Эпизод первый: Иллюзия свободы.

Июль.

Я медленно перетекаю из позы собаки мордой вниз в глубокую позу голубя. После серии тонко

выстроенных по ритму вдохов и выдохов так же неторопливо поднимаюсь, собираю ноги и вхожу в

лотос.

– Активирую в пространство своей жизни энергию радости, любви, благодарности и изобилия, –

проговариваю с закрытыми глазами. И без спешки создаю нужные вибрации в грудном отделе: –

Ом-мм-м…

За ребрами ширится жар. Подушечки пальцев, когда соединяю их, пульсируют. Мышцы живота

сокращаются – я плавно запускаю вакуумную волну.

И вдруг… обрыв.

Гадство.

В дверь чертовой комнаты чертового дома стучат.

– Пойдем поможешь мне с голубцами, – приземляет возникшая в дверном проеме мама.

– Какие еще голубцы?! – выпаливаю раздраженно. Встаю на ноги, скатываю и прячу коврик. –

Хочешь, чтобы я провонялась? И вообще… Знаешь же, что готовка – не мое! Портить мне

настроение – твой муд по жизни?

Мама поджимает губы и, насколько это только возможно, интеллигентно закатывает глаза.

Педагог же! Учитель года! Плюс статус супруги директора той самой гимназий. Чем не первая

леди? Пф-ф. Рофлю, если что. Какое счастье, что я из их шарашкиной конторы выпустилась!

Осталось из личной психушки сбежать.

Скоро. В сентябре я уеду в столицу.

Нечего мне здесь делать. Точка.

– Не провоняешься, – невозмутимо гнет свою линию мама. – Я уже капусту бланшировала,

зажарку сделала, начинку подготовила. Осталось только накрутить.

У ее психолога какие-то особые указания насчет меня?

С Юнией она совсем другая. Настолько тактичная, что временами становится тошно. Меня же,

забив на мои восемнадцать, перманентно, бесцеремонно и исключительно рьяно воспитывают.

Пусть мы с сестрой по характеру кардинально разные… Все равно достало!

– Еще как провоняюсь. Твоя начинка въедается в волосы, ногти и даже кожу, – доношу четко. И

тут же возмущаюсь: – Почему ты так настаиваешь? Можешь ведь все сделать сама. Причем гораздо

быстрее и, определенно, во сто крат лучше. Что за необходимость втягивать меня в бытовуху?

– Это часть воспитания любой девушки, – ровным тоном подтверждает мои догадки. – Замуж

выйдешь, своему супругу что накрутишь? Какие-то неряшливые свертки?

– Лапшу на уши! Вот что я ему накручу! – выпаливаю, как проклятье. Мама, что неожиданно,

смеется. Но я на этом внимания не заостряю. Бросившись к зеркальным дверям шкафа-купе,

подцепляю резинку легинсов пальцами и ловко скатываю в валик, оголяясь до лобка. Смотрю на

свою тонкую талию, гладкий животик, красиво выступающие тазовые косточки, идеально округлые

стройные бедра и добавляю: – Еще бы он у меня голубцы ел! Обойдется!

Мама качает головой, но во взгляде ее все же читается то самое восхищение, которое я очень

и очень люблю. Все-таки мною гордятся. Причем не только моим умом, медалями, наградами и

званиями, но и моим далеко не всегда интеллектуальным юмором. Харизмой, если хотите. А еще

красотой.

Как жаль, что родители это редко показывают.

Восемнадцать лет – почти девятнадцать! – а меня без конца воспитывают!

Уж сил никаких нет.

– Ты же любишь голубцы, Агусь, – напоминает мама мягко. –Пойдем, говорю. Дам тебе

нитриловые перчатки. А волосы спрячем под платок.

– Какой еще платок? – стону, драматично сотрясая ладонями воздух. – Ох, за что мне это?! Я

не ношу платки, мам! Я модель! Я королева! Инфлюэнсер! Культурный феномен! Роскошный

максимум, наконец! – нагромождаю эмоционально, но подтягиваю штаны и иду за ней на кухню.

Что-то тянет. И я даже понимаю, что именно.

Я нуждаюсь в ласке.

Просто не могу это честно признать. И уж тем более – не умею ее выпрашивать.

Голубцы в моих золотых ручках разваливаются. Мама терпеливо показывает три способа

заворачивания, но у меня ни с одним не складывается. Из-за этого психую. Ненавижу, когда я

не лучшая! Хочется бросить все и больше не подступаться к глупому занятию, даже если это

будет значить, что остаток моей расчудесной жизни я проведу без голубцов.

– Ну вот видишь! Я же говорила! Без меня ты бы быстрее справилась, – тарахчу, пытаясь

свернуть очередное чудо-юдо. А оно никак. Никак. Я эту начинку внутрь, а она наружу! – Не

залазит, мам, – хнычу, позволяя проявляться своему внутреннему ребенку. Нельзя ведь жить без

пауз, правда? Иногда нужно отпускать. – Да блин… Ерунда какая-то! – в психах оцениваю труды

и, размахнувшись, отправляю несчастный голубец в окно.

– Агния! – кричит мама пораженно, будто я не кривой капустный сверток вышвырнула, а

котенка. Прижимая к груди ладонь, с выражением полного ужаса выглядывает во двор. Еще и

перед местными клунями извиняется, мол, случайно получилось. Спрятавшись, от греха подальше

закрывает створку и осуждающе смотрит на меня. – Ну вот что ты творишь?

– Женихов приманиваю! – смеюсь натужно. – Вдруг какому-то дураку моя техника зайдет!

Как назло, именно в этот момент во дворе появляется мотоцикл. Слышу его рев, и по нервам

люто шарахает током.

Боже… Сколько можно, а?

Сердце сжимается и тут же срывается. Кто-то выдернул всаженный гребаным ублюдком нож? Кровь

едва ли не фонтаном бьет. Каждый выброс чувствую. А еще я чувствую боль – чудовищную,

хлесткую, нестерпимую. И тем не менее, изувеченное ядро – этот чертов центр тяжести, который

я с момента расторжения «контракта на войну» с Нечаевым стала ощущать с аномальной чуткостью

– устремляется в очередную яму. Колючая проволока, которой я сама его сковала, препятствием

не служит. Лишь добавляет мучений, по-живому выдирая кусочки плоти.

Остальное тело, что? Правильно. Ловит эту боль всеми критическими точками. Видимо, правы

некоторые практики: кровь носит не только ДНК и весь положенный биологией набор, но и наши

чувства.

Да если бы это был Нечаев... Если бы он только появился… Если бы я его только увидела…

Убила бы, на хрен!

– Может, какому-то и зайдет, – говорит мама строго. – Но дураки нам не нужны. Так что давай

учиться дальше.

С тяжелым вздохом принимаю из ее рук новый лист капусты.

– Кстати, мам… Мы с Юнией, Мадиной и Викой сегодня идем в клуб.

– Мадина тоже идет? – удивляется перво-наперво. – Она же недавно родила. С кем Рокси будет?

– Ну почему недавно-то? Два месяца прошло, – отражаю я с искренним недоумением. А дальше и

вовсе возмущение включаю: – И потом – у Рокси есть отец. Не только мать. Вот пускай и сидит.

Что сложного?

Мама отстраненно улыбается, качает головой, затем кивает и, в конце концов, просто меняет

тему.

– Агния, дочь, я только прошу тебя… – умоляет с озвученной, но весьма выразительной

отсылкой к выпускному.

– Ой, мам, ну ради Бога! – отмахиваюсь, вспыхивая. Вспоминать тот вечер не хочется. Потому

как воспоминания обваривают кипятком, за которым выступают контрастирующие с арктическим

холодом мурашки. И дело не в прямых последствиях. Скорее, в том человеке, из-за которого

произошел ядерный выплеск. – Конечно, все будет нормально. Пренепременно.

– Я надеюсь.

С голубцами ничего путного так и не выходит. Буквально каждый маме приходится поправлять.

Но в финале я все равно радуюсь. Радуюсь, блин, тому, что кулинарная каторга закончилась.

Может, так аффирмации и работают? Нужно вляпаться в свежее дерьмо, чтобы, выбравшись из

него, почувствовать, что все не так плохо?

Херня полная.

Эпизод второй: Синдром отмены.

– Опача! Нечай! – лупит Яббаров на кураже, едва мы с братьями входим в лаунж-зону ночного

клуба. – Наш верховный дракон! – добивает с аплодисментами, которые тут же подхватывает вся

хоккейная команда.

Команда, с которой я прошел путь от малька до капитана с предложением контракта в Канаде. И

с которой скоро придется прощаться – из-за той же Канады.

Определяющей причиной их безграничного счастья, ясен черт, являюсь не я, а алкоголь.

Криворогая пьянь.

Растягивая губы в ухмылке, бросаю братьям:

– Отойду ненадолго.

И двигаю к столу, который оккупировали «Драконы».

Бьем с пацанами по рукам. По-братски обнимаемся.

– Сколько лет, сколько зим! – горланит Ябар с эмоциональными раскатами, достойными, как

минимум, театрального училища. – Мать честная!

– Да уж, без году два дня, – отгружаю со смехом.

– Присядь с нами. Погреемся.

– Ты-то, я смотрю, весь продрог, – стебусь, между тем занимая место на диване и подхватывая

налитый Рацкевичем стопарь.

– В июле, ага! – вставляет Пахомыч.

– Кондишн пашет, – толкает Яббаров в качестве аргумента. Поднимает наполненную до краев

рюмку и, заливая стол, орет через зал моему старшему брату: – Ян Романыч, клуб – высшая

лига! Лучший в городе, отвечаю. Свет, звук, атмосфера – все по красоте. Тут и помереть не

жалко! Где там трезвым сидеть?!

По существу. Без лести. Хотя Китаец, конечно, мастак и пурги нагнать. Но в случае Яна нет

нужды сгущать краски. Он, если берется, то, как говорится, с чувством, с толком, с

расстановкой. Пусть этот клуб для него – так, одно из вложений, далеко не основной вид

деятельности.

– Спасибо, – благодарит брат. – Но давайте как-то без смертей. За градусом спиртного

следите. Знайте меру.

Парни гогочут и обещают не подохнуть.

Под эти клятвы, как под тост, и закидываемся. Закуси, понятное дело, почти нет. Не домашние

посиделки. Мамка с нарезкой и батя с шашлыком не придут. Но, опять-таки, есть Ян. Успеваю

дернуть с только что не вылизанных тарелок дурачья пару оливок, когда официанты подают

угощение от брата – крылышки, стрипсы, тигровые креветки, кольца кальмара, начос и

мини-бургеры.

– Вот это я понимаю – поляна! – выдыхает наш главный любитель пожрать, Пимченко.

Остальные ржут, но заводятся не хуже. Пару благодарностей, пару шуток, и вся толпа активно

включается в раздербан хавки.

– Э, дикари, вы наливать-то не забывайте, – замечает Яббаров спустя три минуты.

– Я пас сегодня. Дальше не поднимаю, – сливаюсь уверенно.

Дело не в алкашке. С ней проблем нет. Я сейчас завязан по куда более тяжкой теме. Полных

три недели. Держусь, блядь. Четко. На характере. Но еще не настолько себе доверяю, чтобы

надираться до зеленых чертей.

Весь ад в том, что у моей чертовой зависимости есть имя и ебаный номер телефона. А еще –

глаза, голос, запах, губы и определенные формы.

А.Г.Н.И.Я.

Проклятая, мать вашу, Агния Филатова.

С выпускного что есть мочи ее ненавижу. Повелся же на херовы ультиматумы, чего юлить.

Приперся на торжество, чтобы быть с ней. А она, фигурально выражаясь, при всех в рожу

плюнула. Опоздал, мол. Хотя там впритык вышло. Ровно, как требовала.

Просто дрянь нащупала точку прикола и решила посмеяться.

«Я тебя и вовсе никак не уважала. Всегда вытирала о тебя ноги, Нечаев. Имела тебя

только так! Кстати, познакомься… Михаил. Мой партнер на вечер!»

И это при стаде, которое следило за нашей войной на протяжении пяти лет, как за ебучей

сагой. Макнула, получается. Умылся, мать вашу. Толку, что Михаилу этому кабину снес. Легче

не стало.

Она еще потом, когда я ушел, зарвалась на мой собственный выпускной. Подфартило, трындец:

ее и моя школы в соседних локациях у моря отмечали. Я «грохнул» Михаила, она «ушатала»

полкласса. МС[1] же.

Дура припизженная.

Ненавижу, блядь. Ненавижу. И тем не менее у моей зависимости другое название.

Любовь, сука.

Вот и все, на хуй. Вот и все.

– Не понял. Че так? Прям законсервировался? – лезет с расспросами Ябар. – Е-мае… Последнее

нормальное лето перед взрослой жизнью!

– Да прям.

– Увидишь, – втирает, размахивая своими перстами. – Начнутся все эти заграницы, даже в

межсезонье хер расслабишься.

– Отъебись, – коротко торможу лекцию.

Китаец пьяно пошатывается, икает и вешается мне на шею.

Обнимая, с бухты-барахты задвигает:

– Мое-е мнение тако-ое… Я думаю, Филатова вырубила Эмилию, чтобы ты ее не отъежачил. А

потом пошла по остальным, чтобы лишить тебя даже самого конченого варианта.

– Да завались ты, – давлю через зубы и резко выхожу из захвата. – Для меня ее не

существует.

– Прям совсем, что ли?.. Нет, на самом деле я понял… С первого раза… Прям умерла, что ли?..

– генерирует своим синим мозгом.

В лаунж-зону входит группа девчат.

Я не интересуюсь. Даже не пристреливаюсь. Ловлю сигналы исключительно по касательной. Но

так уж получается, что в теле одержимого, будь он хоть трижды в завязке, находятся

механизмы, которые считывают импульсы без прямого контакта.

РЛС[2] отдыхает.

Первым в организме восстает идиотский рефлекс – пульс с саундтреком той клятой войны, в

которой вроде как была втоптана точка. Сердце берет разгон мгновением позже.

Е-Б-А-Н-Ы-Й-А-Д.

Нервная и гормональная системы одинаково исчерпаны. Но в данную секунду обе считают

оправданным дружно хапануть кредитов и загнать мою чертову душу под конские проценты. На

холостых из режима ледяного штиля в режим адреналинового шторма перехожу.

А уж когда выцепляю объект тревоги глазами, врубается мясорубка.

«Я – душа, разум и тело», – вытягиваю старую мантру.

И убеждаюсь, что она не работает.

Господи…Мне нужно что-то сильнее. Подкинь читы, умоляю.

Не слышит.

– Как сказал Пастернак: «Отойди, я войду, и она воскреснет!»… –декламирует долбанутая пьянь

Никита Олегович Яббаров.

Похуй к чему.

А.Г.Н.И.Я.

Она, мать вашу, здесь. В черной БДСМ-маске кошки. И смотрит прямо на меня.

Я, блядь, клянусь, что ненавижу ее. Я, блядь, клянусь!

Но… Эти ее ебучие карие…

Встреча с ними активирует за моей грудиной таймер бомбы ни хрена не замедленного действия.

Теряю счет не просто секундам, а себя по частям. Сердце слетает с катушек. Начинает так

дуреть, что у меня тотчас рождается фобия, будто вот так я, блядь, и сдохну – от гребаного

зрительного контакта.

Нет уж, сука. Еще поборемся.

Но, если бы Филатова вдруг согласилась передо мной раскорячиться, согласен пасть.

[1] Здесь: МС – мастер спорта.

[2] РЛС – радиолокационная система для обнаружения объектов, их идентификации, определения

местоположения, скорости и дальности с помощью радиоволн.

Эпизод третий: Ударная волна.

– Все, все… – приговаривает Роман Константинович.

Приговаривает, не снижая силы. Он ведь сам по себе большой, суровый, выдержанный.

А мне так слышится, будто отшептывает.

Я еще мечусь. Обезумев от боли, продолжаю сражение, еще не зная, что запомню этот

тяжелый, пробивающий прямо в душу голос на всю свою жизнь.

– Все, все… Выдохни. Отпусти. Хватит себя рвать.

Именно после этих слов случается слом.

Поймав опору там, где меньше всего ожидала, в совершенно чужом для себя человеке,

перестаю держать удар. С резким плачем выталкиваю творящийся за грудиной ад и падаю всем

своим весом в столь необходимую мне безопасность.

Роман Константинович не колеблется. Хоть он весь такой не про нежность совсем,

вероятно, из тех, кто никогда не обманывает ожиданий. Он про устойчивость, да. Обнимает

меня. Так уверенно и так надежно.

– Все, все… Дыши. Жизнь ведь продолжается. Она у тебя только начинается. Это

пройдет. А что надо ,придет. Будет все. Все еще будет. Впереди много

всего. И хорошего, и неприятного. Но что ж теперь… Каждому свой путь. И ты справишься, –

голос Нечаева теплеет. Становится глубже и добрее, будто где-то внутри этой железобетонной

глыбы – не на лице, нет – возникает усмешка. Усмешка человека, который прошел жизнь и теперь

стоит на другом конце, давая мне понять, как далеко можно дойти. Что все болезненные

повороты – проходящее. Что можно быть маленькой, слабой, даже проигравшей. Что в сложный

момент нормально на кого-то опираться. Что силы потом собираются заново, а боль не стоит

того, чтобы ее удерживать. И я цепляюсь за него, захлебываясь, но рыдая так тихо, чтобы

слышать голос, все слова, выдохи, сердцебиение. И похрен мне на собравшуюся где-то там

толпу, на Егора, на его разлюбезную мышь... Даже на родителей, которые ,подбежав ,снова застыли, не зная, что со мной делать! Роман

Константинович гладит меня по голове и еще мягче продолжает: – Плачь, плачь. Слезы – это

правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только

застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть.

Чувствую с ним такую легкость, что на миг даже пугаюсь.

Где все? Почему в голове, в груди, в животе так свободно?

– Мне кажется, я сгорела, – шепчу, зарываясь поглубже.

– Неудивительно, – незамедлительно отзывается Роман Константинович. – Ты же

держалась до последнего, правда? Пока не взорвалась. С сильными всегда так. Они терпят

выше своей меры, а потом достается всем вокруг. Но дралась ты не с ними, девочка. Ты

дралась с тем, что внутри. А это всегда больнее. Но ничего, ничего… Главное, не застрять в

этом. Застой – смерть, помнишь?

Я поднимаю голову. Смотрю Нечаеву в лицо.

В порыве чувств наружу столько всего ломится…

Не могу сказать, что хотела бы быть его дочерью. Слишком близко родной отец стоит.

Я же не тварь. Не настолько.

Доношу завуалированно:

– Я бы хотела быть одной из вас. Нечаевой.

И вот я вижуодного из них . И не абы кого – Егора. Это слишком

неожиданно, слишком рано… Как очередь в грудь, с закинутой напоследок гранатой. Там снова

взрывается. Выстроенный по кускам мир рушится, словно я не три недели держалась, а три

гребаных секунды! Сердце и то на мгновение глохнет. А когда заводится, вибрирует так, что

вышибает дух. Оно теперь само – дрожащий на запуске боевой заряд.

О, если бы этот заряд мог уничтожить Нечаева, я бы с ним легко распрощалась. Пускай бы

летел. Плевать, что потом.

Но, увы. Увы! Этот подонок, сволочь такая, продолжает существовать.

Без каких-либо вмешательств с моей стороны и стороны высших сил преспокойненько прожигает

свою конченую жизнь. В компании тупорылых друзей, естественно. Такие, как он, не бывают

одни. Он – центр. Доминирующая сила. За ним ходят толпой и стоят горой.

Сейчас эта толпа явно угашенная, но Егор выглядит трезвым. Сидит, развалившись, на диване,

как чертов хозяин мира, занимая до неприличия много места. Плечи развернуты и во всю ширь

прижаты к спинке, таз сдвинут к самому краю, ноги расставлены. Верхние пуговицы рубашки

расстегнуты. Шея, цепочка с крестиком, часть мускулистой груди – все на виду, под

мельтешащими лучами прожекторов. Рукава подкатаны, так что жилистые предплечья тоже оголены.

Одна лапа Нечаева свободно лежит на бедре, между пальцами второй он вертит пустую стопку и

периодически постукивает донышком по колену. Слушает, что говорит ему Яббаров, кивает и

ржет.

А вот взгляд… Взгляд держится на мне. Этот взгляд сканирующий, горящий, плывущий и, ко

всему, будто бы дребезжащий. Разящий таким количеством чувств и эмоций, что даже привычную

ярость не вычленить. Слишком много всего! Отсюда помехи, искажения и не слышимые ухом, но

явно ощутимые звуки.

Глаза выбиваются из общей картины. Это однозначно.

Они нервные. В них блеск, тени, вспышки, лязг, дрожь.

Если я собиралась убить Нечаева своим сердцем-ракетой, то ему будет достаточно взгляда. И

он, конечно же, как и я, не испытывает сомнений. Все так же сильно желает меня прикончить. И

главное – готов это сделать незамедлительно.

Война, которую мы вели – это не та кошмарная вооруженная кампания, которую могут развернуть

между собой два государства. К счастью, ни он, ни я подобного не знаем. Но сейчас я чувствую

себя как солдат, которого метнули на линию реального фронта. В самое пекло. В тот сектор,

откуда невозможно вернуться невредимым.

Накрывает так плотно… Просто жесть.

Музыка плетет какие-то рифмы, но я не слышу. Меня, на хрен, оглушает. Оглушает до звона в

ушах. Все процессы в организме враз затормаживаются. Умственные способности первым делом.

Дальше больше. Страдают инстинкты, координация, контроль над мимикой.

Господи…

Что это? Шрапнель? Болью забивает каждую клеточку моего тела.

Ну почему он здесь?! Почему именно в «Торнадо»?!

Для бесплатного входа в этот гребаный премиум-клуб в связи с тематикой вечера требовались

маски. Экстремально быстро их удалось раздобыть через старого знакомого Мадины из индустрии

эротических танцев. Я облюбовала дарк-маску кошки из дерматиновых пластин с крупными

металлическими заклепками. По факту она мало что прятала: область вокруг глаз зияла крупными

разрезами, а нижняя половина лица и вовсе оставалась открытой. Но эта маска добавляла моему

луку – черному шелковому топу и красной кожаной юбке – перчинку. По крайней мере, в моменте

так казалось. Даже настроение выровнялось. Еще успела подумать, что аффирмации таки

работают. Дура! Сейчас чувствую себя максимально странно. Лучше бы что-то более глухое

взяла. Не в моем характере, конечно, прятаться, но с Нечаевым дополнительная защита точно бы

лишней не была.

С трудом заставляю себя двигаться.

Девчонки выбирают стол и начинают рассаживаться, и я, все еще дезориентированная, по

инерции следую за ними. Просто скольжу на свободный участок дивана и застываю. Басовые удары

проходят сквозь тело, вибрируют в районе ребер, а там ведь и без того все шатко. Пытаясь

понять, как себя вести, сокрушаюсь, что, вынося себе мозги Нечаевым, ни разу так и не

подумала, что делать при встрече.

Вариант, при котором он падает передо мной на колени и, целуя мне туфли, молит о прощении,

а я бью его ногами, очевидно, не канает.

Гребаный терминатор – да, я все-таки посмотрела этот фильм – об искуплении не помышляет!

«Айл би бэк» уже здесь.

Вашу мать… Вашу мать…

– Ты как? – негромко интересуется Мадина, будучи в курсе моей войны с Нечаевым.

Без слов отмахиваюсь.

И в истеричной спешке заказываю сет непонятных шотов.

Вообще алкоголем я не увлекаюсь. Не нравится вкус. Даже в сладких коктейлях перво-наперво

улавливаю именно горечь. Плюс последствия отталкивают. Мне отеки ни к чему! Маниакально

слежу за здоровьем и внешностью, стараюсь высыпаться и сбалансированно питаться.

Но тут будто черт толкнул!

Ладно. Фиг с ним. Сейчас главное – прийти в себя.

Думаю о том, насколько это сложно, когда Нечаев поднимается.

Вашу мать, какой же шкаф! И плечи эти, грудачина, ноги – шикарный экземпляр. А двигается

как… Такой четкий, пацанский ход.

Нечаев же. Из прокачанной Y-хромосомы. Скотине просто повезло.

«Я бы хотела быть одной из вас… Нечаевой…»

Как я могла это сказать??? До сих пор не понимаю!

Хотя, возможно, это было необходимо, чтобы вывести из ступора моих родителей. Они,

разумеется, страх как оскорбились, вскипели и врубили старую шарманку. Только в новых

условиях жертвой была не Юния, а я. Ну и насильником их дочери выступал не старший сын

Романа Константиновича, а он сам. Он не отреагировал, оставался спокойным. А вот Егор чуть

не припаял моему отцу промеж глаз. Урод.

Стоп. Куда он идет?

Ну надо же… Какая наглость! Держит контакт со мной!

«Только попробуй подойти! Тебе крышка!» – если у взгляда есть звук, то

у моего – тот самый ор.

Нечаев выбивает сигарету из пачки, вставляет ее между губ и своим говорящим уверенно

отражает:

«На хуй надо».

И сворачивает к столу, за которым размещаются его старшие братья, еще какие-то мужики и

одна миниатюрная блондинка.

– Эй, разбойница! – горланит Яббаров, перехватывая мой агрессивный взгляд. – У Эмилии

синяки сошли, в курсе, да?

Поднимаю руку над головой, чтобы было лучше видно адресованный дебилоиду фак, и утыкаюсь в

меню. Внутри трясет, и я никак не могу это отключить. Столько всего произошло и продолжает

происходить, как тут без отходняков и новых взрывов?.. Гормональная система пачками в кровь

реактивы гонит.

– Мы с Яном Романовичем – бывшие одноклассники. До девятого класса дружили. На первом курсе

универа переспали. Сразу после этого он без каких-либо объяснений меня бросил. С тех пор мы,

можно сказать, враги. Во всяком случае, кланяться ему в нерабочее время я уж точно не

собираюсь, – говорит сухо Юния.

И ее коллега, Алла, ахает.

Дело в том, что в настоящее время Ян Романович Нечаев – их босс. По мне, так полная шляпа,

но Ю делает вид, что ей все равно. Я вижу другое. То, как крепко ее до сих пор штормит. И

судя по тому, как ЯР на нее смотрит, не только ее.

Эпизод четвертый: Первобытный закон притяжения.

«Я бы хотела быть одной из вас! Нечаевой!»

Па-чему я так сказ-ала? Ну, вообще-то в ЭТОМ есссь смысл!

Может, я тогда поняла все? Во-о-о-обще все?

Застой – это смерть!

Во-о-от.

Ясно как день.

Кристально. Ваще. Как этот чудесный зеленый шот.

Из чего он?

Нет, плакать мы, конечно, не бу-у-у-дем.

Опре-де-ле-нно, нет.

Оп-рре-де-ле-нно? Какое длинное слово!

Не будем!

Мы ж гордые.

Мы собранные.

Мы… славные.

Ой…

Мы сильные.

Ро-о-оман Кон-стан-ти-но-вич сказал.

А я о чем?

Понимаю, что мысли как-то странно текут. Но не осознаю, из-за чего так происходит.

Может, я пьяна?

Как теперь быть?.. Как остановиться? И как это вообще получилось?

Старалась на Егора не смотреть, но когда официантка поставила передо мной первый сет шотов,

как назло, поймала его накаленный взгляд. Не желая показаться неумехой, бойко схватила

стопку. Нечаев на это сжал челюсти. Да так, что те утяжелились и резче обозначились. Все его

лицо затвердело. Во взгляде появились давление, осуждение и чертово предупреждение. Он стал

затяжным. Удерживающим. Коротко, едва заметно, но пиздец как властно Егор двинул подбородком

в сторону.

Мол, не надо. Не пей.

Указывать мне вздумал!

Я тут же влила в себя содержимое. Даже вкуса не почувствовала. Только горячо сделалось. И я

поспешила украсть у Мадины мини-креманку с тирамису. Закинула так же дерзко, как до этого

алкоголь, алчно слизала с губ крошку и с вызовом уставилась на ублюдка.

Ну и что ты мне сделаешь?

Он мотнул головой, взял стоящую на их столе бутылку водки, наполнил рюмку под поясок и, не

сводя с меня злого взгляда, медленно втянул содержимое.

С этого и начался немой бой.

Я пила – он следом смахивал. Ни слова не было сказано. Но взглядами мы друг друга

фактически убивали. Постепенно они становились мрачнее, жестче, горячее и решительнее.

Ни один из нас не был намерен сдаваться.

Через раз я жульничала. Брала у Мади все те же креманки с десертами. Желейные, муссовые,

кремовые – они не содержали алкоголя. Но Егор же этого знать не мог. Продолжал глушить

водку.

И тем не менее именно я дошла до путанного сознания.

А вначале ведь казалось, что очищаю, как поет Асти, карму.

Черт возьми, как же четко она все-таки выдает! Что ни песня, все в точку. Все про мою

жизнь. Про мое состояние души, в которой реально раскаленные угли дымят. Вроде и раздувает

огонь гнева жарче, но и другие ведь ощущения усиливает.

В угаре все чаще взгляд на нужного мне Нечаева направляю.

Не в том смысле, что он мне нужен! Просто отделяю его от сидящих рядом братьев! Вот и все!

Он тоже смотрит. Даже когда не пьем. С лютой ненавистью, гребаным презрением и откровенной

похотью. Мои глаза, губы, шея, грудь – грязный маршрут. Курсирует без спешки, будто

подвисая, ощупывая и, конечно же, обжигая.

Не выпускает из руки сигареты. Прикладывается не так часто, но в пепельнице не оставляет.

Непрерывно держит между пальцами. Хватать бутылку или стопку это не мешает. Навык явно

отточен. И все же… Не думаю, что он делает так постоянно. Не могу списать на психи.

Нет, он не нервничает. Он взорван.

Это ощущается чрезвычайно явно. Передается мне, хотя я вроде как сопротивляюсь, выставляя

на защиту свою собственную ярость.

Все тщетно.

Моя плоть так сильно горит, что в какой-то момент фокус переживаний становится

исключительно телесным.

В груди что-то ноет, в солнечном сплетении тянет, живот сводит, соски жжет, по венам течет

ток… Именно в такой последовательности.

Сука-а.

Жалею, что надела топ, который не предусматривал наличие бюстгальтера.

Не то чтобы реакции тела вызывают дискомфорт. Одной из последних моих съемок, как модели,

была реклама нижнего белья, и проступающие в какие-то моменты соски казались чем-то

естественным, несмотря на то, что фотографом был мужчина. Нет, я не из стыдливых. Но

внимание чертового Нечаева смущает.

И та-а-ак сильно волнует, что, на хрен, передергивает.

Воздух то и дело как-то резко заканчивается, а новый набирать становится все труднее. Горло

сжимается, в легких зреет недостаточность. Да и с кровью по телу гоняет нечто неполноценное.

Ожидаемо, что мозг тоже чувствует голодание.

Забываю, что послезавтра съемка, и надо бы поаккуратнее с алкоголем. Что живу на злости,

как на топливе, вот уже три недели. Что зарекалась смотреть в сторону Нечаева… Как рыдала

из-за него ночи напролет. Как рвало от боли, что чуть на стены не лезла. Как сходила с ума,

пока все притупилось.

Смотрю на него, и в голову вместе с хмелем бьет шальная мысль.

Может, попробовать еще раз?

Он ведь пришел тогда… На мой выпускной. Мадина говорила, чтобы после своих ультиматумов

даже не надеялась. А он пришел! Поцеловал при всех! Ни отца, ни матери не испугался. Один

был. Подарок свой притащил… Да блядь, о чем я?! Он же вел себя как свинья! Заявил, что

командовать может только он! Пытался меня унизить! Мразь!

Но пришел же…

Представь, чего ему это стоило?

Да ничего ему это не стоило! Он хотел сделать побольнее! Видео притащил! Опозорил меня!

Разнес в пух и прах!

А может, все не так ужасно? Может, он жалеет?

Господи…

Филатова, ты че, дура?! Приди в себя!

Твою мать… Это он так говорил! Ненавижу эти слова! Все его слова ненавижу! Даже буквы к ним

и те ненавижу!

Н-Е-Н-А-В-И-Ж-У!

Выпиваю еще один шот, и этот скот тут же опрокидывает свое пойло. После дозы разнузданно

смотрит и грубо утирает рот.

Меня перетряхивает.

Вот бы был способ все-таки убить его! Не могу я жить, когда он существует! И не просто

существует… Господствует!

Ля, какой замечательный!

Все-то у него в ажуре! Внеха, семья, бабки, успехи в спорте! Скоро улетит в Канаду, будет

играть в лучшем хоккейном клубе, бабу себе новую найдет! Миллион баб! Хоккеистов везде

любят. А таких, как он – тем более!

Нет, я не выдержу! Я точно кого-нибудь убью!

Смотрю на Нечаева, и все… Колотит уже вовсю.

– Все нормально? – включается, как всегда, внимательная Мадина.

– Температура в зале слишком низкая, – сиплю я.

Принимаю очередной буравящий взгляд Нечаева, и в животе так адски скручивает, что доходит

до боли. Эта боль, как ищущая выход энергия, толкается вверх и опаляет каким-то болезным

жаром.

Твою мать…

Что за нафиг?..

– Притормози с шотами, ма-хорошая, – рекомендует Мадя, сжимая мою дрожащую кисть. – С

десертами тоже. Еще немного, и тебя либо развезет, либо стошнит.

Не успела родить, мамским тоном обзавелась.

– Все под контролем. Я не маленькая. Давно восемнадцать.

– Вот именно, что маленькая. Думаешь, я не в курсе? Мы все такие же крутые были. Знаем, как

это называется, и как обычно заканчивается.

Вика, скривившись, явно не лучшие воспоминания перебирает. Да и сама Мадина слегка

краснеет. Юния и Алла опускают взгляды.

Я же, ясное дело, вскипаю.

– Уверена, вас никто не тормозил, – отбиваю ядовито.

Андросова замолкает. Какое-то время соображает, чем крыть. Остальные девчонки неловко

переглядываются.

– Нет, не тормозил, – признается Мадина. И, наконец, забивает на меня болт: – Ладно. Валяй.

Это твой опыт. Наслаждайся.

– Спасибо!

Алла с Викой натужно смеются. А Юния допивает свой коктейль и зовет всех на танцпол.

Цепляюсь за мысль, что она действует хитрее всех, не запрещая мне пить, но вытаскивая из-за

стола, и все же иду.

Гребаный Нечаев встает, как только я прохожу мимо.

Шагает следом. Непосредственно за мной.

Задней частью моего топа являются две тонкие цепочки. Спина по сути голая. Не беспокоилась

об этом «до». Сейчас же… Крайне остро ощущаю.

Какая, к черту, дрожь! Меня осыпает искрами!

Да такими ядерными, что на пораженных фрагментах обнаженной кожи разгорается пожар. Это

пламя стекает на защищенные кожей ягодицы, ползет по бедрам, вбивается между ног, пульсирует

в животе и расходится по груди.

И снова в голове вспыхивает та жалкая мысль:

А может, попробовать?..

Тупость. Дикость. Полнейший зашквар.

Но одуряющее желание почувствовать Егора не просто сил лишает, оно размазывает. Мать вашу,

буквально уничтожает.

Кажется, если все, что я хочу, сегодня не осуществится, уже не выгребу.

Музыка становится громче, вибрации баса тяжелее, воздух плотнее – мы поднимаемся на

танцпол.

– Нечай!

Его тут каждая собака знает?

Оглядываюсь. Не могу иначе.

Егор останавливается у группки ребят, среди которых есть и девчонки. Сердце обрывается,

когда вижу, как он наклоняется, чтобы слышать, что тарахтит одна из них. Пальцы сжимают

сигарету, но губы растягиваются в ухмылке раньше, чем он вынимает ее изо рта и опускает

вниз. Смотрит на меня, на прилипалу… Что-то говорит ей, смеется, коротко затягивается, криво

выдыхает и снова говорит.

Никакой суеты, но взгляд курсирует от прилипалы ко мне и обратно.

Глаза Егора пьяные, хищные.

Готов тормознуть? Взять, что предлагают?

Как я переживу это? Меня уже рвет!

Понимаю, что девчонка просит потанцевать с ней, когда он возвращает сигарету в рот и все с

той самой непринужденностью, разворачивая и приподнимая плечи, встает в какую-то боевую

стойку.

– О, да! Да! – орет прилипала, поддерживая этот гребаный перфоманс аплодисментами и

всевозможными визгами.

Диджей наваливает басов, и Нечай, не прекращая покуривать, с ухмылкой заходит в этот такт.

Выдает, мать вашу, нечто такое жирно-брутальное, просто мотая головой и слегка поигрывая

кулаками.

Гад, блин. Сущий дьявол.

Всем своим телом как-то иначе пользуется. Контраст не просто со мной, хотя именно это

перво-наперво разит, когда мы рядом. Даже если сравнивать с другими парнями, они

проигрывают. Всегда проигрывают. Остальные из рода Нечаевых – тоже. Это чисто его.

Уникальная мужская энергетика. И меня от нее, черт бы побрал, так ведет.

Он, мать вашу, перед левой бабой врубает брачные танцы, а внутри меня все откликается,

ломается и подстраивается под него, как под альфу.

Ну вот что это за бред?!

Нечаев не способен меня завоевать. Он даже не пытается. Не желает напрягаться.

Меня это бесит, унижает и ужасным образом заводит снова биться головой в глухую стену. Но

сильнее всего боль, которую я чувствую уже сейчас, глядя на то, как этот австралопитек

подогревает флирт втрескавшихся в него идиоток.

Не дожидаясь, когда накроет, разворачиваюсь и скрываюсь в толпе.

Пусть Егор Нечаев валит, блядь, на хрен.

Эпизод пятый: Неизбежность столкновения.

Кайф поймать получается не сразу. Чтобы красиво танцевать, прежде ведь нужно расслабиться.

А я, несмотря на алкоголь, чувствую себя раздерганной, надломленной, злой. Тело на болевом

пределе, будто клинит. Зажимает в тех местах, где жжет и ноет. Я вся какая-то деревянная.

Двигаюсь, но в ритм музыки не попадаю. Не могу поймать.

«Он с другой. Он с другой. Он с другой…» – бьется в мозгу на бесконечном повторе.

Только эта мысль там и есть. Как я ни пытаюсь переключиться, ничего не получается.

Происходит что-то сродни панической атаке. Как и положено, этот приступ нарастает, уверенно

добираясь до пика ужаса.

Из-за этого сердце разносит грудь. Причиняет своими сумасшедшими ударами столь острые муки,

что становится трудно дышать. Не то что танцевать.

Смотрю на Юнию. Она в похожей ситуации, но справляется. С закрытыми глазами отдает свое

тело музыке.

О-о-о… Да она танцует с мужчиной! Он прижимается сзади, касается ладонями ее бедер, елозит

губами по шее… И за всем этим наблюдает Ян.

Отлично! Так ему и надо!

Бросил пять лет назад, зачем теперь так смотреть?..

Все эти Нечаевы… Что с ними не так?

Почему они не могут быть такими же классными, как их отец?

Осознаю, что тоже должна закрыть глаза, когда рядом с Яном появляется тот, кого я до сих

пор загадываю на каждую падающую звезду. И на 11:11[1]. Дура. Осознаю – это, конечно, громко

сказано. Скорее, инстинктам своим подчиняюсь. Невозможно ведь выдерживать этот контакт.

Присутствие Егора слишком агрессивное воздействие оказывает.

С той же секунды, как мои веки смыкаются, все меняется.

Вот сейчас бы совет… Сейчас очень нужно!

Мадина была права? Меня развозит?

В чем причина?

В догнавших меня градусах? В темноте? В духоте? В слишком быстрых раскачиваниях? Или все же

в тяжелой энергетике Егора Нечаева?

Он не с ней. Он не с ней. Пришел за мной.

Он… все еще… хочет… меня…

Мы пили вместе… Ну почти… За разными столами, но вдвоем, не замечая других…

Сражались за что-то… Снова… Ничего не закончилось… Сейчас он здесь… Рядом… Близко… Все еще

может быть…

Куда подевалась чертова паника? Почему в голове такой туман?

Странно, но теряя концентрацию, я, наконец, расслабляюсь настолько, чтобы раствориться в

музыке.

Боль никуда не уходит. Она преобразуется в нечто иное – чувственное, вязкое, горячее.

Похожее на… возбуждение. Сексуальное возбуждение. Наверное.

Пи-и-издец.

Оно как внезапно возникший радиационный фон. Не основополагающий заряд, ведь я думаю про

взгляды, объятия, поцелуи, присутствие... Просто фон. Но он есть.

По всему моему телу зажигаются маячки. Они пульсируют, перегреваются, дают какие-то сигналы

в виде излучений. Кто, черт возьми, перепутал мои состояния??? Должно быть «мне плохо», а не

«мне надо».

И что же мне надо?..

От нарастающих импульсов становится дурно, но не в каком-то ужасном смысле. Отнюдь.

Я ловлю тот самый кайф.

Трогаю свои бедра, живот, грудь, лицо и, приподнимая веки, смотрю на Нечаева. Он этого не

видит, потому что буквально прикован взглядом к моим рукам и тем частям тела, которых я в

тот момент касаюсь. Он исследует, жадно впитывает, распаляется.

Так ведь?

Завязанный на музыке свет беснуется, одурело курсируя по залу, но мне хватает, чтобы видеть

Егора. Я же завязана на нем.

Что за бред?

Он на мне. Он завязан.

Его рот приоткрыт. Нижняя челюсть кажется более выдвинутой, тяжелой и неподвижной. Ноздри

трепещут. На лбу вздувается вена, которая раньше не давала о себе знать. О Боже, прости

меня, но это круче, чем тик под глазом.

Ян куда-то исчез. Юнии с мужиком тоже нет. Никого не вижу.

Можем себе позволить больше?

Моя рука касается края юбки, скользит между бедер, приподнимает кожаную ткань… Губы Егора

сжимаются, челюсти жестко ездят, кадык дергается – судя по всему, он сглатывает.

И резко вскидывает взгляд.

Я так и не поняла, какое решение приняло мое сердце… Будем, не будем атаковать? Но на

расположенном в животе складе с боеприпасами происходит самовоспламенение. И это маленькое

ЧП, как я вскоре соображаю, тянет на серьезную техногенную катастрофу.

Зачем я смотрю на него? Что это значит? Держусь от греха подальше, но из виду его не теряю?

Кончики моих пальцев касаются трусиков, медленно проводят по ткани и возвращаются на

внутреннюю часть бедра. Казалось бы, мгновения, а губы от побежавших по телу искр закусить

приходится. Кожа раскаленная, дышит влагой, а меня расстреливает дрожь. Не смертельно,

конечно. Просто грозит замыканием.

Нечаев без цензуры – страшная сила. Смотрит голодным зверем. Будто вот-вот кинется. Не

касаясь, уже пирует. И владеет. Разумеется, владеет. Он не может иначе.

Выдыхая, прикрываю глаза. Пока ловлю ртом обратную волну воздуха, делаю вид, что танцую для

себя. Но тело, чтоб его, ни на секунду не прекращает искать отклик. Словно чертов блютуз

сканирует пространство, находит устройства, вычленяет самое мощное, требует подключения и

синхронизации. И даже осознавая, каким болезненным может быть последующее отсоединение, без

пароля Нечаева в свое поле пускает.

Давай в обход. Пока никто не видит. Прорывайся! Ну же! Обними меня!

Но он не двигается.

И это так бесит!

Зря я, что ли, убиваю свое сердце? У меня, блин, износ, как у спортсмена на допинге! Что

непонятного?!

Рядом возникает чувак.

Окатив меня горячим, как кипяток, взглядом, не скрывая ярких впечатлений, роняет:

– Пиздец, ты охуенная.

И нагло нарушает мое личное пространство.

«Почему нет?..» – думаю, не только не скидывая его лапы с себя, но отвечая прикосновением.

Я снова в расстроенных чувствах. Должен же меня кто-нибудь утешить.

– Дэн, – представляется парень.

«Приятный», – убеждаю себя, скользя по лицу Дэна расфокусированным взглядом.

И…

Заторможенно моргаю, когда его сбивает КамАЗ.

«Это невозможно!» – скажете вы.

Ну, я клянусь.

У меня даже волосы назад летят. Только те, которые во время танца намокли и прилипли к

коже, и остаются. Основная часть гривы же взмывает, как флаг, в потоке воздуха.

У-у-ух-х-х…

Ладно, никакого КамАЗа не было.

Сейчас могу осмотреться и понять, что свалил Дэна Нечаев.

Он близко. Настолько близко, что я охреневаю.

Бойтесь своих желаний…

Застываю, будто меня вырубило, но это не уберегает от резкой ударной волны. Со стороны

Егора, конечно. Он же опасен не только физически. Для меня противопоказан на всех уровнях.

Асти поет, что в ком-то там много СО2, а в Нечаеве – перебор с тротилом.

В близком контакте с ним мой собственный уран обогащается и прокладывает новые цепные

связи. Они звенят и вибрируют, наполняя мой организм ошеломительной энергией. Горю, как

электростанция в момент аномального скачка напряжения.

Весь вид Нечаева, его чертовы габариты, гребаный адреналиновый взгляд и многогранный запах

– дымный и горьковатый, мускусный и пряный, слегка шоколадный… Все это вкупе работает

чересчур сильно. Перегружает тотально.

Благо звучат крики, и начинается суета. Прихожу в себя.

– Тебе повезло, что мне сейчас нельзя драться, – бросаю зло, с гребаной одышкой.

И удираю.

Там охрана, свидетели… Но Нечаева почему-то не задерживают.

Он идет за мной.

И на этот раз хватает меня за руку, пробуя на ходу развернуть.

Раньше он редко меня трогал. Сам же сторонился. Но даже при наличии минимального опыта моя

долбанутая психика – через телесное восприятие, конечно – безошибочно идентифицирует лапы

Дракона. Даже если бы не видела, что сзади он, узнала бы. Его прикосновения вызывают экстаз.

И я, блядь, сейчас не шучу. Не преувеличиваю. Увы, но нет. Удовольствие гонит меня к

предоргазменным судорогам. Между ног становится жарко, топко и липко.

Только скорость и спасает.

– Иди на хрен! – ору, вырываясь и снова увеличивая дистанцию.

Колотит же… Меня так сильно колотит!

А он еще голосом накрывает.

– Сейчас, блядь, пойдешь!

Уже в лаунж-зоне снова хватает, дергает злее.

Мне не нравится ощущать его пальцы! Мне не нравится!

А уж лицом к лицу…

Господи!

Развернул. Удерживает.

Когда ощущаю его всеми органами чувств, сердце от натуги едва не взрывается.

О-о-о, Боже…

Если это произойдет, в кровавых ошметках будет весь этот дрянной клуб.

– Не трогай меня! Иди на хрен! – кричу в истерике. – ИДИ! НА ХРЕН!

Нечаев от этой волны теряется. Отступает.

В таких припадках я, и правда, еще себя не показывала. У меня же от него все зудит! Все

зудит! Хочется содрать кожу, но это ведь не поможет. Внутри вообще пожар бушует.

К несчастью, тормозит Нечаев недолго.

– До пизды важная? Корчишь из себя то суку, то блядь. Провоцируешь, потом отталкиваешь.

Реши что-то со своей биполяркой, слышишь?! Потому что я в рот топтал твои выходки! Не еби

мне мозги! В противном случае я, мать твою, возьму разгон. А если я возьму разгон, от тебя

останется одна наклейка – на стене, на полу или на кровати. Это ясно?!

Столько дерьма я от него никогда не получала. Столько я просто не ожидала! Потеряв контроль

над своими эмоциями, сбиваю с одного из столов недопитый коктейль. Прямо Нечаеву под ноги,

чтобы залить мутной гадостью его светлые брюки.

– Ты, блядь, совсем чеканутая? – цедит он в ярости, едва успев оценить результат моих

трудов.

– На хрен пошел, сказала! – горланю, доходя до границы срыва.

Но проклятый Нечаев валит на штурм. Шагает вперед, безжалостно выкручивает мне руки за

спину и со всей, черт бы его побрал, дури врезает мое бьющееся в припадках тело в себя.

Мать честная!

Тут уже и до конвульсий недалеко. Уверена, они наступают. Полосуют и скручивают, трясут и

прожигают током. Не видно лишь потому, что Егор зафиксировал, лишив какой-либо свободы.

– Твое, сука, счастье, что меня воспитывали не обижать слабый, ебана в рот, пол, – доносит

на горячем выдохе.

Со звоном.

Я, блин, не знаю, откуда этот звук. Он чисто мой? Или частично его?

Прислушиваться некогда.

– Правда?! А что насчет «наклейки»? И что, по-твоему, ты делаешь сейчас?! – обвиняю, чтобы

надавить на те самые принципы, которыми он, как сын лучшего отца, не раз передо мной,

коварной авантюристкой, кичился. Но мысль обрывается. Боже мой, да она, блин, летит в

тартарары, стоит мне почувствовать не просто какие-то принципы… Весь Нечаевский стержень!

Весь его ядерный потенциал! – Это… Это, черт возьми, что такое?!

Глупо, но я не верю.

Ранее он себе такого не позволял. Не так явно. А сейчас… На, блядь! Во всю силу мужского

тавра клеймит мне живот. Одежда не мешает. Все это такие пустяки в сравнении с достигшим

критического пика нечаевским реактором.

«Он сильнее. Он меня переиграет. У него эта штука. Атомный заряд. У меня нет шансов…» –

понимаю до того, как мозги, сердце и душа одномоментно проваливаются в трусы.

Знаете, что там начинается?

Самое страшное, народ.

Капитуляция.

– Это, мать твою, комплимент, – предъявляет Егор уверенно.

Без какого-либо хамства. Просто, блядь, признавая свою мужскую суть и заставляя меня с ней

считаться.

Немыслимо.

– Убери свой «комплимент» от меня, на хрен, подальше, животное, если планируешь в будущем

размножаться! – ору из последних сил.

И, забив на маячащую «условку», изловчившись, луплю его по роже.

Какая разница??? Я и так погибну!

– Животное? О-хо-хо-хо, – протягивает Егор с таким жутким предвкушением, что мне половину

нервов сводит. – Я – животное. Ты права. Не особо разборчивое. И, задирая свой хвост, ты

охуеть как напрашиваешься, киса, – недобро ухмыляясь, рассматривает надетую на мне маску. –

Потолкуем тет-а-тет, драпуля.

– Сейчас же отпусти ее, – сердито фыркает направляющаяся к нам вместе с Мадиной Юния.

Аллилуйя! Я спасена!

Плевать, как потом разгребать. Я настолько хочу убраться подальше, что готова даже Яну

«мусорнуть». Шутки кончились! Алкоголь и тот из тела вышибло.

Скорее же!

Однако…

Откуда-то появляется Илья и преграждает Юне и Маде путь.

– Проваливай, – гневно шарахает сестра.

И даже толкает гада в грудь.

Но ему хоть бы что!

Егор же, хмыкнув, взваливает меня на плечо и, игнорируя удары, которые я тут же на него

обрушиваю, тащит по лестнице вверх. В неизвестную мне зону. Туда, где мы, вероятнее всего,

останемся одни.

«Потолкуем тет-а-тет, драпуля…»

Вашу ж мать…

[1] 11:11 – поверье говорит, что, увидев на часах эти цифры, можно загадывать желание.

Эпизод шестой: Красная зона.

Ор, укусы, тумаки, угрозы – все это было не раз. Беда в том, что сейчас градус выше. Я

реально не контролирую себя. Меня так кроет, что буквально множит на аварийные копии. Боже

мой! Десятки искаженных и перегруженных версий меня. У каждой свой тон, накал, режим и свое

силовое излучение. Все они при этом, конечно же, далеко не расплываются. Склеившись, фонят,

как поврежденные слои матрицы, через которую пропускают слишком высокий ток.

Я кричу, вгрызаюсь Нечаеву в бок, колочу его кулаками, вдавливаю пальцы ему под ребра,

просто истерично визжу – выдаю весь набор неадеквата. Пусть знает, с кем имеет дело! Но

ничто из перечисленного его не останавливает, и вскоре мы оказываемся на самом верхнем этаже

здания. Выше – только крыша. Именно туда он меня и тащит.

Тет-а-тет же…

А ВИП-комнаты, судя по табличкам, все заняты.

Боженька… Ну за что?!

Меня же рядом с ним разорвет! Уже разрывает!

Никому меня не жалко?

«Застой – это смерть. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Все или ничего!» –

прокручиваю в голове высказывания умных людей.

И решаюсь на отчаянный поступок.

Просовываю ладонь Нечаеву под ремень, выдергиваю рубашку и ныряю в трусы.

«Мать вашу, я трогаю его задницу!» – убойная мысль.

И трындец какая разгоняющая.

Гормональная система – вот так звоночек! – подавляет нервную. Да какие звоночки? Это

колокол! Потому что она не подавляет, она ее насилует.

Ну надо же…

Под моей ладонью теплая, гладкая, но ни фига не мягкая плоть. Плотная ведь, почти каменная.

При первом же контакте следует реакция – мышца сокращается, становясь еще более собранной,

твердой.

Черт знает, что со мной… Мне это нравится.

Нравится форма, текстура, сила… Сама мысль!

Настолько, что живущие в тайном закутке моего существа пчелы разносят по организму мед.

Ох…

Задница Егора не оставляет ни единого сомнения, что передо мной – экземпляр высшей пробы.

Подтверждаю, раз больше некому: конструкция собрана правильно. Главному инженеру – премию!

Ай-й-й…

Вдавить ногти не успеваю. Нечаев дергается, сбивается с курса и, в конце концов, скидывает

меня на пол.

Я реально чуть не падаю, потому как ноги подкашиваются.

Он ловит и прижимает меня к стене.

С м о т р и т...

Вид разбитый. Взгляд злющий. Прям разбуженный посреди зимы медведь.

– Ты лапала меня за задницу? – уточняет, плавая в крайней степени шокового отупения.

У меня щеки и до того горели, а уж сейчас… Пылают, аж толчкообразные колебания подплывшей к

коже крови ощущаются. Там точно открываются незаконные точки пульса! И никому ведь не

пожаловаться. Нет таких инстанций.

Спасаю себя сама. Правила же! И да, вместо защиты я всегда выбираю нападение.

– Лапала, и че? – фыркаю, чувствуя, как скопленная на диком стрессе энергия устремляется

туда, где от непривычного воздействия уже болит – в низ моего живота. Устраивает там

гребаное шоу и, варварски перетекая на другую сторону, бьет волнами в поясницу, захватывает

позвоночник, проносится по нему, как по гоночной полосе, и с мощным выбросом вылетает из

тела в районе затылка. Такой вот фейерверк! Господи, надеюсь, это неправда, но из-за

прибалдевшего выражения лица Нечаева кажется, что он видит не только то, как меня в моменте

передергивает, но и сам выплеск. Может, за моей спиной сверкало? Сгорели обои? Да плевать! –

Что ты мне сделаешь?

Егор склоняется. Ниже. Ближе. Вашу мать.

Я прекращаю дышать.

Проблема не столько в запахе, сколько в его объеме. Мы ведь взрывные. Гремучая смесь. При

нулевом контакте, когда не остается ни одного свободного сантиметра пространства, различаю

десятки, если не сотни ароматических молекул в химии его тела. Они прокрадываются, как ни

сопротивляйся, раскрывают внутри меня исконно-животный нечаевский профиль и выстраивают

новые, необходимые для этой порочной связи формулы.

После этого я, теряя всякую осторожность, уже через все шлюзы добровольно запах Егора

вбираю. От него вытягиваюсь, приобретаю странную вибрирующую пластичность и неестественную,

буквально звенящую податливость.

Зависаю на крупном плане – ломаных черных бровях; густых гипнотически движущихся ресницах;

глазах, в которых взрываются разгрузочные заряды; губах, которые горит искусать; коже,

которую охота лизать.

– Знаешь, так не делают, – давит Нечаев с нажимом, явно намереваясь пристегнуть меня своими

затрапезными моралями.

Да я скорее из седла вылечу и сгину в космосе, чем буду его слушать!

Бешусь. Даже осознание того, как долго он, собираясь с мыслями, молчал, не умаляет

готовности разнести его в пух и прах. Потому что все эти воспитательные беседы от него –

это, мать вашу, триггерная зона.

– Как «так»? – уточняю с усмешкой.

– Не заводят танцами, если не хотят внимания. Не лезут в штаны, если не ждут, что полезут в

ответ. Так врубаешься? Не провоцируют, если, блядь, не готовы к последствиям.

Я не то что врубаюсь… Я отдаю стыду душу.

Именно так. Так!

Слава ему! И… Вечная память! Пусть сдохнет вместе со мной!

Скрепляя фиксированный зрительный контакт с разболтанными глазами Нечая, произвожу вброс

протеста и вызова.

Не лезут? Иди сюда!

Хватаю Дракона за хвост. Ммм-мм-м-да, есть за что. «Комплимент» очень и очень убедительный.

Не для слабонервных. Мой стрессогенератор разносит. Но я ведь всегда там, где страшно.

Сжимая член через ткань, провожу пальцами по всей длине – быстро, туда-обратно.

Господи!

Он, блин, как поручень. Есть на чем повиснуть.

Ядерный потенциал же. Мощность – повальная.

Еще раз дергаю, как бы подписывая: «Атомным надзором одобрено!».

Глаза Егора огромные. Там творится безумие. В моих, я уверена, тоже. Гнев, вызов, протест,

издевка – все фильтры в отключке. У нас замыкание. Поле трескучее, шаткое.

Боже…

Его ресницы дрожат. Значит, ему хорошо? Приятно?

Губы влажные. Уши красные. На лбу испарина, и снова эта вена вздувается. Вздувается так

сильно, что кажется, может от накала даже лопнуть.

Боже… Боже…

Нечаева бьет дрожь, как при клятой лихорадке. Он испускает полуразрушенный глубинный стон.

Из-за меня. Я могу с ним это делать. Весь такой породистый, эталонный, несгибаемый,

принципиальный, властный… А я способна превратить в реального зверя.

Боже… Боже… Боже…

Двусторонние скачкообразные ржавые выдохи. Рот в рот – на нулевом же, почти соприкасаемся.

По звукам кажется, будто последнее издыхание. На рывках берем новые порции воздуха, жадно

воруя друг у друга остатки пережженного эфира.

Все эти реакции сильнее любых слов. Громкие и слишком, мать вашу, честные.

Как остановиться?..

– Теребонь-бонь-бон… – с трудом выруливаю к изначальной цели. – Ха-ха…

Еще одна перезарядка установки, и с паскудным смехом убираю руку.

Спрятав за спину, прижимаю ладони к холодной стене. Помогает слабо. Сфера энергетики в моем

организме, определенно, преступная. В подушечках обнаруживаются новые подпольные пункты

раздачи. Фигачит электричеством форменно. Разминая пальцы, пытаюсь незаметно все

ликвидировать. Но, кажется, делаю хуже. Ток стреляет по телу выше. На виду у разъяренного

из-за моей дерзкой шутки Нечаева едва не отлетаю в рай. Это праздник с теми же салютами. Но

отнюдь не церковный. Так что, на небеса меня не пускают. Беспощадно разбивает, пока внизу

живота не заводится отдельный генератор.

Вашу ж мать…

Скрывая дрожь, начинаю двигаться – отталкиваюсь от стены, трясу головой, смеюсь… Пробивает

до гребаных слез.

– Какие еще последствия, мой ненаблядный? Может, мне еще замуж за тебя выйти, раз

потрогала??? Ля, какой! Я не могу!

– Зачем же замуж? – отзывается пониженным, убийственно-спокойным тоном. Смотрит в упор. – Я

просто буду трогать в ответ. Где захочу. Чтобы ответственность была общей, – озвучивает

решительно.

И…

Лезет лапой мне под юбку.

Эпизод седьмой: Высокая физика взаимодействия.

«В этот раз все иначе…» – понимаю я с опозданием.

Мозг по полной троит. Здравый смысл и вовсе в режиме «не беспокоить» пребывает. Чем так

занят? Да черт его знает! Любой запрос на соединение отклоняется.

Ладонь Егора у меня на бедре. На внутренней стороне. Крайне высоко.

Мать вашу, опасно высоко.

Эта часть моего тела не знакома с Нечаевым, и, тем не менее, идентификация осуществляется

успешно. Моя кожа считывает его, принимает и отзывается.

Отжаренные гормонами нервы воображают, что рука Нечаева – магнит, а они, по сути, очень

даже стальные. Притчу про опилки помните? А тут целые канаты! Все они там – у последней

границы. Притягиваются к ладони Егора, чтобы войти в резонанс, дать на дрожи пробой и

перегрузить по итогу всю цепь.

– Пиздец, ты – авария, – сипит Нечаев, толкаясь ближе.

Но, прошивая меня хардкорным взглядом, Нечаев, конечно же, не соблюдает никакие протоколы

безопасности.

Видит, как меня кидает. Сам же это электричество не просто чувствует… Черт бы его побрал,

пропускает через себя! Я тоже все вижу! Его потряхивает, временами аж коротит! И он, один

фиг, устремляется к… эм… месту моей силы? Или моему месту силы?.. Неважно! Суть в том, что

на пути к цели Егорыныч проходится по всем критическим точкам: включает кнопки, снимает

замки, зажигает огоньки, собирает бусты и берет долбаный апгрейд.

Перепрошивка вспышками.

Егорыныч за линией юбки – фах. В выемке у основания бедер – фах. У кромки белья – фах.

Мозги, сердце и душа из трусов хоть и убрались, последствия беспрецедентного затопления с

верхних уровней остались. Более того, крайних секунд хватило, чтобы там открылся самый

настоящий портал в ад. Почему в ад? Потому как то, что я чувствую в себе, не похоже на

дорогу света. Тот полыхающий коридор, который проложен от очага возгорания сквозь все мое

тело, вызывает боль. А уже эта боль рождает клятую потребность и дикий голод.

В общем, сама по себе зона бедер невероятно чувствительная, а Нечаев еще и в трусы

пробирается. Подцепляя резинку, на сантиметр проскальзывает и, вдруг стукнув меня в

невменозе лбом по лбу, налетает губами на губы. Зацепиться толком не успеваем, как из

избыточной энергии возникает мощная электрическая дуга, и между нами начинает жестко

шваркать.

Дернувшись в испуге, я громко взвизгиваю. Подпрыгиваю и, отталкивая от себя руки Нечаева,

ухожу в сторону.

– Да ты… Животное! Зверь! Гребаный членозавр! – ору в припадке. – Отвали от меня! Иначе я

тебя убью!

Все нормально. Все оправдано. Нет, нисколечко не стыдно. Он вгоняет меня в сексуальный

страх.

Я же взорвусь! Я не хочу взорваться!

Луплю Нечаева, а он… не отступает.

!!КАСАЕТСЯ!!

!!ТРОГАЕТ!!

!!СМИНАЕТ!!

Слышите, как все мои сирены орут?

Грудь, талию, бедра, ягодицы – все своими заряженными лапами сжимает. Да с такой силой

воздействия, словно ему поручено проверить меня на прочность.

– Ты же хотела отношения! Че не так теперь? Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни

хуя! Не заслуживаешь!

Что не так???

Во-первых: это не ласки. Что угодно, но не ласки! Нападение, унижение, осквернение,

ответная насмешка… А я хотела именно ласк!

Во-вторых: Нечаев меня обидел, предал, опозорил, пропустил через чертовы жернова и бросил!

Мы все выяснили. Завязали. Точка.

И все же…

Иерархия восприятия размывается. Шокированное тело перестает понимать, что важнее: боль,

злость, страх или желание. Все смешивается и заколачивается в апокалиптическую бурю. От

прострелов дробит, от вспышек корежит, от общего жара выносит к чертям.

Я просто-напросто оказываюсь не готовой к новым сигналам тела – ни физически, ни

психологически.

Руки ненавистного Нечаева ощущаются тяжелее, грубее, острее и ярче, чем я ожидала.

И тем не менее…

Они мне нравятся. Чрезвычайно. В них есть какая-то дурная сила. Ее можно бы было назвать

магией, если бы я не обладала чудесной способностью натягивать на каждый аварийный эпизод

научные объяснения. Закон Кулона, к примеру, гласит: чем больше заряд и меньше дистанция,

тем мощнее притяжение и сама сила взаимодействия. В таких условиях любое сближение почти

всегда заканчивается разрядами. А пробой изоляции – вещь вообще беспощадная: когда

напряжение превышает допустимое, барьеры перестают иметь значение.

Это нужно прекратить. Немедленно.

Я не хочу сгореть.

– Не смей меня трогать… Не смей меня трогать, сказала же!!! Я… Да я порву тебя, Нечаев!

– Не раньше, чем я тебя, Филатова.

– На кусочки!

На перегрузе мало что вижу. Зато всеми рецепторами улавливаю гребаный смех.

– Старая тема. Остохуело слушать.

– А так?! – выкрикиваю, целясь коленом Нечаеву между ног. Увы, он хоть и в последний

момент, но спохватывается – резко сводя бедра, смягчает удар. Так что на пол, как это было

после выпада Богдана, не падает. Но по тому, как по его напряженному лицу судорогами

проносятся боль и ярость, понятно: что-то все-таки дошло. – Как тебе вот это, черноротая ты

скотина?!

– Су-ка-а, – рычит, сгибаясь и зажимая пах. Идеальный момент, чтобы пробить коленом в

голову. Но я медлю. И дело не в грозящей судимости. Черт бы побрал этого гада! Мне его жаль.

– Ты. Реально. Достала. Меня, – чеканит, выпрямляясь и напирая с новой силой.

Глаза все еще влажно блестят от муки и к тому же краснеют. Не могу это игнорировать.

Ненавижу себя, но его боль странным образом ломает меня.

– Я достала? А ты??? Ты меня не достал???

– Похуй. Слышала, да? Мне пиздец как похуй! Но тебя пора тормозить.

Осознавая, что накал неумолимо добирается до пика, не придумываю ничего лучше, как врубить

паттерн, который бесит Егора Романовича Нечаева сильнее всего.

– Что же ты сделаешь,мальчик ? – вытягиваю с ядовитым удовольствием,

отрицая тот факт, что давно воспринимаю его как мужчину. Причем лучшего из лучших.

Егор это не в состоянии стерпеть. Не от меня.

Сразу выходит из себя. Я прям чувствую выдачу тротила.

– Кончай, блядь, меня так называть. Я тебе не мальчик.

Вот он, зверь, которого я могу из него вызывать. Во всей красе. Опасность зашкаливает. Но я

же безбашенная. Понимаю, что сделаю хуже, и все равно делаю.

Иду на вы!

А если точнее: уже не просто за хвост Дракона дергаю, лезу прямо в пасть.

– О-о-о, как он краснеет! Как стесняется! – напеваю, со смехом вырываясь, когда Нечаев

хватает меня, на самом деле не зная, что со мной делать. Из-за того, что я подметила,

стыдится еще выразительнее. А я, поймав какой-то раж, играю отчаяннее. Чтобы посильнее его

смутить, обнимаю и прижимаюсь, почти лащусь. У самой голова кружится, а за грудиной так

трепещет, что кажется, будто там зарождается целая цивилизация, но я упорно прикалываюсь: –

Ох, как же стесняется двухметровая дубина! Боже мой! Боже мой!

– Ты попала, ясно?! Ты попала! Не жить тебе, Филатова!

– Это мне-то, чертов ты Нечаев? Тебе еще мало от меня шрамов?! Кстати, купаюсь в экстазе

каждый раз, когда вспоминаю, что все эти отметины тебе от меня на всю оставшуюся жизнь! А

ты? Вспоминаешь меня, глядя в зеркало?

– Хуй там.

– Ага-ага… Из-за меня так надрался сегодня?

– Хуй там!

– Ты… Ты смотришь на мои губы! – подмечаю с восторгом. С тем же восторгом осуждаю: –

Животное! – И добиваю: – Хочешь меня поцеловать?

– Э-э-э… – теряется в темных глубинах своих запретных желаний. И, должна отметить, все, что

происходит с ним, пока он борется со своим бешеным влечением, люто резонирует во мне. –

Филатова, ты долбанулась? – рубит, обесценивая не только настоящий голод, но и все

предыдущие, вполне осязаемые попытки насытиться. На нервах, будто запутавшись, включает явно

отжившие схемы: – Думаешь, все поголовно на тебе одной повернуты?! Королева, блядь! Я, если

че, даже не считаю тебя красивой.

– У тебя глаза на заднице? Вроде нет. Так что не звезди! Кстати, ты снова покраснел.

– Замолчи!

– Сам молчи!

– Бля-я-ядь… – натуральным образом рычит Егор. Но уже через пару секунд все кардинально

меняется. – Что… Что ты делаешь?.. – голос садится, интонации качаются, разбирать слова

становится сложно. – Я с тебя шкуру спущу. Сегодня. Сейчас, – обещает жарко, пока я

зацеловываю его ладонь.

– Е-Егор… – выдавливаю, чувствуя, как в глазах собираются слезы. Мать вашу, это какое-то

безумие! Чертовы качели! Я готова расплакаться. – Что это за значок, Егор? На твоем большом

пальце? – спрашиваю ласково. Иначе просто не могу. – Это буква А? Ты вытатуировал первую

букву моего имени?

Он закрывает глаза, жмурится. Раздувая ноздри, качает головой. Резко выдыхает – раз,

второй, третий, четвертый... Причем вдохов не слышно. Только выдохи, и они как удары.

Пока Нечаев не сцепляет зубы и не выдергивает руку.

Так ничего и не сказав, хватает меня. Заставляя от неожиданности взвизгнуть, закидывает

себе на плечо и несет туда, куда изначально собирался.

На долбаную крышу.

Эпизод восьмой: Вуайеристы.

– Он снес Мишу одним ударом, Мадин! Швырнул мне под ноги кулон! И ушел к ней! К

ней!!! К этой долбаной паиньке!!! Мне что, положено было стоять и обтекать? Знаешь, как

все смотрели??? А вот я никогда не забуду! Я не горжусь, ясно?! Что разнесла там всех… Мне

кровь в голову ударила! Я ничего толком и не помню! Но сам факт! У меня выпускной! Начало

свободной жизни! А они меня под протокол!

– Хочешь быть с ним?

– НЕ-Е-ЕТ!!! Эта история закончена!

– Потому что если хочешь…

– НЕТ! НЕТ! И еще раз – НЕТ!!!

– Отдай ему победу, Агния. Да-да, ты правильно поняла. Сделай вид, что он победил.

И спустя время увидишь, как исполняются все твои желания.

Почему я вспоминаю именно этот разговор?

Встреча, взгляды, влечение, спор, захват, касания, ядерный потенциал, атомный контроль,

энергетика и физика, татуировка… В голове та-а-акая каша! На чем мне фокусироваться? Как

выплывать???

Лязг металлической двери бьет по нервам, высаживая добрую их часть куда-то за орбиту Земли.

Твою ж мать…

Нас поглощает чертова темнота подкровельного пространства.

