Великий Кузнец – 4 Анри Олл Яр возвращается на хутор под вечер. Повозка катится по накатанной колее, Буря ведёт её уверенно, а кристалл на небосводе тухнет, окрашивая всё в медовые тона. Рядом сидит Сергей, волчьи уши под шапкой ловят каждый шорох, а сзади — Гракх, массивный и молчаливый, чёрно-зелёные глаза скользят по лесу. Дым из трубы, запах хлеба, Аня на крыльце в простой юбке и кофте. Она кивает ящеру так же, как им: здравствуй, добро пожаловать. За столом четыре миски, четыре ложки, и Гракх, неловко обхватив ложку, пробует похлёбку. Его зрачки сужаются. Он тянется за следующей порцией. Яр — не местный. Он помнит другую жизнь: кафе с корицей, тренажёрный зал, распыляющиеся искры на экране ноутбука. Всё это кануло, и теперь он здесь, на осколке мира под искусственным небом, строит кузню, налаживает быт, приучает к огню печей с яшмами. Он умеет зажигать пламя без спичек, направляя ману через перстень, но предпочитает делать это бережно, почти ритуально. Его окружают существа, чьи потребности он учится понимать: волкочеловеку нужен обзор у выхода, ящеролюду — жар камня и открытое пространство, а девушка-кэтфолк, прячущаяся у пруда, пока что боится войти в дом. Яр не торопит её. Он выносит еду на пенёк и уходит, не дожидаясь. Деньги тают. Партия колец для Василия, стальные детали для бани, шерсть для тюфяка, лежанка для Сергея — счёт ведёт себя беспощадно. Яр работает в мастерской до изнеможения, Гракх поддерживает огонь, а за окном рабочие стучат молотками. Но ночью волкочеловек снова чует запах пустоты и камня у границы участка, и никто не знает, чьи это следы. Яр ложится спать, а в углу его комнаты наконец засыпает тёмный комок кэтфолка — настороженный, чужой, но остающийся. ==================== Глава 1 Возвращение домой Глава 1 Возвращение домой Молодой человек приблизился к тридцати с небольшим. Будто этого мало, после пришёл ещё один удар. Три года крепких отношений, которые когда-то казались крепче любого замка, с девушкой, с которой он делил не только время, но и всё самое сокровенное, канули в прошлое так же внезапно, как и случилось их первое знакомство в кафе, где пахло корицей и кофе. Но он не сломался полностью. Мужчина со временем взял себя в руки: с утра он просыпался и шёл к дверям тренажёрного зала, где шум гантелей и рёв беговой дорожки возвращал ему ощущение реальности. Он входил внутрь, и стены, которые раньше видел, как далёкий фон за стеклом, стали участниками его нового ритуала. Парень стал заниматься спортом не ради идеала, а ради того, чтобы отвлечься и почувствовать, что он ещё жив: шаг за шагом, повтор за повтором, день за днём. В зале мужчина нашёл не столько силу в мышцах, сколько дисциплину, которая давала ответ на хаос внутри него. Потом он нашёл себе новое дело и хобби, которые потихоньку позволяли ему строить планы на будущее. В него постепенно вернулась уверенность в себя и в то, что будущее держится на том, чтобы каждый день нужно делать маленький шаг к светлому пусть и не до конца ясному горизонту, к своей цели. Парень научился радоваться мелочам: распыляющимся искрам на экране ноутбука после долгих часов работы, вкусной еде после тренажерного зала, общению с друзьями… Его зовут… а, впрочем, какая разница? Возможно, это было ваше имя или чьё-то другое. Не важно, это не имеет значения. Ведь скоро все будет кончено. Миллиарды душ на Земле и в других уголках Солнечной системы растворяться в первобытном хаосе. Говорят, человечество в своей наглости и высокомерии потревожило и разбудило что-то могущественное, что не должно было быть тронуто столь небрежно. Но что это мы? Всегда есть луч надежды, не так ли? Все же, мы и об этом не будем говорить. Факт в том, что мужчине повезло, он просто умер: это было очень-очень давно и не правда… … Возвращение на участок под вечер было спокойным, почти медитативным действием после насыщенного дня в Аргонисе. Мы с Сергеем и Гракхом ехали неспешно, дав Буре выбрать свой темп. Она, кажется, уже запомнила дорогу и вела повозку уверенно по накатанной колее, которая теперь явно указывала на наш хутор. Мы уже проехали городской выгон, миновали последние огороды пригородных жителей, и вот — грунтовая дорога, та самая, что вела к нашему куску земли. Кристалл медленно затухал, окрашивая небо в тёплые, медовые тона. Длинные тени от сосен ложились поперёк пути, а воздух, ещё дневной и сухой, начинал наполняться вечерней свежестью, запахом нагретой за день хвои и сыроватой земли у речки. Как я понял, свет от центрального кристалла в основном светил не вниз, а вверх и отражался от своеобразного «купола», чего-то мне не до конца понятного, что называли тут небосводом. А дальше свет уже отражался на поверхность, при чем, подобно звездам, кристалл также концентрировал свой свет на одних участках сильнее, чем на других, имитируя тем самым своеобразный рассвет и закат, пускай и без желтоватого слепящего кружечка, который я привык видеть в своей предыдущей жизни. И таким образом, в мирах-осколках и появлялись тени. Не знаю, кто был архитектором этого явно рукотворного механизма, но для него или их это явно было важно. Я сидел на облучке, отдав поводья Сергею: он правил уверенно, и я мог наблюдать дорогу и пейзажи вокруг. Гракх расположился сзади, его массивная фигура была неподвижна, только хвост время от времени шевелился, удерживая равновесие на ухабах. Он молча смотрел по сторонам, его вертикальные зрачки, чёрно-зелёные, безостановочно скользили по стволам деревьев, кустам, проблескам реки. Он не задавал вопросов и дышал размеренно, с тихим присвистом. Иногда, когда дорога проходила совсем близко от тенистого бурелома, его ноздри слегка расширялись, втягивая воздух и оценивая запахи, чуждые ему. Я не мешал ему знакомиться с миром, в который он попал. Сергей, сидевший слева от меня, тоже был сосредоточен на дороге, но его уши, скрытые под шапкой из волчьего меха, всё время двигались, улавливая каждый шорох. Он, в отличие от Гракха, знал эти леса, а нюх и слух людоволка давали ему преимущество в случае чего. Иногда он бросал короткие взгляды на лизарда, изучая, как тот реагирует. Между ними пока не было ни вражды, ни дружбы: было молчаливое наблюдение двух существ, оказавшихся в одной упряжке по воле одного хозяина и случая. Когда появился первый поворот к нашему участку, Сергей без слов взял левее, направляя Бурю на свеженакатанную грунтовую дорогу, которую мы сами частично и проложили. И вот он показался: наш хутор. Сначала сквозь деревья мелькнула крыша дома, потом длинная тень мастерской. Забор из кольев, который бригада Прохора поставила по периметру, уже стоял, обозначая границы. Он не был высокой и надежной защитой, но забор был знаком: здесь живут люди, здесь их территория. Бригада, как я и предполагал, уже уехала: никаких повозок, никакой строительной активности, никого у строений. Была лишь тишина, нарушаемая только вечерним стрекотанием насекомых в траве и отдалённым плеском речки у пруда. Но из трубы дома шёл ровный, неспешный дымок: значит, Аня дома, значит, печь топится. Мы подъехали к дому. Сергей осадил Бурю, и та охотно остановилась, мягко фыркнув. Я соскочил с облучка, почувствовав под ногами твёрдую, утоптанную землю двора. От дома пахло дымом, свежей древесиной и чем-то ещё: хлебом? Да, определённо, тёплым, ржаным хлебом. Это был хороший запах. Дверь приоткрылась, и на крыльцо вышла Аня. Она была в своей обычной холщовой юбке и светлой кофте, на голове был платок, сдвинутый на затылок. Лицо её было спокойным, даже умиротворённым, но в глазах светилась лёгкая усталость: день, видимо, был не менее занятым, чем у нас. Все же, она легко улыбнулась, увидев нас. — Вернулись, — сказала она просто, без лишних восклицаний. Её взгляд скользнул по мне, потом по Сергею, а затем остановился на Гракхе, который медленно и тяжело сползал с повозки. Его зелёно-серые чешуи в косых лучах заката отливали чуть ли не медным блеском, гребень на спине слегка приподнялся: возможно, от настороженности, возможно, от любопытства. Аня не дрогнула, она не была из тех, кого пугает необычная внешность. Она кивнула ему так же, как кивнула нам: — Здравствуй. Добро пожаловать. Гракх издал негромкое, шипящее «ссс». Его пасть, похожая на пасть огромного варана, приоткрылась, обнажив ряды острых желтоватых зубов, но это не была угроза: скорее ответ на приветствие. Он выпрямился во весь свой рост на голову выше Сергея, и оглядел дом, двор, забор, мастерскую вдалеке. Его чёрные с зелёным отливом глаза двигались быстро, сканируя каждый уголок. — Всё в порядке, — добавила Аня, возвращая своё внимание к нам. — Мастерская готова. Крышу закончили, полы в ней затвердели окончательно, печи стоят. Лично Проверяла. И ужин готов: праздничный. В честь мастерской и… — она снова взглянула на Гракха, — в честь нового товарища. — Пахнет хорошо, — сказал я. — Хлеб? — Сама пекла, — подтвердила Аня с лёгкой гордостью. — Пока вы в городе были, успела и закваску обновить, и тесто поставить, и похлёбку сварила: куриную. Будет и второе. Заходите, садитесь. Мы вошли в дом. Тёплый, насыщенный ароматами воздух встретил нас, как объятие. Первый этаж уже не выглядел пустым и новым: он был обжитым. На дубовом столе, который мы привезли ещё в первую повозку, стояла глиняная миска с солью, лежали деревянные ложки. У стены тлела печь, от неё шло ровное, сухое тепло, прогревавшее и пол, и стены. На новых полках, которые Сергей сколотил на днях, уже стояла наша скромная посуда: горшки, кружки, миски. Стол был накрыт просто, без изысков: большая глиняная миска в центре, из которой поднимался пар, от него пахло курицей, луком, морковью и картофелем. Рядом на деревянной доске лежал круглый, румяный каравай ржаного хлеба, его корка потрескалась от жара печи, и в трещинках виднелся мягкий, тёмный мякиш. Рядом стоял глиняный кувшин, из которого пахло иван-чаем: травянистым, чуть терпким. Были расставлены четыре глубокие миски, четыре ложки и ножи. Четвёртая миска — для Гракха. Лизард, войдя в дом, остановился у порога. Его глаза, привыкшие, вероятно, к полумраку клеток или подвалов и ночи снаружи, сузились от обилия света: в комнате горели две масляные лампы, которые Аня, видимо, зажгла к нашему приходу. Он медленно повертел головой, осматривая пространство. Его взгляд задержался на печи, от которой исходил жар. Для него, существа, устойчивого к огню, это, наверное, было как родная стихия. Потом он посмотрел на стол, на пищу. Я не знал, что едят лизарды, но сейчас он видел обычную человеческую еду. Интересно, понравится ли? — Садись, — сказал я ему, указывая на лавку у стола рядом с тем местом, где жар от печи был наиболее интенсивным. — Ужинаем. Гракх издал ещё одно шипение, более короткое, и тяжело переступил через порог. Его когтистые ступни с мягкими подушечками глухо ступали по дубовому полу. Он подошёл к столу, сел на указанное место. Лавка слегка прогнулась под его весом, но выдержала. Он сидел прямо, его хвост лежал на полу, обвивая ножку стола. Руки с длинными пальцами, заканчивающимися не когтями, а скорее крепкими ногтями, похожими на толстые изогнутые пластины, он положил их на колени. Ящер смотрел на миску в центре стола, ноздри слегка вздрагивали, улавливая запах. Аня между тем активно разливала похлёбку. Она взяла половник и стала наполнять миски, начиная с моей, потом Сергея, потом Гракха, и наконец свою. Густой, золотистый бульон, куски тёмного куриного мяса, ломтики картофеля, морковь, луковица, пряности: всё это выглядело простым, но от этого не менее аппетитным. — Хлеб свежий, только из печи, — сказала Аня, отламывая от каравая крупные ломти и кладя их рядом с каждой миской. — Ешьте, пока горячее. Сергей уже протянул руку к ложке. Он ел всегда методично, быстро и сосредоточенно, как будто сама трапеза была важным ритуалом восстановления сил. Я тоже взял ложку. Первый глоток похлёбки обжёг губы, но это был приятный, согревающий жар. Бульон был наваристым, с лёгкой жирностью от курицы, картофель разварился до состояния, когда он почти таял во рту, морковь давала сладость, лук — лёгкую остроту и аромат, а еще я почувствовал немного чеснока и зелени. Было сытно и очень вкусно. После всего дня, после рынка, после встречи с Элиасом и Василием, после толчеи Аргониса это было именно то, что нужно. Я посмотрел на Гракха: он всё ещё сидел, глядя на свою миску. Потом медленно, будто пробуя, протянул руку и взял ложку. Его пальцы обхватили ручку неловко: видно было, что он не часто пользовался таким столовым прибором. Но он зачерпнул немного бульона и поднёс ко рту. Его пасть приоткрылась, и он втянул жидкость с тихим свистящим звуком. Он замер на секунду, оценивая вкус. Потом его зрачки сузились ещё сильнее: признак концентрации, может, даже удивления. Он снова зачерпнул, на этот раз захватив кусок мяса. Прожевал медленно, твёрдыми, мощными челюстями, проглотил. И снова потянулся за ложкой: значит, нравится — хорошо. Аня тем временем, убедившись, что всё идёт как надо, вдруг встала из-за стола. Она взяла ещё четвертую, чистую миску, наполнила её похлёбкой из большого горшочка, стоявшей у печи, отломила от каравая большой ломоть хлеба, положила в деревянную плоскую миску и потом вышла на крыльцо. Она поставила миску на тот самый пенёк у крыльца. Поставила аккуратно, так, чтобы миска стояла ровно, а хлеб не упал. Также она положила блюдо, что предназначалось на второе, налила иван-чая в деревянную кружку и также все это вынесла на тот же самый пенёк. Потом вернулась в дом, не сказав ни слова, как будто это было самым естественным действием на свете. Гракх, который как раз подносил ложку ко рту, остановил движение. Его глаза, те самые зелёно-чёрные, с вертикальными зрачками, скользнули к двери, потом ко мне, потом к Сергею: в них читался немой вопрос. Он не спросил вслух, но любопытство было написано на всей его чешуйчатой физиономии. Сергей, сидевший рядом с ним, покосился на лизарда, потом на дверь. Он отложил ложку, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал своим низким, спокойным голосом: — Ещё один член стаи. — он сказал это без эмоций, просто как констатацию факта, а после посмотрел в глаза ящера так, словно говорил: «позже расскажу». Гракх посмотрел на него, потом снова на свою миску. Коротко кивнул раз и вернулся к еде: его любопытство было удовлетворено этим кратким объяснением. Он, видимо, уже понял, что здесь, на этом хуторе, есть свои порядки, свои ритуалы, и его задача не нарушать их, а вписаться. И то, что для кого-то на улице оставляют еду, видимо, было одним из таких ритуалов. Мы продолжили ужин. Молчание за столом было не неловким, а скорее уставшим и мирным. Звуки ложек о глиняных мисок, тихое чавканье Гракха, когда он ел хлеб (он предпочитал разламывать его пальцами, а не откусывать), равномерное дыхание Сергея, что уже доел и с нетерпением жал второе блюдо: всё это сливалось в один уютный и живой фоновый шум. Когда похлёбка была съедена, Аня снова поднялась и принялась убирать пустые миски. Потом она принесла второе блюдо на стол. Это была тушёная с овощами и травами рыба: окуни, которых она, наверное, сама как-то наловила утром или днём в пруду. Рыба была нежной, пропитанной соком лука, моркови и какой-то пряной травы, похожей на чабрец. — Это наша соседка постаралась. — С довольной улыбкой сказала Аня — Сегодня вот обнаружила пару рыбёх на пне перед обедом. Вначале мои глаза расширились от шока, а после я тоже улыбнулся, и мы продолжили наш праздничный ужин. ---------- Глава 2 Новый член утреннего ритуала Глава 2 Новый член утреннего ритуала Утро на бывшем хуторе Ерёмы начиналось с того же перечня мелких дел, что и любой другой день, но сегодня к ним добавилась тихая паутина новых привычек, которые медленно, день за днём, плелись между обитателями дома. На утро я снова обнаружил овчинное одеяло в углу примятым. Надеюсь, что наша «соседка»-фелид скоро к нам привыкнет и перестанет бояться, но давить и торопить мы её не будет. Я спустился вниз после утреннего осмотра комнаты. Прохладный воздух в прихожей пах деревом, побелкой и слабым дымком из подвала: печь-лежанка, растопленная Сергеем с рассвета, уже отдавала тепло в толщу пола. Я вышел на крыльцо, умылся водой из пруда, растёр лицо ладонями. Вода была кристально чистой, с едва уловимым привкусом ила и водорослей. На противоположном берегу, в гуще камышей, шевельнулась тёмная тень, и пара желто-янтарных глаз мелькнула среди стеблей, прежде чем исчезнуть. Я не стал всматриваться, просто кивнул в ту сторону про себя и вернулся в дом. Запах завтрака уже витал в гостиной, Аня стояла у очага на кухонном углу, размешивая в чугунке густую овсянку с кусочками вяленого мяса и луком. На столе уже стояли деревянные миски, ложки, глиняный кувшин с парным молоком от соседской коровы, купленным накануне. Видимо, Аня даже уже успела познакомиться с нашими далекими соседями по участку. Сергей сидел на своём привычном месте у окна, спиной к стене, откуда ему был виден и вход в дом, и окно, выходящее на дорогу. Его взгляд (острый и оценивающий) скользнул по мне, словно проверяя, всё ли в порядке, прежде чем вернуться к наблюдению за улицей. Гракх занимал пространство у самой печи, его массивная спина с гребнем пластин почти касалась горячего камня. Он сидел на полу, свернув хвост кольцом, и методично точил на бруске один из кухонных ножей, ловко орудуя чешуйчатыми пальцами с короткими когтями. Шипящий скрежет стали о камень был ровным, почти медитативным. — Серёжа, а тебе точно не холодно там у окна? — раздался голос Ани, пока она раскладывала кашу по мискам. Она говорила спокойно, без нажима, просто задавая вопрос. Сергей повернул к ней голову, его волчьи уши слегка повернулись в её сторону. — Нет. Спокоен здесь. Видно. — А ещё ты не спишь в своей комнате: всё время внизу на полу. И ночью ходишь: я слышала, как дверь скрипела, — Аня поставила перед ним миску, — По-твоему, что-то не так? Сергей взял ложку, обнюхал содержимое миски коротким, едва заметным движением носа. — Чужаки. Ветер ночью с лесу нёс запах. Нее людей или странный человек. Не зверей знакомых. Что-то… другое. Старое. Пахнет камнем и пустотой. Шёл, смотрел — следов нет. Возможно, далеко было. Но контроль нужен. И наверху… тесно. Стены. Не слышно, не видно улицы как следует. Не чувствую вокруг. Он говорил коротко, отрывисто, подбирая слова. Как я понял, для зверочеловека, чьи инстинкты были заточены на охрану стаи и территории, комната на втором этаже, несмотря на окно, была ловушкой: он не мог быстро среагировать на угрозу снизу, не мог уловить все запахи и звуки, доносившиеся снаружи. Пол в гостиной, у выхода, был для него логичным постом. Я присел за стол и взял свою миску: каша была горячей и как всегда сытной. — Значит, чужаки где-то в лесу, но близко не подходили. Ты прав, контроль нужен. Но спать на полу каждый день — тоже не дело. Он посмотрел на Аню, потом на пустой угол гостиной возле печи, где сейчас хранились вязанки хвороста и ящик с инструментами. — Можно купить что-то вроде дивана или широкой лавки с сундуком под сиденьем. Поставить тут, у стены или ещё лучше напротив стола у другой стены. И спальное место, и вещи хранить, и обзор из окна сохранится. В следующий раз, как поедем в город, присмотрим. — сказал вслух свои мысли я. Аня кивнула и села рядом. Затем она перевела взгляд на массивную фигуру у печи. — Гракх? А тебе как? Всё устраивает тут? Не стесняйся, говори прямо, если что не так. Мы же теперь все тут живём. Ящеролюд прекратил точить нож и отложил брусок. Его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками медленно перешли с Ани на меня. Я кивнул. Его гортань издала низкое, шипящее бормотание, прежде чем сложились слова. — Всё… хорошо. Пища есть. Тепло. Аня не отступала. Она аккуратно положила ложку, склонила голову набок. — Точно-точно? Тебе лучше честно мне во всем признаться. Вранье, тут карается по закону. — грозно пошутила она. Гракх замер на мгновение, его хвост непроизвольно дёрнулся, ударив по полу лёгким стуком. Он будто взвешивал, стоит ли говорить. В его позе читалась не стеснительность, а скорее привычка не высказывать лишнего, не предъявлять претензий. Но прямота Ани и кивок хозяина не оставляли ему выбора. — Кровать… мала, — прошипел он наконец, растягивая шипящие. — Людская. Для моей спины… не подходит. Изгиб не тот. Камни лучше. Он сделал широкий, объясняющий жест рукой от плеча к бедру, демонстрируя непривычную для человеческого скелета линию позвоночника и строение таза. — И комната… как клетка. Тесно. — А где тебе было бы лучше? — спросил Я, отложив ложку. — У печи, — ответил Гракх без колебаний, ткнув коротким когтем в сторону массивного каменного основания очага. — Тепло. Камень держит жар. Пол твёрдый — для спины хорошо. Лежанка — камень, тепло, ещё лучше. Пространство… есть. В кузне тоже хорошо, наверно — жар от стен, пахнет металлом и углём. Но там… далеко от дома. — Он перекинул свой взгляд на Сергея, словно на старшего брата — Если что — не услышу. Я молча смотрел то на Сергея, сидевшего у окна в своей напряжённой, готовой к прыжку позе, то на Гракха, чья физиология искала жар камня и открытое пространство, то на Аню, которая с практичным вниманием изучала оба этих «проекта по обустройству». В голове пронеслась мысль, отчётливая и немного усталая: «Ну вот, и он туда же» А следом — вторая, уже с лёгкой долей растерянности: «И что мне с ними делать?» Проблема была не в их желаниях — они были предельно логичны, вытекали из их природы. Волкочеловеку, чьё выживание зависело от чутья, слуха и скорости реакции, нужен был наблюдательный пункт у выхода. Ящеролюду, хладнокровному по природе (обладающему невероятной устойчивостью к жару и наоборот к холоду), жизненно важно было находиться в тепле, а его габариты и строение тела просто не вписывались в стандартную человеческую мебель. Они не капризничали, они констатировали факты, с которыми столкнулся любой, кто пытался поселить рядом существ разных рас, не подготовив для них среду. А потом я еще вспомнил про прятавшуюся девочку-кэтфолка у пруда. — Значит, так, — сказал я наконец, собирая мысли в кучу. — Сергей — диван или широкая лавка-сундук в гостиной, тут, у стены, чтобы и спать, и контролировать. Гракх — в качестве временного решения можешь лежать на лежанке печи, хотя там для тебя, наверное, будет мало места, тогда смастерим тебе что-то вроде лежанки или просто толстого тюфяка прямо тут, у печи, на полу. А тюфяк набьем… чем? Соломой? Стружкой? — Шерстью, — предложила Аня. — Овечья шерсть, непрядёная, но чистая. Она и тепло держит, и мягко, и не так быстро слёживается, как солома. Можно купить тюк на рынке. И настил там же или попросим Сергея сделать из остатков досок от стройки, ну или закажем новые в бригадира. — Хорошо, — я мысленно прикидывал бюджет. «Внизу у нас пространства ещё полно. Простенький диван из досок и соломы — несколько серебряников. Шерсть и другая набивка — ещё несколько. Материал для настила — один-два серебряника. И всё это надо было везти из города — может быть, еще серебряник. В принципе, не так уж и дорого…» — Значит, в список: диван для гостиной, доски для настила, шерсть для тюфяка Гракху. И, наверное, ещё один большой сундук для вещей, раз уж мы тут обживаемся. В следующий визит в Аргонис — займёмся этим. Аня согласно кивнула, запоминая. Сергей, услышав конкретный план, слегка расслабил плечи, его взгляд стал чуть менее острым. Гракх просто склонил голову в коротком, почти незаметном кивке, ему было приятно, что его услышали. Завтрак продолжался в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о глину, потрескиванием поленьев в печи и далёким криком какой-то птицы за окном. Я доедал кашу, мои мысли уже крутились вокруг списка покупок, замеров, которые нужно будет снять, и того, как всё это лучше организовать. Дом был построен, но обжить его, сделать по-настоящему удобным для всех своих обитателей — это была отдельная, не менее важная задача. И решать её предстояло шаг за шагом, учитывая не только человеческие, но и совсем иные потребности. За окном, в камышах у пруда, чёрная тень снова мелькнула и замерла, наблюдая за дымком, идущим из трубы, за жизнью, которая медленно, но верно налаживалась в этом новом доме у леса. И она постепенно все больше и больше тоже становилась её частью. ---------- Глава 3 За работу! I Глава 3 За работу! I На хуторе дул с ясной прохладной воздух. Свет золотил верхушки сосен и отбрасывало длинные тени от готового дома и завершённой мастерской. Воздух пах сырой землёй, свежей древесиной и далёким дымком: где-то в лесу, возможно, горел или уже потух костёр. После завтрака снаружи послышался знакомый грохот колёс, скрип повозок и бодрые, перебивающие друг друга голоса. Бригада Прохора прибывала уже не как наёмные рабочие на чужой объект, а с той непринуждённой деловой уверенностью людей, которые уже здесь обосновались. Их повозка, запряжённая парой неторопливых, но сильных лошадей, свернула с грунтовой дороги и остановилась у новенького забора из кольев. Прохор (плотный, бородатый мужчина в потёртой, но прочной холщовой рубахе и кожаных штанах) спрыгнул с облучка первым. Его помощники (Григорий, светловолосый и молчаливый; Андрей и Савелий, постарше, с руками, привыкшими к тяжёлому труду; и юный Петька, вездесущий и любопытный) начали разгружать инструменты: пилы, топоры, мешки с гвоздями и скобами, свёртки чертежей, мешки с чем-то сыпучим. Они двигались по участку легко, почти автоматически, удовлетворённо оглядывая уже сделанное (дом, фундамент мастерской, забор) с одобрительными кивками, точно оценивали свою же работу. Они действительно вели себя как хозяева, приехавшие на свою дачу: Григорий сразу направился к бочке с дождевой водой у угла мастерской, зачерпнул руками и хлестнул себе на лицо; Андрей и Савелий стаскивать вещи для своего временного навеса-шалаша, где хранились их припасы и где они обедали; Петька же просто помогал им, чем мог. Я вышел им навстречу, был одет в практичную холщовую рубаху и штаны, на руках виднелись тонкие кожаные перчатки, скрывавшие блеск нескольких бронзовых и серебряного перстней. За спиной, в ножнах на поясе, ощущался привычный вес «Клинка Агнбера Мк. I», а под рубахой лежала бронзовая «кольчуга», сотканной из сотен магически заряженных звеньев. — Прохор, — поздоровался я, протягивая небольшой, но тяжёлый мешочек. — Оставшаяся часть: за дом, мастерскую и забор. Прохор взял мешочек, не пересчитывая, и кивнул. Золотая и серебряные монеты внутри мягко позванивали. — Работа принята, — сказал он хрипловатым, спокойным голосом. — Что дальше? — Пройдём, — предложил я и повёл бригадира и его людей по участку. Они начали с места у грунтовой дороги, рядом с готовой кузней. Стены её из огнеупорного кирпича уже стояли под законченной крышей из дранки и бересты. От всей постройки веяло сухим, горячим запахом обожжённой глины и металла. — Здесь, у дороги, рядом с мастерской, — сказал я, указывая на ровную площадку, — нужен хлев. Для нашей кобылы и повозки. Пока что просторный навес, три стены. В будущем, может, и для других животных сгодится. Фундамент — как под мастерскую, но мельче. Стены — брус да доски. Крыша — простенькая. В общем, ничего примечательного и особенного. Прохор молча окинул место взглядом, мысленно прикидывая размеры. Он вынул из-за пояса замусоленную тетрадь из грубой бумаги и обломок угля, сделал несколько пометок. — Будет, — коротко ответил он. Они двинулись дальше, примерно к середине участка, между домом и мастерской. Здесь земля была мягче. — Колодец, — обозначил я границы примерно в три шага диаметром. — Между домом и мастерской. Глубина — чтобы вода была чистая, не мутная. Облицовка — камнем или брёвнами, как будет надёжнее. — Камнем надежнее, — отозвался Григорий, подойдя ближе и потрогав землю ботинком. — Здесь песок с глиной, может осыпаться. Будем крутить сруб или класть кольца из плитняка. Сверху сделаем небольшой навес, домик для колодца. — Как скажете, — согласился я, доверял их опыту. Последней точкой стала площадка между готовым жилым домом и тёмной гладью пруда. Место было живописное: с одной стороны — аккуратный сруб с ещё пахнущей смолой крышей, с другой — вода, отражающая небо и камыши. Ближе к дому, но так, чтобы из окон веранды открывался вид на воду. — Баня, — сказал Я. — Здесь. Прохор усмехнулся уголком рта. — Дело нужное. Чертежи у меня есть, разные. Сейчас покажу. Он махнул рукой Петьке. Тот побежал к повозке и вернулся со свёртком потертых, но чётких чертежей на плотной, пожелтевшей бумаге. Развернув их на стволе поваленной берёзы, что служила импровизированным столом, Прохор начал показывать. Было несколько вариантов: простая банька-«почёрнушка» с одной парилкой и можно с предбанником; двухэтажная, с комнатой для гостей наверху; баня с отдельной купелью. Я внимательно рассматривал схемы, сверяясь с мысленным представлением о том, что ему было нужно. Его взгляд остановился на одном из чертежей. Это была добротная, но не чрезмерно большая одноэтажная постройка, разделённая на три основных помещения: парная (парилка), моечная (помывочная) и просторный предбанник, который служил бы и комнатой отдыха. Снаружи, у входа, была обозначена небольшая открытая веранда, что смотрела в сторону пруда, полей, речки и леса. — Этот, — указал я. — С отдельной парной, моечной и предбанником. И с верандой. — Хороший выбор, — одобрил Прохор. — Места достаточно, топится хорошо, прогревается равномерно. Размеры парилки? Я прикинул мысленно: Гракх, мой новый лизард-раб, был массивным, с длинным хвостом. Обычная лавка ему не подойдёт. — Парилка должна вмещать человек восемь, если впритык, — сказал я. — Но одна из лежанок — та, что у дальней стены — должна быть минимум в два метра длиной. Чтобы Гракх, наш новый работник, мог там улечься, если захочет. Он… крупный. Петька, стоявший рядом, широко раскрыл глаза, представляя себе такого великана. Они еще его не застали в живую и понятия не имели, что это ящеролюд. Прохор лишь кивнул, делая пометку углём прямо на чертеже, удлиняя одну из полок. — Лежанку в два метра, — повторил он. — Понял. Ещё пожелания? Я снова взглянул на чертёж, затем на место будущей бани. Здесь, у воды, могло быть прохладнее, сырее, кроме того, утепление стен казалось весьма скудным, слишком много тепла будет уходить… — Утепление, — сказал я решительно. — Сделайте его процентов на пятьдесят больше, чем по стандарту для таких бань. Стены, потолок, пол — всё. Чтобы тепло держалось долго и топилось быстрее даже в мороз. Прохор присвистнул, но не в знак отказа, а скорее уважения к основательности. — Материалов уйдёт больше, времени тоже. Стоить будет дороже. — Понимаю, — ответил я. Деньги от продажи перстней через Василия ещё оставались, спрятанные под половицей в доме. — Делайте как надо: скупой платит дважды. — Хорошо звучит. Далее: печь, — продолжил Прохор, водя заскорузлым пальцем по схеме. — Обычно ставим такую, с резервуаром для воды. Топится с предбанника, а сама стоит так, что одна сторона была в помывочной, для нагрева воды в баке, другая торчала в парилке, окружённая камнями, что впитывают в себя жар от неё. Камни потом раскалятся, плеснёшь на них воды — пар пошёл: эх, хорошо. — Одну из лучших, — уточнил я. — Чтобы жар давала сильный и долгий. И резервуар побольше. — Будет, — снова кивнул Прохор, делая пометку. Я помолчал, обдумывая следующую просьбу: вспомнил принципы теплообмена из прошлой жизни, смутные знания о том, как устроены бани в его прошлой жизни. — Ещё, — начал я, и Прохор поднял на меня вопросительный взгляд. — Нужно закольцевать дымоход внутри парилки. Бригадир нахмурился. — Как это? — Чтобы дымоход, прежде чем выйти наружу через крышу, прошёл не прямо, а сделал несколько витков или змеевик внутри парилки, под потолком или вдоль стены, — объяснил я. — Это дополнительно нагреет помещение. Тепло от трубы не будет просто улетать в небо. И сам дымоход, этот змеевик, нужно дополнительно облицевать камнем — булыжником, плитняком, а затем обрешетить досками — чтобы он аккумулировал жар и отдавал его медленнее. А вот сам дымоход, ту часть, что будет внутри помещения, под крышей, сделать не из кирпича, а из стали. На лицах Прохора и его помощников появилось откровенное недоумение. Стальной дымоход? В их практике, в мире, где уровень развития был близок к средневековью, дымоходы складывали из кирпича или гончарных труб. Сталь была дорогой и сложной, чтобы использовать так, её берегли для оружия и инструментов. Еще понятно бак для воды, но почти весь дымоход… — Стальной… — переспросил Прохор, почесав затылок. — Парень, сталь в печной трубе… она же прогорит быстро, от жара покоробится. Да и где её взять, такую, чтобы в трубу? — Конструкции из стали (и для дымохода, и бак для воды в бане, и бочки с металлическими кольцами) я предоставлю вам сам, — спокойно сказал я, предвидя этот вопрос. — Вы мне скажете размеры, диаметры, длину — я сделаю. Ваша задача — правильно всё собрать и смонтировать. Не бойтесь, если что я вам помогу. Лицо Прохора не сильно прояснилось, в глазах осталась тень сомнения и профессионального любопытства. Он многое повидал, работая на разных заказчиков, включая магов и чудаков, но, чтобы тринадцатилетний парень брался снабжать стройку стальными изделиями и помогал/консультировал в монтаже — такое было впервые. — Ладно, — наконец буркнул он, делая ещё несколько пометок. — Хозяин барин. Раз ты всё предоставляешь — монтировать сможем. Только чертёж этого… змеевика дашь? И размеры бака? — Дам, — пообещал я. — Сегодня-завтра подготовлю. В этот момент со стороны дороги донёсся стук копыт и скрип рессор. Все обернулись. К участку подъезжала аккуратная, но неброская карета, запряжённая парой ухоженных гнедых лошадей. Из неё, не дожидаясь, когда кучер остановится полностью, вышел магистр Скалз. Он выглядел так же, как и в прошлый раз: высокий, сухопарый, в тёмно-коричневом камзоле, уже слегка запылённом с дороги, с седой бородкой, подстриженной клинышком. Его лицо выражало привычную, слегка надменную озабоченность, а в руке он, как всегда, держал свой чёрный деревянный скипетр с серо-зелёным камнем в навершии. Магистр опоздал примерно на час, что, судя по его виду, он считал абсолютно нормальным: маги его уровня всегда занят важными делами. Я оставил бригаду Прохора изучать фронт будущих работ и направился навстречу адепту земли. — Магистр Скалз, — поздоровался я. — Молодой Громов, — ответил Скалз Его взгляд скользнул по готовому дому, по мастерской, по людям, и в глазах мелькнуло одобрение. Всё делалось быстро и качественно, а значит, его магическая работа не пропадала зря. — Я вижу, прогресс налицо. Готов к продолжению. Что сегодня? Фундаменты под дополнительные постройки? — Именно, — подтвердил я. — Колодец между домом и мастерской, котлованы под фундамент бани у пруда и хлева у дороги, рядом с мастерской. Бригада Прохора покажет вам места. — Прекрасно, — сказал чародей, уже собираясь направиться к рабочим, но я его остановил. — Магистр, позвольте ещё пару слов. Не по строительству. Волшебник слегка приподнял бровь, выражая нетерпение, но остановился. — Я недавно виделся с вашим другом, — начал я, тщательно подбирая слова. — С Элиасом Зольником. И не раз. Лицо магистра земли изменилось. Надменность сменилась искренним, живым интересом, даже лёгкой теплотой. — Элиас? Старый книжный червь? — в голосе Скалза прозвучала ностальгическая усмешка. — Да, мы с ним… давно не виделись. Год, наверное, даже два. Как он? Всё ещё копается в своих свитках и пытается доказать всему миру, что огонь — это не то, чем кажется? — Он в порядке, — ответил я. — И да, копается и доказывает. Мы с ним… немного сдружились. Он даёт мне книги в пользование: бесплатно. — Бесплатно? — Скалз смерил Яра внимательным взглядом. — Ну, это на него похоже, но Элиас свои книги просто так не даёт кому попало. Значит, ты чем-то его зацепил. Он всегда тянулся к нестандартным умам, даже юным. Что ж, рад за него. Ему не хватает… собеседников. — Он упоминал о вас, — продолжил я, чувствуя, что направление разговора верное. Далее я начал потихоньку подводить к нужной мне мысли. Магистр земли выслушал меня с тем же выражением лица, с каким опытные кузнецы рассматривают подозрительно гладкий слиток: где-то между вежливым интересом и готовностью в любой момент обнаружить подвох. Его седые брови, острые, как крыши амбаров, слегка приподнялись. — У Элиаса для меня есть кое-что важное и ценное? — повторил он, растягивая слова. Его взгляд, серый и проницательный, скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочесть текст за моими глазами. — Странно. Как я и упоминал, мы с ним не виделись… сколько уже? Года полтора, не меньше. Он никогда не был щедр на подарки, особенно после того, как Академия показала ему дверь. Совсем замкнулся в своей башне из книг и параноидальных защитных заклинаний. Он помолчал, поскрёб подбородок. Рабочие уже разгружали с повозки последние оставшееся мешки с известью и бочонок с дёгтем для гидроизоляции будущего колодца. — Интригуешь, мальчик, — наконец произнёс Скалз, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая нота живого любопытства, пробивавшаяся сквозь привычную профессорскую напыщенность. — «Кое-что важное и ценное» — это может быть что угодно. От забытой им когда-то моей любимой трубки до… черновика очередной ереси, за который меня потом могут лишить ранга. Элиас обожает подкидывать такие «подарки». Но я видел: сработало. Сухие, строгие уголки его губ дрогнули. Не в улыбку, нет. Скорее в воспоминание. В признание той сложной, колючей дружбы, что когда-то связывала теоретика-отщепенца и практичного молодого тогда еще студента и бакалавра земли. Элиас для Скалза был не просто чудаком: он был частью его прошлого, его молодости, того времени, когда магия была не ремеслом, а бесконечным фракталом вопросов. — Ладно, — вздохнул маг, поправляя рукав своего камзола. — Уговорил. Как закончу тут с твоими ямами и колодцем (а это, предупреждаю, займёт у меня не мало времени, минимум до сегодняшнего вечера), навещу старого упрямца. Не из-за твоего «кое-чего», сам по себе. Просто… давно не виделись. И чертовски интересно, чем он там в своей берлоге занимается. Особенно, — его взгляд снова стал оценивающим, — если это как-то связано с тобой. Два таких чудака на одном пятачке — это уже не совпадение, а закономерность. Я кивнул, не комментируя. Лучший ответ — позволить интриге делать свою работу. Мы попрощались. Скалз, уже отворачиваясь, что-то бормотал себе под нос, вспоминая, видимо, какой поворот ведёт к Кварталу Алхимиков, а его руки уже тянулись к скипетру из чёрного дерева. Бригада Прохора ждала, уже расчистив площадку для колодца, чуть в стороне от дома, там, где земля была мягче, а грунтовые воды, по словам Сергея, пахли ближе и лучше всего. Через час здесь должна была появиться идеально круглая шахта с облицовкой из спрессованного камня. ---------- Глава 4 За работу! II Глава 4 За работу! II А у меня были другие ёмкости, которые предстояло заполнить огнём. Гракх шёл за мной молча, его тяжёлые, мягкие шаги почти не было слышно на утоптанной земле. От него исходило лёгкое, постоянное шипение: не агрессивное, а физиологическое, как шум дыхания через узкую щель. Его зелёно-серые чешуйчатые лапы с толстыми подушечками оставляли на утренней росе странные, широкие отпечатки с мелкими точками-когтями. Он нёс тяжёлый мешок с древесным углём, купленный вчера у угольщика на окраине Аргониса: чёрная пыль уже проступала сквозь грубый холст, окрашивая его плечо в грязно-серый цвет. Ящер не жаловался, не замедлял шаг. Просто шёл, его длинный мощный хвост плавно извивался за спиной, помогая удерживать равновесие под нагрузкой. Мастерская встретила нас прохладной, сыроватой полутьмой. Высокие потолки, пахнущие свежей глиной и обожжённым кирпичом, поглощали звук. Широкие ворота, пока ещё без полотен, зияли прямоугольником серого утреннего света. Внутри царил строгий, почти пустынный порядок. У дальней стены, в глубине помещения, высились два массивных, темных силуэта доменных печей и более приземистый горн с другого боку. Они походили на спящих каменных идолов, сложенных из огнеупорного самана, перетянутых поясами толстых бронзовых обручей. — Поставь здесь, — я указал на сложенную из тех же кирпичей площадку у первой печи, специально отведённую под топливо. Гракх беззвучно опустил мешок. Уголь горкой осел внутри, издав глухой шорох. Он выпрямился, его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками скользнули по печам, по горну, по сложенным в углу брусьям, ведру с водой. В его взгляде не было ни восхищения, ни страха. Была оценка. Прагматичная, холодная оценка места, где ему предстояло проводить долгие часы. Я положил свою ладонь на одно из медных колец, метка была в порядке, даже заряжать яшму не надо. Однако надо будет в ближайшее время попросить ребят Прохора помочь мне с монтажом моих мановых генераторов на крышу мастерской. — Мы будем работать здесь, — сказал я, подходя к первой доменной печи. — Основная твоя задача — обеспечивать печи топливом, следить за пламенем, вынимать тигли, когда я скажу. Жар здесь будет сильный. Очень сильный. Лизард медленно кивнул, его гребень из гибких пластин вдоль спины слегка приподнялся и снова опал. — Ш-шкура не г-горит, — прошипел он, растягивая согласные. Голос был низким, гортанным, будто слова выходили сквозь мелкую гальку. — Д-долго можно. Х-холод… х-холод плохо. — Холода здесь не придвется, — произнёс я и отвернулся, начиная раскладывать растопку. Процесс был почти ритуальным. Сначала тонкий слой сухой, смолистой щепы от сосны, которую Сергей нарубил ещё вчера. Потом — мелкие поленья, уложенные колодцем, чтобы воздух гулял свободнее. Затем — первая порция угля, чёрные, блестящие кусочки, пахнущие древним лесом и тлением. Я тщательно, почти бережно, выложил узкий лоток из щепы, ведущий от будущего факела к этой горючей сердцевине. Всё должно было загореться ровно, последовательно, без перекосов. Гракх наблюдал, стоя в паре шагов. Его неподвижность была почти абсолютной. Только зрачки сужались и расширялись, следя за движением моих рук. Взяв длинную, обугленную на конце лучину, я поднёс её к сложенной растопке. Но не коснулся. Вместо этого я закрыл глаза, отставил лучину в сторону и сосредоточился. Внутри меня, под грудью, где под рубахой и свитером лежала тяжёлая, тёплая гирлянда бронзовой «кольчуги», сотни колец отозвались лёгким, синхронным теплом. Маны на простую искру хватало с избытком. Я представил не пламя, не взрыв, я представил тончайшую, раскалённую до белизны нить: иглу. Кончик этой иглы должен был коснуться сухой смолистой щепы и передать энергию жара, нарушить равновесие, запустить процесс горения. Я не произносил заклинаний, не делал пассов руками, как это, наверное, делали академические маги. Я просто направил тонкий, сконцентрированный ручеёк маны. Он хлынул из центральной сети «кольчуги», прошёл через перстень «+1 к интеллекту» на указательном пальце левой руки и выплеснулся в мир через кончик моего вытянутого пальца. Воздух перед растопкой дрогнул. Не вспыхнул, нет. Сперва послышался тихий, сухой щелчок, будто лопнула крошечная палочка. Потом в самом центре щепы возникла яркая, нестерпимо бело-голубая точка. Она была меньше булавочной головки, но горела сконцентрированным, яростным жаром. На мгновение она повисла в воздухе, затем упала на подготовленное ложе. Сухая смола щепы встретила её с готовностью. Все произошло мгновенно. Сначала пошла тончайшая струйка сизого дымка, пахнущая хвоей и пламенем. Потом — крошечное оранжевое пятнышко, которое тут же начало расползаться, пожирая сухое дерево с ненасытной жадностью. Треск. Ещё треск. Огонь, набрав уверенности, перекинулся на поленья, облизал их кору, взметнулся выше, достиг нижнего слоя угля. Чёрные куски начали тлеть по краям, покрываться алыми прожилками, и наконец, с глубоким, удовлетворительным гулом, печь ожила. Я открыл глаза. Внутри смотрового окошка теперь плясали жёлто-красные тени. Жар, пока ещё сдержанный, волнами пошёл от каменного чрева, согревая воздух вокруг. Я почувствовал, как по лицу пробежала первая волна тепла, сухого и плотного. Гракх не отстраняясь сделал шаг вперёд. Он вытянул вперед свою чешуйчатую, мощную ладонь, будто проверяя температуру. Его зрачки сузились в узкие чёрные щёлочки. На его лице, в жёстких складках вокруг пасти, появилось что-то, отдалённо напоминающее… удовлетворение. — Г-горячо, — прошипел он. — Х-хорошо. Это было его одобрение. Для существа, чья кровь была холоднее человеческой, этот жар был не пыткой, а комфортом. Естественной средой. — Это была магия огня, но тебе, наверно, стоит пользоваться лучиной. Теперь вторая, — сказал я, отходя от первой печи. Процесс повторился. Растопка, уголь, концентрация, тонкая белая искра, рождённая чистой волей и знанием процесса. Вторая печь задышала глухим рокотом, добавив в симфонию мастерской ещё один голос. И при этом всем я не доставал свой меч из ножен. Но самая важная часть была впереди — горн. Он был меньше, приземистее, предназначенный не для плавки тонн руды, а для ковки, для гибкой, точной работы с металлом. Его прямоугольное жерло было открыто сверху, обрамлено толстой бронзовой рамкой, усиленной заклёпками (работа Ивана Молота). Три яшмы, вмурованные прямо в основание, образовывали устойчивый треугольник прямо под будущим горнилом. Здесь, в горне, жар должен был быть не просто сильным, а управляемым, послушным, готовым по команде то взметнуться жарким вихрем для закалки, то опуститься до ровного, тлеющего тепла для отпуска. Я загрузил его углём щедрее, сложил пирамидкой. Растопку уложил сверху, оставив в центре воздушный карман. Здесь я решил использовать не магию, а старый добрый огниво. Щелчок кресала, сноп искр, упавших на трут, знакомый запах горелого льна. Через несколько секунд яркое, жизнерадостное пламя заплясало в чреве горна. Я подул в поддувало, подключённое к простым, пока ещё ручным мехам. Огонь взревел в ответ, вытянулся языками, окрасив помещение в багровые тона. Тут также метка была в полном порядке, камни в зарядке пока не нуждались. Я откинулся на низкую табуретку, которую смастерил ещё в Зорени, и вытер пот со лба. Воздух в мастерской стремительно терял утреннюю сырость, наполняясь сухим, знойным дыханием трёх очагов. Звуковая палитра изменилась: глухое потрескивание угля в печах, более звонкое, активное горение в горне, тихий шелест воздуха, втягиваемого в тягу. Запах угольной пыли, раскалённого камня, смолы и металла. — Вот она, — сказал я, больше себе, чем Гракху. — Наша кузня. ---------- Глава 5 За работу! III Глава 5 За работу! III Седьмой час утра сменился восьмым, девятым. В мастерской воцарилась жаркая, ритмичная жизнь. Как только печи и горн стабильно вышли на рабочий режим (ровный гул пламени, насыщенный жар, от которого воздух над раскалённым кирпичом колыхался, как над степной равниной в зной) я принялся за организацию работы. Гракх стал моими руками, точнее, моими мускулами. Я объяснил ему, что и куда нужно переместить, а он, не задавая лишних вопросов, выполнял. Его устойчивость к жару была поразительной: он мог подойти вплотную к раскалённой дверце печи, чтобы подбросить угля, и его плотная, оливково-серая чешуя лишь слегка темнела, как нагретый на солнце камень, но не обугливалась и не трескалась. Дыхание его оставалось ровным, с тем же размеренным шипением. Сначала, еще с самого утра он перенёс все сундуки и ящики с кузнечным и плотницким инструментом из временного хранения в доме. Тяжёлый дубовый сундук с молотами, клещами, пробойниками, бородками и гладилками: он взял его, обхватив мощными руками, и отнёс в мастерскую, поставив у стены, вдали от прямого жара, но в пределах досягаемости. За ним последовали ящики с напильниками, шаблонами, измерительными инструментами. Металл звякал внутри при каждом его шаге, но он двигался с удивительной плавностью для своей массивности, его хвост ловко работал как противовес. До ловкости и проворности Серого Когтя ему было далеко, но что касается чистой силы: да, ящер был лучшим среди нас. Потом пошли более тяжёлые грузы: ящики с металлом. Медь — в виде небольших, уже очищенных от окалины слитков и брусков, бронза — в чушках, олово в плотно закупоренных керамических банках, несколько брусков сырцового железа. И, конечно, формы для литья — глиняные, песчаные, разобранные на части. Для них я выделил отдельную полку в глубине мастерской, и в подвале, где было прохладнее. Самое необходимое (наковальню, верстак, тигельные щипцы, несколько тиглей разного объёма) мы оставили прямо в рабочей зоне, возле горна и печей. Настала очередь угля. Мешки с чёрным блестящим топливом Гракх переносил по одному, аккуратно, чтобы не поднимать излишней пыли. Большую часть мы складировали в подвал-склад под мастерской. Там было прохладно, сухо и идеально для хранения запасов. Но пару мешков, для текущей работы, оставили на первом этаже подальше от огня, чтобы не бегать лишний раз. Пока лизард занимался грубой силовой работой, я взял лестницу и занялся более тонкой задачей. Из одного из личных сундучков, что я привёз из Зорени, я достал катушку толстой бронзовой проволоки: не ювелирной, а именно кузнечной, тяжёлой. Это был мой замысел: создать не просто отдельные очаги силы (печи с яшмами), а объединить их в единую сеть. Сеть, которая будет накапливать и распределять мановую энергию среди всех челнов сети. Я начал с того, что проложил тонкую жилу проволоки вдоль каменной стены от каждого бронзового обруча и рамы в печах. Я не сверлил кирпич, я использовал мягкую, влажную огнеупорную глину, которую заготовил заранее. Из неё я лепил небольшие комки, прижимал к стене, впечатывая в них проволоку словно джут воском, а затем уплотнял и разглаживал. После чего я доставал свой меч и опалял эти печатки своей огненной магией, глина быстро схватывалась, надёжно фиксируя бронзовую нить. Я вёл её не по прямой, вначале я опустил бронзовую нить прямо от каждой печи к полу, а после, следуя за швом кладки тянул горизонтально. Со временем она образовала линии, соединяющую все три печи, и место в углу между горном и крайней доменной печью, которое я мысленно определил, как будущий «распределительный узел». От каждой плавильни шел свой узел (линия проволоки), в какой-то момент параллельно друг другу (один на кирпич выше другого). В углу я временно их соединил в единое целое, но позже намерен был немного переделать, добавил ещё один важный элемент. В самом же углу я намотал жгут из трёх проволок и протянул от каменного пола до самого потолка. Пока всё было на глазок, я не знал какое мановое напряжение может выдержать такая проволока: такого качества и толщины сечения. Однако в Зорени она спокойна выдерживала одну доменную печь. Позже надо будет перенести сюда мою бронзовую «пирамидку», поставить её прямо в угол и соединить со всеми нитями. Работа была кропотливой, требующей концентрации. Я поднимался по лестнице к потолку, чтобы закрепить проволоку под самым сводом, то спускался, взять новую порцию глины из ведра. Под конец нужно было быть весьма аккуратным у самой кровли, чтобы случайно её не поджечь, на этот случай Гракх стоял внизу наготове с парой ведер воды. Пот стекал у меня по спине, смешиваясь с мельчайшей кирпичной пылью, превращаясь в грязные потёки. Глина пахла сырой землёй, а от стенок печей тянуло сухим жаром. Проволока под моими пальцами, нагретая этим жаром, была тёплой и чуть более податливой. Готово. Я не смог завершить сеть до конца. Более толстый отвод, который должен был подняться на кровлю и соединиться со своеобразной антенной для сбора фоновой природной маны пока остался висеть незакреплённым концом. Но уже теперь мастерская была не просто помещением с печами, а прототипом единого организма. Да, пока я еще не поставил мановый ветрогенератор на крышу, однако уже соединил три печи в единую энергосеть. И настало время испытать этот организм в деле: настала пора экспериментов. Я выбрал бронзу — сплав знакомый, предсказуемый, с хорошей магической проводимостью. Медь и олово в нужных пропорциях уже были под рукой. Гракх, по моей команде, загрузил один из маленьких тиглей шихтой и поставил его в горн, где жар был уже идеален для цветных металлов. Слушая мои наставления, ящер подкачал мехами: пламя взревело, облизнув глиняные стенки тигля