Глава 1

Знаете, в чем главная ирония человеческой природы?

Мы всю жизнь тратим на то, чтобы построить вокруг себя стены.

Стены из дипломов, правильных привычек, социальных ожиданий и «идеальных» браков.

Мы называем это «стабильностью». Мы называем это «счастьем». Мы так боимся хаоса, что бетонируем каждый сантиметр своей души, чтобы, не дай бог, оттуда ничего не проросло.

Но биология — дама циничная. Ей плевать на ваш ремонт и на то, что вы «приличная женщина».

Вы можете надеть на дикого зверя смокинг, научить его пользоваться вилкой для устриц и заставить слушать оперу. Но однажды ночью, когда луна будет слишком яркой, а тишина в доме — слишком звонкой, зверь вспомнит, кто он. И он завоет. Не от боли, нет. От скуки. От голода. От того, что этот смокинг жмет в плечах.

Я знаю об этом всё.

У меня докторская степень по психологии, полка с наградами и муж, которого ставят в пример всем холостякам города.

Моя жизнь — это глянцевая картинка из журнала «Домашний очаг».

Только вот почему-то, глядя на этот очаг, мне хочется не греться у огня, а плеснуть туда бензина. Просто чтобы посмотреть, как красиво и жарко он полыхнет.

Я поправила очки, отогнала эти мысли, как назойливую муху, и шагнула к кафедре. Триста пар глаз уставились на меня.

— Когнитивный диссонанс, коллеги, — мой голос звучал твердо, отражаясь от высоких сводов аудитории. Я постучала маркером по белой доске. — Это состояние психического дискомфорта, вызванное столкновением в сознании конфликтующих представлений. Проще говоря: ваш мозг знает, что курить вредно, но ваши руки тянутся к сигарете. Вы хотите быть верной женой, но…

Я сделала паузу.

— Но ваша биология кричит об обратном. И ваш мозг от этого начинает медленно закипать.

Вы ведь сейчас смотрите на меня и думаете: «Какая женщина!». Строгий костюм, юбка-карандаш, которая сидит идеально (спасибо пилатесу и ненависти к углеводам), очки в дорогой оправе. Алиса Викторовна — кремень, профессионал, лектор от бога. Вы, наверное, представляете, что в моей голове только схемы бихевиоризма и планы учебных программ. Что я прихожу домой, надеваю тапочки и пью кефир, обсуждая с мужем индексы инфляции.

Ох, девочки, как же вы ошибаетесь.

Знали бы вы, что прямо сейчас, пока я рассказываю про Фрейда и сублимацию, я думаю вовсе не о науке. Я думаю о том, что у меня под этой строгой юбкой — черное кружевное белье, которое стоит половину моей зарплаты. И надела я его не для кого-то, а просто чтобы почувствовать себя живой. Чтобы ткань терлась о кожу и напоминала мне: я здесь.

Я существую.

Я хочу.

— На сегодня всё, — громко объявила я, стирая с доски схему, которая вдруг показалась мне бессмысленной каракулей. — Эссе на тему «Социальные маски» жду к пятнице. И пожалуйста, своими словами. Я умею пользоваться антиплагиатом лучше вас.

Студенты с шумом начали собираться, хлопая откидными столиками. Я выдохнула. Люблю свою работу, честно. Власть над аудиторией — это тоже своего рода наркотик. Но когда зал пустеет, меня снова накрывает. То самое чувство. Голод.

Дверь распахнулась, и в аудиторию влетела Катя.

Если я — это черно-белое авторское кино с субтитрами, то Катя — это мюзикл в 4K на полной громкости.

Яркая помада, звонкие браслеты и энергетика, от которой вянут цветы на подоконниках кафедры ботаники.

Мы учились вместе, сидели за одной партой, но Катька пошла в административный корпус, потому что, по её словам, «там кофе вкуснее и сплетни свежее».

— Смирнова! — она плюхнулась на первую парту, закинув ногу на ногу. Юбка у неё была, как всегда, на грани фола, но ей это шло. — Ты закончила пытать детей наукой? Пошли кофе пить, я сейчас умру от недостатка кофеина и новостей.

— Привет, Кать. — сложила ноутбук в сумку, стараясь выглядеть невозмутимой. — Что случилось? Ректор снова запретил парковаться у главного входа?

— Хуже! — она закатила глаза так театрально, что ей позавидовала бы актриса драмтеатра. — Ленка из бухгалтерии опять беременна. Третий раз за четыре года! Я не понимаю, они там вообще работают или занимаются улучшением демографии в рабочее время?

Я усмехнулась.

Катя — моя отдушина. Она единственная знает, что я не робот. Ну, почти единственная.

Мы вышли в гулкий коридор, цокая каблуками. Студенты расступались перед нами, как воды Красного моря.

— Тебе легко говорить, — продолжила она, пока мы шли к институтской кофейне. — У тебя-то всё идеально. Максим — золото, а не мужик. Не пьет, не курит, зарабатывает, пылинки с тебя сдувает. Вы же вчера годовщину отмечали? Пять лет? Что подарил?

— Серьги.

— Вот! — Катя победно подняла палец с безупречным маникюром. — А мой Виталик подарил мне набор, блин, сковородок с антипригарным покрытием! Я ему эти сковородки чуть на голову не надела. Романтика уровня «Бог».

Мы взяли кофе (мне — черный без сахара, ей — латте с тройным сиропом) и сели у окна. Я смотрела на улицу, где октябрьский ветер гонял сухие листья, и думала: «Да, Катя, ты права. Максим — золото».

И в этом-то и проблема.

Максим настолько идеальный, правильный и предсказуемый, что иногда мне хочется его укусить. Просто чтобы проверить, течет ли в нем горячая кровь или дистиллированная вода.

— Ты чего такая кислая? Не понравились серьги? Или жемчуг мелкий?

— Понравились, — соврала я. Ложь далась мне легко, привычно. — Красивые.

Я не стала говорить ей правду.

Я не сказала, что вчера, в нашу годовщину, я надела то самое красное платье с вырезом на спине, которое купила в приступе безумия.

Я зажгла свечи и была готова на всё.

Я хотела, чтобы он взял меня прямо на кухонном столе, сбросив посуду на пол.

А Максим… Максим улыбнулся своей доброй, «золотой» улыбкой, поцеловал меня в лоб и сказал: «Ты много работала, милая. У тебя глаза красные. Давай просто закажем пиццу и посмотрим сериал?».

И мы посмотрели сериал.

А потом он уснул, обняв меня так бережно, словно я хрустальная ваза. А я лежала в темноте, слушала его ровное дыхание и ненавидела себя. Ненавидела за то, что мне мало его заботы. За то, что потом я пошла в ванную, включила воду, открыла на телефоне ту самую секретную папку и…

— Алис! Земля вызывает! — Катя помахала рукой у меня перед лицом. — О чем задумалась? О муже мечтаешь? Глаза аж заблестели.

— Ага. Мечтаю.

Если бы она знала, о ком я мечтаю на самом деле.

В моей голове сейчас был не Максим с его жемчугом. Там был Давид Островский. Гений нейробиологии, чью лекцию о природе дофамина я пересмотрела сегодня утром три раза. Я никогда его не видела вживую, но мой мозг уже нарисовал детальную, пугающе реалистичную картину того, как его сильные, сухие пальцы сжимают мои запястья…

— Ой, смотри, — Катя кивнула в окно. — Твой принц на серебристом коне. Точнее, на «Вольво».

К крыльцу института мягко подкатил автомобиль. Максим. Ровно в 17:00. Ни минутой позже. Пунктуальность — вежливость королей и смерть страсти.

— Ладно, побежала я. До завтра, Кать.

— Целуй мужа! И скажи ему, чтоб дал мастер-класс моему Виталику! — крикнула она мне в след.

Я вышла на улицу. Осенний воздух был холодным и колючим, он немного остудил мои горящие щеки. Максим вышел из машины, чтобы открыть мне дверь. Он выглядел безупречно: светлое пальто, аккуратная стрижка, добрая улыбка. Ни единого изъяна.

— Привет, родная, — он чмокнул меня в щеку. — Как прошла лекция?

— Нормально.

— У меня тоже всё хорошо, — сказал он, выруливая на проспект. — Сегодня заедем в супермаркет, купим рыбу на ужин. Ты не против сибаса?

— Не против.

Я отвернулась к окну. Мимо проплывал город, серый и обыденный, как и вся моя жизнь.

Вы скажете: «Алиса, ты с жиру бесишься. У тебя всё есть».

Да, у меня всё есть. Кроме одного.

Я чувствую себя тем самым зверем в смокинге, которого везут в зоопарк, а он мечтает о джунглях.

Максим положил руку мне на колено. Его ладонь была теплой, мягкой и… никакой.

— Ты какая-то напряженная. Плечи каменные. Может, тебе попить магний?

Я едва сдержала истерический смешок. Магний. Конечно. Именно его мне не хватает для полного счастья.

— Может быть, Максим. Может быть.

Ужин прошел под аккомпанемент новостей и стука вилок о тарелки. Сибас был идеальным. Максим разделал рыбу с хирургической точностью, ни одной косточки. Конечно, он же идеальный. Даже рыбу он ест правильно.

Мы переместились в спальню.

Максим тут же оккупировал кровать, включив какой-то канал для автолюбителей. На экране бородатый мужик с упоением рассказывал про подвеску нового внедорожника.

Ирония в том, что Максим в машинах разбирается примерно так же, как я в квантовой физике. Если у него спустит колесо, он скорее вызовет эвакуатор, чем возьмет в руки домкрат. Но он смотрел с умным видом, кивая телевизору. Ритуал «настоящего мужчины» соблюден.

Я стояла в дверях, глядя на него. На мне была короткая шелковая сорочка. Не то самое кружевное белье (его я сняла, чтобы не «шокировать» мужа раньше времени), но тоже ничего.

Внутри меня всё ещё бурлил адреналин после лекции, после разговора с Катей, после мыслей о Давиде.

Мне нужно было это сбросить.

Мне нужна была разрядка.

Я подошла к кровати и, не говоря ни слова, забралась на него сверху. Коленями я уперлась в подушки по бокам от его бедер, перекрывая ему обзор на бородатого автомеханика.

Максим вздрогнул, но руки на мою талию положил.

— Ты чего такая заведенная сегодня? — спросил он, пытаясь заглянуть мне за плечо, где в телевизоре, видимо, показывали что-то невероятно важное про карбюраторы.

Я провела кончиками пальцев по его груди, расстегивая верхнюю пуговицу домашней рубашки.

— Не знаю, — прошептала, наклоняясь к его губам. — Может, пошалим?

Максим вздохнул.

Тяжело так, будто я предложила ему разгрузить вагон угля, а не заняться любовью с собственной женой.

Он мягко, но настойчиво отстранил меня.

— Лис, ну правда, я устал. Ноги отваливаются, полдня по городу катались по объектам. Голова гудит.

Внутри меня что-то оборвалось. Щелк. Охранник в моей голове снова вышел на смену и дал зверю дубинкой по носу.

— Давай завтра, а? — он виновато улыбнулся. — Завтра пятница, выспимся. Обещаю, всё будет.

Отстранилась и села на пятки. Обида жгла горло горячим комом. Опять «завтра». В нашей семье «завтра» — это самый популярный день для секса. Жаль только, что он никогда не наступает.

— Макс, — я старалась, чтобы голос не дрожал, но яд в нем все-таки просочился. — Может, нам тогда график составить? Повесим на холодильник, рядом со списком покупок. Вторник и пятница — исполнение супружеского долга. Четные недели — ты сверху, нечетные — я. Чтобы я хотя бы знала, когда мне можно подходить, а когда не стоит унижаться и выпрашивать.

Лицо Максима вытянулось.

— Не преувеличивай. Ты же знаешь, какая у меня работа. Стресс, пробки…

— А у меня работы нет, значит? Весь день на курорте была? Я лекции читаю, я пишу статьи, я тоже устаю, Максим! Но я почему-то нахожу силы хотеть тебя. А ты…

— Алис, ну прекрати, — он потянулся к пульту и выключил телевизор. В комнате повисла тяжелая тишина. — Не начинай. Я же сказал: не обижайся. Завтра пошалим, зуб даю. Честное слово.

«Зуб даю».

Господи, как же это… асексуально.

Вся моя игривость, всё возбуждение испарились, оставив после себя только глухое раздражение и чувство собственной неполноценности.

— Спокойной ночи, — буркнула и забралась под одеяло на свою половину кровати, отвернулась к стене и включила ночник.

Максим быстро поцеловал меня в плечо (откупная жертва богам спокойствия) и через пять минут уже ровно сопел.

Я лежала и смотрела на круг света от лампы.

Вы думаете, я заплакала? Нет. Алиса Викторовна не плачет из-за недотраха. Алиса Викторовна сублимирует.

Я потянулась к тумбочке и взяла книгу. Ольга Вечная. Моя маленькая постыдная тайна. Любовные романы, где мужчины сильные, властные и никогда не говорят «я устал».

Я открыла закладку. Там как раз был самый горячий момент. Героиня (я даже не запоминаю как их зовут, все они в какой-то момент становятся Алисами) и тот самый Дымарский, опасный и дерзкий, наконец-то перестали ходить вокруг да около и перешли к делу.

Я начала читать, жадно глотая строчки и тут случилось, то что обычно и случалось. Я провалилась.

Вместо книжного Дымарского я увидела его.

Давида Островского.

Мое воображение, изголодавшееся и злое, снова сыграло со мной злую шутку. Я отчетливо увидела, как это происходит.

Я прижата к стене в пустой аудитории. И это не абстрактные руки, а те самые руки, которые я видела сегодня на видео. Длинные пальцы с выступающими венами. Сухие, горячие ладони нейробиолога, который знает каждую нервную точку на моем теле.

«Ты ведь этого хотела, Алиса?» — прозвучал в моей голове его низкий голос с хрипотцой.

В фантазии Островский не спрашивал, устала ли я. Он просто намотал мои волосы на кулак, заставляя запрокинуть голову. Его губы были жесткими. От него пахло дорогим табаком и стерильностью. Он смотрел на меня своим «рентгеновским» взглядом, и в этом взгляде не было ни капли жалости. Только чистое, концентрированное желание.

Я почувствовала, как внизу живота скручивается тугой узел. Дыхание перехватило.

Рядом мирно спал мой идеальный муж, который «дал зуб», что завтра всё будет.

А я лежала с книгой в руках, и по моим бедрам растекался жар, вызванный мужчиной, которого я даже не знаю.

Я закрыла глаза, позволяя Давиду Островскому делать со мной в моей голове всё, что ему вздумается.

И поверьте, фантазия у профессора психологии, очень богатая.

Глава 2

Будильник прозвенел в шесть тридцать.

Я открыла глаза и по привычке протянула руку на вторую половину кровати. Холодно. Пусто. Простынь даже не смята — Максим встал часа два назад.

Мой муж — жаворонок.

Патологический.

Он уезжает на работу ни свет ни заря, чтобы «избежать пробок» и «подготовиться к планерке».

Официальная версия звучит именно так.

Но иногда, лежа в остывшей постели, я думаю: может, он просто сбегает? Сбегает от утренней эрекции (которой у него почти не бывает), от моих попыток обнять его со спины, от самой возможности спонтанного секса?

Но знаете что? Я даже рада.

Утреннее одиночество — это мой маленький подарок судьбы. Это время, когда я принадлежу только себе.

Я встала, потянулась, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и направилась в ванную. Заперла дверь на щеколду. Глупая привычка, учитывая, что в квартире никого нет, но паранойя — вещь упрямая.

Я открыла нижний ящик под раковиной, отодвинула в сторону запасные рулоны туалетной бумаги, коробку с порошком и достала Его.

Моего лучшего друга.

Моего спасителя.

Моего маленького, розового, силиконового любовника на батарейках.

Это уже второй.

Первый прожил у нас ровно три дня.

Год назад, в приступе откровенности, я предложила Максиму: «Давай попробуем что-то новое?».

Я достала красивую игрушку, которую купила в дорогом «бутике».

Реакция мужа была такой, будто я предложила принести в постель живую змею.

— Алиса, зачем нам этот пластик? — его лицо перекосило от брезгливости. — У нас что, проблемы? Я тебе не нужен? Это вульгарно.

Он выбросил его в мусоропровод тем же вечером. Молча. Как выбрасывают испорченные продукты.

С тех пор я поняла одно правило семейной жизни: хочешь быть счастливой — учись прятать улики.

Второй я купила тайком и спрятала там, куда Максим никогда не заглянет. Под раковиной, среди бытовой химии. Иронично, правда? Средство для прочистки труб и средство для прочистки мозгов в одном месте.

Я включила воду, настроив её погорячее, чтобы пар заполнил кабину. Шум воды заглушил тихое жужжание.

Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к прохладному кафелю.

Тридцать два года. Замужем шесть лет. Кандидат наук. И вот я здесь, в семь утра, доставляю себе удовольствие, пока мой муж стоит в пробке на Садовом кольце.

Разрядка наступила быстро.

Яркая, острая, но какая-то… механическая.

Как таблетка от головной боли.

Помогло, но причину не вылечило.

Я выключила воду, спрятала «друга» обратно в его тайник и посмотрела в запотевшее зеркало.

Протерла рукой стекло.

Из зазеркалья на меня смотрела девушка, которой едва ли дашь двадцать пять.

Генетика — страшная сила.

Моя мама в свои пятьдесят выглядит на тридцать пять, и это не комплимент, а медицинский факт.

Ведьмы, не иначе.

У меня нет ни морщин, ни седины, кожа гладкая, как у студентки.

— Ты выглядишь слишком невинно для своих мыслей, Алиса, — сказала своему отражению. — Если бы люди видели тебя насквозь, тебя бы сожгли на костре.

До института мне добираться самой.

Максим забирает меня вечером, это его святая обязанность («Я же забочусь о тебе, милая»), но утром я — птица вольная.

Я люблю метро.

В этом есть какой-то первобытный драйв.

Толпа, запахи, чужие тела, прижатые друг к другу в час пик.

Я спустилась в подземку, погрузившись в гул поездов и человеческого муравейника. Нашла свободное место в углу вагона, достала книгу (нет, на этот раз научную статью, нужно же соответствовать образу), но читать не смогла.

Мой взгляд прикипел к дверям напротив. Там стояла парочка. Совсем молодые, может, первокурсники. Парень в худи, девушка с растрепанным пучком на голове.

Они не просто стояли.

Они пожирали друг друга.

Его рука по-хозяйски лежала на её пояснице, почти залезая под куртку, сжимая ткань джинсов. Они целовались так, словно вагон сейчас взорвется, и это их последние секунды на земле. Глубоко, мокро, бесстыдно.

Я видела, как двигаются их челюсти, как её пальцы путаются в его волосах на затылке.

Люди вокруг отводили глаза. Кто-то морщился, какая-то бабушка неодобрительно цокнула языком: «Совсем стыда нет».

А я… я не могла оторваться.

Смотрела на них, как голодающий смотрит на витрину кондитерской. Бессовестно. Жадно.

Я почувствовала, как между ног, где еще недавно все было успокоено холодным душем и механической «помощью», снова начинает тянуть. Сладко, горячо, знакомо.

Это не было возбуждение от красоты. Это было возбуждение от зависти.

Мы с Максимом никогда так не целовались на людях.

Да что там на людях — даже дома, за закрытыми шторами, наши поцелуи были стерильными, как рукопожатие на дипломатическом приеме. Сухие, быстрые, «правильные».

Максим всегда говорил: «Алиса, ну что ты как маленькая? Это вульгарно. Мы же интеллигентные люди».

Вульгарно.

Это слово в нашем браке стало синонимом слова «жизнь».

Я сжала книгу до хруста переплета, представляя, каково это — когда чья-то рука вот так, на глазах у всего вагона, сжимает твою талию, пробираясь под пальто. Когда тебя хотят так сильно, что плевать на бабушек, на работу, на приличия.

В этот момент парень оторвался от губ девушки, тяжело дыша. Он что-то шепнул ей на ухо, и она рассмеялась — хрипло, довольно, запрокинув голову.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щеки.

Вы, наверное, сейчас спросите: «Алиса, ну ты же умная баба. Кандидат наук, психолог. Зачем ты живешь с этим роботом? Почему просто не разведешься и не найдешь себе того, кто будет тебя вот так целовать в метро?»

Хороший вопрос. Логичный.

А я вам отвечу.

Вот живете вы до двадцати шести лет, не зная, что такое нормальная человеческая забота. Что такое, когда вам открывают дверь, когда помнят, какой кофе вы пьете, когда накрывают пледом, если вы уснули с книжкой.

Вы думаете, я всегда была такой «леди»? До Максима у меня тоже были мужчины. Я не ходила в девках до пенсии, поверьте.

Были. Разные. Веселые, грубые, умные, тупые.

Но все это был… просто секс.

Быстрый, техничный, иногда даже хороший, но пустой, как картонная коробка. Никто из них не воспринимал меня всерьез. Я была для них «классной девчонкой», с которой можно переспать, выпить пива, обсудить Фрейда, а потом исчезнуть в тумане, забыв поздравить с днем рождения. Я была удобным вариантом. «Перевалочным пунктом».

А потом появился Максим.

И он не потащил меня в постель на первом свидании.

Он подарил цветы. Отвез меня домой на такси, проследив, чтобы я зашла в подъезд. Он слушал мои лекции про бихевиоризм с таким видом, будто я открываю ему тайны вселенной.

С ним я впервые почувствовала себя не просто «телом», не просто «умной девочкой».

С ним я почувствовала себя Принцессой.

Нет, берите выше — Королевой.

Он построил вокруг меня хрустальный замок. Он сдувал с меня пылинки. Он сделал мою жизнь безопасной, предсказуемой и… теплой.

Как можно бросить человека, который дал тебе то, чего ты была лишена всю жизнь? Как можно сказать ему: «Знаешь, ты слишком хороший, пошел вон»?

Это же предательство. Это неблагодарность.

Вот и получается: днем я живу в сказке про Золушку, которая наконец-то вышла замуж за Принца. А ночью… ночью я превращаюсь в голодного волка, который воет на луну и мечтает разорвать кого-нибудь зубами.

Поезд резко затормозил, вырывая меня из раздумий. «Станция Университет».

Я поправила юбку, пригладила волосы и шагнула на перрон.

Королева едет на работу.

А волк… волк подождет до вечера. У него сегодня свидание с Давидом Островским в моей голове.

Я вошла в свою аудиторию за двадцать минут до начала пары.

Здесь было тихо и пахло знаниями — то есть, старой бумагой, полиролью для мебели и немного пылью.

Мое убежище. Мой храм.

Я разложила на кафедре конспекты, проверила маркеры (черный — пишет, красный — высох, как и моя сексуальная жизнь), включила проектор.

Я была готова нести свет науки в неокрепшие умы.

Но у вселенной, как выяснилось, на это утро были другие планы.

Дверь распахнулась без стука. В аудиторию влетел наш ректор, Павел Сергеевич.

Павел Сергеевич — человек хороший, но суетливый. Он похож на хомяка, который пытается спрятать орех, пока никто не видит. Вечно потеет, вечно куда-то опаздывает и вечно боится Министерства.

— Алиса Викторовна! — выдохнул он, промокая лоб платком. — Слава богу, вы здесь. Вы-то мне и нужны.

Я внутренне напряглась.

Обычно такие заходы не сулят ничего хорошего. Либо внеплановая проверка, либо субботник, либо мне придется писать отчет за всю кафедру.

— Доброе утро, Павел Сергеевич. Чем обязана?

— У нас ЧП! То есть, не ЧП, а радость великая, но как снег на голову, — он замахал руками. — Мы выиграли тот самый грант на цикл лекций «Нейробиология поведения в современной культуре». Помните?

— Помню, но лектор должен был приехать только в следующем месяце.

— У него изменились планы! — трагическим шепотом сообщил ректор. — График сдвинулся. Он уже здесь! Прилетел утренним рейсом. Звезда мировой величины, светило! И, Алиса, я вас умоляю, вы должны его курировать. Вы у нас самая презентабельная, английский знаете, да и тема ваша смежная.

Я подавила вздох.

Ну конечно. «Самая презентабельная».

Перевод: «Алиса, ты единственная, кто не выглядит как библиотечная моль и не падает в обморок при виде живого мужчины».

— Кто это хоть? — спросила я, лениво перебирая бумажки. — Надеюсь, не тот старик из Новосибирска, который плюется, когда говорит про синапсы?

— Что вы! — ректор округлил глаза. — Это величина! Он сейчас в коридоре, у него важный звонок из Лондона. Не хотел мешать. Сейчас войдет. Алиса, будьте с ним… помягче. Говорят, характер у него скверный, гениальный, но тяжелый.

Я хмыкнула.

Скверный характер. Отлично. Значит, мне две недели нянчиться с каким-нибудь самовлюбленным снобом, который будет учить меня жизни.

— Хорошо, Павел Сергеевич. Я буду само очарование. Пусть ваш профессор заходит.

Ректор просиял и метнулся к двери, открывая её пошире, словно приглашая в зал королевскую особу.

— Прошу вас, коллега! Проходите, мы вас заждались.

Я даже не подняла голову. Дописывала тему лекции в ежедневник.

Мне было, честно говоря, плевать. Пусть хоть Папа Римский.

Я услышала шаги.

Не шарканье старика, не суетливый топот студента. Это были тяжелые, уверенные шаги человека, который привык, что пространство вокруг него подчиняется его ритму.

— Прошу прощения за задержку, — раздался голос.

Моя рука с ручкой замерла над бумагой.

Этот голос.

Низкий, бархатный баритон с легкой, едва уловимой хрипотцой.

Голос, который я слышала сотни раз в наушниках, пока ехала в метро.

Голос, под который я засыпала.

Голос, который шептал мне непристойности в моих самых смелых снах.

Нет.

Быть того не может.

У меня галлюцинации на фоне недосыпа.

Я медленно, очень медленно подняла голову.

В дверях стоял он.

Давид Островский.

В жизни он оказался… масштабнее.

Экран ноутбука безбожно врал, делая его плоским.

Здесь же, в трех метрах от меня, стояла чистая, концентрированная маскулинность.

Ему было около тридцати восьми. Высокий, широкоплечий. Темно-синий костюм сидел на нем так, словно его шили прямо на теле — ни одной лишней складки. Белая рубашка, верхняя пуговица расстегнута (господи, спасибо тебе за эту деталь), открывая вид на крепкую шею и кадык.

Темные волосы были в легком художественном беспорядке, словно он только что провел по ним рукой. Но главное — лицо. Резкие скулы, волевой подбородок с легкой щетиной (не той, что от лени, а той, что от стиля) и глаза.

Глаза цвета холодного эспрессо. Умные. Ироничные. Опасные.

Он убрал телефон во внутренний карман пиджака и посмотрел на меня.

В этом взгляде не было ничего от «скучного профессора». Он скользнул по мне, как сканер. Оценил осанку, строгую блузку, очки, сжатые губы.

Мне показалось, что он видит меня голую. Не в пошлом смысле, а в научном. Словно он уже разобрал меня на атомы, изучил мои нейронные связи и понял, что я — ходячий комок подавленных желаний.

— Познакомьтесь, — щебетал где-то на фоне ректор, но его голос звучал как из бочки. — Это наша гордость, Алиса Викторовна. А это…

— Давид, — он шагнул вперед, игнорируя ректора.

И тут я увидела их.

Его руки.

Те самые.

Он протянул мне правую руку для приветствия. Широкая ладонь. Длинные, музыкальные пальцы. Аккуратные, коротко остриженные ногти. На запястье, из-под белоснежной манжеты, выглядывали массивные часы, а чуть ниже вздувалась вена, пульсирующая жизнью.

Я видела эти руки на видео, когда он чертил схемы мозга на доске. Я представляла, как эти руки сжимают мое горло. Я знала анатомию этих рук лучше, чем собственное лицо.

И сейчас эта рука тянулась ко мне.

У меня пересохло в горле. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и там застряло.

«Дыши, Алиса. Ты ученый. Ты профессионал. Не падай в обморок и, ради всего святого, не стони».

Я заставила себя сделать шаг навстречу. Мои ноги казались ватными.

Я протянула свою ладонь. Она дрожала. Совсем чуть-чуть, но я знала, что он это заметит. Он же нейробиолог, черт возьми. Он читает микрореакции как открытую книгу.

— Доброе утро… — мой голос предательски сипул, и мне пришлось откашляться. — Доброе утро. Алиса.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

Его кожа была сухой и горячей. Твердой. Это было не вялое рукопожатие Максима. Это был захват. Уверенный, сильный, властный.

Меня словно ударило током в 220 вольт. Импульс прошел от кончиков пальцев прямо в низ живота, скручивая там всё в тугой, горячий узел.

Он не отпустил мою руку сразу. Он задержал её на секунду дольше, чем требовали приличия. Его большой палец едва заметно скользнул по моему запястью, прямо там, где билась жилка.

Я знала, что он делает.

Он считал мой пульс.

И, судя по тому, как уголок его губ дрогнул в едва заметной, дьявольской усмешке, он насчитал ударов сто двадцать в минуту.

— У вас ледяные руки, Алиса, — произнес он тихо. Его голос вибрировал в воздухе, заполняя собой всю аудиторию. — Волнуетесь? Или я вас пугаю?

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В его темных глазах плясали бесята. Он всё понял. Он, сукин сын, всё понял с первой секунды.

— Просто кондиционер, — выдавила, чувствуя, как краска заливает лицо. — У нас тут… прохладно.

Он, наконец, разжал пальцы, выпуская мою руку из плена. На коже остался фантомный ожог.

— Ничего, — сказал Давид Островский, не разрывая зрительного контакта. — Думаю, мы найдем способ согреться. Работы предстоит много.

Я сглотнула.

Павел Сергеевич прав: это ЧП.

Только масштаб катастрофы он даже представить себе не мог.

Моя фантазия только что ожила и вошла в дверь.

Глава 3

Ректор, довольный тем, что сгрузил на меня мировую знаменитость, как мешок картошки, испарился в коридоре со скоростью звука.

Мы остались вдвоем.

Точнее, в аудитории уже начали собираться студенты, создавая спасительный белый шум, но для меня в комнате был только он.

Давид огляделся, оценивая обстановку.

— Неплохая аудитория, — заметил он, сунув руки в карманы брюк. — Акустика хорошая?

— Сносная, — буркнула я. — Давид Александрович, вы, наверное, устали с дороги? Перелет, смена поясов… Может, вам поехать в отель? Отдохнуть, принять душ? Я пришлю вам расписание на почту.

Я молилась: «Уходи. Пожалуйста, уйди. Мне нужно проветрить помещение и свою голову. Если ты останешься, я начну заикаться».

Он посмотрел на часы на своем запястье.

— В отеле скучно, Алиса. А сон для слабаков. — Он усмехнулся, и у меня внутри что-то перевернулось. — Я бы с удовольствием послушал вашу лекцию. Ректор сказал, вы лучший лектор на потоке. Любопытно взглянуть на методы коллеги. Вы не против?

«Против! Категорически против! Твое присутствие нарушает мою экосистему!»

— Конечно, — выдавила я, растягивая губы в улыбке. — Буду… польщена. Только тема сегодня специфическая. Вводная. Может быть скучно для специалиста вашего уровня.

— Я умею находить интересное в скучном.

Он прошел вглубь аудитории и сел на последнем ряду, в самом центре.

Как хищник в засаде.

Мужчина закинул ногу на ногу, достал блокнот (черт, он еще и записывать будет⁈) и уставился на меня.

Я почувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к пробковой доске.

Студенты затихли.

Они, конечно, заметили нового «слушателя».

Девочки с третьего ряда уже начали поправлять прически и стрелять глазками на галерку. Еще бы. Давид Островский в жизни выглядел как грех, завернутый в дорогой костюм.

Я глубоко вздохнула.

«Соберись, Смирнова. Ты профессионал. Это просто коллега. Просто мужик. У него тоже урчит в животе и бывает насморк. Не делай из него идола».

— Итак, — мой голос дрогнул, но я быстро выровняла тон, сделав его ниже и увереннее. — Тема сегодняшней лекции: «Биология влечения. Почему мы выбираем тех, кто нас разрушает».

Давид на заднем ряду чуть приподнял бровь. Я мысленно показала ему язык. Хотел шоу? Получай.

— Вы думаете, что ваш выбор партнера — это результат осознанного решения? — я начала ходить вдоль кафедры, чувствуя спиной его взгляд. Он жег меня через ткань пиджака. — Вы думаете, что влюбились в Машу или Петю, потому что они добрые, умные и любят котиков? Чушь.

Я резко остановилась и посмотрела в зал, избегая смотреть на последний ряд.

— Вы выбираете запах. Вы выбираете иммунную систему, отличную от вашей. Вы выбираете симметрию лица. Ваш мозг сканирует партнера за 0,2 секунды и выносит вердикт: «Годен для размножения». А все эти «люблю, не могу» — это просто дофаминовая ловушка, чтобы вы не сбежали до того, как сделаете детей.

Студенты строчили как сумасшедшие.

А я чувствовала, как меня накрывает.

С каждым словом о «химии тела» я всё острее ощущала свою собственную химию.

Я знала, что он смотрит.

Я чувствовала его взгляд.

Мое тело реагировало предательски, мгновенно.

Там, внизу, стало влажно. Горячо. Ткань белья неприятно и сладко липла к коже.

Я говорила о нейромедиаторах, а сама думала о том, как бы я сейчас раздвинула ноги прямо на этом столе, смахнув конспекты на пол.

— Алиса Викторовна! — подняла руку бойкая студентка с первого курса. — Но ведь есть же еще интеллект! Нам нравятся умные люди. Это же не просто биология?

— Отличный вопрос, Лена, — я облокотилась о кафедру, чуть подавшись вперед. Бедра отозвались сладкой пульсацией. — Интеллект — это, безусловно, сексуально. Сапиосексуальность — слышали такой термин? Мозг — это самая большая эрогенная зона. Если кто-то умеет красиво говорить, решать сложные задачи и… доминировать интеллектуально, это вызывает выброс тех же гормонов, что и физическое прикосновение.

Я рискнула. Подняла глаза на последний ряд.

Давид не писал.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и внимательно слушал. Его поза была расслабленной, но взгляд… Взгляд был сосредоточенным.

И тут он сделал это.

Обычный жест. Ничего пошлого. У него, наверное, пересохли губы от кондиционера.

Он медленно, задумчиво провел языком по нижней губе. Облизнул её, а затем слегка прикусил зубами, глядя мне прямо в глаза.

Мир схлопнулся.

У меня перехватило дыхание, словно меня ударили под дых.

Этот влажный блеск на его губах. Это движение языка…

Моя фантазия тут же дорисовала остальное.

Представила, что этот язык сейчас касается не его губы, а меня. Там. Глубоко.

Влага стала почти ощутимой. Коленки дрогнули, и мне пришлось крепче вцепиться в край кафедры, чтобы не сползти на пол.

«Господи, Алиса, ты течешь. Ты стоишь перед тридцатью студентами и своим кумиром и буквально течешь от того, что мужик просто облизнул губы. Ты безнадежна».

В аудитории повисла тишина. Я молчала непозволительно долго.

— Эм… Алиса Викторовна? — робко позвала Лена.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Давид на заднем ряду слегка наклонил голову набок, словно изучая меня под микроскопом. В его глазах мелькнула искра понимания. Он, черт возьми, видел, что я «поплыла». Он не мог этого не видеть. Он же нейробиолог. Расширенные зрачки, сбившееся дыхание, румянец на шее — я для него открытая книга.

— Да. Извините. Задумалась о… практическом примере. Так вот. Интеллект возбуждает, потому что это признак сильных генов. Способность выжить. Способность… взять то, что хочешь.

Я отвернулась от зала, делая вид, что мне срочно нужно поправить слайд на проекторе.

Оставшиеся пятьдесят минут превратились в изощренную пытку испанской инквизиции.

Я говорила. Мой рот открывался и закрывался, произнося правильные, заученные годами термины. Я рассказывала про зеркальные нейроны, про то, как окситоцин формирует привязанность, и почему «бабочки в животе» — это всего лишь стрессовая реакция организма на угрозу.

Иронично, правда?

Я объясняла студентам природу стресса, пока мой собственный уровень кортизола пробивал крышу института.

Каждую секунду я чувствовала его взгляд. Он не записывал. Он просто сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах дорогую ручку.

Я считала минуты. Сорок пять. Тридцать. Пятнадцать.

Господи, ну почему в реальной жизни никогда не происходит, как в кино? Где пожарная тревога? Где внезапное наводнение? Ну пусть у него зазвонит телефон! Пусть ему позвонят из Нобелевского комитета, из Кремля, да хоть из ЖЭКа, и он срочно убежит решать вопросы мировой важности!

«Позвоните ему кто-нибудь», — мысленно умоляла, рисуя маркером схему лимбической системы. — «Уведите его отсюда, пока я не начала заикаться или не сняла пиджак, потому что здесь стало невыносимо жарко».

Но телефон молчал. Потолок не рухнул. А Давид Островский продолжал сидеть, как сфинкс, охраняющий вход в пирамиду моего здравомыслия.

— … Таким образом, биология побеждает логику в девяти случаях из десяти, — выдохнула я, глядя на часы. Секундная стрелка наконец-то доползла до двенадцати. — На этом сегодня всё. Всем спасибо, все свободны.

Звонок прозвучал для меня как ангельская труба.

Аудитория мгновенно ожила.

Студенты повскакивали с мест, загремели сумками, загалдели, обсуждая планы на вечер. Я начала сгребать свои вещи в сумку с такой скоростью, будто воровала их.

«Быстрее, Алиса. Просто уйди через боковую дверь. Сделай вид, что у тебя срочное совещание в женском туалете».

Но я не успела.

Поток студентов схлынул, и я увидела, как он поднимается со своего места. Он шел против течения, разрезая толпу выходящих, как ледокол.

Спокойный. Уверенный. Неотвратимый.

Он подошел к кафедре, когда последний студент скрылся за дверью. В пустой аудитории повисла звенящая тишина.

Я замерла, прижимая к груди папку с лекциями, как щит.

— Браво, — тихо произнес он. В его голосе не было иронии, только спокойная оценка. — «Биология побеждает логику». Мне понравилась эта фраза. И про дофаминовую ловушку — очень точно. Вы талантливый лектор, Алиса.

Я почувствовала, как щеки снова предательски розовеют. Похвала от кумира — это удар ниже пояса.

— Спасибо, Давид Александрович. Стараюсь держать марку перед… гостями.

Он подошел чуть ближе. Настолько, что я уловила его запах — сводящий с ума.

— Вы собирались сбежать? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. Уголок его рта чуть дрогнул.

— Что? Нет, конечно, — соврала, поправляя очки. — У меня просто… много дел. Отчеты, планы…

— Жаль, — он посмотрел на часы, а потом снова на меня. — А я надеялся, что вы не забыли про обещание ректора. Вы ведь мой куратор. И, кажется, вы должны мне экскурсию по институту?

Он улыбнулся.

И от этой улыбки — вежливой, но с каким-то хищным подтекстом — у меня внутри всё оборвалось.

— Я здесь впервые, Алиса. Боюсь заблудиться в этих коридорах. Покажете мне ваши владения?

Я сглотнула, понимая, что ловушка захлопнулась. Никакой пожарной тревоги не будет. Только я, он и коридоры института.

— Конечно, — мой голос прозвучал обреченно. — Идемте. Я всё покажу.

Глава 4

Глава 4

Стук моих каблуков — нервный, частый, как пульс кролика.

Его шаги — размеренные, тихие. Подошва его туфель (итальянская кожа, ручная работа, стоит как моя почка) ступала по нашему потертому линолеуму с таким достоинством, словно это был красная дорожка в Каннах.

Я чувствовала себя экскурсоводом в музее, где главный экспонат — не картины на стенах, а мужчина, идущий рядом.

— Здесь у нас библиотека, — махнула я рукой в сторону стеклянных дверей, стараясь не смотреть на его профиль. — Фонд редких книг, доступ к международным базам данных… В общем, гордость института.

Давид кивнул.

Никаких сальных улыбочек, никаких намеков.

Его лицо было серьезным, даже немного скучающим.

— Обновление фонда когда было последним? — спросил он, глядя поверх моей головы на пыльные стеллажи.

— В прошлом году. Грант Министерства.

Он хмыкнул.

Просто хмыкнул, но в этом звуке было столько красноречия! Словно он сказал: «Понятно, Алиса. Вы тут выживаете на подножном корму, а я привык к шведскому столу».

И знаете, что самое ужасное?

Меня это заводило.

Этот его снобизм. Эта профессиональная отстраненность.

Я шла рядом и чувствовала себя полной дурой.

Пять минут назад в аудитории я готова была отдаться ему на столе, а он… он просто работает. Он думает о бюджетах, о лекциях, о науке.

А я думаю о том, как бы выглядели эти серьезные губы, если бы они шептали мое имя, а не спрашивали про финансирование.

— А это Анатолий Борисович, — я затормозила у кафедры философии, где наш местный «Сократ» пытался починить кофемашину. — Заведующий кафедрой.

Анатолий Борисович — мужчина хороший, но в его бороде вечно застревают крошки, а пиджак пахнет нафталином. Увидев нас, он расплылся в улыбке, обнажив желтоватые зубы.

— О-о-о! Наша звезда! — он кинулся жать Давиду руку. — Читал ваши статьи, батенька, читал! Спорно, конечно, про детерминизм, но свежо!

Я замерла, ожидая, что Давид сейчас вежливо пошлет его куда подальше своим интеллектуальным авторитетом.

Но Островский остался невозмутим.

Он пожал потную ладошку философа своей мраморной рукой.

— Наука — это поле для споров, коллега, — ответил он ровно. — Рад, что моя работа вызывает дискуссию.

Он был вежлив.

Идеально, стерильно вежлив.

Как дипломат в стране третьего мира.

И от этого контраста — мой потный, суетливый коллега и этот монумент спокойствия — мне захотелось взвыть.

Почему вокруг меня одни… обычные мужчины?

Почему этот экземпляр — один на миллион?

Мы двинулись дальше.

— Кафедра лингвистики, — я указала направо.— Лаборатория когнитивных исследований, — налево.

Давид задавал вопросы. Много вопросов.

— Какое оборудование используете для ЭЭГ?

— Сколько аспирантов на потоке?

— Есть ли у вас этический комитет?

Он не смотрел на мои ноги. Он не смотрел на мою грудь, которая вздымалась от быстрой ходьбы (я еле поспевала за его широким шагом). Он смотрел на стены, на расписание, на оборудование.

Для него я была функцией.

Говорящим навигатором.

«Ну же, посмотри на меня!» — кричал мой внутренний голос. — «Я тут, я живая, я пахну твоими любимыми духами (я читала в интервью, что тебе нравится сандал)! Хватит спрашивать про смету!»

Но он не смотрел.

И это игнорирование действовало на меня хлеще любого флирта.

Это была пытка равнодушием.

Я чувствовала себя невидимой, и от этого мне хотелось сделать что-то безумное, чтобы он меня заметил. Громко рассмеяться? Споткнуться? Уронить папку?

Мы подошли к лестнице.

Лифт у нас, как водится, не работал («Профилактика», — гласила табличка, висевшая там со времен перестройки).

— Нам на четвертый. Придется пешком.

Давид лишь кивнул и легко взбежал на первую ступеньку.

Я поплелась следом.

И тут мне открылся вид.

Ох, девочки.

Вид сзади.

Брюки сидели на нем идеально. Когда он поднимался, мышцы бедер напрягались под дорогой тканью. Я видела, какая у него мощная спина, как двигаются лопатки под пиджаком.

Я шла сзади, уставившись на его задницу, как маньяк. Я буквально гипнотизировала его ягодицы.

«Алиса Викторовна, кандидат наук, 32 года. Диагноз: спермотоксикоз в терминальной стадии».

— Вы не устали, Алиса? — он вдруг остановился на пролете и обернулся.

Я чуть не врезалась в него носом.

— Нет! — выдохнула, хотя дыхание сбилось к чертям (от вида, а не от лестницы). — Спорт — это жизнь.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

Солнце из окна падало на его лицо, делая глаза почти янтарными.

— У вас пульс частит, — заметил он спокойно. Без улыбки. Просто констатация медицинского факта. — И щеки красные. Вам бы кардио проверить.

Он развернулся и пошел дальше.

Кардио.

Он думает, мне нужно к кардиологу.

А мне нужно к психиатру. Или в секс-шоп. Или в монастырь.

— Давид Александрович, — я решила перехватить инициативу, пока окончательно не превратилась в лужицу. — А почему вы вообще согласились к нам приехать? У вас же… уровень другой. Лондон, гранты. А тут мы.

Он остановился у двери ректората. Положил руку на ручку двери.

Его пальцы.

Снова эти пальцы.

— Иногда полезно спуститься с небес на землю, Алиса, — ответил он, не глядя на меня. — В стерильных лабораториях скучно. А здесь… здесь есть жизнь.

Он открыл дверь.

— После вас.

Я прошла мимо него, едва не касаясь плечом его груди. Меня снова обдало его запахом.

«Здесь есть жизнь», сказал он.

Надеюсь, он не имел в виду ту самую жизнь, которая сейчас бурлила в моем нижнем белье и стучала в висках молотом.

Потому что если он приехал искать «жизнь», то я — самый живой экспонат в этом здании.

И самый опасный.

Мы подходили к административному крылу.

Я молилась всем богам, известным науке (и даже парочке языческих), чтобы мы прошли этот участок тихо и без жертв.

Я надеялась проскочить мимо кабинета Кати незамеченной.

Наивная.

Катя обладает встроенным радаром на сплетни и красивых мужиков.