– Е-е-гор…

Вздрагиваю у него на плече, покрываясь с головы до ног мурашками. Он же, вместо того чтобы

отозваться, оглаживает своей чертовой лапой заднюю поверхность моего бедра и, минуя юбку,

совершает набег на ягодицу. Стискивая, выжимает из меня вздох.

Несколько раз.

Импульс – ах. Импульс – ах. Импульс – ах.

– Знаешь, есть такие игрушки… Ты ее давишь, она пищит, – задвигает своим бесячим

тягуче-хриплым голосом.

Ине менее сексуально ржет.

То есть, блин,не менее раздражающе .

Господи!

Я этого чешуйчатого верзилу реально всеми фибрами души ненавижу, но, стоит услышать его

смех, внутри что-то сладко рушится.

Мистика.

– Не знаю, – иду в отказ, хоть и поняла, о каких игрушках речь. – Не у всех есть надувные

куклы. Не все извращенцы.

Стебать его – мой принцип. А тут еще новая тема… така-а-ая будоражащая.

Поднявшись, как на тренажере гиперэкстензии, сначала выпрямляю тело, а позже, ломаясь в

коленях и бедрах, складываюсь у стальной груди Нечаева в своеобразную гармошку. Мышцы

живота, получая нагрузку, тут же отзываются болезненным жжением, но я концентрируюсь на идее

вывести врага из равновесия и делаю для этого все необходимое. Он пошатывается, топчется,

ловит баланс, старается меня удержать… Я еще активнее раскачиваюсь.

– Агния, блядь… – рычит, совершая новые попытки поймать и зафиксировать.

Но я на нем словно пружина. Прижимаюсь лишь на мгновение и тут же выстреливаю дальше.

– Бля-адь… Перестань. Перестань, сказал.

Вокруг мрак. Лишь ближе к концу помещения брызжет тусклый свет. Но уже здесь летают искры,

ведь между нашими телами столько трения.

В темноте можем себе позволить больше контакта. В темноте не считается.

Съезжая по Нечаеву вниз, развожу ноги в стороны. Он не подводит – рывком дергает меня

ближе. Так и получается, что пуская бедра по его бокам, впечатываюсь в твердый пресс

промежностью.

ГОСПОДИ-ТЫ-Ж-БОЖЕ-МОЙ!

Э-ЭТО. Ч-ЧТО. ТАКО-О-ОЕ?

Низ живота, паховая область, сама сердцевина… Там сразу включается какой-то дикий

турборежим. Все, что до этого тлело, одномоментно уходит на форсаж.

Резко меняется давление. Его в нижнюю часть моего тела будто дополнительными дозами

закачивают, пока плоть не начинает распирать от невиданно-неслыханно непредусмотренного

внутренними настройками экстремально сильного жара. Все точки пульса – со всего, черт

возьми, организма – мигрируют в до недавнего времени тайный центр, образуя там предельный

узел нагрузки. Этот узел сходу становится ведущим. Дает сигналы и команды, подчиняя своему

управлению все остальные системы.

Как же этот чертов узел нагрузки бомбит. Выбросы такие плотные, что расходятся волнами. И,

мать честная, радиус этих волн увеличивается посекундно.

Что же до Нечаева…

Он стискивает меня руками и роняет голову мне на плечо. Впервые я слышу, как мужчина –

иначе я Егора воспринимать не могу! – выдувает воздух из своей закостеневшей груди сначала в

рот, на каком-то жестком клине его там задерживает и на сдавленной, но, определенно, мощной

подаче выталкивает через нос.

«Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни хуя! Не заслуживаешь!»

Да что ты?!

Вжимаясь в изгиб моей шеи лицом, Нечаев дышит мной, как аппаратом искусственной вентиляции

легких.

Вот так приход!

«И все из-за меня!» – понимая это, все больше пьянею от счастья.

Мне и самой хочется и выдохнуть, и задержать дыхание. Одновременно. Одинаково сильно.

Хочется и отстраниться, и прижаться плотнее. Присосаться. Потереться.

Хочется ловить его переломные реакции и проживать свои.

А самое пугающее и вместе с тем волнующее, адски раздразнивающее голод предвкушения –

понимание, что все это и не предел вовсе. Только вхождение в контакт. Точка старта.

– Зачем ты вытатуировал мой инициал? – вопрошаю, надеясь подловить зверя в момент его

слабости.

– Затем, – гаркает он с сухой злостью.

Непробиваемый!

– Это метка!

– Вот метка, – заявляет и демонстрирует на моей шее горячий мокрый вакуум.

Этот поступок в моей вселенной проигрывается шоком, потерей контроля, тревожной

беспомощностью, возбуждающим порабощением и очередным осознанием собственной значимости. В

месте, которое Нечаев засасывает, появляется свой личный узел. Не такой мощный, как между

ног. Но в паре они отлично срабатываются, усиливая друг друга.

И тем не менее, прижимая ладонь к шее, я ругаюсь:

– Придурок! У меня послезавтра съемки…

– Норм. Ща еще воткну. К тем трусам, которые ты, блядь, теперь рекламируешь – самое то.

– Сволочь! Я сяду, так и быть, но убью тебя! Отсижу и буду, наконец, счастлива! Заживу!!!

Нечаев скидывает меня на пол и толкает к стене. Ничего более сделать не успевает. Нашу

ссору прерывает кое-что странное... Тяжелые влажные удары, резкие шлепки, шумное дыхание,

отвязные стоны и глухое порыкивание – эти звуки наслаиваются, вытесняя из поля моего

восприятия напрочь все.

– Что это?.. – шепчу, интуитивно, конечно же, догадываясь, что там происходит.

Егор прочищает горло и отступает.

– Сама как думаешь? – бросает раздраженно, с ощутимыми перехватами дыхания.

– Ничего я не думаю!

Вокруг так темно. Я боюсь, что он исчезнет, а я даже не пойму, где выход. Тянусь, чтобы

ухватиться. Он это принимает, позволяя обвить свою шею руками, но понимает как-то по-своему.

– Ладно. Не ори. Веди себя тихо. Люди просто трахаются.

Просто???????

Нечаев тащит меня мимо этих самых людей в противоположенный конец безразмерного помещения.

Я немного упираюсь.

Не только потому, что в какой-то момент могу воочию лицезреть попадающую в пятно света

парочку, и стремаюсь быть пойманной за подглядыванием. Но и потому, что как раз таки хочу

подглядеть. Не без шока, но с острым интересом фиксирую картинку, и ловлю себя на том, что

едва успевший было притихнуть главный узел нагрузки просыпается и начинает подавать

недвусмысленные сигналы в остальные части тела.

Дышать становится сложно. Воздух здесь в принципе… своеобразный. Густой, липкий,

солоноватый и пряный. Не отталкивающий, нет. Просто новый и непривычный. Забиваясь в легкие,

он усиливает уже имеющиеся реакции. Дрожь, импульсы и пульсация – все нарастает.

Ну надо же…

Рассматриваю стоящую к стене лицом девушку и бьющегося о нее сзади мужчину, ее обнаженные

маленькие груди и мнущую их огромную пятерню, ее красиво выпяченные ягодицы и шлепающую их

руку.

Ничего удивительного, что ребята нас не слышат.

Он слишком увлечен тем, чтобы… эм-м… таранить ее? Словно ему за это какой-то чемпионский

титул дадут! А она – своим бесстыжим и, поверьте, оглушающе громким удовольствием.

Мужчина так резко останавливается, что я стыну на месте.

– Это все? – обращаюсь к Егору шепотом.

Поворачиваясь к нему, отмечаю, как мое тело выходит из строя. Перегреваясь, практически

плавится и тянется к нему. Хочется увидеть его лицо, глаза, губы, шею, плечи… Все! А

почувствовать – еще больше!

В ушах из-за нагрузки возникает шум. С трудом слышу, как Нечаев сглатывает и прочищает

горло.

– Нет.

– Почему же?..

Закончить не получается. Направляя взгляд на парочку, ловлю на стоп-кадр мужской член. И не

то чтобы он какой-то прям очень большой, но я отчего-то давлюсь.

Вашу мать…

Ладно, ладно…

Он огромный!

А еще одуряюще странный.

Потрясающий.

Я пытаюсь не кашлять, но внутри так и тарахтит. Куски железа в центрифуге, клянусь, и то бы

тише болтались.

– Идем. Не хрен глазеть, – заряжает Егор, прихватывая меня сзади и проталкивая вперед как

таран.

Господи…

Таран???

Это плохие ассоциации. Я ведь чувствуюего внушительный потенциал . Он

прожигает мне поясницу!

Интересно, член Нечаева так же выглядит? Похож, нет? Лучше или хуже? Как это все вообще

ощущается?

Вашу мать… Зачем мне эта информация?!

Мужчина прижимает девушку к стене, еще какие-то неуловимые манипуляции совершает и начинает

двигаться у ее вздернутых как антенны ног. Эта поза, вероятно, приятнее – заставляет стонать

мягче, с терпкой чувственностью.

– Не смотри, – приказывает мне Нечаев. – Просто шагай. Не смотри, говорю.

Слышу, как он смеется. И хоть этот смех кажется мне каким-то вынужденным, все же злюсь.

– Я не смотрю… Ц-ц… Ц-ц… – цыкаю, вырываясь. – Идиот.

– Смотришь.

– Откуда знаешь?

– Чувствую, как тебя ведет, – вкладывает эту рыхлую пошлость мне прямо в ухо.

Позволяя себе при этом внаглую меня лапать.

– Нет!

– Блядь… Да, – давит, кусая за шею.

– Собака бешеная… – тяну, пытаясь оскорбить и заодно ударить по лбу.

Но «узел» так бездарно распределяет ресурсы, что на ноги и руки не хватает. Первые –

подкашиваются. Вторые – слабеют настолько, что отказываются напрочь подчиняться.

– Короче, Филатова… Я не хочу, чтобы ты смотрела.

– Ах, в таком случае я буду смотреть, Нечаев!

Эпизод девятый: Жаркое вторжение.

На крыше все еще больше путается.

И я даже не про мысли… Про ощущения.

Глухие толчки баса, низкий гул вентиляции, тихое позвякивание металлических конструкций,

прохладный ночной ветерок, устрашающая высота, мягкие блики фонарей, дрожащее мерцание

рекламных щитов, бескрайность пространства… Все это я ощущаю. Все это создает общее

состояние.

Чтобы воздействовать на организм человека, на самом деле ведь не нужна радиоактивность.

Достаточно энергии, поданной в нужный диапазон частот. Люди научились худеть на

электрических импульсах, греть пищу микроволнами, дробить камни ультразвуком, резать металл

водяной струей… Практически все на этой планете отвечает на определенные колебания. Живой

организм – проще всего.

Вот и я чувствую, как все вышеперечисленное проходит сквозь мое тело, разрыхляет меня

изнутри и разгоняет до того диапазона, который вызывает мелкую-мелкую, но от того и такую

действенную дрожь.

– Что с татуировкой? Скучал?

– Еще пьяная? Хочешь?

Вопросы, хоть и не совпадают по словам, из-за того, что выданы в унисон и с одинаковым

напором, гремят, как куплет одной песни.

Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде

смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее

четко.

– Что значит «скучал»?..

– Что значит «хочешь»?..

– Попутала?!

– Оборзел?!

Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями

которой мы невольно стали, мучительно неловко.

Остро. Пикантно. Запретно.

Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так

нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока

напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то

включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так,

плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин,

вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать

Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом,

чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не

перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих

ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть

взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не

получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной

всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства.

Господи…

Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри.

– Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь.

Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж

мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой

энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос.

Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе,

дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает.

Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не

только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия.

– Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все

во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о

таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном.

– Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой.

Это не про меня. Про то, как ему паршиво.

Маска моего собственного хладнокровия сползает, когда Нечаев оттягивает пояс брюк, сует в

них лапу и, сцепив зубы, что-то там поправляет. Краснея, отвожу взгляд в сторону. Жду до тех

пор, пока он, наведя порядки, не вытащит руку из штанов. И все равно смущаюсь, когда снова

взглядами сходимся.

Сердце скачет.

– Допустим, – вбрасывает Егор, отвечая на мое настойчивое обвинение в возбуждении.

Я удивленно моргаю.

В этой растерянности совершенно наивно и несколько нелогично уточняю:

– Это из-за меня? Или из-за того, что мы видели секс?

Нечаев качает головой, поднимает руку и выворачивает большой палец, чтобы засветить передо

мной вытатуированную на второй фаланге букву «А».

– Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю, –

раскидывает жестко. – Ты как бы в процессе. Со мной. Ты.

Смысл доходит не сразу. Сначала цепляют интонации… Низкие, будто посаженные. Далеко не

нежные, но жутко интимные. Густые, горячие и распаляющие. Меня фактически обжигает. С учетом

того, что внутри давно пылаю, общий эффект оказывается сокрушающим.

– Гоняю? Что? Что это значит? – силюсь возмутиться.

– Что я хочу тебя ярить. Вот ответ на все твои вопросы.

Жар превращается в точечные, болезненно-сладкие толчки, от которых дергается все и сразу.

Каждая чертова клеточка.

Нечаев хочет меня! Вслух это признал!

Сглатывая, пытаюсь сообразить, что говорить, чтобы и достоинства не растерять, и

прогалинами в опыте не сверкать. Нет, насчет того, что у меня нулевой пробег, Нечаев,

очевидно, в курсе. Тут мудрить нечего. Но я бы не хотела выглядеть изумленной малолеткой. У

умных людей первые знания – это всегда теория. Я должна показать уровень.

– Рукоблудничаешь, значит? – протягиваю невозмутимо, будто говорить об этом доводится

каждый день. – Самозанятой сейчас? Онанист? Тоскуешь по мне? Жалеешь, что разругались?

Хочешь попробовать еще раз? Признаешь, что я самая красивая? Тебе сносит крышу? Не можешь

без меня?

Нечаев не реагирует. Во всяком случае, не словами. Просто утаскивает за одну из четырех

технических надстроек.

Прижав меня к стенке, первым делом вставляет между моими туфлями свою соответствующую

исполинскому росту огромную ласту и резко расталкивает их в стороны, раздвигая мои ноги как

минимум на ширину плеч. Тем самым, как я догадываюсь, всего лишь защищает себя от удара, но,

черт возьми, ощущается крайне двусмысленно. Особенно когда Нечаев ограждает мое тело руками

и наваливается сверху.

– Напрочь чердак рвет? – тарахчу на рваном выдохе.

У самой чувство, что находящееся за моей спиной здание клонится. Что мы, Господи Боже мой,

улетаем вниз. Ну или планета с нами делает очешуительный крен. Что-то, определенно,

происходит! Только вот что?

– Хватит болтать, – рубит Егор, распиная меня взглядом.

И…

Даже не знаю, как это действие охарактеризовать.

Подаваясь вперед, он не бодается. Скорее, тычется. Мягко и вместе с тем упрямо. Не требуя,

но очень настойчиво выпрашивая… эм-м… ласку?..

Боже…

Что?..

У меня сердце не останавливается, нет. Оно просто раздувается до гигантских размеров и

беспрепятственно, словно это предусмотрено системой, выходит за пределы организма, по факту

поглощая его. Все последующие толчки хаотичные, ударные, неистовые. В зазоре между

озверевшим от эмоций сердцем и оболочкой рвутся такие импульсы, что меня утаскивает в

какой-то звенящий вакуум.

– Вели мне успокоиться, – шепчу и сама от себя шизею.

Запах Егора, давление его крепкого тела, контакт с кожей – все это создает определенное

поле. Поле искрящее, пульсирующее, жалящее. И самое главное – поле, в котором невозможно

сопротивление.

– Что? – хрипит, осторожно прихватывая губами мою шею.

Это ввергает в шок.

Ведь он не всасывает, чтобы оставить отметины… Будто целует! И вызывает тем самым такую

тряску, что мир перед глазами плывет и качается.

– Скажи: «Уймись!». Прикажи мне, Нечаев!

– Уймись, Филатова! – рыкает, усиливая напор.

Распекает физически и психологически. А мне по кайфу. Запускаю пальцы в его растрепанные и

влажные волосы. С наслаждением оттягиваю, путаю и сгребаю. Еще ближе к себе прижимаю.

– Да, да, да, да, да… – тарабаню практически бездыханно.

Глаза давно закрыты. Голова, насколько это только возможно, запрокинута. Стене грозит

опасность – я готова протереть в ней дыру.

– А-ах… А-ар… – издаю непонятные вибрирующие звуки, когда Егор в пылу принимается кусаться.

На каком-то простреле чуть не писаюсь. А может, немножко и писаюсь… Не знаю. В трусиках

очень-очень мокро. Ранее такого не замечала. Даже не знала, что подобное возможно.

Настолько?.. Дышу так часто, словно кислород вот-вот перекроют. От гипервентиляции начинает

кружиться голова. В груди зреет и нарастает какой-то страх. Все новые ощущения не могут там

ужиться. Кажется, сейчас задохнусь. В припадке срываю маску, отбрасываю… И снова пальцами в

волосы Нечаева зарываюсь.

А у него текут слюни. Чувствую это, когда он зализывает. Влага плывет от шеи до топа,

проскальзывает под ткань и попадает на напичканный нереальным количеством нервных окончаний

сосок.

О-БО-О-ОЖЕ-МОЙ!

И ведь прямого воздействия еще не было. Только косвенное – слюна Дракона. А у меня

ощущение, словно на включенный в розетку электроприбор брызнули водой. Шипит. Коротит.

Волоски дыбом встают. По всему, чтоб его, телу точатся разряды.

И вдруг Егор вскидывает голову. Таращится. В глазах чистое безумие творится и совсем-совсем

не таится.

– Хочешь?.. – толкает с присвистами. На скулах таким алым цветет, что мне самой становится

до смерти душно. Еще мгновение, и мы оба просто рухнем. – Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Нет.

Слово короткое, а голос на нем успевает поломаться. Центр уходит в сдавливание, словно

горло кто-то в моменте пережал.

А если в целом, я не вру. Какие поцелуи? Я их боюсь.

Черт.

Я, Агния Филатова, боюсь целоваться.

Вдруг все-таки взорвусь???

Держу Нечаева за волосы. Не позволяю приблизиться, оттягивая еще дальше, когда он, окатив

пьяным взглядом, без тормозов прет к цели.

– Егор, стоп, – отбиваю в панике, до последнего стараясь сохранять контроль. – Стоп, Егор.

Стоп.

Он замирает.

Стреляет из-под ресниц полным неадекватом… Боже мой! Зрачки расширены до предела. И все

состояние воспаленное, мутное, дикое.

Тяжело дышит. Слышны как хрипы, так и короткие сорванные залпы. Грудь резко дергается,

словно на износ все процессы внутри.

Сглатывает. Этот звук как никогда громкий. Просто оглушающий! Несмотря на то, что меня

штормит от собственного перегруза, он перебивает.

Челюсть напрягается. Жестко ходит.

Губы красные, буквально горят.

И я понимаю, что…

Господи!

Вырви я хоть часть волос Нечаеву в попытках удержать, он уже не остановится.

Он ведь даже не моргает.

Упорно пялится на мой рот. Упорно к нему стремится.

Мамочки…

Мышцы моего живота сводит. Грудь сечет спазмами. Руки бьет дрожь. Но все эти реакции,

конечно же, не голый страх. Скорее, общие последствия гудящей внутри энергии.

«Отдай ему победу…»

Вспоминаю и… отдаю.

Разжимая пальцы, позволяю Нечаеву, не теряя волос, с разбега ткнуться в мои пересушенные до

пекучего покалывания губы своими – раскаленными и влажными.

О-о-о…

Бо-же-е…

Он облизывает меня. Жадно. Почти лихорадочно, будто пытаясь этим захватом сбить первый,

самый острый, доводящий до пограничного состояния голод.

Облизывает и смотрит, оценивая эффект – внешний и внутренний.

Не верит, что я позволила, что поддаюсь, что в его власти… Не верит себе.

Я и сама многому не верю.

Его слюна просачивается, щиплет, жжет, щекочет и, хорошенько разгулявшись, совершает

нахальный запрос на реакции всего тела. Раз, и мои нервные окончания оголяются, словно их

кто-то зачистил ножом. Что творится с верхней частью тела, трудно охарактеризовать… Если

взять кусок стекловаты, облить его бензином и подпалить – демонстрация все равно получится

неубедительной. Ведь внутри меня, помимо осколков и жара, бушует жизнь. Жизнь, которую

убивают, а она вместо того, чтобы откинуться, начинает множиться и захватывать пространство.

А вот ноги… С ногами все ясно. Они слабеют, будто оплавились сами кости.

Сгребаю рубашку Нечаева в кулаки и сама облизываюсь. Он сглатывает – причем с таким трудом,

словно в его горле болючая ангина – и повторяет за мной. Меня разбирает голод. Нравится его

язык. Хочу его в свой рот. И, тем не менее, я снова сдерживаю Егора – за волосы, как на

привязи. Взглядами почти не пересекаемся, они стопорятся в нижней половине лица, где мы, не

сговариваясь, растягиваем губы, словно на приеме у врача. Так же откровенно показываем друг

другу языки. Дыхание бьется горячими массами.

«Отдай ему победу…»

И да! Да! У меня не хватает силы удержать Нечаева. Он бросается на мой рот, будто зверь. С

будоражащим урчанием им овладевает. Слету вторгается языком.

Я готовилась. Морально собиралась. Примерно как перед прыжком в крещенскую прорубь. Но где

там! Дыхание, один хрен, выбивает. Потому что не поцелуй это, нет. Ядерный удар по всей

нервной системе. Не холод, и не жар – все вместе. Конкретный ахтунг. Адаптироваться

невозможно. Мышцы сокращаются и резко расползаются, лишая меня понимания границ собственного

тела. Что уж говорить про контроль над ним… Его и в помине нет! Только инстинкты, только

рефлексы. Ощущения переполняют. Меня прошивает. И это не дрожь. Очередное замыкание. Да

такое сильное, что на пике, кажется, все-таки вырубает. Это крайне сложно объяснить… Дойдя

до накала, тело взрывается. Бах! И я обмякаю, ощущая в каждой клеточке неимоверную тяжесть.

Прям обваливаюсь. На микросекунды, не теряя по факту связи с реальностью. Новый импульс, и

меня кидает к следующей вершине.

Нечаев стискивает так, что одежда трещит. Так, что уже не вырваться. Хотя я и не пытаюсь.

Его язык гребет из моего рта наслаждение – настойчиво, алчно, с размахом. А я бессовестно

позволяю. Егор не оставляет мне шансов. Ведь я сама, дьявол бы его побрал, пребываю в

эйфории, пусть от нее и шарпает так, словно я на войне с применением химического,

биологического и радиологического оружия.

Сама Нечаева прижимаю – за те же волосы тяну, за воротник рубашки, за талию… Творится

полный треш! Только стена за моей спиной нас на месте и удерживает. Хотя и это не точно.

Возможно, мы ее таки неотвратимо проламываем? Сдвигаем, однозначно! Главное, не слететь с

небоскреба! Руки Егора ведь тоже мечутся – от моего лица до груди, от груди до бедер, от

бедер до шеи… Что за черт?! Я хочу, чтобы он подольше мял мои сиськи, чтобы его рука была у

меня в трусах… О Боже! Какой кошмар! Но Нечаев на то и Нечаев, даже в сексуальном припадке

полностью себя не отпускает. Периодически вжимает ладони в шершавую стену у моей головы,

елозит по ней, парочку раз даже лупит кулаком и, кажется, сдирает кожу.

Чувствую кровь. Чувствую срыв. Чувствую лютую дикость.

Стонем, как горбатые киты, когда я силюсь на него залезть, а он, помогая, нечаянно сильно

меня ощипывает. Что-то случается с неблагонадежными цепочками, и мой топ летит вниз.

Улавливаю этот момент, от неожиданности визжу и толкаюсь, но, начиная соображать, задержать

ткань не пытаюсь. Даю Нечаеву увидеть мою грудь.

И это, как ни стыдно, того стоит!

В расширенных глазах Дракона расчехляются новые атомные испытания.

Жаль, насладиться долгожданным фурором мешают.

Уловив чьи-то шаги, кричу и в панике ищу ускользнувший шмат ткани.

– Хватит орать… – сипит Егор, наклоняясь за тем самым шматом и помогая прикрыться.

– Ты мне майку порвал, а я молчать должна! – бешусь, понимая, как быстро он для напрочь

потерянного пришел в себя.

– Совсем уже? Ку-ку, блядь. Я ничего не рвал.

У меня, значит, организм из-за него сотни апгрейдов сделал! Постарел на тысячу лет! А он

мне «ку-ку»?!

– Придурок! Конченый!

– Филатова… – цедит, нервно облизывая свои красные, будто наждачкой стертые губы.

Меня, блин, перетряхивает. Не позволяю ему подойти.

И даже радуюсь, когда рядом появляются Юния с Яном.

– Егор, – вбивает последний сурово.

Чешуйчатый дергается, с убитым видом прикрывает глаза, судорожно переводит дыхание и по

итогу направляет в сторону брата виноватый взгляд.

– Я все решу, – выталкивает, сжимая кулаки.

Это устраивает всех, кроме Ю. Она бросается к нам. Я даже пугаюсь за Егора… Что она ему

сделает?.. Хорошо, что старший Нечаев перехватывает мою сестру, обнимая поверх плеч.

– Стой.

– Я не нуждаюсь в защите! – выпаливает сестра в ярости.

И они с Яномначинают препираться.

Я разрываюсь, не зная, на кого смотреть, за кого переживать… Все это настолько странно!

Так Егор еще и скидывает рубашку. Выпалив мне слизистую глаз своим гребаным торсом, лезет,

намереваясь одеть.

– Ты больной, что ли? Я даже не прикоснусь к тому, что было на тебе!

– Надевай, сказал!

– Она воняет!

– Надевай!

– Фу! Нет!

– Надевай!

Скандалим, пока у проклятого Дракона не сдают нервы, и он не запихивает меня в свою чертову

рубашку силой.

Эпизод десятый: Адское похмелье.

А.Г.Н.И.Я.

Ее глаза.

Ее рот.

Ее тело.

Соскальзывающая вниз ткань.

Все это лезет в пробуждающееся сознание светошумовыми ударами.

Залп, и передо мной крупным планом капкан – распахнутые в жарком призыве сочные губы

Немезиды. На слоумо с форсированным и реально срывающимся дыханием она доказывает, что в

фильме для взрослых необязателен целый человек.

Слепит. Оглушает. Затягивает.

Сознание еще догребает, а вот сердце выходит из отключки резко. Врубается в работу, словно

турбированный мотор, и без раскачек начинает проталкивать по организму кровь. Забравший

большую ее часть член дергается и тут же врезается в преграду в виде долбаного матраса.

С разряженным хрипом подаю первые признаки жизни. Прочесав мордой по простыне, силюсь

привести в движение тело. Но оно, блядь, затекшее, тяжелое, неподдающееся. Мать вашу, будто

окаменевшее.

Залп, и я наблюдаю очередную провокацию – гибкий, блестящий от влаги, чипированный

пирсингом, убийственно-горячий язык Немезиды. По звуковому ряду этот кадр преследуют

разогнанные стоны заразы. Осязаемыми импульсами идут раскрывшийся новыми нотами перегретый

запах и адски-токсичный, косяком выжигающий нервы и высаживающий, на хрен, мозги вкус.

Твою ж…

Приложив героические усилия, со сдавленным выдохом перебрасываю тело с живота на спину.

Пространство тотчас срывается в кривую карусель. Физически это не вижу – глаза остаются

закрытыми, хоть веки и дергает, как под электричеством. Но ловлю движ всеми остальными

органами восприятия.

Череп разносит следующими «видениями».

Залп, и жесткий провал, потому как перед внутренним взором предстает впаянное на веки

вечные произведение искусства – грудь Агнии Филатовой.

Е-е-е-баный-в-рот…

БАМ-БА-БАМ-БА-БА-БАМ-БА-БАМ-БАМ-БАМ…

Резко распахиваю глаза. В лютом умате таращусь в пустоту.

Вокруг тишина.

Только мое сердце продолжает валить, как саб на максималках.

Клуб.

Встреча.

Алкоголь.

Крыша.

Согнув шею, дергаю голову вверх, чтобы пройтись с инспекцией по телу: голый торс, открытая

ширинка, расхристанные брюки, торчащие из-под них боксеры и с трудом сдерживаемый ими

железобетонный стояк, припыленные лоферы… Я в своей комнате, на своей кровати.

Но…

И вот тут доходит.

Это не сон. Не фантазии. Не галлюцинации.

А.Г.Н.И.Я.

Ее руки.

Ее рот.

Ее язык.

Ее грудь.

Твою ж мать…

Все это было.

Зависимость разблокирована.

Твою мать…

Уронив башку обратно на матрас, закрываю ладонями рожу и разражаюсь потоком

нечленораздельной брани. Не могу это остановить. Психика в ахуе. Перегруз полный. Мозг,

сердце, дыхалка, гормоны, инстинкты – все пушит и пушит. Тормозов нет.

Какие, сука, тормоза?!

Я лапал Филатову. Она лапала меня.

Целовал – отвечала, дразнила, провоцировала на большее. Чуть все там не снесли.

И было мне явлено самое сокровенное, разъебывающее. И не устоял я, не отвернулся. Узрел и

пропал.

Пиздец. Просто пиздец.

Понял ведь в моменте, что Немезида специально засветила персы, и все равно дал себя

размазать.

Че теперь делать? Забыть ее нереально.

Выбрав центр, долблю себя кулаком в лоб. А там же и без моего вмешательства непрерывная

атака идет.

Видел достаточно, чтобы составить экспертное мнение: грудь А.Г.Н.И.И. – наше национальное

достояние. Если бы существовали конкретные соревнования, с ней мы бы стопудово взяли

первенство и прославились на весь мир.

Не дай Бог.

Не дай Бог.

Я, блядь, не переживу, если кто-то еще увидит этот разряд. Даже краем глаза. Хватит фоток в

белье.

Реально! Их, сука, достаточно!

От них, блядь, та-а-ак крышу рвет…

Все смотрят на нее! Как это выдержать?! Ка-а-ак???

Понять бы, чего она добивается? Провоцирует ведь… А потом орет, отталкивает, обвиняет во

всех грехах.

«А рубашку я тебе не отдам, не жди. Синяков мне наставил, одичалое животное…

Продам твою Стефано Ричи! Это минимальная компенсация! Па-па!»

Вот что она мне сказала перед тем, как сесть в такси.

А до этого, пока сидели в кабинете Яна, к которому она, оценив силы, тут же расчетливо

примазалась, еще немало дерьма напихала.

С-сука…

Ян.

Вспоминаю, что брат теперь в курсе войны, и разгоряченное тело прошибает ознобом. Липкая

пленка на коже моментально становится ледяной, а ладони – мокрыми.

Сердце топит до границ паники.

И дело не в страхе выхватить от старшего брата пиздюлину. Дело в страхе потерять его

уважение.

Ян для меня – не просто «старший». Ян – опора, ориентир, пример. Перед ним должен стоять

ровно, должен оставаться сильным, должен владеть собой.

А я, блядь, воюю с девчонкой. Какой бы она ни была, этому не найти объяснений. Это

идиотизм. Ебучий позор.

Сам все понимал, но брат, конечно, едва всей толпой оказались у него в кабинете, один хрен,

озвучил.

– Война? К моему сведению верно донесли? – выдвинул и замолчал, давая повиснуть паузе. – Вы

что, мать вашу, развезли? Кто дал право?

Я пытался подобрать хоть какие-то слова, но стыд напрочь отрубил способность формулировать

предложения.

А вот Агнию понесло так, что опешил даже Ян.

– У меня, если что, к вашей семье претензий нет. Напротив, некоторых Нечаевых я очень даже

люблю… Обожаю Милану Андреевну! От Романа Константиновича вообще без ума! Настолько, что

стремлюсь быть похожей на него. Тебя, Ян Романович, толком не знаю, но готова узнать без

всякой предвзятости. Кстати, хочешь совет? Клуб нужно переименовать. «Торнадо» – звучит

пошло, как дешевая дискотека нулевых. Давай придумаем что-то стильное?

– Смело, – заключил Ян после очередной паузы. Прошло какое-то время, прежде чем он

сориентировался в новой и явно неожиданной для себя ситуации. – Совет я услышал. Приму во

внимание. Но над границами нам с тобой явно придется поработать.

Агния же, несмотря на авторитарное давление с его стороны, сука, даже не напряглась.

– Так я и не против, – выдала, пожимая плечами. – Давай поработаем.

– Очень смелая, – уточнил Ян, не снимая с нее взгляда. – Я впечатлен, – отметил сухо. И

попросил: – А сейчас присядь-ка и посиди тихо, потому что дальше разговор пойдет не про

стиль.

Немезида опустилась на диван. Я отошел к окну и закурил.

Но разговор не продолжился.

Настрой Яна сбила вышедшая из уборной Юния. Походу, она обладала подобной способностью в

совершенстве. Он даже не пытался сопротивляться. Сразу засобирался домой, чтобы не упустить

возможности ее отвезти.

Блядь…

Сколько сейчас?..

Часов на руке не нахожу, приходится искать телефон. Пока шарю по простыням, штормит, словно

последние дозы водки, которые я вливал в себя уже дома, были с час назад. Но экран

показывает половину третьего дня.

Цепляю взглядом входящие, и пульс ускоряется. С ужасом вспоминаю, что писал Агнии перед

тем, как отключиться. Что конкретно – хоть убей, не воскрешу. Но одного факта достаточно,

чтобы поймать ту паничку, которая превращает мое конченое сердце в отбойный молоток.

Егор Нечаев: Почему ты не заблокировала меня?

Агния Филатова: Не хотела облегчать твою участь.

Егор Нечаев: Сука.

Егор Нечаев: Ненавижу тебя, в курсе?

Егор Нечаев: Когда пишу тебе, даже пальцы в напряжении дыбом стоят. Не

то что член.

Агния Филатова: Ахаха. Проспись.

Егор Нечаев: Я только рад, что ты по-прежнему нелегальна.

Егор Нечаев: Оружие массового поражения.

Егор Нечаев: Что делаешь?

Агния Филатова: Ем голубцы, переписываюсь с одним гигантом мысли и

слушаю мамин ликбез о женском алкоголизме. Оказывается, я лишила ее сразу трех надежд: а)

выучить меня; б) выдать замуж; в) похвастаться на педсовете фотографиями внуков.

Егор Нечаев: Я тоже синячу. Вкус твой пытаюсь вытравить.

Егор Нечаев: ТВОЮ МАТЬ понимаю, как никто. Но проблема не в бухле.

Проблема в характере. С твоим ебанутым, ты замуж выйдешь разве что за вибратор.

Агния Филатова: Уверена, ты бы с удовольствием взвалил на себя эту

роль.

Егор Нечаев: У меня режим не «вибро», а ударно-штурмовой – так, к

сведению.

Агния Филатова: Интересная реклама. Жаль, я не твоя целевая аудитория.

Люблю умных.

Егор Нечаев: У меня по тестам 187, в курсе, да?

Агния Филатова: Мм-м, неплохо. Для Киева – более чем. Поступай со мной

на физико-технологический, слабо?

Егор Нечаев: Смешная.

Хвалю себя, сука, что не повелся на очевидную провокацию, ровно до тех пор, пока в полотне

пьяных сообщений не мелькает скрин с веб-страницы того самого универа со статусом: «Заяву

подано. Очікує розгляду[1]».

«Е-е-еб твою мать…» – медленно прозреваю, продолжая мотать ленту вниз.

Агния Филатова: Я тут подумала… Раз у тебя есть на пальце «А», на

пути, который тебе никогда не доведется пройти, должна быть «Е».

И следом фотка в трусах с расставленными ногами, чтобы сверкануть выбитой на внутренней

стороне бедра буквой.

В ярости срываю выдох и агрессивно набиваю сообщение.

Егор Нечаев: Пизда тебе, Филатова. Тебе пизда.

Дверь в комнату открывается, и я вскидываю голову, чтобы увидеть входящего с ремнем в руках

Яна.

[1] Заявление подано. Ожидает рассмотрения.

Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов.

Секунду спустя доходит: ремень мой. Похерил, верняк, когда в гараже догонялся. В

полуразобранном же виде до спальни добирался. Ширинка и та нараспашку. Чем там, кроме

позорного строчилова в чатике с Филатовой, занимался – страшно представить. Хорошо хоть

трусы на месте.

– Очухался? – толкает Ян ровно.

Ни криков, ни долбаной суеты. Сдержан. По самообладанию – вопросов ноль. Но чисто на

энергетическом уровне такие волны ярости от него валят, что воздух в комнате прогревается,

сгущается и тяжелеет. И все же пиздить он меня, судя по всему, не намерен. Зря. Было бы

проще. Да и, будем честны, я заслужил.

Мать вашу, Киев…

В башке сраная каша. Никак не могу переварить все, что за ночь наворотил.

– Вставай, – отдает брат команду, швыряя ремень в кресло. И пока я, приподнявшись, стираю с

живота непонятную липкую дрянь, объявляет: – Семейный сбор.

Сука.

Понимаю, что я в жопе. И эта жопа сжимается.

Но иначе ведь быть не могло, правда? Сам виноват.

– В душ можно? – спрашиваю, бодро вскакивая на ноги.

Организму, который я ночью то ли тупо пропил, то ли все-таки бездарно проиграл, такая

акробатика ни хрена не нравится. К глотке подкатывают сердце, легкие, желудок и все

содержимое последнего, готовясь рвануть наружу. Протухший кабак на плечах резко расползается

во всю ширь комнаты, которая, к слову, раскачивается так, словно мы не в стоящем на твердой

почве доме находимся, а на ржавой посудине в море берем нахрапом шторм. Этот кабак,

очевидно, еще и с трещинами. Иначе откуда такая боль? Ощущение, что последние мозги покидают

некогда замкнутое пространство. Стекают вязким жаром по черепу, затылку, спине… До придатка,

думая которым я вчера так «круто» поднялся, что теперь разгребать и разгребать. Конечности

начинает колотить дрожь.

– У тебя десять минут, – отпускает Ян, оценивая мое состояние.

Киваю и, пошатываясь, тулю в ванную.

Первым делом все-таки выворачиваю желудок. После этого хоть чуть легче становится. Еще

трясет, но уже не так люто. Чищу зубы. Осторожно пью минералку, делая паузы и проверяя, не

понесет ли на старых дрожжах. И, наконец, лезу под душ. Бриться некогда. Так что просто

смываю все дерьмо и, сменив температуру, еще какое-то время стою под ледяным потоком.

Выбираюсь, когда отпускает ровно настолько, чтобы в пострадавшей голове снова вскрылся отсек

с файлами по Немезиде. Но быдлячее тело, один хер, успевает среагировать. Чисто по-скотски.

Похуй ему на уже имеющиеся последствия, стыд, вину, семейный сбор… Поднимает по тревоге

член. Все силы в эту проклятую область бросает.

Брежу запахом и вкусом А.Г.Н.И.И. Тем, как она ощущалась в руках. Звуками, которые

выдавала. И тем, как все это действовало на меня.

Твою ж мать…

Не там я осторожность соблюдал. Вот где старые дрожжи. Вот где развозит. Да так, что каждое

движение отдает вовнутрь огненными волнами. Они поднимаются от паха вверх, лупят в грудь,

шею, голову и на перегреве бьющего искрами удовольствия одной плотной волной давят обратно

вниз. Кайф там навязчивый, требовательный, мучительный. Сбить выросшую там башню тяжелее,

чем какую-либо температуру. Система запущена. Требует действий, слива, чертовой эвакуации

половых клеток из зоны поражения.

Потряхивает и шатает не на отходняках уже. Из-за любовного передоза.

Ебаный ад.

Тот, кто наказал меня любовью к Филатовой, выбирал между смертью и этой изощренной пыткой.

Чтобы застегнуть штаны, приходится думать о категорически мерзких вещах.

Когда появляюсь в точке сбора, остальные уже на месте. Илья, Богдан и кот у последнего на

руках со смешанными эмоциями напряженно прослеживают за тем, как я приближаюсь и забиваюсь в

свободный угол дивана, а Ян встает и отходит к верстаку. Упираясь в него бедрами, скрещивает

руки на груди. Никто не язвит по поводу моего самочувствия, как это могло бы быть в любой

другой день, не шутит и, уж точно, не смеется. Ждут разъеба.

И Ян не задерживается.

– Значит, ты мурыжил Агнию Филатову. Пять лет, – предъявляет по фактам. И сразу же выясняет

мотивы: – Решил, что она тебе что-то должна?

Я веду плечами назад в расчете вернуть немеющему телу стабильное ощущение пространства. Без

той самой тесноты. Без гребаных раскачиваний.

Прочищаю горло. Глотаю собравшуюся во рту слюну.

В голове, как перед смертью, проносится сразу все. Все, что мы с Филатовой на протяжении

этих пяти лет творили. Кадры последней ночи идут медленнее. Затягиваются. Вынуждают мое тело

гореть.

– Не совсем так, – отгружаю хрипло. – Самый первый раз я к Агнии по делу пошел. После

заявления Юнии на тебя про изнасилование. Хотел, чтобы мелкая прилюдно признала: малява

сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя

указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю,

насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался

ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты

сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как

сделать так, чтобы стало хоть немного легче.

– И? Разговора, как я понимаю, не получилось?

– Она влепила мне по башке! – выкатываю, собирая тот самый градус потрясения, который

поймал тогда.

Брови Яна оживают – сначала собираются в кучу, а после взлетают.

И, тем не менее, удивление не мешает ему выказать четкое одобрение:

– Правильно сделала.

Я криво усмехаюсь и, опуская голову, качаю головой.

– Ты облажался на старте. Двинул в логово, не изучив врага, – заключает Богдан, лениво

поглаживая кота.

Взглянув на него, допираю: чертова животина – часть спектакля. Тот самый реквизит, который

делает его милым и безобидным.

Дон Корлеоне, твою налево.

– Может, потому что я не воевать туда шел? – режу я едко.

– Без разницы, – отмахивается одиннадцатилетняя сопля, не меняя тона. – Поразительная

беспечность.

– Хватит, – рявкает Ян. – Если я еще раз услышу, как кто-то из вас троих разбрасывается

такими словами, как «война», «враги» – следующие каникулы вы проведете где-то в зоне

реальных боевых действий. Это понятно?

Илюха разводит руки, мол, я ни при чем. Мы с Богданом склоняем головы. Но пару секунд

спустя все вместе по итогу дакаем.

– Продолжай, – рассерженно подгоняет меня Ян.

– После удара по башке у меня что-то сдвинулось. И я решил ее перевоспитать, – толкаю якобы

мудро и тут же морщусь. – Не ломать. Просто проучить, – кривлю душой, конечно. Но не

касательно намерений. Скорее, относительно действий. – Я разговаривал с ней. Вкладывался

принципами… Ей все до лампочки! Вообще похрен. Все слова как об стену горохом. Делает назло.

Нападает, – озвучивая, показываю пальцем на шрамы у глаза, на виске, за ухом. – Все от нее.

– Ты мне сейчас плачешься? – голос Яна повышается.

Я, если бы мог, провалился бы добровольно под землю и остался там жить. Потому как здесь,

рядом с братом, чувствую себя таким никчемным, что не хватает наглости поглощать кислород.

– Я объясняю, – отбиваю сухо, выдерживая его прямой, жесткий взгляд. – Объясняю, почему это

все затянулось. Большую часть треша она сама форсировала.

– Треша, значит… – хмыкает Ян. И резко переключается на остальных братьев: – Вы тоже

участвовали?

– Я – нет, – отпирается Илюха. – Я им говорил, что это хуйня. Егору и Агнии. К слову, ты ее

еще херово знаешь… Там только зацепись, уже не вырвешься. Не, Гор, конечно, тоже виноват.

Двинулся на этой во… эм… этой теме. Зациклился. Увяз. У самого характер поменялся. «Ебала

жаба гадюку[1]» – это про них. Два говноеда.

– Говорил? – перебивает его Ян. – А вмешаться пробовал? Если сам не мог, мне сказать? Отцу?

Матери?

– Не хотел закладывать.

– Закладывать??? Этому дубовому гладиатору было четырнадцать! Он с твоего молчаливого

согласия мог вляпаться так, что потом только тюряга! А ты, сука, ущемился закладывать???

Илья сглатывает.

– Виноват, – признает и замолкает.

Я чувствую себя еще хуевее. Просто хуже некуда. Как последнее чмо, блядь.

– А ты? – берет Ян в обработку Богдана. – Участвовал?

– Пару раз впрягся, – выдает тот обтекаемо, продолжая наглаживать урчащего кота. – Филатова

– еще та гадина. Она нам елку внаглую сожгла! Метила на весь дом! Я едва успел, чтобы

предотвратить. Так эта стерва приперлась на ДР Егора. Хотела там завершить начатое…

Покончить с нами со всеми! Она больная! Околдовала вот его, – окончательно выйдя из образа,

тычет в меня пальцем мелкая тварь. – Целовала даже! У меня запись есть. В трех экземплярах,

в разных местах – на случай очередного пожара. Егор ее видит, вообще соображать перестает!

Как марсианин!

Я не выдерживаю и стреляю ему по лбу. Бодя, ясен черт, тут же лезет со сдачей. Кот слетает

с колен, когда мы сцепляемся.

– Э, бля, – Ян отталкивается от верстака. Просто меняет опору. Но этого достаточно, чтобы

всем нам стало не по себе. – Я в ахуе от вас, – цедит сквозь зубы. – Всем скопом мои

проблемы решали. Охуенно благородно. Пиздец как достойно. Нашли врага. Девчонку. Плевать,

что она дерзкая. Плевать, что бойкая. Девчонка – не равный противник. Никогда им не будет. Я

не собираюсь разбирать, кто первый начал, кто больше вложился, кто просто смотрел, кто,

блядь, рядом поддакивал или «впрягался» иногда! Все это, сука, настолько ущербно, что будь я

вашим отцом, я бы заставил вас менять фамилию!

Это уже серьезно бьет. По каждому из нас. В само основание, так что начинает сыпаться то,

на чем мы стояли годами.

– Ян, не надо так про всех, – давлю я, чувствуя, как внутри все мотает в судорожный узел. –

Все-таки тут я виноват. Остальные – настолько косвенно, что значения не имеет.

– Еб твою мать, Гор! – взрывается Ян. – Ты, сука, хотел очистить честь семьи? Ты ее еще

глубже в грязь затолкал!

Не то чтобы я не понимал раньше… Понимал, но старательно бежал от этих мыслей. Скрывался,

сука, за какими-то шаткими оправданиями. Не хватало духу признать. Но вот настает момент и

иллюзии рушатся. Когда истину озвучивает человек, которому я доверяю больше, чем самому

себе, прятаться больше не получается. Приходится принимать.

– Знаю, – выжимаю, ощущая, как внутри что-то ломается.

– Конец этой истории, – высекает Ян категорично. – Все, блядь, слышали? Любой шаг в сторону

Филатовых, и вы будете иметь дело со мной лично.

Сердце делает кривой кульбит и уходит на какой-то дурной оборот, плавно выкручивая все

нутро до тупого колотья. Столь же медленно, но необратимо из глубин выбивается тяжелое

мутное чувство. Это даже не паника. Нечто похуже. Под его напором расходится нормальный

воздух и ширится леденящая пустота.

– Прям любой? – не могу не выдвинуть. – Я, к примеру, собирался извиниться.

Говоря это, уже знаю, что все равно пойду к Агнии. И сегодня, и завтра, и послезавтра… Это

уже не тормознуть. Все настолько хреново, что даже Ян не повлияет.

Ах ты ж ебаный ты на хуй…

Лямбда.

Брат, походу, ловит этот пиздец раньше, чем я сам. Стопорится на моей озверевшей роже

взглядом и тихо отмеряет:

– Богдан, Илья – на выход. Егор, задержись.

[1] Ебала жаба гадюку – распространенное в интернете выражение, которое призвано

охарактеризовать конфликт, в котором сражается зло против зла. То есть, обе стороны

одинаково неприятны, и победа любой из них не приведет ни к чему хорошему.

Эпизод двенадцатый: Без свидетелей.

Вроде ни Илюха, ни Бодя особо языками не чесали, а с их уходом в гараже как-то чересчур

тихо становится. Аж в ушах звенит, пока Ян, фиксируя взгляд на вытатуированной на моем

большом пальце букве, вытягивает ту самую паузу, которая необходима для якобы мягкой

перестройки режима.

– Ты серьезно влюблен? Или просто поплыл? – спрашивает он.

Я резко всасываю воздух и сжимаю губы.

В виске сухо щелкает. Раз, второй… Пока не разгоняется пульсация.

Хрен его знает, откуда в моем организме столько крови, но хватает и на то, чтобы раздуло и

повело бурлением вены, и на то, чтобы полыхнула огнем кожа. Полыхнула по всей, мать вашу,

площади. С ног до головы.

– Хр-кх-м… – грубо прочищаю глотку. Сдвигаю брови и, выдав побольше жести во взгляд, делаю

вид, что эта тема вообще мимо меня. И фиксирую эту позицию голосом: – Ты о чем?..

– Дурака из себя не корчи, – рубит Ян сердито. – Не о чем, а о ком. О Филатовой. Агнии.

Услышав ее имя, я так резко замираю, словно существует риск, что на следующем движении меня

разорвет. Потом, поймав какой-то нерв, все же дергаю башкой. Не разносит, норм. Но в шейных

позвонках трещит порядочно. Тяну очередную порцию воздуха. Она обжигает слизистую и, попав в

легкие, начинает распадаться на какие-то чужеродные компоненты. Не приносит насыщения. Ни

черта хорошего не приносит. Воздействуя на ткани, крайне сильно их распирает.

– Я не знаю, – пизжу бездарно. И прячу палец с татуировкой внутрь кулака. Стискиваю так,

будто намереваюсь сломать. А он даже не хрустит. Все какое-то каменное. – Тяга присутствует.

А насколько все серьезно – хуй поймешь, – блею максимально похерестическим тоном, бегая

взглядом по заваленному барахлом гаражу и не находя при этом на чем остановиться.

– Блядь… – толкает Ян шепотом. Я молчу и, вроде как, снова не шевелюсь. Но полетевшая по

телу дрожь перебивает часть клеток. Я мало того, что ненавижу лгать брату, так еще из-за

осознания своих чувств к Филатовой до сих пор ловлю ебейшую тревожность. – Давай так, Гор. Я

задаю вопросы – ты отвечаешь. Ок?

Что тут скажешь?

– Ок.

Сглатываю, и за грудиной что-то проваливается. Проваливается так низко, что конечная точка

оказывается где-то за пределами моего восприятия. Последнее, что отмеряю – то, как противно

тянет вниз желудок.

– Ты хочешь ее сугубо физически? Или дело все же не только в физике?

Если я каменный, то в моменте крошусь. Плечи, грудь, спина – чувствую, как все это сыпется.

Такая вот, сука, дрожь накрывает. Тяжело скрыть.

Слышу, как обрывается дыхание, когда плотно смыкаю губы и выдуваю воздух исключительно в

рот. Не дальше. Дальше что-то не пускает. Какие-то механизмы клинит.

Подергивая пальцами вставленное в бровь кольцо, мозгую над клятым вопросом, пока не

возникает критическая необходимость взять свежую порцию кислорода. Выдох получается шумным и

крайне нервным, а новый вдох – жадным и слегка свистящим.

– Не только, – роняю убито.

Снова репа вся горит.

Хотя Ян не комментирует. Только кивает и развозит следующую дилемму:

– Готов отвечать за нее? Такую, какая есть. Без гарантии, что когда-нибудь она станет

покладистой и удобной. Разгребать все? Проблемы ее решать? Поддерживать? Защищать? Сносить

ее саму, когда ее кроет? С женщинами бывает сложно. С такими, как Агния – вдвойне. С ее

стороны могут быть крики, слезы, срывы, упреки, обесценивания, игнор. Один проеб, и ты

мудак. Готов? Стоит она того?

Ян говорит, а я все это вижу, как наяву. Швыряет, пока прокручиваю, то в горячку, то в

озноб. Местами прошивает электричеством – покалывает, сечет или сжигает в чернь.

Сука, лучше бы сразу прямо ответил. Не довелось бы сейчас копаться настолько глубоко и все

это выворачивать наружу.

– Если помимо истерик и ругани будет что-то, что перекроет, почему нет? – давлю, все еще

пытаясь казаться не слишком обеспокоенным, равно как и не особо заинтересованным.

Ян же выглядит примерно таким же невозмутимым, как и в те минуты, когда мы обсуждаем спорт.

Почему я не могу? Могу!

– Что именно? Секс?

– Необязательно, – сиплю на пониженных, снова пуская взгляд в странствие. Облизывая губы,

распознаю горечь и жар. Влага тотчас испаряется. Странно, что не шипит. Мне, блядь, нельзя

думать о сексе с Агнией. От этих мыслей закидывает в чертов ад. – Нормальные разговоры, без

подвоха. Прикосновения… эм-м… без провокаций. Поцелуи, без насмешек.

Стараюсь помнить, что в нашей семье подобные разговоры – не зашквар. Но, блядь… Из-за того,

что речь именно про Агнию, испытываю лютый стыд. Так что, заканчивая, поганю вполне ровный

тон гребаным вздрагиванием.

С-сука.

Благо Ян на реакциях внимание не заостряет. Оценивает исключительно слова.

– За этим всем, вроде как, положено идти в отношения. Там вообще все включено, в курсе?

Должен быть. Не в лесу же вырос. Но ты, как я услышал от самой Агнии, обязательства на себя

брать отказываешься. Так в чем дело? Что с тобой?

Слышу ее имя, и меня уже не просто перемыкает… Организм уходит в экстренную перезагрузку.

– Ты разговаривал с Агнией? – выпаливаю раньше, чем встают на место все программы.

– Да. Виделся с ней утром. Хотел из первых уст знать, что вы тут творили.

Я аж на ноги вскакиваю. Какое, на хрен, спокойствие? Бросаюсь метаться по периметру. Внутри

все так и рвет. Нереально тормознуть. Растирая ладонями лицо, силюсь избавиться хотя бы от

сраного жжения. Один черт, нифига не получается.

– Нашел у кого спрашивать! – припечатываю, когда удается застыть. Только вот хоть стой

столбом, хоть нет – уже неважно. Эмоционально таскает так – то падаю, то взлетаю. – Ну и

что?.. Что она городила? – спрашиваю на срыве. Сердце бахает с такой дурью, что каждый удар

ощущается как последний. – Хуже меня только серийный маньяк? Ха-ха.

Ян прищуривается. Долго и въедливо изучает мое дерганое, блядь, лицо.

И, наконец, произносит:

– Ничего криминального Агния не выдала. Показалось даже, что прикрывает тебя. Пару раз

пожаловалась только, что ты застрял в патриархате и хотел ею командовать по факту гендерного

превосходства, а она не тренажер для эго. Сказала, что в какой-то момент вы оба перегнули,

ты после этого не вывез и ушел.

Мне трудно анализировать. Не в том состоянии. Догоняю с задержками. Но каждый раз, как

только очередная фраза Яна проходит этап распознавания, в моей долбаной башке случается

детонация, после которой мозги еще крепче скручивает.

– Я не вывез? Я ушел? Ну ни хуя себе! Как всегда, все вывернула под себя! А по факту сама

меня послала!

Ян молчит. То, что эта пауза опять-таки нацелена не на личное обдумывание ситуации, а

конкретно на меня, чтобы дальше не понесло – сомнений нет. Брат поджигает сигарету и

медленно ее раскуривает. Я неровными, рваными вздохами привожу в порядок дыхалку.

– А ты не думал, что Агния говорит так, потому что так чувствует? – вопрошает минутой

позже. – Что ты сделал, чтобы она увидела тебя с другой стороны, Егор? Чтобы выстроить между

вами какой-то мост? Чтобы она начала тебе доверять? Гнобил ее за фамилию?

– Она меня, как Нечаева, тоже топтала.

– Ты рядом с ней себя контролируешь?

Прямое попадание. Я резко даю заднюю.

– Хуже, чем обычно, но в целом… – язык во рту путается, и это бесит. – Да блядь, ты не

понимаешь, Ян. С ней сложно держать себя в руках. Она так мозги пудрит, что все функции, на

хрен, отрубает. Осознаешь, что сделал, уже по факту. В моменте тупо не соображаешь.

– То есть ты напрочь теряешь управление?

– Не то чтобы напрочь… – хриплю отрывисто.

В памяти как раз всплывает вчерашняя ночь.

Ага, конечно. Не напрочь же. Не я же и тело, и душу слил.

Пиздец. Просто пиздец.

Что делать дальше???

– Бля, Гор. Ты влюбился – это без вариантов, – раскидывает Ян. – Но ты не готов. А значит,

отъебись от этой Филатовой до лучших времен. Посидишь в Канаде, подрастешь, а там видно

будет.

Я уважаю брата. Но тут меня клинит. Настолько, что все внутри подрывается на восстание.

– А ты уже отъебался от Ю? – заряжаю по жести.

И Ян стынет.

Прослеживаю за тем, как сжимаются его кулаки, и мрачно прикидываю, что он мне сейчас

сломает. Челюсть? Ребра? Или все-таки стратегически важные конечности, и Канада сама собой

отпадет? Задачка.

Но Ян, потому и главный, что умеет сдерживать себя там, где, казалось бы, шансов нет.

– Ты не путай, – приземляет суровым тоном. – Я свой выбор сделал. Готов отвечать за Ю и за

свои поступки. Полностью. Поймешь разницу – вернемся к разговору. А пока Агния Филатова для

тебя табу.

Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.

Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.

Табу, да?

Еще и ночи нет, я у подъезда Филатовых.

Не сволочь же. Семью всегда чту. Яна вообще выше всех ставлю. Но в вопросах А.Г.Н.И.И. я не

то что роду – сам себе не принадлежу. Какая ирония, скажете вы: шел к Филатовой когда-то

ради брата, а теперь при его прямом запрете от нее отъебаться не способен. И я соглашусь.

Нихуевая ирония.

А что делать? Я не в курсе.

Глушу мотор, упираю ноги в асфальт и подаюсь корпусом назад, чтобы вздернуть мотоцикл на

подножку. Собирая внимание всего двора, снимаю шлем.

– Смотри-ка, здоровенный какой…

– У-у… Богатырь…

– Красавец… Где мои восемнадцать лет!

– Бычок, как бычок…

– Спортсмен…

– Нарисовался-то…

– Интересно, к кому?

– Ой, слышали, Лукьянов-то опять к этой своей шалаве из четвертой парадной захаживает…

Ростик, перестань гатить мячом! Или вон – матери, которая тебя в такую жару из дома выперла,

под окнами иди и гахкай! У меня сейчас разорвется голова! Второй день давление шкалит!

– Да ты что??? Не может быть! Он же перед Машкой на коленях ползал! Божился, что не

повторится! Ростик, перестань!

– Тьфу! Виленовна, ты как сегодняшняя! Вчера божился – сегодня опять за старое. Мужик, что

с него взять?.. Вопрос риторический.

– Куда ночь, туда и он. Девочка, уведи ты своего пса! Он же гавкает!

– Не говори… Нашел себе Шахерезаду! Ро-о-остик!

– А зад-то у нее не ахти! Худющая!

– Да и Лукьянов, поди, не султан!

– Ой, и обсуждать нечего! Тьфу! Утром на Привоз моталась, такие абрикосы за три копейки

урвала – обзавидуетесь!

– Какие абрикосы??? Где ты их нашла? Гнилье, поди…

– Ой-й… Натура у тебя – гнилье, Лариса! Нет чтобы порадоваться за человека!

– Да я радуюсь!

– Радуешься, когда у других плохо!

– Сейчас не выдумывай, ладно? Просто тяготею к справедливости!

Закрепляю шлем и двигаю прямиком к лавкам. Бабки тут же обнуляют разговор. Настроившись на

сбор новых данных, пялятся абсолютно в упор.

Я, понятное дело, особо не парюсь. Устраивая показуху, на ходу подкидываю в воздух ключи,

легко ловлю и с улыбкой пихаю в карман.

– День добрый, – здороваюсь и на уверенном прохожу к парадной.

– Добрый, коль не шутите… А вы к кому?

Цепляюсь за трубу, подтягиваюсь.

– Ах ты ж, бандюган! Куда полез?

– Да он же нам газовую трубу оторвет!

– Ну-ка назад!

– Назад! Немедленно!

Под резкие вопли взлетаю на козырек подъезда.

– Ты глянь, совсем с ума посходили! Среди белого дня че творится!

Два шага, и я тянусь выше – к ограждению балкона. Еще рывок, и перемахиваю, приземляясь под

рядами шлепающего мокрым по морде белья.

– Ах… Девоньки, это же квартира Филатовых! Он к ним высадился! К их девкам!

– Срамота!

– Я звоню участковому!

– Звони, Виленовна! А мы с Богуславовной уже поднимаемся к Филатовым… Ты его запомнила???

– Да вроде как…

– Я запомнила! Идем скорей! Надо это пресечь!

– Кто, если не мы…

Дверь настежь, хотя в переписке вражина, забоявшись пропиздов, заявила, чтобы даже не

вздумал к ней приходить. Смахиваю занавеску и… столбенею, обнаружив Немезиду в позе догги.

Е-е-е-е-е-еб ее, на хуй… Е-е-е-е-е-еб…

Я не шучу.

Она на полу в коленно-локтевой. Задом ко мне. В лосинах, которые то ли пошиты не так, то ли

не из той ткани… То ли с цветом какая-то херня – в определенных точках он темнее… То ли все

вместе и все так… В критическом положении эти блядские лосины сдают все анатомические

особенности машины для убийств под кодовым названием А.Г.Н.И.Я. Хищные изгибы, беспощадные

формы, вопиющие выемки, стратегические припухлости и толчковые впадинки – полностью все.

Швов вокруг немерено. Вероятно, именно они, вжимаясь в плоть, большую часть подробностей и

подсвечивают. Филигранный расчет производителя. Браво.

Нет, блядь. Нет. Не браво.

С-с-сука…

Все это… Это, бля… Это…

Это А.Х.Т.У.Н.Г., господа.

В башку так бьет, что слышится звон и ощущается мгновенное помутнение. Защита снята. Дальше

беспрепятственно прилетает в солнечное сплетение – да так, что аж воздух ловлю. А после – с

нарастающей силой в пах, раздувая и без того проблемную хуевину до рекордных размеров. И,

наконец, сердце – инфаркт миокарда, тридцать шесть рубцов, никакой корвалол не восстановит,

хоть непосредственно в нем отмачивай.

– Х-х-х-х-х-х-х, – на глубоком шумном вдохе фатум Агния плавно проваливает поясницу и

синхронно с этим вздергивает повыше попку, раскрывается шире и пружинисто толкается назад.

Давит до тех пор, пока не касается ягодицами вывернутых во внешние стороны пяток. Все норм.

Норм, блядь. Просто бушующий в моем теле огонь уверенно точится вверх, прокапчивает остатки

разума и мигрирует дымом сквозь кости и кожу в открытое пространство. Филатова застывает, а

с ней и мой конченый организм. Изуродованное рубцами сердце, в том числе. Все системы.

Только член пульсирует так, что кажется, весь ресурс на себя взял – вот-вот разорвется от

натуги. Сука-а-а… – Ха-а-а-а, – на столь же громком, одуряюще протяжном выдохе моя чертова

погибель возвращается в исходное положение, медленно поднимается с локтей на ладони,

округляет спину, прячет голову между рук и, зажимая бедра, замирает. – Мм-мм-м… – выпускает

с кайфом на паузе.

И снова в самый жесткий режим практики уходит – прогибается, заставляя меня задыхаться и

всячески сражаться за жизнь.

Я пытаюсь увести взгляд, загнать его куда подальше, под самый потолок, блядь… Почти

справляюсь. Но глазные яблоки в какой-то момент так разбалтывает, что фокус разваливается на

несколько бесполезных лучей. И я, покружив, как боинг во время крушения, один хер, падаю к

цели. Там, где ткань как бы натягивается над заветным углублением, все и сходится воедино.

Внимательно смотрю. На уровне неуловимого принимаю сигналы. Сигналы, на которых к хуям

ломается характер. Воздействуют же, как тяжелая доза запрещенки: сразу в кровь, а с ней – в

корень. Все прочие органы, внешние и внутренние, пережив крайне агрессивные реакции,

смещаются, превращая меня в какого-то перекошенного Франкенштейна.

Если бы была возможность – Новый год там, или ДР – я, скептик, загадал бы выстоять.

Но так как по факту июль, день, и даже звезды не падают, остается верить накопленному.

Благо трезв.

Сука, надо было еще пожрать для надежности.

Что ж…

– Ты без трусов? – хриплю с просвистами.

Где-то в дыхательных путях, стопудово, есть дыры – из-за них на вдохах теряется кислород, и

на выдохах прокрадываются лишние звуки.

Обозначаю свое присутствие, а Филатова даже не дергается. Продолжает исполнять, причем с

той же размеренностью. Вижу в ее ушах наушники, конечно – не совсем же перекосило. Улавливаю

летящий из них вовне минорный шорох. Но предположение, что она меня не слышит, отметаю

сразу. Потому как не успевает мой вопрос стихнуть, на открытых участках кожи Немезиды

выступают с вольной программой мурашки.

Ловлю их по блютузу, блядь. Контрабандными партиями. Одну за другой. И покрываюсь той же

ударной сеткой с головы до ног.

Жаль, она ни хрена не защитная.

Льется ведь между продыхами и убойный голос:

– Эти легинсы не предполагают наличие белья.

– Пиздец, блядь… – роняю я рвано.

Ступаю за порог и приторможенно, как завороженный, приседаю перед крупом Немезиды на корты.

Теперь она еще ближе, и в моем рту собирается столько слюны, что приходится пальцами с

раскатанных в лепехи губищ подтирать. Сглатываю, но даже это действие ощущается странно. Я

как будто давлюсь – в гортани что-то застревает, она тупо деформируется и в потугах силится

вытолкнуть пропихиваемое обратно. А так как физически, кроме слюны, ничего и нет, стартуют

сраные судороги. Аж слезы проступают, но кое-как все же с этими дебильными рефлексами

справляюсь.

– Зачем ты пришел? – интересуется Филатова пофигистически, чисто между делом. Продолжает

ведь заниматься. Хоть бы хны, блядь. – Мама дома. В любую минуту может войти, – тут ее голос

сбивается, и меня при подмене понятий кроет новой волной жара. – Дверь запретили закрывать…

– Это йога? – толкаю задушенно, не снимая прицела с выдающейся филейной части А.Г.Н.И.И.

Ньютон, в конце концов, доходчиво все объяснил: чем выше масса тела, тем больше сила

притяжения. Кто я такой, чтобы опровергать? Тащусь от этой задницы.

– Почти. Зачем ты пришел?

– Почему почти?

– Потому что я комбинирую… – говорит Агния, уходя в прогиб настолько, чтобы, не коснувшись

грудью пола, скользнуть над полом практически до лежачего положения. – Зачем ты пришел?

С физикой все ясно. А с физиологией? Она никак не предусматривает подобного, но мое

долбаное сердце мечется по всему телу – из угла в угол, отбиваясь от стен и швыряясь в

обратную сторону. Скорость растет. Доходит до того предела, который уже не способен

фиксировать человек.

– Затем, – засаживаю грубо, чтобы хоть как-то негостеприимную сучку заткнуть.

Она тормозит свое чертово занятие, ведет головой в сторону и настороженно ловит выданную

мной волну. А после… Нет, не сворачивает все. Выгнувшись, отрывает одно колено от пола и

принимается делать махи в сторону. Вся Филатова – сплошная пытка. А эта поза, с

демонстрацией того места, у которого я, зафиксировав ее ногу в воздухе, мог бы отлично

уместиться – уже конкретный перебор. Перехватываю эту самую ногу и стискиваю. Но сам, ясен

хер, не прижимаюсь. Не бухой же. Еще немного ума в запасе имеется. Да и… Чертова Немезида!

Она лягается, прям как лошадь. Даже круче. МС же. Лупит и в бок, и в грудачину, и в бедро.

Чтобы справиться, приходится поймать за стянутые в хвост волосы. Дергаю назад, вынуждая

запрокинуть голову и замереть.

– Чего ты добиваешься, постоянно провоцируя меня? – гаркаю глухо.

Но и тут она обходит.

– Твоего проигрыша!

Неоправданно легко подается и буквально влетает своей блядской задницей мне в пах.

– Ы-ы… – рыкаю из глубин, прикусывая на крайней ноте язык. И тут же, пытаясь вытолкнуть

застрявший где-то между грудью и глоткой воздух, затягиваю ломаный мычащий стон: –

У-у-мм-м-м…

В глазах темнеет. Вот прям черная пелена. И звуки все через толщу, с пульсацией и долбаным

эхом. Ориентируясь исключительно на инстинкты, бросаю ногу и волосы и резко зажимаю всю ее

руками. Вроде напрямую не прикасаюсь – правой пятерней левое предплечье перехватываю и

затягиваю до нуля. Но контакта предостаточно, чтобы у меня с хлопками вынесло, на хрен,

пробки.

– Перестань ерзать, – практически рявкаю.

А ей хоть бы что!

Продолжает изворачиваться, натирая меня до такого состояния, что перед глазами, в той самой

темноте, возникают белые мухи. Я бы мог, конечно, стиснуть сильнее, но желания причинить

боль нет. Несмотря на то, что она мне затылком заряжает сначала в подбородок, потом – в нос.

– Уймись!

– Не смей мне приказывать!

– Ночью тебе вроде как нравилось…

Из-за этого напоминания еще сильнее бесится. Рычит от злости и начинает биться, чтобы

развернуться. Даю ей такую возможность. Ушлая же, будто шило в заднице. Хотя, блядь, какое,

на хуй, шило? У нее там атомная станция. Осторожно вывести из строя шансов нет. Пусть

перекипит.

– Мне? Нравилось? Еще не протрезвел, что ли?

Первый ее взгляд снимает с меня верхний слой кожи. Второй – прожигает до глубинных тканей.

А потом она теряется. Я прям вижу потерю равновесия, жуткий страх, резвую панику…

Превозмогая последнюю, Немезида кидается в лобовую. Я сохраняю неподвижность, даже когда

она, открывая рот, вгрызается мне в губы зубами. И она, напрочь потерявшись, застывает, так

и не дожав челюсти до реальных повреждений. Оставаясь в этой сцепке, окидываю ее хмурым

взглядом, явственно ощущая выравнивающее общий эмоциональный фон превосходство – даже если

она лютая пантера, я зверь помощнее. Оба это осознаем. Принимаем. Я прикрываю веки и на

правах сильного спокойно подаюсь ближе. Агния разжимает зубы, прячет их, но далеко не

ускользает. Дышит в ожидании, пока я влегкую трусь о ее губы своими, а потом без всякой

дерзости, выводя из строя часть моей выдержки, вполне ласково чмокает своими мягкими,

сочными.

До потери пульса, блядь.

