Элиас Зольник потребовал доказательств. Не слов, не рекомендаций Скалза — он хотел увидеть, как Яр Громов управляет огнём. Яр протянул руку к чаше с пеплом, и на её поверхности возникло пламя размером с горошину: не вспышка, а устойчивое, питаемое маной горение, угасшее только тогда, когда он сам убрал поток. Зольник смотрел не на огонь, а на руку, на дыхание, на то, как тело держит концентрацию. Достаточно. Базовый контроль, — сказал он, но в голосе уже звучало иное: одобрение, смешанное с сомнением, которое быстро уступало место интеллектуальному голоду. Он увидел, что Яр направляет ману напрямую, как поток воды в канале, без слов, без рун, без привычных костылей.
Зольник открыл свою лабораторию — не как учитель, а как коллега. Вокруг них хаос стеллажей, колб с зелёным налётом, кристаллических ламп, не отбрасывающих теней. Здесь огонь изучали не для разрушения, а для понимания: как он рождается из духа, как тлеть без пламени, как взаимодействовать с другими стихиями. Зольник десятилетиями бился над этими вопросами, и теперь, в лице Яра, он увидел человека, способного мыслить процессами, а не заклинаниями. Воздух в комнате был густым от запахов старой бумаги, химикатов и чего-то живого, пульсирующего за беспорядком, который лишь казался хаосом.
Яр получил книгу — толстый, пыльный фолиант, который Зольник вытащил из третьего ряда первого левого шкафа. «Основы магической термодинамики», — прочитал он, и тяжесть тома в руках ощущалась не только физически. Зольник махнул рукой, отпуская его: через неделю, не раньше. Сам он был увлечён собственной идеей и боялся, что любое присутствие другого сознания оборвёт хрупкую нить рассуждений. Яр вышел на узкую улочку, где длинные тени от высоких стен ложились на мостовую, и понял, что держит в руках карту к пониманию магии, которую ещё предстоит разгадать.
Глава 1 Квартал причудливых людей
Я направлял лошадь по дороге, которая вела сначала по окраинам Аргониса. Поля медленно превращались в сады, потом в плотную застройку: небольшие дома ремесленников, сараи, загоны для скота. Мы въехали в район внешних стен, где стояли постоялые дворы, склады, рынки. Здесь было многолюдно: крестьяне торговали овощами, ремесленники предлагали простые изделия, авантюристы проходили в группы, направляясь к порталам или в лес. Запахи были смешанными: сено, дым, человеческий пот, металл, специи.
Мы проехали через ворота Аргониса — те же, через которые прибыл караван Василия. Стражники на этот раз не проверяли нас тщательно: мы выглядели как обычные поселенцы с повозкой, без крупных грузов. Они лишь бросили взгляд на Сергея (зверочеловек вызвал у них привычную смесь презрения и осторожности, но печать на ошейнике и груди была видна, и они знали, что он — раб, не свободный зверь), и пропустили.
Внутри стен атмосфера резко менялась. Улицы становились узкими, дома — выше, часто в несколько уровней, построенные прямо из камня пирамиды, с подтеками мха на стенах. Мы высадили Аню у трактира «Золотой Якорь», попрощались с ней и двинулись дальше по направлению к Старому Городу: он был в северной части нижнего яруса пирамиды, ближе к королевскому дворцу, но на более низком уровне. Я ориентировался по указаниям, которые дал мне Скалз: «квартал Алхимиков и малых ремесленников», «Старый Город», «спросить о „тлеющих свитках“».
Вскоре, уже внутри королевской твердыни, спустившись на один уровень, мы свернули на одну из узких улиц, где дома были особенно старыми: некоторые имели частично разрушенные фасады, окна были маленькими, затянутыми решётками или забитыми деревянными щитками. Балконы были редкими, но на некоторых я увидел странные предметы: какие-то стеклянные сосуды, перегонные кубы, ящики с травами, керамические горшки с надписями. На некоторых домах были странные символы: не торговые вывески, а скорее знаки: стилизованные огоньки, спирали, треугольники, квадраты с кругами.
Запахи здесь были ещё более специфичными: кислый запах химических реакций, ароматы сушёных трав и кореньев, иногда сладковатый и неприятный запах чего-то гниющего или испорченного. В воздухе витал тонкий запах металла и… чего-то, похожего на озон, как после магии. Я впервые был в подземной части города.
Я остановил повозку у одного из домов, где на стене была вывеска — просто деревянная доска с надписью: «Алхимические ингредиенты и редкие травы». Я решил спросить здесь.
Внутри лавки было темно, освещалось лишь несколькими свечами и тусклым светом из окна. Стены были заставлены стеллажами с бутылями, склянками и коробками. На столах лежали пучки трав, кореньев, какие-то камешки в ящиках. Прилавок был извилистый, из темного, местами покрытого мхом дерева, словно вырезанный из самого пня древнего дерева. Стеклянные колбы на полках мерцали отблесками тусклого света, в них переливались жидкости всех оттенков: от ядовито-зеленого до кроваво-красного. Воздух казался густым, пах сыростью старых подвалов, пылью сухих трав и едкой щелочью. За прилавком стоял худой мужчина с длинными седыми волосами и глазами, казалось, постоянно расширенными от каких-то веществ.
— Добрый день, — сказал я. — Я пытаюсь найти человека по имени Элиас Зольник. Он живёт здесь, в Старом Городе?
Алхимик медленно вытер руки о свой пропитанный разноцветными пятнами холщовый фартук и обвел меня оценивающим, слегка затуманенным взглядом.
— Зольник? — произнес он, и его голос был хриплым, словно он много лет вдыхал едкие пары. — Да, знаю такого. Экспериментатор, теоретик… Бывший библиотекарь, говорят. Его келья дальше по улице, там, где старая башня с обвалившимся верхом. Видишь эту узкую улочку? — Он кивнул в сторону узкого прохода между двумя высокими каменными домами, который уходил вглубь квартала, в полумрак. — Там будет поворот налево, затем еще один направо. Дом с дверью из черного дуба, на ней нет ни вывески, ни номера. Но… если тебе к нему, будь осторожен. У старика странные гости бывают.
— Спасибо, — сказал я, опустив ему в руку медную монету. Алхимик молча взял её, не поблагодарил, лишь кивнул и снова углубился в свои колбы.
Мы вышли обратно на улицу, и я повёл лошадь медленно, внимательно глядя по сторонам. «Солнечный» свет сюда не проникал, кроме того высокие дома смыкались почти у самой крыши. Под ногами брусчатка была неровной, кое-где заросшей мхом, который вообще непонятно как тут рос, и сорной травой, кое-где дорога была покрытой лужами воды, которая застаивалась здесь и покоилась, видимо, неделями. Из окон доносились странные звуки: где-то тикал механизм, где-то шипело что-то в тигле, где-то раздавался приглушенный спор на непонятном языке… или это были заклинания?
Сергей шел рядом с повозкой, его поступь была бесшумной, а подковы лошади громко стучали по камням. Его глаза, янтарно-медные, постоянно двигались, сканируя тени, двери и окна. Его мех местами взъерошивался, когда он улавливал особенно резкие или подозрительные запахи.
— Здесь… много магии, — тихо сказал он, не поворачивая головы. — Разной. Некоторые запахи… горькие и опасные.
Я кивнул. Это чувствовал даже я: воздух был заряжен чем-то, что щекотало кожу, словно статическое электричество перед грозой. Это была не природная мана, как в лесу или на открытом пространстве, а словно сконцентрированная, переработанная, иногда искажённая, будто множеством экспериментов.
Мы свернули в указанный проход. Он был настолько узким, что повозка едва проходила, порой задевая стены домов с обеих сторон. Тени здесь сгущались, свет едва пробивался от редкого искусственного освещения. На стенах я увидел граффити: странные символы, похожие на руны, но не те, что я видел у Скалза. Здесь были знаки похожие на молнии, спирали, каких-то существ, иногда перечёркнутые или искажённые. Некоторые были нарисованы мелом, другие — выцарапаны прямо на камне, третьи — словно выжжены чем-то.
Мы сделали первый поворот налево, затем, пройдя ещё метров тридцать, свернули направо. Улица стала чуть шире, но ненамного. И тут я увидел его: дом, который описал алхимик. Он был невысоким, приземистым, будто вросшим в скалу самой пирамиды. Стены из тёмно-серого камня, местами покрытые лишайником и мхом. Окна были узкими, высоко над землей, зарешеченными толстыми железными прутьями. Дверь: массивная, из чёрного, почти смоляного дуба, с железными накладками в виде сложных геометрических узоров. Ни вывески, ни номера, ни даже ручки в привычном понимании. Вместо неё железное кольцо, висящее посередине, и рядом небольшая металлическая пластина с прорезью, как у почтового ящика.
Я остановил повозку, привязал лошадь к железному кольцу, вбитому в стену рядом. Сергей встал и приняв охранную стойку: его спина была прямой, глаза внимательными, уши слегка навостренными.
Подойдя к двери, я взял в руки обсидиановый камень, который дал мне Скалз. Он был тёплым в моей ладони. Я поднял железное кольцо и постучал три раза: глухо и тяжело. Звук был густым, будто я стучал не по дереву, а по чему-то гораздо более плотному.
Ничего не произошло. Прошло минуты две. Я уже подумал, что дома никого нет, или дверь не откроют, когда вдруг из-за неё донёсся скрип, а затем странный звук: точно что-то металлическое щёлкнуло, что-то другое зашипело. Дверь не открылась, но из щели между дверью и косяком медленно выползла тонкая струйка густого серого дыма. Дым не пах ничем определённым: не гарью, не какой-то химией, он был почти без запаха, но на вид казался плотным и тяжёлым. Дым медленно сформировался в воздухе, приняв форму… нет, не форму, а скорее облако, из которого пробились две небольшие искорки света, словно глаза.
Затем из-за двери раздался голос: старый, сухой, с лёгкой хрипотцой, но очень чёткий.
— Если у вас есть что предложить, кроме пустой болтовни и любопытства, я слушаю, в ином случае… опустите камень в прорезь. Если он настоящий — дверь откроется сама. Если нет… — голос сделал паузу, — советую уйти, пока не случилось чего-нибудь неприятного. Дым, который вы видите, очень… любопытный. И голодный.
Я взглянул на Сергея. Он слегка принюхался к дыму, и его мех на загривке стал дыбом.
— Неприятный запах, — тихо сказал он. — Как тлеющая кость и сера.
Я повернулся к двери, к той металлической пластинке с прорезью. Она была на уровне моего пояса. Я взял обсидиановый камень, посмотрел на него: три круга в квадрате. Затем осторожно опустил его в узкую прорезь. Камень прошёл в неё легко, словно прорезь была идеально под него подогнана. Раздался тихий щелчок, затем лязг нескольких механизмов внутри стены. Дымовая фигура у двери медленно рассеялась, растворившись в воздухе.
И дверь беззвучно отворилась внутрь, открывая тёмный проход.
Глава 2 Элиас Зольник
Дверь, распахнувшаяся внутрь, открыла передо мной не коридор, а полный мрак. Серый дым рассеялся, растворился в воздухе, но за порогом лежала густая, почти осязаемая темнота. Не та темнота, что от недостатка света, а та, что казалась материальной, плотной, словно завеса из чёрного бархата.
Я замер на пороге, за спиной чувствуя лёгкое напряжение Сергея. Его мех снова слегка вздыбился, а низкое, почти неслышное рычание замерло где-то в глубине его горла.
— Запах… старый, — прошептал он. — Пыль, чернила, металл… и что-то ещё. Что-то горькое, как перегоревшие травы.
Я сделал шаг вперёд. Темнота не расступилась, но как только моя нога коснулась пола внутри, по стенам загорелись тусклые огоньки. Не факелы и не свечи, а маленькие шарики холодного голубоватого света, вдавленные в каменную кладку на уровне головы. Они освещали узкий, низкий коридор, ведущий куда-то вглубь дома. Стены здесь были не из тёсаного камня, а из грубых, неровных блоков той же тёмно-серой породы, что и снаружи, но без мха. Воздух казался неподвижным, сухим и пахнущим именно тем, о чём сказал Сергей: древней пылью, пергаментом, металлом и едкой, горьковатой нотой сожжённых трав или кореньев.
Через несколько шагов дверь позади нас беззвучно закрылась сама собой, резко отрезав дневной свет с улицы. Теперь только эти голубые шарики освещали наш путь.
— Следуйте за огнями, — донесся тот же сухой, безэмоциональный голос, но теперь он звучал откуда-то сверху, с потолка, словно говорящий находился везде и нигде одновременно. — Не прикасайтесь к стенам. Не пытайтесь разглядеть то, что не следует. Просто идите.
Я кивнул Сергею, и мы двинулись вперёд. Коридор был коротким, и упирался в грубую деревянную лестницу, ведущую наверх. Ступени скрипели под нашим весом, но звук был приглушённым, поглощённым самой атмосферой этого места. На втором этаже нас встретила ещё одна дверь: на сей раз обычная, из тёмного дуба, без ручки. Когда мы подошли, она сама отворилась внутрь.
Комната, в которую мы вошли, заставила меня задержать дыхание. Это была не просто комната, а, скорее, огромная, хаотичная библиотека, совмещённая с лабораторией алхимика и мастерской сумасшедшего изобретателя. Помещение было обширным, занимая, судя по всему, большую часть второго этажа и, возможно, даже чердака, так как потолок уходил ввысь, теряясь в тенях. Всё пространство от пола до самого верха было заставлено стеллажами: не просто полками, а сложными деревянными конструкциями, которые изгибались, сплетались, образуя арки, ниши, галереи. На них в беспорядке теснились книги: толстые фолианты в потрёпанных кожаных переплётах, тонкие свитки, связанные шнурками, стопки пергаментных листов, испещрённых чертежами и формулами.
Однако книги были лишь частью этого хаоса. Повсюду стояли столы, заваленные приборами: стеклянные реторты и колбы всех форм и размеров, некоторые наполненные цветными жидкостями, которые тихо пузырились или переливались сами по себе; медные трубки, сплетённые в сложные узоры; чаши с пеплом и углями; кучи разных минералов и кристаллов, некоторые из которых светились тусклым внутренним светом; инструменты, которые я не мог опознать: нечто среднее между циркулем, скальпелем и пинцетом.
В центре комнаты, под самым высоким сводом, где сквозь узкое зарешеченное окно падал луч пыльного солнечного света, стоял самый большой стол. И за ним спиной к нам сидел человек.
Он был невысокого роста, сутулый, одетый в простой, когда-то серый, а теперь испещрённый пятнами и прожжёнными дырами халат. Его волосы (седые, длинные и неопрятные) спадали на плечи. Он что-то писал, склонившись над огромным листом пергамента, и его рука двигалась быстрыми, резкими движениями. Вокруг него на столе горели несколько ламп: не масляных, а каких-то кристаллических, излучавших ровный белый свет, не отбрасывавший теней.
— Заприте дверь за собой, — сказал он, не оборачиваясь.
Голос был тот же: сухой, отрывистый, но теперь в нём чувствовалась усталость, словно он много часов подряд говорил или думал вслух.
— И не трогайте ничего. Особенно те склянки с зелёным налётом. Они… нестабильны.
Я осторожно прикрыл дверь, она закрылась с тихим щелчком. Сергей остался стоять у входа, его глаза были прищурены, ноздри слегка раздувались, анализируя сотни запахов, витавших в воздухе.
— Вы Элиас Зольник? — спросил я, стараясь говорить громко, но не кричать.
Человек за столом наконец обернулся. Его лицо было измождённым, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щёки. Глаза (серые, почти цвета стали) смотрели на меня с не то чтобы враждебностью, а с напряжённым, оценивающим любопытством. В них не было безумия, скорее крайняя степень сосредоточенности, как у учёного, который на грани открытия и боится любое отвлечение.
— Я, — коротко ответил он. — А ты — тот, кто принёс камень от Скалза, редкость. Он нечасто ко мне заходит и тем более кого-либо ко мне отправляет. Обычно считает мои методы… излишне теоретическими. — Он отложил перо, медленно встал.
Его движения были скованными, будто он долго сидел в одной позе.
— И у тебя с собой… товарищ: зверочеловек с печатью, интересно.
Он подошёл ближе, не спуская с нас глаз. Его взгляд скользнул по мне, оценивая одежду, позу, сумку на поясе, затем перешёл на Сергея, задержавшись на его глазах и мехе.
— Судя по твоему кулону, от которого так и веет стихией пламени, ты ведь явно интересуешься магией огня, не так ли? Надеюсь, не банальными фаерболами и поджиганием факелов, а… принципами: основами, горением, тлением, переходом энергии, — произнёс Зольник, и в его голосе прозвучала нотка чего-то вроде одобрения, смешанного с сомнением. — Но прежде чем мы начнём, ответь: зачем тебе это? Большинство приходит ко мне за мощными заклинаниями, за секретами разрушения. А ты почему?
Его вопрос повис в воздухе, густом от запахов старой бумаги, химикатов и чего-то ещё: чего-то живого, пульсирующего, почти осязаемого, что скрывалось за этой кажущейся хаотичностью.
Глава 3 Я тоже своего рода ученый
— Знаете, я и сам своего рода учёный*… вернее, исследователь, инженер и изобретатель. Интересуюсь кузнечным ремеслом и зачораванием, у меня есть небольшой талант к магии огня, и я хотел бы его развивать для моих изысканий, а также для того, чтобы в случае необходимости защитить тех, кто мне дорог.
Элиас Зольник стоял неподвижно, его серые глаза изучали меня. После моих слов он медленно, почти незаметно, кивнул, но не согласился, скорее, признал сказанное.
— «Инженер», «изобретатель», — произнёс он, повторяя слова как бы пробуя их на вкус. — Таких слов в Аргонисе не используют часто. Их применяют дварфы в своих чертежных залах или теоретики из Королевства Каменных Чертогов. Ты вряд ли из тех мест, откуда же у тебя такие понятия? Заимствовал из трактатов?
— Я читал много, — ответил я просто, не раскрывая лишнего.
— Допустим, — сказал Зольник, его голос стал чуть более живым, но при этом ещё более напряжённым. — Интересуюсь кузнечным ремеслом, зачарованием и магией огня. Три направления, которые, если соединить правильно, могут дать… нечто интересное. Ты говоришь, у тебя есть талант к огню. Покажи.
Это было не предложение, а требование. Он ожидал доказательства, алхимик был не учителем, который обучает за деньги, а исследователем, который проверяет материал перед началом экспериментов.
Я взглянул на Сергея. Он стоял неподвижно, но его глаза говорили: «Осторожно». Я оглядел комнату, на одном из ближайших столов лежала небольшая кучка древесной стружки, вероятно, остатки от создания каких-то инструментов или подставок. Также рядом стояла металлическая чаша с обычным пеплом.
Я решил показать то, что я уже освоил: дистанционное зажигание контролируемым потоком маны. Я сосредоточился: первым делом я ощутил свою «кольчугу» под свитером: сотни бронзовых звеньев с маной. Они были заполнены полностью до краев. Затем я направил внутреннюю ману не через метки или слова, а через ощущение потока, как описано в книге, которую мне дал Василий.
Я протянул руку, не к стружке, а к чаше с пеплом. Пепел лучше подходил для демонстрации контроля. Я представил тонкую струйку маны, выходящую из моей ладони, как воду из узкой трубы, сгустил её в точку на поверхности пепла, затем добавил «искорку» — мгновенный импульс, преобразующий ману в тепло, в начало реакции.
На поверхности пепла в чаше возникла яркая искра размером с горошину. Она не просто вспыхнула и исчезла: я поддерживал поток, держал её. Искра превратилась в маленькое, устойчивое пламя, крошечное, но яркое, оранжево-жёлтого цвета. Оно горело, питаясь моей маной около пяти секунд. Затем я постепенно уменьшил поток, и пламя сократилось до искры и исчезло.
Чаша не нагрелась, не расплавилась, воздух вокруг не изменился.
Зольник наблюдал молча. Его глаза были прищурены, он смотрел не на пламя, а на мою руку, на положение тела, на то, как я сосредоточился.
— Достаточно, базовый контроль, — произнёс он, когда я закончил. — Но ты не использовал заклинаний, не произносил слов. Ты направлял ману напрямую, как поток. Это… необычно для начинающих. Обычно ученики пытаются кричать «огонь!» на каком-нибудь из древних языков или делать сложные жесты, чертить руны и магические печати, ты же действовал как человек, регулирующий поток воды в канале. Где ты этому научился?
— Из книги, — сказал я. — Старый том о магии огня.
— Покажи, — потребовал Зольник.
Я взял свою сумку, из внутреннего кармана достал тяжелый, потёртый тёмно-коричневый фолиант с желто-красными орнаментами и передал ему.
Зольник взял книгу, открыл её, пробежал глазами по нескольким страницам. Его лицо оставалось серьёзным, но в глазах появилось что-то похожее на признание.
— «Трактат о природе пламени и управления внутренними потоками», автор — маг Сирион, из Королевства Каменных Чертогов, около трёхсот лет назад. Хороший выбор. Не самый практичный, но фундаментальный. Ты читал его полностью?
— Не полностью, но я изучал основы.
Зольник закрыл книгу, отдал её мне обратно.
— Сирион был теоретиком, как и я. Он считал, что огонь — это не просто стихия разрушения, а процесс, состояние материи, переход энергии. Ты, кажется, это понял, это хорошо.
Он вернулся к своему центральному столу, но не сел, а начал ходить вокруг него, его движения были резкими, нервными.
— Ты сказал, что ты исследователь, инженер. Тогда вот вопрос: что такое огонь? Не как заклинание, а как физический и магический процесс.
Я подумал. В моей прошлой жизни я знал научное определение: быстрая реакция окисления, выделяющая тепло и свет, но здесь добавлялась магия.
— Это преобразование материи и энергии, — начал я. — Требует соблюдения как минимум двух условий: наличие начального источника, активатора процесса (дух, искра, другое пламя), топлива, материала, который может гореть (воздух, дух, опилки). И дополнительные условия: концентрация, отсутствие препятствий, деактиваторов процесса. В магическом смысле — это направленный духовный поток, который вызывает и поддерживает этот процесс, может усиливать его или контролировать.
Зольник остановился и смотрел на меня. На его лице появилась не улыбка, а скорее выражение глубокой сосредоточенной удовлетворенности.
— Да, именно. Ты говоришь не как ученик, желающий поджечь врага, а как… исследователь. Ты видишь естество процесса, это редко, тем более для твоего возраста.
Он сделал паузу, потом указал на одну из стен, где среди стеллажей были сложены странные приборы: стеклянные трубки, соединённые с маленькими резервуарами, внутри которых что-то переливалось.
— Я изучаю не боевые применения, я изучаю принципы: как огонь рождается из духа, как он питается от окружающей среды, как он может быть направлен не просто в шар, а в линию, в спираль, в стабильное поле. Как он может тлеть без видимого пламени, но с выделением энергии. Как он взаимодействует с другими стихиями: землей, водой, воздухом. Мои эксперименты часто опасны, часто приводят к… неожиданным результатам. Скалз знает это и поэтому редко посещает меня. Он предпочитает компанию тех, кто хочет просто «заклинание огня третьего уровня». Ты же, похоже, хочешь понять механизм.
Это был момент выбора. Он не предлагал курс обучения, он проверял, стоит ли тратить время.
— Я хочу понять, — подтвердил я. — Чтобы использовать в своей работе: для плавки металлов, для закалки, возможно, для создания новых видов артефактов, где огонь не просто разрушает, а является частью конструкции. И, как я сказал, для защиты.
Зольник снова начал ходить, но теперь его шаги были быстрее.
— Хорошо, я согласен дать несколько уроков. Но не в стиле «учитель-ученик». В стиле… коллеги по исследованию. Я покажу тебе свои эксперименты, объясню теорию. Ты сможешь пробовать, но под моим контролем. И предупреждение: моя лаборатория не безопасна. Здесь есть вещества, которые могут вспыхнуть от лёгкого прикосновения духа и воли. Есть приборы, которые, если неправильно настроены, могут создать неконтролируемый пожар. Есть книги, в которых описаны методы, запрещённые даже в Королевстве Серебряных Шпилей. Ты готов?
Я взглянул на Сергея. Он тихо сказал: «Осторожность нужна. Но… если вы считаете, что это важно… я останусь рядом.»
Теперь я должен был ответить Элиасу Зольнику.
*https://vk.com/video-115478776_456245253
(отсылка «Знаете, я и сам своего рода учёный». Эта фраза (ставшая популярным мемом) принадлежит персонажу Норману Озборну из фильма «Человек-паук» (2002) режиссера Сэма Рэйми)
https://images.meme-arsenal.com/33929e14b02edb60fb5a3f1bc23b23b7.jpg
Глава 4 Знания старого мира
Я ответил положительно и решил сразу «подливать масла в огонь», спросив то, что меня давно интересовало, пока я самостоятельно изучал стихию огня. Ведь я знал из предыдущего мира про кислород, про понятие окисления, потому у меня не мог не возникнуть этот любопытный вопрос, и я произнес его своему новому коллеге:
— Уважаемый Элиас Зольник, мне кое-что давно не дает покоя: вы никогда не задумывались над тем, что огонь на самом деле это не одна стихия? А что если это на самом деле стихия воздуха и жара либо же тепла, а не просто огня? Тогда и стихия льда, это также атрибут воды+хлада? Это бы все меняло, не так ли?
Алхимик остановился посреди своей хаотичной лаборатории, как будто его заморозили. Его глаза, широко открытые, смотрели на меня не с изумлением от новизны мысли, а с взрывным, почти физическим озарением. Это была не теоретическая гипотеза из учебника, это было сформулировано вопросом, который, вероятно, он бессознательно крутил в голове годами, но не мог четко вытащить наружу.
— Огонь… не стихия? — он произнес это медленно, как будто проверял звучание фразы. — Стихия воздуха и жара… стихия воздуха и…
Его голос стал громче, резче, почти вибрировал в сухом воздухе комнаты.
— Ты… ты не просто говоришь о пламени как о процессе. Ты говоришь о его компонентах! Ты разделяешь его на составляющие! Воздух… тот элемент, который позволяет процессу происходить, который переносит, который… необходим для реакции! И жар, тепло — это не стихия «огня», это энергия, состояние, которое может быть передано, усилено, направлено!
Он резко повернулся, схватил с ближайшего стола грязный лист пергамента и несколько обугленных углей из чаши. Он начал рисовать, не говоря уже со мной, а обращаясь к самому себе, к идее.
— Да, да! Это обычная классификация магов и алхимиков: стихии — Земля, Вода, Воздух, Огонь. Но они рассматривают их как отдельные сущности. «Огонь» — это пламя, это разрушение, это тепло. Но если мы разложим его… Воздух как агент, как носитель! Жар как состояние, как преобразованный дух или внутренняя энергия материи!
Он нарисовал два пересекающихся круга, один обозначил «Воздух», другой «Тепло/Энергия».
— И тогда… и тогда то, что мы называем «стихией огня», это их взаимодействие! Комбинация! Синтез! Аналогично… да, аналогично со льдом! Вода + Хлад… это тоже состояние, отсутствие тепла, обратное направление энергии! Вода как основа, Хлад как условие!
Он бросил угли, схватил другую книгу с полки, открыл ее, пробежал глазами по странице, затем снова закрыл.
— Это… это ты не просто исследователь: ты мыслитель! Ты видит за общепринятым! Это то, что я пытался сформулировать в своих трактатах, но не мог сделать это так четко. Классическая магия рассматривает стихии как отдельные сущности, которые, да, можно призывать, смешивать. Но если мы рассматриваем их как процессы, как состояния, как комбинации элементарных факторов… тогда вся система магии стихий может быть пересмотрена. Заклинания могут быть не просто призывом «огня», а созданием условий: усиление потока воздуха, концентрация тепловой энергии в точке, и тогда пламя возникает как естественный результат!
Зольник подошел ближе ко мне, его глаза теперь горели от интеллектуального огня.
— Это все меняет, конечно! Потому это означает… Маг может манипулировать воздухом (создать поток, сконцентрировать его), можно манипулировать теплом (передать энергию в материал). И тогда пламя возникнет само, как следствие их взаимодействия. Это более фундаментальный, более… экономный подход к магии. Это снижает риски, потому что ты контролирует не само пламя, которое может быть неустойчивым, а его предпосылки. Теперь понятно почему магов огня меньше, чем магов того же воздуха: потому что, по своей сути, это всегда были маги двух стихий!
Он сделал паузу, глотнул воздух, который казался теперь более насыщенным.
— И это объясняет, почему некоторые маги огня так хорошо совмещаются с магией воздуха! Они, возможно, бессознательно, управляют не пламенем, а воздушными потоками, которые питают пламя. И часто самые мощные заклинания огня требуют подготовки…
Он снова начал ходить, но теперь не нервно, а с хаотичной энергией в ногах и руках.
— Это также объясняет мои эксперименты с тлением. Тление — это процесс, где тепло присутствует, но поток воздуха ограничен, поэтому нет яркого пламени, процесс горения идет медленно. Если мы сможем точно контролировать соотношение тепла и потока воздуха… мы можем создавать более стабильные состояния…
Зольник остановился перед одним из своих сложных приборов: набор стеклянных труб и резервуаров, соединенных с маленькой пепельной чашей.
— Вот, например. Этот прибор позволяет мне регулировать поток духа, который преобразуется в тепло, а поток воздуха поступает через систему трубок. Я могу создать ситуацию, где тепло высокое, но воздушный поток низкий — получается тление. Или где воздушный поток усилен, и тепло умеренное — получается небольшое пламя. Если я усиливаю обоа фактора — получается интенсивный огонь или даже взрыв! Теперь с твоей формулировкой… я визуализирую это не как контроль одной стихии, а как координацию двух параметров.
Он взглянул на Сергея, который стоял все еще неподвижно.
— Этот зверочеловек, ваш товарищ, он чувствует запахи, тепло, воздушные потоки. Может быть… но это не сейчас. Главное — ты! Мальчик, ты принес не просто вопрос, ты принес принцип. Если ты готов работать не просто как ученик, а как… соисследователь, соавтор, то для меня это великая честь! Я готов показать тебе всё! Все мои эксперименты, все мои труды! Мы можем начать сегодня с простого. Скажи у тебя есть еще какие-то вопросы⁈ А-ха-ха-ха!
«Ну вот я и увидел настоящего безумного ученого… Вошли и вышли, приключение на 20 минут*…»
*https://vk.com/video-198020351_456241185
(отсылка «Давай, вошли и вышли, приключение на 20 минут» [Рик и Морти])
https://images.meme-arsenal.com/36c7f9c2a9efdc6db13991680d7ed4cf.jpg
Глава 5 Пыльная и толстая добыча
Элиас Зольник уже почти не видел меня, он целиком погрузился в вихрь собственных мыслей. Судя по яростным, торопливым штрихам угля и взвинченному шепоту, с которым он бормотал формулы и схемы, в его голове за секунды развернулась целая революция. Его можно было понять: моё, казалось бы, элементарное для меня предположение, вероятно, было ключом, который открывал дверь в систему, над которой он бился годами, может, десятилетиями. Это было не просто «интересно», это была новая парадигма.
Он рисовал на пергаменте уже не два, а несколько вложенных кругов, соединял их стрелками, записывал слова «агент-носитель», «энергия-состояние», «взаимодействие», «трансмутация», «фундаментальные факторы». Его рука дрожала от волнения, чернила разбрызгивались, создавая кляксы, но он не обращал на это внимания. Вокруг него витала аура почти маниакальной сосредоточенности: он был в плену у идеи, боялся, что малейшее отвлежение, шум, вопрос унесут хрупкую нить рассуждений в небытие. Где-то в тени точно смеялись демоны перемен: розовые, голубые ужасы да огневики*.
Прошло две, может, три минуты. Затем он резко поднял голову, его взгляд, остекленевший и расфокусированный, блуждал по комнате, пока не наткнулся на меня. На его лице промелькнуло искреннее удивление, как будто он обнаружил незнакомого гостя в своей спальне.
— А… ты ещё здесь? — произнёс он, и в его голосе было больше недоумения, чем недовольства. Казалось, он забыл о нашем разговоре, забыл о времени. Потом его глаза прояснились, и он ухватился за практическую сторону.
— Книга! — выпалил он, тыча пальцем куда-то в сторону стеллажей. — Первый левый книжный шкаф, считая от входа. Третий ряд снизу. Первый том, толстая, в тёмно-коричневом переплёте, с медными застёжками. Принеси её.
Я подчинился сразу, не задавая вопросов. Хаос библиотеки был упорядочен лишь в голове Элиаса. Первый левый шкаф оказался массивной дубовой конструкцией, доходившей почти до потолка. Полки были заставлены книгами так плотно, что их приходилось вытаскивать с усилием. Третий ряд снизу — это была высота примерно по грудь. Передние книги были разного размера, но я быстро нащупал тот самый первый том: он выделялся толщиной (с добрую кирпичную кладку) и двумя тусклыми медными пряжками, которые, кажется, уже не расстёгивались.
Я вытащил его, сдул облако пыли и прочитал вслух название, вытисненное на корешке почти стёршимися позолоченными буквами:
— «Основы магической термодинамики и взаимодействия стихийных факторов».
— Да, она! — отозвался Элиас, не отрываясь от своего пергамента, где он уже дорисовывал какую-то сложную трёхмерную схему. — Бери, иди домой, изучи её. Всю: от корки до корки. Особенно главы о преобразовании тепловой энергии духа и о катализаторах элементарных реакций. Возвращайся… через неделю. Не раньше.
Он махнул рукой в мою сторону, явный жест «убирайся».
— Пока я… очень занят. Нельзя мешать, уходи, быстро.
Его тон не был грубым, он был абсолютно искренним: он находился в состоянии интеллектуального потока, и любое присутствие другого сознания в комнате было помехой, раздражающим фактором. Учёный, схвативший тонкую нить открытия, не имеет ни лишнего времени, ни вежливости для гостей.
Я откланялся, хотя он уже и не смотрел, прижал тяжёлый фолиант к груди и направился к выходу. Дойдя до двери, я услышал щелчок: не рукой, а скорее лёгким движением какого-то скрытого механизма. Затем дверь сама отворилась, в тот же миг по лестнице и по стенам узкого коридора внизу вспыхнули всё те же тусклые синие кристаллы, освещая путь.
Сергей, который всё это время стоял у выхода, настороженно наблюдая, последовал за мной. Его мех слегка вздыбился при резком открытии двери, но он лишь флегматично фыркнул.
Мы спустились по скрипучей лестнице, прошли по короткому коридору, и тяжёлая дубовая дверь наружу сама отворилась перед нами, выпуская нас на узкую улочку квартала причудливых людей. День уже клонился к вечеру; длинные тени от высоких стен ложились на мостовую. Воздух здесь был другим, нежели наверху.
Наша повозка за углом всё ещё ждала. Я сел внутрь, поставив массивную книгу на сиденье рядом. Сергей устроился там же, его бронзовые глаза в местном полумраке казались светящимися точками.
— Странный человек, — тихо произнёс он. — Его дух… он как лесной пожар, только в голове. Горячий, быстрый, хаотичный, но не злой.
— Учёный, — согласился я, глядя в окно на удаляющийся приземистый дом с башней. — Настоящий, его исследования — это его жизнь, все для него, таких мало.
Я щёлкнул вожжами, и мы тронулись, покачиваясь на неровностях булыжников. Я откинулся на спинку сиденья, положил руку на прохладный кожан переплёта. Тяжесть книги была ощутимой, не только физической, но и смысловой. «Основы магической термодинамики…» Звучало как нечто из моего прошлого мира, но здесь, в мире магии и стихий, это, вероятно, была еретическая, передовая мысль. Элиас Зольник доверил мне этот труд не просто так. Он увидел во мне не ученика, а единомышленника, способного понять и, возможно, развить его идеи.
Путь обратно в торговый квартал, к «Золотому Якорю», занял некоторое время. Я смотрел в окно на мелькающие улицы Аргониса: ремесленники закрывали лавки, разносчики спешили разнести последние заказы, патрули городской стражи начинали зажигать редкие масляные фонари на перекрёстках. А у меня на коленях лежала дверь в другую реальность: реальность законов, скрывающихся за магией, где огонь — не божественная кара, а следствие управляемых условий.
Лошадь наконец остановилась у знакомого фасада трактира «Золотой Якорь». Я припарковал повозку, отцепил и отвел лошадь в хлев, затем взял книгу (она была настолько тяжёлой, что мне пришлось нести её в обеих руках) и вместе с Сергеем вошёл внутрь.
В зале царила привычная вечерняя суета. Запах жареного мяса, пива, видра и вина. Василий, вероятно, был в своих покоях, подсчитывая выручку. Аня, наверное, помогала ему или уже отдыхала в нашей комнате. Никто из них пока не знал, куда я ходил и что принёс.
Я поднялся по лестнице на второй этаж, прошёл по коридору к нашей двери. Войдя, я увидел, что Аня сидит за небольшим столом у окна, разбирая какие-то бумаги — вероятно, те самые счета или списки товаров для Василия. На столе горела масляная лампа, отбрасывая тёплый жёлтый свет.
Она подняла голову, увидела меня, а затем огромную книгу в моих руках. Её глаза выразили немой вопрос.
— Добыча, — просто сказал я, ставя фолиант на свой грубый деревянный сундук, который служил и столом, и хранилищем. Оставшаяся пыль с переплёта поднялась облачком в луче света от лампы.
Так начался новый этап. У меня была неделя. Неделя на изучение труда, который, возможно, перевернёт моё понимание магии и, как следствие, всё, что я планировал создавать в своей будущей мастерской на хуторе.
*отсылка на низших демонов Тзинча:
https://warhammer40k.fandom.com/ru/wiki/%D0%A3%D0%B6%D0%B0%D1%81%D1%8B_%D0%A2%D0%B7%D0%B8%D0%BD%D1%87%D0%B0
https://warhammer40k.fandom.com/ru/wiki/%D0%9E%D0%B3%D0%BD%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D0%BA%D0%B8_%D0%A2%D0%B7%D0%B8%D0%BD%D1%87%D0%B0
Тзинч:
https://warhammer40k.fandom.com/ru/wiki/%D0%A2%D0%B7%D0%B8%D0%BD%D1%87
Глава 6 Еретический талмуд
Целую неделю я, Яр Громов, провёл в заточении у толстого и пыльного фолианта, который Элиас Зольник, в приступе одержимости поручил мне на изучение. Текст местами был неразборчив, а для понимания, написанного на старый манер текста, его часто приходилось перечитывать. Название звучало многообещающе, научно, почти как книжка по физике в моей предыдущей жизни. На деле же книга оказалась странным, местами путанным, а местами откровенно еретическим гибридом религиозного трактата, философского опуса и обрывков передовых для своего времени (а судя по стилю языка и упоминаемым реалиям, для времени лет трёхсот-четырёхсот назад) естественнонаучных догадок. Как она так долго сохранилась? Наверное, как-то поучаствовали выцветшие и обветренные пыльные руны на обложке.
Книга была огромной. Переплёт из тёмно-коричневой, почти чёрной кожи, потрескавшейся от времени, с двумя массивными, но тусклыми медными застёжками, которые я с трудом расстегнул в первый же вечер. Страницы были из плотного, жёсткого пергамента, пожелтевшего по краям, с характерным запахом старости, пыли и чего-то ещё: возможно, защитного состава, которым когда-то пропитывали страницы от влаги и насекомых. Буквы были выведены аккуратным, но старомодным почерком: что подчёркивало возраст и редкость тома.
Первые несколько сотен страниц (а их в книге было, наверное, под тысячу) представляли собой сплошные религиозно-философские размышления. Центральной фигурой этого культа разума был некий Агн’Бъйор. Имя было написано именно так, с апострофом и твердым знаком, что указывало на его явно нечеловеческое, возможно, дварфийское или ещё какое древнее происхождение. В тексте его иногда называли «Кузнецом Реальности», «Великим Архитектором», «Одним из Тех, Кто Сковал Первые Законы». Суть этого учения, как её излагал автор (чьё имя на обложке стерлось от времени), сводилась к тому, что мироздание — это не хаос, подчинённый капризам богов, а сложный, но познаваемый механизм, созданный по определённым, пусть и божественным, принципам. Сам Агн’Бъйор в этой системе был не столько богом для поклонения, сколько гениальным инженером, чьи «заповеди» (законы) следовало изучать и использовать.
И вот здесь начиналась ересь для местных едва прикрытая. Чем дальше я читал, тем смелее становились высказывания. Автор прямо писал о том, что вера — это «костыль для хромого разума», «удобный инструмент для тех, кто не желает или не способен видеть истинную подоплёку явлений». По его мнению, вера, необходимая для магии и делилась на три вида, и каждый из них в разной степени искажал чистоту восприятия законов.
Вера личная (убеждения) — это самый понятный слой. Маг верит, что определённое слово, жест, ритуал, символ или обращение к конкретному божеству запускает магический эффект. И, что ключевое, оно действительно запускает, но постольку, поскольку он в это верит. Автор проводил тонкую грань: сила эффекта зависит не только от глубины этой веры (которая, по сути, и есть концентрация воли и души — «магической мощи»), но и от природного таланта, от изначального потенциала духа человека. То есть вера — это не источник силы, а фокусирующая линза, канал, через который внутренняя энергия (душа, воля) проецируется вовне. Если заменить одну линзу (молитву богу огня) на другую (сложную математическую формулу в уме), но верить в эффективность новой линзы так же сильно — результат будет сопоставим. Это было дерзко, ведь это ставило под сомнение всю систему магических школ, заклинаний и ритуалов, сводя их к психологии и личным предпочтениям мага.
Вера общая (коллективная) — вот здесь автор уходил в туманные рассуждения. Он предполагал, что если множество людей верит в одно и то же (например, что руна определённой формы даёт защиту, или что бог грома карает молнией), то эта коллективная вера создаёт некий… «резонансный фон», «усилитель» или даже «искажение реальности» в масштабах сообщества. Магу, использующему принятые в его культуре ритуалы, легче, потому что его личная вера подпитывается и усиливается верой окружающих. Но! Автор честно признавался, что не может определить «весовой коэффициент» этого фактора. Насколько он силён? Может ли коллективная вера создать эффект, в который не верит конкретный маг? Или, наоборот, может ли маг-одиночка, обладающий абсолютной личной верой (безумным фанатизмом) в свою собственную систему, игнорировать коллективный фон? Эти вопросы висели в воздухе без ответа, оставляя простор для спекуляций.
Вера высшая (воля сверхсуществ) — это самый спорный и мистический пласт. Автор допускал существование существ столь могущественных, что их воля (или вера в собственное могущество) способна менять сами законы в локальном или даже глобальном масштабе. Сюда он относил легендарных архимагов адамантового, мифрилового, ауреолового рангов, а также самих богов или иных «небожителей». Именно они, по его гипотезе, могли быть теми, кто «диктует правила игры» на уровне мироздания. Возможно, сама магия как таковая и существование осколков — следствие их коллективной или противоречивой воли. Но и здесь автор честно писал: проверить это практически невозможно. Как провести эксперимент на богах? Этот фактор оставался чистой теорией, пугающей и завораживающей.
И, наконец, четвёртый, ключевой для автора фактор — сами законы мироздания. Все предыдущие «костыли» — личные, общие, божественные — лишь мешают, по его мнению, увидеть эти законы в чистом виде. И вот тут, ближе к концу книги, после бесконечных рассуждений о вере и лавовом боге-инженере Агн’Бъйоре, начиналось самое интересное. Автор, словно прорвав плотину многословия, формулировал пять «заповедей». Они были изложены лаконично, почти как аксиомы, и читались как… точь-в-точь как законы термодинамики из моего прошлого мира, только облечённые в архаичную и религиозную форму.
Заповедь Первая (Равновесия): «Если два тела пребывают в тепловом согласии с телом третьим, то меж собой они также согласны. Сие даёт мерило жару и стуже.» Это был точный аналог нулевого начала термодинамики, делающий возможным введение понятия температуры и её измерение.
Заповедь Вторая (Сохранения): «Сила движения и тепла не рождается из ничто и в ничто не обращается, но лишь меняет обличье, перетекая из формы в форму.» Первое начало. Закон сохранения энергии. Фундамент.
Заповедь Третья (Возрастания Хаоса): «В системе, замкнутой от мира, мера смятения стремится к наибольшей или же не умаляется. Тепло само собой не может идти от стужи к жару.» Второе начало. Энтропия. Направленность процессов.
Заповедь Четвёртая (Невозможности Абсолюта): «Чем стужа глубже, тем смятения меньше. Но поскольку Третья Заповедь непреложна, абсолютный покой и порядок недостижимы. Каждая доля умаления беспорядка требует всё больших усилий, дабы её свершить, а потом и удержать.» Третье начало. Невозможность достижения абсолютного нуля и рост затрат на приближение к нему.
Заповедь Пятая (Божественности, или Исключения): «Всё вышереченное может быть попрано Волей, Верой или Чародейством. Но и сие попрание — не абсолютно.» Это было потрясающее допущение! Автор признавал, что магия (как проявление той самой «высшей» или даже «личной» веры-воли) может локально нарушать первые четыре закона! Но с оговоркой: это нарушение не абсолютно, оно чем-то ограничено, требует затрат, а возможно, и создаёт последствия. Это был мост между жёстким детерминизмом законов и свободой магического действия.
Вся эта соль, вся суть, ради которой, как мне казалось, и была написана книга, умещалась в каких-то пятьдесят, от силы семьдесят страниц из почти тысячи. Остальное — бесконечные богословские дискуссии, исторические отсылки, полемика с оппонентами (чьи имена и труды давно канули в лету), рассуждения о природе души, пространные примеры из алхимии, которые лишь иллюстрировали уже сказанное.
Я снял с себя кольцо на интеллект+1 и восприятие +2, что одолжил у Ани и закрыл книгу, потираю свою переносицу. Пыль с её обложки в очередной раз взметнулась в воздух. Я чувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, разочарование: 95% текста были пустым, хоть и любопытным, многословием. Книгу можно было сократить в десять раз, и она стала бы только лучше, яснее, сильнее. С другой стороны — это же 5%! Пять заповедей, которые перекликались с фундаментальными истинами моего старого мира. И их контекст! Они были вписаны не в учебник физики, а в трактат о магии, с прямым указанием на то, что магия — это сила, способная эти законы нарушать (или использовать их в обход привычных ограничений).
Мой взгляд упал на тяжёлый том, лежащий на сундуке. Это был не просто сборник еретических мыслей. Это была карта, карта к пониманию того, как на самом деле может работать магия в этом мире. И Элиас Зольник, сумасшедший учёный, который десятилетиями бился над разгадкой стихий, дал мне эту карту, возможно, даже не подозревая, что я смогу прочитать её «между строк» так, как он сам, быть может, не смог.
Завтра — встреча. Пора было возвращаться к башне с обвалившимся верхом в квартале Алхимиков. Но теперь я шёл не с пустыми руками и не с пустой головой. У меня было оружие — не клинок и не заклинание, а концепция. И это, возможно, было сильнее всего.
Глава 7 Магические печи I
На следующий день моя планируемая встреча с Элиасом Зольником в квартале Алхимиков оказалась отодвинута на день позже. С утра, ещё когда я пытался составить план дня и заново перечитать наиболее интересные части «Основ магической термодинамики», в трактир «Золотой Якорь» пришёл один из помощников Прохора — молодой Петька, который был отправлен с весточкой.
— Яр Громов, вам сообщение от бригадира, как вы и просили, — сказал он, немного нервно стоя в зале трактира.
Молодой парень явно чувствовал себя не в своей тарелке среди купцов и торговцев.
— Начальник говорит, что сегодня, примерно к полудню, они должны закончить монтаж первой доменной печи на участке согласно вашим чертежам. И вечером, если всё пойдет гладко, они завершат вторую печь и горн.
Это был неожиданный, но критически важный звонок. Строительство на хуторе — это фундамент всего будущего. Кузня без печей — просто здание. И я не мог позволить пропустить момент, когда они будут готовы к зачарованию.
Из своего трактата «О свойствах металлов и камней», который был получен как семейный подарок на Новый год, я взял самый подробный и, на мой взгляд, самый лучший чертеж для сыродутной печи высотой около трёх метров. Сложная конструкция с двойными стенками, фурменным отверстием, каналами для отвода шлака и леткой для выпуска металла. Но ко всему этому я добавил собственное требование: дополнительное армирование. Я попросил каменщиков вмонтировать в тело печи тонкие бронзовые обручи ближе к вершине: что-то похожее на металлические ободовые кольца у деревянных бочек. Сделать их из бронзы, которую я им предоставил, и закрепить неглубоко заходящими анкерами, фактически заклепками, которые будут держать обручи на месте. Это было необходимо мне, чтобы конструкция смогла вместить в себя чуть больше чар, нежели мои предыдущие.
Запрос был, конечно, странным для обычных каменщиков. Но я платил хорошие деньги, и Прохор, опытный мастер, хоть и хмыкнул, когда получил это дополнение к чертежу, всё же принял условие: «Хозяин барин, ясно. Что запросили — сделаем.»
Я давно отдал бригаде из своих запасов девять камней яшмы. Я выбрал камни разных оттенков: несколько с кроваво-красными прожилками, несколько с жёлто-оранжевыми, несколько с бордово-коричневыми: всё, что я собрал у речки в Зорени вместе с Аней, для ровного счета пришлось даже один вынуть со своего перстня на силу+3. Однако, ничего страшного, ведь, если что, у меня есть серебряный перстень отца на силу+4.
Я попросил Прохора и его бригаду, когда они будут завершать кладку печей и горна, как-нибудь «красиво» вставить эти камни в конструкцию. Три камня в первую печь, три во вторую, три в горн. Они должны быть не просто брошенными внутрь, а вмонтированными в стену, возможно, в специальные ниши или углубления, чтобы они были частью печи, но не мешали работе и не подвергались прямому воздействию огня. «Красиво» — это был мой способ сказать, что камни должны стать частью структуры.
Я одел простую холщовую рубаху и штаны, но под ними таилась моя полностью заряженная бронзовая «кольчуга». Сотни звеньев давали общее увеличение макс. маны на сотни единиц и её регенерацию, они плотно облегали моё тело под одеждой, создавая ощущение скрытой прочности. Кроме того, я взял с собой мой магический аккумулятор — «пирамидку». Это была стопка плоских бронзовых дисков, собранных на стальном стержне. Она была полностью заряжена от генераторов, что я размешал тут, прямо в нашей комнате. Весь этот заряд был моим инструментом, моим резервом для сегодняшнего дня.
Я выдвинулся на участок прямо с утра, не дожидаясь полудня, Петьку взяли с собой. Сергей, как всегда, сопровождал меня в качестве охраны. Мы взяли нашу повозку, запряженную лошадью, которую мы держали сейчас в конюшне «Золотого Якоря» за дополнительную плату. Повозка была почти пустой: лишь на крыше повозки, прикреплённые скромно и незаметно, крутились пару бронзовых мановых генераторов, что я перетащил туда из спальни. Они были сделаны в форме изогнутых дисков (лопастей), зачарованных на сбор маны из окружающей среды, генераторы медленно крутились на простых деревянных подставках, как маленькие ветряки. Их работа была тихой, почти незаметной, но они обеспечивали медленную и постоянную подпитку для аккумулятора, что пока не нуждался в заряде и лежал в углу повозки укутанным в тряпье.
Путь до хутора занял около часа. По мере приближения к границе города и леса дорога становилась менее ухоженной, более грунтовой. Мы въехали на наш участок, и я сразу увидел прогресс: бригада Прохора работала уже полным ходом. Первая доменная печь, построенная в мастерской, почти завершена. Она возвышалась в центре будущего рабочего пространства: массивная, глиняно-саманная конструкция высотой около трёх с половиной-четырех метров, с толстыми стенками, уже армированная тем бронзовым обручем, который я запросил. Он был аккуратно вмонтирован, его золотистый блеск мягко контрастировал с темно-коричневым цветом глины. В стенах печи, в специально вырезанных нишах примерно на высоте человеческой груди и чуть выше, уже были установлены три камня яшмы — два красных и один жёлтый. Они выглядывали из стены, как глаза древнего существа, гладкие и тёплые на вид.
Прохор подошёл, коротко отчитался: первая печь почти полностью завершена, армирование сделано, камни вставлены, внутренняя поверхность заглажена и подготовлена. Осталось только проверить герметичность и прочность конструкции после первого обжига. Вторая печь находится в процессе: стенки возведены до половины высоты, обруч готов и лежит рядом, камни для вставки тоже подготовлены. Горн — это отдельная, меньшая конструкция для непосредственной ковки — его основание уже заложено, но кладка стен ещё не началась.