Она материализовалась в коридоре, как джинн из бутылки, только вместо волшебного дыма её окутывал аромат ванильного латте.

В руках — стопка папок, на губах — ярко-красная помада, в глазах — священный ужас пополам с восторгом.

Она увидела нас.

Точнее, она увидела Его. Папки в руках опасно накренились.

— О господи… — выдохнула она так громко, что пара студентов обернулась. — Это же он!

Я зажмурилась.

«Нет, Катя, нет. Просто пройди мимо. Сделай вид, что ты несешь секретные документы в Пентагон. Не останавливайся».

Но Катя уже неслась к нам, цокая каблуками, как радостный пони.

— Алиса! — завопила она, игнорируя субординацию. — Ты почему молчала⁈ Это же Давид Островский! В живую!

Давид остановился.

Он посмотрел на Катю с вежливым, но слегка ошарашенным интересом, как смотрят на говорящего попугая в зоопарке.

— Добрый день, — произнес он своим бархатным голосом.

Катя чуть не выронила папки.

Я видела, как у неё расширились зрачки.

Ну всё, подруга поплыла. Добро пожаловать в клуб.

— Познакомьтесь, Давид Александрович, — обреченно сказала я, желая провалиться сквозь паркет прямо в подвал к крысам. — Это Екатерина, наш методист. И моя… коллега.

— Очень приятно.

— А уж мне-то как приятно! — выпалила Катя, сияя как начищенный самовар. — Вы не представляете! Мы тут все ваши фанаты, но Алиска… Ой, то есть Алиса Викторовна… Она же ваша главная поклонница!

Мое сердце остановилось. Потом сделало сальто и рухнуло в пятки.

«Замолчи. Умоляю, замолчи. Я куплю тебе те туфли, только заткнись».

— Правда? — Давид медленно повернул голову ко мне. — Поклонница?

— Ой, да не скромничай, Лис! — Катя махнула рукой, окончательно забивая гвоздь в крышку моего гроба. — Она ваши лекции ночами смотрит запоем! Я к ней как ни приду, у неё вечно ваш голос из ноутбука. Она знает все ваши теории наизусть! Даже цитирует иногда, когда выпьет… ой.

Катя прикрыла рот ладошкой, осознав, что ляпнула лишнее. Но было поздно. Информация ушла в эфир.

Я стояла красная, как помидор, и мечтала об инфаркте. Мгновенном и безболезненном.

Давид смотрел на меня.

Теперь в его взгляде было не просто вежливое равнодушие. Там было искреннее, неподдельное удивление. И, черт возьми, довольство.

— Вот как? — протянул он, и уголок его губ дрогнул. — Не знал, что у меня такая… преданная аудитория среди преподавательского состава. Значит, слушаете мои лекции по ночам, Алиса?

Он выделил ' по ночам'. Или мне показалось? Нет, не показалось. Этот гад издевается. Я нервно поправила очки, пытаясь собрать остатки достоинства в кулак.

— Екатерина преувеличивает, — мой голос звучал тонко и неубедительно. — Я просто слежу за современными тенденциями в нейробиологии. Это… профессиональный интерес. Исключительно для повышения квалификации.

Я метнула в Катю взгляд, обещающий ей медленную и мучительную смерть.

Подруга, поняв, что натворила, бочком-бочком начала отступать к своему кабинету.

— Ну, вы тут общайтесь, повышайте квалификацию, а я побежала! Отчеты не ждут! Было приятно познакомиться, Давид… Александрович! Вы супер!

Она испарилась, оставив меня один на один с хищником, который только что узнал, что жертва сама лезет к нему в пасть.

Давид сунул руки в карманы и шагнул ко мне. Ближе. Еще ближе. Зона моего личного комфорта была нарушена и растоптана.

— Профессиональный интерес, говорите? — он чуть склонил голову набок, изучая мое пунцовое лицо. — Похвально. Редко встретишь такую тягу к знаниям.

Я молчала, глядя в пол.

Чувствовала себя школьницей, которую поймали с сигаретой.

— А скажите, Алиса, — его голос стал вкрадчивым, мягким, усыпляющим бдительность. — Раз уж вы так глубоко погружены в тему… Вы видели мой вебинар из Цюриха? Тот, что про влияние кортизола на принятие решений у приматов? Кажется, это был май двенадцатого года. Очень спорная…

— Это было в Женеве, — выпалила, резко вскидывая голову. — И не в двенадцатом, а в четырнадцатом году. И речь шла не о приматах, а о грызунах. У приматов другая корковая структура, вы сами говорили, что переносить эти данные некорректно.

Слова вылетели пулеметной очередью. Я замерла с открытым ртом. Тишина.

Я только что перебила мировую звезду.

Я только что поправила его, как нерадивого студента.

И я только что расписалась в том, что знаю его биографию и труды лучше, чем он сам.

Давид медленно, очень медленно улыбнулся.

Это была не дежурная улыбка. Это была улыбка кота, который поймал мышь и теперь собирается с ней поиграть.

— Женева. Четырнадцатый год. Грызуны, — повторил он тихо, смакуя каждое слово. — Вы абсолютно правы.

Он сделал шаг вперед, нависая надо мной.

— Вы меня поймали. Надо же… Какая внимательность к деталям. Я впечатлен.

Он специально.

Он, сукин сын, специально ошибся, чтобы проверить меня. Это был тест. И я провалила его с треском, сдав себя с потрохами.

— Я… у меня просто хорошая память.

— О, я не сомневаюсь, — он смотрел мне прямо в глаза, и мне казалось, что он видит не только мою память, но и ту папку на моем ноутбуке, и мои сны, и то, что сейчас происходит с моим телом под этой строгой юбкой. — Память у вас, отличная.

Он подмигнул.

Мне показалось? Нет? Профессор Давид Островский, светило науки, только что подмигнул мне в коридоре провинциального вуза?

— Идемте дальше, Алиса, — сказал он бодро, разворачиваясь к лестнице. — Вы мне еще столовую не показали. Я вдруг… проголодался.

Господи, спаси меня.

Глава 5

Я сижу на кухне в полной тишине.

Передо мной бокал красного сухого (уже второй, но кто считает?), а за окном мигает огнями ночной город.

Максим привез меня домой, высадил у подъезда, как мешок с картошкой, и умчался в туман.

— Деловая встреча, — бросил он, даже не глуша мотор. — Буду поздно. Не жди.

Раньше я бы расстроилась.

Начала бы греть ужин, слать ему смайлики с сердечками и волноваться, не голоден ли мой котик.

Но сегодня? Сегодня я готова открыть шампанское. Потому что, если бы он зашел в квартиру, я бы, наверное, начала кричать. Или смеяться истерическим смехом.

Потому что мое тело всё еще там. В коридоре института. Три часа назад.

Я делаю глоток вина, закрываю глаза и прокручиваю этот момент снова и снова, как любимый эпизод сериала.

Мы шли по коридору. Давид молчал, переваривая мою «экскурсию» и тот неловкий момент с Катей. Я чувствовала себя так, словно иду по канату над пропастью.

И тут зазвонил телефон.

Максим.

Я выдохнула с облегчением. Спасение! Мой надежный, спокойный, идеальный муж сейчас заберет меня из этого гормонального ада.

— Прошу прощения, — я виновато улыбнулась Давиду и ответила на звонок. — Да, милый?

— Ты где? — вместо приветствия рявкнул он. Голос был резким, чужим. Будто я заняла у него денег и не отдала.

Я опешила.

— Я… я в институте. Спускаюсь.

— Я уже десять минут стою у входа, — перебил он. На фоне слышался нервный стук пальцев по рулю. — Алиса, у меня нет времени ждать.

— Макс, ну подожди, — попыталась говорить мягко, чувствуя на себе внимательный взгляд Островского. — Я просто провожу экскурсию нашему новому профессору, ректор попросил…

— Мне плевать, кого ты там водишь и кто попросил! У меня встреча через полчаса на другом конце города! Если ты не выйдешь через минуту, поедешь домой на метро. Или пешком.

Он бросил трубку.

Я стояла, прижимая телефон к уху, и слушала гудки.

Мой Максим? Мой «золотой» муж, который всегда открывает мне двери и называет «зайкой»? Он никогда, слышите,никогда так со мной не разговаривал. Он даже голос не повышал, когда я разбила его любимую кружку.

— Всё в порядке? — спросил Давид. Спокойно. Без тени насмешки.

— Да. Муж… торопится. Пробки. Нервничает.

В этот момент прозвенел звонок с последней пары.

Это было похоже на прорыв плотины. Двери аудиторий распахнулись, и в коридор хлынула лавина студентов. Они неслись к выходу, сметая всё на своем пути. Гул, смех, топот сотен ног.

Я была слишком дезориентирована звонком мужа. Застыла посреди потока, как идиотка.

Какой-то парень с рюкзаком размером с дом, пробегая мимо, с размаху задел меня плечом.

— Ой, сорри! — крикнул он, даже не обернувшись.

Меня повело.

Каблук подвернулся, ноги, и без того ватные от присутствия Давида, отказались держать равновесие. Я начала падать назад, неуклюже взмахнув руками.

«Ну вот и всё, Алиса Викторовна. Сейчас ты растянешься на грязном полу у ног кумира. Финита ля комедия».

Но я не упала.

Руки перехватили меня поперек талии. Рывок. И я спиной впечаталась в твердую мужскую грудь.

Это длилось, наверное, секунду.

Но для моего воспаленного мозга это была вечность.

Давид Островский поймал меня. Он стоял сзади, как скала. Его ладони лежали на моей талии — широко, уверенно, по-хозяйски. Я чувствовала жар его тела через тонкую ткань блузки. Я чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается при дыхании прямо у моих лопаток.

Он просто удержал меня от падения.

Никакого подтекста. Чистый рефлекс мужчины, который видит падающую женщину. Любой нормальный мужик сделал бы так же.

Он не прижимал меня специально. Не гладил. Не шептал пошлостей.

Но, боже мой, что творилось внутри меня!

От места, где его ладони касались моих боков, по всему телу прошел электрический разряд такой силы, что у меня перехватило дыхание. Внутренности скрутило сладким спазмом.

Моя фантазия, которая до этого тихо тлела, вспыхнула ядерным грибом.

«Не отпускай», — вопило мое подсознание. —«Пожалуйста, сожми сильнее. Разверни меня к себе. Прижми к стене прямо здесь, при всех, и сделай то, о чем я мечтала все эти ночи».

Его запах — табак и сандал — накрыл меня с головой. Я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении защищенности и животной силы.

Контраст был убийственным.

Минуту назад мой муж орал на меня по телефону, унижая и торопя.

А сейчас чужой мужчина, которого я едва знаю, держал меня так, словно я — самое ценное, что есть в этом мире, и он не даст мне упасть.

— Осторожнее, Алиса, — его голос прозвучал над моим ухом. Низкий. Вибрирующий. Спокойный.

Он медленно, аккуратно поставил меня на ноги, убедившись, что я держу равновесие, и только потом убрал руки.

Кожа на талии горела огнем. Казалось, на блузке остались выжженные отпечатки его пальцев.

Я обернулась. Давид стоял в шаге от меня, поправляя манжеты пиджака. На его лице не было ни тени волнения или флирта. Просто вежливая забота.

— Вас не ушибли?

— Нет… — просипела. Ноги дрожали так, что я боялась сделать шаг. Коленки превратились в желе. — Спасибо. Я… меня муж ждет.

— Идите, Алиса. Не заставляйте мужа нервничать. До понедельника.

— До понедельника.

И вот я дома. Допиваю вино. Третий бокал? Четвертый? Кто считает, тот зануда. Максим где-то на «встрече». А я сижу на краешке нашей огромной, холодной супружеской кровати и трогаю свою талию. Там, где ткань шелковой сорочки касается кожи, я всё еще чувствую фантомное тепло его рук.

Внизу живота тянет так сильно, что это уже не удовольствие. Это боль. Тупая, ноющая, пульсирующая боль неудовлетворенности. В голове всплывает голос мужа:«Завтра пошалим, зуб даю». Ага. Пошалили. Держи карман шире, Алиса.

Я встаю и иду к входной двери. Щелк. Поворачиваю задвижку внутреннего замка. Громко, решительно. Теперь, даже если Максим вернется раньше и у него будут ключи, он не войдет. Ему придется звонить в дверь. А я скажу, что спала и не слышала. Мне нужно это время. Мне нужна эта изоляция. Я хочу побыть наедине со своим грехом.

Я возвращаюсь в спальню, на ходу сбрасывая сорочку. Шелк падает к ногам, и я остаюсь абсолютно голой в свете ночника. Ныряю под одеяло, дрожа не от холода, а от предвкушения. Рука скользит под подушку. Мой розовый друг. Мой безотказный силиконовый любовник.

И включаю его сразу на максимум. Никаких прелюдий. К черту нежности. Я слишком голодна. Вибрация прошивает тело током. Я выгибаюсь дугой, закусывая губу, чтобы не закричать. В голове — не темнота. В голове — коридор института.

Я закрываю глаза и вижу это снова.

Толчок.

Я падаю.

И вдруг — удар о твердую грудь.

Его руки перехватывают меня.

Только в моей фантазии он не отпускает меня через секунду. Нет. В моей голове Давид разворачивает меня к себе. Его глаза черные, зрачки расширены. Он вдавливает меня в стену, прямо там, у всех на виду. Его рука скользит с талии ниже… на бедра… сжимает ягодицы…

— Ты ведь этого хотела, Алиса? — шепчет он мне в ухо своим низким голосом.

— Да… — шепчу в пустой спальне, раздвигая ноги шире.

Игрушка работает идеально. Я на грани. Я чувствую, как волна подступает к горлу, как пальцы сжимают простынь. В фантазии Островский грубо целует меня, кусая губы.

Еще чуть-чуть…

Сейчас…

Боже, как же хорошо…

И тут тишину спальни разрывает резкий звук. Телефон. Он лежал на тумбочке, прямо у моего уха.

Мелодия звонка вонзается в мой мозг, но тело уже не остановить.

Я на пике.

Падаю в бездну.

Мысль одна:«Максим. Это Максим. Если не отвечу — будет скандал».

Не глядя хватаю трубку, смахиваю ползунок ответа. Я пытаюсь сказать «Алло». Пытаюсь. Честно. Но вместо этого, на выдохе, на самом пике оргазма, из моего горла вырывается громкий, протяжный, бесстыдный стон:

Я замираю.

Тело всё еще бьется в конвульсиях удовольствия, вибратор жужжит где-то в одеяле, а я лежу с телефоном у уха, тяжело дыша, как загнанная лошадь.

В трубке — тишина. Потом — шорох. И голос. Не Максима.

— Простите… Алиса Викторовна?

Мир рухнул. Просто взял и осыпался пеплом мне на голову.

Это был Давид.

Я выронила бы телефон, если бы пальцы не свело судорогой. Кровь отлила от лица и ударила куда-то в пятки. Стыд обжег меня кипятком. Я только что простонала в ухо своему новому коллеге, профессору и объекту своих грязных фантазий.

— Д-давид Александрович? — мой голос дрожал, срывался на визг. Я судорожно шарила второй рукой под одеялом, пытаясь нащупать кнопку выключения на вибраторе. Он, предатель, продолжал жужжать, и мне казалось, что этот звук слышен даже в Лондоне. — Извините… Я… я просто… спала. Кошмар приснился.

«Кошмар? Серьезно, Смирнова? Ты стонала так, будто выигрывала миллион долларов, а не от страха».

В трубке повисла пауза. Секунда, которая длилась вечность. Он слышал. Он не мог не слышать мое сбитое дыхание.

— Понимаю. Надеюсь, я вас не… прервал на самом интересном месте?

Я подавилась воздухом.

— Н-нет, что вы! — выпалила я, наконец вырубив чертову игрушку. Тишина в комнате стала оглушительной. — Я просто… Вы что-то хотели? Уже поздно.

— Простите за поздний звонок, — его тон снова стал официально-вежливым. — Ректор дал мне ваш номер на экстренный случай. Сказал, вы — мой ангел-хранитель в этом городе.

— И что… что у вас за экстренный случай?

— Голод, Алиса. Банальный человеческий голод.

— В отеле есть рум-сервис…

— Терпеть не могу еду в номерах. — перебил он. — Я вышел прогуляться. Город красивый, но я совершенно не знаю, куда податься. Вы не подскажете место, где можно съесть нормальный стейк?

Я закрыла глаза. Мое сердце колотилось где-то в горле.

— «Мясной клуб» на Пушкинской. Они работают до двух ночи. Там… хороший рибай.

— «Мясной клуб». Спасибо, Алиса. Вы меня спасли. Снова.

— Не за что. Спокойной ночи, Давид Александрович.

— Спокойной ночи, Алиса… Викторовна. И… сладких снов.

Он положил трубку. Я отшвырнула телефон на другой конец кровати, как ядовитую змею. Уткнулась лицом в подушку и заорала.

В понедельник мне придется смотреть ему в глаза.

Господи, пусть наступит конец света.

Пожалуйста.

Глава 6

Я не спала. Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове свой стон в трубку Давида Островского. Я пыталась убедить себя, что мне приснилось падение с обрыва, а не оргазм. Но кого я обманываю?

Замок щелкнул.

Максим ввалился в прихожую, споткнулся о собственные ботинки и выругался. От него пахло дорогим виски, сигаретами и тем специфическим запахом «деловой встречи», которая плавно перетекла в пьянку в бане. Он даже не зашел в спальню. Рухнул на диван в гостиной прямо в одежде. Через минуту дом огласил храп.

Мой идеальный муж. Мой принц. В дрова.

Я встала, закрыла дверь в спальню поплотнее и поняла: если я сейчас не уйду из дома, я его задушу подушкой. А это статья, и в тюрьме не дают читать лекции.

В десять утра я уже сидела в машине Кати.

— Ты выглядишь как зомби, которого эксгумировали, а потом закопали обратно, потому что он слишком страшный, — «подбодрила» меня подруга, выруливая с парковки. — Тебе срочно нужна реанимация. Кредиткой.

— Мне нужно стереть память, Кать. Желательно за последние двенадцать часов…

— О, подробности потом! Сначала — шопинг. У кого в понедельник день рождения? У тебя! Тридцать три года — возраст Христа, Алис. Пора воскресать!

Мы приехали в торговый центр. Катя, как гончая, взяла след и потащила меня по бутикам. Я вяло сопротивлялась, трогая вешалки. Мне ничего не хотелось. Мне хотелось залезть в нору.

— Смирнова! — Катя вынырнула из рядов с одеждой, держа в рукахЕго . — Если ты это не примеришь, я перестану с тобой разговаривать.

Это было платье. На первый взгляд — ничего особенного. Мой любимый «профессорский» стиль. Темно-сливовое, почти черное. Глухой ворот под горло, длинные рукава, длина строго ниже колена. Никаких декольте, никаких разрезов. Монашка на выгуле.

— Кать, оно скучное, даже для меня.

— Надевай, дура! — она буквально втолкнула меня в примерочную.

Я стянула джинсы, натянула эту ткань… и замерла.

Ткань. Это был какой-то хитрый, очень плотный трикотаж с эластаном. Оно не просто село. Оно облепило меня.

Платье стало моей второй кожей.

Оно закрывало всё, но при этом показывало абсолютно всё. Каждый изгиб талии, крутизну бедер, форму груди (хотя там не было ни выреза, ни пуговиц). Я повернулась боком к зеркалу. Моя задница в этом платье выглядела как произведение искусства. Или как призыв к действию.

Это было самое целомудренное и одновременно самое развратное платье, которое я когда-либо видела.

— Ну как? — Катя просунула голову за шторку и присвистнула. — Мать честная! Алиса, это пожар. Ты в нем выглядишь как строгая училка, которую хочется наказать.

— Кать! Я не могу в этом пойти на работу. Студенты перестанут учиться.

— Зато преподавательский состав начнет! Всё, я беру. Это мой подарок тебе на день рождения.

— Нет, я…

— Молчать! Ты клянешься, слышишь, клянешься своей докторской диссертацией, что наденешь его в понедельник! Ты именинница, тебе можно всё!

Я вздохнула, глядя на себя в зеркало. В этом платье я чувствовала себя… опасной.

— Ладно. Клянусь.

Следующие три часа прошли в блаженном тумане. Массаж всего тела, маска для лица, укладка. К четырем часам дня мы сидели в мягких креслах на педикюре. Администратор салона, зная Катю (она тут VIP-клиент), принесла нам бутылку холодного Пино Гриджио.

Алкоголь развязал язык. Напряжение ночи, стыд перед Островским и злость на Максима вырвались наружу.

— Алис, — Катя сделала глоток вина, пока мастер колдовал над её пятками. — А что у тебя с Максом? Ты какая-то дерганая. Он тебя обижает?

— Нет. Он идеальный. Просто… мы почти не видимся.

— Ну, работа, понимаю. Но ночи-то у вас общие?

Я горько усмехнулась.

— Ночи общие. А толку? Кать, у нас секса не было уже почти месяц.

Катя поперхнулась вином. Мастер педикюра испуганно подняла голову.

— Месяц⁈ Алиса, вы молодые, здоровые люди! У вас детей нет. В чем проблема? У него… не стоит?

— Стоит. Наверное. По утрам точно. Просто он вечно устал. То голова болит, то ноги гудят, то встреча, то отчет.

Катя нахмурилась. Её лицо стало серьезным.

— Слушай, подруга. Я не хочу нагнетать, но… мужик, тридцать пять лет, здоровый лось, не спит с красивой женой месяц? Может, у него кто-то есть?

Сердце кольнуло.

— Нет. Исключено. Макс не такой. Он не умеет врать, у него на лице всё написано. Да и когда? Он работает по двадцать часов в сутки.

— Ну и чем он таким занят, что на жену сил нет? — скептически спросила Катя. — Вагоны разгружает?

— Хуже, — я вздохнула. — Ты же знаешь, он полгода назад открыл свой бизнес. Поставки элитной сантехники и керамогранита из Италии. У них там сейчас ад. Таможня груз задержала, склад переезжает, поставщики цены подняли. Он спит с телефоном в обнимку, ему плитка эта снится.

Я говорила это и верила сама себе. Керамогранит. Унитазы. Смесители. Это серьезно. Это большие деньги и большие нервы. Какой там секс, когда у тебя фура с мрамором на границе застряла?

— Плитка, значит… — протянула Катя, с сомнением глядя на меня. — Ну, может и плитка. Но, Алис, так нельзя. Ты засохнешь. Тебе мужик нужен, а не сосед по комнате.

— У меня день рождения. Он обещал ресторан. Сказал, сюрприз будет. Может, всё наладится?

— Дай бог, — Катя подняла бокал. — За твой новый год жизни, Смирнова! И за то, чтобы в понедельник в этом новом платье ты свела с ума всех мужиков в радиусе километра. Включая твоего плиточного магната.

Мы чокнулись.

Я улыбнулась, но внутри было холодно.

Я знала, что надену это платье. Но почему-то мне хотелось свести с ума не «плиточного магната», а того, кто звонил мне прошлой ночью и слушал, как я стону.

Глава 7

Понедельник. Мой личный Новый год. Тридцать три года. Я проснулась не от поцелуя. Не от того, что рука мужа скользнула мне под майку (глупые надежды, Алиса, оставь их для романов). Я проснулась от запаха.

Густой, сладкий, приторный аромат ударил в нос, словно я заснула в оранжерее. Или в похоронном бюро.

Я открыла глаза.

Все пространство перед моим лицом занимали цветы. Белые. Сотни белых лепестков. Огромный букет белых роз лежал на подушке рядом со мной, занимая место мужа.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается глухое, знакомое раздражение. Белые розы. Опять. Каждый год, шесть лет подряд, Максим дарит мне именно их.

Вы скажете: «Смирнова, ты зажралась. Мужик дарит тебе сто роз, а ты нос воротишь». Но вы не понимаете. Я психолог, я живу символами. Что такое белый цвет? Это чистота. Невинность. Стерильность. Это цвет невесты, которая еще ничего не знает, или цвет савана. Белый — это «безопасно». Это «благородно». Это «как принято в приличном обществе».

А я… я ненавижу белый.

Я хочу красные. Темные, бордовые, почти черные розы.

Пошлые? Возможно.

Вульгарные? Плевать.

Красный — это кровь. Это страсть. Это жизнь, которая бьет ключом. Красные розы кричат: «Я хочу тебя». Белые розы шепчут: «Я тебя уважаю».

А я не хочу уважения в постели утром своего дня рождения. Я хочу, блин, чтобы меня оттрахали.

Но Максим считает красные розы моветоном. «Это для любовниц, Алиса. А ты — жена». И вот я лежу в постели, заваленной этим белоснежным великолепием (их тут штук сто, не меньше, он никогда не экономит), и чувствую себя Снежной Королевой в склепе.

— С днем рождения, любимая! — Максим вошел в спальню с подносом. Он уже был одет, выбрит и пах мятной свежестью.

Я натянула улыбку.

— Спасибо, милый. Они… шикарные. Как всегда.

Я откинула одеяло, игнорируя холод и потянулась к нему. Мне хотелось обнять его. Мне хотелось почувствовать тепло живого человека, а не холодные лепестки. Потянулась к его губам, надеясь на долгий, утренний поцелуй.

Максим слегка отстранился. Едва заметно, но я почувствовала. Он ловко увернулся, подставив щеку.

— Лис, ну ты чего, — он сморщил нос, весело, но с брезгливостью. — Сначала зубы почисти. Утреннее дыхание, сама понимаешь.

Меня словно ледяной водой окатили.

Чистые зубы. Конечно.

Гигиена превыше всего.

Не дай бог нарушить стерильность нашего брака бактериями изо рта. В моей голове мелькнула мысль:«Интересно, а если бы я сейчас набросилась на Островского, он бы тоже отправил меня чистить зубы? Или ему было бы плевать, чем я пахну, лишь бы я стонала?»

— Поняла, — я резко отстранилась, чувствуя себя грязной дворнягой, которая пыталась лизнуть хозяина. — Иду проводить дезинфекцию.

Максим скользнул взглядом по моему голому телу. Взгляд был… оценивающим. Как будто он проверял, нет ли царапин на его любимой машине.

— Ты похудела, — заметил он одобрительно. — Молодец. Пилатес работает.

— Ага. Работает.

Я сгребла в охапку тяжеленный букет. Шипы были срезаны (он позаботился, чтобы я не укололась, какая ирония), стебли были гладкими и мокрыми. Я потащила этот «сноп сена» в гостиную.

Там, в углу, стояла напольная ваза из толстого прозрачного стекла. Я купила её три года назад специально для этого дня. «Саркофаг для роз», как я её называю. Ссилой запихнула цветы в вазу. Вода плеснула на пол.

— Стой там и символизируй нашу чистую любовь, — прошипела я букету.

Душ был горячим. Я терла кожу мочалкой до красноты, смывая с себя остатки сна, стыда за ночной звонок и обиды на мужа. Потом встала перед зеркалом. Тридцать три года.

— Ну что, Алиса, — сказала своему отражению. — Время надевать доспехи.

Я достала платье. Подарок Кати.

Надела линзы вместо очков. Мир стал четким и ярким. Ярко-красная помада (назло белым розам). Высокий хвост. И вышла на кухню.

Максим стоял у плиты, переворачивая оладьи (белковые, без муки, он же заботится о моем здоровье). Он обернулся на звук моих каблуков.

Замер. Лопатка в его руке застыла в воздухе. Он прошелся взглядом от моих туфель на шпильке до хвоста. Его глаза расширились и он присвистнул.

Громко, по-хулигански.

— Ничего себе. Алиса Викторовна, вы ли это?

— Я. Не слишком?

— Слишком, — честно сказал он, подходя ближе. В его глазах впервые за долгое время мелькнул настоящий мужской интерес. Он даже потянулся рукой к моему бедру, обтянутому тканью.

— Выглядишь… эффектно. Строго, но… провокационно. Тебя студенты не съедят?

Я увернулась от его руки.

— Пусть подавятся. У меня сегодня праздник, Максим. Я хочу выглядеть красиво.

— Ты выглядишь потрясающе, — он, кажется, даже не заметил, что я убрала его руку. — Ладно, доедай, я отвезу тебя. Опаздываем.

Мы ехали в машине. Максим снова говорил по громкой связи о поставках керамогранита.

— Да, белый мрамор, три контейнера… Нет, матовый…

Я смотрела в окно и думала о том, что, ну сегодня то можно было… У меня же день рождение, можно же было сделать мне приятное.

— Ты сегодня молчаливая, — заметил он, сбросив вызов. — Всё нормально? Вечером ресторан в силе? В семь?

— В силе.

Он затормозил у крыльца института.

— Хорошего дня, именинница.

— И тебе.

Я вошла на кафедру, как входят в клетку с тиграми — с прямой спиной и готовностью к атаке.

Обычно здесь пахнет растворимым кофе и сплетнями. Сегодня пахло завистью.

Разговоры стихли ровно в ту секунду, когда моя нога в туфле на шпильке переступила порог.

Зоя Павловна, наш бессменный секретарь и хранительница нравственности (ей семьдесят, и она считает, что джинсы — это одежда сатаны), поперхнулась сушкой.

Анатолий Борисович, тот самый философ, уронил ложечку.

Они смотрели на меня. Точнее, на Него. На мое платье.

— Доброе утро, коллеги, — произнесла я громко, проходя к своему столу.

Тишина.

Я ждала.

Я, черт возьми, ждала.

Где? Где дежурный торт из супермаркета? Где открытка, подписанная всем коллективом дрожащими руками? Где банальное «С днем рождения, Алиса Викторовна»?

В прошлом году они поздравляли лаборантку Лену, подарили ей мультиварку.

— Алиса Викторовна… — начала Зоя Павловна, поджимая губы. — У вас сегодня… проверка из Министерства? Или вы сразу в театр собрались?

Внутри меня что-то оборвалось.

Они забыли.

Мои коллеги, с которыми я работаю шесть лет, забыли про мой день рождения. Потому что сегодня понедельник. Потому что я не принесла торт. Потому что в Facebook у них отключены уведомления.

Я для них — просто функция. Расписание. Строчка в ведомости.

— Нет, Зоя Павловна, — я улыбнулась улыбкой акулы, почуявшей кровь. — Просто захотелось праздника. Жизнь, знаете ли, слишком коротка, чтобы носить серые мешки.

Я взяла журнал и вышла, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.

Обида жгла глаза. Глупая, детская обида. Хотелось плакать. Хотелось, чтобы кто-то обнял и сказал, что я важна.

Но я — Алиса Викторовна. Я кремень.

В коридоре меня перехватили студенты. Самые… как бы это помягче сказать… пронырливые. Те, кому нужен автомат.

— Алиса Викторовна! — староста третьей группы, мальчик с бегающими глазками, сунул мне шоколадку «Аленка». — С днем рождения вас! Вы сегодня просто… вау! Мы всей группой желаем вам счастья, здоровья и поменьше отчислять!

— Спасибо, Сережа, — кивнула, принимая дар. — Но зачет всё равно будете сдавать по билетам.

Я вошла в аудиторию.

Первым делом — быстрый, сканирующий взгляд на галерку.

Пусто.

Его нет.

Давида Островского не было. Ни на последнем ряду, ни у окна, ни в углу.

Я выдохнула. Громко, с облегчением. Плечи расслабились.

Слава богу.

Я не готова была видеть его сегодня. Не после того стона в трубку. Не в этом платье, которое кричит о сексе. Если бы он посмотрел на меня сейчас своим темным, понимающим взглядом, я бы просто сгорела от стыда прямо за кафедрой.

Его отсутствие — это лучший подарок. Спокойствие.

Я подошла к доске, чувствуя на себе сотню взглядов студентов. Парни пялились откровенно, забыв про телефоны. Девушки шептались, разглядывая мой силуэт.

Сегодня я буду королевой драмы.

— Тема лекции, — я взяла мел, и он с хрустом прошелся по доске. — Теория межличностного притяжения. Или почему нас тянет к тем, к кому тянуть не должно.

Развернулась к залу. Теперь я была в своей стихии. Платье, каблуки, день рождения — всё это отошло на второй план. Здесь и сейчас я была не женщиной, которой забыли подарить торт. Я была мозгом.

— Физика учит нас закону всемирного тяготения, — начала я, опираясь бедром о край стола (удобно, кстати, в этом платье не походишь широким шагом). — Чем больше масса тел и чем меньше расстояние, тем сильнее притяжение. В психологии всё работает почти так же, только вместо массы у нас — ваши комплексы, а вместо расстояния — банальная доступность.

По аудитории пробежал смешок.

— Вы думаете, что ваш выбор партнера — это перст судьбы? Что вы встретили своего «единственного», потому что звезды сошлись? Чушь. Вы встретили его, потому что он живет в соседнем подъезде или работает в соседнем отделе. Это называется «эффект пропинквитности», или эффект пространственной близости.

Я начала ходить вдоль первого ряда.

— Эксперимент Фестингера, 1950 год. Студенческое общежитие. Знаете, кто становился лучшими друзьями? Те, кто жил у лестницы и почтовых ящиков. Почему? Потому что мимо них чаще ходили. Я остановилась напротив парня в толстовке с надписью «NASA». — Вы влюбляетесь не в душу. Вы влюбляетесь в того, кто просто часто маячит перед глазами. Мозг ленив. Ему проще полюбить то, что рядом, чем искать идеал на другом конце города. Если посадить вас в одну комнату с крокодилом на год, через шесть месяцев вы начнете находить его чешую весьма привлекательной. А через год назовете его «милым».

Студенты захохотали.

— Алиса Викторовна! — выкрикнул кто-то с галерки. — А как же «противоположности притягиваются»?

— Миф! Красивая сказка для голливудских мелодрам. В реальной жизни противоположности притягиваются только для того, чтобы устроить друг другу ад и развестись через год. Мы ищем подобие. Нам нравится тот, кто подтверждает нашу картину мира. Если вы любите Достоевского и тишину, а он — Моргенштерна и перфоратор, ваш брак спасет только глухота.

— Но ведь скучно же с одинаковым! — возразила девушка с первого ряда, накручивая локон на палец. — Должна же быть искра! Страсть!

— О, страсть…Мое любимое. Знаете, что такое страсть с точки зрения психологии? Это ошибка атрибуции возбуждения. Я вернулась к доске и нарисовала схематичный мост.

— Знаменитый эксперимент на мосту Капилано. Две группы мужчин. Одих пустили по надежному, широкому мосту. Других — по хлипкому, раскачивающемуся подвесному мостику над пропастью. На конце моста их ждала красивая девушка-интервьюер. Она просила заполнить анкету и оставляла свой номер телефона «на случай вопросов». — Я обвела взглядом аудиторию. — Как думаете, кто позвонил ей чаще?

— Те, кто на опасном мосту! — хором ответили несколько человек.

— Бинго. Почему? Потому что у них колотилось сердце от страха. Ладони потели, адреналин зашкаливал. Но мозг — штука хитрая. Он не сказал им: «Чувак, тебе страшно, потому что ты висишь над пропастью». Он сказал: «Чувак, у тебя колотится сердце, потому что эта девчонка — огонь!».

Я сделала паузу, наслаждаясь эффектом.

— Страх, стресс, опасность — всё это мы путаем с любовью. Поэтому «плохие парни» так популярны. Они создают вам проблемы, вы нервничаете, а думаете, что это любовь до гроба. На самом деле, это просто кортизол и адреналин играют в пинг-понг вашими нейронами.

— То есть любви нет? — спросил парень с «NASA» разочарованно. — Только химия и ошибки мозга?

— Любовь есть, но это не искра. Это работа. Это когда вы знаете, что у человека по утрам пахнет изо рта (тут меня кольнуло воспоминание об утре), что он разбрасывает носки, но вы всё равно не подсыпаете ему яд в кофе. Это осознанный выбор. А всё остальное…

— А всё остальное — это эволюционный механизм выживания, — раздался голос.

Громкий. Спокойный. Уверенный. Голос, который не принадлежал студенту. Он донесся откуда-то из «слепой зоны», из-за колонны в самом углу аудитории, где обычно спали двоечники.

Маркер в моей руке стал скользким.

Я медленно повернула голову.

Из тени колонны вышел Давид. Он был здесь.

Как долго?

С самого начала?

Студенты закрутили головами, пытаясь понять, кто посмел перебить лектора. А увидев Островского, притихли. Аура власти вокруг него была такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Простите, что вмешиваюсь, коллега, — он слегка поклонился, не сходя с места. Его лицо было непроницаемым, только в глазах плясали те самые черти. — Но вы упускаете биологический фактор.

Мое сердце сделало кульбит.

— Биологический фактор, Давид Александрович? Мы здесь обсуждаем психологию. Душу, если позволите. А не просто набор гормонов.

— Одно без одного, другого не существует, — парировал он, медленно спускаясь по ступеням амфитеатра. Он шел к кафедре. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в моей грудной клетке. — Ваш пример с мостом великолепен. Но вы забыли упомянуть про фенилэтиламин. То самое вещество, которое вырабатывается в мозгу в момент влюбленности. По своему составу оно, кстати, близко к амфетаминам.

Студенты ахнули и захихикали.

Давид подошел ближе и остановился в двух метрах от меня.

— Любовь — это легальный наркотик, Алиса Викторовна. Притяжение возникает не только из-за страха. Оно возникает из-за запаха. Из-за микровыражений лица. Из-за того, как человек… говорит. Или как он молчит.

— Но это животный уровень. Мы же Homo Sapiens. Мы умеем контролировать инстинкты. Кора головного мозга должна тормозить лимбическую систему.

— Должна, — согласился он, и уголок его губ дрогнул. — Но, как вы верно заметили, биология часто побеждает логику. Особенно когда «гравитация» слишком сильна. Вы можете сколько угодно убеждать себя, что вам нужен партнер, который живет рядом и любит Достоевского. Но если появится тот, чей генетический код идеально дополняет ваш… вы забудете про Достоевского. И про «соседа». Вы пойдете за запахом.

Он говорил о науке. Он говорил о генах, о коде, о запахах. Но я слышала другое.«Ты можешь строить из себя правильную жену, Алиса. Ты можешь прятаться за своим мужем и белыми розами. Но твое тело знает правду. Ты чуешь меня. И ты пойдешь за мной, потому что твоя кора головного мозга сейчас капитулирует перед твоей лимбикой».

— Спорное утверждение, профессор. Человек тем и отличается от животного, что может сказать «нет» своим желаниям. Даже если они очень… сильные.

— Сказать «нет» можно, — кивнул Давид, подошел к столу и взял маркер, который я выронила минуту назад. Протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. На долю секунды. Сухая, горячая кожа. Ток. Я чуть не отдернула руку, но заставила себя выдержать это касание.

— Сказать можно, но перестанете ли вы от этогохотеть ? Подавление желаний ведет к неврозам, коллега. Фрейд бы с вами поспорил.

В аудитории повисла звенящая тишина. Студенты переводили взгляд с меня на него, как на теннисном матче.

— Фрейд был помешан на сексе.

— Возможно, он просто был честен. Не буду срывать вам лекцию. Просто хотел дополнить. Продолжайте, Алиса. У вас отлично получается. Особенно про крокодилов.

Он развернулся и пошел к выходу. Спокойно. Уверенно. Как победитель.

Я стояла, сжимая маркер, и чувствовала, как по спине, прямо под этим чертовым идеальным платьем, течет капелька пота. Он снова это сделал. Пришел. Увидел. Разрушил мой покой. И ушел, оставив меня разбираться с последствиями своего «интеллектуального» вторжения.

— Итак… На чем мы остановились? Ах да. Ошибки мышления…

«Главная ошибка твоего мышления, Смирнова, только что вышла за дверь».

Глава 8

В нашей институтской столовой кормят так, что хочется продать душу повару. Серьезно. Это не те слипшиеся макароны из студенческих анекдотов. Здесь пахнет сдобой, наваристым борщом и уютом. Это место — гастрономический храм, где преподаватели забывают о диетах, а студенты — о стипендии.

Я стояла у витрины с десертами и вела немой диалог с пирожным. Это был «Наполеон». Не просто торт, а слоеное архитектурное чудо, пропитанное нежным заварным кремом, который, казалось, светился изнутри. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами была искра, буря, безумие.

«Съешь меня, Алиса, — шептал „Наполеон“. — Я вкусный. Я сладкий. Я лучше, чем твой муж». «Нельзя, — отвечала моя совесть голосом фитнес-тренера. — У тебя платье — вторая кожа. Если ты съешь хоть кусочек, этот крем вылезет у тебя на животе через три минуты. Ты лопнешь, и пуговица (которой нет) отлетит в глаз ректору».

Я вздохнула так тяжело, словно хоронила лучшего друга, и сдвинула поднос влево.

— Салат «Витаминный» и томатный сок, пожалуйста, — произнесла я голосом мученицы.

Тетя Зина на раздаче посмотрела на меня с жалостью, но плюхнула на тарелку горку капусты. Я расплатилась и поплелась к свободному столику у окна. Села, расправила салфетку и уставилась в свою тарелку. Капуста была зеленой и унылой, как моя семейная жизнь в последнее время.

Я вяло ковыряла вилкой салатный лист, представляя, как крем тает на языке, как хрустит тесто… Вдруг на край моего стола опустилась тарелка. На ней лежал он. Тот самый «Наполеон».

Я подняла глаза.

Надо мной возвышался Давид. Он держал свой поднос одной рукой (боже, какие у него сильные запястья), а второй указывал на пирожное.

— Если съедите одно, ничего с вашей фигурой не случится, Алиса, — произнес он спокойно, словно выписывал рецепт. — Глюкоза полезна для мозга. Особенно после такой… насыщенной лекции.

Он кивнул на пустой стул напротив меня.

— Разрешите?

— Конечно. Присаживайтесь.

Давид сел, элегантно отодвинув стул. Он поставил перед собой стейк с овощами (настоящий мужской обед, никакого силоса) и посмотрел на меня. Я все еще гипнотизировала торт.

— Это ловушка, Давид Александрович. Сейчас одно, потом второе, потом третье… И в итоге все труды насмарку. Платье треснет по швам, и мировой науке будет нанесен непоправимый ущерб.

Он усмехнулся.

— Мировая наука переживет пару лишних сантиметров, — заметил он, разрезая мясо. — Кстати, с днем рождения.

Я замерла с вилкой у рта.

— Спасибо. Не думала, что такие новости доходят до… высоких гостей.

— Слухами земля полнится, — он отложил нож и посмотрел на меня серьезно. — Алиса, я, собственно, почему подсел. Не только ради торта. Хотел вас предупредить.

— О чем? Меня увольняют?

— Нет. Ваш муж и коллеги… Они готовят вам сюрприз сегодня вечером в ресторане.

Я округлила глаза.

—Вы откуда знаете?

— Случайно услышал разговор вашего философа с кем-то по телефону в коридоре. Он очень громкий мужчина.

— И зачем вы мне это рассказали? — я растерянно моргнула. — Это же сюрприз! Теперь неинтересно.

Давид наклонился чуть ближе через стол. Его голос понизился до интимного шепота.

— Алиса, поверьте, вам лучше знать. Они планируют встретить вас на входе выстрелом из огромной хлопушки с конфетти. Прямо в лицо. С двух сторон.

Я ахнула, прикрыв рот рукой. Хлопушка. В лицо.

Представила эту картину: я, красивая, в этом платье, с идеальной укладкой и макияжем, захожу в зал. И тут — БАБАХ! Я вся в блестках. Линзы залеплены бумагой. Тушь течет. Чихаю цветной пылью.

И Максим стоит довольный, снимает это на телефон. «Сюрприз, любимая!»

— Господи… Спасибо. Вы спасли мой макияж. И мою нервную систему.

— Я просто хотел, чтобы вы были готовы, — сказал Давид, возвращаясь к своему стейку. — И не об… — он запнулся, на секунду подбирая слово, и я увидела, как на его языке вертелось что-то крепкое, мужское, совсем не профессорское. — … не потеряли лицо. В прямом и переносном смысле.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала то несказанное слово.«Чтобы ты не обосралась от страха, Алиса».

И это было так… интимно.

Словно у нас появилась общая тайна. Мы заговорщики против глупости моего мужа.

— Я буду готова. Надену защитные очки. Или войду спиной.

— Лучше просто закройте глаза и улыбайтесь. Сделайте вид, что вы в восторге. Мужчины любят, когда их идиотские идеи вызывают восторг.

Мы рассмеялись. Легко. Непринужденно. Он был просто коллегой. Милым, внимательным коллегой, который спас мой вечер.

Он ел.

Наколол кусочек мяса на вилку и отправил его в рот.

Я смотрела на это действие, как завороженная. Его губы слегка приоткрылись. Зубы мягко сомкнулись на металле. Он медленно вытянул вилку изо рта, оставляя на зубцах влажный след.

Меня накрыло.

Внезапно, резко, как цунами.

Я смотрела на эту несчастную алюминиевую вилку и чувствовала жгучую, невыносимую зависть.

Я хотела быть этой вилкой.

Я хотела, чтобы его губы вот так же касались меня. Чтобы его язык прошелся по мне. Чтобы он попробовал меня на вкус — так же спокойно, уверенно и с аппетитом.

Внизу стало мокро.

Я сидела напротив него, пила томатный сок и думала о том, что я самая распутная женщина в этом здании.

— Неплохо, а вы так и не притронулись к «Наполеону».

— Я… я берегу фигуру.

Он снова улыбнулся.

— Зря. Иногда нужно позволять себе маленькие слабости, Алиса. Иначе можно сойти с ума от голода.

Он подмигнул мне? Или это свет так упал?

Я схватила вилку, словно это было оружие, и вонзила её в торт. Слои хрустнули, податливо пропуская металл, и из-под них вытек нежный, густой крем.

— К черту фигуру. Один раз живем.

