Пролог Пивасик

Будучи еще совсем зеленым птенцом, пролетая мимо православного храма, Пивасик услышал небольшой кусочек проповеди: там сухонький старичок в черной рясе вещал людям, мол, придут ангелы, и будут они с крыльями, защитят вас и оберегать станут. Правда, звучало оно примерно так: «…яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…», — но общий смысл уловить было можно.

Пивасик внимательно посмотрел на свои крылья и убедился, что он ангел и что теперь его миссия — защищать и оберегать.

Впрочем, здесь следует сказать, что в то время Пивасик был еще не Пивасиком, а самым что ни на есть Фердинандом-Паскуалем-Гаспаром Третьим.

Жил он тогда у одного довольно известного в узких кругах дирижера небольшого симфонического оркестра, который очень любил читать стихи Бродского про то, как ангелы плачут, но также регулярно по ночам вслух перечитывал Марселя Пруста, у которого ангел почему-то всегда был золотым и гнездился на кампаниле Сан-Марко. Жизнь там была хоть и скучной, но недолгой: дирижер куда-то скоропостижно подевался, а его благодарные потомки тотчас выпустили Фердинанда-Паскуаля-Гаспара Третьего на волю прямо посреди ноября. Он полетал немного по холодной Казани и вскоре присел отдохнуть в какой-то беседке. Где и был пойман отдельными представителями семейства Петровых, которые назвали его Пивасиком, заперли в клетку и принялись учить своему лексикону.

С тех пор Пивасик, бывший Фердинанд-Паскуаль-Гаспар Третий, познакомился с репертуаром Михаила Круга, с малым петровским загибом и многочисленными перлами народного творчества. Поэтому лексикон у Пивасика, как у всякого добропорядочного ангела, был теперь достаточно обширным: от поэзии Бродского до вологодских срамных частушек.

Жизнь у Петровых была хоть и веселой, но тоже непродолжительной. И вот когда они однажды угорели всем семейством, Пивасик, внимательно приглядываясь к постояльцам во дворе, приметил Сергея Епиходова и сразу понял, что именно этот несчастный суслик срочно нуждается в его защите и охране.

Приняв такое решение, небесный посланник Пивасик снизошел к нему прямо в открытую форточку, чтобы осенить его своим ангельским покровительством. С тех пор он поселился у Сереги Епиходова и еще ни дня не жалел о том, что сделал такой выбор.

Епиходов был довольно непоседливым сусликом и постоянно мотался туда-сюда в поисках приключений на свою задницу. Вокруг него крутились разные существа, начиная от юного птенца Валеры, у которого еще даже крылья не выросли, до жирнопопого суслика Танюхи, которые пользовались добротой его подопечного. И лишь Пивасик пытался, будучи ангелом с крыльями, как-то отсеивать эту публику, но не всегда получалось хорошо: подходящих к случаю слов в его запасе было не так много, хотя тот регулярно пополнялся все новыми и новыми выражениями.

И сейчас Пивасик сидел на своей этажерке, которую отвоевал еще во времена флигеля, и наблюдал за глупой сценой между двумя двуногими сусликами, одного из которых звали тетя Нина, а другого — Чепайкин. Эти суслики играли в брачные игры, но так вяло и неэнергично, что Пивасик вскоре окончательно заскучал. Когда Чепайкин попытался сыграть на гармошке какую-то ерунду, Пивасик не выдержал и в попытке хоть как-то приободрить беднягу подсказал частушку:

— У банана сладкий вкус, словно дыня иль арбуз. А по форме он похож… Не скажу, едрена вошь!

Чепайкин икнул, его гармошка с глухим стуком свалилась на пол.

Тогда Пивасик посоветовал еще одну частушку, чтобы дело пошло веселее:

— Меня милый провожал в поле, за сарайчиком. И к стене стал прижимать нестандартным пальчиком!

Голос Пивасика был слышен даже в коридоре, и находящиеся там люди засмеялись. Чепайкин покраснел, а тетя Нина сердито замахнулась полотенцем. Но Пивасик ее не боялся: тетя Нина была хоть и суровым сусликом, но добрым, она больше пугала, чем по-настоящему могла причинить вред. Не так, как раньше, когда он жил у Петровых и они могли просто ради интереса начать выдергивать у него перья или пробовать поджигать их. А тетя Нина только понарошку ругалась, зато каждый день кормила вкусным и полезным витаминизированным кормом, поэтому Пивасик прикрыл один глаз и в очередной раз задумался о том, когда же вернется родной суслик Епиходов.

Все-таки без него было как-то тяжко на душе.

Видимо, и ангелам иногда бывает одиноко…

Глава 1

— Здравствуйте, коллеги! Заседание Ученого совета номер один объявляю открытым! — Голос председателя и по совместительству директора института нейрохирургии прогромыхал по всему огромному конференц-залу, отражаясь от мраморных колонн.

