Разводиться запрещено Елена Тодорова – Все произойдет в первую брачную ночь. С вывешиванием простыней. Будут твои и мои друзья, все свидетели нашей войны, вся родня… Вообще все. Без приколов. – Интересная у тебя фантазия, варвар. – Ты же тащишься по древним традициям? А мне важно, чтобы все видели, кто по итогу взял верх. Пять лет войны. Лучшие годы юности. Пока другие искали себя, мы одержимо искали друг друга. Выслеживали, провоцировали, атаковали, ломали… И даже после того, как точка была поставлена, не смогли отпустить. Почему бы не пожениться? Из принципа. Чисто чтобы вгрызться друг в друга еще глубже. Главное – помнить: это навсегда, ибо развестись нам не позволят. Разводиться запрещено. ________________ История Егора Нечаева и Агнии Филатовой ==================== Эпизод первый: Иллюзия свободы. Эпизод первый: Иллюзия свободы. Июль. Я медленно перетекаю из позы собаки мордой вниз в глубокую позу голубя. После серии тонко выстроенных по ритму вдохов и выдохов так же неторопливо поднимаюсь, собираю ноги и вхожу в лотос. – Активирую в пространство своей жизни энергию радости, любви, благодарности и изобилия, – проговариваю с закрытыми глазами. И без спешки создаю нужные вибрации в грудном отделе: – Ом-мм-м… За ребрами ширится жар. Подушечки пальцев, когда соединяю их, пульсируют. Мышцы живота сокращаются – я плавно запускаю вакуумную волну. И вдруг… обрыв. Гадство. В дверь чертовой комнаты чертового дома стучат. – Пойдем поможешь мне с голубцами, – приземляет возникшая в дверном проеме мама. – Какие еще голубцы?! – выпаливаю раздраженно. Встаю на ноги, скатываю и прячу коврик. – Хочешь, чтобы я провонялась? И вообще… Знаешь же, что готовка – не мое! Портить мне настроение – твой муд по жизни? Мама поджимает губы и, насколько это только возможно, интеллигентно закатывает глаза. Педагог же! Учитель года! Плюс статус супруги директора той самой гимназий. Чем не первая леди? Пф-ф. Рофлю, если что. Какое счастье, что я из их шарашкиной конторы выпустилась! Осталось из личной психушки сбежать. Скоро. В сентябре я уеду в столицу. Нечего мне здесь делать. Точка. – Не провоняешься, – невозмутимо гнет свою линию мама. – Я уже капусту бланшировала, зажарку сделала, начинку подготовила. Осталось только накрутить. У ее психолога какие-то особые указания насчет меня? С Юнией она совсем другая. Настолько тактичная, что временами становится тошно. Меня же, забив на мои восемнадцать, перманентно, бесцеремонно и исключительно рьяно воспитывают. Пусть мы с сестрой по характеру кардинально разные… Все равно достало! – Еще как провоняюсь. Твоя начинка въедается в волосы, ногти и даже кожу, – доношу четко. И тут же возмущаюсь: – Почему ты так настаиваешь? Можешь ведь все сделать сама. Причем гораздо быстрее и, определенно, во сто крат лучше. Что за необходимость втягивать меня в бытовуху? – Это часть воспитания любой девушки, – ровным тоном подтверждает мои догадки. – Замуж выйдешь, своему супругу что накрутишь? Какие-то неряшливые свертки? – Лапшу на уши! Вот что я ему накручу! – выпаливаю, как проклятье. Мама, что неожиданно, смеется. Но я на этом внимания не заостряю. Бросившись к зеркальным дверям шкафа-купе, подцепляю резинку легинсов пальцами и ловко скатываю в валик, оголяясь до лобка. Смотрю на свою тонкую талию, гладкий животик, красиво выступающие тазовые косточки, идеально округлые стройные бедра и добавляю: – Еще бы он у меня голубцы ел! Обойдется! Мама качает головой, но во взгляде ее все же читается то самое восхищение, которое я очень и очень люблю. Все-таки мною гордятся. Причем не только моим умом, медалями, наградами и званиями, но и моим далеко не всегда