранцем. Я действительно верила, что он меня любит. Помогала ему в разработках нового артефакта, искренне веря, что мы вместе сделаем мир лучше. Я создавала большинство деталей и связей, заливала ману до полного опустошения резерва, а потом неделями восстанавливалась.
«Я никогда тебя не любил, ты была лишь средством для моего карьерного роста». Именно так он и сказал. И это была его последняя фраза перед тем, как мои глаза ослепила ярость. Я всегда была сдержанной — при моем объеме резерва контроль был жизненной необходимостью. Но в тот миг я просто сломалась.
Мама прикрыла рот ладонью, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Она смотрела на меня с такой бесконечной жалостью, что мне на мгновение стало физически тяжело дышать. В Этерии эмоции всегда были более интенсивными, и даже через кристалл связи я ощутила волну её сострадания — густую и почти удушающую.
Отец заметно напрягся. Его челюсти сжались, а взгляд стал холодным и жестким. Он не был из тех, кто мог бы размякнуть от слёз, но я видела, как в его глазах вспыхнул настоящий гнев — не на меня, а на того, кто посмел так цинично использовать члена их семьи.
— Этот подонок... — процедил отец сквозь зубы. — Использовать чувства дочери одного из старейших родов ради карьеры... Это не просто предательство, это стратегическая глупость. Келлад переоценил свою значимость и катастрофически недооценил твою силу, Лисса.
Он сделал глубокий вдох, возвращая себе самообладание, и снова посмотрел на меня. Теперь в его голосе звучала сталь и непоколебимая решимость.
— Твои слова о ментальном артефакте — это именно то, что нам нужно для Совета. Если мы докажем, что твоя воля была подавлена внешним воздействием, срыв перестанет считаться осознанным преступлением и перейдёт в разряд «несчастного случая вследствие магического воздействия». Это единственный законный путь к твоему возвращению.
Мама вдруг подалась вперёд, её голос стал почти умоляющим.
— Лисса, милая... Пожалуйста, береги себя. Мы знаем, что этот мир буквально высасывает из тебя жизнь. Не трать остатки маны ни на что, кроме базового выживания. Мы сделаем всё, чтобы ты вернулась домой как можно скорее. Ты только держись, слышишь?
Она на секунду замолчала, и вдруг её взгляд зацепился за что-то за моей спиной — за разбросанные по столу чертежи Марка и остатки роллов.
— Кто... кто это там у тебя? В твоей квартире кто-то был?
— А-а-а, сосед заходил, не переживай, мам, — я быстро сдвигаюсь в сторону, стараясь максимально перекрыть обзор на тот хаос, который мы оставили на столе. Мысленно ругаю себя за то, что не убрала всё сразу.
— У меня ещё осталась парочка накопителей, как-нибудь выживу. Если вы прижмёте его на кристалле правды, то дело будет за малым.
Мама всё ещё смотрит с подозрением, её брови слегка приподняты. Она знает меня слишком хорошо, чтобы просто поверить в «заглянувшего соседа» в мире, где каждый ссыльный стремится стать невидимым, чтобы не привлекать внимание Наблюдателей. Но тревога за моё здоровье всё же перевешивает любопытство.
— Сосед... — она медленно кивает, хотя в её голосе всё ещё сквозит сомнение. — Будь осторожна, Лисса. Ты же знаешь, что в таких местах люди редко бывают бескорыстными. Не стоит лишний раз доверять этим дикарям.
Отец, который до этого молчал, снова вступает в разговор. Его голос становится серьёзным, почти предостерегающим.
— Насчёт кристалла правды... Мы сделаем всё возможное. Но помни: Келлад — скользкий тип. Он может попытаться вывернуть всё так, будто ты сама была одержима жаждой власти, а он лишь «пытался тебя сдерживать». Совет не любит сильных магов, которые теряют контроль. Для них твоя сила — это инструмент, а не личность. Поэтому будем строго придерживаться той версии, которую мы обсудили: ты была жертвой манипуляции.
Он на секунду замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость, смешанную с горечью.
— Мы любим тебя, доченька. Скоро всё закончится.
Изображение в кристалле начало медленно блекнуть, розовый свет Этерии стал прозрачным, и связь оборвалась с тихим, едва слышным звоном.
В квартире снова воцарилась тишина, которую нарушал только монотонный гул старого холодильника. Я осталась стоять посреди кухни, глядя на погасший кристалл. Слова отца всё ещё эхом отдавались в голове. В этом мире меня никто не боялся — здесь я была просто странной девушкой с верхнего этажа. Но там... там я была монстром, которого нужно запереть в бетонной коробке, чтобы он не разнёс всё вокруг.
Я перевела взгляд на чертежи Марка, всё ещё разбросанные по столу. «Не стоит доверять», — сказала мама.
Иронично. Я уже доверилась человеку, который считает слово «запрещено» личным приглашением к действию.

----------

Глава 6.

Глава 6.
Мы сидим в небольшой уютной кофейне. Я потягиваю холодный латте с кайенским перцем, а Марк... Марк делает вид, что он король этого заведения, как и всегда.
— Не понимаю, почему ты со своими стримами днями сидишь в тёмной комнате, когда в вашем мире есть столько всего интересного, — говорю я, глядя в окно.
Марк, который в этот момент увлечённо что-то печатает в телефоне, одним резким движением блокирует экран и с нарочитым пафосом откидывается на спинку мягкого дивана. Он обводит взглядом кофейню — пастельные тона, запах свежемолотых зёрен и приглушённый гул голосов — с таким видом, будто оценивает качество декораций в каком-то дешёвом симуляторе.
— О, святая наивность! — он усмехается, и в его глазах снова пляшут знакомые искорки. — Мелисса, ты путаешь «интересное» и «пригодное для потребления». Этот мир — огромный, перегруженный деталями Open World, но с совершенно ужасным геймдизайном. Большинство людей здесь просто ходят по одним и тем же скриптам: дом — работа — супермаркет — сон. Скука смертная.
Он подаётся вперёд, понижая голос, и в его тоне проскальзывает та самая искренность, которую он так тщательно прячет за маской токсичности.
— В моей тёмной комнате я создаю свою собственную реальность. Там я решаю, какой будет атмосфера, кто окажется в чате и какой контент мы сегодня «потребим». Там я контролирую всё. А здесь... — он неопределённо машет рукой в сторону окна, где по серому асфальту спешат люди с однотипными зонтами. — Здесь я просто «тот странный парень», который слишком много орёт по ночам.
Он вдруг прищуривается, глядя на мой латте с перцем, и брезгливо морщится.
— Кстати, твой вкус в напитках — это какой-то отдельный вид мазохизма. Кофе с перцем? Серьёзно? Ты пытаешься имитировать ощущение пожара в Этерии прямо у себя во рту?
Он снова перевёл взгляд на меня, и выражение его лица стало чуть мягче.
— Но ты права в одном. С тобой этот мир стал... чуть менее серым. Хотя, скорее всего, это просто побочный эффект от того, что я теперь пытаюсь обмануть законы физики. Мозг просто перешёл в режим «поиска аномалий», и теперь ты для меня — самая большая аномалия в этом городе.
— Хочешь попробовать? — я протянула ему стакан.
Марк с глубоким недоверием посмотрел на напиток, а затем на меня. Он медленно, почти осторожно взял стакан, словно ожидал, что тот может взорваться или превратиться в ящерицу прямо у него в руках. Его взгляд переместился с латте на моё лицо — он пытался понять, не решила ли я таким образом отомстить ему за все его колкости.
— Ты сейчас предлагаешь мне добровольно подвергнуть свои вкусовые рецепторы химической атаке? — он приподнял бровь, но всё же сделал небольшой глоток.
Его лицо изменилось мгновенно. Сначала он замер, глаза слегка расширились, а затем он резко отстранился, едва не выронив стакан. Марк закашлялся, жадно хватая ртом воздух, и его кожа приобрела забавный багровый оттенок.
— Что за... — прохрипел он, пытаясь восстановить дыхание. — Это что, жидкий огонь? Ты решила прикончить меня прямо здесь, в центре города? Это какой-то новый вид магического устранения свидетелей?
Он поспешно потянулся к своему напитку, чтобы запить жгучий вкус, но, несмотря на явный дискомфорт, в его глазах светился настоящий азарт. Он вытер губы салфеткой и посмотрел на меня с вызовом.
— Кринж. Полный кринж, Мелисса. Это было максимально невкусно и максимально странно, — он сделал паузу и вдруг добавил с лёгкой, почти незаметной улыбкой: — Но, чёрт возьми, это было самое интересное ощущение за всю неделю. По крайней мере, я точно понял, что всё ещё способен чувствовать боль.
Он возвращает мне стакан, слегка постукивая по нему пальцами.
— Теперь я точно уверен: в твоей голове творится такой же хаос, как в этом кофе. И именно поэтому идея с эмуляцией воли может сработать. Нам просто нужно найти правильный «интерфейс», который не сожжёт мои мозги так же, как этот перец сжёг мне язык.
— А по-моему, как вы говорите... это прикольно, — отвечаю я. — А по поводу эмуляции... Это мне может сжечь мозги. Поэтому я прошу тебя: давай оставим эту затею, пока не поздно.
Марк замирает, и его рука, которая только что с иронией постукивала по столу, застывает. Он медленно переводит взгляд на меня, и на мгновение маска самоуверенного стримера сползает, обнажая искреннее недоумение. Он явно не привык к тому, что его идеи — особенно те, что граничат с безумием и гениальностью — так резко обрубают.
Он откидывается назад, скрестив руки на груди. Его взгляд становится серьёзным, анализирующим. Марк из тех людей, для которых запрет работает как красная тряпка для быка, но сейчас он видит перед собой не просто «задачу по взлому реальности», а девушку, которая открыто признала свой страх.
— Ты боишься, что если мы создадим этот интерфейс, ты потеряешь контроль? Или что магия в сочетании с кодом станет слишком... непредсказуемой?
Я киваю, хотя эти предположения — лишь верхушка айсберга из того, что могло бы случиться. Он молчит, глядя в окно на прохожих, а затем снова смотрит на меня. В его голосе больше нет издевки — только странная, почти профессиональная сосредоточенность.
— Ладно. Сливаем эту идею. В корзину. Delete, — он делает резкий жест рукой, будто стирает что-то в воздухе. — Я не собираюсь становиться причиной того, что моя единственная интересная знакомая превратится в овощ или, что ещё хуже, случайно аннигилирует этот квартал из-за ошибки в моём синтаксисе. Я слишком люблю свои стримы и этот город, чтобы позволить ему сгореть из-за моего любопытства.
Он вдруг усмехается, и к нему мгновенно возвращается привычный дерзкий вид.
— Но не думай, что я сдался. Я просто перехожу к плану «Б». Если мы не можем создать эмуляцию воли, сосредоточимся на железе. Аккумулятор. Чистая энергия, никакой прямой связи с твоим сознанием через код. Просто... большая, дорогая и очень мощная батарейка для мага-изгнанника.
Он подмигивает мне и добавляет:
— Кстати, раз уж мы решили не сжигать тебе мозги сегодня... может, закажем ещё один десерт? Только чур без перца и прочих попыток отправить меня на тот свет.
Я с готовностью киваю. Против десертов я никогда не была, а расход магии требует огромного количества калорий, так что поправиться я не боюсь.
— А почему бы тебе не вывести свои стримы за пределы комнаты? — продолжаю я. — Я видела красивые места вашего мира. С твоими доходами ты вполне мог бы запустить интересный влог с путешествиями. А пока я здесь, могу помочь с телепортами на первых порах.
Марк едва не поперхнулся своим напитком. Он замирает с открытым ртом, глядя на меня так, будто я предложила ему добровольно сдать все пароли и аккаунты в пользу налоговой службы.
— Влог? С путешествиями? — он медленно, с каким-то особым надрывом ставит стакан на стол, и в его голосе звучат нотки искреннего ужаса. — Мелисса, ты вообще представляешь, какой это кринж? «Привет, ребят, сегодня мы с моей загадочной подругой-магом посещаем заброшенный замок в Шотландии, ставьте лайки и подписывайтесь!» Фу. Это же уровень подростковых блогеров из две тысячи десятых. Я — стример. Мой контент — это динамика, реакция в реальном времени, токсичный чат и геймплей. А влоги... это слишком медленно. Слишком... правильно.
Он морщится, словно от резкой зубной боли, но затем его мысль цепляется за слово «телепортация». Он внезапно затихает, и я почти физически чувствую, как в его голове с бешеной скоростью начинают крутиться шестерёнки. Это тот самый момент, когда Марк-циник уступает место Марку-инженеру, одержимому новыми возможностями.
— Погоди... — он прищуривается, подаваясь вперёд. — Ты говоришь о телепортах? То есть... мы можем просто взять и оказаться в любой точке планеты за секунду? Без билетов, виз, многочасовых перелётов в экономе и очередей на таможне?
Я киваю. Он на мгновение затихает, и я почти физически чувствую, как его воображение рисует картинки: он с камерой в руках появляется в центре закрытого военного объекта или на вершине Эвереста, пока весь интернет сходит с ума, пытаясь понять, как он это сделал.
— Слушай... если мы сможем обставить это как «невероятный монтаж» или «секретные технологии», это будет самый охватный контент в истории платформы. Весь мир будет пытаться разгадать мой секрет. Это же идеальный байт! — он вдруг возбуждённо машет руками. — Мы не будем делать «милый влог». Мы сделаем шоу по взлому пространства.
Он вдруг останавливается и смотрит на меня с подозрением.
— Но есть один нюанс. Ты же не собираешься выкинуть меня где-нибудь в лесах Амазонии в качестве шутки? Потому что если так, то я официально заявляю: идея — отстой. Но если ты гарантируешь мою безопасность... чёрт, это звучит слишком заманчиво даже для меня.
— Ни слова о подругах-магах, — я снова хмурюсь. — Не смей делать из меня контент. Я всё ещё хочу вернуться домой, а не отправиться прямиком к демоновой матери в ад.
Марк мгновенно примирительно поднимает обе ладони вверх, словно сдаваясь перед лицом вооружённого спецназа. Его лицо принимает выражение крайней степени невинности, хотя в уголках губ всё ещё играет та самая ехидная ухмылка.
— Всё-всё, молчу! Ни слова. Секретность уровня «Сверхсекретно», — он прикладывает палец к губам, театрально и заговорщицки подмигивая. — Ты для всех будешь... ну, не знаю, моим личным оператором-невидимкой или просто «ошибкой в матрице». Я же обещал, помнишь? Клятва, кристалл, все дела. Я не настолько безумен, чтобы сдать своего единственного проводника в другие части света ради пары лишних миллионов просмотров.
Он снова откидывается на спинку дивана, и теперь его взгляд становится более задумчивым. Упоминание об ужесточении наказания заставляет его на секунду задуматься о том, насколько серьёзны последствия ошибок Мелиссы в Этерии.
— Слушай, — он произносит это уже спокойнее, без привычного пафоса. — Я понимаю. Ты здесь в ссылке, и последнее, что тебе сейчас нужно — это лишний шум. Я умею работать с информацией так, чтобы она выглядела как фейк или очень качественный CGI. Люди в интернете верят во что угодно, если это выглядит эффектно. Они скорее решат, что я раздобыл какой-то секретный прототип телепорта от Илона Маска, чем поверят в существование магов из другого измерения.
Он вдруг хитро смотрит на меня, и в его глазах снова вспыхивает азарт.
— Так что... если мы договоримся о правилах, это может быть даже полезно. Ты увидишь мир, который сейчас кажется тебе серым, а я получу контент, который взорвёт сеть. Win-win. Взаимная выгода, понимаешь?
В этот момент официант приносит заказ — огромный десерт с ягодами и густым кремом. Марк с нескрываемым удовольствием смотрит на него и добавляет:
— Но сначала — сахар. Нам нужны калории, чтобы обдумывать наш план по захвату внимания всего интернета. И обещаю: никаких упоминаний о магии. Только «технологический прорыв» и мой неповторимый шарм. Идёт?
— Идёт, а что касается опасностей... — я задумчиво ковыряю ложечкой воздушное пирожное. — Думаю, я смогу тебя защитить, если, конечно, у меня будет резерв. Поэтому — не больше двух телепортов в сутки. Только туда и обратно. Успеешь показать мне, насколько интересным может быть ваш мир. Я-то толком ничего о нём не знаю.
Марк замирает с ложкой в руке, глядя на меня с выражением, в котором смешиваются ирония и какое-то странное, почти детское любопытство. Он медленно жуёт кусочек десерта, обдумывая мои слова.
— Сможешь защитить? — повторяет он с лёгкой усмешкой, но в этот раз в ней нет ни капли яда. — Ого, какая забота. Теперь я чувствую себя маленьким беспомощным котёнком под крылом могущественной колдуньи. Это даже немного льстит моему эго.
Он откидывается на спинку дивана с мечтательным взглядом. Впервые я вижу его таким — не как парня, который одержим идеей всех победить, а как человека, которому стало по-настоящему тесно в четырёх стенах своей комнаты.
— Два телепорта в сутки... — он задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Жесткий лимит. Настоящий хардкор. Но, учитывая, что альтернатива — это твой магический обморок или внезапное исчезновение одного из нас в текстурах реальности, я согласен. Это даже добавляет азарта. Каждый прыжок становится ценностью, а не просто прогулкой за хлебом.
Он вдруг подаётся вперёд, и в его глазах зажигается тот самый огонёк гиперфиксации, который появляется у него при обсуждении новых гаджетов или сложного кода.
— Значит, так. Раз ты ничего не знаешь о нашем мире, мы начнём с базы. Никаких скучных музеев и стандартных туристических ловушек. Я покажу тебе места, которые не отмечены на картах Google: заброшенные обсерватории, крыши небоскрёбов, куда нельзя попасть без пропуска, или какие-нибудь странные индустриальные руины, где эстетика распада просто зашкаливает.
Он лукаво улыбается и добавляет:
— Только обещай одну вещь: если мы окажемся где-нибудь в очень странном месте и я начну вести себя как полный идиот ради контента — просто дай мне лёгкий подзатыльник. Будет отличным завершением стрима.
Он снова берёт ложку и с удовольствием зачерпывает крем.
— Итак, первый прыжок... когда? Или сначала дожмём аккумулятор, чтобы ты не чувствовала себя выжатым лимоном после каждой поездки?
— Аккумулятор можешь дожимать в процессе, — отвечаю я. — Я тут подумала... есть один подводный камень. Если ты будешь ежедневно выкладывать видео из разных стран, не выходя из квартиры, это будет выглядеть странно. Нужно обеспечить достойное «алиби», — я чувствую, как щеки начинают предательски краснеть. Пытаясь скрыть неловкость, заправляю выбившуюся прядь за ухо. — Боги, я действительно говорю как преступница.
Трясу головой, прикрыв глаза, словно выкидывая ненужные мысли.
— Так вот. Предлагаю куда-то уехать, пусть недалеко, снять там гостиничные номера и уже оттуда телепортироваться в разные места. А то будет максимально подозрительно, если ты выложишь видео из другой страны, а сам в это время встретишь всех знакомых на улице, выйдя за хлебом.
Марк замирает, и на его лице медленно расплывается самая довольная и хитрая улыбка, которую я видела за всё время нашего знакомства. Он смотрит на меня с таким выражением, будто я только что вручила ему золотой билет в один конец до вершины мирового рейтинга.
— О-о-о, Мелисса... — протягивает он, и в его голосе звучит почти благоговение. — А ты начинаешь мне по-настоящему нравиться. Эта твоя «сторона преступницы» — просто огонь. Логика, расчёт, прикрытие... Ты прямо как идеальный сообщник в фильме про ограбление казино.
Он тихо смеётся, заметив, как вспыхивают мои щеки. Его взгляд становится чуть мягче, но азарт никуда не исчезает.
— Не парься насчёт «преступницы». В этом мире почти все великие вещи начинались с какого-нибудь обхода правил. А идея с гостиницей — просто гениальный ход. Это не только алиби, это создаёт правильный вайб: «Марк уехал в творческий отпуск, чтобы перезагрузиться и создать новый контент». Все поверят. Мой чат будет гадать, где я нахожусь, пока я закидываю их кадрами из мест, куда даже миллионеры не могут попасть без спецразрешения.
Он вдруг задумывается, приложив палец к губам, и его лицо снова принимает деловой вид.
— Так, значит, нам нужен какой-нибудь уютный городок или даже просто коттедж где-нибудь в пригороде. Что-то достаточно уединённое, чтобы никто не заглядывал в окна, но с нормальным интернетом, потому что без него я мгновенно превращаюсь в тыкву.
Он подмигивает мне, но тут же добавляет уже серьёзно:
— Я всё организую. Найду место, где нас никто не будет беспокоить. Ты только скажи: какие у тебя требования к «базе»? Тебе нужен какой-то особый свет для магии или достаточно того, чтобы в номере был приличный душ и удобная кровать?
— Приличный душ, удобная кровать и кондиционер, если там жарко, — отвечаю я, загибая пальцы.
Марк с нарочитым вздохом закатывает глаза, но в этом жесте нет привычного раздражения — скорее ленивая, довольная ирония.
— О боги, какие высокие требования! — он прикладывает руку к сердцу, изображая глубокое потрясение. — Кондиционер? Душ? Ты вообще понимаешь, что просишь роскоши в мире, где люди живут в коробках из гипсокартона? Я почти чувствую, как мои донаты утекают сквозь пальцы только на то, чтобы моя спутница-маг не перегрелась.
Он снова утыкается в телефон, и теперь его пальцы скользят по экрану с бешеной скоростью. Я вижу, как он открывает приложения по аренде жилья, быстро скроллит варианты, отсеивая всё, что не соответствует его стандартам «эстетики» и моим требованиям по комфорту.
— Так... посмотрим... — бормочет он себе под нос. — Слишком пафосно. Слишком дёшево. О, а вот это может подойти. Маленький городок в паре часов езды, домик с отдельным входом и панорамными окнами. И что самое главное — там чертовски плохая проходимость людей. Идеальный хаб для наших прыжков.
Он разворачивает экран телефона ко мне, показывая фотографию уютного современного коттеджа с деревянной террасой, окружённого густым лесом.
— Как тебе? — он смотрит на меня, и в его взгляде на мгновение промелькивает что-то похожее на искреннее желание угодить. — Если одобряешь, я бронирую прямо сейчас.
— Пара часов езды не подходит. Нужно, чтобы ты засветился в аэропорту, — отвечаю я.
Марк замирает, и его палец зависает прямо над кнопкой «Забронировать». Он медленно поднимает голову, глядя на меня с таким выражением, будто я только что объяснила ему основы квантовой физики, а он до этого считал, что дважды два — пять.
— А... — он моргает, и на его лице медленно расцветает улыбка истинного восхищения. — Чёрт. Ты просто машина. Я так увлёкся идеей «уединённого логова», что совсем забыл про базовый уровень социального доказательства.
Он с шумом выдыхает и с раздражением смахивает с экрана уютный домик в лесу.
— Ты права. Если я просто пропаду с радаров на неделю, а потом начну выкладывать видео из Токио или Парижа, люди начнут задавать вопросы. А если я выложу сторис из аэропорта с подписью «Наконец-то в путь», всё встанет на свои места. Это идеальный задел. Мозг обывателя работает примитивно: увидел самолёт — значит, человек улетел.
Он снова начинает быстро печатать, но теперь его поиск становится более масштабным. Его глаза азартно блестят.
— Так, меняем стратегию. Нам нужно что-то более... международное. Снимем апартаменты в каком-нибудь крупном городе, который сам по себе является хабом. Например, Стамбул или Дубай. Я «прилетаю» туда, засвечиваюсь в аэропорту, заселяюсь в отель, а потом мы используем этот номер как стартовую площадку для прыжков по всему миру.
Он листает ленту на экране, подбирая вариант жилья, который выглядел бы достаточно дорого, чтобы соответствовать его имиджу «успешного стримера».
— Как тебе Стамбул? Там отличный кофе (надеюсь, без перца), сумасшедшая архитектура и идеальный вайб для того, чтобы спрятать одну очень важную и очень секретную личность. Согласна на такой «перелёт»?
— Стамбул? Звучит интересно. Можно будет и там погулять, и потом оттуда телепортироваться в любую точку мира. Только скажи, сколько я буду тебе должна за номер и билет, — говорю я.
Марк на секунду замирает, и его брови медленно ползут вверх. Он смотрит на меня так, будто я предложила ему продать его игровой компьютер за бесценок. В его взгляде смешиваются искреннее недоумение и что-то похожее на лёгкое возмущение.
— Сколько ты мне... должна? — он переспрашивает медленно, почти с придыханием, а затем вдруг коротко и резко смеётся. — Мелисса, ты сейчас серьёзно? Ты предлагаешь мне, человеку, который зарабатывает донатами на том, что играет в пиксели, выставлять тебе счёт за гостиницу?
Он с хлопком кладёт телефон на стол и скрещивает руки на груди, глядя на меня с видом оскорблённого достоинства, хотя в глазах всё ещё пляшут чертики.
— Во-первых, это максимально не по-пафосному. Во-вторых, ты — мой единственный билет в мир, где не нужно стоять в пробках и ждать визу. Ты буквально предлагаешь мне суперспособность, которую не купишь ни за какие деньги в этом мире. Считать стоимость номера после такого — это просто... ну, какой термин подобрать... экономический кринж!
Он машет рукой, отмахиваясь от самой идеи оплаты, и снова берёт телефон, чтобы окончательно оформить бронь в Стамбуле.
— Считай это моей инвестицией в лучший контент десятилетия. Или платой за то, что ты не превратила меня в жабу сразу после нашего знакомства. Твоя «валюта» — это твои телепорты и твоя компания, чтобы я окончательно не одичал в своей комнате. Идёт?
Он с победным видом разворачивает экран ко мне.
— Всё. Стамбул ждёт. Билеты, отель, алиби — всё в процессе. Теперь осталось самое сложное: собрать вещи так, чтобы ты не забыла свои накопители, а я не забыл зарядку для ноутбука, иначе этот отпуск превратится в настоящий ад.
Он лукаво улыбается и добавляет:
— Когда стартуем? Завтра? Или тебе нужно время, чтобы подготовить свои «преступные» наряды для международного вояжа?
Я задумчиво прикусываю губу.
— Нарядов у меня немного, на месте купим всё основное, чтобы поберечь ману. Загранпаспорт я себе наколдую, не вопрос. На какую дату хочешь, на ту и бери билеты, мне всё равно.
Марк на мгновение замирает, и его взгляд становится максимально сосредоточенным. Он смотрит на меня так, будто пытается осознать всю глубину и масштаб того, что я только что сказала.
— Наколдуешь? — повторяет он почти шёпотом, и в его голосе слышится неподдельный восторг. — Боже, да ты просто мечта любого международного мошенника! Ты хоть представляешь, сколько людей готовы отдать всё своё имущество за документ, который открывает любые границы? А ты просто... пшик — и готово. Это же абсолютный чит-код!
Я, кажется, снова краснею, а он смеётся — искренне, без капли привычной токсичности. Он выглядит по-настоящему воодушевлённым.
— Ладно, раз ты такая гибкая в плане дат, берём ближайший вылет. Завтра вечером. Я сделаю вид, что собираю чемоданы, выложу пару сторис с подписью «Улетаю в неизвестность», а потом мы просто... — он делает широкий плавный жест рукой, имитируя полёт, — исчезнем из этого серого города.
Он вдруг задумывается, и выражение его лица становится чуть более серьёзным.
— По поводу шмоток... Согласен. Зачем тратить твой резерв на создание гардероба, когда в Стамбуле одни из лучших рынков в мире? Мы устроим тебе настоящий шопинг-тур. Я даже помогу подобрать что-нибудь такое, чтобы ты не выглядела как «загадочная незнакомка из другого измерения», а органично сливалась с толпой. Хотя, признаю, этот твой образ в стиле «я здесь временно и мне всё равно» имеет свой особый шарм.
Он поднимается с диванчика, потягиваясь всем телом, и смотрит на меня сверху вниз с привычной лукавой ухмылкой.
— Значит, так. Завтра в восемь вечера я прихожу к тебе. Считай это официальным началом нашей операции по обману реальности.
Он подмигивает мне и направляется к выходу из кофейни, но у самой двери оборачивается.
— До завтра, Мелисса. Готовь свои документы. Буду ждать!

----------

Глава 7.

Глава 7.
Вещей у меня действительно немного. Несколько полных накопителей, сфера Алонсо, кристалл связи. В общем-то, это всё, что мне необходимо. Я привыкла полагаться на магию, поэтому за всё время пребывания здесь почти ничего не купила. Всё моё имущество помещается в небольшую дамскую сумочку — правда, с двойным дном и потайным карманом с расширенным измерением. Именно так я и протащила все артефакты в этот мир, минуя проверки Совета. Как наши маги могли это проглядеть — до сих пор загадка.
Ровно в восемь стучит Марк. Я уже полностью собрана и просто забираю документы.
— Привет. Я готова.
Марк заходит в квартиру с видом человека, который только что совершил величайшее открытие в истории человечества. Он одет в свои привычные оверсайз-вещи, но в его облике появилось что-то новое — какое-то лихорадочное возбуждение. На плече висит массивный рюкзак, набитый техникой до отказа: ноутбук, камеры, пауэрбанки и, вероятно, ещё десяток каких-то проводов.
Он останавливается в дверях и буквально сканирует меня взглядом, задержавшись на маленькой сумочке. Его брови взлетают вверх.
— Погоди, это всё? — он обводит рукой пространство вокруг меня. — Ты серьёзно собралась в международную поездку с одной дамской сумкой? Мелисса, мы едем в другой конец света, а не за хлебом в соседний подъезд. Ты что, планируешь колдовать всё своё обмундирование из воздуха по мере необходимости?
Он усмехается, но в голосе слышится искреннее недоумение. Для него, человека, который тащит с собой половину комнаты в одном рюкзаке, концепция минимализма — что-то из области фантастики.
— Пространственный карман, — шепчу я ему, чуть тряхнув сумкой. Внутри слышится глухой металлический грохот. — Такси вызвал?
— Такси уже ждёт внизу, — он кивает в сторону подъезда. — Заказал бизнес-класс, чтобы мы ехали с комфортом, а я мог в последний раз проверить все настройки стрима перед тем, как мы «исчезнем».
Он делает шаг ближе и вдруг заговорщицки понижает голос, в его глазах снова пляшут чертики.
— Слушай, а эта твоя сумка... — он с жадным любопытством смотрит на аксессуар, явно борясь с желанием заглянуть внутрь. — Черт, а ты можешь создавать такие карманы? Сама? Мы могли бы перевозить с собой целые серверные стойки!
Он трясёт головой, отгоняя технические фантазии, и открывает передо мной дверь, пропуская вперёд с почти рыцарским жестом.
— Угадал, — загадочно улыбаюсь я, — но твои серверные стойки я провозить никуда не собираюсь. Не для того я отбываю наказание своего мира, чтобы ещё и здесь умудриться проштрафиться.
Я захлопываю дверь.
Марк театрально вздыхает, и в этом звуке слышится почти физическое разочарование.
— Ну вот, опять! — он шагает рядом со мной по подъезду, его массивный рюкзак ритмично постукивает по спине. — Стоило один раз найти человека с доступом к бесконечному инвентарю, как она тут же включает режим «законопослушного гражданина». Где твой дух бунтарства, Мелисса? Где та девушка, которая хотела разнести мир? Ты просто убиваешь мой потенциал!
Он тихо смеётся, и когда мы выходим на улицу, он замирает на секунду, глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух. В его взгляде мелькает что-то странное — смесь облегчения и острого предвкушения. Для него этот выход из дома — что-то большее, чем просто поездка; это настоящий побег из системы.
— Ладно, обойдусь своими компактными гаджетами, — он указывает рукой на подъезжающий к дому чёрный глянцевый автомобиль. — Вон наш бизнес-класс. Садись, пока водитель не решил, что мы слишком долго любуемся архитектурой нашего прекрасного серого гетто.
Он открывает передо мной дверь машины; в салоне пахнет дорогой кожей и парфюмом. Марк запрыгивает на соседнее сиденье и тут же выхватывает телефон, чтобы сделать первое селфи.
— Так, сейчас закину в сторис: «Начинается самое интересное...» — он прищуривается, глядя в камеру, и добавляет шепотом, не отрываясь от экрана: — Слушай, а если мы в Стамбуле решим попасть куда-нибудь... ну, скажем, в закрытую зону или в какой-нибудь секретный архив... ты же не откажешь своему любимому соседу в маленьком приключении?
Он смотрит на меня с той самой лукавой ухмылкой, которая безошибочно говорит о том, что он уже планирует что-то максимально рискованное.
Я осторожно кошусь на таксиста. По окончании поездки придётся слегка подправить ему память.
— Для того чтобы просить о таком, сосед действительно должен стать «любимым», — пытаюсь отшутиться я.
Марк на мгновение замирает, и его рука с телефоном зависает в воздухе. Он медленно поворачивает голову в мою сторону, и на его лице отражается целая гамма эмоций: от легкого шока до какой-то странной, почти детской растерянности. Его ухмылка на секунду исчезает, уступая место чему-то непривычно искреннему.
— Оу... — он протягивает это слово, и в его голосе впервые звучит нотка настоящего смущения. — Смелый ход. Значит, статус «любимого соседа» нужно заслужить? Понял, принял. Вызов принят, Мелисса.
Он быстро берёт себя в руки и снова надевает маску самоуверенного зумера, но теперь в его взгляде появляется новое, почти хищное выражение азарта. Он снова поднимает телефон, но на этот раз очень аккуратно выстраивает кадр так, чтобы в объектив попал только его профиль, часть кожаного салона и размытый вид за окном.
— Фоткай так, чтобы меня не было видно на твоих селфи, если собираешься их публиковать, — напоминаю я.
— Без проблем, мисс Секретность, — он быстро печатает текст под фото: «В путь за новым вайбом ✈️». — Твоё присутствие в моих сторис сейчас было бы слишком жирным спойлером. Моя аудитория и так в тильте от того, что я решил покинуть уютный гейминг, а если они увидят рядом со мной загадочную девушку с глазами цвета изумруда, у них случится коллективный сбой системы.
Он убирает телефон в карман и откидывается на сиденье, глядя в окно на пролетающие мимо огни города. Мы едем в почти полном молчании, которое нарушает лишь приглушённый гул мотора и редкое щёлканье поворотников. За стеклом мелькают неоновые вывески, забитые машинами проспекты и серые многоэтажки — теперь они кажутся мне чем-то далёким, неважным, почти чужим. Марк время от времени бросает на меня короткие взгляды; в них читается странная смесь азарта и какого-то негласного облегчения. Кажется, мы оба чувствуем, как этот город окончательно теряет над нами власть.
Вскоре пейзаж меняется: плотная городская застройка редеет, и впереди вырастают колоссальные стеклянные конструкции с яркими огнями и бесконечными потоками машин.
— О, мы почти приехали! Смотри, какие терминалы, — Марк подаётся вперёд, почти прилипая лбом к стеклу. — Сейчас начнётся самое весёлое: я буду играть роль очень важного и занятого путешественника, а ты побудешь моей «невидимой» спутницей.
Я едва заметно веду пальцами в тот момент, когда дверь машины открывается. Для таксиста это выглядит как обычный прощальный жест, но в эту секунду тонкая, почти неосязаемая нить магии скользит в его сознание, мягко переписывая последний час поездки. Все наши разговоры превращаются в серый шум, обрывки фраз о погоде и ценах на билеты.
Водитель лишь вежливо кивает; его взгляд становится чуть более затуманенным на долю секунды, а затем он снова становится обычным, профессионально-равнодушным сотрудником службы такси.
Марк, даже не заметив этого, широко улыбается и, перекинув рюкзак через плечо, уверенно шагает в сторону терминала, на ходу доставая телефон для очередной сторис.
— Идём! Нас ждёт зона вылета. Пора создать иллюзию моего грандиозного путешествия и показать всем, кто здесь главный организатор этого цирка!
— Это ты-то главный? — я догоняю его, подстраиваясь под широкий шаг. — Мне казалось, что идея была моей, — не удерживаюсь от легкого укола.
Марк резко тормозит, почти разворачиваясь ко мне на пятках, и прикладывает руку к груди с таким видом, будто я только что обвинила его в предательстве идеалов стриминга.
— Твоя идея? — он возмущённо вскидывает брови, хотя уголки губ предательски ползут вверх. — Мелисса, я тебя умоляю! Идея — это просто сырой концепт, черновик, какой-то там «бета-тест». А вот превратить этот концепт в полноценный план с бизнес-классом, отелем в Стамбуле и продуманным алиби для многотысячной аудитории — это уже работа профи. Это архитектура! Это менеджмент!
Он снова шагает вперёд, но теперь нарочито медленнее, чтобы я не запыхалась, пытаясь его догнать.
— Ты предоставила «движок» в виде своих телепортов, но я создал интерфейс, через который этот движок взаимодействует с реальностью. Так что технически я здесь — главный продюсер этого шоу. Ты — звезда, секретное оружие, главный козырь... но продюсер всегда забирает себе часть славы за организацию.
Он вдруг останавливается перед автоматическими дверями терминала и оборачивается, глядя на меня с хитрым прищуром.
— Ладно, признаю. Без твоей идеи я бы сейчас всё ещё сидел в своей комнате и спорил с токсичными школьниками в чате. Так что... считай, что мы в соавторстве. Пятьдесят на пятьдесят. Но только если ты перестанешь меня подкалывать хотя бы на ближайшие десять минут. Договорились?
— Идёт, — с улыбкой киваю я.
Огромный холл аэропорта встречает нас ослепительным светом, шумом тысяч голосов и отрывистыми объявлениями диспетчера.
Марк на секунду замирает, оглушённый общим гулом терминала. Он глубоко вдыхает этот специфический запах аэропорта — смесь дорогого парфюма из дьюти-фри, свежего кофе и того самого легкого напряжения тысяч людей, спешащих в разные концы мира. Для него это почти физическое ощущение свободы.
— Обожаю этот вайб, — шепчет он, и в его голосе проскальзывает странная, почти тоскливая нотка. — Ощущение, что ты находишься в точке, где все дороги пересекаются, но при этом никто никого не знает. Идеальное место, чтобы стать кем-то другим.
Он тут же переключается в привычный режим контент-мейкера. Достав телефон, Марк начинает снимать панорамное видео: огромные стеклянные своды, бегущие люди с чемоданами, бесконечные табло с рейсами. Он делает это профессионально — плавные движения камеры, выверенные ракурсы, идеальный свет.
— Так, сейчас закину это в сторис с подписью «Loading... ✈️», — бормочет он, быстро набивая текст. — Мои подписчики сейчас просто взорвутся. Они-то думают, что я в тильте заперся у себя в комнате, а я тут...
Он вдруг замолкает и смотрит на меня. В этом огромном, шумном пространстве я выгляжу совсем маленькой и хрупкой, но он знает, какая мощь скрывается за этим образом.
— Слушай, — он понижает голос, придвигаясь чуть ближе, чтобы его не перекрыл гул объявлений. — Как только пройдём контроль и окажемся в зале ожидания, где нас никто не знает... ты сможешь показать мне что-нибудь? Ну, знаешь, что-то совсем небольшое. Чтобы я убедился, что мы всё ещё в игре? Не для стрима, конечно. Просто... для нас.
Он смотрит на меня с тем самым жадным любопытством исследователя, который только что обнаружил дверь в другой мир и теперь отчаянно хочет узнать, что находится за ней.
— Что, например? — я с искренним интересом осматриваю всё вокруг. В моём мире аэропортов нет — да и не нужны они. Повсюду огромные портальные станции, да и сами мы неплохо перемещаемся в пространстве. Поэтому этот хаос из стекла и бетона кажется мне почти экзотическим.
Марк замечает моё удивление, и на его лице отражается неожиданная нежность, смешанная с привычным азартом.
— Ну... — он задумывается, оглядывая терминал. — Что-нибудь, что противоречит законам физики этого серого места. Что-то, что заставило бы любого программиста или физика в этом зале просто удалить свою операционную систему от шока.
Он замолкает, глядя на меня с таким нетерпением, будто я — самый захватывающий стрим в его жизни.
— Просто хочу увидеть, как магия Этерии взаимодействует с этим стерильным миром. Ты ведь говорила, что магия зависит от воображения? — он лукаво улыбается. — Так вообрази что-нибудь такое, от чего у меня в голове случится настоящий бэнчмарк.
— Марк, здесь слишком много людей, — озираясь, отвечаю я. — Боюсь, я не смогу подчистить память каждому встречному, да и я бы поберегла силы, чтобы нам хватило на все твои «хотелки».
Марк на мгновение замирает, и его плечи чуть опускаются. Он выглядит как ребёнок, которому пообещали поход в парк аттракционов, а потом внезапно вспомнили, что на улице ливень. Его лицо на секунду принимает то самое выражение искреннего разочарования, которое он обычно демонстрирует, когда в игре вылетает критическая ошибка прямо перед финальным боссом.
— Опять эта твоя «безопасность» и «расчёт ресурсов», — он театрально вздыхает, но в голосе уже нет настоящей обиды. — Ты слишком прагматична для мага, Мелисса. Ты как будто работаешь по строгому регламенту какого-нибудь государственного учреждения Этерии.
Смотрю я на него, на эту почти детскую уязвимость, и не выдерживаю — смягчаюсь.
— Давай позже? Когда будем наедине. Ладно?
Он медленно кивает, и на его губах снова расцветает та самая самоуверенная, чуть хитрая ухмылка.
— Ладно. Я принимаю эти условия. Считай, что ты только что создала самый мощный клиффхэнгер в истории нашего знакомства. Теперь я буду ждать этого момента весь полёт, и, поверь, мои требования к «шоу» теперь вырастут в разы.
Он резко разворачивается к терминалу, мгновенно возвращаясь к образу энергичного организатора.
— Всё, теперь официально — режим тишины и маскировки включён! Идём к стойке регистрации. Я буду делать вид, что я — центр вселенной, а ты — моя очень тихая и очень загадочная спутница.
Я стою у огромного панорамного окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и заворожённо наблюдаю за тем, как вокруг стального гиганта суетятся техники. Эти люди кажутся крошечными муравьями на фоне массивного фюзеляжа. Для жителей Земли самолёт — это просто привычный транспорт, рутина, способ добраться из точки А в точку Б. Но для меня это воплощение какой-то первобытной, грубой воли людей, которые отказались принимать ограничения гравитации и построили себе железных птиц.
В Этерии полёт был естественным, как дыхание: достаточно было вообразить поток воздуха, создать резонанс с парящим островом или просто телепортироваться в нужную точку. Дирижабли из того мира, где я была на экскурсии, больше напоминали живых существ или произведения искусства из шелка и золота. А эта штука... она функциональная. Холодная. Мощная. В ней нет магии, но есть своя, иная эстетика — торжество расчёта и металла.
— Эй, мечтательница! — голос Марка вырывает меня из раздумий.
Он подходит сзади, сжимая в руке два заветных билета; его лицо сияет от удовлетворения. Он замечает, куда я смотрю, и на мгновение замолкает, следуя за моим взглядом.
— Вижу, тебя зацепил этот кусок алюминия, — он усмехается, но в этот раз в его голосе нет ни капли сарказма. — Знаешь, в этом есть какой-то особый кайф. Ты садишься в консервную банку, которая несется на высоте десяти тысяч метров со скоростью почти девятьсот километров в час, и при этом просто пьёшь томатный сок и смотришь сериал. Это же абсолютный сюрреализм, если задуматься.
Он встаёт рядом со мной, глядя на самолёт.
— Ты ведь никогда не летала на таком? Только порталы, да? — он поворачивает голову ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на искреннюю гордость за свой мир. — Поверь, ощущение взлета — это единственная вещь в этом сером мире, которая почти напоминает магию. Когда тебя буквально вжимает в кресло и земля под ногами исчезает... это лучший способ почувствовать, что ты действительно улетаешь от всех своих проблем.
Он протягивает мне билет, и его пальцы на секунду касаются моей руки — мимолётно, почти случайно, но этот контакт ощущается как короткий электрический разряд.
— Готова сменить свои портальные станции на этот железный гроб? Обещаю, что если мы начнём падать, я буду орать громче всех, чтобы тебе не было так страшно.
Из меня выскакивает короткий смешок — и я тут же прикрываю рот ладонью.
— Если мы будем падать, мне будет всё равно на всю скрытность. Я просто перенесу нас оттуда куда-нибудь в безопасное место.
Марк на секунду замирает, и его лицо вытягивается. Он смотрит на билет в своей руке, потом на самолёт за окном, а затем снова на меня. В его глазах отражается внезапное осознание того, что всё его «тщательное планирование», весь этот бизнес-класс и продуманные алиби — на самом деле лишь красивые декорации, которые могут быть стёрты одним щелчком моих пальцев.
— Вот так всегда, — он картинно закатывает глаза, но в голосе слышится нескрываемое облегчение. — Я тут распинаюсь про эстетику взлёта и драматизм падения, а ты просто выдаёшь: «Ой, да я нас перенесу». Ты только что убила весь саспенс, Мелисса! Где риск? Где адреналин? Где борьба за выживание в условиях авиакатастрофы?
Он шутливо всплескивает руками, но затем вдруг замолкает и смотрит на меня с какой-то странной, почти уютной уверенностью. Видно, что мысль о том, что он находится под защитой моей силы, дарит ему чувство безопасности, которого он не испытывал никогда в жизни.
— Ладно, признаю: страховка в виде мага первой сотни — это куда надёжнее, чем любой парашют или молитва стюардессы, — он снова ухмыляется и легонько подталкивает меня в сторону зоны досмотра. — Идём уже, «ангел-хранитель». Нас ждут очереди, сканеры и очень много людей, которые даже не подозревают, что рядом с ними идёт девушка, способная переписать реальность по своему желанию.
Я лишь закатываю глаза на этот пафос.
Посадка проходит без заминок, и уже через некоторое время мы наблюдаем в окно иллюминатора, как здоровенная стальная махина медленно отрывается от земли.
Марк в этот момент не снимает происходящее на камеру. Он просто сидит рядом, затаив дыхание, и внимательно наблюдает за моим лицом, а не за пейзажем за окном. Для него этот взлёт — не просто технический процесс, а символ того, что мы наконец-то вырвались из круга бетонных стен и бесконечных стримов. Когда самолёт с глухим рокотом отрывается от полосы и земля начинает стремительно отдаляться, превращая знакомые кварталы в крошечные детали конструктора, я внезапно напрягаюсь от непривычного ощущения невесомости и давления.
Я заворожённо гляжу в иллюминатор, но внутри всё начинает сжиматься. Меня подташнивает. Кажется, я совершенно не рассчитала свои силы и то, как мой организм отреагирует на земную гравитацию в таком режиме. А когда стюардесса с дежурной улыбкой спрашивает: «Курица или рыба?», ком подступает к горлу ещё сильнее. Я отчаянно мотаю головой, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно плыть. Мне нехорошо...
Я инстинктивно цепляюсь за руку Марка, как за единственный спасательный круг в этом хаосе.
Марк мгновенно переключается. Как только я вцепляюсь в его руку, его тело напрягается, а взгляд становится острым и сосредоточенным. Он сразу замечает мою бледность и то, как судорожно я сжимаю его запястье.
— Эй... — его голос звучит непривычно тихо и полностью лишён всякого сарказма.
Он быстро, почти грубо отмахивается от стюардессы, даже не глядя на неё.
— Она ничего не хочет, спасибо, — бросает он женщине. В его тоне снова проскальзывает привычная резкость, но на этот раз она служит одной цели: чтобы нас просто оставили в покое.
Марк разворачивается ко мне всем корпусом, создавая своего рода живой барьер между мной и остальным салоном. Он чувствует, как мои пальцы дрожат, и, не раздумывая, накрывает мою ладонь своей — большой, тёплой и удивительно надёжной.
— Чёрт, тебя укачало? — он хмурится, вглядываясь в моё лицо с непривычной тревогой. Я киваю, плотно сжав губы. — Ты же маг! Ты управляешь пространством, ты переносишься через континенты за секунду... и тебя сбивает с толку обычная инерция железной коробки? Это же просто... какой-то системный баг!
Несмотря на свои слова, он не отпускает мою руку. Напротив, он сжимает её крепче, словно пытаясь заземлить меня, дать единственную физическую точку опоры в этом зыбком мире невесомости.
— Слушай меня, — он говорит медленно, почти приглушённо, чтобы я слышала только его голос сквозь монотонный гул двигателей. — Не смотри в окно. Закрой глаза. Просто сосредоточься на моей руке. Чувствуешь? Я здесь, я реален, я — самая стабильная константа в этом полёте. Дыши глубже.
Он чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. В этот момент в нём не остаётся ни капли высокомерия или желания создать контент. Остаётся только Марк — парень, который впервые видит, что кто-то настолько сильный может быть настолько уязвимым.
— Просто держись за меня, — шепчет он, и в этом шепоте больше искренности, чем во всех его словах за последнее время. — Я не дам тебе улететь в астрал прямо в кресле бизнес-класса.
Я закрываю глаза и часто киваю, соглашаясь на всё, лишь бы этот кошмар поскорее закончился. Рука Марка сейчас — мой единственный якорь, мой сигнальный маяк.
— Это... другое... Не так, как с магией... — с трудом выдыхаю я.
Постепенно давление выравнивается, и мятно-имбирный леденец, который Марк буквально вложил мне в руку, начинает спасать ситуацию. Ненавижу эти моменты — когда я, обладая силой менять реальность, оказываюсь бессильной перед собственным организмом. Я берегу магические резервы на всякий случай... но сейчас эта осторожность кажется мне почти глупой.
Марк чувствует, как напряжение в моих пальцах постепенно сменяется расслабленностью. Но он не убирает руку; он продолжает удерживать мою ладонь, словно боится, что если отпустит, я снова провалюсь в это состояние беспомощности.
— Знаешь, в этом есть какой-то особый цинизм, — в его тоне проскальзывает странная, почти философская задумчивость. — Ты можешь переписать правила этого мира или прыгнуть через океан за секунду, но пасуешь перед обычной физикой и перемешиванием содержимого желудка.
Он чувствует, что я всё ещё немного дрожу, и, помедлив секунду, осторожно притягивает меня чуть ближе к себе, позволяя мне опереться на его плечо. Для человека, который годами выстраивал вокруг себя стены из токсичности и иронии, этот жест — колоссальный шаг навстречу.
— Не расстраивайся из-за того, что не можешь «починить» всё магией, — шепчет он мне почти в самое ухо. — Быть уязвимой — это не баг, Мелисса. Это... ну, скажем так, часть пользовательского интерфейса любого живого существа. К тому же, если бы ты была идеальной и всемогущей во всём, мне было бы слишком скучно с тобой путешествовать. Я бы чувствовал себя просто лишним аксессуаром в твоём безупречном мире.
Он чуть сжимает мою руку и добавляет с привычной лукавинкой:
— Так что считай это моей маленькой победой. В этом конкретном раунде я оказался полезнее мага первой сотни. Плюс один балл в копилку твоего соседа, верно?
— Угу, — слабо киваю я и позволяю себе полностью облокотиться на Марка.
В коконе его объятий неожиданно уютно. Шум двигателей становится фоновым белым шумом, тревога отступает, и я медленно расслабляюсь, проваливаясь в глубокий, спокойный сон.
Марк замирает. Он явно не ожидал такой безоговорочной капитуляции с моей стороны, и на мгновение его дыхание сбивается. Он осторожно, почти невесомо, обнимает меня рукой, прижимая к себе так, чтобы мне было максимально удобно.
Он чувствует, как моё дыхание становится ровным и глубоким, как я постепенно проваливаюсь в сон, доверяя ему самое ценное — свою полную беззащитность. В этот момент Марк перестаёт быть токсичным стримером, который привык видеть в жизни только контент и цифры. Он просто становится парнем, который оберегает сон девушки, прилетевшей из другого мира.
Он очень медленно, стараясь не разбудить меня, поправляет край пледа, который стюардесса оставила на сиденье, и аккуратно укрывает мои плечи.
— Спи, «преступница», — едва слышно шепчет он, глядя в окно на бесконечный, переливающийся океан облаков.
Он не снимает этот момент для сторис, не делает селфи, не пытается поймать идеальный ракурс. Впервые за долгое время ему не хочется делиться чем-то с тысячами незнакомых людей. Это что-то слишком личное, слишком настоящее и слишком хрупкое, чтобы превращать это в шоу.

----------

Глава 8.

Глава 8.
Когда самолёт начинает плавный спуск и голос капитана объявляет о приближении к Стамбулу, Марк тихонько шепчет мне на ухо, едва касаясь губами волос:
— Просыпайся, соня... Мы приземляемся. Готовься, нас ждёт город контрастов и неприлично много кофе.
Он слегка сжимает мою руку, мягко вытягивая меня из мира снов обратно в реальность, где за иллюминатором уже расцветают огни огромного мегаполиса, раскинувшегося между двумя континентами.
Медленно моргая, я открываю глаза. Чувствую себя взъерошенной и совершенно помятой.
— Спасибо, что разбудил, — я всё ещё немного зеваю в кулак и пытаюсь пригладить растрёпанные волосы.
Самолёт мягко касается полосы, и в салоне раздаются традиционные аплодисменты пилоту.
Марк с нескрываемым удовольствием наблюдает за тем, как я пытаюсь привести себя в порядок. Его взгляд скользит по моим волосам и заспанному лицу с какой-то непривычной теплотой, но он просто не может удержаться от шпильки:
— Боже, ты сейчас выглядишь так, будто тебя только что выплюнул какой-нибудь очень неудачный портал, — он усмехается, но в этой насмешке больше нет яда. — Настоящий «эффект совёнка». Тебе срочно нужен либо литр крепкого кофе, либо полный рестарт системы.
Он встаёт, потягивается и одним уверенным движением забирает мою сумку с расширенным пространством, чтобы я не сражалась с ней в тесноте салона.
— Всё, выходим из этой консервы. Готовься, Мелисса. Сейчас мы окажемся в городе, где все шумят одновременно, пахнет специями и древностями, а таксисты водят так, будто у них в запасе есть ещё одна жизнь.
Он протягивает мне руку, помогая подняться с кресла. Этот простой жест теперь ощущается иначе — в нём больше нет формальности, только молчаливая поддержка.
Мы выходим из самолёта, и нас встречает густой, влажный и пряный воздух Стамбула. Этот коктейль из запахов соли, жареных каштанов и чего-то невыносимо древнего мгновенно обрушивается на меня, окончательно выбивая остатки сна.
Марк глубоко вдыхает этот аромат, и я замечаю, как он на мгновение прикрывает глаза, буквально впитывая момент. Здесь он выглядит более живым, чем в стерильном мареве аэропорта; этот город с его хаосом и избыточностью явно резонирует с его внутренним ритмом.
— Чувствуешь? — он оборачивается ко мне, и в его глазах снова вспыхивает тот самый азарт. — Вот это я понимаю — атмосфера. Никакого пластика и офисных кондиционеров. Только чистый, нефильтрованный Стамбул. Здесь даже воздух кажется... густым, будто его можно потрогать руками.
Он поправляет лямку рюкзака на плече и оглядывается по сторонам, сканируя толпу туристов и спешащих людей. Его привычная маска самоуверенности возвращается на место, но он всё ещё держит меня рядом, почти касаясь своим плечом моего, словно обозначая свою территорию в этом незнакомом и шумном месте.
— Знаешь, если в Этерии всё держится на магии, то здесь всё работает на чистом упрямстве и кофеине, — он усмехается, направляясь к выходу из терминала. — Идём. Нам нужно выбраться из этого туристического гетто, пока нас не попытались развести на курсе лиры или не затащили в какой-нибудь сомнительный магазин ковров с «особой энергетикой».
Он вдруг останавливается и внимательно смотрит на меня, прищурившись.
— Только чур никаких «случайных» телепортаций в центр города, чтобы сэкономить время на такси. Я хочу прочувствовать этот путь. К тому же... мне чертовски интересно посмотреть, как ты отреагируешь на местный трафик. Говорят, стамбульские таксисты — единственные люди на Земле, способные заставить даже самого стрессоустойчивого мага почувствовать себя абсолютно беспомощным пассажиром.
— Ты преувеличиваешь мои возможности, — я качаю головой. — Не всё так просто с телепортацией. Случайности в этом деле исключены. Мне нужно либо лично побывать в том месте, куда я лечу, либо знать точные координаты, иначе есть риск застрять где-нибудь в бетонной стене.
Марк замирает и медленно поворачивается ко мне, вскинув одну бровь. Его лицо принимает выражение искреннего, почти научного любопытства, смешанного с лёгким скепсисом.
— О, так у тебя есть «технический паспорт» перемещений? — он усмехается, и в его голосе снова просыпается программист, обнаруживший критический баг в коде. — То есть ты не просто «хочу туда — и я там», а работаешь по принципу GPS-навигатора? Координаты, точки привязки... Это же буквально как развертывание сервера. Если не прописать путь правильно, получишь ошибку четыреста четыре или, в твоём случае, застрянешь в кирпичной кладке какого-нибудь османского дворца.
Он снова шагает вперёд, но я вижу, что его мысли теперь плотно крутятся вокруг этой детали.
— Значит, ты не можешь просто «взломать» пространство и оказаться в любой точке мира, где тебе приглянулся вид из окна. Это делает тебя... человечнее, что ли. Меньше похоже на чит-код и больше на сложную, честную механику. Мне это даже нравится. Больше пространства для маневра и... приключений.
Он резко останавливается у выхода из терминала, где нас ждёт бесконечный, бурлящий поток жёлтых такси.
— Кстати, о координатах! — он хитро смотрит на меня. — Раз уж ты не можешь телепортироваться вслепую, значит, наша поездка в отель станет твоей первой «точкой сохранения» в этом городе. Так что смотри в оба, запоминай каждый поворот и каждый запах. Чтобы, если я вдруг решу сбежать с тобой на какой-нибудь заброшенный остров в Мраморном море, ты точно знала, куда нас возвращать.
Он машет рукой нагловатому таксисту, и его голос мгновенно становится громким и властным.
— Эй! В центр! Быстрее, чем если бы за нами гналась полиция всех стран мира! — он подмигивает мне. — Ну что, готова к первому уроку выживания в стамбульском трафике?
Языковой барьер едва не становится причиной того, что мы застреваем в аэропорту на неопределенный срок. Нам приходится использовать весь арсенал из ломаного английского, жестов и отчаянных попыток Марка договориться с водителем, который, кажется, общался исключительно на языке ярости и экспрессии. Но когда машина наконец срывается с места, скорость поездки создает впечатление, будто мы опаздываем как минимум на запуск космического корабля.
Весь путь превращается в какой-то сюрреалистичный аттракцион. Мы несемся по многополосным шоссе, лавируя между машинами с миллиметровой точностью, которая кажется самоубийственной. Шумный таксист всё время ругается в открытое окно на других водителей, размахивая руками и выкрикивая что-то гневное на турецком, а за окном мелькают бесконечные ряды бетонных зданий и яркие вывески. Жара стоит такая плотная и липкая, что даже кондиционер в салоне не справляется — кажется, что асфальт вот-вот начнет плавиться прямо под колесами, превращаясь в черную смолу.
Марк, напротив, кажется абсолютно счастливым в этом хаосе. Он всю дорогу с каким-то мазохистским удовольствием наблюдает за тем, как таксист пытается донести свои мысли с помощью экспрессивной жестикуляции и криков, иногда даже согласно кивая водителю, будто они старые знакомые по одному безумному цеху. Когда машина наконец резко тормозит у входа в отель, он выходит из салона первым, буквально выпрыгивая в этот раскаленный воздух. Марк выглядит на удивление бодрым, хотя его футболка слегка прилипла к спине от влажной жары, а на лбу выступили капельки пота.
— Кажется, мои мозги сварились, — шумно выдыхаю я, когда мы наконец оказываемся на пороге отеля, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются от этого бешеного темпа.
— Добро пожаловать в реальный мир, Мелисса, — он усмехается, глядя на моё измученное лицо. — Здесь нет магических кондиционеров, которые охлаждают воздух одним щелчком пальцев. Только ты, сорок градусов в тени и водитель, который, кажется, считает, что правила дорожного движения — это всего лишь дружеские рекомендации.
Он замечает, как я тяжело дышу и как мои плечи поникают под весом этого изматывающего коктейля из шума и зноя. Марк вдруг останавливается и, вместо очередной колкости, прикладывает ладонь к моему лбу, проверяя температуру. Его рука кажется невероятно прохладной по сравнению с раскалённым воздухом вокруг.
— Ты реально выглядишь так, будто твой магический процессор перегрелся и экстренно ушёл в энергосберегающий режим, — он чуть смягчает тон, хотя в глазах всё ещё пляшут чертики. — Пошли внутрь. В отеле должен быть кондиционер, который выдувает ледяной воздух с силой урагана.
Он берёт меня за руку и тянет к стеклянным дверям отеля, которые с приятным шорохом расходятся перед нами.
Я вхожу в холл, и меня обволакивает спасительная, почти осязаемая прохлада. Не в силах идти дальше, я буквально плюхаюсь в ближайшее свободное кресло, чувствуя, как тело мгновенно тяжелеет и становится ватным.
— Боже, я раньше думала, что смогу путешествовать и дальше, даже когда перестану перемещаться щелчком пальцев... Забудь. Я очень сильно ошибалась, — выдыхаю я, прикрывая глаза и отдаваясь этому блаженному покою.
Устало откидываю голову на спинку и протягиваю Марку сумочку.
— Возьмёшь мои документы? Кажется, я просто не доползу до ресепшена.
Марк замирает на секунду, глядя на то, как я буквально «стекаю» в кресло, превращаясь в лужицу измождённого мага. Он тихо усмехается, и в этом звуке слышится почти детское торжество — он наконец-то видит меня в состоянии полного системного сбоя.
— Ого, какая драма, — он театрально прикладывает руку к груди. — Великая Мелисса, гроза Этерии и потенциальный разрушитель миров, повержена обычным турецким летом. Это же просто контент года! Я бы сейчас стримил это с заголовком «Магический коллапс в лобби пятизвездочного отеля».
Несмотря на свои слова, он подходит ко мне и с лёгкостью забирает сумку из моих ослабевших рук. Его пальцы на мгновение задерживаются на моих, и он чувствует, насколько я сейчас обессилена.
— Ладно, сдавайся. Сегодня я твой официальный представитель в мире смертных, — он подмигивает мне, разворачиваясь к стойке регистрации. — Отдыхай, растаявшая мороженка. Я пойду поборюсь с администратором за наши ключи. Постараюсь сделать это до того, как ты успеешь окончательно слиться с обивкой кресла.
Он направляется к ресепшену своей привычной уверенной походкой, но перед тем как подойти к сотруднику, оборачивается через плечо.
— Никуда не уходи.
Марк возвращается минут через двадцать с двумя магнитными картами в руках, уже готовый выдать какую-нибудь едкую шутку, но замирает на полпути. Он видит меня: заметно пободревшую, со стаканом холодного кофе в руках и с лёгкой, непринуждённой улыбкой, направленной на какого-то симпатичного парня в соседнем кресле, с которым я веду обычную светскую беседу.
В одну секунду выражение лица Марка меняется. Маска уверенного в себе парня мгновенно сменяется чем-то, что очень напоминает режим «защиты территории». Он не делает этого осознанно, но его плечи расправляются, взгляд становится острым и оценивающим, а шаг — более тяжёлым и властным. Он не просто подходит ко мне — он буквально вклинивается в пространство между мной и собеседником, возводя невидимую, но очень плотную стену.
В одно мгновение он оказывается рядом, практически прижавшись телом к моему плечу. Он смотрит на парня с таким видом, будто тот только что попытался взломать государственную систему безопасности или, что еще хуже, запустить вирус в его любимый сервер.
— Всё готово, — голос Марка звучит на октаву ниже обычного; в нём появляется эта странная вибрирующая нотка, почти собственническая.
Он даже не удостаивает моего собеседника полноценным взглядом, но всё его тело транслирует одно-единственное сообщение: «Отойди от неё». Это чистый инстинкт, который он сам сейчас, скорее всего, не осознаёт, но его выдает слишком сильная хватка на пластиковых ключ-картах — кажется, они вот-вот треснут в его пальцах.
Марк наконец переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь, но теперь в нём опасно смешались ревность и раздражение.
— Смотрю, системный сбой был временным. Стоило мне отойти на десять минут, как ты уже перешла в режим «социальный баттерфляй» и начала заводить знакомства с местными красавчиками?
Прежде чем я успеваю ответить или хотя бы удивиться его тону, он резким, почти собственническим жестом забирает стакан прямо из моих рук. Он делает один большой глоток ледяного напитка, даже не поморщившись от температуры, и возвращает его мне с максимально недовольным видом, будто сам этот кофе теперь стал частью его претензии.
— Пошли в номер, — он берёт меня за локоть, мягко, но настойчиво уводя прочь от моего собеседника. — Пока ты не решила устроить здесь полноценный кастинг на роль нового сопровождающего из тех, кто просто удачно приземлился в соседнем кресле.
Я поднимаюсь, на автомате машу парню рукой на прощанье и следую за Марком в предвкушении заслуженного отдыха.
Когда мы отходим на достаточное расстояние, он бросает через плечо короткий, оценивающий взгляд назад. В этом взгляде читается предельно ясное: «Даже не думай».
Я безропотно иду следом, но одна мысль внезапно всплывает на поверхность и не дает мне покоя.
— Марк, ты сказал «номер»? В единственном числе? Не номера?
Марк, который всё ещё пребывает в режиме «защиты территории», на мгновение замирает прямо перед дверями лифта. Он медленно поворачивает ко мне голову, и я вижу, как в его глазах мелькает тень смущения, которую он тут же пытается прикрыть привычным сарказмом. Однако пальцы, всё ещё сжимающие мой локоть, не разжимаются.
— А что, возникли какие-то технические неполадки в системе восприятия? — он приподнимает бровь, стараясь вернуть голосу привычную уверенность, но в интонации проскальзывает новая, почти робкая нотка. — Слушай, Мел, я всё просчитал. Два отдельных номера в этом отеле стоили бы почти столько же, сколько один большой люкс с двумя спальнями и общей гостиной. Экономия бюджета, оптимизация ресурсов...
Я пропускаю почти все его технические выкладки мимо ушей. Всё моё внимание сейчас сосредоточено на одном единственном слове.
— Как ты меня назвал? — я медленно приподнимаю одну бровь.
Марк застывает на месте. Его рука на моём локте на секунду сжимается чуть сильнее, а затем он медленно, почти неосознанно, отпускает меня. Он делает резкий вдох, будто только сейчас осознал, что именно вылетело из его уст. Его лицо, обычно такое контролируемое и ироничное, на мгновение выдает его с потрохами — он выглядит так, словно случайно нажал кнопку «отправить» в чате с человеком, которому это сообщение предназначалось меньше всего на свете.
— Я... — он запинается, и я впервые вижу, как кончики его ушей начинают медленно алеть, а щёки заливаются краской.
Он пытается вернуть себе самообладание: резко выпрямляется и скрещивает руки на груди, стараясь снова выглядеть высокомерным и отстранённым. Но маска сидит криво.
— Ну... сокращение, — он фыркает, отводя взгляд в сторону зеркальной стены лифта. — Мелисса — слишком длинное слово для условий экстренной экономии времени. Мел. Это... ну, знаешь, как в коде. Переменные должны быть короткими и понятными, чтобы не загромождать память и не плодить лишние сущности. Это просто оптимизация наименования.
Он снова смотрит на меня, и в его глазах читается какое-то странное, почти детское ожидание моей реакции.
Я задумываюсь, прикусываю губу.
— Хорошо, можешь и так меня называть. Это всё равно лучше, чем «преступница», — говорю я и отворачиваюсь к зеркалу лифта, пытаясь привести волосы в порядок. Наверное, это нервное.
В моём мире имена могли сокращать только самые близкие люди. Разрешить называть себя кратким именем означало пустить человека в свой самый узкий, интимный круг. Я смотрю на Марка через отражение. Он единственный в этом сером мире, кому я готова дать такую привилегию. Пожалуй, мне действительно пора привыкать к тому, что здесь всё работает иначе.
Марк молчит. Его привычный, неудержимый поток слов внезапно испаряется, оставляя между нами звенящую тишину.
Он подходит ко мне. Его высокая фигура почти полностью перекрывает моё отражение в зеркале. Вместо того чтобы снова пошутить или подколоть меня, он медленно поднимает руку и почти невесомо, с какой-то пугающей осторожностью, убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо. Его пальцы на мгновение касаются кожи, и этот жест оказывается настолько непривычно нежным, что по спине пробегает лёгкий, электрический холодок.
— На самом деле... — он говорит совсем тихо, и его голос теряет всю свою привычную едкость. — Ты даже в таком «растрёпанном» режиме выглядишь... нормально. В смысле, не ужасно. Даже почти мило.
Лифт с мягким звоном останавливается, и двери расходятся. Марк тут же отстраняется, мгновенно возвращая себе привычный вид, но в его глазах всё ещё светится что-то такое, чего я никогда не видела раньше — глубокая, искренняя привязанность, которую он так отчаянно пытается спрятать за маской циничного стримера.
— «Не ужасно»? Да ты просто мастер комплиментов, я посмотрю... — саркастично отзываюсь я, выходя из лифта.
Марк тут же приходит в себя, и его лицо снова озаряет та самая самоуверенная, чуть ехидная ухмылка. Он быстро шагает следом за мной, почти вплотную, стремясь снова вернуть себе роль ведущего в этом дуэте.
— Эй, не обесценивай мои старания! — он возмущённо всплескивает руками, возвращаясь к своему привычному тону. — Для меня «не ужасно» — это практически высшая степень признания. Это как получить десять из десяти по бенчмарку или собрать миллион просмотров за час. Я только что выдал тебе комплимент уровня «платиновый донат», а ты его просто свайпнула!
Он обходит меня и открывает дверь в номер, с шумом заходя внутрь.
— Смотри, Мел, — он широким жестом обводит просторную гостиную с панорамными окнами, за которыми раскинулся весь Стамбул. — Вот это я понимаю — оптимизация ресурсов. Тут столько места, что ты сможешь практиковать свои магические трюки, не боясь снести половину этажа, а я смогу расставить свой сетап так, чтобы в кадр не попадали твои... ну, знаешь, магические штуки или что ты там ещё прячешь в своей бездонной сумке.
Он небрежно швыряет карты на стол, и те с сухим щелчком скользят по полированной поверхности. С видом абсолютного победителя он разваливается на огромном диване, бесцеремонно закинув ноги на кофейный столик.
— Ну что, «не ужасная» ты моя, теперь официально — мы в убежище, — он усмехается, глядя на меня снизу вверх. — Сбрасывай вещи и иди в душ, пока ты не начала пахнуть как стамбульский рынок специй в час пик. А я пока проверю связь. Мне нужно сообщить моим подписчикам, что я всё ещё жив, хотя и нахожусь в компании крайне опасной и совершенно неблагодарной девушки-мага.
— Экономический расчет, значит? — я медленно осматриваю всё великолепие номера. — Ну-ну... — я качаю головой. — Это накладывает определенные сложности на наши «отлучки». Мы же не можем вечно вешать табличку «не беспокоить». А если уборка номера совпадет с тем моментом, когда мы решим вернуться?
Марк даже не шевелится, продолжая лежать с видом абсолютного спокойствия, хотя в его глазах снова пляшут озорные искорки. Он смотрит на меня, и на его губах играет та самая ухмылка, которая обычно предшествует либо какому-то рискованному трюку, либо абсолютно безумному плану.
— Ой, всё, началось. Режим «тревожная бабушка» активирован, — он театрально стонет и прикрывает глаза ладонью. — Мел, ты сейчас пытаешься применить логику обычного туриста к человеку, который взламывает системы ради забавы. Ты серьёзно думаешь, что какая-то горничная с тележкой станет непреодолимым брандмауэром для нашего плана?
Он резко садится, подаваясь вперёд, и его голос становится заговорщицким.
— Во-первых, я уже прикинул, как работает система доступа в этом отеле. Магнитные карты — это просто набор данных, протокол. Если мне будет очень нужно, я найду способ сделать так, чтобы наш номер в базе считался «закрытым на капитальный ремонт» или «забронированным для очень капризной звезды» на ближайшую неделю. А во-вторых... — он хитро прищуривается. — Ты же можешь залезть ей в голову и подселить туда нужные воспоминания? Один лёгкий щелчок пальцами, и бедняжка-горничная будет искренне уверена, что в нашем номере вообще никто не живёт, даже если мы будем там устраивать дискотеку с фейерверками.
Он снова откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди.
— Перестань так сильно париться о правилах. Мы сбежали из твоего мира и из нашего города. Мы уже в зоне «серого рынка», где правила создаём мы сами. Так что просто расслабься и прими тот факт, что твой сосед — абсолютный гений логистики и обхода систем безопасности.
Он вдруг замолкает и добавляет чуть тише, почти интимно:
— И вообще... тебе не кажется, что идея «одного общего номера» добавляет всему этому определённого... драйва? Признай, это куда интереснее, чем сидеть в двух разных коробках и переписываться в мессенджерах.
— Ладно, — пожимаю плечами я. — Раз ты всё продумал, то мне не на что жаловаться. Тем более, судя по антуражу, ты потратил на этот номер свой годовой заработок.
Марк на мгновение замирает. Его лицо принимает выражение крайней степени возмущения, смешанного с неоспоримой гордостью. Он резко выпрямляется, едва не сбросив ноги с кофейного столика.
— Во-первых, — он начинает загибать пальцы с таким видом, будто читает лекцию в университете, — мой годовой заработок позволяет мне купить этот номер вместе с половиной этого этажа и, возможно, небольшим уютным кафе на первом этаже. Не смей недооценивать силу донатов от людей, которые готовы платить любые деньги за то, чтобы увидеть, как я в прямом эфире проигрываю в сложнейшие игры или виртуозно троллю каких-нибудь пафосных киберспортсменов. Это не просто стриминг, Мел, это индустрия влияния! Мой доход — это результат идеального тайминга и умения играть на эмоциях толпы. Так что считай этот люкс не тратой, а скромным бенчмарком моего успеха.
Он снова откидывается назад, и теперь в его позе читается абсолютное самодовольство.
— А во-вторых... — он делает паузу, и его голос становится чуть более вкрадчивым, обволакивающим. — Считай это инвестицией в наш общий комфорт. Я не мог поселить тебя в каком-нибудь сомнительном хостеле, где в ванной живут тараканы размером с твоего Алонсо, а из окна виден только облупленный забор и чья-то сушилка с бельём. Ты всё-таки из элиты магов, пусть и в ссылке. Было бы слишком кринжово, если бы ты решила уничтожить этот город просто потому, что тебе не понравился запах в душевой.
Он хитро смотрит на меня, и в его глазах снова вспыхивает тот самый азарт.
— Так что наслаждайся роскошью, Мел. И помни: всё это — благодаря моему стратегическому мышлению и умению виртуозно монетизировать свою токсичность. Теперь ты просто обязана признать, что я — лучший менеджер по твоему пребыванию в этом сером мире.
Он вдруг замолкает и добавляет с лёгкой, почти кокетливой усмешкой:
— Кстати, может, в качестве благодарности ты всё-таки покажешь мне те свои трюки, о которых мы договорились?
— Хорошо, — пожимаю плечами я и плюхаюсь рядом на диван, бесцеремонно забираясь на него с ногами. — Что бы ты хотел увидеть? Вряд ли тебя устроит просто пара искр в ладонях.
Марк мгновенно переключает всё внимание на меня. Он медленно скользит взглядом по моей позе, прежде чем снова сфокусироваться на моём лице. Теперь в его глазах нет ни капли иронии — только чистый, почти детский голод до чего-то невероятного.
— Искры? — он фыркает, подаваясь вперёд так стремительно, что между нами остаётся совсем немного пространства. Я чувствую его дыхание на своей коже. — Мел, я не в детском цирке, чтобы смотреть на фокусы с зажигалкой. Я хочу чего-то... масштабного. Но при этом интимного.
Он задумывается на секунду, обводя взглядом просторную гостиную люкса, и его голос становится тише, приобретая тот самый вкрадчивый тон, который он использует, когда планирует что-то действительно дерзкое.
— Ты говорила, что магия зависит от воображения. Так вот... вообрази этот номер другим. Не просто перекрась стены или смени мебель. Сделай так, чтобы эта комната перестала быть частью отеля в Стамбуле. Пусть здесь на десять минут воцарится атмосфера Этерии.
Он смотрит мне прямо в глаза, и в его расширенных зрачках отражается почти физическое нетерпение.
— Я хочу увидеть те самые парящие острова или серебряные облака, о которых ты рассказывала. Хочу почувствовать этот резонанс, о котором ты говорила. Преврати этот стерильный люкс в кусочек своего мира. Сделай так, чтобы я почувствовал себя не в Турции, а где-то... за пределами всего, что я когда-либо видел на своих мониторах.
Он замолкает, затаив дыхание, и я чувствую, как от него исходит почти ощутимая волна ожидания.
— Сможешь? Или это слишком большой расход маны для твоего резерва? — добавляет он в самом конце, не удержавшись от привычного подкола, но взгляд его остаётся предельно серьёзным и заворожённым.
— Именно для такого — да, большой. Но кто мне мешает сделать это прямо в твоей голове? — я загадочно улыбаюсь, встаю и подхожу к нему вплотную. — Мне нужно положить руки тебе на виски. Позволишь?
Марк замирает, и я чувствую, как он перестаёт дышать на несколько секунд. Его привычная маска самоуверенного стримера окончательно трескается, осыпаясь мелкой крошкой. Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде смешиваются настороженность, жгучее любопытство и что-то похожее на священный трепет.
Он сглатывает, и его кадык заметно дёргается. Идея того, что я собираюсь буквально проникнуть в его сознание, вызывает острый внутренний конфликт: с одной стороны, он патологически ненавидит, когда кто-то имеет над ним власть или доступ к его мыслям; с другой — жажда познать запретное сейчас оказывается сильнее любого эгоизма.
— В моей голове? — он тихо повторяет мои слова, и в его голосе проскальзывает странная, едва уловимая хрипотца. — Это что, какой-то магический VR с полным погружением?
Он медленно, почти неохотно, но всё же кивает, откидывая голову на спинку дивана и открывая мне доступ к своему лицу. Он выглядит сейчас непривычно уязвимым, полностью лишённым своего привычного щита из сарказма.
— Валяй, — выдыхает он, прикрывая глаза. — Только если ты решишь стереть мне память или установить какой-нибудь магический бэкдор для удалённого управления моим сознанием... я всё равно найду способ оставить тебе самый гневный отзыв в истории Этерии.
Несмотря на привычную колкость, он не шевелится, затаив дыхание в ожидании прикосновения моих рук. Я почти слышу, как его сердце начинает биться быстрее — этот ритм кажется почти осязаемым в внезапно наступившей тишине номера.
Я лишь тихо усмехаюсь. Мои пальцы ощущаются холоднее, чем его разгорячённая кожа. Я осторожно касаюсь его висков и посылаю короткий, точный магический импульс.
В одну секунду реальность стерильного люкса исчезает. Перед глазами Марка вспыхивают мои воспоминания об Этерии: парящие острова, окутанные туманом; водопады всех мыслимых оттенков; диковинные существа и растения под бесконечным розовым небом. Он даже чувствует на языке сладость того самого десерта, о котором я рассказывала. Но самое главное — он ощущает магию внутри себя: переполняющую, окрыляющую, дарующую пьянящее чувство абсолютного всемогущества.
— На сегодня хватит, — я резко убираю руки, обрывая связь в тот самый момент, когда поток воспоминаний начинает уходить в более личные, глубокие области.
Марк не шевелится ещё несколько секунд после того, как я отстраняюсь. Он остаётся в той же позе, с закрытыми глазами, и его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Кажется, он всё ещё отчаянно пытается удержать ускользающие образы розового неба и почувствовать тот самый вкус «Розового облака», который всё ещё призрачно, почти издевательски ощущается на его языке.
Когда он наконец открывает глаза, в них нет и следа привычного блеска иронии. Он смотрит на меня так, будто видит впервые или будто я — самый ценный и одновременно самый опасный объект во всей известной вселенной. Весь его цинизм, все шутки про «оптимизацию» и «бенчмарки» просто стираются, раздавленные масштабом того, что он только что пережил.
Он медленно садится, потирая виски, и долго молчит, глядя куда-то сквозь пространство перед собой.
— Это... — он запинается, мучительно подбирая слова, и впервые в жизни его огромный словарный запас оказывается абсолютно недостаточным. — Это был самый жёсткий экспириенс в моей жизни. Ни один топовый компьютер в мире не выдал бы такую детализацию. Вообще никакой.
Он переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на благоговение, смешанное с жгучей, почти болезненной завистью к этому чувству всемогущества.
— Я чувствовал... как магия течёт по венам. Как будто я сам на мгновение стал частью этого мира, — он коротко и нервно усмехается, пытаясь вернуть себе привычный тон, но голос всё ещё предательски дрожит. — Черт, Мел... Теперь я понимаю, почему запереть тебя здесь — это настоящее наказание. После Этерии возвращаться в серый бетон с плохой звукоизоляцией — это какой-то запредельный тильт.
Он тянется к моей руке, не сжимая её, а просто едва касаясь кончиками пальцев моей ладони — осторожно, почти невесомо, словно проверяя, настоящая ли я после этого погружения.
— Ты... ты специально остановилась на самом интересном? — он прищуривается, и в его взгляде снова просыпается то самое хищное любопытство. — Я почувствовал, что там было что-то ещё. Что-то более... глубокое.
— Я думаю, ты увидел достаточно, — я мягко отмахиваюсь, разрывая этот слишком интимный контакт. — Посиди пару минут, не пытайся резко встать. Твоему мозгу нужно время, чтобы прийти в себя.
Марк издаёт какой-то странный звук, нечто среднее между смешком и стоном глубокого разочарования, и снова с глухим стуком откидывается на спинку дивана. Он выглядит абсолютно дезориентированным, словно его только что вышвырнули из сверхкачественной симуляции обратно в низкополигональную реальность.
— «Достаточно»? — он бормочет это, глядя в белый потолок отеля, который теперь кажется ему невыносимо скучным и плоским. — Ты только что дала мне попробовать божественный нектар и сказала: «На сегодня хватит, иди ешь свою кашу». Это просто какой-то запредельно жестокий пранк.
— И пока ты перевариваешь информацию, я выберу себе комнату, — я поднимаюсь с дивана, чувствуя, как возвращается привычная легкость. — Считай это моим коварным планом по нейтрализации соперника.
Я пытаюсь изобразить зловещий хохот, но получается довольно неубедительно.
Он пробует приподняться, но тут же чувствует лёгкое головокружение — отголосок магического импульса — и с обречённым видом снова падает на подушки.
— Коварный план, значит... — он следит за мной взглядом, и на его губах снова появляется слабая, но уже более мягкая ухмылка. — Ну да, конечно. Беги, занимай самую большую комнату с лучшим видом. Считай, что ты временно выиграла этот раунд по очкам, потому что мой мозг сейчас работает на частоте старого модема из девяностых.
Он закрывает глаза, но я вижу по его лицу, что он всё ещё прислушивается к каждому моему движению, к каждому шороху ткани.
— Только не забудь оставить мне шанс на реванш, Мел! — кричит он мне вслед, когда я уже почти выхожу из гостиной. — Как только мой процессор перезагрузится, я придумаю способ, как заставить тебя показать мне всё остальное...

----------

Глава 9.