Зал был набит битком. Длинный овальный стол, стоящий посередине, за которым восседали члены ученого совета, был завален документацией. Ученый секретарь, что примостилась рядом с председателем и старательно вела протокол, окинула всех внимательным взглядом, проверяя, есть ли кворум. Кворум был, пришли все, причем настолько все, что, кроме членов ученого совета, явились приглашенные научные сотрудники, аспиранты, лаборанты и прочая околонаучная публика. Эта толпа забила все десять рядов стульев по обе стороны от овального стола. Для некоторых мест все равно не хватило, но так как стоять было нельзя, они притащили стулья из близлежащих кабинетов, и в проходах тоже теснились люди.

Я сидел почти у самого окна, чуть в стороне, затерявшись в толпе других аспирантов. За макушками парней интерактивную доску было плохо видно. Я вытянул шею и присмотрелся: на ней высветилась повестка заседания.

И когда я увидел ее, честно говоря, меня охватило странное тревожное чувство. Обычно ученый секретарь, согласно Уставу учреждения, вывешивал на сайте повестку за десять дней до начала ученого совета. Но так как в этот раз наш директор был нарасхват, а новый год только-только начался и не все отошли от каникул, регламент был нарушен, и Стефания не успела этого сделать. Поэтому на ученый совет люди шли, в большинстве своем не зная, что за вопросы будут рассматриваться.

В принципе, на первом заседании ученого совета традиционно ставили вопрос о планах на следующий год. И действительно, в этой повестке тоже стоял доклад директора о планах института нейрохирургии — с регламентом выступления в десять минут. Следующим шел доклад замдиректора по хозяйственной части об изменениях в материальном обеспечении, о всяких там канцелярских принадлежностях и так далее, с регламентом в пять минут.

Но больше всего меня поразило то, что следующим стоял доклад Лысоткина «Церебральный апоптоз как эволюционный императив. Методы нейрохирургической и векторной модификации нейронального хронотипа». Причем его доклад был заявлен аж на час двадцать минут. И только последним вопросом стояло «Разное».

О том, что планируется рокировка в аспирантуре, не было сказано ничего, что удивительно. Обычно, насколько я помню еще по своей прошлой жизни, если в аспирантуре возникали какие-то вопросы, которые выносились на ученый совет, они в обязательном порядке должны были идти отдельно. Потому что потом предстояло делать выписку из протокола в общую папку для ВАКа. Поэтому заваспирантурой всегда старалась оформить вопрос в повестку правильно.

Сейчас же о том, что меня переводят к Лысоткину, или о том, что Елисей Ротонос выбыл из аспирантов-очников и переходит на соискательство к Марусе Епиходовой, и так далее — ни слова не говорилось. Ничего вообще не было. Зато доклад Лысоткина занимал практически все время заседания.

Ну ладно, будем посмотреть.

Пока секретарь ученого совета раздавала явочные листы, на которых все должны были расписаться, кто член ученого совета и кто приглашенный, я окинул взглядом переполненное помещение.

В самом дальнем конце сидела Лиза Перепечкина, и вид у нее был печальный и немного надутый. Поодаль, в гуще других аспиранток и лаборанток, находилась Марина Носик. Держалась она отстраненно, но в ее глазах нет-нет да и проскакивал колоссальный триумф. Я мысленно хмыкнул: видимо, в схватке победила она. Хотя, зная Лизу, далеко не факт. А ее надутый вид, вполне может быть, из-за помятого банта на вороте блузки.

Но в любом случае выводить девчонок из френдзоны я отнюдь не собирался.

Михайленко, который в состав ученого совета пока еще не входил, сидел в первом ряду. Рядом с ним устроилась Лада Горобец, которая пристально смотрела на меня. И когда мы встретились глазами, она смерила меня высокомерным и презрительным взглядом, затем повернулась к Михайленко и что-то прошептала ему на ухо.

Я сегодня пришел на пару минут раньше, и помощник ученого секретаря как раз расставляла таблички с именами членов ученого совета на столе, а также раскладывала распечатанные повестки заседания. Видя, что девушка не успевает, я, повинуясь какому-то внутреннему чувству, подошел к ней и сказал:

— Давайте я вам помогу.

Она с благодарностью взглянула на меня, кивнула, ни слова не говоря, ткнула мне в руки пачку повесток, а сама принялась расставлять таблички дальше. Я шел за ней и раскладывал повестки и еще какие-то бюллетени для голосования.

— Что, Епиходов уже и тут подмазался! — услышал я ехидный женский голос. Повернул голову — Горобец. Как же она меня заколебала.