Я проверил первую печь: она выглядела внушительно и прочно. Я постучал по стенкам и внимательно осмотрел её: бронзовый обруч плотно держал форму, яшмы были вставлены надежно, их поверхность лишь слегка выступала наружу.
Когда к полудню, как и было заявлено, работа на первой печи была окончательно завершена, я воспользовался моментом. Я попросил всех рабочих (Прохора, Григория, Андрея, Савелия, Петьку и остальных) пойти отдохнуть и пообедать, как раз было время обеда. У нас на участке был временный лагерь с кострищем и простой походной кухонью, где они готовили себе еду. Они не возражали и так уже хотели и сами прерваться, уставшие от физической работы, рабочие с удовольствием отправились к кострищу.
Я убедился, что никто не остался внутри мастерской или рядом. Сергей, понимая ситуацию (я просветил его ранее), взял на себя роль негласного охранника: он присел у входных ворот мастерской, его нюх был направлен в сторону лагеря рабочих, а сам он выглядел просто отдыхающим, но его янтарно-оранжевые глаза внимательно следили за окружением.
Когда уверенность в приватности была достигнута, я приступил к зачарованию. Я стоял перед новой массивной печью. В её стенах уже были три камня яшмы, которые, как я надеялся, будут служить не только украшением или «красивыми вставками», но и внутренними аккумуляторами/предохранителями для моей метки.
Моя «кольчуга» под рубахой была полностью заряжена. «Пирамидку» я держал в руках: стопка дисков была слегка тёплой от накопленной маны, и я чувствовал её плотный потенциал.
Метка, которую я планировал наложить, была сложной: «Улучшение качества получаемого объекта на +2». Не «+1», как на первой, экспериментальной печи в Зорени. «+2» — это была попытка выжать максимум из своего дара и из возможностей конструкции, новый шаг вперед на моем кузнечном пути. Это требовало не только больше маны, но и большей точности, большего контроля над потоком энергии, чтобы метка не просто «застряла» на поверхности, а проникла внутрь структуры печи, связалась с яшмами, с бронзовыми обручами, стала частью печи, как её функция, её душа.
Я положил одну руку на стену печи, где была вставлена одна из яшм. Другую руку я держал на аккумуляторной пирамидке. Затем я закрыл глаза и сосредоточился. Я представил не просто слово или фразу, я представил процесс: металл, плавящийся внутри печи, становился чище, плотнее, однороднее. Я представил яшмы как три точки, через которые этот эффект распределяется. Я представил бронзовые обручи как сеть, которая держит эффект, не давая ему рассеяться.
Я начал: мана из моей «кольчуги» пошла через меня, как мощный, непрерывный поток. Это было не похоже на лёгкое, порционное нанесение меток на мелкие предметы, это уже было как пытаться наполнить огромный резервуар, при этом вплетать в его стенки сложный узор. Я чувствовал, как мана вытекает из меня, как температура моей «кольчуги» немного повышается от нагрузки. Затем я подключился к «пирамидке». Мана из аккумулятора влилась в поток, она казалась мне более «сырой», менее структурированной, но её объём был огромен. Сочетание двух источников дало мне необходимую силу.
Я держал поток, направлял его в стену печи, я не произносил слов, я не рисовал символов руками: я просто направлял концентрацию, волю, идею прямо в материал. Яшмы на стенах печи начали светиться мягким внутренним светом. Красные камни засияли тёмно-бордовым, жёлтый — золотистым. Бронзовые обручи вокруг печи не светились, но я ощутил, как мана проходит через них, как они становятся частью канала, частью системы, единым организмом.
Процесс занял несколько минут, нагрузка была огромной. Вскоре я чувствовал головную боль, напряжение в каждой мышце, будто я физически держал невероятно тяжелый груз. В конце, когда я ощутил, что метка «встала», закрепилась, стала частью печи, я отпустил связь.
Я почти рухнул, опершись на стену печи для поддержки. Моя «кольчуга» была опустошена, я чувствовал её теперь как просто тяжёлый бронзовый жилет, без внутреннего наполнения. «Пирамидка» в моих руках тоже стала просто стопкой холодных металлических дисков: весь её запас был использован.
Но печь… печь была зачарована. Я не видел метки глазами, но я чувствовал её. Вся конструкция теперь обладала неким «настроем», «предназначением». Если ранее она была просто обожжённой глиной и камнями, теперь она стала инструментом, который будет улучшать всё, что производится внутри него. Улучшение качества на +2 — это могло означать более чистые слитки, лучшее удаление примесей, меньше шлака, более однородную структуру металла или же наоборот более единый сплав. Всё это было критически важно для моих будущих проектов, особенно для работы со сталью и композитными материалами.
Я отдышался и собрался с силами. Я окутал «пирамидку» в плотную ткань (старый плащ), чтобы скрыть её необычную форму и бронзовый блеск. Затем я аккуратно, стараясь не показывать истощённость рабочим, вышел из мастерской. Сергей увидел меня и мгновенно оценил состояние: его глаза стали немного более внимательными.
Аккумулятор я поставил в угол нашей повозки. Затем я аккуратно прикрепил «пирамидку» бронзовой проволокой к тем мановым генераторам, которые крутились на крыше повозки. Проволока служила физическим и магическим контактом. Теперь аккумулятор будет медленно заряжаться от генераторов. Это был мой способ обеспечить хотя бы частичное восстановление резерва до вечернего зачарования.
Спустя примерно полчаса рабочие вернулись от кострища, отдохнувшие и подкрепившиеся. Они приступили к монтажу второй доменной печи. Я наблюдал за ними и отдыхал. Однако я заметил, что прогресс идёт быстро, и они вполне могут закончить и вторую печь, и даже горн до конца дня. Это было проблемой: у меня точно не будет достаточно маны для третьего зачарования.
Я подошёл к Прохору и сказал:
— Прохор, работайте на второй печи сегодня, завершайте её полностью. Но горн, пожалуйста, оставьте для завершения завтра с утра.
Прохор кивнул, не видя в этом ничего слишком странного.
— Понял. Горн завтра доделаем.
Таким образом, у меня оставалось время: сегодня вечером, когда рабочие закончат вторую печь и уйдут на ночь, я смогу зачаровать её, используя ману, которая медленно восстановится в моей «кольчуге» и «пирамидке» за пол дня.
Сам же я, после завершения первой печи и передачи указаний, отправился дальше отдыхать. Сергей принес мне воды и немного простой пищи. Я лежал, стараясь расслабиться и восстановить силы. Вечером мне предстояло сделать то же самое зачарование, но теперь на второй печи, и надеяться, что мои ресурсы позволят это сделать без полного истощения, которое могло затянуть восстановление на несколько дней. Успех сегодняшнего дня был первым большим шагом к созданию полноценной магически усиленной кузни.
Глава 8 Магические печи II
Пока печь медленно обжигалась, я сосредоточился на восстановлении. Я сидел на опрокинутом деревянном ящике, поставленном у колеса нашей повозки. Моя «кольчуга», сотканная из сотен бронзовых звеньев с мановыми и регенерационными метками, медленно, но верно наполнялась. Я чувствовал это как тепло, сначала едва заметное, затем становящееся ровной, успокаивающей волной, растекающейся по груди и спине. Это были не просто цифры, после первой, тяжкой работы я ощущал этот процесс физически: усталость отступала, головная боль становилась терпимой, а в глазах пропадала та мутная пелена, которая появляется после серьёзного магического истощения. Одновременно, в углу повозки, завернутая в плащ, моя «пирамидка» (стопка бронзовых дисков-аккумуляторов) тоже копила силу. Лёгкое, почти неосязаемое жужжание идущее от неё говорило о том, что мановые генераторы на крыше повозки исправно трудились, перекачивая рассеянную в окружающей среде ману в её ёмкое нутро.
За 4 часа «кольчуга» с «пирамидкой» зарядились где-то на 50%, судя по ощущениям и исходя из моих же меток. Рабочие закончили работу и уехали в город до завтра, а мне с Сергеем пришлось задержаться, чтобы еще немного отдохнуть и зарядить свои аккумуляторы, пока вторая доменная печь медленно обжигалась. На всякий случай я надел на себя бронзовый перстень «на выносливость+3» и такой же перстень «на интеллект+1».
Пролетели три часа ожидания после отъезда бригады. Я остался один на пустом, неосвоенном ещё участке. Сергей, оценив обстановку и видя моё намерение задержаться, занял пост на небольшом пригорке у дороги, откуда ему было видно и подходы к участку, и мою фигуру у мастерской. Он сидел неподвижно, сливаясь с сумеречными тенями, только изредка его уши поворачивались, улавливая ночные звуки: стрекотание насекомых, далёкие крики ночных птиц, шорохи в высокой траве у леса.
Когда я почувствовал, что и «кольчуга», и «пирамидка» почти полны (восстановление замедлилось, но уровень был близок к ~85–90% от максимума), а мелкое пламя в печи догорело до углей, испуская лишь слабое багровое сияние, я решил, что пора.
Вторая доменная печь была похожа на сестру первой: такая же массивная, темно-коричневая от обжига, с блестящим бронзовым обручем, стягивающим её тело. Она стояла рядом с первой, чуть дальше от центра, но симметрично, как два могучих стража будущей кузни. Три камня яшмы (на этот раз два с жёлто-оранжевыми прожилками и один тёмно-красный) были уже вмурованы в её стены на тех же высотах. Сама печь, как и первая, только что прошла первоначальный обжиг.
Перед тем как приступить, я провёл небольшую дополнительную подготовку. Из своей походной сумки я достал два массивных бронзовых перстня-печатки. Первый был простым, но мощным: я пометил его давно, ещё в Зорени, меткой «Выносливость +3». Он был тяжёлым, с толстым ободом и гладким, полированным полем. Я нацепил его на указательный палец правой руки, привычным движением. Мгновенно я почувствовал, как по телу разливается волна лёгкости, будто с плеч сняли мешок с песком. Мышцы расслабились, дыхание стало глубже и ровнее. Это была не физическая сила, а способность терпеть, выдерживать нагрузку, не ломаться под её давлением.
Второй перстень был тоньше, изящнее, с маленькой, гладкой вставкой. Его метка гласила «Интеллект +1». Я надел его на средний палец той же руки. Эффект был более тонким, но не менее важным. Мысли, до этого немного клубящиеся и вязкие от усталости, внезапно прояснились. Я смог чётче удерживать в голове детали сложного зачарования, представлять трёхмерную структуру метки, её связь с яшмами и обручами. Это был интеллектуальный «фокус», увеличение ясности ума, что было критически важно для работы с такой сложной и абстрактной меткой.
Ночь уже полностью вступила в свои права. На небе Аргониса зажглись те самые тысячи мерцающих, медленно движущихся голубых звезд. Их холодный, далёкий свет слабо освещал участок, отбрасывая причудливые легкие тени от ещё не достроенных конструкций. В мастерской царила почти полная темнота, нарушаемая лишь слабым отсветом от угасающих углей в печи. Это была почти идеальная обстановка — тихая, уединённая, без отвлекающих факторов.
Я подошёл ко второй печи. Она была тёплой на ощупь, отдавая в ладонь накопленное за день и вечер тепло. Я положил руку на её стену, там, где находились яшмы. Я закрыл глаза, отогнав последние остатки усталости. Перстень на выносливость помогал держать тело в устойчивом положении, перстень на интеллект — удерживать сложный мысленный образ.
Я начал не с выкачивания маны, а с подготовки. Я мысленно «обошёл» печь, представив её не как груду глины и камня, а как единый, сложный организм. Три яшмы — нервные узлы, центры управления. Бронзовые обручи — система кровообращения, каналы, по которым будет течь эффект. Внутренний объём печи — место преобразования, где руда, уголь и жар должны рождать материал высшего качества.
Затем я подключился к источникам. Сначала — к своей «кольчуге». На этот раз процесс был более плавным, более контролируемым. Мана потекла не бурным, сметающим всё на своём пути потоком, а все почти такой же мощной, но более управляемой рекой. Я направлял её не прямо в стену, а сначала к яшмам под моими ладонями. Камни, почувствовав приток энергии и казалось отозвались. Жёлтая яшма засветилась мягким, медовым светом, тёмно-красная — глубоким, рубиновым свечением, словно в её глубине тлел уголёк. Они стали проводниками, фокусирующими линзами.
Потом я подключил «пирамидку». Стопка дисков, связанная со мной невидимой духовной нитью, отдала свой заряд. Эта мана была более «сырой», менее структурированной, чем моя собственная и та что таилась в кольчуге, но её объём был больше. Она влилась в общий поток, и я почувствовал, как нагрузка на меня (и физическая, и ментальная) возросла в разы. Перстень на выносливость горел на пальце, будто пытаясь компенсировать это давление, но его эффекта было недостаточно. Пот катился по вискам, дыхание стало прерывистым, однако я держался.
Теперь настало самое сложное: вплетение метки в саму структуру. Я зашел немного с другого боку, мысленно произносил не слова, а суть: «Качество материала, улучшение, на две единицы, два шага. Постоянство. Связь с формой. Интеграция в устройство». Это была не команда, а убеждение, вбивание идеи в саму реальность объекта. Я представлял, как энергия растекается от яшм по бронзовым обручам, образуя сеть. Как она проникает внутрь глины, спекаясь с ней на магическом уровне, меняя её самые глубокие свойства не в плане прочности, а в плане «функции». Печь должна была не просто греть: она должна была очищать, упорядочивать, совершенствовать.
Яшмы светились ярче. Их свет был теперь не просто внутренним свечением: от них по стенам печи побежали тонкие, едва видимые в темноте линии, похожие на трещинки, заполненные светом. Они повторяли рисунок бронзовых обручей, создавая сложную светящуюся паутину, которая на мгновение озарила всю внутренность мастерской призрачным, мерцающим светом. Воздух вокруг печи стал плотнее, тяжелее, словно насыщенным невидимой пылью потенциала.
Процесс достиг пика. Я чувствовал, как метка формируется, кристаллизуется, становится частью печи. И в этот момент я отпустил связь с «пирамидкой», а затем плавно перекрыл поток из «кольчуги».
Наступила тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и далёким уханьем совы в лесу. Я открыл глаза. Свет в яшмах медленно угасал, линии на стенах растворились в темноте. Печь стояла как прежде: массивная, тёплая, обычная на вид. Но я знал, я чувствовал это всем своим существом: вторая доменная печь была зачарована. Метка «Улучшение качества материала на +2» прочно вплелась в её суть.
Я отшатнулся от печи, едва удерживаясь на ногах. Истощение на этот раз было всё же значительным. «Кольчуга» снова была пуста, от неё осталось лишь ощущение лёгкой тяжести и слабого фонового тепла. «Пирамидка» — полностью разряжена, холодная и инертная. Даже с перстнями, я чувствовал глубокую, костную усталость и тупую, ноющую головную боль, которая обещала превратиться в серьёзную мигрень.
Но работа была сделана. Две доменные печи, сердце будущей кузни, теперь обладали магическим свойством, которое должно было радикально улучшить качество всего, что я буду в них плавить. Завтра предстояло закончить горн, а затем… после окончания строительства можно было начинать первые тестовые плавки, проверять эффект на практике. А пока мне нужно было добраться до моей комнаты в таверне, лечь и попытаться хоть немного поспать, пока не утром не будет готов горн. Сергей, увидев, что я закончил, бесшумно спустился с пригорка и направился ко мне, готовый поддержать, если я споткнусь в темноте.
Глава 9 Магические печи III
На следующий день, уже ближе к полудню, я вновь приехал на стройку вместе с Сергеем. Ночь прошла в тяжёлом, но восстанавливающем сне, утром, хоть и с ломотой в мышцах и остаточной усталостью, я чувствовал себя достаточно собранным, чтобы завершить начатое. Обе доменные печи стояли зачарованными, тихими стражами будущего, теперь настал черёд горна.
Горн, в отличие от высоких, цилиндрических доменных печей, имел прямоугольную форму, более приземистую и широкую, предназначенную для непосредственной ковки и нагрева металлов. Бригада Прохора, уже наученная моими странными запросами, на этот раз использовала не обруч, а целую бронзовую рамку, которая охватывала конструкцию по периметру, как металлический корсет. Рамка была собрана из бронзовых полос, скреплённых друг с другом на углах массивными заклепками. Она выглядела одновременно функционально и архаично-надёжно, словно принадлежала не кузнице, а какому-то древнему механизму.
Три оставшихся камня яшмы (на этот раз все трёх разных оттенков: одна тёмно-вишнёвая, почти чёрная, вторая — с зелёными прожилками на охристом фоне, третья — ярко-оранжевая) были вмурованы в нижнюю часть конструкции, прямо под основанием, где должен был сосредотачиваться основной жар. Эти камни лежали в самом низу, как бы являясь основой.
Все эти металлические элементы (кольца для печей, рама для горна, анкерные болты и заклепки) были изготовлены не бригадой каменщиков. По заказу Прохора эту работу выполнил знакомый мне кузнец Иван Молот, у которого я когда-то пытался устроиться в ученики до Григория Железнова. К его работе у меня не было абсолютно никаких нареканий: металл был качественным, ковка — ровной и прочной, всё было сработано на совесть, без малейших признаков халтуры. Видимо, даже такой грубоватый и прямолинейный мастер, как Иван, понимал, что работа — это его репутация.
Сидя на повозке и наблюдая, как каменщики заканчивают последние штрихи на горне, я мысленно подводил итоги своих финансов. Учитывая все мои «хотелки» и правки к проекту (заказные металлоконструкции, оплата бригаде и магу Скалзу, покупка материалов), и беря в учёт всю прибыль со всех аукционов Василия от продажи магических перстней, у меня по итогу оставалось ещё внушительных двадцать золотых монет, если округлять в мою пользу. Это была огромная сумма, способная обеспечить безбедную жизнь семье с детьми на несколько лет или стать капиталом для серьёзного бизнеса.
По большому счёту, золото сейчас не было проблемой — денег у меня ещё было полно. Эти средства лежали в надёжном тайнике, часть — в сундуке в моей комнате в «Золотом Якоре», часть в потайном кармане рубахи, что сшила мне мама. Они давали мне чувство уверенности и свободы действий. Я мог позволить себе качественные материалы, хороших мастеров и не экономить на безопасности. Всё это было плодами моего дара, партнёрства с Василием и, конечно, немалой доли риска.
Пока я размышлял об этом, работа была завершена. Прохор подошёл, вытер пот со лба рукавом и коротко доложил:
— Готово, всё проверили.
После этого бригада, уставшая, но довольная выполненным объёмом, дружно потянулась к своему временному лагерю на обед.
Настало время последнего аккорда, как всегда мой покой прикрывал Серый Коготь. Я остался один в почти готовой мастерской. Две высокие печи и приземистый горн с его бронзовой рамой смотрели на меня в полумраке. Воздух пах свежей глиной, углём и металлом.
Я положил руки на тёплую бронзовую раму горна, почувствовал под пальцами неровности клёпок и гладкую поверхность яшм, вмурованных в основание. Я сосредоточился. Образ был похож: улучшение качества, но на этот раз не материала для литья, а для ковки. Горн должен был не просто греть металл, а делать его более податливым, однородным, «послушным» молоту, лучше принимать форму, меньше рваться под ударом. Я направил магический поток, вплетая эту идею в раму, в яшмы, в саму глину очага. Яшмы в основании засветились: вишнёвая — тёмно-багровым светом, словно запёкшаяся кровь; зелёно-охристая — мягким салатово-золотистым сиянием; оранжевая — ярким, почти солнечным пламенем внутри камня. Свет от них рассеялся по бронзовой раме, но не вышел за её пределы, как будто сама рама стала границей, удерживающей эффект внутри конструкции.
Все три ключевых элемента моей будущей кузни (две доменные печи и горн) теперь были зачарованы на улучшение качества. Огромный пласт магической работы был завершён.
Процесс зачарования горна на «качество +2» прошёл, к моему удивлению, даже легче, чем со первой печью. Метка легла ровно, чётко, без того изнурительного напряжения, что я испытал вчера. Когда я отпустил связь, я почувствовал лишь лёгкую, приятную усталость, как после хорошей тренировки, а не изматывающее истощение. Возможно, я уже приноровился к подобным масштабам и сложности метки, возможно, немного «подкачался» в магическом искусстве, привыкая к большим потокам и сложным структурам. А может, просто хорошо отдохнул и был психологически готов к завершающему этапу. Метафора «подкачался» была довольно точной: как мышцы привыкают к нагрузке и становятся сильнее, так и мой дух, моя способность управлять маной, казалось, крепла после любых созидательных испытаний.
После этого я присоединился к бригаде Прохора на их скромном обеде. Мы сидели вокруг костра, ели простую, но сытную похлёбку с мясом и овощами, которую готовил один из рабочих, я принес свежего хлеба и сала для всех, чтобы отметить окончание строительства главных элементов кузни. А также поблагодарил их за качественную и быструю работу. Затем спросил у Прохора о сроках: когда всё строительство будет окончательно закончено? Прохор, обмакивая хлеб в миску, ответил, прикидывая в уме:
— Крыши доделаем, забор по периметру доведём до ума, печи просушим как следует, дымоходы проверим… Через недельки всё будет готово, может, даже чуть меньше, если погода не подведёт.
Неделя: совсем немного. Через неделю у меня уже будет собственная, полностью готовая, магически усиленная кузня на моем участке за стенами Аргониса. Мысль об этом наполняла спокойной, глубокой уверенностью.
Попрощавшись с бригадой, я вместе с Сергеем отчалил обратно в Аргонис. Дорога обратно показалась короче. Мы въехали в город через ворота, растворившись в потоке телег, всадников и пешеходов. Я заехал в «Золотой Якорь», чтобы выгрузиться и перевести дух. В своей комнате я оставил «пирамидку» с ветро-мановыми генераторами, сам же быстро привёл себя в порядок, сменил пропыленную дорожную одежду на более чистую и простую, но добротную.
Затем я достал с полки тот самый тяжёлый, тёмно-коричневый фолиант в кожаном переплёте «Основы магической термодинамики и взаимодействия стихийных факторов» от неизвестного автора, полученный мной от Элиаса Зольника. Книга была потрёпана, страницы пожелтели от времени, но в ней скрывались интересные идеи и на самом деле фундаментальные знания пускай и вперемешку с кучей лишнего текста.
Положив книгу в прочную холщовую сумку через плечо, я вышел из «Золотого Якоря». Моей следующей целью был квартал Алхимиков в Старом Городе, где в своей хаотичной лаборатории-библиотеке меня должен был ждать (или, по крайней мере, не отказаться меня принять) эксцентричный теоретик-ученый. Пора было углубиться в теорию, обсудить прочитанное и, возможно, сделать первые практические шаги в искусстве, отличном от моего врождённого дара. Может быть мне в этот раз я получу книгу получше. Вместе с Сергеем я вновь запряг нашу повозку. День подходил к вечеру, и я направился вглубь каменных лабиринтов Аргониса, оставив позади шум рынков и запахи конюшен, в мир, пахнущий старой бумагой, химическими реактивами и тайнами.
Глава 10 Черновик I
Вот я и был снова у каменного дома, похожего на разрушенную башенку. Серые стены, покрытые лишайником и мхом, высокие узкие окна с массивными железными решётками, массивная дверь из чёрного, старого дуба. Однако на этот раз возникла проблема, которую я не учёл: камня-пропуска, того плоского обсидианового камня с гравировкой от магистра Скалза, у меня теперь не было. Я отдал его в прошлый раз, и он остался у Элиаса. Это заставляло меня немного нервничать. Ладно, думал я, выдыхая, всё будет нормально.
Я постучал твёрдыми костяшками пальцев в тёмное дерево. Прошло несколько секунд тишины, нарушаемой лишь далёким гулом города. Потом, из самой двери, будто сочившись сквозь древесину, начал вылетать уже знакомый мне густой, вязкий, пепельно-серый дым. Он собрался в клубящееся облако у порога и оттуда прозвучал тот же безличный, гулкий, словно доносящийся из глубокого колодца, голос:
— Кто?
Я, стараясь говорить чётко, ответил:
— Это Яр Громов. Ученик… соисследователь. Мы встречались неделю назад по рекомендации магистра Скалза.
Дым заколебался, завис. Последовала пауза, которая показалась вечностью. Затем голос раздался снова, громче, почти требовательно:
— Кто⁈
Очевидно, простого имени было недостаточно. Пришлось быстро напомнить о деталях нашего разговора, упомянуть ключевые темы, чтобы доказать, что я не случайный прохожий.
— Мы обсуждали природу огня, — начал я, глядя на клубящийся дым. — Мы с Элиасом говорили, что огонь — это не стихия сама по себе, а комбинация, процесс. Я демонстрировал контроль пламени, создавая его из воздуха и тепла. Вы дали мне книгу по магической термодинамике для изучения. Я вернулся, чтобы обсудить её и свои мысли.
Слава всем богам, кажется, меня узнали. Густой дымовой страж замер, а затем медленно, словно растворяясь, стал втягиваться обратно внутрь древесины, пока не исчез вовсе. Послышался тихий, но отчётливый звук тяжелых железных запоров, отодвигающихся изнутри, и массивная дверь бесшумно отъехала внутрь, открыв тёмный, низкий проход.
Сергея я оставил в этот раз снаружи. Когда мы только подошли к дому, я заметил, как его нос сморщился, а уши прижались к голове. Мех на загривке слегка взъерошился. Резкие химические и магические запахи, доносившиеся даже сквозь стены и дверь, включая вонь серы, горелых трав, окислов металлов и чего-то ещё, неуловимого и тревожащего, явно не нравились его обострённому звериному нюху. К тому же, для разговора с теоретиком он был не нужен, а вот остаться снаружи и охранять нашу повозку с лошадью от всяких сомнительных личностей, которые могли сновать в этом не самом благополучном районе — в этом была прямая польза. Сергей выслушал мои указания и кивнул, заняв позицию спиной к стене дома, откуда ему был виден и вход, и наша лошадь с телегой, привязанные чуть поодаль у фонарного столба. На всякий случай я протянул ему ножны с «Примулой». Его янтарные глаза на мгновение встретились с моими, он взял тяжёлый бронзовый нож, прикрепил его к своему поясу поверх простой одежды и снова замер в своей сторожевой позе, превратившись в недвижимую, но очень внимательную статую у входа.
Я прошёл внутрь. Снова тот же коридор, протянувшийся вглубь дома. Стены из тёмного, грубо обработанного камня, пол из широких, протоптанных досок. Как и в прошлый раз, стоило мне переступить порог, как в стенах, в специальных нишах, зажглись небольшие голубые шарики холодного света, освещая путь. Воздух здесь был сухой, прохладный и наполненный знакомыми запахами: пыль старых фолиантов, чернила, металл, и под всем этим — тонкая, но стойкая нота горьких, лекарственных трав.
Я прошёл по коридору, поднялся по скрипучей деревянной лестнице и очутился перед второй, уже знакомой, самотворной дверью. Она бесшумно отворилась, пропуская меня вовнутрь.
Обстановка на втором этаже, в его лаборатории-библиотеке, изменилась: теперь беспорядок тут был еще больше. Если в прошлый раз хаос был организованным, то сегодня он выглядел так, будто здесь прошёл небольшой шторм. Стеллажи, заваленные книгами, свитками и инструментами, казалось, накренились под ещё большей тяжестью. На центральных столах, и без того загромождённых ретортами, колбами, тиглями, листами пергамента и образцами минералов, появились новые горки бумаг, исписанных резким, угловатым почерком. На полу валялись рассыпанные стопки записей, несколько пустых чернильниц и даже один небольшой, слегка обугленный по краям глиняный горшок. Кристаллические лампы-потолки по-прежнему испускали ровный свет, но теперь их свет выхватывал из полумрака ещё больше деталей этого научного безумия: под потолком висели какие-то засушенные пучки трав и странные металлические конструкции, похожие на скелеты неведомых птиц или сложные геометрические фигуры.
И в центре этого нового вихря бумаг и идей, за одним из столов, уставленном черновиками, сидел сам Элиас Зольник. Он выглядел так же, как и неделю назад: невысокий, сутулый, в потрёпанном сером халате с новыми, свежими прожжёнными дырами по подолу. Его длинные седые волосы были ещё более растрёпаны, лицо казалось ещё более усталым, с глубокими тенями под глазами, но в этих серых, стальных глазах горел тот же напряжённый, неугомонный, почти одержимый огонь любопытства.
И он был не просто рад меня видеть: он буквально излучал энергию. Увидев меня, он резко поднял голову от своих записей, и его лицо озарилось детской, искренней улыбкой.
— Мальчик! Ты здесь! — воскликнул он, его сухой, отрывистый голос звучал громче и быстрее, чем в прошлый раз. — Отлично, вовремя! Я как раз… нет, погоди, сначала скажи… Нет, погоди ещё, сначала посмотри на это!
Не дожидаясь моего ответа, он схватил со стола не большой фолиант, а небольшую, самодельную книжицу. Она была сшита из грубых листов плотной бумаги, обложка сделана из куска кожи, натянутой на тонкие деревянные пластинки. На обложке чернилами его же почерка было выведено: «О НЕРАЗРЫВНОЙ СВЯЗИ ИСТОЧНИКА И СОСТОЯНИЯ: К ВОПРОСУ О СУЩНОСТИ ПЛАМЕНИ».
Он сунул её мне в руку, и его пальцы дрожали от возбуждения.
— Я неделю почти не спал, разве что по часу в день, — проговорил он, не отрывая горящего взгляда от моего лица. — Твоя гипотеза… она перевернула всё! Я переписал все свои старые заметки, провёл расчёты, сопоставил с известными случаями стихийных манипуляций! И вот — итог. Небольшая книжка-черновик. Но это начало! Начало новой парадигмы!
Я открыл первую страницу. Текст был написан тем же угловатым, быстрым почерком, местами с помарками и исправлениями. На титульном листе, под уже имеющимся названием, были проставлены имена авторов. Сначала стояло: «Элиас Зольник». А ниже, чернилами, которые были ещё совсем свежими, их блеск отличался от старого текста, похоже, почти прямо при мне, пока я подымался, он вписал второе имя: «Яр Громов, соисследователь». Он не просто упомянул меня в предисловии, он поставил моё имя рядом со своим на титуле, как соавтора. Это был не просто жест вежливости, это было признание моей идеи как фундаментальной.
Быстро пролистав несколько страниц, я увидел, что книга действительно гласила об истинной природе огня, подтверждая и развивая нашу гипотезу: что пламя — это не одна независимая стихия, а динамический процесс, комбинация двух ключевых компонентов: агента-носителя (воздуха, окислителя, среды) и энергетического состояния (тепла, жара). Даже название отражало эту суть: связь между тем, что несёт процесс, и самим процессом.
Положив эту небольшую, но невероятно весомую книжицу на стол, я вспомнил о своей миссии. Из своей холщовой сумки я достал тот самый пыльный, тяжёлый старый талмуд «Основы магической термодинамики и взаимодействия стихийных факторов» и протянул его Элиасу.
— Ваша книга, — сказал я. — Спасибо, прочёл.
Кажется, он о ней напрочь забыл, настолько был поглощён своими новыми изысканиями. Но, увидев знакомый потрёпанный переплёт в моих руках, его глаза тут же расширились, а брови почти уползли под седые пряди волос. Он схватил книгу, прижал её к груди, а затем уставился на меня с ещё большей неподдельной жаждой знаний.
— И? — выдохнул он, не давая мне и рта открыть. — Как она тебе? Ты понял? Ты увидел заповеди божественного инженера? Что ты думаешь о вере как о костыле? О локальном нарушении законов? Исчерпывающе ли описано взаимодействие потоков воздуха как катализатора для трансформации тепловой энергии маны?
Он бомбардировал меня вопросами, его энергия была заразительна. Я откашлялся, собираясь с мыслями. Надо было ответить честно, как есть.
— Книга… глубокая, — начал я, выбирая слова. — И местами чрезвычайно запутанная. 95 процентов текста — это философские и религиозные размышления об Агн’Бъйоре (он же наш Агнбер) и природе веры. Но эти оставшиеся 5 процентов… эти «Заповеди»… они фундаментальны. Равновесие, сохранение энергии, возрастание хаоса, невозможность абсолюта и… нарушение магией. Вы правы, вера там названа костылём и бывает личной, общей, высшей. Она не творит законы, она фокусирует волю, чтобы их обойти локально. Это… это прорыв в понимании. Я считаю, что в этом есть ключ к понимаю истинного положения вещей.
Глава 11 Черновик II
Элиас слушал меня с таким вниманием, словно я изрекал откровения древнего пророка, а не делился впечатлениями от прочитанной книги. Его седые брови то взлетали вверх, то хмурились, когда я упоминал о запутанности текста, а при словах о «фундаментальности заповедей» и «прорыве в понимании» его лицо озарилось таким сиянием, что, казалось, могло бы осветить всю комнату без помощи кристаллических ламп.
— Да! Именно! — вырвалось у него, когда я закончил.
Он отбросил фолиант по термодинамике на стол, где тот с грохотом свалился в кучу других бумаг.
— Запутанность — это шелуха, наслоения веков! Но суть… суть ты уловил! Вера как фокусировка! Магия как локальное нарушение! Это не противоречит всему, это всё объясняет на более глубоком уровне!
Он схватил со стола один из своих черновиков, испещрённый схемами, где круги «Воздух» и «Тепло» переплетались, образуя спираль «Пламени».
— Смотри! — его палец, заляпанный чернилами, ткнул в центр схемы. — Личная вера мага, его воля, его представление о процессе — это фокус! Он не создаёт тепло из ничего, он нарушает закон сохранения энергии локально, перенаправляя, концентрируя её из окружающей среды, по сути, из самого себя! Агент-носитель (воздух) — вероятно, это канал, через который это сконцентрированное состояние передаётся и это же и топливо! Это не призыв стихии из неоткуда, это преобразование! Понимаешь? Термодинамика магии!
Он говорил быстро, захлёбываясь, перескакивая с одной мысли на другую, но логика его рассуждений была железной, по крайней мере для него самого. Он соединял абстрактные философские концепции из книги с практической механикой нашей гипотезы.
— Я провёл эксперименты, — продолжал он, уже таща меня к другому столу, заставленному приборами. — Три дня я пытался создать пламя только манипуляцией тепла, без участия воздуха. Ничего! Тлеющий уголёк, да, но пламя — нет! Потом пытался создать вихрь воздуха, насыщенный маной, но без подвода тепла — получался лишь разреженный ветерок, неспособный к воспламенению. Но когда я сочетал оба потока, направляя сфокусированное тепло в подготовленный, насыщенный маной воздушный поток… — он указал на слегка обугленный край стола и пустой, чистый глиняный тигель, стоявший рядом. — Вспышка. Контролируемая, короткая, но вспышка настоящего пламени. Без заклинаний, без песен, без молитв, без жестов, без рун. Только воля, фокус и понимание процесса!
Он обернулся ко мне, и в его глазах читалась не только радость открытия, но и вызов.
— А ты? — спросил он. — Читал, думал… а пробовал? Не просто искру или маленькое пламя в опилках, а что-то основанное на этом новом понимании?
Я кивнул, чувствуя, как азарт открытия начинает разгораться и во мне. Мои скромные опыты у баньки в Зорени, попытки дистанционного поджигания, казались теперь не просто удачными пробами, а первыми шагами по экстраординарному для местных практиков и теоретиков пути.
— Пробовал, — подтвердил я. — Дистанционное зажигание, концентрация маны в точке, представление её как сгустка тепла, и… направленный импульс. Но это было больше на ощупь, интуитивно. После вашей книги и гипотез… я начал видеть все немного четче и понятнее. Как будто я не приказываю пламени появиться, а… собираю условия для его возникновения.
— Собираешь условия! — восторженно повторил Элиас. — Идеальная формулировка! Именно! Маг — не повелитель стихий, он инженер реальности! Он создаёт локальные условия, при которых нарушение закона становится возможным и контролируемым!
Он схватил моё запястье (его пальцы были удивительно цепкими для такого тщедушного человека) и потащил обратно к столу с черновиками.
— Тебе нужно это, — он сунул мне в руки ту самую тонкую книжицу «О неразрывной связи…». — Это наша рабочая теория, держи, изучай, дополняй. А теперь… — он огляделся, его взгляд упал на пустой тигель. — Практика. Теория без практики — мертва. Покажи мне, как ты «собираешь условия». Здесь и сейчас. — Он указал на пустой, чистый огнеупорный тигель, стоявший на каменной подставке. — Цель — не просто вспышка. Цель — устойчивое, маленькое пламя, живущее за счёт непрерывного, но минимального потока маны, поддерживающего процесс. Не взрыв, не искра, а процесс горения. Покажи, чему ты научился, читая старую книгу.
Он отступил на шаг, сложив руки на груди, и его взгляд стал оценивающим, внимательным, но без тени высокомерия. Это был взгляд коллеги, ждущего демонстрации гипотезы. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием кристаллических ламп и отдалённым гулом города. Пыль висела в лучах света, и весь этот хаотичный кабинет вдруг стал самой настоящей лабораторией, а я испытуемым и испытателем.
Я перевёл взгляд на пустой тигель. Он был из огнеупорной глины, тёмно-серый, с шероховатой поверхностью: идеальная цель. Я отложил книжицу в сторону, закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Вспомнил «заповеди», они же законы сохранение энергии. Я не создам энергию из ничего, я перенаправлю, сконцентрирую, нарушу равновесие (энтропию) локально. Агент-носитель… воздух внутри тигля и вокруг него. Энергетическое состояние… тепло (энергия движения атомов).
Я открыл глаза, сосредоточившись на точке в центре тигля. Я представил не пламя, а сгусток, семя жара. Не яркое, не обжигающее, а тёплое, как уголёк в пепле. Затем я направил туда поток маны, но не единым взрывным импульсом, а тонкой, непрерывной струёй. Я представлял, как мана, моя воля, нарушает локальный баланс, концентрируя тепловую энергию из окружающего пространства именно в этой точке. Одновременно я мысленно «готовил» воздух внутри тигля, представлял его не пустотой, а средой, готовой принять это тепло и начать движение, конвекцию. Также нужно было нагнетать кислород, водород и другие газы, способные к реакции с кислородом.
Сначала ничего. Тигель оставался холодным и пустым. Потом, на его дне, в самой точке моего сосредоточения, воздух заколебался. И затем, не вспышка, не искра: на дне тигля, прямо из ничего, родилась крошечная, не больше ногтя, дрожащая капля оранжевого света. Она не пылала, она тлела, как самый маленький уголёк. Но это было не тление материала, ведь материала не было (если не считать сам газ). Это было тление самого воздуха, насыщенного сконцентрированным теплом. Маленькое, хрупкое, но устойчивое пламя, живущее не за счёт горения обычного топлива, а за счёт непрерывного подвода сфокусированной маны, нарушающей термодинамическое равновесие в микроскопическом объёме.
Я удерживал поток, чувствуя, как мана медленно, но верно расходуется, поддерживая этот противоестественный процесс. Голова начала слегка кружиться, концентрация была высокой. Через пятнадцать, может, двадцать секунд я ослабил поток. Крошечное пламя дрогнуло, погасло, и на дне тигля не осталось ничего. Если бы я достал свой клинок Агнбера Мк1 из ножен или хотя бы схватился за его навершие, было бы значительно легче.
Я выдохнул, почувствовав лёгкую испарину на лбу, и посмотрел на Элиаса.
Он стоял неподвижно, его глаза были прикованы к тиглю. На его лице не было восторга. Было глубокое, почти благоговейное понимание. Он медленно кивнул.
— Устойчивое пламя без топлива, — прошептал он. — Поддерживаемое чистым потоком маны, сфокусированной на создании и поддержании состояния. Не призыв, не создание. Нарушение и поддержание нарушения. Ты не просто понял теорию, мальчик. Ты её применил. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах светилось нечто большее, чем просто научный интерес. — Ты подтвердил её на практике. Наша гипотеза… она рабочая, она верная.
И действительно, раньше, если бы я думал бы об этом, как о призыве огня, я бы смог максимум продержаться где-то пять секунд. С новым мысленным подходом это превратилось в, как минимум, пятнадцать. Алхимик подошёл к столу, взял книжицу с нашими именами и снова протянул её мне.
— Забирай. Это твоя копия. Себе я сделал еще парочку. А Дальше… дальше нужно думать о масштабе, о контроле, о комбинациях. Если пламя — это воздух и тепло, то лёд — вода и холод? Молния — воздух и… что? — Он говорил уже скорее сам с собой, его ум снова рвался вперёд, к новым горизонтам.
Но потом он снова посмотрел на меня.
— Ты вернёшься? Для дальнейших… исследований?
В его тоне звучала почти робкая надежда. Этот одинокий, эксцентричный гений, похоже, наконец-то нашёл того, кто не только понимал его язык, но и мог говорить на нём.
Глава 12 Отринутый
Я глубоко вздохнул, стараясь сформулировать слова, затем я произнес:
— Конечно, уважаемый Элиас Зольник, я вернусь, будем продолжать делиться знаниями и идеями друг с другом. Если честно, то я польщён и сильно удивлён, учитывая нашу огромную разницу в возрасте. Мне всего 13 лет. Знаете, мало кто воспринимал бы меня всерьёз, тем более, если дело шло бы о магических теориях. Магия… такая сложная область.
Алхимик сначала широко улыбнулся, его глаза снова сверкнули той искренней, детской радостью, но затем его выражение лица сменилось. Улыбка медленно сошла, превратившись в более глубокую, почти философскую задумчивость. Он склонил голову, его седые пряди волос скрыли часть лица, и он проговорил медленно, с оттенком горечи и цинизма, который я не ожидал от такого воодушевлённого человека.
— Знаешь сколько я встречал дураков, которым далеко за пятьдесят-шестьдесят? — начал он, его голос стал тише, но более резким. — Настоящих дураков и это еще мягко сказано: толстокожих, самодовольных, уверенных в своей учёности, потому что они прочли десять стандартных трактатов и повторяют заученные молитвы. Они знают ответы на все вопросы, потому что вопросы заданы так, как они привыкли. Эти невежды никогда не задают новых вопросов. Я забыл о твоём возрасте, как только ты начал отвечать на мои первые вопросы. И ты, мальчик не просто отвечал, ты сам задавал интересные и новые вопросы. После ты видел не просто текст, ты видел структуру, смысл, противоречия. Это… это дороже любой степени или звания. К тому же, — он добавил, с горькой усмешкой, — я мало с кем общаюсь в последнее время. И когда общаюсь… часто это превращается в монолог. Люди либо не понимают, либо не хотят понимать…
Исследователь отвёл взгляд от меня, его глаза затуманились воспоминаниями. Он начал рассказывать, его голос стал повествовательным, полным оттенков потерянного времени.
— Во времена моей работы библиотекарем в Королевской Магической Академии… у меня было гораздо больше контактов, — сказал он, почти мечтательно. — Тогда я ещё не был… отступником. Я был просто Элиасом, одним из многих служащих архива. У меня была доступ к самым древним свиткам, к оригиналам работ великих магистратов и мыслителям прошлого. Я общался с перспективными студентами, которые приходили за материалами, с преподавателями, которые иногда требовали редкие тексты для своих исследований. Были даже вечера обсуждений в узких кругах… но всё это растворилось во времени, как песок.
Библиотекарь замолчал на мгновение, а затем продолжал, с более конкретным примером:
— Скалз… тот маг земли, что посоветовал тебя меня… когда-то обратился ко мне за помощью и консультацией: в годы своей учебы и молодости. Он был тогда просто учеником, полным энергии и амбиций, но с недостатком понимания фундаментальных принципов взаимодействия стихий. Студент хотел не просто швырять камни в будущем, он хотел понимать, почему его магия земли работала так, а не иначе. И как это все можно комбинировать с ветром и пламенем. Я тогда помог ему, объяснил некоторые базовые концепции из старых текстов о симбиозе стихий. Мы даже… можно сказать, немного даже сдружились. Он был одним из тех, кто видел ценность не только в практических навыках, но даже в теориях и гипотезах, в том, что еще не открыли или не доказали другие.
Тон Элиаса стал более грустным.
— Но таких как Скалз был полно. И они… редко задерживались. Время, обязанности, карьера… всё это растворяло людей. Слушал, он стал уважаемым, дорогим специалистом, занятым своими делом. А я… Иногда он заходил, брал какие-то редкие свитки по земной магии, благодарил, вспоминал старые времена… но наши разговоры становились всё более короткими, всё более формальными. Скалз повзрослел, перестал задавать новые вопросы: он уже знал все ответы.
Алхимик немного взгрустнул. Его плечи опустились, и он медленно подошёл к одному из своих шкафов: не простому стеллажу, но массивному, старинному деревянному шкафу с множеством ящиков и полок, забитым до верху книгами, свитками и папками. Он остановился перед ним, словно перед монументом своей жизни.
— Моей работой в библиотеке было… по большей части копирование книг, — сказал он, повернувшись ко мне, его голос стал чуть более оживлённым, но с оттенком гордости за свой, теперь уже почти забытый всеми талант. — В этом у меня был почти дар. С помощью магии огня (как я понял уже, что на самом деле это магия жара) я быстро выжигал под копирку страницу за страницей целых циклов сочинений и магических трактатов, попутно, естественно, изучая их.
Элиас открыл один из ящиков шкафа. Внутри, аккуратно уложенные, лежали сотни, если не тысячи, тонких свитков, пергаментов, небольших книжиц. Все они были идеальными копиями оригиналов: текст, орнаменты, даже иллюстрации были переданы с поразительной точностью, будто отпечатаны, но без следов чернил и только черно-белыми. Свитки казались слегка обожжёнными по краям, бумага имела специфический, чуть более плотный и жёсткий вид, как будто подверглась термической обработке.
— Почти вся эта библиотека у меня дома, — заявил архивариус, указывая на весь свой кабинет. — Это самые ценные, по моему мнению, копии книг… или ветхие, никому не нужные оригиналы из библиотеки королевской академии, где учатся и преподают лучшие волшебники Королевства Серебряных Шпилей.
Он замолчал, давая мне время осознать масштаб. Я взглянул на стеллажи, на шкафы, на груды бумаг. Учитывая в принципе огромную ценность книг в этом мире, каждый трактат, каждый учебник, каждое собрание знаний было дорогим, часто уникальным, передаваемым из поколения в поколение: все эти сборники знаний должны стоить целую гору золота. Одна только копия того фолианта по термодинамике, сделанная таким мастерским способом, могла стоить несколько золотых монет, если не больше (главное найти ценителя или коллекционера). А здесь… здесь были сотни таких копий. И оригиналы, которые могли быть вообще бесценными для определённых кругов.
— Да, — согласился Элиас, видя моё осознание. — Не совсем легальные копии, тем не менее, стоят они целое состояние.
И Элиас с его талантом мог жить припеваючи, просто копируя книги на продажу для богатых коллекционеров или для других академий. Но он не жил припеваючи. Старик жил здесь, в этом доме, вросшем в скалу (колонну пирамиды), в квартале, который был далеко не самым богатым. Его одежда была старой и потрёпанной, его лаборатория заполнена не дорогими инструментами, а собранными по крупицам бывшими в употреблении приборами, часто даже сделанными своими руками. Он жил чуть ли не в трущобах, в одиночестве, полностью поглощённый своими идеями, которые никто, кроме него, не считал ценными.
По идее, такого ценного мыслителя, с его уникальным талантом копирования, с его глубоким, неортодоксальным пониманием магии, надо всячески беречь и финансировать все его исследования. Но Элиас Зольник жил чуть ли не на задворках магического мира, отвергнутый и забытый всеми.
— Как и идеи автора книги (коим уже за три века), что ты недавно изучал целую неделю, — его голос стал более суровым, — многие идеи вашего покорного слуги также посчитали еретическими, ошибочными и оскорбительными. Я всегда имел проблемы с коммуникацией, дипломатией и политикой. Да и связей особых не было: я не родился в знатной семье, не принадлежал к какой-либо могучей гильдии. Моя ценность была в знаниях, в понимании… но это ценность, которую легко игнорировать, если ты не умеешь красиво говорить или не имеешь покровителей.
Он сделал паузу, его глаза снова устремились в прошлое.
— Я перешел дорогу некоторым влиятельным людям, которые мыслили слишком консервативно и догматично. Я высказывал свои теории в узких кругах, критиковал стандартные учебники, предлагал альтернативные объяснения для классических заклинаний. Это восприняли как опасность, как угрозу устоявшейся системе и авторитету некоторых персон. Академия, чтобы избежать проблем и замять конфликт, уволила и отреклась от меня. Официально — за «нарушение правил архива» и «неподобающее поведение». Неофициально… чтобы я не «смущал» студентов и не «подрывал» авторитет преподавателей. — На секунду повисла тишина.
— Так я и оказался тут, — завершил он, с горькой усмешкой указывая на хаос вокруг. — Но свои изыскания не забросил. И чародейская дымка, и другие защитные механизмы — это всё вынужденная мера. Не для защиты от других магов или злых сил. Для защиты от воров, которые могли украсть мои книги на продажу. Знания здесь — это единственное, что у меня есть. И они слишком дорогие, чтобы позволить какому-нибудь голодному оборванцу из соседнего квартала вынести их и продать за несколько десятков серебряников в ближайшей таверне.
Мы стояли в тишине, среди этого огромного храма знаний, созданного одним, отвергнутым человеком. Запах старых книг, пыли и горьких трав казался теперь не просто атмосферой лаборатории, а атмосферой целой жизни, посвящённой поиску истины в мире, который предпочитал удобные сказки.
Глава 13 Рождение Пламени
Это была грустная история. Я смотрел на седого, сутулого старика в его потрёпанном халате, его одинокую фигуру среди гор книг его собственного изготовления. Как я понял, у него не было ни жены, ни детей, ни настоящих близких друзей, которые заходили бы просто так, попить чая и поговорить о жизни. Не было наследников, кому он мог бы передать всё это богатство: ни материальное, а куда более важное: знания, мысли, мечты, вопросы, на которые он потратил всю жизнь.
Что я тут мог сказать? Стандартные, избитые слова: «Это грустная история, мне вас очень жаль»? Они звучали бы пусто и фальшиво, как формальная любезность, не затрагивающая сути. Такая банальность не стоила бы даже попытки. Она бы лишь подчеркнула его одиночество и моё бессилие.
Поэтому я отбросил эту мысль. Вместо этого я улыбнулся, не жалостливо, а уверенно: с искоркой того самого азарта исследователя, который, казалось, мы только что с ним разделили. Моя улыбка должна была быть не утешением старому человеку, а предложением товарища по оружию.
— Давайте-ка, почтенный коллега Элиас, оформим и отполируем нашу первую совместную работу, — сказал я твёрдо, указывая на лежащие на столе черновики. — Ту самую: «О неразрывной связи источника и состояния: к вопросу о сущности пламени». Превратим её из кучи исписанных листов в настоящий, пусть и небольшой трактат. С чистыми копиями, аккуратными схемами, чёткими формулировками. Придумаем, может, название покороче, поэффектнее. Что-то вроде… «Рождение Пламени: Агент и Энергия» или «Огонь как процесс». А после…
Я сделал театральную паузу, давая ему время представить, и продолжил, поднимая палец вверх, как бы намечая план действий.
— … после, через ваших немногочисленных, но всё же существующих и уважающих вас контактов, попробуем её распространить. Может быть, Скалзу отправим экземпляр? Или кому-то из тех старых знакомых в Академии, кто ещё не окончательно скатился в болото догм. Пусть наши идеи пойдут в массы. А вдруг получится? Вдруг найдётся ещё один, два, десять умов, которые увидят в этом не ересь, а ключ? Ключ к новому пониманию, к новым возможностям в магии, к экономии сил и большей стабильности.
Я сделал шаг ближе к столу, положил ладонь на стопку черновиков, ощущая шершавую, местами прожжённую пеплом бумагу под пальцами.
— Даже если не получится, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза, — даже если нас снова назовут сумасшедшими, а трактат выбросят в печку… хоть кого-то это заставит задуматься, хотя бы на мгновение. Или, что ещё лучше, попробовать наши идеи на практике. Один такой практикующий, усвоивший принцип и добившийся успеха благодаря нашему трактату, стоит десятка голословных критиков. Не всякая идея может быть принята сразу, Элиас. Но вода камень точит: наши идеи не должны пылиться в одном единственном книжном шкафу, каким бы большим и защищеным он ни был. Они должны выйти наружу. Наши идеи, они должны… дышать и развиваться.