Я отправила кусочек в рот.

И мир исчез.

Это было не просто вкусно. Это было преступно. Сладкая, ванильная волна накрыла рецепторы, заставляя забыть о калориях, о приличиях и о том, что я нахожусь в общественном месте.

Мои глаза сами собой закрылись. Я откинулась на спинку стула, позволяя вкусу раствориться на языке.

Удовольствие было таким острым, почти физическим, что я не сдержалась. Из груди вырвался тихий, но отчетливый, глубокий стон:

— М-м-м… Потрясающе…

Это слово сорвалось с губ шепотом, но в тишине между нами оно прозвучало как признание.

Я наслаждалась еще секунду, прежде чем открыть глаза.

А когда открыла, чуть не поперхнулась.

Давид не ел.

Он сидел, замерев с ножом в руке, и смотрел на меня. Его зрачки расширились, сделав глаза почти черными.

— Вам снился торт?

— Что? — ошарашено моргнула.

Давид смотрел на мою реакцию еще секунду, наслаждаясь моим замешательством, а потом вдруг моргнул, словно сбрасывая наваждение. Маска профессора вернулась на место.

— Просто мысли вслух, — сказал он ровным голосом, резко отодвинул стул и встал.

Его стейк был едва начат. Он даже не доел.

— Приятного аппетита, Алиса Викторовна. И еще раз с днем рождения. Не забудьте про хлопушку.

— Спасибо.

В семь ноль-ноль мы стояли перед дверями ресторана «Империал».

Название пафосное, суть — столовка с претензией. Тяжелые бархатные шторы, которые не стирали со времен царя Гороха, лепнина из пенопласта и официанты с лицами людей, ненавидящих всё живое.

Максим поправил галстук, сияя, как начищенный пятак. Он предвкушал свой триумф.

— Готова, именинница? — он подмигнул и потянулся к ручке двери.

Я знала. Я, черт возьми, знала, что сейчас будет.

В моей голове звучал голос Давида:«Выстрел в лицо. С двух сторон».

— Ой, подожди! — воскликнула, резко останавливаясь и делая вид, что подвернула ногу. — Каблук застрял!

Я отступила на шаг назад, прячась за широкую спину мужа. Максим, как истинный джентльмен (и идеальная мишень), шагнул вперед, распахивая двери грудью.

— СЮРПРИ-И-ИЗ!!!

БА-БАХ!

Звук был такой, словно в ресторане сдетонировала небольшая бомба.

Два огромных облака разноцветного конфетти, серпантина и блесток вырвались из хлопушек по бокам и ударили точно в цель.

В Максима.

Он принял удар на себя. Героически.

Вся эта мишура залепила ему лицо, запуталась в его идеальной укладке, осела на дорогом пальто. Он стоял, похожий на новогоднюю елку, которую уронили в салат оливье, и растерянно моргал, отплевываясь от бумажек.

— Ура-а-а! — заорали коллеги, не сразу поняв, что жертва подменена.

Я выглянула из-за спины мужа — чистая, красивая, с идеальным макияжем.

— Боже мой! — прижала руки к щекам, изображая восторг (на курсах актерского мастерства мне бы дали «Оскар»). — Какой сюрприз! Макс, ты… ты такой блестящий!

Внутри меня разрывало от двух чувств.

Первое — дикий, истерический смех. Максим выглядел полным идиотом.

Второе — тот самый испанский стыд. Жгучий, липкий стыд за этот колхозный креатив.

Взрослые люди, кандидаты наук, доценты… и хлопушки в лицо. Серьезно?

— Кхм… — Максим стряхнул с носа розовый кружочек конфетти. Его улыбка была немного натянутой, но он держал лицо. — Ну… Зато эффектно! С днем рождения, любимая!

Мы прошли в зал.

Ресторан был, как всегда, уныл. Бежевые скатерти, салат «Цезарь» с майонезом, музыка, от которой хочется повеситься (что-то из репертуара Стаса Михайлова).

Коллеги уже сидели за длинным столом.

Зоя Павловна в люрексе. Анатолий Борисович в пиджаке, который был ему мал еще в девяностых. Катя, которая подмигивала мне, мол, «держись, подруга».

— Алисочка Викторовна! — начали вручать дары волхвы. — От всей кафедры!

Мне сунули в руки стандартный веник из хризантем (которые простоят ровно два дня) и конверт.

— Сертификат в «Золотое Яблоко»! — гордо объявила бухгалтерша. — Купите себе… ну, что там женщины покупают. Помаду!

— Спасибо. Это именно то, о чем я мечтала.

Мы сели. Начались тосты.

— Счастья, здоровья…

— Послушных студентов…

— Чтобы муж любил и на руках носил…

Я пила вино, кивала и чувствовала, как превращаюсь в восковую фигуру. Скука. Смертельная, серая скука. Мой муж сидел рядом, всё еще выковыривая блестки из волос, и рассказывал Анатолию Борисовичу про преимущества итальянской сантехники.

И тут входная дверь снова открылась.

По залу пронесся сквозняк. Свежий, холодный воздух с улицы смешался с запахом котлет.

В ресторан вошел Он.

Разговоры за нашим столом стихли сами собой. Даже музыка, казалось, стала тише.

Давид Островский.

На нем не было профессорского костюма.

Черная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, закатанные рукава, открывающие сильные предплечья. Черные брюки, сидящие так, что это было незаконно. Он выглядел как темный князь, который случайно забрел на сельскую свадьбу.

В руках он держал букет.

Не хризантемы. И не белые розы.

Это были пионы. Темно-бордовые, почти черные, огромные, тяжелые шапки цветов. Их было много. Неприлично много.

Он нашел меня взглядом сразу. И направился к нашему столу.

Я забыла, как дышать. Мое сердце, которое весь вечер спало, вдруг забилось как сумасшедшее, пытаясь проломить ребра.

— Добрый вечер, — его голос прозвучал низко, перекрывая звон вилок. — Прошу прощения за опоздание. Дела.

Он подошел ко мне.

— С днем рождения, Алиса Викторовна.

Цветы пахли одуряюще — терпко, сладко.

— Спасибо…

— Присаживайтесь, коллега! — радушно (и немного пьяно) крикнул Анатолий Борисович, указывая на свободный стул.

Стул стоял ровно напротив меня. И напротив Максима.

Давид сел. Он заполнил собой всё пространство. Рядом с ним мой Максим в своем блестящем от конфетти пиджаке вдруг показался мне… блеклым. Размытым.

Максим, который до этого жевал оливку, поднял глаза на нового гостя. Он прищурился, оценивая соперника (или просто пытаясь вспомнить лицо).

А потом его лицо прояснилось. Он усмехнулся. Беззлобно. Даже с какой-то снисходительной иронией.

— О-о-о, — протянул мой муж, указывая на Давида вилкой. — Знакомое лицо. Это что, тот самый Островский?

Я вжалась в стул, мечтая исчезнуть.

— Тот самый Островский, — громко продолжил Максим, обращаясь к коллегам, как будто рассказывал анекдот, — по которому моя жена с ума сходит?

Все уставились на меня.

Максим рассмеялся, довольный своей шуткой. В его голосе не было ревности. Вообще. Ни капли. Там было только добродушное подтрунивание над «глупеньким увлечением» жены. Словно я фанатела от певца с плаката или от актера из сериала.

Для него Давид не был мужчиной. Он был функцией. Картинкой из монитора.

— Серьезно, — продолжал Максим, наливая себе водки. — Она же твои лекции, Давид… как вас по батюшке? Александрович? Она их вместо сериалов смотрит. Я засыпаю, а у нее из наушников бу-бу-бу, нейроны, синапсы… Ты бы хоть автограф ей дал, что ли. А то она мне все уши прожужжала, какой ты гений.

Я сидела красная, как пионы в моих руках. Это было унижение. Публичное, ласковое, семейное унижение. Он низвел мою страсть, мой интеллект, мой интерес к уровню школьницы-фанатки.

Я подняла глаза на Давида. Я боялась увидеть там насмешку.

Но Давид не смеялся.

Он сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах бокал с водой. Он смотрел на Максима с вежливым, холодным спокойствием. А потом перевел взгляд на меня.

— Польщен. Надеюсь, я оправдаю… высокие ожидания вашей супруги. Во всех аспектах.

Божечки, божечки. Ущепните меня, это сон?

— В каких еще… аспектах? — голос Максима стал ниже. В его пьяноватых, добродушных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на тень. Не ревность, нет. Скорее, инстинкт собственника, у которого вдруг зашевелилось подозрение, что его любимую игрушку кто-то хочет потрогать грязными руками.

За столом повисла тишина. Коллеги затаили дыхание. Катя пнула меня под столом ногой, но я даже не дернулась. Я сидела ни жива ни мертва, сжимая в руках ледяной бокал.

Давид не моргнул.

Он медленно, с достоинством поставил свой стакан с водой на стол. Никакой суеты. Никакого вызова.

Он посмотрел на Максима взглядом врача, который объясняет пациенту диагноз — спокойно, профессионально и с легкой ноткой снисхождения.

— В профессиональных, разумеется. Ваша супруга — талантливый ученый, Максим. Редко встретишь такой живой ум и глубокое понимание предмета. Я имел в виду совместную работу над грантом. Мы планируем серию исследований, которые могут стать прорывом.

Давид говорил о грантах, исследованиях и прорывах так, словно обсуждал смету на ремонт ванной. Скучно. Академично. Безопасно.

— А, ну да, грант… Наука, все дела. Я в этом не бум-бум. Главное, чтоб не переутомлялась. А то она у меня трудоголик.

Он похлопал меня по плечу. Тяжелой, влажной ладонью.

— Слышишь, Лис? Грант! Прорыв! Будешь у нас нобелевским лауреатом, а я буду гордиться и говорить всем, что это моя жена.

Я кивнула, натянув улыбку.

— Конечно, милый.

— Вот и отлично! — Максим просиял, окончательно забыв про свои сомнения. — Давайте выпьем! За науку! За таланты! И за то, чтобы у Алисы было поменьше работы и побольше времени на семью!

— А вы, Давид Александрович, как вообще к нам? Надолго? — спросил Максим, накладывая себе вторую порцию «Оливье». — Лондон, говорят, город дорогой. Не скучаете по туманам?

— Я предпочитаю перемену мест. В Лондоне слишком много… условностей. Здесь воздух чище. В метафорическом смысле.

— Ну, это да! У нас тут простор! — подхватил Анатолий Борисович. — Душа русская, широкая!

Я сидела и чувствовала себя лишней на собственном празднике.

Мужчины говорили о политике, о ценах на бензин, о футболе. Давид поддерживал беседу виртуозно. Он знал, когда кивнуть, когда вставить умное слово, а когда промолчать. Он очаровал их всех.

Даже Зоя Павловна, которая сначала смотрела на его расстегнутую рубашку с подозрением, теперь хихикала над его шуткой про британскую королеву.

А я… я смотрела на его руки.

На то, как уверенно он держит приборы. На то, как напрягаются сухожилия на его предплечьях, когда он жестикулирует.

Я вспоминала его слова в аудитории: «Биология побеждает логику».

И сейчас, глядя на то, как он сидит напротив моего мужа, пьет воду и улыбается одними глазами, я понимала: моя биология орет благим матом.

В какой-то момент Максим встал.

— Пойду покурю. Давид, составите компанию? Или вы из этих, из зожников?

Островский покачал головой.

— Не курю. Но воздухом подышу с удовольствием.

Они вышли вдвоем.

Я осталась за столом, чувствуя, как внутри все сжимается от паники.

О чем они будут говорить?

Вдруг Максим, в пьяном угаре, ляпнет что-то лишнее про нашу «семейную жизнь»? Про мои «странности»?

Или, не дай бог, Давид решит намекнуть ему на то, что слышал ночью?

Нет. Островский не такой. Или такой?

Сомнения грызли меня, как термиты деревянный дом.

Прошло пять минут. Десять.

Их не было.

Я не выдержала.

— Извините, — пробормотала коллегам, которые уже начали обсуждать дачные посадки, и вскочила из-за стола. — Срочно нужно в дамскую комнату.

— Я с тобой, — подхватила Катя и тоже встала, одергивая юбку. — Ты же не в туалет, верно?

Она подметила мою бледность и дрожащие руки. От нее ничего не утаишь. Я кивнула, и мы быстрым шагом направились в холл.

Я подошла к стеклянным дверям, ведущим на улицу. Они были приоткрыты, впуская сырой воздух и запах сигарет.

Мы с Катей замерли в тени портьеры, как две шпионки-неудачницы.

— … Понимаешь, мужик, — голос Максима был пьяным, громким и до боли откровенным. — Она у меня золотая. Умная, красивая, хозяйственная. Но… как бы это сказать… холодная. Снежная королева, блин. Всё у нее по расписанию, всё правильно. Скучно иногда, понимаешь? Драйва нет. Огня.

Я почувствовала, как Катя рядом со мной напряглась. Её рука сжала мое предплечье.

— Вот же козел…

— Может быть, дело не в ней? — голос Давида прозвучал спокойно, но в нем слышался металл. — Может быть, вы просто не знаете, где у этой королевы кнопка «огонь»?

— Да какая там кнопка! Я ей цветы, я ей рестораны, я ей шубу купил! А она… «Спасибо, милый». И в книжку. Я ей говорю: «Алис, давай расслабимся, выпьем, пошалим». А она: «Завтра, Максим, завтра». Вечно уставшая, вечно занятая. А мне, может, бабу нормальную хочется, а не энциклопедию в юбке.

Слезы обожгли глаза. Энциклопедия в юбке. Вот, значит, как.

Катя резко дернула меня за руку, утаскивая подальше от дверей, к гардеробу.

— Ну и козел, — зло прошипела она, когда мы оказались у зеркала. — «Бабу нормальную» ему хочется! Да он на себя в зеркало смотрел? Плиточник недоделанный!

— Кать, не надо… Он прав. Я… я правда иногда бываю скучной.

— Заткнись! — рявкнула подруга, хватая меня за плечи и разворачивая к зеркалу. — Посмотри на себя! Ты — огонь! Ты в этом платье похожа на богиню возмездия! А он просто слепой идиот, который привык к «удобной» жене. Не принимай это близко к сердцу, Алис. Он просто пьяный дурак.

— Да хорошо все, я видимо… сама виновата.

Катя прищурилась. В ее глазах загорелся опасный огонек авантюризма.

— А знаешь что? Хочешь, уедем отсюда? Прямо сейчас. В клуб, например?

— В клуб? Кать, ты в своем уме? Я доцент кафедры!

— Ну и что? Доцентам тоже нужно снимать стресс! Поехали. Напьемся. Потанцуем. Выпустим пар. Тебе нужно проветрить мозги, иначе ты его сегодня ночью задушишь.

— Завтра на работу! И какой клуб в понедельник?

— Места нужно знать. Поехали, Алис. Ради меня. Ради твоего дня рождения. Не дай этому унылому вечеру тебя добить.

Я колебалась. Разум кричал «нет». Но обида, злость на Максима и то самое «платье-грешница» шептали «да».

В этот момент входные двери распахнулись.

Вошли мужчины.

— О, а вы чего тут? — Максим удивился, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. — Потерялись?

— Макс! — уверенно, с вызовом прокричала Катя, заслоняя меня собой. — Мы уезжаем! Девочками. Развлекаться.

— Куда? В смысле «развлекаться»? У нас же банкет. Гости…

— Гости пьют водку и обсуждают рассаду, им без нас весело, — отрезала Катя. — А у Алисы день рождения. И мы едем танцевать.

— Танцевать? Алис, ты чего? Какой танцевать? Ночь на дворе. Поехали домой.

Я сжалась под его пристальным взглядом. Привычка подчиняться, быть удобной и «правильной» сработала рефлекторно. Мне захотелось сказать: «Да, конечно, милый, поехали домой, я тебе суп разогрею».

— А тебе прям докладывать все нужно? — вдруг вмешалась Катя, видя мое замешательство. Она пошла в атаку. — Ты что, не доверяешь жене?

— Доверяю, конечно…

— Вот и отлично! Доверяешь — значит, отпускаешь.

Она буквально впихнула меня в пальто и вытащила на улицу. Холодный ветер тут же ударил в лицо, заставляя ежиться и жалеть о том, что я оставила в тепле ресторана своего «надежного» мужа.

— Уверена, потом будет скандал. — прошептала я, кутаясь в воротник. — Максим не такой спокойный, как кажется. Он собственник. Он мне потом мозг выест чайной ложкой.

Катька хмыкнула, уже держа телефон в руке и тыкая в приложение такси.

— Это будет завтра, Алис. А сегодня ты имеешь право на маленькое безумство. Слушай, а где вообще такси?

Она посмотрела на экран и выругалась.

— Черт! Время ожидания — двадцать минут! Понедельник, дождь, все как с ума посходили.

Я вздохнула. Двадцать минут на ветру в туфлях на шпильке. Романтика.

Мы стояли под козырьком ресторана, дрожа от холода, и наблюдали, как редкие машины проносятся мимо, разбрызгивая лужи.

И тут двери ресторана снова открылись.

Вышел Давид.

Он был полностью одет — в длинное черное пальто, которое делало его похожим на героя нуарного детектива. В руках он крутил ключи от машины. Спокойно. Размеренно.

Катя встрепенулась, как охотничья собака.

— Давид Александрович!

Островский остановился. Медленно повернулся к нам. На его лице не было удивления. Только легкая, вежливая полуулыбка.

— Добрый вечер, дамы. Еще раз. Вы всё-таки решили сбежать?

— Решили! — подтвердила Катя, подхватывая меня под руку и таща к нему. — Только вот транспорт подводит. Вы на машине? Видела, к алкоголю вы не притронулись.

Он кивнул, звякнув ключами.

— Не имею привычки пить за рулем. И вообще пить… в сомнительных компаниях.

— О, как тонко! А нас подвезти не могли бы? Такси двадцать минут ждать, а мы тут замерзнем и умрем молодыми и красивыми. Вам же по пути?

Я дернула подругу за рукав.

— Кать, это неудобно! Человеку может быть в другую сторону!

Давид посмотрел на меня.

— Мне по пути туда, куда едет именинница. С удовольствием, Катерина. Прыгайте.

Он нажал на кнопку брелока.

Машина мигнула фарами, словно приветствуя.

— Чур, я спереди!

Катя не спрашивала, она утверждала. Моя подруга, в своем репертуаре «зажигалки», распахнула пассажирскую дверь и нырнула в кожаное кресло, мгновенно заполнив салон ароматом своих духов и бешеной энергетикой.

А мне досталось место сзади. Как ребенку. Или как лишнему чемодану.

— Ну что, шеф, погнали? — Катя повернулась к нему, сверкая глазами. — Включайте музыку, только не Моцарта, умоляю! Нам нужно вытряхнуть из ушей тосты Зои Павловны!

Давид рассмеялся.

— Моцарт остался в институте, Катя. Здесь территория низких частот.

Он нажал на кнопку, и салон наполнился густым, ритмичным битом. Это был не поп, не классика. Это был качественный, дорогой дип-хаус, от которого вибрировала грудная клетка.

Машина сорвалась с места.

— О-о-о! — взвизгнула Катя, когда нас вжало в кресла. — Давид Александрович, да вы гонщик!

— Просто люблю хорошую динамику, — он подмигнул ей. ЕЙ! — И давайте без отчеств. В машине я просто Давид. Договорились?

— Договорились, Давид! А вы, оказывается, не такой уж и зануда-ученый! Я думала, вы сейчас начнете нам про правила дорожного движения рассказывать с точки зрения нейронов.

— Нейроны любят скорость, Катерина. Адреналин — лучший стимулятор когнитивных способностей.

Они болтали.

Катя шутила, рассказывала какие-то байки про нашу бухгалтерию, смеялась своим звонким смехом, касалась его плеча, когда он удачно парировал её шутки.

А он… он подыгрывал.

Он вел машину одной рукой — расслабленно, уверенно, крутя руль ладонью. Второй рукой он барабанил пальцами по коробке передач в такт музыке.

Он был веселым. Ироничным. Живым.

Это был не профессор Островский с кафедры. Это был мужчина, который знает толк в жизни, в машинах и в женщинах.

А я сидела сзади, в темноте, и меня буквально сжирала кислота.

Ревность.

Жгучая, черная, иррациональная ревность.

«Какого черта, Алиса?» — одергивала я себя. —«Ты замужем. Ты любишь Максима. Катя твоя подруга, она не замужем и скорее всего ее последний парень ей уже вовсе и не парень, она имеет право флиртовать. А он — просто коллега, который подвозит вас».

Но биология, про которую я так умно вещала утром, плевала на мои доводы.

Я смотрела на его профиль в зеркале заднего вида. На то, как он улыбается Катиным шуткам. На то, как его глаза блестят в свете уличных фонарей.

Почему он не улыбался так мне? Со мной он был серьезным, загадочным, пугающим. А с ней — своим парнем.

Мне хотелось крикнуть: «Эй, я здесь! Я именинница! Это мой праздник, а не вечер стендапа Екатерины!»

— Алис, ты чего там притихла? — вдруг обернулась Катя, словно вспомнив, что в багажнике кто-то есть. — Уснула?

— Нет. Наслаждаюсь музыкой. И вашим… искрометным диалогом.

Мы подъехали к клубу «Neon». Очередь на входе, басы, неоновая вывеска, отражающаяся в мокром асфальте.

Давид припарковался мастерски, втиснув свой «Мустанг» в узкое пространство между двумя джипами.

Заглушил мотор. Музыка стихла.

— Приехали, дамы.

Катя выпорхнула из машины первой, но тут же наклонилась к открытому окну водителя.

— Давид! — она сделала свои знаменитые «глазки кота из Шрека». — Ну не будьте букой! Пойдемте с нами! Ну пожалуйста!

«Скажи нет. Пожалуйста, скажи нет. У тебя завтра лекция. У тебя грант. У тебя аллергия на клубы. Уезжай».

— Катя, я не думаю, что это хорошая идея…

— Бросьте! Сегодня понедельник, там не будет толпы малолеток. Только качественный звук и мы. Выпьем по коктейлю за здоровье именинницы! Вы же не бросите двух беззащитных девушек в логове разврата? А вдруг нас украдут?

Давид посмотрел на вход в клуб, потом перевел взгляд на меня. Я стояла у машины под дождем и молилась всем богам, чтобы он нажал на газ.

— А знаешь, Катя… К черту всё. Почему бы и нет?

Мое сердце рухнуло.

— Да⁈

— Да, — он вытащил ключ зажигания и открыл дверь. — Давненько я не бывал в «логове разврата». Надо освежить… нейронные связи.

Глава 9

Знаете, есть такой миф, что женщины после тридцати, обремененные научными степенями и кольцом на пальце, перестают любить клубы. Что нам подавай плед, какао и тишину библиотеки. Чушь собачья.

Я не была ханжой. До Максима, до диссертации, до того, как я стала «Алисой Викторовной», я любила это. Я любила этот грохот, от которого вибрирует диафрагма. Любила запах сухого льда и дорогих духов. Любила то состояние, когда после третьей текилы ты перестаешь думать и превращаешься в чистую кинетическую энергию. Я умела танцевать. Я умела смеяться так, что на меня оборачивались бармены.

Но потом… потом появилась «взрослая жизнь». Появился Максим, который считал клубы «сборищем дегенератов». Появился статус, который нужно блюсти. И я сама не заметила, как замуровала ту веселую девчонку в бетонную стену «приличий». Я убедила себя, что мне это не нужно. Что это вульгарно. Что я выше этого.

И вот я здесь. В «Neon». Сижу за VIP-столиком, отгороженным от танцпола бархатным канатом, и чувствую себя не просто лишней. Я чувствую себя ископаемым в музее современного искусства.

Давид выкупил этот стол, даже не взглянув на прайс. Он заказал бутылку выдержанного виски, фрукты и какие-то безумные коктейли для нас с Катей. Он сидел, расслабленно откинувшись на диван, и, казалось, чувствовал себя здесь так же комфортно, как и на кафедре. Громкая музыка его не раздражала. Темнота его не пугала. Он был хамелеоном. Современным профессором, который может днем читать лекцию о нейромедиаторах, а ночью пить виски под жесткий бит, не теряя ни грамма своего пугающего интеллекта.

Катя была в восторге. Она перекрикивала музыку, что-то рассказывала ему, смеялась, стреляла глазками. А я… я строила стену. Я сидела с прямой спиной, сжимая ножку бокала так, что пальцы побелели. Я нацепила на лицо маску вежливой скуки. «Я здесь случайно. Я просто жду, когда это кончится. Я не такая, как эти полуголые девицы на танцполе».

— Алис! — Катя дернула меня за руку, пытаясь перекричать диджея. — Ну чего ты сидишь как на поминках⁈ Это же твой любимый трек! Помнишь, как мы под него на втором курсе зажигали? Пошли!

— Нет, Кать. У меня ноги гудят. И голова. Я посижу. Иди, я посмотрю.

— Ну ты и зануда, Смирнова! Ладно, я за двоих отработаю!

Она схватила свой коктейль, залпом допила его и унеслась в толпу, сверкая пайетками.

Мы остались одни.

Я и Давид. Между нами был метр стола и стена грохочущей музыки. Вокруг нас пульсировал свет, мимо пробегали официанты, внизу бесновалась толпа. Но в нашем маленьком VIP-коконе повисло вакуумное напряжение.

Я старательно смотрела на танцпол, делая вид, что меня очень интересует работа светотехника. Я чувствовала его взгляд. Тяжелый. Физически ощутимый. Он скользил по моему профилю, по шее, по плечу.

Я знала, что веду себя глупо. Как обиженный ребенок. Но мне было обидно. Обидно за то, что с Катей он смеялся, а со мной молчал. Обидно за то, что я не могу быть такой же легкой. Обидно за то, что я хочу его, но не имею права.

Давид подался вперед. Он поставил стакан на стол. Я почувствовала его движение и напряглась, ожидая… чего? Что он пригласит меня танцевать? Что предложит уехать?

Он наклонился ко мне через стол, вторгаясь в мое личное пространство. Его лицо оказалось совсем близко. Я почувствовала запах виски и тот самый сандал. Он не кричал, чтобы перекрыть музыку. Он говорил низко, прямо мне в ухо, отчего по позвоночнику пробежал табун мурашек.

— Тяжело, наверное? — спросил он.

Я вздрогнула и повернула голову, встречаясь с ним глазами. Они были черными в этом свете, бездонными.

— Что тяжело?

— Носить этот корсет. Я не про одежду, Алиса. Я про то, что у вас внутри. Тяжело, наверное, быть идеальной двадцать четыре часа в сутки? Держать спину, когда хочется согнуться? Молчать, когда хочется кричать? И сидеть с постным лицом, когда хочется танцевать на столе?

У меня перехватило дыхание.

— Я не…

— Вы — да, — перебил он мягко, но безапелляционно. — Вы так боитесь сделать ошибку, Алиса. Боитесь, что если расстегнете хотя бы одну пуговицу на своей «правильности», то мир рухнет.

Он чуть отстранился, снова заглядывая мне в глаза. Уголок его губ дрогнул в грустной, понимающей усмешке.

— У меня, честно говоря, какой-то когнитивный диссонанс, глядя на вас.

— Что? В каком смысле?

Он наклонился ближе.

— Я вижу вас на лекции. Там вы — огонь. Вы рассказываете о химии, о страсти, о том, как мозг сходит с ума, и у вас глаза горят так, что можно прикуривать. Вы живая, дерзкая, умная. Вы дразните студентов, вы дразните меня. Вы не боитесь быть… собой.

Он сделал паузу, отпивая виски.

— А сейчас? Я вижу женщину, которая сидит в углу, как наказанная школьница, и боится пошевелиться, чтобы не помять платье. Где та Алиса, которая говорила про крокодилов и мосты? Куда вы её спрятали? В сейф?

Я молчала. Его слова резали по живому.

— Знаете, что я подумал, когда впервые услышал о вас?

— Что я зануда-отличница?

— Нет. Ректор прислал мне записи ваших лекций, еще до приезда. Я включил одну. Случайно. Думал, послушаю пять минут для галочки. И залип на два часа.

Мои брови поползли вверх. Он смотрел мои лекции? До встречи?

— И что вы подумали?

Давид посмотрел на танцпол, где в свете стробоскопов бесновалась толпа, а потом снова на меня.

— Я подумал: «Черт возьми, эта женщина опасна». Не как ученый. Как стихия. В вашем голосе, в ваших интонациях столько скрытой энергии, столько подавленного… желания жить на полную катушку. Я подумал, что вы — как девушка с детонатором в руках. Одно неверное движение — и всё взлетит на воздух.

Он усмехнулся.

— Я ожидал увидеть фурию. Бунтарку. А увидел…

— Снежную королеву?

— Слышали, да? Я видел вас у входа, но подумал, слишком далеко.

Я сжала зубы, глядя в сторону.

— Ветер донес. Или просто интуиция жены, которая знает, что муж говорит за ее спиной.

— Если вам станет легче, то мне было так же не приятно как и вам.

— Не легче.

— Скажите, Алиса Викторовна, — его тон стал обманчиво официальным, но голос вибрировал от скрытого напряжения. — Если бы мы сейчас были в аудитории, и вам нужно было разобрать этот клинический случай… Как бы вы описали вашу ситуацию? С научной точки зрения. Без эмоций. Только факты и термины.

Я усмехнулась. Он хочет поиграть? Он думает, что я спрячусь за терминами?

О, Давид. Ты не знаешь, что для меня термины — это лучший способ сказать правду, не называя имен.

Я выпрямилась, поправила несуществующую складку на платье и приняла свою лекторскую позу. Внутри меня всё дрожало, но голос зазвучал твердо, с той самой хрипотцой, которая появлялась у меня, когда я увлекалась темой.

— Хорошо, коллега. Давайте разберем анамнез, — я подняла указательный палец, и Давид проследил за этим жестом так, словно я начала стриптиз. — Мы имеем дело с классическим примером гиперкомпенсации на фоне страха потери контроля. Субъект — женщина, тридцать три года. Интеллект выше среднего, уровень тревожности — критический.

Я сделала глоток виски, чувствуя, как алкоголь развязывает язык.

— Субъект строит вокруг себя «Идеальное Я». Это защитный механизм. Она создает стерильную среду, где всё предсказуемо: муж-функция, работа-статус, белые розы по расписанию. Она убеждает себя, что это и есть счастье. Это называется рационализация. Мозг придумывает логичные объяснения для эмоциональной тюрьмы.

Давид не шевелился.

Он впитывал каждое слово.

И от этого внимания, такого плотного, такого жадного, у меня по спине побежали мурашки. Я чувствовала себя так, словно он гладит меня, хотя он сидел в метре от меня.

— Но есть проблема. Внутри субъекта подавлена огромная часть личности. Тень, как сказал бы Юнг. Либидо, как сказал бы Фрейд. Дикий зверь, как сказала бы я. И чем сильнее давление Сверх-Я — всех этих «надо», «должна», «прилично» — тем агрессивнее становится это Оно.

— И что происходит с субъектом?

— Невроз, профессор. Эмоциональное выгорание. И поиск триггера. Субъект подсознательно ищет того, кто взломает систему. Того, кто станет детонатором. Она боится этого до смерти, но её биология… её нейроны… они уже выбрали цель.

Я замолчала. В клубе было жарко, но меня бросало то в жар, то в холод.

Я говорила о себе как о подопытной крысе, но каждое слово было пропитано желанием.

Давид смотрел на меня так, что у меня внутри всё скручивалось в тугой узел. Это был не взгляд коллеги. Это был взгляд мужчины, который видит перед собой женщину, готовую сорваться в пропасть, и решает, подтолкнуть её или поймать.

— Блестящий анализ, Алиса Викторовна. Просто блестящий. Пять баллов.

Мы сидели друг напротив друга, окруженные хаосом ночного клуба, но между нами образовался вакуум. В этом вакууме не было звуков, только электрическое гудение, от которого волосы на руках вставали дыбом.

Он не касался меня. Он даже не улыбался той самой порочной улыбкой. Он был серьезен, как хирург перед сложной операцией. И от этой его сдержанности меня, «Субъекта», срывало с катушек сильнее, чем если бы он полез мне под юбку.

Я смотрела на его пальцы, сжимающие стакан. В моей голове, отключенной алкоголем и атмосферой, уже разворачивался полномасштабный сценарий.«Вот эти пальцы расстегивают мою молнию. Вот они сжимают мое горло. Вот он толкает меня на этот липкий диван, смахивает на пол дорогие напитки и…»

— Алиса? — его голос выдернул меня из порнографической короткометражки, которую крутил мой мозг.

— Да?

— Вы упомянули «цель». Триггер. У субъекта уже есть конкретный объект для… сброса напряжения? Или это абстрактная фигура? Некий собирательный образ «альфа-самца»?

Он спрашивал это так, словно мы обсуждали поведение лабораторных мышей. Сухо. Научно. «Ах ты ж гад», — подумала я с восхищением. — «Ты же издеваешься».

— О, это не абстракция, профессор. Это вполне конкретный… раздражитель. С определенным набором генов, фенотипом и, к сожалению, интеллектом.

— И что же мешает субъекту реализовать потребность? Моральный кодекс? Страх? Кольцо на пальце?

— Верность, Давид Александрович, — я выделила это слово, как делают студенты, подчеркивая термин в конспекте. — Техническая верность. Видите ли, Субъект — патологически порядочная женщина. Она никогда не переступала черту в реальности. Ни поцелуя, ни касания, ни одной лишней переписки в мессенджере. Ее репутация чиста, как спирт в вашей лаборатории.

Я сделала паузу, подалась вперед, опираясь локтями о стол.

— Но есть нюанс. Психология учит нас, что мысль материальна. А если так… то Субъект — самая развратная грешница в этом городе.

Давид чуть прищурился.

— Поясните.

— Ментальная измена, коллега. Слышали о таком? В реальности она варит борщ и улыбается мужу. А в своей голове… О, в своей голове она изменяет ему по десять раз на дню. В душе. В метро. На скучных совещаниях. Во время лекций. Она проигрывает сценарии, от которых у цензоров случился бы инфаркт.

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Она знает, какие у «цели» руки на ощупь. Она знает вкус его кожи. Она знает, как он звучит, когда теряет контроль. Она уже переспала с ним сотню раз, Давид. Во всех позах, известных Камасутре, и еще в паре, которые придумала сама от безысходности. Так что технически она верна. А фактически… она уже давно принадлежит другому.

— Интересный феномен. Полное расщепление реальности и фантазии. Опасно для психики, Алиса. Очень опасно. Рано или поздно плотину прорвет.

Он медленно поставил стакан на стол.

— И кто же он? Кто этот счастливчик, которого вы насилуете в своей голове?

Вопрос ударил под дых.

Я знала, что должна соврать. Сказать: «Брэд Питт». Или: «Мой бывший». Или: «Это просто образ».

Но в моей голове, затуманенной виски и его близостью, вдруг стало кристально пусто и весело.

Я посмотрела на него. На его губы. На расстегнутую пуговицу рубашки. И внутри меня раздался громкий, истерический смех.

«Кто? Серьезно, Островский, ты спрашиваешь кто? Ты. Ты, чертов манипулятор с глазами цвета крепкого кофе. Ты, который вломился в мою жизнь и переставил всю мебель в моей голове. Ты».

Внешне я осталась невозмутимой.

Я была уверена, что мое лицо — это маска из бетона. Ни один мускул не дрогнул. Я просто мысленно прокричала ему это в лицо, наслаждаясь своей маленькой тайной бунтаркой, а затем схватила стакан и залпом, до дна, опрокинула в себя остатки обжигающего алкоголя.

Жидкость обожгла горло. Я с стуком поставила стакан на стол и выдохнула, готовясь сказать что то вроде:«это моя маленькая тайна».

Но когда я подняла глаза, я увидела, что Давид не моргает.

Его глаза распахнулись. Расширились так, словно он увидел привидение.

В них не было привычной иронии. Там было… потрясение.

Он смотрел на меня, и уголок его губ медленно, недоверчиво пополз вверх, превращаясь в улыбку. Не в ту, «профессорскую». А в улыбку мужчины, который только что выиграл джекпот, но не может поверить в свою удачу.

— Неожиданно.

— Что? — я нахмурилась, чувствуя, как холодок ползет по спине.

Мир вокруг меня остановился. Музыка исчезла. Танцпол исчез.

Остался только ужас, ледяной иглой пронзивший сердце.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я же… я же просто подумала. Я же не могла…

— Я что…? — мой голос сорвался на шепот. Губы онемели. В ушах зазвенело. Комната вокруг начала крениться, как палуба тонущего корабля.

Давид, который секунду назад улыбался, вдруг перестал. Его брови сошлись на переносице. Он подался вперед, резко, тревожно.

— Алиса. Вы сильно побледнели. Дышите. Сознание только не теряйте.

— Я же не сказала это вслух, да? Скажите, что я не говорила. Пожалуйста.

Давид молчал. Секунду. Две. Три.

— Если вам станет легче… — начал он медленно, аккуратно подбирая слова, как сапер на минном поле. — То нет. Я не слышал, что вы меня насилуете в своей голове.

— Господи… — я задохнулась. Воздуха в легких не осталось.

Я вскочила с места.

Бежать.

Нужно бежать.

Спрятаться. Исчезнуть. Сменить имя, внешность, планету.

— Алиса, стойте!

Но я уже не слушала. Развернулась и бросилась прочь, расталкивая танцующих, спотыкаясь на каблуках, не видя дороги из-за пелены слез и паники.

Глава 10

Улица встретила меня пощечиной. После душной, липкой жары клуба ночной воздух показался жидким азотом. Ветер ударил в мокрое от пота лицо, мгновенно остужая кожу, но не тот пожар, что бушевал внутри.

Я стояла на тротуаре, обхватив себя руками за плечи. Зубы начали выбивать дробь. От холода? От шока? От ужаса? Я не знала.

Трясущимися руками я пыталась нащупать в крошечном клатче телефон. Где он? Где этот чертов кусок пластика? Пальцы не слушались. Помада, зеркальце, ключи… Телефона не было. Я забыла его на столе? Или выронила, когда бежала?

— Черт… черт, черт, черт! — заскулила я, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика. — Ну почему… почему я такая дура?

Я была одна. В темноте. В чужом районе. Без связи. И с репутацией, разорванной в клочья собственным языком. Мимо проехала машина, обдав меня брызгами из лужи. Я даже не отшатнулась. Какая разница? Пусть меня смоет в канализацию. Там мне и место.

Двери клуба снова открылись, выпустив на секунду порцию басов, и тут же захлопнулись. Я услышала шаги. Быстрые, тяжелые. Я знала, кто это. Я сжалась, втянув голову в плечи, мечтая стать невидимкой. Слиться со стеной. Превратиться в мокрое пятно на асфальте.

— Алиса.

— Уходите. Пожалуйста, Давид Александрович. Уходите. Оставьте меня в покое.

— Не говорите ерунды, — раздалось совсем близко.

Я почувствовала тепло. На мои плечи опустилось что-то тяжелое, плотное и горячее. Его пальто. Оно накрыло меня, как кокон. Запах сандала ударил в нос, вытесняя запах выхлопных газов и дождя.

Давид обошел меня и встал передо мной. Он был в одной рубашке. Тонкая ткань моментально промокла под дождем, прилипая к его груди, но он, казалось, не чувствовал холода. Он не пытался поймать мой взгляд. Он не пытался коснуться меня. Он просто стоял рядом, закрывая собой от ветра и от всего мира.

— Мне стыдно. Мне так стыдно… Я не знаю, как… Я…

— Алиса, стоп, — он поднял руки, словно сдаваясь, но не касаясь меня. Ладони открыты. Жест, призывающий к спокойствию. — Дышите. Глубокий вдох. Выдох.

Я всхлипнула, пытаясь выполнить команду.

— Ничего страшного не случилось. Вы переутомились. Вы выпили лишнего на голодный желудок. У вас стресс. А мозг в состоянии стресса выдает самые неожиданные реакции. Это просто биохимия. Сбой программы.

— Я сказала вам… — запнулась, не в силах повторить это. — Я призналась, что я…

— Вы сказали, что у вас богатое воображение и что вы устали быть правильной. Это всё, что я услышал, Алиса. Остальное — это просто шум в клубе.

Я подняла на него заплаканные глаза. Тушь, наверное, потекла, превратив меня в панду. Но Давид смотрел на меня без брезгливости. Без насмешки. В его взгляде было только сосредоточенное внимание и… забота?

— Я забуду этот разговор ровно в ту секунду, как вы сядете в машину. Обещаю. Мы сотрем этот файл. Как будто его не было.

Я шмыгнула носом.

— Спасибо.

— А теперь, — он кивнул в сторону парковки. — Ваша карета скоро превратится в тыкву, а вы — в ледышку. У вас зубы стучат так, что слышно в Лондоне. Идемте. Я отвезу вас домой.

— Я вызову такси.

— Я вызвал трезвого водителя. Катя остается, у нее — он посмотрел на закрытую дверь клуба. — … планы.

— Мужика подцепила?

Он улыбнулся.

— Ну хоть у кого то ночь пройдет приятнее чем у меня…

— Удовольствие — понятие субъективное, Алиса, — заметил он философски. — Иногда вовремя остановленная катастрофа приносит больше эндорфинов, чем бурный секс. Это называется «радость выжившего».

Я хмыкнула.

— Выжившего. Это точно про меня.

К тротуару бесшумно подкатил знакомый черный «Мустанг». За рулем сидел незнакомый парень в кепке — тот самый «трезвый водитель».

Давид открыл заднюю дверь.

— Прошу, номерок свой дайте, я заберу ваши вещи.

Я нырнула в салон, а через пару минут вернулся Давид.

Здесь все еще пахло его парфюмом, но теперь, когда я сама была закутана в его пальто, этот запах стал моей персональной атмосферой. Я дышала им. Я пропиталась им насквозь.

Давид сел рядом.

Близко.

На заднем сиденье спортивной машины места было не так много. Наши бедра соприкоснулись. Я дернулась, отодвигаясь к двери, но уперлась в ручку.

Дальше бежать было некуда.

— На Ленинский, пожалуйста, — бросил он водителю.

Машина тронулась.

Мы ехали в тишине. Только шуршание шин по мокрому асфальту и тихое бормотание радио.

Я сидела, уставившись в окно, и считала пролетающие фонари.

Раз, два, три…

«Я сказала ему. Я сказала ему. Я сказала ему».

Эта мысль билась в голове, как пойманная птица.

Я пыталась убедить себя, что это сон. Что я сейчас проснусь дома, рядом с Максимом, и пойму, что никакого клуба не было.

Но тепло мужского бедра рядом было слишком реальным.

Давид сидел расслабленно, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза.

Он спал? Или делал вид?

Я скосила глаза.

В полумраке его профиль казался хищным и одновременно уставшим. Расстегнутый ворот рубашки, пульсирующая жилка на шее, руки, спокойно лежащие на коленях.

Те самые руки, которые в моих фантазиях делали со мной страшные вещи.

И теперь он об этом знал.

Меня бросило в жар.

Это было невыносимо. Сидеть рядом с ним, зная, что мы оба помним мои слова, и при этом молчать, соблюдая приличия.

Это была пытка высшей пробы.

— Перестаньте так громко думать, Алиса, — произнес он, не открывая глаз.

— Я молчу.

— Вы вибрируете, — он повернул голову и посмотрел на меня. В темноте салона его глаза казались черными провалами. — Ваш мозг сейчас пытается просчитать варианты будущего, переписать прошлое и одновременно найти способ катапультироваться из машины. Расслабьтесь. Мы почти приехали.

— Вы обещали удалить файл.

— Процесс идет, — он постучал пальцем по виску. — Но система сопротивляется. Уж слишком… яркие данные.

— Вы издеваетесь?

— Немного. Прости. Это защитная реакция. Мне тоже, знаете ли, непросто сидеть рядом с женщиной, которая… — он осекся, посмотрел на водителя и закончил обтекаемо: — Которая обладает таким мощным интеллектом.

Машина затормозила у моего подъезда.

Мой дом. Моя крепость. Моя тюрьма с белыми розами.

Окна нашей квартиры были темными. Максим спал. Или делал вид, что спит, готовя мне утреннюю лекцию о поведении замужней женщины.

Я потянулась к ручке двери, но пальцы запутались в длинных полах пальто.

— Подождите, — Давид вышел первым.

Обошел машину и открыл мне дверь, подав руку.

На этот раз я не стала играть в недотрогу. Я вцепилась в его ладонь, как утопающий, и выбралась на асфальт.

Дождь кончился, но воздух был сырым и холодным.

Настало время самого сложного. Вернуть доспехи.

Я начала расстегивать пальто. Руки дрожали. Пуговицы не поддавались.

Давид наблюдал за моими мучениями пару секунд, потом вздохнул, сделал шаг ко мне и мягко перехватил мои руки.

— Позвольте.

Он сам расстегнул пуговицы. Медленно. Снизу вверх.

Его костяшки касались меня через тонкую ткань платья. Живот, солнечное сплетение, грудь…

Я перестала дышать.

Я стояла, запрокинув голову, и смотрела на него.

Между нами было десять сантиметров.

Если бы я встала на цыпочки… Если бы он наклонился…

«Поцелуй меня. Пожалуйста. Один раз. Чтобы я знала, что не сошла с ума. Чтобы я знала, что это реально».

Давид замер на верхней пуговице.

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Его дыхание коснулось моей щеки.

— Алиса…

— Да?

— Простите, ну… не могу не спросить. Вы когда, фантазировали…

— Не надо, вы обещали забыть.

— И я забуду, клянусь, просто мне не дает покоя.

Я закатила глаза.

— Что? Спрашивайте уже и покончим с этим.

Он чуть склонил голову набок.