интеллектуальным юмором. Харизмой, если хотите. А еще красотой. Как жаль, что родители это редко показывают. Восемнадцать лет – почти девятнадцать! – а меня без конца воспитывают! Уж сил никаких нет. – Ты же любишь голубцы, Агусь, – напоминает мама мягко. –Пойдем, говорю. Дам тебе нитриловые перчатки. А волосы спрячем под платок. – Какой еще платок? – стону, драматично сотрясая ладонями воздух. – Ох, за что мне это?! Я не ношу платки, мам! Я модель! Я королева! Инфлюэнсер! Культурный феномен! Роскошный максимум, наконец! – нагромождаю эмоционально, но подтягиваю штаны и иду за ней на кухню. Что-то тянет. И я даже понимаю, что именно. Я нуждаюсь в ласке. Просто не могу это честно признать. И уж тем более – не умею ее выпрашивать. Голубцы в моих золотых ручках разваливаются. Мама терпеливо показывает три способа заворачивания, но у меня ни с одним не складывается. Из-за этого психую. Ненавижу, когда я не лучшая! Хочется бросить все и больше не подступаться к глупому занятию, даже если это будет значить, что остаток моей расчудесной жизни я проведу без голубцов. – Ну вот видишь! Я же говорила! Без меня ты бы быстрее справилась, – тарахчу, пытаясь свернуть очередное чудо-юдо. А оно никак. Никак. Я эту начинку внутрь, а она наружу! – Не залазит, мам, – хнычу, позволяя проявляться своему внутреннему ребенку. Нельзя ведь жить без пауз, правда? Иногда нужно отпускать. – Да блин… Ерунда какая-то! – в психах оцениваю труды и, размахнувшись, отправляю несчастный голубец в окно. – Агния! – кричит мама пораженно, будто я не кривой капустный сверток вышвырнула, а котенка. Прижимая к груди ладонь, с выражением полного ужаса выглядывает во двор. Еще и перед местными клунями извиняется, мол, случайно получилось. Спрятавшись, от греха подальше закрывает створку и осуждающе смотрит на меня. – Ну вот что ты творишь? – Женихов приманиваю! – смеюсь натужно. – Вдруг какому-то дураку моя техника зайдет! Как назло, именно в этот момент во дворе появляется мотоцикл. Слышу его рев, и по нервам люто шарахает током. Боже… Сколько можно, а? Сердце сжимается и тут же срывается. Кто-то выдернул всаженный гребаным ублюдком нож? Кровь едва ли не фонтаном бьет. Каждый выброс чувствую. А еще я чувствую боль – чудовищную, хлесткую, нестерпимую. И тем не менее, изувеченное ядро – этот чертов центр тяжести, который я с момента расторжения «контракта на войну» с Нечаевым стала ощущать с аномальной чуткостью – устремляется в очередную яму. Колючая проволока, которой я сама его сковала, препятствием не служит. Лишь добавляет мучений, по-живому выдирая кусочки плоти. Остальное тело, что? Правильно. Ловит эту боль всеми критическими точками. Видимо, правы некоторые практики: кровь носит не только ДНК и весь положенный биологией набор, но и наши чувства. Да если бы это был Нечаев... Если бы он только появился… Если бы я его только увидела… Убила бы, на хрен! – Может, какому-то и зайдет, – говорит мама строго. – Но дураки нам не нужны. Так что давай учиться дальше. С тяжелым вздохом принимаю из ее рук новый лист капусты. – Кстати, мам… Мы с Юнией, Мадиной и Викой сегодня идем в клуб. – Мадина тоже идет? – удивляется перво-наперво. – Она же недавно родила. С кем Рокси будет? – Ну почему недавно-то? Два месяца прошло, – отражаю я с искренним недоумением. А дальше и вовсе возмущение включаю: – И потом – у Рокси есть отец. Не только мать. Вот пускай и сидит. Что сложного? Мама отстраненно улыбается, качает головой, затем кивает и, в конце концов, просто меняет тему. – Агния, дочь, я только прошу тебя… – умоляет с озвученной, но весьма выразительной отсылкой к выпускному. – Ой, мам, ну ради Бога! – отмахиваюсь, вспыхивая. Вспоминать