Но я не двигаюсь. Задерживаю контакт, даже когда слышу тихий смех Немезиды. В нем нет

издевки и желания задеть. Он теплый, очень похож на счастливый. Все нервы от него дрожат,

как стекло, которое вот-вот разлетится, и, тем не менее, каким-то чудом остается целым.

– Ян запретил нам воевать, – говорю, не открывая глаз.

Обнимаю чуть крепче. Она не сопротивляется. Льнет по встречке, еще раз чмокает и, собирая

экстремальное количество мурах, ведет ладонями по стоящим дыбом у меня на голове волосам.

– И что теперь? – выдыхает едва слышно. – М?

– Придется менять формат.

– Мм-м… Давай поменяем.

– Я понял сейчас.

– Что именно?

Незаметно падаем в шепот.

– Что чувствую, когда слышу твой голос.

– И что же?..

– У меня кончает душа.

– Мм-м… Наверное, с моей на твой голос случается то же.

Из коридора летит шум, но нам уже похрен. Сходимся губами и полноценно, без спешки и

какой-либо жести, с трясучим жаром плотно и липко целуемся. Медово, блядь. До передоза.

– Повтори… – шуршит Филатова где-то между горячим и сладким.

– Что?

– Про голос…

– Когда я слышу твой голос, у меня кончает душа, – проталкиваю пьяно, фактически не

отрываясь от ее губ.

Смакую как дурной. Жадно. В затяг.

Так увлечено, что разомкнуться удается, лишь когда распахивается дверь.

Подбирая сорванное дыхание и слюни, вскидываю взгляд.

В проеме охреневшая мать.

Бабок нет, и на том спасибо.

Эпизод четырнадцатый: Йобаи.

Во-о-о дела… Приехали.

Мать поймала в моей спальне парня. Да еще какого! Самого, блядь, Нечаева!

У нее шок, у него шок… А я что-о-о??? Как это разруливать??? Я, может, сама в шоке! Твою

налево!!! Не может, а в шоке! Точно в шоке! Он же только что… Егорыныч продавил меня! Вообще

на изи! Я даже не поняла, что случилось. Ударилась в него, как в стену. А он, не дернувшись,

с поразительной, явно краснокнижной – чисто Нечаевской, нах – та-а-акой мужской уверенностью

встретил, что внутри меня вдруг вскрылось нечто истинно женское. Вскрылось, восторжествовало

и через бессознательное признание доминирующей силы увело в покорную мягкость.

Все, что Нечаев говорил… То, как взглядом владел… Как пылко и чувственно целовал… Как на

все эти манипуляции каждым, даже самым крошечным нервишком отзывался мой организм… Как я

развращалась в его руках, перестраивалась, влюблялась… Как он сам реагировал… Я не могу об

этом не думать.

А думать об этом нельзя. Накрывает же. Страх как!

Ой, ма-а-амочки…

Ну, со-о-о-обсна! Мама! С ней нужно что-то делать! Срочно! А то ведь устроит сейчас Шемякин

суд!

– Мм-м… Мам! Знакомься! Нечаев! – с вынужденным юморком иду на опережение, задавая будущей

беседе легкий тон.

Мама отмирает, чопорно взбивает рукой уложенные в шикардезную волну волосы и интеллигентно

прочищает горло.

– Вижу, что Нечаев, – толкает на звенящем нерве. – А что он у нас делает? Как попал сюда?

Почему вы на полу? Что творите вообще? В такой позе! В своем уме?!

– Ой, мамочка, он йобаист! – выписываю невозмутимо.

Тык, тык, тык, тык, тык… – дергается у мамы под глазом, дергается у Егорыныча под глазом и

где-то там у меня.

Довольная же! Аж бомбит!

На глазах у пораженной каким-то громом матери обвиваю шею Нечаева руками, трусь об него

носиком и с самым счастливым видом прижимаюсь щечкой к щеке.

Громила, правда, злится и пытается спихнуть.

– Не думаю, что это норм, – бухтит, как дед.

О, благороднейший из благородных!

К счастью, я уже просекла, где заканчивается его благородство. На нем и держусь. Это,

знаете ли, надежнее, чем на нефтяной скважине сидеть. Краешком зацепилась, и уже неохота

слезать. Ядерный потенциал же. Фигня, что опасно. Зато какие перспективы!

– Е-ебаист??? – повторяет мама, багровея. – И ты мне об этом вот так вот прямо говоришь? В

чем я просчиталась, дочь? Где ошиблась с твоим воспитанием?!

Хохочу.

– Понимаю, звучит эффектнее, чем: «Мама, я полюбила бандита!».

– Прекрати сейчас же! Какая еще любовь! Слезь с него немедленно!

Ей просто везет. Нечаев со мной справляется. Подрываясь на ноги, подкидывает в воздух, а

после вынуждает рядом приземлиться. Ставит перед собой. В жарком любопытстве верчусь, чтобы

убедиться… Да, все верно! Он прикрывает мной торчащую под штанами боеголовку. С коварной

улыбочкой подмигиваю красному как рак Дракону и позволяю себя закрепить.

– Всегда пожалуйста, дорогой…

– Молчи, – пыхтит без гласных.

Я продолжаю сиять. Шаловливо косясь на возвышающегося сзади красавчика, посылаю ему

воздушный поцелуй и с улыбочкой демонстрирую пальцами знак «ок».

Он закатывает глаза, пускает через нос «дым» и, бросив на меня еще один выдержанный взгляд,

по-нечаевски стоически сжимает челюсти.

Когда чинно замираем перед мамой, оставляет на моем бедре свою лапищу. Просто придерживает

на нужном месте, но моему организму плевать на практичность. От ладони Нечаева точатся

импульсы, а я же живая и чувствительнее любой лабораторной крысы. Стоит подать энергию, и

все откликается. Действие рождает противодействие – вполне объяснимо.

Господи…

Внутри все гудит от перегрузки, несмотря на то, что мама, мягко говоря, сбивает волны.

Ни о ком, кроме Нечаева, я думать не могу. Но мне же нужно его спасать. Я всегда его

спасаю. Это важно.

– Йобаист, мама, от термина йобаи. Йо, йо, йо-баи. Культурное явление, – раскидываю с

акцентом, словно рэпер. И тут же включаю тот самый возвышенный тон, которым положено читать

доклады по историческим фактам: – Дословно – «ночное посещение». К русскому матерному

глаголу никакого отношения не имеет. Йобаи – традиционный японский обычай, широко

распространенный с ранних лет периода Эдо до начала периода Мэйдзи. Этот обычай подразумевал

проникновение парня в дом понравившейся ему девушки с целью вступления в половую связь.

Таким образом он заявлял о серьезности своих намерений и желании жениться.

Тот самый йобаист, «желающий» жениться, издает уже характерные для себя звуки, когда ему

приходится выдыхать в рот под плотно сжатые губы, давиться этим воздухом и, в конце концов,

дробно его через них проталкивать.

– Я убью тебя, – рычит мне в ухо почти на беззвучном, жестко вдавливая при этом в бедро

пальцы.

Ловлю все вибрации. И те четкие агрессивные с магнитудой в девять баллов, которые исходят

от физического тела, в том числе. Что ж… Так бывает, когда гору трясет. С удовольствием

принимаю, хоть и существует риск, что эти колебания меня развалят. Страшусь, но кайфую.

Подсела же. Зависима.

Мамочка моя хоть и воспитанная, но не Нечаева. Краснокнижной выдержкой не обладает.

Пискнув, хватается за сердце.

– С ума сошли?! Чем ваше «культурное явление» отличается от того самого русского матерного?

Ничем! – отчитывает криком. В ужасе смотрит на стоящего позади меня Нечаева, на его руку у

меня на бедре, на мою разобранную кровать… – Господи! Это возмутительно! Немедленно

прекращайте! Я не разрешаю! Никаких половых связей! Никаких женитьб!

Слышу, как Егор сдавленно прокашливается, и вовсю хохочу.

– Мама, мама… Еще не ночь… – намекаю и шагаю к ней, чтобы обнять. – Ты же мечтала выдать

меня замуж. В чем проблема?

Она на миг аж из реальности выпадает. Напрочь не понимает, о чем я говорю.

Всерьез? Или все же шучу? А может, все происходящее и просто дурной сон?

Вижу по глазам, как ее шатает.

Собирая силы, чуть тише, но противится:

– Не за одного из Нечаевых! Эта проклятая семейка чуть не уничтожила нас! Бабушка умерла!..

Мне становится стыдно. Чувствую не один укол совести.

Однако…

Как еще мне из сложившейся ситуации выкручиваться? Есть как есть! И назад уже не отмотать.

– Так уж вышло, что Егор Нечаев – единственный вариант. Наш последний шанс. Влюблен в меня

до беспамятства! – закидывая эту бомбу, не прекращая гладить маму по плечам, оборачиваюсь. –

Вот уж пять лет…

До искрометной дрожи яростью охреневшего от такой подачи Егорыныча упиваюсь.

У-у-ух!

Взгляд просто бешеный. Все вены наружу. Мускулы вздулись и агрессивно ходят. Кожа на

кулаках, да и в других напряженных местах, чуть не трещит.

– С ума посходили! – повторяет мама отрывисто, с той самой паникой.

– Кстати, я же долгое время была влюблена в Святика, знаешь?.. Из двух зол, как говорится…

– бросаю расчетливо, на манер утешения.

– Какого еще Святика??? Усманова?! – мама ожидаемо принимает это известие, как худший из

сценариев. – Нет, вы точно все с ума посходили!!!

– Почему ты Юнии такого не говоришь? – негодую мимоходом.

– Боже мой, Агния… Дочь… Юния против тебя – белая и пушистая!

– Вот так вот, да? А я, значит, черная? И долго у нас в семье будет процветать расизм?

– Прекрати паясничать! – прикрикивает. – Я на грани!

– Угу… – притормаживаю, понимая, что должна это сделать. И профессионально меняю тему: – А

ты зачем пришла-то?

– Чтобы ты мне вареники лепить помогать шла… А тут эти сороки примчались! Господи! Ой, что

будет!.. – вспоминая о соседках, которые сегодня стали свидетелями «проникновения» Нечаева в

нашу квартиру, снова за сердце хватается. – Разнесут же по всему району! Как пить дать –

разнесут! Мало нам «славы»…

– Мы поженимся, и все успокоятся, мам! А вареники мы тебе вместе с Нечаевым лепить поможем.

Правда, верзила? Давай! Сделай моей душе приятно! – флиртую, припоминая те самые признания

про «кончает душа». Я ночь переварить не успела! А он новых впечатлений навалил! Да еще

каких! Даже сейчас, при маме, смотрит так, что на мне плавится фитнес-костюм. – Тем более

насущная важная тема есть! – это уже маме, но все еще поглядывая на Егорыныча. – Мы с

Нечаевым вместе в Киеве учиться будем. Может, снимете нам вскладчину с его родителями

квартиру? Вы же любите экономить, м, мам?..

Эпизод пятнадцатый: В гостях у сказки.

Японские обычаи? Половые связи? Намерение жениться? Общая квартира?

Я в таких трихуях, что путь от комнаты до кухни режу на каком-то, блядь, бессознательном.

Подгоняемый ветром в голове, не иначе.

Какие еще вареники? Меня в этом доме интересует только один. Конкретный. Вареник Немезиды.

И ее мать это, вроде как, считала. Странно, что еще не вызвала наряд. Плетется за нами,

будто не в себе. Хотя чему я удивляюсь? Самого Агния так отшайтанила, что забыл, зачем

явился.

Хрен знает, какое именно зло замышлялось, когда Филатовы ее «лепили», сейчас, как никогда,

ясно: управлять они ею уже не способны.

Е.Б.У.Ч.И.Й.С.Л.У.Ч.А.Й.

Кто бы мог подумать? Я уже за столом.

– Хочешь мою версию событий? Прости, но раз тебе не говорит об этом твой психолог, мам,

скажу я, – разыгрывает Агния филигранно, кидаясь выполнять сразу несколько действий: фигачит

по кнопке включения электрочайника, открывает шкафчик, достает кружку, заварку, выпечку… С

ней-то никакой дипломированный под завязку специалист не справится. Мне лично пять лет

понадобилось, чтобы вкурить одну простую механику: во время некоторых своих выступлений

Немезида намеренно расхуяривает твое внимание ударным потоком информации и навалом

физических действий. – Вы с папой живете во фрагментированном мире, – говорит, кидая в

кружку пакетик черного, три ложки сахара и еще какой-то загадочный порох. Чаю надежду, что

не прах бабки. – Все, чего вы добились в терапии – так это принимать определенные блоки

реальности, – лупит дальше, лихо шинкуя на с грохотом сброшенной секунду назад с крепежа

доске лимон. Шеф адской кухни, чтоб ее. – Но ни ты, ни папа так и не научились проводить

между этими блоками связь, – добивает, швыряя к заварке и прочему кривой ломоть цитрусового

и заливая все это добро едва успевшей закипеть водой. Тут я попутно делаю еще один вывод: в

тонкостях чайной церемонии Немезида полный нуб. Мать сначала дергается, чтобы вмешаться и не

дать ей бросить лимон на одном этапе с заваркой, после – чтобы сказать, что кипятку положено

отстояться, но, сшибаемая ураганом действий, каждый раз притормаживает и снова замирает,

беспомощно наблюдая за творящимся хаосом. – Не выборочно, мам, исключительно там, где

безопасно для вашей психики, а полностью. Там, где надо пересматривать себя, признавать

ошибки и брать за них ответственность. Не только же среди чужих искать виноватых! – подводит

итог, погружая в кружку чайную ложку и заколачивая в ней настоящую, блядь, бурю. – Нечаевы

не хуже нас, – с этими словами ставит набодяженное пойло передо мной. – Угощайся,

сладенький!

Е-е-ебать…

Что здесь сладенькое, так это улыбка Немезиды. У меня, сука, аж сахар в крови повышается,

сиюсекундно повреждаются нервы и отказывают некоторые органы.

Член, увы, к временно почившим не относится. Его сиропной кровью не уложить. Как раз

наоборот, прочнее стоит.

Есть изделия, застывшие в камень с помощью соли, а мы вот практикуем сахар.

А еще у Немезиды рук, как у Шивы: не успеваю я сморгнуть пелену, как она кидает на блюдце с

золотой каемочкой пирожок и со стуком приземляет то рядом с еще трясущейся кружкой.

В гостях у сказки, вашу мать.

– Я не просил, – отгружаю сухо.

Но Ага тупо по своей программе идет, а потому, не реагируя на мои слова, хватается за

зревшее до этого под полотенечком тесто.

«Царевну-лягушку» помните?

У нашей Королевы, конечно, нет рукавов – она же по сей час в чертовом лифчике рассекает, –

но волшебства не отнять.

Херак – и на стол, мне в чай и прямо в рожу сыплется мука. Херак – и плашмя на посыпку

падает явно охуевшая от таких дерзких приключений лепешка. Херак – и на стороны разлетается

еще щепоточка, а если точнее, то целая пригоршня переработанной пшеницы.

– Тут я сама… – пытается возражать мать.

– Нет, погоди! Тебе же нужна была помощь. А я еще не все сказала, – заявляет Немезида,

принимаясь выбивать из несчастного замеса дух. И снова вздымается завесой мука. И снова нам

расчетливо заливают баки: – Мужчины тоже как тесто, ма. В некоторых забывают добавить яйца.

Получается черте что! Но это не про Нечаевых, ма! Они все с яйцами, ма!

Бля-а… Блестящий пассаж. И похрен, что логики ноль и без подготовки. Главное, вовремя. «Мои

мысли! Мои скакуны!» – вот как это называется. И мы с той самой ма на пару за ними пытаемся

угнаться.

– Агния! – вопит Филатова, не отнимая руку от сердца. Она у нее там, походу, уже примерзла.

– Господи Боже мой! Какая испорченность!

А эта зараза, не прекращая поколачивать тесто, смотрит мне в глаза и так звонко, да так,

мать вашу, мелодично хохочет, что у меня, сука, полтела сводит.

Насчет души…

Не до оргазмом, да. Атмосфера все же не та.

Но, блядь…

Ее растягивает, как баян. На максимум. С теми же скрипами. А потом так резко сворачивает,

что уходит из груди весь воздух. И вспыхивает воспаление. То самое, лютое, что выкручивает

уже не просто нутро, а центральную кость всей клетки.

– Следи за языком. Рядом мать, – говорю ей сурово.

– Я слежу. Вот он.

И выкатывает свой чипированный, чтобы меня подразнить.

Сука-а-а…

Как же она меня доводит! Возбуждение перманентное, острое, мощное… Тупо агрессивная

хроника! Понимаю, как это трэшово, учитывая надзор, но сделать с собой ни хрена не могу.

Смотрю на Немезиду – и все, в дрова. Никакой алкашки, еб вашу, не надо. А она еще языком

этим, на всякий случай, орудует. Последние жилы, чтоб ее, вытягивает.

Долбаное тесто, к слову, уже у нее над головой. Вертит как пиццайоло.

Виртуоз, блядь.

– Притормози, сказал, – давлю жестче. – Я в твоих концертах участвовать не нанимался. Еще

один финт, и меня здесь не будет.

Доходит. Медленно, но тормозит свои мансы. С непонятным выражением лица сдает позиции.

– Ок.

Мать косится, хотя до этого силилась на меня не смотреть. И явно недоумевает. Недоумевает

настолько, что выходит из транса. Мечет взглядом – на меня, на дочь, на меня, на дочь… С

трудом определяется с реакцией:

– Да пусть убирается! У нас столько проблем…

– Ма-а-ма, – накрывает Немезида резким, угрожающим тоном. Двинув на нее, трясет

указательным пальцем. – Если вы с папой не примете Егора, я не то что в Киев с ним уеду! Я с

ним в Канаду сбегу!

Точкой этому ультиматуму служит феерический бросок многострадального теста. Стол качается,

и из кружки проливается чай.

Я хуй знает, что здесь происходит.

То, что меня в этом доме ненавидят – это понятно. Шкурой, сердцем, всем нутром ощущаю.

Так какого черта одна за меня замуж собралась, а вторая это проглатывает?..

Когда Ага отходит к окну и стынет там, сжимая себя руками в явных попытках успокоиться, ее

мать ведь не больше полминуты мнется.

С такой-то стимуляцией…

– А что ты думаешь, мам? Не получится?! Хах… Егора в любой хоккейный клуб возьмут, ясно? Он

профи! А я… Я себе тоже везде работу найду! И поступить смогу куда угодно! И выучиться! И

поминайте как звали! – находит, блядь, удачную формулировку.

С уверенностью манипулятора девяносто девятого уровня убеждает, что то, что ей нужно, в

интересах всех.

– Хорош, – вмешиваюсь, чтобы остудить пыл ненаглядной. – Не говори такого матери.

Еще откинется, я виноват буду? Мне зачем?

Только вот не успеваю я развернуть отповедь, Валерия Ивановна подплывает к столу.

– Тесто слишком мягкое… – толкает сдавленно, берясь за раскуроченный дочерью замес. – Надо

бы муки подмешать…

Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено.

– Не подумай ничего лишнего, Нечаев... Это я так… Только бы маму успокоить… – отвешивает

Агния небрежно, когда Валерия Ивановна, раскатав тесто и оставив нас лепить те самые

вареники, ненадолго покидает кухню. – Не по серьезке. Чисто чес.

Не по серьезке, блядь.

Лучше бы она меня по роже ударила, чем вот так.

Не то чтобы я хочу прям все взаправду. Никак нет. Но из-за чертовой легкомысленности

Немезиды, из-за ее уникального, основательно безумного стиля мышления, из-за ее

неподражаемого таланта стебаться, из-за того, как цинично она жонглирует чужими чувствами…

Сука, из-за всей этой ебучей зашкварщины внутри что-то ломит в крошку.

– Хера се у тебя методы. Успокоила так успокоила. Сильно. Мать чуть не отъехала, – замечаю

с тем же пофигизмом, тупо ей в тон, спокойно защипывая края вареника.

Намеренно этому процессу больше внимания, чем самой Агнии, уделяю. Но и на нее, конечно,

поглядываю. На то, к примеру, как она бездарно, абсолютно «на отвали» лепит свое изделие. И

на сдерживаемое все тем же спортивным лифчиком национальное достояние. Я человек традиций,

вы же в курсе? Отложив готовый вареник на доску, лезу рукой под стол, чтобы незаметно

поправить стояк. Похрен, что в муке все. Отряхнусь.

– Ты не знаешь маму, – отрезает Филатова, не преминув покоситься в сторону распахнутой

настежь двери. – Если бы я не играла на опережение, она бы тако-о-ое устроила! Здесь бы уже

была пожарка, полиция, телевидение, администрация… – расписывает, как я понимаю, стандартный

план мероприятия, одновременно пытаясь свернуть напрочь разваливающийся в ее руках вареник.

– Че ты лепишь? – не выдерживаю, отбирая у нее эту херь. – Разве не видишь, что слишком

много начинки ввалила? Тонна сахара и десять ягод, – выбрасываю половину. – У тебя же вроде

порядок и с пространственным воображением, и с математикой. На этот кружок теста достаточно

трех штук вишен.

– А я люблю, когда много всего…

– Угу. Все на раз.

– I want it all, and I want it now[1]…

Слов достаточно, чтобы градус кипения моей крови стал на единицу выше. Но я, не подавая

вида, якобы без напряга доделываю работу.

– Порядок с математикой и полный беспредел с чувством меры, – заключаю, отбрасывая

спасенный вареник к остальным.

– Ты бываешь таким занудой, Нечаев. Тихий ужас.

И, тем не менее, зачем-то лезет, чтобы без какого-либо предупреждения ошпарить ладонью

затылок и оказать масштабное – физическое и психологическое – давление грудными доспехами

мне на плечо, которое каким-то, блядь, чудом превращается в держателя самого большого пакета

нервных окончаний в моем теле. Ощущаю ее так, словно этот чертов кусок плоти вышел на прямой

контакт с членом, сердцем и мозгом. И это, пожалуй, самая хуевая коллаборация из всех

возможных. А Филатова, ко всему еще, шарахает губами по щеке. Прошивает так, что мозг

покидает связку. Его, сука, на хрен вышибает.

– Ах, покраснел как… Задымился, Нечаев, – шумит мне в ухо. – У меня из-за тебя тоже вся

кожа в иголочку, видишь? Это что-то на высоком? Про-о-о… любовь?.. Хочешь меня потрогать?

Хочешь почувствовать?..

– Прекрати тарабанить. Сядь нормально, – отгружаю с потугами, силясь создать четкую

видимость того, что у меня все ровно. Заклеиваю очередной вареник, пока она липнет, и даже

сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. –

Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к

себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, –

присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва.

– О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле

просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос.

– Всего пять. На тебе.

– Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня?

– Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у

меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет

элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы

помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли

мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и

сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю

«пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю

границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?!

Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их

во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные

алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах.

– В лоб идешь?..

– А хули издалека?.. Так же не понимаешь.

–Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и

прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить

на что-то приличное.

– Ты и приличия?.. – усмехаюсь.

И сразу же зверею.

Потому как она заряжает:

– Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок.

– Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь!

– Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За

грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев.

Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом.

Вдох. Выдох. Аутентично.

Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки.

– Твоим первым я пахну. Привыкай.

– Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ.

Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас.

И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус.

Лютая туса.

И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели.

– Воспитание? Когда ты опошляешь своим присутствием мир?

Немезида растекается в той загадочной улыбке, после которой мое потерянное сердце

разъебывает нутро до формы гиперкуба.

Зараза.

– Это я-то, мой духовный друг?

– А что, я? Опорочены даже эти чертовы вареники.

– Думаешь, их нельзя есть?

– Я бы обожрался.

Это честно и прямо. С этим ударом сгорают очередные границы. Филатова дергается, чтобы

поцеловать… И, конечно же, именно в этот момент в кухню возвращается ее мать.

– Посол Нечаевых у нас в гостях! – заводится Ага, резко меняя маску, необходимую для

следующего акта пьесы. Отстраняясь, ловко уходит в сторону. – Хочешь, докажу, что этот посол

не осел? А? Смотри, мамочка, какие он вареники делает! Идеален во всем! – выбивает задорно,

на манерах демонстрируя доску с готовыми изделиями. – Ну скажи же? Скажи? Даже у Юнии хуже!

Мегера помалкивает. То, что согласилась терпеть мое присутствие, не значит, что готова со

мной общаться или, не приведи Господь, хвалить меня. Кивает, чтобы Агния отстала.

Я так же молча возвращаюсь к работе.

– Да расслабься ты, мам, ну! Он же не раскидывает у нас по квартире свои гаметы[2]! В словейобаист хоть и есть частицааист , нам до свадьбы точно-точно

ничего не грозит! Егор воспитанный и очень ответственный! Ой, знаешь, какой он надежный!!! Я

за ним, как за стеной! Смотри, мам, у него на пальце первая буква моего имени! Он меня страх

как любит! Ты из-за вчерашнего переживаешь?.. Так ты не переживай! Егор, скажи, что это была

твоя рубашка! Скажи, что я совсем чуть-чуть выпила! И следы на шее – это потому что кожа

нежная! Случайно получилось! У Егора по тестам сто восемьдесят семь, мам! Мы с ним вместе

физико-технологический порвем! И работать пойдем в науку! Как семейство Кюри[3]! Мария,

какая умница, мам, заложила основу лучевой терапии в онкологии! Вот это вклад! Я тоже

когда-нибудь Нобелевку получу! Скажи, Нечаев? Ты в меня веришь? Он в курсе, как я химию

щелкаю! Да и физику! Но с физикой он мне еще и поможет! Уже не раз помогал, мам! Он гений,

мам! Помнишь олимпиаду по физике, после которой меня отстранили? Так это я тогда с ним

подралась! Не поделили победу, пф-ф… На самом деле все проще, но сейчас не о том! Мы отлично

ладим! Мы дополняем друг друга, мам!

Пока у меня дергается глаз, у Валерии Ивановны ходит ходуном пол-лица.

Но мы оба молчим.

Пусть в речи Немезиды дохрелион логических несостыковок, все эти конструкции настолько

сложные и, ко всему, летят с такой скоростью, что перерабатывать трудно, не то что

возражать. Да и разве можно не доверять человеку со столь широким взглядом? Пусть все ее

слова будут ложными, мы хаваем, подвисая на экспрессии.

Так с варениками и управляемся.

– А стул меченым был, ахаха. Не открестишься теперь. Насидел на вечность со мной, – выдает

Агния, когда встаю. В любой другой момент я, может, и вступил в конфронтацию. Хотя бы

поинтересовался, что она городит. Но с третьей ногой не до скандалов. Тем более при матери.

Спокойно мою руки, когда она лепит: – Чай мой вкусным был? А пирожок? Ма, дай ему еще моих

голубцов отведать!

Тут я относительно быстро включаю мозг и сливаюсь.

– Какие голубцы? Давно домой пора, – бубню, продвигаясь к окну.

– Выйдите, пожалуйста, через дверь.

Это первая и последняя просьба, с которой ко мне обращается мегера. Подчинюсь, чтобы не

заострять.

– До свидания, – кидаю вежливо.

Валерия Ивановна не отвечает. От мысли про новое «свидание» ее перекашивает, чуть не

трясет.

Ну и ладно. Положить вообще. С ровной рожей иду на выход.

Поразительно, конечно, но никто не стреляет в спину.

Только Немезида увязывается провожать.

– Там такие бабки… – гасит, нагоняя.

– В курсе. Не проблема.

– Нет уж! – отпирает на взводе, явно имея со «спецотрядом пенсионеров» какие-то личные

терки. – Мам, я скоро буду! Не смотри так! И пол я помою! Подумаешь, натоптал!

– Кофту набрось… Куда в таком виде?.. – все, что роняет мегера.

Ага срывает с вешалки джинсовую рубашку, натягивает и устремляется за мной. Перед самым

выходом из подъезда цепляет под руку. Удивляюсь, но вида не показываю. Важно, с жестким

вызовом – наглости-то обоим хватает – минуем дворовой штаб. Никто и слова не говорит. Только

морды демонстративно воротят. Вообще по цимбалам.

Останавливаемся с Немезидой, как только отходим подальше от всех.

– Когда ты перестанешь трещать про любовь? – отчитываю, потому что из всех вопросов именно

этот первым в глотке стрянет.

– Когда ты перестанешь отрицать!

Смотрю на эту, мать ее, ученую, открывая новые радиоактивные химические элементы в своем,

блядь, собственном организме.

Вот что за напасть?! Где она на мою голову взялась?!

Да помню, нах… Сам нашел.

Кретин же.

– Ты ненормальная, – чеканю весьма и весьма сдержанно, не выдавая и сотой доли того, что

бомбит изнутри.

Филатова отражает почти безразлично:

– А ты типа нормальный?.. – Оглядываясь по сторонам, шурует себя ладонями по плечам. – Я

замерзла, – объявляет, бросая новый провокационный взгляд. С дожимом, вашу мать.

Лето, плюс тридцать, она еще и в джинсовке… И вдруг «замерзла»?.. Песня!

– Обними меня, чудище! – выпаливает, поняв, что я не собираюсь реагировать.

Вот дерьмо…

Густо выдыхаю вбок и шагаю, чтобы принять на грудь. Зачем?.. Так дебил же. Лупит, конечно,

яро. Смыкая руки у Немезиды на плечах, дергано прикрываю глаза.

– Нормально обними, а?..

Сука-а…

Ей еще и не так? Все не так!

Сцепив зубы, подгребаю ближе.

– Мм-м… Горячий… Пахнешь… – шуршит по нервам, вызывая не просто похоть. Полный сбой. –

Расслабься!.. Расслабься, а?..

Прикладываю усилия.

И только я, блядь, расслабляюсь, бьет жаром в кадык:

– А у тебя прям постоянно стоит?

[1] I want it all, and I want it now (англ.) – Я хочу все, и я хочу сейчас.

[2] Гаметы – специализированные половые клетки.

[3] Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри – семейная пара ученых, которые провели

фундаментальные исследования излучения, объявили об открытии полония и радия, а сама Мария

ввела в обиход термин «радиоактивность». Их работы стали основой ранней лучевой терапии –

лечения опухолей с помощью излучения.

Эпизод семнадцатый: Кривые стратегии.

«Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена…»

Позволять памяти крутить аудиозапись этого и других тотально-доминирующих, лобовых, до

отказа перегруженных заявлений Нечаева – все равно, что добровольно идти к краю пропасти.

Шаг, и еще один, и еще шажочек… Благо он не в курсе, что со мной происходит. Трижды благо,

что не знает, что я делаю с собой в ванной.

Запахнув халатик, с прикайфученной улыбочкой покидаю оскверненное место.

«Я бы обожрался…»

Ну как тут не вспоминать? Эти грубые срывы Егорыныча – мед для ушей. Для души – медовуха.

Для либидо – мака перуанская. Идеально.

В районе кухни цепляю хвост.

– Кто-то умер? – выдыхаю, не оборачиваясь. Только пояс халата потуже затягиваю. Не холодно.

Напротив, душновато. Разгоряченная же после долгого лежания в ванне и остальных процедур.

Просто, как это чаще всего с мамой и бывает, возникает потребность отгородиться. – Перестань

ходить за мной с таким скорбным лицом, – прошу с плохо скрываемым раздражением.

Только она, один черт, не слышит. Упорно пропихивается в спальню, лишая возможности с

размаху закрыть дверь.

– Нам нужно поговорить, – выбрасывает ту же фразу, что и вчера, и позавчера, и

позапозавчера…

Дни идут, ситуативно разнятся, а вот вечера скатываются в один до жути бесячий сценарий.

– Послушай, мам, я отпахала двенадцать часов на солнцепеке. Нет никакого желания переливать

из пустого в порожнее, – очень стараюсь, чтобы это внушение звучало доходчиво. – Все, о чем

я грежу – лечь в кровать, закрыть глаза и отрубиться на те же двенадцать часов. Могу я себе

это, в конце-то концов, позволить?..

– Третий день это слышу, – вычерчивает с гордыней, покусанной обидой.

Нет. На фиг. Я на это не поведусь. Иначе обрушится все.

– И? Это так много?

– Никто тебя работать не заставлял! Тебе что, есть нечего??? Мы с отцом ни в чем вам не

отказывали! Мясо, овощи, фрукты, деликатесы – все было! – вытряхнув это, кормилица совершает

нервный круг по спальне.

– Это так много, мам, – повторяю я уже с другими интонациями, усмехаясь.

К питанию, если закрыть глаза на нюансы, действительно вопросов нет. А в остальном… Нет, у

меня что, лишние нервы, чтобы вспоминать, как выпрашивала буквально каждый предмет

гардероба? По сути именно из-за желания красиво одеваться я манипуляциям и другим хитроумным

схемам и научилась. Притом, что какие-никакие деньги у предков водились. Уж на джинсы точно

хватало, но комбинировать приходилось даже в случае необходимости таких простых вещей.

Ой, все! К черту!

Просто пусть не рассказывают, что у меня нет нужды работать.

Я, между прочим, не только трачу, но и откладываю. Уже ведь понимаю, что старики дадут с

собой в Киев. Хотят, чтобы я жила в общежитии… Вообще рехнулись! Я, конечно, выторгую у них

по максимуму, но спокойнее, когда запас уже есть.

Еще парочку вещей Нечаева продам… На рубашке хорошую сумму подняла. Стефано Ричи, как

иначе? Жаль ее, конечно, было отдавать… Но это все глупые сантименты! А ими не пристало

руководствоваться. Не мой формат.

Взяв себя в ежовые рукавицы, фокусируюсь на маме. Она как раз стынет у пробковой доски с

фотографиями, которую, невзирая на свое хваленое воспитание, явно мечтает превратить в

мишень для дартса. Ведь там с недавних пор появились снимки Нечаева – на льду, между

периодами, в неоновом свете ночного клуба, на байке, типа случайные селфи в паре со мной,

мной же снятые на зуме крупные планы… В этом, что бы вы ни думали, тоже никаких сантиментов

нет! Чистый расчет!

Болезненно скривившись, родительница в отрицании мотает головой и со стоном режет воздух:

– Почему именно Нечаевы?! Что с вами двумя не так?! Я не понимаю!!! Я не сплю! Готова

волосы на себе рвать!

Это нелегко, однако когда маму несет, единственно верная тактика – сохранять хладнокровие.

Сердце, зная точные ноты и владея тем самым диапазоном, со всем инструментальным комплектом

и необходимыми спецэффектами, заряжает феерический дубль «Du Hast[1]», но прорваться вовне я

этому концерту не позволяю.

– Прими седативное, мам, – советую сухо, с едва заметной дрожью.

– Ха! – бахает мама. Исполнив какой-то непонятный танец, хлопает в ладоши и на карающем

персте выкатывает очередную претензию: – Думаешь, я без него такая? Да я на нем живу! Пять

лет!

Я не шевелюсь, и по эмоциям ничего не выдаю. С нерушимым спокойствием смотрю на то, как

родительница ловит осознание, что это край, сокрушенно рычит, взбивает руками свои роскошные

волосы, прикрывает глаза и со всей печалью коротко стонет.

– Обратись к своему врачу. Скажи, что не помогает. Моей вины в том, что ты живешь в

постоянной тревоге, нет, – информирую, как могу, ровно. На долгие замороченные сеансы

сегодня ресурса ни у меня, ни у нее нет. Но она распахивает глаза, с мученическим смирением

слушает мои вливания. – К слову, я не собираюсь перенимать эту модель поведения по

наследству. И как-то себя ограничивать, чтобы тебе стало легче, тоже в планах нет. Это моя

жизнь, мам. Я проживу ее так, как мне самой будет угодно. С Нечаевым, Усмановым, еще с

кем-то, или вообще одна – мое дело! Ты больше не можешь влиять на меня. Контролировать и

что-то требовать – тоже нет. Я хоть сейчас могу одеться и уйти в ночь. До утра. А то и на

сутки. Я взрослая, мам, пойми!

– Взрослая, как же… – протягивает с горечью, которая призвана пошатнуть мою уверенность. –

Знаю я, чем все это заканчивается… – тут уж прокрадываются и интриги, и перспективы, и

призрачные элементы драмы, триллера, хоррора и еще Бог знает чего. – Я жизнь прожила, –

весомый аргумент. А дальше пугалки уровня «бабайка заберет»: – Мне встать в сторонке и

наблюдать, как мой ребенок губит себя?.. Этот парень получит свое и сбежит, как и его

братец! Им всем только одно нужно!

С мамой у меня во все времена десятки уровней защиты стоят, но именно сейчас какие-то из

них не выдерживают. Глотаю ядовитые слова, словно дым. В горле сходу возникает жжение и

першение, а ниже оседает едкая тяжесть. А далее… Ни маме, ни мне не везет. Пусть этот

долбаный дым и фантом, моя лимбическая система на одних только ощущениях считывает ситуацию

как триггерную и запускает мгновенный телесный отклик, как если бы рядом находился заядлый

курильщик Нечаев: кожу пробивает множественными мурашками, мышцы собираются, в особых местах

появляется натяжение, в груди – сжатие, в животе – провал, будто прогоревший уголь рухнул

крошевом жара через колосник в зольник.

Смех рождается сам по себе. Без моего на то влияния.

Мягко переминаясь, принимаю все свои реакции и шагаю вперед.

– Мам, мам, – торможу ее. Обнимаю, зная, что это всегда заземляет. – Ваш с папой просчет в

том, что вы заставляли меня не просто учиться, а быть лучшей, – говорю почти по-доброму,

хоть немножечко и снисходительно, занимая вакантную позицию взрослого. – Я избирательно

умной быть не могу. Пусть опыта нет, но в базовой психологии ориентируюсь. Там заблудиться,

как между тремя соснами – очень сложно. Я вижу людей, слышу их слова, считываю намерения… Я

себя в обиду не дам, мам. Даже в долг не дам. Сама авансами беру, только так.

– Тебе все шуточки, – вздыхает мама, но уже явно посвободнее.

– Так нет нужды напрягаться. Нечаев влюблен в меня как одержимый, – вдалбливаю упорно, хоть

и знаю, что до этого состояния нам далеко.

Но я ведь работаю над результатом. Пусть все эти фразы будут ускоряющими ход событий

аффирмациями.

– Агния, такие, как Нечаев, не для игр, – талдычит мама. – Что с того, что влюблен? Это-то

и плохо! Он же маньяк! Не отстанет от тебя по доброй воле! Еще чего сделает…

– Ой, ну, мам… Ты уж определись! Сбежит после дефлорации или не отстанет?

– И то, и другое может быть! И то, и другое фатально!

– Ну, мамулечка… – тяну с усталым разочарованием. Жалобно, почти без надежды. – Прекращай

ты демонизировать Нечаевых. И вообще, утрировать кончай, ладно? Ну нельзя ведь быть такой

темной. Уж новые века… Егор гордый, контролирующий и волевой, но рамки есть. Он достойный,

мам. Никогда не обидит. Я его пять лет испытывала, как атомный реактор перед запуском – все

четко! Ты в самом деле сильно поверхностно знаешь их семью. Это премиум среди мужчин! Я вот

с Яном говорила…

Мама так резко дергается, словно нечто ужасное все же случилось.

– Что-о-о? Ты разговаривала с этим подонком? Да, если бы Юня узнала… Если бы бабушка… –

путается в словах, столько эмоций внутри.

– Мам, Юния в этом проблемы не видит. Нормально все. И бабушка не воскресла, не откопалась,

подозреваю, даже не перевернулась в гробу! Только у вас с папой любая мысль о Нечаевых

заканчивается апокалипсисом и групповыми похоронами. Зачем доводить себя и нас?

– Это папа еще не в курсе, что этот йобаист у нас дома был!

– Ну и хорошо, что не в курсе. Позже узнает. Может, уже после свадьбы.

– Аг-г-г-ния…

– Я понимаю, что ты переживаешь, потому что любишь меня, мам, – спешу ее остановить и

направить в другое русло. – Но это, и правда, ни к чему. В будущем еще будешь гордиться

мной, мам. Обещаю. Веришь мне? Я ведь редко что-то обещаю.

– Ой, у меня от этих слов мурашки… – вздыхает мама. – Вот сейчас верю. Ты всегда

добиваешься своего – с этим не поспоришь.

– Ну вот и все. Иди отдыхай. Я, как сама видишь, дома, и все хорошо.

– Он не придет сегодня?..

– Он не придет.

Выпроводив маму, чувствую огромное облегчение и совсем крошечную вину. Дергаю плечами,

чтобы вместе с халатиком скинуть все лишнее. Открывая балконную дверь, ненадолго

задерживаюсь в проеме. На улице тепло, хоть по времени уже ближе к ночи, но меня охватывает

дрожь. Это все мысли. Сладкие разнузданные фантазии, что где-то там, в темноте, ждет меня

мой зверь.

Ему не по нраву паузы. Его выносит от любого рода игр.

Но он где-то там… Ждет, когда я откликнусь.

Конечно, ждет.

Я всего три дня на морозе. Такая стратегия. Не отвечаю ни на сообщения, ни на звонки, зная,

чем в перспективе поплачусь… Нечаев раздразнен и брошен. Полыхает, поди. Подпалит мне

шерстку, когда допущу. Как пить дать, подпалит. Но это нестрашно. Даже хорошо. У меня в

планах дать ему выгореть до состояния, в котором он станет реально договороспособным. Для

этого нужны и желание, и злость. Когда две эти волны сходятся, одна застывает в стагнации, а

другая неизбежно растет. Попеременно. Это лучшее топливо. Важно не упустить момент падения

стены с наивысшей точки, чтобы успеть сколотить новую бурю до того, как уляжется вся пена.

Возвращаясь в комнату, расставляю и поджигаю аромасвечи. Фитильки деревянные – при горении

потрескивают и дают чарующий дымок. Выключаю весь свет, чтобы видеть только этот тоненький

шлейф, и забираюсь с книжкой в кровать. Устраиваюсь, беру с тумбочки мобильный и делаю

селфи. «Ромео и Джульетта» в кадре только для вайба. Нащелкав снимков, почти сразу же

откладываю.

Пришла пора вывести наши с благородным отношения из забвения.

П о з а в ч е р а.

Пропущенный вызов (6)

Егор Нечаев: Че за приколы? Я тебе за день шесть раз набрал. Ты все

видишь, не в тайге же без связи сидишь, и выдерживаешь показательную тишину? Каков

сакральный смысл в твоем, я извиняюсь, ебучем поведении? Просвети.

Егор Нечаев: Молчишь? Охуенно, хули. Я разрешаю себе материться, если

че. Расшаркиваться, один хер, не перед кем.

Егор Нечаев: ТЫ БЕСИШЬ МЕНЯ.

Пропущенный вызов (2)

В ч е р а.

Пропущенный вызов (4)

Егор Нечаев: Доброе утро, блядь.

Егор Нечаев: Взъебала мне мозги и ушла в закат? Я такое не то что не

уважаю, считаю конченым.

Пропущенный вызов (2)

Егор Нечаев: Хули с тобой не так?????

Пропущенный вызов (3)

Егор Нечаев: Продолжай в том же духе, блд. В курсе, да, что мне, чтобы

приехать, не нужно ни твое разрешение, ни особые поводы?

Пропущенный звонок (21)

Агния Филатова: Привет. Занята своим. Днем – съемки, вечером – другие

дела. Не понимаю, зачем ты нервируешь всех моих, если между нами несерьезно? Зачем приезжал

сейчас? Я не дома, и буду нескоро. А мама по твоей вине в истерике! Пока вернусь, накрутит

себя еще больше! Мне разгребать!

Егор Нечаев: Где ты?

Егор Нечаев: Адрес.

Егор Нечаев: Быстро.

Агния Филатова: Щас!!!

Агния Филатова: И можешь не пыхтеть зря… Гео я вырубила.

Пропущенный звонок (19)

Егор Нечаев: А.Г.Н.И.Я.

Егор Нечаев: ТЫ ДОЛБАНАЯ СУКА.

Пролистнув все сообщения, отправляю, как затравку, фотографию в открытой кружевной сорочке.

А уже после этого пишу.

С е г о д н я.

Агния Филатова: MG_20378.JPG

Агния Филатова: Приветики😘

Егор Нечаев: 😂

Что за абсурдная реакция? Типа мое фото в неглиже не накрыло, как Чиксулубский астероид[2]?

Типа он не рванул? Типа не разнесло? Как же!

Агния Филатова: Надеюсь, ты не обижен, заюш?

Пишу с издевкой, но саму начинает разбирать беспокойство.

Что, если передержала? Что, если Нечаев остыл и распалить больше не получится?

Страх, который я по этому поводу испытываю, доводит до ярого безумия, вмиг разрушающего все

ментальные проработки, все просчеты и контроль.

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: Какие обиды, киса…

Мне, к чертям, не нравятся эти ответы! По силе они, может, и не Чиксулуб, но, определенно,

как метеориты. Ранят мелко, но тысячу раз. По всей гребаной площади. Ничего удивительного,

что я воспламеняюсь. В психах отбрасываю одеяло, однако пожар не стихает. Прокатывается по

всем тем источникам, которые под воздействием высоких температур грозят взорваться, фахнув

выше атмосферы Земли.

Агния Филатова: Ты пьян, что ли?

Егор Нечаев: Допустим.

Голова раскалывается, аж слезятся глаза. Злясь на работающую против моего же организма

боль, остервенело тру виски.

Агния Филатова: И где ты?

Чтоб его! Мое несчастное тело начинает выкручивать. Из-за этого сбивается дыхание, подходит

к горлу тошнота и появляется общая дрожь. А мое долбанутое сердце, вместо того, чтобы

трудиться на благо своей родины, пытается выбить мне ребра, чтобы отправиться на поиски

чешуйчатого гада.

Агния Филатова: С кем?

Егор Нечаев: Не твое сучье дело, киса.

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: Ты, блд, разгонять меня и пропадать не будешь, ясно? Не

по адресу.

Егор Нечаев: Со мной либо «да», либо «нет». Третьего не дано.

ФАХ! И моя крышечка отлетает в стратосферу.

Агния Филатова: Конец эпохи драконов, понял?!

Агния Филатова: Тоже мне хрен с горы!

Агния Филатова: Гори в аду!

Взорвавшись, забываю про какие-либо стратегии. Причина банальна – я боюсь. Боюсь, что Егор

способен так легко от меня отказаться. Что у меня с ним так ничего и не будет. Что он сейчас

с какой-то шалавой. Так боюсь, что по щекам скатываются слезы.

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: Как дела, моя сученька?

Бью ладонями по матрасу и сквозь зубы, прикусывая язык, одурело рычу. Слез все больше, хотя

плачем мое состояния не назвать. Больше похоже на атипичный сбой, который заставляет

организм пахать на максимум, отрабатывая все опции на раз. Такая себе демонстрация

функциональных возможностей!

Телефон остается цел, лишь потому что мне по нему еще нужно общаться.

Агния Филатова: Дела, как в Дании, один в обороте, другие в ожидании!

Агния Филатова: Если не понял, мразина, таких, как ты, ТОЛПА.

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: Не бери грех на душу, драпуля.

Егор Нечаев: Знаешь же, что я всей толпе бошки поотрываю.

Агния Филатова: Где ты, спрашиваю?! Ответь мне, иначе без башки

останешься ты!

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: Ты – психушка.

Егор Нечаев: Я тоже.

Егор Нечаев: Хочу тебя. Нет ебучего покоя.

Егор Нечаев: 😂

Дикость, но я чувствую резкое облегчение. Дыхание выравнивается, сердце прекращает

надрываться… Да что там! Весь организм выходит в ремиссию!

Только психика все еще дрейфует в маниакальной фазе.

И я пишу…

Агния Филатова: Пришли мне себя.

Агния Филатова: Пришли мне дикпик.

Егор Нечаев: 😂

Егор Нечаев: А ты мне что?

Агния Филатова: Все, что захочешь!

Егор Нечаев: MG_519.JPG

Смотрю на присланное великим и беспощадным Драконом изображение, и чувствую, как сбывается

мое же проклятие. Сбывается криво, ведь это в МОЕМ организме случается крушение эпохи. МОЙ

живот превращается в твердь! В раскаленную, ко всем чертям, твердь, на которую, в придачу,

идет атака мощнейшими астероидами. С грудью и остальными частями тела, конечно, тоже что-то

происходит – их, как минимум, лупит молниями. Но с животом проблема г л о б а л ь н е е.

Это то, что меня прикончит?

Со стоном съезжаю по матрасу вниз и натягиваю на голову одеяло. Если бы можно было

закопаться глубже – к примеру, в снега арктической пустыни – я бы непременно так и сделала.

Только бы оправиться. Ведь мое сознание разбирает настолько сильная тряска, что даже наедине

с собой находиться трудно.

Пальцы почти не слушаются, но я печатаю.

Агния Филатова: Мм-м… Ну надо же… Ты прям кабачок среди огурцов,

Нечаев.

Егор Нечаев: Ждем ваше алаверды, Немезида и ко.

Егор Нечаев: Покажи свой огород.

На моем огороде наводнение. Требуются срочные мелиоративные работы.

Скачиваю фотку и удаляюсь из сети, чтобы хорошенько, во всех деталях ее рассмотреть, прежде

чем заняться собой.

[1] Трек группы Rammstein.

[2] Чиксулубский астероид – космический объект, который упал на Землю и положил конец эпохе

динозавров.

Эпизод восемнадцатый: Культурная революция.

Ду хаст ми гефракт.

Ду хаст ми гефракт.

Ду хаст ми гефракт.

Унд. Их. Хаб. Нихтс. Гес-агт[1].

Именно эта искаженная, явно пародийная интернет-версия всем известного хита играет в моей

голове с момента первичного визуального контакта с ядерным потенциалом Егора Нечаева. Поют

тараканы. Аккомпанируют два чудом уцелевших после внутренней глобальной катастрофы нервных

волокна. Главный инструмент – убитое, прошедшее не одно госучреждение, работающее на треть

клавиш пианино, дополнительный – веселенькая балалаечка.

Во-о-от настолько я зависла на увиденном. Такая во-о-от инволюция.

Я даже сажусь за наше домашнее пианино, чтобы выдать психозное вживую. У мамы едва не

случается приступ. Она хватается за сердце, закатывает под лоб глаза и чуточку даже съезжает

по стеночке, но помалкивает, наверное, впервые не определяясь с тем, как реагировать, ведь

ее еще вчера такая умненькая младшая дочь – отличница, спортсменка, профи с виртуозными

музыкальными способностями – вдруг стала бродить по дому с блаженным лицом, исполнять

загадочные редуцированные композиции и изъясняться на уровне Эллочки-людоедки, пусть и на

ультра-современный манер в духе[2]: «фа» вместо «да», «пэпэ» вместо «дорого-богато!»,

«шнейне» вместо «о, какая роскошь!», «втфа» вместо «какого черта?».

Когда не пою, я открываю галерею. Тысячи раз на день. Если бы снимок был физическим, за

сутки «наложила» бы жесткими потертостями ретро-эффект.

Правомерно ведь, владея таким эксклюзивом, все изучить.

Как иначе-то?

Это мое. Мое.

На резонансном фото Нечаев в положении, которое я не раз видела до – полулежа, на самом

краю дивана, с широко разведенными в стороны коленями. Из нового, волнующего меня до потери

сознания, то, что он сжимает выдернутый из-под спортивных штанов член. Сжимает той рукой, на

которой чернеет мой инициал. Вот же гад! Держит прямо, у основания, предоставляя почти

полный обзор и на выстриженный пах, и на поражающую своим величием махину. Если начистоту,

то бугристого пресса со сгущающейся к югу растительностью достаточно, чтобы ввести меня в

острую фазу зависания. А уж главенствующей во всех смыслах центральной фигуры… Господи,

прости, спаси и сохрани, эта ракета выглядит как самый настоящий космолет, способный при

правильном использовании унести к звездам.

Ну так ведь? Я правильно считываю?

Неоднократно растягивая фото, исследую баллистику, как ученая, у которой все еще есть

мозги. Благодаря некоторым элементам обстановки Нечаевского гаража и непосредственно лапе

Егорыныча, которую знаю от и до, вычисляю масштаб и фиксирую особенности носителя

стратегического класса – безупречную геометрию, впечатляющий запас прочности и угрожающую

мощь.

Теперь-то понятно, откуда у Нечаева столько уверенности, чем подкрепляется его доминирующий

взгляд и чертова манера валить напролом… С таким-то вооружением каждый бы чувствовал себя

королем мира.

Чтоб его!

Мне почти девятнадцать. Конечно, я искала и рассматривала подобные изображения в сети.

Сравнить есть с чем, хотя бы графически. Поверьте, я не по незапятнанной наивности тупею.

То, чем та-а-ак щедро наделила природа Егора Нечаева, явно за пределами допуска. Запрещено

международными конвенциями.

Но что уж теперь? Плакаться и давать заднюю?

Наша война перешла в активную ядерную стадию с необратимыми последствиями. Приходится это

принять.

«Разве не этого ты добивалась?» – спросите вы.

Да, верно, добивалась.

Но по факту оказалась неготовой. Меня развезло, как неофита[3].

Есть потребность поговорить с Юнией, чтобы узнать, как там у Яна Романовича… Так же

внушительно? И что с этим делать? Но не решаюсь. И дело не в стыде. Возникает какое-то

чувство собственничества, запрещающее выносить интимные характеристики Егорыныча даже в

такие тесные отношения, как сестринские.

Мой же. Мой.

Пишет. Злится. Давит.

Егор Нечаев: На связи.

Егор Нечаев: Че за кидалово? Где мое «все, что захочешь»?

Егор Нечаев: Не будь такой сукой, ок?

Пропущенный вызов (2)

Егор Нечаев: Блд, ответь хоть. Куда пропала?

Егор Нечаев: Опять за свое?

Егор Нечаев: Думаешь, я у тебя на привязи сидеть буду? Щенячьими

глазами высматривать, когда ты объявишься? Хуй там.

Чтобы заставить себя написать ему, приходится выбить всех тараканов, сжечь две последние, и

без того хилые, нервные клетки, сбросить с башни несчастное пианино и надавать себе

ментальных лящей балалайкой. И что по итогу? Стратегические данные все равно не стираются!

Та самая ракета без конца визуализируется в моей почти пустой голове!

Ох…

Но делать нечего. Нечаева нужно перехватывать.

Агния Филатова: Мне нравятся твои глаза, великан. И то, как ты на меня

смотришь. Не только когда появляюсь. На протяжении всего времени. Моя душа мечется в

порывах: перекреститься или раздеться. А может, то и другое сделать? И упасть перед тобой на

колени. А дальше… Придумаешь, да?

Он пропадает из сети. Двух-трех минут достаточно, чтобы я, отгорев, ушла в паранойю.

Куда делся? Почему не реагирует?

На нервяке не выдерживаю паузу. Пишу раньше, чем следовало бы.

Агния Филатова: Жаль, что ты не настроен на серьезные отношения…

Столько могли бы попробовать вместе…

Егор Нечаев: Блядь, хватит.

Егор Нечаев: Баста.

Егор Нечаев: Я ливаю, ясно?

Егор Нечаев: Сама же на похуях, какого хрена меня разводишь? По

приколу, когда других из-за тебя штормит?

Я усмехаюсь.

Работает же. Он не отрицает.

Агния Филатова: Ты хорошо подумал? Уверен, что хочешь меня остановить?

Агния Филатова: Потому что я вполне готова продолжить и дать тебе

больше.

Мозги все еще трагически тормозят. Пишу почти на бессознательном, исчерпывая резервный фонд

и потенциал инстинктов, которые, к слову, сейчас проявляются куда агрессивнее, чем обычно.

Егор Нечаев: Продолжай.

С не знающим осторожности, несущимся, будто огромный шар с горы, сердцем срываюсь с

чертовой точки адекватности.

Бес с ним!

Запираю дверь спальни. Стягиваю майку, затем шорты и, оставшись в красных стрингах,

забираюсь на кровать. Ложусь на спину, раздвигаю ноги и подтягиваю их вверх. Зажатую между

коленями грудь нет необходимости стимулировать. От мысли, что такой меня увидит Нечаев,

соски торчат, а кожа превращается в мелкую пупырку – вижу это, когда направляю на себя

камеру телефона. Глушу взгляд до томного, слегка приоткрываю губы, красиво натягиваю стопы

и… скольжу рукой между ног. Смахиваю трусики набок, но частично прикрываю плоть пальчиками.

– Ах… – войдя в раж, со стоном жму экранную кнопку.

Почти сразу же выпадаю из образа. Кутаясь в простыню, чувствую, как тело прихватывает

мороз, за которым, ясное дело, прокрадывается озноб.

Егор Нечаев: Ну и где ты? Снова сливаешься?

Агния Филатова: Сохранись.

Егор Нечаев: Сохранился.

Агния Филатова: MG_20441.JPG

Егор Нечаев: Блд…

Я снова слышу Рамштайн. Только на этот раз оригинальную металл-версию. Она рвет меня

изнутри.

Егор Нечаев: Ага…

Егор Нечаев: Это разгром.

Согласна.

[1] Намеренно неправильная побуквенная фанатская интерпретация песни «Du hast» Rammstein,

создающая комичный эффект. Если закрыть глаза на произношение и перевести реальные слова:

«Ответ просишь дать. Ответ просишь дать. Ответ просишь дать. Но я опять молчу!».

[2] Фа, пэпэ, шнейне, втфа – вирусный сленг из соцсетей.

[3] Неофит – новый последователь какой-либо религии, либо же новый сторонник какого-то

учения.

Эпизод девятнадцатый: Амбассадор абьюза.

– С днем рождения! – выкрикиваю с кипучим энтузиазмом, едва успев появиться на залитой

солнцем террасе ресторана, куда меня позвала на празднование своей днюхи школьная подружка –

Настя Истомина.

Пусть мы не так близки, как год назад, но отношения сохранили. Я просто по факту счастлива

в по-прежнему особенный для меня день, а Ися искренне радуется моему приходу. Извинившись

перед сотрудником, с которым до этого разговаривала, вприпрыжку несется навстречу. Я

размахиваю шариками и тоже бегу. Ой, Боженька, что делается? Ну вот, казалось бы, ничего не

предвещало, а я оглядываюсь в прошлое, вижу нас маленьких, вспоминаю знаковые моменты и на

фоне светлой тоски ущемляюсь, как Бэмби при просмотре «Хатико» – в груди все съеживается, в

носу щиплет, а на глаза лезут слезы.

Поджимая губы, спешу обнять Настю и крепко-крепко прижать.

– Наслаждайся каждым днем, каждой минутой! Будь самой счастливой, безгранично любимой! Ты

прекрасная, умная, сильная, неповторимая! Я та-а-ак рада, что ты у меня есть, мой родной

светлячок! – зачитываю ей на ухо, врубая прямой репортаж из приоткрывшейся на эмоциях души.

– Прости, что меня было мало последний год. Я боролась со своими демонами, страдала от

нехватки тебя, ревновала и немножко завидовала, – озвучиваю невозможное. То, что когда-то

так отчаянно отрицала перед увидевшим меня насквозь Нечаевым. Как же хорошо, что я его тогда

послушала и не дала этим черным чувствам полную свободу, не совершила непоправимых ошибок…

Как же хорошо, а… Немыслимо, что приходится быть благодарной за это Егору. – Не знаю, как

сложится дальше, Ися. Возможно, общение еще сократится, все-таки нас ждут разные города, но

я хочу, чтобы ты помнила, что… Ох… Дыхание перехватывает, кто бы мог подумать! Я хочу, чтобы

ты помнила, что с тобой связаны лучшие мгновения моей жизни, и я никогда, никогда тебя не

забуду! Буду болеть за тебя, искренне радоваться издалека, потому что я надеюсь, что ты,

несмотря на то, какой холодной и резкой я порой бываю, продолжишь присылать мне свои

десятиминутные голосовые и кружочки-суеточки, видео из примерочных, фотки с подарками и

сюрпризами от твоего крутого перца, свое осоловевшее от счастья личико и свои засосы,

синяки, растяжки, прыщи, о-о-ох! С днем рождения, кароч! Знаю, что слово «счастье»… эм-м… и

слово «знаю» – тоже… Да блин! Что ж такое сегодня с этими языком? Не подключается к мозгу! В

общем, слово «счастье» повторилось, потому что я хочу, чтобы тебя завалило им! Ты этого

достойна! Сияй!

Настя смахивает слезы. Я сама с трудом держусь, хотя реально не ожидала падения в такую

сентиментальность.

Какой там у меня день цикла? Может, дело в гормонах?

Ох, ладно… Просто держись, Филатова, ок?

Перекидываю внимание на бурлящее метрах в пяти от ресторана могучее Черное море, которое

большинство одесситов без какой-либо лирики принимают как должное. Просто как часть своего

дома. А ведь оно восхитительно! Смотришь и преисполняешься та-а-акими чувствами! Или дело

все же не в море?..

– Спасибо, Агусь, – шепчет Настя, и я обращаю к ней свой самый серьезный, немного

задумчивый взгляд. Какая она все-таки милая… Ямочки на щечках, улыбка, глаза… Глаза – вообще

нечто нереальное. Кажется, вся доброта этого мира там. То, что далеко не каждый способен

постигнуть, но жаждет видеть в других. – Ты для меня тоже родной человек. Мне тебя тоже не

хватало, – обновляя важные для меня данные, перекрывает связанные с ними частично даже

неосознанные страхи. – Было сложно. Но, наверное, в том и суть дружбы, чтобы в разные

периоды суметь сохранить самое главное – безусловную любовь. А уж мимолетные психи,

фырканье, категоричные высказывания и эпизодическая пассивная агрессия – пф-ф, покажи мне

отношения, в которых этого нет!Я скажу, что они фальшивые и скоро разваляться!

–Я скажу, что они фальшивые и скоро разваляться! – эту фразу,

придуманную классе в восьмом, отбиваем хором. Сразу после нее смеемся. На этой волне я

рискую сверкануть своей стервозной натурой. Размахивая ред-флагом, угрожаю: – Если ты

когда-нибудь заблокируешь меня от своих сторис, я создам сотни фейков и закидаю твой профиль

жалобами! А еще посвящу тебе неделю славы в своем блоге! Без имен, но знаешь, все поймут – я

мастак!

Ися, как и раньше, на изи это принимает.

– Я, черт возьми, не сомневаюсь, амбассадор абьюза! – выпаливает, не переставая хохотать.

– Я люблю тебя!

– Тоже тебя люблю!

Расцеловываю подругу и передаю ей воздушные шары, а за ними подарки.

– Цветы я отправила курьером домой, чтобы они здесь не чахли. А с собой принесла вот что… В

этой маленькой коробочке браслет с ключевыми элементами… – бормочу, начиная немножко

волноваться. – Сердце, как символ жизни. Кадуцей[1], как символ выбранной тобой профессии. И

капля, как символ воды, которая точит камень. Именно с такой силой у меня ассоциируешься ты

– методичной, терпеливой и обманчиво мягкой, но непрерывной и неотвратимой. У тебя все

получится, Ися, я в этом уверена!

– Ой, спасибо, – растрогавшись, благодарит Настя.

Будучи сосредоточенной на ответственной презентации, реагирую на это несколько отстраненно

– киваю и продолжаю.

– А здесь… – постукиваю по завернутой в гофрированную бумагу прямоугольной упаковке. – В

этой коробке находится твой первый стетоскоп, Ися! Хочу, чтобы он был рядом с тобой на

протяжении всей учебы, как до этого каждый день была в гимназии я!

– О Боже, Аги… – губы подруги кривятся, и из глаз снова выскальзывают слезинки. – Это так

много значит! Спасибо тебе, моя дорогая!

После этих слов уже буквально кидаемся друг другу в объятия. Глажу Исю по спине и

безобразно шмыгаю носом, но влагу, благо, удается сдержать.

– Надеюсь, твой Набиев не поскупится на шампанское, – роняю мгновением позже по пути к

столу, зная, что торжество оплачивал парень Насти. – Мне страсть как нужно что-нибудь

холодное, шипучее и хмельное.

– Организуем!

Как раз в этот момент нас перехватывает тот самый сотрудник, с которым Истомина

разговаривала, когда я пришла.

– Я прошу прощения… Горячее уже можно подавать или ждем?

– Еще подождем, – шепчет подруга, подкрепляя свою просьбу извиняющейся и чрезвычайно

любезной улыбкой. – Минут десять-пятнадцать, и, я думаю, все будут. Надеюсь, это не

проблема?

– Вовсе нет, – заверяет ее мужчина. – Ждем.

– Спасибо!

И мы идем дальше.

Минуем увитую зеленью перголу, колышущиеся на ветру полупрозрачные белые шторы, несколько

кадок с пальмами и еще парочку летающих штор, прежде чем я вижу сидящих за большим столом

гостей.

В груди с визгом сходит с дистанции сердце. Раз, и нет его. Улетает вниз, провоцируя там

маленький взрыв.

Долго держала под замком, но сейчас всплывает.

Егор Нечаев: Встретимся? Я подъеду.

Агния Филатова: Пока не готова.

Егор Нечаев: Че так?

Агния Филатова: Нужно время, чтобы принять мысль, что мы видели друг

друга голыми. Я ведь, знаешь ли, еще помню, как все начиналось. Это странно.

Егор Нечаев: Что именно?

Агния Филатова: Все.

Егор Нечаев: Норм.

Егор Нечаев: И я не все видел. Ты закрылась.

Егор Нечаев: Пришли еще что-то.

Я скинула ему скачанное в интернете схематическое изображение с позами для секса.

Агния Филатова: Какую бы ты выбрал?

Егор Нечаев: Все.

Агния Филатова: Это вне правил. Можно выбрать только одну.

Егор Нечаев: Блядь.

Егор Нечаев: 5. Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь.

Агния Филатова: Почему?

Егор Нечаев: Чтобы до хрена видеть, Ага.

Агния Филатова: Мм-м…

Специально у Иси не спрашивала, будут ли «Драконы». Не хотела показывать, что подобное хоть

как-то волнует. Вот даже ей не хотела. Такая я. Да и к чему вопросы? Предвидела с

девяностопроцентной уверенностью, что будут. Это ведь друзья Набиева, а он, ко всему,

банкует.

Черт.

[1] Кадуцей – древний символ в виде жезла, обвитого двумя змеями, часто с крыльями,

являющийся атрибутом бога Гермеса, а позже ставший эмблемой медицины.

Эпизод двадцатый: Засасывающая бесконечность.

Яббаров, Пимченко, Рацкевич, Пахомов и, собственно, Набиев – все «Драконы» в сборе.

Только главного, как они говорят, Верховного, нет.

Совсем? Или пока? Непонятно.

Блядство. Форменное. Лютое.

Вот где его носит, а?! Я что, зря настраивалась на встречу? Прорабатывала образ. С особой

тщательностью и пылким воодушевлением собиралась. Все напрасно? Так, что ли?!

Гадство. Гадство. Гадство. Говорю же вам!

Каждым чертовым нервом в усиленное напряжение собираюсь, однако в лице не меняюсь. Разве

что чуточку скуки к своему фирменному спокойствию подмешиваю.

Отработанными, исключительно легкими и элегантными, но при этом быстрыми движениями одной

руки поправляю съехавшее было плечо блузки и удостоверяюсь, что воланы обоих рукавчиков не

задрались. После пробегаюсь по вырезу на груди и по линии центра вниз. А вот пояс и

сформированный из него на спине узел не трогаю. Там, уверена, все держится, хотя кроме

связанной на бант перемычки ничего более нет. Фишка этой кофточки как раз в том, чтобы

держаться свободно, будто на одних только молитвах, а не сковывать меня, как смирительная

рубашка.

Все в порядке. Все под контролем.

По обтянутому юбкой бедру прохожусь чисто по инерции. Уж ее-то проверять нужды точно нет. И

посадка, и длина ближе к классике, без лишней дерзости. Я знаю меру и чувствую, когда ее

стоит все же соблюсти.

Заглядывая на ходу в зеркало, отмечаю, как все-таки хорошо сочетается оранжевый с

салатовым, и как удачно эти цвета оттеняют загар. Особенно эффектно работает оранжевый у

лица, делая черты и без косметики, которой я сегодня намеренно не увлекалась, выразительнее

и ярче.

Сжимая покрепче клатч, выкатываю одну из своих самых уверенных улыбок.

Настроения нет, но что ж теперь не портить его другим? Кто, если не я?

– Всем привет! – здороваюсь первой, чтобы со старта отжать контроль над ситуацией. Наш

девиз непобедим: выбери себе роль раньше, чем общество навяжет тебе что-то из

невостребованного и удобного для него. – Мечтала посетить Парк Юрского периода, а попала на

кастинг с участием драконов. Что это? «Игры престолов» с их коронованными хищниками, «Шрек»

со славными крылатыми ослами или старый добрый «Как приручить Беззубика[1]»? – отыгрывая,

успеваю присесть за стол, интеллигентно стряхнуть себе на ноги салфетку, схватить бокал и,

выкинув руку в сторону, подставить тот возникшему рядом официанту.

Последний медлит, затягивая созданный мной эпик момент какими-то нелепыми суевериями.

– На весу не наливают, – бормочет, розовея от смущения.

Смотрю на него и с той же улыбкой информирую:

– Мне можно, заюш.

Бедолага так волнуется, что, бросившись исполнять обязанности, хлещет шипучим мимо тары.

Ох! Усердно и, естественно, неуклюже помогая мне вытереть руку, нервничает еще сильнее.

– Не страшно. Все хорошо. Я в порядке, – заверяю как можно мягче.

Он же реально как заяц. Я дышу – он дрожит.

Вот почему подобное бесчестие не творится с Егорынычем? Где справедливость?

Хотя…

Был бы он мне нужен, если бы так уж очевидно плыл?

Ответ однозначен: нет.

Это совсем неинтересно. Вон даже драконья братия посмеивается.

– Расслабьтесь, Александр. Не вы первый. При виде этой беды почти все сыпятся и теряют

весла. Это мы после более близкого контакта с иммунитетами, да. Только потому держимся.

Знаем ее.

Беды? Контакта? Знаем ее?

Да этот Яббаров совсем, что ли, охамел?

У меня от негодования аж давление подскакивает. Но я была бы не я, если бы выпустила во

внешнюю проявленность что-то, кроме ироничной усмешки.

– О, да, Никитушка… У тебя, смотрю, прям броня. Успокаиваешь парня, а смотришь на меня и

подмигиваешь тоже мне, – протягиваю с издевкой, которая оскорбительна именно из-за

сопутствующей ей бесконечной лености праздного бытия. Прежде чем продолжить, делаю глоток

шампанского, без какой-либо спешки смакую, разбирая на атомы пригашенные колючими пузырьками

фруктовые ноты. – Вы в курсе, да, что игристое вино, как, впрочем, огромное количество

привычных нашему поколению вещей, возникло совершенно случайно? – спрашиваю, демонстрируя

то, насколько похеристически отношусь к оценочным суждениям других людей. – Из-за

нестабильного климата в регионе Шампань. Осенью брожение останавливалось, виноделы решали,

что продукт готов, разливали, а весной с повышением температуры дрожжи просыпались, и в

закупоренных бутылках образовывался углекислый газ. Французы долго считали такое вино

дефектным. Хм, – тут уже искренне улыбаюсь, потому как подобные истории у меня лично всегда

вызывают какие-то особые теплые чувства. – А всем известный Дом Периньон, один из первых

производителей шампанского, был монахом. Так вот.