Глава 9.
Разочарование накрывает меня почти сразу: спальни оказываются зеркальными копиями друг друга. Я выбираю правую, просто чтобы долго не мучиться с выбором. Внутри всё предусмотрено — от собственного душа до тихого гула климат-контроля, который вырезает из воздуха удушливый зной турецкого солнца, превращая комнату в прохладный склеп.
Вещей с собой у меня толком нет, и я вынуждена прибегнуть к магии. Я чувствую, как энергия неохотно покидает тело, когда из воздуха создаются складки ткани. Я знаю, что должна беречь резерв, но надевать обратно несвежую одежду после освежающего душа просто неприятно.
Примерно спустя час я выхожу в общую гостиную. Лёгкий белый сарафан, соломенная шляпка в руках и тёмные очки — идеальный камуфляж для той, кто пытается слиться с окружающей средой.
— Ну что? Готов прогуляться по улицам Стамбула? — спрашиваю я. — Честно говоря, я уже очень хочу есть. Что предлагает местная кухня?
Марк всё ещё находится в состоянии какого-то странного полузабытья, развалившись на диване с телефоном в руке, но когда я выхожу в гостиную, он замирает. Его взгляд медленно, почти осязаемо, скользит по моему белому сарафану, останавливается на шляпке и очках, а затем снова возвращается к моему лицу. На мгновение в его глазах мелькает искреннее замешательство.
— Ого... — выдыхает он, и на секунду его голос теряет всю свою ехидность. — Слушай, если ты планируешь так ходить по городу, нам придётся пересмотреть бюджет на безопасность. Я теперь буду работать твоим личным телохранителем, чтобы нас не забросали комплиментами местные таксисты.
Он резко вскакивает с дивана, стараясь вернуть себе самообладание, и привычно блокирует экран смартфона. Вид у него гораздо более бодрый — похоже, «перезагрузка процессора» прошла успешно.
— Готов? Мел, я родился готовым! — он с энтузиазмом хлопает в ладоши. — Что касается кухни... О-о-о, ты попала по адресу. Стамбул — это буквально гастрономический рай для тех, кто любит поесть вкусно и много.
Он подходит ближе, заглядывая мне в глаза с тем самым азартным блеском.
— Забудь про обычные бургеры. Сейчас мы устроим настоящий тест-драйв местному меню. Начнём с кебабов — там столько видов, что можно составить целую таблицу совместимости вкусов. Потом обязательно попробуем симит — это такие обсыпанные кунжутом бублики, которые продают на каждом углу, идеальный перекус для прогулок. А на десерт... — он многозначительно прищуривается. — Я найду тебе что-то, что хотя бы отдалённо напомнит твоё «Розовое облако», хотя сомневаюсь, что земная кондитерка может тягаться с магией Этерии. Но я попробую!
Он делает приглашающий жест в сторону двери, снова принимая на себя роль гида.
— Так что надевай свои очки и готовься к культурному и вкусовому шоку. Готова? Идём?
— Камеру взял? — спрашиваю я, уже стоя у входа и обувая босоножки.
Марк на секунду замирает, и его лицо вытягивается в выражении чистого, незамутнённого ужаса. Он медленно переводит взгляд на кофейный столик, где в полном одиночестве лежит его смартфон, а затем снова на меня.
— Камеру... — шепчет он, и в этот момент в его голове, видимо, проносится вся трагедия упущенного контента. — Чёрт! Я так увлёкся твоим «VR-погружением», что забыл про главный девайс!
Он буквально катапультируется с дивана, едва не сбивая по пути какой-то вазон, и в два шага оказывается у столика. Я едва успеваю моргнуть, а он уже лихорадочно проверяет заряд аккумуляторов с таким видом, будто от этого зависит весь его будущий охват. Боже, откуда в одном человеке столько энергии?
— Ты просто спасительница моего канала, Мел! — выдыхает он, закидывая ремень на плечо и принимая свою излюбленную позу самовлюблённого кумира миллионов. Я смотрю на эту запредельную уверенность с лёгким скепсисом, но, признаться, она даже заразительна.
Марк подходит ко мне вплотную и, задорно подмигнув, вскидывает камеру. Объектив оказывается так близко к моему лицу, что я инстинктивно зажмуриваюсь и слегка отстраняюсь.
— Кстати, первый кадр будет легендарным. «Маг захватывает Стамбул». Это такой байт на просмотры, что мы пробьём все потолки!
Щелчок — запись выключена. Он открывает передо мной дверь и с лёгким, почти театральным поклоном пропускает меня вперёд.
— Прошу, Ваше Магичество. Веди нас к кебабам, пока я не упал в обморок от голода.
Я усмехаюсь, обходя его, и чувствую, как уголки губ сами собой поднимаются вверх.
— Ваше Магичество? Мне нравится, но смотри, не сболтни об этом на видео.
Марк выскальзывает следом, отрезая нас от номера коротким щелчком двери. В тесном пространстве лифта он тут же включает своего «хитрого лиса». Его рука по-хозяйски ложится мне на плечи, и он слегка подталкивает меня к зеркалу, чтобы мы оба втиснулись в кадр. Я чувствую тепло его ладони даже через ткань сарафана и невольно выпрямляю спину. В этот момент его голос меняется — становится тем самым: громким, уверенным, с этой раздражающей и в то же время притягательной театральностью.
— Ой, да ладно тебе, Мел! Ты недооцениваешь мой скилл монтажа, — он заговорщицки подмигивает мне через отражение. Я ловлю себя на мысли, что этот парень способен продать снег эскимосам и заставить их поверить, что это эксклюзивный деликатес. — Я же не идиот. Для всех ты будешь просто «загадочной спутницей из Европы со странным чувством стиля и невероятным везением». Я наложу такие фильтры и подберу такой звук, что любой намёк на магию примут за качественный CGI или удачный ракурс.
Двери холла разъезжаются, обдавая нас удушливым теплом улицы. Я лишь успеваю закатить глаза, но он уже уверенно шагает к выходу, на ходу включая запись влога и расцветая в своей фирменной улыбке для миллионов.
— Всем привет, народ! Мы наконец-то в Стамбуле! Жара лютая, город пахнет кофе и приключениями, а со мной сегодня... — он резко разворачивает камеру в мою сторону, выцепив мой взгляд из-под полей шляпки, — ...одна очень капризная особа, которая считает, что еда должна появляться по щелчку пальцев. Погнали искать лучшие кебабы в этом городе!
Я стараюсь максимально слиться с фоном, едва заметно уклоняясь от объектива, и в ответ на «капризную особу» чувствительно тыкаю его локтем в бок.
Мы выходим из отеля и буквально врезаемся в раскалённый вакуум. Стамбул обрушивается на нас всем своим безумием: какофония клаксонов, настойчивые зазывания торговцев и густой, почти осязаемый аромат, в котором смешались специи, жареное мясо и солёный ветер с Босфора. Воздух над раскалённым бетоном дрожит, создавая иллюзию мира, который медленно плавится под беспощадным солнцем.
Марк едва не роняет технику — мой тычок в бок застаёт его врасплох. Камера на мгновение фиксирует какой-то случайный кусок асфальта, прежде чем он восстанавливает равновесие.
— Опа! — он с притворным ужасом обращается к аудитории. — Вы это видели? Настоящее насилие в прямом эфире! Вот цена за правду о её характере. Один неверный эпитет — и ты получаешь физический урон!
Я только фыркаю, поглубже натягивая шляпку, чтобы солнце слепило глаза. Жара здесь не просто мощная — она агрессивная, она давит.
— Жесть... — Марк зажмуривается от яркого света, на мгновение забыв про запись. Он бросает на меня короткий взгляд, и в нём мелькает что-то похожее на искреннюю заботу, что совсем не вяжется с его образом «звезды». — Слушай, я думал, что привык к экстремальным условиям, но этот город явно решил нас зарумянить.
Он снова переключается на микрофон, но теперь его голос звучит приглушённо, почти с восхищением.
— Ребята, гляньте на эту картинку. Цвета просто зашкаливают, как будто кто-то выкрутил яркость и контраст на максимум. Это какой-то нереальный визуальный экспириенс.
Затем он незаметно придвигается ближе, накрывая меня своей тенью и создавая крошечный островок прохлады. Я невольно расслабляю плечи, ощущая этот неожиданный жест.
— Только маякни, если почувствуешь, что превращаешься в лужицу. Я загуглил несколько точек с таким ледяным кондиционером, что там можно замерзнуть до смерти за пять минут.
Марк чувствует мою дезориентацию — этот шум и зной действительно выбивают из колеи. Он на мгновение перестает играть на камеру, опускает стабилизатор и внимательно всматривается в моё лицо, оценивая состояние.
— Так, план такой, — он переходит на обычный голос, почти шёпотом. — Мы не будем лезть в самое пекло туристических троп, иначе сваримся за десять минут. Я знаю одно место неподалёку — маленькая семейная лавочка. Там делают лучший завтрак в этом районе, который по факту уже обед. Есть тень, ледяной чай и еда, от которой ты забудешь о самом понятии голода.
Его голос снова меняется, когда он включает запись. Теперь тон спокойный, приглашающий, почти интимный.
— Ребята, мы решили начать с чего-то аутентичного. Сейчас отправимся в секретное место, где кормят как дома. Посмотрим, насколько турецкий завтрак соответствует ожиданиям!
Марк уверенно шагает вперёд, но я замечаю, как он постоянно оглядывается, проверяя, не отстала ли я. Я следую за ним по узким улочкам, и с каждым шагом чувствую облегчение: дома стоят так близко друг к другу, что создают естественные коридоры прохладной тени. Я вдыхаю этот густой коктейль из запахов свежемолотого кофе и жареного теста, и внутри наконец-то затихает тревога.
Вокруг кипит жизнь: кто-то кричит соседу из окна второго этажа, где-то с грохотом бьётся посуда. Я почти растворяюсь в этом хаосе, пока Марк вдруг не останавливается.
— Смотри! — он направляет камеру на старого кота, который с абсолютно царственным видом дремлет прямо на прилавке с фруктами. — Вот это я понимаю — уровень дзена. Мел, признай, даже в твоём мире коты наверняка такие же наглые?
Я смотрю на этого пушистого хозяина квартала и невольно улыбаюсь. Наглость котов — единственная универсальная константа во всех мирах.
Он усмехается и, прежде чем мы сворачиваем за угол, незаметно придвигается ближе, чтобы я снова оказалась в тени его фигуры. Я чувствую это движение кожей, и оно кажется мне почти уютным.
— Почти пришли. Готовься к тому, что тебе принесут столько тарелочек с разными закусками, что ты решишь, будто мы заказали еды на всю улицу. Это местная фишка.
— Погоди, — я останавливаюсь и осторожно приближаюсь к коту. Рыжий, с нагловатой мордой, он делает вид, что спит, но я чувствую его внимание. Я быстро оглядываюсь по сторонам и, улучив момент, когда никто не смотрит, коротко кланяюсь этому пушистому властелину.
Кот приоткрывает один глаз и благосклонно кивает мне, словно старой знакомой. Я касаюсь его мягкой шерсти, ощущая лёгкое электричество — или просто мою собственную привязанность к таким существам.
— Поклонись ему и погладь. Кошки приносят удачу, — шепчу Марку.
Марк на секунду зависает. Он смотрит на меня с выражением абсолютного недоумения, медленно переводит взгляд на рыжего кота, который теперь выглядит как настоящий местный авторитет, и возвращается к моему серьёзному лицу.
— Ты сейчас серьёзно? — шепчет он, приподняв бровь. — Ты только что... поклонилась коту? Мел, я знал, что у тебя странные причуды, но это уже новый уровень. Мы в Турции, тут и так все помешаны на котах, но поклоны — это даже для них перебор.
Он бросает взгляд в объектив камеры. Запись всё ещё идёт, но кадр сейчас направлен на улицу. Марк быстро соображает: этот момент в эфир пускать не стоит — слишком уж странно это выглядит даже для его аудитории.
— Ладно, — он тихо фыркает. Но какая-то необъяснимая уверенность в моём голосе заставляет его сдаться. Он неохотно наклоняется.
Он не кланяется полноценно — эго не позволяет этого — но делает короткий, почти незаметный кивок головой, больше похожий на приветствие равного. Затем осторожно протягивает руку и чешет кота за ухом. К его удивлению, рыжий не пытается его укусить или ударить лапой, а лишь громко и удовлетворённо мурчит, прикрыв глаза.
— Окей, признаю, этот пушистый босс обладает какой-то странной харизмой, — бормочет Марк, выпрямляясь и отряхивая руку. — Но если кто-то из моих подписчиков узнает, что я кланяюсь уличным котам по твоей наводке, я скажу, что это был сложный социальный эксперимент по изучению поведения животных в городской среде.
Он легонько подталкивает меня в спину, направляя дальше по улочке.
— Идем уже, «повелительница котиков». А то я чувствую, как мой желудок начинает подавать сигналы бедствия на высоких частотах.
Я придвигаюсь к нему ближе и говорю тихо, чтобы голос не попал в запись:
— Ты просто не знаешь, но кошки пришли к вам из Этерии. Наши местные жители.
Марк на секунду замедляет шаг, скептически приподняв бровь.
— Серьёзно? Коты — межпространственные мигранты?
— Именно. Только у нас их мало, они живут в храмах или у источников. А у вас нет магии, поэтому они берут количеством. Знаешь, как воздушный шарик липнет к потолку, если потереть его о шерсть кошки? — я усмехаюсь, вспоминая эти глупые опыты. — Вы называете это статическим электричеством. А на самом деле это крохи нашей магии.
— Ого... — Марк замирает, и в его глазах вспыхивает профессиональный интерес стримера. — Погоди, так ты можешь... подзарядиться от них?
Я тихо смеюсь и качаю головой.
— Даже не мечтай. Там такие мизерные дозы, что мой резерв их просто не заметит. Так что накопители всё ещё в приоритете.
Марк замирает. Я чувствую, как он почти перестаёт дышать, переваривая сказанное. Он не перебивает, слушает меня с тем жадным вниманием, с которым обычно вникает в сложный код или новую теорию. По его лицу видно: мозг уже вовсю работает, связывая статику, электричество и магию в одну цепочку.
Когда я замолкаю, он медленно поворачивает голову к рыжему коту, который всё так же вальяжно лежит на прилавке. Теперь Марк смотрит на него не как на забавного городского жителя, а как на какой-то «биологический артефакт», который по ошибке принял этот серый мир за свой дом.
— То есть ты хочешь сказать, что весь этот кошачий захват планеты — по сути, массовая эмиграция из твоего мира? — шепчет он, и в его голосе смешиваются ирония и искренний восторг. — Это же гениально. Они просто поняли, что здесь им будут поклоняться без всяких условий, просто за то, что они существуют. Настоящие стратеги.
Он задумывается о статическом электричестве, и я вижу, как в его глазах вспыхивают знакомые искорки исследователя.
— Слушай, а если... — он осекается, вспомнив о камере. Быстро проверяет запись, убеждаясь, что мой шёпот действительно не попал в микрофон, и только тогда продолжает: — Если это остатки магии, значит, они работают как крошечные природные конденсаторы? Черт, Мел, ты только что превратила всех домашних кошек в мире в маленькие батарейки с нулевым зарядом.
Он усмехается, возвращаясь к своему обычному тону, но теперь в его взгляде читается новое, глубокое уважение к деталям моего мира.
— Ладно, раз уж они приносят удачу, надеюсь, она сработает и с нашим завтраком. А то если нам принесут что-то невкусное после того, как я официально признал авторитет рыжего босса, я буду очень разочарован в вашей межмировой дипломатии.
Он снова шагает вперёд, но делает это иначе — теперь он внимательно присматривается к каждому встречному коту, словно пытается разглядеть в их глазах искры Этерии.
— А разве ты ведёшь меня туда, где будет что-то невкусное? — я иронично приподнимаю бровь.
Марк резко останавливается и с театральным возмущением прижимает руку к груди. Он смотрит на меня так, будто я только что поставила под сомнение его профессиональную компетенцию в вопросах гастрономии.
— Ого, какой уровень недоверия! — он усмехается, и в его глазах вспыхивает тот самый азартный блеск. — Мел, ты вообще понимаешь, с кем имеешь дело? Я потратил годы, изучая лучшие места в сети, читая отзывы на пяти разных языках и анализируя паттерны поведения местных жителей. Мой список «топ-локаций» — это практически священное писание для любого, кто не хочет питаться в туристических ловушках с замороженной едой.
Он снова включает камеру так, чтобы в кадре осталась только его довольная физиономия.
— Представляете, ребят? Моя спутница сомневается в моём вкусе! Ставьте лайки, если считаете, что я приведу её в место, которое перевернет её представление о завтраке. Кто не верит — тот лузер!
Затем он выключает запись и, придвигаясь ко мне почти вплотную, заговорщицки шепчет:
— На самом деле, я просто хочу посмотреть на твоё лицо, когда ты попробуешь настоящий турецкий чай в маленьком стаканчике-тюльпане. Говорят, он бодрит сильнее, чем любой магический эликсир.
Он подмигивает мне и, не дожидаясь ответа, быстро сворачивает в узкий проулок.
— Ещё немного, и ты поймёшь, что я — лучший гид в этой вселенной. И не только в этой.
Как только мы переступаем невидимую границу этого заведения, Марк буквально замирает на месте, глубоко втягивая носом воздух. Его лицо на секунду принимает выражение абсолютного блаженства. Я смотрю на него и невольно улыбаюсь — редко вижу его настолько искренним, без этой привычной брони из шуток и сарказма.
— Вот оно, — шепчет он, и в его голосе не остаётся и следа от привычной ехидности. — Чувствуешь? Этот запах... это же просто чистый дофамин.
Я прикрываю глаза и вдыхаю. Запах густой, обволакивающий: смесь горячего теста, чего-то пряного и сладкого, и горьковатого аромата крепкого кофе.
Он быстро наводит камеру на уютные столики под выцветшими от солнца зонтиками и на старого мужчину в фартуке, который с доброй, но усталой улыбкой кивает нам. Вокруг кипит жизнь в своём медленном, ленивом ритме: пожилые мужчины в маленьких шапочках неспешно попивают чай, обсуждая что-то важное, а из кухни доносится ритмичный стук ножа по доске. Мне кажется, что здесь время действительно течёт иначе — медленнее, гуще.
— Ребята, вы только посмотрите на этот вайб, — говорит Марк в микрофон, понизив голос, чтобы не нарушать атмосферу умиротворения. — Никакого пафоса, никаких неоновых вывесок. Только тень, запах свежего хлеба и ощущение, что время здесь просто решило взять отпуск. Идеальное место, чтобы перезагрузиться.
Он выключает запись и указывает на один из самых укромных столиков в углу, почти полностью скрытый зеленью вьющегося растения.
— Садись здесь, — он отодвигает для меня стул с неожиданной галантностью.
Я замираю на секунду, удивлённая этим жестом. Медленно опускаюсь на стул, чувствуя, как прохлада тени наконец-то успокаивает разгорячённую кожу.
— Тут самая густая тень и лучший вид на улицу, — добавляет он.
Сев напротив, Марк с предвкушением смотрит в меню.
— Так, Мел, сейчас будет магия без всяких заклинаний. Я закажем «Кахвалты» — это такой огромный сет из всего, что только можно придумать для завтрака: сыры, оливки, мед, варенье из инжира, яйца с суджуком... В общем, приготовься к тому, что после этого мы будем передвигаться по городу со скоростью ленивца.
Он бросает на меня быстрый взгляд. Я чувствую, как он буквально сканирует моё лицо, пытаясь предугадать реакцию на предстоящее изобилие.
— Надеюсь, твой желудок готов к такому экспириенсу? Или мне стоит попросить что-нибудь «диетическое» для вашего Магичества? — он снова ехидно ухмыляется, возвращаясь к своему привычному образу.
Я смотрю на картинку в меню — там столько всего, что это напоминает какой-то алхимический стол с ингредиентами для сложного зелья. От соседнего столика доносится запах поджаренного хлеба и чего-то острого, отчего во рту невольно скапливается слюна.
— Всё это очень заманчиво, — я слегка киваю. — Но ты уверен, что нам нужно настолько много всего? Я и четверти этого великолепия не осилю.
Марк смотрит на меня так, будто я только что предложила заменить весь интернет на почтовых голубей. Он медленно откидывается на спинку стула, складывает руки на груди, в его глазах пляшут смешинки. Мне даже становится смешно от того, с каким серьёзным видом он воспринимает вопрос еды.
— Не осилишь? Мел, ты сейчас говоришь с человеком, который может просидеть за стримом двенадцать часов, питаясь только энергетиками и чипсами, а потом заказать огромный сет из суши в три часа ночи. Я профессионал в области избыточного потребления, — он усмехается и подаётся вперёд, понизив голос. — Во-первых, это не просто еда, это ритуал. Ты не можешь просто взять «немножко» турецкого завтрака. Это всё равно что попробовать прочитать одну страницу из книги и сказать: «Ну, в целом, сюжет понятен».
Я ловлю себя на мысли, что его подход к жизни — этот вечный максимализм и жажда — чем-то напоминает мне меня ещё пару лет назад. Я тоже пыталась поглотить все знания мира за один присест, часто забывая о чувстве меры.
Я приподнимаю бровь, принимая вызов.
— Что ж, я люблю ритуалы. Главное, чтобы это не закончилось заказом носилок до отеля.
Он заговорщицки подмигивает мне. В его взгляде мелькает что-то очень человеческое и простое, без всякого пафоса. В этот момент он кажется мне просто парнем, который искренне хочет, чтобы я получила удовольствие от этого города.
— А во-вторых... я же здесь. Всё, что ты не осилишь, я с удовольствием заберу себе. Считай это моей комиссией за то, что я работаю твоим персональным щитом от солнца и гидом по этому хаосу. Ты просто пробуешь всё по чуть-чуть, наслаждаешься вкусами, а я вступаю в игру, когда тарелки начинают пустеть. Win-win ситуация, разве нет?
Я смотрю на него и чувствую, как уголки губ сами собой ползут вверх. Его прагматизм в сочетании с этой странной заботой действует обезоруживающе.
Он переводит взгляд на подошедшего официанта и, уверенно кивнув, заказывает тот огромный сет, даже не дав мне возможности передумать. Я лишь вздыхаю: спорить с человеком в состоянии «гастрономического азарта» — всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.
— И не пытайся использовать магию, чтобы создать в желудке дополнительное пространство, — добавляет он шёпотом, когда официант отходит.
Я замираю, глядя на него с искренним недоумением. Этот парень действительно видит мир как набор функций и багов: для него моя магия — это просто инструмент, который можно применить для расширения объёма желудка.
Смешок срывается с губ.
— Откуда у тебя такая фантазия?
Качаю головой. Марк может быть невыносимым, но с ним точно не будет скучно. Теперь мне даже становится любопытно.
Марк самодовольно усмехается, откидываясь на спинку стула и скрещивая ноги. Он смотрит на меня с видом человека, который только что раскрыл величайшую тайну мироздания.
— Фантазия? Мел, это называется «аналитическое мышление», — он задиристо приподнимает бровь. — Подумай сама: ты телепортируешься, меняешь внешность, хранишь вещи в сумке, которая внутри больше, чем снаружи... Почему я должен думать, что твои биологические функции ограничены законами физики этого скучного мира? Я просто экстраполирую твои способности на все возможные сферы жизни.
Я смотрю на него и невольно поражаюсь тому, как работает его мозг. Это одновременно пугает и восхищает.
Он на секунду задумывается, и в его глазах вспыхивает настоящий исследовательский интерес.
— Серьёзно, если бы ты могла расширять внутренний объём желудка по щелчку пальцев, ты была бы богом всех фуд-блогеров. Ты могла бы съесть весь этот город, а потом просто «сжать» еду обратно в компактный размер. Это был бы самый эпичный контент в истории интернета. «Маг против всего меню Стамбула» — просмотры бы просто взорвали все серверы.
Я тихо смеюсь, качая головой. Только Марк мог превратить мою магическую природу в стратегию продвижения в соцсетях.
Он воодушевлённо улыбается, но тут же замечает официанта с первым подносом. На нём уже дымятся маленькие стаканчики с чаем и лежат тарелки с ароматными сырами и оливками. Запах ударяет в нос — резкий, солёный и невероятно аппетитный. Я чувствую: мой организм полностью согласен с планом Марка.
— Ладно, хватит теории, переходим к практике, — Марк быстро перехватывает один из стаканов-тюльпанов, ощущая его жар. — Давай, пробуй. И только попробуй сказать, что это «обычно». Я этого не переживу.
Его наигранная пафосность меня смешит. Я стараюсь удерживать лицо, но с каждым разом это становится всё труднее. Губы сами расплываются в улыбке от его заряженного позитивом энтузиазма.
Я осторожно беру свой стаканчик. Стекло обжигает пальцы, но аромат чая — густой, терпкий, с лёгкой горчинкой — кажется мне сейчас самым правильным запахом в этом городе. Я смотрю на Марка, который замер в ожидании моего вердикта, и чувствую, как внутри разливается странное тепло, не имеющее отношения к температуре напитка.
— Посмотрим, — отвечаю я и делаю первый глоток.
Жидкость обжигает язык, но вслед за жаром приходит вкус. Горячий, пряный, с ароматом трав и... мелиссы? Я замираю, удивлённо глядя на Марка.
Он собирается что-то сказать, но, заметив мою застывшую позу и то, как я замерла с чашкой у губ, осекается. Марк прищуривается, внимательно изучая моё лицо, и в его глазах снова вспыхивает любопытство.
— Что? — он понижает голос, подаваясь вперёд. — Только не говори мне, что он слишком горячий или ты нашла там какой-нибудь «неправильный» ингредиент. Я же говорил — это лучшее место на районе!
Я молча смотрю на него, а потом снова в тёмную, насыщенную жидкость в стакане. Аромат слишком явный, чтобы быть случайностью. Тонкая, едва уловимая нотка, которая в этом мире была бы просто приятной добавкой к чаю, для меня сейчас звучит как знакомый аккорд из дома.
— Мелисса? — тихо переспрашиваю я, скорее для себя, чем для него.
Марк на секунду зависает, а потом его лицо расплывается в широкой, почти торжествующей ухмылке. Он тихо смеётся, и в этом смехе звучит искреннее удовольствие от того, что он снова оказался «в теме».
— Опа... стоп. Ты сейчас серьёзно? — он заговорщицки подмигивает мне. — Слушай, я, конечно, не знал, что в турецком чае используют экстракт твоего имени, но теперь официально считаю это знаком свыше. Вселенная просто намекает нам, что этот завтрак буквально создан для тебя.
Он снова откидывается на спинку стула, глядя на меня с какой-то новой, мягкой теплотой, которую тут же пытается скрыть за маской сарказма. Я смотрю на него и чувствую: эта его манера всё превращать в шутку начинает меня успокаивать. Это лучший способ заглушить внезапную тоску по дому, которую пробудил во мне запах.
— Ну что, Ваше Магичество, признавай? — он прищуривается. — Это тот самый случай, когда обычный земной напиток смог переплюнуть твои ожидания? Только честно.
— Это вкусно, — выношу я свой вердикт, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но очень горячо. На улице и так жара неимоверная. Как насчёт чего-то ледяного?
Марк картинно вздыхает, словно я только что совершила преступление против традиций турецкого чаепития, но в его глазах пляшут озорные искорки. Он медленно ставит стакан на стол с видом великого стратега, который уже просчитал все ходы наперёд.
— О, классическая проблема новичка! — он усмехается, снова принимая свой «экспертный» вид. — Ты пытаешься бороться с жарой с помощью логики, а в этом городе она работает по своим правилам. Но... — он делает многозначительную паузу и хитро прищуривается, — я не могу оставить свою спутницу страдать от перегрева. Это плохо сказалось бы на моём имидже идеального гида.
Я лишь слегка улыбаюсь в ответ. Мне нравится эта игра в «эксперта и новичка», потому что в ней я могу просто быть собой.
Марк быстро сканирует пространство вокруг и, перехватив внимание официанта, уверенно что-то выговаривает на ломаном турецком, активно помогая себе руками.
— Решил спасти нас айраном, — сообщает он, возвращаясь к привычному ритму. — Это местная штука: солёный йогуртовый напиток. Ледяной, густой и, по заверениям местных жителей, единственный способ не словить тепловой удар в этом пекле.
Он снова сокращает дистанцию, переходя на заговорщицкий шёпот.
— Сразу предупреждаю: вкус специфический. Сперва в голове проносится мысль: «Серьёзно? Я пью жидкий солёный творог?», но спустя мгновение осознаёшь, что без этой штуки растаешь прямо здесь. Так что не пугайся. Считай это очередным этапом моего «интенсива по выживанию в серой реальности».
Марк с явным азартом откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Он замирает в ожидании моей реакции.
— Кстати, — добавляет он, — если жара станет совсем невыносимой, можешь попробовать «взломать» физику и охладить стакан магией...
Я смотрю на него.
— Я стараюсь не тратить резерв по пустякам, ведь планов у нас громадьё, а накопители почти на нуле, — отвечаю я, обдумывая стратегию. — Может, установим график? Будем использовать телепорты через день. В один день — прыжки и сбор контента, а на следующий — просто отдыхаем в номере. Ты сможешь спокойно монтировать свои ролики, а я — восстанавливать силы. Как тебе такой расклад?
Взгляд Марка становится сосредоточенным, почти расчётливым — так он обычно смотрит, когда планирует сложный стрим или копается в настройках софта. Я вижу: он оценивает мою осторожность, и в этом нет насмешки — скорее молчаливое понимание.
— Разумный подход, — он кивает, и голос звучит спокойно. — Я, конечно, люблю экстрим и эффектные появления, но сгорать за два дня в режиме «турбо» — так себе стратегия. К тому же ты права насчёт монтажа. Ребята в чате уже начинают заваливать меня вопросами, где я пропадаю и почему контент выходит такими редкими кусками. Им нужна динамика, а не набор случайных кадров.
Он снова ухмыляется, но теперь улыбка более мягкая, почти дружеская. Мне нравится этот сдвиг в его настроении; кажется, мы наконец-то нашли общий язык в вопросах ресурсов.
— Значит, режим «один день — один прыжок». Мне нравится. Это даже добавляет интриги. Мы будем как секретные агенты: сегодня мы в Стамбуле, завтра — в какой-нибудь глуши, где даже Google Maps не знает, что происходит, а послезавтра просто заказываем пиццу в номер и делает вид, что нас не существует для остального мира.
Он на секунду задумывается, постукивая пальцами по столу в ритм своим мыслям. Я наблюдаю за этим с лёгким любопытством — для него планирование контента похоже на разработку сложной военной операции.
— В дни «отдыха» я смогу вычистить всё лишнее из видео, наложить звук и сделать так, чтобы наши перемещения выглядели как какой-то безумный монтажный трюк или очень дорогой продакшн с использованием зеленых экранов, — он воодушевлённо подаётся вперёд. — Мои подписчики решат, что я просто стал невероятно богат и нанял целую команду монтажёров.
Я тихо смеюсь. Мысль о том, что весь мир примет его техническую смекалку за внезапное богатство, кажется мне очень подходящей для Марка.
Он подмигивает мне, возвращаясь к обычному тону. Сделка состоялась.
— Один день — приключения, один день — чилл и цифровое колдовство, — он замечает приближающегося официанта с ледяным айраном.
Я осторожно пробую напиток и тут же охаю. Вкус действительно специфический: холодный, густой и настолько солёный, что на мгновение кажется, будто я случайно глотнула морской воды. Я отставляю стакан в сторону, чувствуя странное послевкусие на языке.
— Лучше я допью чай, — выдыхаю я.
Марк буквально взрывается смехом. Он откидывается на спинку стула, прикрыв глаза, и его плечи мелко дрожат от искреннего, почти детского удовольствия. Мне становится неловко от того, насколько точно он предсказал мою реакцию.
— Ха! — выдавливает он сквозь смех, открывая один глаз и с триумфом глядя на мой стакан. — Я же предупреждал! Классическая «ловушка для новичка».
Он с видом истинного ценителя забирает айран и делает большой, уверенный глоток, даже не поморщившись. Я смотрю на него с недоумением: как можно получать удовольствие от этой солёной жижи? Губы сами кривятся от воспоминаний о вкусе. Но Марк выглядит абсолютно счастливым.
— Это же база, Мел. Это вкус... как бы это сказать... — он задумывается, подбирая слова, — ...вкус выживания в пустыне. Сначала мозг кричит: «Что это за солёная жижа?!», а потом организм такой: «О боже, спасибо, я наконец-то перестал превращаться в изюм».
Я качаю головой. Для него даже солёный йогурт превращается в философию выживания.
Он ставит стакан на место и снова смотрит на меня. Теперь в его взгляде нет издевки — скорее тихое удовлетворение.
— Ладно-ладно, возвращайся к своему чаю. Я не буду заставлять тебя любить айран. Но учти: в моём списке «обязательных к дегустации вещей» этот пункт всё ещё висит с пометкой «не пройдено».
Он переводит взгляд на стол, заставленный тарелками с сырами, оливками и медом. Глаза хищно блестят.
— А теперь, раз уж ты официально капитулировала... — он тянется к тарелке с суджуком, — ...я приступаю к своей части сделки по утилизации лишней еды. Наслаждайся чаем, Ваше Магичество, и просто наблюдай за тем, как работает настоящий профессионал по поеданию завтраков.
Я смотрю на то, с каким аппетитом он принимается за еду, и чувствует, как внутри разливается спокойствие. Мне нравится эта уверенность, даже когда она граничит с наглостью.
— Кстати, ты придумал уже, куда мы отправимся завтра? — я негромко звякаю чашкой о блюдце, привлекая его внимание.
Марк замирает с куском суджука в руке. Взгляд становится задумчивым. Он медленно жуёт, глядя куда-то сквозь меня, словно в его голове прокручиваются десятки разных локаций, как кадры в быстром монтаже.
— Вообще-то у меня был список, — начинает он, и в голосе снова звучат нотки азарта. — Но теперь, когда мы перешли на график «один день через один», я решил сменить стратегию. Зачем нам банальные достопримечательности? Все стримеры снимают Эйфелеву башню или Колизей. Это скучно.
Он отодвигает тарелку и подаётся вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота, от которого по коже пробегают лёгкие мурашки.
— Я хочу чего-то... контрастного. Представь: сегодня мы в этом шумном, жарком, пахнущем кофе Стамбуле. А завтра... завтра мы окажемся там, где тишина такая, что слышно, как падает снег. Я нашёл одну точку в Исландии. Там есть чёрные пляжи с базальтовыми колоннами, которые выглядят так, будто их вытесал какой-то безумный архитектор из твоего мира.
Он воодушевлённо машет рукой, описывая масштаб картины.
— Представь этот переход! В одном видео: раскалённый бетон Турции, а в следующем кадре — ледяной ветер, чёрные пески и северное сияние над головой. Мои подписчики просто выпадут в осадок.
Он хитро прищуривается, глядя на меня.
— Ты как, готова к резкой смене температуры?
Я безразлично пожимаю плечами. На самом деле идея с холодом меня даже радует — после этого стамбульского пекла любой мороз покажется благословением.
— Мне всё равно. Я вашего мира почти не знаю, поэтому с тебя только координаты. И нужно будет заказать тёплую одежду, раз уж на то пошло. Кстати, хотела спросить... — я на секунду задумываюсь, вспоминая обрывки фраз, что мне попадались. — Почему Париж называют городом смерти?
Марк едва не поперхнулся айраном. Он замирает с открытым ртом, глядя на меня так, будто я только что спросила, почему небо синее или почему вода мокрая. Он медленно ставит стакан на стол и несколько секунд молчит, пытаясь осознать масштаб моего заблуждения.
— Что?! — наконец выдавливает он, и в его голосе смешиваются шок и какой-то истерический смех. — Город смерти? Мел, ты... ты серьёзно? Где ты вообще это услышала? В каком из своих магических архивов завалялась эта инфа?
Он смеётся — громко, искренне, откидываясь на спинку стула. Будто только что обнаружил самую забавную вещь за весь день. Я смотрю на него с легким недоумением, чувствуя, как к щекам приливает жар. Неужели я так сильно ошиблась?
— О боги, я не могу! Это просто... какой-то запредельный уровень культурного разрыва! — он вытирает выступившую слезу рукой. — Париж — это город любви, круассанов, Эйфелевой башни и очень дорогих духов. Там самое страшное, что может с тобой случиться — это застрять в очереди в Лувр на три часа. Смерти там нет, только чрезмерное количество пафоса и очень много голубей.
Я молчу, глядя на него. Мне становится и смешно, и неловко от собственной глупости.
Он снова смотрит на меня, и взгляд становится внимательнее.
— Слушай, а откуда взялась эта идея? Это же просто смешно. Хотя... — он хитро прищуривается, — если мы туда когда-нибудь заглянем, я обязательно скажу всем, что мы идём в «город смерти», просто чтобы посмотреть на их реакцию.
Я чувствую, как щёки вспыхивают от смущения. Мне не нравится чувствовать себя глупо, особенно перед человеком, который считает себя «экспертом» во всём.
— Может, я что-то не так поняла, — бормочу я и достаю телефон. Быстро листаю заметки и нахожу нужную строку. — Вот... «увидеть Париж и умереть».
Марк замирает. Секунду он смотрит на экран моего телефона, потом на моё смущённое лицо, и я вижу, как выражение его лица медленно меняется. Он застывает в каком-то священном трепете перед тем, насколько буквально я восприняла эту фразу.
А потом его прорывает.
Он буквально сползает со стула, зарываясь лицом в ладони; плечи трясутся от смеха. Это тот самый смех, который случается, когда человек сталкивается с чем-то настолько абсурдным, что мозг отказывается работать. Я смотрю на него с растущим раздражением и недоумением. Почему люди в этом мире так любят всё усложнять?
— О... мой... бог... — выдавливает он сквозь смех, пытаясь вдохнуть воздух. — «Увидеть Париж и умереть»! Это же... это же просто идиома! Мел! Это метафора!
Я хмурюсь и складываю руки на груди. Метафора? Значит, они просто говорят вещи, которые не являются правдой, и ожидают, что все вокруг будут знать об этом? Это кажется мне самым странным видом магии из всех, что я встречала — магия искажения смысла слов.
Он поднимает голову; глаза блестят от слёз, а лицо раскраснелось. Он смотрит на меня так, будто я — самое очаровательное и одновременно самое странное существо во всех известных вселенных.
— Это значит, что город настолько красив, что после него больше ничего в жизни видеть не нужно! Что ты достигла вершины эстетического наслаждения и теперь можешь спокойно уходить на покой! — он снова прыскает, вытирая глаза. — Господи, я только представляю, как ты сидела и думала: «Так, в список опасных зон добавляем Париж, там какая-то массовая деструктивная магия, убивающая всех при взгляде на город».
— То есть... — я смотрю на него с подозрением, — вы просто так говорите? И никто на самом деле не умирает?
Он замолкает. Взгляд наполняется неожиданной нежностью, хотя в голосе всё ещё слышны остатки смеха.
— Слушай... это было самое милое заблуждение в моей жизни. Серьёзно. Ты просто... ты просто космос. Теперь я точно обязан тебя туда свозить. Обещаю: буду держать за руку, чтобы ты не испугалась его «смертельной красоты».
Он снова ухмыляется, возвращаясь к привычному тону.
— Хотя теперь понятно, почему ты так спокойно отнеслась к Исландии. После «смертельного» Парижа ледяной пляж с базальтовыми скалами кажется просто прогулкой в парке, да?
Я надуваюсь, складывая руки на груди. Его смех был добрым, но мне почему-то становится обидно. Я чувствую себя маленькой девочкой, которой объясняют очевидные вещи, хотя в своём мире была одной из сильнейших магов.
— Можно было бы и не смеяться, — тихо говорю я. — Я всё-таки многого не знаю о вашем мире и училась по интернету. А там информация не всегда достоверная.
Марк мгновенно умолкает. Смех обрывается, стоит ему заметить, как я закрылась и отвела взгляд. Он чувствует этот резкий переход от общего веселья к моей обиде, и лицо тут же меняется. Вся его «токсичная» броня и маска стёба исчезают, оставляя лишь искреннее, почти виноватое выражение.
Он медленно выпрямляется и смотрит на меня, больше не улыбаясь.
— Эй... — в его тихом голосе звучит непривычная мягкость. — Мел, прости. Я не хотел тебя задеть.
Он на секунду заминается, подбирая слова, что для него большая редкость. Обычно он просто засыпает меня сарказмом, но сейчас действительно понял, что перегнул палку. Он осторожно протягивает руку и, помедлив, слегка касается моего плеча, словно проверяя, не оттолкну ли я его.
Я замираю. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но в нём столько осторожности, что я невольно расслабляю плечи.
— Просто... это было так неожиданно и... ну, по-настоящему, — продолжает он. — В этом мире всё такое предсказуемое и серое, а ты приходишь и воспринимаешь наши дурацкие фразы так буквально. Это было... освежающе.
Он чуть сжимает моё плечо, передавая поддержку.
— Я забываю, что для тебя всё в новинку. Интернет — это вообще помойка, там можно найти статью о том, что земля плоская или коты на самом деле шпионы рептилоидов. Так что не парься. Если что-то кажется тебе странным или пугающим — просто спрашивай. Я буду твоим личным фильтром достоверности. Даже если буду при этом ворчать или подкалывать, знай — я никогда не дам тебе вляпаться в настоящую беду.
Он заглядывает мне в глаза, и в его взгляде я вижу странную, непробиваемую уверенность. Мне нравится эта мысль — иметь кого-то, кто будет переводить этот безумный мир с «человеческого» на понятный мне язык.
— Мир? — он ласково улыбается. — Мел. Ты привыкнешь к этому.
Он медленно убирает руку и кивает на стол.
— Давай мириться? Попробуй этот инжир с медом, он такой сладкий, что должен стереть все плохие воспоминания о моих шутках за последние пять минут.
— Ладно, — протягиваю я, чувствуя, как обида постепенно испаряется.
На самом деле мне сложно долго злиться на Марка. За всей этой язвительностью скрывается кто-то очень открытый и честный.
Откуда-то с тихим жужжанием прилетает оса.
Марк, который только что пытался создать атмосферу примирения и уюта, с подозрением следит за траекторией полёта. Когда оса с характерным жужжанием приземляется прямо в центр золотистого мёда и безнадёжно увязает в липкой массе, он замирает, глядя на картину с почти философским интересом.
— О, смотри-ка, — он подаётся вперёд, рассматривая несчастное насекомое, которое отчаянно пытается выбраться, но только сильнее зарывается в сладость. — Классический пример того, как жадность ведёт к саморазрушению. Прилетела за халявным сахаром — в итоге стала частью десерта.
Он брезгливо морщится и отодвигает тарелку с мёдом чуть дальше, хотя в голосе слышится скорее развлечение, чем настоящий страх.
— Ну всё, этот мёд теперь официально забронирован за местной фауной. Я не собираюсь сражаться с разгневанным насекомым за кусок инжира, даже если очень голоден. Мой имидж не предполагает смерти от укуса осы в уличном кафе. Это был бы слишком позорный финал в моей биографии.
Он снова смотрит на меня, приподняв бровь.
— Ты же не собираешься использовать свою магию, чтобы спасти эту бедолагу? А то я начну подозревать, что ты на самом деле слишком добрая для мага-преступницы.
— Я хотела это сделать, — тихо бормочу я, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Не нужно?
Марк на секунду замолкает, и ироничная ухмылка медленно сползает с его лица. Он смотрит на меня — на виноватую интонацию и этот тихий, почти детский вопрос — и я вижу, как он на мгновение теряется. Наверное, в его голове сейчас происходит сбой.
Кажется, этот контраст бьёт по нему сильнее любого магического импульса.
— Что?.. — он растерянно моргает, глядя то на меня, то на застрявшее насекомое. — Ты... ты реально хотела её спасти?
Он шумно выдыхает, и в его взгляде мелькает растерянность. Весь привычный арсенал подколов внезапно оказывается бесполезен. Я чувствую, как между нами возникает странная, почти интимная тишина, где больше нет места стёбу и маскам.
— Блин, Мел... — он потирает затылок, отводя взгляд. — Ну... технически, это просто оса. Она жалит, бесит и портит завтраки. С точки зрения биологии — вообще никакой потери для экосистемы.
Он снова смотрит на меня, и голос становится тише, лишаясь привычной резкости. Эта мягкость пугает меня больше любой из его токсичных шуток, потому что она настоящая.
— Но... если тебе от этого будет спокойнее... если чувствуешь, что должна... то почему бы и нет? В конце концов, в этом сером мире и так слишком много вещей, которые просто пропадают или умирают в одиночестве. Один спасённый жужжащий комок злости ничего не изменит в глобальном плане, но... — он едва заметно улыбается, — ...это будет выглядеть эпично.
Он чуть отодвигается, освобождая мне пространство для «манипуляций» и прикрывая своим плечом от любопытных взглядов других посетителей. Замирает с нескрываемым любопытством.
— Давай, твори свою магию. Только сделай так, чтобы она в благодарность не решила проверить на прочность мой нос.
В воздухе разливается весенний аромат моей магии. Обычно я его не ощущаю, но среди пряного запаха Турции он выделяется особенно ярко. Маленький импульс — и мёд послушно соскальзывает с лапок и крыльев осы. Освобождённая, она подлетает и, вопреки своей природе, спокойно усаживается на мой палец. Я легонько дую на неё, и она, расправив прозрачные крылья, улетает прочь.
Марк замирает, почти перестав дышать. Он не смотрит на осу — он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд кожей; он обволакивает меня, становясь почти осязаемым. Ощущая аромат магии, он едва заметно раздувает ноздри, а его зрачки расширяются.
Я вижу, как в его глазах отражается этот процесс: как агрессивное насекомое вдруг затихает и доверчиво прикасается тельцем к моему пальцу. В этом простом жесте столько спокойствия и контроля, что Марк, кажется, забывает, как дышать.
— Вау... — тихо выдыхает он, когда оса окончательно исчезает из виду.
Он несколько секунд молчит, глядя в пустоту, а потом медленно переводит взгляд на моё лицо. В его глазах отражается глубокое, почти благоговейное изумление. Это выражение пугает и притягивает меня одновременно — он сейчас слишком открыт, слишком искренен.
— Знаешь... — он начинает говорить очень тихо, и голос звучит непривычно хрипло. — Я видел много всего на своих стримах, читал про квантовые скачки и всякое такое... но видеть, как магия просто... работает вот так, чтобы спасти какую-то мелкую букашку... Это было чертовски красиво, Мел.
Я замирает, не зная, что ответить. Этот простой комплимент бьёт по мне сильнее любых заклинаний. Мне хочется отшутиться, вернуться в привычное состояние взаимного стёба, чтобы не было так неловко от этой внезапной близости, но я лишь тихо выдыхаю.
Он вдруг смущается от собственной искренности и быстро отводит взгляд, снова пытаясь вернуть привычный вид. Кашляет и слегка ухмыляется, хотя в уголках губ всё еще читается смятение. Я видит, как он борется с этой уязвимостью, и это вызывает у меня невольную улыбку.
— Ладно, не зазнавайся! Просто констатирую факт: твой «спецэффект» сработал на десять из десяти. Мои подписчики просто сошли бы с ума от такого кадра. Но... — он снова смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то очень тёплое, — ...я рад, что ты это сделала. Даже если эта оса теперь будет рассказывать «подругам», что её спас какой-то странный блондин с суперспособностями.
Он вдруг вспоминает про еду и с лёгким смешком тянется к тарелке с инжиром, стараясь скрыть, насколько сильно его затронул этот момент.
— Ну что, спасительница насекомых, закончим с завтраком? А то я чувствую: если сейчас не уйдём, нас попытается отобрать еду какая-нибудь стая местных голубей.
— На самом деле я уже совсем объелась, — тихо признаюсь я, доставая смартфон. — Ты не спеши, я пока закажу разные мелочи, без которых мне теперь не обойтись.
Марк, который как раз собирался отправить в рот очередной кусочек инжира, останавливается и с легким недоумением смотрит на меня. Переводит взгляд со смартфона на остатки еды на столе, а потом снова на меня.
— Уже? — он приподнимает бровь, и в голосе снова прорезаются нотки легкого подтрунивания. — Я-то думал, что магам первой сотни требуется пропитание в промышленных масштабах для поддержания всех этих ваших искр и телепортов. Оказывается, ты просто маленькая птичка, которая наедается одной оливкой и парой глотков чая.
Я закатываю глаза, чувствуя, как внутри вспыхивает привычное желание ответить чем-то колким.
Он с удовольствием дожевывает, довольно зажмурившись, и откидывается на спинку стула, наблюдая, как я сосредоточенно скроллю экран. Взгляд становится любопытным.
— И что же это за «мелочи», без которых ты не можешь обойтись? — он усмехается, прищурившись. — Только не говори мне, что заказываешь какие-нибудь магические кристаллы через местный маркетплейс. А то я представляю, как курьер в ярко-оранжевой куртке приносит тебе «Око Истины» или «Сферу Вечного Сна», и это был бы самый эпичный контент в моей жизни.
Он лениво потягивается, разминая плечи, и снова смотрит на меня с какой-то странной, почти уютной теплотой. Эта его манера переключаться между стёбом и чем-то более глубоким кажется естественной.
— Всё не так сложно, — усмехаюсь я, не отрываясь от смартфона. — Поскольку нужно беречь магию и не раскидываться ею направо и налево, мне нужна одежда; придется даже макияж теперь делать самостоятельно. А это требует наличия косметики и тому подобного. И нет, я не жалею, что потратила резерв на спасение насекомого.
Марк на мгновение замирает, и его брови медленно ползут вверх. Он смотрит на меня так, словно я только что призналась в плане изучать квантовую физику по детским книжкам.
— Стоп, — он выпрямляется, и в голосе звучит искреннее недоумение. — Ты хочешь сказать, что до этого момента просто... создавала себе макияж магией? В смысле, буквально «рисовала» лицо силой мысли?
Он на секунду задумывается, и лицо принимает выражение глубокого аналитического шока. Я смотрю на него и чувствую легкое раздражение: почему всё, что я делаю, он воспринимает как какой-то технический лайфхак?
— Боже, Мел, ты даже не представляешь, какой это чит-код! — восклицает он, подаваясь вперёд. — Пока все девушки в этом мире тратят по два часа в день, пытаясь нарисовать ровные стрелки и сражаясь с тональником, который не подходит по цвету, ты просто... щелк — и идеальный образ. Это же преступление против индустрии красоты! Если бы об этом узнали бренды косметики, они бы объявили тебя своим главным врагом номер один.
Я тихо смеюсь, качая головой. Для него даже моя внешность — это вопрос «оптимизации» и «рыночных отношений».
Он улыбается, но теперь в его взгляде появляется что-то похожее на уважение к моим умениям.
— Ладно, я понял. Режим экономии энергии. Придется осваивать древнее искусство использования кисточек и спонжей.
Он снова откидывается назад, возвращаясь в состояние ленивого наблюдателя. Эта манера быстро закрываться с помощью сарказма становится мне почти понятной — он просто не знает, что делать с искренностью.
— Так что там в твоём списке? Тушь, помада, какие-нибудь патчи для глаз, чтобы скрыть последствия бессонных ночей? Заказывай всё. Я даже не буду шутить про стоимость брендов. Считай это моим «вкладом на поддержку мага в режиме энергосбережения».
— Шутишь? Я сама всё оплачу, — отвечаю я, даже не поднимая глаз от экрана. — Я же серьёзно говорила, когда в начале знакомства сказала, что деньги для мага не проблема.
Марк на мгновение опешивает, и взгляд становится максимально скептическим, будто он пытается понять, не издеваюсь ли я над ним. Он медленно переводит взор с экрана моего смартфона на меня; в глазах зажигается знакомое любопытство, смешанное с легким шоком.
— Ого, вот оно что... — протягивает он, и в голосе снова звучат нотки того самого самоуверенного парня. — А я-то уже приготовился играть роль благородного мецената, который помогает бедной девушке-изгою освоить мир косметики. А ты, оказывается, просто скромничала всё это время?
Я наконец поднимаю на него взгляд и позволяю себе лёгкую, едва заметную усмешку.
Он хитро прищуривается и подаётся вперёд, почти касаясь меня лицом. Я чувствую дыхание на своей коже, и этот внезапный разрыв дистанции заставляет сердце пропустить удар. Теперь в его взгляде читается настоящий азарт.
— Раз уж финансы для тебя — такая мелочь, может, пересмотрим партнёрские отношения? — он усмехается, и я буквально вижу, как в его голове закручивается грандиозный план. — Представь, если бы ты стала главным инвестором в мою новую идею с VR-симуляцией сознания. Мы бы просто захватили весь цифровой рынок, оставив остальных далеко позади!
Он смеётся, понимая, что зашёл слишком далеко со своими идеями. Я смотрю на него и думаю о том, как забавно он пытается применить земные амбиции к моим ресурсам.
— Шучу-шучу! Не пытайся подкупить меня золотыми горами, я уже и так достаточно «куплен» твоим милосердием к насекомым. Но... — он на секунду замолкает, и в голосе мелькает тень странного укола по самолюбию, который он тут же подавляет. — Всё равно это какой-то сюр. Ты выглядишь такой беззащитной и хрупкой, а на деле обладаешь ресурсами, способными обрушить местную экономику.
Он снова разваливается на стуле, скрестив руки на груди. Я вижу новую долю уважения в его глазах, и это приносит странное удовлетворение.
— Куда дальше отправимся? — я откладываю телефон в сторону, накидав базовый набор косметики в корзину и оформив доставку прямо в номер отеля.
Марк, который до этого лениво разглядывал прохожих, мгновенно оживляется. Выпрямляется, и в глазах снова вспыхивает тот самый огонь охотника за контентом. Он явно ждал этого вопроса; я почти чувствую, как в его голове прокручиваются варианты маршрутов.
— Так, раз уж мы в Стамбуле, будет преступлением просто уйти в отель спать, — он встаёт со стула, потягиваясь всем телом, как большой кот. — Нам нужно что-то атмосферное, но не слишком туристическое. Я не хочу, чтобы нас облепили толпы с селфи-палками.
Я встаю вслед за ним, поправляя одежду. Его энтузиазм заразителен, даже когда обёрнут в обёртку из сленга и сарказма.
Он делает пару шагов вокруг столика, обдумывая варианты, и вдруг резко останавливается, щёлкнув пальцами.
— Галата! Но не сама башня — там сейчас, скорее всего, адская очередь и сплошной кринж. Мы отправимся в те узкие улочки вокруг неё. Там есть крошечные антикварные лавки, где продают вещи, которые выглядят так, будто их выкопали из гробницы забытого султана.
Он хитро смотрит на меня; в его взгляде читается вызов. Я чувствую, как во мне просыпается азарт. Антиквариат, старые вещи с историей — это всегда ближе к магии, чем стерильные торговые центры.
— Мне кажется, тебе там будет интересно. Кто знает, что можно найти среди этого старого хлама? Плюс там потрясающий свет для съёмок — глубокие тени и старый камень... идеальный вайб для моего влога про «тайны восточного города».
Он протягивает мне руку, приглашая подняться. На губах играет лёгкая, почти дружеская улыбка.
— Идём? Только предупреждаю: если увидишь старую лампу с джинном, не пытайся его вызвать. Я не уверен, что мой бюджет выдержит ещё одного магического соседа с претензиями на мировое господство.
Я чувствую, как внутри что-то сжимается при упоминании «мирового господства». Для Марка это забавная шутка, геймерский троп о «финальном боссе». Для меня же — воспоминание о той тьме и амбициях, которые едва не стерли мой дом с лица мироздания. Но сейчас эта тень кажется далёкой и почти чужой.
— Нет у меня претензий на мировое господство, — ворчу я, но хватаюсь за его ладонь.
Его рука тёплая и крепкая. Я позволяю ему вести меня за собой, чувствуя, как растёт предвкушение. Этот город с его хаосом и запахами начинает казаться не просто временным пристанищем, а местом, где можно открыть что-то новое.
— Давай веди, здесь всё так интересно.
Марк тихо хмыкает. Его пальцы сжимают мои уверенно, но без лишнего давления; он слегка тянет меня, выводя из-за столика. В этом жесте есть что-то неожиданно естественное, почти инстинктивное.
— Ага, конечно, — мурлычет он, уводя прочь от кафе в сторону тенистых переулков. — «Нет претензий». Сначала ты пытаешься разнести свой мир, потом создаёшь счёт с безумным количеством нулей, а теперь скромно заявляешь, что просто любишь животных и косметику. Ты — самый опасный вид мага, Мел: тот, кто делает вид, будто он просто милая соседка.
Он говорит это своим обычным ироничным тоном, но я чувствую: ядовитость, с которой он начинал наше знакомство, окончательно исчезает. Теперь это игра. Своеобразный код общения, где подколы — не способ унизить, а форма близости, защитный слой, за которым мы оба прячем уязвимость. И мне эта игра начинает нравиться.
Мы сворачиваем с главной улицы, и шум города постепенно затихает, сменяясь далекими криками торговцев и мерным перестуком каблуков по старой брусчатке. Воздух становится прохладнее. Я вдыхаю глубоко: пахнет старым деревом, вековой пылью и чем-то пряным, неуловимым. Этот запах напоминает о старых библиотеках Этерии, где время тоже словно замирало между страницами древних гримуаров.
— Смотри, — Марк вдруг останавливается и указывает на узкий проход между двумя высокими каменными зданиями. Проход кажется почти тёмным даже в этот солнечный день, словно поглощает свет. — Вот здесь начинается настоящее приключение. В этих лавках время замирает. Там продают всё: от ржавых ключей от дверей, которых больше не существует, до карт, ведущих в никуда.
Я чуть сильнее сжимаю его руку в ответ и делаю шаг вперёд, в тень зданий.
Он оборачивается ко мне; глаза в полумраке переулка блестят любопытством.
— Готова к погружению в антикварный хаос? Только держись поближе. В этих лабиринтах легко потеряться, а я не хочу потом объяснять подписчикам, что потерял главного магического консультанта в подвале с медными чайниками.
Я едва заметно улыбаюсь. Его забота всегда упакована в шутки о контенте, но я уже научилась читать между строк.
Мы подходим к антикварной лавке. Старая вывеска давно выцвела и облупилась, но всё ещё хранит остатки былого величия и какой-то странной, наивной креативности. Марк останавливается перед ней, задрав голову. Не спешит заходить внутрь, словно оценивая «визуал» локации перед первым шагом.
— Вот это я понимаю — настоящий винтаж, — шепчет он, и в голосе слышится благоговение. — Смотри, как краска потрескалась. Это же идеальный пример того, что называют «эстетикой распада». В этом есть особый шарм — когда вещь пытается казаться роскошной, но время всё равно берёт своё и превращает её в руины.
Я смотрю на облупившуюся краску и чувствует странный укол в груди. В Этерии всё было вечным, сияющим и безупречным. Там не было места «эстетике распада». И сейчас, глядя на старую вывеску, вдруг понимаю: в этом несовершенстве есть честность, которой не было дома.
Марк переводит взгляд на меня; в глазах мелькает искорка чего-то очень серьёзного.
— Знаешь, Мел, это место чем-то напоминает мне твою историю. Вроде бы всё выглядит заброшенным и старым, но внутри всё равно чувствуется какая-то... искра. Или что-то, что отказывается окончательно исчезнуть.
Я замираю. Это сравнение бьёт наотмашь своей точностью. Он видит меня не как «преступницу» или «мага первой сотни», а как нечто надломленное, но всё ещё живое. Это пугает больше, чем любой из его подколов, потому что он заглянул слишком глубоко — туда, где я сама боюсь смотреть. От этого внезапного понимания слегка сжимается горло.
Он вдруг усмехается, возвращаясь к привычному состоянию, и осторожно толкает тяжёлую деревянную дверь. Та отвечает глухим, надрывным скрипом, который эхом разносится по помещению.
Внутри нас встречает полумрак, прорезаемый лишь тонкими лучами пыльного света из маленьких окон под потолком. Воздух здесь густой и тяжёлый; я чувствую запах старой бумаги, окисленной меди и что-то едва уловимое, напоминающее сушёную лаванду. Повсюду — от пола до самого потолка — громоздятся полки: потемневшие зеркала в массивных рамах, стопки пожелтевших книг, странные механические приборы и тысячи мелких безделушек в стеклянных витринах.
— Добро пожаловать в музей всего на свете, — тихо говорит Марк, не отпуская моей руки. Ладонь всё ещё сжимает мою, и в этом сумраке прикосновение даёт странное чувство защищённости. — Только осторожно: здесь столько хрупкого дерьма, что один неловкий жест — и мы станем спонсорами обновления ассортимента этого магазина.
Он медленно ведёт меня вглубь лавки. Я смотрю на нагромождение старья и чувствую странную смесь умиротворения и лёгкой грусти. В Этерии всё было слишком идеальным, выверенным. А здесь... здесь всё настоящее. Каждая трещинка на зеркале, каждый залом на старой книге говорят о том, что у этих вещей была жизнь.
Я невольно прижимаюсь к Марку чуть ближе, когда мы проходим мимо особенно высокой стопки книг. В этом месте, среди пыли и забытых вещей, он кажется единственным ярким и живым пятном.
— Здесь так... тихо, — шепчу я, и сама удивляюсь своим словам.
Мне нравится, как он ведёт меня за собой, как уверенно ориентируется в этом хаосе. Чувствую, что могу просто довериться ему, перестать всё контролировать и просто быть рядом.
Свет пробивается сквозь узкие окна тонкими лучами, в которых медленно танцуют пылинки. Марк переключается в режим исследователя. Не отпускает мою руку, осторожно обходит стеллажи, задевая плечом странные маски.
— Смотри... — он замирает перед витриной, где под стеклом лежит обломок кристалла, едва заметно сияющий тусклым синим светом. — Мел, глянь на это. Я ничего не понимаю в магии, но он выглядит как-то волшебно.
Он переводит взгляд на меня; в глазах читается немой вопрос: «Это оно? Что-то из твоего мира или просто качественная подделка?». Он задерживает дыхание, ожидая вердикта. В этот момент из глубины лавки доносится сухой, скрипучий голос хозяина, который даже не утруждает себя тем, чтобы выглянуть из-за стопки книг.
— Осторожнее с кристаллами, молодые люди... некоторые из них всё ещё помнят тех, кто их создал.
Я смотрю на кристалл. Красивый, но пустой — просто кусок минерала с остатками примитивного эффекта, который даже в Этерии посчитали бы дешёвой безделушкой. Поднимаю взгляд на Марка и коротко качаю головой. На его лице отражается лёгкое разочарование; он неохотно отпускает мою руку, чтобы вступить в разговор с хозяином лавки.
Я прохожу глубже, медленно блуждая между полками. Почти перестаю замечать товары, погружаясь в мысли, пока краем глаза не вижу что-то странное. Там, с самого края, среди хлама и старых железных деталей, лежит предмет, заставляющий сердце пропустить удар.
Это накопитель. Старого образца, поцарапанный, выглядящий абсолютно непрезентабельно. Когда я заношу руку над ним, чувствую знакомый отклик — слабую, но отчётливую вибрацию энергии. Это он. Настоящий магический накопитель, который каким-то чудом оказался в этой лавке в Стамбуле.
Внутри вспыхивает смесь азарта и тревоги.
— Марк, тут есть кое-что. Посмотришь? — зову я его, не убирая руки от накопителя, словно боясь, что он исчезнет, если я отвлекусь.
Марк, который как раз пытался выудить из хозяина лавки информацию о «синем камушке», мгновенно оборачивается. Обрывает старика на полуслове, даже не дослушав рассуждения о происхождении кристаллов из забытых шахт, и быстрым шагом направляется ко мне.
— Что там? Неужели что-то, что заставит меня продать почку? — он усмехается, но в голосе слышится явное любопытство.
Он подходит вплотную, почти прижимаясь плечом. Я чувствую его присутствие всем телом, и это ощущение безопасности сейчас необходимо как никогда. Марк заглядывает через мою руку туда, где среди ржавых ключей и обломков керамики лежит невзрачный, поцарапанный предмет. Для обычного человека это выглядит как кусок мутного стекла или дешёвая пластиковая безделушка, но Марк видит мою реакцию. Видит, как изменился взгляд, как я замерла.
— Это... — он хмурится, вглядываясь в предмет. — Выглядит как старьё, которое переехал грузовик. Ты серьёзно? Это?
Я тихо киваю, не в силах отвести взгляд от накопителя. Для меня он сейчас сияет ярче любого из «волшебных» кристаллов в витринах. Это шанс. Крошечный, почти призрачный шанс получить хоть какую-то опору в этом пустом мире.
Марк переводит взгляд с накопителя на меня; лицо вдруг становится очень серьёзным. В этом взгляде больше нет иронии или желания подколоть. Он понимает: для меня это не просто «старая штука», а что-то жизненно важное. Осторожно протягивает руку, но не касается предмета, словно боится спугнуть момент или повредить что-то хрупкое.
Я чувствую, как между нами снова возникает тихая связь — понимание без слов. Он не спрашивает, зачем мне это и сколько стоит; просто принимает важность этого момента.
— Если это то, о чём я думаю... — он понижает голос до шёпота и подаётся чуть ближе. — ...то это же чертовски круто. Найти кусок своей родины в пыльной лавке в Стамбуле. Буквально сюжет для фильма.
Он вдруг оборачивается к хозяину, который всё ещё сидит за книгами; голос снова обретает уверенность и ту самую «стримерскую» напористость.
— Эй, хозяин! — кричит он, указывая на накопитель. — Сколько стоит эта... э-э... стекляшка в углу?
Марк снова смотрит на меня и подмигивает, мол: «Я всё улажу». В глазах читается не только желание помочь, но и тихое торжество от того, что мы нашли что-то действительно ценное. Становится неловко от его энтузиазма, но в то же время я чувствую странную благодарность за то, что он так легко принимает мои странности.
Хозяин лавки, будто почувствовав интерес к конкретному товару, медленно выплывает из-за стопки книг. Глаза сужаются; он называет цену, от которой перехватывает дыхание. Это не просто дорого — это абсурд. Старик явно видит, что предмет нужен, и теперь торг для него превращается в отдельное, почти садистское удовольствие.
Я смотрю на поцарапанный накопитель, потом на уверенного Марка, который уже открывает рот, чтобы сбить цену или, наоборот, перебить ставку. Внутри вспыхивает чувство несправедливости. Не хочу, чтобы он тратил деньги на старую железку только потому, что я впала в сентиментальность.
Я резко дёргаю Марка за рукав, пытаясь оттащить от прилавка.
— Марк, не надо, не стоит оно того, — говорю я громче, чем планировала. Голос звучит почти отчаянно. — Идём, найдём другую лавку.
Марк замирает, почувствовав рывок за рукав. Медленно переводит взгляд с меня на хозяина лавки, который с видом абсолютного превосходства откидывается на спинку старого кресла. Старик явно наслаждается тем, как «заломил» цену; эта самоуверенность действует на Марка как красная тряпка на быка. Я знаю этот взгляд — он терпеть не может, когда кто-то пытается доминировать, используя дешёвые трюки.
— Что значит «не стоит»? — тихо, почти шёпотом, переспрашивает он.
В голосе уже закипает азарт. Он смотрит на накопитель, потом снова на меня; я вижу, как в голове стремительно щёлкают шестерёнки.
— Мел, — он вдруг ухмыляется, и эта улыбка выглядит по-настоящему опасной. — Ты только что совершила главную ошибку в переговорах: показала, что тебе это нужно. А этот старый лис почувствовал запах крови.
Он делает шаг вперёд, заслоняя меня собой от хозяина лавки, и складывает руки на груди. Лицо снова принимает выражение ледяного высокомерия, смешанного с иронией. Я чувствую волну уверенности, и это заставляет замолчать.
— Послушайте, уважаемый, — обращается он к старику, и в голосе звучит настоящий металл. — Ваша цена — забавная шутка. Это же поцарапанный кусок мутного стекла, который пылится здесь годами, потому что даже слепые мыши не захотели его стащить. Пытаетесь продать мусор по цене антиквариата из Лувра? Это даже не смешно.
Он оборачивается ко мне и быстро, почти незаметно, сжимает мою ладонь. Короткий жест говорит яснее любых слов: «Просто молчи и доверься мне».
Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. С одной стороны, мне стыдно за резкость, но с другой — я в полном восторге от того, как он берёт ситуацию под контроль. Он не просто пытается сэкономить деньги; он защищает мои интересы, превращая это в свою личную игру.
— Мы уходим, — громко заявляет Марк хозяину, разворачиваясь к выходу с нарочитым безразличием. — И вообще, в лавке через две улицы вещи выглядят гораздо достойнее. Нам больше не интересно.
Он уводит меня к двери, но делает это медленно, специально создавая паузу. Я тихонько улыбаюсь, прикрыв рот рукой. Марк разгадал манёвр, но сделал это в своей неповторимой манере. Ведь я тоже хотела уйти — только для того, чтобы хозяин лавки в панике догнал нас, сбрасывая цену до минимума.
Марк чувствует улыбку, даже не глядя на меня. Едва заметно ведёт плечом; я буквально ощущаю, как он торжествует внутри от того, что мы сработали как одна команда. Идеальная синхронизация: моя «наивность» и его «токсичность».
Мы уже почти выходим за порог. За спиной, в глубине лавки, воцаряется тяжёлая, напряжённая тишина. Марк идёт с максимально безразличным видом, даже не оборачиваясь, хотя я уверена: он буквально считает секунды до момента, когда старик сломается.
— Знаешь, — шепчет он мне на ухо, когда мы оказываемся на свежем воздухе, — твой ход с «пошли отсюда» был просто топ. Десять из десяти за актёрскую игру. Ты почти заставила меня поверить, что тебе всё равно.
Я чувствую дыхание на своей коже; эта близость в сочетании с общим «заговором» вызывает прилив странного, хулиганского восторга. Мы только что обвели вокруг пальца старого лиса, и это объединяет сильнее любых разговоров о прошлом.
И в этот момент из глубины лавки раздаётся приглушённый, раздражённый крик хозяина:
— Стой! Куда пошли?! Ладно! Забирайте свою стекляшку! Половина цены! Только уходите уже, вы мне всю атмосферу в магазине испортили!
Марк останавливается как вкопанный. Медленно поворачивает голову ко мне; лицо освещает самая самодовольная улыбка, которую я когда-либо видела. Взгляд абсолютного победителя, который только что «заскамил» систему.
— Слышала? — он тихо смеётся, и в смехе столько чистого, незамутнённого восторга. — Вот это я понимаю — эффективный менеджмент. Мы только что сэкономили кучу денег, просто сделав вид, что нам плевать.
Смотрю на него и не могу сдержать смех. Этот парень невыносим в высокомерии, но сейчас кажется очень обаятельным.
Он снова берёт мою руку и теперь уже уверенно, стремительно тянет обратно.
— Пошли забирать твой трофей, Мел. Теперь официально заявляю: мы с тобой — идеальный дуэт по части манипуляций. Ты играешь в «хорошую девочку», я — в «занозу в заднице», и вуаля — мир прогибается под нас. Это даже интереснее магии.
— Стой, подожди... — тихонько говорю я, заставляя остановиться. — Думаю, можно ещё сбить цену.
Марк замирает на полушаге. Рука всё ещё сжимает мою, но он медленно останавливается и поворачивает голову. На лице отражается целая гамма чувств: сначала лёгкое недоумение, затем осознание и, наконец, настоящий, почти фанатичный блеск в глазах. Смотрит на меня так, будто я только что открыла новый способ взлома реальности или нашла уязвимость в коде Вселенной.
— О... — он выдыхает, и голос становится опасно тихим. — Ты хочешь пойти на второй круг? Мел, официально заявляю: ты меня пугаешь. И мне это чертовски нравится.
Он медленно разжимает пальцы, давая пространство для манёвра, и отступает на шаг, принимая позу «наблюдателя». Губы растягиваются в предвкушающей ухмылке. Больше не собирается вести за руку — теперь хочет посмотреть, как работает стратегия мага первой сотни в деле приземлённого торга.
— Ладно, сцена твоя, — шепчет он, отходя к стене и прислоняясь плечом, скрестив руки на груди. — Буду стоять здесь и делать вид, что мне до смерти скучно и я вообще не понимаю, зачем мы всё ещё здесь торчим. Только не пережми, а то старик может просто выставить нас за дверь.
Я чувствую, как внутри просыпается тот самый азарт, который когда-то помогал пробиваться вверх по ранговой лестнице Этерии. Только теперь ставка — не новая ступень, а поцарапанный накопитель и хорошее настроение невыносимого спутника.
Я бросаю короткий взгляд на хозяина лавки, который ждёт возвращения с видом человека, только что совершившего великую милость.
— Уважаемый, — вежливо обращаюсь я к нему, стараясь, чтобы голос звучал максимально мягко и безнадёжно. — Полцены — это пять тысяч лир. Мы лучше купим сувенир на рынке.
Оборачиваюсь к Марку; в моём взгляде читается смирение.
— Идём, Марк, найдём что-нибудь другое и по адекватным ценам.
Марк в этот момент выдаёт шедевральную актёрскую игру. Он не смотрит на хозяина лавки; вместо этого тяжело, с глубоким разочарованием вздыхает, театрально закатывая глаза. Выглядит так, будто я предложила пойти в музей камней вместо того, чтобы пойти поесть мороженого.
— О господи, Мел, ну серьёзно? — он нарочито громко, с оттенком лёгкого раздражения в голосе, обращается ко мне. — Как ты могла выбрать этот кусок мусора? Ты с ума сошла? Я думал, ты ценитель редкостей, а не коллекционер дорогого стекла. Пойдём, пожалуйста, я больше не могу находиться в этом склепе, тут даже вай-фай не ловит.
Я едва сдерживаю смешок. Боже, какой же он эксцентричный. Но игра идеальна — он бьёт по самому больному месту любого продавца: по значимости его товара. Теперь накопитель в глазах хозяина превращается из ценного артефакта в бесполезный хлам, который никто не хочет покупать.
Марк делает вид, что действительно готов уйти. Разворачивается в сторону выхода, но остаётся в той же точке, создавая идеальное психологическое напряжение. Я чувствую, как в воздухе сгущается раздражение старика.
Я замираю рядом с Марком, глядя в пол с видом разочарованной девушки, которая осознала: мечта была ошибкой. Секунды тянутся медленно, как густой мёд из того завтрака; я почти физически ощущаю, как старик за прилавком борется с собой, чтобы не закричать.
Это самая захватывающая игра, в которой мне довелось участвовать. И самое приятное во всём этом то, что Марк сейчас — мой идеальный соучастник.
Марк специально замедляет темп, давая хозяину лавки время осознать безысходность ситуации: либо он продаст накопитель сейчас за любые деньги, либо вещь будет пылиться здесь ещё сто лет, а два странных туриста просто уйдут и забудут о его существовании.
Он бросает на меня быстрый, почти незаметный взгляд, полный восторга. В глазах читается: «Ты просто гений, Мел». Наслаждается каждой секундой психологического давления, чувствуя, как старик за спиной теряет уверенность.
— Ну что ты стоишь? — добавляет Марк, уже почти у самой двери, с самым безразличным видом в мире. — Идём, пока я окончательно не впал в депрессию от этого интерьера.
Теперь всё зависит от того, насколько сильно старик хочет избавиться от «стекляшки» и насколько его задело то, что цену назвали неадекватной. Марк замирает у порога, ожидая финального аккорда.
Мы выходим из лавки, но останавливаемся прямо перед дверями. Я достаю телефон и делает вид, что увлечённо что-то смотрю, стараясь не выдать предвкушения. Марк делает то же самое, слегка склонив голову; я чувствую, как он буквально вибрирует от сдерживаемого смеха и триумфа.
Не проходит и нескольких секунд, как за спиной раздаётся шум — старик буквально вырывается из душного помещения, забыв про всю важность. В руках у него мой накопитель.
— Молодые люди, погодите! Зачем же так спешить? — кричит он; в голосе больше нет высокомерия. Теперь там слышится только паника продавца, который вот-вот упустит последнего покупателя.
Я медленно поднимаю глаза от экрана телефона и смотрю на него с самым невинным и удивлённым выражением лица.
Марк поворачивается ко мне с видом, будто я только что раскрыла главный секрет вселенной. Губы растягиваются в широкой, почти мальчишеской улыбке. В этот момент он выглядит как подросток, который только что нашёл идеальный чит-код для сложного уровня.
Хозяин лавки, запыхавшийся и с накопителем в руках, выскакивает на улицу. Выглядит так, будто пробежал марафон по антикварным лабиринтам — волосы растрёпаны, глаза горят деловым азартом.
— Молодые люди! — кричит он, размахивая поцарапанным артефактом, который кажется ещё ярче на фоне солнечного света. — Эта вещь... она вам нужна! Вижу по глазам! Цена? Цена теперь... — он делает драматическую паузу, оглядываясь по сторонам, будто боится, что услышат конкуренты, — пятьсот лир! Это подарок от старика!
Пятьсот лир. Это даже не смешно. Мы сбили изначальную цену с десяти тысяч до пятисот. Внутри разливается тёплое чувство удовлетворения.
Марк не может сдержать торжествующий смешок. Оборачивается ко мне; во взгляде читается полное признание моего превосходства в этой игре. Мне нравится этот взгляд — без привычного сарказма, с искренним уважением к способности манипулировать людьми.
Я тихонько киваю ему, давая понять, что пора прекращать торги, и с независимым видом отхожу в сторону. Делаю вид, что всё это больше не интересно, и начинаю рассматривать что-то в витрине соседнего магазина, чтобы не выдать нетерпения.
Марк моментально ловит знак. Сбрасывает маску азарта и снова возвращает себе вид человека, которому всё глубоко безразлично, хотя в глазах всё ещё прыгают искры триумфа. Понимает: нужно закрывать сделку быстро, пока старик не опомнился и не решил, что слишком сильно прогнулся.
— Пятьсот, значит? Окей, по рукам, — он лениво выуживает карту, даже не глядя на продавца. — Забираю эту штуку только потому, что Мел всё ещё видит в ней какой-то смысл, а я просто хочу побыстрее свалить отсюда.
Завершив оплату, Марк забирает накопитель, совершенно игнорируя попытки старика сохранить остатки достоинства. Разворачивается и направляется ко мне, крутя артефакт в пальцах, словно обычную монетку.
Остановившись рядом, он понижает голос до заговорщицкого шёпота; в тоне проскальзывает непривычная теплота. Это не тот сарказм, к которому я привыкла, а что-то более искреннее, почти нежное.
— Слушай, Мел... Я-то думал, что магия — это всякие там спецэффекты и взрывы. Но то, как ты сейчас разделала этого деда... это было просто изящно. Настоящий разнос.
Он вкладывает накопитель мне в ладонь. Я чувствую холод металла и ту самую едва уловимую вибрацию энергии, которая теперь принадлежит мне. Марк смотрит прямо в глаза с нескрываемым уважением.
— Твой трофей. Ты заслужила его на все сто. Теперь официально подтверждаю: в плане ментальных игр ты просто машина. Твой уровень манипуляций — какой-то запредельный тир, даже для меня.
Я чувствую, как к щекам приливает жар. Слышать такое признание от Марка — человека, который считает себя королём троллинга, — куда приятнее любых комплиментов. Это признание меня не как «сильного мага», а как личности, равной ему по духу.
Марк тихо хмыкает и по-хозяйски притягивает меня к себе за плечо, уводя прочь от антикварной лавки. Я не сопротивляюсь; наоборот, хочется прижаться чуть сильнее, разделяя момент общего триумфа.
— Ну что, мой маленький серый кардинал, какой следующий пункт? — спрашивает он с хитрой ухмылкой. — Только давай договоримся: если решим кого-то ещё так «ограбить», предупреждай заранее — хочу успеть настроить камеру, чтобы запечатлеть этот триумф.
Я прижимаю накопитель к груди и смотрю на шумные улицы Стамбула, которые теперь кажутся ещё ярче.
Мы идём по раскалённому тротуару. Солнце палит нещадно; кажется, сам воздух вокруг плавится, превращаясь в зыбкое марево. Даже широкополая шляпа не спасает — жара пробивается под одежду, заставляя кожу гореть. В какой-то момент с ужасом осознаю, что совсем забыла про солнцезащитный крем. В Этерии это было не нужно, и привычка пользоваться подобным просто не сформировалась.
Я чуть замедляю шаг, чувствуя, как усталость и солнце начинают давить на виски.
— Знаешь, Марк... — тихо говорю я; голос звучит немного глухо. — Это плохо, но... если бы мы не купили накопитель, я бы всё равно его забрала... Просто чтобы хоть ненадолго продлить наши путешествия.
Я с трудом сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается волна старого, привычного чувства вины, которое так долго пыталась заглушить.
— Преступница один раз, преступница всегда, да?
Я поднимаю на него глаза, ожидая чего угодно: сарказма, очередной шутки про «криминальный бэкграунд» или даже лёгкого испуга. Но Марк не смеётся. Он останавливается и разворачивается ко мне, внимательно глядя в глаза. В взгляде нет ни капли осуждения — только странное, глубокое понимание, которое пугает и успокаивает одновременно.
Он медленно поднимает руку и поправляет мою шляпку, чуть сдвигая поля ниже, чтобы прикрыть лицо от палящих лучей. Пальцы на мгновение задерживаются у виска. Жест такой неожиданный и нежный, что я на секунду забываю о том, где мы находимся.
— Преступница? — он тихо хмыкает, но в этот раз в голосе нет ни капли издевки. — Мел, посмотри вокруг. Этот мир — сплошной обман и имитация. Все врут, все притворяются, все пытаются вырвать кусок у соседа. Ты просто делаешь это более... масштабно.
Я замираю, глядя на него. В этом простом ответе звучит нечто большее, чем оправдание. Он не просто принимает меня со всеми грехами — он ставит меня в один ряд с этим миром, стирая грань между «правильной» земной жизнью и моим прошлым.
— Ты сейчас пытаешься меня утешить или просто оправдываешь свою страсть к скаму? — шепчу я со слабой улыбкой, хотя в груди становится удивительно легко.
Марк ухмыляется, возвращая себе привычный вид, но руку с плеча не убирает. Чуть прищуривается, глядя с какой-то новой, почти защитной теплотой.
— Если для тебя «преступление» — это желание подольше остаться в этом безумии и не возвращаться в одиночество, то добро пожаловать в клуб, — говорит он. — Я всю жизнь игнорирую правила приличия и здравого смысла просто чтобы не сдохнуть от скуки. Так что расслабься. В моём личном рейтинге «плохих парней» ты сейчас на первом месте; это самый высокий комплимент, который могу сделать.
Я чувствует, как внутри всё сжимается от странного, непривычного чувства. Быть «первой» в его рейтинге — значит быть понятой. В Этерии я была либо элитой, либо изгоем, но здесь, рядом с этим невыносимым парнем, чувствую себя просто... собой.
Он вдруг резко отворачивается, высматривая что-то в конце улицы, и замечает небольшое кафе с густыми зелёными навесами из винограда. Они создают глубокую, почти осязаемую прохладную тень, которая в этот зной выглядит как настоящий рай.
— Так, всё, режим драмы выключаем, — заявляет он; голос снова обретает привычные зумерские нотки. — Ты сейчас просто расплавишься, как дешёвая свечка, а мне не нужен обгоревший маг в качестве спутника — это будет слишком кринжово даже для моего влога.
Я тихо смеюсь и позволяю вести себя к этому зелёному оазису.
— Идём туда. Закажем самый холодный напиток, какой только существует в этой стране, и я найду тебе какой-нибудь крем от солнца через доставку прямо сейчас, — говорит Марк, уверенно направляя к кафе. — А накопитель... — он на секунду замолкает. — Просто пользуйся им. Не собираюсь читать лекции о морали, когда сам считаю, что правила созданы для того, чтобы их обходить.
Я чувствую, как комок в горле исчезает, сменяясь глубоким, почти болезненным чувством благодарности.
— Спасибо, Марк. Когда меня сюда отправили, думали, что я буду заниматься самобичеванием и размышлять над поведением. Научусь самоконтролю, — смотрю на него; в голосе звучит неприкрытая честность. — Но с тобой наказание превращается в поддержку и приятные воспоминания.
Марк на мгновение замирает, когда мы заходим под прохладный навес из виноградных листьев. Тень мгновенно окутывает, принося долгожданное облегчение, но слова, кажется, ударяют по нему сильнее стамбульского зноя. Он медленно отпускает мою руку и смотрит на меня — без привычной иронии, без маски циника.
В его взгляде мелькает что-то очень человеческое и уязвимое. Я вижу, как в нём что-то откликается: старая рана, которую он обычно прячет за слоями сарказма и геймерского сленга. В этот момент он кажется не просто «токсичным соседом», а кем-то, кто тоже знает, что такое быть лишним в собственной жизни.
— Самоконтроль... — он тихо повторяет слово; в голосе слышится горькая усмешка. — Звучит как название унылого курса по личностному росту для офисных планктонов. Знаешь, Мел, те, кто пытаются «исправить» других, обычно просто боятся того, что не могут их контролировать.
Он делает шаг ближе, и между нами почти не остаётся пространства. Я чувствую исходящее тепло, которое сейчас не кажется удушающим, как солнце, а скорее обволакивает. Марк говорит тише; голос становится глубоким, почти интимным.
— Если твоё наказание — это я, то с удовольствием помогу провалить этот экзамен по раскаянию, — шепчет он. — К черту самобичевание. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на извинения перед людьми, которые даже не понимают, кто ты на самом деле.
Он слегка улыбается — не той вызывающей улыбкой, а как-то мягко и искренне. В этот момент я совсем не вижу в нём наглого парня.
— Считай, что я твой персональный адвокат по делам о магическом хаосе. И если Совет магов когда-нибудь решит проверять твои успехи в «исправлении», я с радостью помогу составить отчёт о том, как ты стала ещё более невыносимой и свободной.
Он легонько щёлкает меня по носу, возвращая в привычный ритм подтруниваний, чтобы момент не стал слишком сентиментальным. Это движение заставляет меня вздрогнуть и рассмеяться.
— А теперь — хватит лирики. Чувствую, как мозг начинает плавиться от жары, а желудок требует чего-то ледяного. Садись, — он указывает на свободный столик в самом тёмном углу кафе, где тень виноградных листьев кажется почти чёрной и спасительной. — Сейчас закажу столько айрана и лимонада, что мы превратимся в два огромных кубика льда. И да... — он замялся на секунду; в голосе промелькнула редкая смущённость, — спасибо. За то, что ты тоже не пытаешься меня «исправить».
Я смотрю на него; сердце делает странный кувырок. Но как только он упоминает айран, по телу пробегает дрожь отвращения. Воспоминание о солёном йогуртовом вкусе всплывает в памяти слишком ярко.
— Давай без айрана, — меня прямо передёргивает; я морщусь. — Пожалуйста, только не это. Подойдёт обычный мохито.
Я усаживаюсь на прохладный стул.
Марк театрально хватается за сердце, прикладывая руку к груди с видом, будто я только что совершила государственную измену.
— Что?! — восклицает он, глядя на меня с притворным ужасом. — Отказаться от национального сокровища в самом сердце Стамбула? Мел, ты разбиваешь мне сердце. Я-то думал, мы погружаемся в культуру, а ты выбираешь... — он делает многозначительную паузу, — обычный, банальный, максимально предсказуемый мохито? Это же буквально напиток каждого второго туриста в любой точке планеты!
Он качает головой, но в глазах пляшут смешинки. Прекрасно помнит мою реакцию на айран, и этот маленький «конфликт» становится отличным поводом снова подыграть роли ворчливого гида.
— Ладно-ладно, сдаюсь. Не буду заставлять тебя пить солёный йогурт, если это вызывает у тебя такие конвульсии. Хотя, признаю, смотреть на твоё лицо в этот момент — бесценный контент, — он подмигивает и уже начинает махать рукой официанту.
Дождавшись внимания работника кафе, Марк переключается на смесь английского и ломаного турецкого, заказывая два огромных мохито с двойным количеством мяты.
— Вот теперь мы в безопасности от гастрономических травм, — он с облегчением плюхается на стул напротив, вытягивая длинные ноги под столом. Колени почти соприкасаются; это мимолётное касание вызывает странный электрический разряд. — Кстати, пока ждём ледяные коктейли... доставай свою стекляшку. Мне дико интересно, как она работает. Можешь её сейчас «зарядить» или что-то в этом роде?
— Не зарядить, — отвечаю я.
Достаю накопитель из сумки и поднимаю к свету, пробивающемуся сквозь виноградные листья. Внутри мутного стекла будто тлеет маленькая, но яркая искорка — он заряжен более чем наполовину. Этого должно хватить на день-два, если расходовать магию умеренно.
— Разрядить. Но не сейчас, — осторожно опускаю артефакт обратно на стол. — Возьму его с собой, когда прыгнем в Исландию.
Марк буквально влипает в стол, подавшись вперёд с видом, будто перед ним чертёж секретного оружия. Заворожённо разглядывает тусклый огонёк в глубине кристалла; в его взгляде читается искреннее, почти детское любопытство — так он обычно смотрит на новые гаджеты или редкий лут в играх.
— То есть, по сути, это магический аккум? — он задумчиво прикусывает губу. — Просто вместо электричества там заперта энергия твоего мира. Дико.
Взгляд приобретает серьёзность; он смотрит на меня с какой-то неожиданной, почти братской заботой.
— Но если без всего этого... Мел, только не вздумай играть в супергероя. Исландия — это тебе не Стамбул, там холод пробирает до костей. Если почувствуешь, что мана кончилась и ты начинаешь замерзать, сразу говори. Я хоть и не колдун, но в вопросах комфорта я профи: найду самый люксовый номер с таким подогревом, что ты будешь чувствовать себя как в спа-салоне, с горой шоколада и пледами.
Я чувствую, как в груди что-то сжимается от этой прямолинейной заботы. Он не умеет быть сентиментальным в классическом смысле, но его способ проявлять привязанность кажется куда более искренним любых пафосных речей.
В этот момент официант приносит заказ. Перед нами приземляются два ледяных стакана, покрытых капельками конденсата, с обилием мяты и лайма. Марк с блаженным видом вдыхает прохладу напитка и победно смотрит на меня.
— Вот теперь заживём. Давай, пей скорее, а то кажется, что этот город решил превратить нас в два поджаренных тоста.
— Блаженство... — я наконец-то делаю глоток ледяного лимонада; морозная свежесть мгновенно проносится по телу, вытесняя остатки удушающего зноя. — Если я умерла и попала в рай — не смей меня воскрешать.
Я откидываюсь на спинку стула, закрывая глаза от удовольствия.
Марк громко расхохотался, едва не поперхнувшись мохито. Откидывается на спинку стула, глядя на меня с видом, будто я только что выдала лучшую шутку за день.
— О боже, какой драматизм! — он вытирает губы салфеткой, всё ещё посмеиваясь. — «Не воскрешать»... Ты только что описала идеальный финал для моего стрима. «Моя спутница повержена стаканом лимонада». Подписчики просто взорвутся от этого кринжа; будет самый виральный ролик в истории канала.
Он делает ещё один жадный глоток, прикрыв глаза от удовольствия. Прохлада напитка и тень виноградника наконец-то возвращают его в состояние спокойствия; эта атмосфера ленивого полудня начинает действовать и на меня.
— Но вообще, — он приоткрывает один глаз, лукаво глядя на меня, — если ты надолго зависнешь в этом «раю», потребую накопитель в качестве наследства. Буду использовать его как очень дорогой и совершенно бесполезный пресс-папье на столе. Или попробую разобрать, чтобы понять, как устроена эта ваша мана.
Я тихонько фыркаю, представляя, как Марк с разбега бросается на артефакт с отверткой и мультиметром. Выглядит настолько в его стиле, что даже не пытаюсь протестовать.
Он вдруг замолкает и внимательно смотрит на меня, заметив, как я наконец-то расслабилась.
— А если серьёзно... — голос Марка становится тише и мягче. — Хорошо, что мы зашли сюда. Ты выглядела так, будто сейчас просто испаришься от этой жары. Отдыхай, Мел. Никакой спешки ближайший час. Только ты, я и этот ледяной напиток.
Эта внезапная забота, обёрнутая в привычную прямолинейность, касается чего-то глубоко внутри. Мне не нужно, чтобы меня «исправляли» или жалели; мне нужно именно это — чтобы кто-то просто сказал: «Отдыхай, всё в порядке».
Он вдруг вспоминает о чём-то и быстро достаёт телефон, начиная стремительно печатать в приложении доставки.
— Кстати, заказал тебе солнцезащитный крем. Самый мощный из возможных, чтобы не превратилась в варёного рака. Должен приехать в отель к вечеру. Считай это моим вкладом в сохранение твоей... э-э... эстетики.
Я тихо смеюсь, снова делая глоток ледяного напитка.
— Твои комплименты становятся всё более изысканными, Марк. Но спасибо.
Откидываю голову назад, глядя на зелёные листья винограда, сквозь которые пробиваются редкие лучи солнца. В этот момент чувствую себя почти счастливой, но это перебивает ощущение странного жжения на коже.
— Думаю, нам надо будет зайти в аптеку за чем-то после солнечных ожогов, — говорю я, слегка поморщившись. — У меня уже плечи покраснели, а у тебя щёки и нос.
Марк замирает с трубочкой во рту, а затем медленно, с некоторым недоверием, тянется рукой к лицу. Проводит пальцами по щекам и кончику носа; судя по тому, как он морщится, кожа действительно стала горячей и чувствительной.
— Что?! — он тут же выхватывает телефон и включает фронтальную камеру, чтобы рассмотреть себя. — Да ладно! Я что, реально сгорел? Я же... просто гулял! Это какой-то незаконный уровень ультрафиолета, требую компенсации от турецкого правительства!
Смотрит на экран с выражением глубочайшего шока, будто обнаружил на лице что-то ужасающее. Но затем переводит взгляд на меня, внимательно рассматривая покрасневшие плечи. Лицо мгновенно меняется: гнев и возмущение сменяются странным, почти виноватым выражением.
— Черт... — тихо бормочет он. — Ты реально покраснела. А я тут распинался про «эстетику», пока ты буквально поджаривалась.
Он откладывает телефон в сторону и снова смотрит на меня. Теперь во взгляде нет ни капли иронии — только искреннее беспокойство, которое пытается скрыть за привычной ворчливостью.
— Ладно, признаю, провалил миссию по обеспечению безопасности своего главного актива, — говорит он. — План меняется. Сейчас допиваем этот ледяный эликсир, и я нахожу ближайшую аптеку.
Он решительно встаёт, хватая вещи.
— И не смей говорить, что «всё нормально». Видел, как пытаешься не морщиться от ожога. Купим какой-нибудь самый мощный пантенол или что там сейчас модно мазать на обгоревшие задницы... то есть, плечи. Идём, пока окончательно не превратились в двух красных лобстеров. Будет максимально нефотогенично.
Я тихо смеюсь, чувствуя, как в груди становится тепло и уютно. Этот парень действительно умеет заботиться о людях, просто делает это в своей максимально «токсичной» манере.
— Ты всё снял, что хотел? — поднимаюсь за ним, поёживаясь от лёгкого жжения на коже. — Можем на сегодня закончить, обмазаться кремом и валяться, смотря турецкие сериалы. Закажем кебаб на вечер, как ты хотел.
Марк останавливается; на лице отражается настоящая внутренняя борьба. Вижу, как в нём сражаются два начала: «внутренний блогер», который жаждет эффектных кадров закатного солнца над Босфором, и обычный парень, смертельно уставший от жары и шума. Идея с кебабом, кондиционером и полным отсутствием необходимости куда-то идти выглядит сейчас как самый заманчивый оффер в его жизни.
— Ты сейчас предложила идеальный план на вечер, — выдыхает он; в голосе слышится почти религиозное облегчение. — Давай прямо сейчас отправимся в режим энергосбережения.
Он взглянул на свою камеру, которая висела на плече, и с легким вздохом выключил её.
— Да, на сегодня контента достаточно. Я снял достаточно «атмосферного хаоса», чтобы нарезать из этого пару отличных роликов. Мои подписчики и так думают, что я в каком-то безумном трипе, так что один день «цифрового детокса» только добавит интриги.
Он снова взял меня за руку, но теперь его хватка была осторожной, почти бережной, словно он боялся задеть мою обгоревшую кожу.
— Кебаб, сериалы и пантенол... — Марк мечтательно прикрыл глаза на секунду. — Звучит как лучший план по реабилитации в истории этого города. Только чур я выбираю сериал! Я слышал, тут есть какие-то эпические драмы про любовь, предательство и бесконечные взгляды в одну точку по пять минут. Это будет идеальный фон для того, чтобы мы с тобой просто... — он замялся, подбирая слово, — ...забили на всё.
Он повел меня к выходу из кафе, стараясь идти так, чтобы максимально закрывать меня своей тенью от последних лучей палящего солнца.
— Идём, мой маленький красный лобстер. Нас ждёт великое противостояние с турецким телевидением и очень много еды.

----------

Глава 10.