тот вечер не хочется. Потому как воспоминания обваривают кипятком, за которым выступают контрастирующие с арктическим холодом мурашки. И дело не в прямых последствиях. Скорее, в том человеке, из-за которого произошел ядерный выплеск. – Конечно, все будет нормально. Пренепременно. – Я надеюсь. С голубцами ничего путного так и не выходит. Буквально каждый маме приходится поправлять. Но в финале я все равно радуюсь. Радуюсь, блин, тому, что кулинарная каторга закончилась. Может, так аффирмации и работают? Нужно вляпаться в свежее дерьмо, чтобы, выбравшись из него, почувствовать, что все не так плохо? Херня полная. ---------- Эпизод второй: Синдром отмены. Эпизод второй: Синдром отмены. – Опача! Нечай! – лупит Яббаров на кураже, едва мы с братьями входим в лаунж-зону ночного клуба. – Наш верховный дракон! – добивает с аплодисментами, которые тут же подхватывает вся хоккейная команда. Команда, с которой я прошел путь от малька до капитана с предложением контракта в Канаде. И с которой скоро придется прощаться – из-за той же Канады. Определяющей причиной их безграничного счастья, ясен черт, являюсь не я, а алкоголь. Криворогая пьянь. Растягивая губы в ухмылке, бросаю братьям: – Отойду ненадолго. И двигаю к столу, который оккупировали «Драконы». Бьем с пацанами по рукам. По-братски обнимаемся. – Сколько лет, сколько зим! – горланит Ябар с эмоциональными раскатами, достойными, как минимум, театрального училища. – Мать честная! – Да уж, без году два дня, – отгружаю со смехом. – Присядь с нами. Погреемся. – Ты-то, я смотрю, весь продрог, – стебусь, между тем занимая место на диване и подхватывая налитый Рацкевичем стопарь. – В июле, ага! – вставляет Пахомыч. – Кондишн пашет, – толкает Яббаров в качестве аргумента. Поднимает наполненную до краев рюмку и, заливая стол, орет через зал моему старшему брату: – Ян Романыч, клуб – высшая лига! Лучший в городе, отвечаю. Свет, звук, атмосфера – все по красоте. Тут и помереть не жалко! Где там трезвым сидеть?! По существу. Без лести. Хотя Китаец, конечно, мастак и пурги нагнать. Но в случае Яна нет нужды сгущать краски. Он, если берется, то, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. Пусть этот клуб для него – так, одно из вложений, далеко не основной вид деятельности. – Спасибо, – благодарит брат. – Но давайте как-то без смертей. За градусом спиртного следите. Знайте меру. Парни гогочут и обещают не подохнуть. Под эти клятвы, как под тост, и закидываемся. Закуси, понятное дело, почти нет. Не домашние посиделки. Мамка с нарезкой и батя с шашлыком не придут. Но, опять-таки, есть Ян. Успеваю дернуть с только что не вылизанных тарелок дурачья пару оливок, когда официанты подают угощение от брата – крылышки, стрипсы, тигровые креветки, кольца кальмара, начос и мини-бургеры. – Вот это я понимаю – поляна! – выдыхает наш главный любитель пожрать, Пимченко. Остальные ржут, но заводятся не хуже. Пару благодарностей, пару шуток, и вся толпа активно включается в раздербан хавки. – Э, дикари, вы наливать-то не забывайте, – замечает Яббаров спустя три минуты. – Я пас сегодня. Дальше не поднимаю, – сливаюсь уверенно. Дело не в алкашке. С ней проблем нет. Я сейчас завязан по куда более тяжкой теме. Полных три недели. Держусь, блядь. Четко. На характере. Но еще не настолько себе доверяю, чтобы надираться до зеленых чертей. Весь ад в том, что у моей чертовой зависимости есть имя и ебаный номер телефона. А еще – глаза, голос, запах, губы и определенные формы. А.Г.Н.И.