жадными языками. Вскоре содержимое превратилось в сияющий, оранжево-золотистый расплав, в котором плавали тёмные пятна шлака. Пока металл плавился, я подготовил литейные формы. Простые, разборные, из огнеупорной глины, рассчитанные на отливку пяти перстней-печаток стандартного размера. В каждую форму, в специальное гнездо наверху, я вложил по камню. Первый — яшма: пёстрая, красно-коричнево-жёлтая, камень, который так хорошо показал себя в метках для печей. Второй — цитрин, прозрачный кварц солнечно-жёлтого оттенка, купленный у торговца самоцветами за немаленькую сумму. Третий — авантюрин, зелёный, с мелкими блёстками слюды, камень попроще и подешевле. Четвёртый — небольшой, но безупречно огранённый рубин, тёмно-красный, как запёкшаяся кровь; за эти камешки я отдал целое крестьянское состояние. Пятая форма осталась пустой — контрольный образец, просто бронза. Гракх, орудуя тигельными щипцами, извлёк тигель из горна. Расплавленная бронза переливалась внутри, как жидкий центральный кристалл, что освещал весь мир. Я аккуратно, чтобы не взболтать шлак, разлил её по литникам форм. Металл с шипением заполнил полости, окружив вложенные камни. Пахло горячей глиной, озоном и сладковатым запахом расплавленной меди. Мы оставили формы остывать на массивной пеньковой плите, а сами, пока было время, занялись поддувалами и очисткой горна. Гракх без устали поддерживал огонь, его глаза, суженные от жара, внимательно следили за цветом пламени. Он оказался понятливым учеником: достаточно было один раз показать, как регулировать подачу воздуха, и он делал это почти без подсказок. Когда бронза застыла и остыла настолько, что формы можно было разобрать, мы извлекли пять перстней. Они были ещё тёплыми, шероховатыми от литейной корки, но отлиты чисто, без раковин. Камни сидели в своих гнёздах крепко, будто выросли там. Я обработал их напильником, снял заусенцы, отполировал внутреннюю поверхность войлочным кругом. Перстни засияли тусклым золотом бронзы. Теперь настал черёд самого важного — зачарования. Я не стал экономить ману. Моя «пирамидка» (многослойная структура из многочисленных бронзовых колец) была полна маны. Она накапливала энергию медленно, но верно, и сейчас в ней спал запас, превосходящий даже ёмкость основной мановой сети на моей груди. Я подключился к «пирамидке», прикоснувшись к ней одной из своих рук. Цель была одна: удача. Абстрактная, трудноуловимая, но, как я надеялся, поддающаяся влиянию через символизм и правильные материалы. Я сосредоточился на образе: мелкая случайность, складывающаяся в нужную сторону; монета, падающая орлом; избегнутая в последний миг опасность; нужная встреча в нужное время… Сначала — контрольный перстень, без камня. Я сжал его в оставшейся свободной кулаке, вложил в металл мысленный образ и импульс маны. Кольцо тяжелело на глазах, будто насыщаясь свинцом, стало горячим, казалось на грани оплавления. Если бы не мой обручи на устойчивость к стихии огня, то я бы сильно обжегся. Я прервал процесс, медленно положил перстень на пенек и приложил руку сверху. Далее я чувствовал, как мана из «пирамидки» мощным потоком закачивается в него, структурируя кристаллическую решётку бронзы, вплетая в неё намерение, словно программный код бога. Процесс был тяжёлым, напряжённым, но без эксцессов. Когда я разжал ладонь, перстень был готов. Я поднес лупа, тусклое свечение метки на его внутренней стороне говорило о силе: +3 к удаче. Неплохо, но не сенсационно. Затем я взял перстень с яшмой. Камень, казалось, согласно логике и прочиненному в книгах, должен был хоть чутка усилить эффект, будучи сам проводником и стабилизатором. Но когда я направил ману, ничего подобного я не почувствовал: яшма жадно впитала в себя значительную часть энергии, будто губка, но не передала её металлу, не усилила зачарование. Перстень зарядился с тем же трудом, что и первый, и тоже остановился на +3 к удаче. Камень внутри лишь слабо светился, будто довольный съеденным обедом. Впрочем, разочарования особого не было, ведь с яшмой я уже проделывал подобное. То же самое повторилось с рубином. Драгоценный, дорогой камень вобрал ману, как чёрная дыра, заставив меня выложиться по полной, но на выходе — снова +3. Перстень был красив, рубин горел изнутри алым огнём, но магическая отдача была минимальной. Возможно, эти камни просто продлевали срок службы артефакта, делали его более устойчивым к рассеиванию заклятия, но не усиливали саму суть. Или же им требовались другие, более сложные схемы зачарования, которые мне были пока недоступны. Я вздохнул и взял перстень с цитрином. Солнечный камень, символ радости и, согласно некоторым учениям, что я одолжил у Элиаса, проводник позитивных энергий. Я настроился, подключился к «пирамидке». И тут процесс пошёл иначе. Мана текла легче, будто встречала меньше сопротивления. Цитрин не пожирал энергию, а, кажется, резонировал с моим намерением, выступая как линза, фокусирующая и усиливая поток. Кольцо нагрелось, но не до опасного предела, его структура менялась плавно, уверенно. Тогда я усилил напор и повысил ставки. Когда я закончил, внутренняя метка светилась ярче: +4 к удаче. Это был успех. Последний шанс — авантюрин. Дешёвый, «весёлый» камень с блёстками. Я не ждал от него чуда. Но повторив процесс, я с удивлением обнаружил ту же лёгкость, что и с цитрином. Авантюрин, казалось, даже лучше согласовывался с бронзой, его зелёное свечение мягко пульсировало в такт вливаемой мане. Итог — снова +4. Разве что авантюрин того же размера, что и цитрин, явно впитал в себя чуть меньше маны. Я отстранил руку от «пирамидки», чувствуя приятную, но уже знакомую пустоту: запас маны был почти исчерпан тяжёлой работой. Благодаря моему духовному аккумулятору оставался на приемлемом уровне, чтобы просто чувствовать приятную слабость, а не падать в обморок. В моей руке лежали пять перстней. Три из них — с яшмой, рубином и пустой — я без сожаления отложил их в сторону, в кучку «на переплавку». Камни из них я аккуратно выковырял тонким шилом: они ещё могли пригодиться для других целей. А два оставшихся (с цитрином и авантюрином) я надел на свободные пальцы рук. Они сидели плотно, все ещё чуть теплее кожи. Я не почувствовал немедленного прилива удачи: не нашёл внезапно золотую монету под ногами, не услышал благоприятное предзнаменование в крике птицы за окном. В отличие от перстня силы, дававшего осязаемый и мгновенный прилив мощи в мышцах, удача была более тонкой, фоновой материей. Но если метка показывала +4, значит, эффект должен был быть, просто его следовало ждать, а не требовать сию секунду. Учитывая мои познания об этом мире, сейчас моя удача должна была быть на 40–80, а учитывая погрешности, на 30–70 процентов выше, чем у обычного человека. Наверное, со временем, я смогу заметить разницу. «Поношу с недельку, вот и посмотрим…» Я посмотрел на Гракха, который, закончив с мелкими делами, теперь сидел у печи, свернув хвост кольцом, и, казалось, дремал, наслаждаясь жаром. Его глаза были прищурены, гребень расслаблен. — Вывод, — сказал я вслух, больше для себя, подводя итог. — Перстни на удачу с авантюрином значительно дешевле цитрина, а результат почти тот же. Цитрин… его стоит приберечь для чего-то другого. Для экспериментов со светом, с теплом, с восприятием, с интеллектом может быть… Я встал, потянулся. Спина ныла от напряжения, в глазах стояла усталость от концентрации, но на душе было спокойно. Эксперимент дал результат. Благодаря проверки теорий, благодаря практики появилось еще больше понимание о магии, зачоровании и законах (заповедях) этого мира. А два новых кольца на пальцах были тому вещественным доказательством. В ушах всё ещё стоял гул печей, а сквозь открытые ворота мастерской доносился низкий, вибрирующий гул земли — Скалз, должно быть, уже заканчивал свои дела с колодцем и фундаментами. Рабочий день на хуторе был в самом разгаре. Скоро обед. — Пора и нам пока заканчивать Гракх, отдохнем немножко и на обед по очереди, чтобы следить за огнем. После обеда займемся сталью, нужно выплавить кучу листов, а после загнуть их в коробы для баньки… ---------- Глава 6 За работу! IV Глава 6 За работу! IV День. Магистр Скалз закончил с котлованами ещё до обеда. Работа магии земли была зрелищной, но для самого мага уже давно рутинной. У хлева, намеченного рядом с грунтовой дорогой, и у будущей бани у пруда теперь зияли идеально прямоугольные углубления в земле с вертикальными, будто отполированными стенками. Грунт, извлечённый из них, аккуратной лежал рядом. После короткого перерыва, в течение которого Скалз, бледный от напряжения, сидел на бревне и пил свою необычную воду из дорожной фляги, он приступил к колодцу. Это было также впечатляющее зрелище. Маг, стоя на расчищенной площадке между домом и мастерской, опустил конец своего чёрного скипетра в землю. Камень навершия засветился тусклым зелёным светом. Земля под ногами вздрогнула, затем, без шума, начала оседать, уходить вглубь, формируя идеально круглый ствол. Из него поднималась тонкая струйка прохладного, сырого воздуха. Стенки шахты уплотнялись, превращаясь в гладкий, почти зеркальный камень. Работа заняла около часа. К концу её Скалз дышал тяжело, пот стекал по его вискам, но в глазах светилось профессиональное удовлетворение. Глубокий, с идеально ровными стенами колодец был готов. Оставалось лишь техническое обустройство: сруб, крыша, ворот. Это была уже задача бригады Прохора. Перед тем как магистр собрался уезжать, я подошёл к нему, протягивая заранее отсчитанную сумму: плату за его труд. Он взял деньги молча, кивком поблагодарив. — И не забудьте навестить Элиаса, — ещё раз напомнил я, глядя ему прямо в глаза. — Он действительно ждёт, уверен, вы не пожалеете. Скалз, уже сидя в карете, метнул на меня пронзительный взгляд, в котором смешались усталость, любопытство и та самая профессорская подозрительность. — Навещу, навещу, — пробурчал он, откидываясь на кожаную спинку сиденья. — Хоть бы знал, на что соглашаюсь… Прощай, молодой Громов. Удачи с твоими… начинаниями. Карета тронулась, увозя мага земли обратно в Аргонис. А на участке осталась бригада Прохора, готовая доводить дело до конца. Я нашёл бригадира, пока его люди монтировали простой деревянный ворот над свежей шахтой колодца. Договорились быстро: перед отъездом они помогут мне проделать отверстие в кровле мастерской. Мне нужно было просунуть туда толстый бронзовый кабель: связующее звено будущей магической сети, которую я начал монтировать утром. — Дырку в кровельном пироге сделаем, — кивнул Прохор, почесывая бороду. — И платформу из доски квадратной сверху поставим, чтобы тебе удобно было свой… петушок бронзовый или что там закрепить. Но главное — гидроизоляция. Без неё первая же гроза всё зальёт. Не волнуйся, у нас смесь специальная есть. Я согласился. Пока мы договаривались о деталях, рабочие уже почти завершили установку простого, но крепкого сруба над колодцем и навеса-крыши (они подготовили все изделия заранее и просто ждали пока чародей закончит своё дело). Звонкий стук молотков, скрип древесины: звуки созидания наполняли воздух. Теперь, с колодцем, домом, забором и мастерской, этот участок уже нельзя было назвать заброшенным. Это был полноценный, обживаемый хутор. Хутор Яра Громова, а не какого-то там давно почившего Еремы. Мысль об этом вызывала странное, смутное чувство: не гордости, а скорее ответственности и осознания того, что здесь, на этом клочке земли, теперь завязаны судьбы нескольких существ. Расчёт с бригадиром за основные строительные работы был произведён утром, деньги таяли на глазах. План на баню со стальными деталями вроде печного бака для кипятка, покупка шерсти для тюфяка Гракху, диван для Сергея, запасы еды и фуража, материалы для мастерской… Счёт серебряникам вёл себя беспощадно. В кошельке оставалось достаточно, чтобы жить какое-то время, но без новых поступлений запасы иссякли бы быстрее, чем хотелось бы. И изделия для Василия, которые мы собирались начать сейчас, были как раз этим новым притоком. После обеда я вернулся в кузню. Ящер, следуя моему поручению, уже поддерживал в горне и печах ровный, сильный жар. Воздух внутри был сухим и густым, как суп. Лизард сидел на корточках у мехов, его глаза, отражавшие пламя, были будто полудремлющими, но внимательными. Он кивнул мне, никаких лишних слов — только работа. Мы начали с плавки. Бронза — старый, верный друг. Тигель за тиглем мы загружали в печи, плавили до состояния сияющей жидкости. Гракх уже ловко управлялся с тяжелыми щипцами, его устойчивость к жару делала его идеальным помощником. Я же сосредоточился на формах, последующей шлифовке и, главное, на зачаровании. Сегодняшняя цель была не в прорыве, а в объёме. Надо было сделать партию надёжных, качественных, но не экстраординарных артефактов для сбыта через Василия. Простая бронза, чистая форма. Литейные формы — несколько комплектов, позволившие отливать по пять колец за раз. За день мы прошли несколько циклов: плавка — заливка — остывание — извлечение — очистка. Готовая заготовка кольца попадала ко мне на верстак. Я обрабатывал её напильником, снимал литники, полировал. Затем наступал черёд магии. Я подключился к своей «кольчуге» и «пирамидке», которые за день немного восстановили запас. Но сейчас я экономил силы. Не выкладывался на максимум для каждого кольца, а вкладывал ровно столько, чтобы получить стабильный, проверенный результат. Первая партия — пять колец на силу. Мысленный образ: напряжение мышц, поднятая тяжесть, стальная хватка. Мана текла плавно, структурируя металл. Метка внутри загоралась: «+2 к силе». Достаточно для наёмника или воина, мечтающего о превосходстве на своем поле боя. Идеально для массового рынка. Вторая партия — ловкость. Образ: точное движение, баланс, быстрая реакция. Снова «+2». Третья — выносливость. Упорство, долгая дорога, стойкость к усталости. И снова «+2». Была и небольшая новинка, для разнообразия ассортимента: одно кольцо на зоркость. Я сосредоточился на остроте зрения, способности различать детали вдалеке, видеть в сумерках. Вложил столько же сил, и метка ответила «+3». Не шедевр, но интересная диковинка. Пусть Василий попробует продать подороже как «глаз сокола» или что-то подобное, маркетинг на нём. К вечеру на верстаке лежала аккуратная кучка из шестнадцати бронзовых колец — пятнадцать с «+2» к базовым характеристикам и одно с «+3 к зоркости». Все они были чисто обработаны, тускло поблёскивали в свете масляной лампы, которую я зажёг, когда снаружи уже стемнело. Запас маны во мне был почти на нуле, в висках стучала легкая, знакомая пульсация усталости, но результат был налицо. Возможно следовало мне отлить пирамидку побольше или скажем одно из серебра. Хотя гораздо выгоднее сделать просто две из бронзы? Я раскидал кольца по мешочкам. Гракх, закончив тушить горн и проверять, не осталось ли тлеющих углей, молча начал подметать пол, сгоняя угольную пыль и окалину в кучку. Именно в этот момент в дверь мастерской, пропуская за собой клубы относительно прохладного вечернего воздуха, постучался и вошёл Прохор в сопровождении Петьки и ещё одного рабочего. Они несли с собой лестницу и пару инструментов. — Пора дыру делать, хозяин, — бодро отрапортовал Петька. Я отступил в сторону, давая им пространство. Они действовали быстро и слаженно. Лестницу приставили к стене (в углу между печами и горном) под самым потолком, в том месте, где торчал мой медный провод. Петька, ловкий как белка, взобрался наверх, вооружившись буравом и небольшим топориком. Снизу ему подавали инструменты. Сначала раздвинули верхний слой дёрна, затем аккуратно прорезали слой бересты и дранки, обнажив потолочную балку. Просверлили в ней отверстие достаточно широкое, чтобы прошла толстая верёвка. Я попросил сразу вытянуть проволоку наружу. Сверху (с другой стороны), на самой кровле их уже ждало пару других рабочих, они укрепили квадратную доску-платформу, прибив её длинными, прочными гвоздями. Всё это место тщательно, слой за слоем, обмазали их специальной смесью — густой, чёрной, пахнущей смолой, дёгтем и сырой землёй. Самой платформе тоже досталось. В ход пошли и мох, и солома. Работа выглядела грубой, но была сделана на совесть: вода теперь должна была стекать с этого «грибка», не проникая внутрь. — Готово, — спрыгнул вниз Петька. Я протянул Прохору обещанный серебряник, а затем, подумав, добавил: — И сделайте, пожалуйста, похожие отверстия, с такими же платформами, во всех уже готовых и остальных постройках по мере их возведения: в бане, в хлеву. Бригадир кивнул, не спрашивая лишнего, и сунул очень легко заработанную монету в поясной мешочек. — Будет сделано. На том и порешим. Завтра утром выедем, баню начнём класть с фундамента. Они собрали инструменты и ушли. В мастерской снова стало тихо, если не считать тихого потрескивания остывающего кирпича. Я взглянул на Гракха: тот уже заканчивал уборку, его массивная фигура двигалась в полутьме у дальних стен. Убедившись, что все огни потушены, жар печей окончательно ушёл в камни и более не представлял угрозы, я открыл широкие ворота, впуская внутрь свежий, уже по-настоящему вечерний воздух. Он был прохладен, пах травой и водой. — Идём, — сказал я ящеру. — Пора умыться, поесть и как следует отдохнуть. Мы вышли наружу. Первые звёзды, голубые и холодные, уже зажигались на темнеющем небосводе. Центральный кристалл, светил тускло, окрашивая горизонт в багровые тона. Мы спустились к пруду. Я скинул рубаху, окунул лицо и руки в воду. Она была очень приятной после жара кузни: живой, смывала с кожи пот, сажу и усталость. Гракх сделал то же самое, погрузив в воду свои чешуйчатые лапы и лицо. Он издал тихое, шипящее «сссс»: то ли от неожиданной прохлады, то ли от удовольствия. Из трубы дома уже вился ровный, жирный дымок, пахло жареным луком, чем-то мясным, тёплым хлебом и чем-то копченым, рыбой? Желудок отозвался громким, нетерпеливым урчанием, напоминая, что с самого утра я не ел ничего, кроме куска хлеба и сыра на бегу. Предвкушение горячей еды и отдыха в кругу своих, в тепле нового дома, было почти осязаемым. Стряхнув с рук воду, я натянул рубаху и направился к освещённому окну гостиной, откуда доносились тихие голоса Ани и Сергея. Гракх тяжёлой поступью последовал за мной, его тень, длинная и коренастая, растянулась за спиной по тропинке. По пути, я увидел несколько рыбёх завернутых в листья, что коптились над костром у входа в дом. «Наверное, наша кошкодевочка опять наловила, а Аня с Сергеем решили поступить с ними именно так. Что же, будет чем перекусить в течении недели. Эх, сейчас бы пива, а лучше кваса…» День, полный труда, магии и созидания, был закончен. Завтра будут новые заботы, но сейчас можно было просто поужинать. ---------- Глава 7 За работу! V Глава 7 За работу! V Сон пришёл из того места, где хранились обрывки другой жизни. Не картинками, а ощущениями: гулкая тишина пустого помещения с белыми стенами, мерцание экрана в темноте, вкус остывшего кофе и тяжёлое, липкое чувство упущенного времени, когда цифры на часах бежали вперёд, а дела стояли на месте. Это было не страшно, а тоскливо-неприятно, как ноющая старая травма. Я проснулся от него не рывком, а плавно, будто всплывая из густой, тёмной воды на поверхность. В глазах еще стояли отзвуки того искусственного света, но их быстро вытеснила знакомая темнота моей комнаты на хуторе. Воздух в помещении был прохладным, с лёгким запахом свежего дерева, воска и чего-то мягкого, звериного. Еще было очень рано, я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и тишине дома. Потом медленно приводнялся и повернул голову. В углу комнаты, там, где днём я видел примятое овчинное одеяло, теперь лежал тёмный милый комок. Он едва выделялся на фоне ранней утренней тьмы. Но приглядевшись, я различил плавную линию спины и размеренное движение — дыхание. Фелид, она спала: её уши, обычно навострённые и подвижные, были расслаблены и прижаты к голове, хвост — обёрнут вокруг тела. Она спала крепко, безмятежно, и это зрелище вызывало странное чувство: нечто среднее между умилением и осторожностью. Я начал двигаться с раздутой медленностью, как сапёр, что идет по минному полю. Каждое движение было продумано: сначала я плавно откинул одеяло, задержав дыхание, когда шерсть проскребла по грубой льняной простыне. Потом поставил босые ноги на прохладные половицы. Поднялся, пол тут скрипнул под моим весом: один тихий, предательский звук. Я замер, комок в углу не дрогнул. Мои пожитки — чистая рубаха, штаны, пояс, ботинки — лежали на табурете у кровати. Я взял их аккуратно, без лишних движений. Всё это время я краем глаза следил за тёмным углом: кэтфолк оставалась неподвижной. Последним я взял полотенце и кусок серого, пахнущего дёгтем мыла, заготовленным для утренних процедур заранее. Теперь предстояло самое сложное — пересечь комнату и открыть дверь. Я ступал, стараясь переносить вес на носки. До порога оставалось три шага. Два. Один. Осторожно нажал на дверную скобу и открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть. Еще шаг, и тогда подошва моей ноги легла на ту самую доску у самого косяка — ту, что не скрипела вчера, но, видимо, за ночь, подсохнув или сдвинувшись, решила иначе. Раздался резкий, громкий в тишине, скрежещущий звук. Я застыл на месте, затем медленно повернул голову. В углу что-то изменилось. Тёмный комок распался. Теперь там сидело существо: небольшое, худенькое, два огромных, круглых глаза, светящихся в полутьме жёлто-янтарным, как у совы, смотрели прямо на меня. Ни страха, ни агрессии — чистая, животная настороженность и абсолютная неподвижность. Её уши, чёрные и заострённые, торчали вверх, напряжённо ловя каждый звук. Шерсть, казалось, слегка взъерошилась. Она не моргала, не издавала ни звука: просто сидела и смотрела. Я какое-то мгновение тоже не двигался, встретившись с ней взглядом. Затем, очень медленно, уголки моих губ потянулись вверх в лёгкую спокойную улыбку. Не широкую, не пугающую. Элементарный знак — «всё в порядке» и «доброе утро». Я не сказал ни слова: просто вышел в коридор, мягко слегка прикрыв дверь за собой. В прихожей было ещё темнее, только слабый отсвет от тлеющих углей в печи лежанке в гостиной едва обозначал контуры. Я прошёл через гостиную. У печи, на разостланной прямо на полу плотной ткани, лежала массивная фигура Гракха. Он спал, свернувшись калачиком, его спина с гребнем была обращена к теплу очага, хвост обвивал тело. Дышал он тяжело и ровно с тихим сипением. Сергея на его привычном месте у окна не было: видимо, он уже вышел на свой утренний обход участка. Я вышел на крыльцо. Воздух обжёг лёгким, свежим холодом. Небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чернильный цвет. Кристалл на каменном монолите в центре мира ещё лишь начал пробуждать свою силу, его свет был тусклым, багровым, практически не видимым из-за облаков и утреннего тумана от сюда. Я спустился по тропинке к речке. Вода была ледяной, почти обжигающей. Я умылся, растёр лицо и шею, смывая остатки сна и тот неприятный осадок, что оставило воспоминание. Мыло с резким запахом дёгтя и золы вспенилось в ладонях. На противоположном берегу, в камышах, было тихо: никаких теней, никаких светящихся глаз, только предрассветная тишина, нарушаемая редкими криками ночных птиц. Когда я вернулся к дому, из трубы уже валил ровный, густой дым — Аня растопила печь. На крыльце я столкнулся с ней: она выходила из дома, заспанная, с непокрытой головой, в простой рабочей одежде. — Доброе утро, — улыбнулась она, её голос был хрипловатым от сна. — Доброе, — кивнул я в ответ, отряхивая полотенце. Она потянулась, глядя на светлеющее небо, и направилась к колодцу, видимо, за водой для каши. Я же зашёл обратно в дом, чтобы оставить полотенце и переодеться в рабочую одежду для мастерской. Дверь в мою комнату была приоткрыта чутка сильнее. Я заглянул внутрь: угол, где ещё час назад спал чёрный комочек, был пуст. Овчинное одеяло лежало на своём месте, на нём осталась едва заметная вмятина, форма небольшого тела и пара чёрных шерстинок, прилипших к грубой шерсти. Фелид исчезла так же тихо, как и появилась. Я вздохнул, сел на кровать и достал себе небольшую, потрёпанную книгу. «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками» — трактат, который Элиас дал мне в прошлый визит. Книга о движении, о давлении, о невидимой силе, что может резать камень, поднимать валуны или разносить в пыль целые башни. Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Слушающий Штиль», рассуждал о магии ветра не как о призыве стихии, а как о точной настройке существующих потоков, о резонансе, о создании зон низкого и высокого давления чистой силой воли. Это было ближе к физике, чем к мистике, и оттого ещё более ценным. Я погрузился в чтение, перелистывая страницы с лёгким шуршанием. Последние главы говорили о практическом применении, к примеру: отвести дым от рабочего места; как создать локальный вихрь для очистки воздуха. Мысли автора переплетались с моими собственными догадками. Где-то через полчаса, а может, и час, когда первые лучи утреннего «солнца» уже заглядывали в окно и золотили страницы, я перевернул последний лист. В уме осталась лёгкая каша из диаграмм, философских и религиозных потоков текста и дерзких гипотез, которую предстояло переварить и осмыслить позже. В этот момент снизу, из глубины дома, донёсся громкий, звонкий голос Ани, пробивавшийся сквозь толщу бревенчатых стен и лестничный пролёт: — Пора завтракать! Я отложил книгу. Ритуал утра продолжился: сперва я надел на себя бронзовую «кольчугу» — сотканную из сотен зачарованных колец. Затем пристегнул к поясу ножны, где лежал мой огненный меч. Без этих вещей я уже чувствовал себя не одетым. Спустившись вниз, я попал в царство утренней суеты и запахов. Воздух в объединённом пространстве кухни-столовой-гостиной был густым и тёплым. Пахло дымом от печи, топлёным маслом, какой-то кашей с луком и только что испечённым, ещё дымящимся хлебом. За грубым деревянным столом уже сидели двое. Сергей, бледный и немного осунувшийся после ночного дозора, молча пил из глиняной кружки что-то горячее, его взгляд был устремлён в окно на участок. Как он рассказал, ему уже давно не дает покоя странный запах, то возникающий, то исчезающий на границах нашего участка и в лесу. По диагонали от него, занимая добрую половину скамьи, восседал Гракх. Ящер сидел прямо, его спина не касалась спинки, хвост был аккуратно сложен вдоль лавки. Перед ним стояла миска, больше похожая на небольшой таз. Он не ел, а просто сидел, его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками наблюдали за движением Ани у печи. От него исходило лёгкое, ровное шипение — фоновый шум его дыхания. Сама девушка металась между очагом и столом, накрывая его. На ней был простой холщовый передник, забрызганный поварскими ингредиентами. Увидев меня, она на мгновение остановилась и улыбнулась, кивнув на стол: — Садись, сейчас все будет готово. Я кивнул в ответ, но прежде чем сесть, взял одну из уже наполненных мисок (ту, где густая пшённая каша с кусочками сала и луком была аккуратно разложена), ломоть свежего хлеба и одну из очищенных и завяленных вчера рыбёх. Ничего не говоря, я вышел через дверь на крыльцо. Утренний воздух встретил меня свежестью и птичьим щебетом. Я спустился по ступеням и положил миску и хлеб с окунем на тот самый широкий, гладкий пенёк у самого крыльца, который уже стал немым участником ритуала три раза в день. Миска стояла ровно, пар от неё тонкой струйкой поднимался в прохладный воздух. Я не задерживался, просто положил и развернулся, чтобы вернуться внутрь. Как всегда, вокруг никого не было. Завтрак прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь звоном ложек о глину и тихими вопросами Ани о том, хватит ли хлеба. Сергей ел быстро, деловито, его мысли явно были где-то ещё: вероятно, он обдумывал ночной эпизод с запахом «пустоты» и камня. Гракх поглощал свою порцию с методичной, почти механической эффективностью, не проронив ни звука. Когда трапеза была окончена и Аня начала собирать посуду, снаружи послышался знакомый грохот подъезжающей повозки и бодрые голоса. Прохор и его бригада прибыли точно, как и обещали. Их повозка остановилась у дороги, они начали выгружать инструменты и брус с досками для хлева. Я вышел навстречу, коротко поздоровался с бригадиром, обменявшись парой деловых фраз о предстоящей работе: сегодня они начинали возводить стены и крышу навеса для кобылы. Прохор кивнул, его люди уже раскатывали чертежи и начинали размечать первый венец на готовом фундаменте, который вчера выкопал и наваял Скалз. Я вернулся в дом, где меня уже ждал Гракх. Мы без лишних слов направились в мастерскую. Одноэтажное, но высокое, как здание с мансардой здание из красно-коричневого кирпича в утреннем свете выглядело солидно и внушительно. Первым делом внутри, в густом полумраке, нарушаемом лишь щелями в ставнях, я подошёл к доменным печам. Положив ладонь на тёплую бронзу обруча, я закрыл глаза и сосредоточился. Три яшмы, вмурованные в кладку, ощущались как три тусклые, почти иссякшие уголька. Их заряд, вложенный вчера, был почти полностью израсходован на поддержание качества металла во время плавки. Подключившись к «пирамидке» (многослойному резервуару маны), я начал медленно, плавно передавать энергию камням. Это было похоже на заполнение пустых сосудов: яшмы жадно, но беззвучно впитывали поток, их внутреннее свечение, невидимое глазу, но ощутимое для моего магического хозяйского восприятия, постепенно нарастало, становясь плотным, насыщенным, готовым снова выполнять свою работу: структурно упорядочивать материю в пламени печи. Процесс занял несколько минут и оставил во мне лёгкое чувство опустошения, но «пирамидка» быстро компенсировала мои потери. Затем мы с Гракхом приступили к розжигу. Вскоре печи и горн задышали знакомым рокотом, а воздух в мастерской начал стремительно нагреваться, наполняясь сухим, знойным духом. Сегодняшним заданием, согласно задумки Василия, была массовая продукция: гвозди, скобы, петли, крюки, дверные ручки — всё то, что в просторечии именовалось «расходиками» или «фурнитурой». Но на этот раз не из бронзы, а из стали. Привезённые бруски сырцового железа нужно было сначала переплавить в печах. После, воспользовавшись горном, проковать для удаления шлака, затем нарезать на заготовки и, наконец, вытянуть и сформовать в нужные изделия. Работа монотонная, требующая не столько магической тонкости, сколько физической выносливости и чёткого ритма. Гракх оказался незаменим. Его мощные руки идеально подходили для работы с тяжелым молотом-кувалдой, когда нужно было разбивать нагретые бруски. Его хватка на тигельных щипцах была мёртвой: раскалённая докрасна заготовка не дрогнула в них ни на миллиметр. Он быстро учился и чутко реагировал на мои короткие команды: «Жарче», «Подай», «Поверни», «Бей». Мы работали в тандеме: я размечал, направлял, делал тонкую ковку и доводку, он обеспечивал грубую силу и контроль над огнём. Звуковой фон мастерской состоял из гула пламени, звонких ударов моего ручника по наковальне, глухих ударов его кувалды и шипения раскалённого металла, который он порой опускал в бочку с водой для закалки. К полудню на специальном стеллаже уже лежала аккуратная пирамидка гвоздей разного калибра, несколько десятков скоб и петель. Мы прервались лишь на обед. Кости ныли от напряжения, спина была мокрой от пота, лицо и руки покрыты слоем сажи и мелкой металлической пыли. Мы с Гракхом по очереди (так как надо было следить за огнём пока он не погас окончательно) вышли из раскалённой коробки кузни на свежий воздух и направились к речке умыться. Вода, как всегда, была ледяной и бодрящей. Я смывал с себя грязь и усталость, а Гракх, позже сменив меня, стоя по колено в воде, совершал те же действия своими чешуйчатыми лапами, издавая тихое, удовлетворённое «сссс». Возвращаясь к дому, я, как и в прошлые дни, мельком взглянул на тот самый пенёк у крыльца. Утренняя миска исчезла. Вместо неё на сглаженной поверхности лежали две небольшие рыбины. Свежие, только что выловленные, с серебристой, ещё влажной чешуёй. Они были аккуратно положены рядом, головой к хвосту. Я остановился на секунду, глядя на них. Ничего не сказал, просто констатировал про себя, что это, похоже, действительно превращается в традицию. Аня или Сергей, обнаружив этот «подарок», наверняка придумают, куда его деть: пожарить на ужин или засолить/закоптить про запас. Я прошёл мимо и зашёл в дом, где уже стоял запах дымящейся похлёбки. ---------- Глава 8 Ночная тишина Глава 8 Ночная тишина Вечер на хуторе наступил поздно, как это бывает посередине лета. Кристалл на центральном монолите стал окрашиваться в красный, затем уступил место сначала багровому, а вскоре придет и пора глубокому лилово-синему небу войти в свои права, по которому уже будут плыть первые, медленные голубые звёзды. Прохор с бригадой давно уехали: стены и каркас крыши будущего хлева стояли как тёмный скелет на готовом фундаменте. Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, криками птиц и… ровным, мощным гулом, доносившимся из мастерской. Мы с Гракхом работали уже который час подряд. Ритм дня, начавшийся с зарядки яшм и розжига, плавно перетёк в вечернюю смену. Стеллаж с «расходиками» пополнялся: рядом с утренними гвоздями и скобами появились первые партии дверных петель, оконных шпингалетов, прочных стальных крюков для подвешивания тяжестей. Работа была монотонной, но требующей постоянного внимания. Каждая заготовка — нагреть, вытянуть, согнуть, отковать, закалить, очистить. Я стоял у горна, у верстака, где свет от масляной лампы и открытого жерла печи выхватывал из полутьмы только мои руки, инструмент и сияющий оранжевым светом металл. Спина ныла, в висках пульсировала усталость, но был своеобразный кайф в этом ритме, в чёткости движений, в том, как раскалённая сталь подчиняется ударам молота. Гракх, расположившись у дальних печей, обеспечивал их равномерный жар для плавки новых партий сырца. Он почти не отлучался, лишь изредка подбрасывал угля или поправлял меха. Его массивная фигура в полумраке напоминала каменного идола, охраняющего очаг. Казалось, он тоже был полностью поглощён процессом. Для него жар был не просто условием работы, а комфортной, почти родной средой. Его движения были медленными, плавными, экономичными, а глаза, отражавшие пламя, светились тусклым, но удовлетворённым огоньком. Мы настолько углубились в работу, что не сразу заметили приближение других людей. Только когда тень перекрыла свет от открытой двери, ведущей во двор, я поднял голову. На пороге стояли Аня и Сергей. Девушка держала в руках небольшой деревянный поднос: на нём дымилась глиняная миска с чем-то густым, лежал ломоть хлеба и стояла кружка. Сергей, стоя чуть сзади, нёс второй такой же, но побольше поднос, видимо, для Гракха. — Принесли ужин, — тихо сказала Аня, её голос звучал неестественно громко на фоне гудения печи. Я опустил молот и клещи, отодвинув только что сформованную петлю в сторону. — Спасибо, — ответил я, снимая толстые рукавицы и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Заработались. Гракх, услышав голоса, обернулся. Его зрачки сузились, а после он молча кивнул в сторону Сергея, принимая от него поднос. Миска была с значительно большим количество еды, а кружки с пьем было аж две. «Надо бы купить для него специальную глубокую посуду и пинту с большой ложкой…» Аня, передав мне поднос, не ушла сразу. Она задержалась на пороге, её взгляд скользнул по затемнённым сводам потолка, по силуэтам массивных печей, по стеллажам с инструментами и готовыми изделиями, по блестящим медью и сталью полкам и по Гракху, который уже начал методично поглощать свою порцию, сидя прямо на каменном полу у печи. В её глазах читалось не просто любопытство, а что-то более глубокое: интерес к месту, которое становилось центром нашей новой жизни и быть может воспоминания. — Яр, — внезапно спросила она, обернувшись ко мне, её голос прозвучал чуть неуверенно. — А как ты решил её назвать? Я оторвался от миски, поднял бровь. — Назвать? — Ну да. Всё-таки это твоя мастерская, кузня. У каждой мастерской есть имя. И… символ, что выделяет её среди остальных. Как у таверны — вывеска, у кузни — эмблема. У тебя тут скоро будут твои клейма, своя продукция с ними, чтобы другие знали. Как ты её назовёшь? Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на секунду, глядя на отсветы пламени, прыгающие на бронзовых обручах печи. Мысль, которая пришла, была настолько очевидной, что я даже удивился, что не озвучил её раньше. Я посмотрел на неё, встретив её ожидающий взгляд. — А это не очевидно? — спросил я спокойно. Аня наклонила голову набок, её брови слегка сдвинулись в лёгком недоумении. Я же сделал небольшую паузу, давая ей время подумать, а потом произнёс чётко и ясно, глядя прямо на неё: — Конечно же: «Алая Подкова». Воздух в мастерской будто замер. Гул печей внезапно показался громче. Глаза Ани расширились. Не от страха или даже не совсем от удивления, а от чего-то такого, что ударило глубже, чем ожидалось. Зрачки её стали огромными, тёмными, в них отразился и отблеск пламени, и моё лицо. Она застыла на месте, её пальцы непроизвольно сжали край фартука. Она смотрела на меня, не моргая, будто пытаясь прочесть в моём выражении что-то ещё. Затем, резко, почти рывком, она отвернулась. Её плечи напряглись. — Понятно, — выдохнула она, и в её голосе была странная, сдавленная нота. — Понятно. Я… мне надо… — Она не закончила фразу, просто резко почти выбежала из мастерской в наступающие сумерки, её шаги быстро затихли на утоптанной земле двора. Я остался стоять с подносом в руках, глядя на пустой проём двери. В последний миг, перед тем как она отошла слишком далеко, когда свет от кристалла (только-только постепенно сменяющийся с оранжево-красного на ночной, тускло-голубой) упал на её профиль, мне показалось, что я увидел что-то. Блеск: быстрый, мокрый отсвет от чего-то маленького стремительно падающего вниз, пойманного алым заревом заката, что ещё не совсем угас на западе. Я медленно вздохнул, поставил поднос на верстак и снова взял в руки охладевшие клещи с незаконченной петлёй. Сергей, молча постояв ещё мгновение в дверях, кивнул нам и ушёл следом за моей званой сестрой. Гракх, доев свою порцию, издал тихое, шипящее «сссс» и вернулся к своим мехам. Работа в «Алой Подкове» продолжилась. Жар печей и горна был надёжнее любых слов и прочнее любых воспоминаний, даже тех, что оставляли на глазах блестящие солёные следы. … Лежа на толстой ветке старой сосны, в пятидесяти шагах от забора хутора, Тишина заставила своё дыхание стать ровным и почти бесшумным. Её куртка и штаны, пропитанные специальной смесью из толчёного сланца, древесного угля и высушенных корней папоротника, пахли теперь не человеком, а сырой землёй и лесной пылью. Это была её броня против носа того проклятого волколюда. Миссия казалась скучной слежкой за провинциальным мальчишкой. Пока не выяснилось, что у мальчишки целый зверинец. Сначала один — тот самый Серый Коготь, Сергей. Его нюх был неестественно острым, даже для зверолюда. Первую же ночь, когда она заняла позицию на краю леса, он вышел из дома, втянул воздух и повернул голову прямо в её сторону. Она замерла, слившись с корой дерева, не шевелясь, пока он не ушёл, обойдя периметр с явным подозрением. С тех пор она стала использовать специальные «духи» не только на одежде, но и на коже: горьковатую мазь из толчёного кремня и определённых лишайников, которая перебивала естественный человеческий запах, заменяя его холодным, минеральным ароматом старого камня и пустоты. Работа на ветвях стала её основным методом. Земля была слишком опасна: могли остаться следы, да и волколюд патрулировал опушку. Она выбирала крепкие, раскидистые сосны и ели с густой хвоей, устраивалась так, чтобы через просветы видно было и дом, и дорогу, и часть мастерской. Дни напролёт она проводила почти без движения, питаясь сушёным мясом и орехами из поясного мешка, запивая глотком воды из фляги. Спала урывками, чутко, просыпаясь от каждого шороха внизу. Несколько раз «сторожевой пёс» заходил в её сектор леса, медленно и методично обнюхивая воздух, останавливаясь и прислушиваясь. В такие моменты она переставала дышать, её сердце замирало, а пальцы судорожно сжимали рукоять отравленного кинжала, спрятанного в рукаве. Соблазн был велик: один точный бросок в шею или глаз, и назойливая помеха была бы устранена. Но приказ был ясен: наблюдение, без следов. Труп волколюда на пороге хутора или внезапное исчезновения раба с печатью стало бы не просто провалом, а катастрофой, которая привела бы прямую дорогу на стол к боссу или того хуже, к загадочному властному нанимателю. А потом появилась вторая — эта чёрная, дикая кошка, фелид. Та не патрулировала, но была непредсказуема. Она молча появлялась из камышей у пруда, бесшумно скользила по краю леса, её янтарные, светящиеся в сумерках глаза иногда, казалось, смотрели прямо на её укрытие. То ли чуяла, то ли просто так совпадало. Тишине приходилось учитывать и её, меняя позиции ещё чаще. Поездки в город были отдельным адом. Нельзя было отстать, быстро преодолевая стену с охранниками (благо они были заранее подкуплены), нельзя было потерять их из виду среди улиц Аргониса, и при этом нельзя было выдать себя в толпе. Она превращалась в ничем не примечательную служанку, торговку луком, паломницу — меняла платки, походку, выражение лица. Следила, как мальчишка с волколюдом толкались по рынкам, заходили в дома в Квартале Алхимиков. И именно там, у этого обветшалого дома, вросшего в скалу (колонну дворца), её терпение и изощрённость наконец-то были вознаграждены. Старик и затворник. Дом, пахнущий пылью, пергаментом и горькой магией. Страж из дыма у порога. «Это он, это должен был быть он!» Элиас Зольник — тайный артефактор, создатель этих блестящих, кованых побрякушек, временных перстней, взбудораживших чёрный рынок Аргониса. Логично, изящно, правдоподобно. Гораздо правдоподобнее, чем абсурдная мысль о том, что рыжий щенок с натруженными руками подмастерья мог быть тем самым демиургом, открывшим новый путь в зачаровании. Такое даже в голову прийти не могло. Нет, старый отшельник-еретик, уволенный из Академии, с целой библиотекой запретных и тайных знаний — вот идеальный кандидат: с ним всё сходилось. Она доложила Корвину, чувствуя горьковатое удовлетворение от выполненной работы. Миссия, по сути, была окончена, источник найден. Но последовала новая, краткая инструкция: «Понаблюдай ещё пару дней. На всякий случай». И вот эти «пару дней» стали для неё пыткой на истощение. Чувство завершённости задачи расслабило её, притупило осторожность. Однажды, когда зверолюд вышел к пруду умыться на рассвете, она слишком резко сменила позицию, и сухая ветка под её ногой громко хрустнула. Волколюд замер, его уши навострились, а нос задвигался, ловя малейшую дуновение. Она вжалась в ствол, не дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он долго смотрел в её сторону, но, к счастью, ветер дул от неё, унося её замаскированный запах в сторону. Тогда она отделалась лишь испугом. В другой раз, под вечер, она увидела, как из камышей выползла тёмная тень и уставилась прямо на её дерево. Это была девочка-кэтфолк. Стояла недвижимо, только кончик пушистого хвоста подёргивался. Тишина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Естественно, она не боялась кошки в честном или всяком другом бою, но сейчас любое движение, любой звук могли поднять тревогу на всём хуторе. Минуты через три фелид бесшумно исчезла так же внезапно, как и появилась. Кроме того, следовало не забывать и о монстрах со зверьем, что обитали в лесу. «Не женское это дело», — с горькой усмешкой думала она, растирая онемевшие от долгой неподвижности ноги. —«Целыми днями в лесу, как серая нежить: на ветру, под дождём, в ожидании, пока какая-то дикая тварь не решит тебя сожрать или выдать». Но завтра всё должно было закончиться. Завтра она сделает последний, формальный круг наблюдения и тогда, наконец, сможет уйти из этого проклятого леса, сдать отчёт и получить свою плату. Возможно, нет, точно позволит себе горячую ванну и бутылку крепкого вина, чтобы начисто выжечь из ноздрей этот навязчивый запах влажной земли, хвои и вечного, напряжённого ожидания. Она прикрыла глаза на секунду, вслушиваясь в ночные звуки леса и далёкий, едва слышный скрип уключины колодца, кто-то, видимо, забыл закрыть его. Ещё немного, всего ещё один день. ---------- Глава 9 Конфлюэнция I Глава 9 Конфлюэнция I Последний день этого бесконечного задания начался как любой другой: с холодной, промозглой зари, от которой коченели пальцы даже под толстым шерстяным капюшоном. Тишина сидела в своём укрытии, на старом, полузасохшем дубе в двадцати шагах от границы леса, откуда открывался почти идеальный вид на двор, дом и ту часть пруда, где была видна отмель. Поза была неудобной, ветки впивались в бока, но она привыкла. Главное — быть выше уровня глаз, оставаться в тени хвои соседней ели и не шевелиться без нужды. Согревал её один из заранее заготовленных эликсиров. Утро на хуторе разворачивалось как заведённый механизм. Первым, ещё до рассвета, вышел людоволк. Он потянулся на крыльце, его острые уши повертелись, улавливая звуки природы, потом он спустился к речке, умылся ледяной водой, отряхнул шерсть на загривке. Псина, назойливая, чуткая псина. Вчера он чуть не вышел на её старый след у опушки: пришлось отходить глубже, в чащобу, теряя часть обзора. Сегодня он опять шастал вдоль забора, обнюхивал землю, замер, подняв голову, и долго смотрел в сторону её дерева. Пришлось снова временно менять позицию перед рассветом, перебираясь выше и западнее. Потом проснулись остальные. Рыжий мальчишка, Яр вышел следом, зевнул, почесал взъерошенную рыжую шевелюру. Потом появилась хозяйка, Аня, с кувшином. Они вместе умылись у речки. Потом завтрак — дым из трубы стал гуще, пахнуть жареным салом и хлебом. И затем — самое занятное: дикарка, девочка-фелид. Тишина видела её редко, та была тенью, скользящей по краю зрения. Чёрная, низкая, пушистая тень с большими янтарными глазами, которые светились в полумгле как два золотых уголька. Она двигалась абсолютно бесшумно, прижимаясь к земле, сливаясь с тенями от дома, кустов, камышей и деревьев. Её уши с чёрными кисточками постоянно двигались, сканируя пространство. Как обычно девочка и сегодня подобралась к пеньку у крыльца, где уже стояла миска. Остановилась, замерла, осмотрелась. Потом, одним плавным, почти незаметным движением, взяла из миски лепёшку и кусок сыра. Свернулась калачиком прямо там же, в тени крыльца, и начала есть, быстро, жадными маленькими укусами, но беззвучно. Закончив, она слизнула с пальцев крошки, осмотрелась ещё раз и скользнула обратно к воде. Потом было рыболовство. Тишина наблюдала, как кэтфолк замерла на самом краю отмели, её чёрный хвост неподвижен, только самый кончик слегка подрагивал. Вода была прозрачной, утренние лучи пробивались сквозь туман. Внезапно — быстрый, резкий взмах лапой с выдвинутыми, как блестящие крючья, когтями. Брызги, всплеск — и на берегу запрыгала серебристая рыбина, пуская радужные брызги. Фелид аккуратно придавила её лапой. Рыба билась еще несколько секунд, потом затихла. Потом девочка взяла её в зубы и отнесла к тому же пеньку: положила рядом с пустой миской. Девочка села рядом с рыбой, вылизала лапу, потом принялась умывать мордочку, как обычная кошка. В этом было что-то дико милое и в то же время грустное. Потом начался рабочий день. Рыжий и ящер (Гракх, как его звали) отправились в мастерскую. Вскоре послышался мерный, тяжёлый звук молота о наковальню — тук-тук-тук, с чётким ритмом. Лизард, судя по всему, работал у горна: его массивная тёмно-зелёная фигура иногда мелькала в дверном проёме, освещённая багровым отблеском пламени. Рыжий работал внутри, его не было видно, только слышны были голоса: отрывистые команды, что-то про «тигель» и «температуру». Людоволк тем временем занимался хозяйством: кормил гнедую кобылу у хлева, чистил подковы, потом помогал: таскал дрова, подметал двор, чинил что-то у забора. И всё время его нос работал. Он обходил периметр, останавливался, вдыхал воздух. Раз даже вышел за забор, сделал несколько шагов в сторону леса, и снова прямо под её дерево. Тишина чуть не провалилась сквозь землю от напряжения. Он простоял так минуту, потом недовольно фыркнул, повернулся и ушёл назад. Серая псина, чутьё у него адское. День тянулся медленно. Кристалл раскалился, разогнал туман, вскоре стало припекать спину даже сквозь плотную ткань плаща и густые кроны деревьев. В кузне работа кипела без перерыва. Девушка вышла развесить постиранное бельё на верёвке между домом и будущей баней: простое, хлопковое, белое и серое. Это была жизнь: обычная размеренная жизнь на отшибе. Тишина думала о Игле. По плану, они должны были сменяться каждые два дня. Но этот прохвост появлялся раз в неделю, в лучшем случае. Привозил еды, воды, выслушивал её скупой отчёт и исчезал с ухмылкой, бормоча что-то про «другие важные поручения». Наверное, «улаживал дела» с должниками. Чёрт с ним: сегодня последний день. После отчёта Корвину она сможет выспаться в своей каморке, выпить горячего вина с мёдом и больше не видеть этот проклятый хутор. После обеда, который на хуторе прошёл тихо (они ели что-то прямо в кузне), начались сборы. Аня вынесла Яру и Сергею чистую одежду: простую холщовую рубаху и штаны для мальчика, что-то потемнее для людоволка. Они переоделись у колодца, умылись снова. Кобылу, Бурю, запрягли в лёгкую повозку. Сергей взгромоздился на облучок, взял вожжи. Яр сел рядом. Потом они погрузили несколько холщовых мешков с чем-то брякающим у кузни. Ящер остался в мастерской, его тёмный силуэт замер в дверном проёме, наблюдая. Аня вышла проводить, сказала что-то, на что Яр кивнул. Повозка тронулась, скрипя колёсами по утрамбованной земле двора, выехала за ворота и повернула на грунтовую дорогу, ведущую к Аргонису. Потом девушка обернулась, посмотрела в сторону камышей, где, должно быть, пряталась фелид, и махнула рукой. Просто, без ожидания ответа. Затем повернулась и скрылась в доме. Тишина медленно, чтобы не создать лишнего шелеста, спустилась с дерева. Колени и спина ныли от долгой неподвижности. Она отряхнула плащ, поправила скрытые под одеждой кинжалы, проверила маленькую, плоскую фляжку с водой и пару сухарей в потайном кармане. «Что ж», — подумала она без особой радости. —«Придётся идти следом». Ей и так было по пути. Отчёт Корвину нужно было сдавать в городе. А следить за целью в движении по открытой дороге было в чём-то проще, чем сидеть на одном месте. Меньше шансов, что людоволк её учует в потоке дорожных запахов: пыли, конского навоза, дыма далёких костров. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие относительно прохладным вечерним воздухом, в котором уже чувствовалась пряная влажность надвигающихся сумерек, и бесшумно отправилось следом за повозкой. Она с кобылой впереди была видна как тёмная точка, медленно удаляющаяся к горизонту, где уже розовели верхушки дальних холмов. … Вечерело. «Солнечный» луч, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно кабинета барона Лествицы, медленно полз по полированной поверхности дубового стола, освещая кружевную салфетку под серебряным чайником. Воздух был наполнен ароматом дорогого чая из южных осколков, смешанным с запахом старого пергамента, воска и едва уловимой нотой нервного пота, исходившей от самого хозяина. Гость, именуемый директором Альдрихом Вейсом, сидел в глубоком кожаном кресле, положив трость с набалдашником из молочно-белого лунного камня себе на колени. Он был стар, но не дряхл. Его осанка была безупречна, а взгляд из-под густых седых бровей — ясен и проницателен, как у хищной птицы. Одежда его (тёмно-гранатовый камзол из бархата, отороченный серебряной нитью, и белоснежная рубаха с жемчужными запонками) говорила не столько о богатстве, сколько о безупречном вкусе и статусе. Синдикат Магических Сокровищ предпочитал не кричать о своём могуществе, он просто им обладал. — До нас дошли вести о продолжении ваших… частных изысканий, уважаемый барон. — Голос Вейса был тих, размерен и лишён всяких эмоций, кроме вежливой заинтересованности. — Организация, которой я имею честь служить, всегда внимательно следит за рынком необычных артефактов. Временные усилители — предмет особого любопытства. Барон Лествицы, стараясь придать своему лицу выражение лёгкой, почти скучающей отстранённости, сделал глоток чая. Рука не дрогнула, но пальцы, сжимавшие тонкую фарфоровую чашку, немного побелели. — Вы слишком любезны, директор Вейс. Мои скромные усилия — не более чем попытка развлечь скучающий ум. История с этими… колечками действительно занятна. Нестандартный подход к зачарованию. Но, к сожалению, след, как говорится, остыл. Мастер, должно быть, давно покинул королевство или… нашёл могущественных покровителей. Он сопровождал слова небрежным взмахом руки, но его глаза, эти холодные карие зеркала, на мгновение метнулись к массивному сейфу, встроенному в стену за его спиной. Туда, где лежали отчёты Варфоломея, включая неутешительные донесения о провале «Ворона» и о том самом старом маге-еретике в Квартале Алхимиков. Альдрих Вейс не стал смотреть на сейф, он наблюдал за бароном: за малейшим подёргиванием мышцы у рта, за тем, как тот слегка отводил взгляд, произнося слова «могущественные покровители». Старик из Синдиката видел эти вещи так же ясно, как видимые всем узоры на персидском ковре под ногами. — Понимаю, — мягко сказал Вейс, его тон не изменился ни на йоту. — Скука — опасный недуг для мыслящего человека. Однако, позволю себе заметить, барон, вы ведёте своё расследование с завидным… постоянством для простого развлечения. Наши источники отмечают активность ваших людей в районах, прилегающих к кварталам ремесленников и алхимиков. И недавний всплеск интереса к одному, скажем так, маргинальному теоретику пиромантии. Всё это очень последовательно для простого любопытства. Тишина в кабинете повисла густая, как смоль. Барон почувствовал, как под жилеткой, на спине, растекается холодное, липкое пятно пота. Этот старый лис знал про Элиаса. Конечно, знал. Синдикат имел глаза и уши повсюду. — Теоретики… — барон заставил себя усмехнуться, звук получился сухим и фальшивым. — Их в городе, как грязи после дождя. Мой управляющий — человек дотошный: проверяет все версии, даже самые бредовые. Чтобы я мог со спокойной душой сказать: сделано всё возможное и закрыть это дело. Директор Вейс медленно, почти церемониально, кивнул. Он отпил чаю, поставил чашку на блюдце без единого звука. — Разумная позиция. Тщательность — достоинство. — Он поднял свой проницательный взгляд на барона. — Синдикат, разумеется, не претендует на ваши… личные изыскания. Наши интересы носят, скорее, академический и коммерческий характер: мы ценим стабильность, а внезапное появление на чёрном рынке партий качественных или не очень временных артефактов, пусть и низкой мощности, эту стабильность нарушает. Это создаёт нежелательные волны на рынке. Он сделал небольшую паузу, дав этим словам просочиться в сознание собеседника. — Я благодарю вас за чай и беседу, барон Лествицы. Вы оказали мне честь своим вниманием. — Вейс плавно поднялся, опираясь на трость. Его движения были экономны и полны скрытой силы. — Если в ходе ваших… занятий, вам всё же удастся на что-то наткнуться, Синдикат будет искренне заинтересован в цивилизованном диалоге. Мы умеем щедро вознаграждать тех, кто способствует упорядочиванию рынка и… наоборот. Он слегка склонил голову, не поклон, а скорее знак формального уважения, и вышел из кабинета, сопровождаемый почти бесшумными шагами дворецкого. Дверь закрылась. Барон Лествицы остался один в оглушительно тихом кабинете. Он не двигался с минуту, затем резко, почти срываясь, поставил чашку на стол. Фарфор жалобно звякнул о серебряный поднос. «Неделю назад — маг из Королевской Гильдии Артефактов», — мысли метались в его голове, горячие и бессвязные. —«Теперь — сам Синдикат. Они чуют кровь. Они знают, что я что-то нашёл, или близок к этому. „Маргинальный теоретик пиромантии“. Чёрт возьми, они уже вышли на Зольника!» Он встал, подошёл к окну, сжав руки за спиной в замок, чтобы они не дрожали. Внизу, за высокой оградой поместья, кучковались крыши Аргониса и виднелся центральный цилиндрический шпиль дворца, окруженный висячими садами. А позади него, за стенами, где-то там далеко стоял зелёный массив леса, где на заброшенном хуторе, вовсю шла стройка. Стройка, инициированная тем самым рыжим щенком, который крутился вокруг всех этих историй. Страх, холодный и отчётливый, сменился в его груди другим чувством — жгучим, нетерпеливым раздражением. Его опередят, эти бюрократы из Гильдии, эти алчные коллекционеры из Синдиката: они придут с официальными запросами, с патентами, с договорами, скуют всё в легальные рамки и выжмут из открытия все соки, оставив ему, барону, который начинал это дело, жалкие крохи или, что вероятнее всего, вежливую благодарность и просьбу не мешать. «Мой рунический кузнец», — пронеслось в голове, —«он должен стать МОИМ. Нужно действовать быстрее. Жёстче. „Ворон“ провалился с дипломатией… Значит, нужен иной подход. Не выведывать секреты, а… заполучить самого носителя секретов». Как славно и чудесно: одна пьяная шайка как раз и решила так поступить этим поздним вечером. Будто чуяла волю своего (неизвестного им) господина. ---------- Глава 10 Конфлюэнция II Глава 10 Конфлюэнция II Работа кипела весь день. Я и Гракх за всё это время выдали изрядную партию: два десятка стальных дверных петель с массивными штырями, три дюжины прочных подков разного калибра, несколько топоров-тесаков для плотников (лезвие широкое, обух с гвоздодёром) и целую кучу разнокалиберных гвоздей: от маленьких сапожных до толстенных, ладонь длиной, для сколачивания балок. Всё это было грубовато, без изящества, но сталь была добротная, без раковин и пережога, закалка ровная. Для первой крупной партии под моим началом — более чем достойно. Я бы оценил её крепко на средний уровень, да. Вечерний Аргонис встретил нас гулом голосов, запахом жареного мяса с уличных жаровен и уже зажигающимися фонарями на длинных шестах. Красно-бордовый свет центрального кристалла лился с небес, окрашивая каменные стены в цвет старого вина и отбрасывая длинные, пугающие тени. Повозка с гремящими мешками нашла место у стойки рядом с одной из торговых площадей. Мы с Сергеем начали разгрузку. Каждый холщовый мешок, туго набитый металлом, я перевязывал бечёвкой и к узлу прикреплял деревянную дощечку. На ней виднелась наша эмблема. Еще дома я зажимал каждую дощечку в тисках, брал «Клинок Ангбера Мк I», раскалил его острие своей магией до тусклого свечения и уверенно, одним движением, выжигал контуром: подкова, а внутри неё — языки пламени. Просто, узнаваемо. Символ старой «Алой Подковы» Григория Железнова и новой (моей). Это была не просто метка, это было заявление. Доход с этих железяк был для нас сейчас сущей мелочью. Василий заранее договорился с несколькими мелкими торговцами на рынке и паре лавок в ремесленном квартале: мы отдавали товар со скидкой, почти по себестоимости, а они получали добротный товар под новой, но уже звучной маркой. Главное было, чтобы эти мешки разошлись по городу, чтобы в кузнях и мастерских увидели нашу метку, чтобы про возрождение «Алой Подковы» заговорили. Пусть думают, что я, выживший ученик, просто продолжаю дело учителя на новом месте. Хороший рекламный ход, да. Но истинная цель была иной. Среди этих обычных торговых точек были и те, что Василий наметил как пункты связи. Нам нужно было пустить пыль в глаза возможным наблюдателям: будь то конкуренты, злоумышленники или просто любопытные глаза с ушами. Под видом простого закупщика или разносчика товара я должен был встретиться с одним из посредников по нашему основному, артефактному бизнесу. Развозка заняла пару часов. Везде одно и то же: здоровались, я называл имя Василия, показывал образцы, некоторые даже торговались из-за цены (я относительно легко сбрасывал, делая вид, что это в честь их первой покупки в «Алой Подкове» и в честь открытия), вручал мешок, получал несколько серебряников или горсть медяков, кивал и ехал дальше. Одной из точек была кузня Ивана Молота. Я удивился, увидев у входа его подмастерья: здоровенного парня с закатанными по локоть рукавами (подрос, окреп). Оказалось, Иван сам проявил инициативу: услышал от Василия о моём открытии и решил заказать партию простых стальных слитков-заготовок. — Мастер говорит, пусть молодой кузнец набьёт руку, а нам выгодно: меньше мороки и относительно дёшево, — пояснил подмастерье. Я вручил ему особый мешок, также обвязанный веревкой с нашей табличкой, внутри которого лежали аккуратные, ровные бруски стали. Получил три серебряника. Надеюсь качество будет удовлетворительно и Ивану всё понравится, ведь приятно, когда твою работу (начинающего) ценят такие середняки. И вот, у лавки со скобяными товарами на краю рынка, всё и случилось. Хозяин, сухощавый старик в кожаном фартуке, взвесил на руке мешок с гвоздями, покосился на меня и сказал, как бы между прочим, ковыряя в зубах щепкой: — А вот с платежом засада, молодой человек. Нужно разменять — у меня всё золото да серебро, а тут как раз нужны бронзовые монетки, мелочь для расчётов с подрядчиками. Сердце ёкнуло. Никто так не говорит — «бронзовые монетки». Все говорят «медяки» или «мелочью», «медяшками». Это была она, кодовая фраза. Я сделал вид, что задумался, почесал затылок. — Понимаю, хозяйские дела, — ответил я своей, заранее условленной фразой. — У меня как раз сдача с предыдущих покупок осталась, могу разменять. Старик кивнул. Я изобразил копошение в сумке (что подарила мне Аня), якобы пересчитывая монеты, и вытащил не тот мешочек, что с мелочью, а другой, такой же на вид, из плотной тёмной ткани. Тихо под прикрытием прилавка передал его. Внутри лежали шестнадцать бронзовых перстней — партия свежих временных артефактов. И обычная коробка с гвоздями для отвода глаз. Старик мешком как бы поправил что-то под прилавком, и он исчез. Взамен он сунул мне горсть серебряных монет. — Благодарствую, кузнец. Удачи в делах. — И вам не задерживаться, — ответил я и вышел, чувствуя, как с плеч сваливается гора. Дело сделано. Канал работает: в следующий раз будет уже иная схема, которые мы с Василием будем чередовать. Осталось ещё одно, личное. Я давно дочитал книгу «Течения и вихри». Тонкий фолиант лежал в моей сумке, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Пора было возвращать его хозяину, Элиасу Зольнику. Центральный кристалл уже давно окрасился в густо-бордовые, почти чернильные тона, и голубые звёзды одна за другой начали зажигаться на темнеющем небосводе. Улицы начинали пустеть, торговцы сворачивали ларьки. Ночью городские врата закрывались, так что, мы с Сергеем оставили повозку у постоялого двора «Золотого Якоря», где обычно останавливался Василий. Бурю отвели в стойло. — Я к старику, в Квартал Алхимиков. На час, не больше, — сказал я Сергею. Тот кивнул, его бронзовые глаза блеснули в свете фонаря. Он быстро доделал свои дела с Бурей и пошел следом за мной, поправил Примулу у себя в ножнах на поясе. Я потрогал рукоять «Клинка Ангбера», поправил под рубахой тяжёлую, тёплую «кольчугу» из бронзовых колец, и шагнул в узкую, спускающуюся вниз улочку, ведущую в Старый Город. … День у Скалза выдался долгим и продуктивным. Заказ был серьёзный: крупное зернохранилище для зажиточного фермера, чьи обширные поля к северо-западу от Аргониса находились под прямой протекцией виконта Элдрика. Не просто сарай, а капитальное сооружение с глубоким каменным фундаментом, стенами в два кирпича толщиной и сложной системой вентиляции, чтобы зерно не прело. Работа для мага земли его уровня: хорошо оплачиваемая, но невероятно трудоёмкая. Весь день он ходил по размеченному периметру, вбивал магические анкеры, плетя руны устойчивости и сухости в ещё сырую глину и камень, чувствуя, как духовная жила в нём постепенно истощается. Кристалл уже клонился к закату, окрашивая небо в медно-багровые тона, когда он, наконец, закончил последний ритуал консервации раствора и, кивнув довольному заказчику, отправился домой. Его дом стоял в благополучном районе недалеко от Висячих Садов — двухэтажное кирпичное строение с черепичной крышей и маленьким палисадником, где жена пыталась выращивать пряные травы. Не дворец, но тёплый, прочный и свой дом. Дверь открыла ему его супруга, Марта, простая женщина из семейства каменщиков, с ещё не остывшими от печи руками и усталой, но светлой улыбкой. За её юбку тут же уцепилась дочь, Лина, семи лет от роду, с двумя растрёпанными светло-русыми косичками и огромными, как у отца, серыми глазами. — Папа! — радостно выдохнула она и повисла на его шее, едва он переступил порог, пахнущий хлебом и тушёной бараниной. — Тяжелый денёк выдался, — сказал он жене, снимая потёртый камзол и вешая его на крючок. — Но плодотворный. Ужин прошёл в тишине, нарушаемой лишь нескромными рассказами Лины о своих «важных» делах: нарисовала цветок, помогла маме перебрать фасоль. Скалз ел медленно, чувствуя, как усталость разливается по мышцам сладкой тяжестью. После ужина Лина, как всегда, выпросила сказку: на сей раз о каменном великане, который охранял спящую в горе принцессу. Он рассказывал, машинально гладя её по голове. После, отдыхая в своем кресле у камина, маг вспомнил про рыжего пацана с хутора, Яра Громова и то, что обещал заглянуть к Элиасу. «Чертов старый чудак…» — с улыбкой вспомнил его магистр. Когда ему ещё, как не сейчас? Днём — заказы, вечером — семья. А Элиас… Элиас вряд ли спал. Для него ночь была таким же рабочим временем, как и день. Маг вспомнил их последний разговор и любопытство, которое зажглось в нём после слов мальчишки про «что-то важное и ценное» у старика. «Какие ещё сокровища старый еретик припрятал? Да и просто… давно не виделись. Почти два года уже как…» Он ещё раз проведал дочку, поцеловал уже спящую в лобик и аккуратно поправил одеяло. Затем внизу помог Марте убрать со стола. — К Элиасу схожу, — сказал он тихо. — Пообещал и дело есть. Марта лишь вздохнула, привычно, и кивнула. — Не задерживайся. И будь осторожнее в тех кварталах, смотри под ноги. Он кивнул, поцеловал её в щёку, ощутив знакомую шершавость от постоянной работы с тестом и мыльной водой, и направился в свой кабинет. Через несколько минут он был готов. Надел тёмно-коричневый плащ попроще, взял свой рабочий скипетр из чёрного дерева с тускло мерцающим серо-зелёным камнем навершии (никогда не знаешь, что может пригодиться в Старом Городе) и кожаный портфель, куда на всякий случай сунул пару свитков с заклинаниями средней сложности. Пусть лежат. Квартал алхимиков в старом городе не был трущобами, и мало кто полезет к магу с разборками, даже посреди ночи, но кто его знает. Скалз вышел на улицу. Ночь уже полностью вступила в свои права. Центральный кристалл погас, превратившись в огромную чёрную глыбу, упирающуюся в вершину пирамиды, а по небу, как всегда, медленно и величаво поплыли голубые звёзды. Воздух стал прохладнее, пахнул дымом из тысяч печных труб и далёкой, вечной сыростью каменных глубин города. Его путь лежал вниз, от относительно чистых и широких улиц около Садов, в лабиринт Квартала Алхимиков. Фонари здесь горели реже, свет из окон был тусклым и подозрительным лиловым, зелёным, кроваво-красным светом. Под ногами хлюпала не то вода, не то что-то ещё. Из переулков доносились сдержанные переговоры, звон стекла, иногда резкий химический запах, от которого першило в горле. Скалз шёл быстро, уверенно, не оглядываясь, но его магическое чутье, связанное с землёй, было настороже. Если сосредоточиться, то он чувствовал пустоты под мостовой, старые колодцы, замурованные ходы. И чувствовал жизнь — много жизни, прячущейся в этих каменных порах. У кого-то был дар или способности к той или иной «оценке», у него же было это, что, конечно же, помогало в работе. Однако каждый мог развить нечто подобное, надо было лишь тренироваться, не обязательно иметь талант либо дар, пускай и желательно. Наконец, он свернул в знакомый тупичок, упирающийся в массивную колонну-скалу, вросшую в тело пирамиды. Там, встроенный прямо в каменную породу, стоял приземистый дом Элиаса Зольника. Узкие окна были темны, но Скалз знал — это ни о чём не говорит. Он уже собрался постучать в чёрную, непроницаемую дверь с магической печатью, как его взгляд уловил движение в тени напротив, у груды старого, поломанного алхимического оборудования. Там шли двое. Один — массивный, грузный, с перебитым носом (Скалз мгновенно оценил его как грубую силу), другой — тощий, нервный, что-то жующий. И чуть поодаль, в глубокой тени арки влелось ещё пару фигур, которые маг земли едва различил. Они не прятались, но и не выходили на свет: по пути курили, пили что-то, задорно обменивались репликами. И вскоре посмотрели сюда, на дверь дома Элиаса и остановились. В их позах читалась не праздная любознательность, а сосредоточенное, агрессивное ожидание. Скалз замер, его пальцы непроизвольно сжали скипетр. Он не узнавал этих людей, но тип узнавал сразу: отбросы Ржавых Ключей, бандитский сброд. Что им нужно у дома старого нищего мага-теоретика? ---------- Глава 11 Жар, дым и грязь Глава 11 Жар, дым и грязь Мы с Сергеем шли по узкой улочке квартала Алхимиков, направляясь к знакомой двери, вросшей в скалу. Вечерняя прохлада пробиралась под одежду, а свет редких фонарей отбрасывал на стены домов длинные, пляшущие тени. Я нёс за спиной в сумке «Течения и вихри», обёрнутые в ткань. Сергей шёл чуть позади, его звериные чутьё и слух были настороже: в таких кварталах расслабляться не стоило. Именно его тихий, предупреждающий рык заставил меня замедлить шаг. Он не был громким, скорее низким урчанием, которое я услышал лишь потому, что был рядом. Сергей поднял руку, и мы оба замерли у края слабого круга света от очередного фонаря. Впереди, у чёрной двери Элиаса, была не мир и покой, как ожидалось. Там оказалось пятеро. Четверо (грубого, откровенно бандитского вида) окружали пятого, и даже в полумраке я узнал его осанку, седую, клиновидную бороду и знакомый посох в руке: Скалз. Маг земли стоял боком к нам, его поза была напряжённой, готовой к обороне, но он был явно застигнут врасплох и подперт к дубовой двери. И тут из тени прямо перед ним суть вперед вышел самый массивный из бандитов: бугай с перебитым носом и мутным, подвыпившим взглядом. — О, как удачно, — сипло произнёс он, широко и неприятно ухмыляясь. — Даже в дом ломиться не надо. Подоспел сам. Тощий, трясущийся парень рядом с ним неуверенно спросил: — А… а это точно тот самый дряхлый старик, что нам нужен? Один из прихлебателей, стоявший чуть поодаль, громко и презрительно фыркнул: — Смотри, Крот, опять твой птенчик трусит. Имя «Крот» прозвучало для меня как удар колокола. Я видел этого здоровяка раньше. Он был одним из тех, кого мы с Аней и Катериной пленили в Зорени. Бугай (Крот) зло обернулся на того, кто посмеялся, а после на тощего. — Заткнись, Саня! — рявкнул он, и в его голосе была не только злоба, но и какая-то лихорадочная, пьяная решимость. — Ребята, схватить его! Отмудохаем хорошенько, выведаем про колечки и доставим дяде на блюдечке! Будет нам по заслугам! Четверо бандитов начали скалиться, доставая из-за поясов и из-под плащей оружие. Нечто вроде заточки, тяжёлый нож, дубинку с гвоздями. Они образовали полукольцо, окружая Скалза. Маг прижался спиной к двери Элиаса, его пальцы белели на древке скипетра. Я мгновенно оценил ситуацию. Скалз — могущественный маг, но ритуалы его — не для скоротечной уличной драки. Как и практически любому чародею, ему нужно время, пространство, концентрация. В тесном переулке, против четырёх нападающих, шансов у него почти нет. Даже с артефактами и расходниками, если они у него есть. Возможно они перепутали его с Элиасом: искали «дряхлого старика», который, по их мнению, что-то знал о неких колечках: временных артефактах! И теперь наткнулись на другого седого волшебника у нужной двери: для них пазл сошелся. Мне тоже было сейчас не до тонкостей. Скалз был нашим хорошим знакомым и был тут по моей просьбе, да и просто… не заслуживал такой участи от этой швали. Сергей уже сдвинулся в боевую стойку, его пальцы сжали рукоять Примулы, но он ждал моего сигнала. Мы были в свете фонаря, нас должны были вот-вот заметить. И заметили. Крот, нервно обернувшись на шум наших шагов, увидел меня. Его мутные глаза расширились, в них мелькнуло сначала непонимание, затем дикое, животное узнавание. Эта рыжая, как пожар, шевелюра. Лицо мальчишки, который участвовал в его поимке в Зорени и порезал его. — Ты… — сипло выдохнул он, указывая на меня толстым пальцем. — ТЫ! Тут⁈ Голос Крота, пропитанный ненавистью и изумлением, замер в ночном воздухе. Я не стал отвечать. Не было времени на диалоги. Пока он был в шоке от моего внезапного появления, я уже действовал. — Сергей, прикрывай нас с магистром! — бросил я короткую команду. Мой спутник мгновенно кивнул, его бронзовые зрачки сузились. Мне не нужно было объяснять, кого защищать в первую очередь. Я сам стремительно рванулся вперёд, встал бок о бок со Скалзом, спиной к чёрной двери Элиаса, и выхватил «Клинок Ангбера». Под тусклым синим светом уличного фонаря серебристые руны, вплавленные в сталь по центру клинка, заиграли холодным, призрачным сиянием, контрастируя с тёмным металлом. Замешательство бандитов длилось считанные секунды. Одуревший от злобы и, судя по всему, хмеля, Крот громко рявкнул и ринулся вперёд с массивным одноручным мечом в руке. Его подручные, робкий Саня и ещё двое, немного опешили, но, подгоняемые лидером, тоже кинулись в атаку. Сергей, выхватив свою «Примулу», принял на себя самого агрессивного из нападавших: того самого, что смеялся над Санькой. Их клинки встретились с резким звоном. Сергей дрался сдержанно, экономно, больше уворачивался и парировал, чем атаковал, позже я понял почему. Я же принял на себя Крота, а Скалз, ловко отбив посохом-скипетром выпад второго бандита, отступил на шаг к двери, одной рукой рыская в портфеле. Драться с Кротом в лоб, даже с серебряным перстнем, дающим силу, было бы самоубийством. Моё тринадцатилетнее тело, крепкое для своего возраста, но всё же хрупкое по сравнению с этой глыбой мышц и жира, не выдержало бы ни одного полноценного прямого удара его тяжелого меча. Повторить трюк с точным ударом по сухожилию, как в Зорени, было рискованно: он мог быть готов. Нужно было его как-то отвлечь, удивить, ошеломить. Я пропустил его первый яростный замах, отпрыгнув вбок, чувствуя, как ветер от лезвия рассекает воздух у моего лица. В этот момент я сконцентрировался. Не на сложной теории огня, а на простом, грубом принципе: ЖАР. Вся моя мана, копившаяся в «кольчуге» из бронзовых колец под рубахой, хлынула по волевому импульсу в клинок. Я направлял её не на создание пламени в воздухе, а прямо в металл «Клинка Ангбера», в его руны, в саму структуру стали. Мне нужен был яркий свет, вспышка. И он вспыхнул. Не красным, не оранжевым, а ярким, почти белым голубым пламенем, которое с шипящим звуком мгновенно окутало лезвие от гарды до острия. В полутьме переулка это выглядело как внезапное появление призрачного факела. Свет был ослепительным, особенно для глаз, привыкших к полутьме. Я был к этому готов, ведь сам пожелал, а вот остальные: нет. Крот ахнул, зажмурился, его атака захлебнулась. Он инстинктивно отпрянул, подняв руку, чтобы прикрыть лицо. Этого мгновения мне хватило. Я не стал бить в полную силу, я проскользнул мимо него, как тень, и точным, быстрым движением, почти тем же самым, что использовал тогда, провёл раскалённым лезвием по задней поверхности его правой ноги, чуть выше пятки. Чувствовался лёгкий хруст и резкий запах гари: это был не только звук разрезанной ткани и кожи, но и запах мгновенно прижжённой, обуглившейся плоти. Крот дико взвыл от боли и шока, не смотря на дурманящий спирт в крови, но это было не всё: грубая ткань его штанин мгновенно вспыхнула ярким красным пламенем. Хаос в его голове достиг апогея: адская боль в ноге, не дающая стоять, и внезапный огонь, пожирающий одежду. Он с диким рёвом швырнул свой меч, который с грохотом упал на камни, и начал безумно кататься и бить руками по пылающей штанине. В этот момент со стороны Сергея из темноты арки, прямо в спину зверочеловеку, вылетел небольшой, тонкий кинжал с тёмным, липким на вид лезвием. Но уши Серого Когтя, словно настоящие радары уже уловили шелест броска. Он, не оборачиваясь, сделал еле возможный по человеческим меркам пируэт, и его «Примула» описала короткую дугу, отбив отравленный клинок в стену с сухим стуком. — Чертова псина! — раздался из темноты недовольный, холодный женский голос. И из тени, как призрак, материализовалась знакомая фигура в капюшоне: Тишина. Она стояла в нескольких шагах, оценивая ситуацию. Видно было, что её задача была наблюдать, а не ввязываться в открытый бой, но атака на её напарника (или подопечного) вынудила её действовать. Слава всем богам, в этот самый момент магистр Скалз закончил своё заклинание. Он обернул вынутый из портфеля свиток вокруг навершия своего скипетра, и его голос, низкий и властный, прозвучал, заглушая стоны Крота: — «Тарр-ашшур-кадурру… Кишшати ла насихи!» Земля под ногами бандитов дрогнула: не сильно, не так, чтобы всё сокрушить, но из всех грязных луж, из-под случайных кучек мусора, из убогих клумб с чахлыми растениями у стен поднялась сама грязь, перемешанная с камнями, пылью и влагой. Она не рухнула на них, а живыми, липкими щупальцами обвила их ноги, руки, туловища, сковывая движения. Саня, который так и не решился толком атаковать, взвизгнул, когда холодная, тяжёлая жижа поднялась ему по грудь. Двое других бандитов застыли в нелепых позах, наполовину втянутые в темную кашу. Даже Крота, который бился в панике с огнём, земляные тиски схватили и потянули вниз, попутно задушив пламя на его одежде: грязь и влага мгновенно сделали своё дело. Теперь он, с обугленной, угольной раной на ноге, был скован по пояс, тяжело дышал, и в его глазах плескалась уже не злоба, а животный страх и боль. Мы с Сергеем и Скалзом разом обернулись к Тишине. Она стояла одна против троих, один из которых — опытный маг земли, только что связавший её подручных одним заклинанием. Её лицо под капюшоном было неразличимо, но по позе читалось холодное, расчётливое недовольство. Она не сказала ни слова. Лишь резко, почти презрительно цокнула, оскалила в темноте белые зубы и быстрым движением швырнула под ноги два маленьких стеклянных пузырька. Они разбились о камни больше не со звоном, а с глухим хлопком, и мгновенно густое, едкое облако серо-лилового дыма взметнулось кверху, заполняя переулок, едко щипля глаза и горло. Я зажмурился, отпрянул, подняв рукав ко рту. Сергей зарычал, но не кинулся в дым: с его обонянием это было бы безумием. Через несколько секунд, когда едкий дым под слабым ночным ветерком начал рассеиваться, Тишины и след простыл. Она исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив своих подчинённых на произвол судьбы. Победа? Я опустил «Клинок Ангбера». Пламя на нём уже погасло, от него шёл лёгкий дымок и стоял запах раскалённого металла и гари. Я чувствовал лёгкую дрожь в руках и пустоту внутри: тот выброс маны был нешуточным. Вокруг, скованные земляными оковами, кряхтели и стонали четверо бандитов. Крот, бледный как смерть, ревел? Санек тихо сопел от страха. Двое других молчали, с ненавистью глядя на нас. Поблизости не было ни души. Никто в квартале Алхимиков не вышел на шум драки: здесь такое, видимо, было в порядке вещей, или часто были шумы от экспериментов или еще что. Может кто и выглянул в окно, но вмешиваться в неприятности и разбираться в чужих проблемах явно никто не хотел. Чёрная дверь дома Элиаса оставалась глухой и непроницаемой. Скалз, тяжело дыша, опустил скипетр: на его лбу блестел пот. — Вот так встреча, — хрипло сказал он, глядя сначала на меня, потом на своих пленников. — Объяснишь, юный Громов, откуда у тебя такие… интересные знакомые? ---------- Глава 12 Рыжая точка Глава 12 Рыжая точка Тяжёлая дубовая дверь, вся в замысловатых вырезах и магических печатках, до сих пор не отозвавшаяся ни на шум боя, ни на крики, вдруг плавно отворилась. Из щели показалась худощавая фигура в потрёпанном халате. Это был Элиас Зольник. Его седые, неопрятные волосы были взъерошены, а в серых, стальных глазах мелькнуло сначала недоумение, затем мгновенная, цепкая аналитическая оценка всей картины перед ним: связанные землёй бандиты, трое стоящих перед дверью (один из которых — его юный соавтор со слегка дымящимся мечом), запах гари, крови и едкого дыма. На его плечах, словно живые броши, сидели два странных механических насекомых, отливающих синеватой патиной бронзы. Времени на долгие объяснения и вправду не было. Скалз, тяжело опираясь на скипетр, кивнул в сторону пленников: — Оковы не вечны. И я… — он с неловкостью показывал обгоревший, рассыпающийся в пальцах пепел бывшего свитка, — не смогу повторить это быстро. А та, что сбежала в дыму, может привести других. Элиас склонил голову набок, будто прислушиваясь к неведомой логике. Его взгляд скользнул по лицам пленников, задержался на дергающемся от боли Кроте. — Принято, — отрывисто сказал он и, повернувшись, скрылся в темноте коридора. Мы остались ждать. Сергей принюхался, его уши поводили, улавливая каждый звук с улицы. Я глубоко вздохнул и спрятал свой поврежденный жаром клинок в ножны (руны слегка оплавились), чтобы восстановить. Мана из «кольчуги» понемногу начинает восстанавливаться, но медленно, слишком медленно. Земляные оковы вокруг ног бандитов уже начинали терять форму, по ним пошли трещины, грязь медленно сползала, как тающее мороженое. Саня уже почти высвободил одну руку. Через минуту, которая показалась вечностью, Элиас вернулся. В его длинных, костлявых пальцах было несколько небольших стеклянных пузырьков с жидкостями разного цвета: изумрудной, кроваво-красной и мутно-жёлтой. Не сходя с порога, он ловко, с привычной скоростью опытного алхимика, смешал их содержимое в одной пузатой колбе. Жидкость внутри зашипела, забурлила и вспенилась густой, лиловой пеной. — Примитивное снотворное с амнезиаком, — пояснил он, подходя к первому из связанных бандитов. — Глубокий сон часов на двенадцать и пробелы с памятью о прошедших сутках: безвредно, в теории. Скалз, морщась, спросил: — Ты уверен в этой… импровизации? Элиас метнул на него короткий, почти обидчивый взгляд. — Или уснут, или у них мгновенно отрастут свиные уши с пяточком, — пробормотал он. — Одно из двух. Он быстрым, точным движением запрокинул голову первому бандиту, влил порцию пены ему в рот. Тот поперхнулся, глаза закатились, и через несколько секунд его тело обмякло. То же самое произошло со вторым и с Санькой, который лишь слабо запищал, прежде чем отключиться. Никаких ушей или копыт не появилось: только ровное, тяжёлое дыхание спящих. Крота, который, рыдая и корчась, пытался вытащить свою обожжённую ногу из размякших пут, оставили, как лидера, что больше всего должен был ведать. Оковы вокруг него почти полностью разрушились. — Внутрь, сейчас же, — приказал Элиас, жестом приглашая нас в дом. — На пороге как на базаре. Мы с Сергеем переглянулись и, подхватив под руки тяжелого, почти не сопротивляющегося Крота, потащили его через порог. За нами последовали Скалз и сам хозяин, быстро закрывший за собой массивную дверь. Щелкнул сложный механический замок, а затем почудилось лёгкое, едва слышное гудение: активировались какие-то защитные чары. Прихожая дома Элиаса была небольшой, тесной и заставленной. Воздух был сухим и пахнул пылью, старой бумагой, металлом и… чем-то ещё. Элиас указал на голый каменный пол у стены. — Сюда его. Держите. Пока мы укладывали стонущего Крота, Элиас скрылся в глубине дома и вернулся с двумя склянками: одна с вязкой прозрачной жидкостью, другая — с густым зелёным отваром. — Обезболивающее и слабый регенератив, — пояснил он, вливая содержимое сначала первой, потом второй склянки в полуоткрытый рот бандита. Тот сглотнул, давился, но через пару минут его рыдания стали тише, дрожь в теле немного утихла, хотя лицо оставалось бледным и мокрым от слёз и пота. Он лежал, уставившись в потолок тусклыми, полными страдания глазами. Скалз откашлялся, выпрямился и подошёл ближе. Он поставил свой скипетр рядом, скрестил руки на груди и уставился на пленника. Его седая бородка клинышком дрогнула. В его взгляде не было ни жалости, ни злости — лишь холодная, профессиональная целесообразность. — Ну что ж, — начал магистр земли, и его голос, обычно отдающий гонором, теперь звучал тихо, но с металлической твёрдостью. — Давай начнём с самого простого. Кто ты такой? И зачем тебе понадобилось нападать на… на этот дом? Говори. Пока я спрашиваю вежливо. Крот оказался идеальным пленником, если не считать его истеричных рыданий от боли. После обезболивающего зелья его страх перед магией, болью, вероятно, перевесил любую верность банде. Он говорил, захлебываясь словами, ни в чем не юля и не пытаясь хитрить. Его речь была бессвязной, но от этого не менее информативной. Он выпалил все, что знал, и даже больше, возможно, надеясь на снисхождение. — Я… я Василий, — хрипел он, глядя на Скалза влажными, испуганными глазами. — Племянник… племянник Корвина. Главы… «Ворона». Вы меня не троньте! Дядя… он вас всех найдёт, если со мной что случится! Нельзя меня убивать! Скалз и Элиас слушали. Первый — с каменным, невыразительным лицом, второй — с легким, научным любопытством, склонив голову набок, будто изучая редкий образец. Крот продолжил, описывая, как пару-тройку месяцев назад на малых, полуподпольных аукционах Аргониса и в тёмных лавках начали всплывать странные бронзовые перстни. Не магические артефакты в классическом понимании: они не светились древней мощью, не сияли золотом, платиной и драгоценными камнями, не были сделаны из мифрила или адаманта. Но те, кто их носил, начинали чуть лучше драться, чуть быстрее бегать, чуть дольше не уставать. Эффект длился недолго, несколько месяцев, а потом исчезал, как и сама магия в кольцах. Но этого хватало, чтобы на них возник спрос у определённых кругов: авантюристов, личных гвардейцев, знатных воинов, наемников, которым нужен был временный «толчок» и усиление на важное событие. Ведь у них было неоспоримое преимущество: они были гораздо дешевле классических артефактов. Скалз, слушая это, медленно повернул голову и уставился на Элиаса. В его взгляде читалось сначала недоверие, затем изумлённое понимание. Временные артефакты? Подобные тонкие, почти алхимические работы с магией предметов? Это было как раз в духе его старого знакомого — теоретика, еретика, вечно копавшегося в неочевидных, «неправильных» принципах магии. — Элиас? — тихо произнёс Скалз, и в его голосе прозвучал немой вопрос: «Это твоих рук дело?» Элиас Зольник, стоявший чуть поодаль, поправил бронзовые очки на носу и искренне, глубоко недоумённо пожал узкими плечами. Его лицо выражало чистую, почти комическую растерянность. — Я? — он фыркнул… и звук был похож на шелест сухих листьев. — Да откуда же? Я теориями балуюсь, свитки переписываю, старые фолианты пылю. Где уж мне… — Он махнул рукой, указывая на Крота. — Это бред. Но Крот, услышав имя, закивал с такой энергией, что чуть не стукнулся головой о каменный пол. — Да! Зольник! Именно! Нам сказали… искали теоретика, еретика… который книги всякие запрещённые читает про огонь. Что он может знать, как эти колечки делать! Дядя Корвин лично заказ принял… от важных господ. Сказали найти Зольника, выведать, что знает, или… или самого привезти… Тут Элиас нахмурился не по-детски. Его научное любопытство сменилось холодной настороженностью. Он присел на корточки рядом с пленником, его глаза за стёклами очков сузились. — Начни с самого начала, — приказал он тихо, но так, что Крот вздрогнул. — Кто, когда, как? Всё. И Крот, запинаясь, начал свой рассказ. Про задание в Зорени — найти «старого мастера рун» или источник колец. Про команду с Иглой и Тишиной. Про то, как они попали впросак из-за своей самоуверенности, были схвачены и отправлены в Аргонис под конвоем. Как их «обработали» (тут он сглотнул, видимо, вспоминая что-то неприятное), дали информацию о том, что мастер сбежал, и в итоге уже в Столице их, по сути, выкупили через связи и отпустили. Что Тишине и Игле поручили слежку за купцом Василием и рыжим мальчиком, и как ниточка привела их к Кварталу Алхимиков, к дому затворника-теоретика по имени Элиас Зольник. По мере рассказа взгляд Скалза медленно, неотвратимо начал смещаться с Элиаса на меня. Я стоял у стены, рядом с Сергеем, слушая. В глазах мага земли читалось уже не изумление, а тяжёлое, холодное подозрение. Этот мальчишка, Яр Громов, нанял его для строительства, что стоило не мало, познакомился с Зольником через него… А теперь выясняется, что сам Элиас — цель банды, разыскивающейся вероятный создатель временных магических колец. И этот же итак причудливый мальчишка оказался здесь, у двери Элиаса, в самый неподходящий момент, с мечом, который умеет гореть голубым пламенем. Слишком много совпадений. Его старый учитель-еретик и его странный юный заказчик… все нити вели в эту огненно-рыжую точку. Он открыл рот, наверное, чтобы задать мне прямой, неудобный вопрос. Его брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Однако времени на мои ответы, оправдания или объяснения уже не было. В этот самый момент в тяжёлую дубовую дверь раздался стук. Не тихий, не вежливый: громкий, отрывистый, властный. Три чётких удара, которые прозвучали как выстрелы в тишине прихожей. БАМ. БАМ. БАМ. Звук был неожиданным и грозным, Крот замолчал, широко раскрыв глаза. Сергей мгновенно насторожился, его рука легла на эфес «Примулы». Элиас резко поднялся, его лицо стало маской напряжённого внимания. Скалз замер с полуоткрытым ртом, все его подозрения мгновенно сменились инстинктивной боевой готовностью. В доме воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием пленника и отзвуками тех трёх ударов, будто всё ещё висящих в воздухе. Стук повторился, ещё более настойчиво. ---------- Глава 13 Мирного решения не будет Глава 13 Мирного решения не будет За дверью, в узком тускло освещённом переулке Квартала Алхимиков, стояла не просто шайка головорезов, стоял весь оперативный состав «Ворона», какой Корвин смог собрать в экстренном порядке. Когда Тишина ворвалась к нему в подвал-штаб, выпаливая про провал, пленение Крота и магию земли, у стального сердца главаря банды ёкнуло что-то похожее на треск ледяного сердца, ужас. Не страх перед стражей или гильдией, а перед полным, бесповоротным крахом, который постиг «Братьев Грязные Лапы» после их неудачного налета на кузнеца Железнова. Та банда просто перестала существовать, а её лидер сгорел до костей заживо при загадочных обстоятельствах. Корвин не собирался повторить эту участь. Поэтому он был здесь лично со всем, что у него было под рукой. Сам — широкоплечий, с бычьей шеей, в добротном, но потертом кожаном дублете: его шрам на левом веке казался в свете уличных фонарей ещё глубже. Рядом, как тени, стояли Игла (жилистый, с лицом ласки и неподвижным взглядом) и Тишина (невзрачная, но теперь с диким блеском в глазах). За ними теснились ещё с десяток «братвы»: разномастные, от молодых и горячих до видавших виды громил с тупыми, жестокими лицами. У всех на поясах: ножи, топорики, дубинки, у некоторых — простые арбалеты. Это была не тонкая операция, а прямой грубый нажим. — Постучи, — сиплым, низким голосом приказал главарь «Ворона» одному из верзил, самому крупному. — Да посильнее, чтобы слышали. Тот подошёл к массивной дубовой двери и нанес три отрывистых, оглушительных удара тяжёлой костяшкой кулака. БАМ. БАМ. БАМ. Звук разнёсся по каменному мешку переулка. Пока верзила стучал, двое других бандитов копошились у стены дома, где на грязном камне, в луже талой земли, лежали трое усыплённых товарищей: те самые, что попали под зелье Элиаса. Один из головорезов, бородатый детина с медным кольцом в ухе, шлёпал спящего по щекам: сначала легко, потом всё сильнее. Щёки алели, голова безвольно болталась, но глаза не открывались. Дыхание оставалось ровным и глубоким. — Не просыпается, чёрт, — бормотал бандит, озадаченно глядя на свои ладони. — Как мертвецы, только дышат. — Дай ему в ухо! — шипел другой. — Да так и на тот свет отправить можно или голову повредить! А умом они и так, наверняка, не блещут, — огрызнулся первый. Корвин лишь бросил на эту возню раздражённый, тяжёлый взгляд. Всё его внимание было приковано к двери. Внутри сидел его племянник, Василий. Единственное, что осталось от сестры, которая когда-то, в голодные годы, отдавала ему свой паёк. Глупый, самоуверенный, вечно влипающий в истории болван, но… свой. Если бы это был рядовой член банды, босс уже давно бы списал его со счетов: нашли бы в канаве с перерезанным горлом в назидание остальным о последствиях провалов и глупости. Но с племянником так поступить было нельзя. Это была не просто потеря бойца, это была личная, кровная рана, слабость, которую враги могли использовать. И это невозможное бремя ответственности давило на плечи старого бандита тяжелее любой железяки. «За что?» — пронеслась в его голове горькая, отчаянная мысль. —«За что мне все эти испытания?» Он сглотнул, чувствуя, как подступает знакомая горечь раздражения. — Хватит с ними возиться, — рявкнул он в сторону копошащихся. — Главное — внутри. Там алхимик, там Васька и решение всех наших проблем. Он повернулся к двери, его единственный глаз, тёмный как уголь, впился в дерево, будто пытаясь проникнуть взглядом сквозь дуб и стальные засовы. Наступила напряжённая пауза. Переулок замер. Даже ветер, обычно гуляющий меж каменных громад подвальных этажей пирамиды, стих. Единственным звуком было тяжёлое дыхание десятка человек и далёкий, приглушённый гул ночного города сверху. «Вороны» ждали. Ждали ответа из-за двери. Ждали, что сейчас она откроется, и начнётся либо переговоры, либо резня. Вместо хозяина из щелки в массивном дверном полотне вышла тонкая, похожую на туман струйку дыма. Она была серой, с вкраплениями мелких искр, и в воздухе сразу запахло палёной серой и сухими травами. Дым сгустился, приняв расплывчатую форму лица, и из него прозвучал голос: искажённый, но с интонациями м манерами владельца: — Узнаю… Опять ты. Видимо, прошлого предупреждения было недостаточно. Голос из дымки явно намекал на прошлую стычку, о которой знали только Элиас и Корвин. Однако бандит проигнорировал намёк, его собственный голос, сиплый и полный железной решимости, прозвучал снаружи чётко и без эмоций: — Мне нужен мой племянник. Это была его пьяная и глупая самодеятельность. Я его накажу, как следует, но для этого он нужен мне живым. Отдайте его, и мы уйдём. Дымное подобие лица качнулось, будто в насмешливом поклоне. — Ваш Василий жив, и он уже… всё мне поведал. Теперь я знаю, что вы не отстанете, даже если я его вытолкну к вам. Вы будете и дальше мешать моему покою до тех пор, пока не добьётесь своего или пока не сгинете. Корвин медленно выдохнул. В его единственном глазу мелькнула вспышка холодного, безжалостного разочарования. Этот алхимик слишком много знал и понимал. — Значит, разговоры бесполезны, — констатировал он, и его голос стал приказным, рубленым. — Действуйте. Бандиты, заслышав тон босса, моментально отхлынули от двери на несколько шагов, выходя из зоны досягаемости возможных чар или выбросов из щели. Магов в их рядах не было, но у Тишины мелькнуло в руках два небольших стеклянных шарика, подвешенных на тонких кожаных шнурках. Внутри них переливались густые, нездорового цвета жидкости. Она ловко подожгла один из них о факел одного из головорезов. Шарик вспыхнул коротким, ярко-жёлтым пламенем, и она, сделав короткий, точный взмах, швырнула его прямо в центр дубовой двери. Удар. Тихое шипение. И дверь обдало липким, желтым, неестественно ярким пламенем, которое не столько горело, сколько разъедало поверхность. Древесина под ним быстро чернела еще больше прежнего. Не дожидаясь, пока первый огонь потухнет, Тишина метнула второй шарик. Он разбился о почерневшее дерево, и пламя сменило цвет на ядовито-зелёный, шипя и выпуская клубы едкого, удушливого дыма с запахом гнилых яиц и меди. Дымовая завеса у щели моментально рассеялась, разъеденная этой адской смесью. Древние защитные знаки, вырезанные и вписанные в дерево темной бронзой, начали пузыриться и расплываться, как чернила под водой. Через минуту интенсивного горения огонь, истощив силу алхимических реагентов, сменился на обычный, оранжево-красный, но его работа была сделана: перед бандой была теперь не зачарованная дверь мага, а сильно обгоревшая, почерневшая, ослабленная древесная масса, от которой слегка исходил дым. — Взламывайте! — скомандовал Корвин, не меняя интонации. Вперёд шагнули двое самых здоровенных громил, с тяжелыми, предназначенными для рубки леса топорами на широких топорищах. Они даже не разбежались. Синхронно раздался первый парный удар: глухой и тяжёлый. Обугленное дерево треснуло. Второй удар — и щель превратилась в брешь. Ещё несколько мощных, методичных ударов — и то, что осталось от двери, с грохотом рухнуло внутрь, подняв облако пыли. Никакого магического ответа не последовало: рунная защита была сожжена и физически уничтожена. В образовавшийся пролом, из которого валил дым, хлынул свет факелов с улицы, выхватывая из темноты прихожей клубящиеся клубы пыли, очертания полок, тени. И первый из бандитов, пригнувшись и прикрывшись щитом из сбитых досок, с диким криком ворвался внутрь дома Элиаса Зольника. За ним, тесня друг друга, ринулись остальные, заполняя узкое пространство грохотом сапог, бряцанием оружия и хриплыми выкриками. Штурм начался. ---------- Глава 14 Игрушки Зольника Глава 14 Игрушки Зольника Клубы пыли и едкого дыма от сожжённых зелий ещё висели в воздухе, когда первый бандит, пригнувшись за своим самодельным щитом из грубо сколоченных досок, переступил через порог и вжался в тень прихожей. За ним, пятясь друг к другу спинами, проскользнули ещё двое: один с толстой, увесистой дубиной, окованной ржавым железом, второй — с длинным, кривым ножом в каждой руке. Вслед за ними, тяжёлой поступью, вошли двое верзил с топорами, только что разнёсшими дверь. Их широкие плечи почти касались косяков. Ещё двое — с факелами, высоко поднятыми над головой, — завершили первую волну. Семеро. Они заполнили узкое пространство прихожей, превратив её в кишащий, тенистый улей. Снаружи, за проломом, Корвин жестом остановил остальных. Его единственный глаз холодно оценивал обстановку. Нет смысла бросать всех сразу в неизвестную ловушку. Пусть эти семь разведают, выявят защиту, заплатят своей шкурой, если нужно. Он отдал приказ тихим, сиплым шепотом: «Ждать». Внутри бандиты продвигались медленно, опасливо. Свет факелов плясал по стенам, выхватывая из мрака хаотичные груды книг, свитков, рулонов пергамента, сваленных вдоль стен до самого потолка. Воздух был густым от запаха старой бумаги, кожи переплётов, пыли и ещё чего-то горького, химического. Каменные стены, грубо отёсанные, местами покрытые лишайником, были усыпаны нишами, в которых стояли магические светильники: сейчас они были тёмными, безжизненными. Единственным светом оставались два трепещущих факела, от которых на кучи книг падали длинные, пляшущие тени. Искры с факелов, шипя, гасли в пыльном воздухе, но каждая угрожала превратиться в катастрофу: одна случайная искра, упавшая на сухой пергамент или рассыпавшиеся листы — и всё это хранилище знаний вспыхнуло бы как порох. Впереди, в дальнем конце помещения, угадывался проём, ведущий к узкой, крутой винтовой лестнице, уходившей вверх, в темноту следующих этажей. Все остальные проходы (деревянные двери, арки) были либо закрыты массивными, потемневшими от времени засовами, либо наглухо замурованы грубой каменной кладкой, сливавшейся со стеной. Маршрут был один. Человек со щитом, осторожно тыкая перед собой древком небольшого копья, почти достиг первого поворота у основания лестницы. Его тень, гигантская и уродливая, металась по стопкам книг. И в этот момент факелы погасли: не с тихим завыванием, не от сквозняка, они исчезли, будто их поглотила сама тьма. Один миг, и свет сменился кромешной, почти осязаемой чернотой, нарушаемой лишь слабым серым отсветом из пролома двери. Послышались удивлённые, переходящие в панические выкрики бандитов. — Чёрт! — Света! Дайте света! — Не вижу ничего! — Ко мне! — Прижмитесь к друг другу! Но прежде чем кто-то успел что-либо предпринять, в темноте зашелестело. Сначала тихо, как падение сухого листа, затем громче: металлический скрежет, лязг, сухое постукивание. И из тех самых груд книг, из-под свитков, из темных углов поползли… существа. Маленькие, не выше лодыжки взрослого человека, неуклюжие фигурки, отлитые из старой, потемневшей от времени и патины бронзы. Они напоминали карикатурные изображения насекомых или, скорее, жуков-марионеток с шаровидными суставами, простыми геометрическими формами вместо голов и туловищ, длинными, тонкими конечностями. В их груди, на месте, где должно было быть сердце, слабо светился тусклый, холодный синий огонёк, отбрасывающий призрачные блики на окружающие книги и потолок. Движения их были крайне медленными, шумными и предсказуемыми. Они ковыляли, волоча ноги, с глухим стуком ударялись о пол, протягивая тонкие бронзовые пальцы. Казалось, их можно было просто отшвырнуть ногой. Что бандиты и попытались сделать. Охваченные сначала страхом, а затем презрением к этой жалкой механической мелочи, они начали давить марионеток. Тот, что с дубиной, со всей силы опустил её на одну из фигурок. Другую грубо пнули ногой: бронза звякнула, погнулась, и марионетка отлетела в сторону, ударившись о стену и рассыпавшись на несколько частей. Но в момент разрушения её синее сердечко вспыхнуло ярко, почти ослепительно, и выпустило в воздух плотную струйку дыма такого же синего, неестественного цвета. Дым был густым, тяжёлым, он не рассеивался, а словно стелился по полу, медленно поднимаясь вверх. Третья марионетка была раздавлена сапогом верзилы с топором: и снова вспышка, снова струйка сизого дыма. Четвертую пригвоздили ударом ножа. Каждое уничтожение сопровождалось короткой синей вспышкой и выбросом всё того же дыма. — Чепуха какая-то! — фыркнул один из бандитов, отфутболивая последнюю фигурку. Но не прошло и пары секунд, как первый из них, тот, что забил дубиной марионетку, резко закашлялся. Кашель был сухим, лающим, будто в горле застряла наждачная бумага. Он схватился за грудь, глаза его в полутьме широко распахнулись от ужаса и непонимания. Головорез попытался сделать шаг назад, к свету из двери, и это даже ему удалось, он вышел наружу, однако его ноги подкосились, и бандит тяжело рухнул на камень у крыльца, в уже выползшее и клубящееся облако синего дыма. Вслед за ним закашлялся второй, затем третий. Они падали, как подкошенные, издавая хриплые, прерывисты звуки, барахтаясь несколько мгновений, а затем затихали, погружаясь в глубокий, неестественный сон или, что было ещё весомее, в полное беспамятство. В какой-то момент дым, что поднялся достаточно высоко, быстро развеялся, а семь человек, всего за несколько десятков секунд, превратились в неподвижные груды на пыльном каменном полу, окружённые осколками бронзы и медленно рассеивающимися крохотными остатками синего тумана. У входа, за пределами зоны действия дыма, Тишина и Игла наблюдали. Они не дрогнули, не проявили ни малейшего волнения. Их глаза, привыкшие к темноте, фиксировали каждую деталь: потухание огня, появление марионеток, их медлительность, и главное — эффект дыма. — Газовая ловушка, — тихо констатировала Тишина, её голос был ровным, аналитичным. — Анестетик или нейротоксин быстрого действия на вдыхание. Механизмы — простые триггеры и распылители. — Их жертва не была напрасной, — так же тихо отозвался Игла, его узкие глаза скользнули по неподвижным телам. — Дым тяжёлый, но почти развеялся. Однако нужна защита на случай новой волны букашек. Они действовали слаженно, без лишних слов. Тишина достала из потайного кармана на поясе небольшую плоскую фляжку из тёмного стекла и два лоскута плотной, грубой ткани. Она отлила немного жидкости на каждый лоскут. Жидкость была маслянистой, с резким запахом мяты и чего-то химического, от которого слегка щипало в носу. Быстро смочив ткань, они сделали себе импровизированные повязки, закрывающие нос и рот. Состав должен был нейтрализовать большинство известных ей газов и токсинов, или хотя бы дать им время на реакцию. — Идём осторожно, возможны другие сюрпризы, — шепнул Игла. Они, как тени, проскользнули внутрь, стараясь не касаться пола, где ещё могли