Но препираться с ней было не время. Ставки слишком высоки, чтобы ради мимолетного пестования ЧСВ и расправы над простой пешкой жертвовать судьбой ферзя. Поэтому я ничего не сказал, проигнорировал. Очевидно, сам того не желая, я задел ее чувства, потому что она злобно фыркнула. И сейчас что-то наговаривала на меня Михайленко.

Михайленко выслушал Горобец, кивнул, затем посмотрел на меня, но по его бесстрастному лицу ничего прочесть было нельзя.

Лысоткин восседал за овальным столом, причем пристроился он поближе к председателю ученого совета, явно потеснив Петрова-Чхве и открыто демонстрируя, что он сейчас у руководства в фаворе. Сидел он в белой рубашке, в костюме с галстуком и выглядел словно именинник на своем юбилее. При этом вид у него был донельзя заносчивый. Он перебирал листы доклада, очевидно, просматривая какие-то места и освежая их в памяти.

«Ну-ну, посмотрим». — Я невольно подобрался, потому что именно сегодня решалось все.

Напротив, в дальнем углу, сидела моя дочь Маруся — бледная и явно расстроенная. Губы ее дрожали — это было видно даже из моего угла. Она нервно комкала платочек в руках и умоляюще поглядывала на меня. Я ей подмигнул, показывая, что все под контролем. Терновский тоже сидел за овальным столом, так как входил в ученый совет, и, нахмурившись, что-то торопливо набирал в телефоне. Волновался ли он, я сказать не мог, слишком далеко для считывания эмоций эмпатическим модулем Системы.

Кстати, отношение в институте сейчас было ко мне все еще напряженное, однако чуток потеплело. Уже не было откровенно враждебных взглядов, да и игнорировать меня перестали: просто молча кивали на мое приветствие или даже здоровались нормально. Но я считал, что худой мир лучше хорошей войны, поэтому в принципе был вполне доволен.

Когда формальности были завершены и ученый секретарь отчиталась председателю ученого совета о том, что все в сборе, кворум есть, и зачитала повестку, заседание началось.

— Итак, коллеги, — сказал директор, чуть прокашлялся и осмотрел зал пристальным взглядом. — Давайте поговорим о наших планах на новый год.

И он принялся нудно и монотонно рассказывать об этих планах. Народ ерзал от нетерпения, все поглядывали на раздувающегося от гордости и сверкающего, как новогодняя елка, Лысоткина, и градус напряжения в зале постепенно все больше и больше повышался.

Хоть директор и должен был рассказать все планы за десять минут — о них и так все знали, потому что составляли их в каждом отделе, — он вдруг принялся комментировать работу каждой кафедры, и поэтому его доклад растянулся почти на двадцать пять минут. За это время я думал, что поседею, и с надеждой ждал, что хоть следующий докладчик, замдиректора по хозяйственной части, уложится в две-три минуты.

Однако и тут я обманулся в ожиданиях.

Когда директор наконец иссяк и было решено принять к сведению информацию о планах на двадцать шестой год, а также отдельно распределить задания по кафедрам, к трибуне вышел толстяк, наш завхоз. Он начал монотонно бубнить о том, что лимиты на канцелярские товары в этом году будут ограничены, поэтому количество пачек бумаги на человека уменьшится. И отныне всем нам нужно будет внутренние документы печатать с двух сторон на черновиках, а черновики для этого собирать и не выбрасывать. Он нес всю эту ерунду минут двадцать. Все уже начали зевать и переглядываться, в зале возник глухой шум, а я сидел и внутренне проговаривал свою речь. Готовился к бою.

И вот наконец председатель сказал:

— Уважаемые коллеги! Сегодня у нас, по сути, все заседание — это бенефис нашего прекрасного ученого Казимира Сигизмундовича Лысоткина, известного профессора нейрохирургии. И который явно уже должен быть академиком, раз он сделал такое мощное открытие. Мне особо приятно отметить, что именно наш коллега, сотрудник нашего института сформулировал мощную теорию по антистарению! И мы думаем, что благодаря этой теории, которую он вам сейчас обрисует, наш институт, который работает под моим руководством, займет достойное место среди мировых лидеров по геронтологии и нейрохирургии процессов старения. И вот сейчас я прошу внимания! Пожалуйста, Казимир Сигизмундович, мы вас слушаем. У вас регламент чуть больше часа, но прошу оставить хотя бы минут десять на вопросы.

Зал вяло зааплодировал, все напряглись, и Лысоткин, выпятив грудь, вышел к трибуне.

— Уважаемые коллеги! — зычно сказал он, аж звеня от сдерживаемых эмоций. — Благодарю за то, что вы сегодня собрались здесь сразу после новогодних праздников, чтобы послушать мою теорию! Те результаты, которые мне удалось получить за много лет кропотливой работы! Коллеги, прежде чем я начну свой доклад, хочу попросить, чтобы вы обратили внимание на название моего доклада.