Затем я отвёл взгляд на черновик, который он мне дал, и добавил более практично, но с тем же энтузиазмом:
— Я обязательно внимательно прочитаю от корки до корки этот черновик, разберу каждую схему, проанализирую каждое обоснование. А после вернусь к вам и выскажу своё мнение о содержании, о структуре, о возможных пробелах или местах, которые можно усилить. Мы ведь соавторы, верно? Так что, будем работать над текстом вместе. Что вы на это скажете? Готовы ли мы не просто копаться в теориях и гипотезах в четырёх стенах, а попробовать… ну, хоть немного, пошатнуть устои этого дряхлого консервированного мира?
Я замолчал, давая ему возможность ответить. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием кристаллических ламп. Я смотрел на старого библиотекаря, ожидая его реакции: увидит ли он в моих словах наивность мальчишки, слишком много на себя берущего, или же ту самую искру, партнёрство и цель, которая, возможно, давно угасла в его одинокой жизни, посвящённой титаническому, но безвестному труду.
Элиас Зольник слушал меня. Сначала он стоял неподвижно, глядя на меня своими серыми глазами, в которых читалась усталость и скепсис, накопленный за десятилетия пребывания в этом каменном склепе собственных изысканий. Потом что-то дрогнуло в уголках его рта. Не усмешка, не гримаса: скорее что-то вроде странной, хрупкой надежды. Его взгляд медленно опустился на черновик, на мою руку, лежащую поверх его записей. Он вздохнул: глубоко, воздух выходил из его груди со свистом, словно из старого меха, и в этом звуке слышались все те годы, все те неудачи и разочарования.
— Шатать устои, — проговорил он наконец, голос его был тихим, но в нём уже не было горечи. Был… интерес. Здоровый, живой интерес, подогретый моими словами. — Какие громкие слова для тринадцатилетнего паренька. Ты либо очень наивен, либо… очень смел. Или и то, и другое вместе.
Он оторвался от стола, прошёл несколько шагов вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам книг. Его движения были задумчивыми, почти нежными.
— Редкий дар, — сказал он, скорее самому себе. — У тебя есть редкий дар, Яр Громов. Дар не только понимать, но и… убеждать, вдохновлять, видеть не то, что есть, а то, что могло бы быть. Это ценнее многих магических талантов, это то, чего мне всегда не хватало.
Повернувшись ко мне, он расправил плечи. В его позе появилась твёрдость, которая, казалось, дремала там десятилетиями.
— Скалз… — начал старик, обдумывая. — Да, Скалз мне помогал когда-то. И мы остались… в уважительных отношениях. Он практик, для него теория — лишь инструмент для достижения конкретного результата: надёжного фундамента, крепкой стены, быстрой кладки. Но маг земли не дурак, он понимает ценность знания. Если мы преподнесём эту работу не как философский трактат, а как… руководство к действию, как способ сделать его магию огня более эффективной, более гибкой в сочетании со стихиями воздуха… он может заинтересоваться. Может даже помочь с распространением среди своих коллег-практиков.
Подойдя к столу, Элиас взял несколько листов своего черновика и стал их перебирать.
— Название… — пробормотал он. — «Рождение Пламени: Агент и Энергия»… Да, это короче. Оно отражает суть: не «огонь» как самостоятельная сущность, а процесс, результат взаимодействия. Это может привлечь внимание. А ещё… — он поднял на меня взгляд. — Мы должны снабдить работу примерами: конкретными, практическими формулами… нет, не формулами в математическом смысле, а… алгоритмами. Последовательностями мыслей и действий: как именно направлять ману, чтобы создать не взрыв, а устойчивое пламя либо же наоборот. Как комбинировать потоки воздуха и тепла для контроля над огнём, как избежать дисбаланса.
Он положил листы обратно, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я видел, когда он говорил о прорыве в понимании.
— Мы сделаем её понятной не только для магистров в башнях, но и для учеников, для простых волшебников-ремесленников, которые работают с огнём каждый день: даже для кузнецов, стеклодувов, гончаров с задатками в этой магии. Для них практическая выгода будет гораздо убедительнее абстрактной теории. Экономия маны, больший контроль, меньше брака, более стабильные результаты. Это… это может сработать. Может, хотя бы в узких кругах.
Он снова взглянул на меня, и теперь в его взгляде читалась уже не только надежда, а решимость. Та самая решимость, которая заставила его годами копировать книги в одиночку, ставить опасные эксперименты в этой комнате, защищать своё убежище магией.
— Хорошо, — сказал он твёрдо. — Берусь, берусь за эту… авантюру. Но, Яр, помни: это не быстрый путь. Подготовка трактата, даже небольшого, займёт время. Нужно будет всё переписать, проверить, дополнить примерами и схемами. Скалза я смогу увидеть только через несколько дней, он сейчас занят крупным заказом где-то за городом. И даже если маг согласится помочь, а его коллеги проявят интерес… потребуются месяцы, а то и годы, чтобы идеи начали распространяться. Магическое сообщество Аргониса, а тем более всей страны, консервативно и подозрительно ко всему новому, особенно если это угрожает старому.
Пожилой исследователь приблизился ко мне, опустившись на один уровень, чтобы наши глаза встретились.
— Ты готов к такому? К долгой, кропотливой, возможно, безрезультатной работе? К тому, что тебя, как и меня, могут осмеять, назвать выскочкой, еретиком, сумасшедшим мальчишкой? — спросил он напрямую, без прикрас.
Он замолчал, давая мне время подумать, но почти сразу же, как будто вспомнив что-то, добавил, уже с другой интонацией: деловитой и строгой, как у учителя, дающего ученику задание на дом:
— А пока… ты говоришь, что внимательно прочитаешь черновик: отлично. Вот твоя первая задача как соавтора. Возьми его и изучи. Не просто пробегись глазами: проанализируй, ищи слабые места, нестыковки, повторы. Подумай, какие примеры из твоего собственного опыта мы можем добавить: твои эксперименты с созданием и поддержанием пламени, попытки контроля, даже твои неудачи. Опиши их максимально подробно: что ты делал, что чувствовал, как шёл поток маны, что получалось, а что нет. Это будет бесценно для меня и для нашей работы.
Элиас выпрямился, и его лицо озарила улыбка, на этот раз не грустная, а почти озорная.
— А ещё… возвращаясь к твоим собственным изысканиям. Ты же вроде интересовался кузнечным делом и зачарованием? Твой опыт… он тоже имеет отношение к магии, подумай об этом. Когда вернёшься, мы обсудим и это тоже.
Я держал в руках черновик нашей будущей работы. Я чувствовал её вес: не физический, а вес ответственности, возможности и… чего-то большего. Это был мост, переброшенный через пропасть между одиночеством старого мудреца и дерзостью юного ученика, между пыльными фолиантами прошлого и живым, пульсирующим будущим магии, которое мы могли попытаться построить вместе.
Глава 14 Симфония камней
Я взял у моего соавтора черновик нашей работы «Рождение Пламени: Агент и Энергия» (толстую стопку исписанных листов, аккуратно завёрнутую в плотную коричневую бумагу и перевязанную тонким льняным шпагатом).
Но прежде чем уйти, я решил не упускать возможность пополнить свою скромную библиотеку. Мне была необходима теоретическая база для расширения горизонтов.
— Почтённый Элиас, — обратился я, перекладывая свёрток подмышку. — Не могли бы вы одолжить мне на время какую-нибудь книгу по теории магии ветра/воздуха? Учитывая нашу новую гипотезу о пламени, понимание так называемого агента-носителя кажется ключевым.
Старый библиотекарь кивнул, не удивляясь запросу. Он бродил вдоль одного из дальних стеллажей, низко наклонив голову, пока его палец не остановился на невзрачном томике в синем, выцветшем от времени переплёте.
— «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками», — прочёл он вслух, сдувая пыль с корешка. — Старое издание, но фундаментальное. Без излишней поэзии, только основы: управление давлением, создание направленных потоков, взаимодействие с другими стихиями на элементарном уровне. Должно подойти для начального ознакомления.
Я принял книгу: она была тоньше и легче, чем трактат о термодинамике, но переплёт был крепким, а страницы, хотя и пожелтели, не были так сильно изъедены временем.
Затем я вспомнил о своём основном ремесле.
— А ещё, — добавил я, — если у вас найдётся что-нибудь, что могло бы помочь мне с кузнечным или ювелирным делом… что-то более углублённое, чем просто справочник по твёрдости материалов. Что-то о… символизме материалов, возможно.
Лицо Элиаса озарилось пониманием. Он направился к совсем другому углу комнаты, где на полках стояли не книги, а коробки и футляры.
— Кузнечное дело… это не совсем моя область, — проговорил он, роясь в одной из коробок. — Но вот что у меня есть, и это, полагаю, может оказаться для тебя куда полезнее сухих технических мануалов.
Он извлёк из коробки книгу небольшого формата, но в удивительно хорошем состоянии. Переплёт был из тёмно-коричневой кожи, отполированной до лёгкого блеска, с тиснёным на обложке узором: переплетённые ветви, среди которых сверкали инкрустированные крошечные кусочки слюды, имитирующие россыпь звёзд или кристаллов. Книга выглядела не как научный труд, а как богатый альбом или личный дневник знатного человека.
— Это «Симфония камней: о духе, связи и значении минералов царства земли», — произнёс Элиас, протягивая её мне. — Работа одного полузабытого придворного ювелира и мистика. Она не расскажет тебе, как выковать клинок или спаять оправу. Зато она подробно, очень подробно, описывает драгоценные и полудрагоценные камни: не только их физические свойства, но и то, с какими стихиями, божествами, абстрактными силами и концепциями они традиционно ассоциируются. Что они символизируют, в каких обрядах использовались, каким магическим школам считались покровительственными. Для твоего…– он многозначительно посмотрел на меня, — дела, это может оказаться бесценным. Когда ты имеешь дело с зачарованием, то ты не просто работаешь с металлом, ты работаешь с сутью, с идеей. А камень… камень может быть мощным фокусом, усиливающим эту идею, задающим ей правильное… направление или резонанс. На сколько я читал, если мне не изменяет память.
Я взял книгу и когда я приоткрыл её, мелькнули страницы с изящными, тонко прорисованными иллюстрациями минералов и сложными, каллиграфическими пояснениями. Это была не просто книга, это был ключ к новому уровню понимания моего ремесла. Если бы не мой новый друг/учитель/соисследователь, то как сложно мне было бы получить доступ к этим книгам/знаниям и как дорого бы мне это обошлось?
Сердечно поблагодарив Элиаса, я рассказал ему, где меня можно найти в случае необходимости.
— Я пока живу в трактире «Золотой Якорь», в торговом квартале, недалеко от внешнего рынка. Спросите Яра Громова, помощника купца Василия. Или просто спросите рыжего паренька в зелёной рубахе, — улыбнулся я. — А если я буду на нашей стройке, то это бывший так называемый хутор Ерёмы за юго-восточными стенами, у края леса, где ручей впадает в пруд. Там сейчас идёт стройка, два каменных здания и простенький заборчик, не пропустите.
Старый исследователь кивнул, запоминая.
— «Золотой Якорь» и хутор Ерёмы: понял. Будь осторожен с этими книгами, Яр: особенно с «Симфонией». Некоторые её экземпляры… исчезали из библиотек при загадочных обстоятельствах. В ней есть знания, которые некоторые предпочли бы держать под замком, подозреваю, что они действительно крайне полезны для людей занимающихся созданием артефактов или их можно продать за очень хорошие деньги.
Я пожал ему руку, его ладонь была сухой, жилистой, с мозолями от пера, прожитых годов и химических реактивов. Моё рукопожатие было крепким, уверенным: рукопожатием партнёра, а не ученика.
— До скорой встречи, коллега, — сказал я и, собрав все три книги, откланялся.
Дверь лаборатории мягко закрылась за мной, и вскоре я очутился в узком тёмном коридоре. Я быстро спустился по скрипучей лестнице: голубые шарики света мгновенно гасли, когда я проходил мимо них, оставив в конце лишь тусклый отсвет от щели в двери. Я вышел через чёрную дубовую дверь на улочку квартала Алхимиков. Относительно свежий, хоть и пыльный воздух после сухого запаха библиотеки/лаборатории показался глотком свободы.
Снаружи, привязанная к ржавому кольцу в стене, ждала наша повозка. Рядом с ней, сидя на краю деревянного сиденья и настороженно оглядывая окрестности, сидел Серый Коготь (Сергей). Увидев меня, он мгновенно вскочил, его янтарные глаза осмотрели меня с ног до головы, проверяя на отсутствие повреждений, а нос слегка повёл, улавливая новые запахи: запах старых книг, пыли и чего-то горько-металлического.
— Всё в порядке, Сергей, — успокоил я его, укладывая книги в ящик под сиденьем. — Поехали в трактир, на сегодня хватит приключений.
Мы сели в повозку. На этот раз я решил дать Сергею возможность попрактиковаться в городских условиях. — Вези, — сказал я, протягивая ему вожжи. — Дорогу ты уже запомнил, тренируйся.
Сергей кивнул, его уши настороженно подёргивались. Он не был обученным возницей, но за те несколько дней, что мы были на хуторе, и в те редкие поездки по полям он уже успел кое-чему научиться. Он вручил мне мой кустарный магичсекий бронзовый нож в ножнах обратно, взял вожжи слегка неуверенно, но крепко, его сильные, жилистые руки обхватили кожаные ремни. Лошадь (спокойная крестьянская кобыла, купленная еще в Зорени) почувствовала смену вожака, фыркнула, но подчинилась. Повозка тронулась сначала рывком, но Сергей быстро скорректировал натяжение, и мы покатили по булыжной мостовой.
Пока мы ехали, я достал из ножен на поясе «Примулу»: свой бронзовый охотничий нож. Его матовый клинок с волнообразной кромкой тускло блестел в свете угасающего дня. Я протянул его Сергею, рукояткой вперёд.
— Возьми, — сказал я. — Носи при себе, пока мы в городе. И имей в виду: это на самом деле не обычный нож. Сергей настороженно взял клинок, ощупал его вес и баланс одной рукой, его взгляд и положение ушек были вопросительными.
— Он магический, — объяснил я просто, без лишних деталей. — Зачарован на то, чтобы игнорировать защиту. Толстая кожа, стёганый дублёт, даже лёгкая кольчуга или чешуя: для него это не серьёзная преграда. Он режет и колет так, будто этой защиты нет. Его вид… — я указал на грубую, кустарную отделку, на неровный блеск металла, — его вид обманчив. Он выглядит как дешёвая поделка, оружие бедняка или неумелого ученика. И это хорошо для его владельца. Потенциальный противник, особенно зазнавшийся, может недооценить тебя, увидев такое в руках. А это скверно… для него: очень скверно.
Сергей долго смотрел на клинок, потом медленно, с величайшей осторожностью, вложил его в простые кожаные ножны. Он кивнул мне, и в этом кивке читалась благодарность и понимание. Серый Коготь не задавал вопросов о том, как это работает. Для него, выросшего в мире, где магия такая же часть реальности, как ветер или дождь, это было просто ещё одно свойство оружия, пусть и необычное. Но он оценил практическую ценность обмана и скрытой угрозы.
И тут мы наехали на кочку, мой раб отбросил мысли о клинке и вновь полностью сконцентрировался на дороге. Пока Сергей, сосредоточенно хмурясь, вёл лошадь, объезжая лужи и телеги, я устроился поудобнее на сиденье и открыл «Симфонию камней». Книга начиналась с поэтичного, почти гимнического вступления о том, что минералы — это «слёзы земли, кости мира, застывшие сны стихий». Затем шли подробные главы, каждая посвящённая определённому камню.
Я пролистал оглавление, и моё внимание сразу привлекли три драгоценных камня, которые, согласно тексту, обладали сильнейшей природной связью с понятиями скорости, мощи и жизнестойкости.
Хризолит (или перидот). Камень описывался как «застывший луч утреннего солнца в капле росы». С ним ассоциировались лёгкость, подвижность, быстрота реакции. Он считался покровителем путешественников, гонцов, акробатов и лучников. В магическом смысле его энергия направлялась на «ускорение тела и духа, на обретение грации и проворства». Символизировал он не грубую физическую скорость, а именно ловкость, координацию, точность движений. Идеальный кандидат для перстней «+ловкость».
Гранат (альмандин, пироп): «пламя, заточенное в глубине горных недр, кровь самой земли». Камень воинов, правителей, всех, кто должен вести за собой и нести тяжесть власти или долга. Символизировал несгибаемую силу, волю, выносливость в смысле стойкости духа и тела под нагрузкой. Его энергия описывалась как «концентрированная, плотная, дарующая твёрдость мышцам и решимость сердцу». Чёткая связь с силой и отчасти с выносливостью.
Нефрит (особенно тёмно-зелёный, «имперский»). Ему была посвящена целая поэма в прозе: «вечность, воплощённая в камне; неподвластная времени жизненная сила; гармония тела и природы». Это был камень долголетия, здоровья, физической и духовной устойчивости. Его связывали с целителями, но не в смысле лечения других, а в смысле поддержания собственного здоровья, восстановления сил, сопротивления болезням и ядам. Он не давал взрывной мощи, но даровал «неиссякаемый родник жизненных сил, способность вынести любое испытание». Идеальное воплощение выносливости и здоровья в их чистом виде.
Я сделал мысленные пометки. Это была великолепная основа. Но мне были нужны и другие параметры.
Аметист: «камень трезвого ума и ясного взора». Связан с интеллектом, интуицией, духовным озарением, подавлял смятение чувств, помогал сосредоточиться, проникнуть в суть вещей. Отличный кандидат для «+интеллект» или «+восприятие» (в смысле интуитивного понимания).
Цитрин (жёлтый кварц): «солнечный камень удачи и проницательности». Усиливал восприятие, помогал замечать детали, улавливать скрытые возможности и связи. Более «приземлённый», чем аметист, больше связанный с практическим, а не абстрактным знанием. Подходил для «+восприятие» или «+зоркость». И быть может стоит попробовать сделать себе артефакт на «+удачу»?
Горный хрусталь (прозрачный кварц). Описывался как «чистейший проводник и усилитель». Сам по себе не нёс конкретного символизма, но мог фокусировать и усиливать свойства других камней или намерений мага. Интересный, универсальный инструмент.
Сапфир (синий). Камень мудрости, истины, сосредоточенности. Часто связывался с магией предвидения и раскрытия обмана. Мог работать на «+интеллект» в более аналитическом ключе или на специфические виды восприятия.
И, наконец, я нашёл то, что искал специально. В главе, посвящённой «камням стихий и божественного покровительства», я обнаружил раздел об огне.
Рубин и огненный опал — вот главные камни, чья сущность наиболее тесно переплеталась со стихией пламени. Но особо выделялся один минерал.
Горящий опал (огненный опал с игрой цвета). Описание гласило: «не камень, а пойманное в камне пламя. В его глубинах танцуют все цвета костра: кроваво-красный, солнечно-оранжевый, ослепительно-жёлтый. Он считается прямым даром Агнбера, бога-кузнецов, повелителя огня, творчества и преобразования. Тот, кто носит опал, заручается благосклонностью Повелителя Горна: его пламя становится послушнее, металл в его руках — податливее, а творения — долговечнее и совершеннее. Это камень не просто огня, а огня созидательного, подконтрольного, преобразующего сырьё в произведение искусства».
Я замер, перечитывая абзац: это было именно то. Камень-фокус для моих будущих работ, связанных с магией огня, с кузнечным делом, с зачарованием: три зайца одним выстрелом.
Глава 15 Ужин в «Золотом Якоре»
Я продолжил листать роскошную «Симфонию камней», надеясь найти упоминания о тех двух необычных находках, что мы с Аней подняли со дна речки в Зорени. Темный камень, похожий на ночное небо с сине-голубым сиянием, словно звезда, теперь покоился в её заколке, став её сердцем. Я искал в разделах о яшмах, халцедонах, кровавиках, даже о редких видах гематита и обсидиана. Но ничего похожего не находил: ни по цвету, ни по текстуре, ни по описанным свойствам. Это мог быть просто редкий подвид какого-то минерала, не попавший в каталог автора, или же… что-то совершенно иное.
Ещё более загадочным был второй камень: такой же крошечный тёмный обсидианоподобный осколок с темно-синим, глубоким, почти бархатным внутренним свечением. Я прошёлся по всем упоминаниям обсидиана, по разделам о люминесцирующих минералах, о «камнях-звёздах» и «ночных самоцветах». Ничего: ни единого описания, хотя бы отдалённо напоминавшего эту искорку ночного неба, заточённую в чёрном камне. Именно он был инкрустирован в рукоять моего композитного меча, где светился слабым, холодным сине-фиолетовым отблеском лишь на самом ярком свете.
Мысленно я пожал плечами: возможно, позже, когда я глубже погружусь в магическую минералогию, я смогу идентифицировать их. А может, они и вовсе уникальны для той конкретной речушки в осколке Зорени. Хотя нет, я же видел похожий на рынке: может стоит пойти и поискать? Вроде он стоил не сильно дорого.
А так, информация, которую книга давала, и без того была бесценной. Я уже представлял, как буду заказывать или самостоятельно искать в Аргонисе хризолиты, гранаты, нефриты и огненные опалы для своих будущих работ. Наличие чёткой символической и мистической связи между камнем и желаемым свойством должно было облегчить процесс зачарования, сделать его более стабильным и мощным. По идее должно было сработать, по крайней мере, на это стоило надеяться исходя из прочитанного мною ранее.
Тем временем повозка, управляемая Сергеем, въехала в шумный торговый квартал, и вскоре перед нами показался знакомый фасад «Золотого Якоря». Фонари у крыльца уже зажглись, отбрасывая на мостовую тёплые дрожащие круги света. Мы с моим рабом слаженно припарковали повозку на отведённом месте у боковой стены трактира, в небольшом загоне для постоялого транспорта.
Я принялся отпрягать лошадь, ослабляя ремни и снимая хомут, а Сергей, быстро освоившийся, подхватил недоуздок и повёл усталую кобылу в сторону конюшни. Внутри царила привычная полутьма, пахло сеном, навозом, кожей и потом. С полдюжины других лошадей мирно жевали овёс в своих стойлах. Мы с Сергеем быстро позаботились о нашей: вычистили копыта щёткой, наполнили корыто свежим сеном и насыпали в кормушку меру овса, смешанного с отрубями. Я проверил поилку: вода была чистой и свежей. Лошадь благодарно ткнулась носом в мою ладонь, и мы оставили её на покое.
Следом заглянули на кухню: повар, массивный мужчина с багровым лицом от жара плит, за отдельную мелкую монету выдал нам два ведёрка с тёплой похлёбкой для скотины — густой отвар с разваренными овощами и овсяной мукой. Мы отнесли их в конюшню: нашей лошади.
— Быть добру, — буркнул повар вслед. — Животина тоже устаёт, ей подкрепляться надо.
Покончив с хозяйственными делами и умыв руки в ведре с водой у задней стены, мы, наконец, вошли в трактир. Вечер был в разгаре. Зал был полон: за столами сидели купцы вроде Василия, приказчики, несколько групп высокооплачиваемых авантюристов в потёртой кожаной и стальной броне, чей разговор гремел громче всех и путешественники. В воздухе висела плотная смесь запахов: жареного мяса, лука, пива и вина. Горели масляные лампы, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени.
Мой взгляд сразу же выхватил знакомый силуэт у дальнего стола, у стены, под одной из ламп. Василий сидел, откинувшись на спинку стула, его лицо было освещено мягким светом, и он о чём-то оживлённо беседовал с Аней, сидевшей напротив. На столе перед ними уже стояли кружки, но основные блюда, судя по всему, ещё не принесли.
Мы с Сергеем пробились сквозь шумную толпу к их столу. Аня первой нас заметила, её лицо осветилось лёгкой, но искренней улыбкой. Василий обернулся, кивнул мне деловым кивком и жестом пригласил сесть. Сергей немного замешкался, привыкнув стоять в стороне, но после моего кивка молча пристроился на свободный стул в конце стола, стараясь занимать как можно меньше места и лишний раз не попадаться на глаза.
Я присоединился к компании.
— Устали? — спросила Аня, отодвигая мне свою кружку с недопитым травяным чаем.
— Есть такое, — ответил я, усаживаясь. — Но было продуктивно. А вы ждёте ужин?
— Только что заказали, — сказал Василий, отхлёбывая из своей кружки что-то покрепче чая. — Жаркое с картошкой и тушёную капусту. Давайте еще две порции вам закажу, раз уж вас двое подошло. Тебе и ему, — он кивнул в сторону моего раба, — тоже, я думаю, не откажется. — купец подозвал прислугу и дополнил заказ.
Сергей молча кивнул, его уши слегка подрагивали, улавливая обрывки разговоров со всего зала. Его поза была расслабленной, но глаза, те самые янтарные, постоянно скользили по помещению, отмечая входы, возможные угрозы и особенности посетителей. Он был настороже, никак не мог расслабиться. Что же, возможно это даже хорошо.
Вскоре появилась полная официантка с подносом, заставленным дымящимися мисками. Запах жареного, сдобренного чесноком и тмином мяса, смешанный с ароматом печёного картофеля и кисловатой капусты, заставил мой желудок громко урчать. Мы принялись за еду: молча, сосредоточенно, отдавая дань уважения хорошей трапезе после долгого дня. Василий ел с расчётливой неторопливостью успешного человека, Аня — аккуратно, но с аппетитом. Сергей, после секундной нерешительности, последовал моему примеру и сконцентрировался на тарелке, его движения были экономичными и быстрыми.
Когда первые приступы голода были утолены, разговор возобновился.
— Через неделю, — сказал я, вытирая губы куском хлеба, — стройка должна закончиться. Бригада обещает, что крыши, забор и основная отделка будут готовы. Печи в мастерской уже стоят и даже… подготовлены. Так что, — я посмотрел на Аню, — мы с тобой и Сергеем скоро переедем в новый дом.
Лицо Ани оживилось. За время жизни в трактире она, конечно, не жаловалась, но в её глазах читалось стремление к своему углу, к порядку и уюту, которые она могла бы создать своими руками.
— Мебель, — вступил Василий, откладывая нож. — У меня на складе есть несколько комплектов: добротные столы, лавки, кровати, сундуки. Не дворцовые, конечно, но для начала — самое то. Дуб, сосна, ясень. По хорошей цене отдам, даже со скидкой. Учту, что ты мой надёжный… партнёр.
Я кивнул с благодарностью. Покупать мебель с нуля у городских столяров было бы ощутимой статьёй расходов. А тут возможно попадется даже что-то сделанное моими руками или руками моего отца, Степана Громова.
Аня тут же проявила инициативу:
— Я могу заняться обустройством, — сказала она уверенно. — Выбрать, что нужно, распланировать расстановку. И посуду, утварь… На рынке около трактира видели, что можно найти хороший, недорогой товар: глиняные миски, чугунные котлы, деревянные ложки…
— Отлично, — согласился я. — Значит, это твоя зона ответственности, Аня. Бери Сергея в помощь, если понадобится что-то тяжёлое таскать или охранять покупки.
Сергей, услышав своё имя в таком контексте, лишь кивнул, продолжая есть.
Затем я перешёл к другой новости.
— А ещё неделю назад я познакомился с очень интересным человеком, — начал я, понизив голос так, чтобы нас не слышали за соседними столами. — Аня уже в курсе, это бывший библиотекарь Королевской Магической Академии. Элиас Зольник. Он… глубокий теоретик. Сейчас мы с ним кое-что изучаем.
Василий поднял бровь, в его глазах мелькнул интерес. Магическая Академия, даже в лице своего бывшего служащего, — это серьёзно. Это связи, доступ к знаниям, которых нет в открытом доступе.
— Осторожнее с такими знакомствами, Яр, — предупредил он, но без осуждения. — Академия — штука консервативная и могущественная. Но если человек полезен, и ты держишь ухо востро… почему нет?
Он отпил из кружки, а затем его лицо приняло то самое деловое, слегка самодовольное выражение, которое бывало у него, когда дела шли в гору.
— А я, пока ты с камнями, бревнами да книгами возился, не сидел сложа руки, — заявил он, отодвинув тарелку. — Тот капитал, что мы с тобой заработали, плюс мои сбережения… В общем, я расширил зону своей деятельности. Добавил два новых маршрута: один в осколок Каменный Брод, другой — в Серебряную Лощину. Это не такие миры, как та же самая Зорень: рынки там более насыщенные, конкуренция больше, но потребность в хорошем железе, инструментах и… прочих товарах — имеется. Нанял ещё двух надёжных приказчиков, приобрёл четыре новые повозки и упряжь к ним, взял подряд на поставку зерна и соли в один из приграничных фортов. И, конечно, заказал в Гильдии авантюристов сопровождение для новых караванов. Борис Каменев сейчас как раз в отъезде с одним из таких заданий.
Он сделал паузу, давая мне понять масштаб вложений. Это был не просто рост, это был качественный скачок: из купца, в основном торгующего между Зоренью и Аргонисом, Василий превращался в серьёзного игрока на межосколочной/межмировой торговой арене. И всё это отчасти на волне прибыли от продажи моих скромных бронзовых колец.
Затем он наклонился через стол ближе ко мне и Ане. Его голос стал тише, практически шёпотом.
— И о будущих поставках я подумал. Нельзя же всё время водить караваны к тебе на порог, — он хитро прищурился. — У меня есть люди, которым я доверяю. Они будут выполнять роль… курьеров. Будут забирать товар в заранее условленном месте, не связанном ни с тобой, ни с твоей мастерской, и доставлять его мне, или сразу в точку следующей продажи. Таким образом, даже если кто-то начнёт слишком пристально следить за мной, за моими повозками, или тобой, они не выйдут на источник. Всё будет чисто. Нужно будет лишь разработать систему сигналов и тайников, но это уже детали.
Я слушал и кивал: Василий мыслил стратегически. Купец не просто продавал товар, он выстраивал целую схему, которая должна была защитить и его, и меня в долгосрочной перспективе. Его деловая хватка и чутьё настоящего дельца должны сослужить нам огромную службу. Кроме того, его разветвлённая сеть маршрутов, также в принципе нам должна помочь, чтобы запутать противников и конкурентов и развеять их силы.
Вечер прошёл в такой лёгкой, деловой и в то же время по-семейному тёплой атмосфере. Мы обсуждали новости Аргониса (Василий, как всегда, был в курсе всех слухов), делились впечатлениями от города, строили планы на ближайшее будущее. Сергей сидел молча, внимательно слушая, его уши время от времени подрагивали, улавливая что-то интересное из других разговоров, но в целом он просто наслаждался едой, теплом, комфортом и ощущением принадлежности к компании, чувствуя себя не инструментом, а частью… ну, если не семьи, то команды.
Наконец, мы доели, расплатились (Василий настаивал, что ужин за его счёт) и поднялись в свои комнаты. Аня сразу улеглась в свою кровать, напоследок пообещав завтра с утра заняться составлением списка необходимого для дома.
Я вздохнул с облегчением: тишина после шумного зала была благословением. Сергей разостлал на полу в углу у двери своё грубое одеяло, которое мы купили ему на рынке, и сел, приняв позу отдыха, но не сна: он оставался настороже, пока я не лягу.
Я же зажёг лучину, вставленную в простой железный держатель на столе. Дрожащий, живой огонёк отбросил на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Я сел на стул, откашлялся от пыли, которая, казалось, навсегда въелась в лёгкие, и достал из сумки книгу «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками».
Глава 16 Течения и вихри
Я развернул лёгкий, но плотный пергаментный томик с аккуратной прорисованной на обложке спиралью, похожей на вихрь. Трактат раскрылся с тихим шелестом. Запах старой бумаги, чернил и лёгкой, едва уловимой сладости какого-то консервирующего состава (можжевельник? ладан?) потянулся из страниц.
Книга начиналась сухо, как учебник для начинающих. Первые главы были посвящены фундаментальным понятиям. Я читал медленно, вникая, переводя непривычные термины и метафоры на доступный мне язык.
Раздел первый: «Материя и отсутствие». Автор утверждал, что воздух, как его понимают обыватели, — вовсе не «ничто» и не просто пустое пространство между предметами. Это тончайшая материальная среда, «Царственная Субстанция», пронизывающая всё. Она обладает плотностью, температурой, движением и, что критически важно для мага, своей собственной, пусть и слабой, магической проводимостью и инерцией. Плотность воздуха, согласно тексту, варьировалась не только от высоты, но и от времени суток, от близости к большим скоплениям воды, камня, огня, живых существ. Воздух над озером в предрассветный час описывался как «тяжёлый, влажный, ленивый и плохо проводящий импульс», в то время как воздух на вершине скалы в полдень — «лёгкий, сухой, стремительный и отзывчивый на малейшую волю».
Раздел второй: «Давление и течение». Здесь вводились понятия «Воздушного Напора» и «Воздушных Рек». Автор сравнивал атмосферу осколка с гигантским, медленно циркулирующим океаном. Где-то он «давил» сильнее (области высокого давления), где-то слабее (низкого). Магия, направленная на создание движения воздуха, часто по сути, была искусством создания локальных зон разницы этих давлений: либо откачивая воздух из одной точки и создавая там разрежение, к которому устремлялся воздух из соседней зоны, либо, наоборот, сжимая и «подталкивая» его в нужном направлении.
Приводились простейшие схемы: концентрические круги с стрелками, иллюстрирующие, как импульс, приложенный в центре, расходится кольцами, теряя силу, и как его можно сфокусировать в узкий луч, направляя между двумя воображаемыми «стенками» воли. Описывались основные типы течений: ламинарное (ровное, слоистое) и турбулентное (хаотичное, вихревое), и как легко первое под воздействием малейшей помехи переходит во второе.
Раздел третий: «Вихри и циклоны». Эта часть была уже ближе к практической магии. Описывалось создание элементарных воздушных вихрей. Ключевая идея: стабильный вихрь — это не просто вращающийся воздух. Это система, где внешнее давление, центробежная сила и внутренний градиент температур (если вихрь создавался с участием огня, например) находились в неустойчивом, но рабочем равновесии.
Простейшее упражнение, рекомендованное для начинающих: заставить вращаться пылинку на плоской поверхности, не касаясь её физически, а лишь создавая над ней крошечный, управляемый перепад давления. «Мастерство измеряется не силой ветра, а точностью управления одной-единственной пылинкой в полной тишине», — гласила одна из сносок.
Дальше шли описания более сложных конструкций: вертикальных столбов-смерчей (требующих постоянной подпитки энергией снизу), горизонтальных «воздушных лезвий» (сжатый, тонкий, быстро движущийся поток, способный резать не хуже стального клинка при наличии достаточной мощности и способностей мага), и, наконец, защитных куполов и стен из уплотнённого воздуха — техника крайне затратная и требующая недюжинной концентрации.
Раздел четвёртый: «Взаимодействие с другими стихиями». Этот раздел читался уже с гораздо большим интересом, ведь он напрямую перекликался с гипотезой Элиаса. Здесь описывалось, как воздух служит «колесницей» для других сил. Как он раздувает и питает огонь, доставляя ему себя пламени, как задыхающемуся живому существу. Как ветер уносит тепло от горячих предметов, охлаждая их. Как он может насыщаться влагой, становясь тяжёлым и готовым пролиться дождём, или, наоборот, иссушать почву. Как в нём рождаются и движутся небесные разряды — молнии, являющиеся, по мнению автора, результатом яростного трения воздушных масс, к примеру, мощных восходящих и нисходящих потоков влажного теплого/холодного воздуха.
В одном из абзацев упоминалось: «Огонь, лишённый питающего дыхания воздуха, угасает, ибо теряет не жар, но саму свою жизнь. Подобно тому, как меч без руки воина — лишь холодная сталь, так и пламя без ветра — лишь тлеющий уголёк, лишённый воли к движению и пожиранию». Именно здесь я нашёл косвенное подтверждение нашей идеи. Фраза была выписана мной в блокнот. Это был практически готовый тезис/ссылка для нашего с Элиасом трактата.
Чем дальше я читал, тем больше понимал, насколько сложна и многогранна магия воздуха. Это была не просто «дуновение» или «порыв ветра». Это была тончайшая инженерия, работа с невидимыми силами, требующая расчёта, терпения и глубокого понимания физики (или её магического аналога) процессов. Пускай автор данного томика и сам не до конца понимал этого, все же опираясь на божественность всего происходящего. Однако, кажется, интуитивно, за годы практики и он что-то понял, прорвавшись сквозь пелену заблуждений. Он писал, что просто взорвать что-то ударной волной было грубо и примитивно. Настоящее мастерство заключалось в том, чтобы заставить воздух работать как инструмент: точить, полировать, поднимать, удерживать, охлаждать, переносить.
Богов ветра тут было целых два, брат и сестра: Аэрос и Эола (близнецы). Также они покровительствовали торговцам, путешественникам и авантюристам.
Я углубился в главу, которую назвал бы «о резонансе»: как слабый, но правильно подобранный по ритму импульс мог раскачать и разрушить мощную конструкцию, как можно было «настроить» воздушный поток на частоту вибрации какого-либо предмета и заставить его трещать по швам. Это было уже высокое искусство, доступное, судя по всему, лишь магам уровня не ниже серебряного, а то и золотого ранга. И то, требовало много сил, времени и спокойствия.
Час, два пролетели незаметно. Дрожащий свет лучины начинал меркнуть, её кончик почернел и скрючился, требуя замены/пополнения топлива. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь почти неслышными шорохами с улицы и сопением Ани.
Я оторвался от книги и потянулся, почувствовав, как затекли шея и спина. Взгляд упал на Сергея. Он сидел на своём одеяле у двери в позе медитирующего стража: спина прямая, руки лежали на коленях, глаза были закрыты, но уши, те самые подвижные, чуткие уши, оставались настороженно подёрнутыми, постоянно сканируя пространство внутри комнаты, за её дверью и за окном. Зверочеловек не спал, он ждал, когда усну я, чтобы затем и самому позволить себе лёгкую, чуткую дремоту, из которой его вывела бы малейшая непривычная вибрация пола или скрип замочной скважины.
Волкочеловек, несмотря на печать и статус, вёл себя не как раб, а как… охранник, почётный страж. И он явно не ложился, покуда его хозяин не отойдёт ко сну. В его поведении словно чувствовалась вымуштрованная годами дисциплина, смешанная с врождённой, звериной бдительностью. Хотя тут скорее был лишь второе.
Я понимал, что засиживаться дольше, значит заставлять его ждать без нужды. Да и моё собственное тело протестовало: глаза слипались, мысли начинали путаться, превращая сложные схемы потоков в кашу. Завтра предстоял новый день: нужно было обсудить с Аней её планы по обустройству, возможно сходить на рынок, проведать Элиаса, проверить Прохора на стройке…
— Всё, Сергей, спать, — тихо сказал я, закрывая книгу и аккуратно убирая её в сумку рядом с кроватью.
Он не ответил, лишь слегка приоткрыл один глаз, подтверждая, что услышал. Его поза не изменилась, но напряжение в плечах, казалось, чуть ослабло.
Я погасил почти догоревшую лучину, погрузив комнату в полную, густую темноту. Лишь слабый отсвет уличных фонарей изредка пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу бледные полосы. Раздевшись до нижнего белья, я залез под грубое, но чистое шерстяное одеяло. Постель в «Золотом Якоре» (а этом самом дешевом номере) была жёсткой, матрас набит соломой, но после целого дня в пути и вечера за книгой она казалась мне пределом роскоши.
Устройство поудобнее, я закрыл глаза. Внутренний экран мыслей ещё пытался проигрывать фрагменты прочитанного: диаграммы давления, описания вихрей, формулировки о взаимодействии стихий… Но усталость, плотная и неумолимая, уже накатывала второй волной.
Последним, что я смутно зафиксировал перед тем, как сознание начало расползаться, был тихий, едва слышный звук: лёгкий шорох одеяла. Сергей, убедившись, что я улёгся и дыхание моё стало ровным и глубоким, наконец, позволил и себе лечь. Он сделал это почти бесшумно, как и всё, что он делал.
И тогда я провалился, не в сон, а скорее в глубокую, тёмную, мягкую пучину. Не было снов, не было мыслей, не было даже ощущения тела. Только абсолютное, безмятежное небытие, в котором растворялись и умственное напряжение от изучения новых дисциплин, разных планов, переживаний за жизненный путь одинокого старика, и даже от подсознательной тревоги за свое и чужое будущее. Это был сон камня, сон выключенного механизма, сон, в котором восстанавливалось всё: от мышечных волокон до тончайших каналов духа. Я даже и не подозревал, что так сильно морально устал за последние дни. Последняя искорка сознания угасла, и я остался наедине с тишиной ночи и ненавязчивой, но бдительной охраной моего волколюда.
Глава 17 Правки и пометки
Утренний трактирный зал «Золотого Якоря» после нашего совместного завтрака быстро опустел. Торговцы и погонщики разбрелись по своим делам. В тишине, нарушаемой лишь редкими шагами слуг, подметавших опилки со стола и собирающих кружки, я поднялся обратно в комнату. На лестничной площадке пахло старой древесиной и влажной, не до конца высохшей шваброй.
Вернувшись в нашу временную обитель, я закрыл дверь на щеколду: не столько от намерения запереться, сколько для обозначения границы: тишина и концентрация здесь, шумный мир — там. Комната в утреннем свете, проникавшем сквозь узкое окно, выглядела по-другому: не как ночное убежище, а как рабочая мастерская. Пылинки танцевали в одиноком луче.
Я достал из сумки черновик Элиаса: «О Неразрывной связи источника и состояния». Он лежал, плотный и многообещающий, на грубом столе. Рядом я положил купленные внизу, у стойки трактирщика, письменные принадлежности. Набор был прост до безобразия: три гусиных пера с заточенными (не очень аккуратно) кончиками, небольшой плоский точильный камень для них, два глиняных горшочка с чернилами — один чёрный, густой, как смоль, другой — коричневый, более жидкий, для черновых заметок — и стопка листов не самого лучшего качества пергамента, шероховатого, с мелкими вкраплениями и неравномерной толщиной. Переплата была очевидна: в кузнечном ряду или на ближайшем рынке тот же набор стоил бы, может быть, вполовину дешевле. Но время, время было важнее нескольких медяков. Сейчас я мог позволить себе такую роскошь: купить удобство и нужные вещи здесь и сейчас.
Устроившись на единственном стуле, я надел кольцо на интеллект и раскрыл черновик. Утренний взгляд был свежее и внимательнее. Теперь, не в пылу первого открытия, я видел не только гениальность идеи, но и шероховатость изложения. Элиас был великолепным теоретиком, но писателем… не очень. Его текст страдал от избыточных уточнений, сложных, запутанных предложений и склонности углубляться в философские дебри в самый неподходящий момент.
Я взял перо, обмакнул его в коричневые чернила (ими я буду писать замечания) и на чистом листе начал выписывать основные правки по уже прочитанному тексту. Черными я буду писать свои тезисы, стараясь сформулировать их чётко, ясно и — максимально просто.
Пергамент под пером поскрипывал, иногда перо цеплялось за неровность кожи, оставляя кляксу или рваный штрих. Я работал методично.
Тезис 1: Ошибочность изоляционистского подхода. Элиас потратил три страницы, чтобы добраться до сути. Я сократил.
Тезис 2: Двухкомпонентная модель. Здесь было проще.
Я выписал сюда же сноску и ссылку на только что прочитанную книгу о воздушных потоках, указав конкретную страницу с цитатой о «дыхании для пламени».
Тезис 3: Практическое следствие — экономия маны. Это была самая важная часть для практикующих магов, которые могли бы заинтересоваться теорией. Элиас лишь мимоходом упомянул об этом. Я вывел это в отдельный раздел.
Цифры я взял примерные, исходя из своих наблюдений, но они звучали убедительно. Нужно будет попросить Элиаса провести более точные расчёты или хотя бы привести убедительный мысленный эксперимент.
Тезис 4: Примеры и аналогии. Элиас обходился сложными метафорами. Я начал записывать простые, понятные даже подмастерью кузнеца или солдату примеры: Кузнечный горн: меха. Кремень и кресало. Линза, что концентрирует свет…
Проблемные места я выделил отдельно: 1. Слишком абстрактно. Нужно больше конкретных, пошаговых описаний упражнений. 2. На счет возможных обвинений в ереси: как вариант, нужно аккуратно вплести в текст упоминания о воле мага как о высшей силе, нарушающей локальные законы равновесия (с отсылкой к заповедям Агн’Бъйора и старого талмуда), чтобы не дать консерваторам из академии повода обвинить нас в полном отрицании божественного порядка. 3. Стиль: нужно переписать целиком, заменив сложноподчинённые предложения на короткие, утвердительные. 4. Добавить схемы, простые схемы, к примеру: две пересекающиеся окружности, подписанные «Агент (Воздух)» и «Состояние (Жар)», а на их пересечении — «Процесс (Пламя)».
Работа захватила меня полностью. Я делал заметки, перечитывал спорные абзацы, пробовал сформулировать их заново. Время текло незаметно, шум с улицы то нарастал (проехала тяжёлая телега, прокричали разносчики), то стихал. Я вставал лишь чтобы подточить перо или размять затекшие плечи.
К полудню я наскрёб, исправил и переформулировал около трети текста, сделав его, как мне казалось, значительно яснее и убедительнее. Мой лист пергамента был испещрён столбцами тезисов, пометками на полях («Тут пример!», «Спросить у Э.», «Слишком сложно», «Ссылка на Симфонию камней про опал?»). Я отложил перо, чувствуя приятную умственную усталость: не истощение, а удовлетворение от проделанной работы.
Спустившись в зал на обед, я застал Аню и Сергея уже за столом. Моя названая сестра сияла, как маленькое солнце, только что вернувшееся с удачной охоты. Щёки её были румяны от свежего воздуха и, возможно, от азарта торговли, глаза блестели. Она с ходу начала рассказывать, перебивая саму себя:
— Яр, ты не представляешь! На восточном рынке просто глаза разбегаются! И посуда гончарная: есть и простая, грубая, но есть такие расписные миски… я, конечно, взяла практичные, без росписи, с толстыми стенками, не побьются. А ложки! Деревянные, но такие гладкие, будто отполированные маслом… И ножи! Не кузнечные, конечно, а столовые, но лезвие у одного так и сверкает… И полотенца! Льняные, грубоватые, но чистые, и даже пахнут полевыми травами! И сундуки! Два небольших, из светлого дерева, с железными уголками и простенькими замочками. Всё, что нужно для начала!
Она говорила быстро, с восторгом перечисляя приобретения, пока я отламывал кусок тёплого хлеба и наливал себе похлёбку. Рядом с ней сидел Сергей. Вид у него был… стоический. Он аккуратно, с явной осторожностью человека, не привыкшего к излишествам, ел свою порцию, но в его янтарных глазах читалась глубокая, бездонная усталость. Не физическая (с тасканием грузов он справился бы, не моргнув глазом) а моральная. Усталость от толкотни, гвалта, бесконечных прилавков, запахов, криков зазывал и назойливых взглядов. Он держался с достоинством, прямая спина, собранность, но по едва заметному подпрыгиванию кончика одного уха и по тому, как он избегал смотреть прямо в лицо своей хозяйки, было ясно: экскурсия по оживлённому рынку была для него испытанием похуже, чем таскание брёвен.
— И всё доставили, выгрузили в ячейку таверны, — закончила Аня, отхлебнув из кружки кваса. — Там теперь целый склад нашего добра!
Кроме всего прочего, там у нас уже давно лежало несколько больших сундуков с кузнечными инструментами, слитками и тому подобным, что мы привезли из Зорени
Я кивнул, слушая её и одновременно отмечая деталь: на Сергее была теперь не та рваная, потрёпанная рубаха и штаны, в которых он прибыл на невольничий рынок. Теперь на нём была простая, но новая и чистая одежда крестьянского покроя: холщовая рубаха серо-голубого оттенка под цвет шерсти, плотные штаны из грубого сукна тёмно-коричневого цвета и даже что-то вроде короткой, безрукавной куртки-жилетки из толстой кожи, явно бывшей в употреблении, но добротно починенной. На ногах — крепкие, подбитые гвоздями башмаки. Выглядел он теперь не как беглый раб или дикарь, а как… ну, как крепкий сельский парень, батрак или подручный.
«Ну, давно пора», — подумал я с одобрением. Аня проявила заботу, о которой я, погружённый в свои магические и строительные планы, даже не подумал. Одежда меняла многое почти в любом мире. Она стирала клеймо прошлого, давала чувство принадлежности, хоть и скромной. Сергей в этом обличье не привлекал бы лишнего внимания.
Именно эта мысль (о внимании и безопасности) и привела меня к следующему решению. Пока Аня с Сергеем были на рынке, я добровольно оставался в трактире, своеобразной крепости, под незримым покровительством владельца «Золотого Якоря» (Олега Толстого) и в относительной безопасности, но рисковать и пойти одному в квартал Алхимиков или еще куда я не мог. Даже если вскоре я планировал всерьёз обосноваться на хуторе, вести там работы, возобновить кое какие-то эксперименты, то одного охранника, каким бы бдительным он ни был, тоже могло не хватить. Особенно если учесть, что часто Аня не будет со мной (может в лес пойдет или я куда), а Сергея нужно будет периодически отправлять, к примеру, за материалами.
Мысли о том, что я уже держу в своих руках приличную сумму от продажи моих временных артефактов, и что расходы на ещё одного раба, сейчас точно не разорят мой бюджет, окончательно оформились в план. Суровый, практичный, но необходимый план.
Закончив с похлёбкой, я дождался, когда Аня немного успокоится.
— Всё купила, что нужно? — переспросил я, хотя ответ был очевиден.
— Да! Ну, на первое время точно, — она кивнула, сияя. — Осталось только завтра-послезавтра купить мебель у Василия и перевезти всё на место, когда дом будет готов.
— Хорошо. Ты к Василию после обеда?
— Ага, он сказал, что сегодня нужно сверить счета с его поставщиком из Каменного Брода. Документов много, так что я, пожалуй, пойду.
— Подожди, — остановил я её, доставая из внутреннего кармана куртки небольшой, но увесистый кошелёк. Я отсчитал из него пять серебряников и протянул ей. — На всякий случай. Если увидишь что-то ещё нужное для дома. Или для себя. Или если вдруг еще на что понадобятся…
Аня взяла монеты, её брови слегка поползли вверх, но она лишь кивнула, без лишних слов спрятав деньги в складки своей юбки. Встав из-за стола, она потянулась, словно отряхивая с себя остатки утреннего азарта, и направилась к выходу, бросив на прощание:
— Вернусь к ужину!
Я наблюдал, как она скрывается за дверью, а затем перевёл взгляд на Сергея. Он доел свою порцию и сидел неподвижно, уставившись в пустую деревянную миску, но всем своим видом показывая, что ждёт указаний.
— Сергей, — сказал я, вставая. — Пойдешь со мной, мы идём снова туда, где мы впервые встретились.
Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне. В глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, настороженность, может быть, даже тень старой боли при воспоминании о том месте. Но ни протеста, ни вопроса не последовало, он лишь коротко, почти по-военному, кивнул, отодвинул скамью и встал, готовый следовать.
Глава 18 Кэтфолк
Аргонис. Невольничий рынок.
Мы с Сергеем подъехали к тому же месту: тот же грязный пустырь, окружённый полуразвалившимися складами и заборами из грубых досок. Тот же запах — смесь человеческого пота, страха, гнили, дешёвого дыма от костров и чего-то ещё, сладковато-приторного, что висело в воздухе, как обещание боли. Только теперь, в разгар лета, запахи стали гуще, тяжелее, пропитали пыль под ногами. Не любил я это место, но, должно быть, не шло ни в какое сравнение с ощущениями Серого Когтя.
Я сидел на облучке нашей повозки, Сергей — рядом, держа вожжи. На мне были тонкие кожаные перчатки, купленные на восточном рынке перед нашим приездом сюда. Кожа была мягкой, гибкой, почти не стесняла движений, но полностью скрывала металл перстней на моих пальцах. Под рубахой, рядом с кожей, лежала тяжёлая прохлада бронзовой «кольчуги» — сотни звеньев с накопленной маной. На шее, под воротником, висел кулон — плоский бронзовый диск с яшмой, означавшей родство с огнём. В ножнах у пояса, прикрытый складками холщовой куртки, покоился «Клинок Ангбера Мк I». Его вес был привычным, почти успокаивающим.
Сергей был одет в простую крестьянскую одежду, купленную Аней. Теперь он выглядел не как диковинный зверочеловек-раб, а как крупный, молчаливый батрак или охранник. Только мех, торчащий из-под ворота рубахи, янтарные глаза выдавали его природу. Он сидел прямо, его взгляд медленно скользил по толпе, по клеткам, по фигурам торговцев. Уши, скрытые под шапкой из грубой шерсти, время от времени подрагивали, улавливая звуки, недоступные мне. Хвост также был спрятан, завернутый поясом под рубахой.