— В этих ваших фантазиях, Алиса… я спрашиваю у вас разрешения? Я вежлив? Или я просто беру вас, грубо и жестко, там, где поймал, не давая ни единого шанса на сопротивление?

Земля ушла из-под ног.

Я почувствовала, как кровь отливает от головы и приливает к низу живота тяжелой, пульсирующей волной. Колени подогнулись. Если бы я не вцепилась побелевшими пальцами в дверцу машины, я бы просто стекла к его дорогим туфлям лужицей чистого желания.

— Я…

— Можете не отвечать, — перебил он тихо, но твердо. — Я и так всё понял.

— Что… вы поняли?

— Спокойной ночи, Алиса Викторовна.

Развернулся, сел в машину и захлопнул дверь, отрезая меня от себя.

Стекло тонированное. Я не видела его лица.

Через секунду мотор рыкнул, и черный «Мустанг» сорвался с места, оставив меня одну в темноте двора, оглушенную, дрожащую и совершенно, безнадежно влюбленную в собственного демона.

Я поднялась на лифте, чувствуя, как с каждым этажом мое «платье-броня» снова превращается в обычную одежду, а я сама — из роковой женщины в провинившуюся жену.

В голове я уже репетировала речь.

Я была готова к скандалу. Более того, яхотела скандала. Мне нужно было, чтобы Максим накричал на меня, обвинил в безответственности, устроил сцену ревности. Это дало бы мне право выплеснуть на него всё: и его холодность, и «белые розы», и скуку, и то, что я чувствую себя живой только рядом с другим мужчиной.

Я вставила ключ в замок. Руки дрожали, но уже не от холода, а от адреналина перед битвой.

Поворот. Щелчок.

Я распахнула дверь, набрала в грудь побольше воздуха и шагнула в темноту прихожей.

Тишина.

Никто не вышел мне навстречу. Никто не спросил, где я шлялась до ночи.

В квартире пахло освежителем воздуха и теми чертовыми розами, которые стояли в вазе как памятник на могиле моей молодости.

— Максим? — мой голос дрогнул, растеряв боевой запал.

Я прошла в гостиную. Пусто.

Телевизор выключен. На диване — никого.

Я заглянула в спальню.

Идеально заправленная кровать. Покрывало натянуто так, что об него можно порезаться. Ни одной складки.

Максима не было.

Я застыла посреди комнаты, чувствуя себя идиоткой. Жанна д’Арк пришла на войну, а поле битвы пусто. Враг не явился.

Я посмотрела на часы. Половина третьего ночи.

Ресторан они должны были покинуть еще несколько часов назад. Даже если они засиделись… Максим не тот человек, который гуляет до утра. Он — человек-режим. В одиннадцать у него отбой, в семь подъем.

Тревога, липкая и холодная, поползла по спине.

А вдруг авария? Вдруг что-то случилось?

Я схватила телефон (тот самый, который Давид заботливо забрал у Кати и вернул мне в машине) и набрала номер мужа.

Гудок. Второй. Третий.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

Я сбросила и набрала снова.

Механический голос равнодушно повторил приговор.

Максим, мой идеальный муж, у которого телефон всегда заряжен на 100% и всегда под рукой, был недоступен.

Паника начала бороться с подозрением.

Я открыла список контактов. Кому звонить? Зое Павловне? Она спит. Кате? Она, наверное, всё еще в клубе.

Анатолий Борисович. Наш философ. Он, конечно, зануда, но трубку берет всегда.

Я нажала вызов.

— Алло? — сонный, хриплый голос раздался после пятого гудка. — Кто это?

— Анатолий Борисович, простите ради бога, это Алиса Викторовна. Смирнова.

— Алиса? — он зевнул. — Что случилось? Грант отменили?

— Нет, нет… Простите за поздний звонок. Я просто… я потеряла Максима. Моего мужа. Вы не знаете, во сколько вы разошлись? Он не берет трубку.

На том конце повисла пауза. Я слышала, как философ ворочается и пьет воду.

— А, Максим… — протянул он, наконец проснувшись. — Так он уехал почти сразу после вас. Ну, может, через час. Сказал, что голова разболелась от шума. Мы еще, помню, пошутили, что он поехал жену искать.

Час.

Я уехала около девяти. Значит, он ушел в десять.

Сейчас почти три.

Пять часов.

Пять часов мой муж, у которого «болела голова», где-то находится с выключенным телефоном.

— Спасибо, Анатолий Борисович. Извините еще раз. Спокойной ночи.

Я нажала отбой и опустилась на край неразобранной кровати.

В зеркале напротив я увидела свое отражение.

Растрепанная женщина в слишком обтягивающем платье, с размазанной помадой и глазами, полными ужаса и… понимания.

Я сидела и смеялась.

Тихо, беззвучно, истерично.

Я корила себя заментальную измену. Я сгорала от стыда перед Давидом за свои мысли и за свое «Ты». Я считала себя падшей женщиной, которая предала святого человека.

А «святой человек» просто не пришел ночевать.

Я сняла туфли и швырнула их в угол.

Грохот эхом разлетелся по пустой квартире.

— С днем рождения, Алиса, — сказала я в пустоту. — Кажется, подарок ты получила. Свободу от совести.

Я упала спиной на идеальное покрывало и уставилась в потолок.

Где ты, Максим?

И, что самое страшное… почему мне, по большому счету, наплевать?

Единственное, о чем я жалела сейчас — это о том, что Давид уехал. Потому что, если бы он был здесь… о, если бы он только был здесь, я бы показала ему, что бывает, когда «Снежная королева» понимает, что её король — голый.

Глава 11

Давид

Дофамин — лживая дрянь. Он обещает удовольствие, рисует в мозгу красочные картинки будущего триумфа, заставляет сердце качать кровь в три раза быстрее нормы. Но он никогда, слышите, никогда не предупреждает о побочных эффектах.

Я стоял под ледяным душем уже минут десять. Вода была не просто холодной — она обжигала холодом. Нормальный человек выскочил бы отсюда через тридцать секунд с воплями. Я же стоял, уперевшись лбом в мокрую плитку, и ждал, когда физика победит биологию. Когда сосуды сузятся. Когда пульс упадет. Когда этот чертов пожар, который устроила во мне одна провинциальная доцентка в очках, наконец-то погаснет.

Но физика проигрывала. Всухую.

Я выключил воду, схватил жесткое полотенце и вышел в спальню отеля. Стерильный номер «люкс». Безликий, дорогой, пахнущий лавандой и кондиционером. Идеальное место для сна. Но сна не было.

Я подошел к мини-бару, достал бутылку воды. Руки не дрожали — я гордился своим самоконтролем. Но внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, тикала бомба.

— Алиса Викторовна Смирнова, — произнес я вслух, пробуя это имя на вкус.

Оно звучало обычно. Скучно. Объективно говоря, в ней не было ничего такого, из-за чего стоило бы терять голову. Она не была глянцевой красоткой с обложки. Симпатичная? Безусловно. Хорошая фигура? Да. Но сколько я видел таких женщин? Сотни. В Лондоне, в Цюрихе, в Нью-Йорке. Умных, красивых, ухоженных. Готовых на всё ради оценки, ради гранта, ради простого внимания профессора Островского.

Обычно мне хватало одного взгляда, чтобы просканировать их, присвоить инвентарный номер и забыть. Скучно. Предсказуемо. Биология — наука точная. Самка ищет альфу. Альфа выбирает лучшую самку. Схема проста, как инфузория-туфелька.

Так какого черта эта конкретная женщина застряла у меня в подкорке, как заноза?

Я сел в кресло, глядя на ночной город за окном. Она замужем. Это первый фактор. «Стоп-сигнал». Табу. Я не сплю с замужними женщинами. Не из-за высокой морали, нет. Просто я брезглив. Мне не нужны драмы, ревнивые мужья, тайные встречи в мотелях и запах чужого одеколона. Я люблю чистоту эксперимента. Ее муж — этот Максим… Ходячий анекдот. Конфетти в лицо. Белые розы. Разговоры о плитке. Как такая женщина, с таким острым, живым умом, могла связать жизнь с этим… одноклеточным? Загадка. А я ненавижу неразгаданные загадки.

Второй фактор. Её «правильность». Она носит эти строгие костюмы, говорит книжными фразами, строит из себя Снежную королеву. Но я слышал её лекции. Я слышал, как меняется её тембр, когда она говорит о нейронах. Там, за фасадом отличницы, живет фурия. И сегодня в клубе эта фурия показала зубы.

«Кто этот счастливчик, которого вы насилуете в своей голове?»

«Вы».

Я закрыл глаза и откинул голову назад.

Я вспомнил её глаза в этот момент. Расширенные от ужаса и желания. Влажные губы. То, как она опрокинула виски, пытаясь запить собственную смелость. Ментальная измена. Красивый термин. Безопасный. Она думает, что это просто игры разума. Что она может трахать меня в своих мыслях, оставаясь верной женой в реальности.

Наивная девочка.

Она не понимает, что мозг не видит разницы.

Для нейронов нет границы между фантазией и реальностью.

Если ты проживаешь это в голове — ты уже это сделала. И она сделала это сотню раз.

Со мной.

Меня передернуло.

Мысль о том, что эта сдержанная женщина представляет мои руки на своем теле, пока проверяет курсовые или варит мужу кофе, возбуждала меня до черноты в глазах. Это было грязно. И это было невероятно лестно.

Я встал и прошелся по номеру. Нужно остановиться. У меня грант. У меня репутация. У меня, в конце концов, принципы. Я приехал сюда читать лекции, а не разрушать чужие семьи. Она — коллега. Она — табу. Завтра я увижу её на кафедре. Она будет краснеть, отводить глаза и прятаться за папкой с документами. Я должен быть холодным. Профессиональным. Дистанцированным.

Я остановился посреди комнаты, чувствуя, как по мокрой спине стекает холодная капля. Внезапно в голове щелкнуло. Воспоминание. Ночной звонок.

Я позвонил ей, чтобы спросить про ресторан. Она ответила не сразу. А когда ответила… Её голос. Он был сбивчивым, хриплым, задыхающимся. И тот звук. В тот момент я решил, что мне показалось. Или что связь плохая. Или что она действительно только что проснулась от кошмара, как сама сказала. Протяжный, глубокий стон на выдохе. И какой-то странный фоновый шум… Жужжание? Шорох постельного белья?

— Кошмар приснился, — пробормотал я, повторяя её слова.

А потом меня накрыло осознанием. Резким, как удар тока.«В своей голове она изменяет ему по десять раз на дню. Она знает, какие у цели руки. Она уже переспала с ним сотню раз».

Я замер.В ту ночь, когда я позвонил, она не спала. Она лежала в своей постели, одна (или рядом со спящим мужем?), и…

— Вот черт…

Картинка сложилась. Идеально. Беспощадно. Тот стон был не от страха. Это был оргазм. Или его предвкушение. Она мастурбировала? Ласкала себя, представляя меня?

Мой член дернулся и мгновенно, болезненно налился кровью. Весь эффект от ледяного душа испарился за долю секунды. Меня повело. Я оперся рукой о стену.

Это было неправильно. Это было чертовски непрофессионально. Но, Господи… как же это было возбуждающе.

Мысль о том, что эта строгая, застегнутая на все пуговицы Алиса Викторовна стонала мое имя, пока её пальцы (или игрушка?) доводили её до исступления, действовала на меня сильнее любого порно. Это была власть. Чистая, абсолютная власть над её разумом и телом.

Какого черта это так приятно?

Я хотел быть там. Тогда. Я хотел видеть её лицо в тот момент, когда она услышала мой голос в трубке. Хотел видеть как краснеет её кожа. Я хотел заменить её фантазии реальностью.

Биология. Беспощадная сука.

Я мог сколько угодно рассуждать о морали и этике, но мое тело уже приняло решение. Оно отозвалось на её призыв.

Сегодня я не усну. Потому что теперь я тоже буду думать о ней. О том, как она это делает. И о том, как я сделаю это с ней, когда — неесли , акогда — она наконец-то сломается.

— Прекрати мне названивать, Лен, это уже переходит все границы. — процедил я сквозь зубы, поднимаясь по гранитным ступеням института.

В трубке послышалось знакомое, раздражающее шмыганье носом.

— Но ты же не отвечаешь на сообщения! Я просто хочу поговорить, Давид. Мы так глупо расстались…

Я остановился у тяжелых дубовых дверей, чувствуя, как начинает пульсировать висок.

С Леной мы встречались три месяца. Три месяца, которые начались как легкий, необременительный роман двух взрослых людей, а закончились параноидальным триллером.

Она была милой. Красивой. Удобной.

До тех пор, пока не решила, что имеет право на тотальный контроль.

— Мы расстались не глупо, Лена. Мы расстались логично, — я старался говорить спокойно, но голос срывался на рык. — Ты влезла в мой телефон. Ты читала мою переписку с научным руководителем из Кембриджа, пытаясь найти там зашифрованные любовные послания. Ты следила за мной по геолокации. Это не любовь, это патология.

— Я просто ревновала! — взвизгнула она. — Ты же… ты такой! На тебя все вешаются!

Я вздохнул, глядя на серое утреннее небо.

— Послушай меня внимательно. Ревность — это не признак любви. Это эволюционный атавизм, основанный на неуверенности в себе и страхе потери ресурса. Ты пыталась контролировать меня, потому что боялась, что я найду кого-то лучше. И знаешь что? Твои страхи материализовались. Ты сама создала условия для разрыва.

— Ты нашел кого-то, да⁈ — тут же зацепилась она. — У тебя кто-то есть? Эта мымра из бухгалтерии? Или студентка?

Я вспомнил Алису. Её дрожащие губы, её «Ты» в клубе.

У меня никого нет. Но в моей голове… в моей голове сейчас происходит черт знает что.

— У меня есть работа, Лен. И я опаздываю. Не звони мне больше. Иначе я заблокирую этот номер так же, как и предыдущие пять.

Я нажал отбой и убрал телефон во внутренний карман пиджака.

Нужно выпить кофе. Двойной эспрессо. Без сахара.

Ночь была бессонной. Я ворочался на дорогих простынях, прокручивая в голове тот разговор.

«В этих ваших фантазиях, Алиса… я спрашиваю у вас разрешения?»

Зачем я это спросил? Зачем я загнал её в угол?

Я ведь видел, что она на грани. Видел, как она борется с собой.

Садист.

Мне нравилось видеть её такой. Растерянной, возбужденной, испуганной собственной смелостью.

Я вошел в холл института.

Гул голосов, топот ног, запах кофе из автомата. Обычное утро.

Но для меня всё изменилось.

Я искал её глазами.

Автоматически, не отдавая себе отчета, мой взгляд сканировал толпу студентов и преподавателей, выискивая знакомый силуэт. Строгое платье, очки, пучок на голове. Снежная королева, которая тает по ночам.

Я подошел к расписанию.

«Вторник. 10:00. Ауд. 305. А. В. Смирнова. Психология личности».

Отлично.

У меня лекция только в двенадцать. У меня есть два часа.

Два часа, чтобы… что?

Извиниться?

Сделать вид, что ничего не было?

Или продолжить игру?

Я направился к кафедре.

Нужно поздороваться. Соблюсти приличия. Убедиться, что она жива после вчерашнего.

И, может быть, увидеть в её глазах то, что я видел ночью — страх, смешанный с желанием.

Дверь кафедры была приоткрыта.

Я услышал голоса.

— … ну и где она? — недовольный голос Зои Павловны. — Студенты уже десять минут сидят. Такого никогда не было!

— Может, заболела? — предположил кто-то. — Вчера она какая-то странная была.

— Телефон выключен, — встрял Анатолий Борисович. — Я звонил Максиму, он тоже недоступен. Что за семейный подряд?

Я замер на пороге.

Её нет.

Алиса Смирнова, человек-функция, идеальный преподаватель, никогда не опаздывающая ни на минуту, не пришла на лекцию.

И телефон выключен.

И муж недоступен.

Внутри что-то оборвалось. Холодный липкий страх, иррациональный и острый, кольнул сердце.

Что случилось после того, как я уехал?

Она зашла в подъезд. Я видел это.

А потом?

Скандал? Драка?

Максим… этот «плиточный король» с хлопушкой. Он казался безобидным идиотом. Но кто знает, что скрывается за фасадом «идеального мужа», когда он узнает, что его жена…

Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

К черту кофе. К черту приличия.

Мне нужно знать, что с ней.

И если этот урод хоть пальцем её тронул… Биология победит логику окончательно. И я за себя не ручаюсь.

Я уже взялся за дверную ручку, готовый вылететь в коридор, как дверь резко распахнулась мне навстречу. Я едва успел отшатнуться, чтобы не сбить входящего с ног.

Это была она.

Алиса влетела в кабинет, запыхавшаяся, с растрепанным от бега пучком и папкой, прижатой к груди, как щит. Живая. Целая. Без синяков.

— Простите! — выдохнула она, обводя взглядом ошарашенных коллег. — Простите ради бога, я… я проспала. Будильник не сработал. Телефон сел. Это… это катастрофа.

В комнате повисла тишина. Алиса Смирнова, эталон пунктуальности, проспала. Мир точно перевернулся.

Я стоял в полуметре от нее, чувствуя, как адреналин, заставивший меня сорваться с места секунду назад, медленно отступает, оставляя после себя дрожь в руках. Я жадно вглядывался в ее лицо. Она выглядела… нормально. На ней был ее привычный серый костюм — скучный, строгий, скрывающий всё то, что я видел вчера в облегающем платье. Очки на месте. Никаких следов слез или истерики. Только глубокие, темные тени под глазами, да бледность, делающая ее похожей на фарфоровую куклу.

— Алиса Викторовна! — всплеснула руками Зоя Павловна. — Ну слава тебе господи! Мы уж думали, случилось чего! Студенты ждут, идите скорее!

— Да, да, конечно, — Алиса кивнула, поправляя очки.

И в этот момент она посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу. Быстро. Опасливо. В долю секунды в ее глазах вспыхнуло узнавание. Она вспомнила. Она вспомнила ночной клуб, виски, мое пальто и свое отчаянное «Ты». Я ждал, что она покраснеет. Что она опустит глаза. Что она выдаст хоть какую-то эмоцию.

Но она сделала кое-что похуже. Она просто отвела взгляд. Равнодушно. Словно я был шкафом или кулером с водой. Она вычеркнула меня из реальности, восстановив свою защиту до заводских настроек.

— Доброе утро, Давид Александрович, — бросила она сухо, проходя мимо меня к своему столу, чтобы схватить журнал. — Извините за суматоху.

— Доброе утро, Алиса Викторовна. Рад, что вы… в порядке. Я начал волноваться.

— Не стоило.

День прошел в тумане. Я читал лекцию, отвечал на вопросы студентов, кивал коллегам, но половина моего процессора была занята фоновой задачей: отслеживанием перемещений доцента Смирновой. Она избегала меня мастерски. Исчезала за поворотами коридоров, пряталась в лаборантской, на обед не пришла вовсе. Тактика страуса. Если я не вижу хищника, значит, хищника нет. Глупо. Но очаровательно.

В пять вечера я сел в «Мустанг». Салон нагрелся на скупом осеннем солнце, но мне все еще казалось, что здесь пахнет её духами и моим вчерашним безумием. Я бросил портфель на пассажирское сиденье — то самое, где вчера сидела она, дрожащая и настоящая, — и нажал кнопку зажигания. В этот момент телефон ожил, разрезав тишину салона стандартной трелью.

На экране высветилось: «Артур (Лондон)».

Я выдохнул, проводя рукой по лицу, и нажал «принять». — Слушаю, Арт.

— Давид! — голос Артура, моего коллеги и единственного человека, которого я могу назвать другом, звучал бодро и немного насмешливо. На фоне слышался шум лондонского паба. — Ты жив? Мы уже начали делать ставки, съели тебя медведи или ты умер от скуки в этой своей академической ссылке.

— Медведи оказались вежливее, чем совет директоров, — усмехнулся я, выруливая с парковки. — А скука… Скука здесь понятие относительное.

— Рад слышать, что ты не растерял свой сарказм. Слушай, я по делу. Грейсон спрашивает, когда ты планируешь почтить нас своим присутствием. У нас утверждение бюджета на следующий квартал в следующий четверг. Твое присутствие обязательно, если ты хочешь получить то оборудование для томографии.

Я притормозил на светофоре. Следующий четверг. По моему первоначальному плану я должен был улететь в среду. Прочитать курс лекций, подписать пару бумажек, пожать руки местным светилам и вернуться в свою стерильную, понятную жизнь.

Но сейчас, глядя на мокрый асфальт московской улицы, я понял, что среда — это слишком скоро. Это катастрофически скоро. У меня осталась неделя. Семь дней, чтобы разобраться с тем хаосом, который устроила в моей голове женщина с «ментальными изменами». Если я уеду сейчас, этот гештальт останется незакрытым. Я буду думать о ней. Я буду гадать. А я ненавижу незавершенные эксперименты.

— Давид? Ты там?

— Я здесь.Передай Грейсону, что я, возможно, задержусь.

— Задержишься? Ты? Человек, у которого расписание составлено на год вперед? Давид, ты ненавидишь Москву. Ты ныл мне в трубку неделю назад, что этот город высасывает из тебя энергию. Что изменилось?

— Появились… новые вводные. Перспективный материал для исследования.

— Материал? Это тот самый грант, который ты называл «пустой тратой времени»?

— Грант здесь ни при чем. Речь идет о… частном случае. Очень любопытная динамика поведения. Конфликт подавленного либидо и социальных установок. Я хочу понаблюдать за развитием.

Артур рассмеялся. Громко, раскатисто.

— О господи, Давид! Только не говори мне, что ты нашел там женщину.

Меня передернуло.

— Я нашел научный интерес, Артур. Не опошляй.

— Научный интерес с ногами и, держу пари, с дурным характером. Я тебя знаю двадцать лет. Когда ты начинаешь говорить термины вместо имен, значит, ты влип. Кто она? Аспирантка?

— Коллега. И она замужем.

— Оу… — в трубке присвистнули. — Замужем. Это в твоем стиле. Чем сложнее задача, тем интереснее решение. Ладно, не буду лезть в твою «лабораторию». Но с Грейсоном тебе придется объясняться самому. Я прикрою тебя на пару дней, но оборудование не будет ждать вечно.

— Я разберусь. Спасибо, Арт.

— Смотри не потеряй голову, профессор. В России, говорят, женщины — это отдельный вид оружия массового поражения.

Я отключил звонок и отбросил телефон на соседнее сиденье. Оружие массового поражения. Как точно. Она даже не стреляла.

— Ну что, Давид Александрович. Ты только что перенес совет директоров ради призрачного шанса переспать с чужой женой. Поздравляю. Ты официально идиот.

Глава 12

Я солгала.

Утром на кафедре, глядя в глаза коллегам и пряча взгляд от Давида, я нагло, безбожно солгала.

Я не проспала. Будильник прозвенел вовремя.

Просто к тому моменту, как он прозвенел, я уже час сидела на кухне и смотрела, как мой муж пьет кофе.

Максим вернулся в семь утра.

Свежий. Выбритый. Спокойный, как удав, который только что переварил кролика.

Я ждала извинений. Я ждала истории про севший аккумулятор, про аварию, про похищение инопланетянами. Я была готова простить ему всё, лишь бы он объяснил, почему я провела ночь, обзванивая морги.

Но он не стал оправдываться.

Он налил себе кофе, сел напротив меня и сказал:

— Ну что? Как ощущения?

— В смысле? Макс, тебя не было всю ночь! Телефон выключен! Я чуть с ума не сошла!

— Вот именно, — он кивнул, и в его голосе прозвучало ледяное удовлетворение учителя, который отчитывает нашкодившего первоклассника. — Ты чуть с ума не сошла. Нервничала. Места себе не находила.

Он сделал глоток, глядя мне прямо в глаза.

— А теперь вспомни вчерашний вечер, Алиса. Как ты уехала с подружкой в клуб, наплевав на меня, на гостей, на мой авторитет. Ты заставила меня нервничать. Ты унизила меня перед коллегами своим побегом.

— Я просто хотела потанцевать…

— Ты хотела показать характер. И я решил, что тебе полезно будет побыть в моей шкуре. Я специально выключил телефон, Алиса. Я поехал в отель, выспался и дал тебе возможность подумать над своим поведением. Это называется «зеркальная терапия». Ты же психолог, должна оценить.

Я сидела, открывая и закрывая рот, как рыба на суше.

Это было чудовищно. Это было жестоко.

Но самое страшное — где-то в глубине души, изъеденной вчерашним чувством вины перед ним за мысли о Давиде, я подумала: «Он прав»

Я ведь действительно сбежала. Я ведь действительно мысленно изменяла ему. Я плохая жена. Я заслужила этот урок.

— Прости.

Максим допил кофе и поставил чашку в раковину.

— Я еще не решил, прощу ли. Собирайся на работу.

Весь день я ходила как в тумане.

Избегала Давида, пряталась за монитором, механически кивала студентам.

Чувство вины — это тяжелый рюкзак, который ты тащишь в гору. Но сегодня к этому рюкзаку добавились еще и кандалы.

Туфли.

Утром, в состоянии полного душевного раздрая, я схватила первые попавшиеся туфли. Ими оказались черные лаковые лодочки, которые я купила два года назад на распродаже и надела ровно один раз.

Потому что это были не туфли. Это были орудия пыток испанской инквизиции.

Узкие, жесткие, с неудобным подъемом.

Уже к обеду я чувствовала, как на пятках вздуваются пузыри. К четырем часам каждый шаг отдавался болью в висках.

В пять вечера я вышла на крыльцо института.

Обычно в это время подъезжал серебристый «Вольво».

Сегодня площадь перед входом была пуста.

Я достала телефон и набрала Максима.

— Да? — сухо ответил он.

— Ты… приедешь?

— Нет, — коротко бросил он. — У меня много работы. И, честно говоря, Алиса, я всё еще злюсь. Не хочу тебя видеть пока. Доберешься сама. Метро полезно для смирения.

Гудки.

Я посмотрела на экран телефона.

«Метро полезно для смирения».

— Справедливо, — прошептала я. — Это справедливо, Алиса. Ты наказана. Терпи.

Я спустилась с крыльца.

Первый шаг — боль. Второй шаг — острая, режущая боль, словно в пятку вонзили лезвие.

Мозоль лопнула. Я почувствовала, как липкая влага пропитывает колготки.

До метро идти минут пятнадцать быстрым шагом. В моем состоянии — все тридцать.

Я шла по тротуару, хромая, как подбитая утка.

Ветер трепал полы плаща, мимо проносились машины, обдавая грязью.

Люди спешили домой, в тепло, к ужину. А я шла, кусая губы, чтобы не заплакать от боли и обиды.

«Так тебе и надо, — думала я, делая очередной мучительный шаг. — Хотела страсти? Хотела эмоций? Получай. Жизнь — это не роман. Жизнь — это когда ты идешь с кровавыми мозолями к метро, потому что твой муж воспитывает тебя, как собаку Павлова».

Я остановилась, чтобы перевести дух. Прислонилась к холодному столбу дорожного знака.

Ноги горели огнем. Хотелось снять эти проклятые туфли и пойти босиком, плевать на грязь и стекла.

Вдруг шум улицы перекрыл низкий, мощный рокот.

Знакомый звук. Агрессивный, звериный рык мотора, который не спутаешь ни с чем.

Я подняла голову.

Рядом со мной, резко затормозив у бордюра и едва не задев лужу, остановился черный «Мустанг».

Стекло пассажирской двери плавно поползло вниз.

Из салона на меня смотрели темные, внимательные глаза.

Давид.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на моих искаженных болью губах и неестественной позе.

— Садитесь.

Я не стала ломаться. Не стала говорить: «Нет, спасибо, я люблю страдать». Гордость — это прекрасно, но целые ноги важнее. Я прохромала эти два метра до машины, открыла дверь и буквально рухнула на кожаное сиденье.

Тепло. Мягко. Божественно.

Я откинула голову назад и прикрыла глаза, чувствуя, как пульсирующая боль в пятках медленно отступает, сменяясь блаженным гудением.

— Никогда не понимал, зачем женщины себя так истязают, — раздался голос Давида. Он уже тронулся с места, плавно вливаясь в поток машин. — Это противоречит инстинкту самосохранения. Если неудобно и больно, зачем надевать?

Я приоткрыла один глаз и посмотрела на свои ноги. В полумраке салона лаковые лодочки блестели зловеще и красиво, как орудия инквизиции.

— Потому что красиво? — предположила неуверенно.

Давид усмехнулся.

— Красиво? Алиса, с точки зрения биомеханики, ваша походка последние сто метров напоминала движение пингвина, у которого украли яйцо. В этом мало эстетики.

Я фыркнула, но не обиделась.

— Это называется «жертва во имя искусства», профессор. Вы не понимаете. Это… визуальное удлинение конечностей для привлечения внимания самцов.

— Ну, если ваша цель — привлечь самца, который работает ортопедом, то стратегия блестящая. В остальных случаях — сомнительно. С эволюционной точки зрения вы сейчас — легкая добыча. Вы не можете убежать. Любой хищник догонит вас за три секунды.

— А может, это хитрый план? — я наконец-то расслабилась настолько, чтобы включиться в игру. — Может, я не хочу убегать? Может, я как раз рассчитываю, что хищник увидит, что я не могу бежать, пожалеет меня и подвезет?

Давид искоса глянул на меня. В уголках его глаз собрались морщинки от улыбки. — То есть это паразитическая стратегия? Имитация беспомощности для эксплуатации ресурсов более мобильных особей?

— Именно! — я торжествующе подняла палец. — И, как видите, она работает. Я сижу в теплом «Мустанге», а не ковыляю к метро. Шах и мат, Дарвин.

Он рассмеялся. Легко, бархатисто.

— Логично. Не поспоришь. Но ресурсы мобильной особи не безграничны. Вы не против, если я включу подогрев сиденья? Или вам нужно сохранить холодность для образа?

— Включайте всё, что есть, — простонала я. — И, Давид… можно я сделаю кое-что неприличное?

Он вскинул бровь.

— Смотря насколько. Если вы собираетесь петь в караоке под Стаса Михайлова, то я высажу вас прямо здесь.

— Хуже, — я наклонилась и с мстительным наслаждением расстегнула ремешок на левой туфле. — Я собираюсь снять обувь.

— О, — он кивнул с деланным облегчением. — Слава богу. Я уж боялся, вы начнете цитировать Фрейда. Снимайте. Но… — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула дьявольская ирония, — … только обувь. На остальное я пока не согласен.

Я поперхнулась воздухом.

«На остальное».

Этот нахал намекал на то, что я могу раздеться полностью?

— Не льстите себе, Островский, — фыркнула я, сбрасывая вторую туфлю. — Чулки остаются на мне. Это стратегический запас тепла.

— Разумно, — согласился он. — Хотя с точки зрения терморегуляции контакт кожа-к-коже эффективнее. Но мы же приличные люди.

— Именно. Приличные люди, которые едут босиком в машине коллеги, потому что муж решил поиграть в Макаренко.

Давид рассмеялся, и этот звук завибрировал у меня в груди.

Я откинулась на спинку кресла, вытянула ноги (насколько позволяло пространство) и повернула голову к нему.

И тут я снова увидела их.

Его руки.

Правая рука лежала на рычаге переключения передач.

Машина была на автомате, ему не нужно было ничего переключать, но он держал ладонь на набалдашнике. Просто по привычке. Или чтобы свести меня с ума.

Длинные пальцы небрежно обхватывали кожу рычага. Большой палец медленно, почти медитативно поглаживал гладкую поверхность. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Меня замкнуло.

Взгляд прикипел к этому движению.

Мой мозг, этот предатель с докторской степенью, мгновенно подменил картинку. Вместо рычага я увидела… себя. Или его самого.

Реальность поплыла.

В моем воспаленном воображении черная кожа салона исчезла.

Я увидела, как его пальцы, длинные и сильные, сжимают не холодный пластик рукоятки, а твердую, горячую, пульсирующую плоть.

Я представила, как он расстегивает брюки. Как его член, тяжелый и налитый кровью, освобождается из плена ткани. И как его рука, та самая рука с выступающими венами, обхватывает его у основания.

Этот его большой палец…

Он не просто гладил набалдашник. В моей голове он медленно, тягуче скользил по влажной, чувствительной головке. Круговыми движениями. Дразня. Размазывая предэякулят.

Я видела, как побелели костяшки его пальцев от сжатия.

Вверх. Вниз.

Медленно, с оттяжкой, словно он наслаждался каждым миллиметром собственной эрекции.

Кожа к коже. Сухая ладонь по горячему стволу.

В фантазии он вел машину левой рукой, глядя на дорогу тем самым спокойным, циничным взглядом, а правой доводил себя до грани, даже не меняя выражения лица.

Ритмично. Жестко. Уверенно.

Внизу живота, где еще секунду назад было просто тепло от подогрева сиденья, вдруг стало невыносимо горячо.

Влага хлынула так резко, что мне показалось, я промокла насквозь. Белье стало тесным— грубым и натирающими самую чувствительную точку, которая сейчас пульсировала в такт движениям его руки на рычаге.

«Господи, Алиса, ты течешь в машине своего научного куратора, просто глядя, как он держит коробку передач. Ты больная. Тебе лечиться надо».

— Алиса? — прозвучал голос где-то далеко в моем сознании, и я подпрыгнула на месте, ударившись затылком о подголовник. — Все хорошо?

Он проследил за моим взглядом.

Медленно. Мучительно.

Его глаза опустились на собственную руку, сжимающую рычаг, потом вернулись к моему лицу, залитому пунцовой краской.

Я моргнула, отгоняя наваждение. Фантомный член в его руке исчез, снова превратившись в кожаный набалдашник. Но жар никуда не делся. Он пульсировал, требуя продолжения банкета.

— Д-да. Просто… задумалась. О механике.

— О механике?

— Ну да. О… передаточном числе. И о том, как… — я лихорадочно искала спасительные слова, — … как эргономично сделана ручка. Удобно лежит в ладони. Наверное.

«Замолчи. Просто замолчи, пока не сказала, что хочешь быть этой ручкой».

Давид хмыкнул. Он не убрал руку. Наоборот, он медленно, демонстративно разжал пальцы, а потом сжал их снова, обхватив кожу плотнее.

Я едва сдержала стон.

— Эргономика — это важно. Важно, чтобы инструмент идеально подходил по размеру. Иначе… никакого удовольствия от вождения. Нравится?

— Что?

— Машина, — пояснил он невинно, глядя на дорогу, но я чувствовала, что он улыбается. — Или вы предпочитаете что-то более… семейное? Вроде минивэна с наклейкой «Ребенок в машине»?

Я сглотнула, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

— Я не разбираюсь, — пробормотала, отводя взгляд от его руки, но тут же возвращая его обратно, словно на магните. — Главное, чтобы было удобно. И… менее затратно.

Давид хмыкнул.

— Затратно… Знаете, Алиса, в экономии есть один фатальный изъян.

— Какой?

— Вы платите меньше денег, но расплачиваетесь отсутствием эмоций. Скупость — это убийца удовольствия. — Он мягко провел ладонью по кожаной оплетке рычага, и я почувствовала этот жест так, словно он коснулся меня. — Бюджетные варианты возят вас из точки А в точку Б. А такие машины… они заставляют вас чувствовать себя живой в процессе. Чувствуете разницу?

Он нажал на педаль тормоза перед светофором. Машина плавно, но с ощутимой мощью остановилась. Его рука сжала рычаг чуть крепче, костяшки побелели.

— Чувствую.

И я не врала. Я чувствовала. Я чувствовала, как пульсирует каждая клеточка моего тела. Я смотрела на его пальцы — длинные, ухоженные, сильные — и моя фантазия снова сорвалась с цепи.

Я представила, что «бюджетный вариант» — это моя семейная жизнь. Надежная, экономная, безопасная «Лада Седан». А он… он был этим черным «Мустангом». Опасным, дорогим, требующим полного контроля и самоотдачи.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В полумраке салона его глаза казались почти черными. Он перевел взгляд ниже. На мои колени. На то, как я нервно сжимаю край куртки. И еще ниже — на мои босые ступни.

— Вам придется обуться, Алиса. Мы приехали.

Я выглянула в окно. Знакомый подъезд, серый и унылый, как моя совесть.

Карета превратилась в тыкву. Бал окончен.

— Да… — я потянулась за туфлями. — Конечно.

Натягивать эти испанские сапоги обратно на распухшие ноги было сущей мукой. Я зашипела, пытаясь втиснуть пятку в жесткий задник.

Давид наблюдал за этим процессом молча, не предлагая помощи, но и не отворачиваясь. Казалось, он изучает какой-то сложный биологический процесс.

— Знаете, — сказал он вдруг, когда я, наконец, справилась с застежкой и выпрямилась. — Если ваш муж идиот, это не значит, что вы должны страдать физически.

— Он не идиот. Он просто… принципиальный.

— Принципы, которые заставляют женщину идти пешком в таких туфлях, называются садизмом.

Садизм.

«О, Давид… Ты ничего не знаешь о садизме»

Максим — это не садист. Это мелкий домашний тиран с комплексом вахтера. Его наказания вызывают только раздражение и мозоли.

А вот ты…

Глядя на то, как ты сжимаешь руль, я думаю о другом садизме. О том, от которого перехватывает дыхание. О сладкой, мучительной власти.

Я бы позволила тебе быть жестоким.

Я бы позволила тебе не просто заставить меня идти пешком, а ползти к тебе. На коленях.

Я бы хотела, чтобы этот твой «научный интерес» превратился в эксперимент, где я привязана к кровати, а ты изучаешь мои реакции на боль и удовольствие, доводя меня до безумия, до крика, до потери себя.

Я бы простила тебе любой садизм, если бы в конце ты посмотрел на меня так, как смотришь на свои чертовы нейроны — с восхищением.

Мои губы приоткрылись. Дыхание сбилось. Я смотрела на него и буквально раздевала его глазами, примеряя роль его личной, послушной жертвы.

Давид медленно повернул голову.

Он поймал мой взгляд. Не просто поймал — он в него провалился.

В салоне стало так тихо, что я слышала, как тикают его часы. И как грохочет мое сердце.

— Вы что-то хотите сказать, Алиса?

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность.

— Н-нет…

Он чуть наклонился ко мне, сокращая дистанцию, и его глаза потемнели еще сильнее.

— А выглядите так, будто хотите. Говорите. Иначе вас это сожрет. Изнутри.

Я сглотнула.

— Спасибо, что подвезли, всего доброго — прошептала я и, не дожидаясь ответа, вывалилась из машины.

Глава 13

Я резала морковь с такой яростью, словно это был не овощ, а мои собственные несбывшиеся надежды. Нож стучал по доске: тук-тук-тук. Максим сидел в гостиной, демонстративно громко переключая каналы. Его воспитательный процесс перешел в фазу «холодная война». Он ждал, что я приползу с извинениями и благодарностью за то, что мне позволено готовить ужин в этом храме семейного благополучия.

Но я не ползла. Я стояла у плиты, помешивая курицу, и чувствовала, как горят мои ступни. Даже после душа и крема они напоминали мне о том, кто меня спас. И о том,как он на меня смотрел.

Телефон, лежащий на столешнице, коротко вибрировал. Я вздрогнула, едва не уронив лопатку.

Островский.«Алиса Викторовна, касательно гранта. У меня мало времени. Я улетаю в Лондон в следующий четверг. Нам нужно ускориться».

Я вытерла руки о полотенце, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечетку. Лондон. Четверг. Неделя. У нас есть всего неделя. Эта мысль обожгла меня смесью паники и какого-то дикого, запретного предвкушения. Словно мне сказали: «Через семь дней конец света, успей согрешить».

Я набрала ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали:

«Я готова приступить в любое время. С чего начнем?»

Островский«С названия. Рабочая гипотеза: „Теория межличностного притяжения: конфликт биологических и социальных детерминант“. Сокращенно — „Теория притяжения“. Утверждаем?»

Я уставилась в экран. «Теория притяжения». Он издевается. Он тонко, изысканно, по-профессорски издевается.

Он называет наш маленький грязный секрет научным термином и предлагает мне подписаться под этим.

«Утверждаем» , — написала я.

Островский Д. А.:«Отлично. Завтра после лекций жду вас в лаборатории. Нам нужно проработать методологию. Предупреждаю сразу: я планирую глубокое погружение в материал. Поверхностный анализ меня не интересует. Мы будем вскрывать защитные механизмы, пока не доберемся до сути».

Я перечитала это три раза. Формально — сухой научный текст. Фактически — обещание разврата. «Глубокое погружение». «Вскрывать механизмы». «Добраться до сути». Я чувствовала, как краснею. Я читала эти строки и слышала его голос, тот самый, шепчущий в машине:«Я просто беру вас…»

Я закусила губу и быстро напечатала:

«Понимаю. Но некоторые защитные механизмы очень… устойчивы».

Островский Д. А.:«Тем интереснее процесс их взлома. Сопротивление материала лишь увеличивает ценность результата. Будьте готовы к давлению, коллега. Я не привык останавливаться на полпути».

Боже. Меня бросило в жар. «Сопротивление материала». «Давление». Я стояла посреди кухни с телефоном в руках, и у меня подкашивались ноги. Это был самый эротичный диалог в моей жизни, в котором не было ни слова о сексе.

— Кто там тебе написывает? — раздался голос прямо над ухом.

Я подпрыгнула, выронив телефон на стол.

Максим.

Он вошел на кухню бесшумно, как ниндзя в домашнем трико. В его руке был пульт, а на лице — выражение подозрительной брезгливости.

— Никто! — выпалила я слишком быстро, слишком громко. — По работе.

— По работе в девять вечера? — он прищурился. — Опять Катька с сплетнями? Или твой этот… британский гений?

Я не стала врать. Ложь сейчас была бы опаснее правды.

— Да, это Островский. Мы обсуждаем грант. Он улетает через неделю, нужно всё успеть.

— Грант, значит… — протянул Максим.

Он схватил мой телефон со стола. Внутри меня всё похолодело.

Я замерла, вцепившись в край столешницы. Я не могла вырвать телефон — это было бы признанием вины. Максим поднес экран к глазам. Он начал читать. Вслух. С той интонацией, с которой читают инструкции к освежителю воздуха.

—«Рабочая гипотеза… конфликт детерминант…» — он поморщился. —«Методология… глубокое погружение в материал…»

Он пролистал ниже.

—«Сопротивление материала… ценность результата…»

Повисла пауза. Я не дышала. Я ждала взрыва.

Максим поднял на меня глаза. В них не было ярости. В них была… скука. Смертельная, вселенская скука.

— Господи, Алиса, — он фыркнул и небрежно бросил телефон обратно на стол. Тот проскользил по поверхности и остановился у масленки. — Какая же муть. Вы реально так общаетесь? «Детерминанты», «методология»…

Он закатил глаза.

— Я думал, он нормальный мужик, а он такой же зануда, как и ты. Два сапога пара. «Вскрывать механизмы»… Вы там что, консервные банки вскрывать собрались?

— Это наука, Максим. Тебе не понять.

— Да уж куда мне. Слава богу, что я занимаюсь плиткой. Там хоть всё понятно: квадратный метр, цена, качество. А у вас — «сопротивление материала». Тьфу.

Он ушел в гостиную, шаркая тапочками.

— Ужин скоро? — крикнул он уже от дивана.

— Скоро.

Шарканье стихло. Включился телевизор — какой-то боевик, где много стреляли и мало думали. Идеальный фон для семейного вечера в доме Смирновых.

Я снова схватила телефон. Руки были влажными, и не от воды.

Экран светился, как портал в другое измерение.

Островский Д. А.:

«Алиса Викторовна, вернемся к структуре. Меня беспокоит фаза „латентного периода“. Судя по вашим наброскам, вы предполагаете слишком длительное сдерживание импульсов».

Господи, он говорит о графиках реакции нейронов, а я читаю:«Ты слишком долго ломаешься, девочка».

Я быстро набрала ответ:

«Это стандартный протокол. Слишком резкая активация может привести к перегрузке системы и сбою».

Три точки. Он пишет.

Я смотрела на эти скачущие серые точки, как загипнотизированная.

Островский Д. А.:

«Сбой — это тоже результат. Иногда система должна перегореть, чтобы мы могли зафиксировать пиковые показатели. Вы боитесь высоких амплитуд, коллега? Предпочитаете стабильную прямую?»

Я прислонилась бедрами к холодной столешнице, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Он спрашивал меня о данных ЭЭГ. Конечно, о данных. Но мой мозг рисовал кардиограмму моего оргазма.

«Я предпочитаю безопасность субъекта», — напечатала я, чувствуя себя канатоходцем без страховки.

Островский Д. А.:

«В науке нет безопасности. Есть только эксперимент. Мы должны ввести раздражитель такой силы, чтобы преодолеть порог сопротивления. Иначе мы не получим истинной картины. Мы увидим только социальную маску».

У меня пересохло в горле так, что пришлось сделать глоток воды прямо из-под крана.

Каждое его слово было двойным дном. Он, как опытный хирург, вводил скальпель под кожу, делая вид, что просто проверяет пульс. Ни одного смайлика. Ни одного намека. Сухой, жесткий академический текст.

Но от этого текста у меня сводило низ живота слаще, чем от любой пошлой картинки.

«И какой же… раздражитель вы предлагаете использовать?»

Островский Д. А.:

«Прямое воздействие. Исключение отвлекающих факторов. Полная изоляция объекта в лабораторных условиях. Я хочу видеть реакцию на близость источника возбуждения без посредников. Завтра. В 18:00. Будьте готовы к тому, что процесс будет интенсивным».

Я выронила телефон на стол.

Звук удара пластика о дерево показался мне оглушительным.