Он махнул рукой, и на интерактивной доске высветилось заявленное в повестке сложное и длинное название:

«Церебральный апоптоз как эволюционный императив. Методы нейрохирургической и векторной модификации нейронального хронотипа» .

Я взглянул на лицо Михайленко. Тот сидел весь красный и злой.

Лысоткин насмешливо хмыкнул и сказал:

— В принципе, здесь можно было назвать все по-другому, да и правильнее было бы назвать так: «Зачем природе старость?». Просто и понятно. И вот на этот вопрос я сегодня и отвечу, потому что ответ мною наконец-то найден!

Он опять улыбнулся, и на доске высветился следующий слайд.

— Коллеги, задайте себе такой вопрос: почему эволюция закрепила старение для человека? Ответ, как мы все понимаем, будет довольно циничен. Потому что природе бессмертный индивид, который тормозит приспособляемость вида, не нужен! Тем более если это человек — то есть венец эволюции. Все мы с вами знаем, что старость — это не дефект, это встроенный механизм самоуничтожения, который защищает биосферу и биоразнообразие от застоя и перенаселения. И вот я вдруг обнаружил, что так называемый «мусорный геном», который мы с вами, коллеги, довольно долго считали балластом эволюции, на самом деле является операционной системой данного механизма! То есть он крайне полезен! Кто я такой, чтобы спорить с эволюцией, со Вселенной? Но я, Лысоткин Казимир Сигизмундович, хочу сделать крайне важное и революционное заявление: мы с помощью этой теории перехватили управление у самой эволюции! И теперь человек действительно венец Природы и эволюции!

Лысоткин сделал высокомерную паузу, и зал озадаченно зашумел. Все переглядывались и комментировали. А Лысоткин посмотрел на всех сверху вниз и победно улыбнулся:

— Не думайте, что я говорю это просто так, с потолка!

Все сидели в зале и, конечно же, так не думали, но аргументы послушать хотели, и Лысоткин, выдержав мхатовскую паузу, с готовностью ответил:

— Давайте сейчас вместе с вами подробно разберем мою теорию. Я назвал ее «Теория антистарения Лысоткина». Первый аргумент будет иметь, так сказать, термодинамическую природу. То есть так называемый энергетический барьер. Что до сих пор считалось невозможным из-за второго закона термодинамики. Почему? Потому что энтропия должна расти. Но мы с вами прекрасно знаем, что живая клетка — это открытая система, и я в своей теории доказал, что локальное уменьшение энтропии возможно, если клетка получает избыточную энергию извне!

Зал зашумел, загудел, а Лысоткин, невзирая на шум, приосанился и продолжил рассказывать.

— И вот именно я, повторю еще раз, доказал: локальное уменьшение данной энтропии вполне даже возможно, но только при том условии, если клетка получает избыточную энергию извне. Я разработал специальную формулу, и теперь, благодаря внедрению этого катализатора, клетка работает как квантовый насос — она насильно заставляет митохондрии переходить на сверхэффективный режим эндосимбиоза. Я буквально заново могу зажечь так называемую «электростанцию внутри клеток» и запустить процесс антистарения!

Зал зашумел еще больше, председатель не выдержал и постучал линейкой по графину с водой. Но не все отреагировали, некоторые повскакивали с мест. Петров-Чхве что-то кричал, потрясая кулаками, Терновский схватился за голову и смотрел безумным взглядом на интерактивную доску, где был очередной слайд с презентацией.

Наконец, председателю удалось более-менее навести порядок, и зал притих, а Лысоткин, самодовольно ухмыльнувшись, продолжил:

— И здесь, коллеги, я хотел бы выделить очень важную деталь. Обратите на нее, пожалуйста, особое внимание. Итак, я считаю, что мало омолодить ДНК, при этом нужно куда-то девать токсины, которые накапливаются за период жизни человека, ну, примерно это семьдесят-восемьдесят лет. Поэтому главная проблема прежних попыток омоложения, с моей точки зрения, заключается в том, что старая клетка забита, ну, скажем так, по-простому говоря, по-народному, шлаками, а именно липофусцином и деформированными белками. Если просто заставить ее делиться, она погибнет от токсического шока. Мой прорыв в науке заключается в интеграции механизма гипераутофагии. В первые семьдесят два часа после применения моей формулы клетка утилизирует весь накопленный за жизнь молекулярный мусор, она использует его как строительный материал для регенерации. Таким образом, я, Казимир Лысоткин, смог превратить токсины старости в топливо для молодости!