оставаться микроскопические частицы реагента, и не вдыхать глубоко, несмотря на повязки. Их движения были бесшумными, кошачьими, полными профессиональной осторожности. Корвин, увидев, как падают его люди, сжал кулаки до хруста в костяшках. Потеря почти всей группы за пару минут… Но отступать было нельзя. Он видел, как двое его лучших специалистов подготовились и вошли. Вздохнув, он последовал за ними, его массивная фигура заполнила пролом. Единственный глаз зловеще блеснул в отражённом свете, когда он переступил через порог. Внутри было тихо, если не считать тяжёлого дыхания Корвина и лёгкого шороха шагов Тишины и Иглы. Синий дым уже рассеялся, но в воздухе висел сладковато-горьковатый запах, смешанный с пылью и гарью. Они стояли среди поля битвы: вокруг лежали тела первой волны, некоторые тихо постанывали, другие были неподвижны. Осколки бронзы поблёскивали тускло в слабом свете с улицы. И тут скрипнули петли. Не те, что у взломанной двери, а другие: тяжёлые, давно не смазанные. Из одной из стен, которую все приняли за глухую каменную кладку, бесшумно отъехала потайная панель. Она была мастерски вписана в рельеф камня, и теперь, открываясь, обнаружила скрытый проход. Первым вышел он. Относительно высокий, худощавый, но с жилистой силой в каждом движении. Его шерсть была цвета пепла и тумана (серой), сливающейся с полутьмой коридора. Длинные острые уши настороженно топорщились, а глаза цвета свежеотлитой меди светились в темноте холодным, животным интеллектом. В его руке был зажат бронзовый кинжал грубой, кустарной работы: лезвие неровное, рукоять обмотана кожей, но заточенное до опасного блеска. Серый Коготь вышел и замер, как страж, его ноздри раздулись, улавливая запахи: страх, пот, железо, химикаты. За ним, из того же проёма, шагнул мальчик. Невысокий, но удивительно крепкого телосложения и уверенной походкой для своего юного возраста. Пламя рыжих волос, даже в полумраке, казалось, излучало собственное тепло. В его руках был меч, не игрушка, а настоящее оружие: прямой обоюдоострый клинок, выкованный из хорошей стали. Вдоль центрального дола, даже сейчас, слабо мерцали нанесённые серебром руны. Его глаза, зелёные и слишком взрослые для детского лица, спокойно осматривали пришельцев. Следующим вышел маг. Высокий, сухощавый, в тёмно-коричневом камзоле, на котором виднелись следы пыли. Его лицо осунулось от усталости, под глазами залегли глубокие тени, но в его позе была непоколебимая уверенность профессионала. В правой руке был скипетр: тёмное, отполированное до зеркального блеска древко, увенчанное крупным, необработанным куском малахита, в прожилках которого угадывались причудливые узоры. Камень слабо пульсировал тусклым зелёным светом, будто вторя медленному, уставшему сердцебиению хозяина. Взгляд волшебника (тяжелый и проницательный) скользнул по Корвину, остановился на Тишине и Игле, оценивая угрозу. И, наконец, в проёме показался последний. Щуплый, сухонький старик в поношенном темном халате. На его носу плотно сидели бронзовые очки с толстыми линзами, за которыми прятались умные, проницательные, но сейчас напряжённые глаза. Он не нёс видимого оружия, только в его левой руке была зажата небольшая, дымящаяся глиняная чашка, из которой тянулась тонкая струйка ароматного, горьковатого пара. Элиас Зольник не стал впереди, а остался в глубине прохода, за спинами остальных, как стратег, наблюдающий за развёртыванием сил. Четверо против троих. Но в тесном, заваленном хламом и телами помещении, где каждый неверный шаг мог привести к пожару или активации новой ловушки. Воздух наэлектризовало тишиной, более громкой, чем любой боевой клич. Свет из пролома двери выхватывал лишь части картинки: блеск стали и бронзы, отсветы в глазах, неподвижные фигуры на полу. И запах: пыли, магии и приближающейся бури. ---------- Глава 15 По ту сторону стены Глава 15 По ту сторону стены Глухой, властный стук. Это был удар, полный намерения и силы, звук, который говорил: «Я знаю, что ты внутри, и я пришёл забрать своё». Элиас Зольник, его худые, нервные пальцы замёрзли на мгновение, а затем рванулись в действие с лихорадочной скоростью, которой я бы не ожидал от человека его лет. — Быстро! Сюда! — его шёпот был резким, как щелчок бича. Он отскочил к той самой стене, которую я отметил про себя как глухую, сложенную из грубого, неровного камня. Но его пальцы нашли почти невидимую впадину, нажали на некий выступ, и часть стены (идеально подогнанный, тонкий каменный блок) бесшумно отъехала в сторону с тихим скрипом давно не смазанных, но всё ещё исправных скрытых петель. За ней открылся проход в темноту, откуда пахло пылью, сухой травой и старым деревом. — Тащите его туда! Связать покрепче, и рот как следует заткнуть, вон какие-то старые пыльные тряпки! — бросил он через плечо, его глаза за толстыми линзами горели холодным, ясным огнём азарта подспудного страха. — Мне надо ответить и подготовиться. Сергей и Скалз схватили Крота под мышки и втащили его в темноту потайной комнаты. Я последовал за ними. Старый алхимик остался снаружи на секунду, что-то щёлкнув и затем втиснулся внутрь. Панель (та самая, что выглядела как часть монолитной стены) закрылась с таким же бесшумным скрипом, оставив нас в полной темноте. На мгновение я услышал только наше тяжёлое дыхание и тихий стон Крота. Затем щелчок, и в небольшой комнате вспыхнул мягкий, рассеянный голубоватый свет от крошечных кристаллов, вмурованных в потолок. Это было не комната, а скорее широкая, просторная кладовая, вырубленная прямо в скальном основании дома. Полки, грубо сбитые из тёмного дерева, тянулись вдоль стен до самого потолка, заставленные ящиками, свёртками, странного вида приборами из бронзы и стекла, запылёнными фолиантами в кожаных переплётах. В воздухе висела густая, сладковатая пыль десятилетий, смешанная с запахом сохнущих трав и металла. В центре стоял малый дубовый столик, заваленный бумагами и инструментами. Снаружи, сквозь толщу камня, донёсся приглушённый, но ясный грохот: это топоры били в дверь. Элиас, не обращая внимания на звук, прошёл к стене, где среди полок была ещё одна, почти незаметная щель, прикрытая деревянной заслонкой. Он прильнул к ней глазом. — Свет, — прошептал он, щёлкнув пальцами. Голубые кристаллы в стенах коридора мгновенно погасли, погрузив кладовую в кромешную тьму. — Они уже ломают. Дуб крепкий, но не вечный… Звуки снаружи стали громче: треск ломающегося дерева, крики, тяжёлые удары. Элиас отшатнулся от щели, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он обернулся к Скалзу, и на его тонких губах появилась кривая, почти торжествующая ухмылка. В голубоватом отсвете она выглядела особенно призрачной. — Ну что, дорогой друг, — его голос звучал тихо, но с отчётливыми нотками язвительного удовлетворения. — А ты ведь говорил, что моя паранойя чрезмерна, что я закапываюсь в своих бумагах и выдумываю угрозы. «Кому ты нужен, старый еретик?» — помнишь? А теперь смотри: всё было не зря. Ко мне в дом, в мой тихий, забытый всеми уголок, вламывается толпа уличных бандитов с топорами. Скалз стоял, опираясь на свой скипетч. Его осунувшееся лицо в полумраке выражало крайнюю усталость и… досадливое признание. Неловкая улыбка тронула уголки его губ. — Ладно, ладно, Элиас, — пробормотал он шёпотом. — Не время для «я же говорил». Что теперь? — Теперь мы наблюдаем и действуем, — парировал Зольник, снова припав к щели. Его длинные, костлявые пальцы пошарили по ближайшей полке и нащупали небольшой, заострённый кусочек древесного угля, валявшийся среди прочего хлама. А магистр земли пока достал небольшой бурдюк из-за пазухи и отпил из неё своей горькой водицы. — У меня для такого случая кое-что припасено. Ведь паранойя — это лишь другое название для предусмотрительности. Он начал чертить прямо на грубой поверхности каменной стены возле смотровой щели. Уголь скрипел, оставляя чёрные, неровные линии. Он рисовал быстро, с уверенностью давно выученных движений, шепча что-то под нос на языке, который звучал чуждо и древне: полный шипящих согласных и певучих гласных. Я уловил знакомые имена: «Аэрос… Эола…» — боги ветра. Элиас не призывал их как божеств в молитве; он обращался к принципам, к силам, которые они олицетворяли, как к коллегам по ремеслу, чьи законы он изучал долгие годы. Закончив рисунок, он с силой сжал кулак, в котором был зажат уголёк, превращая его в угольную пыль. — «И пусть дыхание, что шелестит в листве, смолкнет в этом камне. И пусть пламя, что пляшет на факеле встретит пустоту»… — произнесенное переводилось как-то так. Последние слова он произнёс чуть громче, отчётливее, и в них была не просьба, а констатация факта, приказ, основанный на его понимании мироздания. И снаружи, через щель донесётся не звук, а скорее ощущение: лёгкий свист, а затем — мгновенная, абсолютная тишина, сменившая гомон бандитов. Свет факелов, мелькавший в щели, исчез, будто его и не было. Элиас откинулся от стены, и на его лице вновь мелькнула та же торжествующая ухмылка. Он обернулся ко мне, и в его взгляде светилась неподдельная, почти мальчишеская радость первооткрывателя. — Ха! Видишь? Работает! — прошептал он, и его голос дрожал от возбуждения. — Всё по теории. Точечное, минимальное нарушение равновесия в ключевых точках… и пламя гаснет, лишённое своего второго составляющего. Это всё наши с тобой исследования, дорогой соавтор. Практическое применение гипотезы «Рождения Пламени»! Пусть и в обратную сторону. Он не стал праздновать долго. Элиас схватился за одну из полок и сдернул с неё небольшой, плотно свёрнутый свиток, покрытый таким слоем пыли, что он казался серым. Он сдул пыль одним резким движением, отчего в воздухе взметнулось серое облачко. Мы с трудом сдерживались, чтобы громко не закашлять. Старик быстрыми, точными движениями развернул хрупкий пергамент. На нём были начертаны сложные геометрические схемы, соединённые тонкими линиями, и строки мелкого, бисерного почерка на древнем языке. — А это… это уже старая работа. Ещё со времён, когда я почему-то предполагал, что сложность равна надёжности, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала ностальгическая грусть. — Но для такого случая сойдёт. Он поднёс свиток ближе к щели, как будто показывая его невидимому зрителю с той стороны, и начал произносить новое заклинание. На этот раз слова лились быстрее, напевнее, они были полны жужжащих и щёлкающих звуков, будто он разговаривал на языке самих механизмов. По мере чтения край пергамента начал тлеть: сначала появилась крошечная точка тления, затем она поползла вдоль краев, оставляя за собой чёрный, обугленный след и тонкую струйку едкого, пахнущего озоном дыма. Что интересно, пусть свиток и воспламенялся, однако в помещении вокруг Элиаса явно становилось прохладнее. В тот момент, когда пламя, наконец, охватило свиток полностью, Зольник громко, на распев произнёс последнюю фразу и бросил горящий свёрток на каменный пол кладовой, где он и догорел, оставив горстку пепла. Снаружи, сквозь камень, донеслись иные звуки: скрежет металла, тяжёлые шаги, удары, синие вспышки, дым, а затем приглушённые вздохи и глухие падения тел. Элиас прислушался, прислонив ухо к стене. Его выражение лица постепенно успокоилось, ухмылка сходила на нет, сменяясь сосредоточенной, холодной серьёзностью. Он снова подошёл к щели, посмотрел. Тишина снаружи была уже иной: не настороженной, а пустой. Но затем послышались новые шаги: лёгкие, крадущиеся. И голос Корвина. Старый маг отшатнулся от стены и обернулся к нам. В голубоватом свете, снова зажжённом щелчком его пальцев, он выглядел вдруг постаревшим и уставшим. Волшебство закончилось. Запас уловок, подготовленных годами параноидальной предусмотрительности, был исчерпан. — А на этом всё, — констатировал он тихо, но чётко, его взгляд скользнул по моему мечу, по скипетру в руке Скалза, по бронзовому кинжалу Сергея. — Трюки, ловушки, газы… закончились, а бандиты ещё остались. Более того, остались, судя по всему, самые опасные. Он глубоко вздохнул, поправил очки на носу. В его глазах не было страха. Была усталая, железная решимость учёного, который, исчерпав все косвенные методы, вынужден взять в руки резец и вступить в прямое противостояние. Он подобрал с какой-то другой полки пару глиняных кружек, в них лежала какая-то трава, попросил у Скалза бурдюк с его водицей и вылил все остатки в эти кружки, после чего ловко разогрел содержимое своей магией жара. Отдал своему другу одну из чашек и сказал выпить, тут не сопротивляясь выпил всё залпом. Старик в очках же не спеша отпил немного и начал отпирать скрытую дверь, с которой они сюда попали. — Значит, — произнёс Элиас Зольник, и его голос приобрёл твёрдость, которой я раньше в нём не слышал, — нам придётся выйти. И разобраться с оставшимися лично. Науке и теории, как видно, не всегда удаётся сохранить стерильную чистоту эксперимента. Иногда приходится пачкать руки. ---------- Глава 16 Стесненный бой Глава 16 Стесненный бой Тишь в коридоре после битвы с марионетками была густой, звенящей и напитанной запахами: едкой гарью от синих вспышек, медным духом, пылью от развороченных груд книг и едва уловимым, сладковатым ароматом снотворного газа, ещё не полностью рассеявшегося в неподвижном воздухе. В этой атмосфере щелчок пальцев Элиаса прозвучал неожиданно громко, как выстрел. — Свет, — произнёс он просто. И вдоль стен коридора зажглись те самые синие кристаллические фонарики. Они отбрасывали холодное, призрачное сияние, выхватывая из полумрака хаос прихожей: груды опрокинутых книг, какого-то хлама и неподвижные тела шестерых мужчин. Трое. Корвин, его массивная фигура дышала тяжко, как кузнечный мех. Игла, прижавшийся к стене, его лицо-ласки было искажено не столько яростью, сколько холодной, расчётливой злостью. Тишина — невзрачная, почти сливающаяся с тенями, шла следом за своим напарником. Свет вывел всех из состояния временного ступора. Первым после Элиаса заговорил Скалз. Опёршись на скипетр, он выпрямился, его голос, обычно высокомерный и сытый, теперь звучал хрипло, но с прежней, непоколебимой уверенностью магистра, привыкшего к тому, что его слова имеют вес. — Вы слышите это? — он кивнул куда-то вверх, в толщу каменных перекрытий. — Это город просыпается от вашего дебоша. Сюда уже идёт стража. — Скалз явно блефовал. — Вам остались минуты, уходите, пока не поздно: исчезните в своих трущобах, и, возможно, кому-то из вас удастся там скрыться от наказания. Корвин медленно, с насмешливым хрустом в шее, повернул голову. Его единственный здоровый глаз, тёмный как смоль, уставился на Скалза с таким леденящим презрением, что даже я почувствовал холодок по спине. Низкий, грубый голос лидера банды «Ворона» нарезал тишину, как тупой нож. — Умные речи, колдун, очень правильные: да, это не Ржавые Ключи. Тут стены потолще, и воздух не пахнет дерьмом и отчаянием. — Он сделал шаг вперёд, его сапог хрустнул по обломку бронзовой марионетки. — Но знаешь, что? Те стражники, что наверху, в свете кристаллов на чистых улицах… они ой как не любят спускаться сюда, в подвальные этажи, в эти старые, пахнущие плесенью и ересью кварталы. У них своя работа. А тут темно, криво, и полным-полно таких, как мы. — Он обвёл взглядом коридор, его палец лениво указал на груды книг, на тело своего человека. — Они придут, обязательно придут. Но не через минуту, не через десять, может, даже не через двадцать. У нас… — он растянул слово, — ещё полно времени. Диалог явно не был на пользу бандитам, отнимая драгоценное время на решение их проблемы. Единственный глаз босса метнулся к Игле и Тишине. Мгновенное, почти незаметное движение бровей, и пара профессионалов рванулась вперёд. Их атака была отточенной и смертоносной. Тишина отступила на полшага в тень, её руки замелькали, готовя что-то из складок плаща: пузырьки, дымовые шашки, ещё один отравленный клинок, непонятно. Игла же, как выпущенная из лука стрела, ринулся вперёд, в узкий проход, который отчаянно защищал Сергей. Стилеты в его руках сверкнули в голубом свете тонкими, зловещими иголками смерти. Сергей, серокожий людоволк, стоял, широко расставив ноги, перекрывая своим телом добрую половину коридора. В его руке был зажат бронзовый охотничий нож — тот самый, грубый, кустарный клинок, на который Яр когда-то нанёс метку «игнор трёх единиц защиты». Для Сергея он был лёгок и неудобен, но другого под рукой не было. Я, сжимая рукоять «Клинка Ангбера», понимал, что я со своим телом тринадцатилетнего подростка, даже учитывая все перстни на мне под перчатками, в открытом бою с этими профессиональными убийцами скорее помеха. Моя роль — прикрывать Скалза, который уже взмахивал своим скипетром с потускневшим малахитом. Из груды ближайшего хлама, из-под тел поверженных бандитов, с лязгом и скрипом поднялись ошметки бронзовых марионеток: руки, ноги, туловища без голов. Коридор стал адским горлышком. Теснота, которая должна была быть нашим проклятием, превратилась в союзника. Ловкость Иглы, его умение фехтовать и уворачиваться, натыкалась на груды фолиантов, на опрокинутый хлам, на неподвижные ноги его же товарищей. Он не мог развернуться, не мог использовать все свои навыки. Бронзовые обломки, хоть и не сильно опасные, сильно мешали периодически норовя влететь ему прямо в лицо. Но позади, в арьергарде, стоял их босс. Корвин не спеша, с мерзкой, уверенной ухмылкой вытащил из-за пояса небольшой, но грозного вида арбалет с коротким, толстым ложем. Он взвёл его одним резким движением, вставил короткий болт с широким наконечником и начал прицеливаться. Его глаз искал цель. Щелк. Вш-хух! Резкий, сухой звук выстрела. Болт, просвистев в сгущённом воздухе, нашёл свою цель, но влетел не в зверочеловека и не в мальчугана. Он с глухим, мокрым звуком вонзился в бедро Скалза, того самого, который концентрировался на управлении бронзовым хламом вокруг. Магистр земли издал короткий, сдавленный крик, больше от неожиданности, чем от боли. Его скипетр дрогнул, зелёный свет в малахите погас, словно захлебнулся. Бронзовые обломки, только что угрожающе шевелящиеся, замерли, а затем с бессильным лязгом рухнули обратно на пол. Концентрация была безвозвратно нарушена. Давление на Иглу и Тишину ослабло. Теперь ничто не мешало им, кроме Сергея. И приказа Корвина, который прорычал сквозь стиснутые зубы: — Живыми! Обезоружить и взять! Никаких трупов! Игла, наконец получив чуть больше пространство для манёвра, с лёгкостью кошки обошел одну из груд книг и сблизился с Сергеем. Его стилеты помчались в стремительной серии выпадов: не чтобы убить, а чтобы ранить, оттеснить, выбить оружие. Один из ударов был направлен прямо на бронзовый нож в руке людоволка. На лице Иглы читалась полная уверенность: этот грубый, самодельный клинок сломается от первого же удара его стального, отточенного стилета. З-зынь! Раздался не звон, а скорее короткий, высокий визг металла. Но бронзовый нож не сломался: на тонком, изящном лезвии стального стилета появилась глубокая зазубрина, а от неё поползла тонкая, но отчётливая трещина. Глаза убийцы расширились от неподдельного удивления. Он отпрыгнул на шаг, инстинктивно проверяя своё оружие. «Примула» в руке Сергея не имела ни царапины. Она лишь глухо отражала синий свет, её кромка казалась маслянисто-тёмной, неестественно острой для опытного взгляда убийцы. Однако удивление длилось мгновение. Тишина, воспользовавшись паузой, метнула что-то маленькое и блестящее. Сергей инстинктивно парировал ножом, и крошечный стеклянный пузырёк разбился о бронзу, обдав его руку и нож едкой, жгучей жидкостью. Он отшатнулся, и в этот момент Игла, отбросив изумление, возобновил атаку уже вместе с напарницей. Два профессионала против одного, даже сильного, вооружённого странным ножом, но не столько опытного и весьма отвлеченного этой химической атакой. Давление стало невыносимым. Кинжал Тишины, словно жало змеи, метнулся вперёд и скользнул по предплечью Сергея, оставив тонкую, мгновенно почерневшую царапину. Оставшийся стилет Иглы нашел щель в защите и вонзился ему в бок, неглубоко, но достаточно, ведь клинки были отравлены. Не смертельным, но парализующим ядом, токсином, который медленно, но верно пожирает силу, затуманивает разум, подкашивает ноги. Яд для пленников, которые должны выжить. Зрение Сергея поплыло: его янтарно-медные глаза помутнели. Мощные ноги, ещё секунду назад твёрдо стоявшие на полу, задрожали. Он пошатнулся, но не упал. Вместо этого он издал низкий, звериный рык, полный ярости и боли, и сделал ещё один отчаянный взмах «Примулой», заставив Иглу и Тишину отскочить. Но это была уже отчаянная попутка. Его дыхание стало хриплым, слюна каплями стекала с оскаленных клыков. Он отступал, неловко пятясь назад, к нам. Больше ждать было нельзя. Сжав рукоять «Клинка Ангбера» так, что кости пальцев заболели, я шагнул вперёд, встал между сгибающимся Сергеем и наступающими убийцами. Моя тень, отброшенная голубыми фонариками, казалась жалко короткой на фоне их силуэтов. На лицах Иглы и Тишины, уже уверившихся в своей победе, вновь появились улыбки. На этот раз откровенно издевательские, полные презрения и воспоминаний об их первом провале. Игла даже фыркнул, показывая почти сломанный кончик стилета. — О, посмотри-ка, Тиша, — его голос прозвучал ядовито-весело. — Щенок вышел защищать своего пса. Трогательно. Сзади, у взломанной двери, раздался металлический щелчок: Корвин перезарядил арбалет. Он медленно, не спеша, поднял его и взял на мушку следующую свою цель. Его единственный глаз прищурился, целился прямо в меня. В груди всё сжалось в ледяной ком. Я знал, что вряд ли смогу увернуться. Не в этой тесноте, не от опытного профессионала и двух сковывающих все движения противников. Но у меня был огонь. Не думая, почти на инстинкте, я вложил в меч то, что осталось от моего духа после активации рун на клинке в бою с Кротом. Мгновение. Сначала по рунам пробежала тусклая, багровая искорка. Затем — ещё одна. Потом они вспыхнули разом, и вдоль всего лезвия, от острия до гарды, вырвалось яркое, яростное, красное пламя. Оно не просто горело, оно жило, плясало на стали, отбрасывая на стены, заваленные тысячами страниц пергамента и бумаги, гигантские, пляшущие тени. Жар ударил в лицо, сухой и обжигающий. Запах гари стал вдруг осязаемым, реальным, обещающим приключения для всех находящихся внутрь этого здания. — Следующий шаг, и я подпалю всё, что может гореть! — мой голос, сорвавшийся на высокой ноте, всё же прозвучал твёрже, чем я ожидал. — А здесь, — я ткнул мечом в сторону ближайшей груды фолиантов, — может гореть всё! От пола до потолка! Ехидные улыбки исчезли с лиц Иглы и Тишины, как смытые дождём. Вместо них появилась настороженность, быстрый расчёт. Они-то быстро сбегут, но на пламя точно стремительно сбегутся пожарные и стражники, это вызовет много шума и последующих разбирательств. И даже если им удастся позже на улице схватить всех здесь присутствующих противников, по мимо всего, их люди сгорят заживо и главное: племянник босса, что находится непонятно где в этом доме. Корвин у входа не опустил арбалет, но его палец замер на спуске. Его единственный глаз смерил меня, пламя, груды книг. Расчёт был тот же. Он нехотя, но явно, перенёс мушку с моей груди куда-то в сторону и задумался о том, чтобы направить её прямо мне в голову. И в этот момент, когда тишину разрывало лишь потрескивание моего пламени и тяжёлое дыхание Сергея, снаружи, из-за взломанной двери, донёсся новый звук. Резкий, пронзительный, металлический свист. Короткая трель, затем — ещё одна, уже ближе. Звук, который нельзя было ни с чем перепутать в Аргонисе: свисток стражника. Все, абсолютно все, включая Корвина, замерли на мгновение, повернув головы к источнику звука. Удивление, быстро переходящие в панику и ужас озарило их лица. Наша сторона также была крайне удивлена, все, кроме Элиаса Зольника, что только что с улыбкой спокойно допил свой чай. ---------- Глава 17 Капитан Дорн Глава 17 Капитан Дорн Вначале было лишь пару-тройку стражников и только звук: тяжёлые, ритмичные удары подошв по каменному покрытию, нарастающий гул голосов, резкие, отрывистые команды. В этот момент наружу как раз и выскочила троица бандитов. Однако через мгновение со всех сторон хлынул яркий свет: не жёлтое, живое, трепещущее пламя факелов, а холодное сияние магических фонариков, смешанное с тусклым серебристым отблеском закованных в сталь доспехов. Остальные ввалились внутрь квартала алхимиков нестройной, но быстрой толпой. Сразу стало ясно, что это не обычный патруль из трёх-четырёх человек, что обычно изредка лениво обходит кварталы. Здесь был, как минимум, взвод. Я быстро сбился со счёта после пятнадцати. Разный пошив: простые кольчужные рубахи и кожаные нагрудники у рядовых, более сложные латные кирасы с чеканными гербами у сержантов, пару фигур в более дорогих, тёмных плащах поверх доспехов — это, вероятно, были следователи или офицеры. Их лица были сосредоточенны, хмуры, глаза бегали по местности, оценивая ситуацию с профессиональной хладнокровностью. Напарники-убийцы, ещё секунду назад замершие в боевой стойке, обменялись одним-единственным взглядом. Взглядом, в котором мелькнула молниеносная оценка шансов. Увидев плотное кольцо вооружённых людей, блокирующих не только главные выходы из кварталов, но и все остальные возможные выходы и лазейки, эта оценка, видимо, оказалась безутешительной. Ладно бы тут были лишь рядовые стражники, пускай хоть под сотню, однако среди них были опытные сержанты и офицеры. Игла с почти незаметным брезгливым движением опустил руку как со сломанным, так и с целым стилетом, затем медленно, чтобы не спровоцировать, наклонился и положил оружие на пол. Тишина последовала его примеру, её тонкие, отравленный кинжал с тихим стуком упал на каменные плиты. Даже если бы у неё оставались дымовые шашки, а их, судя по всему, не осталось после её бегства из первого боя, они бы мало что изменили. Их обезоружили первыми. Двое стражников в кольчугах, прикрываясь щитами, грубо прижали их к стене, быстрыми, опытными движениями обыскали, нашли ещё парочку скрытых клинков и несколько маленьких пузырьков у женщины, после чего скрутили руки за спиной толстыми кожаными ремнями. Корвин, стоявший у порога, попытался было что-то сказать, в этот момент его единственный глаз сверкнул яростью: — Эй, вы что, не видите, кто тут… — но его тут же грубо заткнули. Кто-то из более крупных стражников всадил ему кулаком под дых, заставив скрючиться, после чего его тоже скрутили, не обращая внимания на его хриплые проклятия. Остальных бандитов, валявшихся без сознания или корчащихся в бреду после атаки марионеток, начали стаскивать в кучу. Хаос быстро превратился в четкость отработанных годами действий. Меня и Сергея сразу же оттеснили от центра событий к противоположной стене. Сергей тяжело дышал, его взгляд был мутным, он опирался на стену, чтобы не упасть. Ко мне подошёл молодой, сурового вида стражник с пергаментом и механическим пером (ручкой) в руке. — Имя? Род занятий? Что делаешь в этом квартале в такое позднее время? — его вопросы сыпались быстро, без пауз, голос был безэмоциональным. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же вмешался другой голос, старший по званию, судя по нашивке на плече и форме. Он указывал на Сергея: — Этот — людоволк. Рана отравлена, судя по виду и состоянию. Готовь носилки, и побыстрее, а то помрёт ещё здесь. Вокруг началась суета. Но в этот момент вперёд шагнул Скалз. Несмотря на болт, торчащий из бедра, он стоял прямо, опираясь на скипетр. Лицо его было бледным от боли и потери маны, но выражение оставалось высокомерным и непоколебимым. Он не сказал ни слова: просто медленно, с явным усилием, расстегнул свой тёмно-коричневый камзол и достал из внутреннего кармана небольшой кожаный кошелёк. Из него он извлёк два предмета. Первый — массивный железный жетон, отполированный до блеска, с вычеканенным знаком: перекрещенные кирка, меч и посох внутри щита. Авантюрист: железный ранг, третий. Второй — сложенный вдвое пергамент с сургучной печатью, лента которого была переплетена серебряными нитями. Он развернул его и высоко поднял, чтобы видели все. — Я — магистр Скалз, член совета земных искусств при Королевской Магической Академии Аргониса, — его голос, хоть и ослабленный, нёсся над гулкой комнатой с привычной интонацией человека, привыкшего, что его слушают. — И я требую немедленной медицинской помощи для себя и для моего… подопечного, — он кивнул в сторону Сергея. — Вы имеете дело с разбойным нападением на членов академии, а не с поимкой уличных воришек. Эффект был мгновенным. Шёпот пронесся по рядам стражников. — Скалз… — Магистр земли… — Говорят, он давно мог бы получить серебряный, да не хочет пока… — Видал его на слушаниях в суде, когда тот спор о руднике был… Даже суровый стражник с пергаментом отступил на шаг, его взгляд смягчился, сменившись на почтительный. Отношение изменилось не только к нему, но и к нам, хотя и не так кардинально. Приказ насчёт носилок прозвучал уже громче и увереннее, и двое мужчин тут же осторожно подхватили под руки Сергея, который почти не сопротивлялся, лишь глухо рычал сквозь стиснутые зубы. К Элиасу, однако, подступили двое других стражников, те самые в тёмных плащах. Их допрос был жёстче, вскоре вопросы начали касаться не только сегодняшнего нападения, но и его прошлого. Элиас отвечал спокойно, но сжато, его сухонькая фигура казалась хрупкой перед этими двумя буграми в доспехах. И тут на сцене появилась новая фигура. Он вошёл не спеша, и толпа стражников почти инстинктивно расступилась перед ним. Это был мужчина лет сорока-пятидесяти, с сединой на висках, аккуратно подстриженной короткой бородкой и умными, уставшими глазами цвета старого железа. Но больше всего выделялась его форма: тщательно отутюженный тёмно-синий мундир с золотым шитьём на воротнике и обшлагах, нагрудный знак в виде герба королевства, и на плече — эполет с тремя маленькими серебряными звёздами. Капитан королевской стражи, причём не простой патрульный командир, а, судя по всему, следователь высокого ранга. Его взгляд скользнул по комнате, оценил связанных бандитов, раненого Скалза, допрашиваемого Элиаса, мельком остановился на мне и на уносимом на носилках Сергее. Потом он подошёл к Элиасу. Лицо капитана, до этого момента непроницаемое, смягчилось, в уголках глаз обозначились лучики морщин, похожих на следы от частой улыбки. — Магистр Зольник, — его голос был низким, бархатистым, но в нём звучали неподдельные тепло и уважение. — Прошло немало лет. Вы… почти не изменились. Элиас обернулся, и на его измождённом лице впервые с начала всей этой кровавой кутерьмы появилось выражение, отдалённо напоминающее облегчение. Он кивнул. — Капитан Дорн. Ты вырос. И, как вижу, преуспел. — Благодаря вашим наставлениям в первые годы в академии, — капитан Дорн слегка склонил голову, затем он повернулся к Скалзу. — Магистр Скалз. Мы встречались на лекциях по защитным сооружениям. Вы были на третьем курсе, когда я только поступил. Скалз, стиснув зубы от боли, кивнул с высоты своего положения и ранга. — Припоминаю. Капитан. Рад, что вы вовремя. — Вовремя — это благодаря магистру Зольнику, — Дорн повернулся обратно к Элиасу. — Сообщение пришло мне прямо в голову. Очень… своеобразное ощущение, должен сказать. Я как раз был в казармах, проводил инспекцию местной части стражников. Тут он пояснил нам, остальным, в чём дело. Оказалось, много лет назад, когда молодой Дорн успешно окончил свой последний курс обучения в академии и твёрдо решил идти в королевскую стражу, он в благодарность своему ментору, Элиасу, который вложил в него душу, пока другие преподаватели игнорировали небогатого и не самого одарённого ученика, подарил ему редкий и дорогой артефакт. Это был небольшой свиток из тончайшей кожи, покрытый серебряными рунами. На нём можно было написать короткое сообщение, после чего свиток сжигался, а послание мгновенно передавалось в сознание заранее определённого получателя при условии, что отправитель знает его очень хорошо, а получатель находится в пределах действия артефакта (примерно в пределах среднего мира-осколка). Тогда Дорн сказал: «Если что — не о чем не думайте и пишите. Я буду служить в столице. Всегда смогу помочь». Элиас сохранил этот подарок на все эти годы. И сегодня, заметив активность и стычку у своего крыльца, он активировал артефакт и отправил лаконичное сообщение: «Дом в Квартале Алхимиков, нападение бандитов, нужна помощь. Срочно. Зольник». — Я собрал ближайший свободный отряд прямо из казармы и поспешил, — закончил капитан Дорн. — Теперь, магистр Зольник, магистр Скалз, — его взгляд стал профессиональным, деловым, — прошу вас кратко изложить суть произошедшего. Для начала: кто эти люди и что им было нужно в вашем доме? ---------- Глава 18 Чаепитие I Глава 18 Чаепитие I Шум и гул многочисленных голосов начали понемногу стихать. Стража работала быстро и слаженно: полубессознательных бандитов выносили на носилках, остальных строили в колонну, надевая на руки наручники из закалённой стали с тусклыми, но различимыми рунами подавления на внутренней стороне: чтобы те, у кого была хоть крупица магического таланта или дара, не смогли ничем помочь себе и своим подельникам. Дым от затушенных, но всё ещё тлеющих остатков защитных рун смешивался с запахом пота и разлитых алхимических эссенций. Элиас, стоя посреди всего этого, провёл рукой по лицу: его движения были медленными, уставшими. Он обвёл взглядом капитана Дорна, Скалза, потом меня, и кивнул в сторону выбитой двери, где в конце коридора была лестницы, ведущей на второй этаж. — Капитан, магистр Скалз, юный исследователь, — его голос был тихим и хриплым. — Думаю, нам стоит обсудить произошедшее в более… цивилизованной обстановке. Приглашаю вас в мой кабинет. Чай, я полагаю, всем нам будет на пользу. Он произнёс это с такой простотой, будто предлагал перейти в гостиную после неловкой встречи у порога, а не после штурма дома бандой головорезов. Но Скалз, всё ещё опирающийся на свой скипетр, не смог сделать и шага. Его лицо, несмотря на всё напряжение воли, исказила гримаса боли. Он посмотрел вниз, на свой окровавленный лампас, где из разорванной ткани торчал короткий, но достаточно толстый арбалетный болт. Рана пульсировала тупой, огненной болью, отдавая в бедро и колено. Капитан Дорн, заметив это, сразу же переключился из режима офицера в режим практикующего целителя. Его уставшие глаза стали внимательными, оценивающими. — Магистр, вам нужно это немедленно извлечь. Позвольте помочь. Рана не выглядит отравленной, но каждый лишний момент с инородным телом внутри — риск заражения крови или повреждения сухожилия/мышц. Скалз мрачно кивнул, стиснув зубы. Сзади к нему по кивку их капитана уже подошло пару стражников. Он не был из тех, кто позволял другим делать за себя грязную работу, особенно когда речь шла о его собственном теле. Отстранив предлагаемую помощь стоявшего рядом стражника, но взяв у того странную пилюлю дощечку, он крепче упёрся на скипетр, перенеся вес на здоровую ногу. После чего он проглотил пилюлю и зажал дощечку между своих зубов. Затем разорвал свою штанину, а его правая рука с пальцами, привыкшими к тонкой манипуляции землёй и камнем, медленно опустилась к бедру. Он обхватил древко болта, оценивая глубину и угол. «Снаряд зашел глубоко, а острие, судя по всему, было не простым, без всяких хитростей не обойтись: придется вытаскивать болт путем пробивания ноги до самого конца, не повезло…» Пальцы, покрытые мозолями и тонкими шрамами, нащупали место, где сталь встречалась с плотью. — Готовьтесь, — лишь хрипло бросил фразу через дощечку между зубов в сторону Дорна. Больше никаких предупреждений. Скалз сделал короткий, резкий выдох и одним мощным контролируемым движением на себя он сначала сломал древко, а после выдернул болт наружу с противоположной стороны ноги, пробив её до конца. Звук был влажным и отвратительным: негромкий, но отчётливый чмок, сопровождаемый разрывом плоти. Древко, длиной в добрую ладонь, со стальным наконечником вышло наружу, увлекая за собой сгустки тёмной, почти чёрной крови и мелкие обрывки ткани. Скалз не закричал, он лишь резко втянул воздух через нос, его лицо на мгновение побелело, а по вискам выступили капельки холодного пота. Рука мага, держащая болт, не дрогнула. Он бросил окровавленный снаряд на брусчатку, где тот с глухим лязгом отскочил пару раз и замер. Стражники все же схватили его сзади, чтобы помочь удержаться. Рана зияла тёмно-красным, почти фиолетовым ртом. Из неё хлынула свежая, алая кровь. Но капитан Дорн уже был в действии: он не стал прибегать к бинтам или прижиганию. Вместо этого он снял с пояса странный сосуд: продолговатый, вытянутый, сделанный из тёмной, гладкой кожи, похожей на кожу речного угря. На его поверхности мерцали слабые, бирюзовые руны. — Позвольте, — сказал Дорн, поднимая руку и располагая ладонь в нескольких дюймах над кровоточащей раной. Его подчиненные схватили Скалза понадежнее и сильнее. И тут началось то, чего я никогда прежде не видел. Из горлышка сосуда, без малейшего наклона, выплеснулась… вода. Но не потоком, она вытекла единой массой, словно живая, разумная субстанция, и мгновенно сформировалась в длинное, гибкое щупальце толщиной в два пальца. Субстанция была кристально чистой, абсолютно прозрачной, и в ней, в самой её глубине, переливались и играли крошечные пузырьки воздуха, создавая впечатление внутреннего свечения. Консистенция её была будто бы странной: не совсем жидкость, но и не гель: нечто среднее, вязкое и податливое. Хотя быть может эта была обычная чистая вода, просто так выглядела под воздействием воли своего хозяина. Щупальце, извиваясь, как водяная змея, подползло к ране. Его конец расплющился, превратившись в нечто вроде прозрачной, пульсирующей линзы, и аккуратно, почти нежно, прилип к окровавленному месту и началась работа. Это было завораживающе и немного жутковато: вода не просто омывала рану, она проникала внутрь. Я видел, как её прозрачное тело заполнило рваное отверстие, как оно пульсировало, совершая ритмичные, поступательные движения. А затем — самое удивительное. Из глубины раны в толщу воды начали подниматься струйки. Сначала это были тонкие, алые нити крови. Потом — более тёмные, бурые сгустки. И наконец — мельчайшие, почти чёрные частицы грязи, обрывки ткани, возможно, осколки и опилки от стрелы. Вся эта взвесь втягивалась в центральную часть водяного щупальца, где формировала плотное, мутное ядро, похожее на чернильное облачко. Сама же вода вокруг оставалась идеально чистой, кристальной. Она работала как живой, разумный фильтр, вытягивая из раны всё лишнее, всё чужеродное, оставляя лишь чистую, неповреждённую плоть. Процесс занял меньше пары десятков секунд. Когда водяной шар отлил от раны, он унёс с собой всё загрязнение, превратившись в мутный, коричневато-красный пузырь. Щупальце плавно втянулось обратно в сосуд, выплюнув на каменную поверхность «грязную» воду. Но капитан королевских стражников не остановился: он опустил руку ещё ниже, теперь его ладонь почти касалась кожи Скалза. Дорн закрыл глаза, его лицо стало сосредоточенным, губы зашевелились, произнося слова заклинания на языке, который я не понимал: мягком, певучем, полном долгих гласных. И между его ладонью и раной вспыхнул свет. Это не был ослепляющий, резкий свет молнии или огня, это было мягкое, тёплое, медово-золотистое сияние. Оно исходило не откуда-то извне, а рождалось прямо в воздухе, в пространстве между ладонью капитана и раной мага земли. Свет был плотным, осязаемым, словно жидкое солнце. Он струился, переливаясь, наполняя пространство вокруг ощущением чистоты, покоя и… правильности. Я слышал о подобном. Но лишь в сказках, да в редких упоминаниях о паладинах и жрецах бога Легилиуса — властелина порядка, справедливости, закона и, что важнее всего, целительного света. Их магия была редкой, требующей не только силы воли, но и особого внутреннего устройства души, непоколебимой веры в гармонию, закон, справедливость. Учитывая мои знания, видеть её в исполнении капитана городской стражи — человека, чья работа чаще связана с насилием, пытками и казнями, чем с исцелением — было поразительно. Это золотое сияние окутало рану. И под его лучами плоть начала медленно двигаться: края рваной кожи потянулись друг к другу, как магниты, соединяясь без шва, без рубца. Мелкие капилляры сплетались заново, мышцы срастались, восстанавливая свою структуру. Весь процесс сопровождался лёгким, едва слышным шипением, похожим на звук, который издаёт раскалённый металл, когда его опускают в воду для закалки, но более тихим, умиротворяющим. От раны исходило тепло, приятное и согревающее тепло, а также слабый, чистый запах, напоминающий аромат свежескошенной травы после дождя, смешанный с запахом озона. Было ощущение будто немного похолодало. Через двадцать-тридцать секунд свет начал угасать, растворяясь в воздухе, как утренний туман под лучами солнца. Когда он исчез полностью, на бедре Скалза не осталось ничего, кроме аккуратной, розовой полоски молодой кожи, чуть более светлой, чем окружающая. Ни шрама, ни отёка, ни признака воспаления. Скалз осторожно, на пробу, перенёс вес на ранее поврежденную ногу. Его лицо выразило лёгкое удивление, затем удовлетворение. Он согнул колено, выпрямил, сделал маленький шаг на месте. Всё функционировало идеально, будто и не было никакой истории с арбалетом. — Искусно, капитан, ваши навыки за годы сильно улучшились — произнёс он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная, почти профессиональная оценка, без обычной спеси. — Не ожидал встретить столь чистое световое заклятие вне храмовых стен. Моя благодарность. — Все мы служим порядку, магистр, просто разными путями, — легко ответил Дорн, вытирая лоб тыльной стороной руки. Исцеление, видимо, отняло у него немало сил, но он старался не показывать усталости. Он снова обратился к Элиасу. — Ваше предложение о чае звучит как лучшая идея за сегодняшний вечер. И, думаю, молодому человеку, — он кивнул в мою сторону, — тоже не помешает отдышаться. А за вашим… спутником, людоволком, присмотрят мои люди. У нас есть противоядия на большинство уличных ядов. Я оглянулся. Сергея уже уложили на носилки, к нему склонился пожилой стражник с ящиком, полным склянок и пучков трав. Он что-то бормотал, осматривая почерневшую царапину. Сергей смотрел на меня, его янтарные глаза, обычно такие острые, сейчас были затуманены болью и ядом, но в них читалось ожидание приказа. — Оставайся с ними, Сергей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Позволь себя вылечить. Я скоро вернусь. Он слабо кивнул, и его взгляд стал чуть менее тревожным. Я повернулся и последовал за тремя взрослыми мужчинами, которые уже направились в сторону дома в скале. Подъём был коротким. Лестница вывела нас в узкий, тёмный коридор, от которого отходило несколько дверей. Элиас, не колеблясь, направился к дальней, тёмной дубовой двери, украшенной сложными, вырезанными в дереве узорами. Он нажал на скрытую пружину, и дверь открыла проход внутрь. Мы вошли в его кабинет. Контраст с хаосом первого этажа был разительным. Внутри всё стало выглядеть немного по-иному после того, как хозяин вывалил множество книг и свитков в кучи на первом этаже. Комната была просторной, с высоким потолком, который терялся в полумраке. Стены от пола до потолка были заставлены массивными дубовыми книжными шкафами, доверху набитыми фолиантами, свитками, папками. Воздух был насыщен знакомыми ароматами: старый пергамент, переплётная кожа, сухие травы, пыль веков, слабый, горьковатый запах химических реактивов и… что-то ещё, уютное и знакомое — запах настоящего древесного дыма и заварного чая. В центре комнаты стоял огромный, дубовый стол, заваленный бумагами, чернильницами, приборами непонятного назначения, осколками минералов под увеличительными стёклами. У одной из стен тлел камин, сложенный из тёмного, почти чёрного камня, и его тусклое, живое пламя отбрасывало на стены и потолок танцующие тени. Возле камина стояло несколько глубоких, потертых кожей кресел и небольшой низкий столик, на котором ютился фарфоровый чайник в вязаной грелке и стояло четыре чашки без блюдец. — Прошу, располагайтесь, — сказал Элиас, скидывая свой потертый камзол на спинку одного из стульев и подходя к чайнику. — Чай из сушёных ягод облепихи и мяты, с мёдом. Помогает успокоить нервы и прояснить мысли после… подобных встрясок. Он поднес свои руки к чайнику и произнёс заклинание, чтобы его немного разогреть, а после разлил ароматный, янтарного цвета напиток по чашкам. Пар поднимался густыми клубами, неся с собой тёплый, кисло-сладкий, мятный запах. Я взял свою чашку, чувствуя, как тепло проникает сквозь фарфор в озябшие пальцы. Скалз опустился в кресло с почти царственной важностью. Это было даже забавно, учитывая отсутствие почти половины его штанины. Капитан Дорн присел на краешек другого кресла, сохраняя выправку, но позволив себе расслабить плечи. Его глаза, острые и оценивающие, медленно обошли комнату, останавливаясь на полках с книгами, на странных приборах, на чертежах, разложенных на столе. В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. ---------- Глава 19 Чаепитие II Глава 19 Чаепитие II Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Её нарушало лишь тихое потрескивание поленьев в камине и лёгкий стук фарфора. Капитан Дорн поставил свою чашку после небольшого глотка. Он откинулся в кресле, сложив руки на животе. В его позе не было расслабленности, скорее сосредоточенная готовность к делу. Тёплый, янтарный свет от огня играл на его чеканном, усталом лице, подчёркивая морщины у глаз и твёрдую линию рта. — Напиток действительно отменный, Элиас, — произнёс он голосом, в котором усталость смешивалась с искренним одобрением. — Отдаёт летним лугом и чем-то… лекарственным. Успокаивает. Он помолчал, глядя на языки пламени, затем его взгляд снова стал острым и служебным. Он посмотрел сначала на Элиаса, потом на Скалза, наконец, мельком взглянул на меня. — И всё же, я глубоко сожалею, что наша первая встреча за столько лет… столько лет, Элиас… — он словно мысленно пересчитывал десятилетия, — произошла именно при таких обстоятельствах. Но долг есть долг. Я поднял целый взвод в столь поздний час, теперь мне необходимо задать несколько вопросов: для отчёта и понимания. Элиас, сидевший напротив, медленно кивнул. Его движения были тягучими, как у человека, который только что вышел из глубокого тревожного сна. Он поправил очки, которые съехали на кончик носа. В его взгляде не было страха или раздражения, только усталая, почти апатичная готовность отвечать. — Понимаю, капитан. Спрашивайте, скрывать мне нечего. Скалз, отхлебнув из своей чашки, лишь чуть наклонил голову в знак согласия, продолжая внимательно слушать, его серые глаза наблюдали за Дорном, словно оценивая не только слова, но и самого человека, произносящего их. Я вжался в своё кресло, стараясь стать как можно меньше, невидимее. Я держал чашку обеими руками, согревая ладони, и старался дышать тише. Моя роль здесь была ролью свидетеля, случайного участника, подростка, затесавшегося в серьёзный разговор взрослых и могущественных мужчин. Лучшая стратегия — слушать, учиться и не привлекать лишнего внимания. В голове крутились обрывки разных мыслей, но я гнал их прочь. — Первое, — начал Дорн, его голос стал ровным, деловым. — Кто они, Элиас? Ты знаешь этих людей? Или, по крайней мере, их лидера? Были ли у тебя с ними… деловые отношения? Долги, невыполненные заказы, словесные конфликты? Элиас глубоко вздохнул. Он поднял глаза к потолку, будто собирая мысли, потом опустил их на скрещённые на коленях руки. Его пальцы, тонкие и нервные, переплелись. — Знаю я их? Не в лицо. Но знаю, кто они в целом. Приходили… — он сделал паузу, подбирая слова, — приходили несколько дней назад. Точнее, один из них, который отрекомендовался представителем какого-то вельможи, выразил желание… «поговорить о возможном сотрудничестве». Говорил туманно, льстиво, но они мне не понравились. Он посмотрел прямо на Дорна. — Я, как тебе должно быть известно, капитан, человек сугубо домашний: теоретик, затворник. Я отказался. Мой гость был… недоволен. Видимо, сегодня его подчинённые, не дождавшись от своего начальника активных действий и приказов, решили проявить инициативу. Набравшись изрядной доли глупости и храбрости в каком-то из ночных питейных заведений, пришли этим вечером не для переговоров, а для того, чтобы взять то, что им нужно, силой. Скалз, внимательно слушавший, откашлялся и вставил, как бы дополняя картину: — Всё верно. Когда я подошёл к дому, они уже также подходили к нему. Увидев меня — одинокого мужчину в плаще, со скипетром, они, видимо, перепутали меня с Элиасом. Они не были настроены дипломатично. Мне не оставалось ничего другого, кроме как принять меры для самообороны. — Он снова отпил чаю, и в его голосе прозвучала лёгкая, сухая ирония. — Мне, надо признать, ещё повезло, что юный Яр Громов подоспел в тот же час к Элиасу… со своим весьма внушительным подручным. Без их вмешательства всё могло бы кончиться куда менее благополучно. Дорн внимательно слушал, его взгляд переходил с одного говорящего на другого. Он кивал, мысленно сверяя версии. — Так. В принципе, картина ясна. А что произошло дальше, непосредственно перед моим прибытием? Старый маг снова вздохнул. — Дальше… была схватка. Не слишком продолжительная, но ожесточённая. Благодаря комбинированным усилиям магистра Скалза, юноши и его людоволка, нам удалось нейтрализовать первую группу. Однако одна нападавшая — женщина, судя по всему, — сумела сбежать, использовав дымовые шашки или нечто подобное. Именно тогда я и понял, что на этом всё вряд ли закончится. Да и участие стражников для официального ареста уже побеждённых было строго необходимо. Потому я и вызвал тебя, капитан, через старый, пыльный, но всё ещё работающий свиток связи. А после я вышел наружу, и мы взяли, казалось, главного среди них на допрос. Остальным я дал сильное… снотворное. Придут в себя через где-то сутки. Дорн удовлетворённо кивнул, затем его брови слегка поползли вверх. — И вы сказали, что взяли главного на допрос? И он… заговорил? Элиас взял свою чашку, чтобы отпить, но за несколько секунд до пригубления он вспомнил что-то и добавил: — Он же был ранен. Я дал ему обезболивающего и слабое лечебное зелье, чтобы сохранить в сознании. Скалз, видя, что у Элиаса пересохло в горле, плавно подхватил нить повествования. Его голос был низким, методичным, как у человека, составляющего отчёт. — Действительно, допрос провёл я. Пока ваш взвод не прибыл, пленник оказался… удивительно разговорчивым. Особенно после того, как я продемонстрировал ему, насколько неприятной может быть магия земли. Как оказалось, это был племянник самого лидера банды: Василий, он же Крот. А банда именует себя «Ворон». Во взгляде и позе Дорна что-то изменилось: он не вскочил, но его спина выпрямилась ещё больше, а в глазах вспыхнул острый, профессиональный интерес, смешанный с удивлением. — Корвин? Его племянник? — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то вроде холодного удовлетворения охотника, случайно нашедшего огромного еще живого борова в чужой волчьей яме. — Чёрт возьми… Это… это серьёзный улов, Элиас. Очень серьёзный. «Ворон» уже лет пятнадцать как гнездится в Ржавых Ключах. Корвин — хитрый старый лис, его никогда не брали за руку. А тут мы одним вечером не только ликвидируем вылазку, но и получаем большую часть его людей и его самого. Этой ночью мы фактически покончим со всей бандой разом! Именно в этот момент я не смог сдержаться. Слова капитана о том, что с бандой «покончат разом», задели во мне что-то острое, колкое. Всплыли воспоминания: тёмная ночь в Зорене, тени, подбирающиеся к дому, ядовитые кинжалы, страх Ани, мамы и отца. И последующее, ещё более горькое знание, что те, кого поймали тогда, очень быстро оказались на свободе: Тишина, Игла, да и этот Крот. Я всё ещё боялся нарушить тактику молчания и иерархию, но тихий внутренний гнев и желание, чтобы на этот раз всё было по-другому, пересилили осторожность. Я не стал вскакивать, не повысил голос. Я просто отложил свою чашку на колени, посмотрел на капитана, стараясь, чтобы взгляд был не вызовом, а скорее просьбой о внимании, и сказал, максимально тактично подбирая слова: — Извините, что вмешиваюсь… капитан. Но… люди под псевдонимами Тишина, Игла и тот