Рынок был полон. Даже полнее, чем в прошлый раз. Видимо, караваны из Империи Вечного Рассвета пришли совсем недавно со свежей партией, или, быть может, местные «поставщики» активизировались. Торговля людьми, как и торговля дварфами, официально была запрещена в Королевстве Серебряных Шпилей. Но, как и многое в Аргонисе и везде, запрет часто существовал лишь на бумаге и для виду. Здесь, по слухам от Василия, в этом сером полулегальном пространстве между городской стеной и трущобами, закон часто нарушался, пускай и не на глазах у всех и средь бела дня. Стража сюда заглядывала редко, и то лишь для того, чтобы получить свою долю от их молчания. Всё держалось на негласных договорённостях, взятках и понимании, что некоторые вещи необходимы для функционирования большого города. Рабы — дешёвая, управляемая рабочая сила и хороший товар. Для иммигрантов и дельцов из Империи, где институт рабства был узаконен и развит, это дело было привычным.
Некоторые граждане империи, от безвыходности и в отчаянии, даже добровольно соглашались становится рабами с условием, что их отправят именно в Аргонис, многие были наслышаны о том, что местные дворяне любят тешить свое самолюбие, освобождая рабов. Получить деньги для семьи, получить магическое клеймо, пройти через серию порталов, отработать контракт, а потом или возможно сразу стать вольным и даже вернуться обратно в империю, при необходимости: повторить. Такова была теория, на практике многие оставались в клетках/в кандалах до конца своих дней или подвергались таким испытаниям, что уже было не до возвращения на родину. В любом случае, по ночам и на закрытых показах в более уединённом месте по специальному приглашению можно было найти товар на любой вкус.
Я остановил повозку на краю пустыря, где уже стояли другие телеги и повозки и соскочил на землю, Сергей последовал за мной, взяв под уздцы нашу лошадь. Мы двинулись вглубь рынка.
Картина была похожа на прошлый раз, но детали разнились. Клеток было больше. Они стояли рядами, прикованные цепями к вбитым в землю кольям. Большинство — деревянные, грубо сколоченные из толстых досок, с железными решётками вместо одной из стенок. Внутри были не люди.
В одной клетке, низкой и широкой, сидело существо, напоминающее помесь человека и ящерицы. Его кожа была покрыта мелкими зелёно-серыми чешуйками, глаза были с вертикальными зрачками, как у змеи. Оно было приземистым, с мощными лапами, заканчивающимися когтями. Сидело, свернувшись калачиком, и тихо шипело, когда кто-то подходил слишком близко к решётке. На его плече горела сложная печать, испещрённая рунами подавления. Цена, нацарапанная мелом на доске у клетки, была нечитаемой, но я уловил слово «десять» и символ золотой монеты.
В другой, более высокой клетке, стоял двемер. Не дварф — двемеры были другой, более древней и загадочной расой. Этот был высоким, под два метра, худым, как скелет, обтянутый серой, словно каменной кожей. Его лицо было лишено носа, только две узкие щели для дыхания и глубоко посаженные чёрные глаза, лишённые белка. Длинные пальцы, больше похожие на щупальца, перебирали что-то невидимое в воздухе. Он не двигался, просто стоял и смотрел в пространство перед собой, излучая ледяное, безжизненное спокойствие. Печать на его груди была не просто сложной — она представляла собой целую паутину светящихся линий, опутывающих его тело. Цена, судя по всему, была астрономической. Рядом с клеткой стоял не торговец, а человек в дорогих, хотя и потёртых одеждах, с лицом учёного или коллекционера. Он что-то объяснял паре богато одетых покупателей, активно жестикулируя.
Были и другие существа: троглодит — низкорослый и с бледной кожей, приспособленный к жизни под землёй; пара существ, напоминавших гоблинов, но более упитанных и с более умным взглядом — возможно, «одомашненных» лесных гоблинов, обученных простой работе; что-то, похожее на крупного, покрытого шерстью гуманоида, сидевшего на корточках и что-то бормотавшего себе под нос на незнакомом языке.
Некоторые уголки рынка пахли иначе: не потом и страхом, а странными, чуждыми ароматами: влажной землёй, озоном, чем-то кислым и металлическим. Где-то было тише: люди говорили шёпотом, как в музее или у клеток с опасными хищниками. Покупатели здесь были явно другого сорта, нежели на обычных рынках: либо очень богатые чудаки, коллекционеры диковин, либо представители каких-то специфических гильдий или организаций, которым нужны были уникальные навыки нечеловеческих рас или, если задуматься и быть крайне хладнокровным/циничным, их части тел.
Мы с Сергеем медленно прошлись вдоль рядов. Я старался выглядеть спокойным, деловито. Молодой парень с рыжими волосами и серьёзным лицом, в сопровождении крупного слуги: такая картина не вызывала особого удивления. Многие здесь были не старше меня, сопровождая отцов или старших братьев.
Я чувствовал, как Сергей время от времени напрягается. Его ноздри раздувались, улавливая запахи. Он тихо рычал, когда мы проходили мимо клеток, где владельцы явно с особенно жестокостью обращались с их жильцами. Его рука иногда непроизвольно тянулась к тому месту на поясе, где висел нож (Примула), но это можно было заметить только, если сильно присматриваться. А так со стороны он выглядел довольно сдержанным.
Моя цель была проста — найти второго раба. Не экзотику, а именно работника/помощника/охранника. Кого-то, кто мог бы помогать Ане по хозяйству на хуторе, охранять периметр, выполнять тяжёлую работу, пока я буду занят в мастерской. Мужчину, желательно молодого, сильного, с хотя бы базовыми навыками. Печать — это гарантия, магическая гарантия, что мои тайны не будут раскрыты. Кроме того, раб с печатью не может намеренно причинить вред хозяину, не может украсть у него значимое имущество и не может сбежать дальше определённого расстояния без разрешения. Нарушение печати вызывало мучительную боль, а в крайних случаях — смерть. Это было жестоко, бесчеловечно, но в реалиях этого мира — обыденно и надежно.
Я уже почти решил подойти к одному из торговцев «обученных специалистов», чтобы присмотреться к рабу, что выглядел довольно крепко, как взгляд Сергея резко остановился на чём-то в стороне.
Я посмотрел туда. Действительно, в стороне от основных рядов, почти у самой стены полуразрушенного склада, стояла отдельная клетка. Она была меньше других, сколочена из ржавых железных прутьев, а не из дерева. Прутья были толстыми, покрытыми слоем бурой ржавчины и чего-то тёмного, похожего на засохшую грязь. Клетка стояла прямо на земле, без подстилки. Внутри, в полутьме, сидела фигура.
Мы с Сергеем подошли ближе. Клетка была ужасна: ржавые прутья, толстые, как мой палец, местами прогнутые, покрытые не только рыжими подтёками, но и чем-то чёрным, липким, что выглядело как старая кровь, перемешанная с грязью и, возможно… я не хочу об этом даже думать. От неё воняло затхлостью, мочой и чем-то острым, звериным…
Внутри, в дальнем углу, свернувшись в тугой клубок, сидела фигура. Сначала я подумал, что это действительно какой-то небольшой зверёк, чёрный и весь в грязи. Но приглядевшись, разглядел очертания. Это было гуманоидное существо, но небольшое, очень худое. Оно сидело, поджав под себя длинные ноги, уткнувшись лицом в колени, а сверху всй накрывал собственный же пышный грязный хвост, словно одеяло. Хвост был пушистым, даже в таком состоянии было видно, что мех на нём длинный, чёрный как смоль. Он обвивал её плечи, бёдра, скрывал почти всё тело. Уши, сложенные плотно к голове, были тоже чёрными, с редкими кисточками на кончиках, сейчас прижатыми и спутанными. На ней не было почти никакой одежды, только какие-то грязные лохмотья вокруг бёдер и рваная накидка. Кожа, виднеющаяся на спине, руках, ногах, была белой, испещрённой царапинами, синяками и струпьями. На её груди, прямо на коже, горела магическая печать — сложный узор из переплетённых серебристых линий, отдававших приглушённым, болезненным сиянием.
Она не двигалась, не смотрела на нас. Просто сидела, замершая, пытаясь стать как можно меньше, невидимой. Атмосфера вокруг клетки была тяжёлой и гнетущей. Даже шум рынка здесь казался приглушённым.
К нам подошёл владелец: мужчина лет пятидесяти, с брюхом, выпирающим из-под потёртого кожаного жилета, и лицом, на котором застыло выражение вечной усталости и цинизма. Его глаза были маленькими, свиными и блестящими от жира. Он вытер руки о грязный передник и кивнул в сторону клетки.
— Интересуетесь? — спросил он: голос хриплый, без эмоций.
— Да, — ответил я, стараясь говорить так же деловито. — Что с этим… товаром не так? И почему он в таком состоянии? Клетка тоже…
Торговец фыркнул, махнул рукой.
— А, этот: специфический товар. И строптивый, чёртов строптивый. Покупателей нет, потому и состояние соответствующее. Содержание недешёвое, а толку — ноль.
— Строптивый? — переспросил я.
— До безобразия, — подтвердил торговец, плюнув в сторону. — Фелид или кат… или кэтфолк, как их ещё зовут в далёких землях: кошачий народец. Эта из дальних родственников чёрных пантер, что в джунглях водятся. Только у этих шерсть пушистее, особенно в детстве: хвост — вот такой, мохнатый. А эта — она, девочка-то, судя по зубам и виду, лет десяти, не больше.
Я почувствовал, как Сергей рядом замер. Его собственная природа, должно быть, отзывалась на вид другого зверочеловека, да ещё в таком состоянии.
— А в чём проблема, если конкретнее? — спросил я, хотя ответ был почти очевиден.
— Как я уже сказал: характер, — сказал торговец, разводя руками. — Отказывается от всего: есть — не ест нормально, мыться — не моется. На людей кидается, хоть печать её жжёт изнутри, как раскалённым железом. Одну женщину, что за ней присматривала, в лицо когтями оцарапала: чуть глаз не выбила. На контакт не идёт, ни на какой. Агрессивная и дикая, будто в ней только зверь остался. Кормим бывает насильно и когда уже от голода либо от боли теряет сознание или совсем не может сопротивляться. А так… — Он пожал плечами. — В общем, товар бракованный. Отсюда и цена.
— Какая цена?
Торговец посмотрел на меня оценивающе, потом на Сергея.
— Вижу, вы человек с деньгами, но не дурак. Обычного обученного раба, годного в работники или охранники, я бы и за два, и за три золотых отдал. Эту… отдам за золотой. Чисто, чтобы место освободить и затраты покрыть. Документы на неё в порядке, печать рабочая. Хоть на запчасти разберите: шкура, когти, глаза у фелидов ценятся у некоторых алхимиков.
Последние слова он произнёс безжалостно, как простой факт. Я почувствовал, как у меня всё сжалось внутри. Сергей тихо зарычал, глухой, едва слышной нотой, но торговец, похоже, не услышал или сделал вид, чтобы не потерять шанс закрыть сделку.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я посмотрел на этот скомканный, грязный комочек в углу клетки: на её вжатые в колени уши, на тонкую, дрожащую спину, выпирающие позвонки.
Я не мог просто уйти. Разум конечно шептал, что это глупость, что это лишняя головная боль, что у меня уже есть Сергей, что у меня нет ни времени, ни ресурсов выхаживать дикое, агрессивное существо, которое, вероятно, никогда не станет нормальным. Но что-то внутри кричало и безапелляционно затыкало жалкий разум. Что-то сжималась в тугой, болезненный узел при виде такого отчаяния и жестокости.
— Хорошо, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть более резко, чем я планировал. — Беру.
Торговец бровью не повёл, лишь кивнул.
— Мудрое решение. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. — Он повернулся и крикнул куда-то в сторону — Эй, Грох! Колдуна!'
Через пару минут к клетке подошёл другой человек: тощий, в потёртом чёрном капюшоне, с лицом, истощённым до костей. Он выглядел, как живой скелет обтянутый кожей. В руках у него был короткий жезл из тёмного дерева с навершием в виде чёрного кристалла. Это был колдун, специалист по тёмным, принудительным чарам.
— Новый хозяин, — булькнул торговец, кивнув на меня. — Делай своё дело.
Колдун без единого слова подошёл к клетке. Он не смотрел на меня, не смотрел на существо внутри: его глаза были пусты, как у мёртвой рыбы. Маг поднял жезл, начертал им в воздухе перед прутьями сложный, извивающийся символ. Воздух затрепетал, от узора потянулись тонкие, чёрные, словно дым, нити. Они проникли сквозь прутья, потянулись к печати на груди девочки и на ее кандалы на шее.
Та вздрогнула и подняла голову. В этот момент я впервые увидел её лицо. Оно было детским, с тонкими, почти хрупкими чертами. Большие глаза, янтарно-золотого цвета, с вертикальными зрачками, как у кошки, но сейчас они были расширены от ужаса и, возможно, боли. Ведь она явно сопротивлялась из последних сил воли мага и своей печати. Короткий, уплощённый нос, высокие скулы. Рот приоткрылся, обнажив маленькие, но острые клыки. Её уши расправились, настороженно наклонились вперёд. По её щекам текли грязные полосы от смеси слёз и грязи.
Она увидела колдуна, жезл, чёрные нити и зашипела. Звук был низким, хриплым, полным такой ненависти и страха, что по спине пробежали мурашки. Девочка отползла в самый дальний угол, прижалась спиной к ржавым прутьям, её спина выгнулась дугой, шерсть на хвосте и ушах встала дыбом. Она была похожа на загнанного раненого зверька, готового к последнему отчаянному прыжку.
Колдун проигнорировал это. Он бормотал что-то на непонятном языке, голос его звучал, как скрип заржавевшей двери. Чёрные нити коснулись печати. Серебристый узор на её груди вспыхнул ярко-белым болезненным светом. Девочка вскрикнула: коротко, отрывисто, словно её ударили ножом. Её тело выгнулось, мышцы напряглись до предела, когти впились в доски под ней. Она застыла на несколько секунд, дрожа всем телом, глаза закатились. Потом свет погас, и она рухнула на бок, без сил, лишь грудь судорожно вздымалась.
Колдун повернул жезл ко мне. Одна из чёрных нитей отделилась от основного клубка и потянулась ко мне. Я невольно отшатнулся, но остановился. Нить коснулась моей левой руки, чуть выше запястья. На мгновение стало холодно, будто прикоснулись льдинкой. На коже, прямо поверх перчатки, проступил бледный, едва заметный серебристый знак — простой круг с тремя пересекающимися линиями внутри. Он тут же потускнел и исчез, растворившись, но я почувствовал слабый, отдалённый толчок, странную связь, тонкую, как паутинка. Она тянулась от меня к клетке, к тому существу внутри.
— Печать переписана, — монотонно произнёс колдун, опуская жезл. — Вы — новый владелец. Она не сможет причинить вам вреда, украсть ваше имущество или сбежать за пределы обозначенного расстояния. Попытка будет вызывать боль, пропорциональную нарушению. В случае неповиновения вы можете активировать печать принуждения, сосредоточив на ней волю. Инструкции — в документах.
Он бросил на меня пустой взгляд и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, растворившись в толпе, у него еще полно работы на сегодня.
Торговец в это время подозвал огромного, грузного оркоида — другого своего раба (уже личного) с тупым лицом и могучей, как ствол дерева, шеей. Тот молча подошёл к клетке, взял её за верхние уголки и, не обращая внимания на слабое шипение и попытки девочки отползти, поднял, как чемодан. Она была лёгкой, почти невесомой в его руках. Оркоид понёс клетку к нашей повозке. Печать на его плече тоже имелась.
Торговец сунул мне в руки свёрнутый в трубку пергамент, запечатанный сургучной печатью с каким-то знаком.
— Документы. Там всё: откуда привезли, возраст, состояние печати, инструкции по уходу и управлению. Теперь это ваша головная боль, юный господин, удачи вам с ней.
На его лице мелькнула неискренняя, жирная улыбка. Он протянул руку.
Я молча отсчитал из кошелька сто серебряников — ровно один золотой. Монеты звякнули в его ладони. Он быстро пересчитал, кивнул, и улыбка стала ещё шире.
— Приятно иметь дело с понимающим клиентом. Забирайте.
Оркоид уже поставил клетку в кузов нашей повозки. Ржавые прутья глухо звякнули о дерево. Существо внутри зашевелилось, слабо, будто после удара. Оно снова свернулось в клубок, уткнувшись лицом в колени, хвост обвился вокруг тела. Более фелид не смотрел на нас.
Я вздохнул, почувствовав тяжесть в груди. Сергей стоял рядом, его взгляд был прикован к клетке: в его глазах читалась смесь сочувствия, настороженности и… понимания, он знал, что значит быть в клетке.
— Поехали, — тихо сказал я. — В трактир.
Мы сели на облучок. Сергей взял вожжи, щёлкнул языком, и лошадь тронулась, медленно разворачиваясь на грязной площади. Я обернулся, ещё раз взглянув на ржавую клетку в кузове. Грязный, замкнувшийся в себе комочек, дрожащий от каждого толчка повозки.
Головная боль — именно так. Я только что купил себе огромную, сложную, возможно, неразрешимую проблему. Десятилетняя девочка-фелид: дикая, агрессивная, травмированная до предела. Что я буду с ней делать? Как её содержать? Как заставить есть? Как… вообще с ней взаимодействовать?
Мы ехали обратно, к «Золотому Якорю», и я сидел, глядя на убегающие под колёсами камни мостовой, пытаясь придумать хоть какой-то план. А вокруг нас шумел город, жил своей жизнью, не обращая внимания на ещё одну сломанную судьбу, купленную и проданную за горсть монет.
Глава 19 Черный комочек
Я купил по пути простенькое большое одеяло на рынке — грубое, но плотное, из неокрашенной овчины, ещё пахнущее дымом и травами, какими-то едва уловимыми ароматами степи. Размером оно было такое, что могло бы укрыть взрослого мужчину целиком. Я развернул его, осмотрел — никаких дыр, шерсть внутри, гладкая кожа снаружи, швы прошиты крепкой бечёвкой. Торговец, сухопарый старик с лицом, покрытым сетью морщин, что говорили о долгих переходах под небом разных осколков, кивнул мне одобрительно, взял один серебряник и пять медяков, пожелал доброй ночи. Цены в столице были высокими, но у меня не было времени, сил и настроения, чтобы торговаться и прицениваться, да и денег было предостаточно.
Вернувшись к повозке, где в клетке сидел наш новый товарищ, я не стал открывать дверцу: боялся, что резкое движение спровоцирует новую вспышку ярости или попытку побега и боль. Я аккуратно, без резких движений, свернул одеяло в тугой рулон, а затем кое-как просунул его между прутьями. Клетка была старой, ржавой, прутья местами погнуты, с отслоившейся краской, что обнажала рыжее железо. Затем я медленно, словно укладываю ребёнка, развернул одеяло внутри, расправил его по дну клетки, стараясь закрыть как можно больше холодного металла, досок и острых заусенцев. Девочка-кэтфолк следила за мной не глазами, а всем телом. Она не поворачивала головы, но я чувствовал, как каждый мой жест отзывается напряжением в её чёрной, взъерошенной шерсти. Фелид лежала, притворившись отрешённой от всего вокруг, в самом дальнем углу, прижавшись спиной к прутьям, обхватив колени передними лапами с тонкими, но острыми когтями. Её хвост был обёрнут вокруг ног, кончик подрагивал мелкой дрожью: не от страха, а от сдерживаемой, кипящей внутри энергии (хотя откуда бы ей быть?). Когда я закончил, она не двинулась, лишь уши с чёрными кисточками слегка повернулись в мою сторону, уловив шорох ткани.
Повозка тронулась, и мы поехали в «Золотой Якорь». Дорога заняла не более получаса, но каждый ухаб, каждый поворот отзывался глухим стуком колёс и лязгом клетки на деревянном кузове. Я сидел рядом с Сергеем, который молча правил лошадью, его янтарные глаза были прищурены, взгляд устремлён вперёд, но я знал: он слышит каждый шорох из клетки, каждый сдавленный вздох, каждый тихий звук, похожий на рычание, приглушённое где-то глубоко в горле. Его собственный мех на плечах и предплечьях временами вздыбливался, когда оттуда доносился особенно резкий звук. Он не оборачивался, не комментировал, но его молчаливая поддержка и понимание висели в воздухе плотнее вечернего тумана, что начал сползать с крыш Аргониса.
Когда мы подъехали к трактиру, двор «Золотого Якоря» был уже полон: несколько повозок, пара навьюченных мулов, двое слуг разгружали бочки с пивом, элем и вином. Фонари у ворот и над крыльцом отбрасывали жёлтые, прыгающие тени на вымощенный булыжником двор. Шум доносился изнутри: смех, звон кружек, обрывки разговоров, запах жареного мяса, лука и пива. Я остановил повозку в дальнем углу, под навесом, где тень была гуще, а свет фонарей почти не достигал. Здесь же стояли другие повозки, брошенные на ночь, и наша не должна была выделяться.
Я посмотрел на клетку. Одеяло лежало внутри, но девочка не сдвинулась с места. Она лежала в том же углу, но теперь её чёрная фигура, сливавшаяся с тенями, хотя и слегка выделялась на светло-серой овчине. Фелид свернулась ещё плотнее, превратившись в тёмный, колючий комок, из которого торчали только острые ушки. Оставлять её здесь, одну, в холодной клетке, посреди шумного двора, где мимо могли ходить люди, где могли лаять собаки, где ночью могло стать по-настоящему холодно… У меня сердце сжалось, но вариантов не было. Внести клетку в трактир? — Лучше не торогать. Выпустить её? — Безумие. Остаться с ней здесь, на улице? — Вариант. Аня ждала внутри, Василий, наверное, уже беспокоился, да и ночь обещала быть сырой и прохладной.
Я быстро спрыгнул с повозки, кивнул Сергею.
— Подожди здесь, — тихо сказал я. — Я быстро.
Он кивнул, его взгляд скользнул к клетке, потом ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, сочувствие, может, даже легкий упрёк. Он знал, что такое быть в клетке, знал лучше меня уж точно.
Я зашёл в трактир. Тёплый, густой воздух, напоённый запахами еды, табака и человеческих тел, ударил мне в лицо. Зал был полон: за столами сидели купцы, авантюристы, местные ремесленники, путешественники. В углу гремела нестройная песня. У стойки, заставленной бочонками и бутылями, стоял хозяин, широколицый мужчина с засученными рукавами, вытиравший кружки грубым полотенцем. Я прошёл сквозь шум, ища знакомые лица.
Аню я увидел почти сразу. Она сидела за одним из столов недалеко от камина, где поленья трещали, отбрасывая тёплый, оранжевый свет. Рядом с ней был Василий-купец. Они склонились над разложенными на столе свитками, Аня что-то показывала пальцем, её лицо было сосредоточенным, каштановые волосы, собранные в привычную косу, отливали медью в свете огня. Василий кивал, его умные цепкие глаза бегали по строчкам, борода с проседью колыхалась в такт его тихим вопросам. Они выглядели как деловой тандем: опытный купец и его юная, но расторопная помощница.
Я подошёл, слегка коснулся плеча Ани. Она вздрогнула, обернулась, и её лицо тут же озарилось знакомой, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела меня. Но почти сразу же улыбка сменилась лёгкой озабоченностью: она заметила напряжение в моих глазах, в моей позе.
— Яр! — воскликнула она. — Где ты пропадал? Мы уже начали волноваться. Всё в порядке?
Василий тоже поднял голову, его взгляд оценивающе скользнул по мне.
— Да, мальчик, мы ждали. Уладили дела с участком?
Я покачал головой, постарался, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала усталость и та тягость, что давила на сердце.
— Нет, я не был сегодня на участке, однако всё в порядке… сейчас есть одно дело, неотложное. Я пока не могу присоединиться к вам за ужином, простите.
Аня нахмурилась, её брови сошлись над переносицей.
— Какое дело? Что случилось? Ты бледный.
— Ничего страшного, — поспешил я сказать, не желая вдаваться в подробности здесь, среди шума и чужих глаз. — Просто… кое-что требует моего внимания, потом я обязательно всё тебе расскажу. В сейчас мне нужно ещё немного времени, вы не ждите, поужинайте без меня.
Василий изучающе посмотрел на меня, его пальцы постукивали по краю свитка. Он словно что-то понял: может, по моему виду, может, по тому, как я избегал деталей. Но он не стал давить, лишь кивнул.
— Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.
— Спасибо, — сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. — Бурдюк чистой воды, — сказал я ему. — И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.
Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).
С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.
Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.
Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.
Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.
Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.
— Сергей, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо.
Его мех под моей ладонью был густым, тёплым, немного колючим. Он вздрогнул, оторвав взгляд от клетки и посмотрев на меня.
— Я уйду внутрь. Мне нужно… отдохнуть, поесть, привести мысли в порядок. Но её нельзя оставлять совсем одну. Будешь навещать её? Периодически проверять, как она, всё ли в порядке? Не трогай, не лезь к ней, просто… будь рядом, иногда. Дай ей понять, что она не одна в этой тьме. Мне же она вряд ли будет сильно рада.
Он медленно кивнул, его голос (низкий и немного хриплый) прозвучал тихо, но чётко:
— Понял.
— Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как часть груза с плеч спадает. — Прости, но ты… ты лучше всех поймёшь её сейчас: ведь ты был на её месте. Может, к тебе она отнесётся с меньшей настороженностью. Или хотя бы… не будет так сильно бояться. Возможно, я тоже приду, пока не знаю…
Серый Коготь снова кивнул, его взгляд вернулся к клетке. Я видел, как его челюсти сжались, как мышцы на скулах напряглись. Он не просто согласился выполнить просьбу: Сергей принял это как долг, как миссию.
Я ещё раз посмотрел на тёмный силуэт в клетке, на миску с едой и бурдюк с водой, что стояли нетронутыми у прутьев, на грубое одеяло, что должно было дать достаточно тепла в эту летнюю ночь. Потом повернулся и направился к освещённому входу в «Золотой Якорь». За моей спиной оставались тени, холод, тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием из клетки и спокойным, ровным присутствием Сергея.
Глава 20 Ночные тревоги
Комната в «Золотом Якоре» погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь ровным, глубоким дыханием Ани с соседней койки. После нашего разговора она заснула почти мгновенно, её лицо, обрамлённое тёмными прядями каштановых волос, было спокойно и безмятежно. Её слова (твёрдые, без тени сомнения или упрёка) всё ещё звучали у меня в ушах, согревая изнутри: «Ты сделал правильно, Яр. Мы справимся». Эта простая фраза, произнесённая с такой уверенностью, что не оставалось места для возражений, действительно сняла часть того тяжёлого, каменного груза, что давил на грудь с момента моей эмоциональной покупки.
Но расслабиться полностью я не мог: мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перебирая детали дня, строя планы и тут же находя в них изъяны. Сон не шёл. Я зажёг новую лучину (тонкую сосновую щепку, пропитанную смолой), воткнул её в железный подсвечник на столе, и жёлтый, трепещущий свет озарил грубую столешницу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены и низкий потолок.
Достал из сумки черновик Элиаса, рядом разложил чистый лист плотного, слегка желтоватого пергамента, небольшой глиняный горшочек с чёрными чернилами, гусиное перо с острым кончиком и продолжил работу на чем остановился ранее.
Сначала просто перечитывал, вникая в уже знакомые строки: «Рождение Пламени: Агент и Энергия». После я обмакнул перо, стряхнул лишние чернила и начал делать пометки на полях своим мелким, чётким почерком, стараясь не марать основной текст. Местами я чувствовал себя как кузнец, собирающий разрозненные искры в единый жар горна.
Работа шла медленно: мысли то фокусировались на тексте, то уплывали к тёмной клетке в повозке во дворе. К Ане, которая так уверенно сказала, что всё будет хорошо. К Сергею, который молча наблюдал за всем этим. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с остатками нервного напряжения. Веки становились тяжёлыми, буквы на пергаменте начинали расплываться и плясать. Я потер виски, пытаясь прогнать дремоту, ведь я чувствовал, что все равно не засну.
В этот момент дверь скрипнула: негромко и аккуратно. В щель проскользнула тёмная, широкая фигура и так же бесшумно закрыла её за собой: Серый Коготь. Зверочеловек, не глядя на меня, опустился на своё место — на сложенное вдвое грубое шерстяное одеяло, прямо на голые половицы вблизи двери и спокойно лёг на бок, положив голову на согнутую руку. Движения были плавными, без единого лишнего звука. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким, но я знал: он не совсем спит, он все равно слушает, он на страже.
Первые ночи в этой комнате мне было неловко: самый взрослый, физически сильный среди нас, мужчина, пусть и раб, спит на полу, как пёс, в то время как мы с Аней устроились на койках. Я предлагал ему хотя бы соломенный тюфяк, но он лишь покачал головой, его бронзовые глаза в полумраке были непроницаемы: «Так лучше: слышно всё, быстро встать». Его место у двери — не унижение, а пост, он наш щит. И, странным образом, зная, что Сергей там, дремлет чутким, звериным сном, я чувствовал себя в десять раз безопаснее. Аня, судя по её безмятежному храпу, разделяла это чувство полностью.
Чернильная клякса упала на пергамент и размазалась от неловкого движения руки. Я отложил перо, с досадой посмотрел на испорченное место: я слишком устал, работать дальше было бесполезно.
С глубоким, почти бессильным вздохом я задул лучину. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом ночного неба в крошечном окошке и ровным дыханием двух спящих существ. Я посидел несколько мгновений на своей кровати, прислушиваясь к тишине, а потом бесшумно поднялся. Соломенный тюфяк на койке мягко вздохнул. Я нащупал в темноте свои сапоги, натянул их на ноги, не застёгивая, и крадучись двинулся к двери.
В темноте блеснули два узких жёлтых полумесяца: Сергей приоткрыл глаза. Он следил за моими движениями, но не пошевелился, не издал ни звука. Лишь его уши, торчащие из массы тёмно-серых волос, чуть повернулись в мою сторону, уловив каждый шорох. Я тихо приоткрыл дверь, выскользнул в коридор и закрыл её за собой.
Задний двор «Золотого Якоря» ночью был иным миром. Дневная суета, ржание лошадей, крики возчиков и запахи дешёвой еды: всё это исчезло, уступив место холодной, почти стерильной тишине. Воздух был свеж и резок, пахнул дымом из потухших очагов, влажным деревом и далёкой, едва уловимой гнилью из городских сточных канав. Над головой, затмевая бледный ночной полусвет центрального кристалла пирамиды, сияло настоящее море звёзд. Тысячи, миллионы преимущественно голубовато-белых, а также жёлтых и редких красноватых точек усеивали бархатный чёрный купол неба, медленно и величаво плывя по своим непостижимым траекториям. Гигантская, серая громада королевской пирамиды высилась на севере, её ярусы тонули в ночной тьме, и лишь кое-где в узких «бойницах», «окнах», а скорее дырах или террасах верхних этажей теплились одинокие огоньки (по крайней мере с такого расстояния они выглядели именно так), как звёзды, затерявшиеся в каменном ущелье. У кого-то из высшего дворянства видимо был праздник где-то там наверху.
Я прошёл мимо спящих в стойлах лошадей, мимо сложенных в штабеля пустых бочек, мимо колодца с тяжёлым деревянным воротом. Наша неуклюжая повозка стояла в самом углу двора, в тени сарая. Клетка, прикрытая крышей повозки, по-прежнему была там.
Подойдя ближе, я замер, прислушиваясь: ни звука. Даже ночные насекомые, обычно стрекочущие в таких местах, хранили молчание. Осторожно, чтобы не скрипнула старая древесина, я ступил на подножку повозки и заглянул внутрь.
Внутри царил полумрак, пронизанный серебристым светом звёзд. И там, в углу, на сером одеяле из овчины, лежал тот самый «чёрный хрупкий комочек шерсти»: фелид. Она свернулась в плотный, почти идеально круглый клубок, спрятав мордочку в пушистый хвост. Чёрная, словно с отливом в синеву (из-за скудного освещения) шерсть сливалась с тенями. Девочка не шевелилась, но по едва уловимому, почти незаметному движению боков я понял: она дышит, спит или хорошо притворяется.
Мой взгляд скользнул к началу клетки, к той самой миске с насаженными на палочку мясными шариками: она была пуста, совершенно пуста и чиста. Ни крошки, ни жиринки, даже дерево, казалось, было вылизано дочиста. Чувство, хлынувшее в грудь, было странной смесью глубочайшего облегчения и новой, острой тревоги. Она поела, значит, инстинкт самосохования, голод оказались сильнее страха и ненависти. Это был первый, крошечный шаг: мост, перекинутый через пропасть отчуждения. Но с другой стороны… она явно была истощена гораздо сильнее, чем казалось. Значит, её организм отчаянно нуждался в пище. А что, если этой еды оказалось недостаточно? Если…
Я отогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться на факте: она приняла пишу, это было хорошо, это было маленькой, но важной победой.
Я простоял так, на подножке повозки, не знаю сколько времени. Наблюдал за смутным силуэтом в клетке, за мерным движением от дыхания. Смотрел на звёзды, плывущие над спящим древним городом. Холод, исходивший от ночного камня и земли, начал потихоньку пробираться сквозь тонкую ткань моей рубахи. Я почувствовал, как по коже пробежала мелкая дрожь, а челюсть сама собой свело зевком, глубоким и неудержимым: пора было возвращаться.
Ещё раз бросив взгляд на клетку (тёмный комочек так и не пошевелился), я так же максимально возможно для себя бесшумно спустился на землю, поёжившись от холода, направился обратно к тёплому, хоть и бедному, убежищу нашей комнаты. Я надеялся, что моё ночное бдение не потревожило хрупкий сон существа в клетке, надеялся, что одеяло из овчины в достаточной мере греет её худые бока, надеялся, что завтра мы найдём хоть какую-то ниточку к контакту.
В коридоре трактира было чуть теплее. Я поднялся на второй этаж, приоткрыл дверь нашей комнаты: внутри по-прежнему царила тишина, нарушаемая только дыханием Ани. Но одеяло у двери было пусто: Сергея не было на его месте. Я тут же понял: он сменил меня на посту у повозки. Без слов, без просьб: просто встал и пошёл, чтобы продолжить наблюдение, чтобы убедиться, что всё в порядке, что его новый, дикий и несчастный сородич под защитой. Я даже не заметил: видимо, какое-то время он уже стоял где-то там в тенях и наблюдал с расстояния.
Это знание (что он там, во дворе) в совокупности с усталостью и сонливостью окончательно склонила меня ко сну. Чувство груза единоличной ответственности рассеялось. Мы были странной командой: собранной из сироты, людоволка, дикой хрупкой кошколюдки и меня, паренька с памятью о другом мире и странным даром. Но командой, быть может, даже подобием семьи. Хотя из-за наличия большого количество зверолюдей, нас в пору звать стаей.
Я скинул сапоги, бесшумно улёгся на свою койку, натянул до подбородка простеганное одеяло. Холод ещё держался в конечностях, но внутри уже разливалось спокойное, усталое тепло. Глаза сами закрылись. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в короткий, но глубокий предрассветный сон — это твёрдую уверенность: завтра будет новый день, мы встретим его вместе и как-нибудь справимся.
Глава 21 Переезд I
Утро пришло с чистым, прохладным воздухом предрассветья, который ещё висел в воздухе, и с первыми, робкими потоками тёплого света, идущими от центрального кристалла где-то за стенами трактира. Я проснулся раньше всех: голова была ясной, тело — собранным, несмотря на то, что спал я всего несколько часов, да и те были беспокойными, наполненными полудрёмой и отголосками дневных событий. Возможно, сработала выработанная за месяцы в Зорени привычка вставать чуть свет чуть заря. Возможно, просто не давали уснуть внутреннее напряжение и ожидание нового дня, полного важных дел и новых вопросов. Я прислушался: Аня на соседней койке дышала ровно и спокойно, её лицо было безмятежным в полумраке. Место у двери пустовало: Сергей либо снова ушёл, как тень, либо так и не приходил, оставшись на посту.
Я встал, стараясь не скрипеть половицами, натянул поверх лёгкой ночной рубахи зелёную холщовую рубаху, подаренную матерью (ткань грубоватая, но прочная, уже знакомая рукам и телу, пахнущая домом: сушёными травами и печным дымком), заправил её в простые, поношенные, но чистые штаны. На ноги натянул те же сапоги от зореньского Игната, аккуратно затянул кожаные шнурки. Ощутил привычный под плотной тканью рубахи холодок металлических колец своей «кольчуги» и тихо выскользнув в коридор.
Я спустился вниз, в ещё спящий, пустой зал трактира. Воздух здесь пах по-другому: не вчерашним перегаром и кислым пивом, а свежей выпечкой, дымом из только что растопленной печи и варящейся кашей. На кухне, за приоткрытой дверью, уже кипела работа: оглушительно стучали тяжёлые ножи по разделочным доскам, шипело что-то на громадной чугунной плите, пахло жареным салом и дымком. Хозяин, здоровенный мужик со шрамом через глаз, в грязном переднике, месил тесто в огромном деревянном корыте, бросая на меня тяжёлый, оценивающий взгляд, но без особого интереса: постоялец есть постоялец.
Я купил то, что нужно: кружку парного, ещё тёплого молока, прямо из глиняного кувшина (молоко было густое, с тонкой пенкой, пахло свежестью и сеном), копчёную куриную ножку (она была тёмно-золотистой, с аппетитной, блестящей кожицей и стойким ароматом ольхового дыма) и большой мягкий только что испечённый ломоть ржаного хлеба с хрустящей горбушкой. Взял также чистую, чуть шершавую на ощупь деревянную миску из выдолбленного куска берёзы. Заплатил несколькими медяками и, выйдя во двор, я направился к своей повозке.
Рассветное небо на востоке уже разгоралось рубиново-золотыми полосами, окрашивая серые стены сараев и конюшен в тёплые, почти медные тона. Звёзды бледнели и растворялись в наступающем дне. Во дворе было пустынно, лишь изредка доносилось фырканье или перестук копыт из стойл. Повозка все так же стояла на том же месте в углу. И я увидел его: Сергея. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к колесу нашей же повозки, прямо на утрамбованной, холодной земле. Его голова была опущена на грудь, глаза закрыты, но даже в этом положении, в этом кажущемся сне, его поза была не расслабленной, а скорее собранной, как у крупного хищника, прикорнувшего на отдых, но не теряющего бдительности. Его серый мех, обычно пушистый и объёмный, казался примят от утренней сырости, на широких плечах и спине лежала тонкая, серебристая от инея роса. Он спал, или делал вид, но при моём приближении одно ухо дрогнуло и повернулось в мою сторону, хотя глаза он не открыл.
Я подошёл к повозке. Внутри клетки по-прежнему лежал тот же чёрный клубок. Фелид не шевелилась, даже уши, торчащие из меха, не дрогнули. Она делала вид, что спит, и делала это мастерски: дыхание почти не было видно, поза была абсолютно неподвижной, но я почувствовал, как напряглось всё её маленькое тело, как только я приблизился. Девочка уже не спит, она наблюдает, слушает, нюхает, каждым волоском своей шерсти ощущая моё присутствие.
Не говоря ни слова, не пытаясь установить контакт (сейчас это было бы грубой ошибкой), я аккуратно, без резких движений, поставил на пол повозки, прямо у самых прутьев клетки, миску и кружку молока. В миску я положил куриную ножку, от которой тут же потянулся соблазнительный, дымный запах, и кусок хлеба. Забрал старую, пустую и вылизанную до блеска миску, которая стояла всё там же, у прутьев. И не задерживаясь, я повернулся и ушёл, оставив новую пищу и новую тишину. Чувствовал на спине пристальный, невидимый взгляд двух пар глаз: медно-янтарных, полуприкрытых волчьих и, наверное, злато-янтарных, узких и вертикальных кошачьих.
На кухне я отдал старую миску, получив от кухарки, дородной женщины с красными от жара щеками, кивок и невнятное бормотание. Вернувшись в зал, застал начало движения: из комнат стали спускаться другие постояльцы, торговцы, погонщики, их лица были сонными и недовольными ранним подъёмом. А через несколько минут на лестнице появилась и Аня. Она спускалась, уже одетая в свою светло-синюю рубаху, волосы были заплетены в быструю, но аккуратную косу, лицо — свежее, отдохнувшее, глаза ясные. Она зевнула, по-кошачьи потянулась, увидела меня и улыбнулась: лёгкой, немного сонной, но очень тёплой улыбкой.
— Встал рано, — заметила она, подходя к нашему столу. — Беспокоился?
— Привычка, — уклонился я от прямого ответа, но она, кажется, поняла всё и без слов.
Сергей вошёл следом за мной, бесшумно, словно рысь. Он выглядел так, будто не проводил ночь, сидя на холодной земле: движения были плавными, взгляд — острым и ясным, без тени усталости. Он лишь слегка отряхнулся, и капельки заиндевевшей росы с его меха брызнули на пол. Мы сели за столик у окна, и вскоре нам принесли завтрак: густую, дымящуюся пшённую кашу, заправленную маслом, и тарелку нарезанных свежих яблок: зелёных, с кислинкой, пахнущих осенью, а ведь сейчас была середина лета. Ели молча, но не от неловкости, а от усталости и сосредоточенности на предстоящем дне. Каша была простой, но сытной и горячей, согревая изнутри. Яблоки хрустели освежающе.
Мы уже почти доели, когда в дверь трактира робко заглянул знакомый парень: Петька, младший из бригады Прохора. Он был одет в ту же пропыленную, в пятнах глины и извести холщовую робу, лицо его, молодое и угловатое, было возбуждено и серьёзно одновременно. Увидев нас, он робко помахал рукой и направился к нашему столу, смущённо переминаясь с ноги на ногу.
— Доброго утра, — выпалил он, снимая потрёпанную шапчонку и комкая её в руках. — Меня Прохор… то есть, мастер Прохор послал. Сказал, доложить вам. Работу по дому… ну, по жилому дому, значит, мы закончили. Стены, крыша, перекрытия, печь сложена в подвале, лежанка. Осталась внутренняя отделка, частично, ну это быстро, пару-тройку часов. Но само здание — готово. Можно заселяться, как говорится.
Новость прозвучала как гром среди ясного утра, но приятный, долгожданный гром. Аня перестала жевать, её глаза широко раскрылись. Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: смесь радости, облегчения и новой, чистой тревоги: теперь это было по-настоящему, не на бумаге, а в камне и дереве, наш дом, наше убежище.
— Спасибо, Петька, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это отличные новости. Тогда мы сегодня быстро соберёмся и на участок: посмотреть, привезти первые вещи и выразить благодарность.
Петька закивал, ещё больше смутившись:
— Могу я… то есть, если вам не сложно, могу и в этот раз с вами доехать до бригады?
Мы переглянулись с Аней. Она кивнула. Сергей, до сих пор молча ковырявший кашу.
— Конечно, — ответил я. — Только дайте нам собраться.
Завтрак был моментально окончен. Мы поднялись в комнату, началась короткая, но энергичная суматоха сборов. Я отнёс ключи хозяину: тот взял их, бросив на нас короткий, ничего не выражающий взгляд, и что-то пробурчал себе под нос. Затем мы отправились в небольшое хранилище при трактире: в ячейку, которую мы арендовали у Олега Толстого (хозяина «Золотого Якоря» и главного шеф-повара по совместительству). Оттуда мы вынесли часть наших сундуков: не самые тяжёлые, но самые нужные для первого обустройства. Сундук с одеждой и постельным бельём, сундук с кухонной утварью, которую Аня купила на рынке (глубокие и плоские тарелки из обожжённой глины с простым коричневым ангобом, грубые, но прочные деревянные кружки, ложки, столовые ножи в кожаных чехлах, полотенца из небелёного льна): пахло деревом, кожей и сушёными травами.
Сергей взял на себя самый тяжёлый груз: сундук с инструментами Степана Громова, тот самый набор для тонкой работы по дереву. Он поднял его без видимого усилия, хотя дубовый сундук, набитый плотницкими орудиями, должен был весить немало. Я и Аня тащили остальное, Петька вызвался помочь и подхватил сундук с кухонной утварью.
Когда мы погрузили всё это в повозку, я не удержался и украдкой бросил взгляд в угол, где стояла клетка и улыбнулся: миска была пуста. Деревянная кружка валялась на боку: тоже пустая. От куриной ножки осталась лишь аккуратная, выглоданная до блеска косточка, а от хлеба несколько крошек. Еда снова была принята и снова без нашего присутствия, в тишине и уединении, пока никто не видит. Серый Коготь, стоявший рядом, тоже заметил это, он ничего не сказал, но уголок его рта, скрытый под короткой щетиной, тронулся едва заметным движением: не улыбка, но что-то очень близкое к ней, знак одобрения или понимания сего факта.
Я взял пустые миску и кружку, отнёс их обратно на кухню. Дело шло: медленно, крохотными шажками, но шло.
Повозка, загруженная сундуками, казалась ниже и солиднее. Сергей без лишних слов взялся за упряжь. Наша лошадь, крепкая, не молодая, но выносливая кобыла рыжей масти (спокойная и флегматичная) фыркнула, когда он поправил ей уздечку, но покорно встала в оглобли. Петька уселся на задок повозки, свесив ноги. Аня забралась внутрь, аккуратно устроившись между сундуками. Я сел рядом с Сергеем на облучок, взяв в руки вожжи, хотя большую часть пути я все же дам править ему.
Мы тронулись, выехав со двора «Золотого Якоря» на оживающую утреннюю улицу торгового квартала. Воздух уже прогревался, наполняясь гулом просыпающегося города: криками разносчиков, скрипом телег, блеянием овец, гоготанием гусей, доносившимся с рынка, смешанными запахами свежего хлеба, жареного лука, навоза и камня. Мы двигались не спеша, объезжая толчею.
Я оглянулся на Аню: она сидела, прислонившись спиной к сундуку, и смотрела не на улицы, а внутрь повозки, на ту самую клетку в углу. Её лицо было сосредоточенным и мягким, глаза — тёплыми и твёрдыми одновременно. Она не делала резких движений, не пыталась заговорить, она просто сидела там, в нескольких шагах от клетки, и смотрела. Смотрела спокойно, открыто, без угрозы и без чрезмерного сюсюканья. Просто давая знать о своём присутствии.
Глава 22 Переезд II
Мы подъехали к бывшему хутору Ерёмы, и картина, открывшаяся перед нами, разительно отличалась от той, что была здесь неделю назад. Работа действительно кипела в полном разгаре, и воздух был наполнен не только запахом свежего дерева и глины, но и энергичным гулом человеческого труда, а ведь тут сейчас было всего четыре человека (какие энергичные они с утра пораньше).
Я остановил повозку на подъездной дорожке, ещё не доезжая до самого участка. Стоял ясный солнечный день, и под ярким светом центрального кристалла Аргониса всё выглядело чётким и ясным.
Там, где раньше лежали груды обгорелых брёвен и буйствовал бурьян, теперь стоял почти готовый дом. Двухэтажный, солидный, сложенный из светлого самана, который под солнцем отливал теплым желтовато-бежевым цветом. Крыша была уже настелена. Окна первого этажа уже были вставлены: простые, слюдяные, в деревянных рамах, и через них внутрь лился мягкий рассеянный свет. На втором этаже рамы пока стояли пустые, и оттуда доносились звуки работы: скрип пилы, стук молотка, голоса.
Рядом, ближе к дороге, высились стены мастерской. Они были темнее, сложены из огнеупорного кирпича тёмно-красного, почти бурого оттенка. Крыша над мастерской была уже почти тоже готова: виднелись мощные стропила из тёмного дуба, на которые рабочие как раз начинали набивать первый слой дранки. Оттуда же, со стороны задней стены мастерской, поднимались в небо два высоких, сложенных из того же кирпича дымохода от доменных печей. Они стояли ровно, как сторожевые башни, и от них тянуло слабым, едва уловимым запахом обожжённой глины и чего-то минерального. Рядом виднелся более скромный дымоход от горна.
Вокруг дома и мастерской сновал человек. Я сразу узнал фигуру Прохора — коренастого, широкоплечего мужчину лет сорока с короткой седеющей щетиной и умными, быстрыми глазами. Он стоял у входа в дом, что-то объяснял своему помощнику (Савелию), жестикулируя руками, заляпанными известковым раствором. Рядом, у груды свежего тесаного бруса, работали Григорий и Андрей: они пилили доски для внутренних перегородок, двигаясь в чётком, отработанном ритме. Савелий был где-то на втором этаже жилого дома.
По периметру участка уже стоял невысокий, но крепкий забор из заострённых кольев, вбитых в землю с шагом в пол-локтя и переплетённых гибким хворостом. Это была не просто символическая граница, это уже была преграда, обозначавшая нашу территорию. Ворота пока были просто проёмом в этом заборе, но рядом лежали приготовленные для них толстые дубовые створки.
— Высаживайся, Петька, — сказал я, обращаясь к пареньку, который с любопытством разглядывал стройку с облучка повозки.
Он кивнул, спрыгнул на землю, потянулся, хрустнув костяшками, и сразу направился к груде инструментов, словно зная, куда ему нужно.
Я сам слез с повозки, почувствовав под ногами утоптанную, плотную землю. Земля здесь уже не была рыхлой и заросшей: её утрамбовали ноги работяг и колёса телег. Теперь она отдавала прохладной твердостью даже сквозь подошвы сапог. Я направился к Прохору.
Бригадир заметил моё приближение, прервал разговор с помощником и повернулся ко мне, вытирая руки о грубый холщовый фартук. Лицо его было усталым, но довольным.
— Яр Громов, здравствуй. Видишь, не зря деньги берём, — сказал он, и в его голосе звучала откровенная гордость за работу.
Он махнул рукой в сторону дома:
— По плану идём, даже чуть вперёд. Первый этаж и подвал в жилом — полностью готовы. Полы настелены, стены оштукатурены и уступлены, печь сложена и протоплена на пробу: тяга отличная. Окна вставлены, дверь навешена: можете хоть сейчас вещи заносить и расставлять.
Я кивнул, впечатлённый скоростью.
— А второй этаж?
— На втором ведутся остаточные работы, — пояснил Прохор, указывая пальцем вверх, откуда доносилось постукивание. — Ставлю последние перегородки между комнатами и двери с окнами. Кровельщики уже вчера закончили, по сути, осталась теперь только набить все соломой с глиной и мхом между этих перегородок из серьезного. К обеду, думаю, полностью закончим. Ничего сложного: четыре комнаты под крышей. Скоро всё будет готово к заселению.
— А мастерская? — спросил я, переводя взгляд на кирпичное строение.
— С мастерской посложнее, но тоже по графику, — сказал Прохор, и его лицо стало серьёзнее, деловым. — Стены, крыша, дымоходы — готовы. Пол — монолитный, как ты и хотел, огнеупорная заливка по лагам. Сегодня как раз начинаем внутреннюю отделку: ставим перегородку между кузнечным цехом и складом/лавкой, навешиваем ворота. Печи твои… — Он на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то вроде суеверного интереса. — Печи стоят как вкопанные.
Я лишь кивнул, не вдаваясь в объяснения о индивидуальности и специфичности запрошенной мной конструкции.
— Хорошо. Значит, сегодня можно начать разгрузку в дом?
— Можно и нужно, — подтвердил Прохор. — Только на второй, повторюсь, пока не поднимайтесь — там ещё стружки, гвозди, инструменты валяются. Опасно даже.
В этот момент я услышал скрип колёс и обернулся. Сергей, сидя на облучке нашей повозки, уже направлял лошадь по утоптанной дорожке, огибающей стройплощадку, прямо к фасаду жилого дома. Он ловко правил, его серая, чуть взъерошенная после ночи в шалаше шерсть отливала на «солнце» серебром, а медные глаза внимательно следили за дорогой, чтобы не задеть никого из рабочих.
— Отлично, — сказал я Прохору. — Мы как раз привезли первую партию вещей. Начнём разгружаться.
Мы пожали друг другу руки (его ладонь была шершавой, как наждак, и твёрдой, как дубовая доска), и я направился к дому, куда уже подъехала повозка.
Сергей уже спрыгнул на землю и начал отвязывать верёвки, стягивавшие брезент, которым были укрыты наши тюки и сундуки. Рядом стояла Аня, с любопытством разглядывающая наш новый дом. Она уже вышла из повозки и теперь, запрокинув голову, изучала фасад, крышу, аккуратные наличники на окнах. На её лице было выражение сосредоточенной оценки, будто она мысленно уже расставляла мебель и развешивала полки.
— Нравится? — спросил я, подходя.