Он победно оглядел зал, еще сильнее приосанился, а потом сообщил печальным доверительным тоном:

— А самым сложным, дорогие товарищи, был вопрос с нейропластичностью. Наш мозг, мозг взрослого человека, — это ведь, как мы знаем, довольно жесткая система. Омолодить мозг полностью означало бы стереть всю память и навыки, вернув человека в состояние новорожденного. Такое нам категорически не подходит, поэтому я решил эту проблему путем селективного репрограммирования: глиальные клетки и кровеносные сосуды мозга при этом омолаживаются на все сто процентов, обеспечивая идеальное питание. Однако при этом, уважаемые коллеги, ключевые нейронные контуры, отвечающие за долговременную память, так называемая энторинальная кора и гиппокамп, переводятся в режим замораживания структуры. Моя теория позволяет омолаживать биологический субстрат мозга, но сохраняет информационную матрицу личности!

Лысоткин вещал и вещал. Постепенно все притихли, словно бандерлоги перед мудрым Каа, и разве что ему в рот не заглядывали. Когда доклад был окончен, повисло ошеломленное молчание.

— Вопросы есть? — довольный произведенным эффектом, спросил председатель.

Все молчали.

И тут встал я:

— Да. У меня есть вопросы! Точнее, заявление. Я ответственно заявляю, что вся эта теория Лысоткина — фальсификация и лютый бред!

После моих слов зал взорвался.

Глава 2

— Да что вы себе позволяете⁈ — воскликнул ошеломленный председатель. — Вы кто такой? Как вы вообще смеете так себя вести на ученом совете⁈

Я обвел взглядом зал и совершенно спокойным голосом громко сказал:

— Меня зовут Сергей Николаевич Епиходов. Я являюсь аспирантом института нейрохирургии, много лет работаю в этой сфере. Более того, я являюсь последним учеником покойного академика Епиходова и хранителем его научного наследия. Поэтому я смею. Именно я!

Председатель пробормотал что-то невразумительное и продолжал изумленно пялиться на меня. Можно сказать, все присутствующие в этом зале смотрели на меня в крайнем шоке. Лысоткин аж позеленел после моих слов: он рванул узел галстука и тщетно силился что-то сказать. Зато у Михайленко на лице был написан триумф. Но разглядывать остальных я не стал и продолжил:

— Во-первых, если посмотрите на эту так называемую «теорию», которую господин Лысоткин пытался протолкнуть нам как великое открытие, сделанное им лично, вы увидите, что здесь несколько таких ляпов, из-за которых подобное нельзя даже в фантастических фильмах показывать. Засмеют.

Все в зале напряглись, а я начал излагать:

— Я вам это сейчас докажу. Пойдем с первого же тезиса, с которого вы, Казимир Сигизмундович, так красиво начали. Природе, мол, бессмертный индивид не нужен, а старость — «встроенный механизм самоуничтожения», который бережет биосферу от перенаселения. Так вот, это вы не теорию доказали. Это вы приписали эволюции цель. Заявили, мол, естественный отбор не главное. Почему мы стареем, наука обсуждает уже лет шестьдесят: есть мутационное накопление, есть антагонистическая плейотропия, есть компромисс между потомством и починкой собственного тела. Но все это гипотезы, о них до сих пор спорят. А вы взяли самую спорную трактовку, объявили ее с трибуны установленным фактом — и на этом допущении выстроили все остальное.

По залу прошел шумок. Лысоткин дернулся было возразить, но я не дал ему и рта раскрыть:

— Теперь ваш «энергетический барьер». Вы торжественно пытались доказать нам, что клетка может поддерживать внутри себя порядок, если получает энергию извне и сбрасывает энтропию наружу. Поздравляю, Казимир Сигизмундович. Только это не прорыв, ведь ровно этим любая живая клетка занимается каждую секунду, на то она и живая. Открытием было бы объяснение того, какая реакция получает эту вашу избыточную энергию, куда она передается и каким образом обращает вспять уже накопленные повреждения. Вот этого в докладе нет вообще. Вы просто поставили знак равенства между «накормить клетку» и «омолодить клетку».

Я мельком глянул на Лысоткина. Тот сидел неподвижно, только щеки его наливались тяжелой сизой краснотой. Гипертоник со стажем, машинально отметил я. Ничего, ему сегодня еще много чего предстоит выслушать.

— Дальше вы делаете упор на митохондрии, «квантовый насос» и «сверхэффективный режим эндосимбиоза». Казимир Сигизмундович, а с какой стати? На основании чего? Как известно, эндосимбиоз — это происхождение митохондрий. Это не режим. Если же вы имели в виду что-то другое — покажите, какой комплекс дыхательной цепи вы используете, что при этом делается с протонным градиентом и с выходом АТФ, как меняется потребление кислорода. Таких параметров в докладе нет, ни одного. А без них «квантовый насос» — просто два красивых слова, пшик.