Я. Проклятая, мать вашу, Агния Филатова. С выпускного что есть мочи ее ненавижу. Повелся же на херовы ультиматумы, чего юлить. Приперся на торжество, чтобы быть с ней. А она, фигурально выражаясь, при всех в рожу плюнула. Опоздал, мол. Хотя там впритык вышло. Ровно, как требовала. Просто дрянь нащупала точку прикола и решила посмеяться. «Я тебя и вовсе никак не уважала. Всегда вытирала о тебя ноги, Нечаев. Имела тебя только так! Кстати, познакомься… Михаил. Мой партнер на вечер!» И это при стаде, которое следило за нашей войной на протяжении пяти лет, как за ебучей сагой. Макнула, получается. Умылся, мать вашу. Толку, что Михаилу этому кабину снес. Легче не стало. Она еще потом, когда я ушел, зарвалась на мой собственный выпускной. Подфартило, трындец: ее и моя школы в соседних локациях у моря отмечали. Я «грохнул» Михаила, она «ушатала» полкласса. МС[1] же. Дура припизженная. Ненавижу, блядь. Ненавижу. И тем не менее у моей зависимости другое название. Любовь, сука. Вот и все, на хуй. Вот и все. – Не понял. Че так? Прям законсервировался? – лезет с расспросами Ябар. – Е-мае… Последнее нормальное лето перед взрослой жизнью! – Да прям. – Увидишь, – втирает, размахивая своими перстами. – Начнутся все эти заграницы, даже в межсезонье хер расслабишься. – Отъебись, – коротко торможу лекцию. Китаец пьяно пошатывается, икает и вешается мне на шею. Обнимая, с бухты-барахты задвигает: – Мое-е мнение тако-ое… Я думаю, Филатова вырубила Эмилию, чтобы ты ее не отъежачил. А потом пошла по остальным, чтобы лишить тебя даже самого конченого варианта. – Да завались ты, – давлю через зубы и резко выхожу из захвата. – Для меня ее не существует. – Прям совсем, что ли?.. Нет, на самом деле я понял… С первого раза… Прям умерла, что ли?.. – генерирует своим синим мозгом. В лаунж-зону входит группа девчат. Я не интересуюсь. Даже не пристреливаюсь. Ловлю сигналы исключительно по касательной. Но так уж получается, что в теле одержимого, будь он хоть трижды в завязке, находятся механизмы, которые считывают импульсы без прямого контакта. РЛС[2] отдыхает. Первым в организме восстает идиотский рефлекс – пульс с саундтреком той клятой войны, в которой вроде как была втоптана точка. Сердце берет разгон мгновением позже. Е-Б-А-Н-Ы-Й-А-Д. Нервная и гормональная системы одинаково исчерпаны. Но в данную секунду обе считают оправданным дружно хапануть кредитов и загнать мою чертову душу под конские проценты. На холостых из режима ледяного штиля в режим адреналинового шторма перехожу. А уж когда выцепляю объект тревоги глазами, врубается мясорубка. «Я – душа, разум и тело», – вытягиваю старую мантру. И убеждаюсь, что она не работает. Господи…Мне нужно что-то сильнее. Подкинь читы, умоляю. Не слышит. – Как сказал Пастернак: «Отойди, я войду, и она воскреснет!»… –декламирует долбанутая пьянь Никита Олегович Яббаров. Похуй к чему. А.Г.Н.И.Я. Она, мать вашу, здесь. В черной БДСМ-маске кошки. И смотрит прямо на меня. Я, блядь, клянусь, что ненавижу ее. Я, блядь, клянусь! Но… Эти ее ебучие карие… Встреча с ними активирует за моей грудиной таймер бомбы ни хрена не замедленного действия. Теряю счет не просто секундам, а себя по частям. Сердце слетает с катушек. Начинает так дуреть, что у меня тотчас рождается фобия, будто вот так я, блядь, и сдохну – от гребаного зрительного контакта. Нет уж, сука. Еще поборемся. Но, если бы Филатова вдруг согласилась передо мной раскорячиться, согласен пасть. [1] Здесь: МС – мастер спорта. [2] РЛС – радиолокационная система для обнаружения объектов, их идентификации, определения местоположения, скорости и дальности с помощью радиоволн. ---------- Эпизод третий: Ударная волна. Эпизод третий: Ударная волна. – Все, все… – приговаривает Роман Константинович. Приговаривает, не снижая силы. Он ведь сам по себе