Александр реально может расслабиться. Внимание всех присутствующих сосредотачивается на мне

и все еще багровом после первого блока моей речи Яббарове.

– Монах? Ничего себе! – выдыхает сидящая рядом Ися.

– Во прикол... – бормочет еще кто-то из девчонок.

– Помню, где-то читал, что раньше все прибухивали, потому что вино было безопаснее воды, –

отмечает Набиев.

Следом включается Рацкевич:

– Думаешь, сейчас что-то изменилось?

И Пимченко:

– Дело ведь в количестве. Главное, чтобы дегустация не превращалась в пьянство.

И только недотепистый стендапер Яббаров в мой адрес пыхтит:

– Много ты знаешь… И да, я бы сказал, на какой оранжево-черный кастинг ты попала… Там,

кстати, диалоги быстро заканчиваются… Но Верховный не одобрит.

После «прилета» от того самого Верховного прошло всего два дня. Естественно, я еще не

оправилась. При одном его упоминании радиоактивная кровь замедляет работу мозга, а это

неизбежно вызывает легкие, но весьма ощутимые судороги.

– Да ладно, так уж не бойся. Хотел пошутить – пошути. А я тебя разберу по Фрейду. Если чел

в разговорах на толпу с самой безобидной темы скатывается в секс, это считается тревожной

компенсацией. Интересно, что ты защищаешь сейчас: низкую самооценку или скудный интеллект? –

вваливаю, избегая застоя той самой крови.

Пусть уж лучше кипит и разносит организм.

Вдруг быстрее придет в норму?

Если усреднить, период полураспада основных изотопов цезия тридцать лет, радия – полторы

тысячи лет, урана – от сотни миллионов до нескольких миллиардов лет… Вашу мать.

Народ если не откровенно прыскает, то либо давится, либо кашляет. Щеки Яббарова полыхают

жарче. А мне все пофиг – на ситуацию и в целом.

Где мой Нечаев?

– Я не боюсь. Просто кодекс мужской дружбы чту. Тебе бы тоже стоило обзавестись хоть

какими-то принципами… – фактит Никитушка. – А насчет Фрейда, твои домыслы говорят больше о

тебе, чем обо мне. Ты же не знаешь, что именно я хотел сказать. Сама додумала про секс –

сама спалилась.

Моя очередь краснеть, только я не стану. Несмотря на сальные взгляды и ехидные смешки всех

этих борзых упырей-драконов.

– Вот так выводы, душенька, – вытягиваю едко. – Реакцию не наблюдаем, но себе в угоду

отметим, что бурная. Старался, видно. Умничка. Гипотеза принята, а вот проверку не

выдержала. Соррян. И да, все это крайне интересно, но сейчас я хочу произнести тост за мою

чудесную подругу! – переключаюсь, настолько филигранно входя в поворот, что присутствующие

не полным составом врубаются, на каком мы отрезке. Приходится встать и поднять бокал, всем

своим видом призывая повторять за мной. Срабатывает на ура. И дело не в том, что кто-то

реально тупее. Подобное поведение – часть социальных автоматизмов. В группе человеку

безопаснее синхронизироваться, чем выделяться. – Моя дорогая Ися, я желаю тебе выбрать самую

широкую, самую успешную и, конечно же, самую счастливую из предоставленных нашей щедрой

Вселенной дорог! Пусть на ней будет столько ресурсов, множителей, ускорителей и других

очешуительных бонусов, чтобы тебе аж перепрыгивать приходилось, ибо куда столько всего! Бери

запредельные высоты! А я буду за тебя топить, как ты всегда топила за меня! И я уверена,

настанет тот день и час, когда мы с тобой обменяемся в личке фотками монет Нобеля! Готова?

Погнали!

– Погнали! – кричит Настя.

А за ней и гости.

Чокаемся, опустошаем бокалы, целуемся и, конечно же, обнимаемся. День такой, что сам Бог

велел.

После тоста подают горячее, и мы, усевшись, разбираем по тарелкам кому что по вкусу.

Все прекрасно. Только вот Нечаева нет.

Еще и Яббаров не унимается…

– Ну смотри, Макар, Филатова пришла и влупила. Задала тон и направление, какие-то

интерпретации выкатила, а я че – лысый? Вот давно Нечаю говорил, что ей не духи и меха

дарить надо, а кое-что посущественнее. Например, вибратор, – вкидывает, вызывая громкий

смех. – Авось, подобрела бы!

– Мм-м, – подхватываю я с энтузиазмом. – Сейчас прям хорошо было! Молоток! В курсе, да, что

вибратор изобрели врачи, потому что твои хвостатые сородичи в принципе не могли довести

женщину до оргазма? Это считалось лечением. Нехило, правда? Значит, мужья и дети у нас есть,

а оргазмов – нет. Вибратор – это прям памятник мужской несостоятельности. Монументальный,

как и все фаллические символы. Я надеюсь, ваш Верховный не настолько бесполезен. Вроде

потомок сильного рода.

Затыкаюсь, потому как слева, закрывая солнце и погружая террасу во тьму, возникает…

О, Боже…

Нет, не крылатый фаллос Помпеи. Увы, но не его послали небеса, чтобы укоротить мне язык.

Сам потомок сильного рода.

– Прошу прощения за опоздание. Все время забываю, что когда едешь на телеге, это занимает

херову тучу времени. С днем рождения, Насть. Это тебе, – летит негромко, с юмором и без

явного напряга.

А меня словно раскатами грома кроет, зазывая на расправу.

Тяну ноздрями воздух, но, будем честны, убойная смесь дыма, сандала и персональной

Нечаевской химии – это не то, что способно помочь раскумариться.

Меня начинает резко плющить.

А уж когда я позволяю себе полноценный контакт, вскидывая взгляд, едва Егор садится

напротив, буквально засасывает в бесконечность.

Это ведь он. А у него мощнейший ядерный потенциал. Прямо здесь. С собой. Господи, прости,

спаси и сохрани, всегда при нем.

Черт. Черт. Черт.

[1] Отсылка к мультфильму «Как приручить дракона?»

Эпизод двадцать первый: Опасный контакт.

Описывая свое малодушное залипание на Нечаеве, я могла бы прибегнуть к убогому, но

чертовски точному сравнению: он – пряничек, я – пышка на диете. Только в этот раз все еще

хуже! Пялюсь на него, как милфа на Деда Мороза. Вроде не верю в чудо, а подарков жду.

Ох, каких подарков… Ох, как жду…

Егор тоже смотрит иначе. Еще прямее, еще наглее. С той же гиперфиксацией и жестким

подвисанием. Явно прокручивая у себя в голове все, что он видел на фото, и наши предельно

откровенные переписки.

Егор Нечаев: А ты? Что бы хотела попробовать ты?

Агния Филатова: Наездницу, догги и 69.

Егор Нечаев: Ты же сказала, что выбрать нужно что-то одно. Конкретно

для тебя правила не писаны?

Агния Филатова: Мои правила – мои послабления.

Егор Нечаев: Супер.

Егор Нечаев: Ничего из перечисленного тобой не подходит для первого

раза. Что сверху, что сзади будет больно. Ну, а языком, сама понимаешь, твою пломбу не

снять. Разве что пальцами. Но это херня. Я против. Надо членом.

Агния Филатова: Надо так надо. Ты выбирал для первого раза.

Егор Нечаев: Ты кому-то телефон скинула? С чего вдруг такая

покладистость?

Агния Филатова: Я обозначила тройку на будущее.

Егор Нечаев: Ох, блядь.

Егор Нечаев: Если на будущее, то я хочу попробовать все.

Егор Нечаев: Ты на приколе?

Агния Филатова: Все в твоих руках.

Егор Нечаев: На приколе, да? Я так и думал. Круто пообщались, че.

Егор Нечаев: А фотки еще будут? Или все? Аттракцион невиданной

щедрости закончился? Я хочу другие ракурсы. Много ракурсов.

Агния Филатова: Не тупи.

Егор Нечаев: Я туплю? Что насчет чеса, что «Е» у тебя между ног, как

запрет вхождения?

Агния Филатова: Научись читать между строк, Нечаев. Я вроде не дура,

чтобы рисовать для тебя запрещающие знаки.

Егор Нечаев: И как это понимать?

Агния Филатова: Ты уже говорил с родителями насчет квартиры для нас?

Егор Нечаев: Блд, Ага, нет. Надо подумать. Просто сожительствовать нам

не позволят.

Агния Филатова: И что? И ты вот так вот сдашься? О чем тут думать,

вообще? Я недостойна зваться Нечаевой?

Егор Нечаев: Ха-ха. Хватит гнать.

Егор Нечаев: Насчет 69… Кто шестерка?

Агния Филатова: Спокойной ночи, Егор!

Егор Нечаев: Подожди.

Егор Нечаев: Лан, пох. Спокойной.

Глядя друг другу в глаза, буквально по ролям последнюю переписку разыгрываем. Проносится

ведь все с такой четкостью, словно и, правда, без голоса друг друга слышать способны.

Я полыхаю. Нечаев тоже красный, глаза горят. Из этих всегда максимально жирно транслирующих

внутреннее состояние глаз исходит куда больше, чем обычное завязанное на восхищении

вожделение. Взгляд Егора скользит по моим губам, ключице, груди… резко возвращается, и я

сталкиваюсь с ударной дозой гормонов. Настоящая эйфория – вот что пылает в его глазах.

Феерически приятно. Нет никаких возможностей сохранить заложенные внутри меня мины. Одна за

другой они детонируют и взлетают, знакомя мой организм с высшей степенью экстаза.

Боже…

Я не в курсе, о чем говорят за столом, что вообще происходит и где… Где мы, а? Между мной и

Нечаевым прокладывается вопиюще-чувственная связь. Все стирается, пока пульсирует этот

контакт. Ох, этот гребаный контакт… Он развивается как нечто живое. Трещит, как приватная

электрическая сеть. И держит, как она же, на грани напряжения.

Все мое тело ощущается таким тяжелым, что кажется, словно в пустотах между волокнами мышц

образовались капсулы, и в каждой из них на определенном уровне происходит своя революция.

Расслабляюсь, позволяя себе покраснеть, чтобы он понял, что я помню его орудие в полном его

проявлении вплоть до сложного венозно-капиллярного рисунка.

– Почему она смотрит на тебя, как кобра на факира? – влезает со своими дебильными

комментариями Яббаров. – Вы научились сраться ментально?

– Е, – толкает Нечаев, стягивая с центра стола блюдо с запеченным картофелем. Это что-то

между английским «yeah» и качающим рэперским выкриком. Короткого звука хватает, чтобы внизу

моего живота случился крепкий спазм. – В голове чисто Мортал Комбат. Режим намбер файв.

Фаталити-мод, – отшучивается, наваливая полную тарелку картошки. Знаю, что любит поесть, но

тут прям неоспоримый сигнал скрытой нервозности. Ибо зачем ему столько бульбы, когда на

столе мясо, рыба и морские гады? Еще и ложку из общего блюда облизывает. Потом осознает, что

сделал. – Сорри, – извиняется, подергивая бровями. И все, включая распрекрасную официантку,

у которой он тут же обменивает испачканный прибор на чистый, ржут. Секунду спустя,

эксплуатируя данную ему с явными излишками харизму, все же поясняет для Яббарова и остальных

мое весьма непривычное молчание: – На самом деле Филатова настраивается. Да, Ага?

Прошивает при этом совсем не насмешливым взглядом. Он, чтоб его, радиоактивный. Мало мне

облучения, что ли?! Га-а-ад!

Раздувшие мои мускулы капсулы уплотняются и, начиная отторгать внутренний слой, забиваются

чем-то по типу электропроводящего геля, из-за которого меня ширяет током уже насквозь.

Держаться холодком становится в разы тягостнее. Буквально невозможно. Сосуды так сильно

распирает, что я ощущаю отек и резкий, попросту невыносимый жар. Кожа наверняка приобретает

пунцовый цвет, тут уж я никак влиять не могу, когда в организме стартует долбаная ломка.

Медленно, не самой твердой рукой, но вроде как достаточно уверенно подношу ко рту бокал с

шампанским. Неспешно отпивая, все так же молча наблюдаю за Егором.

Закинув в рот картофелину, он бубнит:

– Чего-то не хватает…

И бахает в тарелку поверх бульбы огромнейшую ложку тартара.

Зашибись.

Не пьет же. Отказывается, когда Набиев предлагает. Говорит, что за рулем. Жаль. Мне

нравится, когда ему срывает башню, а с легкой подачи алкоголя достигнуть желанного уровня

проще. Он его развозит наравне со мной. Так что вместе мы убойное комбо.

Придется мозговать, как затянуть на темную сторону.

Хотя, может, и не надо…

– Не заводится, что ли? – хохмит Рацкевич, возвращаясь к формулировке «настраивается». – А

только ведь буксовала в сторону Яббара!

– Тебе привиделось, пупсик, – выписываю, пуская по нему ядовитый, но исключительно ледяной

взгляд. – Я даже не напрягалась.

– Нечай, может, тебе толкануть ее, а? Сзади? – предлагает Пахомов, заливаясь конченым

смехом. – Она тут как раз сомневалась, сможешь ли довести до оргазма.

Нечаев прекращает жевать.

Смотрит на меня с одним большим вопросом: правда, что ли?

Температура в моем теле повышается. Причем настолько, что выкручивает кости. С ними так

плохо, что кажется, словно одолела какая-то смертельная хворь. Что там может быть? Рак?

Остеопороз? По зазвеневшему от непонятной пустоты позвоночному столбу бьет накопленной

энергией. Угодив молнией в голову, эта безумная энергия вынуждает меня сделать немыслимое.

Начать оправдываться:

– Не так все было… Перекрутили.

Почти сразу прихожу в себя. От досады с трудом сдерживаю стон.

Молчала бы дальше, а?!

Нечаев сжимает челюсти.

– Неважно, – отмахивается, заставляя вздрогнуть от направленной в мою сторону резкости.

Впрочем, в сторону своих тупых товарищей он звучит еще суровее: – С ней так не шутить.

– Не нужно меня защищать! Сама справлюсь! – выпаливаю, напрочь теряя контроль.

На самом деле ведь нужно… Еще как нужно!

Да, я могу за себя постоять. Не вопрос. Но как же хочется, чтобы непроходимый мужлан

признал перед своими клятыми дружками, что все изменилось. Что я, блин, много значу. Аж под

ребрами воет, так хочется! Дождусь ли когда-нибудь?

Явно не сегодня…

– Я не защищал. Просто не в тему такие вбросы, – толкает хриплым, будто пережженным на

выходе из нутра голосом.

Хлынувшие за моими ребрами эмоции требуют, чтобы я вскочила, швырнула что-то и ушла. Благо

трезвая часть мозга стопорит, напоминая, что это будет выглядеть слишком палевно.

Совершив выверенный вдох и столь же осторожный выдох, делаю глоток все еще холодного

шампанского. Остужает. И пьянит. Увы. Глаза наливаются влагой с частичками стекла.

Что б его! Чтоб их всех!

Нечаев выдерживает и мой чертов взгляд, и свой скрипуче бездушный вид.

Уши свои алые видел? А я – вижу! Так что пошел ты!

Избирая игнор, как высшую меру наказания, откидываюсь на спинку кресла и утыкаюсь в

телефон. Сердце, будто размножившись, стучит по всем закуткам организма. Не так яростно, как

могло бы долбить грудь, но все равно свирепо. Злостно саботирую внештатную работу. Нечего

меня подводить!

– Ты в порядке? – участливо интересуется склонившаяся ко мне Настя.

– Лишний вопрос, – нарочито вяло отмахиваюсь я. – Знаешь же, что да.

И она отстает.

Яббаров, выслуживаясь перед своим долбаным Верховным, периодически швыряет в меня какие-то

плоские шуточки. Но я уже не поддаюсь. Не отрывая взгляда от экрана телефона, лишь

снисходительно вздыхаю:

– Что за вентилятор, а?.. Такой сквозняк, как бы не заболеть…

Остальные общаются между собой, прочно забивая эфирное время пустой болтовней.

– Может, в универе объяснят, зачем были нужны все эти тангенсы-котангенсы и стихи наизусть…

– тянет кто-то из девчонок.

Прикусываю язык, чтобы промолчать.

Благо Ися впрягается:

– Я тебе без универа скажу… При наличии крепкого фундамента человек способен разобраться в

принципах работы любой, даже на первый взгляд самой далекой от математики сфере. А стихи

наизусть создают нейронные связи, из которых потом формируется базовая способность мыслить.

«Моя девочка!» – хвалю мысленно и улыбаюсь, продолжая бить пальцами по экрану.

Притормаживаю, когда вверху выскакивает пуш сообщения.

Егор Нечаев: Как спалось?

Га-а-ад…

Прикусываю губу, шумно вздыхаю и чуть ерзаю бедрами по креслу, чтобы унять вспышку жара

между обласканных морским бризом ног… Но взгляд на него не поднимаю.

Агния Филатова: Чудесно!

Лгу, конечно. Другого он не заслуживает.

Егор Нечаев: А мне вот не очень…

Есть сила гравитации, которая притягивает все к земле, а есть иная сила, неизученная,

возможно, мною открытая – она возносит мои ресницы вверх. В тот миг, когда я врезаюсь в

Егора взглядом, он уже смотрит на меня. На обратном давлении принимая контакт, ведет

подбородком в бок и дергает пальцами ворот рубашки.

– А вот интересно, кто из нас первым создаст семью?

– Ну, очевидно же, что действующая парочка – Наб и Настя.

– Ой, вы что? Мне учиться лет восемь!

– Одно другому не мешает!

Пока другие развозят демагогию, Верховный печатает.

Егор Нечаев: Какая же ты красивая, сучка.

Агния Филатова: Заметил, да?

Агния Филатова: Аллилуйя, он прозрел!

В честь этой маленькой победы в моей груди взрываются салюты. А это неизбежно растягивает в

улыбке губы и окрашивает румянцем щеки.

Егор Нечаев: Сучка.

Агния Филатова: То есть, чтобы ты понял, что я красивая, мне нужно

было раздеться?

И снова глаза в глаза… Какие-то чисто эзотерические ритуалы проводим.

Егор Нечаев: Вообще нет. Давно понял. С первого дня. Просто ты пиздец

какая самовлюбленная. Это бесит. Но если по правде, ты, блядь, даже не в курсе, насколько ты

ебейше красивая. Не в состоянии оценить, потому что ты девочка, и потому что ты – это ты.

Короче, твоя херова самооценка даже отстает.

Я улыбаюсь шире. Отвечаю на его настоянный на моей хмельной красоте взгляд, и сама пьянею,

аж в ушах звенит.

Агния Филатова: Главное, чтобы ты видел весь масштаб!

Егор Нечаев: Сучка.

Печатаю быстро, задерживая дыхание и осторожно посматривая на оппонента, которого умышленно

развожу на эмоции.

Агния Филатова: Полночи наяривал?

Первым делом во взгляде читаю ответ. Он темнеет, сгущается и на одном кивке головы

превращается в курсирующую ко мне дымку похоти.

Егор Нечаев: Частично.

Вздыхаю и снова улыбаюсь. Щеки начинают болеть. Но сильнее всего, конечно, отзывается все,

что ниже пупка.

Агния Филатова: Как держишься?

Егор Нечаев: На энтузиазме.

Агния Филатова: Значит, все-таки на трех ногах…

Егор Нечаев: Угу…

Егор Нечаев: Я с отцом по поводу Киева говорил.

Резко вскидываюсь, чуть не выбросив из рук телефон. Не стоило, конечно, демонстрировать,

насколько волнует этот вопрос. Но что уж… Вглядываясь в глаза Нечая, пытаюсь хоть что-то

понять. Тщетно.

Агния Филатова: И???

Егор Нечаев: Скажи всем, что идешь в уборную.

Едва не фыркаю.

Агния Филатова: Еще я с тобой по туалетам не обжималась!

Егор Нечаев: Я раньше перехвачу. Прогуляемся.

Ох…

Эпизод двадцать второй: Переменная сила химии.

Допиваю шампанское и отставляю бокал на стол. Изящно промокаю губы и с просчитанной до

мелочей небрежностью бросаю рядом с тарелкой салфетку. Демонстрируя заточку на себе,

поправляю волосы, украшения, одежду и без спешки, ориентируясь сугубо на то, как в этот

момент выгляжу, поднимаюсь.

А потом, угрожающе дернувшись через стол, как заору:

– Знаешь что, Нечаев?!

В глазах, которые, как правило, по факту доминируют надо мной за мгновение, кажется,

полжизни проносится. Разумеется, он охреневает, не ожидал ведь налета. Но Драконище мой

непобедимый, поймав искры, которыми я так щедро брызжу, и дернувшую на миллисекунды губы

улыбку, достаточно быстро схватывает правила зачина.

Подорвавшись на ноги, рявкает в ответ:

– Что?!

– Что?!

– Что?!

– Что?!

Предъявить нечего. Да и не нужно. Весь смысл в шуме. Поэтому какое-то время мы просто

швыряемся агрессивными местоимениями.

А потом я просто закрываю конфликт:

– То!

Ретируюсь, краем глаза замечая, как сам Нечаев, громыхнув по столу ладонью и дернув с него

сигареты, на столь же показательных психах устремляется к ограждению террасы курить.

Уф-ф, ну каков мужик…

Исполинский рост, крепкая задница, узкие бедра и талия, спинища, в руках силища… И характер

этот чисто химический, из разряда тяжелых – тысячу соединений выдержит, а потом ка-а-ак

рванет! Во все стороны полетит! Ох, скорее бы! Скорее бы все это богатство вынесло из

берегов! Да прямо в мои сети, Боженька, про-шу-у-у! Зря, что ли, я пять лет страдала? Я

заслужила эту победу! Заслужила!

Терраса огромная. Направляясь к выходу, я несколько раз оборачиваюсь, чтобы отметить, как

целенаправленно Нечаев, якобы на разогнанных нервах, смещается вдоль перил и, наконец,

стынет, преследуя меня, несомненно, перегретым и вместе с тем голодным хищным взглядом.

Вероятно, он все же более стойкий, чем я… В моем организме уже стартуют различные реакции,

одна из которых – обогащение радиоактивных металлов.

Отвернувшись, ускоряю шаг.

Попутно пишу Насте, что хочу побыть одна, чтобы она не вздумала за мной бежать.

Анастасия Истомина: Хорошо. Только недолго, пожалуйста, ок? И дай

знать, если я буду тебе нужна.

Агния Филатова: Конечно. Не беспокойся обо мне. Я правда в порядке.

Веселись.

Ися скидывает мне летящие сердечки. Я на автомате отвечаю тем же.

Заглядываю в дамскую комнату, чтобы подержать под проточной водой руки. Но исполнив это

намерение, решаю еще и лицо умыть. Нужно сбить реакции хотя бы частично. Хорошо, что в

сумочке, среди мини-версий продуктов, которыми меня снабдили после рекламы косметики,

находится пробник очищающей эмульсии. Смыв макияж, новый не наношу. Только реснички

подкручиваю. Взбиваю руками волосы и распыляю у шеи духи.

Он признал, что я красивая! Сказал, что я красивая! О-о-о, Боже!

Это уже победа? Ну о-о-очень близко!

Стрессогенератор работает на таких пределах, словно впереди архиважное соревнование. Словно

мне предстоит сражаться. И даже не за победу, нет. За удержание первенства. А это всегда

сложнее.

Черт. Черт. Черт.

Чтобы не провалиться в воронку безумия, требуются время и вся моя воля.

На голове в пусть и чистом, но все же общественном туалете не постоишь, так я приседаю.

Пятнадцать раз. В надежде, что физическая активность не только израсходует излишки гормонов

и тормознет большинство реакций, но и вернет мне концентрацию.

Сердце, конечно, скачет, никуда его не деть, но после этих нехитрых манипуляций чувствую

себя в разы увереннее. Отправляю весь имеющийся зверинец – бабочек, пчел, мурашек, таракашек

– в намордники и под внушение, и решительно покидаю уборную.

Едва выхожу, оно, проклятое, словно бы о твердую поверхность ударяется.

Нечаев же… Стоит. Ждет. Смотрит в упор.

Как все-таки ему идут рубашки… Особенно белые… И брюки, и туфли… Он как модель! Причем

продавать мог бы не просто одежду, парфюмы или часы… Он мог бы толкать сам секс. Толкать,

как дурь! Хочу видеть его голым. Полностью.

В глазах мерцает, словно кто-то из зверинца все же прорвался к пульту управления и врубил

светомузыку. Более того, в моменты перехода с цвета на цвет, будто двадцать пятый кадр,

вложено изображение мощного члена Нечаева с вызывающей особый мандраж боеголовкой, крошечной

родинкой на ней, отверстием для ядерного выхода и всеми отблесками, которые эта грозная

верхушка, будучи самой глянцевой частью орудия, в момент съемки поймала.

«Так, Агния, соберись!» – приказываю себе.

Нельзя же та-а-ак раскисать! Нельзя действовать чисто на гормонах!

Есть задачи, которые нужно выполнять!

Но как же все сложно, когда энергетика Нечаева так искажает поле моей реальности, что аж

ведет.

Вполне возможно, что сам Нечаев тоже чувствует больше, чем хотел бы. Иначе как объяснить

то, что мы не разговариваем? Обменявшись накаленными взглядами, молча направляемся к тому

выходу, который ведет на море. Молча шагаем по настилу. Молча сворачиваем к расположенным на

территории ресторанного комплекса павильон-качелям.

Внутри меня без конца гудит. И чертово зверье, скованное и замундиренное, обращается в

какие-то металлические шарики. Эти шарики стукаются друг о друга, рождая звон и эхо, а с

ними и определенного рода импульсы, игнорировать которые не представляется возможным.

Нарастают… О Боже мой, эти колебания нарастают!

Как я выдержу все? И надо ли?

Павильон-качели, как и все в комплексе, впечатляют не только эстетической красотой и

практичной функциональностью, но и размерами. Они огромные. Шире, чем стандартная двуспалка.

Это, с одной стороны, круто, а с другой – ужасно, потому что, когда мы садимся, Нечаев

оказывается слишком далеко.

Что за бред? Почему он держит дистанцию? Трезвый Нечаев мне не подельник?

А смотрит ведь с таким огнем, что компенсирует больше освещения в надвигающихся сумерках,

чем разбросанные по пляжу фонари.

Устроившись в своем углу качели, я не делаю ничего, чтобы поправить подол поползшей вверх

по бедрам юбки. Скидываю в песок туфли и вытягиваю ноги. Взгляд Егора ползет по ним, как бы

он ни пытался оставаться гребаным джентльменом. Этот взгляд ощущается, словно часть

излучения электромагнитного спектра. Моя кожа стремительно прогревается и явно претерпевает

на молекулярном уровне какие-то изменения.

И…

Первыми на свободу вырываются мурашки. Скинув ограничители, гремя кандалами, несутся от

стоп до самой макушки. Кожа приобретает неестественные ей свойства. Кажется, что оголтелые

твари устраивают по отсидке грязную оргию. Сразу за этим, как в коротком ролике про историю

нашей планеты, чертова популяция в ускоренном режиме растет. За мурашками с ума сходят

имеющиеся внутри плоти нервные окончания – решив, что им тоже пора бы обмануть природу и

размножиться, бесстыдно скрещиваются, пусть половину этот процесс хоть убьет.

Дикость, скажете вы…

Я сама в шоке!

От радиоактивного взгляда благочестивого Нечаева у меня тут, понимаете ли, сношаются

мурашки! И нервы! И еще черт знает кто! Или что… Неважно!

– У тебя ноги, Немезида… Я хуею… Чисто бесконечность, – делится Нечаев то ли своими острыми

проблемами, то ли просто наблюдениями.

Не разобрать…

Главное, звучит так низко, будто вот-вот заглохнет, и при этом еще, несмотря на мат,

умудряется оставаться вежливым. А у меня тут – еще раз напоминаю! – мурашки трахаются! И

нервы! А душа кончает!

Ну у него же тоже??? Сам ведь говорил, что стоит мне заговорить…

– Засасывающая, я надеюсь, – искажаю на свой манер, выдавая интимные нотки.

Последние сами лезут. Играть не приходится.

Егорыныч склоняет голову, будто подобное необходимо, чтобы понять меня. Параллельно с этим

его густые черные брови, поднимаясь, подпирают глубокими складками линию роста волос. Из

ноздрей, пусть и без пара, валит густой выдох. Губы размыкаются, и между ними появляется

призванный смочить пересохшую на высоких температурах плоть язык.

Все наши разговорчики имеют жесткие последствия…

Я так хочу ощутить этот язык, что непроизвольно сжимаюсь в области интимных зон, впервые

столь отчетливо осознавая наличие и точное расположение у себя влагалища.

Жму «сейв[1]», но Нечаев с шумом выдыхает, толкая по воздуху тот самый секс, и свободу

получают сразу несколько уровней опасных заключенных – пчелы и бабочки. Устроив разгром,

каждая из них выгрызает по шмату там, где особенно тонко, где рвется и звенит.

– Убийственная.

– Бесконечность?

– Вся ты.

Мы говорим очень быстро. На срыве.

– И ты?..

– Готов лететь в тебя без тормозов.

Тараканы негодуют. Уверяют меня, что когда горит хата, теряется необходимость беречь сарай.

И я пускаю их к своим мозгам.

С той секунды никакого сопротивления нет.

Сила влияния Егора Нечаева берет в оборот мои разум, душу и тело. Еще я теряю какой-то

защитный слой. А может, сразу несколько. Из-за этого на уровне сознания становится дико,

прям до одури, страшно, а на уровне подсознания – до глупого безопасно и хорошо.

Я должна соблазнять, управлять процессом сближения и укреплять Нечаева в его намерении

овладеть мной до зрелого решения жениться.

Но…

Я не могу. Поводья выскальзывают.

Чтоб его! Что с ним не так, а?!

– Я только после свадьбы дам, – говорю по факту, но, блин, абсолютно невпопад.

Плохо. Очень плохо.

Глядя на накатывающие на берег волны, втягиваю запах соли и водорослей и лихорадочно

соображаю, как вести переговоры.

Нечаев смеется. До сих пор считает, что загоны про свадьбу – тупо прикол. А у моей нервной

системы от его смеха случается эпидемия свирепого гриппа со всеми вытекающими на

расплодившуюся было толпу последствиями.

Глушу все, буквально на миг, чтобы накопить силы и, подбирая под себя ноги, стремительно

дернуться по сиденью к Нечаеву. Вдавившись грудью ему в грудь, ловлю сосками какие-то

инопланетные волны. Кажется, гребаной вибрации хватит, чтобы призвать на землю все

космические корабли Вселенной. Расплываясь, она если не оглушает, то утаскивает в

многомерное пространство с не такими однозначными законами точно. Сдерживаю стон, но не

вздох.

На этом облаке, обхватывая ладонями лицо Егора и потираясь о него носом, и толкаю

сгенерированную бьющимся в панике мозгом речь:

– Я стала фанаткой дыма, моторного масла, сандала и мускуса… Тебя, Нечаев. Я стала фанаткой

тебя, представляешь? Слышишь, как задыхаюсь сейчас? Потому что ты! Из-за тебя! Тобой

надышаться не могу! Что творится внутри, представляешь? Я вся пылаю. Каждую секунду одна из

клеток сгорает и осыпается жаром в низ тела. Туда, куда ты так хочешь попасть. Я тоже хочу.

Чувствую это постоянно. Чувствую напряжение и дикую, перманентно растущую потребность в

тебе. Там. Готова принять весь твой потенциал. Но для этого мне нужны гарантии – акт на

собственность и твоя фамилия. Иначе никак.

[1] Здесь: сейв – кнопка сохранения в игре.

Эпизод двадцать третий: Без тормозов.

Признания Немезиды, ее голые фотки, прикосновения – это, мать вашу, долбаный фулл-хаус[1].

На подкреплении голос, от которого у меня отлетает душа, и запах, ради которого я эту душу

вверяю темным силам.

Пусть все то, что Агния в эти секунды транслирует, отдает внезапным помрачнением

восприятия, сознания, рассудка. Пусть звучит, как расшифровка обсессивных галлюцинаций.

Пусть, блядь. Мне похуй. Так похуй, о чем самая крайняя часть ее речи. Похуй на последствия,

ответственность и обязательства. Все атрибуты власти к тому моменту стоят колом. Так что

уйти от соблазна я даже не пытаюсь. На срыве прибираю лукавую к рукам и, купируя очаг

гребаного безумия, припекаю ее болтливый рот своим.

Филатова ломается чисто на импульсе, не возражая в целом против контакта. Ведет плечами,

которые я сжимаю, вверх и назад. С адски горячим стоном и свойственным ей одной

рафинированным эротизмом проседает.

Ох, блядь…

Напрашивается же. Пиздец как напрашивается.

Метнув языком по кольцу ее губ, пробиваюсь внутрь. Стремительно собираю высший сорт

запрещенки, на которой вот-вот да все никак не сторчусь.

Что она там говорила про клетки? Чувствую, как разрушаются мои.

Немезида урчит на кошачьем, создавая разрывные вибрации – внутри себя, между нами, во мне.

– Нечаев… Ты мой, понял?..

Не уверен, что именно слышу это агрессивное заявление, потому что целоваться мы, вроде как,

ни на миг не перестаем. Все лишь набирает обороты. Но каким-то чертовым образом Ага свои

права, блядь, предъявляет.

Я спохватываюсь и тоже наваливаю. Без мозгов же.

– Это ты – моя. Не путай. Ты. Ты – моя. Пизда тебе. Пизда.

Разгон ебашит эпический.

Повизгивая, Филатова в трясучке, как будто на переизбытке эмоций и ощущений, дергается то

вверх, то вниз. Держу сученьку, пока она напирает и в растущем исступлении вцепляется мне в

уши, волосы, шею.

Качели так раскачивает, что кажется, в какой-то момент со скрипами, рисуя искрами солнышко,

тупо по оси пойдем.

Человечество не в курсе, а у нас, походу, исторический день. Два симбионта в борьбе за

власть спаиваются в один организм, чтобы на выходе в открытый космос атаковать планету ни в

чем не повинных гуманоидов.

Немезида то и дело рычит. Все действия с явно отбитой головой совершает, а целует при этом

чувственно, нежно. Пока я жру ее рот, столь же одержимо засасывает глубже. Для этого меня на

себя и тянет. Для этого загоняет под кожу когти. Для этого лезет все ближе, все выше,

пытаясь оседлать.

Трудно держать контроль, когда вся моя жизнь распадается на атомы.

Перекреститься или раздеться?

Упасть на колени…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Наездница.

Догги.

Шестьдесят девять.

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Я вся пылаю.

Тоже хочу.

Готова принять весь твой потенциал.

ФОТКИ. ФО-О-ОТКИ…

Я реагирую не только на контакт в настоящем, но и на все то, что было до него. На доводящую

до перегруза красоту обнаженного тела Филатовой. На ее резкие развратные, почти что любовные

признания. На все намеки и чертовы загадки. На травящие волю меткие обещания. На каждый

элемент нового уровня наших ни хрена не понятных отношений. На все то, что напрочь лишило не

просто сна – покоя в принципе.

Сокрушался и раньше, что запечатлен на проклятой А.Г.Н.И.И чересчур мощно. Но только после

перехода на уровень выше допер, насколько охуительно фатально все может быть.

Филатова довела меня до состояния лютого возбуждения, требующего разрядки по сто раз на

дню. До боли в хоботе, отеков и синяков на нем. До полной, сука, зацикленности.

Руки стер – это, знаете ли, тоже не гипербола. Такое реально. Стер руки, член и слой

какой-либо адекватности со своего, мать вашу, тотально ограниченного мозга.

Знал тело Немезиды в подробностях, за исключением пары, несомненно, важных пробелов. Ясен

черт, это не давало мне существовать нормально.

За столом трещали про формулы, стихи, и как сложно все это было учить. В целом согласен,

непросто. Откуда только резерв той памяти, что взяла в архив Немезиду? Там ведь стопудово

тысячи файлов с мельчайшими деталями всех участков. Мозгу похрен, сколько все это весит. Он

существует, чтобы пушить непрерывными командами половую систему, требуя производить

повышенное количество ДНК-содержащих сперматозоидов, будто размножение путем совокупления –

наша единственная возможность выжить.

Ебаный, ебаный ад.

М.А.Г.И.Я.

Когда имею рот А.Г.Н.И.И., в башке нещадно рвет залпами. Да по всему телу, чего таить,

высаживает. А она еще седлает мою ногу, присасываясь к бедру той частью себя, которая меня,

не скрою, интересует сильнее всего, и одновременно с этим натирает коленом мой

многострадальный, но до хуя жаждущий член.

Немезида называет его ядерным потенциалом или более лампово, в минуты слабости, кабачком,

но сейчас, видит Создатель, он включается, как меч джедая. Воет, мать вашу, сиренами и куда

более телесные сигналы подает, изо всех потуг предупреждая, что подобные манипуляции,

несмотря на измочаленное дрочкой состояние, чреваты не просто воспламенением реактора, а

самым настоящим взрывом.

Радиоактивный атом быстро расходится. Под видом гормонов накачивает сначала по гланды, а

потом – тупо по крышечку, чтобы беспрепятственно кидать оттуда по чувствительным точкам

разрядами, дробить их различными реакциями, вызывать спазмы и судороги, замыкание нервов и

выжигающие плоть вспышки.

Е-е-ба…

Я пытаюсь вспомнить, что такое инсульт. Может ли он случиться со мной, если напор крови

порвет член? Или это сугубо внутреннее? Что хуже: разрыв члена или необратимые повреждения

головного мозга?

Но анализировать, а уж, тем более, опасаться чего-то не получается.

На определенных фазах меня лишь плотнее примагничивает к Агнии – ртом и остальными, сука,

частями. Сжимаю ее так, что слышу хруст.

Лишь бы не ткани… То есть, кости – тоже не вариант…

Блядь…

А Филатова еще и бомбит:

– Трогай меня… Трогай своими лапами…

По факту приказывает. Только мне похуй.

Понятия не имею, во что конкретно она меня втягивает, но так хочу ею владеть – абсолютно

все побоку.

С трескучей влагой размазывая одуряюще богатый прущей меня запрещенкой рот лукавой, нахожу

теми самими лапами задницу, с которой давно сбита под поясницу юбка. Заставляя ее мычать,

хорошенько мну. А после, прихватив крепче, толкаю всю Агу по своей ноге, как токоприемник

троллейбуса по проводам. В выданных в связи с этим реакциях она беспощаднее, чем когда-либо.

Кроет же так, что все поле звенит, пока шьет косыми по телу.

– Ы-ы-ыгорыныч… – топит она с растяжкой.

И вдруг… Все обрывается.

Оттолкнувшись от меня, Немезида, изящно поправляя на лету юбку, соскакивает задницей,

которую я только-только массировал, на свою половину сиденья. Приглаживает волосы, утирает

рот, прочищает горло и, поймав ступней песчаную поверхность, как ни в чем не бывало

раскачивает долбаные качели.

Я, блядь, кочевряжусь на остатках неподавляемой тяги и тупо всей плотью шизею, но заставляю

себя крутить, так сказать, барабан, помогая ей шатать этот долбаный шатер.

Что там дальше?

Один, два, три…

– И? Что сказал Роман Константинович? Боже, он, должно быть, потрясен, что ты не едешь в

Канаду! Бедный! Я прям волнуюсь! Как принял, а??? Ну что ты молчишь?!

Потому что смотрю на нее и пытаюсь понять, что это, мать вашу, было?!

– Ты гасишь без пауз. Мне куда свое вставлять? – давлю с трудом, все еще не врубаясь, в

какой реальности после крайнего отлета мы, блядь, «проснулись».

Она гонит? Она все-таки гонит?

Че за хрень?! Ради чего???

– Ну вот сейчас и вставь, Егор! Вставь! Только не отчитывай меня, ок?! Отвечай!

– Для начала притуши тон. От тебя пухнет голова.

– Не указывай мне! Болезный!

– Блядь… Вот че ты за чума? Фром Сучландия. Общаться с тобой в реале – вообще не в масть, –

информирую, поднимаясь.

– В смысле? – лупит с возмущением, следом вскакивая.

– Поймешь – пиши, – припечатываю. – Знаешь меня. Разжевывать базу не буду.

И на растрепе, без конца порываясь вернуться, заставляю себя, на хрен, валить.

Что ей, мать вашу, надо? Она угорает? Как можно так косить? Блядь, зачем?

Шагов пять, и Филатова снова, сука, поражает в самое сердце, догоняя.

– Егор… Егор?.. Егор!.. Ну подожди ты, пожалуйста… Да, ты прав! Прав! Я некрасиво себя

повела! Это все нервы! Егор!

[1] Фулл-хаус – сильная покерная комбинация, состоящая из трех карт одного номинала и двух

карт другого номинала.

Эпизод двадцать четвертый: Обезоруживающие метания.

С учетом уровня привязки и всего, чем Филатова последние дни прикармливала, я, честно

признаться, прежде всего от самого себя в ахуе – смог ведь уйти на первых же намеках на

фальшь. На первых же признаках заступа за границу допустимого. На первых же симптомах

задетого, ебись оно все в рот, достоинства.

А может, меня погнал банальный, чтоб его, страх?

Ведет же рядом с ней до потери принципов, ориентиров, той самой чести.

Мать вашу.

Себя. До потери себя.

Неспособность контролировать ситуацию так или иначе вызывает то глубинное беспокойство,

которое держит весь процесс на психоактивном треморе, и которое крайне быстро через мощный

взрыв переходит во что-то большее, стоит мне лишь поймать в поведении Аги какие-то

непонятки.

Она же Филатова.

Играет. Стопудово играет.

Не дебил. Знаю ее.

Есть какая-то цель.

Столько могли бы попробовать вместе…

Ты выбирал для первого раза…

Я обозначила тройку на будущее…

Нагруженные желанными смыслами фразы держат, сука, как якоря. Но я, блядь, иду. И дошел бы,

если бы не наше, но все же Величество не рванула вслед. Именно то, что лукавая, отбросив

гордыню, которой, к слову, из-за ее размеров стоило бы присвоить отдельное имя и выписать

паспорт, бежит за мной – окончательно всю систему кладет.

Останавливаюсь, позволяя себя догнать.

Насыщенная гормонами кровь бросает бурные потоки мне в голову и застывает в ушах, давая

понять, что только там существуют барьеры, которые она пока не может, но будет пытаться

сломить. А вот сердце уже от души надрывается, в стенаниях разваливая свой уютный курятник.

Ему-то заряженного химией кипятка явно не хватает. У него от этой ширки вполне очевидная

ломка.

А.Г.Н.И.Я. обходит меня, чтобы встать фейс ту фейс.

В боксе перед поединком есть такой ритуал – битва взглядов. Между нами разворачивается

нечто подобное. Будущего серийника по мужским сердцам феерически кроет злобой. Ее она в

меня, вместе с тридцатью тремя обещаниями жестокой расправы, и вливает. Склоняя голову

набок, с холодным прищуром принимаю.

Этот ебучий холод т а к о й, блядь, натужный, что даже смешно.

Ведь в реальности все недюжинные силы уходят на то, чтобы: а) не замечать красоты Немезиды;

б) игнорировать оставленное ею на моем бедре мокрое пятно; в) игнорировать кляксу в

собственных кальсонах; и г, сука) тормозить ментальную раскрутку последних и чуть более

ранних событий.

– Как ты смеешь бросать меня? Как можешь?! Вот так просто??? После всего??? – гасит с

обидой и прошивающей ее, а рикошетами и меня, яростью. – Ущемился, и все? Можно уходить? А

ты не думал, что я ради тебя стараюсь? М? Не думал? Конечно! Ты же ради меня на поступки не

готов! И полшага навстречу не сделаешь! Одна ошибка, и ты все обнуляешь! Плевать тебе на мои

чувства! И чему я удивляюсь? Ничего нового! Печешься только о себе и своих принципах!

Понимаю! Но от этого не меньше ранит!

Меня воротит от этой информации уже потому, что она подана ором. А когда меня воротит, я не

вслушиваюсь.

– Научись, блядь, разговаривать, – чеканю жестко.

Филатова от возмущения аж задыхается. Задыхается и бросается на меня телом. Телом, на

контакте с которым меня, сука, тупо на дуршлаг расстреливает. Мозги чернеют от похоти.

Прихватывая тугую талию Немезиды руками, слабовольно принимаю весь вал уведомлений, которые

в ярких подробностях демонстрируют, что бы я мог с ней делать, не будь таким гордым ослом.

Лукавая тем временем, столкнувшись со мной лицом, сбивчиво шуршит:

– Я не могу спокойно разговаривать конкретно с тобой, Нечаев. Не могу скрывать свои

чувства. Сдерживать их – выше моих сил. Когда пытаюсь, все выливается либо в бред, либо в

крик, который, по итогу, вытягивает истину. Я от тебя без ума, разве ты не видишь? Я просто,

просто не могу-у-у…

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Как этот частокол ебашит по всему живому, размазывая в кашу.

А она еще – эта проклятая Королева – на сбивающем в очередной раз с панталыку одержимом

срыве, сжав мой баштан ручками, бросается его лихорадочно расцеловывать. Губы, нос, глаза,

брови, скулы, щеки, лоб, подбородок – везде до искр из глаз и сверчков в ушах причмокивает.

И именно в таком, словно бы безудержном, хаотичном порядке.

Естественно, вся моя стойкость скатывается по тому самому женскому органу, который всем нам

так нравится.

Так что, когда губы Аги в очередной раз оказываются у моего рта, резко запускаю пятерню ей

в гриву, сгребаю в жменю у затылка и отрываю от себя, чтобы, играя желваками, пронзить

садо-мазо взглядом. Мазо в примеси, потому как попутно, ясен хер, провозглашая над ней

власть, терзаю не только ее, но и себя. Качающее желчь неясного происхождения «солнышко[1]»

на спазмах аж проваливается. Уходит в ебучий тоннель, подтягивая с судорогами все смежные

волокна.

Истребитель А.Г.Н.И.Я. целится мне прямо в глаза. Никакого чертового страха и в помине нет.

В этих хищных раскосых плавится восторг, словно я для нее в самом деле кто-то на порядок

выше.

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Да, мне в кайф ее подчинять. Особенно когда она так резко и так неприкрыто сдает позиции.

Скрипнув зубами, набрасываюсь на ее чертов рот. С разбегу углубляюсь. Если не сказать,

закапываюсь. Она же влажная, горячая, ядучая и податливая. Имею от души. Утверждаю свое

главенство.

Ну и ласкаю, че уж.

Люблю же ее. Люблю, будь она неладна.

Эти блядские губы, острый язык, мощный ум, сучью натуру, бешеную энергетику, охуенную

фигуру… Всю ее.

«Я от тебя без ума, разве ты не видишь?»

Я говорил про фулл-хаус? Сейчас она, сражая своей покорностью, нежностью и якобы доводящими

ее до исступления чувствами, определенно, флэш-рояль[2] выкатывает.

– Да, да, да-а-а… Используй мой рот, Нечаев… – тарахтит заведенная с той самой тональности,

которая не поднимается в воздух, а бьет прицельно в меня. Обрабатывая, чувствую, как встают

дыбом волосы, как тело ловит какие-то предельные импульсы, и как член, словно детоксикатор,

собирает на себя всю химию, хмель, грязь, шлаки. Собирает, но не перерабатывает. И даже не

нейтрализует. Раздувает что-то нереальное. Что-то, с чем невозможно жить. – Я без тебя не

могу, не могу, не могу, Нечаев…

– Я без тебя тоже, Филатова. Хочу тебя. Хочу.

Приступ острого психического расстройства ширится и становится общим, потому как

А.Г.Н.И.Я., намеренно или случайно, тут уж хрен разберешь – таки утаскивает меня в

заколоченный ею шторм.

Утаскивает и, сука, снова смывается.

Разворачиваясь, палю удирающей вслед. На самом деле она не спешит. Двигаясь мягко, манко и

дико женственно, покачивая своей дьявольски шикарной задницей, зовет за собой. Задницей,

которая всего пару минут назад была у меня в полном доступе.

Бля-я-адь.

Еще немного, и счет пойдет на часы. Потом – дни, месяцы… И, в конце концов, на года.

Готов ли я вспоминать, как близко был? Думать, почему не получилось. До помутнения

прикидывать, могло ли получиться. И фантазировать, что было бы, если бы получилось. Готов?

«Трогай меня своими лапами…»

«Используй мой рот…»

Шкуру прочесывает ударная, как стремительная аллергическая реакция с последующим

анафилактическим шоком, дрожь, едва допускаю, что Филатова все же не играет, а периодами

реально не владеет собой.

Особенно когда говорит со мной, будто на пике экстаза, затяжными эротическими звуками:

«Ы-ы-ыгорыныч…»

С таким невменозным кайфом мое имя еще никто не стонал.

Почему же она без конца соскакивает? Что за метания?

Злюсь, сука. Тревожусь, как тварь. А, один черт, не уношу ноги.

Морщась, кидаю мешающую жить херовину на нейтралку. Пах буквально распанахивает всполохами,

но я сцепляю зубы и иду за Немезидой. По дороге, не теряя впечатляющую красоту из вида, еще

и туфли ее подбираю.

Что за крейзи, мазафака, в самом деле?! Домой как собирается ехать? Или думает, что тут

некому пиздить? Кругом одни шакалы! Вот хотя бы этот черт ебаный, который, поймав Филатову в

фокус, с тупой ухмылкой дергается со своего шезлонга, явно собираясь припустить, как псина,

пока я не вгрызаюсь ему в морду озверевшим взглядом.

Давай, мразь. Еще один сраный шаг, и ты, сука, горбатый труп.

Вафледрон пошатывается и выкидывает руки, знаменуя о капитуляции до начала боевых действий.

Мать вашу.

Теперь мне даже жаль, что махача не будет. Кровь-то, какие мантры себе не читай, так и

кишит чем-то живым, разрушающим и побуждающим к действиям.

Что, если бы меня уже не было? Как я мог подумать о том, чтобы оставить здесь Филатову?

Сколько еще будем так бегать? Как понять ее, если я себя не понимаю?

«А ты не думал, что я ради тебя стараюсь?»

Думал. Знать бы еще зачем.

По пляжу, перерезая мне путь, несутся дети. Следом, на полном чиле, бредут их

сверхрадостные родители. Нет, я в курсе, что после свадьбы есть жизнь. Примеров до хрена. Но

сейчас срабатывает именно этот. Как запланированный спецэффект в фильме средней паршивости,

он переключает с вайба гремучей агрессии в вайб вшивой романтики. Притопив в этом

направлении, я даже улавливаю играющий на территории ресторана трек, в котором мужик поет,

что он типа своей эту жизнь отдаст.

Ну, круто, че. Молоток.

Я не такой. Точка.

Но за грудиной что-то разбирает. Невозможно стопорнуть.

[1] Здесь: солнышко – солнечное сплетение.

[2] Флеш-рояль – последовательность из пяти одномастных карт, начинающихся с туза,

например: Т, К, Д, В, 10. Самый сильный расклад в игре.

Эпизод двадцать пятый: Проваленные протоколы безопасности.

Это игра. Как пить дать, игра.

Я ускоряюсь. Агния замедляется. Одномоментно. Словно есть, блядь, какие-то гребаные

правила, и мы оба не только знаем их, но и умеем им следовать.

Прием-прием. Сокол, я Стрела.

Филатова оборачивается, едва расстояние становится формальным.

Чин-чин перезаряженными взглядами, и поле, в три этапа дрогнув, расплывается, чтобы снова

взять нас в полный, мать вашу, оборот. Синхронизируемся и расщепляем созданную зону свежими

пробоями.

Так и получается, что до моря практически одновременно добираемся. Добираемся и замираем.

Молча, не разгребая завалы нагроможденных эмоций, пялимся на слегка смазанный уже

опустившейся темнотой горизонт. Сука, будто какие-то алые паруса ждем.

Говорить бы… Говорить бы обоим научиться. Спокойно, вкладывая смыслы.

Знаю же, что стоит лишь начать, и эмоции пересилят. И Ага знает. Потому и медлим.

Скинув ее туфли, ныряю ладонями в карманы брюк. На нервяке, собирая пальцы в кулаки,

растягиваю ткань. Потом и вовсе… Нащупав зажигалку, пару раз проезжаюсь по кремню. Скрежет,

треск, жжение – и я допираю, что творю.

Дебил, че.

Хотел бы сказать, что после неудавшегося фаер-шоу прихожу в себя. Но это ни хрена не

правда.

Нервы, хоть это и неестественно, как табор, сбившись, кочуют по организму. Падая на

привалы, всей толпой устраивают в намеченных местах переполох. Глотка, грудь, живот, пах… В

последней точке могли бы и закончить свое существование, но все же лезут, оплетая попутно

жилы, обратно к сердцу. Там и разворачивают невиданное представление, ускоряя как удары

самого мотора, так и отбивку пульса, работу легких, частоту сглатывания и сопутствующие

этому движения кадыка.

Я на стреме. Я, мать вашу, на т а к о м стреме, аж нечем дышать.

Ну то, что лишиться своего не хочу – уже понятно. Тем более сейчас, когда наши с Филатовой

отношения, вполне возможно, все-таки трансформируются в особо интересующую меня плоскость.

Но сколько же внутри связанных с этим очагов воспаления – не счесть, блядь.

Она будет моей? Она? Это реально?

Пока я, одурело таращась на квинтэссенцию мужской сексуальной фантазии, в сотый раз убеждаю

себя, что именно я мог бы пялить ее, Немезида улыбается и подходит, чтобы деликатно тронуть

в районе предплечья. Хер с такой осторожностью. Один черт же прошивает. Так прошивает, что

все клинит. Даже моргнуть не могу, пока от напряжения не начинает рябить в глазах. А когда

моргаю, стреляет еще ярче. Аж искры во все стороны летят.

– Присядем? – предлагает лукавая, указывая на ведущие в море каменные ступени.

Самые верхние как раз сухие, так что не кочевряжусь. Выпутавшись из сетей Немезиды, шагаю и

опускаюсь на отполированный волнами, побелевший от соли выступ. Только вот Ага почти сразу

же возобновляет и даже, мать вашу, усиливает контакт, резко прорываясь в кольцо водруженных

мною на колени рук и устраиваясь между моих ног. Хапнув воздух, сжимаю губы, чтобы в

последующем не дышать, словно мне в поликлинике перед проходкой рентгеновских лучей тем

самым промораживающим казенным голосом приказали.

Дело не в запахе. В ситуации в целом.

Задница Филатовой у моих яиц.

Снова весь контроль по б о р о д е…

Мало того, эта задница, уж поверьте, не унимается. С особым шиком прогревая, пихается,

вынуждая меня ловить белых мух и пропускать сквозь зубы если не слюни, то непонятные звуки –

точно. Я хочу ее сжать обеими лапами, стиснуть, как орех, и толкнуться в нее.

– Двигайся, – в тему приказывает Агния. Только вот, судя по новым подачам ягодицами,

подразумевает вовсе не то, что я. – Мне не хватает места, – поясняет, потому как я в упор не

догоняю, что ей нужно.

Проскрежетав челюстями, отъезжаю.

– Во-о-от, – протягивает лукавая, размещаясь. И тут же заявляет: – Это мой трон. Понял? Ты

– мой трон, Нечаев.

Я бы хотел что-то возразить, но, увы, могу только заторможенно анализировать.

Руки Королевы лежат на моих бедрах, как на подлокотниках. Спина прижата к груди. Задница –

там же, впритык к яйцам.

– Не факт, – все, что я по итогу из себя выжимаю, комментируя ее посягательства.

А потом, когда Ага достает телефон, чтобы сфотографировать море, пользуясь своим

положением, выдергиваю аппарат, жму фронталку и, раздвигая ее ноги свободной рукой,

направляю камеру, чтобы разглядеть тату в мою честь и в мою же – мокрые трусы. Делаю

несколько снимков и закидываю в нашу переписку, прежде чем лукавая одергивает юбку и

забирает мобильник.

– Кто тебе разрешал?.. – пыхтит, краснея.

– А кто запрещал? – выдыхаю, вслепую поглаживая букву и щипая, словно желая ее снять с

кожи, как жука. Или как паука, которого Немезида однажды, поразив в самое сердце, заставила

у себя под платьем искать. – Помнишь, как я на ДР шуршал у тебя под юбками? Уже тогда было с

умыслом? Признавайся.

– Конечно, нет! Твой ненормальный брательник осыпал меня тарантулами! Мне казалось, что они

везде!

Она возмущается, а я смеюсь… Так получается.

И раз уж сама влезла «на свой трон», сгибая руку в локте, беру ее по шее в захват. Туда же,

сгребая, и целую. Влажно, вылизывая кожу и засасывая. Второй рукой продолжаю хозяйничать по

бедру. Когда понимаю, что Агния даже не думает сопротивляться, а просто снимает происходящее

на телефон, взяв ее за голову, поворачиваю настолько, чтобы завладеть ртом.

На стыке двух противоборствующих энергий, едва они сплетаются в единое целое, как ни

готовься, срабатывает тот самый эффект, который со вспышками утаскивает на глубину. Остаемся

на месте, а по ощущениям, будто проваливаемся. И, вероятнее всего, под воду. Музыка, голоса

– все становится приглушенным, будто из-под толщи. И при этом все эти звуки множатся, словно

исполняет далекая-далекая толпа – примерно как на концерте после выверенной паузы с

направленными в зал микрофонами. Наверное, так действует напор внутреннего давления,

которое, в конце концов, выходит за границы тела и поглощает с головой.

На экстремальных перепадах от нуля до пика замедляемся, чтобы не только пережить, но и

насладиться чувственным кайфом, который пропитывает рецепторы и каждый чертов нерв –

действующий и почивший, ведь эта полнота оживляет даже золу.

– Ты так много меня целуешь, Нечаев… Ты постоянно меня целуешь… Ты не можешь остановиться…

Не можешь перестать меня целовать… – шпарит Филатова прерывистым шепотом, едва размыкаемся.

И моя психика снова подвергается тому типу бомбардировки, из-за которой подрываются все

имеющиеся на теле волоски и воет готовый валить все в щепки давно стоящий член.

– Или ты меня, – хриплю, не торопясь поднимать веки.

Когда все же поднимаю, замечаю, как у Аги краснеют скулы, сбивается дыхание, меняется

взгляд… И, сука, у самого перехватывает дух.

– Прямо сейчас точно не я инициатором была… Ты полез, – обвиняет на удивление мягко.

– А до этого?.. М? Ты ведь?

– Нет, ты! Ты, Нечаев! Почти всегда ты!

– Только если ты провоцируешь, – стою на своем, сохраняя видимость гребаного спокойствия.

Индикатор смущения на щеках моей Немезиды уходит в самый темный тон.

– Ты определился? Хочешь быть со мной? Все ради этого сделаешь? – выпаливает огненная в

бурном порыве.

Столь бурном, что даже море, подключаясь, выходит из берегов, кидая свои волны куда выше,

чем мгновение назад, окатывая наши ноги и брызгая солью в лицо.

На автомате отшатываясь, даже не осознаю, что дело-то вовсе не в соли.

По резко включившимся в работу мышцам пресса в тот же момент стреляет судорогами. Грудь

набивает плотным, как сжатый пар, жаром.

– Давай раскидаем, Ага, – без того же понимания фатальности ситуации, инициирую самый

важный разговор в своей жизни. – Ты знаешь, что я тебя хочу. Говорил уже не раз. Вопрос в

том, что, блядь, нужно конкретно тебе. Дразнишь меня? Играешь? Зачем? В чем смысл? Зачем

зовешь с собой в Киев? Зачем жить вместе? Чисто по приколу? Забаву нашла? Что

подразумеваешь, когда говоришь «все»?

– Роман Константинович согласился? – единственное, что ее, мать вашу, интересует.

– На общую квартиру? Нет. Придется ютиться в общаге. Порознь, – режу, усиливая давление. –

Сейчас не увиливай. Отвечай на все заданные мной вопросы, иначе прямо здесь поставим точку.

В глазах Филатовой что-то вспыхивает. Дернувшись, едва не сваливается кубарем вниз.

Придерживаю, как дурак. Она толкается и фыркает, но дрожь, которой отзывается ее тело, я

чувствую раньше, чем врубается эта агрессивная демонстрация.

– Значит, ты не был достаточно убедительным! Не смог объяснить РКН, что у нас все серьезно!

Мое чертово сердце берет экстремально жесткий рубеж. Перемахивает и несется, сука. Несется.

– А у нас серьезно? – спрашиваю, прихватывая пальцами за подбородок.

Чтобы не вертелась. Чтобы смотрела в глаза.

Не без применения силы, но, по итогу, удается подчинить. Она застывает, разъяренно пытая

меня своим гребаным взором.

– Я замуж за тебя хочу, Нечаев! Куда еще серьезнее?!

И до меня в моменте доходят все ее посылы. Пачками, мать вашу. Мегатоннами. В тротиловом

эквиваленте.

– Чего, блядь?

Эпизод двадцать шестой: Разгром.

Я, сука, Нечаев.

Заводская сборка не предусматривает феерических эмоциональных реакций. Она их запрещает. Но

с подачи Филатовой я, нет-нет, и рычу, как зараженная бешенством зверюга. Сейчас именно тот

случай, когда это «нет-нет» срабатывает. Предельно искренний и предельно злой, но

исключительно культурный вопрос «Чего, блядь?» не ограничивается внутренними подрывами и

сопутствующим ему грохотом. С хрипами валит по пересохшим путям. А уж с уст и вовсе на

мощной комбинации сходит – смеси яростной дрожи, сухого свиста и того самого низкого

рычания.

Агния со всей своей королевской упоротостью высокомерно поджимает губы и внаглую давит меня

взглядом.

– Че замолчала?.. Какой, блядь, замуж?! Напрочь крышей поехала?!

– Ты сейчас та-а-ак бездарно рискуешь, Нечаев… – запугивает эта, чтоб ее, невменозная,

словно бабка с солью на перекрестке, не повышая тон выше шелестящего шепота.

– Рискую? Чем? – кидаю я резко и рвано.

Она орет:

– Всем!!!

Я ржу, блядь. Тупо ржу.

Одномоментно прикрывая веки, веду пятерней по вспыхнувшей роже, словно это может помочь

снять с глаз пелену.

– Ты дурак? Что смешного?! Что смешного, я тебя спрашиваю?! Что смешного-о-о?! – начинает

истерить Немезида.

Пелена, будь она неладна, на месте. Нравится же то, что вижу, когда вновь на Филатову

смотрю, несмотря на понимание, чем этот небесный премиум грозит. Мать вашу, так нравится,

что за ребрами, как по расписанию, лютая неразбериха стартует. Подвисая, забываю, кто я, чей

сын и чем живу.

Тело таким тяжелым становится, словно его изнутри медленно заливают свинцом. Густым, сука,

горячим свинцом, который без каких-либо движений с моей стороны колышется ленивыми вязкими

волнами.

Нельзя, блядь. Просто нельзя быть такой красивой. Не знаю, как и на каком уровне, но это

должны запретить.

– Ты парила, что разговоры про женитьбу сугубо для матери, – вытягиваю сурово, приставляя

ко лбу Филатовой пальцы в виде ствола. Большим подергиваю, пока говорю, словно играя курком.

– Что этими разговорами ее успокаивала.

Ага усмехается, на раз-два сбивая с толку своей чертовой неземной харизмой.

– Запомнил, да? Всегда так избирателен? – толкает, смахивая мою руку. – Я ведь и другое

говорила, Егор! Сутками тебе, блин, рассказывала, что хочу быть Нечаевой! Что мне нужны

четкие гарантии! Тебе сложно, знаешь ли, доверять! Воевали пять лет! Вдруг опять

издеваешься?

– Тебе, как бы, тоже сложно доверять. И дело даже не в войне, Ага… – выдаю сдержанным до

скрипа голосом. – Каким боком ко всему этому брак? В моей семье хуйней не страдают. Если

женятся, то навсегда. В сознательном возрасте, блядь. Не в восемнадцать. Ты, мать твою, куда

лезешь сейчас? Перед всеми меня опустить решила? Выебать мозг мне, моей семье? Откатать

номер, разнести все и свалить?

– Хочу быть Нечаевой! Женись или катись! – стоит на своем, не вдаваясь в детали, к херам

пропуская весь выпущенный мной текст.

Так бесит в моменте, что на очередном окатывающем солеными брызгами приливе мелькает

желание схватить ее и зашвырнуть в море.

Двинув челюстями, свирепо веду языком по зубам. Застывая за нижней губой, в тихой ярости

толкаю ее наружу, пока соль не попадает в рот.

– Тебе нужна победа? В этом все дело? – предполагаю, будучи уверенным в этом, но желая

получить подтверждение.

Филатова вскидывается и, падая в привычный для себя раж, с горящими глазами дает мне его:

– Проигравших не будет! Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны! Представь, в каком

шоке все будут! Что твои, что мои – они же просто охренеют!

Охреневаю сейчас я.

Охреневаю и выплевываю:

– Ты, блядь, бредишь.

– Но ты же хочешь быть со мной? Хочешь, чтобы все свидетели наших сражений увидели, что ты

меня покорил? Покорил саму Королеву! – расписывает, захлебываясь своим экстремально большим

и максимально дурным самомнением. И я не спорю –пробирает. Пьянит кровь и на этой тяжелой

интоксикации кидает в эйфорию. Хотел бы вкусить те чувства, что она расписывает, но без

последствий в виде пожизненного ярма. Как-то иначе. – Я – очень ценный приз, Нечаев! Потешь

свое эго! – продолжает свою кампанию Немезида, все сильнее распаляясь. – Ты же ради меня от

НХЛ отказался! Что тебе стоит жениться? Хочешь сказать, это все так, ерунда?

– На самом деле… – сиплю сдавленно. Прочищаю горло и отрывисто поясняю: – Я никогда не

горел хоккеем. Мне футбол нравился. Но там уже был Ян, а я мериться не хотел. Вот и ушел в

свободное поле.

Аге мои слова не нравятся. Она из-за них форменно психует.

– Врешь! Все ты врешь, Нечаев! – горланит, резко присаживая ладонями мне в грудь. – Не надо

так со мной!

Прихуевшая сучка!

Ловлю, перехватываю и в очередной раз в лицо ей рычу:

– Как так?

– Делать вид, что все неважно! Я не прощу!

Взлетая, ракета сбрасывает несколько ступеней. Нечто подобное сейчас происходит с моим

сердцем. Низ сгорает и отпадает, а остальное на сумасшедшей скорости взмывает вверх.

– Для начала перестань орать. Говорил уже сто раз: я ором не общаюсь.

– Как тут не орать?! Ты, блин, ни черта не понимаешь, что я говорю! Ничего до тебя не

доходит!

– Все я понимаю, Ага.

– Егор… Егорчик… – по голосу, который вдруг становится сокрушающе-нежным, с дрожью

врубаюсь, что она в очередной раз меняет тактику. – Психологами выведена такая штука – страх

отвержения. У меня он есть, Егор. Это проявляется в острой потребности в любви, восхищении,

безоговорочном признании… Классически хорошей я быть не могу. Не тот характер. Поэтому всю

свою жизнь я выбираю быть лучшей. Чтобы люди, даже если я им не очень-то симпатична, были

вынуждены со мной считаться. Только оставаясь лучшей, я спокойна. Если эффекта «вау» не

случается, меня раздирает страх. Мне недостаточно просто нравиться тебе, понимаешь? Я же

тебя выбрала! Выбрала, как лучшего! Хочу, чтобы тебе от меня сносило башню! Чтобы ты даже не

думал, когда я о чем-то прошу! Чтобы не сомневался, чью сторону занимать, когда мир делится!

Чтобы ради меня всему этому чертовому миру мог объявить войну! Вместе мы – сила!

«Держитесь крепче», – называется. – «Сейчас я тут все разнесу!»

Мой гребаный мозг тулит в отключку, напрочь отказываясь переваривать сказанное. Да и тело

поступает не лучше – я его банально не чувствую. А значит, не могу контролировать, какие

реакции пропускаю. Слизистые, кожу – все так жжет, словно Филатова не словами под давлением

дала, а чистым огнем.

– Хочешь, чтобы мне сносило башню? – хриплю, странно хмыкая. – Так, значит?..

– Да! – радуется, полагая, что я повелся.

– Ага… – пытаюсь сказать что-то нейтральное.

Но она снова со всем своим лихим энтузиазмом набрасывается:

– Скажи, что мы поженимся! Скажи, что любишь меня!

И я, сука, взрываюсь.

– Ты, блядь, ненормальная?! – накрываю громоподобным криком.

Агния отшатывается. На автомате ловлю, не позволяя упасть. Грубо хватаю за лицо. Одной

лапой с такой силой стискивая нижнюю часть, что губы выкручивает в кривое сердце.

– С меня хватит, Филатова, – высекаю на пике кипучей злости, не давая себе застрять на ее

рту. Взгляд лишь пару раз скатывается. По факту в глаза ей вливаю, когда продолжаю рубить: –

Хватит твоих гадючьих ребусов, всех каламбуров, сраных пародий и долбаных каруселей. Гений,

блядь, словесной эквилибристики! Еби мозги кому-то потупее.

Она пытается прижарить мне по роже. Мешает то, что я встаю, а она, хоть и вцепляется

когтями, не поспевает. Лишь шею раздирает.

– Ты-ы-ы-ы!.. Гребаный мудак! Даже фамилией Нечаев недостоин называться! – орет уже вслед,

вынуждая остановиться. – Ублюдок! Тварь! Трус конченый! Позорная ошибка! – гасит и гасит мне

в спину. Медленно разворачиваюсь, чтобы тормознуть стерву взглядом созревшего убивать.

Только ей похер. Она сама в режиме маньячины. – Значит, ярить меня он готов по первому,

блядь, зову! А как жениться, так «хватит» говорит! Иш-ш-шь! Жалкий червяк! Я забыла

стоп-слово, понял?! Это ты! Ты пародия! Сраная пародия действительно достойного человека –

вожака всех Нечаевых! Думал, член свой великий выкатишь, и я позволю тебе себя отыметь?!

Выкуси, смертник! У тебя был один шанс! Один гребаный шанс! Жениться на мне и все получить!

Ты его профукал! Живи теперь с этой мыслью! Поня-а-ал?! – этот свирепый булшит[1] стынет на

моих нервах особым, сука, слоем – каленым, жестким, электрическим. Прошивает по периметру

так, что аж плоть горит. А после, когда лукавая, усмехаясь, затягивает новую, экстремально

ласковую песнь, эти чертовы, сдобренные ядовитой химозой волокна шипят, шкворчат и

выстреливают: – А завтра, где-то между обедом и полдником – надо ж выспаться хорошенько! – я

подошью в папочку нашу с тобой переписочку и понесу ее на рассмотрение твоему папочке. Он,

конечно, очень разозлится. Еще сильнее расстроится. Ну, что такого гнусного подлеца

воспитал! Ах… А я еще рыдать, бедная, очень горько буду… Скажу, что ты уже обчистил мою

сокровищницу! Я ведь та-а-ак тебя люблю! Ах! Что думаешь??? Наверное, наш дорогой папочка

«хочешь – не хочешь» не спросит! Заставит жениться! Хм. А я вот не знаю теперь, соглашаться

ли… Хм… Если и соглашусь, никогда тебе не дам! Это уже точно! Потерял право!

