Великий Кузнец – 8 Анри Олл Яр потерял четыре из десяти защитных тотемов. Обелиски, которые он так тщательно вырезал и напитывал силой, превратились в обугленные головешки: лисьи морды искажены огнём до неузнаваемости, магические символы выгорели полностью. Остальные шесть еле держатся. Причина — столкновение двух стихийных ман в его собственной гидростанции: воздушная мана от ветряка и водная от гидротурбины вступают в конфликт, не смешиваясь, а уничтожая друг друга. Вся система, на которую он возлагал надежды, оказалась под угрозой. Проводка уцелела, но это холодное утешение: без рабочих обелисков энергия некуда поступать. Яр — кузнец-артефактор, чья сила в упрямстве и в даре, который позволяет ему видеть то, что недоступно другим. Он различает одиннадцать типов духовных частиц в потоке маны, включая те, о которых не писали в книгах: Разум, Пространство, Хаос. Но знание не даёт решения. Его микро-чит помогает, а рунологии не хватает для сложного распределителя. Он изобретает методом проб и ошибок, рискуя взорвать аккумуляторы, потому что иного пути не видит. Его кольчуга делает его равным архимагу по запасам маны, но мана без понимания — это просто давление в трубах без кранов. Он рискует превратить гидростанцию в бесполезную игрушку, если нейтрализатор сожрёт девяносто процентов энергии. Он рискует взорваться, если распределитель выйдет из строя. Но отступить нельзя: за этой станцией — не просто комфорт, а независимость от магистра Скалза, возможность строить своё, чужое, новое. Он копает котлован девять на девять метров, выравнивает дно по уровню из стеклянных трубок, сортирует глину от песка внутренним взглядом — потому что каждый кирпич этой подстанции приближает либо прорыв, либо катастрофу. ==================== Глава 1 Атрибуты духа Глава 1 Атрибуты духа Через пару-тройку дней с ясной головой и твёрдым намерением довести дело до ума вернулся к вопросу своей духовной гидростанции. Утро выдалось прохладным и ясным, лёгкий туман ещё цеплялся за верхушки сосен на опушке леса, а роса серебрилась на траве, когда я вышел из дома с кружкой горячего травяного отвара в руке. Первым делом я отправился осматривать обелиски. Вернее, то, что от них осталось. Картина вырисовывалась невесёлая. Четыре из десяти моих защитных лисьих тотемов были полностью выведены из строя. Два из них, те самые, что загорелись на моих глазах, представляли собой обугленные головешки. Дерево потрескалось, местами превратилось в труху, и лишь у основания ещё можно было разглядеть остатки резьбы — лисьи морды, искажённые огнём до неузнаваемости, с пустыми глазницами и осыпавшимися ушами. От меток не осталось и следа: магические символы, которые я так тщательно вырезал и напитывал силой, выгорели полностью, растворились в хаосе столкновения двух (на самом деле более) стихий. Ещё два обелиска, хоть и не загорелись, но их метки стёрлись почти полностью. Я провёл пальцами по древесине: она была шершавой, будто изъеденной изнутри, а остатки рун читались с трудом, как надписи на древних монетах, пролежавших в земле столетия. И даже те обелиски, что устояли, явно пострадали: их метки потускнели, потеряли былую яркость. Впрочем, это была поправимая беда. Проводка, к моему огромному облегчению, не пострадала. Медные жилы в своей вощёной хлопчатобумажной изоляции лежали в траншеях целехонькие, и когда я проверил их своей лупой-индикатором, то не обнаружил ни разрывов, ни следов оплавления. Это означало, что вся моя работа по прокладке кабелей не пошла насмарку. Замена обелисков была делом техники, и тут мне на помощь пришёл Ург Варг. Полуорк буквально горел желанием приложить руки к новому проекту. Он сидел на пеньке возле кузни, сжимая в своих огромных лапищах резцы и стамески, и его глаза горели азартом. Я объяснил ему задачу: нужно вырезать новые лисьи головы для обелисков и в целом облагородить их какой-нибудь резьбой, орнаментами и рисунками. Ург Варг, услышав это, издал одобрительный рык и тут же принялся за работу. Он схватил первый дубовый чурбан и начал вырезать, вкладывая в каждое движение всю свою недюжинную силу и, что удивительно, немалую толику художественного чутья. Стружки летели во все стороны, а из-под его резца постепенно проступала хитрая лисья морда, гораздо более выразительная, чем мои прежние, несколько схематичные творения. Ург Варг вырезал каждую шерстинку, каждый изгиб уха. Пока Ург Варг трудился над обелисками, издавая время от времени довольное ворчание и бормоча что-то на своём грубом наречии, я погрузился в размышления о главной проблеме: как примирить два разных типа маны. Передо мной стояла задача, которая, как мне казалось, не имела простого решения. Да, мановые энергетические системы во многом были проще электрических. Здесь не было нужды заботиться о силе тока и напряжении в привычном мне понимании, трансофрматорах, переходниках, распределителях, механизмах передачи механической энергии в электрическую и наоборот… Мана текла по проводам, как вода по руслу реки, подчиняясь больше магическим законам, чем физическим. Но, как выяснилось, у этой простоты были свои нюансы, и самый главный из них — атрибут. Духовные частицы, эти крошечные сгустки магической энергии, не были однородны. Они несли в себе отпечаток стихии, из которой, возможно, были рождены. Мана, полученная от ветряка, была по большей части пропитана воздушной стихией: она была лёгкой, подвижной, с характерным сероватым отливом, который я видел через лупу. Мана от гидротурбины была водной: более тяжёлой, текучей, с голубоватым свечением и бирюзовыми искрами. И когда эти два потока встречались, они не смешивались, как краски на палитре художника, а вступали в конфликт, словно две армии на поле боя. Духовные частицы воздуха и частицы воды сталкивались, отталкивались, и эта борьба порождала ту самую разрушительную энергию, которая едва не спалила мои обелиски. И это были только два источника, а что будет, если, к примеру, я научусь извлекать ману из молний? От одной этой мысли у меня голова шла кругом. Я видел два пути решения этой проблемы. Первый путь был элегантным, но сложным: создать магический распределитель. Это устройство должно было работать как своеобразное сито, разделяющее общую серую массу духовных частиц на составляющие. Представьте себе реку, в которой смешались воды из разных источников: из горного ручья, из тёплого озера, из подземного ключа. Распределитель должен был, словно система шлюзов и каналов, направить каждый тип воды в свой отдельный коллектор (хотя пример с газами в воздухе тут бы лучше подошел). У каждого коллектора был бы свой накопитель — селенитовый аккумулятор, заряженный на приём только одного конкретного атрибута. И тогда у меня было бы не просто «мана», а целая палитра: мана жара, мана хлада, мана земли, мана воздуха, мана воды… И каждую из них можно было бы использовать для своих целей. Гипотетически, энергией, пропитанной стихией жара, должно было быть значительно легче разжигать пламя в горне, плавить металл, подогревать пищу… Ветряной маной — управлять воздухом, создавать воздушные щиты или, чем чёрт не шутит, летать… Но была одна загвоздка: я понятия не имел, как именно создать такой распределитель. Моих познаний в рунологии пока что было недостаточно для такой сложной задачи. Я мог бы попытаться изобрести что-то сам, методом проб и ошибок, но это потребовало бы уйму времени и, возможно, нескольких взорванных аккумуляторов. Однако, по идее, всё решал микро чит в виде моего дар. Второй путь был более простым и грубым, но, возможно, более надёжным: создать артефакт-нейтрализатор. Этот прибор должен был «обнулять» все духовные частицы, лишать их атрибутов, превращать в чистую, истинно «серую» ману, лишённую каких-либо стихийных свойств. Такая мана была бы универсальной: она подходила бы для питания любых артефактов, для зарядки любых накопителей, для любых магических операций. С долей натяжки, это был бы аналог дистиллированной воды в мире магии. В теории, нейтрализатор должен был отлично справляться со своей задачей. Но его коэффициент полезного действия был под вопросом. Сколько маны в итоге останется после обработки? Если из ста единиц сырой маны после нейтрализации останется девяносто — это превосходно. Если пятьдесят — это уже повод задуматься. А если десять? Тогда вся моя гидростанция превратится в почти бесполезную игрушку. Нужно было опробовать оба метода, чтобы понять, какой из них более жизнеспособен. Решение пришло, пока я сидел и смотрел, как вода в реке огибает торчащий из воды камень, разделяясь на два потока, а затем снова сливаясь в один. Я решил строить новое сооружение — своего рода подстанцию, в которой размещу и распределитель, и нейтрализатор, и новые батареи для каждого типа маны. Место для него я выбрал на краю моего участка, у самого леса, где река делала плавный изгиб и где я построил свою ГДС. Это был тенистый уголок из-за нависающих ветвей старого дуба. Земля здесь была влажной, покрытой мягким мхом и папоротниками, а воздух был напоён запахом прелых листьев и речной свежести. Я облачился в свою новую «Кольчугу», которая служила мне не только защитой, но и мощным источником маны, увеличивая мой резерв на тысячи единиц, делая меня, наверно, равным по запасам настоящему архимагу. С ней и с моим верным «Копарем Мк. 1» я уже не нуждался в услугах магистра Скалза. Я сам был и архитектором, и строителем, и магом. Я встал посреди выбранной поляны, закрыл глаза и сосредоточился. Я почувствовал, как энергия из кольчуги перетекает в меня, наполняя каждую клеточку тела, а затем устремляется в мой посох в руках. Я медленно поднял руки, и земля передо мной вздрогнула. Сначала появилась небольшая трещина, затем она расширилась, и из неё, словно по команде, начал подниматься огромный пласт грунта. Это был прямоугольник размером примерно метр на метр и толщиной в полметра. Он парил в воздухе, удерживаемый моей волей, а я аккуратно, словно гигантской лопатой, перенёс его в сторону. Вскоре я поднял второй, третий и четвертый, уложив все на растущую рядом пирамиду из таких же блоков. Я работал методично, не спеша. Один кусок грунта за другим. Сначала пошёл плодородный слой: тёмный, рассыпчатый, пахнущий перегноем и дождевыми червями. Я аккуратно складывал его отдельно: эта земля ещё пригодится нам для полей. Затем пошли суглинки: более плотные, серовато-коричневые, с вкраплениями мелких камней и корней. Этот слой был толще, и на него ушло больше времени. Я выпил одно зелье маны, которое захватил с собой (оно было горьковатым на вкус и отдавало полынью, но бодрило не хуже крепкого чая), и продолжил работу. Постепенно котлован становился всё глубже и глубже. Я хотел сделать его идеально ровным, с прямыми стенами и строго горизонтальным дном, и поэтому постоянно сверялся со своим строительным уровнем — простым приспособлением из двух сообщающихся стеклянных трубок с водой. К вечеру котлован был готов. Я стоял на его краю, вытирая пот со лба рукавом своей пропылённой рубахи, и с чувством глубокого удовлетворения оглядывал дело рук своих. Это было внушительное сооружение: идеально ровный квадрат девять на девять метров, уходящий вглубь земли на добрых три метра. Стены котлована были отвесными, словно срезанными гигантским ножом: моя магия земли с каждым днём становилась всё точнее и послушнее, и теперь я мог отделять пласты грунта с почти хирургической аккуратностью. По внутреннему периметру котлована шли дополнительные углубления — траншеи глубиной ещё в полметра и шириной около метра, образующие своеобразную раму. Это было основание для будущего ленточного фундамента, который должен был принять на себя всю тяжесть стен и крыши моей будущей лаборатории-распределителя (трансформаторной будки). Дно траншей я выровнял с особой тщательностью, то и дело прикладывая свой водяной уровень к разным участкам и подправляя малейшие неровности касанием посоха. Земля на дне была плотной, слежавшейся за тысячелетия, с вкраплениями мелкой гальки и кое-где — осколков известняка, белевших в сумеречном свете, как кости древних животных. Воздух в котловане был прохладным и влажным, пахло сырой землёй, корнями и чем-то древним, почти минеральным: тем самым запахом, который всегда сопровождает глубокие раскопки. Я выбрался наверх по грубо вырезанным в стене ступеням и присел на один из тех самых блоков дёрна, что снял с этого места. Мышцы приятно ныли от усталости, а резерв маны в кольчуге и моём собственном теле был почти на нуле. Я достал из заплечного мешка очередное зелье маны. Зелье было густым, и когда я откупорил флакон, над горлышком поднялся тонкий, светящийся дымок, пахнущий грибами и чем-то острым, вроде имбиря. Я выпил его залпом, поморщившись от горьковатого послевкусия, и почувствовал, как по телу разливается знакомое тепло, а кольчуга на груди начинает едва заметно вибрировать, впитывая излишки маны, словно губка воду. Однако все равно для моей брони это было на один зубок, так что, я вернулся в кузню и поглотил там заряд трёх селитровых аккумуляторов. Теперь предстояла следующая, не менее важная задача: сортировка вынутого грунта. Та гора земли, что высилась рядом с котлованом, была не просто кучей грязи: это был строительный материал, удобрение и даже потенциальный товар, и я не собирался разбрасываться им бездумно. Закрыв глаза, я сосредоточился на странном, непостижимом чувстве, которое позволяло мне слегка видеть самую суть земли и пород, их внутреннюю структуру, их «материю» в том смысле, в каком это слово понимали, наверное, лишь могучие архимаги специализирующиеся в своей области и всё благодаря моему золотому перстню и «Копарю». Перед моим внутренним взором гора земли перестала быть просто горой. Она распалась на составляющие, словно я смотрел на неё через высокотехнологичный сканер будущего. Я видел, как они связаны между собой, как удерживаются вместе силами сцепления и влагой. И тогда я начал разделять их. Это была работа, требовавшая не столько грубой силы, сколько концентрации и терпения. Я представил себе четыре большие воображаемые ёмкости, парящие в воздухе передо мной. Затем, медленно, словно просеивая муку сквозь невидимое сито, я начал поднимать грунт в воздух, блок за блоком. Затем от массы начали отделяться первые компоненты. Песок был самым лёгким: или, точнее, самым «отзывчивым». Его частицы, крупные и тяжёлые по сравнению с остальными, легко поддавались моему зову. Я видел их внутренним взором как россыпь крошечных, полупрозрачных кристалликов кварца, полевого шпата и слюды: острых, угловатых, с характерным стеклянным блеском. Они собирались в первую воображаемую ёмкость, образуя там чистую, однородную массу, похожую на пляжный песок где-нибудь на берегу тёплого моря. Гумус был следующим. Это была органика: перегнившие остатки растений, микроскопические частицы древесного угля, споры грибов, бесчисленные бактерии и продукты их жизнедеятельности. В моём магическом зрении он выглядел как тёмная, почти чёрная масса, пронизанная тончайшей сетью волокон и пустот, напоминающая губку или, скорее, соты. Он пах жизнью — тем самым терпким, насыщенным запахом, который исходит от лесной подстилки после тёплого дождя. Я собрал его в отдельную кучу, стараясь не упустить ни крупицы: этот драгоценный плодородный слой должен был вернуться на поля. Ил был похож на гумус, но более «минеральный». Он состоял из мельчайших, почти неразличимых по отдельности частиц, которые оседают на дне рек и озёр. В моём восприятии он был маслянистым, гладким, с характерным серовато-коричневым оттенком и едва уловимым запахом тины. Он был богат питательными веществами, вымытыми водой из почвы, и тоже должен был отправиться на поля. Наконец, глина. Это была самая «тяжёлая» для моей магии фракция. Её частицы были плоскими, чешуйчатыми, похожими на микроскопические пластинки слюды, и они обладали сильным электрическим зарядом, из-за которого цеплялись друг за друга с невероятной цепкостью. Чтобы отделить глину от остальных компонентов, мне пришлось бы приложить дополнительное усилие, словно я разрывал невидимые цепи, связывающие её с песком и илом. Но так как я взялся за неё в последнюю очередь, этого не понадобилось: осталось лишь собрать всё в отдельную, пластичную, влажную массу приятного терракотового цвета, которая пахла сыростью и древностью. Это разделение было гораздо сложнее, простого рытья окопов. Я пл одно зелье за другим и периодически вынужден был наведываться в кузню, опустошая очередную партию селенитовых батарей. Когда работа была закончена, передо мной вместо одной огромной кучи земли высились четыре отдельных, аккуратных холмика. Я почувствовал, как по виску скатилась капля пота, и снова потянулся к флакону с зельем, оно было последним, эликсиры закончились, как и заряженные аккумуляторы в кузне. Хорошо, что я как раз успел всё закончить. Удивительно, но я вновь подступил к тому моменту, когда нынешний энергетический уровень вновь перестаёт удовлетворять моим запросам. «В следующий раз надо сходить вместе с Аней и Сергеем по грибы, чтобы больше собрать за раз.» Немного отдохнув, но не теряя времени, я приступил к следующему этапу. Песок, крупный и чистый, я перенёс к котловану и равномерно рассыпал по дну траншей, образующих периметр будущего фундамента. Это была так называемая «подушка» — слой, который должен был амортизировать давление, отводить лишнюю влагу и предотвращать проседание стен. Я тщательно разровнял его, а затем, используя магию земли, слегка спрессовал, превратив в плотное, почти монолитное основание. Под моим давлением песок хрустел и скрипел, утрамбовываясь до состояния, близкого к песчанику. Затем настал черёд глины. Я разделил её на множество примерно равных порций, каждую размером с крупную буханку хлеба, и начал формовать кирпичи. Это была приятная работа, возвращавшая меня в детство, когда я, ещё совсем маленьким, лепил куличики в песочнице. Только теперь ставки были выше. Глина была холодной, влажной и удивительно послушной. Я сжимал её магией, придавая форму параллелепипеда, уплотнял, срезал излишки, стараясь сделать каждый кирпич идеально ровным. Вскоре передо мной выстроилась целая армия глиняных блоков — ровных, аккуратных, готовых к обжигу. Я кликнул Гракха и Ург Варга, которые, крутились неподалеку, с любопытсвом наблюдая за моей работой. Гракх точил какой-то инструмент, сидя на пеньке, а Ург Варг, кажется, медитировал, глядя на течение реки. Они подошли, с интересом разглядывая мою работу. Я объяснил им задачу: нужно обжечь эти кирпичи до состояния терракоты, а затем, возможно, и до клинкера, если удастся достичь нужной температуры. Гракх, как более опытный, кивнул. Ург Варг, услышав про обжиг, радостно зарычал и тут же принялся таскать дрова в мастерскую. Большой печи у нас не было, так что, на все это понадобится много времени… Ил и гумус я оставил пока в стороне, накрыв их рогожей от дождя и птиц. Ими мы займёмся позже, когда придёт время удобрять поля перед следующим посевным сезоном. Теперь, стоя на краю котлована и глядя на кипящую внизу работу, я мог, наконец, представить себе конечный результат. Здесь, в этом подвале, я размещу свой разделитель — сложное магическое устройство, которое будет расщеплять общую серую ману на одиннадцать потоков. Одиннадцать! Эта цифра всё ещё казалась мне невероятной. Когда я только начинал свои исследования, я знал лишь о четырёх-пяти стихиях: тех, что были описаны в большинстве книг. Я снял с пояса свою неизменную лупу-индикато, что когда-то принадлежала моему учителю, Григорию. Она была моим верным спутником во всех магических изысканиях. Я поднёс её к одному из силовых кабелей. Перед моим взором возник знакомый калейдоскоп: миллионы крошечных, светящихся частиц, несущихся по медной жиле, словно кровяные тельца по вене. Но теперь, после долгих месяцев практики, я видел гораздо больше, чем вначале. Я видел не просто серую массу, а сложную, многокомпонентную смесь. Пять из них я мог идентифицировать с полной уверенностью, потому что имел с ними прямой опыт, да и даже мог спокойно приказать им отделиться от остального потока своей волей. Частицы Жара были алыми, с золотистым ореолом, они двигались быстрее всех, словно рой рассерженных пчёл, и от них исходило ощущение тепла, даже через магическое зрение. Частицы Хлада, напротив, были голубовато-белыми, казалось. медлительными, словно плывущие в воде льдинки, и несли с собой ощущение спокойного, глубокого холода. Земля была представлена частицами бурого, охряного цвета, тяжёлыми, медленными, движущимися плавно и неотвратимо, словно тектонические плиты. Частицы Воздуха были почти прозрачными, с лёгким серебристым отливом, они метались туда-сюда, постоянно меняя направление, словно гонимые невидимым ветром (они-то и предавали мане от ветряков большую часть их окраса). А Вода была голубой, текучей, с изумрудными искорками внутри — её частицы двигались плавно, волнообразно, напоминая движение водорослей в речном потоке. Хотя это все лишь ощущения, на самом деле духовные частицы двигались примерно с одинаковой скоростью. Но были и другие. Я наводил лупу снова и снова, пытаясь уловить их природу. Свет — эти частицы были ослепительно-белыми, с едва заметным золотистым сиянием, и когда я фокусировался на них, у меня начинало резать глаза, даже через магический прибор. Тьма — полная их противоположность: частицы были чёрными, но не просто чёрными, а словно состоящими из абсолютной пустоты, поглощающими свет. Когда я смотрел на них, у меня возникало странное ощущение головокружения, словно я заглядывал в бездонный колодец. Молния — эти частицы я узнал сразу, потому что видел их раньше, в множестве трактатов и библиотечных книг. Они были ярко-фиолетовыми, с белыми проблесками, и двигались резкими, зигзагообразными скачками, оставляя за собой светящийся след. И, наконец, три самых загадочных типа. Их я не мог сопоставить ни с одной из известных мне стихий. Они были… иными. Первый тип я назвал Разумом — эти частицы были бледно-синими, индиговыми, переливающиеся разными его оттенками, почти невидимыми, и двигались они не хаотично, а по сложным, словно осмысленным траекториям, иногда образуя узоры, будто напоминающие письмена на незнакомом языке. Когда я фокусировался на них, у меня возникало ощущение, что кто-то смотрит на меня в ответ, и от этого по спине бежали мурашки. Второй тип — Пространство: это были частицами глубокого странновато зеленого цвета, также переливались от фисташкового до хаки, от неоново-зеленого до малахитового и они, казалось, не двигались вовсе, а скорее мерцали, появляясь и исчезая в разных точках, игнорируя расстояние между ними. От одного взгляда на них у меня начинала кружиться голова, и я поспешил перевести взгляд. Третий тип я назвал Хаосом — и это имя подходило ему как нельзя лучше. Эти частицы постоянно меняли цвет, форму и размер, пульсировали, сливались друг с другом и снова разделялись, не подчиняясь никаким видимым законам. Хотя я бы отдельно выделил пурпурные и розовые оттенки. Они были похожи на крошечные сгустки чистой, необузданной вероятности, и смотреть на них долго было попросту невозможно: начинало казаться, что сама реальность вокруг меня начинает идти рябью. Я убрал лупу в футляр и протёр глаза. Всё это было лишь моими догадками, основанными на мимолётных ощущениях и первых попавшихся ассоциациях. Возможно, «Разум» на самом деле был не разумом, а чем-то вроде магии души или магии снов. Возможно, «Пространство» было связано с магией порталов или, кто знает, с магией времени… ---------- Глава 2 Курятник, свинарник, мельница… Глава 2 Курятник, свинарник, мельница… Пока кирпичи обжигались, я не терял времени даром. Две моих печи, как и горн работали без передышки. Каждый вечер и после обеда, когда солнце клонилось к закату и кристалл на центральной стеле начинал тускнеть, окрашивая небо в багряные тона, я загружал в их раскалённые утробы очередную партию сырых кирпичей. Штук по двадцать-тридцать за раз, не больше. Гракх, оказавшийся на удивление смышлёным в таких делах, вызвался следить за огнём. Он сидел у печей часами, подбрасывая дрова и регулируя поддув самодельной заслонкой, которую я смастерил из обрезка бронзового листа и двух петель. Ург Варг таскал дрова — брёвна, сучья, старые доски, всё, что попадалось под руку. Два раза за вечер я вынимал с помощью магии и «Копаря» раскаленные кирпичи, пахнущие горячей глиной и древесным дымом, и аккуратно укладывал их на поддоны под навесом снаружи кузни, который мы сколотили на скорую руку из четырёх столбов и нескольких досок, накрытых промасленной рогожей. Без магии пришлось бы ждать пока кирпичи остынут сами, и мы бы успели лишь сделать одну партию за вечер. Что собственно и происходило через каждый день, когда я был в городе. Тем не менее, навес, стоявший у глухой стены мастерской, с каждым днём пополнялся: ряды кирпичей под ним росли, превращаясь в солидный запас терракотового цвета, готовый к стройке. Глина, надо сказать, попалась отменная. После обжига кирпичи приобретали ровный красновато-коричневый оттенок, звенели при ударе друг о друга чистым, высоким звуком (верный признак хорошего качества) и были достаточно прочными, чтобы не крошиться под пальцами. Это уже был новый уровень: не те саманы из которых была сделана кузня с домом. Я проверил несколько штук на излом: внутри они были однородными, без пустот и чёрных непропечённых прожилок. Для фундамента подвала — самое то. Конечно, до идеала было далеко: кое-где попадались небольшие трещины от слишком быстрой сушки, а углы некоторых кирпичей скалывались, если их неаккуратно уронить, но для первого раза и для моих целей этого было более чем достаточно. Я прикинул, что если печи будут работать в том же темпе, то через неделю, ну, может, дней через десять, кирпичей наберётся ровно столько, сколько нужно для кладки стен подвального этажа по всему периметру котлована. А пока кирпичи заготавливались, я решил не простаивать и заняться наземной частью. Свинарник. Эту идею я вынашивал уже давно, с тех самых пор, как понял, что наша маленькая ферма начинает потихоньку разрастаться. Куры — это хорошо, яйца мы собирали исправно, но мясо тоже было нужно, да и сало, если честно, я уважал. К тому же свиньи — отличные утилизаторы пищевых отходов, а уж сколько их у нас скапливалось после готовки на всю ораву, да и удобрение дают и из их кожи можно было делать много полезного… В общем, решение было принято, и я снова отправился к Тимохе. Минуя администрацию, так было дешевле, да и не требовали разрешения хоз. Постройки, вроде как. Бригадира я нашёл там же, где и в прошлый раз, у таверны «Кривой костыль», что стояла на перекрёстке двух мощёных улиц неподалёку от рыночной площади. Тимоха сидел на перевёрнутой бочке, щурясь на послеполуденное небо, и лениво строгал какую-то щепку кривым ножом. Рядом с ним, прислонившись спинами к бревенчатой стене таверны, сидели трое его работников. Завидев меня, Тимоха расплылся в щербатой улыбке, сунул нож за голенище сапога и поднялся навстречу, оглаживая ладонью лысину. — Никак опять работёнка, юный господин Яр? — спросил он, хитро прищурившись. — А мы уж думали, ты про нас позабыл. Ребята вон, — он мотнул головой в сторону своих, — совсем заскучали без дела. Только и знают, что пиво хлебать да в кости играть. А деньги-то тают! Я усмехнулся и кратко обрисовал задачу: свинарник, недалеко от курятника, чтобы удобно было и кормить, и убирать. Размеры я прикинул заранее: сарай где-то пять на четыре метра, с выгулом, низким надежным забором, чтобы свиньи не разбредались по всему участку и не лезли в огород. Внутри — несколько загонов, кормушки, поилка, яма для отходов. Ничего сложного, обычная плотницкая работа. Тимоха выслушал, кивнул, почесал подбородок, на котором уже пробивалась седая щетина, и назвал цену. Цена была справедливой, я даже торговаться не стал — просто ударили по рукам, и бригада, оживившись, тут же начала собирать инструмент. Работа закипела на следующий же день. Тимохины ребята пришли спозаранку, притащив с собой пилы, топоры, мотки пеньковой верёвки и мешки с коваными гвоздями. Они быстро разметили участок колышками, натянули бечёвку и принялись за дело. Я слышал их весёлые перекрикивания и мерный стук топоров, пока сам возился у кузни с очередной партией кирпичей. К вечеру первого дня уже стоял каркас будущего свинарника: четыре угловых столба, врытых в землю и укреплённых раскосами, и нижняя обвязка из толстых дубовых плах. На второй день на стены пошли доски — внахлёст, чтобы не было щелей, через которые мог бы гулять скверный зимний ветер. На третий — крыша, крытая всё той же рогожей, а сверху — слоем соломы, примотанной к стропилам ивовыми прутьями. Выгул огородили частоколом из заострённых кольев высотой по пояс взрослому мужику — для свиней достаточно, а для человека не слишком высоко, чтобы перешагнуть/перепрыгнуть при сильной нужде, да и чтобы видеть свиней, всю ли с ними в порядке. Одновременно с этим Тимоха выделил двоих работников, тех, что помоложе и покрепче, для перевозки. Балки и доски для перекрытия первого этажа будущего сооружения у речки я заказал ещё раньше, у старого Елисея, что держал лесопилку на окраине Аргониса, так тоже было значительно дешевле, нежели через посредников на рынках. Елисей был мужиком основательным, с окладистой седой бородой, вечно припорошённой опилками, и руками, похожими на корни старого дуба: такими же узловатыми и крепкими. Он лично отобрал для меня лес: сосновые балки, прямые, как стрелы, без сучков и смоляных карманов, и толстые дубовые доски для настила, тяжёлые, пахнущие дубильными веществами и временем, деготь он также поставлял. Тимохины ребята погрузили всё это добро на повозку, запряжённую парой низкорослых, но выносливых лошадок, и за два дня перевезли к моему участку. Балки и доски сложили аккуратными штабелями рядом с котлованом, бочку с дёгтем поставили рядом, укрыв всё той же рогожей от дождя и росы. Плотный дощатый настил на первом этаже — это было моё требование, не для жилья, конечно, но для того, чтобы пол выдержал вес тяжёлой мельницы на первом этаже, что я собирался установить. Балки перекрытия должны были лечь на кирпичные стены подвала и стать опорой для всего верхнего строения. Да, камень для первого этажа был бы, конечно, лучше. Я прекрасно понимал это, вспоминая всё, что знал о строительстве из книг и собственного опыта. Каменные стены держат тепло, не гниют, не боятся огня и сырости. В этом мире не было дешёвых и массовых утеплителей: ни минеральной ваты, ни пенопласта, ни хотя бы простого стекловолокна. Утепляли дома здесь мхом, паклей, соломой, иногда войлоком или шерстью, забивая щели между брёвен и каменей, но все эти материалы были либо дороги, либо недолговечны, либо и то, и другое вместе. Камень же для нежилого помещения был излишеством: дорого, долго, да и просто не нужно. А вот каркасная конструкция из дерева — самое то. Легко, быстро, дёшево. Да и нет в Аргонисе суровых зим. Плотники соберут каркас из вертикальных стоек и горизонтальных балок, обошьют досками, проложат между ними слой глины пополам с соломой для хоть какой-то теплоизоляции — и готово. А наверху, над всем этим, встанет мельница. Мельница. Я таки решился. Эта мысль зрела во мне давно, с тех самых пор, как я впервые увидел ветряные мельницы на окраине Аргониса, — высокие, приземистые башни с огромными, медленно вращающимися крыльями, похожими на скелеты гигантских птиц. Они мололи зерно в муку для всего города, и я, помнится, ещё тогда подумал: «А почему бы и нет?». В конце концов, ветра у нас хватало — открытая равнина с двух сторон участка продувалась насквозь в любое время года. Зерно мы скоро будем выращивать (пшеницу, рожь, овёс) и молоть его самим, а не возить в город и платить мельникам десятую часть мукой, было бы куда выгоднее, сами ещё заделаемся этим мельником для соседей. К тому же, мельницу можно было использовать не только для зерна. Известняк, который я нечаянно добыл на дальнем краю участка, нужно было дробить и молоть в пыль для удобрений и строительных смесей. Некоторые руды, если их хорошо измельчить, плавились легче и быстрее. Даже глину для кирпичей можно было бы просеивать через мельничные сита, отделяя мелкую фракцию от крупной. В общем, пользы от мельницы была тьма. Все чертежи я давно уже переписал из Библиотеки Висячих Садов, где я провёл немало часов, корпя над старинными фолиантами и свитками. Тамошние книги содержали подробнейшие описания ветряных мельниц всех мастей: от простых однокрылых, что ставили крестьяне на отшибе, до сложных многокрылых конструкций с поворотным механизмом и системой шестерён, позволявшей передавать вращение на несколько жерновов одновременно. Так как, я намеревался добывать ей не только механическую энергию, я выбрал максимальный вариант — восьмикрылую мельницу с горизонтальным валом и четверкой каменных жерновов, достаточно мощную, чтобы молоть не только зерно, но и известняк с минералами. Чертежи были аккуратно перерисованы на плотную желтоватую бумагу и свёрнуты в тугой рулон, который я хранил в мастерской, в ящике с самыми ценными инструментами. Тем временем, пока кирпичи обжигались, а Тимохина бригада стучала топорами у курятника, я позволил себе небольшую передышку. Позднее осеннее светило стояло в зените, и его лучи, пробиваясь сквозь лёгкую дымку облаков, заливали наш участок ровным, тёплым светом, от которого хотелось жмуриться и никуда не спешить. Я стоял у курятника, опершись локтями на верхнюю жердь ограды, и любовался серебристыми курами, что ходили по маленькому огороженному участку. Куры у нас были не простые — серебристые ланграны, особая порода, которую Аня выменяла у заезжего торговца на ярмарке, так как соседка согласилась отдать за серебро лишь несколько своих кур. Их оперение и впрямь отливало серебром: каждое пёрышко, особенно на спинке и крыльях, было не просто серым или белым, а имело характерный металлический блеск, словно его присыпали тончайшей серебряной пылью. Когда куры двигались, этот блеск переливался, создавая впечатление, что по земле ходят живые слитки серебра. Они были не самыми крупными, но очень подвижными: постоянно что-то искали в траве, разгребали землю сильными, когтистыми лапами, издавали негромкое, мелодичное кудахтанье, больше похожее на воркование голубей, чем на привычный куриный гомон. Я заметил, как одна из куриц, самая бойкая, выклевала из земли какого-то червяка и, гордо задрав голову, отбежала в сторону, преследуемая двумя товарками, которым тоже хотелось полакомиться. Среди всего этого серебристого царства вальяжно расхаживал петух. Он был крупнее кур почти вдвое, с роскошным, переливающимся на лучах хвостом, который он носил гордо, словно королевскую мантию. Его гребень (ярко-алый, мясистый, с чёткими, ровными зубцами) гордо возвышался над головой, а глаза, маленькие, оранжевые, с чёрной точкой зрачка, смотрели на мир с выражением абсолютного, неколебимого превосходства. Он шагал медленно, размеренно, высоко поднимая ноги, покрытые серебристыми чешуйками, и всем своим видом показывал: кто тут хозяин. Хорошо, что наш Аэрон был достаточно воспитанным и разумным, чтобы не ставить его на место. Время от времени вожак курятника останавливался, расправлял крылья, хлопал ими несколько раз (по двору прокатывался глухой, увесистый звук) и издавал протяжный, звонкий крик, от которого куры на мгновение замирали по первое время, а затем продолжали свою суетливую возню с удвоенным усердием. — Ладно, ты действительно красавец, — пробормотал я себе под нос, провожая петуха взглядом. Тот, словно услышав мои слова, повернул голову в мою сторону, уставился на меня одним глазом (холодным, оценивающим) и, потеряв ко мне всякий интерес, отвернулся и гордо прошествовал дальше, к корытцу с водой. И вот, наконец, со стороны дома раздался звонкий, радостный крик Ани. Я обернулся и увидел, как она выходит из дверей в полном походном обмундировании: кожаный доспех, аккуратно затянутый ремнями, плотные штаны, заправленные в высокие сапоги на толстой подошве, заплечный мешок, колчан с моими бронзовыми стрелами за спиной и лук Тараса в налучье через плечо. Она вышла с Сергеем, и они ждали меня: пора было выдвигаться и идти в лес по синие грибы, да остальные ингредиенты лесные сокровища… Примерный внешний вид куриц породы: серебристые леггорны. ---------- Глава 3 Кровь богов Глава 3 Кровь богов Мы выдвинулись в лес. Аня, уже снаряжённая, с луком за спиной и небольшим заплечным мешком, моток бечёвки и несколько холщовых мешочков для сбора, стояла у калитки и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока я подошел к ним. Сергей, как всегда, был подчёркнуто спокоен: он проверил свой нож (острый, как бритва благодаря моей метке), поправил перевязь и закинул на плечо небольшой, но вместительный рюкзак. Я же, помимо «Клинка Агнбера», который привычно висел на поясе в «простых», но надёжных ножнах из дублёной кожи, прихватил с собой бронзовый посох земли «Копарь», своё первое по-настоящему серьёзное артефактное орудие для работы с землёй и камнем. Он был тяжеловат для обычного мальчика, основателен, с навершием отлитого из бронзы с тремя большими яшмами, и я чувствовал его вес как приятную, успокаивающую груз в правой руке. Не успели мы отойти от дома и на полсотни шагов, как к нам присоединились непрошеные, но, в общем-то, ожидаемые спутники. Сил, наша молодая, но уже почти взрослая кошкодевочка (это определяется по хвосту и не важно, что ей всего десять-одиннадцать лет отроду), вынырнула из кустов справа от тропинки: бесшумно, как призрак. В её золотых глазах плясали искорки любопытства и предвкушения. Она подошла ко мне, словно говоря: «Ну, и куда это вы без меня собрались?», и пристроилась слева, время от времени поглядывая на Аню с Сергеем. Айрон, уже вполне большой энфилд, появился чуть позже, выйдя из-за угла таким видом, будто он всё это время просто ждал, пока мы соизволим выдвинуться. Он зевнул, продемонстрировав внушительные клыки, и неторопливо потрусил за нами, держась чуть поодаль и постоянно сканируя окрестности своими умными, всё понимающими глазами. Путь до расщелины, где мы в прошлый раз нашли «Лунную Печаль», занял около часа. Расщелина выглядела точно так же, как и в прошлый раз: узкая, тёмная щель в скале, из которой тянуло сыростью и чем-то неуловимо иным: тем самым запахом лесной магии, который я уже научился различать, кисловато-металлическим, с оттенком озона и влажного известняка. Все крупные грибы были давно собраны Аней с Сергеем. Оставались лишь совсем маленькие, не доросшие до «товарного» вида, да и те сиротливо жались к стенам, словно боясь, что и их сорвут раньше времени. Аня вздохнула, но я лишь усмехнулся и махнул рукой в сторону пещеры, вход в которую чернел чуть дальше, за поворотом расщелины. — Там должно быть больше, — сказал я, и мы двинулись внутрь. В пещере царил полумрак, но не кромешный. Стоило нашим глазам привыкнуть, как мы увидели, что весь её свод, стены и даже пол в некоторых местах были усыпаны мелкими точками света: это росли молодые грибы, чьи шляпки ещё не набрали полную силу свечения, но уже источали мягкий, призрачно-голубой свет. Его было достаточно, чтобы различать очертания предметов и не спотыкаться о камни, так что факелы мы зажигать не стали: они бы только перебили этот волшебный, неземной. Сил и Айрон, оказавшись в пещере, сразу оживились: фелид принялась обнюхивать каждый угол, каждый выступ, а Айрон, напротив, замер у входа и долго всматривался в темноту, словно ожидая, что оттуда кто-то выйдет. Труп пещерного тролля было не узнать. От могучей туши, некогда заполнявшей собой едва ли не половину главного пещерного холла, остались лишь кости, разбросанные по всему полу, да несколько клочьев жёсткой, как проволока, кожи, прилипшей к камням. Кости были обглоданы дочиста, некоторые расколоты: видимо, падальщики и мелкие хищники поработали на славу, а то, что не смогли утащить или съесть, просто сгнило, оставив после себя жирное, маслянистое пятно на камне и характерный, уже почти выветрившийся запах разложения. И вот, словно в насмешку над смертью, прямо между рёбер тролля, там, где когда-то билось его огромное, злое сердце, росла целая россыпь «Лунной Печали». Грибы были великолепны: крупные, с мясистыми, переливающимися голубым шляпками диаметром в ладонь, они тянулись вверх на толстых, полупрозрачных ножках, внутри которых, казалось, медленно перетекал свет. От них исходило ровное, успокаивающее сияние, и я невольно залюбовался этой картиной: смерть, дающая жизнь, грубая сила, поверженная и ставшая пищей для хрупкой, эфемерной красоты. — Вот это да… — выдохнул Сергей, опускаясь на одно колено рядом с одним из самых крупных грибов. — И этого великана ты смог завалить в одиночку? Аня уже достала мешочки и, ловко орудуя маленьким ножичком, принялась срезать грибы у самого основания, стараясь не повредить грибницу: она понимала, что мы сюда ещё вернёмся и не раз. Сергей помогал ей, аккуратно укладывая добычу в рюкзак, а я, оставив их за этим кропотливым, но важным делом, перехватил «Копарь» поудобнее и двинулся вглубь пещеры. Сил, заметив, что я куда-то направился, тут же оставила своё занятие (она как раз пыталась вынюхать что-то под одним из валунов) и последовала за мной. Айрон последовал за ней. Я шёл медленно, время от времени постукивая нижним концом посоха по полу пещеры. Звук был глухой, низкий: сплошной камень, без пустот. Хорошо, что грибы освещали всё вокруг: их мягкий голубой свет делал пещеру похожей на подводный грот из какой-то легенды, где каждый выступ, каждая трещина отбрасывали причудливые, колышущиеся тени. Сил то забегала вперёд, то возвращалась, обнюхивая стены, и один раз даже чихнула, втянув носом какую-то известковую пыль. Я же сосредоточился на своих ощущениях. Перстни на пальцах с посохом работали в полную силу, усиливая моё восприятие стихий. Благодаря им я чувствовал землю иначе: не просто как твёрдую поверхность под ногами, а как живое, дышащее тело, пронизанное тонкими нитями минералов, руд, пустот и потоков подземных вод. Это было похоже на то, как если бы я видел мир сквозь плотную, но прозрачную завесу, за которой скрывалась истинная структура материи. «Копарь» в моей руке служил главным проводником, фокусируя и направляя эту чувствительность, и я буквально ощущал каждый камень, каждую песчинку под подошвами сапог. Но шли минуты, а я не находил ничего. Пещера оказалась на удивление обширной, с множеством боковых ответвлений, тупиков и небольших гротов, в которых тоже росли грибы, но ничего, что указывало бы на источник их магической силы. Я обошёл, кажется, все доступные закоулки, простучал каждый подозрительный выступ, даже заглянул в узкую трещину в дальней стене, из которой тянуло сквозняком, — ничего. Разочарование начало закрадываться в душу. «Надо было сделать отдельный, мощный детектор», — подумал я, прислоняясь к прохладной стене и вытирая выступивший на лбу пот. —«Что-то, настроенное на поиск духовных частиц, или хотя бы на металлы и руды. С моими-то способностями… А так, блуждаю тут, как слепой крот». Я представил себе этот прибор: небольшой, наручный, с набором чувствительных кристаллов и магической меткой, которая пульсирует, когда ты приближаешься к источнику магии или редкой руде. Да, возможно, это будет мой следующий проект, как только вернёмся. Но пока… пока приходилось полагаться на то, что есть. Айрон, словно почувствовав моё уныние, подошел и ткнулся лицом мне в колено, тихо заскулив. Я потрепал его по загривку и уже хотел было возвращаться, как вдруг заметил, что Сил стояла неподвижно, уставившись в темноту, и её уши стояли торчком. Это было странно. Я подошёл ближе и увидел то, что сначала принял за ещё один тупик: широкий, но относительно невысокий проход, завешанный грубой тканью цвета камня вокруг. Однако, приглядевшись, я понял, что это не природный завал, а нечто вроде грубой, наспех сделанной толстой занавески из кожи различного зверья и каких-то лохмотьев. Мы пробрались внутрь. Это и впрямь оказалась «комната» тролля — его логово, его спальня, его сокровищница, если можно так назвать груду хлама, которую он здесь собрал. Повсюду валялись кости: оленьи рога, черепа каких-то крупных животных, россыпи мелких косточек (видимо, гоблинов) и даже один проломленный, покрытый ржавчиной шлем, явно человеческий. В углу была навалена куча соломы, давно сгнившей и превратившейся в бурую, влажную массу, источавшую резкий запах плесени. Рядом с ней — груда какого-то тряпья, в котором я с трудом опознал остатки некогда кожаного плаща. И среди всего этого великолепия (вокруг конечно росло и куча синих грибов тут и там), в самом центре рос гриб. Он был поистине огромен: размером с мою голову, если не больше. Его шляпка, переливающаяся глубоким, насыщенным синим цветом, была похожа на купол какого-то сказочного дворца, а ножка, толщиной с мою руку, уходила глубоко в землю, словно корень векового дерева. От него исходило ровное, мощное сияние, которое освещало всю «комнату» не хуже факела, и я, глядя на этот гриб, вдруг понял: вот он, источник. Или, по крайней мере, его ближайший проводник. Там, под ним, в глубине, должно быть что-то ещё. Я подошёл к грибу, чувствуя, как от него веет холодом (не только физическим, а каким-то магическим, потусторонним), и медленно опустился на колени. Земля здесь была рыхлой, перемешанной с какой-то белесой пылью и мелкими осколками костей. Я положил «Копарь» на колени, закрыл глаза и сосредоточился, стараясь отрешиться от всего: от дыхания Сил и Айрона, которые улеглись рядом, от далёких голосов Ани и Сергея, которые всё ещё возились с грибами в главном зале, от шума биения собственного сердца в ушах. Я представил, как мои чувства, усиленные перстнями и посохом, проникают сквозь слои почвы, камня, глины, уходят всё глубже и глубже, как корни дерева. И там, на самой границе восприятия, я что-то почувствовал. Это было слабо, очень слабо: всего лишь лёгкое покалывание, едва уловимая вибрация, как если бы кто-то водил кончиком иглы по обратной стороне моей ладони. Но это было оно: магия, эссенция, источник. Я резко встал, и моё сердце забилось чаще. Не открывая глаз, я поднял «Копарь» и с размаху ударил им прямо в то место, которое ощутил: прямо напротив гигантского гриба, в паре метров от него, где пол был усыпан мелкой каменной крошкой. Посох глухо ударил о камень, Сил и Айрон разбежались по сторонам, и в тот же миг я направил в него свою волю и ману с кольчуги. Скальная порода под ногами вздрогнула, пошла трещинами, и вдруг (о, чудо магии земли!) начала подниматься в воздух. Десятки, сотни осколков, больших и малых, откололись от пола и зависли в воздухе, словно подвешенные на невидимых нитях. Я, наконец, открыл глаза и увидел это зрелище: тёмные камни, освещённые голубым сиянием гриба, медленно вращались в воздухе, сталкиваясь друг с другом с глухим стуком, а я стоял в центре этого каменного вихря, чувствуя себя повелителем самой земли. Сил и Айрон, до этого тихо наблюдавшие за мной, отступили ещё на шаг, на всякий случай. А я продолжал работать посохом, раздвигая и отбрасывая обломки в стороны, пока не углубился в пол пещеры примерно на пол метра. И там, на глубине вытянутой руки, я наконец увидел это. Сначала мне показалось, что это просто кусок породы, ничем не отличающийся от тысяч других. Но когда я поднёс его ближе и пригляделся, я понял, что ошибался. Это был не просто камень. Это был кусок породы размером с мой кулак, формой напоминающий неровное, разбитое сердце, и его поверхность, тускло-серая, шероховатая была испещрена тончайшими, едва заметными прожилками. Но эти прожилки были не простыми: они сияли. Слабо, очень слабо, но в темноте пещеры, освещённой лишь голубым светом грибов, это сияние было видно отчётливо. Алые, словно кровь, текущая по венам неведомого каменного зверя, эти линии пульсировали мягким, ритмичным светом, идущим, казалось, из самой глубины камня. Они переплетались, ветвились, сходились и расходились вновь, создавая на поверхности породы замысловатый, гипнотический узор, напоминающий то ли карту небесных созвездий, то ли схему кровеносной системы какого-то мифического существа. Я замер, боясь дышать. Орихалк. Тот самый орихалк, о котором я читал в старых книгах и трактатах, тот самый легендарный металл, что, по мифам и сказкам, использовали ещё древние кузнецы-артефакторы в эпоху создания монолитов. Металл, что проводит, хранил и усиливает магию, как ни один другой материа, что дох пор был в моем распоряжении. Металл, из которого, согласно легендам, были выкованы первые магические посохи и жезлы. Металл, что стоит в сотни, если не в тысячи раз дороже золота, и который почти невозможно найти в наше время. И вот он, прямо здесь, у меня под ногами, в пещере убитого мной тролля, в каких-то часе-паре ходьбы от моего дома. Мои руки дрожали, когда я протянул их вниз, в раскопанную яму, и осторожно, словно беря в руки новорождённого котёнка, извлёк первый кусок породы на поверхность. Он был тяжёлым: тяжелее, чем можно было ожидать от камня такого размера. Металл, пропитавший его, делал породу плотной, почти монолитной, и я чувствовал этот вес, эту основательность, эту скрытую мощь, исходящую от неё. Алые вены на поверхности камня, оказавшись вне земли, засияли чуть ярче, словно приветствуя своего освободителя или наоборот протестуя своему похетителю, и в их свете я увидел то, что находилось под ним. Там, внизу, в выкопанной мной яме, была целая россыпь подобных кусков. Десятки, возможно, сотни обломков породы, больших и малых, все испещрённые теми же алыми, пульсирующими прожилками. Они лежали там, образуя нечто вроде жилы — узкой, но, судя по всему, довольно протяжённой полосы руды, уходящей куда-то вглубь. Это было не просто месторождение. Это была настоящая сокровищница, способная обогатить любого, кто сумеет её разработать. Сил, до этого сидевшая в стороне и настороженно наблюдавшая за моими манипуляциями, подошла ближе. Её золотые глаза расширились, когда она увидела сияющие камни, и она осторожно, кончиком когтя, дотронулась до одного из них. Камень в ответ на прикосновение вспыхнул чуть ярче, и кошкодевочка отдёрнула лапу, тихо фыркнув: то ли от удивления, то ли от страха. Айрон, напротив, остался на месте, но его ноздри раздувались, втягивая воздух: он чувствовал магию, исходящую от руды. — Орихалк, — прошептал я, и мой голос, сорвавшийся с губ, прозвучал в тишине пещеры как-то особенно гулко и торжественно. — Это орихалк. Жила орихалка. Целая жила! Я не мог поверить своему счастью. Все мои разочарования, все мои сомнения, все мои мысли о том, что я зря трачу время, — всё это развеялось в один миг. Я нашёл то, что искал. Я нашёл источник магии, питавший «Лунную Печаль». И этим источником оказался не просто какой-то магический артефакт или труп древнего существа, а нечто гораздо более ценное лично для меня: редчайший металл, который мог стать основой для моих будущих шедевров. Я осторожно положил первый кусок породы на край ямы и принялся извлекать следующие. «Копарь» в моих руках работал идеально: я направлял его магию, и камни сами поднимались из земли, послушные моей воле, и аккуратно укладывались рядом, образуя небольшую, но внушительную горку. Я сортировал их по размеру и насыщенности прожилок: самые крупные и яркие откладывал отдельно, понимая, что в них концентрация металла выше, а те, что были помельче, складывал в другую, более массивную кучу. Работа шла медленно, но я не торопился. Я наслаждался каждым мгновением этого процесса, каждым движением, каждым новым куском руды, что появлялся на свет. По моим приблизительным подсчётам, в этом месте я уже добыл около пятидесяти-шестидесяти килограммов насыщенной орихалковой руды. Конечно, после переплавки и очистки чистого металла останется гораздо меньше: возможно, всего килограмм или ещё меньше, но даже этого было бы достаточно, чтобы создать несколько мощнейших артефактов или одно по-настоящему легендарное оружие. А если жила уходила глубже (а судя по тому, что я чувствовал через «Копарь», так оно и было), то здесь можно было развернуть целую шахту. — Яр! — голос Ани, донёсшийся из главного зала, вывел меня из задумчивости. — Ты где? Мы уже закончили! У нас полные мешки грибов! Что ты там нашёл? Я усмехнулся и, подняв один из самых красивых кусков руды, направился к выходу из «комнаты» тролля. Сил и Айрон последовали за мной. Когда я вышел в главный зал, Аня и Сергей, уже затянувшие свои рюкзаки и мешки, обернулись ко мне, и их глаза расширились от удивления при виде сияющего алыми прожилками камня в моей руке. — Это то, о чём я думаю? — спросил Сергей, делая шаг вперёд и вглядываясь в руду. — Орихалк, — ответил я, и моя улыбка стала ещё шире. — Я нашёл жилу орихалка. Там, в дальней «комнате», под полом. И это ещё не всё: я уверен, что жила уходит гораздо глубже. Аня ахнула и прикрыла рот ладонью. Даже Сергей, обычно сдержанный и спокойный, не смог сдержать возгласа изумления. Они оба понимали, что это значит. Орихалк был не просто редким и драгоценным металлом. Он был ключом к созданию артефактов невероятной силы, и его ценность измерялась не в золоте, а в тех возможностях, которые он открывал. — Нам нужно возвращаться, — сказал я, всё ещё держа камень в руке. — И как можно скорее. И, возможно, подумать о лучшем сокрытии и охране этого места. Такое месторождение нельзя оставлять без присмотра. Одна из страниц трактата «Песнь горна: забытые кузницы древних» ---------- Глава 4 Орихалк Глава 4 Орихалк Лес, сквозь который мы пробирались в сгущающихся сумерках, был густым, влажным, полным шорохов и вздохов, что доносились из-под корней вековых деревьев. Это был смешанный лес, где высокие, стройные сосны с медно-рыжей корой соседствовали с кряжистыми дубами, чьи кроны, ещё не полностью сбросившие листву, образовывали над нашими головами неровный, колышущийся полог, сквозь который пробивались последние, умирающие лучи. Свет этот, проходя через листву и хвою, дробился на тысячи золотисто-зелёных и багряных осколков, что плясали на мху, на папоротниках, на наших плечах и на тяжёлых, набитых до отказа сумках, которые мы тащили на себе. Под ногами мягко пружинил ковёр из слежавшейся хвои, прошлогодних листьев и мха. Воздух был густым и терпким, насыщенным запахами прелой листвы, влажной земли, смолы и чего-то ещё, неуловимо сладкого и тревожного, что всегда появляется в лесу с наступлением темноты. Где-то вдалеке, в сгущающейся тени между стволами, ухнула сова, и этот звук, низкий и вибрирующий, эхом прокатился по лесу, заставив Аню, шедшую рядом со мной, чуть ближе придвинуться к моему плечу. Её дыхание, тёплое и частое, было единственным звуком, который нарушал тишину нашего молчаливого марша, не считая редкого позвякивания снаряжения за спиной у Сергея и шороха под ногами Аэрона, что не обладал той же бесшумностью и ловкостью как Сил. Наша кошкодевочка, шла впереди, ступая по тропе с той особой, текучей грацией, что присуща всем кошачьим. Её уши, большие и подвижные, постоянно вращались, улавливая малейшие шорохи, а хвост, длинный и гибкий, ходил из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий ритм нашего движения. Она была напряжена, но не напугана: скорее, сосредоточена, как охотник, вернувшийся с богатой добычей и теперь опасающийся, что эту добычу могут отнять. Она все больше ходила на своих двух ногах, как человек, лишь изредка становясь на четвереньки, к примеру: когда карабкалась по веткам деревьев или крышам на хуторе. Айрон, наш крылатый лисенок-компаньон, шёл рядом со мной. Его глаза были серьёзны и внимательны, а ноздри постоянно подрагивали, анализируя запахи леса, он все ещё был слишком молод, пусть и смахивал издалека на взрослую особь, и многое для него было впервые, как, к примеру, этот глубокий лесной поход. И вот, пока мои ноги автоматически переступали через корни и камни, а руки машинально поправляли лямки рюкзака, в котором лежало, кажется, целое состояние, мой разум блуждал далеко отсюда, в прохладных, наполненных запахом старых книг и пергамента залах Библиотеки Висячих Садов. Я вновь и вновь прокручивал в голове всё, что успел прочитать об орихалке, об этом легендарном металле, что сейчас тяжёлым, почти сакральным грузом давил мне на спину. «Кровь Богов», — вспомнил я название, которое эта руда приобрела среди алхимиков и мыслителей. И, положа руку на сердце, это название подходило ей как нельзя лучше. Когда я смотрел на эти алые, пульсирующие прожилки в сером камне, я действительно мог представить себе, что это кровь какого-то поверженного титана или божества, что пролилась на землю в незапамятные времена и застыла в камне, сохранив в себе искру той древней, непостижимой силы. Это сияние, слабое, но отчётливое, ритмичное, словно биение далёкого сердца, завораживало и пугало одновременно. Оно было… живым. На втором этаже библиотеки, куда у меня был доступ, информации о подобных мифических рудах было до обидного мало. В основном это были общие понятия, разрозненные упоминания в трудах древних ученых и геомантов, сухие классификации и перечисления свойств. Никаких конкретных методов обработки, никаких рецептов сплавов, никаких техник ковки. Только туманные намёки и высокопарные фразы о «великой силе, что дремлет в крови богов». Я понимал, что все настоящие секреты, все практические руководства и трактаты находятся этажом выше, на третьем уровне, куда мне, как посетителю, лишь недавно получившему золотую карту, путь пока был заказан. И это осознание одновременно злило и разжигало во мне азарт. Из того немногого, что я всё же смог почерпнуть, складывалась довольно противоречивая картина. С одной стороны, орихалк описывался как материал невероятной, запредельной ценности. Не просто редкий, а почти легендарный. Его месторождения, согласно трактатам, были столь же редки, как зубы у курицы, и каждое найденное такое место тут же становилось причиной для войн, интриг и передела сфер влияния между королевствами. Он был невероятно тяжёл в добыче: одно дело найти жилу, другое — извлечь руду, даже стальные кирки то и дело гнулись и ломались по несколько штук подряд. Хотя мне благодаря посоху и перстню это и не составило особого труда, но да, должен отметить, поддавался минерал неохотно, но я шел по его «венам» достигая минимального сопротивления и тем самым получив особо красивые и показательные образцы, испещренные ими. Однако, по мимо всего выше перечисленного, что было для меня, кузнеца, самым важным, эта руда была невероятно сложна в обработке. Обычный огонь, даже самый жаркий, который мог дать моя печь, скорее всего, был для него бесполезен. Требовались особые печи, особые техники плавки и, что самое важное, особые инструменты, которые сами по себе были артефактами. Рядовой молот, скорее всего не справился бы. Но были и другие сведения, которые заставили меня, шагающего сейчас по ночному лесу, нахмуриться и сильнее сжать лямку рюкзака. Эти сведения были не просто настораживающими. Они были зловещими. Я вспомнил одну книгу, которую заметил почти случайно, когда уже собирался уходить. Она лежала на отдельном стеллаже, в секции с пометкой «Ограниченный доступ», но, видимо, по ошибке библиотекаря оказалась в пределах досягаемости. Это был трактат в переплёте из чёрной, словно обугленной, кожи, без названия на корешке. Когда я открыл его, первое, что бросилось в глаза, было заглавие на титульном листе, выведенное серебряными, потускневшими от времени чернилами: «Симфония бездны». Внутри, на хрустких, пожелтевших страницах, исписанных мелким, убористым почерком, говорилось о вещах, которые выходили далеко за рамки обычной магии. Целая глава, под названием «Резонанс запретных ингредиентов с человеческой душой», была посвящена именно таким материалам, как орихалк. Я помнил, как мои пальцы похолодели, когда я читал строки, написанные каким-то безымянным автором, который, судя по тону, сам прошёл через тёмную сторону работы с этими субстанциями. Там предупреждалось (нет, не предупреждалось, а почти умолялось) о том, что подобные мифические руды и металлы часто не являются инертными. Они обладают своей собственной, чуждой человеку волей. Отголоском того сознания, частью которого они когда-то были, или просто сгустком чистой, первобытной магии, что за долгие века обрела подобие разума. И эта воля, согласно трактату, была способна влиять на того, кто работает с металлом. Медленно, незаметно, как вода точит камень, она могла изменять своего владельца: развращать его помыслы, усиливать тёмные стороны его