Она вздрогнула, оторвавшись от созерцания, и кивнула.
— Да. Солидно. И… уютно выглядит уже, даже снаружи. Не похоже на временное убежище.
— Оно и не должно быть временным, — сказал я, помогая Сергею скидывать брезент (крышу повозки). Под ним открылись наши пожитки: несколько больших холщовых тюков, туго перевязанных верёвками (в них была одежда, постельное бельё, ткани), два дубовых сундука с железными оковками (в них — инструменты, книги, личные вещи), несколько свёртков поменьше (кухонная утварь, которую Аня купила на рынке), и, стоящая особняком у заднего борта, та самая клетка, накрытая дополнительной плотной тёмной тканью.
Из-под ткани не доносилось ни звука. Фелид-девочка, судя по всему, либо спала, либо сидела, затаившись, наблюдая за происходящим сквозь щели в покрывале. Мы договорились с Аней и Сергеем клетку трогать в последнюю очередь, дать ей время освоиться, не нервировать лишний раз перетаскиванием и другим лишним вниманием.
— Прохор говорит, первый этаж и подвал готовы, — сообщил я. — Можем заносить все туда.
Сергей, не говоря ни слова, взвалил себе на плечи один из самых тяжёлых тюков (тот, где были инструменты Степана) и уверенной, плавной походкой направился к входной двери. Дверь была массивной, дубовой, с простой железной ручкой и таким же крепким засовом: она была пока не заперта. Сергей потянул её свободной рукой, и дверь с тихим скрипом открылась, впуская внутрь полосу «солнечного» света.
Я и Аня взяли остальное. Я подхватил один из сундуков с инструментами — он был тяжеловат для подростка, но кольцо «+4 силы» на моем пальце под тканью перчатки делало свою работу, превращая неподъёмную ношу в просто слегка тяжёлую. Аня взяла свёрток с кухонной утварью и один из тюков с одеждой.
Переступив порог, мы оказались в просторном, светлом помещении. Запах внутри был волнующим и многослойным: свежая древесина полов (доски, ещё пахнущие смолой и лесом), известковая штукатурка на стенах (сухой, пыльный, минеральный аромат), и едва уловимая, но стойкая нота дыма от пробной топки печи: не едкого, а того, доброго, печного дыма, который пахнет теплом и уютом.
Это была главная комната: по сути большая жилая площадь, объединявшая в себе и гостиную, и столовую, и кухню. Потолки были высокими, под самые стропила (где-то под три метра), что создавало ощущение простора. Стены, оштукатуренные гладким бежевым раствором, были пока голыми, но на них уже были вбиты деревянные плашки — будущие опоры для полок. В центре дальней стены, прямо напротив входа, располагалась огромная, сложенная из тёмного, почти чёрного камня печь. Она занимала добрую четверть стены, была монументальной, с широким устьем, чугунной заслонкой и массивной плитой сверху.
«Эх, может стоило и её зачаровать?»
Рядом с ней уходила вниз, в подвал, крутая, но широкая лестница с прочными перилами. Сбоку от печи была дверь, ведущая, судя по плану, в небольшую кладовую или чулан.
Окна (два больших) по обе стороны от печи, заливали комнату ровным, рассеянным светом (их можно было удобно открывать при необходимости). Слюда в них была чистой, почти прозрачной, и через неё было отлично видно наш будущий двор, начало дороги к мастерской и дальний край леса, синевато-зелёную полосу на горизонте.
Сергей уже вернулся за следующей ношей. Я поставил сундук у стены, рядом с будущим местом для кухонного стола, и огляделся. Аня, поставив свой тюк, подошла к печи и осторожно прикоснулась к камню.
— Тёплая, — сказала она, и в её голосе прозвучало удивление. — И пахнет… как дома. В Зорени.
Это было правдой. Запах действительно был похож: тот самый, родной запах печного тепла, пропитавшего дерево и штукатурку. Это было не просто строение, это уже начинало становиться домом.
Мы принялись за работу: выгрузка пошла быстро, слаженно. Сергей, с его звериной силой и выносливостью, таскал самые тяжёлые вещи: сундуки, тюки, мешки. Он двигался без суеты, экономично, его дыхание оставалось ровным даже после пятого захода. Иногда он останавливался, принюхивался, его ноздри слегка вздрагивали: оценивал запахи нового места, следил, не появились ли посторонние, опасные ароматы на периметре. Но всё было спокойно: только запах стройки, людей, лошади, далёкого леса.
Я и Аня занимались более лёгкой, но не менее важной работой: заносили свёртки с утварью, тюки с одеждой и бельём, мои книги. Мы начали предварительную, грубую расстановку: кухонную утварь — в угол у печи, где позже будет поставлен стол и полки; одежду и бельё — в сундуки, которые пока служили и мебелью; инструменты и книги — к стене.
Пока мы работали, мимо нас, стараясь не мешать, сновали рабочие из бригады Прохора. Они заносили внутрь какие-то доски, инструменты, выносили мусор. К обеду и мы и они закончили.
Чувствую я, в ближайшее время Аня направиться на рынок к Василию, чтобы купить нам четыре кровати на наверх, стол и стулья вниз и другую мебель, и белье с набивкой к ней.
Глава 23 Переезд III
День на хуторе Ерёмы начался с привычного теперь ритма. После обеда, который мы с Аней и Сергеем съели на свежем воздухе у потухающего костра, я снова поставил у клетки миску с едой: на этот раз это была густая овсяная каша с кусочками вяленого мяса и ложкой топлёного масла, и кружку парного молока, что мы взяли собой сюда в бурдюке из трактира еще утром. Чёрный комочек внутри клетки не шелохнулся, лишь приоткрыл один золотистый глаз, но я сделал вид, что не заметил и отошёл.
Пока Аня и Сергей собирались в город, я занялся подготовкой. Мы обсудили всё ещё в обед: нужна была мебель. Дом стоял пустой, голые стены и полы, и жить в нём без самого необходимого было бы крайне неудобно. Я хотел, чтобы Аня сама выбрала то, что ей понравится: стол, стулья, кровати, а Василий, конечно, мог помочь с доставкой. Да и Сергею нужно было своё место. А ещё клетку с её обитательницей следовало перенести поближе к дому, под навес кровли.
Сергей, выслушав мои указания, лишь кивнул. Его мощные руки без видимого усилия подхватили клетку, всё ещё затянутую плотной холщовой тканью. Изнутри донёсся тихий, предупреждающий рык, но волколюд лишь фыркнул в ответ: негромко, указывая лишь на то, что его все-равно таким не напугаешь. Он аккуратно, стараясь не трясти, перенёс её к самой стене нового дома, под свес ещё пахнущей смолой и дёгтем дощатой крыши, и поставил в тени.
— Будь осторожна, — сказал я Ане, когда она уже взбиралась на повозку, взяв в руки вожжи. — Купи то, что нужно в первую очередь: стол, стулья, кровати с матрасами, одеяла, подушки, можно и запасные. Посуду мы уже привезли. И… — я сделал я небольшую паузу, — присмотрись к инструментам для кухни: котлы, сковороды, кастрюлю, что-то простое, но крепкое и надежное.
Аня кивнула, её лицо было сосредоточенным. Она уже освоилась с ролью хозяйки и покупательницы.
— У Василия можно купить большую часть, на остальное есть знакомый мебельщик и другие купцы в квартале Ремесленников, недалеко от рынка: судя по словам нашего друга, он делает добротно и недорого. Думаю, даже вместе с доставкой, если не хватит места в повозке, точно сможем уложиться в пару золотых на всё необходимое и хорошего качества, это с запасом. А за транспортировку внутрь дома и сборку… — она бросила взгляд на бригаду Прохора, которая как раз заканчивала завтракать у своего костра.
— Договорюсь, — кивнул я. — Серебряник за работу: они не откажут.
Сергей, уже сидевший рядом с ней на облучке. Он уже давно учился управлять лошадью, и у него неплохо получалось: врождённая координация и спокойствие помогали (и быть может волчьи корни). Лошадь уже пожившая, но все ещё крепкая кобыла, взятая у односельчанина, мирно жевала траву, не обращая внимания на происходящее.
— Вернёмся к вечеру, — сказала Аня, щёлкнула вожжами, и повозка, скрипя колёсами по утрамбованной земле, тронулась в сторону дороги, ведущей к вратам столицы, Аргониса.
Я остался один на участке: тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц в ближайшем лесу, да отдалёнными ударами молотков и голосами рабочих, казалась почти звенящей. Воздух был свеж, пахло сырой землёй, смолой от свежесрубленных брёвен забора и дымом от нашего костра. Я обошёл периметр, дом стоял, как и вчера: крепкий, из сырцового кирпича, под тёмной дощатой крышей, второй этаж был готов. Мастерская, более массивное строение из огнеупорного кирпича, возвышалась чуть поодаль.
Затем я вернулся к нашему жилому дому. Внутри лежал мой походный сундук. Открыв его, я достал чернильницу с плотно притёртой пробкой, гусиное перо, которое сам же и заточил, и несколько листов плотного, слегка желтоватого пергамента. Рядом аккуратно, чтобы не помять, положил черновик Элиаса — ту самую стопку сшитых листов в кожаной обложке, на титульном листе которой красовалось и моё имя.
Я уселся на один из ящиков, поставив чернильницу на другой, служивший столом. Развернул черновик и свой чистый лист. Кристалл, уже давно начинал припекать спину сквозь тонкую холщовую рубаху, так что, хорошо, что я был сейчас внутри прохладного дома, да и клетка снаружи была под навесом в тени. Где-то в лесу прокричала сойка, а я обмакнул перо в чернила и начал писать.
Работа шла медленно. Я не был писателем или учёным в прошлой жизни, однако в университете делал пару около научных работ, статей, лабораторных, курсовых и свою дипломную работу. Мои познания в физике и химии оставались на пусть и хорошем, но школьном уровне, усиленном лишь любопытством к научно-популярным лекциям и видео, и практическим опытом кузнеца и мага-самоучки тут. Но уже это было огромным преимущество над другими, местными жителями и мыслителями. Жаль лишь, что моя память не идеальна и я далеко не все помню.
Вчитываясь я давно понял, что Элиас любил пространные рассуждения, красивые метафоры и отсылки к древним мудрецам. Мне же нужно было чётко и ясно изложить суть, чтобы её понял не только магистр, зарывшийся в свитки, но и заурядный практик: кузнец, алхимик, солдат, пытающийся разжечь костёр в шторм.
Я остановился, перечитал, что написал: звучало сухо, как учебник. Но это была основа, далее нужно было объяснить, почему традиционная магия огня, пытающаяся создать пламя «из ничего» благодаря лишь молитвам, столь неэффективна и опасна.
Здесь я добавил пример из собственного опыта — первую неудачную попытку зажечь опилки одним словом «Вспыхни!» и другие, а также удачные и разницу с теми, когда воспринимал огонь, как комбинацию двух. Также я ввел понятие маны — более точный синоним духа.
Я вспомнил свои тренировки у ручья в Зорени, когда пытался понять, как работает моё «чувство» духа. Это было похоже на попытку напрячь несуществующую мышцу. Но постепенно появлялось понимание. Дух (мана) — это не вода, которую можно перелить из одного сосуда в другой. Это скорее… напряжение, потенциал. Возможность изменить реальность в небольшой точке. И чем точнее ты понимаешь, что именно хочешь изменить, тем меньше энергии требуется.
Элиас в своём черновике много говорил о «Заповедях Агн’Бъйора» из той огромной книги. О равновесии, сохранении энергии, возрастании хаоса. Магия, по его — и теперь отчасти моему — мнению, была именно тем инструментом, который позволял на время и в ограниченном объёме обойти эти заповеди. Не отменить их, а создать локальную аномалию. Как пузырёк воздуха под водой.
Мои метки были таким же пузырьком, но в области свойств материи. Дерево, которое должно гнить и быть мягким, становилось твёрдым и острым. Бронза, которая лишь проводит ману, начинала её накапливать и отдавать. Это было нарушением «естественного порядка» вещей, но нарушением контролируемым, вложенным в форму слова, в рисунок, в намерение. Разумеется, о своем даре я не писал, это были чисто мои рассуждения.
Я углубился в работу, забыв о времени. Перо скрипело по пергаменту, чернила заканчивались, и я подливал их из небольшого пузырька. Я делал пометки на полях черновика Элиаса, предлагая сократить целые абзацы философских размышлений о «божественной искре» и «первородном огне» в пользу более приземлённых аналогий.
Мой собственный трактат, если это можно было так назвать, постепенно обрастал структурой: введение с тезисом, теоретическая часть с объяснением роли воздуха и жара (энергии тепла). Практическая с упражнениями и примерами из «кузнечного» и «походного» опыта. Заключение, где я осторожно намекал на связь этой теории и с другими стихиями. Если огонь — это воздух плюс тепло, то лёд — вода плюс холод? Элиас, конечно, рвал бы на себе волосы от такой упрощённой схемы, но для первого шага, для трактата, который должен был попасть в руки практиков и обширных масс, а не академиков, это могло сработать.
Через несколько часов работы я отложил перо, размял затекшую шею и встал. Мысли гудели, как улей: нужно было отвлечься. Неожиданно для себя я подошёл к дому, к тому месту, где стояла клетка, всё ещё укрытая плотной тканью. Миска из-под каши была пуста: вылизана до блеска. Кружка с молоком — тоже. Я аккуратно взял пустую деревянную миску с кружкой, стараясь не делать резких движений.
— Видишь? — сказал я тихо, не глядя прямо на скомканный комок тёмного меха в глубине клетки. — Мы не хотим тебе зла: еда есть, тепло есть. Ты теперь часть… нашей стаи: так, наверное, будет правильнее сказать.
Из-под навеса не последовало ни звука, но, кажется, я уловил боковым зрением, как в щели между тканью и прутьями мелькнул золотистый зрачок, пристально следящий за моими движениями. Я отошел к речке, вымыл миску, сполоснул её чистой водой и поставил на пенек рядом с домом: сушиться на «солнце». Потом вернулся к своим записям.
Глава 24 Переезд IV
Вечерело. Сергей с Аней наконец-то вернулись. Повозка стояла у входа в жилой дом, опустив оглобли. Из нее мы вывалили, словно разгребая завал после бури, все приобретенное: кухонный стол — широкий, дубовый, уже лакированный, чуть скрипучий от новизны; шесть стульев с прямыми ножками и твердыми сиденьями; четыре кровати, каждую с массивным каркасом из темного дерева, толстым крестьянским матрасом из сена и шерсти, двумя подушками, набитыми льняным паклей, и двумя тяжелыми, шерстяными, темно-серыми одеялами. Все это было не богато, но добротно и крепко, без лишних украшений: как и надо для жизни на краю леса.
Прохор с ребятами (Григорий, Андрей, Савелий и Петька) получив от меня серебряник, работали быстро и без лишних слов. Тащили стол в общую комнату на первом этаже: то пространство, которое мы уже называли кухней и гостиной. Стулья аккуратно расставили вокруг. Кровати, матрасы, одеяла и подушки: все это понесли наверх, в четыре отдельные комнаты второго этажа: две для нас с Аней, две для Сергея и, возможно, нового члена семьи. Ребята шли по твердым дубовым ступеням, их тяжелые шаги гулко отдавались в пустом доме, как первые звуки в новой музыкальной инструментной коробке. Они не спрашивали, кому какие кровати, просто заносили и укладывали, ровно, по углам, все равно они были одинаковыми. Их руки, мозолистые и сильные от постоянной работы с камнем, глиной и деревом, легко поднимали даже самые тяжелые предметы, будто те были невесомыми.
Через полчаса все было расставлено. Прохор подошел, снял с головы свою грубую шапку из потной кожи, протирая лицо ладонью.
— Все, хозяин. Крыша над головой у вас теперь есть, и спать можно. На следующей неделе закончим мастерскую.
Григорий и Андрей, стояли рядом, молчали, но их глаза (усталые, но ясные) говорили: работа сделана, дом готов. Петька, самый молодой, уже прыгнул на повозку бригады, готовясь к отъезду.
Мы попрощались коротко. Я протянул Прохору еще несколько монет в виде больших серебряников (часть оплаты). Он взял их без слов, только кивнул, и его бригада уехала: телега, скрипя колесами по еще не утрамбованной дороге, направляясь к темнеющим вдали стенам Аргониса. Их фигуры растворились в сумеречной дымке, и звук колес затих, сменившись полной и глубокой тишиной.
День близился к концу. На бывшем хуторе Ерёмы остался только запах свежей древесины, нагретой «солнцем» саманной глины и, совсем свежий ветерок, объятый плотной прохладной вечерней зеленью, подступающей от леса. Стройка на сегодня была завершена, бригада уехала, и теперь здесь осталось лишь четверо: я, Аня, Сергей и тот черный безмолвный комочек в клетке под навесом у нашего нового дома.
Небо еще было окрашено в красивые оттенки: от оранжево-красного на западе до глубокого бархатно-синего на востоке. Центральный кристалл над городом уже начал тускнеть. Звезды, тысячи голубых точек разного размера и яркости еще не вспыхнули полностью, но самые яркие уже слегка мерцали, готовясь к своему медленному, вечному движению по небесной тверди. На хуторе царила тишина, лишь нарушаемая мягким шелестом листьев от ближайших деревьев и далекими криками ночных птиц в лесу. Воздух был теплым, но уже с заметной вечерней свежестью и того особенного, чистого запаха нового дома: смесью дерева, глины, камня, смеси соломы с мхом да камышом и печного дыма.
Клетка стояла там же, где мы поместили ее: под навесом рядом с домом, чтобы защитить от возможного дождя и прямых дневных лучей.
Я подошел к клетке медленно, но делая каждый шаг отчетливым, чтобы она могла понимать, что я приближаюсь без угрозы. Сергей стоял немного дальше, у входа в дом, его янтарно-медные глаза были непроницаемыми, но внимательными. Аня была рядом с ним, ее лицо (обычно сосредоточенное и деятельное) сейчас было мягким и полным тихого ожидания и надежды.
Клетка была закрыта плотной, темной ткань: мы накрыли ее, чтобы дать девочке хотя бы визуальную защиту от мира и от чужих глаз. Она создавал внутри маленькое, темное пространство, где фелид могла прятаться.
Я остановился в шаге от этого ящика с прутьями. Сначала я не подходил слишком близко: дал ей время увидеть меня, услышать мое дыхание, понять, что я здесь. Затем я сказал, голосом негромким, но четким, направленным именно внутрь клетки:
— Я сейчас отодвину ткань. Не бойся: я только хочу поговорить.
Мои слова были простыми, лишенными угрозы. Я не знал, понимала она человеческий язык полностью или только частично, но я надеялся, что интонация, само желание будет понятно. Я сделал еще шаг, медленно протянул руку к холсту, взялся за его край, и начал отодвигать его, не резко, а плавно, словно открывая штору на окне, чтобы впустить свет.
Ткань скользила по доскам, издавая мягкий шорох. Внутри клетки сначала ничего не было видно, лишь темнота, и потом, постепенно, начали появляться детали: сначала угол овчинного одеяла, затем кончик черного, пушистого хвоста, свернувшегося в кольцо, и, наконец, сама девочка.
Она была там, свернувшись на одеяле, в самом углу клетки. Черная шерсть (густая, но явно не в лучшем состоянии после продолжительного плохого питания и стресса) казалась немного тусклой, но она все же сохраняла свой глубокий, почти бархатный оттенок. Уши с черными кисточками были прижаты к голове, напряжены, но не полностью спрятаны. Хвост лежал вокруг нее, как защитное кольцо. Она не двигалась, лишь ее глаза (янтарно-желтые, с вертикальными, узкими зрачками) смотрели прямо на меня. В них не было уже той яростной агрессии первых дней, но все еще жила глубокая, животная осторожность, смесь страха и чего-то ещё.
Я оставил ткань отодвинутой достаточно, чтобы свет вечернего неба попадал внутрь, но не полностью, чтобы не обрушить на нее сразу всю открытость мира. Я стоял теперь прямо перед открытой частью клетки, но не касался ее, держа руки свободно.
— Мы теперь одна семья, — начал я, повторяя по сути то, что уже говорил раньше, но теперь медленно, с осмыслением каждого слова.
— Ты член нашей семьи, стаи, племени. Тебе здесь всегда рады. Мы не будем держать тебя в этой клетке. Она сейчас откроется, и ты сможешь уйти, когда захочешь. Но я прошу: не убегай от нас, останься с нами, хотя бы недалеко. Здесь есть место для тебя.
Я говорил не как хозяин рабу, а как один член группы к другому. Я использовал слово «стая» и «племя» потому, что для зверолюдов, для таких как Сергей и она, оно могло иметь больше смысла, чем «семья» или «товарищи». Стая — это группа, которая живет вместе, защищает друг друга, делит ресурсы. Стая имеет правила, но в ней есть и свобода. Хотя пантеры не были стайными, так что, я не был уверен, потому применил и другие синонимы того, что хотел донести.
— Рядом есть речка и прудик, — продолжал я, указывая рукой в сторону, где речка была ближе всего к нам.
— Вода там теплая сейчас, летом. Ты можешь там помыться, если хочешь. Рядом с домом, внутри забора — безопасно. Но лес — опасно. Далеко лучше не заходить, там есть гоблины, другие монстры. Они могут быть злыми, агрессивными и опасными.
Я не приукрашивал опасности. Лес действительно был полон угроз: не только полон гоблинов, но и волков, вепрей, возможно, других тварей, которые могли увидеть маленькую, слабую фелидшу как легкую цель.
— Каждый день мы будем оставлять тебе еды у дома. Миски будут стоять здесь, у крыльца на пеньке. Но мы будем рады, если ты будет жить с нами. В доме есть место для тебя. Ты можешь быть с нами, можешь быть отдельно: как хочешь.
Я закончил свою речь: не требовал немедленного ответа, не ожидал, что она сразу прыгнет и заговорит. Я просто дал информацию, предложил варианты, показал, что выбор за ней.
Аня, стоявшая рядом, теперь приблизилась чуть ближе, но тоже осталась на расстоянии. Её голос был мягким, теплым, но тоже четким:
— Я тоже прошу: не уходи. Мы хотим, чтобы ты была с нами. Мы не будем тебя держать как зверя или игрушку. Ты можешь быть свободной здесь, с нами.
Аня говорила это с той уверенностью, которая у нее появилась после всех испытаний, через которые она прошла. Сестра понимала цену свободы и цену принуждения. Пускай она и не была рабом, но она видела, как тяжело было её отцу под гнетом нечестного дворянина и то, к чему всё в конце привело. Чем денежная кабала вообще отличается от рабства? Если порассуждать, то по сути, ты тот же раб, только живущий в самообмане о свободе и выборе, а она заключается лишь в том, что теперь ты сам за себя несешь ответственность: за кров, за еду, питье, гигиену, свое здоровье, за своих близких и любимых, даже за место на кладбище. Работорговец, простите собственник/феодал/владелец теперь не вынужден всем этим тебя обеспечивать и лишь взымает с тебя ренту за твое существование и жизнь твоих родственников. Очень выгодно для тех, кто сверху. Человек в долгах, арендующий что-то или нанятый рабочий, гораздо выгоднее и эффективнее обычного раба…
Сергей, который все время стоял молча, теперь тоже медленно подошел, но остановился чуть дальше от меня и Ани. Его серый мех был гладким под вечерним светом, его медные глаза смотрели не на меня, а прямо на девочку в клетке с тем пониманием, которое только зверолюд/раб мог иметь для другого зверолюда/раба. Он сказал коротко, его голос был низким, но без угрозы:
— Они хорошие хозяева. Этих людей не стоит нас бояться.
Сергей не добавил больше ничего. Его слова были простыми, но в них была вся суть его собственного опыта: он сам был рабом, он знал, что значит быть купленным, иметь печать верности на плече, груди или поводка на шее. Он знал разницу, видел в нас тех, кто дал ему новое имя, дал работу, дал место в стае, пускай мы и не сняли печати, однако Серый Коготь также знал причину.
Девочка в клетке все это время не двигалась, она слушала. Янтарные глаза не отрывались от меня, затем от Ани, после от Сергея. Она не шипела, не рычала, не пыталась спрятаться за одеялом или своим хвостом. Кэтфолк просто наблюдала, и в ее взгляде было не просто животный страх, но и что-то более сложное: оценка, размышление, возможно, даже понимание? Она была слишком молода, чтобы иметь большой жизненный опыт, но инстинкты и, возможно, острый кошачий ум давали ей кое-какую возможность анализировать ситуацию, оценивать риски и возможности.
После того, как мы все закончили говорить, я дал еще пару секунд паузы, чтобы она могла переварить наши слова. Затем я достал невзрачный ключик, медленно, очень медленно, протянул руку к железной дверце клетки. Пару мгновений и дверца теперь была свободна.
Я не открыл ее сразу. Я отступил на шаг назад, оставив дверцу прекрытой.
— Она открыта, -сказал я. — Ты можешь выйти сейчас, можешь позже. Она не будет закрываться. Если ты хочешь уйти — ты можешь уйти. Если хочешь остаться — останься.
Я сделал последний шаг назад, отходя от клетки полностью, давая девочке полную свободу пространства. Я повернулся и медленно пошел к Ане с Сергеем. Моя сестра и людоволк тоже отступили, давая ей видеть, что мы не будем стоять слишком близко и контролировать её действия.
Мы стояли теперь у крыльца дома, в нескольких шагах от клетки, в полной вечерней тишине. Наши фигуры были неподвижными, но готовыми к любому выбору, который она сделает.
Клетка стояла открытой. Внутри, на одеяле, черный комочек оставался неподвижным. Сначала ничего не произошло. Затем (очень медленно, почти незаметно) хвост вокруг нее развернулся, ослабил свое кольцо. Уши, прижатые, теперь немного поднялись, стали более вертикальными. Глаза смотрели не на нас, а на приоткрытую дверцу, на пространство вне клетки.
Глава 25 Переезд V
Мир замер. Тишина была настолько плотной, что я слышал собственное сердцебиение. Даже стрекот вечерних цикад у пруда казался бесконечно далёким. Аня тихонько взяла меня за рукав.
Тёмный комок шерсти в клетке сначала не шелохнулся. Только чёрный кончик хвоста, как метроном, покачивался из стороны в сторону, бил по деревянному полу. Затем в недрах клетки вспыхнули два золотых уголька.
Фелид не выпрыгнула сразу: она замерла в позе готовности, присев на корточки. Её уши, чёрные с кисточками, развернулись как локаторы, сканируя каждый шорох, каждый вздох. Девочка медленно выдохнул.
Затем она двинулась. Не рывком, а плавно, как вытекающая тень. Одна ладонь зацепилась за порог клетки, когти не были выпущены. Кэтфолк осторожно поставила ногу на землю за пределами клетки. Земля все еще была теплой после дневного зноя.
Я не дышал, Аня тоже замолчала. Сергей лишь чуть наклонил голову, изучая её движения звериным чутьём.
Наконец девочка вышла из клетки полностью. Она оказалась ещё меньше, чем я представлял. Её тело было худое до болезненности, ребра выпирали под дырявой накидкой. Эти лохмотья того, что когда-то было рубахой и штанами, висели на ней мешковатыми тряпками. Чёрный пушистый хвост осторожно вытянулся за ней, не касаясь земли.
Фелид не бросилась бежать в лес, она обернулась и вновь посмотрела на нас: сначала на меня, потом на Аню, затем на Сергея. Далее её желтые глаза медленно обошли всю открытую площадку: готовый дом с крышей, тёплый свет в слюдяном окне первого этажа, где мы уже успели зажечь масляную лампу на столе; недостроенную ещё мастерскую; тлеющие угли нашего вечернего костра; серебряную ленту речки, уходящей в пруд, а после в куда-то лес. После девочка закрыла глаза и выпрямилась, всё это обнюхивая: её ноздри вздрагивали, улавливая запахи свежего дерева, глины, дыма, человеческого пота, шерсти Сергея, запах жареной и вареной еды, который всё ещё витал в воздухе. Так прошло какое-то небольшое время.
Затем она сделала шаг. Не к лесу, а к дому. Кэтфолк двинулась боком, крадущимся шагом, держа нас в поле зрения. Она подошла к деревянной кружке с водой, которую мы поставили на пеньке. Присела на корточки, не отрывая от нас глаз, взялась руками за деревянную емкость и опустила мордочку. Её тонкий чёрный язык ловко лакал воду — быстро, жадно, но с какой-то врождённой кошачьей грацией. Потом она снова посмотрела на нас.
Я медленно, чтобы не спугнуть, опустился на одно колено, уменьшив свой рост. Аня последовала моему примеру, присев на корточки рядом. Сергей остался стоять, но расслабил плечи, опустил руки по швам.
— Вода чистая, — тихо сказал я. — В речке тоже и прудик тёплый.
Она не ответила, девочка оторвалась от кружки и медленно, всё тем же крадущимся шагом, двинулась вдоль стены дома, исследуя пространство. Она подошла к открытой двери, заглянула внутрь. В комнате горела лампа, стоял новый дубовый стол, скамьи. Там было тепло и уютно.
Фелид задумалась, её хвост нервно подёргивался. Потом она резко повернулась и, словно приняв какое-то решение, метнулась в сторону леса.
Сердце у меня ёкнуло, Аня ахнула. Но кэтфолк пробежала всего метров десять, до самой кромки зарослей у пруда. Там она замерла, слившись с вечерними тенями. Мы потеряли её из виду на несколько долгих секунд. Потом в темноте мелькнули золотые зрачки. Она сидела там, в высокой траве, наблюдая.
— Не ушла, — прошептал Сергей, его голос был низким, спокойным. — Смотрит и оценивает.
— Да, — согласился я, поднимаясь. — Оценивает.
Мы дали ей время. Я подошёл к потушенному у дома очагу, подбросил несколько сухих веток на угли, раздул пламя. Огонь вспыхнул, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены дома и на землю. Свет достигал даже до той кромки зарослей камыша и кустов, где девочка пряталась у пруда. Я сел на бревно у дома, которое служило нам скамьёй. Аня села рядом, прижавшись ко мне плечом. Сергей уселся по-своему, по-волчьи, на землю, поджав ноги.
Я достал из сумки, что стояла рядом, три спелых яблока, из тех запасов, что мы взяли с собой на первое время. Одно отдал Ане, одно — Сергею, третье оставил себе. Я откусил кусок: хруст был громким в вечерней тишине. Далее я сходил за очищенным окунем, что Аня купила сегодня раним вечером в городе. Насадил его на палку и поставил готовиться на кострище. Затем взял еще парочку и повторил.
Мы сидели над небосводом, что чернел прямо на глазах и обживался своими голубыми огоньками, ели яблоки, изредка перебрасываясь короткими, тихими фразами о том, что ещё нужно сделать завтра, о том, как здорово, что у нас теперь есть настоящие кровати. Мы не смотрели прямо в сторону леса и пруда, мы просто были здесь, были дома, отдыхали после насыщенного дня.
Прошло, наверное, полчаса, пока я пару раз перевернул рыбы на полчках. Тени стали длиннее, звёзды даже на востоке темного неба уже начали загораться в полную силу. Наш маленький гость из леса всё не появлялся.
А потом, совершенно бесшумно, она возникла на краю света. Девочка вышла из теней и села прямо на землю, в трёх метрах от нас, уставившись на огонь. Её золото-янтарные глаза отражали пламя, превращаясь в два маленьких колеблющихся солнца. Она сидела, поджав под себя тонкие ноги, обхватив колени руками. Её чёрный мех теперь выглядел чуть менее взъерошенным. Фелид всё ещё была настороже, но поза была более расслабленной, не готовой к мгновенному бегству.
Я медленно протянул руку к костру, где один из окуней уже явно был готов. Взял его и так же медленно воткнул в землю на середину расстояния между нами и кошкодевочкой.
— Это тебе, — сказал я очень тихо. — Если хочешь.
Она не двинулась с места, только её нос задрожал, улавливая запах. Её взгляд перешёл с огня на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу. Голод был сильнее страха. В её положении это было очевидно. Но она ждала, ждала, пока мы отвернёмся или хотя бы я отойду обратно
Огонь в костре уже почти погас. Я кивнул Ане и Сергею: мы все трое встали, взяли пару оставшихся готовых рыбёх и, не глядя на неё, направились к дому. Я также взял с собой и одеяло из серой овчины, чтобы завтра попросить Аню его постирать. После придержал дверь, пропустил Аню внутрь, зашёл сам. Сергей зашёл последним, но не закрыл дверь до конца, оставив небольшую щель. Мы встали в глубине комнаты, в тени, откуда было видно площадку перед домом через ту самую щель и через слюдяное оконце.
Кэтфолк сидела неподвижно ещё с минуту, сканируя пустое пространство. Потом, быстрым, почти невидимым движением, она метнулась к рыбе. Она не села есть на месте. Схватив рыбу вместе с палкой, она отпрыгнула назад, к самому краю света от костра, и там, присев на корточки спиной к лесу, начала есть. Девочка ела с жадностью, но не как собака, а как кошка: быстро, отрывая мелкие кусочки острыми клыками, глотая почти не жуя. Она следила за всеми направлениями, её уши вращались, улавливая каждый звук. Когда рыба была съедена до хребта, она тщательно облизала палочку, потом свои пальцы, вычищая каждый коготок.
Потом фелид снова замерла, уставившись на дверь дома, за которой, она поняла, что мы стоим и наблюдаем. Её золотые глаза всё также светились в темноте.
Я глубоко вздохнул и отошел. Мы с Аней и Сергеем ещё немного посидели за столом при свете лампы, доедая пару поджаренных окуней на троих (нам с сестрой хватило и одной рыбы на двоих).
Вскоре я и Аня поднялись на второй этаж. Четыре небольшие комнатки под самой крышей были ещё практически пусты. В каждой стояла простая, но крепкая деревянная кровать с грубоватым, но чистым шерстяным одеялом и холщовой простыней поверх матраса. Запах свежего дерева, сена и сухих трав витал в воздухе. Надо будет попросить Аню купить несколько пар постельного белья из хлопка в ближайшее время.
Я выбрал комнату ближе к лестнице, с окном на восток, к будущему рассвету. Аня взяла смежную, через тонкую перегородку из двух рядов досок, набитых всяким пухом, сеном, мхом, камышом и сушеными травами. Мы почти не разговаривали: усталость, накопившаяся за эти безумные дни, навалилась на нас тяжёлым, тёплым одеялом, просьба на счет овчинного одеяла/покрывала из клетки подождет и до завтра. Я откинул его в угол комнаты, затем скинул сапоги, снял пояс с сумкой и моим мечом и аккуратно сложил их на пол у кровати. Снял и тяжёлую бронзовую «кольчугу» из сотен звеньев под рубахой, почувствовав, как тело вздохнуло с облегчением. Положил её рядом с мечом, в пределах досягаемости руки. Также снял и амулет огня и все остальное кроме нижнего белья.
Лёжа в темноте, я слушал ночные звуки нового дома. Скрип деревянных балок, остывающих после дня. Тихие шаги Ани за перегородкой, шорох одежды, потом скрип кровати, когда она легла. Сергей как всегда был невероятно проворен, его я почти не слышал. А ещё были звуки снаружи: негромкое плескание воды у пруда, шорох в траве. Потом — ничего, тишина. Разве что показалось, что дверь снизу явно надо будет смазать, слегка скрипит, когда ее осторожно приоткрывают. А так, только бесконечный, медленный хоровод звёзд за маленьким окошком.
Я закрыл глаза: день наконец-то был прожит, дом построен. Мы были тут, а наш самый новый, самый дикий и самый ранимый член семьи… был где-то рядом.
«Завтра» — подумал я, прежде чем сон сомкнул мои мысли. —«Завтра будет новый день. И мы посмотрим, что он принесёт…»
Сон навалился быстро и безжалостно, как тёплая, тяжёлая волна, унося в глубины, где не было ни тревог, ни планов, ни прошлого, ни будущего: только тёмное, безмолвное спокойствие восстановления и далёкое, едва уловимое урчание, которое могло быть и ветром, и речкой, и чем-то ещё.
Глава 26 Фелид
Мир сжался до острых граней. Воздух, что ещё недавно был пропитан запахами жареной рыбы и дымом, теперь остывал, становился прозрачным и колким, как льдинки в горле. Я все еще помнила, как ела эту вкусную рыбу, пожаренную человеком: чешуя хрустела на зубах, кости ломались легко. Хочу еще! Сейчас же я сидела на пне, вцепившись когтями в шершавую древесину, чтобы не сидеть на прохладной земле. Совсем недавно хозяин со своей самкой и тем, большим, что пахнет лесом и мокрой шерстью, уходили внутрь.
Костер перед домом догорал. Ящерицы-языки огня, что ещё час назад танцевали и плевались искрами, съёжились, почернели, превратились в грудку раскалённых угольков, покрытых пеплом. Они тихо потрескивали, испуская последнее тепло. Потом и это затихло. Осталась только тёмно-багровая, почти чёрная дымящаяся яма в земле. Свет из окон дома (жёлтый, маслянистый) падал на это мёртвое пятно, подчёркивая его пустоту.
Холод пришёл не сразу. Сначала это было просто отсутствие тепла от костра. Потом лёгкий озноб пробежал по спине, заставив взъерошиться шерсть на хвосте. Потом холод начал пробираться сквозь, цепляясь за кожу тонкими, цепкими коготками. Уши похолодели первыми: тонкая кожа на их кончиках заныла. Потом лапы: я поджала их под себя, свернулась клубком на пне, пытаясь сохранить тепло тела. Безрезультатно: ночной воздух над полем и лесом был тяжёлым, сырым, бесчувственным и неумолимым. Он вытягивал тепло, как голодный до него зверь стужи. Даже хвост, обычно такой пушистый, казался жалкой защитой от такого могучего противника. Я дрожала: дрожь была мелкой, противной, от неё даже скрипели зубы. Жестокий человек даже забрал серое одеяло!
Дверь в дом была открыта: она стояла так с вечера, когда они все вошли, и её не закрыли. Темный деревянный прямоугольник на фоне тёплого света изнутри. Оттуда шёл запах (сложный, смешанный): дерево, печной дым, что-то съедобное (хлеб, может быть), запах людей (непривычный, но не враждебный), и… тепло. Настоящее, плотное, живое тепло. Оно струилось через порог, смешиваясь с холодным воздухом снаружи, образуя невидимую дрожащую завесу.
Сначала я только смотрела: сидела на пне и смотрела на этот светящийся проём. Сейчас внутри уже было тихо: ни голосов, ни шагов. Только изредка слышался скрип половицы и потрескивание дров в печи где-то в глубине. Прошел, наверное, час, а может и больше: холод пробирался уже до костей, заставляя мышцы ныть. Страх был старым знакомым, вросшим в позвоночник: страх закрытых помещений, рук, хватающих за волосы, громких голосов, боли от печати на груди, если ослушаешься. Но холод был более насущным, более физическим и реальным.
Я сползла с пня. Лапы, уже затекшие и холодные, едва слушались. Каждый шаг по прохладной земле отбирал последние крохи тепла. Я подобралась к самому краю света, падающего из двери, остановилась в тени за косяком и принюхалась. Тот же запах тепла, еды, людей и ещё запах того, большого, полуволка. Он был где-то внутри, но не у входа.
Раз — глубокий вдох. Два — прижимаюсь к стене, шерсть встаёт дыбом. Три — крадусь внутрь, прижимаясь к полу, сливаясь с тенью от порога.
Тепло обняло меня, как одеяло. Я замерла прямо за порогом, в небольшом проходе. Пол под лапами был тоже тёплым, деревянным, гладким, не то что земля снаружи. Передо мной расстилалось пространство первого этажа: большая комната с потолком выше, чем в любой клетке или подвале, где всех нас держали. Слева — массивный стол из тёмного дерева (на нем стояли глиняные миски) за ним печь (огромная печь из тёмного камня, её бока излучали ровное, сухое тепло). От неё и шёл этот животворный жар, я немного погрелась у неё. Справа — лестница, ведущая наверх, в темноту. В воздухе висела лёгкая дымка печного тепла, камня и запах старого дерева, чем-то пропитанным, в также запах, мха, камыша, смолы, соломы, глины, овощей и много чего еще.
Я начала двигаться, крадучись, бесшумно, точно тень. Лапы, согревшись, стали послушными, мягко ступали по доскам, не издавая ни звука. Я обошла стол, держась на расстоянии, принюхиваясь к каждому предмету. Запах самки — лёгкий, с нотками трав. Запах волка — земляной, дикий, но приглушённый. И его запах, хозяина, он был сложнее: пахло металлом (холодным, маслянистым), потом, чем-то горьковатым и сладким одновременно, как засохшая смола, и ещё… чем-то неуловимо знакомым, тёплым. Этот запах вёл наверх.
Лестница скрипнула подо мной одной-единственной доской, и я застыла, вжавшись в ступеньку, готовясь к броску назад, но в доме всё так же было тихо. Я продолжила подъём.
Второй этаж был разделён на комнаты, двери были приоткрыты. Из одной пахло самкой и свежим бельём. Из другой — волчьим духом и кожей. И из третьей, в конце коридора — им. Его запах был здесь сильнее всего, густой, успокаивающий, смешанный с запахом овчины и старого дерева.
Дверь в его комнату была приоткрыта: я проскользнула в щель, которую чуть аккуратно расширила. Комната была небольшая: окно, затянутое чем-то прозрачным (не твёрдым, как решётка), даже пропускало тусклый свет ночных небесных огоньков. В углу стояла узкая кровать на деревянных ножках. На ней под одеялом лежал он: рыжие волосы растрепались по подушке, лицо было повёрнуто набок, дыхание ровное и глубокое. Он точно спал.
А на полу, прямо у кровати, лежало оно. То самое серое, грубое, пахнущее овчиной одеяло. Оно было сброшено в угол. Запах его, смешанный с запахом хозяина, запахом той ночи в повозке, когда я впервые согрелась и уснула, не боясь, что меня вышвырнут на мороз или изобьют, пытаясь добиться от меня послушания. Это был запах безопасности?
Я осторожно подошла к одеялу, как к ловушке, обнюхала край. Пахло овцой и дымом. Я села на это серое пятно в комнате, устроившись так, чтобы видеть и лицо хозяина на кровати, и дверь. Сначала просто сидела, настороженная: уши вращались, улавливая каждый звук, его дыхание, скрип кровати под его весом, далёкий шум ветра за окном, храп откуда-то из глубины дома: наверное, волк.
Я наблюдала, его лицо во сне было другим: не сосредоточенным, не оценивающим, а спокойным, детским, беззащитным. Губы чуть приоткрыты, рыжие ресницы отбрасывали тени на щёки. Рука, высунувшаяся из-под одеяла, лежала ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Я смотрела на поднимающуюся и опускающуюся грудь, слушала биение пульса его сердца.
Постепенно напряжение начало уходить. Тепло от печи снизу поднималось сюда, наполняя комнату. Тепло от одеяла, впитавшее жар моего тела обволакивало меня. Запахи были знакомыми, не угрожающими. Веки стали тяжёлыми. Я боролась со сном, пытаясь держать уши торчком, но они сами опускались, прижимались к голове. Голова клонилась к лапам. Ещё мгновение… просто чтобы согреться… просто отдохнуть…
…
Я не заметила, как уснула! Сон налетел внезапно, тёплый, чёрный и бездонный. В нём не было клеток, не было грохота рынка, не было боли от печати. Только тишина, тепло и этот уже знакомый запах.
Резкий, громкий звук разорвал сон, как коготь гнилую ткань. СКР-РИ-ИП! Громкий, протяжный скрип, будто огромная дверь или ворота. Я взвилась с одеяла, сердце заколотилось где-то в горле, шерсть и волосы встала дыбом по всему телу. Глаза, мгновенно привыкшие к полумраку, метнулись по комнате.
Он ещё спал, но его дыхание изменилось: стало прерывистым, он повернулся на другой бок, что-то пробормотал сквозь сон. Снизу, из глубины дома, послышались другие звуки: шаги (тяжёлые, это волчий), голос самки (сдержанный, сонный), звон посуды.
Рассвет. Они уже проснулись! Как я не услышала?
Мысль ударила, ясная и холодная, как утренний воздух. Сейчас, возможно, сюда зайдут и увидят. Или хозяин проснется. Что они сделают? Выгонят? Накажут печатью? Возьмут за волосы и вышвырнут обратно? Мысли путались…
Не дожидаясь, не раздумывая, я сорвалась с места. Одеяло сбилось подо мной. Одним гибким прыжком к двери. Пригнувшись, проскочила в коридор. Внизу уже горел свет, слышались голоса. Лестница — скрипучая ступенька! Но я уже не таилась, я бежала, скользя по ступеням, ловко минуя скрипучую, прижимаясь к стене. Первый этаж промелькнул, как в тумане: самка у печи что-то помешивала в котле, волчий человек стоял спиной, расправляя плечи. Я проскочила за его спиной, в самый дальний угол, к открытой двери. Как он меня вообще не заметил? Удача?
Ранее утро снаружи было серым, влажным, трава блестела росой. Холодный воздух обдал лёгкие и тело после уютного тепла дома. Я рванула вперёд, не оглядываясь, по мокрой от росы траве, к темноте кустов у самого края пруда. Ветви, покрытые колючими листьями и паутиной, сомкнулись за мной. Я зарылась в самую гущу, туда, где земля была холодной и влажной, свернулась, стараясь сделать себя как можно меньше, и затаила дыхание.
Однако уже не было так холодно и летнее тепло быстро брало вверх над ночным зверем хлада. Только теперь, в укрытии, я почувствовала, как дрожит всё тело: не от холода, а от страха. Запах дома ещё был на шерсти: запах тепла, овчины и его сна. Я прижалась мордой к лапам, слушая, как из дома доносятся голоса. Они не кричали, не звали, никто не вышел искать. Все обошлось.
Глава 27 Первый день в новом доме I
Я проснулся рано утром в новой постели. Сон был глухой, глубокий, как будто после долгой дороги, но не потому, что тело отяжелело от пути, а потому, что вокруг наконец-таки стояла не та тревожная тишина трактирных коридоров, а полная, густая тишина собственного дома. Она была другой: не отсутствием звуков, а их правильным, уместным порядком. Сначала я этого не заметил, осознание пришло чуть позже, а пока я просто открыл глаза и увидел потолок: свежие доски, с мягкими желтовато-розовыми прожилками древесины, запахом сосны, сена и смолы. От них в разные стороны расходились балки и подпорки, тоже новые, чуть темнее и прочнее (видимо, другой вид древесины). В окне, где был виден пруд и край леса, уже плыло молочное, размытое предрассветное сияние — тот особый свет, который бывает только в первые минуты после пробуждения мира, когда кристалл ещё не раскрыл свою полную силу, а заря уже разлилась по небосклону.
Я повернулся на бок, подушка под головой была мягкой, набитой свежей гречневой шелухой и ароматными травами (Аня добавила что-то по рецепту знахарки Марфы из Зорени, наверное, чабрец и/или мяту, хмель?), матрас твёрдый, но не жесткий, сложенный из нескольких слоёв соломы, камыша и мха (как налажу производство и сбыт своих временных артефактов, можно будет купить подушки и с более дорогой набивкой). Все это я чувствовал не как отдельные детали, а как единое целое: новая постель, новый дом, новый этап жизни.
Дверь комнаты была слегка приоткрыта. Я не закрывал её намеренно, хотел, чтобы воздух циркулировал между этажами. Я подумал о том, как лучше сделать замок или хотя бы простую деревяшку-защёлку на будущее, чтобы никто случайно не входил и дверь сама не раскрывалась. Но сейчас она стояла не просто открытой, а именно приоткрытой так, что между ней и стеной оставался узкий промежуток, в который могла пролезть некрупный подросток или, скажем, большая кошка. Я также не сразу обратил на это внимание, но потом подметил.
Серое одеяло из овчины сейчас валялось на полу, и оно лежало как-то по-другому: не просто брошенным, а словно примятым. Это одеяло было в целом нормальным, но на нем явно был след: легкое углубление, неглубокое, но заметное, а рядом края были чуть завернуты внутрь, точно кто-то подтянул их к себе.
Я несколько секунд просто рассматривал этот след, стараясь понять: мне показалось или это действительно имело место быть? Может кто-то был здесь ночью, лежал или сидел на этом одеяле?
Зайти в комнату и остаться рядом — это был уже серьезный шаг. Я не знал, что чувствовал: легкое напряжение, опасение? Нет, скорее странное, почти щемящее удивление. Она не трогала меня, не пыталась что-то взять, даже, наверняка, не подходила близко, просто сидела или лежала рядом на овчине в тёмной комнате. Это было не агрессией, не попыткой нападения, а чем-то совершенно иным. Ну, на улице ночью действительно бывает прохладно, даже посреди лета, даже для зверочеловека.
Я одел простую холщовую рубаху, которую мама дала мне перед отъездом, штаны из грубого сукна и мягкие, уже поношенные сапоги от сапожника Игната. Я спустился вниз, где званая сестра уже готовила наш первый завтрак в этом доме.
Первый завтрак в новом доме — это всегда особый момент, даже если его готовят не с парадными блюдами, а с простыми продуктами. Пятнадцатилетняя девушка стояла у печи, в большой комнате уже было тепло. Она двигалась уверенно, без той нервной быстроты, которая бывала у нее после пожара кузни или во время первых дней в трактире: теперь это были плавные, хозяйственные движения: поставила чугунок на плиту, бросила в него кусочки солонины, которые мы взяли из «Золотого Якоря», добавила картофель (нарезанный крупными ломтями), ложку масла, щепотку соли и тех специй, что Василий дал нам как презент на новоселье (смесь сушёного укропа, петрушки и какой-то горьковатой травы, похожей на тмин). Потом моя званая сестра взяла большой глиняный кувшин с водой из речушки (вода была холодной, чуть-чуть мутноватой от взвеси, видимо, она зачерпнула лишнего ведром, однако вода все равно была чистой на вкус), аккуратно пропустила ее через ткань и залила всё это в чугунок. Пар сразу поднялся густой белой колонной, заполнив воздух запахом мяса, овощей и дымной печи.
Когда я спустился, Аня повернулась, увидела меня и просто кивнула этим кивком, который означал: «я занята, но ты можешь подойти». Я подошёл и просто стоял рядом, наблюдая, как она перемешивает содержимое чугунка длинной деревянной ложкой, потом добавляет туда разрезанную пополам луковицу, затем ещё щепотку какой-то крупы: возможно, ячменя, который тоже был в наших запасах. Это было не кулинарное искусство, а просто практическая готовка: быстро, без изысков, но с пониманием того, что нужно для сытного начала дня. Я видел её лицо: чуть сосредоточенное, но без той напряженности, которая была в первые дни после возвращения из Аргониса. Здесь она была на своём месте: не помощницей купца, не сиротой в чужих стенах, а хозяйкой в собственном доме, который мы строили вместе. Хотя ладно, по большей части мы лишь заплатили и помогли расчистить участок.
— Травяной чай будет через десять минут, — сказала она, не отрывая глаза от чугунка. — Сергей уже принес хворост для растопки во дворе. И сказал, что кошкодевочка где-то в камышах у пруда: все также наблюдает.
Я пошел умыться. Вода в пруду была теплой, не то что в речке, даже в это время года: пруд питался не из теплых источников, а из маленькой речки, которая стекала из леса, потом текла между ним и полем, была всегда прохладной и свежей, наверное, где-то в лесу чуть выше была крыница (ключ/источник). Я зачерпнул воду из притока и поднес к лицу. Холод ударил по коже, но потом стало легко и свежо: как будто это было не просто очищение, а небольшое испытание, которое тело принимало с готовностью. Я тут же взбодрился, вытер лицо краем рубахи, потом посмотрел на пруд: он был небольшой, округлый, с камышами по краям. Эти камыши были высокие, уже подсохшие после весеннего роста, и теперь стояли как частокол из тонких, желтоватых стеблей с коричневыми верхушками. После них на берегу росли густые кустарники. Между ними действительно можно было скрыться и увидеть оттуда весь двор, дом, даже мастерскую на другом конце участка. Идеальное место для наблюдения.
Сергей сидел снаружи, на том же пне, который остался после расчистки участка: большом, широком, частично обгоревшем, но твердом. Он сидел не в той напряженной позе, которая была у него при первом знакомстве или при охране стройки, теперь это была почти расслабленная поза: ноги немного расставлены, руки лежат на коленях, спина прямая, но не как у солдата, а как у человека, который просто отдыхает после работы. Между его зубов был какой-то зелёный колосок, похожий на молодую пшеницу или дикий злак, который он, вероятно, нашёл на краю поля. Он не ел его, просто держал, перекатывая языком, как будто это была привычка или способ сосредоточиться.