большой, суровый, выдержанный. А мне так слышится, будто отшептывает. Я еще мечусь. Обезумев от боли, продолжаю сражение, еще не зная, что запомню этот тяжелый, пробивающий прямо в душу голос на всю свою жизнь. – Все, все… Выдохни. Отпусти. Хватит себя рвать. Именно после этих слов случается слом. Поймав опору там, где меньше всего ожидала, в совершенно чужом для себя человеке, перестаю держать удар. С резким плачем выталкиваю творящийся за грудиной ад и падаю всем своим весом в столь необходимую мне безопасность. Роман Константинович не колеблется. Хоть он весь такой не про нежность совсем, вероятно, из тех, кто никогда не обманывает ожиданий. Он про устойчивость, да. Обнимает меня. Так уверенно и так надежно. – Все, все… Дыши. Жизнь ведь продолжается. Она у тебя только начинается. Это пройдет. А что надо ,придет. Будет все. Все еще будет. Впереди много всего. И хорошего, и неприятного. Но что ж теперь… Каждому свой путь. И ты справишься, – голос Нечаева теплеет. Становится глубже и добрее, будто где-то внутри этой железобетонной глыбы – не на лице, нет – возникает усмешка. Усмешка человека, который прошел жизнь и теперь стоит на другом конце, давая мне понять, как далеко можно дойти. Что все болезненные повороты – проходящее. Что можно быть маленькой, слабой, даже проигравшей. Что в сложный момент нормально на кого-то опираться. Что силы потом собираются заново, а боль не стоит того, чтобы ее удерживать. И я цепляюсь за него, захлебываясь, но рыдая так тихо, чтобы слышать голос, все слова, выдохи, сердцебиение. И похрен мне на собравшуюся где-то там толпу, на Егора, на его разлюбезную мышь... Даже на родителей, которые ,подбежав ,снова застыли, не зная, что со мной делать! Роман Константинович гладит меня по голове и еще мягче продолжает: – Плачь, плачь. Слезы – это правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть. Чувствую с ним такую легкость, что на миг даже пугаюсь. Где все? Почему в голове, в груди, в животе так свободно? – Мне кажется, я сгорела, – шепчу, зарываясь поглубже. – Неудивительно, – незамедлительно отзывается Роман Константинович. – Ты же держалась до последнего, правда? Пока не взорвалась. С сильными всегда так. Они терпят выше своей меры, а потом достается всем вокруг. Но дралась ты не с ними, девочка. Ты дралась с тем, что внутри. А это всегда больнее. Но ничего, ничего… Главное, не застрять в этом. Застой – смерть, помнишь? Я поднимаю голову. Смотрю Нечаеву в лицо. В порыве чувств наружу столько всего ломится… Не могу сказать, что хотела бы быть его дочерью. Слишком близко родной отец стоит. Я же не тварь. Не настолько. Доношу завуалированно: – Я бы хотела быть одной из вас. Нечаевой. И вот я вижуодного из них . И не абы кого – Егора. Это слишком неожиданно, слишком рано… Как очередь в грудь, с закинутой напоследок гранатой. Там снова взрывается. Выстроенный по кускам мир рушится, словно я не три недели держалась, а три гребаных секунды! Сердце и то на мгновение глохнет. А когда заводится, вибрирует так, что вышибает дух. Оно теперь само – дрожащий на запуске боевой заряд. О, если бы этот заряд мог уничтожить Нечаева, я бы с ним легко распрощалась. Пускай бы летел. Плевать, что потом. Но, увы. Увы! Этот подонок, сволочь такая, продолжает существовать. Без каких-либо вмешательств с моей стороны и стороны высших сил преспокойненько прожигает свою конченую жизнь. В компании тупорылых друзей, естественно. Такие, как он, не бывают одни. Он – центр. Доминирующая сила. За ним ходят толпой и стоят горой. Сейчас эта толпа явно угашенная, но Егор выглядит трезвым. Сидит, развалившись, на диване, как чертов хозяин мира, занимая до неприличия много места. Плечи развернуты и во всю ширь прижаты к спинке, таз сдвинут к самому краю, ноги расставлены. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Шея, цепочка с крестиком, часть мускулистой груди – все на виду, под мельтешащими лучами прожекторов. Рукава подкатаны, так что жилистые предплечья тоже оголены. Одна лапа Нечаева свободно лежит на бедре, между пальцами второй он вертит пустую стопку и периодически постукивает донышком по колену. Слушает, что говорит ему Яббаров, кивает и ржет. А вот взгляд… Взгляд держится на мне. Этот взгляд сканирующий, горящий, плывущий и, ко всему, будто бы дребезжащий. Разящий таким количеством чувств и эмоций, что даже привычную ярость не вычленить. Слишком много всего! Отсюда помехи, искажения и не слышимые ухом, но явно ощутимые звуки. Глаза выбиваются из общей картины. Это однозначно. Они нервные. В них блеск, тени, вспышки, лязг, дрожь. Если я собиралась убить Нечаева своим сердцем-ракетой, то ему будет достаточно взгляда. И он, конечно же, как и я, не испытывает сомнений. Все так же сильно желает меня прикончить. И главное – готов это сделать незамедлительно. Война, которую мы вели – это не та кошмарная вооруженная кампания, которую могут развернуть между собой два государства. К счастью, ни он, ни я подобного не знаем. Но сейчас я чувствую себя как солдат, которого метнули на линию реального фронта. В самое пекло. В тот сектор, откуда невозможно вернуться невредимым. Накрывает так плотно… Просто жесть. Музыка плетет какие-то рифмы, но я не слышу. Меня, на хрен, оглушает. Оглушает до звона в ушах. Все процессы в организме враз затормаживаются. Умственные способности первым делом. Дальше больше. Страдают инстинкты, координация, контроль над мимикой. Господи… Что это? Шрапнель? Болью забивает каждую клеточку моего тела. Ну почему он здесь?! Почему именно в «Торнадо»?! Для бесплатного входа в этот гребаный премиум-клуб в связи с тематикой вечера требовались маски. Экстремально быстро их удалось раздобыть через старого знакомого Мадины из индустрии эротических танцев. Я облюбовала дарк-маску кошки из дерматиновых пластин с крупными металлическими заклепками. По факту она мало что прятала: область вокруг глаз зияла крупными разрезами, а нижняя половина лица и вовсе оставалась открытой. Но эта маска добавляла моему луку – черному шелковому топу и красной кожаной юбке – перчинку. По крайней мере, в моменте так казалось. Даже настроение выровнялось. Еще успела подумать, что аффирмации таки работают. Дура! Сейчас чувствую себя максимально странно. Лучше бы что-то более глухое взяла. Не в моем характере, конечно, прятаться, но с Нечаевым дополнительная защита точно бы лишней не была. С трудом заставляю себя двигаться. Девчонки выбирают стол и начинают рассаживаться, и я, все еще дезориентированная, по инерции следую за ними. Просто скольжу на свободный участок дивана и застываю. Басовые удары проходят сквозь тело, вибрируют в районе ребер, а там ведь и без того все шатко. Пытаясь понять, как себя вести, сокрушаюсь, что, вынося себе мозги Нечаевым, ни разу так и не подумала, что делать при встрече. Вариант, при котором он падает передо мной на колени и, целуя мне туфли, молит о прощении, а я бью его ногами, очевидно, не канает. Гребаный терминатор – да, я все-таки посмотрела этот фильм – об искуплении не помышляет! «Айл би бэк» уже здесь. Вашу мать… Вашу мать… – Ты как? – негромко интересуется Мадина, будучи в курсе моей войны с Нечаевым. Без слов отмахиваюсь. И в истеричной спешке заказываю сет непонятных шотов. Вообще алкоголем я не увлекаюсь. Не нравится вкус. Даже в сладких коктейлях перво-наперво улавливаю именно горечь. Плюс