натуры, подталкивать к решениям, которые он никогда бы не принял в здравом уме, и, в конечном счёте, полностью поработить его, превратив в марионетку, одержимую единственной целью, которую диктовал металл. «Что же», — подумал я, перешагивая через замшелое бревно и чувствуя, как сорок килограммов орихалковой руды в рюкзаке отзываются на это движение глухим стуком, —«подобного я пока не ощутил. Никаких голосов в голове, никаких тёмных желаний, никакой чужой воли». Камни, что лежали у меня за спиной, были спокойны. Их сияние было ровным, пульсация — размеренной. Они не пытались со мной говорить или как-то влиять на мои мысли. Но я также понимал, что это ничего не значит. Возможно, воля руды просыпается только тогда, когда начинаешь с ней работать: плавить, ковать, зачаровывать. Возможно, она входит в резонанс с душой мастера именно в процессе творения, когда тот вкладывает в металл частицу себя. И, возможно, именно тогда, в горниле горна и под ударами молота, и начинается та незримая битва, о которой писал неизвестный автор «Симфонии бездны». Поэтому, когда мы наконец вышли из леса к нашему хутору, и я увидел тёмный силуэт нашего дома на фоне звёздного неба, во мне созрело твёрдое решение. Предосторожность — превыше всего. Мы вошли во двор, где нас встретили знакомые запахи дыма из кузни и конского навоза. В окнах первого этажа горел тусклый свет: видимо, кто-то из наших постояльцев корпел на кухне вместо хозяйки. Аня, зевая, направилась к дому, а я, остановившись, обвёл взглядом свои владения. — Сергей, — позвал я, и людоволк тут же обернулся, его медные глаза блеснули в темноте. — Гракх, — кивнул я ящеру, что вышел к нам, чтобы попривествовать. — Помогите мне на минуту. Мы втроём прошли в дом. Внутри было тепло и пахло вчерашним ужином. Я скинул свой тяжёлый рюкзак и, достав из него ключ, отпер массивную дубовую дверь, что вела в нашу кладовую. Это была небольшая, но крепкая комната без окон, с каменными стенами и полом, где мы хранили самые ценные припасы и ингредиенты. Подвал кузни, куда я изначально хотел всё это спрятать, был занят: там, на куче соломы и старых одеял, спал по ночам наш полуорк. Я аккуратно, один за другим, переложил все куски орихалковой руды, все эти неровные, испещрённые алыми прожилками камни, в самый дальний и тёмный угол кладовой, укрыв их сверху старым, плотным рядном. — Это, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая руки от каменной крошки, — остаётся здесь. Никто, я повторяю, никто не должен к этому прикасаться. Вы двое, — я посмотрел на Сергея и Гракха, — будете спать на первом этаже и следить, чтобы сюда никто не заходил. Я знаю, что утром, когда все узнают, что мы нашли что-то интересное, начнётся… любопытство. Аэрон, этот пронырливый энфилд, обязательно захочет сунуть сюда свой нос. Скарлетт, наша хобгоблинша, тоже не устоит перед соблазном посмотреть, что это мы такое прячем. А Сил… Сил просто любит всё блестящее. Так вот, ваша задача — никого не пускать в эту кладовую. Даже если они будут очень просить. Это понятно? Сергей, не говоря ни слова, кивнул. Его волчья морда была серьезна, а рука легла на рукоять бронзового ножа. Он понимал, что это не простая просьба. Гракх, издав горловой, клокочущий звук, который у ящеров заменял смех или согласие, ударил себя кулаком в грудь, показывая, что задание принято. После этого мы наконец смогли расслабиться. Мы по очереди помылись в нашей бане, смывая с себя грязь, пот и пещерную пыль. Горячая вода, нагретая в стальном баке над печью, приятно обжигала уставшие мышцы, и я чувствовал, как напряжение всего этого долгого дня постепенно отступает. Затем был ужин — простой, но сытный: тушёное мясо с овощами, вареные яйца от наших серебристых кур и свежий хлеб, который испекла Аня еще утром. Мы ели молча, каждый думал о своём, и тишину нарушал только стук ложек и довольное урчание Айрона, которому перепало несколько костей. Когда я наконец лёг в постель, чувствуя рядом с собой у ног тёплое, мягкое тело Сил, и закрыл глаза, перед моим внутренним взором всё ещё плясали алые, пульсирующие прожилки орихалка. Я не знал, что принесёт мне эта находка: богатство, славу или погибель. Но я знал одно: я должен быть осторожен. И завтрашний день я начну с того, что ещё раз, более внимательно, изучу всю информацию, которая доступна членам с золотой картой. … Утро встретило меня привычным звоном металла и гулом горна. Я провёл несколько часов в кузне, работая над очередным заказом: простым, но надёжным нагрудником для одного из команды Глеба. Рутинная работа помогала привести мысли в порядок, но не могла заглушить то нетерпение, что зудело где-то под ложечкой. Закончив с нагрудником и оставив Скарлетт доштопывать и шлифовать мелкие детали, Ург Варга раздувать мехи для следующей заготовки и Гракха за главного, я быстро перекусил, накинул чистую рубаху и направился в город. Аргонис, как всегда, встретил меня шумом, гамом и многолюдьем. Но мои ноги сами несли меня знакомым маршрутом: через Рыночную площадь, где уже вовсю шла бойкая торговля, мимо фонтана со статуей Легилиуса, чьи завязанные глаза, казалось, смотрели прямо в душу, и вверх, по извилистым улочкам, к Королевским Висячим Садам. Библиотека, как и всегда, возвышалась над садами, её белокаменные стены и высокие, стрельчатые окна внушали чувство благоговения. И вскоре я сидел в читальном зале, склонившись над массивным фолиантом в потёртом переплёте. Золотая карта, которую я получил совсем недавно, лежала рядом на столе — небольшой прямоугольник с выгравированным на нём гербом и моим именем. Зал, где я сидел, располагался на втором этаже библиотеки. Стены здесь были не каменными, а состояли из бесчисленных книжных полок, что уходили вверх на добрых два человеческих роста, и чтобы добраться до верхних рядов, нужно было пользоваться передвижными лестницами на бронзовых колёсиках, которые с лёгким скрипом катались по специальным металлическим рельсам, проложенным вдоль стен. Свет в зал проникал через огромные арочные окна из цветного стекла, что выходили на одну из террас Висячих Садов. Стекла были собраны в замысловатые витражи, изображавшие сцены из легенд о богах и героях: вот Молторм, бог грома, поражает молнией гигантского змея, вот Легилиус возлагает руки на раненого воина, исцеляя его раны золотым сиянием, а вот Агнбер, покровитель кузнецов, выковывает на наковальне первый меч человечества. Свет, проходя сквозь эти витражи, окрашивал зал в тёплые, медовые тона, и казалось, что сам воздух здесь пропитан мудростью веков. Пол в зале был выложен широкими дубовыми досками, отполированными до блеска сотнями ног, что ходили по ним на протяжении десятилетий. Я сидел за одним из круглых столов, разложив перед собой сразу несколько книг и свитков. Мой стол освещался не только светом из окон, но и магическим светильником — желтым кристаллом на бронзовой подставке, внутри которого плавал крошечный, с ноготь мизинца, сгусток янтарного света, похожий на пойманную звезду. Он не грел, но давал ровное, мягкое сияние, при котором даже самый мелкий почерк был отчётливо виден. Один из фолиантов, под названием «Редкие руды Осколков: от орихалка до ауреола», был написан каким-то дварфийским геологом по имени Торин Камнегрыз, жившим, судя по дате на титульном листе, около трёхсот лет назад. Книга была тяжёлой, в переплёте из грубой кожи, с металлическими уголками и застёжками, которые когда-то, видимо, были бронзовыми, но от времени покрылись зеленоватой патиной. Бумага внутри была плотной, желтоватой, с вкраплениями каких-то волокон, и пахла она совершенно особенно: не просто старой книгой, а смесью сухих трав, пыли и чего-то минерального, словно сам камень, о котором писал автор, оставил свой запах на этих страницах. Я читал, и картина вырисовывалась всё более ясная. Орихалк, как я уже знал, был невероятно редок. Но теперь я узнал, почему. Оказывается, эта руда образовывалась только в местах, где в незапамятные времена произошло нечто, что дварфийский геолог называл «актом первичного творения» — там, где сама ткань реальности была когда-то нарушена или, наоборот, уплотнена до немыслимого предела. Проще говоря, орихалк находили только в этих аномальных метах или за древними монолитами, за теми самыми каменными стел, что защищали миры-осколки от порождений бездны, или в местах падения «звёздных осколков» — метеоритов, что иногда прорывались сквозь защитную небесную твердь и падали на землю, неся в себе частицы иных миров. В другом трактате, озаглавленном «Металлургия божественных металлов», авторства некоего магистра алхимии по имени Лорвин Аурелиан, я нашёл более практические сведения. Книга была тоньше, но написана на дорогом пергаменте, с иллюстрациями, выполненными цветными чернилами. На одной из страниц была изображена диаграмма плавления орихалка, и, глядя на неё, я почувствовал, как у меня внутри всё холодеет. «Температура плавления орихалка, (гласила подпись под диаграммой, выведенная каллиграфическим почерком с завитушками) по оценкам магистра Теренция Вулкануса, составляет не менее двух тысяч двухсот градусов. Обычные печи, даже разогнанные магией, не способны размягчить этот металл. Для работы с орихалком требуется либо печь, построенная с использованием редких огнеупорных материалов (таких как вулканический базальт с гор Барагура или глубинная глина из пещер Грон-Дара), либо применение магии огня на уровне магистра, либо использование артефактов, способных усиливать жар до необходимых пределов. Некоторые мастера также применяют технику „резонансного плавления“, при которой на металл воздействуют не только температурой, но и вибрациями определённой частоты, что ослабляет его внутреннюю структуру и позволяет расплавить при чуть более низких температурах». Я оторвался от книги и потёр переносицу. Две тысячи двести градусов. Это было… много. Очень много. Мои зачарованные печи, которые я с такой гордостью построил, разогревались примерно до тысячи шестисот градусов, и, если хорошенько налечь на меха и подпитать углем — до тысячи семисот. Но две тысячи двести? Это было за гранью их физических возможностей. Физических. Я перевернул страницу и наткнулся на ещё одно важное замечание, на этот раз касавшееся не технологии, а безопасности. Автор писал: «Особую осторожность следует проявлять при плавлении орихалка, ибо, как было замечено многими мастерами, в момент фазового перехода из твёрдого состояния в жидкое металл испускает мощный ментальный импульс, который может воздействовать на разум кузнеца. Некоторые описывают это как „крик“, „вой“ или „вскрик раненого зверя“. Рекомендуется использовать защитные амулеты или диадемы с дымчатым кварцем (раухтопазом), который, как известно, обладает свойством экранировать ментальные воздействия. Также рекомендуется работать в присутствии хотя бы одного помощника, который сможет привести мастера в чувство в случае, если импульс окажется слишком сильным». Я захлопнул книгу и откинулся на спинку кресла. Значит, мне понадобится диадема с раухтопазом. Что ж, это было ожидаемо. Более того, у меня как раз был подходящий камень: один из тех, что я приобрёл в один из дней посещения столицы. И бронзы у меня было достаточно. Я мог бы изготовить такую диадему прямо сегодня, вернувшись на хутор пораньше. Но главный вопрос оставался открытым: как, чёрт возьми, я смогу достичь температуры в две тысячи двести градусов? Я просидел в библиотеке ещё около часа, листая другие книги в поисках хоть какой-то зацепки, но ничего нового не нашёл. Все источники сходились в одном: для плавления орихалка требовалась либо специальная печь, либо магия огня высокого уровня, либо мощный артефакт. И у меня было кое-что: бронзовая кольчуга, заряженная до предела маной, кузнечный жезл, молот ваятеля, золотые перстни и, самое главное, упрямство. Я собрал книги, сдал их все кроме одной библиотекарю, что был ответственным за этот этаж (сухонькому старичку в очках с толстыми линзами, который сидел за массивной конторкой у входа в одну из секций) и вышел из библиотеки. На улице уже клонилось к вечеру, и жёлтый кристалл над городом начал тускнеть, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона. Я ехал по улицам Аргониса, обдумывая свой план. … Вернувшись на хутор засветло, я первым делом направился в кузню. Там было пусто: Ург Варг, отработав свою смену, ушёл ужинать, а Гракх, Скарлетт и Атль Яш-Ха помогали Ане по хозяйству. Я зажёг магический светильник, который висел под потолком, и подошёл к верстаку. В углу, в деревянном ящике, у меня хранились не огранённые камни. Я порылся в них и быстро нашёл то, что искал: раухтопаз, или дымчатый кварц, — камень размером с голубиное яйцо, прозрачный, но словно наполненный изнутри густым, коричневато-серым дымом, который при повороте камня медленно перетекал из одной грани в другую, создавая завораживающую игру света и тени. Я положил камень на верстак и принялся за работу. Сначала я изготовил саму диадему — точнее, венец. Я решил, что он должен быть не просто функциональным, но и красивым, потому что артефакты, сделанные с душой, всегда работают лучше. Я взял бронзовую заготовку и начал ваять её, постепенно придавая ей форму тонкого, изящного обруча, который должен был удобно сидеть на голове, не сдавливая виски, но и не болтаясь. Под моей волей, подкрепленной артефактами, бронза послушно вытягивалась, изгибалась, принимая нужную форму. Я работал быстро, но аккуратно, и через пару минут обруч был готов. Теперь нужно было закрепить на нём камень. Я создал небольшую оправу в виде цветка с четырьмя лепестками, которая должна была держать раухтопаз. Оправу я припаял к обручу, используя магию огня. Язычок пламени, сорвавшийся с кончика моего указательного пальца, был маленьким, но очень горячим, и припой схватился мгновенно, намертво соединив оправу с обручем. Оставалось самое главное: Моя ладонь потеплела, и я начал медленно, осторожно направлять ману в камень, фокусируясь на том, что мне было нужно: защита разума, экранирование ментальных воздействий, укрепление души. Я представлял себе, как сила раухтопаза обволакивает мой разум невидимым, но прочным щитом, как дым внутри камня становится барьером, который не пропустит ни один враждебный импульс, ни одно чужое влияние. Это была тонкая работа. В отличие от перстней на усиление характеристик, где нужно было просто «накачать» камень маной, здесь требовалось создать именно заклинание, пусть и простое. Я чувствовал, как мана перетекает из меня в раухтопаз, а из него по всей диадеме, как камень начинает резонировать с моим намерением, как его внутренний дым приходит в движение, закручиваясь в медленные, ленивые спирали. Это продолжалось, наверное, с минуту. Когда я наконец открыл глаза, раухтопаз в оправе светился мягким, коричневато-золотистым светом, а по его граням пробегали крошечные искорки. Я поднял венец и надел его на голову. Он сел идеально: не давил, не сползал, и я почти не чувствовал его веса. Но главное было не в этом. Я чувствовал, как от камня исходит лёгкая, успокаивающая прохлада, которая окутывала мои виски и лоб, словно прохладный компресс. Это была защита: слабая, всего лишь «+3», как я мысленно её оценил, но она была. Я чувствовал себя более… собранным, что ли. Более защищённым от внешних воздействий. — Ну, вот и славно, — пробормотал я, снимая венец и аккуратно кладя его на верстак. — Завтра испытаем. Примерный внешний вид бронзовой диадемы с раухтопазом Я вышел из кузни и направился к дому. В окнах горел тёплый, уютный свет, и из приоткрытой двери доносились аппетитные запахи ужина. Аня, видимо, приготовила что-то особенное. Но прежде чем идти ужинать, я завернул в подвал дома, чтобы проверить сохранность своей кучи орихалковой руды. В подвале было темно и прохладно. Я зажёг свечу (пора бы уже наваять магических светильников) и спустился по скрипучим деревянным ступеням вниз. Мой мифрил, накрытый старым рядном, лежал в углу, там же, где я его оставил. Я откинул рядно и проверил содержимое: все куски руды были на месте, их алые прожилки тускло мерцали в свете свечи, словно тлеющие угли. Никаких следов взлома или попыток проникновения не было. Сергей и Гракх, как я и просил, добросовестно охраняли кладовую, и никто из любопытных обитателей хутора сюда не совался. Я удовлетворённо кивнул, снова накрыл рюкзак рядном и поднялся наверх. Ужин был, как всегда, вкусным: Аня приготовила тушёную крольчатину с картофелем и травами, а на десерт — печёные яблоки с компотом. Страничка из трактата «Симфония бездны: о резонансе запретных ингридиентов с человеческой душой» ---------- Глава 5 Грубый слиточек Глава 5 Грубый слиточек Небо над хутором затянули низкие, свинцово-серые тучи, гонимые резкими порывами ветра, что заставлял деревянные ставни на окнах жалобно поскрипывать, а голые ветви деревьев — раскачиваться из стороны в сторону, словно они пытались стряхнуть с себя остатки листьев. Где-то вдалеке, над вершинами холмов, окружавших долину, вспыхивали бледные зарницы, но грома слышно не было — гроза обходила нас стороной, лишь цепляя краем своего мрачного покрывала. Несмотря на погоду, я чувствовал себя превосходно. Предвкушение грызло меня изнутри с самого пробуждения, и я едва заставил себя нормально позавтракать. Аня, заметив моё нетерпение, лишь усмехнулась и пододвинула поближе тарелку с горячей пшённой кашей, щедро сдобренной сливочным маслом и мёдом. Пришлось подчиниться. В конце концов, плавить орихалк на голодный желудок было бы, по меньшей мере, глупо: эта работа обещала высосать из меня все силы, и физические, и магические, так что запастись энергией было необходимо. Кроме того, с утра предстоял выполнить ещё свою обычную работу. Покончив с завтраком, я вышел во двор. Мои спутники уже ждали меня. Кракх стоял, прислонившись спиной к стене кузни, скрестив руки на груди. Его крие глаза внимательно следили за мной. Ург Варг сидел на корточках возле входа в кузню и методично, с каким-то первобытным спокойствием, точил какую-то будущую деревянную подделку. Мерный, скрежещущий звук разносился по двору, смешиваясь с завываниями ветра. Атль Яш-Ха стоял чуть поодаль, возле сложенных у стены дров, и, задрав голову к небу, словно принюхивался к чему-то, чего не могли уловить обычные люди. Его глаза были прищурены. Скарлетт сидела на деревянной колоде, заменявшей нам скамью, и читала книгу, которую я ей одолжил несколько дней назад: какая-то детская сказка с множеством картинок, она ведь только училась читать. Её бордовые волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо, а на лице застыло выражение сосредоточенности. — Ну что, начнём? — спросил я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал. Зеленокожий ящер молча кивнул и оттолкнулся от стены. Полуорк перестал точить свою подделку и поднялся. Атль Яш-Ха перевёл взгляд с неба на меня и слегка наклонил голову, что, видимо, означало согласие. Скарлетт захлопнула книгу, сунула её под мышку и спрыгнула с колоды, поправив косу. В кузне было тепло: из-за камня печи и горн не успевали остывать до конца даже за всю ночь, а теперь, когда Гракх с Ург Варгом подкинули углей с древесиной и по моей команде принялись раздувать меха, их недра быстро набрали жар, засияв оранжевым и алым. Скарлетт помогала таскать всякие не слишком тяжелые мешки с коробками, а также прибиралась в лавке, где хозяйничал синекожий ящер, в ожидании первых клиентов. В общем, началась типичная утренняя работа. … После обеда я подошёл к одной из двух печей и заглянул внутрь. Пламя плясало над углями, и его отблески играли на моём лице, на бронзовой диадеме с раухтопазом, которую я водрузил на голову перед самым выходом из дома. Дым внутри раухтопаза все также медленно перетекал из одной грани в другую. Это была защита: слабая, всего лишь «+1» к защите души, как я мысленно её оценил, но она была. — Ну что, друзья мои, приступим к главному блюду сегодняшнего дня, — пробормотал я, скорее для себя, чем для них, и кивнул Гракху. Тот понял меня без слов. Он отложил мешок с углем, что частично недавно опустошил, в сторону, подошёл к деревянному ящику, что стоял у дальней стены, и, поднатужившись, поднял его. Ящик был тяжёлым: в нём лежали отборные куски орихалковой руды, которые я вчера специально отобрал для первой плавки. Всего я взял около сорока килограммов: тридцать крупных камней, каждый размером с мой кулак, и несколько поменьше, с грецкий орех. Их алые прожилки, пронизывающие серую, неприглядную породу, тускло мерцали в кузни, словно тлеющие угли, и, глядя на них, я чувствовал, как в груди у меня разгорается азарт. Гракх поставил ящик на каменный пол рядом с печью. Ург Варг подошёл поближе и заглянул внутрь. Его ноздри раздувались, втягивая запах руды: металлический, резкий, с какой-то едва уловимой сладковатой ноткой, которую я раньше не замечал. — Пахнет странно, — заметил он, и его голос, низкий и глуховатый, прозвучал неожиданно громко в тишине кузни. — Как будто… гарью, но не обычной. И чем-то сладким. Как палёный мёд. Я кивнул, соглашаясь. Я и сам чувствовал этот запах: резкий, металлический, с какой-то едва уловимой сладковатой ноткой, похожей на запах горелого сахара или патоки. В книгах, которые я читал в Библиотеке Висячих Садов, упоминалось, что орихалк при нагревании издаёт специфический аромат, но я не ожидал, что он будет настолько… аппетитным. Я взял в руки один из камней, тот, что был побольше. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем можно было ожидать от куска породы такого размера, и на ощупь — холодным, несмотря на жар, идущий от печи. Его поверхность была шершавой, неровной, и алые прожилки, пронизывающие его, казались почти живыми: они то тускнели, то разгорались ярче в такт каким-то своим, внутренним ритмам, и, приглядевшись, я мог поклясться, что вижу, как по ним пробегают крошечные, едва заметные искорки. Я провёл пальцем по одной из прожилок, и кончик пальца слегка кольнуло, словно я прикоснулся к слабому электрическому разряду. Я аккуратно положил камень в тигель: массивную, толстостенную чашу из огнеупорной глины, которую я специально изготовил для этой цели. Тигель был укреплён моим даром, так как я сомневался, что он выдержит температуры, необходимые для плавления орихалка. Впрочем, выбора у меня не было. — Давайте, — скомандовал я. — Поддайте жару. Ящер и полуорк налегли на меха. Огромные кожаные мехи, прикреплённые к печи, заскрипели, застонали, и в горнило устремился мощный поток воздуха. Угли в печи вспыхнули с новой силой, загудели, засияли ослепительно-белым светом, и жар, ударивший мне в лицо, был таким сильным, что я невольно отшатнулся. Атль Яш-Ха, заглянувший из любопытства в кузню и стоявший чуть поодаль, пощурился от этого жара и сделал шаг назад к двери ведшей в лавку. Я стоял перед печью, вглядываясь в тигель. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Камень внутри тигля лежал неподвижно, и его алые прожилки, казалось, стали ещё ярче, словно он впитывал в себя жар, но не плавился. Я чувствовал, как внутри меня нарастает разочарование, смешанное с упрямством. — Ещё! — крикнул я, перекрывая гул пламени. — Больше угля! Гракх, который уже скинул свою кожаную безрукавку и остался в одной набедренной повязке, его мускулистое тело блестело изумрудно-медным, и он бросился к куче угля, и начал подбрасывать его в печь. Его движения были резкими, порывистыми, но точными: он хватал уголь лопатой, и кидал прямо в печь не боясь обжечься (его тело, покрытое чешуёй, была гораздо прочнее человеческой кожи и устойчивее к жару). Ург Варг, чьё лицо раскраснелось от натуги, продолжал качать меха, и его мышцы на руках вздувались буграми. Скарлетт, стоявшая в стороне, внимательно наблюдала за процессом, и в её глазах сейчас горел живой интерес. Прошёл ещё час. Тигель раскалился докрасна, его стенки начали светиться алым, а затем и жёлтым светом, и я видел, как по ним пробегают крошечные трещинки. Ещё немного, и он просто треснет, не выдержав напряжения. Но орихалк внутри него оставался твёрдым. Он даже не начал размягчаться. Его прожилки сияли, как раскалённые добела угли, но сам камень, сама его суть, отказывалась поддаваться. Может быть, магистр Лорвин Аурелиан был прав, и для этого действительно нужна печь из вулканического базальта или магия огня на уровне магистра? Но у меня не было ни того, ни другого. У меня были только мои руки, моя воля и мои артефакты. И я не собирался сдаваться. — Отойдите все от печи! — скомандовал я, и мой голос прозвучал жёстко, не терпя возражений. — Дальше я сам. Мои спутники переглянулись. Ург Варг открыл было рот, чтобы возразить, но, встретив мой взгляд, осёкся и молча отошёл в сторону. Гракх недовольно рыкнул, но тоже подчинился. Атль Яш-Ха беззвучно отступил ещё на шаг назад, оказавшись уже за дверью. Скарлетт просто продолжала молча наблюдать. Я подошёл к верстаку, на котором лежали мои вещи. Бронзовая кольчуга, тяжёлая и надёжная, была аккуратно сложена. Я поднял её надел. Каждое звено, каждое кольцо этой кольчуги было сделано мной, и я знал её, как самого себя. Она была заряжена маной до предела, и я чувствовал, как сила, заключённая в ней, пульсирует, словно второе сердце, в такт моему собственному пульсу. Она давала мне почти шесть тысяч единиц маны. И сейчас я собирался использовать каждую каплю этой силы. Кольчуга легла на плечи привычной тяжестью. Я поправил её, чтобы она сидела удобно, и застегнул ремни. Затем я взял со стола широкий кожаный пояс, на котором в ножнах висел мой меч — «Клинок Агнбера Mk. II». Я застегнул пояс на талии и положил ладонь на рукоять меча. Сталь клинка, холодная и гладкая, казалось, отозвалась на моё прикосновение лёгкой вибрацией. Этот меч был не просто оружием: это был артефакт, проводник моей воли, и я знал, что он усилит мою магию. Наручи на сопротивление жару я также давно одел. Затем я взял в руки «Кузнечный Жезл Мк. III». Его тяжесть была привычной и успокаивающей. Я сжал его в правой руке, чувствуя, как сила, заключённая в нём, отзывается на моё прикосновение. И, наконец, я взял в левую руку «Молот Ваятеля» и поставил его перед собой. Вооружённый и экипированный, я повернулся к печи. Пламя в ней ревело, и тигель раскалился добела. Я чувствовал, как жар исходит от него волнами, искажая воздух, заставляя его дрожать. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, и закрыл глаза. Вся моя магия, всё, что у меня было, хлынуло в мои артефакты. Я чувствовал, как сила, заключённая в кольчуге, в перстнях, в самом клинке Агнбера, в посохе в молоте, перетекает из друг друга и после соединяется моей волей в единый кулак. И я направил всю эту мощь на содержимое держащегося из последних сил глиняного тигля. С другой стороны, я пробовал слегка, нежно охладить сам тигель, а точнее не дать ему еще больше разогреться. Это была гонка на выживание: я пытался расплавить камень быстрее, чем тигель развалится на куски, и быстрее, чем моя мана иссякнет до нуля. И в какой-то момент, когда я уже начал чувствовать, как силы покидают меня, а резерв маны в кольчуге стремительно приближается к половине, камень дрогнул. Это было почти незаметно: лёгкое колебание поверхности, словно по ней пробежала рябь. Но я заметил. Я почувствовал это не столько глазами, сколько всем своим существом, каждым нервом, каждым магическим чувствилищем, которые у меня были. Орихалк сопротивлялся. Он не хотел плавиться. Металл цеплялся за свою форму с упорством, которое я не встречал ни в одном другом материале. Но я давил, я давил на него всей своей волей, всей своей магией, всей своей яростью и упрямством, которые накопились во мне за это долгое время. Я представил себе, как моя сила вгрызается в его кристаллическую решётку, разрывает связи между атомами, заставляет их двигаться быстрее, быстрее, ещё быстрее, пока они не начнут течь, как река. И он сдался. В тот момент, когда первый кусок орихалка наконец поддался, я услышал звук. Это был не физический звук: он прозвучал не в ушах, а где-то глубоко в сознании, на границе между слухом и чистой интуицией. Пораженческий вскрик могучего зверя. Глухой, утробный рёв, полный боли, ярости и унижения, который, казалось, эхом прокатился по всей кузне, заставив задрожать пламя в печи и мелкую пыль на верстаке. Это был звук погибели, звук капитуляции, и он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я на мгновение замер, ожидая увидеть перед собой разъярённого дракона или демона. Но вокруг был только жар, только пламя и только камень, который наконец-то начал терять свою форму. Мои же товарищи вокруг будто ничего и не слышали, словно я тут один сошел с ума. Одновременно с этим криком я почувствовал давление в области висков: тупое, пульсирующее, словно кто-то сжал мою голову в тисках и медленно, методично закручивал винты. Это было неприятно, даже болезненно, и на мгновение перед глазами у меня всё поплыло, а в ушах зазвенело. Диадема с раухтопазом на моей голове слегка нагрелась, и я почувствовал, как она впитывает в себя какую-то тёмную, враждебную энергию, которая, по-видимому, исходила от орихалка в момент его «смерти». Защита души работала. Без неё, подумал я с запоздалым страхом, этот ментальный удар мог бы быть гораздо, гораздо сильнее. Возможно, он даже мог бы повредить мой разум или нанести серьёзную травму моей магической сущности, самой душе. Я мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность и сделал заметку на будущее: при работе с орихалком защита души не роскошь, а суровая необходимость. Но мне было всё равно. Боль, давление, крик — всё это отошло на второй план, потому что главное свершилось. Первый камешек поддался. Я видел, как его очертания начали расплываться, как острые грани округлились, как твёрдая поверхность стала глянцевой, а затем и вовсе потеряла форму, превращаясь в вязкую, густую жидкость. Это было похоже на то, как тает лёд под лучами весеннего солнца, только величественнее. И эта жидкость была прекрасна. Орихалк в расплавленном состоянии напоминал расплавленную медь — тот же характерный красновато-оранжевый оттенок, та же густая, маслянистая консистенция. Но если медь в расплаве имеет цвет спелого апельсина или осеннего заката, то орихалк был другим. Его цвет был более глубоким, более насыщенным, с явным уклоном в алый, почти кровавый спектр. Он светился изнутри, словно в нём всё ещё горел тот самый внутренний огонь, который я видел в его прожилках, и это свечение было не просто отражением жара печи: оно было его собственным, живым, пульсирующим. Казалось, что смотришь не на расплавленный металл, а на сгусток чистой, жидкой энергии, на кровь самой земли, которая наконец-то вырвалась на свободу. По его поверхности пробегали крошечные искорки (золотые, алые, иногда даже голубоватые) и они танцевали, сливались друг с другом и снова разделялись, создавая завораживающий, гипнотический узор. Вместе с орихалком, потеряв покровительство своего сюзерена, плавилась и пустая порода, которая его окружала. Она превращалась в мутный, серовато-бурый шлак, который плавал на поверхности расплавленного металла, словно грязная пена на поверхности благородного вина. Этот шлак был лёгким, пористым и совершенно бесполезным: по сути, это были окислы и силикаты, которые природа сплавила с орихалком, и теперь моя задача была отделить зёрна от плевел. Я уменьшил поток маны, позволяя металлу немного остыть, но не настолько, чтобы он затвердел. Шлак, будучи более лёгким скапливался на поверхности, а «Кровь Богов» в это время стекала на самое дно. Я аккуратно, используя оба своих артефакта, подцепил эту корку и снял её, словно пенку с молока своей магией. Под ней остался чистый, сияющий расплав. Затем я осторожно, стараясь не расплескать ни капли, перелил его в заранее подготовленную мной изложницу. Я выбрал для этого самую маленькую форму, которую у меня была: она представляла собой прямоугольное углубление в куске плотного, огнеупорного кирпича (одного из тех, что я недавно заготовил), тщательно отшлифованное и покрытое тонким слоем специальной глиняной обмазки, смешанной с костяной золой, чтобы металл не прикипел к стенкам. Изложница была размером чуть меньше моего большого пальца. Металл выливался медленно, неохотно, словно не желая покидать тигель. Он был густым, как сироп, и каждая капля, падая в форму, шипела и искрила. Я видел, как он заполняет углубление, как его поверхность, соприкасаясь с относительно холодным кирпичом, начинает быстро темнеть, теряя своё внутреннее свечение. От него поднимался лёгкий, почти прозрачный дымок, и в воздухе разлился уже знакомый мне запах горелого сахара, но теперь к нему примешивался ещё какой-то новый, незнакомый аромат — запах металла, запах силы. Когда последняя капля упала в форму, я обессиленно опустил жезл и молот. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла, а голова гудела так, словно по ней только что от души приложились дубиной. Кольчуга, которая до этого излучала тепло и силу, теперь казалась холодной и безжизненной: её заряд был практически полностью исчерпан. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и опустошённым, как старый кошель в конце загульной ночи. Я тут же употребил зелье восстановлена духа (одно из новой партии), стянул с головы диадему и положил её на верстак. Она всё ещё была тёплой. Я взял тряпку, смочил её в ведре с водой и протёр лицо, смывая пот и копоть. Сделав несколько глубоких вдохов, я подошёл к изложнице. Металл уже застыл. Я аккуратно, стараясь не обжечься (хотя наручи на сопротивление жару всё ещё были на мне), перевернул кирпич и вытряхнул содержимое на ладонь, предварительно подстелив кусок кожи. Это было оно. Мой первый самородок орихалка. Крошечный слиточек неправильной, слегка вытянутой формы, весом около двадцати граммов на мой прикид. На вид он был совсем не похож на тот сияющий расплав, который я видел минуту назад. В остывшем состоянии орихалк имел цвет тёмной, почти чёрной бронзы, но с ярко выраженным красноватым отливом, который проявлялся, когда на него падал свет. Как я понял, это значило, что в нем до сих пор осталось много примесей и по хорошему его надо ещё разок переплавить. Но это уже, пожалуй, не сегодня. Он был тяжёлым, очень тяжёлым для своего размера, и холодным, но этот холод был каким-то… другим. Не просто отсутствием тепла, а активным, живым холодом, который, казалось, проникал сквозь кожу и касался чего-то глубоко внутри. Я положил его на весы. Двадцать граммов. Из двух килограммов отборной руды. Двадцать жалких граммов, а если сделать чистый образец, то будут все десять. Я вздохнул и покачал головой, чувствуя, как внутри меня борются два чувства: глубокое разочарование и не менее глубокое удовлетворение. Разочарование было понятным. Я потратил почти весь кольчуги, что, по моим домыслам, где-то равна по запасу маны архимагам, истощил себя морально и физически, рисковал целостностью своего разума, а в результате получил крохотный кусочек металла, которого не хватит даже на то, чтобы сделать напальчник для мизинца, не говоря уже о каком-то полноценном оружии или инструменте (ну, на перстень или пару колец должно хватить). Но с другой стороны, удовлетворение тоже было вполне оправданным. Я сделал это. Я, простой мальчик из Зорени смог расплавить настоящий орихалк. Я доказал самому себе, что это возможно. Что мой метод, пусть и грубый, пусть и неэффективный, но работает. И это наполняло меня гордостью. Я взял слиточек двумя пальцами и поднёс его к свету масляной лампы. Красноватый отлив заиграл на его поверхности, и мне показалось, что внутри металла всё ещё танцуют крошечные, едва заметные искорки. Он был прекрасен. Он ещё не был совершенен, но он был моим: первым из многих, как я надеялся. — Значит, это и есть орихалк, — прошептал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо ещё. — Легендарный металл богов и героев. И он у меня в руках. Я ещё раз взвесил его на ладони, чувствуя его неестественную тяжесть. Всего двадцать граммов из двух килограммов руды. Это означало, что содержание чистого металла в породе было около половины процента. Что же, это разочаровывало, но не сильно. Это всего лишь значило, что даже те отборные камни, которые я так тщательно выбирал вчера, всё равно были лишь бедными рудами. Я начал прикидывать в уме. Если я прав, и моя теория о классификации руды верна, то богатые руды, те самые, что с густыми, яркими прожилками и насыщенным свечением, давали бы, наверное, около ста граммов чистого металла с двух килограммов. Средние, с более тонкими и бледными прожилками, давали бы, скажем, граммов пятьдесят. А та общая куча, куда я скидывал все камни с хотя бы малейшими признаками орихалка, но которые казались мне совсем уж бедными, давала бы, наверное, граммов пять от силы, а то и меньше. Это означало, что для того, чтобы накопить хотя бы на один нормальный слиток весом в килограмм, мне нужно переработать двести килограммов «отборной» руды с моей пещеры. И это только для одного килограмма, и только при условии, что я буду использовать самую богатую из имеющихся у меня каменюк. Если же брать в переработку всё подряд, то объём возрастал в полтора-два раза. Перспектива, прямо скажем, пугала. Но потом я вспомнил кое-что, что заставило меня широко улыбнуться. Орихалк, или один из видом мифрила, ценился на стократный вес чистейшего золота, а то и больше. Сто к одному! Я снова посмотрел на свой крошечный слиточек. Десять граммов орихалка. Умножаем на сто. Получаем килограмм золота. «Килограмм золота, творец меня раздери! За этот малюсенький кусочек металла, который даже не покрывает и пол моей ладони, можно купить целый килограмм чистого золота как минимум! А килограмм золота — это примерно сто золотых монет стандарта Королевства Серебряных Шпилей, если я правильно помнил весовые стандарты. Сто двадцать пять золотых! А если учитывать пробу, то и все двести золотых! За одну, пусть и выматывающую, плавку! Это было… это было просто фантастически». Это было больше, чем я зарабатываю за три-пять месяцев упорной работы в кузне, продавая свои бронзовые временные артефакты, даже учитывая и обычные заказы до кучи, и, наоборот, не учитывая все расходы на жизнь, ингредиенты и ресурсы… Главное решить вопрос с выплавкой, я же не могу каждый раз тратить весь заряд кольчуги, чтобы получить крохотный слиточек в десять грамм? Мои зачарованные печи спокойно разогревались где-то до тысяча и шести сотен градусов, тысяча семисот, если поднапрячься. И этого было мало. А значит, похоже мне надо ваять новую печь… Грубый грязный слиток орихалка в двадцать грамм. ---------- Глава 6 Копарь! Глава 6 Копарь! Тимоха, как всегда, справился со своей работой на совесть. Свинарник, который его бригада заканчивала возводить по правую сторону от конюшни, вышел добротным: восемь просторных загонов, каждый со своей кормушкой, вырезанной из цельного дубового ствола (я специально попросил не экономить на древесине), и с системой стока. Стены из толстых, хорошо подогнанных друг к другу брёвен, конопаченных паклей и мхом, крыша из свежей, ещё пахнущей смолой дранки, и массивная дверь, способная выдержать напор даже самого ретивого хряка. Когда я подошёл к ним, они как раз заканчивали навешивать петли на последний загон, и один из работников, молодой парень с выгоревшими волосами и руками, сплошь покрытыми мелкими шрамами от плотницкого инструмента, проверял, насколько легко она открывается и закрывается. Тимоха, eвидев меня, широко улыбнулся, отчего его обветренное лицо собралось в сетку глубоких морщин, и, вытерев руки о тряпку, свисающую с его пояса, направился ко мне. — Ну что, хозяин, принимай работу! — пробасил он, и его голос эхом прокатился по пустому пока свинарнику. — Всё чин-чином, как и договаривались. Брёвна подогнаны, крыша не течёт (я проверял, ведро воды вылил), кормушки на совесть сделаны, ни одного сучка, о который рыло можно поцарапать. Даже, вишь, сточную канавку предусмотрели, как ты просил, вдоль всего ряда. Останется только вывести её куда-нибудь подальше, но это уж твоя забота. А так, хоть сейчас запускай живность. Я обошёл строение, внимательно осматривая каждую деталь. Внутри пахло свежим деревом, смолой и почему-то немного яблоками (видимо, кто-то из работников оставил огрызок в углу). Свет проникал сквозь небольшие, забранные частой решёткой окошки под самым потолком, и в его лучах танцевали пылинки. В общем, я остался доволен. — Отличная работа, Тимоха, — сказал я, выходя из свинарника и отсчитывая из кошеля, прикреплённого к поясу, условленную сумму: пятнадцать серебряных монет, каждая из которых была размером с ноготь моего большого пальца и имела на одной стороне профиль Короля Эдмунда II, а на другой — герб Королевства Серебряных Шпилей. Тимоха принял монеты (это была вторая часть по мимо предоплаты), подбросил одну из них на своей широкой, мозолистой ладони, словно проверяя её вес и подлинность, и удовлетворённо кивнул. — Всегда пожалуйста, хозяин. Обращайся, если что. Сам знаешь, мы завсегда рады хорошему заказчику. — Вообще-то, — сказал я, и по моей улыбке Тимоха, должно быть, сразу понял, что разговор ещё не окончен, — у меня к тебе есть ещё одно дело. И оно будет посерьёзнее свинарника. Глаза Тимохи, и без того прищуренные, сузились ещё больше, и в них мелькнул искорка живого, профессионального интереса. Он убрал деньги в массивный, потёртый кошель на поясе и весь обратился во внимание. Я изложил ему свой план. Я рассказал ему о новой кузне, о том, что хочу построить её слева от старой, о том, что мне нужен большой подвал (три метра глубиной, два помещения), и о том, что мне потребуются его люди для возведения деревянных поддерживающих конструкций внутри. Не для кладки стен и фундамента (с этим я собирался справиться сам, с помощью магии земли и своего нового «Копаря»), а именно для всего, что касается дерева: балок перекрытий, опор, стропил для крыши и, возможно, каких-то внутренних перегородок. Тимоха слушал меня молча, лишь изредка кивая головой и почесывая свою густую бороду. Когда я закончил, он присвистнул. — Ну и размах у тебя, хозяин, — сказал он с нотками уважения в голосе. — Это ж целую новую кузню ставить. Дело нешуточное. И когда планируешь начинать? — Прямо сейчас, — ответил я. — Вернее, я начну копать котлован и заливать фундамент сегодня же. А твоя бригада понадобится мне завтра, чтобы начать ставить опоры и балки. Сможете? Тимоха задумался на мгновение, что-то прикидывая в уме, пересчитывая, видимо, запасы древесины и количество свободных рук. — Сможем, — наконец изрёк он. — Завтра к обеду освободимся и будем у тебя со всем инструментом. А что по материалам? Балки, доски, опоры — это всё наше, или твоё? — Всё ваше, — подтвердил я. — Мне нужны будут дубовые балки, самые мощные, какие у вас есть, чтобы выдержали вес всей мастерской и оборудования. И доски (способные выдержать каменные плиты) на пол, на потолок и на крышу. И, пожалуй, ещё несколько столбов для веранды: я хочу сделать небольшой навес перед входом. Завтра привозите всё это. Так, вот держи примерный чертеж и все технологические схемы. И ещё (добавил я, вспомнив о ещё одном важном пункте) мне нужна будет известь. Много извести. И бутовый камень. Три повозки, а лучше четыре. Сможешь организовать? — Организуем, — кивнул Тимоха. — У меня есть знакомый каменотёс на карьере в Глыбограде, тут у него племяш живет, торгует, у него как раз хорошая партия бута есть. И известь у него же возьмём, у него своя печь для обжига. Сделаем. Значит, завтра к обеду жди нас с полными повозками. На том и порешили. Я попрощался с Тимохой и его людьми, которые уже начали собирать свой инструмент (топоры, пилы, рубанки, молотки и гвозди в холщовых сумках), и направился в кузню. У меня было много дел. Первым делом я зашёл в свой личный сундук, где у меня хранились самые ценные материалы. Серебро я использовал нечасто (в основном для каких-то особо тонких зачарований, где требовалась хорошая проводимость магии), но сейчас был именно такой случай. Мне нужен был новый «Копарь», и нужен он был из серебра. Я извлёк из сундука три серебряных слитка, каждый размером с мои три пальца, и положил их на верстак. Они были холодными на ощупь, и их поверхность тускло блестела в свете масляной лампы. Затем я достал мешочек с яшмами. Камни были мелкими, размером с горошину перца, но необычайно чистыми и ровными, без единой трещинки или вкрапления. Их цвет варьировался от тёмно-зелёного до болотного с коричневыми и красными прожилками. Я выбрал двадцать четыре самых лучших, самых насыщенных по цвету, и разложил их на куске мягкой замши, чтобы не поцарапать. «Копарь Мк. I» же был мной разобран на ресурсы. Работа над «Копарем Мк. II» заняла у меня всего пол часа. Сначала я, используя свою магию огня и горн, чтобы не занимать печи у которых работали мои подмастерья, разогретый до максимальной температуры, расплавил серебро. Оно плавилось гораздо легче стали, и вскоре в моём тигле уже булькала сияющая, переливающаяся лужица жидкого металла. Затем я, опять же с помощью магии, начал придавать ему форму. Я работал с ним, как скульптор с глиной, магией земли и своей волей заставляя металл течь и принимать нужные очертания вокруг палки из-под бывшей модели. В результате у меня получился посох. Не просто палка, а именно посох: длиной почти в мой рост, с массивным навершием, в которое я вплавил, прямо в расплавленный металл, двенадцать яшмовых камней, расположив их вокруг трех основных. Остальные двенадцать камней я поместил в рукоять, выложив из них спираль, которая обвивала посох снизу-вверх. Когда форма была готова и серебро остыло, превратившись в твёрдый, сияющий матовым блеском металл, я приступил к самой важной части: зачарованию. Я взял в руки посох и, закрыв глаза, начал вливать в него свою ману, направляя её в каждый камень, в каждую грань, в каждую молекулу металла. Я работал с яшмой и раньше, но в таком количестве — никогда. Этот камень был известен своей связью со стихией земли, он помогал чувствовать её, понимать её, управлять ею, пускай и не так хорошо, как более ценные минералы, но тут я брал количеством. И сейчас я вкладывал в этот посох всё своё знание о магии земли, всё своё умение, всю свою силу. Я чувствовал, как яшмовые камни начинают вибрировать в такт моему сердцебиению, как они резонируют с моей маной, усиливая её, фокусируя, направляя. Я вплёл в посох чары понимания земли «+16», и это было не просто число. Это было ощущение: я чувствовал, как моя связь со стихией земли становится глубже, как я начинаю понимать её язык, её шёпот, её дыхание. Когда я наконец открыл глаза, посох светился мягким, изумрудно-коричневым светом, который исходил от каждого яшмового камня. Он был тёплым на ощупь, и, держа его в руках, я чувствовал, как энергия земли течёт сквозь меня, наполняя силой каждую клеточку моего тела. — Ну здравствуй, «Копарь Мк. II», — прошептал я, и посох, казалось, ответил мне лёгкой, едва уловимой вибрацией. С этим инструментом я вышел из кузни и направился к месту, где планировал построить новую мастерскую. Я выбрал площадку слева от старой кузни, на расстоянии примерно двух метров. Место было ровное, поросшее редкой, вытоптанной травой, и ничем не занятое. Здесь, под землёй, по моей памяти, не должно было проходить никаких коммуникаций. Идеальное место для строительства. Я установил «Копарь» вертикально напротив будущего котлована и, положив на него обе руки, начал медленно, но уверенно вливать в него ману. Яшмовые камни на навершии и на рукояти вспыхнули ярким зелёным светом, и я почувствовал, как земля под моими ногами начинает отзываться. Это было не похоже на то, что я делал раньше, с помощью своего предыдущего жезла. Это было тоньше, изящнее, словно я дирижировал оркестром, а не бил молотом по наковальне. Я чувствовал каждый слой почвы, каждый камень, каждый корень, каждый минерал. И я приказал им расступиться. Земля передо мной начала медленно, словно нехотя, проседать, образовывая идеально ровную, прямоугольную яму. Это был не грубый разлом, не взрыв, а плавное, контролируемое движение. Глина, песок, мелкие камни — всё это поднималось в воздух, словно подхваченное невидимыми руками, и аккуратно укладывалось в отдельные кучи, которые я заранее обозначил вокруг котлована. Я работал с ювелирной точностью, отделяя глину от песка, песок от органики, а органику от камней. Это требовало огромной концентрации и расхода маны, но с новой кольчугой (той самой, которую я создал с запасом маны на ~«+6000», что сейчас было на максимуме) я мог себе это позволить. Мои многочисленные зелья восстановления маны, которые я выпил заранее, готовясь к работе, тоже делали своё дело, хотя я и чувствовал, что они становятся для меня всё менее и менее эффективными: мой резерв маны рос, а сила зелий оставалась прежней. Котлован углублялся. Метр, полтора, два, два с половиной. На глубине примерно двух с половиной метров я наткнулся на нечто интересное. Сначала я почувствовал это, как изменение в «вкусе» земли: она стала более… солёной. А затем, когда я поднял очередной пласт породы на поверхность, я увидел это. Среди серой глины и бурого песка сверкали белые, полупрозрачные кристаллы. Каменная соль. Целый пласт каменной соли, залегавший здесь, должно быть, тысячелетиями. Кристаллы были разного размера: от крошечных, похожих на сахарную пудру, до массивных крошек с длиной грани в пару миллиметров. В свете дня они искрились и переливались, словно драгоценные камни. Я улыбнулся. Ещё один ценный ресурс, который я добыл совершенно бесплатно, просто копая яму для подвала. Я аккуратно, с помощью магии, отделил соль от остальной породы и собрал её в отдельную, чистую холщовую сумку. К тому времени, как глубина котлована достигла трёх метров, у меня образовались три внушительные кучи отсортированных материалов. Одна — чистая, жирная, маслянистая на ощупь глина, идеально подходящая для кирпичей. Вторая — мелкий, светлый, почти белый песок, который я планировал использовать для строительного раствора, подсыпки и производства стекла. Третья — органика: дёрн, корни, перегной, который я собирался позже использовать для удобрения огорода. И отдельно — мешок с каменной солью. Примерный внешний вид посоха магии земли: «Копаря Мк. II» Примерно так оно и выглядело. =) ---------- Глава 7 Фундаменты Глава 7 Фундаменты Глина, которую я поднял из котлована, была отличного качества — жирная, маслянистая на ощупь, с характерным красновато-коричневым оттенком. Я пропустил её через «магическое сито», отделяя мельчайшие камешки и органические включения, которые могли бы при обжиге дать трещины, а затем, используя всё ту же магию земли, спрессовал в аккуратные кирпичи. Каждый из них был размером ровно двести пятьдесят на сто двадцать пять на шестьдесят пять миллиметров — стандарт моего прошлого мира. Я формировал их прямо в воздухе, без помощи форм, одним усилием воли, и это было похоже на работу гончара-невидимки: ком глины сжимался, уплотнялся, приобретал чёткие прямоугольные очертания, и вот уже на земле, ряд за рядом, вырастала аккуратная пирамида из будущих кирпичей изолированная тонкими досками. Каждый кирпич я укладывал на просушку, оставляя между ними небольшие зазоры для циркуляции воздуха. Песок, который я отделил от глины и органики, был мелким, почти белым, с редкими вкраплениями крошечных, обкатанных водой галек. Часть его я сразу пустил в дело: ленточный фундамент, который я запланировал по периметру котлована, требовал хорошей песчаной подушки. Полуметровые выемки по краям ямы я заполнил этим песком, тщательно утрамбовывая его с помощью всё той же магии земли — я буквально вдавливал песчинки друг в друга, создавая плотное, слежавшееся основание, на которое позже ляжет бутовый камень с известковым раствором. Оставшийся песок я ссыпал в общую кучу, туда, где у меня уже хранились запасы с прошлых раскопок: теперь этот холм стал ещё больше, почти с меня ростом, и я с удовлетворением подумал, что с таким количеством песка я смогу не только закончить фундамент, но и, возможно, заняться производством стекла, о котором давно подумывал. Органику (дёрн, корни, перегной, ил, всё то, что составляло верхний, плодородный слой почвы) я свалил в отдельную, уже существовавшую кучу. Та была не меньше песчаной. Аня с Сергеем и Скарлетт уже таскали потихоньку оттуда сырье для своих грядок и мини-полей: с такой богатой, насыщенной перегноем землёй урожай обещал быть отменным. Пищевую соль я попробовал на вкус — соль была чистой, без горечи, с тем характерным, немного минеральным привкусом, который отличает каменную соль от выпаренной морской. Это была ценная находка: соль в Аргонисе да и вообще везде стоила недёшево, особенно такого качества, и теперь у меня был собственный запас для кухни, для засолки мяса и, возможно, для каких-то экспериментов. Как раз в этот момент мимо проходил Сергей: он нёс охапку дров для бани, которую топил по вечерам. Я окликнул его: — Сергей, будь добр, отнеси этот мешок в подвал под нашим жилым домом. Это соль, пищевая. Только поставь его на полку, подальше от сырости, чтобы не отсырела. Сергей перехватил дрова поудобнее и кивнул. — Конечно, соль — это хорошо. А то у нас последняя банка почти закончилась, хозяйка вчера жаловалась, что суп нечем солить. Он взял мешок, взвесил его в руке, явно удивлённый весом, и, перекинув через плечо, направился к дому. Я же вернулся к работе. И работа эта, надо сказать, шла куда быстрее и легче, чем я мог себе представить раньше. Моя новая кольчуга, та самая, над которой я трудился несколько дней, вплетая в неё сложнейшие чары на увеличение максимального запаса маны, теперь давала мне почти шесть тысяч к максимальному резерву (пять селенитовых батарей) — число, которое ещё пару месяцев назад показалось бы мне фантастическим. Я чувствовал эту энергию внутри себя, как огромный, неисчерпаемый океан, готовый в любой момент выплеснуться наружу по моему приказу. Многочисленные зелья восстановления маны, которые я выпил перед началом работы, делали своё дело, пил я их уже больше для восстановления своего ментального состояния, нежели пополнения маны: её я заряжал у селинитовый аккумуляторов. Но главным моим помощником был, конечно, «Копарь Мк. II» — серебряно-яшмовый посох, который я создал специально для этой работы. Он лежал в моих руках, как продолжение моего тела, и яшмовые камни, вплавленные в его рукоять и навершие, мягко светились зелёным светом, отзываясь на каждое моё движение, на каждую мысль. С ним я чувствовал себя не просто магом земли, а настоящим повелителем этой стихии, будто бы даже способным двигать горы и менять русла рек. Я вспомнил магистра Скалза, которого нанимал раньше для подобных работ. Он был профессионалом, спору нет, но его магия сейчас казалась слишком грубой, примитивной и сложной: он просто вырывал кубы земли из котлована и складывал их в стороне, не разделяя на фракции. И за это он брал золотом, причём немало. Я же, с моим новым посохом, работал тоньше, изящнее и, что самое важное, бесплатно. Более того, я получал от процесса не просто яму в земле, а кучу полезных материалов: глину, песок, соль, органику. Всё это было моим, добытым собственным трудом и магией, и это приносило мне особое, глубокое удовлетворение. … На следующий день, как и было условлено, прибыл Тимоха. Я услышал его издалека: характерный скрип колёс, цоканье копыт и его зычный голос, раздающий указания своим людям. Когда я вышел встречать его, моему взору предстала внушительная процессия. Впереди, на своей неизменной, видавшей виды телеге с облупившейся краской, ехал сам Тимоха. Его повозка была доверху загружена известью — белыми, слегка сероватыми комьями неправильной формы, которые пахли чем-то резким, минеральным. Известь была хорошая, свежеобожжённая, я это сразу определил по её цвету и структуре: она легко крошилась в руках, оставляя на пальцах белый порошок. За ним следовали ещё три повозки, запряжённые крепкими, мохноногими лошадками, которых Тимоха, видимо, арендовал специально для этого случая. Эти повозки были загружены бутовым камнем — большими, грубо обколотыми глыбами. Камни были разного размера, от небольших, с человеческую голову, до массивных валунов, которые могли поднять только двое или трое мужчин. Некоторые из них были покрыты тонким слоем почвы, другие — мхом, что говорило о том, что их добывали в разных частях карьера. Тимоха спрыгнул с телеги, вытер пот со лба своим неизменным клетчатым платком и подошёл ко мне. — Ну вот, хозяин, принимай товар, — сказал он, обводя рукой повозки. — Известь — лучшая, сам проверял. Камень — из Глыбоградского карьера, мой племяш лично отбирал, бракованные не подсовывал. Завтра приедем ещё раз, с балками и досками. Там тоже всё готово, уже грузят. Я поблагодарил его, мы обсудили детали завтрашней доставки, и Тимоха, посвистывая, увёл свой маленький караван обратно. А у меня началась, пожалуй, самая зрелищная часть работы. Сергей с остальными уже принесли по моей просьбе несколько вёдер с водой и поставили рядом со мной, горы же песка вместе с глиной я уже давно оставил отдельной кучкой рядом, известковые камни также были сложены тут, как и бутовые кучи. Я встал на краю котлована, широко расставив ноги для устойчивости, и поднял «Копарь Мк. 2» над головой. Яшмовые камни на нём вспыхнули ярким, изумрудным светом, и я почувствовал, как энергия земли начинает струиться сквозь меня, наполняя каждую клеточку тела. Я закрыл глаза, сосредоточился и представил себе то, что хотел создать: могучие стены из бутового камня, скреплённого известково-песчано-глиняным раствором, стены, которые будут стоять веками, защищая мой подвал от сырости и разрушения. Прямо в воздухе, на высоте примерно метра над землёй, я начал замешивать раствор. Это было похоже на магический ритуал, на танец стихий: комья извести, песок и глина, поднятые с земли моей волей, закружились в воздухе, словно подхваченные невидимым вихрем. Они сталкивались друг с другом, смешивались, частично перемалывались в мельчайшую пыль, и постепенно, по мере того как я добавлял воду (которую извлёк из воздуха, сконденсировав влагу с помощью простейшего заклинания гидромантии), эта пыль превращалась в однородную, серую, чуть поблёскивающую массу. Она висела в воздухе, словно огромный, живой шар, и от неё исходил характерный запах извести, резкий и немного щелочной. Затем я добавил в этот шар бутовый камень вместе с мелким камнем, что я отфильтровал с земли. Глыбы одна за другой плавно, словно в замедленной съёмке, вплывали в этот вращающийся шар раствора, обволакивались им, покрывались серой плёнкой, и, повинуясь моему мысленному приказу, начинали укладываться вдоль периметра котлована. Я дирижировал этим процессом своим двуручным серебристым посохом, как дирижёр оркестром: взмах влево — и очередная глыба, покрытая раствором, плавно опускается на своё место, вставая вплотную к предыдущей; взмах вправо — и раствор, словно живой, заполняет щели и пустоты, создавая монолитную, неразрывную структуру. Я чувствовал каждую глыбу, каждую песчинку, каждую каплю воды, и всё это подчинялось мне, двигалось в такт моему дыханию, моему сердцебиению. На это зрелище, отбросив ненадолго свои дела, собралась большая часть нашего хутора. Гракх пришёл из кузни, где он как раз закончил закалку очередной партии клинков. Он стоял, скрестив на груди свои мощные руки, и его лицо, обычно невозмутимое, выражало нечто похожее на благоговение. Он видел магию земли и раньше, но никогда — в таком масштабе. Аня вышла на крыльцо нашего дома, вытирая руки о передник, и замерла, глядя на меня с гордостью и лёгкой тревогой: она всегда волновалась, когда я использовал много магии. Сергей, который как раз закончил топить баню, стоял рядом, и на его лице читалось откровенное изумление. Даже Ург Варг вылез наружу и с интересом наблюдая за моей работой. Но больше всего, как всегда, была впечатлена Скарлетт. Она стояла чуть в стороне от остальных, прижав руки к груди, и её большие рубиновые глаза сияли от восторга. Хобгоблинша смотрела на меня, как на какого-то сказочного волшебника. Когда стены подвала достигли нужной высоты, я решил, что пришло время для финального аккорда. Одно руку я положил на рукоять своего огненного меча, что висел на поясе, а другой взял свой серебряный жезл и со всей силы ударил им по земле. Раздался глухой, утробный звук, похожий на удар огромного колокола, и я почувствовал, как волна магии земли и жара прокатилась по стенам, спрессовывая и сжимая их еще сильнее. Со стен фундамента начал валить пар. Раствор, который ещё минуту назад был пластичным и податливым, начал быстро затвердевать, связывая