— Она там, — сказал Серый Коготь, не меняя позы, голос его был низким, чуть глухим от раннего утра. — В камышах: просто сидит и смотрит.
После мгновения тишины, волколюд продолжил:
— Ночью. Она была в вашей комнате, — его янтарно-медные глаза, которые обычно были сосредоточены на окружении, теперь смотрели прямо на меня, с тем осмысленным вниманием, которое у него появлялось только когда дело касалось чего-то важного. — Я не вмешиваться, раб не может навредить хозяину.
Сергей лишь подтвердил мои собственные наблюдения. Возможно, фелид даже спала или пыталась спать рядом. А рано утром, перед тем как все проснулись, девочка снова юрко сбежала, вернулась в камыши, в свою наблюдательную позицию. Это было даже забавно.
Я стоял рядом с Сергеем, глядя на кусты у пруда, пытаясь увидеть там движение, тень, любой знак. Но ничего не было видно: только стебли, колышущиеся от легкого ветра, и пятна света, которые уже становились ярче с каждой минутой. Внутри меня что-то щемило, не тревога, а скорее понимание: я стал своеобразным шатким, но хоть каким-то центром для этого маленького, дикого существа. Не просто владельцем, а человеком, которого она, возможно, почти выбрала как точку безопасности или свою последнюю надежду для своего доверия ко всему человечеству. И это было большой ответственностью для меня.
После мы все вместе (втроём) позавтракали. Завтрак был простым, но сытным: похлёбка из солонины и картофеля, с добавлением ячменя, лука и тех специй, дала густой, почти клейкий бульон, который согревал сразу после первых ложек. Аня разложила его в три глубокие глиняные миски: одинаковые, простые, без украшений, но прочные, с толстыми стенками, которые держали тепло достаточно долго. Мы сидели за новым кухонным столом: тоже простом, из некрашеного и не оформленного дуба, с шестью стульями. Сидеть на них было удобно, как будто стол и стулья уже знали наши тела.
Мы ели молча, но не потому, что было нечего сказать, а потому, что это молчание было естественным: как будто первые совместные действия в новом доме не нуждались в словах, они сами были коммуникацией. Сестра иногда поглядывала на окно, где уже виднелись первые движения бригады Прохора: сегодня и завтра они будут доделывать мастерскую. Сергей ел быстро, но не жадно, методично, ложка за ложкой, пока миска не опустела. Я ел медленнее, чувствовал каждый кусочек, каждый вкус: солонина была жестковатой, но после долгой варки стала мягкой, картофель разварился почти до состояния пюре, ячмень дал плотность, лук — легкую горчинку. Неплохо в целом, хотя это была не еда для удовольствия, а еда для энергии. И она работала: после завтрака тело стало теплым, готовым к работе, а голова чистой, без той тяжести, которая иногда бывает после ночи в новом месте.
Я пометил у себя в голове, что надо будет заказать вырыть колодец на участке. У нас, конечно, есть речка с прудом, и вода в нем чистая, но колодец — это другой уровень независимости и будет ближе к дому. Пруд зависит от речки, которая может пересохнуть в жаркое время или загрязниться если что-то произойдет выше по течению. Например, падение крупного дерева или деятельность животных. Колодец, особенно если его правильно сделать (с глубокой шахтой, каменным или деревянным обсадкой, системой фильтрации) даёт воду, которая не зависит от поверхностных источников. Она может быть холоднее, чище, и её всегда можно получить прямо на участке, без необходимости ходить к пруду. Кроме того, колодец — это признак постоянного жилья: не временная точка, а место, где люди планируют остаться на долго. Это было не просто практической необходимостью, а даже символическим шагом: мы здесь не просто «живём пока», мы построили дом, который должен стать полноценным хозяйством. Жаль, что до меня это не сразу дошло, да и Прохор что-то промолчал, не предложил. По всей вероятности, я слишком сильно его нагрузил своими чертежами и правками. И, возможно, он подумал, что я и так всё уже для себя решил и знаю, пускай мне и всего тринадцать. Хотя кто его знает? В любом случае, обвинять его в этом я не мог, только себя.
Я поблагодарил Аню за вкусный завтрак. Главное были даже не сами слова, а тот тон, который был в них: признание её усилий, её нового роли здесь. Она ответила небольшим, почти незаметным наклоном головы: как будто это было естественно и это не стоило моей благодарности. Сергей также сказал спасибо, видимо приобретая новую для себя привычку.
После же я вспомнил об одном деле и попросил сестру помыть серое овчинное одеяло для нашей соседки, на всякий случай. Она, естественно не отказала. А я взял миску с порцией еды для наше кошкодевочки и отнес наружу, поставив на пенек вместе с кружкой чая.
Глава 28 Первый день в новом доме II
Я приоделся и вышел на крыльцо, опираясь на новые, ещё пахнущие сосной перила. Бронзовая «кольчуга» под зелёной холщовой рубахой отдавала привычное ровное тепло. На моих пальцах сверкали и отягощали суставы перстни: «+3 ловкость», «+3 сила», «+3 выносливость», «+1 интеллект», «+2 восприятие». Их совокупный эффект делал мир чуть медленнее, чётче, а тело послушнее и сильнее. Стальной меч с серебряными рунами весел на поясе в кожано-бронзовых ножнах
Мой взгляд упал на широкий пенёк в пяти шагах от крыльца. На нём все ещё стояла глубокая глиняная миска, полная еды, рядом также пребывала простая деревянная кружка свежезаваренного чая на травах. Аромат мяты и чабреца смешивался с запахом еды, создавая невероятно уютный, домашний шлейф. Легкий пар до сих пор поднимался вверх тонкими, извивающимися струйками, и утренний ветерок, ещё холодный, сдувал его, разносил по участку, будто пробуя на вкус.
Не оборачиваясь, я почувствовал чей-то взгляд: острый, цепкий, изучающий. Он шёл из густых зарослей камыша, кустов и высокой травы у самого края пруда. Там, в тени, среди стеблей, мелькнуло что-то тёмное, угольно-чёрное, и два золотисто-янтарных пятна. Они не мигали, просто смотрели: на меня, на миску, на дом. Не было в том взгляде ни первоначальной яростной агрессии, ни даже испуга. Был холодный, животный расчёт: оценка ситуации, оценка угрозы.
Я сделал вид, что не заметил. Медленно потянулся, громко зевнул (демонстративно, чтобы звук разнёсся по тихому утру) и, не глядя на пенёк, повернулся и пошёл в сторону строящейся мастерской. Спиной я чувствовал, как те два золотых огонька на мгновение исчезли. Но я знал: стоит мне, нам скрыться из виду, как она проскользнёт к пеньку, быстрая и бесшумная, как тень, и миска быстро опустеет.
Путь к мастерской лежал через почти половину участка в 120 соток (3 акр). Земля здесь была утоптана, но ещё не очищена до конца: тут и там торчали пни, валялись обломки брёвен, куски старой, обугленной глины от печи сгоревшей избы. С каждым шагом до меня доносились звуки работы: глухой стук, скрип, приглушённые голоса.
Мастерская, или то, что должно было ею стать, представляла собой уже почти готовый короб из кирпича. Стены с крышей поднимались почти на три человеческих роста, были толстыми, массивными, с ровными, чёткими линиями. Сама же конструкция печей (две доменные, для плавки, и горн для ковки) уже стояла внутри, напоминая спящих каменных исполинов: они уже заждались работы со мной. Возможно стоит расчехлить их сегодня поздним вечером для ночной работы? Они уже достаточно были обожжены и достаточно томились в ожидании.
Вокруг этого каменного чрева кипела работа. Прохор (бригадир) руководил своими людьми. Их было четверо, как обычно: Григорий, светловолосый парень, что вчера таскал самые тяжёлые камни, раствор и балки; Андрей и Савелий, постарше, с умными, практичными глазами работали с деревом и набивкой для кровли; и Петька, юнец лет шестнадцати, вечно куда-то спешащий и вечно что-то роняющий.
— Яруха! — Прохор заметил меня первым, оторвавшись от развернутого на ящике чертежа. Голос у него был хрипловатый, как у человека, который много курил. — С добрым утром! Видал? Стены твои стоят, как скала. Кровля почти готова, скоро уже будешь принимать работу. — настроение у него сегодня явно было приподнятым.
Он махнул рукой в сторону груды длинных, ровных досок и балок, стропил, которые уже лежали неподалёку. Их только привезли и разгрузили.
— Балки отменные, — Прохор пошлёпал ладонью по ближайшей. — Сосна, сухая, смолистая. Кровлю думаем из дранки делать, между деревом глиняную смесь с соломой, мхом, льном и опилками насыпать, для тепла да солидности, а затем слой бересты с соломой, чтобы воду не пускала. Снизу доски еще специальным раствором на всякий случай пропитаем и промажем, ну и там еще всякое по мелочи. На пару-тройку дней работы осталось, не больше и готово твоё царство.
Я кивнул, окидывая взглядом стройку. Всё двигалось быстрее, чем я ожидал. Деньги, уплаченные Скалзу и бригаде, явно делали своё дело: люди не отлынивали, работали сноровисто и без лишней суеты.
— Слава Агн’Бъйору, — сказал я, используя старое междометие, которое подхватил от книжки Элиаса. — Выглядит солидно. Проблем нет?
— Агнбера? Редко можно услышать, такое произношение имя бога огня. И какие проблемы? — Прохор фыркнул, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Материал есть, руки есть. Разве что… — он понизил голос, — твой зверь там, волколюд, что ли… Он норовистый? Петька чуть с ним не столкнулся вечером у ручья, так тот зарычал так, что у парня душа в пятки ушла.
«Сергей», — мысленно поправил я.
И вслух сказал:
— Сергей зовут его. Он не тронет, если его не трогать, а сторож хороший.
Прохор кивнул, спорить не стал. Люди здесь, в пригороде Аргониса, к зверолюдям относились с опаской, как к чему-то чужеродному и полудикому или как к диковинке. Но не со злобой, скорее с опасливым любопытством даже с печатью верности. Как я понял, Королевство Серебряных Шпилей — не очень большое государство со всего одним крупным городом и миром-осколком, Аргонисом, и родных зверолюдей тут не водится. И кроме как у дворян (средней руки и выше) в качестве диковинных слуг их редко можно встретить.
Я поболтал с ним ещё несколько минут, уточнил детали по кровле и дымоходам, потом, сославшись на дела, вернулся к дому. По пути мельком глянул на пенёк: миска и кружка стояли пустые, вылизанные до блеска. Я подхватил их и отнес на кухню в дом.
Внутри дома пахло хлебом, дымом и свежей штукатуркой. Аня, уже одетая в свою светло-синюю рубаху, с косой, убранной в тугой узел, стояла у грубого деревянного стола и сверяла что-то в маленькой потрёпанной книжечке: очевидно, списки от Василия. Видимо, осталась работа, которую её попросили закончить. Сергей сидел на корточках у печи, внимательно смотря на догорающие угольки. Его бронзовые глаза были полуприкрыты, уши настороженно повернулись, уловив мой приход.
— Вернулся, — сказала Аня, не отрываясь от записей. — Видел нашу гостью?
— Видел, что она ест, — ответил я, подходя к столу. — Пока всё идёт по плану: стройка продвигается, Прохор говорит, через пару-тройку дней кровлю уже доделают.
— Хорошо, — Аня закрыла книжечку. — Тогда нам сегодня в город надо. Белья у нас почти нет, да и провизии, чтобы не бегать каждый день надо бы прикупить на будущее. Я составила список. — Она протянула мне листок, исписанный её аккуратным, твёрдым почерком.
Я пробежал глазами по пунктам. Хлопковое постельное бельё на четыре кровати — для меня, Ани, Сергея и… потенциально для кошкодевочки. Мука, крупы, соль, масло, солонина, копчёности, сушёные овощи и грибы, чай, пряности. Мыло, свечи, веревки, гвозди… Список был длинным и продуманным.
— Серьёзный подход, — заметил я. — Не забудь купить пару масляных лучин с парой бутылок масла, пригодятся.
— Хорошо, — кивнула Аня. — мне нужна охрана и помощь с погрузкой. Так что, Сергея я беру с собой.
— Я бы мог пойти с вами, — сказал я медленно. — Но… сегодня я хочу закончить с черновиком Элиаса. А кроме того… — Я кивнул в сторону двери, за которой скрывался пруд и камыши. — Я не хочу оставлять её тут одну с рабочими: они чужие для неё. Могла бы среагировать непредсказуемо.
— … плюс, — продолжил я, глядя на Аню, — одного Сергея недостаточно, если нам вдруг придётся разделиться в городе. С тобой он пойдёт, поможет донести тяжести, отпугнёт слишком назойливых торговцев своим видом и остальных нежелательных личностей. Но если ты захочешь, например, зайти к Василию за документами или свериться по каким-то счетам, а мне понадобится к кузнецу за щипцами или в алхимическую лавку, то либо тебе, либо мне придется временно отказаться от своих планов ради безопасности.
Мысль была неприятной. Аргонис при всей своей величине и возможностях, был также и грязным, опасным местом. Квартал Ремесленников, где мы бы покупали инструменты, был относительно спокоен. Но рынки, особенно внешний (у стен и на нижних уровнях) кишели не только честными торговцами. Там были и карманники, и скупщики краденого, и навязчивые «помощники», которые за мелкую монету могли бы «присмотреть» за покупками, а на деле обчистить телегу. Это мне с несколькими медяками раньше было не так опасно ходить от «Алой Подковы» до ближайшего рынка и Василия средь бело дня по людным улицам. А сейчас, если мы собирались за крупными покупками через весь город, да еще и с повозкой, нам точно нужна была охрана или сопровождение, ведь Аня — пятнадцатилетняя девочка, а я всего лишь тринадцатилетний пацан. У моей сестры был её острый ум и восприятие, усиленное перстнями, у меня — ловкость и сила, но мы оба были молоды и их было недостаточно, чтобы сравниться в силе даже с одним опытным взрослым головорезом или в ловкости с таким же ворюгой. Кроме того, была еще история с теми, кто охотился на магические перстни и далеко не факт, что о ней забыли.
— Может, стоит купить ещё одного раба? — тихо, словно сама себе, произнесла Аня, глядя на Сергея.
Он услышал, его уши дёрнулись, повернулись в нашу сторону. Глаза (медные и умные) встретились с моими, потом перешли на Аню. В них не было ни обиды, ни протеста: была усталое, горькое понимание.
— Охранника, — уточнила Аня. — Еще одного, кто мог бы оставаться со мной или с тобой, носить тяжести, следить за повозкой, пока мы в лавках. С печатью, чтобы быть уверенными.
Мысль была логичной. Практичной. Наш бюджет пока позволял, у меня оставалось около семнадцати золотых после всех выплат за стройку, покупки Сергея, Фелида и других закупок. Однако я уже пытался купить себе второго помощника, и мы знаем, чем это закончилось.
Глава 29 Первый день в новом доме III
Когда Аня и Сергей уехали в Аргонис на нашей повозке, в доме стало тихо. Я достал черновик Элиаса, развернул свои собственные заметки, сделанные на отдельных листах плотного холста, поставил рядом чернила с пером и приступил к работе.
Работа шла методично. Как всегда, мой анализ был не просто набором комментариев, а систематическим переустройством текста. Труд был интенсивным и требовал полной концентрации. Перстень «+1 интеллект», который я носил на указательном пальце правой руки под тонкой кожаной перчаткой, позволял мне лучше сохранять ясность мысли и не упускать логические связи. Ближе к полудню я дописал фактически девяносто процентов того, что хотел.
Однако физические потребности тела нельзя игнорировать даже при максимальной концентрации. К обеду желудок начал напоминать о себе тихим, но упорным чувством пустоты. Я отложил кисть, закрыл чернила, аккуратно сложил исправленные и дополненные страницы черновика.
Я спустился в первый этаж, где в углу кухонной зоны, рядом с большой печью, стоял чугунок с утренним супом, который приготовила Аня перед отъездом. Суп был простым: капуста, картофель, лук, немного солонины и ячменя. Запах, даже холодный, был насыщенным и домашним. Я вытащил эту емкость, поставил на ещё теплую печь, которая медленно, но всё ещё отдавала тепло после утреннего горения. Подкинул дровишек и разжег огонь. Вскоре суп начал постепенно нагреваться.
Пока суп грелся, я занялся чаем. В отдельном небольшом горшочке я заварил сухую травяную смесь, которую Аня собрала на опушке леса ещё в Зорени: мята, чабрец, немного зверобоя. Запах трав, смешиваясь с ароматом супа, создавал уютную, почти семейную атмосферу внутри дома, даже сейчас, когда кроме меня здесь никого не было.
Когда суп достаточно нагрелся, я достал две деревянные тарелки (глубокие, вырезанные из светлой ольхи, с гладкими, отполированными краями), налил в обе одинаковое количество густого бульона с кусочками овощей и мяса. Из ларца достал буханку серого ржаного хлеба: он был уже подсушенным, корка твердой. Я разломил его пополам на две примерно равные части: одна половина чуть больше, другая чуть меньше, но это было не важно.
Две кружки (тоже деревянные) я наполнил горячим травяным чаем. Аромат чая был ярким, почти бодрящим.
Собрав одну порцию (тарелку супа, кружку чая и половинку хлеба) я вынес её наружу. День был ясным, солнечным, воздух теплым, но не жарким. Я поставил тарелку, кружку и хлеб на тот же темный, широкий пенёк у крыльца, который уже стал негласным пунктом передачи пайков. Пенёк был гладким, почти отполированным от постоянного использования, его поверхность была чистой: Аня или Сергей, вероятно, протирали его.
Я не задерживался, не пытался наблюдать или ждать: просто поставил еду и вернулся в дом, закрыв дверь. Внутри я сел за грубый кухонный стол, который мы установили в центре первого этажа, и съел свою порцию супа медленно, ощущая каждую ложку: тепло бульона, мягкость картофеля, солоноватый вкус мяса. Хлеб, хоть и подсушенный, был плотным, хорошо дополнял суп, под конец я просто покрошил его остатки в оставшийся бульон. Чай, который я пил после, очистил вкус и дал легкую бодрость.
После обеда я вернулся к черновику, теперь работа была завершающей: нужно было проверить целостность текста, убедиться, что мои дополнения не нарушили логику Элиаса, а усилили её. Я перечитал весь текст от начала до конца, отмечая места, где переход между его философскими рассуждениями и моими практическими алгоритмами мог быть слишком резким. В нескольких местах я добавил короткие связующие фразы, которые мягко направляли читателя от теории к практике. И наконец-то я закончил!
А к тому моменту, когда я окончательно сложил исправленный черновик, закрепил его пластинки и убедился, что все страницы с моими дополнениями лежат правильно, снаружи послышался знакомый звук: скрип колес, топот лошади, мужские голоса, приветствующие вернувшихся хозяев.
Я вышел из дома: повозка, на которой уехали Аня и Сергей почти уже подъехала. Она была загружена не так тяжело, как я ожидал: не огромные тюки, но несколько плотных мешков, два небольших сундука и связки каких-то предметов, упакованных в холст.
Аня сидела на повозке рядом с Сергеем, который управлял лошадью. Она выглядела сосредоточенной, но не уставшей и довольной собой. Сергей несмотря на хорошо скрываемую меланхолию после очередного вынужденного шопинга с девушкой, как всегда, был внимательным к окружению, его янтарно-медные глаза сразу оценили периметр участка, прежде чем он остановил лошадь.
— Все благополучно? — спросил я, приближаясь.
— Благополучно, — ответил Сергей, его низкий голос был спокойным. — Всё купили. Никаких проблем в городе.
Аня уже начала распаковывать первый мешок.
— Хлопковое постельное бельё и провизия на две недели: крупы, масло, ещё солонина, свежие овощи с рынка, немного фруктов, две бронзовые лучины с маслом…
Я помог им переносить покупки в дом. Мешки с бельём и провизией были не очень тяжелыми, но объёмными. Сергей взял самый крупный мешок с крупами одним движением, продемонстрировав свою силу в очередной раз даже без видимого усилия. Аня занялась более аккуратными предметами: сундуками с новым бельём, связками трав и небольшими упаковками специй.
Когда мы перенесли всё внутрь и начали раскладывать по предварительно организованным местам (провизию в нишу рядом с печью, бельё в один из сундуков на втором этаже), я вспомнил о пеньке.
Тарелка и кружка были пустыми, чистыми, без следов еды: они стояли рядом, как будто их аккуратно поставили после использования. Половинка хлеба тоже отсутствовала. Я (довольный сим фактом) забрал пустую тарелку и кружку, вернул их на кухню.
Вечерняя рутина началась почти автоматически. Аня, как всегда, взяла на себя подготовку ужина: более сложного, чем обед, с использованием свежих овощей, которые она купила. Сергей пошёл наружу, чтобы поить и накормить нашу кобылу. И тут я понял, что и для нее надо бы построить какой-нибудь хлев/загон, хотя бы навес. О нем и колодце поговорю сегодня с Прохором, перед его отъездом, уж теперь то точно не забуду…
Пока Аня с Сергеем занимались своими делами, я решил проверить прогресс бригады Прохора. Мастерская стояла уверенно у дороги, деревянная крыша из дранки и бересты почти закончена. Я подошёл к входу, где работали Прохор и два его работника — Григорий и Петька.
Я заглянул внутрь: интерьер мастерской был просторным, высокий потолок создавал ощущение воздушности даже при плотных огнеупорных стенах. В центре одной из стен стояли две доменные печи: массивные, цилиндрические, высотой свыше трёх метров (где-то даже, наверное, за четыре), их поверхность из специального кирпича была гладкой, почти отполированной. Горн (прямоугольный, с бронзовой усиливающей рамкой) стоял ближе к одной из других стен, рядом с будущей рабочей зоной.
— Крыша и вся мастерская скоро будут закончены, к концу этой недели точно, пару дней, — прокомментировал Прохор ещё раз сей факт.
— Спасибо за работу.
Прохор сделал небольшой, почти профессиональный поклон.
— Работа сделана — работа оплачена. Есть какие-то пожелания?
Я сказал, что мне надо бы еще сделать простенький хлев для лошади с повозкой, а также вырыть колодец. Прохор не видел проблем в дополнительном задании, обещал начать сразу после мастерской. А на счет колодца, посоветовал также нанять еще раз Скалза для него это работа на пару-тройку часов (большая часть из которых это путь сюда и обратно), шероховатости уже без проблем ручками подправит бригадир со своими людьми (камень/кирпич тоже они закажут/привезут). Мы пожали руки, я попрощался с ним и вернулся к дому. Вечер уже опускался, кристалл начинал медленно гаснуть, окрашивая небо в золотисто-красные тона.
Ужин, который приготовила Аня, был более разнообразным, чем обед. Капустные щи с свежей капустой, картофелем и ещё остатками солонины, но с добавлением свежих трав, а также буханка сегодняшнего хлеба. На столе появилась даже небольшая миска с лесными ягодами, которые Аня купила на рынке: земляника, ещё сохраняющая свой аромат. Мы ели втроём, сидя за тем же дубовым столом. Сергей ел как обычно молча. Аня иногда комментировала покупки: качество белья, цену овощей, атмосферу рынка, Василия, которому передала последние документы по его делам…
После ужина, когда я уже собирался отправиться в свою комнату, сестрёнка подошла ко мне со свернутым, чистым предметом в руках. Это было серое овчинное одеяло. Одеяло было постирано и высушено: оно выглядел чистым, мягким, его поверхность теперь вновь была гладкой и свежей.
— Я постирала его еще утром, — сказала Аня просто.
Я взял одеяло: оно было тёплым, даже после того, сохраняло тепло сегодняшних «солнечных» лучей.
— Спасибо, Аня, — сказал я, искренне.
Её способность управлять множеством задач одновременно, не теряя внимания к деталям, как всегда, впечатляла.
Аня просто улыбнулась (коротко) и вернулась к своим делам.
Я отправился с серым одеялом из овчины в свою комнату. Оно было тяжёлым, плотным, но не грубым: после стирки шерсть даже будто стала мягче, а запах овчины смешался с лёгким ароматом мыла и трав, которые Аня использовала. Я развернул его, встряхнул, чтобы расправить складки, и аккуратно положил свернутым в тот самый угол у моей кровати, где оно лежало прошлой ночью. Свет от гаснущего кристалла, проникавший через окно, окрашивал его в тёплые, медовые оттенки.
Так и прошел наш сегодняшний день. Тихий, продуктивный, наполненный простыми, но важными делами. Стройка продвигалась, черновик был закончен, дом начал наполняться припасами и уютом.
Ночь опустилась на участок медленно и неотвратимо. Я лёг в постель, слушая, как в доме постепенно стихают звуки: Аня закончила убирать на кухне, а затем её шаги затихли в её комнате. Сергей, как выяснилось, почему-то не очень любил спать наверху, после получения разрешения, он взял свое одеяло с подушкой, матрасом и устроился на первом этаже у входа (так ему, мол, спокойнее спится), я слышал, как он улегся, издал тихое, довольное ворчание, и затем наступила полная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей печи и шелестом ночного ветра за окном.
Я тоже заснул быстро, сон был глубоким, но чутким: перстень восприятия и интеллекта, которые я забыл снять вместе с остальными, делал своё дело, и, казалось, сегодня я всегда был начеку пуще прежнего, даже во сне.
И это помогло мне кое-что заметить этой ночью: как и в прошлый раз, она пришла, как-то прошмыгнув мимо нашего ночного стража. На самом деле, скорее всего, он просто сделал вид, что не заметил её.
А я в свою очередь не услышал, как открывается дверь, она и так была приоткрыта. Не услышал шагов по лестнице, а они просто обязаны были быть и если они были, то были бесшумными, как падение листа. Но я почувствовал лёгкое изменение в воздухе: едва уловимое движение, смещение запахов. Запах ночной прохлады, влажной травы и… чего-то дикого, кошачьего, но не угрожающего. Легкий запах, который уже начинал становится знакомым.
Я не открыл глаза полностью, не пошевелился, продолжал дышать ровно и глубоко, изображая сон, тут помогло уже мои кольца на интеллект и ловкость. Но сквозь приоткрытый глаз я смог заменить золотой отблеск в ночи. Увидев это, я тут же перестал смотреть даже исподтишка, боясь её спугнуть. Надеюсь, я не сделал это слишком резко, мой пульс не поднялся слишком сильно и дыхание не сбилось…
Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой: она была наполненной. В углу, в трёх шагах от моей кровати, лежало маленькое, дикое, травмированное существо, которое, преодолев страх, холод и недоверие, снова выбрало это место. Выбрало тепло, запах и… возможно, ощущение безопасности внутри стен этого дома.
Я лежал с закрытыми глазами, и на губах у меня, незримо для темноты, появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Это был маленький, но очень важный шаг. Не приручение, не одомашнивание и подчинение, а начало негласного договора, молчаливого и хрупкого согласия и понимания, между двумя существами, которых судьба свела вместе в этом странном, жестоком, но порой удивительном волшебном мире.
И в этой тишине, под мерцанием медленно плывущих голубых звёзд за окном, мы оба спали: я — в своей кровати, она — на своём сером одеяле из овчины в углу. Да, мне бы хотелось, чтобы она тоже спала на своей кровати в соседней комнате, но не всё сразу.
Глава 30 Чистота и порядок
День начался с уже ставшей привычной картины: проснувшись один в своей комнате, я сразу заметил примятую вмятину на овчинном одеяле. Редкие чёрные кошачьи волоски серебрились на коричневой шерсти в лучах утреннего «солнца», пробивавшихся через слюдяное окошко. Кошечка-фелид снова ушла незаметно, как и в предыдущие дни. Меня мучило странное чувство: мне хотелось как-то обозначить её присутствие, назвать её, но я не знал её имени, а сама она, похоже, не была готова к диалогу. Просто молчаливый гость, приходящий в ночи за теплом и безопасностью: пока что достаточно.
Отбросив лишние мысли, я встал с постели, потянулся, услышав лёгкий хруст в плечах после сна на грубой тюфяке, набитом сеном. Оделся быстро и просто. С собой взял свёрток со сменной одеждой: чистые портки и серую рубаху.
Спускаясь по скрипучей лестнице на первый этаж, я услышал запах дыма и жареной крупы. Аня уже возилась у печи. Я крикнул «Доброе утро!», и она обернулась, улыбнувшись, лицо разгорелось от жара.
— Привет, Яр. Каша почти готова. Хочешь пшенную с салом?
— Да, спасибо, — кивнул я, проходя мимо.
Мне нужно было в склад, что располагался в каменном подвале. Спустившись по каменным ступеням, я застал Сергея, который, низко пригнувшись, рылся в одном из сундуков. Его серая шерсть была слегка взъерошена, в полумраке подвала светились янтарные зрачки.
— Доброе утро, Сергей. Что ищешь?
Зверочеловек выпрямился, держа в руках охапку свечей в простых глиняных подсвечниках.
— Хозяйк… Аня просила принести, расставить по комнатам, — его низкий голос был немного хрипловатым от утренней прохлады подвала.
— Понятно. Я тут за мылом да полотенцем, — объяснил я, направляясь к дальнему уголку, где на грубо сколоченных полках хранилась разная утварь и хозяйственные принадлежности, купленные Аней на рынке.
Мыло лежало в деревянном лотке, два больших прямоугольных бруска серо-бежевого цвета, испещрённых мелкими тёмными вкраплениями. Я взял один: он оказался тяжёлым, плотным и шершавым на ощупь. И запах… Запах был специфическим, резким, густым. Пахло дымом, щёлоком, чем-то животным и жирным: смесь древесной золы (поташа) и, судя по всему, рыбьего жира, возможно, с добавлением козьего сала. Он накрыл меня волной, заставив слегка сморщиться. Это было далеко не отдушенное гелевое мыло моей прошлой жизни, которое пахло морским бризом или альпийской лавандой. Это было суровое, утилитарное средство для оттирания грязи, а не для наслаждения ароматерапией.
Пока я его рассматривал, в голове всплыли обрывки знаний: да, в этом мире мыловарение было примитивным. Основы: зола (поташ), животные жиры, иногда рапсовое или льняное масло. Более дорогие сорта, о которых я слышал от купцов, могли содержать добавки вроде толчёных ароматных трав — мяты, чабреца, розмарина — или древесных опилок сандала, но это лишь слегка маскировало базовую «благородную» вонь, а не заменяло её. До перфорированного, не говоря уже о кремах для ухода, тут было как до Луны пешком.
Мысль о том, чтобы начать производить здесь что-то подобное, создать свой маленький «бойцовский клуб» в сфере гигиены, мелькнула и рассыпалась с усмешкой. Хотя… идея зачарованного мыла, которое бы не только мылило, но и давало временный бонус к чистоте или, скажем, защите от запаха, грязи? Абсурд. Но интересный, а можно ли это реализовать? Мыло — не благородный металл. Надо экспериментировать. Я отложил эту мысль в дальний уголок сознания, как потенциальный проект на очень далёкое будущее.
Рядом с лотком висела на гвозде луковая мочалка: высушенная и скрученная луковая шелуха, жёсткая и колючая, отличный аналог мочалки-люфы. Я снял и её, забрал свежее, грубое, но чистое льняное полотенце с соседней полки и, кивнув Сергею, поднялся обратно наверх.
На первом этаже я сложил свой средневековый «банный набор» в уголок у двери и присоединился к завтраку. Аня уже разливала по глубоким глиняным мискам густую, дымящуюся пшённую кашу, в которую было вмешано мелко нарезанное поджаренное сало с луком. Запах был простым, сытным и куда более приятным, чем от мыла. Мы ели молча, быстро, запивая водой из кувшина.
После завтрака я выполнил утренний ритуал: взял небольшую мисочку, положил туда остатки каши, кусок чёрного хлеба и налил немного воды в кружку. Вынес это во двор, на уже привычный широкий пень у крыльца. Я поставил новую порцию и огляделся. В камышах у пруда мелькнуло движение, чёрный кончик хвоста скрылся в зелени. Она была здесь, хорошо.
Как раз в этот момент по дороге от города показалась бригада Прохора. Их телега, гружённая досками и связками дранки, скрипела, подпрыгивая на ухабах. Я вышел к воротам, чтобы поприветствовать их.
— День добрый, Прохор! — крикнул я, когда телега остановилась.
Прохор, коренастый мужик с лицом, выветренным как старый камень, спрыгнул с облучка, потягиваясь.
— И тебе доброго, Яр. Погодка-то какая, а? Лето в самом разгаре. Крышу сегодня начнём на мастерской доделывать: дранку класть, да берестой перекрывать м мазать всяким, чтоб не текла.
— Отлично, — кивнул я. — Работайте. Если что нужно: я или Сергей тут.
Рабочие (Григорий, Андрей, Савелий и юный Петька) принялись разгружать телегу, деловито и без лишних разговоров. Я вернулся в дом, где Аня уже вовсю разворачивала нашу «генеральную уборку». На её лице была сосредоточенная решимость хозяйки, водворяющей порядок на новых владениях.
— Вот, — она протянула мне большую, грубую тряпку из рваного мешка. — Полы будем мыть наверху. Ведро с водой уже в сенях. Сергей, ты бери вторую тряпку и протри пол, все полки в складе и здесь, на кухне. Пыли нанесло за время стройки — хоть топор вешай.
Сергей лишь кивнул, его уши покорно прижались. Он явно предпочитал более физическую работу вроде переноски брёвен, ящиков или патрулирования окрестностей, но и эта работа не плоха. Дом нужно было обживать, а чистота — первое дело. В любом случае: всё лучше, чем женский шоппинг в городе.
Так началось наше утро. Мы работали втроём под чутким руководством Ани Железновой. Я мыл полы на втором этаже: сначала подметал щёткой из связанных прутьев разный строительный мусор — щепки, крупинки глины, обрывки верёвок, потом на коленях, орудуя мокрой, тяжёлой тряпкой, оттирал с дубовых досок пятна грязи и пыль. Вода в ведре быстро становилась мутно-серой. Работа была монотонной, физически несложной, но требующей терпения.
Сергей, с его ловкостью, силой и аккуратностью, оказался неплохим помощником. После полов, он методично вытирал пыль с полок, столов, подоконников, счищал паутину из углов. Его движения были точными, без лишней суеты. Аня тем временем занималась повторной протиркой уже более чистой и сухой тряпкой, а также: мыла посуду, вытряхивала тюфяки, протирала стены влажной ветошью, расставляла на полках скудные пожитки.
Работа шла под аккомпанемент ударов молотков и скрежета пил снаружи: бригада Прохора вовсю орудовала на крыше мастерской. Через открытую дверь доносился запах свежего дерева, сосновой смолы и горячего от «солнца» дерна.
К полудню мы закончили. Дом пах теперь не пылью и сырой глиной, а чистым деревом, водой и лёгким дымком от печи. Полы блестели влажным блеском, пыль была побеждена. Мы с Сергеем, слегка вспотевшие, переглянулись и кивнули друг другу.
Ближе к обеду я наконец вспомнил о своём банном наборе. Солнце стояло высоко, грело по-настоящему по-летнему: время было подходящее. Захватив мыло, мочалку, полотенце и свёрток с чистой одеждой, я направился к пруду. Аня, увидев меня, лишь улыбнулась и махнула рукой:
— Иди, иди, только не утони.
Пруд был неглубоким, с чистой водой, подпитываемой прохладным ручьём свежей родниковой воды, а далее медленно утекаю уже по другой мелкой речушке в тот же лес, но подальше. Я выбрал место под раскидистой ивой, где берег был пологим, а ветви давали тень. Огляделся: никого. В лесу, на противоположном берегу, тихо шумели кроны, где-то далеко каркала ворона. Никаких маленьких любопытных девочек или других существ не наблюдалось. Да и в мои-то годы, далёкие от тринадцати в душевном плане, особого стеснения я не испытывал.
Раздевшись, я сложил грязную одежду на сухой пригорок и вошёл в воду. Она сначала была теплой, но глубже оказалась слегка прохладной, но не ледяной, приятно обволакивая уставшие от уборки мышцы. Я погрузился по шею, вздохнул от удовольствия, а потом принялся за дело.
Сначала просто намочил все тело, нырнув, потом поднялся выше, взял в руки тот самый вонючий брусок мыла. Оно плохо мылилось в воде, давая скорее жирноватую, скользкую плёнку и густую сероватую пену с характерным запахом щёлока и старого жира. Я энергично натёр им кожу, ощущая, как шершавая поверхность бруска сдирает с неё пот, пыль и въевшуюся за дни стройки и жизни в трактире и тут грязь. Пахло откровенно плохо, но эффективность была налицо. Затем в ход пошла луковая мочалка: жёсткая, колючая, она отлично снимала ороговевшие частички кожи и остатки грязи. Я отдраил себя с таким усердием, что кожа на груди и плечах зарозовела.
Прополоскавшись, я почувствовал невероятную лёгкость. Вода смыла не только грязь, но и как будто слой усталости, накопленного напряжения. Я на мгновение просто лёг на спину, глядя в высокое синее небо, где плыли редкие белые облака. Тишина, нарушаемая лишь плеском воды и пением птиц, была бальзамом для души.
Именно в этот момент расслабленной отрешённости меня и осенило. Мысль ударила, как обухом по голове, заставив резко встать, что вода хлюпнула.
Баня! Я забыл про баню. Совершенно, тотально, абсолютно вычеркнул это из планов.
«О, боги… всех миров, всех пантеонов! Это что же: старческий маразм, накопившийся за две жизни? Какой же я слепой, тупой, непроходимый идиот!»
Вспомнились картинки из Зорени: простая банька на краю деревни, топившаяся по-чёрному, где мылись по субботам всем миром. Вспомнился запах веников, пара, горячих камней. Вспомнилось чувство абсолютной чистоты и лёгкости после хорошего пара, которого не добиться никаким мытьём в пруду.
А тут, на собственном хуторе, у реки, с доступом к воде и дровам… Я планировал дом, мастерскую, забор, колодец, магические печи, артефакты, бизнес, безопасность — кучу всего. Но баню, эту краеугольную основу цивилизованной жизни, эту крепость гигиены и релаксации, комфорта и уюта — я упустил, проморгал, просмотрел.
Волна досады, смешанной с искренним недоумением перед собственной глупостью, накатила на меня. Как же так? Я же мог заложить её сразу, на этапе планирования! Пристроить к дому или отдельно поставить. Это же не только мытьё, это и здоровье, и способ прогреться зимой, и просто человеческое удобство.
Я выскочил из воды, наскоро обтёрся грубым полотенцем, которое пахло теперь смесью сырого льна и того самого мыла. Небрежно, почти срывая, натянул свежую одежду: простые портки и серую рубаху. Мыло, мочалку и мокрое полотенце схватил в охапку.
И целеустремлённо, почти бегом, направился обратно к дому, а после к Прохору за новым заказом!
Глава 31 Дела в городе
Утро на хуторе Ерёмы пахло свежей древесной стружкой, подсолнечным маслом от смазанных осей повозки и холодной росой, уже съеденной лучами центрального гигантского кристалла на вершине королевской твердыни. Я одел свой полный магический комплект последовательно, ощущая вес каждого слоя. Сначала бронзовая «кольчуга» — сотни тонких, холодных колечек, плотно прилегающих к телу от ключиц до пояса. Они позвякивали тихо, едва слышно, когда я натягивал холщовую рубаху. Под ней, на предплечье, бронзовые наручи. Затем перстни: массивные бронзовые и серебряный с яшмами: «+3 ловкость/выносливость», «+4 сила», «+1 интеллект», «+2 восприятие». Я бы одел и свитер Ани «защита+1» (тёмно-синий, с зашитой дыркой от гоблиньего копья), но и без него уже было жарковато.
«Клинок Ангбера Мк I» в своих грубоватых ножнах из кожи (с бронзовыми вставками) я пристегнул к широкому кожаному ремню поверх бедра. Рукоять, обмотанная кожей и медной проволокой, легла в ладонь как влитая, центр тяжести под простой прямой гардой был идеален. Я провёл пальцем по ножнам, где под кожей угадывался жёсткий контур бронзовых пластин с общей меткой «Восстановление прочности +1 ед./час». К поясу же прикрепил новую кожаную сумку Ани — прочную, с множеством внутренних кармашков и отделений, расшитую по краям простым геометрическим узором. Туда убрал потрёпанный «черновик» — стопку аккуратно исписанных листов плотной бумаги в кожаном переплёте, все мои пометки, схемы и расчёты к будущему трактату Элиаса. Рядом — кошелёк, тяжёлый от металла: несколько золотых монет с профилем короля Освальда I на одной стороне и парящим энфилдом на другой, горсть серебряных с изображением пирамиды и шпилей, и медяки — для мелочей.
Сергей уже ждал у повозки, запряжённой нашей спокойной гнедой кобылой по кличке, которой мы недавно её невзначай дали, Буря — не слишком быстрая, но выносливая и покладистая, купленная у одного из соседей Зорени ещё до отъезда. Серый Коготь выглядел… почти по-человечески в своей новой холщовой рубахе и жилетке, купленных Аней. Только янтарно-медные глаза с вертикальными зрачками, острые уши, торчащие из-под коротко стриженных волос цвета мокрого пепла, и лёгкая, хвост и скрытая мощь в жилистых движениях выдавали его природу. На его широком кожаном поясе висела «Примула» в простых, но крепких ножнах. Он кивнул мне, его взгляд скользнул по моей экипировке, оценивающе, без слов. Мой помощник уже погрузил в повозку пару пустых мешков для покупок, бурдюк с водой и узел с хлебом и копчёным салом на всякий случай.
Аня вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Её каштановые волосы были как всегда туго заплетены в косу, лицо сосредоточено и спокойно.
— Всё взял? — спросила она, не глядя на меня, а осматривая повозку.
— Всё, — кивнул я.
— Бригада скоро приедет, так что, не волнуйся за нас с девочкой, — сказала она деловито. — Я прослежу, если Прохору с ребятами что-то понадобится. И… насчёт нашей соседки. — Она кивнула в сторону камышей у пруда, где среди зелени мелькнул чёрный кончик хвоста, тут же скрывшийся. — Позабочусь, навязываться не буду, только еду оставлю на пне, как обычно.
В её голосе не было ни тревоги, ни сантиментов: только уверенность. После всего пережитого эта девушка закалилась как хорошая сталь. Не сломалась, а приняла новый уклад, нашла в нём своё место. Лидер в лесу, хозяйка в доме, надёжный бухгалтер и партнёр. Я чувствовал странную смесь гордости за неё и лёгкой горечи: она выросла не по годам, но цена этого роста была высокой.
Перед отъездом я подошёл к кустам у пруда, встал так, чтобы меня было хорошо видно из любых зарослей. Вода тихо плескалась о камыши, стрекоза зависла в воздухе, сверкая крыльями.
— Слушай, — сказал я громко, чётко, но не крича. — Я уезжаю в город на один день. Сергей со мной, ты не иди за мной. Оставайся здесь, на участке. Здесь безопасно, Аня здесь: она даст тебе еды. Лес — не безопасен. Там гоблины. Поняла?
Тишина: ни шелеста, ни взгляда. Только лёгкое движение тростника, возможно, от ветерка. Но я знал, она слышит: её кошачьи уши улавливали каждый звук. И, наверняка, понимала смысл в достаточной мере. Я повернулся и пошёл к повозке, не оглядываясь.
Сергей уже сидел на облучке, вожжи томились в его сильных, покрытых светлым мехом руках. Я взгромоздился рядом, повозка плавно дёрнулась с места. Буря ступила неторопливо, её копыта глухо стучали по утрамбованной грунтовой дороге, ведущей от нашего хутора к главной трассе, а затем к вратам Аргониса.
Дорога была неширокой, по краям: уже высокие заросли иван-чая, дикой малины, начинающиеся поля пшеницы и овса, принадлежащие другим хуторянам, фермерам или мелким помещикам. Воздух пах пылью, травами и далёким дымом: кто-то жег траву на дальнем поле. Я откинулся на жёсткую спинку сиденья, позволив мысли течь вместе с покачиванием повозки.
План на день был чёток, как контур клинка под напильником:
Первое: администрация. Найти Марка Серова — писца, знакомого Василия, того самого, что ускорил оформление документов на наш участок. Нужно было сделать официальный заказ на услуги магистра Скалза. Прохор уже предупредил его устно, магистр в курсе, но городская бюрократия требовала бумаг с печатями. Заказ: колодец с чистой водой на участке (глубиной метров десять, с каменным цилиндром, срубом и крышкой) и фундамент под баню и небольшой хлев для Бури и, возможно, будущей скотины. Сам Скалз брал за такое 1–2 золотых (за все вместе), плюс пошлина администрации, плюс «благодарность» Марку Серову за скорость. Ещё один расход, но без этого нельзя: самовольная магическая/строительная деятельность даже на частной земле (особенно с таким размахом, как у Скалза) могла, даже если и не сразу, привлечь внимание ненужных людей, от сборщиков налогов, проверяющих органов до конкурентов-магов. Бумага всё узаконивала. Тут вам не Зорень, где ты по большей части сам по себе, лишь бы помещику его подати присылать и не запаздывать.
Второе: рынок камней. Не ювелирные лавки в богатых кварталах Старого Города — там цены заоблачные, а камни огранены, оправлены в серебро, предназначены для знати. Мне нужны были сырьё, заготовки. Лучше всего — рынок у восточных ворот, где торговали добычей рудокопов, старателей, авантюристов, привозивших самоцветы из разных осколков и местных шахт да подземелий. Там можно было купить необработанные или грубо обколотые камни на вес. Мне нужны были мелкие экземпляры, размером от горошины до фаланги пальца: гранаты (для силы), хризолиты (ловкость), аметисты и цитрины (интеллект и восприятие), может, топазы или горный хрусталь. И, может быть, яшмы разных цветов: они уже доказали свою эффективность как фокусаторы, предохранители и мини-аккумуляторы. Я прикидывал в уме бюджет: два-три золотых должны были обеспечить мне приличный мешочек материала для экспериментов. Ошибки будут: некоторые камни могут треснуть при зачаровании, другие не примут метку. Надо было брать с запасом.
Третье: Элиас Зольник. Самое важное, пожалуй, после администрации. В сумке лежал плод недельного труда — полная редактура нашего совместного трактата. Я не просто правил стиль, я переработал структуру. Сократил философские рассуждения об Агн’Бъйоре (Агнебере) до необходимого минимума, оставив лишь суть пяти заповедей как фундамента. Вынес в начало чёткие тезисы. Далее я добавил раздел с практическими упражнениями: от простейшего до более сложных. Привёл расчёты примерной экономии маны: по моим прикидкам, метод «воздух + нагрев» требовал на 40–70% меньше энергии, чем классические заклинания прямого призыва. Нарисовал схемы. Добавил примеры из практики: кузнечный горн, кресало, линза… И главное: связал это всё с нашим прорывом в понимании магии как локального нарушения заповедей Агн’Бъйора (Агнбера) через концентрацию воли. Это был не просто черновик, это была новая парадигма, облечённая в доступную для практиков форму.
Старый библиотекарь мог быть в восторге, а мог и покритиковать, найти слабые места, но я был готов к дискуссии. Это был наш совместный труд, и его ценность была не в будущих гонорарах (хотя и о них стоило подумать), а в том, чтобы эти идеи начали работать, чтобы их подхватили другие маги, кузнецы, алхимики.
Четвёртое: Василий-купец, деловая встреча. Мастерская на хуторе почти готова. Печи зачарованы, инструменты есть, сырьё (медь, олово, железо) частично закуплено. Пора было возобновлять наш тайный «бизнес» — поставку магических перстней. Но с новыми условиями. Старая схема (Зорень — Василий — аукцион в Аргонисе) себя скомпрометировала, привлекла нежелательных элементов. Нужна была новая, более безопасная и сложная. Василий, с его связями и оборотами, должен был помочь выстроить цепочку, возможно, через подставных лиц, с тайниками, с новыми караванами и их маршрутами в разных осколках, с прикрытием в виде ювелирной или иной мастерской. И обсудить новую продукцию, возможно, с элементами прямой магии (например, кольцо, позволяющее создать искру или пламя для розжига: техно-магическая зажигалка). Всё это требовало детального обсуждения, торга и новых вложений.
Пока я размышлял, дорога стала шире, грунт сменился на булыжник, потёртый тысячами колёс и копыт. По сторонам замелькали первые строения — не городские дома, а скорее, заставы, постоялые дворы вроде «Каменной кружки», склады, загоны для скота, села. Запахи стали гуще: конский навоз, дешёвая похлёбка, дым из труб, запах человеческих тел и немытой одежды. Мы въезжали в предместья Аргониса.
И тогда впереди показалась она: стена. Она не просто окружала город, она подавляла. Каменная громада высотой в двадцать, а то и тридцать метров, сложенная из циклопических серых блоков, местами покрытых зелёными подтёками мха и лишайника. Блоки были так плотно подогнаны друг к другу, что швы между ними казались тонкими волосяными линиями, прочерченными гигантским резцом. Без могущественных магов тут явно не обошлось. Стена уходила в обе стороны, теряясь в дымке, и над ней, вдали, высилась главная доминанта: королевская пирамида. С этого расстояния она казалась не рукотворным строением, а природной горой, вздымающейся к небу, вершина терялась в синеве, увенчанная золотистым свечением центрального кристалла.
Врата, к которым мы приближались, были монументальным сооружением сами по себе: две огромные створки из чернёного дуба, окованные полосами толстой, местами покрытой ржавчиной, стали. Они были распахнуты, образуя тёмный, словно пасть, проём. По бокам — две массивные прямоугольные башни, также из серого камня, с узкими бойницами и площадками наверху, где маячили фигурки стражников, если бы я вообще мог их отсюда различить. Над аркой ворот висел большой, потемневший от времени герб Аргониса — пирамида, окружённая серебряными шпилями, и парящий энфилд.
Перед воротами выстроилась очередь: крестьянские телеги с овощами и сеном, несколько более богатых повозок купцов, группа паломников в простых одеждах, пешие торговцы с коробами за спиной. Всё двигалось медленно, под присмотром городской стражи.
Глава 32 Самоцветы
Первую половину этого дня я с Сергеем провёл в двух словах так: баснословная для простолюдина трата денег. Утром, когда пахло хлебом и остывавшей за ночь пылью, мы с ним въехали в город через ворота: те же, что и несколько дней назад. Стража на этот раз пропустила нас почти молча, лишь бросив привычно-скучающий взгляд на повозку и безмолвного зверочеловека на облучке. Мы направились прямехонько в квартал городской администрации, что лепился к подножию колоссальной цитадели. Там, в лабиринте однообразных глиняно-кирпичных стен с тёмными дверьми и крошечными решётчатыми окнами, находился нужный нам кабинет.
Марк Серов, писец, был худым человеком лет тридцати с водянисто-голубыми глазами, которые имели привычку всё время куда-то скользить, будто он подсчитывал про себя чей-то несуществующий долг. При виде нас он смерил меня универсальным взглядом чиновника, оценивающим лишь потенциальную хлопотность просителя. Марк кивал, доставал из ящика стола толстую книгу реестров, покрытую нестираемым слоем жирных отпечатков пальцев и затекшими кляксами чёрных чернил.
— У Скалза очередь, молодой человек, — процедил он, водя по колонкам обломком гусиного пера. — Но для знакомого Василия Фёдоровича… найдём окошко. Через неделю. Итоговая стоимость, с учётом срочности и особых требований к укреплению, составит… давайте считать…
Он называл цифры в серебряниках, я переводил в злотые в уме. Учитывая, что я хотел магистра земли в ближайшие пару дней, выходило не дёшево. В итоге, после того как Марк «сделал скидку», «учёл фактор Василия и сократил административные издержки», а также учёл своё вознаграждение, общая сумма застыла на отметке, эквивалентной двум золотым монетам. Деньги я отсчитал прямо при нём, почувствовав привычное сжатие в груди, когда тяжёлые, тускло блестящие кружки золота один за другим переходили в его костлявую, но ухоженную ладонь. Он тут же составил два документа: один — официальный запрос на услуги магистра Скалза, другой — разрешение на производство работ на участке под номером такой-то. Оба были скреплены не печатью, а чьей-то личной подписью, которую я не стал разбирать. Главное — всё было в рамках закона, и никаких устных договорённостей (если не учитывать «премию» чинуши). Положив в папку с документами приходный ордер, он пожелал нам успехов с таким видом, будто мы только что купили у него право дышать городским воздухом ещё на полдня.
С этим чувством (смесью облегчения и лёгкого омерзения от необходимости платить за всё коррупционный процент) мы отправились на главный рынок самоцветов и ювелирных материалов, который ютился в тени уже не самой пирамиды, а одного из малых храмов, посвящённых Агнберу, божеству огня и горна.