самый Крот… они ведь уже были арестованы некоторое время назад. Они напали на мою семью в Зорене. Их взяли под стражу ополченцы и стражники Зорени, а после конвоировали аж до Аргониса. Я сделал маленькую паузу, давая этим словам проникнуть ему в сознание. — Однако, каким-то образом, они очень быстро оказались на свободе. Достаточно быстро, чтобы снова собраться и прийти вооруженными уже сюда. В комнате повисло новое, гнетущее безмолвие. Все трое повернули головы ко мне. Взгляд Скалза стал оценивающим и заинтересованным. Элиас смотрел с тихим сочувствием и пониманием. Но взгляд капитана Дорна… его взгляд изменился сильнее всего. Сначала в нём промелькнуло крайнее, почти детское удивление. Потом — мгновенная, холодная, как зимний ветер, вспышка ярости. Но ярость тут же сменилась чем-то другим — глубоким, тяжёлым разочарованием, смешанным с горькой стыдливостью. Искренность этой эмоциональной смены была такой очевидной, что в ней невозможно было усомниться. Он не стал отнекиваться, не стал говорить «это невозможно» или «вы что-то путаете». Он просто опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом поднял их на меня. И в его глазах уже не было ни гнева, ни удивления. Было лишь усталое, суровое раскаяние человека, который слишком хорошо знает систему, которой служит. — Вот как… — произнёс он тихо, почти шёпотом, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, он глубоко вздохнул. — Да… Да, увы. Даже в рядах королевских стражников, под моим собственным началом, полно людей, которые позорят наш мундир, наше дело и нашу клятву. Корысть, взяточничество, связи с подонками вроде Корвина… Он с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя горечь. Потом он склонил голову и торс в мою сторону. Настоящий, пусть и небольшой, поклон. — Я приношу свои глубочайшие извинения перед тобой и твоей семьёй, юноша. За то, что слуги закона оказались не лучше тех, с кем они должны бороться. И даю тебе слово офицера королевской стражи, — его голос окреп, в нём зазвучала сталь, — на этот раз я лично прослежу за всем процессом. От камеры предварительного заключения до суда и плахи, если до неё дойдёт. Ни одна монета, ни одна угроза, ни одно покровительство не сработают. Правосудие будет совершено. Я обещаю. Он выпрямился, но его осанка теперь говорила не просто о военной выучке, а о железной решимости. Я замер, поражённый. Это было неожиданно. Я готовился к отговоркам, к скепсису, к тому, что меня, мальчишку, просто проигнорируют или вежливо попросят не выдумывать. Но не к этому. Не к публичному, пусть и перед небольшим кругом лиц, извинению и клятве человека, облечённого немалой властью. Это был совсем другой тип взрослого: не ворчливый и занятой, как Скалз, не погружённый в свои теории Элиас, и не хитрый делец, как Василий. Это был прямолинейный, принципиальный солдат, который, судя по всему, действительно болел за своё дело и считал позором любое пятно на репутации своих подчинённых. Это сбивало с толку. Его манера держаться, его прямота, его готовность признать чужую правду и взять ответственность — всё это казалось немыслимым для человека, который, судя по седине на висках и сетке морщин, уже переступил порог сорока, а то и сорока пяти лет. Он вёл себя… прямо. Без уверток. Без надменности. Это было и восхитительно, и немного пугающе. Такие люди, если они не играли роль, были либо самым надёжным союзником, либо самым опасным врагом. Судя по тому, как он смотрел теперь (твёрдым, обещающим взглядом), союзником. ---------- Глава 20 Чаепитие III Глава 20 Чаепитие III Капитан Дорн отпил ещё глоток чая, и, казалось, вместе с тёплой жидкостью проглотил свою ярость и разочарование. Его лицо снова стало профессионально-сосредоточенным. Он повернулся к Элиасу, его взгляд стал изучающим. — Итак, — начал он, медленно, как бы собирая в голове всю цепочку событий, — если я правильно понял хронологию… Первая группа (те самые пьяные головорезы во главе с племянником Корвина) прибыла, наткнулась на магистра Скалза, была им и юношей с людоволком нейтрализована. Затем подоспела вторая волна: сам Корвин с основными силами. И вы всех их в значительной степени одолели… как? — Мой дом, капитан, не так беззащитен, как кажется со стороны, — сухо ответил Элиас, и в его голосе на мгновение прозвучала горделивая нота учёного, защитившего своё гнездо. — Были использованы оборонительные чары, несколько простых, но эффективных ловушек. Атака почти полностью была отбита, а затем уже подоспели вы и ваши люди. Дорн кивнул, удовлетворённо, как полководец, оценивающий удачную оборону крепости. Но потом его брови снова сдвинулись. — Остаётся главный вопрос: мотив. Что заставило Корвина, старого, осторожного хищника, которого мы годами не могли прижать к стене, совершить подобную… прямолинейную, почти отчаянную атаку? Рисковать собой, практически всем своим «делом»? Что им было от тебя нужно, учитель? Он смотрел прямо на Элиаса, и в его вопросе не было подозрительности, только желание докопаться до сути. Скалз, сидевший рядом, откашлялся. Он поставил пустую чашку на маленький столик рядом с креслом и сложил руки на коленях. — Наш пленный, тот самый Крот, ради которого, судя по всему, и прибыл глава «Ворона», в своём потоке словесного пон… потока упоминал нечто о «временных артефактах». О том, что они ищут их источник. Их босс будто бы занимался поиском и разведкой последние несколько недель. Сам же я в подобных вопросах не силён, но тоже что-то о них слушал. Услышав это, лицо Дорна озарилось пониманием. Он щёлкнул пальцами: резкий, отрывистый звук в тишине комнаты. — Так-так-так… Временные артефакты! Да, слышал, конечно. Месяца два-три назад на нескольких закрытых аукционах в городе появились партии простых, но весьма действенных колец, перстней: усиливали силу, ловкость, выносливость владельцев. Ничего сверхъестественного, и… срок их службы сильно ограничен. Год, от силы чуть больше, но на практике месяц-два, после чего магия из них угасала без следа. Некоторые авантюристы и низшее дворянство скупали их, как горячие пирожки, потому что цена была невысока, а эффект ощутим. А потом… потом поток иссяк. Как будто мастер, их создававший, либо прекратил производство, либо сменил каналы сбыта. — Он присмотрелся к Элиасу с новым, неподдельным интересом. — Погодите-ка, учитель… Неужели… вы и есть тот самый таинственный мастер? Тот, кто придумал, как ставить магические усиления на предметы новым методом? Это же… это же прорыв в зачаровании! Вопрос повис в воздухе, острый и прямолинейный, как и сам Дорн. Я замер: лёгкий холодок пробежал по спине. Вот оно: прямое попадание. Моё скрытное ремесло, мой маленький, осторожный бизнес с Василием, источник нашего благосостояния и одновременно величайшей опасности: всё это сейчас может всплыть на поверхность. Мой внутренний голос начал лихорадочно соображать: «Дорн вроде честный. Но он капитан стражи. Если узнает, что это работа не великого мага, а тринадцатилетнего мальчишки, который использует какой-то непонятный дар… Что он подумает? Что сделает? Передаст в академию? Или просто арестует за незаконное магическое ремесло без гильдийной лицензии?» Я невольно вжался в кресло ещё сильнее, мои пальцы судорожно сжали фарфор чашки. Я опустил взгляд, уставившись на тёмный чай, в котором отражалось мерцание камина. «Молчи. Просто молчи», — приказал я себе. И Элиас внимательно, очень внимательно посмотрел на меня. Этот взгляд длился, может, пару секунд, но мне показалось, что прошла целая вечность. В его глазах не было ни страха, ни замешательства. Была быстрая, почти молниеносная оценка: взгляд учёного, взвешивающего переменные в уравнении. Он видел мой испуг, моё желание провалиться сквозь землю. И в его взгляде мелькнуло что-то… Затем он медленно, с достоинством поднёс свою чашку к губам и отпил. Звук глотка был даже громким в тишине. Поставив чашку, он вытер губы тыльной стороной ладони. — Капитан, — начал он, и его голос был спокоен, но в нём чувствовалась стальная нить решимости, — я бы предпочёл не вдаваться в эти подробности. Не сейчас и не здесь. Но, чтобы удовлетворить твоё любопытство и закрыть этот вопрос: да, я провожу исследования во многих областях практической магии, включая методы наложения временных и стабилизированных чар. И да, я определённо… связан… с этой темой. Он сделал многозначительную паузу, давая словам осесть. — Однако я прошу тебя, как старого ученика и человека чести, опустить дальнейшие детали. Ты прекрасно знаешь мою… позицию. Я ценю уединение выше всех благ. Я не ищу славы, не стремлюсь к богатству от продажи безделушек. И лишнее внимание, особенно учитывая мои давние… разногласия… с некоторыми личностями в Королевской Магической Академии, мне совершенно ни к чему. — Он посмотрел на Дорна чуть прищуренными глазами. — Надеюсь, ты меня понимаешь. «Боги… Он прикрывает меня», — пронеслось у меня в голове. Облегчение, смешанное с диким удивлением и благодарностью, нахлынуло такой волной, что у меня даже закружилась голова. «Зачем? Почему? Он мог бы просто сказать правду, пускай он даже и не соврал по факту, если задуматься. Но почему? Из-за трактата? Из-за моих идей? Или просто потому, что ему плевать на мнение академии и власть имущих, а меня, юнца, он решил защитить от лишнего внимания таким образом?» Вопросов было больше, чем ответов, и это заставляло меня чувствовать себя одновременно в долгу и настороже. Но я по-прежнему не проронил ни звука. Моя роль в этом спектакле была ролью молчаливого статиста, и я играл её изо всех сил. Дорн выглядел слегка разочарованным, но не удивлённым. Он вздохнул, разводя руками. — Понимаю, учитель. Твоя позиция всегда была… особенной. И твои конфликты с академией — дело общеизвестное. — Он кивнул, как бы смиряясь с тем, что дальше этой двери его любопытство не пройдёт, но потом его взгляд снова скользнул ко мне, сидящему, как мышь под взглядом совы. — Но позволь спросить… при чём тут этот мальчик? Эм… Яр, правильно? Моё сердце екнуло. Опять я в центре внимания. Я застыл, не зная, куда деть глаза и руки. И снова за меня ответил Элиас. На этот раз в его голосе прозвучала не защита, а настоящая, безоговорочная гордость. Он выпрямился в кресле, и его сутулая, обычно сгорбленная фигура на мгновение обрела нечто от давнего академического достоинства. — Этот «мальчик», капитан, — произнёс он, подчёркивая каждое слово, — является моим учеником. И не просто учеником, подметающим полы в лаборатории: он мой соавтор. Я прошу тебя, да и всех присутствующих, не думать о нём, как об обычном юнце, увлечённом сказками о магах. Его идеи, его подход к магии, его… интуитивное понимание фундаментальных процессов: всё это поистине опережает наше время. Он задал вопросы, которые я, просидев всю жизнь в книгах, даже не думал так прямо и смело задавать. И нашёл на них ответы, которые легли в основу новой парадигмы. Скалз, слушавший всё это с каменным лицом, лишь тихо хмыкнул, но в этом хмыканье скорее читалось уважительное «ну надо же», чем скепсис. Он уже видел меня в деле, слышал мои рассуждения на хуторе. Для него слова Элиаса были не пустой похвалой, а констатацией факта, который он сам уже начал подмечать. А капитан Дорн… Капитан Дорн откинулся на спинку кресла, и на его суровом, уставшем лице расплылась широкая, искренняя, почти отеческая улыбка. Он даже тихонько засмеялся: — Хо-хо-хо! Ничего себе! — воскликнул он, качая головой. — Какая высокая оценка от самого Элиаса Зольника! Я знаю своего учителя — он не бросается словами и тем более незаслуженными похвалами. Если он так говорит… значит, юноша, тебе действительно предначертано далеко пойти. Рад за тебя и за тебя, учитель. Хорошо, когда у гения появляется достойный преемник. Я почувствовал, как горячая волна краски заливает мои щёки и уши. Было неловко, странно и невероятно приятно одновременно. Меня хвалили. И хвалил не кто-нибудь, а Элиас и капитан королевской стражи, и подтверждал это всё магистр Скалз своим молчанием. В моей прошлой жизни я был никем, среднестатистическим винтиком в огромной машине. А здесь, в этом суровом мире, тринадцатилетний парнишка с хутора удостоился таких слов от таких людей. Это кружило голову сильнее любого вина. — Спасибо, — выдохнул я наконец, едва слышно, всё ещё не поднимая глаз. — О, кстати! — вдруг оживился Элиас, словно только что вспомнил что-то очень важное. Его лицо снова осветилось внутренним огнём, на этот раз — огнём творца, делящегося своим творением. — Дорн, Скалз… раз уж вы оба здесь, и раз уж речь зашла о новых идеях… У меня для вас кое-что есть. Он поднялся с кресла, движение было немного скрипучим, выдавшим его возраст и долгие часы, проведённые за письменным столом. Алхимик подошёл к одному из массивных дубовых шкафов, встроенных в каменную стену, к небольшой, но прочной тумбе с несколькими ящиками. Покопавшись там секунду, он вытащил два аккуратных, свежесшитых тома. Они были значительно тоньше того черновика вместе с моими правками и дополнениями, что я держал в руках неделю назад. Переплёт был из мягкой, тёмно-красной кожи, без излишеств, но выглядел добротно. На корешках и лицевой стороне золотым тиснённым шрифтом было выведено название. Элиас вернулся к нам, держа по книге в каждой руке. Он протянул первую Скалзу, вторую — Дорну. — Вот. Возьмите. Обязательно ознакомьтесь, когда будет время. Позже я вышлю курьером ещё несколько экземпляров нескольким… другим моим знакомым, которым могу доверять. Но я очень хочу, чтобы вы прочли их первыми. Скалз взял книгу с привычной осторожностью человека, знающего цену манускриптам. Его пальцы провели по гладкой коже переплёта, потом он перевернул её, чтобы прочесть название на лицевой стороне. Дорн сделал то же самое. Капитан прочёл вслух, медленно, вчитываясь в каждое слово: — «Рождение пламени: Агент и Энергия.» и более мелким шрифтом ниже: «Практическое руководство по фундаментальным основам пиромантии». — Он поднял глаза на Элиаса, и на его лице отразилось лёгкое недоумение. — «Рождение пламени»? Элиас, я… я ценю твой труд, но я не владею этой стихией. Моя магия связана со светом, с благословениями Легилиуса, с целительством. Огонь… это не моя стихия. Элиас усмехнулся — коротко, почти по-учительски. — А ты точно в этом уверен, капитан? Ты владеешь так называемой «стихией» льда, так ведь? Сдерживаешь кровотечения холодом, можешь покрыть инеем броню, запустить во врага сосульки или создать ледяную преграду? Дорн кивнул, всё ещё не понимая. — Ну… да, в ограниченной степени. Также и со стихией воды у меня есть некое родство. — Именно! — воскликнул Зольник, и его глаза заблестели. — Но я сдержусь от дальнейшего потока измышлений, это лишь тебя запутает и введет в смятение. Дорн, Скалз, пожалуйста, для начала просто прочтите этот труд, а потом вы всё сами поймете. ---------- Глава 21 Старый затворник Глава 21 Старый затворник С окончанием официального опроса в комнате воцарилась другая атмосфера: более спокойная, почти домашняя. Напряжение, висевшее в воздухе с момента появления стражи, рассеялось, уступив место усталости и странному ощущению завершённости. Скалз и Дорн допили свои чашки, отставили их с лёгким стуком. На какое-то время они погрузились в воспоминания, и я стал молчаливым свидетелем этого. Они говорили не о заговорах и артефактах, а о прошлом. О Королевской Магической Академии Аргониса, какой она была десятилетия назад: суровой, требовательной, полной амбиций и интриг, но и обителью тайных знаний. Дорн, тогда ещё юный дворянин из обедневшего рода, мечтавший о службе, а не о придворных интригах. Скалз — упрямый сын каменщика, пробивавший себе дорогу к магии земли тяжёлым трудом и невероятной силой воли. И Элиас Зольник — не преподаватель, не маститый маг, но эрудированный архивариус лет тридцати-сорока, помощник библиотекаря, а затем и сам хранитель знаний. — Помнишь, учитель, — улыбнулся Дорн, — как я засыпал над «Хрониками Пограничных Войн», а ты тыкал меня в лоб пером и говорил, что для того, чтобы командовать, нужно сначала понять, чем командуешь и от кого защищаешь? — Помню, — кивнул Элиас, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Ты тогда так злился. Говорил, что все эти истории о древних битвах не помогут отразить набег гоблинов на караван. — А ты отвечал, что тактика гоблинов не меняется со времён тех самых хроник, — рассмеялся Скалз, неожиданно оживляясь. — И был прав, чёрт возьми. Потом, на первом же задании, мы как раз попали в засаду по старой как мир схеме. Они говорили о суровых, но честных наставниках, о проказах, о первой неудачной попытке Скалза вызвать элементаля земли, который вместо грозной фигуры предстал слякотной кучей грязи, залившей половину аудитории. Это был разговор людей, связанных не только общим прошлым, но и глубоким, годами проверенным уважением. Я сидел и слушал, понимая, что становлюсь свидетелем чего-то очень личного и очень важного: сети доверия и взаимной поддержки, которая, оказывается, существовала в этом мире среди таких, казалось бы, разных людей. Затем в дверь кабинета постучали. Стук был почтительным, но настойчивым. Голос за дверью, молодой и немного взволнованный, произнёс: — Капитан Дорн? Прошу прощения за беспокойство, но вас срочно требуют внизу. Прибыл гонец, дело не терпит. Дорн вздохнул и встал, поправил мундир, кивнул остающимся. — Что ж, друзья, на этом, видимо, всё. Он протянул руку сначала Скалзу (крепкое, короткое рукопожатие военных), потом Элиасу (пожимание дольше, с теплотой). Потом его взгляд упал на меня. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была простой и одобрительной. — Береги себя, юноша и своего учителя. Наше знакомство, хоть и вышло таким бурным, было для меня большой радостью. Он взял со стола свою копию «Рождения пламени» и аккуратно сунул её внутрь мундира под латы. — А дверь твою, учитель, я пришлю починить. Знаю одного плотника, старого сослуживца, сделает быстро, качественно и не будет лишних вопросов. Возражений не потерплю, — добавил он уже строже, заметив, как Элиас открыл рот, вероятно, чтобы отказаться от его жеста. Затем капитан кивнул в последний раз и вышел, его шаги быстро затихли на лестнице. Скалз тоже поднялся. Он взглянул на Элиаса, потом на меня. Он взял свою книгу, повертел в руках. — Это… я прочту, спасибо и… будь осторожен. Сегодняшний день показал, что твои успехи не остаются незамеченными, а не всегда те, кто замечает, имеют добрые намерения. С этими словами, многозначительными и от этого ещё более весомыми, магистр земли покинул кабинет. Мы остались вдвоём с Элиасом. Тишина, наступившая после его ухода, была иной. Не гнетущей, но плотной, насыщенной невысказанным. Гул голосов снизу, где стража заканчивала оформлять и увозить пленников, доносился приглушённо, словно из другого мира. В камине потрескивали дрова, отбрасывая длинные, пляшущие тени на книги и реторты. Запах чая смешивался с запахом старой бумаги, металла и едва уловимого после боя запаха гари и озона от сработавших внизу чар. Я не мог больше молчать. — Э… Элиас, — начал я, голос показался мне непривычно тихим и хрипловатым. — Про то, что там капитан спрашивал, про временные артефакты… Я не смотрел на него, уставившись на свои зажатые между коленями руки. На костяшках пальцев были небольшие ссадины от рукояти меча, мелкие, уже подсохшие. Яркий пример того, что всё это было не сном и что надо начинать тренироваться с мечом. Элиас не ответил сразу. Он медленно долил в наши с ним чашки остывающего чая. Пар уже не поднимался густыми клубами, лишь тонкой струйкой. Звук льющейся жидкости был громким в тишине. Хозяин подвинул мою чашку ко мне по столу, затем сел в своё кресло, устроился поудобнее и взял свою. Отпил, поставил и только тогда посмотрел на меня: его взгляд был пронзительным, но не осуждающим. Скорее оценивающим, как учёный смотрит на интересный, сложный и потенциально опасный эксперимент. — Яр, — произнёс он наконец, и его голос был спокоен и размерен. — Ответь мне на один вопрос, и будь полностью честен. Он в большей степени риторический, я уже, наверное, знаю ответ, но хочу услышать его от тебя. — Он сделал паузу, давая мне подготовиться. — Никакого таинственного мастера, старого отшельника или забытого гения, что производит эти артефакты для черного рынка… не существует. Так ведь? Я почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Соврать ему? После всего, что он для меня только что сделал? После того, как он только что прикрыл мою спину, назвал меня соавтором, учеником, вложил моё имя на обложку труда, который, возможно, перевернёт представления о магии? Нет, это было бы низко, трусливо и глупо. Я глубоко вдохнул, поднял голову и встретил его взгляд. Затем медленно, очень чётко, кивнул один раз, что означало: «да». Элиас замер на секунду, будто этот простой кивок подтвердил какую-то его самую безумную, самую сокровенную гипотезу. Потом он медленно выдохнул, и на его лице появилось выражение, в котором смешались изумление, восхищение и… что-то вроде уважительного страха. — Понятно, — прошептал он. — Я так и думал. Ты знаешь, я сразу понял, что ты необычный молодой человек, с того самого момента, как ты заговорил об стихии пламени. Но это… — он провёл рукой по лицу. — Яр, тебе тринадцать лет. В тринадцать лет ты способен на то, чего иные маги, потратившие десятилетия на изучение классических методов зачарования, не добиваются до конца своих дней. Они следуют проторенным путём: сложные рунические круги, недели медитаций, редкие катализаторы, ритуалы, забирающие силы… А твои работы… Я не видел их вживую, но как… — Он запнулся, ища слова. — Как ты вообще смог… Хотя нет. Он резко махнул рукой, словно отгоняя муху, а вместе с ней и свой собственный вопрос. — Нет, прости. Не отвечай, я и так узнал слишком много. Как бы мне дико ни было любопытно, возможно, мне пока лучше не знать ответа. Мало ли… — его взгляд на мгновение стал отстранённым, остекленевшим, будто он увидел что-то за стенами этой комнаты, — мало ли кто может однажды приставить мне кинжал к горлу или… что похуже… к разуму… чтобы выудить эти самые ответы. Мне стало невероятно неловко. Чувство вины, горячее и тяжёлое, накатило на меня. — Но… я… вы… — я попытался что-то сказать, запинаясь. Но что? «Извините, что втянул вас в это»? «Я не хотел»? Это прозвучало бы глупо и фальшиво. Элиас перебил меня, и в его голосе снова зазвучала твёрдая, почти стальная нота. — Не волнуйся об этом. Я уже очень стар, мальчик. Очень стар и на самом деле очень устал. Мне осталось недолго быть на этом свете, и я давно перестал бояться личных угроз. Так что, если мне и суждено провести остаток дней в роли… как бы это сказать… приманки, мишени для всех тех, кто жаждет этих знаний, что ж, это не самый плохой конец для старого еретика. — Он горько усмехнулся. — Тем более что я буду для них целью посерьёзнее, чем тринадцатилетний малец, живущий на лесном отшибе, без мощных покровителей, без связей при дворе и без возможности по-настоящему себя защитить от давления взрослых и организацией, что сминают этих взрослых как шелуху. Он помолчал, отпил ещё чаю, и смотрел теперь не на меня, а на пламя в камине. Его профиль в багровых отсветах казался вырезанным из древнего, потрескавшегося камня. — И вообще, — добавил он тише, и голос его вдруг смягчился, стал почти тёплым, — я невероятно рад. Рад, что под самый закат своей жизни повстречал такого уникального человека, ученика, мыслителя, соисследователя. Это лучший подарок, о котором я мог только мечтать. Это даёт смысл всем прошлым годам в архивах, всем спорам, всем поражениям. Знание не умерло со мной, оно получило продолжение. И оно (опасное, живое, революционное) теперь находится в руках того, кто сможет его правильно применить, распространить. Или, по крайней мере, попытаться. Он повернулся ко мне, и в его глазах больше не было ни страха, ни сомнений: была лишь решимость. — А теперь хватит об этом. — Он махнул рукой, отгоняя тяжёлые мысли. — Скажи лучше, зачем жаловал? Вряд ли ты оказался на пороге моего дома в самый разгар бандитского штурма просто по счастливой случайности. Я вздохнул, с облегчением переключаясь на более привычную, деловую волну. Откинулся на спинку кресла. Усталость давила на веки, но ум снова начал работать. — Да, конечно. Я дочитал одолженную у вас книжку «Течения и вихри», принес вернуть и заодно проведать вас. — Я потянулся к сумке Ани, стоящей у ног, и вытащил оттуда томик. — Отлично! — лицо Элиаса оживилось. — Как тебе этот труд? Появились какие-то революционные мысли и идеи? — Он придвинулся ближе, и в его взгляде снова загорелся тот самый огонь исследователя, который я видел при нашей первой встрече. — Давай поговорим о следующем нашем совместном труде. Или, как минимум, о следующем направлении для твоих… экспериментов. Что ты думаешь о стихии льда? Я замер. Вопрос был неожиданным, но в то же время он ложился точно в русло моих последних размышлений, особенно после слов Дорна. — Стихия льда? — переспросил я, чтобы выиграть секунду. — Вы ведь говорили Дорну, что его магия — не самостоятельная стихия? — Я намекнул, — поправил меня Элиас, и в уголках его глаз собрались лучики хитрых морщинок. — А теперь мне интересна твоя гипотеза, как практика. Ты ведь тоже так думаешь, не так ли? Что «лёд» — это не фундаментальная сущность, а комбинация? Как и пламя. Так что же такое лёд? Просто холодная вода? Я закрыл глаза на мгновение, отрешившись от уютного кабинета, от запаха чая, от усталости в костях. Внутри, в темноте за веками, я представлял. Речку Зорени зимой. Толстый, прозрачный лёд, иней на ветвях, похожий на сахарную вату. Дыхание, вырывающееся клубами пара: вода, холод, состояние. — Нет, — сказал я наконец, открывая глаза. — Не просто холодная вода. Если следовать аналогии… ---------- Глава 22 Ночная столица Глава 22 Ночная столица Пятнадцать минут в кабинете Элиаса Зольника текли иначе, чем время в суете города или в ритме кузнечного молота. Они тянулись густым тёплым сиропом беседы, перемежаясь тишиной, в которой лишь потрескивали угли в камине да шуршали страницы в руках Элиаса, что всё время что-то записывал и подмечал из нашего разговора. Воздух здесь был пропитан запахом старой кожи, высушенных трав и того самого чая из облепихи и мяты, который мы медленно допивали из грубых глиняных кружек. Я аккуратно положил на дубовый стол (заваленный чертежами и образцами минералов) потёртый кожаный переплёт «Течения и вихри». Книга легла с мягким стуком, слегка сдвинув стопку исписанных листков. Элиас, сидевший напротив в глубоком кресле, проследил за моим движением своими усталыми, но острыми глазами. Его пальцы (тонкие и жилистые) провели по корешку фолианта, будто проверяя его целостность, а затем мягко отодвинули его в сторону, к стопке других подобных трудов. — Спасибо, что доверили мне эту работу, — сказал я, ощущая необходимость отметить этот момент. — Она многое помогла мне прояснить в магии ветра и огня. Элиас кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, слабый намёк на улыбку. — Она выполняла свою задачу. — Он сделал паузу, глядя на меня. — Ты умеешь не просто проглатывать слова, Яр Громов, ты умеешь их тщательно переваривать, осмысливать и даже продолжать думать вперед за автора: редкий, очень редкий дар в любом веке. Затем я, сглатывая лёгкое смущение от таких похвал, но и ощущая гордость, перешёл к повторному приглашению. Я подробно описал хутор: речку с чистой водой, старый пруд, границу леса, где воздух пахнет хвоей и сырой землёй, и две новые постройки, в которых ещё пахнет свежей древесиной и известковым раствором. — Было бы честью, — сказал я, подбирая слова, — если бы вы как-нибудь нашли время навестить нас: зайти на чай и беседу. Без академического формализма, просто… поговорить. Элиас не отказался и не сказал «обязательно» или «в ближайшее время», что было бы формальной вежливостью. Затворник внимательно выслушал меня, а затем его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он мысленно сверял расписание своих одиноких дней, забитых книгами и экспериментами. Потом алхимик медленно кивнул, один раз, но решительно. — Место у леса… — произнёс он задумчиво. — Там иной звук ветра. Да, Яр Громов, я найду время. Дай лишь знать, когда закончится суета со строителями и… прочими незваными гостями. Его взгляд скользнул в сторону лестницы, откуда доносились приглушённые голоса стражников. В этом согласии не было восторга, но была искренняя заинтересованность учёного, для которого новое знание и необычный собеседник всегда ценнее удобства. Перед тем как уйти, я всё же подошёл к Элиасу, который теперь стоял у одного из стеллажей в глубине прихожей, будто проверяя сохранность своих сокровищ. — Извините за дополнительное беспокойство, — начал я, — но… нет ли у вас какой-нибудь книжицы о зверолюдях? О их расах, подрасах, особенностях? Элиас обернулся и на мгновение задумался. Затем, не говоря ни слова, он кивнул, поднялся по лестнице, чтобы достать до верхних полок одного из книжных шкафов и через пару минут спустился, неся в руках два увесистых тома. Получив их, я ещё раз искренне поблагодарил хозяина за всё и глубокого поклонился. Попрощавшись с Элиасом у дверей его кабинета, я спустился по скрипучей лестнице в прихожую. Картина здесь сильно изменилась за те четверть часа, что я провёл наверху. Голубые шары света в стенах горели ровно, освещая теперь не хаос вторжения, а заканчивающуюся организованную работу. Группа стражников в тёмно-синих мундирах, действовал чётко и без лишнего шума. Двое самых рослых как раз заканчивали упаковывать Крота (того самого племянника Корвина) в своеобразные деревянные носилки-смирители. Это были не просто доски, а скреплённые прочными ремнями и железными скобами приспособления, куда человека укладывали лицом вниз, фиксируя руки за спиной и ноги у лодыжек. Крот, несмотря на обезболивающее и слабое лечебное зелье, полученное от Элиаса, был в сознании. Его лицо, обрамлённое грязными волосами, было бледным, но не от потери крови, а от осознания полного провала. Он не дрался, не вырывался, лишь тупо смотрел в пол, изредка всхлипывая. Его мечущая одежда была порвана, штанина на той ноге, что была пронзена моим мечом, была разрезана почти до бедра, обнажая толстый слой плотных бинтов, пропитанных какой-то пахучей лечебной мазью цвета засохшей глины. Двое других бандитов, те, что вдохнули синего дыма, лежали в углу, связанные по рукам и ногам прочными верёвками. Их дыхание было глубоким и ровным, лица расслаблены, как у спящих младенцев. Рядом с ними стоял стражник с грифельной дощечкой, что-то помечая. Снаружи, на ближайшей к двери скамье сидел пожилой мужчина в потрёпанном кожаном фартуке — сосед, которого разбудила суета. Капитан Дорн в своём строгом мундире, эполеты которого тускло поблёскивали в голубом свете, о чём-то тихо говорил с ним, его голос был спокоен, но не допускал возражений. Лекарь, приписанный к патрулю (сухощавый человек с седыми пучками волок на висках и вечно прищуренными глазами) уже упаковывал свой кожаный ранец, полный склянок, бинтов и инструментов, похожих на щипцы. Видно было, что основная работа по опросу и сбору улик уже завершена. Я обернулся, ища взглядом своего зверочеловека. Сергей сидел на каменном крыльце дома Зольника, прислонившись спиной к уцелевшей части стены. Имели место повязки на руке и боку: полоски чистой, слегка желтоватой от антисептических мазей ткани, аккуратно зафиксированные узлами. Запах лечебных трав (полыни, тысячелистника и чего-то смолистого) смешивался с привычным для зверолюда запахом мокрого меха и крови. Он держался прямо, уши (остроконечные, с серыми кисточками на кончиках) были подняты, янтарные глаза следили за движением вокруг, но в их глубине читалась усталость, тяжёлая, глубокая, как после долгой погони. Когда я вышел, Сергей медленно повернул ко мне голову, ноздри слегка дрогнули, уловив знакомый запах. — Ты в порядке? — спросил я его с беспокойством. Серый Коготь в ответ спокойно кивнул. — Хорошо, тогда идём. — просто сказал я. И Сергей, не проронив ни слова, поднялся и накинул на себя рубаху. Движения его были плавными, но чуть скованными: травма все же давала о себе знать, хоть и не так сильно, как у обычного человека. Он лишь слегка прижимал левую руку к корпусу, где под рубахой и повязкой скрывался достаточно глубокий порез. Двор уже почти опустел. Стража увела почти всех пленников: одних в наручниках, других на носилках. Только чёрные пятна на камнях, обломки двери, да стойкий запах гари и алхимических реагентов напоминали о недавней схватке. Фонари на стенах соседних домов горели тускло, отбрасывая длинные, колышущиеся тени. Где-то вдали, вверху на башнях внешней стены, пробили склянки, словно они были моряками, а не стражами на стенах: тихий, глухой, низкий бой, отсчитывающий второй час после полуночи. Дорога к торговому кварталу, где стоял «Золотой Якорь», была почти пустынна. Ночной Аргонис жил иной жизнью: изредка мелькали огоньки в окнах лавок, за решётками которых сторожили приказчики. В переулках слышался скрип телег мусорщиков, да и изредка пробегала стая бродячих псов, шныряющих в поисках объедков. Воздух, днём наполненный гулом голосов, скрипом колёс и запахами еды, пота и скота, теперь был свеж, почти стерилен. Лишь изредка, когда мы ещё выходили из квартала Алхимоков, доносились отголоски пьяных песен из подземных таверн в Ржавых Ключах: приглушённые, словно из другого мира. Подземный Аргонис вообще был иным, прохладным и влажным, как в подвале или катакомбах. Но сейчас мы были уже снаружи, на первом ярусе древней твердыни. Свет главного кристалла на вершине пирамиды давно погас, сменившись тусклым, похожим на лунное, свечением ночных голубых «звёзд», медленно плывущих по чёрному небосводу. Улицы освещались редкими магическими фонарями: шариками теплого желтоватого света, закреплёнными на железных кронштейнах. Их свет был достаточно ярок, чтобы не спотыкаться о булыжники, но недостаточен, чтобы разглядеть детали лиц прохожих. Тех, кто попадался навстречу, можно было пересчитать по пальцам: запоздалый купец с охраной, торопливо шагающий к постоялому двору; пара стражников в синих плащах, неспешно обходивших свой участок; старуха с клюкой, тащившая ведро воды от общественного колодца. Сергей шёл чуть позади. Время от времени он принюхивался, уши поворачивались, улавливая каждый шорох из тёмных арок и подворотен. Но угроз не было: ночь в этих кварталах на главных освещённых улицах под присмотром стражи была относительно безопасной. Раны немного ныли, особенно при спуске по крутой мостовой Трёх Башен, но он не жаловался, лишь изредка сжимал челюсти. Уже вне периметра древней обители «Золотой Якорь» предстал перед нами как оазис света и тепла в спящем квартале. Двухэтажное здание из тёмного дерева и серого камня с широкими застеклёнными окнами из-за которых лился жёлтый свет масляных ламп и доносился глухой гул негромких разговоров. Над дверью качалась вывеска: кованый якорь, покрытый позолотой, отполированный до блеска. Несмотря на поздний час, заведение явно не закрывалось: такие трактиры работали до рассвета, принимая запоздалых путников, ночных торговцев и тех, кому некуда было идти, но были деньги. Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую железными полосами. Тёплый, густой воздух, насыщенный запахами тушёного мяса, хлеба, пива, эля, вина, древесного дыма и человеческих тел, обволок нас. Зал был не полон, но и не пуст. За дальними столами сидели несколько усталых купцов, тихо обсуждавших дела; у камина, где потрескивали берёзовые поленья, дремал старик в дорожном плаще; у стойки двое путников в потрёпанных кожаных доспехах неспешно тянули кружки тёмного эля. За стойкой, протирая кружки грубым полотенцем, стоял сам хозяин: Олег Толстой -коренастый мужчина лет пятидесяти с лысой головой и густой седой бородой, заплетённой в две косы. Его маленькие, пронзительные глаза мгновенно оценили вошедших, остановившись на усталом Сергее и на моем лице, которое он явно помнил. — Ну, вот, — хрипло проговорил Олег, откладывая кружку. — Возвращаются наши постояльцы. И не в лучшем виде, я погляжу. Я подошёл к стойке. — Врата закрыты, а переночевать где-то нужно. Есть свободная комната? Хозяин трактира кивнул, его взгляд скользнул по повязке Сергея, по следам копоти на моей одежде. — Есть одна, свободна… — он понизил голос, наклонившись через стойку, — так, что за история с вами приключилась? … Лестница на второй этаж скрипела под ногами, ступеньки, протёртые тысячами подъёмов, были гладкими, как стекло. Коридор был узким, освещённым одной тусклой лампой в железном держателе на стене. Двери по обе стороны — номера для постояльцев, все закрытые, из-за некоторых доносился храп или бормотание спящих. В конце коридора была наша комната. Я вставил железный ключ в массивный, почерневший от времени замок. Скрипнув, дверь открылась. Комната была невелика, но опрятна: деревянная кровать с тюфяком, набитым соломой и шерстью, покрытая чистой, хоть и грубой, шерстяной простынёй и одеялом; маленький стол у окна, застланный клеёнкой; табурет; сундук для вещей; в углу — оловянный таз и кувшин с водой на треногом столике. В окно, затянутое пузырчатой слюдой, пробивался тусклый свет уличного фонаря. Воздух пах мылом, деревом и сухой пылью. Я сбросил сумку Ани на стол, почувствовав, как тяжёлые книги внутри глухо стукнули о дерево. Сергей остался у порога. — Заходи, — сказал Яр. — Места хватит. Зверолюд медленно переступил порог. Он сел на пол у двери, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза, глубоко и устало вздохнув. Его уши обмякли, опустившись вдоль головы. Спустя несколько минут в дверь постучали. Вошла полная, рыжеволосая служанка с подносом, на котором дымились две глиняные миски, лежал каравай черного хлеба и стояли две кружки тёмного, пахнущего солодом эля (всё, что я заказал внизу у Олега для нашего сверхпозднего ужина). Она, не скрывая любопытства, оглядела Сергея, но ничего не сказала, лишь поставила поднос на стол. Также чуть позже она принесла для нас дополнительный матрас, одеяло и подушку. Я поблагодарил её кивком. После того, как дверь закрылась, отодвинул одну миску и кружку к краю стола. — Ешь, Сергей. Тебе нужно восстановиться. Зверолюд открыл глаза, медленно поднялся, подошёл к столу. Он сел на табурет и взял миску в руки, привычно, как обычно делал это в хлеву или у костра. Баранина была жирной, картошка разваренной, с луком и специями — простая, но сытная еда. Он ел медленно, тщательно пережёвывая, его острые клыки легко справлялись с мясом. Изредка он прихлёбывал эль, морщась от горечи, но не отказывался: алкоголь помогал заглушить боль. Я ел свою порцию, чувствуя, как тепло еды разливается по уставшему телу. Мысли путались: книги в сумке, Аня, которая, несомненно, не спала, прислушиваясь к каждому шороху за окном хутора; раны Сергея и то, как тот стойко переносил боль; обещание о визите на хутор; планы по регистрации кузни и сбыту, изучение магии и развитие потенциала моего дара… Голова гудела, пара было ложится спать, чтобы хотя бы чуть-чуть успеть вздремнуть, перед нашим отъездом обратно на хутор. Я настоял, чтобы Сергей лёг на кровать, из-за печати раба он все равно не мог сопротивляться приказу его хозяина. Солома под тюфяком мягко проминалась, принимая форму его тела. Дыхание волколюда быстро стало глубоким и ровным: организм требовал отдыха для исцеления. Я же устроился на полу у кровати, усталость и меня быстро погрузила в мир сновидений. ---------- Глава 23 Третья ступенька Глава 23 Третья ступенька Раннее утро в доме барона Лествицы было временем тишины и порядка, нарушаемого лишь размеренными шагами слуг по вощёным дубовым полам. «Солнечный» свет, ещё бледный и холодный, проникал сквозь высокие стрельчатые окна столовой, вытягивая длинные пыльные лучи сквозь воздух, где замерли ароматы воска, старого дерева и слабого, едва уловимого запаха сушёных трав, разложенных в серебряных блюдцах для очищения воздуха. Столовая была просторной, но не роскошной в вульгарном понимании. Длинный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, сейчас был пуст, если не считать тяжёлого серебряного канделябра в центре и аккуратно разложенных столовых приборов на одном-единственном месте во главе. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями. Напротив окон висели два портрета в позолоченных рамах: суровые лица предков барона в доспехах и бархатных камзолах. Один (его дед) был настоящим рыцарем, сражающихся за королевство, другой (его отец) стал баронетом ещё до тридцати и заслужил титул барона на заре своих лет. В камине, огромном, из тёмного гранита, тлели последние угольки от вечернего огня, не давая тепла, лишь добавляя лёгкий запах гари. Именно здесь, у одного из высоких стульев, отодвинутых от стола, стоял Варфоломей. Он не сидел, стоял навытяжку, как солдат на плацу, хотя его поза и была слегка скованной: сказывались и возраст, и старые раны. Его высокую, худощавую фигуру в простой, но чистой коричневой рубахе и тёмных штанах, заправленных в поношенные, но начищенные сапоги, освещал косой луч. Лицо с седеющими висками и длинным шрамом через бровь было непроницаемо, но в уголках рта и в напряжённых скулах читалась усталость, а в глубине глаз — тревожная озабоченность. Руки, привыкшие к мечу, были сложены за спиной. Он ждал: юный слуга, мальчик лет четырнадцати в ливрее с гербом Лествицы, проводив его, молча скрылся за дверью. Барон вошёл без стука. Он появился в дверном проёме, и даже утренний, домашний вид не мог скрыть его природной осанки и холодной сдержанной энергии. На нём был тёмно-бордовый шелковый халат, подпоясанный шнуром с кистями, на босу ногу — мягкие сафьяновые туфли. Его каштановые волосы, обычно тщательно уложенные, были слегка растрёпаны, лицо — свежевыбрито, пахло дорогим мысом с нотками кедра. Взгляд его карих глаз, скользнув по ждавшему его телохранителю, был отстранённым, будто он мысленно ещё решал какую-то утреннюю задачу. — Варфоломей, — произнёс дворянин, его бархатистый голос звучал чуть тише обычного, без привычной проекции. — Садись. Если ты здесь в такой час, значит, пустяками это не пахнет. Он не ждал ответа, а прошёл к своему месту во главе стола: его движения были плавными и экономичными. Барон взял в руки небольшой, изящный серебряный колокольчик с тонкой, витой ручкой и гравировкой в виде той же лестницы: лёгкое, почти нежное потряхивание — и в воздухе зазвенел высокий, негромкий, но отчётливый чистый звук. Дверь из буфетной тут же приоткрылась. Вошла юная служанка, неся на большом деревянном подносе завтрак для своего господина. На тонком фарфоровом блюдце с золотой каймой лежали два яйца-пашот, кусочек белого хлеба, подрумяненный на решётке, и несколько ломтиков слабосолёной лососины. Рядом стоял маленький серебряный кофейник и такая же чашка. Запах свежесваренного кофе, горьковатый и насыщенный, смешался с запахами комнаты: дорогое удовольствие. Служанка, стараясь не смотреть ни на барона, ни на стоящего человека, бесшумно расставила всё перед господином, сделала реверанс и так же бесшумно удалилась. Для Варфоломея не принесли ничего: ни еды, ни питья. Впрочем, он и не ожидал подобного. Хозяин не спеша развернул льняную салфетку, положил её на колени. Его пальцы, длинные и ухоженные, без привычного кольца с рубином (осталось, видимо, в спальне или ждало в кабинете), взяли серебряную ложку. Он не притронулся к еде, лишь поднял взгляд на Варфоломея, ожидая. Мужчина, всё ещё стоя, сделал лёгкий, почти незаметный вдох. Его низкий, хрипловатый голос зазвучал в тишине столовой, нарушая лишь тиканье маятниковых часов в углу. — Ваша светлость. Ночью произошли события в Квартале Алхимиков. Дом мага-отшельника Элиаса Зольника был атакован. Барон не прервал его, лишь слегка наклонил голову, слушая. Он отломил кусочек хлеба, но не стал есть. — Нападающими были члены банды «Ворона» из района Ржавых Ключей. Во главе с их лидером, Корвином. Цель, судя по показаниям одного из задержанных, — захват самого Зольника, предположительно, как источника магических артефактов, интересующих… определённых лиц. — Варфоломей тщательно подбирал слова, избегая прямых указаний на самого хозяина этого дома, ведь за стенами было полно ушей, в отличии от его кабинета, куда всем кроме дворецкого строга-настрого было запрещено приближаться без особых распоряжений. Барон Лествицы медленно положил хлеб на тарелку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, устремлённых на Варфоломея, появилась ледяная, сфокусированная острота. — Итог? — спросил он всего одним словом, и его голос потерял бархатистость, став плоским и металлическим. Телохранитель выпрямился ещё больше, будто готовясь к удару. — Штурм провалился. Почти вся банда, включая Корвина и его ближайших подручных была захвачена на месте. И захвачена не обычным городским патрулём, а взводом королевской стражи под личным командованием капитана Дорна. Тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. Барон Лествицы замер. Капитан Дорн: это имя было не просто именем офицера, это было имя принципа, неподкупности, железной буквы закона и, что важнее всего, прямого доступа к самым высоким эшелонам власти в пирамиде. Дорн не брал взяток, дорн не закрывал глаза, дорн доводил дела до конца. И, как позже выяснится, Дорн был старым учеником Элиаса Зольника. Лицо барона оставалось каменной маской, но по нему пробежала тень — быстрое, почти неконтролируемое движение лицевых мышц. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Он не сводил глаз с Варфоломея. — Капитан… Дорн, — повторил барон, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчёта: лёгкое, ядовитое шипение. — И он вмешался лично. — Да, ваша светлость. Взвод действовал быстро и профессионально. Все нападавшие обезврежены, задержаны, раненые, но не серьезно, вовремя получили помощь. Улики собраны. Процесс уже запущен. В этот момент дверь снова приоткрылась. Та же служанка, решив, вероятно, что барон уже закончил с неприятным разговором, вошла, чтобы унести ненужную посуду и принести десерт. Барон Лествицы не видел её. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, но внутри него что-то сорвалось с цепи. Годы тренированного самообладания, аристократической сдержанности, холодной игры — всё это рухнуло под тяжестью одного имени: Дорн. В обычном случае, любой провал «Ворона» был неприятен, но управляем. А вот личное вмешательство капитана Дорна, человека, чьё слово имело вес при дворе, чьи отчёты читали порой даже на верхних этажах дворца, — это была катастрофа иного масштаба. Это означало внимание, это означало расследование, которое могло потянуть за собой нити, ведущие гораздо дальше трущоб Ржавых Ключей. С резким, порывистым движением, которого от него никто никогда не видел и не ожидал, барон схватил со своего прибора нож и со всей силой, с тихим сдавленным звуком ярости он вонзил его в стол. Тхум! Звук был глухим, но отчётливым. Острое лезвие прошло сквозь тонкую льняную скатерть, сквозь сукно подкладки и вонзилось в массивную столешницу из дуба. Нож замер, дрожа от удара, а его рукоять торчала, как странный, зловещий памятник провалу. Служанка, как раз подходившая к столу, коротко и испуганно вскрикнула. Её руки дрогнули, фарфоровая конфетница выскользнула и упал на каменный пол у камина, разбившись с оглушительным, звонким треском. Конфеты мгновенно разбежались по всему серому полу, осколки фарфора разлетелись во все стороны. Девушка застыла в ужасе, прижав руки ко рту, её глаза, уже полные слёз, были устремлены на барона, потом на разбитый кувшин, потом снова на барона. Варфоломей не дрогнул. Он лишь слегка напрягся, готовый ко всему, но его взгляд оставался опущенным в пол, демонстрируя покорность. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием служанки и тиканьем часов. Запах кофе, горький и густой, заполнил пространство, смешавшись с пылью в «солнечных» лучах. Барон Лествицы медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, ледяной ярости. Его карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел не на служанку, не на Варфоломея, а на торчащий из стола нож, на этот символ его собственной, недопустимой слабости. Он видел искажённое отражение своего лица в полированном лезвии. — Убери за собой, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло. Он говорил служанке, даже не глядя на неё. Девушка, всхлипывая, кивнула и бросилась собирать осколки и конфеты трясущимися руками, её страшно было подумать, сколько это стоит: половину её годового жалования, больше? Всё это она делала в гробовой тишине, под взглядом двух мужчин. Барон откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их снова, пламя в них погасло, сменившись привычной, ледяной гладью. Но напряжение в его челюсти, в сцепленных на коленях пальцах, выдавало бурю, всё ещё бушующую внутри. — Потом закончишь, выйди. — приказал хозяин своей служанке. Девушка не решаясь поднять взгляд спешно покинула помещение. «Дорн», — снова подумал он, уже спокойнее, аналитически. — «Это меняет расстановку. „Ворона“ можно списать. Они были наёмным и временным инструментом, связь с нами… минимальна. Но Корвин…» — Он задумался, его взгляд устремился к портретам, весящим на стене. — Варфоломей, — сказал дворянин, и в его голосе вновь зазвучала привычная, неспешная власть. — Что ж, значит, наши методы должны стать тоньше. Уходи, мне надо подумать. Я дам тебе новые инструкции через пару часов. Варфоломей, не задавая вопросов, молча склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и вышел из столовой, оставив барона наедине с остывшим завтраком, вонзённым в стол ножом и тиканьем часов, отсчитывающих время до новой, более опасной фазы этой скрытой войны. Барон Лествицы остался сидеть так какое-то время наедине с самим собой, его взгляд был прикован к лезвию ножа, отражающему бледный утренний свет. ---------- Глава 24 Прикладная магия Глава 24 Прикладная магия Я открыл глаза, и в них ударил яркий свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях комнаты в «Золотом Якоре». Голова была немного тяжёлой. Я потянулся, кости похрустывали. Рядом, на кровати, уже бодрствовал Сергей. Он сидел на краю, аккуратно разматывая повязку, где вчера была ядовитая царапина от клинка. Я приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть рану. — Как себя чувствуешь? Сергей повернул ко мне своё лицо. Его медные глаза, вчера мутные от боли и яда, сегодня снова светились привычной остротой и спокойной силой. Он фыркнул, коротко, почти по-собачьи. — Лучше. Зудит, но заживает. Я присмотрелся к царапине. Вместо страшного почерневшего разрыва с воспалёнными краями теперь была лишь розоватая, чуть влажная полоска свежей кожи, идущая по мышце. Вокруг неё исчезли и отёк, и краснота. Я чуть не присвистнул, впечатлённый этим зрелищем. Конечно, эффект от мазей и обработки ран имел место быть, но обычному человеку понадобилось бы менять пропитанные бинты неделю, если не больше, да ещё и рисковать заражением крови. А тут… все буквально заживало, как на собаке. В волколюде, видимо, сидела не просто выносливость, а какая-то звериная, хищная регенерация. Если у Сергея всё затягивалось за ночь, то что бы творилось с Гракхом, ящером, всё бы затягивалось прямо на глазах? Наверное, царапины у того заживали бы за считанные минуты. Надо будет поскорее почитать энциклопедию по зверолюдям, как будет свободная минутка. Мы умылись ледяной водой из глиняного кувшина, она взбодрила окончательно. Оделись быстро: я в свои обычные походные штаны и рубаху, под которой чувствовалась знакомая тяжесть и прохлада бронзовой «кольчуги». Сергей натянул простую холщовую рубаху и кожаную безрукавку, скрывавшую остатки повязок. Спустившись в общую столовую «Золотого Якоря», мы застали уже отголоски позднего завтрака. Воздух был густ от запахов жареного сала, лука, свежеиспечённого ржаного хлеба и варёной овсянки. Горстка запоздавших постояльцев (пара купцов и человек в одежде странствующего ремесленника) неспешно доедали свои порции. Хозяин Олег, массивный и невозмутимый, вытирал широкой тряпкой стойку. Он лишь кивнул нам, увидев нас спускающихся с лестницы. Мы уселись за свободный стол у окна. Я заказал нам по миске густой овсяной каши с толстыми ломтями сала и луком, и по кружке горячего травяного взвару. Сергей, как всегда, был немногословен. Он ел методично, с тем сосредоточенным, почти благоговейным вниманием, с каким дикий зверь поглощает добычу. Каждая ложка, каждый кусок хлеба уничтожались с максимальной эффективностью, без лишних движений. Его аппетит только усилился после вчерашней потери крови и борьбы с ядом. Пока я медленно ел свою кашу, согревая ладони о глиняную кружку, мысли невольно возвращались к вчерашней ночи. Картины всплывали чёткими и яркими красками, будто выгравированными кислотой. Бронзвоые марионетки Элиаса, танцующие в полумраке коридора и разящие бандитов призрачным синим дымом. Магия воды и света капитана Дорна. Но больше всего впечатлило другое. Я закрыл глаза, и снова увидел это: магистр Скалз, высокий и невозмутимый в своём коричневом камзоле, поднял свой малахитовый скипетр. И земля… ожила. Грязь, почва с клумб, камешки с мостовой вздыбились, потянулись вверх, как глиняные щупальца, обвивая ноги, бёдра, торсы бандитов с чудовищной, неумолимой силой. За секунды целая группа вооружённых головорезов была скована по рукам и ногам живыми каменными путами. Это была не грубая сила, а абсолютный, тотальный контроль. Магия не разрушения, а подчинения самой материи. Именно эта мысль, как искра, зажгла в моей голове целую цепь рассуждений. Мои сегодняшние планы на кузню вдруг показались не просто сложными, а архаичными, нелепыми на фоне такого мастерства. Мне нужен был новый мановый аккумулятор и «ветрогенератор», как я мысленно его называл. Горизонтальная ось с лопастями, которые ловили бы потоки воздуха, крутились и захватывали из них ману, накапливая её в кристаллической или металлической сердцевине аккумулятора. Текущая модель, вертикальные крутящиеся овалы, была жалким подобием того, что мне было нужно. Её лопасти были грубо выкованы из тонкого бронзы, их форма была далека от оптимальной, вес — слишком велик, чтобы легко вращаться даже при хорошем ветре. Я рассчитывал выковать новые, более лёгкие, аэродинамичные и уже для горизонтального ветряка (классического для моего старого мира). Но ковка… Даже с моими навыками и помощью Гракха это была долгая, кропотливая работа по гибке и вытяжке металла, с постоянным риском перегрева, образования трещин, неточности формы. Одна лопасть — полдня работы. А их нужно минимум три (оптимальное число), а лучше шесть или девять для ещё трех поглотителей маны. Вертикальные генераторы, даже идеальные, в моём прошлом мире считались и были по факту куда менее эффективными, чем горизонтальные, с их огромными лопастями, поворачивающимися к ветру. Они ловили больше потока, преобразовывали больше энергии, все лопасти (вся их площадь) постоянно были рабочими в отличии от вертикальных. С маной, я был почти уверен, будет примерно то же самое, пусть суть и иная. Тут скорее был важен объем пропущенного воздуха, степень соприкосновения с ним и уровень насыщенности маной этого потока. Моя же текущая модель с вертикальной осью даже в теории не дотягивала бы и до половины потенциала классического «пропеллера». А маны мне нужно было всё больше и больше. «Кольчуга» была хорошим буфером, но её ёмкости хватало лишь на поддержание базовых артефактов и простейшие эксперименты. «Пирамидка» заряжалась медленно, её хватало ненадолго. Для серьёзных вещей, для создания новых, более мощных перстней (скажем из золота), для зачарования сложных предметов, для экспериментов с теми самыми чёрными адулариями бездны, что лежали у меня в сумке, нужен был источник. Постоянный, мощный и автономный. И взгляд моего мысленного взора снова упёрся в воспоминание о Скалзе. В его магию земли. Магию, которая могла не просто поднимать камни, но и лепить их, формовать, придавать любую форму. А если так, то почему бы не распространить этот принцип на металл? Огонь (жар и воздух) я уже как-то научился чувствовать, управлять крошечными потоками жара и пламени. Вчера я видел магию воды и исцеляющий свет. Но земля… Земля — это сама материя. Если я смогу хотя бы отчасти освоить этот аспект, понять, как силой воли (духа, маны) заставить металл не просто плавиться в горне, а течь (тут уже нужна стихия воды), изгибаться, принимать нужную форму без молота и наковальни… Это была бы моя личная революция, ведь по-любому другие маги-кузнецы уже додумались до этого. А в моем случае, не нужно было бы выковывать каждую лопасть. Можно было бы создать идеальную, обтекаемую форму одним усилием мысли. А жар, уже в каком-то смысле моя родная стихия, был бы нужен, чтобы металл стал податливым. Комбинация, синергия — вот к чему нужно было стремиться, а не к грубой силе кузнечного молота. Решение созрело мгновенно, ясное и неоспоримое. Нужны были знания: основы, фундамент. Я допил свой взвар, поставил кружку на стол с глухим стуком. Сергей, уже закончивший свою порцию, смотрел на меня вопросительно. — Всё нормально? — спросил он, уловив мою сосредоточенность. — Более чем, — ответил я, вставая. — Но нам нужно сделать небольшой крюк перед тем, как ехать на хутор и получать взбучку от Ани за наше опоздание. Я расплатился с Олегом шестью медяками и, выйдя на шумную улицу торгового квартала, повёл Сергея не в сторону городских ворот, а обратно, вглубь Старого Города. По пути мы завернули на оживлённый утренний рынок. Стоял густой гул голосов, смешанные запахи специй, свежей рыбы, кожи и скота. Я выторговал у одной пожилой торговки, сидевшей под зонтом от солнца, две аккуратные холщовые свёртка с ароматной смесью сушёных ягод шиповника, яблок, тёрна и мяты. Хороший жест вежливости и благодарности, а денежки тем временем таяли прямо на глазах. Чай тут не кофе, но тоже дорогое удовольствие, особенно такой. Несмотря на вчерашний разгром, дом Элиаса Зольника уже преображался. У сожжённого проёма, где была дверь, теперь стояли два плотника, присланные, вероятно, капитаном Дорном. Они уже сняли обугленные косяки и вовсю работали над установкой новой, грубоватой, но крепкой дубовой двери на временных петлях. Запах гари ещё витал в воздухе, но он уже перебивался свежим запахом стружки и сосновой смолы. Один из стражников, оставленных Дорном для охраны, узнал нас и кивнул, пропуская внутрь. В прихожей уже не было следов битвы: пол подмели, осколки марионеток и камня убрали. Голубые шарики света по-прежнему висели под потолком, освещая узкий коридор. Мы поднялись на второй этаж. Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев по косяку. — Входите, — раздался изнутри знакомый, суховатый голос Элиаса. Мы вошли. Комната была такой же, как вчера: горы книг, дубовый стол, заваленный бумагами и приборами. Но сам Элиас выглядел… отдохнувшим. Его седые волосы были приглажены, словно он только что умылся, а на лице, обычно измождённом, читалась какая-то странная, почти бодрая решимость. Он сидел за столом, перед ним лежал один из свежеотпечатанных томов нашего трактата «Рождение пламени». — Яр, Сергей, — кивнул он, откладывая в сторону лупу. — Я как раз размышлял над некоторыми идеями для возможного продолжения… Но это позже. Вы застали меня в хороший момент. Не думал, что увижу вас так скоро. Что-то случилось? — Всё более-менее спокойно, магистр Зольник, — ответил я, положив на край стола свёртки с чаем. — Небольшой гостинец, в знак благодарности. Элиас приподнял бровь, взял один свёрток, понюхал, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Мило с вашей стороны. Присаживайтесь. Чайник как раз остывает. Я сел в одно из потертых кресел, Сергей остался стоять у двери, приняв свою обычную стойку охранника: расслабленную, но готовую к движению. — Я пришёл с просьбой, — начал я прямо, без предисловий. — Вчерашние события… они кое-что прояснили для меня. Особенно меня впечатлило мастерство магистра Скалза. Контроль над материей, стихия земли… Элиас внимательно смотрел на меня, его острый взгляд будто сканировал моё лицо. — Скалз всегда был талантливым учеником, — произнёс он задумчиво. — Упрямым, но одарённым. Его связь со стихией земли… да, она глубока. Вы хотите учиться у него? — Пока что я хочу понять основы, — честно признался я. — Мои собственные… способности, они связаны с изменением свойств материи, как вы должно быть уже поняли. Но процесс этот грубый, требующий огромных затрат маны и времени. Я вынужден полагаться на ручное кузнечное ремесло, чтобы придать предметам форму, прежде чем зачаровать их. Но что, если я смогу совместить одно с другим? Если я научусь хотя бы чувствовать землю, камень, металл, материю не как мёртвую массу, а как нечто податливое, способное к трансформации под влиянием воли… Мои возможности возрастут на порядки. Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — И магия воды тоже. Я видел, как вы работали с ней. Это невероятно полезно в ремесле. Охлаждение, очистка, а особенно создание идеальных форм управляя потоком жидкого сплава… Поэтому я и пришёл. Как обычно: я прошу одолжить мне книги. Фундаментальные труды по основам магии земли и воды. Не высшую теорию, а именно основы: как чувствовать стихию, как установить с ней контакт, базовые принципы управления. Как течёт вода, как дышит земля… ---------- Глава 25 Таков закон Глава 25 Таков закон Элиас, разумеется, не отказал. Он лишь кивнул, его глаза на мгновение блеснули тем самым любопытством учёного, которого заинтересовала новая задача. — Разумно, — произнёс он, поднимаясь из-за стола и направляясь к одному из многочисленных шкафов, уходящих в потёмки под самым потолком. — Брать вершину, не исследовав основание — верный путь к катастрофе. Особенно в магии. Земля и вода… фундаментальные стихии, такие же, но и отличные от огня и воздуха. Каждая из них требует иного восприятия. Хотя мы теперь и знаем, что огонь — это составная стихия, но сути дело не меняет… Он не стал рыться наугад. Его длинные, сухие пальцы с лёгкостью скользили по корешкам, будто он помнил расположение каждой книги в этом хаосе. Через пару минут он вернулся к столу, держа в руках два не слишком толстых тома. Первый он положил передо мной. Переплёт был из грубой, почти шершавой кожи тёмно-коричневого цвета, украшенный простым тиснёным орнаментом из переплетающихся корней и камней. Название, выведенное выцветшими серебряными чернилами, гласило: «О дыхании камня и покое земли: первые шаги для одухотворённого ума». — Основание геомантии, — пояснил Элиас. — Старый труд, но один из самых ясных. Автор, маг по имени Торвальд Рагнарссон, был практиком, а не теоретиком. Он учит не поднимать горы, а слушать, что говорит тебе камень под ногами. Чувствовать его плотность, возраст, память и даже состав. Без этого любой заговор земли будет грубым и опасным насилием. Вторую книгу он положил рядом. Её переплёт был из синеватой, гладкой кожи, напоминавшей поверхность спокойного озера. Орнамент — струйки и волны. Название: «Ручьи и родники: введение в акватику для сухопутных». — А это базовые принципы гидромантии. Автор, судя по стилю, последовательница школы Севера. Акцент на текучести, адаптивности, терпении. Вода не ломает препятствие, она его обтекает, или точит тысячелетиями. И всегда находит путь к своей цели. Принцип, полезный не только в магии. Я взял обе книги. Они были тяжёлыми, плотными, пахли старым пергаментом, пылью и словно чем-то ещё: одна — неподвижным холодком глубины, другая — лёгкой сыростью ручья. — Огромное спасибо, магистр Зольник, — сказал я искренне. — Не стоит благодарности. Возвращай в целости, — он махнул рукой и принялся раскупоривать один из моих свёртков с чаем. — А пока… попробуем этот твой гостинец. Мы заварили чай в простом глиняном чайнике, который Элиас поставил на небольшую жаровинку с тлеющим угольком. Аромат сушёных ягод и мяты быстро наполнил кабинет, смешиваясь с запахом старых книг и металла. Элиас налил по чашке. Напиток получился насыщенного янтарного цвета, с приятной, чуть терпкой кислинкой. Сергей остался стоять на страже, вежливо отказавшись от того чтобы присесть и попробовать чай вместе с нами. Мы пили чай, беседуя о вчерашних событиях, о теории магии огня и льда, о том, как будет распространяться наш трактат. Элиас высказал осторожный оптимизм, но предупредил, что любое новое знание, особенно столь фундаментальное, встретит сопротивление. Я согласился. В этот момент уши людоволка отреагировали как антенны, вскоре в дверь кабинета старого алхимика постучали. — Войдите, — сказал хозяин дома, даже не оборачиваясь. Дверь открылась, и на пороге предстала знакомая фигура в тёмно-синем мундире с золотым шитьём: капитан Дорн. Он выглядел усталым, под очами его залегли тёмные тени, но осанка по-прежнему была безупречной, а взгляд острым и собранным. Он бегло окинул взглядом комнату, встретился глазами со мной и Сергеем, кивнул, а затем его взгляд устремился к Элиасу. — Надеюсь, не помешал, учитель, — его голос, обычно твёрдый и командный, сейчас звучал с почтительной теплотой. — Адриан, — Элиас жестом пригласил его войти. — Ты как нельзя кстати. Как раз пробуем новый чай. Присоединяйся. Дорн вошёл, его взгляд скользнул по книгам, лежащим передо мной, но комментировать это он не стал. — Спасибо, — сказал офицер, принимая из рук Элиаса наполненную чашку. Он пригубил, оценивающе подержал вкус во рту и кивнул. — Хорошо. Согревает и бодрит. То, что как раз и нужно в моём сегодняшнем графике. Капитан сел, отпил ещё немного и вздохнул, будто сбрасывая с плеч часть груза. — Я зашёл не только проведать старого друга и учителя, — начал он, ставя чашку на стол, лицо приняло официальное, деловое выражение. — Хотя и это тоже. Но есть служебный вопрос. После вчерашнего… инцидента, я счёл нужным освежить в памяти некоторые правовые аспекты, тем боле, что я буду обязан отразить в отчете так называемые «временные артефакты». В частности, я поднял законы и указы, касающиеся создания и оборота магических артефактов на территории королевства. Элиас медленно отпил из своей чашки, его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась настороженность. — И каковы выводы, капитан? — спросил он тихо. Дорн выдохнул, его плечи слегка опустились. В его голосе прозвучала не искренняя досада, а скорее усталое принятие неизбежного. — Выводы, увы, неутешительны. Я проверил все своды, подразделы, сноски и судебные прецеденты. Законодательство королевства в области артефакторики, хоть и архаичное, но вполне определённое. Если вкратце, то любое лицо, создающее магические предметы с целью их последующего отчуждения (продажи, обмена, дарения), либо создающее предметы, которые по своей природе могут быть отнесены к категории «оружия, доспехов или инструментов усиления», обязано зарегистрироваться в Королевской Гильдии Артефактов. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Это влечёт за собой уплату вступительного взноса, ежегодной гильдейской пошлины, а также обязывает вести учёт создаваемых предметов с последующей уплатой соответствующего налога с оборота. Также необходимо предоставлять отчёты о деятельности. Исключений для… временных артефактов, или для предметов, представляющих собой нечто новое, закон не предусматривает. Если это магический предмет, созданный руками человека ил любой другой расой и несущий в себе активное или пассивное зачарование — он подпадает под регулирование. Таков закон. В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Сергей у двери насторожился, уловив напряжение. Элиас не спешил с ответом. Он спокойно допил свой чай, поставил чашку на блюдце с мягким звяканьем. Затем он откинулся в кресле, сложил пальцы перед собой и устремил на капитана свой проницательный взгляд. Не на меня, а именно на Дорна. — Адриан, ты знаешь, как я отношусь к подобным вещам, — начал он, и его голос звучал ровно, но в нём слышалась стальная твердь. — Я не люблю покидать это жилище. Эти стены — моя крепость и моя лаборатория. Я терпеть не могу бюрократов, их бумажки, их тупое следование букве, а не духу. Мне физически некомфортно, почти невыносимо находиться в толпе людей, под чужими взглядами. Шум, суета… это мешает думать. Он перевёл взгляд на меня. Его глаза, обычно погружённые в свои мысли, теперь смотрели на меня с неожиданной ясностью и… доверием. — Однако, — продолжил Элиас, — я не намерен нарушать закон. Особенно после того, как ты, Адриан, лично за меня побеспокоился, ведь ко мне сейчас не ломится толпа этих бюрократов с требованием платить пени за то, что я не зарегистрировался у них заранее. Это я ценю и у меня есть предложение. Он снова посмотрел на Дорна. — Могу ли я, как частное лицо и исследователь, выдать нотариальную доверенность, перепоручив все вопросы регистрации, отчётности и взаимодействия с Гильдией Артефактов своему ученику и соавтору? — Он кивнул в мою сторону. — Яру Громову. В вопросах, касающихся практического применения моих теоретических изысканий, а также в вопросах ремесла и коммерции, я склонен доверять его здравому смыслу и осмотрительности полностью. Во всех решениях, которые ему предстоит принимать от моего имени в этой области, он будет иметь мою полную поддержку. Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было огромное доверие и не менее огромная ответственность. Я даже не был его учеником в формальном смысле, мы были скорее коллегами по исследованию. Но Элиас, кажется, видел ситуацию именно так. Капитан Дорн задумался. Он снова отпил чаю, его взгляд скользил между Элиасом и мной, оценивая, взвешивая. Наконец, он кивнул, коротко и чётко. — Такая возможность законодательством предусмотрена, — сказал он. — Доверенность, заверенная у нотариуса либо… у должностного лица, имеющего право на такие действия, коим я, как капитан королевской стражи и являюсь, будет иметь полную юридическую силу, ведь ему уже есть двенадцать? При условии, конечно, что сам доверитель, то есть вы, Элиас, подтверждаете её добровольность и ясность ума. Он посмотрел на старого учителя и продолжи: — Я готов лично засвидетельствовать и заверить эту доверенность прямо сейчас. И в случае любых вопросов со стороны Гильдии или казны, подтвердить, что вы действуете по своей воле и доверяете молодому человеку. Алхимик почти незаметно улыбнулся уголками губ. — Что ж, тогда на том и порешим. Решили быстро. Элиас взял чистый лист бумаги, чернила и перо. Его почерк, обычно мелкий и заковыристый, сейчас был на удивление разборчивым. Он кратко изложил суть: он, Элиас Зольник, проживающий по такому-то адресу, настоящей доверенностью уполномочивает Яра Громова (с указанием моего полного имени и примерного места жительства на хуторе) представлять его интересы во всех вопросах, связанных с регистрацией, отчётностью и коммерческой деятельностью в Королевской Гильдии Артефактов и сопутствующих инстанциях, со всеми вытекающими полномочиями. Подпись, дата. Капитан Дорн, достав из внутреннего кармана мундира небольшую печать и флакончик с сургучом, скрепил документ официальной печатью стражи и своей личной подписью как свидетеля и заверяющего лица. Теперь этот листок, пахнущий чернилами и горячим сургучом, обретал силу закона. Быстро допив свой чай до дна, капитан встал. На его лице снова появилось выражение сосредоточенной деловитости. — Ну, а теперь мне пора, — сказал он, надевая треуголку. — Удачного дня, учитель. Яр, удачи тебе с новыми обязанностями и будь осторожен в гильдии: там водятся свои акулы, только в бархатных камзолах. Он уже направился к двери, но на пороге обернулся. — А, да. Встретил я вас, можно сказать, по пути. Направляюсь расставлять дополнительные посты вокруг Ржавых Ключей. Там сейчас… происходят некоторые разборки. Идёт дележ той части пирога, что раньше принадлежала Корвину и его «Ворону». Местные крысы почуяли слабину оставшихся крох банды и бросились драться за наследство. — В его голосе прозвучало отвращение. — Грязная, шумная работа. Рассказал бы больше, но это уже служебная тайна, да и время не ждёт. Он кивнул нам последний раз, и его шаги быстро затихли на лестнице. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием уголька в жаровинке. Я смотрел на лежащую передо мной доверенность, на два учебника по магии, и чувствовал, как груз будущих дел и ответственности материализуется у меня на плечах. Теперь, кроме регистрации кузни «Алая Подкова», мне предстояло в ближайшее время посетить ещё и Королевскую Гильдию Артефактов. Ещё одно учреждение, ещё один слой бюрократии, новые лица, новые правила. Элиас наблюдал за мной, его лицо было непроницаемым. — Не бойся, — сказал он вдруг, и в его голосе не было ни насмешки, ни пафоса. — Бумаги — они только бумаги. Идеи, знания… вот что важно. А с остальным, я уверен, ты справишься. Ты уже не раз доказывал, что способен на большее, чем кажешься. Он взял чайник и долил мне в чашку. — Выпей. А потом бери книги и отправляйся к своим делам. У меня тоже есть чем заняться. Новые идеи не ждут. ---------- Глава 26 Улыбка Глава 26 Улыбка В подземной темнице, вырубленной прямо в толще пирамидальной скалы, царила вечная, неподвижная сырость. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахами: застоявшейся воды, проступившей сквозь каменные швы, ржавого металла решёток, прогорклого пота и страха, въевшегося в сами стены. Здесь не было ни дневного света, ни ночных звёзд: лишь вечный полумрак, нарушаемый тусклым желтоватым сиянием магического кристалла в фонаре у поста стражи. Камера Корвина была особой: маленькая, круглая, как колодец, выдолбленная на отшибе от общих карцеров и камер. Стены, грубо обработанные кирками, были влажными на ощупь, кое-где поросли склизким, белесым мхом, мерцавшим в полной темноте слабым фосфорическим свечением. Пол, утоптанный тысячами шагов предыдущих узников, был холодным камнем, на который даже не бросили соломы. В углу стояло ведро для нужд, его металлический запах смешивался со всепроникающей сыростью и создавал тошнотворный букет. Единственная дверь (массивная, обитая кованым железом, с маленьким, забранным крест-накрест толстыми прутьями окошком на уровне груди взрослого человека) была закрыта на тяжёлый механический замок снаружи. Корвин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он не спал. Его массивная фигура, лишённая привычной кожанки и оружия, одетая лишь в грязную, простую рубаху и штаны, казалась меньше, придавленной этим каменным гробом. Его единственный зрячий глаз, тёмный как безлунная ночь за монолитами, был открыт и неподвижно уставлен в темноту перед собой. Он отсчитывал время по смене стражников за дверью. За сегодняшние сутки (или то, что он считал сутками) их сменилось уже четыре пары. Первая была бодрой и разговорчивой — утренняя смена, обсуждавшая вчерашний скандал в таверне. Вторая — более молчаливая, обеденная, ворчавшая на свою долю. Третья — вечерняя, зевающая и потягивающаяся. И вот сейчас, за дверью, стояла ночная. Он слышал их редкие перешёптывания, прерываемые зевками, ленивое переминание с ноги на ногу. «Ночь», — констатировал он про себя. Днём его водили на допрос. Не в пыточную (капитан Дорн, как выяснилось, таких методов не шибко одобрял, стараясь применять лишь в крайних случаях), а в маленькую, аскетичную комнату с деревянным столом и двумя стульями. Сначала вёл дело молодой лейтенант, желторотый птенец с горящими глазами и явным желанием сделать карьеру на таком громком деле. Корвин молчал. А когда всё же открывал рот, то отпускал такие скабрёзные, грязные шуточки про жену лейтенанта, его мать и сестёр, описанные с похабной, изощрённой точностью бывалого обитателя портовых кабаков, что молодой офицер краснел, бледнел, сжимал кулаки и в конце концов, не выдержав, вышел, хлопнув дверью. Это было забавно. Это была маленькая, жалкая победа в этом полном провале. Потом пришёл он, сам капитан Дорн. Он вошёл без стука, и комната как будто наполнилась другим воздухом: холодным, чистым, разрежённым. Он не был слишком уж высоким или чрезмерно мускулистым, но в его прямой спине, в спокойном, усталом взгляде глаз цвета старого железа, в каждом размеренном движении чувствовалась непреложная, неколебимая сила. Он сел напротив, положил перед собой папку с бумагами, сложил руки на столе. И просто начал говорить. Без угроз, без крика, без похабщины. Он называл факты, имена, даты. Места встреч Корвина с разными лицами, даже суммы переведённых денег. Он знал слишком много и неожиданно для заключенного напротив. И пока он говорил, Корвин, против своей воли, мысленно переносился в узкий, вонючий переулок Ржавых Ключей. Он представлял себя там, во всеоружии, с парой острых ножей, с арбалетом за спиной, со всеми своими грязными трюками: песок в глаза, удар ниже пояса, яд на лезвии. А напротив — этот капитан, в своём синем мундире, без единого оружия, стоящий ровно и спокойно. И Корвин, к своему собственному ужасу, понимал: даже в этой, самой благоприятной для него фантазии, у него будто бы нет ни единого шанса. Не потому что Дорн был непобедимым бойцом (хотя, возможно, для него и был), а потому что в нём была та самая, абсолютная иерархия силы, против которой уличная грязь и жестокость были словно бессильны. Он был как скала, о которую разбиваются волны. В нём веяло тем самым благородством, прямотой и светом, которые Корвин презирал, которым не доверял, считая лицемерной ширмой. Но глядя на усталые, честные глаза капитана, слушая его чёткий, лишённый пафоса голос, бандит чувствовал, как где-то глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, что он давно замуровал камнями цинизма, крови, грязи и злобы, что-то шевелится. Что-то болезненно щемящее, тёплое и беззащитное. Он вспомнил свою сестру. Не ту, что стала женой пропойцы и умерла в нищете, оставив ему на воспитание Васю, «Крота». А ту, что была в детстве — девочку с косичками, которая делила с ним последнюю краюху хлеба в голодную зиму, которая прикрывала его своим телом от побоев пьяного отца, которая пела тихие песенки, когда он не мог уснуть от страха. Её лицо, стёршееся в памяти годами, вдруг проступило сквозь туман прошлого — бледное, с большими серыми глазами, полными заботы. В глазах капитана Дорна, в этой невозмутимой, строгой честности, было что-то от той заботы. Скорее не к нему лично, конечно, а к закону, к порядку, к людям в целом, к чему-то большему, чему сам Корвин перестал верить ещё подростком. Он не проронил ни слова на том допросе, но и шутить не стал. Он просто сидел и молчал, слушая, как капитан методично раскладывает перед ним карту его собственного краха. В конце Дорн откинулся на спинку стула. — У меня нет много времени на вас сегодня, Корвин. У меня еще много дел, особенно из-за стычек между другими бандами за вашу долю. Но у вас есть время подумать: подумайте о том, что ждёт вас (виселица, топор палача), подумайте о ваших людях, о вашем племяннике. Василии, кажется? — Капитан встал, его тень на мгновение закрыла тусклый свет фонаря в комнате. — Я вернусь завтра. Решение за вами. И ушёл, оставив Корвина наедине с охраной и с нахлынувшими мыслями. И вот теперь, в ледяной сырости одиночной камеры, он думал. Сидел на холодном камне, слушал, как за стеной шуршат и пищат крысы, и думал. Молчать? Гордо уйти на виселицу, унеся тайну имени нанимателя с собой в могилу? Но зачем? Ради какой чести? Честь — для дворян, для рыцарей, для таких, как Дорн. У бандита из Ржавых Ключей нет чести. Есть выгода. А выгоды в смерти — ноль. Барон Лествицы его не спасёт. Напротив: если подумать, то такой провал, да ещё и с вмешательством капитана Дорна… Барон постарается замести следы. И самый надёжный способ — устранить того, кто знает его имя. Корвин был не дурак. Он понимал: его смерть в тюрьме — вопрос времени, даже если он будет молчать. «Несчастный случай», «самоубийство», «внезапная болезнь» — способы найдутся. Хотя сейчас его и держали в особой камере, куда еще фиг доберешься, через множество дверей под тщательным присмотром стражников, но это не может продолжаться вечно. А если заговорить? Сдать барона. Согласиться на сделку с правосудием. Это не спасёт от тюрьмы, конечно. Каторга, рудники, лесоповал — это на долгие годы. Это ад, но это жизнь. И не только его жизнь. Он мог бы… попытаться выторговать что-то для своих ребят. Особенно для Васьки-дурака. Мальчишка горячий, глупый, но абсолютно злой или потерянный. Каторга его, может, и сломает, но и научит, остепенит. А там… Время — великий лекарь и великий организатор побегов. Война, амнистия, эпидемия, смена власти… Шансы, пусть мизерные, но есть. Главное — выиграть время и остаться в живых. Мысль о сделке, сначала казавшаяся дикой, предательской по отношению к своему же криминальному кодексу, начала обрастать логичными, прагматичными доводами. Он даже почти представил, как завтра скажет капитану Дорну: «Ладно, вы меня достали. Я всё расскажу». И увидит в этих усталых глазах не торжество, а просто удовлетворение от выполненной работы… И в этот самый момент, когда мысль уже почти созрела в решение, стало тихо. Совершенно, абсолютно тихо. Корвин, погружённый в свои размышления, сначала не осознал. Потом его взгляд машинально метнулся к щели под дверью. Оттуда всегда пробивалась тонкая полоска жёлтого света от фонаря в коридоре и доносились звуки: покашливание, шарканье сапог, бормотание. Сейчас полоска света была на месте. Но звуков не было. Никаких. Даже привычного, едва уловимого скрипа кожаных ремней доспехов, даже дыхания. Его единственный глаз прищурился. Инстинкт, отточенный десятилетиями в подворотнях, зашевелил волоски на затылке. «Что-то не так…» Он медленно, беззвучно поднялся с пола, приняв низкую, готовую к броску стойку, хотя был безоружен. Его слух, обострённый тишиной, ловил малейший шорох. Ничего. Только капающая где-то вода и биение его собственного сердца, внезапно участившегося. И тогда он понял, что дверь… приоткрыта. Массивная железная дверь, всегда закрытая наглухо, теперь стояла, отъехав от косяка на пару тонких пальцев. Он не слышал ни щелчка замка, ни скрипа петель. Она просто была открыта. Как долго? Непонятно. Ледяная волна, не от сырости, а от чистого, животного предчувствия беды, пробежала по его спине. Он сделал шаг назад, прижимаясь к мокрой стене, его глаза впились в узкую чёрную щель между дверью и косяком. Из этой щели, из темноты коридора, выплыл… силуэт. Он материализовался бесшумно, как сгустившаяся тень. Невысокий, в тёмном, облегающем одеянии без единого блеска металла или ткани. Лицо скрывала маска. Не грубая, тряпичная повязка, а нечто иное: гладкая, бледная, словно из полированной кости или фарфора, с нарисованной на ней неестественно широкой, застывшей улыбкой. Нездоровой улыбкой, которая почти достигала глазных прорезов — тёмных, пустых дыр. Корвин замер. Его мозг, привыкший к дракам, ножам и арбалетам, лихорадочно работал. Магия? Нет, не чувствовалось привычного для мага напряжения в воздухе, холодок или запах озона. Неужели просто проворность? Но такого уровня… Он сам когда-то был мастером незаметного приближения, но это… это было как явление призрака. Маска была повернута к нему и не двигалась. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его единственный зрячий глаз. И тогда подул ветерок. Слабый, едва ощутимый, но леденящий до костей. Он принёс с собой запах… миндаля, кофе и мокрой после дождя земли. Ветерок коснулся его шеи. Корвин инстинктивно рванулся в сторону, его рука взметнулась, чтобы защитить горло. Но он был медленным. Медленным от долгого сидения, от сырости, от возраста, от неожиданности, да и просто слишком медленным для этого монстра. Он даже не увидел движения. Лишь короткую, тонюсенькую серебристую полоску, мелькнувшую в тусклом свете из коридора. Она прочертила в воздухе изящную, смертоносную дугу. Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение лёгкого, холодного касания чуть ниже левого уха. Как будто к коже приложили кусочек льда. Потом — тепло. Струящаяся, быстрая теплота, разливающаяся по шее и плечу. Корвин попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, чтобы броситься вперёд, хоть на что-то. Но воздух не пошёл в лёгкие. Вместо этого из его рта вырвался тихий, пузырящийся звук. Он поднял руку к шее, и его пальцы нащупали тёплую, липкую влагу, обильно сочащуюся сквозь тонкий, аккуратный разрез, перерезавший и кожу, и мышцы, и сонную артерию… Его зрение начало меняться. Сперва края поля зрения поплыли, затянулись серой дымкой. Потом сама комната накренилась, будто палуба корабля в шторм. Свет из щели в двери расплылся в большое, размытое жёлтое пятно, а тёмный силуэт в улыбающейся маске превратился в неясную тень. Затем жёлтое пятно стало кроваво-красным, потом густо-багровым, и наконец — абсолютно чёрным. «Сестра, похоже скоро мы встретимся вновь…» ---------- Глава 27 Ночная тревога Глава 27 Ночная тревога Дом капитана Дорна стоял в тихом, ухоженном квартале недалеко от казарм стражников, но отделённый от них стеной из вековых лип и каштанов. Это был не дворец, но добротное, двухэтажное кирпичное строение под тёмно-красной черепичной крышей, с резными деревянными ставнями на окнах и небольшим палисадником, где летом цвели розы и лаванда, а сейчас, в июле, стояли кусты с тяжёлыми и спелыми ягодами смородины. В нём пахло теплом, деревом, воском для полов и легким ароматом корицы, который всегда витал на кухне благодаря стараниям хозяйки. В ту ночь в доме царила глубокая, мирная тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием спящих. Капитан стражи спал на втором этаже, в просторной спальне с дубовыми балками на потолке. Его сон, как и всё в нём, был дисциплинированным и чутким: даже в забытьи часть сознания оставалась настороже, отслеживая привычные ночные звуки дома: скрип половиц, завывание ветра в трубе, тиканье маятника старинных часов в гостиной. Рядом, уткнувшись лицом в его плечо, спала его жена, Элеонора. Женщина лет сорока, с мягкими, ещё сохранившими юность чертами лица и каштановыми волосами, заплетенными на ночь в длинную косу. Её сон был глубже и безмятежнее, как и положено обычному человеку, все-таки она не отслужила среди стражников пару десятков лет. В соседних комнатах спали их дети: старшая дочь Лидия, тринадцати лет, уже почти взрослая барышня, увлекающаяся историей и вышивкой; сын Марк, двенадцати лет, мечтавший пойти по стопам отца в стражу, но пока что больше увлекавшийся устройством хитрых ловушек для кошек и сбором гербария; и младшая, Катерина, десяти лет, чья комната была завалена куклами, мелками и любимыми книгами сказок. На том же этаже, в маленькой, но уютной комнатке под самой крышей, спала миссис Агата — пожилая, строгая, но бесконечно преданная семье гувернантка, бывшая когда-то няней и учительницей самого хозяина этого дома в детстве. И эту идиллию разорвал стук. Не звонок, не осторожное постукивание, а громкий, властный, настойчивый стук кулаком или скорее даже эфесом меча в дубовую дверь на первом этаже. Звук был таким резким и чуждым ночной тишине, что дом, казалось, вздрогнул целиком. Муж открыл глаза мгновенно, ещё до того, как сознание полностью вернулось к нему. В его серых, стальных глазах не было ни сонливости, ни растерянности: лишь мгновенная и холодная собранность. Он уже сидел на кровати, когда Элеонора, вздрогнув, проснулась от его движения. — Адриан? — её голос был сонным и испуганным. — Всё в порядке, — сказал он тихо, но твёрдо, положив на её плечо успокаивающую руку. Его слух уже анализировал стук: это было что-то срочное, экстренное. Он уже встал, его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. Адриан Дорн натянул простые штаны и рубаху из грубого льна, лежавшие на стуле, затем снял с вешалки свой тёмно-синий мундир капитана, уже с пристёгнутыми золотыми пуговицами и эполетами. Он не стал зажигать свечу: звёздный свет, пробивавшийся сквозь ставни, был ему достаточен. За дверью спальни уже слышались испуганные голоса. Лидия окликнула отца вопросом. Марк, судя по звукам, уже выскочил в коридор, готовый, вероятно, защищать дом с кочергой в руках. Катерина тихо плакала. — Лидия, Марк, успокойте сестру, — голос отца прозвучал спокойно, но так, что его было слышно даже через дверь. — Всё под контролем. Это ко мне. Он вышел в коридор, уже застёгивая мундир. Лидия, в ночной рубашке и накинутом поверх халате, стояла у двери комнаты Кати, обнимая плачущую сестру. Марк, бледный, но с горящими глазами, действительно сжимал в руке кочергу. — Папа, что случилось? — Служебные дела, сын. Ничего страшного. Верни кочергу на место и помоги сестрам, — Адриан положил руку ему на плечо, и это простое прикосновение, полное уверенности, заставило мальчика выпрямиться и кивнуть. Внизу, в прихожей, уже горела лампа. Её зажгла миссис Агата, стоявшая у подножия лестницы в плотном шерстяном пледу, накинутом поверх ночной сорочки. Её морщинистое лицо было строгим и обеспокоенным. — Господин… — Побудьте с детьми, миссис Агата, — попросил он, спускаясь. — Я разберусь. Стук повторился: уже более нетерпеливый. Дорн подошёл к двери, не отодвигая тяжёлые засовы сразу. — Кто там? Назовите себя. — Капитан! Это лейтенант Вернер! — голос за дверью был молодым, сдавленным от волнения, почти срывающимся. Адриан узнал его: тот самый ретивый лейтенант, что вёл допрос Корвина сегодня днём. По звуку голоса было ясно: дело плохо. Капитан отодвинул засовы и распахнул дверь. На пороге, в круге жёлтого света от фонаря, который держал один из двух рядовых стражников, стоял лейтенант Вернер. Его лицо, обычно самоуверенное и подтянутое, было бледным как мел, на лбу и висках блестел пот, несмотря на ночную прохладу. Его мундир был расстёгнут, а волосы в беспорядке. В глазах читалась откровенная, почти паническая растерянность. — Капитан Дорн, вы нужны немедленно… В Темнице… — он задыхался. — Говори чётко, лейтенант. Что случилось? — голос Адриана был как льдина, отрезвляюще своим холодом. — Полчаса назад… Кто-то проник… В подземную тюрьму… — Вернер сделал глоток воздуха, стараясь взять себя в руки под тяжёлым взглядом начальника. — Они… он… усыпил с десяток стражников на постах у входа и по главному коридору. Симптомы как от сильного снотворного или парализующего газа. Потом… отпер все камеры. Механические замки как-то были вскрыты, магические печати на дверях общих камер не сработали, будто их и не было вовсе! Адриан слушал, не меняя выражения лица, но его разум уже работал со скоростью пущенной стрелы. Проникновение в самую охраняемую тюрьму королевства. Массовый усыпление стражи. Вскрытие замков. Цель? — Заключённые? — спросил он коротко. — Все, кто мог ходить, пытаются сбежать! — выпалил Вернер. — В подземных коридорах и снаружи внутри периметра хаос! Дежурный резерв уже брошен на удержание, мы подняли по тревоге соседние участки, стянули свободные силы… Капитаны Горский и Вельт также подняли своих людей. Но там… Там почти сотня узников в этом крыле, включая ту самую банду «Ворона»! Мы пытаемся заблокировать выходы, но они ломятся толпой, дерутся чем попало… Полгорода уже на ушах, жители близлежащих кварталов просыпаются от шума! Адриан Дорн молчал несколько секунд, его взгляд был устремлён куда-то за плечо лейтенанта, в тёмную улицу. Корвин: всё крутилось вокруг этого имени. Побег, организованный кем-то со стороны, чтобы вытащить его? Или… чтобы гарантированно его устранить, используя хаос как прикрытие. — Были ли попытки проникнуть в одиночные камеры? Особенно ту, где сидел главарь банды и особо опасные индивиды? — спросил он, уже поворачиваясь назад, чтобы взять с вешалки плащ и перепоясаться служебным мечом, висевшим рядом. Лейтенант Вернер замялся. — Сообщений об особых камерах пока не было… Всё внимание на главные коридоры и выходы… В этот момент на лестнице появилась Элеонора в ночном халате, что успела накинуть в спальне. Её лицо было бледным, но спокойным. Она подошла и встала чуть позади Адриана, положив руку ему на спину. — Адриан… Всё ли в порядке? — спросила она тихо, но так, чтобы он слышал. Дорн обернулся к ней. Вид любимого лица, полного заботы и тревоги, на миг смягчил строгие линии его собственного. Он легко улыбнулся — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую видели только близкие. — Есть небольшие проблемы в городе, дорогая. Ничего такого, с чем бы твой муж не справился. — Сказал он, голосом, полным уверенности, которую вложил в эти слова специально для неё, для детей, чьи испуганные лица, выглядывающие из-за перил лестницы выше, видел. Адриан обнял Элеонору одной рукой, прижал на мгновение к себе, почувствовав знакомое тепло и запах её волос: лаванда. — Но мне сейчас нужно уйти и эти проблемы решить. Всё-таки, я один из капитанов столичной стражи. — Добавил он с лёгкой, почти шутливой интонацией, стараясь снять напряжение. Муж поцеловал её в щёку, затем обернулся к детям. Лидия с Катей обнялись на лестнице, Марк стоял чуть впереди, стараясь выглядеть взрослым. Адриан подмигнул им: быстрый, ободряющий жест. — Присматривайте за матерью и за домом. Я скоро вернусь. — Обратился он явно к своему сыну. Затем капитан развернулся, его лицо снова стало непроницаемым и профессиональным. Накинув плащ, он вышел за порог своего дома. Ночной воздух был прохладным, почти холодным после домашнего тепла и уюта. Фонарь лейтенанта Вернера выхватывал из темноты лица двух рядовых стражников, ожидающих команды. — За мной, — сказал капитан Дорн, его голос снова приобрёл стальные нотки командира. — Так точно, капитан! Он кивнул, бросив последний взгляд на освещённый порог своего дома, на силуэт жены в дверях, на светлые пятна детских лиц у окна на втором этаже. Потом решительно шагнул в ночь, его тёмно-синий плащ развевался за ним, сливаясь с темнотой. За ним, спотыкаясь, но стараясь идти в ногу, засеменил лейтенант Вернер. Дверь дома медленно закрылась, отрезав тёплый свет лампы. На улице остались лишь звуки ночного города, уже нарушенные далёким, но нарастающим гулом тревоги, доносившимся со стороны квартала, где в толще скалы ранее покоилась, а теперь бурлила, королевская темница. ---------- Глава 28 Бюрократия и коррупция Глава 28 Бюрократия и коррупция Чуть ранее, этим же днем. Покинув дом Элиаса, я почти бегом спустился вниз, где Сергей уже ждал с повозкой, покинув дом алхимика чуть раньше меня. Кобыла Буря, почуяв мою спешку, беспокойно перебирала копытами по булыжнику. — В городскую администрацию, — коротко бросил я, запрыгивая на сиденье. — Нужно успеть до того, как чиновники разбегутся. Сергей лишь кивнул, взял вожжи, и мы тронулись. Повозка с грохотом покатила по узким улочкам Квартала Алхимиков, вынырнула наверх на более широкую, выложенную плитняком дорогу, ведущую к административному ядру города, расположенному в нижних ярусах пирамидальной скалы. Мы миновали площадь Трёх Башен, где толпились авантюристы у здания своей гильдии, и свернули под массивную каменную арку, обозначавшую вход в лабиринт бюрократии. Здание городской администрации было не таким монументальным, как дворец, но внушало свой вид подавляющего порядка. Оно было сложено из того же серого камня, что и весь город, но здесь не было ни вывесок, ни украшений: только строгие прямоугольники окон, высокие двери и бесконечные очереди людей внутри у многочисленных стоек на первом этаже. Воздух пах пылью, чернилами, потом и терпением. Я соскочил с повозки, оставив Сергея караулить Бурю с повозкой, и протиснулся сквозь толпу к одной из внутренних лестниц. Марк Серов, писарь, с которым я уже имел дело при покупке хутора, сидел в кабинете на втором этаже. Марк, сухопарый мужчина лет сорока с вечно усталым выражением лица и очками на кончике носа, поднял глаза от кипы бумаг. — Опять вы, — произнёс он без особой радости, но и без враждебности, кукую проявлял к обычным посетителям, в его голосе прозвучала лишь профессиональная усталость человека, который уже всё видел. — Громов, да? По хутору Ерёмы. — Точно, уже хутору Громова — кивнул я, закрывая за собой дверь. — И снова по делу. На сей раз: регистрация ремесленного предприятия. Кузница. «Алая Подкова». Марк отложил перо, снял очки и протёр глаза. — Регистрация кузницы… это к стойке номер семь, на первом. Там возьмут заявление, потом его передадут на проверку в гильдию кузнецов для подтверждения квалификации мастера, потом в налоговое управление для расчёта базового обложения, потом… — Марк Фёдорович, — мягко, но настойчиво перебил я его. — У меня нет времени на всю эту кадриль: кузня уже работает, уже есть заказы, уже идёт производство. Промедление чревато… осложнениями. Я знаю, что ваша сфера — земельные вопросы. Но также знаю, что у вас есть знакомые в смежных отделах. И что иногда регламент… допускает ускорение процедуры за счёт инициативы и целевого внимания ответственного лица. Я не стал кривить душой. В этом мире, как и в любом другом, где бюрократия пустила корни, бумага двигалась со скоростью, пропорциональной звону монет. Без «целевого внимания» моё заявление могло бродить по инстанциям неделями, могло затеряться, могло «случайно» оказаться в самом низу стопки. А тем временем Василий уже продавал новые партии перстней, и, если бы вдруг кто-то поинтересовался их происхождением, отсутствие регистрации у кузни стало бы отличным крючком, на который можно было бы поймать и меня, и Элиаса. Марк Серов посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Он видел перед собой не взрослого, опытного мастера, а подростка. Но в моих глазах не было детской наивности или нервозности. Был расчёт, понимание правил игры и готовность в них играть. Он вздохнул: долгим, шумным выдохом, в котором слышалась капитуляция перед неизбежным и лёгкое презрение к системе, частью которой он сам и являлся. — Название? — спросил он, снова надевая очки и беря чистый бланк. — «Алая Подкова». Ремесленная мастерская: кузнечное дело, металлообработка, артефакторика в перспективе. — Месторасположение? — Бывший хутор Ерёмы, ныне хутор Громова за южными полями, у лесной границы. — Владелец и ответственный мастер? — Яр Громов. Я. Немного удивившись и прервавшись, он все же продолжил что-то быстро записывал каллиграфическим, убористым почерком. — Гильдия кузнецов… вам нужно будет предоставить их заключение. У вас есть? — Нет. Но есть готовая продукция, которую можно представить в качестве подтверждения квалификации. И есть возможность достать рекомендацию от нескольких купцов, в том числе от нашего общего знакомого и, вероятно, от кузнеца Ивана Молота. Могу занести позже. Марк вздохнул и кивнул. — Ладно. Для начала сойдет, зарегистрируем так на честном слове, но рекомендации придется донести в течении недели, и я серьезно. Налоговая ставка для новой ремесленной мастерски в первый год — три серебряных в месяц, плюс два процента с оборота, отчитываетесь ежеквартально. Вступительный взнос в реестр — пять серебряных. Итого на сейчас — восемь. Я отсчитал нужную сумму из кошелька, плюс две в качестве благодарности за хлопоты чиновника. Монеты мягко звякнули, ложась на дерево стола. Звук был красноречивее любых слов. Марк взял деньги, не считая (опытным взглядом оценил сумму) и положил их в выдвижной ящик стола с глухим стуком. Затем он взял несколько печатей, одну за другой приложил к почти готовому документу, что-то записал в толстый реестр у себя на столе. — Вот, — он протянул мне пергамент с ещё влажными оттисками печатей. — Свидетельство о внесении в реестр ремесленных предприятий города Аргонис. Временное. Окончательное получите после проверки гильдией кузнецов, но оно вам уже позволяет легально работать и продавать продукцию. Не забудьте вовремя подать первый отчёт. Я взял документ. Бумага была плотной, официальной. Запах свежих чернил и сургуча. — Ещё один вопрос, уважаемый Марк, — сказал я, опуская свидетельство в сумку. — Королевская Гильдия Артефактов: мне нужно с ними связаться по вопросу регистрации деятельности. Писарь нахмурился. — Это уже совсем другая история и совсем другой уровень. Туда просто так не попасть. Нужно подавать прошение через канцелярию, ждать вызова… Это может занять месяц, а то и больше. — Можно ли как-то… ускорить? Оставить запрос через знакомого чиновника? Договориться о предварительной дате приёма? Марк снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то вроде удивлённого уважения. Этот пацан не просто давал взятки, он мыслил стратегически, словно понимая структуру власти. — Есть один человек… — неохотно начал он. — В отделе межгильдейского взаимодействия. Он иногда… помогает решать такие вопросы. За соответствующее вознаграждение. Я могу передать ему ваши данные и суть запроса. Он вышлет курьера с официальным письмом-вызовом на ваш адрес, где будет указана дата и время приёма. Это займёт не месяц, а дней пять-десять. От силы две недели. Это было лучше, чем ничего. — Я буду очень благодарен, — сказал я, кладя на стол ещё два серебряника. — За ваше беспокойство. Марк Серов молча взял монеты, кивнул. Его лицо снова стало непроницаемо-усталым. — Всё. Удачи с кузницей, Громов. Вам явно повезло стать подмастерьем рунного кузница, даже я понимаю их ценность и редкость. И… будьте осторожнее с этими артефактами. Гильдия — не городская администрация: там водятся другие птицы, покрупнее и с более острыми когтями. Я поблагодарил его ещё раз и вышел. Спускаясь по лестнице, я чувствовал смешанные эмоции. Дело сдвинулось с мёртвой точки, кузня теперь легальна, путь в Гильдию Артефактов начал прорисовываться. Но небольшая горечь от необходимости играть по этим серым коррупционным правилам, немного скрипела на зубах. По закону и в теории весь бюрократический механизм и так должен был всё это предоставлять и делать это в кратчайшие сроки. Однако практика часто вносит свои коррективы, этот ржавый дряхлый механизм постоянно нуждался в смазке чьими-то личными средствами. Это было сродни наркотику для всей структуры, без которого она уже не могла существовать и из-за которой страдали те, у кого не было монет на это машинное масло. И чем дальше, тем будет всё хуже. И в конце вся система (королевство) либо развалится, либо с плеч чиновников полетят головы, окропляя старые шестеренки свежей кровью, очищая её винтики и детали от затхлости и ржавчины… Сергей, увидев моё выражение лица, лишь молча поднял бровь. — Всё в порядке, — буркнул я, запрыгивая в повозку. — Едем. Мы выехали из тени административных построек на широкую улицу, ведущую к городским воротам. И тут, проезжая мимо огромного, шумного городского рынка, раскинувшегося на площади у подножия твердыни, я не смог удержаться. Вид лотков с овощами, тканями, специями и, что более важно, с самоцветами, поймал моё внимание. А ещё в голове всплыл образ Ани. — Остановись тут на минутку, — сказал я Сергею. Он придержал Буря у края площади. Шум рынка обрушился на нас: крики зазывал, торг, смех, блеяние скота где-то на дальних рядах, запахи жареного мяса, пряностей, свежего хлеба и немытого человечества. — Подожди здесь, — кивнул я людоволку и нырнул в гущу толпы. ---------- Глава 29 Рынок и домой Глава 29 Рынок и домой Проходя между рядами, я прикидывал остаток средств в кошельке. После регистрации кузни, взяток чиновникам, оплаты услуг магистра Скалзу и предоплаты строительной бригаде крупных сумм не оставалось. О драгоценных камнях вроде рубинов, изумрудов или сапфиров не могло быть и речи. Моя цель была скромнее и прагматичнее: найти доступные полудрагоценные минералы, связанные со стихиями земли и воды. Для экспериментов, для вставок в новые артефакты, для понимания того, как разные камни взаимодействуют с моим даром, артефактами и ьехно-магическими устройствами. И тут я увидел знакомое лицо: того самого лигура. Полулев стоял за своим прилавком, и вид у него был, как всегда, внушительный и экзотичный. В отличие от Серого Когтя, чья звериная сущность выражалась в основном в ушах, глазах, хвосте и лёгком волосяном покрове, лигур был куда ближе к своему животному прообразу. Его лицо было практически львиной мордой: широкий нос с чёрной мочкой, жёсткие вибриссы, полные губы, приоткрывавшиеся над клыками при улыбке, и густая, золотисто-песочная грива, обрамлявшая лицо и ниспадавшая на мощную шею, покрытую более короткой шерстью. Его туловище было человеческим, но широким, плечистым, движения плавными и точными, как у крупного хищника. Руки, однако, были самой интересной деталью: пальцы были длинными и гибкими, почти человеческими, но заканчивались они не ногтями, а короткими, прочными, втяжными когтями, а ладони и тыльная сторона кистей были покрыты короткой, светлой шерстью с более тёмными пятнами. Когда он перебирал камни на своём лотке, движения его «лап» были удивительно ловкими и точными. «Прямо как Гракх», — подумал я, сравнивая