бутовые глыбы в единую, неразрывную структуру. Через несколько минут он набрал минимальный уровень прочность, чтобы не растечься и не рассыпаться, тогда я остановился, примерно через пару недель он наберет свою окончательную прочность, но уже завтра на нем можно будет продолжать строить остальные элементы сооружения. А пока я обмазал внешний слой дополнительным слоем чистой глины и дегтя, для лучшей гидроизоляции. Таким образом, обойдясь без балок я закончил свою работу с фундаментов под новую кузню. Когда стены подвала были готовы, я перешёл к следующему этапу. По центру огромного прямоугольного пространства я сотворил две мощные каменные колонны из той же смеси, заранее вырыв дополнительные выемки на пол метра ниже уровня котлована, подсыпав дно песчаной подушкой. Эти колоны были не просто грубыми опорами: я постарался придать им благородный, почти архитектурный вид. Каждая колонна имела в основании квадратное сечение примерно полметра на полметра и плавно, по мере подъёма, переходила в круглое. На высоте около трёх метров я сформировал капители — широкие, расходящиеся в стороны каменные чаши, украшенные простым, но изящным орнаментом в виде переплетающихся колосьев и дубовых листьев. Эти капители будут держать на себе массивные деревянные балки перекрытия, принимая на себя вес всего верхнего строения вместе с тяжёлыми печами, наковальнями и иным оборудованием. Спустя несколько минут после окончания работ я провёл ладонью по ещё тёплой, чуть шершавой поверхности колонны, чувствуя, как магия земли всё ещё пульсирует внутри камня, медленно застывая и набирая прочность. Я на мгновение остановился и прислушался к своему телу. Магический резерв, несмотря на внушительный объём работ, был ещё далёк от истощения, но я чувствовал, как начинает накапливаться ментальная усталость. Я отошел в действующую кузню. Кольчуга на груди мягко пульсировала, и я, прикрыв глаза, потянулся к селенитовому аккумулятору. Тёплая волна энергии хлынула в меня, заполняя резерв до краёв: это было похоже на глоток свежей воды после долгого перехода. Затем я достал из подсумка два небольших деревянных флакона заткнутых восковыми пробками. Жидкость внутри была голубоватой, полупрозрачной, с лёгким перламутровым отливом, и при встряхивании в ней медленно поднимались крошечные серебристые пузырьки. Я сорвал пробку с первого флакона и залпом выпил содержимое. Вкус был, как всегда, странный: смесь мятной свежести, грибов, имбиря, лёгкой горчинки и чего-то неуловимо металлического, словно лизнул медную монету. По телу разлилось приятное покалывание, голова прояснилась, а ментальная усталость отступила, словно её смыло волной. Второй флакон я также опустошил, все равно действие этого вида зелий маны крайне нежное и продолжительное. С новыми силами я вернулся к работе. Стены/фундамент мельницы должны были быть не менее прочными, чем стены подвала новой кузни, а может, даже и прочнее: всё-таки им предстояло выдерживать постоянные вибрации от вращающихся механизмов и порывы ветра, что будут давить на высокое строение с весом жерновов и всех механизмов. Я снова поднял в воздух бутовый камень, снова замешал известково-песчано-глиняный раствор, и снова «Копарь Мк. II» запел в моих руках свою неслышную песню. Я работал быстро, но без спешки: каждый камень находил своё место, каждый шов заполнялся раствором ровно настолько, чтобы обеспечить максимальную прочность. Подвальные стены росли на глазах, поднимаясь всё выше и выше. К обеду я, наконец, закончил. Я опустил посох, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, и оглядел результаты своего труда. Фундамент и стены подвала были готовы — массивные, надёжные, готовые принять на себя деревянные балки перекрытия, которые завтра привезёт Тимоха. И хотя работы предстояло ещё много (крыша, механизмы, жернова, лопасти ветряка) основа уже была заложена. Я с удовлетворением кивнул сам себе, вытер пот со лба и направился к колодцу, чтобы ополоснуть лицо и руки. Вода была ледяной, пахла железом и глубиной, и я с наслаждением плеснул её на разгорячённое лицо. Капли потекли за шиворот, по спине, и я вздрогнул от этого внезапного холода, но тут же почувствовал, как по телу разливается бодрость. День был в самом разгаре: разгоряченное светило заливало хутор ярким, почти белым светом. Где-то вдалеке, за полями, слышалось мычание коров и редкие крики петухов, наш словно отвечал им в перебранке, обозначая свою территорию и власть над многочисленными самками: обычные звуки мирной сельской жизни. Но сегодня дела ещё не были окончены, у нас была ещё одна задача: выбрать и приобрести породу свиней для нашего хозяйства. ---------- Глава 8 Хряки Глава 8 Хряки После обеда я накормил Бурю, нашу гнедую кобылу, дал ей ведро свежей воды и принялся впрягать её в повозку. Аня помогала мне, придерживая упряжь, пока я затягивал ремни на холке и подпруге, а Сергей проверял состояние колёс, подшипников и осей, наклонившись и всматриваясь в деревянные спицы. Буря, словно чувствуя предстоящую поездку, фыркнула, встряхнула гривой и нетерпеливо переступила копытами по утоптанной земле двора. Я провёл рукой по её шее, ощущая под ладонью упругие мышцы, и негромко проговорил несколько успокаивающих слов. Кобыла повернула ко мне морду, её большой тёмный глаз с длинными ресницами смотрел внимательно и доверчиво. Мы втроём забрались в повозку: я взял вожжи, Аня устроилась рядом, закутавшись в лёгкий плащ (хотя светило слегка припекало тут даже в ноябре, но ветер на ходу мог оказаться уже достаточно прохладным), а Сергей сел на заднюю лавку, положив широкие ладони на колени. Я легонько дёрнул вожжи, цокнул языком, и Буря тронулась с места, выводя повозку за ворота нашего хутора на просёлочную дорогу. Дорога вилась между полей и перелесков, обрамлённая невысокими кустами и редкими старыми вязами, чьи кроны отбрасывали на землю скользящие тени. Воздух был напоён ароматами выкошенных пшеничных полей, полевых трав и отдалённого речного ила. Небо над нами сияло нежным, почти белым светом большого светового кристалла, что возвышался где-то далеко над центром этого мира, и лишь по краям небосвод окрашивался в бледную лазурь. Лучи просачивались сквозь пыльцу, поднимавшуюся от полей, и золотили воздух мелкими, танцующими искрами. Василий Фёдорович, наш купец и постоянный посредник в торговых делах, заранее предупредил своих знакомых фермеров-заводчиков о нашем визите. Все трое специализировались на породистых свиньях, и каждый держал несколько интересующих нас экземпляров. Василий дал подробные указания, как добраться до каждого из них, и даже передал короткие письма-рекомендации, запечатанные его личной печатью: капля тёмно-красного воска с оттиском торгового знака. Первое ранчо встретило нас тишиной и настороженностью. Хозяин (сухощавый мужчина средних лет с узким, острым лицом и руками, испещрёнными старыми царапинами) вышел к нам из низкого деревянного дома, крытого соломой. Его взгляд был оценивающим, недоверчивым: он окинул глазами нашу повозку, Сергея, чья фигура внушала уважение одним только видом, и Аню, державшуюся с тихой уверенностью. Я подал ему письмо Василия, и мужчина, не торопясь, распечатал его, прочёл, кивнул и пригласил нас в загоны. Свинарник его был аккуратным, но скудным: несколько полудеревянных загонов с толстыми досками, пахнущими навозом, старой соломой и кислым силосом. В одном из них содержалось около дюжины крупных, розовато-серых свиней с висячими ушами и короткими ногами. Хозяин назвал их «местной улучшенной породой», рассказал о скорости набора веса, о том, что они неприхотливы к корму и редко болеют. Свиньи смотрели на нас небольшими умными глазками, хрюкали и тянулись рылами к краю загона в надежде получить подачку. Сергей нагнулся, протянул руку и, получив недовольное сопение в ответ. Аня же задала несколько уточняющих вопросов о породе, о стоимости молодняка, о возможности будущих поставок, записав ответы в небольшой кожаный блокнот, который бывало носила с собой. Хозяин оказался скупым на слова и не слишком общительным: он коротко отвечал на вопросы, не вдаваясь в детали, и не предложил даже воды. Мы поблагодарили его, пообещали подумать, и двинулись дальше. Вторая ферма оказалась чуть больше и живописнее: добротный каменный дом с черепичной крышей, ухоженный огород с грядками, несколько хозяйственных построек. Хозяин встретил нас радушнее, но без особого энтузиазма: пожилой широкоплечий человек с аккуратной седой бородкой и натруженными руками. Он провёл нас к своим загонам, где содержались свиньи чёрной масти: массивные, с короткой щетиной и мощными шеями. Порода называлась «Чернобокие речные», и, по словам хозяина, их предки были выведены в пойменных районах южного осколка Тёмной Долины, где требовались животные, способные переносить повышенную влажность и питаться речной растительностью. Мы осмотрели скотину, задали несколько вопросов о продуктивности, о цене племенных хряков и маток. Хозяин был любезен, но суховат: деловой человек, привыкший считать каждую медяшку. Он не пытался расхваливать товар сверх меры, но и не скрывал его достоинств. Сергей покачал головой, давая понять, что эта порода его не впечатлила, а Аня вновь сделала несколько записей в блокноте, пометив основные параметры. Мы вежливо откланялись и двинулись дальше. Третья ферма, однако, оказалась совершенно иной. Ещё издалека мы услышали шумный детский смех, лай собак и весёлый гомон голосов. Когда повозка свернула с основной дороги на узкий, хорошо укатанный проулок, обрамлённый молодыми яблонями, мы увидели перед собой большое, раскидистое хозяйство: два добротных деревянных дома, покрытых тёсом, множество сараев, загонов, амбаров и огородов. Во дворе сновало с десяток детей разного возраста (от совсем малышей до подростков), а рядом с крыльцом одного из домов стоял сам хозяин. Он был настоящим громилой: невысокий, но невероятно широкий в плечах и груди, с круглым, добродушным лицом, покрытым россыпью старых веснушек, и огромным выпирающим животом, натягивающим простую холщовую рубаху. На голове его покоилась широкополая соломенная шляпа, слегка помятая и выцветшая, но всё ещё исправно защищающая от дневных лучей. Его смеющиеся карие глаза сияли неподдельным радушием, а усы, напоминающие два пышных серых пера, шевелились, когда он улыбался, а улыбался он почти непрерывно. Увидев нас, он широко махнул рукой и заорал на весь двор: — А вот и гости! Ну-ка, детвора, быстро к дому, встречать добрых людей! Детишки тут же сбежались гурьбой, выстроившись вокруг отца неровным полукругом и глядя на нас с любопытством. Некоторые застенчиво прятались за старших братьев и сестёр, другие смело выглядывали вперёд. Я заметил, что все они были одеты в чистую, хоть и заштопанную во многих местах одежду, лица их сияли здоровьем, а в глазах светилась та самая детская живость, что говорит о счастливой жизни. Хозяин подошёл к повозке, протянул мне большую, мозолистую ладонь и крепко пожал руку: — Добро пожаловать, добро! Я — Макар Трофимович, и это моё скромное хозяйство! Василий-купец писал о вас, и я не мог не опознать вас по вашей яркой рыжей шевелюре, так что, встречаем как родных! А это, стало быть, ваши спутники? — он окинул взглядом Сергея и Аню, и в его глазах мелькнуло уважение при виде внушительной фигуры людоволка, рабскому ошейнику он будто значения не придал. Я представился, назвав также Аню и Сергея, и Макар Трофимович поклонился, широко размахнув шляпой: — Честь нам! Честь! Ну, слезайте же, слезайте! Нечего в повозке сидеть! Едва мы спрыгнули на землю, как из дома вышла супруга Макара Трофимовича — полная, румяная женщина в чистом цветастом сарафане и белом переднике, с пышными русыми волосами, убранными под платок. В руках она держала деревянный поднос, на котором стояли большая солонка из глины, свежеиспечённый каравай хлеба, видимо с обеда, и кувшин с парным молоком, от которого поднимался едва заметный пар. — Хлебом да солью, гости дорогие! — проговорила она, улыбаясь мягко и приветливо. Мы с Аней и Сергеем переглянулись. После плотного обеда у нас не осталось и следа голода, но отказать в таком случае означало бы оскорбить хлебосольство хозяев. Это был древний, священный обычай среди простолюдинов: хлеб, соль и молоко — символы достатка, чистоты и гостеприимства. Я поклонился, взял небольшой ломоть хлеба, макнул его в крупную серую соль, положил в рот и медленно прожевал. Хлеб был мягким, тёплым, с лёгкой кислинкой закваски и сладостью пшеничного зерна. Соль хрустнула на зубах, оттеняя вкус. Следом я отпил из протянутого мне глиняного стакана парного молока: оно было густым, с ярким сливочным привкусом и едва ощутимой сладостью, всё ещё хранящим тепло коровьего вымени. Аня и Сергей повторили тот же ритуал, и Макар Трофимович с удовлетворением хлопнул в ладоши: — Вот и славно, вот и хорошо! А теперь жёнушка, уводи угощение, нам дела обсуждать надо! Супруга Макара, улыбнувшись ещё раз, откланялась и понесла поднос обратно в дом, а детвора, пошумев ещё минуту-другую, разбежалась по своим делам: кто к огороду, кто к сараям, кто к загонам с козами и курами. — Ну что ж, давайте я вам покажу хозяйство! — объявил Макар Трофимович, водружая шляпу обратно на голову. — Сынок, Петруха, иди сюда, поможешь мне гостей сопровождать! К нам подошел высокий, крепко сложенный парень лет восемнадцати-девятнадцати, со светлыми волосами, коротко остриженными, и открытым, честным лицом. Он был одет в простую рабочую рубаху и холщовые штаны, перепачканные глиной и соломенной трухой, а на плече у него висела короткая верёвка. — Здравствуйте, — сказал он, кивая нам и протягивая руку каждому по очереди. Рукопожатие было крепким, уверенным. — Петруха — мой старший, — гордо объявил Макар Трофимович. — Умница, работяга, помощник первейший! Парень слегка покраснел, но промолчал, только усмехнулся застенчиво. Мы двинулись вглубь хозяйства. Макар Трофимович оказался прирождённым гидом: он говорил без умолку, показывая то амбар с зерном, то загон с курами, то огороды, где подрастала капуста, морковь и редька. Он рассказывал о своих детях, о том, как они помогают по хозяйству, о своей жене Марфе Егоровне, о том, как они с ней двадцать с лишним лет в браке и всё никак не могут остановиться рожать новых помощников. Он смеялся раскатисто, хлопал себя по животу и то и дело поправлял шляпу, сползающую на затылок. Петруха шёл рядом молча, но время от времени добавлял короткие, дельные замечания. Мы миновали огороды, загоны с козами и курами, прошли мимо небольшого пруда, на поверхности которого дремали несколько белых уток, и наконец оказались перед двумя добротными свинарниками. Они стояли на небольшом возвышении, чтобы весенние воды не подтапливали постройки, и были сложены из толстых брёвен, плотно проконопаченных мхом. Крыши покрывала солома, уложенная плотными, ровными снопами, а дверные проёмы были широкими, с массивными деревянными засовами. От свинарников тянуло характерным запахом навоза, перепревшей соломы и чего-то ещё: кисловатого, тёплого, живого. Макар Трофимович подошёл к первому свинарнику, распахнул дверь (она скрипнула на петлях, и я мысленно отметил, что их стоило бы смазать дёгтем или жиром), и мы вошли внутрь. Внутри было сумрачно, но достаточно светло благодаря нескольким узким щелям под крышей, через которые пробивались тонкие лучи дневного света. Воздух был тёплым, влажным, насыщенным. По обеим сторонам тянулись деревянные загоны, разделённые перегородками высотой примерно по пояс взрослому человеку. В каждом загоне копошилось по нескольку свиней: крупных, розовых, с висячими ушами и короткими, крепкими ногами. Они подняли головы, услышав наши шаги, и несколько из них подошли к краю загона, вопросительно хрюкая и пытаясь дотянуться рылами до Макара Трофимовича. Тот засмеялся, похлопал ближайшую по боку и достал из кармана горсть сушёных зёрен, которую тут же высыпал в деревянное корыто. — Вот мои красавицы! — объявил он гордо. — Это обычная местная порода, но я её улучшаю уже лет двадцать, отбирая самых здоровых и крепких. Растут быстро, болеют редко, мяса дают много. Ничего необычного, но надёжно, как топор. Петруха кивнул, добавляя: — Отец всегда говорит: лучше иметь хорошую местную свинью, чем плохую заморскую. Меньше хлопот, меньше болезней. Мы обошли первый свинарник, заглянули в каждый загон. Свиньи были и впрямь крупными, упитанными, с блестящей кожей и живыми, умными глазками. Аня присела на корточки, протянула руку к одной из свиноматок, та обнюхала её пальцы и довольно хрюкнула. Сергей тоже осмотрел животных внимательно, оценивающе, но ничего не сказал: видимо, порода была неплоха, но ничем особенным не выделялась. Затем мы перешли во второй свинарник. Он был похож на первый, но чуть меньше, и свиней в нём было явно поменьше. Макар Трофимович открыл дверь, и мы вошли внутрь. Здесь запах был чуть иным: не таким резким, но с лёгким оттенком чего-то мускусного, дикого. Я огляделся и увидел, что здесь содержались свиньи явно другой породы: более крупные, с почти бежевой кожей, покрытой множеством глубоких, толстых складок, которые свисали с их боков и шеи, словно у мастифа. Они выглядели массивными, тяжёлыми, неповоротливыми, но в то же время удивительно спокойными: они даже не подняли голов, когда мы вошли, лишь несколько свиней лениво открыли глаза и тут же закрыли их обратно. — А вот это уже кое-что поинтереснее, — объявил Макар Трофимович, подходя к одному из загонов и опираясь на перегородку. — Это скроллы. Бежевые скроллы, если быть точным. Редкая порода, их мало кто держит, потому что прихотливы и выглядят они, прямо скажем, не очень: вон, сколько складок, будто шкура им велика. Но это обманчиво! Эти складки — не изъян, а достоинство. Видите, сколько там кожи? Да с одной такой свиньи можно столько сапог нашить, что на всю деревню хватит! Он подошёл к одной из свиней и похлопал её по боку. Рука его погрузилась в толстую складку, и я увидел, как кожа податливо сдвинулась. Свинья даже не шелохнулась, лишь довольно хрюкнула. — Мясо у них жирное, — продолжал Макар, — много, больше чем у обычных пород. Не такое уж, конечно, диетическое, как у тех же диких кабанов, но вкусное, сочное. И сало из них выходит первый сорт: белое, мягкое, тает во рту. А главное — кожа: высококачественная, толстая, прочная. Идеально подходит для ремней, сумок, обуви. И её, как я уже сказал, много. Вот у обычной свиньи кожи на одну шкуру, а у скролла — на две, а то и больше. Аня присела рядом с загоном, внимательно разглядывая одну из свиней. Та, кажется, даже не заметила её взгляда, продолжая дремать в своей соломенной подстилке. Петруха добавил: — Характер у них спокойный. Не агрессивные, не драчливые. Можно и детям подпускать, они не тронут. — А едят много? — спросил Сергей. — Едят прилично, — кивнул Макар Трофимович, — но не сильно больше, чем другие крупные породы: и зерно, и корнеплоды, и траву, и силос, и пищевые отходы — всё жрут с удовольствием. Болеют редко, если условия создать, холода сильно не боятся, да и нет особо его в наших краях. В общем, хороший товар, если кожа нужна или любите жирное сочное мяско. Я кивнул, записывая мысленно все эти сведения, но чувствовал, что эта порода не совсем то, что мы ищем. Да, кожи много, это полезно, и мясо неплохое, но что-то в них не зацепило. Может, именно их неповоротливость, или этот вид складок, который делал их похожими на какие-то живые тряпки. Аня, судя по её задумчивому взгляду, думала примерно о том же. Макар Трофимович, словно почувствовав наше сомнение, широко улыбнулся и хлопнул в ладоши: — Ну а теперь позвольте рассказать вам о тех, кого у меня нет, но которые меня впечатлили больше всего за всю мою долгую жизнь! Вы когда-нибудь слышали об Имперских Бурых Боевых Хряках? Я покачал головой. Аня тоже отрицательно качнула, Сергей нахмурился, но промолчал. Макар Трофимович потёр руки и начал свой рассказ, явно наслаждаясь нашим вниманием: — Это такие звери, друзья мои, что любому дикому кабану дадут фору! Разве что за исключением свирепых вепрей, конечно, те вообще тварь особая, с ними лучше не связываться. Но эти хряки… Представьте себе: толстая, грубая кожа, почти как у носорога, мускулистые ноги, способные нести тушу весом в три центнера, и огромные, кривые бивни! —я невольно представил себе такого монстра. — В Империи их вывели давным-давно, ещё при первом императоре. Говорят, что дело рук одной из принцесс, дочери того самого первого государя. Звали её Ацуко Зайра, женщина, говорят, была умная, но жестокая. Вот она-то и додумалась использовать свиней не только для мяса да сала, а ещё и для войны. — Для войны? — переспросил я, не веря своим ушам. — Свиней? — Да, да, именно свиней! — подтвердил Макар Трофимович, его глаза заблестели от удовольствия. — Там, в Империи Вечного Рассвета, их выращивают специально как боевую единицу. Когда начинается крупное сражение, этих хряков выводят на поле, обмазывают дёгтем или маслом, а потом… — он сделал драматическую паузу, — подпаливают! — Подпаливают⁈ — воскликнула Аня, её глаза расширились от ужаса. — Да, мадемуазель, именно так! — кивнул Макар. — Не сразу конечно, но как добегут до противника, так сразу имперские лучники выпускают залп горящих стрел прямо по своим же животным. Те вспыхивают, как факелы, и тут начинается настоящий ад. Представьте: огромные, горящие звери, обезумевшие от боли и паники, бросаются вперёд, прямо в ряды противника. Их цель — не обычная пехота в арьергарде, нет! Их гонят на кавалерию или на плотные пехотные строи. Кони, заслышав их рёв и увидев пламя, сходят с ума. Они перестают слушаться всадников, скидывают их наземь и пытаются бежать куда глаза глядят, только бы подальше от этих адских тварей. А хряки продолжают мчаться, кидаясь на всех, кого видят, словно мстя за свою муку. И знаете, что самое страшное? Они горят очень долго. Их кожа настолько толстая, что они могут прожить в таком состоянии минут десять, а то и больше, сея панику и хаос в рядах противника. А некоторые даже выживают! Да-да, их потом выхаживают, лечат ожоги мазями, зельями и магией, и через несколько месяцев снова используют. Правда, после двух-трёх таких «применений» хряк обычно либо умирает, либо становится настолько озлобленным и неуправляемым, что его просто забивают на мясо. В свинарнике повисла тишина. Я представил себе эту картину: поле боя, ряды солдат, и вдруг из-за холма выбегают десятки горящих, ревущих двухсот-трехсоткилограммовых чудовищ. Да, это должно было производить ужасающее впечатление. Сергей нахмурился ещё сильнее, его скулы сжались, и я понял, что он тоже живо представил себе эту сцену. — Жестоко, — тихо проговорила Аня. — Жестоко, — согласился Макар Трофимович, качая головой. — Но война — дело жестокое. В Империи так считают, во всяком случае. А в других странах этих хряков покупают больше забавы ради. Богачи устраивают с ними подпольные бои, как с петухами или собаками. Натравливают их друг на друга, на диких зверей, иногда даже на людей-преступников или гладиаторов. Жуткое зрелище, говорят, но находятся любители. Правда, в Аргонисе их почти нет: их импорт из Империи Вечного Рассвета запрещён в самой империи, и если кто-то всё-таки привозит таких хряков, то это чистой воды контрабанда. Да и незачем они нам: войны у нас не те, что в Империи, а держать такое чудовище просто для мяса — себе дороже. Он замолчал, видимо, давая нам время переварить услышанное. Петруха, стоявший рядом, кивнул: — Отец говорит правду. Я сам ни разу их не видел, но слышал от торговцев. Говорят, зрелище не для слабонервных. Макар Трофимович хмыкнул и продолжил: — А вот вторая порода, о которой я хотел рассказать, совсем другая. Это брокорты. Слышали о таких? Мы снова покачали головами. Макар довольно улыбнулся: — Так вот, брокорты — это тоже редкая порода, но совсем по другой причине. Они обитают в диких джунглях и южных болотах, там, где жарко, влажно и полно всякой гадости: змей, пауков, крокодилов. Кстати, о крокодилах… Хозяин ранчо продолжал свой рассказ, а я невольно представил себе эту картину яснее: где-то в южных джунглях, среди влажной зелени и болот, водятся огромные рептилии с толстой чешуйчатой шкурой, из которой ремесленники делают доспехи, способные выдержать удары меча и даже стрелы. Крокодилья кожа всегда считалась одним из лучших материалов для доспехов лёгкого и среднего класса: она гибкая, прочная, не боится воды и при правильной обработке может служить десятилетиями. Сапоги из крокодильей кожи — мечта любого путешественника, а сумки и ремни — товар, который продаётся на рынках за приличные деньги. Но проблема была очевидна: содержать настоящих крокодилов или аллигаторов — дело крайне хлопотное и опасное. Им нужны огромные водоёмы, тёплый климат, постоянная кормёжка живой добычей, а главное — они непредсказуемы и агрессивны. Один неверный шаг, и фермер лишится руки, ноги, а то и жизни. К тому же, разводить их в наших краях, где климат далёк от тропического, почти невозможно без серьёзных магических вложений или создания специальных условий. — И вот тут-то, — продолжил Макар Трофимович, явно наслаждаясь нашим вниманием, — на сцену выходят брокорты! Эти чудесные создания — результат долгой селекции, а может, и магических экспериментов или каких-то случайных мутаций из-за близости к бездне или аномалии какой, кто знает. В общем, представьте себе свинью размером с обычного крупного хряка, но с кожей, покрытой мелкой, жёсткой чешуёй, как у крокодила! Не такой толстой и прочной, конечно, как у настоящего речного хищника, но всё равно очень, очень качественной. Из неё делают лёгкую броню, сапоги, ремни, сумки — всё, что угодно. И при этом брокорты неприхотливы: они всеядны, жрут почти всё подряд: и траву, и корнеплоды, и зерно, и даже мелкую рыбу, если доберутся до воды. Они быстро растут, быстро набирают вес и дают отменное свиное мясо: жирное, сочное, с лёгким привкусом дичи. Да ещё и сало у них неплохое. Вот только держат их в основном на юге, где климат подходящий. У нас, в Аргонисе, их почти не встретишь: слишком дорого возить, да и условия не те. Но если бы кто-то смог наладить их массовое разведение здесь, то разбогател бы в два счёта, — он мечтательно вздохнул и потёр подбородок. Я мысленно записал эту информацию. Брокорты звучали как весьма интересная порода, но, судя по всему, требовали особых условий, и разводить их у нас на хуторе было бы крайне сложно. Петруха кивнул, добавляя: — Я видел брокортов один раз, когда ездил с отцом на ярмарку в южный осколок, в Терранию. Там один фермер держал пару штук. Действительно, кожа у них удивительная: на ощупь как грубая кожа, но с мелкими чешуйками, блестящими на свету. А сами они выглядели… ну, как обычные свиньи, только чуть более приземистые и с более вытянутыми мордами. — Да, да, именно так! — подтвердил Макар Трофимович. — А теперь давайте вернёмся к тому, что у меня есть. Вот эти вот красавцы, — он снова похлопал по боку одного из скроллов, лежащих в загоне, — это моя гордость. Бежевые скроллы. Их у меня четыре штуки: два хряка и две матки, а также несколько поросят. Я их привёз лет пять назад с другого осколка, из Валенсии. Там их разводят специально для кожевенного дела. Я кивнул, обдумывая услышанное. Взглянул на Аню, и она едва заметно покачала головой, давая понять, что тоже не в восторге. Макар Трофимович, видимо, уловив наше сомнение, широко улыбнулся: — Ну ладно-ладно, а теперь позвольте показать вам моих любимчиков! Вот за ними, в дальнем загоне, — он махнул рукой в сторону противоположного конца свинарника, — у меня живут чёрные лохмачи. Это моя отрада и ещё одна гордость. Идёмте, покажу! Мы прошли через узкий проход между загонами, и я увидел, как в дальнем углу свинарника, в просторном загоне с толстой соломенной подстилкой, копошились несколько свиней совершенно иного вида. Они были заметно меньше скроллов, размером примерно с крупную овцу, но их внешность мгновенно привлекла моё внимание. Вся их фигура была покрыта густой, длинной, слегка вьющейся шерстью: не щетиной, как у обычных свиней, а именно шерстью, напоминающей овечью или козью, но все-равно какой-то другой. Цвет шерсти был глубоким, насыщенным чёрным, местами отливающим синевато-стальным блеском при попадании лучей света. Некоторые особи имели небольшие белые или серые пятна на морде и ногах, что придавало им ещё более очаровательный вид. Морды их были короткими, слегка курносыми, с маленькими, умными глазками и аккуратными стоячими ушами, торчащими из-под шерсти. Одна из свиней подошла к краю загона, вытянув шею и принюхиваясь к нам. Её движения были плавными, неторопливыми, но в них чувствовалось любопытство, а не страх или агрессия. Я протянул руку, и она осторожно обнюхала мои пальцы, затем тихо хрюкнула и отошла обратно к своим сородичам. — Вот они, мои красавцы! — с гордостью объявил Макар Трофимович. — Чёрные лохмачи. Редкая порода, её нечасто встретишь даже на крупных ярмарках. Их вывели когда-то в северных осколках, там, где климат холодный и суровый. Эта шерсть им нужна для защиты от мороза. Но и в наших краях они прекрасно себя чувствуют: неприхотливы, едят всё подряд, болеют редко. Я не мог оторвать взгляда от этих животных. Они были… милыми. Да, именно милыми. В них было что-то домашнее, уютное, почти как в собаках или кошках. Их шерсть выглядела мягкой и пушистой, хотя на ощупь, как я позже узнал, была довольно жёсткой и упругой. Их небольшие размеры и спокойный характер делали их идеальными для небольшого хозяйства, где не нужны гигантские туши, а важна практичность и простота содержания. — Мясо у них особенное, — продолжал Макар, опираясь на край загона. — Оно содержит много белка и мало жира, почти как хорошая говядина. Очень полезное, диетическое. Идеально подходит для тех, кто не любит слишком жирное мясо. К тому же, оно нежное, сочное, с лёгким ореховым привкусом. Я сам его пробовал — объедение! А характер у них мягкий и покладистый. Они не дерутся, не кусаются, легко привыкают к хозяину. Можно даже на поводке водить, как собак, — он засмеялся. — А шерсть? — спросила Аня, вглядываясь в одну из свиней, которая лежала в углу загона, лениво жуя что-то. — О, шерсть! — воскликнул Макар. — Это отдельная тема! Их шерсть используют точно так же, как конский волос: для набивки мебели, матрасов, подушек и веревок. Она упругая, прочная, хорошо держит форму и не сваливается. А дают они её много! Примерно, как овцы. Правда, стричь их нужно раз в год, иначе шерсть начинает сваливаться и путаться, и свиньям становится некомфортно и жарко. Но это не проблема: стрижка занимает минут двадцать-тридцать на одну особь с нужным оборудованием, и всё. Петруха, стоявший рядом с отцом, кивнул: — Мы их стрижём весной, когда теплеет. Шерсти набирается мешка три-четыре с каждой свиньи. Продаём её местным ремесленникам, они довольны. Я посмотрел на Аню, и наши взгляды встретились. В её глазах я увидел то же, что чувствовал сам: эти свиньи нам подходили. Они были именно тем, что мы искали. Не гигантские туши для коммерции, не экзотика ради экзотики, а живые, милые, практичные животные, которых можно было спокойно держать на нашем хуторе. ---------- Глава 9 Око бездны Глава 9 Око бездны Утро выдалось тихим и ясным. Я проснулся раньше обычного, рядом со мной, свернувшись калачиком в ногах, посапывала Сил, её чёрные волосы поблёскивали в слабом утреннем свете, а кончики ушей едва заметно подрагивали: видимо, ей снилась какая-то кошачья охота. Я осторожно, чтобы не потревожить её, выбрался из постели, натянул рубаху и штаны и вышел в общую комнату. Аня уже хлопотала у печи: она разожгла огонь, поставила греться воду для чая и теперь нарезала хлеб, оставшийся со вчерашнего ужина. На сковороде шипели несколько яиц от наших серебристых кур, а в небольшой кастрюльке булькала каша из пшена с кусочками сушёных яблок. Я поздоровался с ней, и она ответила мне коротким кивком, не отрываясь от готовки: она всегда была сосредоточена по утрам, и я давно привык не отвлекать её лишними разговорами. Вскоре после утреннего обхода пришел Сергей, а следом за ним и Гракх с парой ведер воды из колодца. Затем пришли и остальные. Мы сели за стол и позавтракали вместе: ели молча, обмениваясь лишь короткими фразами о предстоящих делах, и запивали еду горячим травяным чаем с мёдом, который Аня заваривала из мяты, ромашки и ещё каких-то трав, давно собранных и высушенных ею на опушке леса за участком. После завтрака, перед тем как отправиться в кузню, я решил навестить наших новых постояльцев. Я вышел на задний двор, загон был небольшим, но добротным: из толстых кольев, вбитых глубоко в землю и переплетённых гибкими ивовыми прутьями, с навесом из соломы, под которым можно было укрыться от солнца или дождя. Земля внутри загона была устлана свежей соломой, а в углу стояло деревянное корыто, наполненное водой. У забора уже стоял Сергей, который успел накосить немного сухой травы и теперь бросал её в корыто вместе с остатками вчерашнего ужина: картофельными очистками, капустными листьями, горстью отрубей и несколькими подгнившими яблоками, которые мы не успели съесть. Чёрные лохмачи уже не спали. Их разбудил петух, чей пронзительный крик разнёсся по округе ещё на рассвете, и теперь они бодро похрюкивали, тыкаясь рылами в корыто и поедая всё, что им давали. Самец был чуть крупнее самки: его шерсть, густая и слегка волнистая, отливала на свету синевато-стальным блеском, а короткая курносая морда с маленькими, умными глазками выражала любопытство и некоторую настороженность. Самка была чуть меньше и изящнее, с белым пятном на лбу в форме неправильной звезды и серыми «носочками» на передних ногах. Её шерсть была чуть более мягкой на вид, и она, в отличие от самца, проявила больше интереса ко мне: подошла к краю загона, вытянула шею и осторожно обнюхала мои пальцы, тихо похрюкивая. Самец же продолжал сосредоточенно жевать, поглядывая на меня с ленивым спокойствием. Я вспомнил, как мы с Аней единогласно и почти мгновенно выбрали именно эту пару. Даже хорошо, что всё сложилось так быстро. Макар Трофимович, хозяин ранчо, оказался человеком добродушным и честным: он запросил за пару чёрных лохмачей один золотой. Один золотой — цена взрослой рабочей лошади, крепкого мерина, на котором можно пахать поле или возить грузы. Обычная же взрослая свинья местной породы стоила примерно в десять раз дешевле, то есть эти хряки обошлись нам в цену пяти обычных розовых свинок, каждый. Я уже, видимо, настолько избаловался богатством от продажи артефактов, что такие траты казались мне незначительными. А ведь когда-то я перебивался медяками и считал каждую копейку, экономя на всём, кроме самого необходимого. Теперь же я мог позволить себе купить пару редких свиней, не особо задумываясь о цене. Мы с Аней не жаловались: нас всё устраивало, и качество животных, и цена, и сам Макар с его семьёй. Они показались нам хорошими, порядочными людьми, и нам не жалко было бы отдать даже два золотых. А когда мы уезжали, я пригласил их к нам на новогодние праздники: с ответным визитом. Думаю, Аня обязательно попробует не только похвастаться нашими кузнечными товарами, но и предложить что-то из нашего расширяющегося ассортимента: например, отфильтрованную мной высококачественную соль или плодородную почву. А может, и ещё что-то, что придёт ей в голову: она у меня умная, предприимчивая, и я давно перестал удивляться её коммерческим талантам, видимо набралась от моего делового партнера. Я просунул руку между жердями загона и почесал самца за ухом, погружая пальцы в его густую, жёсткую шерсть. Он на мгновение перестал жевать, прикрыл глаза и издал низкое, довольное похрюкивание, которое прозвучало почти как мурлыканье. Самка, увидев это, тоже подошла ближе и ткнулась рылом в мою ладонь, требуя своей порции ласки. Я потрепал её по загривку, и она ответила таким же довольным хрюканьем. Их шерсть была упругой и тёплой, пахла сеном и чем-то животным, домашним. Я подумал, что через тройку месяцев, весной, когда они полностью привыкнут к нам и к новому месту, можно будет попробовать их постричь. Шерсть лохмачей, как рассказывал Макар Трофимович, использовалась наравне с конским волосом: для набивки подушек, матрасов, для изготовления верёвок и даже для некоторых видов грубой ткани. Так что эти свиньи были не только источником мяса и удовольствия для души и глаза, но и ценным хозяйственным ресурсом. Полохматив лохмачей ещё немного и насыпав им в корыто горсть свежего зерна из мешочка, который я предусмотрительно захватил с собой, я направился в кузню. Утро было прохладным, но солнечным: лучи света, проходя через кроны деревьев, растущих вдоль тропинки, рисовали на земле причудливые тени. Где-то вдалеке, со стороны леса, доносился стук дятла, а из-за забора соседнего участка слышалось мычание коровы. Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух, пахнущий травой, дымом из трубы и едва уловимым ароматом яблок, и почувствовал, как на душе становится спокойно и хорошо. Такие моменты, простые и тихие, были для меня настоящей ценностью. В кузне уже вовсю кипела работа. Гракх, мой зеленошкурый подмастерье-ящер, раздувал мехи, и горн пылал ровным, жарким пламенем. Его чешуя, тёмно-зелёная с более светлыми пятнами на шее и животе, блестела от огня, а мускулистые руки ритмично сжимали и разжимали рукоятки мехов. Ург Варг, полуорк с серовато-пустынной кожей и массивными клыками, выступающими из-под нижней губы, уже разложил на верстаке заготовки для дневной работы: несколько бронзовых пластин, куски железной полосы и небольшой слиток стали, который мы приготовили накануне. Скарлетт, хобгоблинша с серо-зеленой кожей и аккуратно заплетёнными в косу жёсткими чёрно-бордовыми волосами, проверяла инструменты: она методично перебирала молотки, зубила, клещи и напильники, раскладывая их в том порядке, в котором они понадобятся в течение дня. Я поздоровался со всеми, быстро обсудил с ними план работы: Гракх и Ург Варг будут заниматься простыми заказами, а Скарлетт должна была закончить шлифовку нескольких пар ножей для кухни и охотничьих лезвий. Я же планировал заняться более тонкой работой, которая требовала моего личного внимания и магических способностей. Чуть позже, когда мы уже разогрели горн до нужной температуры и начали работу, прибыла бригада Тимохи. Они пришли с инструментами: пилами, топорами, молотками и мотками верёвки, и сразу же приступили к работе. В фундаменте я предусмотрительно оставил несколько выемок — глубоких пазов, предназначенных для опоры балочной конструкции. И вот теперь бригада Тимохи начала мастерить сами балки. Они принесли с собой несколько длинных, толстых брёвен, заранее очищенных от коры и слегка обструганных, и принялись подгонять их под размеры выемок. Работали они споро и умело: звон топоров и визг пил смешивались с гулом горна и стуком наших молотков, создавая привычную, даже уютную симфонию строительства. Я ненадолго отвлёкся от кузнечных дел, чтобы проверить, как у них идут дела. Тимоха, вытирая пот со лба рукавом, показал мне, как они опирают балки прямо в оставленные мной выемки в фундаментных стенах и на мои каменные колонны. Плотник и его бригада установили балки горизонтально, соединяя колонны поверху, и теперь конструкция напоминала гигантский деревянный каркас. К обеду они закончили с верхней частью и принялись проделывать то же самое для подвала будущей мельницы. Я же, понаблюдав за их работой и убедившись, что всё идёт по плану, вернулся в кузню. После обеда, когда Гракх и Ург Варг отправились помогать по хозяйству, а Скарлетт ушла проверить наших новых свиней (она, как ни странно, прониклась к ним неожиданной симпатией и каждый день приносила им что-то вкусное: то яблоко, то горсть орехов), я решил заняться тем, что откладывал уже несколько дней. Я достал из тайника, спрятанного под половицей в дальнем углу кузни, тот самый грязный слиточек орихалка. Слиток был небольшим, размером примерно с грецкий орех, но я знал, что внутри этой тусклой, серовато-бурой массы с красноватыми прожилками скрывается нечто гораздо более ценное. Мне нужно было переплавить его ещё раз, очистить от примесей и выделить чистый орихалк. Я надел свои защитные перчатки из толстой кожи, подбитые изнутри слоем асбестовой ткани, бронзовую кольчугу, пояс с огненным мечом, защитные наручи, и приготовил небольшой тигель из огнеупорной глины, смешанной с толчёным графитом. Тигель я поставил в горн и разогрел до нужной температуры, раздувая мехи вручную, чтобы не тратить ману на магический нагрев. Когда тигель раскалился докрасна, я осторожно, с помощью длинных щипцов, опустил в него грязный слиток. И тут же, будто поняв свою ситуацию и вспомнив предыдущий болезненный опыт, меня ударил ментальный крик. Это было похоже на вопль, идущий не снаружи, а изнутри, из самой глубины моего сознания. В прошлый раз, когда я впервые переплавлял орихалк, этот крик был настолько сильным, что ударил прямо в виски. Сейчас же он был словно бы более слабым, приглушённым, словно исходил из-под толщи воды. Возможно, мой разум уже начал привыкать к этому воздействию, или сам орихалк стал чище или ещё что и меньше «кричал». Но всё равно мне пришлось стиснуть зубы и напрячь всю свою волю, чтобы не выпустить щипцы из рук и не прервать процесс. Я медленно, осторожно, в течение почти получаса, используя «Молот Ваятеля» и «Кузнечный Жезл» наравне с «Клинков Агнбера», расплавил слиток, периодически снимая с поверхности расплава шлак и примеси. Ментальный крик пульсировал в моём сознании, то усиливаясь, то затихая, и к концу процесса я чувствовал себя выжатым, как лимон. Но результат того стоил. Когда я наконец закончил с очисткой металла, я тут же пустил эти десять граммов чистого орихалка на новый перстень для себя, заранее подготовил для него огненный опал. Мысль о том, чтобы продать его даже не возникла в моей голове. Слишком уж ценным был этот металл, слишком редким, и слишком многое я пережил, добывая эти крохи, чтобы расстаться с ними за деньги, да и он мог вызвать слишком много вопросов. Вскоре, я посмотрел на крошечную заготовку, лежащий на наковальне и испускающий ровное, глубокое алое свечение, которое, казалось, пульсировало в такт моему сердцебиению. Перстень был ещё горячим, но не обжигающим: его жар был каким-то странным, глубинным, проникающим не в кожу, а куда-то глубже, словно он грел не тело, а саму душу. Я взял его щипцами и поднёс к глазам, рассматривая игру света на его поверхности. Орихалк был не просто красным: его цвет постоянно менялся, перетекая от насыщенно-алого у основания до бордового и розового на самых краях, где металл был тоньше. Это было завораживающее зрелище, и я на мгновение замер, любуясь им, забыв обо всём на свете: о кузне, о времени, о предстоящей работе. Но усилием воли я стряхнул с себя это наваждение. Времени на любование не было. Я отошёл к своему рабочему столу, стоящему в дальнем углу кузни, и взял с полки небольшой кожаный футляр, в котором хранился мой запас грибных зелий. Я открыл его и достал один из пузырьков. Зелье внутри было густым, тёмно-болотистого цвета, и при покачивании пузырька на его стенках оставались маслянистые синие разводы. Запах у него был землистый, с нотками прелых листьев и какой-то едва уловимой сладостью, напоминающей аромат лесных орехов. Я откупорил пробку, стараясь не вдыхать пары слишком глубоко и залпом выпил содержимое. Вкус был, как всегда, отвратительным: горьковато-сладкая, вяжущая жидкость, которая оставила на языке ощущение, будто я лизнул старую медную монету. Но я знал, что эффект того стоит. Я сел на деревянный табурет, стоящий рядом с верстаком, и прикрыл глаза, ожидая, пока зелье начнёт действовать. Прошло около пяти секунд, и я почувствовал, как по телу разливается знакомое чувство восстановления. Оно начиналось где-то в животе, мягкой, пульсирующей волной, а затем растекалось по всем конечностям, достигая кончиков пальцев на руках и ногах. Это было похоже на то, как если бы я выпил горячего чаю с мёдом и травами, только ощущение было более глубоким, более… структурным, что ли. Оно проникало в каждую клеточку моего тела, в каждую кость и мышцу, наполняя их новой, свежей силой. Усталость, накопившаяся за работой с орихалком и ментальной борьбы с его протестами, начала отступать, уступая место бодрости и ясности мысли. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя, как воздух наполняет мои лёгкие, как сердце бьётся ровно и спокойно, и как восстанавливается мой собственный запас маны, который я почти полностью истощил. Отдохнув и дождавшись, пока зелье полностью усвоится, я подошёл к своим селенитовым батареям и положил на одну из них свою ладонь. Процесс перезарядки кольчуги занял у меня около минуты. Когда я наконец закончил, кольчуга была полностью заряжена, и я чувствовал исходящую от неё мощную, успокаивающую ауру силы. Теперь я был готов к самому главному. Я вернулся к наковальне, где остывал орихалковый перстень. Он уже полностью потерял своё свечение и теперь выглядел как небольшой, идеально гладкий кусочек алого металла, твёрдый и холодный на ощупь. Я взял его в руки и несколько секунд просто держал, чувствуя его вес и странную, едва уловимую вибрацию, которая исходила из самой его сердцевины. В этот раз я решил зачаровать новый перстень на усиление способности к обучению магии жара. Это было логичным продолжением моих предыдущих экспериментов. У меня уже были перстни, усиливающие мои базовые характеристики и дающие бонусы к разным стихиям, но ни один из них не был направлен именно на ускорение обучения, на более глубокое и интуитивное понимание самой сути магии. А магия жара, после всех моих приключений с «Клинком Агнбера», подготовкой к фестивалю и учитывая мою профессию, стала для меня, пожалуй, самой важной и самой близкой стихией. Я поправил свою диадему с раухтопазом, глубоко вздохнул, собираясь с духом и концентрируя всю свою волю, и приступил к зачарованию. Я положил перстень орихалка на наковальню и начал медленно, осторожно запускать в него свои чары. И стоило мне лишь прикоснуться к чистому алому металлу из крови богов, как я начал слышать чей-то таинственный и неразборчивый шёпот. В первый момент я подумал, что это снова тот самый ментальный крик, который сопровождал меня при переплавке, но нет. Это было нечто иное. Крик был грубым, болезненным, похожим на вопль раненого зверя. Шёпот же был… другим. Он был тихим, едва уловимым, словно шелест осенних листьев или шум далёкого водопада. Он звучал не в ушах, а прямо в моей голове, в самой глубине моего сознания, и разобрать слова было невозможно: это был не язык, а скорее поток образов, эмоций и смутных, ускользающих ассоциаций. Он манил, завораживал, увлекал за собой, словно звал меня куда-то в неведомые дали. И в то же время от него веяло какой-то древней, непостижимой мудростью и силой. Я чувствовал, как моё сознание начинает плыть, как границы реальности размываются, а время замедляет свой бег. Мгновение — и я словно телепортировался в неизвестное мне место. Это произошло без какого-либо предупреждения или перехода: только что я стоял в своей кузне, а в следующий миг уже был… где-то ещё. Вокруг меня не было ничего: ни пола, ни стен, ни потолка, ни каких-либо ориентиров. Я парил в бесконечном пространстве, наполненном извивающимся и меняющим свой цвет туманом. С облаками, нет, скорее, это была туманность. Огромная, бескрайняя туманность, состоящая из мириадов мельчайших частиц, которые переливались и мерцали, создавая завораживающую, гипнотическую картину. Туманность не была статичной: она постоянно медленно двигалась, текла, извивалась, словно живое существо, образуя причудливые узоры, спирали и завихрения. Её цвета менялись от насыщенно-красного и алого у самого моего лица до нежно-розового и светло-пурпурного вдали, и все эти оттенки плавно перетекали друг в друга, смешиваясь и создавая новые, невиданные мной ранее цвета. Я протянул руку вперёд, пытаясь коснуться этого тумана, но мои пальцы прошли сквозь него, не ощутив ничего, кроме лёгкого, едва уловимого покалывания и холода, словно я погрузил их в слабый электрический разряд. Шёпот усиливался. Теперь он звучал не как один голос, а как множество голосов, которые перебивали друг друга, шептали что-то на разные лады, создавая сложную, многоголосую симфонию. Я уже мог различить отдельные интонации: один голос был низким, раскатистым, словно гул далёкого вулкана; другой — высоким и пронзительным, как свист ветра в печной трубе; третий — мягким и убаюкивающим, словно колыбельная песня. Но слов я по-прежнему не понимал: это словно был язык, который существовал задолго до появления людей, эльфов из легенд и дварфов, язык самой стихии, язык огня и творения. Моя цирклетка с дымчатым кварцем, которую я предусмотрительно надел, явно стала тёплой. Тепло было приятным, успокаивающим, и я чувствовал, как она вибрирует на моей голове, словно маленький, но мощный генератор защитного поля. Я понимал, что это она сдерживает основную мощь этого шёпота, что без неё моё сознание, скорее всего, было бы просто раздавлено этим потоком информации. Но даже с её защитой в моих висках появилась небольшая мигрень — тупая, ноющая боль, которая свидетельствовала о том, что мой разум работает на пределе своих возможностей, фильтруя и обрабатывая входящие сигналы. Туманность вокруг меня продолжала переливаться всеми оттенками красного, алого, розового и пурпурного, и её движение становилось всё более быстрым и хаотичным. Завихрения сгущались, образовывая причудливые формы, которые через мгновение распадались и превращались во что-то другое. В какой-то момент, среди этих постоянно меняющихся завихрений, я словно увидел чей-то хищный взор. Это длилось всего долю секунды, но я успел его разглядеть. Один огромный, пылающий глаз, в котором не было ни зрачков, ни радужки, а только бесконечная, первозданная ярость и сила самой стихии. Он смотрел на меня из самой глубины туманности, пронзая меня насквозь, и в этом взгляде будто было только чистое, незамутнённое пламя, которое существовало само по себе, вне категорий добра и зла. От этого взгляда у меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Я почувствовал себя крошечной песчинкой, стоящей перед лицом огромного, непостижимого космоса, и осознал всю свою ничтожность и одновременно — свою причастность к чему-то гораздо большему, чем я сам. В глазах начало двоится… В следующий момент видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Яркая вспышка — и я снова увидел себя в кузне. Точнее, не совсем в том же месте, где я был до наваждения: я обнаружил себя в полуметре от верстака, на котором лежала моя алая заготовка. Моё тело словно одеревенело, мышцы не слушались, а в голове стоял звон, как после близкого взрыва. Я попытался сделать шаг вперёд, но не смог пошевелиться: что-то держало меня за плечи мёртвой хваткой. Я скосил глаза и увидел две пары рук: одну — зеленошкурую, а другую — бежевую, шершавую, с въевшейся в поры металлической пылью и следами окалины. За моими плечами стояли, судя по характерному пыхтению и крепости хватки, Гракх и Ург Варг. Их пальцы, толстые и мозолистые, впивались в мои плечи так, словно они удерживали не меня, а взбесившегося буйвола. Я попытался повернуть голову, чтобы разглядеть их лица, но мышцы шеи задеревенели и отозвались тупой болью, будто я проспал всю ночь в неудобной позе. Единственное, что мне удалось — это скосить глаза вниз и увидеть тонкие, но на удивление крепкие девичьи руки, обвившеся вокруг моей талии и сцепившую пальцы в замок где-то в районе моего живота. Скарлетт. Она прижималась ко мне со спины, уткнувшись лбом куда-то между моих лопаток, и я чувствовал, как часто и испуганно бьётся её сердце — этот ритм отдавался в моей спине глухими, тревожными толчками. Её дыхание было прерывистым и тёплым, и я ощущал его даже сквозь ткань моей прожжённой во многих местах рабочей рубахи. От неё пахло лавандой и каким-то едва уловимым, сладковатым ароматом, похожим на запах свежеиспечённого печенья: видимо, она опять помогала Ане на кухне перед тем, как прибежать сюда. В следующую секунду я почувствовал небольшое, но весьма ощутимое жжение на правой щеке. Это было не просто тепло или покалывание — нет, это было самое настоящее, концентрированное жжение, словно к моему лицу приложили раскалённую добела монету, а затем сразу же убрали. Кожа на скуле пульсировала, и эта пульсация расходилась концентрическими кругами, отдаваясь в виске и в уголке глаза мелкими, неприятными спазмами. Я машинально, ещё не до конца осознавая, что делаю, поднял свою левую руку (ту самую, что ещё минуту назад сжимала орихалковый перстень) и приложил ладонь к горящей щеке. Кожа под моими пальцами была сухой и горячей, и я сразу же нащупал чёткий, немного бугристый отпечаток пятипалой ладони. След был настолько явственным, что, казалось, я мог бы пересчитать каждую фалангу, каждый сустав, каждую крошечную чешуйку, которые оставили свой оттиск на моей коже. И тут до меня наконец дошло. Мой чешуйчатый подмастерье, Гракх, буквально мгновение назад дал мне звонкую, хлёсткую оплеуху, чтобы привести меня в чувство. И, судя по силе жжения и чёткости отпечатка, он вложил в этот удар значительную долю от своей немаленькой физической силы. Я-таки смог перевести взгляд на него. Гракх стоял слева от меня, всё ещё держа моё плечо своей левой рукой, но его правая ладонь была поднята и замерла в воздухе, готовая в любой момент нанести второй удар. Его лицо выражало сложную смесь эмоций: беспокойство, решимость и, как ни странно, лёгкое сожаление. Его вертикальные зрачки, похожие на два кусочка полированного обсидиана, были расширены и внимательно, изучающе смотрели на меня, пытаясь понять, пришёл ли я в себя или мне требуется дополнительная «стимуляция». Чешуя на его морде, обычно имеющая ровный травянисто-зелёный оттенок, сейчас слегка побледнела у основания челюстей и на кончике носа — верный признак того, что мой обычно невозмутимый ученик изрядно перенервничал. С другой стороны я заметил Ург Варга — который стоял чуть поодаль. — Ххоззяин, — голос Гракха прозвучал глухо и немного приглушённо, словно сквозь толстый слой ваты, которой были забиты мои уши, — ты меня слышишь? — в его голосе, обычно таком спокойном и невозмутимом, явственно слышались панические нотки. Он слегка встряхнул меня за плечо, и от этого движения мир вокруг меня на мгновение поплыл и задрожал, словно отражение в потревоженной воде. Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение, и увидел, что прямо передо мной, на верстаке, лежит мой перстень. Я тряхнул головой, будто прогоняя новое наваждение, и наконец смог разлепить пересохшие, словно склеенные изнутри губы, чтобы ответить: — Да, всё нормально, спасибо… ---------- Глава 10 Человек против металла I Глава 10 Человек против металла I Что именно произошло со мной в тот момент, когда я пытался зачаровать орихалковый перстень, мне было совершенно непонятно. Единственное, в чём я был абсолютно уверен, так это в том, что перстень остался незачарованным: моя попытка наложить на него руны провалилась с треском, не оставив после себя ничего, кроме липкого, неприятного ощущения в затылке, словно туда кто-то вонзил длинную, холодную иглу и медленно прокручивал её, разрывая ткани мозга. Доказательством этому служил не только мой собственный опыт (эти провалы в сознании, галлюцинации, чувство полной потери контроля над собственным телом), но и вполне материальное, осязаемое свидетельство: мой бронзовый венец с раухтопазом, который я надевал именно для того, чтобы защитить свой разум от любых ментальных воздействий, не справился со своей задачей. Я снял его с головы, всё ещё ощущая остаточную дрожь в пальцах, и поднёс к лицу, чтобы рассмотреть получше. Дымчатый кварц, тот самый крупный, округлый камень, что был закреплён в центре обруча прямо над моим лбом, был расколот: он треснул, и трещина шла по всей его поверхности, от верхнего края до самого основания, словно кто-то ударил по нему молотком или, что вернее, как если бы через него пропустили чудовищный разряд энергии, который камень просто не смог выдержать. Края трещины были неровными, острыми, и внутри, в глубине камня, я различил множество мелких, паутинообразных разветвлений, что расходились от основного разлома, словно корни старого дерева, вгрызающиеся в землю. Камень потемнел, его изначальный дымчато-серый оттенок стал ещё более мутным, почти чёрным, словно внутри него выгорела вся та защитная сила, которую я когда-то в него вложил. Я осторожно, почти нежно, провёл большим пальцем по трещине, чувствуя, как под подушечкой пальца цепляются острые осколки, и поморщился. Венец был испорчен. Использовать его дальше не имело никакого смысла. Я вздохнул, отложил испорченный обруч в сторону, на верстак и повернулся к Скарлетт, которая всё это время стояла рядом, не сводя с меня своих больших, красных глаз, полных тревоги и испуга. Она выглядела так, словно всё ещё не могла поверить, что я очнулся и снова с ней разговариваю, а не барахтаюсь в каком-то безумном видении, выкрикивая непонятные слова и хватаясь за пустоту. — Скарлетт, принеси мне, пожалуйста, свежей воды, — попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у меня всё ещё всё дрожало и переворачивалось. — Побольше, если можно. В кувшине. Она кивнула так резво, что её тёмные волосы подпрыгнули и рассыпались по лбу, и тут же бросилась бегом к выходу из кузни, её босые ноги зашлёпали по каменному полу, и через мгновение она уже скрылась за дверью, оставив после себя только лёгкий сквозняк и запах свежего хлеба, который она, видимо, пекла сегодня днем вместе с Аней. Я остался с Гракхом и Ург Варгом, которые продолжали стоять чуть поодаль, у печи, наблюдая за мной с выражением настороженного любопытства на своих разношёрстных физиономиях. Гракх, мой зеленокожий ящер-подмастерье, беспокойно шоркал хвостом по полу. Ург Варг, полуорк, стоял рядом с ним, скрестив мускулистые руки на широкой груди, и его маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно следили за каждым моим движением. Пока Скарлетт бегала за водой, я решил не терять времени даром и достал из кармана своего кожаного фартука небольшой деревянный флакон с зельем восстановления маны. Это было слабое голубое зелье, но сейчас мне этого было достаточно. Я выдернул деревянную пробку, поднёс флакон к губам и залпом выпил всю жидкость внутри: она была холодной, слегка горьковатой на вкус, с привкусом мяты и ещё чего-то травянистого, что я не мог точно определить. Мана, та самая внутренняя энергия, которую я использовал для своих заклинаний и зачарований, начала восстанавливаться, медленно, по капле, заполняя собой мои внутренние резервы. Этого было мало, но хотя бы я снова мог думать и действовать, а не просто стоять на месте, пытаясь совладать с остаточным головокружением. Мне ещё предстояло разобраться в том, что вообще со мной произошло: что это было за видение, откуда взялся этот пурпурно-розовый туман, этот огромный глаз, что смотрел на меня из пустоты, и почему орихалковый перстень так сопротивлялся любым попыткам его зачаровать. Но для начала мне нужно было обезопасить себя. Я подошёл к верстаку, осторожно взял тот самый злополучный перстень (алый, тяжёлый, с огненным опалом, что всё ещё тускло мерцал в своём гнезде, словно внутри него тлели угольки). Взял я его не руками, вместо этого я взял щипцы, зажал перстень между их железными губками и отнёс его в дальний угол мастерской, к небольшому деревянному ящику. Я аккуратно положил перстень внутрь, закрыл крышку и запер её на железный засов. Пусть пока полежит там. Покончив с этим, я вернулся к печи и занялся изготовлением нового венца: на этот раз я решил не экономить и сделать его из серебра, а не из бронзы, и вставить в него не один, а сразу три дымчатых кварца-раухтопаза, чтобы усилить защиту втройне. Я взял небольшой слиток серебра из моих запасов (он был размером с кулак, тяжёлый, холодный, с матовой поверхностью, на которой ещё виднелись следы от литейной формы) и положил его на ладонь. Закрыв глаза и взяв в руки свой «Кузнечный Жезл», я сосредоточился, вызвав внутри себя магию огня, и направил её в слиток. Серебро начало нагреваться: сначала оно просто потеплело, затем стало горячим, почти обжигающим, и наконец заструилось, превращаясь в жидкий, текучий металл, который повиновался малейшему движению моей воли. Я не стал использовать печь или тигель: зачем, если я мог просто держать расплавленное серебро в воздухе, формируя его своей магией, словно глину. Это был один из тех моментов, которыми я особенно гордился: способность ковать металл без молота и наковальни, используя только собственную ману и воображение. Я вытянул серебро в тонкий, ровный обруч, достаточно широкий, чтобы плотно обхватить мою голову, и достаточно прочный, чтобы выдержать вес трёх камней. Затем я взял три дымчатых кварца (каждый размером с крупную вишню, одинаковой формы, с ровной, гладкой огранкой) и закрепил их в обруче: один спереди, прямо над переносицей, и два по бокам. Металл обхватил камни, словно живой, образовав вокруг них изящные, тонкие лапки-держатели, и застыл, превращаясь обратно в твёрдое серебро. Весь этот процесс занял у меня минут пять, не больше. Когда венец был готов, я ещё раз провёл по нему рукой, проверяя, насколько ровно всё получилось, и, удовлетворённый результатом, приложил к нему ладони, активируя свой дар. И через несколько мгновений венец был готов: серебряный венец с тремя дымчатыми кварцами, ментальная защита владельца «+3». Отлично. Я отложил венец в сторону и тут же принялся за следующий артефакт: золотой перстень с аметистом, на интеллект. Процесс был точно таким же: расплавить золото, сформировать кольцо, вставить камень, зачаровать. Аметист я выбрал крупный, почти с ноготь большого пальца, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и огранил его в форме овала. Перстень получился массивным, тяжёлым. Ещё через пару минут и перстень был готов: золотой перстень с аметистом, интеллект владельца «+3». Но и этого мне показалось мало. Я чувствовал, что те защиты, которые у меня уже были, всё ещё могли оказаться недостаточными, если то, с чем я столкнулся в орихалковом перстне, решит снова атаковать меня. Поэтому я решил сделать ещё пару артефактов: на этот раз заколки для волос, серебряные, каждая с маленьким дымчатым кварцем на конце, каждая зачарованная на «+1 к ментальной защите владельца». Заколки были небольшими, тонкими, похожими на длинные шпильки, и я огранил для них два совсем крошечных кварца, каждый размером с горошину. Процесс изготовления занял ещё минут пять, и когда я закончил, передо мной на верстаке лежали две изящные серебряные заколки, каждая из которых тускло светилась изнутри едва заметным сероватым светом, исходящим от камней. Пока я занимался всем этим (ковал, зачаровывал, примерял на себя готовые артефакты), я также попросил Гракха и Ург Варга как следует разжечь печь. Мне предстояла ещё одна попытка зачарования орихалкового перстня. Я отпил из чаши прохладно воды, что принесла мне моя помощница и затем взял со стола первый из новых артефактов — серебряный венец с тремя раухтопазами. Металл был ещё тёплым, почти горячим от недавней работы. Я надел венец, и он лёг мне на лоб плотно, почти весомо. Я провёл ладонью по серебру, проверяя посадку, и убедился, что венец сидит так, как и задумывалось: крепко, но не давит, не мешает, не сползает. Затем я взял со стола золотой перстень с аметистом. Камень в нём был крупным, винного оттенка, почти чёрным в глубине, и когда я надел перстень на средний палец правой руки, то почувствовал, как сознание стало чуть острее, словно кто-то провёл по краю моего разума мягкой тканью, убрав пыль и наслоения усталости. Я сжал кулак и разжал, привыкая к весу, довольно непривычно иметь на одном пальце целых два перстня. По ощущениям это также накладывало на бонусы определенный штраф. Следом пошли две серебряные заколки с маленькими дымчатыми кварцами на концах. Я собрал волосы на затылке в небольшой узел и воткнул в него обе заколки, одну за другой, чувствуя, как тонкие металлические стержни проходят сквозь пряди и фиксируют причёску. Заколки были лёгкими, почти невесомыми, но я знал, что каждая из них давала мне плюс один к ментальной защите, и вместе с венцом это складывалось в солидный щит. Пять единиц защиты, не учитывая понижающий коэффициент действия одинаковых артефактов. Но все равно, этого должно хватить. Я взглянул на себя в маленькое медное зеркальце, что висело на стене кузни рядом с верстаком. Венец на лбу, заколки в волосах, перстни на пальцах. Я повернулся к полке, на которой стояли мои селенитовые батареи, подсоединенные в общую медную проволочную сеть. Батареи были почти разряжены после того, как я в последний раз заряжал свою кольчугу, но в каждой из них ещё оставались остатки маны, может быть, по сотне-полторы единиц в каждой, кроме того, ветряк снаружи и на крыше все это время продолжали работать. Я положил свою ладонь на ближайшую батарею и закрыл глаза, сосредоточившись. Я потянул ману из селенита, чувствуя, как она медленно, вязко перетекает в меня, наполняя внутренние резервы моей кольчуги. Когда я закончил, все батареи стояли на своих бронзовых полках, пустые и тусклые, как мёртвые лампы, а моя кольчуга, что всё ещё была надета на мне, гудела внутри от переполняющей её силы. Почти шесть тысяч единиц маны. Это был мой главный козырь. Теперь оставалось достать сам орихалковый перстень. Я подошёл к дальнему углу мастерской, где стоял деревянный ящик, в который я спрятал этот проклятый артефакт. Я открыл крышку, и моему взгляду предстал перстень: алый, тяжёлый, с огненным опалом, который даже сейчас, в тени ящика, тускло мерцал, словно внутри него тлели невидимые угли. Я вновь не стал трогать его руками. Вместо этого я взял щипцы (длинные железные щипцы с зазубренными губками) и осторожно зажал перстень между ними. Металл был холодным на ощупь, но я чувствовал, как от него исходит какая-то странная, неприятная вибрация, словно кто-то водил ногтями по стеклу внутри моей головы. Я поднёс перстень к верстаку и положил его на наковальню. Затем я начал разбирать его своей волей, держа в руках мои артефакты ваяния. Камень выскользнул из оправы и упал на наковальню с тихим стуком. Он был размером с крупный боб, округлый, внутри которого играли алые и оранжевые всполохи, словно замороженное пламя. Я взял огнеупорный тигель: массивную чашу из серой глины с толстыми стенками, которую я специально изготовил и усилил своим даром для работы с высокими температурами. Тигель стоял рядом с печью, уже подогретый, и я осторожно, всё ещё используя щипцы, положил в него орихалковый перстень. Алый металл лёг на дно тигля с тихим звоном. — Гракх, Ург Варг, — позвал я, не оборачиваясь. — Отойдите от печи. Подальше. И Скарлетт тоже. Я услышал, как за моей спиной зашоркали ноги по каменному полу. Гракх недовольно рыкнул, но подчинился. Ург Варг буркнул что-то себе под нос, и его тяжёлые шаги отдалились. Скарлетт молча отошла к дверям, ведущим в лавку, где уже стоял Атль Яш-Ха, наблюдавший за всем этим со своим обычным невозмутимым выражением лица. — Но оставайтесь рядом, — добавил я, повернув голову. — Наблюдайте за мной. Если что-то пойдёт не так, если я снова начну вести себя странно, кричать, биться в конвульсиях или ещё что странное, вытащите меня отсюда. Силой, если потребуется. Поняли? Гракх кивнул, его глаза сузились. Ург Варг скрестил руки на груди и тоже кивнул. Скарлетт просто смотрела на меня, и в её взгляде читалась тревога, но она ничего не сказала. Я повернулся обратно к печи. Взял тигель с орихалковым перстнем внутри и поставил его прямо в центр горящих углей. Жар от печи ударил мне в лицо, и я почувствовал, как пот выступил на лбу, несмотря на наручи, защищающие от жара и огненный меч в ножнах. Я сделал шаг назад и поднял правую руку, в которой держал «Кузнечный Жезл Мк. III». Левой рукой я взялся за рукоять «Молота Ваятеля», который стоял рядом со мной, уперев его в пол. Я закрыл глаза и призвал свою магию. Сила хлынула из кольчуги, из перстней, из самого жезла, и я направил её в тигель. Я чувствовал, как огонь в печи разгорается сильнее, как температура внутри неё растёт: сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. Угли засияли ослепительно белым светом, и воздух вокруг печи задрожал, искажая очертания предметов. Я толкнул ещё больше силы в пламя, и температура подскочила ещё выше. Тигель раскалился докрасна, затем добела, и я почувствовал, как внутри него начинает что-то происходить. И тут я услышал это. Крик. Он пронзил мою голову, словно раскалённая игла, вонзившаяся прямо в центр черепа. Но на этот раз крик был другим: слабее, тише, почти жалким. Это был не рёв ярости, который едва не свёл меня сбил меня с толку в первый раз, а скорее писк — протяжный, тонкий, почти детский. Словно кто-то маленький и слабый кричал изо всех сил, но его голос не мог пробиться сквозь толщу воды или стекла. Я спокойно продолжал лить ману в печь. Если сильно сосредоточиться, то серебряный венец на моём лбу еле заметно гудел, раухтопазы в нём также слегка пульсировали, отражая удары крика, смягчая его, превращая в нечто терпимое. Заколки в моих волосах тоже работали, и новый золотой перстень с аметистом помогал мне сохранять ясность мысли, не позволяя крику затуманить разум. Писк длился ещё несколько секунд, а затем стих. Я открыл глаза и посмотрел в печь. Тигель светился изнутри, и я видел, как орихалковый металл внутри него начал плавиться. Алый цвет металла стал жидким, текучим, и он медленно растекался по дну тигля, превращаясь в блестящую лужу. Я осторожно, используя магию, чтобы не обжечься, вытащил тигель из печи и поставил его на специальную подставку рядом с наковальней. Расплавленный орихалк светился изнутри слабым алым светом. Металл был живым или, по крайней мере, он вёл себя так, словно был живым. Я взял всю ту же форму для отливки перстней — небольшую каменную форму, состоящую из двух половинок, внутри которой был вырезан негатив будущего кольца. Я раскрыл форму, проверил, что всё на месте, и затем аккуратно, используя магию, начал переливать орихалк из тигля в форму. Жидкий металл потёк тонкой струйкой, и я направлял его, контролируя каждое движение. Когда форма была заполнена почти полностью, я взял со стола аметист — тот самый, который Скарлетт огранила для меня. Камень был размером с крупную горошину, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и его грани были идеально ровными, словно отполированными до зеркального блеска. Я осторожно, используя щипцы, опустил аметист в ещё жидкий орихалк, в самый центр будущего перстня. Металл обхватил камень, потёк вокруг него, образуя оправу, и я быстро закрыл форму, зажав её между двумя половинками. Орихалк внутри формы начал твердеть почти мгновенно. Я чувствовал, как жар, исходящий от формы, слабеет, как металл остывает, превращаясь обратно в твёрдое вещество. Это было странно: обычно металл остывал медленно, минутами, а то и часами, но орихалк вёл себя иначе. Словно он сам хотел поскорее вернуться в твёрдое состояние, чтобы больше не находиться в этой текучей, беззащитной форме. Я подождал ещё несколько секунд и затем открыл её. Внутри лежал перстень: алый, ещё раскаленный до красна и пластичный. В центре перстня, в гнезде из орихалка, сидел аметист, и его фиолетовый цвет странно контрастировал с алым металлом, создавая какое-то тревожное, но в то же время завораживающее сочетание. Я взял щипцы и осторожно вытащил перстень из формы. Он был ещё тёплым, почти горячим, и я положил его на наковальню, чтобы он окончательно остыл. А пока он остывал я выгравировал на нём своей волей разные причудливые орнаменты с рисунками: лабиринт, книги, свечи, пергаменты, фолианты, совы… Серебряная диадема с тремя раухтопазами ---------- Глава 11 Человек против металла II Глава 11 Человек против металла II Дождавшись пока металл остынет, я положил ладони на ещё тёплый перстень (алый металл, казалось, дышал под пальцами, словно живое существо, которое я только что усмирил, но не до конца приручил) и закрыл глаза. Я призвал свой дар. Сила потекла из меня в перстень: спокойно, размеренно, словно я заливал воду в узкое горлышко бутылки, контролируя каждую каплю. Я чувствовал, как моя магия проникает в структуру металла, в его самую суть, и там, в глубине, я снова услышал шёпот. Но теперь он был иным. Не давящим, не путающим мысли и сводящим с ума, а тихим, почти интимным, словно кто-то сидел у самого моего уха и нашёптывал слова на языке, которого я не знал, но каким-то образом отдаленно понимал. Шёпот был похож на шорох осенних листьев, на звук песка, пересыпающегося в песочных часах, на эхо далёкого водопада, доносящееся из глубины пещеры. Он не пытался меня атаковать, не пытался проникнуть в мой разум силой, а скорее приглашал, манил, как манит путника далёкий огонёк в ночи, обещая тепло и уют, но не гарантируя безопасности. И я, движимый любопытством, ментально шагнул в этот шёпот. Мир вокруг меня исчез. Кузня, наковальня, Гракх и Ург Варг, стоявшие у дверей, Скарлетт, застывшая с тревогой в глазах, — всё это растворилось, словно рисунок мелом на доске, который стёрли мокрой тряпкой. Вместо этого я оказался в том самом пространстве пурпурно-ало-розовой туманности, которое едва не поглотило меня в первый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был здесь беспомощным зрителем, запертым в собственном кошмаре, неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью. Меня тащило сквозь этот туман, как щепку в водовороте, и я не мог ни сопротивляться, ни управлять движением, ни даже понять, где верх, а где низ. Сейчас же я стоял (или, скорее, парил), но стоял твёрдо, ощущая под ногами невидимую опору, и туман вокруг меня был не враждебным, а скорее нейтральным, как чистая страница книги, ожидающая, пока автор напишет на ней первые строки. Я огляделся. Пространство было огромным, бескрайним, и в то же время я чувствовал его границы: не физические, не стены или края, а некие ментальные пределы, за которыми начиналось что-то другое. Туман клубился вокруг меня, переливаясь оттенками пурпурного, розового, сиреневого, фиалкового, и в этих переливах мне чудились какие-то образы: то ли лица, то ли пейзажи, то ли фрагменты воспоминаний, которые мне не принадлежали. Я чувствовал, что это пространство связано с орихалковым перстнем, с самой его сутью, но также я ощущал невидимую нить, тянущуюся куда-то вдаль, в глубину, туда, где туман становился гуще и темнее, приобретая оттенок запёкшейся крови. Там, в этой глубине, было что-то ещё: нечто гораздо более древнее, более масштабное, более могущественное, чем этот маленький кусочек орихалка, который я переплавил в своей печи. Я не мог разглядеть это нечто, не мог даже представить его форму или размеры, но я чувствовал его присутствие, как чувствуешь присутствие огромного зверя в тёмной пещере, даже если не видишь его глаз и не слышишь его дыхания. Оно спало (или, по крайней мере, пребывало в каком-то состоянии, похожем на сон), но я знал, что если его/их разбудить, то последствия будут катастрофическими. И тут я начал отдалённо понимать, нащупывать суть. Понимание пришло не как озарение, не как вспышка молнии, озаряющая тёмную комнату, а скорее, как медленный рассвет, когда первые лучи солнца, постепенно разгоняют ночной мрак, и ты начинаешь различать очертания предметов, которые раньше казались бесформенными тенями. У орихалка действительно была воля: не разум в человеческом понимании, не сознание, не эго, а некая примитивная, инстинктивная сила, похожая на волю растения, которое тянется к свету, или на волю реки, которая прокладывает себе путь к морю. Эта воля была искажённой, фрагментированной, лишённой чёткой цели или направления, но она существовала, и она была сильной. Орихалку не нравилось, когда его добывали из земли, вырывали из привычной среды, уносили куда-то, плавили, перековывали, превращали в нечто иное. Он сопротивлялся не из злобы, не из ненависти, а из чистого инстинкта самосохранения, как сопротивляется дикий зверь, которого загнали в угол. И когда я в первый раз попытался применить к нему свой дар, когда я соприкоснулся своей душой с этой примитивной, инстинктивной волей, произошло столкновение, и орихалк атаковал меня в ответ, пытаясь защититься, пытаясь отбросить чужака, вторгшегося в его суть и нечаянно связав мой разум с чем-то опасным. Но теперь всё было иначе. Теперь у меня была хорошая защита: пять единиц ментального барьера, усиленные моими новыми артефактами и новым уровнем понимания. Воля орихалка, которая в прошлый раз казалась мне ураганом, теперь ощущалась как лёгкий ветерок, неспособный причинить вред. Я мог спокойно находиться в этом пространстве, изучать его, понимать его природу, и чем дольше я здесь находился, тем яснее становилась картина. Я даже, кажется, начал различать что-то вроде структуры: не физической, а скорее ментальной, как архитектуру сна, которую можно менять усилием воли, если осознаёшь, что спишь. Также я почувствовал некое беспокойство снаружи, потом ненадолго частично вынырнул из него, не открывая глаз, поднял руку в успокаивающем/останавливающем жесте, что, мол, «со мной всё нормально» и вернулся в этот мир алых грёз. И ещё я осмыслил кое-что важное. В прошлый раз, когда я столкнулся с орихалком и едва не сошёл с ума, я не просто вторгся в его суть: я разбудил что-то. Тот самый глаз, который я видел в своём кошмаре, не был галлюцинацией или порождением моего воспалённого разума. Это было нечто реальное, нечто, что дремало где-то в глубине орихалка, или, скорее, в том самом древнем и масштабном нечто, с которым орихалк был связан невидимой нитью. И я, сам того не желая, потревожил этот сон. Глаз приоткрылся совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого хватило, чтобы едва не уничтожить мой рассудок (бронзовый венец принял на себя весь тот краткий удар). Сейчас я чувствовал, что глаз снова закрылся, снова погрузился в дремоту, но он всё ещё был там, в глубине, и он был опасен. А ещё и то, что он там, далеко за узким «мостом», был далеко не единственным обитателем. Однако сейчас было не время размышлять о древних тайнах орихалка. Я был здесь не для того, чтобы изучать метафизику этого странного металла, а для того, чтобы завершить зачарование. Я был внутри ментального/магического/духовного пространства перстня, и мне нужно было навести здесь порядок: превратить хаотичный, бесформенный туман в нечто структурированное, упорядоченное, подчинённое моей воле. Я вспомнил, как Григорий когда-то учил меня работать с железом: «Металл, парень, он как дикий конь. Если ты просто сядешь на него и будешь дёргать за поводья, он тебя сбросит и растопчет. Но если ты покажешь ему, кто хозяин, если ты направишь его силу в нужное русло, он понесёт тебя куда угодно». С орихалком, похоже, работал тот же принцип, только вместо мускулов здесь требовалась воля. Я поднял руку (или, скорее, подумал о том, что поднимаю руку, потому что в этом пространстве не было физического тела, были только мысли и намерения) и махнул ею. Туман вокруг меня дрогнул. Я сосредоточился, представил то, что хотел создать, вложил в этот образ всю свою волю, всё своё понимание того, чем должен быть этот перстень, и туман начал меняться. Он не просто расступился или сгустился, нет: он начал обретать форму, структуру, материальность, словно я был архитектором, который проектирует здание, а туман был послушным строительным материалом, готовым принять любую форму по моему желанию. Первыми возникли стены. Они вырастали из тумана, как сталактиты из пола пещеры: массивные, монолитные, серые, с едва заметными алыми прожилками, которые пульсировали, словно вены, наполненные кровью. Это были не просто стены: я сделал их железобетонными, потому что именно этот материал ассоциировался у меня с надёжностью, с защитой, с чем-то, что невозможно так просто пробить. Прожилки орихалка в них были не случайным украшением, а частью структуры, как арматура или раствор внутри и между бетонных блоков, и я знал, что они будут проводить магическую энергию, распределяя её равномерно по всему пространству. Затем появились колонны: четыре массивных столба, поднявшихся из пола по углам помещения, которое я создавал. Каждая колонна была покрыта барельефами: могучие деревья с переплетёнными корнями и раскидистыми кронами, в ветвях которых прятались какие-то мелкие существа — не то птицы, не то белки, не то что-то совсем уж фантастическое, вроде крошечных драконов. Стволы деревьев были изрезаны замысловатым орнаментом в виде лабиринта (того самого лабиринта, который я выгравировал на перстне), и этот орнамент, казалось, двигался, перетекал с места на место, как живой, стоило только отвести взгляд. Я знал, что этот лабиринт был не просто украшением: он символизировал сложность познания, путь, который должен пройти разум, чтобы достичь истины, и он будет помогать владельцу перстня в интеллектуальных изысканиях, направляя его мысли по правильному пути, как нить Ариадны выводит из лабиринта Минотавра. В центре зала, который я создавал, возник алтарь — массивный каменный блок, похожий на те алтари, которые я видел в храмах Аргониса, но без религиозной символики. На алтаре лежала книга: не настоящая, конечно, а её ментальная проекция, символ знания, мудрости, интеллекта. Книга была каменной, с вырезанными на обложке письменами на незнакомом языке, но я знал, что любой, кто откроет эту книгу, сможет прочесть её содержимое, потому что она подстраивалась под разум читателя. Вокруг книги я создал свечи — одинадцать штук, по числу стихий, которые я знал: жар, вода, земля, воздух, хлад и остальные (теоретические). Их пламя горело ровно, не колеблясь. А над книгой, прямо в воздухе, я создал филина. Не живого, конечно, а статую — но такую реалистичную, что, казалось, он сейчас моргнёт и повернёт голову. Филин был крупным, с размахом крыльев почти в локоть, и каждое его перо было выточено с невероятной детализацией, словно над ним работал лучший резчик по кости во всём Королевстве Серебряных Шпилей. Его глаза были умными, проницательными, с тем самым выражением, которое бывает у старых профессоров, повидавших столько студентов, что их уже ничем не удивить. На голове у филина сидела конфедератка (маленькая академическая шапочка с кисточкой), и это добавляло ему сходства с университетским преподавателем. А в центре лба, прямо между двумя настоящими глазами, у филина был третий глаз — небольшой аметист, который я вставил в перстень при отливке, и этот глаз был слегка прикрыт, словно филин дремал, но в любой момент мог проснуться и посмотреть на мир с удвоенной зоркостью. Я окинул взглядом созданное мной пространство. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это было не просто декорацией, а функциональной структурой, ментальным каркасом, который будет удерживать магию перстня в стабильном состоянии и направлять её на усиление интеллекта владельца. Я чувствовал, как невидимая нить, тянущаяся в «глубину», стала тоньше, слабее, словно я изолировал перстень от того древнего нечто, с которым он был связан, и теперь эта связь больше не представляла угрозы. И даже наоборот, чтобы вновь проложить эту стезю, мне бы понадобилось затратить гораздо больше сил, нежели на создание этого духовного железобетонного помещения. Я сделал глубокий вдох (хотя в этом пространстве не было воздуха, но привычка оказалась сильнее реальности) и щёлкнул пальцами. Звук щелчка эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен и колонн, и в тот же миг мир вокруг меня начал растворяться. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это поблекло, потеряло чёткость очертаний, словно рисунок, смываемый водой, и через секунду я снова оказался в своей кузне, стоящим перед наковальней, на которой лежал алый орихалковый перстень с аметистом. Я открыл глаза. В кузне было тихо, только угли в печи едва слышно потрескивали, остывая после того, как я вытащил из них тигель. Гракх и Ург Варг всё ещё стояли у дверей, но теперь они смотрели на меня не с тревогой, а с любопытством. Скарлетт сделала шаг вперёд, но остановилась, увидев, что я улыбаюсь. — Получилось, — промолвил я, глядя прямо в её рубиновые глаза. Орихалковый Перстень с Аметистом (Интеллект) ---------- Глава 12 Сверхпечь I Глава 12 Сверхпечь I Центральный кристалл только-только начал разгораться, раскрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, когда я уже стоял на строительной площадке. Утренняя роса ещё блестела на траве, а прохладный ветерок приятно холодил лицо, прогоняя остатки сна. В руках я сжимал свой верный серебряный посох «Копарь Мк. II» — не просто инструмент, а настоящее продолжение моей воли, усиленное неделями практики и новым орихалковым перстнем, что удобно сидел на указательном пальце правой руки. Перстень и впрямь был хорош. Я ещё раз покосился на него: алый металл с характерным медным отливом. Огранка аметиста была безупречной — двенадцать граней, каждая из которых ловила свет под своим углом, создавая внутри кристалла иллюзию медленно вращающейся туманности. Гравировка в виде лабиринта, опоясывающая перстень, казалась живой: при взгляде под определённым углом линии словно двигались, перетекая одна в другую, и создавалось впечатление, что лабиринт этот бесконечен. Любой ювелир средней руки, увидев такую работу, решил бы, что перед ним произведение искусства, но никто — никто! — не заподозрил бы в этом скромном украшении легендарный орихалк. Слишком уж сильно он напоминал необычный медный сплав, разве что чуть более алый, чем обычная медь. И это было мне на руку: не нужно прятать перстень под перчатками, не нужно опасаться лишних вопросов, как с золотом. Конечно, опытный маг или обладатель редкого дара почувствовал бы ауру кольца на расстоянии нескольких шагов, но такие люди не часто встречаются. Я сосредоточился на предстоящей работе. Строительная площадка, где ещё вчера были только фундаменты и кучи строительного мусора, ждала своего часа. Я мысленно представил план подвала мастерской: прямоугольное помещение двенадцать на восемнадцать метров, разделённое несущими каменными колоннами на три равные части — собственно один единый огромный кузнечный цех. Пол первого этажа я решил сделать монолитным, из того самого известково-глиняно-песчаного раствора, что использовал для фундамента, с добавлением мелкого бутового и обычного камня для прочности. Стены — из красного кирпича снаружи одни рядом в 120 мм. и внутренним бутовым слоем из остатков камня толщиной в четверть локтя (такой же), с проёмами под окна и двери. Большие глыбы я просто расщеплял на мелкие камни своей магией. Раньше, до орихалкового перстня, этот процесс требовал от меня немалых усилий: приходилось буквально продавливать свою волю сквозь сопротивление материи, как будто пытаешься размешать густую патоку голыми руками. Теперь же, с дополнительными семью единицами интеллекта (а это, на минуточку, минимум целых сто тридцать процентов прироста по сравнению с золотым перстнем!), магия отзывалась легко и послушно, словно хорошо обученная лошадь, которая чувствует каждое движение поводьев. Я направил посох на землю перед собой и медленно, концентрируясь на каждом элементе, начал плести заклинание. Сначала полезли камни — не крупные валуны, а аккуратные куски известняка и песчаника, которые я заранее отобрал и сложил неподалёку. Они поднимались в воздух, окружённые едва заметным свечением (это моя магия земли обволакивала их, как невидимая рука), и послушно плыли туда, куда я их направлял. Раствор — смесь извести, глины и песка — я приготовил прямо на месте, используя ту же магию: вода из ближайших ведер тонкой струйкой потекла по воздуху, смешиваясь с сухими компонентами в идеальной пропорции, которую я вычитал уже давно в книгах Библиотеки Висячих Садов на первом этаже. Каждый камень я укладывал вручную (точнее, магией, но с той же тщательностью, с какой каменщик укладывает кирпичи), следя за тем, чтобы раствор заполнял все пустоты, а сама кладка была ровной и прочной. На это ушло больше часа, но результат того стоил: пол первого этажа превратился в монолитную плиту толщиной почти в четверь-локтя, способную выдержать любой вес. Я дополнительно прошёлся по нему магией жара (той самой, что позволяла мне управлять температурой материалов), слегка «подсушивая» раствор изнутри, чтобы он схватывался быстрее и прочнее, чем при естественном высыхании. Со стенами пришлось повозиться дольше. Каменную кладку я вёл сразу на высоту трёх с половиной метров — стандартный первый этаж, достаточный для кузнечного цеха с его высокими потолками и необходимостью отводить жар от горнов и печей. Каждый камень, кирпич, каждый слой раствора ложились на своё место с точностью, которой позавидовал бы любой архитектор. Я чувствовал, как магия течёт сквозь меня: спокойная, уверенная, мощная. Орихалковый перстень на пальце словно едва заметно пульсировал в такт моему сердцебиению, и я ощущал, что мои ментальные резервы расходуются гораздо экономнее, чем обычно. Там, где раньше я бы уже выдохся и мне потребовался бы отдых, сейчас я продолжал работать, почти не чувствуя усталости. Маны также уходило значительно меньше. К тому моменту, как на дороге послышался скрип тележных колёс (это Тимоха со своей бригадой плотников подъезжал к нашему хутору), я успел возвести не только пол и стены мастерской, но и аналогичные конструкции для мельницы. Мельница, к слову, была спроектирована мной с особым вниманием к деталям: квадратное помещение со стороной около шести метров, с усиленным фундаментом под будущий мельничный механизм и специальными нишами для жерновов. Когда первая телега, гружённая балками и досками, остановилась у ворот, я как раз заканчивал «прожаривать» последний участок стены. От каменной кладки исходил лёгкий пар (утренняя роса испарялась, соприкасаясь с нагретой поверхностью), а сама стена была тёплой на ощупь, почти горячей. — Доброе утро, Яр! — Тимоха спрыгнул с телеги и оглядел строительную площадку. Его густые брови поползли вверх. — Это что ж такое? Ты никак не одного, и даже не пару, а тройку знатных магов нанял? Ох, и в копеечку же тебе это должно было стать, раз всего за пол вчерашнего дня они справились. — Магия земли, — коротко пояснил я, вытирая пот со лба. — Она действительно поражает. Тимоха подошёл ближе, с интересом разглядывая каменную кладку. Его мозолистая ладонь легла на стену, и он тут же отдёрнул руку: — Горячая! До сих пор теплая. Вот это да… Никогда такого не видал. Маги земли, говоришь? — Ты главное скажи: балки привёз? Доски? Всё по списку? — сменил я тему разговора. — Обижаешь! — Тимоха хлопнул ладонью по ближайшей балке. — Тридцать сосновых балок по шесть метров, сотня досок дюймовых, три десятка брусьев для стропил — всё как по проектам. И ещё, как ты просил… Он махнул рукой в сторону второй телеги, где лежали три увесистых мешка. — Кварцит. Мелкий, как ты просил, с кулак размером и меньше. Еле нашёл, между прочим! Пришлось к старому Свену обращаться через брата. Дорого взял, зараза, но сказал, что камень хороший, без трещин. Я подошёл к мешкам, развязал один и заглянул внутрь. Кварцит (твёрдая метаморфическая порода, состоящая в основном из кварца с примесями слюды и полевого шпата) был действительно хорош: светлый, почти белый, с едва заметными серыми прожилками. Я взял один камешек, повертел в пальцах. Тяжёлый, плотный, с характерным стеклянным блеском на сколе. Именно то, что мне нужно для будущей доменной печи. — Отлично, — кивнул я. — Выгружайте пока материалы, а я пойду перекушу. Плотники, привычно переговариваясь и перешучиваясь, принялись за разгрузку, а я направился к дому. Завтрак (остывшая каша с мёдом и кусок вчерашнего хлеба) ждал меня на столе. Я ел быстро, почти не чувствуя вкуса, потому что мысли мои уже были заняты предстоящей работой в старой кузне. К тому моменту, как я добрался до «Алой Подковы», работа там уже кипела вовсю. Ург, огромный полуорк с серовато-песчаной кожей и внушительными клыками, торчащими из-под нижней губы, орудовал тяжёлым молотом у главной наковальни. Его мускулы, бугрящиеся под кожаным фартуком, перекатывались при каждом ударе, словно живые существа. Он ковал подковы — самый простой и массовый заказ, который у нас не переводился никогда. Каждый удар его молота был точным и выверенным: Варг, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, был отличным подмастерьем. Гракх, зеленокожий ящер работал с мехами у горна, раздувая пламя до нужной температуры. Его лицо было сосредоточенным: он следил за цветом металла в горне, ожидая, когда тот достигнет нужного оттенка: ярко-жёлтого, почти белого, идеального для ковки. Скарлетт, хобгоблинша с алыми глазами и бледно-зеленой кожей, сидела за верстаком у окна и занималась тонкой работой: полировала готовые изделия и наносила на них гравировку. Её длинные чёрные волосы были собраны в тугой пучок, а в руках она держала ювелирный инкремент и бронзовое колечко с кварцем, что ближе к обеду мне нужно будет зачаровать. Атль Як-Ша, голубокрылый ящер с чешуёй цвета летнего неба и большими глазами, стоял у прилавка и общался с клиентами. Его длинный хвост, покрытый мелкими чешуйками, нервно подёргивался из стороны в сторону (верный признак того, что клиент попался придирчивый), но голос оставался спокойным и вежливым. Атль был прирождённым торговцем: умел и цену набить, и товар расхвалить, и скандального покупателя утихомирить, достойный приемник Ани. — Хозяин! — Скарлетт первой заметила меня и оторвалась от работы. — Как успехи на стройке? «Как же она быстро научилась разговаривать». — не переставал удивляться я, толи таланту сестры в качестве преподавателя, толи пытливости ума юной хобгоблинши. — Стены готовы, — ответил я, подходя к своему верстаку. — Сегодня плотники начнут ставить крышу. Завтра займусь печами. — Хоззяин? — Гракх на мгновение отвлёкся от горна. — Ззачем вам вторая массстерсская? — Мне нужна доменная печь, способная плавить орихалковую руду, — пояснил я. — А для этого требуется температура не меньше двух тысяч двухсот градусов. Наш горн максимум на тысячу семьсот разогнать можно, и то если ты с Ург Варгом час без перерыва мехами работать будете и отборный уголь постоянно не жалеть. Гракх присвистнул: звук получился низким, вибрирующим, словно гудение огромного шмеля. — Две тысссячи двесссти? Да это жж точно вдвое большше, чем нужжно для плавки меди! Как ссобираешшьсся такую печь поссстроить? — У меня есть идея, — уклончиво ответил я. — Но сначала давайте закончим с текущими заказами. Что у нас на сегодня? До обеда мы работали, не поднимая головы. Я взял на себя самые сложные заказы: три боевых топора для городской стражи (с усиленными лезвиями и балансировкой под одноручный хват), две сотни стальных наконечников для стрел (заказ от охотничьей гильдии) и особый заказ от одного из местных рыцарей — ремонт фамильного меча, у которого треснуло лезвие у самой гарды. Меч был старый, с богатой историей: гарда, украшенная гравировкой в виде переплетённых виноградных лоз, рукоять из потемневшего от времени дуба, навершие в форме головы волка. Лезвие, однако, было в плачевном состоянии: трещина шла почти на треть ширины, и ещё немного — меч развалился бы надвое при первом же ударе. Однако все на порядок, если не два упрощалось с моими артефактами. Я использовал свой жезл, чтобы «срастить» металл обратно, уплотнив кристаллическую решётку в месте трещины. Процесс был тонким, почти ювелирным: нужно было не просто соединить две половинки, но и восстановить исходную прочность стали, а заодно убрать микротрещины, которые уже начали расползаться от основной. И на это ушло чуть пяти минут, результат того стоил: меч снова стал целым и даже прочнее, чем был до этого. Да, это было быстро, но требовало колоссальные объемы маны, потому я пользовался этим методом, только под самые ответственные заказы, кроме того, при такой работе исчезал двойной бонус качества от печи и горна. Потому, нередко, что у Гракха получались даже более качественные вещи, нежели у меня. Да и полезно было им, научиться всякому, потому всё больше и больше работы я доверял этой тройке. Когда пробил полдень, я отложил инструменты и объявил обеденный перерыв. Гракх и Ург Варг отправились умыться в баню перед обедом, что топилась чуть ли ни каждый день теперь и всегда имела у себя теплую воды, Скарлетт просто умыла руки с лицом в тазике у крыльца дома и пошла помогать Ане готовить обед. Сергей же носил воду с дровами и также помогал, чем мог. Атль Як-Ша остался в лавке, присматривать за товаром и обслуживать случайных покупателей, позже его на время сменит моя сестра, пока он будет отдыхать и трапезничать. Сил же с Аэроном как всегда целый день бездельничали, разве что иногда кошкодевочка приносила рыбов, а энфилд пока тока мышей с мелкими птицами, что сам же и съедал в итоге. ---------- Глава 13 Сверхпечь II Глава 13 Сверхпечь II Обед прошёл быстро. Я перекусил и почти сразу отправился обратно в мастерскую. Вернее, туда, где ей только предстояло появиться. Поездку в город я сегодня решил пропустить: слишком много дел накопилось на хуторе, и одно из них было, пожалуй, самым важным за последние недели. Если я хотел плавить орихалковую руду (а я хотел, и очень сильно, потому что это открывало передо мной такие перспективы, от которых у любого кузнеца закружилась бы голова), то мне нужна была печь, способная держать температуру минимум в две тысячи двести градусов по Цельсию. И это было чертовски сложной задачей. Обычный кирпич, из которого здесь, в Аргонисе, строили дома, выдерживал от шестьсот до восемьсот градусов, специальный для печей и каминов, ну, от силы тысяча четыреста. Отличные образцы, сделанные из особой глины с добавлением шамота, могли дотянуть до тысячи шестисот, самые качественные и дорогие образцы — тысяча семьсот, но это был предел. Мне же требовалось вдвое больше. Веротяно на третьем этаже я бы мог увидеть некоторую ценную информацию про рунические печи дварфов, либо же какие-то алхимические магические секреты архимагов и артифакторов. Однако путь туда мне был пока закрыт. Поэтому я пошёл другим путём. Я взял в руки свой серебряный посох «Копарь Мк. II» (его холодная рукоять привычно легла в ладонь) и направил его на мешок с кварцитом, который привёз Тимоха. Камни в мешке зашевелились, заскрежетали друг о друга, и вот уже первые из них (самые мелкие, размером с ноготь или даже меньше) начали подниматься в воздух. Эти мелкие камешки я превратил в пыль. Я расщеплял их магией, разрывая кристаллические связи между зёрнами кварца, слюды и полевого шпата, из которых состоял кварцит. Процесс был похож на то, как если бы я распускал вязаное полотно, вытягивая нить за нитью: камень терял свою структуру, рассыпался на мельчайшие частицы, превращаясь в тончайший песок, почти пудру. Эта пудра была мне нужна для раствора: смешанная с известью и глиной, она должна была придать кладке дополнительную огнеупорность, потому что кварцит сам по себе выдерживал до двух тысяч градусов. Я подготовил материалы из той самой глины, что я накопал ещё у реки в котловане под мельницу и сейчас в котловане под мастерскую, из измельчённого в порошок кварцита и из нескольких горстей извести я замесил раствор: густой, плотный, с характерным серовато-бежевым оттенком. Но вместо того чтобы формовать обычные кирпичи, я сделал их более тонкими: тридцать два с половиной миллиметра в толщину, сто двадцать в ширину и двести пятьдесят в длину. Скорее толстая плитка, чем полноценный кирпич. Зачем? Причина была проста: чем тоньше материал, тем меньше в нём внутренних напряжений при нагреве, а значит — меньше шанс, что он треснет. Кроме того, тонкие плитки легче пропитывать магией и их больше вместиться в мои текущие печи. Формование заняло около часа. Я использовал деревянные рамки, которые для меня сколотил Ург Варг из обрезков досок ещё вчера вечером: простая конструкция из четырёх реек, скреплённых по углам деревянными шипами, с вырезанными пазами для точной подгонки размеров. Ему было в радость, а я сэкономил много маны. Раствор я заливал в эти рамки, разравнивал «Копарем», сделанным из обрезка бронзового листа, разогревал магией до где-то восьмидесяти градусов и оставлял подсыхать прямо на свету. Пока же я занялся работой с более крупными камнями кварцита: теми, что были размером с кулак или чуть меньше. Магия земли позволяет мне не только разрушать, но и расщеплять, разделять материал вдоль и поперек: как мне угодно. И я начал нарезать эти камни на плиточки. Каждую пластину я делал толщиной ровно в десять миллиметров (не больше и не меньше), потому что, по моим прикидкам, именно такая толщина обеспечивала оптимальный баланс между прочностью и способностью отражать тепло. Пластины получались ровными, с шероховатой поверхностью, покрытой мелкими искорками слюды, которые вспыхивали на свету серебристыми точками. Края их были острыми, почти как у стекла. Каждую готовую пластину я откладывал в сторону, на чистую тряпку, и, когда набралось около трёх десятков, приступил к зачарованию. На этот раз я использовал перстень с огненным опалом, который давал плюс к магии жара и свой меч. После наделал ещё несколько десятков. Процесс зачарования был долгим и утомительным. Я брал пластину в левую руку, а правой держался за свой огненный клинок. Представил себе многослойное стекло: каждый слой отражает часть тепла обратно, и в результате сквозь всю толщу проходит лишь малая его доля. Здесь был тот же принцип, только слои были не стеклянными, а минеральными, и создавал я их не напылением, а чистой магией. Когда как я закончил с зачарованием последней пластины, уже приближался вечер. Небо на западе окрасилось в нежные оттенки розового и золотого, а длинные тени от деревьев протянулись через всё поле, словно чёрные пальцы. Где-то вдалеке мычала корова у одного из соседних фермеров, а из кузни доносился мерный перестук молотов: Гракх и Ург Варг всё ещё работали над очередной партией бронзовых заготовок. Я позволил себе короткую передышку: выпил кружку воды, размял затёкшие плечи и несколько минут просто стоял, глядя на закат и думая о том, как далеко я продвинулся за последние месяцы. К тому моменту, как я вернулся к моим деревянным формам, огнеупорные тонкие кирпичи уже достаточно схватились, чтобы с ними можно было работать дальше. Их я зачаравол на огнеупорность «+3». Я приступил к кладке. Печь я решил строить прямо по центру у одной из стен новой мастерской. Место было выбрано не случайно: во-первых, близи была несущая стена и центральная колонна с другой стороны, способный выдержать вес печи (а весить она должна была изрядно), во-вторых, я заранее провёл сюда линию от общей энергосети хутора, так что проблем с подпиткой меток быть не должно, а в-третьих тут я заранее предусмотрел серию круглый отверстий под вентиляцию внешних слоев печи. Кладка печи — это отдельное искусство. Я никогда раньше не строил доменных печей, но кое-какие знания у меня были. Здесь, в Аргонисе, доменных печей в моём понимании не существовало вовсе: местные кузнецы использовали сыродутные горны, которые давали максимум тысячу двести — тысячу четыреста градусов, а для плавки тугоплавких металлов вроде орихалка применяли магию. Но магия требовала огромных затрат маны и концентрации, а также не одного талантливого помощника, а я хотел создать нечто, что работало бы само (или почти само), лишь с минимальной дополнительной магической поддержкой. Первый слой (внешний) я выложил из обычного красного кирпича, того самого, что мы наделали уже не мало. Кирпичи могли выдержать лишь восемьсот — тысячу градусов, но для внешнего слоя это не имело значения: он должен был держать форму и обеспечивать механическую прочность, а не контактировать с огнём напрямую. Я укладывал их на известково-песчаный раствор, в который добавил немного глины для пластичности и мелкого кварцитового песка для дополнительной огнеупорности. Раствор был густым, почти как замазка, и ложился на кирпичи ровными, аккуратными слоями. Каждый кирпич я слегка пристукивал рукоятью молотка, чтобы он сел плотнее и выдавил излишки раствора из швов. Швы я делал тонкими (не больше пяти-семи миллиметров), потому что чем тоньше шов, тем меньше в нём слабых мест, которые могут треснуть при нагреве. Внешний слой был готов примерно через час: толстая многослойная цилиндрическая кладка высотой около трёх метров и шириной примерно в два-три локтя (если считать по внешнему краю), с небольшими отверстиями внизу для будущих фурм — трубок, через которые в печь будет подаваться воздух. Далее я выровнял/закруглил внутреннюю поверхность в ровный гладкий цилиндр все тем же раствором с добавлением порошка кальцита. После чего оставил небольшую пустую воздушную прослойку (прямо над техническими круглыми отверстиями — вентиляцией в полу) и возвел с помощью того же раствора с ещё большим добавлением кальцита бетонный кожух цилиндрической формы. Без магии пришлось бы долго мучатся с опалубкой и процессом равномерного затвердевания/высыхания, а так всё было готово за где-то десять минут. Соединил я это все между собой небольшими бетонными мостиками с повышенным содержанием глины и кальцита, придав конструкции жесткость. Второй слой — тонкий кварцитовый кирпич, та самая плитка, которую я отлил сегодня утром и зачаровал на огнеупорность «+3». Я укладывал её на тот же раствор, но с ещё большим содержанием кварцитовой пудры. Плитки из-за обильного содержания кварцита были хрупкими, и работать с ними приходилось особенно осторожно: одно неловкое движение — и плитка трескалась. Я разбил, наверное, штук пять, прежде чем приноровился. Но не беда, разбитые я также использовал вместе с кварцитовым раствором, стараясь сохранить правильную цилиндрическую форму, укладывая плиточки в два слоя опирая на меньшую сторону и в шахматном порядке: по большей части можно было даже сказать, что я просто приклеивал их на внутренний бетонный цилиндр, а не выкладывал, опирая на пол. Зато результат того стоил. Зачарованные плитки, уложенные ровными рядами, образовывали сплошную внутреннюю поверхность, способную выдерживать температуры до двух тысяч градусов. Но этого всё ещё было мало. Мне нужно было минимум две тысячи двести, и я приступил к третьему и четвертому слою — самым важным и самым сложном. Кварцитовые пластины, которые я нарезал и зачаровал на отражение тепла, укладывались в два слоя, словно чешуя. Я брал каждую пластину, наносил на её обратную сторону тонкий слой известково-песчано-кварцитового раствора (того самого, с добавлением кварцитовой пудры) и аккуратно прижимал к внутренней поверхности печи. Пластины ложились внахлёст: верхняя перекрывала щель между двумя нижними, как черепица на крыше. Второй слой я укладывал со смещением, так чтобы его пластины перекрывали стыки первого слоя. В результате получалась сплошная многослойная броня, в которой не было ни одной прямой щели, через которую жар мог бы прорваться наружу. Это была кропотливая, почти ювелирная работа. Каждую пластину нужно было подогнать по месту, подрезать, если она выступала за край, или, наоборот, заполнить щель мелким осколком кварцита, если зазор оказывался слишком большим. Раствор, которым я обмазывал стыки, должен был быть идеально ровным, без пузырей и пустот: любая полость при нагреве могла расшириться и разрушить кладку изнутри. Я работал медленно, тщательно, проверяя каждый шов кончиками пальцев и своим чувством стихии земли. К тому моменту, как небо испещрили голубые звезды, я закончил, получив внутри ровную и гладкую чешуйчато-цилиндрическую поверхность где-то в локоть диаметром с хвостиком. Четвертый слой я наваял прямо тут из лежащего рядом кварцита и угля, что принес для меня Ург Варг с Гракхом. Держа «Молот Ваятеля» и «Жезл Кузнеца» в руках, а также имея на себе «Клинок Агнбера» и золотой перстень жара я начал сплавку кварцита с углем прямо в воздухе, получая из них ровные тонкие пластины карбита кремния по одной. Такие пластины сами по себе могли выдержать до трёх тысяч градусов по Цельсию. Но кроме того, я их также зачаровал на все тоже отражение тепла. Их я приклеил последним слоем. Благодаря магии мне удавалось делать ровные квадратные плиточки, так что, со швами не было проблем. Да и не было необходимости делать этот самый дорогой по усилиям слой доверху, я ограничился лишь первыми полутора метрами. Внутрь печи и обратно я лазил и выбрался по верёвочной лестнице. После оставался предпоследний штрих, до того, как я начну мастерить трубы (газоотводы), по которым будут выходить горячие газы и выбросы. Я обрамил всю печь в бронзовую скобу у её основания, после достал из кармана пять мелких огненных опалов (крошечных, размером с горошину, но чистых и ярких, с характерным оранжево-золотистым отливом, который словно переливался в глубине камня, как жидкий огонь) и разместил их внутри бронзовой рамы, в специальных углублениях под них. Опалы легли в гнёзда, словно драгоценные яйца в корзину. Затем я приступил к финальному зачарованию всей конструкции. Впервые я делал по своей сути настоящее многослойное зачарование. Я стоял перед печью, положив на неё обе ладони, и чувствовал, как прохладная шершавая поверхность красного кирпича постепенно теплеет под моими пальцами. Глаза я закрыл не потому что так было нужно для зачарования, а потому что так было легче сосредоточиться. Вдох. Выдох. Медленный, размеренный, как удары кузнечного молота. Я представил всю конструкцию целиком: не как набор разрозненных слоёв (кварцитовые пластины, тонкие огнеупорные кирпичи, красный кирпич, бронзовая скоба, огненные опалы), а как единое целое, как монолит, рождённый из земли, камня и металла, пронизанный моей волей. Я начал с основания. Моя магическая энергия медленно, очень медленно потекла из моих ладоней в кирпичи. Я чувствовал каждый из них. Моя магия обволакивала их, пропитывала, проникала в каждую пору, в каждую микротрещину, заполняя пустоты и создавая невидимую, но прочную сеть, которая должна была удерживать кирпичи вместе даже тогда, когда жар изнутри попытается разорвать кладку, унести молекулы и атомы друг от друга. Это было бы, наверное, очень сложно и похоже на искусную долгую ювелирную работу или комплексные переговоры в обычном случае зачарования или нанесения рун. Однако всё меняло моё подавляющее количество маны в шесть тысяч единиц: я просто приказал всей конструкции стать более огнеупорной и не щадя влил на него цунами своей воли, подкрепленной всей этой маной. Затем я открыл глаза. Печь стояла передо мной, внешне ничуть не изменившись: всё тот же красный кирпич, всё та же бронзовая скоба, всё те же пять огненных опалов, тускло мерцающих в своих гнёздах. Но в магическом спектре (том самом, который я потихоньку учился чувствовать и был виден через лупу Григория) она сияла, словно новогодняя ёлка. Серебристо-голубое свечение моей метки обволакивало каждый кирпич, каждую пластину, каждый шов, каждый камешек, создавая сложную, многослойную ауру, которая слегка пульсировала. Я убрал руки с кирпичей и вытер пот со лба и чувствовал глубокое, почти физическое удовлетворение: печь была готова. Теперь о цифрах. Я мысленно провёл расчёты, которые уже не раз прокручивал в голове за последние дни. Внешний слой, обычный красный кирпич, сам по себе выдерживал около восьмисот-тысячи градусов. Но с учётом моих чар температура могла уже достигать минимум тысячи трёхсот градусов по Цельсию. Это уже было очень много (почти средняя температура плавления стали), но такая не должна была дойти до этого слоя учитывая весь толстый слой из кварцевого раствора между ним, а главное: воздушного слоя. Внутренняя же поверхность (кварцитовые пластины и пластины карбита кремния, зачарованные на отражение тепла и усиленные общим зачарованием на огнеупорность «+5»), — вместе должна была спокойно выдерживать температуру до двух тысяч четырёхсот градусов. Это была рабочая температура с большим запасом, та самая, которая мне была нужна для плавки орихалковой руды. Но это ещё не всё. Из-за особой, чешуйчатой структуры внутреннего слоя (пластины, уложенные внахлёст в два слоя, перекрывающие стыки друг друга), тепло должно было не просто отражаться, а фокусироваться, концентрироваться в центре печи. Это было похоже на принцип параболического зеркала: лучи, падающие на вогнутую поверхность, отражаются и собираются в одной точке, создавая экстремально высокую температуру. Конечно, моя печь не была идеальным параболоидом (внутренняя поверхность была цилиндрической), но принцип работал: отражённые тепловые лучи должны были пересекаться в центре, создавая зону сверхвысоких температур. Теоретически, температура в этой зоне могла достигать двух тысяч шестисот, а то и двух тысяч семисот градусов: значительно выше, чем температура плавления орихалка, которая, согласно моим прикидкам, составляла около двух тысяч двухсот градусов. Это означало, что я мог не просто плавить руду, а плавить её быстро и эффективно, не тратя лишнюю ману и уголь на поддержание температуры. А если бы ещё у меня было топливо получше угля… Но, разумеется, всё это была теория. Теория, основанная на моих знаниях физики, химии и магии, но всё же теория. Практика могла внести свои коррективы: где-то мог оказаться скрытый дефект, где-то чары могли лечь неравномерно, где-то тепловое расширение могло создать неожиданные напряжения в кладке. Поэтому я не собирался сразу же нагружать печь на полную мощность. Сначала нужно было провести серию испытаний: постепенно повышать температуру, проверяя, как ведёт себя кладка, нет ли где трещин, не «плывут» ли чары. Кроме того, вся эта конструкция работала только до тех пор, пока были целы чары моих меток. Если бы они по какой-то причине разрушились (например, из-за мощного магического удара от «крика» орихалка или из-за того, что я сам, по глупости, перегрузил бы печь сверх меры), вся эта сложная система защиты рухнула бы, как карточный домик. Кварцитовые пластины, оставшись без магической поддержки, выдержали бы лишь тысяча восемьсот градусов (может, чуть меньше, но ненамного и ненадолго), и, если бы температура внутри превысила этот предел, они бы просто расплавились, и тогда жар добрался бы до внешнего кирпича, который, в свою очередь, тоже не выдержал бы такой нагрузки. В общем, это был бы полный провал, катастрофа, которая могла бы разрушить не только печь, но и всю мастерскую. Именно поэтому я заранее подсоединил печь к общей энергосети хутора. Сейчас, когда я закончил зачарование, я подошёл к стене мастерской, где проходила магическая линия (тонкая медная жила, заключённая в изолирующую оболочку из обожжённой глины, проложенная в неглубокой штробе, выдолбленной прямо в камне фундамента), и аккуратно, стараясь не повредить изоляцию, подсоединил к ней отвод, ведущий к бронзовой скобе печи. Теперь мана из аккумулятора, который я планировал заряжать от ветряка, будет постоянно подпитывать чары, компенсируя естественную утечку магической энергии и поддерживая зачарование в активном состоянии. Я отошёл на шаг и ещё раз окинул печь взглядом. Она стояла посреди мастерской (вернее, того, что должно было стать мастерской, когда строительство будет закончено), массивная, высокая, похожая на обычный кирпичный цилиндр или башню, и от неё исходило едва уловимое тепло после моего зачарования, словно от живого существа. И в каком-то смысле она и была живой: она была пронизана моей магией, моей волей, моим замыслом. Она была не просто инструментом: она была моим творением, моим детищем, в которое я вложил не только время и ресурсы, но и частицу самого себя. Единственное, что мне не нравилось, так это то, что обычные дверцы и отверстия в этой печи уже не были предусмотрены. Прямо у дна (что возвышалось над полом на целых четыреста миллиметров), которое я уложил всё в те же слои, торчало отверстие, из которой выходила чугунная летка, которую я чуть ранее наваял и хорошенько так зачаровал на огнеупорность, прикрепив снизу толстую бронзовую пластину с теми же опалами. Теперь она сама по себе могла выдержать до тысячи восьмисот градусов без деформации, а с учётом общего зачаровония печи и все две тысячи сто. Да, кажется недостаточно, но температуре в две тысячи двести-триста градусов будет подвергаться лишь самый верхний слой зачарованного чугуна. А сама летка толстая, да и плавится начнет лишь при двух сотнях пятистах градусах. Нижние более холодные слои удержат всю летку от деформаций и поглотят часть жара на себя. Чуть выше же была ещё одна летка — шлаковая. С неё периодически будет сливаться весь шлак. Она была также выполнена из чугуна и также зачарована с применением все той же бронзовой пластины и опалов. Смысл был в том, чтобы сверху печи при помощи специального чугунного загрузочного устройства постоянно подкидывать измельченную на нашей будущей мельнице руду с углем, вверху печи температура уже значительно падала и Гракх спокойно мог бы её выдержать. Постепенно мы бы сливали расплавленные шлаки, пока вместе с ними не полился бы орихалк. После чего бы мы слили бы с нижней летки грязный бурый мифрил, заготовив несколько грубых слитков. Повторили бы процесс несколько раз, и когда накопили бы достаточное количество грязного орихалка, закинули бы его в печь и окончательно очистили, слив всю грязь при помощи верхнего лотка. Чем-то это было похоже на процесс дистилляции или нет, вернее даже ректификации. Дистилляция — это получение грязного грубого металла, все же. Я устало улыбнулся. Дело было сделано. Теперь оставалось только дождаться утра, чтобы провести первые испытания, и, если всё пройдёт успешно, можно было приступать к следующему этапу: подготовке руды и, наконец, к выплавке орихалка. Но это будет завтра. А сейчас я чувствовал, что заслужил отдых. Доменная печь (сверхпечь) — горизонтальный разрез Доменная печь (сверхпечь) — примерный разрез ---------- Глава 14 Поход за рудой Глава 14 Поход за рудой В первых лучах следующего дня Тимоха со своей бригадой уже суетился возле будущей большой кузни. Ещё вчера на этом месте стоял лишь фундамент да голые стены, а теперь в центре будущей мастерской возвышалась она — печь. Печь вышла знатной — в полтора-два человеческих роста (и это ещё без верхней части), с широким устьем, способным принять добрую тысячу килограмм руды за раз. Я выложил её, ориентируясь на чертежи из «Трактата о свойствах металлов», но кое-что добавил от себя: дополнительные воздуховоды, что позволяли регулировать температуру с точностью, недоступной обычным кузнецам. Тимоха присвистнул, обойдя конструкцию по кругу, и хлопнул себя по ляжкам. — Ну, хозяин, ты даёшь! У тебя что целая бригада магов по ночам работает? — его голос прозвучал с искренним изумлением. — Работайте, Тимоха, — усмехнулся я. — Потолок нужен высокий, метра четыре, не меньше. И смотри, чтоб обмазку не пожалели. Бригада закивала и принялась за дело с утроенным рвением: видно, масштаб задачи впечатлил даже этих прожжённых работяг. Я же направился к старой кузне, где меня уже ждали мои ребята. До обеда работа кипела привычным чередом. Сергей, наш серый людоволк, кормил скотину, таскал припасы, патрулировал границу участка, наведывался до соседей, делая покупки оп просьбе Ани, помогал её же по хозяйству, да и нам бывало что-то приносил. Гракх, зеленокожий ящер, орудовал тяжёлой кувалдой в кузне: его чешуйчатые руки с тёмными когтями уверенно опускали инструмент на раскалённый металл, выбивая снопы оранжевых искр при каждом ударе. Атль Як-ша, синекожий лизард, чья гладкая кожа отливала глубокой лазурью, работал в лавке, изредка заходя к нам для того, чтобы передать очередной заказ или что-то спросить. Ург Варг, пустынный полуорк, возвышался над наковальней подобно скале — его бурая, обветренная песками родных пустошей кожа была покрыта сетью старых шрамов, а мускулистые руки толщиной с доброе бревно без видимого усилия ворочали заготовки, которые я сам едва мог поднять без помощи магии. Мы ковали бронзовые наконечники для стрел и болтов — очередной заказ, что приносил стабильный доход, пусть и не такой впечатляющий, как продажа артефактов. К полудню я отложил молот и объявил перерыв. После обеда на хуторе по моему плану остался лишь Атль Як-ша: — Присмотри за бригадой плотников, — бросил я ему, вытирая пот со лба. — Если что, то помоги, чем сможешь, остаешься тут за главного. Лизард моргнул вертикальными зрачками и едва заметно кивнул. Я же подозвал остальных и объявил план на вторую половину дня. Аня ждала нас у калитки с корзиной в руках. Её русые волосы были убраны под простой платок. Рядом с ней стояла Сил — кошкодевочка, чьи острые уши с кисточками на концах подрагивали при каждом звуке, а длинный хвост описывал плавные восьмёрки в воздухе. Её золотые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир с тем особым хищно-игривым любопытством, что свойственно лишь кошачьим, а мягкие ладони бережно придерживали новую холщовую сумку, перекинутую через плечо. — Я специально сшила побольше, — пояснила Аня, поправляя лямку на плече Сил. — И