Глава 10.
Выхожу из комнаты, всё ещё с влажными волосами после душа. Полностью переоделась в пижаму с минимальным количеством ткани: плечи и спину печёт нещадно, любая лишняя нить сейчас ощущается как наждачная бумага. Чтобы не слишком стесняться, сверху укутываюсь в объёмный банный халат отеля, но даже мягкий ворс неприятно царапает воспалённую кожу. Шлёпаю босыми ногами по деревянному полу, на ходу вытирая волосы полотенцем.
— Ну, доставай наши спасительные крема, — говорю я, заходя в гостиную.
Марк в этот момент развалился на огромном диване, обложенный подушками, с ноутбуком на коленях. Когда я появляюсь, он лениво поднимает взгляд; его глаза на секунду расширяются. В глубоком вырезе халата заметно, что под ним почти ничего нет, а влажные волосы и босые ноги добавляют образу какой-то домашней, почти беззащитной уютности, которую я сама от себя не ожидала.
Он медленно, почти торжественно закрывает крышку ноутбука; в его взгляде мелькает та самая искра, которую он обычно так старательно прячет за броней сарказма.
— Ого... — тихо выдыхает он; в голосе проскальзывает неожиданная хрипотца. — Выглядишь так, будто только что сбежала из рекламного ролика про элитные спа-курорты. Только с лицом человека, который косплеит омара.
Он резко садится, откладывая технику в сторону, и тянется к большому бумажному пакету из аптеки на кофейном столике. Внутри шуршат несколько тюбиков с успокаивающим гелем и пенкой.
— Так, иди сюда, жертва ультрафиолета, — он похлопывает по месту на диване рядом с собой. — Снимай халат.
Я осторожно сажусь рядом и, помедлив секунду, не снимаю его полностью, а лишь аккуратно приспускаю с плеч, открывая покрасневшую кожу. Ткань сползает вниз, оставляя мои плечи и верхнюю часть спины беззащитными перед его взглядом.
Когда я подхожу ближе, он осторожно берёт один из тюбиков. Лицо становится непривычно сосредоточенным, исчезает вся ироничная маска. Выдавливает приличную порцию холодного геля на пальцы и, прежде чем коснуться моей кожи, на секунду замирает, глядя на мои ярко-красные плечи.
— Господи, Мел... ты реально сварилась, — шепчет он.
Он медленно и осторожно касается моей кожи. Пальцы прохладные; в первый момент я непроизвольно вздрагиваю от резкого контраста температур, и этот импульс прошивает меня до самого позвоночника. Марк замечает это и тут же смягчает нажим, начиная аккуратно распределять гель по моим плечам плавными, почти невесомыми движениями.
— Терпи, — тихо говорит он, не поднимая глаз. — Сейчас будет немного прохладно, но потом станет легче.
Его руки двигаются уверенно, но с какой-то неожиданной бережностью. В тишине гостиничного номера, под мерный, почти гипнотический гул кондиционера, эти прикосновения кажутся чем-то невероятно интимным. Марк больше не шутит и не подкалывает; он просто молча заботится о том, чтобы мне стало легче. Я чувствую, как жжение постепенно уступает место приятному холоду, а вместе с ним в тело проникает странное, тягучее спокойствие.
Накидывать халат сразу я не стала — не хочу тканью размазать гель и снова почувствовать, как ворс царапает кожу. Оставляю его просто болтаться на плечах, чувствуя себя почти обнажённой и беззащитной перед его взглядом.
Несмело поворачиваюсь и поднимаю глаза на него.
— Помочь тебе? У тебя шея аж малиновая. Снимай футболку.
Марк замирает; его пальцы на мгновение застывают на моей коже. Он медленно поднимает взгляд, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то среднее между искренним замешательством и хищным азартом. Он явно не ожидал, что я так быстро перейду к действию и предложу взаимность.
Он касается своей шеи и морщится от жжения. Тяжело вздохнув, с видом человека, приносящего великую жертву ради общего блага, он тянется к краю футболки.
— Уговорила. Но только потому, что не хочу завтра проснуться с ощущением, будто шею прижгли раскалённым утюгом, — одним резким движением он стягивает футболку через голову и небрежно отбрасывает её куда-то в сторону дивана.
Марк разворачивается спиной, усаживаясь на край подушек. Спина рельефная, широкая, смуглая, но по линии затылка и вдоль плеч действительно идёт яркая, болезненная полоса малинового цвета. Он выглядит сейчас совсем иначе — без привычного «бронежилета» из одежды и сарказма. В этом мягком свете номера он кажется более настоящим, человечным и... пугающе уязвимым.
— Только осторожнее, — бормочет он, чуть наклонив голову вперёд и приподнимая волосы, чтобы открыть доступ к шее.
Я чувствую, как мои собственные руки начинают слегка подрагивать. Неспеша беру тюбик с гелем и выдавливаю порцию прохладной массы на ладони. Пальцы касаются его кожи — робко, почти невесомо.
Он мгновенно замолкает; я чувствую, как всё его тело напрягается в ожидании прикосновений. Несмотря на все шутки, сейчас он полностью в моей власти, и эта смена ролей явно заставляет его сердце биться быстрее — я почти физически ощущаю это электрическое напряжение, исходящее от него.
— Я постараюсь аккуратно, не переживай, — шепчу я.
Легонько, едва касаясь кожи, я начинаю размазывать гель по его красной шее. Пальцы скользят по обжигающей коже; я чувствую, как он реагирует на каждое моё движение, на каждый миллиметр моего касания.
Марк издаёт странный звук — что-то среднее между глубоким вздохом и приглушённым стоном облегчения. В первый миг он медленно расслабляется, почти обмякая под моими руками. Кажется, всё его напускное высокомерие и токсичность испарились вместе с жарой за окном, оставив только парня, которому просто чертовски приятно чувствовать чью-то искреннюю заботу.
— М-м... — он прикрывает глаза, откидывая голову чуть назад и почти касаясь затылком моего плеча. — Знаешь, Мел, начинаю думать, что быть «жертвой ультрафиолета» — не такая уж и плохая стратегия. Мог бы заставлять тебя мазать меня гелем по расписанию.
— Руки сам намажешь? — спрашиваю я, хотя в глубине души уже знаю ответ.
Он затихает на несколько секунд, просто наслаждаясь моментом, а потом медленно оборачивается через плечо. Взгляд затуманенный и непривычно мягкий — в нём больше нет того колючего вызова, к которому я привыкла.
— Руки? — смотрит на свои ладони, а потом снова на меня. — Ну, технически я могу справиться сам... но, учитывая, что ты сейчас в режиме «милосердной медсестры», будет преступлением не воспользоваться моментом.
Он придвигается ко мне ещё ближе, сокращая расстояние до минимума — так, что я чувствует жар его тела даже сквозь толстую ткань халата. Марк демонстративно подставляет плечо.
— Давай, мажь. Только не надейся, что я теперь внезапно стану послушным мальчиком.
Он едва заметно улыбается; в этой улыбке нет ни капли привычной издевки — только тихое, почти интимное признание того, что ему сейчас очень хорошо рядом со мной.
— Я не верю в то, что ты когда-то станешь кого-то слушаться, — лукаво отвечаю я, чувствуя, как пальцы скользят по его бицепсам, растирая остатки прохладного геля. — Ты уже заказал наш обед, плавно переходящий в ужин?
Марк тихо хмыкает. Он намеренно не убирает руку, позволяя мне продолжать; в этом простом жесте я чувствую столько же собственничества, сколько и абсолютного доверия. Когда я заканчиваю, он слегка играет мышцами, словно проверяя, не слишком ли я расслабила его бдительность, прежде чем потянуться к телефону.
— Обед-ужин? — он быстро свайпает по экрану, открывая приложение доставки. — Ещё как заказал. Взял всё: огромный сет кебабов с разными видами мяса, целую гору лаваша, какой-то безумный салат с гранатом и столько соусов, что мы могли бы ими рисовать на столе. И, конечно, десерт. Нашёл что-то похожее на сладости с фисташками и мёдом, о которых читал.
Он блокирует телефон и с вызовом смотрит на меня, снова усаживаясь поудобнее на диване и бесцеремонно закидывая ногу на ногу. Эта его манера вести себя так, будто он владеет всем пространством вокруг, сейчас даже не кажется раздражающей.
— Курьер будет минут через двадцать. Так что у нас есть время решить главный вопрос вечера: какой сериал будем смотреть? Предлагаю что-нибудь максимально пафосное, где герои страдают по пять серий из-за одного неверного взгляда. Будет идеальный контраст к тому, как мы сейчас сидим тут, обмазанные пантенолом и похожие на двух очень дорогих и очень красных креветок.
Я тихо смеюсь, чувствуя, как уютное спокойствие окончательно захватывает меня.
— Будем страдать вместе с героями. Сначала от ожогов, а потом, судя по заказу, от переедания.
Марк театрально прикладывает руку к груди, изображая глубокое оскорбление.
— Переедание? Мел, ты используешь это слово в контексте турецкого кебаба? Это же буквально святотатство! Это не просто еда, это... гастрономический опыт, духовное очищение через мясо и лаваш.
Он хитро прищуривается и, воспользовавшись тем, что я всё ещё рядом в полураспахнутом халате, неожиданно притягивает меня за край ткани чуть ближе, заставляя почти прижаться к нему.
— К тому же нам нужны калории, чтобы восстановиться. Это научно обосновано. Можешь не спорить с человеком, который потратил столько времени на изучение бенчмарков игровой техники и сервисов доставки еды, — его тихий смех вибрирует где-то в районе моей груди, вызывая странный, приятный отклик во всём теле.
Он откидывается на подушки, увлекая меня за собой, так что мы вдвоём оказываемся в полулежачем положении на огромном диване в ожидании курьера.
— Так что готовься. Будем страдать по полной программе: сначала от жжения, потом от пафосных диалогов в сериале, а в конце — от пищевой комы. Идеальный вечер. Кстати... — он бросает взгляд на мои влажные волосы, которые всё ещё пахнут шампунем отеля. — Если ты уснёшь от этого релакса, я обязательно сфотографирую тебя в этом виде и отправлю в личку своему самому ярому хейтеру, чтобы он знал, как выглядит истинный покой.
— Давай я постараюсь не уснуть, а ты не будешь рассылать мои фото непонятным личностям? Лучше покажи, что сегодня получилось снять.
Мне всё ещё немного неловко находиться так близко — я чувствую кожей его жар и слышу его ровное дыхание. Но Марк не испытывает смущения, и я окончательно расслабляюсь. В конце концов, мы и так общаемся странно и почему-то сразу перешли на такой уровень близости. Поэтому я лишь с тихим шипением нахожу место поудобнее и кладу голову на его горячее плечо.
Марк на секунду замирает. По его телу пробегает едва заметная дрожь, но уже через мгновение он расслабляется и, наоборот, чуть плотнее прижимает меня к себе. Он создаёт вокруг своего рода защитный кокон, отгораживая нас от всего остального мира.
— Договорились, — тихо отвечает он; в голосе звучит непривычная, почти обволакивающая мягкость. — Твои фото — эксклюзивный контент. Не собираюсь скармливать его всяким рандомам из интернета.
Он ловко кликает мышкой, открывая программу для монтажа. Экран ноутбука ярко вспыхивает в полумраке гостиной, освещая наши лица холодным светом. Я внимательно смотрю, как Марк прокручивает отснятый за день материал: вот мы идём по узким улочкам Галаты; вот я с предельно серьёзным видом пытаюсь торговаться за накопитель; а вот короткий фрагмент, где я искренне смеюсь над его попытками заговорить с местным торговцем.
— Смотри, — он тыкает пальцем в экран, останавливая кадр на моменте, где я смотрю на него из-под широких полей шляпки. — Вот тут у тебя взгляд такой... будто ты планируешь либо обнять меня, либо стереть с лица земли за то, что я заставил тебя пить айран. Обожаю этот контраст.
Я невольно улыбаюсь, глядя на себя со стороны. В этом кадре я выгляжу иначе — спокойнее, чем обычно; в моём взгляде действительно было что-то, чего я сама в себе ещё не до конца осознаю.
Он переключает на другой ролик, где камера направлена на архитектуру города, но на фоне отчётливо слышен мой голос и его неизменно едкие комментарии.
— Видишь? Картинка сочная, динамика есть. Если правильно наложить звук и добавить немного эффектов, люди подумают, что я путешествую с какой-то загадочной музой из другого измерения... — он вдруг замолкает и чуть поворачивает голову к моей макушке. — Хотя в этом смысле это даже не обман.
Я чувствую его тёплое дыхание на своих волосах и невольно зажмуриваюсь.
Он продолжает листать файлы, но теперь рука, лежащая на спинке дивана, медленно и почти неосознанно поглаживает меня по плечу — там, где гель уже впитался и оставил кожу гладкой. Движение настолько естественное и спокойное, что вся неловкость окончательно сменяется чувством странного, почти забытого тепла. Я чувствую, как в этом простом жесте медленно растворяется всё то ледяное одиночество, которое я носила в себе с самого момента ссылки.
— Загадочная муза? Может, лучше… призрачная? — чуть приподнимаю голову, глядя на него.
Марк медленно поворачивает голову; наши лица оказываются совсем рядом — так близко, что я видит золотистые искорки в его карих глазах. Он смотрит с какой-то странной, почти болезненной сосредоточенностью, будто пытается разгадать сложную формулу, которая не поддаётся никаким расчётам и бенчмаркам.
— Призрачная? — повторяет он слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Хм. В этом что-то есть. Призрак из другого мира, который внезапно решил прогуляться по Стамбулу и сжечь плечи до состояния варёного рака.
Он тихо, почти неслышно усмехается и, вместо того чтобы отстраниться, ещё чуть сокращает расстояние. Его дыхание касается моей щеки; по коже пробегает волна мурашек, не имеющая ничего общего с холодом кондиционера.
— Но призраки обычно холодные и пугающие, Мел. А ты… — он замолкает на мгновение, и его голос становится совсем низким, обволакивающим, — …ты слишком настоящая. Даже когда пытаешься прикинуться кем-то другим или спрятаться за своей магией.
Я замираю, боясь даже вдохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий момент.
Он не сводит с меня взгляда, и в этом молчании внезапно становится слишком много напряжения. Мне кажется, что пространство между нами сейчас наэлектризовано сильнее, чем любой из моих магических накопителей. Марк больше не шутит, не пытается перевести всё в стёб или контент. Он просто смотрит на меня так, будто я — единственная вещь в этой комнате, которая имеет значение.
Его прикосновения и без того кажутся слишком интимными, и я чувствую, как внутри начинает нарастать паника. Я не хочу... нет, я боюсь переступить эту грань. Стая мурашек бегает по коже там, где лежит его рука, и я отчаянно убеждаю себя, что это всего лишь физическая реакция на ожог. Я мысленно благодарю всех богов Этерии за то, что мои щёки и так пылают от солнца — так никто не заметит, как к ним прилила кровь от смущения.
— Тебе нужно намазать лицо, — резко отворачиваюсь я, разрывая этот опасный визуальный контакт.
Марк замирает от моего внезапного движения. В воздухе повисает та самая густая неловкость, которую уже невозможно скрыть за привычными подколами. Он не настаивает, но я кожей ощущаю его замешательство. Его сердце всё ещё бешено колотится под моей ладонью, прежде чем я окончательно убираю руку, и этот ритм кажется сейчас громче, чем гул кондиционера.
— Да... точно. Лицо, — он хмыкает, но в этом звуке больше нет прежней уверенности. Голос звучит чуть глухо, почти надломленно. — А то я завтра проснусь с лицом как у помидора, и мой имидж «загадочного эстета» окончательно рухнет.
Он медленно садится, восстанавливая безопасную дистанцию, которую я так отчаянно пытаюсь вернуть. Марк снова тянется к тюбику с гелем, но теперь его движения кажутся какими-то механическими, лишёнными прежней плавности.
— Давай так, — он выдавливает порцию прохладного средства на пальцы и, помедлив, снова протягивает руку ко мне. — Сначала ты, а потом я. Чтобы всё было по справедливости. Только не дёргайся, а то намажу тебе гель на брови, и будешь выглядеть как инопланетянин из низкобюджетного кино.
Прикосновение к щеке почти невесомое — прохладный гель распределяется по коже с предельной осторожностью, будто я действительно сделана из тончайшего стекла, способного треснуть от одного неосторожного жеста. В этот момент Марк кажется пугающе бережным, и от этого внутри всё сжимается.
— Вот так... — шепчет он, глядя прямо в глаза. — Видишь? Никакой магии, только обычный аптечный крем и два обгоревших идиота в дорогом отеле.
Когда он заканчивает, не удерживаюсь и шутливо мажу кремом по его носу. Марк зажмуривается, на секунду становясь похожим на очень недовольного кота. Это выглядит настолько забавно, что всё напускное напряжение куда-то исчезает.
— Не дёргайся! — мой голос мгновенно переключается на грозный тон, но звучит совершенно неправдоподобно — улыбку сдерживать почти невозможно.
В ответ слышится лишь тихое фырканье, а в глазах снова зажигается знакомый лукавый огонёк.
— О-о, слышите этот тон? — Марк театрально вздрагивает, но даже не пытается уклониться. — Кажется, наша «призрачная муза» решила поиграть в доминирование. Осторожнее, Мел, а то я могу внезапно вспомнить, где лежит пульт от кондиционера.
Взгляд невольно задерживается на нём — сейчас, без футболки, Марк выглядит совсем иначе. К лицу снова приливает жар, и на этот раз точно не от солнца. Сердце делает какой-то странный кувырок, и я поспешно пытаюсь перевести тему.
— Хотела спросить... Ты такой подтянутый. Качаешься? — голос звучит нарочито буднично. — Думала, твоя прокачка заканчивается на поднятии уровня персонажа.
Приходится мысленно дать себе подзатыльник за то, что слишком открыто пялюсь на рельефную грудь и красивые плечи. В безразмерной пайте и оверсайз-футболках не было видно и половины этого великолепия.
Марк заметно расцветает. Его эго, и без того размером с пятизвёздочный отель, получает новую мощную подпитку. Спина выпрямляется, грудь неосознанно подаётся вперёд, а на губах играет максимально самодовольная ухмылка.
— Ну, во-первых, — начинает он, загибая пальцы, — я не настолько безнадёжен. Во-вторых: когда проводишь по десять часов за компом, рано или поздно понимаешь, что спина начинает болеть так, будто тебя переехал грузовик с донатами. Так что пришлось добавить в график немного железа.
Марк чуть поворачивает голову, наблюдая за моей реакцией. Взгляд не остался незамеченным, и теперь он явно этим пользуется, превращая ситуацию в свою маленькую победу.
— Что такое? — голос понижается до вкрадчивого полушёпота, от которого по коже бегут мурашки. — Неужели в Этерии все маги выглядят как бледные тени в длинных мантиях? Признай, Мел, мой «левел-ап» в реальной жизни впечатляет больше, чем любой виртуальный шмот.
Внезапно рука перехватывает моё запястье, и моя ладонь оказывается прижатой к его груди, прямо над сердцем. Оно всё ещё бьётся быстро, но теперь этот ритм похож на азартный вызов. Жар кожи и сила этого сердцебиения заставляют на мгновение забыть, как дышать.
— Смотри внимательно, пока я в таком... открытом режиме, — голос звучит опасно низко. — А то завтра снова надену свою самую огромную футболку. Останутся только воспоминания о твоей любознательности.
Кажется, сейчас даже уши должны были покраснеть от такого напора. В голове полная пустота — совершенно непонятно, что ответить или как реагировать на эту внезапную атаку обаяния. Но в самый критический момент спасает резкий звонок в дверь — приехала доставка.
Марк замирает, всё ещё удерживая мою руку, и в глазах читается явное разочарование от того, что момент был так бесцеремонно прерван. Пальцы медленно разжимаются, и между нами снова появляется воздух, позволяя наконец вдохнуть.
— Ну конечно... — он закатывает глаза и с тяжёлым вздохом откидывается на подушки. — Именно сейчас. В самый эпичный момент моего триумфа врывается курьер с кебабом. Это просто какой-то заговор вселенной против моего обаяния.
Марк резко садится и одним движением натягивает футболку через голову, пряча то, что я только что пыталась «не разглядывать».
— Сиди здесь и не двигайся, — бросает он, уже направляясь к двери. — А то курьер решит, что я похитил принцессу из другого мира, и вызовет полицию Стамбула. Сам заберу наш «духовный опыт» в виде мяса и лаваша.
За дверью слышится быстрая речь на смеси английского и турецкого. Через пару минут Марк возвращается с огромными пакетами, от которых по комнате разливается густой запах жареного мяса и специй. Этот аромат мгновенно перебивает запах пантенола и ароматизатора.
— Внимание, господа! — провозглашает он, с грохотом вываливая всё на кофейный столик. — Пиршество начинается. Теперь в этом номере только один король — кебаб.
С энтузиазмом разворачивает фольгу, но я замечаю: он всё ещё избегает моего взгляда. Его голос вернул себе привычную ироничную интонацию, но эта попытка спрятаться за образом «хозяина ужина» выглядит почти мило.
Запах мяса заставляет сглотнуть слюну. Первый кусок оказывается настолько мягким, что почти не требует усилий, чтобы прожевать. Ледяной лимонад обжигает горло, заставляя зубы неприятно ныть от холода.
— Вкуснятина... Я бы такое ела ежедневно, наверное, — выдыхаю я, не в силах остановиться.
То ли блюдо действительно удалось, то ли голод взял верх, но я ем жадно, почти забывая о манерах. Марк с таким видом, будто лично проконтролировал обжарку каждого кусочка, довольно наблюдает за тем, как я уплетаю ужин.
Сам он ест с не меньшим азартом. Он сворачивает мясо в лаваш плотными, уверенными движениями, превращая обычный фастфуд в аккуратный, удобный ролл. В этом есть что-то очень его — всё должно быть чётко, эффективно и с максимальным результатом.
— Ну конечно, вкуснятина! — говорит он с набитым ртом, довольно жмурясь от сочетания острого соуса и прохладного напитка. — Я же говорил, что это гастрономический кайф. В этом весь прикол Земли, Мел: когда нет магии, чтобы создавать вещи из воздуха, начинаешь ценить такие штуки, как правильно прожаренный ягнёнок и ледяной лимонад.
Вдруг замирает с куском лаваша в руке. Взгляд становится задумчивым, а ироничная ухмылка сменяется чем-то более мягким, почти искренним.
— Знаешь, если решишь остаться здесь подольше... или если вообще решим сменить локацию, я составлю список всех мест, где подают еду, ради которой можно забыть обо всём на свете. Могу даже устроить гастро-тур по самым странным забегаловкам мира.
Снова отхлёбывает лимонада. Лицо на мгновение искажается от холода, но он тут же смеётся.
— Боже, этот напиток реально пытается заморозить мне мозг. Но это даже приятно после того, как нас пыталось поджарить стамбульское солнце. Кстати... — он кивает в сторону ноутбука, который всё ещё лежит открытым на диване. — Как только доедим и переварим всё это богатство, переходим к главной части программы: турецким страданиям. Я уже нашёл сериал, где главный герой смотрит на героиню так, будто она — единственный источник кислорода в комнате. Думаю, нам будет с чем сравнить.
— Сравнить с чем? — переспрашиваю, искренне не понимая.
Марк замирает с куском лаваша в руке. На лице появляется выражение крайнего недоумения, будто я только что спросила, почему небо синее или почему вода мокрая.
— Мел, ты серьёзно? — рука с едой медленно опускается. В глазах читается смесь азарта и насмешки. — Сейчас включаешь режим «я просто наивная пришелица из другого мира», чтобы избежать этого разговора?
Марк чуть подаётся вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота. В этом простом жесте снова проступает та самая близость, которая была между нами до звонка в дверь, и в груди становится тесно и тревожно.
— Ну, знаешь... этот взгляд. Когда всё остальное в комнате перестаёт существовать, и остаётся только один человек. Тот самый момент, когда всё вокруг замирает, а воздух становится тяжёлым и густым.
Делает многозначительную паузу, глядя прямо в глаза. На губах появляется едва заметная, почти нежная ухмылка. Хочется одновременно отшатнуться к самому краю дивана и замереть, боясь спугнуть это странное состояние.
— В общем, я говорю о том, что мы с тобой сегодня в этом номере устроили свою маленькую версию турецкой драмы. Только без музыки на фоне и с избытком пантенола.
Приоткрываю рот, но слова не приходят, и приходится просто поджать губы. Он вдруг резко меняет тон на привычно-саркастичный и снова с жадностью вгрызается в кебаб. Эта перемена приносит облегчение — возвращается тот Марк, с которым гораздо проще иметь дело.
— Но ладно, не забивай голову. Сейчас доедим этот шедевр кулинарии, и увидишь всё на примере экрана. Там всё разжёвано до мельчайших подробностей, даже для тех, кто не понимает намёков. Ешь давай, а то остынет — и тогда это будет настоящая трагедия, достойная отдельного сезона.
Тихо выдыхаю, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Все эти разговоры сейчас кажутся слишком преждевременными — за один день произошло слишком много всего. Пытаясь скрыть неловкость и вернуть самообладание, делаю слишком большой глоток обжигающе-холодного лимонада и тут же срываюсь в резкий, надсадный кашель.
Марк срывается с места почти синхронно с моим первым приступом кашля. Не успев дожевать лаваш, отставляет стакан и оказывается рядом. Ладонь ложится на спину, мягко, но уверенно похлопывая между лопатками, помогая отдышаться.
— Осторожнее, призрачная муза! — в голосе смешиваются искреннее беспокойство и желание снова подколоть. — Решила устроить себе криозаморозку прямо в лёгких? Предупреждал, что этот напиток пытается убить нас изнутри.
Руку не убирает, продолжая поддерживать, пока кашель не стихает. Когда наконец удаётся нормально вдохнуть, Марк заглядывает в лицо. Взгляд слишком внимательный — он определённо заметил мою попытку сбежать от темы, которую он затронул.
Чуть прищуривается, но вместо того, чтобы продолжать давить или переводить всё в шутку, просто мягко отстраняется, давая необходимое пространство. Облегчение приходит мгновенно, но вслед за ним тянется странное чувство — будто что-то важное только что прервалось.
— Всё, тормози с этим ледяным эликсиром, — с лёгким смешком пододвигает стакан подальше. — А то мы так и до сериала не дойдём — превратишься в одну большую ледяную скульптуру.
Возвращается на своё место на диване, но делает это нарочито расслабленно, словно специально разряжая обстановку.
— Давай так: никаких больше глубоких разговоров до тех пор, пока не закончим с десертом. Идёт? — подмигивает, возвращаясь к привычному образу, но в этом жесте всё ещё чувствуется то тепло, которое он так старательно прячет за маской циника.
Солнце медленно сползает за горизонт, окрашивая комнату в густые, багровые тона. На экране разыгрывается очередная драма: какая-то безумно красивая актриса рыдает в объятиях героя, и всё это сопровождается надрывной музыкой, которая теперь кажется чем-то бесконечно далёким и фальшивым. В комнате же стоит такая сонная тишина, что слышен только мерный, усыпляющий гул кондиционера.
Мы и правда напоминаем двух тюленей — обмазанных пантенолом, сытых до отвала и абсолютно бессильных перед лицом вечерней лени. Веки становятся тяжёлыми, а тело обмякает, теряя всякую форму в мягких складках дивана.
Марк лежит рядом, закинув одну руку за голову. Он не смотрит в телевизор — его внимание приковано к окну, где Стамбул медленно рассыпается на тысячи золотых и синих точек. В этом приглушённом свете его профиль кажется резче, а выражение лица — непривычно спокойным. Без своего щита из сарказма он выглядит... иначе. Почти уязвимым. Или просто вымотанным так же, как и я.
Поворачиваю голову, наблюдая за тем, как он медленно моргает, глядя на огни города. В этот момент моё плечо касается его плеча — совсем чуть-чуть, почти случайно, но этот контакт ощущается как разряд тока. Марк не отодвигается. Напротив, он едва заметно подаётся навстречу этому касанию, словно проверяя, не исчезну ли я.
Странное, почти сюрреалистичное чувство. В этом сером мире, который ещё недавно казался свалкой для ссыльных, вдруг появилось место, где не нужно быть «сильнейшим магом» или «преступницей». Здесь можно быть просто девушкой, которая объелась кебабом и лениво наблюдает за закатом вместе с парнем, который видит тебя насквозь и при этом не пытается исправить.
Ловлю себя на мысли, что совсем не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Хочется просто замереть в этой точке, где нет ни Советов магов, ни предательств Келлада, ни страха перед будущим. Только гул кондиционера, запах специй и тепло чужого плеча.
— Знаешь, — тихо произносит он, не оборачиваясь, — этот город в такое время выглядит как старый рендер из игры с очень крутым освещением. Всё такое... гипертрофированное.
Вдруг чуть сдвигается, и я чувствую, как поднимается его грудная клетка при вдохе. На этот раз он не пытается специально сократить дистанцию или что-то доказать; это простое, почти неосознанное движение человека, которому по-настоящему комфортно рядом с кем-то. И мне комфортно. Настолько, что даже не возникает желания отстраниться.
— Даже этот сериал, — он кивает в сторону экрана, где герои наконец перестали рыдать и начали выкрикивать друг другу взаимные обвинения, — кажется каким-то лишним шумом.
Марк медленно поворачивает голову. В глазах отражаются огни Босфора, и в этом взгляде нет ни капли сарказма или привычного желания подколоть. Только какая-то тихая, уютная грусть и странное удовлетворение.
— Не думал, что в моём графике найдётся место для того, чтобы просто... лежать и смотреть на город с кем-то, кто знает, что такое парящие острова и серебряные облака. Это определённо самый странный день в моей жизни. И, пожалуй, самый неплохой.
Молчу, потому что любые слова сейчас кажутся лишними и могут только всё испортить. Просто закрываю глаза, чувствуя тепло его плеча и мерный ритм дыхания. В этом сером мире я наконец нашла то, что не требует магии, чтобы быть настоящим.

----------

Глава 11.

Глава 11.
— Демон пойми что... — ворчу, не открывая глаз, в которых будто застрял мелкий песок.
Меня разбудило турецкое солнце. Знойное, настойчивое, оно пробивается сквозь шторы с какой-то особой жестокостью, заставляя окончательно проснуться. Стоит попытаться сесть, как в голове всё плывёт от головокружения, и приходится снова рухнуть на подушки. Вдох даётся с трудом: нос заложен, а в горле неприятно саднит, словно наглоталась пыли.
В своём мире никогда не болела — магия всегда поддерживала баланс в организме. Знала о существовании этерийских лечебниц, но сама никогда не была их клиенткой. А здесь впервые приходится столкнуться с этим аспектом человеческого существования. Видимо, сработал комбо-эффект: стресс от перелёта, перегрев и бесконечная ночь под ледяным потоком из кондиционера.
Срываюсь в приступ кашля и поспешно укрываюсь с головой, пытаясь создать из одеяла защитный барьер, чтобы звуки не разнеслись по всему номеру.
Но сонный кокон внезапно перестаёт быть безопасным. Кто-то бесцеремонно вырывает край ткани, и в комнату врывается едкий свет вместе с резким ароматом крепкого кофе.
— Так, я не понял, что за спецэффекты? — Марк нависает сверху. В голосе сквозит подозрение, смешанное со скрытой тревогой. — Ты там что, решила устроить сеанс экзорцизма или просто тренируешь навыки умирания в режиме реального времени?
Стоит попытаться что-то прохрипеть в ответ, как кашель накрывает снова. Ладонь Марка приземляется на лоб, и этот контраст пугает: его кожа ощущается ледяной по сравнению с моим жаром.
— Ничего себе... Мел, ты же буквально плавишься! — он хмурится, в глазах мелькает искреннее недоумение. — Я в шоке. Ты же из элиты магов, у вас там что, нет встроенной защиты от банальных вирусов? Как вообще можно было так эпично проколоться?
На секунду задумывается, переводя взгляд с меня на гудящий под потолком кондиционер. Озарение приходит быстро.
— Ну конечно. Сначала запеклись на солнце, а потом ты всю ночь работала мишенью для этого ледяного обдува, — говорит он с привычным ехидством, но за ним отчётливо слышится беспокойство. — Поздравляю, ты официально прошла курс «как максимально быстро свалиться с простудой в отпуске».
Марк резко разворачивается к выходу, на ходу быстро набирая что-то в смартфоне.
— Даже не думай использовать магию, чтобы сбежать в аптеку. С твоим состоянием скорее всего приземлишься где-нибудь в мусорном баке или прямо в центре пролива. Я всё организую.
Уже в дверях притормаживает и оборачивается. Взгляд на мгновение становится тёплым, почти открытым, прежде чем он снова надевает маску сарказма.
— Постарайся не отбросить коньки, пока меня нет. А то будет очень обидно потерять единственный трансфер по миру из-за какого-то несчастного сквозняка.
Дверь захлопывается. Снова тишина. Укутываюсь в плед так, что снаружи остаются только глаза. Холод пробирает до самых костей, и приходится сжиматься в плотный комок, чтобы хоть немного согреться.
В Этерии магия обеспечивала полный иммунитет. Вчера я решила сэкономить и не стала использовать накопитель — в итоге слабость от болезни помножилась на истощение резерва. Результат: эпическое падение всех защитных систем организма.
Чувство абсолютной беспомощности кажется почти унизительным. Осознавать, что я — маг первой сотни, способный перекраивать реальность, сейчас пасую перед обычным сквозняком и каплями влаги в воздухе... абсурдно.
В Этерии болезнь была чем-то из разряда древних легенд или уделом тех, кто полностью лишился дара. Там магия была не просто инструментом, она была частью метаболизма, постоянным щитом, выжигавшим любую заразу ещё на подлёте. А сейчас я просто... почти обычный человек. И это пугает больше всего.
Сжимаю пальцами край пледа, чувствуя, как холод просачивается сквозь ткань и заставляет мышцы непроизвольно сокращаться. В голове всплывает вчерашний вечер: уют, смех Марка, этот дурацкий сериал... И моя оплошность. «Зачем тратить ману на такую мелочь, как терморегуляция, когда есть одеяло?». Теперь эта экономия кажется самой глупой стратегией в жизни.
В комнате тихо, только кондиционер продолжает свой монотонный гул, который теперь кажется каким-то навязчивым, раздражающим шумом. Каждый вдох отдаётся резкой болью в горле, а в голове стоит плотный туман, мешающий сосредоточиться. Закрываю глаза, и перед ними плывут серебристые облака Этерии — там никогда не знала, что такое озноб.
Вдруг дверь распахивается, и в комнату врывается Марк. Он почти забегает внутрь, нагруженный аптечными пакетами и огромным термосом.
— Так, жертва сквозняка, вылезай из своего кокона! — командует он, подходя к кровати. — Я раздобыл тут целый арсенал: от сиропов со вкусом жжёного сахара и ментола до каких-то местных чудо-таблеток.
Ставит термос на тумбочку, и по комнате мгновенно разносится резкий аромат лимона и имбиря. Марк присаживается на край кровати, деловито копаясь в пакетах.
— Выглядишь как очень грустный и очень перепуганный пельмень, Мел, — пытается усмехнуться, но взгляд остаётся серьёзным. Снова прикладывает ладонь ко лбу, проверяя температуру. — Всё ещё горишь. Ну-ка, открывай рот или что там у тебя сейчас работает. Будем возвращать в строй, пока окончательно не решила провести весь отпуск в кровати.
Послушно открываю рот, и в него тут же помещается термометр.
Марк замирает. В глазах читается лёгкий шок — видимо, ожидал споров или привычного ворчания. Эта неожиданная покорность явно сбивает его с толку.
— Ого, — он приподнимает бровь. — Что с тобой? Либо состояние действительно критическое, либо эта простуда стёрла личность вместе с иммунитетом. Где та гордая особа, которая может разнести мир, если ей что-то не понравится?
Несмотря на подколку, он действует на удивление аккуратно. Марк не убирает руку с моего плеча, словно придерживая меня, чтобы я не рухнула с кровати в своём полузабытьи. Внимательно следит за цифрами на термометре, и в эти несколько минут тишины сарказм куда-то испаряется, оставляя место непривычной сосредоточенности.
Когда прибор наконец пикает, Марк быстро забирает его и прищуривается, изучая дисплей. Лицо мгновенно становится серьёзным, брови сдвигаются к переносице.
— Черт... Тридцать девять и два, — констатирует он, и в голосе проскальзывает настоящая тревога. — Мел, ты не просто «приболела», ты буквально закипаешь. Подозревал, что ты хрупкая, но чтобы настолько...
Резко встаёт и начинает суетливо перебирать коробочки с лекарствами. Пакет шуршит так громко и резко, что в висках начинает пульсировать.
— Так, отставить режим пельменя. Сейчас будем тушить этот пожар.
Достаёт сироп, но прежде чем дать лекарство, на секунду замирает, глядя сверху вниз.
— Слушай... если совсем плохо, просто скажи. Не буду шутить про твою беспомощность, честное слово. Ну... почти не буду. Только не молчи.
Взгляд расфокусирован, всё вокруг кажется каким-то зыбким. Эта его внезапная мягкость пугает и притягивает одновременно.
— Прости, но, кажется, наш пространственный прыжок придётся отложить, — хриплю, снова срываясь в кашель. — Глаза будто горят. А когда закрываю — становится ещё хуже.
Марк замирает с ложкой сиропа в руке. Взгляд на мгновение становится странным — в нём борются облегчение и раздражение. Тяжело вздыхает и с тихим стуком ставит стакан на тумбочку.
— Ой, да забудь ты уже про эти прыжки! — закатывает глаза, но в голосе нет привычной злости — только какая-то нервная забота. — В таком состоянии, если попытаешься телепортироваться, с вероятностью в девяносто процентов окажешься внутри текстуры. Нам не нужны дополнительные проблемы с твоей «навигацией» в режиме лихорадки.
Осторожно придвигается ближе и, помедлив, аккуратно поправляет плед на плечах, чтобы дрожь утихла. Пальцы на секунду касаются кожи, и снова этот контраст: он кажется ледяным по сравнению с моим жаром.
— Глаза горят, значит... — бормочет, нахмурившись. — Понятно. Светобоязнь.
Резко встаёт и подходит к окнам, одним движением задергивая тяжёлые шторы. Комната погружается в тень, и давление в висках наконец немного отпускает.
— Вот так. Теперь ты в своём личном бункере. Никакого солнца, никаких прыжков и никакого контента для стрима, — возвращается к кровати и протягивает ложку с лекарством. — Пей давай. А потом попробуем тебя напоить этим имбирным ужасом из термоса. Если выживешь после этого вкуса, никакая земная простуда больше не возьмёт.
Внимательно следит за тем, чтобы сироп был проглочен, и в этом молчании появляется что-то непривычно интимное. Марк больше не пытается казаться токсичным; сейчас он просто человек, который почему-то решил заботиться о маге из другого мира, который внезапно оказался слишком хрупким.
— Гадость твой сироп. Это не лечение, а дополнительные пытки для умирающих пациентов, — ворчу, морщась от приторного послевкусия.
Насмешливо выгибает бровь, глядя с тем самым выражением лица, которое обычно предвещает какую-нибудь едкую шутку.
— О, смотрите-ка! Наша принцесса-пельмень обрела голос, — хмыкает он, но руку с плеча так и не убирает. — Конечно, гадость. Это же земная медицина, Мел. Тут всё работает по принципу: если лекарство на вкус как отработанное машинное масло, значит, оно работает. Считай это своим первым уроком выживания в «сером мире».
— Я могу тебя заразить, ты зря сидишь так близко, — говорю, глядя на него.
Марк даже не шелохнулся. На слова о заражении он вдруг тихо рассмеялся. Этот смех не издевательский, а какой-то... спокойный. Чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние до минимума, так что запах его парфюма смешивается с ароматом кофе.
— Заразить меня? — прищуривается, и взгляд становится цепким, азартным. — Ты серьёзно думаешь, что я настолько труслив, чтобы испугаться какого-то насморка? К тому же, если я заболею, появится легальный повод не стримить неделю и официально объявить себя жертвой обстоятельств. Подписчики просто обожают такие драмы.
Вдруг делает что-то совершенно неожиданное: коротко и легко касается своим лбом моего лба, проверяя температуру таким странным, почти интимным способом.
— Если мне суждено свалиться с лихорадкой из-за того, что я решил помочь одной невыносимой магичке, то так тому и быть. Считай это моим добровольным жертвоприношением на алтарь твоего выздоровления.
Отстраняется, но в этом взгляде остаётся что-то такое, от чего внутри становится жарко — и дело тут совсем не в температуре.
— А теперь замолчи и пей чай. Пока я не решил, что лучший способ сбить жар — это облить тебя ледяной водой из ванной. Выбирай: имбирный ужас или холодный душ.
— А ты точно знаешь, как лечить простуду? — недоверчиво приподнимаю бровь, вздрогнув при упоминании ледяной воды. Голос всё ещё звучит хрипло и жалко, но всё же пытаюсь вернуть себе хотя бы каплю привычной колючести.
Марк замирает с термосом в руках. На лице отражается такое искреннее возмущение, будто его только что обвинили в полной профнепригодности. Медленно ставит термос на тумбочку и скрещивает руки на груди, глядя с видом профессора, которому задал глупый вопрос первокурсник.
— Прости, забыл, что в твоём мире лечили всё одним взмахом волшебной палочки или призывом какого-нибудь сверкающего кристалла, — иронично приподнимает уголок губ. — Но здесь, дорогая моя, я — эксперт. За свою жизнь переболел всеми возможными формами гриппа, потому что организм решил, что сон по четыре часа в сутки и энергетики вместо завтрака — это не самый удачный план по укреплению здоровья.
Снова придвигается ближе. В голосе просыпаются те самые «зумерские» нотки, смешанные с искренним желанием доказать свою правоту.
— Мой бенчмарк по выживанию в режиме простуды — эталонный. Знаю всё: от правильной дозировки парацетамола до того, в какой позе нужно лежать, чтобы нос дышал хотя бы на десять процентов. Так что доверяй процессу.
Вдруг ухмыляется, и во взгляде снова проскальзывает та самая токсичная игривость.
— А насчёт ледяного душа... Ну, это был бы радикальный метод. Такой себе «хард-ресет» для твоего организма. Но, учитывая, как тебя сейчас колбасит, я, пожалуй, отменю эту опцию. Пока что.
Аккуратно наливает в кружку обжигающий имбирный чай. Густой пар бьёт в лицо, когда он подносит напиток к моим губам.
— Пей, Мел. И не смей сомневаться в моей компетенции. Я, может, и сосед-неудачник с комплексом бога, но в вопросах «как не сдохнуть от ОРВИ» я — настоящий бог.
Делаю глоток. Острота имбиря обжигает горло, немного притупляя привычную боль. Качаю головой. Его энергичность заразительна. Хотя... куда мне заразиться ещё больше? Собираюсь с силами, пытаясь побороть тяжёлую, вязкую слабость в мышцах.
— Может, тогда я переползу в гостиную? Там хоть телевизор есть. И ты сможешь не сидеть возле меня неотрывно.
Марк на мгновение замирает. Почти физически чувствую, как его эго получило легкий удар. Медленно опускает пустую кружку на тумбочку, и в глазах снова появляется та самая насмешливая готовность сделать мою жизнь чуть более невыносимой.
— О-о, посмотрите на неё! — театрально прикладывает руку к сердцу. — Только что я был единственным спасением в этом жестоком мире вирусов, а теперь меня выставляют за дверь, как надоедливого курьера. «Не сиди возле меня неотрывно»... Мел, ты сейчас звучишь так, будто я пытаюсь затащить тебя в секту или, что ещё хуже, предлагаю посмотреть мои старые стримы по стратегии.
Вдруг усмехается и вместо того чтобы отстраниться, наоборот, чуть сильнее сжимает плед вокруг моих плеч, фиксируя меня на месте.
— Во-первых, переползти в гостиную в твоём состоянии — это целая спецоперация по перемещению груза. Ты сейчас настолько слабая, что по дороге можешь попытаться слиться с ковром или стать частью интерьера отеля. Во-вторых... — делает паузу, и голос становится чуть тише, приобретая вкрадчивую интонацию. — Кто будет следить за тем, чтобы ты не решила в бреду телепортировать телевизор в Босфор?
Резко поднимается и с видом великого стратега подходит к тумбочке, хватая пульт.
— Если тебе так хочется «развлечений», могу просто переключить звук с телевизора в гостиной на колонку здесь. Будешь слушать турецкие страдания в режиме аудиокниги, пока я с чувством выполненного долга смотрю, как ты пытаешься не чихнуть.
Снова садится рядом, но на этот раз с таким видом, будто делает огромное одолжение.
— И вообще, не пытайся меня прогнать. Мне слишком нравится видеть тебя в таком... приземлённом состоянии. Это отлично сбивает спесь с «великого мага». Так что смирись: я твой персональный надзиратель по выздоровлению. И никуда не уйду, пока не перестанешь выглядеть как очень грустный пельмень.
— А завтракать мы тоже будем тут? — выпаливаю как-то грубо, совсем не подбирая слов.
Сразу же смущаюсь собственного напора. Марк замирает, и в комнате повисает тишина, в которой мой резкий тон прозвучал слишком громко, почти как пощёчина. Чувствую, как щёки обдает жаром — на этот раз совсем не от температуры.
Хочется что-то добавить, извиниться или попытаться перевести всё в шутку, но он опережает.
Медленно поворачивает голову, глядя с легким прищуром. Лицо остаётся абсолютно непроницаемым. На секунду кажется, что действительно задела его за живое.
— Ого, — наконец произносит он, и в голосе слышится смесь иронии и чего-то похожего на любопытство. — А вот теперь ты снова возвращаешься в форму. Этот грубый тон... почти как у настоящего топового мага. Я почти почувствовал, как меня сейчас превратят в кактус за неправильный выбор сиропа.
Он усмехается, и напряжение мгновенно испаряется. Выпрямляется, скрестив руки на груди, и во взгляде снова появляется привычная насмешливость.
— Мел, ты серьёзно думаешь, что я позволю тебе пропустить прием пищи в таком состоянии? Конечно, будем завтракать здесь. Закажу всё самое жирное, калорийное и вредное, что только может предложить турецкая кухня. Будем закидывать в тебя бекон и сыр, пока болезнь не скажет: «Ладно, сдаюсь, я больше не могу это терпеть, я покидаю этот организм!».
Вдруг подаётся вперёд и, прежде чем успеваю отпрянуть, осторожно щёлкает по носу.
— И не смей смущаться. Твоя внезапная агрессия — лучший признак того, что идёшь на поправку. Значит, энергия возвращается. А значит, скоро снова начнёшь меня бесить в полную силу, а я — наслаждаться процессом. Так что расслабься и готовься к завтрашнему гастрономическому теракту прямо в этой кровати.
— Бесить? Ты настолько расстроился, что я обломала наши планы? — голос звучит тихо, и минутный эмоциональный подъём внезапно сменяется холодным чувством опустошения. — Я думала, мы друзья... А оказывается... Я тебя раздражаю...
Марк замирает с всё ещё поднятой рукой. В комнате внезапно становится очень тихо, даже гул кондиционера перестаёт быть заметным. Смотрит на меня, и в его глазах мелькает стремительная переоценка ситуации.
— Ты сейчас серьёзно? — голос звучит непривычно тихо, без единого намека на сарказм. — Мел, ты сейчас серьёзно интерпретируешь мои слова таким образом?
Медленно опускает руку и тяжело вздыхает, глядя куда-то в сторону, словно подбирая слова. Для человека, который всегда имел под рукой идеальный едкий ответ, он выглядит сейчас на редкость растерянным.
— Боже, какая же ты всё-таки катастрофа в плане понимания простых вещей, — снова смотрит на меня, и теперь взгляд становится открытым, почти уязвимым. — Ты правда думаешь, что когда я говорю «бесить», я имею в виду что-то плохое?
Резко подаётся вперёд, почти касаясь лицом моего лица. Взгляд становится цепким, почти яростным, защитным.
— Слушай меня внимательно. Для таких людей, как я, «бесить» — это высшая форма признания, — чеканит он, глядя прямо в глаза. — Это значит, что ты мне не безразлична. Что вызываешь эмоции, а не просто вежливый покерфейс, которым я обычно одариваю всех вокруг. Если бы раздражала — я бы сейчас не сидел здесь с термосом и мерзким сиропом, а спокойно монтировал влоги в гостиной, пока ты сражаешься с вирусами.
Замолкает на мгновение. Голос становится совсем глухим, почти шёпотом.
— Друзья? — коротко усмехается, но эта усмешка выходит какой-то горькой. — Мел, друзья не живут в одном номере в Стамбуле, не делят один плед и не пытаются вылечить друг друга, когда один из них буквально плавится от жара. Ты... ты гораздо больше, чем просто «друг», с которым можно обсудить архитектуру или магию. Даже если сейчас выглядишь как очень злой и простуженный пельмень.
Осторожно берёт мою руку в свою и слегка сжимает пальцы. Ладонь всё ещё прохладная, и это прикосновение сейчас кажется единственной точкой опоры во всём мире.
— Так что прекращай этот драматизм в стиле турецких сериалов. Ты меня не раздражаешь. Ты... ты просто единственная, кто заставляет чувствовать себя живым, а не просто функцией для генерации контента. Поняла?
— Угу, — смотрю на переплетённые пальцы. В груди что-то тяжело сжимается и тут же отпускает. — Я, наверное, кажусь тебе глупой, но мне сложно. В Этерии хлебнула достаточно грязи, прежде чем попасть сюда. Судьба не пощадила за наивность и грубо отпинала. Перестала верить словам, ведь люди лгут даже там, где кажется, что солгать нельзя. Может, поэтому сложно кому-то доверять. Прости, если обидела.
Марк не отпускает мою руку. Напротив, сжимает пальцы чуть крепче, но делает это так бережно, будто я могу рассыпаться от любого резкого движения.
Взгляд меняется — исчезает весь напускной цинизм, все защитные механизмы из сарказма и зумерского сленга. Сейчас передо мной не популярный стример, а просто молодой парень, который слишком хорошо знает, что такое предательство.
Тихо хмыкает, и в этом звуке нет ни капли иронии.
— Мел, ты не глупая. Ты просто... не испорченная. И это, честно говоря, пугает. В моём мире, если слишком доверяешь людям, тебя либо используют, либо вытирают об тебя ноги. Я научился строить стены вокруг себя ещё до того, как понял, как работает этот чертов интернет.
Замолкает на мгновение, глядя на наши руки. Чувствую, как его большой палец медленно, почти неосознанно поглаживает мою кожу.
— Мои родители уехали в другую страну не потому, что им там было лучше. А потому, что мой характер стал для них слишком тяжёлым бременем. Я привык быть «тем самым токсичным парнем», чтобы никто не смог подойти достаточно близко и увидеть, что за этим фасадом вообще что-то есть. Так что... — поднимает глаза, и в них читается общее понимание того, как бывает больно. — Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Мы оба в каком-то смысле в ссылке. Ты — в сером мире, а я — в своём собственном коконе из иронии и донатов.
Вдруг слегка улыбается — на этот раз искренне и немного грустно.
— Не извиняйся за то, что тебе сложно доверять. Это нормально. Доверие не выдается вместе с билетом в Стамбул, оно зарабатывается. И если нужно время, чтобы понять, что я не пытаюсь тебя заскамить... что ж, у меня полно терпения, когда дело касается чего-то действительно ценного.
Он осторожно подносит мою руку к своим губам и едва ощутимо касается поцелуем кончиков моих пальцев. Это происходит так мимолётно и так неожиданно, что у меня на мгновение перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар.
— Отдыхай, Мел. Просто спи и выздоравливай. Я буду здесь. И даже если ты проснёшься и снова решишь меня прогнать... я всё равно останусь. Потому что кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не съела все запасы шоколада, пока я не вижу.
— У нас есть шоколад? — я приподнимаю голову, и любопытство на секунду перевешивает общую разбитость.
Марк на мгновение замирает, и я видит, как в его глазах снова вспыхивает тот самый знакомый огонёк. Он медленно отстраняется, и его лицо в одно мгновение возвращает себе привычное выражение лукавого превосходства. Эта смена масок происходит настолько стремительно, что я почти физически чувствую, как в комнате снова поднимается ветер сарказма.
— О-о, смотрите-ка! — он театрально вскидывает брови. — Стоило мне на секунду стать искренним и открытым, как инстинкты потребителя взяли верх над лихорадкой. Ты только что променяла глубокий экзистенциальный момент на плитку шоколада. Мел, ты просто эталон рациональности!
Он с видом абсолютного победителя выпрямляется и с лёгким шорохом тянется к пакету из аптеки, который всё ещё стоит на тумбочке. С самым торжественным видом он извлекает оттуда плитку тёмного шоколада с морской солью.
— Конечно, у нас есть шоколад, — провозглашает он, победно поднимая плитку вверх, словно какой-то священный артефакт. — Я взял его на случай, если ты впадёшь в депрессию от отсутствия своих розовых облаков или если решишь, что я слишком скучный собеседник. Горький, семьдесят процентов какао. Врачи говорят, что это полезно для мозга, а я говорю, что это отличный способ заставить тебя замолчать на пару минут, пока ты будешь пытаться его проглотить.
Аккуратно отламывает небольшой кусочек и, вместо того чтобы просто отдать, подносит к моим губам. Смотрит прямо в глаза с лёгкой, почти нежной ухмылкой, которая совершенно не вяжется с его словами.
— Держи, жертва сквозняка. Но учти: если сейчас начнёшь капризничать и требовать молочный с орехами, заберу всё себе и буду есть прямо перед тобой, громко хрустя и описывая в деталях, какой он вкусный. Выбирай с умом.
Осторожно забираю губами кусочек плитки из его рук, оправдывая себя тем, что просто не хочется вылезать из тёплого кокона пледа и терять драгоценное тепло.
Марк на мгновение замирает, когда мои губы касаются его пальцев. Я замечаю, как он едва заметно сглатывает, и в его глазах мелькает что-то острое, от чего по коже проходит волна жара, не имеющая никакого отношения к ознобу. Но он быстро берёт себя в руки, хотя ухмылка остаётся какой-то... напряжённой.
Горько. Очень горько.
— Какая же гадость... — кривлюсь, чувствуя, как шоколад медленно тает на языке. — Дай ещё.
— «Гадость», значит? — тихо смеётся, и этот смех полон торжества. — Классика. Типичная реакция человека, который привык к сахарным облакам и магическим десертам. Добро пожаловать в реальный мир, Мел, где всё горькое, солёное и требует усилий для переваривания.
Смотрит на меня — растрёпанную, с красным носом и глазами, которые всё ещё немного блестят от температуры. В этом взгляде сейчас столько нежности и чего-то почти благоговейного, что это полностью перевешивает всю привычную токсичность. Выглядит так, будто в этом «пельменном» состоянии я каким-то образом стала еще более притягательной.
— «Дай ещё», — передразнивает, но голос звучит ласково, что пугает даже сильнее. — Боже, какая ты жадная. Только что назвала это отвратительным, а теперь требуешь добавки. Твоя логика работает так же странно, как магия.
Снова отламывает кусочек, но на этот раз делает это нарочито медленно. Не спешит отдавать, словно наслаждаясь моей беспомощностью и тем, как сейчас я завишу от этой маленькой плитки и его внимания.
— Ладно, буду твоим личным поставщиком горьких радостей, — снова подносит шоколад к моим губам, но теперь пальцы задерживаются у щеки чуть дольше, чем того требует ситуация. Кожа к коже — и этот холод его руки снова кажется лучшим лекарством. — Но за каждый кусочек ты обязана признать, что я — лучшая сиделка в этом полушарии. Полное и безоговорочное признание моего превосходства. Идёт?
— Признаю, но только потому, что других не видела, — заставляю себя улыбнуться, хотя горло всё ещё немного саднит.
Марк театрально охает. На лице отражается такая глубокая «боль», будто я только что удалила весь его архив с лучшими стримами или обнулила счёт в банке. Резко одёргивает руку с шоколадом, прижимая плитку к груди, как самое ценное сокровище.
— Ой, всё! — картинно закатывает глаза. — Какая жестокость! Какое коварство! Я тут, понимаешь, трачу драгоценное время на то, чтобы подкармливать тебя с рук, проявляю почти святое терпение, а в ответ получаю «потому что других не видела»? Мел, ты просто мастер уничтожать романтический момент одним предложением. Твой талант к сарказму растёт пропорционально температуре.
Смотрит сверху вниз, и во взгляде снова вспыхивает азарт. Не выглядит обиженным — скорее, он в полном восторге от того, что я снова начала с ним «фехтовать» словами.
— Ладно, принимаю твой сомнительный комплимент. В конце концов, быть лучшим среди тех, кого ты видела — это всё равно быть лучшим. Статистически я всё ещё на вершине рейтинга, — снова усмехается и, окончательно сдавшись перед моим «голодным» взглядом, отламывает ещё один кусочек.
На этот раз не спешит подносить его к моим губам, а просто замирает в паре сантиметров от моего лица, дразня и заставляя тянуться.
— Но теперь за каждое слово «но» или любое уточнение в моих заслугах цена растет, — в голосе звучит азарт. — Следующий кусочек будет стоить одного честного ответа на вопрос. Без магии, без увиливаний и без этого твоего «я не знаю». Идёт, или предпочитаешь остаться в режиме секретности?
— Нет уж... Если решил устроить допрос, то тащи завтрак, — шутливо отворачиваюсь, чувствуя, как шоколад перестал быть приоритетом. Желудок начинает требовать чего-то более существенного и сытного. Если получится избежать лишних расспросов, это можно будет считать маленькой победой.
Марк издаёт какой-то неопределенный звук — смесь смеха и театрального вздоха. Медленно откладывает плитку, глядя на меня так, будто я только что в одностороннем порядке аннулировала наш мирный договор.
— Ну надо же, какая перемена! — он картинно фыркает. — Ещё пять минут назад ты была хрупким цветком, которому сложно доверять этому миру, а теперь командуешь мной, как какой-нибудь генерал в отставке. Мел, твой переход от режима «мне грустно» к режиму «я хочу жрать» просто поражает. Всегда так быстро переключаешь настройки или это побочный эффект лихорадки?
Он не спешит покидать диван; напротив, устраивается удобнее, заставляя меня почувствовать его тепло даже через слои плотного пледа. В глазах снова заплясали те самые чертики, которые всегда предвещают новую сделку или очередной пранк.
— «Тащи завтрак»... — задумчиво повторяет мою фразу, пробуя её на вкус, будто анализирует новый тип поведения. — Ты, видимо, забыла, что я не бесплатный сервис по доставке еды. Я, конечно, могу организовать пир с таким количеством калорий, что начнёшь левитировать без всякой магии. Но давай договоримся: я не отказываюсь от вопросов, просто меняю формат.
Чуть сильнее сжимает моё плечо, заглядывая в глаза с той самой многозначительной усмешкой.
— Сделаем так: «интервью за еду». Заказываю всё самое вкусное из меню, а ты в качестве оплаты выдаёшь честные ответы. Считай это бартером. Ну что, подписываешь контракт?
— Я всегда говорю с тобой честно, — пожимаю плечами и чуть покашливаю куда-то внутрь пледа.
Марк на мгновение затихает. Взгляд становится неожиданно серьёзным. Он смотрит на меня в этот момент, и от этого внимания я чувствую себя какой-то слишком хрупкой в огромном коконе из ткани. Он не начинает шутить или подкалывать за слабость — сейчас просто наблюдает.
— Слишком честная, — тихо произносит, и в голосе проскальзывает странная, почти тревожная нотка. — Это вообще-то опасно, Мел. В моём мире честность — это как ходить по минному полю в ярко-красном платье. Тебя либо примут за дурочку, либо попытаются использовать.
Вдруг усмехается, и этот звук возвращает его в привычную зону комфорта, снова выстраивая стену между нами.
— Но ладно, признаю: прямолинейность — это своего рода суперсила. Наверное, поэтому ты меня и не раздражаешь до желания выпрыгнуть из окна, а просто... бесишь в приятном смысле этого слова.
Он резко поднимается с дивана, одним движением выпрямляя спину. Весь облик снова становится стремительным, почти вызывающим, будто одна мысль о еде сработала как разряд дефибриллятора.
— Ладно, готовься к тому, что закажу столько еды, что придётся расширять пространство в номере с помощью твоих заклинаний, — выхватывает телефон и начинает быстро скроллить меню, бормоча что-то себе под нос. — Так... яйца с суджуком — обязательно, сыр халуми на гриле, какие-нибудь безумные оладьи с мёдом... О, смотри сюда, — разворачивает экран ко мне. — Тут есть гигантский сет «Завтрак султана». Там столько всего, что можно накормить небольшую деревню или одного очень голодного и больного мага. Заказываем?
— Не набирай много. Я точно не осилю, а выкидывать жалко. У нас ещё со вчера остался кебаб и соус, — пытаюсь быть голосом разума в этом гастрономическом хаосе.
Марк замирает с пальцем над кнопкой «Оформить заказ». Взгляд становится таким, будто я только что предложила ему перестать стримить или, что ещё хуже, перейти на кнопочный телефон.
— Мел, ты сейчас серьёзно? Мы в Турции! Здесь понятие «немного» означает одну тарелку закусок, после которой ты всё равно купишь ещё пять. Ты пытаешься применить логику к стране, где завтрак — это религия!
Тяжело вздыхает, но палец всё же перемещается к корзине, и пара позиций исчезает из списка. Хотя «не много» в его понимании всё равно остаётся объёмом еды, способным вызвать сердечный приступ у любого диетолога.
— Ладно, ладно, успокой свою внутреннюю экономку. Убрал лишние лепёшки и один вид оливок. Теперь это почти что «диетический» завтрак, — снова усмехается он, нажимая кнопку подтверждения заказа. — А насчёт кебаба... — подмигивает. — Оставим на обед — стратегически верный ход. Как раз планировал проверить, насколько он вкусен в холодном виде. Говорят, некоторые вещи становятся только лучше со временем. Например, моё терпение по отношению к тебе.
Отбрасывает телефон на диван, садится и снова смотрит на меня — внимательнее, словно пытается считать что-то с лица.
— Пока курьер продирается через стамбульские пробки, у нас есть минут двадцать, а пока... — чуть подаётся вперёд, опираясь локтями о колени. — Расскажи мне что-нибудь о своей семье. Только без пафоса про «высшую элиту магов». Расскажи, какой была в детстве. Всегда была такой... правильной и склонной к самопожертвованию, или когда-то тоже хотела разнести пару зданий просто ради забавы?
Вопрос заставляет перехватить дыхание. Но я обещала, поэтому заставляю себя говорить, чувствуя, как голос всё ещё немного дрожит.
— Моя мама... она очень тревожная и заботливая. Больше остальных переживала обо мне, когда выслали сюда. А папа... он строгий. Даже считал, что это правильное наказание, чтобы умерить мою импульсивность. Если бы я их слушала сразу... они ведь говорили, что Келлад им не нравился. Но кто бы слушал? — тяжело вздыхаю, прикрывая глаза. — Они довольно сильные маги. Папа входит в сотню, а мама... она перестала идти по ранговой лестнице, когда появилась я. Решила, что дочь важнее. Только благодаря папе я когда-то побывала на парящем острове и захотела попасть туда, когда вырасту.
Марк молчит, и тишина начинает давить, становясь почти физически ощутимой. Он не пытается вставить свои привычные пять копеек или разрядить обстановку колкостью. Просто впитывает слова, и я вижу по его взгляду, как он сопоставляет мою историю со своей.
— Классический набор: тревожная мать и отец, который считает, что суровость — лучший учитель, — наконец произносит, и в тоне проскальзывает тень старой, глубоко запрятанной обиды. — Мои предки выбрали путь попроще: вместо того чтобы воевать с моим характером, просто сменили часовой пояс и страну. Видимо, дистанция в несколько тысяч километров казалась им более эффективным методом воспитания, чем попытки понять, что у них в сыне сломалось.
Коротко усмехается, глядя на меня с каким-то странным, общим пониманием.
— Твой старик, конечно, забавно решил, что ссылка тебя «приземлит» и сделает послушной. Но посмотри на себя: всё ещё та же импульсивная катастрофа, только теперь с насморком и в смешном одеяле. В каком-то смысле этот серый мир стал для тебя лучшим убежищем — здесь никто не ждёт соответствия статусу «элиты».
Вдруг тянется к пледу и аккуратно заправляет выбившийся край мне за спину, чтобы не замёрзла. Движения почти неощутимо нежные, что резко контрастирует с тем, что он говорит дальше.
— А что касается этого твоего Келлада... — в голосе вдруг проступают холодные, резкие нотки, которые я слышала только тогда, когда он по-настоящему злился. — Если когда-нибудь решишь устроить ему маленькое персональное адское пекло, зови меня. Магией не владею, но в цифровом уничтожении личностей я настоящий бог. Разнести его имидж в щепки — как раз по моей части. Считай, что я твой бесплатный киллер в сети.
Резко меняет выражение лица на привычно-саркастичное и вскакивает с дивана, словно чувствуя: уровень искренности в комнате стал опасным, и пора срочно возвращать всё в привычное русло.
— Так, всё, хватит драмы, а то я сейчас сам расплачусь от умиления, — отмахивается от моих воспоминаний. — Кажется, наш курьер уже воюет с дверью отеля. Пора переключаться с прошлого на еду, пока «Завтрак султана» не превратился в «Завтрак разочарованного курьера».
Слышу, как шаги удаляются в сторону двери, как хлопает замок и как где-то в коридоре раздаётся его голос — скорее всего, снова что-то доказывает бедному доставщику. Но мне уже всё равно.
Засыпаю. Моментально, будто кто-то просто щёлкнул тумблером в голове.
Сон накрывает тяжело и плотно, как слой серого тумана. Все звуки Стамбула — далёкий гул машин, крики чаек за окном и приглушённые голоса в коридоре — сливаются в один ровный белый шум. Сознание проваливается в глубокую темноту, где больше нет ни изматывающей температуры, ни саднящей боли в горле, ни этой странной, давящей тяжести в груди.
Остаётся только абсолютный покой и тепло пледа, который теперь кажется единственной реальностью во всей этой огромной, шумной и пугающей вселенной.
Я не чувствую, как спустя время дверь снова тихо открывается. Не слышу, как Марк, стараясь не шуметь, входит в комнату с несколькими увесистыми бумажными пакетами, от которых пахнет свежим хлебом, жареным суджуком и крепким кофе. Он замирает на пороге, глядя на меня. Я сплю так глубоко, что даже дыхание становится почти незаметным.
Марк медленно ставит еду на стол, стараясь не создать лишнего шума. Подходит к кровати и на мгновение просто стоит рядом, разглядывая моё лицо, которое во сне наконец разгладилось, избавившись от следов тревоги, лихорадочного жара и бесконечной усталости.
Осторожно поправляет край пледа, сползший с плеча, и тихо, на грани слышимости, произносит:
— Спи уже, катастрофа. Твой завтрак всё равно остынет, а я всё равно буду над тобой издеваться, когда проснёшься.
Он не будит меня — видимо, понимая, что этот сон сейчас важнее любого «Завтрака султана». Вместо этого садится в кресло напротив, открывает ноутбук и начинает тихо монтировать вчерашние кадры. Слышны лишь едва уловимые щелчки клавиш и мерное гудение кулера.
Марк работает, но время от времени бросает короткие, почти неосознанные взгляды на меня — своего самого странного, самого проблемного и самого ценного «соавтора» в этом безумном путешествии.

----------

Глава 12.

Глава 12.
Просыпаюсь с чувством голода, будто внутри поселился кто-то маленький, но очень злой. Горло всё ещё немного саднит, но изнуряющая лихорадка отступила, оставив после себя странную лёгкость и пустоту в желудке.
Не глядя, тянусь за телефоном. Включаю экран и несколько секунд просто смотрю на дату и время. До меня не сразу доходит, что проспала целые сутки. Сутки абсолютного небытия.
Осматриваюсь. Марк спит в кресле, завязавшись в какой-то немыслимый узел. Ноутбук опасно съехал с колен и держится на честном слове, готовый рухнуть на пол в любую секунду. Быстрым, почти автоматическим жестом использую остатки сил, чтобы магией убрать запах пропотевшего тела и привести себя в порядок. Осторожно встаю, плотнее укутываясь в плед — из одежды на мне только короткие шортики и узкий топ.
Делаю шаг к спящему соседу и аккуратно забираю девайс с его колен, ставя его на пол.
— Марк, — тихо трогаю за плечо. — Просыпайся.
Марк подскакивает на месте, будто его ударило разрядом тока. Дёргается на автомате, вслепую пытаясь поймать ноутбук, который уже давно перекочевал на пол. Волосы торчат в разные стороны, а на щеке красуется чёткий красный отпечаток обивки кресла.
— Какого...?! Что случилось?! — выпаливает он, дико озираясь по сторонам, пока затуманенный взгляд наконец не фокусируется на мне.
Несколько раз моргает, медленно осознавая реальность. Глаза скользят по моему «наряду», и в них снова проступает привычный прищур.
— Очнулась всё-таки, — прохрипел он, потирая затекшую шею и морщась от боли. — А я уже почти смирился с тем, что ты решила устроить себе бессрочный отпуск в царстве снов. Ты выпала из реальности прямо... надолго, Мел. Честно, я даже начал скучать по твоему ворчанию.
Находит взглядом ноутбук и коротко усмехается.
— Респект за спасение ноута. Считай, что заработала один балл лояльности с моей стороны.
Марк с трудом выпрямляется; слышу, как хрустят его суставы. Прищуривается, глядя на меня.
— Давай завтракать? Иди к столу, пока я собираю по частям то, что осталось от моей спины.
— Ты что, вчера так и не поел? — смотрю на него с искренним беспокойством.
Марк замирает на полуслове. На лице отражается такое глубокое недоумение, будто я только что спросила его, почему он не пользуется стандартным браузером Windows. Медленно поворачивается ко мне, приподняв одну бровь.
— Ого, — прикладывает руку к груди. — Неужели наша ледяная королева Этерии решила проявить заботу о простом смертном? Я почти тронут. Сейчас расплачусь и затребую компенсацию в виде твоего полного молчания в течение часа.
Коротко фыркает и небрежным жестом указывает на стол, куда выставляет пакеты с едой. Запах всё ещё манит, хотя уже не такой интенсивный, как вчера.
— Мел, расслабься. Я не из тех людей, которые забывают поесть из-за того, что кто-то рядом решил косплеить спящую красавицу. Я ел. Просто не всё из того гигантского набора, который заказал для нас. Не мог позволить себе обжираловку, пока ты там в своём коконе видела сны о парящих островах. Кто-то же должен был оставаться в форме, чтобы в случае чего дотащить тебя до ближайшей клиники, если решишь окончательно слиться с диваном.
Вдруг делает шаг ко мне и, прищурившись, внимательно изучает лицо, словно сканируя уровень выздоровления.
— Но вообще... — голос становится чуть тише, из него почти полностью исчезает привычный яд. — Вид у тебя всё ещё такой, будто тебя переехал стамбульский трамвай. Так что не волнуйся и иди ешь. Если сейчас же не закинешь в себя что-нибудь калорийное, я начну подозревать, что ты пытаешься медленно свести меня с ума своей беспомощностью.
Аккуратно подталкивает в сторону стола, стараясь, чтобы я не споткнулась о собственный плед.
— Давай, двигай. Сейчас разогрею то, что можно спасти, и решим, куда нас занесёт завтра. Если ты, конечно, снова не решишь впасть в спячку на неделю.
— Завтра? — возмущённо вскидываю брови. — Я вполне хорошо себя чувствую, чтобы отправиться уже сегодня. Только чуть-чуть горло саднит, но это же мелочи...
Марк замирает. Медленно, очень медленно поворачивается ко мне с таким видом, будто я только что предложила отправиться в путешествие на улитке через весь континент.
— «Чуть-чуть саднит»? — повторяет мои слова с интонацией, будто я призналась, что в комнате горит маленький, совершенно безобидный пожар, который вот-вот уничтожит весь отель. — Мел, ты проспала СУТКИ. Целые двадцать четыре часа. Твой организм решил, что лучший способ выжить — это просто выключить тебя из розетки. А ты теперь просыпаешься и такая: «Ой, всё норм, погнали покорять мир!»
Складывает руки на груди, сканируя меня взглядом — от растрёпанных волос до босых пальцев ног.
— Нет. Категорически нет. Даже не пытайся включить свою магическую упёртость. Ты сейчас в состоянии «хрупкий стеклянный стакан». Один сильный порыв ветра или один неудачный прыжок — и ты снова окажешься в кровати, только уже с температурой под сорок и требованием купить ещё больше горького шоколада.
Вдруг делает шаг вперёд, резко сокращая дистанцию. В глазах вспыхивает та самая властная нотка, которую он обычно приберегал для самых жарких споров с подписчиками в чате.
— Сегодня — режим восстановления. Сначала ты съешь всё, что я разогрею, потом выпьешь ещё одну порцию этого ужасного имбирного чая, и мы просто поваляемся здесь, обсуждая, насколько ты невыносима в своём стремлении всё успеть. А завтра... — хитро прищуривается. — Завтра, если перестанешь кашлять и сможешь пройти по комнате, не шатаясь от слабости, обсудим планы.
Вдруг усмехается и слегка толкает в плечо, возвращая в реальность из моих мечтаний о прыжках.
— Смирись, Мел. Сегодня я здесь главный врач, главный надзиратель и единственный человек, который решает, когда ты готова покинуть этот отель. Так что марш к столу, пока я не решил, что тебе нужен постельный режим с принудительным просмотром турецких мелодрам.
Поднимаю руки, стараясь выглядеть максимально подавленной его натиском.
— Ладно, ладно, босс, — покорно иду к столу, изо всех сил стараясь скрыть хитрую ухмылку. — Кстати, какая разница в часовых поясах у Стамбула и Исландии?
Марк застывает, так и не нажав кнопку на микроволновке. Медленно разворачивается ко мне; видно, что он считал мою игру мгновенно. Взгляд становится подозрительным, а губы трогает ехидная усмешка человека, который поймал лжеца на самом примитивном трюке.
— О-о, какая тонкая стратегия! — с иронией приподнимает бровь. — Сначала этот твой режим «послушной девочки», покорные кивки, а следом — внезапный интерес к географии Севера? Мел, ты серьёзно думаешь, что я куплюсь на этот дешёвый приём?
С лёгким стуком захлопывает дверцу микроволновки и подходит ближе, скрестив руки на груди. В глазах читается абсолютное превосходство. Смотрит на меня как на начинающего хакера, который пытается взломать систему с помощью пароля «12345».
— Ты просто пытаешься прикинуть тайминг для своего внезапного исчезновения, пока я вожусь с едой, верно? Хочешь узнать, не застанешь ли там глубокую ночь, чтобы эффектно выпрыгнуть из воздуха прямо в центр Рейкьявика.
Марк коротко хмыкает.
— Там сейчас на три часа меньше, если тебе так важно. Но давай включим логику: ты сейчас выглядишь как очень уютный, но крайне непрактичный кокон из пледа в одних шортах. Реально планируешь оказаться в Исландии в таком виде? Превратишься в сосульку быстрее, чем успеешь сказать «Этерия». А я не подписывался на роль спасателя замёрзших магов и не собираюсь оплачивать счета за твоё отогревание.
Мягко, но уверенно разворачивает меня в сторону стола, не давая возможности снова начать спор.
— Забудь про телепортацию. Сегодня никуда не улетишь. Твой план действий: завтрак, чай и полноценный отдых. И не вздумай пытаться сбежать — иначе объявлю об этом на стриме и превращу твоё поражение от обычной простуды в главный мем недели. Живо за стол, «исследовательница».
— Не собираюсь я никуда сбегать от тебя! — возмущаюсь и пытаюсь вырваться из его захвата. — Предлагаю сделать так: если до обеда мне не станет хуже, то переодеваемся и летим. С меня телепорт. С тебя координаты. И вжух!
Марк замирает с таким видом, будто я предложила прыгнуть с парашютом, который на самом деле — просто старый пододеяльник. Медленно выдыхает и трёт переносицу, явно пытаясь найти в себе силы не начать орать от моей самоуверенности.
— «Вжух»? — переспрашивает так, словно я выдала самую глупую фразу в истории человечества. — Ты сейчас серьёзно используешь звукоподражание из детских книжек, чтобы убедить меня рискнуть твоим здоровьем? Мел, твоя самоуверенность просто зашкаливает. Это даже не импульсивность, это уже какой-то клинический случай магического идиотизма.
Вдруг делает шаг вперёд, подходя почти вплотную. Голос становится ниже, и в нём проступает та самая серьёзность, которая всегда заставляет меня замолчать.
— Послушай меня. Ты не просто «чуть-чуть приболела». Твои магические каналы сейчас, скорее всего, работают в режиме энергосбережения, как старый айфон на одном проценте заряда. Один такой «вжух» — и ты можешь либо материализоваться в текстуре базальтовой скалы, либо просто вырубиться прямо в полёте, и я буду искать твоё тело по всей Исландии.
На мгновение затихает; взгляд смягчается, хотя ехидная ухмылка никуда не девается.
— Но я знаю тебя. Если просто скажу «нет», ты попытаешься телепортироваться, пока я буду в душе, и окажешься где-нибудь в Антарктиде просто из вредности. Поэтому... — делает паузу, обдумывая условия сделки. — Давай так. Если до обеда ты съешь всё, что я разогрел, выпьешь чай и — самое главное — температура будет стабильно в норме, я даже подумаю о том, чтобы достать координаты.
Хитро прищуривается, и в этом взгляде я вижу настоящего баг-хантера.
— Но с одним условием: если хоть раз чихнёшь или пожалуешься на головокружение до того, как мы выйдем из номера — никакой Исландии в ближайшие три дня. И ты официально признаешь, что я был прав, а ты — упрямый и неразумный ребёнок. Идёт?
— Идёт! — с готовностью заявляю, уже представляя холодный океан и чёрные пески.
И в этот самый момент природа решает подшутить надо мной.
— Апчхи! — громко чихаю, едва не свалившись со стула от неожиданности. — Это не в счёт!
Марк замирает. В комнате повисает тяжёлая, почти осязаемая пауза. Я вижу, как в его глазах вспыхивает торжество — он буквально слышит, как в его голове щёлкает счётчик побед, фиксируя мою капитуляцию.
Он медлит с ответом специально, заставляя меня каждую секунду этой тишины чувствовать, как Исландия отдаляется от нас всё дальше.
С каким-то пугающим наслаждением, он переводит взгляд с моего лица на свои часы, а затем снова на меня.
— О-о-о... — протягивает он, поигрывая бровями; в голосе звучат нотки истинного, чистого торжества. — Ты слышала это, Мел? Я слышал. Весь Стамбул, наверное, слышал этот эпический «апчхи».
Разражается коротким, лающим смехом и всплескивает руками, едва не задев чашку на столе.
— «Это не в счёт»! Конечно! Почему бы и нет? Давай добавим сюда кашель, лёгкий озноб и внезапную потерю памяти, чтобы всё это тоже «не считалось»? Ты только что проиграла спор самому беспринципному судье в этом городе.
Подходит вплотную и, глядя прямо в глаза с видом абсолютного триумфатора, медленно качает пальцем перед моим носом.
— Правила есть правила, «вжух-девочка». Один чих — и Исландия улетает за горизонт минимум на три дня. Ты только что официально подтвердила статус упрямого и неразумного ребёнка. Можешь начинать репетировать покаянную речь о моей великой прозорливости.
Вдруг усмехается и, вместо того чтобы продолжить издеваться, осторожно прикладывает ладонь к моему лбу, проверяя температуру. Его рука прохладная и неожиданно нежная — этот контраст между словами и жестами сбивает меня с толку больше всего.
— Так что забудь про северные приключения. Сегодня остаёшься здесь, в тепле и безопасности, под моим чутким и крайне токсичным надзором. А теперь — марш есть завтрак, пока я не решил добавить в твой рацион ещё и какие-нибудь ужасные витамины с отвратительным запахом.
— Марк, ну пожалуйста... — специально делаю максимально несчастное лицо, заглядывая ему в глаза с видом профессионального попрошайки.
Марк замирает. Его рука всё ещё лежит на моём лбу, и я вижу, как он отчаянно пытается удержать этот свой «железобетонный» фасад. Смотрит на меня — на прищуренные глаза, на нарочито жалобную гримасу — и я буквально чувствую, как его защита даёт трещину.
Сглатывает. Взгляд метнулся куда-то в сторону, будто он искал поддержки у стен, но потом снова возвращается ко мне. На секунду кажется, что он сейчас сдастся, что эта броня из сарказма рассыплется перед моим «величайшим актёрским талантом».
— Нет, — выдавливает, но голос звучит подозрительно неуверенно. — Нет-нет-нет. Не смей. Не смей использовать этот взгляд. Это запрещённый приём! Это... это эмоциональный шантаж в чистом виде!
Резко одёргивает руку, словно обжёгся, и делает шаг назад, стараясь вернуть самообладание. Но поздно: уголки его губ предательски дёргаются вверх.
— Ты думаешь, если сделаешь такие глаза, я тут же растаю и скажу: «О, бедная Мел, летим в Исландию прямо сейчас, даже если ты превратишься в ледяную статую»? — пытается вернуть голосу строгость, но в нём уже слышится обречённость человека, который знает, что проиграл. — Ты просто манипулятор. Магический манипулятор с насморком.
Молчу и просто продолжаю жалобно смотреть на него, даже чуть-чуть дрогнув нижней губой. Марк тяжело вздыхает и закрывает лицо рукой, издав какой-то глухой звук, похожий на стон отчаяния.
— Боже, за что мне это... Я же буквально только что выиграл этот спор! Я был на вершине! — вдруг резко опускает руку и смотрит на меня с нескрываемым раздражением вперемешку с обожанием. — Ладно! Чёрт с тобой! Но не сегодня. Сегодня ты остаёшься здесь. Я не собираюсь объяснять полиции Рейкьявика, что девушка в шортах, которая только что материализовалась из воздуха, просто очень хотела увидеть северное сияние.
Он тыкает пальцем в сторону стола, но в его взгляде больше нет прежней жесткости.
— Завтра. Если до завтра не чихнёшь больше ни разу и съешь весь этот чёртов завтрак без нытья... мы полетим. Но если попробуешь использовать этот взгляд ещё раз в ближайшие десять минут, я заберу все твои накопители и спрячу их в сейфе отеля. Ясно? А теперь ешь, пока я не передумал!
Радостный возглас вырывается сам собой, и я буквально повисаю у него на руке, не в силах сдержать восторг.
— Я не подведу!
Марк вздрагивает, едва не отпрянув, но когда я обхватываю его руку, замирает. Плечо заметно напрягается; на лице проносится борьба между искренним шоком и отчаянной попыткой вернуть контроль над ситуацией. Смотрит сверху вниз, и в его глазах на мгновение вспыхивает что-то непривычно мягкое, что он тут же пытается спрятать за маской раздражения.
— Эй! Полегче с энтузиазмом! — пытается высвободить руку, но делает это как-то лениво, почти неохотно. — Ты сейчас напоминаешь гиперактивного щенка, который только что узнал, что его повезут в парк. Прекращай этот сахарный штурм, а то у меня случится диабетический шок просто от твоего присутствия.
Несмотря на все слова, не отталкивает. Наоборот, слегка наклоняет голову, и я замечаю едва заметную улыбку — ту самую редкую, настоящую, которую он никогда не показывает своим подписчикам. В этот момент он кажется совсем другим человеком.
— «Не подведу», ага, — передразнивает, но голос становится ощутимо мягче. — Ты уже подвела меня в тот момент, когда решила, что простуда — это просто «мелочи».
Вдруг резко, но аккуратно разворачивает меня в сторону стола, фактически заталкивая на стул.
— Всё, сеанс обнимашек окончен. Теперь переходим к фазе «выздоровления». Садись и ешь. Если увижу, что оставила хоть один кусочек халуми или не допила чай, завтрашний рейс в Исландию превратится в прогулку до ближайшего супермаркета за новыми салфетками.
Отходит, чтобы разложить еду по тарелкам, но я кожей чувствую: он всё ещё улыбается. Эта невидимая улыбка греет сильнее, чем горячий чай.
— И не смей больше так визжать, — бросает через плечо. — А то соседи подумают, что я здесь кого-то пытаю, и вызовут турецкую полицию. Хотя... с твоим характером это было бы вполне правдоподобно.
— Прости, — я смущаюсь и утыкаюсь в чашку, чувствуя, как горят щёки. — Прав был папа, что мне не хватает уравновешенности.
Марк замирает. Стук керамики о поверхность дерева обрывается, и в комнате внезапно становится слишком тихо. Он медленно поворачивается ко мне, и всё ехидство, весь этот защитный слой из сарказма и подколок вдруг испаряется.
Поднимаю взгляд и вижу, как он смотрит на меня — на то, как я смущённо спряталась за чашкой, как сжались плечи. В его глазах появляется что-то непривычно серьёзное. От этого ощущения у меня перехватывает дыхание.
— Слушай, — произносит тихо, без тени издевки. — Забудь ты про своего папашу с его «уравновешенностью».
Подходит ближе и, помедлив секунду, слегка щёлкает меня по кончику носа, заставляя наконец встретиться с ним взглядом.
— Если бы ты была «уравновешенной», ты бы никогда не попыталась разнести мир, не отправилась бы в ссылку и уж точно не стала бы сейчас висеть у меня на руке, как какой-то безумный коала. Ты была бы скучной. Одной из тех правильных, вылизанных кукол, которые только и делают, что кивают в такт чужим словам.
Марк усмехается, но на этот раз в улыбке нет яда. Только странная, почти болезненная искренность, от которой мне становится неожиданно легко.
— Мои предки тоже считали, что мне не хватает «правильного» подхода к жизни. Знаешь, к чему это привело? К тому, что они свалили в другую страну, лишь бы не видеть, как я разрушаю их идеальную картинку мира. Так что... — он пожимает плечами и отходит к своему стулу. — Быть «неуравновешенным» — единственный способ не сойти с ума в мире, где все пытаются быть идеальными.
С грохотом садится напротив и пододвигает ко мне тарелку с горячим сыром.
— Так что забей. Твоя импульсивность — это единственное, что делает тебя живой, а не просто магическим инструментом в руках Совета. Теперь пей свой чай и не смей больше извиняться за то, что ты — это ты. Это выглядит слишком приторно даже для тебя.
Слова Марка отзываются внутри странным, почти болезненным теплом. Он говорит это буднично, но для меня это звучит как единственное честное признание за всё время. Хочется ответить что-то искреннее, но любопытство и желание узнать его настоящего перевешивают.
— Расскажешь о своих родителях? — я поднимаю голову, глядя ему прямо в глаза. — У вас, кажется, непростые отношения.
Марк замирает с вилкой в руке. В глазах на мгновение вспыхивает что-то острое, почти яростное, и эта вспышка пугает своей интенсивностью. Он не отвечает сразу. Медленно пережёвывает кусочек сыра, глядя куда-то в сторону окна, где за стеклом шумит и бурлит Стамбул.
Я замечаю, как его тело вдруг каменеет. Это похоже на то, как если бы он за секунду возвёл вокруг себя невидимую стену или снова затянул тот самый кокон из цинизма. Атмосфера в комнате мгновенно меняется: уютное тепло улетает, уступая место тяжёлой, давящей тишине. Мне становится жаль, что я спросила, но в то же время я чувствую: сейчас он может открыть ту часть себя, которую не видит даже его самая преданная аудитория.
— О, началось, — он наконец переводит на меня взгляд, и в нём снова вспыхивает привычный яд. Но теперь я чувствую: это не нападение, а щит, который он поспешно выставил между нами. — Решила поиграть в глубокую психологическую драму за завтраком? Ты что, хочешь собрать полное досье на мою травмированную личность, чтобы потом использовать это против меня в споре о том, кто будет выбирать музыку в дороге?
Откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу. Голос становится ровным, почти отстранённым, но я всё равно слышу в нём горечь, которую он так старательно маскирует.
— Всё просто. Мои родители — архитекторы структуры, порядка и «социального успеха». Знаешь, такие люди, которые измеряют любовь количеством пятёрок в дневнике или престижностью университета. А я... ну, я был тем самым системным сбоем в их идеальной программе. Не вписывался в рамки. Слишком много вопросов, слишком много «почему я должен это делать», слишком много желания ломать вещи, которые они считали священными.
Коротко, сухо усмехается и смотрит на свои руки. Мне до боли хочется протянуть руку и коснуться его ладони, чтобы он почувствовал: он не один в этом своём «сбое». Но я замираю, боясь спугнуть этот хрупкий момент честности.
— В какой-то момент они просто решили, что проще сменить страну и начать всё с чистого листа, чем пытаться «починить» меня. Они не уехали от проблем — они уехали от меня. Посчитали мой характер неизлечимой болезнью, которая портит репутацию и настроение.
Марк подаётся вперёд, и его взгляд становится пронзительным. Смотрит прямо мне в душу, заставляя затаить дыхание.
— Так что да, отношения у нас «непростые». В смысле, общаемся примерно раз в полгода короткими сообщениями в духе «мы всё ещё живы» и «надеюсь, ты перестал быть невыносимым». И знаешь что? Это лучшее решение из всех, что они когда-либо принимали. Потому что теперь я сам решаю, кто я, сколько зарабатываю и с какими сумасшедшими магами из других миров зависаю в отелях.
Смотрю на него, и внутри разливается странная смесь жалости и восхищения. Он говорит об этом с гордостью, но я вижу, какую цену заплатил. В этот момент Марк кажется мне таким же одиноким и «высланным» из своего мира, как и я из Этерии. Только его ссылка была не магической, а эмоциональной.
Он снова берёт вилку и с вызовом смотрит на меня.
— Всё, лимит откровений на сегодня исчерпан. Если хочешь большего, придётся доплатить донатом или... — он хитро прищуривается, — пообещать, что никогда не скажешь мне, что я «милый», когда пытаюсь быть серьёзным.
— Странно, мне не показалось, что у тебя плохой характер, — отвечаю совершенно искренне, даже немного задумчиво. — Ты же ну... нормальный. Адекватный. Не лишён эмпатии, относительно прилично себя ведёшь. Шутки у тебя дурацкие, но я списываю это на то, что ты стример.
Марк едва не прыскает кофе мне в лицо. Он заходится в приступе кашля, отчаянно пытаясь восстановить дыхание, а когда наконец оправляется, в его глазах читается настоящий ужас. Я даже пугаюсь — неужели сказала что-то действительно ужасное?
— Ты сейчас серьёзно? — выдыхает он с таким видом, будто я только что совершила преступление против здравого смысла. — «Адекватный»? Мел, ты меня с кем-то перепутала или лихорадка окончательно выжгла тебе отделы мозга, отвечающие за критическое мышление?
С силой припечатывает кружку к столу и буквально нависает надо мной, вперившись в меня взглядом. От него веет таким праведным негодованием, что мне становится почти смешно, хотя он явно не настроен на шутки.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас совершила покушение на мой имидж? Я потратил годы, чтобы выстроить этот фасад невыносимого циника и токсичного ублюдка. Это не просто манера общения, это мой маркетинг! Мой личный бренд! Я — живое воплощение проблемного поведения, и на этом строится весь мой охват. А ты тут выдаёшь базу в духе «Марк на самом деле милашка с эмпатией».
Он всплескивает руками, едва не задев тарелку с сыром, и в его голосе слышится почти паническая серьёзность.
— Если этот инсайд просочится в сеть, мой канал за один день превратится в какой-нибудь унылый паблик с цитатами о добре и взаимопомощи. Ты представляешь, какой это будет обвал по просмотрам? Ты хочешь уничтожить мою карьеру одним-единственным мнением?!
Смотрю на него снизу вверх и не могу сдержать улыбки. Это выглядит почти нелепо — видеть, как он искренне переживает из-за того, что я считаю его... хорошим человеком. Его «маркетинг» в этот момент даёт сбой, и мне хочется просто рассмеяться, но я молчу, подыгрывая его драматизму.
Он на мгновение затихает, и пыл немного угасает. Прищуривается, пытаясь понять, не издеваюсь ли я над ним. Затем хмыкает, и в этом звуке мелькает что-то очень похожее на смущение. Это делает его в моих глазах ещё более открытым.
— Видимо, твои стандарты приличия безнадёжно испорчены общением с накрахмаленными снобами из твоего Совета, — делает вывод он. — Для них, наверное, и то, что ты не превратила меня в садового гнома за мой характер, уже считается высшим проявлением такта.
Откидывается на спинку стула, стараясь вернуть себе вид заносчивого стримера, но эта броня теперь кажется мне прозрачной.
— И вообще, мои шутки — это эталон сарказма, просто ты слишком наивна для такого уровня юмора. Но... — он делает паузу и добавляет едва слышно, почти шёпотом: — Приятно слышать. Наверное. Только учти: эта инфа не должна выйти за пределы этого номера. Договорились?
Я чувствую, как внутри становится легко. Он только что признал мою правоту, пусть и в такой обёртке.
— Нет, ну серьёзно, — отмахиваюсь я, подцепляя обжаренный кусочек бекона. — Там, на твоих стримах — возможно. Я не буду спорить с твоим имиджем, но ты же только что признался, что всё это маска. Просто другими словами.
Специально выдерживаю паузу, чтобы усилить эффект, и иронично приподнимаю бровь, заглядывая ему в глаза.
— Или ты со мной не ведёшь себя так, потому что боишься, что я тебя заколдую?
Мне безумно нравится этот момент — когда я могу подколоть его в ответ, используя его же оружие. И я жду его реакции с предвкушением.
Марк замирает. На его лице проносится целая серия внутренних конфликтов: я буквально вижу, как в его голове сейчас идёт борьба между желанием выдать едкую тираду и осознанием того, что я попала в самую точку. Это зрелище доставляет мне почти физическое удовольствие.
Он медленно выдыхает, откладывает вилку и скрещивает руки на груди, глядя на меня с выражением «ты такая умная, что мне даже становится за тебя страшно».
— Вау. Посмотрите-ка на неё! Магический детектив в действии, — он иронично хлопает в ладоши. — Сначала ты просыпаешься после комы, потом чихаешь в разгар сделки, а теперь решила устроить сеанс психоанализа? Ты просто невыносима.
Он вдруг усмехается, но в этой усмешке больше нет привычного яда. Марк подаётся вперёд, резко сокращая расстояние между нами. Он начинает говорить тише, с какой-то опасной искренностью, от которой по моей коже пробегают мурашки.
— Во-первых, заколдовать меня? Мел, ты сейчас в таком состоянии, что максимум, на что тебя хватит — это заставить чай остыть чуть быстрее. Так что страх перед твоей магией сейчас где-то на уровне страха перед домашним хомячком.
Он делает паузу. Взгляд становится глубоким, почти изучающим. Я чувствую себя так, будто он сканирует меня, пытаясь найти ответ на вопрос, который сам себе ещё не успел задать.
— А во-вторых... — он заминается на долю секунды, подбирая слова, и эта секундная слабость кажется мне невероятно ценной. — Давай будем честными. Стримить для тысяч людей — это как играть роль в дешёвом сериале. Ты даёшь им то, что они хотят видеть: конфликт, токсичность, шоу. Но когда ты сидишь в номере отеля с девушкой из другого мира, которая может случайно снести полгорода, но при этом выглядит как побитый щенок после простуды... играть роль становится просто утомительно.
Он вдруг снова прищуривается, возвращая себе привычный дерзкий тон. Я вижу, как он поспешно натягивает свою маску, но теперь она сидит на нём как-то иначе — уже не так плотно.
— И вообще, не надейся, что я вдруг стал «добрым», — отрезает он. — Я просто экономлю энергию. Быть токсичным двадцать четыре на семь — это тяжёлый труд, требующий колоссальных эмоциональных затрат. А с тобой... — он замолкает, подбирая слово, и наконец выдаёт: — С тобой просто интересно быть настоящим. Потому что ты сама — один большой сбой в системе.
— Это почему это я сбой?! — возмущаюсь я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Пытаюсь судорожно придумать какой-нибудь весомый аргумент, но в голове пусто. — Я очень даже... не сбой!
Марк буквально сияет. Он откидывается на спинку стула с таким видом, будто только что выиграл чемпионат мира по спорам, и с нескрываемым наслаждением наблюдает за моим замешательством. Его глаза искрятся от восторга — я знаю, он обожает моменты, когда я теряю дар речи и становлюсь беззащитной перед его логикой.
— О-о-о, посмотрите на неё! — он театрально разводит руками, словно обращаясь к невидимой аудитории своих зрителей. — Слышали? Какая уверенность! Какая чёткость формулировок! Мел, ты сейчас звучишь так, будто пытаешься убедить налоговую, что твои миллионы в офшорах — это просто «подарок от бабушки».
Он снова подаётся вперёд, и на его губах играет та самая ехидная ухмылка, которая обычно предшествует самым жёстким подколам на стриме. В этот момент он снова превращается в того самого Марка, которого знает весь интернет, но теперь эта игра кажется мне уютной.
— Да потому что ты — определение сбоя, дорогая моя! Ты была в элите, в первой сотне магов. Ты должна была стать идеальным винтиком в этой вашей пафосной машине Этерии: ходить с прямой спиной, говорить загадками и смотреть на всех как на грязь под ногтями. А вместо этого ты решила «разнести мир»! Ты буквально сломала весь сценарий своей жизни, который тебе написали с рождения.
Он делает короткую паузу, и голос становится чуть мягче, хотя ирония всё ещё сквозит в каждом слове. Я смотрю на него и вдруг осознаю: он не критикует меня. Он... восхищается тем, что я посмела быть другой. И это осознание заставляет меня улыбнуться в ответ.
— Сбой — это когда система выдает результат, который никто не ожидал, — продолжает он с какой-то странной, почти философской уверенностью. — Ты — результат, который Совет магов не смог переварить и решил просто выкинуть в «корзину» на Землю. Ты импульсивна, ты непредсказуема, ты смущаешься из-за глупых слов и при этом умудряешься быть самой сильной личностью из всех, кого я знаю.
Марк вдруг усмехается и подмигивает мне. Это движение такое простое и естественное, что у меня в груди что-то сладко сжимается.
— Так что гордись этим. Быть сбоем гораздо круче, чем быть частью программы. Программы предсказуемы и скучны. А сбои... сбои создают хаос. А хаос — это лучший контент. И вообще, хватит спорить, а то твоё «не-сбойное» горло сейчас снова выдаст «апчхи», и мы официально переносим Исландию на следующую неделю. Ешь давай!
Я смотрю на тарелку, где всё ещё красуются остатки завтрака, и чувствую, что мой желудок официально объявил забастовку. Качаю головой, откидываясь на спинку стула.
— Уже не могу. Я с тобой постоянно так объедаюсь, что скоро лопну.
Марк замирает с вилкой в руке, глядя на мою тарелку, а затем переводит взгляд на моё лицо. Его брови взлетают вверх, и он издаёт какой-то неопределённый звук — нечто среднее между смешком и стоном разочарования.
— Что значит «не могу»? — он с глубоким сомнением смотрит на еду, будто она вдруг превратилась в сложный квест с невыполнимыми условиями. — Мел, ты только что заявила, что готова на всё ради Исландии, а теперь сдаёшься перед лицом порции сыра и яиц? Твоя сила воли просто стремится к нулю. Я в шоке. Я искренне потрясён.