зеленокожего ящера. Он с его чешуёй, гребнем и хвостом был явным рептилоидом. Сергей же, волкочеловек, находился где-то посередине: в нем было гораздо больше от человека, нежели в Гракха. А наша фелид… та вообще была миниатюрной девочкой, без лишней волосатости на теле, если не считать пушистого хвоста и ушек. «Надо бы действительно выкроить время и как следует проштудировать те два тома энциклопедии от Элиаса», — мысленно отметил я, подходя к лавке. Свои познания в расоведении я черпал из обрывочных воспоминаний прошлой жизни из различных фантазийных произведений и скупых деревенских россказней нынешней молодости, так что, абсолютной уверенности в классификации не было. Лигур заметил мой приближение и повернул ко мне свою львиную голову. Глаза у него были большие, янтарно-жёлтые (нечто средним между медными Сергея и золотыми нашей кошкодевочки), с вертикальными зрачками, которые сузились на ярком дневном свету. Он узнал меня или, по крайней мере, узнал, как недавнего юного покупателя с яркой рыжей головой, что проходил тут когда-то. — Приветствую, юный господин, — проговорил он, и голос его был низким, с приятным рычащим тембром и лёгким, певучим акцентом, который я слышал у уроженцев южных осколков с жарким климатом. — Снова в поисках камней для своих опытов? Или, может, наборчик инструментов присмотрели? Я вежливо кивнул, окидывая взглядом разложенные на бархатной ткани сокровища. Здесь не было роскошных витрин, но ассортимент был обширен: груды необработанных кристаллов, отполированные кабошоны, бусины, а также несколько аккуратных деревянных шкатулок: те самые «наборы для начинающих». — Ищу камни, связанные со стихиями, — сказал я прямо. — Земли и воды. Что-нибудь… доступное. Настоящие драгоценности нынче не по карману. Лигур задумчиво потер подбородок, и его когти мягко скользнули по короткой шерсти. — Земля и вода… — протянул он. — Для воды, как я слышал, несомненно, лучший проводник — аквамарин. Камень спокойствия, ясности, он связан с глубинами и течением. Но качественный аквамарин… — он многозначительно покачал головой, — не дёшев. Есть альтернатива подешевле — селенит. Он потянулся своей мощной лапой и вытащил из одной из куч несколько продолговатых, словно отполированных рекой, кристаллов. Они были молочно-белые, полупрозрачные, с шелковистым внутренним сиянием и характерными параллельными бороздками. — Селенит — камень луны, иллюзий, тоже связан с водой, но иной её гранью. Спокойной, отражённой, медитативной. — Он перебрал несколько штук. — Вот, к примеру, обычные, белые или коричневатые. Прочные, но невзрачные. Из них мастера часто вырезают фигурки, используют для декора. Стоят сущие медяки. Он указал на кучку действительно неприметных, похожих на куски застывшего мыла, бурых и белесых обломков. — А вот эти, — его когти бережно коснулись двух других кристаллов, — поинтереснее. Лазурно-голубые: редковатый оттенок для селенита. В них уже больше той самой «водной» сути. И цена, соответственно, повыше. Камни и правда были красивы: не ярко-синие, а именно лазурные, с мягким голубым отсветом внутри, словно в них была заключена капля чистейшего неба или горного озера. — А для земли? — спросил я. — Для земли классика — раухтопаз, дымчатый кварц. Камень стабильности, укоренённости, но тоже не из дешёвых. Из самых доступных… — он задумался. — Яшма: разноцветная, пёстрая, суть земли очень колеблется от камня к камню. А так, это камень силы, выносливости, связи с почвой. Я мысленно представил свои запасы: да, яшмы у меня было достаточно. — Понятно, огромное спасибо за разъяснение. — Сказал я. — Тогда, пожалуй, возьму вот эти два голубых селенита. И… на всякий случай, дайте тогда парочку обычных, коричневых, что увесистее, и один белый. Лигур довольно заурчал, похожее на мурлыканье крупной кошки. — Отличный выбор для юного ювелира. Два малых лазурных — по серебрянику за штуку. И три простых размером с ладонь… скажем, пять медяков за все три. Итого — два серебряных и пять медяков. Я отсчитал монеты. Звякнув, они исчезли в его ладони с молниеносной быстротой. Камни он аккуратно завернул в мягкую замшу и протянул мне. — Набор инструментов не интересует? — не удержался он от вопроса, указывая на одну из шкатулок. — Нехитрый, но для начала работы с мягкими камнями — в самый раз. Резцы, надфили, паста для полировки… Я задумался. Обрабатывать вставки для перстней вручную, без магического усиления — занятие кропотливое. Но набор мог пригодиться для тонкой работы, для придания камням нужной формы перед зачарованием или вставкой. — Сколько? — Пять серебряников. Качество хорошее, инструмент от гномьих подмастерьев из Каменных Твердынь. Это было ощутимо, но не запредельно. Кивнув, я отсчитал ещё пять монет. Лигур вручил мне аккуратную деревянную шкатулку с откидной крышкой. Внутри, в вырезанных углублениях, лежали несколько мелких стальных инструментов с деревянными ручками. — С аквамарином могу огорчить, — сказал полулев, видя, что я оглядываюсь по сторонам. — Свой запас распродал на прошлой неделе. Но попробуйте у Старого Гарта, — он кивнул головой в сторону соседнего ряда, где под рваным навесом сидел седовласый, приземистый гном. — У него всегда в запасе что-нибудь да найдётся. Поблагодарив Лигура, я направился к указанному лотку. Старый Гарт, не говоря лишних слов, выслушал мою просьбу, покопался в глубоком кожаном мешке и извлёк оттуда небольшой, но безупречно чистый кристалл аквамарина. Он был не крупным, размером с ноготок большого пальца, но цвет имел идеальный: глубокий, спокойный голубой, как вода в тенистом лесном омуте, без мутностей и трещин. В его глубине, если присмотреться, словно плескались крошечные волны. — Пять серебряников, — буркнул гном, не тратя слов на рекламу. Цена была более чем справедливой для камня такого качества. Я без торга уплатил, получил камень, также завёрнутый в клочок кожи, и с чувством выполненного долга положил его к остальным приобретениям. Поклажа в сумке отяжелела, а кошелёк, напротив, ощутимо полегчал. Но цель была достигнута. Уже поворачиваясь, чтобы идти обратно к повозке, я вдруг уловил знакомый, дразнящий аромат. Сладкий, пряный, с нотками мёда, имбиря и печёного яблока. Это был лоток со сладостями. Не изысканными кондитерскими изделиями для знати, а простыми и домашними, теми, что пекут и варят в обычных семьях к праздникам или просто для души. Здесь не было заморских фруктов в шоколаде, а были родные, понятные вещи: толстые, румяные пряники, покрытые блестящей сахарной глазурью, с незамысловатым узором в виде звёзд, полумесяцев и завитушек. Рядом лежали пласты яблочной, сливовой и рябиновой пастилы: тёмно-красные, бордовые, оранжевые, посыпанные мелкой сахарной пудрой, чтобы не слипались. В плетёных корзинках горкой лежали засахаренные орехи: лесные и грецкие, блестящие от карамели. И главное: странные, плотные плитки, похожие на халву, но из смеси густого, тёмного мёда и толчёных семян подсолнуха и кунжута. Вид и запах вызвали внезапный, почти физический приступ теплоты и… вины: Аня. Я задержался в городе гораздо дольше, чем планировал. Без долгих раздумий я подошёл к продавцу — дородной женщине в белом фартуке. — Дайте, пожалуйста, вот этот сладкий ассорти, — сказал я, указывая на небольшие берестяные коробочки, которые она наполняла по просьбе покупателей. — Пряники, пастилу и мёдовую плитку? — уточнила она, и на её лице расплылась добрая улыбка. — Да, всего понемногу. Она ловко скомпоновала угощение: два звёздчатых пряника, три крупных куска разноцветной пастилы и аккуратный прямоугольник мёдово-ореховой сладости. Коробочку она перевязала тонкой ленточкой из луба. — С вас двадцать медяков, милок. Я заплатил, взял берестяной кубок, от которого тянуло сладким духом, и, наконец, направился к тому месту, где должен был ждать Сергей с повозкой. Он и правда ждал, прислонившись к колесу, его волчьи уши время от времени поворачивались, улавливая городской гомон. Увидев меня, он выпрямился. Сергей, понюхав воздух, едва заметно улыбнулся своим волчьим оскалом. — Для хозяйки? — спросил он, его низкий голос был едва слышен сквозь рыночный гамм. — Для Ани, — подтвердил я, убирая покупки в сумку. — Чтобы хоть как-то замолить свою сегодняшнюю задержку. Она, наверное, уже думает, что мы с тобой где-нибудь в канаве валяемся. Сергей фыркнул, что у него звучало как короткий, одобрительный рык, и тронул повозку. Мы покинули шум рынка. Повозка выехала за городские ворота как раз в тот момент, когда центральный кристалл Аргониса начал менять свой свет с ярко-жёлтого на более тёплый, медово-оранжевый оттенок. Наступал вечер. Путь домой после насыщенного дня всегда ощущалась по-особенному. Дорога, утоптанная тысячами колес и копыт, вела через поля, которые уже начинали золотиться от предстоящего урожая. Скоро август. Воздух стал свежее, стал пахнуть скошенной травой, дымком дальних костров и сыростью от ближайшего леса. Я сидел, перебирая в уме итоги дня. Регистрация кузни — есть, хотя и временная. Путь в Гильдию Артефактов — начат. Новые камни для экспериментов — куплены. Подарок для Ани — лежит у меня на коленях. Казалось бы, всё хорошо. Но на душе было неспокойно и не только из-за волнующейся Ани. Я вспомнил Элиаса: старик взял на себя огромный риск, объявив себя тем самым загадочным инновационным кузнецом и став тем самым мишенью для всех, кто охотился за знаниями, золотом, властью и могуществом. «Вероятно, регистрация с легализацией — это очень даже хорошо. Ведь фактически это означает протекцию от королевства, разве нет?» На плечах всё ещё лежал груз забот, впереди маячили визит в Гильдию Артефактов и некоторая неизвестность, но сейчас, с прохладным ветром в лицо и сладким гостинцем в сумке, можно было позволить себе на мгновение просто быть тринадцатилетним парнем, который спешит домой. Повозка, покачиваясь, уже катила по неровной грунтовой дороге. В сумке у меня лежали завёрнутые в кожу камни: холодный, глубокий аквамарин; два лазурных селенита с их призрачным сиянием; а также невзрачные, но, может быть, полезные бурые и белые обломки. В шкатулке тихо позванивали ювелирные инструменты. А на коленях грелась от тепла рук берестяная коробочка со сладостями. Я смотрел на темнеющий впереди лес, у которого лежал наш хутор, где Аня уже зажгла светильник в нашем новом доме. ---------- Глава 30 Мой дом Глава 30 Мой дом В сумерках контуры построек вырисовывались тёмными силуэтами на фоне чуть более светлого неба: угловатая крыша нового дома, мастерская, низкий забор из кольев. Окно на первом этаже светилось тёплым, жёлтым светом. Сергей, не говоря ни слова, свернул к только что построенному просторному хлеву-навесу у дороги, чтобы распрячь Бурю, напоить её и задать корма. Я спрыгнул с повозки, почувствовав, как усталые мышцы ног ноют от долгого сидения. Сумка с книгами и покупками тянула плечо, но я не стал её снимать и оставлять Сергею, а направился прямо к дому. Воздух пах дымком из трубы и едва уловимым ароматом ужина. Желудок предательски заурчал. Я отворил нехитрую, но крепкую дверь, и свет, тепло и знакомые запахи дома обволокли меня, как одеяло. В сенях было чисто, полы, сделанные бригадой Прохора, ещё пахли свежей сосной. Я сбросил сумку на лавку у стены и прошёл в главную комнату. Гракх был здесь. Массивная фигура ящеролюда, подсвеченная пламенем из топки печи, двигалась у очага. Он неспешно подбрасывал в огонь толстые поленья, его зелёно-серая чешуя отсвечивала оранжевыми бликами, а длинный хвост медленно вилял из стороны в сторону. На большом дубовом столе уже были аккуратно расставлены глиняные миски, деревянные ложки и кружки. В центре стоял чугунный котёл, от которого и шёл тот самый умопомрачительный запах: баранина с кореньями, луком и, кажется, сушёными лесными грибами. Аня ходила в лес? Ну, в её навыках можно было не сомневаться, особенно под присмотром могучего Гракха. Ящер повернул свою вытянутую голову в мою сторону, его вертикальные зрачки сузились, приспосабливаясь к свету. — Ххозяин вернулссся, — прошипел он, не прекращая работы. — Ужшин гготов. — Спасибо, Гракх, — кивнул я ему и обвёл взглядом комнату в поисках Ани. Она стояла у лестницы, ведущей на второй этаж, и смотрела на меня. Не бежала навстречу, не кричала, просто стояла. На её лице, освещённом дрожащим светом свечи в её руке, я не увидел ни гнева, ни упрёков. Видел только напряжение, которое медленно, с моим появлением, начало растворяться, сменяясь глубоким, почти физическим облегчением. И тут сработали старые, из другой жизни, шаблоны. Я мысленно готовился к разбору полётов: к вопросам «где пропадал?», «почему не предупредил?», «я тут вся разволновалась, а ты!», к холодному молчанию или сдержанному недовольству. Я даже внутренне сгруппировался, подбирая слова для оправданий. Но реальность оказалась иной. Аня сделала несколько шагов вперёд, поставила свечу на стол, и прежде чем я что-то успел сказать, подошла ко мне и просто обняла. По-настоящему крепко, уткнувшись лбом мне в плечо. Её руки сжали меня за спину, а её собственное тело было слегка напряжённым, будто только сейчас позволяя себе расслабиться. — Я так волновалась, — проговорила она тихо, почти шёпотом, и в её голосе слышалось дрожание. — Всё время думала… Я замер. Весь мой внутренний монолог, все заготовленные фразы рассыпались в прах. Я был сконфужен, ошарашен этой простой и искренней реакцией. Мои собственные руки неловко повисли в воздухе, а потом всё же поднялись и легонько, почти неуверенно, приобняли её в ответ. Рука почувствовала костяк лопаток под плотной тканой рубахой. — Я… дома, — выдавил я наконец, и эти слова прозвучали глупо и банально даже в моих собственных ушах. Но Аня лишь кивнула, не отпуская меня, её «угу» прозвучало где-то у меня в груди. Потом она глубоко вздохнула, резко отпустила, сделала шаг назад и быстро, тыльной стороной ладони, провела по щеке, смахивая непрошеную слезинку, которая, несмотря на все её усилия, всё же пробилась наружу. Она отвернулась, делая вид, что поправляет что-то на столе. — Вы как раз вовремя, — сказала она уже более привычным, деловым тоном, хотя лёгкая хрипотца ещё оставалась. — Ужин готов. Сергей скоро придёт? Гракх, можно нести котёл? Ящер, услышав своё имя, кивнул и, обернув лапы в толстые тряпки, снял массивный чугунок с крюка и перенёс его на стол. В этот момент с улицы, стуча сапогами о порог, вошёл Сергей. Он снял свой потёртый плащ, повесил его на колышек, и его волчьи ноздри расширились, улавливая запах еды. — Буря довольна, сено есть, вода чистая, — отрапортовал он коротко, его бронзовые глаза скользнули по Ане, потом по мне, и в них мелькнуло понимание. Он ничего не сказал, просто подошёл к тазу с водой у печи и начал мыть руки. Ужин прошёл в спокойной, почти домашней тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о миски и тихими просьбами передать хлеб. Еда была простой, но сытной и невероятно вкусной после долгого дня. Гракх ел сидя у печи спиной, быстро и эффективно, его мощные челюсти легко справлялись даже с самыми жёсткими кусками мяса. Аня молча подкладывала мне в миску лучшие куски, а сама клевала носом, явно не выспавшись за последние сутки. И только когда миски опустели, а в кружках заварился травяной чай из мяты и иван-чая, я вспомнил про гостинец. — А, вот, кстати… — полез я в сумку и извлёк ту самую берестяную коробочку, перевязанную лубком. — Это тебе от нас. Извини, что задержались… попали в одну историю. Аня взяла коробочку, развязала ленту и приоткрыла крышку. Сладкий, пряный аромат тут же наполнил пространство вокруг стола. На её усталом лице появилась настоящая, живая улыбка. — Пряники… и пастила? Спасибо, Яр, — она аккуратно положила коробочку на середину стола. — Рассказывай, что за история? И я рассказал. Не всё, конечно. Опустил лишние подробности про нападение на Элиаса и последующую зачистку банды «Ворона»: не хотел лишний раз пугать её. Но более подробно рассказал о визите в администрацию, о получении временного свидетельства на кузню «Алая Подкова», о возможно скоро предстоящем походе в Королевскую Гильдию Артефактов. Рассказал про покупку камней у лигура и гнома, про ювелирный набор. Рассказал и про встречу со Скалзом, с Элиасом Зольником, про то, что старик полон сил и даже согласился как-нибудь приехать к нам в гости. Рассказал про знакомство с капитаном королевской стражи, Адрианом Дорном. Аня слушала внимательно, задавая короткие, точные вопросы, особенно про юридические тонкости регистрации и о необходимых документах, что надо будет везти по нашей кузне. После чая и сладкого, Аня всё же разделила увесистый пряник на всех, даже Гракх с любопытством попробовал кусочек, скривив свою ящерью морду от непривычной сладости. Один кусочек был положен в отдельное блюдце и попал на пенек снаружи. Вскоре после наступило время вечерних дел. Гракх вызвался помыть посуду, его чешуйчатые лапы были удивительно ловки и для такой работы. Сергей вышел проверить периметр, его силуэт растворился в сгущающихся сумерках. Аня, забрав коробочку со сладостями, поднялась наверх, сказав, что хочет пораньше лечь. Я же взял чистое бельё и вышел из дома. Ночь была тихой и тёплой. Центральный кристалл Аргониса уже погас, небосвод как обычно был усыпан медленно плывущими голубыми звёздами. Их холодный свет серебрил гладь пруда. Жаль, что наверняка это не настоящие звезды, не гигантские плазменные шары в космосе. Я разделся на берегу и зашёл в воду. Она была чутка прохладной, освежающей, смывала с кожи городскую пыль, пот и остатки напряжения. Я умылся, тщательно протёр песчинками руки и лицо, чувствуя, как усталость отступает, уступая место чистой, животворной усталости, которая предвещает крепкий сон. Где-то в камышах пару раз словно промелькнул золотой блеск чьих-то глаз, но это не точно. После я переоделся в чистый комплект одежды, что взял с собой и почапал обратно. Вернувшись в дом, я прошёл в свою комнату. Зажёг свечу и затем сел на кровать и снял с пальцев два бронзовых перстня: один с цитрином (солнечно-жёлтым и прозрачным), другой с авантюрином (зеленоватым, с мерцающими золотистыми вкраплениями). Я закрыл глаза и сосредоточился. Внутри, в глубине сознания и тела, ощущался знакомый резервуар — моя личная мана, подпитываемая кольчугой-аккумулятором, сотнями колечек в ней. Я направил тонкий, контролируемый поток этой силы сначала в цитриновый перстень. Ощущение было похоже на наполнение сосуда тёплой, тягучей жидкостью. Камень воспринимал ману, его внутренняя структура как бы «насыщалась», и я чувствовал, как между мной и артефактом устанавливается слабая, но постоянная связь. Бафф удачи -абстрактное, едва уловимое чувство везения, благосклонности судьбы: почти невозможно проверить на практике. Лишь косвенно проводить наблюдения и сравнивать, подмечать разные события. Затем я переключился на авантюрин. И здесь разница была заметна сразу. Ману он поглощал быстрее, словно был более «жадным» или более истощенным. Однако духа ушло меньше, пусть и быстрее. Что самое интересное: по субъективным ощущениям, ёмкость у авантюрина была ничуть не меньше, а может, даже и чутка больше, чем у той же яшмы. Но мана из него «утекала» быстрее, как из цитрина. Я открыл глаза, разглядывая два камня при тусклом свете свечи. «Похоже, они постоянно работают…», — подумал я. В отличие от перстней силы или ловкости, которые, казалось, тратили энергию только в момент активного использования мышц или в экстремальной ситуации, удача… удача, видимо, была фоновым процессом. Постоянная, едва уловимая корректировка вероятностей в мою пользу: чтобы камень под ногой не подвернулся, чтобы ветер не дул в лицо в самый неподходящий момент, чтобы встречался нужный человек в нужное время. И за эту постоянную, незаметную службу приходилось платить постоянным расходом маны. Если кольца на силу я мог заряжать раз в месяц, то эти перстни требовали каждодневной подпитки. Без точных измерительных приборов, без магических подобий гальванометров или манометров, это была лишь догадка. Но догадка, основанная на прямых ощущениях и логике: пассивный, всепроникающий эффект должен требовать больше поддержки энергии. С последним вздохом я нацепил оба кольца обратно на пальцы, почувствовав знакомое, едва заметное покалывание, когда контур метки «+4 к удаче» сомкнулся с моей кожей. Далее я погасил свечу и лёг на кровать. Матрас, набитый свежим сеном и шерстью, принял форму тела. За окном поскрипывали деревья, да из пруда доносилось тихое кваканье лягушек. Тишина хутора, прерываемая только этими естественными звуками, была уютнее любой городской тишины. Здесь не слышно было ни стука копыт по булыжнику, ни отдалённых криков стражников, ни гула, ни лая беспризорных собак. «Я дома», — повторил я про себя уже без тени смущения, и это было правдой. Перед самым сном я вспомнил про девочку с черными ушками. Время всё расставит на свои места, но про двухтомную энциклопедию не стоит забывать. «Эх, когда бы на всё еще найти время?» — Спокойной ночи, — тихо произнёс я в темноту, обращаясь ко всем обитателям хутора: к Ане по соседству, к Сергею где-то на улице, к Гракху, растянувшемуся у потухающей печи, и к той дикой кошкодевочке у пруда. Сон навалился почти сразу: глубокий, без сновидений, без тревог. Спалось в своей кровати, под своей крышей, в окружении своих людей, не в пример лучше, чем в самой дорогой и чистой комнате трактира «Золотой Якорь». Здесь был покой. Здесь был мой дом. ---------- Глава 31 Новое утро Глава 31 Новое утро Всю ночь сон был глубоким и безмятежным, пока не наступило то странное состояние между сном и явью. Сначала мне стало сниться, будто я лежу под прессом в кузне, а Гракх неустанно качает меха, нагнетая жар. Дышать стало тяжело, грудь сдавило невидимой тяжестью, а по телу разлилась неприятная, липкая жара. Мозг, ещё наполовину отданный сновидениям, пытался найти логику: «Неужели кристалл сегодня с утра так раскочегарился? Или я до полудня проспал?» Инстинкт самосохранения, настойчивый и требовательный, всё же выдернул меня из объятий сна. Я застонал, пытаясь перевернуться набок, но не смог. Вес на груди был вполне осязаемым. Я медленно, с трудом разлепил веки, засыпанные сном. И тут же замер. Прямо на моей груди, спала маленькая фигурка. Чёрные уши-треугольники расслабленно прижались к голове, покрытой таким же тёмными, пушистыми волосами. Длинный хвост был обёрнут вокруг неё самой, как меховой шарф. Она дышала ровно и глубоко, и с каждым её вдохом и выдохом её лёгкое тельце чуть приподнималось и опускалось на моей грудной клетке. От этого зрелища (дикого, неожиданного и до неприличия мирного) у меня в голове на мгновение воцарилась полная тишина. Я боялся пошевелить даже мизинцем, чтобы не вспугнуть эту хрупкую, доверчивую картину. Именно в этот момент я боковым зрением уловил движение в дверном проёме. Медленно, стараясь не шевелить головой, я перевёл взгляд. В приоткрытой двери, словно тень, стояла Аня. Она была одета в простую домашнюю рубаху и юбку, а её каштановые волосы были аккуратно заплетены в косу. На её лице не было ни удивления, ни беспокойства: только огромное, сияющее умиление, которое она едва сдерживала. Увидев, что я проснулся и заметил её, она быстро прижала ладонь ко рту, но из-под неё всё равно вырвался тихий, сдавленный смешок. Потом она подняла указательный палец к губам, изобразив преувеличенное «тсссс», но её глаза при этом все равно смеялись. Развернувшись на пятках с грацией кошки, не издав ни звука, она скользнула вниз по лестнице, оставив за собой шлейф тихой, довольной девичьей радости и озорства. Я остался один на один с ситуацией. Правила были универсальны для всех вселенных, их я усвоил ещё в прошлой жизни: если кошка избрала тебя местом для сна, твоя миссия — сохранять неподвижность до победного конца. Твои желания, потребности, онемевшие конечности — ничто не имеет значения. Ты — живой, тёплый матрас, и от тебя требуется только одно: не шевелиться. Ирония судьбы была в том, что теперь это правило применялось к человекоподобному существу, но, судя по всему, её кошачья натура была сильнее. «Хмм, если сравнивать по весу, то можно считать это взрослым мейн-куном?» Прошло несколько долгих минут. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тепло от маленького тельца проникает сквозь рубаху, и пытаясь дышать как можно тише и ровнее. И тут одно из чёрных ушек дёрнулось, будто наконец почувствовав мой дискомфорт. Потом второе. Они навострились, повернулись как локаторы, уловив, должно быть, изменение в ритме моего дыхания или сердцебиения. Золотистые глаза медленно открылись: в них не было паники, лишь ленивое, сонное любопытство. Она не спрыгнула, не зашипела. Медленно, с кошачьей грацией, она вытянула передние лапки, потянулась, её коготки на секунду вылезли и спрятались обратно (еще одна черта, что досталось ей от её звериной части). Затем девочка села прямо на моей груди, поджав под себя задние лапы, и уставилась на меня. Её взгляд был пристальным и изучающим, без тени страха и сомнений. Наконец-то я смог вдохнуть полной грудью, хотя тяжесть с груди никуда не делась, просто сменила свою форму, жара тоже поутихла. А вот что делать дальше — я не имел ни малейшего понятия. Язык заплетался. В конце концов, я просто растянул губы в неловкую, скорее защитную улыбку и выдавил из себя хриплое: — Доброе… утро. Её реакция была мгновенной и настолько неожиданной, что мой мозг на секунду отключился для перезагрузки. — Я вольновалась, мням, — проговорила она, почти выпалив. Её голос был тонким, с характерной сиповатостью, а произношение искажалось: «волновалась» превратилось в «вольновалась», а в конце добавилось это кошачье «мням», которое могло означать что угодно. Но смысл был ясен как день. Я застыл. Не просто опешил: я онемел. Все мои мыслительные процессы встали в тупик перед этой простой, прямой констатацией факта, произнесённой тем, кого я всё ещё подсознательно считал диким, неговорящим и травмированным ребенком или зверьком. В комнате повисла густая, неловкая тишина. Я смотрел на неё, она — на меня. Казалось, эта пауза длится вечность. Прервала её, конечно же, она сама. Словно осознав, что сказала слишком много, или просто ей наскучило молчание: она резко, чуть ли не сердито, добавила: — Бользе тьак не дьелай, — и её золотые глаза сверкнули упрёком. Она не отводила взгляда, и в её позе читалась напряжённая серьёзность. Моих мозгов хватило только на то, чтобы улыбнуться ещё более неловко и пробормотать: — Постараюсь… Ответ последовал незамедлительно, с лёгким, но явным шипением: — Не сьтяльайся, а не дьелай! Шиии… И на последнем шипящем звуке, похожем и на кошачье недовольство, и на человеческое «ш-ш-ш», она ловко развернулась. Её хвост мелькнул в воздухе, «лапки» бесшумно коснулись половиц, и через мгновение она исчезла в дверном проёме, растворившись в полумраке лестницы. От неё не осталось ни звука, ни стука когтей, ни шороха. Будто явилась мне только что не она, а её призрак. Я лежал ещё с минуту, переваривая произошедшее. «Волновалась». «Больше так не делай». И имя я так и не спросил. Вернее, даже мысли такой не возникло: настолько я был выбит из колеи. С трудом поднявшись с кровати, я подошёл к окну в своей комнате. Рассвет только-только начинал красить небо на востоке бледно-розовой полосой. Пока я разглядывал пробуждающейся день, в голове непрошено всплыли обрывки недавних событий, а также мысли скорого будущего: моих планов на ближайшие дни. Пора было вставать, умываться, завтракать и приступать за работу: новый день ждёт! ---------- Глава 32 Батарейка Глава 32 Батарейка После утреннего инцидента с чёрноухой гостьей и короткого, оглушившего своей прямотой диалога, воздух в комнате казался гуще обычного. Я ещё несколько минут стоял у окна, наблюдая, как розовеет восток, и пытался привести мысли в порядок. «Волновалась». Эти слова звучали в голове настойчивым эхом, перемешиваясь с неловкостью и каким-то странным, тёплым чувством, которое я не спешил анализировать. Снизу уже доносились привычные утренние звуки: скрип половиц под чьими-то шагами, глухой стук чугунка о плиту, тихий голос Ани, что-то говорящей Сергею. Жизнь на нашем хуторе просыпалась. Пора было и мне включаться в её ритм. Умывшись ледяной водой из ведра у крыльца, я обратно зашёл в дом. На кухне пахло дымком и варёной крупой. Аня, уже полностью приведшая себя в рабочий вид, помешивала что-то в котелке. Она бросила на меня быстрый, игривый взгляд, полный немого вопроса «Ну как?», но вслух лишь сказала: — Каша готова. Хлеб на столе. Я кивнул, сел и стал есть, погружённый в свои планы. Сегодняшний день я твёрдо решил посвятить не новым открытиям, а укреплению фундамента. А фундамент моих магических экспериментов трещал по швам от нехватки энергии. Личный запас, даже усиленный кольчугой-аккумулятором и связанными с ней артефактами, был каплей в море для амбициозных проектов. Мне нужна была настоящая электростанция и аккумулятор. Пусть стационарные, пусть медленно заряжающееся, но мощные. Закончив завтрак, я с Гракхом направился в мастерскую. Утренний свет, пробивавшийся через высокие окна, освещал просторное помещение, ещё пахнущее свежей древесиной и камнем. В углу, у задней стены, покоилась моя «пирамидка» — стопка бронзовых дисков на стальном стержне, надёжный, но уже недостаточный мини-аккумулятор. От неё по мастерской тянулась бронзовая энергосеть: толстые провода, уходящие к двум доменным печам и горну скрытые за глиняной «штукатуркой». В каждой печи и в горне, в специальных гнёздах, слегка отсвечивали яшмы, заряженные меткой «+2 к качеству материала» — сердце моей кузни. На крыше, сквозь специальный вывод, была слышна ритмичная, ленивая поскрипывание лопастей моего малого вертикального ветряка — примитивного, но работающего сборщика дикой маны из проходящих сквозь него воздушных потоков. Всё это было хорошо, но мало. Я подошёл к сундуку, где хранились купленные вчера камни. Откинул крышку, и внутри, на мягкой ткани, замерцали сокровища: два лазурно-голубых селенита, а также два коричневых, один белый бросок того же минерала. Я взял самый крупный: один из коричневых. Он был размером с мою ладонь, формой напоминал вытянутый, почти идеальный параллелепипед с неровными, будто слегка оплавленными гранями. Внутри его глубины спала холодная, коричневая вековая безмятежность. Селенит — дешёвый, распространённый камень, идеальный кандидат для моего эксперимента. Я тщательно обмерил кристалл грубым деревянным угольником, набросал на обломке доски примерный чертёж. Концепция была проста: прочный бронзовый корпус, надёжно фиксирующий камень со всех сторон, с максимальной площадью контакта металла с минералом. Чем-то это напоминало ручные магические кварцевые светильники. — Гракх! — позвал я, и через мгновение массивная фигура ящеролюда появилась в дверном проёме мастерской. — Сегодня будем плавить и ковать оставшуюся бронзу. Ящер лишь кивнул, его вертикальные зрачки сузились в предвкушении работы. Он без слов направился к горну и начал растапливать его, вскоре раздувая меха своими мощными, не боящимися жара лапами. Я тем временем отобрал несколько бронзовых, медных и оловянных слитков: не самых чистых, оставшихся от прошлых плавок, но их свойств должно было хватить. Работа закипела. Я разогрел первый слиток в пламени горна, которое под умелыми ударами мехов Гракха рвалось наружу ослепительно-белым языком. Раскалённый докрасна металл лег на наковальню. Звук удара молота (глухой, плотный, рождающий вибрацию в костях) ознаменовал начало. Я ковал нижнюю плиту — толстый квадрат, чуть больше кристалла селенита. Молот поднимался и опускался в чётком, выверенном ритме, вытягивая, расплющивая, выравнивая бронзу. Гракх стоял рядом, готовый в любой момент подать щипцы, перевернуть заготовку или вновь отправить её в горн. Потом были стержни: восемь одинаковых брусков, которые должны были стать рёбрами каркаса. Потом верхняя плита, идентичная нижней. Жар от горна и раскалённого металла стоял в мастерской невыносимый, пот ручьями стекал со лба и спины, но я почти не замечал этого, целиком поглощённый процессом. Гракх же, благодаря своей природной устойчивости, чувствовал себя как рыба в воде, лишь его чешуя отливала в свете пламени блеском. К полудню все детали были готовы и остывали, лежа на каменном полу тёмными, матовыми силуэтами. Настало время сборки. Я разложил нижнюю плиту, по её периметру установил вертикальные стержни, временно зафиксировав их грубыми скобами. В центр аккуратно опустил кристалл селенита. Он лежал на бронзе, как карее око. Затем настал черёд верхней плиты. Пришлось повозиться, чтобы точно совместить отверстия. Однако медь легко подавалась, особенно если её как следует разогреть. В итоге получился массивный, брутального вида бронзовый ящик, сквозь узкие щели между прутьями которого проглядывало каштановый отблеск минерала. Я отодвинул готовое изделие в сторону и вытер пот со лба. Предстояло самое важное. — Гракх, аккуратно отсоедини и принеси мне «пирамидку», — сказал я, садясь на табурет и закрывая глаза, пытаясь восстановить дыхание и сосредоточиться. Ящер принёс стопку дисков и установил её рядом с новой ячейкой. Я положил ладони на гладкую, уже остывшую бронзу корпуса. Сквозь кожу передавалась лёгкая вибрация. Я мысленно подключился к своим источникам: сначала к «пирамидке», ощущая её ёмкий, но ограниченный запас; затем к сложной сети бронзовых колец моей «кольчуги», чувствуя, как они отзываются тупым, рассеянным теплом; наконец, к «Клинку Ангбера», висевшему у пояса, в котором дремала огненная сила. И начал. Это не было похоже на обычное зачарование перстня или инструмента. Это было скорее вливание, перекачка. Я представлял не просто свойство, а пустоту, ёмкость, бездонный резервуар. Слова метки рождались сами собой в глубине сознания, кристаллизуясь из чистого намерения: «вмещает и хранит в себе до…». Мне нужно было не просто «много», а ещё больше. Я мысленно рисовал цифру, постепенно её увеличивая и пробуя на вкус, чувствуя, как мана начинает стремительно покидать «пирамидку», высвистывая сквозь моё тело, как вода в воронке. Запас дисков таял на глазах. Я подключил кольчугу: сотни мелких колечек дрогнули, их накопленная энергия устремилась в единый поток. Потом очередь дошла до меча: пламя внутри него зашевелилось беспокойно, а затем как будто притухло, отдав часть своей сущности. Мне стало физически плохо. Закружилась голова, в глазах потемнело, будто кто-то вытягивал из меня не только ману, но и жизненные силы. Я стиснул зубы, упираясь ладонями в холодный металл. Ещё. Ещё чуть-чуть, символичное число почти было достигнуто. Я чувствовал, как кристалл селенита внутри конструкции начинает пробуждаться, не просто светиться, а словно расширяться изнутри, его внутренняя структура перестраивалась, превращаясь в идеальный сосуд, что был мне так нужен. И вдруг — щелчок. Не слышимый ушами, а ощущаемый всем моим существом. Напряжение спало, поток прекратился. Я открыл глаза, переводя дух. Передо мной лежал всё тот же бронзовый ящик, но теперь от него исходило едва уловимое, статическое ощущение мощности, как от заряженной до предела лейденской банки. А на его поверхности, чуть выше центра, через линзу лупы светилась свежая метка, выжженная силой воли прямо в металле: «Вмещает и хранит в себе до 1000 ед. маны». Тысяча. Цифра ударила в сознание с почти физической силой. Это было больше, чем суммарная ёмкость моей кольчуги, меча и «пирамидки», вместе взятых. И достигнуто это было куском дешёвого селенита и несколькими брусочков бронзы. Успех. Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на своё творение. Гракх стоял рядом, наблюдая за мной своими невыразительными глазами, но, кажется, понимая значимость момента. — Поможешь перенести, — хрипло сказал я. Вдвоём мы подняли ячейку (она была тяжёлой и солидной) и установили её в углу мастерской, на том самом месте, где раньше скромно стояла «пирамидка». Затем я взял толстый бронзовый провод от общей сети и надёжно прикрепил их к вертикальным стержням на корпусе новой батареи. Я отступил на шаг, окидывая взглядом своё детище. А потом поднял голову к потолку, к тому месту, откуда доносился еле слышимый скрип лопастей ветряка. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный: а сколько же теперь эта махина будет заряжаться? Ветряк был примитивен, сбор дикой маны из воздуха — процесс медленный, капризный, зависящий от ветра и других факторов. Даже чтобы наполнить «пирамидку», требовались сутки хорошего ветра. А здесь — тысяча единиц. Пару-тройку дней? Неделя? Если подключить ещё парочку примитивных ветряков, то и так вряд ли даже полных суток хватит. Но это был уже следующий шаг. Сейчас же я создал сердце для будущей энергосистемы: мощное, стабильное, с огромной ёмкостью. Или скорее жирное пузо? Но не будем об этом… Чувство глубокого, почти физического удовлетворения накрыло меня с головой, смешавшись с усталостью. Спина ныла от долгого стояния у наковальни, руки дрожали от напряжения и расхода маны, но на душе было светло и спокойно. — Хоззяин хорошшо ссделал, — прошипел Гракх, и в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. — Спасибо, Гракх, без тебя не справился бы, — честно ответил я. — На сегодня пока хватит. Пора подкрепиться. Мы вышли из мастерской. Дневной свет, после кузни, показался слепяще-ярким. Воздух пах травой, нагретой солнцем, и… чем-то очень вкусным. Лёгкий ветерок донёс из дома аромат: наваристый, душистый, с нотками речной свежести и пряных трав. — Похоже, на обед сегодня уха, — сказал я, принюхиваясь, — из рыбы, что наловила наша… кошкодевочка. Я не видел её с утра, но, судя по запаху, её рыбалка увенчалась успехом. Где-то у пруда, наверное, и сидела она сейчас, вылизывая лапки после утреннего промысла, или уже грелась на солнышке где-то у леса или в ближайшем поле. Я направился к дому, чувствуя, как усталость постепенно сменяется здоровым, заслуженным голодом. Позади — серьёзная, выполненная на совесть работа. Впереди — миска горячей ухи и отдых в кругу своей, пусть и странной, но уже настоящей семьи. А вопросы о времени зарядки, о новых источниках энергии, о расширении сети: всё это могло подождать до времени после. ---------- Глава 33 Официальный торговый представитель Глава 33 Официальный торговый представитель Уха была наваристой и ароматной, с кусками белой речной рыбы, картофелем и душистыми лесными травами, которые Аня, видимо, добавила по своему усмотрению. После сытного обеда и короткого отдыха пришло время дел. Сегодня в город предстояло ехать мне и Гракху. Аня с Сергеем, куда более подходящие для лесной разведки, собирались проверить окрестности хутора, собрать хворост для печей, а заодно разведать тропы и возможные угрозы. Кошкодевочка, незаметно отведав ухи на крыльце, бесследно исчезла, видимо, отправившись по своим делам. — Будьте осторожны, — сказал я Ане, когда она, уже одетая в практичную одежду для леса, проверяла тетиву своего лука. — Не уходите далеко, особенно по следу гоблинов, и смотрите в оба. — Не учи учёного, — парировала она, но в её глазах читалась серьёзность. — Мы просто соберём хворост и посмотрим, что растёт по опушке. Сергей всё учует, даже если меня подведут моя наблюдательность и знания. Сергей, стоявший рядом, лишь кивнул: его волчьи уши повелительно дернулись. Его нюх и слух были лучшей гарантией безопасности для Ани в лесу. Я и Гракх вывели из хлева нашу гнедую кобылу Буря и запрягли её в лёгкую повозку. Гракх, несмотря на свою силу и ловкость, с лошадьми не умел обращаться совершенно — его вид и, вероятно, запах рептилии пугал животное. Поэтому сегодня «рулём» был я. Аня сунула мне в руку небольшой, аккуратно исписанный её чётким почерком список необходимых покупок: соль, свечи, нитки, иголки, немного сушёного гороха, пряности и пара мотков прочной верёвки. Дорога в Аргонис, уже знакомая и накатанная, заняла около часа. Буря бодро стучала копытами по укатанной грунтовке, а я, сидя на облучке, размышлял о предстоящем разговоре. Рядом, занимая добрую половину сиденья, восседал Гракх. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, лишь его хвост изредка подрагивал, откликаясь на вибрации повозки. Его присутствие было одновременно громоздким и успокаивающим: мало кто решится связаться с повозкой, на которой восседает двухметровый ящер с гребнем и холодным, нечеловеческим хищным взглядом. Город встретил нас привычным гулом, смешанными запахами и суетой. Мы въехали через ворота, которые лишь мельком, с любопытством и опаской, покосились на моего спутника. Затем мы сразу же направились в торговый квартал, к харчевне «Золотой Якорь». Трактир, как всегда, выглядел уютно и гостеприимно. У постоялого двора уже стояло несколько повозок, из открытых окон доносились запахи жареного мяса, пива и громкие голоса. Привязав Бурю к коновязи и бросив мальчишке-конюху медяк на сено, мы с Гракхом вошли внутрь. Прохладная полутьма после яркого уличного света обволакивала, пахло деревом, дымом и специями. За стойкой, вытирая блестящие кружки, стоял коренастый хозяин Олег. Он кивнул мне, узнав, а на Гракха посмотрел с профессиональным безразличием: за свою жизнь он видел всякое. — Василий Фёдорович в своей комнате, — бросил он, мотнув головой в сторону лестницы. — Проходи. В прошлый раз он был занят вечерними и ночными аукционами, а после засиделся и был вынужден переночевать у одной из старых знакомых, так что, поговорить о произошедшем у нас тогда возможности не было. Мы поднялись на второй этаж и постучали в знакомую дверь. Она тут же распахнулась, и на пороге появился сам Василий-купец. Его лицо, всегда немного усталое и расчётливое, сегодня буквально сияло от внутреннего удовлетворения. Он был одет в свой лучший кафтан из тёмно-синей шерсти с оторочкой из куньего меха, аккуратно подстриженная бородка лоснилась, а в серых глазах искрилась неподдельная радость. — Яр, дорогой мой! — воскликнул он, широко улыбаясь и протягивая мне руку для крепкого, делового рукопожатия. — Входи, входи! И твой… э… компаньон тоже. Проходите, места хватит. Он отступил, пропуская нас в свою уже фактически постоянную резиденцию. Комната была просторной, обставленной добротной, хоть и постоялой мебелью: широкий стол, заваленный бумагами и счётами, два кресла, сундук, и походная кровать в углу. На столе уже стоял глиняный кувшин и две кружки. — Садись, не стесняйся, — Василий поманил меня к столу, сам устроился в кресло напротив. Гракх, поняв, что ему тут не место для сидения, встал у двери, приняв свою стойку каменного стража. Его присутствие, впрочем, Василия, кажется, уже мало смущало. — Ну что, с превеликим удовольствием отчитаюсь, — начал купец, потирая руки. Он наклонился, открыл потайной ящик в столе и вынул оттуда тяжёлый, туго набитый кожаный кошель. Звон монет был мягким, но весомым. Василий с почти нежностью поставил его передо мной. — Тридцать два златых. Чистыми. Все кольца ушли, как горячие пирожки. Два последних — за четыре золотых каждое, торги шли так удачно, что аж дух захватывало. Твоё мастерство, Яр, ценится: очень ценится. Я взял кошелёк. Вес в ладони был приятным, почти осязаемым воплощением успеха. Тридцать два золотых — сумма, которая решала множество текущих и будущих проблем: налоги за кузню, стройка бани и хлева, закупка материалов, новые эксперименты и проекты, жизнь. И это произошло как никак вовремя: наши с Аней скромные сбережения действительно таяли на глазах. Столичные цены, да еще и с ведением артефактно-кузнецкого предприятия неприятно кусались, зато какие же эти вложения имели приятные плоды… — Спасибо, Василий Фёдорович, — честно сказал я. — Пустяки, взаимовыгодное сотрудничество, — отмахнулся он, но было видно, что похвала ему приятна. Он налил в две кружки что-то прозрачное (пахнущее мёдом с травами) из кувшина и протянул одну мне. — Но деньги — это, конечно, хорошо. А вот новости из города, как я слышал, куда интереснее. Говорят, в Квартале Алхимиков было жарко. — Он пристально посмотрел на меня. Видимо, кое-какие слухи уже дошли до него. Я отпил глоток и начал рассказ. Подробно, без лишних эмоций, я описал нападение на дом Элиаса, появление стражи во главе с капитаном Дорном, арест банды «Вороны», включая их босса. Рассказал о том, что Элиас, спасая мою шкуру, взял всю отвественность (или большую часть славы) на себя, представив меня своим учеником, а временное зачарование — своим «еретическим» ноу-хау. Василий слушал, не перебивая, лишь изредка кивая: его лицо становилось всё более серьёзным и задумчивым. — Капитан Дорн… офицер старой закалки, — прокомментировал он, когда я закончил. — Как говорят многие: честный и принципиальный. Если он взял дело в свои руки и Элиас под его крылом… это хорошо, очень хорошо. Он сделал паузу, обдумывая. — Значит, теперь ты не подпольный умелец, а легитимный ученик признанного, хоть и спорного, мастера. И твои изделия — не контрабанда, а экспериментальные артефакты школы Элиаса Зольника. Это меняет всё, Яр. — Именно об этом я и хотел поговорить, — сказал я, ставя кружку на стол. — От тайной передачи перстней можно отказаться. Но мне теперь нужно пройти официальную регистрацию: и кузни «Алая Подкова», и себя как артефактора — в Королевской Гильдии Артефактов. Запрос в отдел межгильдейского взаимодействия я уже отправил через Марка Серова. Но, если честно, то я хочу, чтобы наше сотрудничество не закончилось на этом. Вы прекрасно знаете рынок, у вас есть связи, клиенты, навыки и знания, которых точно нет у меня. Я предлагаю вам стать официальным коммерческим представителем. И «Алой Подковы», и, по сути, Элиаса Зольника. Мы выходим из тени: теперь мы можем заключать настоящие договора, работать открыто. Но мне нужен человек, который будет вести все эти переговоры, искать заказы, как можно более выгодные для нас предложения. И я хотел бы, чтобы этим человеком остались вы. На новых условиях, конечно. Василий откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и уставился в пространство перед собой. В его глазах бегали цифры, проценты, риски и возможности. Минуту он молчал, обдумывая. — Выход из подполья… — наконец произнёс он медленно. — Это, с одной стороны, прекрасно. Никакого риска быть пойманным с контрабандой. С другой… открытость — это налоги, пошлины, стандарты Гильдии, возможные проверки. И главное — теперь все будут знать, кто и что делает, пусть и не до конца. Твоё имя, имя Элиаса, кузня, имена даже твоих близких — всё это станет известно более широким массам. Это и защита, и уязвимость одновременно. Он посмотрел на меня. — Я готов, Яр. Более чем готов. Я всегда предпочитаю легальный бизнес подпольной возне. Но ты прав: условия должны быть пересмотрены кардинально. Раньше я брал на себя почти все риски нелегального оборота и брал за это львиную долю. Теперь риски иные. Моя роль меняется: из организатора подпольных аукционов я становлюсь официальным агентом и представителем. Он выпрямился, и его голос приобрёл чёткие, деловые интонации. — Предлагаю следующее. Я становлюсь эксклюзивным торговым представителем «Алой Подковы» и мастера Элиаса Зольника (по артефактам) в Аргонисе и, возможно, в других осколках королевства, куда смогу наладить каналы. Я занимаюсь всей коммерческой частью: поиск заказов, переговоры, доставка, расчёты с клиентами и с государством (налоги, пошлины). За это я также буду брать пятьдесят процентов, но уже от чистой прибыли по каждому завершённому контракту. Чистая прибыль — это сумма после вычета себестоимости товара, в том числе: транспортных расходов и всех официальных платежей в казну. Кроме того, мы с тобой утверждаем прейскурант на типовые изделия. Для уникальных, штучных заказов цена обсуждается отдельно, и мои проценты — тоже. Если упростить, то все риски мы несем вместе, но и общую прибыль делим пополам. Он сделал паузу, давая мне вникнуть. — Это честно, Яр. Пятьдесят процентов — это плата за мою работу, мои связи, моё время и моё умение продать дорого. Ты же получаешь стабильный, легальный канал сбыта, защиту твоего имени через официальные договора и возможность сосредоточиться исключительно на творчестве и производстве. И, что важно, теперь все платежи будут белыми, а у тебя на руках будут все документы. Это открывает двери для заказов от гильдий, городской стражи, даже, возможно, двора — но это уже потом. Василий внимательно смотрел на меня, оценивая реакцию. Его предложение звучало разумно. Двадцать процентов от чистой прибыли — не мало, но и не грабительски, учитывая объём работы, который он брал на себя. И главное — это был цивилизованный выход на новый уровень. — И ещё одно, — добавил он, понизив голос. — Теперь, когда вы на виду, будьте осторожнее вдвойне. Вряд ли, «Ворон» был самостоятельным игроком. Скорее всего, кто-то более влиятельный, их заказчик или спонсор потерпел неудачу. Но такой человек может просто так и не отступить. Он может действовать тоньше: через конкурентов, через чиновников и власть имущих, через налоги и гильдии. Или просто ждать, когда вы оступитесь. Всё зависит от его статуса, положения, возможностей и характера. В общем: держите ухо востро. Я кивнул, обдумывая его слова. Условия казались справедливыми. — Пятьдесят процентов от чистой прибыли — согласен, — сказал я не торгуясь. — И эксклюзивное право представлять нас в Аргонисе — тоже. Но с оговоркой: за мной остаётся право выполнять личные заказы, не через вас, например, через лавку моей кузни. И право в любой момент, по согласованию, изменить прейскурант или условия для конкретного клиента. И контракт мы заключим на год, а там, если нас обоих всё устроит, то продолжим сотрудничество. — Естественно, — легко согласился Василий. — Ты — настоящий мастер, ты определяешь цену своего труда. Я лишь помогаю найти тех, кто готов за него платить. Что касается личных заказов — без вопросов. Он улыбнулся, и в его глазах снова вспыхнул деловой азарт. — Тогда я на следующей неделе подготовлю черновик договора. Пропишем все детали и нейтрального представителя можем даже пригласить на свидетельствование и заверение. А пока… — он потянулся к другой папке на столе, — у меня уже есть пара намёков на возможные заказы. Один купец из Каменного Брода интересуется партией. Другой — начальник городской караульной службы — намекал на возможный заказ. Но это после того, как ты пройдёшь регистрацию в Гильдии Артефактов. Без этого печати на документах не будет, а значит, и официального контракта не заключишь. — Понимаю, — сказал я. — Как только получу ответ из Гильдии, сразу дам вам знать. Возможно вам стоит пойти со мной, как моему официальному торговому представителю? — Отлично, так и поступим! — Василий поднял свою кружку. — Значит, выпьем за новое, легальное и, я уверен, очень прибыльное партнёрство! Мы чокнулись. Напиток показался ещё вкуснее. В голове уже строились планы: как только придут документы, можно будет начинать принимать заказы официально, расширять ассортимент, может, даже нанять ещё одного помощника в кузню… Посидев ещё немного и обсудив мелкие детали, Василий вдруг стал серьезнее и сказал: — Вчера ночью, на сколько мне известно, в столичные темницы был крупный бунт. Некоторым заключенным удалось сбежать. Как раз там, на сколько я слышал, и держали всю пойманную банду «Ворона»… ---------- Глава 34 Лесная стихия Глава 34 Лесная стихия Проводив Яра и Гракха, я осталась стоять у ворот хутора, чувствуя странную смесь облегчения и лёгкого беспокойства. Облегчения — потому что брат уехал по делам, которые были ему важны и понятны, а с ним — тот самый ящер, чьё молчаливое присутствие всё-таки давило на окружающих злоумышленников. Фелид-девочка, словно тень, растворилась где-то в сарае, у пруда, лес или на чердаке, её как обычно не было ни слышно, ни видно. Сидеть в четырёх стенах, когда за окном начало летнего дня, а кристалл уже разгорячился и над лесом золотил верхушки сосен с березами, было выше моих сил. Да, были дела: можно было перетрясти постельное бельё, подмести полы, почистить котлы, замочить бобовую похлёбку на ужин. Всё это я делала почти на автомате, это не было тяжким трудом, а скорее ритмом, успокаивающим и знакомым. Но сегодня душа просила другого. Просила простора, запаха хвои и прелой листвы, тишины, нарушаемой только шелестом ветра и птичьими трелями. Просила дела, где нужны не мои руки, привыкшие к перу и счётам, посуде и тряпкам, а мои глаза, уши и всё