Кристалл в небе горел ослепительным бело-жёлтым пламенем. Светильник Аргониса работал на полную, и город, казалось, таял в мареве жара. Был полдень наглухо раскалённого дня.
И тут я с головой нырнул в мир, описанный в «Симфонии камней». Благо тут в тени было не так испепеляюще. Рынок был не единой площадью, а скорее гигантской, шумной, вонючей пчелиной сотой, где каждая ячейка — это прилавок, лавчонка, лоток или просто разложенный на грязном холсте товар. Воздух гудел от хриплых голосов торговцев, лязга инструментов, перестука каменных заготовок, и был пропитан запахами: едкой пыли от абразивных порошков, пота, масла, стоячей воды из фонтана и сладковатого дыма жаровен с жареными каштанами.
Я достал из сумки «блокнот» с зарисовками и пометками, которые сделал накануне, и погрузился в процесс. Сергей шагал за мной как тень, но я видел, как его нос и уши всё время подрагивали, пытаясь уловить в этой какофонии запахов нечто угрожающее или просто интересное.
Сначала я искал яшму. Не ту кривую булыжную гальку, которую мы находили у речки в Зорени, а настоящие, сортированные куски для ювелирной работы. Яшма здесь была повсюду. На одних прилавках она лежала пластами и блоками размером с голову человека, бесформенная, с тусклой, окисленной коркой. Это был дешёвый материал для резчиков-камнерезов и изготовителей мозаики. На других — уже расколотая на куски помельче, некоторые даже с набросками будущих форм, очерченными мелом: округлые кабошоны для перстней, овальчики для серёг, плоские пластинки для кулонов. Цветов было неимоверное количество: от грязно-жёлтых и кирпично-красных до глубоких, почти чёрных вишнёвых тонов с причудливыми чёрными или белыми прожилками, похожими на карту подземных рек или разветвления грибницы.
Я приценивался, сравнивал. Один торговец, похожий на дохлую птицу с запавшими глазами, предлагал разнокалиберную яшмовую крошку в мешке за горсть медяков — её можно было просеять и выбрать более-менее ровные камешки. Но я помнил наблюдение: мелкие предметы принимали метки легче, да и «духи», как я их мысленно называл, предпочитали качество. Нужны были именно подготовленные, отполированные одним краем или хотя бы ровно отколотые кусочки. В конце концов я нашёл торговца-лигура, существо с чертами человека и льва, который продавал «наборы для начинающих ювелиров». Редкость для Аргониса, тем более, он не был рабом. Быть может слуга? Или это его собственный бизнес? Однако я тут не затем, чтобы пялиться и распрашивать его о личной жизни. У него были десятки штук яшмы разного цвета, но уже сглаженных, размером от ногтя мизинца до крупной фасоли. Цена была соответствующая, но тут уж я решил не экономить на материале. Я отобрал десяток самых лучших: с насыщенным цветом, минимальным количеством трещин и интересным рисунком. Это обошлось мне в часть имеющейся у меня суммы.
На сцене рынка главными героями стали, конечно, другие камни. Те самые, чьи описания в «Симфонии» были подёрнуты мистическим флёром и обещанием власти над тонкими материями. Именно на них я и сосредоточился, сжимая в руке «блокнот» с аккуратными записями:
— Гранат (пироп, альмандин): камень крови, силы воли, твёрдости духа. Ассоциации: огонь земных недр, внутренняя мощь, несгибаемость. Цвет: густо-красный, буро-красный, иногда с фиолетовым отблеском. Для меток, связанных с силой, выносливостью, защитой от изнеможения.
— Хризолит (перидот): камень солнечного света, ловкости ума и тела, ясности восприятия. Ассоциации: первые лучи зари, скорость мысли, точность движений. Цвет: оливково-зелёный, жёлто-зелёный, с лёгким маслянистым блеском. Для меток ловкости, скорости реакции, проницательности.
— Рубин (корунд): камень страсти, жизненной силы, царственной власти. Ассоциации: сердцевина плода, застывшая кровь дракона, пламя в глубине камня. Цвет: кроваво+красный, пурпурно+красный. Для меток усиления харизмы, воли к победе, возможно, для очарований, связанных с прямым усилением физических параметров в моменте.
— Огненный опал: камень Агн’Бъйора (Агнбера), божества огня и изобретений. Ассоциации: пляшущее пламя, игра света, творческий порыв, разрушение старого для рождения нового. Цвет: оранжево-красное тело с всполохами зелёного, синего, жёлтого внутреннего свечения. Ключевой камень для моих экспериментов с магией огня. Упоминалось, что вставки из такого опала могут облегчать контроль над пламенем для кузнецов и пиромантов.
— Сапфир (корунд синий): камень небесной тверди, мудрости, душевного равновесия и защиты от тёмных влияний. Ассоциации: глубина озера в ясный день, вечерние сумерки, холодная ясность. Цвет: от бледно-василькового до глубокого индиго. Для меток интеллекта, защиты от магического воздействия, повышения концентрации.
— Аметист (фиолетовый кварц): камень ясного ума, трезвости мысли, духовного очищения. Ассоциации: вечерний туман, виноградный сок, медитация. Цвет: фиолетовый, от бледно-сиреневого до густо-лилового. Для меток интеллекта, восприятия, защиты от иллюзий или помутнения рассудка.
— Цитрин (жёлтый кварц): камень солнечного тепла, интуиции, привлечения удачи. Ассоциации: лимонная кожура, мёд, спелый апельсин. Цвет: жёлтый, золотисто-жёлтый, иногда с коричневатым оттенком. Для меток восприятия, интуиции, возможно, для облегчения поиска (как у Ани).
— Топаз (имперский): камень благородства, уверенности, магнетического влияния на других. Ассоциации: свет заходящего солнца в бокале вина, позолота, королевский указ. Цвет: золотисто-жёлтый, розовато-оранжевый. Для меток харизмы, влияния, возможно, усиления действия других камней.
— Горный хрусталь (чистый кварц): камень чистоты, усиления, канал для маны. Ассоциации: лёд, слеза, линза, фокусирующая свет. Цвет: прозрачный, бесцветный. Универсальный усилитель и проводник. Можно использовать как основу для меток-усилителей или как фокусирующий элемент в сложных артефактах.
И вот я начал обход. Это был мучительный поначалу процесс, потому что меня буквально заваливали предложениями.
— Эй, пацан! Глянь сюда! Настоящий алмаз из пещер Ветреного Утёса! — кричал человек с лицом, иссечённым оспинами, тыча мне под нос мутно-белый, грубо обколотый камень, по форме напоминавший скорее осколок стекла. Я лишь качал головой и шёл дальше.
Я искал конкретику и сверял записи. У одного торговца нашлись мелкие, необработанные гранаты — тёмно-красные, почти чёрные горошины, чуть больше макового зёрнышка, без граней, но с глубоким, живым блеском внутри. Цена была умеренной. Я приценился, попросил поднести к свету. Да, это был пироп. Я купил три штуки.
Хризолит оказался сложнее. Много было подделок: окрашенное стекло, дешёвый зелёный кварц, хм, можно взять и его, нет, торговец выдавал его за другой, более дорогой камень, не хочу иметь с ним дело. Хорошо, что на мне были перстень интеллекта и восприятия под перчатками. После получаса поисков я обнаружил прилавок старого дварфа в засаленной кожаной фартуке, который молча выложил передо мной несколько камешков на кусок чёрного бархата. Они были размером с небольшое зёрнышко чечевицы, оливково-зелёного цвета, с тем самым маслянистым отливом, описанном в книге. Он запросил в пять раз больше, чем за гранат. Я поспорил, но в итоге взял три. Дварф закурил короткую глиняную трубку и кивком дал понять, что сделка состоялась.
Рубин… Рубин был дорог. Очень. Даже мелкие, с дефектами, мутные «зёрна» рубинового корунда стоили как несколько хороших гранатов. Я решил, что пока обойдусь без него. То же самое с топазом — настоящий, крупный топаз был предметом роскоши. Мелкой крошки практически не было. Однако под конец нашел более-менее трезвое предложение и также взял их по три штуки.
Далее я без труда приобрёл три бусинки аметиста: бледно-фиолетовые, полупрозрачные. Они были достаточно распространены и дёшевы. Цитрин, жёлтый кварц, тоже оказался доступен: на рынке его было полно, жёлтого, лимонного, медового оттенков. Я выбрал три самых чистых, без мутных включений. В общем не удивительно, ведь в соседнем Глубограде были богатые залежи разнообразного кварца.
С сапфирами была та же история, что и с рубинами — корунд есть корунд. Но тут оказалось, что есть так называемый «королевский» сапфир — более тёмный, и «небесный» — светлый, василькового цвета. Последний был чуть дешевле. Мне удалось выторговать три небольших, неровных осколочка синего сапфира у торговки, которая специализировалась на «камнях для гаданий и малых оберегов». Они были меньше гранатов, но блестели загадочной холодной глубиной.
И вот я подошёл к главной цели — опалу. Я обошёл несколько прилавков, спрашивал. Торговцы смотрели на меня с подозрением — огненный опал ценен не только как камень Агнбера, но и как сложный в обработке минерал, который, к тому же, мог терять свой «огонь» при неправильном использовании. В конце концов я наткнулся на закрытый шатёр с дверью из грубой холстины. На притолоке висел кусок выжженного дерева с грубо вырезанным знаком: клещи и язычок пламени.
Внутри было душно и темно, пахло камнем, пылью и чем-то ещё — горьким, как полынь. За столом, заваленным глыбами необработанной породы, сидел мужчина. Не старый, но с лицом, навсегда отлитым в каменное, неподвижное выражение. Его глаза были цвета тёмного сланца, и они уставились на меня без малейшего интереса. На нём была простая кожаная куртка, испещрённая мелкими порезами и пятнами от окалины.
— У вас есть опал? — сказал я, не тратя времени на предисловия. — Огненный: мелкие камни, для вставки.
Человек молчал несколько секунд, его взгляд скользнул по моей одежде, задержался на рукояти меча, затем перешёл на Сергея, стоявшего в дверях, как живая статуя. Наконец он кивнул, почти незаметно, и потянулся под стол. Оттуда он достал не ларец, а простую деревянную шкатулку, окованную по углам тусклой медью и открыл её. Внутри, на куске чёрного войлока, лежало с десяток камней. Они были не похожи на всё, что я видел до этого. Это были не бусины и не кристаллы, а скорее, кусочки застывшей лавы, внутри которой бушевали миниатюрные бури цвета. Основной тон — медово-оранжевый, красновато-коричневый, но внутри, при малейшем повороте к свету, вспыхивали и гасли всполохи зелёного, синего, золотого. Это и был «огонь». Камни были неровными, размером от горошины до ногтя большого пальца, некоторые имели трещины или мутные участки.
— Откуда? — спросил я, не отрывая взгляда.
— Пещеры под «Пылающим Хребтом», в осколке Игнис, — ответил мужчина голосом, похожим на скрип камня по камню. — Добывают гномы-огнеходы. Рискованно и камень капризный: теряет внутреннюю силу от воды, от неправильной резки рассыпается в пыль. — Он указал на три самых маленьких, но с наиболее яркой игрой цвета. — Эти… стабильнее, но и дороже.
Мы поторговались: молча, взглядами и короткими фразами. В итоге я ушёл с тремя опалами: два маленьких, с хорошим «огнём», и один побольше, но с заметной трещиной сбоку — его я взял почти за бесценок, для экспериментов пойдет, сделаю из него два или три недоогненных недоопала. Однако расставание с ещё одной ощутимой частью золота прошло болезненно. Это был самый дорогой камешек из всех, что я сегодня приобрел.
Но это был еще не конец: я вышел из этой палатки и продолжил свои поиски. Горный хрусталь оказался самой простой покупкой. Чистые, прозрачные осколки кварца размером с ноготь продавались на вес и их было полно. Я выбрал три самых чистых, без пузырьков и молочных включений.
И последним, неожиданным приобретением стал авантюрин. Я уже собирался уходить, когда мой взгляд упал на прилавок, заваленный дешёвыми поделками и «магическими» безделушками для простонародья (подделки). Среди груды полированных камешков из обычной яшмы и окрашенного стекла лежал один крупный, размером с кулак, камень зеленовато-серого цвета, весь испещрённый сетью тонких трещин. Он был явно бракованным, но в этих трещинах, при определённом угле, мерцали крошечные золотистые блёстки — включения слюды или гематита, которые и давали авантюрину его знаменитый искристый эффект. Но, поторюсь, камень был безнадёжно повреждён.
— Этому конец, — честно сказал торговец, пожилой человек с лицом, похожим на печёное яблоко, увидев мой интерес. — Хотел пустить на крошку, да лень возиться. Бери за полцены.
Я взял. Не просто за полцены, а за символические несколько медяков. Камень был тяжёлым, холодным и явно мёртвым с точки зрения ювелира. Но я видел в нём не цельный самоцвет, а сырьё. Аккуратно разбив его молотком (что я планировал сделать позже, в мастерской), я мог получить десятки, если не сотни мелких осколков и крошки. Авантюрин в «Симфонии» описывался как камень удачи, лёгкости, начала новых дел: как раз в тему. Возможно, его крошечные вкрапления можно было использовать сердцевин артефактов, связанных с везением или уменьшением веса. Риск был минимальным (если что достану камень, а артефакт переплавлю), а потенциал — интересным.
Когда я, наконец, выбрался с рынка, сумка у меня на поясе заметно отяжелела. В ней теперь лежали маленькие мешочки из грубой ткани, каждый с горстью камней: яшма, гранат, хризолит, огненный опал, сапфир, аметист, цитрин, горный хрусталь и тот самый уродливый ком авантюрина. Я мысленно подвёл итог. На камни ушло… около пяти золотых. Пять, а я планировал потратить три. Реальность, как всегда, оказалась жаднее. Я чувствовал лёгкое головокружение от масштаба трат. Два золотых на бюрократию, пять — на камни. Семь из примерно двенадцати, что были со мной. В кошельке оставалось пять золотых монет. Остальные монеты были надёжно дома, под присмотром Ани. Жить же на что-то надо, если что вдруг случиться?
Кстати, я так и не нашёл тот загадочный, переливчатый камень, что был вставлен в мой меч и в заколку Ани. Ни на одном прилавке, ни в одной лавке, даже в самых захолустных. Никто из торговцев не мог даже назвать его. Один старик, торговавший окаменелостями и «артефактами древних», лишь пожал плечами: 'Видел такое разок, лет десять назад: со дна высохшего солёного озера привезли. Это навело на размышления: возможно, он действительно не представлял ценности для ремесленников из-за своей нестабильности или еще чего? А может, его редкость была такова, что он просто не попадал на массовый рынок. Если задуматься, то в прошлый раз я видел его у старика в виде кулона (подделки), у которого по факту была лавка всякого барахла да бижутерии, и он точно не был ювелиром. Надо было, наверное, тогда купить его, та цена, вроде в один, пару или несколько серебряников (не помню), сейчас казалась очень даже привлекательной. Что ж, придётся надеяться на удачу в будущем.
Жара становилась невыносимой. Мы с Сергеем зашли в первую попавшуюся пекарню с открытой дверью — низкое, пропахшее насквозь дымом и горячим хлебом помещение. Купили по лепёшке из грубой ржаной муки, тёплой, хрустящей, и по кружке кисловатого кваса. Сели на грубую скамью у стены. Сергей ел молча, тщательно пережёвывая, его глаза постоянно скользили по входящим и выходящим. Я ел автоматически, чувствуя, как жар снаружи и прохлада кваса внутри ведут свою маленькую борьбу. Пять золотых… это же целое состояние для большинства людей здесь. А я потратил их на горсть камешков. Безумие, но нет: без экспериментов, без новых материалов не будет прогресса. Не будет новых артефактов, новых открытий, новой безопасности. А новые монеты заработаются.
Проглотив последний кусок лепёшки и осушив кружку, я встал. Сергей последовал моему примеру, его движения были плавными и готовыми к действию.
— Ладно, — сказал я, больше самому себе. — Полдела сделано. Теперь к Элиасу.
Мы вышли из пекарни обратно в пекло. «Солнце» висело почти в зените, от белых стен домов и каменных мостовых слепило глаза. Я поправил сумку на поясе, убедился, что мешочки с камнями на месте, и тронулся в путь. Впереди был квартал учёных и магов, где в своём скромном, заваленном книгами доме жил Элиас Зольник. И у меня в сумке лежало нечто, что могло перевернуть его мир, возможно, даже все миры-осколки, а заодно и немного мой собственный. Надеюсь лишь, что в хорошем ключе.
Глава 33 Дети ночи
Белый камень мостовой и глинобитные стены домов слепили глаза, отражая ослепляющий свет центрального кристалла. Воздух струился маревом, пах пылью, жареным жиром и потом. Я с Сергеем направлялся в Квартал Алхимиков.
Здесь было тише. Шум остался позади, сменившись лишь редким перестуком копыт по брусчатке, скрипом ставней и тихим, почти библиотечным гулом, доносящимся из-за стен домов. Улицы были уже, тенистее, а дома поскромнее, но сложены из того же камня, что и весь город, но часто увитые мхом, плющом или редко диким виноградом. Света тут было мало, но тем не менее, вся эта зелень не сдавалась и как-то потихоньку росла.
Дом Элиаса я помнил хорошо: узкая, трёхэтажная башенка, втиснутая между двумя более массивными зданиями, между которыми был небольшой зазор в ширину человека (узкие подворотни). Её фасад был почти глухим, за исключением тяжелой дубовой двери, окованной полосами кованого железа, и нескольких узких, высоких окон, забранных решётками из чёрного металла. Над дверью висела вывеска из потускневшей бронзы с изображением раскрытого свитка и языка пламени.
На этот раз из двери торчал шнурок или джут с ярлыком «звонок». Я подошёл и дернул за верёвочный шнур, привязанный к бронзовому колокольчику внутри. Звон был негромким, но пронзительным. Он несколько раз все более приглушенно повторился, как стрекот цикады в летней траве. Я ждал. Сергей стоял чуть позади и сбоку, его темно-оранжевые глаза изучали улицу, окна соседних домов, тени в переулках.
Дверь открылась не сразу. Сначала послышался скрип задвижки, потом щелчок, и створка отъехала внутрь на несколько дюймов. В щели показалась узкая полоска лица: бледная кожа, седая щетина, острый нос и пара глаз цвета не то полированного олова, не то старого серебра, уставших и проницательных одновременно.
— Элиас? — спросил я.
Глаза сузились, изучая меня, потом скользнули к Сергею, задержались на нём чуть дольше. Затем дверь распахнулась шире, и в проёме возникла фигура старого мага. Элиас Зольник выглядел именно так, как я его помнил: сухонький, невысокий, в простом коричневом балахоне, перехваченном в талии верёвочным поясом. Его седые, жидкие волосы были растрёпаны, на переносице сидели маленькие круглые очки в медной оправе, заляпанные какими-то пятнами. Он пахнул старыми книгами, пылью, сушёными травами и чем-то ещё: слабым, едва уловимым запахом озона, как после небольшой грозы.
— Входи, юный реформатор, — произнёс он.
Голос у него был суховатый, уставший, но не неприятный:
— И твой… телохранитель. Только прошу, не задевай полки.
Я переступил порог, Сергей последовал за мной, протиснувшись в дверной проём с аккуратностью, удивительной для его комплекции. Судя по предыдущему опыту наблюдения моего охранника, повозку тут вполне можно было оставить снаружи, тем более, что все камешки и золото у меня были с собой.
Внутри пространство немного изменилось и напоминало уже скорее лабиринт из книжных томов. Элиас, не глядя, уверенно двинулся вглубь своего жилища, ловко обходя груды книг, как горный козёл обходит камни на тропе. Мы с Сергеем шли за ним, стараясь ступать осторожно. Под ногами скрипели половицы, и иногда из-под них выползали крошечные существа, похожие на серебристых мокриц, но с антеннами, испускавшими тусклый свет.
— Моя резервная охранная система, магическая думка стала барахлить, пока не успел разобраться и отремонтировать, — прокомментировал алхимик. — Не бойтесь, они вас не тронут. А книги, это все теперь для меня устаревший мусор, учитывая наши новые открытия. Вытащил на продажу, я уже связался со Скалзом и остальными, желающие в течении недели раскупят, учитывая мои скромные запросы за них, пускай это по большей части всего лишь мои черно-белые копии оригиналов.
Комната на втором этаже, в которую мы вскоре вошли, все также была вся, от пола до потолка, заставлена стеллажами, грудами фолиантов, свёртками пергаментов и свитков, пускай теперь некоторые и пустовали. Воздух был прохладным, густым от пыли и запаха старой кожи, пергамента и чернил. Свет проникал лишь из оконца под самым потолком и от нескольких магических светильников: шаров тусклого голубоватого свечения, закреплённых на кронштейнах. Помещение в целом стало более свободным с большим дубовым столом, заваленным бумагами, чернильницами, ретортами, и парой стульев. У одной из стен пылал небольшой камин, несмотря на жару, с чайником на треноге над огнём.
— Садись, — махнул рукой Элиас, сам опускаясь в кресло за столом. — Чаю? Он сегодня на мяте с тимьяном, помогает думать.
— Спасибо, да, — кивнул я, снимая сумку и садясь на предложенный табурет. Сергей остался стоять у входа, приняв привычную позу стража: спиной к стене, чтобы видеть и вход из прихожей, и окно.
Старый архивариус налил из чайника в две простые глиняные кружки, одну протянул мне. Аромат был действительно бодрящим. Я сделал глоток. Чай оказался терпким, с лёгкой горчинкой, но приятным. Маг откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и уставился на меня поверх очков.
— Ну что, юноша? Чем потрясёшь сегодня старый, закостенелый ум? — спросил он, и в уголках его глаз заплясали морщинки — что-то вроде улыбки. — Ваш прошлый визит оставил… неизгладимый след в моих записях. И в моём мировоззрении, что уж там.
Я открыл сумку, достал оттуда папку, перетянутую шнурком. Внутри лежали все исправленные, дополненные, заново переписанные и связанные в логическую цепь страницы его черновика, а также мои собственные схемы, расчёты и упражнения.
— Вот, — сказал я, кладя папку на стол перед ним. — Плод размышлений. Ваш первоначальный текст я, конечно, не выбросил — он здесь, как основа. Но… я позволил себе вольность переосмыслить всю структуру.
Элиас не спеша взял папку, развязал шнурок. Его пальцы, тонкие и жилистые, с пятнами чернил и мелкими ожогами, бережно открыли обложку. Он начал читать. Сначала молча, пробегая глазами первые страницы, где я оставил его вступление почти нетронутым, лишь слегка отредактировав стиль. Потом, когда он дошёл до нового введения, где я обозначил основные тезисы, его брови поползли вверх. Он снял очки, протёр их краем рукава, снова надел.
— Хм, смело. Очень смело. Это… это не убирает божественную благодать из уравнения, но подчёркивает саму механику процессов. — Он посмотрел на меня. — Вы не боитесь навлечь на себя гнев богословов?
— Богословы редко куют металл и не разжигают горны, — сухо ответил я. — Моя цель — практика. Понимание, как это работает, чтобы работать лучше. Тем более, религии и вере я тоже уделил внимание, не исключая её огромной роли в магии.
Он кивнул, не отрывая глаз от текста, и продолжил читать. Я сидел, пил чай и наблюдал, как меняется его лицо. Иногда он хмурился, ворча себе под нос: «Нет, это слишком упрощённо…» или «Интересный поворот…». Иногда его глаза загорались, и он стучал пальцем по строчке: «Вот! Именно! Почему я сам до этого не додумался?»
Зольник дошёл до схем. Я нарисовал их тщательно, с расчётами потоков маны, с диаграммами сравнительной эффективности: классическое заклинание против нашего инновационного метода. Мои примерные цифры показывали колоссальную экономию маны при том же результате.
Он ахнул и снова погрузился в чтение, теперь уже быстрее, листая страницы с моими практическими упражнениями: от простейшего разогрева металлической пластинки в ладони до создания стабильного плазменного ядра для высокотемпературной плавки. Я добавил предупреждения о безопасности и еще много всего.
Наконец мой соавтор добрался до конца, закрыл папку и долго молчал, глядя куда-то поверх моей головы. В камине потрескивали дрова. Сергей у двери не шевелился.
— Юноша… нет, Яр Громов, так ведь? — наконец произнёс Элиас, и в его голосе звучало нечто новое: не снисхождение учителя к ученику, а уважение коллеги, пусть и младшего. — Это… это не исправление, это новая книга. Вы взяли мои смутные догадки, мою попытку систематизировать разрозненные знания пиромантов и исследователей магии за последние триста лет и выстроили из них цельную, стройную, рабочую теорию с практическим приложением.
Он вздохнул, снял очки, снова протёр их.
— У меня есть предложение, — сказал он твёрдо. — Мы издаём это как совместный труд. Авторы: Элиас Зольник и Яр Громов, звучит. Я позабочусь о редактуре, об оформлении, о том, чтобы это прошло через комиссию. Надеюсь мои старые друзья и коллеги, вспомнят обо мне и помогут в этом.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Есть одно «но». Ваше имя появится рядом с моим, все будут задаваться вопросом: кто же это? Для некоторых это благо, для других — риск. Мне ли не знать об этом. Наши идеи перевернут многие устоявшиеся представления. У вас появятся как последователи, так и… оппоненты. Возможно, очень влиятельные. Вы готовы к этому?
Я задумался: анонимность и безопасность, о которых я так заботился, могли пошатнуться. С другой стороны, кто поверит, что вклад тринадцетилетки был хоть сколько-либо весомым? Все почести достанутся Элиасу Зольнику, а ко мне отнесутся, как к ученику старика, что хотел таким образом поощрить своего лаборанта и помощника. Так что, чего мне тут вообще опасаться?
— Я готов, — сказал я спокойно. — При условии, что мой адрес и конкретное местонахождение останутся в тайне. Все контакты через вас или через доверенных лиц.
— Разумно, — кивнул Элиас. — Договорились.
Он протянул мне руку через стол. Я пожал её. Его ладонь была сухой, твёрдой, с шершавыми мозолями. Я попросил у него одолжить мне еще какую-нибудь книгу по минералогии. Я описал ему загадочный чёрный мутный камешек с сине-фиолетовым свечением, что мы с Аней нашли в речке в Зорени.
Старый библиотекарь уставился на меня своими глазами, на мгновение полностью выпав из нашего только что состоявшегося торжественного момента. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край папки, слегка дёрнулись.
— Мутный чёрный камень с сине-фиолетовым свечением, — повторил он за мной, отчётливо, как если бы я назвал ему латинское название редкого гриба. — Найденный в реке. Гладкий, без граней, не кристалл, а скорее… камешек. И это свечение внутри? Или на поверхности?
— Внутри, — ответил я. — Если поднести к яркому свету, держа в тени, в самой сердцевине можно разглядеть… переливы. Как радужная плёнка на луже, но замутнённая. Цвет от индиго до фиолетового. Скажите уважаемый мэтр, вы знаете, что это может быть?
Маг задумчиво провёл рукой по щетине на подбородке.
— Чёрный… И этот эффект, похожий на опалесценцию, но в синих тонах… — Он тихо пробормотал про себя — Не гематит, слишком тёмный и не даёт такого оттенка. Не обсидиан: тот слишком стеклянный. Лабрадор? Нет, лабрадорит даёт синюю игру на поверхности, а не внутри мутного тела…
Он поднял глаза на меня.
— Это, возможно, одна из редчайших или самых коварных находок в мире магов-практиков. Я говорю о «лунной коре», также именуемом «ночным камнем», «слезой сумерек» или, в более научных кругах: «адуларие бездны». Хотя, последний термин почти забыт, так как сам камень почти исчез из употребления. Но судя по твоему описанию, это именно он. Если я прав, то в твоих руках был… артефакт, потенциально ценнее, чем любой обычный драгоценный камень.
Я почувствовал, как у меня в груди кольнуло.
— Почему артефакт? И почему исчез?
Элиас Зольник поднялся с кресла и с той же, наработанной годами лёгкостью обошёл груду свитков, подошёл к одному из стеллажей в уголке. Он не стал искать по названию, а просто запустил пальцы в определённый ряд и вытащил один том. Книга была не толстой, в кожаном переплёте, но кожа была потёртой, почти чёрной от времени.
— «Трактат о нестабильных и забытых минералах», составленный мастером-литоглифом Барнибием Галлом примерно три столетия назад, — отчитал он, раскрывая книгу на середине, где лежала закладка из пергамента. — Вторая часть, глава седьмая: «Дети ночи». Посмотри.
Он положил книгу на стол передо мной. На пожелтевшей, испещрённой сухими, чёрными буковками странице была нарисована чёрно-белая гравюра. Изображение было схематичным, но узнаваемым: тёмный, бесформенный камень, а внутри него — схематичный взрыв звёздочек и волн, подписанный как «внутренняя люминесценция». Текст под ним гласил:
«Адуларий бездны (лунный камень, слёза сумерек) — минерал, обладающий уникальной способностью аккумулировать и трансформировать свет ночных звёзд, в пассивную магическую энергию, связанную с пространством, сокрытием, иллюзией и тишиной. Отличается абсолютной чёрной окраской в обычном свете, с внутренним, тусклым сине-фиолетовым свечением, проявляющимся при затемнении.»
«Встречался исключительно в руслах рек (преимущественно подземных) и на дне глубоких озёр в осколках и местах, где существенно влияние бездны, в аномальных зонах. Считается, что формируется под воздействием специфических эманаций бездны, фильтрующихся сквозь толщу породы и воды и преобразующихся в материальную форму.»
«Особенности: 1. Капризен в обработке. Механическое воздействие (резка, полировка) высоким риском вызывает полную потерю внутренней структуры и магических свойств, превращая камень в обычный угольный шлак. 2. Нестабилен в чистом виде. Со временем, если не помещён в соответствующий „замкнутый“ артефакт или не находится в условиях постоянного контакта с подходящей магической средой (например, в потоке воды, несущей отголоски бездны), его внутренняя энергия рассеивается, свечение тускнеет, и камень становится инертным. 3. В прошлом высоко ценился мастерами иллюзий, ворами, разведчиками, создателями скрытых убежищ за способность создавать артефакты невидимости, маскировки, бесшумного движения, а также усиливать магию пространства (порталы, карманные измерения). Именно из них делались в древности стабильные пространственные кольца 4. В последние два столетия новые месторождения не обнаружены. Существуют небольшие запасы в коллекциях могущественных магов и королевских сокровищницах. 5. В современности осталось очень мало пространственных магов, что способны работать с этим минералом, не испортив его, кроме того, его добыча в условиях за монолитами крайне опасна…»
Я прочёл текст, чувствуя, как холодная волна понимания разливается по спине.
— Камень, описанный тут, — медленно произнёс я, — почти полностью соответствует тому, что у меня есть. Но у меня есть еще предметы, где он уже вставлен в металл. И… он работает, пускай и не так, как тут описано.
Я размотал бронзовую проволоку с рукояти моего меча, показав старику тот самый камень.
Элиас посмотрел на меня, и в его глазах зажегся тот самый огонь настоящего учёного, смешанный с оттенком… зависти? Нет, скорее, азарта первооткрывателя.
— Работает? — Он едва слышно выдохнул. — Яр, ты понимаешь, что это значит? Если ты смог не только найти, но и стабилизировать его в артефакте, пусть даже самом простом… Это переворачивает все представления о минералогии и, возможно, о взаимодействии с бездной.
— Смог — это громко сказано, — честно признался я. — Я просто нашёл его в реке, и он привлёк моё внимание. И потом, он пускай и не был мной испорчен (хотя и сопротивлялся зачарованную), однако явно выполняет теперь не свои основные функции.
Элиас замер, его мозг явно перемалывал эту информацию.
— Взаимодействие напрямую? Через волю? Без сложных ритуалов стабилизации? — Он провёл рукой по волосам, растрёпывая их ещё сильнее. — Это ещё более удивительно. Значит, либо этот конкретный камень был невероятно стабильным, либо твой метод работы с магией имеет неожиданные ответвления в других школах…
В эту секунду у нас была полная тишина. Даже Сергей на своём посту у двери, казалось, затаил дыхание. Я уж не стал добавлять, что один из этих камней вставлен в рукоять моего огненного меча.
— Яр, — сказал Элиас с необычной для него серьёзностью. — У меня есть к тебе ещё одно предложение, более… личное, чем публикация трактата.
Он подошёл к полке, с которой взял книгу, и ещё раз запустил в неё руку. На этот раз он достал не книгу, а небольшой кожаный чехол, потёртый, но крепкий. Развязал шнурок и высыпал на стол содержимое.
Это были просто камни или то, что от них осталось. Пять-шесть кусочков, не больше ногтя мизинца каждый, неправильной формы, шершавых, тускло-серых, почти чёрных. Но когда я пригляделся, в глубине одного из них, под определённым углом, мелькнул слабый, умирающий отсвет синевы, как последняя искра в потухающем костре.
— Это всё, что осталось от моего… очередного хобби, — сказал Элиас тихо. — Я пытался изучать черный адуларий бездны десятки лет назад, когда был моложе и амбициознее. Мне удалось через посредников найти и купить несколько крошечных обломков. Я пытался их стабилизировать с помощью классических методов: магических кругов, заклинаний сохранения, помещал их в соли магния и лазурита… Всё было тщетно. Они рассыпались в пыль, теряли свечение. Эти — последние. Они уже почти мертвы. Но в них ещё есть слабый отзвук магии.
Он указал на них длинным, костлявым пальцем.
— Возьми их. Это безвозмездно. Я не смог их оживить и применеть. Но ты… ты, возможно, можешь. Это может стать очередным ключом к более глубокому пониманию мира. Если ты сможешь понять, как работает этот камень, возможно, ты сможешь… Ты знал, что скорее всего порталы между мирами-осколками работают благодаря ним или чему-то подобному?
Я смотрел на эти серые крошки на столе. Они выглядели беспомощными и умирающими, но в них всё ещё был отголосок того самого загадочного свечения, что манило меня с первого дня.
— Спасибо Элиас, — сказал я, осторожно собирая осколки обратно в чехол. — Я попробую.
Элиас Зольник кивнул, и в его глазах вновь появилось то, с чего началась наша встреча: усталая, но живая мудрость.
— Так вот, — он вернулся к своему креслу. — Книга по минералогии… «Симфония камней» у тебя уже есть, это лучшее из относительно широкодоступного. Но если нужны именно редкие и забытые минералы, то… да, возьми эту. — Он потянулся к той самой книге, которую только что показывал, «Трактат о нестабильных и забытых минералах». — Это копия, не оригинал. Можешь держать её столько, сколько потребуется. Надеюсь, она поможет. Но помни: с этими камнями шутки плохи. Особое внимание удели разделу о предосторожностях. «Дети ночи» и остальные нестабильные минералы могут преподнести сюрпризы, и далеко не все они будут приятными.
Я бережно взял книгу. Три века знаний о том, что мир почти забыл.
— Большое спасибо. — Повторил я свои слова благодарности ещё раз. — Я буду осторожен.
Он махнул рукой.
— Не за что. Это я должен вас благодарить. Вы вдохнули жизнь в старые кости. Это… взаимовыгодный обмен. Ты даёшь мне надежду на переворот в пиромантии и магии в целом, я даю тебе ключи к тайне, что даст шансы на эту самую революцию. — Он вздохнул и откинулся в кресле. — Теперь иди. У тебя, я полагаю, ещё есть дела. А у меня… у меня есть кое-что, что нужно немедленно перечитать в свете новых данных. И много, очень много работы над нашей общей книгой.
Мы с Сергеем попрощались и вышли из прохладного, запылённого царства книг обратно на улицу. Дверь за нами тихо закрылась.
Глава 34 Гракх
Мы с Сергеем сели в повозку. Буря, наша гнедая кобыла, лениво тряхнула гривой, услышав привычный щелчок языком. Повозка плавно тронулась, заскрипев колёсами по булыжникам узкой улочки квартала Алхимиков.
Я уже думал ехать к Василию, чтобы обсудить дела по хутору и будущие поставки, как мой охранник удивил меня.
Сергей сидел рядом на облучке, его спина была прямая, а взгляд методично сканировал улицу: оценивая тени в переулках, прохожих, движение в окнах. Его серая шерсть слегка топорщилась, уши были направлены вперёд, улавливая каждый звук. Он молчал почти всю дорогу, как обычно. Но теперь, когда мы выезжали на более широкую улицу, он повернул ко мне голову. Его янтарно-медные глаза, обычно такие отстранённые и усталые, смотрели прямо.
— Хозяин, — произнёс он, и его низкий, немного хриплый голос прозвучал непривычно уверенно, говорил он всё ещё простыми, рублеными фразами, но я смог его понять. — На рынок. Ещё один нужен.
Я нахмурился, глядя на него.
— Сергей, мы только что купили камней на пять золотых. И фелид у нас уже есть.
Он медленно покачал головой, его взгляд не дрогнул.
— Девочка… не охрана, не сила. Она… дитя. Испугана. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Аня права. Один я… мало. Лес рядом. Гоблины были. Следы… она, ты один. Опасность.
Он оценивал ситуацию как солдат, как охранник, видящий пробоины в обороне. Наш хутор был на отшибе, у леса. Бригада Прохора уйдёт. Я останусь там с Аней, с дикой девочкой-фелидом и с Сергеем. Одного зверочеловека, каким бы сильным и чутким он ни был, могло не хватить, если что-то серьёзное пошло не так или нам нужно будет разделиться. Особенно когда мне нужно будет погружаться в работу в кузне, терять бдительность в своих экспериментах. Да и участок был огромен для одного Серого Когтя.
— И кто, по-твоему нам подойдет? — спросил я, уже чувствуя тяжесть предстоящих трат и похода в крайне неприятное место.
С собой у меня было семь золотых, дома еще был небольшой мешочек.
— Сильный. Не боится огня. — Сергей посмотрел на свои звериные руки, покрытые коротким густым мехом. — Я… мех. Жарко. В кузне… будет тяжело. Хозяину помощь… нужна.
Это было разумно и практично. Его мех, идеальный для лесных холодов, превращался бы в сауну у горна и опалялся, возгорался, был бы причиной ожогов на теле. Для постоянной работы в кузне нужен был помощник без подобных недостатков.
Я вздохнул, ощущая внутреннее сопротивление. Деньги таяли на глазах, к работорговцам ехать не хотелось, но Сергей был прав, Аня была права. Рисковать из-за своих внутренних чувств и переживаний было глупо, безопасность и эффективность работы стоили дороже.
— Ладно, — нехотя согласился я. — Посмотрим, но только если найдём кого-то подходящего и по адекватной цене.
Сергей кивнул: одно короткое и резкое движение головы. Его уши слегка дрогнули: признак удовлетворения, который я уже научился замечать.
Если задуматься, то мой охранник был гораздо больше похож на зверя, нежели кошкодевочка. У него был мех на руках и ногах, к примеру, а наша «соседка» в камышах больше была похожа на обычную худую девочку с белой кожей. Выдавал её лишь пушистый хвост, ушки и глаза, а, ну и еще когти, когда она была намерена их использовать. Интересно, надо бы поскорее раздобыть какую-то книжку по зверолюдям и другим расам обитающих в мирах-осколках.
Мы повернули на майдан работорговцев. Отсюда было даже ближе, чем из «Золотого Якоря». Узкая извилистая улочка вывела нас на знакомую грязную площадь, окружённую высокими, мрачными складами. Воздух здесь всегда был густым, тяжёлым: смесью человеческого пота, животного страха, ржавчины и едкой химической горечи, исходившей от помещений, где колдуны накладывали и переписывали печати.
Когда мы приехали, оказалось, что большинство рабов-зверолюдей уже продали. Площадь, ещё пару недель назад кишащая клетками и несчастными, теперь казалась полупустой. Несколько одиноких клеток (усталыми, опустошёнными мужчинами и женщинами из Империи Вечного Рассвета) стояли в тени под навесом. Торги шли вяло; пара купцов в дорогих, но запачканных в кафтанах лениво торговалась. Не было того гула, того напряжения, что царило здесь в день, когда мы купили Сергея или девочку-кэтфолка.
Новой партии рабов, как пояснил один из надсмотрщиков, грузившим пустые клетки на телегу, ждали лишь завтра-послезавтра. «Караван с юго-востока задерживается, погода в перевалах», — буркнул он, не глядя на нас.
Тем не менее, мы с людоволком осмотрели остатки, раз уж мы все равно оказались здесь. Нам повезло, что больше детей мы не встречали: пустые взгляды взрослых были тяжелы, но детская беспомощность и страх, запечатанные в ржавых прутьях, оставляли на душе другой, гораздо более едкий осадок.
И тогда я увидел его: в самом дальнем углу площади, в тени высокого кирпичного склада, стояла одна-единственная клетка, более массивная, чем другие. И внутри неё сидел он: зелено-серый ящеролюд. Тот самый, которого я видел тут в предыдущее своё посещение. Он сидел на корточках, плотно прижавшись спиной к задней стенке клетки: длинный мощный хвост, покрытый крупной ромбовидной чешуёй, обвивал его ноги. Опущенная голова была словно удлинённая, с выраженным гребнем из спинных пластин, начинавшимся у лба и тянувшимся по позвоночнику до кончика хвоста. Глаза были закрыты: он казался не спящим, а погружённым в глубокое, почти медитативное отрешение. Его кожа (вернее, чешуя) переливалась тусклыми оливково-серыми и болотно-зелёными оттенками. Он был крупнее Сергея: шире в плечах, массивнее в кости. Мускулы, обрисованные под плотной кожей, говорили о силе, не растраченной даже в неволе. На плече, там, где у Сергея был серебристый узор, у ящеролюда сиял другой знак — сложная печать, выполненная в ледяных, голубовато-белых тонах.
Торговец, присматривавший за этим уголком, заметил мою заинтересованность. Это был другой человек, не тот толстый весельчак, что продал нам девочку. Этот был сухопар, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом от уха до уголка рта, одет в потёртый, но добротный кожаный фартук поверх простой рубахи. Его глаза были маленькие, чёрные и быстрые. Он подошёл, потирая руки.
— Присматриваетесь к редкому экземпляру, юный господин? — голос у него был скрипучий, но в нём чувствовалась привычная уверенность продавца. — Лизард чистокровный, из касты воинов западных земель Империи, штука первоклассная.
Я кивнул, не отрывая взгляда от клетки. Ящеролюд не пошевелился.
— Говорят, лизарды, они же драконоиды и людоящеры, все славятся своей устойчивостью к огню, — начал я, вспоминая обрывки знаний из слухов.
Торговец оживился.
— Верно, верно! Унаследовали от далёких пращуров-драконов, не иначе. Жар печи или пекло июльского дня для него — что для нас тёплая ванна. Шкура не горит, однако, — он понизил голос, делая вид, что делится важным секретом, — за всё надо платить.
— Я также слышал, что у них и слабость к холоду есть.
— Все верно, юный господин крайне эрудирован. Мороз для них — смерть. Потому на нём и печать особенная, видите? Знак льда. Не просто ограничивает болью, но и… охлаждает, делает крайне вялыми, если что. Лучшие имперские чародеи постарались.
Он заметил, как я разглядываю массивное телосложение раба.
— Кроме того, этот подвид лизардов славится, скажу по секрету, не только силой: регенерация у них быстрая — царапины и не глубокие резанные раны затягиваются прямо на глазах, можем даже проверить прямо сейчас, если хотите.
— Нет, спасибо, это будет излишним.
— И устойчивость к токсинам, ядам… Пищу почти любую переварят, отравленная и грязная вода никак на него не повлияют, разве что заснет ненадолго. Мечта для опасных походов или… для работы с летучими веществами, — он многозначительно подмигнул, намекая на алхимиков.
— Потому цена и такая высокая, — заключил он, выпрямляясь. — Десять золотых. Но для такого знающего покупателя, как вы… можем договориться.
Десять золотых, а у меня с собой было лишь семь. Но тёмному коммерсанту лучше об этом не знать. Вместо этого я спросил, глядя прямо в его чёрные глазки:
— Раз товар так хорош, почему же до сих пор не продан? Уже сколько времени здесь стоит.
Тут я попал в точку. В отличие от предыдущего торгаша, этот не стал пускаться в длинные оправдания про характер, непокорность или болезни. Его лицо на мгновение исказила лёгкая гримаса досады. Он понял, что я не просто любопытствующий юнец. Тёмный делец увидел точный, расчётливый взгляд и прямолинейный вопрос, на который не было красивого ответа.
— Внешний грубый вид, не каждый оценит. — Отрезал он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Да цена отпугивала. — Он махнул рукой. — Ладно: девять. Считайте, что я себе в убыток.
Я не двинулся с места.
— Пять, — сказал я спокойно.
Торговец аж поперхнулся.
— Пять⁈ Да вы что, юноша! Да за одну его шкуру, за кости! Пять — это… почти оскорбление!
— Он здесь уже сколько? — Парировал я. — Кормить его надо, место занимает. А если просто прибьёте, местные власти и вельможи могут не понять. Может он вам в убыток уже обходится? Пять — это я вас благородно от убытков этих и спасаю. Возможно было бы даже правильно предложить вам бесплатно мне его отдать, но, видите, как я щедр с вами? — Корчил из себя я благородного и избалованного ребенка.
Мы начали торговаться. Это был медленный, тягучий процесс, как перетягивание каната. Торговец клялся, что теряет последнее, сбивал цену до восьми с полтиной, потом до восьми. Я стоял на своём, поднимаясь медленно, с неохотой: пять с полтиной, шесть. Сергей молча наблюдал, стоя в полшага сзади, его присутствие было ощутимым, физическим давлением. Его спокойная, дикая сила, его статус уже купленного раба-охранника работали на меня: это уже показывало, что я не просто щегол, а хозяин, знающий, что покупаю, пускай одет я был и относительно по-простому.
— Вы сами сказали: слабость к холоду. У нас не южные пустыни, зимы бывают, пускай и короткие, минимум целый месяц раб будет бесполезен. Да и я как раз был намерен в ближайшее время отправиться в путешествие на северные осколки.
Торгаш заскрипел зубами: он ненавидел меня в этот момент, это было видно по его глазам. Но мужчина также не любил и этот недвижимый груз в клетке, который съедал его прибыль.
— Семь, — выдохнул он наконец, и в этом слове была вся горечь поражения. — Семь золотых, и чтобы духа вашего здесь не было! Считайте, что я сегодня благотворительностью занялся.
Эх, это были все мои монеты с собой, но что поделать, торговаться дальше было уже откровенно опасно. Я кивнул.
— Семь. И полные документы с описанием самой печати, происхождения товара, чтобы всё было в порядке.
— Будет вам всё, — буркнул торговец, уже поворачиваясь, чтобы позвать писца и чародея.
Пока оформляли бумаги, я снова подошёл к клетке. Меня действительно очень заинтересовала устойчивость этой расы к жару. Образ в голове складывался чёткий: просторная, жаркая кузня на хуторе. Сергей, с его мехом, мог бы заниматься внешней охраной, работой на улице, заготовкой материалов, помощью моей сестре. А этот… этот мог бы стоять у горна, качать меха, таскать раскалённые заготовки, не страдая, а даже получая удовольствие и силы от жара. Взрослый людоящер-мужчина, как я понял по документам, лет двадцати-пяти по человеческим меркам. Для его расы, как я смутно припоминал из обрывков знаний, это был возраст расцвета, эквивалент человеческим восемнадцати-двадцати. Зверолюди обычно живут чуть дольше людей, так что, учитывая это, можно было бы приблизительно спроецировать его возраст на молодого, полного сил мужчину, а Сергея — на юношу шестнадцати-восемнадцати лет. Хотя я был не особо в курсе всех расовых особенностей: длительности жизни, зрелости, особенностей метаболизма, культуры и так далее.
«Надо будет попросить соответствующую книжку у Элиаса в следующий раз», — отметил я про себя. Учёный-еретик, собравший целую библиотеку, наверняка имел что-то о расах и их магических свойствах.
Тем временем, сделка была заключена. К нам подошёл тот же имперский чародей, чтои в прошлый раз: угрюмый и молчаливый, что переписывал печать на нашего фелида. Его глаза были по-прежнему пусты, он взглянул на меня, на ящеролюда в клетке, жестом велел мне протянуть руку. Холодное касание магии, знакомое ощущение тонкой, чуждой связи, установленной где-то в глубине восприятия.
Лизард не двинулся с места, пока чародей не провёл костяным резцом по воздуху между нами, вычерчивая невидимые руны. Ощущение было похоже на предыдущее: тонкая, холодная нить, протянувшаяся где-то за гранью обычного восприятия, связывающая его волю с моей. Но на этот раз в ней чувствовался лёгкий, постоянный холодок — отголосок той ледяной печати на его плече. Контракт был наложен быстро, без церемоний: акт административный, почти бюрократический.
После этого я, сжав зубы, отсчитал из своего кошелька семь золотых монет. Тяжёлые, уже потёртые временем кружки один за другим перешли в жилистую, покрытую мозолями ладонь работорговца. У меня осталась лишь горсть медяков в отдельном кармашке сумки: на случай перекусов и иных мелких расходов на дорогу. Жадность от надвигающегося безденежья сжало мне горло тугой петлёй, но выбора не было.
Надзиратель, тем временем, отпер массивный замок на клетке и отодвинул дверь. Работорговец щёлкнул бичом у него над головой, но тот проигнорировал звук. Он медленно, с непривычки к свободе движений, выпрямился во весь рост. Людоящер был действительно высок и массивен, выше Сергея почти на голову. Его длинный, мускулистый хвост распрямился и легонько пошевелился, сметая пыль с камней. Он не был особо приветливым, но это и понятно. Его зеленые, с вертикальными зрачками глаза смотрели на меня с плохо скрываемым, глухим отчуждением и оценкой, лишённой надежды. Но и агрессии в нём не было, только усталая покорность, закалённая, как сталь, и та же самая настороженность дикого зверя в клетке, даже когда дверь уже открыта.
— Иди, — коротко сказал я, кивнув в сторону нашей повозки.
Он молча последовал за мной, его шаги были тяжёлыми и медленными, но удивительно мягкими для такого крупного существа. Сергей шёл сбоку, постоянно держа нового раба в поле зрения, его собственная поза была расслабленной, но готовой к мгновенному броску.
Мы дошли до повозки. Буря, наша кобыла, насторожила уши и тихо зафыркала, учуяв новый, непривычный запах — смесь сухой чешуи, пыли. Ящеролюд остановился в двух шагах, изучая животное и повозку своим не моргающим взглядом.
— Садись в кузов, — указал я. — Там есть место.
Он молча взгромоздился внутрь. Его хвост занял немало места. Сергей сел рядом со мной на облучок, бросив последний оценивающий взгляд в кузов.
Мы тронулись, выезжая с грязного майдана на брусчатку главной улицы. Я обернулся к новому приобретению.
— Знаешь наш язык? Как тебя зовут? — спросил я.
Лизард медленно перевёл на меня свой взгляд. Его пасть, больше похожая на морду варана, приоткрылась, обнажив ряд острых, слегка желтоватых зубов. Голос, когда он заговорил, был низким, гортанным, и в нём присутствовал постоянный, лёгкий сипящий призвук, будто воздух выходил сквозь мелкие щели.
— Ггракх, — произнёс он. И действительно, звук «р» был раскатистым, а шипящие — «г» и «х» — он произнёс с долгим, шипящим выдохом. — Меня ззвали Ггракх.
Наш язык он знал примерно на уровне Сергея: базовый набор слов и простые конструкции. Но в отличие от зверочеловека, чья речь была рубленой, но чёткой, Гракх растягивал все шипящие и свистящие звуки: «ссс», «шшш», «щщщ» выходили у него долгими, с лёгким присвистом. Это была особенность его речевого аппарата, строения пасти и физического и этнического языка, а может, и всей его расы. Но это было не важно. Смысл был понятен.
— Я — Яр, — сказал я. — Это Сергей. Мы едем на хутор за город. Там будет работа. В кузне, с огнём. Жарко. Говорят, твоя раса к жару устойчива.
Гракх слушал, не моргая. Потом медленно кивнул.
— Огонь… не жжжжёт. Холод… плохо. — Он коснулся пальцами с короткими, толстыми когтями печати на своём плече. — Этто… держит холод далеко. Но онмне не ннравится.
— Понятно, — сказал я. — На хуторе будет ещё одна, девочка фелид — получеловек, полукошка. И моя… сестра, Аня. Никому не причиняй вреда. Работай и веди себя хорошо, тогда будешь есть, спать в тепле. Понял?
Ещё один медленный кивок.