Предполагал, что в переписку эту не просто так втянула. Но такого размаха все равно не

ожидал.

Это, сука, чересчур больно.

Сердце, словно специфический магнит, тянет на себя перепаленный квинтиллион нервов и,

облепившись ими, кладет не только психику, плечевой пояс, ребра, дыхалку, брюхо… Тушит весь

организм.

– Закрой свой ебаный рот! – рявкаю, возвращаясь.

Проклятая дрянь не шевелится, хотя, ясен хер, видит, что я, блядь, на ходу все системы

контроля обнуляю.

– О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал, – плетет абсолютно спокойно.

– И ты не будешь. Теперь не будешь.

– Я вырву твой сучий язык, – рычу, кидая лапу и на броске вцепляясь ей в шею. Рывком

подтягиваю к себе. Рывком дергаю вверх. Прикладываюсь лбом. Ресницами цепляемся, когда,

глядя в ее мутные черные, обещаю: – Но сначала ты вылижешь им мой член. От головки до яиц.

Клянусь.

– Умрешь девственником. Клянусь, – отражает гадина, не меняя тона.

Отрываюсь, чтобы на проржавевших связках сипло заржать.

– Я девственник? Как тебе такое в голову взбрело?

Сидящая на ее лице маска невозмутимой стервозности падает.

– Что значит, ты не девственник? У нас ведь был запрет на отношения и… Когда успел?..

– Чтобы трахаться, необязательно состоять в отношениях.

– По курвам ходил? – хрипит, выдавая странно-болезненные ноты.

У меня самого, хрен знает почему, увлажняются глаза.

– Почему сразу по курвам? – недоумеваю искренне. Вполне обоснованно оскорбляюсь. На серьезе

защищаю: – Нормальные девчонки были…

И Филатова таки заряжает мне по лицу. Заряжает, а потом горланит:

– Катись ты на хрен, Нечаев, понял?! Вали! Вали, ясно?! Беги в свою Канаду! Потому что в

Киеве я тебя видеть не желаю! В своей стране видеть не желаю! Убирайся! А я выйду замуж за

другого, понял?! За того, кто не будет стрематься в открытую мной восхищаться! За того, кто

любить меня будет! За того, кто будет верен! Трахаться с ним буду, понял?! Трахаться и

думать о том, какой ты жалкий! Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его

плоть, смешается с его ДНК! А я будут думать, думать, думать о тебе, чертов ты кретин!!!

Чтобы у тебя днем и ночью подгорало! Сутками напролет! Чтобы тебе покоя без меня не было!

Никогда!

– Заткнись, сука! Сука! Заткнись! Просто заткнись! – ору в полном, блядь, неадеквате, едва

не сворачивая ей шею.

Следующие секунды ничего не вижу, потому что пелена на глазах – багровая, непроглядная,

влажная. Ничего не слышу, потому что собственный сорванный голос заглушает все, вплоть до

самых громких звуков. Ничего не соображаю, потому что в башке варится исключительно то, что

туда вложила Агния. Ничего не чувствую, потому что все существо ширяет ярость, которая,

атакуя физическое тело, крайне быстро превращается в столь же осязаемую и все же

нечеловеческую боль.

– Все, блядь. Все, – давлю я тихо.

Медленно разжимаю пальцы и, не проверяя, что нового Филатова выкатывает, ухожу. А она

выкатывает, бросаясь мне в спину, будто гончая.

– Да я быстрее тебя заслуживаю быть Нечаевой, ясно?! Все! Не все! Не все!!!

Больше не ведусь. Отмахнувшись, уношу ноги, понимая, что если задержусь хоть на миг,

реально ее убью.

[1] Булшит – это сленговое слово, означающее чушь, ерунду, бред. Говорится с оттенком

грубости и неуважения к сказанному.

Эпизод двадцать седьмой: Побег от реальности.

Зависимость, если только она не служит тупейшим средством облегчения, всегда завязана на

больших удовольствиях. На тех проклятых, сука, удовольствиях, которые никакими другими

путями получить невозможно, хоть ты, к хуям, разорвись. Это закон, блядь. Вывожу его между

первой и второй стопкой водки.

Привет, Ньютон. Не всем в темечко яблоки бьют. Некоторым тупо бухло.

Ну или моча.

Может, все вместе.

А че нам?..

Ладно, мы пока еще не все проебали. Но уже близко. Вспоминая свой позорный срыв, со всей

ответственностью заявляю: снизу тарабанят весьма настойчиво.

В чертовом баре так накурено, что даже неон тухнет. Дым стоит, хоть топоры развешивай.

Может, появится какой-то Родион Раскольников[1] и расхуячит мой вспухший баштан. Буду

благодарен, если вынесет ту загнившую срань, которая хранит информацию по Филатовой и все

события сегодняшнего вечера.

На хрен.

Раскурив свою отраву, подзываю бармена и беру сразу три по сто. Мужик исполняет, не

взглянув. А я еще раз убеждаюсь в здравости принятого ранее решения – прибиться в

независимое заведение, а не в «Торнадо». Никто не ездит по мозгам.

Только вызванивают.

Отец. Ян. Илья. Мама. Бодя.

Хули надо?

Я без их гребаного участия с ролью никчемного додика справляюсь. На «ура», блядь. На хер

контроль. Сам все вывезу.

Глушу первую, затягиваюсь и, чувствуя, как потихонечку отлетаю, улыбаюсь.

Музыка, трек за треком, вообще на тему не ложится. Чувствую ноты, будто по воле глупого

случая оказался на цыганских похоронах. Все мимо. Но я ржу.

Раздухаренная девка лезет, касаясь ладонью спины и выдавая в ухо:

– Что заливаешь, красавчик?

– Я на бумагах, – отбиваю, не поворачивая головы. – Отчаливай.

– Каких еще бумагах?

– Психоневрологических. Шизоспектр.

Ее саму, а заодно и всех подружек, резко сдувает. И я снова ржу.

Только раздавив третью, восстанавливаю опущенную мужскую идентичность.

«Не, ну слушай, чувак…» – адресую Ньютону, поднимая четвертую.

Какой из меня, на хрен, физик, если моим главным объектом гравитации является упоротая на

всю голову сука, у которой ко мне элементарного уважения нет?!

«Даже фамилией Нечаев недостоин называться! Пародия! Сраная пародия на вожака!»

Вроде водяра должна потопить, но так, по-честному, только разгоняет. Ярость нахлобучивает с

мощностью, которая когда-то уничтожила Хиросиму и Нагасаки. Только вот происходит все

медленно. Демонстративно. И на повторах. Каждый раз кажется, что у меня, сука, есть шанс

предотвратить. Но ни хуя. Накрывает, ослепляет, оглушает, проходится огнем, атомной энергией

прошивает и, вынудив прочувствовать даже самые мелкие клетки, разбивает.

А тут еще ядерная психопатка активизируется, чтобы накинуть.

Промораживает, едва ее имя на сбрызнутом водкой экране вижу, аж шипы из кожи лезут.

Учитывая радиацию, все это должно бы превратиться в реальную чешую, минимум. Мне уже похуй.

Серьезно. Похуй на все.

Вон даже чувачело поет, что все, блядь, до фени.

Только вот сердце активизируется, как тварь, которой влупили конскую дозу адреналина. На

ебанутом усердии душится.

Минздрав предупреждает. Общественность осуждает.

Но хули нам, да? Мы же, сука, сами с усами.

Обжигая пальцы догорающей сигаретой, не выпуская ее из рук, лезу к телефону, чтобы открыть

чат, в котором, если покопаться, все виды смертельных вирусов, стартуя от палеолита, можно

нарыть.

Агния Филатова: Не было ни дня, чтобы ты не попрекнул меня моим якобы

зарвавшимся самолюбием, но по факту, Нечаев, у тебя самого такое, блядь, ЭГО, что никакое

пространство не выдерживает! Ты внаглую выносишь чужие границы! И потом еще рассчитываешь,

что тебе там поклоняться станут! Встречая отпор, начинаешь злиться, порицать, давить…

Долбаный оккупант! Что ты мне дал, чтобы я тебя почитала?! Что предложил?! Член??? Выражаясь

твоими словами: ищи тех НОРМАЛЬНЫХ, которым этого будет достаточно!

Мозг качает. Сердце, словно прокручивающееся на вертикальном вертеле рубленное под шавуху

мясо, совершает очередной оборот и проходит паленое обновление.

Нихао. И сразу эрор.

Периметр охваченного огнем нутра высаживает взрывами.

Егор Нечаев: 😂

Закидываю Филатову этими дебильными смайлами, зная, как они ее бесят. Пусть, сука, тоже

горит. Хоть как-то.

Трамбую окурок в пепельницу. Вытряхиваю новую сигарету из пачки. Поджигаю. Пальцы нехило

так трясутся, пока на шумных заборах и сбросах никотина таскаю изо рта в сторону и снова в

рот. Похрен. Затягиваясь, держу дым внутри, будто это поможет вытравить из организма

озверевшее, сука, сердце. Почти уверен, что свечусь в моменте, будто на рентгене, и вполне

сошел бы, если бы кто-то подсуетился и сделал фото, за страшилку от зависимостей.

Только не от курева, нах.

От тех самых больших удовольствий, которые постиг с Филатовой, так и не дойдя с ней до

секса.

Вероятно, с эго она права. Покусился же на самую желанную девчонку нашего поколения.

Хотели-то ее все – это без базара. Только кто попроще, давно довольствовался тем, что в

доступе. И только мне, блядь, нужна была именно Королева с полным пакетом «плюшек»: риском,

адреналином, телесным и психологическим признанием, властью.

Все это я рвусь заполучить. От этих задравшихся потребностей зависим. Именно они, даже на

этапе мечты, доставляют то самое удовольствие, которое никак иначе не получить. А уж в

режиме демоверсий – подсаживают так, что сдохнешь, а не слезешь.

Агния Филатова: 🤬

Указав бармену на стопки, прошу повторить тройку. Пока тот льет, делаю снимок окружающего

хаоса. Отправляю лукавой и только после этого, пьяно перебирая клавиатуру, что-то там

набиваю.

Егор Нечаев: Фото члена сегодня, соррян, не кину. Тем и занят, что ищу

НОРМАЛЬНУЮ.

Иисус мог превращать воду в вино, и это считалось чудом. Оружие же массового поражения

А.Г.Н.И.Я. превращает слова в пули. Причем умудряется это делать даже на расстоянии.

Сначала одиночными палит.

Агния Филатова: ВПЕРЕД!!!

Агния Филатова: ЖИВОТНОЕ!!!

Агния Филатова: НЕНАВИЖУ!!!

Агния Филатова: ПРЕЗИРАЮ!!!

Агния Филатова: ВИДЕТЬ НЕ ХОЧУ!!!

А потом и очередью заряжает.

Агния Филатова: Поздравляю! Ты прошел процесс расчеловечивания до

конца! Фото твоего члена больше не потребуется. Меня не интересуют отростки слабых самцов.

Самцов, которые, не выдерживая настоящую схватку характеров, побираются на помойках.

Слабых, сука… Слабых!

В край охуевшая тварь! Не успокоится, пока дотла меня не сожжет!

Из динамиков несется что-то гангстерское, и я заставляю себя сфокусироваться, чтобы

вспомнить, откуда знаю этот трек. Но, блядь… Ни хрена. Нервная система поддается такому

напряжению, что шизоидный спектр больше не кажется шуткой.

Махнув горючее, добиваю сигарету и берусь за никому не нужную ответку.

Егор Нечаев: Угу. Понял. Настолько не интересует, что только о нем и

думаешь. Глубоко зашло, вижу. Надоест ходить с киселем в трусах, пиши. Может, выкрою время,

заеду.

Лукавая не задерживается.

Агния Филатова: Кому ты нужен???????????

Агния Филатова: Урод!

В глазах жжет, и я не уверен, что дело только в дыме и алкоголе. Точнее, я, сука, уверен,

что то и другое ни при чем. Колошматит же, едва наизнанку не лезу.

Кому нужен? Не нужен, значит?!

Ну и пошла ты, стерва конченая! Чертова мразь!

Сердце так дико стучит, словно на нем одном целый марафон бежит. Не слышу уже ничего.

Только гребаные удары в ушах. Да по всему телу, блядь. Тупо аномальное эхо.

Закидывая хер знает какую порцию пойла, кривлю в отвращении все лицо. С тяжелым хриплым

выдохом приземляя пустую стопку, ненароком сбиваю полную. Бармен отрывается от взбалтывания

коктейля для какой-то мадам, чтобы вытереть хлынувшую в ее сторону алкогольную реку. Я,

сука, даже не извиняюсь. Не до того. Просто заказываю следующую тройку.

Отбиваю очередной входящий и, подкрепившись горючим, снова в чат с Филатовой ныряю.

Агния Филатова: Я в очередях за тобой стоять не собираюсь! Даже если

вдруг ебанусь, скорее Бога Дождя вызывать буду, чем тебя!

Егор Нечаев: Ты уже ебанутая, але.

В ответ Немезида наваливает кружевные обсценные конструкции, показывая, что даже в великом

матерном ей равных нет.

Егор Нечаев: Правда в том, что ты сама эту схватку не выдержишь.

Рассчитывала «копировать» и «вставить», признай.

Агния Филатова: Тебя в свою жизнь? Да, рассчитывала. Не свезло. И че?

Я не сдаюсь! Может, и не выдержу, но эта схватка будет легендарной!

Сознательно ухожу в зажим, но где-то там глубоко, за стальными слоями, один хер,

прорывается вспышка безумного возбуждения.

С-с-сука…

Торможу расход, когда прокрадываются более трезвые ощущения. Я же, мать вашу, как псина,

которую сначала отдубасили до полусмерти, поперли из дома, а потом, заскучав, поманили

назад, небрежно размахивая жирным куском мяса. Только я уже в курсе схемы. Не успею я этот

гребаный шмат даже слюнями залить, как Немезида примется снова гасить.

Агния Филатова: Признай очевидное: выбор сделан. Я у тебя в голове, в

сердце, под кожей. С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь. Ты хочешь меня, Нечаев. Так что кончай

кочевряжиться.

Топорами, может, никто и не воспользовался. Яблоки тоже не посыпались. А вот ранее

незамеченный мной молот в работу ушел. На расстоянии Немезида достает, саданув по темечку

так, что кабак аж сплющивает.

«Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны!»

Победа. Вот что ей нужно. Все.

«Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его

ДНК!»

Мотнув башкой, оборачиваюсь. Сердце качает что-то гораздо агрессивнее, чем обычная плазма –

обогащенное, доведенное до критической массы. Я игнорирую. Веду по залу взглядом, доказывая

себе, что могу, хочу… Напоровшись на уже пялящуюся на меня Эмилию, принимаю как знак. Резко

соскакиваю со стула и, пошатываясь, на ее расширенных от изумления глазах курсирую к цели.

Могу, хочу и буду.

[1] Отсылка к произведению М.Ф. Достоевского «Преступление и наказание».

Эпизод двадцать восьмой: Подмена.

«Кому ты нужен???»

Я ровный. Со своими убеждениями, принципами, понятиями.

Не бегаю. Не выпрашиваю. Не прогибаюсь.

Нет – значит, нет. Даже если рвет на куски.

Я ровный.

Харэ, блядь. Харэ.

Не взял Королеву – и не надо. На хуй. Репрессуюсь.

– О, Боже мой! Егор Нечаев! – визжит одна из девчонок, вскакивая с места и кидаясь ко мне,

чтобы повиснуть.

Не Эмилия. Она на такое неспособна, хотя, определенно, не меньше своей подруги-пищалки рада

видеть.

Злата? Кажется, так.

Тело включается, едва ее чувствую. Норм. Я ее как-то трахал. Помню, зашло. Все нужные формы

на месте. Пахнет приятно. И готова на многое.

Отчетливо чувствую, как пригружает сильнее. То ли пойло «доходит», то ли все-таки контакт с

самкой так действует. А может, все вместе. Хер знает. Работая на упоротом, даже ресницами с

трудом двигаю. Пьяно смотрю из-под налитых свинцом и жгучей болью век на Злату, при всех ее

небрежно наглаживая. Она краснеет, но явно не от стыда. В ставшем пластичным, как пластилин,

теле, в сверкающих глазах, в томном дыхании зреет возбуждение.

Я бы мог развернуть ее, положить грудью на стол, задрать платье и выебать тупо при всех.

Она бы не возразила. Сотка.

– Ты один, м?.. Как так?.. – толкает, делая между вопросами глубокие смысловые паузы,

вздыхая и окатывая меня с головы до ног взглядом. Мое эго, напитавшись предъявленной

похотью, раздувает не только член, но и весь мышечный каркас. – Давай к нам… Нам как раз

мужчины не хватает…

На автомате инспектирую стол. Реал, одни девки сидят.

Я по-свински пьян. С моей натурой этим можно объяснить многое. На градусе озабоченный,

пиздец. А тут еще плюсами взорванные А.Г.Н.И.Е.Й. за крайнюю неделю гормоны, ею же

раскачанные эмоции и ею же ухайдаканное эго. Изучая одну за другой девчонку, думаю, что

каждую бы оприходовал. Можно даже толпой, че. Мудак же.

Пять вагин хватит, чтобы заменить Филатову?

Сука.

После таких тварей, верняк, и уходят в загулы, трахая все, что движется, и не насыщаясь.

Двинув плечами, скидываю со шкуры мерзкую, как гребаные блохи, дрожь.

Присаживаюсь.

Заказываю себе пузырь, девкам – по их вкусам коктейли.

Они болтают. Пытаются втянуть меня. Но, как говорил Шариков, абырвалг[1]. Ничего не

складывается. Какие тут разговоры? Я на первобытных.

Продолжая прибухивать, курсирую взглядом по цветнику. Кажется, процентов на восемьдесят из

алкоголя состою, но полностью ужаться в долбаных притязаниях все не получается.

Что-то не то… Вроде «да», а вроде «нет».

Общий вид нравится. Стояк в наличии. Но четких позывов к действиям не поступает.

– Егор, а ты знал, что мы с Ивой сделали канадские визы? – вваливает Злата. – Так что, жди!

В ноябре заскочим!

Я молча цепляю ее за локоть и тащу к себе на колени. Скользнув лапой под юбку, сжимаю ляжку

и, игнорируя то, что сейчас та по всем маркерам недостаточно хороша, запускаю в рот язык.

Невзирая на то, что внутри анестезии, как на слона, совершая забор биологического материала,

четко различаю непривычную формулу постороннего вкуса. Он по первой возбуждает, а потом

вдруг отталкивает.

Оставшийся цветник заливается смехом и кидается на полухрипе комментировать. Реагируя на

звуки, неосознанно приоткрываю глаза. Не отрываясь, впрочем, от процесса, скашиваю взгляд и

вот тогда, напоровшись на гримасу боли, ловлю серьезный отклик.

Стыд. Злость. Садистское удовольствие.

В моменте похуй, что страдает из-за меня вовсе не Филатова. По-прежнему не она. Она

никогда. Всего лишь Эмилия. Но мне достаточно, чтобы закрыть какие-то раны и по-скотски

распалиться. Так что дальше, продолжая засасывать Злату, без конца поглядываю на бывшую. На

этой сцепке во временную еще и пальцы вставляю. Мягко растрахиваю и на контрасте жестко

довожу до оргазма, который она принимает раньше, чем врубается, что происходит.

А после, не снимая с рук Злату, фокусируюсь на Эмилии и выпаливаю:

– Пойдешь со мной?

Это жестоко. Но конкретно сейчас мне такое по кайфу.

Я, блядь, будто последний день на Земле.

Секс вообще не в приоритете. Основная потребность – откачать свою гребаную ценность.

Ломоносова встает. Румяная вся, адски смущенная из-за моего приглашения, завистливых

взглядов подружек и их же фальшиво-радужного улюлюкания.

– Ой, ну ладно, че уж… – вздыхает Злата, когда скидываю ее обратно на соседний стул. –

Веселенькой вам ночки!

Все, сука, кроме меня, смеются. Та же Милька, несмотря на неловкость, улыбается.

Врубая манеры, забираю у нее сумку. Придерживая чуть ниже спины, веду к бару, чтобы

прихватить с собой какие-то напитки, а после – на выход.

На свежем воздухе сходу легче с вентиляцией взопревшего, пропитого и задымленного организма

становится. Я даже решаю, что вполне себе, чмоня, трезв.

Скинув в одну руку дамскую сумку, бутылку и стаканчики, второй виртуозно работаю, чтобы

выдернуть из-под ремня и без того расхристанную в горячке рубашку и отщелкнуть засидевшиеся

по гнездам кнопки.

Пошла ты, Филатова. Пошла ты, сука.

В одной из забегаловок живым голосом поют, что сближают грядущее с былым. Я же его отрезаю.

И похер, что на массовых протестах болит, сука, все нутро.

Демонстрируя ту же ловкость, на ходу разливаю вермут и, вручив один из пластиковых стаканов

Мильке, притягиваю ее к боку.

– Как дела? – интересуюсь, пока шагаем.

Она часто моргает, глядя на меня так, словно впервые видит.

Ясен черт.

Таким подонком я с ней никогда не был. Ни с кем не был.

– Я ждала тебя, – шепчет, явно на каких-то удушающих, чуть не теряя рядом со мной сознание.

Набираю в рот пойло и, не глядя на нее, киваю.

– Почему не написала? – задаю вроде как самый очевидный вопрос, чтобы раскрутить диалог.

– Не знаю… Стеснялась, наверное… – бормочет Ломоносова с теми же сложностями. И тут же с

пылом уверяет: – Но ты не подумай, что это из-за Филатовой!

– С хуя ли мне так думать? – скриплю, пропуская на собственных удушающих недопустимый с

Милькой мат.

– Ну… Вдруг решил, что я боюсь и… – выдавив это, делает какой-то судорожный глоток из

стакана. Слегка давится. Из-за этого на максимум краснеет. На автомате глажу по спине, пока

она, восстановившись, не продолжает: – Я боюсь, Егор. Но это не значит, что я откажусь от

тебя. Не в этот раз. Пусть эта дебилка хоть сто раз меня изобьет. Пусть даже что-то сломает…

Я тебя больше десяти лет люблю! И готова принимать твоих врагов, как своих собственных!

Я морщусь.

Во-первых, неожиданно. Во-вторых, не заходит.

Стоп, короче. Надо домой.

– Щас дойдем до машины, я просплюсь, и поедем по хатам, – оповещаю сухо.

Не лечит меня эта любовь. Не лечит.

– Почему?.. – шелестит явно расстроенно. Но все же берет себя в руки. – Хорошо… Как

скажешь…

И тем не менее, на месте план слетает.

Успеваю только сдвинуть и опустить сиденье, как Эмилия начинает молотить очередную муть.

– Ты из-за этого меня бросаешь все время? Из-за того, что тебе нужен секс, а со мной вроде

как нельзя? И почему ты решил, что нельзя?.. Ну… Я не то чтобы против, когда ты решаешь… Я

понимаю, ты мужчина. Ты главный. Сам знаешь, как правильно. Просто… Может, я тоже готова?..

Готова на все, Егор… Хочешь, проверь…

Пиздец, блядь.

– Нет. Не стоит, – хриплю, прикладываясь к бутылке. Вылив в горло граммов семьдесят,

раскидываю с предельной откровенностью: – Дело не в сексе. Я бы мог встречаться с тобой,

даже если бы ты не давала. Трахал бы других, хули.

Но ей что ни скажи – божья роса.

– Сделай со мной то, что делал со Златой! Проверь!

Я ржу. Неадекват же. Покачиваясь, перегибаюсь через консоль, чтобы поймать за хвост и

дернуть на себя.

Не нравится, как она пахнет, как выглядит, как ощущается… Все не то. Круто, но не то.

«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей! С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь!»

Да пошла ты!

Сука-а-а…

– Че хочешь, мышка? – выдаю навеселе. – Трахаться? Еще скажи, что мокрая?

– Мокрая… Проверь, говорю… – тянет со свистами. И сама мою руку себе под юбку тащит. Быстро

минуя белье, трамбует между полусухих половых губ. – Сделай…

Приходится повозиться. За минуту она, как Злата, не улетает, хотя, оглушая меня стонами,

очень старается. Причем старается явно не ради себя.

– Расслабься, – приказываю несколько раз.

Заставляя откинуться, раздвигаю ноги пошире, смазываю клитор плевком и натираю, попутно

удивляясь, какой влажной она в процессе становится.

– Я тебе тут все намочила… – шепчет, когда все заканчивается.

– Нестрашно, – сиплю, возвращаясь на свое место и устало прикрывая глаза.

После всех колебаний голова раскалывается, аж мутит. Стискиваю зубы, чтобы подавить волну

давления.

И вдруг чувствую Мильку на себе. Сжимаю губы, но это не мешает ей слюнявить мне рот. А

затем и ниже – шею, грудь... Спускаясь между моих ног, она что-то нашептывает.

«О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал. И ты не будешь.

Теперь не будешь!»

– Заткнись, блядь, – рычу, невольно прихватывая Эмилию за волосы. – Что творишь?.. –

выдыхаю сдавленно, когда понимаю, что она расстегивает на мне штаны.

– Я люблю тебя, Егор… Я так тебя люблю… – шпарит, выдергивая мой член из-под трусов. –

Люблю…

С этими признаниями сталкиваются две формы разрушения – моя агрессивная и ее пассивная. Но

в моменте по боку, потому как, едва Милька накрывает мой стояк ртом, я, мать вашу, отрываюсь

от земли. Лечу в какие-то иные миры, словно меня, наконец, после всех скитаний уложили под

волшебную капельницу.

«И примешь ты смерть от коня своего[2]…» – последнее, что проносится в моей наглухо убитой

башке, прежде чем я давлю девке на затылок, толкая ее вниз и заставляя брать глубже.

– Не-мез-з-зида… С-с-сука…

[1] Абырвалг – одно из первых слов, которое произнес пес после его «оживлении» в

человеческом облике в произведении М. А. Булгакова «Собачье сердце».

[2] Отсылка к «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина.

Эпизод двадцать девятый: Защита из короны.

Перебор, согласна. Все вышло из-под контроля. Это эмоции. А они ведь не берутся из

ниоткуда. Ты мне небезразличен. Черт, Егор... Мне ведь от тебя тоже рвет башню.

Я просто хотела, чтобы ты знал, как важен для меня.

Все плохие слова о тебе – бессовестная ложь.

Я не должна избивать тебя, царапать, кусать и оскорблять. Это недопустимо. Больше

не повторится. Я буду стараться.

Ты для меня значишь больше, чем думаешь.

Остынешь – набери.

Ты не представляешь, как мне в моменте было страшно! Еще страшнее, когда ты

молчишь…

КПИ [1] дает комнаты семейным. Ценник адекватный. Мы без родителей

потянем.

Жаль, что ты так и не узнаешь, какой я могу быть, если меня любить…

Эти и еще десятки других сообщений я пишу Нечаеву на протяжении долгой-долгой ночи. Пишу и

стираю, так и не сумев перешагнуть свою корону. Ту самую корону, которая всю жизнь служила

едва ли не единственной защитой от душевной боли.

Дура! Какая же я дура!

Вот толку, что эта корона сейчас при мне? Один черт разбирает до трясучки! Лихорадит, аж в

глазах темнеет. Паникой кроет. Все тело в мучительных зажимах: челюсть – тисками, горло –

комом, плечи и грудь – узлами, живот – жгутами. Сердце при этом, словно обособленный

организм, бьется со мной же на смерть. Диафрагму сводит. Желудок леденеет, будто там

образовалась морозильная камера. Конечности немеют. Голова кругами мается. Кажется, что

взлетаю над кроватью, как панночка над гробом. Какой уж тут сон?

Приведите мне Вия[2]!

Того самого, из гоголевской нечисти – с тяжелыми веками и всевидящим взглядом. Пусть

посмотрит прямо в душу. Пусть заберет все. Мне больше не нужны иллюзии, фальшь и прочее

прикрытие.

Я не могу, не могу без Нечаева! Не могу!

Мне жарко. Мне дурно. Чудовищно плохо.

Я буквально разваливаюсь. Как тут не плакать? В глазах столько стекла! Что-то рвануло во

время той ужасной ссоры. По всему организму разнесло, раскидало. Рыдаю, чтобы вымыть осколки

из организма.

А Егор молчит.

Последнее сообщение, в котором я, нуждаясь в банальном подтверждении своих притязаний,

заявила, что он хочет только меня, прочитано и брошено неотвеченным.

Куда он пропал? Куда?!

Как так можно?!

Я не знаю, что написать, чтобы сработало в плюс. Столько ресурса за один вечер потрачено…

Мне, мать вашу, больно! Всему, что я являю собой, больно! На материальном, ментальном и

астральном уровнях больно! Я словно бы в настоящем аду горю.

Когда же станет легче? Когда?

Как это все откатить? Как перезагрузить? Как начать заново? Как?

Да, было бы символично и красиво, если бы мы после всех сражений расправились с

девственностью друг друга. Но что теперь?.. Полностью отказаться от своих планов я не могу,

как бы душу ни кривило. Приходится корректировать. Мы ведь и без первенства можем стать друг

для друга особенными и познать именно через тела друг друга любовь. Он ведь не был влюблен в

других. Это точно. Иначе давно бы завязал с войной ради полноценных отношений. Не настолько

же я ему костью в горле встала.

Сейчас, именно сейчас, еще важнее завладеть Нечаевым как мужем.

Есть ведь еще шанс?

Он же сорвался. Реально сорвался. Такого еще не выдавал. Значит, задело. Сильно задело.

Дурак! Какой же дурак!

Зачем так кочевряжиться?! Ежу понятно, что мы идеально друг другу подходим! Мы дополняем

друг друга, усиливаем, заставляем чувствовать глубже, развиваться… Как он не видит?!

Я просто не понимаю…

Ох, если бы Егорыныч только чуточку поступился и принял меня в стан Нечаевых, может, мне и

не нужна бы была больше корона.

Так и не сумев уснуть, встречаю в метаниях утро.

Дерьмо.

Потянувшись к телефону, проверяю уведомления, а после и сам чат, словно могла пропустить

входящее от него… С обрывом сердца отмечаю, что изменений нет. На хлипкой дрожи выругавшись,

встаю, не желая больше плакать. Стягиваю с кровати влажное от пота белье, стелю свежее и иду

на кухню. Изучив инструкции, закидываюсь анальгетиком и папиным седативным.

«Я посажу тебя на корвалол…»

Кто бы мог подумать, что обратка будет так ужасна?

Долго стою под душем, меняя воду с горячей на холодную и обратно. Никак не могу

определиться, в которой из них мне легче находиться. От холодной воды стихает боль, а от

горячей стабилизируется нервный фон. При этом от той и другой одинаково трясет.

Закончив, игнорируя все средства ухода, кутаюсь в теплый халат и шлепаю в комнату Юнии.

Сестра чутко спит. Вскидывается, едва открываю дверь, хоть я и стараюсь не шуметь. Ничего

не говорит, впрочем. Молча подвигается, позволяя мне забраться под одеяло.

– Можешь честно ответить на кое-какие вопросы, отбросив последние поступки Яна и ненависть

к нему? – шепчу, обнимая ее и осторожно заглядывая в глаза. – Мне для дела надо.

– Какого еще дела, Агусь? – фыркает недовольно.

– Я просчитываю…

– Ага… Как обычно… – вздыхает. Но дает добро: – Валяй.

– Какой характер у Яна? Вы часто ругались? Я именно про то, как было в отношениях… Не в

конце. И не сейчас.

– Не знаю. Не особо помню.

– Я же просила честно, Юнь. Ты ведь мне никогда не врала.

Сестра краснеет и отводит взгляд.

– Ругались, конечно… – выжимает явно с трудом. – Больше по моей вине. Он был достойным. То

есть, казался таким. Даже его папа говорил о нем уже тогда как о лучшем. И это звучало

определенно искренне. Ян много сделал для семьи, пока Роман Константинович был в заключении

– фактически стал отцом всем младшим, маму поддерживал, и при этом еще добивался

возобновления дела… И добился. Все выяснилось, и Романа Константиновича освободили. Не

каждый, конечно, способен такое вывезти… Если бы не тяга к блядству, может, и у нас что-то

иначе получилось. По крайней мере, с объяснениями, не тупо на морозе, – размышляет,

пощипывая кожу руки у запястья.

– А когда вы ругались по твоей вине, Ян быстро отходил? – дико смущаясь, подбираюсь к

нужной мне сути. – Шел на примирение? Или был категоричным?

– Отходил. У него сильный характер, но нет вот этого, знаешь, слепого упрямства, – признает

Юния.

И я с облегчением выдыхаю. А еще глупо улыбаюсь и смотрю на нее сквозь пелену слез.

– Что такое?.. – удивляется сестра.

– О, это я так… – отмахиваюсь со смехом и перемежающим его сдавленным кашлем. – Радуюсь!

Потому что, когда я с Яном говорила, он мне таким и показался. Не самодур.

– Сейчас? – пыхтит Ю. – О-о-о, еще какой самодур! Не проходит и дня, чтобы он меня не

выбесил! Нагрузил работой, которая по факту сложная для новичка! «Вас приняли в команду не

для того, чтобы вы отсиживались на каких-то плевых отчетах, пока «опытные» работают! Вы же

не ради этого учились в университете?». Мудак! Делает это специально! Пользуясь своим

положением, тупо отрывается! Только непонятно за что!

– Все будет хорошо, Юнь! Я уверена! – убеждая ее, и сама верю в хорошее. – Ты справишься. И

растает твой Нечаев, куда денется?!

Мой тоже отойдет. Они ведь похожи.

А то, что сам Ян предупреждал, мол, с Гором не стоит играть… Это, конечно, из лучших

побуждений. Перестраховка. Но явно не о том, что, психанув, он может навсегда уйти.

Приободрившись, желаю сестре хорошего дня и бегу собираться на работу.

Наряжаться я люблю, так что за этим занятием удается расслабиться.

Окончательно прихожу в себя на улице, когда обнаруживаю, что солнце светит точно так же,

как вчера, ветерок ласково перебирает листву, и впереди еще миллионы таких дней. Апокалипсис

отменяется. На нас даже не летит астероид. И инопланетянам мы неинтересны. Последнее,

конечно, зря. Могли бы и помочь братьям своим меньшим. Уверена, у них там цивилизация

кучерявее.

В общем, паника, которую моя психика разгоняла на протяжении ночи, развеивается.

Правда, Виола – наш визажист – все равно недовольно распаляется, едва опускаюсь к ней в

кресло.

– Съемки на пляже я приравниваю к выходным. Нет ни смысла, ни необходимости «рисовать» вам

лица. Легкий тон, фиксация бровей, водостойкая тушь, тинт на губы – и вуаля! Я лежу на

шезлонге, вы пашете. Но ты, богиня моя неземная, моя кровожадная, решила пережечь мне

остатки нервов, чтобы я таки дошла до психиатра, да? Где была ночью, прелестница? Тусила,

да? Что за синяки? Боже, веки висят, как у моего мастифа! У тебя они от природы не могут

висеть! Это что нужно было делать?! Пила и рыдала? В майонезном салате лежала? Я тебя убью,

вот честное слово! Придушу! Что натворила, а? Паршивка! – ругается, реанимируя.

Я помалкиваю. Не потому что на работе в принципе не скандалю. Нет ни сил, ни желания

спорить. Тем более что все процедуры, которые затевает Виола, приятные. Под массажик тихо

чилю, а под тяжелой желеобразной ледяной маской умудряюсь вздремнуть.

«Не буду Нечаеву ни писать, ни звонить… Пусть сам приходит мириться…» – решаю, когда Виола,

продолжая причитать, втирает мне в кожу какие-то сыворотки.

Никуда он не денется. Появится.

Появится же?

Сердце, конечно, лупит на повышенном. Никак не успокаивается. Тревожно ему. Тревожно

настолько, что, вступая в конфликт с мозгом, гонит к необдуманным поступкам.

«Хватит! Ты уже натворило!» – дисквалифицирую я его.

– Ну! Красота? – выкрикивает Виола, явно наслаждаясь результатами работы.

Встретив ее взгляд в зеркале, заставляю себя улыбнуться. А после бегло, без какого-либо

интереса рассматриваю свое лицо.

– Ты супер! – хвалю, не в состоянии не то что порадоваться, даже повосторгаться собственным

видом. – Очень круто! Ты сделала невозможное! – выдаю чисто на автомате.

– А то! – важничает Виола напоследок. – Все. Беги скорее. А я – кайфовать. Пока кто-то из

вас не потечет.

Снимаю халатик и выхожу из вагончика на солнцепек. Июльский полдень в нашем государстве

особенно беспощаден.

– Агния, готова? – замечает меня фотограф. Я киваю. – На линию, – командует он.

Спокойно иду к морю. Там меня, переминаясь и морщась, уже ждут другие модели. Разглядывая

их, по пути решаю, куда встать. Во мне же этой убогой, так всеми почитаемой скромности – два

процента на всю массу. Увы и ах. Так уж матушка-природа пожелала. На групповых съемках ловлю

эффект социальной фасилитации: доминантные реакции усиливаются и прорываются наружу в виде

далеко не всегда допустимого стремления занимать ведущую позицию в кадре. Остальные, если и

протестуют, то только мысленно. А мне на их мнение, как и на недовольные взгляды, глубоко и

искренне плевать.

– Округляем бедра… Грудь вперед… Улыбаемся… – выдает рекомендации Виктор, принимаясь

активно щелкать фотоаппаратом. – Да, Агния, тяни этот шнурок, будто собираешься распустить…

А сейчас дергай, пусть частично спадет… Не напрягайся… Ты красива, уверена, сексуальна…

Ника, Алена, вы куда покосились?.. На меня все смотрят! На меня!

Тряхнув плечами, расслабляюсь. Завязка трусиков продолжает соскальзывать – игнорирую это,

заставляя себя сиять. Приподнимая ногу, улыбаюсь и даже смеюсь. Девочки, как по команде,

присоединяются. Смахиваю разлетающиеся волосы, качаю бедрами, ловлю завязки в кулак и веду

кокетливым взглядом по периметру, пока не натыкаюсь на стоящего у пляжного бара Нечаева.

Сердце резко уходит в разнос, едва не высаживая мне рванувшим за все мыслимые пределы

пульсом мозги.

[1] Здесь: КПИ – Киевский политехнический институт имени Игоря Сикорского.

[2] Отсылка к произведению Н. В. Гоголя «Вий».

Эпизод тридцатый: На позициях.

Он здесь.

Матерь Божья… Иисус Христос… Николай Чудотворец… Господи… Я не знаю, кому молиться, кого

благодарить и у кого просить спасения.

Он здесь.

На ослабленную тяжелыми переживаниями, бессонницей и голодом нервную систему вмиг столько

эмоций обрушивается, что кажется, будто я сорвала какой-то уникальный куш и резко взлетела

на несколько уровней выше. Не зная, как адаптироваться и расходовать новую энергию, теряюсь

не только в пространстве… В своем собственном теле! Оно гудит, вибрирует и словно бы растет

в объемах, неизбежно усиливая внутренние процессы. Даже то, что я по законам биологии не

должна бы чувствовать, пробивается, вынуждая сходить с ума от хаоса, который по ощущениям

таки напоминает апокалипсис. Несправедливо, что он начинается с меня. Но, черт возьми,

ожидаемо.

Если до Нечаева, с момента, когда я утром поймала какой-никакой дзен, надрывалось по

большей части сердце, то с его гребаным пришествием в экстремальном режиме выживания

находится весь организм. Фильмы-катастрофы со всеми известными миру спецэффектами могут

отправляться в утиль. Даже то, что описывает Библия, на фоне моих переизбытков кажется

приемлемым. Ведь там масштаб. А я одна. Все органы, пытаясь справиться, трещат от перегруза.

Пульс тупо по верхнему регистру шпарит – непрерывно.

Господи…

Меня же либо реально разорвет, либо, выдрав с корнями, утащит в другое измерение.

Организм, конечно, упорствует. Проходит апгрейды, один за другим, с космической скоростью

исцеляя поврежденные клетки и тут же укрепляя их, но, один черт, не поспевает.

«С меня хватит, Филатова!»

«Все, блядь. Все!»

Эти фразы звучат снова и снова. От них, вероятно, прям гематомы образовались. Осознаю

пагубность влияния, но выдернуть из памяти не могу. Даже сейчас, когда вижу, что Нечаев

все-таки вернулся, трясусь над ними, как над приговором.

Вернулся же? Почему не подходит?

Выдерживая его взгляд, удивляюсь двойственности своих ощущений. Мне каждой частичкой тела

одуряюще больно и каждой упоительно хорошо. По той самой внутренней дрожи догадываюсь, что

внутри одновременно с апокалипсисом происходит ферментация, которая, ко всему, делает

напрочь пьяной. С такими промилле не то что на ногах не стоят… Наверное, даже не дышат. А я

умудряюсь, заигрывая с камерой, демонстрировать все свои ништяки. Внимание Егорыныча, как

аддиктивный допинг, заставляет выжимать максимум.

Пусть и его заденет! Пусть убьет!

Я бы исцелила…

После этой мысли так серьезно задумываюсь, что на мгновение даже выпадаю. Неужели все так

плохо? Чтобы я бросилась к Нечаеву, а он подпустил к себе, нам реально, что ли, нужно

столкнуться со смертью?

Лично меня от таких перспектив накрывает ознобом.

Егор же… В самом начале я видела, что он впечатлен встречей. Застыл ведь, словно его

обварило, оглушило, напрочь вынесло из тела… Но лишь на первых минутах контакта. Не успела я

как следует потешить свое самолюбие, гад собрался, принял скучающий вид и без каких-либо

проблем ввязался в разговор с Виолой и барменом, который в это время колотил им обоим

напитки. Меня от злости аж перекосило. В измученной головушке мелькнула шальная идея уронить

трусики, завязки которых я все еще держала рукой. Однако так же быстро я решила, что Нечаев

не стоит того, чтобы настолько низко падать, и просто сосредоточилась на своей работе,

напрочь игнорируя при этом его важную персону, хоть меня и продолжало плющить без перебоев и

послаблений.

– Умницы! Сухую часть закончили, – говорит Виктор во время очередной смены поз. И дает

следующие указания: – Ополоснитесь в море, и обратно на линию. Волосы не мочить, а вот грудь

– обязательно.

У Нечаева есть возможность подвалить во время затягивающейся суеты. Я как минимум дважды

остаюсь одна. Ладно, в воду наш благородный в штанах не лезет. Но после нее, когда я

прохаживаюсь вдоль берега, смахивая капли, мог бы и снизойти!

Нет же. Только наблюдает.

С моим телом снова что-то странное творится. Помимо мурашек по мокрой коже в виде

паутинообразного соединения ползает ток. Ну а под ней носятся огненные шарики. Вот эти

шарики таскаются-таскаются, будто наперегонки, а потом вдруг, критически тупанув, врезаются

друг в друга. Фа-фах! На весь организм! И мелочь разлетается жаром, чтобы снова расти,

соревноваться и, конечно же, сталкиваться.

– Еще немного вперед, Агния… Волосы перекинь… Да, всей копной налево… Улыбайся… Угу… Теперь

давай смех… Моя ты умница! Двигайся, двигайся… Хо-ро-шо… Девочки, вы какого хера как статуи?

Ника, перевяжи тесемки лифчика накрест. Бляха, нет! Руками сжимать сиськи не надо. Это не

плейбой. Легкий флирт. Легкий! Наша целевая аудитория не онанисты, а шопоголики. Эти

купальники должны покупать. Дрочить на них не надо. Вот сейчас зачет… Продолжай… Алена,

поворачивайся к ней… Хо-ро-шо… Даша, вообще отлично!.. Агния, мне нужен твой вид сзади…

Е-е-естественно… Да, так! Стоп! Двигайся, но без спешки… Красиво! Еще раз! Развяжи ту же

сторону на бикини и пусти шнурки…

Я напрягаюсь. Но не столько из-за просьбы фотографа, сколько из-за смеха, который доносится

из чертового бара. Виоле с Нечаевым так весело! Старая шваль! Лучше бы храпела на своем

шезлонге! Отдыхать она хотела!

Стиснув зубы и ноги, слегка подаюсь ягодицами назад и дергаю за шнурок. В море ни души –

место съемки ограждено. Так что мой лобок некому наблюдать. А на попе, как я подозреваю, все

путем: неоново-желтый треугольник стрингов падает на правую половинку и остается там

трепыхаться, создавая по-летнему дерзкую и при этом ничуть не вульгарную картинку.

Виктор это подтверждает:

– Удачно как ветер подхватывает завязочки! Огонь, детка! Остальные, не филоним! Работаем!

Все, работаем! Еще немного, и сделаем паузу.

Я предвкушаю этот перерыв. И не только потому что устала и адски хочу пить. Надеюсь, что

Нечаев все-таки подойдет. Судорожно предполагаю, что он мог бы сказать. Придумываю колкие,

но значимые ответы.

И снова все напрасно!

Я шагаю к бару, из бара – к вагончику, из вагончика – на линию… И ничего! Никаких, мать

вашу, подвижек! Вхолостую проходит несколько пауз. А потом фотосессия заканчивается, и

Нечаев, так и не сказав мне ни слова, уходит.

Дерьмо!

Думает, я побегу? Не дождется!

Домой еду злая, как сам сатана. С трудом борюсь со слезами. Чуть не сцепляюсь с каким-то

быковатым мужиком. Жаль, он затыкается раньше, чем я дохожу до кондиции.

– Ты дома? – щебечет мама.

Чему радоваться?!

– Нет. Не дома. Тебе кажется, – ворчу, швыряя босоножки на полку. – Игнорируй меня, будь

так добра. Я же, мать вашу, невидимая. Другие не замечают, и ты не смотри.

На ее лице ни один мускул не дергается. Даже глаза и те остаются точно в том же положении,

не собираясь выдавать какие-то реакции. Наверное, я становлюсь предсказуемой даже для нее.

– Как отработала? – интересуется ровно. И тут же предлагает: – Рассольник будешь? Только с

плиты сняла.

– Ма-а-ма, – протягиваю с нажимом, распекая заодно взглядом. – Не видишь, что ли, я не в

духе?! Хоть ты не нервируй, окей? Мне худеть надо! Она со своим супом! Еще до кучи сала

предложи! И хлеба! Рискни! – свирепею, как мерзкая змея. Ничего не могу с собой поделать.

Внутри все кипит. – Я скоро от стресса прыщами покроюсь, так ты решила, чтобы к ним я еще и

жопу побольше отрастила! С сегодняшнего дня никакой еды! Никакой! Все! Голод! Объяви всем,

чтобы не смели меня дразнить! Пусть жрут по комнатам!

На этой фразе мама не придумывает ничего лучше, как тонко меня стебануть:

– Может, ромашкового чая по такому поводу панна желает?

– Сухой! Голод сухой! – выкрикиваю я, прежде чем с треском захлопнуть дверь ванной.

Щеки пылают. Вот-вот сознания от жара лишусь. Ладони тоже горячие, а ко всему еще и липкие.

Бросаюсь к крану, чтобы резко брызнуть себе в лицо. Так резко, что вода по всему помещению

разлетается, а я начинаю задыхаться.

– Что случилось-то? – с запоздалым участием интересуется все еще торчащая в коридоре мама.

– Все прекрасно! Просто беременна! – заряжаю на нервах. За дверью что-то падает. Надеюсь,

не мама. Надеюсь, но смеюсь. – Что такое? Ты же хотела внуков? Скоро получишь, мам! Мне

кажется, у меня двойня, не меньше! Может, даже тройня! Меня, блин, сейчас разорвет!

– Если ты думаешь, что это смешно... – свистит с явной угрозой. – Агния?..

Я, черт возьми, в та-а-аком отчаянии, а она слышит только слова.

– Шучу, ага. Ты права, не смешно, – тарабаню, стягивая одежду. – Расслабься. Я по-прежнему

планирую сделать это лет через десять. Выдыхай, – бросаю и встаю под душ.

– Хотя бы отучись, я тебя умоляю. Этоттвой тоже... Не собирается же

он всю жизнь шайбы гонять? Это несерьезно.

Дергаю кран, и мамин голос тонет в шуме воды.

Как он мог уйти, не попытавшись поговорить со мной?! Зачем приходил вообще? Душу мне

растравить? Хоть бы поздоровался! Сволочь!

Да, я плачу! И что?! Имею полное право!

Он меня изводит! На психах вся! Каждый нерв звенит! Приперся же, чтобы контроль над моей

жизнью не потерять! А не подошел, чтобы я, не дай Боже, не решила, что он изменил мнение!

Что дальше? Кто первый заговорит, тот и сдался?

Третий раз за сутки игнорирую уходовые процедуры. Завернувшись в полотенце, с несчастным

видом плетусь в комнату. Мама не показывается. Но на тумбочке у кровати я нахожу стакан

молока, рулет с повидлом и чашу с голубикой.

Эпизод тридцать первый: Шаги.

Вторая ночь раскрывается в ином градусе чувств, словно на орбиту другие планеты выходят.

Но, увы, лучше предыдущей ее не назвать.

Умяв рулет с молоком и все ягоды, я вырубилась. Организм к тому моменту был на грани

истощения, так что скачок сахара в крови буквально нокаутировал. Проснулась в кромешной

темноте – от шума и холода. Шел дождь.

Потянувшись за одеялом, кутаюсь в него, как в кокон, обещая себе, что это временно.

– Сейчас… Сейчас… – шепчу сиплым голосом. – Согреюсь и встану…

Встану, чтобы закрыть балконную дверь.

Но минуты утекают, а я все лежу. Надеюсь уснуть, просто уснуть… Не получается. И дело не

столько в грозе, сколько в воображении, которое, когда закрываю глаза, рисует нереалистичные

картинки. Чудится, будто Нечаев вновь забирается по трубе, шагает через комнату,

проскальзывает ко мне под одеяло, мокрый и почему-то полностью голый прижимается, говорит

какие-то нереалистичные глупости… То, что я никогда от него не услышу. Никогда.

Если прошлую ночь я металась в горячке и страхе, то в эту вязну в унынии. Мне так грустно,

так плохо, что шевелиться сил нет. Просто вяло дрожу. Просто прозябаю.

Как же больно, когда рвется душа…

Накопив какое-то количество энергии, я опять-таки не срываюсь, чтобы закрыть окно, а

стягиваю с тумбочки телефон и наушники. Включаю альбом, который слушала после выпускного,

впервые прощаясь с Нечаевым.

Как же эти песни сейчас накрывают! В разы сильнее, чем тогда…

Сердце никак не упокоится. Хоть миллион раз дай ему умереть, оно все бьется, носится,

горит. Открываю чат с Егором, и несчастное, забыв, что за сегодня по ударам уже

израсходовано сто процентов от годовой нормы, дергается на подъем, чтобы снова попытаться

меня уничтожить.

Он онлайн.

Машинально смотрю на время – третий час ночи.

Он онлайн.

То ли ток, то ли жар – мощная критическая масса зреет за грудиной, чтобы пройти валом

сквозь кость и рассыпаться горячими и колкими зернами по коже груди. Дыхание учащается,

начинает ломаться. Пульс подскакивает, дробно лупит по вискам. Нарастающий внутренний шум

стремительно перекрывает внешний.

Смотрю на зеленую точку практически не мигая.

«Привет…»

«Почему не спишь?»

«Страдаешь?»

«Знаешь, чат с тобой так далеко упал, едва откопала. Пиши чаще, если не хочешь,

чтобы я совсем о тебе забыла…»

Конечно, ничего из этого я не отправляю. Вообще ничего.

Нервно дернув ногами, прикладываю к животу ладонь. Ее туда тянет, словно к ране. И я уже по

факту понимаю, почему. Даже там, под плотным корсетом из мышц, яростно бомбит какими-то

ненормальными процессами.

Очередной трек разгоняет чувства, выводя тоску в какой-то непереносимый абсолют. Я с

та-а-аким трудом держусь, чтобы не коснуться клавиатуры… Кровь все больше точек прогревает.

Эти места, словно вулканы, из которых непрерывно бьется лава.

Гипнотизируя значок рядом с фамилией Нечаева, мысленно умоляю его хоть как-то отметиться в

нашем чате.

Самому же плохо! Плохо ведь??? Не спит же!

«А вдруг переписывается с кем-то?..» – эта мысль так больно по сердцу дает, что я аж ползу

по матрасу повыше, чтобы принять сидячее положение, иначе есть риск задохнуться.

«Ну ты и тварь!»

«Ненавижу тебя!»

«Конченый!»

Сорвавшись, пробую что-то написать. Пишу, да. Но стираю.

Выдохнув, снова бесцельно на точку «онлайн» таращусь.

Проходит около сорока минут. За это время я несколько раз обновляю приложение, открываю,

сворачиваю… Открываю… Он все время в сети, но упорно молчит. Выжимая из своего обезумевшего

от боли сердца остатки сил, под завывание какой-то охрипшей от отчаяния певички читаю старые

сообщения. По груди, волна за волной, бьет искрами. На остатках жара собирается ком. Этот

ком, конечно же, подходит к горлу и, надавив на какие-то узлы, вынуждает меня всхлипывать.

«Ты ему не нужна!» – орет в наушниках.

Я плачу все громче. Размазывая соль по щекам, скулю и скриплю зубами.

– Это несправедливо… Несправедливо…

Я ведь могла бы захомутать любого! Почему с этим-то не получается?! Просто какой-то

заговор! Сбой! Мне в личку без конца строчат какие-то придурки! Придурки, которые мне ни

черта не интересны! А этот все молчит!

Без четверти четыре вокруг его аватара появляется синяя обводка.

Новая сторис.

Поймав дичайшую аритмию, рвусь, чтобы открыть, хоть и понимаю, что он это увидит.

«Нет! Нет! Нельзя!» – ругаю себя.

И все равно ослушиваюсь.

Темный салон, янтарно-красная подсветка приборной панели, уходящая к последним отметкам

спидометра стрелка, лежащая на руле рука, браслеты… Тот самый ремень, который с ним всегда.

И еще один – плетеный, с крупной латунной бусиной в виде шестиугольного щита с узором под

драконью чешую. Мой подарок на восемнадцатилетие. Подарок, который он тогда выбросил.

Так-то.

Сердце спотыкается, едва вижу эту картинку. Ему приходится очень-очень туго. Ведь оно на

разгоне. Вся моя кровь, его трудами, сначала резко приливает к тазу, а после, натворив там

немыслимое, так же стремительно ударяет в голову.

Чтобы разобрать слова играющей в салоне музыки, приходится заново сторис грузить. В ней

какой-то рэпер зло и, конечно же, с матами, весьма натурально задыхаясь, читает о ломке

после разрыва, невозможности забыть прошлое и неспособности дальше жить.

Хули писать теперь? Все ты знаешь сама,

Нет, не тебя – себя потерял.

Ты говорила, говорила, и была права,

Да давно я сгорел, просто не признавал.

Я дотла, блядь.

Я пропал.

В первые секунды после прослушивания меня физически так зажимает, что кажется, будто

неотвратимо скукоживаюсь до размеров букашки. После паузы столь же мучительно заново расту.

И вот тогда моему вымахавшему организму не хватает кислорода, крови, мощности. Сердце,

отвоевав какие-то миллилитры, как дилетант, давится, захлебывается и резко нагружается

хмельными единицами гормонов. До извержения. До комы. До прямой линии пульса.

Кожа пятнами идет. Слава Богу, не трупными. Просто красными.

Он все же любит меня? Любит??? Давно сгорел – это же о любви?! Боже мой! Боже мой! Если это

правда, я умру! А если нет? Если нет, тоже умру! Го-о-о-осподи!!! Себя потерял – значит,

очень плохо! Так же, как и мне! И что делать теперь? Он ведь не напишет сам. Нет, ни за что

не напишет.

Не успеваю воспрять духом, как меня снова закапывает.

Так до утра и катаюсь. От счастья к отчаянию. И обратно.

Нечаев все это время остается в сети.

Около пяти тридцати публикует вторую сторис. На этот раз полноценное видео. Без

музыкального сопровождения. Точнее, оно есть – тот самый трек, но звучит приглушенно, потому

что сам Егор находится за пределами машины. Сидит на деревянных ступенях – в кадре видны его

ноги и выдыхаемый им дым. На последних секундах появляется рука с зажатой между пальцами

сигаретой, те же браслеты. Он хрипловато смеется и гладит подбежавшего пса. После чего фокус

уходит вверх, показывая верхушки хвойных деревьев.

Напрягая мозги, я вспоминаю, что у Нечаевых есть охотничий домик в лесу. Ян возил туда

Юнию, чтобы лишить ее там девственности. Ну, может, не прям специально. Но вся наша семья

уверена, что именно специально. Бабушка аж инфаркт схватила, не смогла пережить эту ночь.

Вот бы мне туда… К нему…

Переполнившись эмоциями и всеми возможными побочными эффектами от них, на стойких бодряках

делаю зарядку, принимаю душ, выполняю весь комплекс уходовых процедур, эффектно укладываю

волосы, старательно навожу макияж и красиво одеваюсь.

Порывшись в святая святых, извлекаю на свет божий припрятанную когда-то подвеску – тот

самый кулон в виде сердечка, который Нечаев швырнул мне на выпускном. Цепляю на шею, стреляю

у зеркала расчетливое селфи, подбираю музыку для алаверды и публикую в сторис.

Если бы небо вдруг обнажило истину,

Ты бы узнал: я к тебе, я тобой, за тебя.

Без причин, без «нельзя» – хоть сейчас.

В огонь и в воду. До конца [1] .

Вот он, наш ответ Чемберлену!

И Нечаев реагирует. Ну то есть… Сердечко, ясное дело, не ставит. Но просматривает.

Вообще-то, его имя одним из первых высвечивается.

Увидев это, задыхаюсь от волнения. А после визжу от радости и подпрыгиваю до потолка.

Пока в дверном проеме не вырисовывается папа.

– Чего орешь? КПИ вывесил списки?

Я фыркаю.

– Зачем мне их списки? Я и так знаю, что поступила. Это как бы без вариантов, – высекаю

раздраженно. Поправив одежду, хватаю сумку и спрашиваю: – На работу меня подкинешь?

Папа отворачивается.

– Давай сама. Я подвожу Юнию, – выдает, удаляясь.

– А Юния в курсе? Она терпеть не может, когда ты ее подвозишь! Следопыт! – горланю

обиженно. – Эй! Пап?! Ну куда ты?! Я что, не дочь?!

– Порадуй-ка, дочь, сегодня своим присутствием бренный народ городских маршруток, –

отмахивается, так и не удосужившись обернуться. – Зубы только никому не выбей.

– Черте что! – взрываюсь, вылетая из комнаты.

– Бутерброды возьми, – пытается перехватить выплывающая из кухни мама.

Но я проношусь как ракета. Запрыгиваю в босоножки и, продолжая сердито ругаться, покидаю

квартиру.

Только ближе к остановке успокаиваюсь. Вспомнив о Нечаеве, начинаю улыбаться.

И не зря.

Он снова на моей работе появляется. Пусть не подходит, но сидит же. На жаре. Весь день.

Я сама смотреть на него не могу. Мое сумасшедшее сердце колотится с той дурной силой,

которая говорит уже не просто о намерении убить меня, а о стремлении разнести все вокруг.

«Да давно я сгорел, просто не признавал…»

Строчки того самого трека крутятся в моей голове, и тело та-а-ак пылает… Виола то и дело

подбегает, чтобы поправлять макияж.

– Ты не заболела? Вся горишь. Вдруг тепловой удар!

– В порядке все. Чувствую себя отлично, – заверяю я.

Сразу после сессии Нечаев исчезает. Знаю, почему. Гордый же.

А вот у меня терпения все меньше...

Проверяя телефон после душа в вагончике, вижу у Егора новую сторис – селфи в гараже. Под

тот же трек.

«Я дотла, блядь… Я пропал…»

Содрогаясь, вспоминаю другие слова.

«Отдай ему победу…»

И, заручившись поддержкой Юнии, еду к нему.

Если приедем вдвоем с сестрой, это ведь не будет выглядеть как полная капитуляция? Но шаг

серьезный. Должен сдвинуть нас с мертвой точки. Обязан.

[1] Здесь: не цитаты, все строки придуманы для настоящего текста.

Эпизод тридцать второй: Пролом.

Всю дорогу я сомневаюсь. Да, переступать через гордость – задача с высоким коэффициентом

сопротивления. В угоду кому бы то ни было другому я бы не справилась. Исключительно ради

Нечаева удается себя пересилить.

Только вот то, как он встречает – рушит все иллюзии, которые я успела нагромоздить. Но это

потом. Не сразу. Изначально я, оказавшись перед лицом своего непобедимого врага, с чистейшим

восторгом фиксирую по всему телу вспышки самых ошеломительных ощущений. Сетка по ключице,

плечам, груди, спине, обеим сторонам паха, в коленях – молниеносно оживают старые

электронные цепи. Область солнечного сплетения и вовсе пробивает насквозь, оставляя там лишь

жгучую сосущую дыру.

Я улыбаюсь. Не могу иначе. Меня же захлестывает, чуть не сносит.

Егорыныч мог бы наорать, полыхнуть мне в лицо огнем… Я бы выдохнула: «Еще».

В его глазах уже устрашающе мощно шваркает. Следующей секунды достаточно, чтобы понять, что

ему на поднятых эмоциях становится одуряюще тесно в своем охренительно немаленьком теле.

Вздымается на вдохе, который говорит о мобилизации стойкости, вся масса.

«Я дотла, блядь. Я пропал».

Эти строки текут от Нечаева ко мне незримыми волнами.

Плюм, вжух, пш-ш-ш… Мое сердце, словно доступная ему одному клавиша, подгорая контактами,

покорно проваливается, создает нужные звуки и пускает их далее – по венам и нервам… На

надрыве позволяет исполнить весь трек.

Я, мать вашу, про застывшую рядом сестру забываю.

Пока сам Егор не обнуляет произведенный эффект.

– Оу-у-у-у, хайса, – выдает с остатками какой-никакой эйфории, посеченной, впрочем, его

личным потрясением. Сглатывает так, что я едва ли не воочию вижу, как проталкивается по его

гортани и далее по пищеводу созревший ранее узел напряжения. Размыкая губы, он беззвучно

хапает воздух. И махом все портит: – И гудбай, на хуй.

Нет, это не пламя ярости. Этот резкий холодный удар произведен прямо по сердцу. А учитывая,

что оно подключено к целой системе, то раскалывается сразу все. Ума не приложу, как мне

удается выстоять. Еще и без заминки. Отбиваясь, я в буквальном смысле в аварийный режим

выживания вхожу.

– О-о-о, не психуй так сразу, котик, – поливаю медом, еще надеясь на то, что он в какой-то

момент жахнет огнем. – Знаешь же, что мне не нужно твое приглашение.

– Я, блядь, не психую. Мне ебать как поебать.

– Выдохни.

– Потеряйся.

Я застываю. Глаза медленно заполняют слезы, но я не свожу их с него. Хоть и улыбаюсь,

Нечаев с битым видом вздрагивает, внезапно впуская меня явно дальше, чем хотел бы.

«Попался!» – ликую, игнорируя собственные мурашки, которые в этот раз влупили по телу на

тяжелой гусеничной технике, никак иначе.

Приободрившись, расправляю плечи и во всеуслышанье обновляю планы:

– Нет уж, я буду тебя драконить. Я тебя, бешеный ты Егорыныч, так ненавижу, что все же

подумываю выйти за тебя замуж, чтобы до конца жизни пить твою черную кровь!

Юния охает. Нечаев краснеет.

– Кто тебя возьмет, блядь? – отвергает хамски.

Но в глазах, поверх злости, стоит особый огонь – первобытный, потребительский.

– Не ты ли? Челюсть подбери, родной. И тормозни фантазера, пока твоя вторая голова не

выпрыгнула из штанов.

– Иди на хрен, – рявкает с той самой яростью, которая на выдохе превращается в пламя.

Я не дергаюсь. Наслаждаюсь же.

А, а, а, а-ах… – если у Нечаева речитатив, то у меня, я его поздравляю, вокальный сэмпл на

повторе. Со стонами.

Поправив зашевелившиеся на голове волосы, с той же улыбкой тяну из него жилы.

– По моему мнению, ты очень-очень-очень рад!

– Слушай сюда, Филатова… – заряжает, вцепляясь мне в локоть и агрессивно дергая на себя. –

В рот возьми свое мнение.

Смотрит на этот самый рот, на покоящуюся в моей ложбинке подвеску и только после этого,

размазывая, в глаза.

Как же ты полыхаешь… А говоришь, сгорел… Еще нет…

Я бы осталась и с кайфом сгорела вместе с ним, но влезает Ю, и выходит из того же гаража

Илья.

– Какого хера? – злится последний. Ненавидит же нас с сестрой исключительно сильно. – Что

они тут делают?

– Пойдем, Агусь, – шепчет мне Юния.

Я делаю вдох, прижимаю к груди ладонь и, играя, округляю рот и расширяю глаза.

– У меня икота… – сообщаю в следующую секунду. На испуге, будто это что-то ужасное. – Что

ты стоишь? – нападаю на несчастного, которого уже окрестила своим. – Дай воды!

И он, наплевав на вся и всех, заводит меня в гараж.

Юня с другим громилой Нечаевым, хвала Богу, хвостом за нами не следуют. В то время, как мы

с Егором идем в кухонную зону, уходят к байкам. Точнее, уходит сестра, а угрюмый шкаф

попросту за ней плетется.

Ля, какой… Злой и смешной! Запал же! Глаз с нее не сводит! Ой, че будет, когда

первый Романыч раскачается?!

Поглядываю, пока не убеждаюсь, что Илья не обидит Ю.

– Я газированную воду не пью, – фыркаю нервно, когда мой Нечаев уже вытаскивает из

холодильника бутылку и, поставив на барную стойку стакан, собирается наливать. – Терпеть ее

не могу.

По лицу Егора вижу, что его это бесит, но в принципе не удивляет.

– Другой нет, – отрезает, прекращая свинчивать крышку.

Припирает взглядом, мол: «Будешь пить? Нет?».

Я не отвечаю. Просто принимаю этот контакт. Откровенно им упиваюсь. Под давлением слегка

оседаю и словно бы уменьшаюсь в размерах. Продолжаю громко икать. По телу такие вихри

носятся – ко всему еще и вздрагиваю.

И затянувшая было радужку Нечаевских глаз черная мгла расползается, уступая место магме,

поднявшейся из самых глубин его звериной души.

– Мы сейчас по серьезке ссоримся? – шепчу, не в силах оторвать от него взгляд. – Или

напоказ?

За два дня так истосковалась по его виду, присутствию, запаху, голосу, долбаным повадкам.

По этому безумному напряжению, которое мечется между нами со скоростью, черт возьми, света.

И по той убойной тяжести, что прижимает рядом с Егором к земле похлеще любой гравитации.

– От тебя зависит, – бросает, отворачиваясь.

И я вдруг чувствую чрезвычайно резкое послабление в животе, который до этого, как

оказалось, держался в болючем зажиме. Все мое тело как будто растекается. Спина округляется,

а плечи опадают.

– Было бы идеально, если бы от моих желаний зависело абсолютно все.

Нечаев стискивает челюсти. Молча возвратив в холодильник минералку, какое-то время изучает

содержимое.

А после просто предлагает:

– Сок ананасовый будешь?

– Там есть сахар? – спрашиваю и тут же получаю под дых. Все из-за вернувшегося ко мне

убийственного взгляда. Вынуждает собраться. Но выезживаться больше не смею. – Давай.

Егор в свою очередь делает скидку мне, не затягивая тем самым конфликт. Наливает сок и

позволяет мне спокойно его выпить.

Черт, классная схема: я сдаю позиции, он остается рядом.

Когда отставляю пустой стакан, придвигается и прихватывает ладонями мою талию.

– Есть планы на вечер? – толкает, вроде как, небрежно. На уверенном. Нагло и с вызовом. Но

в глазах, которые целенаправленно и жестко пленяют мои, я вижу кипучее волнение и

определенную зависимость от моего ответа. – Рванем куда-нибудь?

В моем животе начинает кружить какая-то стайка. Я бы сказала, что это бабочки, но единицы

слишком крошечные. Похоже на атомы: протоны и нейтроны в сжатом ядре. Ощущаются так остро,

потому что энергия там запредельная. Если бы выдала миру происходящее, однозначно, забрали

бы на опыты.

Как мне говорить с Нечаевым?

Во рту становится слишком влажно. Да и не только во рту – между ног ведь с первых секунд

наблюдается тянущая резь.

Бля-адь… Хватит нервничать.

Да, он хорош. Но и ты не че попало.

– Можно, – отпускаю с той же небрежностью. – Интересно бы было увидеть ваш охотничий домик…

Наслышана, знаешь…

О-о-о, удачный ход!

Глаза Нечаева рвет молниями. Разряды такие сильные, что я не только вижу их, но и, кажется,

даже слышу, как они жгут ему сетчатку. Его дыхание срывается, горячо бьет меня по виску.

Руки сдвигаются, задевая пальцами и поясницу, и низ живота… Моя кожа резко становится

слишком тонкой, слишком восприимчивой… Наверное, за два дня наплодилось чересчур много

нервных окончаний. Не могу выдержать этот контакт, не содрогнувшись. Замыкание сначала

кладет все источники питания, а после врубает вместе с резервными генераторами.

Сердце молотит, словно на взлете. Собирая на каждой попытке все больше и больше крови – она

ведь топливо. Реактивное топливо, которое оно, походу, не собирается отдавать.

В глазах темнеет. Конечности немеют.

Но я улыбаюсь.

– Можно и туда, – хрипит Нечаев, сбиваясь с того самого тона, которым мы вдвоем говорим о

безразличии.

Приподнимаюсь на носочки, чтобы, похихикав ему на ухо, шепнуть:

– Скучно без тебя было.

И на обратном пути хищно прижаться губами к его губам. Как только он размыкает свои, чтобы

ухватить мои, со смешком ускользаю вниз, приземляясь на всю стопу.

Живот сам по себе все ощутимее ноет, а Егор еще вдавливает свои пальцы.

– Я однажды читала, что нас тянет к тем, с кем мы теряем контроль, – говорю, игнорируя

спазмы в груди. – Просто потому, что иначе этот контроль не выключается. Нервная система

уходит в перегруз, и мозг на смеси ужаса и возбуждения ловит такой мощный экстаз, до

которого не все телом доходят. На этих ощущениях можно даже в обморок грохнуться. Можно

поехать крышей. А можно… начать говорить глупости…

Эпизод тридцать третий: Импульс, признание и манипуляции.