то, чему научил меня Тарас. Я не стала долго раздумывать. Быстро переоделась в свой охотничий наряд — прочные холщовые штаны, заправленные в грубые, но удобные сапоги, тёмно-зелёную рубаху из плотной льняной ткани, поверх неё — безрукавку из лосиной кожи, когда-то подаренную отцом и бережно вычиненную моими же руками. Волосы туго заплела в каштановую косу и обернула вокруг головы, чтобы не цеплялись за ветки. Надела три бронзовых перстня с вставками из пёстрой яшмы — подарок Яра: лёгкий, но ощутимый магический усилитель на пальцах. В волосы воткнула две бронзовые заколки, тоже его работы: понятно, что тоже не для красоты. Затем взяла свой лук — простой, поношенный, из гибкого ясеня, который много месяцев назад подарил мне Тарас со словами: «На, девонька, учись. Настоящий лук, он простой, как топор. Не сломается». Тетива была из крепких жил, чуть потёртая, но упругая. Колчан со стрелами (смесь деревянных и костяных, с шипами для птицы или для меткой стрельбы по маленьких целей) пристегнула к поясу. Две плетёные корзины, лёгкие и вместительные, перекинула через плечо на длинной верёвке из пеньки: такой же прочной и неброской, как всё в моём снаряжении. Выйдя во двор, я почти столкнулась с Сергеем. Он стоял, прислонившись к косяку, и внимательно, безмятежно смотрел на юг, в сторону леса. Его серый мех слегка шевелился на утреннем ветерке, а янтарные глаза были полуприкрыты. Он почуял мой подход, не поворачивая головы. — В лес, — сказала я просто, не как приказ, а скорее, как приглашение. Он кивнул, одним плавным движением оттолкнувшись от стены. На нём была его обычная простая одежда, а за поясом торчала рукоять бронзового ножа — того самого, что Яр назвал «Примулой». — Хворост, ягоды, грибы, травы, разведка, — перечислила я цели. — Тяжёлое — на тебе. Ещё один кивок. Он без слов взял у меня одну из корзин и пустой бурдюк для воды, который тут же наполнил из колодца. Мы двинулись. Дорога от хутора к опушке смешанного леса на юге была недолгой, минут двадцать неспешным шагом. Сначала шли по луговине с высокой, по пояс, травой, где стрекотали кузнечики и порхали бабочки. потом шли по краю поля, где уже золотилась чужая пшеница. Воздух был чистым, пахнущим землёй, цветами и далёким дымком из трубы чьей-то печи. Решили пройтись вначале так, по опушке, а уже затем углубится и проделать путь обратно, таким образом передвигаясь зигзагами и покрывая большую площадь леса. У самой опушки я остановилась, окидывая взглядом знакомую чащу. Сюда я ходила часто: за хворостом для растопки, за земляникой на солнечных полянках, за подберёзовиками после дождя. Эта часть леса уже была для меня, как своя кладовая. И, как в любой хорошей кладовой, самые лёгкие и доступные припасы здесь уже были собраны. Хворост, сухой и годичный, я с Сергеем вымела ещё в первые недели. Ягоды — те, что поспели — давно превратились в сушёную добавку к каше. Грибы тоже не росли тут каждый день. «Значит, надо идти дальше», — подумала я без страха, а с лёгким, приятным волнением. Это было то самое чувство, которое я любила: граница между известным и неизведанным, вызов, требующий всех моих навыков и внимания. — У опушки не будем собирать, — сказала я Сергею. — На обратном пути, чтобы не тащить лишнюю тяжесть. Он снова кивнул, его волчьи уши повернулись вперед, улавливая звуки леса. Мы вошли под сень деревьев. Свет сразу же стал другим — зелёным, прохладным, дробным. Лучи пробивались сквозь густую листву дубов, клёнов, берез и сосен, рисуя на земле и стволах движущиеся световые пятна. Воздух наполнился запахами: влажная земля, перегной, хвоя, цветущая где-то в глубине черёмуха. И тишь: не абсолютная, а живая, наполненная десятками мелких звуков: стрекот насекомых, перекличка птиц, шорох ящерицы в сухой листве, далёкий стук дятла. Я шла впереди, но не наступала, а как бы аккуратно ступала между шумами, стараясь не нарушать естественный ход вещей. Я пыталась словно сливаться с сущностью леса. Мои глаза скользили по окружающему пространству, выхватывая детали: сломанная ветка на высоте пояса (потревожена проходящим зверем, возможно, лосем), клочок серой шерсти на коре (заяц), свежий, ещё влажный помёт оленя. Уши ловили каждый звук, фильтруя привычное от потенциально опасного. Сергей шёл за мной, бесшумно, как тень. Его присутствие ощущалось не шумом, а спокойной, звериной уверенностью. Время от времени он останавливался, глубоко, почти беззвучно вдыхая воздух. Примерно через полчаса неспешного движения, когда мы уже миновали несколько знакомых мне полян и углубились в часть леса, где бывала реже, я решила заговорить. Тишина между нами была комфортной, но мне хотелось понять его состояние. — Запах, — сказала я, не оборачиваясь. — Тот, странный, каменный. Он ещё чувствуется? Сергей сделал паузу, снова втянул воздух. — Нет, — ответил он своим низким, немного хрипловатым голосом, в котором всегда слышался лёгкий рык. — Исчез. После того как… стража взяла ту женщину. Его слова были немного неуклюжими, но смысл ясен. Я кивнула, продолжая идти, переступая через упавший ствол. — Значит, он был от неё? Чтобы скрыть свой след? — Да, — подтвердил Сергей. — Сильный запах. «Пустота» и камень. Маскировал её… и другие запахи. Мешал. Теперь я понимала. Всё то время, пока мы обживались на хуторе, пока Яр везде бегал со своими планами, а мы с Сергеем патрулировали периметр, за нами следили. И не просто следили, а использовали какую-то алхимию или магию, чтобы скрыться от волколюда. Но Сергей всё равно что-то почуял. Он чувствовал не саму слежку, а её маскировку — неестественную, чужеродную пустоту в палитре лесных запахов. И теперь, когда источник этой маскировки (та самая невзрачная женщина, что следила за Яром и была поймана в доме Элиаса) оказался в темнице, запах исчез. Лес вокруг снова стал… чистым. Понятным. — Теперь легче? — спросила я. — Да, — его голос прозвучал почти удовлетворённо. — Теперь чую лес. Зверя, птицу, воду, гниль… Всё, как должно быть. Никакой пустоты. От этого стало немного спокойнее на душе. Одна невидимая угроза исчезла. Но я помнила слова Василия о темных скрытых опасностей Аргониса. Но сейчас, здесь, почти в родной для меня стихии, в лесу, с Сергеем, чей нюх снова стал нашим главным стражем, я чувствовала себя в относительной безопасности. Мы шли дальше, всё глубже. Я сосредоточилась на своём деле. Глаза выискивали признаки того, что может быть полезно: заросли дикой малины (ягоды ещё зелёные, но через неделю-другую поспеют), грибные места (пока только мухоморы, но есть и признаки подосиновиков), сухостой подходящего размера для хвороста. Всё это я мысленно отмечала, чтобы помнить на обратном пути. Сергей, тем временем, работал своим носом. Он иногда показывал рукой в сторону от тропы: «Кабан. Прошёл недавно». Или: «Родник. Вон там, за холмом». Или просто останавливался, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно моим ушам. Это было… прекрасно. Я ловила себя на мысли, что улыбаюсь. Не широко, а так, уголками губ. Этот тихий, методичный поиск, это полное погружение в мир, который жил по своим, простым и жестоким, но понятным законам. Здесь не было сложных договоров, как у Яра с Василием, не было магических формул, не было угрозы со стороны скрытых врагов в городе. Здесь была только земля под ногами, лес вокруг и задача: увидеть, услышать, понять и взять то, что нужно, не нарушив баланса. Я обожала это. Возможно, даже больше, чем тихую работу с бумагами и счетами у Василия, которая тоже приносила своё удовлетворение. Но здесь… здесь я была не Аней, помощницей купца или сестрой талантливого артефактора. Здесь я была просто девушкой с луком, которая знает лес и умеет в нём жить, здесь я была охотником. И рядом был Сергей, не человек и не зверь, а что-то среднее, чья природа была здесь, в этой дикости, так же уместна, как и мои навыки. Мы углубились уже на добрых пару вёрст от опушки. Лес стал гуще, светлее не стало, но и совсем темно не было. Воздух был прохладным и влажным. Где-то вдали, слева от нас, послышался слабый, но отчётливый звук — шум воды, не ручья, а чего-то более полноводного. — Река? — спросила я, приостанавливаясь. Сергей, уже уловивший звук и запах, кивнул. — Да. Широкая. Не та, что у хутора. Интересно. Значит, где-то здесь протекала ещё одна река, скорее всего, наша речушка — это приток этой лесной реки. Это стоило запомнить и, может быть, позже исследовать: как источник рыбы, как путь, как ориентир. Я уже собиралась предложить свернуть в ту сторону, как Сергей вдруг замер. Всё его тело напряглось, уши встали торчком, ноздри расширились. Он медленно, очень медленно повернул голову, всматриваясь и вслушиваясь в чащу прямо перед нами. Его рука легла на рукоять «Примулы». Моё сердце пропустило удар. Я мгновенно замерла, сняла лук с плеча, но не натягивала тетиву, чтобы не производить лишнего шума. Мои глаза впились в то место, куда смотрел Сергей. Сначала я ничего не увидела. Только обычную лесную чащобу: папоротники, кусты, стволы деревьев, переплетение ветвей. Однако потом заметила на одном из стволов, на высоте примерно моего роста была странная неглубокая, но явно свежая зарубка. Точно не когтем зверя: слишком ровная. И не топором дровосека: тут не было ни пней, ни следов рубки. Это было похоже на удар кривым оружием, а чуть левее, на земле, в мягком мху, отпечатался явно не звериный след: след, похожий на босую человеческую ногу, но с длинными, почти когтистыми пальцами. Сергей, не отводя взгляда от чащи, прошептал одно слово, от которого по спине пробежал холодок: — Гоблины. ---------- Глава 35 Отступление Глава 35 Отступление После того, как Сергей прошептал слово, мир вокруг будто сжался, стал острее, тише и опаснее. Адреналин ударил в виски, но не паникой, а холодной, знакомой сосредоточенностью: это был не страх, а скорее резкая активация всех рефлексов, которые оттачивались в лесах Зорени под присмотром егеря, Тараса. Гоблины были всего в двух верстах от хутора, в глубине смешанного леса. Да, однако это было вполне нормально. Нет, не нормально в смысле «хорошо» или «безопасно», а нормально в смысле «ожидаемо». Лес дикий, граница цивилизации проходит по нашему забору, за ним же идет другая территория. И разве могло быть иначе? Эти низкорослые, зубастые, пакостные твари обожали такие места: не слишком далеко от людей, чтобы иногда подворовывать, красть скот словно волки или лисы, красться за одинокими путниками или неосторожными детьми, но и не на самой опушке, где их могли бы быстро обнаружить и выжечь. Кроме того, о них мы уже давно подозревали. Мы с Сергеем обменялись одним долгим и понимающим взглядом: никаких слов тут и не было нужно, наши мысли текли в одном русле. Рисковать? Нет, в этом не было абсолютно никакого смысла. Даже если бы нас было двое, и мы были опытными бойцами с полным снаряжением (а мы являлись девушкой-подростком с луком и людоволком с ножом против неизвестного числа лесных ушастых тварей, которые почти наверняка были тут в ощутимом количестве), лезть в их логово было бы чистейшим безумием. Это не благородный поединок: это грязная, подлая война в их стихии. Одна шальная кривая стрела, выпущенная из-за куста, пропитанная бог знает какой дрянью или одна волчья яма с заострёнными кольями на дне, замаскированная под обычную кучу листьев — и всё, финита ля комедия. В лучшем случае, быстрая смерть от потери крови или сломанной шеи. В худшем… Я резко оборвала эту мысленную картинку. Про девушек и гоблинов в темных пещерах я слышала достаточно страшных историй от старых ополченцев, когда те выпивали в трактире. Рисковать так значило проявить не храбрость, а глупость, граничащую с самоубийством. А значит: сейчас мы отступаем, но не бежим. Беготня, паника — это то, что может нас легко выдать и спровоцирует дальнейшую погоню, если нас уже заметили, что, впрочем, маловероятно, учитывая, что Сергей со мной. Я медленно, очень плавно отступила назад по своим следам, кивнула своему телохранителю, чуть мотнув головой назад, по нашему следу. Он кивнул в ответ, его янтарные глаза теперь смотрели не вперёд, в чащу, а сканировали фланги и тыл. Он взял на себя роль авангарда, прикрывая мое отступление. Мы начали отходить, не полностью разворачиваясь спиной к предполагаемой угрозе, мы довольно долго пятясь продолжали осторожно отступали по своим же следам. Каждый шаг был обдуман: я ставила ногу точно туда, где недавно она уже стояла, стараясь не хрустнуть веткой и не задеть куст. Мои глаза, уже привыкшие к полумраку леса, выискивали не неестественные неровности: примятая трава; странная, слишком правильная тень под кустом; натянутая чуть выше земли тонкая, почти невидимая травинка, которая могла быть частью растяжки… Сергей шёл за мной, двигаясь боком, его взгляд и ноздри работали как радар. Он чуял не только то, что таилось спереди, но и со всех сторон. Время растянулось, каждый шорох листвы, каждый щелчок насекомого казался громоподобным: мы прошли так, может быть, пятьдесят шагов. Ничего: ни выскакивающих из зарослей зеленокожих фигурок, ни натягивания тетивы с последующим свистом стрел. Значит, скорее всего, либо мы их не потревожили, либо они были ещё дальше и просто не знали о нашем присутствии. Как вдруг, благодаря заколкам, что подарил мне Яр я краем глаза заметила вдалеке среди зеленой листвы, почти не выделяющийся серо-зеленый силуэт, а за ним еще один. Я плавно остановилась, перехватила свой лук поудобнее и потянулась за стрелой с костяным наконечником в колчане. Сергей заметил мою реакцию, пригнулся, навострил ушки в том направлении и начал принюхиваться, вскоре также заметив парочку гоблинов-разведчиков. Нам не нужно было переговариваться, я аккуратно вложила снаряд в гнездо лука, выпрямила спину и начала натягивать тетиву параллельно прицеливаясь к цели примерно в ста шагах от нас. К той, что также имела подобие примитивного лука в руках. Сергей же достал «Примулу» из ножен и присел еще сильнее, приготовившись к быстрому старту в сторону врага, натянув свои мышцы, словно я тетиву. Я задержала дыхание, буквально секунду промедлила, почувствовав потоки легкого лесного ветра, движения цели и дождавшись идеального момента. И с выдохом, моя костяная стрела полетела вместе с рывком людоволка сквозь лесное пространство и прилетело точно в яблочко, принеся неожиданную и тихую смерть первому врагу. Второй гоблин первые секунды прибывал в непонимании, затем в шоке, а после, когда паника уже полностью поглотила его и он направил свой кривенький каменный ножик в сторону от куда пришла первая смерть, из кустов уже послышался зловещий шорох приближающейся погибели. Серый волколюд ворвался в поле его зрения, ловким движением отрезав тому вооруженную руку, а вторым перерезав тому глотку. Быстро и тихо, парочка разведчиков была уничтожена. Сергей, не особо колеблясь отрезал им уши и завернул их в их же грязную ткань. А дальше мы также тихо и молча продолжили свой путь обратно домой. Остальное уже не наша забота, с этим разберутся уже местные дикие звери. На сотом шагу, когда между нами и тем местом со следом и зарубкой встали густые заросли молодого ельника, я почувствовала, как напряжение в плечах и спине немного ослабло. Мы всё ещё были в опасной зоне, но уже не на лезвии ножа. — Давай немного ускоримся, Сергей, — тихо сказала я, уже не шепотом, а обычным, но сдавленным голосом. Мы развернулись и пошли уже нормальным шагом, но не бегом, всё ещё внимательно глядя под ноги и по сторонам. Цель была одна: увеличить дистанцию и уйти из зоны непосредственной угрозы. Примерно через версту, когда лес снова стал казаться просто лесом, а не потенциальной засадой, мы окончательно расслабились: вернее, не расслабились, а перешли в обычный режим патрулирования. Опасность миновала, но бдительность осталась, и именно теперь, с чувством выполненного долга и облегчения, я снова смогла обратить внимание на то, ради чего мы в основном сюда пришли. На обратном пути мы не шли прямой тропой, а также петляли, как и до этого, покрывая уже пройденные участки вновь. Теперь это было не разведкой неизвестного, а спокойным, методичным сбором: я указывала Сергею на подходящий сухостой, и он, складывая его к себе в общую кучу, скрепленную примитивной веревкой. Он с лёгкостью тащил вязанку вначале в руках, а потом на спине, которая мне показалась бы неподъёмной. Я же сосредоточилась на грибах и травах: на семейке крепких подберёзовиков у корней старой берёзы, несколько рыжиков под сосной, пару благородных боровичков, ещё небольших, но уже весьма ароматных. Аккуратно срезала их своим охотничьим ножом и сложила в плетенную корзину. Затем я заметила заросли дикого чабреца: его фиолетовые цветочки и пряный, тёплый запах были не спутать ни с чем. Я набрала хороший пучок, чтобы сушить на зиму: идеальная приправа к мясу, особенно к дичи, да и чай можно с ним пить. Ещё рядом росла мята, чуть дальше — дикий чеснок, его острый запах витал в воздухе, я собрала и его, аккуратно выкопав несколько луковиц. Ещё нашла кустик лесной земляники: ягод уже почти не было, съели птицы, но листья для того же чая были бы превосходны. Корзины и вязанка потихоньку наполнялись: хворост, грибы, травы. Не богатая добыча, но очень, очень полезная: этого хватит на несколько дней, а сушёных трав на всю зиму. К тому времени, как мы снова вышли на опушку, кристалл уже потихоньку обретал оранжевые очертания, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. Поход занял больше времени, чем я планировала, из-за осторожного отступления и последующего сбора, но он того стоил: мы вернулись не с пустыми руками и с очень важной информацией. На хуторе было тихо: фелид мелькнула в окне чердака и исчезла. Я и Сергей принялись разгружать корзины: хворост сложили в поленницу у стен будущей бани, грибы разложили на чистой ткани в прохладном углу сеней для просушки, травы связали в пучки и подвесили под навесом. Потом я умылась прохладной водой из колодца, сменила охотничью одежду на обычную, домашнюю (простую светлую рубаху и юбку) и принялась готовить ужин. Варила похлёбку из копчёной грудинки, картофеля и свежесобранных грибов, щедро приправив её тем самым чабрецом: запах стоял такой, что слюнки текли. Именно под этот запах, когда сумерки уже плотно легли на землю, а центральный кристалл над Аргонисом начал менять цвет на тёплый янтарно-красный, мы услышали знакомый стук колёс и фырканье лошади. Я выглянула в окно и увидела повозку, а рядом с ней фигуры Яра и массивного силуэта Гракха: они наконец вернулись. Я поставила похлёбку на стол, зажгла свечу в подсвечнике и вышла их встречать. Яр выглядел уставшим, но собранным, в его глазах горел тот самый огонёк, который зажигался, когда он был поглощён какой-нибудь своей идеей. Гракх, как всегда, был немым утесом из плоти и чешуи, молча помогая разгружать повозку. — Ужин готов, — сказала я просто, когда они вошли в дом. Мы поели почти молча, усталость брала своё. Яр рассказывал обрывками о встрече с Василием Федоровичем, о Гильдии Артефактов, о бумагах, о какой-то доверенности. Я слушала, кивала, но главная новость была у меня. Когда миски опустели, и Яр отодвинулся от стола, я подошла к сундуку, где хранила свои немногочисленные вещи. Оттуда я достала небольшой, грубовато обработанный клочок пергамента, который купила у Василия для черновиков, и угольный карандаш. — У нас тоже есть новости, — сказала я, раскладывая пергамент на столе рядом со свечой. Яр насторожился, его усталость точно отступила. Я взяла карандаш и начала рисовать быстрыми и уверенными штрихами, наметив знакомые ориентиры: извилистую линию нашей речушки, квадратик хутора, дорогу к Аргонису. Затем, вспоминая каждый поворот, каждую приметную сосну или дуб, продолжила карту дальше на юг. Нарисовала опушку, первую полянку, где росла малина, старый поваленный дуб, который служил хорошим ориентиром, потом развилку троп, холм, за которым шумела незнакомая река. И, наконец, в глубине леса, примерно на расстоянии двух вёрст от нашего забора, я поставила небольшую, но отчётливую чёрную метку. Рядом с меткой я нарисовала условное изображение: кривую и злую мордочку гоблинса. — Здесь, — я ткнула карандашом в метку. — Сегодня днём, следы свежие, не глубже чем на пару вёрст. Возможно, мы нашли следы их разведчиков или граница их территории, а значит: лагерь, скорее всего, где-то рядом, но мы не полезли проверять. Я посмотрела на Яра, потом на Сергея, который молча стоял у порога и подтвердил все мои слова спокойным кивком. — Гоблины, — сказала я слово, которое повисло в тихом воздухе комнаты. — Нам самим с ними спокойно не справиться. Но если подать заявку в гильдию авантюристов, то за определённое вознаграждение они с удовольствием почистят ближайшие лагеря зеленокожих. Понятное дело: самим лезть туда слишком рискованно. Я отложила карандаш и посмотрела на свою карту. Это был не шедевр картографии, но это было чётко, понятно и содержало всю необходимую информацию: направление, расстояние, ориентиры, цель. Это была не просто новость, это был достаточно точный отчёт и план действий, доказательство того, что наш сегодняшний поход был не просто прогулкой, а полноценной, хоть и короткой, разведывательной операцией. И сейчас я ждала, что же скажет мой брат. ---------- Глава 36 Вопрос гоблинов Глава 36 Вопрос гоблинов Тяжёлый, туго набитый монетами кошелёк оттягивал пояс, но это было приятное, даже обнадёживающее чувство. Вес чеканного золота с профилем короля Эдмунда I, ощущался не как роскошь, а как основательность и фундамент под всеми моими планами. Мы с Гракхом вышли из тёплого и шумного нутра «Золотого Якоря», где ещё витал запах тушёной баранины и пива, в уже чуть прохладный вечерний воздух Аргониса. Повозка с Бурей ждала на постоялом дворе. Лизард, не говоря ни слова, молча, взяв вал в свои мощные чешуйчатые лапы. Я взгромоздился на облучок, потрепал гнедую кобылу по шее, и получив в ответ довольное фырканье, Грахк сел рядом. «Надо бы и его как-нибудь научить водить повозку с кобылой…» Мы тронулись в сторону северных ворот. Вскоре небо над пирамидой начало окрашиваться в первые, робкие оттенки оранжевого. Рынок сырья за внешними стенами был уже почти пуст, торговцы сворачивали остатки товаров. Это сыграло мне на руку: я смог сторговаться за целую партию бронзовых слитков хорошего качества и всякого лома, упакованных в грубые холщовые мешки, за несколько больших мешков угля, за изрядный запас жаростойкой глины, за песок для литейных форм, за связку стальных заготовок для будущих инструментов и даже за пару ящичков угля про запас. Гракх без единого стона или гримасы усталости погрузил всё это в повозку. Звонкая золотая монета, переданная пожилому торговцу металлоломом, вызвала у того искреннюю, почти умилённую улыбку: для него торговый день заканчивался необычайно удачно. Затем мы, описав широкую дугу вдоль монументальной серой стены, заехали на деревенский торжок, что ютился у самых ворот. Тут пахло по-другому: дымом печей, свежим хлебом, молоком и навозом. По списку, который Аня вручила мне утром (аккуратный, с её чётким почерком) я приобрёл: большой круг твёрдого, выдержанного сыра, мешок лука, связку чеснока, мешочек соли крупного помола, банку мёда, несколько квадратов воска для свечей, новую пряжу для Ани, пару простых, но крепких одеял и даже небольшую бочонок яблочного сидра. На всё это великолепие ушла ещё одна золотая, но уже с хорошей увесистой сдачей медяками и серебряниками. Чувство, когда можешь купить всё необходимое, не подсчитывая каждую монету до последней потёртой грани, было опьяняющим. «Хорошо быть богатым», — пронеслось в голове мимолётной, почти кощунственной мыслью. Но это была не праздная мысль, а свидетельством реальности: этот капитал давал свободу действий, безопасность и возможность развивать дело. В кошельке, спрятанном под одеждой, оставалось почти тридцать один золотой червонец: тридцать и ещё два увесистый кошелька тяжёлых, звенящий аргументов в любых будущих переговорах и делах. Кристалл над городом пылал уже густо-оранжевым, отбрасывая длинные, искажённые тени, когда мы с Гракхом покинули сельский рынок и выехали на нашу дорогу, ведущую к нашему хутору, проезжая мимо затихающих лавок и закрывающихся ставней. Буря, нагруженная до предела, шла неспешной, но уверенной рысцой. Я сидел, полуприкрыв глаза, чувствуя усталость, накопившуюся за день беготни и переговоров, но это была усталость удовлетворённая. Позади меня на повозке, среди мешков и ящиков, молча, как изваяние, сидел массивный людоящер, его зелёные глаза, казалось, ничего не пропускали, сканируя дорогу и придорожные кусты. Дом встретил нас тёплым светом в окнах и дымком из трубы. Запах для пары голодных путников был божественный: грибная похлёбка с чабрецом. Гракх сразу принялся разгружать повозку, распределяя покупки по кладовой в мастерской, а затем в доме. Я же сразу вошёл в дом. Тепло, свет и запах еды: всё это было лучшей наградой за долгий день. Аня, стоя у стола, помешивала что-то в котле, кивнула мне: — Всё купил? — Всё по списку и даже больше, — ответил я. — И материалы для кузни тоже. Буря еле довезла. Вскоре мы поужинали в почтительном, но комфортном молчании, прерываемом лишь звуками ложек о миски. Похлёбка была наваристой и сытной, идеально подходящей для вечера. Только когда последние крошки хлеба были собраны, а миски отодвинуты, Аня взглянула на меня уже серьёзным взглядом: — Так, насчёт сегодняшней вылазки… И она поведала историю: спокойно, по-деловому, без лишней драмы. Про следы, про зарубку на дереве, про осторожное отступление, про сбор хвороста и грибов. А потом, почти небрежно, как о чём-то само собой разумеющемся: — … и пару разведчиков пришлось устранить по пути. Людоволк, сидевший на низкой табуретке у двери и точивший свой нож, молча достал из-за пазухи свёрток из грязной, грубой ткани, развернул его и мельком показал содержимое: четыре отрезанных неопрятных зеленоватых уха с характерной заострённой формой в качестве подтверждения истории моей сестры. Я посмотрел на них, потом на карту, которую Аня нарисовала углём на клочке пергамента: две версты на запад, совсем рядом, возможно небольшой лагерь. Но они были здесь, в моём лес, всего в двух километрах от моего дома, где живёт моя сестра, где безымянная кэтфолк постоянно прячется где-то у опушки леса, где работает моя кузня, где я хочу спокойно жить и работать. Чувство было странным: не страх, не ярость, а скорее холодное, деловое раздражение. Как если бы ты обнаружил, что в только что отстроенном амбаре завелись крысы: неприятно, опасно и с этим нужно что-то делать. Я вздохнул, отодвинул от себя миску и обвёл взглядом присутствующих: Аню с её умным, сосредоточенным лицом; Сергея, чьи янтарные глаза светились в полумраке спокойной готовностью; Гракха, молчаливо застывшего в дверном проёме, как страж. — Ну что тут делать? — произнёс я вслух, но вопрос был риторическим. — Ты права, Ань, спасибо тебе с Сергеем за исследование леса. Самим лезть — чистое безумие: одного недосмотра, оплошности хватит для катастрофы. Я полностью согласился с её выводом: геройствовать против неизвестного числа кровожадных гоблинов на их территории — это не храбрость, а идиотизм. У меня есть деньги, есть связи (пусть и пока слабые), и есть официальный канал для решения таких проблем. — Значит, завтра утром, — сказал я твёрдо. — Мне с Сергеем предстоит путь в гильдию авантюристов, на площадь Трёх Башен. Подадим заявку на зачистку лагеря лесных гоблинов в двух верстах к западу от хутора Громова. Укажем примерную локацию по твоей карте. Может, повезёт, и я увижусь с командой Бориса Каменева: а они авантюристы железного ранга, знают нас, работали с Василием и уже имели дела с зеленокожими. Если они свободны, то для них такая миссия — это раз плюнуть. В голове уже строился примерный план разговора, прикидывалась возможная сумма вознаграждения. Пару золотых? Три? Для команды железного ранга это хорошая, лёгкая, быстрая работа. А для меня — инвестиция в безопасность дома. «В любом случае, наверняка, можно там на месте проконсультироваться и спросить обо всех нюансах, заодно и уши сдадим за вознаграждение: мелочь, а приятно, на пару вкусных булочек с начинкой хватит…» Аня кивнула, её лицо выразило облегчение. Она будто боялась, что я решусь на какую-нибудь авантюру. — Разумно, — коротко сказала она. — Я завтра займусь домом и присмотрю за нашей девочкой в камышах, а сейчас давайте сюда всю посуду, пора убираться и спать. Вечер пошёл своим чередом: я помог ей убрать со стола, потом вышел во двор, чтобы проверить, как Гракх управился с материалами. До ужина он успел лишь поставить всё у входов и припарковать Бурю в хлев, как мы позвали его на ужин. После же он продолжил свою работу: сейчас же всё было уже аккуратно сложено по полочкам. Самого его я обнаружил в подвале мастерской, Лизард, увидев меня, издал короткое шипящее: — Г-готово, х-хозяин. — Спасибо, Гракх. А теперь отдыхай, завтра у тебя будет задание защищать наш дом, пока я в отъезд. Вернувшись в дом, я понял по звукам сверху и прибранной кухне/гостиной, что Аня, должно быть, уже забирается на свой лежак на втором этаже. Сергей же не проявлял никаких признаков того, что собирается спать: он стоял у открытой двери, всматриваясь в темноту, наступившую за западным забором, его уши были напряжённо подняты, ноздри слегка вздрагивали, улавливая ночные запахи. Он кивнул мне, когда почувствовал мой взгляд. Чуялось мне, Серый Коготь точно будет ночью на страже после сегодняшней встречи в лесу. И он будет не просто стоять у двери, а будет патрулировать: два, а то и три раза за ночь он бесшумно, как тень, выскользнет из дома и сделает круг по периметру нашего участка, с особым вниманием пройдясь вдоль западного заборчика — той самой стороны, откуда вероятнее всего придет остроухая угроза. Он будет прислушиваться к каждому шороху в лесу, к каждому крику ночной птицы. Его волчья природа и солдатская выучка не позволят ему расслабиться: это не паранойя, это его работа, его долг, который он взял на себя добровольно. И глядя на его сосредоточенный профиль, освещённый тусклым светом из комнаты, я чувствовал не тревогу, а скорее глубокую благодарность: с таким надежным стражем можно было позволить себе спокойно заснуть. Я погасил свечу и забрался на свой лежак. Усталость навалилась тяжёлым, но приятным грузом. Я закрыл глаза и начал погружаться в сон: в ушах ещё стоял гул городской суеты, звон монет, скрип повозки. Однако постепенно их вытесняли тихие домашние звуки: потрескивание догорающих в печи поленьев, равномерное дыхание спящей Ани, едва слышное шуршание девочки-фелид, незаметно прокравшейся на своё место в углу на овечьей лежанке. «Завтра Гильдия», — последней мыслью промелькнуло у меня в голове, прежде чем сознание поплыло в тёплые объятия сна. — «Нужно будет чётко объяснить задание… Оценить их реакцию… Обсудить цену…» А снаружи, в сгущающейся тьме, освещённой лишь движущимися по небу голубыми «звёздами», силуэт людоволка отделился от стены дома и бесшумно растворился в черноте двора, начав свой первый ночной обход: его лапы неслышно ступали по утоптанной земле, глаза, светящиеся в темноте слабым бронзовым огоньком, зорко сканировали линию забора, за которым начинался тёмный, неподвижный, и от того кажущийся ещё более зловещим, массив леса. ---------- Глава 37 Гильдия приключенцев Глава 37 Гильдия приключенцев Утро в Аргонисе было прохладным и влажным, с туманом, цеплявшимся за нижние ярусы пирамиды, но к тому времени, как мы с Сергеем добрались до площади Трёх Башен, кристалл уже разгонял дымку, заливая всё чистым, почти белым светом. Гильдия авантюристов стояла на все том же месте и представляла из себя всё тоже двухэтажное серое здание из камня с вечными зелёными подтёками от мха и вьючных растений. Дверь была уже распахнута, и изнутри доносились скупые утренние звуки: скрип половиц, перестановка стульев, сонное зевание и покашливание. Войдя внутрь, я в очередной раз ощутил на себе тот особый запах приключений — смесь старого дерева, пыли, кожи, металла и чего-то ещё, неуловимого, что можно было назвать запахом ожидания и готовности к дороге. Свет из узких, но многочисленных и высоких окон падал косыми пыльными столбами, в которых медленно кружились мельчайшие частицы. Народу было маловато: у дальнего стола, прислонившись к стене, дремал какой-то тип в потрёпанной кольчуге, с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. Напротив, у давно потухшего камина, двое других, судя по всему, только что вернувшихся с ночного дежурства или, что более вероятно, с ночной попойки, молча и сосредоточенно уничтожали миски с какой-то густой похлёбкой: их лица были серыми и неприветливыми от усталости. За длинной стойкой из темного, потертого до блеска дуба сидели двое клерков. Один — мужчина лет сорока с залысиной и вечно недовольным выражением лица, что-то яростно вычленял и подчеркивал/зачеркивал пером в толстой книге. Другой — девушка, на вид лет восемнадцати или двадцати. Она как раз зевнула, прикрыв рот ладонью, и тут же, заметив нас, сделала вид, что просто поправляла волосы. Её лицо было молодым, миловидным, но без особой яркости, с профессионально-отстранённым выражением, которое я уже видел у всех мелких чиновников этого города. Мы направились к её окошку. Я был в простых штанах из грубого сукна, поношенной темно-синей рубахе, поверх которой был накинут короткий, практичный кафтан. На руках — уже ставшими рабочими кожаные перчатки, под которыми скрывались серебряный и бронзовые перстни с яшмами, цитринам и авантюрином. Под рубахой, на груди, холодком отдавал бронзовый кулон и «кольчуга». Всё это было моим скрытым арсеналом, но внешне я выглядел как самый обычный подросток из небогатой рабочей семьи, возможно, подмастерье какого-нибудь ремесленника. Сергей, стоящий позади меня на полшага, со своей волчьей осанкой и внимательными янтарными глазами, добавлял картине немного загадочности, но в гильдии, где через двери проходили десятки самых разных существ, на людоволка смотрели без особого интереса, хотя его и выдавал рабский ошейник. Я бы давно снял его, вот только, как я понял, именно благодаря нему подзаряжалась и сохраняла свою работоспособность основной рабский массив на теле. Впрочем, к этому ошейнику Серый Коготь давно привык, да и сделан он был так, чтобы не мешать и не натирать кожу своего дорогостоящего хозяина и пленника. Девушка встретила нас дежурной, вымученной улыбкой, которая даже не пыталась казаться искренней. Её голос прозвучал ровно, без эмоций, как заученная фраза: — Доброе утро. Чем могу помочь? Я кивнул и положил ладони на стойку. Дерево было прохладным и гладким от бесчисленных прикосновений. — Доброе утро, — ответил я, стараясь говорить чётко и по делу. — Меня зовут Яр Громов. Я живу на хуторе к югу, юго-западу от города. Раньше он звался хутором Ерёмы, сейчас это мой хутор, хутор Громова. Девушка слушала, её взгляд скользнул по моему лицу, затем на Сергея, и в её глазах промелькнуло легкое любопытство, но не более того. Она, должно быть, видела сотни таких, как я: простолюдинов, пришедших с проблемой, которую они сами решить не могут. — Вчера моя сестра ходила в лес за хворостом, грибами и травами, — продолжил я. — И примерно в двух верстах к западу от нашего участка она наткнулась на гоблинов. Благо ей удалось уйти без последствий, но… Тут я сделал небольшую паузу для драматизма, хотя, глядя на её лицо, понимал, что история про «сестру в лесу» звучала как что-то очень заурядное. Нужно было подкрепить фактами. — … но это серьёзная опасность. Поэтому я хотел бы проконсультироваться и узнать, что от меня требуется, чтобы с этими гоблинами было покончено, и как можно быстрее. У меня даже есть доказательства, — я обернулся к Сергею и кивнул. Людоволк молча вынул из-за пазухи тот самый свёрток из грязной ткани и, не меняя выражения своего каменного лица, положил его на стойку прямо перед девушкой. Узел развязался сам по себе, обнажив четыре бледно-зелёных, отвратительных на вид уха с характерными заострёнными кончиками. От них всё ещё тянулся слабый, затхлый запах. Эффект превзошёл ожидания. Дежурная улыбка мгновенно испарилась с лица клерка. Её глаза расширились, она даже слегка отклонилась назад, а затем, преодолев минутное отвращение, наклонилась ближе, разглядывая трофеи. «Видимо она новичок во всем этом деле» , — подумалось мне. В её взгляде появился профессиональный интерес, а в уголках губ намёк на что-то похожее на живую эмоцию. Это уже была не абстрактная «опасность в лесу», а конкретные, осязаемые доказательства, которые, к тому же, можно было монетизировать. Как я слышал каждый такой работник получает небольшой процент с каждого трофея и оформленного/выполненного задания. — Доказательства… приняты, — сказала она уже другим тоном, более оживлённым и деловым. — За четыре уха лесного гоблина, по установленному тарифу, вам полагается вознаграждение — четыре медных монеты. Не откажетесь? — Конечно нет, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло от смешанного чувства: с одной стороны, это была мелочь, даже для меня, с другой — сам факт, что система работает, что твоя бдительность и добыча имеют официальную цену, был важен и приятен. Это чувство кардинально отличалось от моего опыта пребывания в местной администрации. Хотя и то, и то: примеры бюрократии. Она кивнула, достала из ящика стола небольшую, потрёпанную книгу учёта, что-то быстро записала тонким пером, затем открыла денежный ящик и отсчитала четыре потёртых медяка. Монеты со звоном упали на стойку. Я собрал их, не глядя, и сунул в кошелёк. Звук был приятным, хоть и не таким весомым, как звон золота. Девушка же, тем временем, уже вернулась к теме, и её глаза теперь горели тем самым «сиянием», которое я заметил ранее. Похоже, скучное утро для неё наконец-то приобрело смысл. — Теперь по сути вашего обращения, — начала она, складывая руки на столе. — Королевство, в рамках программы обеспечения безопасности приграничных и сельских земель, берёт на себя минимальные расходы по ликвидации угроз, исходящих от монстров низкого и среднего уровня. Поскольку ваш случай подтверждён трофеями и у вас есть информация о примерном месте локализации угрозы, вам, как заказчику, вообще может не потребоваться ничего доплачивать сверху. Гильдия формирует задание, назначает базовое вознаграждение из королевской казны, и авантюристы выполняют его. Она говорила быстро, чётко, видно было, что эту речь она произносила уже сотни раз. «Может, я и поторопился на счёт её неопытности…» — Однако, — она подняла палец, — в вашем случае есть нюанс. Вы указали, что столкновение было, но точное количество особей в стае, их вооружение, наличие шамана или вожака — неизвестно. Это значит, что изначально степень сложности квеста не может быть определена точно. Поэтому мы оформляем его как комплексное поручение с плавающей сложностью. Она заметила моё лёгкое непонимание в глазах и, видимо, решила разжевать подробнее, возможно, ей самой было интереснее объяснять, чем просто выдавать стандартные формулировки. — Комплексное — это значит, что заданий будет как минимум два в одном, идущих последовательно или параллельно. К примеру: первая часть — разведка. Отряд авантюристов отправляется по указанным координатам, уточняет данные: численность, расположение лагеря, силу противника. После возвращения и предоставления подробного отчёта задание считается успешно выполненным на этапе разведки. Они получают соответствующее вознаграждение: оно меньше, но и риск минимален. А в вашем заказе появляется отметка, и все последующие исполнители будут видеть уже уточнённые данные. Она сделала паузу, дав мне впитать информацию. — Вторая часть — это уже непосредственная зачистка: уничтожение лагеря, нейтрализация всех враждебных особей и сбор подтверждающих трофеев. Обычно, это уши, когти или какие-то специфические части тел. За это вознаграждение, естественно, значительно выше. Я кивал, всё было логично и продумано: система заботилась о своих членах и не отправляла людей вслепую на убой. — Теперь о плавающей сложности, — продолжала девушка. — Изначально, на основе ваших слов и предоставленных доказательств, задание получает предварительный рейтинг. Для гоблинов, обитающих в лесах вблизи населённых пунктов, стандартный уровень — «бронзовый». Но так как стая может оказаться больше, или среди них может быть более крупный вождь, или, не дай боги, шаман, то ранг может быть повышен до «железного» или, в исключительных случаях, даже «серебряного». В вашей ситуации, учитывая фактор неопределённости и близость к жилью, я бы предварительно классифицировала его как бронзовый — железный. Вряд ли крупная стая вблизи людей могла бы оставаться незаметной. Она посмотрела на меня, проверяя, понимаю ли я. — Это значит, что бронзовая группа авантюристов может смело брать поручение как разведку. Они придут, оценят. Если увидят, что противников слишком много или они слишком сильны для них, они не обязаны вступать в бой. Их задача — вернуться живыми и сообщить информацию. Даже в этом случае они выполнят контракт на этапе разведки и получат свою плату. После этого задание либо будет передано более сильной группе (железной или даже серебряной), либо те же самые бронзовые, но уже зная расклад, могут объединиться с другой такой же группой, чтобы справиться с угрозой совместно. Всё это прописано в правилах гильдии и регулируется нашими сотрудниками. В её голосе звучала нотка гордости за отлаженный механизм. И надо признать, система действительно казалась умной и гибкой. Она защищала и заказчика, и исполнителя, минимизируя неоправданные риски. — Вам, как заказчику, остаётся лишь утвердить заявку и указать, готовы ли вы внести дополнительное финансовое вознаграждение сверх королевского, если вы того, конечно, желаете, — закончила она свою речь и снова посмотрела на меня уже с вопросительным ожиданием. Я немного помолчал, переваривая всю полученную информацию. Мысли работали быстро: «Королевство платит… Значит, мои деньги остаются при мне. Но…» — А если я внесу дополнительную награду? — спросил я осторожно. Её глаза снова блеснули. Видимо, это был её любимый момент. — Тогда это существенно ускорит процесс, — ответила она без промедления. — Во-первых, задание сразу попадает в раздел «Приоритетные» и висит на самом видном месте на доске объявлений. Во-вторых, суммарное вознаграждение становится больше, что привлекает не только больше желающих, но и потенциально более сильные группы. Возможно, даже железная группа сразу возьмёт его как полноценный заказ, без этапа разведки, если посчитает риски оправданными. В-третьих, вы, как спонсор, можете выдвинуть дополнительные условия — например, жёсткие сроки выполнения. Она улыбнулась уже по-человечески. — Удобно, правда? «Удобно» — было не то слово. Это было гениально с точки зрения рыночных отношений. Гильдия благодаря государственному финансированию обеспечивала базовый сервис, но, если ты хочешь VIP-обслуживания — плати. У меня в кошельке лежало пару златых, что осмелился взять с собой. Одно я уже потратил вчера на материалы и припасы, остальные почти двадцать девять червонцев лежало дома на хуторе. Тратить их бездумно я не собирался, но безопасность дома — это не было бездумной тратой. — Сколько обычно добавляют в таких случаях? — поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без намёка на то, что у меня полны карманы золота. Девушка пожала плечами. — Зависит от желания и возможностей заказчика. Кто-то добавляет медяк, кто-то — серебряник. Некоторые обеспеченные фермеры или мелкие помещики могут положить и золотой, если угроза действительно серьёзна и сроки горят. Но даже небольшая добавка работает как катализатор. Золотой… Один червонец. Для бронзовой или даже железной группы это уже очень солидная надбавка к королевскому жалованью. Для меня же один золотой был значительной, но не критичной суммой. Я быстро прикинул: материалы для кузни куплены, дом обустроен, еды в достатке. Один золотой, вложенный в безопасность, был оправдан. Но в голове тут же возник другой план: команда Бориса Каменева, они железного ранга, они знали меня, Аню, работали с Василием. Если я хочу, чтобы задание попало именно к ним, то стоит не просто вывесить объявление, а спросить о них прямо сейчас. Да и светить золотом, наверное, всё же не стоило лишний раз. Я примерно знал, ценность подобного задания на доске объявлений: добавить пятьдесят процентов от его стоимости было бы вполне разумно, как мне казалось. — Спасибо за подробное объяснение, — сказал я искренне. — Всё очень доходчиво и понятно. Я готов оформить заявку и… внести дополнительное вознаграждение. Скажем, большой серебряник (десять монет серебром). Я произнёс это тише, но чётко. Однако глаза девушки-клерка округлились: десять серебряников от подростка в простой одежде — это, видимо, было не так уж часто. Её профессиональный фасад дал трещину, и на лице на мгновение отразилось чистое изумление. Она даже оглянулась на своего коллегу, но тот был погружен в свои бумаги. — Э-э… Да, конечно, — немного сбившись, ответила она. — Десять монет серебром… это очень серьёзная добавка. Задание точно привлечёт внимание. — Но у меня есть ещё один вопрос, — продолжил я, понизив голос почти до шёпота. — Я знаком с одной командой авантюристов железного ранга: Борис Каменев и его люди. Они раньше сопровождали караван купца Василия Федоровича в Зорень и обратно. Если они сейчас в городе и свободны, нет ли возможности с ними связаться или нанять? Конец четвёртой части. ---------- Энциклопедия мира VI Энциклопедия мира VI Места: Дом магистра Скалза — двухэтажное кирпичное строение с черепичной крышей недалеко от Висячих Садов Аргониса, теплый уютный семейный дом. Имеется палисадник с пряными травами. Дом капитана Адриана Дорна - добротный двухэтажный кирпичный дом в тихом квартале Аргониса недалеко от казарм: палисадник с ягодами, уютный интерьер (дубовые балки, запах корицы). Семья: жена Элеонора (~40, каштановые волосы), дети — Лидия (13, старшая дочь), Марк (12, сын), Катерина (10, младшая дочь); гувернантка миссис Агата (пожилая, преданная). Темница Аргониса — подземная тюрьма в толще пирамидальной скалы Аргониса: сырые коридоры с факелами/магическими кристаллами, одиночные камеры (круглые, без окон, мох/крысы/вёдра). Персонажи: Марта (жена Скалза) - простая женщина из семейства каменщиков, жена магистра Скалза. Усталая, но светлая улыбка всегда прибывает на её лице. Занимается домашним хозяйством: готовит, ухаживает за палисадником с пряными травами. Лина (дочь Скалза) - семи лет, дочь магистра Скалза и Марты: светло-русые косички, серые глаза как у отца. Радостная, любит слушать сказки от папы (о каменном великане и т.д.). Альдрих Вейс - директор местного представительства Синдиката Магических Сокровищ в Аргонисе. Роскошно одетый старик с безупречной осанкой, проницательным взглядом, тёмно-гранатовым бархатным камзолом и тростью с набалдашником из лунного камня. Учтив, вежлив, опытен в чтении людей. Заинтересован в источнике временных магических артефактов (перстней Яра). Представляет могущественную организацию с влиянием как у небольшого государства. Саня (бандит из Ворона) - молодой, горячий, тощий, нервный новичок банды «Ворона» из Ржавых Ключей, приведённый Кротом (Василием). Участвовал в пьяном нападении на дом Элиаса Зольника после провала Корвина. Наказан Корвином 3 ударами плетью публично в штабе (ссадины/синяки на спине). Выдержал молча, сжимая кулаки. Капитан Адриан Дорн — капитан королевской стражи Аргониса ~40–50 лет, с сединой на висках, аккуратной короткой бородкой, умными уставшими глазами цвета старого железа. Принципиальный, прямолинейный офицер. Носит тёмно-синий мундир с золотым шитьём, нагрудный королевский знак, эполет с тремя серебряными звёздами. Прошлое: ученик Элиаса Зольника в Королевской Магической Академии (юный дворянин, изучал тактику/историю); подарил ему одноразовый артефакт связи много лет назад. Навыки: магия воды (щупальце из сосуда-урны из кожи угря с бирюзовыми рунами: очищает раны, вытягивает грязь/кровь); магия света Легилиуса (золотое сияние: затягивает раны без шрамов). Семья: жена Элеонора, дети Лидия (13), Марк (12), Катерина (10), гувернантка миссис Агата. Лейтенант Вернер — лейтенант капитана Дорна: ретивый, вел допросы. Молодой, подтянутый. Легилиус - бог справедливости, порядка, исцеления и света. Магия света, пример: золотое сияние затягивает раны без шрамов (редко у не-жрецов/паладинов). Ассасин в улыбающейся маске — бесшумный убийца: невысокий силуэт в тёмном облегающем одеянии, гладкая бледная маска (кость/фарфор) с широкой застывшей улыбкой и пустыми глазницами. Двигается как тень, открывает замки незаметно, вызывает слабый леденящий ветерок (запах миндаля/мокрой земли). Оружие, неизвестно: тонкая серебристая полоска (проволока/нить/лезвие, тонкий клинок) для перерезания горла. Вероятно, нанят бароном Лествицей для ликвидации Корвина. Лигур (полулев) торговец - торговец камнями и наборами для ювелиров на рынке Аргониса. Львиная внешность: золотистая грива, янтарные глаза с вертикальными зрачками, мощное тело, гибридные лапы-кисти с втяжными когтями. Глубокий рычащий голос с акцентом южных пустынь. Продал Яру селенит (лазурно-голубой, коричневый, белый) и набор инструментов для начинающих ювелиров. Старый Гарт — седовласый гном-торговец самоцветами на рынке Аргониса. Хитрые глаза, лоток с топазами, гранатами, аметистами. Продал Яру аквамарин за 5 серебряников. Предметы: Одноразовый свиток связи Дорна - одноразовый магисечский свиток, артефакт, подаренный капитаном Дорном Элиасу Зольнику после первого курса в Академии. Тончайшая кожа с серебряными рунами: короткое сообщение пишется, свиток сжигается, передаётся в сознание хорошо знакомого получателя в пределах где-то десяти-двадцати вёрст. Использован Элиасом для вызова стражи во время нападения «Ворона». Водный сосуд Дорна — продолговатый сосуд из тёмной гладкой кожи (как у речного угря), на нем нанесены некие бирюзовые руны. Источник магической воды, что контролирует Адриан. Рождение пламени: Агент и Энергия — финальное издание трактата по пиромантии, соавторы Элиас Зольник и Яр Громов. Практическое руководство: пламя как процесс агент(воздух)+энергия(жар). Свежесшитые тома в красном кожаном переплёте. Розданы Скалзу и Дорну первыми; планировалась также рассылка и иным доверенным лицам. Энциклопедия по расам зверолюдей (части 1–2) — два увесистых тома энциклопедии от Элиаса Зольника: описание рас зверолюдей, их особенностей, культур, физиологии. Получены Яром для изучения Сергея (Серый Коготь), Гракха и кэтфолка. Обещано вернуть в целости. Трактат’О дыхании камня и покое земли: первые шаги для одухотворённого ума' — книга по основам геомантии для начинающих. Автор: Торвальд Рагнарссон. Переплёт из грубой тёмно-коричневой кожи с орнаментом корней и камней. Учит слушать камень, чувствовать его плотность/возраст/память. Одолжен Яру Громову Элиасом Зольником. Трактат «Ручьи и родники: введение в акватику для сухопутных» — книга по основам гидромантии. Переплёт из синеватой кожи с орнаментом струек/волн. Учит текучести, адаптивности, терпению воды. Одолжен Яру Громову Элиасом Зольником. Доверенность Элиаса Зольника на Яра Громова — нотариальная доверенность: Элиас Зольник уполномочивает Яра Громова представлять его интересы в Королевской Гильдии Артефактов (регистрация, отчётность, коммерция артефактов). Заверена капитаном Дорном (печать стражи, подпись). Имеет полную юридическую силу. Набор ювелирных инструментов для начинающих — деревянная шкатулка с инструментами от Лигура (5 серебр.): ручная дрель со свёрлами, надфили/напильники, щипцы, кожа для полировки, молоточек. Для обработки мягких камней/вставок в артефакты. Бронзовый селенитовый (коричнево-бежевый) аккумулятор маны (+1000 ед.) — массивный бронзовый ящик (квадратные плиты с периметральными стержнями), внутри крупный коричнево-бежевый селенит (с ладонь, параллелепипед). Метка Яра: «вмещает и хранит в себе до 1000 ед. маны». Подключён к энергосети кузни; заряжается примитивным вертикальным бронзовым ветряком. Заменяет пирамидку; ёмкость > всей суммарной старой системы. Стоимость материалов минимальна (бронза + дешёвый селенит). ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Великий Кузнец – 4 ----------