----------

Глава 13.

Глава 13.
Я стою посреди гостиной, чувствуя себя максимально нелепо. Слой за слоем я нацепила на себя всю самую тёплую одежду, что нам удалось приобрести, и теперь каждое движение сопровождается глухим, раздражающим шуршанием ткани. Мне уже жарко; я чувствую, как по спине медленно стекает первая капелька пота.
— Давай координаты, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал властно, несмотря на то, что сейчас я напоминаю перекормленного пингвина.
Марк подходит с таким видом, будто только что совершил величайшее открытие в истории человечества. Он медленно оглядывает меня с ног до головы, и я вижу, как в его глазах разгорается истинный восторг. Для него моё нынешнее состояние — это просто подарок, бесконечный источник контента.
— Боже, Мел, ты сейчас похожа на очень дорогую и очень сердитую зефирку, — он не сдерживает смешка, подходя ближе. В его голосе столько ехидства, что мне хочется запустить в него ближайшей подушкой, но я слишком скована одеждой для таких резких движений. — Я даже не знаю, что вызывает у тебя большее раздражение: тот факт, что ты паришься, или то, что я буду смаковать этот образ в течение всего нашего рандеву.
Он достаёт телефон и разворачивает экран ко мне. Я всматриваюсь в чёткие цифры и точку на карте. Всё выглядит идеально.
— Держи свои заветные цифры. Координаты выверены до миллиметра. Мы приземляемся на побережье Вик, прямо у тех самых базальтовых колонн. Там сейчас... — он заглядывает в прогноз погоды и ехидно приподнимает бровь, — примерно плюс пять градусов, ветер двадцать метров в секунду и высокая вероятность того, что тебя сдует в океан, если ты не затянешь этот свой шарф посильнее.
Марк выпрямляется, закидывает сумку с техникой на плечо и поправляет шапку. Теперь он выглядит полностью готовым: сосредоточенным, уверенным и невероятно азартным. Этот блеск в его глазах всегда означает одно — он в предвкушении чего-то безумного.
— Ну что, «капитан», готова к прыжку? Давай, делай свой «вжух», пока мы окончательно не запарились в этой сауне.
— Дай мне руки, — уверенно командую я и протягиваю ладони вверх. — Для индивидуальной телепортации нужен контакт. Если, конечно, это не стационарный портал. Не все так умеют, цени! — я подмигиваю ему, возвращая себе привычный тон превосходства.
Марк на мгновение замирает, глядя на мои открытые ладони. В его взгляде мелькает что-то среднее между недоверием и любопытством, будто он всё ещё пытается осознать, что всё это — не какой-то высокобюджетный VR-аттракцион. Он медленно, почти с вызовом, сокращает расстояние между нами, но делает это с присущим ему драматизмом.
Он хмыкает, вкладывая свои ладони в мои. Его руки тёплые и сухие. Этот простой физический контакт будто переводит нас на новую ступень доверия.
— Ты так преподносишь это, будто оказываешь мне величайшую милость в истории человечества, — его голос звучит глухо из-за объёмного шарфа. — «О, ничтожный Марк, я возьму тебя с собой, чтобы ты не остался в этом отеле один на один с турецким сервисом».
Он чуть сильнее сжимает мои пальцы, и я чувствую, как его губы растягиваются в этой фирменной, слегка наглой ухмылке. Он заглядывает мне прямо в глаза, и на секунду вся его токсичность испаряется, уступая место искреннему, почти детскому предвкушению.
— Ладно, признаю: возможность переместиться через полмира за секунду — это определённый плюс к твоему резюме. Но не надейся, что я теперь буду ходить за тобой и восхищаться твоим величием.
Он делает глубокий вдох, словно готовясь к прыжку с парашютом, и чуть сильнее притягивает меня к себе. Теперь я чувствую тепло его тела даже сквозь все мои слои одежды.
— Всё, я готов. Только, умоляю, не забудь про «безопасную зону». Не хочется оказаться по пояс в ледяной воде.
Он замолкает, ожидая импульса, и я чувствую, как его сердце забилось чуть быстрее. Это внезапное волнение делает его в моих глазах ещё более уязвимым.
— Жги, Мел. Погнали в этот ледяной ад.
— Держись крепче! — шепчу я.
Резкий рывок, ощущение падения в бесконечную пустоту, где время и пространство перестают существовать, и оглушительный хлопок воздуха. Я крепко сжимаю его руки, пока мир вокруг нас искажается и сворачивается в точку, чувствуя, как магия буквально прошивает нас насквозь. Это занимает считанные секунды, и вот мы уже стоим совсем в другом месте.
Я всё ещё держу его ладони, но замечаю, что Марк выглядит... специфически. Его лицо приобрело нездоровый серо-зеленоватый оттенок, а взгляд стал расфокусированным, будто он пытается вспомнить, в какой именно вселенной сейчас находится.
— Ой, прости. Я забыла, что надо было проверить, как ты переносишь телепорты на более коротком расстоянии. Ты как? — спрашиваю я с искренним беспокойством.
Марк стоит неподвижно, но его пальцы теперь больше напоминают окоченевшие клешни. Он медленно, очень медленно выдыхает, и этот звук напоминает свист сдувающегося шарика.
— «Ой, прости»... — прохрипел он, и его голос прозвучал на октаву ниже обычного, с какой-то надрывной хрипотцой. — Ты... ты просто... гениальна. Просто потрясающая.
Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, высвобождает свои руки и прикрывает рот ладонью, заметно пошатываясь. Его ноги явно отказываются признавать новую гравитацию; кажется, он сейчас просто сложится пополам.
— Я чувствую себя так... будто меня пропустили через промышленный блендер, а потом выжали как лимон, — он делает осторожный шаг в сторону, но тут же замирает, прищурившись. — Подожди... Всё такое... чёрное? И воздух такой морозный...
Марк наконец поднимает голову и обводит взглядом окрестности. Перед нами открывается захватывающая и пугающая картина: иссиня-чёрный песок, уходящий к бурлящему, яростному океану, и те самые величественные базальтовые колонны, которые теперь возвышаются над нами, как зубы какого-то древнего монстра. Ледяной ветер мгновенно ударяет ему в лицо, заставляя его вздрогнуть и поёжиться.
Он смотрит на меня, и я вижу, как сквозь остатки тошноты и шока в его глазах снова вспыхивает этот безумный огонёк. Марк медленно выпрямляется, стараясь вернуть себе привычный вид «хозяина положения», хотя его всё ещё слегка пошатывает.
— Ладно... — он с трудом сглатывает и пытается встать ровно, но равновесие явно всё ещё играет с ним в злую шутку. — Признаю. Это было... максимально отвратительно. Но вид... чёрт возьми, Мел, вид просто разрыв всего. Это же какой-то другой уровень графики!
Он тянется к сумке за камерой, но тут же морщится и замирает, зажмурив глаза. Видимо, даже простое движение рукой сейчас кажется ему прыжком в бездну.
— Только... если меня сейчас внезапно вывернет тебе на ботинки — не смей говорить, что я не предупреждал. Дай мне минуту... просто одну минуту, чтобы мои внутренние органы вернулись на свои законные места.
— Дыши глубже, носом, — я подхожу ближе и участливо похлопываю его по спине, обеспокоенно заглядывая в глаза. — В первый раз всегда так. Потом, с каждым разом будет легче. Правда.
Марк зажмуривается от моих похлопываний и издаёт звук, подозрительно похожий на стон. Он делает попытку отстраниться — гордость всё ещё отчаянно борется с физиологией — но в итоге просто непроизвольно приваливается к моему плечу. Он использует меня как единственную надёжную точку опоры в этом шатающемся, холодном мире. Его голова тяжело опускается мне на плечо, и я чувствую, как он постепенно перестаёт дрожать.
— «В первый раз»... — бормочет он, медленно открывая один глаз и глядя на меня снизу вверх. — Ты говоришь об этом так, будто это обычная поездка на автобусе, а не насильственная деконструкция моего вестибулярного аппарата. Ты вообще понимаешь, что в этот момент я видел, как мои собственные мысли разлетаются на пиксели?
Я не могу сдержать лёгкой улыбки, чувствуя его вес на своём плече. Несмотря на всю свою токсичность и попытки казаться недоступным, сейчас он выглядит таким уязвимым и... настоящим.
Он делает глубокий вдох носом, как я и советовала, и заметно вздрагивает от ледяного воздуха, который буквально обжигает слизистую. Лицо постепенно начинает возвращать нормальный цвет, хотя он всё ещё выглядит так, будто только что пережил небольшой ураган.
Марк медленно отстраняется и смотрит на меня. В его взгляде больше нет привычного сарказма — только странная, почти детская растерянность и благодарность, которую он, конечно же, тут же решает замаскировать.
— Ладно, ладно, спасибо за «психологическую поддержку», — он криво усмехается и трёт переносицу. — Но если в следующий раз меня так же укачает, я потребую, чтобы ты телепортировала меня в обнимку с огромным пакетом для рвоты. Это будет моим единственным условием.
Он наконец-то обретает равновесие и с жадностью вдыхает холодный воздух, который теперь кажется освежающим после тошноты. Обернувшись к океану, он вдруг замирает, поражённый мощью и красотой прибоя, разбивающегося о чёрные скалы.
— Слушай... — тихо произносит он, не оборачиваясь ко мне. Голос звучит непривычно серьёзно. — А ты... ты всегда так себя чувствуешь, когда перемещаешься?
— Я не ощущаю дискомфорта при прыжках, — пожимаю я плечами, чувствуя, как меня обдувает резкий ветер. Я сокращаю расстояние между нами и аккуратно поправляю его шапку, которая немного сползла набок. Затем медленно провожу ладонью по его щеке, ощущая пальцами лёгкую колючесть щетины. Заглядываю ему прямо в глаза, стараясь понять, что он чувствует в этот момент. — Легче? Обратный путь выдержишь?
Марк буквально окаменел. В ту секунду, когда мои пальцы касаются его кожи, он перестаёт дышать. Я ощущаю, как он мгновенно напрягается под моей ладонью, словно от электрического разряда. Вся его привычная броня из яда, стёба и токсичности в одно мгновение даёт сбой, обнажая что-то непривычно искреннее, уязвимое и почти растерянное.
Он не отстраняется, но и не подаётся вперёд — напротив, едва заметно прижимается к моей руке, будто этот жест был единственным, что удерживало его в реальности после перемещения. В этот миг между нами исчезают все шутки про «зефирок» и «сбои в системе»; остаются только холодный исландский ветер и тепло моей ладони на его лице.
— Опять за своё... — хрипло шепчет он, и в его голосе больше нет привычного металла. — Решила окончательно превратить меня в кисель своими нежностями? Это же чистой воды читерство, Мел. Ты просто взламываешь мою защиту.
Его взгляд на мгновение задерживается на моих губах, прежде чем он снова смотрит мне в глаза. В уголках его губ появляется слабая, но очень настоящая улыбка, которую он даже не пытается скрыть.
— Да, стало лучше, — отвечает он, и этот короткий ответ звучит куда честнее, чем любой его многословный сарказм.
Он осторожно перехватывает моё запястье, на секунду фиксируя контакт, прежде чем отпустить. Его пальцы обжигают холодом, но прикосновение остаётся мягким, почти бережным.
— С обраткой разберёмся, — он снова прищуривается, возвращая себе образ самоуверенного парня, хотя я всё ещё чувствую, как бешено колотится его сердце. — Но только если ты не отпустишь меня ни на миллиметр. А то я подозреваю, что мой вестибулярный аппарат решил подать в отставку и улететь в другой конец света.
Резко сменив настроение, он разворачивается к океану и с азартом выуживает из сумки оборудование. Эта перемена происходит почти мгновенно — Марк снова в своей стихии, где камера и контент становятся его главным щитом.
— Так, хватит этой мелодрамы! Тут вокруг декорации как из фильма про конец света, а мы теряем освещение! Живо ко мне, «зефирка»! Сделаем пару кадров, пока ветер не превратил нас в пугала для местных овец!
Я тихо смеюсь, глядя на то, как он с энтузиазмом настраивает стабилизатор. Его энергия сейчас заразительна. Поправляю свой огромный шарф и, стараясь не запутаться в слоях одежды, шагаю к нему по чёрному, хрустящему песку.
Я наконец-то отрываю взгляд от Марка и осматриваюсь. Дух захватывает от красоты и абсолютной, почти пугающей необычности этого места. Чёрный песок пляжа кажется неестественным, будто земля здесь когда-то сгорела дотла; этот угольный цвет делает всё вокруг сюрреалистичным. На мрачном фоне ослепительно белая морская пена выглядит как кружево, брошенное на чёрный бархат. А когда я оборачиваюсь, заснеженные горы на горизонте заставляют меня почувствовать себя крошечной песчинкой в этом огромном, холодном мире.
— Красотища... — заворожённо выдыхаю я, и мой голос почти сразу теряется в реве океана.
Марк, который уже вовсю крутил камеру на стабилизаторе, на мгновение замирает. Он переводит взгляд с экрана монитора на меня и видит, как я застыла, глядя на этот инопланетный пейзаж. Его лицо разглаживается, и он перестаёт искать «идеальный ракурс» для контента. В этот миг он перестаёт быть стримером и становится просто человеком, который впервые видит нечто по-настоящему великое.
— Да... — тихо отзывается он, и в его голосе звучит искреннее восхищение, которое он обычно так тщательно прятал за слоями иронии. — Знаешь, в сети всё выглядит как отфотошопленный глянец, но вживую... тут какой-то первобытный вайб. Как будто мир только что создали и забыли раскрасить в нормальные цвета.
Он подходит ближе, так что мы снова оказываемся плечом к плечу. Мы оба молчим, глядя на этот бесконечный контраст белого и чёрного. Ветер с ревом обносит нас, заставляя сильнее кутаться в одежду и инстинктивно прижиматься друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Эта суровая стихия только подчёркивает масштаб происходящего, заставляя забыть о мелких ссорах.
— Это даже напоминает твою Этерию, да? — он косится на меня, и я вижу, как в его карих глазах отражаются тяжёлые серые облака Исландии. — Ну, в плане этой... странности. Только здесь всё более сурово. Никаких летающих островов — только голый камень и ледяная вода.
Он вдруг усмехается и, не глядя на меня, слегка задевает своим плечом моё. Это мимолётное движение кажется мне сейчас важнее любых слов.
— Слушай, Мел... спасибо, что вытащила меня сюда. Даже если мой желудок всё ещё пытается объявить мне войну. Я бы никогда не решился прилететь сюда сам — слишком много возни с билетами и отелями. А так... один прыжок, один приступ тошноты, и вот мы здесь. Самый эффективный отпуск в моей жизни.
Он снова поднимает камеру, но на этот раз направляет её не на пейзаж, а на меня. Он ловит мой заворожённый взгляд на фоне величественных чёрных скал, и я чувствую, будто он снимает не мою внешность, а что-то глубоко внутри.
— Не двигайся. Вот этот взгляд — «я вижу что-то невероятное» — будет лучшим кадром в моём влоге.
Я не двигаюсь. Просто смотрю в объектив его камеры, но вижу в нём отражение нас двоих — двух «сбоев в системе», которые каким-то чудом оказались в этой точке мира вместе.
— Давай я лучше сниму тебя для твоих подписчиков. Меня-то они явно не ждут на твоих видео.
Марк замирает, и камера в его руках чуть качнулась. Он медленно опускает стабилизатор и смотрит на меня так, будто я предложила ему стереть все бэкапы и выбросить комп в окно.
— Что ты сейчас сказала? — он прищуривается, и в голосе снова прорезается привычный яд, хотя в глазах всё ещё читается недоумение. — «Не ждут»? Мел, ты хоть представляешь, какой это охват? «Моя загадочная спутница с внешностью ангела и характером капризного дракона». Это же чистый хайп! Подписчики с ума сойдут гадать, кто ты такая и почему смотришь на всех так, будто мы тут все — случайный набор пикселей.
Он усмехается и, вместо того чтобы отдать камеру, делает шаг назад, принимая максимально уверенную позу на фоне чёрных скал. В этот миг он снова включает режим стримера, для которого реальность — всего лишь фон для контента.
— Но ладно. Давай сменим ракурс. Посмотрим, сможешь ли ты снять меня так, чтобы я не выглядел как человек, которого только что вывернуло наизнанку от телепортации.
Он с лёгким щелчком передаёт мне устройство. Его пальцы на мгновение задерживаются на моих — короткое, почти случайное касание.
Он отступает на пару шагов, засунув руки в карманы куртки и глядя в объектив с максимально невозмутимым видом. Но исландский ветер плевать хотел на его имидж — он тут же растрёпывает волосы, превращая «стильного парня» в обветшалого моряка после шторма.
— Ну давай, «оператор»! Покажи класс. Сними так, чтобы хейтеры окончательно поверили в мой «успешный успех» на краю света. Только без вторых подбородков, умоляю.
— Чтобы снять твой второй подбородок, он должен у тебя, для начала, быть, — ворчливо отзываюсь я, но послушно навожу камеру на него. Смотрю через экран и чувствую, как внутри становится тепло — он выглядит на удивление органично на фоне этого сурового пейзажа. — Ну? И что ты стоишь? Давай, иди как-нибудь пафосно...
Я слегка смещаю ракурс, чтобы в кадр попали и он, и гигантские базальтовые колонны за его спиной.
Марк на мгновение опешил. Я буквально вижу, как он подбирает слова для максимально язвительного ответа. Он резко выдыхает, выпуская в холодный воздух облачко пара, и его лицо принимает выражение притворного разочарования.
— Ну ты и дилетант в режиссуре! — поддразнивает он меня. — Где сценарий? Где раскадровка? Ты даже простейшее задание сформулировать не можешь, просто кринж.
В следующую секунду он резко меняет маску. Вся эта суета исчезает, и передо мной предстаёт «загадочный герой». Марк медленно движется вдоль берега туда, где ледяной прибой с грохотом разбивается о чёрные скалы. Он полностью игнорирует камеру, устремив взгляд в бесконечность серого горизонта. Ветер нещадно треплет его одежду и волосы, но в этом хаосе есть своя первобытная притягательность. В этот момент кажется, что он действительно принадлежит этому суровому краю.
Остановившись у массивного базальтового столба, он бросает на меня короткий взгляд через плечо — прищуренный, с той самой дерзкой ухмылкой, в которой на миг проскальзывает скрытая меланхолия.
— Ну что, заценила? — он мгновенно возвращается в обычное состояние и шагает ко мне. — Достаточно эпично для твоего скромного воображения? Верни технику, пока я не обнаружил, что ты сняла меня с самого ужасного ракурса из всех возможных!
— На-на, — я сую ему в руки стабилизатор. — Забирай.
Я складываю руки на груди и надуваю щёки, стараясь выглядеть максимально обиженной, хотя мне очень понравилось то, что я увидела в объективе.
— Всё тебе не так... — ворчу я.
Марк замирает, разглядывая мою «обиженную» мину. Он несколько секунд молчит, и я прямо чувствую, как он сейчас взвешивает варианты: то ли выдать очередную порцию яда, чтобы восстановить статус-кво, то ли сделать что-то совершенно не в своём стиле.
— Боже, какой уровень драмы! — наконец выдаёт он с лёгкой усмешкой. — Ты сейчас напоминаешь мне какого-то очень сердитого хомяка, который решил объявить бойкот всему миру. Это даже мило, если не считать того, что ты пытаешься играть в обиженку.
Он вдруг подаётся вперёд и, прежде чем я успеваю среагировать, быстро и коротко тыкает меня пальцем в щёку, буквально «лопая» мой пузырь недовольства. Жест такой неожиданный и по-детски простой, что я даже забываю, что хотела продолжать дуться.
— Прекращай этот перформанс, — хмыкает он, отводя взгляд к дисплею камеры. Он быстро просматривает запись, и я замечаю, как его брови чуть приподнимаются. — А ты, оказывается, не безнадёжна. Кадр вышел даже слишком атмосферным, чтобы я мог его раскритиковать.
Он снова смотрит на меня, и в этом взгляде мелькает что-то непривычно мягкое, почти нежное, хотя он тут же пытается спрятать это за обычной маской циника.
— Окей, забудь про мои придирки. В качестве извинения за твой «тяжёлый труд»... — Марк по-хозяйски закидывает руку мне на плечи, прижимая к себе. — Предлагаю ещё немного поисследовать этот угольный рай. Но предупреждаю: если при обратном прыжке меня снова начнёт выворачивать наизнанку, ты будешь отрабатывать ущерб чем-то очень приятным. Например, споёшь мне колыбельную. Идёт?
Я тихо фыркаю, чувствуя, как его рука уверенно прижимает меня к себе.
— Колыбельную? Марк, ты серьёзно? — я поднимаю на него взгляд, в котором смешиваются ирония и лёгкое недоумение. — Допустим... Но учти: я знаю только этерийские колыбельные. А они... они не поются просто так. В моём мире это не просто песни для сна, в них заложен определённый сакральный смысл. Это скорее обряд, чем музыка, и исполнять их без нужды или подходящего момента... просто неправильно.
Марк замирает, и его рука на моём плече чуть сжимается, словно он пытается зафиксировать этот момент. Он медленно поворачивает голову, и я вижу, как в его глазах вспыхивает настоящий, несимулированный интерес. Весь его привычный цинизм куда-то испаряется, уступая место искреннему, почти азартному любопытству.
— «Не поются просто так»? — переспрашивает он, и его голос становится тише, теряя все свои ироничные обертоны. — Опять эти ваши магические правила и секреты. Ты сейчас буквально бросаешь мне вызов, Мел. Ты же знаешь, что фраза «это нельзя делать просто так» для меня звучит как «Марк, пожалуйста, сделай это любой ценой»?
Он чуть сильнее притягивает меня к себе, заглядывая в глаза с тем самым азартным прищуром, который обычно предшествует очередной выходке. Но на этот раз в этом азарте нет издевки — только желание прикоснуться к чему-то настоящему, чего нет в его цифровом мире.
— И что же это значит? — он усмехается, но взгляд остаётся внимательным. — Нужно принести в жертву козла? Или ждать полнолуния на вершине базальтовой скалы?
Он замолкает на секунду. Ветер снова выдыхает нам в лица, заставляя прижаться друг к другу ещё плотнее.
— Слушай... — он вдруг говорит тише. — Я не прошу тебя нарушать какие-то священные обеты прямо сейчас, посреди ледяного пляжа. Но теперь я точно не успокоюсь, пока не услышу хотя бы одну строчку. Так что считай, что я официально ввожу это в список целей на этот отпуск.
Слушая его предположения, я не выдерживаю и смеюсь.
— Никаких жертв не надо, — отвечаю я, чувствуя, как ветер треплет волосы. — Просто у нас их обычно поют жрицы у источника. Эти колыбельные посылают сны о будущем. Мы можем попробовать расшифровать его потом, если хочешь.
Марк замирает, и я чувствую, как он на мгновение перестаёт дышать. Он медленно отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза; в его взгляде скепсис борется с каким-то почти детским трепетом.
— Сны о будущем? — он переспрашивает это так, будто пробует слово на вкус. — Ты сейчас серьёзно? Это что, какой-то встроенный в музыку прогностический софт?
Я вижу, как в его голове происходит настоящий системный сбой. Для человека, который привык, что всё в мире можно просчитать алгоритмами или «загуглить», идея о песне-пророчестве кажется чем-то запредельным.
— В каком-то смысле — да, — я лукаво улыбаюсь, наслаждаясь его замешательством. — Только здесь используются вибрации голоса и магический резонанс. Но если сон пришёл — значит, так было предначертано.
Он вдруг коротко рассмеялся, но в этом смехе нет привычного яда. Скорее, это защитная реакция на тот факт, что он только что услышал что-то по-настоящему магическое и пугающее одновременно.
— Обалдеть... — он качает головой, глядя на серый горизонт Исландии. — То есть ты предлагаешь мне легальный способ узнать, стану ли я миллиардером или меня в итоге сожрёт какая-нибудь гигантская кальмароподобная тварь в одном из наших прыжков?
Он снова притягивает меня к себе за плечи, но теперь этот жест ощущается иначе — более надёжно и почти оберегающе. Марк вдруг затихает, и его голос становится непривычно серьёзным, лишённым всякого сарказма.
— Знаешь... я всю жизнь живу в мире, где всё можно предсказать алгоритмами, охватами и статистикой. А тут ты предлагаешь что-то... настоящее. Что-то, что нельзя просто «загуглить».
Он молчит секунду, а потом вдруг хитро прищуривается, мгновенно возвращая себе облик токсичного стримера.
— Так что, «жрица источника», я официально подписываюсь на этот эксперимент. Но учти: если мне приснится, что я проснулся в мире, где все носят розовые пачки и поют песни про дружбу, я потребую компенсацию за потраченные на этот отпуск нервы.
Он резко разворачивает меня к скалам, указывая камерой на одну из самых высоких колонн.
— Ладно, хватит мистики на сегодня. Давай ещё один эпичный кадр и возвращаемся в наш уютный кокон с кондиционером. Я уже чувствую, как мои пальцы превращаются в сосульки, а мне ещё нужно смонтировать этот шедевр.
— И какой кадр будет достаточно эпичным? — спрашиваю я, глядя на него с лёгким вызовом.
Марк останавливается и задумывается, приставив палец к подбородку. Он оглядывает нас, чёрные скалы и ревущий океан, и в его глазах снова зажигается то самое творческое безумие, которое обычно заканчивается либо вирусным видео, либо серьёзным испугом окружающих.
— Хм... просто стоять и смотреть вдаль — это слишком банально. Уровень начинающего блогера из Инстаграма, — он смерит меня оценивающим взглядом и вдруг хитро ухмыляется. — Слушай, а что если мы сделаем что-то... динамичное?
Он быстро подходит ко мне и, уверенно перехватив мою руку, увлекает в сторону одной из пологих базальтовых плит, нависающих прямо над прибоем.
— Стой здесь, на самом краю, — командует он, отступая назад и переключая камеру на замедленную съёмку. — Сейчас сделаем так: я буду бежать к тебе через этот чёрный песок, а ты в самый последний момент... не знаю... просто посмотри на меня так, будто я — единственный человек в этом ледяном аду, который может тебя спасти. Или наоборот — будто ты собираешься сбросить меня в океан.
Он замирает в десяти метрах от меня, пригнувшись, как спринтер на старте.
— Главное — никакой фальши! — кричит он сквозь рев ветра. — Представь, что я только что сказал что-то максимально токсичное, но при этом обнял тебя. Этот внутренний конфликт должен быть виден в каждом пикселе!
Он вдруг резко срывается с места, стремительно сокращая дистанцию. Куртка развевается на ветру, а лицо выражает смесь азарта и какой-то странной, почти отчаянной решимости.
— Три... два... один... Снимаю! — кричит он, почти добежав до меня.
Поскальзываясь на мокром песке, Марк не успевает затормозить и буквально сносит меня с ног. Я вскрикиваю, но в последний момент успеваю незаметно скорректировать траекторию падения, чтобы мы не улетели с плиты прямиком в ледяной океан, а приземлились на берег.
Мы с грохотом впечатываемся в угольный песок, превратившись в одну большую, нелепую кучу из пуховиков и переплетённых конечностей. Влажный песок мгновенно пропитывает ткань, но вместо того чтобы разозлиться, я просто не могу перестать хохотать. Марк наваливается сверху, практически вжимая меня в землю, а его драгоценный стабилизатор с каким-то жалобным звуком улетает в сторону, запечатлевая теперь только скучное серое небо Исландии.
— Дурак... — выдыхаю я сквозь смех, пытаясь хотя бы немного сдвинуться под его весом.
Он замирает, уткнувшись носом мне в плечо. Я чувствую его сбитое дыхание и то, как он на мгновение затихает, словно пытаясь запомнить этот момент — запах холода и смеха. В этом хаосе из брызг океана и ледяного ветра он вдруг оказывается опасно близко.
Когда он наконец отрывается от меня и поднимает голову, его лицо оказывается всего в паре сантиметров от моего. Растрёпанный, с чёрным мазком грязи на щеке, он смотрит на меня с таким видом, будто только что выиграл главный приз в жизни.
— Слушай, — прохрипел он, и в его голосе проскальзывает странная, непривычная хрипотца. — Плевать на ракурс. Даже если всё, что осталось на записи — это наши ноги и кусок облака, это всё равно будет легендарно. Самый честный контент за всю мою карьеру.
Он не спешит подниматься, продолжая удерживать меня под собой. В его глазах снова вспыхивает тот самый знакомый азарт, но теперь он смешан с чем-то более мягким и глубоким, чем любой из его фильтров в соцсетях.
— Возвращаемся? — спрашиваю я, пока мы, как два огромных надувных человечка, валяемся на берегу.
Марк издаёт какой-то сдавленный звук, средний между смешком и стоном, когда в очередной раз пытается опереться на локоть и снова соскальзывает. Со стороны мы действительно выглядим как два огромных, перепутанных между собой спальных мешка, которые пытаются совершить акт эволюции и наконец-то встать на ноги.
Я смотрю на него и чувствую, как сердце всё ещё бешено колотится — то ли от падения, то ли от того, что он так и не спешит убирать руки. Я снова тянусь к его лицу и осторожно стираю пальцем остатки грязи с щеки, задерживаясь на мгновение дольше, чем это требуется.
— Возвращаемся... — выдыхает он, наконец-то уперевшись и с трудом вытягивая себя наверх. — Господи, я чувствую себя так, будто меня переехал грузовик с мороженым. И теперь я весь в этом вашем «стильном» чёрном песке. Мой агент бы в обморок упал, если бы увидел меня в таком состоянии.
Он встаёт, отряхивая куртку с таким видом, будто это может помочь, хотя песок въелся в ткань намертво. Посмотрев на меня — такую же забавную и облепленную грязью, — он вдруг снова прыскает.
— Ладно, «зефирка», давай сматываться. Пока мы тут не превратились в часть ландшафта.
Он снова выставляет вперёд ладонь, ухмыляясь во весь рот. Эта улыбка выглядит сейчас максимально искренне — растрёпанный, грязный, абсолютно нелепый, но почему-то чертовски притягательный.
— Только, умоляю... — он смотрит на меня с нескрываемым опасением в глазах. — Пожалуйста, никакой турбулентности на этот раз. Я не уверен, что мой организм выдержит второй раунд этой мясорубки. Просто... мягко перенеси нас обратно в тепло.
Он замолчал, и в этой тишине я отчетливо слышу его сбитое дыхание. Очередной порыв ветра заставляет Марка вздрогнуть, но он лишь настойчивее протягивает мне ладонь.
Я подхватываю слетевшую шапку и отряхиваю её одним резким движением, даже не думая возвращать на голову. В этом ледяном хаосе любые попытки выглядеть прилично кажутся просто смешными.
— Мягкого полета не обещаю, но ты привыкнешь. С каждым разом тебе будет всё легче, — я принимаю его руку, чувствуя, как наши пальцы переплетаются. Его ладонь всё ещё холодная от исландского ветра, но хватка уверенная, почти отчаянная.
Марк театрально закатывает глаза, но сжимает мою руку без единого колебания.
— «Привыкну»? — бормочет он, глядя на наши сцепленные руки. — Ты сейчас говоришь так, будто предлагаешь мне привыкнуть к регулярным ударам током или к жизни в лесу с медведями. Мой вестибулярный аппарат сейчас подал в отставку и уехал в отпуск, Мел.
Он глубоко вдыхает холодный воздух, зажмуривается и придвигается к моему плечу почти вплотную, стараясь максимально уменьшить расстояние между нами. Казалось, он пытается слиться со мной в один объект, чтобы вероятность потерять его в пространстве при прыжке была минимальной. В этом жесте столько скрытого доверия, что у меня перехватывает дыхание.
— Ладно, волшебница, жги. Только, умоляю, приземли нас где-нибудь, где есть мягкая кровать и очень много горячего чая. Мой организм больше не принимает никаких условий, кроме абсолютного комфорта.
Он замолчал, затаив дыхание, и я чувствую, как он напрягает каждую мышцу своего тела, ожидая того самого мгновения, когда реальность вокруг нас снова начнёт скручиваться в тугую спираль.
Я закрываю глаза и концентрируюсь на точке возврата. Образ нашего номера в Стамбуле всплывает в сознании: мягкий свет, знакомый запах, уют гостиной. Магический поток обволакивает нас плотным коконом, отсекая рёв Атлантики и ледяной холод.
Мир вокруг нас схлопывается в одну ослепительную точку и так же резко разворачивается обратно. Обжигающий холод Исландии сменяется мягким теплом гостиничного номера. Тишина, нарушаемая только тихим гулом кондиционера, кажется оглушительной после шума океана.
Марк не отпускает мои руки ещё несколько секунд. Он стоит неподвижно, глядя перед собой остекленевшим взглядом, и медленно, очень медленно выдыхает. Его плечи, которые были напряжены до предела, наконец обмякают.
— Жив... — шепчет он, и в этом слове столько облегчения, будто он только что вернулся с войны.
Он медленно открывает глаза и смотрит на свои ботинки, которые теперь оставляют отчётливые чёрные следы на светлом ковролине отеля. Марк переводит взгляд на меня, и на его лице появляется эта его фирменная, чуть кривая ухмылка, хотя в глазах всё ещё плещется лёгкий шок.
— Окей, признаю. Это было... почти комфортно. Если не считать того, что у меня сейчас ощущение, будто мой мозг решил поменяться местами с печеньем.
Он наконец отпускает мои руки и, пошатываясь, делает шаг в сторону дивана, едва не задев столик.
— Всё, я официально объявляю режим «овоща». Никаких разговоров, никакой магии, никаких прыжков минимум до завтрашнего утра.
Он с глухим звуком рушится на диван прямо в грязной одежде и закидывает голову назад, закрывая глаза.
Я стою посреди комнаты и смотрю на него — растрёпанного, перепачканного чёрным песком и абсолютно измотанного. Мой взгляд перемещается на ковролин, который теперь выглядит так, будто по нему прошёл маленький угольный вулкан.
Я медленно провожу рукой по воздуху, описывая плавные, волнообразные движения над грязными следами. Вдоль моих пальцев пробегают едва заметные серебристые искры, и я чувствую, как магия мягко подхватывает частицы исландского песка, буквально вытягивая их из волокон ткани. Чёрные пятна исчезают одно за другим, возвращая ковру его первоначальный светлый вид. Это требует сосредоточенности, но результат того стоит — никакой лишней суеты с администрацией отеля.
— Мел... — зовёт он тихо, не открывая глаз. — А теперь, когда мы в безопасности и я не рискую быть смытым в океан... споёшь мне ту колыбельную? Я всё ещё хочу знать, что мне должно присниться.
— Хорошо. Давай переоденемся, я пополню резерв и спою тебе, — отвечаю я, отходя к двери своей комнаты. — Но учти: ты сразу отключишься. Примерно до утра.
Марк приоткрывает один глаз, и в его взгляде мелькает что-то среднее между подозрением и жгучим любопытством. Он замирает на диване, даже не пытаясь шевелиться, словно обдумывает условия сделки.
— Отключусь? — он медленно садится, приподняв бровь. — Звучит как описание какого-то очень мощного снотворного или... очень качественного гипноза. Ты же не собираешься стереть мне память или перепрошить мозг, пока я буду в отключке?
Я качаю головой, глядя на него с лёгкой усмешкой. Он коротко смеётся в ответ, но в этом смехе больше нет привычного недоверия. Скорее, это то самое чувство, когда человек осознаёт, что ввязывается в опасную авантюру, но любопытство оказывается сильнее здравого смысла.
— Ладно, жрица. Я доверяю тебе свой сон. Но если я проснусь завтра и обнаружу, что стал фанатом оперы или начал любить брокколи — виновата будешь ты.
Я тихо смеюсь, но прежде чем скрыться за дверью, оборачиваюсь.
— С брокколи я ничего не обещаю, может, это пойдёт тебе на пользу, — бросаю я через плечо. — Иди в душ и переодевайся в самое удобное. Жду тебя через двадцать минут.
Он тяжело поднимается с дивана, оставляя за собой последний след исландского песка, и направляется в свою спальню, на ходу расстёгивая грязную куртку.
— Иди восстанавливай свой... как ты там это называешь... резерв. Я приду в максимально расслабленном состоянии, чтобы твоя магия сработала на все сто процентов.
Я лишь хмыкаю и скрываюсь за дверью своей комнаты. Раздеваясь, я с каким-то остервенением стягиваю с себя промокший пуховик, который теперь весит в два раза больше обычного из-за налипшей грязи. Чёрный песок был повсюду: на подошвах, в складках одежды, даже на коже. Я несколько раз встряхиваю вещи, но мелкие угольные крупинки продолжают сыпаться — словно частицы того сурового мира отказываются нас отпускать.
Я подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение. Растрёпанная, с покрасневшими от холода щеками, но со странным, лихорадочным блеском в глазах. Этот день был слишком насыщенным даже по меркам мага Этерии.
Сев на край кровати, я закрываю глаза и глубоко вздыхаю, обращаясь к своему внутреннему источнику и сжимая в руке накопитель. Я чувствую, как мана начинает медленно, но уверенно заполнять пустоты, вымывая усталость после прыжка и изматывающего смеха. Это похоже на то, как если бы в высохшее русло реки наконец-то вернулась вода — прохладная, живая, пульсирующая.
Я сосредоточилась на ощущении абсолютного покоя, стараясь отсечь шум Стамбула за окном и даже мысли о Марке. Мне нужно создать идеальный «фон» для колыбельной. Ведь такие песни не терпят суеты или фальши; они требуют чистоты намерений и полной отдачи. Это не просто усыпление — это создание моста между сознанием и подсознанием, где магия становится переводчиком с языка символов на язык снов.
Когда чувствую, что резерв достаточно наполнился, чтобы не просто усыпить человека, а сплести для него полноценный пропуск в сновидения, я встаю и медленно направляюсь к выходу.
Тишина в гостиной кажется почти осязаемой, и только шумное дыхание Марка разбавляет её. Я замираю в дверях, глядя на него. Он уже переоделся в домашнее и теперь выглядит гораздо менее «эпично», чем на чёрном пляже, но в этой небрежной расслабленности всё так же есть что-то притягательное.
Я достаю пустой накопитель. Короткий пасс рукой — и кристалл превращается в своеобразную подвеску. Я протягиваю её Марку.
— Это накопитель, что мы купили в лавке у антиквара. Я его «выпила». Держи, пусть будет у тебя... на память.
Марк на мгновение застывает, глядя на кристалл в моих пальцах. Я чувствую, как весь его привычный арсенал колкостей внезапно даёт сбой; он смотрит на подвеску с неприкрытым, почти растерянным интересом.
— На память, значит? — он хмыкает, но в этом звуке больше нет яда. — Решила оставить мне сувенир, чтобы я помнил, как эпично мы впечатались в исландскую грязь?
Он аккуратно перехватывает украшение и застёгивает его на шее. Я замечаю, как он машинально сжимает камень ладонью, пряча его под тканью футболки, словно оберегая что-то очень хрупкое.
— Странно всё это, — бормочет он, глядя куда-то в сторону. — Обычно у меня всё измеряется в охватах или деньгах, а тут... какая-то штука из другого измерения. Теперь я официальный владелец магического артефакта.
Марк снова откидывается на подушки дивана, и я вижу, что его взгляд стал более открытым и спокойным. Он жестом зовёт меня к себе, освобождая место рядом.
— Ладно, хватит сентиментальности, а то весь мой имидж токсичного гения полетит к чертям. Я в полной боевой готовности к отключке. Жги свою песню, Мел. Посмотрим, что там твой «прогностический софт» приготовил для моего будущего.
Я усмехаюсь, видя, как он неуклюже пытается скрыть волнение.
— Не так. Ложись сюда, — я похлопываю по дивану, чтобы он лёг вдоль него, и осторожно укладываю его голову себе на колени. Мои кончики пальцев покалывает от скопившейся магии. Я кладу их ему на прохладную кожу висков. — Готов?
Марк на секунду замирает, и я чувствую, как его сердце под футболкой пропускает удар, а затем начинает биться чуть быстрее. Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде больше нет ни одной шутки. Весь его защитный панцирь из сарказма и цинизма будто просто рассыпается, оставляя передо мной этого странного, одинокого парня, который так отчаянно жаждет чего-то настоящего.
— Готов... — выдыхает он, и его голос звучит непривычно тихо.
Он медленно, почти осторожно устраивается на диване, доверяя мне самое уязвимое, что у него есть — своё сознание. Когда мои холодные пальцы касаются его висков, Марк невольно вздрагивает, но не отстраняется. Напротив, он прикрывает глаза и глубоко, шумно выдыхает, полностью расслабляясь под моими руками.
Я чувствую, как магия в кончиках пальцев начинает вибрировать, резонируя с его ритмом. Это похоже на настройку музыкального инструмента перед началом концерта. Воздух вокруг нас словно становится гуще, наполняясь едва уловимым ароматом весны. В этот раз запах моей магии особенно концентрированный.
— Только... — шепчет он, уже почти проваливаясь в полузабытье. — Если мне приснится что-то очень странное... пообещай, что не будешь слишком сильно над этим смеяться завтра.
Он делает несколько медленных вдохов, окончательно успокаиваясь и отдавая мне власть над собой.
Я начинаю петь.
От магии на моих пальцах исходит тихий перезвон, будто тысячи хрустальных пылинок внезапно ожили и зазвенели в неподвижном воздухе. Я бесшумно набираю воздуха в лёгкие, и первый звук срывается с моих губ — не как обычная нота, а как глубокая, вибрирующая волна. На этерийском языке колыбельные для восстановления организма — это не просто песни, это сложные звуковые формулы, способные перестраивать материю тела.
Здесь нет внешнего источника, который мог бы поправить резерв или затянуть раны, поэтому источником становлюсь я сама. С каждым новым тактом я чувствую, как моя собственная энергия начинает пульсировать в такт мелодии, медленно перетекая из моего тела в него. Это похоже на тонкую золотую нить, которая связывает нас, вытягивая из меня тепло и жизненную силу, чтобы заполнить пустоты в измотанном организме Марка.
Мой голос сейчас звучит совсем не так, как принято петь на Земле. В нём нет привычных интервалов или ритма; мелодия льётся плавно, многослойно, будто само дыхание природы — шум ветра в кронах небесных лесов Этерии или шепот прилива на розовых берегах. Воздух вокруг нас становится плотным, обволакивающим, создавая невидимый кокон, отсекающий весь шум Стамбула, весь этот чужой мир.
С первых нот Марк совсем обмякает. Я вижу, как под моими пальцами расслабляются мышцы его висков, как тяжелеют веки. Он пытается что-то выдохнуть, но звук тонет в потоке моей песни, и он крепко засыпает. Но я не останавливаюсь — я обещала ему красочный сон. Я вплетаю в мелодию образы, создавая для него мост в подсознание, где магия становится проводником к истине.
Когда я наконец умолкаю, Марк уже давно видит сны. Я осторожно убираю прядь волос с его лба.
— Спи, мой хороший... Пусть тебе приснится что-то светлое и доброе.
В комнате воцаряется абсолютная, почти осязаемая тишина, в которой всё ещё вибрирует эхо моей песни. Я чувствую, как последние крупицы магии покидают моё тело, оставляя после себя приятную, но изматывающую пустоту.
Марк во сне выглядит совершенно иначе. Без своей маски высокомерия и вечного прищура он кажется почти беззащитным. Его лицо разгладилось, исчезло привычное напряжение в челюсти, а дыхание стало глубоким и спокойным.
Когда я осторожно высвобождаюсь из-под его головы, меня накрывает лёгкий приступ тошноты от резкого перепада энергии. Мир вокруг слегка плывёт, краски бледнеют, а звуки становятся приглушёнными. Каждый шаг до своей спальни теперь кажется преодолением огромного расстояния.
Я буквально обрушиваюсь на кровать, даже не заботясь о том, чтобы снять одежду. Прохладные простыни ощущаются как истинное блаженство. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как сознание медленно уплывает в глубокий, тяжёлый сон без сновидений — моя плата за то, что я сама стала «источником» для другого.
«Утром активирую накопитель. Всё утром», — проносится в голове, и я окончательно проваливаюсь в забытьё, оставляя Марка наедине с его первым настоящим предсказанием.

----------

Глава 14.

Глава 14.
Утро наступает внезапно и бесцеремонно. Тонкий, как лезвие, солнечный луч пробивается сквозь щель в шторах и бьёт прямо в глаза. Я пытаюсь поморщиться и отвернуться, но даже это простое движение кажется непосильной задачей. Ощущение такое, будто по мне проехала толпа наглых стамбульских таксистов: всё тело ломит, мышцы ватные, а в голове вместо мыслей кто-то насыпал иголок от кактусов.
Из гостиной доносится какой-то шум — щелчки по клавиатуре и приглушённый голос Марка. Судя по тону, он в полном восторге. Я слышу, как он что-то яростно печатает, и его голос, теперь звучащий пугающе бодро и чисто, заполняет всё пространство номера:
— ...Нет, ты не поверишь, но я чувствую себя так, будто мне только что переустановили всю операционку с нуля! — он смеётся, и этот смех кажется мне сейчас слишком громким. — Мозг работает на частоте, которой я не видел с первого курса... Это какой-то запредельный экспириенс...
Я пытаюсь приподняться на локтях, но пустой резерв превращает меня в какое-то подтаявшее желе. Руки предательски дрожат, и я с глухим стоном снова падаю на подушки, тяжело дыша. Каждое движение отзывается тупой пульсацией в висках.
С трудом, почти ползком, я тянусь к сумочке с накопителями, но меня прерывает резкий сигнал магического кристалла связи. Я вздрагиваю от этого звука и через силу активирую его. Перед глазами всплывает голограмма с обеспокоенным лицом мамы.
— Лисса? Девочка моя! — её голос звучит тревожно, она подаётся вперёд, всматриваясь в моё лицо. — Боги милосердные... что с тобой?
Я пытаюсь выдавить подобие улыбки, но губы едва слушаются. Голос выходит хриплым и слабым:
— Ничего, мам... просто переборщила с магией вчера... не рассчитала резерв...
Я стараюсь придать тону уверенности, но вижу по глазам матери, что она мне не верит. Она прижимает руку к груди, и в её взгляде читается почти физическая боль.
— Дорогая, ты ужасно выглядишь... — шепчет она. — Исхудала, синяки под глазами... Ты совсем себя не бережёшь. Слышишь меня? Мы с отцом сделаем всё, чтобы ты скорее вернулась домой.
От этих слов по коже мгновенно пробегают ледяные мурашки. Сердце пропускает удар и с силой бьёт в рёбра. В одну секунду уютный утренний шум в гостиной перестаёт существовать, оставляя меня в оглушающей тишине осознания: наша сказка скоро закончится.
— Не спеши, мам... я ещё не отсидела всё наказание, — пытаюсь я её успокоить, но голос предательски дрожит, и эта попытка звучит жалко даже для меня самой.
— Об этом не может быть и речи! — мама обрывает меня на полуслове, и в её голосе звучит стальная решимость. — Отец уже договорился. В ближайшее время Келлад даст показания на кристалле правды. Мы его наконец-то прижмём, Лисса. Жди, мы тебя скоро заберём. Только держись!
Она даже не слушает моих оправданий. Мама просто поворачивается к отцу, что-то быстро говорит ему, и связь обрывается, оставляя после себя звенящую пустоту.
Я в бессилии снова падаю на кровать, чувствуя, как из лёгких выбило весь воздух. Впервые в жизни я до ужаса не хочу, чтобы моё наказание закончилось.
— Мда... подстава... — шепчу я в пустоту комнаты. Голос звучит надтреснуто, почти иронично, но в этой иронии — только горечь.
Я лежу, уставившись в потолок, и чувствую, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный узел. Слова матери, которые в любой другой ситуации должны были стать долгожданным спасением, сейчас звучат как смертный приговор моему маленькому, хрупкому миру, который я успела построить здесь, в Стамбуле. Они эхом отдаются в голове, безжалостно перечёркивая все планы, все будущие прогулки и те редкие, драгоценные моменты искренности, что случились между мной и Марком.
В этот момент дверь в спальню открывается. Марк заходит внутрь спиной вперёд, аккуратно занося поднос, на котором дымятся две чашки кофе и лежат свежие круассаны. Он выглядит пугающе бодрым: даже издалека чувствуется его переполненность энергией — движения резкие, точные, уверенные. Он ставит поднос на столик, всё ещё не оборачиваясь к кровати.
— Эй, Мел! Ты там что, решила установить рекорд по сну? — он наконец разворачивается, и на его лице играет та самая торжествующая улыбка человека, который только что взломал самую сложную систему в мире. — Слушай, я не знаю, что именно ты там напела, но я чувствую себя так, будто в меня вкачали чистый адреналин и стёрли все баги из памяти. Я даже проснулся раньше будильника! Это было...
Он внезапно замолкает на полуслове. Его взгляд меняется за доли секунды, а улыбка меркнет. Он видит мою бледность, тёмные круги под глазами и то, как я бессильно растеклась по простыням, почти сливаясь с ними.
Весь его энтузиазм мгновенно испаряется, уступая место глухой тревоге. Марк делает шаг вперёд и присаживается на край кровати. Его голос звучит тихо и пугающе серьёзно:
— Мел... Ты чего? Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через шредер. Что случилось? — он осторожно касается моего лба рукой, и эта простая забота сейчас причиняет мне почти физическую боль. — Ты снова заболела?
— А... не переживай. Ничего страшного, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё буквально разлетается на куски. — Просто... подай мне накопитель из моей сумочки.
Я пытаюсь незаметно прикрыть одеялом магический кристалл связи, чтобы он не заметил его мерцания.
— Ммм... кофе. Так вкусно пахнет... — я пытаюсь отвлечь его, перехватывая инициативу и переводя тему на что-то безопасное. — Расскажешь, что тебе приснилось?
Марк на мгновение замирает, его рука всё ещё лежит на моём лбу, и я чувствую, как он буквально сканирует моё состояние. Он не дурак — слишком хорошо знает, что такое «скрывать правду», чтобы не заметить, как я пытаюсь увести тему в сторону. Но, видимо, предвкушение рассказа о сне оказывается сильнее его подозрительности.
Он неохотно убирает руку и тянется к сумочке, доставая накопитель. Его пальцы на секунду касаются моих, и этот короткий контакт сейчас кажется мне невыносимо болезненным.
— Ты какая-то подозрительно скрытная сегодня, Мел. Даже для мага-беженца, — замечает он, протягивая мне кристалл. В голосе слышится любопытство, смешанное с лёгким недоверием. — Но ладно, раз уж ты сама попросила...
Он снова устраивается на краю кровати, облокотившись на руку. Его взгляд становится задумчивым, а та самая торжествующая улыбка сменяется чем-то более глубоким и искренним.
— Слушай... это было странно. Сначала я не понимал, где я. Было ощущение, что я плыву в каком-то океане из жидкого золота и света. Никакого шума, никаких уведомлений из соцсетей, никакой этой вечной суеты в голове... просто абсолютная тишина. А потом... — он замолкает, подбирая слова, словно боится разрушить этот образ. — Мне приснился город. Но не Стамбул и не Рейкьявик. Он был похож на твою Этерию, но... другой. Более серый, что ли? И я видел нас. Мы просто шли по какой-то улице, и я чувствовал себя... спокойно. По-настоящему спокойно.
Он вдруг коротко усмехается и смотрит мне прямо в глаза — открыто и беззащитно.
— И самое забавное — в конце сна я услышал голос. Он не произносил слов, но я понял смысл. Что-то вроде: «путь ещё не окончен». Знаешь, если это был прогностический софт, то он выдал мне какой-то очень странный результат. Это были... просто... мы.
Марк замолкает, и в комнате повисает та самая интимная тишина, от которой у меня сейчас сжимается сердце до предела. Он ведь не знает о разговоре с мамой. Не знает, что этот «путь» может закончиться гораздо быстрее, чем он думает.
Я сжимаю накопитель в ладони, и в ту же секунду застывшая в кристалле магия срывается с цепи, вливаясь в меня мощным, обжигающим потоком. Это похоже на резкий удар током или глоток ледяной воды в знойный полдень: энергия стремительно разлетается по венам, заполняя каждую пустую клетку, вытесняя свинцовую тяжесть и серый туман из головы. Холод, сковавший тело, сменяется пульсирующим жаром.
Кровь моментально приливает к лицу, возвращая здоровый румянец и блеск глазам. Я чувствую, как мышцы снова обретают тонус, а сознание проясняется. В этот момент я с горечью осознаю, какую глупость совершила перед сном — надо было использовать накопитель сразу. Тогда бы я не выглядела как тень самой себя и не напугала маму своим видом.
— Я, конечно, не жрица, — протягиваю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринуждённо и даже слегка скучающе. — И с расшифровкой снов у меня, мягко говоря, не очень хорошо... Особенно таких странных. Думаю, из-за того, что я использовала свою ману вместо источника, твой сон могло просто замкнуть на мне. Вот и получилось что-то такое. Невнятное.
Марк внимательно наблюдает за тем, как я буквально расцветаю на глазах. Он прищуривается, глядя на мой румянец, и в его взгляде снова мелькает искорка скепсиса, смешанная с лёгким раздражением от того, что его опыт пытаются «списать» на технический сбой.
— «Замкнуло на тебе»? — он хмыкает, складывая руки на груди и откидываясь назад. — Слушай, Мел, ты сейчас пытаешься продать мне версию о «глюке в системе», чтобы не признавать, что твой магический софт выдал мне какой-то слишком личный результат. Это очень удобно: если сон плохой — значит, замкнуло, если слишком хороший — значит, всё в порядке.
Он вдруг подаётся вперёд, вторгаясь в моё личное пространство, и его голос становится чуть тише, проникая под кожу.
— Но знаешь, что самое подозрительное? То, что ты сейчас так отчаянно пытаешься обесценить этот сон. Обычно люди радуются, когда им снится что-то светлое и спокойное, а ты пытаешься превратить это в ошибку в коде.
Марк замолкает, вглядываясь в моё лицо. Я чувствую, как он пытается прочитать меня — так же, как делает это со своими зрителями на стримах: ищет микро-эмоции, заминки в речи, любые признаки того, за что можно зацепиться.
— Ладно, допустим, это был «баг», — он вдруг резко меняет тон на более лёгкий и тянется к подносу, протягивая мне чашку кофе. — Но этот баг был чертовски приятным. Так что забирай свой напиток, пока он совсем не остыл, и давай уже решать, что мы будем делать сегодня. Потому что после такого сна я чувствую в себе силы снести половину Стамбула и... — он хитро улыбается, — меня тянет к приключениям в этом сером мире.
Я беру чашку, и её обволакивающее тепло приятно согревает замёрзшие пальцы. Делаю первый глоток и замираю: сегодня кофе с корицей. Пряный, густой вкус мгновенно заполняет всё пространство, разливаясь по телу уютным теплом и на мгновение заглушая тревогу в груди. Я довольно жмурюсь от этого вкуса, чувствуя, как аромат корицы смешивается с запахом свежих круассанов, создавая ощущение абсолютного, почти домашнего покоя.
Я смотрю на него через край чашки, и в глазах снова вспыхивает привычный огонёк.
— Это я-то «светлое и спокойное»? — говорю я с привычным сарказмом. — Ты точно ничего не перепутал, Марк? С дивана не падал во сне? Головой не бился?
Марк громко фыркает и закатывает глаза, но я замечаю, как уголки его губ непроизвольно ползут вверх. Он снова откидывается назад, скрестив ноги, и смотрит на меня с тем самым видом «я всё про тебя знаю». Обычно эта его самоуверенность бесит меня до дрожи, но сейчас почему-то вызывает лишь лёгкую, едва заметную улыбку.
— О, вот она! Вернулась наша любимая колючая Мел, — с издевкой протягивает он. — А я уж было решил, что колыбельная стёрла твой характер и превратила тебя в какую-нибудь милую эльфийку из дешёвого фэнтези. Слава богам, ты всё ещё умеешь язвить.
Он делает глоток своего кофе и задумчиво смотрит на потолок, словно снова прокручивая в голове обрывки своего сна.
— Понимаешь, в чём прикол? — он вдруг замолкает, и его голос становится непривычно серьёзным, лишённым всякого сарказма. — Дело не в том, какая ты в жизни — вредная, импульсивная или вообще катастрофа на ножках. А в том, как я себя чувствовал рядом с тобой «там».
Он переводит взгляд на меня, и в этом молчании сейчас больше правды, чем во всех его многочасовых стримах. В его глазах читается какое-то странное, почти детское удивление, будто он сам до конца не понимает, как один короткий сон смог пробить его броню эффективнее любой магии.
— Там не было нужды что-то доказывать или строить из себя самого умного в комнате, — тихо добавляет он, и эта откровенность заставляет меня замереть с чашкой в руках. — Я просто... был собой. И мне было достаточно того, что ты просто идёшь рядом.
Я чувствую, как в горле встаёт комок. Это признание бьёт сильнее любого проклятия, потому что оно делает его зависимость от меня осязаемой. Он нашёл в моём присутствии то, чего ему не хватало. И именно сейчас, когда он наконец-то готов открыть эту дверь, я знаю, что должна её закрыть.
Я медленно ставлю кофе на столик, стараясь не выдать дрожи в пальцах. В голове снова всплывает голос мамы: «Мы тебя скоро заберём».
— Марк... — начинаю я, но голос звучит слишком глухо. Я смотрю на него, на эту его новую, искреннюю открытость, и понимаю, что сейчас я не могу разрушить этот момент своей правдой, лучше позволю ему насладиться этой иллюзией ещё немного.
Он переводит взгляд на меня, и в его глазах снова вспыхивает привычный огонёк дерзости. Он будто специально выстраивает стену из сарказма, чтобы скрыть то, что только что открыл.
— Но не обольщайся! — он резко возвращает себе привычный тон. — Это был всего лишь сон, вызванный магическим передозом. В реальности ты всё ещё та ещё заноза в заднице. Так что давай, допивай свой кофе и говори, куда мы сегодня рванем.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Он так старательно делает вид, что ничего не изменилось... и я, пожалуй, позволю ему в это верить.
— Сегодня день без магии, — отвечаю я, задумчиво прикусывая губу. — Поэтому... ты можешь смонтировать отснятый материал, а потом мы прогуляемся по рынку, о котором ты говорил. Я тоже хочу себе какой-нибудь сувенир, — говорю я, многозначительно глядя на подвеску-накопитель на его шее.
Марк ловит мой взгляд и тут же прикрывает кристалл ладонью, будто я пытаюсь стащить его прямо сейчас. На его губах заиграла эта невыносимая, самоуверенная ухмылка.
— Ого, неужели наша ледяная леди хочет себе такую же блестяшку? — подкалывает он меня, явно кайфуя от ситуации. — Признайся, ты просто мечтаешь о парных аксессуарах, чтобы все вокруг видели, что мы — одна команда магических аутсайдеров.
Он довольно хмыкает, наслаждаясь своим маленьким триумфом.
— Окей, план одобряю. Сначала я превращаюсь в раба монтажа и вычищаю из видео все самые позорные моменты... хотя нет, падение в песок оставим, это же чистый профит для просмотров! А потом рванём на рынок.
Он резко вскакивает с кровати, едва не смахнув чашки с подноса, и снова превращается в тот самый гиперактивный вихрь, который не может усидеть на месте ни секунды. Марк стремительно направляется к выходу, и за его спиной остаётся лишь шлейф аромата кофе и гнетущее ощущение того, что время для нас теперь течёт слишком быстро.
Однако прямо в дверном проёме он резко затормаживает, словно наткнувшись на невидимую стену, и оборачивается. В его глазах мелькает подозрение, смешанное с профессиональным любопытством баг-хантера.
— Слушай... ты какая-то подозрительно тихая. Даже не поспорила про отдых от магии, — он прищуривается. — Если ты сейчас втихаря планируешь какой-то пранк на рынке, то имей в виду — я буду следить за каждым твоим движением. Мои глаза видят всё, даже если ты решишь стать невидимой.
Я качаю головой, стараясь, чтобы движение выглядело естественным.
— Накопителей осталось всего ничего, а как оказалось, без магии мне плохо... вот и приходится сильнее экономить. Попробую сегодня вообще не использовать её, даже в мелочах.
Марк замирает в дверном проёме. Его взгляд становится колючим, анализирующим. Он не из тех, кто просто принимает слова на веру — он всегда ищет двойное дно, особенно когда дело касается чего-то, что делает другого уязвимым.
— «Плохо без магии», значит... — медленно повторяет он, и в его голосе проскальзывает странная нотка. Это не издевка. Скорее, что-то похожее на сочувствие, которое он тут же пытается замаскировать под привычный яд. — Ну конечно. Типичная зависимость от суперсил. Ты как те ребята, которые не могут прожить и часа без смартфона, только вместо вай-фая у тебя какие-то там эфирные потоки.
Он на мгновение молчит, и я вижу, как его пальцы снова крепко сжимают подвеску на шее.
— Слушай, Мел... — он заминается, и эта секундная пауза кажется мне вечностью; для него такая заминка почти равносильна признанию в любви. — Если тебе настолько хреново без этой штуки... может, когда будем на рынке, поищем что-нибудь... ещё какие-нибудь антикварные побрякушки, которые могут хранить энергию. Я, конечно, не эксперт в твоих «стекляшках», но если это вопрос твоего самочувствия...
Он вдруг резко отворачивается, словно испугавшись собственной мягкости, которая едва не просочилась сквозь его броню. Его плечи напрягаются, и он снова принимает свой привычный, слегка развязный вид.
— Короче, не смей упасть в обморок посреди базара. Мне не хочется тащить твою бессознательную тушку через толпу туристов, это будет слишком плохой контент даже для моих самых смелых стримов.
Он окончательно исчезает в коридоре, и я слышу, звук запускаемого ноутбука и энергичный клик мышки.
Я остаюсь в тишине, глядя на пустой дверной проём. В груди разливается странное, щемящее чувство. Марк, который ещё неделю назад видел во мне лишь забавный объект для изучения или инструмент для хайпа, теперь готов искать для меня способы выживания в этом мире. Он пытается стать моим «источником», пусть и в такой неуклюжей, прикрытой сарказмом форме.
Я медленно опускаю взгляд на свои руки. Эта его внезапная забота делает правду о моём возвращении почти невыносимой. Чем больше он в меня вкладывается, тем сильнее я чувствую себя предательницей, позволяя ему строить планы на наше «сегодня», зная, что моё «завтра» может оказаться за тысячи километров от него, в золотой клетке Этерии.
Я глубоко вздыхаю и заставляю себя подняться с кровати. Нужно привести себя в порядок и надеть маску «колючей Мел». Ведь если Марк заметит мою печаль сейчас, он не успокоится, пока не вытянет из меня всё до последнего слова. А я ещё не готова сказать ему, что наше время истекает.
Быстро приведя себя в порядок и надев лёгкий домашний костюм, я наконец выползаю в гостиную. Марк уже в своём «рабочем режиме»: огромные наушники плотно прижимают уши, взгляд сосредоточенно прикован к экрану ноутбука, а губы что-то быстро бормочут про рендеры и битрейт. Я лишь хмыкаю, не желая вникать в эти цифровые дебри, и направляюсь на кухню инспектировать холодильник.
Как оказалось, даже самые роскошные турецкие завтраки не обладают магическим иммунитетом и не живут дольше трёх дней. Большую часть продуктов приходится безжалостно выбрасывать.
Я стою у открытого холодильника, в очередной раз убеждаясь, что в этом мире законы биологии работают беспощадно. Выбрасывая остатки вчерашних деликатесов, я невольно задумываюсь о том, как странно устроена земная жизнь: всё здесь так быстро портится, увядает, исчезает. Совсем не так, как в Этерии, где вещи могут оставаться свежими веками благодаря одному лишь заклинанию стазиса. Здесь же всё пропитано ощущением мимолётности, и эта мысль почему-то заставляет меня сжать пальцами край столешницы чуть сильнее, чем нужно.
Вздохнув, я беру смартфон и открываю приложение отеля. Кофе — это приятное начало, но для полноценного дня этого мало. Нужно позаботиться о плотном перекусе перед тем, как мы выйдем на раскалённые улицы города.
Когда я заканчиваю с уборкой и отправляю заказ, из гостиной внезапно доносится яростный возглас, который заставляет меня вздрогнуть.
— Да какого черта! Почему этот кадр так мылит?! — Марк с силой сдвигает наушники на шею и резко оборачивается ко мне, в его глазах читается искреннее отчаяние перфекциониста. — Мел, скажи мне прямо сейчас, что ты не наложила на мою камеру какое-нибудь проклятие «размытого фокуса»! Потому что этот рендер выглядит так, будто я снимал всё через слой вазелина!
Он выглядит максимально сосредоточенным: волосы растрёпаны, в глазах горит почти фанатичный азарт борьбы с техникой. Несмотря на всю свою язвительность, когда Марк чем-то увлекается, он превращается в настоящего одержимого перфекциониста, для которого один лишний пиксель становится личной трагедией.
— Кстати, — он указывает взглядом на мой телефон и прищуривается, словно пытаясь считать информацию прямо с экрана. — Что заказала? Только не говори, что опять что-то диетическое. Сегодня день «энергосбережения», так что давай наберём всего самого калорийного, что есть в меню.
Он встаёт и медленно потягивается, разминая затекшую спину, как огромный ленивый кот. В этом движении столько естественной грации, что я на мгновение забываю о его колючем характере.
— Ничего-то от тебя не укроется, — усмехаюсь я, глядя на него. — Я заказала нам пасту карбонара и по лимонаду. Но попросила, чтобы льда добавляли не так много, как в прошлый раз.
Марк довольно кивает, и на его лице появляется выражение истинного одобрения. Кажется, еда — это единственный язык, на котором мы оба говорим без переводчика и магических фильтров; простая земная потребность, которая делает нас равными.
— Вот за это я тебя и ценю, Мел. Умеешь предугадывать потребности своего великого и ужасного гида, — он снова опускается в кресло, но наушники возвращать на голову не спешит, предпочитая насладиться моментом нашего перемирия. — И про лёд — стратегически верный ход. В прошлый раз зубы сводило так, что я чуть не забыл, как дышать.
Он на мгновение замолкает, глядя на экран ноутбука, где застыл кадр с чёрным пляжем Исландии. Его взгляд становится задумчивым, а голос — чуть более приглушённым.
— Слушай... а вдруг мы сегодня найдём что-то на рынке... ну, из этих твоих накопителей... — он произносит это тихо, словно боится спугнуть саму возможность. — Было бы круто. Ну, чтобы ты могла не экономить на каждом шагу и... просто творить свои волшебные штуки.
— Сомнительно, что мы что-то найдём, — отвечаю я и, поморщившись от того, что пряди волос лезут в лицо и липнут к коже даже при работающем кондиционере, собираю их в небрежный узел, перекидывая на одно плечо.
Марк замирает, и его взгляд непроизвольно задерживается на моей открытой шее. Он молчит несколько секунд, и в этом молчании чувствуется какое-то странное, почти осязаемое напряжение.
Затем он резко моргает, будто стряхивая с себя наваждение, и снова надевает наушники, но лишь на одно ухо, чтобы не терять связь со мной. Сарказм возвращается к нему мгновенно.
— Обожаю твой оптимизм, Мел. Ты прямо ходячий праздник жизни, — съязвил он, возвращаясь к ноутбуку. — «Не рассчитываю», «сомнительно»... Ты сейчас говоришь как мой бухгалтер, когда я пытаюсь объяснить ему, почему покупка нового сетапа для стриминга — это стратегическая инвестиция, а не чистое безумие.
Он что-то быстро кликает мышкой, и тишину комнаты внезапно разрывает мощный, вибрирующий бас — какой-то крутой трек, который он, видимо, подобрал под свои кадры. Звук буквально бьёт по ушам, заполняя всё пространство энергией его маленького цифрового триумфа.
— Слушай, в этом и весь прикол! — он резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает тот самый азарт охотника за контентом. — Самые крутые вещи находятся тогда, когда ты их вообще не ищешь. Это как с донатами: ты можешь сидеть три часа в эфире и получать по доллару, а потом какой-то сумасшедший кидает тебе пятьсот баксов просто за то, что ты смешно икнул. Так что мы идём туда с настроем «нам ничего не нужно», и именно тогда Вселенная — или какой там у вас в Этерии отдел по выдаче бонусов — подкинет нам что-нибудь эпическое.
Он вдруг замолкает, прислушиваясь. Из коридора доносится характерный звук: приглушённый гул голосов, отдалённый стук посуды и ритмичный рокот колёс тяжёлой тележки, которая медленно приближается к их двери.
— О, доставка! — он вскакивает с кресла с невероятной скоростью, едва не опрокинув ноутбук. — Подвинься, я заберу еду. Ты слишком медленная в режиме «энергосбережения», я не рискну доверить общение с официантом человеку, который может случайно чихнуть и распылить его на атомы.
— Кажется, не только мне не хватило утреннего кофе, — ухмыляюсь я.
Марк замирает с рукой на ручке двери, медленно оборачивается и смотрит на меня с таким видом, будто я только что совершила дерзкое преступление против его величия. Его брови взлетают вверх, а губы искривляются в ироничной ухмылке.
— Ой, посмотрите-ка на неё! Проснулась, подзарядилась от своей «батарейки» и сразу решила, что может подкалывать своего спасителя, — он театрально прикладывает руку к сердцу, изображая глубочайшую обиду. — Запомни, Мел: моя гиперактивность — это не из-за кофе, это природный дар. Я — двигатель этого путешествия, а ты просто... очень красивый и очень ворчливый балласт.
Он подмигивает мне, и в этом жесте больше дружеского азарта, чем реального желания задеть. Не дожидаясь моего ответа, Марк с размаху распахивает дверь и, буквально вытесняя собой всё пространство прохода, перехватывает поднос с ловкостью профессионального игрока.
Пока мы едем в такси, я несколько раз буквально вжимаюсь в сиденье, чувствуя, как сердце делает кульбиты от каждого маневра. Наш водитель — мужчина с безумным взглядом и сигаретой в зубах — ведёт машину так, будто участвует в финале «Формулы-1», где главный приз — право первым доехать до рынка. Он обгоняет автобусы прямо по тротуару, едва не снося уличных торговцев и припаркованные мопеды, сопровождая это оглушительными криками на турецком и яростным размахиванием свободной рукой.
Кажется, для него красные светофоры — это просто дружеские рекомендации, а разделительная полоса — лишь условность, которую можно игнорировать ради экономии десяти секунд. Салон такси наполнен запахом дешёвого освежителя «ёлочка» и табака, а в ушах стоит непрекращающийся гул из визга тормозов и яростных гудков других водителей, которые, впрочем, играют по тем же правилам. Каждый раз, когда мы закладываем крутой вираж, меня вжимает в сиденье, а Марк, напротив, кажется, входит в кураж: он что-то увлечённо бормочет в микрофон камеры, снимая этот хаос и называя его «настоящим погружением в местный колорит».
— Ребята, вы только посмотрите на этот стамбульский трафик! — бодро вещает он в объектив, перекрикивая рёв мотора и оглушительный хор клаксонов, который сливается в один сплошной ультразвуковой визг. — Это не просто поездка, это настоящий аттракцион «выживи или умри»! Наш таксист явно считает, что законы физики — это всего лишь дружеские рекомендации, которые можно игнорировать ради экономии пяти секунд. Настоящий драйв, настоящий дух города!
Машину подбрасывает на очередной выбоине так, что я едва не впечатываюсь затылком в потолок. Марк даже не шелохнулся — он зафиксировал камеру с профессиональной точностью, используя своё тело как штатив. Как только он опускает объектив, его лицо мгновенно меняется: маска восторженного блогера спадает, и он поворачивается ко мне с привычным ехидством.
— Видела? — шепчет он, довольно ухмыляясь, и в его глазах пляшут те самые чертики. — Вот это я понимаю — контент. Подписчики просто сдохнут от восторга, когда увидят этот ракурс, где нас чуть не размазало по этому забору. Это же чистый адреналин в каждом кадре!
Он снова вскидывает камеру, ловко поймав в кадр профиль нашего водителя. Тот в этот момент, не выпуская сигарету из зубов, яростно что-то доказывает случайному прохожему через открытое окно, активно жестикулируя свободной рукой так, что едва не задевает зеркало заднего вида.
— Просто безумная энергетика этого места! — снова гремит Марк в микрофон, возвращаясь в режим шоумена. — Обожаю Турцию за этот хаос! Здесь всё работает на чистом упрямстве и кофеине!
Я лишь сильнее вцепляюсь в ручку двери, чувствуя, как пальцы белеют от напряжения. Я стараюсь не думать о том, что единственное, что отделяет нас от раскалённого асфальта — это изношенные тормозные колодки этого жёлтого авто и железные нервы нашего водителя-камикадзе. Каждый раз, когда он резко перестраивается, меня швыряет по сиденью, и я чувствую себя беспомощным пассажиром в эпицентре какой-то стихийной катастрофы.
Когда мы наконец затормаживаем у входа на рынок с таким визгом шин, что у меня буквально закладывает уши, а в воздухе остаётся отчётливый запах жжёной резины, Марк вылетает из машины с видом абсолютного победителя. Он выглядит так, будто только что вернулся из эпического похода, а не вылез из городского такси.
Он протягивает мне руку, помогая выбраться из салона. В какой-то момент он сжимает мои пальцы чуть крепче, чем нужно, но тут же отпускает. Марк делает глубокий вдох, впитывая смесь запахов жареных каштанов, дешёвого уличного парфюма и едва уловимого солёного бриза с Босфора.
— Добро пожаловать в эпицентр торгового безумия, — заявляет он с видом опытного проводника в ад, который знает все короткие пути к выходу. — Готовься, сейчас начнётся настоящая битва за сувениры.
Стоит нам сделать первый шаг за пределы тротуара, как нас буквально затягивает в пёстрое, пульсирующее марево рынка. Это настоящий сенсорный удар, от которого на мгновение кружится голова. Сначала бьёт запах: густой, обволакивающий аромат свежемолотого кофе, резкие, почти колючие нотки куркумы и шафрана, которые щекочут в носу, и липкая, тяжёлая сладость пахлавы, которая, кажется, материализуется прямо в воздухе.
Затем обрушивается звук — многоголосый, первобытный гул. Сотни людей одновременно торгуются, смеются, кричат и перекрикивают друг друга, создавая стену из звуков на десятке разных языков.
Марк мгновенно оказывается в своей стихии. Он лавирует сквозь толпу с камерой, как опытный городской разведчик, виртуозно обходя препятствия и постоянно переключаясь между режимами съёмки.
— Только гляньте на эти цвета! — восторженно восклицает он в объектив, выхватывая кадры гор ярко-синих и кроваво-красных керамических тарелок. — Это просто визуальный экстаз! Кажется, здесь продают всё: от ковров, которые помнят ещё времена Османов, до каких-то максимально странных штуковин, назначение которых поймёт только местный шаман!
В какой-то момент поток людей становится настолько плотным, что нас начинает буквально сносить в сторону. Марк реагирует мгновенно: он притягивает меня за плечо к себе, чтобы нас не разделили. Я чувствую его руку через ткань туники и тепло его тела — в этом хаосе он сейчас единственная стабильная точка.
— Держись крепче, «облако», иначе тебя просто унесёт течением этой толпы, — шепчет он мне на ухо с привычной ухмылкой. Его рука на моём плече остаётся надёжной, не давая мне раствориться в человеческом океане.
— Смотри внимательно, — он чуть сильнее сжимает пальцы, возвращая меня в реальность. — Сейчас начнётся самое интересное — фаза «нас пытаются развести на деньги». Включай режим максимального скепсиса, или мы уйдём отсюда с десятью коврами, которые нам не нужны, и с нулевым балансом на картах.
Мы продираемся сквозь ряды с кожаными куртками и гигантскими стеклянными лампами. Специи здесь навалены такими пирамидами, что кажется, будто кто-то решил перевезти сюда половину Индии. Марк ведёт себя как в своей тарелке: то и дело замирает, чтобы поймать в объектив какой-нибудь максимально странный ракурс, или вступает в короткие, едкие перепалки с зазывалами, которые пытаются затащить нас в свои лавки.
— Опа, глянь сюда, — он резко тормозит, указывая на неприметную дыру в стене в глубине переулка. Лавка выглядит так, будто её забыли закрыть ещё в прошлом веке: пыльные полки, старые часы и груды какого-то ржавого металла. — Вот такие места обычно самые перспективные. Там можно найти что-то реально аутентичное.
Марк окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом, словно сканируя мою готовность к приключениям.
— Ну что, рискнем зайти в этот музей пыли? — он делает приглашающий жест рукой в сторону лавки, при этом привычно поправляя ремень камеры на плече. — Вдруг там завалялось что-то... — он делает многозначительную паузу, прищурившись, — ...реально редкое? Для коллекции, разумеется.
— Можем зайти, если тебе так хочется, — отвечаю я, стараясь придать голосу равнодушие. Но взгляд предательски срывается в сторону соседнего прилавка, где под лучами солнца переливаются бусины из натуральных камней.
Марк ловит это движение глаз мгновенно. Его губы медленно растягиваются в торжествующей ухмылке — в этом жесте читается отчётливое: «Попалась, наивная».
— Так-так-так. Я видел этот взгляд «хочу блестяшку», Мел, — он разворачивается к торговцу камнями с таким видом, будто планирует ограбление века или как минимум захват этого прилавка. — Погоди-ка, мы сейчас вернёмся.
Он делает резкий шаг вперёд, фактически вытесняя меня чуть в сторону и вторгаясь в моё личное пространство. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с пылью рынка, когда он заглядывает через моё плечо на разложенные украшения.
— Что тут у нас? — он приподнимает бровь, скептически рассматривая камни. — Если ты решила обзавестись набором «магической принцессы», предупреждаю сразу: я буду стоять рядом с самым кислым лицом в этом городе. Просто чтобы этот парень не вздумал накрутить цену за «особую энергетику». — Марк бросает короткий, предупреждающий взгляд на торговца, который тут же немного сбавляет напор. — Я лучший в мире по части доведения продавцов до нервного срыва.
Затем он чуть наклоняется к моему уху, почти касаясь его. Его голос падает до едва слышного, интимного шёпота, который заставляет меня непроизвольно задержать дыхание:
— Хотя если там есть что-то, что реально «фонит»... говори сейчас. Вырвем это из рук торговца, пока какой-нибудь другой турист не купил это как обычный сувенир.
— А... нет. Просто красиво, — я неловко отступаю от прилавка, чувствуя, как к щекам приливает жар. Чтобы скрыть смущение, я поправляю край своей туники и стараюсь смотреть куда угодно, только не на него. — Идём, куда ты там хотел?
Марк замирает, с интересом наблюдая за тем, как я вдруг смущаюсь и пытаюсь поскорее сменить тему. Он явно не ожидал такой внезапной скромности, и эта смена моего настроения забавляет его куда больше, чем любой экзотический контент на рынке. Он медленно прищуривается, и на его губах расцветает по-настоящему наглая ухмылка.
— Ого, неужели наша ледяная королева вдруг начала стесняться каких-то камушков? — он тихо хмыкает, склонив голову набок. — Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься скрыть факт кражи королевского алмаза, Мел.
Он не давит, но в его взгляде отчётливо читается: «Я всё понял, и я обязательно припомню тебе это позже». Марк по-хозяйски закидывает руку мне на плечо и мягко, но уверенно подталкивает в сторону той самой антикварной лавки.
— Ладно-ладно, не красней, а то окончательно сливаешься с местным декором, — он коротко смеётся, уводя меня прочь от прилавка с бусинами. — Идём в нашу «дыру». Попробуем найти какой-нибудь древний хлам, который перетянет твоё внимание с блестяшек.
Мы сворачиваем в узкий проход, где многоголосый шум главного рынка внезапно приглушается, превращаясь в далёкий гул. Воздух здесь становится прохладнее и тяжелее; он пропитан запахом старой бумаги, пыли и окисленного металла. Марк снова поднимает камеру, переходя на полушепот.
— Смотри, вот она, — он указывает на покосившуюся вывеску, которая едва держится на одной ржавой петле и жалобно скрипит от лёгкого сквозняка. — Сейчас проверим, есть ли там что-то, что заставит тебя забыть о своих украшениях.
Марк первым переступает порог, и над нами жалобно звенит маленький колокольчик, оповещая хозяина о приходе двух странных туристов.
Стоит мне зайти внутрь, как я не удерживаю громкий, раскатистый чих:
— Апчхи! Ой... — я поспешно закрываю нос ладошкой.
Марк застывает на месте с таким видом, будто я только что активировала бомбу замедленного действия. Его брови взлетают вверх, а в глазах заплясали чертики — он явно в восторге от того, насколько «удачно» я вписалась в обстановку.
— О нет, только не это, — он картинно отшатывается, создавая между нами безопасную дистанцию. — Ты только что совершила покушение на всю пыль этого заведения. Кажется, ты сдула половину ассортимента этой лавки одним залпом.
Он не сдерживает короткого смешка, качая головой.
— Слушай, если это рецидив, то я официально объявляю режим чрезвычайного положения. Ещё один такой «залп» — и наш план с путешествиями летит в трубу. Я не собираюсь снова превращать наш люкс в госпиталь, даже если мне пообещают золотую кнопку с Ютуба за серию роликов «Как я выхаживал магическую зайку».
Однако за этой иронией мгновенно проглядывает что-то другое. Марк вдруг становится серьёзнее и, резко сократив расстояние, прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу. Его рука прохладная, и этот жест — быстрый, почти автоматический — кажется слишком будничным для его привычного образа.
— Ну и как ты? — спрашивает он уже тише, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Только честно. Если чувствуешь, что мир поплыл или в носу снова чешется — говори сразу. Я, конечно, люблю экстрим, но проводить отпуск в обнимку с градусником не входит в мой список приоритетов.
— Ещё как чешется, но это от пыли. Я подожду тебя на улице, — отвечаю я и снова чихаю, но на этот раз тише.
Марк вздрагивает от моего второго чиха и с выражением глубочайшего сомнения смотрит на меня, а затем на густые слои пыли, которые буквально танцуют в лучах света, пробивающихся сквозь щели в потолке.
— Ну конечно, «от пыли», — бормочет он, прищурившись. — Ты сейчас напоминаешь мне старый пылесос, который решил устроить забастовку прямо посреди ковра.
— Очень смешно, — тихо отвечаю я, смущённо вытирая нос. — Я в порядке, Марк. Просто здесь... слишком много всего.
Он на секунду задумывается, переводя взгляд с тёмных глубин лавки на меня. Видимо, в его голове сейчас идёт борьба между азартом охотника за хламом и нежеланием снова становиться сиделкой при больной Мел. В итоге он победно хмыкает и, прежде чем я успеваю сделать шаг к выходу, аккуратно перехватывает меня за локоть, разворачивая обратно.
— Так, отмена, — заявляет он, игнорируя мой лёгкий, скорее привычный, чем возмущённый взгляд. — На таком солнце ты через десять минут превратишься в перегретый пельмень. А если у тебя реально начинается откат по болезни, то я не собираюсь искать тебя по всему рынку, когда ты в обмороке свалишься в какой-нибудь чан с оливами.
— С чего бы мне туда падать? — ворчу я, складывая руки на груди.
Марк лишь усмехается и мягко выпроваживает меня за порог. Я даже не сопротивляюсь — в этом пыльном склепе мне и самой стало неуютно. Колокольчик над дверью снова дребезжаще звякает, когда мы оказываемся на свежем воздухе. Марк останавливается и внимательно смотрит на меня, сложив руки на груди и принимая вид строгого надзирателя.
— Значит так. Стоишь здесь, в тени, дышишь глубоко и никуда не уходишь. А я заскочу внутрь буквально на пять минут. Если увижу что-то, что не выглядит как мусор из прошлого века, я выбегу к тебе с криком «Эврика!».
Я закатываю глаза и делаю вид, что мне всё это совершенно не интересно, но в этом жесте больше игры, чем реального недовольства.
— И только попробуй за это время сбежать к тем бусинам, — он вдруг хитро улыбается, прищуриваясь. — Я всё вижу, даже когда не смотрю. Поняла, зайка?
— Иди уже… — я демонстративно достаю смартфон и утыкаюсь в экран, всем видом показывая, что отсчёт времени пошёл.
Марк резко разворачивается и стремительно исчезает в тени лавки, оставляя меня одну посреди пёстрого шума рынка.
— Паяц, — качаю я головой ему вслед.
Его энергия действительно какая-то... избыточная. Марк не умеет делать что-то вполсилы: если издевается, то возводит это в абсолют; если заботится, то превращается в самого занудного в мире опекуна; если увлекается, то забывает обо всём на свете. Этот его «гиперрежим» иногда утомляет, но, если честно, в этом и заключается вся суть Марка.
Я прислоняюсь спиной к прохладной каменной стене, чувствуя, что хламида всё-таки немного намокла от пота. Вокруг продолжает кипеть хаос: кто-то громко спорит из-за цены на ковры, где-то с лязгом звенит посуда, а густой запах жареных каштанов смешивается с тяжёлым ароматом старой кожи и пыли.
Я ловлю себя на мысли, что мне почти нравится эта его странная форма внимания. То, как он прикладывает руку к моему лбу или как ворчит про «перегретый пельмень», кажется куда более искренним, чем все те вежливые и выверенные жесты, к которым я привыкла в Этерии. Там всё было безупречно красиво, но стерильно, будто высечено из льда. Здесь же всё грязное, шумное и... настоящее.
Проходит всего пара минут, но мне уже начинает казаться, что Марк решил поселиться в той лавке на постоянной основе. И вдруг дверь с грохотом распахивается.
Марк вылетает оттуда с таким видом, будто только что нашёл карту сокровищ или, как минимум, секретный код от всего интернета. В руках он что-то крепко сжимает, а глаза горят тем самым фанатичным блеском.
— Мел! Ты не поверишь, какой там трэш! — восклицает он, подбегая ко мне и едва не сбивая с ног своим стремительным рывком. — Я нашёл штуку, которая выглядит так, будто её выкопали из гробницы какого-нибудь безумного алхимика.
Он заговорщицки понижает голос и раскрывает ладонь, демонстрируя странный предмет из потемневшего металла с вкраплениями чего-то похожего на мутное стекло.
— Смотри. Продавец клялся, что это «прибор для поиска истины», хотя по мне так это просто очень дорогая открывашка для консервов. Но выглядит эпично! Снимем это для влога? — он уже тянется к камере, но тут же замирает, внимательно глядя на меня.
— Поиск истины? Что за бред? Дай посмотрю, — я протягиваю руку с максимально скептическим выражением лица.
Марк хмыкает, передавая мне этот металлический обрубок.
— Ага! — он забавно морщит нос. — Старик в этой пыльной дыре разыгрывал настоящую драму. Рассказывал про «древние тайны» и «связь с прошлым» с таким пафосом, будто продаёт не железку, а ключ от рая. Очевидный развод для наивных, но какая была подача! Именно поэтому я не мог не повестись на эту ерунду.
Я сжимаю предмет в руке. Он странный на ощупь, но магии в нём не чувствуется совсем — ни отклика, ни ощущения силы, ни даже лёгкого покалывания. Металл остаётся ледяным, почти мёртвым.
Марк тут же придвигается почти вплотную, так что я чувствую аромат его пряного парфюма и исходящее от него тепло. Его взгляд становится острым и цепким, он буквально заглядывает мне в глаза.
— Ну? — с вызовом спрашивает он, и в его голосе проскальзывает смесь азарта и иронии. — Твои «антенны» что-то зафиксировали или я всё-таки купил самый дорогой в мире бесполезный хлам?
Он замирает, буквально впившись в меня взглядом. В этот момент вся его напускная токсичность куда-то исчезает, уступая место почти детскому, наивному любопытству. Он ждёт вердикта, и по лицу видно, что он искренне надеется на какой-нибудь магический сюрприз.
Мне даже становится немного жаль его расстраивать тем, что я ничего не ощутила и он просто купил кусок антикварного мусора. Но я не могу удержаться.
— О, да! — я театрально закатываю глаза в стиле экстрасенсов-шарлатанов, принимая максимально таинственный вид и чуть приподнимая подбородок. — Я чувствую, как распахивается моё внутреннее око... Ты уже начал дышать чакрами, Марк?
Марк на секунду замирает, глядя на меня с таким восторженным и серьёзным видом, что мне почти становится совестно. Он даже перестаёт дышать, затаив дыхание в ожидании подтверждения своей «находки». Но как только я упоминаю чакры, выражение его лица мгновенно меняется.
Он медленно моргает, а затем его взгляд становится максимально подозрительным. Он прищуривается, вглядываясь в мои глаза, будто пытается считать код ошибки или понять, в какой именно секунде я начала лукавить.
— Так, стоп. Эта интонация... — он медленно отступает на шаг, скрещивая руки на груди. — Этот твой взгляд «внутреннего ока»... Мел, ты сейчас троллишь меня? Ты серьёзно решила использовать мой же стиль против меня?!
Он вдруг расхохотался — громко и искренне, и в этом смехе слышится какой-то странный, почти отеческий триумф.
— Боже, ты учишься! Ты действительно учишься! — он с восторгом хлопает в ладоши. — Сначала «зайка», теперь шарлатанство с чакрами... Ты просто стремительно превращаешься в токсичную личность, я в восторге! Моё влияние на тебя просто катастрофическое.
Я не выдерживаю и звонко смеюсь. Марк тут же выхватывает «артефакт» из моих рук и с видом глубокого, почти трагического разочарования смотрит на него.
— Значит, это всё-таки просто дорогой булыжник? — он хмыкает, но в голосе нет злости, только привычный азарт. — Ладно, в любом случае это будет отличный пример на видео о том, как легко обмануть туриста. Назову этот ролик «Как я купил мусор по цене ужина в приличном ресторане».
Он вдруг снова придвигается ко мне, хитро улыбаясь и заглядывая в глаза.
— Но раз уж ты у нас теперь «экстрасенс», предскажи-ка мне: когда мы наконец пойдём есть что-нибудь, кроме лимонада? А то мой желудок уже начинает посылать сигналы бедствия прямо в открытый космос.
— Поддерживаю, — отвечаю я, чувствуя, как голод действительно начинает давать о себе знать. — Лучше мы действительно потратим деньги на нормальный ужин, чем снова купим какую-нибудь ерунду.
Марк одобрительно хмыкает, и в его взгляде просыпается настоящий охотник за гастрономическими изысками. Он бесцеремонно засовывает бесполезную железку в карман, окончательно списав её в утиль.
— Наконец-то голос разума! — он с облегчением выдыхает, по привычке поправляя стабилизатор камеры. — Решено: завязываем с коллекционированием хлама и обращаем наш взор на что-нибудь жирное, сочное и максимально вкусное.
Он снова притягивает меня к себе, направляя к выходу с рынка.
— Погнали. Я присмотрел один ресторан с видом на пролив, где кухня просто сносит крышу. Уверен, даже твои привередливые стандарты из другого мира там капитулируют.
Уютный ресторанчик располагается на самой крыше здания, и вид отсюда действительно захватывает дух. Мы разместились у самого края. Отсюда открывается прекрасный вид на заходящее солнце, которое медленно тонет в водах Босфора. Небо над Стамбулом сейчас напоминает огромный холст, на котором кто-то небрежно, но гениально смешал оттенки нежно-розового, густого оранжевого и глубокого фиолетового. Воздух, всё ещё хранящий тепло раскалённого за день камня, постепенно наполняется приятной вечерней прохладой, которая ласково касается кожи.
Пока я медленно перелистываю страницы меню, в голове всё ещё крутятся образы тех пёстрых лавок. Шум рынка постепенно затихает в памяти, оставляя после себя лишь яркие вспышки цветов. Я ловлю себя на лёгком, почти детском сожалении: я так ничего себе и не выбрала. Получилось только эстетическое удовольствие от созерцания, и теперь мне немного жаль, что я не взяла хотя бы какой-нибудь памятный сувенир.
Я закрываю глаза на мгновение, вдыхая солоноватый аромат моря и слыша далёкие крики чаек. А когда снова открываю их и смотрю в меню, понимаю, что всё ещё безнадёжно запутана.
— Слушай, тут всё на турецком, и я ничего не понимаю, — говорю я, поворачиваясь к Марку. — Я, конечно, могу подгрузить нам в память язык, но делать это сейчас будет глупо, если мы не хотим свалиться на несколько дней с дикой головной болью. Закажи сам, по своему вкусу, пожалуйста.
Марк замирает, и по его лицу становится понятно: он только что осознал, какую власть я ему вручила. Он вальяжно разваливается в кресле, глядя на меня с видом коварного гения, который наконец-то получил полный карт-бланш.
— Ничего себе... — он усмехается, и в его голосе звучит неприкрытый азарт. — Ты сейчас фактически подписала капитуляцию перед моим вкусом. Мел, ты хоть представляешь, насколько это рискованно? Доверять выбор блюд человеку с моим... специфическим чувством эстетики?
Я скептически выгибаю бровь и придвигаюсь ближе, захлопывая папку с меню.
— Насколько специфическими? — уточняю я. — Если ты решишь заказать что-то, что выглядит как корм для домашних животных, я всё же рискну головной болью и выучу турецкий.
Марк тихо смеется, перехватывая меню из моих рук и прижимая его к себе, словно секретный документ.
— О, я уже вижу, как ты пытаешься бороться за свою безопасность! — он прищуривается, глядя на меня с лукавством. — Поверь, я мог бы превратить этот ужин в настоящий гастрономический эксперимент. Но... — он делает небольшую театральную паузу, и его взгляд смягчается, — учитывая твой нынешний статус «святой Мел», я, пожалуй, проявлю милосердие.
Когда официант подходит к столу, Марк уверенно заказывает всё на смеси русского, английского и пары турецких слов. Как только тот уходит, Марк снова оборачивается ко мне с той самой торжествующей миной.
— Можешь выдохнуть и полностью положиться на мой гений. И просто признай прямо сейчас: мой вкус безупречен!
— Кстати, ты решил, куда мы отправимся завтра? — я отодвигаю папку с меню на край стола, и проходящий мимо официант забирает её мимоходом.
Марк откидывается на спинку стула, закинув одну руку за голову. Он смотрит на заходящее солнце, которое окрашивает Босфор в густой оранжевый цвет, и на его лице появляется выражение задумчивости, смешанной с привычным азартом.
— О, я об этом думал, пока ты рассматривала бусики, — он усмехается, бросив на меня короткий взгляд. — Знаешь, после Исландии нам нужно что-то... максимально контрастное. Что-то такое, что взорвёт мозг моим подписчикам и заставит их поверить, что я окончательно сошёл с ума от этих перемещений.
Он вдруг подаётся вперёд, и его голос становится заговорщицким.
— Я думаю о Боливии. А конкретно — о Салар-де-Уюни. Слышала о таком? Это гигантский солончак. Когда там выпадает немного воды, поверхность превращается в самое большое зеркало в мире. Небо сливается с землёй так, что границы стираются, и кажется, будто ты идёшь прямо по облакам.
Марк замолкает на секунду, и в его глазах блеснул тот самый фанатизм видеографа, когда он видит идеальный кадр.
— Мел, ты представляешь, какой там будет визуал?! Это же просто оргазм для глаз. Бесконечная белая пустыня и идеальное отражение всего вокруг, — он хитро подмигивает. — В общем, это будет выглядеть максимально сюрреалистично. Почти как в Этерии, только без летающих островов.
Он снова откидывается назад, скрестив ноги.
— Так что, как тебе идея? Готова сменить стамбульскую жару на высокогорный холод и соль под ногами?
— С удовольствием, — отвечаю я. — Ты говоришь, там прохладно? Значит, опять понадобится тёплая одежда?
Марк вдруг замолчал и с нескрываемым сомнением окинул взглядом мою лёгкую хламиду. Я заметила, как он едва сдержал смешок, и эта его мимика предвещала скорую бурю сарказма.
— «Прохладно»? Мел, ты сейчас серьёзно? — он медленно покачал головой, и в его голосе зазвучала густая ирония. — Там такая высота, что воздух кажется колючим, а температура заставит тебя пожалеть о каждом своём решении в этой жизни. Это не лёгкий бриз, зайка, это полноценный ледяный ад, где ты превратишься в изящную ледяную статуэтку быстрее, чем успеешь выговорить «Этерия».
Он чуть подался вперёд, и его тон стал более деловым, хотя ехидство никуда не исчезло.
— Короче, без нормального термобелья и серьёзного пуховика там делать просто нечего. Можем заказать всё в отель прямо сейчас или устроить завтра эпический забег по магазинам перед вылетом.
Я достаю смартфон, открывая местный маркетплейс.
— Если то, что мы надевали в Исландии, не подойдёт, значит, посмотрим, что можно успеть получить до завтра, — я поднимаю взгляд на него. — Вообще, было бы неплохо, если бы ты немного заранее предупреждал о полной смене гардероба.
Марк театрально всплескивает руками, изображая крайнюю степень возмущения тем, что его вдруг назначили ответственным за мой внешний вид.
— Поверить не могу! Теперь я официально виноват в отсутствии графика смены одежды! — он ехидно усмехается. — Мел, ты вообще в курсе, что наш формат — это чистый импровизационный трэш? Мы летим туда, куда ветер дует и где картинка круче всего.
Он вдруг подаётся ко мне, почти прилипая к моему плечу, чтобы заглянуть в экран телефона. Я чувствую тепло его тела и резкий, но притягательный аромат его парфюма, который на мгновение перебивает запах моря.
— Слушай, исландский прикид был неплох, но Боливия — это совсем другой уровень жести, — его голос теперь звучит совсем рядом с моим ухом. — Там тебя ждёт настоящий климатический шок: днём ты сгораешь под беспощадным солнцем, но стоит зайти в тень или подуть ветру, как ты превратишься в кусок льда. Это буквально симулятор выживания для организма.
Он хитро прищуривается и слегка подталкивает меня в плечо.
— Так что хватай всё самое тёплое и пушистое, что найдёшь, чтобы я не слушал твои жалобы на холод. Представляю, какой будет охват у ролика «Ледяная Мелисса: как маг замерзает в соляной пустыне». Это же золотая жила!
— Ну, если будет действительно очень холодно, я всегда могу нас согреть магией, — отвечаю я, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Просто возьму с собой дополнительный накопитель на всякий случай.
Марк на мгновение замирает, и в его глазах мелькает что-то похожее на искреннее беспокойство, которое он тут же сменяет привычной маской скепсиса. Он медленно выпрямляется и смотрит на меня с таким видом, будто я предложила использовать вместо парашюта огромный пляжный зонтик.
— Нет. Слышишь? Только попробуй, — произносит он почти шёпотом, но в голосе чувствуется стальная уверенность. — Никаких согреваний магией в качестве основного плана. Ты забыла, как выглядела после того, как решила поиграть в добрую фею с этой своей колыбельной? Ты была похожа на пересушенный турецкий финик, который кто-то забыл на солнце.
Он вдруг резко подаётся вперёд, и его лицо оказывается опасно близко к моему. В этот раз в его взгляде нет ни капли издевки — только странная, почти собственническая серьёзность, от которой по коже пробегает холодок.
— Слушай меня внимательно, «магичка». Я не хочу, чтобы ты свалилась в обморок из-за того, что решила сэкономить на куске ткани. Магия — это для экстренных случаев, а не для того, чтобы заменять тебе нормальный пуховик.
Я чувствую его горячее дыхание на своей коже и на секунду забываю, как дышать. Эта его резкая смена тона — от язвительного тролля до человека, который действительно боится за меня — сбивает с толку сильнее, чем любая магическая атака.
Марк, кажется, сам осознаёт, что перегнул палку с серьёзностью. Он медленно отстраняется, и на его губах снова появляется привычная, чуть кривоватая ухмылка, хотя взгляд всё ещё остаётся слишком внимательным и тяжёлым.
Он вдруг снова отстраняется и возвращает себе привычный ехидный тон, хотя в голосе всё ещё слышны остатки того напряжения.
— К тому же, если ты будешь ходить в каком-нибудь тонком платьице и светиться от магии, тебя могут принять за местное божество, — он усмехается. — А мне нужны кадры с реальным человеком, а не с неоновой лампочкой на ножках. Так что заказывай одежду. Сейчас же. Пока я не решил выбрать её за тебя и не заказал тебе ярко-розовый комбинезон с ушками зайца — просто чтобы посмотреть, как ты будешь пытаться сохранять свой магический пафос в таком прикиде.
— Это было бы максимально нелепо, — я невольно улыбаюсь; весь этот разговор меня искренне развеселил. — Думаю, ты не совсем понимаешь специфику энергозатрат. Одно дело — выступать полноценным источником маны во время колыбельной, это ведь сложное заклинание, завязанное на постоянном потоке энергии. А совсем другое — дать короткий импульс и создать нечто простенькое для обогрева. Я годами так справлялась и не падала в обморок при каждом чихе.
Марк посмотрел на меня с таким видом, будто я только что попыталась доказать, что дважды два будет пять, если очень сильно захотеть и правильно настроиться.
— Боже, ты серьёзно пытаешься выстроить теорию магического энергопотребления прямо сейчас? — он насмешливо фыркнул. — Твои аргументы про «простенькие заклинания» звучат очень убедительно... ровно до того момента, пока ты не превращаешься в овощ и не заставляешь меня играть в няньку в четырёх стенах отеля.
Я закатила глаза от этих нравоучений. Поразительно, как быстро он переквалифицировался из циничного парня в ворчливую бабушку, которая боится, что её внучка простудится.
Он поучительно поднимает палец вверх, и его голос становится более напористым, почти назидательным.
— Забудь про свои привычки из Этерии. В нашем мире ты работаешь на минималках, потому что здесь нет того магического фона, к которому ты привыкла. Ты пытаешься выжать максимум из разряженного аккумулятора, и итог всегда один — внезапный блэкаут, — он снова откидывается в кресле и подмигивает мне. На его губах играет та самая ехидная улыбка, которая всегда означает, что он нашёл моё слабое место. — Так что завязывай с этим упрямством и просто кликай «купить». Пусть пуховик станет твоим спасением от обморожения и отличным щитом от моего сарказма.
Я делаю пару кликов по экрану смартфона, пролистывая описание локации, и вдруг замираю.
— Кажется, ты меня немного дуришь, — говорю я, приподняв бровь. — Тут сказано, что погода на солончаке Уюни колеблется от плюс двадцати на солнце до плюс трёх в тени.
Марк на мгновение застывает с открытым ртом. Он медленно переводит взгляд с моего экрана на моё лицо, и его брови взлетают так высоко, что почти скрываются под чёлкой.
— Что?! — он выхватывает смартфон из моих рук с такой скоростью, будто там всплыла секретная информация разведки. — Погоди, дай я посмотрю...
Он жадно впивается глазами в текст, быстро скролля страницу. Я с трудом сдерживаю смешок, наблюдая за тем, как выражение его лица стремительно меняется: от абсолютного триумфа до лёгкого, почти незаметного замешательства. Но он мгновенно берёт себя в руки. Марк возвращает мне телефон с максимально пафосным видом, как будто всё это время он просто проверял мою бдительность и всё идёт строго по его плану.
— Ну конечно! Именно об этом я и говорил! — восклицает он, экспрессивно разводя руками. — «От плюс двадцати до плюс трёх»! Ты вообще понимаешь, что это значит? Это же температурные качели в чистом виде! Твой организм просто сойдёт с ума от такого контраста. Сначала ты будешь плавиться под солнцем, а потом — бац! Это же идеальный рецепт для новой простуды, поздравляю.
Он хитро прищуривается, и в его голосе снова проступают нотки опытного манипулятора.
— Ты пытаешься использовать сухие цифры из интернета, чтобы избежать покупки пуховика? Мел, я разочарован. Я думал, ты более прагматична. Плюс три градуса — это не «прохладно», это «чёрт возьми, где мои тёплые носки?!».
Он снова откидывается на спинку кресла, победно улыбаясь.
— Так что не пытайся переспорить меня с помощью Википедии. Просто заказывай всё.
— Да я уже всё сделала, не кипишуй, — лукаво улыбаюсь я, глядя на его самодовольное лицо. — Только, чур, следующая точка пусть будет теплее. Договорились?
Марк замирает, поймав мою улыбку, и на мгновение его привычная броня циника даёт ощутимую трещину. Он издаёт короткий смешок, и в этом звуке больше нет привычного яда — только какое-то странное, почти уютное согласие.
— Окей, сдаюсь, не заводись, — он примирительно разводит руками, хотя в глазах всё ещё пляшут чертики. — Приятно видеть, что ты наконец-то признала мой неоспоримый авторитет в вопросах земного выживания.
Я довольно откидываюсь на спинку своего стула, наблюдая за тем, как последние лучи солнца окончательно исчезают за горизонтом, погружая террасу в мягкие, обволакивающие сумерки.
В этот момент к нам подходит официант с тяжёлым подносом, от которого поплыл умопомрачительный аромат жареного на углях мяса, пряных трав и чего-то остро-сладкого. Перед нами приземляются тарелки с золотистым ягнёнком, украшенным свежей зеленью и ярким, густым соусом, который выглядит очень аппетитно.
Марк мгновенно преображается, глядя на еду с истинным, почти религиозным восторгом.
— Наконец-то! — он победно смотрит на меня. — Давай, пробуй и признавай, что мой гастрономический гений неоспорим. Это блюдо — просто шедевр.
Я осторожно отламываю кусочек нежного мяса, макаю его в красный соус и отправляю в рот. Секунду я чувствую только насыщенный вкус, но затем... в горле будто вспыхивает настоящий пожар. Я задыхаюсь от резкой, обжигающей остроты, закашлявшись.
— Ого! — выдавливаю я сквозь слёзы, которые моментально застилают глаза. — Это что... для детенышей драконов готовили?!
Марк замирает с куском мяса на вилке, глядя на мою красную кожу и слезящиеся глаза. Секунда тишины — и он буквально взрывается смехом. Он не просто усмехается — он сгибается пополам, почти падая на стол и едва не переворачивая стакан с лимонадом.
Я пытаюсь справиться с огненным штурмом во рту, но вид его искреннего, почти истерического восторга заставляет меня одновременно злиться и смеяться в ответ.
— О боги, посмотрите на неё! — он едва выдавливает эти слова сквозь смех, его глаза сияют торжеством. — Великая магичка, разрушительница миров, пасует перед обычной турецкой аджикой! Это же просто контент десятилетия! Я бы всё отдал за запись твоего лица в этот момент!
Он быстро, почти машинально, тянется к своему стакану с напитком и, не дожидаясь моей просьбы, решительно пододвигает его ко мне.
— Пей, пока твои внутренности не превратились в лаву, — он всё ещё посмеивается, но в этом жесте я чувствую ту самую автоматическую заботу, которую он так старательно прячет за своими подколами.
Я жадно делаю глоток, чувствуя, как ледяная жидкость наконец-то тушит пламя. Марк снова берет вилку с видом истинного гурмана и довольно зажмуривается, пробуя мясо.
— А по-моему, острота в самый раз. Она пробуждает рецепторы и заставляет хотеть съесть всё, что находится на столе. Хотя, глядя на твоё лицо сейчас... — он хитро прищуривается, — я начинаю думать, что заказать тебе что-то экстремально острое — это лучший способ заставить тебя замолчать на целых десять минут.
Он вдруг заговорщицки понижает голос, подаваясь вперёд.
— Слушай, а если добавить в соус немного магии... ты бы смогла превратить этот пожар в лёгкий ветерок?
Я делаю ещё два жадных глотка. Напиток освежает, но облегчение приносит лишь временное — язык всё ещё горит, а в носу предательски щиплет. Пытаюсь заесть этот кошмар мясом, но теперь действую предельно осторожно, обходя соус по широкой дуге.
— Это не так работает, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком жалко. — Я про магию. Как ты себе это представляешь: просто пожелать, чтобы стало легче, и оно сработает?
Марк с нескрываемым интересом наблюдает за моими мучениями, подперев подбородок рукой. Вид моей борьбы с остротой явно доставляет ему эстетическое удовольствие, но вопрос о магии заставляет его всерьёз задуматься.
— Ну, — он задумчиво крутит вилку в пальцах, — я представляю это как какой-нибудь... системный патч. Типа, ты создаёшь вокруг своих рецепторов временный защитный слой или просто «отключаешь» сигнал боли в мозге. Ну, знаешь, как в играх накладывают эффект сопротивления огню.
Он вдруг хитро усмехается, и в его взгляде снова просыпается тот самый токсичный провокатор.
— Или не получится? Неужели великая магия бессильна против маленького перчика? — он насмешливо приподнимает бровь. — Какая ирония. Ты можешь перемещать нас через тысячи километров за секунду, но пасуешь перед соусом в тарелке. Это делает тебя... на удивление человечной, Мел.
Я смотрю на него, чувствуя, как во мне закипает праведное возмущение, смешанное с непреодолимым желанием дать ему подзатыльник. Его сравнение магии с «игровым патчем» звучит настолько нелепо, что я почти забываю об огне во рту. Я медленно прищуриваюсь и с нарочитой неспешностью отставляю стакан в сторону.
Он пододвигает ко мне тарелку с салатом, где в свежей зелени и ломтиках огурцов всё ещё виднелись капли ледяной росы.
— На, овощи помогут потушить твой внутренний вулкан, — он задорно подмигивает. — Но должен признаться, твоё лицо в этот момент было бесценным. Я бы всё отдал, чтобы заскринить этот взгляд «великого предательства».
— Так ты специально?! Вот негодяй! — шутливо бросаю я в него скомканной салфеткой.
Марк ловко перехватывает бумажный комок в полёте, даже не шелохнувшись в кресле. Он смотрит на этот клочок бумаги с таким видом, будто в руках у него оказался редкий артефакт или ценный трофей.
— Ого, какие мы грозные! — он ехидно растягивает губы в ухмылке, и в его глазах вспыхивает знакомый азарт. — «Негодяй»? Слишком мягко, Мел. Я бы назвал это «кураторством по части острых ощущений».
Он сжимает салфетку в кулаке, прицеливаясь мне в голову с видом профессионального снайпера.
— Считай, что я провожу твой интенсив по выживанию. Тебе нужно закаляться, а я — лучший тренер по стрессу, которого ты могла встретить в этой реальности.
Резким движением он запускает салфетку в меня. Я даже не пытаюсь уклониться — лёгким, почти ленивым импульсом заставляю бумажный комок просто растаять в воздухе, не долетев до меня на пару сантиметров. Я уставляюсь на Марка возмущённым взглядом, хотя внутри всё ещё клокочет смех.
— Давай честно: со мной ты наконец-то перестала существовать в режиме ожидания, — он довольно откидывается назад. — Никакой рутины, только сплошной хаос. Признайся, что эти приключения куда круче, чем стерильный и идеальный порядок в твоём магическом мире.
— Я не совсем понимаю, почему ты решил, что в моём мире всё было идеально, но мы этот момент опустим, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — Скажи мне лучше вот что: ты всерьёз считаешь, что мне в этом мире недостаточно стресса? Именно поэтому ты решил выступить в качестве моего персонального раздражителя?
Я опираюсь подбородком на ладонь, внимательно наблюдая за его реакцией. Мне искренне любопытно: что на самом деле творится в голове у этого человека? В мягком свете вечерних фонарей его лицо кажется менее колючим, почти уютным, но я слишком хорошо знаю: за этим фасадом уже зреет очередной план по троллингу.
Он медленно подаётся вперёд, и его взгляд становится более пристальным, почти аналитическим. В этом проступает тот самый проницательный Марк, который обычно прячется за плотным слоем масок и токсичных шуток.
— «Персональный раздражитель»? — он повторяет эти слова, словно пробуя их на вкус. — Мел, ты слишком переоцениваешь мои усилия. Я не принимал никакого осознанного решения стать таким. Это просто... заводские настройки.
Он тихо смеется, и этот смех оказывается на удивление мягким, почти интимным.
— А насчёт стресса... — он делает паузу, глядя мне прямо в глаза, и голос его звучит непривычно серьёзно. — Слушай, когда вокруг тебя сплошная серость, правила и бесконечные ожидания, единственный способ почувствовать себя живым — это создать немного контролируемого хаоса. Ты пришла в этот мир за самоконтролем, верно? Так вот, считай меня своим главным тренажёром. Если ты сможешь не придушить меня в течение месяца, то никакой Келлад больше не сможет вывести тебя из равновесия.
Он снова откидывается в кресле, мгновенно возвращаясь к привычному образу самоуверенного парня.
— Так что воспринимай это как бесплатный интенсив по стрессоустойчивости. Тебе даже не нужно платить мне донатами, хотя я бы не отказался.
Я задумчиво улыбаюсь, на мгновение отводя взгляд.
— Получается, именно ты — моё самое главное «наказание».
Я снова смотрю на него, и эта мысль кажется мне неожиданно точной. На губах всё ещё играет улыбка. Несмотря на все его колкости и этот бесконечный поток сарказма, мне почему-то совсем не хочется возвращаться домой, в свой далеко не сказочный мир.
Марк замирает. В его глазах отражается что-то среднее между искренним шоком и глубочайшим удовлетворением. Он медленно, с почти религиозным трепетом, прикладывает руку к сердцу, изображая крайнюю степень умиления, хотя на губах уже расцветает его самая самодовольная ухмылка.
— О, этот момент нужно было записывать! — он с притворным вздохом бросает взгляд на камеру, стоящую в стороне. — Боже, как поэтично. Это же буквально идеальный слоган для моего канала. Я почти физически чувствую, как взлетели бы мои охваты от одной этой фразы.
Он наклоняется ко мне, указывая вилкой прямо в сторону моего лица, и его голос становится тише. В нём проскальзывает та самая едкая, но странно притягательная интонация.
— Значит, я официально стал твоим персональным кошмаром? — он хитро прищуривается, и в его взгляде вспыхивает азарт. — Что ж, раз уж я взял на себя эту почётную роль, я намерен выполнять её с максимальным усердием. Готовься, Мел. Теперь я буду раздражать тебя с удвоенной силой. Просто чтобы ты не расслаблялась и не забывала, кто здесь главный по части хаоса.
Он задорно подмигивает мне и с аппетитом отправляет в рот очередной кусочек мяса, выглядя при этом максимально довольным собой и жизнью.
Я фыркаю, но уже без тени злости, и отворачиваюсь от его самодовольного лица. За краем террасы уже зажглись огни ночного города, раскрашивая Стамбул в тысячи мерцающих цветов. Воздух перестал быть удушающе-жарким; теперь он скорее мягко обнимал своим ночным теплом, принося с собой запах соли и старого камня. Где-то вдали над проливом крикнула чайка, а в тени прибрежных аллей сверчки начали свою монотонную ночную песню.
Марк замолкает, мгновенно почувствовав, как сменилось настроение. Он больше не пытается вытянуть из меня очередную эмоциональную реакцию или вставить едкое замечание. Он просто замирает, следуя за моим взглядом, и на несколько минут в воздухе повисает та самая редкая, почти хрупкая тишина, которая случается только между людьми, начавшими понимать друг друга без лишних слов.
Огни внизу сливаются в одну огромную, пульсирующую реку золота и неона, а прохладный ветер слегка шевелит мои волосы. В этом моменте больше нет ни стримера с миллионными охватами, ни изгнанного мага — просто два человека на крыше мира.
Марк медленно кладёт вилку и, не глядя на меня, тихо произносит:
— Знаешь... а ведь в этом есть какой-то свой кайф. Когда всё наконец-то затихает и перестаёт казаться таким... шумным.
Он чуть поворачивает голову в мою сторону, и в полумраке его взгляд кажется непривычно открытым и спокойным. Марк едва заметно улыбается — не своей привычной ухмылкой, а как-то просто и искренне.
— Только не говори никому, что я вдруг стал сентиментальным, ладно?
Мне совсем не хочется нарушать эту уютную тишину, поэтому я отвечаю так же тихо:
— Мне не кажется, что сентиментальность — это плохо. Это значит, что ты всё ещё способен чувствовать красоту этого мира. Кажется... что это и есть самое настоящее в каждом из нас.
Марк ничего не отвечает сразу. Он продолжает смотреть на город, и я вижу, как его пальцы едва заметно сжимают край скатерти, словно он пытается заземлиться, чтобы не улететь в эту внезапную искренность. Мои слова попали в цель — прямо в ту самую точку, которую он годами обносил высоким забором из сарказма и притворного цинизма.
В течение долгой минуты он молчит. Но эта тишина не кажется неловкой; она наполнена чем-то важным, тем, что невозможно передать через экран монитора или упаковать в шутливый спор.
Он медленно поворачивается ко мне. В его глазах больше нет азарта или желания поддеть. Там появилось что-то похожее на уязвимость, которую он позволяет видеть только мне. Он смотрит на меня так, будто видит впервые или только сейчас осознал, что я — единственный человек в этом городе, а может, и во всём мире, который не ждёт от него очередного шоу.
— В моём мире «настоящее» обычно означает «слабое», Мел, — он горько усмехается, но в этой усмешке больше нет яда. — Нас учили: если ты показываешь, что тебе что-то дорого или что ты чем-то восхищаешься, кто-то тут же воспользуется этим, чтобы ударить побольнее. Поэтому проще создать вокруг себя кокон из иронии. Так безопаснее.
Я замираю, боясь даже шевельнуться, чтобы не спугнуть этот момент. Я смотрю на него с открытым сердцем, и мне хочется просто коснуться его, чтобы он почувствовал: здесь ему больше не нужно защищаться.
Он вдруг протягивает руку и на мгновение, почти невесомо, касается кончиками пальцев моего запястья, словно проверяя, не исчезну ли я. От этого мимолётного прикосновения по моей коже пробегает электрический разряд, заставляющий затаить дыхание.
— Но с тобой... — он замолкает, мучительно подбирая слова, что для него большая редкость. — С тобой этот кокон почему-то постоянно трещит по швам. И самое бесячее во всём этом то... что мне это даже нравится.