Я закрыла глаза, хватая ртом воздух.

Это была работа. Это была просто чертова работа над грантом. Любой ректор, любой проверяющий подтвердил бы это.

Из гостиной донесся голос Максима:

— Алис, ну там скоро? Я есть хочу!

— Иду.

Глава 14

Мне плохо.

Физически плохо. Тошнит, ладони влажные, сердце бьется где-то в районе горла, мешая глотать.

Если бы я сейчас подключила себя к полиграфу, машина бы взорвалась. Мои показатели скачут, как курс биткоина.

Я стояла посреди пустой лаборатории кафедры нейрофизиологии.

Вокруг — стерильная чистота. Белые шкафы, хромированные приборы, запах спирта и озона. Здесь обычно препарируют лягушек или изучают срезы мозга под микроскопом.

Идеальное место для убийства. Или для грехопадения.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле выключенного шкафа.

Образцовый доцент Смирнова.

Юбка-карандаш — черная, плотная, строго ниже колен.

Белая блузка — наглухо застегнутая, непрозрачная, отглаженная так, что о стрелки на рукавах можно порезаться.

Волосы собраны в тугой узел. Очки на носу.

Я выглядела как монахиня от науки. Как синий чулок. Как женщина, которая знает слово «оргазм» только из словаря медицинских терминов.

Никто, глядя на меня, не догадался бы о том, что скрыто под этим бронированным фасадом.

А там, под слоями скучной офисной ткани, на мне был комплект, который стоил как крыло самолета и предназначался для совсем других интерьеров.

Черное кружево. Тонкое, почти невесомое, провокационное.

Бюстгальтер, который скорее подчеркивал, чем скрывал. Пояс для чулок (да, я снова надела чулки, несмотря на вчерашний марафон в машине). И трусики… точнее, их отсутствие в привычном понимании этого слова. Пара тонких полосок ткани, которые врезались в тело и напоминали мне о том, зачем я здесь.

Зачем я это надела?

Максим бы сказал — вульгарно.

Психолог во мне сказал бы — попытка вернуть контроль через секрет. Когда у тебя есть тайна, ты чувствуешь себя сильнее.

Но женщина во мне знала правду.

Я надела это для него. Я хотела, чтобы онзнал . Даже если он не увидит этого (а я молилась, чтобы не увидел, и одновременно умирала от желания), я хотела излучать этот сигнал.

Я посмотрела на часы на стене.

18:15.

Его нет.

«Исключение отвлекающих факторов. Полная изоляция».

А сам опаздывает.

Может, это тоже часть эксперимента? Проверка на стрессоустойчивость? Или он просто передумал? Понял, что я — скучная замужняя истеричка, и решил не тратить время?

Тишина лаборатории давила на уши. Гул холодильной установки казался оглушительным.

Я начала ходить из угла в угол, стуча каблуками по кафелю.

Как маятник.

Вдруг за дверью послышались шаги.

Быстрые, решительные.

Замок щелкнул. Ручка повернулась.

Я замерла у лабораторного стола, вцепившись пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки. Спину выпрямила. Лицо — кирпичом.

Дверь распахнулась, и в лабораторию ворвался вихрь по имени Давид Островский.

Он выглядел… взъерошенным.

Пиджак расстегнут, галстук (он сегодня был в галстуке!) сбит набок, волосы в беспорядке, словно он только что бежал марафон или дрался. В руках — портфель и стопка каких-то папок.

Он захлопнул дверь спиной и выдохнул, привалившись к ней на секунду.

— Простите. Опоздал. Катастрофически.

Он поднял на меня глаза. Темные, горящие, но какие-то уставшие.

— Задержали на лекции. Студенты третьего курса — это пираньи. Им мало теории, им подавай кровавые подробности клинических случаев. — Он усмехнулся, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки и ослабляя узел галстука. — Отвык я от преподавания, Алиса. Это выматывает сильнее, чем защита бюджета перед советом директоров. Слишком много энергии уходит в пустоту. Как вы это выдерживаете?

Я смотрела на то, как его пальцы касаются шеи. На то, как ходит его кадык, когда он сглатывает.

В пустой, тихой лаборатории его присутствие заполнило собой всё пространство, вытеснив воздух.

— Я отношусь к ним как к контрольной группе, — выдавила я, пытаясь изобразить непринужденную улыбку, хотя губы пересохли. — Строгое наблюдение, никакой эмпатии и двойной эспрессо каждые два часа. Иначе они съедят мозг чайной ложечкой.

Давид тихо рассмеялся. Этот звук отразился от стерильных стен, заставляя вибрировать пробирки на полках. Или это вибрировала я?

Он стянул галстук полностью, небрежно бросив его на спинку стула. Затем его пальцы — ловкие, уверенные — расстегнули еще одну пуговицу на рубашке, открывая чуть больше смуглой кожи и темных волос на груди.

И начал закатывать рукава.

Один оборот. Второй.

Я смотрела на этот процесс, как завороженная. Обнажались запястья. Затем предплечья. Сильные, перевитые жилами, покрытые темным пушком.

В моей голове, отключенной от реальности, он уже не закатывал рукава. Он готовился.

Он готовился положить эти руки мне на плечи. Или на талию. Или сжать мои бедра, поднимая меня на этот лабораторный стол, сдвигая в сторону микроскопы и папки с отчетами.

Он медленно двигался в мою сторону.

Шаг. Еще шаг.

Он не вторгался в мое личное пространство, он просто сокращал дистанцию между нами до той грани, где воздух начинает искрить.

— Алиса? — его голос вырвал меня из фантазии, где я уже выгибалась дугой под его руками.

— А?

Давид остановился. Он был в двух метрах от меня. Близко, но почтительно далеко. В его глазах погас веселый огонек, сменившись тревогой.

— Простите, я… — он слегка нахмурился, вглядываясь в мое лицо. — Вы побледнели. Вам нехорошо? Душно? Мы можем перенести, если вы плохо себя чувствуете.

Его забота была хуже пытки. Если бы он был грубым, я бы смогла защититься. Но он был внимательным. Он был идеальным.

— Нет, я… Господи… А мы можем просто, не знаю, работать онлайн? По скайпу? В зуме?

Давид замер. Его брови поползли вверх.

— Онлайн? Но мы же договорились о… погружении. Зачем менять формат, если мы оба здесь? Почему, Алиса?

— Потому что я вас боюсь!

— Боитесь? — переспросил тихо, делая полшага назад, словно показывая, что не собирается нападать. — Алиса, я такой страшный? Я угрожаю вам?

Я истерически хохотнула.

— Вы же всё знаете! Не нужно притворяться. Я больная. Я неуравновешенная истеричка, которая наговорила вам лишнего в клубе. И теперь я стою здесь и думаю о том, что…

Осеклась, прикусив язык.

Давид смотрел на меня спокойно. Он стоял, опустив руки вдоль тела, открытый, безопасный. Ни одного резкого движения.

— Я обещал забыть, Алиса. И я забыл. Для меня того разговора не было. Здесь только работа.

— Но я-то нет! — выкрикнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы отчаяния. — Я-то не забыла! Я помню каждое слово. И я не могу… я не могу просто переключить тумблер, как вы. Я смотрю на вас и вижу не коллегу, а…

— Кого?

— Свою навязчивую идею, — прошептала, опуская голову. — И мне страшно, Давид. Потому что я замужем. А рядом с вами у меня сносит крышу.

Повисла тишина.

Я слышала, как гудит холодильник в углу. Как стучит мое сердце.

— Страх — это естественная реакция на сильный раздражитель, Алиса. Это значит, что система жива.

Он усмехнулся.

— Вы не больны, Алиса. И уж точно не «неуравновешенная». Перестаньте ставить себе диагнозы не по профилю.

Он оттолкнулся поясницей от стола, скрестил руки на груди, но не сделал ни шага в мою сторону.

— Посмотрите на ситуацию трезво. Я — публичная личность. В наших узких кругах — почти знаменитость. Вы смотрели мои лекции, вы читали мои статьи, вы создали в голове определенный образ. И сейчас этот образ обрел плоть.

Он сделал паузу, разглядывая меня с легким прищуром.

— Скажите, вы смотрели «Сумерки»? Или читали?

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

— «Сумерки», Алиса. Сага о вампирах. Не смотрите на меня так, я нейробиолог, я изучаю массовые феномены. Так вот. Половина женского населения планеты сходила с ума по Эдварду Каллену. Они мечтали, чтобы к ним в окно влез холодный, опасный хищник, который может их убить, но сдерживается из любви.

Я стояла, приоткрыв рот. Слышать это от него было сюрреализмом.

— Это базовая потребность в контролируемой опасности. Если бы этот Эдвард вошел сейчас в дверь, у любой из тех женщин случилась бы тахикардия. У них бы, как вы выразились, «снесло крышу». Это нормально. Это инстинкт.

Он развел руками.

— Я для вас сейчас — тот самый вампир. Опасный, недоступный, с докторской степенью вместо клыков. Ваша реакция — это не болезнь. Это нормальная физиологическая реакция на архетип. Вы хотите не меня, Алиса. Вы хотите эмоцию, которую я в вас бужу.

Он говорил так убедительно. Так логично. Он раскладывал мое вожделение на атомы, превращая его из грязного секрета в научный факт.

И от этого мне становилось легче.

Я не шлюха. Я просто жертва архетипа.

— Эдвард Каллен, значит… — пробормотала, чувствуя, как краска медленно сходит с лица. — У вас самооценка, однако, не страдает, профессор.

— Я оперирую фактами. Но есть одно отличие. Вампиры не стареют и не пишут гранты. А нам с вами нужно работать.

Он кивнул на стул рядом со мной.

— Садитесь, Алиса. Пожалуйста. Я обещаю, что буду вести себя… вегетариански.

Я выдохнула.

Подошла к стулу и села.

— «Сумерки» — это сказка для подростков с несформировавшейся префронтальной корой. А как же «Унесенные ветром»? Или, скажем, «Жестокие игры»? Там герой вел себя как самовлюбленный нарцисс, манипулировал, играл… и в итоге остался ни с чем. Или погиб. Потому что в реальности, Давид, токсичное поведение вызывает не любовь, а отторжение. Это называется аверсивная терапия.

Давид приподнял бровь, явно не ожидая отпора.

— Я не смотрю мелодрамы, Алиса. Но допустим. Вы клоните к тому, что мне нужно провести для вас сеанс аверсивной терапии?

— Именно! Разрушьте этот образ! Перестаньте быть… Эдвардом. Станьте тем, кто вызовет у меня рвотный рефлекс или хотя бы скуку. Сделайте так, чтобы меня от вас отвернуло.

— И что, по-вашему, я должен сделать? Начать чавкать? Рассказать несмешной анекдот?

— Ну… например, — я начала загибать пальцы, лихорадочно придумывая варианты. — Вы можете начать перебивать меня. Обесценивать мои идеи. Говорить только о себе. Или, я не знаю… начать ковыряться в носу! Жаловаться на погоду и боли в пояснице. Вести себя как занудный, стареющий, мелочный мудак.

Я замолчала, глядя на него с вызовом.

— Попробуйте. Прямо сейчас. Разрушьте магию, профессор.

Давид молчал.

Он сидел абсолютно неподвижно, расслабленно откинувшись на спинку стула..

— Значит, вы хотите, чтобы я вел себя как животное, чтобы вас отпугнуть?

— Да. Чтобы включился рациональный блок.

Он медленно наклонил голову набок. Его зрачки расширились, поглощая радужку.

— Хорошо, Алиса. Давайте проверим вашу гипотезу. Представим ситуацию. Допустим, я не буду говорить о погоде. Допустим, я сейчас встану, запру дверь на ключ…

Он сделал паузу, и мое сердце пропустило удар.

— … Подойду к вам, не говоря ни слова. Смету все эти пробирки на пол. Разложу вас на этом столе, задеру вашу юбку, разорву к черту эти ваши правильные колготки и трахну вас. Жестко. Грубо. Без прелюдий и без спроса игнорируя сопротивление.

Его голос был спокойным, почти бархатным, но слова били наотмашь, как хлыст.

— Это будет достаточно «мудацким» поведением, Алиса? Это поведение животного. Это насилие над вашей личностью. Это должно вызвать у вас отвращение и страх.

Я перестала дышать.

Мир сузился до его глаз.

Картинка, которую он нарисовал, вспыхнула в моем мозгу ярче, чем взрыв сверхновой.

Я почувствовала это фантомное прикосновение — холод стола лопатками, треск ткани, его тяжесть, его вторжение.

Внизу живота не просто потеплело. Там взорвался вулкан.

Мышцы сжались в спазме такой силы, что я едва не соскользнула со стула. Острая, пронзительная волна удовольствия ударила в мозг, заставляя пальцы на ногах поджаться. Я была в секунде от того, чтобы кончить. Прямо сейчас. Просто от звука его голоса.

Вместо того чтобы испугаться, вместо того чтобы убежать, мое тело предательски, радостно распахнулось навстречу этой угрозе.

Я сглотнула, глядя ему в глаза.

— Думаю… Думаю, наоборот. Притяжение только усилится.

Тишина.

Мы смотрели друг на друга. Я — с пылающим лицом и распахнутой душой. Он — с выражением человека, который заглянул в бездну и увидел, что бездна подмигивает ему в ответ.

— О как…

В его голосе прозвучало потрясение.

Давид резко, рывком встал со стула. Стул с грохотом отъехал назад.

Он схватил свой телефон со стола, словно это было спасательное устройство.

— Мне нужно… — он запнулся, поправляя воротник, который вдруг стал ему тесен. — Мне нужно позвонить. Срочно. Извините.

Он развернулся и быстрым шагом, почти бегом, вышел из лаборатории.

Глава 15

Я осталась одна.

Сидела на стуле, в пустой лаборатории, окруженная пробирками и эхом собственного падения. Дверь за ним захлопнулась, но я всё еще чувствовала его присутствие. Я чувствовала запах его одеколона. Я чувствовала вибрацию его голоса. И я чувствовала ту липкую, постыдную влагу между ног, которая была прямым доказательством моего безумия.

— Дура. Какая же ты дура, Смирнова.

Я его испугала.

Видела его глаза перед тем, как он выбежал.

Там не было торжества победителя. Там была паника. Он, профессор нейробиологии, столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его схемы. С женщиной, у которой нет тормозов.

Я взяла телефон дрожащими руками. 19:00. Прошло всего сорок минут с начала нашей «работы». Он не вернется.

Через десять минут пришло сообщение.

Островский Д. А.:«Алиса Викторовна, возникли неотложные дела. Вынужден уехать. Продолжим дистанционно. Я вышлю вам структуру первой главы, посмотрите на досуге».

Сухо. Официально. Дистанционно. Он сбежал. И я не могла его винить. Я бы на его месте тоже сбежала от маньячки в кружевном белье.

Я собрала вещи, накинула плащ и вышла из лаборатории, чувствуя себя так, словно меня прожевали и выплюнули.

Вечер прошел в аду самобичевания. Я сидела дома, пила чай, который казался безвкусным, и перечитывала его сообщение. «На досуге». Это звучало как приговор. Как вежливый отказ в сотрудничестве.

Я написала ему тогда ответ почти сразу.

«Конечно. Я понимаю. Присылайте, всё посмотрю».

Он не ответил. Две серые галочки висели в чате, как надгробные камни на моей надежде.

Я легла спать в одиннадцать. Максим уже храпел рядом, отвернувшись к стене. Я смотрела в темноту и думала: может, так лучше? Я все испортила. Я разрушила этот хрупкий мост. Теперь мы будем просто коллегами, которые вежливо кивают друг другу в коридоре.

Утро следующего дня было серым, как и мое настроение.

В институте мы пересеклись в коридоре. Я шла с парой, он шел навстречу, в окружении стайки аспиранток, которые смотрели на него как на бога. Он был в идеальном костюме, свежий, собранный. Ни следа вчерашней растерянности.

— Доброе утро, Давид Александрович, — кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Доброе утро, Алиса Викторовна.

Мы прошли мимо друг друга, как два корабля в море. Холод. Дистанция. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Всё. Конец истории.

Вечером я собиралась домой. Максим должен был заехать за мной, но в пять позвонил.

— Лис, у нас ЧП, — его голос был напряженным, на фоне кто-то орал матом и что-то грохотало. — На складе трубы прорвало. Заливает партию керамогранита на миллионы. Я тут до ночи, а то и до утра. Домой сама доберешься?

— Конечно. Не волнуйся. Разбирайся там.

Я ехала домой в такси, глядя на мокрый город. Дождь барабанил по стеклу, размывая огни. Дома было тихо и пусто. Я приняла душ, смывая с себя день, надела домашние шорты и растянутую майку. Распустила волосы, которые все еще были влажными. Налила бокал вина.

Открыла почту и снова письмо от Островского, которое я зачитала до дыр.

Вдруг телефон на столе зажужжал.

Островский.

Сердце ухнуло в пятки.

— Алло?

— Алиса Викторовна? Добрый вечер. Не отвлекаю?

— Нет… Добрый вечер.

— Я тут пересматривал ваши наброски, — продолжил он, и на фоне слышалась музыка. Джаз? — И понял, что мы упускаем один важный момент. Вторая подглава. Влияние среды. Вы делаете упор на социум, а я бы хотел добавить фактор изоляции.

Он говорил о работе. Просто о работе.

— Да, я… я видела ваши правки. Я как раз читаю.

— Читать — это одно, Алиса. Обсуждать — другое. У вас есть сейчас время? Минут двадцать? Можем пройтись по пунктам?

— Время есть. Но… вы же хотели дистанционно.

— Именно, — в его голосе прозвучала улыбка. — Видеосвязь — великое изобретение. Создает иллюзию присутствия без риска… физического контакта. Вы готовы? Я наберу в мессенджере.

Я не успела сказать «да». Он положил трубку. Через секунду на экране ноутбука всплыло окно вызова. Давид Островский. Видеозвонок.

Паника.

Я в майке. Без лифчика (боже, опять!). С мокрыми волосами. Без макияжа.

Я потянулась к кнопке «Отклонить», чтобы выиграть время, переодеться, привести себя в порядок… Но руки дрожали так что я случайно… слышите случайно, нажала «Принять».

Экран мигнул, и передо мной появилось его лицо. Качество связи было идеальным, спасибо оптико-волокну и его дорогому ноутбуку.

Он сидел в глубоком кресле, закинув ногу на ногу. На заднем плане — уютный полумрак гостиничного номера, разбавленный теплым светом торшера. На столе рядом стоял бокал с чем-то темным (виски? кола?) и открытый блокнот.

Но главное — он сам. Никакого пиджака. Никакой накрахмаленной рубашки. На нем была простая черная футболка. Хлопок обтягивал широкие плечи и грудь так, что мне захотелось протянуть руку и коснуться экрана. Волосы были влажными, зачесанными назад пальцами, словно он только что из душа. На лице — легкая, расслабленная улыбка, которой я не видела в институте.

Я инстинктивно прикрыла грудь рукой, натягивая растянутый ворот майки повыше.

— Добрый вечер, Давид Александрович. Не ожидала… что так скоро, я не… переоделась.

Давид отхлебнул из бокала и посмотрел на меня через экран.

— Простите. Просто текст — это слишком сухо. Мне важно видеть реакцию собеседника. Невербалика, сами понимаете.

Невербалика. Конечно. Моя невербалика сейчас кричала: «Я стесняюсь, но мне нравится, что ты видишь меня такой домашней».

— Понимаю, — кивнула, стараясь держаться в кадре так, чтобы было видно только лицо и плечи. — Я как раз изучала ваши правки по второй главе.

— И как? — он подался вперед, ближе к камере. — Согласны с тезисом про изоляцию?

— Частично, — я переключилась на рабочий тон, хватаясь за него как за спасательный круг. — Вы пишете, что в условиях изоляции социальные нормы отмирают первыми. Но эксперименты Зимбардо показывают, что они не отмирают, а трансформируются. Человек начинает играть навязанную роль еще усерднее.

Давид усмехнулся.

— Зимбардо… Ожидаемый аргумент. Но вспомните «Повелителя мух». Или, если брать ближе к реальности, поведение людей в застрявшем лифте. Через час они начинают рассказывать друг другу такое, что никогда бы не сказали в офисе. Изоляция — это катализатор, Алиса. Она снимает шелуху.

— Возможно, но мы пишем учебное пособие, а не триллер. Нужно опираться на статистику, а не на экстремальные ситуации.

— Скучно, коллега, — он покачал головой, и прядь мокрых волос упала ему на лоб. Он небрежным движением убрал её назад. — Наука должна быть дерзкой. Иначе мы просто переписываем старые учебники.

Я засмотрелась. На его руки. На мышцы, которые перекатывались под кожей, когда он жестикулировал. В домашней обстановке он казался доступным. Реальным. Не небожителем с кафедры, а мужчиной, с которым можно пить вино и спорить до утра.

— Кстати, о дерзости. Что пьете? Надеюсь, не кефир?

Я покраснела.

— Красное сухое. Мерло.

— Отличный выбор, — одобрил он, поднимая свой бокал. — У меня шираз. Предлагаю тост. За дерзость, Алиса. И за то, чтобы мы написали нечто большее, чем просто скучный отчет.

Мы чокнулись. Стекло звякнуло о камеру ноутбука. Это было глупо. По-детски. Но в этом жесте было столько близости, что у меня перехватило дыхание.

— За дерзость, — эхом отозвалась я и сделала глоток.

— Знаете. Вам идет.

— Что?

— Быть без доспехов. Без этого вашего строгого пучка и очков. Вы такая… настоящая.

Я замерла с бокалом у губ. Комплимент. От него.

— Спасибо, а вам идет… футболка. Вы выглядите моложе.

Он рассмеялся.

— Моложе? Это намек на то, что я старый зануда в пиджаке?

— Нет! — я тоже улыбнулась. — Просто… более человечный. Меньше похожи на памятник науке.

— Рад слышать. Значит, контакт налажен. Ну что, вернемся к Зимбардо? Или обсудим что-то более… личное? Например, почему вы выбрали психологию?

Я покрутила бокал за ножку, глядя, как красная жидкость оставляет на стекле «слезы».

Почему я выбрала психологию? Обычно я отвечала дежурной фразой: «Хочу помогать людям». Или: «Человеческий разум — самая большая загадка». Это были правильные ответы для собеседований и грантовых заявок.

Но сейчас, глядя в темные глаза Давида через пиксельную сетку экрана, мне не хотелось врать. Врать мужчине в черной футболке, который видел меня босой и напуганной, было бессмысленно.

— Потому что я боялась, — сказала честно. — Я была ребенком, который боялся хаоса. Мои родители… они были очень эмоциональными людьми. Скандалы, битье посуды, бурные примирения. Я никогда не знала, что будет завтра: праздник или война.

Я сделала глоток, чувствуя, как вино развязывает язык.

— Мне казалось, что если я пойму, как это работает… Если найду инструкцию к человеческому мозгу, я смогу это контролировать. Смогу предсказывать реакции. Смогу построить мир, где не будет сюрпризов.

Давид внимательно слушал. Он не перебивал, не кивал. Он просто смотрел, и мне казалось, что он видит ту маленькую девочку, которая прячется под столом от родительских криков.

— И как? Получилось? Вы нашли инструкцию?

— Я нашла кучу теорий. Я научилась классифицировать неврозы. Я построила свою жизнь по кирпичику: идеальная учеба, идеальная работа, идеальный… предсказуемый брак. Я получила свой контроль, Давид.

— Но?

— Но оказалось, что в этой стерильной комнате нечем дышать. А инструкция не работает, когда… когда вмешивается биология.

Давид молчал несколько секунд. В тишине было слышно, как он постукивает пальцами по столу.

— Контроль — это иллюзия, Алиса. Самая сладкая и самая опасная иллюзия. Мы строим плотины, но вода всегда находит щель.

— А вы? Почему нейробиология? Это ведь то же самое, только с другой стороны. Вы тоже ищете инструкцию?

Он усмехнулся, откидываясь в кресле.

— О нет. Я не ищу инструкцию, чтобы сохранить порядок. Я — тот ребенок, который разбирал будильник, чтобы посмотреть, что там тикает. И мне было плевать, что обратно я его уже не соберу.

В его глазах блеснул хищный огонек.

— Психология — это софт. Программное обеспечение. А я люблю железо. Мне нравится знать, какой именно нейрон вспыхивает, когда вы… — он сделал паузу, — … когда вы врете. Или когда вы возбуждены. Никакой лирики. Только химия и электричество.

— Звучит цинично.

— Звучит честно. Я люблю вскрывать суть вещей. Добираться до самого дна. Даже если там грязно.

Он подался вперед, так близко к камере, что его лицо заполнило весь мой экран.

— Скажите, Алиса… А ваш муж? Он знает, что живет с женщиной, которая считает свой брак «стерильной комнатой»? Или он — часть декораций?

— Он… он хороший человек, — пробормотала, защищая Максима скорее по привычке. — Он заботится обо мне. Он надежный.

— Собака тоже надежная. Но вы же не выходите замуж за лабрадора. Надежность — это прекрасно для фундамента. Но жить в фундаменте холодно, Алиса. Там сыро и темно.

— А что предлагаете вы? Жить на вулкане? Сгореть за неделю?

— Почему бы и нет? Зато будет тепло.

Мы замолчали. Я смотрела на него и понимала, что мы подошли к опасной черте. Мы больше не обсуждали Зимбардо. Мы обсуждали нас. Мою неудовлетворенность и его готовность стать тем самым вулканом.

— Много вы выпили Давид?

Он улыбнулся и снова откинулся.

— Это первый бокал, так что нет. Вернемся к гранту?

— Да, пожалуйста.

«Теория притяжения — это не поэтическая метафора и не эзотерическая концепция. Это момент, когда инстинкт самосохранения дает сбой. С точки зрения психологии, мы называем это „выбором“. Но на самом деле это капитуляция. Это точка невозврата, когда рациональная надстройка личности (наши принципы, планы, мораль) рушится под давлением древнего, биологического императива: соединиться с объектом, чей генетический и поведенческий код обещает наиболее эффективное, пусть и разрушительное, взаимодействие».

Я поставила точку. Курсор мигнул и замер.

— Жестко, — прокомментировал Давид.

Я видела его курсор на экране нашего общего документа. Он был зеленого цвета и носил имя «David Ostrovsky». Мой был розовым. Два маленьких цветных штриха на белом поле, которые танцевали друг вокруг друга.

— Вы сами просили дерзости, — ответила я, делая глоток вина. — Это вступление. Оно должно бить под дых. Читатель должен понять: мы не будем рассказывать ему сказки о половинках. Мы расскажем ему, почему он ведет себя как идиот.

— Принимается, — кивнул он в экране. — Мне нравится пассаж про «капитуляцию». Очень… точно.

Мы работали.

Это было странно, но в этом цифровом пространстве, разделенные километрами кабелей и экранами, мы были ближе, чем когда-либо.

Это был интеллектуальный секс.

Я печатала абзац, формулируя мысль с точки зрения поведенческой психологии. Давид тут же, в режиме реального времени, вклинивался в текст, добавляя нейробиологическое обоснование.

Я писала про душу. Он дописывал про химию. Я писала про чувства. Он переводил это на язык электрических импульсов.

— Глава первая. Сенсорные триггеры, — проговорил он, и я услышала стук его клавиш. — Начнем с обоняния. Это самый короткий путь к мозгу. Обонятельный нерв идет напрямую в лимбическую систему, минуя кору. Никакой цензуры.

На экране появились строчки:

«Вы не успеваете осознать, что человек вошел в комнату, но ваш вомероназальный орган уже считал его гистосовместимость. Запах — это пароль от вашей нервной системы. Если он подходит, система взломана мгновенно».

Я перечитала. Вспомнила его пальто. Запах, который я вдыхала, уткнувшись носом в воротник. Запах, от которого у меня подкашивались ноги в лифте.«Пароль подходит» .

Мои пальцы легли на клавиатуру, дополняя его мысль:

«Психология называет это „якорением“. Запах привязывается к эмоциональному состоянию. Если объект пахнет опасностью и возбуждением, мозг создает устойчивую нейронную связь: этот запах = адреналин. В дальнейшем, даже при отсутствии реальной угрозы, один лишь аромат будет вызывать гормональный всплеск, схожий с панической атакой или экстазом».

— «Паническая атака или экстаз», — прочитал он вслух. — Тонкая грань, Алиса.

— Организм не видит разницы. Симптомы одинаковые: учащенное сердцебиение, расширенные зрачки, потливость ладоней, сбивчивое дыхание. Страх и страсть — близнецы-братья.

— Зрение. Визуальный контакт.

Его зеленый курсор спустился ниже.

«Зрительный контакт длительностью более 8 секунд запускает выработку окситоцина. Но есть нюанс. Это работает только при наличии ответной реакции. Взгляд „глаза в глаза“ — это акт агрессии или акт любви. Третьего не дано. В животном мире прямой взгляд — это вызов. Кто отведет глаза первым — тот проиграл. Тот признал доминирование».

Я сглотнула и дописала:

«Социальные нормы требуют отводить взгляд, чтобы не создавать напряжения. Но когда притяжение включается, мы теряем способность контролировать глазные мышцы. Зрачки расширяются, пытаясь вобрать в себя как можно больше информации об объекте. Это называется „туннельное зрение“. Весь мир размывается, остается только фокус. Объект становится единственной реальностью».

— Туннельное зрение, — повторил он задумчиво. — Вы сейчас это испытываете, Алиса? Когда пишете?

— Я… я описываю феномен, — ушла от ответа, хотя знала: прямо сейчас я вижу только его лицо на экране и мигающий курсор. Моя комната, мой муж, моя жизнь — всё это было в расфокусе.

Мы писали час. Или два. Текст лился потоком. Мы не спорили, мы дополняли друг друга. Наши фразы сплетались в идеальный узор, где наука объясняла магию, а магия делала науку живой. Это было пьянящее чувство потока. Мы были на одной волне. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда.

В какой-то момент я остановилась, перечитывая получившийся кусок. Это было хорошо. Это было чертовски хорошо. Умно, провокационно, глубоко.

— Мы отличная команда, — вырвалось у меня.

Давид перестал печатать. Он откинулся в кресле, потирая переносицу.

— Да. Пугающе отличная. У нас… высокая совместимость.

— Интеллектуальная.

— Разумеется. Знаете, в чем проблема такой совместимости, Алиса?

— В чем?

— Когда два разума работают в таком резонансе, когда вы заканчиваете мои мысли, а я — ваши… Граница между «интеллектуальным» и «физическим» становится очень условной. Мозг — самая эрогенная зона, помните? Вы сами это говорили студентам.

Я помнила.

Я чувствовала это прямо сейчас. Возбуждение от удачной формулировки, от того, как красиво наши мысли легли на бумагу, смешивалось с возбуждением от его голоса, от его взгляда, от его черной футболки.

— Мы написали введение и первую главу за один вечер. Это рекорд.

— Это химия. Теория притяжения в действии. Мы с вами — живое доказательство нашей же гипотезы.

Он посмотрел на часы.

— Поздно. Вам пора отдыхать. Завтра… то есть уже сегодня, у нас много работы.

— Да. Пора.

Мне не хотелось отключаться. Мне хотелось сидеть так всю ночь, слушать его дыхание, смотреть, как он крутит ручку в пальцах.

— Спокойной ночи, Алиса. И спасибо за дерзость. Текст получился… живым.

— Спокойной ночи, Давид.

Я нажала «Завершить звонок». Экран погас. Я осталась в тишине кухни. На мониторе был открыт файл «Теория притяжения». Последняя фраза, которую мы написали вместе, гласила:«Сопротивление бесполезно. Чем выше стены, которые вы строите, тем сильнее будет взрыв, когда они рухнут».

Глава 16

Если бы мне сказали пару недель назад, что я буду работать с Островским Давидом, делить с ним один стол, один монитор и один воздух, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. А теперь…

А теперь это стало моей новой нормой. Наркотической, изматывающей, сладкой нормой.

Прошло два дня с того видеозвонка. Два дня, за которые моя жизнь превратилась в странный, сюрреалистичный марафон.

Мы стали симбиотами.

Утром мы встречались на кафедре. Он приносил два стакана кофе из кофейни за углом (мне — черный без сахара, себе — двойной эспрессо), и мы запирались в лаборантской.

Мы правили текст. Спорили. Черкали схемы. Днем мы вместе шли в столовую. Студенты шептались, коллеги косились, но никто не решался подойти. Вокруг нас словно образовалось силовое поле. Мы сидели за дальним столиком, и пока он резал свой бифштекс, я ловила себя на мысли, что смотрю на его рот с такой жадностью, что мне впору надевать слюнявчик.

Вчера у меня было «окно» между парами, и я зашла к нему на лекцию. Просто посидеть на заднем ряду, послушать. Но он заметил меня.

— А вот и наш соавтор, — объявил он на всю аудиторию, и двести голов повернулись в мою сторону. — Алиса Викторовна, не хотите дополнить? Вы как раз вчера блестяще разнесли мою теорию по поводу зеркальных нейронов.

И я вышла.

Я встала рядом с ним у кафедры.

Сначала было страшно, но потом… Это был танец. Мы перебрасывались фразами, как мячиком. Я начинала мысль — он подхватывал, углублял, переводил на язык биологии. Я парировала психологией. Студенты сидели с открытыми ртами, забыв про телефоны. Энергетика в зале была такой, что можно было заряжать электрокары. Мы были идеальным дуэтом. Бонни и Клайд от науки.

С тех пор между нами что-то изменилось.

Я больше не боялась его.

Тот животный страх, который сковывал меня в первые дни, исчез. Его место заняло другое чувство. Тягучее, плотное, постоянное. Я хотела его. Не было ни секунды, чтобы я его не хотела.

Мой фетиш на его руки никуда не делся. Наоборот, он расцвел буйным цветом. Я могла зависнуть на пять минут, просто наблюдая, как он печатает на клавиатуре. Длинные пальцы, сухожилия, играющие под кожей, уверенные, быстрые движения. Когда он брал ручку, чтобы сделать пометку в моем блокноте, я представляла, что эта ручка — я. Что он так же уверенно чертит линии на моей коже. Когда он поправлял очки (да, он иногда надевал очки для чтения, и от этого вида у меня подкашивались ноги), я прикусывала губу.

Но мы держали дистанцию.

Никаких касаний.

Никаких намеков на тот разговор в клубе или в лаборатории. Мы играли в «профессионалов». Но воздух между нами был таким наэлектризованным, что иногда мне казалось: если чиркнуть спичкой, мы взлетим на воздух вместе с этим институтом.

Дома всё было иначе. Дома был Максим. И его проблемы.

— … Ты представляешь, они говорят, что страховая не покроет! — муж мерил шагами кухню, размахивая руками. — Это форс-мажор, говорят! Трубу прорвало, три паллеты испанского мрамора — в утиль! Миллионы, Алиса!

Он приходил поздно, пропадал на складе, ругался с поставщиками, кричал в телефон. Я смотрела на него, кивала, говорила правильные слова: «Ужас», «Кошмар», «Ты справишься». Но внутри мне было… всё равно. Его проблемы казались мне далеким шумом прибоя. Где-то там, за стеклом, бушует буря, рушатся империи керамогранита, а я… я думаю о том, как Давид сегодня расстегнул пиджак.

Максим чувствовал мою отстраненность, но списывал это на мою работу.

— Ты у меня умница, — говорил он, наспех глотая ужин. — Не гружу тебя, знаю, у тебя грант.

И вот, вчера вечером это случилось. Наконец-то. Максим вернулся со склада раньше обычного. Уставший, злой, но с какой-то отчаянной потребностью в разрядке. Я вышла из душа, в полотенце. Он посмотрел на меня. В его глазах не было того восхищения, которое я видела у Давида. В них был просто голод. Функциональный голод мужчины, которому нужно сбросить стресс.

— Иди сюда, — сказал он, притягивая меня к себе.

Мы занялись сексом.

Впервые за месяц.

Господи, да, это случилось.

Технически — придраться не к чему. Максим — хороший любовник. Он знает мое тело, он знает, где нажать, как поцеловать. Он старался. И я даже кончила. Организм отозвался на стимуляцию, мышцы сократились, эндорфины выплеснулись в кровь.

Но это было… быстро. Один раз. Максим выдохнул, упал рядом, поцеловал меня в плечо и через минуту уже ровно дышал, проваливаясь в сон. Для него миссия была выполнена. Напряжение снято. Галочка поставлена.

А я лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала себя обманутой. Тело получило разрядку, но голова… Голова осталась голодной. Мне не хватило. Мне не хватило того, что было в моих фантазиях. Мне не хватило глубины, не хватило взгляда «глаза в глаза», не хватило того ощущения, когда тебя не просто «трахают», а присваивают.

Я тихо встала, стараясь не скрипнуть кроватью. Максим даже не пошевелился. Я взяла халат и на цыпочках вышла в ванную. Заперла дверь.

Сбросила халат. Встала под горячие струи. Вода била по плечам, стекала по груди. Я закрыла глаза. И в моей голове мгновенно возник Он. Давид.

Я представила, что это он стоит здесь, в этой душевой кабине. Что это его руки, мокрые и горячие, скользят по моему животу. Мои пальцы скользнули вниз. Там было всё еще чувствительно и влажно после секса с мужем. Но теперь… теперь это былодля себя .

Я ласкала себя резко, жадно, представляя его голос:«Я просто беру вас…» .

Я представляла, как он прижимает меня к мокрой плитке. Как он входит в меня мощно, до упора, выбивая воздух из легких.

Оргазм накрыл меня через минуту. Он был в три раза сильнее того, что я испытала в спальне. Я закусила губу, чтобы не закричать, сползая по стенке кабины. Ноги дрожали. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас остановится.

Это выходило у меня прекрасно. Дорабатывать. Дофантазировать. Жить в своей голове. Я выключила воду, вытерлась и посмотрела в запотевшее зеркало.

Ты чудовище, Алиса. Ты только что спала с мужем, а кончила от мысли о другом.

Пятница.

Это слово должно писаться золотыми буквами на вратах рая.

Неделя была адской. Я чувствовала себя выжатым лимоном, по которому проехался каток отечественной науки и семейных неурядиц. Максим всё еще жил на складе, спасая утопленный мрамор. Я всё еще жила в своих фантазиях, спасаясь от реальности.

В шесть вечера в дверях кафедры материализовалась Катя. Она выглядела как праздник: яркая помада, кожаная куртка, джинсы, которые нарушали все мыслимые законы физики, удерживаясь на бедрах.

— Смирнова! Закрывай свою лавочку. Мы идем пить. Много, дорого и безответственно.

— Кать, я не могу…

— Отставить! Твой муж женат на плитке, ты замужем за грантом. Я подаю на развод от вашего имени. Мы идем в «Менделеев». Там новые коктейли и бармен, похожий на молодого Джонни Деппа. Встала и пошла!

Спорить с Катей — это как пытаться остановить цунами зонтиком. Через десять минут мы уже стояли на крыльце института. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает.

— Ну вот, другое дело! — щебетала Катя, вызывая такси. — Сейчас накатим по «Космополитену», и жизнь наладится. А то ходишь зеленая, как твоя тоска.

В этот момент тяжелая дверь института снова открылась. На крыльцо вышел Давид. В том самом черном пальто, с кожаным портфелем в руке. Он что-то печатал в телефоне, хмурясь, но, заметив нас, остановился.

Катя мгновенно подобралась, как кошка при виде сметаны.

— О-о-о! — протянула она, расплываясь в улыбке. — Какие люди! Давид Александрович! А вы всё трудитесь? Пятница же! Грех работать.

Давид убрал телефон в карман и посмотрел на нас.

— Наука не знает выходных, Катерина, но вы правы. Выглядите… сногсшибательно. Обе.

Катя зарделась.

— Спасибо! Учитесь делать комплименты, — сказала она проходящему студенту и тот косо на нас покосился — А мы вот в бар собрались. Снимать стресс. Вы как? Не хотите присоединиться?

«Скажи нет. Пожалуйста, скажи нет. Я не выдержу еще одного вечера с тобой и алкоголем» .

Давид покачал головой.

— К сожалению, пас. У меня еще встреча с британскими коллегами по зуму. Разница во времени — жестокая штука.

Я выдохнула.

— Жаль, — искренне вздохнула Катя. — С вами весело.

— Алиса, хорошо, что я вас встретил. Мне сегодня курьер передал посылку от… скажем так, поклонников моего творчества. Думаю вам будет интересно.

— Цветы? — хихикнула Катя.

— Книгу, — он поморщился. — Редкое издание. Кто-то решил, что раз я занимаюсь мозгом, то мне интересна вся эта… философия.

— Какая книга? — спросила я, чувствуя профессиональный зуд.

Давид небрежно махнул рукой.

— Да ерунда какая-то. Первое издание Юнга. Та самая «Красная книга». Огромная, тяжелая, в кожаном переплете. С оригинальными иллюстрациями.

Я ахнула.

Воздух застрял в горле. «Красная книга» Юнга. Священный Грааль для любого психолога. Мистический, безумный, гениальный дневник, который Юнг писал годами, находясь на грани психоза. Оригинальное издание стоило целое состояние.

— Вы шутите? «Красная книга»? Первое издание?

— Так и знал, что вас это заинтересует. Я полистал… Картинки красивые, но текст — сплошная эзотерика. Коллективное бессознательное, архетипы… Не мой профиль. Я люблю факты, а не мистику. Думал выкинуть или оставить в отеле, чемодан и так переполнен.

— Выкинуть⁈ — я чуть не задохнулась от возмущения. — Давид, вы варвар! Это же шедевр! Это библия глубинной психологии! Как можно такое выкинуть⁈

Он посмотрел на меня с легким удивлением.

— Для меня это макулатура, Алиса. Но могу отдать её вам.

— Серьезно?

— Абсолютно. Мне она не нужна. А у вас глаза загорелись так, будто я предложил вам миллион долларов. Забирайте. Спасите шедевр от мусорки.

— О боже… — я прижала руки к груди. — Давид, спасибо! Я… я даже не знаю, как вас благодарить! Где она? В машине?

— Нет. Она в номере. В отеле. Я же говорю, тяжелая, я не стал таскать её с собой.

— Ну поехали тогда! — вдруг вклинилась Катя.

Я обернулась на нее.

— Что?

— Мы поедем и заберем, — безапелляционно заявила подруга. Она смотрела на меня как на идиотку. — Алис, это же Юнг! Ты с института о нем мечтала. Давид нас подбросит, заберем книгу и поедем в бар. Делов на полчаса. Правда, Давид?

Давид улыбнулся.

— Разумеется. Машина здесь.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо. На Катю, которая уже тянула меня за рукав. На свои туфли. Книга. Редчайшая книга. Бесплатно. Мой внутренний библиофил боролся с моим внутренним параноиком. И библиофил победил.

— Ладно. Только быстро.

— Как скажете, — кивнул Давид и нажал на кнопку брелока. Черный «Мустанг» приветливо мигнул фарами, словно хищник, который открыл пасть.

— Чур, я спереди! — привычно крикнула Катя.

Мы вошли в холл отеля. Это было место из категории «дорого-богато». Мраморные полы, огромные люстры, запах денег и свежих лилий. Давид остановился у лифтов.

— Я быстро, — сказал он, нажав кнопку вызова. — Подождите меня здесь, в лобби. Номер на десятом, лифты скоростные. Пять минут.

Я кивнула.

— Конечно. Мы никуда не торопимся.

Он скрылся в кабине лифта. Металлические двери сомкнулись, отрезая нас от его магнетизма. Мы остались одни посреди этого великолепия.

Я выдохнула, чувствуя, как адреналин немного отпускает, сменяясь привычной тревожностью. Катя молчала. Это было на нее не похоже. Я повернулась к ней, собираясь предложить сесть на один из тех бархатных диванов, что стояли в центре зала.

— Что между вами? — вдруг спросила она. Резко. В лоб. Без своей обычной шутливости.

Я моргнула.

— В смысле? Грант. Мы работаем над грантом, Кать. Я же говорила.

Подруга закатила глаза так сильно, что я испугалась, не застрянут ли они там.

— Я не об этом, Смирнова. Я серьезно. Ты смотришь на него так, как будто сожрать хочешь. Прямо здесь, не отходя от лифта. А он… он при этом вообще не против.

— Серьезно? Не против?

Я сама не поняла, как это сказала.

Катя прищурилась, сканируя мое лицо.

— Ты спишь с ним?

— Что⁈ — я аж поперхнулась воздухом. — Нет, конечно! Кать, ты в своем уме? Я замужем. Я никогда не изменю Максу. Никогда.

— Да остынь, подруга. Я ж не осуждаю. Мне твой Макс никогда не нравился, ты знаешь. Он… пресный. Как вареная курица. А тут ТАКОЙ мужчина. Островский — это же ходячий тестостерон с энциклопедией в голове. Грех не согрешить, честное слово.

— Хватит, Кать. Этого никогда не будет. Я не такая.

— Жаль, — протянула она мечтательно, глядя на двери лифта, где скрылся Давид. — Я бы не против была испробовать этот фру…

И тут она замерла. На полуслове. Её лицо вытянулось. Рот остался приоткрытым, но игривая улыбка сползла с него, как штукатурка. Она смотрела куда-то сквозь меня и буквально бледнела на глазах.

— Кать? Ты чего?

Она не ответила. Вместо этого она вдруг схватила меня за руку. Больно. Её ногти впились мне в запястье.

— Идем, — прошипела она и с силой дернула меня в сторону, к массивным креслам с высокими спинками, которые стояли в углу, за пальмой.

— Ты чего творишь⁈

— Тише! — шикнула она. Она буквально втолкнула меня в кресло, а сама села напротив, вжимаясь в обивку так, словно хотела стать невидимкой. Её глаза были огромными и испуганными.