Я перевел дыхание. Чуть было не сказал: «У меня в теории ничего этого не было», — и хорошо, что вовремя осекся. Не у меня, а у покойного академика Епиходова.

— Самый главный ляп — это ваша сверхрегенерация. Вы обещаете замену старых тканей новыми в таком темпе, какого физиология просто не знает. Хорошо, допустим на минуту, что это возможно. Но любое созидание требует материалов и топлива, а вы этого не показываете. Значит, покажите расход: сколько кислорода потребляет ваш пациент и сколько тепла выделяет, что у него со скоростью синтеза белка и с азотистым балансом. В расчетах этого нет. Вы просчитали результат, но проигнорировали цену, которую организм за него заплатит.

— Или еще ошибка, — продолжил я. — Казимир Сигизмундович, возьмем ваши же наглядные «доказательства» — исчезновение седины. Вы, видимо, забыли упомянуть, что стержень волоса — мертвая ткань. Если фолликул и вправду омолодился, он может снова растить окрашенный волос, такие случаи описаны. Но седой волос, который уже вырос, задним числом не потемнеет никогда. А если на ваших снимках вчерашние седые десять сантиметров сегодня целиком черные — то это вопрос явно не к науке, а к парикмахеру.

В зале отчетливо рассмеялись, а Лысоткин нервно заозирался.

— Правильно! — закричал кто-то со своего места.

Краем глаза я выхватил из толпы Марусю: она больше не комкала платочек — выпрямилась и смотрела на меня во все глаза. Я окинул зал пристальным взглядом и продолжил:

— А теперь то, что меня удивляет больше всего. Память. Вы предлагаете перевести гиппокамп и энторинальную кору в «режим замораживания структуры» и уверяете, что этим сохраните личность. Я с этой тканью работаю, поэтому спрошу предметно: что именно вы замораживаете — расположение нейронов, силу связей между ними, возбудимость, эпигенетическое состояние? Ведь память — это не файл, который лежит в гиппокампе на полочке. Это распределенная, живая, все время перестраивающаяся система. И если ваше репрограммирование меняет состояние клеток — а оно меняет, иначе какое же это омоложение, — то сохранность памяти положено доказывать экспериментом на животных, в поведенческих тестах. У вас же вместо всего механизма стоит одно слово — «заморозить».

Зал уже не шумел — зал внимательно слушал.

— И наконец, ваши знаменитые семьдесят два часа. Вы утверждаете, что гипераутофагия за трое суток утилизирует весь молекулярный мусор, который человек копил лет семьдесят, включая липофусцин, и даже пускает его на строительный материал. Красиво звучит. Теперь подумайте сами. Куда аутофагия свозит свой груз? В лизосому. А где всю жизнь копится липофусцин? В той же самой лизосоме. Вы в своей теории предлагаете ей переварить то, из-за чего она стала «свалкой», если можно так выразиться. Каким ферментом это будет расщепляться, если у клетки такого фермента нет, и куда выведете продукты распада — об этом в теории ни слова. Там просто написано: токсины исчезли.

Я еще говорил и говорил, приводя все новые и новые аргументы. Показал все поддельные места в его стройной теории и ошибки, сознательную подтасовку в тех местах, где не сходилось. Когда я закончил, зал накрыла такая вязкая тишина, что было слышно, как стучат по оконному стеклу хлопья снега.

Председатель сказал, медленно растягивая слова:

— Но позвольте! С чего вы это все нам показываете?

— Да потому что вот в этой формуле, — я показал на слайд, где была лжеформула Лысоткина, — все расчеты по маркерам антистарения не соответствуют действительности.

— Что вы можете сказать, Казимир Сигизмундович? — посмотрел на него председатель.

Тот промолчал, пожевав губами.

— Да! Давайте спросим у Лысоткина! — закричал Петров-Чхве. — Он нам тут какую-то филькину грамоту пытался втюхать, а когда оппоненты ему начали противоречить, так сразу делает высокомерный вид!

— Правильно! — закричал Терновский, и еще несколько человек его горячо поддержали. — Лажа!

Председатель перевел взгляд на Лысоткина. Тот надулся и гневно выпалил:

— Эта формула была выведена на основании рядов данных. Вся выборка сформирована согласно методике!

— Вот именно, — подтвердил я под недоуменные взгляды коллег. — А в этих данных содержатся четыре глобальные ошибки. Посмотрите сами, — повернулся я к техническому секретарю. — Катерина, можно третий слайд показать на интерактивной доске?

Вспыхнул третий слайд презентации, я протиснулся сквозь плотную толпу аспирантов, вышел на середину, затем шагнул почти вплотную к самой доске и показал:

— Вот, смотрите, коллеги. В этих местах тоже содержатся ошибки, потому что здесь неправильные расчеты.