Нечаев вообще понимает, о чем я говорю? Почему такой серьезный все время? И дело не в

отсутствии улыбки. Весь он непрерывно держит оборону. Это проявляется и во взгляде, который,

несмотря на все очевидные маркеры удовольствия, остается максимально сосредоточенным,

настороженным и… Обреченным, что ли? Словно он не только уверен в том, что ничего хорошего

уже не будет, но и смирился с этим.

Это больно. Мне снова нечем дышать. Внутри все сжато когтями страха. По коже крошками

осыпается мрак. Отпускает, лишь когда замечаю, как темную радужку Нечаевских глаз усеивает

оранжево-красными бликами тепла.

Он понимает.

Я резко, с облегчением и радостью, совершаю долгожданный для всего моего организма вдох. С

улыбкой тянусь, чтобы потереться лицом. Егор ответных действий не совершает. Наблюдая за

мной, просто позволяет делать, что я хочу.

Жаль, вдоволь насладиться этим коннектом мне не удается. Поймав момент возвращения Юнии и

Ильи, приходится снова сцепиться. Нечаев, ясен черт, подхватывает, стоит мне лишь гаркнуть,

чтобы убрал свои руки. Все-таки пять лет за плечами. Привычка, чтоб ее – вторая натура. Эти

гребаные нападки друг на друга смешны, глупы и та-а-ак фальшивы. Ведем себя, как два дебила,

вспоминая, что кому кто по школоте сделал, и перебрасываясь свежими угрозами. В общем,

ничего нового. Мне до слез обидно, что мы снова скатываемся в избитый сценарий, но когда Ю

предпринимает попытки уехать домой, врубаю сопротивление.

Вдруг все еще получится? Не хочу я на такой ноте расставаться! Дома что? Дальше рыдать?! Я

не выдержу! К тому же, Егор уже обещал мне провести вечер вместе! Почему сейчас молчит-то?!

Пусть бы вступился! Взглядами вываливаю на него все свое недовольство. Боюсь, конечно, что

испорчу отношения окончательно, но иначе не могу.

Поныв, не придумываю ничего лучше, как признаться, что натерла мозоль.

– Ай, ой… Как же больно! Мамочки… Что стоишь, Нечаев? Принеси лед!

– Больше ничего, блядь, не хочешь?

– Хочу!

– Что?!

– Пластырь!

Голова кругом идет, и внутри все переворачивается, когда он вдруг подхватывает на руки и

куда-то несет. С готовностью обнимаю, тычусь лицом ему в шею, на весь объем легких вдыхаю. Я

готова на все! Быть похищенной, связанной, наказанной… Эм… Ну, ладно, пыльный диван гаража

тоже сойдет. Главное – Егор рядом.

– У тебя трусы с динозаврами? Серьезно? – ляпаю, дергая за показавшуюся из-за пояса джинсов

резинку. Боже мой, что у меня в голове? Зачем же я продолжаю его дразнить?! Что со мной не

так?! Дура! Дура! Остановись! – Мама купила, да? А колготки под штаны зимой еще заставляет

надевать?

Это самая неудачная тема, знаю. Нечаев не выносит, когда я принижаю его, разговаривая, как

с маленьким. Знаю и, один хрен, завожу свою шарманку. Это какой-то кошмар! Я несусь с горы,

просто не понимая, как остановиться.

Кусая свой чертов язык, думаю, как без больших потерь извиниться, когда Егор,

раскрасневшись, рыкает:

– Ты, блядь, бессмертная, что ли? Я тебе шею сверну, ясно?!

Ужас и возбуждение – те самые волны сталкиваются, доводя мой организм до предынфарктного

состояния с последующим отключением всех жизненно важных опций. Сознания, в том числе. Я

слабну физически, буквально растекаясь по гребаному дивану. Мелко-мелко подрагиваю, потому

что глубоко под тканями уже стартует полноценная тряска.

– Давай. Кончай ее, брат, – поддерживает Илья до жути ровным тоном.

– Егор… Ты же не… – пытаюсь объяснить, что он неправильно понял, но язык липнет к небу и

вообще ощущается каким-то нереально огромным. – Егорчик…

А дальше просто визжу. Все из-за невыносимого переизбытка чувств, который бьет фонтанами,

когда Нечаев, завалив меня на спину, падает сверху.

– Глупости… Это те самые глупости, – шепчу, инстинктивно отталкивая, потому что иначе

реально погибну. И без давления его тела вся словно огненными кольцами стиснута, а внутри

ведь продолжает хлестать. Но он выкручивает мне руки и дергает их в стороны, явно

намереваясь обрушиться всем весом. – Егор, Егор… – шарахаю, продолжая бороться, понимая, что

ногами мы уже запутались. – Ты мне нравишься… – сдаю себя напрочь севшим голосом.

Голосом, практически лишенным звука.

Но Нечаев слышит и застывает. Вид у него при этом такой, будто я только что не в симпатии

ему призналась, а выстрелила прямо в грудь. Глаза огромные, дикие. Губы раскрытые и

обескровленные. Да Господи, все лицо искажено откровенным потрясением.

Я в свою очередь смущена и напугана. Призналась же. Первая. А он так удивлен. Настолько

неожиданно? Или он сейчас реально кринжанул? Мол, что за фигня, мы же враги, фу! Да… Боже,

да… Наверное, именно так он и думает! Какая я дура! Беспросветная!

Но он ведь хотел меня… Хочет? Я прямо сейчас чувствую! Что за фигня? Ничего не понимаю!

Ну вот и все, все… Меня накрывает мгла.

Не успеваю я по канонам Шекспира с этим самым врагом проститься, как меня из нее

выдергивает зычный строгий голос Романа Константиновича.

– Что здесь происходит?

Это даже не двести джоулей дефибриллятора… Тысячи! Удар на вынос!

Егора срывает с меня, как черепицу с крыши во время урагана. Я только моргаю, он уже

перемахивает спинку дивана и вытягивается по стойке смирно.

Черт.

Поправляя одежду, быстро сажусь.

Все, блин, молчат, как будто онемели, так что выступаю я.

– Добрый вечер! А мы тут… – придумываю на ходу. – Репетируем!

И вовсю улыбаюсь.

Роман Константинович, несмотря на выраженную брутальность, очень тепло, с какой-то чисто

мужской заботой эту эмоцию принимает и отражает. Знаю, что он редко настолько открыто

улыбается, и по этому поводу испытываю настоящую радость. Даже частота сердечных сокращений

снижается. Страх отступает. Так и чего мне бояться, когда на моей стороне создатель всех

Нечаевых? Все будет хо-ро-шо!

– Ах, это вы репетируете, – протягивает Роман Константинович с той же покровительственной

благосклонностью. Как бы между делом жестким взглядом бреет сыновей. И столь же мягко

приветствует мою сестру: – Здравствуй, Юния.

– Здравствуйте, – с явными затруднениями отзывается та.

– В драмкружке спектакль ставим. У нас с Егором главные роли, – спешу снова на себя

внимание забрать.

Ох, ну ладно, я не просто спасаю Ю. Мне в принципе нравится быть в эпицентре. Тем более

таких шикарных мужчин.

– Что за спектакль?

Глянув насвоего , задыхаюсь от трепета.

Господи, Боже мой, какой же он злой!

Тихо смеюсь. Иду ведь в эмоциональном плане на уверенный подъем.

– «Отелло», – вбрасываю, подрагивая от волнения. – Егору выбранная роль удается феерически!

Наверное, он у вас и в реале очень ревнивый.

– Ты-ы… – выбивает мой огнедышащий сквозь зубы. Впрочем, быстро притормаживает. Смотрит на

отца и вполне вежливо заворачивает. – Думай, че говоришь, ля.

– Битбоксишь? – стебусь, почувствовав какую-то дурную силу.

Он тем же образом, практически не двигая губами, затыкает:

– Молчи.

Но у меня уже отлетает кукуха.

– А вообще… – растягиваю и замираю, чтобы не дать лихорадочному стуку сердца смазать

момент. С шумом переведя дыхание, смотрю на Егора, потом на Романа Константиновича…

Сглатываю и сбрасываю бомбу: – Егор подумывает на мне жениться!

Да, я пытаюсь надавить на объект желания через его отца. Да, это пиздец как низко. Но,

блядь, я в таком отчаянии, что мне, на хрен, плевать, как это выглядит. Хочу, чтобы он был

моим. Чтобы постоянно, сутки напролет, был рядом. Так хочу, что все остальное меркнет. Если

сейчас не получится, мне не нужен ни моделинг, ни КПИ, ни работа в НАН[1]. Ничего.

Он не может уехать.

Не может же?

Набравшись храбрости, смотрю на Егора. Багровый от ярости, которая бушует внутри, но

молчит. А смотрит-то как! Мне впервые доводится дрогнуть настолько, чтобы в панике начать

искать пути отступления. Отворачиваюсь, каждую секунду опасаясь, что рассыплюсь в прах.

Сожженная ведь им. Заживо.

– Еще раз застану вас двоих на диване, точно женится, – выносит приговор Роман

Константинович с характерной ему суровостью. – На следующий же день.

Смотрит при этом исключительно на Егора. Смотрит так, словно мы уже совершили непоправимое.

Проанализировав это, я спохватываюсь и, раздираемая беспокойством, хочу ввалить что-то про

не слишком удачные шуточки, лишь бы защитить… Но Егор опережает, сухим кивком принимая

жесткие напутствия отца.

Мое сердце каким-то волшебным образом делится на миллионы частиц и разлетается по телу,

чтобы шмальнуть в гонг в каждом сантиметре, вызывая горячие спазмы. Повиснув в

непреднамеренном кайфе, я бессознательно пропускаю улыбку, полную сладкого обещания – себе и

Егору, который, так и не двинувшись, скашивает на меня взгляд. Взгляд, в котором, помимо

жажды убивать, раскрывается беспощадное, почти маниакальное собственничество.

– Ужинать будете? – зазывает Роман Константинович.

Мы с Юнией, конечно, отказываемся. Она – из-за природной стеснительности и вполне

оправданного нежелания здесь находиться. Я – из-за личных планов.

– Мы тоже задержимся, – информирует отца Илья. – Отвезем девушек домой.

Я встаю и иду за Егором, успевшим получить от отца последнее китайское предупреждение. Пару

секунд спустя, старательно игнорируя распекающий меня взгляд, молча позволяю ему надеть на

себя шлем. Удивительно, что он не дергает моей головой, как это делала в детстве мама, когда

в нервах натаскивала на меня шапку. Возможно, его родители так не сердились, и им не

приходилось сдерживать себя, чтобы не оторвать отпрыску башку. Неважно. Но все равно

странно.

Усаживаясь сзади, прижимаюсь и с полным правом обнимаю.

Все ведь будет хорошо? Правда?

[1] НАН – Национальная академия наук.

Эпизод тридцать четвертый: Без царя в голове.

– Може-е-ет, хватит? – растягиваю исключительно аккуратно, на тихом придыхании, не желая

больше молчать, но вместе с тем подспудно опасаясь слишком большого взрыва.

Все-таки у Егора в руках тесак.

Мм-м… Он готовит для нас ужин. Это о-о-очень сексуально.

Однако не совсем то, на что я надеялась, когда напрашивалась с ним в домик. Думала, мы

поговорим. Ну, как минимум. А вообще, учитывая курсирующее между нашими телами напряжение,

рассчитывала, что даже не доедем. Что Нечаев остановится, набросится и поцелует меня.

Бугрился ведь, шкворчал и шваркал током, когда я невзначай, вроде как просто придерживаясь,

трогала его плечи, грудь, живот, бедра… И нет, я сейчас не преувеличиваю. Все это было. Он

реагировал на самые невинные действия. Наверное, все зубы себе стер, сдерживаясь. Если бы не

шлем и рев мотоцикла, я бы это видела и слышала. К тому же, я почти уверена, что местами

Егор нарочно разгонялся, вынуждая меня прижаться крепче. Я и прижималась, прекрасно

осознавая, что он тоже все чувствует: и как одурело стучит мое сердце, и как судорожно

сокращаются мышцы.

Спустя сто с лишним километров, по прибытии к тому самому охотничьему домику, Нечаев просто

сделал вид, что тяга между нами махнула за изученные ранее пределы и приблизилась к той

отметке, за которой уже невозможно сохранять хоть какое-то благоразумие.

Заведя меня в дом, Егор сказал, что солонине из дикого кабана – какой кошмар! – перед

жаркой нужно вымокнуть. Собственно, залив мясо водой, тут же вывел меня обратно на улицу и

два часа таскал по лесу.

Класс, да?

Что-то мне подсказывает, первый Романыч Юнии такого не устраивал. И вообще, если вспомнить,

что моя зажатая сестра, бортанув Усманова, лишилась с ним девственности, можно догадаться,

что не для скуки ее сюда возил. Я настолько далеко заходить, конечно, не планировала, но мне

хотелось какой-то адекватной ласки от Нечаева.

Как я выжила в лесу?

Хм. Сама не знаю. Но мне за это определенно списались какие-то грехи! Должны были! Я ведь,

ко всему прочему, первый час держалась на каблуках. Потом, устав проваливаться в мягкий мох,

разулась и, как следствие, испачкала и обколола стопы.

Что в итоге?

Егор донес меня до домика, показал ванную и бросил там одну, чтобы начать готовить ужин.

Вымыв ноги и кое-как уняв жжение раздраженной кожи, я немного побродила по дому, удивляясь

той обманчивой простоте, которую навязывала обстановка, скрывая настоящую дороговизну и

чувство стиля. Сочетание натурального дерева и сурового камня в отделке делало интерьер

архаичным, а массивная, грубо сколоченная мебель и чисто рустикальные атрибуты вроде

звериных шкур, кованых подсвечников, керосиновых ламп, глиняных ваз, домотканых ковриков и

пестрых шерстяных пледов – совсем уж незатейливым, но при этом уютным.

Удовлетворив любопытство, я отправилась на кухню к Егору.

И вот я здесь, а он дальше молчит. Невыносимо.

– О чем ты? – хрипло реагирует на мой вопрос.

Но не оборачивается. Закончив дробить мясо на куски, засыпает его приправами.

Издевается, что ли?

Шумно выдохнув, загоняю в ладони ногти. Неосознанно переминаюсь – ступни все-таки пекут.

Чтобы не смотреть на Нечаева и успеть остудить голову, веду взглядом по помещению – те же

тяжелые неотшлифованные ставни, та же добротная габаритная мебель, открытые балки под

потолком… Запах лесины, копоти, мяса… Фу-у-ух, не могу! Желудок сжимается, по нервам бьет

разрядами, и я все выплескиваю.

– Ну давай, наори на меня… Или что там по догмам патриархата положено?.. Я же завалила тебя

перед отцом! Ты, стопудово, злишься! Чего молчишь-то?! К чему?! Расскажи, как это

неправильно, некрасиво, низко! Святая Эмилия так никогда бы не сделала, правда?! На это

только лишенные элементарного понятия о достоинстве Филатовы горазды! Скажи! Или ты теперь

через игнор меня наказываешь? Зачем привез тогда? Сколько еще планируешь мурыжить? Скажи! Не

надо держать меня в подвешенном состоянии! Это хуже всего!

Да уж, с холодной головой не получилось. К концу речи меня конкретно колбасит. От обиды,

которая и стала вершиной эмоционального истощения, вся буквально вибрирую. А Егору хоть бы

что! Отправив мясо на раскаленную сковороду, моет руки, без спешки их вытирает и, как ни в

чем не бывало, лезет в один из верхних шкафчиков.

Огонь обдает сначала мою грудь, затем лицо и, наконец, живот… Все потому, что, обернувшись,

Нечаев, смотрит тем самым абсолютно невменяемым взглядом, который не сочетается ни с

железной собранностью его тела, ни с выверенностью движений.

Мое собственное тело деревенеет, но я на инстинктах заставляю его отступать, едва понимаю,

что Егор идет ко мне. На меня.

Боже…

Удар в подколенную область осознаю не сразу. Опосля, когда задница уже встречается с

жесткой подушкой кресла. В животе при подаче снизу, как если бы воздушный шар напоролся на

иголку, что-то лопается, и все мои внутренности обдает крутым кипятком.

Полувздох-полувскрик вырывается необдуманно и незамедлительно. Просто на ощущениях. Иначе

нельзя.

Хочу вскинуться, чтобы посмотреть Нечаеву в лицо, но на веки действует та самая гравитация,

которая в моменте вынуждает глаза держаться строго на одном уровне, ведь прямо перед ними

пах. Через узкий напряженный зазор, съедающий картинку по краям, оторопело отмечаю, что член

Егорыныча на подъеме, и это, естественно, никакие джинсы не способны скрыть. Там же ракета

критической мощности.

Чтоб меня…

Два дня я запрещала себе смотреть то самое фото. Казалось даже, что на переживаниях

подробности стерлись из памяти. И вдруг, вот именно сейчас, изображение выпадает из глубин!

Причем троекратно, как джекпот в онлайн-казино! А следом, после фанфар, включается

томительная эротическая музыка.

По законам жанра Егорыныч должен начать раздеваться… Должен танцевать…

Но, увы и ах, он просто опускается передо мной на колени.

Погоди, что? Зачем он там?

О, Господи! Пальцами, которые у него, само собой, и без всего преступно сексуальны –

простите, Роман Константинович, но вам, Нечаевым, положен какой-то штраф! – он ведет по

своду моей стопы, заставляя меня дико стонать, содрогаться, откидываться назад, покрываться

полчищем мурашек и, пытаясь удержаться в этом мире, хвататься руками за скрипучие боковины

кресла.

– Ах… Боже мой… – ору сбитым шепотом и задыхаюсь.

Стопа уже полностью во власти Егорыныча. Он ее держит так деликатно, словно в руки попался

подыхающий голубь, но это никак не снижает эффективности магического Нечаевского

воздействия.

– Больно? – спрашивает весьма обеспокоенно.

Черт! Еще этот голос! Бьет прямо по вышкам, устраивая моим нервам темную.

– А ты как думаешь? – фыркаю оборонительно.

И, сцепляя зубы, поправляю задравшуюся юбку. Несмотря на желание раскинуться перед

Нечаевым, словно райская долина, стыдливо зажимаю бедра. Вот зачем он смотрит именно туда,

прослеживая каждое действие?! Зачем выдает взглядом бесноватость?! Маньяк! Врубает по моему

телу какие-то аварийные кнопки. Тупо зрительно. Но стопа, конечно, затмевает все, возомнив

себя главной чувствительной зоной всего организма. Да, прикиньте! Не шея, не внутренняя

сторона бедер, и даже не соски! Куда им! Как осел, который даже не лошадь, моя стопушка

находит в себе несуществующие суперсилы. Обрастая рецепторами, принимается пылать,

пульсировать и отправлять командные сигналы мозгу, требуя, чтобы он растекся киселем и

возбудил весь организм.

Хорошая моя, я и без того на грани!

Сердце, обнаружив патологический зев, тянет его по полной, чтобы исполнить крысиным голосом

разрывную оперу.

– Порезов не так много… Есть раздражение… – проговаривает Егор, осматривая и прощупывая

стопу. Вцепляясь в кресло крепче, аж поджимаюсь, пытаясь тащить ногу на себя. Чувствую, как

при этом каменеют мышцы пресса, «садится», словно шерсть от горячего пара, позвоночник и

вбирается вовнутрь, вызывая резкие спазмы, сердцевина женственности. Прострел, и вверх по

спине, от копчика до плеч, распускается залп жара. – Не думал, что у тебя такой низкий

болевой порог, – давит утверждением, явно рассчитывая на полный провал с моей стороны.

– Ты обо мне многого не знаешь… – выписываю я туманно, с трудом выдерживая этот его шалый,

сводящий меня саму с ума взгляд.

– Да уж я-то… – отпускает негромко, но с выраженной провокацией. Хмыкает, заставляя остро

реагировать даже на этот чертов звук. Вот же натиск! Дергаю плечами, потому что по ним новая

волна дрожи слетает. – За пять лет?.. – толкает как вопрос, но и в нем сплошные намеки. А

после многозначительная пауза, во время которой я невольно задерживаю дыхание. Странно, ведь

грудная клетка двигается. – Знаю, как облупленную. Сам же кожу снимал. Не раз.

– Я с тебя тоже снимала, – шепчу торопливо, облизывая пересохшие губы. – Скажи?..

Глаза Егора сверкают и тут же гаснут, становясь темнее, безумнее и опаснее. Лицо при этом

твердеет в тисках серьезности.

– Допустим, – роняет глухо.

Внутри меня на чертовых радостях случается бурный всплеск. А следом – резкий обвал, потому

что Нечаев выдавливает на мою ногу холодную мазь. Вот зачем шарил по шкафчикам! Размазывает

– меня аж трясет. Мелко, но, однозначно, заметно. Он, не переставая втирать, наблюдает за

реакциями.

Кожа под его пальцами уже вовсю пупырится. Но и выше маленькие пики растут. Ползут по

голеням, бедрам и забираются под юбку. А там, нырнув под белье, растворяются в магме

возбуждения.

– Знаешь… В науке «гусиная кожа» называется пилоэрекцией, – толкаю, чтобы дать какие-то

объяснения. – У меня на тебя сильная пилоэрекция, Нечаев, – сообщаю, пряча волнение за

нарочитой сексуальностью. – Но она не сравнится, конечно, с той эрекцией, которая у тебя на

меня. Вот где стоит… Нормально так стоит. А это все – мелочи. Пшик, – заканчивая, улыбаюсь с

коварностью чертовки.

Он остается невозмутимым. Только вот в зрачках полыхает.

– Временами так отодрать тебя охота, – задвигает с теми самыми чисто Нечаевскими суровыми

интонациями.

Но я слышу, как его штормит. Процесс поглощения и возврата воздуха им нельзя назвать просто

дыханием. Это что-то другое – глубже, громче, тяжелее.

Все мое тело немеет и наливается вязкой истомой. А сердце бьется так, словно собирается

разнести вдребезги сначала его, а затем и все вокруг. Язык тоже еле ворочается. Все слова –

в горле, комом. Слюны слишком много. Я хочу реализовать ее Нечаеву. Дорого.

«А может, и за «спасибо»…» – думаю, когда его руки, окончательно выключая сопротивление

моего тела, принимаются наглаживать в процессе обработки вторую стопу.

Я летаю… Я горю…

Прикрывая на мгновение веки, в исступлении кусаю губы.

Шум крови больше не мешает мне слышать. Она вся уходит в низ тела. Но не только туда, где

идет физическая стимуляция. Основное хранилище – область низа живота и таза в целом.

– Это я виноват. Надо было дать тебе другую обувь. Не подумал.

Не вижу лица Егора сейчас, ничего не вижу – под веками лишь цветные круги расходятся. Но я

отчетливо чувствую, как его взгляд опаляет мои губы, шею, грудь, которая, наливаясь, дразнит

себя и его навострившимися, как антенны, сосками… Живот, бедра, колени и назад.

– Я сказала, что ты мне нравишься, Нечаев… Я не шутила, – дребезжу между странными

вздохами.

– Я понял, – отзывается посаженным до сипа тоном, продолжая методично прорабатывать каждую

тайную точку моей ступни.

Дергаюсь, едва не ломая пальцы об основание кресла, которое все еще сжимаю. Вдох, выдох,

лихорадочное движение тазом… На всхлипе распахиваю глаза.

– И? – выбиваю, не просто впиваясь взглядом, а буквально запуская в него свои

требовательные щупальца. – Я тебе?..

– Тоже, – отвешивает на тех мощных нотах, которые пробирают до самого нутра. – Нос еще выше

не задирай.

И тут же отворачивается. Нет, перед этим еще бросает мою ногу и поднимается, конечно…

Просто я понимаю, что теряю его и начинаю скучать, лишь когда обрывается зрительный контакт.

Сердце устраивает фестиваль из-за сухого «тоже». Мы с ним, рядом с Егором, конечно,

постоянно на связи… И постоянно в шаге от приступа. Но тут оно прям отличается, выкатывая за

одну программу все, чему училось целую жизнь.

Я ему нравлюсь! Нравлюсь! Он это признал!

Окей, Гугл. Как не умереть в момент острейшей эйфории?

Пройдя через кухню, Нечаев вымывает с мылом руки. Мозг прошивает молниями, едва вижу его

боком. Потенциал А он на пофигах направляется к плите.

– Ты так и не сказал… Злишься на меня?.. Из-за болтовни перед РКН…

– Перед кем? – уточняет, хмуро орудуя в сковороде лопаткой.

Ее содержимое громко трещит и раскрывается в воздухе новыми, на удивление аппетитными

ароматами.

– Оф-ф… Перед Романом Константиновичем Нечаевым!

– Ясно же, что злюсь. Думаешь, скажу, что нет? – спрашивает вполне ровно. Отложив лопатку,

еще что-то сыпет на мясо и заключает: – Такого не будет. Бесит, когда ты ведешь себя

подобным образом.

Я сглатываю, с трудом проталкивая новообразовавшийся ком.

– Как именно? – шепчу со свистом. – Мы, вроде как, должны друг друга бесить.

Он достает из шкафчика плетеную корзину с овощами, ставит ее на столешницу, припекает меня

взглядом и тянется за ножом.

– Когда ты ведешь себя словно без царя в голове. Словно не уважаешь меня, и хер я что

решаю, даже не управляю тобой.

Сердце подскакивает. С силой ударяет в горло, потом в голову… А после, падая, в желудок.

– Даже??? – вытягиваю на нерве, но тихо. Лицо загорается, начинает щипать. – Хм… И что

теперь?.. Я… Я… На самом деле… Я уважаю тебя, Нечаев… Просто глупости говорю, когда

утверждаю, что это не так… Глупости… – изъясняюсь путанно. Дыхания не хватает. А еще,

конечно, смелости. Нечаев оборачивается, бросая чистить овощи, но я не нахожу в себе сил,

чтобы посмотреть ему в глаза. Пялюсь на свои пальцы. Они ужасно дрожат. – И что теперь? –

повторяя, натужно дышу.

– Хер знает. Наверное, придется тебя все-таки отлупить.

Эпизод тридцать пятый: Напряженные переговоры.

– Лично я не верю в то, что люди реально видели в этих зеркалах других людей. Ну знаешь, в

той версии, которую пересказывают… Типа того, как один оккультист обменивался с

потусторонней сущностью какой-то инфой через записи на листах бумаги. Нет. Есть наука, факты

и вероятность некоторых явлений. Все остальное – лирика и бесноватость. Но то, что лучшие

зеркала тогда производились в одном месте, что технологии держались в строжайшем секрете,

что ремесло передавалось внутри семьи – от отца сыну… Вот это действительно весьма

занимательно! Прям закрытый орден! Что они на самом деле хранили: формулу стекла или что-то

большее? Что за ритуалы выполняли, м? Кстати, у вас, Нечаевых, по ходу, тоже есть тайна!

Точнее, у Романа Константиновича! Все сыновья как со станка! Один за другим – высший

генетический класс! Чтобы ни разу не промазать? Без единой просадки? Только лучше и лучше?

Странно! – тараторю я, сидя на столешнице, пока Егорыныч трудится над салатом и периодически

помешивает томящееся на плите жаркое.

Никто меня, ясное дело, как было заявлено, не отлупил. Если совсем объективно, даже толком

не отругал. Потому я, понаглев, и переместилась поближе, устроив задницу на рабочую

поверхность, которую использовал Нечаев.

Хотелось смотреть на него и… чтобы он смотрел на меня. Егор, конечно, прямым взглядом не

баловал. Но периферийно ведь держал в зоне, верно? Я ловила, когда, казалось бы, занимаясь

своим, скользил по груди, бедрам, ногам… Чувствовала себя красивой и очень-очень желанной.

Между нами неизменно полыхало, аж воздух ощущался горячим, и сохли все слизистые. У Нечаева,

я уверена, эффекты были схожими.

– Что? – реагирует на мою болтовню с некой рассеянностью, словно лишь под конец включился.

Нож на мерном нарезании зелени, еще раз со стуком соприкоснувшись с доской, стопорится. Егор

хмурится, вздергивает бровь и прошивает меня взглядом, заставляя мурашек бежать. О, они те

еще паломники! В этот раз местом сбора выбирают солнечное сплетение. Вы скажете, что это

невозможно, но факт останется фактом: именно там они взрываются мощнейшей дрожью. – Какой

еще станок? Ты сейчас мою семью с тайным орденом сравнила? Что за бред?

Но ухмыляется ведь!

Я, крутнувшись от невозможности сдерживать волнение, веду плечами, прижимаю к тому, которое

ближе к Нечаеву, подбородок и тоже улыбаюсь.

– Про станок это Юния придумала, потому что вас четверо, и все строго по ГОСТу.

Не успеваю закончить, Егор разражается хохотом. Причем от души так, распрямляя грудную

клетку и запрокидывая голову.

– Что-о? – негодую, но сама тоже смеюсь. – Ну реально же! Явно есть какие-то секретные

технологии! Вам просто еще не передавали, потому что рано детей делать! Вот женишься,

узнаешь – не до смеха станет!

Его лицо собирается. Взгляд сгущается, хищно рыскает по мне. Благо без конкретного напряга.

Агрессивного сопротивления в разы меньше, чем раньше. Скорее… Мм-м, вокруг нас зарождается

какая-то особая чувственность, в которой мы, двигаясь вслепую, прощупываем, насколько за

последние дни сдвинулись наши границы.

Они ведь сдвинулись?

Я принимаю Нечаева как-то иначе. Я сама по себе гибкая, текучая, умеющая балансировать. Все

это на инстинктах. Словно есть уверенность, что он полностью мой. Так и надо? Да, да,

наверное. Даже рельсы, когда по ним мчится поезд, выдерживают не потому что крепкие, а

потому что пружинят.

И вот тогда это происходит – наши взгляды сцепляются. Плотно, будто на века. Удерживают

друг друга, и отнюдь не давлением. Накал есть, но сейчас он полностью комфортный.

Сексуальный, тягучий и размягчающий.

– В какой момент ты это придумала? – спрашивает Нечаев с той показной небрежностью, за

которой на самом-то деле стоит маниакальное внимание к деталям и тотальный контроль.

Черт.

– Говорю же, все Ю…

– Я не про станок, Ага. И не про Ю, – поясняет спокойно, но с некоторым нажимом. – Когда ты

замуж собралась?

У меня спирает дыхание. Делаю все возможное, чтобы быстро и незаметно его восстановить.

Слава небесам, Нечаев как раз отходит к плите, так что справляюсь.

– Если честно, не знаю… – шепчу тише, чем хотела бы. Из-за этого чувствую недовольство, но

подавляю его, понимая, что они могут привести к нежелательным результатам. Пока копаюсь в

своей голове, подбирая нужный эзопов[1] шифр, Егор, не отрываясь от лопатки, с которой

пробует соус, скашивает взгляд. Мурашки, покидая точку сбора, разлетаются по всему телу,

давая понять, что там им удалось подрасти и накопить энергии. – Может, когда мы встретились

в клубе, и стало ясно, что жирной точки в отношениях в обозримом будущем не будет? – выдыхаю

спешно, не успевая подумать. – Я устала от качелей, с которых мы, к тому же, периодически

падаем, расшибая бошки. Я хочу определенности, гарантий, прав… Хочу знать, что ты не уйдешь.

В голове гудит от собственной искренности. Я даже сглатываю, хотя нечем, надеясь унять шум,

и делаю только хуже. В ушах появляется тонкий, нервный, дико раздражающий звон.

Сердце колотится. Скачет, словно дурное. И при этом на паузах умудряется с крайним трепетом

сжиматься.

Вдруг он услышит, поймет, примет?

О-о, Боже! Как же все сложно!

Оставив лопатку на подставке, Егор смещается, чтобы ограничить мои бедра ладонями и резко

нависнуть сверху, сковывая четким доминирующим взглядом все мое внимание. Задрав голову,

смотрю не моргая. Тяжело дышу.

– Ты вопила, чтобы я уезжал, – напоминает, не двигаясь, но слегка задевая мои ноги большими

пальцами.

Судорожно стискиваю их и, кажется, краснею. Вся. Полностью.

– Это были эмоции.

Он тут же, не дав толком выдохнуть, вваливает:

– Все сказанное?

В этом на первый взгляд спокойном вопросе сквозит напряжение.

– Не все, но… – сиплю рвано. И подчеркиваю важное: – Я не хочу, чтобы ты улетал.

Нечаев не отпускает. Продолжает изучать, черпая подтверждение моих слов.

В моем теле находится не меньше трех зон, реагирующих на эту требовательность лихорадочным

сжатием. Не стоит это показывать, но мне не до скрытности. Дернувшись, я подаюсь вперед,

из-за чего врезаюсь Егору в лоб.

Он не сдает позиции. Просто спрашивает:

– Останемся сегодня здесь? На ночь.

Прежде чем его скулы снова станут каменными, ловлю один короткий выдох, и рот заполняется

таким количеством слюны, словно где-то прорвало дамбу. И все же, консервируя его вкус в

себе, мотаю головой.

– Нет, – добавляю твердо.

Нечаев выдает едкий смешок, шумно тянет носом воздух и высекает:

– Думаешь, со штампом качели тормознут? Это, блядь, не прививка от бешенства, лукавая.

Выдерживаю вскипающий взгляд, неосознанно выдвигая подбородок и задирая его повыше.

– Думаю, со штампом я буду знать, что имею для тебя значимую ценность. Что ты хочешь меня

достаточно сильно. Что наши отношения стоят всего.

Он молчит. Всматриваясь, душит своей энергетикой. Заставляет дрожать.

– Все или ничего, значит. Без сдвигов, – подытоживает жестко. – Понимаю. Сам такой. Добра

не выгорит, – продолжает с той же мрачностью. И вдруг выкатывает условия: – Станешь моей –

делаю с тобой все, что захочу. Рот свой на людях держишь закрытым. Слушаешь, что я говорю.

Ебаный моделинг первым на хуй идет. Не будет такого, чтобы с моей жены на толпу слетали

трусы.

Вдыхаю, и легкие едва не лопаются. Грудную клетку резко зажимает.

Это оно? Оно? Нечаев врубил рассмотрение? Неважно, что вымогает взамен. С этим позже решим.

Сейчас я не способна выдернуть тонущую в черных глазах абьюзера волю.

– Эм… Я все равно здесь не останусь. Но ты можешь ночью прийти ко мне. Посмотрим

какой-нибудь фильм? – заискиваю, словно полоумная.

Егор не говорит ни «да», ни «нет». Вместо этого снова командует:

– Поставь на стол приборы и садись. Ужинать будем.

Но, прежде чем отойти, стискивает низ моего лица пальцами и обрушивает на меня тот самый

поцелуй, которого я ждала еще в дороге.

Взрывной. Голодный. Запечатывающий.

[1] Эзопов язык – способ художественного иносказания, использующий намеки, аллегории и

метафоры для маскировки истинной мысли.

Эпизод тридцать шестой: Перегрев.

Нарушения сна затягиваются. Правда, причины теперь совсем другие. Приятные.

«И пусть… Пусть это длится… Господи, умоляю, пусть это длится вечность…» – пьяно думаю я на

следующее утро, сладко потягиваясь, но не спеша открывать глаза.

Тело отзывается легкой тягучей ломотой, будто весь тот сексуальный марафон с

акробатическими выкрутасами мне не просто снился... Стоит сознанию догнать соответствующие

видения наяву, пробуждаются мурашки. Выскочив на холку, потревоженное войско срывается вниз,

чтобы понестись беспокойной и, клянусь, бесконечной волной по вверенным им владениям с

жестким намерением обороняться.

Поздно, родимушки, над этим прекрасным телом уже надругались.

Ну, по крайней мере, во сне.

Улыбнувшись, выдаю какой-то очень уж шумный, дребезжащий вкраплениями посторонних звуков

вздох. Упорно не желая разлеплять веки, перекатываюсь на бок, сгибаю ногу в колене и кидаю

ее на свернутое в горбатый вал одеяло. Верхний угол подтягиваю под щеку. Устраиваюсь

поудобнее и, тихо радуясь выходному, позволяю себе предаться воспоминаниям.

Ужин. Набирающий обороты разговор. Флирт и осторожные провокации – с моей стороны. Со

стороны Егора – звенящая напряжением сдержанность и некоторые действия… Я у него на коленях.

Мягкий свет свечей. Грубые от нетерпения поцелуи. Контролируемые, чересчур благопристойные и

разжигающие невыносимый голод прикосновения. Глухой, угрожающий, почти злой шепот.

– Пиздец ты поплатишься, Филатова. За все разом. С конскими процентами.

Я не поняла, о чем конкретно он говорил. О настоящем? Прошлом? Будущем? О любви или о

войне? Душой или телом рассчитаюсь? Болью или удовольствием? Голова кружилась от переизбытка

чувств – не было возможности анализировать. Я просто хотела получить все, что заслуживаю.

Все. И сдачи бы не выдала. Ни за что.

Входя в воспоминания глубже, трамбую одеяло ближе к промежности. Сейчас пульсация там

ощущается почти так же остро, как вчера, когда все происходило.

Боже…

Тестируя стойкость Нечаева, я сказала, что мне срочно нужно смыть запахи жареного. А чтобы

он не сбежал, придумала, будто оставаться в какой-либо части лесного домика одной страшно.

Минут пять спустя вовсю негодовала из-за его воспитания.

Ну, спасибо, папа Рома…

Пока раздевалась у железного за спиной и стояла за одной лишь занавеской под душем, блистая

своей очешуительно великолепной наготой – даже не заглянул. Возмутительно. Категорически

неприемлемо.

Осуждаю.

Я, естественно, такой правильной не была…

Отдернула занавеску позже, когда в душе находился сам Егорыныч. Подловила в не очень

удачный момент – он был полностью намылен. Но сильно ситуацию это не испортило. Ибо

генномодифицированный, воздушный Нечаевский корень никакая пена, даже монтажная, не могла бы

скрыть. Он держался по линии вверх, потрясая своим триумфальным величием, неоспоримой мощью

и исключительно породистой красотой. Ничего удивительного, что природа так зациклилась на

роду Нечаевых, вынуждая их производить сыновей. Они были вершиной ее силы. Ее лучшими

творениями. Пиком ее торжества.

О, матушка, ты гениальна! Твоя принципиальность непобедима! Но зачем же ты так

расщедрилась? Почему не подумала о других? В один род все свое вдохновение вложила, а нам

теперь страдай. Задача стояла постараться, а не перестараться.

Эх…

Рассматривая его вживую, я уронила челюсть. Забыла о времени, действительности, тяготах

мирского бытия. Собиралась ввалить очередную ересь, оправдывающую свое вторжение и

маскирующую подлинный интерес, но смогла лишь глупо рассмеяться. Коротко. Потому как ту

самую челюсть, которую секунду назад пришлось подбирать с кафеля, заклинило. Уши заложило.

Взгляд так суматошно, абсолютно беспорядочно заметался, будто отказали глазодвигательные

мышцы, отвечающие за наведение прицела. Отшатнулась, когда в сбитый фокус попало хмурое и

одновременно жесткое лицо Егора. Вода стекала по нему, словно бы пытаясь смягчить –

усугубляя глубину взгляда, утяжеляла ресницы, задерживалась на потемневшем изгибе твердых от

напряжения губ и существенно замедлялась на щетине.

Я резко развернулась, чтобы сбежать. Но Нечаев схватил за локоть и затащил к себе.

– Что за выходки? – рубанул сердито, припирая к стенке. – Тебе сколько лет?

Не прижимался. Напротив, держал дистанцию. Но растущий из него великан, обладая не только

откровенно неприличными размерами, но и какими-то фантастическими свойствами, эту дистанцию

напрочь игнорировал, смело касаясь своей мифической головой моего живота. Мокрая футболка, а

с ней и все мое тело, были бессильны против коварства самой природы. Мне показалось, будто

меня ужалила медуза. Та, после которой жить остается считанные секунды.

Удар жаром с примесью тока, мгновенный спазм мышц и микровзрыв внутри.

Я дернулась, наглоталась воды и закашлялась. Отплевываясь, несколько раз истошно всхлипнула

и сдуру включила истерическую гипервентиляцию легких. Из глаз брызнули слезы. Все это не то

что не запланировано… Ни одно действие, даже когда мозг ловил какие-то проблески, не

поддавалось регуляции!

И я не нашла ничего лучше, чем разораться, чтобы Егор отпустил.

Он отпустил, но на выходе придержал, уничтожая своей булавой нервные окончания уже на моей

пояснице.

– Еще раз так сделаешь, и я тебя силой на твердого посажу, – предупредил, касаясь

раскаленными, будто горящими в лихорадке, губами моего уха.

Я не нашла, что сказать. Просто вылетела за ширму, едва Нечаев позволил. И, слава Богу, у

меня было минут десять, чтобы прийти в себя, потому что организм буквально разрывался на

реакции, каждая из которых походила на смертельный приступ.

– Конченый! Маньяк! Зверюга! Пошутить нельзя! Из-за тебя вся намокла!

Пока я кричала, выплескивая излишки эмоций, за ширмой лишь мирно лилась вода. В какой-то

момент даже показалось, что Нечаев оттуда исчез. Украли инопланетяне. Почему бы и нет? Это

ведь лучший земной экземпляр. На опыты только такого и надо! Ох, разволновавшись по этому

поводу, я успела отругать себя за то, что так его разрекламировала, и серьезно испугаться.

Но потом он вышел, и все встало на свои места.

Ну, окромя моего сердца. Оно продолжало носиться далеко за пределами положенного.

Егор дал мне сухую одежду, и мы поехали домой. Не сказать, что за час дороги успокоились.

Скорее, сделали вид. Игнорируя ту тонкую, тихо звенящую вибрацию, что неизменно сохранялась

между нашими телами, посмотрели в моей спальне мегаскучный фильм, после чего он ушел так же,

как всегда, приходил-уходил – через окно.

А уснуть я не могла, потому что безостановочно прокручивала произошедшее за вечер.

Прокручивала и горела. На реактивном выбросе гормонов физически не получалось провалиться в

небытие. Отрубилась только перед рассветом.

Поймав ноздрями оставленный Нечаевым на одной из моих подушек запах, лихо содрогаюсь,

тревожа и без того взбаламученных мурашек. Они в панике. Никак не понимают, что происходит с

их обителью.

А я ухмыляюсь… И даже смеюсь. Внутри все клокочет, буквально бурлит.

Зажимаю одеяло плотнее. Трусь промежностью, трусь. Там снова ощущается влага. Хочется

сотворить то самое… Но реальность такова, что клитор, после слишком частых манипуляций, два

крайних сеанса которых произошли ночью, уже болит.

Нечаев же любит меня? Любит?

Ударная волна, сдергивающая мое разомлевшее тело с кровати, прилетает с сигналом телефона.

Я так резко сажусь, что аж темнеет в глазах и щелкает в коленях.

Егор Нечаев: Спишь?

Дыхание перехватывает. Сердце идет на перезагрузку.

По-хорошему, нужно бы оставить его сообщение отлежаться, чтобы не думал, что я зависима от

общения с ним. Но именно сейчас играть в холодность не получается. Читаю и, покусывая губы,

тут же отвечаю.

Агния Филатова: Проснулась.

Сердце врубается, покидает межреберное пространство и выходит в зону горла.

Егор Нечаев: Что будешь на завтрак?

Причин, по которым Егор задает этот вопрос, я знать не могу. Но некая мнительность зачем-то

портит мне настроение, напоминая о разнице в статусах наших семей. Мне становится стыдно, и

я, как это часто бывает, не придумываю ничего лучше, чем прикрыть свою уязвимость сарказмом.

Агния Филатова: Матчу-латте на миндальном молоке и круассан со

сливочным кремом и клубникой.

Агния Филатова: Шутка.

Агния Филатова: Ха-ха.

Агния Филатова: Я из семьи полупокеров, не из королевской династии.

Обычно мама предлагает банальное – омлет, оладьи, сырники или блины. Но лично я ем овсянку

или йогурт, потому что за чистое питание.

Чтобы не нервничать, пока он печатает, иду в ванную. Помогает слабо, ведь по дороге то и

дело снимаю блокировку, чтобы проверить, не пропустила ли новое входящее.

Как бы тихо я ни шла, из кухни, один черт, высовывается мама.

– Доброе утро, вообще-то, – выдает с набившими оскомину воспитательными нотами.

Никогда их не выключает. Живущий в ней морализатор похлеще вечного двигателя.

– Доброе, – отвешиваю с хорошей долей защитного высокомерия.

– Давай за стол. Я драников нажарила.

Нет никакого смысла повторять, что я исключила из своего рациона жареное. Тем более, вчера

она все-таки учуяла от меня свинину и долго допытывалась, где я была, с кем, и почему не

хочу ужинать. Едва отмазалась, чтобы сбежать в комнату, ведь там меня уже ждал Нечаев.

– Позже, – бросаю коротко.

И закрываюсь в ванной.

Егор Нечаев: Вот ты припаренная. Норм варианты. Мы то же едим.

Читаю, кладу мобильник на стиралку и открываю кран. Пока умываюсь, думаю, что ответить.

Агния Филатова: Это не тот уровень жизни, к которому я стремлюсь.

Пишу с зубной щеткой во рту.

Умом понимаю, что, задирая нос, выгляжу крайне глупо. Но опять-таки… Я всего-навсего

защищаюсь.

Егор Нечаев : Ясно.

И он пропадает.

Успеваю принять душ, вытереться… Новых входящих как не было, так и нет.

В голову ударяет кровь. Пульс в висках долбит так, словно наматывает там какие-то узлы.

Агния Филатова: Почему ты не целовал меня, пока мы смотрели фильм?

Нутро сминает лапа страха, но я отправляю чертово сообщение и прячу телефон в карман

халата. Даю себе минуту, чтобы успокоить рванувшее на срыв дыхание, и выхожу.

– Идешь? – наседает мама.

– Сказала же: позже, – рычу раздраженно.

В кухню заглядываю, только чтобы взять из холодильника патчи. Уже в спальне, налепив те под

глаза, смотрю пришедшее мгновение назад сообщение.

Егор Нечаев: Лимит был исчерпан.

Агния Филатова: Какой еще лимит? Я не устанавливала.

Егор Нечаев: Зато устанавливал я.

Сержусь. Но больше, конечно, тревожусь.

Агния Филатова: Когда ты долго не целуешь, я начинаю думать, что не

очень-то тебе нравлюсь.

Ответ, которого я отчаянно жду, приходит не сообщением. Другим путем.

– Меньше думай.

Разворачиваюсь и сталкиваюсь с идущим на меня Нечаевым. Он в очередной раз воспользовался

открытой для него балконной дверью. И да, в руках Егора матча, как я подозреваю, на

миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой.

Сердце от счастья подскакивает.

Конечно же, я нравлюсь ему. Очень. Это так же очевидно, как и то, что сейчас светлое время

суток. Стоит лишь поймать направленный на меня взгляд.

Эпизод тридцать седьмой: Отказ от претензий.

Егор Нечаев: Хайса.

Неважно, что именно он пишет. Мог бы прислать просто точку – иногда именно так и начинает

диалог – и я бы затрепетала. Не знаю, как наши отношения называются, но я живу в состоянии

перманентного опьянения. Причем оно плотнее того традиционного, которого можно достигнуть

при употреблении алкоголя. Я как вызревающий в темноте рокфор – медленно ферментируюсь,

чтобы стать пикантнее, глубже, дороже. И намного опаснее. Для него и для самой себя.

Егор Нечаев: Где ты?

Сзади, из-под волос, стреляет расходящийся веером луч тепла. А за ним, с небольшой, будто

интригующей задержкой, вылетают мурашки.

Мне так хорошо. Так сладко.

Несмотря на то, что нахожусь я в не самом радужном месте.

Агния Филатова: В отделении. По делу вызвали.

Да, в данную секунду мне абсолютно плевать на давление казенных стен. Я вспоминаю, как

Нечаев, выманив меня ночью из дома, притиснул к сетке, которая огораживает футбольное поле,

и целовал, жадно двигая языком не только в моем рту, но и по губам, шее, ключицам… И внизу

живота возобновляется ноющее ощущение голода. Нет, это не ошибка. Не в желудке. Именно там.

Потому что голод этот сугубо плотский. Очень тяжелый. Не знаю, как держится Егор, а у меня

даже сейчас мокнет между ног.

Он трогал мои плечи, руки, талию, бедра, и я готова была скулить, настолько приятно это

было. Хотелось большего. Гораздо большего. Самый странный момент: напрочь голова ушла в аут,

когда он надавил ладонью на поясницу. Наверное, только потрясение и уберегло меня от

несанкционированных требований сделать что-то откровенно пошлое. Дома я отправила запрос в

поисковик и узнала, что там расположено множество крупных нервных пучков. Удары по системе,

прилив крови, сигнал парасимпатике, выброс гормонов – и вуаля, обычное прикосновение

превращается в мощнейшую стимуляцию.

Надеюсь, Нечаев не в курсе таких тонкостей, а то ведь замучает меня. Я очень старалась не

выдать себя. Удалось ли? Он долго массировал именно там, так что у меня аж волосы дыбом

стояли, и без конца происходило замыкание.

Егор Нечаев: Че молчала? Подъеду сейчас.

Реакция не мальчика, а мужа. Как бы я порой ни злилась из-за его патриархальных замашек,

конкретно сейчас испытываю оголтелый восторг, заставляющий все внутри дребезжать.

Агния Филатова: Не надо. Я с мамой. Спишемся позже. Нам скоро

заходить.

Заблокировав телефон, я вскидываю голову, веду взглядом по коридору и находящимся в нем

людям. Рассеянна из-за своего состояния, однако при виде Эмилии, один черт, чувствую резкий

укол. Ребра становятся клеткой, а сердце в них – птицей.

Да, Нечаев со мной. Выбрал меня. Но эта добропорядочная сука все еще до беса сильно

триггерит. Он ведь прям встречался с ней. Плюс ставил всем в пример. Наверное, и сейчас

считает для себя идеальной. Мне такой хорошей никогда не быть, даже если бы рискнула

постараться… Что, если лично я держу только похотью? Утолит ее, остудит голову и вернется к

Ломоносовой? Нельзя давать ему остывать.

Господи…

Я ведь никогда никому не завидовала. А эта дрянь прям скребет по нутру.

И так страшно…

Она сильно ему нравилась? Я же нравлюсь больше? Да, конечно, да. Что она вообще собой

представляет?! Никакая! Смотрю, и аж тошнит.

Егор ее бросил – это главное. Но… Были попытки вернуться. А это уже проблема. Огромная

гребаная проблема! Я никогда не буду спокойна. Не тогда, когда она так близко к нему.

Кто бы мог подумать, да? И где только моя уверенность мается? Парадокс.

Боже мой… Скорей бы в Киев!

Мышь дергается и, словно бы заставив себя, принимает мой взгляд. Во мне тотчас просыпается

что-то очень-очень темное. Я, словно Лилит, пью ее страх, пока на покрасневшей роже

праведницы не появляется улыбочка сраного превосходства.

Ля, как в себя поверила! С хера ли, а?!

Будто она лучше меня! Во-о-от мразь!

Это что за курсы такой проработке способствуют? Думает, если научилась пользоваться

косметикой, то что-то резко из себя представлять стала? Да ни фига!

У меня нет поводов, чтобы париться. Сто процентов.

Объяснила бы ей… Будь мы в другом месте.

Замечаю, как сильно стиснула зубы, только когда приходится их разжать, чтобы кинуть в рот

мятную шайбу. Без нее есть риск проблеваться. Ну или начать икать. И то, и другое

недопустимо. Не хочу, чтобы эта гадина подумала, что я хоть как-то волнуюсь.

Закрываю сумку, поправляю волосы и, откинувшись на спинку стула, снова смотрю в телефон.

Сердце тарабанит.

Егор Нечаев: В каком конкретно отделении? Если в нашем – и у папы, и у

Яна там много знакомых. Я подъеду.

Нет, ни за что. Не хочу, чтобы он пересекался с супермышью, которая, к тому же, хоть и

неизменно жалкая, но все же в лучшей своей форме. Похрен, что они соседи, и Егор, так или

иначе, вынужден ее видеть.

Скорей бы в Киев! Скорей!

Агния Филатова: Нет. Они мне уже помогли. Ян говорил со следователем,

Роман Константинович – с потерпевшими. Все, нас приглашают в кабинет.

Мы действительно заходим. Сегодня все вместе – я, мама, мышь с отцом и еще две подружайки с

родителями. Я не понимаю, по каким причинам созвали весь состав, но и вопросов не задаю.

Мама же… Господи, говорю же, она училку никогда не вырубает. Какая кощунственная

профдеформация! С таким мудом по жизни и до психушки недалеко.

У меня прогрессирует бруксизм, когда она назидательным тоном стелет:

– Мы все компенсировали семьям. Еще раз приносим свои искрение извинения. И, разумеется,

гарантируем: впредь такого не повторится. Дети вспылили. Ну с кем не бывает? Возраст.

Эмоции. Гормоны. Трудный период, но, к счастью, проходящий. Еще, даст Бог, на свадьбах друг

друга гулять будете, – делая паузу, с показной доброжелательностью курсирует по лицам

потерпевших.

Вспоминаю, как она кляла Яна и всех его родных после истории с Ю. Голос сорвала, утверждая,

что такие пропащие только у бестолковых родителей вырастают. Уголовниками называла.

Убийцами.

Карма – тот еще сценарист…

Мне бы позлорадствовать, но не могу.

– И, конечно же, мы будем рады видеть в нашей гимназии любого вашего родственника, –

заискивает мама, работая на старшее поколение. – Примем без очереди и со снисхождением по

требованиям. По-человечески.

– Возраст – не оправдание. Воспитание – вот, где собака зарыта, – с ледяным презрением

заряжает маме ментальных лещей отец одной из девиц.

Я молчу. Знаю, что если открою рот, перечеркну все. Бруксизм переходит в ярый сатанизм.

Отец мыши тем временем задвигает:

– Мы вас услышали. Нам просто ни к чему ни участки ваши, ни суды. У детей каникулы, они

хотят отдохнуть, потом учеба начнется... Мы очень уважаем Романа Нечаева. Он ручался, что

подобного никогда больше не случится. По поводу приглашения в гимназию… Спасибо. У меня

растет еще одна дочь, но я уверен, что пользоваться вашей лояльностью не доведется. Не

хотелось бы, чтобы на ее ум влияли такие педагоги.

Мама открывает рот, издает какой-то едкий звук по типу «ха» и… тут же его захлопывает.

– Значит, претензий нет? Мировая? – врезается флегматичным голосом в диалог следователь.

Гробовая тишина.

Какие претензии? Лично я просто мечтаю, чтобы ее каникулы прошли в бассейне с крокодилами.

Всего-то.

– Раз возражений нет, прошу подписать, – резюмирует следователь, двигая через стол

документ.

Присутствующие один за другим лепят там свои росчерки. Я же сижу и прозреваю.

Реально? Вот так просто? Все закончилось?

Не верю, даже когда покидаем кабинет и идем с мамой на остановку.

Но Нечаеву пишу.

Агния Филатова: Твоя фамилия снова спасла мир. Дело закрыли.

Егор Нечаев: Почему снова?

Агния Филатова: Неважно…

– Я надеюсь, ты понимаешь, как все могло бы развернуться при других обстоятельствах? –

раскатывает мне по ушам пришедшая в себя мама. Поглядывая, пока шагаем, давит взглядом. –

Хочется верить, что нужные выводы сделаны. В жизни важно уметь держать себя в руках. В

противном случае ее легко разрушить. Поверь мне, рядом не всегда будут люди, которые могут и

готовы решить любые твои проблемы. Сразу не хотела тебя пугать, но сейчас скажу: ты была

очень близка к тому, чтобы уничтожить свое будущее.

Не хотела пугать? Ой ли? Чего я от нее только не слышала!

Но…

В общем и целом, согласна. Погорячилась.

– Да поняла я, мам. Хватит, – отмахиваюсь, будто мне плевать.

Не потому что реально проблемы не видела. Просто не умею признавать свою неправоту. В груди

щемит. Даже обнять маму хочется. Выразить и сожаление, и облегчение, и радость. Попросить

прощения за то, что ей из-за меня пришлось перенести. Но я не могу. Не могу. Защита не

падает.

– Агния… – мама снова что-то говорит.

Я не слышу, потому что утыкаюсь в экран телефона.

Егор Нечаев: Давай подвезу вас. Я на машине. Скажи матери.

Пытаюсь тормозить себя. Но сердце, сжимаясь, буквально требует, чтобы я двигалась, намекая,

что в противном случае из зажима вовсе не выйдет. Оборачиваюсь, кручу головой и, едва Нечаев

показывается из автомобиля, бросаюсь вперед, чтобы вобрать в себя мерцание его глаз, жар

растерянной, но явно столь же сумасшедшей, как и у меня, улыбки и дико будоражащую силу его

объятий.

При маме на Егора запрыгиваю, потому что вчера, когда он целовал, жаждала это сделать

каждую секунду, но так и не решилась. После, пока не уснула, каждую секунду жалела. Очень

хотелось узнать, как его бугор ощущается на этапе притирки.

О-о-о-о-о-о, Бо-о-оже!

Он владеет ультраточной системой наведения? Вжимается в мою сердцевину самым поразительным

образом, с маху выстраивая и идеальное положение в рабочей зоне, и мощность давления, и

частоту импульсов, чтобы врубить такое количество огненных звездочек, что кажется, будто у

меня между ног вспыхивает космос.

Челюсти Нечаева схлопываются. Он кусает меня, и явно без намерения. А потом так жестко

стискивает ладонью заднюю часть шеи, что, будь она передней, я бы уже посинела.

– Я тебя убью, – рычит мне ухо.

И снова кусает.

Я смеюсь, чтобы скрыть, какие безумные процессы творятся в этот миг внутри меня.

– Непреодолимое желание кусаться, щипаться и очень крепко сжимать – это гиджил, Нечаев. А

провоцирует его переизбыток нежных чувств и умиления. Наукой доказано, но не одобрено.

– Ага, агрессивного умиления.

– Конечно, агрессивного, потому что очень сильного.

Замолкаем, когда подходит мама. Нечаев опускает меня на асфальт и мной же, по уже

сложившейся традиции, прикрывается.

– Добрый день, – здоровается, несмотря на то, что моя родительница, глядя на него,

восторгов не выражает. – Рад, что удалось все уладить.

– Важно, чтобы моя дочь больше так не встревала, – отзывается мама кисло.

– Для этого я теперь всегда рядом. Садитесь, отвезу вас домой.

Слышу это серьезное заявление, сделанное самым внушительным тоном, и внутри меня снова

раскрывается космос. От радости, кажется, даже уши дергаются. А уж улыбка… Она во все лицо!

Глаза – прожекторы. Ослепляю Нечаева своим счастьем.

А-а-а-а-а, ура-ура-ура!

Эпизод тридцать восьмой: Высший класс.

С Егором Нечаевым трудно не скатываться в совсем уж невменяемую капризность, потому как он,

хоть и без послаблений удерживает доминирующую позицию, но исполняет большинство моих

желаний. Временами я, конечно, чувствую себя будто навязанная младшая сестра. Особенно когда

он отчитывает за определенного рода шалости. И все-таки чаще всего рядом с ним я королева.

Сегодня вечером именно тот случай. Егор без давления и ультиматумов исполняет очередную мою

мечту – свидание в лучшем ресторане города. Знаю, насколько все непросто. Для посещения

заведения подобного уровня одних денег недостаточно. Наверное, нужны связи и определенный

вес в обществе, ведь бронирование расписано на месяцы вперед. Конкретно Нечаеву удается

взять столик уже на следующий день после озвученного мной «хочу».

Что между нами происходит? Мне все труднее сдерживаться, чтобы не начать задавать

конкретные вопросы. Мы пара? Свадьба будет? Почему так резко передумал? Когда? Тоже чуть не

двинулся за те два дня? Было страшно меня потерять?

Я не хочу с ним расставаться. Никогда. Наверное, это ненормально. И вообще, к чему бы такая

зависимость?.. Откуда? Пофиг. Я симулирую психическое здоровье.

«Любишь меня?» – взываю каждый раз, когда наши с Нечаевым взгляды пересекаются.

Спросить бы вслух. Я ведь смелая. Не терплю неопределенности. Но сейчас боюсь. Боюсь

каких-то отмазок, злости и того, что он снова уйдет.

Почему все так? У него прекрасная семья. Почему же Егор не научен проявлять чувства? Или

дело все-таки во мне? Я виновата? Говорил ли он хоть кому-нибудь о любви? Ломоносовой,

может? Твою мать, опять она! Не хочу я о ней думать! Черт! Само собой получается, несмотря

даже на то, что взяла аскезу от походов в ее соцсети. Нужно время. Еще немного времени, и я

забуду.

«Так, все. Быть в моменте. Не торопиться. Не суетиться. Наслаждаться каждой секундой!» –

приказываю я себе, когда Нечаев останавливает машину перед входом в ресторан.

Нам одновременно открывают двери. Один сотрудник, протягивая руку в белой перчатке,

помогает выйти мне, а второй, дождавшись Егора, забирает у него ключи, чтобы припарковать

автомобиль на подземном паркинге ресторана.

Чувствую себя как в кино. Не просто дорого. Роскошно.

На мне великолепное платье – белый футляр длиной чуть выше щиколоток с идеальной посадкой

по фигуре, небольшим разрезом сзади и смягчающей вольностью в виде объемной воздушной волны

по линии декольте, которую создавший его модельер называет безе. Это, как вы понимаете, не

Италия. Местный производитель. Но качество и стиль заслуживают того, чтобы однажды оказаться

в числе лучших. Я уже не раз снималась в рекламе для их шоурума, и именно мне было

предложено брать вещи из коллекций на выходы в свет. Глупо упускать возможность, если взамен

требуется лишь пост с соответствующими отметками.

Егор явно впечатлен. Пусть по каким-то своим принципам в открытую сегодня не пялится, но

когда все-таки смотрит – выдает такой градус восхищения, что становится сложно выдерживать

этот контакт.

Шагнув ко мне, он по-мужски сдержано атакует открытую им же эрогенную зону – кладет ладонь

на мою поясницу. Надавливает, заставляя мои нервные окончания откликнуться жаром и ударить

током по сетке ниже. Следом к нашему свиданию присоединяются мои мурашки. Держать их

взаперти попросту невозможно. Поймав волнение, носятся по всему телу, пока Нечаев ведет меня

к разъезжающимся дверям.

– Замерзла? – спрашивает, задерживая взгляд на утопающих в том самом безе крепких, но

нежных полушариях. Сверху ему их как раз отлично видно. Черт. Соски тотчас твердеют, тянут

на себя кровь и начинают пульсировать. Щеки, впрочем, частично ее подворовывают, решая, что

моему элегантному макияжу не хватает красок. – Могу отдать пиджак.

Улыбаюсь, пододвигаясь чуточку ближе.

– Мне приятно, что мы дошли до того уровня близости, который включает заботу о комфорте и

благополучии друг друга. Но, кажется, ты сейчас еще и прикрыть меня хочешь. А я не для этого

одевалась, – шепчу, глядя ему в глаза и прикидывая, кто из нас сейчас слепит сильнее.

– Для чего же?

Это общественное место, как вы помните. Сзади возятся парковщики, спереди, в зеве

отворившихся дверей, уже виднеется хостес. И тем не менее, потяжелевший еще на несколько

градусов взгляд Нечаева и упавший на тон ниже голос создают ощущение острой интимности.

Моя кожа становится максимально бугристой, и Егор, считав это, сжимает челюсти и дергает

желваками.

– Ну, я не бросаю надежды свести тебя с ума, – кокетничаю с улыбкой, которая неизбежно

тянется шире.

Он ничего не говорит. Просто сильнее надавливает на поясницу. У меня тут же темнеет в

глазах и спирает дыхание. Последнее Нечаев, к слову, разбавляет своим – столь же резким,

будто прорывным.

Мы синхронно, словно по команде, кусаем губы.

И я шучу:

– Нам бы через улицу – в отель.

Он прекращает моргать. Впивается, пытаясь понять, есть ли хоть малейший шанс, что сказанное

содержит какую-то серьезность. Я тоже пялюсь, аж слизистая пересыхает. Удивительно, что

шагаем при этом, не сбиваясь. Разрываем зрительный контакт под воздействием внешнего мира,

когда приходится отвечать на приветствие хостес.

Отвожу взгляд, вспоминая, что мечтала об этом ресторане несколько лет. Нужно ведь все

рассмотреть. Увы, глаза на выбранной мной интеллигентной скорости не справляются с задачей.

Тупо времени не хватает – Нечаев называет свою фамилию, и нас тут же, без каких-либо

проверок, ведут в зал.

Стеклянные двустворчатые двери, потолки в три-четыре человеческих роста, позолоченная

лепнина, хрустальные люстры, антикварная мебель, тяжелый текстиль, изысканный фарфор, живые

цветы… Моя грудная клетка, переполнившись воздухом, бурно вздымается. Под ребрами что-то

дребезжит. Конечности немеют, потеют и мелко подрагивают. Из уголков глаз показываются

слезинки.

Господи, это правда? Я в Maison d’Or?

Сохранять невозмутимое достоинство, когда изнутри буквально распирает – очень и очень

сложно.

Почти все столы заняты, но их в целом немного. Это же не столовая. Широта пространства и

возможность уединения добавляют заведению шарма. Здесь проводят время люди высшего класса.

Воспитанные. Холодные. Отстраненные.

И все же я замечаю взгляды мужчин, которые на мне вспыхивают хищным возбуждением, а при

переключении на Нечаева становятся циничными и оценивающими. Скорее всего, уже через минуту

они о нас благополучно забудут, но в моменте им любопытно: кто такой Егор, если может

позволить себе этот ресторан и меня. Мы определенно повышаем статус друг друга. Еще сильнее

интерес присутствующих мужчин разгорается, когда Нечаев коротким кивком с кем-то из них

здоровается.

Я хочу узнать, кто это, но в присутствии хостес, которая как раз усаживает нас за стол и

уточняет, все ли нам подходит, разумеется, сдерживаюсь. Сразу после подходит официант,

чтобы, представившись, оставить нам по экземпляру винной карты и меню. Углубляюсь в

изучение, и все мысли о других гостях вылетают из головы.

– Почему напротив названий блюд не стоят цены? – шепчу, испытывая легкое недоумение.

– Потому что там до хуя, Ага, – отвечает мой спутник, едва шевеля губами.

Я стопорюсь взглядом на его сосредоточенном лице, а затем улыбаюсь. Нравится контраст между

тем, как он выглядит и как разговаривает. С виду воспитанный, а на деле – лихой. И при этом

мой. Ничего не могу с собой поделать: меня заводит.

– Не заморачивайся. Заказывай все, что хочешь, – говорит чуть погодя, лениво листая

страницы.

– Я планировала попробовать устрицы, морских ежей и черную икру.

Его верхняя губа дергается, выказывая неочевидное для других, но уже понятное мне

отвращение.

– Не лучший выбор. Но твое право.

– А ты? – выдыхаю после небольшой паузы. – Что будешь?

– Я буду мясо. Много мяса. Давай и тебе сразу закажем на случай, если экзотика не зайдет.

– Нет, что ты?.. – пыхчу я. – Если стол заставят тарелками, со стороны может показаться

вульгарно.

– Вообще похую, – роняет Егор тихо и при этом исключительно безразлично.

Сглатываю и перехожу к винной карте.

– Из напитков я выберу шампанское… А ты?

– От алкоголя сегодня точно откажусь. За рулем же.

– Ах, ну да… – выдаю с некоторым разочарованием. – Если я пригублю – не смутит?

Он поднимает глаза. Примагничивает с каким-то скрытым посылом.

И высекает:

– Нисколько.

Я не допираю, в чем именно суть, но ознобом пробирает дай боже. Чувствую страстное желание

Нечаева кожей, нервами, плотью… И мне, как никогда сильно, хочется с ним играть.

– О чем ты думаешь, когда так смотришь на меня?

Он резко тянет ноздрями воздух, прежде чем уточнить:

– Конкретно сейчас?

– Угу, – улыбаясь, кусаю губы.

– О том, что ты, ясен хуй, на весь зал самая красивая. Но только я один полностью в теме,

потому что я один видел тебя без одежды. Для других ты как бы в обертке. Только я могу ее

снять. И только я буду тебя трахать. Получается, до конца твоей и моей жизни, – раскидывает

Нечаев намеренно будничным тоном. Но я улавливаю и нажим, и растяжку слов, и знаковые паузы.

А еще я вижу его глаза. Из-за них, даже слегка тревожась по поводу слышимости, не могу

вертеться. Стиснув бедра, смотрю строго на Егора, будто прикованная им. Он же мажет взглядом

по моим губам, шее, плечам и рукам, отмечая, что я вновь усеяна мурашками. Сглатывает. А

едва кадык встает на место, добавляет: – Еще я думаю, что хочу тебя больше, чем мясо. Но

приходится довольствоваться мясом, потому что ты мало того что красивая, еще и умная.

Эпизод тридцать девятый: Шоу продолжается.

Музыканты играют серенаду Шуберта, когда официант подает икру в перламутровой вазочке,

утопленной в стеклянной чаше со льдом. Мои глаза, должно быть, светятся, а щеки розовеют,

потому что Егор, взглянув на меня, улыбается и, наплевав на мои опасения показаться

деревенщиной, сначала делает фото, а потом и вовсе начинает снимать видео.

– Ну, давай, – подначивает, явно наслаждаясь моим восторгом. И я, отбросив внутреннее

напряжение, включаюсь по полной, чтобы с шиком набрать ложечкой икру и изящно отправить

порцию в рот. Не жую. Просто прижимаю язык к небу. Прохладные зернышки лопаются, заливая мои

рецепторы нежной маслянистой волной с тонкой морской соленостью и весьма неожиданными

ореховыми нотами. Затрепетав от удовольствия, прикрываю веки, с приглушенным стоном

сглатываю и тут же, едва открыв глаза, беру вторую дозу. – Это изумительно, – выношу

вердикт, прежде чем сдобрить кайф глотком благородного шампанского. – Я в экстазе.

– Я тоже, – сообщает Нечаев, выключая камеру и опуская телефон на стол. Я замираю и

одновременно плыву от темного, неимоверно горячего взгляда. – Выглядело охрененно вкусно,

Немезида. Прям заманчиво. А я вот вообще не фанат рыбных яиц и забродившего вина.

Смеемся и, кажется, даже с этим действием разбрасываем по залу искры.

– Чью шарманку тянут? – спрашивает Егор, кивая в сторону музыкантов и принимаясь за стейк.

Я машинально оглядываюсь. Так получается, потому что мышление заторможено. Даже лоб морщу,

чтобы распознать то, что обычно с полуслуха улавливаю.

– Штраус. «Голубой Дунай», – выдаю отрывисто.

– Тебе нравится?

– Да. Я люблю этот вальс.

Потягивая шампанское, наблюдаю, как Нечаев ест. Он вроде сосредоточен на блюде, но часто

поднимает глаза, чтобы посмотреть на меня.

– А кого больше любишь? – задав этот вопрос, отчего-то вызывает смущение. С трудом

сдерживаюсь, чтобы не поерзать и не отвести взгляд. – Я имею в виду композиторов, – уточняет

и сам в характерных для него местах подгорает. Скулы и уши неизбежно наливаются кровью. Хм.