— Катя, ты меня пугаешь. Что происходит? Там кредиторы твои? Или бывший?

Она сглотнула.

— Ты только не нервничай, Алис. Спокойнее. Просто сиди и не высовывайся.

— Да в чем дело⁈ — я попыталась встать и обернуться.

— Не смотри! — Катя дернулась, пытаясь удержать меня, но было поздно.

Я выглянула из-за высокой спинки кресла. Посмотрела туда, куда смотрела она. На стойку регистрации.

Мир качнулся. Звуки исчезли. Осталась только картинка. Четкая, яркая, как в 4K.

Там стоял Максим. Мой муж. Мой «идеальный» муж, который сейчас должен быть по колено в грязной воде на складе, спасая керамогранит. Он был чист. Он был в своем лучшем костюме.

И он был не один.

Он стоял у стойки, одной рукой подписывая какие-то документы, а второй… Второй рукой он обнимал девушку. Высокую. С длинными ногами в телесных колготках и короткой юбке. У нее были светлые волосы, рассыпанные по плечам. Она прижималась к нему всем телом, что-то шептала ему на ухо и смеялась.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — это его рука. Ладонь моего мужа, лежала не на её талии. Она лежала ниже. Прямо на её заднице. По-хозяйски. Уверенно. Он сжимал округлость, пока брал ключи от номера.

Я смотрела на это и чувствовала… ничего.

Точнее, не совсем ничего. Я чувствовала брезгливость.

Ту самую холодную, отстраненную брезгливость, с которой смотришь на таракана, ползущего по обеденному столу.

Не страх, не ярость, а просто: «Фу. Как негигиенично».

Максим наклонился к блондинке и поцеловал её.

В губы.

Долго, мокро, с языком. Прямо у стойки администратора.

Мой муж, который требовал от меня почистить зубы перед утренним поцелуем, сейчас вылизывал постороннюю женщину в общественном месте.

— Алиса? — раздался низкий голос прямо над моим ухом.

Я даже не вздрогнула. Я была в анабиозе. Не заметила, как подошел Давид. Он стоял рядом, за спинкой моего кресла, и смотрел на меня с тревогой.

— Что такое?

Я не ответила. Я не сводила глаз с пары у стойки.

Максим оторвался от губ девушки, что-то сказал ей и рассмеялся, снова по-хозяйски сжав её ягодицу.

— А она красивая… — вдруг сказала я.

Давид нахмурился. Он проследил за моим взглядом.

Его глаза нашли Максима. Нашли блондинку. Нашли его руку на её заднице.

Взгляд Островского застыл.

На секунду его лицо стало каменным, а в глазах полыхнуло что-то страшное. Но он быстро взял себя в руки.

— Какой же тупоголовый идиот, — произнес он. Спокойно. Буднично. Словно ставил диагноз пациенту с лоботомией.

— Да-а-а. Не могли до номера потерпеть? Или квартиру снять? Зачем так светиться в холле пятизвездочного отеля в центре Москвы?

— Лучше вообще за городом. В каком-нибудь спа-отеле в области. Так шансов меньше, что спалят знакомые. А здесь… это просто верх непрофессионализма.

Катя, которая до этого сидела, вжавшись в кресло и закрыв рот рукой, вдруг взорвалась.

— Вы вообще нормальные⁈ — взвизгнула она шепотом, глядя на нас выпученными глазами. — То есть… извините, Давид Александрович… Лис, ты нормальная⁈ Тебе муж изменяет! Прямо сейчас! Вон он стоит! Пойди, устрой скандал! Космы ей выдергай, что ли! Сделай что-нибудь!

Мы с Давидом переглянулись.

И ответили хором, синхронно, как будто репетировали это годами:

— Зачем?

Катины глаза распахнулись так, что, казалось, сейчас выпадут. Она переводила взгляд с меня на Давида и обратно, не веря своим ушам.

— В смысле «зачем»? Алиса! Она с твоим мужем трахается! С твоим мужем! Эта швабра разрушает твою семью!

Я посмотрела на блондинку.

Она выглядела счастливой. Она смотрела на Максима с обожанием, теребила пуговицу на его пиджаке. Она не выглядела как злодейка из сериала. Она выглядела как влюбленная дурочка.

— Девушка-то в чем виновата?

— Ты шутишь? Она спит с женатым!

— Кать. Давай обратимся к статистике и психологии отношений. В восьмидесяти процентах случаев «любовницы» даже не знают, что их партнеры глубоко женаты. А в оставшихся двадцати — они свято верят в легенду.

Я начала загибать пальцы, перечисляя:

— Вариант А: «Мы с женой давно чужие люди, живем ради ипотеки/больной мамы/хомячка».

— Вариант Б: «Она истеричка/фригидная/мегера, я с ней не сплю уже год».

— Вариант В: «Мы в процессе развода, документы уже у юриста».

Я посмотрела на Максима, который галантно подхватил сумочку девушки.

— Я уверена, что этой девочке он скормил комбинацию из вариантов А и Б. Он наверняка рассказал ей про «Снежную королеву», которая сутками сидит в книжках и не дает ему тепла. Она сейчас думает, что спасает его. Что она — луч света в его темном царстве.

— Именно, — кивнул Давид, опираясь о спинку моего кресла. — Она не давала вам клятв верности в ЗАГСе. Она ничего ни кому не должна. Предатель здесь один. И это — субъект в сером костюме, который сейчас вызывает лифт.

— Вот именно.

Максим и девушка вошли в лифт. Двери закрылись, скрывая их от нас.

Финита.

Я сидела в кресле и чувствовала удивительную легкость.

Всё встало на свои места.

Его «работа допоздна». Его холодность. Его внезапные командировки. Его раздражение.

Всё это время я винила себя. Я думала, что я недостаточно хороша, недостаточно сексуальна, недостаточно весела.

А он просто трахался на стороне.

И это знание освобождало. Оно снимало с меня ответственность. Оно развязывало мне руки.

— Ну, вы даете… — прошептала Катя, оседая в кресле. — Два психопата. Я в шоке.

Я повернулась к Давиду.

Он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было жалости. В них было уважение.

— Книга, — напомнила я. — Мы приехали за книгой, Давид.

Он усмехнулся. Криво, зло, но с восхищением.

— У вас стальные нервы, Алиса Викторовна. Вот ваша книга.

Глава 17

Знаете, что самое страшное в измене? Нет, не боль.

Боль — это реакция организма на повреждение, это нормально.

И не унижение — это социальный конструкт.

Самое страшное — это ясность. Абсолютная, кристальная, хирургическая ясность.

Когда вы узнаете правду, ваш мир не рушится. Наоборот. Он наконец-то обретает фокус.

Все эти годы вы смотрели на свою жизнь через мутное стекло, пытаясь оправдать нестыковки, объяснить холод, рационализировать скуку. Вы придумывали диагнозы, искали причины в себе, читали умные книжки. А потом — щелк. Стекло разбито. И вы видите не сложный психологический узор, а банальную кучу дерьма посреди гостиной.

Я не поехала с Катей в бар. Я не могла пить. Мне нужна была трезвая, холодная голова. Я отвезла «Красную книгу» домой, положила её на стол как вещдок новой жизни и села ждать.

Я сидела на диване в гостиной. Сложив руки на груди. В тишине квартиры тикали часы. Тик-так. Тик-так. Я не плакала. Я не рвала на себе волосы. Я чувствовала себя патологоанатомом, который ждет тело для вскрытия.

Десять вечера. Щелчок замка. Звук открываемой двери.

В прихожую вошел Максим. Он выглядел… довольным. Румяным. Он снял ботинки, аккуратно поставил их на полку. И улыбнулся. Той самой улыбкой, которой он улыбался блондинке в холле.

— Привет, любимая! — крикнул он с порога, проходя в комнату. — Я дома! Фух, ну и день выдался.

Я не шелохнулась. Я смотрела на него и видела не мужа, а незнакомца. Чужой генокод. Чужая биохимия. Ошибка в расчетах.

— Привет.

Максим подошел к дивану. Наклонился, намереваясь поцеловать меня в губы. Я резко отвернула голову. Его губы скользнули по моей щеке.

Он выпрямился, слегка опешив.

— Что такое? Ты чего такая колючая? Обиделась, что я задержался? Ну, Лис, я же работал.

— Да нормально всё. Просто… кое-что сегодня узнала.

Максим начал развязывать галстук. Его движения были привычными, домашними.

— Узнала? Что, опять какие-то сплетни с кафедры? Зоя Павловна уходит в монастырь?

— Не совсем. Мы сегодня с Катькой решили в бар поехать. Отдохнуть, расслабиться. И тут встретили коллегу. Островского.

При упоминании фамилии Давида рука Максима на узле галстука на секунду замерла, но тут же продолжила движение.

— И что? Опять твой ненаглядный профессор?

— Он сообщил мне, что у него есть редкая книга Юнга. Представляешь? Первое издание.

— Кого? — Максим нахмурился, стягивая рубашку.

— Не важно. Тебе это ничего не скажет. В общем, мы поехали с Катей к нему, чтобы её забрать и тут я кое-что увидела.

— Что? — он стоял ко мне спиной, натягивая треники.

— Как очень знакомый мне человек изменяет своей жене.

В комнате повисла пауза. Я ждала. Ждала, что его плечи напрягутся. Что он начнет оправдываться или кричать. Но Максим… Он просто натянул штаны, повернулся ко мне и зевнул.

— Серьезно? Кто? Кто-то из наших?

Меня накрыло волной ледяного бешенства. Он даже не напрягся.

Он был настолько уверен в моей слепоте, в моей наивности, в моей «правильности», что даже не допустил мысли, что я говорю о нем. Для него я была мебелью. Удобной, говорящей мебелью, которая не способна видеть.

— Урод, — выдохнула я тихо.

Максим хмыкнул, направляясь на кухню.

— Да. Все мужики — козлы, это ты хотела сказать? Я есть хочу, умираю. Разогреешь?

Я встала. Медленно.

— Как у тебя день прошел, муж?

Максим остановился в дверях кухни. Обернулся.

— Я же говорил. Адский. Трубы, вода, грузчики-дебилы. Весь день на ногах, спина отваливается.

Он начал рассказывать. Вдохновенно. С деталями.

— … Поставщик орет, я ору, воды по щиколотку… Думал, с ума сойду. Еле разрулил к девяти вечера.

Я слушала эту ложь. Она лилась из него так легко, так естественно. Это был не первый раз. Господи, сколько раз я слушала эти сказки про «склад» и «трубы»? Сколько раз я жалела его, делала массаж, заваривала чай?

— … В общем, устал как собака, — закончил он, открывая холодильник. — Там котлеты остались?

— Ты опустил деталь.

Максим замер с кастрюлей в руках.

— Какую?

Я подошла к дверному проему.

— Деталь, где ты в отеле «Плаза» трахал свою любовницу. В то самое время, когда у тебя «прорвало трубы».

Грохот. Кастрюля с котлетами выскользнула из его рук и ударилась об пол. Крышка отлетела в сторону с жалобным звоном.

Максим медленно выпрямился. Он посмотрел на меня. Впервые за вечер — по-настоящему. Его лицо не выражало раскаяния. Оно выражало досаду. Досаду игрока, которого поймали на шулерстве, но который уверен, что всё равно выиграет партию.

— Ты бредишь, Алиса. Тебе лечиться надо. Перечитала своего Юнга.

— Я видела тебя, Максим. Я видела, как ты лапал её задницу у стойки регистрации. Я видела, как ты её целовал. Я. Видела. Всё.

Он молчал секунду. А потом его губы скривились в усмешке. Злой, циничной усмешке, которую я никогда раньше не видела на лице своего «золотого» мужа.

— Ну видела. И что?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня разливается абсолютный, звенящий покой. Словно кто-то выключил звук в фильме ужасов.

— И то, что наш брак закончен. Собирай вещи, Максим.

Эти слова подействовали на него как красная тряпка на быка. Лицо Максима пошло пятнами. Он швырнул кухонное полотенце на пол.

— Закончен? Вот так просто? — он истерически хохотнул. — Ты посмотри на себя, Лис! Ты даже сейчас стоишь и смотришь на меня, как на амебу под микроскопом. Где эмоции? Где истерика? Где битая посуда?

Он сделал шаг ко мне, нависая, пытаясь запугать, вызвать хоть какую-то реакцию.

— Я тебе только что сказал, что спал с другой. А у тебя пульс даже не участился! Ты ледяная, Алиса. Ты мертвая!

— Я просто делаю выводы.

— Выводы она делает! — заорал он, и слюна брызнула у него изо рта. — Да в этом и проблема! Ты вечно анализируешь, думаешь, планируешь. А я живой мужик! Мне нужна страсть! Мне нужно, чтобы меня хотели, чтобы меня ревновали! А мы с тобой за шесть лет даже не поссорились ни разу по-человечески!

Он ударил кулаком по дверному косяку.

— Знаешь, почему? Потому что тебе плевать! Тебе на всё плевать, кроме твоих книжек и твоей идеальной картинки. Ты не способна на эмоции. Ты фригидная, зажатая училка, которая даже в постели думает о том, как бы не помять простынь!

Я слушала его крики и понимала: это проекция. Классическая, хрестоматийная проекция. Он обвиняет меня в том, чего ему не хватает в самом себе — в глубине. Он путает истерику со страстью, а скандалы — с любовью.

— Я способна на эмоции, Максим. Просто ты не тот мужчина, который может их вызвать.

Его глаза сузились. Удар достиг цели.

— Ах вот как… Не тот мужчина…

— Уходи. Я не хочу тебя видеть. Собирай вещи и уезжай. К ней, в отель, на склад — мне всё равно.

Максим выпрямился. Злость в его глазах сменилась холодным, мстительным высокомерием.

Он скрестил руки на груди и прислонился к стене.

— Я никуда не пойду. Это моя квартира так же, как и твоя. И я не собираюсь бегать по ночи из-за твоих капризов.

— Это не каприз. Это развод.

— Развод? Да кому ты нужна, Алис? Посмотри на себя. Тридцать три года, куча комплексов, ни детей, ни нормальной работы, только твои копейки с кафедры. Ты без меня — ноль.

Он подошел ближе, тыча в меня пальцем.

— Кто на тебя посмотрит? Кто будет терпеть твое занудство? Твою правильность? Я сделал из тебя человека. Я одел тебя, я возил тебя по курортам, я создал тебе этот уют.

— Убирайся.

— И не подумаю, — он развернулся и пошел в спальню. — Я буду спать в своей кровати. А ты, если хочешь, можешь валить к маме. Или к своей хваленной подруге.

Дверь спальни захлопнулась.

Я осталась стоять посреди кухни, глядя на разбросанные по полу котлеты.

Пустая.

Никому не нужная.

Ноль.

Я посмотрела на «Красную книгу» Юнга, которая лежала на столе. На тяжелый, дорогой фолиант, который Давид отдал мне просто так.

Медленно выдохнула. Прошла в прихожую, взяла свою сумку, накинула пальто.

Я не буду ночевать с ним под одной крышей. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

Открыла дверь и вышла в подъезд, оставив за спиной свою «идеальную» жизнь, растоптанную грязными ботинками моего мужа.

Куда идти?

Первая мысль — к Кате. Поплакаться в жилетку, выпить вина, обсудить козлов-мужиков. Но я тут же отбросила её.

Нет. Я не хотела жалости. Я не хотела слышать: «Бедняжка, я же говорила». Я не хотела видеть в ее глазах сочувствие.

Мне нужно было что-то другое.

Забвение? Анестезия?

Да. Выпить. Жестко, молча, до черноты в глазах. Одной.

Я достала телефон, чтобы вызвать такси до центра.

И в этот момент он зазвонил.

Экран высветил имя, от которого у меня перехватило дыхание.

Давид Островский.

Снова.

Как будто у него стоял маячок на мой пульс. Как будто он чувствовал, когда я на грани.

Я нажала «принять» дрожащим пальцем.

— Алло?

— Алиса, не отвлекаю? Есть пара идей по гранту. Касательно той части про сенсорную депривацию. Я подумал, что…

— Я сейчас не могу, Давид. Ноутбук дома. А я… я сейчас иду напиваться.

— Напиваться? Всё-таки решили присоединиться к подруге и отметить пятницу?

— О нет. Пить с Катей — это выслушивать жалость и советы «как жить дальше». А мне это не нужно. Мне сейчас вообще ничего не нужно, кроме стакана виски.

— Одна будете пить?

— Ну да, — я пнула носком туфли камешек на асфальте. — Я часто дома одна оставалась, так что опыт есть. Можно сказать, я латентная алкоголичка.

— Алкоголизм в одиночку — это путь к депрессии, Алиса. Могу составить компанию. Если не против. Обещаю никакой жалости. Если честно, мне вообще плевать на ваши драмы. Мне просто скучно в отеле.

Я усмехнулась.

«Плевать».

Какое прекрасное, честное слово.

— Верю. Только… давайте я приеду, куда скажете. В любой бар. Мне бы свалить подальше от дома. Желательно на другой конец галактики.

— Галактику не обещаю, но есть одно место на Сретенке. Я там был пару раз, там темно, тихо и отличный скотч. Диктую адрес?

— Я знаю, где это.

— Жду и Алиса…

— Да?

— Не забудьте надеть удобную обувь. Обратно я вас на руках не понесу.

— Почему мне кажется сейчас вы меня обманываете?

Он рассмеялся.

— Так очевидно?

— Скоро буду.

Глава 18

Давид

Я вышел из такси на Сретенке, чувствуя, как внутри меня вибрирует тугая, злая пружина.

Если бы кто-то сейчас толкнул меня плечом или сказал что-то не то, я бы, наверное, сломал ему челюсть. Без предупреждения. Просто ради разрядки.

Потому что два часа назад, в холле того чертова отеля, я едва сдержался, чтобы не сделать это с её мужем.

Я смотрел на этого лощеного идиота, который лапал дешевую блондинку, и у меня перед глазами стояла красная пелена.

Мне хотелось подойти, развернуть его за плечо и вбить его нос внутрь черепа. Превратить его самодовольную улыбку в кровавое месиво.

Не потому, что я рыцарь в сияющих доспехах. Плевать я хотел на рыцарство.

А потому, что я ненавижу, когда разбрасываются ценными ресурсами.

У него дома — «Феррари» ручной сборки, умная, сложная, невероятно чувственная женщина, которую нужно просто уметь «водить». А он пересел на прокатный самокат, потому что там управление проще.

Кретин.

Одноклеточное.

Но больше всего меня поразила Алиса.

Я ждал криков. Я ждал, что она кинется к ним, начнет царапать этой девице лицо, рыдать, бить его сумкой.

Мои бывшие… о, Господи. Лена сожгла бы этот отель дотла. Моя лондонская пассия устроила бы скандал с полицией и прессой. Я привык к тому, что женская реакция на измену — это Хиросима и Нагасаки в одном флаконе. Истерика, сопли, вопросы «что со мной не так?» и бесконечные выяснения отношений.

А Алиса?

Она поправила очки. Она привела статистику. Она разложила ситуацию на составляющие, как патологоанатом разбирает труп, и вынесла вердикт.

Холодно. Точно. Без анестезии.

«До какой же степени, — думал я, спускаясь по лестнице в полуподвальное помещение бара, — этот ублюдок высушил её? До какой степени омертвения он довел её нервную систему, что она смотрит на крах своего брака с брезгливостью ученого?»

Это пугало.

И это, черт возьми, восхищало меня до дрожи в коленях.

В ней была сталь. Под этими мягкими свитерами и нелепыми комплексами скрывался титановый стержень.

Я боролся с собой целый час.

Сидел в номере, гипнотизировал телефон.

«Не звони, Островский. Не лезь. Это не твое дело. Она сейчас либо рыдает в подушку, либо убивает мужа. В любом случае, ты там лишний. Ты обещал держать дистанцию».

Я налил себе виски. Выпил. Не помогло.

Я представлял её одну в пустой квартире. Или на улице.

А потом я представил, что она звонит этому кретину и просит прощения. Или, что еще хуже, звонит своей подруге и топит свое горе в дешевом вине и бабских советах.

Я не выдержал.

Биология победила логику. Снова.

Я набрал её номер, прикрываясь работой, как щитом. И когда услышал её голос — надтреснутый, но живой, злой, насмешливый — я понял, что пропал.

Никакой жалости. Она просила никакой жалости.

Отлично. Жалость — это для слабых. А мне нужна сильная.

Я толкнул тяжелую дверь бара.

Внутри было темно, пахло благовониями и дорогим алкоголем. Густой, тягучий бит обволакивал пространство.

Я нашел её сразу.

Она сидела за барной стойкой, в самом углу.

На ней было то самое пальто, под которым я помнил каждую линию её тела. Она сидела прямо, закинув ногу на ногу, и крутила в пальцах бокал с чем-то янтарным.

Она выглядела не как брошенная жена. Она выглядела как женщина, которая вышла на охоту, но еще не решила, кого именно хочет убить.

Я подошел сзади, стараясь не спугнуть момент.

— Опять опоздал, — произнес, садясь на высокий стул рядом. — Думал, буду быстрее пробок.

Алиса медленно повернула голову.

В полумраке бара её глаза казались огромными и темными. В них не было слез. В них был блеск. Лихорадочный, опасный блеск человека, которому нечего терять.

Она улыбнулась.

— Ничего. Я только пришла.

Скосил глаза на её бокал.

Там плескались жалкие остатки виски со льдом.

— А бокал уже выпили почти. Для «только что пришла» — впечатляющая скорость.

Алиса пожала плечами, не отводя от меня взгляда.

— Пить хотела. Жажда, Давид. Страшная вещь.

Она допила остатки одним глотком, стукнула стаканом о дерево стойки и посмотрела на меня в упор.

— Ну что? Где ваши идеи по гранту? Или мы сразу перейдем к той части, где вам «плевать»?

— Грант подождет, — ответил я, делая знак бармену. — Сейчас нам нужно что-то более фундаментальное. Два «Олд Фэшн», пожалуйста.

Мы пили.

Вечер, который должен был стать трауром, неожиданно превратился в странный, веселый фарс. Алиса смеялась. Сначала — нервно, с надрывом. Потом — искренне, заразительно. Она рассказывала мне про своих сумасшедших родственников, про то, как она защищала диссертацию перед комиссией, которая состояла из глухих стариков, про то, как она в детстве мечтала стать укротительницей тигров, но стала укротительницей собственных тараканов.

Я шутил. Сыпал анекдотами про ученых и рассказывал ей про свои лондонские неудачи. Мы говорили о квантовой механике, о джазе, о том, почему кошки — это инопланетяне.

Я не понимал её.

Она была клубком противоречий. Она цитировала Ницше и тут же рассказывала про рецепт борща. Она была сильной и хрупкой одновременно. Она была чертовски умной, но вела себя как школьница, сбежавшая с уроков.

Она пила виски, не морщась. Ее глаза блестели. Щеки горели. И я ловил себя на мысли, что хочу сидеть здесь вечно. В этом темном баре, слушать её голос и смотреть, как она откидывает прядь волос за ухо.

В три часа ночи музыка стихла. Свет стал ярче. Бармен, усталый парень с татуировками на шее, подошел к нам.

— Ребят, мы закрываемся. Извините.

Алиса вздохнула. Она посмотрела на свой пустой бокал, потом на меня. В её взгляде сквозило сожаление.

— Ну что ж, — сказала она, слезая с высокого стула и чуть покачнувшись. Я подстраховал её за локоть. — Было приятно с вами выпить, Давид. Хотя план был — напиться в хлам и забыть свое имя. Но вы всё испортили своей… интеллектуальной беседой.

Я усмехнулся.

— Простите. Профессиональная деформация. Куда вы сейчас? Домой?

Она рассмеялась. Горько, отрывисто.

— Ну нет. К Катьке, наверное. Муж уходить наотрез отказался. Сказал, это его квартира, его диван и его котлеты. А я… я с ним в одной квартире не останусь. Противно. Физически противно, понимаете? Как будто там воздух отравлен.

— Понимаю.

Мы вышли на улицу. Ночная Москва была пустой и тихой. Только редкие такси и шум поливальных машин. Алиса стояла на тротуаре, кутаясь в пальто. Она достала телефон, собираясь звонить подруге. Но вдруг замерла. Она медленно опустила руку с телефоном. Повернулась ко мне.

И тут её глаза загорелись. Опасно загорелись. В них плеснулось то самое безумие, которое я видел в лаборатории. То самое, которое заставило меня сбежать.

— А у вас есть виски в номере, Давид?

Я моргнул.

— Э… есть.

— А поехали к вам.

У меня внутри всё похолодело. И одновременно вспыхнуло. К себе. В отель. Ночью. С пьяной, обиженной женщиной, которая только что ушла от мужа. Это было неправильно. Это было нарушением всех кодексов — этических, моральных, мужских. Это было… прекрасно.

— Алиса, — начал я, пытаясь включить остатки разума. — Я не думаю, что это…

— Да господи! — она закатила глаза. — Не собираюсь я вас насиловать, профессор! Говорю же: напиться хочу. Забыться. Мне просто нужно место, где меня не найдет Максим и где не будет нотаций Кати. А вы… ну, вы надежный, что ли. С вами я не вляпаюсь в неприятности. Вы же джентльмен.

Она посмотрела на меня с такой детской, обезоруживающей верой, что мне стало стыдно за свои мысли. «Надежный». «Джентльмен». Знала бы она, какие картинки сейчас рисует мой мозг.

Но отказать ей я не мог. Оставить её на улице? Отправить к подруге, где она будет выслушивать «я же говорила»? Нет. Я хотел забрать её. Спрятать. Укрыть.

— Хорошо. Поехали. Но чур, к мини-бару доступ только через меня.

Она улыбнулась.

— Договорились, шеф.

Глава 19

Мы сидели на полу.

Отель «Плаза» предоставлял своим гостям шикарные кресла и ортопедические матрасы, но мы почему-то выбрали ковролин. Бутылка «Macallan» стояла между нами, как пограничный столб, который уже никто не охранял.

Алиса вытянула ноги. Она уже не была той строгой учительницей, что влетела в лабораторию. Она была растрепанной, пьяной и невыносимо, до зубовного скрежета настоящей.

Она смотрела на меня. Точнее, не совсем на меня. Ее взгляд, чуть расфокусированный, блуждал где-то в районе моих коленей. Или рук?

— Вы случайно на пианино не играете? — вдруг спросила она.

Я усмехнулся, делая глоток.

— Нет. В детстве была скрипка, но это была трагедия для меня и для соседей. А что?

— Руки, — выдохнула она, и в этом слове было столько откровенного вожделения, что у меня пересохло в горле. — У вас, Давид Александрович… господи, у тебя… руки сексуальные. Просто неприлично.

Она потянулась и, к моему ужасу и восторгу, накрыла мою ладонь, лежащую на колене, своей.

— Это мой личный фетиш, — она пьяно хихикнула, поглаживая мои костяшки. — Ваши руки. С этими венами…

— Поэтому вы так на них постоянно смотрите? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри меня в этот момент происходил термоядерный взрыв.

— Ага. Постоянно. На лекциях. В столовой. В машине… О, боже, в машине я думала, что сдохну.

Она вдруг подалась вперед, теряя равновесие, и мне пришлось придержать её за плечо.

— Знаешь, что я представляла? — зашептала она, глядя мне прямо в глаза. В её зрачках плескалось безумие. — Я представляла, как эти руки… вот эти самые пальцы… берут меня за горло. Или за волосы. И ты меня нагибаешь. Прямо на кафедре.

Я замер. Кровь ударила в голову, отдаваясь шумом в ушах.

Она говорила то, что я сам прокручивал в голове сотни раз. Но слышать это от неё, здесь, в полумраке номера…

— Алиса…

— Да пофиг! — перебила она, махнув рукой. — Какой же это пиз… ой, простите. Какой же это кошмар. Я же порядочная женщина, Давид! Я кандидат наук! А у меня в голове — порнохаб, категория «Hard». И в главной роли — ты. Весь такой недоступный, умный, в этом своем костюме… Сука!

Она закрыла рот ладошкой, округлив глаза.

— Ой. Я сказала «сука»? Прости. Я не ругаюсь. Честно. Это всё виски.

Я смотрел на её испуганное лицо, на ладошку, прижатую к губам, и чувствовал, как уголки моих губ сами ползут вверх.

Она была очаровательна.

Пьяная, растрепанная, с размазанной тушью, ругающаяся матом кандидатка наук. В этом было столько жизни, столько огня, что меня вело сильнее, чем от алкоголя.

— Хотите ругаться — ругайтесь, Алиса, — сказал я мягко, убирая её руку от её рта. Мои пальцы коснулись её щеки, и она замерла, прикрыв глаза. — Я не против. Иногда обсценная лексика — лучший способ сбросить кортизол. Эффективнее, чем дыхательная гимнастика.

— Правда?

— Абсолютно. Вы имеете полное право назвать вещи своими именами. Ваш муж — мудак. Ситуация — дерьмо. А вы — в полной заднице.

Алиса хихикнула. Нервно, но весело.

— В полной заднице… Точно.

Она вдруг подалась вперед, опасно накренившись над бутылкой. Её лицо оказалось совсем близко к моему. Я почувствовал запах её духов и виски.

Она смотрела на меня с каким-то детским восторгом, смешанным с женским интересом.

— Вы классный. Вот правда. Вы просто… офигенный.

Меня кольнуло странное чувство. Неловкость?

Я привык к лести.

Студентки, коллеги, любовницы — все они говорили мне комплименты. Но обычно это касалось моего ума, моих денег или моей репутации. А она говорила это мне — человеку, который сидит с ней на полу и наливает виски.

— Вы плохо меня знаете, Алиса. Я далеко не «классный». Я циничный, эгоистичный и довольно жесткий тип. Спросите любого моего аспиранта.

Она рассмеялась. Громко, запрокинув голову назад, открывая длинную, белую шею.

— Ой, да бросьте! Вы наговариваете на себя! Я знаю о вас всё. Ну… в рамках интернета. Я же готовилась к вашему приезду! Я перерыла все интервью, все статьи, даже нашла какой-то форум выпускников Кембриджа.

Я приподнял бровь, делая глоток.

— Вот как? Значит, досье собрано?

— Ага. Полное.

Я откинулся спиной на диван. Мне стало любопытно. Что эта фантазерка напридумывала себе обо мне?

— А ну… расскажите. Я слушаю. Составьте мой психологический портрет, коллега. Кто я такой по версии Алисы Смирновой?

Она поерзала на ковре, устраиваясь поудобнее, и приняла вид оракула, вещающего истину.

— Ну, смотрите, — начала она, загибая палец. — Во-первых, у вас было трудное детство. Одинокое. Вы были гениальным ребенком, которого никто не понимал. Пока другие мальчики играли в футбол, вы сидели в библиотеке и читали про нейроны. Вы построили вокруг себя стену из знаний, чтобы никто не мог вас обидеть.

Я поперхнулся виски, едва сдерживая смех.

Трудное детство? Я был капитаном школьной команды по регби и душой компании. Я вырос в семье дипломатов, и мое детство было настолько благополучным и сытым, что мне иногда было тошно от этой золотой ложки во рту. В науку я пошел не от одиночества, а от амбиций.

— Продолжайте. Очень… драматично.

— Во-вторых, — Алиса загнула второй палец, её глаза горели вдохновением. — У вас была трагическая любовь. Какая-то невероятная женщина, которая разбила вам сердце. Она, наверное, не поняла глубины вашей души или предала вас. И с тех пор вы закрыли свое сердце на замок. Вы стали циником, чтобы больше не чувствовать боли. Вы меняете женщин, но никого не пускаете внутрь. Вы — одинокий волк, Давид.

Она говорила это с таким придыханием, с такой романтической уверенностью, что мне стало почти стыдно её разочаровывать.

Трагическая любовь? Я расставался с женщинами, когда они начинали меня утомлять или требовать слишком много внимания. Никаких драм, только прагматизм. Мое сердце было в порядке, просто оно работало как насос, а не как орган чувств.

— Одинокий волк, значит… Интересная интерпретация.

— И в-третьих! — она торжествующе подняла третий палец. — Вы приехали сюда не ради гранта. А потому что вы ищете что-то настоящее. Вы устали от лоска Лондона, от искусственных улыбок. Вы ищете… душу.

Она замолчала, глядя на меня с победным видом.

— Ну как? Я права? Я ведь хороший психолог. Я вижу людей насквозь.

Я смотрел на неё и думал о том, что она не попала ни в одну ноту.

Я приехал сюда, потому что мне предложили кучу денег и возможность провести исследования без этических ограничений, которые душат в Европе.

Я не искал душу. Я искал данные.

И я был не одиноким непонятым гением, а вполне довольным жизнью сукиным сыном.

Но глядя в её сияющие глаза, я понял, что не могу ей этого сказать.

Прямо сейчас ей нужен был этот образ. Ей нужен был этот романтический герой, этот «Эдвард Каллен», которого она себе придумала. Если я сейчас разрушу эту сказку своей скучной правдой, я разрушу и ту хрупкую связь, которая возникла между нами.

Я медленно покачал головой.

— Вы удивительная женщина, Алиса.

— Я знала! — воскликнула она радостно. — Знала, что я права!

— Почти в яблочко, — соврал, глядя, как отблеск лампы играет в её распущенных волосах. — Особенно про одиночество. Это… очень проницательно.

Она просияла. Она подвинулась ко мне еще ближе, почти вплотную.

— Поцелуй меня.

— Что?

Алиса моргнула. Она вдруг отстранилась на пару сантиметров.

— Или мне… зубы почистить сначала?

Меня словно ледяной водой окатило.

— Зачем?

Она пожала плечами, и этот жест был таким беспомощным, что мне захотелось найти её мужа и добить его прямо сейчас.

— Ну… Макс не хочет целовать меня, пока я зубы не почищу. Он говорит, что это негигиенично, и…

Я не стал слушать этот бред. Я не дал ей закончить. Я просто подался вперед и накрыл её рот своим, затыкая этот поток самоуничижения.

Поцелуй вышел не нежным. Он был голодным, грубым. Алиса замерла на долю секунды, а потом… потом она взорвалась. Она застонала мне в губы — громко, протяжно, как раненое животное, которое наконец-то добралось до воды. Её руки вцепились в мои волосы на затылке, притягивая меня еще ближе, словно она хотела вплавиться в меня.

Всё её тело задрожало в моих руках. Я чувствовал эту дрожь через тонкую ткань её блузки, через свою футболку.

Мой мозг отключился.

Весь мой интеллект, все мои научные степени, вся моя хваленая выдержка — всё это растворилось в алкогольном тумане и запахе её кожи. Осталась только биология.

Древняя, примитивная, требующая своего.

Я повалил её на ковер. Она упала мягко, покорно, разводя ноги, приглашая меня в свою бездну.

Моя рука зажила собственной жизнью. Она скользнула по её бедру — горячему, упругому, обтянутому шелком чулка. Выше. Еще выше. Я нащупал край кружева. Алиса выгнулась дугой, вжимаясь в мою ладонь.

Мои пальцы коснулись ткани её трусиков. И тут меня пробило током.

Она была мокрой.

Не просто влажной. Она была насквозь, до неприличия мокрой. Ткань буквально пропиталась её желанием.

Это должно было стать сигналом «вперед». Зеленым светом. Любой нормальный мужик на моем месте сейчас сорвал бы с неё белье и закончил бы то, что она начала в своих фантазиях. Но вместо этого в моей голове сработал аварийный рубильник.

Осознал,что я делаю. Ис кем .

Я замер. Эта женщина сейчас не со мной. Она в аду своего развалившегося брака. Она пьяна в стельку. Она только что говорила о муже. Я для неё — не Давид. Я таблетка. Я — инструмент мести. Я — способ доказать себе, что она не «пустое место».

— Блять, Алиса… — выдохнул, резко отдергивая руку, словно коснулся оголенного провода.

Я шарахнулся от неё, откатившись назад и ударившись спиной о ножку дивана.

Алиса осталась лежать на полу. Растрепанная, с припухшими губами, с задранной юбкой. Она смотрела на меня непонимающе, часто моргая.

— Что? Я… я что-то не так сделала?

Я провел ладонями по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Да… то есть нет… Блин. Алиса, ты пьяна. Я пьян. Тебе муж изменил, а ты сейчас пытаешься использовать меня как пластырь. Я не хочу быть тем, с кем ты переспишь в отместку ему, а утром будешь ненавидеть себя. И меня.

Она приподнялась на локтях. В её глазах начали собираться слезы.

— Это же не правда… Я не в отместку. Я…

Она запнулась. Её лицо вдруг приобрело странный, зеленоватый оттенок. Глаза расширились. Она судорожно зажала рот рукой.

Я мгновенно переключился из режима «любовник-моралист» в режим «санитар».

— Тошнит?

Она кивнула, и её глаза наполнились паникой.

— Так. Идем.

Глава 20

Я умирала.

Это было единственное логичное объяснение того, что происходило с моей головой.

Кто-то, очевидно очень злой и сильный, методично вбивал мне в левый висок раскаленный гвоздь.

Тук. Тук. Тук.

Я застонала и попыталась натянуть одеяло на голову, чтобы спрятаться от безжалостного солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Стоп. Шторы. У меня дома жалюзи.

Я резко распахнула глаза. Потолок был слишком высоким. Люстра — слишком дорогой. А подушка пахла не Максимом и не моим шампунем, а чем-то терпким, мужским и безумно дорогим. Лаванда. Сандал. Отель.

Память была чистым листом. Черная дыра. Я помню бар. Помню, как мы смеялись. Помню такси. А потом — монтажная склейка.

Я дернулась, пытаясь сесть, и тут же осознала еще один ужасающий факт. Под тяжелым, хрустящим одеялом на мне ничего не было. Вообще. Я была абсолютно, тотально голой.

— Господи… — прошептала, чувствуя, как холодок ужаса ползет по спине, соревнуясь с головной болью. — Что я натворила?

В голове было пусто, как в аудитории на первой паре. Я сижу в баре с Давидом. Мы едем к нему. И… всё. Темнота. Мы переспали? Я изменила мужу? (Ладно, муж сам виноват, но всё же). Я вела себя как доступная женщина?

В этот момент дверь ванной комнаты открылась. Из нее вырвалось облако пара, а следом вышел он.

Я забыла, как дышать.

Давид вытирал голову белым махровым полотенцем. На нем были только спортивные серые штаны, которые висели низко, опасно низко на бедрах, удерживаясь на честном слове и силе гравитации.

«Отче наш, иже еси на небесах… и спасибо тебе за этот вид».

Он был… совершенен.

Широкие плечи, рельефная грудь, покрытая тем же темным пушком, что и предплечья. Кубики пресса — не перекачанные, как у фитнес-моделей, а сухие, жесткие, функциональные. На правом плече белел шрам, добавляя образу опасности. Капли воды стекали по шее вниз, теряясь за поясом штанов. Это была ожившая анатомия. Лучший образец вида Homo Sapiens.

Он отбросил полотенце на кресло и посмотрел на меня. В его глазах не было ни капли сонливости — только ясная, немного насмешливая бодрость.

— Проснулась? — спросил он, подходя к шкафу.

Я судорожно подтянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как горят щеки.

— Да…

— Извини, если разбудил, — он достал черную футболку. — Я думал, ты проспишь как минимум до вечера. Учитывая количество выпитого.

Он натянул футболку, скрывая от меня свое великолепное тело. Я едва сдержала разочарованный вздох. Это было преступление против эстетики.

Ну верни все обратно…

— Давид… Почему я голая?

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Мы что…? — я не могла произнести это вслух.

— Да.

Мир рухнул во второй раз за сутки.

— Твою же мать… — простонала я, падая обратно на подушки и накрываясь одеялом с головой.

Я слышала его шаги. Он подошел к кровати. Матрас прогнулся под его весом. Он сел рядом, совсем близко. Я чувствовала тепло его бедра через одеяло.

— Жалеешь?

Я откинула одеяло с лица и уставилась в потолок. Слезы обиды защипали глаза. Не от стыда. Не от вины перед Максимом. А от чудовищной, вселенской несправедливости.

— Конечно, жалею!

Я повернула голову и посмотрела на него.

— У меня был первый секс с мужчиной, о котором я мечтала последние недели! Да что там… годы. С мужчиной, на которого молилась! А я даже этого не помню!

Я шмыгнула носом.

— Это же… это какой-то вселенский облом, Давид. Это как купить билет на концерт любимой группы и проспать всё шоу в туалете! Я не помню твоих рук, не помню, как это было… Господи, я, наверное, была как бревно!

Закрыла лицо руками.

— Какой позор. Какой кошмарный позор.

В комнате повисла тишина. Долгая. Плотная. Я ждала, что он скажет что-то утешительное. Или встанет и уйдет.

— Алиса? — позвал он. Голос звучал странно.

Я раздвинула пальцы и посмотрела на него одним глазом. На лице Давида Островского, гения нейробиологии, читалось полное, абсолютное недоумение. Брови поползли на лоб, рот был слегка приоткрыт. Он смотрел на меня так, словно я только что заговорила на древнешумерском.

— Ты, блин, расстроилась не из-за того, что в пьяном бреду переспала с коллегой, будучи замужем? Не из-за морального падения? А из-за того, что не помнишь процесса?

— Конечно! — воскликнула, садясь в кровати и прижимая одеяло к груди. — Моральное падение я бы пережила. У меня муж козел. А вот амнезию… Как я буду жить с этим? Я же теперь никогда не узнаю, стоило ли оно того!

Давид смотрел на меня еще секунду. А потом вдруг рассмеялся. Он смеялся громко, искренне, запрокинув голову.

— Что смешного⁈ — возмутилась — У меня трагедия!

— Ох, Алиса… Ты невероятная. Просто невероятная. Твоя логика — это лабиринт, в котором сломает ногу любой психоаналитик.

Он перестал смеяться, но улыбка, теплая и какая-то… нежная, осталась на его губах.

— Расслабься. Дыши. Ничего не было.

— В смысле?

— В прямом. Секса не было. Ни хорошего, ни плохого, ни такого, который стоит забыть.

— Но…А почему я… ну… в таком виде?

— Потому что тебя вырвало. Прямо на твою блузку. И немного на юбку. Ты была в состоянии нестояния. Я тебя раздел, умыл и уложил спать.

Меня залило краской стыда. Вырвало. Господи.

— И… и всё?

— И всё. Я спал на диване. Твоя честь не пострадала. Хотя, судя по твоей реакции, ты этому факту не очень-то рада.

— Вы меня разыграли, — констатировала я, чувствуя, как стыд смешивается с облегчением и… да, черт возьми, с разочарованием.

— Я просто хотел посмотреть на твою реакцию, — он пожал плечами, и в его глазах снова заплясали бесята. — Проверить гипотезу. Ожидал увидеть муки совести, слезы, крики «я не такая».

Он наклонился ко мне, опираясь рукой о матрас рядом с моим бедром.

— Но такого… такого я не ожидал. Ты меня удивила, Алиса Викторовна. Приятно удивила.

— Тем, что я испорченная женщина?

— Тем, что ты честная, — он коснулся моим подбородком пальцами, заставляя поднять голову. — И тем, что ты меня хочешь. Теперь я знаю это наверняка. Без всяких «ментальных» оговорок.

Мое сердце пропустило удар.

— И что вы будете делать с этой информацией, профессор?

Давид улыбнулся.

— Для начала — накормлю тебя завтраком и дам таблетку от головы. А потом… потом мы обсудим, как нам исправить этот «вселенский облом». Но уже на трезвую голову. Чтобы ты всё запомнила.

— Точно запомню? — прищурилась, едва сдерживая улыбку.

Он прижал руку к груди и наигранно ахнул.

— Ну уж не ставь на мне крест раньше времени.

Я вышла из душа другим человеком. Вода смыла с меня остатки алкоголя, стыда и того странного, липкого ощущения собственного падения. Я нашла в шкафу белоснежный махровый халат с логотипом отеля, который был мне велик на два размера, но в этом было свое очарование. Я закуталась в него, как в броню, затянула пояс потуже и вышла в комнату.

Давид сидел за небольшим круглым столиком у окна. На нем уже была белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Он что-то быстро печатал в телефоне, не поднимая головы.

На столе стоял завтрак. Не просто завтрак, а натюрморт из журнала.

Круассаны, джем, фрукты, нарезанные идеальными кубиками, и… Кофе. Большой кофейник, от которого поднимался пар.

— Завтрак, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Садись. Кофе свежий, круассаны еще теплые. Таблетка от головы — возле салфетки.

Я послушно села напротив. Взяла таблетку, проглотила её, запив водой. А потом потянулась к чашке с кофе. Первый глоток был похож на поцелуй ангела. Горячая, густая, ароматная горечь обожгла горло и ударила в мозг, запуская нейроны, которые еще недавно бастовали.

— М-м-м… — я закрыла глаза и тихо, неприлично застонала. — Божественно. Ты святой, Давид.

— Я просто умею заказывать рум-сервис, — хмыкнул он — Рад, что тебе нравится.

В этот момент тишину номера разорвала настойчивая, жужжащая вибрация. Звук шел откуда-то с тумбочки у кровати.

— Это твой. Я поставил его на зарядку. Звонит, не переставая, уже минут двадцать.

Я напряглась.

— Кто?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло легкое удивление.

— Я не смотрел, Алиса. Это твой телефон.

Ну конечно. Он же не Максим. Он нормальный, взрослый мужчина с границами.

Я вздохнула, поставила чашку (с огромным сожалением) и пошла к тумбочке. Взяла телефон. Экран был забит уведомлениями. Красные кружочки, восклицательные знаки. Пять пропущенных от Максима. Десять сообщений от него же. Три пропущенных от Кати. И… о господи. Мама. Два пропущенных и одно сообщение.