— Да ладно! — охнул кто-то в первых рядах.

А один старичок, академик Сметанин, приглашенный член ученого совета из санкт-петербургского университета, поднял взгляд от листочка, на котором он все время что-то торопливо писал, и скрипучим голосом прокричал:

— Все правильно! Послушайте! Молодой человек все правильно говорит! Я вот только что пересчитал, и у меня теперь сходится! А Казимир нам тут ерунду какую-то показывал!

Председатель посмотрел на Лысоткина, поджал губы, и спросил:

— Казимир Сигизмундович, что вы скажете на это?

Лысоткин еще больше побагровел и закричал:

— Так ведь это ты сам принес мне эти данные!

И тут наступил мой звездный час. Я повернулся к нему и, глядя прямо в мерзкие глаза своего убийцы, сказал:

— Да, Казимир Сигизмундович, все верно. Вы так пытались выманить у меня данные покойного академика Епиходова, которые он собирал всю свою жизнь, что даже не удосужились проверить, что я принес. А я намеренно в этих данных — вот здесь и здесь — сделал ошибку. — Я указал на два места в диаграмме на слайде. — Вы так упивались своей властью, что заглотили эту пустышку не глядя. И сейчас втюхиваете всем хрень. Причем делаете вид, что эти данные получены лично вами!

Я развернулся так, чтобы смотреть на публику, и сказал:

— Если же вы, уважаемые коллеги, мне не верите или у вас возникли какие-то сомнения, то я расскажу, как все было на самом деле. Изначально, когда Сергей Николаевич Епиходов только занялся этой проблемой и до того, как он потратил на нее сорок пять лет своей жизни, господин Лысоткин пытался стать его ассистентом. Особенно когда увидел перспективу данной работы. А когда понял, что покойный академик Епиходов его на дух не переносит и не желает включать в свою рабочую группу по данному исследованию — он убил Епиходова!

Зал ахнул.

А я обвел весь коллектив пристальным взглядом и веско повторил:

— Да! Лысоткин убил Епиходова, чтобы завладеть результатами исследований и присвоить его теорию!

Мертвая тишина, которая повисла при первых моих словах, вдруг лопнула с таким грохотом, что шум лавиной накрыл зал. Люди повскакивали со своих мест, махали кулаками, что-то кричали. Лысоткин сидел на стуле, весь красный, и хватал ртом воздух. Председатель пытался призвать всех к порядку, но тщетно.

Наконец Галина Александровна схватила огромную энциклопедию и со всей дури бахнула ею по столу — звук получился оглушительный, аж стекла в окнах задрожали.

— Тихо все! — гаркнула она зычно. — Заткнулись! Слушаем Сергея. А ты продолжай!

Председатель спросил, аж заикаясь:

— Послушайте, Епиходов, но это слишком громкие заявления. Вы понимаете, чем сейчас рискуете?

Я перевел на него взгляд и ответил в тон:

— А вы понимаете, чем вы рискуете, покрывая убийцу? Смотрите! Точнее, слушайте! — Я включил диктофон с записью моего разговора с Михайленко:

«Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может… — прозвучал с телефона злой голос Михайленко. — Послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — не пожалел, убил».

«Да ну, ерунду вы говорите. Как он его мог убить?» — мои слова в диктофоне звучали глухо, словно из бочки.

«А вот послушай. Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!»

«Подождите, ну разве операцию не вы проводили?»

«Сережа, — голос у Михайленко на записи был уже совсем пьяный. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не руку, которая ее держит?»

Я выключил диктофон и поднял тяжелый взгляд на коллег:

— Это Лысоткин убил Епиходова! Вы слышите⁈ Лысоткин! Убил ради того, чтобы его имя стояло рядом с теорией, которую сформулировал Епиходов!

После этого никаких сомнений ни у кого уже не оставалось. Михайленко подпрыгнул и, весь красный, аж багровый, закричал, тыкая пальцем в Лысоткина:

— Он меня самого обманул! Он сказал, что аневризма сосудов мозга академика Епиходова, моего друга, замечу, вполне операбельна, и объяснил, что именно делать. Как более опытный коллега! Дал мне протокол, и я не отходил от него ни на миллиметр. Я не виноват, что так получилось… Послушайте! Я не виноват! Это все Лысоткин!

Но его не слушали — все и так уже все поняли. Шум поднялся оглушающий.