----------

Глава 15

Глава 15
Одетая и полностью собранная, я стою у зеркала в расстёгнутом пуховике, поправляя шапку. В отражении я вижу себя какой-то непривычно уютной и даже немного нелепой в этой зимней экипировке, которую Марк заставил меня закупить. Я чувствую себя скорее огромным пледом, чем изящным магом Этерии.
— Мне кажется, что шапка — это всё-таки перебор. Да и как-то рано мы собрались, там же сейчас около пяти утра. Можем телепортироваться позже, когда солнце будет в зените. Или ты всерьёз решил застать рассвет?
Марк в это время заканчивает забивать свой огромный рюкзак техникой, аккумуляторами и каким-то бесконечным сплетением проводов. Услышав мои слова, он выпрямляется и оборачивается, окидывая меня оценивающим взглядом. На нём уже надет плотный тёмный пуховик, а на шее красуется объёмный шарф, в который он закутан почти по самый нос.
— Во-первых, Мел, ты катастрофически забываешь, куда мы летим, — он выныривает из шарфа, чтобы голос не звучал приглушённо. — Мы отправляемся в Боливию. На солончак Уюни. Там бывает холоднее, чем в твоём холодильнике, стоит солнцу уйти за горизонт. Шапка — это не аксессуар, это твой единственный шанс не превратиться в ледяную статую магички через пять минут после приземления.
Он подходит ближе и, без тени сомнения, поправляет край моей шапки, чуть сильнее натягивая её на уши. Его пальцы на секунду задерживаются у моего виска, и я невольно замираю, чувствуя тепло его кожи даже сквозь плотную ткань. Это короткое касание отзывается во мне странным, тягучим чувством.
— А насчёт времени... — он хитро прищуривается, и в его глазах снова вспыхивает тот самый азарт контент-мейкера. — Рассвет в Боливии — это же чистый визуальный кайф! Представь: зеркальная поверхность солончака, небо, которое плавно меняет цвет от глубокого тёмно-синего до ослепительно-оранжевого, и мы в самом центре этого всего. Если мы приземлимся в зените, мы получим плоский белый свет и сплошные засветы. А рассвет... это будет эпично.
Он отступает на шаг, с нескрываемым удовлетворением глядя на результат своих манипуляций с моей шапкой.
— Так что прекращай сомневаться и готовь свои магические ресурсы. Я настроен на идеальный кадр, а ты — на то, чтобы не замёрзнуть. Кстати... — он вдруг замирает, с подозрением глядя на мой расстёгнутый пуховик. — Ты его застегнёшь сама или мне снова работать твоим персональным опекуном по технике безопасности?
Я поморщилась.
— Застегну, когда прилетим, иначе упарюсь. Давай координаты.
Марк театрально вздыхает, закатывая глаза с таким видом, будто я только что предложила выйти на мороз в одном купальнике.
— Ну разумеется, «упарится» она, — бормочет он, насмешливо кривя губы. — Только потом не смей ныть, когда тебя начнёт трясти от холода, как старый холодильник. Обогревателя у меня с собой не предусмотрено. Хотя... — в его голосе проскальзывает лукавая нотка, но он не договаривает, отвлекаясь на смартфон. — Ладно, смотри. Салар-де-Уюни, точка с самым крутым зеркальным эффектом. Координаты: 20.1333 ю. ш., 67.4833 з. д.
Убрав гаджет, Марк подходит вплотную и протягивает мне руки. Его взгляд на мгновение становится непривычно напряжённым — я вижу, что он всё ещё помнит тот физический ад, который устроил ему прошлый прыжок.
— И сделай всё максимально аккуратно, — просит он, крепко сжимая мои пальцы. — Без этих твоих магических виражей и тряски. Я не хочу, чтобы моё утро началось с того, что я буду украшать боливийскую соль содержимым своего желудка. Просто... плавно, окей?
Я чувствую, как его пальцы едва заметно подрагивают от напряжения, и это вызывает у меня короткий смешок. Мне даже становится немного жаль этого «бесстрашного» циника, который так искренне волнуется из-за возможных сюрпризов собственного организма. Я крепко сжимаю его руки в ответ, ощущая, как между нами начинает циркулировать энергия для прыжка.
— Да я и так максимально плавно это делаю. Тебе просто привыкнуть надо, — я крепко переплетаю свои пальцы с его. — Полетели.
Марк в ответ лишь скептически хмыкает, но сжимает мою руку так сильно, будто я — его единственный спасательный круг в открытом космосе. Он зажмуривается, втягивает голову в плечи и что-то быстро бормочет себе под нос — кажется, какое-то короткое проклятие или молитву своим стримерским богам.
Мир вокруг нас в одно мгновение схлопывается, превращаясь в ослепительный поток света и звуков, которые сливаются в один гулкий, вибрирующий аккорд. Тепло стамбульского номера сменяется резким, колючим ударом воздуха, который буквально сбивает с ног, будто в нас запустили огромным снежком из ледяной крошки. Я чувствую, как холод мгновенно пробирается под расстёгнутый пуховик, и невольно вздрагиваю.
Когда реальность снова обретает чёткость, мы оказываемся посреди абсолютной, звенящей пустоты.
Под ногами нет земли в привычном понимании — только бесконечная, ослепительно белая равнина, покрытая тончайшим слоем воды. Небо над нами глубокого, почти чернильного цвета, но на востоке уже начинает проступать тонкая, кроваво-красная полоса рассвета. Из-за зеркального слоя воды горизонт полностью исчез: небо сливается с землёй, и кажется, что мы стоим на гигантском стекле, парящем в бесконечном ничто.
У меня захватывает дух. Даже для меня, видевшей неземные красоты Этерии, это зрелище кажется чем-то запредельным. Тишина здесь настолько плотная и чистая, что слышно каждое наше прерывистое дыхание.
Марк открывает один глаз, затем другой. Он медленно выдыхает, и изо рта вырывается густое облачко пара.
— Живой... — шепчет он, осторожно пробуя почву под ногами. — О боги, Мел... посмотри на это.
Я поднимаю на него взгляд и вижу, что его привычная маска циника окончательно сползла. Он смотрит вокруг с таким искренним, почти детским восторгом, что мне становится тепло на сердце, несмотря на пронизывающий ветер.
Он медленно оборачивается ко мне, и в его взгляде нет ни капли привычного сарказма — только чистый, почти детский восторг. Но как только приходит осознание реальности, его лицо мгновенно меняется. Он переводит взгляд на мой всё ещё расстёгнутый пуховик и буквально задыхается от возмущения.
— Ты... ты всё ещё не застёгнута?! — он почти кричит, резко хватая меня за бегунок молнии и с силой дёргая её вверх до самого подбородка. — Ты что, решила проверить, за сколько секунд маг превращается в сосульку?! Застёгивайся, дурочка, пока твои лёгкие не обледенели!
Тихий «вжик» молнии — и я капитуляционно поднимаю руки, чувствуя, как тепло внутри пуховика наконец-то перестаёт улетучиваться, а холодный воздух больше не пробирается к коже.
— Всё-всё, не жужжи. Доставай камеру, это действительно шикарно.
Ледяной ветер играет с моими волосами, а я заворожённо смотрю на то, как небо начинает окрашиваться в невероятные оттенки розового и золотого. Всё вокруг кажется нереальным, будто мы попали в какой-то безупречно качественный рендер с выкрученными на максимум настройками яркости.
Марк, всё ещё тяжело дыша после прыжка, удовлетворённо хмыкает, убедившись, что я теперь упакована как герметичный кокон. Его руки, всё ещё немного дрожащие от адреналина, быстро ныряют в рюкзак.
— Я не жужжу, я обеспечиваю сохранность основного магического актива этого путешествия, — бормочет он, но в его голосе больше нет раздражения, только привычный азарт. — Если ты заболеешь снова, мне придётся самому таскать тебя на спине через всю Боливию, а я в зал хожу ради эстетики, а не для того, чтобы работать грузчиком.
Я закатываю глаза, но в глубине души мне безумно приятно это его ворчание. Сейчас оно действует как своего рода якорь в этом бесконечном белом пространстве. Я наблюдаю за тем, как он с профессиональной точностью разворачивает штатив и настраивает объектив, полностью погружённый в процесс. В такие моменты он кажется мне по-настоящему вдохновлённым.
— О да... это просто разрыв. Смотри, как свет ложится на воду! — он начинает медленно двигаться, делая плавный пролёт камерой от горизонта к нашим ногам, запечатлевая идеальное отражение неба. — Мел, встань чуть правее. Нет, ещё правее. Вот так!
Он вдруг переключает камеру в режим селфи, притягивая меня в кадр. На экране мы выглядим почти комично: он — закутанный в шарф по самые глаза, и я — в огромном пуховике и шапке, на фоне бесконечного, сюрреалистичного белого зеркала.
— Всем привет с края света! — бодро проговаривает он в микрофон, мгновенно превращаясь в того самого популярного стримера с безупречной дикцией. — Мы с моей спутницей только что приземлились на Салар-де-Уюни. Посмотрите на этот вид! Кажется, мы буквально стоим на облаках.
Закончив запись, он опускает камеру и смотрит на меня. Ветер снова рвёт прядь моих волос, и он, почти не задумываясь, поправляет мою шапку, которая начала сползать от резких порывов. Его прикосновения сейчас кажутся такими естественными и привычными, что я даже не пытаюсь отстраниться.
— Ладно, признаю... это действительно шикарно.
Каждый мой шаг по зеркальной глади создаёт небольшую рябь на поверхности, которая расходится аккуратными кругами. Но стоит мне замереть, как возвращается ощущение абсолютной безмятежности. Я смотрю вниз, видя своё отражение так чётко, будто под ногами раскинулось гигантское полотно из застывшего жидкого стекла.
— Марк, я будто хожу по небу... — я не скрываю восхищения в голосе, ведь это место кажется уникальным даже по меркам магии.
Я чувствую себя крошечной в этом бесконечном пространстве, где стёрты все границы между землёй и космосом. Это пугающее и в то же время завораживающее чувство абсолютной свободы.
Марк перестаёт снимать и медленно опускает камеру, позволяя ей просто висеть на ремне. Он замирает рядом со мной, и на какое-то время даже его вечный внутренний двигатель, требующий контента и охватов, затихает. Он смотрит на то, как круги от наших шагов медленно растворяются в бесконечности, возвращая миру его безупречную гладкость.
В его голосе звучит странная, почти непривычная задумчивость.
— Знаешь, я видел тысячи таких мест через объектив или в чужих влогах. Всегда казалось, что это просто удачный ракурс, правильный фильтр или работа ретушёра.
Он медленно оборачивается ко мне. В свете зарождающегося рассвета его глаза кажутся темнее, а выражение лица — непривычно серьёзным. Он смотрит не на пейзаж, а на меня — на то, с каким трепетом я смотрю на этот мир.
— Но сейчас... когда я стою здесь с тобой... я впервые чувствую, что реальность круче любого рендера.
Он коротко усмехается, стараясь вернуть себе привычный ироничный тон, но получается как-то неубедительно.
— Чёрт, Мел, ты меня портишь. Сначала эта твоя сентиментальность, теперь вот это... Я скоро начну писать стихи о закатах и собирать букеты из сухоцветов. Это всё твоё негативное влияние на меня, запомни.
Я тихо смеюсь, чувствуя, как в груди разливается приятное тепло. Его попытки вернуться в образ «токсичного парня» выглядят сейчас почти трогательно. Я слегка толкаю его плечом в плечо, глядя на то, как первые лучи солнца окончательно разрывают горизонт, превращая всё вокруг в ослепительное, расплавленное золото.
Он делает шаг в сторону и, балансируя на грани зеркальной поверхности, пытается принять какую-то пафосную позу, глядя на горизонт.
— Ладно, хватит этой милоты! Скорей, сними меня с того ракурса, где я выгляжу как одинокий странник в поисках смысла жизни. Только не забудь про нижнюю точку, чтобы ноги казались длиннее!
Я рассмеялась и забираю у него камеру.
— Так, давай сделаем это с максимальным проявлением твоего дерзкого имиджа, — я выглядываю из-за объектива, прицениваясь к кадру. — Может, снимешь шапку? На минуту. А то она делает тебя слишком уютным.
Марк на мгновение замирает, глядя на меня с таким выражением, будто я предложила ему прыгнуть в жерло вулкана. Он медленно переводит взгляд с камеры на бесконечный ледяной горизонт, затем снова на меня.
— Снять шапку? В плюс пять? — он приподнимает бровь, и в его голосе снова вспыхивают нотки праведного возмущения. — Мел, ты хочешь, чтобы я выглядел как «дерзкий странник» или как «парень, который потерял сознание от гипотермии через тридцать секунд»?
Однако, увидев мой вызывающий взгляд, он сдаётся. Его азарт к идеальному кадру всегда перевешивает инстинкт самосохранения.
— Ладно, чёрт с тобой! Но если у меня отвалятся уши, ты магией приклеишь их обратно.
Он одним резким движением срывает с головы шапку, открывая волосы, которые тут же взлохмачивает колючий ветер. Марк мгновенно преображается: он выпрямляет спину, закидывает голову чуть назад и принимает тот самый высокомерный, почти надменный вид, который так обожают его подписчики. Взгляд становится холодным и пронзительным, губы сжимаются в лёгкой, едва заметной ухмылке. Теперь он действительно выглядит как кто-то, кто считает себя выше всего этого мира — дерзкий, уверенный и абсолютно недоступный.
— Беру целостность твоих ушей на себя, — тихо шепчу я.
Вопреки всем нашим договорённостям, я подаю короткий, почти незаметный магический импульс. Тонкая нить энергии обволакивает голову Марка, создавая вокруг него невидимый тепловой купол и укладывая волосы в идеальный эстетический беспорядок. На видео это будет выглядеть как просто удачное стечение обстоятельств и безупречный свет, но я знаю: в эту секунду он перестал чувствовать ледяные порывы ветра.
Марк на мгновение замирает. Он не видел магии, но ощутил её — внезапный, почти осязаемый кокон тепла, который отсек холод. Его волосы, которые только что хаотично летели во все стороны, вдруг зафиксировались в нарочито небрежном стиле, будто он только что вышел из дорогого барбершопа, а не из телепортационного прыжка.
Я смотрю на него через экран камеры и ловлю себя на мысли, что этот контраст между «настоящим» Марком и его экранным образом становится всё более притягательным. Я нажимаю кнопку записи, стараясь не выдать своего восхищения.
Он удивлённо моргает, чувствуя этот внезапный комфорт, и на мгновение его «маска» дерзкого короля трескается. В глазах мелькает искреннее недоумение, смешанное с чем-то очень тёплым.
— Ты что... — начинает он, но тут же спохватывается, вспомнив, что всё ещё находится в кадре.
Он мгновенно возвращает себе высокомерный вид, но теперь в его ухмылке появляется что-то новое — какая-то скрытая, личная благодарность. Он чуть прищуривается, глядя прямо в объектив, и в этом взгляде теперь читается: «Я знаю, что ты сделала, и мне это чертовски нравится».
Он замирает в этой позе ещё на несколько секунд, позволяя себе просто насладиться теплом и тем, как уверенно он сейчас выглядит. Между нами повисает странная, почти осязаемая тишина, в которой слышен только свист ветра, который больше не может до него дотянуться.
Как только я опускаю камеру, Марк тут же возвращает себе привычный темп. Он забирает устройство и одним резким движением натягивает шапку обратно на голову, снова прячась в свой уютный кокон.
— Всё, сеанс красоты окончен! — он быстро пробегает глазами отснятый материал, и его брови взлетают вверх. — Ого... Мел, это реально выглядит эпично. Даже я сам себе завидую.
Он вдруг останавливается и смотрит на меня, и его голос становится тише, теряя привычную заносчивость.
— Спасибо. За... ну, за «уши». Хотя я всё равно считаю, что ты грубо нарушила договор по энергосбережению. Но раз уж ты так стремишься сделать меня идеальным в глазах интернета... я тебе это прощу. На этот раз.
Его способ выражать благодарность вызывает у меня невольную улыбку. Я делаю несколько шагов по ровной глади, стараясь отложить этот момент в памяти в отдельную коробочку, чтобы пересматривать его в минуты грусти. Этот «серый мир» открывается для меня с удивительно красочных сторон, и во многом благодаря этому невыносимому человеку.
Марк замечает, что я отдалилась, и перестаёт копаться в настройках камеры. Он просто наблюдает за тем, как я медленно иду по зеркальной поверхности. Я чувствую его взгляд спиной — в нём больше нет желания подколоть или спровоцировать. Он просто смотрит на то, как моя фигура отражается в бесконечном белом пространстве, создавая иллюзию того, что я парю между двумя небесами.
— Эй, Мел, — негромко зовёт он, и в его голосе прорывается та самая редкая искренность, которая всегда просачивается сквозь броню сарказма.
Я медленно оборачиваюсь, всё ещё ощущая спиной бесконечность белого пространства. Марк смотрит на меня с какой-то странной, почти уязвимой полуухмылкой.
— Ты там не решила окончательно влюбиться в этот мир? А то я начну ревновать тебя к пейзажам, — в его тоне звучит шутка, но глаза остаются серьёзными.
Я тихо смеюсь и, не переставая идти по зеркальной глади, бросаю через плечо:
— Ревновать? Марк, ты же заявлял, что этот мир — всего лишь набор декораций для донатов. Неужели ты боишься проиграть куску соли и паре облаков?
Он делает несколько шагов в мою сторону, и звук его ботинок по воде плеском разносится в абсолютной тишине. Остановившись рядом, он засовывает руки в карманы пуховика и тоже смотрит на горизонт, где солнце наконец-то начинает подниматься, заливая всё вокруг ослепительным золотом и розовым кварцем.
— Знаешь... — он заминается, подбирая слова, что для него кажется почти физически болезненным. — Я всегда считал, что всё это — просто удачный ракурс или работа ретушёра. Но когда ты так на всё смотришь... будто впервые видишь... это заставляет задуматься. Может, этот мир не такой уж и «серый», если рядом есть кто-то, кто умеет видеть в нём магию даже без использования заклинаний.
Я замираю, глядя на него. В этот момент мне хочется сказать что-то очень важное и честное, но я лишь слегка касаюсь его плеча, чувствуя плотную ткань пуховика.
— Возможно, тебе просто нужен был правильный проводник по этому «серому миру», — тихо отвечаю я.
Марк резко поворачивает голову ко мне и снова хитро прищуривается, мгновенно возвращаясь в привычное русло.
— Но не обольщайся! Как только мы вернёмся в отель, я снова стану тем самым невыносимым соседом сверху. Просто сейчас... свет слишком хороший, чтобы быть токсичным.
Он делает шаг вперёд и, вместо того чтобы просто встать рядом, решительно притягивает меня к себе, обхватывая за плечи и практически вжимая в свой огромный пуховик. От него пахнет морозом и каким-то дорогим парфюмом. Он делает это с тем самым упрямством, которое меня в нём так раздражает и притягивает одновременно.
— Иди сюда, а то превратишься в ледяную статую прямо в кадре. Будет жаль испортить композицию таким унылым памятником, — бормочет он мне в макушку, но при этом сжимает объятия чуть крепче, чем того требует простая забота.
Я прикрываю глаза, чувствуя, как сердце делает какой-то странный кульбит. Его попытки снова «включить» режим вредины теперь кажутся мне почти милыми. Я чуть сильнее прижимаюсь к нему, чувствуя, как прохладный воздух вокруг нас наполняется теплом этого рассвета.
— Ладно, «великий мастер контента», — я с улыбкой смотрю на него, задрав голову. — Возвращаемся? Всё снял?
Марк замирает, бросив короткий взгляд на дисплей, а затем снова переводит его на пылающий горизонт. Видно, что в его голове сейчас идёт настоящая битва: желание поскорее сбежать от холода сражается с жаждой безупречного кадра.
— Стой, не спеши, — он выставляет руку вперёд, останавливая меня.
Я останавливаюсь и с лёгким вздохом смотрю на него. Опять этот режим «одержимого видеографа».
— Ещё одну штуку надо сделать. Хочу поставить камеру на таймлапс, чтобы поймать этот момент, когда солнце окончательно заливает всё вокруг светом. Это будет просто разрыв шаблона, идеальная точка в видео.
Я лишь молча улыбаюсь, наблюдая за тем, как он быстро и сосредоточенно устанавливает штатив прямо в воду. В следующие несколько минут мир вокруг нас начинает меняться во что-то невероятное. Солнце, будто огромный расплавленный слиток золота, медленно выкатывается из-за горизонта, и в одно мгновение всё пространство вокруг нас вспыхивает. Белое зеркало солончака превращается в жидкий металл, переливаясь от нежно-лилового к ярко-оранжевому и, наконец, к ослепительно белому. Облака над нами растягиваются в длинные розовые нити, а граница между небом и землёй окончательно стирается, оставляя нас в эпицентре этого светового взрыва.
— Почти всё, — шепчет он, глядя мне прямо в глаза. — Хотя, если честно, даже если я всё удалю, этот вид всё равно останется у меня в голове.
Я чувствую, как внутри что-то отзывается на эти слова. В этот момент мне хочется сказать ему, что некоторые вещи действительно не нуждаются в записи, но я лишь тихонько прислоняюсь лбом к его плечу.
— Надеюсь, память у тебя работает лучше, чем твой прогностический софт, — шепчу я в ответ.
На его губах появляется лёгкая, почти незаметная усмешка.
— Всё, хватит морозиться, а то я скоро начну терять чувствительность в конечностях.
Марк начинает быстро и ловко собирать своё оборудование. Он складывает штатив одним привычным движением, проверяет запись на камере и убирает всё в рюкзак, затягивая лямки с характерным щелчком. Теперь он снова готов к перемещению.
Он берёт меня за руки, и на этот раз в его хватке чувствуется какая-то особенная мягкость. Он не просто держит меня для телепортации — он словно не хочет отпускать этот момент, затягивая последние секунды нашего пребывания здесь.
Я вскидываю бровь, глядя на него с притворно-ужасной миной.
— Я ничего не понимаю в монтаже, — рассмеялась я. — У тебя там какие-то рендеры... рейнджеры...
Марк на мгновение замирает, и его лицо вытягивается от такого вопиющего невежества в области видеопроизводства. Он смотрит на меня с таким видом, будто я только что заявила, что Земля плоская или что магия — это просто ловкие фокусы с картами.
— «Рейнджеры»?! — он почти вскрикивает, и в его голосе снова просыпается строгий учитель, который готов разгромить любого за малейшую ошибку. — Мел, ты издеваешься? Ты сейчас смешала профессиональный софт для обработки видео с командой парней в цветных трико на мотоциклах! Это же преступление против цифровой культуры!
Я только сильнее смеюсь, наслаждаясь тем, как легко его вывести из равновесия такими простыми вещами.
— Боже, я даже не знаю, как ты выжила в своём мире с таким уровнем технической грамотности, — продолжает он, закатывая глаза. — Ладно, забудь. Я не могу доверить тебе даже выбор шрифта для титров, иначе моё видео будет выглядеть как объявление о продаже старого дивана на местном рынке.
Он снова крепко сжимает мои ладони, и я чувствую, как он слегка встряхивает меня, возвращая в реальность.
— Всё, летим. Но будь готова: по возвращении я устрою тебе экспресс-курс по основам монтажа. Буду мучить тебя, пока ты не перестанешь путать рендеринг с супергероями. Это будет моё новое «наказание» для тебя.
Он зажмуривается, втягивает голову в плечи и, выдохнув облачко пара, коротко командует:
— Погнали в тепло!
Я чувствую, как он буквально вжимается в меня от предвкушения (или страха) предстоящего прыжка. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки маны и представляю наш номер в Стамбуле — запах кофе, мягкий ковёр и уютную тишину.
Мир вокруг нас с резким хлопком сворачивается в одну точку, и ледяной ветер Боливии мгновенно сменяется привычным теплом гостиничного номера. Мы приземляемся почти синхронно, и Марк, всё ещё с закрытыми глазами, по инерции прижимает меня к себе — крепко, почти отчаянно, словно я единственный якорь, который не даёт ему окончательно раствориться в пространстве.
Когда он наконец осознаёт, что мы на месте, я пытаюсь рассмотреть на его лице следы дискомфорта. Пусть он и храбрится, но видно, что прыжки даются ему нелегко.
— Плохо? — я обеспокоенно заглядываю ему в глаза. — Я начинаю жалеть о том, что предложила такой вояж.
Марк всё ещё стоит неподвижно, его пальцы сжимают мою руку чуть сильнее, чем требуется. Он медленно выдыхает, и я замечаю, как его плечи слегка опускаются, а лицо становится бледнее обычного. Он выглядит так, будто его только что огрели пыльным мешком.
На секунду он замирает, борясь с головокружением и пытаясь вернуть себе привычный, максимально уверенный вид. Но когда он смотрит на меня, в его глазах на мгновение проскальзывает та самая беспомощность, которую он так отчаянно ненавидит.
Он хрипло усмехается, пытаясь вернуть ироничный тон, хотя голос всё ещё немного дрожит:
— Мел, не драматизируй. Это было... скажем так, очень экспрессивно. Будто кто-то решил переставить мои внутренние органы в алфавитном порядке.
Он медленно разжимает пальцы и делает осторожный шаг в сторону, проверяя равновесие. Опершись рукой о край стола, он бросает на меня взгляд, в котором смешались раздражение на собственную слабость и какая-то странная, тихая нежность.
— Перестань смотреть на меня так, будто я сейчас рассыплюсь в прах. Я в порядке. Просто... — он морщится, когда в голове что-то окончательно «встаёт на место», — ...твои прыжки — это всё ещё самый худший способ передвижения, который когда-либо создавало мироздание.
Я невольно улыбаюсь. Его упрямство в попытках казаться неуязвимым вызывает у меня смесь жалости и восхищения. Я осторожно кладу руку ему на плечо, чувствуя под пальцами его напряжённые мышцы.
Он выпрямляется и, стараясь скрыть лёгкую одышку, пытается вернуть себе привычный вид, но я вижу, как его слегка пошатывает. Прежде чем он успевает что-то сказать или снова включить режим «неприступного скалы», я мягко, но решительно беру его за локоть и направляю к дивану.
— Так, хватит геройствовать, — говорю я, буквально заставляя его сесть. — Садись и не спорь.
Марк хочет было что-то возразить, привычно выдать какую-нибудь колкость в духе «я не инвалид, Мел», но когда я помогаю ему опуститься на подушки, он вдруг обмякает. Весь его боевой задор на пару секунд испаряется, оставляя после себя просто уставшего парня с растрёпанными волосами.
Он откидывает голову назад, закрывая глаза, и глубоко вздыхает. В этой позе он выглядит на удивление беззащитным, лишённым своего привычного пафоса и колючек.
— Ладно... — бормочет он, не открывая глаз, и его голос звучит непривычно тихо. — Один раз позволю тебе проявить свою заботу. Но только потому, что пол сейчас подозрительно напоминает мне морские волны.
Он на мгновение замирает, а затем добавляет с остатками прежней хитрой искры в голосе:
— А теперь, в качестве компенсации за мои страдания... принеси мне стакан воды. Пока я окончательно не превратился в овощ.
Когда я отхожу к кулеру, он приоткрывает один глаз и провожает меня взглядом. В этом взгляде больше нет желания доминировать или издеваться — только какая-то спокойная, почти сонная признательность.
— И воды побольше! — кричит он мне в спину, уже возвращаясь к своему обычному тону, хотя в этом крике нет ни капли настоящей грубости. — И если увидишь где-то шоколадку... принеси её тоже. Моему организму срочно нужна глюкоза, чтобы пережить этот магический террор!
Я хищно улыбаюсь. Шоколадка у нас была — та самая, горькая, с морской солью.
Марк вскидывает бровь, когда видит угощение, и принимает его с таким видом, будто я вручила ему орден за отвагу. Он медленно разворачивает обёртку, и в его глазах вспыхивает настоящий азарт — сейчас это единственное, что способно вернуть его к жизни.
— Вот, держи, «умирающий лебедь», — я протягиваю ему заветный кусочек.
Он притворно оскорбляется, хотя в голосе сквозит явное удовольствие:
— Мел, имей уважение к моему статусу. Я не лебедь, я — жертва искусства, которая только что прошла через ад ради идеального контента. Это совершенно разные уровни трагедии!
Он отправляет в рот кусочек горького шоколада и на секунду замирает, буквально растворяясь в этом вкусе. Заметно, как к нему возвращается привычная бодрость: бледность сходит с лица, а взгляд снова становится острым и ехидным.
— Знаешь, такая стратегия подкупа работает, — замечает он, довольно щурясь. — Если будешь и дальше так обо мне заботиться, я, возможно, даже не стану припоминать тебе твой эпичный провал с «рейнджерами».
Он похлопывает по обшивке дивана рядом с собой, приглашая меня пристроиться поближе.
— Хватит стоять, присаживайся. Пора устроить тебе ликбез по видеомонтажу и посмотреть, что мы там наснимали.
Я снимаю пуховик, бросаю его на диван рядом и быстро выскакиваю из тёплых ботинок. Плюхаюсь на подушки, подтягивая ноги под себя и устраиваясь поудобнее.
— Показывай.
Марк хмыкает, глядя на то, как я сбрасываю вещи. Он тоже не задерживается в своей «экипировке»: одним движением стягивает тяжёлый пуховик, отбрасывая его в сторону, и избавляется от ботинок. Теперь, когда между нами нет слоёв синтепона и мембраны, он придвигается вплотную, так что я чувствует исходящее от него тепло. С торжественным видом он раскрывает ноутбук, словно открывает древний гримуар.
— Внимай, о невежественная, — провозглашает он, запуская софт. — Сейчас я продемонстрирую тебе истинное чудо, которое работает без всяких палочек и заклинаний.
Экран заполняется вспышками: золотистый рассвет Уюни, суровые скалы Исландии, бесконечная белизна соли. Марк работает стремительно, почти механически перетаскивая фрагменты и выстраивая ритм под музыку. В эти секунды его сарказм куда-то исчезает, уступая место профессионализму. Он полностью сосредоточен, и я ловлю себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль — на то, как серьёзно он хмурится, подбирая идеальный переход.
— Глянь сюда, — он зафиксировал стоп-кадр на моём отражении в воде. — Сейчас я немного поиграю с насыщенностью и светом, чтобы ты выглядела не как бледная тень, а как настоящая этерийская аристократка. Это цветокор, Мел. Считай, что это мой способ менять реальность, только вместо магических потоков я использую ползунки и фильтры.
В какой-то момент он натыкается на фрагмент, где камера запечатлела его собственный взгляд, направленный на меня — такой честный и лишённый всякой брони. Марк внезапно замирает, и я ощущаю, как он едва заметно сжимается.
— Так, это лишнее, — бормочет он, поспешно проматывая видео вперёд. — Слишком много «милоты». Если чат увидит, что я превратился в сахарного котёнка, моя репутация циника пойдёт ко дну. Вырежу этот кусок к чертям или закрою каким-нибудь пафосным переходом.
Он бросает на меня быстрый, изучающий взгляд, пытаясь понять, успела ли я разглядеть ту секундную слабость в его глазах.
— А мне нравится... — тихо говорю я, придвигаясь ещё чуть ближе к нему. — Ты если вырезать будешь, не удаляй. Оставь для архива, ладно?
Марк застывает, и по его лицу видно, что он сейчас пытается экстренно перезагрузить свои настройки. Он медленно переводит взгляд на меня, и в его глазах промелькивает смесь из лёгкого шока и растерянности, которую он обычно тщательно маскирует своим высокомерием.
— О, я смотрю, ты решила начать коллекционировать мои моменты слабости? — в его голосе снова звучит ехидство, хотя на этот раз оно скорее защитное, чем атакующее. — Признайся честно. Ты просто хочешь создать папку с компроматом, чтобы потом выторговать у меня какие-нибудь бонусы. Коварная ты особа, Мел. Твои методы манипуляции почти так же опасны, как твоя магия.
Тем не менее, вместо того чтобы нажать кнопку «удалить», он аккуратно перемещает этот отрывок в скрытую директорию с каким-то странным названием.
— Окей, пусть лежит в закромах, — бормочет он, с удвоенным усердием возвращаясь к работе и быстро щёлкая по клавишам. — Будет мне напоминанием о том дне, когда ты окончательно решила, что можешь превратить меня в сахарного мальчика.
Он вдруг почти неощутимо приваливается к моему плечу, словно говоря о своей привязанности гораздо больше, чем любые признания.
— А вообще... — он бросает короткий взгляд на экран, — кадр действительно вышел чистым. Свет лёг идеально.
Я тихо смеюсь, чувствуя, как его плечо слегка подрагивает от напряжения. Я не упускаю шанса добавить масла в огонь и чуть сильнее прижимаюсь к нему в ответ.
— Как жаль, что идеальный свет запечатлел идеального циника в состоянии полного капитуляции, — я с иронией заглядываю ему в лицо. — Неужели великий мастер контента боится одного маленького кадра? Странно... Я думала, ты сам учишь всех «быть настоящими» ради охватов. Или правила игры меняются, когда в кадре появляется кто-то, кто видит тебя без фильтров?
Марк замирает, и его пальцы зависают над клавиатурой. В комнате воцаряется тишина, которую нарушает только мерный гул вентилятора. Он не спешит с ответом, и я чувствую, как всё его тело напрягается — он снова выстраивает вокруг себя этот невидимый кокон.
Он медленно поворачивает голову ко мне, и его взгляд становится серьёзным, почти тяжёлым.
— Мой образ — это товар, Мел, — тихо произносит он, и в голосе звучит та самая горечь, которую он обычно забивает сарказмом. — В моём мире, если ты показываешь уязвимость или искренность, люди не начинают тебя уважать. Они начинают этим пользоваться. Либо смеются, либо пытаются переделать тебя под свои стандарты.
Он горько усмехается и снова смотрит на экран, где застыл тот самый «слишком милый» кадр.
— Мои подписчики любят этот образ. Им нужен дерзкий, токсичный парень, которому плевать на всех. Это бренд. Это защита. И если я вдруг стану «настоящим», я просто превращусь в очередной шаблон «доброго парня», который всем удобен. А я ненавижу быть удобным.
Он резко закрывает ноутбук, обрывая тему, и смотрит на меня с привычным прищуром, хотя в глубине зрачков всё ещё дрожит что-то надломленное.
— К тому же, если я стану слишком мягким, мир потеряет своего главного критика, а это будет настоящей катастрофой. Так что забудь. Моя репутация — это единственное, что у меня осталось в полном порядке.
— Как скажешь, — пожимаю я плечами. Мне не хочется спорить о том, в чём я не разбираюсь. — Просто... иногда ты переигрываешь. Ну, или только мне так кажется.
Я натыкаюсь на его внимательный взгляд.
— Ой, всё. Забей. Говорю сама не знаю о чём.
Марк замирает, впиваясь в меня взглядом, будто пытается понять, откуда я вообще выкопала эту мысль. Он не перебивает, и эта пауза ощущается почти физически — он словно взвешивает мои слова на каких-то своих внутренних весах.
— Значит, я «переигрываю»? — он усмехается, и в этом звуке нет привычного яда. — Ого. А ты неплохо считываешь паттерны. Поздравляю, ты только что нашла баг в моей защите. Теперь ты — единственный человек, который видит, где заканчивается шоу и начинается реальный я. Это делает тебя официально опасной.
Он тихо, почти незаметно хмыкает, и в этом коротком смешке проскальзывает что-то похожее на облегчение.
— Честно? Даже забавно. Все обычно либо ведутся на мою токсичность, либо пытаются меня «исправить», а ты просто выставляешь меня каким-то театральным актёром. Свежий взгляд, ничего не скажешь.
Он снова прижимается плечом к моему плечу, возвращаясь к привычному образу с лёгким прищуром.
— Но не обольщайся. Я не собираюсь превращаться в открытую книгу. Быть невыносимым и скрытным — это мой стиль, и он чертовски удобен.
С резким звуком он снова раскрывает крышку ноутбука, отсекая любые попытки продолжить этот разговор.
— Всё, сеанс терапии окончен. Мой лимит искренности на сегодня исчерпан. Спасибо за шоколад и заботу, теперь возвращаемся к работе. И предупреждаю: если сейчас начнётся очередной раунд «глубоких размышлений», я заставлю тебя смотреть мои первые стримы. Поверь, это будет страшнее любой магической пытки.
— Ладно, занимайся, — я поднимаюсь с дивана и беру вещи. — Пойду переоденусь, а то в этом свитере жарковато даже под кондиционером.
Марк даже не оборачивается. Его пальцы снова застучали по клавишам с какой-то яростной скоростью, но я вижу, как уголок его губ едва заметно дёргается вверх.
— Да-да, иди, избавляйся от своих шерстяных доспехов, — бросает он через плечо, не отрывая взгляда от монитора.
Он что-то быстро бормочет себе под нос — похоже, какой-то комментарий к видео — и на мгновение затихает.
— Кстати! — внезапно добавляет он, всё ещё не оборачиваясь. — Когда переоденешься, подумай, чего хочешь на ужин. Я сегодня чувствую себя достаточно щедрым, чтобы заказать что-то более изысканное, чем просто фастфуд.
Он замолкает, полностью погружаясь в процесс рендеринга. В комнате снова воцаряется уютный шум техники и тихий гул кондиционера.
Я тихо хихикаю, выходя из комнаты. Его «щедрость» обычно имеет подвох или сопровождается десятью едкими комментариями о моём выборе, но сейчас это звучит почти как настоящее приглашение.
Зайдя в ванную, я смотрю на себя в зеркало и ловлю себя на мысли, что глаза светятся как-то иначе. Этот день в Боливии, этот странный парень с его «бренд-менеджментом» и бесконечное белое зеркало под ногами... Кажется, я начинаю понимать, почему меня отправили в этот мир за самоконтролем. Потому что рядом с Марком контролировать что-либо — самая безнадёжная затея в жизни.
Быстро переодеваюсь в тонкую майку и широкие летние брюки и выхожу в гостиную. Марк всё ещё за ноутбуком. Он снял свитер, оставшись в простой футболке, и теперь кажется, что мир вокруг для него перестал существовать. Он не слышит, как я подхожу.
Я двигаюсь бесшумно, затаив дыхание, почти сливаюсь с тенями комнаты. Марк сейчас в своём обычном состоянии «потока»: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты, а взгляд сосредоточенно мечется по экрану, где кадры сменяются с бешеной скоростью. В таком режиме он напоминает хищника, который выслеживает идеальный момент в видеоряде, полностью игнорируя всё, что происходит за пределами двенадцати дюймов монитора.
Футболка облегает плечи, и я вижу, как напряжены мышцы — он буквально вгрызается в процесс, стараясь довести монтаж до абсолютного совершенства. В этот момент он не «токсичный стример» и не «сосед сверху». Он просто фанат своего дела, человек, который вкладывает в эти пиксели всю свою одержимость эстетикой.
Я замираю за его спиной, разглядывая профиль. В мягком свете лампы и голубоватом сиянии экрана он выглядит куда спокойнее, чем обычно. Без привычной маски насмешливости он кажется почти... уязвимым? Хотя, скорее всего, он счёл бы такое определение личным оскорблением.
Я не удерживаюсь и подаюсь вперёд, заглядывая в монитор так близко, что моё дыхание касается его затылка.
— Ну что там, «великий творец»? — шепчу я прямо в ухо, наслаждаясь тем, как он должен сейчас подпрыгнуть. — Твой шедевр уже готов к покорению интернета?
Как и ожидалось, Марк дёргается. Он буквально подскакивает на диване, едва не отправив ноутбук в свободный полёт. Резко разворачивается, вскинув руки в защитном жесте, и на его лице на долю секунды отражается настоящий, неприкрытый ужас.
— Твою ж... Мел! — выдыхает он, прижимая ладонь к груди, где сердце пытается пробить рёбра. — Ты что, решила использовать навыки скрытности, чтобы меня прикончить? Это было максимально подло!
Он тяжело дышит, глядя на меня с возмущением, но в глазах уже пляшут привычные искорки. Марк быстро окидывает меня взглядом — от тонкой майки до расслабленной позы — и замолкает. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше обычного, и я чувствую, как атмосфера между нами снова меняется, становясь густой и электрической.
— Ты... — он заминается, возвращая себе привычный ехидный тон, хотя голос всё ещё немного дрожит от испуга. — Решила сменить стратегию и перейти к тактике психологического давления? Сначала пугаешь до полусмерти, а потом, небось, попросишь самый дорогой десерт в меню? Коварство уровня «магистра тёмных искусств».
Он с шумом выдыхает и откидывается на спинку дивана, стараясь вернуть самообладание.
— И вообще, не подкрадывайся так. У меня сердце не железное, в отличие от твоего этерийского спокойствия. Теперь я точно уверен, что мне нужна глюкоза. И желательно что-нибудь очень вредное и калорийное.
Я тихо смеюсь, глядя на него сверху вниз. Его попытки вернуться в роль «неприступного циника» после того, как он чуть не выпрыгнул из кожи, выглядят просто комично.
Он снова смотрит на экран, затем на меня, прищурившись.
— Ладно, раз уж ты здесь и больше не пытаешься меня убить... глянь на этот переход. Я сделал его максимально резким, чтобы подчеркнуть контраст между холодом Исландии и этим соляным раем. Как тебе? Только отвечай честно, без своих «мне нравится всё, что красиво».
На экране мелькают кадры: Марк идёт по чёрному пляжу Исландии, а затем магическим образом перемещается в Боливию и пафосно смотрит на рассвет.
— Ну... действительно красиво, — признаю я. — Думаю, твои подписчики будут в восторге.
Я задумчиво чешу кончик носа.
— А по поводу ужина... Может, устроим его на балконе? Там потрясающий вид. Вытащим стол, пару стульев, закажем сыра и турецкого вина. Как тебе?
Марк на мгновение замирает. Я вижу, как в его голове крутятся шестерёнки — идея ужина под открытым небом явно зацепила его.
— Вино, сырная тарелка и свежий воздух? — он приподнимает бровь, и в уголке губ играет довольная усмешка. — Звучит неплохо. Вполне вписывается в концепцию моего «загадочного образа».
Он резким движением захлопывает крышку ноутбука. Работа официально окончена.
— Ладно, идея принята. Я сейчас всё вытащу, а ты разберись с заказом, чтобы мы не ждали еду до завтрашнего утра, — он поднимается с дивана и направляется к кухне.
Я смотрю ему в спину, и на лице невольно появляется улыбка. Этот парень может сколько угодно строить из себя колючего ежа, но стоит предложить что-то эстетически приятное или романтичное, как он тут же сдаётся, прикрывая это своим вечным «имиджем».
Пока он выносит мебель на балкон, я вижу, как он старательно расставляет стулья, чтобы вид на город открывался максимально удачно. Закончив, Марк оборачивается ко мне, вытирая руки о брюки.
— Всё, площадка готова. Теперь твоя очередь — выбирай самое дорогое вино и какой-нибудь максимально странный сыр, который мы оба никогда не пробовали. Посмотрим, насколько у тебя развит вкус в еде, раз уж в технике ты полный ноль.
Я достаю телефон и открываю приложение с доставкой. Пальцы быстро порхают по экрану.
— Самое дорогое — не факт, что вкусное... — бормочу я, листая меню отеля. — Они тут зачастую сухие, а это... на любителя. Как насчёт полусладкого гранатового вина?
Марк облокачивается на перила, пытаясь разглядеть, что именно я выбрала.
— Гранатовое, значит? — он усмехается. — Выглядит как попытка добавить в вечер немного местного пафоса. В принципе, для Стамбула это даже уместно.
Он отворачивается к ночному городу, наслаждаясь прохладой.
— Жми «заказать». И подбери к нему какой-нибудь резкий сыр, может, с голубой плесенью.
Я добиваю заказ несколькими наборами закусок и подхожу к перилам. Солнце клонится к закату, и я вдруг понимаю, как стремительно пролетел этот день. Он был слишком насыщенным.
— Иди переоденься, здесь достаточно тепло, чтобы не сидеть в зимних штанах, — шутливо замечаю я.
Марк смотрит на свои ноги и почти смущается. Он замирает на секунду, пытаясь вернуть себе лицо «холодного циника», но получается не очень убедительно.
Марк смотрит на свои ноги и на мгновение зависает, осознав весь абсурд своего внешнего вида. Сочетание лёгкой футболки и тяжёлых зимних штанов действительно превращает его в какое-то странное недоразумение.
— Слышь, это называется «стратегический запас тепла», — ворчит он, хотя в голосе проскальзывает нотка смущения. — Я просто привык к нормальным температурам, а не к этому турецкому пеклу, которое может смениться сквозняком в любой момент.
Он недовольно цыкает, но всё же разворачивается и поплёлся в сторону комнаты.
— Ладно, иду уже, «эксперт по климату». Переоденусь я.
Из спальни доносятся звуки: он с грохотом копается в вещах, явно пытаясь скрыть, что моё замечание попало в самую точку.
Оставшись одна, я расслабляюсь. Чуть веду пальцами, и с кончиков ногтей срываются крошечные, почти невесомые искры золотистого света. В воздухе они закружились в медленном, ленивом вальсе, словно стайка светлячков, нашедших пристанище в этом шумном городе. Я направляю их к перилам, и огоньки послушно замирают, выстраиваясь в ровную линию. Они начинают пульсировать мягким, тёплым светом, который не слепит, а обволакивает пространство, превращая обычный бетонный балкон в сказочный уголок, вырванный из снов Этерии. Этот свет живой — он слегка дрожит в такт моему дыханию, создавая атмосферу абсолютного покоя и защищённости.
Я облокачиваюсь на перила, глядя на огни Босфора и шумный город внизу. Где-то далеко громко поёт мулла в микрофон; этот звук переплетается с гудками паромов и далёким смехом туристов. Город дышит своим особым ритмом — хаотичным, громким, но невероятно притягательным.
Я закрываю глаза, впитывая этот момент. В Этерии всё слишком правильно, слишком стерильно. А здесь... здесь жизнь во всей её нелепости и несовершенстве. И даже этот невыносимый парень стал частью этого хаоса, который я почему-то больше не хочу покидать.
Марк возвращается на балкон в лёгких домашних брюках, застёгивая на ходу футболку. Он замирает на пороге, увидев, что я натворила с перилами. Его взгляд скользит по мягкому золотистому сиянию огоньков, и на мгновение лицо становится совершенно спокойным, без единой тени сарказма.
— Опять ты за своё, — тихо произносит он, но в голосе нет ни капли раздражения. — Мы же договаривались: день без магии.
Он подходит ближе, вставая рядом со мной у перил. Его плечо почти касается моего, я ощущаю исходящее от него тепло. Марк молчит, глядя туда же, куда и я — на бесконечный поток огней Босфора, и прислушивается к далёкому, тягучему зову муллы, разносимому над крышами Стамбула.
— Знаешь, если бы я попытался создать такой свет с помощью светодиодов и софтбоксов, это выглядело бы дёшево и фальшиво, — он наконец заговаривает. Тон возвращается к привычному, но теперь он звучит скорее задумчиво, чем едко. — А так... даже похоже на что-то настоящее.
Он глубоко вдыхает влажный вечерний воздух, пахнущий солью и жареными каштанами с соседних улиц.
— Ладно, на этот раз прощаю нарушение договора. Считай это бонусом к моему будущему ролику, даже если я его не сниму.
Я тихонько смеюсь и развожу руками, глядя на него с ироничной улыбкой.
— Ну а как иначе? Без спецэффектов я просто вредная соседка из Этерии. — Я на мгновение затихаю, и улыбка медленно гаснет, когда я снова перевожу взгляд на свои пальцы.
Внутри всё сжимается от внезапного чувства тревоги. Я чуть сильнее сжимаю перила, словно пытаясь удержаться за этот момент.
— Но если серьёзно... куда же я без магии? Для меня это как дышать, как видеть... чувствовать. Я не представляю, что со мной будет, когда закончатся накопители. Даже думать об этом не хочу.
Марк перестаёт смотреть на город и медленно поворачивает голову ко мне. В его взгляде больше нет насмешки — только странная, почти серьёзная сосредоточенность. Он молчит несколько секунд, подбирая слова, которые не звучали бы слишком сентиментально.
— Ну, во-первых, ты слишком драматизируешь. «Не представляю, что будет» — это уровень подросткового романа, — он пытается вернуть в голос привычную едкость, но выходит неубедительно.
Он снова отворачивается к Босфору, но его рука машинально ложится на перила совсем рядом с моей.
— А во-вторых... — он заминается, глядя на золотистые огоньки. — Ты же не просто набор заклинаний и батареек с манной. Если всё это исчезнет, останешься ты. Ворчливая, импульсивная и совершенно не разбирающаяся в технике девушка.
Он коротко усмехается, и эта усмешка звучит неожиданно тёпло.
— Думаю, мир не рухнет. А если тебе станет совсем скучно без магии, я научу тебя монтировать видео. Это почти как колдовство: нажимаешь пару кнопок — и реальность меняется. Хотя, признаю, твои лампочки всё равно круче.
— Мир не рухнет, но маг не может долго без резерва, — я разворачиваюсь, облокачиваюсь на перила спиной и опираюсь на них локтями. Светлячки чуть вспархивают от моего движения, но быстро укладываются обратно. — Если резерв долго остаётся пустым, маг погибает. Помнишь, как я выглядела после колыбельной?
Марк затихает. Атмосфера вокруг нас мгновенно меняется. Весь его привычный цинизм испаряется, когда он вспоминает ту пугающую бледность. В тот момент я казалась почти прозрачной, и этот образ, судя по его застывшему взгляду, всё ещё глубоко засел у него в голове.
Он смотрит на меня в упор, сканируя моё состояние, проверяя, не начала ли я снова «исчезать».
— То есть твои накопители — это внешний аккумулятор для жизни? — он хмурится, переваривая информацию. — Жестокая система. Один сбой в поставках энергии, и ты просто выключаешься, как старый ноутбук.
Он затихает, а затем, сдвинувшись ближе, добавляет со скрытой за грубостью серьёзностью:
— Короче, если почувствуешь, что батарейка садится — не смей играть в героя. Сразу говори мне. Я хоть и не умею колдовать, но в Стамбуле полно лавок с антиквариатом и всяким хламом. Я перерою весь город, чтобы найти тебе подходящий камень.
Я грустно хмыкаю. В груди разливается тяжесть от его слов.
— Я тебе не говорила. Но в то утро со мной связались родители. Мама увидела моё состояние и так перепугалась... если коротко, они пытаются сделать всё, чтобы вернуть меня домой.
Марк замирает. Расслабленность исчезает в одно мгновение. Он медленно выпрямляется и смотрит на меня с выражением, которое я редко видела — смесью недоумения и глухой тревоги.
— Вернуть домой? — переспрашивает он. Голос звучит неожиданно тихо, почти надломленно.
Он не спешит сыпать шутками или иронизировать над моими «семейными драмами». Марк хмурится; я вижу, как в его голове складываются пазлы: моя болезнь, истощение, эти странные звонки.
— И что это значит? — он смотрит мне прямо в глаза. — Что твой «срок заключения» в нашем сером мире внезапно сократился? Или они решили, что пора возвращать тебя в золотую клетку?
Он затихает и напрягается. Марк всегда ненавидел контроль и давление родителей, и теперь проецирует это на мою ситуацию.
— Ты этого хочешь? — спрашивает он. В вопросе нет привычного издевательства. Только искреннее, почти острое любопытство.
— Нет, не хочу, — голос подводит меня, срываясь. Я прочищаю горло, избавляясь от внезапного кома. — Я не думала, что начну получать удовольствие от своего изгнания...
Договорить я не успеваю. В дверь раздаётся звонок — прибыл заказ. Марк не развивает тему; он просто замолкает, намеренно обрывая этот момент.
— О, наконец-то, — выдыхает он. В голосе снова звучат привычные нотки. Он осознанно разгоняет повисшее между нами тяжёлое напряжение.
Пока он разбирается с курьером, обмениваясь короткими фразами на смеси английского и русского, я слышу его приглушённый голос из коридора. Вскоре Марк возвращается, нагруженный пакетами. Он сосредоточенно расставляет всё на столе, то и дело бросая осторожные взгляды на моих «светлячков», которые всё так же мягко пульсируют вдоль перил, окрашивая его профиль в золотистые тона.
— Итак, гранатовый нектар и... что это за подозрительные шарики? — он с недоверием уставляется на одну из тарелок. — Надеюсь, это съедобно и не вызывает мгновенную аллергию.
Он ловко откупоривает бутылку. Звук вылетающей пробки кажется слишком громким в наступившей тишине. Марк наполняет бокалы — густое, почти чёрное вино медленно стекает по стеклу, переливаясь в свете магии. Он протягивает бокал мне, и на мгновение наши пальцы соприкасаются. Короткий, почти случайный контакт, но я чувствую, как по коже пробегает разряд.
— Это курут, — я тихо смеюсь, забирая вино. — Очень солёный сыр, по описанию. Решила, что нам не помешает немного экстрима.
Марк скептически хмыкает, разглядывая белые комочки так, будто они — инопланетные артефакты, способные в любой момент детонировать.
— «Очень солёный»? Потрясающе. Мы тут пытаемся создать атмосферу уюта, а ты решила устроить сеанс дегустации дорожной соли. Ты что, хочешь проверить, в какой момент у меня начнёт дёргаться глаз от передозировки натрием?
Несмотря на ворчание, любопытство берёт верх. Он закидывает один шарик в рот и замирает. Секунда тишины — и его лицо превращается в маску чистого шока. Марк резко морщится, брови взлетают вверх, а глаза округляются. Он поспешно прикладывается к бокалу, жадно глотая вино, чтобы смыть этот солёный взрыв с языка.
— Жесть... — прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это не еда, это какая-то химическая атака. Признавайся, ты специально это заказала, чтобы я перестал умничать и просто замолчал от шока?
Он смотрит на меня с притворным возмущением, но в уголках его глаз всё ещё пляшут смешинки. В этот момент, в окружении золотого света и запаха граната, он кажется мне самым настоящим.
— Куда? — я с ужасом смотрю, как он закидывает в рот целый шарик. — Его надо было разломать... Эх ты... гурман.
Марк чуть не подавился, когда я начинаю смеяться. Он с трудом проглатывает солёный комок и смотрит на меня так, будто я только что совершила преступление против человечества.
— Дух первооткрывателя, — коротко бросает он, выгибая бровь. — Пока ты изучала «инструкцию» к закуске, я пошёл на риск.
Он делает жадный глоток вина, пытаясь спасти рецепторы от натриевого удара. Его взгляд всё ещё затуманен шоком от вкуса, но в голосе уже слышится привычный вызов.
— Если это был тест на выживание, то я его провалил. Эта штука официально признана мной оружием массового поражения.
Марк с лёгким отвращением глядит на тарелку, а затем переводит взгляд на меня. В его глазах вспыхивает азарт.
Я усмехаюсь и аккуратно разламываю один из шариков. Сначала осторожно пробую языком одну из граней, затем кладу кусочек в рот. Солёный, крахмалистый, с привкусом трав — он медленно тает на языке. Я делаю глоток вина, и на контрасте с сыром оно раскрывается тонкими сладкими нотами гранатового сока. Я блаженно закрываю глаза, отдаваясь этому вкусу.
— Ммм...
Марк наблюдает за мной так, будто я провожу какой-то оккультный ритуал. Он замирает, глядя, как я медленно смакую этот солёный комок, а затем с наслаждением закрываю глаза.
— Ну конечно, — ворчит он, хотя в голосе больше нет возмущения. — Только ты можешь превратить поедание солёного камня в сеанс медитации. Вид такой, будто открыла смысл жизни в куске турецкого сыра.
Он снова смотрит на тарелку, затем на меня. Взгляд становится задумчивым. Видимо, осознаёт, что его «метод штурма» был слишком грубым и он просто пропустил ту самую эстетику, за которой всегда охотится в своих кадрах.
— Ладно, признаю, так работает лучше, — он аккуратно разламывает следующий шарик, следуя моему примеру. — Посмотрим, действительно ли оно так раскрывается, или ты просто пытаешься убедить меня в своей правоте, чтобы не чувствовать вину за мою почти случившуюся смерть.
Он осторожно пробует маленький кусочек и делает глоток вина. На несколько секунд затихает, прикрыв глаза. Я вижу, как его плечи наконец-то полностью расслабляются.
— Черт... — тихо выдыхает он, открывая глаза. — Ладно. Один-ноль в твою пользу. Это работает.
— Иногда я жалею, что не умею останавливать время... — шепчу я.
Я не смотрю на Марка. Сейчас становится почти физически больно от мысли о том, что скоро всё это закончится.
Марк замирает с бокалом в руке. Он чувствует смену моего настроения мгновенно — эта внезапная тишина и то, как я отстраняюсь, бьёт по нему сильнее любого солёного сыра. Он больше не пытается шутить.
Медленно ставит бокал на стол. Слышу лёгкий стук стекла о поверхность. Марк не задаёт лишних вопросов и не пытается «развеселить» меня подколами — сейчас это звучало бы фальшиво.
— Слушай, — в тихом голосе проскальзывает та самая искренность, которую он так тщательно прячет за образом токсичного стримера. — Время — штука относительная. Особенно когда под рукой есть кто-то, кто может перенести на другой конец света за секунду.
Он осторожно, почти нерешительно, касается моей руки, слегка сжимая пальцы. Простой жест, но в нём больше поддержки, чем в любой из его многословных речей.
— Мы ещё не всё сняли. И не всё попробовали. Так что давай просто... побудем здесь. Сейчас. Без мыслей о том, что там решили твои родители или сколько маны осталось в твоих стекляшках.
Он чуть сильнее сжимает мою руку, призывая вернуться в настоящий момент.
— Да, давай наслаждаться тем, что есть, пока это возможно, — я слабо улыбаюсь, поворачиваю ладонь в его руке и переплетаю наши пальцы. Тепло его руки дарит нереальное чувство защищённости. — Спасибо, что ты так легко... вписался во всё это.
Марк на мгновение замирает, когда я переплетаю наши пальцы. Его ладонь чуть напрягается от неожиданности, но он не отстраняется. Напротив, отвечает на моё движение, крепко сжимая мою руку, словно стараясь заземлить меня, дать почувствовать, что он здесь — настоящий и осязаемый.
— Ты сейчас пытаешься сказать, что я был понимающим и заботливым? Осторожнее, Мел. Моя репутация циничного подонка может пострадать, если об этом узнает кто-то, кроме тебя.
Он чуть поворачивает голову, глядя на наши сплетённые пальцы, а затем снова переводит взгляд на огни Босфора.
— Ты не одна в этом хаосе. Даже если ты «сбой системы», для меня это самый интересный сбой из всех, что я встречал.
Марк слегка тянет мою руку на себя, заставляя придвинуться ближе.
— Так что не благодари. Просто... не смей исчезать молча. Договорились?
Я смотрю на него и тепло улыбаюсь.
— Твоя репутация не пострадает, я никому не скажу, — я ставлю бокал и поднимаю вторую руку. — Торжественно клянусь.
И, не сдержавшись, смеюсь.
Марк закатывает глаза, но уголки его губ непроизвольно ползут вверх. Он смотрит на мою поднятую руку так, будто я принесла клятву верности какому-нибудь абсурдному культу, но в этом взгляде столько тепла, что становится почти неловко.
— О боже, какой пафос, — бормочет он, хотя руку так и не выпускает. — Только чего-то не хватает для полного комплекта. Свечей, ладана и какого-нибудь очень серьёзного жреца в тёмном плаще.
Он вдруг резко, но аккуратно притягивает меня за переплетённые пальцы ещё ближе. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с лёгким ароматом вина. Его смешок звучит тихо, почти интимно.
— Ладно, клятва принята. Но учти: если я вдруг замечу в сети пост в духе «Мой сосед сверху на самом деле милашка», я лично удалю твой аккаунт во всех мирах, включая Этерию.
— Кстати об аккаунтах, — я отставляю бокал, любопытство перевешивает недавнюю грусть. — Ты уже что-то выкладывал? Покажешь комменты?
Марк на мгновение замирает и чуть напрягается. Он медленно выпускает мою руку, чтобы дотянуться до смартфона на столе.
— О, решила заглянуть в бездну? — он усмехается, разблокируя экран. — Предупреждаю: там либо обожание, граничащее с безумием, либо чистейшая ненависть от тех, кто не выносит мой тон. Среднего не дано.
Он открывает приложение и пролистывает ленту, останавливаясь на одном из последних постов. На фото он — в своём привычном пафосном стиле, на фоне базальтовых скал Исландии, с тем самым выражением лица «я здесь главный, а вы все просто массовка».
— Вот, смотри, — он разворачивает экран ко мне. — Контент залетает на ура. Охваты растут, донаты капают.
Он скроллит комментарии — бесконечный поток сообщений. «Боже, какой он токсичный, обожаю его!», «Опять этот выскочка строит из себя короля мира», а кто-то просто засыпает пост сердечками и огнями.
— Видишь? — Марк с гордостью тыкает пальцем в один из гневных комментариев. — Этот парень потратил три абзаца, чтобы объяснить мне, почему я неправильно смотрю в камеру. Мой любимый тип людей — те, кто пытается меня учить.
Марк затихает на секунду. Он быстро пролистывает одно из сообщений, не давая мне его прочитать.
— Но вообще-то, — добавляет он, забирая телефон, — они даже не представляют, что за кадром была одна очень упрямая девушка с магическими способностями, которая чуть не свалила меня в песок. Это мой маленький секрет. Личный эксклюзив.
— Эй! Это ты повалил меня в песок. Не перекладывай вину, — я шутливо стукаю его в плечо. — И не думай, что я не заметила, как ты пытаешься что-то спрятать. Показывай всё!
Марк резко отдёргивает смартфон, прижимая его к груди, словно я пытаюсь украсть государственную тайну. На лице — смесь паники и притворного возмущения.
— Во-первых, — он начинает загибать пальцы, — это была тактическая перегруппировка в горизонтальном положении. Ты сама потеряла равновесие от моего неоспоримого величия. А во-вторых...
Он замолкает, глядя на меня с подозрением. Марк пытается сделать максимально невозмутимое лицо, но его выдаёт взгляд — он слишком быстро моргает.
— Ничего я не прятал! — заявляет он, хотя в голосе проскальзывает нотка неуверенности. — Просто... там спам от рекламных агентств. Скука смертная: предложения по продвижению курсов по «успешному успеху». Ты уснёшь через две секунды.
Он пытается незаметно заблокировать экран и отложить телефон подальше, но делает это слишком нарочито.
— Дай! — я бесцеремонно тянусь за гаджетом. Стул опасно качается, я почти теряю баланс в попытке выхватить телефон.
Марк реагирует мгновенно. Вместо того чтобы отдать телефон, он резко вскидывает руку вверх, поднимая гаджет высоко над головой. С его ростом и размахом плеч это безнадёжное дело — дотянуться невозможно.
— Эй, полегче, каскадёрша! — выкрикивает он, видя, как мой стул опасно накренился.
В момент, когда я теряю равновесие, Марк меняет тактику. Одной рукой он всё ещё держит телефон в недоступной высоте, а второй молниеносно обхватывает меня за талию, рывком притягивая к себе. Стул с грохотом падает.
Мы оказываемся вплотную друг к другу. Его дыхание обжигает мой лоб, рука крепко сжимает талию, удерживая в вертикальном положении. В воздухе повисает тишина, в которой даже шутки становятся лишними.
Марк медленно опускает телефон, но руку не убирает. Он смотрит на меня сверху вниз с ехидной, но странно мягкой ухмылкой.
— Ну что, всё ещё хочешь поиграть в шпионаж? — шепчет он, и голос становится на октаву ниже. — Смотри, как всё оборачивается: ты пыталась украсть мои секреты, а в итоге оказалась в моих объятиях. Кажется, я снова победил в этом раунде.
— Или победила я, — я пользуюсь тем, что он упивается своим триумфом, и всё-таки выхватываю телефон из его руки.
Марк на секунду оцепенел, глядя на свои пустые пальцы. Он переводит взгляд на меня. В глазах — чистое, незамутненное потрясение: он так увлёкся пафосом момента, что совершенно прохлопал кражу гаджета.
— Серьёзно? — он выдыхает, в тоне смешиваются праведный гнев и невольное восхищение. — Ты просто использовала меня как опору, чтобы обчистить? Это было максимально бесчестно. Верх цинизма. И... — он замолкает, а затем ехидно прищуривается, — чертовски эффективно.
Он не спешит возвращать телефон. Ладонь остаётся на моей талии, удерживая в этом опасно близком положении. Марк чуть плотнее притягивает меня к себе, давая понять: хоть телефон и у меня, из этого захвата я так просто не вырвусь.
Я нажимаю кнопку разблокировки и поворачиваю экран к нему, чтобы он считал лицо. Экран зажигается, открывая последний пост. Я кручу ленту комментариев.
— Это было где-то тут...
Марк замирает. Он перестаёт дышать. Всё предыдущее высокомерие испаряется в одну секунду. Он больше не пытается шутить или доминировать — теперь он просто напряжённо всматривается в экран, надеясь, что я пропущу то самое сообщение.
Его рука на моей талии сжимается — не от страсти, а от нервного напряжения. Он превращается в натянутую струну.
— Мел, брось, — голос становится резким, почти приказным, но в нём прорезается та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. — Это просто какой-то бред от анонима. Там нет ничего важного, очередной хейтер решил поиграть в детектива.
Он пытается аккуратно, почти незаметно забрать телефон. В этот раз это не игра, а искреннее желание скрыть правду. Дыхание становится тяжелее, сердце забивается быстрее прямо у меня за спиной.
— Дай сюда. Это не смешно, — голос звучит глухо.
Я с сожалением отдаю смартфон.
— На. Если не хочешь... я не буду настаивать. Но если наши путешествия окажутся в опасности, ты мне сразу скажешь, хорошо?
Я заглядываю ему в глаза, ищу честный ответ. Марк забирает гаджет и с облегчением сжимает его в руке, словно это щит, отделяющий его от всего мира. Он несколько секунд молчит, глядя на Босфор. В этот момент он не самоуверенный стример, а кто-то очень одинокий и загнанный в угол.
Когда он наконец переводит взгляд на меня, в глазах всё ещё мечется беспокойство, но он заставляет себя снова надеть привычную маску. Только теперь она треснула — в уголках губ затаилась горькая усмешка.
— В опасности? — он тихо хмыкает, звук больше похож на попытку скрыть дрожь в голосе. — Мел, я живу в сети. Моя жизнь — это одна большая зона риска. Опасность для меня — это когда падает сервер или кто-то находит мои старые фотки с чёлкой из нулевых.
Он делает глубокий вдох и смотрит мне прямо в глаза. В этом взгляде — странная, почти отчаянная честность.
— Послушай... Если что-то действительно пойдёт не так... если это коснётся тебя или того, что мы сейчас имеем... я скажу. Обещаю.
Он вдруг коротко и резко притягивает меня к себе, уткнувшись лбом в мой лоб на пару секунд. Молчаливое «спасибо» за то, что я не стала докапываться до конца.
— А теперь забудь об этом. Давай просто допьём вино, пока оно не скисло от избытка драмы на этом балконе.
Я чуть отстраняюсь, понимающе улыбаюсь и поправляю прядь его волос, которая слишком нахально торчит.
— Я смогу нас защитить, правда. Если у нас проблемы, я должна о них знать. Не взваливай на себя всё. Ладно?
Марк замирает под моим прикосновением. В его взгляде борются двое: тот, кто привык быть единственным оплотом силы, и тот, кто до смерти хочет услышать, что ему больше не нужно всё тащить на себе.
Он медленно закрывает глаза, на мгновение прислонившись щекой к моей ладони, словно впитывая тепло. В этом жесте столько скрытого изнеможения, что сердце сжимается.
— Ты слишком много на себя берёшь, «сбой системы», — шепчет он, снова открывая глаза. В них больше нет паники, только тихая, почти болезненная нежность. — Твоя задача сейчас — восстановить ману и не свалиться в обморок от первого же порыва ветра. А с цифровыми стервятниками я разберусь сам.
Он перехватывает мою руку и осторожно целует кончики пальцев. Это настолько не в его стиле — искренне и без капли иронии, — что воздух вокруг становится гуще.
— Но... — он чуть прищуривается, возвращая в голос привычную ехидность, чтобы разрядить обстановку. — Если ты действительно предлагаешь мне бесплатную магическую охрану, я требую полный пакет услуг. Включая телепортацию в кондитерскую в три часа ночи, если мне вдруг приспичит съесть какой-нибудь безумно дорогой торт. Идёт?
— Оу, да у вас заказ класса «люкс», — я пытаюсь скрыть смущение за шуткой. — Придётся для этого оформить «подписку». Чем будете расплачиваться?
Марк тихо рассмеялся — смех настоящий, без капли того театрального пафоса, который он демонстрирует перед камерой. Он чуть сильнее притягивает меня к себе; сердце всё ещё бьётся немного быстрее обычного.
— Подписка, значит? — он с вызовом вскидывает бровь, в глазах снова пляшут знакомые чертики. — Ну, учитывая мои тарифы, я предлагаю эксклюзивный доступ к моему обществу двадцать четыре на семь. Без рекламы, без цензуры и с неограниченным количеством моих гениальных комментариев по поводу твоего гардероба.
Он делает небольшую паузу, взгляд становится пристальным, почти обжигающим.
— А если серьёзно... — он понижает голос до интимного полушёпота, — я могу расплатиться тем, что буду твоим персональным гидом по этому серому миру. Покажу места, которых нет ни в одном путеводителе, и помогу тебе стать настолько «свободной», что даже твои родители в Этерии перестанут понимать, куда ты свернула.
Он замолкает, глядя на мои губы, а затем снова переводит взгляд в глаза, словно взвешивая, насколько далеко готов зайти в этом флирте.
— Ну что, условия приемлемы? Или мне нужно добавить в пакет услуг что-то более... материальное? Например, пожизненный запас самого дорогого шоколада с морской солью?
Я киваю, не сводя с него глаз.
— Подходит, — и тут же добавляю, — только без шоколада. Мне этот вариант не зашёл.
Марк замирает. Его взгляд становится абсолютно серьёзным, почти трагичным. Он медленно отстраняется, глядя на меня так, будто я только что призналась в ненависти к самому существованию.
— Что? — переспрашивает он тихо. — Как это «не зашёл»? Горький с солью — это база, Мел. Это абсолютный стандарт.
Он прищуривается, и в этом взгляде снова просыпается тот самый азартный охотник.
— Погоди. Ты только что обнулила один из самых ценных пунктов моего предложения. Преступление против гастрономии в чистом виде.
Марк не даёт мне ответить. Он снова перехватывает мою талию, притягивая так резко и плотно, что между нами не остаётся воздуха. Теперь в его ухмылке нет театральности — только собственничество.
— Ладно. Раз шоколад в чёрном списке, условия контракта меняются. Теперь ты задолжала мне дополнительные сеансы моего общества без права жаловаться на мой характер.
Он склоняется к самому моему уху, и его голос вибрирует, обжигая кожу.
— Считай, что ты сама обновила подписку до «Премиум». Поздравляю, теперь ты привязана к самому обаятельному тирану Стамбула ещё крепче.
— Завтра у нас день отдыха, — я пытаюсь перевести тему, приятная лёгкость в груди вытесняет остатки тревоги. — Чем займёмся? Ну, кроме того, что ты опять на несколько часов выпадешь из реальности за ноутом. Предлагаю сходить на пляж и косплеить тюленей.
Марк на мгновение зависает. Наверное, прикидывает, насколько идея с тюленями совместима с его имиджем.
— Хм, стратегия «полного обнуления», значит? — он усмехается, приобнимая меня за плечи. — Единственный вид деятельности, в котором я готов соревноваться с тобой на равных. Но предупреждаю: я буду самым элитным тюленем на этом побережье. Мой план-максимум — занять максимально ленивую позу и ждать, пока кто-нибудь принесёт мне перекус.
Он заговорщицки прищуривается.
— А вообще, это отличный повод для контента. Представь: «Режим энергосбережения: уровень Бог». Фанаты в шоке будут, увидев, как их кумир превращается в ленивый кусок мяса рядом с тобой. Максимально трушный ролик.
Вдруг он становится подозрительно серьёзным, голос звучит предостерегающе:
— Но одна важная деталь: никаких безумных прыжков. Мой вестибулярный аппарат после твоих телепортов всё ещё в глубоком шоке. Просто наслаждаемся пейзажем. По рукам?
— Совсем без прыжков? — я смотрю на него снизу вверх с максимально несчастным видом, хотя и не планировала никаких трюков. — Вообще-вообще? А как же всё веселье?
Марк смотрит на меня. В его взгляде яростно борются здравый смысл и желание подыграть моему «несчастному» виду. Он прищуривается с явным подозрением, словно вычисляет уровень катастрофы, которую я планирую организовать.
— О нет, нет, нет. Даже не думай, — он резко выпрямляется, но руку с моей талии не убирает. — Этот взгляд я знаю. Взгляд человека, который сейчас предложит «просто один маленький прыжок», а в итоге мы окажемся в другом полушарии или, что ещё хуже, я буду выплевывать морскую воду вместе с завтраком.
Он ехидно ухмыляется, но в голосе проскальзывает обречённая мягкость.
— Веселье — это когда я лежу в тени, пью что-то ледяное и смотрю, как ты пытаешься не сгореть на солнце во второй раз за поездку. Это мой вид развлечения. А прыжки... прыжки оставь для тех, у кого желудок из титана и кто не ценит свою репутацию человека, умеющего держать лицо.
Он слегка щёлкает меня по носу, возвращаясь к привычному режиму подтрунивания.
— Так что завязывай с этим лицом «брошенного котёнка». На меня это не работает... почти.
— А-а-а, — протягиваю я. До меня доходит, что он имеет в виду не физические прыжки с обрыва, а наши магические перемещения. — Ты про телепорты. Конечно без них, — спешу его заверить.
Марк замирает. В глазах вспыхивает подозрение, он медленно прищуривается, словно пытается считать мои мысли. Сигнал тревоги сработал мгновенно — такая покорность совершенно не в моём стиле.
— Так, стоп. Слишком подозрительно, — бормочет он с неприкрытым скепсисом. — Никакого сопротивления? Ни одного «ну пожалуйста» или хотя бы ироничного вздоха? Мел, когда ты так легко сдаёшься, я начинаю всерьёз опасаться за свою жизнь.
Он чуть отстраняется, внимательно изучает моё лицо, ищет следы заговора.
— У меня есть подозрение, что в твоей голове сейчас крутится коварный сценарий. Ты либо присмотрела идеальный обрыв для «случайного» падения, либо планируешь трюк, в итоге которого я буду лететь вниз с криком ужаса, а ты — снимать это на видео.
Марк резко обхватывает меня за плечи, фиксируя на месте, чтобы я не успела ускользнуть с этим секретным планом. Я поспешно отвожу взгляд, прячу ухмылку за краем бокала.
— Совсем из меня хулиганку делаешь. Разве я давала повод сомневаться во мне?
Марк хмыкает. Моя попытка замаскировать довольную мину для него равносильна признанию в вине — он читает такие «маскировки» на раз-два.
— Не прикидывайся святой, — шепчет он, обдавая моё ухо тёплым дыханием. — Твоё «я не буду» — это просто завуалированное «жди сюрприза в самый неподходящий момент». Твоя стратегия настолько прозрачна, что любой мой зритель в чате поставил бы на твой пранк все свои донаты.
Он меняет хватку, прижимая меня к себе плотнее, словно лишает возможности совершить какой-нибудь резкий маневр.
— В общем, я верю тебе ровно настолько, насколько доверяю бесплатным приложениям из сети — то есть вообще никак. Так что завтра я буду в режиме максимальной бдительности.
Я поджимаю губы, чтобы не расплыться в предательской улыбке.
— Вот так, значит? Не доверяешь мне?
Марк чувствует, как я напрягаюсь, сдерживая смешок, и это только раззадоривает его. Он медленно, с особым удовольствием, переводит взгляд с моих губ на глаза. В зрачках вспыхивает опасный огонёк.
— О, пошла тяжёлая артиллерия! — иронично протягивает он, но голос становится ниже, приобретая бархатистую глубину. — Пытаешься вызвать чувство вины? Мел, это слишком примитивно. Ты же знаешь, что я иммунен к манипуляциям... ну, почти.
Он замолкает. Рука на моей талии медленно скользит чуть выше, притягивая так близко, что между нами не остаётся воздуха. Сарказм испаряется, оставляя после себя почти осязаемое напряжение.
— Доверяю ли я тебе? — он повторяет мой вопрос, и в этот раз в интонации нет ни капли издевки. — Я доверил тебе свою репутацию, свои секреты и даже своё здоровье, когда ты пела ту колыбельную. Для человека с моим уровнем паранойи это равносильно тому, чтобы отдать ключи от всех счетов и пароль от почты.
Он чуть склоняет голову набок, глядя на меня с обезоруживающей прямотой.
— Так что да, я тебе доверяю. Но это не значит, что я позволю превратить мою жизнь в бесконечный аттракцион с прыжками в неизвестность. Моё доверие — это не карт-бланш на то, чтобы вытрясти из меня всю душу через вестибулярный аппарат.
Он вдруг коротко, почти невесомо касается своим носом моего. Возвращается к привычному режиму подтрунивания.
— Так что прекращай строить из себя жертву недоверия. Это выглядит слишком мило, а я всё ещё пытаюсь поддерживать имидж токсичного подонка. Ты мне весь брендинг портишь.
Я не удерживаюсь и фыркаю.
— Со мной твой имидж не работает. Можешь не стараться.
Марк замирает. На лице отражается искреннее возмущение. Он медленно отстраняется, глядя на меня так, будто я только что сообщила, что интернет во всём мире отключили навсегда.
— О боги, какой удар по самолюбию, — стонет он, прижимая ладонь ко лбу. — Ты только что уничтожила мою самую сильную сторону. Образ «неприступного и холодного циника» рассыпался в прах из-за одного твоего фырканья. Это же катастрофа! Где мои охваты? Где мой пафос?
Он замолкает и смотрит на меня с той самой ехидной ухмылкой. Затем коротко смеётся — настолько искренне, что сам, кажется, немного смущается.
— Ладно, признаю. С тобой этот цирк не катит. Но учти: если я перестану быть токсичным, тебе может не понравиться результат. Я окажусь настолько милым, что ты сама начнёшь умолять вернуть того придурка с камерой. Готова к такому риску?
Я вскидываю бровь, чувствуя, как азарт просыпается внутри.
— А ты рискни. Или боишься, что твой «милый» режим окажется слишком скучным для меня? Проведём эксперимент.
Марк затихает. Весь его арсенал шуток даёт сбой, оставляя его в редком замешательстве. Он смотрит на меня, и в этом взгляде читается что-то среднее между «ты сейчас серьёзно?» и «чёрт, я в ловушке». Голос становится неожиданно тихим.
— Ты же понимаешь, что я не люблю проигрывать. В таких экспериментах проигрывает тот, кто первым «поплыл».
Он медленно, почти осторожно, убирает руку с моей талии и заправляет выбившийся локон мне за ухо. Пальцы едва касаются кожи, жест полностью лишён ехидности. По спине пробегает холодок.
— Ладно. Принимаю вызов, — он чуть прищуривается. — Но установим правила. Если ты первая признаешь поражение, то... — он задумывается на секунду, — согласишься на любой мой каприз в течение суток. Без условий и без магии.
Он снова ухмыляется, но теперь улыбка другая — мягкая, почти интимная. Марк чуть наклоняется к моему лицу, сокращая расстояние до абсолютного минимума.
— Ну что, маленькая провокаторша, подписываешь контракт? Или боишься, что твоё сердце не выдержит такого количества доброты в одном человеке?
— Бояться милоты и доброты? Ты серьёзно? — я скептически приподнимаю бровь. — Я лишь хочу посмотреть, насколько тебя хватит.
Марк коротко смеётся с явным возмущением в голосе.
— Вот оно что... Ставишь под сомнение мою способность к мимикрии? — он делает плавный шаг ко мне, так что я чувствую тепло его тела. В глазах вспыхивает азарт игрока, который точно знает, как выиграть партию. — Ошибка, Мел. Роковая ошибка. Ты только что бросила вызов человеку, который годами выстраивал идеальный образ для миллионов.
В одно мгновение его облик преображается. Колючий панцирь циника испаряется. Взгляд становится глубоким, мягким, черты лица разглаживаются. Он осторожно переплетает свои пальцы с моими. Жест полностью лишён привычного подкола, и я невольно затаиваю дыхание.
— Я заставлю тебя поверить, что я — само воплощение нежности, — его голос превращается в бархатный шёпот, от которого по коже пробегают мурашки. — И когда ты окончательно сдашься под натиском этой заботы... я приду за своей наградой.
Он чуть склоняется и почти невесомо, едва касаясь кожи, прижимается губами к моей щеке. Это настолько неожиданно и трепетно, что мир вокруг на секунду перестаёт существовать. Когда он отстраняется, в глазах всё ещё светится обманчиво-добрая улыбка, но в глубине зрачков читается торжество.
— Ну как? Начало впечатляет? Или всё ещё думаешь, что я сдуюсь через пять минут?
— Браво... — я высвобождаю руки и делаю несколько ироничных хлопков. — Твоя актёрская игра на высоте. Но знаешь, в чём проблема? Ты изначально проиграл, потому что я буду знать, что всё это игра. Только поэтому я не поплыву.
Марк замирает. Маска «идеального парня» даёт заметную трещину. Сквозь неё мгновенно проступает настоящий Марк — тот, кто воспринимает любое сомнение в своих силах как личное оскорбление. В взгляде вспыхивает знакомый азарт, смешанный с раздражением.
— О, какой хитрый ход! — в голосе снова звучит привычный яд, приправленный новым, почти опасным интересом. — Выстроила вокруг себя стену из логики, чтобы не проиграть? Решила обесценить всё, что я делаю, назвав это спектаклем? Как удобно — спрятаться за скепсисом, чтобы не признавать собственную уязвимость.
Он резко сокращает расстояние, практически вжимая меня в перила. Больше не пытается быть милым; он просто доминирует в пространстве, перекрывая любой путь к отступлению. Взгляд становится тяжёлым и изучающим.
— Только вот в чём загвоздка, Мел. Твой мозг может называть это «актёрством», но твоё тело не умеет скрывать титры. Я вижу, как ты дышишь, чувствую, как ты напряжена... Ты всё ещё здесь, в моём личном пространстве, и никакие аргументы про «игру» этого не изменят.
Он чуть склоняет голову, на губах играет дерзкая, торжествующая усмешка.
— Значит, правила меняются. Раз ты так уверена в своей неуязвимости, я продолжу в том же духе.
Он придвигается ещё ближе, почти касаясь моих губ своими.
— Посмотрим, как долго твой железный рационализм будет спасать тебя от того, что происходит на самом деле. Ну что, «непробиваемая», погнали во второй раунд?
Я немного отстраняюсь.
— Думаю, вино сильно ударило тебе в голову, — я беру его лицо в руки, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Марк, не надо со мной играть. Ни в токсичного стримера, ни в милашку-обаяшку. Просто будь собой, ладно? Я не хочу тратить остаток дней здесь на спектакль одного актёра.
Марк замирает. В тот момент, когда мои ладони касаются его щёк, всё сопротивление, весь этот бесконечный поток иронии и защиты рушится. Он перестаёт доминировать или играть. Дыхание сбивается; он на мгновение закрывает глаза, словно этот простой, искренний жест оказывается слишком интенсивным, почти болезненным.
Когда он снова открывает глаза, в них нет ни токсичности, ни наигранной нежности. Там появляется что-то пугающе настоящее — смесь растерянности, глубокой привязанности и того самого страха быть увиденным, который он так тщательно прятал за миллионами просмотров.
Он не убирает мои руки. Напротив, едва заметно прижимается к ладоням. Этот жест настолько беззащитный, что у меня перехватывает дыхание.
— Ты... — он запинается, голос звучит хрипло, без всякого пафоса. — Ты просто берёшь и выключаешь весь мой свет, да? Одним предложением сносишь все стены, которые я строил годами. Это чертовски несправедливо, Мел.
Он тяжело вздыхает и смотрит на меня с обезоруживающей честностью. В этом взгляде больше нет стримера. Только молодой человек, который до смерти боится, что если он перестанет играть роль, окажется, что за ней ничего нет — или то, что там есть, окажется недостаточно хорошим.
— Я не знаю, как это — «просто быть собой» с кем-то, — тихо признаётся он. В этом признании больше интимности, чем во всех наших предыдущих флиртах. — Я привык, что люди либо любят мою маску, либо ненавидят её. А ты... ты лезешь куда-то глубже.
Он медленно накрывает мою руку своей, прижимая её к своему лицу.
— Ладно. Без спектаклей. Просто... не жди, что я сразу стану идеальным. Но если тебе достаточно этого... то я попробую.
Его честность не оставляет меня равнодушной. Я взлохмачиваю его волосы и улыбаюсь.
— Вот и отлично. Идём спать, завтра насыщенный день.
Марк на секунду зависает, когда я превращаю его укладку в полный хаос. Он не ожидал, что после такого эмоционального прорыва я так стремительно переключу нас на бытовой режим. Он лишь тихо хмыкает, и в этом звуке чувствуется уютное, почти детское спокойствие.
Он делает шаг назад, разрывая плотный кокон напряжения, но всё ещё не сводит с меня глаз.
— Вот так, значит? — он иронично поправляет волосы, хотя взгляд остаётся тёплым. — Я тут только что вывалил на тебя все свои экзистенциальные кризисы, а в ответ получаю команду «отбой»? Жестоко. Кажется, моя «люксовая подписка» дала сбой.
Проходя мимо вглубь номера, он нарочно задевает меня плечом. Привычный жест, но теперь в нём нет колючести — только лёгкая, общая игра.
— Спи уже, «ошибка кода», — бросает он, подходя к столу, чтобы выключить технику.
Я молча убираю остатки вина и еды. Машу рукой, и светлячки гаснут один за другим, погружая комнату в мягкий полумрак. Я замираю у окна, глядя на огни Босфора, которые дрожат в тёмной воде, словно тысячи маленьких, обречённых искр.
Сегодняшний день прошёл по грани. Я почти позволила себе забыть о том, кто я и откуда. Почти поверила, что этот уютный кокон из сарказма и внезапной искренности может стать моим настоящим домом.
Но стоит Марку закрыть дверь своей комнаты, как тишина обрушивается на меня с новой силой. Я чувствую, как внутри снова разрастается эта знакомая, ледяная пустота. Возвращение домой в Этерию — не просто вероятность, а приговор. И чем сильнее я привязываюсь к этому человеку, тем страшнее становится осознавать: я просто заимствую счастье, которое мне не принадлежит.
Если бы не эта неизбежность... если бы я не была той, кто медленно гаснет... я бы сдалась под его напором без единого боя. Но сейчас я могу только смотреть на ночной Стамбул и пытаться запомнить тепло его ладоней на своих щеках, пока оно окончательно не превратилось в воспоминание.