У меня внутри всё сжалось. Мама звонит только в случае ядерной войны или если я не поздравила троюродную тетю с днем ветеринара.

Я вернулась за стол, держа телефон как гранату с выдернутой чекой. Села. Открыла мессенджер.

Первым делом — Максим. Я начала читать. Сначала с тревогой. Потом с недоумением. А потом… потом из меня вырвался смех. Громкий, злой, истерический смех, который перешел в кашель.

— Что там? Анекдот?

— Лучше. Это… это шедевр, Давид. Это нужно издавать отдельным томом в психиатрии. «Хроники нарциссического распада».

— Читай, — попросил он, отламывая кусок круассана. — Люблю хорошую литературу за завтраком.

Я открыла чат с мужем и начала читать с выражением, пародируя его интонации:

—«Алиса, возьми трубку. Хватит устраивать детский сад. Я знаю, что ты у Кати. Скажи ей, чтобы не лезла не в свое дело».

— Это было в час ночи, — прокомментировала я. — Дальше. Два часа ночи:«Я не могу уснуть. Ты довольна? Ты разрушила семью из-за своей гордыни. Я просто хотел тепла, Алиса. Я живой человек, а не робот, как ты».

Давид хмыкнул.

— Классика. Перекладывание вины. «Ты меня вынудила».

— Дальше интереснее, — я пролистала ниже. —«Ты никому не нужна, кроме меня. Посмотри на себя в зеркало. Ты же серая мышь. Я сделал из тебя женщину, я дал тебе статус. А ты? Неблагодарная тварь. Возвращайся домой немедленно».

— Ого. Угрозы. Ставки растут.

— А теперь — вишенка на торте. Мама.

Я открыла чат с мамой.

—«Алиса, мне звонил Максим. Он в ужасе. Сказал, что ты ушла из дома и не ночевала. Дочь, одумайся! У вас такая прекрасная семья! Максим — золото! Какой еще любовник, ты дура совсем? Вернись, проси прощения и сохрани брак. Не позорь меня перед соседями!»

Я замолчала. В комнате повисла тишина.

— Любовник? У тебя есть любовник, Алиса? И ты молчала?

Я хмыкнула, чувствуя, как горечь ситуации растворяется в абсурде происходящего.

— Видимо, это они про тебя, — ответила я, блокируя телефон и откладывая его подальше, чтобы не видеть новые всплывающие проклятия.

Я откинулась на спинку стула, запахнула халат плотнее и включила свой любимый защитный механизм — рационализацию.

— Классика жанра, коллега. Проективная идентификация и превентивный удар. Максим понимает, что его позиция стратегически провальна. Он пойман с поличным, у него нет алиби. Единственный способ сохранить лицо и контроль над ситуацией — это дискредитировать главного свидетеля. То есть меня.

Я повернулась к Давиду. Он слушал внимательно, подперев подбородок рукой.

— Это не просто ревность, Давид. Это тактика выжженной земли. Он приписывает мне свои грехи — это проекция. «Я изменил, значит, и она могла». Это снижает его чувство вины. Но самое мерзкое здесь — это использование третьей стороны. Триангуляция.

Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой.

— Он знает, что мама — это моя «больная мозоль». Она старой закалки, для нее развод — это клеймо. Максим позвонил ей первым, чтобы захватить информационное поле. Он оклеветал меня перед собственной матерью, выставил меня гулящей идиоткой, чтобы, когда я приду к ней со своей правдой про его блондинку, она мне уже не поверила. Он просто превратил жертву в агрессора. Гениально в своей подлости.

Давид молчал пару секунд, разглядывая меня.

— Знаешь, я начинаю понимать, почему он так бесится. Жить с женщиной, которая препарирует твои подлости как лягушку на уроке биологии, — это испытание для мужского эго.

— Я просто называю вещи своими именами.

— Именно. И это пугает. Большинство женщин сейчас рыдали бы и звонили маме с воплями: «Он не такой!». А ты сидишь халате, пьешь кофе и разбираешь стратегию своего мужа, как шахматную партию.

Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были теплыми и сухими.

— Ты в порядке, Алиса? Не как психолог. Как женщина.

Я посмотрела на наши руки.

В порядке ли я?

Меня только что смешали с грязью. Моя мать считает меня шлюхой. У меня нет дома, нет вещей, кроме грязного платья, и я сижу в номере мужчины, которого хочу до дрожи.

— Нет. Мне больно. И обидно. И хочется вернуться в прошлое и ударить его той сковородкой… Но… я справлюсь.

— Справишься, а пока они там строят теории заговора и сочиняют легенды о твоем моральном падении… Предлагаю дать им реальный повод для сплетен.

— Какой?

Он убрал руку и снова взял телефон.

— Мы с тобой сейчас доедим этот великолепный завтрак. Потом я закажу тебе такси до ближайшего бутика, чтобы ты купила себе что-то, кроме этого… — он кивнул на мой вчерашний костюм, висящий на стуле, — А потом мы поедем в лабораторию.

— В лабораторию? В субботу?

— Конечно. У нас грант, Алиса. И раз уж ты теперь официально «гулящая жена с любовником», то давай хотя бы используем это время с пользой. Наука — лучшее лекарство от идиотов.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что улыбаюсь. По-настоящему.

— Вы святой человек, Островский.

— Знаю. Ешь. Тебе понадобятся силы.

Глава 21

Поход по магазинам с мужчиной, с которым ты (технически) не спала, но в чьем халате провела утро после пьянки — это отдельный вид психологической пытки. В учебниках по бихевиоризму такого нет. Это раздел «Экстремальная социальная неловкость».

Давид привез меня в небольшой бутик на Петровке. Не пафосный ЦУМ, где на тебя смотрят как на грязь, если у тебя нет сумки «Birkin», а что-то стильное, лаконичное и пугающе дорогое.

Я стояла перед зеркалом в примерочной. На мне были джинсы (идеально сидящие, черт бы их побрал) и мягкий кашемировый свитер цвета грозового неба. Никаких юбок-карандашей. Никаких блузок, застегнутых под горло.

Я выглядела… мягкой. Уязвимой. И, к моему ужасу, очень красивой.

Вышла к кассе, где Давид что-то обсуждал с продавщицей, лениво листая каталог.

— Я беру это, — сказала, доставая свою карточку.

Давид даже не посмотрел на мою карту. Он просто протянул свою.

— Оплата прошла, — прощебетала девушка, упаковывая мои старые, «грешные» вещи в пакет.

Я замерла.

— Давид! — возмутилась шепотом, хватая его за рукав. — Ты что творишь? Я сама могу…

Он накрыл мою руку своей, прерывая поток возмущений.

— Алиса, твои счета сейчас, скорее всего, мониторит муж. Ты хочешь, чтобы он знал, где ты и что покупаешь? Это раз. А два — считай это командировочными расходами. Вклад в науку. Ученому нужна комфортная одежда для полевых исследований.

— Это унизительно. Я не содержанка.

— Ты — мой партнер по гранту, попавший в форс-мажор, — отрезал он, забирая пакеты. — Перестань рефлексировать там, где не надо. Идем. Наука ждет.

Мы сели в машину. Я молчала, глядя в окно и переваривая тот факт, что на мне белье, джинсы и свитер, купленные на деньги Островского. Это создавало какое-то странное, интимное чувство зависимости. Словно он меня одел. Словно я теперь… его?

Бред. Просто бред воспаленного сознания.

Давид вырулил на проспект, направляясь в сторону института.

— Готова к мозговому штурму? — спросил он бодро. — У меня есть идея, как связать дофаминовую петлю с…

Он осекся.

Потому что в этот момент я поняла, что мой организм объявляет забастовку.

Адреналин, который держал меня всё утро, схлынул. Осталась только чудовищная, свинцовая усталость. Голова закружилась так, что город за окном превратился в смазанное пятно. К горлу подкатил липкий ком.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Алиса?

— Всё нормально, — прошептала я, чувствуя, как меня начинает трясти мелкой дрожью. — Просто… укачало.

Давид резко затормозил на светофоре. Он повернулся ко мне, внимательно вглядываясь в лицо. Затем, ни слова не говоря, положил ладонь мне на лоб.

— Ты ледяная.

— Я в порядке, — соврала, пытаясь сесть ровно. — Нам нужно работать. Грант…

— К черту грант.

На следующем перекрестке он развернулся. Через две сплошные. Под сигналы возмущенных водителей.

— Мы не едем в лабораторию.

— Но…

— Молчать, Смирнова. У тебя психосоматический откат. Стресс, алкоголь, бессонная ночь. Если я сейчас потащу тебя к микроскопам, ты рухнешь в обморок прямо на предметный столик.

Мы вернулись в отель через двадцать минут.

Я почти не помню, как поднялась в лифте. Ноги были ватными. Давид поддерживал меня за талию, и на этот раз я даже не возражала. У меня не было сил на гордость.

Он привел меня в номер.

— Ложись, — скомандовал он, указывая на кровать. — И спи.

— А ты?

— А я пойду в лобби. Поработаю там. Тебе нужен покой, а мое присутствие, как мы выяснили, является для тебя сильным раздражителем.

Он задвинул плотные шторы, погрузив комнату в спасительный полумрак. Поставил на тумбочку бутылку воды.

— Отдыхай, Алиса. Я вернусь вечером.

Дверь щелкнула. Я осталась одна.

Зарылась лицом в подушку, которая всё еще пахла им. Тело гудело, требуя отключки, но мозг, этот неугомонный аналитик, продолжал работать.

И тут телефон, лежавший в кармане новых джинсов, снова ожил.

Катя.

Я глубоко вздохнула, собирая остатки сил, и нажала «ответить».

— Да?

— Смирнова! — завопила трубка так, что я поморщилась. — Ты живая⁈ Почему не берешь трубку? Твой придурок оборвал мне телефон! Он сказал, что ты ушла в ночь! Где ты⁈

— Я жива, Кать. Тише, пожалуйста. Голова раскалывается.

— Где ты⁈ Ты у мамы? В гостинице? У бомжей на вокзале?

Я открыла рот, чтобы сказать правду. «Я в номере у Давида Островского, лежу в его кровати, в одежде, которую он мне купил».

Но слова застряли в горле.

Если я скажу это Кате, через минуту об этом будет знать весь институт. А через час — Максим. И тогда его бредни про «любовника» станут реальностью. Я подтвержу его версию. Я стану той самой гулящей женой, которую он так старательно лепит.

И Давид… Его репутация тоже пострадает. Спать с замужней коллегой во время работы над грантом — так себе строчка в резюме.

— Я в гостинице. Сняла номер.

— В какой? Я приеду! Привезу вина, поплачем, сожжем вуду-куклу Максима!

— Нет! — я почти выкрикнула это. — Кать, не надо. Не приезжай. Я… я хочу побыть одна. Мне нужно выспаться и прийти в себя.

— Ты уверена? Ты какая-то странная. Точно всё в порядке? Денег хватает? Этот урод заблокировал твои карты?

— Хватает. У меня была заначка. Наличные.

— Ладно… Номер хоть нормальный? Не клоповник?

Я оглядела роскошный люкс, ковры, дизайнерскую мебель.

— Нормальный, Кать. Чисто, тихо. Жить можно.

Ложь давалась удивительно легко. Страшно легко.

— Понятно… Ну ладно. Ты это… держись там. Если что — звони в любое время. И не смей возвращаться к этому мудаку, слышишь?

— Не вернусь. Спасибо, Кать.

Я нажала отбой и отбросила телефон.

Вот так.

Я лежу в постели чужого мужчины, в его одежде, вру лучшей подруге и чувствую себя… на удивление защищенной.

Я закрыла глаза.

Надо поспать. Хотя бы час. А потом я придумаю, что делать дальше.

Сначала сон.

Потом — теория притяжения.

Глава 22

Сон был глубоким, темным и вязким, как толща океана. Мой измученный стрессом мозг наконец-то получил команду «отбой» и отключил все системы, погрузив меня в спасительную кому. Я не видела снов. Я просто растворилась в тишине и запахе лаванды.

Вырвал меня из этого блаженного небытия звук. Резкий, агрессивный, настойчивый.Тук-тук-тук.

Я поморщилась и глубже зарылась лицом в подушку. Наверное, это Катя. Или соседи. Или… стоп. Какие соседи? Я в отеле.

Тук-тук-тук!

Удары стали громче.

Тот, кто стоял за дверью, явно не собирался уходить и бил по дереву чуть ли не кулаком.

Я с трудом разлепила глаза.

В комнате царил полумрак из-за плотно задернутых штор. Голова всё еще была тяжелой, но тошнота отступила. Я села на кровати…

— Иду, иду…

Давид? Забыл ключ-карту?

Но зачем так стучать, словно там пожар?

Я подошла к двери и, даже не посмотрев в глазок (инстинкт самосохранения еще спал), щелкнула замком и потянула ручку на себя.

На пороге стоял не Давид. Там стояла девушка.

Ей было лет двадцать пять, не больше. Идеально уложенные длинные волосы, дорогое брендовое пальто нараспашку, под которым виднелось шелковое платье. В руках — сумочка, стоящая как годовой бюджет моей кафедры. Но всё это меркло на фоне её лица. Оно было искажено яростью. Глаза метали молнии, ноздри хищно раздувались, а на щеках горел нездоровый, пунцовый румянец. Классическая картина гиперстимуляции миндалевидного тела.

Она окинула меня взглядом с головы до ног. И её лицо презрительно скривилось.

— А ты кто такая? — выплюнула она, и в её голосе зазвенели визгливые, истеричные нотки.

Я сонно моргнула, пытаясь включить профессиональный фильтр.

— Эм, простите, а вы? — спросила я, искренне не понимая, в какую именно сцену из сериала я попала.

Девушка издала звук, похожий на шипение закипающего чайника. Она уперла руки в бока.

— Я? Я девушка Давида, старая ты курица!

«Старая курица?»

Мне тридцать три, у меня ни одной морщины и идеальный ИМТ. Какая курица? Но слово «девушка» кольнуло где-то под ребрами острой, холодной иглой.

Девушка Давида.

Но прежде чем моя обида успела трансформироваться в слова, девушка попыталась протиснуться мимо меня в номер.

— Где он⁈ — крикнула она, заглядывая мне за плечо. — Давид! Я знаю, что ты здесь! Выходи!

— Его здесь нет, — я преградила ей путь, опираясь рукой о косяк. Сонливость как рукой сняло. Включился режим «Снежной королевы». — И я попрошу вас не кричать. Вы в приличном отеле, а не на коммунальной кухне.

— Ты еще указывать мне будешь⁈ Подстилка отельная! Он мне на звонки не отвечает, потому что с тобой тут кувыркается⁈ Да ты себя в зеркало видела⁈

— Елена, — раздался за её спиной голос.

Девушка вздрогнула и резко обернулась.

По коридору, держа в одной руке бумажный стаканчик с кофе, а в другой — ноутбук, шел Давид. Он двигался абсолютно бесшумно, его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась такая ледяная, концентрированная ярость, что мне стало не по себе.

Он подошел ближе, остановившись в метре от неё.

— Как ты сюда попала?

Девушка — Елена — мгновенно сменила тактику. Визгливая ярость исчезла. Глаза наполнились слезами, губы задрожали.

— Давид… Давидик, ну почему ты меня игнорируешь? — заныла она, делая шаг к нему и пытаясь схватить его за руку. — Я же люблю тебя! Я прилетела за тобой из Лондона! Я не могу без тебя! А ты… ты меня променял на… на ЭТО⁈

Она ткнула в меня пальцем с безупречным французским маникюром.

Давид аккуратно, но брезгливо убрал свою руку, не дав ей к себе прикоснуться. Он даже не повысил голос. Он заговорил своим фирменным, академическим тоном.

— Елена. Мы расстались три месяца назад. Окончательно и бесповоротно. Я объяснил тебе причины на языке, доступном твоему пониманию. Твое появление здесь — это не проявление любви. Это клиническая картина обсессивно-компульсивного расстройства, отягощенная нарушением закона о личных границах.

— Но Давид! — взвыла она, и слезы потекли по её идеальным щекам. — Я же изменилась! Я больше не буду читать твои переписки!

— Ты отследила мой телефон и подкупила кого-то на ресепшене, чтобы узнать номер комнаты. Это не любовь, Лена. Это патология. И если ты сейчас же не покинешь этот этаж, я вызову службу безопасности, а затем обращусь в полицию с заявлением о сталкинге.

Он сделал шаг вперед, заслоняя меня собой.

— Да пошел ты! — вдруг сорвалась она, поняв, что слезы не работают. Лицо снова исказилось злобой. — Ты думаешь, ты кому-то нужен со своими замашками маньяка⁈ Да ты бесчувственный робот! Трахай свою моль в очках! Вы стоите друг друга! Два зануды!

Она круто развернулась на своих шпильках и, громко цокая, помчалась по коридору к лифтам, напоследок пнув декоративную вазу.

В коридоре повисла тишина. Давид стоял спиной ко мне, глядя ей вслед. Я видела, как напряжены мышцы на его шее. Как он медленно, глубоко выдыхает, пытаясь сбросить зашкаливающий уровень кортизола.

Я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Вчера я увидела, как мой муж целует другую. Сегодня меня назвали «старой курицей» и «отельной подстилкой». Жизнь била ключом, преимущественно разводным и по голове. Но, как ни странно, я не чувствовала себя раздавленной. Я чувствовала себя зрителем в первом ряду театра абсурда.

Давид медленно повернулся ко мне. Его ледяная маска дала трещину. В глазах мелькнула растерянность, смешанная с виной. Он смотрел на меня так, словно ожидал, что я сейчас захлопну дверь перед его носом.

— Алиса… — начал он, и его голос впервые за всё время нашего знакомства звучал неуверенно. — Я приношу свои глубочайшие извинения. Это было… отвратительно. И совершенно непрофессионально.

Он вошел в номер, и я молча закрыла за ним дверь.

Я смотрела на него. Давид поставил свой кофе и ноутбук на столик, но к работе не вернулся. Он стоял посреди комнаты, ссутулив свои широкие плечи, словно этот скандал высосал из него часть энергии.

— Диагноз был поставлен предельно точно, профессор, — я слабо улыбнулась, отходя от двери и присаживаясь на край кресла. — Классическая истероидная акцентуация. Я бы даже сказала, с элементами пограничного расстройства. Так что извиняться не за что. Ты не несешь ответственности за чужие нейронные сбои.

Давид поднял на меня глаза. В них всё еще тлели остатки ярости, но глядя на мое абсолютно спокойное лицо, он вдруг выдохнул.

— Ты не злишься? — спросил он, делая шаг в мою сторону. — Она оскорбила тебя. Назвала…

— Отельной подстилкой и молью. Давид, я работаю со студентами, которые во время сессии иногда впадают в такие состояния, что им впору вызывать экзорциста. Оскорбления в состоянии аффекта — это просто белый шум. Меня это не трогает.

Он сделал еще один шаг. Дистанция между нами сократилась до неприличия. Я сидела в кресле, а он возвышался надо мной. В его глазах появилось то самое выражение — темное, изучающее, голодное. То выражение, от которого у меня вдоль позвоночника начинали бегать мурашки размером с кулак.

— Знаешь, что меня сейчас злит больше всего? — его голос упал на октаву, превратившись в низкую вибрацию, заполняющую комнату.

Я сглотнула.

— Что она нарушила твою геолокацию?

— Нет. То, что она назвала тебя скучной занудой.

Он опустился передо мной на корточки. Медленно. Плавно. Теперь наши лица были почти на одном уровне.

— Если бы она только знала, какая буря скрывается за этими очками. Если бы она знала, какая ты на самом деле… живая. Огненная. И как ты можешь сводить с ума, даже просто сидя на полу в огромном халате.

Мое сердце забилось так сильно, что мне показалось, он должен это слышать. Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чтобы не протянуть руки и не зарыться ими в его темные волосы.

Его глаза снова поднялись к моим, и в них не осталось ничего от холодного ученого. Там был мужчина, который смотрел на женщину.

— Алиса, — его голос стал хриплым, почти болезненным. — Я хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас я хочу этого больше всего на свете.

Мир вокруг перестал существовать. Остались только его губы, его дыхание и этот сводящий с ума магнетизм. Моя биология кричала:«Да! Сделай это! К черту всё!»

Смотрела в его глаза и понимала, что проиграла.

— Я тоже этого хочу, — выдохнула, и это была самая честная фраза за последние шесть лет моей жизни.

Взгляд Давида вспыхнул.

В нем мелькнуло триумфальное, хищное удовлетворение.

Он подался вперед, делая движение, чтобы подняться и накрыть мои губы своими, сокращая те жалкие миллиметры, что нас разделяли.

Но в ту же секунду мой рациональный блок, вбитый в подкорку годами дисциплины, сработал как стоп-кран.

Я резко подняла руку и уперлась ладонью в его твердую, горячую грудь.

Он замер мгновенно.

— Но…

— Но?

Я заставила себя смотреть ему прямо в глаза, хотя мне хотелось зажмуриться и сдаться.

— Я еще замужем, Давид.

Я почувствовала, как мышцы под моей ладонью напряглись.

— И… — я попыталась продолжить, попыталась объяснить ему про Максима, про то, что я не хочу, чтобы наш первый раз был грязной местью или изменой, про то, что я хочу прийти к нему свободной, а не сбежавшей женой с чемоданом обид.

Его большая, теплая рука накрыла мою ладонь. Он переплел свои пальцы с моими и мягко, но уверенно сжал.

— Не объясняй. Я всё понимаю.

Он чуть отстранился, давая мне необходимое пространство, чтобы я могла вдохнуть. Поднес мою руку к своему лицу и, не сводя с меня своего темного, пронзительного взгляда, медленно, почти целомудренно, коснулся губами костяшек моих пальцев.

Ожог от этого легкого поцелуя прострелил меня до самых кончиков пальцев на ногах.

— Я все понимаю.

Он отвернулся, подошел к столу и открыл свой ноутбук, словно мы только что обсуждали не наше обоюдное, сжигающее заживо вожделение, а график лекций.

— Я кое что тут набросал. Посмотришь?

Глава 23

В нейробиологии есть такое понятие — синаптическая пластичность. Это способность мозга создавать новые связи между нейронами и разрушать старые в ответ на новый опыт. Если раздражитель достаточно силен, мозг перестраивает свою архитектуру. Он буквально переписывает сам себя.

В психологии мы называем это проще: трансформация личности через травму или инсайт.

Последние три дня мы с Давидом занимались тем, что переписывали архитектуру друг друга.

«Слияние двух интеллектуальных систем в условиях замкнутого пространства приводит к эффекту резонанса. Психологические защиты истончаются, уступая место чистой биохимии. Когда когнитивный контакт достигает пика, кора головного мозга перестает подавлять лимбическую систему. Граница между мыслью и плотью исчезает».

Это был кусок из нашего финала. Нашего гранта. Нашей «Теории притяжения».

Мы писали это вчера в три часа ночи, сидя на полу вокруг журнального столика, окруженные пустыми чашками из-под кофе и смятыми черновиками.

Эти три дня были самым изощренным, самым изматывающим актом сублимации в истории науки.

Мы не касались друг друга физически.

Ни разу.

Но мы занимались интеллектуальным сексом по шестнадцать часов в сутки.

Я препарировала человеческие души, вытаскивая на свет скрытые мотивы, страхи и комплексы. Он переводил это на язык гормонов, нейромедиаторов и электрических импульсов. Мы спорили до хрипоты, доказывали, вычеркивали целые абзацы и писали заново.

Мы обнажали друг друга через текст. Это было дерзко, это было на грани научной этики, но это было гениально.

Я всё-таки съездила на нашу с Максимом квартиру. Днем, пока он был на своем злополучном складе. Собрала один чемодан: самое необходимое, документы, косметику. Я собиралась снять себе отдельный номер или квартиру, но Давид просто забрал мой чемодан из багажника такси и занес в свой люкс.

«У нас дедлайн горит, Алиса. Я скоро улетаю. Никаких переездов. Мы допишем это здесь», — сказал он тоном, не терпящим возражений.

И я осталась.

Три дня мы жили в одном ритме. Я спала на огромной кровати, пропитываясь запахом его подушек, он — на диване в зоне гостиной. Мы делили одну ванную, один чайник, одну цель.

Это была странная, искусственная иллюзия семьи, где вместо быта была наука. Но эта иллюзия заканчивалась.

Завтра он улетает.

Я сидела за ноутбуком, глядя, как зеленая полоска загрузки медленно ползет к ста процентам. Файл «Теория притяжения_Финал.pdf» отправлялся на сервер комиссии. Воздух в номере был тяжелым от недосыпа и того самого предчувствия конца, которое бывает перед грозой.

Полоска дернулась и исчезла. На экране появилась зеленая галочка: «Письмо успешно отправлено».

Работа закончилась.

Давид стоял у окна, потягиваясь. Он обернулся, глядя на меня потемневшими от усталости, но невероятно живыми глазами.

— Ушло?

Я медленно закрыла крышку ноутбука.

— Ага.

Давид сунул руки в карманы спортивных брюк и усмехнулся. В этой усмешке скользнуло что-то дьявольское.

— Отметим?

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Вспомнила свой прошлый опыт «отмечания» с ним. Вспомнила головную боль, провал в памяти и то, как проснулась абсолютно голой.

— Ну уж нет. Пьяная я — не хозяйка своим желаниям и языку.

Давид не отвел взгляд. Его улыбка стала шире, но глаза потемнели еще сильнее, превратившись в два омута крепкого кофе.

— Это я уже знаю.

Улыбка застыла на моем лице. Сердце споткнулось о ребра и забилось в два раза быстрее.

— В смысле?

— Забудь.

— Давид? — я встала из-за стола. — Я… что-то тогда сделала? Сказала?

Он повернулся ко мне. В его позе читалась хищная, ленивая грация. Он издевался. Он, гад такой, откровенно надо мной издевался, наслаждаясь моей паникой.

— Ооо, ты сказала много чего и сделала, — протянул он, делая шаг в мою сторону.

Кровь прилила к щекам так стремительно, что мне показалось, я сейчас вспыхну.

Что я могла сделать? Я танцевала стриптиз? Признавалась ему в любви? Лезла целоваться?

— Например?

Давид остановился прямо передо мной. Настолько близко, что я снова уловила этот сводящий с ума запах. Он наклонил голову, его взгляд скользнул по моим губам, затем по шее и вернулся к глазам.

— Ну, скажем так, я… — он сделал паузу, и его голос упал до интимного, вибрирующего шепота, — я знаю, какая ты бываешь мокрая.

Воздух выбило из легких.

Ноги мгновенно стали ватными.

— Ты сказал, ничего не было! — выдохнула я, чувствуя, как жар растекается по всему телу, концентрируясь где-то внизу живота.

— И не было, но я не сказал, что не трогал тебя.

Он сделал еще полшага, практически вторгаясь в мое личное пространство.

— Секундное помутнение. Напомню, я тоже не был трезв. Но я остановился.

Я смотрела на него, пытаясь осознать эту информацию. Моя собственная фантазия, которую я крутила в голове сотни раз, оказалась реальностью. Его пальцы. На моем теле. Он чувствовал меня. Он знал, как сильно мое тело его хотело.

И он остановился.

Гремучая смесь облегчения, смущения и дикого, разочарованного вожделения ударила мне в голову. Моя биология взвыла от обиды.

— Да уж, — фыркнула я с явным, совершенно не скрываемым разочарованием.

Давид рассмеялся.

— Кто первый в душ? — спросил он, кивнув в сторону ванной.

Я сглотнула, пытаясь собрать остатки своей воли и «рациональной надстройки». Я всё еще была женщиной с печатью в паспорте. Я всё еще была Смирновой.

— Иди ты, — пробормотала, отступая на безопасное расстояние к телефону. — Я закажу ужин.

— Давай, — Давид стянул через голову футболку, одним движением открывая моему взору тот самый идеальный рельеф мышц. Он небрежно бросил её на кресло и посмотрел на меня.

Его лицо вдруг потеряло всякие следы иронии. Игривость исчезла. На меня смотрел взрослый, опасный мужчина, который принял решение и больше не собирался играть в «безопасную дистанцию».

— Если хочешь, можешь присоединиться.

Время остановилось. Я замерла с телефоном в руке. Смотрела в его глаза и видела там абсолютную серьезность. Это не было шуткой. Это было предложением переступить черту, за которой моя прежняя жизнь сгорит дотла.

— Давид, — прошипела сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержаться на краю пропасти. Моя «правильность» делала последнюю, жалкую попытку выжить.

Он чуть склонил голову набок.

— Что? Экономия воды, Алиса. Экономия времени.

— Гринпис бы вами гордился, Давид Александрович, но боюсь, моя «рациональная надстройка» не обладает водонепроницаемыми свойствами. При контакте с горячей водой она дает сильную усадку.

Я сделала еще один шаг назад, подняв телефон на уровень груди, словно это был крест, а Давид — граф Дракула (хотя сравнение с вампиром мы уже обсуждали, и оно было пугающе точным).

— К тому же, — я сглотнула, отводя взгляд от идеальной линии его пресса, — совместный прием душа противоречит нашему договору о безопасной дистанции.

Давид не шелохнулся. Он стоял полуголый посреди роскошного номера, и свет ламп выхватывал каждую линию на его теле. На его губах играла та самая порочная, ленивая улыбка человека, который точно знает, что выиграл партию, но милостиво позволяет сопернику сделать еще пару бессмысленных ходов.

— Безопасная дистанция? Алиса, мы только что в соавторстве написали сто страниц о том, что сопротивление биологии ведет к неврозам. Ты хочешь заработать невроз в ночь перед моим отлетом? В целях научного эксперимента?

— Я хочу заработать углеводную кому! Я заказываю самую несексуальную, тяжелую и приземленную еду, которую только найду в меню этого пафосного отеля. Картошку фри. Пасту. И что-нибудь с чесноком! Да, точно, с чесноком. Чтобы убить любую феромонную активность в радиусе пяти метров!

Давид тихо, раскатисто рассмеялся. Этот звук прошелся по моим оголенным нервам, заставляя пальцы на ногах рефлекторно поджаться.

Он поднял руки вверх, признавая свое временное — исключительно временное — поражение.

— Чеснок так чеснок, Алиса Викторовна. Против такого химического оружия даже мои нейромедиаторы бессильны. Заказывай.

Он развернулся и неспешным, дразнящим шагом направился к ванной. Я смотрела на его широкую спину, на то, как перекатываются мышцы под кожей, и мысленно била себя по рукам, чтобы не бросить телефон и не побежать за ним.

Когда дверь ванной закрылась и оттуда донесся шум воды, я с громким стоном сползла по стеночке на пол.

Я сидела на полу еще минуты три, прислушиваясь к шуму воды за дверью и пытаясь заставить свой пульс вернуться к нормальным значениям.

Моя «рациональная надстройка» жалобно скулила в углу подсознания, пока лимбическая система праздновала победу. Я с трудом заставила себя подняться. Дрожащими руками набрала номер рум-сервиса и, мстительно игнорируя диетические принципы, заказала две порции спагетти с морепродуктами, двойным чесночным соусом и самую большую тарелку картофеля фри, которую они только могли приготовить.

«Вот так, Островский, посмотрим, как твои нейромедиаторы справятся с запахом чеснока».

Шум воды в ванной стих.

— Алиса! — раздался его голос сквозь закрытую дверь.

— Что?

— Я забыл футболку. В чемодане или на кресле, посмотри, пожалуйста!

Я закатила глаза. Гений нейробиологии. Способен разложить человеческий мозг на атомы, но не способен взять с собой в душ чистую одежду.

Подошла к креслу, где лежали его вещи, и выудила из стопки чистую футболку.

Я подошла к двери ванной. В голове даже не мелькнула мысль о том, что нужно соблюсти этикет. Мы только что провели трое суток, живя бок о бок, словно старые супруги. Мой мозг, видимо, решил, что формальности отменены.

Я просто нажала на ручку и распахнула дверь.

Ванная комната была полна густого, горячего пара. Зеркало над раковиной запотело насквозь. А прямо посреди этого облака стоял Давид.

Он не тянулся за полотенцем. Он не стоял за матовой перегородкой душевой кабины. Он стоял прямо передо мной, капли воды стекали по его широким плечам, рельефной груди и скользили вниз, по темной дорожке волос на животе.

Он был абсолютно, тотально, бессовестно голым.

— Твою мать… — выдохнула, резко отворачиваясь и впечатываясь взглядом в дверной косяк. — Я думала, ты в штанах!

— А я думал, что ты постучишься.

Я зажмурилась, вытягивая руку с футболкой назад, вслепую, словно пыталась откупиться от демона.

— На. Забирай. И оденься немедленно.

Я почувствовала, как его влажные пальцы скользнули по моим, забирая ткань. От этого мимолетного касания меня прошило током.

— Все, я оделся.

Я с облегчением выдохнула и повернулась.

И тут же подавилась воздухом.

Он не оделся.

Черная футболка была просто переброшена через его плечо. Он стоял всё так же — обнаженный, влажный, похожий на античную статую, которую вылепил скульптор, одержимый анатомией мужского тела.

— Ты думаешь, это смешно? =

Вскинула подбородок, отчаянно заставляя себя смотреть исключительно ему в лицо. Только в глаза. Ни сантиметром ниже.

— Ага, — уголок его губ пополз вверх в порочной, абсолютно дьявольской улыбке. — Нравится, как ты краснеешь.

Он сделал медленный шаг ко мне.

Я вжалась спиной в дверной косяк. Бежать было некуда. Мой мозг орал: «Отвернись! Закрой глаза!», но тело парализовало.

Я пыталась, я очень, изо всех сил пыталась не смотреть вниз. Мои глаза были намертво прикованы к его лицу, но боковое зрение предательски фиксировало масштаб катастрофы.

Он сделал еще один шаг. Нас разделяло меньше полуметра.

— Вижу же, хочешь посмотреть, — его голос упал до низкого, вибрирующего шепота, который пробирался прямо под кожу. — Я не против. Вот он я.

Дышать стало трудно.

Воздух в ванной казался слишком плотным, его не хватало, чтобы наполнить легкие.

Это было невыносимо.

— Я замужем, — выдавила из себя эту жалкую, заезженную фразу, вцепившись побелевшими пальцами в деревянный наличник двери.

— Я это знаю. И я тебя не трогаю.

Шах и мат. Техническая верность. Тот самый парадокс, который мы обсуждали в баре. Он стоял передо мной голый, он сводил меня с ума, но он не касался меня ни единым пальцем. Вся ответственность за то, что сейчас произойдет, лежала только на мне.

Я не выдержала.

Мой взгляд, против моей воли, словно подчиняясь закону гравитации, соскользнул с его лица. Прошелся по каплям воды на его груди, по твердым кубикам пресса, по узким бедрам и остановился там, куда смотреть было запрещено.

У меня перехватило дыхание.

У него стоял.

Тяжелая, налитая кровью плоть, влажная от воды, пульсировала в такт ударам его сердца. Это было не просто физиологическое возбуждение — это было прямое, неоспоримое доказательство того, как сильно он меня хочет.

Мои губы приоткрылись, я попыталась сделать вдох, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный звук.

— О чем ты думаешь, Алиса?

Я сглотнула. Во рту пересохло. Я молчала, не в силах оторвать взгляд, не в силах заставить себя отвернуться или убежать.

Не дождавшись ответа, Давид медленно, не сводя с меня своего взгляда, поднял руку.

Он обхватил свой ствол у основания.

Давид медленно, с тягучей, демонстративной оттяжкой повел ладонью вверх. Кожа скользнула по влажному стволу. Он сделал это жестко, уверенно, доводя руку до самой чувствительной грани, а затем так же медленно опустил её вниз.

Вверх. Вниз.

Он начал водить рукой, задавая медленный, дразнящий ритм. В тишине ванной комнаты раздался тихий, влажный звук трения.

Мой мир сошелся только до этого движения.

Бедра рефлекторно сжались, внизу живота вспыхнул такой острый, мучительный спазм, что у меня подогнулись колени.

Я стояла, вцепившись в косяк, и смотрела, как мужчина моей мечты доводит себя до грани прямо на моих глазах, заставляя меня стать соучастницей этого сумасшествия, даже не прикасаясь ко мне.

Глава 24

Я лежала на спине, уставившись в абсолютно темный потолок. Сна не было ни в одном глазу. Мой мозг, перегретый до состояния плазмы, раз за разом прокручивал одну и ту же сцену, не позволяя мне даже закрыть глаза.

Он кончил. Прямо глядя мне в глаза.

Удерживая мой взгляд так цепко, словно это был физический захват, от которого невозможно вырваться. А я стояла, вцепившись в дверной косяк, забыв, как дышать, не в силах даже моргнуть, и смотрела, как его тело содрогается от разрядки. Я видела каждую каплю пота на его ключицах, каждую напряженную мышцу. Я впитала этот момент каждой клеткой своего тела.

И он ко мне не притронулся.

Ни единым пальцем.

Ни на миллиметр не нарушил границу моей пресловутой «технической верности».

Он оставил меня на этой стороне черты, пылающую, истекающую желанием, доведенную до абсолютной грани. И именно от этой мысли — от того, что онне прикоснулся — мне сейчас хотелось буквально лезть на стену. Это была пытка властью, и он отмерил её с хирургической точностью.

Сюрреализм ситуации после этого просто зашкаливал. Сразу послеэтого он вымыл руки, спокойно обернул бедра полотенцем, вышел из ванной, и… мы сели ужинать.

Мы ели эти чертовы спагетти с двойным чесночным соусом и картошку фри, как ни в чем не бывало. Он передавал мне соль, мы обсуждали структуру библиографии для гранта, он даже ни разу не усмехнулся. Как будто пятнадцать минут назад мы просто помыли руки перед едой, а не совершили самый извращенный, самый откровенный акт ментального соития в истории науки. Мы играли в «коллег» с такой безупречной выдержкой, что это сводило с ума еще сильнее.

Испугало ли это меня?

Моя рациональная часть пыталась подкинуть мне спасительный ужас. Пыталась закричать: «Алиса, ты сидишь в номере с психопатом-манипулятором! Беги!».

Но… нет. Черт возьми, нет.

Это было… Боже, как же это было… В моем огромном словаре профессиональных, академических и литературных терминов просто не находилось слов, чтобы описать этот уровень животного, первобытного восторга. Это был абсолютный катарсис.

— Я же не нанес тебе психологическую травму? — его низкий, спокойный голос из гостиной разрезал тишину номера так неожиданно, что я вздрогнула всем телом.

Я сглотнула пересохшим горлом, глядя в темноту открытой двери спальни. Он не спал. Конечно, он не спал. Он прекрасно знал, что происходит со мной прямо сейчас на этой огромной кровати.

— Моя психика оказалась на удивление резистентной. Хотя глава про девиации в моем личном учебнике сегодня определенно пополнилась новыми параграфами.

Послышался шорох — видимо, он поудобнее устроился на своем диване.

— Я могу надеть наушники, если ты стесняешься.

— Чего стесняюсь? Спать?

Из гостиной донесся тихий, глубокий смешок.

— Ты вряд ли уснешь, если не разрядишься, Алиса. Мы оба знаем, в каком ты сейчас состоянии. Я мог бы тебе помочь…

Мое дыхание остановилось.

Одно слово.

Одно «да» — и он бы вошел в эту комнату. Встал бы надо мной в темноте. И на этот раз никаких дистанций бы не было. Мое тело умоляло меня сдаться, мышцы ныли от невыносимого, скручивающего напряжения.

Я сжала простыню в кулаках до боли в суставах, удерживая свою «рациональную надстройку» из последних, жалких сил. Завтра он улетает. Завтра всё это закончится.

— Обойдусь. Спасибо. Спи, Давид. Тебе рано вставать.

— Как знаешь.

Глава 25

Утро ворвалось в номер безжалостным, ярким светом, разрушая магию прошедшей ночи. Воздух больше не искрил от напряжения, он пах крепким кофе и скорым расставанием. Чемодан Давида стоял у двери — аккуратный, черный, собранный с той же педантичной точностью, с которой он препарировал мои комплексы.

Он застегнул молнию на кожаной дорожной сумке, выпрямился и окинул взглядом гостиную. На нем были темные джинсы и простой джемпер. Никаких костюмов. И всё равно он выглядел так, будто готовился к обложке журнала, а не к многочасовому перелету.

— Ну… вроде ничего не забыл, — сказал Давид, засовывая телефон в карман.

Я сидела на краю кресла, обхватив руками чашку с давно остывшим кофе.

— Да, — коротко кивнула, стараясь не смотреть на этот проклятый чемодан. — Я тоже съеду через пару часов. Если ты не против, поищу пока какую-нибудь съемную квартиру. К Кате ехать не хочу, а в свою… к Максиму… тем более.

Давид нахмурился. Он сделал шаг от двери.

— Можешь остаться.

Я усмехнулась, качнув головой. Моя рациональная часть уже подсчитывала убытки.

— Давид, у меня сбережения, конечно, есть, но они не резиновые, чтобы покрыть такие расходы. Это люкс в пятизвездочном отеле в центре Москвы. Моей зарплаты доцента хватит ровно на три дня. А потом мне придется отрабатывать проживание мытьем полов в лобби.

— Оставайся тут. Столько, сколько нужно, Алиса. Мне так будет спокойнее.

Я подняла на него глаза, сбитая с толку.

— Что?

— Моя карта привязана к этому номеру. Живи тут, сколько тебе потребуется, пока не решишь свои дела. Месяц, полгода, год — неважно. Считай это моим грантом на твою личную независимость.

У меня перехватило дыхание. Я поставила чашку на столик, потому что руки предательски задрожали. — Давид, я не могу… Это неправильно. Я не возьму…

— Алиса, — он опустился передо мной на корточки, так же, как делал это тогда, после скандала с его бывшей. Он взял мои ладони в свои. — Послушай меня. Ты самая невероятная, потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал. У тебя острый ум, смелое сердце и стальной стержень внутри. У тебя всё получится, чего бы ты ни захотела. Я в этом даже не сомневаюсь. Но… позволь мне немного помочь тебе на старте. Просто позволь. Без лишнего психоанализа.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри рушатся последние защитные стены. В его предложении не было попытки купить меня. В нем была только забота. Настоящая, взрослая, мужская забота, которой я не видела годами.

— Хорошо.

Он кивнул, не выпуская моих рук. Мы смотрели друг на друга в тишине. Между нами было столько несказанного, столько не прожитого. Воздух снова стал густым, тяжелым.

— А теперь вот я жалею, — вдруг сказала я и нервно усмехнулась.

Давид чуть склонил голову набок, поглаживая большим пальцем мою костяшку.

— О чем?

— О том, что не переспала с тобой.

Его глаза вспыхнули. Улыбка, ленивая и хищная, тронула губы. Он бросил короткий взгляд на часы на своем запястье. Я буквально видела, как в его мозгу крутятся шестеренки, высчитывая время до рейса, расстояние до аэропорта и возможность быстро сбросить с меня одежду прямо сейчас.

— Не нужно. У тебя и так слишком много проблем, чтобы добавлять еще одну в виде меня.

— Это точно. А вдруг мне бы не понравилось? И я бы потом жалела об этом до конца своей жизни.

— Ай! — усмехнулся он.

— Поцелуй меня, Давид, — попросила тихо, почти шепотом.

Он смотрел на меня еще секунду, словно фотографируя этот момент. А затем подался вперед.

Его губы накрыли мои.

Это было глубоко, уверенно и невыносимо нежно. Он целовал меня так, как мужчина целует женщину, к которой обязательно планирует вернуться. Мои руки сами скользнули на его плечи, зарылись в темные волосы на затылке. Я ответила ему со всей страстью, которая копилась во мне эти дни, впитывая вкус его губ, его дыхание.

Когда мы нехотя оторвались друг от друга, Давид не отстранился. Он прижался своим лбом к моему.

Я закрыла глаза, глупо, счастливо улыбаясь.

— Боже… Я целовалась со своим кумиром.

— Не впервой же.

Я резко распахнула глаза и подняла голову, уставившись на него. Мозг быстро сложил два и два.

— Да?

— Ага.

Я застонала, прикрыв лицо ладонями, чувствуя, как краснею. Опять.

— Ну блин! — разочарованно простонала. Та самая амнезия снова ударила по моему женскому самолюбию.

Давид рассмеялся в голос. Он поднялся на ноги, легко, одним движением, и потянул меня за собой.

— Невероятная. Мне пора.

Я кивнула, стараясь запомнить каждую черточку его лица. Я не буду плакать. Снежные королевы не плачут, а женщины, выбравшие себя — тем более.

— Хорошо долететь, Давид.

— Береги себя, Алиса. И будь счастлива.

Я поправила сползший рукав свитера, выпрямила спину и улыбнулась.

— Буду. Как только разведусь, я буду очень счастлива.

Глава 26

Сидеть на заседании кафедры в глухих, черных солнцезащитных очках на пол-лица — это, знаете ли, тот еще вызов академическому этикету.

Я выглядела не как доцент Смирнова, а как постаревшая рок-звезда после затяжного турне или вдова мафиози, пришедшая на оглашение завещания.

Зоя Павловна косилась на меня так, будто ожидала, что я сейчас достану из-под стола бутылку текилы.

Но это был не эпатаж.

Это была медицинская необходимость.

Неделю назад я, наконец, сделала то, о чем мечтала последние лет десять: лазерную коррекцию зрения. Мои знаменитые строгие очки, за которыми я так удачно прятала свои эмоции (и свои «неприличные» фантазии), отправились в мусорное ведро.

Врач строго-настрого запретил мне появляться на ярком свету без защиты, так что теперь я жила в режиме сумерек.

Впрочем, снятые очки были лишь малой частью тех трансформаций, которые произошли со мной за эти полгода.