Председатель спросил, перекрикивая коллектив:

— Епиходов! Сергей! Вы понимаете, что вот эти ваши записи в суде не будут иметь никакого значения⁈

Я посмотрел на него и сказал, дождавшись, когда все стихнут:

— А зачем нам суд? Зачем выносить сор из избы? Нам достаточно, что мы здесь, в своем коллективе, дадим правовую и морально-этическую оценку деятельности Казимира Сигизмундовича. И вернем наследие покойного академика Епиходова его научной школе и его детям, — и я кивнул на бледную перепуганную Марусю, которая сидела вся в слезах и даже не скрывала этого, — потому что вот эта так называемая великая теория Лысоткина ломаного гроша не стоит! А вот теория академика Епиходова — стоит только вернуть сюда правильные данные, вот в эти места, — я в очередной раз ткнул пальцем в слайд, — действительно перевернет мир и всю человеческую жизнь!

Председатель, который теперь отодвинулся как можно дальше от Лысоткина, посмотрел на него брезгливо и сказал, еле сдерживая негодование:

— Ну как же так, Казимир Сигизмундович? Мы же вам так доверяли…

Лысоткин что-то пытался ответить, но багровая краснота все больше и больше заполняла его лицо, уши и лоб. И вот он встал, схватился за сердце и вдруг упал на пол.

— Умер, умер! — закричали все. И принялись вскакивать со своих мест.

Ближайшим был Петров-Чхве, который кинулся к Лысоткину и посмотрел, что с ним. Через пару секунд он поднял голову и сказал:

— Нет, жив. Так, давайте быстренько скорую. Оказываем первую помощь, это инфаркт. Где там Наташа? Неси сюда все! Дмитрий, помогай!

Несколько человек бросились к нему. Понятно, что ученый совет был сорван. Через несколько минут Лысоткина положили на носилки. Люди, что повскакивали со своих мест, теперь уже бегали туда-сюда по всему залу группками, переговаривались, ахали и охали, а я стоял в стороне и лишь молча смотрел на все это. Отстраненно смотрел.

На душе было муторно, но я знал, что все сейчас сделал правильно.

Ко мне подошел Петров-Чхве и молча, от души пожал руку.

— Спасибо, Сережа, — тихо сказал он. — Ты знаешь, я скажу так: мы с покойным академиком Епиходовым никогда особо друзьями не были. Скорее, были оппонентами, причем заклятыми. Не было ни одного научного изыскания, о котором мы бы с ним не сломали копья. Но при этом я хочу сказать, что это было абсолютно честное противостояние. Я очень опечален, что он умер, и у меня больше нет такого прекрасного критика и оппонента. Потому что только в таком жарком споре и ругани рождается истина. И я очень рад, что ты сегодня восстановил справедливость, Сережа. Это было правильно.

Он еще раз пожал мне руку и быстро вышел из зала.

Потом подошла Маруся и, ни слова не говоря, бросилась мне на шею. Я обнял ее — в первый раз за все время, с тех пор как попал в это тело, — гладил по голове и успокаивал. А она с благодарностью рыдала у меня на плече. Наконец она успокоилась и сиплым голосом сказала:

— Спасибо тебе, Сережа. — И подняла на меня заплаканные, прекрасные, как у Беллы, глаза.

Я еще раз погладил ее по голове и сказал:

— Теперь уже все хорошо, Маруся. Не плачь. Все будет хорошо.

Она кивнула и сказала:

— Да, я знаю.

А затем ушла.

Ко мне подошел Терновский и хлопнул по плечу.

— Молодец, Епиходов, — сварливым голосом, за которым прятал нешуточное волнение, проворчал он. — Ты знаешь, иногда я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты не этот Епиходов, а тот. Ну, ты понял, короче…

Он неуклюже пошутил, махнул рукой, ссутулился и опустил голову, скрывая заблестевшие глаза. А потом тоже ушел.

Подходили и другие люди. В том числе Артур. Он замялся, но потом посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Извини, братан, что сомневались в тебе. Теперь понятно, почему ты не спорил с нами, хоть и знал, что мы нападаем несправедливо. Надо будет сходить вместе на пиво. Лучше прям сегодня. Или завтра. А то нехорошо с нашей стороны как-то получается…

Остальные аспиранты стояли рядом и кивали в такт его словам. Миша молча хлопнул меня по плечу.

Затем подошла Марина Носик. Посмотрела на меня горящим от восторга взглядом, обняла и сказала:

— Я всегда знала, Сережка, что ты лучший! И очень горжусь, что ты выбрал именно меня в помощницы!

— И меня! — тут же подскочила Лиза Перепечкина и обняла меня с другой стороны.

И так мы стояли, обнявшись втроем, пока Марина не прошипела:

— Отошла от него, коза драная!

— Сама коза! — не осталась в долгу Лиза и показала ей язык.

Девчонки дружно рассмеялись и ушли вместе. А я понял, что никогда не пойму женщин.

Потом подошла Галина Александровна, поцеловала меня в щеку и от души сказала:

— Спасибо тебе, милый мальчик. — И ушла.

А я понимал: то, что только что произошло, — это победа. Полная победа!

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Двадцать два несчастья – 14