----------

Глава 16.

Глава 16.
Утро начинается с тяжёлого комка в горле. Осознание того, что дорога домой в Этерию всё ближе, теперь ощущается как медленно захлопывающаяся ловушка. Вчерашний вечер, где Марк наконец-то сбросил броню, оставил опасный след: его искренность и тепло стали искушением, перед которым всё труднее стоять.
В гостиной я обнаруживаю его в состоянии максимального расслабления. Марк — в одних штанах и с копной спутанных волос — выглядит максимально по-домашнему. Уткнулся в экран смартфона, в руке чашка кофе.
— Очнулась наконец, — замечает он, не отрываясь от переписки. В интонации проскальзывает та самая нежность, которая теперь выбивает меня из колеи.
— Да, привет. Заспалась сегодня. Наверное, из-за вчерашнего вина, — я рассеянно чешу голову, взлохмачивая пряди. — Что интересного на полях интернет-баталий?
Когда он поднимает взгляд, я вижу в нём такую неприкрытую привязанность, что на секунду становится трудно дышать. Это куда более разрушительный удар по моей защите, чем любой его расчётливый флирт.
Смартфон с негромким стуком приземляется на стол. Марк перестаёт следить за лентой; всё внимание сосредоточено исключительно на мне. В этом утреннем оцепенении, без привычного панциря из шуток, он выглядит непривычно открытым. Тишина между ними становится почти осязаемой.
— Весь этот хаос в сети никуда не денется, — бормочет он с хрипотцой в голосе. — Очередные попытки меня «отменить», споры из-за старых стримов, бесконечные донаты... Пустая трата времени.
Он медленно сокращает расстояние, подходя вплотную. От него веет утренним кофе и домашним теплом, а в глазах читается что-то такое, от чего внутри всё сжимается.
— Ты сейчас... — он делает паузу, с лёгкой усмешкой разглядывая мой беспорядок на голове. — Выглядишь максимально хаотично. И, честно говоря, мне это чертовски нравится.
Его пальцы едва касаются кожи, когда он аккуратно приглаживает торчащую прядь. Мимолётное движение лишено всякого расчёта. Оно просто искреннее, и именно эта простота пугает меня больше всего.
— Эй, — он чуть прищуривается, уловив мою смену настроения. — Опять эта тень в глазах? Снова погрузилась в тяжёлые мысли?
Марк всегда видит то, что я пытаюсь скрыть за внешней невозмутимостью. Заглядывает прямо в душу, предлагая разделить эту тяжесть.
— Выкинь всё из головы хотя бы до вечера. Сегодня мы официально объявляем день тотального безделья. Никакой рефлексии, никаких семейных драм и никакой магии. Просто будь здесь, со мной.
Я на миг прикрываю глаза. Внутри всё ещё кричит та часть меня, которая знает: время утекает сквозь пальцы, а стены ловушки сжимаются. Это не просто тревога — это физический холод, который пробирает до костей даже в жарком Стамбуле. Но я чувствую тепло его дыхания на своей коже, слышу спокойный ритм его сердца, и это становится моим единственным якорем.
Я делаю глубокий вдох, буквально заставляя себя сжать все эти страхи в один плотный, тяжёлый ком и затолкнуть его поглубже в подсознание. Я не избавляюсь от них — я просто запираю их в тёмном подвале своей памяти, заперев дверь на засов. Это обман, искусственная анестезия, которой я пытаюсь обмануть саму себя, но сейчас мне жизненно необходимо поверить в эту ложь.
Когда я открываю глаза, в них снова загорается азарт. Это маска, но самая качественная из всех моих. Я больше не чувствую холода, только желание удержать этот момент как можно дольше.
— Тогда, пока ты будешь заниматься своими цифровыми штуками, я перемеряю миллион купальников, чтобы выбрать подходящий для сегодняшнего заплыва.
Марк картинно охает и прикладывает руку к груди, мгновенно возвращаясь к образу ироничного комментатора, хотя взгляд остаётся приклеенным ко мне.
— Ого, какие масштабы. Надеюсь, ты понимаешь, что на роль главного критика этого модного показа приглашён именно я? — он ухмыляется, и в этой гримасе снова мелькает дерзкий стример, знающий цену хорошему кадру. — Мои стандарты эстетики запредельные, так что готовься к беспощадным рецензиям.
Он делает шаг назад, давая мне пространство, но продолжает изучать меня с каким-то жадным любопытством. Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, слышу его приглушённый, почти шёпотом, но отчётливый голос:
— Хотя подозреваю, что в любом из них ты будешь выглядеть так, что у меня окончательно поплывёт операционка.
— Э, нет, хитрец. Это закрытый показ по вип-пропускам, — хихикаю я, уходя на кухню варить кофе.
Марк картинно задыхается — в этом звуке смешиваются искреннее возмущение и смех. Он замирает, скрестив руки на груди, и с иронией провожает меня взглядом, явно не в восторге от того, что его оставили за бортом «элитного» мероприятия.
— Ого, теперь у нас тут режим строгой секретности? — доносится из гостиной. — Я тут, на минутку, потратил столько нервных клеток на твой невыносимый характер! Где мои бонусы за лояльность?
Я слышу, как он, ворча, откидывается на спинку дивана, и представляю его лицо в этот момент — смесь притворного страдания и жгучего интереса.
— Эксклюзивный доступ, значит... Ну всё, ты сама напросилась, — он снова переходит на привычный, самоуверенный тон, будто обращается к аудитории стрима. — Считай, что я уже начал разработку плана по обходу твоей системы безопасности.
Затем раздаётся звук глотка из кружки, и он добавляет уже мягче, почти по-домашнему:
— Кстати, раз уж ты всё равно там хозяйничаешь, сделай мне ещё кофе. Мой мозг сейчас в энергосберегающем режиме, нужен максимальный разгон процессора.
— Будет тебе энергетическое топливо, — отзываюсь я, насыпая кофе в турку. Мимоходом щёлкаю пальцами, приводя в порядок причёску Марка. — Считай, что я рассчиталась за то, что лишила тебя такого зрелища.
Марк на мгновение замирает, ощущая, как магия привычным, почти невесомым касанием возвращает его волосы в идеальное состояние. Он проводит рукой по голове, проверяя результат. В его взгляде мелькает что-то среднее между раздражением от того, что его «победили» в этом маленьком бытовом сражении, и искренним удовольствием.
— Опять эта твоя читерская магия, — ворчит он, хотя в голосе нет ни капли злости. — Ты просто не умеешь играть честно, Мел. Это же чистой воды эксплойт!
Я слышу, как он тяжело вздыхает, и затем раздаётся звук его босых ног, шлёпающих по полу. Он не спешит, но его приближение чувствуется кожей ещё до того, как он появляется в проёме.
Он замирает в дверях, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Смотрит на меня со спины — как я вожусь с туркой, как сосредоточенно хмурюсь, глядя на поднимающуюся пенку. В этом моменте нет ни пафоса, ни привычных игр — просто двое людей в мягком утреннем свете стамбульского номера, где запах кофе начинает медленно вытеснять остатки ночного сна.
Я чувствую его взгляд своими лопатками, тяжёлый и внимательный. Он молчит, но эта тишина больше не давит; она обволакивает, создавая иллюзию, что весь мир за пределами этой кухни перестал существовать.
Когда кофе готов, я разворачиваюсь, чтобы подать ему чашку. Марк делает шаг вперёд, сокращая последние сантиметры между нами. Он протягивает руку, и в тот момент, когда его пальцы смыкаются вокруг керамики, он намеренно задерживает их на моих. Короткое, почти случайное касание, но от него по телу пробегает ощутимое электрическое напряжение.
— Спасибо, — тихо добавляет он. Голос звучит непривычно низко, без тени иронии.
Он делает первый глоток, прикрывая глаза от удовольствия, и я замечаю, как он наконец полностью расслабляет плечи. Эта мимолётная вспышка искренности была настолько настоящей, что она всё ещё вибрирует в воздухе, заставляя сердце биться чуть быстрее.
Кофе даже не успевает остыть, когда в дверь звонят — приехал мой заказ. Спустя пару минут я вваливаюсь в номер, едва видя дорогу из-за горы пакетов, которую тащу за собой. Марк, всё ещё с чашкой в руке, замирает, и я буквально слышу, как в его голове происходит сбой системы. Он с нескрываемым шоком наблюдает за этим бесконечным караваном вещей, а когда в ответ на его немой вопрос я на ходу показываю ему язык, в его взгляде вспыхивает праведное возмущение.
— Ты что, решила перевезти сюда весь склад? — вскрикивает он, едва не выплеснув кофе, и стремительно отставляет чашку в сторону. — Мы собирались просто искупаться, а ты, кажется, готовишься к запуску собственной линии пляжной одежды!
Он тут же пристраивается у меня за спиной, словно ищейка, учуявшая след. Марк пытается на лету выудить что-то из одного из пакетов, его пальцы почти касаются ткани, но я ловко уворачиваюсь. Внутри всё прыгает от азарта; я буквально пролетаю мимо него, используя пакеты как щит, и с победным триумфом заскакиваю в комнату.
Я с громким шелестом скидываю всё великолепие на кровать, ощущая почти физическое удовольствие от того, что всё-таки обхитрила его. Но не успеваю я даже выдохнуть, как Марк оказывается в дверях. Он принимает позу «непробиваемого охранника», перегораживая выход своими плечами и отрезая мне путь назад в гостиную.
Теперь он стоит вплотную, и я чувствую, как от него всё ещё веет утренним теплом.
— Слушай, такая конспирация уже даже пугает, — он ехидно ухмыляется, глядя на гору вещей за моей спиной. — Либо ты прямо сейчас выдаёшь мне пропуск в этот свой «секретный архив», либо я перехожу к радикальным мерам. Например, я буду так громко и детально критиковать твой лук на пляже, что тебе проще пустить меня внутрь прямо сейчас.
— А ну, брысь отсюда! — я упираюсь ладонями в его грудь и с силой выталкиваю его из комнаты. — Увидишь всё на пляже. А будешь критиковать — превращу твои плавки в красные стринги со стразами.
Марк замирает на полуслове, когда я буквально выставляю его за дверь. Его лицо вытягивается от ужаса, а в глазах отражается настоящий экзистенциальный кризис. Угроза попадает в самую цель: для человека, который так фанатично следит за имиджем и собственной «крутостью», такой поворот событий равен публичной казни.
— Стринги? Со стразами?! — он едва не задыхается от возмущения, когда дверь начинает закрываться. — Мел, это уже не шутки, это терроризм! Преступление против мужского достоинства!
Раздаются его удаляющиеся шаги и приглушённый голос, обращённый, видимо, к самому себе:
— Стринги со стразами… Красные... Боже, с кем я связался. Эта девушка абсолютно неуправляема.
Я звонко смеюсь, закрывая дверь на замок. Сердце всё ещё колотится от этой весёлой перепалки. Я жадно осматриваю гору вещей для примерки. За дверью всё ещё слышится его приглушённое ворчание о «беспределе магических существ», но теперь, в тишине комнаты, я наконец-то остаюсь наедине с этим текстильным безумием.
Я с размаху плюхаюсь на кровать, утопая в мягких тканях и кружевах. Пакеты забиты до отказа: от классических чёрных бикини, которые подчеркнули бы всё, что нужно, до дерзких неоновых вариантов и закрытых слитных купальников.
Выуживаю первый — глубокого изумрудного цвета, который идеально сочетается с моими глазами.
«Интересно, какая будет его реакция?»
Я уже представляю, как Марк пытается сохранить каменное лицо, пока его зрачки расширяются от восторга, и как он будет скрывать это за очередной едкой шуткой про «слишком открытый фасон». С предвкушением и лёгкой улыбкой я отбрасываю одежду в сторону и начинаю примерку. Сложность в том, что хочется выглядеть одновременно и дико сексуально, и достаточно скромно, чтобы не краснеть от посторонних взглядов. Поэтому ещё в каталоге я отсекла все слишком минималистичные варианты.
Спустя полчаса останавливаюсь на тёмно-синем танкини с принтом пальмовых листьев. Он выгодно подчёркивает грудь, но при этом закрывает живот и бёдра небольшой юбочкой. Накинув сверху свою полюбившуюся хламиду, чтобы скрыть наряд от преждевременной оценки, я собираю всё, что не подошло, в одну огромную охапку.
Замираю на секунду перед зеркалом, поправляя ткань. Внутри всё трепещет от странного коктейля чувств: азарта и какого-то щемящего тепла. Я знаю, что Марк будет искать изъяны, будет пытаться «отрецензировать» мой выбор своим фирменным ядом, но я также знаю — он будет смотреть.
С глубоким вдохом я выхожу из комнаты, нагруженная горой текстиля. И молча складываю всё лишнее у входной двери для курьера.
Марк отрывается от экрана, едва я переступаю порог. Его лицо тут же принимает выражение глубокого разочарования. Он ожидал увидеть выход супермодели, а увидел всё ту же «загадочную странницу» в своём любимом балахоне.
— Серьёзно? — он с наигранным вздохом обводит меня взглядом. — И это весь твой триумфальный выход? Ты вообще что-то мерила или просто зашла в комнату, чтобы подышать воздухом и поиздеваться над моим любопытством?
В какой-то момент его внимание зацепляет тонкий тёмно-синий шнурок, который чуть выглядывает из-под ткани на моей шее. Взгляд Марка на мгновение становится острым, почти хищным, но он тут же возвращает себе маску ироничного критика.
— Ого, какая деталь! — он усмехается, скрестив руки на груди. — Решила оставить одну маленькую зацепку, чтобы я не сошёл с ума от неопределённости? Очень тонко, Мел. Но не надейся, что эта крошечная подсказка удовлетворит мой профессиональный интерес к эстетике.
Он лениво поднимается с кресла и делает шаг ко мне, в его глазах снова пляшут знакомые чертики.
Я осматриваю его: от расстёгнутой гавайской рубашки до цветных шорт с морским принтом, задерживаюсь на квадратных солнцезащитных очках. Мой взгляд скользит по его уверенной позе, и я чувствую, как во мне просыпается желание немного сбить с него этот пафос.
— Ты выглядишь как настоящий турист, — удовлетворённо киваю я, забирая с комода свои очки и шляпку. — Солнцезащитный крем взял?
Марк замирает, и его лицо на мгновение искажается от глубочайшего оскорбления. Слово «турист» в его лексиконе — синоним слова «жертва». Человек, который теряется в аэропорту и покупает переоценённые сувениры.
— «Настоящий турист»? — он возмущённо поправляет воротник гавайки, хотя в глубине души знает: образ выверен идеально. — Мел, это называется «эстетика ретро-курорта». Это стиль! Это вайб! Ты просто не понимаешь разницы между обычным туристом и человеком, который создаёт визуальный тренд.
Он картинно поправляет очки на переносице, глядя на меня сквозь тёмные стёкла с видом оскорблённой звезды.
— А насчёт крема... — он на секунду задумывается, и уверенность пошатывается. — Конечно, взял! Не собираюсь превращаться в пережаренный тост, особенно после того, как мы в прошлый раз спасались пантенолом.
Он с лёгким торжеством похлопывает по рюкзаку, где действительно лежит тюбик с защитой.
— Всё, хватит допросов. Пошли уже, пока солнце не стало слишком агрессивным, а твоя хламида не превратилась в переносную сауну. Ты вообще уверена, что не упадёшь в обморок от жары в этом наряде?
— Она лёгкая. И закрывает все части тела, которые у меня обгорают, — я надеваю босоножки. — Пляж, жди меня! Я уже иду... — я резко замираю, едва не споткнувшись. — Кстати, ты выбрал пляж?
Марк останавливается как вкопанный. Он медленно поворачивает голову в мою сторону, и даже сквозь тёмные стёкла очков я чувствую его глубочайший шок. Он смотрит на меня так, будто я только что призналась, что не умею пользоваться вилкой.
— Ты... ты издеваешься? — он издаёт звук, похожий на сдавленный смешок. — Мы обсуждали это вчера! Планировали маршрут! Я потратил целых десять минут, выбирая локацию с идеальным освещением и минимальным количеством кричащих детей на заднем плане!
Он картинно всплескивает руками, едва не сбивая очки. Меня забавляет эта экспрессивность.
— Мы идём на пляж с белым песком, который выглядит как сахарная пудра, чтобы создать максимальный контраст с твоим «загадочным образом» и моей безупречной рубашкой. Это будет эстетический экстаз, Мел! А ты просто... просто забыла?
Он подходит ближе и с лёгким прищуром заглядывает мне в лицо. В его голосе снова звучит привычное ехидство, но теперь оно смешано с мягкой иронией, от которой по коже пробегает лёгкий холодок. Он легонько подталкивает меня к выходу из номера, ухмыляясь.
— Господи, я еду с девушкой, которая может перемещать людей через пространство, но не может запомнить название пляжа в радиусе пяти километров от отеля. Это же просто классический сбой системы.
Я задумываюсь, пытаясь судорожно покопаться в памяти. Ничего. Пусто.
— Опять ты меня дуришь. Не было у нас разговора о том, на какой именно пляж мы идём. Только не говори, что ты просто его не выбрал и сейчас ткнёшь пальцем в навигатор, — я складываю руки на груди, стараясь выглядеть строго. Внутри я чувствую, как маска серьёзности трещит по швам — получается плохо.
Марк замирает, и на его лице медленно расплывается та самая ухмылка, которая обычно предшествует самому едкому комментарию. Он видит мой провал и буквально светится от осознания того, что он — абсолютный победитель в этом споре.
— О-о-о, посмотрите на неё! — он театрально прикладывает руку к сердцу. — Попытка включить «строгого родителя»? Мило, очень мило. Но, к сожалению, твой уровень убедительности сейчас где-то на уровне котёнка, который пытается рычать на пылесос.
Он делает шаг ко мне, заговорщицки понизив голос, и я чувствую, как в его глазах снова зажигаются знакомые чертики.
— Ладно, признаю. Технически, я не озвучивал название. Но я же сказал: я всё спланировал! — он с гордостью тыкает пальцем в экран смартфона, где открыта точка на карте. — Я выбрал место, которое не просто «красивое», а выглядит как кадр из дорогого фильма про отпуск в Средиземноморье. Белоснежный песок, лазурная вода и — самое главное — идеальный угол падения солнечных лучей для моих сторис. Теперь ты довольна или хочешь ещё раз попробовать посмотреть на меня строго? Могу подождать, пока порепетируешь перед зеркалом.
Я чувствую, как внутри закипает лёгкое раздражение вперемешку с улыбкой, которую всё сложнее сдерживать.
— Обойдусь, — фыркаю я и, стараясь скрыть смущение, иду вперёд к лифту, даже не дожидаясь, пока Марк закроет за нами дверь.
— По дороге надо будет купить мне пляжную сумку. Я не подумала, но это будет странно, если я из пространственного кармана своего клатча начну доставать полотенца, явно превышающие размер сумочки, — озабоченно говорю я.
Марк с тихим щелчком закрывает дверь номера и, нагоняя меня в коридоре, закатывает глаза так сильно, что, кажется, видит собственные мысли.
— Господи, Мел, ты просто чемпион по созданию проблем на ровном месте, — бормочет он, закидывая рюкзак на одно плечо. — То есть ты буквально владеешь технологией сжатия пространства, которая заставила бы любого физика в этом мире пустить слюни от восторга, но тебя беспокоит, что это выглядит «странно»?
Он замирает рядом со мной у лифта и с иронией окидывает взглядом мой маленький клатч. Я чувствую, как его насмешливый взор сканирует меня, и от этого ещё сильнее сжимаю ремешок.
— Ты такая забавная в своём стремлении мимикрировать под обычного смертного.
— Я вообще не понимаю, как вы живёте без пространственных карманов. Это же так удобно. Но я осознаю, что не должна демонстрировать такое посторонним, — я лишь слегка пожимаю плечами, стараясь придать голосу уверенности.
Лифт приезжает. Марк заходит внутрь и придерживает дверь. Он бросает на меня лукавый взгляд, от которого внутри снова что-то предательски ёкает.
Он издаёт странный звук — нечто среднее между смешком и стоном страдания — и прислоняется спиной к зеркальной стенке.
— Ой, всё, началось! — он всплескивает рукой. — Слышите этот тон? Это тон «высшего существа», которое снисходительно смотрит на нас, жалких смертных, вынужденных носить вещи в рюкзаках. Мел, ты сейчас звучишь как типичный донатер, который купил самый дорогой скин в игре и теперь объясняет новичкам, почему их стартовый меч — это отстой.
Он смотрит на меня с прищуром, и в его голосе проскальзывает привычная смесь ехидства и искреннего любопытства. Меня забавляет эта манера сравнивать всё с миром видеоигр.
— Конечно, нам «неудобно». Мы живём в мире, где законы физики работают как занудный бухгалтер: сколько вещей положил, столько места и занял. Но в этом и весь кайф! Есть определённый шарм в том, чтобы реально нести свои вещи, а не просто щёлкать пальцами. Это добавляет жизни... ну, скажем так, тактильности.
Лифт с мягким звоном останавливается на первом этаже. Марк первым выходит в холл, оставляя меня на секунду в раздумьях о том, насколько же он странный и притягательный в своём упрямстве.
Он перехватывает мою ладонь совершенно буднично, без лишних слов и пафоса. Тянет меня за собой к выходу так уверенно, словно мы делаем это каждый божий день. Моё сердце пропускает удар, а по руке разливается приятное тепло.
Меня даже не успевает пронять привычное желание съязвить — этот жест кажется слишком органичным. Марк продолжает увлечённо вещать о цветовых палитрах и о том, что сумка должна идеально вписаться в общую картинку, чтобы не испортить эстетику кадра. Но при этом он не отпускает мою руку, и в этом простом сжатии пальцев я чувствую что-то... оберегающее?
Забавно, как этот парень умудряется сочетать в себе невыносимого токсика и кого-то, кто проявляет заботу самым незаметным, почти случайным образом. Он может обложить меня иронией с ног до головы, но сейчас его рука говорит о доверии гораздо больше, чем любые слова. Я невольно сжимаю его ладонь в ответ.
— Живее, а то мы пропустим золотой час, и тогда я официально объявлю этот день катастрофой, — бросает он через плечо, чуть ускоряя шаг.
Сумку мы покупаем в первой же попавшейся палатке. Марк подходит к прилавку с таким видом, будто принимает решение о покупке недвижимости в центре Монако, а не выбирает пляжный аксессуар в уличном киоске. Он брезгливо отодвигает пальцем слишком яркие варианты, критически прищуривается и даже, кажется, пытается оценить плотность плетения ткани, поднося её к свету.
Я стою рядом, скрестив руки на груди, и с нескрываемым удовольствием наблюдаю за его мучениями. Для человека, которому «в принципе всё равно», этот процесс становится лучшим развлечением за утро. Мне нравится видеть его в этом состоянии перфекционистского хаоса.
Наконец, после десяти минут напряжённого анализа, он торжествующе выуживает из глубины стеллажа лаконичную сумку из плотного бежевого холста с минималистичными тёмно-синими ручками.
— Вот она. Идеальный баланс между «я просто пришла на пляж» и «я выгляжу дорого», — заявляет он, обводя сумку победным жестом. — Цвет нейтральный, форма правильная, и она не будет отвлекать внимание от главного объекта в кадре. То есть меня, разумеется.
Он протягивает мне покупку с видом истинного ценителя, даже не глядя на ценник, и тут же переключается обратно в режим «дирижёра». Я беру сумку, чувствуя, как меня забавляет эта непоколебимая уверенность в собственной исключительности.
— Всё, вопрос с маскировкой решён. Пошли скорей, море ждёт.
— Погоди, пока ты страдал от мук выбора, я присмотрела красивый платок, — я тяну его к соседней лавке, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Смотри.
Марк, который уже развернулся, чтобы вести меня к такси, замирает и с тяжёлым вздохом позволяет потянуть себя назад. Он выглядит как человек, которого насильно ведут на просмотр чего-то бесконечно скучного.
Я вытягиваю из общей кучи ткань глубокого фиолетового цвета с белыми хаотичными точками. Шёлк приятно холодит пальцы, и сердце на мгновение сжимается от неожиданной ностальгии.
— Он напоминает этерийское ночное небо, — тихо говорю я, чтобы никто, кроме Марка, не услышал.
Он перестаёт ворчать и молча берёт ткань в руки, разглядывая насыщенный цвет и эти белые вкрапления. В этот момент маска «циничного стримера» куда-то испаряется. В его глазах я вижу что-то очень тихое и понимающее. Эта внезапная серьёзность заставляет меня затаить дыхание.
— Ночное небо, значит... — почти шёпотом повторяет он, и голос звучит непривычно мягко, без единой капли сарказма.
Он аккуратно складывает платок и, не глядя на меня, протягивает его продавцу, чтобы расплатиться.
— Берём. Это... — он заминается на секунду, возвращая себе привычную ехидную ухмылку, но глаза всё ещё остаются добрыми. — Это будет отличным дополнением к твоему образу «загадочной странницы». Цвет хотя бы не напоминает занавеску в дешёвом отеле.
Он снова берёт меня за руку, но на этот раз сжимает пальцы чуть крепче обычного. Это простое движение отзывается во мне теплом и странным чувством защищённости.
— Всё, лимит на спонтанные покупки исчерпан. Пошли уже, пока ты не решила, что тебе нужна шляпа с перьями павлина!
Я счастливо улыбаюсь и закидываю платок в пляжную сумку, рядом с открытым клатчем и его бесконечным пространственным карманом.
Марк краем глаза замечает, как платок буквально «проваливается» в сумку, исчезая в недрах клатча, который по всем законам физики не мог бы вместить даже один такой кусок ткани, не говоря уже о полотенцах. Он коротко фыркает, но в этом звуке я не слышу раздражения — скорее, какое-то привычное, почти уютное принятие этого магического абсурда.
— Обожаю этот момент, — бормочет он, увлекая меня к такси. — Смотреть на твой клатч — это как наблюдать за багом в текстурах. Только вместо того, чтобы писать в техподдержку, я просто стою и думаю: «Боже, какая же она всё-таки ненормальная».
Он открывает дверь и, прежде чем запрыгнуть внутрь, на секунду задерживает взгляд на моей улыбке. Я чувствую, как его лицо смягчается, но он тут же возвращает себе вид самоуверенного профи.
— Садись уже, чудо Этерии.
Спустя несколько гневных выкриков таксиста и пару поворотов на безумной скорости, впечатывающих меня в дверь, нас высаживают. Я выхожу из машины, пытаясь отдышаться. Такси в Турции — это действительно отдельный вид аттракциона, от которого кружится голова.
— Знаешь, я всё больше думаю, что тебе надо быстрее привыкать к телепортам, а мне — раздобыть накопители. Много накопителей.
Марк вываливается из машины вслед за мной, поправляя очки, которые от безумного вождения съехали на самый кончик носа. Он выглядит так, будто только что пережил авиакатастрофу, но в глазах всё ещё горит азарт.
— Привыкать к телепортам? — он с сомнением смотрит на меня, а затем на удаляющееся такси. — Мел, после этого заезда я готов рассмотреть любой вариант перемещения, даже если мне придётся лететь в Австралию на спине гигантского голубя. Этот парень явно считал, что он в гонке «Формулы-1», а мы — просто балласт.
Он глубоко вдыхает морской воздух и, обернувшись ко мне, усмехается.
— Опять ты за своё. «Много накопителей», «больше магии»... Ты так скоро превратишься в ходячую электростанцию. Но признаю: если это избавит нас от турецких таксистов, я готов спонсировать твою закупку кристаллов.
Он вдруг замолкает. Взгляд перемещается куда-то за мою спину, и лицо мгновенно преображается: брови взлетают вверх, а губы растягиваются в предвкушающей улыбке. Я чувствую, как от его воодушевления по телу пробегает волна любопытства.
— О-о-о... — выдыхает он. — Смотри.
Я оборачиваюсь и замираю. Передо мной открывается вид на пляж с ослепительно белым песком, который действительно напоминает сахарную пудру, и воду такого пронзительного лазурного цвета, что она кажется нарисованной.
— Видишь? Я же говорил! — Марк торжествующе вскидывает руку. — Это просто визуальный оргазм! Всё, режим «туриста» окончен, начинается режим «создания шедевра». Теперь давай: ищи себе удобное место под зонтом и готовься к тому, что я буду гонять тебя по песку ради одного идеального кадра!
Я задыхаюсь от восторга, глядя, как волны играют с песчинками. Красота этого места просто сбивает с ног, и удержаться на месте становится невозможно. Импульс захлёстывает с головой.
— Кто последний в воду — тот лох! — выкрикиваю я и срываюсь с места, по пути сбрасывая прямо на песок всю лишнюю одежду. Ветер приятно обдувает кожу, и я чувствую себя абсолютно свободной.
Марк на секунду застывает с открытым ртом, глядя, как я превращаюсь в настоящий вихрь из ткани и аксессуаров. Его мозг, привыкший к расчёту и планированию каждого кадра, явно не успевает обработать команду «внезапный спринт».
— Что?! Эй! — вскрикивает он, когда я уже нахожусь в нескольких метрах от кромки воды. — Ты... ты только что назвала меня лохом?! Это вообще законно?!
В его голосе смесь возмущения и азарта. Я знаю: Марк никогда не проигрывает в спорах, особенно когда на кону стоит репутация «альфа-стримера». Он сбрасывает рюкзак с техникой прямо на песок — сейчас ему плевать на неё, началась настоящая война.
— Ах ты... мелкая магическая заноза! — рычит он, срывая с себя гавайку одним резким движением.
Он стартует за мной, смешно перебирая ногами по глубокому белому песку. Очки слетают с лица где-то на середине пути, но он даже не замечает этого. Марк несётся к воде с таким видом, будто от этого зависит вся его карьера в соцсетях.
— Вернись сюда! Ты не выйдешь сухой из этой воды! — кричит он, задыхаясь от бега и смеха одновременно.
Когда я с громким всплеском врываюсь в прохладную лазурь, Марк буквально рушится следом, поднимая тучу брызг и обдавая меня водой. Он пытается схватить меня за руку, затаскивая обратно в шутливую борьбу.
Мой звонкий смех разносится по малолюдному пляжу. Чувствуя, как вода обжигает кожу свежестью, я с силой брызгаю в Марка.
Он зажмуривается, когда поток прилетает прямо в лицо, и на секунду замирает. С мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, он выглядит совершенно беспомощным, и эта уязвимость вызывает у меня новую волну смеха. Но я знаю: это лишь короткая пауза перед контратакой.
— Ах так?! — он хитро прищуривается, и в глазах вспыхивает тот самый азартный огонь, с которым он обычно выносит противников в онлайн-играх. — Ты только что подписала себе приговор, Мел!
Он резко ныряет, буквально исчезая под водой. На мгновение воцаряется тишина, и я с лёгким трепетом гадаю, куда он делся. Не успеваю я опомниться, как Марк выныривает прямо за моей спиной с победным криком. Он с силой захлёстывает воду руками, создавая вокруг меня мини-цунами, от которого я едва не теряю равновесие.
— Попалась! — он заливисто рассмеялся. Этот смех совсем не похож на его обычный саркастичный смешок — он искренний, громкий и какой-то... настоящий. Сердце в груди начинает биться чаще.
Он пытается схватить меня за талию, чтобы развернуть, но в этой возне оказывается слишком близко. Я чувствую прикосновение его мокрой кожи к своей, и от этого контакта по телу пробегает электрический разряд. В его глазах, отражающих яркое турецкое солнце, больше нет ни капли токсичности — только чистый, мальчишеский восторг от того, что он может просто дурачиться, не думая о фильтрах и охватах.
Он ловит меня, а я упираюсь руками в его плечи, заливисто хохоча. Вода кажется прохладной, освежающей, но от этого прикосновения по коже разливается приятное тепло.
Марк крепко сжимает мои плечи, удерживая на месте, чтобы я не могла снова улизнуть или обрызгать его. Мы оба тяжело дышим, и я чувствую, как его сердце колотится где-то ближе к горлу — быстро-быстро, в такт этому безумному утру. Этот ритм отдаётся во всём моём теле, перехватывая дыхание.
Он смотрит на меня сверху вниз, и его лицо, обычно такое сосредоточенное или ехидное, сейчас выглядит совершенно обезоруженным. Капли воды стекают по щекам, а мокрые волосы беспорядочно торчат в разные стороны, превращая его из пафосного блогера в обычного парня, который просто счастлив быть здесь и сейчас. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается от щемящей нежности.
— Ну что, признавайся... — он говорит тише, и в его голосе проскальзывает та самая редкая нежность, которую он так тщательно прятал за слоями сарказма. — Кто в итоге лох?
Он не отпускает меня, и в этом моменте столько странного, непривычного спокойствия, что даже шум прибоя и крики туристов где-то вдалеке становятся лишь глухим фоном. Марк чуть склоняет голову набок, и я замечаю, как его взгляд на мгновение опускается к моим губам, а затем снова возвращается к глазам. От этого мимолётного жеста по спине пробегает дрожь.
— Знаешь... — он вдруг усмехается, и эта ухмылка кажется мне почти ласковой. — Если бы мне кто-то сказал месяц назад, что я буду в Турции прыгать в воду с какой-то магической девчонкой из другого мира, я бы посоветовал этому человеку сменить психиатра. Но, чёрт возьми, это самый лучший контент в моей жизни. И я даже не буду это снимать.
— Опять я тебе весь контент обломала своими дурачествами, да? — я смущённо прикусываю губу, чувствуя себя немного виноватой за этот спонтанный порыв.
Марк на мгновение замирает, и его взгляд становится таким проницательным, что я чувствую себя совершенно открытой, словно он видит меня насквозь. Он коротко, почти неосознанно, усмехается, но в этой усмешке нет ни капли издёвки — только что-то очень личное и тёплое.
— Ой, только не начинай этот режим «виноватой девочки», — он чуть сильнее сжимает мои плечи, притягивая к себе. Я чувствую, как расстояние между нами сокращается, и сердце начинает стучать ещё быстрее. — Это было бы слишком предсказуемо. И вообще, кто сказал, что я «обломан»?
Он замолкает на секунду, глядя на меня с какой-то странной, почти болезненной искренностью, которую обычно скрывал за миллионами пикселей и фильтрами. В этот момент я вижу настоящего Марка — без масок и сценариев.
— Понимаешь, Мел... весь мой контент — это фасад. Идеальный свет, правильный ракурс, продуманные фразы. Это скучно. А вот это... — он кивает на наши мокрые волосы и разбросанную на песке одежду. — Это живое. Это настоящий кайф, когда забываешь про объектив и просто... чувствуешь, что ты здесь.
Он легонько толкает меня в плечо, снова переходя в режим игры, и я чувствует облегчение от того, что он возвращает нас в привычное русло подколов.
— А теперь — назад в бой! Или ты уже сдаёшься и признаёшь моё полное превосходство?
— Поплыли до буйков? — мои глаза азартно зажигаются. Я чувствую, как во мне просыпается дух соперничества.
Марк на мгновение замирает, глядя на мой взгляд. В его глазах мелькает что-то среднее между «о боже, зачем я с ней связался» и «чёрт, а я в деле». Он медленно выдыхает, и на лице расплывается та самая самоуверенная, почти хищная ухмылка, которая обычно означает: противника собираются разнести в пух и прах.
— До буйков? — он приподнимает бровь, вызывающе глядя на меня. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь соревноваться в плавании с человеком, который в детстве чуть не стал олимпийским чемпионом, пока не поставил родителей перед фактом, что стримить выгоднее?
Он резко отпускает мои плечи и отплывает на пару метров назад, принимая «стартовую» позу и с иронией окидывая меня взглядом.
— Надеюсь, твоя магия не работает на ускорение в воде, потому что если ты применишь какой-нибудь чит-код, я официально засчитаю это как твой трусливый проигрыш.
Он вдруг замолкает, и голос становится ниже, почти переходя в шёпот, хотя между нами уже есть расстояние. Я чувствую, как от этого тона по коже пробегает дрожь.
— Ставим на кон что-нибудь интересное. Если выигрываю я — ты завтра весь день носишь мою сумку с техникой и не ворчишь на мои «эстетические правки». Если ты... — он делает паузу, хитро прищурившись. — Если ты, то я... хм... исполню любое твоё желание. Даже если попросишь меня переодеться в розовое платье с рюшами для сторис.
Я не успеваю даже ответить, как он резко рвётся вперёд, поднимая мощную волну брызг.
— Раз... два... ТРИ! — кричит он и с невероятной скоростью мчится к буйкам, оставляя за собой шлейф из белой пены.
Я лишь качаю головой, глядя на стремительно удаляющуюся спину. Внутри просыпается озорной чертёнок.
— Ох, и зря ты мне напомнил про магию. Я же не собиралась соревноваться... — тихо шепчу я сама себе, и на губах играет торжествующая улыбка.
Я ныряю и в тот же миг концентрирую ману, превращая ноги в длинный, мощный русалочий хвост. Это не так затратно по энергии, как порталы, но невероятно эффективно. Я чувствую, как вода обтекает меня по-новому, и с одним мощным ударом хвоста срываюсь с места, превращаясь в стремительную стрелу, несущуюся к цели.
Марк в этот момент пребывает в своём самом «победоносном» режиме. Он уверенно рассекает воду, чувствуя, как мышцы работают на полную, и я прямо ощущаю, с каким ехидством он собирается напоминать мне о проигрыше следующие несколько часов. Он даже оборачивается на секунду, чтобы бросить какой-нибудь язвительный комментарий в духе «слишком медленно для жрицы!», но видит лишь круги на воде там, где я только что была.
— Что за... — только и успевает выдохнуть он.
В этот момент под ним что-то стремительно проносится. Поток воды от моего движения буквально толкает его в бок, сбивая с ритма. Марк в ужасе и восторге окунает голову под воду, и в прозрачной лазури на мгновение мелькает чешуя моего хвоста, переливающаяся на солнце.
— Ты... ты что, серьёзно?! — орёт он, захлёбываясь водой от неожиданности. — Это же читерство! Мел! Вернись в человеческий облик, это нечестно!
Я проношусь мимо него, словно торпеда, оставляя Марка позади в облаке пузырьков. За считанные секунды достигаю буйков, грациозно выныриваю и оборачиваюсь к нему с самой невинной улыбкой на свете. Внутри всё поёт от триумфа.
Марк доплывает спустя добрую минуту, тяжело дыша и опираясь о буек. Его лицо представляет собой смесь абсолютного шока и искреннего восхищения. Он смотрит на мой хвост, который всё ещё лениво покачивается в воде, а затем переводит взгляд на меня.
— Ладно... — он выдыхает, утирая воду с лица. — Признаю. Это было... эффектно. Но я всё равно считаю, что использовать русалочий хвост в забеге на скорость — это как зайти в шутер с читами на бессмертие.
Он вдруг хитро улыбается.
— Но раз уж я проиграл... — Марк сглатывает, вспоминая про «любое желание». — Пожалуйста, только не розовое платье. Я готов на всё, кроме этого.
Спустя несколько гневных выкриков таксиста и пару поворотов на безумной скорости, впечатывающих меня в дверь, нас высаживают. Я выхожу из машины, пытаясь отдышаться. Такси в Турции — это действительно отдельный вид аттракциона, от которого кружится голова.
— Знаешь, я всё больше думаю, что тебе надо быстрее привыкать к телепортам, а мне — раздобыть накопители. Много накопителей.
Марк вываливается из машины вслед за мной, поправляя очки, которые от безумного вождения съехали на самый кончик носа. Он выглядит так, будто только что пережил авиакатастрофу, но в глазах всё ещё горит азарт.
— Привыкать к телепортам? — он с сомнением смотрит на меня, а затем на удаляющееся такси. — Мел, после этого заезда я готов рассмотреть любой вариант перемещения, даже если мне придётся лететь в Австралию на спине гигантского голубя. Этот парень явно считал, что он в гонке «Формулы-1», а мы — просто балласт.
Он глубоко вдыхает морской воздух и, обернувшись ко мне, усмехается.
— Опять ты за своё. «Много накопителей», «больше магии»... Ты так скоро превратишься в ходячую электростанцию. Но признаю: если это избавит нас от турецких таксистов, я готов спонсировать твою закупку кристаллов.
Он вдруг замолкает. Взгляд перемещается куда-то за мою спину, и лицо мгновенно преображается: брови взлетают вверх, а губы растягиваются в предвкушающей улыбке. Я чувствую, как от его воодушевления по телу пробегает волна любопытства.
— О-о-о... — выдыхает он. — Смотри.
Я оборачиваюсь и замираю. Передо мной открывается вид на пляж с ослепительно белым песком, который действительно напоминает сахарную пудру, и воду такого пронзительного лазурного цвета, что она кажется нарисованной.
— Видишь? Я же говорил! — Марк торжествующе вскидывает руку. — Это просто визуальный оргазм! Всё, режим «туриста» окончен, начинается режим «создания шедевра». Теперь давай: ищи себе удобное место под зонтом и готовься к тому, что я буду гонять тебя по песку ради одного идеального кадра!
Я задыхаюсь от восторга, глядя, как волны играют с песчинками. Красота этого места просто сбивает с ног, и удержаться на месте становится невозможно. Импульс захлёстывает с головой.
— Кто последний в воду — тот лох! — выкрикиваю я и срываюсь с места, по пути сбрасывая прямо на песок всю лишнюю одежду. Ветер приятно обдувает кожу, и я чувствую себя абсолютно свободной.
Марк на секунду застывает с открытым ртом, глядя, как я превращаюсь в настоящий вихрь из ткани и аксессуаров. Его мозг, привыкший к расчёту и планированию каждого кадра, явно не успевает обработать команду «внезапный спринт».
— Что?! Эй! — вскрикивает он, когда я уже нахожусь в нескольких метрах от кромки воды. — Ты... ты только что назвала меня лохом?! Это вообще законно?!
В его голосе смесь возмущения и азарта. Я знаю: Марк никогда не проигрывает в спорах, особенно когда на кону стоит репутация «альфа-стримера». Он сбрасывает рюкзак с техникой прямо на песок — сейчас ему плевать на неё, началась настоящая война.
— Ах ты... мелкая магическая заноза! — рычит он, срывая с себя гавайку одним резким движением.
Он стартует за мной, смешно перебирая ногами по глубокому белому песку. Очки слетают с лица где-то на середине пути, но он даже не замечает этого. Марк несётся к воде с таким видом, будто от этого зависит вся его карьера в соцсетях.
— Вернись сюда! Ты не выйдешь сухой из этой воды! — кричит он, задыхаясь от бега и смеха одновременно.
Когда я с громким всплеском врываюсь в прохладную лазурь, Марк буквально рушится следом, поднимая тучу брызг и обдавая меня водой. Он пытается схватить меня за руку, затаскивая обратно в шутливую борьбу.
Мой звонкий смех разносится по малолюдному пляжу. Чувствуя, как вода обжигает кожу свежестью, я с силой брызгаю в Марка.
Он зажмуривается, когда поток прилетает прямо в лицо, и на секунду замирает. С мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, он выглядит совершенно беспомощным, и эта уязвимость вызывает у меня новую волну смеха. Но я знаю: это лишь короткая пауза перед контратакой.
— Ах так?! — он хитро прищуривается, и в глазах вспыхивает тот самый азартный огонь, с которым он обычно выносит противников в онлайн-играх. — Ты только что подписала себе приговор, Мел!
Он резко ныряет, буквально исчезая под водой. На мгновение воцаряется тишина, и я с лёгким трепетом гадаю, куда он делся. Не успеваю я опомниться, как Марк выныривает прямо за моей спиной с победным криком. Он с силой захлёстывает воду руками, создавая вокруг меня мини-цунами, от которого я едва не теряю равновесие.
— Попалась! — он заливисто рассмеялся. Этот смех совсем не похож на его обычный саркастичный смешок — он искренний, громкий и какой-то... настоящий. Сердце в груди начинает биться чаще.
Он пытается схватить меня за талию, чтобы развернуть, но в этой возне оказывается слишком близко. Я чувствую прикосновение его мокрой кожи к своей, и от этого контакта по телу пробегает электрический разряд. В его глазах, отражающих яркое турецкое солнце, больше нет ни капли токсичности — только чистый, мальчишеский восторг от того, что он может просто дурачиться, не думая о фильтрах и охватах.
Он ловит меня, а я упираюсь руками в его плечи, заливисто хохоча. Вода кажется прохладной, освежающей, но от этого прикосновения по коже разливается приятное тепло.
Марк крепко сжимает мои плечи, удерживая на месте, чтобы я не могла снова улизнуть или обрызгать его. Мы оба тяжело дышим, и я чувствую, как его сердце колотится где-то ближе к горлу — быстро-быстро, в такт этому безумному утру. Этот ритм отдаётся во всём моём теле, перехватывая дыхание.
Он смотрит на меня сверху вниз, и его лицо, обычно такое сосредоточенное или ехидное, сейчас выглядит совершенно обезоруженным. Капли воды стекают по щекам, а мокрые волосы беспорядочно торчат в разные стороны, превращая его из пафосного блогера в обычного парня, который просто счастлив быть здесь и сейчас. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается от щемящей нежности.
— Ну что, признавайся... — он говорит тише, и в его голосе проскальзывает та самая редкая нежность, которую он так тщательно прятал за слоями сарказма. — Кто в итоге лох?
Он не отпускает меня, и в этом моменте столько странного, непривычного спокойствия, что даже шум прибоя и крики туристов где-то вдалеке становятся лишь глухим фоном. Марк чуть склоняет голову набок, и я замечаю, как его взгляд на мгновение опускается к моим губам, а затем снова возвращается к глазам. От этого мимолётного жеста по спине пробегает дрожь.
— Знаешь... — он вдруг усмехается, и эта ухмылка кажется мне почти ласковой. — Если бы мне кто-то сказал месяц назад, что я буду в Турции прыгать в воду с какой-то магической девчонкой из другого мира, я бы посоветовал этому человеку сменить психиатра. Но, чёрт возьми, это самый лучший контент в моей жизни. И я даже не буду это снимать.
— Опять я тебе весь контент обломала своими дурачествами, да? — я смущённо прикусываю губу, чувствуя себя немного виноватой за этот спонтанный порыв.
Марк на мгновение замирает, и его взгляд становится таким проницательным, что я чувствую себя совершенно открытой, словно он видит меня насквозь. Он коротко, почти неосознанно, усмехается, но в этой усмешке нет ни капли издёвки — только что-то очень личное и тёплое.
— Ой, только не начинай этот режим «виноватой девочки», — он чуть сильнее сжимает мои плечи, притягивая к себе. Я чувствую, как расстояние между нами сокращается, и сердце начинает стучать ещё быстрее. — Это было бы слишком предсказуемо. И вообще, кто сказал, что я «обломан»?
Он замолкает на секунду, глядя на меня с какой-то странной, почти болезненной искренностью, которую обычно скрывал за миллионами пикселей и фильтрами. В этот момент я вижу настоящего Марка — без масок и сценариев.
— Понимаешь, Мел... весь мой контент — это фасад. Идеальный свет, правильный ракурс, продуманные фразы. Это скучно. А вот это... — он кивает на наши мокрые волосы и разбросанную на песке одежду. — Это живое. Это настоящий кайф, когда забываешь про объектив и просто... чувствуешь, что ты здесь.
Он легонько толкает меня в плечо, снова переходя в режим игры, и я чувствует облегчение от того, что он возвращает нас в привычное русло подколов.
— А теперь — назад в бой! Или ты уже сдаёшься и признаёшь моё полное превосходство?
— Поплыли до буйков? — мои глаза азартно зажигаются. Я чувствую, как во мне просыпается дух соперничества.
Марк на мгновение замирает, глядя на мой взгляд. В его глазах мелькает что-то среднее между «о боже, зачем я с ней связался» и «чёрт, а я в деле». Он медленно выдыхает, и на лице расплывается та самая самоуверенная, почти хищная ухмылка, которая обычно означает: противника собираются разнести в пух и прах.
— До буйков? — он приподнимает бровь, вызывающе глядя на меня. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь соревноваться в плавании с человеком, который в детстве чуть не стал олимпийским чемпионом, пока не поставил родителей перед фактом, что стримить выгоднее?
Он резко отпускает мои плечи и отплывает на пару метров назад, принимая «стартовую» позу и с иронией окидывая меня взглядом.
— Надеюсь, твоя магия не работает на ускорение в воде, потому что если ты применишь какой-нибудь чит-код, я официально засчитаю это как твой трусливый проигрыш.
Он вдруг замолкает, и голос становится ниже, почти переходя в шёпот, хотя между нами уже есть расстояние. Я чувствую, как от этого тона по коже пробегает дрожь.
— Ставим на кон что-нибудь интересное. Если выигрываю я — ты завтра весь день носишь мою сумку с техникой и не ворчишь на мои «эстетические правки». Если ты... — он делает паузу, хитро прищурившись. — Если ты, то я... хм... исполню любое твоё желание. Даже если попросишь меня переодеться в розовое платье с рюшами для сторис.
Я не успеваю даже ответить, как он резко рвётся вперёд, поднимая мощную волну брызг.
— Раз... два... ТРИ! — кричит он и с невероятной скоростью мчится к буйкам, оставляя за собой шлейф из белой пены.
Я лишь качаю головой, глядя на стремительно удаляющуюся спину. Внутри просыпается озорной чертёнок.
— Ох, и зря ты мне напомнил про магию. Я же не собиралась соревноваться... — тихо шепчу я сама себе, и на губах играет торжествующая улыбка.
Я ныряю и в тот же миг концентрирую ману, превращая ноги в длинный, мощный русалочий хвост. Это не так затратно по энергии, как порталы, но невероятно эффективно. Я чувствую, как вода обтекает меня по-новому, и с одним мощным ударом хвоста срываюсь с места, превращаясь в стремительную стрелу, несущуюся к цели.
Марк в этот момент пребывает в своём самом «победоносном» режиме. Он уверенно рассекает воду, чувствуя, как мышцы работают на полную, и я прямо ощущаю, с каким ехидством он собирается напоминать мне о проигрыше следующие несколько часов. Он даже оборачивается на секунду, чтобы бросить какой-нибудь язвительный комментарий в духе «слишком медленно для жрицы!», но видит лишь круги на воде там, где я только что была.
— Что за... — только и успевает выдохнуть он.
В этот момент под ним что-то стремительно проносится. Поток воды от моего движения буквально толкает его в бок, сбивая с ритма. Марк в ужасе и восторге окунает голову под воду, и в прозрачной лазури на мгновение мелькает чешуя моего хвоста, переливающаяся на солнце.
— Ты... ты что, серьёзно?! — орёт он, захлёбываясь водой от неожиданности. — Это же читерство! Мел! Вернись в человеческий облик, это нечестно!
Я проношусь мимо него, словно торпеда, оставляя Марка позади в облаке пузырьков. За считанные секунды достигаю буйков, грациозно выныриваю и оборачиваюсь к нему с самой невинной улыбкой на свете. Внутри всё поёт от триумфа.
Марк доплывает спустя добрую минуту, тяжело дыша и опираясь о буек. Его лицо представляет собой смесь абсолютного шока и искреннего восхищения. Он смотрит на мой хвост, который всё ещё лениво покачивается в воде, а затем переводит взгляд на меня.
— Ладно... — он выдыхает, утирая воду с лица. — Признаю. Это было... эффектно. Но я всё равно считаю, что использовать русалочий хвост в забеге на скорость — это как зайти в шутер с читами на бессмертие.
Он вдруг хитро улыбается.
— Но раз уж я проиграл... — Марк сглатывает, вспоминая про «любое желание». — Пожалуйста, только не розовое платье. Я готов на всё, кроме этого.
Я смотрю на него и чувствую, как во мне поднимается волна неожиданной мягкости.
— Да фиг с ним, с желанием, — я легко отмахиваюсь. — Я наложила отвод глаз, чтобы нас не видели. Хочешь, сплаваем поглубже? Я могу и тебе такой аксессуар сделать, — я игриво вильнула серебристым хвостом, наблюдая за его реакцией.
Марк на секунду напрягается. Я вижу, как в нём борются два чувства: страх лишиться ног и привычного контроля над телом и непреодолимая жажда новых ощущений. Впрочем, азарт быстро берёт верх.
— Ты серьёзно предлагаешь мне такой «апгрейд»? — он с сомнением, но и с явным любопытством смотрит на мой переливчатый хвост.
Он замирает, почти перестав дышать. В его взгляде смешиваются лёгкий мандраж и предвкушение чего-то невероятного. Моё сердце замирает в ответ на эту открытость.
— Ладно, жги. Только чур не ржать, если я в первые секунды начну метаться по воде, как испуганный окунь. Хотя... кого я обманываю? Ты всё равно найдёшь повод поиздеваться. Давай, превращай меня в морское чудовище!
Я концентрирую ману, и золотистое сияние окутывает нас обоих. Я создаю для Марка симпатичный золотистый хвост и добавляю нам жабры, чтобы дыхание под водой стало естественным. Осторожно беру его за руку и потихоньку тяну на дно, понимая: ему нужно время, чтобы привыкнуть к трансформации.
Марк в первый момент буквально замирает от неожиданности, когда магия касается его кожи. Он дёргается, когда ноги сливаются в один мощный золотистый хвост, и его глаза расширяются от шока. Я чувствую его напряжение через ладонь, но как только он осознаёт, что может дышать — не носом, а через эти странные новые прорези в шее, — паника мгновенно сменяется абсолютным восторгом. Это выражение его лица сейчас бесценно.
Когда я тяну его за руку вниз, он сначала пытается плыть привычными гребками, что выглядит до смешного нелепо, учитывая его новый «аксессуар». Он несколько раз забавно дёргается, едва не ударив себя собственным хвостом по лицу, и в глазах читается явное: «Боже, я вообще не понимаю, как этим управлять!» Я не могу сдержать улыбки, глядя на его попытки совладать с магической анатомией.
Но постепенно он расслабляется. Почувствовав мою поддержку, Марк перестаёт бороться с водой и полностью доверяется мне. Мы медленно погружаемся всё глубже, и шум поверхности сменяется приглушённым, умиротворяющим гулом океана. Солнечные лучи пробиваются сквозь толщу воды золотистыми нитями, создавая вокруг нас атмосферу сюрреалистичного сна. Здесь, в этой тишине, всё кажется правильным.
Марк с изумлением рассматривает свои чешуйки, переливающиеся в свете, и то, как легко теперь двигается тело. Он сжимает мою ладонь крепче и, используя пузырьки воздуха, которые всё ещё выходят из лёгких, пытается что-то сказать. Конечно, получается только забавное «буль-буль», но по лицу видно: он в полном восторге. Этот момент искреннего удивления делает его таким настоящим, что у меня перехватывает дыхание.
Он резко вильнул хвостом, пытаясь повторить моё движение, и, несмотря на некоторую неуклюжесть, довольно быстро ловит ритм. Теперь он уже сам тянет меня чуть глубже, указывая рукой вниз, где среди кораллов и песка мелькает что-то яркое. Его взгляд прикован к подводному миру с тем же фанатизмом, с каким он обычно искал идеальный ракурс для видео, — только теперь он сам стал частью этого кадра, и эта роль кажется ему куда более захватывающей, чем любой стрим.
Мимо нас проносится стайка блестящих рыбок, мелькая серебристыми вспышками, словно живые искры. Марк застывает, заворожённый этим роем, и делает резкий выпад, пытаясь поймать одну из рыбешек рукой. Но стайка мгновенно рассыпается в разные стороны, оставляя его с таким разочарованным выражением лица, будто в самый ответственный момент вылетел интернет во время важного катка.
Затем он переключает внимание на флору. С любопытством коснувшись пальцами мягких зелёных водорослей, Марк с интересом замирает, но стоит ему наткнуться на тёмно-коричневые, похожие на старые мочалки заросли, как он тут же брезгливо отпрянул. По его лицу сразу становится понятно: такая «шершавая» и грубая эстетика совершенно не вписывается в его выверенные стандарты красоты. Он даже делает неопределённое движение рукой, словно хочет стереть этот «некрасивый» объект из реальности.
Однако появление рапаны, с невероятным достоинством и пафосом пересекающей песчаную равнину, заставляет его буквально прилипнуть к дну. Марк замирает, наблюдая за моллюском с фанатизмом, будто обнаружил редчайший артефакт или эксклюзивный мерч. Он даже забывает про меня на мгновение, заворожённо следя за каждым движением улитки. Я смотрю на него и тихонько смеюсь, чувствуя, как пузырьки воздуха поднимаются вверх. В этом человеке удивительно сочетаются высокомерие и способность искренне восхищаться какой-нибудь случайной мелочью.
Он осторожно, почти невесомо, тыкает рапану пальцем, проверяя, насколько этот «важный господин» склонен к общению. В этот миг от образа дерзкого блогера не остаётся и следа — перед моими глазами просто любопытный парень, который впервые в жизни забыл про лайки и охваты ради одного маленького ползуна на дне океана.
Марк сейчас напоминает ребёнка, которому открыли дверь в удивительный мир. Я лишь с улыбкой наблюдаю за его искренним интересом буквально ко всему, что попадается на пути. Эта способность быть по-настоящему увлечённым чем-то простым завораживает меня даже больше, чем все его эффектные стримы.
Вдруг над нами проплывает массивная тень катамарана, вспенивая воду. Гул мотора доносится приглушённым, вибрирующим эхом, а белые полосы пены от винтов на мгновение заслоняют солнечный свет. Марк резко замирает и инстинктивно прижимается к моему плечу. Я чувствую, как он напрягается — видимо, сработал рефлекс «нас сейчас заметят», и он снова вернулся в состояние человека, привыкшего прятать свою настоящую жизнь от посторонних глаз.
Но, осознав, что мой отвод глаз работает идеально и для людей сверху мы — просто пустое место в лазурной воде, он медленно расслабляется. Марк поворачивает голову и смотрит на меня. В этом взгляде столько немого признания и тепла, что любые слова показались бы упрощением. Ему не нужны комментарии или привычные шутки, чтобы показать, как сильно он сейчас ценит этот момент и мою защиту. Я чувствую, как между нами создаётся невидимая, но очень крепкая связь, которую не разрушит ни один шум мотора на поверхности.
Он вдруг обхватывает мою руку своей и, притянув ближе, прислоняется лбом к моему лбу. Мы просто зависаем в толще воды, медленно покачиваясь в такт течению. Его золотистый хвост лениво переплетается с моим серебристым, создавая странный, почти магический узор из света и чешуи. Я чувствую, как сердце бьётся в унисон с его, и эта синхронность пугает и восхищает одновременно.
Марк закрывает глаза на мгновение, просто впитывая тишину и прохладу океана. В этот миг он кажется мне самым спокойным человеком на свете. Весь его шумный мир с подписчиками, хейтерами и вечной гонкой за контентом остался там, наверху, за слоем пены и солнечных бликов. Здесь, на дне, он просто Марк — парень с золотым хвостом, который впервые за долгое время перестал притворяться кем-то другим. Эта уязвимость делает его невероятно притягательным.
Я обнимаю его, прижимаясь всем телом, и, медленно покачивая хвостом, поднимаю нас на поверхность.
Когда мы наконец выныриваем, Марк с жадностью глотает воздух, словно только что вернулся с другой планеты. Его золотистый хвост ещё несколько раз с силой хлопает по воде, поднимая вокруг нас облако брызг, прежде чем магия окончательно растворяется, возвращая ему человеческий облик.
— Устал? Возвращаемся? — спрашиваю я, глядя на него.
Он замирает на воде, растянувшись на спине и глядя в бесконечную синеву неба. В его взгляде читается странное, почти медитативное спокойствие, а на лице застывает лёгкая, непривычно мягкая усмешка. В такие моменты мне кажется, что я вижу его настоящего, без всех этих слоёв защиты и едких шуток.
— Устал ли я? — он переводит взгляд на меня, и в его зрачках всё ещё отражаются блики подводных глубин. — Знаешь, ощущение такое, будто мне стёрли весь кэш и переустановили операционку. Полный детокс от реальности.
Марк резко выпрямляется, отбрасывая мокрые пряди с лица. В глазах снова вспыхивает знакомый огонёк ироничного циника, но теперь он не кажется защитным барьером — скорее, привычной маской, которую он надевает, чтобы не выглядеть слишком сентиментальным.
— Погнали к берегу. А то я сейчас всерьёз задумаюсь о том, чтобы сменить ник на «Золотой Карась» и уйти в подводный блогинг. Представь лицо моего агента, когда я сообщу ему, что меня больше интересуют кораллы, чем охваты и рекламные контракты. Это был бы эпичный контент, конечно, но слишком радикальный карьерный поворот.
Он тянется ко мне, перехватывая ладонь. Пальцы всё ещё холодные от воды, но хватка уверенная. В голосе прозвучала редкая, почти незаметная искренность, от которой у меня внутри что-то сладко сжимается.
— Слушай, спасибо. За этот экскурс в твой мир. Быть рыбой оказалось куда круче, чем любой из моих самых дорогих сетапов. Это было... честно.
Я неловко улыбаюсь, поправляя мокрые волосы, прилипшие к плечам, и чувствую, как краснею, несмотря на прохладу воды. Это «честно» значит для него гораздо больше, чем любые комплименты. Я мягко сжимаю его руку в ответ и потихоньку тяну к берегу, где нас ждёт разбросанная одежда и возвращение в мир, где Марк снова станет «токсичным стримером», а я — «магическим балластом». Но теперь я знаю: под этой водой мы оба были кем-то другим.
Марк послушно плывёт за мной, хотя и не упускает возможности добавить в атмосферу привычного хаоса. Он намеренно задевает меня плечом, то и дело пытаясь брызнуть остатками воды, которые всё ещё стекают с его тела. Это так по-марковски, что я даже не могу по-настоящему разозлиться.
— Ну чего ты смущаешься? — он усмехается, глядя на то, как я пытаюсь привести себя в порядок. — Ты только что превратила меня в золотую рыбку, исполняющую желания, а теперь ведёшь себя так, будто мы просто сходили за хлебом. Привыкай, Мел. Ты слишком опасный союзник для моего психического здоровья, но, кажется, мне это начинает нравиться.
От этих слов в животе снова завязывается какой-то тугой узелок. «Начинает нравиться» от Марка звучит почти как признание в любви, учитывая его обычную манеру общения.
Когда мы наконец выходим на белый песок, Марк останавливается и оборачивается на лазурную гладь океана. Он на мгновение замолкает, и я вижу, как он глубоко вдыхает, словно пытается сохранить в себе то ощущение тишины, которое было там, на глубине. В этот момент он выглядит таким спокойным, что мне хочется просто стоять рядом и молчать вместе с ним.
Затем он резко переключается, заприметив свои вещи. Словно кто-то нажимает кнопку «перезагрузка», возвращая его в привычный образ.
— Так, всё, режим «дзен» окончен! — он шагает к своему рюкзаку с техникой в обычном стремительном ритме. — Теперь начинается самая сложная часть дня: попытка высушить волосы так, чтобы я не выглядел как общипанный цыплёнок на своих кадрах.
Я тихонько смеюсь, глядя на его забавные попытки привести причёску в чувство. Токсичный стример вернулся, но теперь я знаю: этот «цыплёнок» умеет искренне восхищаться рапанами и доверять свою жизнь магической девчонке из другого мира.
Он хватает полотенце и, прежде чем начать вытираться, вдруг останавливается и смотрит на меня с прищуром.
— Кстати, про желание... Раз уж я был настолько щедр и простил тебе «читерство» с хвостом, может, всё-таки передумаешь его загадывать? Нет, серьёзно, я просто не хочу знать, насколько далеко заходит твоя фантазия в плане моих унижений.
— Зачем мне унижать тебя желанием? Вообще-то, из нас двоих это я желания могу исполнить с помощью магии, а от тебя... Что я могу пожелать?
Марк на мгновение застывает, и полотенце, которое он накинул на голову, сползает на плечи. Он смотрит на меня с таким видом, будто я только что совершила преступление против его эго. Я чувствую, как внутри поднимается волна иронии, и мне хочется рассмеяться, глядя на его ошарашенное лицо.
— Ого, какая жестокость! — он картинно хватается за сердце, переходя на привычный театральный тон. — Ты только что в один миг обнулила мою ценность как личности! Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Я — живой бренд, эталон ироничного контента и единственный человек в этом городе, способный подобрать идеальный ракурс к твоему вечно задумчивому лицу. Моё внимание — это дефицитный ресурс, за который люди готовы платить донатами!
Он подходит ближе, и его голос внезапно утрачивает всю эту фальшивую громкость. Я замираю, ощущая, как расстояние между нами сокращается, а сердце начинает биться в горле. Теперь он звучит спокойно, почти интимно.
— Твои фокусы с магией впечатляют, не спорю. Но они не заменят того, что я могу дать тебе без всяких заклинаний. Я могу быть тем, кто просто выслушает твои рассказы про Этерию и не назовёт тебя сумасшедшей. Могу стать твоим проводником в мир, где плевать на статус и приличия.
От его слов по коже пробегает дрожь, а в груди становится тесно и горячо. Я смотрю в его глаза и чувствую, как эта неожиданная искренность пробивает мою собственную защиту, оставляя меня совершенно беззащитной перед ним.
Он на секунду замолкает, глядя на меня с какой-то странной, непривычной для него открытостью. Я чувствую, как воздух между нами становится густым, почти осязаемым.
— Можешь пожелать, чтобы я перестал строить из себя придурка. Или чтобы я поделился чем-то настоящим, чего никогда не увидишь в моём профиле. Или... просто чтобы я не давал тебе сбежать в свои мысли, когда станет слишком тоскливо по дому.
В груди что-то болезненно сжимается. Эта искренность кажется почти пугающей, потому что делает его слишком близким. Но Марк вдруг резко отворачивается, будто испугавшись собственной откровенности, и с удвоенной энергией принимается тереть голову полотенцем.
— В общем, хватит этой сентиментальной чуши! Я всё ещё жду своего приговора. Что там по списку? Заставить меня танцевать чечётку на площади? Признать, что ты — королева сарказма?
Я чувствую, как напряжение спадает, сменяясь привычным ритмом наших перепалок, и это приносит странное облегчение.
— Да не хочу я ничего такого, — отмахиваюсь я, расстилая полотенце на шезлонге под огромным зонтиком. — Сам себе придумай моё желание. Вот.
Марк перестаёт тереть голову и замирает с выражением абсолютного недоумения. Он медленно опускает полотенце на плечи, и его брови ползут вверх. Мне становится весело от того, как легко я выбила его из колеи.
— Что значит «сам придумай»?! — он возмущённо всплескивает руками. — Мел, ты издеваешься? Ты только что переложила на меня ответственность за своё собственное желание! Это же... это просто какой-то когнитивный кошмар! Ты понимаешь, что теперь я должен сам себе создать ловушку?
Он подходит к шезлонгу и нависает надо мной, заслоняя солнце. Я смотрю на него снизу вверх; в его глазах снова заплясали искорки азарта, смешанного с подозрением. Я чувствую его тепло и вижу, как он пытается проанализировать мой ход, и эта игра становится всё интереснее.
— Ты сейчас пытаешься играть в «психологическую игру», чтобы я сам себя наказал? — он прищуривается, но в уголке губ заиграла ухмылка. — Очень хитро. Типичный ход манипуляторши — заставить противника самого вырыть себе яму.
Я чувствую, как внутри всё вибрирует от этого кокетливого противостояния. Он слишком хорошо меня читает, и это одновременно раздражает и притягивает.
Он вдруг резко садится на край шезлонга, почти прижимаясь ко мне. Я ощущаю его близость, тепло тела, и дыхание невольно перехватывает. Он говорит тише, с той самой ехидной интонацией, которая обычно предшествует какой-нибудь его дерзкой выходке.
— Ладно. Раз уж ты отдаёшь мне право выбора... Я придумаю что-нибудь такое, от чего ты сама потом будешь умолять меня отменить сделку. Но не сейчас. Я возьму паузу на раздумья. Проведу глубокий анализ твоего поведения, проконсультируюсь со своим внутренним токсиком и выкачу тебе ультиматум в самый неподходящий момент.
Он вдруг легонько щёлкает меня по носу, и этот мимолётный жест заставляет сердце пропустить удар. С торжествующим видом он откидывается назад, растягиваясь на соседнем шезлонге.
— Обалдеть у тебя логика, — я смотрю на него, и меня накрывает волна осознания того, какую ошибку я совершила. Я настолько обалдела от его уверенности, что на мгновение даже забываю, чего хотела. Но потом до меня доходит: дать Марку право самому придумать наказание — это всё равно что добровольно прыгнуть в пасть к голодному льву.
— Стоп. Брейк. Отмена! — вскрикиваю я, резко приподнимаясь. — Я сама тебе придумаю!
Марк резко распахивает один глаз и с торжествующим видом смотрит на меня. На лице застывает гримаса абсолютного триумфа, будто он только что выиграл финал мирового чемпионата по киберспорту. Я чувствую, как внутри всё сжимается — я сама загнала себя в ловушку.
— Опа! — он приподнимается на локтях, и в голосе звучит неприкрытое злорадство. — Слишком поздно, принцесса! Ты только что попыталась сделать «отмену» в сделке, которая уже была зафиксирована в моём внутреннем реестре.
Он снова заваливается на спину, довольно потягиваясь, и закидывает руки за голову. Теперь он выглядит как настоящий кот, поймавший самую жирную мышь в доме. Я смотрю на него и чувствую, как во мне закипает смесь раздражения и какого-то странного, нелепого восхищения его наглостью.
Он прикрывает глаза, но я вижу, как он довольно улыбается.
— Так что забудь. Теперь это моя территория. Я буду смаковать этот момент. Представляю, как ты сейчас мучаешься, гадая, что же я выберу.
Он тихо смеётся, и этот смех кажется почти уютным, несмотря на всё его вредное поведение. Я чувствую, как напряжение в плечах понемногу сменяется обречённостью.
— Отдыхай, Мелисса. Твоё желание в надёжных, очень коварных руках.
— Мне начинать бояться? — спрашиваю я, и голос звучит чуть тише, чем хотелось бы. Я смотрю на него, пытаясь угадать по выражению лица, насколько катастрофическим будет этот «ультиматум».
Марк приоткрывает один глаз, глядя на меня с выражением, будто я задала самый очевидный вопрос в истории. Его губы растягиваются в той самой ехидной улыбке, которая обычно предвещает грандиозный скандал в комментариях. Я чувствую, как по спине пробегает лёгкий холодок от предвкушения чего-то неизбежного.
— Страх — это слишком сильное слово, — протягивает он, смакуя каждый слог. — Давай назовём это «здоровым беспокойством». Просто прими тот факт, что ты добровольно отдала пульт управления ситуацией человеку, который считает троллинг видом искусства.
Он внезапно сокращает дистанцию, почти нависая надо мной. Я чувствую тепло кожи и смешанный аромат океана и чего-то только его, мужского. Дыхание становится прерывистым, а сердце начинает частить. В его взгляде больше нет и следа от того расслабленного парня с золотым хвостом — вернулся уверенный в себе манипулятор, который знает, как заставить меня нервничать.
— Я не собираюсь тебя пугать, — шепчет он, и в голосе проскальзывает опасная, дразнящая нотка. — Но я определенно собираюсь этим воспользоваться. Мои аппетиты могут быть весьма... неожиданными.
Он коротко хмыкает и снова разваливается на шезлонге, с наслаждением подставляя лицо солнечным лучам. Я смотрю на него, пытаясь унять дрожь в руках, и понимаю: игра с ним становится всё более рискованной.
— Так что просто наслаждайся этим подвешенным состоянием. Неизвестность — самая вкусная часть любого спора. Теперь ты в полной власти моей фантазии, а она, как ты уже заметила, работает в очень специфическом режиме.
Я сглатываю, чувствуя себя странно уязвимой, но решаю перехватить инициативу, пока он в таком благодушном настроении.
— Эээ... ладно, непредсказуемый ты наш, сделай предсказуемое действие. Намажь мне спину солнцезащитным кремом, — я достаю тюбик из бокового кармана его рюкзака и протягиваю его, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно.
Марк замирает, глядя на тюбик в моей руке, а затем медленно переводит взгляд на меня. На лице отражается целая гамма эмоций: от лёгкого шока до осознания того, что я только что попыталась «купить» его молчание или, как минимум, отвлечь от обдумывания коварного плана. Я чувствую, как на губах играет едва заметная улыбка — кажется, мне удалось сбить его с толку.
— Ого, — он протягивает руку и медленно, почти с подозрением, берёт тюбик. — Посмотрите-ка на неё! Решила использовать тактику «бытового подкупа», чтобы я забыл про желание? Очень тонко. Почти профессионально.
Он садится, открывая крышку крема с таким видом, будто это какой-то сложный химический реагент. Несмотря на всю ехидность, он не станет спорить. Марк выдавливает порцию прохладного средства на ладони и несколько секунд просто смотрит на руки, прежде чем прикоснуться ко мне.
Когда его ладони ложатся на мою спину, я невольно вздрагиваю — крем оказывается ледяным, а прикосновения, на удивление, очень аккуратными и даже осторожными. Я зажмуриваюсь, ощущая, как по телу разливается странное тепло, которое совсем не связано с солнцем. Он не спешит, не шутит, его движения становятся плавными и размеренными, и от этого спокойствия мне становится почти тревожно.
— Знаешь... — тихо произносит он, и я чувствую, как он чуть ближе придвигается к моему плечу. — Это самое предсказуемое действие из всех возможных. Но, чёрт возьми, в этом есть свой шарм.
Я замираю, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить момент. Внутри всё трепещет от его близости, и я ловлю себя на мысли, что этот «шарм» сейчас действует на меня гораздо сильнее, чем любой из его коварных планов.
Он медленно распределяет крем по моей коже, и в тишине, нарушаемой только шумом прибоя, всё его токсичное амплуа окончательно испаряется. Я чувствую, как сердце начинает биться медленнее и ровнее, а всё остальное вокруг перестаёт существовать. Остаётся только этот странный, почти интимный момент близости, от которого внизу живота разливается тягучее тепло.
— Поворачивайся, намажу тебя, — командую я, забирая крем. Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё ещё дрожит. — Нам же не нужно, чтобы ты потом не мог спать от мысли, что красный тебе к лицу.
Марк издаёт звук, нечто среднее между возмущённым фырканьем и смешком, но всё же послушно ложится на живот, уткнувшись лицом в полотенце.
— Ой, всё, включила режим «заботливой мамочки», — доносится приглушённо из-под ткани. — Теперь ты будешь меня опекать? Что дальше? Начнёшь заставлять носить шапку, чтобы я не простудился в сорокаградусную жару?
Несмотря на ворчание, он замирает, позволяя мне делать своё дело. Я осторожно касаюсь кожи, и пальцы ощущают каждый изгиб мышц. Я чувствую, как плечи, обычно напряжённые и готовые к очередной колкости, под моими руками постепенно расслабляются. Мне становится почти жаль, что этот момент закончится, и я ловлю себя на желании задержать руки на его плечах чуть дольше, чем требуется.
— Слушай... — его голос звучит тише, и в нём проскальзывает странная задумчивость. Я замираю, чувствуя, как эта внезапная смена тона заставляет прислушаться внимательнее. — А в Этерии тоже так делают? Ну, знаешь... просто сидят на пляже, мажут друг друга кремом? Или там всё проходит через какие-нибудь магические вспышки и пафосные ритуалы очищения кожи?
Он чуть поворачивает голову, глядя на меня одним глазом с той самой смесью любопытства и ехидства. Я чувствую, как внутри разливается тепло от того, что он интересуется моим миром не ради контента, а просто так.
Я убираю крем в рюкзак и ложусь на шезлонг, прикрывая лицо шляпой. В полутени я чувствую себя в безопасности, хотя всё внимание приковано к нему.
— В Этерии не мажут друг друга кремом. Мы там не загораем. Нас защищает магия, растворённая в воздухе.
Марк затихает на несколько секунд, переваривая информацию. Я почти чувствую, как в его голове крутятся шестерёнки, анализируя факт с точки зрения привычного прагматизма. Мне становится немного грустно от воспоминаний о стерильной безупречности дома, где всё настолько правильно, что порой становится скучно.
— То есть... — он наконец подаёт голос, всё ещё лежа лицом в полотенце, но теперь в тоне слышится искреннее недоумение. — Вы там просто существуете в режиме «автоматического обновления»? Никаких ожогов, никакой липкой жижи на коже... Чёрт, Мел, да вы там живёте в каком-то раю для ленивых!
Он наконец переворачивается на спину и шумно закидывает руки за голову, глядя в небо. Я приподнимаю край шляпы, чтобы видеть его лицо, и невольно улыбаюсь его непосредственности.
— Это же настоящий чит-код на жизнь. Представляю, какой был бы охват, если бы я мог стримить из места, где воздух сам заботится о цвете лица. Мои спонсоры по косметике просто сошли бы с ума от зависти.
Я тихонько смеюсь, глядя на него.
Он замолчал, и я слышу, как он слегка поворачивается в мою сторону. Шляпа скрывает лицо, создавая иллюзию защитного кокона, но я кожей ощущаю его пристальный взгляд.
— А теперь я понимаю, почему ты так часто выглядишь... — он заминается, подбирая слово, чтобы не прозвучать слишком жёстко, — ...растерянно здесь. Ты как будто пытаешься пользоваться старым кнопочным телефоном после того, как всю жизнь жила в виртуальной реальности. Всё кажется слишком медленным, слишком неудобным и слишком... материальным.
Он усмехается, и в этой усмешке снова проглядывает тот самый Марк — едкий и проницательный. Я прикусываю губу, пытаясь подобрать правильное сравнение, чтобы он действительно понял.
— Это даже не совсем так, — голос звучит задумчиво. — Это как делать запрос в нейросеть для получения ответа или идти искать информацию в пыльном архиве. Я привыкла, что всё делается быстро, буквально щелчком пальцев. Даже тот же макияж, который будет долго держаться и не потечёт от солнца или воды в море. Мне никогда не нужен был огромный гардероб — мы его тоже могли создавать. Наша магия и была своеобразной валютой, конвертированной в блага.
Марк на мгновение застывает, и я буквально чувствую, как в его голове крутятся шестерёнки.
— Стоп. Погоди, — он резко приподнимается на локтях, и глаза азартно блестят. Я приподнимаю шляпу и вижу знакомый огонь во взгляде — он нашёл новую тему для анализа. — То есть вы буквально могли «сгенерировать» себе шмотки? Прямо как в редакторе персонажа перед началом игры? Без очередей в магазинах, без идиотских размеров, которые никогда не подходят, и без необходимости ждать доставку из Китая три недели?
Я смотрю на него из-под полей шляпы и невольно улыбаюсь. Его реакция такая предсказуемая и в то же время такая живая, что мне становится легко. На мгновение я даже забываю о тоске по дому, увлечённая тем, с каким восторгом он воспринимает мои привычные вещи как невероятный «чит-код».
Он шумно садится на шезлонге, совершенно забыв о режиме «ленивого тюленя». Я вижу, как мозг мгновенно переключается в режим анализа контента, и эта одержимость охватами сейчас кажется почти забавной.
— Мел, ты хоть понимаешь, какой это был бы разрыв шаблона? «Макияж, который не течёт» — это же святой грааль всей бьюти-индустрии! Если бы я мог снять туториал о том, как один щелчок пальцами заменяет три слоя тональника и фиксатор... я бы стал миллиардером за один стрим.
Он замолкает, и взгляд становится более серьёзным. Он смотрит на меня — на шляпу, на закрытый купальник, на всё то, что я теперь вынуждена выбирать и носить вручную в этом мире. Я чувствую себя странно обнажённой под этим взглядом, будто он видит не одежду, а беспомощность перед законами физики.
— Слушай... а это не жутко? — тихо спрашивает он, и в голосе впервые звучит что-то похожее на сочувствие. — Ну, знаешь, когда привыкаешь, что всё вокруг — просто запрос в систему? Когда всё можно отменить или переделать за секунду? Должно быть, этот мир кажется тебе не просто медленным, а каким-то... безнадёжно поломанным. Где вещи имеют вес, одежда рвётся, а ошибки нельзя просто «стереть» из реальности.
В груди что-то сжимается. Он попал в самую точку, и эта внезапная эмпатия бьёт сильнее любого из его подколов.
— Именно поэтому ссылка сюда считается наказанием, — отвечаю я, и голос звучит глухо. — Меня выкинуло посреди странного города, я сняла первую попавшуюся квартиру и там, пока ты шумел у меня над головой, прошла почти все стадии этого кошмара. Ты меня застал где-то на депрессии.
Марк затихает. Весь его привычный арсенал шуток и едких комментариев будто внезапно даёт сбой. Он не перебивает, не пытается перевести всё в шутку, что для него почти физически невозможно. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде я чувствую странную, непривычную тяжесть, от которой перехватывает дыхание.
— Депрессия, значит... — тихо повторяет он, и голос звучит без тени иронии.
Я смотрю на него, и мне становится почти страшно от того, насколько он сейчас настоящий. В этом взгляде нет ни капли привычного издевательства, только какая-то глубокая, почти болезненная понимающая тишина.
Он медленно опускает руки на шезлонг и откидывается назад, глядя в лазурное небо. Я чувствую, как он пытается сопоставить образ уверенной в себе магички, которая превращает его в золотую рыбку, с той девушкой, что в одиночестве сидела в пустой квартире, слушая, как сверху гремит его жизнь, и чувствуя, как её мир рассыпается на части.
— Знаешь, — начинает он, и в тоне проскальзывает та самая искренность, которую он так тщательно прятал за маской циника, — я ведь тоже своего рода «ссыльный». Только мои родители не отправляли меня в другой мир, они просто... уехали в другой. Решили, что жизнь станет намного спокойнее и приятнее, если они перестанут видеть мою «токсичную натуру» каждый день.
Он коротко, почти невесомо усмехается, но в этой усмешке нет злорадства. Я смотрю на него и вдруг осознаю, что за всем этим фасадом из шуток и донатов скрывается такая же огромная пустота, как и в моей душе после ссылки.
— Так что мы с тобой в каком-то смысле коллеги по несчастью. Только я построил вокруг своего «кошмара» золотую клетку из охватов и донатов, а ты пыталась просто выжить в мире, где даже макияж течёт от солнца.
Марк вдруг резко поворачивает голову ко мне, и взгляд снова становится острым, но теперь в нём я вижу что-то похожее на поддержку. Это чувство настолько непривычно, что я на мгновение забываю, как дышать.
— И раз уж я стал тем самым шумным соседом, который выдернул тебя из этой депрессии... считай, что я твой персональный терапевт. Бесплатный, очень дерзкий и абсолютно неквалифицированный.
Напряжение, копившееся всё это время, внезапно лопается. Я смотрю на него — этого нелепого, дерзкого парня, который оказался единственным, кто по-настоящему понял мой ужас, — и не выдерживаю. Я смеюсь, тихо и искренне, чувствуя, как тяжесть в груди наконец-то начинает отпускать.
— А можно мне другого врача? — шепчу я, и в этом вопросе больше нет сарказма, только тёплое, почти осторожное доверие.
Лицо Марка моментально принимает выражение глубочайшей обиды. Он картинно прижимает ладонь к груди, а глаза расширяются от такого «наглого» запроса. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё прыгает от веселья — переход от искренности к театральности происходит у него настолько стремительно, что это даже завораживает.
— Что?! — он почти вскрикивает, возвращаясь в режим театрального возмущения. — Ты только что получила эксклюзивный доступ к моему внутреннему миру, я открыл тебе свои самые сокровенные травмы, практически обнажил душу... и ты хочешь сменить специалиста?!
Он с возмущением садится прямо, замахав руками, будто пытается доказать свою ценность перед невидимой комиссией. Я не могу сдержать улыбки, наблюдая за этой экспрессией.
— Да кто ещё предложит тебе курс шоковой терапии в сочетании с путешествиями в самые инстаграмные точки планеты? Кто ещё будет так виртуозно доводить тебя до белого каления? Это же уникальный метод! Авторская методика Марка по излечению от экзистенциального кризиса через контролируемый хаос!
Он вдруг замолкает и прищуривается, глядя на меня с хитрым выражением. Я чувствую, как в воздухе снова запахло очередной уловкой, и это заставляет внутренне подобраться.
— Так, всё. С этого момента я перехожу на платный тариф. Теперь за каждую мою шутку ты будешь платить мне... — он задумывается на секунду, и лицо озаряется коварной идеей, — ...одним интересным фактом об Этерии. Без цензуры. И никаких «это слишком сложно объяснить». А сейчас лежи и наслаждайся своим единственным и неповторимым врачом. Жалобы не принимаются, лицензия подтверждена количеством моих подписчиков!
Я чувствую, как эта сделка затягивает в новую игру, но сейчас мне совсем не хочется сопротивляться.
— Кстати о них. Ты вообще-то контент собирался снимать, помнишь, — я тихонько смеюсь, и в этот момент лёгкий ветерок заставляет придержать шляпу, чтобы она не улетела.
Марк на мгновение замирает, и по лицу пробегает тень осознания. Он медленно переводит взгляд на камеру, которая всё это время мирно лежала в тени, а затем снова смотрит на меня. В глазах мелькает что-то похожее на лёгкое чувство вины, которое он тут же привычно маскирует иронией.
— Ой, да ладно тебе! — он с неохотой тянется за техникой. — Я просто... проводил глубокую медитацию над композицией кадра. Это называется «творческий поиск», Мел.
Он поднимается с шезлонга, потягиваясь всем телом, и берёт стабилизатор. Я наблюдаю за ним, и мне нравится, как он преображается в работе — движения становятся профессионально-точными, почти хищными. Он быстро проверяет настройки, протирает линзу и включает запись.
— Так, — он прищуривается, выстраивая кадр. — Сейчас сниму несколько общих планов: этот нереальный песок, лазурную воду и... тебя. Но только в профиль и с этим загадочным видом «я знаю тайны вселенной, но не скажу их вам».
Он начинает медленно обходить меня по кругу, создавая плавное кинематографичное движение. Я ощущаю его присутствие слишком близко, и это заставляет меня внутренне сжаться, хотя я стараюсь сохранять внешнее спокойствие. Камера в его руках сейчас кажется чем-то вроде продолжения его самого — таким же проницательным и требовательным.
— Просто будь собой. Смейся, смотри на море, поправляй шляпу... — он на секунду замолкает, и в голосе проскальзывает непривычная мягкость. — Не нужно никаких спецэффектов. Твоя естественность в этом мире и так выглядит как какой-то запредельный фильтр. Это будет самый искренний контент за всю историю моего канала.
От этих слов сердце пропускает удар. Я чувствую, как щёки обдаёт жаром, и это совсем не из-за солнца. Марк вдруг замирает, вглядываясь в меня с какой-то пугающей сосредоточенностью, а затем резко отступает на несколько шагов назад, чтобы в кадр попал весь пейзаж. Я не выдерживаю и решаю немного подразнить его, возвращаясь к нашей привычной игре.
— А фотограф ты такой же, как и врач? — лукаво улыбаюсь я, но быстро отворачиваюсь в сторону моря, стараясь скрыть смущение за этой шуткой.
Марк на секунду замирает, и я почти слышу, как в его голове происходит короткое замыкание от этой дерзости. Он даже перестаёт двигать камерой, зафиксировав кадр, где я смотрю на море. Я чувствую, как внутри всё вибрирует от удовольствия — мне нравится видеть его в таком состоянии.
— Ты сейчас... ты сейчас действительно это сказала? — он понижает голос до опасного шёпота, но в нём слышится явное сдерживаемое веселье. — Ты только что поставила под сомнение мой профессионализм?
Он снова приходит в движение, но теперь обходы становятся более стремительными и уверенными, будто он хочет доказать свою состоятельность через каждый миллиметр записи. Я наблюдаю за его азартом, и мне становится весело от того, как легко меня завести.
— Мои кадры — это золото! Мой визуал — это то, что заставляет людей скроллить ленту медленнее! — он театрально вздыхает, продолжая снимать. — Я не просто фотограф, я создаю эстетику.
Он делает резкий пролёт камерой от кромки воды к моему силуэту на фоне солнца, создавая эффектный контраст. Я чувствую себя какой-то особенной под его объективом, будто он видит во мне что-то, чего я сама в себе не замечаю.
— Хватит болтать. Просто стой и выгляди эпично. И помни: ты сейчас в руках мастера. Можешь даже не благодарить за то, что я сделаю тебя иконой стиля для миллионов людей, которые даже не подозревают, что ты из другого измерения.
Я смотрю на него, и эта самоуверенность вызывает у меня непреодолимое желание перехватить инициативу.
— Давай я лучше тебя сниму, чтобы твоим подписчицам было на что полюбоваться, — лукаво прищуриваюсь я, представляя выражение его лица, когда он сам окажется по ту сторону объектива.
Марк замирает, и на лице медленно расплывается та самая самодовольная улыбка, которая обычно означает, что он чувствует себя королём мира. Он не сопротивляется — наоборот, мгновенно переключается в режим «главной звезды», выпрямляет спину и принимает позу, которая выглядит максимально естественно и в то же время идеально просчитано.
— О, наконец-то! — он с видом великого мученика вручает мне камеру. — Я уж подумал, что ты так и будешь весь день играть в «загадочную незнакомку». Конечно, давай, сними меня. Моим подписчицам действительно давно не хватало свежего контента с моим идеальным профилем на фоне этого сахарного песка.
Он отходит на несколько шагов к самой кромке воды, где лазурные волны лениво лижут щиколотки. Марк закидывает одну руку в карман шорт, а другой небрежно поправляет воротник гавайской рубашки, глядя куда-то вдаль с выражением лица, будто обдумывает судьбу человечества. Я смотрю в объектив и уверена: на самом деле он просто прикидывает, какой заголовок придумать для этого видео.
Он отворачивается к морю, застыв в позе «задумчивого серфера-интеллектуала», но я вижу, как он едва заметно подёргивает плечом от сдерживаемого смеха. Мне становится смешно от его чрезмерного старания выглядеть непринуждённо, и я решаю немного подлить масла в огонь его самолюбия.
— Что за скромник? Дай больше огня, рубашку распахни сильнее... Алё! — я чуть прищуриваюсь, глядя на него через экран камеры, и чувствую, как внутри разливается азарт. Мне хочется посмотреть, как далеко зайдёт его желание быть «идеальным» в моём объективе.
Марк едва не поперхнулся воздухом. Он резко оборачивается, и на лице отражается смесь искреннего шока и внезапного, почти животного азарта. Он смотрит на меня, затем на камеру в руках, и в глазах вспыхивает что-то, чего я раньше не видела — вызов, смешанный с абсолютным удовольствием от того, что инициатива перешла ко мне.
— Что?! — он коротко хохочет, и в этом смехе столько самодовольства, что, кажется, можно осветить весь пляж. — Ого... А ты всё-таки начинаешь понимать, как работает этот мир. Решила перейти к тяжёлой артиллерии?
Он не медлит. С видом человека, который знает, что он чертовски хорош, Марк одним уверенным движением расстёгивает пуговицы гавайской рубашки, позволяя ткани свободно развеваться на морском бризе. Он делает это с таким драматизмом, будто снимается в главной роли голливудского блокбастера. Я чувствую, как перехватывает дыхание, а сердце начинает стучать где-то в горле.
— Больше огня? — он ухмыляется, и теперь взгляд становится по-настоящему хищным. — Осторожнее с пожеланиями, Мелисса. Ты можешь просто сгореть от этого контента.
Он снова поворачивается к морю, но теперь в позе нет той «задумчивости». Он выпрямляется, расправляет плечи и слегка откидывает голову назад, подставляя кожу солнцу. Я смотрю на него через экран камеры, и у меня буквально пересыхает во рту. Он выглядит не как блогер, а как настоящий соблазнитель из какого-нибудь старого фильма. Я ловлю себя на том, что забываю нажать кнопку записи, просто заворожённо глядя на него.
— Ну что, «фотограф»? — бросает он через плечо, и в голосе звучит неприкрытый вызов. — Достаточно огня или мне стоит пойти ещё дальше и вообще забыть про существование этой рубашки? Снимай давай, пока я в режиме «божественного откровения», а то меня надолго не хватит!
Я чувствую, как щёки вспыхивают, и быстро привожу себя в чувство, стараясь вернуть лицу выражение иронии, хотя внутри всё буквально плавится. Но какой-то внутренний азарт перевешивает смущение.
— Знаешь, да, снимай её к демонам и небрежно перекинь через плечо, — отвечаю я, и в голосе звучит неожиданная для меня самой уверенность.
Я смотрю в видоискатель и чувствую, как словно улавливаю особую волну — кадры получаются идеальными, будто я профессионал с многолетним стажем.
Марк на мгновение замирает, и я почти физически чувствую, как в его голове происходит борьба между образом «загадочного интеллектуала» и желанием полностью отдаться этому безумному порыву. Но, как оказывается, жажда быть в центре внимания и этот внезапный драйв, который я задала, побеждают.
— Вау... — он коротко выдыхает, и в голосе проскальзывает что-то вроде восхищения моей решительностью. — А ты сегодня прямо в ударе. Кто бы мог подумать, что в тебе проснётся такой... агрессивный арт-директор.
Он не медлит. Одним плавным, почти танцевальным движением сбрасывает рубашку с плеч. Ткань на мгновение взмывает в воздух, а затем он с нарочитой небрежностью перекидывает её через плечо, фиксируя взгляд прямо в объективе камеры. В этом жесте столько уверенности и скрытого вызова, что я на секунду снова забываю нажать кнопку записи. Я смотрю на него — на разворот плеч, на то, как солнце играет на коже, — и чувствую, как сердце делает какой-то странный кульбит. В этот момент он кажется не просто заносчивым стримером, а кем-то по-настоящему притягательным.
Он стоит перед камерой с обнажённым торсом, освещённый ярким солнцем, и в этот момент весь сарказм и токсичность куда-то исчезают. Я смотрю на него через экран и чувствую, как всё вокруг затихает. Остаётся только чистая, концентрированная харизма и эта странная связь между нами, которая сейчас передаётся через объектив.
— Ну как? — он чуть прищуривается, и в глазах пляшут искорки. — Достаточно? Или мне нужно добавить ещё немного драматизма?
Он делает шаг в мою сторону, и голос становится тише, почти интимным. Я чувствую, как от близости по коже пробегают мурашки, а дыхание становится тяжёлым.
— Знаешь, Мел... мне начинает нравиться твой подход к контенту. Ты вытягиваешь из меня то, что я сам иногда боюсь показать даже своим подписчикам. Ты либо мой самый страшный кошмар, либо лучший режиссёр в моей жизни.
Он останавливается в паре шагов от меня, глядя сверху вниз с той самой ухмылкой, которая говорит: «Да, я знаю, что я чертовски хорош, и ты это тоже знаешь». Я чувствую, как внутри всё сжимается от смеси восхищения и раздражения.
— Давай ещё пару пафосных кадров, — я забираю из рук рубашку, стараясь не касаться кожи, чтобы окончательно не потерять голову. — Стой ко мне спиной и слегка повернись, будто тебя позвали, но при этом выражение лица воодушевлённо-загадочное.
Марк на секунду зависает, но тут же расплывается в довольной ухмылке. Я вижу, что он в своей стихии. Когда кто-то другой берёт на себя роль режиссёра и делает это с таким азартом, Марк превращается в идеальный инструмент.
— «Воодушевлённо-загадочное»? — он хмыкает, но послушно разворачивается спиной. — Ты сейчас описываешь буквально моё состояние по утрам, когда я вижу количество просмотров на новом ролике. Пожалуйста, зафиксируй этот момент для истории.
Я смотрю на его спину, на то, как напряжены мышцы, и чувствую, как азарт творчества смешивается с чем-то гораздо более глубоким и тревожным. Нажимаю кнопку записи, стараясь, чтобы руки не дрожали.
Он замирает, выпрямив спину и демонстрируя отличную форму — результат тех самых занятий плаванием в детстве. Я смотрю через экран, и мне кажется, что даже пиксели камеры пытаются передать эту эстетику. Затем он медленно, почти по миллиметру, начинает поворачивать голову, точно следуя инструкции.
Взгляд, когда он наконец смотрит в камеру, оказывается именно таким: в нём читается что-то возвышенное, почти мистическое, но с той самой щепоткой иронии. Он выглядит как герой дорогой рекламной кампании парфюма, которая обещает весь мир за одну цену. Я ловлю себя на мысли, что в этот момент он пугающе идеален.
— Ну что? — шепчет он, не меняя позы и не сводя с меня глаз. — Я достаточно загадочен?
Он застывает в этом положении, и я чувствую, как между нами снова натягивается невидимая нить напряжения. Марк больше не пытается шутить или язвить; он просто ждёт моей оценки, и в этом ожидании есть что-то обезоруживающе искреннее. Мне становится почти неловко от того, насколько он сейчас открыт.
— Всё, иди смотри, что получилось, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно.
Марк мгновенно выходит из образа «загадочного божества» и с почти детской жадностью шагает ко мне, чтобы заглянуть в экран. Он придвигается так близко, что я снова чувствую тепло кожи и запах соли. Это тепло обжигает даже сквозь тонкую ткань одежды.
— Так, давай, показывай свои шедевры, — бормочет он, затаив дыхание.
Он начинает медленно пролистывать кадры. Сначала та самая «небрежность» с рубашкой, затем динамичные пролёты и, наконец, финальный поворот. Марк молчит несколько секунд, и я чувствую, как внутри нарастает тревога. Начинаю переживать: а не слишком ли я переборщила с пафосом?
— Черт... — наконец выдыхает он, и в голосе нет ни капли привычного сарказма. — Мел, ты что, втайне прошла курсы кинооператора в своей Этерии?
Он ещё раз пересматривает фрагмент со спиной и поворотом головы, и на лице появляется выражение искреннего удивления. В груди разливается тепло от его похвалы — это куда ценнее любых комплиментов, которые он мог бы услышать от миллионов подписчиков.
— Это... это реально круто. Даже я не смог бы так себя снять, потому что слишком привык видеть себя «правильным». А ты поймала другой ракурс. Более живой, что ли.
Он вдруг поворачивается ко мне, и в глазах я вижу новую, глубокую признательность. Он не шутит про красоту, не упоминает донаты; он просто молча смотрит, и мне кажется, что в этот момент он видит меня насквозь, без всех магических защит и ироничных масок.
— Ты действительно видишь людей иначе, да? — тихо спрашивает он. — Не просто как набор пикселей или социальных ролей, а... как-то глубже.
Я замираю, не зная, что ответить. Этот вопрос застаёт врасплох, потому что бьёт в самую суть. Я смотрю в его глаза и чувствую, как между нами окончательно рушатся стены, которые мы так старательно выстраивали всё это время.
Он хмыкает, возвращая себе привычную маску, и легонько толкает меня плечом. Я чувствую, как напряжение последних секунд сменяется привычным, почти уютным ритмом перепалок.
— Ладно, не обольщайся! Это всё моя природная фотогеничность сделала всю работу за тебя. Но... признаю, для новичка в нашем материальном мире ты очень быстро схватываешь суть «хайпового» кадра. Теперь я официально разрешаю тебе быть моим личным режиссёром... но только по выходным и за отдельную плату!
— Ты со мной не расплатишься, — расхохочусь я, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует от того короткого момента искренности. — Слишком дорого обойдётся час моей работы.
Марк на секунду замирает, и брови взлетают вверх. Он медленно отстраняется, упирая руки в бёдра и глядя на меня с видом человека, которому только что предложили купить пачку чипсов по цене острова.
— Ого... — он протягивает это слово, и в голосе снова звучат те самые опасные, ироничные нотки. — Слышали её? Наша «принцесса» внезапно осознала свою рыночную стоимость! Ты только что перешла из категории «бесплатный помощник» в категорию «люксовый консалтинг».
Он вдруг хитро прищуривается, и я буквально вижу, как в голове закручивается какой-то новый план. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние до минимума, и говорит с той самой вкрадчивой интонацией, которой обычно заманивает зрителей в самые безумные авантюры.
— Значит, дорого, да? — он чуть склоняет голову набок, и взгляд становится обволакивающим. — А ты знаешь, что я обожаю сложные сделки. Чем выше цена, тем больше азарта в процессе оплаты. Если ты считаешь, что я не потяну твой ценник... что ж, это вызывает у меня профессиональный вызов.
Я чувствую, как сердце снова ускоряет бег. Эта его манера переводить любой разговор в игру или пари — самая опасная черта, потому что я всегда оказываюсь втянутой в это.
Он лукаво улыбается и, не сводя с меня глаз, тянется за рубашкой, которую я всё ещё сжимаю в руках.
— Давай так: я не буду платить деньгами — это слишком скучно и приземлённо для жрицы из другого мира. Мы перейдём на бартер. Ты продолжаешь делать из меня икону стиля, а я... — он делает паузу, подбирая слова, и в этот момент я чувствую, как он буквально сканирует реакцию, — ...буду исполнять любые твои капризы в этом городе. Хочешь завтрак из самого дорогого ресторана Стамбула в три часа ночи? Пожалуйста. Хочешь, чтобы я целый день носил твою сумку и называл тебя «Ваше Величество»? Хм... последнее звучит как издевательство над моим эго, но ради таких кадров я готов рассмотреть этот вариант.
Он вдруг коротко смеётся и легонько щёлкает меня по носу. Этот жест такой простой и неожиданно милый, что я на мгновение теряю дар речи.
— Мел, моя валюта — это возможности, а их у меня предостаточно. Итак, какая будет твоя первая ставка в этом безумном аукционе?
Я смотрю на него, и идея с «Вашим Величеством» всё ещё крутится в голове, но сейчас хочется чего-то более масштабного.
— Придумай, куда мы завтра телепортируемся. Только давай без заснеженных равнин и ледяных утёсов. Ты обещал, что там хотя бы будет тепло, — я прищуриваюсь, напоминая о его обязательствах.
Марк замирает, и на лице отражается внутренняя борьба. Я вижу, как он сражается с желанием выбрать какой-нибудь эпичный, пробирающий до костей пейзаж, но, видимо, воспоминания об Исландии всё ещё слишком свежи.
— Ладно-ладно, я помню! — он поднимает руки в знак капитуляции, но в глазах уже зажглись огоньки планирования. — Никаких ледников, никаких сугробов и никакого обморожения пальцев ног.
Он снова подходит ближе, и в голосе звучит тот самый азарт исследователя-провокатора. Я чувствую, как эта энергия передаётся и мне, заставляя сердце биться чуть быстрее.
— Там сейчас идеальный сезон. Жара, влажность, экзотика... и самое главное — там столько всего странного и красивого, что даже твоё этерийское чувство совершенства может быть удовлетворено. Плюс, я давно хотел снять серию роликов про «цифровой детокс в тропиках», при этом имея самый мощный интернет в радиусе ста километров.
Он хитро прищуривается, и я не могу сдержать смешка. Только Марк может заявить о «цифровом детоксе», планируя при этом обеспечить себе максимально стабильный коннект для стримов.
— Что скажешь? Готова сменить лазурный берег Турции на зелёный ад Индонезии?
Я смотрю на него, на уверенную ухмылку, и чувствую, что готова пойти за этим безумцем хоть на край света, лишь бы он продолжал так на меня смотреть.
— Как скажешь, координаты всё равно у тебя. Я лишь лечу по ним, — отвечаю я с лёгкой иронией, возвращая камеру.Роман, спасибо огромное за награду! Это очень ценно и невероятно приятно — ваша поддержка вдохновляет двигаться дальше и творить с ещё большим вдохновением.