Той кровью, с которой я, по не совсем понятным мне самой причинам, жажду смешать со своей.

Хм. – Всегда было интересно, кто тебе больше заходит?

Я улыбаюсь, ощущая острую нехватку воздуха. Внутри, по критическим точкам – и жжет, и

стягивает, и странными импульсами разбивает.

Хорошо, что появляется официант. Пока он ставит на стол устрицы и доливает мне шампанского,

отвечаю относительно спокойно и предельно коротко:

– Паганини.

– Это потому что после него мы подрались? – вваливает Нечаев.

У обслуживающего нас парня дергается бровь.

Я усмехаюсь.

– Отчасти. Потому как по духу мне все же ближе Вивальди.

– А подробнее? Помню, он был священником, – растягивает с двусмысленностью, которая,

конечно же, направлена на меня, а не на Вивальди.

– Как по мне, это самая малозначительная деталь его биографии. Говоря о Вивальди, я бы

назвала его бунтарем и авантюристом. Именно его насыщенная скандалами и интригами жизнь

буквально отражалась в созданных им произведениях. Многие, кстати, считали Вивальди слишком

шумным, стремительным и резким. И все же, именно он, а не кто-то заунывный, сделал сольную

скрипку центром концерта.

Нечаев крайне внимательно меня слушает. А после ровным тоном заключает:

– Все ясно. Реально по духу прям ты.

Официант в очередной раз желает нам приятного аппетита и уходит.

Я осторожно набираю в грудь воздуха и фокусируюсь на устрицах. Егор тоже на них смотрит – с

сомнением и легким опасением. Тот же посыл адресует, вскидывая взгляд, мне.

– Не спеши. Подумай, точно ли тебе это надо. Никогда не поздно бросить херовую идею, не

доводя ее до реализации.

Я киваю и с волнением снимаю с блюда одну из раковин.

– Если честно, страшновато… – бормочу, осознавая, что вид устрицы не то что бы аппетита не

вызывает, даже доверия не внушает. – Это точно можно есть?

– Блядь, оставь, – толкает Егор на удивление участливо. Поймав явно встревоженный взгляд, я

улыбаюсь лишь потому, что меня греет его беспокойство. Проверяю специальной вилочкой,

отделена ли устрица от стенки, и слегка выжимаю над ней лимон. Желудок протестующе

сжимается. – Блядь, – бомбит Нечаев с той же искренностью. – Когда такое было, чтобы ты

давала заднюю, да, Ага? – поддевает со смесью гордости и осуждения.

Отсалютовав ему раковиной, подношу ее к лицу. Пульс серьезно учащается, но я, конечно же,

не пасую. Закидываю устрицу в рот и резко смыкаю губы.

Первой мыслью, разбивающей мозг, следует немой крик: «Это отвратительно!».

Раздув щеки и расширив глаза, застываю, не в силах глотнуть. С невольным ожиданием помощи в

ужасе таращусь на Егора. Он в ответ выдает столько переживаний, словно я у края пропасти

стою.

– Да еб твою… – выдыхает сипло и адски нервно. – Плюй, – командует, подсовывая мне одну из

пустых тарелок. – Плюй, сказал.

Но я совершаю героическое усилие, со свистом тяну носом воздух и глотаю. Сразу после этого

хватаю со стола бокал и махом высаживаю содержимое. Еще с четверть минуты обмахиваюсь

руками, чтобы остановить уже готовые пролиться слезы.

– Ты, блядь, сумасшедшая, – ругает меня Нечаев, со стуком возвращая тарелку на стол и

двигаясь в кресле значительно больше, чем обычно.

Кажется, что сам не против чего-то крепкого бахнуть. Явно не шампанского.

– Я просто хотела попробовать… Поставить галочку… – оправдываюсь слабым голосом, промокая

попутно салфеткой уголки глаз. – Если бы я не проглотила, не считалось бы…

– Ну, естественно! О чем речь? В этом вся ты!

– Не кричи на меня, – не прошу, а ною, обиженно поджимая губы.

– Вообще-то я не кричу.

– Да… Но по тону слышно… – мямлю я, жалобно скребя ногтем по носу.

– Ах, тон тебе мой не по душе, – отбивает Егор сардонически. – Тут уж, соррян.

В этот же момент, как назло, будто из воздуха материализуется официант.

– Могу я быть чем-то полезен? – вкидывает свою порцию беспокойства. – По устрицам все

хорошо? Если вкус показался слишком интенсивным, могу заменить на другой сорт.

Вот же гадство…

Я зажимаю пальцами нос и слегка подкатываю глаза, чтобы собраться с духом. Но смотрю в этот

момент на Нечаева, в воздухе что-то трещит, и мы вдруг разражаемся хохотом.

– Все в порядке. Дело не в сорте, – успокаивает Егор официанта чуть позже. Тот смотрит на

меня и с явным пониманием дела улыбается. – Просто уберите блюдо. И принесите моей девушке

обычные человеческие спагетти.

«...моей девушке…»

Он так назвал! Значит ли это, что у нас тот самый статус? Или это всего лишь удобная

формулировка для простоты коммуникации?

На моих затылке и плечах собирается столько мурашек, что невозможно не содрогнуться.

Кажется, что каждая единица под напряжением да еще и со своим пульсом. Не стоят на месте.

Дергаются и раз за разом пускают по моей коже тонкие нити тока. Но основной трепет, конечно

же, раскрывается внутри. Сам по себе он самый что ни на есть робкий, и тем не менее сбивает

работу сердца.

– Разумеется, – услужливо заверяет официант. – С морепродуктами, вонголе, крабом или,

может, трюфельным соусом?

– А нормального ничего нет? – хмурится Нечаев. – Хотя с морепродуктами, я думаю, пойдет.

– Егор, – вмешиваюсь мягко. – Раз уж ты выбрал за меня спагетти, – акцентирую так же

осторожно, но чтобы он меня услышал, – то я выберу соус. Трюфельный.

Небольшая пауза, имой парень кивает, давая официанту знак

действовать.

Примерно через четверть часа мы снова смеемся, споря, чем пахнет трюфель.

– Это, блин, бытовой газ, – утверждает Егор. – Как будто рядом кто-то баллон отвинтил.

– Нет. Ты прикалываешься, что ли? Это изысканный мускусный аромат! Очень элитный!

– Ага, да. Самое важное, что элитный. На вкус хоть съедобно?

– Вкус интересный, да…

– Все понятно, – ржет он.

Никаких ежей я, естественно, пробовать не рискую. Слишком много впечатлений для одного дня.

Покидаю ресторан своей мечты полуголодная, но при этом безумно счастливая.

Спускаясь к морю, мы не перестаем хохотать.

– Соррян, конечно, но это выглядело, как будто туда кто-то соплей даванул, – вспоминает

Егор мои устрицы.

– Ощущалось так же, – шепчу я, утирая выступившие во время смеха слезы. – Еще и пахло

кошмарно.

– Ты бы видела свое лицо! Глаза огромные, щеки тоже… Я был уверен, что ты лопнешь!

– Дурак! – ругаюсь и фыркаю, но ржу вместе с ним.

– Ну а трюфель… Реально зашел?

Я мотаю головой и с еще более поразительной честностью признаюсь:

– Нет. Я выделывалась.

Нечаеву это, судя по всему, очень нравится. Он больше не смеется, но улыбается. Самое

волнительное, что в этой улыбке угадывается, как строгость, так и нежность.

– Я так и знал. Видел по лицу.

Мне так сильно хочется прижаться к нему, что это желание, будучи запертым, превращается в

новый вид живности, поднимаясь от груди до ключицы, застревая в горле и разбегаясь оттуда по

всему телу навязчивым зудом.

– Это фиаско. Полный провал. Из всего, что я заказала, вкусной была только икра, – говорю,

понимая, что разговор подсдувается.

– Хотя бы так, – отзывается Егор сипло.

Мы продолжаем шагать. Идем настолько близко, что постоянно цепляемся плечами, а иногда и

костяшками. Я определенно не пьяна, но прошивает отчего-то сильнее, чем обычно. Дышать все

труднее. Сердце частит.

– Устала? Обувь нормальная сегодня? Ноги не убьешь?

Я мотаю головой. Что готова раскатать ноги до кровавых мозолей, лишь бы быть с ним,

разумеется, не сообщаю. Но лишнюю торопливость все же выдаю:

– Все в порядке. На мне удобные туфли.

– Отлично.

Взглядом всего на миг касается моих губ, но этого достаточно, чтобы меня разобрало жаром.

Я начинаю переживать, что вечер может так и закончиться, потому как именно это ощущается

правильным. Что Нечаеву не настолько сильно нужен контакт со мной. Что он не станет

предпринимать одни и те же действия, зная, что секса не будет. Что…

Господи… Да, Господи, да! Он берет меня за руку! Перебирая мои пальцы в своей ладони,

запускает по венам тысячи молний. Крепко сжимает, но задыхаюсь я не от силы давления. От

того, каким наполненным, звенящим и дико чувствительным становится мое тело. За грудиной

закручивается такой силы вихрь, что кажется, не отпусти Егор мою руку, унесет. Мне сложно

это выдерживать. Я теряю контроль над дыханием, провоцирующим дрожь температурным режимом,

мимикой… Теряю контроль над всем! Готова отдать его Нечаеву. Полностью.

Это крайне странно, но я что психически, что физически одновременно расслаблена и жутко

напряжена. Ощущение, что мои мышцы не просто лишились упругости, а полностью растеклись под

оболочкой, преобразовавшись в какую-то бесплотную сладкую ломоту. При всем при этом бродит

сквозь эту текучесть определенного рода энергия, с хаотичными промежутками приводящая весь

объем в тонус.

– По шавухе? – предлагает Нечаев.

У меня тотчас урчит в животе, и мы, ясное дело, снова смеемся. Но теперь в этом смехе

слишком много хрипоты, слишком много телесного возбуждения.

Эпизод сороковой: Красные флаги.

Встав на носочки, задираю голову, словно есть шанс вытянуться со своих метра шестьдесят

шести до полноценных двух.

Да где он? Обещал ведь ждать!

С ускоряющимся сердцебиением высматриваю в сером потоке абсолютно неинтересных мне людей

редчайший экземпляр премиум-класса – своего Нечаева.

Бах! За грудиной случается маленький взрыв.

Это реакция на удар сзади. Узнаю ладони Егора, рельеф его тела. Он прижимается, стискивает

мою талию и заставляет меня опускаться из вытянутой позиции в более естественную и мягкую.

Подчиняюсь, но без спешки. Для начала, оттопырив задницу, на сорванном выдохе трусь о его

пах, и только потом соскальзываю по уже настроенному на меня стальному реактору вниз.

Нечаев успевает перекинуть ведущую руку с талии на шею, когда я с ухмылкой проворачиваюсь,

чтобы встать передом. Он сжимает мою лебединую и чуть тянет меня вверх, будто намереваясь

взять спрос.

Всем своим видом демонстрирую, что не боюсь: хищно облизываюсь, показываю язык и усмехаюсь.

В глазах Егора полыхает. Перебрасывая пламя, он мажет огненными языками по моим губам,

груди, голому животу… На мне как раз предусмотрительно надет комплект минимальной социальной

ответственности – короткий эластичный топ без бретелей и длинная юбка на запах, открывающая

в месте мнимого нахлеста ткани не только ногу, но и трикотажные шортики.

– Привет! Как дела? – выпаливаю, не скрывая радости.

– Зашибись, – отбивает с так будоражащим меня давлением.

Смеюсь, выражая еще больший восторг.

– Покормишь меня? – эти вопросом заискиваю и показываю, что он главный.

Так ведь правильно? То, что ему нужно?

О, да! Все реакции Нечаева говорят, что я попала. Залив меня благодатным жаром, берет за

руку и ведет. Обожаю, когда он такой! Беззаботно шлепаю мюлями по пяткам, дерзко виляю

бедрами и тарахчу, рассказывая:

– Я так устала. Мы сегодня косметику снимали. Вроде работала только лицом, но что-то едва

держусь на ногах.

– Могу дать подпорку, – бубнит Егор, явно намекая на свой член. – В той позе, в которой ты

терлась об меня, встанет идеально.

Я вспыхиваю, демонстративно цокаю языком, качаю головой и, возвращая диалог в нейтральное

русло, спрашиваю:

– А ты чем занимался?

– Смотрел информацию по киевским клубам.

– Выбрал?

– Угу.

– Когда планируешь связаться?

Мне горит. Хочу, чтобы все побыстрее решилось. Чтобы ни у него, ни у меня не было пути

назад.

– Уже.

– О-о, правда? – восклицаю громче, чем следует. Под ребрами, в районе желудка, качает –

такое волнение по этому поводу испытываю. – И что??? – тяну требовательно.

– Берут.

– Пф-ф! Ну, в этом я вообще не сомневалась! – выстреливаю без какой-либо лести. Горжусь

ведь им. С тех пор, как определила своим – особенно. После секундной заминки чуть спокойнее

уточняю: – Хорошие условия?

– Нормальные.

Тон Егора не меняется. Он как начал сухо, так и держит. Я же без конца разгоняюсь. Не

затыкаюсь даже на пешеходном переходе. Пользуясь тем, что мой спутник прокладывает коридор в

движущейся толпе, продолжаю расспрашивать:

– Договор прислали?

– До выходных пришлют.

– Крутяк! Сколько косарей обещают?

Нечаев подбирает губы, слегка двигает челюстью. Сжимает мою кисть крепче и ускоряет шаг.

Последние метры перехода буквально бегу. Из-за этого, естественно, чувствую раздражение.

Что он себе позволяет? Как со мной обращается?

Давлю возмущение, чтобы не скандалить. Еще помню, как это ужасно: быть с ним в ссоре.

Егор же, как только выходим на тротуар, без лишних сантиментов цедит:

– Зарплата – понты.

Я хмурюсь.

– Сколько? – повторяю вопрос. И без обиняков разжевываю: – Знаешь, мы должны выйти на такой

уровень, чтобы самим себя обеспечивать. Мало ли, что твоим и моим предкам взбредет…

– Ты без мозговыноса не можешь? – перекрывает Нечаев неожиданно жестко. Когда я, опешив,

затыкаюсь и притормаживаю, дергая за руку, заставляет идти дальше. – Разберемся по ходу, –

бросает грубо, даже не пытаясь быть хоть сколь-нибудь деликатным.

Сглатывая, медленно перевариваю размазывающий меня, как личность, мужланский выпад. Делаю

все, чтобы в ответ не рубануть. Могу ведь. Могу. А главное – имею право!

Забыл, блин, что такое настоящий мозговынос? С какого перепугу взбеленился?

Заходим в кафе.

Звон колокольчика, прохлада кондиционированного воздуха, атмосфера уюта – вспышки в моем

реактивном мозгу стихают. Перестраивая рванувшее было наверх дыхание, возвращаю себе

самообладание, но руки, когда садимся за стол, еще заметно подрагивают. Зацикливаюсь на них,

а не на меню, которое в моменте прострации листаю, и снова злюсь.

Что такого я сказала? Да, хочу чувствовать уверенность во всех аспектах жизни. Разве это

плохо?

Повозмущавшись, еще разок медитативно вздыхаю и осторожно поднимаю взгляд. Самое обидное,

что в этой осторожности и надобности-то нет. Нечаев не смотрит на меня. С самым сумрачным

видом скролит чертов телефон. Жилка на напряженном лбу при этом пульсирует так, словно нас

ждет очередной взрыв.

«Ну и пошел ты!» – ругаюсь с ним мысленно, чтобы не стартовать с той же темой в реале.

«Разберемся по ходу!» – передразниваю едко.

Кто ты такой, чтобы вечно меня одергивать да поучать? Чтобы повышать голос, командовать,

решать за двоих! Кто?!

Нет, нет и нет. Не вижу никакой противоречивости в том, чтобы любить в Нечаеве доминанта и

беситься, когда он напрочь мои интересы учитывать перестает.

Возвращаясь к меню, с неуемной злостью его пролистываю. Вынудив себя остановиться на

позициях с различными боулами, дабы отвлечься, мысленно просчитываю калорийность и

макронутриенты.

«Рис, лосось, авокадо, манго, водоросли, кунжут, соус терияки…» – перебираю с паузами.

В психах так бурно гоняю воздух, что под ребрами при каждом выдохе выпячивается шарик.

Чертова забегаловка! Нельзя было прописать КБЖУ?! Когда уже закон обязует всех это делать?!

– Полоса не спадет? – вкидывает Егор, кивая на мой топ, не меньше чем через минуту адски

накаленного молчания. Ничего удивительно, что услышав это, я едва сама на белки, жиры и

углеводы не распадаюсь. Вскинувшись, пронизываю убийственным взглядом, отмечая, что телефон

он уже убрал, и снова утыкаюсь в меню. – Я с тобой разговариваю. Але? – Тишина. – Дуешься? –

Тишина. – И че ты дуешься? – Тишина. – Не делай мне нервы, ок?

Вновь метнувшись к нему взглядом, принимаю в этот раз такую мощную энергетическую волну,

что сердце тут же срывается и, прорезав мне всю грудь, куда-то, мать его так, проваливается.

Внутренности подвергаются тряске. Боюсь ее выдать голосом, но не могу не молчать. Хочу

уколоть Нечаева.

– Окей, – отбиваю с ехидной улыбкой.

Опуская глаза, перевожу дыхание.

Егор же цепляется:

– И че это за тон? Скучно стало, да? Выбесить меня решила? А я не поведусь, ясно? Мы не

посремся, поняла? Хочешь молчать – молчи. Вообще похую.

Я подворачиваю зудящий от налипших слов язык, сердито раздуваю ноздри, планомерно тяну

воздух и стискиваю зубы, но не пропускаю ни звука.

С подошедшей вскоре официанткой разговариваю исключительно мило. Егорыныч, впрочем, тоже…

Он, чтоб его, распускает перед ней свой впечатляющий Нечаевский хвост! Не улыбается, нет. О,

это было бы слишком пошло и мерзко! Он задерживает на девчонке взгляд и понижает чертов

голос.

– А что бы лично вы рекомендовали? Точно? Поручились бы, что я ваше заведение никогда не

забуду?

Рыжая краснеет и, напряженно поглядывая в мою сторону, принимается щебетать. Улыбаюсь ему и

ей, показывая, насколько мне безразлично. В действительности же схожу с ума.

Как только она удаляется, поднимаюсь и иду в туалет. Умывшись, отправляю гаду злющий

стикер. Это, блин, буквально крик о помощи. Крик о том, что мне плохо.

И что в ответ? Правильно! Ни фига хорошего!

Егор Нечаев: ?

Вся, на хрен, реакция.

Агния Филатова: Не тебе.

Егор Нечаев: А кому, блядь???

Агния Филатова: Не твое дело!

Егор Нечаев: С какого, сука, хера оно не мое, а?

Агния Филатова: С такого, что раз ты ко мне не прислушиваешься, то и я

к тебе не обязана! Сама буду решать!

Егор Нечаев: Что решать, решала?

Агния Филатова: Все!

Егор Нечаев: Я говорю о тебе, как о девушке, своей семье. Я ищу

квартиру в Киеве. Я, блядь, собираюсь на тебе жениться! Так что не заряжай теперь, ок? Иди,

блядь, если надо, продышись. Потому что тебе придется меня слушать, ясно? Придется, Ага. Ты

знала, на что шла.

Сглатывая, убираю телефон в сумку. Пощипывая раскрасневшиеся щеки, пытаюсь поймать в

зеркале свой бесконечно растерянный взгляд.

«Он ищет для нас квартиру! Он собирается на мне жениться!» – ору мысленно, чудом не

захлебываясь эмоциями.

Не то чтобы злость совсем уходит… Но на серьезный спад, определенно, идет.

Возвращаясь в зал, ловлю сердитый взгляд Нечаева и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться.

Молча принимаюсь за свой боул, а когда все съедаю, чувствую себя максимально счастливой.

Только вот незадача: теперь недовольство транслирует Егорыныч.

Он, конечно, тот еще ред-флаг. Простынь два на два. Но я ведь тоже из красных. Да и, будем

откровенны, флагшток, на котором держатся его недостатки, так хорош, что все очень быстро

вылетает из головы.

И чего я психанула? Зачем взъелась? Вот мне бы жаловаться!

Разулыбавшись, встаю и перебираюсь к Егору. Причем не просто рядом на диван, а сразу на

колени. Обнимая, касаюсь ладонью затылка. Поглаживаю и с нежностью принимаю кипящую внутри

него злость.

– Думаю, нам нужен примирительный поцелуй.

Он молниеносно перекидывает взгляд на мои губы. Припаивает по ним неумолимой формой

желаний. Всем телом напрягается. Той частью, которая горит подо мной и моментами вибрирует –

тоже. Но… Чертов характер! Сдерживается!

Ерзаю, и Егор натурально скрипит зубами. Усмехнувшись, чмокаю по линии челюсти.

– Я вчера долго не могла заснуть. Больше никаких ужастиков, – говорю легким, почти шутливым

тоном.

– Пока я был у тебя, ты утверждала, что фильм фуфло, даже испугаться негде.

– Потому что ты был рядом, дубина, – шепчу я ласково.

Он молчит. Внимательно смотрит мне в глаза, и на том все.

Вздыхаю, но не сдаюсь.

– В каком районе ты смотришь квартиры? – завожу новую тему, в надежде его разговорить. –

Покажешь варианты? Мне очень интересно!

– Все, что рядом с институтом, просматриваю. Нечего пока показывать. Найду более подходящие

варианты – сразу скину.

– Да что же такое-то? – выпаливаю, вроде как, на юморе. – Почему ты такой непробиваемый,

Нечаев? Меня такое не устраивает!

– А мне похрен на твое «не устраивает», – давит не просто уверенно, а ошизеть как уверенно.

– Никуда не денешься. Привыкнешь.

– Ах, так! – бомблю я. – Либо ты меня сейчас же целуешь, либо я ухожу, понял?

Дергаюсь, чтобы встать. Он тут же сжимает крепче, удерживая. Мне это нравится, именно

поэтому сопротивляюсь по полной. Замираю, когда давление одной из его рук переходит в

непривычную для нас обоих плоскость. А если точнее, то совсем не плоскость… Нечаев ведет

ладонью по моей груди. Практически не касаясь, словно скульптор на финальном этапе лепки, с

благоговением снимающий лишние миллиметры глины. Пальцы растопырены и задраны вверх, чтобы

не задеть слишком сильно. Только та твердая, широкая часть кисти проходится, стирая защитный

барьер и врубая новую ветку нервной системы, которая, к тому же, оказывается вся

поврежденной, со сплошь оголенными окончаниями. Поврежденной, но работающей на мощностях,

которые с лету выносят в нирвану.

Егор добирается до плеча, на мгновение притормаживает и тянет ладонь назад. На протяжении

всей пытки неотрывно смотрит мне в глаза. Едва попадает на мякоть, я вздрагиваю, покрываюсь

игольчатой сыпью, отшатываюсь и резко подаюсь обратно. В момент, когда он добирается до

соска, уже очень близко находимся. Практически дышим друг другу в рот. Зрительно же, на

расстоянии глаз, гоняем трескучую энергию.

О-о-о, Бо-о-оже!

Он трет по соску. Трет с усилием, воздействуя на него физически, химически и, черт бы его

побрал, биологически. Какие-то частички в моих клетках множатся, воспаляются и уводят

функциональность моего организма в режим первобытного удовольствия.

Отрывисто выталкиваю скопившийся в легких воздух, когда Егор сминает всю грудь. Падаю на

него, и он тотчас убирает руку.

Вот же ж… Подлец!

Едва нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться. Кожа горит, взгляд плывет, так что вряд ли очень

уж круто выгляжу. Но во всяком случае стараюсь.

– Целуешь? Или продолжишь злиться? Считаю до… Мм-м… Считаю, кричу на весь зал и ухожу,

ясно? Раз, два, три, четыре, пять, вышел монстр погулять. Запереть его забыли! Раз, два,

три, четыре…

И он, дернувшись, с каким-то утробным рычанием запечатывает мне рот.

Эпизод сорок первый: Крах мира.

Сколько вам было, когда вы столкнулись с осознанием, что все, абсолютно все может рухнуть

за секунду? Мне восемнадцать лет, двести сорок шесть дней и пятнадцать часов.

Десять минут до…

Я все еще сижу у Егора на коленях. Нацеловавшись, из-за невозможности удовлетворить все

свои желания, проваливаемся в какую-то дофаминовую яму и оттуда героически пытаемся вести

хоть сколь-нибудь адекватный диалог. По сути же банально кусаемся, цепляя ценности друг

друга.

– Мы что, ругаемся? Ты хочешь поругаться? – чащу я едко, убирая руки с его шеи и скрещивая

их у себя на груди. – Постой, так ты специально это делаешь? Уже несколько попыток было! Я

заметила! Испугался? Хм. Ну что ж… Зашибись, блин! Пусть все летит к чертям! И не потому,

что Верховному не нравится моя работа! Просто так!

– Испугался? С хуя ли такие тексты? – пилит Нечаев в свою очередь. Резко перемещаясь,

заставляет меня слегка качнуться на своих коленях. Настолько «слегка», что чуть не уезжаю

под стол. Он ловит в последнюю секунду. Мне, естественно, кажется, что все это нарочно,

чтобы унизить. Скрипнув зубами, шлепаю его по плечу. Он ухмыляется. Не снижая жести, цедит:

– Давай, блядь, без этого дерьмового драматизма. Не на сцене. Никто с тобой не ругается.

Сгребаю пальцы в кулаки. Хоть он и держит мои руки в районе запястья, мысленно просчитываю

траекторию до его подбородка, а после и до носа.

– Почему ты считаешь нормальным контролировать каждый аспект моей жизни?

– А ты в моей ни хрена не контролируешь, нет?

Качаю головой и долблю:

– Зачем ты лезешь в мою работу? Ты в ней вообще ничего не понимаешь, ясно?!

– Дебилом меня считаешь? – усмехается на выдохе. Но эта усмешка сейчас как молния,

прорезающая небо за миг до грома. – Твои вопросы про мой клуб, контракт, доходы – это что,

блядь? Ты в мою карьеру не лезешь? Из-за тебя я отказался от Канады. Теперь хуй знает, как

вообще зарабатывать буду. Не просяду ли по форме. Про повышение уровня – вообще молчу.

«Я хочу, чтобы пошел дождь…» – вылавливаю у себя в голове главную мысль. – «Просто дождь.

Хочу дождь!»

Тихий, успокаивающий дождь.

Почему всегда гром???

– Ты утверждал, что в отказе от Канады я роли не играла!

– И че? Ты каждое слово мне припоминать будешь? Та ночь – это вообщедо нас ,

ясно? – высекает с нажимом на связку «до нас».

– Ну нет же… – вздыхаю с улыбкой, которая призвана смягчить, но сама слышу, насколько

ехидно звучу. – Все началось гораздо раньше. Хотя бы с клуба. Мы целовались, ты видел мою

грудь… Ты, блин, подал заявление в мой институт. Ты приходил ко мне домой! И потом… Фото!

Наши переписки!

Во взгляде Нечаева явные метания, но вслух он давит:

– Не в счет.

– Конечно, все в счет!

Мотнув головой, он просто отворачивается. Играя желваками, палит куда-то в зал.

– С твоим характером, – выбивает сквозь зубы, – ясен хуй, будем ругаться.

Я отшатываюсь.

– Сказал, как про недуг. Или недостаток, – шиплю, чтобы дал заднюю.

Но он смотрит мне в глаза и подтверждает:

– Все верно.

Толку, что сижу у него на коленях. В моменте так далеки, словно между нами Босфор.

«Я сейчас улыбаюсь, поражаясь тому, как засран твой мозг. Кукурузу после фузариоза не так

жалко», – бомблю мысленно.

Но вслух не произношу. Сдерживаюсь во благо всем. Вообще ничего не говорю.

Егор же, явно ощутив преимущество, продолжает проталкивать свою чертову позицию по моей

работе.

– Моделинг – это, в первую очередь, небезопасно. В Одессе все знают мою семью, и так как я

со старта обозначил, кому ты принадлежишь, никто тебя не смеет обидеть.

– Обозначил? – цепляюсь, невольно начиная подрагивать. – Странно слышать сейчас, ведь ты

тогда не хотел со мной встречаться.

– Ты же в курсе, что бывает, если пойти дальше? Знаешь подводные камни? – гасит, игнорируя

мои замечания. – Какое, на хуй, «выйти на мир»??? – припоминая озвученную ранее мечту, он

будто совершает над ней циничное насилие.

Я все еще держусь. Все еще контролирую себя. Все еще берегу нас.

– Нам нужен стабильный доход, – привожу разумные доводы. И тут же уточняю: – Я могла бы

ездить в Азию по коротким контрактам. Или в Европу. Ну и в Киеве что-то точно найду.

– Думать забудь, окей? – отрезает Нечаев категорично. – При мне такого точно не будет.

– Может, хватит быть таким абьюзивным? У меня своя голова на плечах есть.

– И что твоя голова думает, когда родные моделей ездят по миру, чтобы собирать их остатки?

Или когда очередная королева красоты оказывается в дурке, потому что за год карьеры ее имели

все, у кого были бабки и хоть какой-то вес?

У меня есть сухие возражения. Конечно, есть. Просто не успеваю их озвучить.

Телефон Егора звонит. Он берет его, чтобы взглянуть на имя абонента и принять вызов. Я на

автомате, без какой-либо задней мысли, просто, чтобы отвлечься, тоже смотрю на экран.

И…

Сверху падает пуш-сообщение.

Эмилия Ломоносова: Ты же не сделаешь вид, что между нами ничего не

было? Я не девочка на одну ночь. То, что произошло в машине…

Рука Нечаева дергается. Он рывком убирает телефон.

Но для меня все уже рушится. Сначала внутри, а через один поспешный вздох – и снаружи.

Я застываю. Пытаюсь даже не думать. Не пропускать ни одной больной мысли. Но на волне

эмоций меня носит: от отрицания до ужаса, от ужаса до ярости, от ярости до стыда, от стыда

до жалости.

Только не это. Не я. Не мой Нечаев. Не Эмилия. Не она. Не она. Не он-а-а-а-а-г-хы-ы…

Обрыв. Онемение. Провал.

– Что это было? – сиплю, когда хочется орать.

Егор уже спрятал телефон, проверил все карманы, достал сигареты, ключи, зажигалку… Эта

резкость, поставленные на поток движения меня пугают.

Наверное, если бы могла… Если бы могла, я бы не просто кричала. Я бы разорвала Нечаева на

части, только бы лично вычистить из него Эмилию. Это хуже фузариоза. Характер я стерплю.

Он раскуривает сигарету. Затягивается. Отведя дрожащую на кончиках пальцев сигарету,

вбирает в себя губы. Держит паузу, а с ней и дыхание. Густой узкой струей выдыхает. Вновь

вскидывает руку. Не ко рту. Цепляет пальцами кольцо на брови, тянет. Пепел летит мне на

юбку, он молча смахивает. И смотрит мне в глаза.

Мое сердце раскалывается.

Впервые ведь вижу, как закаленная, словно спекшаяся корка над магмой, радужка Верховного

качается, превращаясь в болото. Болото, в котором нет ни внутренней стойкости, ни опоры для

меня.

Твердь мира теряется.

– Не начинай, ок? Тебя это ни хуя не касается.

Сердце, набирая обороты, продолжает стучать, невзирая на трещины. Скрипит, фонит, коротит,

но бьется. И все равно в каждом ударе я чувствую надлом и риск разлететься вдребезги.

– Не-е-ет, – растягиваю с горечью, которая уже отравила пол-организма. И задушенным шепотом

прижигаю: – Так не прокатит, Егор. Что там было, м? Что было в машине? Когда?

У него дергается нерв. Тот самый, под глазом. Более легкая, едва заметная дрожь спускается

рябью вниз по щеке.

– До того, как мы определились.

Смотрит прямо. Без вины и страха. Кажется, себе уверенность вернул.

А вот мне?.. Нет, я не чувствую твердости. Я не чувствую даже ног.

– Мы?

Внутри так трясет, что одно это слово, выпущенное на рваном выдохе, получается смазанным и

оборванным. Каждое следующее далось бы еще тяжелее. Напряжение ведь не позволяет даже

моргнуть, не то что перевести дух и взять новый разгон.

Спасает подоспевшая официантка:

– Извините, у нас не курят.

Егор молча, даже не взглянув на нее, трамбует окурок в блюдце рядом с чашкой кофе.

– Может, не будешь говорить за нас двоих? – шиплю, едва девушка, не забыв рассыпаться перед

Нечаевым в благодарностях, удаляется. – Если не способен объяснить, дай сюда свой телефон. Я

хочу видеть вашу переписку. Полностью.

Нечаев бледнеет. А я едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться и не заплакать, потому как мое

сердце дальше трещит.

– Ты че, совсем? – бахает с наездом, но под агрессией свистит как никогда очевидное,

бурное, словно шторм, волнение. – Не дам я тебе телефон. Исключено.

Я прикладываю все силы, чтобы сохранять видимость спокойствия, тогда как внутри уже

сыплюсь. Разваливаюсь, мать его, на куски.

– Что вы с Эмилией делали у тебя в машине, и когда это было, Егор? Я должна знать.

Он снова дергается. Гулко стукнув локтем по столу, касается ладонью лба. Большой палец в

одной точке пульса, указательный и средний – в другой. Нервно сгребает кожу, ломая

горизонтальные заломы на вертикальные.

– Да, ок, – стреляет решительно и резко. – Не вижу смысла скрывать. В ту ночь, когда мы

разосрались на пляже, я был с Эмилией. Она отсосала мне. Все.

И мой контроль заканчивается. Я распадаюсь. На остатках жизни – знаете, как голова у курицы

дергается, после того, как ее отрубить? – вскакиваю на ноги, сметаю со стола всю посуду,

хватаю сумку и выбегаю из зала.

Все, что я чувствую в тот момент… Это даже не боль. Шок выключает ее.

Все, что я чувствую – тотальное унижение. Оно настолько велико, что я не могу разозлиться.

Не могу провалиться в гнев и, доверив ему собственное выживание, врубить режим уничтожения

угрозы.

Я хочу исчезнуть. Прекратить существовать. Прекратить чувствовать.

Эпизод сорок второй: Вымыто кровью.

Пить... Как же хочется пить…

Эта мысль сгенерирована высокой потребностью организма, потому и прорывается. С восприятием

действительности все сложнее.

Я стою? Почему я стою? Нужно идти.

Но тело не слушается. Ощущения странные: я вся налита огромной, буквально невыносимой

тяжестью. Стопы пекут.

Может, мюли из-за жары расплавились и утонули в размягченном по той же причине асфальтом?

Хи-хи. Интересно. А на что они теперь похожи? На сливочное масло или на ванильное мороженое?

Свесив голову, смотрю вниз и вижу лишь свои грязные пальцы с потускневшим от пыли некогда

перламутровым лаком. Обуви нет.

– Девушка, я к вам обращаюсь! Вы брать что-нибудь будете, или так постоять?!

Вскидываюсь на звук и снова застываю. Из окошка киоска маячит голова женщины. На автопилоте

ее разглядываю, отмечая перепаленные малиновые волосы, красные щеки с прожилками сосудов и

поплывший бирюзово-розовый макияж.

Вероятно, у меня тоже мозг вытек. Физически чувствую, как испаряюсь.

Уровень влаги: 40%, 35%, 30%...

– Полоумная, что ли?.. – предполагает тетка, заостряя внимание. – Разодета-то как! Откуда

сбежала? Красивущая! Я в реале таких и не видела. Только в интернетах. Молоденькая…

Родители, небось, ищут… Вот что тебе не так, а?.. Ой, скажу! Ремня на вас нет! Горе ты

луковое… Обнять и плакать! Ну че ты хочешь? У меня эт самого нет! – выписывает сварливым

тоном. Я только глазами лупаю. Пытаюсь понять: ругает она меня или так болтает. – Пирожок

могу дать. На, вот. Домашний, с капустой, – скатываясь в весьма специфическую нежность, с

улыбкой тычет в меня запревшим кульком, внутри которого, к тому же, просматривается

замасленная салфетка с новогодней тематикой. Видимо, в нее и замотан тот самый пирожок.

Молча отшагиваю в сторону, чтобы, не дай Бог, не коснуться. – Ля, выискалась! – резко злится

тетка. И начинает орать: – Так, все! Иди! Иди, сказала! Нечего мне тут витрину загораживать!

Я не реагирую. Отрешенно скольжу взглядом по товарам, пока не нахожу то, за чем меня вело

тело.

– Вода, – шепчу, но голоса нет. Совсем. – Вода. Вода. Вода-а, – повторяю до тех пор, пока

не прорезается. И сразу же складываю более-менее внятное предложение: – Дайте воды,

пожалуйста.

Женщина вздыхает. Не прекращая ворчать, выходит из будки.

– Одну бутылку, – бубнит, потряхивая ключами, прежде чем открыть холодильник. – Возьмешь

что-то еще, так отлуплю, родная мать не узнает!

Я с жадностью хватаю семисотку. Трясущимися руками открываю и за раз, сминая пластик

пальцами, вбираю содержимое.

Вода – это просто вода. Банальное H2O. Но я ощущаю, как с ее восполнением в организме

происходят метаморфозы: слизистые оживают, кровь разгоняется, слабость отступает, дрожь

стихает… Сознание медленно покидает туман, и я перестаю быть бездушной оболочкой.

«Да, ок».

«Не вижу смысла скрывать».

«Я был с Эмилией».

«Она отсосала мне».

«Все».

Эти фразы как выстрелы. В голове, груди, животе что-то рвется – та самая боль, которую моя

психика блокировала, начинает высвобождаться. Увы, несмотря на задержку, это не происходит

как-то постепенно. Скорее, стремительно. Так что на пике, когда мука охватывает все тело,

поднимается тошнота.

Я сцепляю зубы, но какой-то дикий звук, похожий на сдавленное мычание, все равно

просачивается. Мятый пластик выскальзывает из рук, с шуршанием скачет по асфальту.

Пошатываюсь, прижимая пальцы к вискам. В этот момент чувствую, как солнце режет по глазам,

как яростно, до пульсации, горят опаленные стопы.

– Что с тобой?.. Э?.. – пугается продавщица.

Морщась, издаю еще один странный звук – полустон-полувсхлип. И шагаю, шагаю. Пока тетка,

ринувшись следом, не вцепляется крепкими клешнями в плечи.

– Тихо, тихо, – приговаривая, куда-то ведет. – Удар, что ли?.. В теньке посиди.

Умостив меня в кресле под деревом, почти сразу же убегает. Возвращается с водой. Несколько

раз брызгает ею мне в лицо, а потом и вовсе на макушку льет. Кажется, там шкворчит. Но даже

если и так, мне плевать. Я пытаюсь дышать. За ребрами так ломит, что легкие отказываются

расширяться.

– Еще и ноги обожгла? С ума сошла в такую погоду босиком ходить!

А я просто не помню, куда подевалась моя обувь. Не помню, где бродила и что делала. Думала

ли о чем-то? Сколько времени прошло?

Господи…

Реагируя на физическую боль, позволяю себе заплакать, чтобы не пришлось выть над той другой

– душевной.

Нет. Нет. Пожалуйста! Не сейчас! Нельзя!

Я вытерплю. Выдержу.

Надо просто контролировать себя. Очень сильно себя контролировать.

Я не рассыплюсь. Не рассыплюсь.

Нечаев не уничтожит меня.

Я не Юния. Не Юния.

– У меня есть деньги, – бормочу, вспоминая.

Открыв висящую поперек груди сумочку, вытряхиваю на подол юбки не только купюры, но и

монеты. Следом летит телефон. Женщина с причитаниями ловит его и сует прямо в руки.

– Звони кому-нибудь. Пусть тебя заберут.

Я пытаюсь. Трогаю пальцем экран, боковые кнопки – эффекта ноль.

– Разряжен, – озвучиваю новое воспоминание.

Кто-то наяривал, пока я бродила. Непрестанно. Недавно лишь стихло.

Это он? Онзвонил? Он?

Не думать! Об этом не думать!

– Давай сюда, – говорит какой-то мужчина. – Не бойся, не украду. На зарядку кину.

Рядом уже целая толпа торгашей.

«Я на рынке», – заключаю со все еще жестким торможением.

– Молодежь совсем без головы.

– Босиком, полуголая…

– Сегодня тридцать шесть в тени.

Пока телефон заряжается, эти бесконечно квохчущие люди помогают мне привести себя в

порядок, дают сланцы, шляпу, шоколадку и холодный сладкий чай. Но они не могут остановить

льющиеся из моих глаз слезы. Для этого, очевидно, пришлось бы выстроить по нижнему веку

дамбу.

О, с ней мы бы запитали пол-Одессы!

Да, я пытаюсь шутить. Но легче не становится. Грудь так рвет, словно там с топорами сотни

мифических и очень-очень злых существ орудуют. Расхреначено все, а они не успокаиваются.

Глубже уходят. К тем слоям, о существовании которых я сама не знала.

Дышу короткими рывками, поверхностно. Кажется, так надежнее. Да и не получается иначе.

Легкие все еще работают против меня.

Я держусь. Я держусь.

Наверное, похожа на сумасшедшую. Люди смотрят именно с этим посылом. Совещаются, предлагая

вызвать «скорую». Я в этих дебатах не участвую. У меня истерика. Еще немного, и прямо здесь

вырвет.

Надо успокоиться. Просто, чтобы отстали.

Но импульсы боли, курсируя по телу, напоминают червей. Они заживо жрут мою плоть. Как я

должна это игнорировать?

Меня тошнит. Тошнит.

– Я в порядке, – заверяю отчаянно, когда кто-то уже висит на линии экстренной помощи. – Это

всего лишь слезы… Напишу сейчас. Приедет сестра. Только телефон дождусь.

Я держусь. Я держусь.

Но кусками видение все равно просачивается.

Машина Нечаева. Та чертова ночь. Он улыбается и наклоняется к Э.

Нет. Нет. Прочь из моей головы! Про-о-очь!

Я держусь. Я держусь.

Пытаюсь анализировать. Едва мне возвращают подзаряженный мобильный, пишу не сестре. До этой

черты еще не дошла. Подбирая сопли, заигрываю с поисковиком.

Окей, Гугл! Какая боль считается для человека самой сильной?

Мне нужна статистика. Мне нужны масштабные сравнения, чтобы вмиг почувствовать себя в этом

глобальном мире мелкой презренной сошкой. Мне, мать вашу, нужно отрезвляющее понимание того,

что такое по-настоящему «плохо».

Итак…

Кластерная головная боль напоминает сверла за глазами – от этого сходят с ума. Острая

почечная боль вызывает тошноту и рвоту. Во время родовой боли перегруз такой, что некоторые

просто отключаются. При ожогах третьей степени умирают.

Сердце уходит в режим панической атаки.

Потому как, что?..

У меня наблюдается все перечисленное. Без постановки соответствующих диагнозов, но с

симптоматикой, которая громче любых заключений.

Егор Нечаев: Где ты??? Я полгорода объехал! Хватит! Если хотела, чтобы

меня ломало – у тебя получилось!

Егор Нечаев: Где ты, блядь?!

Я держусь. Я держусь.

Только вот сердце раздувается до нереальных широт и тараном высаживает мне ребра.

Ублюдок! Подонок! Тварь!

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!

Общее давление тоже постоянно нарастает, и в какой-то момент… По всему моему телу прорывает

тысячи гейзеров.

Почему? Зачем он это сделал? Как мог вообще? Как у него получилось?

Я не выживу, нет. Не переживу.

Я ведь…

Я ЛЮБЛЮ ЕГО… ЛЮБЛЮ…

Это осознание не вываляно в жиже из грязи, похоти и предательства, лишь потому что вымыто и

напитано моей кровью.

Эпизод сорок третий: Без права на откат.

Агния Филатова: Не надо меня искать, Нечаев. Сходи лучше к отцу.

Спроси, что такое честь и верность.

Уже минут сорок я дышу исключительно рывками. Наберу, наберу – и застываю. Выдох – и по

новой, взахлеб, сука. Догоняю все, что упустил. И, один хер, полноценно восполнить не

получается.

В висках тикает. Рвет. Мозги в кашу.

За грудиной – подавно фарш. Перемолото сотни раз. Начал ведь этот перекрут сразу после той

ночи. Спать не мог. Не то чтобы вину за собой чувствовал… Сука, конечно, чувствовал. Можно

сколько угодно с пеной у рта орать, что возня с Милькой – не левак, мол, формально в

отношениях не был. Но, блядь, чисто по совести, хуйня же. Хуйня полная. Вроде не изменял, а

душу пиздец какой гнилью с примесью грязи развезло. Было гадко. Было. Отрицать это – самому

себе врать. Когда Агния появилась, думал даже реально с концами ее послать. Как бы сердце от

радости ни бесилось, слишком тошно от самого себя было, чтобы, не вскрывая карты,

возобновлять. Не смог, блядь. Только она поманила – поплыл к херам. Затянуло.

И начались качели от рая до ада. Жил, сука, на разрыв. Мотался на самых счастливых, но

совесть не отпускала. Да и страх присутствовал, че уж. Умом понимал, что рано или поздно

гнойник вскроется. Боялся все потерять, как никогда сильно. Эм еще никак не отваливалась.

Писала вроде без претензий, но навязчиво – с нытьем и удушающей любовью. Каждое ее сообщение

ощущалось, как очередное тыканье мордой в никак не подсыхающее, дико смердящее дерьмо.

Чувствовал себя крайне херово, но со временем Милька стала вызывать уже не закономерное

раздражение, а откровенную злость.

Стискиваю челюсти, когда на телефон, который я держу у руля, чтобы видеть входящее

Филатовой, падает новая убойная депеша от Ломоносовой.

Эмилия Ломоносова: Ни с кем, кроме тебя, я себе такого не позволяла. Я

люблю тебя. Очень сильно люблю. Я не могу забыть наши поцелуи. Не могу забыть, как ты меня

касался. Не могу забыть твое удовольствие. Мне казалось, что я пью его из тебя, и от этой

мысли я была так счастлива. Скажешь, смешно? Опять я со своей романтикой? Но для меня все

так. Я сделала все, что могла, чтобы ты выбрал меня. Ты раньше говорил, что я особенная. Ты

всегда меня выделял. Скажи, что это не изменилось, прошу. Приди и скажи. Я дни напролет

плачу. Почему ты не приходишь? Проводил меня до дома и исчез. Я не упрекаю. Просто не знаю,

что думать. Скажи, что не так. Скажи, что я могу сделать, чтобы тебе было хорошо. Я люблю

тебя. Я хочу быть с тобой. Я готова на все.

Скрипнув зубами, сжимаю пальцами переносицу. Пару секунд тупо сижу. Под веками рвет

сполохами – выходит подавленная агрессия.

Что дальше? Сука, что дальше?! Как это разгребать?! Как жить?!

Ебаный ад.

Апофеоз убогости этой ситуации в том, что вляпался я в нее, отстаивая свою сраную, мать

вашу, мужественность. Самец, блядь. Показательно. Конченый ублюдок.

Размыкаю веки, но не челюсти. Последние клинит.

Агния Филатова. Бездумно скольжу по имени абонента большим пальцем. Раз, второй… Вызов.

Гудок. Сброс.

Сука.

За ребрами уже онемение – заморозило фарш в камень. Это что, блядь? Единственный способ

меня спасти? Боли похуй. Боль находит точку срыва в животе. Развязывая мне пупок,

поднимается вверх. Бьется в лед. Лупит под дых. На обратной волне прокатывается ломкой по

мышцам, а после, хер знает, кого наебав, добирается на каких-то перекладных до башки,

распирает протухшую до размеров галактики, а там уж, практически беспрепятственно, стекает

горячей пульсацией в кончики пальцев.

Вызов. Гудок. Сброс.

Егор Нечаев: Даже шанса не дашь? Все?

Отправляя, чувствую, как узел за пупком становится максимально болезненным. Аж темнеет в

глазах. По телу расползается дрожь, еще через секунду его кидает в жар. Паника, которую я

сам, сука, презираю, но никак не могу тормознуть, раскачивает все системы. Пока мой организм

выбирает, от чего ему умереть – от разрыва сердечной мышцы, болевого шока или тупо от удушья

– продолжаю строчить, в надежде, что Филатова прочитает, как прочла предыдущее.

Егор Нечаев: Бросаешь меня? Из-за того, что было «до»?????? Или так,

удобную причину нашла? Напиши, чтобы знал, свободен ли сейчас, ок? Потому как я, блядь, в

курсе, что такое верность. Я, блядь, умею ее хранить. Незыблемо.

Когда рядом с аватаркой Агнии появляется карандаш, оторванное от мира сего ебаное сердце,

единолично принимая решение, определяет себе главную роль в моем, сука, убийстве. Я, сука,

молюсь, чтобы успеть принять отправленный ею яд.

Агния Филатова: А что, там уже очередь? Не сдерживайся, Нечаев. Иди на

хуй.

Упокоиться с миром не получается. На оторопях от посыла срабатывает отмена.

Я беру сигареты и медленно выхожу из машины. На ровных от непроходящего ахуя показателях

курю. Нет, сердце, конечно, колотится, но все остальное явно стоит. Даже кровь, которая по

факту должна летать, и та в какой-то аномальной зоне сгорает. С дымом хотя бы что-то

раскручиваю.

С-сука.

Она меня послала. Меня послала. Еще один тревожный момент: в ее сообщениях нет привычных

восклицательных знаков. Она не орет. Она даже не орет.

Я не знаю, что делать. Знаю только, что должен.

Возвращаясь в салон, пробую еще раз звонить.

Вызов. Гудок, второй… Сброс.

Вот этот второй дает мне надежду, которую я тут же использую. Сердце скачет, в край

озверев, потому что на новой попытке Агния пропускает три гудка.

Зачем это? Зачем?! Просто тянет? Издевается? Дразнит? По-любому, дразнит.

Агния Филатова: Иди на хуй! С первого раза непонятно??? Хватит

обрывать мне телефон. Тошнит, когда твое имя на экране вижу. Исчезни уже! Разруливай свою

очередь, мачо, блядь!

Надежда сгорает в адском пламени ярости. Я снова теряю свою идентичность. Я, сука, не

вывожу Филатову. Вероятно, никогда не вывезу. Не по зубам она мне.

Напрочь теряя понимание, в режиме ебучей тревоги тащу себя домой. Просто чтобы не сидеть.

Без действий уже не мог. Загибался.

Черт знает, как добираюсь.

В гараже, ясен пень, первым делом хватает белка. Пришедший по мою душу демон предлагает

пойти легким путем – утопить переживания в бухле. Сука, это прям база. Но каким-то шестым

чувством я догоняю, что сейчас так нельзя. Хорошо помню то гребаное утро в машине… Ничего не

решится. Только хуже будет.

Ломает. Ни стены, ни сигареты не спасают.

И…

Одной пагубной привычке я все же сдаюсь. Схватив мобильник, бомблю заряженными, чтобы

разозлить Агнию.

Егор Нечаев: А че ты на меня накинулась? Обиделась, что не с тобой?

Так ты не отбивайся, когда я к тебе подкатываю! Хотя нет… Нах надо! Тебя ебать – только хуй

тупить.

Агния Филатова: Слышь ты… Слов на тебя жалко! Тупых учить, как

мертвому дрочить!

И начинается перепалка, во время которой я не то что туго соображаю, не осознаю даже, где и

в каком положении нахожусь.

Егор Нечаев: Ты, как не умела, так и не научилась себя вести с

мужчиной. Не умеешь быть за ним. Если и попадаешь за спину, только долбишь. Любого подведешь

под монастырь. Тебя, блядь, никто не выдержит.

Агния Филатова: Минусы будут? Главное, что твоя Эмилия умеет! Хорошо

было, когда святая сосала? Женись!

Егор Нечаев: Конечно, хорошо. О тебе же думал.

Только после этого сообщения прихожу в себя. В прострации оглядываюсь и с работающим

навылет сердцем допираю, что пора… Нет, не давать заднюю. Выходить на новую позицию. А там

уж, как будет.

Агния Филатова: Умри, гад! Умри!

Напитавшись ее криками, как на духу вываливаю все, что удается выскоблить из подтаявшего за

грудиной месива.

Егор Нечаев: Харэ обижаться. Мы, блядь, оба в курсе, что это не

измена. Мы не были вместе. Просто давай вспомним все по сути сейчас, ок? Ты меня хотела

посадить на цепь, а когда не вышло, начала вытирать об меня ноги и расписывать, как другому

дашь. Ты мне сказала, что я больше на хуй не нужен – прям, как сейчас. Я был пьян, зол и,

блядь, расстроен. На этом херовом сочетании мне и попалась Эмилия. Да, я в курсе, насколько

это мерзко, но в тот момент я латался. Она идеально подошла, потому что с ней я могу быть

главным. Потому что она, блядь, любит меня. Мне, блядь, нужно было, чтобы меня любили. Я,

блядь, еще не понимал, что заменить не так просто. Это должно было доказать, что мне похуй

на тебя. Не доказало. Если бы можно было откатить, я бы, блядь, откатил. Хотя глобально это

и так ни хрена не значит. Я, блядь, не шарю, что тебе сказать. Может, и тупой. Пусть так. Но

это максимально честный текст. Ничего откровеннее я, блядь, никому никогда не писал. И я,

блядь, не собираюсь повторять подобное в отношениях. Хотя бы потому, что знаю цену. Я ее

частично еще до того, как ты все узнала, выжрал. Я, блядь, боялся тебя потерять. И сейчас

боюсь. Ты, блядь, нужна мне.

Это реально предел. Отправив, проваливаюсь в сомнения. В горле так саднит, что начинает

таять лед в груди. Просыпается боль.

Да хуй она поймет! Зря только унижаюсь!

Агния Филатова: Ты ее любишь?

Егор Нечаев: Кого?

Агния Филатова: Эмилию!

Егор Нечаев: Нет. Точно нет.

Агния Филатова: Ты свинья.

Егор Нечаев: Да. Согласен.

Агния Филатова: А меня? Меня любишь?

И тут меня клинит. Закручивает спазмами и в животе, и выше – в раздробленной, на хрен,

груди.

Егор Нечаев: Думаю, этот вопрос не для переписки.

Агния Филатова: Думаю, другого шанса ответить на него у тебя уже не

будет.

На надрыве вдыхаю, и кислород раздувает по разрухе пожар. Выдохнуть уже не получается.

Набрав ответ, ловлю момент, когда текст расплывается, но я сцепляю зубы и вслепую тычу

«отправить».

Егор Нечаев: Да. Люблю.

Эпизод сорок четвертый: Прощание.

Я сказал ей. Сказал. Запрет на хуй похерен.

Что чувствую теперь?

Я, блядь, дышу через дым. Втягиваю, выдыхаю и, сука, пытаюсь понять. Слизистые жжет, нутро

забивает, сердце лупит, а по телу курсируют молнии. В некоторых узлах отчетливо бьются

микроудары. Меня попеременно то рвет на волокна, то скручивает адский тремор.

Ок. Нет никакого ебаного смысла психовать. Ей похуй. Ей просто похуй. Надо это принять.

Надо.

Растирая пальцами глазами, давлю больше, чем должен. Усиленно дышу.

Можно спросить. Че терять?

Типа: «А ты меня любишь?». Написать.

– Е-е-ебаный… – тяну на приходе лютого кринжа. Сиплый стон, которым я, сука, провожу себе

вскрытие, заканчивается нервным, коротким и не менее рыхлым смехом. Рожу заливает жаром. –

Че за жесть, нах...

Открываю глаза.

Концентрация внимания снова уходит на подсвеченные неоном полки. Цепляясь за бутылку

крепкого ирландского виски, прикидываю, сколько бы грамм мне понадобилось, чтобы вырубить

порядком измочаленную душу. Триста? Пол-литра? А сколько нужно, если на регулярную основу

уйти? Так, чтобы какое-то время жить, не приходя в сознание? Прельщает дико.

Расчесывая висок и зудящую на перегреве бровь, ловлю рывками воздух.

От вибрации телефона так дергаюсь, что сердце выбивает. Гаснет, на хрен, все, а я двигаюсь.

И проваливаюсь в глухое разочарование: сигнал не от Аги. Эмилия очередные зареванные фотки

шлет.

Сука-а-а…

Резко пересобираюсь, когда в гараже появляется Илюха. Но он, один хуй, прозревает. Видимо,

криво свежая склейка пошла.

– Че случилось? – спрашивает, всматриваясь в мое перекошенное табло.

А у меня край. Неперевариваемое уже под горлом. Понимаю, что хотя бы частично должен

выплеснуть, иначе разорвет.

– У меня проблема. С Эмилией Ломоносовой, – едва это выдавливаю, заходит Ян. Блядь. Сердце

сразу особый ритм берет. В режиме гребаного самоубийцы пашет. Поднимаю задницу, чтобы пожать

старшему руку, и падаю обратно на диван. Ну и, ясен черт, теряю весь запас смелости, как

только он занимает позицию напротив. Смотрит спокойно, без нажима, но я, учитывая то, что

собираюсь рассказать, уже чувствую себя полным уродом. – Эм-м… Тут, короче, на днях

неудобная ситуация произошла. Чисто случайно я ее выгулял в обход остальных.

– Ну ты и баран, – потерянно вздыхает Илья. И тут же с осуждением разжевывает: – В курсах

же, что она тебя с сопливых лет любит. Куда лезешь? Хорошая девчонка. Зачем зря голову

морочишь?

– Эм-м… – блею я реально, как баран. Отступать некуда, так я на месте топчусь. – Сам не

знаю, как получилось. Но проблема не в этом.

– А в чем, блядь?

– Ну, туда-сюда… Она полезла ко мне в машине… И…

Брови Яныча ползут вверх, а меня промораживает.

– И? – подгоняет Илюха.

Я раскидываю на жестах – большим пальцем себе на рот указываю и, втягивая щеки, имитирую то

самое действие, только бы не озвучивать. Типа так не настолько ущербно. Но при виде того,

как старший убито прикрывает веки, понимаю, что надо идти до конца, не смягчая свою вину.

– Эмилия мне отсосала.

– Ты дебил?! – криком гасит Илья.

– Я не смог ее остановить.

Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь.

Просто не знаю, как объяснить.

– Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает?

– Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это

оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам.

– Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой?

– Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и

боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет.

– И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если

до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет!

Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю.

– Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда.

– А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой.

Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил».

«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!»

Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее

уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь,

уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду.

И тем не менее…

– На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно

реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства.

Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно.

– Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда!

С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару

ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы

всплывать.

– Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. –

Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если

будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более

к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог,

она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет.

Вняв напутствиям, я покидаю наш гараж и направляюсь к дому Ломоносовых. Дохожу быстрее, чем

хотелось бы. За грудиной волной стоит протест, но я заставляю себя миновать ворота,

преодолеть двор, в котором знаю все, вплоть до узора чертовой плитки, и, потрепав

завилявшего хвостом Кита, с коротким стуком войти в дом. Оглядываясь, принимаю груз

воспоминаний. Здесь мы смотрели с Милькой телик, играли в настолки, бесились с ее младшей

сестрой, набивали живот стряпней ее матери, пиздили, хоть она и тряслась от страха, у ее

отца сигары и украдкой, пусть целомудренно и чрезвычайно постно, но неоднократно целовались.

Я нравился ее родителям. Конечно, они не думали, что спустя годы я дам их идеальной дочери в

рот. А может, и думали, но типа после штампа. Я сам думал, да. Но до определенного момента.

До момента, когда всем моим ебанутым существом завладела Филатова.

Пришла пора со всем этим прощаться. Прощаться навсегда.

Ловлю торопливые шаги вниз по лестнице, и сердце сжимается. Ладони, сука, потеют. На спину

ложится бетонная плита.

– Привет! – пространство разрезает переполненный радостью крайне громкий для Эмилии

эмоциональный выплеск.

Сама она, несмотря на припухшее и все еще весьма красное лицо, выглядит такой счастливой,

что у меня сводит нутро. В ее глазах горит надежда, которую мне, сука, прямо сейчас придется

затушить.

– Привет, – отзываюсь сдержанно. Чувствую себя палачом. Не могу, блядь, улыбнуться. В

глазах жжет, когда на нее смотрю. – Надо поговорить.

Эм взволнованно сглатывает и кивает. Рыская по моему лицу взглядом, явно ищет что-то

определенное. Знаю, что не найдет, и самому становится еще больнее. Я же на собственной

шкуре перенес безответку. Как бы пафосно сейчас ни звучало, но это хуже смертельной болезни.

У безответки нет конца.

– Давай поговорим, – шелестит Милька. – Где тебе будет удобно? На кухне или в гостиной? Я

подам чай. Утром как раз испекла вкуснейшие пряники…

Где мне будет удобно, блядь… Мне.

Чувствую себя пиздец каким конченным, но конкретно сейчас на усилении вины раздражает эта

уступчивость. Какого хера ей не объяснили, что всему, блядь, есть предел? Этими качествами я

восхищался? Почему лишь сейчас понял, что подобное ненормально?

– Не нужен никакой чай, Эм. Я ненадолго, – давлю тихо. – Иди сюда, – взяв за руку, увлекаю

к дивану. Ее ладонь ледяная, охвачена бесконечным тремором. На автомате сжимаю, чтобы все

это унять, и слышу, как она всхлипывает. Едва садимся, не справившись, начинает плакать. За

ребрами снова скручивает, аж горит. Но я смотрю ей в глаза и говорю: – Прости меня. То, что

случилось в машине – мой косяк. Я не должен был этого допускать.

Милька тотчас срывается на еще более бурные рыдания.

– Тебе не понравилось? Я сделала неправильно? – этими, охваченными истерикой, вопросами

бьет сильнее, чем я мог бы предположить. – Я научусь! Всему научусь, только не уходи,

умоляю! Не бросай меня, Егор! Я так тебя люблю…

– Дело не в этом, – с трудом выталкиваю, чтобы остановить ее. Смотреть на нее еще сложнее.

Кажется, что глаза изнутри точат какие-то черви. – Дело в том, что я тебя не люблю, Эм. Не в

том плане, Эм. Мне жаль. Клянусь, мне пиздец как жаль. Ты правда хорошая. Самая лучшая,

наверное. Но я не могу. Хотел бы, но, блядь, не могу.

Идти на рывок, чтобы обнять ее, нужды нет. Она сама ко мне бросается. Заливаясь горькими

слезами, вжимается всем телом. Руки за спиной скрепляет так, словно боится, что прямо сейчас

будут отрывать.

– Это из-за нее?.. Из-за Филатовой?..

Мне становится тотально херово. Все настолько очевидно?

Молчу, потому как не понимаю, что милосерднее: оставаться честным или врать. Пару секунд

уходит, прежде чем осознаю, что с ложью, даже во благо, пора завязывать, иначе ни одному из

нас не выплыть на исцеление.

– Да, Эм. Из-за нее.

Она отшатывается, но практически сразу же возвращается обратно. Склеившись со мной, еще

громче рыдает. Разрывая мне сердце, буквально бьется в каких-то конвульсиях, прежде чем

находит силы спросить:

– То есть… Все? Это конец?

– Да, Эм. Конец.

Какое-то время она просто плачет, делая мою футболку напрочь мокрой.

Потом рвано, в надрыве, частит:

– Я знала… После нее ты стал смотреть иначе… Ты стал другим…

– Прости. Правда, прости, – шепчу, собирая ее волосы, прочесывая дрожащими пальцами и

неловко поглаживая. – Я сам не хотел. Не понял, как получилось. Не знал даже, что бывает

так. Мы с ней ни хуя не подходим друг другу. Она мне даже не нравится. Но, блядь… Люблю.

Тянет исключительно к ней, так что волю теряю. Прости.

– Она тебя не заслуживает…

– Ты тоже заслуживаешь лучше, чем я.

– Нет! Я хочу именно тебя! Ты лучше всех!

– Нет, Милька, не лучше. Лучший бы не допустил того, что произошло в машине. Блядь,

пообещай мне сейчас, что будешь думать о себе. Угождать другому, когда самой плохо – не

норм. Пообещай, что пересмотришь эту хуйню.

Она отстраняется. Вытирая руками лицо, полосует мне душу болезненным взглядом.

– Ты беспокоишься?.. Разве тебе не плевать, что со мной будет?

– Конечно, нет. Ты… – запинаюсь, не зная, как выразиться. – Ты не чужой человек. Всегда

дорога будешь. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Эм. Чтобы ты была счастлива.

Она вздыхает и, кивая, шепчет:

– Я тоже, Егор… Хочу, чтобы ты был счастлив, если даже с ней… Мне больно, но я понимаю, что

ты выбирал не умом… Что так бывает… И насильно мил не будешь… Я вот не представляю, чтобы

сейчас кем-то могла тебя заменить… Даже кем-то очень хорошим… Наверное, в этом жестокость

жизни, что даже у умных сердце цепляется не там, где надо, а где ему вздумается. Если

человек врастает в тебя, сложно вырвать.

– Да, Эм… Но иногда приходится. Главное – думай о себе.

Она кивает и пронизывает меня почти сухим, переполненным сочувствием взглядом.

– Ты тоже, Егор. Ты тоже, – бормочет с заботой, которая, увы, снова перекрывает личные

переживания. – Твоя Филатова – та еще сука.

Эпизод сорок пятый: Невеста с катаной.

Сука встречает меня дома. Злющая, как фурия из преисподней. Сама смерть с катаной

наперевес. Но я, блядь, так рад ее видеть, что сердце в больном восторге аж захлебывается

кровью.

Волосы вздыблены и растрепаны, образуя вокруг хрупкой, но хищной и безбожно сексуальной

фигуры живые джунгли. Глаза горят. Душа хрипит. Я, как никто, знаю, на что Агния Филатова

способна в минуты гнева, именно поэтому, чувствуя острие ее клинка у своей шеи, на

демоническую улыбку не ведусь. Прикидываю, что пожелает: сразу отсечь мне башку, или для

начала устроит вертуху. Та самая юбка, которая, блядь, больше похожа на плащ для обтянутой

трусами задницы, без проблем позволит ей раскрутить вентилятор. Характер, естественно, тоже.

– Дин-дон, кончилась игра. Дин-дон, оставь надежду на спасенье. Живых нет! Дин-дон, всем

кошмарных снов[1], – поет, нагоняя жути.

В гараже Ян, Илья, Юния… Взять ее под контроль – моя задача. Моя.

– Харэ, – сплевываю с глухой яростью, одномоментно подавляя взглядом.

Агнии, ясен черт, это ни хуя не нравится. По глазам считываю, как бушующий внутри нее

пожар, взметнувшись еще выше, сжирает остатки разума.

– Знаешь, мне сегодня сказали, будто ты, как Нечаев, можешь быть ласков, – высекает

свирепо. – По мне, так полная чушь! Но мне твои нежности и не нужны! Просто странно это

слышать, зная тебя пять лет… Вообще не поняла, что ты там со мной затупить боишься… Мальчик…

– шипит, используя свой змеиный язык, чтобы пробить до самых уязвимых глубин. – Если бы у

нас с тобой дошло до секса, ни о какой ласке речи бы не шло, – предполагает врастяжку с той

же свистящей злостью, и по моим жилам, как по высоковольтным проводам, несется ток. Этот ток

бьет по всем стратегическим и в голову, ясен пень, тоже. Я, блядь, не могу не представить,

как губы обезумевшей Немезиды полируют мой член, как свирепо я в итоге трахаю ее проклятый

рот и как, поставив в колено-локтевую, наконец, беру полный контроль не только над охуенным

телом, но и над ее ебаным сознанием. Распухшая дубина на этих фантазиях так рьяно дергается,

что это явно не ускользает от внимания самой стервы. Расплывшись в еще более ядовитой

улыбочке, она заверяет: – Это было бы так порочно, что тебе, прежде чем овладеть мной,

пришлось бы снять крестик!

С этими словами Филатова поддевает клинком висящую на моей шее цепочку и в одно движение

срывает ее, отправляя на пол.

Сука-а.

Вскипев, хватаю лезвие меча ладонью. Сжимаю, отмечая, что для боевой катаны оно все же

туповато. Боевая бы перерезала мне кисть. Зная это, полез. Чисто на инстинктах. Позволять

Агнии помыкать собой и под дулом пистолета бы не смог. Сердито дернув катану, вырываю ту из

ее руки. И сразу же отшвыриваю.

С кисти капает. В глазах слегка плывет. Не знаю, что по факту влияет: боль, вид и запах

крови или все-таки накрывшее меня бешенство. Вероятно, все вкупе.

Не успевает стихнуть звон оружия о железную стену гаража, бросаюсь вперед и подбираю Агнию

на руки. Несу к двери, которая ведет во внутренний двор, чтобы через него втащить в дом.

Засветив ее там, выбора никому не оставлю. Она это понимает. Начинает отбиваться.

– Остановись, гад! Я больше не хочу замуж! Нет! Не теперь! Не за тебя! Пусти, тварь!

– Да хуй там.

– Ебучий птеродактиль…

Затыкается, когда в дверном проеме вырастает наш с парнями отец.

– Привет, пап, – выдаю без заминки, примешивая соответствующие залетной ситуации интонации

полной, мать вашу, ответственности. – Я поранился. Мы поднимемся в ванную, чтобы Агния

обработала рану.

Учитывая, что в самом гараже имеется и санузел, и аптечка со всем необходимым, отец, ясное

дело, понимает посыл.

– Порезался? – переспрашивает, абсолютно спокойно въезжая в раскрученную мной тему. – По

краю лезвия ходите?

– Все решено, – отбиваю я.

Не без мандража, но его, аккурат, удается скрыть.

– Ну идите, раз решено, – можно сказать, благословляет.

И уходит в сторону, давая нам с Филатовой дорогу в один конец. Конец с общей фамилией и

крестом «вместе, пока не разлучит ебучая смерть».

Агния хранит молчание. Использую его как фору, чтобы, на скорости преодолевая расстояние,

внести ее в дом. С тем же настроем взлетаю на второй этаж. Через свою спальню протаскиваю в

ванную, бросаю задницей на пьедестал раковины и, ограждая руками, заключаю в чертов плен.

Смотрю своей Немезиде в глаза и через парализующий нервную систему шок крайне медленно

допираю, что она здесь. Со мной. После всего, что было, одно это уже кажется гребаным чудом.

Не ожидал ведь, что Филатова сама придет. Пусть лишь для того, чтобы грохнуть меня.

Сердце так топит, что возникает подозрение, будто намеревается оторваться от артерий. Но

мне похуй. Похуй на него. Все, о чем я думаю: «Нельзя выпускать Филатову».

Вдвоем крайне тяжело дышим, обдавая друг друга парами, в которых помимо злости до хрена

других чувств намешано. Они опаляют, сука, до кости.