Синаптическая пластичность в действии, как сказал бы один британский профессор.

Я развелась.

Быстро, жестко и без сантиментов.

Когда Максим понял, что я не блефую, его «праведный гнев» быстро сменился мелочной, удушающей жадностью. Он нанял адвоката и приготовился к многолетней, кровавой войне за наши совместные квадратные метры, мебель и, кажется, даже за ту самую злосчастную вазу, в которой гнили его белые розы.

А я… я просто вышла из игры. В кабинете нотариуса я подписала отказ от своей доли в квартире. Я помню лицо Максима в тот момент: смесь торжества и какого-то глупого разочарования, потому что я лишила его главного удовольствия — возможности попить моей крови в судах.

Я сняла чудесную, светлую «однушку» с огромным балконом и скрипучим паркетом.

Чтобы оплачивать аренду и не думать о том, что я начинаю жизнь с нуля в тридцать три года, я взяла в институте полторы ставки.

Я набрала столько групп, вечерних семинаров и проверок курсовых, что иногда забывала, как меня зовут. Приходила домой, падала на кровать и засыпала без сновидений. Без Максима.

И, что самое обидное, без Давида.

С момента его отъезда в Лондон мы не общались. Вернее, общались, но исключительно как два робота, генерирующие текст. «Алиса Викторовна, проверьте сноски на странице 45». «Давид Александрович, я добавила статистику по кортизолу во вторую главу». Никаких видеозвонков. Никаких ночных откровений. Он держал слово, данное в то утро в отеле: он дал мне пространство. Дал мне возможность пережить развод, не превращаясь в мой спасательный круг. Это было благородно. Это было правильно. И это бесило меня до зубовного скрежета.

— Алиса Викторовна, вы нас вообще слушаете? — голос Анатолия Борисовича вырвал меня из воспоминаний. — Я говорю, что распределение часов на следующий семестр…

Он не договорил. Дверь кафедры распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял наш ректор, Павел Сергеевич. Он был красным, потным и дышал так, словно только что пробежал стометровку с барьерами. В поднятой руке он сжимал распечатку какого-то письма.

— Коллеги! — выдохнул он, хватаясь за сердце. — Господи, дайте воды. Мы… мы это сделали!

Зоя Павловна тут же подскочила с пластиковым стаканчиком.

— Павел Сергеевич! Что стряслось? Министерство с проверкой⁈

— Какое к черту министерство! — ректор залпом выпил воду и уставился на меня безумными, счастливыми глазами. — Смирнова! Алиса Викторовна! Вы… вы просто… Вы наш локомотив!

Я поправила свои черные очки, чувствуя, как внутри холодеет.

— Я? Что я сделала?

— Грант! — заорал ректор, потрясая бумажками. — «Теория притяжения»! Европейская Ассоциация Нейробиологии и Когнитивной Психологии! Они только что прислали официальное письмо! Вы с Островским не просто выиграли этот грант. Вы взяли главную премию года за инновационный междисциплинарный подход!

На кафедре повисла мертвая тишина. Анатолий Борисович выронил ручку. А я… я перестала дышать.

«Теория притяжения». Наш текст. Наша сублимация, написанная ночами на полу гостиничного номера, разорвала европейское научное сообщество.

— Это… это невероятно, — прошептала, чувствуя, как по телу бежит крупная дрожь.

— Это еще не всё! — ректор буквально подпрыгивал на месте. — Они выделяют колоссальное финансирование на продолжение исследований! Ваша работа признана прорывом. И они требуют, слышите, требуют вашего присутствия на официальном награждении и открытии симпозиума!

— Моего? Но Давид Александрович же в Лондоне… Пусть он и получит.

— Так симпозиум в Лондоне! Организаторы полностью оплачивают перелет бизнес-классом, проживание и суточные! Островский уже подтвердил свое участие. И он лично передал через кураторов, что без своего гениального соавтора на сцену не выйдет. Алиса, вы летите в Великобританию! Вы летите к Островскому!

Если бы на мне не было темных очков, все бы увидели, как мои глаза расширились до размера блюдец.

Лондон. К нему. Биология, спавшая глубоким летаргическим сном все эти месяцы, вдруг открыла глаза, потянулась и издала победный рык.

— Павел Сергеевич, я не могу, — мой голос предательски дрогнул. Рациональная часть мозга в панике начала возводить баррикады. — У меня сессия на носу. У меня пять групп! У меня курсовые не проверены!

— Алиса Викторовна! — ректор хлопнул ладонью по столу, мгновенно становясь жестким и авторитарным. — Группы раскидаем на ассистентов. Курсовые проверят другие. Вы летите. Это престиж института! Это престиж страны! Вы вылетаете через два месяца. Точка. Возражения не принимаются.

Глава 27

Лондон встретил меня типичной майской прохладой, запахом кофе из автоматов и гулом тысяч голосов в терминале Хитроу.

Я стояла посреди зала прилета.

Моя хваленая, заново отстроенная нервная система трещала по швам.

Вчера вечером, когда я паковала вещи зазвонил телефон.

Я ответила, прижав трубку к уху плечом, пока пыталась застегнуть косметичку.

— Готовы к международному триумфу, Алиса Викторовна? — раздался в динамике тот самый бархатный баритон с легкой хрипотцой. Я так дернулась, что телефон вылетел из рук и с грохотом проехался по паркету. Пока я в панике ползала на коленях, пытаясь его поднять, из динамика доносился тихий, раскатистый смех Давида. «Я тоже скучал», — сказал он тогда, когда я, наконец, просипела в трубку сбивчивое «алло».

И вот я здесь.

Свободная. Разведенная. С идеальным зрением, потому что проклятые очки остались в прошлой жизни. На мне был легкий бежевый тренч, джинсы и удобные кеды — я усвоила урок про обувь.

Я вертела головой, выискивая в толпе встречающих высокую фигуру.

Где он? Мы же договорились у выхода B.

Внезапно мир погрузился в темноту.

Большие, теплые ладони легли мне на лицо, закрывая обзор. Меня мгновенно окутал запах, от которого у меня перехватило дыхание, а лимбическая система радостно завопила, как фанатка на рок-концерте.

— Угадай, кто? — раздался горячий шепот прямо у моего правого уха. Его дыхание обожгло кожу, пустив по позвоночнику легион мурашек.

— Судя по агрессивному нарушению личных границ, резкому скачку моего кортизола и запаху сандала… — я чуть откинула голову назад, опираясь затылком о его твердую грудь, — это либо очень образованный лондонский маньяк, либо профессор Островский.

Давид тихо рассмеялся, и эта вибрация передалась мне в спину. Он убрал руки и медленно обошел меня, вставая прямо передо мной.

— Привет.

Я подняла глаза и… забыла, как дышать. Просто застыла, как парализованная.

Он был не в строгом костюме, а в черной водолазке, плотно облегающей грудь, и темном пиджаке. Ветер чуть растрепал его волосы.

Я молчала непозволительно долго, просто пялясь на него, впитывая каждую черточку лица. Давид чуть склонил голову набок и помахал ладонью у меня перед глазами.

— Земля вызывает Алису. У тебя системный сбой, соавтор?

Моя рациональная надстройка пискнула и умерла окончательно. Биология взяла управление на себя.

Я бросила ручку чемодана. Сделала резкий шаг вперед, вцепилась обеими руками в лацканы его пиджака, притянула к себе и впилась в его губы. Прямо посреди Хитроу. На глазах у сотен людей. Это был отчаянный, сумасшедший поцелуй.

В нем были все эти долгие месяцы тишины, вся боль развода, всё мое одиночество и вся та невыносимая жажда, которую я прятала за сухими научными терминами в наших письмах.

Его руки мгновенно, рефлекторно сомкнулись на моей талии, отрывая меня от пола. Он ответил так жестко, так властно, что у меня закружилась голова. Он целовал меня, выбивая из меня остатки кислорода, заявляя свои права на каждую клетку моего тела.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Мои пальцы всё еще судорожно сжимали его пиджак.

Давид медленно выдохнул. А потом посмотрел на меня с каким-то странным, непроницаемым выражением, аккуратно поставил меня на пол и, поправив воротник.

— Эффектно, но вообще-то, я женился.

Мир схлопнулся.

Снова.

Меня словно окатили жидким азотом.

Я резко, как от удара током, отпрянула назад, чуть не споткнувшись о собственный чемодан.

Женился? Пока я там разводилась, пока я строила новую жизнь и летела к нему на крыльях дофамина… он женился⁈

В горле встал ком размером с грейпфрут.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы как-то спасти остатки своего растоптанного достоинства, но не смогла выдать ни звука. Глаза мгновенно наполнились предательскими, горячими слезами.

И тут лицо Давида дрогнуло. Он запрокинул голову и рассмеялся. Громко, раскатисто, привлекая внимание прохожих.

— Боже, Алис, да шучу я!

Он сделал стремительный шаг ко мне, одной рукой обхватил за талию и рывком притянул обратно, впечатывая в себя.

— Идиот! Придурок британский! Я тебя сейчас убью! У меня чуть сердце не остановилось!

— Прости, прости, — он смеялся, прижимая меня к себе так крепко, что я не могла вырваться, да и не очень-то хотела. Он уткнулся носом мне в макушку. — Просто не смог удержаться. Но знаешь… судя по твоей реакции, инстинкт собственницы у тебя работает безупречно. Ты была готова меня расчленить.

— Я до сих пор готова! — я подняла на него злой взгляд. — Аверсивная терапия, профессор? Решил проверить мои рефлексы?

— Решил проверить, осталась ли ты той самой дикой кошкой.— Давид наконец перестал смеяться, его взгляд смягчился. Большим пальцем он осторожно стер единственную слезинку, которая всё-таки успела скатиться по моей щеке. — Очков нет. А взгляд… взгляд стал только опаснее. Тебе безумно идет, Алиса. Ты потрясающе выглядишь.

— А ты отвратительно шутишь, — буркнула, но всё же уткнулась лбом в его плечо, позволяя себе наконец-то расслабиться. — Я скучала, Давид.

Он закрыл глаза и крепче прижал меня к себе.

— Если бы ты знала, как скучал я. Полгода сублимации — это слишком даже для моей нейронной сети. Идем. Машина ждет.

Он подхватил мой чемодан, и мы вышли из терминала. Вместо ожидаемого такси нас ждал черный Range Rover. Давид забросил мой багаж, открыл передо мной пассажирскую дверь и, когда я села, вдруг наклонился, опершись руками о дверной проем.

— Кстати, симпозиум завтра вечером и в отель я тебя не повезу.

— А куда? — я сглотнула, чувствуя, как салон автомобиля вдруг стал катастрофически тесным.

— Ко мне, Алиса, — он медленно провел костяшками пальцев по моей щеке. — Ко мне.

Глава 28

Давид

Моя квартира в Кенсингтоне всегда казалась мне идеальной моделью моего собственного сознания. Холодный минимализм, много стекла, графитовые поверхности и абсолютный, стерильный порядок. Здесь не было случайных вещей. Здесь ничто не отвлекало от работы.

До сегодняшнего дня.

Как только Алиса переступила порог, таща за собой чемодан, пространство мгновенно изменилось. Оно словно сжалось, деформировалось под воздействием её гравитации.

Она стояла посреди моей монохромной гостиной озираясь по сторонам.

Живая. Теплая. Настоящая. Моя.

Щелчок дверного замка за моей спиной прозвучал громче обычного. Я бросил ключи на консоль. Звук металла о стекло заставил её вздрогнуть и обернуться.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня медленно, но неотвратимо срывает все предохранители.

Полгода.

Шесть долбаных месяцев я держал себя в руках.

Я писал ей сухие академические письма, проверял сноски, вел видеоконференции с идеально прямой спиной, в то время как мой мозг буквально плавился от недостатка дофамина, источником которого была только она.

Я анализировал это состояние с холодной отстраненностью ученого. Я знал, что это биохимия. Знал, как работают привязанности. Но знание не спасало.

Ни одна женщина в моей жизни — ни одна из тех умных, красивых, утонченных европеек, с которыми я спал или пытался строить отношения — не вызывала во мне такого тотального, первобытного голода. Это было не просто желание. Это была одержимость. Словно она взломала мой генетический код и встроила туда себя. Никогда. У меня никогда и ни к кому такого не было.

Я медленно снял пиджак, отбросил его на спинку дивана и сделал первый шаг к ней.

Алиса мгновенно считала перемену в моем поведении.

Как идеальный подопытный объект, она отреагировала на угрозу. Её зрачки расширились, поглощая радужку — признак резкого выброса адреналина.

Она сделала шаг назад.

Я сделал шаг вперед.

— Какая… лаконичная у тебя квартира, Давид, — ее голос чуть дрогнул, выдавая то, что лимбическая система уже начала паниковать, пока кора головного мозга всё еще пыталась вести светскую беседу. Она сделала еще один шаг назад, наткнувшись спиной на край кухонного острова. — Совсем нет лишних деталей.

— До этого момента не было.

Шаг.

Еще шаг.

Дистанция сокращалась.

Она нервно сглотнула, вжимаясь поясницей в холодный камень столешницы. Её руки судорожно вцепились в пояс тренча. Бежать ей было некуда.

Меня безумно, до темных искр перед глазами забавляло то, как она волнуется. Снежная королева, блестящий психолог, женщина, которая только что безжалостно разнесла на куски свой неудачный брак, сейчас стояла передо мной и трепетала, как пойманная птичка.

— Мне нужно в душ, Давид. Я много часов пробыла в самолете.

— Ага, — сказал я. И сделал еще один, последний шаг, стирая между нами любое подобие дистанции.

Уперся руками в край столешницы по обе стороны от её бедер, надежно запирая её в капкан своего тела. Я навис над ней, вдыхая её запах. Она не пахла аэропортом. Она пахла женщиной, которая меня хочет так же сильно, как и я её.

Смотрел на её приоткрытые губы, на пульсирующую жилку на шее, и осознавал, что моя выдержка закончилась прямо здесь, в этой точке координат.

— Давид.

— Алиса.

— Ты меня пугаешь.

— Надеюсь на это. Потому что страх и страсть — это близнецы-братья. Ты сама мне это доказала.

Я потянулся к поясу её тренча, готовый разорвать эту ткань, готовую сбросить с неё всё прямо здесь, на холодном камне моей кухни. Я хотел взять её грубо, быстро, стереть из её памяти любого мужчину, который был до меня.

Но Алиса Викторовна не была бы собой, если бы не умела ломать чужие сценарии.

В ту секунду, когда мои пальцы коснулись узла, она вдруг резко пригнулась, вынырнула из-под моей руки и с ловкостью дикой кошки отскочила на полтора метра в сторону коридора.

Я замер, сжимая в руке пустоту, и медленно повернул голову.

Она стояла у своего чемодана, тяжело дыша, с пылающими щеками, но в её глазах плясали торжествующие бесята.

— Душ, профессор! — заявила она, выставляя указательный палец. — Гигиена превыше биологии! Где у тебя ванная?

— Прямо по коридору, вторая дверь налево.

— Отлично. — бросила она, хватая сумку с вещами и поспешно ретируясь в указанном направлении.

Глава 29

Вода в душе была обжигающе горячей.

Я в Лондоне. В квартире Островского. И между нами больше нет никаких преград, кроме тонкого стекла душевой кабины.

Выключив воду, я надела халат и потянулась к стопке своих чистых вещей, чтобы достать белье, но моя рука замерла на полпути.

Я вспомнила его хищный взгляд в прихожей. Вспомнила те полгода, что мы провели по разные стороны экранов. Моя внутренняя «Снежная королева» попыталась вякнуть что-то про приличия, но я безжалостно заткнула ей рот.

Затянула пояс халата на голое тело. В конце концов, я прилетела сюда не диссертацию защищать.

Когда я вышла в коридор, меня встретил запах. Не сандал и не мужской парфюм, а одуряющий, густой аромат запеченного мяса, розмарина и чеснока. Мой желудок немедленно издал жалобный стон.

Я пошла на запах и остановилась в дверях кухни.

Давид уже переоделся. На нем были простые серые спортивные штаны и футболка.

Он стоял у кухонного острова, спиной ко мне, и что-то ритмично нарезал. Стук ножа по деревянной доске звучал ровно, как метроном.

Домашний Островский. Гений нейробиологии у плиты. Это зрелище ломало все шаблоны.

Он не обернулся, но, очевидно, уловил мое присутствие или звук шагов по паркету.

— Голодная?

Я подошла ближе, опираясь локтем о холодный мрамор столешницы.

— Как волк.

Давид чуть повернул голову. Его взгляд скользнул по моему влажному пучку, по ключицам, выглядывающим из глубокого выреза халата, и вернулся к доске.

— Мясо уже в духовке. Готово будет минут через тридцать. Потерпишь?

Я удивленно вскинула брови.

— Ты готовишь?

Стук ножа прекратился на долю секунды. Давид усмехнулся, смахнув нарезанные овощи в салатник.

— А ты думала, я питаюсь исключительно чужими диссертациями, черным кофе и пафосным рум-сервисом?

— Ну, что-то вроде того. Мне казалось, британские профессора не знают, как включается плита. Думала, ты сейчас достанешь из холодильника что-нибудь замороженное или мы закажем доставку.

— Кулинария — это чистая химия и физика, Алиса. Точные пропорции, температурные режимы, реакция Майяра при жарке мяса. Это почти как работа в лаборатории, только результат можно съесть, — он снова принялся за работу. Теперь под его нож попал ярко-красный болгарский перец. — К тому же, это отлично разгружает префронтальную кору.

— Значит, ты сейчас медитируешь?

— Я сейчас пытаюсь не сойти с ума, потому что ты стоишь слишком близко. — ровно ответил он, шинкуя перец с пугающей скоростью.

Я протянула руку и нагло стащила с его разделочной доски сочный ломтик перца.

Стук ножа затих.

Давид замер. Он медленно повернул голову и очень, очень внимательно посмотрел на то, как я подношу этот ломтик к губам.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, фиксируя каждое мое движение.

Я неспеша засунула перец в рот, хрустнув сладкой мякотью.

Он следил за тем, как я жую. Как я облизываю губу. В воздухе между нами снова сгустилось электричество, плотное, как грозовая туча.

Я проглотила овощ, подалась вперед и, привстав на цыпочки, оставила на его губах быстрый поцелуй.

— Вкусно, — прошептала прямо ему в губы. — И перец тоже.

Давид шумно втянул воздух носом.

Он смотрел на меня так, будто высчитывал, стоит ли отложить ужин вообще на завтра. Но затем он сжал челюсти, моргнул, словно сбрасывая наваждение, и упрямо отвернулся к доске.

Стук ножа возобновился. Правда, теперь он звучал чуть резче и быстрее.

— У тебя техника нарезки, как у шеф-повара из мишленовского ресторана, — заметила я, непринужденно опираясь бедром о столешницу и наблюдая за его руками. — Или как у маньяка.

— Я нейробиолог, Смирнова. Мы умеем обращаться со скальпелем. Так что будь со мной повежливее.

— Ой, боюсь-боюсь. А что у нас в салате?

— Руккола, черри, кедровые орехи. И заправка на основе бальзамика. Никакого майонеза, не переживай за свои идеальные формы.

— Мои идеальные формы сейчас требуют калорий, — я рассмеялась. — Слушай, а у тебя всегда здесь так… чисто? Я пока шла из ванны, не увидела ни одной пылинки. У тебя тут операционная или квартира?

— Приходит клининг, — Давид методично разрезал помидоры черри пополам. — Я не люблю хаос. Хаос отвлекает.

— Ну да, ну да. «Пространство должно быть стерильным, чтобы мысль летала свободно», — процитировала я строчку из его же старой статьи.

— Память у тебя всё-таки феноменальная.

— Профессиональное.

Я снова протянула руку к доске. На этот раз моей целью стала половинка помидора черри.

Но я не успела до нее дотронуться.

Громкий, металлический лязг разрезал тишину кухни. Давид с силой бросил нож на деревянную доску.

В ту же секунду его руки метнулись ко мне.

Рывок — и мои ноги оторвались от пола.

Я ойкнула, когда он, одним слитным, звериным движением, оторвал меня от земли и усадил прямо на холодный мрамор столешницы, рядом с недорезанным салатом.

Давид мгновенно шагнул вперед, оказываясь вплотную ко мне, раздвигая мои бедра. Он вклинился между моих ног, отрезая все пути к отступлению.

— Тридцать минут — это слишком долго, — прохрипел он, глядя на меня почерневшими от желания глазами.

Его большие, горячие ладони скользнули по моим бедрам, забираясь под полы махрового халата. Я выгнулась навстречу его рукам.

Его пальцы скользнули по моей голой, разгоряченной коже, поднялись выше и… замерли.

Я почувствовала, как Давид перестал дышать. Его ладони, обхватывающие мои обнаженные ягодицы, напряглись так, что я ощутила каждую его фалангу.

Он медленно, словно не веря своим ощущениям, провел пальцами выше, убеждаясь в том, что под этим халатом на мне нет абсолютно ничего.

Он посмотрел мне в глаза с таким выражением, словно я только что разрушила все законы физики в его персональной вселенной.

— Ты без белья, — констатировал он фактом, и его голос сорвался, превратившись в хриплый, утробный рык.

Я обхватила его за шею. Мои губы сами собой растянулись в торжествующей, порочной улыбке.

— Я без белья.

Его руки сжались на моих бедрах, притягивая меня к себе вплотную, а губы обрушились на мои, стирая все оставшиеся границы.

Глава 30

Я плавилась.

Таяла.

Я просто умирала от нехватки его.

Мне было катастрофически мало. Мало его рук на моей талии, мало его глубоких, жадных поцелуев, выбивающих воздух из легких, мало этих объятий.

Я хотела его до животного крика, а он… он никуда не торопился. Он даже не коснулся меня там, где я бы хотела больше всего на свете, хотя ткань халата была уже давно распахнута.

Меня начала бить мелкая, предательская дрожь.

— Давид… я сейчас с ума сойду.

Его горячий, влажный язык с издевательской медлительностью скользнул по моей шее, поднялся к подбородку, обжигая кожу.

— А мне каково было, Алиса? — прошептал он, и его дыхание опалило мои губы. — Все эти полгода?

— Так ты мне мстишь теперь?

Он усмехнулся.

И вместо ответа просто подхватил меня на руки. Легко оторвал от столешницы и понес по коридору.

Он бережно, почти трепетно уложил меня на широкую кровать. Я утонула в прохладных простынях, не сводя с него глаз. Давид выпрямился и одним резким, нетерпеливым движением стянул через голову футболку, отбрасывая её куда-то в темноту.

Мои дрожащие пальцы потянулись к поясу. Я потянула за узел, и тяжелая ткань халата разошлась в стороны, обнажая меня полностью.

Взгляд у него изменился моментально.

Игривая издевка исчезла, стертая таким чистым, первобытным голодом, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, будто я была единственным источником кислорода на планете.

— Сколько нужно человеку времени, чтобы влюбиться? — вдруг произнес он, не отрывая потемневшего взгляда от моего тела.

Вопрос прозвучал так неожиданно, что мой расплавленный мозг на секунду завис.

— В психологии… Считается, что формирование глубокой привязанности требует времени. Месяцы, чтобы снять проекции и пройти все стадии. Хотя… Артур Арон в своем знаменитом эксперименте доказал, что искусственную интимность можно создать всего за сорок пять минут, если люди ответят на тридцать шесть откровенных вопросов и будут смотреть друг другу в глаза.

Я нервно сглотнула, чувствуя, как под его сканирующим взглядом моя кожа покрывается мурашками.

— А в твоей сфере? В нейробиологии?

Давид медленно оперся коленом о край кровати, нависая надо мной.

— Метаанализ Стефани Ортиг из Сиракузского университета, — ответил он хрипло. — Одна пятая секунды, Алиса. За 0,2 секунды двенадцать различных отделов мозга начинают работать сообща, выбрасывая в кровь дикий коктейль из дофамина, окситоцина, адреналина и вазопрессина. Это происходит быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Он опустил взгляд на мою грудь, медленно провел им по животу до самых бедер и тихо добавил:

— А я, кажется, влюбился.

Мое сердце остановилось. Я буквально перестала дышать. Вся моя наука, все теории и графики мгновенно испарились, оставив только звенящую тишину.

— В меня? — потрясенно, почти испуганно прошептала я.

Давид закатил глаза.

— Нет, в твои сиськи,.

Я рассмеялась.

Громко, счастливо, чувствуя, как от этого нелепого, совершенно дурацкого ответа лопается последняя струна напряжения.

— А если серьезно, — прошептал он, и его губы оказались в миллиметре от моих. — В тебя, Смирнова. В твой невыносимый мозг, в твою броню, в твою капитуляцию. Во всё.

А потом он меня поцеловал.

Я чувствовала тяжесть его тела — ту самую, правильную, мужскую тяжесть, которая не давила, а укрывала, дарила абсолютное, первобытное чувство безопасности. Его кожа была обжигающе горячей. Я провела ладонями по его плечам, по гладкой, напряженной спине, чувствуя под пальцами каждый мускул, каждый перекат мышц.

Его руки…

О, его руки. Мой личный фетиш, моя слабость. Давид знал нейробиологию лучше кого бы то ни было, и сейчас он использовал эти знания на мне, как виртуозный музыкант на расстроенном инструменте. Его пальцы скользили по моему телу, и там, где они проходили, вспыхивали короткие замыкания.

Он очертил линию моих ключиц, спустился к груди, бережно, но властно сминая её, проводя большими пальцами по чувствительным пикам.

Я выгнулась, с губ сорвался тихий, прерывистый стон.

— Давид…

— Я здесь, — ответил он, перемещая поцелуи на мою шею. Его губы, влажный язык, легкие укусы — всё это сводило с ума. Он нашел ту самую точку за ухом, пульсирующую жилку, и приник к ней, заставляя меня задыхаться от переизбытка кислорода.

Он не торопился.

Это сводило с ума еще сильнее.

Я столько мечтала об этом, мое тело изнывало от фантомных прикосновений, и теперь, когда он был здесь, он смаковал каждое движение. Его ладонь медленно, дразняще скользнула по моему животу вниз. Я непроизвольно раздвинула бедра, впуская его, приглашая.

Когда его пальцы наконец коснулись самого эпицентра моего желания, меня прошило током. Там было так горячо и влажно, что я сама смутилась бы, если бы мой мозг еще функционировал. Но кора головного мозга капитулировала.

Давид нашел самую чувствительную точку и начал медленно, ритмично ласкать её.

Один его палец скользнул внутрь, глубоко, уверенно.

Я вскрикнула, запрокидывая голову в подушки. Мои бедра сами собой начали двигаться навстречу его руке, задавая ритм, умоляя о большем.

— Какая же ты… — прохрипел он, глядя на мое лицо. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной.

Он убрал руку, оставив меня на секунду задыхаться от пустоты, быстро избавился от своих спортивных штанов и снова навис надо мной. Мощный, красивый, мой.

Он перехватил мой взгляд.

— Смотри на меня, Алиса. Не закрывай глаза.

Давид раздвинул мои колени шире, устраиваясь между ними. Он не стал врываться. Он вошел медленно. Миллиметр за миллиметром, заполняя меня собой, растягивая, давая моему телу привыкнуть к его размеру, к его твердости.

Ощущение этой долгожданной, абсолютной полноты было таким ошеломляющим, что из моих глаз сами собой покатились слезы. Не от боли. От какого-то невыносимого, пронзительного счастья. Это было чувство возвращения домой после долгого, изматывающего пути.

Когда он вошел до самого конца, мы оба замерли, шумно выдохнув.

Я обхватила его бедра ногами, прижимая к себе еще плотнее, не желая оставлять ни миллиметра пространства.

— Боже, Алиса… — выдохнул он, упираясь лбом в мой лоб. Его дыхание было рваным. — Идеально. Просто идеально.

И он начал двигаться.

Сначала медленно, глубоко, тягуче. Каждый толчок отзывался во мне взрывом сверхновой. Он вытаскивал меня из моей головы, из моих страхов, из моего прошлого. Я чувствовала только скольжение плоти, жар его кожи, жесткость его рук, которыми он фиксировал мои бедра, и его взгляд. Он действительно заставлял меня смотреть ему в глаза.

В его взгляде не было той холодной профессорской надменности. Там было восхищение. Он смотрел на меня так, словно я была величайшим открытием в его жизни. И под этим взглядом я плавилась. Мои комплексы, моя «Снежная королева», мои страхи — всё это растворялось в ритме его движений.

Темп нарастал. Медленная, тягучая патока сменилась жестким, звериным ритмом.

— Давид… — я уже не говорила, я всхлипывала, царапая его спину, теряя связь с реальностью.

Волна начала подниматься где-то глубоко внутри. Скручивающая, горячая, неотвратимая. Я никогда такого не чувствовала. Это было похоже на свободное падение. Я испугалась этой силы, попыталась напрячься, задержать дыхание, чтобы вернуть контроль.

— Нет, — Его рука скользнула между нашими телами, большой палец нажал прямо на пульсирующий нерв. — Не смей думать.

Все предохранители сорвало.

Взрыв произошел где-то на клеточном уровне.

Мое тело выгнулось, мышцы сжались вокруг него в сладкой, мучительной судороге. Перед глазами вспыхнули белые круги. Я закричала — громко, не сдерживаясь, вкладывая в этот звук всё: свою капитуляцию, свое освобождение, свою любовь.

Оргазм накатывал волна за волной, прошивая меня разрядами электричества от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Я растворялась в нем, растекалась лужицей чистого, концентрированного счастья.

Давид стиснул зубы.

Его движения стали резкими, глубокими. Он сделал еще несколько мощных толчков, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. Его тело напряглось как натянутая струна, и с глухим, хриплым стоном, в котором я отчетливо услышала свое имя, он тоже сорвался в бездну.

Давид медленно приподнялся на локтях, убирая с моего влажного лба прилипшие пряди волос. Его глаза были темными, бездонными и бесконечно нежными. Он мягко поцеловал меня в нос, потом в уголок губ.

— Синаптическая пластичность, говоришь? Кажется, мы только что переписали всю мою нейронную сеть к чертовой матери.

Я слабо рассмеялась, обнимая его за шею и прижимаясь щекой к его груди.

— Наука требует жертв, профессор Островский.

— Я готов принести себя в жертву науке еще раз, — пробормотал он, зарываясь носом в мои волосы. — Минут через десять.

Глава 31

Закулисье лондонского Royal Hall пахло лаком для волос, дорогой парфюмерией, горячей пылью от софитов и концентрированным, липким стрессом.

Я стояла у тяжелой бархатной портьеры, отделяющей нас от сцены, и чувствовала, как мой пульс пробивает барабанные перепонки.

До нашего выхода оставались считанные минуты. Моя «рациональная надстройка» давно помахала мне ручкой и эвакуировалась, оставив меня один на один с панической атакой.

Я была готова на все сто.

Идеально уложенные волнами волосы, безупречный макияж, скрывающий следы нашей вчерашней, абсолютно бессонной ночи. И платье. О, это было не платье, это был манифест. Глубокий, насыщенный изумрудный шелк, облегающий фигуру как вторая кожа, с открытой спиной и разрезом, который при каждом шаге приоткрывал ногу чуть выше, чем допускал строгий академический протокол.

Но сейчас, переминаясь с ноги на ногу в туфлях на двенадцатисантиметровых шпильках, я жалела обо всем. О платье, о туфлях, о том, что мы вообще написали этот грант. За портьерой гудел зал — полторы тысячи лучших умов Европы.

— Дыши, Смирнова, — пробормотала себе под нос, сжимая в руках крошечный клатч. — Это просто люди. Они тоже едят, спят и иногда забывают пароли от почты.

Рядом раздались тихие, уверенные шаги.

Я даже не повернула голову — мой вомероназальный орган считал этот запах сандала и спокойствия раньше, чем я успела осознать его присутствие.

Давид встал рядом. В безупречно скроенном черном смокинге, с бабочкой, он выглядел так, словно только что сошел с экрана в роли Джеймса Бонда. От одного взгляда на него у меня перехватило остатки дыхания.

Он окинул меня внимательным взглядом, безошибочно сканируя мое предобморочное состояние.

— Волнуешься?

Я нервно сглотнула, вцепившись в его предплечье.

— Еще как, кажется, сейчас упаду. А если я споткнусь? Давид, тут темно, а там слепящий свет, я на этих каблуках точно рухну прямо к ногам президента Ассоциации!

Он мягко улыбнулся и протянул мне маленькую бутылочку с водой, заранее открыв крышку.

— Все будет хорошо, я тебя удержу. Пей.

Я сделала крошечный глоток, стараясь не размазать помаду.

Давид забрал у меня бутылку, отставил её на какой-то технический ящик и снова повернулся ко мне. Его взгляд потемнел, скользнув по вырезу моего платья, по обнаженным плечам, и остановился на губах.

— Ты выглядишь потрясающе.

От его слов по коже побежали горячие мурашки, но паника никуда не делась. Я всё еще тряслась.

— Давид, я не смогу сказать ни слова. У меня белый шум в голове. Я…

Он не дал мне договорить. Его рука вдруг легла мне на талию, а вторая перехватила мое запястье.

— Идем.

Он потянул меня в сторону, в узкий, темный альков между массивными звуковыми пультами и кирпичной стеной кулис. Сюда не долетал свет софитов, и нас скрывала тяжелая тень.

— Что ты делаешь?

— Успокаиваю тебя.

Прежде чем я успела осознать смысл его слов, его руки скользнули по моим бедрам, решительно и бесстыдно задирая тяжелый изумрудный шелк моего платья.

— Давид⁈ — я задохнулась от возмущения и шока, пытаясь перехватить его руки. — Мы же за кулисами! Нас позовут через…

— Тшш, — он прервал мой лепет, резко, но бережно разворачивая меня спиной к себе.

Меня впечатало грудью в прохладную кирпичную стену.

Я инстинктивно уперлась в нее ладонями. Давид прижался сзади, его твердое тело надежно зафиксировало меня, отрезая любые пути к отступлению. Я почувствовала жар, исходящий от него сквозь ткань моего платья, и тяжелую, пульсирующую эрекцию, упирающуюся мне прямо в ягодицы.

— Не думай о зале, Алиса, — его горячее дыхание обожгло мою шею, губы коснулись чувствительной кожи за ухом. — Твой мозг перегружен. Нам нужно экстренно сбросить напряжение. Я просто перезагружу твою систему.

Его большая, уверенная ладонь скользнула под поднятый подол платья. Он провел пальцами по моему бедру, от чего у меня мгновенно подкосились ноги. Если бы он не прижимал меня к стене, я бы рухнула.

Его рука безошибочно нырнула под тонкое кружево моих трусиков.

Я шумно, со всхлипом втянула воздух, до боли прикусив нижнюю губу, чтобы не закричать. Там всё уже пульсировало, истекая влагой от одного только его запаха и этой безумной, запретной ситуации.

Давид знал мое тело.

Он изучил его за прошедшую ночь так же досконально, как изучал топографию нейронных связей. Его средний палец уверенно и властно скользнул внутрь меня, в то время как большой безошибочно нашел самый чувствительный нерв.

— Вот так, — прохрипел он мне на ухо, начиная двигать пальцами в жестком, идеальном ритме. — Сконцентрируйся только на этом.

Мир за стеной перестал существовать. Гул зала, страх перед сценой, угроза споткнуться — всё это растворилось, смытое чудовищной, затапливающей волной эндорфинов и чистого, концентрированного экстаза.

Его ритм был беспощадным, математически выверенным. Он читал мое тело так же, как читал научные статьи — сканируя каждую реакцию, каждый вздох. Я вцепилась обеими руками в его предплечья, сминая дорогую ткань смокинга, откидывая голову назад на его плечо.

— Давид… — выдохнула, почти теряя сознание от того, как резко, как невероятно быстро он довел меня до края.

Мое тело прошило такой мощной судорогой, что перед глазами вспыхнули искры. Колени окончательно подогнулись, и Давид просто удержал меня на весу, крепко прижимая к себе, пока последние волны оргазма не затихли, оставляя после себя звенящую, кристальную пустоту в голове.

Паника? Какая паническая атака? У меня в голове не осталось ни одной мысли, кроме пульсирующего, обжигающего понимания того,что мы только что сделали в десяти метрах от сцены.

Давид медленно убрал руку, плавно опустив подол моего изумрудного платья. Он развернул меня к себе, достал из кармана белоснежный платок и вытер пальцы.

— Ну как? Система перезагружена, коллега?

Я открыла рот. Закрыла.

— Ты маньяк, Островский.

— Я ученый, и решаю проблемы эффективными методами.

В этот момент из-за портьеры раздался усиленный микрофоном голос ведущего:«И сейчас мы приглашаем на сцену лауреатов премии за выдающийся междисциплинарный прорыв! Доктор Давид Островский и доктор Алиса Смирнова! За их невероятную работу „Теория притяжения“!»

Зал взорвался аплодисментами.

Давид отступил на шаг. Он предложил мне согнутый локоть.

— Готова, Алиса Викторовна?

Я мягко, уверенно положила руку на его локоть.

— Пошли заберем нашу премию, Давид Александрович.

Эпилог

Год спустя…

— Ты невыносимый, высокомерный, эгоцентричный ублюдок от науки!

Папка с распечатками нашей новой совместной статьи с громким хлопком приземлилась на стеклянную поверхность кухонного острова. Несколько листов вырвались из зажима и веером разлетелись по идеальному черному мрамору.

— А ты — упрямая, застрявшая в своих гуманитарных иллюзиях идеалистка, которая игнорирует сухую статистику ради красивой метафоры! — парировал Давид, даже не повысив голоса.

Он сидел на высоком барном стуле, вальяжно вытянув длинные ноги, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым фирменным, доводящим до белого каления спокойствием.

— Красивой метафоры⁈ Давид, мы пишем о посттравматическом росте! Это психология! Люди — не просто набор нейронных связей и химических реакций, как ты пытаешься доказать в третьей главе! У них есть рефлексия. У них есть душа, черт бы тебя побрал! Если мы вырежем мой кусок про эмоциональную адаптацию, текст получится сухим, как инструкция к микроволновке!

— Твой кусок про эмоциональную адаптацию занимает сорок страниц воды, Алиса. Я могу уложить всю эту твою «душу» в два абзаца про перестройку префронтальной коры и снижение уровня кортизола. Мы ученые. Мы должны давать факты, а не писать женский роман.

— Я сейчас запущу в тебя кофеваркой, клянусь, — прошипела, опираясь обеими руками о столешницу и нависая над ним.

Прошел год. Целый год с того момента, как мы стояли за кулисами Royal Hall в Лондоне. Год с тех пор, как моя жизнь совершила кульбит, нарушивший все законы гравитации и здравого смысла.

За этот год мы не убили друг друга, хотя попытки были регулярными. Мы стали настоящими симбиотами. Мы жили вместе, работали вместе, спали вместе.

Я до сих пор с улыбкой (и легким содроганием) вспоминала тот день, когда мы вернулись в его квартиру.

Мы решили что в Москву я не вернусь, но и жить вот так сразу с ним не собиралась.

Я рассуждала как классический, травмированный психолог:«Нам нельзя торопиться. Общество не поймет. Мой развод еще даже чернилами не обсох. Нужно личное пространство, границы, время на адаптацию…»

Давид выслушал эту лекцию с абсолютно непроницаемым лицом.

«Твое личное пространство теперь находится в радиусе вытянутой руки от меня, Алиса. Я не собираюсь тратить время на поездки, чтобы просто с тобой переспать или обсудить текст. Ты живешь со мной. А на то, что там подумает „общество“, мне плевать с высокой башни. Пусть пишут диссертации о нашей аморальности, если им так легче».

Он просто переехал все мои страхи бульдозером своей первобытной, собственнической уверенности. И, боже, как же я была ему за это благодарна.

Но сейчас, в этот самый момент, я готова была его придушить.

— Ты обесцениваешь мой труд! — продолжала я наступать, тыча пальцем в злополучную распечатку. — Если мы уберем главу о проживании травмы, мы потеряем аудиторию! Люди хотят понимать, что они чувствуют, а не читать о том, как у них синапсы замыкаются! Это компромисс, Давид! В соавторстве нужен компромисс!

— Наука не терпит компромиссов. Истина не бывает наполовину, — он чуть наклонил голову, и его взгляд, до этого холодный и академичный, вдруг неуловимо изменился. Зрачки расширились. Он перестал смотреть на распечатку и перевел взгляд на мои губы, которые я в ярости кусала.

— Истина в том, что ты тиран! Ты не умеешь работать в команде! Ты привык, что все твои лаборанты смотрят тебе в рот и кивают, но я не твоя ассистентка! Я соавтор! И я настаиваю, слышишь, я категорически настаиваю, чтобы эта глава осталась в том виде, в котором я её…

— Выходи за меня.

— … в котором я её написала, потому что иначе я вообще сниму свою фамилию с обложки! И мы посмотрим, как твои британские коллеги отреагируют на…

Я осеклась.

Мой рот остался приоткрытым. Рука застыла в воздухе. Мозг, разогнанный до максимальных оборотов спором о нейробиологии, со скрежетом ударил по тормозам, пытаясь обработать входящую информацию.

Что он сказал?

Я моргнула. Один раз. Второй.

— Что… как отреагируют… — попыталась закончить фразу, но слова рассыпались в пыль.

Я медленно опустила руку. Посмотрела на Давида.

Он не изменил позы. Всё так же сидел, откинувшись на спинку стула.

Я замолчала.

Просто стояла, опираясь о мрамор, и смотрела на него. В голове стояла оглушительная, звенящая тишина. Вся моя психология, все мои защитные механизмы, все мои слова просто испарились.

Мы смотрели друг на друга секунду. Две. Пять. Десять.

Я молчала, потому что не могла сделать даже вдох. Мое сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с такой силой, что удары отдавались в горле.

Давид выдержал эту паузу с идеальной, пугающей выдержкой. А затем уголок его губ дрогнул в едва заметной, дьявольской полуулыбке.

— Ну же, Алиса. Включай свою хваленую префронтальную кору. Придумай что-нибудь. Подведи под это научную базу. Найди причину, почему я этого хочу.

Я сглотнула пересохшим горлом, но так и не смогла выдавить ни звука. Я, Алиса Викторовна, женщина, которая могла заговорить зубы целому амфитеатру, стояла перед ним немая, как рыба.

Он тихо усмехнулся. Медленно, с ленивой грацией хищника, Давид поднялся со стула. Он обошел кухонный остров и встал вплотную ко мне. Его руки легли мне на талию.

— Молчишь? Редкое явление. Тогда я объясню сам. С точки зрения биологии.

Его большие пальцы мягко погладили мои бока сквозь тонкую ткань домашней майки.

— Я хочу этого, потому что мой инстинкт собственника рядом с тобой выходит из-под контроля, — его дыхание обжигало мои губы. — Я хочу, чтобы ты носила мою фамилию. Я хочу, чтобы любой мужчина, который посмотрит на тебя на симпозиуме, видел на твоем пальце кольцо и понимал, что эта территория занята. Мной. Навсегда.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по телу прокатывается горячая волна, как сладко и больно сжимается всё внутри от его слов. Он не говорил о любви. Он говорил о присвоении. И для моей изголодавшейся по настоящей силе сущности это было честнее и сексуальнее любых стихов.

— И есть еще одна переменная, которую мы должны добавить в наше уравнение, Алиса, — его голос стал еще тише. Его губы скользнули по моей щеке, спускаясь к шее.

— Какая?

— Я хочу ребенка.

Мой мир взорвался.

Я резко распахнула глаза и отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его лицо.

— Ребенка?

— Да. Я хочу увидеть, что произойдет, когда мой генетический код смешается с твоим. Я хочу маленькую, упрямую девочку, которая будет спорить со мной так же яростно, как ты, и с такими же невыносимо красивыми глазами. Или мальчика, который унаследует твою железную логику. Я хочу, чтобы от нас с тобой в этом мире осталось что-то живое, Алиса. Не только тексты и книги.

Повисла тишина.

Я смотрела на мужчину перед собой. Вспоминала Максима, который говорил, что дети — это «дорого и мешает бизнесу». Вспоминала ту Алису в глухом платье-футляре, которая прятала свои игрушки под раковиной и боялась собственных фантазий.

Как далеко мы шагнули.

Как далеко шагнула я.

Рядом с ним я перестала бояться хаоса.

Я поняла, что настоящий покой — это не стерильная тишина, а уверенность в том, что руки, которые тебя держат, никогда не отпустят, даже если мир будет рушиться. Мы спорили, мы горели, мы взрывали друг другу мозг, но это была самая честная, самая живая жизнь, о которой я только могла мечтать.

Мои глаза наполнились слезами, но я улыбнулась. Улыбнулась широко, счастливо, чувствуя себя абсолютно непобедимой.

— Как психолог, я обязана тебя предупредить. Брак, заключенный на фоне острого гормонального всплеска, сопряжен с высокими рисками. А смешение наших характеров в одном ребенке может привести к созданию абсолютного диктатора, который захватит мир.

Давид улыбнулся.

— Я готов рискнуть. Как нейробиолог, я официально заявляю: моя синаптическая пластичность настроена только на тебя. Так какой будет твой ответ, коллега?

Я обхватила его лицо ладонями, глядя в эти невероятные, темные глаза, в которых была вся моя вселенная.

— Мой ответ — да. Но главу про эмоции мы всё равно оставим.

Давид тихо рассмеялся, подхватывая меня под бедра и одним рывком усаживая на кухонный остров.

— Оставим, — прохрипел он, впиваясь в мои губы бескомпромиссным, жадным поцелуем. — Но прямо сейчас мы переходим к практической части.

И, судя по тому, как его руки скользнули под мою майку, наша теория притяжения была доказана абсолютно и окончательно.