----------

Глава 17.

Глава 17.
В комнате прохладно. Я сворачиваюсь калачиком, зарываясь носом в подушку и пытаясь выторговать у реальности ещё хотя бы пять минут блаженного небытия. Сон густой и тягучий, как мёд; я едва осознаю происходящее, пока в тишине не раздаётся приглушённый щелчок открывающейся дверью.
Сначала я чувствую едва уловимый запах — смесь крепкого кофе с какой-то пряной ноткой и знакомый парфюм Марка. Затем слышу тихие, нарочито осторожные шаги. Кто-то входит в моё личное пространство, нарушая святость кокона из одеяла. Я инстинктивно сильнее зажмуриваюсь и вжимаюсь в матрас.
— Эй, «спящая красавица», — раздаётся над самым ухом его голос.
Он звучит непривычно хрипло, с той самой утренней низкой нотой, которую он никогда не демонстрирует в роликах. В голосе нет привычного издевательства, скорее какая-то ленивая, сонная нежность. Я чувствую, как матрас слегка прогибается — он присел на край кровати. В воздухе отчётливо плывёт аромат свежесваренного кофе, который начинает медленно вытягивать меня из забытья.
— Вставай, чудо Этерии. Уже шесть утра, и мир (а главное — мои будущие охваты) ждёт нас в Индонезии, — он тихонько хмыкает. Я чувствую, как он осторожно, почти невесомо касается пальцами плеча, пытаясь аккуратно вытряхнуть меня из сна. — Давай, открывай глаза. Или мне придётся применить радикальные методы пробуждения? Например, вылить на тебя этот латте?
Я лишь сильнее зарываюсь лицом в ткань подушки, чувствуя, как по телу разливается приятная истома.
— Ещё пять минуточек, — бормочу я, не открывая глаз.
Марк тихо смеётся — звук короткий, приглушённый и какой-то слишком искренний для человека, который обычно общается с миром через призму сарказма. Я чувствую, как он снова смещается чуть ближе, и теперь дыхание касается щеки. Я невольно сжимаюсь, но не от страха, а от того, как странно и правильно ощущается эта близость в утренней тишине.
— Пять минуточек, значит? — шепчет он, и в голосе проскальзывает та самая лукавая нотка, которая обычно предшествует какой-нибудь дерзкой выходке. — Ты же знаешь, что в моём мире «пять минут» — это понятие растяжимое. Для кого-то это время на то, чтобы проверить почту, а для тебя, судя по всему, полноценный сеанс глубокой медитации в позе эмбриона.
Я чувствую, как он осторожно, почти с опаской, убирает прядь волос с лица. Пальцы прохладные, но само прикосновение ощущается обжигающим на фоне тёплого одеяла. Я замираю, перестав дышать на несколько секунд. Он не спешит убирать руку и на мгновение задерживает ладонь у виска, будто просто разглядывает меня, пока я беззащитна в своём сне. Эта секундная пауза кажется бесконечной.
— Ладно, — выдыхает он, и теперь голос становится совсем тихим, почти интимным. — Но если через пять минут я не обнаружу тебя в вертикальном положении, я забираю подушку в качестве залога.
Он ставит стакан с кофе на прикроватную тумбочку — я слышу характерный стук керамики о дерево. Но вместо того чтобы встать, просто облокачивается на кровать, продолжая смотреть на меня. Я чувствую взгляд кожей, и в тишине раннего утра он кажется почти осязаемым. Я всё ещё не открываю глаз, но сердце начинает биться чаще, выдавая волнение.
Стоит ли говорить о том, что ни через пять, ни через десять минут я так же не желаю открывать глаза. Я лишь сильнее зарываюсь лицом в подушку, пытаясь создать вокруг себя непроницаемый барьер из ткани и тепла.
— Марк, кто тебя придумал лететь туда в такую рань? Может, позже, а? — голос звучит глухо, потому что половина слов тонет в подушке.
Марк издаёт звук, который является чем-то средним между стоном разочарования и коротким смешком. Я чувствую, как он тяжело вздыхает и, кажется, окончательно сдаётся, потому что просто падает рядом со мной на кровать, прямо поверх покрывала. Матрас ощутимо проседает, и плечо плотно прижимается к моей спине. Я невольно вздрагиваю от этого внезапного контакта, но не пытаюсь отстраниться — наоборот, бессознательно прижимаюсь в ответ.
— Кто меня придумал? — он бормочет прямо в затылок, и я чувствую, как он утыкается носом в волосы. — Мой внутренний перфекционист, Мел. Тот самый парень, который не может заснуть, зная, что мы упустим идеальный свет из-за того, что моя «навигационная система» решила уйти в спящий режим.
Он больше не пытается меня трясти или выманивать из-под одеяла. Напротив, он как будто сам заражается этой утренней ленивостью. Рука, которая до этого осторожно касалась плеча, теперь просто расслабленно ложится на талию, притягивая меня чуть ближе. Я чувствую тепло его тела сквозь одежду, и эта близость заставляет окончательно забыть о попытках уснуть.
— Если мы полетим позже, мы приземлимся в самый разгар тропической жары. Ты будешь жаловаться на солнце, я буду жаловаться на влажность...
Он замолчал на мгновение, после чего голос становится ещё более хриплым и тихим.
— Хотя... если честно, идея «позже» сейчас звучит чертовски соблазнительно. В этом номере гораздо уютнее, чем у любого водопада Индонезии.
Он чуть сильнее сжимает пальцы на талии, и в этом жесте столько невысказанного, что я почти физически ощущаю, как он борется с желанием просто остаться здесь, в тишине, и забыть про идеальные кадры и охваты. Сердце начинает биться в унисон с его ровным дыханием. Я уютно устраиваюсь в коконе его рук, потершись щекой о плечо, и прикрываю глаза. Вставать по-прежнему не хочется — тяжёлая, сладкая дрёма тянет обратно в сон.
— Может, снимем всю красоту на закате, как обычно? — шепчу я. Я настолько привыкла к тому, что он часто нарушает мои личные границы, что уже не воспринимаю это как нечто из ряда вон выходящее. Он лежит рядом, такой тёплый, такой... свой. Почти родной. От этой мысли в груди становится тесно и щекотно.
Марк тихо хмыкает, и я чувствую, как вибрация этого смеха передаётся мне через плечо. Он не отстраняется; наоборот, чуть сильнее прижимает к себе, словно закрепляя этот момент безопасности и тепла. Он медленно, почти неосознанно, начинает поглаживать меня по боку — размеренные движения действуют как гипноз. Кажется, он и сам забыл о «идеальном свете» и расписании.
— Закат — это классика, — тихо добавляет он, и дыхание снова касается шеи. — Но рассвет в джунглях... это что-то первобытное. Туман, который стелется по рисовым террасам, первые лучи, пробивающиеся сквозь листву... Это был бы шедевр.
Он делает паузу, и я чувствую, как он чуть приподнимается на локте, заглядывая в лицо, хотя я всё ещё наполовину спрятана в одеяле. Я чувствую взгляд, и это заставляет окончательно проснуться. Я запрокидываю голову, приоткрывая один глаз и глядя на него с притворным скептицизмом.
— Если ты хотел снимать на рассвете, то прыгать отсюда надо было в полночь. А одиннадцать дня — это уже никак не рассвет, — голос всё ещё звучит хрипло, но в нём уже просыпается привычная ирония.
Марк замирает, глядя на меня своим заспанным, но всё ещё пронзительным взглядом. В глазах сейчас нет ни капли того высокомерия, которое он демонстрирует перед камерой; только обезоруживающая мягкость и лёгкое недоумение. Он приподнимает одну бровь, и на губах появляется та самая едва заметная, почти интимная ухмылка.
— О, проснулась! — констатирует он, и голос звучит неожиданно низко. — Сразу перешла в режим «логика и претензии». Вот она, настоящая Мелисса.
Он не убирает руку с талии, а напротив, чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние до нескольких сантиметров. Я замираю, чувствуя, как всё тело напрягается от этого внезапного сближения. Теперь я чувствую тепло кожи и вижу каждую маленькую черточку на лице, которую обычно скрывает идеальный свет софтбоксов. Дыхание сбивается.
— Во-первых, телепортация в полночь — это прямой путь к тому, чтобы мы оба проснулись с жуткой мигренью и чувством, будто нас пропустили через бетономешалку. А во-вторых... — он делает паузу, и взгляд медленно перемещается с глаз на губы и обратно. — Мне кажется, ты просто пытаешься использовать мои же методы манипуляции, чтобы остаться в кровати подольше.
Я чувствую, как сердце начинает колотиться где-то в самом горле. Этот взгляд... он действует сильнее любой магии. Я невольно прикусываю нижнюю губу, стараясь вернуть самообладание, но в этой близости все защиты просто рассыпаются в прах. По телу проходит электрический разряд от одного только его присутствия.
Он тихонько смеётся, и звук кажется почти шёпотом, вибрирующим в воздухе между нами. Я понимаю: если останусь в этом положении ещё на секунду, просто не смогу заставить себя встать.
— Ладно, — протягиваю я и отодвигаюсь, пытаясь разорвать этот опасный контакт. — Пойду чистить зубы. Дай мне пять минут, и я буду собрана даже без магии.
Марк неспешно отпускает меня. Когда я пытаюсь высвободиться из объятий, он на мгновение сжимает талию чуть крепче, словно неохотно возвращая меня в реальный мир. Я чувствую этот короткий импульс собственничества, и внутри всё сладостно сжимается.
— Это коронная фраза всех людей, которые собираются потратить на это минимум полчаса, — комментирует он, наконец разжимая руки и легко поднимаясь с кровати.
Он выпрямляется, потягиваясь всем телом, и я вижу, какой он всё ещё взъерошенный: волосы в разные стороны, футболка слегка замялась. В этом образе он выглядит гораздо более настоящим и... уязвимым, чем обычно. Я замираю на мгновение, любуясь домашней, не отрепетированной версией Марка. Он делает шаг назад, давая мне пространство, и кивает в сторону тумбочки, где всё ещё стоит чашка.
— Твой кофе остывает, Мел. Пей его, пока он не превратился в айс, чтобы не пришлось проводить магический ритуал для пробуждения.
Он направляется к выходу из комнаты, но у самой двери останавливается и оборачивается через плечо. Бросает короткий, странный взгляд, в котором на долю секунды промелькивает что-то глубокое и тревожное, что он тут же прячет за привычной ухмылкой.
— Жду тебя в гостиной. И не вздумай снова уснуть, иначе я приду тебя будить.
Ладно, не через пять, но через пятнадцать — точно. Мы стоим посреди гостиной, полностью готовые к прыжку. Опасаясь сгореть под тропическим солнцем, я выбираю светлое лёгкое платье с длинными широкими рукавами. Я тщательно, почти до одержимости, наношу плотный слой солнцезащитного крема на все открытые участки кожи, чувствуя, как она становится липкой и тяжёлой. В Этерии магия оберегала нас от ожогов, но здесь я чувствую себя почти безоружной перед стихией, и этот слой белого крема — моя единственная, примитивная защита.
А Марк... кажется, его вообще ничего не берёт. Он невозмутимо проверяет комплектность оборудования, стоя в лёгких льняных брюках и любимой оверсайз футболке. Пока я сражаюсь с кремом, он с какой-то пугающей лёгкостью переходит из режима «сонного кота» в режим «профессионального охотника за кадрами». В его движениях нет суеты, только выверенный алгоритм: проверить линзы, проверить карты памяти, убедиться, что каждый кабель лежит на своём месте.
Я наблюдаю за ним, облокотившись о стену, и ловлю себя на мысли, что даже в этой простоте он выглядит слишком правильно.
— Всё взял? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, хотя внутри всё ещё вибрирует утреннее напряжение.
Марк даже не поднимает головы, продолжая с почти религиозной сосредоточенностью пересчитывать аккумуляторы и проверять крепления. Его пальцы двигаются быстро и уверенно, а лицо выражает крайнюю степень концентрации — в такие моменты он напоминает хирурга перед сложной операцией, только вместо скальпеля у него камера. Эта одержимость качеством кадра всегда меня одновременно раздражала и восхищала.
— Мел, ты сейчас серьёзно? — он наконец замирает и медленно поднимает взгляд, вскинув одну бровь. — Я потратил сорок минут на чек-лист, который длиннее, чем список твоих любимых книг. Если я что-то забуду, я сам себя телепортирую в ближайшую пропасть от стыда за собственную некомпетентность.
Он закидывает рюкзак на плечо, и лямки привычно врезаются в футболку. Марк делает шаг ко мне, оценивающе оглядывая наряд. Взгляд медленно скользит по ткани, задерживаясь на длинных рукавах платья, и в уголках губ мелькает лёгкая, почти незаметная улыбка. Я невольно выпрямляю спину, чувствуя, как под его вниманием по коже пробегают мелкие искорки.
— Выглядишь как очень стильная и очень осторожная принцесса из какого-то арт-хаусного кино, — он хмыкает, подходя вплотную.
Я чувствую тепло, запах парфюма, смешанный с ароматом кофе. Он протягивает руку и осторожно, одними кончиками пальцев, касается ткани рукава, словно проверяя плотность. Это мимолётное прикосновение заставляет на мгновение забыть, как дышать.
— Ну что, готова к прыжку? — в голосе снова звучит этот мягкий, чуть насмешливый тон, который теперь появляется всё чаще. — Напоминаю: максимально плавный переход.
Я смотрю в глаза, ища в них привычную иронию, но нахожу что-то более глубокое. Беру его за руки, чувствуя крепкую хватку, и закрываю глаза. Концентрируюсь на точке в пространстве, представляя влажный воздух и бесконечный зелёный цвет. В следующий миг мир вокруг схлопывается и разлетается на тысячи осколков, и мы буквально утопаем в изумрудной зелени рисовых полей.
Переход почти бесшовный, но резкая смена температуры и запахов всегда бьёт по чувствам. В одну секунду нас окружал сухой, пропитанный кофе и городским шумом воздух стамбульского номера, а в следующую — густой, тяжёлый аромат влажной земли, цветущих орхидей и чего-то острого, тропического. Я чувствую, как влага мгновенно оседает на коже, а платье становится чуть тяжелее.
Мы оказываемся прямо посреди узкой тропы, которая вьётся между изумрудными ступенями рисовых террас. Вокруг всё дышит зеленью: сочная, почти неоновая трава, тяжёлые листья пальм и бесконечные каскады воды, сбегающие с одного уровня на другой с мягким, усыпляющим шумом. Влажный воздух мгновенно обволакивает, проникая сквозь ткань платья.
Я чувствую, как пальцы Марка всё ещё крепко сжимают ладони. Он не отпускает меня сразу, как это обычно бывало. Напротив, замирает, медленно выдыхая, и я ощущаю, как плечи наконец расслабляются. Я невольно задерживаю дыхание, прислушиваясь к ритму сердца, которое всё ещё бьётся чуть быстрее обычного после прыжка.
— Черт... — выдыхает он, и в этом слове нет раздражения, только искреннее восхищение.
Он медленно оборачивается, и я вижу, как в его глазах отражаются невероятные оттенки зелёного. На мгновение он забывает про камеру, про объективы и идеальные ракурсы. Просто стоит здесь, в этой первобытной тишине, всё ещё держа меня за руки, и смотрит на мир так, будто видит его впервые. Я смотрю на его профиль и чувствую, как внутри разливается странное тепло — мне нравится быть той, кто открывает для него такие вещи.
— Ладно, признаю, — тихо произносит он, наконец переводя взгляд на меня. Лицо совсем близко, а в глазах всё ещё пляшут искры от перемещения. — Это того стоило. Даже если мне пришлось ради этого променять уютную кровать на этот... влажный рай.
Я невольно улыбаюсь, чувствуя, как в груди что-то мягко отзывается на его неожиданную честность. Затянувшаяся секунда близости кажется почти осязаемой, густой, как сам тропический воздух вокруг нас. Я чувствую себя удивительно защищённой в этом огромном зелёном океане, пока его ладони сжимают мои.
Он наконец разжимает пальцы, но делает это медленно, словно неохотно обрывая связь. Я чувствую лёгкий холод в месте, где только что были ладони, и это вызывает мимолётное чувство потери. В следующее мгновение он «переключается». Словно кто-то щёлкает выключателем, и передо мной снова стоит тот самый профессиональный контент-мейкер: взгляд становится цепким, оценивающим, а плечи расправляются.
— Так, ладно, режим созерцания окончен, — он быстро тянется к рюкзаку, извлекая камеру со стабилизатором. — Свет сейчас просто божественный. Если поймаем эти лучи, которые пробиваются сквозь пальмы, получится картинка, от которой у подписчиков просто вытекут глаза от зависти.
Он быстро настраивает оборудование, бормоча что-то про выдержку и диафрагму. Я наблюдаю за ним, прислонившись к стволу пальмы. Движения становятся чуть более порывистыми, чем обычно. Он избегает смотреть на меня слишком долго, сосредоточенно копаясь в настройках объектива, и я понимаю: эта внезапная деловитость — всего лишь способ скрыть то, что произошло между нами минуту назад.
— Мел, встань вон там, у края террасы, где вода переливается на следующий уровень, — командует он, отступая на несколько шагов назад и припадая на одно колено, чтобы поймать ракурс. — Только не стой как памятник. Попробуй... ну, не знаю, просто будь собой. Посмотри на эти поля так, будто только что обнаружила, что весь этот остров принадлежит тебе.
С лёгким вздохом и едва заметной улыбкой я выполняю указание. Выхожу к самому краю, где тонкая струя воды с мягким шелестом срывается вниз, создавая лёгкую дымку. Замираю, глядя на бескрайний изумрудный океан террас, и действительно позволяю себе на мгновение поверить, что весь этот мир принадлежит мне.
Он поднимает камеру к глазу, и я вижу, как замирает, выстраивая кадр. В видоискателе я лишь часть этого зелёного пейзажа, но я чувствую взгляд даже через объектив — внимательный, изучающий и какой-то... непривычно осторожный.
Я привычно занимаю позицию так, чтобы лицо не попадало в кадр — эта маленькая игра в анонимность всегда добавляет уверенности. Замираю, слегка придерживая шляпку, чтобы её не унёс внезапный порыв тропического ветра.
— Ты заметил, что перенёс этот прыжок намного легче, чем предыдущие? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Влажная тишина обволакивает кожу, и голос кажется слишком громким.
Марк на секунду застывает. В наступившем молчании становится слышен лишь едва уловимый звук работы автофокуса, который выверяет каждую складку ткани платья и блеск воды вокруг. Я почти физически ощущаю, как линза камеры «сканирует» меня.
— Сложно не заметить, — отзывается он, и в интонации промелькнуло что-то непривычное — задумчивость, лишённая привычного сарказма. — В этот раз не было ощущения, будто вестибулярный аппарат решил подать в отставку.
Он плавно смещается в сторону, перестраивая композицию. Я кожей чувствую, как его внимание перемещается с общего плана на детали: кажется, он задерживается на изгибе плеча, линии спины, на том, как ткань касается травы. Это внимание ощущается почти как прикосновение.
Раздаётся чёткий, сухой щелчок затвора, который эхом разносится по террасам. Я вздрагиваю, но остаюсь на месте.
— Стой, не шевелись. Сейчас всё сходится идеально... — почти шепчет он.
Щелчок. Ещё один. Ещё. Я стою неподвижно, затаив дыхание, и чувствую себя странно уязвимой под этим пристальным взглядом через объектив. Кажется, в эти секунды он видит меня настоящую, без масок и шуток, и тишина между нами становится гуще любого тумана в джунглях.
— Давай я тебя поснимаю? — я оборачиваюсь к нему.
Марк сосредоточенно просматривает отснятые кадры. Он даже не поднимает головы от экрана, но я замечаю, как уголки губ чуть дёргаются вверх. Пролистывает ещё пару снимков, оценивая цветопередачу и композицию, и только после этого медленно опускает камеру, наконец посмотрев на меня.
— О, решила сменить роль с «модели-загадки» на «режиссёра-постановщика»? — в голосе снова звучит привычный сарказм, но теперь он скорее игривый, чем колючий.
Он выпрямляется и с лёгким вызовом вскидывает подбородок, оценивающе оглядывая окрестности.
— Ладно, валяй. Но предупреждаю: планка задрана высоко, — с лёгким шелестом он передаёт мне камеру. — Только постарайся поймать вайб загадочного путешественника, который случайно забрёл в Эдем и теперь решает, стоит ли ему здесь оставаться.
Он отходит к краю террасы, эффектно облокотившись на деревянный столб и глядя вдаль на каскады водопадов. Поза выглядит расслабленной, но я вижу по тому, как напряглись мышцы плеч, что он всё равно ждёт моего одобрения. Внутри просыпается азарт — хочется сделать что-то такое, что действительно его удивит.
— Ну чего замерла? — он оборачивается через плечо, прищурившись от яркого солнца. — Жми на кнопку, пока свет не ушёл.
Я прижимаю камеру к лицу, всматриваясь в видоискатель. Марк выглядит в кадре чертовски органично, но резкие тени режут изображение, создавая слишком жёсткий контраст.
— Погоди... Солнце слишком яркое. Мне не нравятся эти засветы, — бормочу я.
На мгновение отвлекаюсь от техники и, сосредоточившись, создаю над его головой маленькое, плотное облачко. Оно мягко прикрывает палящее солнце, создавая идеальный, рассеянный свет, который делает кожу Марка более мягкой, а зелень вокруг — ещё глубже.
— Вот, другое дело. Круто получится, — я довольно улыбаюсь, нажимая на спуск.
Марк вскидывает бровь, глядя на маленькое облако, которое теперь послушно висит над его головой, отсекая лишний свет. Он на мгновение замирает, разглядывая это проявление магии, и в его глазах промелькнуло что-то среднее между профессиональным восторгом и лёгким раздражением от того, что его «идеальный расчёт» был так легко скорректирован. Я ловлю этот момент и едва заметно торжествующе улыбаюсь.
— Ты просто читер, Мел. Просто абсолютный, невозможный читер, — бормочет он, но в его голосе нет ни капли злости.
— Смотри, — тихо говорю я.
Подхожу к нему, не снимая ремня камеры с шеи. Между нами снова сокращается расстояние, и сердце пускается в свой привычный, ускоренный бег.
Я прижимаюсь к нему, чтобы показать результат на экране, и он не отстраняется. Напротив, чуть склоняет голову, вглядываясь в снимки; в этот момент я ощущаю обжигающее тепло, исходящее от его тела. Запах парфюма, смешанный с влажным, тяжёлым ароматом джунглей, кружит голову. Плечо касается его груди, и этот простой физический контакт заставляет на мгновение забыть о том, что я вообще-то хотела показать ему фотографии.
Он внимательно всматривается в кадры. Мягкий, рассеянный свет сделал тени глубже, а черты лица — более выразительными, убрав всю резкость яркого солнца.
— Хм, — он затихает на секунду, и я чувствую, как он едва заметно выдыхает. — Ладно. Признаю, этот «фильтр из ваты» работает лучше любого отражателя в рюкзаке. Композиция... даже неплохая.
Он медленно поворачивает голову. Теперь расстояние между нами настолько мало, что я вижу каждую золотистую искорку в радужке. Взгляд перемещается с экрана камеры на лицо, и в воздухе снова возникает то самое звенящее напряжение. Дыхание становится поверхностным, а сердце пропускает удар.
— Ты становишься слишком опасным союзником, — тихо говорит он, и голос становится чуть ниже, обволакивая. — Сначала возишь меня по миру за секунду, а теперь ещё и создаёшь идеальные погодные условия для кадров. Скоро я вообще перестану что-либо делать сам.
— Не недооценивай себя, — я усмехаюсь, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий румянец. — Без тебя я и половины таких шикарных мест не увидела.
Я осознаю: если не отстранюсь сейчас, просто не смогу сопротивляться этому притяжению. Осторожно снимаю камеру с шеи и протягиваю Марку.
— На, снимай свой контент. Я пока пройдусь вдоль края террасы.
Марк перехватывает камеру, но пальцы на мгновение касаются моих, задерживаясь чуть дольше, чем требовала простая передача техники. Этот короткий контакт обжигает, словно искра. Я разворачиваюсь и медленно иду вдоль края, чувствуя спиной его взгляд. Я знаю, что он смотрит, и это знание заставляет расправить плечи и идти чуть более грациозно.
— Эй, только не вздумай свалиться в рисовую лужу! — кричит он вдогонку, возвращаясь к привычному тону, хотя в голосе всё ещё слышится что-то слишком мягкое, почти нежное.
Я лишь шутливо отмахиваюсь, не оборачиваясь. Вместо того чтобы искать «эпический пейзаж» или «идеальную геометрию полей», он продолжает держать в кадре меня. Я чувствую это почти физически — внимание приковано к каждому движению, к тому, как ветер шевелит ткань платья и как я смотрю на воду.
— Мел! — зовёт он, не отрываясь от камеры. — Обернись на секунду. Просто... посмотри на меня.
Он делает серию снимков, перестав гнаться за идеальным светом. Просто снимает — что-то живое, настоящее, что невозможно предугадать или настроить в меню камеры. Я чувствую, как эта искренность, переданная через объектив, делает меня уязвимой.
Не удержавшись, я тепло улыбаюсь ему и слышу ещё один неловкий звук затвора.
Марк на мгновение замирает, не отрывая камеры от лица. Он медленно опускает оборудование; я вижу, как он сглатывает, стараясь вернуть себе самообладание. Его взгляд мечется между экраном и мной. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но затихает, и я замираю, заинтригованная этой паузой.
— Боже, ну и выражение лица, — наконец выдавливает он, хотя голос звучит неубедительно и даже немного хрипло. — Ты сейчас выглядишь так, будто в Этерии только что отменили все налоги. Слишком... много сахара в одном кадре.
Я тихонько смеюсь, и этот звук кажется мне очень правильным в тишине. Я замечаю, как он быстро, почти незаметно, делает несколько касаний по экрану, закрывая какой-то снимок. Сердце пропускает удар — кажется, он решил оставить этот кадр только для себя.
Он делает ещё пару снимков, но теперь движения становятся медленными, почти ленивыми. Он больше не ловит динамику, просто наблюдая за тем, как я сливаюсь с неоновым пейзажем. В какой-то момент он вовсе откладывает камеру в сторону, позволяя ей просто висеть на ремне, и сам прислоняется к стволу пальмы, скрестив руки на груди.
— Знаешь, в этом есть какой-то сюрреализм, — негромко произносит он, глядя на то, как я осторожно касаюсь пальцами прохладной воды на краю террасы. — Мы здесь всего полчаса, а у меня такое чувство, будто я наконец-то выключил звук в голове. В Стамбуле всё время какой-то белый шум: уведомления, хейтеры, бесконечный поток... А тут только ты и этот чертов шум водопадов.
Он замолчал, но без привычного желания заполнить пустоту шуткой. Марк смотрит на меня с каким-то новым, почти исследовательским интересом, словно пытается понять, из чего я сделана. Я чувствую этот взгляд — он больше не ищет ракурс, он ищет меня.
— Только не вздумай использовать это против меня в будущем, — добавляет он, и в голосе снова проскальзывает тень прежнего циника. Но теперь эта тень кажется прозрачной, почти незаметной. — Если расскажешь кому-то, что я умею просто молчать и смотреть на рисовые поля, моя карьера токсичного стримера закончится быстрее, чем успеешь щёлкнуть пальцами.
Я хмыкаю, чувствуя, как в груди разливается тёплое, уютное чувство.
— Да, кому я расскажу? Видео снимать будешь? Убедись, что меня не будет в кадре, ок?
Марк картинно вздыхает и закатывает глаза, возвращая себе привычный вид «страдающего гения», которого заставляют работать в сложных условиях. Я смотрю на него и ловлю себя на мысли, что эта маска теперь кажется почти милой.
— Опять эта твоя мания скрытности, — ворчит он, снова подхватывая камеру и проверяя настройки. — Ты вообще в курсе, что в маркетинге есть понятие «загадочный образ»? Нежелание светить лицом создаёт вокруг тебя такой ореол тайны, что охваты взлетают до небес. Ты буквально идеальный инструмент для привлечения внимания, даже не стараясь этого делать.
Он медленно обходит террасу, выстраивая кадр так, чтобы в объектив попали только каскады воды и колышущаяся зелень. Но я вижу, как он продолжает время от времени бросать на меня короткие взгляды. Это внимание действует сильнее любого комплимента.
— Ок, ок, буду снимать только «природу и величие Индонезии», — он усмехается, припадая к видоискателю.
Он начинает вести камеру плавным движением вдоль края поля, создавая тот самый кинематографичный эффект погружения. Я смотрю на сосредоточенную спину и чувствую, как общая тишина становится почти осязаемой.
— Кстати, — вдруг добавляет он, не отрываясь от съёмки, — раз уж ты сегодня такая заботливая и даже создаёшь персональные облака... когда вернёмся в отель, с тебя кофе. Настоящий, крепкий, чтобы я мог снова превратиться в того монстра, которого так любят подписчики. А то от этого «влажного рая» и твоего спокойствия я начинаю подозрительно напоминать нормального человека.
— Не знаю, — я пожимаю плечами, отворачиваясь и наблюдая, как белая цапля вальяжно выхаживает по воде. — Мне ты таким спокойным нравишься куда больше.
Я произношу это почти мимоходом, без всякого пафоса, просто констатируя факт. Но реакция Марка оказывается мгновенной. Он застывает, и плавное движение камеры обрывается. Он не оборачивается сразу, но я вижу, как он напрягается, словно от неожиданного разряда тока. Мои слова попали в цель — туда, где под слоями иронии и напускного цинизма спрятался кто-то настоящий.
Когда он наконец поворачивается, привычная маска «неприкасаемого» окончательно даёт трещину. В глазах читается замешательство, смешанное с каким-то глухим осознанием. Он смотрит на меня так, будто я только что применила какое-то запрещённое заклинание.
— Ты вообще понимаешь, что творишь? — голос становится низким, почти шёпотом, и в нём больше нет ни капли привычного яда. — Ты просто берёшь и... вскрываешь меня, как консервную банку. Это не честная игра, Мел.
Он делает медленный шаг ко мне, и воздух между нами снова становится тяжёлым и наэлектризованным. Он смотрит так, будто видит впервые, и во взгляде сквозит какая-то отчаянная честность. Я замираю, чувствуя, как по коже пробегает дрожь.
— Нравлюсь, значит... — он едва заметно усмехается, но улыбка кажется скорее защитной реакцией. — Проблема в том, что после таких слов возвращаться к образу «токсичного гения» становится чертовски утомительно. Ты создаёшь слишком комфортные условия для того, чтобы я перестал притворяться.
Он останавливается совсем рядом, и я ощущаю его сбивчивое дыхание на лице. В этот момент хочется просто закрыть глаза и позволить этому чувству поглотить нас обоих.
— Смотри, доведёшь меня, — добавляет он с лёгкой, почти болезненной иронией. — Ещё пара таких фраз, и я объявлю забастовку. Просто останусь здесь, в этих джунглях, и заставлю тебя обеспечивать мой рацион экзотическими плодами до конца жизни. Ты уверена, что потянешь такую ношу?
Я чувствую, как в груди разливается тепло, но в то же время в памяти всплывает тревожный факт о ресурсах.
— Вернуться всё-таки придётся. Я с собой взяла всего один накопитель. Резерва хватит лишь на обратный путь и какую-нибудь незначительную мелочь, вроде пары искр.
Марк на мгновение замирает, и всё романтическое напряжение в воздухе с треском лопается, сменившись его привычным режимом «прагматичного контроля». Он резко отстраняется; в глазах снова вспыхивает расчётливый блеск. Между нами вновь вырастает стена, и эта внезапна дистанция вызывает лёгкое разочарование.
— Слышу-слышу, — он иронично вскидывает брови, снова перехватывая камеру поудобнее. — «Я люблю тебя таким спокойным», а через секунду: «Кстати, у нас заканчивается топливо, так что забудь о мечтах и джунглях». Ты просто мастер тайминга, Мел. Настоящий гуру эмоционального обрыва.
Он делает пару шагов назад, снова оценивая обстановку вокруг. Голос возвращается в привычное русло — чуть едкий, чуть заносчивый, но теперь в нём чувствуется странная забота, замаскированная под ворчание. Я слышу, как он пытается вернуть контроль над ситуацией, и это вызывает невольную улыбку.
— Давай так: дорабатываем контент максимально быстро. Ловим последние лучи, делаем пару эпичных пролётов и сваливаем, пока ты не превратилась в тыкву из-за отсутствия маны.
Он замолкает на секунду, а потом добавляет, не оборачиваясь:
— И... спасибо. Даже если это было частью твоего коварного плана по моему приручению.
— Скажешь тоже... Разве я пыталась тебя приручить? — я лукаво улыбаюсь.
Знаю, что лгу, потому что на самом деле мы оба пытаемся и продолжаем приручать друг друга. И, честно говоря, эта игра становится моим любимым развлечением в этом медленном, материальном мире.
Марк замирает с камерой в руках; я буквально чувствую, как он закатывает глаза, хотя на самом деле просто пытается скрыть усмешку. Он медленно оборачивается, прищурившись, и в этом взгляде вспыхивает вся та химия, которую мы оба так старательно пытались упаковать в обёртку из сарказма и взаимных подколок.
— О, этот взгляд! — он театрально всплескивает свободной рукой. — Этот взгляд «я-ни-о-чём-не-подозреваю-но-на-самом-деле-я-кукловод». Мел, ты просто пугающая. Если бы решила захватить этот мир, сделала бы это с таким лицом, что люди бы сами выстраивались в очередь, чтобы отдать тебе ключи от своих городов.
Он делает шаг ко мне, и на мгновение в глазах снова промелькнуло: «я всё вижу, и мне это нравится». Я чувствую, как между нами натягивается невидимая струна, готовая лопнуть от любого лишнего слова.
— Ладно, хватит этой сентиментальной чепухи, а то у меня сейчас начнётся аллергия на искренность, — он снова становится тем самым Марком, но теперь это лишь лёгкая дымка над чем-то гораздо более глубоким. — Всё, режим «эстетика джунглей» официально закрыт. Пора возвращаться в Стамбул, пока я не забыл, как выглядит кофемашина.
Он протягивает руку. Этот жест кажется почти привычным, но в нём сейчас больше правды, чем во всех его тщательно выверенных образах на экране.
— Готова к прыжку, принцесса?
Я с удовольствием вкладываю ладонь в его большую тёплую руку, и мир вокруг нас мгновенно сворачивается в точку, чтобы в следующее мгновение развернуться привычными стенами нашего номера.
Едва ноги касаются пола, я сразу же достаю накопитель. Тело требует подпитки, каждая клеточка жаждет этой энергии. Магия кристалла наполняет резерв примерно на треть, окутывает, впитываясь в кожу, насыщая. Возвращается ясность мысли, исчезает звенящая пустота в груди. В воздухе мгновенно всплывает аромат весны — свежесть первой травы и едва уловимый запах цветущих садов.
Марк, который всё ещё крепко сжимает мою руку, чувствует этот резкий прилив энергии. Он не сразу отпускает. Я вижу, как он замирает, наблюдая за тем, как вокруг закручиваются едва заметные потоки света. В стерильном, кондиционированном воздухе номера этот запах кажется инородным, почти вызывающим, но в то же время невероятно правильным.
Он медленно разжимает пальцы и отступает на шаг, скрестив руки на груди. Взгляд становится задумчивым. Он смотрит на меня не как на «магический актив» или «инструмент для контента», а с каким-то странным, почти благоговейным любопытством.
— Каждый раз, когда ты это делаешь, я чувствую себя так, будто в комнате только что открыли окно в другой мир, — тихо произносит он, и в голосе снова проскальзывает та самая мягкость, которую он так тщательно пытался скрыть на Бали.
Я замираю, чувствуя, как эти слова касаются меня глубже любых магических потоков. Но Марк не даёт затянуть момент. Он трясёт головой, словно просыпаясь от транса, и мгновенно возвращает себе привычный вид. С грохотом ставит камеру на стол и с облегчением стягивает футболку, кидая её куда-то в сторону. Я невольно провожаю взглядом плечи, отмечая, как он расслабляется в домашней обстановке.
— Так, всё, сеанс магии окончен. Теперь наступает самая важная часть программы — реабилитация после тропического стресса, — он с надеждой смотрит на меня. — Ты всё ещё должна мне кофе. И, учитывая, что я сегодня был практически святым и не подколол тебя ни разу за последние десять минут, требую самый большой размер с двойным сиропом.
Он направляется в сторону душа, но у самого порога оборачивается, прищурившись.
— И... Мел? — он медлит, подбирая слова. — Спасибо за «золотой час». Даже если он был не совсем по расписанию.
Не дожидаясь ответа, он скрывается в ванной. Через секунду зашумела вода, но я всё ещё чувствую в воздухе остатки того весеннего аромата и странное, тёплое послевкусие чего-то, что теперь принадлежит только нам двоим.
Я тихонько улыбаюсь, глядя на закрытую дверь ванной. Щёлкнув пальцами, создаю на маленьком столике в гостиной чашку ароматной арабики, как заказывал Марк — горячей, крепкой, с тем самым двойным сиропом. Позволяю магии сделать всё за меня, чтобы сэкономить время и силы.
Зайдя в свою комнату, переодеваюсь в лёгкий домашний костюм. И в этот момент чувствую слабый, настойчивый импульс от этерийского кристалла связи. Достаю его; перед глазами всплывают строки от отца. Он пишет, не вдаваясь в подробности, что экспертиза прошла успешно и моё «заключение» совсем скоро закончится. Осталось лишь уладить формальности с бумагами.
В одно мгновение всё настроение меняется. Сердце сжимается, будто его оплели те самые тропические лианы, что мы видели на Бали, лишая возможности дышать полной грудью. Радость от дня с Марком сменяется глухой, тягучей тревогой. Домой. Снова туда, где всё предсказуемо, где магия — это норма, а не чудо, и где нет этого невыносимого, колючего, но такого живого человека.
Я тихо вздыхаю, закрывая глаза и надеясь на неповоротливость бюрократической машины — в нашем мире или в Этерии, неважно. Пусть медлят. Пусть запутаются в отчётах. Мне нужно больше времени. Ещё хотя бы немного.
С трудом заставляя себя отбросить мысли о будущем, натягиваю на лицо мягкую, привычную улыбку и выхожу в гостиную как раз в тот момент, когда шум воды в ванной стихает.
Марк уже вышел из душа, обёрнутый в одно полотенце на бёдрах, с влажными волосами, которые забавно топорщатся в разные стороны. Он выглядит максимально домашним и уязвимым, лишившись своего привычного «боевого» гардероба. В руках он держит телефон, быстро пролистывая отснятый материал, но как только я вхожу, он замирает.
Его взгляд скользит по мне — от мягкой ткани домашнего костюма до улыбки. Марк обладает пугающей способностью считывать людей, и я вижу, как он слегка прищуривается. Он слишком хорошо знает, что такое «натянутая» маска, потому что сам носил такую годами.
— Так, стоп, — он откладывает телефон в сторону.
Он медленно подходит ближе, сокращая расстояние, и останавливается так, чтобы заглянуть прямо в глаза. Во взгляде нет издёвки — только эта новая, пугающая проницательность.
— Мел, — тихо произносит он, и голос звучит неожиданно серьёзно. — Я профессионально занимаюсь тем, что создаю фальшивые образы для миллионов людей. Поверь на слово: твоя улыбка сейчас выглядит так же натурально, как пластиковые пальмы в дешёвом отеле.
Он не обнимает меня, не пытается утешить. Вместо этого просто облокачивается на край дивана, глядя в упор.
— Что случилось? Опять плохие новости из твоего «идеального» мира? Или ты просто осознала, что я слишком прекрасен? — он пытается вернуть в голос привычную иронию, но в глазах всё ещё читается беспокойство. — Давай, выкладывай. Только не говори, что всё нормально. Ненавижу, когда люди говорят «всё нормально», когда в глазах написано «я хочу провалиться сквозь землю».
— Наверное, просто немного устала, — я рассеянно чешу затылок, взлохмачивая волосы. — И вообще, разве это законно — разгуливать передо мной в таком виде? Иди, одевайся!
Я пытаюсь придать голосу возмущённые нотки, но получается плохо. А ещё хуже — не пялиться на рельефное телосложение. Казалось бы, давно пора было привыкнуть, но нет. Внутри всё сжимается от острого, почти физического желания просто протянуть руку и коснуться рельефа кожи.
Марк мгновенно считывает реакцию. Губы растягиваются в торжествующей ухмылке. Он даже не думает прикрыться; напротив, нарочито расправляет плечи, превращая тело в своего рода выставочный экспонат.
— Надо же, какая ирония, — протягивает он с явным удовольствием в голосе. — Только что ты требовала, чтобы я скрылся в комнате, а теперь глаза буквально сканируют мышцы. Кажется, наша «святая» всё-таки подвержена земным искушениям.
Он сокращает расстояние одним плавным, почти кошачьим движением. Я чувствую исходящий от него жар и запах свежести после душа. Теперь он стоит так близко, что любой случайный вдох может привести к контакту.
— Слушай, если так хочется убедиться в качестве «материала», зачем эти сложности? — шепчет он, и в тоне смешиваются вызов и откровенная провокация. — Я не кусаюсь... если только меня об этом не попросят. Можешь потрогать, я сегодня в режиме открытых дверей.
Несмотря на весь флирт, Марк продолжает внимательно следить за лицом. Я чувствую, как он использует эту игру, чтобы сбить меня с толку и проверить, насколько глубоко я спрятала тревогу за внезапным смущением.
— Ну чего ты замерла? — он иронично приподнимает бровь, глядя сверху вниз. — Или опасаешься, что одно касание сотрёт все принципы и желание возвращаться в свой скучный мир?
Я вспыхиваю, чувствуя, как жар приливает к щекам. Его слова бьют наотмашь, потому что сейчас, в этой комнате, этот мир кажется куда более реальным, чем всё, что ждёт меня в Этерии.
— Так, — я резко разворачиваю его по направлению к комнате и легонько подталкиваю в спину. — Иди, давай. Провокатор.
Я пытаюсь звучать уверенно, но сердце всё ещё колотится где-то в горле.
Марк издаёт неопределённый звук, похожий на приглушённый смешок, когда я разворачиваю его. Он не сопротивляется, позволяя подтолкнуть себя, но делает это с видом, будто только что одержал величайшую победу в жизни.
— «Провокатор»? — он оборачивается через плечо, и в глазах пляшут чертики. — Мел, признай, тебе просто не хватило смелости. Ты проиграла этот раунд. Запиши в блокнотик: один-ноль в пользу великолепного меня.
Он делает несколько шагов в сторону своей комнаты, но останавливается в дверном проёме, облокотившись о косяк. Вся расслабленная поза говорит о том, что он всё ещё чувствует моё замешательство, и это доставляет ему почти физическое удовольствие.
— Ладно, ладно, ухожу, чтобы не ослеплять тебя своим сиянием, — он подмигивает и, наконец, скрывается за дверью. Через секунду я слышу, как он что-то бормочет себе под нос, и звук отодвигаемого ящика с одеждой.
Я остаюсь одна в гостиной с чашкой остывающего кофе и тяжёлым чувством в груди. Марк был прав — он видит меня насквозь. И самое страшное в том, что наглый флирт был единственным, что сейчас удерживает от желания просто свернуться калачиком на диване и начать паниковать из-за сообщения отца. Смотрю на свои руки и чувствую, как внутри всё дрожит. Время утекает, как песок сквозь пальцы, а я даже не знаю, как сказать ему, что срок пребывания здесь может закончиться.
Через полчаса мы сидим на диване, обложившись вредной едой и ледяным лимонадом. Марк сосредоточенно сортирует новый материал, лицо освещено синеватым светом экрана. Я стараюсь сосредоточиться на моменте, на вкусе еды, на его присутствии рядом, чтобы заглушить тревожный голос в голове.
— Покажешь? — прошу я, с любопытством заглядывая в экран.
Марк, который до этого сосредоточенно хмурился, вглядываясь в таймлайн, с лёгким сомнением смотрит на меня. Он прижимает ноутбук к себе — привычный жест защиты «государственной тайны», хотя я знаю, что это просто игра.
— Ты уверена? — он иронично приподнимает бровь. — Там есть кадры, где я выгляжу настолько пафосно, что даже сам начинаю себя ненавидеть. Готова к такому уровню самолюбования?
Не дожидаясь ответа, он подвинулся, освобождая место на диване. Нажимает «пробел», и по монитору плывут кадры с Бали: сочные, перенасыщенные зелёным и золотым. Камера плавно летит над рисовыми террасами.
— Смотри, — он указывает на экран. — Вот здесь поймал момент, когда свет падает идеально. Волшебный контраст.
Затем он переключает фрагмент. На экране появляюсь я. Без всяких «загадочных образов». Марк поймал момент у водопада: волосы растрёпаны ветром, а в глазах отражается всё это тропическое безумие. Кадр слишком тихий для его дерзкого блога. Я смотрю на себя со стороны и на секунду замираю. В этом взгляде столько всего, что я обычно привыкла подавлять, что становится почти некомфортно.
— Этот я, скорее всего, в архив закину, — негромко произносит он, и голос лишается едкости. — Слишком... не в моём стиле. Слишком много «души» для тех, кто приходит за троллингом и криками в микрофон.
Он замолкает и замирает, наблюдая за мной. В этом молчании нет давления, только какое-то странное, почти осторожное ожидание. Он пытается быть понятым без масок, и эта внезапная прямота сбивает с толку сильнее любого магнита.
— Красиво, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты поймал отличный момент.
Я смотрю на него, и мысль о том, что скоро всё это может стать просто воспоминанием, заставляет придвинуться чуть ближе. Почти неосознанно, ища поддержки.
Марк не отвечает сразу. Он смотрит на застывший кадр, а затем медленно переводит взгляд на меня. В комнате повисает густая, почти осязаемая тишина — та самая, когда оба понимают, что происходит что-то важное, но никто не решается произнести это вслух.
Он заметил, как дрогнул мой голос. Пальцы, всё ещё лежащие на клавиатуре, едва заметно напрягаются. Весь его привычный арсенал шуток и колкостей вдруг становится бесполезным, словно он пытается защититься от шторма с помощью бумажного зонтика.
— Понравилось? — почти шёпотом спрашивает он.
Марк медленно прикрывает крышку ноутбука, оставляя узкую щель света. Поворачивается ко мне, и в глазах я вижу странную, почти болезненную нежность. Он осторожно, словно опасаясь, что я исчезну, протягивает руку и кончиками пальцев касается щеки, убирая прядь волос. Прикосновение обжигает, и я невольно подаюсь навстречу.
— Знаешь, в чём проблема с такими моментами? — голос становится низким, вибрирующим. — В том, что они делают меня слабым. Я смотрю на этот кадр и понимаю, что мне плевать на охваты, лайки и на то, что подумают подписчики. Мне просто... хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался.
Он замолчал, всматриваясь в моё лицо, и медленно сокращает расстояние между нами. Его дыхание касается моих губ, и в этом движении столько осторожности и негласного вопроса, что у меня перехватывает дыхание. Всё вокруг исчезает, оставляя только эту одну точку.
— Только не говори мне сейчас, что ты просто устала, Мел, — выдыхает он прямо в губы. — Потому что я сейчас слишком честен с собой, чтобы снова поверить в эту ложь.
Я поджимаю губы и отворачиваюсь, мучительно подбирая слова.
— Мне совсем не хочется, чтобы всё это заканчивалось. Кажется, я только начала по-настоящему жить, — шепчу.
Сжимаю пальцы в кулаки, понимая: сейчас не место и не время отшучиваться. Но и причинять боль не хочется — ни себе, ни Марку, который за такой короткий срок стал ближе, чем все друзья в Этерии. Прикрываю глаза, стараясь подавить глухую тоску, которую принесло сообщение от отца.
Марк застывает. Пальцы, только что ласкавшие кожу, медленно соскальзывают, но он не отходит ни на сантиметр. Он слишком хорошо знает, как выглядит человек, пытающийся сдержать крик внутри себя.
Вместо того чтобы засыпать вопросами, он просто сокращает дистанцию. Властным, но бережным движением притягивает меня к себе, буквально впечатывая в плечо. Создаёт вокруг нас своего рода кокон, в котором нет места ни Этерии, ни тревожным сообщениям.
— Забей на всё, — бормочет он, и я чувствую, как он прижимается щекой к волосам. — Сейчас есть только этот номер, гора чипсов и мы. И пока я тебя держу, все остальные миры могут идти лесом.
Хватка становится крепче, словно он пытается своей силой вытеснить ту тоску, что сковала меня.
— Если кто-то посмеет заявить, что твоё время здесь вышло, — в тоне прорезается та самая колючая уверенность, с которой он разносил оппонентов в прямом эфире, но теперь эта агрессия служит моим щитом, — им придётся пройти через меня. А я, как ты знаешь, тот ещё засранец.
Я чувствую, как он коротко, почти незаметно рассмеялся, и этот звук отзывается приятным теплом в груди.
— Просто забудь обо всём. Просто чувствуй меня.
В объятиях так хорошо и уютно. Это успокаивает, отодвигая проблемы на задний план, заставляя забыть о кристалле связи и бюрократии других миров. Прижимаюсь к нему сильнее, вдыхая запах и чувствуя, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм.
— Кстати, раз уж мы так разоткровенничались... может, сможешь помочь решить одну проблему? — Марк тихо шепчет куда-то в затылок.
Я чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть в лицо, и замираю. Щёки красные, будто у него температура. Сердце пропускает удар — я так боюсь потерять его, что даже такая мелочь, как возможная болезнь, заставляет напрячься.
— Что-то случилось? Тебе плохо? — в голосе слышится искреннее беспокойство.
Марк на мгновение замирает; я вижу, как он сглатывает, глядя сверху вниз. Взгляд становится лихорадочным, а дыхание сбивается. Он выглядит так, будто только что совершил прыжок с обрыва без парашюта и всё ещё ждёт удара о землю.
Он издаёт короткий, нервный смешок, который звучит почти жалко, и прикрывает глаза, словно пытаясь вернуть самообладание.
— Ты... ты серьёзно сейчас спрашиваешь, не температура ли у меня? — он выдыхает это со смесью отчаяния и нежности. — Мел, ты просто невозможна. Мы сидим в обнимку, я только что признался, что готов воевать со всей твоей вселенной, а ты думаешь, что я заболел.
Он снова открывает глаза, и в них вспыхивает тот самый огонёк провокации, смешанный с глубоким, почти болезненным желанием. Он медленно опускает руку на талию, притягивая ещё ближе, так что между нами не остаётся даже миллиметра воздуха. Я чувствую, как жар тела проникает сквозь ткань домашнего костюма.
— Моя проблема в том, — шепчет он, и голос становится хриплым, вибрирующим прямо у уха, — что я уже полчаса пытаюсь придумать, как перестать быть «просто другом-утешителем» и сделать что-то, за что репутация циника будет уничтожена в одно мгновение.
Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза, и его лицо оказывается совсем рядом. Я чувствую аромат кожи и кофе, который всё ещё витает в воздухе.
— Я... я больше не могу смотреть на тебя и не хотеть... — он делает короткую паузу, подбирая слова, — ...поцеловать тебя. Вот так, прямо сейчас. Просто потому что ты сводишь меня с ума.
Он замирает, глядя в глаза, и в этом молчании чувствуется всё то напряжение, которое копилось между нами с самого первого дня в той душной квартире. Марк ждёт ответа, и на этот раз он не собирается прятаться за маской подколов.
Я чувствую, как всё внутри превращается в один сплошной электрический разряд. Честность сейчас обезоруживает сильнее любой магии. Я смотрю на губы, на взгляд, в котором больше нет ни капли сарказма — только голод и какая-то отчаянная потребность в близости. Слова не нужны. Я медленно поднимаю руку, касаясь пальцами горячей щеки, и чувствую, как он едва заметно вздрагивает от этого жеста.
Я смотрю в бездонные глаза Марка и понимаю: рухнули все границы, которые я пыталась выстраивать. Мысль о том, что он мне нравится, которую я давно загнала поглубже, сейчас выстрелила как пружина. Кровь словно вскипела. По спине пробежал табун мурашек, и я на мгновение растерялась. Время будто остановилось, и я оказалась в центре этой замершей во времени экспозиции. И то, что Марк решил открыться вот так, бьёт под дых, лишая способности трезво мыслить и искать оправдания.
— Хочешь? Так поцелуй... Потому что я тоже этого хочу...
Слова срываются с губ почти шёпотом, и в ту же секунду всё, что было между нами — споры, сарказм, взаимные подколки и осторожные шаги — просто перестаёт существовать.
Марк не медлит. Он сокращает последние миллиметры расстояния одним резким, почти отчаянным движением. Губы накрывают мои с такой силой и жадностью, будто он пытается наверстать всё то время, что мы провели, притворяясь равнодушными. Это не нежный, осторожный поцелуй — это настоящий взрыв, столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали себя в узких рамках приличий и масок.
Я чувствую, как рука на талии сжимается крепче, буквально вжимая в себя, словно он боится, что если отпустит хоть на секунду, я растворюсь в воздухе или просто исчезну. Вторая рука перемещается к затылку, пальцы зарываются в волосы, фиксируя, не давая возможности отстраниться или передумать.
В этом поцелуе сосредоточено всё: и его страх быть отвергнутым, и моя глухая тоска по дому, и та дикая, неконтролируемая тяга, которая жгла нас обоих изнутри. Весь мир за пределами дивана перестаёт существовать. Исчезают сообщения отца, исчезают миллионы подписчиков, исчезают правила и запреты. Остаётся только запах кожи, жар дыхания и этот сумасшедший ритм сердец, который теперь бьётся в один такт.
Когда он на мгновение отстраняется, лоб прижимается к моему. Он тяжело дышит, а глаза, всё ещё прикрытые, кажутся абсолютно счастливыми. В этом моменте он выглядит таким настоящим, что у меня перехватывает дыхание.
— Чёрт... — хрипло выдыхает он прямо в губы. — Если это был какой-то твой магический трюк с гипнозом... то, пожалуйста, никогда не снимай его с меня.
— Это не я, — голос срывается на хрип, и я чувствую, как по телу всё ещё пробегают электрические разряды. — Ты сам это начал... Потом не жалуйся.
Марк издаёт низкий, гортанный звук — что-то среднее между смешком и стоном. Приоткрывает один глаз, и в этом взгляде такая концентрированная, почти хищная уверенность, что у меня перехватывает дыхание.
— Жаловаться? — он снова прижимается лбом к моему, и я чувствую, как губы едва касаются моих, дразня и обещая продолжение. — Мел, я только что получил самый лучший контент в своей жизни, и он даже не предназначен для публикации. Я в полном восторге от того, что сам это начал.
Рука на талии медленно скользит ниже, притягивая ещё плотнее, так что я чувствую каждый изгиб его тела. Весь цинизм, вся эта броня из иронии окончательно рассыпаются, оставляя только этого честного, жадного до меня парня. Я чувствую, как внутри всё плавится, и единственное, чего хочу, — чтобы этот кокон из его рук никогда не исчезал.
— Значит, ты принимаешь правила игры? — шепчет он, и голос становится опасно глубоким. — Потому что теперь, когда я знаю, что ты тоже этого хочешь... я не собираюсь останавливаться на одном поцелуе.
Он снова накрывает мои губы своими, но на этот раз поцелуй становится медленнее, глубже и требовательнее. Он словно пробует на вкус, исследуя каждую грань чувств, и в этом есть какая-то пугающая, но невероятно притягательная искренность. Я закрываю глаза, полностью отдаваясь этому чувству, позволяя ему вести меня туда, где нет страха и правил.
В этот момент мне абсолютно всё равно, что будет завтра или через неделю. Важно только то, что его руки сжимают меня так крепко, будто он действительно решил стать единственным якорем в этом мире. Я чувствую, как реальность вокруг окончательно размывается, оставляя только жар кожи и это невыносимое, сладкое чувство абсолютного, взаимного помешательства.