кармашков добавила — для разных трав, грибов, ягод. Чтоб не смешивались. Айэрон, наш энфилд, сидел тут же, по-лисьи обернув свой длинный пушистый хвост вокруг лап, и смотрел на Аню умными глазами. Существо размером с крупную собаку, но с телом лисицы, крыльями и орлиными когтистыми передними лапами и мощными волчьими задними: энфилд выглядел как порождение какого-то мифа, но вёл себя преданнее любой собаки. — И для тебя обновка, — Аня присела рядом с уже подросшим лисенком и ловко закрепила у него на боку нечто вроде седельной сумки, но меньше и легче, из мягкой замши, с хитроумной системой ремешков, что не стесняла движений. Айрон встряхнулся, проверяя обновку, и одобрительно фыркнул. Мы выступили вскоре после полудня. Путь наш лежал через лес, что начинался сразу за полем хутора — старый смешанный лес с вековыми дубами, стройными соснами и густым подлеском из орешника и рябины. Осень уже тронула листву золотом и багрянцем, и под ногами шуршал ковёр из опавших листьев, пахнущий грибами и сырой корой. Я шагал впереди, то и дело поглядывая на свои перстни, что привычно поблёскивали на пальцах, даря знакомое ощущение прилива энергии. Проторённый путь вёл нас мимо знакомых ориентиров. Аня с Сил то и дело отставали, замечая какие-то особенно ценные травы: здесь росли поздние зверобой и тысячелистник, а на старом пне я заметил целое семейство опят. Кошкодевочка с энтузиазмом наполняла свою сумку, а Айэрон деловито обнюхивал каждое найденное растение, прежде чем Аня срезала его ножом. — Осенний прострел! — вдруг воскликнула Аня, указывая на невысокое растение с фиолетовыми цветами и серебристым пушком на стеблях. — Очень редкий, между прочим. От лихорадки помогает, да и говорят, что для магических зелий годится. Она аккуратно срезала несколько стеблей и уложила в специальный кармашек на сумке Сил, что-то тихо объясняя кошкодевочке: та слушала внимательно, навострив уши. Вскоре я попрощался с Аней, Сил и Айроном, они уже прилично так наполнили свои сумки и им было пора выдвигаться обратно. — Так, девочки, дальше мы сами, — объявил я, берясь за свой «Копарь». — Возвращайтесь на хутор, пока ешё светло. Айэрон, охраняй. Энфилд понимающе тявкнул и пристроился рядом с Аней, а Сил на прощание потёрлась щекой о моё плечо и что-то мурлыкнула: кажется, пожелание удачи на её кошачьем наречии. Мы же с Гракхом, Сергеем и Ург Варгом продолжили путь. И пол часа неспешного пути мы добрались до входа в пещеру. Она пряталась в склоне невысокого холма, заросшего кустарником и молодыми деревцами: узкая расщелина, что вела вглубь, в темноту, пахнущую сырым камнем и чем-то ещё, трудноопределимым, но знакомым каждому, кто бывал в подземельях — запахом древности. Мы вошли внутрь, вскоре пробудив местных синих жителей. Пещера встретила нас привычным полумраком, голубым свечением и капающей откуда-то сверху водой. Стены здесь были неровными, покрытыми известковыми наплывами и блёстками кварца, что искрились в свете фонаря. Мы миновали кости тролля, несколько залов и вышли в то самое грибное пещеру, где среди прочего добра я впервые обнаружил орихалковую руду. Только вот грибов здесь уже почти не было. То ли мы выгребли всё подчистую в прошлые разы, то ли магический фон изменился, но теперь пещера выглядела значительно беднее и темнее: лишь каменные стены да россыпи мелких камней под ногами, плюс ещё куча валунов со скудными орихалковыми прожилками, что я оставил тут ранее. Зато рудная жила никуда не делась: та самая, что уходила вглубь скалы, поблёскивая характерным отливом с прожилками. Далее я зажег масляную лампу, что мы взяли с собой и взялся за дело всерьёз. Орихалковая руда — это вам не просто камень. Она тяжелее железа, плотнее свинца. В чистом виде орихалк — металл редчайший, идущий на изготовление магических предметов высшего порядка. Наша же руда содержала его в небольшой концентрации (может быть, граммов пол грамма на килограмм породы), но даже этого хватало, чтобы делать отличные заготовки для перстней и амулетов. Сергей, Гракх и Ург Варг стояли наготове с мешками. Я быстро сортировал руду махая своим серебряным жезлом земли: хорошие куски летели в мешки, откровенный мусор с низерным содержанием металла отбрасывался в общую кучу у стены. Работа спорилась: перстни с кольчугой делали своё дело, и я почти не чувствовал усталости. — Однако ж, — пробасил Ург Варг, когда я в очередной раз наполнил его огромный мешок, — ты как крот роешь. Гляди, свод не обрушь. Я хмыкнул, но совет принял к сведению — увлёкшись, я действительно углубился в стену на добрых полметра. Пришлось сместиться левее, где жила уходила вбок, и продолжить добычу там. Шум, который мы производили, эхом разносился по пещерным залам: грохот падающих камней, звон руды. Я знал, что этот гвалт в сочетании с нашими запахами служит своего рода предупреждением для местной фауны: пещера пока занята. Разных твари тянет к орихалку и любому источники маны, как я успел прочесть в многочисленных книгах Библиотеки Висячих Садов. Подтверждением тому был, как и пещерный тролль, так и целое племя гоблинсов. Так что, рано или поздно, но пещеру займет кто-то их уровня, если не выше. Однако пока нам везло, но не стоит заигрывать с удачей слишком сильно. Я оглянулся на своих товарищей, что притащили с собой довольно скромное вооружение в виде обычного топора для брёвен, бронзового ножа и небольшого копья со стандартным стальным наконечником, и подумал: «Надо бы на следующий раз изготовить им что-то посолиднее, мало ли что может приключиться, вдруг гоблинсы вернутся или ещё что…» К тому моменту, когда я наконец опустил посох, все мешки были полны до отказа. Я критически осмотрел добычу — «отборные» куски руды, каждый размером с добрый кулак, а некоторые и с голову. Сергей затянул свой мешок верёвкой, Гракх проверил, не порвётся ли ткань под весом камней, а Ург Варг просто взвалил свою ношу на плечо, словно там был не центнер камней, а пару мешков пуха. Я распределил груз по силам. Себе взял тридцать килограмм — максимальный вес, что я мог дотащить до дому. Сергей, наш серый людоволк, чья мускулатура была приспособлена к долгим переходам, потащил килограмм сорок пять. Гракх, чьи ящерские мышцы работали иначе, чем человеческие, и позволяли нести больший вес без видимой усталости, взвалил на себя пятьдесят. Ну а Ург Варг… Ург Варг был просто машиной. Его мешки, что я оценил килограмм в шестьдесят, если не все шестьдесят пять, он поднял с такой лёгкостью, словно там были не камни, а прошлогоднее сено. — Ну, пошли, — скомандовал я, закидывая свой мешком через плечо. С тележкой или осликами мы могли бы унести втрое больше. Но ни тележки, ни осликов у нас не водилось: этот вопрос я мысленно пометил себе на будущее, потому что таскать руду на собственном горбу, полагаясь лишь на силу мышц и магию перстней, было, мягко говоря, не самым рациональным использованием времени и ресурсов. Впрочем, сейчас выбора не было, и мы двинулись в обратный путь. Обратная дорога заняла куда больше времени, чем путь до пещеры. Если ранее мы шли налегке, перебрасываясь шутками и предвкушая добычу, то теперь каждый шаг давался с ощутимым усилием. Я, со своими тридцатью килограммами за плечами, чувствовал, как перстни силы и выносливости работают на пределе, поддерживая мышцы в тонусе и не давая молочной кислоте скопиться в тканях. Их действие ощущалось как тёплое, едва заметное покалывание, разливающееся от пальцев по всему телу — словно невидимые руки массировали плечи и поясницу, снимая напряжение, которое иначе уже давно превратилось бы в тупую, ноющую боль. Без этих артефактов я бы, пожалуй, и половины пути не одолел, свалившись где-нибудь под сосной с мыслью, что руда подождёт до завтра. Но даже с ними тридцать килограммов — это тридцать килограммов, и к концу пути я чувствовал, что выложился почти полностью. Сергей, шагавший сразу за мной, нёс свои сорок пять килограммов с мрачной решимостью, которая вообще была свойственна людоволкам. Его сероя шерсть на загривке потемнела от пота, а дыхание стало глубоким и размеренным: так дышат те, кто привык к долгим переходам и умеет распределять силы. Он то и дело поправлял лямки мешка, перекидывая его с плеча на плечо, и изредка бросал короткие взгляды на небо, определяя время по небу, которое уже начало намекать на закат. Его волчьи уши, обычно стоявшие торчком, чуть прижимались к голове — верный признак усталости, но он не жаловался. За все то время, что он жил у нас на хуторе, я ни разу не слышал от него ни единой жалобы. Работал молча, делал, что велено, и никогда не просил ни отдыха, ни поблажек, разве что с недавних пор начал недовольно ворчать, как старый дед себе под нос, особенно, когда Аня брала его с собой в город за покупками. Сейчас его звериная выносливость служила нам добрую службу, но даже он к концу пути начал заметно сбавлять шаг. Гракх, зеленокожий ящер, чья чешуя в заходящих лучах отливала цветом старой бронзы, шагал с той особой, почти механической плавностью, что свойственна его расе. Пятьдесят килограммов руды, упакованные в два мешка, которые он перекинул через плечо наподобие коромысла, казалось, вовсе не доставляли ему неудобств. Его вертикальные зрачки смотрели прямо перед собой, а длинный хвост, которым он балансировал при ходьбе, чертил в пыли извилистую линию, похожую на след гигантской змеи. Время от времени он издавал низкое горловое урчание — не жалобу и не рык, а что-то вроде рабочей песни без слов, ритмичный звук, помогавший ему держать темп. Чешуя на его плечах, там, где мешки давили сильнее всего, чуть поблёскивала: у ящеров был свой механизм охлаждения, непохожий на человеческий пот, но работающий по схожему принципу. Абсолютным же чемпионом по переноске тяжестей был, разумеется, Ург Варг. Пустынный полуорк шагал последним, замыкая нашу процессию, и его большие мешки, набитый рудой под завязку, весили не меньше шести десятков кило. Но глядя на то, как он нёс эту ношу, можно было подумать, что внутри у него не камни, а прошлогодняя солома. Его бурая, обветренная песками кожа лоснилась от пота, но дыхание оставалось ровным и глубоким. Мускулистые руки толщиной с доброе бревно обхватывали мешок, а широченная спина, на которой, казалось, можно было бы уместить целую наковальню, даже не горбилась под весом. Ург Варг шагал мерно и тяжело, как живой таран, и земля под его ногами слегка проминалась, оставляя глубокие следы, которые потом ещё долго будут напоминать о нашем походе. Лес вокруг нас жил своей вечерней жизнью. Лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, окрашивало всё в тёплые золотисто-оранжевые тона, и длинные тени от стволов ложились на тропу причудливыми полосами. Где-то в вышине перекликались птицы, обсуждая дневные новости перед тем, как устроиться на ночлег; в подлеске шуршала какая-то мелкая живность, спешащая по своим делам. Пахло прелой листвой, хвоей и грибами: терпкий осенний запах, который всегда напоминал мне о доме, о том времени, когда мы с отцом ходили в лес за дровами или грибами. Изредка ветер доносил откуда-то издалека запах дыма: должно быть, кто-то из соседей-хуторян топил печь или жёг сухую траву на поле. Мы делали остановки каждые полчаса, а ближе к концу пути — и того чаще. Сбрасывали мешки на землю, садились прямо на траву или на поваленные стволы деревьев, пили воду из фляг (в таком состоянии она казалась божественным нектаром) и переводили дух. Ург Варг в такие минуты закрывал глаза и замирал неподвижно, словно статуя; Гракх приседал на корточки, обвивая ноги хвостом, и начинал чистить чешую на предплечьях короткими, почти кошачьими движениями; Сергей же просто ложился на спину, раскинув руки, и смотрел в небо, тяжело дыша. Я в эти минуты проверял заряд перстней, по ощущениям все было впорядке, даже так они даже не поравнялись с расходами маны у кольца с авантюринами. Впрочем, этого следовало ожидать: удача — дело непонятное, странное и постоянное. Любопытно, что за весь путь нам не встретилось ни одной твари, которая могла бы представлять опасность. Обычно в этих лесах водились волки, иногда попадались медведи, а в оврагах, по слухам, селилось ещё что похуже. Но сегодня лес словно вымер: ни рыка, ни воя, ни подозрительного шороха в кустах. То ли наша разношёрстная компания выглядела достаточно внушительно, чтобы отпугнуть любого хищника (четверо мужчин, трое из которых были и вовсе не людьми, а один — так и совсем походил на ожившую скалу), то ли звери чуяли исходящую от нас магию и предпочитали держаться подальше. А может, всё было проще: мы так громыхали своими мешками и так шумно дышали, что распугали всё живое на полмили вокруг. Как бы то ни было, я был этому только рад: драться с кем-либо в таком состоянии было бы кошмаром. Когда мы наконец вышли из леса на опушку, откуда открывался вид на наш хутор, алое небо уже почти скрылось за горизонтом, и окрасилось в густой багрянец с фиолетовыми прожилками облаков. Кристалл на вершине центрального монолита уже начал тускнеть, переходя в ночной режим. На фоне этого угасающего сияния наш хутор выглядел островком тепла и уюта: из трубы дома поднимался дымок (Аня, должно быть, уже растопила печь), а в окнах горел жёлтый свет, обещающий отдых и горячий ужин. Увидев дом, мы, сами того не замечая, ускорили шаг. Последние метры дались особенно тяжело: мышцы, почуяв близкий отдых, начали предательски слабеть, а мешки словно стали вдвое тяжелее. Но вот наконец мы пересекли границу участка (Тимоха с бригадой уже давно ушли, оставив после себя аккуратно сложенные инструменты и горы стружки) и остановились у входа в подвал: ту самую дверь, что вела в подземное хранилище нашего дома. Сгружали руду в полном молчании. Ни у кого не было сил даже на то, чтобы переброситься парой слов. Я открыл тяжёлую дубовую дверь, спустился по ступенькам первым, зажёг масляную лампу, и один за другим мы ссыпали содержимое мешков в общую кучу в углу. Камни громыхали, ударяясь друг о друга, и в неровном свете лампы их поверхность поблёскивала теми самыми характерными прожилками орихалка, похожими на замёрзшую молнию. Куча получилась внушительная: на глаз, килограммов двести, не меньше. — Ну что, мужики, — сказал я, когда последний мешок опустел, — работа на сегодня окончена. Умываться, ужинать и спать. Аня вышла нас встречать и, увидев наше состояние, только покачала головой и сказала быстрее идти в баньку, которую она для нас разогрела. Умывались мы в баньке, что немного подтопила для нас Аня, когда вернулась, и прохладная вода показалась мне едва ли не самым приятным ощущением за весь день. Я скинул пропотевшую рубаху, опрокинул на себя ведро, фыркая и отплёвываясь, и почувствовал, как вместе с грязью и потом смывается часть усталости. Сергей последовал моему примеру, но, в отличие от меня, он не стал выливать воду на себя, а тщательно, по-звериному, умывал морду, зачерпывая воду ладонями и фыркая в неё носом. Гракх сделал себе воду погорячее, что аж пар валил — вместо этого он долго тёр чешую влажной мочалкой (из пучков жесткой травы). Ург Варг же просто вылил на себя два ведра подряд и встряхнулся, как огромный пёс, разбрызгивая воду во все стороны. Ужин был простым, но сытным: тушёное мясо с овощами, хлеб, сыр и травяной отвар, который Аня постоянно готовила по какому-то разному рецепту, периодиечски меняя ингредиенты. Она сказала, что это поможет восстановить силы после тяжёлого дня. Мы ели молча, почти не разговаривая, и каждый думал о своём. Я, признаться, думал о том, что скоро мне предстоит начать плавку орихалковой руды — дело тонкое, требующее точного соблюдения температурного режима, ментальной защиты и правильного флюса. Без этих знаний металл можно было просто испортить, превратив драгоценную руду в бесполезный шлак. «Выдержит ли новая печь?» После ужина мы разошлись по своим углам. Сергей устроился внизу у выхода, Гракх — в углу общей комнаты, у ещё горячей печи, где он предпочитал спать, свернувшись клубком, как гигантская ящерица. Ург Варг занял своё место в подвале старой кузни, на расстеленном толстом соломенном одеяле. Аня ушла в свою комнату наверху, которую периодически делила с Аэроном. Кошкодевочка же уже ждала меня наверху, лежа на своей овечьей шкурке. Третью комнату на втором этаже занимала Скарлетт. Атль Як-Ша спал в предбаннике. Я поднялся в свою каморку, скинул сапоги, стянул с себя огненный меч, всю лишнюю одежду и рухнул на кровать. Мышцы гудели от усталости, но это была приятная усталость — усталость после хорошо сделанной работы. Засыпая, я успел подумать о том, что хорошо бы завтра всё-таки подумать о покупке тележки с козликом, будет сожитель и друг для нашей Бури, но эта мысль быстро растворилась в темноте, и я провалился в глубокий, лишённый сновидений сон. ---------- Глава 15 Ослик I Глава 15 Ослик I День выдался на удивление тёплым для конца осени: лёгкий ветерок, гулявший между деревьями, скорее ласкал, чем холодил. Я стоял во дворе, задрав голову к небу и наблюдая, как плотники ловко орудуют молотками на стропилах новой мастерской. Дело спорилось: каркас крыши уже обрёл законченные очертания, и теперь Тимоха со своими ребятами настилали обрешётку, готовя основание для кровельного материала. Стук молотков разносился по всему хутору размеренным, почти музыкальным ритмом (тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук), и я на мгновение поймал себя на мысли, что этот звук действует на меня успокаивающе. Наверное, так и должно быть с кузнецом: стук металла о металл или дерево становится чем-то вроде колыбельной для души. Впрочем, стоять без дела и просто смотреть, как работают другие, было не в моём характере. Мысль, которая уже несколько дней вертелась у меня в голове, сегодня окончательно созрела и требовала воплощения. Ослик. Нам нужен был ослик. После того памятного похода за орихалковой рудой, когда мы вчетвером тащили на своих спинах по тридцать-шестьдесят килограммов и едва доползли до дома к ночи, я твёрдо решил, что подобное издевательство над собственным организмом больше не повторится. Тележка и тягловая скотина — вот что было необходимо нашему растущему хозяйству как воздух. Буря, наша кобыла, прекрасно справлялась с повозкой на относительно ровных дорогах, но для лесных троп, каменистых осыпей и узких пещерных лазов требовалось что-то более компактное, неприхотливое и выносливое. Что-то, что не запнется об корягу, пролезет по узким лесным тропам и не потребует отборного овса три раза в день. — Аня! Сергей! — крикнул я, отворачиваясь от стройки. — Собирайтесь, едем за покупками! Аня выглянула из дома, вытирая руки о передник. Её светло-русые волосы, как обычно, были собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непослушных прядей уже выбились и обрамляли лицо мягкими завитками. На левой щеке у неё красовалось небольшое мучное пятно: видимо, как раз учила и помогала Скарлетт с выпечкой. Услышав про покупки, она оживилась: Аня вообще любила выбираться с хутора, особенно когда поездка сулила что-то новое и полезное для хозяйства. Сергей, который до этого дремал в тени старой яблони, приоткрыл один глаз, зевнул и неспешно поднялся, всем своим видом показывая, что он, как всегда, готов сопровождать нас куда угодно, хоть в саму Бездну. Через полчаса мы уже катили по лесной дороге в сторону Аргониса. Буря бежала резво, явно радуясь возможности размять ноги после нескольких дней относительного безделья. Повозка привычно поскрипывала на ухабах, а я, сидя на облучке, размышлял вслух: — К Макару Трофимовичу скоро прибудем. У него на ферме как раз должны быть ослики: я ещё в прошлый раз приметил пару голов, когда мы свиней покупали. Помните? Там загон был слева от свинарника, как раз за курятником. Сергей, сидевший позади, издал одобрительное ворчание. Людоволк вообще не любил лишних слов, но в его ворчании я уже научился различать десятки оттенков: это было явно ворчание-согласие. Аня, устроившаяся рядом со мной на облучке, поправила корзинку с гостинцами, которую мы взяли с собой, отправляясь к Макару: неудобно же являться в дом с пустыми руками, особенно к людям, которые уже стали почти что друзьями. — Может, и тележку с сумками заодно присмотрим? — предложила она, щурясь от дневных лучей. — У ослика-то своя упряжь должна быть, не с лошадиной же на него переделывать. — Обязательно, — кивнул я. — Без тележки он нам только половину пользы принесёт. Я слышал, на сельском рынке у западных стен как раз продают всякую скотинную амуницию. Заедем после фермы, время ещё будет. Дорога до фермы Макара Трофимовича заняла около часа. Мы миновали уже знакомый поворот у старого дуба с расщеплённой молнией верхушкой, проехали вдоль поля, где сейчас колосилась озимая рожь, и вскоре увидели знакомый плетень, за которым раскинулось хозяйство старого фермера. Ранчо Макара было одним из тех мест, где всё дышало основательностью и порядком: крепкий дом из потемневших от времени брёвен, просторный скотный двор, добротные сараи и амбары, крытые новой соломой, и неизменный петух на заборе: тот самый, наглый рыжий горлопан, который в прошлый раз пытался атаковать мои сапоги. Сегодня он, впрочем, ограничился лишь подозрительным взглядом и демонстративным кукареканьем. «Неужели это всё из-за того, что я тоже рыжий?» — подумалось мне. Не успела наша повозка остановиться у ворот, как навстречу нам уже высыпала целая процессия. Впереди, как и в прошлый раз, бежала детвора: трое младших ребятишек Макара, босоногих, чумазых и невероятно громких. За ними, вытирая руки о фартук, вышла его жена, Марфа Тимофеевна — дородная, румяная женщина с добрым, располагающим к себе лицом и таким количеством веснушек на щеках, что они сливались в сплошное золотистое облако. Следом показался и сам хозяин — Макар Трофимович, коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом, седыми висками и вечным прищуром глаз, который бывает у тех, кто всю жизнь провёл под открытым небом. За его спиной маячил старший сын, Петруха — крепкий парень лет двадцати, унаследовавший от отца широкую кость и неторопливую, основательную манеру двигаться. — Яр! Аня! — Макар приветственно вскинул руку, и его лицо расплылось в широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались глубокие лучики-морщинки. — Вот так гости! Марфа только что вас вспоминала. А вы — вот они, лёгкие на помине! Он подошёл к повозке и по-свойски пожал мне руку: крепко, но без показного усердия, как пожимают руку старому знакомому, которого уважают, но уже не считают чужим человеком. Марфа Тимофеевна тем временем уже обнимала Аню за плечи, приговаривая что-то о том, какая та бледненькая и не пора ли ей снова отведать домашней сметанки, а детвора, обступив Сергея, с восторженным визгом разглядывала людоволка. Сергей, надо отдать ему должное, держался с истинно звериным достоинством: сидел неподвижно, позволяя ребятне трогать свою серую шерсть (самые смелые уже гладили его по загривку), и только уши его слегка подрагивали, выдавая некоторую неловкость от столь пристального внимания. — Ну, хватит, хватит! — прикрикнула на детей Марфа. — Дайте гостям продохнуть! Марш по своим делам, потом наобнимаетесь! Дети нехотя, но без особого разочарования разбежались кто куда — видимо, у них и без нас хватало важных занятий: кормить кур, гонять гусей или искать лягушек в пруду за огородом. Марфа тем временем уже тянула нас к дому. — Идёмте, идёмте! Чай как раз поспел, самовар с утра пыхтит! А у меня и баранки свежие — утром пекла, ещё тёплые небось! Дом Макара внутри был таким же основательным и уютным, как и снаружи. Большая горница, служившая одновременно кухней и гостиной (прямо как у нас, только ещё больше и просторнее), была выдержана в тёплых, янтарных тонах: стены из гладко отёсанных брёвен, почерневших от времени и печного дыма, потолочные балки с развешанными на них пучками сушёных трав, широкий дубовый стол в центре, за которым могло бы уместиться человек двенадцать. В углу, на особой подставке, стоял старый ткацкий станок Марфы: сейчас, правда, зачехлённый, потому что дневная работа была уже закончена. У дальней стены возвышалась большая печь, облицованная изразцами с незамысловатым растительным узором: голубые васильки и красные маки на белом фоне. От печи шло ровное, сухое тепло, и весь дом был пропитан запахами, от которых у меня немедленно засосало под ложечкой: свежий хлеб, печёные яблоки с корицей, сушёные травы и что-то ещё, неуловимо домашнее, чему я не знал названия, но что сразу напоминало о детстве. Нас усадили за стол. Марфа, хлопоча вокруг, выставила пузатый медный самовар, начищенный до такого блеска, что в его боку можно было видеть собственное отражение, и большое блюдо с баранками: румяными, поджаристыми, обсыпанными крупной солью и тмином. Рядом появилась плошка с густой сметаной, горшочек мёда и тарелка с ломтями домашнего сыра. Чай Марфа заваривала сама: с мятой, смородиновым листом и какой-то своей, секретной травкой, от которой напиток приобретал тонкий, чуть пряный аромат. Первые несколько минут прошли в традиционном (на сей раз полноценном) знакомстве и обмене новостями. Макар удивился узнав, что у меня есть своя кузня и я уже настоящий признанный мастер в свои юные годы, расспрашивал о житье-бытье на хуторе, о том, как продвигается строительство новой мастерской, и я отвечал подробно, не скрывая ни успехов, ни мелких трудностей. В один момент Макар оживился и, хитро прищурившись, спросил: — А что, Яр, как там наши Чёрные Лохмачи поживают? Прижились? Не болеют? Я вспомнил пару юных поросят, которых мы купили у него в прошлый раз: двух крепких, угольно-чёрных подсвинков с невероятно густой, почти медвежьей щетиной (самку и самца). Я усмехнулся, вспомнив, как эти двое на днях устроили форменный переполох в свинарнике, опрокинув корыто с пойлом и с визгом гоняясь друг за другом по загону, пока Скарлетт, красная от возмущения, пыталась навести порядок с помощью метлы и отборных хобгоблинских ругательств. «И где только она успела всему этому набраться? Дети…» — Отлично поживают, Макар Трофимович, — ответил я, отхлёбывая чай. — Растут как на дрожжах. Хавают в три горла, спят вповалку, на днях корыто перевернули. Скарлетт, наша юная помощница, их чуть метлой не отходила, а так: хорошие свиньи, справные. К новому дому привыкли быстро. Макар удовлетворённо кивнул, поглаживая усы, а Петруха, сидевший рядом с отцом, ухмыльнулся в кружку. Пока мы говорили о делах, Аня, как и положено воспитанной девушке, не встревала в мужской разговор, а тихонько беседовала с Марфой. Я краем уха слышал, как она расспрашивает хозяйку о рецепте тех самых баранок, что стояли на столе, и Марфа, явно польщённая интересом, охотно делилась секретами: — Главное, девонька, тесто на опаре ставить, да не на простой, а на сливочной, — наставляла она, оживлённо жестикулируя. — И тмин не жалеть, тмин тут всему голова. А соль — крупную, морскую, не эту мелочь, что в лавке продают. Я у Ганса-торговца беру, он с севера привозит, с самого Солёного Архипелага. Дороговато, конечно, но оно того стоит, уж поверь моему слову… Аня слушала, кивая, и в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она узнавала что-то новое, что можно будет применить в нашем хозяйстве. Я мысленно усмехнулся: можно было не сомневаться, что через неделю-другую у нас на столе появятся точно такие же баранки, а может, и ещё лучше. Наконец, когда чай был выпит, а баранки почти полностью исчезли с блюда, я решил, что пора переходить к делу, ради которого мы, собственно, и приехали. — Макар Трофимович, — начал я, отставляя кружку. — У нас к вам, собственно, дело есть. Мы тут не просто так заехали, чаи гонять. Нужен нам ослик. — Ослик? — Макар удивлённо поднял бровь, но тут же понимающе кивнул. — А, ну да, ну да. Хозяйство-то у вас растёт, небось уже и грузы возить надо? — Именно, — подтвердил я. — У нас недавно случай был: ходили в лес за всяким, вчетвером тащили на себе, еле доползли до дома. А ведь это не последний такой поход, сам понимаешь. Лошадь с телегой по лесным тропам не везде пройдёт, а ослик — самое то. Он и компактный, и выносливый, и неприхотливый. Нам бы такого, чтобы молодой, здоровый, крепкий. Чтобы тяжести таскал через лес и не жаловался. — И в пещеры чтобы не боялся заходить, — добавила Аня, которая уже закончила разговор с Марфой и теперь внимательно слушала нашу беседу. Макар задумчиво пожевал губу, потом переглянулся с Петрухой и хлопнул ладонью по столу. — Ну, это мы мигом! Петруха. Петруха понимающе кивнул отцу и поднялся со скамьи: неспешно, с той основательной неторопливостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к ежедневной работе с животными и знающего, что спешка в таких делах только вредит. Он был чуть выше отца, но такой же кряжистый и ширококостный, с руками, которые казались слишком большими для его возраста: ладони, как две небольшие лопаты, с въевшейся в складки кожи тёмной пыльцой (не то от земли, не то от зерна), и пальцами, способными без труда пережать упрямую вожжу или удержать брыкающегося жеребёнка. Одет Петруха был по-простому, по-деревенски: холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, открывавшая жилистые предплечья с выцветшими волосками, простые штаны из грубой некрашеной шерсти, заправленные в стоптанные сапоги, и неизменный поясной ремень с медной пряжкой, на котором висел небольшой нож в кожаных ножнах. — Ну, пойдёмте, — прогудел он низким, чуть сипловатым голосом. — Я вам таких осликов покажу… ---------- Глава 16 Ослик II Глава 16 Ослик II Мы вышли из дома вслед за Петрухой. Где-то вдалеке мычала корова: протяжно, требовательно, явно напоминая, что время дойки приближается. Петруха повёл нас в обход скотного двора, туда, где за свинарником располагался отдельный загон для ослов. Загон этот был невелик, но хорошо обустроен: крепкая изгородь из берёзовых жердей, навес от дождя и прямых лучей, большая поилка, выдолбленная из цельного ствола, и кормушка, в которой ещё виднелись остатки сена. В загоне находилось четверо осликов: все разной масти и возраста, и все, едва завидев нас, навострили уши и повернули головы к новым посетителям с тем особым выражением настороженного любопытства, которое свойственно всем ослам без исключения. Первый ослик, ближайший к изгороди, был пожилой, пепельно-серый, с седыми подпалинами вокруг ноздрей и глаз, и смотрел на нас с мудрым, чуть презрительным прищуром, словно говоря: «Ну-ну, идите, глазейте, всё равно ничего умнее меня здесь нет». Он был явно не в том возрасте, чтобы начинать новую карьеру грузового животного. Второй — молодая ослица светло-коричневой масти с белым пятном на лбу в форме полумесяца: она нервно перебирала ногами и косилась на нас подозрительно, раздувая ноздри. Петруха махнул на неё рукой: — Эту не берите. Она с норовом. В прошлом месяце нашего батрака лягнула так, что он неделю хромал. Молодая, горячая, ей бы ещё объездки да выучки. Третий ослик был совсем юный, почти жеребёнок: длинноногий, неуклюжий, с пушистой, ещё детской шёрсткой и смешными большими ушами, которые казались ему слегка великоваты. Он смотрел на нас с непосредственным детским любопытством и уже тянулся мордой к изгороди в надежде на угощение. — А этот? — спросил я, кивая на него. — Этот хорош, но молод ещё, — покачал головой Петруха. — Ему только год. Для серьёзной работы рановато, спина не окрепла, кости мягкие. Года через два из него отличный осёл выйдет, а пока — только баловство одно. И тут я увидел его. Четвёртый ослик стоял чуть поодаль, в тени навеса, и в отличие от своих собратьев не проявлял к нам никакого суетного интереса. Он спокойно жевал пучок сена, методично двигая челюстями, и лишь изредка поглядывал в нашу сторону тёмными, влажными глазами, в которых читалось не любопытство и не подозрение, а скорее спокойная, взвешенная оценка происходящего. Это был молодой самец (Петруха потом сказал, что ему около трёх лет, самый расцвет для рабочего осла): крепкий, ладно скроенный, с хорошей мускулатурой под гладкой серой шкурой мышиного оттенка. Поперёк спины у него шла характерная тёмная полоса. Вдоль хребта эта полоса пересекалась с другой, идущей через плечи, образуя отчётливый тёмный крест на сером фоне — примета, которую старые конюхи считали знаком особой выносливости и доброго нрава. Копыта у него были аккуратные, твёрдые, без трещин и сколов: видно было, что животное содержали в порядке и не гоняли по камням без нужды. Грива стояла торчком, короткая и жёсткая, как у всех ослов, а хвост с пушистой кисточкой на конце лениво отмахивался от немногочисленных мух. Но больше всего меня привлекли его глаза: большие, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, в которых светилось какое-то особенное, почти человеческое выражение. Он не выглядел глупым или упрямым. Он выглядел думающим. — Вот этот, — сказал Петруха, заметив мой взгляд, и в его голосе прозвучало одобрение. — Угадали, значит. Лучший экземпляр из всего помёта. Три года, самец, здоров как бык. Мать у него — наша старая Марта, она пятнадцать лет на ферме отработала и ни разу не захромала, ни разу не заболела. Отец — осёл с фермы Ганса, тоже породистый, выносливый, характер нордический. Так что этот парень — хороших кровей, это сразу видно. Он отворил калитку загона и вошёл внутрь. Остальные ослы немедленно оживились: серая ослица фыркнула и попятилась, жеребёнок запрыгал, пытаясь привлечь внимание, старый осёл презрительно отвернулся. А наш избранник просто перестал жевать и спокойно посмотрел на Петруху, словно ожидая, что ему скажут. — Ну, иди сюда, хороший, — Петруха протянул руку и похлопал осла по шее. Тот принял ласку благосклонно, даже чуть наклонил голову набок, подставляя то место за ухом, которое у всех ослов является особенно чувствительным. — Видите? Не дёргается, не лягается. Умный парень, да и здоровье я вам гарантирую. Зубы проверяли — все в порядке. Копыта тоже. Ест всё: сено, солому, траву, овощи какие дадите. В еде неприхотлив, это у них семейное. — Как зовут-то его? — спросила Аня, которая уже протиснулась ближе к изгороди и с явным восхищением разглядывала животное. Она вообще любила всякую живность, и я видел, что ослик ей пришёлся по душе. — Да никак не зовём, — пожал плечами Петруха. — Мы ж их не для души держим, а для дела. «Эй, ты», «иди сюда» — вот и все имена. Но если хотите — назовите сами. Осёл — он как собака: если с ним по-хорошему, имя запомнит быстро и отзываться будет. Я подошёл поближе и положил руку на тёплый, чуть пыльный бок осла. Шерсть была на удивление мягкой, почти бархатистой на ощупь, и под ней чувствовались крепкие, хорошо развитые мышцы. Ослик повернул ко мне голову и неожиданно ткнулся носом мне в плечо: не грубо, а скорее с любопытством, словно изучал нового человека. Потом издал негромкий, гортанный звук (что-то среднее между фырканьем и коротким рёвом), и я готов был поклясться, что в этом звуке прозвучало сдержанное одобрение. — Ну что, берём? — обернулся я к Ане и Сергею. Аня энергично закивала. Сергей, который всё это время сидел поодаль и наблюдал за происходящим с выражением философского спокойствия на своем лице, чуть склонил голову набок и издал негромкое «уф», которое я расценил как одобрение. Людоволк вообще обладал удивительным чутьём на животных (возможно, сказывалось родство) и, если он не проявлял к ослику агрессии или настороженности, значит, животное действительно было хорошим. — Берём, — сказал я решительно и полез за кошельком. — Сколько? Макар, который всё это время стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и с довольной улыбкой наблюдал за сценой, назвал цену. Один злотой — сумма, надо сказать, вполне справедливая за молодого здорового осла. Я не стал торговаться: во-первых, не в моих правилах было сбивать цену с людей, которые уже стали почти что друзьями, а во-вторых, я понимал, что хорошее рабочее животное быстро окупит себя в хозяйстве. Я отсчитал монету (золотой кругляш с профилем короля Эдмунда II на аверсе и гербом Королевства Серебряных Шпилей на реверсе) и вложил его в широкую ладонь Макара. — Вот и славно, — Макар спрятал монету в поясной кошель и хлопнул меня по плечу. — Хороший осёл, Яр. Не пожалеешь. Если что — обращайся, мы всегда рады. И корм для него, и сбрую, и совет какой — всё подскажем. Пока Петруха выводил ослика из загона и накидывал на него простую верёвочную уздечку (настоящую упряжь мы собирались купить позже, на рынке), я думал о том, насколько же это всё-таки удивительные животные — ослы. В Аргонисе, насколько я знал, водилась только одна порода — местная, аргонисская, которую иногда называли «лесной», «полевой» или «предгорной» за её способность прекрасно чувствовать себя в здешних условиях. В отличие от свиней, где породы различались кардинально (от сальных до беконных, от огромных до карликовых) с ослами всё было проще. Местная порода сформировалась естественным путём, без особого вмешательства селекционеров: среднего размера животное, не такое крупное, как северные или горные ослы (о которых я читал в одной книге по животноводству), но и не такое мелкое, как островные миниатюрные породы. Ростом наш новый питомец был примерно по грудь взрослому мужчине: то есть достаточно высокий, чтобы везти тележку, но достаточно компактный, чтобы пробираться по узким лесным тропам, где лошадь с телегой просто застряла бы между деревьями. Шерсть у аргонисских ослов была гуще, чем у южных пород, но тоже не шибко богатая. Окрас варьировался. Мы попрощались с Макаром и Петрухой, поблагодарили их за помощь и гостеприимство, и, ведя ослика под уздцы, направились к дороге, ведущей прочь из их фермы в сторону западных стен Аргониса. Подвязали ослика к нашей повозке с Бурей и поехали, позже дадим им познакомиться. А у нас на сегодня еще были дела. Пока мы ехали к рынку, я размышлял о том, насколько же ослы — удивительные и недооценённые животные. В моём прошлом мире, на Земле, их часто считали символом глупости и упрямства, этакими второсортными лошадьми для бедняков. Но здесь, в мире осколков, где дороги представляли собой не мощёные тракты, а узкие, извилистые тропы, протоптанные поколениями путников через густые леса и каменистые предгорья, преимущества ослов становились очевидны даже самому предвзятому наблюдателю. А их неприхотливость в еде была поистине легендарной. Если некоторая рабочая лошадь требовала отборного овса, свежего сена и регулярной подкормки, чтобы поддерживать свою силу и выносливость, то осёл мог питаться буквально чем угодно. Сухая трава, колючий кустарник, древесная кора, опавшие листья, даже чертополох, который другие животные обходили стороной: всё это ослиный желудок переваривал с завидной лёгкостью. Я читал, что в южных регионах, на каменистых мирах-осколках с бедной растительностью, ослы могли неделями обходиться скудным подножным кормом, который не прокормил бы и козы. Более того, они умели находить съедобные растения даже там, где, казалось бы, не росло ничего, кроме мха и лишайника. Эта способность делала их идеальными спутниками для дальних путешествий и экспедиций в малонаселённые или вовсе полудикие осколки, где пополнить запасы фуража было просто негде. Во-третьих, их выносливость поражала воображение. Осёл мог идти с тяжёлым грузом по десять-двенадцать часов в сутки, не выказывая признаков усталости, в то время как лошадь после шести-восьми часов работы начинала сбавлять темп и требовала отдыха. Я вспомнил, как в одной книге по животноводству описывались знаменитые ослиные караваны, пересекавшие пустынные осколки с грузом соли и пряностей: животные проходили до сорока километров в день по раскалённому песку, питаясь лишь сухими колючками и получая воду раз в два-три дня. При этом они несли на себе тюки, весившие две трети от собственного веса: до двухсот, а то и трёхсот килограммов для особо крупных особей (а если брать в учет тележку на колесиках, то вес мог быть и в два-три раза больше их собственного. Спина у осла устроена иначе, чем у лошади: позвоночник у них более прямой и короткий, а мускулатура спины и поясницы — невероятно мощная и плотная. Благодаря этому центр тяжести у гружёного осла располагался ниже, чем у лошади, и животное сохраняло устойчивость даже на самых крутых и неровных тропах. Именно поэтому ослов так ценили в горных районах, где узкие тропы над пропастями не прощали ни малейшей ошибки. В-четвертых, их копыта. У лошадей копыта требовали постоянного ухода: регулярной расчистки, подковки, смазывания специальными мазями для предотвращения трещин и гниения стрелки. Лошадь без подков на каменистой дороге быстро начинала хромать и вскоре становилась непригодной для работы. Ослы же, напротив, обладали от природы невероятно крепкими и эластичными копытами, которые не нуждались в подковах даже при передвижении по скалистой местности. Их копытный рог был толще и плотнее лошадиного, а форма копыта (более узкая и вертикальная) обеспечивала лучшее сцепление с камнями и меньше рисковала застрять в расщелине. Я читал о ослах, которые годами ходили по горным тропам и каменистым осыпям без малейших признаков износа копыт. Более того, их небольшие габариты (осёл в холке редко достигал более полутора метров, а то и метра с четвертью) позволяли им протискиваться там, где лошадь с телегой безнадёжно застряла бы между деревьями или скальными выступами. Для лесных троп, узких ущелий и тёмных пещер, где нам, возможно, предстояло бывать в поисках редких руд и минералов, осёл был просто незаменим. Кроме того, ослы отличались завидным долголетием. Если рабочая лошадь редко доживала до двадцати лет, а к пятнадцати уже считалась старой и малопригодной для тяжёлой работы, то осёл мог спокойно дожить до тридцати-тридцати пяти, а некоторые особи и до сорока лет, сохраняя при этом работоспособность до глубокой старости. Я слышал истории о рудничных ослах, которые трудились в шахтах по двадцать пять лет, ни разу не заболев и не захромав. Они редко болели вообще: их иммунная система, закалённая тысячелетиями жизни в суровых, полупустынных условиях, легко справлялась с большинством инфекций, поражавших лошадей и другой домашний скот. Простуда, колики, воспаления копыт, чума: всё это обходило ослов стороной, и даже самые нерадивые хозяева редко умудрялись довести осла до болезни. Но были, конечно, и минусы. Главный из них — медлительность. Осёл не был создан для скорости. Его естественный аллюр — размеренный, неторопливый шаг, который он мог поддерживать часами, не сбавляя темпа. Если лошадь могла перейти на рысь или галоп, покрывая большие расстояния за короткое время, то осёл предпочитал идти медленно, но верно. Попытка заставить осла бежать обычно заканчивалась полным провалом: животное либо игнорировало понукания, либо переходило на лёгкую трусцу ровно настолько, чтобы удовлетворить наездника, а затем снова возвращалось к своему любимому шагу. Впрочем, для наших целей (перевозки грузов по лесным тропам) скорость не имела решающего значения. Надёжность и выносливость были куда важнее. Для поездок на дорогах же у нас уже имелась Буря. Второй минус — пресловутое ослиное упрямство, о котором ходили легенды. На самом деле, как я вычитал в одном трактате по зоологии, это было не столько упрямство в человеческом понимании, сколько чрезвычайно развитый инстинкт самосохранения. Лошадь, будучи стадным животным с сильным инстинктом подчинения, часто позволяла загнать себя до смерти или погнать в опасное место, противоречащее её инстинктам. Осёл же, напротив, никогда не делал того, что считал опасным или неразумным. Если осёл упирался и отказывался идти вперёд, значит, он чуял опасность: будь то зыбкая почва, скрытая под слоем листвы трясина, хищник в кустах или просто слишком крутой и скользкий склон. Опытные погонщики ослов знали: если осёл не хочет идти — не надо его заставлять, лучше обойти подозрительное место стороной. В девяти случаях из десяти животное оказывалось право. Ну, или он просто устал, и вы его сильно перегрузили работой — тоже вариант. Также ослы были более независимы и менее привязчивы к хозяину, чем лошади или собаки. Они не стремились угодить человеку и не испытывали потребности в постоянном одобрении. Осёл слушался того, кого считал достойным уважения: того, кто обращался с ним спокойно, терпеливо и без лишней грубости. Крики, побои и резкие движения лишь укрепляли ослиное упрямство, превращая покладистое животное в настоящего саботажника, который мог часами стоять на месте, не реагируя ни на какие понукания. Но тот, кто завоёвывал доверие осла, получал верного и надёжного помощника на долгие годы. Всё это я обдумывал, пока мы шли по пыльным улочкам пригорода Аргониса, минуя обветшалые деревянные заборы, покосившиеся сараи и чахлые огороды, на которых местные жители выращивали картошку, капусту и какие-то местные корнеплоды, названия которых я ещё не выучил. Кристалл уже медленно тускнел, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона, а длинные тени от деревьев и домов ложились на дорогу причудливыми узорами. Воздух был напоён запахами дыма из печных труб, свежескошенной травы и отдалённым ароматом навоза с окрестных ферм: запахами простой, небогатой, но честной деревенской жизни. Сельский рынок, о котором упомянул Макар, располагался у самой городской стены, на широкой утоптанной площади, где по выходным дням собирались крестьяне со всей округи, чтобы продать излишки урожая, домашнюю утварь, скотину и прочие товары, не находившие сбыта на городских рынках. Сейчас, в будний день, рынок был полупустым: лишь несколько телег с сеном, пара лотков с глиняной посудой, старуха, торговавшая плетёными корзинами, да угрюмый мужик, продававший сбрую и прочую кожаную амуницию для скота. Именно он-то нам и был нужен. Мужик оказался молчаливым, но деловитым. У него мы приобрели две большие вьючные сумки из толстой, грубо выделанной бычьей кожи с медными пряжками и усиленными швами, а также лёгкую двухколёсную телегу, специально приспособленную для ослиной упряжи. Телега была неказистой на вид (доски кое-где потемнели от времени, оси скрипели, а колёса были обиты простым железом, а не бронзой или сталью), но крепкой и надёжной: именно то, что нужно для хозяйственных нужд. Торговаться я не стал, понимая, что мужик и так запросил цену честную, без запроса, и мы быстро ударили по рукам. Помимо телеги и сумок, мы купили у той же старухи несколько плетёных корзин разных размеров, а затем, уже на соседних лотках, набрали продуктов: круглую головку сыра в восковой оболочке, копчёную колбасу, сосиски аккуратно уложенных в корзину с соломой, кулёк той самой морской соли (Аня настояла), небольшой бочонок с мёдом, мешок муки грубого помола и пучок сушёных трав для приправ. Всё это мы погрузили на телегу, тщательно закрепив верёвками, чтобы ничего не выпало по дороге. Оставалось лишь запрячь ослика. Я подошёл к нему с уздечкой в руках, но ослик, до этого спокойно стоявший рядом с Петрухой, вдруг навострил уши и сделал шаг назад, недоверчиво косясь на меня тёмным глазом. Я сделал ещё шаг — он отступил ещё. Я протянул руку, пытаясь погладить его по шее — он фыркнул и отвернул голову. — Ну же, хороший, — сказал я, стараясь говорить спокойно и доброжелательно. — Давай знакомиться. Я тебя не обижу. Ослик, казалось, сомневался. Он переступил с ноги на ногу, пошевелил ушами и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, словно решая, достоин ли я его доверия. Я чувствовал себя немного глупо: взрослый мужик, бывший инженер, нынешний кузнец и артефактор, не может справиться с обычным ослом. Но тут вмешался Сергей. Людоволк, до этого спокойно сидевший в сторонке и наблюдавший за нашими манипуляциями с философским спокойствием, поднялся и неспешно, вразвалочку, подошёл к ослику. Тот немедленно переключил внимание на него: уши встали торчком, ноздри раздулись, втягивая запах. Сергей не делал резких движений, не пытался схватить осла или накинуть на него упряжь. Он просто подошёл и встал рядом, спокойно глядя на животное своими янтарными глазами, в глубине которых плясали медные искорки. Ослик и людоволк смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Затем ослик, издав негромкое фырканье, шагнул к Сергею и ткнулся носом ему в плечо: почти так же, как недавно ткнулся в меня, но гораздо более уверенно и доверчиво. — Ну надо же, — пробормотал я, удивлённо качая головой. — Видать, чует родственную душу. Сергей, ничего не ответив, взял уздечку, которую я протянул ему, и аккуратно, почти нежно, накинул её на голову ослика. Тот стоял смирно, даже не дёрнувшись. Затем Сергей, всё так же методично и спокойно, помог мне закрепить упряжь, и через несколько минут ослик уже стоял, запряжённый в телегу, и смирно ждал, пока мы закончим последние приготовления. — Похоже, у тебя появился друг, — заметила Аня, поглаживая ослика по шее. Тот благосклонно принял ласку и даже чуть прикрыл глаза от удовольствия. — Как мы его назовём? — Пусть Сергей решает, — предложил я, улыбаясь. — Раз уж они так поладили. Но Сергей, услышав своё имя, лишь фыркнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что вопросы именования — это сугубо человеческая блажь, а он, как существо высшего порядка, в такие глупости не ввязывается. Я рассмеялся, хлопнул ослика по крупу и взял поводья в руки. — Тогда просто Ослик, — сказал я. — По крайней мере, пока не придумаем что-нибудь получше. Небо на западе окрасилось в густой пурпур, переходящий в тёмно-синий на востоке. На небесной тверди, одна за другой, начинали загораться голубые звёзды — те самые, что, по легендам, были душами древних героев, наблюдающих за миром с небес, а по другим частицами погибшего Солнца и Луны (Брата и Сестры), что когда-то правили на небе. Впереди нас ждала долгая часовая дорога через ночные поля, но теперь, уже с новым помощником. ---------- Глава 17 «Совиное» кольцо Глава 17 «Совиное» кольцо С новым «совиным» перстнем орихалка, чей бледно-алый ободок теперь постоянно холодил указательный палец левой руки, мой разум будто бы пробудился после долгой и тягостной дрёмы. Это было сродни тому ощущению, когда с утра, ещё не разлепив толком глаз, ты делаешь первый глоток обжигающе-горячего, терпкого кофе — и мир внезапно обретает чёткость, краски становятся ярче, а мысли перестают лениво ворочаться в голове, выстраиваясь в стройные, логические цепочки. Только здесь эффект был постоянным. Стоило мне надеть перстень, как пелена, о существовании которой я раньше даже не подозревал, начала медленно, но верно истончаться, открывая взору детали, прежде ускользавшие от моего внимания. Я начал лучше видеть. Нет, не в смысле остроты зрения (с этим у меня и так всё было в порядке), а в смысле восприятия. Я стал замечать мельчайшие трещинки в металле заготовок, которые раньше пропускал; стал улавливать едва заметные колебания магических потоков в рунах, которые прежде казались мне стабильными; стал видеть, как свет играет на гранях кристаллов, и понимать, почему он преломляется именно так, а не иначе. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутноватое, запотевшее стекло, и вдруг кто-то взял и протёр его до хрустальной прозрачности. Я начал лучше понимать. Сложные концепции, которые раньше требовали от меня часового сидения над книгами и повторного перечитывания одних и тех же абзацев, теперь укладывались в голове с поразительной лёгкостью. Я перечитывал трактат по металлургии, и каждая фраза, каждое описание химической реакции или физического процесса, мгновенно находили отклик в моём сознании, связываясь с уже известными мне фактами и выстраиваясь в единую, непротиворечивую картину. Я словно обрёл способность видеть связи там, где раньше видел лишь разрозненные куски информации. Магия и технология, наука и ремесло — всё это больше не казалось мне отдельными, не связанными друг с другом областями знания, а представлялось единым полем, разными гранями одного и того же кристалла. И, наконец, я начал лучше осознавать вещи. Это касалось не только интеллектуальных изысканий, но и, что было куда более неожиданным и ценным, моей собственной памяти. Воспоминания о прежней жизни, о Земле, которые раньше были похожи на старые, выцветшие фотографии (размытые, лишённые деталей), теперь начали проступать с пугающей, почти фотографической чёткостью. Я мог закрыть глаза и в смутных, но подробностях увидеть чертёж доменной печи, который когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, тщательно изучал/просматривал в каком-то техническом журнале, готовясь к какому-то проекту. Мог вспомнить химический состав карбида кремния и технологию его производства, о которой читал в университетском учебнике по материаловедению. Мог восстановить в памяти примерную схему воздуховодов и принцип работы центробежного вентилятора, которые изучал ещё будучи студентом. Эти воспоминания, эти драгоценные крупицы знаний из моего прошлого мира, которые без перстня так и остались бы погребёнными где-то в глубинах подсознания, теперь всплывали на поверхность мутными пузырями, едва я направлял на них луч своего внимания. Это было похоже на то, как если бы я внезапно обрёл доступ к огромной, ранее запертой библиотеке, и теперь мог в любой момент войти в неё и взять с полки нужный том, пусть и зацветшими картинками, и частично смазанным текстом. И, надо сказать, я не преминул этим воспользоваться. Взять ту же доменную печь. Да, кое-какие сведения о выплавке металла и устройстве плавильных горнов я мог почерпнуть из местных книг и сборников по кузнечному делу, которые мне удалось найти в Библиотеке Висячих Садов и в частных коллекциях Элиаса Зольника. Но все эти источники описывали технологии, соответствующие общему уровню развития этого мира: то есть, по сути, среднего-позднего средневековья. Ни о каких доменных печах в современном понимании этого слова, с их циклопическими размерами, непрерывным циклом работы и производительностью в тонны чугуна в сутки, здесь и слыхом не слыхивали. Сама концепция вертикальной шахтной печи с системой воздуходувных мехов и загрузкой шихты сверху была известна, но её реализация находилась на самом примитивном, зачаточном уровне. Большую же часть информации, которую я использовал при проектировании и строительстве своей домны, я извлёк именно из восстановленных воспоминаний о Земле. Я вспомнил о футеровке — внутреннем огнеупорном слое, который защищает корпус печи от адского жара и химического воздействия расплавленного металла и шлака. И тут же, словно по волшебству, в моей голове всплыло название идеального для этой цели материала: карбид кремния. Карборунд — вещество с температурой плавления под три тысячи градусов Цельсия, обладающее к тому же поразительной химической инертностью и механической прочностью. Сделать футеровку из карбида кремния означало не просто построить печь, которая выдержит плавку орихалка; это означало построить печь, которая выдержит плавку практически чего угодно, что мне только может взбрести в голову в будущем. Кто знает, какие ещё металлы и сплавы с какими температурами плавления мне придётся обрабатывать, когда я доберусь до более глубоких слоёв магической металлургии? Кроме того, карбид кремния был идеальным материалом и для тиглей. Вернее, даже не тиглей: я решил, что теперь, с моими новыми знаниями и амбициями, я имею полное право называть их более подобающим словом: ковши. Да, именно ковши, в которые я буду сливать расплавленный орихалковый сплав, чтобы затем разливать его по формам. Обычные глиняные или графитовые тигли, которые я использовал до сих пор, для работы с орихалком не годились. Этот металл, будучи расплавленным, обладал поистине чудовищной химической/температурной активностью и разъедал/расплавлял практически любой известный мне огнеупорный материал, вступая с ним в реакцию и загрязняя сплав. Карбид кремния (в теории) же был практически инертен по отношению к расплавленному орихалку, что позволяло обойтись без сложной и энергозатратной системы магического экранирования, которую мне пришлось бы накладывать на обычные тигли. Это была не просто экономия маны, а это был качественный скачок в технологии, который открывал дорогу к получению гораздо более чистого и однородного сплава. Но карбид кремния практически не встречается в природе в готовом виде. В естественном виде это соединение существует как редчайший минерал — муассанит. И я что-то не нашел пока о нем никаких упоминаний, а значит: его нужно синтезировать. И тут моя восстановленная память снова пришла на помощь, услужливо подбросив технологический процесс, известный как метод Ачесона. Кварцевый песок и нефтяной кокс (или, за неимением такового, любой другой источник углерода — древесный уголь, например), смешанные в определённой пропорции и нагретые в электрической печи до температуры около двух-двух с половиной тысяч градусов. В моём распоряжении, конечно, не было электрической печи в земном понимании, но у меня была магия. Мой «Кузнечный Жезл» вместе с «Молотом Ваятеля», тройкой перстней, «Клинком Агнбера» и заряженной кольчугой вполне могли мне обеспечить необходимую так мне мощность… Далее, я осознал, что полностью загруженная доменная печь, будет оказывать слишком большую нагрузку на пол. Так что, я уже наваял дополнительную каменную колонну прямо под тем местом в подвале, где стояла моя сверхпечь. Работа была тяжёлой и пыльной. Я замешивал раствор в старой деревянной бадье, тщательно соблюдая пропорции песка, извести и воды, которые когда-то давно узнал от Прохора. Песок я брал самый мелкий, просеянный через сито, которое сам же и сплёл из тонкой бронзовой проволоки — крупные фракции здесь не годились, они снижали прочность раствора. Известь использовал гашёную, выдержанную в яме не менее трёх месяцев, чтобы она полностью «созрела» и приобрела необходимую пластичность. Воду добавлял понемногу, постоянно перемешивая смесь деревянным веслом, добиваясь консистенции густой сметаны. Раствор должен был быть однородным, без комков и пузырей, иначе со временем в кладке могли появиться трещины, а допустить трещину в колонне, на которой держалась домна весом в несколько тонн, было никак нельзя. Саму колонну я выкладывал из самого лучшего камня, который только у меня был. Это был плотный, мелкозернистый гранит серо-голубого оттенка с редкими вкраплениями слюды, которая поблёскивала в свете светильников, словно россыпь крошечных звёзд. Каждый блок я тщательно обтёсывал, подгоняя один к другому с минимальным зазором, и укладывал на слой раствора, проверяя горизонтальность и вертикальность с помощью отвеса и самодельного уровня — длинной бронзовой трубки, заполненной водой. Диаметр колонны я сделал значительно шире остальных опорных столбов, поддерживавших перекрытие подвала: не меньше полутора локтя в основании, чтобы обеспечить максимальную площадь опоры и распределить нагрузку на грунт. Кверху колонна слегка сужалась, образуя усечённый конус шириной в локоть — такая форма, как я знал из инженерных справочников, была оптимальной для восприятия вертикальных нагрузок. На её верхушку я положил трёхсотмиллиметровую круглую железобетонную плиту диаметров в два с половиной метра. Выполнил её я из двойной сетки: перевязанной спиралевидной арматуры в два слоя: нижний и верхний с часто чередующимися рядами. Расчеты я сделать не мог, потому делал все с большим запасом. Каменную часть сделал из того же раствора, только с добавлением мелких камней и более крупных фракций песка. Первая подобная конструкция, изготовленная мною. Можно было конечно её опереть на четыре более мелких колонны, вместо одной, но я решил сделать так. Быстрого набора прочности я достиг с помощью всё той же магии. Со временем, как я понимал, каменные стены подвала и остальные колонны неизбежно дадут усадку под тяжестью здания и оборудования. Грунт под фундаментом будет постепенно уплотняться, раствор в кладке — набирать прочность и слегка менять объём, деревянные балки перекрытия — усыхать и деформироваться. Весь этот процесс мог занять годы, но его результат был предсказуем: основная нагрузка от сверхпечи, которая сама по себе весила как небольшой дом, постепенно перераспределится, и большая её часть ляжет именно на эту колонну, расположенной аккурат под ней. Поэтому на камнях и растворе я не экономил ни в малейшей степени, прекрасно понимая, что скупость в данном вопросе может обернуться катастрофой. Представьте себе, что было бы, если бы подвальные балки, не выдержав веса полностью загруженной шихтой и расплавленным металлом домны, треснули и рухнули? Многотонный раскалённый агрегат проломил бы пол подвала, ушёл в землю, и от моей кузни, а заодно и от самого дома, осталось бы одно воспоминание. Но