— Понял. Ггракх… будет работать.
На этом знакомство, по сути, и закончилось. Он не был разговорчив, да и я не стремился к беседе: главное было установить базовые правила, остальное покажет время.
Что ж, теперь настала пора уже наконец-то доехать до Василия. Солнце-кристалл на вершине пирамиды начинало менять свой оттенок с ослепительно-белого на тёплый, золотистый, а по краям уже наливался первый румянец вечерней зари. В воздухе запахло жареными каштанами, дымом очагов и вечерней прохладой, спускавшейся с «неба». В окнах лавок начали зажигаться огни: масляные лампы, свечи, редкие магические светильники. Город готовился к ночи, и нам нужно было успеть до наступления темноты, когда ворота в наш пригородный район могли закрыться, а главные улицы патрулировала бы уже не дневная, а ночная стража, более подозрительная и строгая.
Я направил Бурю в сторону рынка у «Золотого Якоря», где работал Василий Фёдорович. Мы ехали теперь втроём: я, мой верный, молчаливый охранник-зверочеловек и новый, загадочный слуга-людоящер, чья чешуя отливала в сгущающихся сумерках тусклым малахитом.
Глава 35 Огонь и вино
Вечер. Комната была невелика, но каждый её предмет говорил о богатстве, вкусе и долгой семейной истории. Стены, обшитые тёмным дубом, поглощали свет и звук, создавая ощущение плотной, надёжной тишины. На одной из них висело старое, но отлично сохранившееся полотно — портрет сурового мужчины в доспехах, чей пронзительный взгляд, казалось, следил за всем происходящим. Напротив камина стояли высокие стеллажи: фамильная библиотека, аккуратная и упорядоченная, как и всё в жизни хозяина.
Камин по центру дальней стены был выложен из тёмно-серого мрамора, в котором «серебряные» прожилки отсвечивали в свете пламени. Дрова (не просто берёзовые поленья, а специально просушенная ароматная яблоня) потрескивали ровно и тепло, источая сладковатый дымок. Магические светильники из бежевого, почти медового кварца были встроены в стены в правильных точках: два по бокам от камина, два позади по бокам от двери, один отдельный над креслом для чтения, ещё по паре вдоль книжных полок и окон. Их свет был не просто мягким, а каким-то бархатистым, обволакивающим, не отбрасывающим резких теней. Он не боролся с тьмой, а мягко отодвигал её, оставляя в углах комнаты приятные, безопасные сумерки.
Мужчина сидел в своём кресле, сшитом из кожи тёмно-вишнёвого оттенка, и казался его неотъемлемой частью. Его осанка была безупречной даже в расслаблении: спина прямая, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят. Камзол из тёмно-синего бархата, почти чернильного, был украшен не просто золотым шитьём, а сложным, едва различимым узором: стилизованными листьями папоротника. При движении руки края узора мерцали тусклым золотом. На его левой руке, лежавшей на подлокотнике, сверкало кольцо — широкий золотой обод с крупным чистым рубином огранки «кабошон». Камень был тёмным, как застывшая кровь, и лишь изредка, когда пламя в камине вздрагивало, в его глубине вспыхивала короткая алая искра. Судя по опыту, такое кольцо должно было точно стоить несколько золотых монет, а то с десяток и даже больше.
Лицо богача, освещённое снизу колеблющимся светом, казалось вырезанным из старой слоновой кости: высокие скулы, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, узкие, плотно сжатые губы. Но главное — глаз: карие, казалось бы, тёплого оттенка, но лишённые всякого тепла. Они были холодными, оценивающими, как взгляд хищной птицы, высматривающей добычу с недосягаемой высоты. Сейчас эти глаза были полуприкрыты, разглядывая не пламя, а скорее узоры, которые оно рисовало на прогорающих поленьях. Движения его были почти ритуально медленными и точными: пальцы с идеально подстриженными ногтями извлекали из бронзовой шкатулки на круглом столике напротив сморщенную ягоду годжи (или что-то похожее), подносили ко рту, а затем следовал небольшой глоток белого вина из хрустального бокала на тонкой ножке. Вино было прохладным, с лёгкой кислинкой — полусухое, как и предпочитал вкушающий.
Стук в массивную дубовую дверь, обитую тёмной кожей с медными заклёпками, прозвучал негромко, но отчётливо, нарушив монотонный треск огня. Мужчина не вздрогнул, не обернулся. Его веки лишь слегка приподнялись.
— Войди, — прозвучал его голос: низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой.
Это был голос человека, привыкшего, что его слушают, и не повышающего тон, чтобы быть услышанным. В нём была сталь, прикрытая шёлком.
Дверь открылась без скрипа, на отлично смазанных петлях, и пропустила внутрь мужчину постарше. Слуга вошёл бесшумно, по-военному чётко, и сразу же закрыл дверь за своей спиной. Он остановился в трёх шагах от кресла, приняв стойку «смирно», руки по швам. Его высокая, худощавая фигура в потёртой, но безупречно чистой кожаной кирасе поверх короткой кольчуги казалась инородным телом в этой уютной богатой комнате. Он принёс с собой запах прохладного вечернего воздуха, кожи и лёгкий оттенок конского пота.
Лицо этого солдата было картой былых сражений и тяжёлой службы. Седеющие виски, глубокие морщины у глаз, жёсткая щетина на щеках. Длинный, грубо заживший шрам пересекал правую бровь уходил в волосы, чуть оттягивая веко, что придавало его лицу постоянное выражение лёгкого, усталого прищура. Его собственные глаза, серые и выцветшие, как старая сталь, смотрели не на хозяина, а куда-то в пространство над его правым плечом: отработанная годами привычка подчинённого.
— Добрый вечер, господин барон, — его голос был именно хриплым, не просто низким.
Хрипота шла из глубины, след старой травмы горла, возможно, от удара или удушения. Он склонил голову, не кланяясь в пояс: поклон был коротким, уважительным, но без подобострастия.
Барон наконец оторвал взгляд от камина и перевёл его на потревожившего его покой. Холодные карие глаза скользнули по фигуре слуги, будто проверяя, всё ли в порядке.
— Докладывай, Варфоломей, — сказал дворянин, отхлебнув вина. — Раз уж явился, не просто же так ты пришёл пожелать мне приятного вечера? — Вопрос был задан мягко, почти лениво, но в нём явственно звучало ожидание сути: хозяин не терпел пустых визитов.
Варфоломей выдохнул, но его грудь почти не дрогнула.
— Есть подвижки по делу о временных артефактах, господин: новости по поводу рыжего мальчишки, Громова. Брови барона почти незаметно поползли вверх. Он отставил бокал на столик, аккуратно поставив его на медное подстаканное кольцо. Пальцы сложились в замок на его животе.
— Продолжай.
Солдат начал доклад, глядя в ту же точку над плечом своего хозяина. Слова его были отчётливы, лишены эмоций, как строчки в служебном рапорте.
— Наблюдение за хутором, приобретённым на имя Яра Громова, прямых улик не дало. Участок очищен, идёт активное строительство. Два здания: жилой дом и что-то похожее на мастерскую, побольше. Работу ведёт бригада Прохора, известная в узких кругах. И… привлечён магистр земли Скалз.
Барон медленно кивнул. Скалз был известной и дорогой фигурой на своем уровне силы. Использование его услуг само по себе говорило о серьёзных затратах, намерениях и, возможно, связах.
— Источник средств пока не ясен, — продолжал Варфоломей. — У парня откуда-то возникло очень много золота: на покупку трёх акров за стеной, даже далеко, на строительство, на мастера… Сумма значительная. Также он приобрёл двух рабов. Девочку-фелида, примерно десяти лет: цель покупки неясна. И серого волколюда, молодого, в качестве охранника или рабочей силы.
Варфоломей сделал небольшую паузу, его прищур стал чуть заметнее.
— Из-за последнего наблюдение было осложнено: звериное чутьё и обоняние дали о себе знать. Пришлось соблюдать максимальную дистанцию, использовать подветренную сторону. Многое могло ускользнуть от глаз лазутчика из «Ворона».
Барон принял эту информацию молча: его лицо оставалось непроницаемым. Он снова взял бокал, покрутил его, наблюдая, как свет от камина играет в бледно-золотистой жидкости.
— И что же Варфоломей? — спросил он тихо. — Кроме денег и рабов?
— Недавно удалось установить один важный маршрут, — голос воина стал ещё суше. — Яр Громов совершил визит и не один в Квартал Алхимиков. Конкретно: в дом некоего Элиаса Зольника.
В воздухе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием полена. Барон перестал крутить бокал.
— Зольник… — протянул он задумчиво. — Это имя словно мне что-то говорит.
— Бывший библиотекарь Королевской Магической Академии, господин, — тут же предоставил справку Варфоломей. — Уволен с позором… лет пятнадцать-шестнадцать назад. Причина: распространение еретических измышлений. Также он перешёл дорогу некоторым знатным персонам и авторитетным религиозным деятелям. Дело было громкое, но его постарались замять. Сам он по факту: теоретик, учёный. Специализация — стихия огня. По слухам, после увольнения стал затворником, аскетом. Но ходят и другие слухи… о том, что у него дома собрана огромная, возможно, уникальная коллекция магических, алхимических и философских трактатов. И что он до сих пор занимается… своими изысканиями: теми самыми, за которые его когда-то выгнали.
Барон Лествицы медленно отпил вина, его взгляд ушёл вдаль, за пределы комнаты, будто он листал в памяти старые досье.
— Затворник-еретик с библиотекой… и склонностью к пиромантии, — произнёс он наконец, расставляя смысловые акценты. — И к нему наведывается наш юный герой, внезапно разбогатевший настолько, что может нанять Скалза…
— Подытожим: ты думаешь, Варфоломей, что этот Зольник вполне подходит под роль нашего загадочного мастера-кузнеца? Того, кто мог разработать собственную, неизвестную никому технику зачарования, выковать те самые временные артефакты, бронзовые перстни, что всплывали на аукционах купца Василия… и, возможно, обучить азам этой техники своего… любознательного ученика? Мальчика, который теперь играет в самостоятельного хозяина у леса?
Варфоломей кивнул один раз и резко.
— Всё сходится, господин: мотивы, знания, изоляция. Характер Зольника — он мог отказаться от официального пути, уйти в тень, чтобы работать над чем-то своим. А мальчик… мог быть подмастерьем, случайным посредником.
Барон задумался. Он откинулся в кресле, и тень от его профиля гигантским силуэтом легла на книжные полки. Его пальцы начали барабанить по подлокотнику: единственный признак внутренней работы мысли.
— Да… вроде бы всё сходится, — тихо произнёс он, будто размышляя вслух. — Старый мастер, что что-то забыл в глуши вроде Зорени, молодой помощник, обеспечивающий связь с миром… Но… всё равно что-то тут не то. Словно кусок пазла не на месте, или мы смотрим на картину, нарисованную кривым зеркалом. Слишком… аккуратно? Или, наоборот, слишком нелепо? Мальчик, рабы, стройка на виду у всех… Если это тайный мастер, то он крайне беспечен. А если это маска… то для чего? Что мы упускаем, Варфоломей?
Слуга молчал. Он был солдатом, а не стратегом. Его дело — добыть факты, а складывать их в картину было делом барона. Впрочем, вопрос все равно был не к нему, дворянин скорее задавал его сам себе.
Минута тишины растянулась. Барон вздохнул, и это был первый за весь разговор звук, выдавший в нём усталость.
— Однако, — сказал он, и в его голосе вновь появилась привычная твёрдость, — сидеть и гадать — занятие для поэтов и неудачников. У нас есть нить: Элиас Зольник. Он — ключ. Возможно, тот самый ключ, который отопрёт дверцу к этой тайне.
Барон выпрямился. Его глаза снова стали холодными и решающими.
— Поручаю тебе следующее: найди людей. Не тех головорезов, что провалили прошлый раз в деревне. Нужны… деликатные, способные на разговор. Можешь обратиться к тому же Корвину из банды «Ворона». Но скажи, что нужны специалисты по налаживанию контактов и разведке: тихие, умные, убедительные. Пусть нащупают почву вокруг Зольника. Узнают его распорядок, привычки, слабости. Возможно, старый учёный, сидящий в своей башне из книг и идей, сам охотно захочет с нами сотрудничать. За соответствующее вознаграждение, разумеется. Нам нужны его знания, его методика. Или, на худой конец, чёткое понимание.
Барон сделал паузу, глядя прямо на своего охранника.
— Главное — аккуратность. Никакого грубого давления, никакого шума. Пока что. И, как всегда, никаких следов, ведущих к дверям этого кабинета. «Вороны» должна знать только то, что им необходимо для работы, и считать заказчика кем угодно, только не бароном Лествицы. Ты понял?
Варфоломей кивнул, на этот раз более глубоко.
— Понял, господин. Будет исполнено тихо и чисто.
— Хорошо. — Дворянин махнул рукой, снова беря в другую бокал. — Иди. Держи меня в курсе.
Варфоломей откланялся с тем же коротким наклоном головы, развернулся на каблуках с военной чёткостью и бесшумно вышел из комнаты, так же аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дверь.
Щелчок замка прозвучал глухо. Барон Лествицы снова остался один в кольце мягкого света и трескающегося огня. Он поднял бокал, посмотрел на свет через вино, но не пил. Его взгляд был устремлён в пламя, но видел мужчина уже не искры и языки, а тени других возможностей, другие ходы на шахматной доске, где фигурами были люди, а ставкой — секрет, который мог перевернуть очень многое в Аргонисе и за его пределами.
Глава 36 Лысеющий дипломат
Подвал Корвина всегда пах одной и той же смесью: затхлой влаги, пропитавшей каменные стены, древесного дыма, дыма от единственной короткой сальной свечи в железном подсвечнике и старой засохшей крови, которую никак не могли отскрести со щелей между плитами пола. Воздух стоял неподвижный, густой, в нём плавали пылинки, освещённые жёлтым язычком пламени. Широкий, массивный стол из тёмного дерева занимал добрую половину помещения. На нём лежали в относительном порядке старые, засаленные пергаментные свитки, карты, счётные костяшки, пара коротких кованых клинков без ножен и глиняная кружка с остатками кислого пива.
Корвин сидел в своём кресле: тяжёлом, дубовом, с высокой спинкой и прибитыми к подлокотникам полосками сыромятной кожи для хвата. Ему было чуть за пятьдесят. Широкие, как бычьи, плечи и мощная шея, обтянутая шрамами, говорили о десятилетиях грубой опасной работы. Сейчас эта шея была напряжена, толстая синеватая вена у него на виске пульсировала ровно и гневно, отбивая такт его внутренней ярости. Лицо, напоминающее обтёсанный топором булыжник, было неподвижно, но мелкие мышцы возле рта и глаз дёргались. Он смотрел не на стол, а куда-то в тень у дальней стены, где стояли пустые бочки.
Его племянник, опять и не просто подрался в каком-то сточном канале с местной шпаной: это бы ещё ладно, такое случается. Но нет, устроил чуть ли не бойню в «Кривом Козле», одном из тех питейных заведений, где давно установился шаткий баланс между бандитскими группировками. И, как назло, одним из тех, кто получил по голове чугунным кувшином и теперь маялся лихорадкой, оказался младший брат правой руки одного из главарей «Ржавых Молотов». Не война, конечно, но серьёзный щелчок по носу, требующий ответа.
Лидер «Ворона» провёл ладонью по лицу, почувствовав под пальцами грубую, неровную кожу и твёрдый рубец. Шрам пересекал левое веко, спускался по скуле к щеке: белесая, вдавленная полоса, перебившая когда-то мелкие мышцы. Левый глаз, мутно-белый и слепой, оставался неподвижным. Второй, тёмный, как уголёк, холодный и циничный, зажмурился на миг. Он вспомнил ту давнюю стычку, войну за переулки в своей юности: звон стали, крики, горящую кровь. Тогда он был моложе, голоднее, энергичнее, смелее и глупее. Теперь же мужчина предпочитал тихие, точные удары, договоры и расчёт. Война банд ему была не нужна. Никаких романтических иллюзий о чести и славе: только деньги, влияние и спокойная старость, если таковая вообще возможна в их ремесле.
«Аэрос, сегодня на моей стороне…», — мысленно пробормотал он, обращаясь к богу света и, что важнее, удачи.
Лидер головорезов обращал свои мысли к божеству (одному из близнецов) олицетворяющий не только ветер, но и удачу, но это была скорее привычка, нежели набожность. Главное: договориться удалось. Дорого, конечно: пришлось отстегнуть из общей кассы треть квартального сбора, пообещать пару «нейтральных» точек для сбыта краденого и лично передать извинения вместе с бочкой доброго эля. Теперь пришлось пить это кислое пойло, но война была предотвращена. Цена разгильдяйства племянника была высока, но не смертельна.
Он снова коснулся своих волос, коротких и жёстких, как щетина кабана: быстро седели. С каждым таким инцидентом, с каждым днём управления сборищем отбросов и отморозков, седины становилось больше. Она уже покрывала виски плотной пепельной проседью и лезла на макушку.
«Скоро», — думал он с чёрной усмешкой, —«Не останется ни одного тёмного волоса. А потом и седые начнут выпадать. Ко мне старость подкрадывалась не в виде немощи тела (тело ещё было сильным), а в виде этой вечной нервной усталости, раздражения и бесконечной необходимости разгребать чужое дерьмо…»
Именно в этот момент, как назло, в подвале появился он: Варфоломей. Высокий, худой, в потёртых до дыр лохмотьях, которые когда-то были холщовой робой. Лицо скрывал глубокий капюшон, отбрасывающий тень на черты лица. Лишь Корвин, да и то лишь потому, что видел его без этого убожества несколько раз по его же воле, знал, кто скрывается под этой личиной. Знание это было тяжёлым и опасным. О нём лучше было не думать, а тем более не распространяться. Себе дороже.
Призрак в лохмотьях подошёл к столу. Из складок одежды появилась рука в простой кожаной перчатке. Она положила на дубовую столешницу небольшой, но тяжёлый кошель из грубой ткани. Раздался глухой металлический стук.: серебро.
— Мой господин доволен, — произнёс Варфоломей.
Голос у него был низкий, хриплый, будто горло было натёрто пеплом.
— Наблюдение за рыжим пацаном дало результаты. Твой шпион сработал чисто.
Корвин кивнул, не выражая эмоций. Он мысленно отметил:
«Надо будет найти Тишину, похвалить. Может, выдать лишний серебряник. Она была ценным активом — незаметная, терпеливая, с мозгом. В отличие от громоздкого Крота или импульсивного Иглы. Хорошие работники должны поощряться, иначе мотивация падает…»
— И есть новое поручение, — продолжил Варфоломей.
Его скрытое лицом выражение не менялось.
— Дипломатическое.
Корвин поднял бровь. Единственный зрячий глаз сузился.
— Нужно переговорить с затворником в Квартале Алхимиков: Элиас Зольник.
Лидер «Ворона» продолжил получать информацию: старый чудак, бывший библиотекарь Академии, выгнанный за ересь. Живёт в своей башне, зарывшись в книги.
«Что мог знать этот сумасшедший старик?»
— Расспросить его, — голос Варфоломея был ровным, бесстрастным, — о том, что ему известно о временных артефактах. О тех, что недавно пропали с радаров. — Он сделал едва заметную паузу, подбирая слова. — Предложить ему покровительство, финансирование, сотрудничество от имени… тайного вельможи. И вынюхать всё, что только может быть известно этому старцу. Оплата — как всегда.
Варфоломей замолчал, давая словам осесть.
Корвин медленно откинулся в кресле: спица скрипнула под его весом. Задание, в принципе, не пыльное: не нужно никого резать, поджигать, воровать, долго отслеживать. Просто поговорить, но именно в этом и была загвоздка.
Он мысленно перебрал своих людей.
Игла — идеальный инструмент для тихого убийства, для внезапного удара в спину, но отправить его вести тонкие переговоры с учёным-затворником? Он напугает старика до полусмерти одним своим видом, а если что пойдёт не так, инстинктивно вонзит стилет в горло. Не вариант.
Тишина — умна, наблюдательна, может быть незаметной. Но она… не для такого. Её невзрачность и грубостью манер с подспудным презрением ко всем. Она могла выведать секрет под пыткой или ядом, но не за чашкой чая, обсуждая магические теории.
Его племяш. Крот — худший из всех возможных вариантов. Тот ещё вчера устроил поножовщину в баре, а завтра, возможно, начнёт войну, просто если кто-то косо посмотрит на него. Нет, даже думать об этом было больно.
Остальные ребята из «Ворона» — верные, но тупые, сильные, но жестокие и часто не в меру необходимости. Дипломатия и эрудиция были для них такими же чуждыми понятиями, как балет или высшая алхимия. Они знали цену монетам, силу кулака и остроту лезвия, не более.
Корвин тяжело вздохнул: воздух в подвале показался ему ещё гуще. Свеча коптила, выбрасывая в потолок тонкую нить чёрного дыма.
«Что поделать», — прошипела в его голове давно заученная, горькая мысль:«Хочешь что-то сделать правильно — делай сам.»
Лидеру банды «Ворона», человеку, привыкшему отдавать приказы из тени, придется лично заняться этим эмиссарством. Стучаться в дверь к какому-то учёному старику, притворяться заинтересованным меценатом (точнее его представителем) вилять словами.
«Чёрт побери…»
Он посмотрел на кошелёк с серебром, затем поднял взгляд на неподвижную фигуру Варфоломея.
— Берусь, — сказал Корвин коротко, его низкий, грубый голос пророкотал в тишине подвала.
Больше говорить было не о чем.
Варфоломей едва заметно кивнул. Он не стал прощаться, не сказал ни слова напутствия. Просто отступил на шаг, открыл дверь и ушел. Он растворился в ней, не оставив ни звука.
Корвин остался один. Он ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на пустое место, где только что стоял посланник барона. Потом его рука потянулась к кружке с пивом. Он отхлебнул, поморщился от кислятины и с силой поставил кружку на стол. Звук гулко отдался в каменных стенах.
Задание принято. Теперь нужно было думать, как подступиться к этому Элиасу Зольнику. Он потёр переносицу: голова начинала ныть. Ещё одна проблема, ещё одна головная боль из-за какого-то рыжего пацана и старого еретика. Он снова посмотрел на свои седеющие виски, что отображались на бронзовом блюде в тусклом отблеске свечи.
«Скоро все волосы выпадут», — безрадостно подумал он и принялся обдумывать детали плана и предстоящего визита.
Глава 37 Вездесущий племяш
Корвин потратил на подготовку весь оставшийся вечер, следующий день и половину утра после. Его лучший наряд (тёмно-желтый бархатный камзол с серебряным шитьём по краям рукавов и стоячему воротнику) был извлечён из сундука, вычищен щёткой и отглажен под горячим медным утюгом служанкой, которую он на время оторвал от дел из своей разливухи поблизости. Камзол был дорогим, купленным лет двадцать назад по сходной цене у одного обедневшего и задолжавшего ему дворянина, и с тех пор надевался лишь несколько раз: на свадьбу почившей сестры, на переговоры с главой гильдии контрабандистов, да теперь вот. Под ним висела новая рубаха из грубого, но белого льна, без единого пятна. Штаны из чёрного сукна, заправленные в высокие, но начищенные до мягкого блеска сапоги из бычьей кожи. На поясе вместо привычного меча и пары кинжалов висел лишь изящный стилет в ножнах — символ статуса, а не оружие. Сам Корвин даже попытался пригладить свои жёсткие, седые волосы, смочив их водой с добавлением капли душистого масла, но они упрямо торчали в стороны, как щетина кабана. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами, с мутно-белым слепым глазом под рассечённым веком, выглядело непривычно открытым и почти беззащитным в этом наряде.
Его сопровождение также претерпело метаморфозы. Двое самых презентабельных, на его взгляд, головорезов (Глеб и Сенька) были облачены в чистые, хоть и простые, холщовые рубахи и кожаные куртки без явных пятен и порезов. Им было приказано оставить своё привычное оружие (зазубренные топоры и тяжёлые дубины) и взять лишь прямые кинжалы, спрятанные под куртками. Их лица, обычно искажённые готовностью к насилию, теперь выражали скорее неловкость и смутное раздражение, будто их заставили надеть тесные и неудобные маски.
— Не зыркайте тут своими волчьими глазками на меня, — прошипел Корвин, собираясь у выхода из своего подземного логова. — Вы теперь охрана уважаемого господина. Сложите руки, стойте смирно и ни слова без моего приказа. Поняли?
Глеб и Сенька кивнули, переглянувшись. Они не понимали всей этой суеты ради какого-то старого мага-неудачника, но авторитет Корвина был непререкаем, пускай они и были новичками в банде.
Путь до Квартала Алхимиков был недолгим, но напряжённым. Корвин шагал размеренно, стараясь не смотреть по сторонам с привычной оценивающей угрозу хваткой. Его люди шли сзади, неуклюже пытаясь казаться просто грубоватыми слугами. Прохожие (в основном мелкие ремесленники, торговцы травами и пожилые люди) провожали их удивлёнными взглядами. Трое здоровенных мужиков в относительно приличной одежде, с бандитской выправкой, пробирающиеся по узким улочкам квартала философов, аскетов, затворников и алхимиков, выглядели так же естественно, как бык в лавке хрусталя.
Дом Элиаса предстал перед ними таким же, каким его описывали: приземистый, вросший в скалу (колонну) пирамиды, из тёмно-серого, почти чёрного камня, поросшего лишайником. Узкие щелевидные окна под самой крышей или того, что от нее осталось были зарешечены простыми, но прочными железными прутьями. Воздух вокруг был тихим, спёртым, пахло сыростью, старым камнем и слабым, едва уловимым запахом озона и сгоревшего ртутного сурика.
Корвин остановился перед толстой дверью из темного, почти чёрного дуба, окованной по краям полосами кованого железа. На ней, на уровне груди, зияла небольшая горизонтальная щель, похожая на почтовый прорез, но без каких-либо заслонок или ставней. Она казалась просто прорезью в древесине, ведущей в непроглядную тьму за дверью.
Он сделал глубокий вдох, откашлялся, сглотнул комок нервного напряжения и постучал костяшками пальцев по дереву. Звук был глухим, приглушённым, словно дверь вела не в жилое помещение, а в склеп.
Прошло несколько секунд полной тишины. Затем из щели медленно, как густой туман, начал сочиться дым. Он был непохож на обычный печной дым: серовато-белый, непрозрачный, но с мерцающими, как утренний туман на болоте, переливами. Он не рассеивался, а клубился целенаправленно, формируя неправильную, бледную массу перед самым лицом Корвина. В центре этой массы вспыхнули две точки слабого, фосфоресцирующего жёлто-зелёного света: подобие глаз.
Голос, которым заговорил дым, был будто его владелеца разбудили посреди важнейшего вычисления или сладкого сна.
— Кто дёргает меня от дел? Назови себя создание. И убедительно объясни, зачем тебе это нужно.
Корвин выпрямил спину, стараясь придать своему голосу бархатистую убедительность, которой он пользовался при редких переговорах с подкупленными чиновниками.
— Почтенный хозяин этого дома, — начал он, делая небольшой, почти придворный наклон головы. — Я представляю интересы одного знатного господина, пожелавшего остаться в тени. Мой патрон — человек глубоко образованный, ценитель редких знаний и неординарных умов. Он следил за вашими… исследовательскими трудами, Элиас Зольник, и был впечатлён глубиной и смелостью ваших идей там, где другие видят лишь догмы.
Корвин сделал паузу, надеясь увидеть в дымчатых «глазницах» проблеск интереса. Но дым лишь медленно пульсировал, как колышущаяся желеобразная масса.
— Мой господин, — продолжал лидер «Ворона», наращивая любезность, но в его голосе невольно проскальзывала привычная хрипотца, — желает предложить вам свои ресурсы. Финансирование для ваших изысканий, доступ к закрытым коллекциям, защиту от… назойливого внимания менее просвещённых умов. Всё, что может потребоваться учёному такого калибра. Взамен он просит лишь чести быть вашим благодарным слушателем и, быть может, партнёром в применении некоторых из ваших открытий. К примеру… его весьма интересуют вопросы усиления за счет свойств временных артефактов.
Всё это время его охранники стояли позади, Глеб смотрел в землю, а Сенька, молодой и горячий, уже начинал ёрзать от такого унизительного стояния впустую и лебезящего поведения его босса.
Дымное создание замерло. Оно не дрогнуло, не издало звука. Просто зависло в воздухе, словно оценивая полученную информацию через какой-то незримый, магический фильтр. Минута тишины растянулась в вечность. И затем голос прозвучал снова, но теперь в нём не было просто раздражения: сквозь него прорывалось холодное, почти физически ощутимое презрение.
— Загадочный господин, — проскрипел дым, протягивая слова. — Ресурсы, защита, партнёрство. Ложь — удел рабов, свободные люди должны говорить правду. Я не нуждаюсь в покровителях, предпочитающих свету тень. Мои знания не продаются, не сдаются внаём и не обсуждаются с теми, кто прячет лицо. Закончим этот пустой разговор. Убирайтесь.
Отказ был настолько резким и прямым, что у Корвина на мгновение перехватило дыхание. Он ожидал подозрительности, торга, осторожных вопросов, да и то, лишь после того, как их пустят внутрь, а тогда половина дела уже будет сделана. Но не этого открытого, ничем не прикрытого, чуть ли не высокомерного изгнания. Его тонко выстроенная дипломатическая атака разбилась о стену полного равнодушия, как хрупкая стеклянная бутылка о броню боевого голема. Щёки под седой щетиной залила волна горячей крови, не гнева пока ещё, а ошеломлённой ярости от того, что его, Корвина, вот так, с порога, отшили, как наглого попрошайку.
И этого оказалось мало: пока он переваривал удар, Сенька, стоявший слева, не выдержал. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло, как гнилая верёвка. Он воспринял унижение шефа как личное оскорбление. Возможно, в его голове даже мелькнула похвала товарищей потом, в кабаке, за то, что не стерпел. Он резко шагнул вперёд, выдвигаясь из-за плеча Корвина, его молодое, неотёсанное лицо исказила злобная гримаса.
— Эй, ты, зазнавшийся старикашка! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? Кому ты тут смеешь грубить, старая поганка? Открывай дверь и ползи на разговор, пока тебя не выкурили из этой норы как крысу!
Слова прозвучали громко, грубо, прорезая тихий воздух переулка. Корвин почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ледяной ком. Он медленно повернул голову, глядя на Сеньку. В его единственном работающем глазу не было ярости, только усталое, почти философское разочарование, как у человека, который снова и снова наступает на одни и те же грабли.
«Молодняк», - промелькнула у него мысль, холодная и отчётливая. — «Совсем борзый и глупый. Совсем как мой племянник…»
Связь возникла мгновенно, как вспышка света в тёмной комнате. Сеньку в банду привёл именно тот самый сын его покойной сестры, тот самый вечный источник проблем. Это с его лёгкой руки в банде завелись эти шумные, борзые, нетерпеливые щенки, думающие, что силой можно решить всё, даже разговор с магом. Теперь эту глупость приходится расхлёбывать ему, Корвину.
— Сенька, закрой свой поганый рот и отойди! — Попытался он остановить его, голос стал ниже и резче, чем он планировал, это был уже не голос дипломата, а командира. — Ситуация не та…
Но было уже поздно. Дым, неподвижно висевший перед ними, вдруг ожил. Из рыхлой туманности он сгустился в серую, упругую субстанцию, напоминающую щупальце, и молниеносно ударил. Он не прошёл сквозь плоть и кости, а обволок голову Сеньки плотной, внезапно пеленой, проникнув в рот, нос и уши. Глухой, булькающий крик, смягчённый слоем магической материи, прозвучал под удушающим колпаком. Сенька закашлялся, забился, его руки потянулись к лицу, но встретили лишь упругий, вязкий барьер, который не рвался и не отставал. Он стал синеть, глаза закатились. Его судороги длились недолго. Через несколько секунд его тело обмякло, и он рухнул на каменные плиты тротуара с глухим стуком, не издав больше ни звука. Магическая дымка медленно отползла от его лица назад к двери, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона и сонную неподвижность жертвы.
Оттуда, из щели, голос прозвучал в последний раз: абсолютно бесстрастный, как скрип перемалываемых жерновов.
— Следующий разговор, если таковой состоится, будет последним в вашей жизни. Убирайтесь. Сейчас же.
Дверь не дрогнула. Щель оставалась просто щелью, ведущей в темноту. Но воздух вокруг стал густым, тяжёлым, давящим на виски, как перед грозой.
Корвин молча смотрел на тело своего охранника. В его глазах не было ни жалости, ни страха за Сеньку. Было холодное, расчётливое понимание полного провала. Его авторитет при людях был буквально опрокинут и растоптан поведением новичка и этим дымным существом. Он, лидер «Ворона», стоял здесь, в притворно-приличном камзоле, в откровенно враждебном ему квартале, с оглушённым подчинённым у ног, и был выставлен за дверь, как назойливый попрошайка. Стараться не выглядеть бандитом оказалось бесполезно: магия Элиаса словно видела суть.
Он кивнул Глебу: одному резкому, короткому движению головы. Глеб, с серым от напряжения лицом, нагнулся, подхватил безвольное тело Сеньки подмышки и оттащил в сторону, к стене соседнего дома. Корвин последний раз взглянул на непроницаемую дверь, затем развернулся и пошёл прочь тем же размеренным шагом, с которого начал. Но теперь в его осанке не было и тени притворной любезности. Спина была прямая, плечи развёрнуты: он снова был в своей стихии, но пока это было отступление, и горечь усвоенного урока. Подход с позиции лести не сработал, придётся думать иначе. А пока — нужно унести ноги отсюда, подождать пока молодой оклемается и позаботится, чтобы этот урок он запомнил надолго, да и другим было неповадно. Заодно надо еще и Кроту («любимому» племяшу) дать по шапке.
Глава 38 Слабоумие и отвага
Вернувшись в штаб после утренней неудачи с Элиасом, спустя какое-то время Корвин сидел за столом в мрачном подвале. Тут стояла тяжёлая густая тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание молодого Сеньки и глухое хрипение Крота. Оба стояли перед столом, понурившись, в окружении остальных членов «Ворона»: Иглы, Тишины, какого-то бугая Глеба, пары грузчиков и оружейника по кличке Клюв. Воздух пах потом, страхом и гневом.
Босс поднял на них свой единственный рабочий глаз: взгляд был плоским, как лезвие топора, лишённым обычной раздражённой усталости, теперь там была только холодная, отточенная целесообразность.
— Сколько раз я говорил, — начал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика в каменном подвале. — Что в этом городе нельзя действовать как дикий зверь, если хочешь выжить и заработать? Что мозги даны, чтобы думать, а не только черепную коробку заполнять?
Сенька, молодой, с горящими от стыда и злости глазами, попытался что-то сказать, но главарь даже не дал ему рот раскрыть.
— Молчать. Ты сегодня получишь первый и последний бесплатный урок. Но ты… — Голос Корвина повернулся к Кроту, и в нём появилась лёгкая, но хорошо различимая нота разочарования, которая была страшнее любой ярости. — Ты, Вася — мой племянник, облажался уже в третий раз. В Зорени, в «Кривом Козле» и когда привел своего друга в банду. Привел, значит и тебе отвечать за него, тебе следовало лучше его подготовить. Ты сын моей сестры, и все, — он медленно обвёл взглядом присутствующих, — все здесь это знают, благодаря твоему же длинному языку.
Пауза. В подвале было слышно, как капает вода где-то в трубе.
— А раз все знают, то и спрос с тебя вдвое строже. — Корвин встал, его тень на стене заколыхалась (огромная и бесформенная). — Если бы ты просто разок облажался, но твой друг пошел наперекор моему прямому приказу, вы показали всем и каждому, что у «Воронов» нет дисциплины и уважения к старшим. Что у нас есть только шпана, которая не умеет ждать и лезет в драку с кулаками, когда нужны быть тиши воды и ниже травы.
Он кивнул Глебу, стоявшему у стены. Тот молча достал из-под верстака просмоленную лозу (короткую, толстую, с несколькими узлами на конце) — инструмент для воспитания ослушавшихся и провинившихся.
Первый удар получил Сенька. Глеб, не торопясь, смерил расстояние и нанёс три удара по оголенной спине пацана. Удары были резкими, отрывистыми, с глухим шлепком. Правда пока не до крови: до ссадин и синяков, которые будут ныть неделю. Молодой человек выдержал молча, только сжал кулаки и выгибался от каждого удара, с силой выдыхая воздух. После третьего он пошатнулся, но устоял.
Затем Корвин лично подошёл ближе и взял плеть у Глеба. Его племянник стоял, упёршись взглядом в пол, мощные плечи были напряжены как канаты.
— Ты должен быть примером для остальных, — сказал Корвин беззвучно, почти губами. — А не позорить брата своей матери.
Первый удар прозвучал громче, чем любой произведенный до этого Глеба: этот хлопок разорвал тишину. Крот дёрнулся всем телом, но не издал ни звука.
После Зорени, главе «Ворона» уже поступали намеки на его непрофессионализм, но все же информацию они тогда заполучили, а значит, технически задание было выполнено.
Второй удар — уже по вздувшейся полосе на спине.
Этот дурак четь не вызвал конфликт с одной из соседних банд и испортил с ними отношения на долго.
Третий, четвёртый. Корвин бил неистово, с мерной, безжалостной точностью, не пытаясь нанести увечье, но и не жалея своего племянника. Это была не пытка, это была демонстрация. Каждый удар был посланием всему «Ворону»: смотрите, вот цена глупости, вот цена того, чтобы ставить своё самолюбие выше дела банды.
Босс банды знал, что на самом деле случилось с бандой новичков «Братья Грязные Лапы» из района Ржавых Ключей, после их провала: ничего хорошего. Лишь тело одного смогли найти прогоревшим до костей, остальные исчезли бесследно. С хозяином Варфоломея, что платил хорошо, следовало вести себя осторожно, и, как не печально, он не с кем не мог поделиться этой информацией.
С дворянами вообще шутки были плохи, они занимают свои чины не просто так. Всё держалось не на деньгах, не на званиях и титулах, а на силе, тайнах и крови. Вся знать обладала какими-то своими секретами. К примеру, родовыми магическими техниками, что укрепляли тело или душу. Знали заклинания, что не преподавали в академиях. Или просто славились даром/талантом своей династии: чей-то род имел склонность к какой-то стихии, вроде воды или мог легко подчинять себя определенных магических зверей, вроде Энфилдов и так далее и тому подобное. Так что, не стоит думать о них, как о разодетых фарфоровых куклах, вся их власть держалась на определенной собственной силе и, обычно, все они были военнообязанными офицерами королевской армии.
Пятый удар. Василий, в конце концов, не выдержал и глухо крякнул на пятом ударе, но ноги его не подкосились. Он стоял, тяжело дыша, со спиной, на которой проступали тёмные полосы, уже начинавшие распухать.
Игла и Тишина наблюдали со своих мест у стены: их лица были каменными. В их взглядах не было ни злорадства, ни сочувствия: только холодное, профессиональное одобрение.
«Давно пора»
В их деле, где один неверный шаг означал петлю или лезвие в спину, дисциплина была не просто словом, это был закон выживания. Мягкость к своим — это слабость, которую почуют конкуренты и наниматели. Такой урок, выученный кровью и болью, запоминался надолго. Новичок Сенька теперь будет думать дважды, а то и трижды. А Крот… с Кротом было сложнее. Но теперь все знали, что родственная кровь не спасает от расплаты, это было справедливо.
Корвин бросил плеть на стол.
— Всё, с этим разобрались. Теперь — работа: Игла, Тишина — ко мне. Остальные — по местам. И чтобы я больше не слышал о самодеятельности и глупостях.
Он вышел и поднялся в своей кабинет, там Корвин сел обратно за свой стол, откинулся на спинку стула и потёр переносицу, его лицо снова стало просто усталым. Все остальные также покинули «пыточную», оставив парочку размышлять наедине о своих проступках. Наказание свершилось, порядок восстановлен. Но в воздухе, помимо запаха пота и страха, теперь висело что-то новое: тяжёлое, затаённое, как туго натянутая струна, которая может лопнуть в самый неожиданный момент.
…
Прошло пару дней. Пережитый урок чуть поостыл, как тлеющие угли, засыпанные золой. Но если угли внешне холодны, внутри они могут долго хранить жар. Так и у Крота с Саньком.
Они залечивали раны, но не те, что оставила плеть на спине: те быстро покрылись синюшными, потом желтоватыми пятнами и уже переставали сильно ныть при каждом движении. Душевные раны, уязвлённое самолюбие и унижение жгли некоторых куда сильнее. И лечили они их старым, как мир, способом: добрыми, а вернее, злыми порциями дешёвого пойла в одном из притонов, который держал на откупе сам «Ворон».
Воздух в низком, прокопчённом помещении был густым, как кисель, от испарений забродившего зерна, табачного дыма и немытых тел. Они сидели в углу за липким столом. Кроме них, было ещё двое: такие же молодые, крепкие, с тупыми и наглыми рожами хулигана из этого района. Они ещё не были приняты в банду, лишь крутились на подхвате, выполняя мелкие поручения и мечтая о настоящем деле. Их вступление, после истории с Саньком и Кротом, их публичной поркой, явно откладывалось на неопределённый срок. Это тоже добавляло горечи в общий котёл недовольства.
Саня, подвыпивший, сидел, уставившись в свою кружку. Он что-то мямлил сквозь зубы, его слова были сдавленными, как будто он давился ими:
— Да я… я сам дурак. Не надо было лезть. Шеф прав был… Я всех подвёл.
В его голосе сквозил не столько стыд, сколько растерянность и подавленность. До него урок, возможно, почти дошел. Но его признание прозвучало в неподходящем месте, в самое неподходящее время и компании.
Один шестерок Васька, широкоплечий детина с выбитым передним зубом, фыркнул:
— Слышишь, Вась? Твой орёл уже крылья сложил. После пары шлепков плетью, и уже твоего дядю на руках носит готов.
Другой, поменьше ростом, но с глазами, блестящими от алчности и глупости, добавил:
— Ага, если бы взяли нас сразу, а не этого салагу, ничего бы и не было. Мы б знали, когда пасть открывать, а когда молчать.
Эти слова, как раскалённое железо, ткнули в самое больное место Василия. Его пьяное, налитое кровью лицо исказила гримаса. Эго, и без того распухшее от обиды и чувства несправедливости, взорвалось новой волной ярости. Он не мог ударить шефа, не желал наказать самого себя за глупость, но был объект, на который можно было выместить всю эту кипящую злобу: Санька, а еще лучше тот самый старый хрыч, из-за которого всё и началось.
— Заткнись! — прохрипел Крот, с силой ударив кружкой по столу, пиво расплескалось. — Саня — наш! А этот… этот дымной ублюдок в своей башне… Ему надо бы мозги вправить и по-настоящему…
Идея, примитивная, пьяная и потому казавшаяся в его помутневшем сознании гениальной, созрела мгновенно: она была проста, как удар топором по двери.
— А что, парни? — Он оглядел своих собутыльников, и в его глазах вспыхнул азартный, туповатый огонёк. — Он там один, старый, хилый затворник, в развалине сидит. Какая у него там магия? Туман? Пф! Мы вчетвером, а если еще наших позвать, вшестером дверь вынесем одним плечом. Печать какую-нибудь сковырнём или артефакт этот дымной камнем разобьём. Ворвёмся внутрь, всё к чёртовой матери разнесём!
Он рисовал картину: они застают дряхлого мага врасплох, хватают его, давят. Он от страха всё выложит про эти самые, как там их, эм, «временные артефакты», о которых слушал Саня. И заодно…
Вася понизил голос, сделав его сладким от жадности:
— Книги у него, говорят, магические: целая библиотека. Одна такая книжонка — целый мешок серебра у перекупщиков в Теневом ряду. Мы и информацию добываем, и бабла срубаем за раз. И шефу докажем, что мы не лыком шиты! Что можем дело делать!
Саня поднял на него испуганный взгляд. Трезвая, ещё не добитая часть его сознания отчаянно сигнализировала об опасности.
— Вась… а если… если он не один? Если магия сильнее? Шеф же говорил, чтобы не лезть…
— Шеф! Шеф! — передразнил его Крот, его голос стал визгливым от злости. — Дяде главное, чтобы все сидели тихо и боялись! Старый он слишком стал, а мы реальным делом займёмся! Или ты, Саня, совсем тряпка? Неудачник? Трус и слабак, которого выпороли, и он даже пискнуть боится?
Двое шестерок тут же подхватили, их голоса слились в хор подстрекательства:
— Да брось, чего бояться-то? Старикашка один против нас четверых!
— Мужики должны вопросы решать по-мужски, а не по-бабьи отсиживаться!
Давление было слишком сильным. Саня, молодой, неуверенный в себе, уже однажды сломленный публичным наказанием, не смог устоять, тем более, что сейчас они могли с легкостью перекинуться и на него вместо старика. Его хрупкое раскаяние было раздавлено пьяной бравадой и страхом снова оказаться изгоем, «тряпкой» в глазах этой маленькой, но агрессивной стаи. Он опустил голову, его плечи сникли в знак капитуляции.
— Ладно… — пробормотал он. — Только… аккуратнее…
— Вот и умница! — Крот хлопнул его по плечу, и Саня вздрогнул от боли в ещё не заживших рубцах.
Кружки были допиты до дна одним махом. Алкогольный угар завершил дело, вытеснив последние островки здравомыслия. Они поднялись, пошатываясь. При себе у них было оружие: у Крота — его верный, тяжелый меч с зазубринами, у Сани — короткий, широкий меч, у новичков — дубины с вбитыми гвоздями и длинный, кривой нож. Их шаги, тяжёлые и неуверенные, загремели по деревянному полу, когда они вывалились из притона в сгущающиеся вечерние сумерки.
Воздух был прохладен, но они его не чувствовали. В головах гудел пьяный туман, в сердцах пылала глупая, слепая отвага и жажда немедленного и простого реванша. Они шли в Квартал Алхимиков, к чёрной двери дома Элиаса Зольника. Их тени, уродливые и расплывчатые, тянулись за ними по брусчатке, будто предвестники беды. Хулиганы шли не как разведчики или дипломаты, а как шайка громил, уверенных в своей физической силе и в полной беззащитности цели.
Конец третьей части.
Энциклопедия мира V
Места:
Бывший Хутор Ерёмы — заброшенный хутор за стенами Аргониса на границе полей и леса, 3 акра. Речушка впадает в пруд у леса, чистая вода. Руины сгоревшей избы (почерневшие брёвна, частичная печь). Идеально для приватных экспериментов, охоты, огорода.
Дом Элиаса Зольника — приземистый дом в квартале Алхимиков Старого Города Аргониса, вросший в скалу (колонну) пирамиды. Стены из тёмно-серого камня с лишайником/мхом. Узкие окна, зарешечены железом. Дверь из чёрного дуба (дымовой страж). Внутри: узкий низкий коридор, зажигаются голубые шарики света в стенах; деревянная скрипучая лестница наверх. Второй этаж: огромная хаотичная библиотека-лаборатория (стеллажи-арки с книгами/свитками, столы с ретортами/колбами/минералами/трубками/пеплом, кристаллические лампы). Воздух внутри сухой (пыль/чернила/металл/горькие травы).
Королевская Магическая Академия Аргониса — элитное учебное заведение в Аргонисе для лучших молодых и не очень волшебников Королевства Серебряных Шпилей (учёба/преподавание). Имеется архив с древними свитками, оригиналами трактатов. Консервативная, догматичная структура, конфликты с неортодоксальными идеями Доступ ограничен.
«Кривой Козёл» - грязный бар/питейное заведение в трущобах Аргониса (Ржавые Ключи), где частенько дерутся местные шпана/бандюганы. Место стычки племянника Корвина с «Ржавыми Молотами» (дело улажено Корвином).
Квартал Алхимиков — район под первым уровнем города (под землей, но над трущобами), полный странных алхимических лавок, лабораторий и домов аскетов, отверженных и магов-неудачников. Здесь расположена развалюха Элиаса Зольника.
…
Персонажи:
Элиас Зольник — невысокий сутулый мужчина, седые длинные неопрятные волосы до плеч, измождённое лицо с глубокими морщинами, серые стальные глаза с напряжённым любопытством. Одевается в потрёпанный серый халат с пятнами и прожжёнными дырами. Движения скованные от долгого сидения, голос сухой отрывистый с усталостью. Эксцентричный теоретик магии огня, соавтор с Яром Громовым трактата «Рождение Пламени: Агент и Энергия»
Марк Серов — писец в городской администрации Аргониса (второй этаж, третья дверь налево). Связанный с Василием-купцом.
Фелид-девочка (рабыня Яра) — кошкодевочка, кэтфолк, (кошколюд, дальняя родственница пантер) ~10 лет. Чёрная пушистая шерсть на хвосте (белая кожа, уши с кисточками), худощавая/истощённая. Агрессивная/строптивая. Серебристый узор рабской печати на груди. Янтарные (янтарно-желтые, золотые) кошачьи глаза с вертикальными зрачками, острые клыки. Куплена Яром за 1 золото на невольничьем рынке Аргониса. Травмирована, дикая, на контакт не идёт, шипит/рычит.
Кобыла «Буря» — спокойная гнедая кобыла, выносливая и покладистая. Куплена у соседей Зорени перед отъездом в Аргонис. Используется для запряжки повозки Яра Громова на бывшем хуторе Ерёмы. Надёжный транспорт для поездок в Аргонис и окрестности.
Гракх (Ггракх) Лизард-раб Яра — зелёно-серый ящеролюд (лизард/драконоид/людоищер), ~25 лет по человеческим меркам (возраст расцвета для этой расы). Массивный, широкий в плечах, мускулистый, с длинным мощным хвостом, гребнем пластин от лба по спине. Чешуя оливково-серо-зелёная. Устойчив к огню/жару (шкура не горит), высокая регенерация (царапины затягиваются), устойчив к токсинам/ядом. Слабость к холоду. Печать верности: знак льда (голубовато-белая, обжигает холодом). Речь у него с шипением/пролонгацией «с/ш/щ», гортанная с постоянным сипящим призвуком, растягивает шипящие звуки («ссс», «шшш», «щщщ»). Куплен Яром за 7 зол. на невольничьем рынке для работы в кузне, охраны и помощи на хуторе (устойчивость к жару). Не агрессивен, но не приветлив; язык на уровне Сергея. Выше Сергея почти на голову. Черно-зеленые глаза с вертикальными зрачками, чешуйчатая кожа, пасть как у варана с острыми желтоватыми зубами. Связан магическим контрактом хозяина и раба с Яром. Усталая покорность, настороженность, не агрессивен.
Аэрос и Эола — боги ветра, брат и сестра (близнецы). Также они покровительствовали торговцам, путешественникам и авантюристам. Некоторые считают их также богами удачи и фортуны.
Агнбер (Агн’бъйор) — сейчас, в Аргонисе это бог огня и горна, называют: Агнбер. В древности был богом пламени и изобретений, называли: Агн’бъйор (Кузнец Реальности).
Крот (Василий, племянник Корвина) — племянник лидера банды «Ворона». Массивный, горячий молодой член банды (~20 лет), привёл новичка Сеньку. Самоуверен, глуп, имеет длинный язык (рассказал всем о родстве с дядей).
Сенька (Саня) — молодой новичок банды «Ворона», приведённый Кротом (Василием).
…
Предметы:
«Основы магической термодинамики и взаимодействия стихийных факторов» — толстый тяжёлый фолиант (с добрую кирпичную кладку) в потемневшем тёмно-коричневом кожаном переплёте с двумя тусклыми медными застёжками. Выдан Элиасом Зольником Яру Громову после первой встречи для самостоятельного изучения перед возвращением через неделю. Содержание: ~95% религиозно-философские размышления об Агн’Бъйоре (Кузнец Реальности), содержит высказывание о вере как костылях (личная/общая/высшая); ~5% — 5 Заповедей (аналоги термодинамики: равновесие, сохранение энергии, энтропия, абсолютный ноль, магия как локальное нарушение первых четырех заповедей).
«Симфония камней: о духе, связи и значении минералов царства земли» — ювелирно-мистический трактат: свойства/символизм камней (стихии/боги/силы).
«Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками» — тонкий фундаментальный трактат по магии воздуха: управление давлением, вихрями, потоками; взаимодействие с другими стихиями. Получена от Элиаса Зольника для развития гипотезы огня (воздух как носитель) и изучения Яром.
Трактат о нестабильных и забытых минералах — книга Барнибия Галла (написанная аж 3 века назад). Элиас одолжил эту ценную копию Яру.
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Великий Кузнец – 3