– И как это понимать, конченый ты выродок? – орет Ага, так агрессивно нападая, что слышен

стук ударов о мою каленую плоть. – Мразь! Падаль! Скотина поганая! – кроет без пауз, кидаясь

все чаще. Смотрит при этом так, словно готова вцепиться в шею и рвануть клыками яремную

вену. Приходится задействовать практически все силы, чтобы ее сдерживать. – Думаешь, теперь

кому-то нужен?! Грязное животное! Твоя цена ушла в минусы! Ты хуже самой, блядь, черной овцы

в роду Нечаевых! Для меня лично ты последнее днище!

Я, сука, все понимаю. Понимаю, что она имеет право рвать меня на куски. Но, мать вашу, не

затаптывать ногами. Вина виной, но подобные унижения я терпеть не стану.

– Тормози, блядь, – рыкаю, хватая за шею. Придушиваю, чтобы отрезвить. Она не пытается

хапать воздух. Никакой естественной для этой трешовой ситуации паники не выказывает. Просто

застывает, подчиняясь моей воле. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, источая ту же

враждебность, но в разы сознательнее. – Игры реально закончились, Ага. Ты в моем доме. В

моей долбаной комнате. Считай, уже моя.

Ее роскошные карие сверкают, как два портала в ад.

– Да хрен там!

– Отец это так не оставит. Предупреди своих, чтобы ждали сватов, – расписываю ход событий,

зная, что сам их буду ускорять.

Лицо Агнии краснеет. На мгновение она выглядит растерянной и даже слегка напуганной. Но

самое главное, пока она расширяет глаза, в их глубинах проносится кометой эйфория. Пусть это

состояние, словно секундное помешательство, ни хрена не соответствует обстоятельствам, факт

в том, что оно есть.

– Скажу маме купить гарбуза[2], а папе – ружье, – фырчит она. И, конечно же, горланит: –

Только попробуй приблизиться к моему дому!

Я усмехаюсь, хотя на деле, конечно, злюсь.

– Ты не откажешь мне.

– Ой ли?.. – выдает сучка, цокая языком.

– Второй раз я не приду, – говорю ей четко и твердо. – Сама, блядь, понимаешь, как твои

моих примут. Дважды их через это дерьмо тащить я не стану.

Она цепенеет. Глубоко, на высоком подъеме грудной клетки, вдыхает и снова застывает.

Смотрит на меня, переваривая и, я надеюсь, перестраивая линию своего поведения.

– Я быстрее продамся в рабский бордель и буду обслуживать по тридцать вонючих мужиков в

день, чем проведу остаток дней с тобой! – заряжает в итоге.

У меня в башке от ярости аж лязгает. Как следует раскурочив мозги, доводит состояние до

низкого гула. Сглатываю, осознавая, что кадык дергается, словно оторванный. Раздуваю ноздри,

чтобы протащить по опаленным путям горячий и чрезвычайно токсичный воздух. Скриплю зубами до

потери эмали.

Но не реагирую. Конкретно на эту фразу не реагирую.

Небрежно стряхнув в раковину кровь, лезу в шкафчик за аптечкой.

Филатова остается на месте. Шумно, все еще сердито дышит, но сидит, даже когда я не держу.

– Помоги кровяху остановить, – толкаю грубо.

– А раствориться в кислоте тебе не помочь?!

Вывалив на мрамор содержимое аптечки, выдергиваю из массы антисептик и бинт. Кидая то и

другое Агнии, почти ровно давлю:

– В курсе, что у тебя, сука, нет сердца. Нет нужды орать об этом каждую секунду.

– А у тебя типа есть?! В члене, блядь?! На конце, небось! Как у Кощея жизнь на игле! –

кричит она, откладывая все, что ей дал, чтобы нарыть в куче какой-то порошок.

Им, схватив меня за руку, и засыпает рану. Держит, наблюдая за реакцией.

– И в члене тоже, не переживай, – хриплю, едва вскидывает голову.

Подмигиваю, зная, что уже пережарил ее своим больным вниманием. У самого внутри не одно

выжженное поле.

– О, родной, я ни хрена не переживаю! Отъебашить его мечтаю! – рявкает Немезида, бросив мою

руку на своих коленях, чтобы взять отставленный минуту назад антисептик, встряхнуть его,

свинтить крышку и безалаберно плеснуть мне на руку, размывая ставший красным порошок и

заливая вообще все вокруг. Свою одежду и выглядывающую в разрезе ногу. – Суй почаще в

блядей, чтобы у меня был повод!

Упорото смотрю ей в глаза и заявляю:

– Хочу только в тебя.

Она не слушает.

– Иначе тебе, походу, не выжить! – пыхтит, продолжая хлестать антисептиком, будто

рассчитывая, что это та самая кислота, которая меня убьет.

– Хочу в тебя, – повторяю громче и жестче.

– Завали хлебало, животное! – орет, отбрасывая опустевшую бутылку.

– Сама завали, – отбиваю спокойно.

– Завали, сказала!!!

Размотав бинт, Ага пытается голыми руками оторвать нужный ей кусок.

Я усмехаюсь.

– Сама завали.

Она же прям из себя выходит. Рычит, дергается и без конца таскает неподдающийся бинт.

– ЗАТКНИСЬ!!! Что непонятного??? – визжит истерично. А потом со всей имеющейся внутри нее

злобой чеканит: – Я. ТЕБЯ. НЕ-НА-ВИ-ЖУ.

Я забираю у нее бинт, чтобы помочь, но она воспринимает жест крайне враждебно. Клацнув

клыками, одним чертовым движением сметает на меня все, что в данный момент находится под

руками – то есть, рядом с ней на пьедестале раковины – содержимое аптечки и мыльно-рыльное.

Сука, я же тоже не айсберг. В такие секунды взрываюсь раньше, чем успеваю понять. Хватаю ее

за волосы, как кобру за голову, просто, чтобы осадить и загасить это буйство.

– Блядь, успокойся.

Но в какой-то миг дергаю слишком близко и сам теряю границы, втираясь в ее искривленный

рот. Агрессивно бьемся зубами. Сука, кусаемся. Она – так до мяса. Еще и руками меня лупит.

Тем сильнее, мать вашу, срывает башню, когда вдруг отступает, позволяя вломиться и

завладеть. Высаживает, блядь, до тошноты.

[1] «Дин-дон, я пришла…», Вокалоиды.

[2] Гарбуз (укр.) – тыква. По местным традициям выкатывают сватам, если жених не люб. По

сути отказ от замужества.

Эпизод сорок шестой: Тяжелая патология.

Это не любовь. Тяжелая патология. Любовь не должна быть такой болезненной, жертвенной,

жалкой, одержимой… Я убеждала себя в этом, обливаясь слезами уже дома у Мадины, пока ждала

Юнию с работы, и позже, когда сестра по приезде пыталась выяснить причину моих бесконечных

рыданий и по сообщениям от Егора догадалась, что проблема в нем. Убеждала, умоляя себя

отступить, сохранив хоть мизер гордости.

Нечаев ведь уже сломал меня, а я, судя по всему, была не против, чтобы разрушил до

основания.

Куда подевалась моя некогда крепкая сила воли? Почему я не могла от него отказаться? Эта

зависимость не могла быть страшнее зависимости от сладкого, соцсетей, внимания

общественности… Не могла, но была. Она лишала меня не только силы воли, но и в целом сил.

Что за наваждение?!

Не виделись полдня, а у меня сердце вдали от Егора рвалось, будто его растягивала сама

вечность. Бежала к нему, якобы убить, но по правде, просто не могла не бежать, как бы стыдно

перед самой собой ни было.

Он признал, что любит меня. Признал.

Я так долго ждала этого. Так отчаянно добивалась. На какие только ухищрения не шла. А

получив сухое подтверждение, так из-за собственных реакций всполошилась, что сразу же

удалила вместе с тем большим сообщением, в котором Нечаев, вроде как, без обиняков раскрыл,

почему все так получилось с Ломоносовой. Я не хотела быть той идиоткой, которая, добившись

заветного «люблю», резко становится глухой, слепой и охренительно тупой. Которая плывет,

блядь, от оправданий по типу «был расстроен» и скользких заверений «впредь нужна только ты».

Не хотела, но была, потому что оставалась надежда. Даже удалив из переписки все, что

вызывало острые приступы слабости, перебирала вверенное Егорынычем и находила ему

оправдания. Как последняя дура, опиралась на его жесткий характер, патриархальное воспитание

и на тот факт, что я сама себя неправильно повела. Все верно, честно и исключительно

понятно, однако сам Нечаев ни под мой нрав, ни под мое воспитание подстраиваться не спешил.

Да, наговорила лишнего, когда схлестнулись, но это ведь не развязывает ему руки! Не дает,

блядь, права тыкать членом в кого ни попадя!

Как мне верить ему теперь? Я себе самой не верю! То есть, поклясться, что стану какой-то

другой и не буду провоцировать – не вариант.

Почему я? Почему всегда я? Уступать лишь потому, что он мужчина? Ну я тоже не чихуахуа! У

меня тоже, мать вашу, есть характер!

Перед Юнией и Мадиной, конечно, проще было делать вид, что я, прихватив катану, еду к

Нечаеву, чтобы убить его. Даже то сообщение про «хуй тупить» засветила, чтобы обеспечить

себе какую-то поддержку. Без своего ответа, естественно. А Мадя возьми и ляпни, что Егор,

как истинный Нечаев, может быть ласковым. Мол, этим они девушек и цепляют. Я снова

прикинулась, что не понимаю. Но своего ума ведь хватало, чтобы анализировать и, скрипя

зубами, соглашаться. Не хватало лишь воли, чтобы либо стать той, которая ему нужна, либо

уйти навсегда.

Едва я увидела Егора, внутри снова все разодрало. Сделалось еще больнее, чем было, а я ведь

и до того дышала по прерывистой. Я заметалась в стремлении унизить его и причинить боль, как

в агонии. Хотелось уничтожить его, да, просто потому что иначе поставить точку, остановив

все мучения, не получалось.

Хрен с тем, что в ту ночь мы, по мнению Нечаева, еще не были вместе. Для меня все началось

раньше, чем пошли ровные разговоры о браке. Гораздо раньше. Я не могла вынести саму мысль,

что к нему прикасался кто-то, помимо меня. Горела чернющей ревностью даже из-за того, что

могло быть до нашего клятого знакомства. Что уж говорить про те времена, когда я уже считала

его своим… Мне было плохо. Физически плохо.

И вот он целует меня – властно, свирепо и отчаянно. Умопомрачительно сексуально. А мне все

хуже. До потери чертового сознания. Ощущение, что я голодала гребаный год, а потом резко

набросилась на пищу и получила все сразу: спазмы, дрожь, потливость, сумасшедшее

сердцебиение и ужасную слабость. Во рту, горле, груди резко образуется неестественная, дико

болезненная сушь. Меня в самом натуральном смысле трясет от странных конвульсий, в самом

натуральном смысле выключает из реальности. Теряя контроль над своим телом, я отъезжаю, как

ни пытаюсь хвататься за эту действительность. Прихожу в себя раньше, чем полностью падаю во

тьму, лишь потому что, сползая, с такой силой ударяюсь башкой, что кажется, раскраиваю себе

череп.

Дернувшись, толкаю Егора. В который раз остервенело молочу кулаками, не останавливает даже

то, что мы в его доме, и увечья могут позже увидеть родители, которых я, как-никак, уважаю.

Хочу, чтобы он умылся кровью! Заряжаю ладонями по щекам, пока из искусанных мною губ не

начинает сочиться густая и темная Нечаевская ДНК.

Потом смотрю. Долго смотрю.

Он и без крови выглядит больным – белый как мел, а глаза красные. Лицевые мышцы дергаются,

словно канаты, которыми управляет какой-то демон.

– Ну? Что мне сделаешь теперь?

Застываю в ожидании смертной казни. Натужно, со свистами и удушьем втягиваю воздух, а

выталкиваю резкими и рваными толчками. Боюсь не действий, нет. Слов. Ими Нечаев мог бы меня

уничтожить.

Но он молчит. Молчит до последнего.

Не выдержав напряжения, я соскакиваю на пол, чтобы подобрать валяющийся в груде лекарств

бинт. Когда стопы касаются твердой поверхности, не могу сдержать стон. И Егор это, конечно

же, улавливает.

– Что с ногами? – спрашивает мгновением позже, пока я, отмотав ту часть, которая могла быть

испачканной, отрезаю с помощью найденных на подставке ножниц свежую полосу.

– Ничего, – отмахиваюсь, собственноручно принося себя в жертву богам взамен на обещание,

что он никогда-никогда не узнает, насколько меня задело.

Но в этом вопросе Нечаев проявляет присущее ему принципиальное упорство. Как только я

заканчиваю с повязкой, закидывает меня обратно на пьедестал и, опускаясь на корточки,

производит осмотр моих ног.

– Это ожоги? – хрипит потрясенно. – Откуда?

Я бодрюсь. Благо опыт позволяет. Это не сложнее, чем с мелкими травмами, не дрогнув,

продолжать поединок ради победы на соревнованиях. Передергиваю плечами, отвожу их назад, с

хрустом выпрямляю позвоночник… Черт. Черт. Черт. Проблема в том, что прямо сейчас мою

чертову травму никак не получается обесценить, назвав ее мелкой. Плотину прорывает, когда я

пытаюсь сделать вдох. Гребаный, на хрен, вдох. Мне просто… Просто… Просто пиздец как жалко

себя. Я та-а-ак низко упала! Меня растоптали, а я все еще здесь, трясу перед заклятым врагом

своей самой уродливой слабостью.

– Ага… – сипит Егор.

Из-за пелены клятых слез я почти ничего не вижу, но чувствую, что он встал и теперь

находится очень близко к моему лицу. Его ладони на моих щеках, дыхание на пылающих губах.

– Помнишь, как Яббаров гонялся за мной на вечере кино, когда ты приказал ему поцеловать

меня? Играла одна из песен Queen… – пытаюсь напевать, несмотря на то, что голос дрожит и, по

итогу, тупо ломается.

– Ближе к делу, – подгоняет Нечаев с трескучим нетерпением.

– Яббарову не удалось меня поцеловать. Не удалось даже поймать… И это сделал ты… Сейчас

представь, пожалуйста, что у него, блядь, получилось.

Давление ладоней на моих щеках усиливается. В моменте они даже совершают резкое, благо

недоведенное до конца движение, которым в фильмах обычно сворачивают неугодным шею. Уловив

его, сквозь слезы смеюсь.

Нечаев же, замерев, тяжело и шумно вздыхает.

– Вижу, что ты бы этого не хотел, – сухо делаю выводы. И кровожадно уточняю: – Насколько

сильно ты бы этого не хотел, Егор?

– Ебать… Ты издеваешься?.. Сама же, блядь, понимаешь… – сипит он голосом, который вдруг

кажется мне постаревшим на десятки лет. – Настолько, что не смог бы сейчас с этим ебучим

гадом дружить и, вполне вероятно, что-то ему, сука, сломал бы. Не единожды, блядь. Очевидно

же.

Очевидно, да. Но мне нужно, чтобы он произнес вслух.

Пробиваясь внутрь, эти жестокие слова рассыпаются по моему истерзанному нутру стайкой

бойких тварей, неспособных на светлые чувства и, тем не менее, трепещущих от безумной

нежности. Рассыпаются и, наплевав на все условности, принимаются порхать, стягивая раны

липкой и жгучей паутиной.

– Тогда ты понимаешь, что чувствую я, Егор… Зная, что Эмилия, которой ты, к тому же, без

конца восторгался, неоднократно целовала тебя. И не только в губы, Егор.

– Между этими ситуациями есть одна, блядь, большая разница, – бомбит он. После тягостной

паузы крайне тихо, грубо и одуряюще нагло добивает: – Я люблю тебя. А ты меня нет.

Я хочу заорать, но сил нет. Поэтому мое возражение звучит спокойно:

– Ты ошибаешься. Разницы нет.

Нечаев не ударяется в расспросы, которых я жду. Вовсе нет. Он, блядь, молчит. Так долго

молчит, что у меня высыхают слезы. Из-за того, как, пребывая в каком-то оглушенном состоянии

шока, рассматривает, так нестерпимо хочется ежиться, что кожа буквально зудит. Разразившись

влажным смехом, принимаюсь чесаться, начиная со щек и быстро добираясь до шеи… Егор резко и

с какого-то перепугу сердито останавливает. Перехватив запястья, дергает к себе. Врезаясь

взглядом прямо в душу, прошивает сумасшедшей энергией. Я бы могла соврать, что это сраный,

никому не нужный адреналин. Но нет. Эта проклятая энергия ядерная. Те самые мегатонны в

тротиловом эквиваленте, которых я отчаянно жаждала годами.

– Скажи мне… – требует чертовски ржавым, посаженным до самой низкой частоты голосом. –

Скажи, что любишь меня. Скажи, блядь. Сука, скажи. Шевели языком.

Черные глаза так блестят, что, мать вашу, слепят. Дело не в счастье. И даже не в

удовольствии. Это самые настоящие слезы. И они, как я ни противлюсь, провоцируют в моих,

казалось бы, напрочь пересохших ответное солевое наводнение.

– Двигай, блядь, своим языком! Что непонятного?! – орет с такой силой, словно от этих слов

зависит его жизнь. – Ты онемела, на хрен?! Какого лешего молчишь?! Отгрызла и сожрала чертов

язык, лишь бы не говорить?! Очередные игры затеяла?!

– Ты не заслуживаешь моего признания! Не теперь!

– Не заслуживаю? – рычит, ухмыляясь. – А Милька бы сказала!

Рявкаю от ярости и трескаю его по роже, пока не затыкается.

– Никто не держит тебя здесь сейчас, понял?! Уматывай! Мра-а-азь! – крою, срываясь на хрип.

Вдох. Выдох. Вдох. И на бешеной скорости палю: – Думаешь, я просто так игнорила тебя?

Показательно? Я, блядь, не знаю, где я ходила! Было настолько больно, что эти чувства

выключили меня! ВЫ-КЛЮ-ЧИ-ЛИ!!! Два гребаных часа просто выпали из жизни! Я не знаю, где

бродила! Не знаю, куда подевалась моя обувь! Отсюда, чтоб тебя, ожоги на ногах! Мне больно!

МНЕ, СУКА, БОЛЬНО!!! Ты, блядь, просто не представляешь, каково это! Не представляешь!

Дерусь с ним, чтобы соскочить и уйти. Плевать на все уже. Но он не пускает. Снова и снова

перехватывает мои руки, пока не фиксирует, прижимая так крепко к себе, что трещат кости.

– Ты не можешь думать, что я не представляю… – выдыхает, и я резко стыну, потому что не

узнаю… Не узнаю голос, который, казалось бы, слышала всяким, под воздействием самых разных

эмоций. Не узнаю. – Я чувствую твои слезы, твою злость и твою боль всем своим телом,

Филатова. Под моей кожей по всей площади полыхает адский огонь. Мне, блядь, жаль. Я клянусь

тебе, что мне, блядь, жаль. Клянусь. Можешь смеяться. Я хочу, чтобы ты смеялась. Даже если

после ты переиграешь все, выставив меня, сука, полным дебилом.

– Я не буду смеяться, Егор… Ты еще не понял??? Ты так и не понял! Я не могу! Не могу!

После этого крика между нами образуется тишина, затянутая чувствами, которые невозможно

продохнуть, сколько бы подходов ты ради этого ни затевал. Ярость, страсть, стыд, любовь,

жалость, тоска, боль – все это словно радиоактивные частицы, остается на неопределенный

отрезок времени, посекундно разрушая, но, увы, не убивая саму суть.

Эпизод сорок седьмой: Танцы в аду.

Есть такое высказывание… Бог никого в ад не отправляет. Мы идем туда сами.

Истина.

Я, блядь, добрался. Я, сука, на месте.

Факт.

Не судьба ведь меня сюда привела. Не выданный при рождении крест. Свои собственные,

принятые на гребаном импульсе, тупые решения.

Магнитик кому-нибудь захватить? С ухмыляющейся рожей дьявола или групповым кадром, где

грешники жарятся в котле? Есть еще черти с вилами. Выберусь, отвечаю, довезу. Оставляем

заявки.

По ночам в нашем пятизвездочном аду самая убойная развлекательная программа. Хули. Курирует

же главная фурия – А.Г.Н.И.Я., хрен бы с ней, Ф.И.Л.А.Т.О.В.А.

Хлебнув горького, будто это и не кофе вовсе, а смыв из старой пепельницы, напитка, слежу за

движениями невъебически роскошного тела под сверкающим нимбом.

Формы, повадки, загашенный животной сексуальностью взгляд… Хоть как ее одень, выглядит как

первосортная блядь. Но сегодня особенно расстаралась. Сиськи, талия, бедра, задница, ноги –

все напоказ.

Слежу и обещаю себе, что недолго ей осталось. Недолго Филатовой ходить.

Дай только откинуться… Мать твою, дай знак.

Сука.

В аду, походу, непопулярна тема брака. Лохи, бля буду. Явно не в курсе, что эти оковы –

западня на любого дурака, хоть мелкого, хоть матерого. Сулят и разнообразнейшие муки, и

искушение на грехи, и жажду кого-нибудь прикончить. Железно.

Мать вашу. Атмосфера сегодня, конечно, ебейшая.

Мебель из красной кожи, грубые клепки по ней, черное стекло, бархатные, блядь, бордовые

стены… И заливает все это добро кровавая подсветка, усиленная ультрафиолетом. По ушам ездит

на раз надрачивающая нервы чисто бордельная музыка, но заключенный здесь «честной» народ, не

желая уходить на покаяние, даже когда жопа уже по полной горит, называет ее «эротической».

Идеальный, сука, вайб. Аккурат под мое взорванное состояние.

Как Филатова только нарыла это место? В каком-нибудь даркнете?

Перевожу дыхание и делаю следующий глоток бормотухи.

Не бухаю же. Месяц в завязке. С того самого дня. Только курю много. Здесь дымить нельзя –

типа этому злачному местяку еще можно нанести какой-то урон, – так я яростно жую спичку.

Жую, не снимая с прицела Филатову и опездола, которому сегодня предстоит рихтовать харю. У

самого, к слову, кабина четвертую неделю сырая – в ссадинах и кровоподтеках. Не заживает,

потому что в аду я каждый день дерусь. Немезида же, зная, что полезу, спецом выбирает самого

крепкого, прежде чем позволить рядом с собой танцевать, чтобы мне, сука, не было слишком

легко.

Легко, блядь… Это слово из ее лексикона. Я, к хуям, забыл, как оно ощущается. Забыл, каково

нормально спать, без кипятка в венах и фейерверков под кожей бодрствовать. У меня на нервяке

развились такие неустойки, что, кажется, круглые сутки в режиме одуряющей маниакальной фазы

варюсь.

С хера ли им никотин не катит?

Без него воздух в пошлом гадюшнике настолько плотный и тяжелый, с примесью алкогольных

паров, удушливых духов и еще какой-то пряной дряни, что аж мутит. Но дышу я натужно,

конечно, не поэтому. Из-за злобы, гребаной ревности, взвинченных, но неудовлетворенных

желаний и ебучей тревожности.

Потянув новую дозу кофе, ловлю момент, когда Немезида настукивает пальцами по дисплею

телефона, и сразу же перевожу взгляд на свой мобильник. Он вспыхивает.

Агния Филатова: …

Сердце ускоряется, принимаясь отбивать мне легкие, дабы напрочь лишить возможности дышать.

В ушах синхронно встает шум, перекрывающий музыку. По артериям открываются новые точки

пульса. Ебалось бы оно все в рот. Мы, блядь, нарыли дополнительную скважину крови? Уже можно

договариваться, чтобы сдавать за бабло? Сколько литров потянем?

Чертовы пальцы дрожат. Это вообще норм реакция. Сука, стабильная. Мне давно пора к

неврологу. На пожизненное. Но я пока с тем же сроком торчу в аду.

Егор Нечаев: Че?

Отправляю и вскидываю взгляд. С пылающей рожей не только ее реакцию проверяю, но и в целом

границы. Надо же следить, чтобы мудень ближе допустимого не полез.

Филатова тычет мне фак. Формулировка, видать, не зашла. Упорно ждет расшаркиваний. Будто

мало того, что я, как пес, на коврике у ее кровати почти месяц сплю. Даже припаренным

предкам примелькался. По утрам со стояком по их дому почти свободно хожу. Нет, вначале они,

конечно, орали как резаные, из раза в раз натыкаясь на меня в спальне младшей дочери.

Невзирая на то, что мы через Яна с Юнией вот-вот породнимся, ни в какую не принимали, что

нам с Агой можно вместе валяться. Потом как-то сдулись и притихли. За сексом или чем-то

таким же ни разу не застали… Ага, сосать. Это вообще не про нас. Немезида меня даже на

кровать не всегда пускает. Короче, теперь Николаич возникает, только если надолго занимаю

ванную.

Агния Филатова: Потанцуй со мной.

Меня аж в жар кидает, когда понимаю перспективы. Маячит же шанс прикоснуться к ней. Верняк,

прижаться вплотную. Да если даже не вплотную, по нынешним меркам это охуеть какие

преференции… Блядь, нет. Нет. Она просто на приколе после своих долбаных коктейлей. Хочет

посмотреть, как я по щелчку сорвусь с места и понесусь к ней, виляя хвостом.

Хер там. Разбежался.

То, что я хочу быть с ней, не сделает меня чемпионом по проебанной гордости. Берега пока

еще есть.

Егор Нечаев: Нет.

Отправляю не сразу. Пару секунд держу палец над экраном. Чисто идиот, сука. Взопревший на

лютом перегрузе, как та самая шкура после бешеного кросса. С психа шлепаю по стрелке и снова

подрываю башку для оценки ситуации.

Еб.

Новый фак от издевательски покачивающегося нимба выхватываю. А к нему мечущие молнии

взгляд.

Усмехаюсь, чтобы не выдать, как в моменте ведет. Сердце же впадает в какую-то сраную

панику.

Агния Филатова: Уверен?

Я, сука, ерзаю. Резко смахиваю собравшуюся на затылке влагу и нервно похрустываю шеей.

Глядя на зазнобу исподлобья, свирепо таскаю ноздрями воздух, опаляя на усердии слизистую. В

порыве притупить хотя бы физику, заливаю в рот кофе. Остывшим он прям максимально мерзкий,

но кропаль спасает.

Егор Нечаев: Не раскручивай меня. Знаешь, чем чревато, если я рвану.

Немезида бесится. Я не только вижу это, но и чувствую.

Агния Филатова: Хах. Не льсти себе. Проблемы возникнут, если рвану я!

За ребрами дольше держится спазм и сильнее лупит на расширении. Но я, конечно, терплю.

Егор Нечаев: Закругляйся, короче. Я домой хочу. Еще этого твоего

месить… Время.

Она не задерживается. Сразу бьет.

Агния Филатова: Езжай, раз так хочешь! Я тебя не заставляю ходить за

мной по пятам!

Бесцельно скользнув по дивану, хапаю чашку и опустошаю до гущи. Следом сердито почесываю

подбородок и тарабаню пальцами по столу.

Сука.

Подозвав официантку, прошу принести еще кофе.

– Камила… – читаю с бейджа. – Одну всажу, не смертельно? – трясу пачкой Парламента. – Кэш

накину.

Она мнется, но в итоге кивает.

Криво усмехнувшись, подмигиваю в знак благодарности. На слова ресурса не хватает. Откинув

пожеванную спичку, пихаю между губ сигарету, подкуриваю и жадно, будто неделю воздерживался,

всасываю дым.

Агния Филатова: Знаешь что, Нечаев!

Сердце переходит на сплошные удары, забывая нормально сокращаться. И дело, ясен хер, не в

никотине.

Агния Филатова: Может, хватит друг друга мучить?!

Егор Нечаев: Может. Давай поебемся.

Вваливаю это предложение небрежно, тупо отбиваясь. В какой-то момент эмоционального

истощения реально вытягиваю на похуях. Но стоит нам с Немезидой срезаться взглядами…

Бля-адь… Воздух в клубе прошивает такими энергиями, что не загрузиться по новой просто

нельзя. Вгоняем друг в друга чувства, как копья. Я – ей между глаз. Она мне – в грудину.

Агния Филатова: ?????

Пара быстрых затяжек, и исправляюсь.

Егор Нечаев: Выходи за меня.

Агния Филатова: Прелестная у тебя автозамена.

Оставляю без комментариев.

Стараясь не дергаться, мрачно наблюдаю за тем, как Немезида двигает к бару. Мудень, ясное

дело, тянется за ней. Только что из штанов на радостях не выпрыгивает, когда Ага

соглашается, чтобы он заплатил за какое-то пойло.

Сука-а-а.

Меня вымораживает, когда за нее кто-то башляет. Она, мать ее, в теме. В теме, блядь, потому

и позволяет.

Я, сука, хуй знает, какими усилиями остаюсь на месте. Затрамбовав окурок, принимаюсь за

принесенный официанткой кофе.

Агния Филатова: Может, ты тем и держишь, что не даешь вытирать о себя

ноги, но я все равно буду пытаться это сделать.

Скалюсь. Чисто чтобы дать какую-то реакцию, прежде чем справлюсь с тем, что реально бомбит.

Егор Нечаев: В этом и проблема, не думаешь? Меняй тактику.

Агния Филатова: Может, когда-нибудь и поменяю.

Ищу ее взглядом. Считываю, чтобы понять. Но она обрывает. Не допив чертов коктейль,

возвращается на танцпол. И этот ебаный мудень, разумеется, петляет следом.

Все, на хер. Харэ.

Поднимаюсь и в четыре шага режу расстояние, чтобы отсечь Немезиду от толпы.

– Могу облапать, – давлю это предупреждение ей в ухо и, вцепившись руками в бедра, без

возражений беру в оборот.

– Дрожу от голоса до волоса.

– Чувствую, нах.

Едва прижимаюсь к ее заднице, тело, сука, такими мощными судорогами хапает, что аж, к

чертям, дыхание теряю. Сердце, лупанувшись с разбега в ребра, стекает дробной пульсацией от

места столкновения до самого низа живота. Паху тоже достается – не менее жесткая, будто

осколочная крошка летит. Яйца подпекает.

Ну, а хули… В аду же.

Еб вашу.

Еб.

Эпизод сорок восьмой: Резонанс Шумана.

Стоя перед зеркалом, я без спешки снимаю украшения – серьги, цепочки, кольца, за ними

браслеты… Сразу же раскладываю по ячейкам органайзера в одном из выдвижных ящиков туалетного

столика. Металл совсем тихо звякает, но этих звуков достаточно, чтобы внутри меня пошли

глубинные колебания.

Словно мне действующих мало.

Последние недели мое тело ведет себя как недообследованный объект, внутри которого, под

каким углом ни смотри, разворачиваются аномальные процессы по формированию электромагнитных

волн сверхнизкой частоты.

Почему Шуман не выдвинул предположения, что подобное возможно не только в масштабе планеты

– между поверхностью Земли и ионосферой? Почему другие не доперли, что человеческое тело

тоже может быть резонатором, возбуждающимся от неуловимых внешних сигналов и поддерживающим

постоянную внутреннюю пульсацию?

В конце концов, мы гораздо сложнее, чем пишут в учебниках. Мы – скопления атомов.

Космическая пыль, организованная в миллиарды клеток, способных не только дышать, делиться и

синтезировать белки, но и принимать энергию внешнего мира, переводя ее во внутреннее

электричество, из которого позже рождаются эмоции, чувства, желания и… мощные гормональные

всплески.

Господи… Я так накалена, что сама себя боюсь.

Следующий шум, усиливающий вибрации внутри меня, доносится со стороны улицы. Сердце

моментально, словно радар, ловит этот сигнал и откликается резким ударом, а уже на втором

сокращении переводит в аварийный режим все остальные системы.

Задвинув ящик, ловлю в зеркале отражение, чтобы отрепетировать нужную гримасу. Гримасу

невозмутимости, разумеется. Когда на балконе появляется мужской силуэт, лишь губу слегка

покусываю. Ну и относительно глубоко вдохнуть успеваю за мгновение до того, как Нечаев

смахивает занавеску и шагает в спальню.

Он давно перестал чувствовать себя здесь чужим. Вламывается с таким видом, будто ходить

через балкон – для людей обычное дело. Будто он, блядь, здесь живет. Черт. Черт. Черт.

Живет, конечно. Каждую ночь спит.

Ненавязчиво пересекаемся взглядами. Делаем вид, словно все вообще норм. Но конфронтация

неумолимо растет. Из-за гребаного скачка напряжения мой организм производит катастрофическое

количество электричества, множит выработку тех самых гормонов и выводит из строя абсолютно

все реакции.

Я уехала из клуба на такси.

Нечаев по этому поводу не то чтобы злится… Но явно недоволен. На губе свежее рассечение, а

у глаза – там, где дергается нерв – счесана кожа и уже проступает багрово-синий след.

Дрался, значит.

Невзирая на то, что сегодняшний счастливчик почти сразу отлип, едва увидел, как мы танцуем.

Чему я удивляюсь? Это же Егорыныч. Не оставит он без пиздюлины, если кто-то хотя бы

попытается сунуться. Порой кажется, и за мысли колошматит.

Чтоб его…

Отстаивает свою территорию. Дело вовсе не в ревности. И даже не в том, что впечатлить меня

желает. Просто считает подобное необходимостью.

Варвар.

Вроде и дает мне некую свободу, но постоянно находится рядом. Перманентно держит на

контроле. Регулярно кого-то казнит.

Я давно не бешусь из-за того, как Нечаев по-хозяйски рассекает по моей спальне и скидывает

на туалетный столик, нарушая фэн-шуй и элементарный порядок, свое барахло: тяжелую связку

ключей, телефон и затертый бумажник с торчащим из него баблом. Он, походу, думает, что

мраморная подставка там именно для этого. Я уже задолбалась каждый день протирать ее

антисептиком. Но нет, не злюсь. Даже, когда на подставке оказываются снятые Егором браслеты.

Сглотнув слюну, я обхватываю себя руками и якобы раздраженно смотрю на то, как он, резко

дернув пальцами горловину, стягивает футболку. Швыряет ее в угол у двери с такой уверенной

целенаправленностью, словно видит там, черт бы его побрал, корзину для грязного белья. Туда

же, естественно, отправляются и джинсы.

Стоило бы отвернуться, демонстративно напоминая, насколько он мне, блин, безразличен… Но я

не могу. Резонирую же на повышенных. Еще и алкоголь в крови нехило так гудит. В общем,

позорно и алчно рыскаю по шикарному телу Нечаева взглядом, хотя бы зрительно касаясь

выпуклых и жестких мышц, к которым, несмотря ни на что, испытываю скотское вожделение.

Натягивающий боксеры член тоже не миную.

Че-е-ерт…

Он у него будто вырос еще. Этот процесс когда-нибудь остановится? Пора бы! Или зависит еще

и от состояния? С Ломоносовой тоже так агрессивно стоял?

Блядство.

Слишком бурное воображение – мое проклятье.

Смотрю на него и вижу целиком, без одежды. Нет бы продолжать визуализировать, как все

происходило с мышью… Думаю просто о нем. В отрыве от всех. Неважно, в скольких ртах и между

чьих ног он успел побывать, скоро станет моим.

Станет же?

Тайно, но адово сильно горю. Мурашкам, разумеется, не по нраву сидеть в полыхающей хате.

Всей толпой высыпают наружу, не заботясь, что их засекает наш главный враг.

Угодив в силки Нечаевского взгляда, не задерживаюсь. Сходу обрываю контакт и, гордо

вздернув голову, отворачиваюсь.

Дверь тихо хлопает. Егор уходит, чтобы принять душ.

Минут десять мне спокойно и одновременно неспокойно. Знаю, звучит как бред. Я так и не

решила, что хуже: когда Нечаев рядом или когда его нет.

Вроде не суечусь. Размеренно стираю с лица косметику – чем не медитация? А сердце, один

черт, покоя не дает. Мечется по груди. Просится наружу.

Я вся расшатанная. Неуправляемая. Каждой нервной клеткой к Егорынычу тянусь. Психике давно

похрен на гордость и даже на последствия опрометчивых поступков. Нет мотивации. Цели тоже не

вижу. Точнее, она не совпадает с действиями.

Как в таком состоянии играть роль глыбы?

Из душа Нечаев возвращается так же молча. Разгоряченный, с влажными волосами. Вашу мать,

блядь… От него обалденно пахнет! Чистотой, жаром, плотным мужским возбуждением и, конечно

же, горечью. Я зависима от этого запаха. Как же трудно держать дистанцию! От проклятого

желания аж глаза слезятся.

«Это все алкоголь…» – говорю я себе, сбегая в ванную.

Кого-то под градусом тянет на курево, а меня на Нечаева. Подумаешь, проблема… Моя воля

сильнее.

Вот возьму и даже трогать себя, думая о нем, не буду! Не буду! Могу терпеть!

Но красивую пижамку в виде топа на тоненьких бретелях и коротеньких шортиков с разрезами до

самого пояса, в которых при каждом неловком движении мелькают стринги, зачем-то надеваю…

Чую, не будь в доме предков, трусы бы вовсе не надела.

Такая вот дура.

Что мы выкинем в Киеве? Все решено ведь… С сентября будем жить вдвоем. Все согласились.

Мама с Миланой Андреевной даже катались вместе в столицу, чтобы подготовить снятую для нас

с Егором квартиру. Дичь, правда? А это реал!

Отношения между нашими родителями наладились в начале этого месяца, вскоре после того, как

мы с Егором разбились в пух и прах.

Нечаевы просто засватали Юнию. Так вот. Ян Романыч созрел.

Эх…

Я за сестру, конечно, рада, но не до конца. Зависть от того, что она первой в клан Нечаевых

войдет, покоя не дает. Да и само торжество пробрало сильнее, чем я ожидала. Все Нечаевы

пришли. Даже чертов Боди-уроди. С караваем, тортом, золотом, цветами и прочими дарами.

Еще и очень душевные слова Ю сказали.

И Роман Константинович:

– Неважно, как вы относитесь к нам, и к Яну в частности. Дети свой выбор сделали. Они

создадут семью, согласны вы с этим или нет. Вопрос, принимаем ли этот выбор мы, вообще не

стоит. Но мы с женой и всеми моими сыновьями принимаем, потому что не хотим потерять сына и

брата.

И Милана Андреевна:

– Мы пришли сюда не за невесткой, а за дочкой. Бог своих не дал, но наградил сыновьями,

через которых мы рассчитываем добрать в полной мере. Не представляешь, сколько мы тебя

ждали.

У меня аж сжалось все. С трудом продохнула. Даже сил злиться на Егора не осталось, хотя он

выбесил миллион раз, притащив мне букет. Я отказывалась брать. Утверждал же на выпускном,

что никогда от него цветов не дождусь, так и пусть! Пусть! Но он обставил все, словно из-за

сватанья Ю вынужден подарить. Мол, каждой Филатовой положен букет. Ян вручил Ю, Илья маме, а

он – мне.

Подлец.

И все равно я все еще хотела за него замуж. Адски хотела.

Сразу после сватанья был день рождения Ильи, и наши родители, получив приглашение от

Нечаевых, кажется, окончательно растаяли.

Нет, Егора в моей спальне они долго видеть не хотели. Но он был настолько настырный, что не

уходил, даже когда кто-то из них орал. Нагло курсировал по нашей квартире от моей спальни до

ванной и обратно. Всегда здоровался и, если требовалась помощь, сразу включался. Розетку

починить? Не вопрос. Вынести в подвал банки с закатками? Первый. Комод собрать? Да легко!

Мебель подвинуть? Говорите куда. Стойко сносил их лекции, допросы с пристрастием,

нравоучения и дикую философию. А еще педагогические сплетни: кто у кого в гимназии часы

оттяпал, кто с кем шашни крутит и, самое смачное, у кого говеннее дети. А потом… В одно

утро, разбудив нас, мама просто позвала его завтракать вместе со мной.

Вернувшись в комнату, чересчур большое наслаждение испытываю из-за затяжного взгляда

Нечаева. На нервах даже дверью громче, чем следует, хлопаю. Тут же мысленно молюсь, чтобы

папа не приперся. А то ведь начнутся беседы на полночи.

Слегка покачивая задом, сама себя в зеркале разглядываю. Улыбаюсь тоже себе, хотя хочется

Егору. Тяжело выдохнув, хватаюсь за крем. Не меньше чертовой минуты трачу, чтобы тщательно

вбить подушечками пальцев в кожу.

Когда берусь за лосьон для тела, Нечаев, фыркнув, подает голос:

– Харэ уже. Идем лучше что-нибудь сожрем. Я зверски голоден.

Заблаговременно прищуриваюсь и только потом разворачиваюсь, чтобы не поплыть слишком

сильно, когда увижу его развалившимся на гребаном лежбище.

Егорынычу, походу, вообще пофиг, на чем спать. Первые ночи прям на ковре храпел, только

одну из подушек у меня забрал. Потом мама, сжалившись, организовала ему спальное место на

огромном надувном матрасе, который, к слову, в первую же ночь пробил когтями кот. Но Нечаева

это не расстроило. Просто чаще подкачивать стал. Бывает, проснусь среди ночи, он по спальне

с насосом шатается… Ахтунг.

– Я так поздно не ем, – бросаю зло.

Из-за него у меня под пупком вечный узел. Навязалось там столько, что решись я даже на

операцию, руками хирурга не распутать. Тянет и тянет, вызывая боль и лихорадочный мандраж.

– Зато бухаешь, – отвешивает гад. Встает и снова зовет: – Пойдем, говорю. Пора закусывать.

По интонации звучит чуть грубее. Но смотрит так, что кажется, сожрать намеревается меня.

Эпизод сорок девятый: На медленном огне.

– Пюре или булгур? – спрашиваю, уткнувшись взглядом в холодильник.

Стараюсь звучать резко, даже грубо, хоть и приходится сохранять относительную тишину. Я,

блядь, понятия не имею, зачем я вообще его обхаживаю! Он такого внимания недостоин! И

вообще… Должен думать, что я ничуточки, ни на грамм, черт бы его побрал, не оттаяла.

– Мм… Пюре, верняк, – мычит Егор и зачем-то встает рядом, задевая грудью мое плечо.

Наша кожа в курсе, что делать. На первом же контакте шарашит током. Аж волоски

вздыбливаются! С треском вибрируя, принимают сформированную энергию и передают глубже. Туда,

где без того люто пульсирует.

Я вздрагиваю и с шипением отстраняюсь. По мускулистому, безбожно великолепному телу Нечаева

тоже вполне заметная дрожь бежит. Местами на смуглой коже даже красноватые пятнышки

проступают.

И тем не менее он ухмыляется.

– Что смешного?! – гаркаю, словно взбесившаяся хабалка, сторонясь его, как прокаженного.

– Нравится, как ты дымишь, – хрипит этот мужлан, на изи уничтожая звуками своего проклятого

голоса еще сотню моих нервов.

Я закатываю глаза. Он же тупо залипает на моем лице. В основном, на губах, конечно. Не

знаю, как именно они выглядят сейчас, но есть ощущение, что я снимаюсь в порно, а он это

порно смотрит, чтобы… Делаю вдох, чтобы переключить внимание Егора ниже. Когда моя грудь

приподнимается и показывается в кружевном вырезе топа до ареол, его скулы становятся

бордовыми, а в глазах вспыхивает безумие.

Твою ж мать…

У самой живот скручивает до боли. С трудом терплю, дожидаясь, когда кровь дойдет до

прелестных Нечаевских ушей и, задействуя придыхание, невинно интересуюсь:

– К пюре котлеты рыбные или обычные?

– Без разницы, – цедит сердито.

Допер же, что снова вхолостую дразню.

Почти вся правая сторона печет – слишком близко к источнику гребаного тестостерона стою. Но

я вновь вскидываю взгляд, лукаво смотрю этой мрачной глыбе в лицо и ехидно улыбаюсь.

– Греть будешь сам, – ставлю перед фактом, прежде чем взять нужные контейнеры. Захлопываю

холодильник и направляюсь к столу. Вроде у обоих порядок с координацией, однако, чтобы

безопасно разминуться, приходится потоптаться и совершить несколько нелепых и совершенно

лишних движений. Из-за этого злюсь – на себя и на Нечаева. Уже у стола суховато добавляю: –

Микроволновкой не пользоваться.

– Почему это не пользоваться? – сипло бубнит над моей головой.

Я, черт возьми, не знаю, как его выдерживать. Прикол, что ли, регулярно доводить меня до

исступления? Еще немного, и я просто взорвусь!

Пихнув через кухонное полотенце в грудь, заставляю отойти.

Хорошо, хоть штаны перед выходом из спальни надел. Впрочем, о чем я? Это что-то меняет?

Член Егорыныча, один хер, палится, как украденная в магазине палка сервелата. Я не люблю

колбасу, но бугрище беспощадно примагничивает взгляд, словно я охрана, которой положено

обыскать этого бычка.

Ох, как бы хотелось дать ход рукам…

Так, стоп! О чем я вообще? Куда меня, черт возьми, несет?!

Боже…

– Потому что она слишком громко пищит, – поясняю, сильно надеясь на то, что не краснее

Егора сейчас. – Разбудим родителей, до утра с их разговорчиками не разгребемся.

– Лады.

Выдвигаю ящик, чтобы он взял сковородку, и он хватает самую большую. Я помалкиваю. Просто

наблюдаю, пока он не уточняет:

– Я могу всю эту картошку съесть?

Расширяю глаза в удивлении. До хрена же! Но киваю.

– Да. Можешь, – говорю отрывисто. – Тебе мама ничего не скажет.

Нечаев странно подергивает губами и важно рисует бровями какие-то угрюмые волны. Зная его,

предполагаю, что сдерживает улыбку. Интересно, конечно, чем она вызвана, но не расспрашиваю.

Молча смотрю, как он включает газ, ставит на конфорку сковороду и вываливает в нее сначала

содержимое одного контейнера, затем второго – с котлетами, подливает водички и осторожно

разбивает лопаткой пюре, давая жидкости распределиться по всей площади.

Вскоре кухню заполняют запахи, на которые мой желудок неумолимо отзывается, подавая

примитивные сигналы sos. У Егора, разумеется, аппетит тоже разгуливается. Направляя в мою

сторону взгляд, с определенным возбуждением интересуется:

– А компот есть?

– Есть. У мамы всегда есть.

Достаю из холодильника не только графин, но и контейнеры с салатами. Нечаев сырые овощи не

жалует, а значит, внутри меня начинаются торги: покушать, не покушать.

«Нет, я не буду», – говорю себе уверенно, оставляя все на столешнице ближе к Нечаеву.

Он хлещет компот прямо из графина. Не видит папа… А мне что? Я не возражаю.

– Кстати, твоя мама писала днем, – роняю, вроде как, между прочим. – Интересовалась, когда

ты появишься дома.

– Че? Зачем тебе? – хмурится. – Я постоянно на связи… – как будто размышляет. – Да мы

говорили сегодня раза три!

– Думаю, она переживает, что ты доставляешь нам неудобства.

Он тут же цепляется, врезаясь при этом взглядом:

– А я доставляю?

Пожимаю плечами.

– Походу, мама с папой решили, что это своего рода обмен. В традициях Нечаевых. Забрали

дочь – отдали сына. Наверное, неудобно тебя реально выгнать. Может, жалко. Все-таки они

педагоги. Любят малышню. Чужих детей, как говорится, не бывает.

– Ха-ха, – отзывается резко и, конечно же, без смеха, орудуя лопаткой в сковороде и сводя

меня с ума. Едой и своим чертовым телом. Комбо. После алкоголя особенно тяжело. – Малышню,

блядь… Очень остроумно, Филатова.

– Я знаю. Ты фанат моих шуток.

– Я, блядь, вечный фанат.

– Говорю же.

– Был бы способ временно отключать некоторые твои функции…

– Чего?.. – обижаюсь, потому что от него заявление о каких-то недостатках в себе никогда не

потерплю. Должен любить меня полностью! – Слушай, короче, давай как-то быстрее, – подгоняя,

я фыркаю. – Мне завтра в офис, помнишь?

– Помню, – отбивает Нечаев, в очередной раз распанахивая меня взглядом откровенного

недовольства.

– Слушай, ты достал, ясно? – бросаю уже разъяренно, хотя, ясное дело, ссориться здесь и

сейчас не намерена. – Когда я в кадре или на подиуме, тебя корежит, мол, разглядывают все

кому не лень! Про твои загоны насчет домогательств, насилия и прочей херни сейчас промолчу!

Но, блин… Что не так с офисом?! Это обычная работа!

– А ты, блядь, типа не понимаешь? – рычит столь же тихо. Из-за сдерживаемого в рамках

шепота бешенства местами аж задыхается и переходит на чрезвычайно глухие ноты. – Тебя в этом

офисе точно так же, как и на сцене, глазами жрут. Как ни зайду – в приемной два-три мудака.

Сука, прям аншлаг. Только, блядь, не к Яну все рвутся. Тупо с тобой пиздят.

– Ха! – бахаю я, сама не понимая, что в этот звук включаю: радость из-за того, что он так

ревнует, или раздражение. Наверное, все вместе. Бомбит же! – Я красивая. А еще умная… Сам

говорил! Конечно, людям интересно со мной… Приятно… – улыбаюсь, почти наслаждаясь ситуацией.

Глаза Егорыныча, хоть и черные, напоминают хирургический лазер. Не просто жгут… Вспарывают.

Если не тело, то душу точно. – На любой работе так будет. Да вообще везде! Я пользуюсь

спросом! Я всегда востребована! Готовься, короче, ненаблядный! Офис отпадет – начнется

учеба… Меня всегда будут хотеть толпами!

Он хватает меня за локоть, чтобы резко подтянуть к себе. Сталкиваемся сначала носами, а

после дыханием… Боже мой, оно реально как пар! Но проблема все же не в нем, а в сумасшедшей

энергии, которая клубится вокруг, молниеносно затягивая нас в вихрь.

– Пустил. Сейчас же, – приказываю ледяным тоном, желая лишь одного – напомнить себе и ему,

что на контакт у нас нет разрешения.

Нечаев какое-то время играет желваками, но по итогу разжимает пальцы и отступает.

Я пулей вылетаю из кухни и несусь в ванную. Закрываюсь на все замки, кидаюсь к раковине,

шлепаю по смесителю и, подставляя под струю руки, принимаюсь хлестать себе холодной водой в

лицо. Она попадает на пижаму и быстро пропитывает ткань, но мне плевать. Повторяю

манипуляции бессчетное количество раз, пока уничтожающий тело жар не сменяет дрожь. Только

тогда закрываю кран. Вцепившись в раковину еще какое время стою. Промежность режут какие-то

судороги. Мне приходится сжимать бедра, практически закидывая ногу на ногу, как если бы

пыталась сдержать мочеиспускание при полном пузыре. Жмурюсь. Не дышу. И так сильно закусываю

губы, что во рту появляется кровь.

С офисом выгорело совершенно случайно. В первых числах августа Ян обнаружил, что его

секретарь подменила принесенный Юнией документ, и, естественно, недолго думая, уволил ее без

необходимости отработки. Без помощницы он, как руководитель, оставаться не мог. Ждать, пока

найдут кого-то нормального – тоже. Вот он и предложил мне. Буквально на месяц. Знал же, что

у меня впереди институт и вообще другие планы. Предложил хорошую сумму, а к ней еще и

«безлимитку» на офисные луки.

Я дура, что ли, чтобы отказываться?

Что одежда, что деньги никогда лишними не бывают. А с обязанностями секретаря я, несмотря

на страхи Ю, вполне справляюсь. Чтобы следить за расписанием директора и корректно впихивать

в него важные встречи – много ума не нужно. Ну, в первые дни чуть косячнула, с кем не

бывает? Мелочи! Уже сейчас, спустя три недели, я там все, как Богинюшка, курирую. Не

придерешься. Правда, Яна частично не было – летал с делегацией в Японию. Но все же… Я

молодец!

Успокоившись, привожу себя в порядок. Во всяком случае, снимаю мокрую пижаму и вытираюсь.

Чистой одежды в ванной нет, так что закутываюсь в полотенце. В нем и выхожу.

Из кухни минимальный шум доносится… Просто что-то шкворчит.

«Боже мой… А ка-а-ак пахнет!» – стону я мысленно.

Мучительно.

Живущая внутри меня бесовщина спорит, чего я больше хочу: Нечаева или котлет… Как бы там ни

было, знаю ответ. Но брать на себя роль царя Соломона не собираюсь. Пусть гадают. Может,

подерутся и поубивают друг друга.

Заскочив в спальню, только свежую пижаму натянуть и успеваю. Расчесываю волосы, когда

заходит Нечаев. Он несет перед собой поднос с двумя тарелками еды, одна из которых с

салатом, и парой стаканов компота.

Переглядываясь, прошиваем друг друга разрядами, но молчим.

Егор оставляет мою порцию на тумбочке у кровати и спокойно марширует со своей к матрасу.

Уже понимая, что не смогу отказаться от позднего ужина, небрежно предлагаю:

– Может, фильм посмотрим?

– Не против, – отпускает, подхватывая мой пофигистический тон.

Эпизод пятидесятый: Анатомия.

Кровать напоминает мне доску Садху – ту самую, утыканную гвоздями. Вот на ней я, прижав

ладони к животу, и лежу. Даже подушки и плед, который я то натягиваю, то снова спихиваю, не

делают эту пытку мягче.

Мы с Нечаевым не спим и находимся в опасной близости. Он в радиусе действия моего

внутреннего радара, я – в зоне его поражения.

Все потому, что матрас пришлось сдвинуть параллельно моей кровати, чтобы он видел

телевизор. Пока ели, еще относительно терпимо было. Не настолько напряжно. А потом… Стены

стали сужаться, воздух – уплотняться, тело – раскаляться.

Середина ленты, а я на пике.

Кожу покалывает, мышцы ломит, в горле першит… И вообще – дико жарко! Я без конца пью воду,

пытаясь тушить внутренний огонь. Нечаев тоже пьет. Из той же бутылки. Мы ее почти

прикончили.

Знаю, было бы легче, если бы не смотрела в его сторону. Но, блядь… Здравый смысл рядом с

ним всегда страдает. Освещение меняется согласно происходящему на экране: комната то тонет в

темноте, то озаряется вспышками… Я же то и дело пялюсь на Егорыныча. Он лежит на спине,

закинув руки за голову. С неподдельным интересом тупит в экран. Мне только в плюс.

Беспалевно любуюсь профилем. Его скулы горят, ресницы подрагивают, губы большую часть

времени остаются приоткрытыми – я почти уверена, что ему тоже жарко. Временами он их,

конечно, поджимает. Аж челюсть массивнее и жестче становится, все линии лица заостряются.

После, как правило, дергается кадык. Затем вздымается грудь и оживает весь рельефный каркас

тела. Даже спрятанному под штанами инструменту психологического давления дают ход. Господи,

так и манит.

Вздрагиваю, когда Егор, приподнимая руками голову, вдруг поворачивается.

Твою ж мать…

Ловит меня за подглядыванием, но после секундного замешательства делает вид, будто ничего

кринжового в этом нет.

– Это тот же чувак, которого в самом начале в том диком обряде крутили? – спрашивает, кивая

на экран.

Заливая мою кожу смущением, организм, вероятно, использует всю доступную палитру красок.

Безжалостно. И то, что вокруг полумрак, вряд ли скрывает это от Нечаева.

Громко прочищаю горло. Упираюсь ладонями в матрас и подтягиваюсь выше в надежде, что в

сидячем положении смогу свободнее дышать.

– Откуда я знаю? – выпаливаю раздраженно. – Они тут все на одно лицо. Еще наряды эти…

Егор снова смотрит, задерживает взгляд, и гвозди подо мной превращаются в тлеющие угли.

– В ритуале чувак был голым.

– И что?

– Я думал, тебе такое заходит.

– Обнаженка??? Совсем обалдел? – голос не повышаю, но гневных ноток в нем явно становится

больше.

– Я про историю, злюка. Тебе же нравится вся эта старина.

Я бурно выдыхаю, перестраиваюсь и, по итогу, чуть-чуть сдуваюсь.

– Этот шлак рядом с историей даже раком не стоял.

Нечаев ржет и совершенно спокойно заявляет:

– А по мне – норм. Атмосфера есть, и заебок.

– Тебе все норм. Ты же неразборчивый, – расхожусь я. Но говорить совсем прямо пока не

решаюсь. Проявляюсь через фильм: – Герой какой-то дебил! Любит эту рыжую, но ни черта не

сделал, чтобы быть с ней!

– У тебя, блядь, все так просто, я хуею, – огрызается Егор, понимая, что дискуссия

затрагивает личное. Лицо снова становится серьезным, а голос – твердым. Но он не

подрывается, чтобы вступить со мной в настоящий спор. Даже руки из-под головы не вынимает.

Продолжает таращиться на экран. – Не все можно бросить ради телки. На герое долг. Он

защищает свой народ.

– Ха! И кого, скажи на милость, он защитил? Деревня разрушена, все поля сожжены, скот убит…

Он просто лох! По максимуму. Тупее я, вероятно, еще не встречала.

Нечаеву мои слова явно не нравятся. Скашиваю взгляд, в этот раз это выглядит так, словно

мне удалось пробить сквозь какую-то броню и задеть по-настоящему важное.

– Подобные набеги для них – постоянка, – чеканит после небольшой паузы. – Кто бы ни правил,

это нереально остановить.

– Да он сам их спровоцировал! Начал мстить за отца – о-го-го, какой! Кинг-конг! Бойтесь

все! Развязал,придурок, войну, не имея ресурсов, чтобы ее выиграть! Еще одна весна – всех

положат, увидишь! Может, этот трус-недоумок и останется… Нужна же драма! Вот покажут его в

конце на пепелище вместе с его блеющей, как овца, женушкой… Ну скажи, нормально, да, что он

женился? Такое ощущение, что ему просто нравится страдать! А мне смотреть на это противно!

– Его народ голодал, – резко обрубает Нечаев. – А у нее были земли, которые дали урожай.

Ты, блядь, вообще не прослеживаешь логику? Включи мозг. Сейчас он держит границу и готовит

масштабное нападение.

– Силами своей бабы!

Аллилуйя! Егор поднимается. Садится по-турецки – прямо напротив моей кровати – и, тыча в

меня пальцем, жестко раскидывает по своим понятиям:

– При чем здесь она? Че ты несешь? Ее войско – теперь его люди.

– Очень удобно!

– Разумно, блядь.

– Он продался!

– Че ты чешешь, а? – в низком голосе, словно ток, которому не дают выхода и доводят внутри

до замыкания, курсирует ярость. – Продался бы, если бы женился на рыжей, с семьей которой

вся заваруха веками мутится. А брак с союзниками – это классика. Если у тебя от злобы

провалы в памяти, открой интернет и задай вопрос, сколько таких случаев в истории, бля,

было. Некоторые вообще-то умеют руководствоваться мозгами, а не эмоциями, – добивает,

постукивая пальцами по виску. – Прикинь?

Еще месяц назад я, скорее всего, набросилась бы на него с кулаками. Но сейчас я немного

другая. Не настолько радиоактивная. Вечно сомневаюсь и вижу сплошные проблемы. Просчитываю и

все меньше действую.

– Уж явно не ты, – коротко и ехидно смеюсь. – И не этот недоумок! Не захотел бы мстить,

никакой войны бы не было!

Нечаев сжимает челюсти. Смотрит пристальнее, чем я бы хотела. Вызывает дрожь.

– Хочешь поговорить о чем-то конкретно?

Я фыркаю, хотя сердце скачет.

– О чем, например?

– Например, о нас, – произносит ровно, почти спокойно, не отрывая от меня глубокого

тяжелого взгляда. – О нашей войне, которая…

Оторвав голову от подушки, подаюсь вниз, чтобы тормознуть:

– Нет.

Свисаю, волосы рассыпаются… Есть желание склониться еще ниже. Еще лучше, чтобы потянулся

он. Жалкие же сантиметры остались! В его глазах горят искры, в моих, я уверена – тоже. Но

нет, ни один из нас не двигается. Только сжигаем друг для друга кислород, чтобы дышать общим

перегаром, заряженным немыслимым количеством химии.

– Ок, – хрипит Егор. – Возвращаясь к фильму… Выключаем или смотрим дальше?

– Смотрим, – шепчу я, падая обратно на подушки. – Хочу увидеть, как этого придурка

размажут.

Нечаев с кривоватой, явно не радостной усмешкой дергает головой. Тянется к стоящей рядом с

кроватью бутылке, выпивает всю воду и, жестко сминая пластик, встает.

– Покурю, – информирует, на ходу бросая тару в урну.

Странно, что соизволил объяснить. Грязная одежда, к слову, так и валяется.

Я жму на паузу. Закусывая губы и поджимая пальчики стоп, какое-то время за ним наблюдаю.

Эта широкая спина в сочетании с узкими бедрами не оставляет мне шансов. Залипаю, пока Егор

не скрывается на балконе.

Чтобы зря не маяться, вскакиваю на ноги. Собираю посуду, подхватываю ту самую одежду и

выхожу из комнаты. Пару минут на кухне, пару в ванной и как раз вовремя возвращаюсь.

Нечаев уже лежит. С телефоном.

Меня мгновенно, без какого-либо анализа, охватывает ревность, хоть и слышу, что он тупо

видосики смотрит. Может, в них полуголые девки?.. Кто знает!

Шагнув через него, заскакиваю на кровать.

– Включаем? Или у тебя другие планы нарисовались? – спрашиваю резковато.

Он откладывает мобильник, отражая мое нападение одним только взглядом. С его энергетикой

этого реально достаточно. Я передергиваю плечами, чтобы стряхнуть разлетевшихся мурашек, и

снимаю фильм с паузы.

Около получаса следим за событиями молча. Меня даже начинает морить сон – усталость и

поздний час сказываются. Но в один момент герой врывается в замок своей бывшей возлюбленной,

и я сразу бодряком. Присаживаюсь, подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, покусываю

подушечки пальцев… Сердце скачет, пока они ссорятся, раскатывая ультраскоростную трассу от

горла до узлового гнезда под пупком.

Поцелуй, и меня изнутри скручивает.

– Надо же… Никакой гордости… – комментирую сдавленно.

Голос выдает с головой.

Но Нечаев ничего не говорит. Даже не поворачивается. Спокойно пялится на экран.

Обычно я с первых минут могу примерно прикинуть уровень откровенности фильма. Не нужно даже

в описание лезть. Но сегодня меня ждет шок. Ничего же не предвещало, и вдруг… Они срывают

друг с друга одежду и начинают сверкать непотребством. Гениталиями, в том числе. А после

падают на ближайший тюфяк и принимаются самозабвенно трахаться. Со всеми полагающимися

движениями, стонами, взглядами, поцелуями… Мы с Нечаевым одномоментно перестаем дышать. А

через пару секунд, напротив, делаем это слишком очевидно.

Сцена затягивается.

Мы вроде не маленькие, чтобы перематывать, выбегать из комнаты или хихикать. Но, блядь,

тело так гудит от резко рванувшего возбуждения, что хочется сделать хоть что-нибудь.

Егор без конца сглатывает, сдвигается и пару раз поправляет стояк. Торчит он у него –

просто дай Боже! Нечаев явно хочет близости. Жестко. Здесь и сейчас.

У меня буквально все тело ноет, требуя того же. Особенно больно становится между ног. Там

собирается основной жар и со страшной силой пульсирует. Возбуждение выходит из меня во

внешний мир. Окутывает всю. Кружит голову. В глазах назревает жжение и следующее за ним

наводнение. Кровать подо мной уже просто полыхает.

Будучи неуверенной, что смогу оставаться в сознании, отрывисто вздыхаю.

Нечаев тут же реагирует. Дернув башкой, шумно тянет ноздрями воздух и накрывает верхней

челюстью нижнюю губу. Потом и вовсе поднимается, с несвойственной ему неуклюжестью смахивая

на пол телефон. Тот подскакивая, летит через всю комнату прямиком к стене.

«Сдается… Первый…» – думаю я.

Но триумфа не чувствую. В отключке даже гордость. Еще несколько струн вместе с дыханием

рвется. Как же легко было осуждать героиню… Теперь вот собственное тело вынуждает стать

беспринципной.

– Если хочешь, можем поцеловаться… – толкаю задушенно, лишь бы не позволить заметавшемуся

по спальне в поисках телефона Нечаеву уйти. Помимо мобильника в полумраке комнаты уже

пострадал отбитый его ногами пуф и ими же со скрипом сдвинутый напольный вазон. – Хватит тут

все громить.

Эпизод пятьдесят первый: Финальные титры.

Не буду врать, что Нечаев молниеносно реагирует на цель, стремительно перестраивая свой

маршрут с ванной на меня.

Нет.

Для начала каменеет. Выдавая, как его прихватывает изнутри, берет две-три секунды, чтобы

продышать удар.

Наблюдая за тем, как его плечи вздымаются, мышцы раздуваются, а кулаки сжимаются, у себя

аналогичную функцию стопорю. Просто не могу иначе. Сцепляя руки, которыми все еще обхватываю

ноги, крепче, цепенею.

По нервам ходит какой-то пульс. Полная дичь, что сопровождается он сухой, дробной

трещоткой, словно вся цепь – это перепутанные хвосты гремучих змей.

Егор разворачивается.

В спальне по-прежнему минимум света, но в тех лоскутах, что ложатся на его лицо, выхватывая

частично из тени, я четко вижу удивление. Кроме него есть последняя стадия голода, острое

недоверие и жесткая настороженность.

– Ты серьезно сейчас?.. Или как обычно?.. Мне не до приколов, Ага…

Голос не теряет силы, в наличии даже хваленая нечаевская сдержанность, однако при этом в

особо резких нотах уже хорошо слышен скрип тормозов. Да и… Все фразы оборванные. А это уж

точно не его стиль.

Я совершаю ровный, но чересчур выразительный вдох и, не меняя позы, покачиваюсь, подобно

фигурке на приборной панели автомобиля. Лицо горит, требуя хоть какого-то адекватного

вмешательства во внутренние процессы, а я лишь с размахом прохожусь по верхней губе языком.

Не хочу, чтобы Егор считал меня легкодоступной. Думал, что со мной можно так, как с

Эмилией… Но откатить назад уже не могу.

Стараясь держать марку, как и положено королеве, снисходительно приказываю:

– Закрой дверь на замок, Нечаев, и иди сюда.

Миг спустя задыхаюсь, понимая, что своим поведением снова отталкиваю его. Но Егор, как ни

странно, в ответку характер не показывает. Не предпринимает ни одной попытки поставить меня

на место. Разве что взглядом… Его я выдерживаю, зрительно подавая сигналы бедствия и

сожаления. И Нечаев разворачивается, чтобы выполнить мою просьбу.

Замок у меня громкий. Но сейчас я не слышу щелчка. Из-за гула в ушах какое-то время вообще

ни хрена не улавливаю.

Немое кино.

Нечаев идет обратно. Его губы двигаются. Он, блядь, что-то говорит! А у меня ноль. Словно

полная дура, смотрю снизу вверху, с каждым его шагом раскрывая все шире глаза. Черт его

знает, что там на экране происходит, но пока Егор направляется ко мне, освещение прыгает. У

меня аж слизистую жжет. Хотя, скорее всего, дело вовсе не в бликах.

– …Что скажешь?

Звук так резко «включается», что я вздрагиваю. Спешно мотаю головой, выдавая нечто

неопределенное: ни «да», ни «нет». Пусть сам решает, что это значит.

Но Нечаев, дойдя до кровати, останавливается. Смотрит, явно дожидаясь полноценной реакции

на те самые слова, которые я упустила.

Падать еще ниже, признаваясь, что из-за слишком сильного волнения произошли «поломки в

аппаратуре», я не хочу. Поэтому, обновляя багровый окрас, расцепляю кисти и отвожу руки

назад, чтобы упереться в матрас. Откидываю голову и, прерывисто дыша, стыну в ожидании.

По лицу Нечаева идут помехи – дергается ведь не один нерв. Он даже не пробует взять их

обратно под контроль. Либо же просто не может. Тяжко выдохнув, смотрит на мои губы, как на

пусковой механизм, с нажатием на который в небо полетят ракеты.

Что же ты медлишь? О чем говорил?

Сглатываю, совершаю резкий натужный вдох, и моя грудь начинает дрожать, пытаясь вместить

слишком много всего одновременно и не справляясь с задачей. Егор наблюдает за этим, выдавая

через взгляд поистине болезненное влечение.

Блядь… Блядь… О чем же он говорил?

Сейчас этот вопрос реально разъедает изнутри.

По вискам Нечаева точатся струйки пота, и когда он, наконец, наклоняется, одна капля

срывается вниз и плюхается мне на шею. Моя кожа горячая, а остывшая в полете влага холодная

– контраст убийственный. Я так содрогаюсь, что руки в локтях подламываются. Но Нечаев как

раз ловит ладонью мое лицо и таким образом удерживает, не позволяя рухнуть.

Глаза в глаза на короткой дистанции – это острая вспышка безумия. Хуже чумы. Чума сжирает

плоть, а у нас страдают разум и душа.

Мое сердце дробится и раздает себя по частицам, чтобы забить пульсацией каждый чертов

уголок тела. Губы распахиваются, пытаясь взять вдох, и то, во что превращается процесс

естественной вентиляции легких, ощущается максимально ненормальным. Впрочем, как и все то,

что будет происходить дальше. Я дышу, словно выброшенная на берег рыба.

Скользнув ладонями по простыне, снимаю с них лишнюю влагу и отрываюсь от матраса, чтобы

обхватить лицо Егора.

– Рот в рот. Быстро, – лепечу едва различимым шепотом, пытаясь нагрузить его новыми

требованиями по ситуации, в которой он спасает меня.

В черных сферах обожаемых мной нечаевских глаз тут же запускается одуряющий раскрут

подавляемых желаний. Он выдыхает прямо мне в рот и осторожно прижимается губами. Но

осторожно – не значит слабо, если судить по воздействию. Протоколы безопасности один черт

нарушаются, и в доведенном ожиданием до аварийного предела теле взлетают те самые ракеты. Я

проваливаюсь, до последнего думая, что Егор и на этот раз удержит. Однако он падает вместе

со мной, потому что его тоже ведет. Успевая только коленом в матрас упереться, слегка

смягчает перенос веса своего тела, прежде чем плотно накрыть мое, распластанное в

невесомости. Ведь кровати я не чувствую. Тону в остром жаре. Тону.

Раскрытые от самого старта рты на миг размыкаются. Мы стукаемся зубами, так спешим

восстановить контакт, невзирая на то, что организм, будто бы протестуя, запускает по всем

ощущениям губительные процессы. Припадаем, создавая какой-то нереальный вакуум. Тянем друг

из друга души. А завладев, принимаемся суматошно цепляться за плоть. Вбираем, сжимаем,

посасываем… Воздух спальни рассекают соответствующие этим совершенно сумасшедшим действиям

битые спринтерским дыханием звуки.

Фоном догоняет текучая, гипнотическая композиция, намекающая на конец фильма. Кажется, что

она прям орет, обволакивая и утаскивая еще глубже на дно. Так бывает, когда над фильмом

работают недотепы: музыка и некоторые спецэффекты звучат значительно громче слов.

Господи!

Забываю о ней, когда давление со стороны Нечаева усиливается. Он запускает мне в рот язык,