колонна — это ещё не всё. Колонна передаёт нагрузку на грунт, и если грунт под ней слабый, неоднородный или склонный к проседанию, то никакая, даже самая мощная колонна не поможет. Нужен был фундамент. И я его сделал, вырыв под основание колонны отдельный котлован глубиной в целый метр. Нет, даже не метр — метр и ещё десять сантиметров, чтобы наверняка. Я работал своим «Копарем», пока виски не начали гудеть от усталости, а ладони потеть. Пришлось выпить очередное спасительно зелье и зайти в старую кузню на подзарядку кольчуги. Вынутый грунт (плотную, слежавшуюся за столетия глину с прослойками мелкого щебня) я уже привычно и аккуратно расщепил на составляющие и складывал в стороне, чтобы потом использовать. Стенки котлована я сделал идеально вертикальными, постоянно проверяя их отвесом, а дно тщательно выровнял, засыпал песчаной подушкой и утрамбовал с помощью того же серебряного посоха земли. Сам фундамент я заливал из того же материала, что и раствор для кладки, но с добавлением крупного щебня и мелких каменных обломков для увеличения прочности. Это был, по сути, примитивный бетон: не такой качественный, как марки с портландцементом, но вполне достаточный для моих целей, особенно с учётом дополнительного магического усиления. Заливку я производил послойно: залил слой толщиной в две ладони, тщательно его утрамбовал, удаляя пузырьки воздуха, затем залил следующий слой. Так, слой за слоем, пока весь котлован не был заполнен до самого верха. А затем я принялся за его магическую обработку, чтобы бутовый бетон быстрее окреп. Это была долгая и кропотливая работа, требовавшая от меня полной концентрации и немалых затрат маны. Я использовал магию земли, чтобы дополнительно спрессовать и уплотнить бетонную массу на молекулярном уровне, выдавливая из неё малейшие пустоты и заставляя частицы материала сцепляться друг с другом с силой, далеко превосходящей естественные связи. Я водил «Копарем» над поверхностью фундамента, и серый, шероховатый бетон под моими ладонями начинал едва заметно вибрировать, словно живое существо, издавая низкий, утробный гул. Поры материала закрывались, поверхность становилась всё более гладкой и монолитной, приобретая тёмный, почти чёрный оттенок и блеск, похожий на блеск вулканического стекла. При этом не допускал, чтобы более легкие фракции отделились и вспылили на поверхность, такое бывало в прошлом, если переусердствовать с процессом вибрирования бетона. Я вкладывал в этот процесс всю свою силу, всё своё умение, не жалея маны, потому что знал: фундамент — это основа основ, и экономия на нём подобна экономии на заклёпках при постройке корабля. Прожарил, просушил, спрессовал — всё как положено. Теперь я мог быть уверен: этот фундамент выдержит нагрузку и в десять, и в двадцать раз больше той, что ему предстояло нести. Подвальные балки, даже если бы они были сделаны из самого прочного морёного дуба, точно не выдержали бы вес полностью загруженной сверхпечи в одиночку, и теперь эта проблема была решена раз и навсегда. С самой печью, однако, работы ещё оставалось непочатый край. Корпус был собран, футеровка из самодельного карбид-кремниевого кирпича (плитки) уложена, колонна с фундаментом готовы. Но оставалась одна важнейшая, критически важная система, без которой домна не могла функционировать: система подачи воздуха. Для горения, для достижения температур, необходимых для плавки орихалка, требовался мощный, непрерывный поток свежего воздуха, нагнетаемый в горн. Без него печь была просто мёртвой грудой камня и металла. Мне нужно было продумать и реализовать эффективную систему воздуховодов и, что самое главное, придумать, чем этот воздух нагнетать. ---------- Глава 18 Производство кирпичей Глава 18 Производство кирпичей Осталось лишь доделать воздуховоды на крыше и как следует подумать над автоматизацией подачи свежего воздуха в горн доменной печи. Это была задачка не из лёгких. В идеале, конечно, следовало бы соорудить что-то вроде центробежного вентилятора с приводом от ветряка или водяного колеса, но, к моему глубокому сожалению, над зданием моей новой мастерской не было предусмотрено никаких винтов «мельницы». А перестраивать всю крышу и возводить башню для ветряка сейчас, когда и без того работы было невпроворот, было бы накладно. Впрочем, я не сильно расстроился. В конце концов, я жил в мире, где существовала магия, и это открывало передо мной такие возможности, о которых любой инженер на Земле мог только мечтать. А магии (маны) у меня, как я искренне надеялся, скоро снова будет в избытке: особенно после того, как я закончу свою мельницу с гидротурбиной и получу, наконец, стабильный и мощный источник магической энергии. Оставалось лишь довести начатое до ума. По поздним вечерам, в те редкие часы, когда на хуторе не было лишних глаз и я не ездил в Аргонис и не пропадал до ночи в Библиотеке Висячих Садов, роясь в пыльных фолиантах в поисках крупиц полезных знаний, я занимался строительством и ваянием на своём участке. Тишина, опускавшаяся на хутор с наступлением сумерек, когда дневной свет центрального кристалла начинал меркнуть, окрашивая небо в густо-алые и багряные тона, была удивительно располагающей к спокойной, методичной работе руками. Воздух, напоенный ароматами речной свежести, влажной земли и скошенной травы, остывал, и от реки начинал тянуть лёгкий, приятный холодок. В такие часы, под мерный стрёкот сверчков и далёкое уханье какой-то ночной птицы, я чувствовал себя особенно умиротворённо. Одним из таких вечерних проектов, родившихся из практической необходимости, стала длинная печь для обжига кирпичей, которую я решил возвести у той же стены, в углу, по соседству с моей домной. Задумка была тревиальна в своей практичности: зачем каждый раз гонять огромную домну, тратя на это уйму топлива и маны, ради обжига сравнительно низкотемпературного материала, когда можно построить для этого отдельную, специализированную печь? Да и объем продукции заодно можно значительно увеличить. Тем более что для обжига простого глиняного кирпича, как я уже знал из своего предыдущего опыта, требовалась температура всего в девятьсот-тысячу градусов Цельсия — сущий пустяк по сравнению с теми адскими жаром, что был необходим для плавки орихалка. Тут можно было спокойно обойтись без какого-либо магического зачарования, полагаясь исключительно на законы физики, примитивные технологии средневековья и правильно подобранные материалы. Строить я начал, как и полагается, с основания. Отрыв неглубокую, но тщательно выровненную траншею в твёрдом, слежавшемся суглинке подвального помещения, я вначале засыпал все небольшой печённой подушкой и после залил её бутобетоном: всё тем же проверенным составом из глины, песка, извести и мелкого камня, который я использовал для колонны под домну. Фундамент должен был выдержать немалый вес будущей конструкции, поэтому я не поскупился на толщину и сделал его добротным, основательным. Когда бетон схватился и набрал достаточную прочность (я, разумеется, слегка ускорил процесс с помощью магии земли, чтобы не терять драгоценное время), я приступил к кладке каменного пилона на который будут дополнительно упираться каменное перекрытие и одна толстая деревянная балка, когда стены с обычной каменной колонной немного осядут. Точно такой же пилон я на будущее наваял с другой стороны. Все-таки печи вместе с материалами будут весить исключительно много, любая подстраховка не помешает, а в подвале теперь это будут отдельные складские помещения под что-то невероятно ценное, вроде орихалковой руды или готовых слитков. Затем я вернулся на первый этаж. Первые два слоя внешней оболочки печи я выложил из всё тех же красных глиняных кирпичей, что у меня остались после строительства стен доменной печи. Кирпичи я клал на обычную, проверенную веками глиняно-песчано-известковую смесь, тщательно заполняя все швы и проверяя горизонтальность каждого ряда с помощью своего самодельного уровня. В итоге получилась прочная стена толщиной в двести пятьдесят миллиметров — примерно в длину двух моих ладоней от кончика среднего пальца до запястья. Этого было более чем достаточно для наружной теплоизоляции и придания конструкции необходимой жёсткости. Внешняя сторона этих кирпичей была грубой, шероховатой, с характерным терракотовым оттенком, кое-где тронутым чёрными подпалинами от предыдущего обжига в моих старых печах, не приспособленных для этого дела. Второй, внутренний слой, я выложил из тех самых глиняно-кварцевых, шамотных кирпичей, которые мы с подмастерьями наделали ранее. Но этот огнеупорный слой я начинал не от самого основания печи, а отступив от пола ровно полметра. Зачем? Всё было продумано до мелочей. Нижние полметра предназначались для загрузочной тележки, на которой сырой кирпич должен был заезжать в печь. Я облепил внутренние стены этими желтовато-белыми, чуть шероховатыми на ощупь кирпичами в два слоя, тщательно подгоняя каждый блок и используя для кладки ту же шамотную глину, разведённую до консистенции густой пасты. Эти кирпичи, с их характерным матовым блеском на изломе и мелкими вкраплениями кварцевого песка, поблёскивающего в свете светильников, словно россыпь микроскопических алмазов, должны были спокойно выдерживать длительное воздействие высоких температур, не трескаясь и не деформируясь. Но самая хитрая часть конструкции была внизу. На полу печи я уложил два параллельных стальных рельса. Это были не те мощные железнодорожные рельсы, что я помнил по земным фотографиям, а их скромное подобие: длинные полосы из прочной, закалённой стали, высотой в два пальца и толщиной в палец, с слегка скруглённой верхней гранью. Я выковал/наваял их сам, не без труда, в своей старой кузне, используя самый качественный металл, что у меня был. Эти рельсы я прочно закрепил на полу с помощью длинных стальных костылей и деревянных шпал, вбитых в предварительно просверленные отверстия в каменном полу. Они должны были выдержать вес полностью загруженной тележки. На эти рельсы я водрузил своё главное изобретение: стально-чугунную тележку. Это была массивная, сваренная (с помощью магии, разумеется) из толстых стальных уголков и полос конструкция на множестве маленьких, но невероятно прочных стальных колёсиках. Колёсики эти, с тщательно отшлифованными осями и ступицами, вращались в бронзовых подшипниках скольжения, которые я обильно смазал густым графитовым жиром. Тележка двигалась по рельсам на удивление плавно и легко, несмотря на свой внушительный вес. Сверху на тележке, на четырёх толстых чугунных ножках высотой примерно в тридцать сантиметров покоилась массивная чугунная плита. Плита эта была настоящим монстром: толщиной в добротный мизинец, с тщательно выровненной, почти зеркальной поверхностью, она весила, должно быть, не меньше полутора сотен килограммов. Именно на неё предстояло укладывать сырые, ещё не обожжённые кирпичи для просушки и обжига. А под этой верхней плитой, на самом основании тележки, находилось ещё одно такое же толстое чугунное «блюдце», которое ровно, практически без зазора, входило в неглубокий паз, оставленный мной в кирпичной кладке внутреннего слоя на высоте ровно пятидесяти сантиметров от пола. Когда тележка заезжала внутрь, это блюдце идеально стыковалось со стенками, создавая герметичное, насколько это было возможно в данных условиях, уплотнение, предотвращавшее утечку драгоценного жара из топочного пространства в зазоры. Над кварцевой, шамотной плиткой, которой был выложен этот уровень. Кстати, на эти плитки я на всякий случай нанёс уже знакомую мне метку зачарования на отражение тепла: она гарантировала, что тепло будет уходить вверх, к обжигаемому кирпичу, а не рассеиваться впустую через стенки. Сама печь не была высокой — я не видел смысла делать её огромной. Её внутренняя камера, облицованная шамотным кирпичом, имела высоту в полтора метра, что было достаточно для загрузки кирпичей в несколько слоёв на верхней плите тележки. Завершалась же вся конструкция общим прямоугольным дымоходом, который, сужаясь кверху, словно вытянутая пирамида, уходил далеко вверх, пронзая ещё не достроенную кровлю. Учитывая, что высота первого этажа мастерской составляла целых три с половиной метра, труба эта, сложенная из всё тех же красных кирпичей и обмазанная снаружи толстым слоем глины для теплоизоляции, возвышалась над будущей крышей ещё метра на три — зрелище было внушительное. Я также не забыл сделать у её основания тонкую, но прочную бронзовую скобу, идущую по всему периметру снизу печи, аркой/рамой обходя её вход сверху. В эту скобу, в специально высверленные гнёзда, я вставил ровно двадцать четыре мелких яшмовых камешка. Это было не просто украшение: яшма была камнем стихии земли, и я надеялся, что эти камешки, объединённые в замкнутый контур, помогут стабилизировать и равномерно распределять жар внутри печи. Когда кладка была закончена, раствор высох, а бронзовая скоба с яшмами заняла своё место, я приступил к общему зачарованию всей печи. Я не стал мудрить, нет, здесь требовалось нечто иное: простая, грубая, но эффективная, уже знакомая мне магия, направленная на улучшение базовых качеств предмета. Я положил ладонь на кирпичную кладку и, закрыв глаза, направил в неё поток магической энергии. Моя метка, этот странный дар, доставшийся мне непонятно откуда: я вложил в печь частичку этой силы, концентрируясь на своём желании. Я почувствовал, как энергия, повинуясь моей воле, растекается по кирпичам, проникает в каждую пору, в каждую микроскопическую трещинку, связывая материал воедино на каком-то фундаментальном метафизическом уровне. Кирпичи под моей ладонью едва заметно завибрировали, и по их поверхности пробежала волна тусклого, бурого свечения — цвета самой земли. Когда я убрал руку, печь выглядела точно так же, как и прежде, но я знал: теперь она стала иной. Любой предмет сделанный с её помощью будет считаться качественнее на целых два деления или уровня. Значить бы еще сколько тут уровней, хотя вряд ли бы и это помогло, ведь всё это слишком абстрактные понятия, уж как «духи» печи их поймут. «Хах, сразу вспомнил про дух машины… Что же, я не так далек от этого, если вспомнить моего деревянно-бронзового голема/бота со стальным плугом…» И вот, когда печь была готова, мы с моими подмастерьями (Скарлетт, Гракхом и Ург Варгом) тут же решили её испытать. Скарлетт в этот раз помогала нам с энтузиазмом, таская вёдра с углём и охапки досок. Это был наш первый крупный производственный эксперимент, и всем не терпелось увидеть результат. На нижнее чугунное блюдце тележки мы дружно, в четыре руки, выложили целую гору топлива: крупные, блестящие куски каменного угля, привезённого из Аргониса, вперемешку с обрезками сосновых досок и старыми, трухлявыми поленьями, которые Сергей натаскал из леса. Для лучшего розжига мы обильно полили всё это великолепие густым, чёрным, пахучим дёгтем и растопленной сосновой смолой, собранной тут же, на участке. Запах стоял ядрёный, креозотовый и щекочущий ноздри. На верхнюю же плиту, ту, что покоилась на чугунных ножках, мы принялись укладывать сырой кирпич. Мы выкладывали их аккуратными рядами, накрест, оставляя между ними небольшие зазоры для циркуляции горячего воздуха. Кирпичи были тёмно-коричневыми, с характерным землистым запахом сырой глины. Мы уложили все, что у смогли: а это, на минуточку, около двух тысяч штук, чуть больше четырёх кубометров материала. Тележка заметно потяжелела, но колёса, смазанные графитом, по-прежнему вращались легко. — Зажигаем, — скомандовал я, и Скардетт, вооружившись длинной берёзовой лучиной с намотанной на конец просмолённой паклей, поднесла огонь к куче угля и досок. Пламя занялось не сразу. Сначала повалил густой, едкий, белёсый дым, заставивший нас всех закашляться и отступить на шаг. Дым щипал глаза и имел острый запах горящей смолы и каменного угля. Но вот, наконец, в глубине чёрной кучи что-то ярко вспыхнуло, затрещало, и через несколько секунд жадные языки оранжево-золотого пламени уже весело плясали на поверхности топлива, освещая наши лица и отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стены мастерской. Жар стал ощутимым почти сразу — даже стоя в двух шагах от открытой печи, я чувствовал, как моё лицо начинает гореть. — Давай! — крикнул я, перекрывая гул пламени. Мои самые сильные помощники налегли на толстые стальные рычаги, вставленные в специальные пазы по бокам тележки. Мышцы Ург Варга вздулись буграми под серо-желтой кожей, проступили толстые вены на могучей шее полуорка. Кракх, чья зелёная чешуя отливала изумрудом в свете пламени, упёрся мощным плечом в рычаг и зашипел от напряжения, обнажив ряды острых, словно иглы, зубов. Тележка, гружёная двумя тысячами сырых кирпичей и горой пылающего угля, медленно, со скрежетом стальных колёс о рельсы, поползла в тёмное нутро печи. Я стоял чуть поодаль, готовый в любой момент подстраховать их магией земли, если что-то пойдёт не так, но этого не потребовалось: мои подмастерья, кряхтя и обмениваясь короткими рублеными фразами на своём наречии, справились сами. Когда тележка полностью скрылась в печи, соприкоснувшись со стальными ударными щитками на стенах для колёс, а её чугунное блюдце плотно вошло в паз, отсекая топку от внешнего мира, я кивнул Скарлетт, и хобгоблинша с неожиданной для её субтильного телосложения силой налегла на толстые стальные дверцы. Впрочем, они были хорошо смазаны и посажена на толстые стальные петли, что были установлены ровно перпендикулярно силе тяжести. Дверцы эти, которые я отливал лично из переплавленных обломков старой ржавой брони и изделий, купленной по дешёвке у старьёвщика на Внешнем рынке, были настоящим произведением кузнечного искусства: толщиной в палец, усиленные тремя поперечными рёбрами жёсткости, они весили, должно быть, не меньше центнера каждая. Помимо этого, с внутренней стороны я облицевал их тонким слоем зачарованной шамотной плитки, уложенного на ту же глиняно-кварцевую смесь, что и стены печи: это должно было предотвратить деформацию металла от постоянного жара и заодно дополнительно теплоизолировать камеру. Скарлетт с гулким лязгом захлопнула сначала одну створку, потом вторую, и задвинула тяжёлый стальной засов, от которого пахло графитовой смазкой и металлической пылью. Всё. Печь была загерметизирована. Для простого кирпича нам всего лишь нужна была температура в девятьсот-тысячу градусов, и её мы легко достигли с помощью обычного топлива: каменного угля, перемешанного с просмолённой древесиной. Я специально всё рассчитал заранее, прикинув объём топочной камеры, количество топлива и необходимую температуру. В отличие от доменной печи, где для плавки орихалка требовались поистине адские температуры, здесь можно было даже не поддувать ничего мехами. Впрочем, соответствующие технические отверстия (аккуратные круглые дыры в нижней части дверцы, закрытые поворотными бронзовыми заслонками с тонкой регулировкой) я всё же предусмотрел, просто на всякий случай, если вдруг понадобится форсировать процесс или, наоборот, притушить пламя, и быть может сделать какие-нибудь шамотные кирпичи. Они обжигаются при тысяча трехстах-четырёхстах градусах. Эта печь с кряхтением, но должна выдержать такую температуру. Однако сейчас все эти нижние технические отверстия были плотно закрыты, и печь работала в своём естественном, «тихом» режиме. Теперь от нас ничего не зависело. Нужно было просто дождаться, пока уголь с древесиной полностью исчерпают себя, превратившись вначале в груду раскалённых, подёрнутых сизым пеплом углей, а затем и вовсе в серую, невесомую золу. После этого кирпич должен был медленно, постепенно остыть в течение примерно восьми часов, и на этом всё. Достаточно просто. Почти никакой магии, никаких сложных манипуляций: только законы физики, химии и правильно подобранные материалы. Конечно, будь у меня больше времени и ресурсов, я бы, наверное, соорудил что-то вроде пирометра для точного контроля температуры (кажется, в Библиотеке Висячих Садов мне попадалась книга по магметрии, где описывались примитивные магические приборы) подобного рода, но пока что я полагался исключительно на свой опыт и интуицию кузнеца, привыкшего определять температуру металла по цвету его свечения. Девятьсот-тысячу градусов я мог определить на глаз с точностью до полусотни, и этого было более чем достаточно. А сейчас, в случае с закрытой печью, чувство жара (магии) могло неслабо так помочь, не зря же я ковал и ваял все эти перстни с мечами? Я отошёл от печи и, вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, оглядел мастерскую. Стены мельницы и будущей мастерской, которые я уже успел возвести из бутового камня и глиняного цемента, производили внушительное, почти монументальное впечатление. Бутовый камень (рваный, неровный, разных оттенков серого, коричневатого и охристого): я использовал его по максимуму, так как, не имел до этого нормального способа быстро изготовить себе достаточно нормального кирпича. Камни я тщательно подбирал по размеру и форме, подгоняя их друг к другу, словно кусочки гигантской головоломки (когда же не мог, просто расщеплял их магией земли), а глиняный цемент (смесь всё той же глины, песка, извести и мелко истолчённого известняка, замешанная на воде до консистенции густой сметаны) надёжно скреплял их с внешним кирпичным слоем стены, создавая стены толщиной почти в четверть локтя. Стены эти были грубыми, неровными, с торчащими кое-где острыми гранями камней, но все это я мог подровнять той же магией и так и делал. Они должны были простоять столетия, выдерживая любые капризы погоды, ветра и даже, возможно, несильные магические атаки. Однако, несмотря на уже проделанную работу, мне ещё предстояло сделать немало. В другом углу мастерской, у стены, у той же доменной печи, я планировал соорудить пару дополнительных печей или горнов для разных нужд. Одна из них должна была стать чем-то вроде калильной печи для термообработки металла (отпуска, закалки, отжига) с более точным контролем температуры. Я уже представлял её конструкцию: небольшая, компактная, с двойными стенками, заполненными песком для лучшей теплоизоляции, и с возможностью регулировки подачи воздуха через несколько отверстий разного диаметра. Вторая печь, возможно, будет использоваться для плавки цветных металлов (меди, бронзы, латуни) или для каких-то специфических экспериментов с эмалями и глазурями, которые я планировал освоить в будущем. Глазури и эмали вообще были отдельной, почти не изученной мной областью, но я уже предвкушал, какие возможности они могут открыть для создания по-настоящему уникальных артефактов с необычными покрытиями и свойствами. Также следовало задуматься о иных постройках на участке. Мельница и мастерская — это, конечно, хорошо, но наш маленький дом, тот самый, который мы с Аней, Скарлетт, Сергеем, Гракхом и маленькой Сил делили уже несколько месяцев, давно перестал вмещать всех с комфортом. Дом состоял всего из трёх комнат на втором этаже: общей кухни-гостиной с большим каменным очагом, служившим одновременно для приготовления пищи и для обогрева, и кладовой в подвале. Гракх у очага, свернувшись калачиком под старым овечьим тулупом. Аня ночевала в небольшой каморке второго этажа, как и я со Скарлетт, а Сил и вовсе ночевала со мной. Сергей спал либо в противоположном углу гостиной, на подобии диванчика, либо же вообще в хлеве рядом с Бурей и теперь уже Осликом на охапке сена и, кажется, был вполне доволен таким положением дел: всё лучше, чем в грязной клетке у работорговца, говорил он, скаля жёлтые волчьи клыки в своей обычной кривоватой усмешке. Но я понимал, что так продолжаться не может. Сил, моя маленькая фактически приёмная дочь, вскоре слишком уж повзрослеет, чтобы спать со мной в одной постели. Ей уже было около десяти-двенадцати лет (точного возраста она не знала, да и я не мог определить его наверняка, плюс она все же зверочеловек), и с каждым месяцем она становилась всё более самостоятельной, любознательной и… женственной, что ли. Она уже не была тем крошечным, дрожащим комочком, который я закутал в овечье одеяло. Сил росла быстро, уже стала достаточно раскрепощенной и общительной даже к другим челном нашей «стаи», задавала сотни вопросов в день, училась читать и писать у Ани, помогала Скарлетт по хозяйству и даже пыталась подражать Сергею, когда тот тренировался с деревянным мечом во дворе. Ей нужна была своя комната. И не только ей: нам всем нужно было больше пространства. Вон, чуть не забыл: Атль Як-Ша ютиться в предбаннике, а Ург Варг в подвале старой кузни. Я планировал построить полноценный жилой дом, добротный, из того же бутового камня, кирпича и глиняного цемента, с отдельными спальнями для каждого, с просторной общей комнатой, с большой кухней и, возможно, даже с чем-то вроде ванной комнаты, где можно было бы мыться горячей водой, не выходя на улицу (идею водопровода с подогревом я вынашивал уже давно, но пока что руки не доходили). Я представлял себе этот дом в мельчайших деталях: двухэтажный, с толстыми стенами, хорошо сохраняющими тепло зимой и прохладу летом, с окнами из настоящего не мутного стекла (я уже начал экспериментировать с плавкой кварцевого песка в своей старой кузне), с добротной печью, облицованной изразцами, которые я планировал изготовить сам, с деревянными полами из отшлифованных досок. На первом этаже будет кухня-столовая и гостиная, пару свален, на втором — ещё спальни. У Сил будет своя комната, маленькая, но уютная, с окном, выходящим на реку. У Ани — своя. У меня — своя. Для Гракха и Сергея можно будет выделить по небольшой каморке на первом этаже, если они, конечно, захотят жить в доме, а не отдельно. Для людоящера сразу за печью. Хотя Ург Варгу я уже продумал сделать отдельное жилье в подвале нашей новой кузни. Нам же нужен ночной страж наших сокровищ? Впрочем, всё это были планы на будущее. Сейчас же, когда кристалл уже давно погас, а работа была закончена, я чувствовал лишь приятную усталость во всём теле и удовлетворение от проделанного. Кирпичная печь работала, в её чреве медленно запекались две тысячи кирпичей, которые через восемь часов станут прочными, звонкими, готовыми для строительства. Мои подмастерья, тяжело дыша и переговариваясь, отправились к колодцу умываться и пить воду. Скарлетт с Аней уже хлопотала над поздним ужином, и из дома доносились аппетитные запахи тушёного мяса с овощами. Атль, закончив возиться с бумагами в нашей лавке, вышел на крыльцо кузни и, потягиваясь, смотрела на небо, окрашенное звездами. На крыше кузни сидела Сил и также наблюдала за небом вместе с людоящером. Я подошёл к нему, встал рядом, и мы молча смотрели на это величественное зрелище, чувствуя, как прохладный вечерний ветерок, пахнущий речной свежестью и мокрой травой, обдувает наши лица, вскоре к нам спустилась кошкодевочка и прижавшись ко мне демонстративно подставила голову с кошачьими ушками для почесушек. — Я тут подумал, — сказал я, наконец, нарушая тишину, — нужно будет новый дом строить. Этот уже мал для нас. Ты растёшь, тебе нужна своя комната. Да и нам всем нужно больше места. — Мур, мне и с хозяином хорошо, — отозвалась она, не поворачивая головы, её голос звучал спокойно, но в нём слышалась лёгкая, едва уловимая нотка радости. — Я уже и план набросала. Хочешь посмотреть? — неожиданно из тьмы к нам вышла моя званая сестра. Я не заметил её даже с моим кольцом восприятия и интеллекта, Атль так вообще дернулся в легком испуге от неожиданности. А всему виной ночь, мурлыкающе Сил и артефакт на скрытность. Я удивлённо посмотрел на неё, Аня, заметив мой взгляд, чуть улыбнулась уголками губ и добавила: — Ты же знаешь, я люблю всё планировать заранее. И потом, кто-то же должен думать о нашем будущем, пока ты возишься со своими печами и горнами. Ой, я тут совсем за другим вообще-то! Ужин готов, а ну-ка вы трое, пойдемте, а то всё остынет. Я не нашёлся, что ответить, и просто кивнул, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна благодарности. Аня была права. Пока я, погружённый в свои бесконечные проекты, расчёты и эксперименты, не замечал очевидного, она уже обо всём позаботилась. Она вообще всегда была такой: спокойной, рассудительной, дальновидной. И я в очередной раз подумал, как же мне повезло, что однажды, год назад, я встретил эту девушку в кузнечной лавке «Алая Подкова». ---------- Глава 19 Окупас Глава 19 Окупас Пока бригада Тимохи, орудуя молотками и перекрикиваясь на высоте, достраивала кровлю мастерской, укладывая последние ряды обожжённой черепицы, мы, не теряя времени даром, собрались в наш очередной поход. Наша компания силачей (я, Гракх, Ург Варг и Сергей ) выдвинулась в сторону шахты, ведя за собой ослика, которого я без особых затей нарёк просто: Донки. Это был крепкий, коренастый зверь с густой серой шерстью, большими висячими ушами, похожими на лопухи, и умными, чуть печальными карими глазами, в которых, казалось, навеки застыла вселенская покорность судьбе. Он послушно тащил на себе пару больших сумок и веревку с магическим бронзовым фонарём, что я смастерил для нашего похода, и единственным, кого он слушался беспрекословно, был Сергей. Волколюд шагал рядом, положив руку на холку ослика, и время от времени что-то негромко рычал ему на ухо на своём гортанном наречии, от чего Донки прядал ушами и прибавлял шагу. Мы миновали знакомую рощу серебристых осин, чьи листья, дрожа даже в полном безветрии, создавали иллюзию, будто весь лес нашёптывает какую-то тайну. Перешли вброд неглубокий ручей, где вода уже по-осеннему ледяная струилась куда-то вдаль. Поднялись на невысокий холм, поросший вереском, и вскоре вышли к знакомому скальному выступу, в тени которого прятался вход в нашу шахту. Но уже на подходе я ощутил: что-то не так. Воздух, обычно пахнущий здесь сырым камнем и мхом, теперь был пронизан каким-то едва уловимым, чуждым запахом. Запахом, который я не мог идентифицировать, но который мгновенно заставил все мои инстинкты, отточенные моими перстнями восприятия и интеллекта, встать на дыбы. Это была смесь мускуса, гнилой шерсти и чего-то металлического, похожего на запах крови, но более древнего, застоявшегося, думаю, Сергей тоже почуял, если бы не двигался позади всей группы. Я поднял руку, приказывая всем остановиться, и, прищурившись, вгляделся в тёмный провал пещеры. И тогда я это увидел: изнутри, из самой глубины, лился голубой свет, смешанный с желтым. Мягкий, пульсирующий, он мерцал, словно дыхание какого-то огромного, спящего зверя. Свет этот был мне хорошо знаком: так светились грибы Лунная Печаль, что росли в изобилии на стенах этой пещеры. Они реагировали на чьё-то движение внутри. Кто-то был в шахте. А желтым же явно был свет от костра или факелов. — Всем назад, — скомандовал я шёпотом, жестом указывая на лес. — Тихо. Без шума. Мы отступили обратно за линию деревьев, стараясь не хрустеть ветками и не шуметь листвой. Сергей, поняв всё без лишних слов и похоже тоже уловив запах, увёл Донки поглубже в чащу, туда, где густые заросли папоротника и старый, поваленный бурей ствол дуба могли послужить естественным укрытием. Гракх, чья зелёная чешуя в вечерних сумерках казалась почти чёрной, замер неподвижно, как изваяние, лишь его длинный хвост едва заметно подрагивал, выдавая напряжение. Ург Варг присел на корточки, положив свой огромный топор на колени, и его обычно добродушное лицо приобрело то сосредоточенно-хищное выражение, которое я видел у него лишь однажды: в бою с грабителями на нашем хуторе. Я же, стараясь не делать резких движений, начал быстро снимать с себя всё лишнее. Двухметровый серебряный посох прислонил к дереву. Сумку, запасные флаконы с зельями, мешок с провизией: всё это я аккуратно сложил на землю, прикрыв сверху плащом. Оставив лишь меч на поясе в ножнах на бедре, я, стараясь ступать как можно тише, двинулся обратно к пещере. Хорошо, что идти глубоко не пришлось. Уже у самого входа, сразу за естественным поворотом скалы, где коридор расширялся в небольшой грот, я увидел их. Мерцающий свет Лунной Печали, растущей на стенах и потолке, обильно подсвечивал всю сцену, делая её похожей на театральную постановку в каком-то гротескном, подземном театре. Передо мной, расположившись вокруг небольшого костерка, где когда-то лежали останки могучего тролля, сидели три кобольда. Я много слышал об этих существах, но видел их впервые вживую, и зрелище это вызывало смешанные чувства. Это была воистину странная, отталкивающая помесь крысы и ящерицы. Ростом они были не больше, ну может слегка больше гоблина — чуть выше метра, может, метр с кепкой. Тела их, покрытые густой, свалявшейся шерстью грязно-бурого цвета, были непропорциональны: длинные, цепкие руки с тонкими пальцами, заканчивающимися острыми когтями, короткие кривые ноги и длинный, почти лысый хвост, напоминающий крысиный. Морда, вытянутая и заострённая, одновременно напоминала и морду ящерицы, и крысиную пасть, усеянную мелкими, но явно острыми зубами, которые обнажались при каждом их шипящем выдохе. Глаза, маленькие, бусинки-глазки, горели в отблесках костра алым, отражая свет, словно у ночных хищников. На головах у них росли небольшие, загнутые назад рожки, покрытые той же бурой шерстью, что и всё тело. Я так и не смог понять, скрываются ли под этой шерстью чешуйки, как у истинных ящеров, или же их кожа больше похожа на кожу грызунов: шерсть была слишком густой, чтобы разглядеть. Одетые в некое подобие одежды из грубо выделанных шкур и обрывков шерстяной ткани, они сидели на камнях вокруг костра, на котором в небольшом, закопчённом котелке булькало какое-то варево, издававшее резкий, неприятный запах. Вооружены они были примитивно, но оттого не менее опасно: у одного было грубое копьё с каменным наконечником, примотанным к древку жилами, и деревянный щит, сколоченный из неровных досок. У второго — короткий кривой полуржавый меч, явно подобранный где-то или снятый с убитого, и такой же щит. Третий, самый мелкий, держал в руках пращу и кучку камней, сложенных у его ног. Они переговаривались между собой на странном, шипяще-писклявом языке, в котором звуки «с», «ш» и «к» преобладали над всеми остальными. Увиденного мне было достаточно. Я не знал, сколько их всего в пещере: эти трое явно были лишь дозорными у входа. Но то, что они заняли нашу шахту, наше месторождение орихалка, сомнений не вызывало. Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не сильно потревожить грибы, начал пятиться назад, пока свет костра не скрылся за изгибом туннеля, а затем быстро и бесшумно вернулся к своим. Укрывшись за тем же поваленным дубом, я коротко, вполголоса, обрисовал ситуацию. Трое у входа. Кобольды. Вооружены копьями, щитами, пращой. Внутри могут быть ещё. Все, без лишних раздумий, начали готовиться к бою. Ург Варг, услышав о драке, радостно оскалился и с хрустом размял могучие плечи. Гракх, как всегда, оставался невозмутим, лишь медленно, с каким-то змеиным изяществом, перехватил своё копьё поудобнее. Сергей, чьи глаза в сгущающихся сумерках горели янтарным огнём, лишь молча кивнул, погладив рукоять «Примулы». Но прежде чем мы двинулись, я, повинуясь какому-то внутреннему чувству такта, решил уточнить один момент. — Гракх, — я повернулся к людоящеру, — как ты к этому относишься? Кобольды, они же… ну, говорят, считают себя потомками драконов. Как и ваш народ. Зелёный ящер удивлённо моргнул, его вертикальные зрачки на мгновение расширились, а затем сузились в тонкие щёлочки. Он посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом, в котором читалось лёгкое недоумение, смешанное с толикой презрения: не ко мне, а к самой теме разговора. — Я хотел сказать, — пояснил я, чувствуя себя немного неловко, — они же достаточно разумны. Примерно, как гоблины. И, как я слышал, так же агрессивны и не склонны к переговорам. Но всё же… они, как и вы, считают себя наследниками драконов. Я подумал, вдруг это имеет для тебя какое-то значение? Гракх фыркнул. Это был странный, булькающий звук, похожий на клокотание болотной грязи, но в нём безошибочно угадывалась насмешка. — Эти шерсстяные крыссы, — прошипел он на своём ломаном, но вполне понятном общем языке, — не имеющ-щие даж-же чеш-шуи. Для наш-шего народа они вс-се равно, ч-что дикие, ж-жадные з-звери. — Он сделал паузу, а затем, чуть склонив голову набок, спросил с явной иронией в голосе: — Раз-зве люди с-считают гоблинсс-сов с-своими близ-зкими родс-ственниками? После этой фразы я понял Гракха. Аргумент был исчерпывающим. Ящер тем временем уже перехватил своё стальное копьё поудобнее, проверяя баланс и сжимая древко так, что на зелёных предплечьях вздулись тугие узлы мышц. Копьё это я выковал/вывоял лично, из партии закалённой стали с широким, листовидным наконечником и прочным, окованным железом древком из чёрного ясеня. В левой руке Гракх держал такой же металлический щит, усиленный по краю бронзовым кантом, что дала возможность зачаровать его на дополнительную прочность «+1», с выгравированным на нём гербом нашей кузни «Алая Подкова»: подкова, объятая пламенем. Ург Варг же, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу боевой азарт, даже как-то весело подкинул в воздух свой тяжеленный боевой стальной топор. Топор этот, который я также делал специально под его огромные ручищи, был весом не трети пуда (не меньше двуручного): массивное, широкое лезвие, способное перерубить молодое деревце с одного удара, было насажено на толстую, обтянутую кожей рукоять. Поймав топор за мгновение до того, как он, вращаясь, упал бы ему на голову, полуорк ухмыльнулся, обнажив клыки, и поинтересовался: — Закончили с разговорами? — его голос, низкий и рокочущий, был полон предвкушения. В другой руке он держал башенный щит, который для человека был бы невероятно тяжёлым, но для него казался вполне обычным. Сергей ничего не сказал. Он просто молча перевязал поводья Донки к ближайшей к пещере сосне, проверил, надёжно ли затянут узел, и, убедившись, что ослик стоит смирно, достал из ножен одинокой бронзовый нож «Примулу». Нож этот, хоть и был сделан мной когда-то давно на скорую руку, всё ещё хранил на себе мою магическую метку, и его бронзовое лезвие в сумерках отливало тусклым золотом. «Надо бы и для него сделать что-то получше», — мелькнула у меня мысль, когда я увидел, как бережно, почти любовно, волколюд сжимает рукоять своего единственного оружия. —«Что-то из хорошей стали с магической заточкой». Я же вытащил из ножен свой огненный стальной меч, и по его клинку, украшенному золотыми рунами, пробежала алая искра — магия жара, заключённая в металле, отозвалась на моё прикосновение. Мы двинулись к пещере. Я и Сергей, как самые быстрые и бесшумные, шли впереди. За нами, стараясь ступать как можно тише (что удавалось им с трудом), следовали Гракх и Ург Варг. Вход в пещеру встретил нас всё тем же пульсирующим голубым сиянием и запахом костра. Трое кобольдов всё так же сидели у огня, о чём-то переговариваясь и помешивая своё варево. Они не ждали нападения. Они вообще, казалось, чувствовали себя здесь в полной безопасности. Свет их костра, яркий и пляшущий, создавал вокруг них ореол, за пределами которого царила тьма, и эта тьма стала нашим союзником. Мы с Сергеем переглянулись, и волколюд, кивнув, растворился в тенях, обходя костёр с левого фланга. Я же двинулся справа. Я двигался первым, низко пригибаясь к земле и стараясь ступать только туда, где камень был сухим и не покрытым тонкой плёнкой влаги, что могла бы предательски хлюпнуть под сапогом. Сергей, с его звериной грацией, скользил где-то левее: я лишь краем глаза улавливал редкое мерцание янтарных глаз, когда он на мгновение оглядывался, сверяясь с моим положением. Грибы «Лунная Печаль», растущие на стенах пещеры густыми биолюминесцентными гроздьями, напоминающими светящиеся голубоватые мхи, действительно реагировали на любое движение. Их свечение, мягкое и пульсирующее в обычном состоянии, усиливалось, когда кто-то проходил мимо, делаясь ярче и насыщеннее, словно кто-то подкручивал фитиль невидимой лампы. Но свет костра, пляшущий на стенах грота жёлто-оранжевыми сполохами, создавал идеальную маскировку: кобольды, чьи глаза были прикованы к огню и булькающему вареву, просто не замечали, как грибы на периферии их зрения начинали светиться чуть ярче, реагируя на наше приближение. Я подобрался к самому краю освещённой зоны, туда, где свет костра уже начинал меркнуть, уступая место синему сиянию грибов. Отсюда я мог разглядеть каждого из трёх стражей в мельчайших деталях. Тот, что сидел ближе всех ко мне, спиной к выходу, был самым крупным из троицы: если можно было назвать крупным существо ростом едва ли выше метра. Он держал своё копьё, прислонив его к плечу, и что-то лениво помешивал в котелке длинной деревянной ложкой, время от времени поднося её к своей вытянутой морде и пробуя варево на вкус. Его хвост, длинный и почти лысый, с редкими пучками шерсти, лениво постукивал по камню, выдавая полное отсутствие бдительности. Второй, с кривым мечом на коленях, ковырялся в зубах заострённой щепкой, издавая при этом тихое, но мерзкое шипение, похожее на звук проколотого кузнечного меха. Его щит, сколоченный из трёх неровных досок, стоял рядом, прислонённый к сталагмиту, и был расписан каким-то грубым подобием герба: то ли оскаленная пасть, то ли просто хаотичное переплетение линий, намалёванных чем-то бурым, похожим на засохшую кровь. Третий, самый мелкий и, кажется, самый молодой, сидел на корточках и перебирал свою кучку камней для пращи, сортируя их по размеру. Он единственный время от времени поглядывал в сторону выхода из пещеры, но его взгляд был направлен куда-то вверх, на своды, где колония летучих мышей, потревоженная присутствием кобольдов, устроила небольшую возню, и это отвлекало его внимание. Сергей возник справа от меня совершенно бесшумно: я даже не услышал его дыхания. Мы обменялись короткими взглядами, и этого было достаточно. Никаких слов, никаких жестов: просто мгновенное понимание. Я указал глазами на крупного кобольда с копьём, что сидел ко мне спиной — мой. Затем перевёл взгляд на того, что ковырялся в зубах, и чуть заметно кивнул в его сторону — твой. Третий, самый мелкий, был дальше всех и сидел на корточках — с ним можно будет разобраться после, если не успеет сбежать. Я сжал рукоять Клинка Ангбера, и сталь, украшенная золотыми рунами, едва заметно потеплела в моей ладони, отзываясь на магию жара, заключённую в металле. Кольчуга под моим свитером, усиленная моим даром, приятно холодила тело, а перстни на пальцах (каждый со своим камнем и своей магией) пульсировали в такт биению сердца, готовые отдать накопленную ману в любой момент. Сергей вытащил «Примулу» — мой старый бронзовый нож, который я подарил ему. Его лезвие, покрытое легкой патиной, тускло блеснуло в полумраке, словно предвкушая то, что сейчас произойдёт. Я рванул вперёд. Всего три шага, три стремительных, почти бесшумных шага, и я оказался за спиной у крупного кобольда. Он так и не обернулся. Его рука, державшая ложку, замерла на полпути ко рту, когда мой меч, описав короткую сверкающую дугу, рассёк воздух и с глухим, влажным хрустом вонзился ему в основание черепа, туда, где шерсть была реже и сквозь неё просвечивала серая, грубая кожа. Руна жара на клинке вспыхнула алым, и в рану хлынул жар, мгновенно прижигая плоть и не давая крови хлынуть фонтаном. Кобольд умер, даже не успев издать ни звука — лишь его хвост конвульсивно дёрнулся и замер, а ложка выпала из ослабевших пальцев и с негромким стуком упала на камень. В тот же самый миг Сергей атаковал второго. Волколюд возник, словно соткавшись из теней: его серый мех в свете костра казался серебристым, а янтарные глаза горели холодным, хищным огнём. Кобольд с мечом, который всё ещё ковырял щепкой в зубах, успел лишь успел невольно обернутся, расширить свои и без того круглые глаза-бусинки, полные внезапного, леденящего ужаса. Он попытался схватить свой кривой меч, лежавший на коленях, но Сергей был быстрее. «Примула», зажатая в его лапе обратным хватом, описала короткую, почти невидимую дугу и вошла точно в горло кобольда, чуть ниже подбородка, туда, где шерсть была не такой густой. Лезвие, зачарованное мной на игнорирование защиты, прошло сквозь кожу и мышцы, как нож сквозь масло. Кобольд захрипел, издав булькающий, сдавленный звук, похожий на звук лопающихся пузырей в болотной трясине, и завалился набок, увлекая за собой свой щит, что с грохотом (слишком громким в тишине пещеры) рухнул на каменный пол. Третий кобольд, самый мелкий, наконец сообразил, что происходит. Он вскочил на ноги, выронив свою кучку камней, и открыл пасть, полную мелких, но острых зубов, чтобы закричать: позвать на помощь, поднять тревогу, предупредить тех, кто был глубже в пещере. Но я уже был рядом. Мой меч, всё ещё горячий после первого удара, рассёк воздух и с глухим ударом обрушился на его голову, раскроив череп от макушки до самой переносицы. Крик замер в его глотке, так и не родившись, превратившись лишь в короткий, оборванный всхлип, похожий на писк раздавленной крысы. Тишина. Только потрескивание костра и едва слышное шипение остывающей стали моего меча, на котором руны медленно тускнели, возвращаясь в спящее состояние. Три тела лежали на камнях, и кровь, смешиваясь с грязью и пеплом, медленно впитывалась в камень и пыль, оставляя на них тёмные, быстро засыхающие пятна. Грибы Лунная Печаль, потревоженные нашей короткой, но яростной схваткой, светились теперь ярче, их голубоватое сияние пульсировало, словно они тоже были возбуждены произошедшим насилием. Ург Варг и Гракх, что стояли у входа в грот, готовые в любой момент броситься на помощь, переглянулись. Полуорк опустил свой тяжеленный топор, который он уже занёс было для удара, и разочарованно хмыкнул: весь его боевой азарт, требовавший выхода, остался невостребованным. Гракх же просто моргнул, его вертикальные зрачки сузились и расширились, и он, чуть склонив голову набок, осмотрел три тела, оценивая нашу работу. Если он и испытывал какие-то эмоции при виде убитых существ, что, по слухам, считали себя дальними родичами его народа, то его чешуйчатое лицо не выражало ровным счётом ничего. — Чистая работа, — прошептал я, вытирая меч о шкуру убитого кобольда. Сталь, всё ещё тёплая, оставила на шерсти длинный тёмный след. — Но этот грохот… — я кивнул на упавший щит. — Если кто-то есть глубже, они могли услышать. Сергей молча кивнул, принюхиваясь. Его ноздри, влажные и чёрные, затрепетали, втягивая воздух, насыщенный запахами крови, дыма, мускуса и ещё чего-то: того самого древнего, застоявшегося запаха, что я почуял ещё на подходе к пещере. — Много, — коротко сказал он, его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал глухо, словно из-под земли. — Внутри. Много. Запах… — он замялся, подбирая слова на человеческом языке, который всё ещё давался местами ему с трудом, — запах плохой. Не как эти. Хуже. Я нахмурился. Если Сергей, с его звериным чутьём, говорил «хуже», это могло означать что угодно: от более крупного и сильного кобольда-вожака до чего-то совсем иного, чего мы здесь встретить не ожидали. Но отступать было поздно. Мы уже здесь, трое стражей мертвы, и, если внутри и правда есть кто-то ещё, они скоро поймут, что их дозорных уже нет среди живых. — Гракх, Ург, — я обернулся к своим товарищам, что всё ещё стояли у входа, — Вы остаетесь здесь и будьте готовы: если мы не вернёмся через час, уходите и поднимайте тревогу на хуторе. А если вдруг прибежим с компанией, то будьте готовы их встретить во свеоружии. Полуорк кивнул, его лицо, обычно добродушное, сейчас было серьёзным и сосредоточенным. Он понимал, что разведка — это не его стихия, и в узких туннелях пещеры его огромный топор и башенный щит будут скорее помехой, чем подспорьем. Гракх тоже, казалось, принял моё решение без возражений — его копьё, длинное и неудобное для боя в тесных коридорах, делало его менее эффективным в такой ситуации, чем мы с Сергеем. Мы быстро вывели Донки, что послушно топал за Сергеем, в пещеру и привязали его поводья к массивному сталагмиту, что рос из пола у самого входа, в стороне от костра и тел убитых кобольдов. Ослик, почуяв запах крови, нервно прядал ушами и переступал с ноги на ногу, но Сергей что-то негромко рыкнул ему, положив руку на морду, и Донки успокоился, лишь тяжело вздохнув и опустив голову. Я оставил у сталагмита и свой серебряный посох, что прихватил с собой из леса — в тесных туннелях он будет только мешать, хотя его магия земли была бы весьма полезна. Гракх и Ург Варг заняли позиции у входа в грот, готовые в случае чего прикрыть наш отход или, если понадобится, броситься на помощь. Полуорк опустил свой башенный щит на землю и опёрся на него, положив топор на плечо, а Гракх замер неподвижно, как статуя, лишь его длинный хвост едва заметно подрагивал, касаясь камня. Мы с Сергеем двинулись дальше, в недра пещеры. За гротом, где горел костёр, туннель уходил вглубь скалы, постепенно сужаясь и опускаясь. Грибы Лунная Печаль росли здесь ещё гуще, покрывая стены и потолок сплошным светящимся ковром, что пульсировал в такт нашим шагам. Их свет, холодный и призрачный, окрашивал всё вокруг в неестественные сине-голубые тона, отчего туннель казался подводным царством, застывшим в вечном безмолвии. Пол под ногами был неровным, усеянным острыми обломками камня и лужами холодной воды, что капала откуда-то сверху, с невидимых в темноте сталактитов. Воздух становился всё более спёртым и тяжёлым, пропитанным тем самым запахом, что так встревожил Сергея: запахом мускуса, гнилой шерсти и чего-то ещё, более древнего и зловещего. Туннель начал ветвиться. От основного хода отходили боковые ответвления — узкие, тёмные щели, из которых тянуло сквозняком и доносились странные, едва различимые звуки: то ли шорох, то ли скрежет, то ли далёкое эхо голосов. Я остановился, пытаясь сориентироваться. Мы уже почти дошли до того места, где нашли первые признаки орихалковой руды. Но сейчас меня интересовало другое: где находятся остальные кобольды и что именно Сергей почуял «хуже». Волколюд присел на корточки и провёл лапой по камню, собирая какие-то невидимые мне частицы запаха. Затем поднёс лапу к носу, втянул воздух и указал на центральный проход, на бывшую просторную комнату пещерного тролля, где собственно мы и вели наши раскопки. Примерный внешний вид тех самых кобольдов-часовых ---------- Глава 20 Очищение огнем Глава 20 Очищение огнем Я прижался спиной к холодному, влажному сталагмиту, чувствуя, как шершавый камень царапает кольчугу под свитером, и осторожно выглянул из-за своего укрытия. Сергей замер справа, слившись с тенями так, что даже я, зная, где он находится, с трудом различал его силуэт среди нагромождения камней. Его серый мех, всё ещё хранящий запахи леса и свежей крови, делал его почти невидимым в полумраке пещеры, и только бронзовые глаза горели двумя тусклыми огоньками, отражая свет далёкого костра. Картина, открывшаяся передо мной, была достойна кисти какого-нибудь безумного художника, решившего изобразить ад во всех его проявлениях. Пещера, в которой мы оказались, была раза в три больше той, где мы устроили засаду на первых трёх кобольдов. Высокий свод терялся в темноте, где-то на высоте семь-десять метров, и оттуда, с невидимых глазу сталактитов, изредка срывались капли воды, с глухим стуком разбиваясь о каменный пол. Стены здесь были не просто покрыты грибами «Лунная Печаль»: они, казалось, устали от постоянного шума и вибраций, наполнявших пещеру, и их сияние, обычно яркое и пульсирующее, теперь было тусклым, приглушённым, словно грибы впали в какую-то апатию, решив не тратить силы на реакцию на бесконечную какофонию звуков. Их свет был ровным, почти сонным, и от этого пещера казалась погружённой в вечные синие сумерки, разбавленные лишь оранжевыми сполохами костра и парой чадящих факелов, воткнутых в трещины в стенах. А звуков было много. Очень много. Главный шум, тот самый, что мы услышали ещё на подходе, исходил от дальней стены пещеры, где десяток, а то и больше кобольдов, сбившись в неровную, дёрганую цепочку, долбили кирками месторождение орихалка. А вот моей кучки с крайне бедной рудой уже было не видать: она куда-то словно испарилась. Кобольды, добывавшие руду, представляли собой жалкое зрелище. Это были не те относительно упитанные и бодрые стражи, что остались лежать у входа. Эти были тощими, измождёнными, с ввалившимися животами и выступающими рёбрами, которые проступали сквозь редкую, свалявшуюся шерсть. Их шкура, некогда, вероятно, имевшая какой-то определённый цвет, теперь была покрыта слоем каменной пыли и грязи, отчего все они казались одинаково серыми, словно призраки. Они работали без остановки, без передышки, и их движения были механическими, лишёнными всякой мысли, словно они были не живыми существами, а заводными куклами. Кирки в их лапах (разношёрстные, собранные, видимо, со всех концов осколка) взлетали и опускались с ритмичностью метронома: бронзовая кирка с погнутым остриём, железная с обмотанной тряпьём рукоятью, стальная с трещиной на лезвии, ещё одна, сделанная, кажется, из обломка какого-то меча, примотанного к палке… Каждый удар сопровождался звоном металла о камень, и эти звуки сливались в единую, непрерывную какофонию, от которой закладывало уши. — Кхарр-р-р! — раздался вдруг грубый, гортанный крик, перекрывший даже звон кирок. Я перевёл взгляд на источник звука и увидел его: кобольда, возвышавшегося над остальными на природном каменном постаменте, образованном массивным сталагмитом с плоской, будто срезанной верхушкой. Этот был другим. Не просто крупнее (он был выше своих сородичей на добрых две головы, а его плечи были шире и мускулистее), но и одет иначе. В то время как остальные кобольды щеголяли в жалких обносках, больше похожих на грязные тряпки, этот носил что-то вроде ритуального одеяния: кожаный фартук, грубо сшитый из кусков шкур, свисал до колен, а на шее болталось ожерелье из костей, зубов и каких-то тусклых, необработанных камней. Его шерсть, тёмно-бурая с проседью на загривке, была взъерошена. В одной руке этот «вожак» (или «надсмотрщик», или «шаман» — я пока не мог определить точно) держал грубую нагайку: короткую деревянную рукоять, к которой были привязаны три длинных кожаных ремня, оканчивающихся узлами. Он периодически взмахивал ею, рассекая воздух с резким, свистящим звуком, и выкрикивал что-то на своём языке: гортанные, лающие фразы, в которых мне слышались то ли угрозы, то ли проклятия, то ли просто брань. Но настоящий холодок по спине у меня пробежал, когда я перевёл взгляд на его вторую руку. В ней он сжимал посох: длинную, почти в его рост, палку из тёмного, отполированного дерева, увенчанную… черепом. Не маской, не муляжом, а самым настоящим черепом какого-то гуманоидного существа: слишком мелкого для взрослого кобольда, но явно похожий, разве что без рогов. Череп был старым, пожелтевшим от времени, и с пустыми, чёрными провалами глаз, в глубине которых, как мне показалось, что-то едва заметно мерцало: то ли отражение костра, то ли что-то иное, более зловещее. К верхушке посоха, чуть ниже черепа, были привязаны пучки перьев и кожаные ремешки с нанизанными на них мелкими косточками и бусинами. «Очередной шаман», — пронеслось у меня в голове. —«Как будто мне одного было мало…» Примерный внешний вид кобольда-шамана Но даже не он был самым поразительным в этой сцене. Сбоку от основной группы, у дальней стены пещеры, где каменный пол был устлан чем-то вроде грязной соломы и обрывков шкур, лежали они. Две огромные крысы. Нет, «крысы» — это было слишком простое, слишком обыденное слово для этих созданий. Это были твари размером с хорошего пони, каждая длиной метра в два с половиной от носа до кончика голого, покрытого чешуйками хвоста. Их тела, покрытые редкой, жёсткой шерстью бурого цвета, бугрились мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Лапы, оканчивающиеся длинными, изогнутыми когтями, были скованы тяжёлыми ржавыми цепями, прикреплёнными к массивным кольцам, вбитым прямо в скалу. Но самое ужасное было в их головах. Над вытянутыми, крысиными мордами, покрытыми короткой, почти чёрной шерстью, возвышались рога. Не жалкие бугорки, не уродливые наросты, а настоящие рога с острыми концами. Эти рога были покрыты бороздками и царапинами, и в свете факелов отбрасывали причудливые тени на стену пещеры. Одна из тварей как раз жевала что-то. Её челюсти двигались с мерным, хрустящим звуком, и я с ужасом понял, что именно она перемалывает: кобольд-охранник, похожий на тех, что мы встретили у входа, стоявший рядом, только что бросил ей кусок орихалковой руды. Крыса-переросток поймала его на лету, лязгнув зубами, и теперь смаковала, словно это был не камень с вкраплениями металла, а сочный кусок мяса. Её зубы (огромные, жёлтые, торчащие из-под губ) крошили камень с тем же звуком, с каким человек разгрызает леденец. Из пасти твари текла слюна, смешанная с кровью: я видел, как из её дёсен, разодранных острыми осколками породы, сочится красная, почти чёрная в полумраке жидкость, но крыса, казалось, не замечала боли. Её глаза… Глаза были самым страшным. Они горели тусклым, багровым светом, словно два крошечных уголька, и в них не было ни мысли, ни боли, ни даже животного инстинкта: только безумие. Чистое, незамутнённое безумие, смешанное с чем-то ещё: с голодом, который невозможно утолить, с жаждой, которую невозможно унять. Примерный внешний вид «крысы»-переростка Вторая тварь, лежавшая чуть поодаль, выглядела ещё хуже. Её шерсть была покрыта проплешинами, сквозь которые проглядывала серая, шелушащаяся кожа, а один из рогов был обломан у самого основания. Она лежала, вытянувшись на соломе, и тяжело, с присвистом дышала, но, когда кобольд подошёл к ней с новой порцией руды, она попыталась приподняться. И не смогла. Её лапы, скованные цепью, задрожали, подогнулись, и она с глухим стоном рухнула обратно, издав жалобный, пронзительный писк, больше похожий на визг. Этого оказалось достаточно. Шаман (а я теперь был уверен, что это именно шаман) резко обернулся на звук. Его багровые глаза (такие же, как у крыс, такие же, как у всех кобольдов в этой пещере, я теперь это ясно видел) вспыхнули яростью. Он спрыгнул со своего постамента с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и в три широких шага оказался рядом с упавшей тварью. — Кхарр-р-рагх! Нарр-р-акх! — проревел он, и его голос эхом разнёсся по пещере, заставив даже тех кобольдов, что долбили руду, на мгновение замереть и втянуть головы в плечи. Крыса попыталась отползти, поджав хвост и прижав уши к голове, но шаман уже вскинул свой посох. Череп на навершии, старый, пожелтевший, с пустыми глазницами, вдруг… ожил. В его провалах вспыхнул красный свет: не отражённый, не преломлённый, а свой собственный, исходящий откуда-то из глубин кости. Этот свет был холодным, неестественным, и он пульсировал в такт словам, которые шаман начал произносить низким, рокочущим голосом. Слова были на языке, которого я не знал и даже не мог определить: он не был похож ни на один из тех, что мне доводилось слышать в Аргонисе или на хуторе. Это был язык, состоящий из гортанных звуков, щелчков, шипения и каких-то булькающих, утробных вибраций, словно говоривший полоскал горло водой. Красный свет из глазниц черепа стал ярче, интенсивнее, и вдруг из них вырвались два тонких, почти невидимых луча, которые ударили прямо в морду упавшей крысе. Тварь дёрнулась, словно от удара током, её тело выгнулось дугой, издав отвратительный хруст позвонков, и… замерла. А затем, медленно, дёргано, словно марионетка, которую тянут за ниточки, она поднялась. Сначала на передние лапы, потом, с видимым усилием, на задние. Её голова повернулась к шаману, и я увидел, что её глаза теперь не просто горят багровым: они светятся ровным, неестественным светом, тем же самым, что пульсировал в черепе на посохе. Шаман что-то коротко рыкнул, указав посохом на груду руды, и крыса, больше не издавая ни звука, покорно направилась к ней. Её движения были скованными, неестественными, словно она двигалась через силу, превозмогая боль и усталость, но остановиться она не могла. Подойдя к куче камней, она опустила морду, разинула пасть и снова принялась жевать, хрустя орихалковой рудой так же методично и безучастно, как и до этого. Я смотрел на всё это, чувствуя, как в животе разрастается холодный, липкий комок отвращения и… понимания. Теперь я видел картину целиком, и она была омерзительна в своей логике. Эти крысы не были просто животными, приручёнными кобольдами. Они были кобольдами. Просто другой формы. Той же породы, того же племени, но… изменёнными, вероятно, мутировавшими… Я пригляделся к ним внимательнее, стараясь не упустить ни одной детали. У них были те же самые рога, что и у их гуманоидных сородичей. Та же самая шерсть, тот же окрас, те же пропорции тела, только искажённые, немного гротескные. Это было похоже на то, как если бы зверолюди (вроде Сергея) могли превращаться в полностью звериную форму, но этот процесс пошёл неправильно, уродливо, породив не гармоничное существо, а мутанта, застрявшего где-то между зверем и разумным. И глаза. Их глаза были красными. Я вспомнил учебники по бестиологии, которые изучал в Библиотеке Висячих Садов. У кобольдов глаза всегда чёрные. Всегда. Это было одной из их определяющих черт, такой же неизменной, как чешуя у ящериц или перья у птиц. Чёрные, блестящие, лишённые белков и зрачков, словно два кусочка обсидиана, вставленные в глазницы. Но здесь, в этой пещере, у всех без исключения кобольдов глаза горели багровым огнём. У шамана — самые яркие, самые насыщенные, пылающие, словно два раскалённых угля. У рабочих — тусклее, но всё равно отчётливо красные, выделяющиеся на серых, измождённых лицах. И у крыс — такие же, только ещё более безумные, лишённые последних проблесков разума. Причина, как я понял, понаблюдав за ними с минуту, была проста: орихалк. Эти безумные рогатые крысы-переростки не просто так перемалывали орихалковую руду. Их тела поглощали орихалк. Это было не просто поедание, не просто перемалывание камня в пыль. Нет, это был какой-то извращённый, противоестественный симбиоз, сращивание плоти и минерала, которое происходило прямо у меня на глазах. Это была одна из особенностей кобольдов, они могли укреплять свою кожу и кости с помощью руд. Тогда нет ничего удивительного в том, что они могли сейчас переламывать камни с «Кровью Богов»: должно быть, они до этого укрепили свои кости другими минералами, таких как медь, олово, цинк и железо. И орихалк менял их сильнее остальных металлов. Буквально перестраивал изнутри. Под редкой, жёсткой шерстью, покрытой проплешинами и язвами, бугрились мышцы неестественной, гипертрофированной формы. Они перекатывались под кожей при каждом движении, и в их очертаниях было что-то неправильное, какая-то угловатость, несвойственная живой плоти. Словно под кожей находились не только мускулы, но и что-то ещё: что-то твёрдое, кристаллическое, прораставшее сквозь ткани, словно корни ядовитого растения. В свете костра и факелов на их боках иногда вспыхивали крошечные, едва заметные алые искорки: те же самые, что я видел в орихалковой жиле, когда мы только вошли в пещеру. Это была не игра света. Это была сама руда, проступающая сквозь истончившуюся, изъязвлённую шкуру, въевшаяся в организм настолько глубоко, что стала его частью. Но главное — кости. Их кости, пропитанные орихалком, должны были быть невероятно прочными. Возможно, прочнее бронзы и даже железа, но я сомневался, что прочнее качественной стали, ибо они все ещё были прикованы на ржавые цепи к стенам. Да и вид у них не был здоровым. Но все же, потенциально, это делало их не просто опасными противниками: это делало их ходячими таранами, живыми орудиями разрушения, которых с трудом возьмёт обычное оружие. Одна мысль о том, чтобы скрестить с такой тварью клинок, вызывала холодный пот на спине. Мой меч, даже усиленный магией, мог просто застрять в этих костяных наростах, а ответный удар такой лапы, усиленной «Кровью Богов», мог проломить и кольчугу, и грудную клетку под ней. Однако не в случае с этими болезненными мутировавшими особями, коих на ногах держал лишь магический контроль их надзирателя. И все же, самое омерзительное открытие ждало меня впереди. Я всё гадал, а как же остальные напитывают свою плоть этим алым мифрилом? Я перевёл взгляд на шамана и увидел то, от чего меня едва не вывернуло наизнанку. Рядом с ним, на плоском камне, служившем чем-то вроде алтаря, стояла грубая глиняная миска, наполненная какой-то тёмной, маслянистой жижей. Шаман как раз запустил в неё пальцы (длинные, с загнутыми, пожелтевшими когтями) и зачерпнул горсть этого вещества. Оно стекало с его пальцев густыми, вязкими каплями, и в свете костра я увидел, что в нём поблёскивают те же самые алые прожилки, что и в телах крыс, что и в орихалке. Шаман поднёс эту жижу ко рту и с явным наслаждением слизнул её, а затем протянул миску другим кобольдам: вначале тем, что стояли на страже, а затем самые крохи от остатков и тем, что только что оттащили очередную тележку с рудой. Это были продукты жизнедеятельности крыс, прошедшие через их организмы, насыщенные переработанным орихалком в какой-то иной форме. И кобольды ели это. Ели с жадностью, с благоговением, выхватывая друг у друга миску, размазывая жижу по мордам, урча от удовольствия. Я лишь мог слегка утешить себя, вспомнив о некоторых методах приготовления кофейных зерен в моём старом мире… Тем не менее, вот оно: вот он, ключ ко всей этой дьявольской системе. «Крысы» перемалывали руду, их организмы частично усваивали орихалк, укрепляя мышцы, кости и, вероятно, как-то мутируя, превращая их в этих чудовищных созданий. А то, что не усваивалось, выходило наружу уже в иной, переработанной форме — возможно, более чистой, более концентрированной, более доступной для употребления гуманоидными кобольдами. Можно было опять же предположить, что после всё это промывалось в какой-то речке, прожигалось на костре или ещё что, а после добавлялось в какую-то кашу. Также возможно, что мутировавшие сородичи после могли пойти и на убой, на мясо, но кто его знает: времени и возможностей проводить подробные наблюдения у меня не было. Шаман же, стоявший на вершине этой пищевой цепочки, получал самую лучшую, самую насыщенную порцию. Поэтому его глаза и горели ярче всех: самым насыщенным, самым интенсивным багровым светом, в котором, казалось, пульсировала сама суть орихалка, пусть и крайне извращенной форме. Всего цимеса этого процесса я, конечно, не понимал. Было ли это случайной мутацией, которую кобольды просто использовали в своих целях, или результатом какого-то целенаправленного магического эксперимента? Знал ли шаман, что именно он делает, или просто действовал по наитию, ведомый инстинктами и тёмными подсказками своего божества или того нечто, что я сам заметил внутри орихалка? Этого я сказать не мог. Но одно было ясно наверняка: «Кровь Богов» обладает магическими свойствами. И эти кобольды, поедая его в переработанном виде, черпали из него силу. Возможно, именно она позволяла шаману подчинять крыс своей воле, а стражам — сохранять хорошую боеспособность, несмотря на явное истощение и недоедание. И ещё одно: их было слишком много. Даже если бы я мог в одиночку справиться с парой крыс (в чём я сильно сомневался), даже если бы Сергей, с его звериной силой и ловкостью, мог противостоять шаману (что тоже было под вопросом) — оставались ещё минимум полтора десятка кобольдов, включая тех, что долбили руду, и тех, что стояли на страже. В открытом бою у нас не было ни единого шанса. Только тактика, только хитрость, только скорость. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, отступил назад, увлекая Сергея за собой. Мы отошли за поворот туннеля: туда, где свет костра уже не достигал стен, а шум пещеры превращался в приглушённый, далёкий гул. — Значит так, — зашептал я, наклонившись к самому уху людоволка. Говорить приходилось быстро, чётко, без лишних слов. — Их слишком много. В лоб нам не выстоять. Поэтому делаем так. Я сейчас выйду и врежу по ним самым мощным огненным вихрем, который смогу создать. В замкнутом пространстве пещеры это должно быть… впечатляюще. После этого я сразу бегу к выходу. А ты сейчас идёшь первым. Бегом. Твоя задача — добраться до Гракха и Ург-Варга и предупредить их. Пусть готовятся к бою. Когда эти твари выскочат из пещеры — а они выскочат, я в этом уверен, — вы должны быть наготове и ударить неожиданно, из засады. Понял? Сергей смотрел на меня своими янтарно-медными глазами, и в них читалась борьба. Его звериная натура требовала остаться, прикрыть спину вожака, принять бой плечом к плечу. Но разум и печать верности заставляли подчиниться приказу. Он коротко, резко кивнул. — Беги, — сказал я. — Быстро. И не вздумай возвращаться, пока я не выйду. Если я не выйду… — я запнулся, подбирая слова. — не волнуйся, такого не случиться. Сергей ещё раз кивнул, на этот раз медленнее. Он развернулся и бесшумной тенью скользнул в темноту туннеля, и через мгновение я уже не слышал его шагов. Только тихое, едва уловимое эхо, которое тут же растворилось в гуле далёкой пещеры. Я остался один. Ну, почти один. За поворотом, в сотне метров от меня, копошились полтора десятка безумных кобольдов, две гигантские «крысы»-мутанта и шаман, чьи багровые глаза горели ярче костра. И у меня был план. Я вновь подошёл ближе к пещере. Стараясь держаться в тени, я скользнул за ближайший сталагмит: массивный, в три обхвата, покрытый всё теми же грибами «Лунная Печаль». Я прижался спиной к холодному влажному камню, достал и выпил одно из голубых зелий, что у меня было с собой, и медленно, стараясь не издать ни звука, вытащил «Клинок Агнбера» из ножен. Меч вышел с тихим, мелодичным звоном, который, к счастью, потонул в какофонии пещеры. Я поднёс его к лицу, рассматривая руны, выгравированные на лезвии. Они были тусклыми, спящими, но я знал, что достаточно одного моего желания, одного мысленного импульса — и они вспыхнут, пробуждая силу, вложенную в этот клинок. Ветер и жар. Две стихии, которые я должен был объединить в одну, чтобы создать то, что мне сейчас было нужно: огненный смерч. Я закрыл глаза. В пещере сразу стало как-то тише: не физически, нет, какофония никуда не делась, но я перестал её слышать, сосредоточившись на внутренних ощущениях. Я потянулся к мане внутри себя и к огромному резервуару внутри моей кольчуги. Часть маны я направил в перстни на пальцах: те, что с опалом и сапфиром. Опал, камень жара, отозвался немедленно, и я почувствовал, как по моим пальцам пробежала горячая, почти обжигающая волна. Сапфир, камень ветра, ответил иначе — лёгким, едва уловимым дуновением, которое коснулось моей щеки, словно невидимый веер. Я представил себе огонь. Не тот маленький, послушный огонёк, который я учился зажигать на кончиках пальцев. Нет. Я представил бурю. Смерч. Воронку раскалённого воздуха, которая врывается в замкнутое пространство пещеры и сметает всё на своём пути. Я представил, как ветер подхватывает пламя, раздувает его, закручивает в спираль, и эта спираль, ревущая и ослепительная, несётся вперёд, поглощая всё: кобольдов, «крыс-гигантов», шамана, превращая их в горящие, воющие факелы. Но пока, эту мощь и намерение требовалось удержать и сконцентрировать в самом мече. Я почувствовал, как Клинок Агнбера в моей руке начал нагреваться. Руны на лезвии засветились: сначала тускло, едва заметно, потом ярче, интенсивнее. Их свет был тёплым, оранжево-золотым, и он пульсировал в такт моему сердцебиению, словно меч стал продолжением моего тела, моей воли, моей магии. Совиный перстень сильно в этом мне помогал. Я открыл глаза и вышел из-за сталагмита. В тот же миг один из стражей повернул голову в мою сторону. Его багровые глаза расширились, пасть приоткрылась, обнажая жёлтые, сточенные зубы, и он издал короткий, лающий крик: сигнал тревоги. — Р-р-ракх! Но было уже поздно. Слишком поздно. Потому что мой клинок уже раскалился от красного до ярко-жёлтого, почти белого света, и воздух вокруг него дрожал и плавился, как над раскалённой кузнечной печью. Я вскинул меч над головой, чувствуя, как жар опаляет моё лицо, как ветер, повинуясь моей воле, закручивается вокруг лезвия, и взмахнул. Это было похоже на извержение вулкана. На гнев самого Агнбера, обрушившийся на головы нечестивцев. С кончика моего клинка сорвалась огненная волна, что быстро расширялась и закручивалась в настоящий вихрь: нет, не вихрь, а настоящий огненный смерч, ревущий и ослепительный. Он был высотой в два, а то и в три моих роста, и он вращался с бешеной скоростью, затягивая в себя воздух, пыль, солому, тряпки, факелы и мелкие камешки — и воспламеняя всё это в одно мгновение. Стены пещеры озарились ярким, колеблющимся светом, и тени, обычно длинные и причудливые, заметались в панике, словно живые существа, пытающиеся убежать от надвигающегося ада. Смерч ударил в центр пещеры, а затем в самую гущу кобольдов, и на мгновение всё вокруг превратилось в хаос из рёва пламени, криков ужаса и боли, грохота падающих камней и лязга разлетающегося металла. Я увидел, как стража, заметившего меня, подбросило в воздух и швырнуло на стену; как одна из тележек с рудой перевернулась, рассыпая свой груз; как загорелась солома, на которой лежали крысы, и как сами крысы, издавая пронзительный, нечеловеческий визг, заметались в своих цепях, пытаясь вырваться. Я увидел шамана: его фигура мелькнула где-то на краю огненного вихря, и он вскинул свой посох, и красный свет из глазниц черепа вспыхнул с новой силой, пытаясь противопоставить моему пламени какую-то свою, тёмную магию. Но я не стал ждать, чем закончится это противостояние. Я развернулся и побежал. Получив обратный удар жара, давления и ветра прямо в спину, я был готов и перстни ловкости и силы помог мне удержаться на своих двоих да не вляпаться в ближайших сталагмит, а огненный меч не получить ожогов. Я бежал: не оглядываясь и не проверяя, кто повержен, кто уцелел, кто уже разъярённый гонится за мной. Времени на это не было. Времени вообще больше не было: были только ноги, бьющие по каменному полу туннеля, и сердце, колотящееся где-то в горле. ---------- Глава 21 Избавление Глава 21 Избавление Клинок Агнбера, всё ещё источающий остаточный жар (руны на лезвии медленно угасали, переходя от ярко-жёлтого к тускло-оранжевому, а затем и к багровому), скользнул в ножны с тихим, почти мелодичным шипением: звук, похожий на вздох облегчения, который издаёт раскалённый металл, коснувшись холодного воздуха. Я не смотрел на меч, я смотрел только вперёд, туда, где туннель изгибался плавной дугой, уводя меня прочь от ада, который я только что развязал. Ноги ступали по неровному, предательски скользкому каменному полу пещеры, покрытому всё теми же грибами «Лунная Печаль»: их бледно-голубое свечение, теперь казалось мне не загадочным и красивым, а зловещим, словно огни на посадочной полосе для демонов. Влажные известняковые наплывы, отполированные тысячелетиями водяной эрозии, норовили увести мою стопу в сторону, заставить поскользнуться, упасть, потерять драгоценные мгновения. Но золотое кольцо ловкости на моём пальце исправно делало свою работу. Я чувствовал его тепло, его магическую энергию, растекающуюся по моим жилам и обостряющую каждое моё движение, каждый шаг, каждый поворот корпуса. Такое же кольцо на восприятие помогало видеть любые подвохи под ногами. Там, где обычный человек споткнулся бы о трещину в полу, я перепрыгивал её, даже не заметив. Там, где нужно было резко пригнуться под низким сталактитом, я делал это инстинктивно, за долю секунды до того, как каменный вырост мог содрать скальп с моей головы. Но этого оказалось мало. Чертовски, убийственно мало. Потому что вскоре я услышал звук. Он доносился сзади, из глубины пещеры, которую я только что покинул, и он приближался. Слишком быстро приближался. Это был разъярённый рёв. Не человеческий крик, не звериный рык, а нечто среднее, какая-то чудовищная помесь боли, ярости и безумия. Он был низким, вибрирующим, и он отражался от стен туннеля, многократно усиливаясь, создавая жуткую какофонию, от которой закладывало уши. К нему примешивался стук когтистых лап по камню (частый, стремительный, словно барабанная дробь) и лязг стальных цепей, бьющихся о пол и о стены. Эти звуки складывались в единую, леденящую душу симфонию преследования. «Крысы». Те самые безумные рогатые «крысы»-переростки, мутировавшие до состояния невменяемых берсеркеров. Похоже, мой огненный смерч не убил их. Может быть, он даже не ранил их серьёзно — лишь разозлил, сорвал с цепей, дал им свободу и цель, по крайней мере одной из них. Или выживший колдун бросил их в погоню. И теперь они мчались за мной, сокращая дистанцию с каждой секундой, несмотря на все мои ухищрения и магические ускорители. А за ними, вероятно, следовали и уцелевшие кобольды: те, кого не задело пламя, те, кто успел отскочить в сторону или прикрыться щитами. И, конечно же, шаман. Я не верил ни на секунду, что их вожак серьёзно пострадал. Слишком уж ярко горели его багровые глаза, слишком уж уверенно он вскинул свой посох, пытаясь противопоставить моему огню какую-то тёмную магию. Нет, на это нельзя было делать ставки. Наоборот — нужно было ожидать худшего расклада. И худший расклад не заставил себя ждать. Звук ударов стали о сталагмиты приближался. Моё золотое колечко ловкости и силы работали на пределе, выжимая из моего тела все возможные резервы, но этого было недостаточно. Я не был профессиональным бегуном. Я был кузнецом, магом, путешественником, но не спринтером. И расстояние между мной и преследователями неумолимо сокращалось. Однако на поворотах я слегка компенсировал это. Туннель, по которому я бежал, не был прямым. Он извивался, словно змея, петлял, раздваивался и снова сходился, и на каждом таком изгибе я получал крошечное преимущество. «Крысы», с их массивными тушами и длинными хвостами, были не слишком манёвренны: им требовалось больше времени, чтобы вписаться в поворот, погасить инерцию, оттолкнуться от стены и снова набрать скорость. Я же, благодаря кольцу, мог проходить эти повороты почти не сбавляя темпа, лишь слегка наклоняясь в сторону и касаясь рукой стены для баланса. Этого хватило. Хватило, чтобы добраться до выхода. Я вылетел из туннеля, словно пробка из бутылки, и оказался в знакомой пещере: той самой, где мы оставили костёр кобольдов-стражников, где лежали их тела, где стояла моя поклажа и где меня должны были ждать Гракх, Ург Варг и Сергей. И в тот самый момент, когда «крыса»-переросток: первая из двух виденных мной и, похоже, самая быстрая, самая разъярённая — уже почти зацепила мою спину своими когтями, когда я почувствовал движение воздуха за своей шеей и услышал торжествующий, полный голодного предвкушения визг, — в этот самый момент сверху на неё обрушился тяжёлый четырёхкилограммовый стальной топор. Это был Ург Варг. Полуорк вышел из-за камня (того самого сталагмита, за которым я прятался перед своей скрытой атакой), и его движение было точным, выверенным, лишённым каких-либо колебаний. Он не кричал, не издавал боевых кличей: он просто действовал. Топор, описав короткую, но мощную дугу, врезался в спину твари, чуть ниже места, где позвоночник соединялся с головой, и на мгновение мне показалось, что этого удара будет достаточно. Виделось, что лезвие вошло глубоко, разрывая плоть, круша кости, и фонтан тёмной, почти чёрной крови брызнул во все стороны, окропляя каменный пол пещеры. Но на самом деле этого оказалось мало. Однако следом, с другой стороны, последовал стремительный укол стального копья: это Гракх, зеленошкурый людоящер, вышел из своего укрытия. Его копьё, длинное и тонкое, с листовидным наконечником, покрытым зазубринами, ударило в бок твари, пробивая шкуру, мышцы и, кажется, задевая лёгкое. Гракх не просто ткнул наугад: он целился в уязвимое место, туда, где рёбра расходились, открывая доступ к внутренним органам. И он попал. Копьё вошло на добрых полметра, и Гракх, уперевшись ногами в пол, провернул древко, расширяя рану, причиняя дополнительную боль. Но и этого оказалось недостаточно. А затем сверху, прямо на спину «крысы», приземлился Сергей. Людоволк спрыгнул откуда-то сверху: возможно, с выступа в стене пещеры, куда он забрался, используя свои звериные когти и ловкость. Он обрушился на тварь всем своим весом, и в тот же миг его правая рука, сжимающая бронзовую «Примулу», опустилась, вгоняя клинок аккурат в шейный позвонок. Удар был филигранным: ни миллиметра в сторону, ни малейшей неточности. Сергей знал анатомию зверей. Он сам был наполовину зверем и часто охотился с Аней в лесу: он знал, куда нужно бить, чтобы убить мгновенно. Но даже этого не хватило. Это существо кровоточило. Из трёх глубочайших ран (на шее, на спине и в боку) хлестала кровь: густая, тёмная, с какими-то странными редкими алыми проблесками, напоминающими орихалковую пыль. Оно было скованно, прибито к полу копьём Гракха и топором Ург Варга, словно жук булавкой к картонке. Его тело содрогалось в конвульсиях, лапы скребли по камню, высекая искры, хвост бешено хлестал по сторонам, разбивая мелкие сталагмиты. И безумие в его глазах (этих жутких багровых глазах, горящих отражённым светом костра) ничуть не убавилось. Напротив: оно, казалось, только усилилось. В них не было боли. В них не было страха. В них была только чистая, незамутнённая, абсолютная ярость. И тогда зверь отшвырнул всех своих обидчиков. Это произошло в одно мгновение. Его тело напряглось, мышцы вздулись буграми, и он просто дёрнулся всем телом одновременно, вкладывая в этот рывок всю свою чудовищную, подстёгнутую орихалком и безумием силу. Ург Варг, державший топор, отлетел на пару метров назад, тяжело приземлившись на свой башенный щит. Гракх был отброшен в сторону со своим копьём и покатился по полу, выпустив древко из рук. Сергей, сидевший на спине твари, пытался удержаться за свой бронзовый нож, но в следующий миг раздался характерный, режущий слух звук: бронзовый клинок, застрявший в шейном позвонке, надломился. Лезвие переломилось у самой рукояти с отвратительным хрустом, и Сергей взлетел в воздух и приземлился на все четыре лапы, словно кошка, оставшись с бесполезным обломком в руке. Гракх, впрочем, не растерялся. Он отступил, перегруппировался, подхватил своё копьё с пола и занял позицию у морды «крысы», держа остриё направленным ей в глаз. Сергей, отбросив сломанный нож, отпрыгнул к костру кобольдов и подобрал там одно из вражеских копий (короткое, метра полтора длиной, с костяным наконечником) и щит (грубый, деревянный). Теперь он оказался позади зверя, вооружённый и готовый к новой атаке. Ург Варг же быстро сориентировался. Полуорк, несмотря на свою кажущуюся медлительность, был опытным воином: возможно, самым опытным из всех нас. Он поднялся на ноги, подхватил свой башенный щит (огромный, стальной, способный выдержать удар тарана) и, уперевшись в него плечом, рванулся вперёд. Щит врезался в бок твари с глухим, утробным звуком, и «крыса», не удержавшись на лапах, отлетела к стене пещеры. Её туша врезалась в пару тонких сталагмитов, с хрустом ломая их, и на мгновение тварь оказалась оглушена и прижата к камню. Я же тоже не терял времени. Мои глаза быстро обежали пещеру, выискивая то, что мне было нужно. Меч Агнбера всё ещё висел в ножнах, но я понимал, что сейчас он не будет оптимальным выбором. Поэтому мой взгляд упал на серебряный посох, лежавший у входа в пещеру, рядом с уже во второй раз перепакованным Донке. «Копарь». Мой верный шахтёрский посох, который я создал специально для работы с камнем и землей. Он давал целых «+16» бонус к магии земли: огромная цифра, особенно в сравнении с тем, что мой меч мог дать огню. Да, сама стихия земли считалась менее смертоносной, нежели огонь (воздух + жар). Но в умелых руках (а я считал свои руки достаточно умелыми) она могла быть не менее разрушительной. Особенно здесь, в пещере, где камень окружал нас со всех сторон, где каждый валун, каждый сталактит, каждый обломок скалы был потенциальным оружием. Я подхватил посох с земли и почувствовал знакомое покалывание в ладонях. Я не стал медлить. Моя свободная рука взметнулась вверх, пальцы растопырились, и я потянулся к мане внутри себя и к мане внутри кольчуги, направляя её через посох. Ближайшие валуны (те, что лежали у входа в пещеру, размерами с человеческую голову и весом, должно быть, килограммов по десять-пятнадцать каждый) задрожали, приподнялись над полом и, повинуясь моему мысленному приказу, устремились в морду красноглазой твари. Первый валун попал ей в челюсть, и я услышал хруст костей. Второй угодил в плечо, заставив лапу подогнуться. Третий, самый большой, врезался прямо в лоб, и «крыса» на мгновение замерла, уже повторно оглушённая, потеряв ориентацию в пространстве. Этим воспользовался Ург Варг, который продолжал удерживать её на месте своим щитом, периодически нанося короткие, но мощные удары топором по выступающим частям тела. Сергей, вооружённый кобольдским копьём, попытался кинуть его в хвост твари, но это оказалось бесполезной затеей: наконечник скользнул по жёсткой чешуе, не причинив видимого вреда. Гракх же делал редкие, но точные выпады своим стальным копьем, лишив существо одного из кровавых глаз. Но безумие монстра было поистине неостановимым. Это состояние напоминало то, что называют «берсеркерской яростью» — священное боевое исступление, когда воин не чувствует боли, не ведает страха и сражается с удесятерённой силой, пока не падёт замертво или не уничтожит всех врагов. Только здесь это не было священным. Это была грязная, противоестественная ярость, вызванная колдунством их шамана, превратившего обычных пещерных кобольдов в этих чудовищ. Существо истекало кровью из дюжины ран, его глазница зияла пустой чёрной дырой, из шейного позвонка всё ещё торчал обломок бронзового лезвия «Примулы», а дыхание вырывалось из пробитого лёгкого с влажным, булькающим хрипом, но оно всё равно рвалось вперёд, лязгая цепями и разбрасывая в стороны моих товарищей. Именно в этот критический момент я заметил перемену в Сергее. Людоволк, только что метнувший кобольдское копьё в хвост твари и теперь державший в правой руке немного ржавый кобольдский нож (подобранный, видимо, также у костра стражников), вдруг замер. Его покрытые серой шерстью уши, которые до этого были прижаты к голове в боевой концентрации, резко встали торчком и слегка развернулись назад, словно локаторы, улавливающие далёкий, но стремительно приближающийся звук. Затем он медленно, очень медленно повернулся к нашей битве спиной. Из горла Сергея вырвался низкий, утробный рык: не тот, с которым он атаковал, а совершенно иной, предупреждающий, который волки издают, когда чуют приближение опасности к стае с тыла. Я сразу всё понял. К нам приближались уцелевшие кобольды. Вероятно, те самые, что пережили мой огненный смерч в главной пещере. И скорее всего, и сам шаман-вожак, оправившийся от пламени и теперь ведущий остатки своего племени в контратаку. Так или иначе, они были уже близко, и я не мог позволить себе вести битву на два фронта: против обезумевшей «крысы» спереди и отряда разъярённых ящероподобных существ. Затягивать больше было нельзя. Медлить — означало погибнуть. Я перехватил «Копарь» обеими руками, поднял его над головой и направил навершием к потолку пещеры: туда, где в полумраке угадывались очертания десятков, если не сотен сталактитов, наросших за тысячелетия медленного капания минерализованной воды. Одновременно с этим я выкрикнул приказ: — Гракх! Ург Варг! Отступить ко мне! Немедленно! Будучи связанными магической печатью верности, они обязаны были подчиниться, даже если бы сомневались в моём решении. И Гракх, и Ург Варг, какими бы опытными воинами они ни были, в этот момент не колебались ни секунды. Гракх, сделав последний, отвлекающий выпад копьём в сторону уцелевшего глаза твари, отпрыгнул назад с проворством, неожиданным для его массивного телосложения. Его чешуйчатые лапы проскрежетали по каменному полу, оставляя царапины от когтей, и через мгновение он уже был рядом со мной, слева, прикрывая мой фланг. Ург Варг, в свою очередь, оттолкнул тварь башенным щитом в последний раз (с такой силой, что «крыса» пошатнулась и на мгновение потеряла равновесие) и тут же отступил, делая три быстрых, тяжёлых шага назад и занимая позицию справа от меня. «Крыса», лишившись противников перед собой и увидев, что они отступают, издала торжествующий, полный кровожадного предвкушения визг и рванулась вперёд, прямо на меня. Её единственный уцелевший глаз горел алым огнём, из разорванной пасти летела кровавая пена, а когтистые лапы высекали искры из каменного пола, стремительно сокращая разделявшее нас расстояние. Пять метров. Четыре. Три… И в этот самый миг я обрушил всю свою волю, огромную долю маны из кольчуги и все остатки сил в единый, сфокусированный магический импульс, направленный в потолок. Сталактит, который я выбрал, был одним из самых крупных в этой части пещеры. Он рос прямо над центром зала, в том месте, где потолок был дальше всего от пола, и его остриё было направлено точно вниз, словно копьё какого-то каменного великана, занесённое для удара. Я почувствовал его вес: тонны, многие тонны спрессованного известняка, базальта и кварцевых вкраплений. Я почувствовал его связь с потолком, тонкую нить минерального нароста, которая удерживала его на месте веками. И я разорвал эту связь. Сначала раздался треск: сухой, резкий, похожий на ружейный выстрел. Затем — глухой, нарастающий гул, вибрация, которая прошла по стенам пещеры и заставила мелкие камешки подпрыгивать на полу. А затем сталактит отделился от потолка. Он падал не быстро: по крайней мере, так казалось в первые мгновения. Огромная, заострённая книзу глыба, покрытая влажными разводами и поблёскивающая в свете грибов и костра тысячами крошечных кристаллических граней, словно нехотя отделилась от своего ложа и начала движение вниз, наращивая скорость с каждой секундой. Но я ускорил его падение, махнув посохом вниз в сторону приближающегося монстра. Воздух вокруг неё завихрялся, издавая низкий, утробный вой. «Крыса», уже почти добежавшая до меня и уже была готовая вцепиться когтями в мою плоть, сделав последний рывок. Но было уже поздно. Удар был глухим. Не звонким, не резким, а именно глухим: таким, какой бывает, когда многотонная масса обрушивается на живую плоть, дробя кости, разрывая мышцы и вдавливая тело в каменный пол пещеры. Звук этот был настолько низким и мощным, что я почувствовал его не только ушами, но и всем телом: вибрация прошла через подошвы сапог, через позвоночник и отозвалась в зубах. Пол под нами вздрогнул, по нему побежали трещины, а в воздух взметнулось облако каменной пыли, смешанной с мелкими осколками сталактитов и брызгами тёмной крови. От которых я защитил нас с помощью всё той же магии. Когда пыль немного осела, я увидел результат. Огромный сталактит, длиной метра четыре, лежал на полу пещеры, расколовшись при падении на несколько крупных фрагментов. А под ним, под грудой камней и щебня, лежала «крыса». Вернее, то, что от неё осталось. Её лапы, хвост и часть морды ещё торчали из-под завала, подёргиваясь в посмертных конвульсиях, но всё остальное было погребено под тоннами камня. Да, пускай это существо было безумно. Пускай у него были крепкие кости, способные выдержать удар тяжеленого двуручного топора, и мышцы с кожей, которые не пробивались обычным оружием. Но глухой удар подобной массы и скорости, падающей с высоты в десяток метров и ускоренный моей волей, не могло выдержать, наверное, ни одно живое существо. Физика была беспощадна. Кинетическая энергия, умноженная на массу и ускорение свободного падения, превратила чудовище в месиво из плоти, костей и внутренностей за долю секунды: быстрее, чем болевой сигнал успел дойти до мозга. Быстрее, чем его безумие успело осознать смерть. Крыса лежала под грудой камней, и её тело ещё несколько мгновений подёргивалось: последние, хаотичные нервные импульсы пробегали по умирающим мышцам, заставляя лапы скрести по полу, а хвост бессильно хлестать по щебню. Но вскоре и это прекратилось. Свет в её глазах (тот самый жуткий багровый огонь, который горел даже после того, как она лишилась одного глаза) медленно погас. Она издала последний, смиренный выдох: долгий, протяжный, с каким-то странным, почти человеческим облегчением. И в этом выдохе мне вдруг почудилось нечто, от чего у меня на мгновение сжалось сердце: не просто агония умирающего зверя, а освобождение. Словно та искра разума, которая ещё теплилась где-то глубоко в этом искалеченном, мутировавшем мозгу, в последний миг поняла, что кошмар наконец-то закончился. Что больше не будет цепей, не будет пыток шамана, не будет орихалковой пыли, жгущей вены. Только покой. Только тьма. Только тишина. Я смотрел на это, тяжело дыша и опираясь на «Копарь». Мои руки дрожали от перенапряжения: магический импульс, который я послал в потолок, выжал из меня почти все остатки маны, и я чувствовал, как тёплая кольчуга на груди едва заметно вибрирует, словно негодуя моим растратам. Гракх и Ург Варг стояли по бокам от меня, тоже тяжело дыша после боя, но уже опустив оружие. Полуорк хмуро смотрел на завал, под которым покоилась «крыса», и его тёмно-карие глаза выражали не торжество, а скорее мрачное удовлетворение: как у воина, который уважает достойного противника, даже если этот противник был безумным чудовищем. Гракх же просто вытер своё копьё о клочок шерсти на полу и издал короткий, гортанный звук: нечто среднее между рыком и вздохом, что на языке ящеров, вероятно, означало признание завершения битвы. Однако времени рассуждать и рефлексировать по данному поводу у нас не было. Потому что звуки, которые уловил Сергей, стали громче. Теперь и я их слышал отчётливо: топот множества маленьких когтистых лап по камню, лязг грубого оружия, отрывистые, лающие команды на кобольдском наречии и, что самое тревожное, ритмичный стук посоха о каменный пол: тяжёлый, размеренный, с каким-то зловещим, магическим резонансом. Шаман. Он всё-таки выжил. Мы быстрым шагом направились к Сергею. Людоволк медленно пятился спиной в нашу сторону, и его поза была красноречивее любых слов. Он припал на полусогнутые ноги, как хищник перед прыжком, его хвост нервно хлестал по бокам, а из горла вырывался непрерывный, низкий, вибрирующий рык, от которого у обычного непривыкшего человека волосы встали бы дыбом. В одной руке он сжимал кобольдский щит — грубо сколоченный из досок и обтянутый звериной кожей, с намалёванным на нём примитивным символом их пещерного племени. В другой — тот самый ржавый нож, который он подобрал у костра. А из синей полутьмы пещеры, освещённой голубыми люминесцентными грибами, на нас выходил уцелевший и злой отряд кобольдов со своим вожаком. ---------- Глава 22 Иное пламя Глава 22 Иное пламя Я невольно задержал дыхание, когда из синей полутьмы пещеры, освещённой голубыми люминесцентными грибами, на нас наконец вышел отряд уцелевших кобольдов. Их было пятеро. И каждый из них, даже на первый взгляд, представлял собой угрозу, с которой нельзя было не считаться. Первым, кто приковывал к себе внимание, был, разумеется, их колдун. Тот самый шаман, что сотворил это безумие с «крысами» и чей посох я слышал издалека. Он был выше и массивнее своих сородичей: ростом почти с невысокого человека, но при этом сохранявший все характерные черты своей расы. В руках он сжимал свой посох: длинную, грубо отесанную, но при этом явно магически обработанную деревянную палку, увенчанную черепом. Череп этот принадлежал не грызуну: он был крупнее, с более выраженными глазницами и мощными челюстями, и в его пустых провалах, там, где когда-то были глаза, сейчас мерцали два тусклых, но зловещих багровых огонька. Но и не взрослому кобольду, потому я сделал неутешительный вывод: что это было дитё их же собственного племени, но его история не была мне известна. Сам посох был украшен пучками перьев, полосками выдубленной кожи и маленькими глиняными фигурками, изображавшими каких-то многоруких и многоглазых существ: видимо, духов или демонов, которым поклонялось это племя. Четверо воинов, вышедших вместе с ним, были ниже и тщедушнее, но всё ещё представляли собой серьёзную силу. Все они, кроме шамана, несли на себе следы недавнего боя: опаленная шерсть, ожоги и ушибы разной степени тяжести покрывали их тела. У кого-то обгорела и почернела кожа на плече, у кого-то на боку вздулись волдыри от жара моего огненного смерча, у третьего часть морды была покрыта сажей, а один глаз заплыл и не открывался. Их доспехи, если это вообще можно было так назвать: куски грубо выделанной кожи, костяные пластины, накладки из высушенных панцирей каких-то крупных жуков, были обожжены и местами оплавлены. Но несмотря на раны, они были готовы к бою. Их маленькие красные глазки горели ненавистью, а оружие в их лапах было наготове. Первый воин, стоявший чуть впереди, держал в одной руке грубый, но внушительный каменный топор, явно выточенный из цельного куска базальта или какого-то другого тёмного камня, с лезвием, закреплённым на деревянной рукояти кожаными ремнями. В другой руке он сжимал деревянный щит: круглый, сколоченный из нескольких досок и обтянутый шкурой какого-то животного, с намалёванным на нём примитивным символом в виде спирали, обведённой кругом. Его тело было чуть более мускулистым, чем у сородичей, а на голове красовался кожаный шлем с нашитыми на него костяными пластинами, защищавшими макушку и затылок. Второй воин, стоявший рядом с ним, был вооружён длинным копьём. Наконечник его был сделан не из камня, как у большинства кобольдов, а из бронзы: видимо, трофей, снятый с какого-то незадачливого авантюриста или путешественника. Древко копья было украшено несколькими кольцами из перьев и одной засушенной лапкой летучей мыши, висевшей на кожаном шнурке. Сам кобольд был чуть выше первого, более поджарый и жилистый, и его движения выдавали в нём опытного охотника. На его левом предплечье висел наруч из костяных пластин, а грудь прикрывала накидка из шкуры гигантской многоножки: её хитиновые сегменты блестели в свете грибов, создавая иллюзию, будто она всё ещё живая и шевелится. Третий и четвёртый воины держались чуть позади, и в их лапах я увидел пращи: простые, сделанные из полосок кожи, с расширением посередине для камня. У каждого на поясе висело по небольшому мешочку, набитому округлыми камнями. Их экипировка была самой лёгкой: только набедренные повязки и несколько амулетов на шее. Но именно они представляли для нас наибольшую угрозу на расстоянии, и я знал, что опытный пращник может метнуть камень с такой силой и точностью, что пробьёт незащищённую голову или сломает ребро даже под кольчугой. Остальных, видимо, не стоило ждать. Я быстро пересчитал вышедших и понял, что больше кобольдов, скорее всего, не будет. Те, что пытались сбежать после моего огненного смерча, либо погибли в пламени, либо были слишком травмированы и прижаты обрушившимися камнями, либо просто дезертировали, решив, что связываться с нами себе дороже. Второй «крысы»-переростка, тоже не было: это сильно утешало, учитывая недавний наш опыт. Но даже впятером они представляли серьёзную угрозу, особенно с учётом того, что их шаман явно был сильным магом и мы не знали, как «Кровь Богов» повлияла на их способности. Тем временем, я исчерпал почти всю свою ману. Магический импульс, которым я обрушил сталактит на «крысу», выжал меня практически досуха, пускай я и успел изрядно потратиться ещё до этого. Я чувствовал это по тому, как болели виски, как перед глазами плавали тёмные пятна, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Кольчуга на моей груди, которая обычно служила для меня резервуаром маны, была пуста. Я понимал, что в таком состоянии я не смогу колдовать, не смогу использовать свои магические перстни и уж тем более не смогу биться в ближнем бою. Мне нужно было время, чтобы восстановиться. Время, которого у меня не было. Но, к счастью, у меня были мои товарищи. — Прикройте меня! — крикнул я, отступая на пару шагов назад и укрываясь за крупным сталагмитом. И пока дело было за моими товарищами впереди меня: полуорком с топором и башенным щитом, ящером с копьём и щитом и Сергеем с полуржавым ножом и небольшим деревянным щитом кобольдов. Они тут же выдвинулись вперёд, перекрывая проход между сталагмитами и заслоняя меня от вражеских атак. Ург Варг встал в центре, выставив перед собой свой огромный прямоугольный стальной щит. Его топор покоился на правом плече, готовый в любой момент обрушиться на голову врага. Гракх занял позицию слева от него, держа своё копьё наготове и прикрывая фланг своим круглым щитом. А Сергей, припав на полусогнутые ноги и нервно помахивая хвостом, встал справа, выставив вперёд трофейный кобольдский щит и сжимая в другой руке их ржавый нож. Я же, укрывшись за сталагмитом, быстро сбросил с плеча свою сумку и, порывшись в ней, достал все два из оставшихся у меня зелий, что я взял с собой для проведения раскопок. Я не планировал участвовать в затяжном бою, и эти зелья были скорее на случай непредвиденных обстоятельств, но теперь они и мои товарищи впереди были моей единственной надеждой. Первое зелье было сильным зельем восстановления маны. Его легко можно было распознать по характерному мутному, болотистому цвету с синими прожилками, которые, казалось, медленно перетекали внутри стеклянного флакона, словно живые. Жидкость была густой и вязкой, и на дне флакона осел небольшой слой осадка из каких-то трав. Второе было слабым зельем восстановления маны: прозрачное, голубое, с лёгким запахом мяты и чего-то цветочного. Все их сварила для меня Аня с учащейся у неё всему Скарлетт. Я тут же откупорил первый флакон, поднёс его к губам и одним глотком осушил содержимое. Вкус был отвратительным: горьким, землистым, с каким-то металлическим привкусом, от которого сводило челюсти. Но я заставил себя проглотить эту гадость, чувствуя, как холодная жидкость растекается по горлу и падает в желудок. Вскоре я ощутил небольшой прилив сил. Магия начала возвращаться: сначала медленно, тонким ручейком, а затем всё быстрее и быстрее. Боль в висках начала отступать, тёмные пятна перед глазами исчезли, а дыхание стало более ровным и спокойным. Я почувствовал, как моя кольчуга снова начала наполняться маной, пусть и катастрофически медленно, черпая из меня же любые лишние крохи от зелья. Не теряя ни секунды, я откупорил второе зелье и так же быстро выпил его. Оно было гораздо приятнее на вкус: прохладное, чуть сладковатое, с мятным послевкусием, и его эффект, хоть и более слабый, дополнил действие первого, а также размазывал себя на крайне большой промежуток времени. Теперь мана постепенно наполняла меня, и я чувствовал, как мои магические каналы, истощённые и перенапряжённые, снова наполняются энергией. Естественно, враги не стали ждать, пока я восстановлюсь. Сам шаман, взойдя на ближайший камень, поднял посох и начал тарахтеть над каким-то своим заклинанием. Двое кобольдов-пращников, стоявшие позади, тут же начали действовать. Они достали из своих мешочков по увесистому округлому камню, вложили их в кожаные ложа своих пращей и начали раскручивать их над головой. Их движения были быстрыми и сноровистыми, выдававшими годы тренировок. Пращи рассекали воздух с характерным свистом: низким, вибрирующим, постепенно переходящим в высокий, почти комариный писк, когда скорость вращения достигала своего пика. И затем, практически одновременно, они метнули свои снаряды. Камни, сорвавшиеся с пращей, полетели в нашу сторону с огромной скоростью. Два тёмных пятна, стремительно приближающихся к Ург Варгу, который стоял впереди, прикрывая нас всех. Их свист перешёл в короткий, резкий визг, и в следующую секунду раздались два глухих удара: БУМ! БУМ! Ург Варг принял эти бесполезные камешки прямо на свой огромный прямоугольный стальной щит. Камни ударились о металл и, расколовшись на несколько осколков, бессильно упали на пол пещеры. Полуорк даже не пошатнулся. Он стоял, как скала, как нерушимая стена, и единственным признаком того, что по нему вообще попали, был лёгкий звон металла и несколько новых царапин на поверхности щита. Ург Варг почти и не заметил этих ударов, будто к нему в дверь неуверенно постучалось пару карликов. Он засмеялся: громко, раскатисто, с каким-то диким, оркским весельем, от которого у кобольдов, стоявших впереди, по спинам пробежал холодок. — Это всё, на что вы способны, жалкие крысы⁈ — прорычал он, и его голос эхом разнёсся по пещере. — Тогда мой черёд! И с этими словами он кинулся вперёд на врага. Его тяжёлые сапоги загрохотали по каменному полу, щит, выставленный перед собой, превратился в подобие тарана, а топор на его плече был готов обрушиться на голову любого, кто окажется на его пути. Вслед за ним последовал и Сергей с Гракхом. Людоволк, издав короткий, отрывистый рык, рванулся с места с грацией и скоростью, присущей его волчьей природе. Его серый мех мелькнул в полумраке пещеры, а когтистые лапы бесшумно заскользили по камню. Он держался чуть позади и правее Ург Варга, используя его массивную фигуру как прикрытие, и его янтарно-медные глаза были прикованы к вражеским пращникам: правильные приоритеты. Гракх, в свою очередь, двинулся слева, более осторожно, но не менее решительно. Его чешуйчатые ноги скрежетали по полу, круглый щит был выставлен вперёд, а копьё зажато в правой руке, готовое нанести удар. Я же пока следил за полем боя и ждал, пока боль в моих висках полностью сойдет на нет, а чёткость зрения и ровное дыхание вернутся ко мне. Я чувствовал, как с каждой секундой мана наполняет моё тело, как мои силы возвращаются, но я знал, что мне нужно ещё немного времени, чтобы восстановиться в достаточной степени и быть готовым вступить в бой. Поэтому я оставался за сталагмитом, наблюдая за происходящим и оценивая ситуацию. В то время как лбы кобольдов впереди покрылись холодной испариной перед гигантской стальной стеной, мчащейся на них на всех порах с оркским хохотом, шаман закончил тараторить. Последний слог его заклинания, гортанный и резкий, эхом отскочил от каменных сводов пещеры. И в словно наступившей на долю секунды тишине, он направил свой жезл с черепом прямо на Ург Варга: на эту стальную, неумолимую напасть, что неумолимо неслась на них, сокращая разделяющие их метры. Глазницы черепа на посохе, до этого лишь тускло тлевшие багровыми угольками, внезапно вспыхнули ярким, пронзительным алым светом. Этот свет был не просто красным: он был цвета свежей артериальной крови, густой и насыщенный, и он, казалось, на мгновение залил всю ближайшую часть пещеры, окрасив сталагмиты и сталактиты в зловещие багровые тона. В воздухе, прямо перед навершием посоха, начал стремительно формироваться огненный шар. Но это было не то чистое, оранжево-жёлтое пламя, что я привык видеть в работе кузнечного горна или даже в своих собственных заклинаниях. Нет, этот шар был странноватого переливающегося алого цвета: глубокого, неестественного, с тёмными, почти чёрными прожилками, что пульсировали внутри него, словно вены, по которым текла не кровь, а сама концентрированная злоба. Что-то он мне напомнил: не тот ли туман со спящим в них непонятным древним нечто? Он был размером с голову и, казалось, втягивал в себя свет из окружающего пространства, оставляя после себя лишь мерцающий, болезненный отпечаток на сетчатке. Воздух вокруг него задрожал от жара, и я, даже находясь в отдалении, почувствовал, как в моих ушах раздался чей-то еле слышимый зловещий шёпот. С оглушительным, шипящим рёвом, похожим на крик раненого зверя, алый шар сорвался с места. Он пролетел разделяющее их расстояние с немыслимой, просто огромной для подобного снаряда скоростью, оставляя за собой в воздухе иллюзорный, быстро тающий след, и врезался прямо в центр башенного щита Ург Варга. Раздался взрыв: не громкий, гулкий «бум», как от пороха, а резкий, высокий, почти визжащий звук удара, сопровождаемый ослепительной вспышкой алого света, от которой по стенам пещеры заплясали длинные, уродливые тени. Сила удара была огромной. Ург Варг, этот несокрушимый утёс, эта живая крепость, что только что играючи принял на щит более дюжины каменных снарядов, даже не пошатнувшись, на этот раз был остановлен на полном ходу. Его ноги, обутые в тяжёлые сапоги, проскрежетали по каменному полу, оставляя на нём белые царапины, а затем его и вовсе отбросило назад — на добрых пару шагов. Он удержался на ногах, но его тело качнулось, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не упасть. От звона в ушах стояла какофония, а в глазах сильно двоилось, но он устоял. Сергей и Гракх, бежавшие под прикрытием его массивной фигуры, едва успели среагировать. Людоволк, движимый своими молниеносными инстинктами, отпрыгнул вправо, перекатившись через плечо и приземлившись на четыре конечности за ближайшим валуном. Ящер, в свою очередь, прыгнул влево, используя свой сильный хвост как противовес, и укрылся за широким сталагмитом. Отброшенный назад полуорк, Сергей и Гракх теперь были разделены, и наша атака захлебнулась. В центре башенного щита, там, куда пришёлся удар, сталь была раскалена докрасна. Она слабо светилась в полумраке, в металл слегка потёк. Массивный стальной лист, способный выдержать удар тарана, немного оплавился в месте соприкосновения, потеряв свой рисунок. Тщательно выгравированная эмблема нашей «Алой Подковы» — была искажена и стёрта, превратившись в деформированную подкову. От щита всё ещё исходил жар, и в воздухе отчётливо запахло горелым металлом. Но он выдержал. Я сглотнул. Этот огонь, этот алый, противоестественный жар, должен был быть просто огромной температуры. Сталь плавится при тысяче с лишним градусов. Чтобы вот так, мгновенно, довести толстый кусок металла до точки плавления, требовалась температура, сравнимая с жерлом вулкана. Либо же, и эта мысль мне совсем не понравилась, этот магический огонь имел какие-то другие, необычные свойства, которые не ограничивались простым выделением тепла. Возможно, он был способен игнорировать или ослаблять физические свойства материи, воздействуя на саму её структуру. Как бы то ни было, это была магия высокого порядка, с которой мне пока не доводилось сталкиваться. «Воздух, жар и что-то еще?» — пронеслась у меня мысль о структуре заклинания. Примерный внешний вид «иных» огненных шаров ---------- Глава 23 Щелбан Глава 23 Щелбан Тем временем, Сергей, который успел спрятаться за ближайшим камнем, быстро оценил изменившуюся обстановку. Он быстро отступил и подобрал у ног одного из убитых ранее кобольдов валявшуюся пращу. Как я уже и упоминал: простая кожаная полоска с расширением посередине, но в умелых руках — грозное оружие. Сергей, не теряя ни секунды, отложил в сторону свой ржавый нож, который был практически бесполезен против врагов на расстоянии. Он подобрал с земли увесистый, округлый камень и вложил его в кожаное ложе пращи. Его движения были точными и выверенными, говорившими о том, что с этим оружием он знаком не понаслышке. «Или это мои старые кольца так на него благоприятно влияют?» Раскрутив пращу над головой всего один раз, он, практически не целясь, с резким, хлёстким движением кисти, метнул снаряд. Камень, сорвавшись с кожаной полоски, с глухим, тошнотворным хрустом ударил точно в коленную чашечку одного из кобольдов-воинов, что стояли впереди, прикрывая пращников. Кобольд взвизгнул от боли, его нога подломилась, и он рухнул на одно колено, выронив свой топор и хватаясь за раздробленный сустав. Отличный бросок. Теперь один из врагов был сильно ущемлен в своих возможностях и остальных ждала такая же участь. Гракх, не желая уступать людоволку в боевой эффективности, действовал ещё более решительно. Он, как и Сергей, понял, что строй сломан и медлить больше нельзя. Он увидел второго воина, того, что был с длинным бронзовым копьём, но без щита. До шамана с пращниками он бы вряд ли достал, точнее попал, а вот в него вроде бы да, если постарается. Ящер, издав гортанный, клокочущий боевой клич, сделал быстрый, почти неуловимый для глаза замах. Его мускулистая рука, покрытая зелёной чешуёй, метнула стальное копьё с такой силой и точностью, что оно, казалось, само нашло свою цель. Тяжёлый, обоюдоострый наконечник, выкованный из прочной стали в нашей собственной кузне, со свистом рассёк воздух и с отвратительным, чавкающим звуком вонзился в грудь кобольда-копейщика. Удар был настолько мощным, что копьё пробило его насквозь, выйдя из спины, и, не остановившись на этом, глубоко вошло в каменную стену за его спиной, буквально пригвоздив труп крысо-ящероподобного гуманоида к ближайшему сталагмиту. Кобольд даже не успел вскрикнуть. Он лишь дёрнулся в последней конвульсии и затих, повиснув на древке оружия, словно жуткая марионетка. Однако, потеряв своё оружие, Гракх остался лишь с круглым щитом. Он тут же спрятался за ближайший сталагмит, прикрываясь своим круглым щитом от контратак вражеских пращников. «И снова мои перстни? Потому что ящер будто сам не ожидал такого хорошего эффекта…» Шаман же хмыкнул, словно всё уже было решено. Я увидел это отчётливо. Его морда исказилась в презрительной усмешке. Гибель одного из его воинов, ранение другого: всё это, казалось, его нисколько не волновало. Его алые глаза, светившиеся тем же светом, что и глазницы черепа на его посохе, были полны холодной, расчётливой уверенности. Предыдущий его магический удар, тот самый, что едва не проплавил башенный щит Ург Варга, будто был для него лишь проверкой: разведкой боем. Он проверял нашу защиту, нашу реакцию, наши возможности. И теперь, видя, что мы разделены, а наш главный защитник легко отброшен и слегка оглушен его предыдущим ходом, он был уверен в себе. Абсолютно, непоколебимо уверен, что справится со всеми нами. Кровавый маг начал плести иное заклинание. На этот раз он не тараторил, как прежде. Его голос звучал ниже, глубже, и слова, срывавшиеся с его тонких губ, чловно были более древними и могущественными на сей раз. Он вкладывал в это заклинание гораздо больше усилий. Я видел, как напряглись мышцы на его шее и плечах, как вздулись вены на лбу. Воздух вокруг него начал сгущаться, наполняясь осязаемой, давящей силой. Череп на посохе засиял ещё ярче, и вокруг его навершия начали образовываться маленькие, размером с кулак, огоньки: точные копии того первого, алого шара. Их была дюжина, не меньше. Они вращались вокруг посоха, словно планеты вокруг звезды, постепенно увеличиваясь в размерах, поднимаясь к потолку пещеры и набирая силу. От этого даже у Ург Варга, с его огромным щитом и несокрушимой волей, не было шансов устоять. Если бы этот рой алых шаров обрушился на него, от полуорка и его щита не осталось бы и воспоминаний. Это было видно по тому, с каким триумфом победы наполнились его глаза, как его уродливая морда растянулась в злорадной ухмылке. Но радоваться шаману было слишком рано. Всё то время, что он читал своё заклинание, пока мои товарищи сдерживали врага, я и сам не терял времени даром. Я чувствовал, как сильное зелье, та самая мутная, болотистая жидкость, наконец достаточно усвоилось моим организмом. Боль в висках, что до этого пульсировала тупой, ноющей волной, отступила окончательно. Тёмные пятна, плясавшие перед глазами, исчезли, и мир снова обрёл чёткость и резкость. Моё дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало глубоким и ровным. Мана, наполнявшая моё тело и мою кольчугу, всё ещё была очень далека от максимума, но её уже было достаточно. Достаточно, чтобы действовать. Слабое же зелье, прозрачное и голубое, ещё долго будет продолжать свою работу, медленно, но верно наполняя меня энергией. Я быстро оглядел поле боя. Ург Варг, всё ещё немного оглушённый, пытался прийти в себя. Сергей же, ловко отбив один из снарядов, попытался пустить один из камней в колдуна, чтобы прервать его заклинание, но тот был поглощен вылетевшим вперед кобольда огненным шаром, но он не терял надежды, прячась за камнем, и уже заряжал в пращу новый снаряд, и все же, теперь вражеские пращники сосредоточили на нем огонь, тем самым подавляя его действия. Гракх, лишённый копья, прикрывался щитом, выжидая момент и пытался сообразить, что же ему следует сделать дальше. А шаман… Шаман был полностью сосредоточен на своём новом, разрушительном заклинании, что частично защищало его от дальнобойных атак. Он был уверен в своей победе, и это делало его уязвимым. Мне не следовало сейчас раскидываться мощными и пафосными заклинаниями. У меня не было на это ни маны, ни времени. Мне нужно было что-то быстрое, точное и смертоносное. Что-то, что я мог сделать прямо сейчас, не привлекая к себе и этому особого внимания. Мой взгляд упал на пол пещеры. Вокруг меня валялось множество камней: осколки сталактитов, мелкая галька, куски породы. Держа свой серебряный посох в руках, я выбрал небольшой, острый камешек размером с пару фаланг моих пальцев. Он был обычным, серым, ничем не примечательным, но в моей ситуации это было идеальное оружие. Я поднял его перед собой с помощью магии земли. Камешек завис в воздухе на уровне моих глаз, медленно вращаясь. Далее я сделал то, чему научился за время своих тренировок с перстнями: сжал его магией. Представил, как моя сила обхватывает его со всех сторон, сдавливая, уплотняя его структуру, превращая рыхлый, пористый камень в идеально гладкий, остроконечный снаряд, по твёрдости не уступающий стали. Это требовало много от восстановленной концентрации и маны, но результат того стоил. Теперь это был не просто камешек. Это была остроконечная конусообразная вытянутая пуля. Я прицелился. Шаман стоял на своём камне, его руки были подняты к потолку, а глаза закрыты в экстазе творящегося заклинания. Его шея, тонкая и жилистая, была открыта и беззащитна, а огненные шары вновь кружились над ним. В момент, когда шары, кажется, обрели свою окончательную форму и силу, а его глаза наполнились триумфом победы, я сделал свой ход. Я не стал использовать сложное заклинание или эффектный жест. Я просто запустил маленький камешек своим щелбаном: резким, точным движением пальца, вложив в него всю свою магическую и физическую силу, что у меня осталась. И этот маленький кусочек камня, разогнанный магией до невероятной скорости, словно пуля со снайперской винтовки, сорвался с места и бесшумно рассёк воздух, звук последовал за ним лишь мигом позже. Естественно относительно медленные розово-алые огоньки не успели среагировать на эту угрозу. Шаман неожиданно прервался на заключительном, самом важном этапе своего заклинания. Его глаза, только что горевшие триумфом, внезапно расширились от удивления и непонимания. Он захрипел, из его горла вырвался булькающий, сдавленный звук. Маг начал захлёбываться собственной кровью, не понимая, что происходит и почему он не может произнести последнее, завершающее слово заклинания. Я видел, как спереди его шеи, чуть выше кадыка, появилась небольшая, аккуратная, ровная дырка. Входное отверстие было почти незаметным, если бы не струйка крови, что начала стекать по его груди. Камешек вошёл в плоть, не встретив достаточного сопротивления, чтобы остановиться. На такой огромной скорости, какую я ему придал, он прошёл сквозь мягкие ткани шеи, словно раскалённая игла сквозь масло. Но плоть, какой бы податливой она ни была, всё же оказала сопротивление. И этого сопротивления на такой скорости хватило, чтобы нарушить его целостность. Камень не выдержал. Его структура, которую я лишь наспех уплотнил своей магией земли, не была рассчитана на такой удар. Пройдя сквозь мышцы и связки, ударившись о шейный позвонок, он раскололся. Но раскололся не просто на осколки. Он разорвался на части, превратившись в самый настоящий миниатюрный аналог картечного снаряда. И эта небольшая кучная дробь, состоящая из десятков острейших гранитных осколков, каждый размером с зерно, продолжила своё смертоносное путешествие уже внутри тела шамана, веером разлетаясь в стороны и вспарывая всё на своём пути. Она разорвала трахею, сонную артерию, яремную вену, превратив внутренности его шеи в кровавое месиво, а затем вышла сзади, пробив десятком маленьких рваных отверстий кожу и полностью разорвав позвоночник в шейном отделе. Шаман даже не успел осознать, произошедшего. Лишённый возможности двигаться и говорить, он просто рухнул вниз со своего каменного возвышения, словно тряпичная кукла, быстро испустив свой. Его глаза, только что горевшие триумфом победы, вскоре потухли, словно задутые свечи. А его посох, лишившись хозяина, с глухим стуком упал рядом, и алое свечение в глазницах треснутого черепа угасло, оставив после себя лишь обычную, ничем не примечательную костяную поделку. Огненные шарики в воздухе, что уже достигли размеров головы взрослого мужчины и были готовы сорваться в свой смертоносный полёт, быстро испарились. Они не взорвались, не разлетелись искрами, а просто перестали существовать, так как заклинание было прервано в самый последний момент. Они исчезли, оставив после себя лишь лёгкий запах серы и быстро тающее в воздухе марево горячего воздуха. Энергия, вложенная в них, рассеялась без вреда для кого-либо, растворившись в окружающем пространстве. Трое оставшихся в живых кобольдов (два пращника и один воин с топором, которого Сергей ранее ранил в колено) застыли в ступоре. Они совершенно внезапно потеряли своего босса, своего