----------

Глава 18.

Глава 18.
— Так, а без этого нельзя было обойтись? — мои глаза завязаны платком, ничего не видно, только слышится плеск воды. Когда мы вышли из такси, Марк загадочно улыбнулся, лишил меня зрения и подхватил на руки. И уже несколько минут куда-то нёс.
Я чувствую, как грудная клетка мерно вздымается под щекой, а сильные руки уверенно держат, не давая ни шанса споткнуться или попытаться сбежать. Без зрения остальные чувства обострились до предела: ощущаю солёный запах моря, который становится всё сильнее, чувствую тёплый ветер, играющий с волосами, и слышу, как где-то неподалёку кричат чайки.
— Без этого? Мел, ты серьёзно? — в голосе снова прорезались задорные интонации. — Ты же знаешь мою философию: эффект неожиданности — это восемьдесят процентов успеха. Если бы я просто сказал «пойдём туда-то...», ты бы начала задавать вопросы, проверять накопители или, что ещё хуже, попыталась бы предугадать маршрут. А так — полная дезориентация. Ты сейчас полностью в моей власти, принцесса.
Я чувствую, как он осторожно опускает меня на что-то твёрдое, но слегка покачивающееся. Под ногами гладкая поверхность, а в воздухе явственно ощущается запах дорогого дерева и кожи.
— Только не дёргайся, — предупреждает он, и я почти физически чувствую его самодовольную улыбку. — Я потратил слишком много усилий, чтобы организовать этот «эксклюзив».
Он обхватывает меня за талию, помогая восстановить равновесие на покачивающемся полу, и голос становится чуть тише, теряя напускную заносчивость.
— Готова к самому красивому закату в твоей жизни?
— Марк, мы что, на корабле? — я вцепляюсь в футболку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Вокруг пахнет солью и морем, и эта неизвестность одновременно пугает и возбуждает. Я-то думала, что мы просто идём к набережной, но масштаб его «заготовок» снова превзошёл все ожидания. Вдалеке снова крикнула чайка, и я чувствую, как холодный ветер обдувает плечи.
Марк тихо смеётся, и я ощущаю, как он прижимается лбом к моему, всё ещё крепко удерживая за талию.
— «На корабле», — он усмехается, забавляясь моей растерянностью. — Ты так официально выражаешься, будто мы на паруснике восемнадцатого века. Это частный катер, Мел. Маленький, быстрый и достаточно уединённый, чтобы никто не мешал наслаждаться моментом.
Я чувствую, как он притягивает меня к себе, обнимая сзади и укладывая подбородок на плечо. Дыхание щекочет кожу, а руки надёжно держат за талию, создавая странное, почти уютное ощущение безопасности посреди этого зыбкого, покачивающегося мира.
— Расслабься, — шепчет он, и в голосе проскальзывает та самая нежность, которую он теперь позволяет себе проявлять только наедине со мной. — Я не собираюсь выкидывать тебя за борт, хотя искушение иногда возникает, когда ты начинаешь спорить.
Внезапно за его спиной заурчал мотор — сначала тихо, а затем всё увереннее, и катер плавно тронулся с места. Лёгкий толчок заставил вцепиться в руку ещё сильнее, и сердце сделало очередной кувырок. Ветер стал сильнее, забился в складки одежды и запутал волосы, но ощущение того, что Марк держит меня, не давало запаниковать.
— Сейчас самый ответственный момент, — он чуть отстранился, и я почувствовала, как руки переместились к узлу платка на затылке. — На счёт три. Раз... два...
С резким, но аккуратным движением ткань соскользнула с глаз. Я зажмурилась на секунду от внезапного всплеска света, а когда открыла глаза, дыхание перехватило.
Мы выходили в открытый Босфор. Небо превратилось в безумный холст: ярко-оранжевые, пурпурные и глубокие золотистые тона сливались в один бесконечный градиент, отражаясь в тёмной воде. Город остался позади, превращаясь в приглушённый силуэт с мерцающими огнями. Я смотрела на эту панораму, и внутри всё замирало от восторга.
— Ну что? — Марк смотрел не на закат, а на меня, и в его глазах отражалось всё это золото неба. — Достаточно эффектно?
Я задыхалась от красоты момента, чувствуя, как в груди разливается щемящее, почти болезненное чувство.
— Это... это... — я слегка повернула голову, заглядывая ему в лицо через плечо. В глазах стояли счастливые слёзы, а губы сами расплылись в улыбке, мимо моей воли. — Я, конечно, не раз наблюдала закат из нашего номера, но отсюда это что-то невероятное. Ты настоящий романтик... — добавила я шёпотом и укуталась в его объятия, облокотив затылок на широкую, надёжную грудь.
Марк на мгновение замирает, и я чувствую, как он напрягается от слова «романтик». Казалось, этот термин ударил по имиджу сильнее, чем любой хейтерский комментарий. Но вместо того, чтобы привычно отшутиться или едко прокомментировать сентиментальность, он просто выдыхает и ещё крепче прижимает меня к себе.
— Тсс, — тихо произносит он, и в голосе слышна странная смесь смущения и гордости. — Только не смей называть меня так при ком-либо. Если об этом узнает хотя бы один подписчик, мне придётся удалить все аккаунты и уйти в монастырь. Репутация «бездушного подонка» висит на волоске, Мел.
Несмотря на ворчание, он зарывается лицом в волосы, вдыхая их запах. Я чувствую, как сердце бьётся ровно и спокойно, создавая вокруг нас маленькую, защищённую зону комфорта посреди бескрайнего моря. Катер продолжает плавно разрезать волны, унося всё дальше от городской суеты, и я ощущаю, как вместе с этим расстоянием уходит и тревога.
— На самом деле... — он говорит тише, почти в самое ухо, и от этого шёпота по коже пробегает знакомая дрожь, — я просто подумал, что тебе нужно что-то, что нельзя сфотографировать или записать на видео. Что-то, что останется только в твоей голове. Потому что всё остальное — фильтры, монтаж, ракурсы... а это — настоящее.
Он чуть отстраняется и смотрит на меня. В золотистом свете заката лицо кажется мягче, а взгляд — непривычно открытым. Я смотрю на него и чувствую, как в груди разливается тепло, потому что в этот момент он снова сбрасывает все маски, становясь для меня кем-то гораздо большим, чем просто соседом или популярным стримером.
— А знаешь, что ещё нам нужно запомнить? — я разворачиваюсь в кольце его рук и лукаво улыбаюсь, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Это... — встав на носочки, я притягиваю его лицо к себе и целую.
Марк на мгновение замирает, явно не ожидая инициативы, но пауза длится всего долю секунды. Он отвечает почти мгновенно, перехватывая инициативу с той же жадностью и страстью, с которой мы целовались в первый раз. Руки, до этого просто обнимавшие меня, теперь сжимают талию с какой-то собственнической силой, притягивая так плотно, что я чувствую каждое движение его сердца.
Поцелуй пропитан солью моря и теплом заходящего солнца. В нём больше нет той отчаянной тревоги, что была в номере, — теперь это похоже на осознанное, глубокое признание. Мы словно заземляем друг друга посреди этого бесконечного водного пространства, и я чувствую, как все внутренние противоречия затихают, уступая место моменту.
Когда он наконец отстраняется, я замечаю, что его глаза потемнели, а на губах играет знакомая, чуть дерзкая ухмылка, но теперь она наполнена не ядом, а чистым обожанием.
— Ого... — он тихо выдыхает, глядя на меня с новой степенью уважения. — Кажется, наша принцесса Этерии переходит в наступление. Кто бы мог подумать, что за этой скромностью скрывается такой... тактический гений.
Он прижимается лбом к моему, и я чувствую, как он тихонько смеётся.
— Знаешь, если ты продолжишь в том же духе, я окончательно забуду, как пользоваться камерой. Мозг просто отказывается обрабатывать что-то, кроме тебя. Это какой-то системный сбой, Мел. Критическая ошибка в коде.
Он снова обхватывает лицо ладонями, глядя в глаза с такой интенсивностью, что мне на мгновение становится трудно дышать.
— И знаешь что? — шепчет он. — Мне чертовски нравится этот баг в системе.
Он чмокает меня в кончик носа и отпускает, позволяя снова наблюдать за красивейшим видом. Я чувствую, как сердце всё ещё трепещет, а на губах застыла глупая, счастливая улыбка.
С тихим хлопком вылетает пробка из бутылки шампанского, и Марк протягивает один из бокалов на тонкой ножке. Я принимаю его, стараясь не расплескать, ощущая кончиками пальцев холод стекла. Пузырьки приятно щекочут нос, а прохлада напитка контрастирует с жаром, который всё ещё пульсирует в груди. Я облокачиваюсь на борт катера, глядя, как последние лучи солнца тонут в воде, превращая Босфор в расплавленное золото.
— Кстати, ты решил, куда мы отправимся завтра? — спрашиваю я, пригубив игристое и с надеждой глядя на него.
Марк делает глоток, глядя вдаль с тем самым выражением лица, которое обычно предшествует либо гениальной идее, либо очередной безумной выходке. Он задумчиво крутит бокал в руке, наблюдая за тем, как пузырьки поднимаются вверх. На лице промелькнула хитрая ухмылка, от которой мне обычно хочется либо рассмеяться, либо дать ему подзатыльник.
— Знаешь, я проанализировал наши предыдущие вылазки, — начинает он, переходя в режим «стратега». — Холод Исландии, соль Боливии, влажность Бали... Мы закрыли базовые стихии. Теперь нам нужно что-то более... изысканное. И, учитывая, что сейчас июль и в большинстве мест Европы можно просто свариться заживо, я решил сменить вектор.
Он подходит сзади и, приобняв за плечи, заглядывает в лицо. Я чувствую его тепло, и эта близость сейчас кажется самым правильным ощущением во всей вселенной.
— Как насчёт Японии? — шепчет он. — Токио в июле — это, конечно, духовка, но я нашёл один невероятный спот в горах, в районе Хаконе. Там есть традиционные рёканы с горячими источниками, которые смотрят прямо на Фудзи. Представь: туман, минимализм, запах кедра и абсолютная тишина. Никаких кричащих туристов, никаких шумных улиц. Только мы и гора, которая считается священной.
Он делает ещё один глоток шампанского и добавляет с лёгким вызовом:
— Ну что, рискнёшь сменить турецкий кофе на японский чай?
Я вздрагиваю, когда чувствую, как он тихонько прикусывает мочку уха, возвращаясь к своему привычному игривому настроению. По телу снова пробегает волна мурашек, и я чувствую, как идея — попасть туда, где есть только туман, тишина и он — отзывается во мне чем-то очень глубоким и правильным.
— Пусть будет Япония. Не важно куда, лишь бы с тобой... — я потёрлась щекой о грудь, наслаждаясь моментом спокойствия. — Но... ты опять тащишь меня в горы, — я игриво улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло. — И если бы не слова о горячих источниках, я бы точно решила, что ты хочешь меня заморозить.
Марк громко смеётся, и я ощущаю, как вибрация проходит сквозь меня, заставляя сердце биться чаще. Он прижимает меня к себе ещё сильнее, словно пытаясь слиться в одно целое.
— Заморозить? — он иронично вскидывает бровь, хотя в голосе слышится явное удовольствие. — Мел, ты слишком недооцениваешь мои намерения. Зачем мне морозить тебя, когда есть куда более интересные способы... скажем так, поиграть с температурой?
Он делает паузу, и я чувствую, как взгляд становится обжигающим, почти осязаемым.
— И вообще, горы — это идеальный ракурс. Высота, масштаб, драматизм... Плюс, в рёканах очень специфическая атмосфера. Там всё располагает к тому, чтобы забыть про внешний мир. Никаких телефонов, никаких уведомлений из соцсетей. Только кимоно, татами и... — он выдерживает многозначительную паузу, и я невольно задерживаю дыхание, — ...абсолютная приватность.
Он ставит бокал на столик и, развернув меня к себе, заглядывает прямо в глаза. Искры в них говорят о том, что он что-то задумал, но я знаю: спрашивать сейчас бесполезно. Проще сразу сдаться и ждать, пока он сам решит раскрыть карты.
— Ты сказал, что та гора священна, — я задумчиво хмурюсь, вспоминая о своей природе и о том, как магия может реагировать на подобные места. — Проблем не будет?
Марк слегка прищуривается, и в глазах мелькает знакомая смесь азарта и неожиданной теплоты. Рука мягко касается щеки, убирая мешающую прядь волос; этот жест настолько бережный, что я почти физически ощущаю, как он отбрасывает привычную колючесть.
— Проблем? — он коротко усмехается, но в этом звуке нет и следа привычного сарказма. — Мел, ты же знаешь, что обход ограничений — это мой базовый навык. Будь то цензура в эфире или строгие запреты на посещение каких-то зон.
Он негромко смеётся, и голос становится более приглушённым, почти доверительным.
— Если без шуток... вся эта «священность» — скорее вопрос атмосферы и тишины. Не стоит бояться, что какие-то древние сущности прогонят нас с вершины только за то, что мы решили провести время вместе. Самое страшное, что может случиться — это недовольство менеджера, если мы окажемся слишком шумными для этого места.
В какой-то момент он замолкает, и я замечаю, как взгляд становится непривычно серьёзным. Вся эта броня из иронии и самоуверенности окончательно даёт трещину, обнажая что-то очень искреннее. Он смотрит на меня так, словно пытается запомнить каждую черточку лица в этом золотом свете заката.
— Знаешь... — он на секунду заминается, подбирая слова, что для него — настоящий подвиг. — На самом деле мне плевать на статус этой горы. И вообще плевать, в какую точку планеты мы переместимся в следующий раз. Единственное, что имеет значение — это то, что ты сейчас здесь. И что ты... так смотришь на меня.
Я чувствую, как сердце пропускает удар от его слов, и тихо спрашиваю, не отводя взгляда:
— Как смотрю?
Марк на мгновение замолкает, и я чувствую, как он снова борется с собой. Пальцы, всё ещё касающиеся щеки, едва заметно дрожат. Он хочет вернуть привычную маску, возможно, отшутиться или сказать что-то в духе «слишком сентиментально», но вместо этого просто выдыхает, окончательно сдаваясь.
— Так, будто я... — он запинается, и в голосе проскальзывает несвойственная ему уязвимость. — Будто я действительно что-то значу для тебя. Не просто какой-то токсичный чел или удобный проводник по этому миру. А кто-то... важный.
Он чуть склоняет голову, и взгляд становится почти осязаемым, обволакивающим. В этом молчании, под шум волн и угасающее золото заката, всё становится предельно ясно. Марк не умеет говорить о чувствах красиво — он не поэт и не писатель. Его признания рваные, неловкие, но от этого кажутся в тысячу раз честнее любых заготовленных фраз.
— Это пугает, Мел, — почти шёпотом добавляет он, притягивая меня ближе к груди. — Потому что я вообще не знаю, что с этим делать. В моём мире всё решается либо донатом, либо качественным монтажом. А здесь... здесь я чувствую себя полным нулём, который просто хочет, чтобы ты не переставала так делать.
Он зарывается лицом в волосы, и я чувствую, как он глубоко вдыхает, словно пытается зафиксировать этот момент в памяти навсегда. Я прижимаюсь к нему, ощущая, как внутри всё сжимается от нежности и какой-то щемящей грусти.
— Я понимаю тебя, — тихо отвечаю я, прикрывая глаза. — За такой короткий срок ты... ты действительно стал для меня очень важен. Я буквально дышу нашим общением. Не понимаю, как ты умудрился снести все границы, которые я пыталась выстроить.
Марк на мгновение каменеет, словно мои слова стали для него неожиданным ударом. Он замирает, переваривая признание, и я чувствую, как уверенность сменяется какой-то обезоруживающей искренностью. Когда он снова смотрит на меня, в глазах не остаётся и следа от привычного цинизма — только растерянность человека, который впервые в жизни не знает, какой ответ будет «правильным».
Он тихо хмыкает, и в этом звуке слышится горькая усмешка над самим собой. Осторожно сжимает ладонь, переплетая пальцы так крепко, будто боится, что я сейчас передумаю. Я чувствую, как рука слегка подрагивает — Марк, который всегда контролировал каждый кадр и каждое слово в эфире, сейчас оказывается абсолютно беззащитен.
— Честно? Я сам в шоке от того, что происходит, — он тяжело вздыхает, глядя куда-то в сторону заката. — Мой план был куда примитивнее: потроллить тебя, собрать несколько эффектных кадров и оставить после себя шлейф из раздражения и недоумения. А теперь я обнаруживаю, что не могу перестать думать о тебе.
Он притягивает руку к лицу и прижимается к ней щекой, почти по-кошачьи щурясь.
— Ты полностью переписала мой алгоритм, Мел. И самое важное в этом то, что я готов терпеть любую ошибку в коде, лишь бы ты оставалась рядом.
Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. В стремительно темнеющем небе уже загораются первые звёзды, и их свет отражается в его зрачках, делая взгляд ещё более глубоким. Я чувствую, как в груди поднимается волна чего-то очень хрупкого и настоящего.
— А знаешь, что самое смешное? — тихо спрашиваю я, и голос звучит почти невесомо в вечернем воздухе. — Я пришла в этот мир, думая, что буду просто отбывать наказание. Что всё здесь — временное, чужое, не моё. А теперь... теперь я не представляю, как жила без всего этого.
Он слегка приподнимает бровь, но не перебивает, позволяя выговориться.
— Без шума твоих стримов, — продолжаю я, перебирая пальцами ткань футболки, ощущая каждое движение дыхания. — Без этих твоих дурацких, но таких правильных подколов. Без того, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.
Марк молчит. Он просто смотрит на меня, и в этом молчании сейчас больше смысла, чем в любом многочасовом монологе на стриме. Я вижу, как в глазах воюет привычный скепсис с чем-то настолько сильным, что он даже не пытается бороться.
— Ты превратил моё наказание в приключение, — заканчиваю я, чувствуя, как горло снова начинает сжиматься от эмоций, а в груди становится тесно. — И теперь я боюсь, что однажды это закончится.
Он притягивает меня к себе, уткнувшись подбородком в макушку, и я чувствую, как он крепко сжимает в объятиях, словно пытается защитить от всего мира — и даже от самой судьбы.
— Тогда давай сделаем так, чтобы это не заканчивалось. По крайней мере, пока мы оба не решим, что нам это надоело. А учитывая, как сильно ты заставляешь меня нервничать... это может занять очень много времени.
Я тихонько смеюсь, хотя в этом смехе сквозит горечь. Делаю вид, что увлечённо разглядываю огни города, которые теперь кажутся маленькими, далёкими звёздами, лишь бы не показать ему, что времени у нас осталось гораздо меньше, чем хотелось бы. Замираю в его руках, стараясь запомнить каждую секунду этого тепла, прежде чем реальность Этерии снова постучит в мою дверь.
Катер тихо причаливает к берегу, и Марк помогает не соскользнуть в воду, когда я схожу на причал. На набережной уже зажигаются редкие огни. Вокруг прогуливаются парочки, держась за руки, и мы совсем не выделяемся из толпы. Разве что взгляд теперь более влюблённый.
Марк не спешит отпускать руку после того, как мы окончательно ступаем на твёрдую землю. Напротив, он сжимает пальцы чуть крепче, словно заземляясь после всего эмоционального шторма, который мы пережили на катере. Мы медленно идём вдоль набережной, и я чувствую, как между нами теперь вибрирует новая, особенная энергия — тихая, но невероятно прочная.
Вечерний Стамбул окутывает прохладой и ароматами жареных каштанов и крепкого кофе. Мы проходим мимо витрин, смеющихся людей и уличных музыкантов, но для меня всё это превращается в размытый фон. Всё внимание сосредоточено на тепле ладони и на том, как он время от времени бросает короткие, почти осторожные взгляды.
— Знаешь, — вдруг произносит он, нарушая уютное молчание, — я всю жизнь считал, что идеальный кадр — это когда всё выверено до пикселя. Свет, композиция, цветокоррекция...
Он останавливается и разворачивает меня к себе, притягивая за талию. В свете ближайшего фонаря глаза кажутся почти чёрными, но в них всё ещё пляшут те самые золотистые искры заката.
— Но сейчас я понимаю, что самые крутые моменты — это когда всё идёт наперекосяк. Когда ты не контролируешь ситуацию, когда сценарий летит к чертям, и ты просто... чувствуешь.
Я смотрю на него, и сердце сжимается от осознания того, насколько он сейчас открыт. В этот момент он не стример с миллионами подписчиков, а просто человек, который нашёл что-то по-настоящему ценное в хаосе своей жизни.
Он мягко касается лбом моего, и я чувствую, как он тихонько выдыхает, словно сбрасывая с плеч какой-то огромный груз.
— Спасибо, что позволила мне быть... неидеальным. Это, пожалуй, самый ценный подарок, который мне когда-либо делали.
Я чувствую, как дыхание касается кожи, тёплое и ровное. Вокруг проходят люди, кто-то смеётся, где-то играет музыка, но в этом маленьком пространстве сейчас существуем только мы двое.
— Знаешь, — говорю я, осторожно проводя пальцами по плечу, — я ведь тоже неидеальная. Боюсь, сомневаюсь, иногда хочу сбежать. И в Этерии меня учили, что это — слабость. Что маг должен быть уверенным, холодным, непоколебимым.
Он поднимает голову и смотрит на меня, и я вижу, как в взгляде отражается понимание, которого я не встречала ни у кого из сородичей.
— А здесь я поняла, что это не так. Что страх — это не слабость, а просто часть меня. И что кто-то может принять меня такой. Со всеми «багами» и «ошибками в коде», — я улыбаюсь, намеренно повторяя его слова, и чувствую, как между нами пробегает знакомая, искрящаяся химия.
Марк усмехается, но в этой усмешке нет и капли привычного яда.
— Осторожнее, Мел. Если продолжишь говорить такие вещи, я могу решить, что мы оба наконец-то сошли с ума. И тогда мне придётся официально признать, что токсичный стример — это просто роль, а настоящий я... — он замолкает на секунду, и я замираю, ожидая продолжения, — настоящий я, кажется, очень хочет быть рядом с тобой.
Он переплетает пальцы и снова двигается вдоль набережной, но теперь шаг становится чуть медленнее, словно он хочет растянуть этот момент, превратить его в бесконечный кадр.
— И если это безумие, то я, пожалуй, не хочу лечиться.

----------

Глава 19.

Глава 19.
Я лениво откидываюсь на каменный бортик горячего источника и закрываю глаза. Тёплая вода отлично расслабляет, укутывая и обнимая, заставляя забыть о всём на свете.
А Марк не может стоять спокойно. Он то присаживается на край террасы, чтобы поймать ракурс пониже, то отходит чуть дальше, чтобы в кадр вошла и ветка сосны, и гора, и пар над водой. Я слышу привычные щелчки затвора и чувствую, как он буквально вибрирует от желания создать что-то совершенное.
— Марк, — тихо зову я, приоткрыв один глаз и маня его к себе рукой. — Иди ко мне. Тут так хорошо...
Марк застывает, зафиксировав объектив в каком-то немыслимом ракурсе. Я вижу, как в его голове сейчас происходит настоящая битва: с одной стороны — жажда создать визуальный шедевр, с другой — моё приглашение. В итоге «режим творца» капитулирует, и он наконец опускает камеру.
— Манипулируешь мной с помощью релакса? — хмыкает он, хотя в интонациях сквозит явное согласие. — Это удар ниже пояса, Мел. Я буквально в одном клике от идеального кадра, где пар от воды сливается с контуром Фудзи, а ты предлагаешь всё это променять на... — он подходит вплотную, и я чувствую его присутствие каждой клеточкой кожи, — ...погружение в горячую воду.
Камера откладывается на деревянный помост с какой-то почти преступной небрежностью. Для человека, который обычно трясётся над техникой, это становится высшим проявлением доверия к моменту.
Оставив одежду на берегу, Марк скользит в источник. Вода вокруг расходится мягкими кольцами, и через секунду я ощущаю его жар за спиной. Он обхватывает меня руками, прижимая к себе так плотно, что между нами не остаётся ни миллиметра воздуха, и я невольно выдыхаю, растворяясь в объятиях.
— Ладно, признаю: твой вариант выигрывает, — шепчет он, касаясь губами кожи на плече. — Кажется, я только что поймал настоящий дзен, и мне абсолютно плевать на все настройки экспозиции.
Я прикрываю глаза и обмякаю в объятиях, полностью расслабляясь в тёплой воде.
— И чего сопротивлялся, спрашивается? — тихо произношу я, едва шевеля губами. — Это самое кайфовое времяпрепровождение из всех мест, где мы бывали.
Марк издаёт тихий, довольный смешок, и я ощущаю, как эта вибрация проходит сквозь воду, обволакивая меня. Он притягивает ещё крепче, почти сливаясь со мной в этом горячем коконе, и я чувствую, как сердце бьётся ровно и спокойно.
— Кто сказал, что я сопротивлялся? — в голосе проскальзывает привычная ирония, но теперь она лишена всякого яда. — Я просто доводил композицию до идеала. Мне было важно, чтобы момент твоего окончательного капитулирования перед этим релаксом выглядел максимально эффектно.
Он откидывает голову назад, щурясь на затянутое дымкой небо, и я чувствую, как всё напряжение в мышцах окончательно исчезает. Он затихает, прислушиваясь к шелесту сосен и отдалённому гулу воды, словно пробуя эту тишину на вкус.
— Если бы мне кто-то сообщил в начале нашего знакомства, что я окажусь в японском источнике с девушкой из другого мира и буду чувствовать себя при этом максимально комфортно... я бы счёл, что он сошёл с ума. А сейчас я понимаю, что всё, что было до этого, — просто неудачный тест-драйв перед настоящей жизнью.
Я улыбаюсь и, прикрыв глаза, осторожно трусь щекой о его слегка колючую линию челюсти, наслаждаясь простотой и искренностью, которую он открыл только для меня.
Марк замирает, и я чувствую, как по телу проходит лёгкая дрожь. Этот простой, почти кошачий жест, кажется, действует на него сильнее любых признаний. Он медленно поворачивает голову, и я ощущаю, как дыхание становится более тяжёлым и прерывистым.
Он не говорит ничего — слова сейчас кажутся лишними и даже какими-то громоздкими в этой прозрачной тишине. Вместо этого осторожно, почти невесомо, касается губами виска, а затем медленно спускается к щеке.
— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — шепчет он, и в голосе слышится такая глухая, искренняя нежность, что у меня защемляет в груди. — Я всю жизнь строил стены из сарказма и цинизма, чтобы никто не мог подойти слишком близко. А ты... ты просто зашла в эту крепость и устроила там перепланировку.
Он разворачивает меня в руках, так что мы оказываемся лицом к лицу. Вода вокруг продолжает лениво подниматься паром, окутывая белым облаком, которое отделяет наш маленький мир от всего остального. В взгляде сейчас такая концентрация чувств, что мне становится почти трудно дышать.
— Мел... — он на мгновение замолкает, глядя прямо в глаза. — Я не умею в эти красивые речи и клятвы. Но если позволишь... я хочу быть тем человеком, с которым ты будешь чувствовать себя в безопасности. В любом мире. В любой точке этой чёртовой планеты или за её пределами.
Я смотрю на него, и счастливые слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Медленно кладу руки на плечи, чувствуя под пальцами разгорячённую кожу.
— Мне уже очень спокойно и хорошо рядом с тобой, — тихо говорю я, и голос слегка дрожит. — Я не знаю, когда это началось. Не понимаю причин, ведь мы всё это время просто... были. Но понимаю, что без тебя давно бы потухла в своей маленькой квартирке, упиваясь жалостью к себе, злостью на то, что произошло, и ругая себя за ошибки прошлого.
Я поднимаю руку и пальчиками осторожно касаюсь влажной щеки, ощущая, как он едва заметно подаётся навстречу прикосновению.
— Я ни капли не жалею, что пришла к тебе в ту ночь, чтобы высказать претензии.
Марк тихо хмыкает, и в этом звуке слышится что-то похожее на облегчение. Он на мгновение зажмуривается, наслаждаясь прикосновением пальцев к коже, словно пытается впитать ощущение каждой клеткой тела.
Он едва заметно улыбается, и эта улыбка на редкость мягкая, лишённая всякого сарказма.
— Поверь, это было самое эффектное вторжение в мою жизнь. Ты просто вломилась в мой упорядоченный мир, и я даже не успел сообразить, как стандартные защитные механизмы дали сбой.
Он открывает глаза, и я вижу в них пугающую искренность. Теперь он не пытается казаться круче или холоднее; он просто здесь, со мной, в этом белом облаке пара.
— Сначала я убеждал себя, что мне просто любопытно. Ну, знаешь, этот драйв исследователя: понять, что ты за существо, как работает твоя магия и почему ты так отчаянно пытаешься меня игнорировать. Но в какой-то момент осознал, что твой голос значит для меня больше, чем весь этот шум из соцсетей и бесконечный поток лести от фанатов.
Я слушаю его, и сердце в груди бьётся так сильно, что кажется, будто он может почувствовать этот ритм через воду.
Марк осторожно перехватывает руку и прижимает к груди. Я чувствую, как сердце колотится о рёбра — быстро, рвано, совершенно не так, как обычно. Эта уязвимость сейчас кажется самым притягательным в нём.
— Мы оба были заперты в своих клетках, Мел. Я — в имидже бездушного циника, ты — в своей меланхолии. Ты не просто вытащила меня из этого стерильного одиночества, ты вернула способность чувствовать что-то настоящее. И если ценой за это стали весь тот стёб и взаимные подколы... что ж, я бы подписался на это снова и снова.
Пар мягко поднимается над водой, но теперь он не отделяет от мира — он будто прячет, укрывая уютной тёплой пеленой, создавая собственный кокон.
— Знаешь, — тихо говорю я, опуская ладонь на поверхность воды и медленно водя пальцами по водной глади, — я тут подумала… после всего этого мне почему-то больше всего хочется чего-то до смешного обычного.
Марк хмыкает, но в этом звуке нет ни капли насмешки — только бесконечная нежность.
— Типа… утреннего кофе, где ты ворчишь, что он недостаточно горячий?
Я рассмеялась, и этот смех ложится на тишину вечера, как лёгкая рябь на воду.
— Именно. Или того, как ты стоишь у плиты и делаешь вид, что ты великий шеф, а на самом деле просто жаришь яичницу.
Он притягивает меня к себе, утыкается лбом в мой лоб, и я чувствую, как он довольно жмурится.
— Слышу-слышу, критика в адрес моих кулинарных талантов пошла в ход, — он тихонько рассмеялся, обдавая лицо тёплым дыханием. — Хотя, между нами, моя яичница — это почти искусство, просто ты не ценишь авангард в завтраках. Но если тебе так хочется этого бытового однообразия... ладно. Я согласен на роль твоего личного повара, даже если каждое утро буду выслушивать лекцию о том, что кофе остыл слишком быстро.
Он замирает, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как он окончательно отпускает всё, что тревожило. Весь шум внешнего мира, бесконечные уведомления и погоня за идеальной картинкой больше не имеют значения. Остаёмся только мы и этот обволакивающий пар.
— Забавно получается, — шепчет он, глядя прямо в глаза. — Раньше я гнался за чем-то невероятным, хотел быть особенным для миллионов, чтобы меня заметили. А теперь единственное «невероятное», что мне нужно — это просто знать, что ты рядом.
Марк чуть сжимает плечи, и в взгляде появляется что-то очень серьёзное и решительное.
— Давай договоримся об одном, Мел. Что бы ни случилось дальше, когда придётся принимать решения о будущем... забудь про свои барьеры. Не пытайся снова спрятаться за ними. Просто дай мне шанс быть тем, кто будет выбивать эти двери с ноги каждый раз, когда ты решишь закрыться.
Я не отвечаю словами — они сейчас кажутся слишком мелкими и недостаточными. Просто нежно целую его.
Марк отвечает на поцелуй с какой-то отчаянной, почти жадной нежностью, словно этот жест для него — окончательное подтверждение всего, о чём мы только что говорили. Он притягивает меня к себе так сильно, что я чувствую каждый удар сердца, которое теперь бьётся в унисон с моим.
Когда я запускаю пальцы в мокрые волосы, он издаёт какой-то глухой, едва слышный звук в горле — смесь вздоха и полного удовлетворения. Руки скользят ниже по спине, доходя до кромки купальника, удерживая в этом горячем, обволакивающем коконе, где больше не существует никаких бесконечных ожиданий, правил или границ между мирами.
Он медленно отстраняется всего на пару сантиметров, но не разрывает контакта, продолжая касаться губами моих.
— Ты просто невозможная, — шепчет он, и в голосе теперь слышится абсолютная, безоговорочная капитуляция. — Сначала заставляешь чувствовать себя уязвимым, а потом просто затыкаешь поцелуем, когда я пытаюсь быть серьёзным.
Он тихонько смеётся, прикрывая глаза и утыкаясь носом в шею. В этот момент он кажется самым спокойным и счастливым человеком на свете, и я невольно прижимаюсь к нему ещё сильнее.
— Возвращаемся? Или у тебя остались ещё планы на эту локацию?
Марк на мгновение замирает, и я чувствую, как в голове снова закрутились шестерёнки. Он медленно отстраняется, чтобы заглянуть в глаза, и в взгляде вспыхивает тот самый знакомый озорной огонёк, который всегда предвещает либо очередную едкую шутку, либо какую-нибудь авантюру.
— Планы? — он приподнимает одну бровь, и на губах заиграла лёгкая, почти кошачья ухмылка. — Мел, ты же знаешь, что я профессионал. Я не могу просто так покинуть локацию, не проверив, все ли ракурсы мы использовали.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло. Этот переход от глубокой искренности к привычному режиму «дерзкого контент-мейкера» происходит настолько естественно, что я не могу сдержать улыбку.
Он обводит рукой пространство вокруг — пар, темнеющие сосны и далёкий силуэт Фудзи.
— Но если честно... — он вдруг снова становится серьёзным и притягивает меня к себе за талию, — единственная локация, в которой я сейчас хочу находиться — это наш номер. Где нет камер, нет подписчиков и нет этого пронизывающего японского ветра, который ждёт снаружи.
Он коротко чмокает в кончик носа и с неохотой начинает медленно отстраняться, чтобы выбраться из воды.
— Возвращаемся. Мне не терпится посмотреть все те снимки, которые я успел сделать до твоего «коварного» призыва в воду.
Один короткий вдох, один общий импульс — и мир вокруг нас сменяется. Шёпот сосен и влажный пар источника мгновенно уступают место тишине и знакомому запаху нашего номера. Мы перемещаемся, так плотно прижавшись друг к другу, что переход ощущается не как рывок, а как плавное погружение в уютный полумрак, который обволакивает нас, создавая продолжение того самого кокона.
Я ухожу в свою комнату, оставляя Марка в гостиной. Даже через закрытую дверь я слышу ритмичный стук клавиш и его приглушённый, восторженный возглас — кажется, он нашёл тот самый идеальный кадр. Эта его одержимость результатом, которая раньше казалась мне утомительной, теперь вызывает лишь мягкую улыбку. Я слышу, как он живёт этим моментом, как переносит нашу искренность в цифровой код, и от этого осознания внутри становится ещё теплее.
Сбрасывая мокрый купальник, который теперь кажется тяжёлым и лишним, я замираю перед зеркалом. Кожа всё ещё хранит жар источника, а в ушах эхом отдаётся его обещание про «идеальные завтраки». Я всматриваюсь в своё отражение: волосы спутались, щёки горят не только от горячей воды, но и от всего того, что произошло между нами за последние несколько часов. Я чувствую себя другой. Словно какой-то внутренний механизм, который годами был заклинен в режиме защиты и печали, наконец-то смазали и запустили снова. Теперь в моих глазах горит что-то новое — что-то, чего нельзя запечатлеть ни на одну камеру в мире.
Из гостиной доносится его голос, громкий и торжествующий:
— Мел! Ты просто обязана это видеть! Я поймал самый лучший момент... Это же просто разрыв всего! Даже мой самый жёсткий хейтер признал бы, что это искусство!
Я невольно улыбаюсь. Этот парень никогда не изменится, и, кажется, именно это мне в нём сейчас нравится больше всего.
— Да, я сейчас! — кричу из-за двери, быстро надевая бельё и накидывая сверху пушистый халат.
В этот момент на тумбочке пиликает кристалл связи и зажигается новым сообщением. Я активирую экран и читаю короткую строку от отца, которая содержит всего одно слово: «Завтра».
Улыбка мгновенно исчезает с лица, а тепло источника сменяется ледяным холодом, который медленно расползается по венам. Одно-единственное слово, перечёркивающее все планы, все обещания и всё то призрачное счастье, что мы успели построить в этом номере.
Сердце срывается в неистовый галоп. Я замираю, и в комнате внезапно становится очень холодно, несмотря на уют халата. Короткая строка на кристалле бьёт сильнее, чем любой магический разряд. «Завтра». Это слово не просто сообщает о дате, оно звучит как приговор, как таймер, начавший свой финальный отсчёт. Всё, что мы только что прожили, все эти мечты, вдруг кажутся хрупкими, как тонкий лёд под ногами.
Пальцы слегка дрожат, когда я смотрю на мерцающий кристалл. В голове всплывают воспоминания о родителях, строгих правилах Этерии и о том, что за всё приходится платить. «Завтра» означает конец сказки. «Завтра» означает возвращение в мир, где я — преступница и скатившийся по ранговой лестнице маг.
— Мел! Ты там уснула или решила перемерить половину гардероба? — голос Марка из гостиной звучит так весело и обыденно, что сердце сжимается.
Он не знает об этом сообщении. Он всё ещё находится в своём идеальном сценарии, где мы просто будем смотреть отснятые кадры, целоваться и болтать всю ночь. И эта искренняя радость сейчас кажется почти невыносимой, потому что я не знаю, как сказать ему, что наш таймер обнулился.
Я быстро смахиваю уведомление и пытаюсь выровнять дыхание, но кристалл всё ещё тихо мерцает в руке, напоминая: время — единственный ресурс, который нельзя восстановить даже самой сильной магией.
Стою неподвижно, глядя в пустоту, и чувствую, как уют комнаты стремительно превращается в тесную клетку. Каждый звук из гостиной — смех Марка, щелчок мышки, его бурчание под нос — теперь кажется болезненным уколом. Напоминанием о том, что я только что обрела и что теперь обречена потерять.
«Завтра». Это слово бьёт в висках, вытесняя из памяти тепло горячего источника и запах сосен. Весь этот мир, безумный, шумный, живой — от Стамбула до Японии — вдруг становится просто красивой декорацией к фильму, который решили оборвать на самом интересном месте.
Сжимаю кристалл в ладони так сильно, что грани впиваются в кожу. Внутри всё кричит от несправедливости. Почему сейчас? Почему именно в тот момент, когда я впервые за долгие годы перестала чувствовать себя тенью?
— Мелисса! — голос Марка становится ближе, он явно подошёл к двери. — Если ты там решила устроить сеанс медитации, то я официально заявляю: я не буду ждать вечность. Тут такие кадры, что даже мои самые привередливые подписчики впадут в кому от эстетики!
Я вздрагиваю. Его голос звучит так ярко. Представляю его лицо — это выражение торжества, эти искры азарта в глазах... и осознание того, что завтра я могу стать для него просто воспоминанием о странной девушке из другого мира.
Глубоко вдыхаю, пытаясь подавить дрожь в руках. Не могу просто выйти к нему с таким лицом. Не могу разрушить этот вечер прямо сейчас.
С трудом заставив себя улыбнуться своему отражению в зеркале — хотя улыбка вышла жалкой и надломленной — я вытерла глаза тыльной стороной ладони и открыла дверь.
— Иду я, иду! — мой голос прозвучал чуть выше обычного, и я надеялась, что он спишет это на возбуждение от поездки. — Просто... запуталась в халате.
Выхожу в гостиную, стараясь не смотреть в глаза, потому что боюсь: он увидит в них всё. Марк сидит на диване с ноутбуком на коленях, лицо подсвечено голубоватым светом экрана, и он выглядит таким счастливым.
Он слышит скрип двери и сразу оборачивается. С улыбкой откладывает ноутбук и поднимается. Я подхожу ближе, заглядываю в его глаза, не зная, что хочу там увидеть. И сама не осознавая до конца, на какой шаг решаюсь, просто демонстративно развязываю пояс халата, давая ему распахнуться и сползти с плеч. С тихим шорохом ткань падает на пол, оставляя меня лишь в кружевном белье перед тем, кого я так сильно полюбила в этом мире.
«Потом мне будет ещё больнее, но это будет потом...» — эта мысль обжигает, но я отталкиваю её, желая украсть хотя бы несколько часов настоящего здесь и сейчас.
Марк замирает. Дыхание останавливается, а взгляд, который секунду назад был полон весёлого азарта, мгновенно меняется. В нём вспыхивает такая тёмная, концентрированная страсть, что воздух в комнате, кажется, становится густым и тяжёлым, как перед грозой. Он не шевелится, словно боится, что любое резкое движение разрушит этот момент, превратит его в иллюзию.
Вижу, как его зрачки расширяются, поглощая радужку, и как он медленно, почти неосознанно, сглатывает. Весь его сарказм, все защитные механизмы и шуточки испаряются в одну секунду. Передо мной сейчас мужчина, который смотрит на меня так, будто я — единственный источник света во всей этой беспросветной вселенной.
— Мел... — голос становится низким, почти хриплым. В этом одном слове слышится всё: и недоверие, и жгучее желание, и какая-то обречённая нежность.
Он делает один медленный шаг навстречу, сокращая расстояние до минимума. Я чувствую исходящий от него жар, который теперь кажется сильнее любого горячего источника. Рука медленно поднимается, но он не касается меня — замирает в миллиметре от кожи, словно проверяя, не исчезну ли я прямо сейчас, как мираж.
— Ты хоть понимаешь... — он наконец прикасается к талии, и пальцы слегка впиваются в кожу, — что ты сейчас делаешь с моим самообладанием? Я пытался быть джентльменом, но ты только что официально объявила войну моей выдержке.
Он притягивает меня к себе одним резким, уверенным движением, сминая остатки пространства. В взгляде теперь читается что-то большее, чем просто влечение — там отчаянное желание присвоить этот момент, зафиксировать его так глубоко в памяти, чтобы ничто не смогло его изменить.
— К чёрту кадры. К чёрту всё. Если ты этого хочешь... я уничтожу любую реальность, лишь бы этот момент длился вечно.
Я смотрю в его бездонные глаза и готова утонуть, прыгнуть в этот омут с головой, захлебнуться и забыться.
— Как никогда... — тихий голос срывается на хрип.
Марк не ждёт продолжения фразы. Он накрывает губы моими в поцелуе, который больше напоминает столкновение двух стихий, чем нежность. В этом жесте сосредоточено всё: и накопленное за всё время напряжение, и та самая отчаянная жажда, которую он так долго маскировал под иронией. Он целует меня так, словно пытается выпить душу, словно хочет оставить невидимое клеймо, которое не сможет стереть никакое время и никакие границы миров.
Руки, сильные и горячие, скользят по бёдрам, приподнимая и заставляя обхватить талию ногами. Я чувствую, как он прижимает меня к стене, и этот глухой удар спиной о поверхность становится сигналом: теперь нет пути назад.
— Только ты... — выдыхает он в губы, обжигая кожу дыханием. — Слышишь? Только ты.
Он спускается поцелуями к шее, кусая кожу так осторожно, но требовательно, что по телу проходит мощная электрическая волна. В этот момент я действительно чувствую, как реальность вокруг начинает рассыпаться. Исчезают стены номера, исчезает гул города, исчезает даже тот проклятый кристалл связи с его ледяным «завтра». Остаётся только этот ритм двух сердец, бьющихся в один бешеный такт.
Марк действует уверенно, но в каждом движении сквозит надрывная искренность. Он не просто хочет меня — он словно пытается спасти нас обоих, запереть в этом мгновении, где нет правил, нет прошлого и нет неизбежного будущего. Я закрываю глаза, отдаваясь чувству полностью, позволяя себе утонуть в нём без остатка. Если это последний вечер в этом мире, то я хочу, чтобы он сжёг меня дотла.
Кто сказал, что людям из разных миров не дано быть вместе? Наверное, тот, кто это придумал, был полным дураком. Я горю в объятиях и тону в почти чёрных глазах, теряя всякую связь с реальностью. Плавлюсь от каждого прикосновения и буквально взмываю в небо от удовольствия, которое перекрывает все страхи и тревоги.
Кажется, что само время остановилось только для нас двоих, создавая безопасный вакуум, в котором больше не существует ни Этерии, ни слов отца, ни проклятого кристалла на тумбочке. Мы растворяемся друг в друге, забывая о дыхании и пространстве, пока окончательно не выдыхаемся.
Засыпаем глубокой ночью, сплетясь в один узел, в тяжёлом, вязком сне, который на мгновение дарит иллюзию, что «завтра» никогда не наступит.
Когда первые лучи рассвета начинают пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в нежно-золотистый цвет, Марк даже не шевелится. Спит глубоким, тяжёлым сном, но при этом продолжает крепко сжимать меня в объятиях, словно даже во сне боится, что я могу раствориться в утреннем тумане и исчезнуть. Дыхание ровное и спокойное, а лицо, обычно полное иронии и вызова, сейчас выглядит почти беззащитным и умиротворённым.
Чувствую тепло кожи и то, как сердце, которое ещё ночью колотилось как сумасшедшее, теперь бьётся в унисон с моим. Эта тишина кажется оглушительной. В этой комнате, в коконе из простыней и общих воспоминаний, действительно кажется, что время проиграло битву. Марк стал тем самым якорем, который удерживал в этом мире, когда всё остальное начало рушиться.
Он медленно шевелится, приоткрывая один глаз. Посмотрев на меня, не говорит ничего сразу. Просто прижимается лбом к моему лбу, и в взгляде, всё ещё затуманенном сном, читается такая бесконечная преданность, что она пугает своей силой.
— Знаешь... — прохрипел он, и голос после ночи звучит ещё ниже и грубее. — Если это был сон, я официально заявляю: я никогда не проснусь. Я просто удалю этот файл с реальностью и останусь здесь. С тобой.
Он слегка улыбается, и эта улыбка лишена всякого яда — только чистое, незамутнённое счастье. Он ещё не знает, что за окном наступило то самое «завтра», которого мы оба так отчаянно пытались избежать.
Лениво приоткрываю глаза, стараясь не смотреть в сторону тумбочки, где ждёт кристалл.
— Спи, ещё слишком рано... — шепчу я, прижимаясь к нему сильнее, пытаясь украсть у судьбы ещё хотя бы несколько минут этого обманчивого спокойствия.
Марк тихо хмыкает, и этот звук, вибрирующий в груди, отзывается теплом во всём теле. Он не послушался — вместо того чтобы закрыть глаза, чуть отстраняется, чтобы снова взглянуть на меня. В глазах, всё ещё затуманенных сном, промелькивает мягкость, которую он позволяет видеть только мне.
— Рано? — он лениво потягивается. — Для кого рано? Для всего мира или для нас? Потому что в моём личном графике сейчас стоит пункт «бесконечно обнимать Мелиссу», и я не намерен нарушать этот дедлайн.
Он снова обхватывает талию, прижимается, глубоко вдыхая запах волос. В этом жесте столько спокойствия и уверенности в завтрашнем дне, что становится почти физически больно. Он так счастлив, совершенно не подозревая, что система уже запустила процесс удаления общего времени.
— Знаешь, — бормочет он, и голос становится всё более сонным, — я впервые в жизни чувствую, что мне не нужно никуда бежать. Никаких стримов, никаких охватов... просто тишина. И ты. Это, пожалуй, самый лучший контент, который я когда-либо создавал в жизни.
Он закрывает глаза, снова погружаясь в полудрёму, и хватка становится чуть слабее, но всё так же надёжно удерживает меня. Я лежу, слушая ровное дыхание, и смотрю на золотистый свет, который медленно заполняет комнату. Этот свет прекрасен, но для меня он становится предвестником конца.
Осторожно касаюсь щеки, стараясь запомнить каждое мимолётное движение ресниц, каждую линию лица. «Завтра» наступило. И теперь остаются считанные часы до того момента, когда придётся либо разбить его сердце прямо сейчас, либо исчезнуть так, чтобы оставить с этой улыбкой на лице.
Быстро сканирую резерв. Вчера не использовала накопитель по прилёту, просто забыла, а сил оставалось на самом донышке. С удивлением обнаруживаю, что резерв теперь полон под завязку. Лёгким, почти невесомым касанием я направляю в Марка тонкую струю магии, мягко окутывая его сознание густым, тягучим туманом. Сон становится глубже, крепче, отсекая любые внешние раздражители и погружая его в безопасную, бесконечную темноту, где нет места тревогам.
Аккуратно выбираюсь из-под одеяла. Беру маг-кристалл и тихо качаю головой.
«Время».
Магия привычно стирает следы человеческого мира. Я возвращаюсь к своему истинному облику: платье из этерийского шелка переливается холодным светом, создавая вокруг меня ореол недосягаемости. Взгляд в зеркало подтверждает: испуганная девочка исчезла. Передо мной стоит маг, готовый к возвращению в холодное величие родного дома.
Подхожу к спящему Марку. Наклоняюсь и шепчу прямо в губы, едва касаясь их дыханием:
— Спасибо за ту сказку, что ты мне подарил.
Нежно целую в закрытые губы и одновременно кладу пальцы на виски. Воспоминания стереть окончательно невозможно, но их можно заблокировать, чтобы не было так больно расставаться. Решаю оставить эту боль только себе, поэтому просто блокирую все воспоминания, связанные со мной. На ноутбуке он найдёт лишь видео с ничего не значащей девушкой. «Загадочная незнакомка, да?» — горько усмехаюсь, но оставляю «якорь разблокировки» в виде поцелуя, с глубокой тоской осознавая, что он, скорее всего, никогда не понадобится.
Когда пальцы касаются его висков, я чувствую слабый, почти отчаянный разряд — сопротивление разума, который даже в глубоком сне пытается удержать меня. В его сознании вспыхивают болезненно яркие кадры: наш первый язвительный спор, шум Бали, обжигающий пар источника и тот самый, последний поцелуй. Я вижу, как он цепляется за эти искры, как пытается сжать их в ладонях, чтобы не отпустить.
Я закрываю глаза и начинаю медленно гасить этот свет. С каждым моим вдохом золотистые нити, связывающие нас, бледнеют, превращаясь в серый пепел. Это не просто стирание памяти — это медленное убийство самого дорогого, что было в его жизни. Я превращаю его любовь в пустоту, а живого, любимого человека — в размытый силуэт, в случайное воспоминание о ком-то, кто когда-то просто был рядом.
Марк во сне едва заметно хмурится. Он чувствует, как из него что-то вырывают, как в груди образуется зияющая дыра, которую невозможно заполнить. Его пальцы судорожно сжимают простынь там, где мгновение назад лежала моя рука, но он уже не помнит, кого ищет. Он просто чувствует фантомную боль от чего-то жизненно важного, что навсегда исчезло из его мира.
Отстраняюсь, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота. Теперь он проснётся в этом золотистом свете утра, потянется, возможно, даже улыбнётся, но в его сердце будет зиять дыра, которую он даже не заметит. И эта тишина станет моим последним подарком ему.
Платье из Этерии мягко сияет, напоминая о том, кем я являюсь на самом деле и куда мне предстоит вернуться. Здесь я была любимой женщиной, там — изгнанницей.
В последний раз смотрю на него. Теперь он спит спокойно, без той отчаянной хватки в объятиях. Он больше не боится меня потерять, потому что больше не помнит, что я существую.
— Прощай, любимый, — шепчу я, и одна единственная слеза скатывается по щеке, исчезая в сиянии ткани.
Я активирую портал. Воздух вокруг начинает дрожать, становясь вязким и тяжёлым, а затем с резким, оглушительным свистом пространство вокруг меня сминается, словно лист бумаги. Реальность трескается, пропуская в комнату ледяной, пронзительный ветер иного мира. Я чувствую, как эта неведомая сила бесцеремонно вырывает меня из тепла этого номера, из запаха Марка, из всего, что стало мне дорогим. В последнюю долю секунды я вижу, как золотистый свет утра в комнате начинает закручиваться в воронку, засасывая в себя остатки моего присутствия.
Один короткий, резкий рывок — и мир людей схлопывается в крошечную, безжизненную точку.
Секунда. И я оказываюсь в Этерии.

----------

Глава 20.

Глава 20.
Родители встречают меня с цветами. Мама плачет, прижимая к себе:
— Доченька, ты как? Мы так скучали...
Улыбаюсь им через силу, чувствуя, как эта маска прирастает к лицу.
— Всё в порядке, мам. Я цела. Всё хорошо.
Стою в центре знакомого зала, окружённая сиянием Этерии, которое теперь кажется слишком ярким, слишком искусственным. Цветы в руках матери пахнут сладостью, но для меня этот запах смешивается с привкусом горечи. Чувствую, как магия в жилах всё ещё пульсирует тем самым теплом, которое он мне передал, и эта связь — единственное, что сейчас удерживает от того, чтобы просто рассыпаться на тысячи сияющих осколков.
Объятия родителей кажутся тесными и душными. Улыбаюсь, и эта улыбка — самая сложная магическая конструкция, которую я когда-либо создавала. Она идеальна. Скрывает всё: и разрыв сердца, и предательство собственной памяти, и ту невыносимую пустоту, которую я оставила там, на Земле.
— Всё в порядке, мам, — повторяю я, и голос звучит ровно, почти механически. — Я просто... немного устала из-за межмирового телепорта. Давно не применяла такую магию.
Пока родители суетятся вокруг, засыпая вопросами о моём пребывании в «изгнании» и рассказывая о последних новостях двора, непроизвольно касаюсь своих губ. Помню всё. Каждый взгляд, каждый саркастичный комментарий, каждую секунду на Земле. Помню, как он смотрел на меня, как дышал мной.
Знаю, что сейчас в другом мире один заносчивый стример просыпается в пустой постели. Будет чувствовать странную, необъяснимую тоску. Будет смотреть видео с «незнакомой девушкой» и ощущать, что в жизни что-то пропало, какой-то важнейший фрагмент кода был удалён из системы. Не зря старалась почти не попадать в кадр. Будет злиться, будет искать причину этого сбоя в собственном мозгу, но никогда не найдёт её.
Закрываю глаза на мгновение, и передо мной всплывает образ его улыбки. Теперь я призрак не только для него, но и для самой себя, запертая в золотой клетке Этерии с секретом, который будет сжигать изнутри каждую секунду моего «счастливого» возвращения.
Возвращение в гонку за рангами становится моим единственным способом не сойти с ума. Я вгрызаюсь в обучение с яростью обречённого. Каждый удар заклинания, каждый выверенный жест — теперь это не путь к величию, а попытка заглушить крик внутри. Я восстанавливаю позиции с пугающей скоростью, сметая конкурентов так, словно они сделаны из картона. Наставники шепчутся за моей спиной, глядя, как я доминирую на аренах: в моей магии появилось что-то новое, тяжёлое, почти осязаемое. Это больше не стерильный свет Этерии — в моих заклинаниях теперь живёт земная страсть, запах дождя и привкус соли. Я больше не «одарённая бунтарка». Я становлюсь стихийным бедствием, которое пугает даже тех, кто меня учил.
Но когда сияние Этерии становится слишком удушающим, я возвращаюсь в свою комнату и тихо шепчу: «Алонсо, режим конфиденциальности».
Сфера всплывает из воздуха с лёгким, почти издевательским мерцанием. Его голос, пропитанный привычным сарказмом, разносится по комнате:
— Опять? Мел, честно говоря, твоя одержимость этим приматом из другого мира начинает напоминать мне старые земные сериалы. Ты уверена, что мы не нарушаем как минимум пять пунктов кодекса безопасности?
Я не отвечаю. Я просто смотрю на него с той мольбой, перед которой Алонсо, несмотря на всю свою ироничность, никогда не мог устоять.
— Ладно, ладно. Только не говори Совету, что я помогаю тебе заниматься цифровым сталкингом, — вздыхает он, и в центре комнаты разворачивается тонкий, почти невидимый магический канал.
Замираю перед голограммой, как перед запретным алтарём. Его мир кажется шумным, серым и пугающе живым. Марк всё так же сидит перед мониторами, всё так же ядовито троллит оппонентов, называя их «нубами» с тем самым знакомым заносчивым прищуром. Но теперь мне открыто то, чего не замечают миллионы его подписчиков.
Он вдруг замирает посреди фразы. Взгляд становится пустым, а рука застывает над клавиатурой. Марк ищет. Сам не понимает, что именно потерял, но эта дыра в памяти тянет его за собой, словно чёрная дыра.
Однажды вечером он открывает тот самый файл. Я почти перестаю дышать, прижимаясь к мерцающей поверхности голограммы. Он смотрит на мой размытый силуэт, и я вижу, как он хмурится. В его глазах мелькает тоска, которую я сама вшила в его душу перед уходом.
— Странно... — слышу его приглушённый голос через магический канал. — Почему я чувствую, что этот ролик — самая важная вещь в моей жизни, хотя даже не помню, кто эта девушка?
Он касается экрана монитора прямо там, где находится моё лицо. В этот момент в груди раздаётся резкий, почти физический укол. Любовь, всё ещё живущая во мне, создала невидимую нить между двумя мирами. Понимаю: он не забыл меня. Разум стёрт, но сердце всё ещё помнит код доступа к моей душе.
— Я чувствую твою тоску. Она вибрирует даже сквозь стенки моей сферы, — участливо звучит механический голос Алонсо.
Хочу ответить, но он перебивает:
— Я помню его по твоим воспоминаниям. И я вижу, как он страдает. Даже не помня тебя, он ощущает эту пустоту.
Алонсо подлетает ближе, касаясь моего виска мягким свечением. Сердце больно щемит, и я резко схлопываю магический канал. Видение исчезает, оставляя меня один на один с пустотой. Внутри снова разрастается та самая боль, которую я так отчаянно пыталась спрятать за рангами и силой.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо говорит Алонсо. — Но помни: в этом стерильном мире ты не одна. Я всегда буду рядом. Всегда буду твоим другом.
В голове бушует ураган из эмоций, но одна мысль сейчас сияет ярче всех остальных, заставляя насторожиться:
«Ни один из текстов, даже самых древних, не упоминал о спонтанном восстановлении резерва».
Однако даже Алонсо не в силах помочь мне с этой информацией.
Я всё больше пропадаю в архивах, почти не ем и не сплю. Жизненно необходимо понять, что это было и как это повторить. В таком состоянии меня и находит мама.
— Лисса? Девочка моя, ты себя совсем загнала...
Она замолкает, и в этой тишине я чувствую тяжесть её руки на плече. Она сжимает его крепче, и в этом жесте вдруг проступает не строгость наставницы, а какая-то старая, давно забытая человеческая нежность. Мама медленно обводит взглядом разбросанные свитки и мои лихорадочные записи.
— Ты ищешь ответ в книгах, Лисса, — тихо произносит она, и её голос больше не звучит механически. — Но правда в том, что в архивах Этерии этого нет. Потому что здесь... здесь эта истина считается ересью. Или, что ещё хуже, наивностью.
Замираю, боясь даже дышать. Мама отводит взгляд в сторону окна, где сияние нашего мира переливается холодным золотом.
— В Этерии магия разлита в самом воздухе. Она повсюду. Мы дышим ею, не замечая, она течёт в нас по праву рождения. Здесь резерв восполняется автоматически, как вдох и выдох. Мы привыкли считать, что сила — это вопрос дисциплины, рангов и тренировок. Но всё иначе в мирах, где магии почти нет... в таких мирах, как тот, где ты была.
Она снова смотрит на меня, и в её глазах я вижу отражение какой-то собственной, давней тайны.
— Там, где воздух пуст и безмолвен, магия не берётся извне. Она рождается внутри. Из того, что сильнее самой природы. Из чувств, которые способны перевернуть основы мироздания.
Мама касается моей щеки, и я чувствую, как её пальцы слегка дрожат.
— Сильнее любви не бывает ничего, доченька. Именно она — самый мощный накопитель во всех известных вселенных. Когда сердце разрывается от тоски или сгорает от страсти, оно начинает генерировать энергию, которой позавидует любой высший маг Этерии. Твой резерв восстановился не потому, что ты что-то сделала правильно... а потому, что ты полюбила. По-настоящему. До конца.
Чувствую, как в груди что-то с хрустом надламывается. Все поиски, все бессонные ночи в архивах... Ответ был не в древних формулах, а в том самом чувстве, которое я пыталась похоронить под слоями долга и рангов.
— Значит... — голос срывается на шёпот, — значит, эта сила — это и есть он?
— Да, — едва слышно отвечает мама. — Пока ты любишь его, ты будешь очень сильной магичкой. Но помни: эта сила — обоюдоострый меч. Она даёт тебе мощь, но она же делает тебя уязвимой перед тем, кто владеет твоим сердцем.
Закрываю глаза, и перед внутренним взором снова всплывает Марк — заносчивый, дерзкий, с той самой невыносимой улыбкой. Теперь я знаю цену своему величию в Этерии. Каждая победа в рангах была оплачена тоской по нему. Моё могущество оказалось лишь эхом его имени в моей душе.
Мама грустно улыбается и гладит меня по щеке.
— Расскажешь мне, кто тот мальчик, который наконец растопил твоё сердечко? — Она склоняет голову набок, глядя с таким искренним, почти детским любопытством.
В этот миг она кажется мне такой красивой... не как холодная аристократка Этерии, а как женщина, которая тоже знает, что такое любовь.
Пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле комом. Все барьеры, которые я выстраивала вокруг себя, вся эта броня «сильнейшей магички», рушится в одну секунду под простым и добрым вопросом.
— Мам... — голос срывается на хрип, и первые слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются, обжигая щёки. — Кажется... кажется, я не могу без него...
Утыкаюсь лицом в её плечо, и меня трясёт в рыданиях. Это не та тихая, сдержанная грусть, которую я демонстрировала миру. Это крик души, разрываемой пополам между двумя вселенными. Рассказываю ей всё: о его невыносимом характере, о токсичных шутках, о том, как он боялся быть смешным, и о том, как смотрел на меня в ту последнюю ночь. Рассказываю о Бали, о Японии и о том, как сама стёрла его память, чтобы спасти от боли.
Мама не перебивает. Просто крепко обнимает, позволяя выплеснуть всё то отчаяние, которое я копила месяцами. Гладит по волосам, и я чувствую, как её собственное сияние становится теплее, словно она пытается забрать часть моей боли себе.
— Глупая моя девочка... — тихо шепчет она мне в макушку. — Ты думала, что, стерев его память, освободила его? Но любовь нельзя просто удалить. Это отпечаток на самой сути души. Если он так же сильно любит тебя, как ты его... он найдёт путь назад. Даже если весь мир будет против вас.
Отстраняюсь, глядя на неё покрасневшими глазами.
— Но я заблокировала всё... Он даже не помнит моего имени!
Мама мягко улыбается и вытирает слезу с моей щеки.
— Вспомнит, Лисса. Перестань быть тенью его воспоминаний. Если ты действительно не можешь без него... значит, тебе надо вернуться. И я знаю, кто тебе в этом поможет, — она заговорщицки подмигивает.
Путь к поместью Келлада Ди Арно кажется дорогой на эшафот, но чем ближе мы подходим, тем меньше чувствую страх. Вместо него в груди разгорается холодное, сосредоточенное пламя. Мама идёт рядом, и её присутствие — единственное, что удерживает от того, чтобы просто снести стены этого дома одним щелчком пальцев.
Помню тот день. Помню каждое слово, которым он методично уничтожал мою веру в него. «Ты была удобным инструментом, Лисса. Сильным, полезным... и бесконечно наивным». Тогда ярость была слепой, хаотичной; я кричала, и небо Этерии раскалывалось от молний, а земля под ногами Келлада превращалась в стекло. Он испугался меня тогда. И уверена: сейчас испугается ещё сильнее.
Двери зала распахиваются с тяжёлым стуком. Келлад сидит в массивном кресле с тем же высокомерным выражением лица, которое когда-то заставляло сердце биться быстрее от любви, а теперь вызывает лишь брезгливость. Выглядит безупречно: дорогой шёлк, идеальная осанка, взгляд, пронзающий насквозь.
— Лисса... — он медленно поднимается, и на его губах играет та самая снисходительная улыбка. — Какой сюрприз. Я слышал о твоём стремительном взлёте в рангах. Должен признать, изгнание пошло тебе на пользу. Ты вернулась... более отшлифованной версией себя.
Делает шаг навстречу, намереваясь, вероятно, коснуться плеча или привычно доминировать в пространстве. Но я даже не шевелюсь. Просто позволяю своей магии — той самой «земной», пропитанной любовью и болью — слегка коснуться воздуха вокруг нас.
В одно мгновение все светильники в зале вспыхивают ослепительным белым светом и с треском лопаются. Тяжёлые шторы за спиной Келлада вспыхивают синим пламенем, которое не обжигает ткань, но давит на него всей массой моего присутствия. Воздух становится таким плотным, что Келлад замирает на полушаге; его лицо мгновенно бледнеет, а уверенность в глазах сменяется первобытным ужасом. Он вспомнил. Вспомнил тот день, когда я чуть не превратила его жизнь в пепел.
Подхожу к нему вплотную. Теперь я выше него — не физически, а по силе. Вижу, как он сглатывает, как дрожат его пальцы.
— Хватит паясничать, Келлад, — голос звучит тихо, но от этого звука по стенам расходятся мелкие трещины. — Мне не нужны твои комплименты и не нужны твои игры.
Кладу руку ему на грудь, прямо там, где бьётся испуганное сердце, и слегка надавливаю, заставляя отступить к креслу. В этом жесте нет любви — только холодный расчёт и право сильного.
— Ты использовал меня, чтобы подняться. Предал, чтобы закрепить свою власть. Подставил. Но сейчас ты поможешь мне вернуться туда, куда ты меня отправил.
Заглядываю ему в глаза, и в моём взгляде теперь сосредоточена вся мощь Этерии и вся страсть Земли.
— Келлад... ты мне должен. И я пришла забрать свой долг.
Мои дорогие читатели, спасибо, что не оставляли эту историю и шли с героями до самого конца. Для меня каждая ваша реакция — как тёплый огонёк: согревает и помогает двигаться дальше.
Впереди эпилог, и мне правда не хочется говорить «прощай». Поэтому приглашаю вас в новую историю — «Низшая». https:// /books/view/71770 Это отдельный мир, со своими красками и героями. Очень надеюсь, что он вам откликнется. Жду вас и ваших откликов! 💛

----------

Эпилог.

Эпилог.
Третий час ночи. Тёмный подъезд мигает старой лампочкой.
«Спасибо за дон, ребята! Вы лучшие!» — раздаётся крик над квартирой №42.
Давлю на кнопку звонка. Долго. Не отпускаю. Потом ещё раз. И ещё. Голос за дверью матерится. Шаркает тапками. Щёлкает замок. Дверь открывается.
Он стоит на пороге — взлохмаченный, в домашних штанах со странным принтом и расстёгнутой рубашке на голое тело. В руке — банка энергетика, уже почти пустая. Глаза блестят, под ними чернота, но он улыбается. Как будто ему только что подарили новую игрушку. Смотрит на меня сверху вниз.
Парень не спешит что-то говорить. Медленно, с каким-то нарочитым удовольствием, сканирует меня взглядом — от растрёпанных волос до ледяных пальцев, которые я всё ещё сжимаю в кулаки. В этом взгляде нет ни капли смущения за то, что он разбудил весь дом. Только ленивое, почти кошачье любопытство. Делает глоток энергетика, причмокивает и облокачивается плечом о дверной косяк, полностью перекрывая выход.
— Оу, — тянет он хриплым от ночного ора голосом. — Кажется, ко мне забрела какая-то потеряшка. Ты из какой сказки сбежала, солнце? Или это новый тренд в ТикТоке — приходить к соседям в три часа ночи в таком виде, чтобы собрать донаты на жалость?
Усмехается, и этот оскал не имеет ничего общего с дружелюбием. Это уверенность человека, который привык быть центром внимания, пока остальные остаются фоновым шумом.
— Если пришла жаловаться на звук, то сразу спойлер: мне плевать. Мой чат в восторге, донаты летят, значит — шоу продолжается. Так что давай, вываливай претензию максимально кратко, а то у меня там катка горит и тиммейты — полные нубы.
Его слова не вызывают у меня злости. Я лишь улыбаюсь, когда снова вижу его таким взъерошенным.
Марк стоит передо мной, и сердце делает кульбит. Выглядит почти так же, как в воспоминаниях: те же растрёпанные волосы, тот же вызывающий взгляд и эта невыносимая, знакомая до дрожи манера общаться с людьми так, будто они — досадная помеха в его идеальном расписании.
Он даже не узнаёт меня. Для него я сейчас просто красивая, странно одетая девушка, которая зачем-то пришла к нему в разгар ночного стрима. Марк облокачивается о дверной косяк, скрестив руки на груди. Взгляд задерживается на моём лице чуть дольше, чем того требует обычное любопытство. В глубине зрачков вспыхивает смутное, почти неосознанное узнавание, но он тут же подавляет его, возвращая себе маску безразличия.
— Алло, Земля вызывает пришельца! — иронично вскидывает бровь, заметив мою улыбку. — Ты чего лыбишься? Я что, похож на бесплатный аттракцион? Если ты из службы доставки или хочешь предложить какой-то «уникальный кейс», то ошиблась дверью. Я сегодня не принимаю заказы на спасение мира.
Собирается закрыть дверь, но делает это медленно, словно какая-то неведомая сила заставляет его медлить. В этот миг он делает глубокий вдох, и до него долетает тонкий, едва уловимый аромат моей магии — тот самый весенний запах, который он давно забыл, но который всё ещё живёт в самых тёмных закоулках подсознания.
Марк на секунду замирает, и его безупречный, уверенный тон даёт сбой. Застывает, словно наткнувшись на невидимую стену, а рука, державшая дверь, непроизвольно напрягается.
— Погоди... — прищуривается, и в голосе впервые проскальзывает нотка настоящего замешательства, почти растерянности. — Откуда этот запах? Ты... ты вообще откуда взялась?
Почти не контролирую свою улыбку — она расползается ещё шире, становясь искренней и немного лукавой. Смотрю в его глаза, видя, как в них начинает бороться привычный цинизм с чем-то очень глубоким и настоящим.
— Я твоя соседка снизу, — тихо отвечаю, и мой голос звучит для него как забытая мелодия. — И у меня есть кое-что твоё, что я пришла вернуть.
Марк на мгновение зависает, переваривая информацию. Переводит взгляд с моего лица на пространство за спиной, будто пытаясь вспомнить, кто вообще живёт этажом ниже. Брови ползут вверх, а на губах снова появляется эта фирменная, чуть ядовитая ухмылка. Он явно не верит ни единому слову, но любопытство берёт верх над раздражением.
— Соседка, значит? — делает шаг вперёд, вторгаясь в моё личное пространство, и заглядывает прямо в глаза с прищуром. — Странно. Я уверен, что если бы у меня снизу жила такая... экзотическая особа, я бы точно заметил. Либо я проспал всё самое интересное в своей жизни, либо ты сейчас пытаешься развести меня на что-то.
Окидывает меня оценивающим взглядом, и я замечаю, как его зрачки слегка расширяются. Он всё ещё не помнит меня, но тело реагирует быстрее разума — чувствует притяжение, которое невозможно объяснить логикой или формулами. Слегка наклоняет голову, и в голосе проскальзывает опасная, игривая нотка.
— И что же такого «моего» ты нашла? Надеюсь, это не какой-нибудь старый носок или забытый кабель от клавиатуры, потому что ради этого я не готов прерывать свой стрим. Давай, выкладывай, что там за «сокровище», которое заставило тебя так нарядиться и прийти ко мне ночью.
Он всё ещё стоит в дверях, преграждая путь, но теперь не пытается закрыть дверь. Напротив — словно ждёт чего-то, чего сам не может назвать.
— Есть кое-что, что ты потерял, — отвечаю я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от того, что он наконец так близко.
Резко сокращаю дистанцию, понимая: шанс только один, и его интерес сейчас играет на моей стороне. Стремительный шаг вперёд — и я хватаю его за расстёгнутую рубашку, сжимая ткань в кулаках так крепко, словно боюсь, что он снова исчезнет. Притягиваю к себе и целую — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю тоску Этерии и всю силу своей любви.
Прервав поцелуй всего на миллиметр, шепчу прямо в губы:
— Ты потерял меня...
Этот поцелуй — не просто прикосновение. Это запретный ритуал, взлом заклинания собственной же магии. В миг, когда наши губы соприкасаются, я чувствую, как барьер памяти, который я так тщательно выстраивала, начинает трещать по швам. Это как удар молнии, как короткое замыкание в идеально отлаженной программе.
Марк оцепенел. Тело замирает, глаза расширяются от шока; он инстинктивно пытается оттолкнуть меня, но руки лишь слабо ложатся на плечи. А потом... происходит взрыв.
В его взгляде вспышками мелькают обрывки воспоминаний: огни Стамбула, мой смех над его неуклюжестью на песках Исландии, тепло моего тела в его постели, терпкий вкус турецкого вина. Всё обрушивается на него одновременно. Он резко выдыхает, словно только что вынырнул из-под ледяной воды.
— Ты... — голос срывается. Он резко хватает меня за талию и притягивает с такой силой, будто хочет впечатать в себя, чтобы я больше никогда не смогла исчезнуть. Целует жадно, почти болезненно, и в этом поцелуе я чувствую всё его потрясение, всю ярость и облегчение.
— Мел... Чёрт, Мел! — выдыхает он мне в губы, и я чувствую, как его сердце колотится о мою грудную клетку, возвращая меня к жизни.
Отстраняется на миг, тяжело дыша. В его глазах больше нет раздражения — там бушует настоящий шторм из боли, ярости, облегчения и безумной нежности. Он всё помнит. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое прикосновение.
— Какого хрена ты сделала со мной?! — он почти кричит, но не отпускает, пальцы впиваются в мою одежду. — Ты стёрла себя из моей головы! Я жил с этой дырой в душе полгода! Каждый день чувствовал, что чего-то не хватает, но не мог понять, чего! А ты просто... взяла и вернула всё одним махом?!
Прижимает свой лоб к моему, и я чувствую, как дрожит его голос. Он зол, он ранен, но главное — он мой. Полностью.
— Ты даже не представляешь, через что я прошёл, думая, что сошёл с ума... проснуться одному в Стамбуле с полным ноутбуком кадров из разных стран и не знать, кто был рядом со мной на этих фото... — его дыхание обжигает кожу. — Не смей больше так делать. Слышишь? Никогда.
Прижимаюсь к нему, обнимая так крепко, будто хочу забрать всю ту боль и пустоту, которую ему пришлось ощутить.
— Никогда больше... Прости меня... — шепчу, зарываясь лицом в его плечо и чувствуя, как наконец-то затихает та ледяная буря, что терзала меня все эти месяцы.
Марк замирает на мгновение, всё ещё тяжело дыша. Тело напряжено, как струна, а в груди клокочет остаточное эхо той пустоты, которую он ощущал все эти месяцы. Мои извинения заставляют его вздрогнуть. Он ненавидит их — они всегда казались ему чем-то слабым, шаблонным, но сейчас, чувствуя, как я буквально вжимаюсь в него, пытаясь слиться в одно целое, его сопротивление окончательно рушится.
Резко обхватывает меня руками, сжимая так крепко, что становится трудно дышать. Зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как он глубоко вдыхает мой запах, словно проверяя — не галлюцинация ли это, не очередной баг его измученного разума.
— Ненавижу тебя... — шепчет он мне в макушку, но голос больше не звучит враждебно. В нём слышится надлом и бесконечная, почти болезненная привязанность. — Ненавижу то, что ты решила за меня, что мне будет лучше забыть. Ты думала, что спасаешь меня? Ты просто оставила меня в темноте без карты и компаса.
Чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Взгляд всё ещё колючий, в нём пляшут искры привычного сарказма, но в уголках глаз застыло что-то похожее на слёзы, которые он никогда бы не позволил себе пролить на стриме.
— Теперь ты никуда не уйдёшь. Слышишь? Даже если за тобой прилетят все твои этерийские ищейки с ордером на арест — я забаррикадирую эту дверь и перепишу весь код реальности, лишь бы ты осталась.
Вдруг ухмыляется — той самой, своей «токсичной» ухмылкой, но теперь она наполнена теплом.
— Кстати, ты вовремя. Мой чат сейчас в полном шоке от того, что я просто замолчал на десять минут. Пойдём внутрь, принцесса-взломщица. Пора познакомить моих зрителей с той самой «ошибкой в системе», из-за которой я чуть не сошёл с ума.
Чуть останавливаю его, приложив палец к его губам и лукаво прищурившись.
— Ты вправе меня ненавидеть, но если я сейчас не скажу, то никогда не решусь...
Беру его лицо в свои ладони, глядя прямо в глаза:
— Я люблю тебя. Люблю настолько сильно, что сбежала из собственного мира без единого накопителя. Люблю так, что больше никогда не хочу с тобой расставаться.
Марк замирает. Его привычный щит из сарказма и колкостей, который он выстраивал годами, чтобы никто не увидел его настоящего, рассыпается в прах от одного признания. Смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах происходит настоящая борьба: он хочет снова съязвить, перевести всё в шутку, чтобы не быть таким уязвимым, но мои руки на его щеках и эта пугающая, абсолютная искренность в голосе лишают его всех слов.
Дыхание сбивается. Он молчит несколько секунд, которые кажутся вечностью, и я начинаю бояться, что сказала слишком много. Но затем он медленно закрывает глаза, прислоняясь щекой к моей ладони, и издаёт сдавленный звук — что-то среднее между смешком и стоном.
— Ты просто невыносима, — шепчет он, и в этом «невыносима» сейчас больше любви, чем во всех стихах мира. — Сбежала без накопителей... Ты хоть понимаешь, какой это риск? Ты буквально прыгнула в бездну, чтобы найти меня. Какая же ты всё-таки идиотка... моя любимая, абсолютно сумасшедшая идиотка.
Открывает глаза, и теперь в них только бесконечная преданность и какой-то почти детский восторг.
— Я тоже тебя люблю. Настолько сильно, что готов простить тебе даже то, что ты стёрла мою память. Хотя... — он вдруг хитро прищуривается, возвращаясь к своему обычному образу, — за это ты теперь будешь отрабатывать. Весь месяц. Будешь делать мне кофе и терпеть мои стримы до пяти утра без единого слова о том, что я слишком много кричу в микрофон. Идёт?
Не дожидаясь ответа, внезапно подхватывает меня на руки и затягивает внутрь квартиры, с грохотом захлопывая дверь ногой и окончательно отсекая весь остальной мир.
— А-а-а! — вскрикиваю я от неожиданности, вцепляясь в его плечи, и этот возглас тонет в нашем общем смехе. Мне безумно, до головокружения хорошо.
Прижимаюсь к нему, чувствуя ритм его сердца, и понимаю: да. Теперь всё точно будет хорошо.
Конец.

----------