шамана, который был не только их самым сильным бойцом, но и, очевидно, их духовным лидером, их связью с богами или демонами, которым они поклонялись. И теперь, когда эта связь оборвалась столь нежданно и жестоко, они оказались полностью дезориентированы. Однако они не успели опомниться. Потому что к ним уже подбежал огромный полуорк, не потерявший своего духа и наконец пришедший в себя. Его глаза горели яростью, а из груди вырвался низкий, утробный рык, похожий на раскаты далёкого грома. Он ворвался в их ряды, словно ураган, отбросив свой щит в сторону. Его тяжёлый стальной топор взлетел в воздух, пока он сам и не думал останавливаться. Первый удар (широкий, горизонтальный) снёс голову ближайшему воину, того самого, что стоял на одном колене, пытаясь справиться с, похоже, раздробленной коленной чашечкой. Голова, отделившись от тела, покатилась по каменному полу, оставляя за собой кровавый след, а тело, фонтанируя кровью из обрубка шеи, сделало ещё один шаг по инерции, прежде чем рухнуть. Ург Варг продолжал нестись размашистыми шагами, не уделяя этому особого внимания. Второй удар (диагональный, сверху вниз) рассёк первого пращника от плеча до пояса. Кобольд даже не вскрикнул. Он просто развалился на две части, словно перезрелый плод, залив всё вокруг своей кровью и внутренностями. Его кишки с отвратительным хлюпающим звуком вывалились на пол, и в воздухе резко запахло дерьмом и содержимым желудка. Третий удар пробил грудь последнего пращника. Остриё топора, пробив его кожаный доспех, грудину и лёгкие, вышло из спины, пригвоздив его к земле. Кобольд захрипел, из его рта хлынула кровь, смешанная с пузырями воздуха, и он затих, так и не успев предпринять хоть что-то для своей защиты. Всего три быстрых взмаха — и всё было кончено. Три удара — и три трупа. Битва была окончена. ---------- Глава 24 Погребальный костер Глава 24 Погребальный костер Мы двинулись вглубь пещеры, к комнате тролля. Гракх шёл впереди, его копьё было наготове, а щит прикрывал корпус. Ург Варг шагал сразу за ним, сжимая в руках свой топор. Сергей двигался чуть позади, но его глаза были остры, а короткий ржавый меч готов к применению. Я замыкал процессию, держа посох наизготовку, готовый в любой момент применить магию. Зал тролля встретил нас запахом. Тяжёлым, густым запахом немытого тела, смешанным с запахом горелой плоти, кожи, крови, камня, пыли, плесени и ещё чего-то, чему я не мог подобрать названия. Но сейчас моё внимание привлекли другое. Слабые, едва различимые стоны доносились из тёмного угла. Там, привалившись спинами к стене, лежали два кобольда. Тяжело раненные, они были не в состоянии сражаться. Их кожа под опалившейся шерстью стала пепельно-бледной от потери крови. Один из них (тот, что поменьше, с пробитой грудью) дышал часто и поверхностно, его дыхание было похоже на хриплое бульканье. Каждый вдох давался ему с видимым усилием, и из раны на груди при каждом выдохе вытекала струйка тёмной, почти чёрной крови. Его глаза, маленькие и запавшие, были широко раскрыты, и в них плескалась такая мука, что я, несмотря на холодящее разум кольцо, на мгновение отвёл взгляд. Второй кобольд, тот, что покрупнее, с неестественно вывернутой ногой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и тихо поскуливал, словно раненый пёс. Его правая рука, перебитая в локте, висела под неестественным углом, и белая кость торчала наружу, поблескивая в полумраке. Он смотрел на нас, и в его глазах не было ни злобы, ни страха — только бесконечная, всепоглощающая боль. — Закончите с ними, — тихо сказал я, и мой голос прозвучал глухо, словно я говорил из-под толщи воды. — Быстро. Гракх кивнул, и его глаза на мгновение встретились с моими: в них не было ни жалости, ни колебаний. Он подошёл к первому кобольду, тому, что с пробитой грудью, и, не произнося ни слова, одним точным ударом стального копья закончил его страдания. Звук был влажным, хрустким, окончательным. Кобольд дёрнулся раз, другой, и затих. Ург Варг и Сергей подошли ко второму. — Дай я, — сказал людоволк, и в его голосе прозвучала какая-то усталая, почти отцовская интонация. Сергей присел на корточки рядом с кобольдом. Тот посмотрел на него снизу-вверх, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на понимание. А может, мне это только показалось. Людоволк одним быстрым движением вонзил клинок в основание черепа, туда, где позвоночник соединяется с головой. Кобольд дёрнулся, издал короткий, булькающий звук и обмяк. Его тело расслабилось, и выражение муки на его лице сменилось пустотой. Сергей вытер клинок о лохмотья кобольда и поднялся. — Всё, — сказал он. Я кивнул и отвернулся, переводя взгляд на другой угол пещеры. Там, под обрушившейся частью свода, лежала вторая рогатая «крыса». Она была придавлена обвалившимися сталактитами — массивными каменными сосульками, что сорвались с потолка. Один из них, самый крупный, придавил ей заднюю часть туловища, а несколько поменьше засыпали спину и шею. Она лежала на боку, и её грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась. Из-под камней сочилась кровь: много крови, целая лужа, которая медленно растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и грязью. Пелена безумия, что застилала её глаза, спала. Теперь в них было что-то другое. Осознание того, что она умирает. Её дыхание было хриплым, тяжёлым, и с каждым выдохом из её пасти вырывался слабый, едва слышный стон. Она смотрела на меня, и в её глазах, тёмных и влажных, я видел, как угасает её жизнь. Медленно, неотвратимо, словно свеча, у которой закончился воск. Я подошёл ближе. Её шерсть, покрытая засохшей грязью и кровью, топорщилась клочьями. Рога, изогнутые и острые, были покрыты сетью мелких трещин (один из них был сломан уже давно). Из приоткрытой пасти виднелись длинные, острые клыки, пожелтевшие от времени и дурной пищи. Она пахла мускусом, кровью и страхом. Её глаза следили за мной, и в них также, как и у других не было злобы: только усталость и какое-то почти человеческое страдание. Я не колебался. Разумных или полуразумных существ я убивал уже не в первый раз. Но впервые я делал это подобным образом. Это было не сражение: это была казнь, или, если угодно, милосердие. Всё зависело от того, с какой стороны посмотреть. Я поднял посох. Магия земли отозвалась на мой призыв, и один из обломков камня, лежащий у моих ног, дрогнул и поднялся в воздух. Это был кусок гранита размером с мой кулак: неровный, с острыми краями, покрытый пылью. Я сжал его своей волей, спрессовал, уплотнил, превращая в ту самую конусообразную пулю, что уже сослужила мне службу сегодня. Камень завис в воздухе на уровне моих глаз. Я мог видеть каждую его грань, каждую трещинку, каждую прожилку кварца, поблескивающую в сумраке пещеры. Затем я развернул его остриём к цели и, прицелившись, выпустил. Пуля сорвалась с места быстрее, чем глаз мог уследить. Она ударила ровно в правый глаз монстра, пробила роговицу, хрусталик, стекловидное тело, вошла в глазницу и, не снижая скорости дошла до мозга. А затем вошла в него: в самое его основание, туда, где находится ствол, отвечающий за дыхание и сердцебиение. В долю секунды всё было решено. Существо дёрнулось, издало короткий, булькающий звук и обмякло. Его дыхание остановилось, грудная клетка замерла, и свет в его глазах погас, словно кто-то задул свечу. Я опустил посох и выдохнул. На мгновение в пещере воцарилась тишина: та особенная, звенящая тишина, которая наступает после смерти. Затем Гракх кашлянул и сплюнул на пол. Мы вынесли все трупы наружу. На улице был уже глубокий вечер. Зажглись первые голубые звёзды: те самые, что медленно и непрерывно движутся по небосводу, словно светляки, запутавшиеся в чёрном бархате. Ветер, тёплый и влажный, приносил запахи ночного леса: влажной земли, прелых листьев, каких-то цветов, раскрывающихся только после заката. Где-то вдалеке низко, протяжно, меланхолично ухал филин. Мы сложили погребальный костёр. Для этого Ург Варг, вооружившись своим топором, срубил несколько ближайших сухостоев: мёртвых деревьев, что стояли, протянув голые ветви к небу, словно скелеты. Я приказал также набрать побольше валежника, веток и пеньков, чтобы костёр получился жарким и горел долго. Сергей и Гракх стаскивали всё это в одну кучу, укладывая дрова так, чтобы обеспечить хорошую тягу воздуха. Когда куча стала достаточно большой, мы уложили на неё трупы. Рогатых «крыс» пошёл в основание: его массивное тело должно было гореть долго. Сверху мы уложили кобольдов с их шаманом, перекладывая их ветками и сучьями, чтобы огонь мог добраться до каждой части. Когда всё было готово, я вытащил «Клинок Агнбера Mk. II» из ножен. Сталь клинка, холодная и гладкая, поймала отблеск звёздного света и засияла призрачным, голубоватым сиянием. Я направил меч на костёр и призвал магию огня. С клинка сорвалась струя пламени: не широкая, но очень горячая, почти белая в своей сердцевине. Она ударила в основание костра, и сухие ветки загорелись мгновенно, с громким, радостным треском. Пламя побежало вверх, пожирая дерево, и вскоре весь костёр полыхал, вздымая к небу столб оранжевого, жёлтого и алого огня. Искры, словно тысячи крошечных светлячков, взлетали в ночное небо и гасли там, растворяясь в темноте. Сладковатый, приторный и тошнотворный запах горящей плоти поплыл над поляной, смешиваясь с запахом дыма и горячего дерева. Теперь у нас была минутка-другая, чтобы отдохнуть и подумать у разгоревшейся картины. Мы расселись вокруг костра, каждый на своём месте. Гракх опустился на корточки, прислонившись спиной к стволу дерева, и положил копье рядом с собой. Его глаза, немигающие и внимательные, отражали пламя, и в них плясали оранжевые отблески. Ург Варг сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил топор на колени. Его лицо, раскрасневшееся от жара костра, было спокойным и задумчивым. Сергей пристроился на поваленном бревне, вытянув ногу, и с видимым облегчением снял сапог, чтобы дать отдых уставшим ступням. Все достали свои припасы с водой, что взяли с собой в этот небольшой поход. Гракх пил из большой кожаной фляги, жадно, большими глотками, и вода стекала по его подбородку, оставляя влажные дорожки на чешуе. Ург Варг пил медленно, смакуя каждый глоток, и его адамово яблоко мерно двигалось вверх-вниз. Сергей отхлебнул из своей фляги, сполоснул рот и сплюнул в сторону. Я тоже сделал несколько глотков из своей фляги: вода была тёплой и отдавала кожей, но сейчас мне было всё равно. Я чувствовал, как влага разливается по телу, утоляя жажду и возвращая немного сил. Затем мы перекусили. У каждого был свой паёк: у меня — полоска вяленого мяса, кусок чёрствого хлеба и головка лука; у Гракха — сушёная рыба, выловленная когда-то Сил, которую он грыз прямо с костями, с хрустом размалывая их своими мощными челюстями; у Ург Варга — кусок копчёного кабаньего сала, который он резал своим ножом на тонкие ломтики; у Сергея — лепёшка из какой-то серой муки и пара варёных яиц. Я сидел на поваленном бревне и смотрел на пламя. В одной руке у меня был кусок вяленого мяса, в другой — фляга с водой. Мясо было жёстким, солёным, с прожилками жира, который приятно таял на языке. Я отрывал от него небольшие куски зубами и медленно жевал, запивая тёплой, отдающей кожей водой. Вкус был простым, грубым, но сейчас, после всего, что мы пережили, эта еда казалась мне вполне себе ничего. Быть может, всё дело в моём «совином» кольце, что успокаивало мой разум. Я чувствовал его тяжесть на пальце. Оно холодило кожу даже сейчас, в жарком мареве костра, и эта прохлада, казалось, проникала глубже, в самые мои мысли, разглаживая их, успокаивая, словно рука матери, гладящая по голове. Благодаря этому кольцу я мог сидеть здесь, в двух шагах от горящих трупов, и спокойно жевать свой ужин, не чувствуя ни тошноты, ни отвращения, ни того липкого, холодного ужаса, что, наверное, должен был бы испытывать любой нормальный человек тринадцати лет или же почти любой взрослый из моего старого инфантильного мира. А мой разум был ясен и холоден, как сталь моего клинка. Остальные же, похоже, и вовсе не нуждались в подобных артефактах. Я смотрел на них и видел, что их аппетит ничуть не пострадал от соседства с погребальным костром. Гракх сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, и грыз свою сушёную рыбу. Его мощные челюсти с хрустом перемалывали кости, а чешуя на морде поблескивала в свете костра, словно мокрая галька. Время от времени он скалился, обнажая ряды мелких, острых зубов, и тогда его глаза с вертикальными зрачками вспыхивали оранжевым огнём. Он был ящеролюдом, и за свою недолгую жизнь уже прошёл через многое: он видел смерть, он убивал, он ел падаль, когда не было другой еды, он был рабом, хотя, по сути, он и сейчас им являлся. И вид горящих трупов для него был не более чем частью привычного пейзажа. Он оторвал очередной кусок рыбы, прожевал его, и по его морде пробежала довольная судорога. Затем он сделал большой глоток воды из своей фляги, и капли, срываясь с его подбородка, падали на землю, оставляя тёмные пятна на пыли. Ург Варг сидел на земле, скрестив ноги, и методично, с какой-то даже торжественной медлительностью, нарезал копчёное сало тонкими, почти прозрачными ломтиками. Его большой, грубый нож с костяной рукоятью двигался размеренно, словно маятник, и каждый ломтик ложился на кусок серого хлеба с какой-то особой, скупой аккуратностью. Он отправлял их в рот один за другим, медленно пережёвывая, и его мощные челюсти двигались ритмично, словно жернова. Полуорк вырос в пустыне, в суровых условиях Перевала Пылающих Ветров, где жизнь была коротка и жестока. Он был воином, работал в шахтах, таскал уголь. Смерть была его постоянным спутником, и он относился к ней с тем же спокойным, почти философским равнодушием, с каким сейчас поглощал свою еду. Он поймал мой взгляд и кивнул, и в его тёмно-карих глазах я не увидел и тени смущения. Сергей, людоволк, сидел на бревне рядом со мной и ел свою лепёшку, заедая её варёным яйцом. Он откусывал от лепёшки небольшие куски, а затем отправлял в рот кусочек яйца, и его уши, покрытые короткой серой шерстью, слегка подрагивали от удовольствия. Он был охотником, следопытом, он видел смерть в лесу сотни раз: звери, разрывающие друг друга на части, охотники, попавшие в капканы, путники, замёрзшие в снегу. Для него, как и для остальных, эта картина не была чем-то из ряда вон выходящим. Это была просто работа. Грязная, неприятная, но необходимая работа, после которой нужно было восстановить силы. Я отвернулся от костра и посмотрел на ослика. Донке, как я его прозвал, был привязан к дереву у самого входа в пещеру, в стороне от костра, чтобы дым не лез ему в глаза. Он стоял, понурив голову, и, кажется, дремал. Я поднялся с бревна, отряхнул крошки с колен и подошёл к нему. В моей сумке, притороченной к седлу, лежал мешочек с овсом и несколько яблок, что я взял с собой специально для него. Я достал горсть овса и протянул ослику. Он встрепенулся, поднял голову и, вытянув шею, осторожно, мягкими, бархатистыми губами, взял угощение с моей ладони. Его дыхание было тёплым и влажным, а шерсть на морде — жёсткой и чуть колючей. Он захрустел овсом, и я смотрел, как двигаются его челюсти, перетирая зёрна. Затем я дал ему яблоко, и он с хрустом разгрыз его, а сок потёк по его морде, оставляя влажные дорожки. Я погладил его по шее, почесал за ухом, чувствуя под пальцами его тёплую, живую плоть. Хороший ослик. Выносливый. Он ещё пригодится нам в сегодня и в хозяйстве. Мы проследили за кострищем, пока оно не превратилось в догорающее пепелище. Пламя постепенно угасало, языки огня становились всё меньше и ниже. Воздух над кострищем дрожал и струился, и запах горелого дерева и плоти стал слабее, смешиваясь с прохладным ночным ветерком. Голубые звёзды на небе стали ярче, а филин, ухавший где-то вдалеке, затих. Мы хорошо отдохнули, и пора было продолжать работу. Я поднялся, разминая затёкшие плечи, и посмотрел на своих спутников. — Гракх, Сергей, Ург Варг, — сказал я, и мой голос, усиленный тишиной ночи, прозвучал громко и отчётливо. — Нарубите ещё дров, да побольше. Веток, сухостоя, валежника — всего, что найдёте. Нужно, чтобы от трупов осталась одна лишь зола, чтобы даже костей не было. А я пока пойду в шахту. Пора добыть то, зачем мы сюда пришли. Они кивнули, не задавая лишних вопросов. Гракх поднялся, беря в руки трофейный топорик кобольдов. Ург Варг, не говоря ни слова, последовал его примеру. Сергей, чуть помедлив, тоже поднялся и поковылял к ближайшему сухостою. Я же отвязал Донке от дерева и, взяв его под уздцы, направился в глубь пещеры. Внутри было темно и прохладно, и мои шаги гулким эхом отдавались от каменных стен. Ослик послушно следовал за мной, цокая копытами по неровному полу. Я достал из поясной сумки свой магический фонарь, что зарядил ещё дома, и активировал его. Мягкий, желтоватый свет разлился по туннелю, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух здесь был влажным и тяжёлым, с примесью запаха земли, плесени и чего-то ещё: того самого сладковатого запаха смерти, что, казалось, въелся в эти стены. Я быстро дошел до бывшей комнаты тролля. Я привязал ослика к ближайшему сталагмиту и взял в руки свой посох «Копарь» поудобнее, что нёс с собой, и принялся за работу. Некоторое время спустя, я, мокрый от пота, но довольный, стоял у выхода из шахты. Донке был полностью гружен. На его спине, в специальных перемётных сумках, лежало около ста килограммов орихалковой руды. Сто килограммов — это был почти предел его возможностей для первого раза, но я знал, что он справится, да идти было не далеко (жаль, что тележка по этим узким лесным тропинками не пройдет). Кроме того, я набил рудой ещё четыре сумки. Две из них я вынес сам, а две оставил в пещере. Я также завалил вход в комнату тролля и свои раскопки обычными камнями. Огромный центральный кристалл в нескольких километрах отсюда только-только начинал окрашивать небо в нежно-голубые предрассветные тона. Лес, ещё минуту назад тёмный и молчаливый, начал просыпаться. Запели первые птицы, и их трели, звонкие и чистые, разнеслись по округе. Ветер, прохладный и свежий, шелестел листвой, и капли росы, сверкая в лучах восходящего утра, словно крошечные бриллианты, падали с листьев на землю. Мои спутники уже давным-давно закончили свою работу. Я видел, как Гракх, Ург Варг и Сергей сидят вокруг потухшего кострища, ожидая меня. Я подошёл к ним и бросил на землю две тяжёлые сумки с рудой. — Это вам, — сказал я, вытирая пот со лба. — И ещё два таких же остались внутри. Сергей, Гракх, возьмите по одному. Ург Варг, забери те, что внутри. Людоволк и ящер молча взяли по мешку. Каждый из них весил около двадцати килограммов, и для них, привыкших к тяжёлой работе, это не было большой проблемой. Ург Варг понимающе кивнул и, не говоря ни слова, проследовал в пещеру. Он вышел оттуда через несколько минут, неся на плече два оставшихся мешка: один для меня, один для себя. Его лицо, как всегда, было спокойным и невозмутимым. Я окинул взглядом свой отряд. В этот раз, даже с учётом оружия, все несли на себе гораздо меньше, чем в прошлый раз. Разве что Донке, бедняга, был нагружен под завязку (хотя на самом деле, в теории можно было навесить на него её немного). Но он стоял спокойно, лишь слегка переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня своими большими, влажными глазами, словно спрашивая: «Ну что, хозяин, мы идём?» Но прежде чем уйти, я должен был сделать ещё кое-что. Я взглянул на кострище, от которого ещё шёл лёгкий дымок, растворяясь в раннем утреннем небосводе. Теперь это реально был один пепел и зола. Даже костей не осталось: только мелкая серовато-белая пыль, что лежала на чёрной, выжженной земле. Это было необходимо для следующего моего действия. Я подошёл к братской кобольдской могиле, чувствуя, как жар от ещё тлеющих по бокам углей слегка ударяет мне в лицо. Я взял в руки свой серебряный посох и закрыл глаза, концентрируясь. Магия земли — это не только поднимать камни и создавать пули. Это также и контроль над мелкими частицами, над пылью, над песком. Я представил себе, как моя сила проникает в пепел, в золу, в эту серовато-белую массу, и начинает отделять одно от другого. Я взмахнул посохом, и по моей воле в воздух поднялась мелкая пыль и песок. Это был орихалк — «Кровь Богов», что осталась от тел погибших существ. Он был повсюду: в крови, в костях, в плоти. И сейчас, когда всё органическое сгорело, он остался лежать здесь, смешанный с пеплом и сажей. Грязный, с примесями, но всё ещё ценный. Я поднял эту пыль в воздух, заставляя её кружиться в медленном, завораживающем танце. Утренние уже розовые и алые лучи, пробивающиеся сквозь ветви деревьев, проходили сквозь это облако, и оно засияло тысячами крошечных искр, словно рой светлячков. Я немного встряхнул его, отделяя более лёгкий пепел от более тяжёлых частиц металла. Пепел улетел в сторону, подхваченный ветром, а грязный орихалк остался. Затем я направил это облако в один отдельный мешочек, что заранее достал из поясной сумки. Это был небольшой, но прочный кожаный мешочек с кожаной же завязкой. Вскоре он неплохо так наполнился этим серовато-белым песочком и весил, наверное, с почти килограмм. Да, грязный, в пепле и саже, наверняка с примесями, но такому добру, в любом случае, не стоило пропадать даром. Через минуту, проверив не забыли ли мы чего, мы двинулись обратно домой с кучей добытой руды, под утренний лесной рассвет очередного дня. Примерная иллюстрация похода груженого ослика Донке домой. ---------- Глава 25 Семейный завтрак Глава 25 Семейный завтрак Дорога домой после изматывающего похода всегда кажется длиннее, чем путь «туда», особенно когда за спиной — груз, а в мыслях — расчеты будущих плавок. Лес вокруг нас медленно просыпался, окутанный молочной дымкой, которая клочьями цеплялась за ветви старых дубов и елей. Воздух был пропитан запахом влажной хвои, озона и едва уловимым ароматом пробуждающихся лесных цветов. Донке шел тяжело, но уверенно, его копыта ритмично вбивались в мягкий грунт, а я, поглядывая на своих спутников, чувствовал странную смесь физического изнурения и небывалого торжества. Орихалк был у нас. Однако идиллия утреннего марша была прервана внезапно. Из густого кустарника, буквально выпрыгнув нам навстречу, появилась Сил. Кошкодевочка выглядела взбудораженной: её уши были прижаты к голове, а хвост нервно дергался из стороны в сторону. Её большие, золотые глаза с вертикальными зрачками расширились от смеси облегчения и негодования, когда она увидела нас. Рядом с ней, тяжело дыша и припадая на одну из лап, семенил Айрон — наш верный энфилд. Этот крылатый лис также выглядел обеспокоенным: он коротко тявкнул, виляя всем задом, и ткнул мокрым носом в мое колено. — Мявк! Хозяин! Ну где вы были⁈ — воскликнула Сил, всплеснув руками. — Мы ждали вас вчера вечером! Мы ждали до самой полуночи, а потом… мы не могли просто сидеть и не знать, все ил в порядке: живы вы или нет! Оказалось, что эти двое, не в силах больше терпеть неопределенность и не дождавшись моего возвращения, под утро решили проявить инициативу. Тайком, без всякого разрешения, они направились в лес, надеясь перехватить нас на тропе или хотя бы найти какие-то следы. Я остановился, опираясь на свой серебряный посох, и посмотрел на них строгим взглядом. Моё лицо, должно быть, выглядело сейчас суровым, но внутри я чувствовал, как что-то теплое и приятное раздувается в груди. — Вы хоть понимаете, насколько это было опасно? — негромко, но твердо произнес я. — Лес за пределами опушки — не прогулочная аллея. Вы могли попасть в засаду или наткнуться на что-то похуже диких зверей. Больше никогда не смейте уходить без разрешения. Понятно? Сил втянула голову в плечи, виновато прижав уши. Айрон тихо заскулил, прижимая уши к черепу. — Поняли… мяу… — прошептала кошкодевочка. Я вздохнул. Несмотря на всю правильность моего выговора, я был искренне тронут их беспокойством, но виду старался не подавать, им следовало усвоить этот урок. Однако, в этом мире, где верность часто покупается или навязывается печатями, такая искренняя, почти детская тревога была редкостью. Я не хотел, чтобы их поход оказался абсолютно бесполезным, да и время поджимало. — Ладно. Раз уж вы всё равно забрели в чащу, не будем тратить время впустую, — распорядился я, указывая посохом в сторону более густых зарослей. — Сил, Айрон, собирайте лесные травы для чая. Те самые, что вы собирали с Аней и Сергеем. Вы уже знаете, как они выглядят и где растут в это время года. Живо! Сил буквально просияла. Ощущение прощения и наличие задания мгновенно вернули ей бодрость. Она с радостным «Мяу!» сорвалась с места, увлекая за собой энфилда, который с азартом (также видимо поняв всё по интонации и из контекста) начал продираться сквозь кусты, помогая ей вынюхивать нужные растения. … Когда мы, наконец, достигли ворот нашего дома, кристалл уже разгорелся посильнее, заливая двор мягким золотом. В общей сумме в этот раз мы принесли с собой те же двести килограммов руды, если не считать того, что доставил я в небольшом отдельном мешочке. Но если в прошлый раз добыча была итогом коротких раскопок, то теперь она стоила нам бессонной ночи и изнурительного боя. Мы вернулись только к завтраку следующего дня. Почти сразу, как только мы переступили границу нашего участка, в нас буквально врезался вихрь из эмоций. Аня и Скарлетт ждали нас. Моя сестра выглядела бледнее обычного, в её глазах всё еще стоял не выспавшийся страх. А когда Сил и Айрон вбежали следом, нагруженные охапками трав, и признались, что ушли в лес искать нас, Аня буквально взорвалась. — Вы с ума сошли⁈ — кричала она, глядя на Сил. — Уйти в лес без охраны! А если бы случилось что-то? А если бы Яр… если бы… Сил и Айрону сегодня достались вдвойне выговоров. Аня не жалела ни одного слова, описывая все возможные ужасы, что могли с ними случиться. Скарлетт, наша статная и сдержанная хобгоблинша, стояла рядом, скрестив руки на груди, и, хотя она не кричала, её неодобрительный взгляд весил не меньше, чем гнев сестры, по крайне мере, если не вспоминать, что на самом деле она тут чуть ли не самая младшая из всех. Однако Сил и Айрон не были бы собой, если бы не попытались сгладить вину. В какой-то момент, перебив очередную тираду Ани, они с застенчивостью вручили ей собранные лесные цветы, горсть спелых ягод и пучки ароматных трав, что они собрали по моей указке. Яркий букет полевых цветов и терпкий запах лесного чая подействовали на Аню слегка умиротворяюще. Она посмотрела на эти подношения, затем на виноватые мордочки кошкодевочки и энфилда, и тяжело вздохнула. — Ладно, — махнула она рукой, обрывая свою гневную речь. — Хватит стоять у порога. Идите вместе со Скарлетт на кухню и заварите для всех чай. Живо, пока я не передумала! Я замер на месте, стоя впереди нашего каравана, внутренне сжавшись. Я был уверен, что теперь настала моя очередь. После всего этого хаоса, задержки на целую ночь в темном густом лесу, Аня должна была обрушить на меня весь свой накопившийся гнев. Я уже приготовился к лекции о безответственности и о том, как я пугаю её своими «экспериментами» и авантюрами. Но вместо этого произошло нечто неожиданное. Аня просто подошла ко мне и крепко, почти до хруста, обняла меня. Я почувствовал запах её волос и то, как она мелко дрожит. — Дурак ты, Яр… — прошептала она мне в плечо. — Я так сильно за тебя волновалась. Просто… больше не делай так. Пожалуйста. «Всё правильно, это же всё та же прежняя Аня…» Я почувствовал себя неловко. Я привык быть лидером, артефактором, проектировщиком, человеком, который контролирует каждый миллиметр фундамента своей печи, но в объятиях сестры я снова стал тем самым мальчишкой. — Прости, Аня… — пробормотал я, осторожно похлопав её по спине. — Мы всё расскажем. О всём, но чуть позже, за завтраком. А сейчас нам нужно выгрузить добычу в подвал старой мастерской, ладно? Аня хмыкнула, неохотно отпустила меня и, обернувшись к компании на кухне, а ко мне спиной, вошла в дом и начала всеми командовать, да сама принялась за дело. Я кивнул ей в знак благодарности и, взяв Донке под уздцы, повел свою команду (Сергея, Гракха и Ург Варга) в сторону подвала. Там, внизу, царила прохлада, пахло старым камнем и металлом. Донке, издав усталый вздох, позволил нам разгрузить перемётные сумки. С глухим, тяжелым стуком глыбы серо-черной руды с алыми прожилками начали ложиться рядом с нашей старой кучкой. Сначала посыпались огромные куски из сумок ослика, затем Сергей и Гракх с облегчением сбросили свои двадцатикилограммовые мешки. Ург Варг, не проронив ни слова, аккуратно выгрузил свои запасы. Когда последний камень коснулся пола, в углу подвала образовалась уже по-настоящему внушительная горка — четыреста килограммов чистого, не переработанного орихалка. Рядом с этой горой я аккуратно поставил тот самый небольшой мешочек с «пепельным» орихалком, добытым из кострища. Я смотрел на это богатство, и в моей голове уже крутились шестеренки: расчеты температуры, давление в домне, время выплавки. Это была не просто руда. Это была власть и возможность создать вещи, которых этот мир ценит больше чистого золота с бриллиантами и рубинами вместе взятыми. — Хорошая работа, парни, — сказал я, похлопав Урга Варга по мощному плечу. — Теперь — в баньку. Мы отправились в баньку, чтобы смыть с себя дорожную пыль, запах гари и липкий пот с запекшейся кровью врагов. В предбаннике, свернувшись калачиком на старой скамье, спал Атль — наш голубошкурый ящер. Мы разбудили его достаточно бесцеремонно, из-за чего он вскочил, издав длинный, недовольный и очень ворчливый звук, напоминающий скрежет старой двери. Атль Як-Ша не любил, когда его сон прерывали, но запах горячей воды и грядущего завтрака быстро привели его в чувство. Сергея с нами не было. Людоволк, чувствуя ответственность за животное, что несло основной груз, отправился в хлев. Он знал, что Донке заслужил сегодня не просто овёс, а самую лучшую порцию моркови и свежей воды. Сергей быстро накормил и напоил ослика, а также и Бурю заодно, что поприветствовала его и своего нового копытного друга, будто расспрашивая о его приключениях. Людоволк же проверил копыта Донке и поспешил в баньку, что не опоздать к общей трапезе. Когда мы, чистые и обновленные, проследовали в общую комнату, дом показался мне удивительно тесным. Мы стали большой семьей, и каждый из нас занимал свое пространство. Но эта теснота была уютной. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, вокруг которого уже суетились девочки. Аня, Скарлетт и Сил, а также немного помогающий им Айрон, почти закончили приготовления. Мы уселись по своим местам. Воздух в комнате был пропитан ароматом свежезаваренного травяного чая и дымящейся каши. Аня, всё ещё в режиме «старшей сестры и хозяйки», тут же начала засыпать нас вопросами о приключениях, одновременно ловко накладывая густую утреннюю кашу в тяжелые деревянные миски. Скарлетт, с присущей ей грацией и аккуратностью, расставляла эти миски по столу, следя за тем, чтобы они стояли симметрично. Сил в это время занималась столовыми приборами и разливала чай по кружкам. В какой-то момент её ловкость подвела её (она слишком заслушалась нашим рассказом) — одна ложка соскользнула с пальцев и полетела к полу. Но Айрон, обладавший невероятной реакцией, в мгновение ока подхватил её ещё в воздухе, при этом его хвост весело вильнул из стороны в сторону. Он с гордым видом подал ложку обратно Сил. Кошкодевочка нежно улыбнулась и погладила его по голове. — Мявк, какой ты хороший мальчик, Айрон! — проворковала она, осторожно кладя ложку на стол. Однако идиллия была прекращена строгим голосом Ани. Она замерла с половником в руке и сделала замечание своим «Эгм», прервав наш рассказ на полуслове. Сил тут же всё поняла. — Ой! — воскликнула она, осознав, что не соблюла правила гигиены, которые так насаждала старшая сестра/хозяйка. Она быстро забрала ложку, за которой Айрон так старательно охотился, промыла её под чистой водой, тщательно вытерла белоснежным полотенцем и с сияющей улыбкой положила обратно на стол. Аня, удовлетворенная таким подходом к делу, кивнула и снова переключила всё своё внимание на нас. Она продолжала расспрашивать меня, Урга Варга и Гракха о деталях похода. Мы рассказывали, но не стали вникать в самые жуткие подробности: не хотелось портить завтрак рассказами о том, как именно выглядели внутренности кобольдов или какой звук издавал умирающий противник и так далее. Однако суть мы передали: рассказали о засаде, о их необычных бордовых глазах, об их опасном лидере с его розоватыми огненными шарами, в общем, о том, почему нам пришлось задержаться в пещерах больше, чем планировалось… И вот, когда на столе не осталось ни одного пустого места (каша дымилась, чай был налит, а все приборы лежали идеально ровно) к нам в последний момент присоединились Сергей и лениво зевающий Атль, который, кажется, всё ещё не до конца проснулся. Мы смотрели друг на друга: люди, зверолюди, полуорки и ящеры. В этот момент, в маленькой комнате нашего уютного дома, мы не были хозяевами и рабами, или подмастерьями и мастерами, людьми и нелюдями. Мы были одной странной, разрозненной, но настоящей семьей. И вместе мы приступили к нашему общему семейному завтраку. ---------- Глава 26 Новая мастерская Глава 26 Новая мастерская Кое-как пережив утреннюю смену до обеда (не в последнюю очередь благодаря золотому кольцу на выносливость), который также прошел в уютной, почти семейной атмосфере, мой разум уже давно, ещё до конца трапезы покинул обеденный стол. Пока Аня что-то увлеченно рассказывала Скарлетт, а Сил пыталась угостить Айрона кусочком каши под строгим взглядом сестры, я смотрел в окно, на силуэт нашего нового детища. Наконец-то настал этот день: крыша новой кузни была полностью закончена бригадой Тимохи. Через некоторое время я смотрел, как рабочие, вытирая пот со лбов, спускаются по лестницам, и чувствовал небывалое облегчение. Тимоха был парнем надежным, хоть и шумным, а его люди сработали на славу. Я не стал скупиться: щедро отсыпал им серебра. Радостные возгласы рабочих заполнили двор, и они, подгоняемые отличной оплатой и моим личным энтузиазмом, не стали задерживаться на отдых и делать перерыв до завтра. Прямо в тот же день они приступили к возведению кровли будущей мельницы. Я проводил их взглядом, зная, что теперь они будут работать по моим «мудрёным», как говорила Аня, чертежам. Для обычного плотника это выглядело как чертежи какой-то безумной машины из другого мира, но им нужно было сделать лишь кровлю со стропильной системой, сами механизмы и лопасти уже за мной. Отойдя от рабочих, я позвал своих подмастерьев: Гракха, Ург Варга и Скарлетт. Мы собрались у входа в нашу новую мастерскую. Я видел, как Гракх с уважением смотрел на массивные стены, как Ург Варг оценивающе прищурился, проверяя конструкцию на прочность, а Скарлетт просто с облегчением выдохнула, понимая, что теперь у нас есть полноценное пространство для работы. Мы вошли внутрь, и я на мгновение замер, вдыхая запах свежего дерева, недавно схватившейся до конца извести и едва уловимый аромат маны, которая уже начала циркулировать по выложенным мной жилам энергосети. Мастерская представляла собой широчайший и длинный зал — одно огромное, единое пространство, созданное для того, чтобы никакие перегородки не мешали производственному процессу. Глаз сразу зацепился за три массивные деревянные колонны. Они не просто держали свод; я лично проследил за тем, чтобы каждая из них была пропитана специальным составом и густо обмазана глиной со всех сторон. Это было необходимо для огнеупорности: в цехе, где работают доменные печи, дерево не должно стать обузой или источником пожара. Масштабы впечатляли. Производственный цех был почти двенадцать метров в ширину и почти восемнадцать в длину. Конечно, каменные стены, надежно защищающие нас от внешнего мира и удерживающие тепло, забрали часть площади по периметру, но простора всё равно было в избытке. Высота помещения была целых три с половиной метра до стропильной системы крыши, а над ней уходили вверх ещё примерно полметра до самой кровли. Это создавало необходимый объём воздуха, чтобы жар и дым от печей не превращал работу в пытку в черной сауне. Балки перекрытий, как и колонны, были тщательно пропитаны и обмазаны защитными составами, чтобы выстоять против постоянного воздействия высоких температур. — Впечатляет, не так ли? — негромко произнес я, глядя на реакцию подмастерьев. Гракх лишь коротко шикнул в знак согласия. Мы спустились в подвал. Здесь пространство было почти таким же по площади, но потолки были ниже примерно на метр, что создавало ощущение более тяжелого, надежного бункера. Каменные колонны здесь стали ещё массивнее, чтобы выдерживать колоссальный вес цеха сверху. В центре у дальней стены располагалась толстенная каменная колонна, увенчанная тяжелым железобетонным блином — настоящий монолит. У этой же дальней торцевой стены стояли два мощных трехметровых пилона по бокам. Подвал был разделен на две зоны. Большая часть отведена под склад — здесь мы уже начали складировать материалы, и именно здесь теперь высилась та самая гора орихалковой руды. Меньшая же часть была превращена в жилое пространство для Ург Варга. Я завел полуорка в его новую комнату. Я хотел, чтобы мой верный помощник чувствовал себя здесь не рабом, а полноценным членом команды, поэтому обустроил его быт с максимальным комфортом, который мог себе позволить. Мы завезли сюда широкую, крепкую кровать, рассчитанную на габариты полуорка, и установили массивную дверь с рамой почти до самого потолка. — Вот твое место, Ург, — сказал я. Я с гордостью показал ему плоды своего дара. На потолке я наваял магический светильник, в который вставил два отполированных желтоватых кварца. Они давали мягкий, теплый свет, не режущий глаза. Еще один такой же светильник стоял на прикроватной тумбе. Для удобства я установил в комнате отдельное зарядное блюдце — специальный артефакт, который мог подпитывать кольца и другие мелкие магические приспособления, пока Ург отдыхал. Конечно, я не мог оставить подвал без энергии. По всему помещению, и в комнате Урга в частности, я протянул свою фирменную мановую энергосеть из медной проволоки пропитанной воском и зашпаклёванной глиняно-известково-песчаным раствором. Это была сложная система тонких каналов, интегрированных в стены и пол. Я спроектировал её так, чтобы в любом месте можно было создать новую «розетку» (точку забора маны) и вставить туда любой магический прибор. Например, в коридорах и рабочих зонах я установил бронзовые настенные светильники с кристаллами кварца через каждые шесть метров. Но настоящая гордость была не в самих лампах, а в управлении. Я создал для них отдельные переключатели, а также реализовал нечто более сложное — датчики присутствия. Используя свой дар текстовых меток, я связал ману в сети с физическим перемещением объектов в пространстве. Теперь стоило любому из нас переступить порог подвала, как его тут же встречал не резкий свет, а плавно разгорающееся, мягкое золотистое сияние. И да, это не были датчики движения или звука, а именно присутствия. К примеру, это значило, что свет не отключится, если мы перестанем шуметь или двигаться и также не включиться от какого-то постороннего шума или движения… Логистика также была продумана до мелочей. В подвал был предусмотрен отдельный широкий вход с массивными вратами, через которые могли беспрепятственно заехать тележки с рудой или полноценные повозки, словно въезд в подземный гараж частного дома. Кроме того, существовал внутренний проход, связывающий подвал с цехом наверху через одну из боковых стен. Безопасность также была в приоритете: все внешние двери и врата я оснастил специальными магическими замками. При попытке несанкционированного вскрытия срабатывала звуковая сигнализация, которая разбудила бы даже спящего в глубоком обмороке Атля. Когда мы вернулись в рабочий цех наверху, я ещё раз обвел взглядом всё помещение и прошелся по каждому закутку. Стеклянные окна с прочной металлической обрешёткой пропускали дневной свет, а дополнительные магические приборы освещения могли заменить его в самую темную полночь, если потребуется. Но самое главное — оборудование. В центре дальней стены, прямо над самой массивной колонной с железобетонным блином возвышалась огромная доменная печь, настоящий гигант, способный выдавать температуры, от которых плавится даже самый упрямый металл, что я знал: орихалк. Рядом с ней стояла другая специализированная печь для обжига кирпича с камнем, которую я лично зачаровал на качество «+2» — это гарантировало, что стены будущих пристроек будут не просто крепкими, а почти вечными, как минимум вековыми. Также была установлена широкая и вместительная печь для плавки обычной руды и металлов в больших объемах, также с меткой качества «+2». И, конечно, открытый горн для финальной закалки и тонкой работы с металлом, тоже с аналогичным бонусом «+2». По всему цеху были расставлены столы: плотницкий с зажимами и стамесками, ювелирный с лупами и тончайшими резцами, даже большой обеденный стол, чтобы мы могли перекусить прямо на месте, не теряя времени и так далее… Однако была одна проблема. Огненный опал — редкий, безумно дорогой и невероятно эффективный камень для огненных и кузнечных дел — закончился полностью. Так что, для всех печей, кроме одной, горнов и всего остального (новых наковален, вспомогательного инструмента и даже столов) мне пришлось использовать яшму. Она была намного дешевле, распространённее и также хорошо показала себя и не раз в прошлом. Я не стал пытаться имитировать опал другими драгоценными камнями, я просто взял количеством. Вбил в каждое изделие столько яшм, сколько только мог, как в печь для кирпичей, где было распихано аж двадцать четыре штуки по всему периметру. В итоге даже обычный молоточек или щипцы теперь давали хоть и минимальный, но ощутимый плюс к качеству производимых изделий. Это была победа прагматизма над изяществом. Но у этой медали была и темная сторона. Мана. Все эти зачарования, все эти «плюсы» к качеству, огнеупорности, отражению и работающая сеть освещения, зарядка личных артефактов требовали постоянной подпитки. Магическая энергия стала моим самым дефицитным ресурсом. Мне пришлось перейти в режим жесткой экономии. Чтобы хоть как-то сбалансировать мановый бюджет, я выстроил на крыше новой мастерской ещё один бронзовый горизонтальный ветряк — точную копию того, что стоял на старой кузне. В подвале я установил новую батарею из тридцати двух селенитовых бронзовых аккумуляторов (в обще сложности, учитывая погрешности, как минимум на тридцать восемь тысяч ЕМ (единиц маны) или 38 кЕМ), которые должны были сглаживать пики потребления в будущем и хранить излишки вовремя сильный ветров и спадов потребления. Но и этого было мало. Система была слишком прожорливой для двух маленьких и одного среднего ветряка. Я стоял посреди своего прекрасного, технологичного цеха и чувствовал нетерпение, почти зуд в пальцах. Я ждал завершения кровли мельницы. Нет, не просто мельницы — того мега-ветряка, который должен был стать настоящим энергетическим сердцем нашего хозяйства. Он должен был генерировать столько маны, чтобы я мог забыть о слове «экономия» и начать экспериментировать с по-настоящему мощными артефактами. Но терять время было нельзя. В следующие дни, пока строители работали над кровлей, я действовал на опережение. Я закупил в Аргонисе горы бронзового и железного лома. Дешево, грязно, но эффективно. По поздним вечерам, после рабочей смены, в дни, когда я не был в городе, зачитываясь всевозможными книгами Библиотеки Висячих Садов, я забирался в кузню и, в свете своих кварцевых ламп, начал ваять элементы этого будущего монстра. Шестерни, оси, опорные подшипники — всё, что должно было превратить обычный ветер в неисчерпаемый поток магической энергии. Я смотрел на свои руки, испачканные в саже и масле, и улыбался. Каждая деталь приближала меня к цели. Я не просто строил мельницу. Я строил фундамент для своего, нашего будущего, где магия и техника сливались в единое целое по моим правилам. ---------- Глава 27 Техно-магическая мельница Глава 27 Техно-магическая мельница Время в нашем уголке мира-осколка текло размеренно, почти лениво, словно густой мед, стекающий по теплым сотам. Казалось, что мир замер в ожидании чего-то неизбежного, и это ожидание заполняло каждый вдох, каждый шорох ветра в голых ветвях. Шли дни и не успел я оглянуться, как наступил декабрь. Странно было осознавать это, глядя в окно. В моей памяти — и в той, что осталась от прежней жизни, и в той, что сформировалась в начале моего нынешнего детства в Зорени — декабрь всегда ассоциировался с уже далеко не первым пушистым снегом, инеем на ресницах и колючим морозом, который заставляет втягивать голову в плечи. Но здесь, на этом конкретном осколке, природа играла по своим правилам. Снег так и не выпал. Он не собирался падать, не застилал землю белым саваном, не превращал двор в чистое полотно. Зато деревья, наконец-то и практически окончательно, избавились от своей позолоченной и багряной листвы. Лес вокруг нашего дома теперь частично напоминал огромный скелет из переплетенных серых и черных пальцев, тянущихся к небу, между всяких сосен. В общем, климат здесь был невероятно мягким, почти обманчивым. Декабрь в этих краях больше походил на октябрь из моих воспоминаний: прохладно, влажно, но без того гнетущего холода, который высасывает жизнь из всего живого. Снег, если верить местным приметам, обещал выпасть лишь в следующем месяце или под конец этого. А пока температура могла упасть до нуля лишь в редкие, особенно прозрачные ночи, оставляя на утро в низинах и на дорогах глубокие лужи, покрытые тонкой, как слюда, ледяной корочкой, которая с хрустом лопалась под подошвами сапог. Однако погода была второстепенна. Главное было в том, что мой великий проект (моя мельница, мой будущий энергетический центр) обрел свою верхнюю точку. Кровля была наконец-то закончена. Я смотрел на завершенную конструкцию и чувствовал, как в груди разгорается огонек удовлетворения. Тимоха и его бригада сработали безупречно. Несмотря на «мудрёность» моих чертежей, которые поначалу вызывали у них недоуменные переглядывания, они справились. Я не стал скупиться: как и в случае с новой мастерской, я отсыпал Тимохе щедрый мешочек серебряных монет. Видеть, как глаза плотника загораются при виде драгоценного металла, было приятно — это была честная оплата за честный, тяжелый труд. Но на этом наше сотрудничество не закончилось. Глядя на открытые пространства вокруг нашего владений, я ощущал легкий укол тревоги. Мы уже успели познакомиться с местной «фауной» всего в двух-трех километрах от своего порога. Гоблины, кобольды, и даже один раз тот нелепый, но пугающий своей силой тролль… Все эти встречи напомнили мне о том, что сеть монолитов конечно защищает нас от ужасов Бездны, но не до конца. — Послушай, Тимоха, — сказал я, пожимая руку мастеру, — не спеши уходить. Мне нужен забор. Настоящий, крепкий частокол вокруг всего периметра. Высотой где-то от полутора до двух метров. Чтобы не просто границы обозначить, а, чтобы любая нечисть дважды подумала, прежде чем залезть к нам в огород. Плотник, который уже начал было собираться, оживился. Еще один заказ, да еще и такой основательный. Мы договорились о цене и сроках; он пообещал приступить в самое ближайшее время. Пожав руки в знак заключения сделки, я проводил бригаду взглядом, а затем обернулся к своим ребятам. — Так, команда, общий сбор! — крикнул я. Сергей, Ург Варг и Гракх подошли к новой мастерской. Они знали этот взгляд: взгляд человека, у которого в голове уже крутятся тысячи шестеренок и не терпится воплотить их в жизни. — Поможете мне перетащить всё оборудование из цеха к мельнице, — скомандовал я. Работа закипела. Огромные, тяжелые детали, которые я ваял по поздним вечерам из закупленного в Аргонисе лома, не были предназначены для легких прогулок. Бронза и сталь весили немало, и даже для такого гиганта, как Ург Варг, переносить массивные оси было непростой задачей. Но мы действовали слаженно. Когда все нужные детали были аккуратно выложены в тени стропил новой мельницы, я сосредоточился и почувствовал, как мана в моих жилах начинает вибрировать от предвкушения. Я достал свой серебряный посох земли «Копарь Мк. 2». В моей руке этот посох был не просто инструментом, а продолжением воли, проводником, способным направлять потоки энергии с хирургической точностью. Я встал в центре конструкции и начал повелевать им, почти как длинной дирижёрной палочкой, задавая ритм этому механическому танцу. — Начинаем, — прошептал я. Это было зрелище, от которого Гракх невольно приоткрыл рот. Огромные стальные шестерёнки из нержавейки, которые мы тщательно отполировали, начали плавно отрываться от земли. Они медленно, в идеальном синхроне, поднимались в воздух, разворачиваясь в пространстве. Оси, подшипники, зажимы, передаточные валы: десятки элементов начали собираться в единый, сложный конструкт. Это не было похоже на обычную сборку мебели; это напоминало рождение огромного часового механизма прямо в воздухе. Я чувствовал каждую деталь, каждый зазор. С помощью посоха я вбивал их друг в друга с такой точностью, что порой не оставалось места даже для ногтя. Внутри под кровлей мельницы выстраивалась невероятная система передач, которая в итоге оканчивалась четверкой массивных жерновов. Я продумал систему так, чтобы она была многофункциональной. Первые два жернова были предназначены для классики: размола различного зерна в муку, чтобы мы могли быть полностью автономны в пропитании, а также брать заказы на подобную деятельность, если захотим. Третьи жернова имели иную задачу: они должны были перетирать руды и минералы в мелкую труху для последующей химической, кузнечной или магической обработки. А четвертые, самые массивные и тяжелые, были созданы для самой капризной и твердой из руд — мифриловой. Материал для жерновов я выбрал не случайно. Все они были высечены из высокопрочного кварцита, который обладал великолепной износостойкостью. Но для последнего, мифрилового жернова, я пошел на хитрость. Используя свой дар и остатки редких ресурсов, я интегрировал в структуру кварцита алмазную крошку. С помощью магии я буквально «вплавил» эти микрокристаллы в камень, создав поверхность, способную перетереть даже самый упрямый материал. Когда внутренности были готовы, пришло время для самого заметного элемента — лопастей. Они были огромными. Двухсоставные, широкие, длиной в целых десять метров каждая. У основания они были чуть уже, но к концам расширялись до метра, чтобы захватывать каждый порыв ветра. Я изготовил их из тонких листов специально обработанной бронзы — легкой, но удивительно прочной. Методы обработки напоминали их «младшего собрата», того самого ветряка, что исправно крутился у старой кузни, но были на порядок сложнее. Сами лопасти представляли собой отдельный, гениальный (если позволишь себе так сказать) механизм. Каждая из них состояла из двух квадратных решеток. Я спроектировал их так, что пустые ячейки и бронзовые пластины чередовались в строгом шахматном порядке. За этим первым слоем шла точно такая же конструкция — вторым слоем. Все вместе это создавало систему подвижных задвижек. Я не хотел, чтобы мой мега-ветряк разлетелся на куски при первом же серьезном шторме. Поэтому я встроил в него зачарованный механизм считывания скорости ветра. Это был своего рода магический анемометр, связанный с системой рычагов. При минимальном или среднем ветре задвижки всегда были выдвинуты. В таком состоянии второй слой перекрывал отверстия первого, превращая лопасть в сплошную, глухую полосу из бронзы. Это позволяло мельнице вращаться даже при легком, но не слишком бризе, поглощая ману из внешней среды с максимальной эффективностью. Но если ветер усиливался до опасных пределов, вступал в дело автоматический механизм. Задвижки плавно сдвигались, частично открывая дыры в конструкции. Лопасть становилась частично «прозрачной» для воздуха, что снижало нагрузку на ось и предотвращало перегрузку. А если налетала настоящая буря, задвижки могли полностью открыться, пропуская до половины потока сквозь лопасти, чтобы ветер просто продолжал крутить механизм, а не вырвал его с корнем. Конечно, я не забыл и о прочности. Каждая бронзовая деталь, каждый винтик и каждый стальной вал был зачарован на прочность и пластичность. Зачарование было не таким мощным, из-за того, что размазывалось сразу на два параметра, но его было достаточно, чтобы металл не стал хрупким от холода и не треснул от избыточного напряжения. Пластичность же позволяла деталям слегка «дышать», гася вибрации, которые могли бы привести к разрушению. Ну и, да, стальные детали зачаровывались гораздо слабее и неохотнее, пришлось пойти на хитрость и впаять в них немного бронзы. И была еще одна особенность, которая отличала мою мельницу от почти любой другой в округе. Большинство обычных мельниц имеют статичную башню, вращается только ротор с лопастями. Моя же конструкция была иным зверем. Вся башня моей мельницы могла вращаться вокруг своей оси. Это требовало гораздо более сложного фундамента, специфической конструкции самой кровли и массивного опорного подшипника в основании, но выигрыш был колоссальным. Теперь мне не нужно было полагаться на случайное направление ветра. Вся конструкция могла пускай и неторопливо, но подстроиться под любой поток воздуха с достаточной точностью, что делало её эффективность на уровень, а то и два выше остальных. Я оперся на посох, тяжело дыша и чувствуя, как мана уходит из моего тела, оставляя приятную пустоту и легкий озноб. Мое лицо сейчас выглядело не слишком оптимистично, да и состояние было так себе в плане энергии: я выложился почти на полную, чтобы довести этот процесс до конца за один присест. Зелье маны и кольчуга сильно мне в этом помогли. Однако пора было выпеть ещё одно легкое зелье, чтобы немного прийти в себя. Я смотрел на этот бронзово-стальной колосс, который теперь возвышался в углу моего участка у дороги, и знал одно: когда я запущу его, всё изменится. Экономия маны уйдет в прошлое. Теперь я смогу создавая полезные вещи нового уровня, а начну строить свою империю, где каждый прибор, каждый инструмент и каждая стена будут пропитаны энергией, которую я подчинил своей воле. — Ну что, шеф, — Ург Варг первым нарушил тишину, подходя ко мне и протягивая флягу с водой, — теперь эта штука будет крутиться? Я взял флягу, сделал жадный глоток и посмотрел на лопасти, которые в предвечернем свете декабрьских лучей отливали холодным золотом. — О, она не просто будет крутиться, Ург. Она будет петь. И эта песня будет звучать как чистая, нефильтрованная энергия. Я улыбнулся, представляя, как первая искра маны побежит по моим сетям, наполняя аккумуляторы и давая мне возможность создать нечто такое, от чего даже в Королевской Магической Академии Аргониса (Аркануме) впадут в ступор от шока. Я отступил на несколько шагов назад, чтобы охватить взглядом всё это техническое безумие, которое теперь высилось на моем участке. Тяжело дыша, я вытер пот со лба рукавом свитера и запил голубое зелье водой из вляги, что принес мне полуорк, чувствуя, как в мышцах всё ещё пульсирует остаточное напряжение от магического дирижирования. Моя мельница была не просто зданием с лопастями: это был настоящий памятник моему упрямству и инженерно-магической жадности. Но, как и в любом сложном проекте, здесь не обошлось без компромиссов. Пока я любовался блеском бронзы, в голове всплыл единственный, но весьма ощутимый минус моей конструкции. Несмотря на то, что я использовал тонкие металлические пластины, и постарался максимально облегчить обшивку, лопасти всё равно получились значительно тяжелее тех, что традиционно делают из пропитанных воском тканей и/или легкого дерева. Я снова и снова прокручивал в памяти расчеты. Конечно, я мог бы сделать листы ещё тоньше, почти как фольгу, но здравый смысл взял верх над жаждой легкости. Слишком тонкий металл при таких размерах превратился бы в хрупкую скорлупу даже с зачарованием; я просто не решился идти на такой риск, ведь любой неверный расчет, резкий порыв ветра или микроскопический дефект в литье могли привести к тому, что пластины просто порвались бы, как старая бумага, а несущие элементы каркаса погнулись бы, превратив мою дорогую махину в груду искореженного лома. В итоге: масса была слишком велика, чтобы начать вращение от слишком уж легкого дуновения. Таким образом, при самых слабых ветрах, когда обычная тканевая мельница лениво крутит свои крылья, моя конструкция будет стоять неподвижно, словно каменный изваяние. Разумеется, поглощение маны из окружающей среды всё равно будет иметь место: мои метки не спят, они жадно впитывают энергию, просто медленно. Зато в другой ситуации эта масса становилась моим главным козырем. Теоретически, даже при возникновении слабого урагана (если бы такое вообще мог случиться в этих краях), мельница не просто бы выстояла, она продолжила бы стабильно работать, перерабатывая колоссальные потоки энергии. Конечно, здесь, на осколке Аргониса, о подобных природных катаклизмах не слышали уже сотни лет; климат был слишком идиллическим, слишком предсказуемым. Но я не привык полагаться на «авось». Мало ли что может произойти в мире, где и так всё держится на древних монолитах и прихотях магического фона? Безопасность превыше всего. А на случай настоящего, полноценного урагана, который мог бы снести даже прочную постройку, я предусмотрел еще один предохранительный механизм. На «хвосте» ветряка, с его тыльной стороны, располагался массивный рулевой механизм с системой противовесов и магических датчиков. При достижении ветром критической, опасной силы, этот механизм автоматически срабатывал, разворачивая всю верхнюю часть башни так, чтобы лопасти встали в теории строго ребром к потоку. Это лишало ветер возможности полноценно толкать плоскость лопастей, сводя мощь удара к минимуму и спасая конструкцию от того, чтобы её просто не вырвало, погнуло или разломало. Я смотрел на этот хвост и чувствовал легкую гордость. Над всеми этими хитрыми системами, над расчетом углов атаки, над балансировкой веса и синхронизацией задвижек я работал неделями. Я не спал ночами, размышлял, чертил в своих блокнотах, перечеркивал, снова рисовал, спорил сам с собой о прочности бронзы и сопротивлении воздуха. Это была настоящая борьба идей. И вот, наконец-то, всё было готово. Все шестеренки зашли в пазы, все зачарования были активированы, а задвижки работали плавно, без единого скрипа. Настало время самого главного — испытания. Я спустился в подвал, где воздух был прохладным и пах сыростью вперемежку с металлом. Здесь, в специально оборудованном техническом отсеке, уже была установлена массивная батарея аккумуляторов. Тридцать два бронзовых селенитовых накопителя были выстроены в четыре ряда, соединенные между собой толстыми медными шинами. Это была система такой же мощности, как та, что я установил в подвале новой кузни — в общей сложности тридцать восемь тысяч единиц маны (38 кЕМ). Это был мой второй крупный «энергетический банк», который должен был принимать и хранить весь тот прилив силы, что выработает гигант. Я вспомнил свои предыдущие успехи и невольно усмехнулся. Малые бронзовые ветряки, которые я поставил на крыше двух мастерских, были милыми игрушками. При среднем ветре для нашего осколка каждый из них выдавал всего по пятьдесят единиц маны (ЕМ) в час. Полезно? Да. Достаточно? Нет. Даже средний ветряк, который я поставил у грунтовой дороги, давал около трехсот ЕМ. Первое время всего этого мне даже хватало за глаза. Но то, что стояло сейчас надо мной, не было «обычным ветряком». Восемь колоссальных бронзовых крыльев, каждое из которых была шедевром моей инженерной мысли и магии. Мое сердце забилось чаще. Мне нетерпелось замерить, сколько же маны будет давать этот гигантский ветряк-мельница. Будет ли это в десять раз больше среднего? В сто? А может, я вообще создал нечто, что перевернет все мои представления о возможностях возобновляемой мановой энергии? Я медленно потянулся к главному рубильнику, который соединял систему приёма энергии с аккумуляторами. В этот момент я чувствовал себя не просто кузнецом или магом, а первооткрывателем, который вот-вот приручит стихию. — Ну, давай посмотрим, на что ты способна, моя красавица, — прошептал я, и в тишине техно-магического подвала этот голос прозвучал неожиданно торжественно. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Великий Кузнец – 8 ----------