последствия отталкивают. Мне отеки ни к чему! Маниакально слежу за здоровьем и внешностью, стараюсь высыпаться и сбалансированно питаться. Но тут будто черт толкнул! Ладно. Фиг с ним. Сейчас главное – прийти в себя. Думаю о том, насколько это сложно, когда Нечаев поднимается. Вашу мать, какой же шкаф! И плечи эти, грудачина, ноги – шикарный экземпляр. А двигается как… Такой четкий, пацанский ход. Нечаев же. Из прокачанной Y-хромосомы. Скотине просто повезло. «Я бы хотела быть одной из вас… Нечаевой…» Как я могла это сказать??? До сих пор не понимаю! Хотя, возможно, это было необходимо, чтобы вывести из ступора моих родителей. Они, разумеется, страх как оскорбились, вскипели и врубили старую шарманку. Только в новых условиях жертвой была не Юния, а я. Ну и насильником их дочери выступал не старший сын Романа Константиновича, а он сам. Он не отреагировал, оставался спокойным. А вот Егор чуть не припаял моему отцу промеж глаз. Урод. Стоп. Куда он идет? Ну надо же… Какая наглость! Держит контакт со мной! «Только попробуй подойти! Тебе крышка!» – если у взгляда есть звук, то у моего – тот самый ор. Нечаев выбивает сигарету из пачки, вставляет ее между губ и своим говорящим уверенно отражает: «На хуй надо». И сворачивает к столу, за которым размещаются его старшие братья, еще какие-то мужики и одна миниатюрная блондинка. – Эй, разбойница! – горланит Яббаров, перехватывая мой агрессивный взгляд. – У Эмилии синяки сошли, в курсе, да? Поднимаю руку над головой, чтобы было лучше видно адресованный дебилоиду фак, и утыкаюсь в меню. Внутри трясет, и я никак не могу это отключить. Столько всего произошло и продолжает происходить, как тут без отходняков и новых взрывов?.. Гормональная система пачками в кровь реактивы гонит. – Мы с Яном Романовичем – бывшие одноклассники. До девятого класса дружили. На первом курсе универа переспали. Сразу после этого он без каких-либо объяснений меня бросил. С тех пор мы, можно сказать, враги. Во всяком случае, кланяться ему в нерабочее время я уж точно не собираюсь, – говорит сухо Юния. И ее коллега, Алла, ахает. Дело в том, что в настоящее время Ян Романович Нечаев – их босс. По мне, так полная шляпа, но Ю делает вид, что ей все равно. Я вижу другое. То, как крепко ее до сих пор штормит. И судя по тому, как ЯР на нее смотрит, не только ее. ---------- Эпизод четвертый: Первобытный закон притяжения. Эпизод четвертый: Первобытный закон притяжения. «Я бы хотела быть одной из вас! Нечаевой!» Па-чему я так сказ-ала? Ну, вообще-то в ЭТОМ есссь смысл! Может, я тогда поняла все? Во-о-о-обще все? Застой – это смерть! Во-о-от. Ясно как день. Кристально. Ваще. Как этот чудесный зеленый шот. Из чего он? Нет, плакать мы, конечно, не бу-у-у-дем. Опре-де-ле-нно, нет. Оп-рре-де-ле-нно? Какое длинное слово! Не будем! Мы ж гордые. Мы собранные. Мы… славные. Ой… Мы сильные. Ро-о-оман Кон-стан-ти-но-вич сказал. А я о чем? Понимаю, что мысли как-то странно текут. Но не осознаю, из-за чего так происходит. Может, я пьяна? Как теперь быть?.. Как остановиться? И как это вообще получилось? Старалась на Егора не смотреть, но когда официантка поставила передо мной первый сет шотов, как назло, поймала его накаленный взгляд. Не желая показаться неумехой, бойко схватила стопку. Нечаев на это сжал челюсти. Да так, что те утяжелились и резче обозначились. Все его лицо затвердело. Во взгляде появились давление, осуждение и чертово предупреждение. Он стал затяжным. Удерживающим. Коротко, едва заметно, но пиздец как властно Егор двинул подбородком в сторону. Мол, не надо. Не пей. Указывать мне вздумал! Я тут же влила в себя содержимое. Даже вкуса не почувствовала. Только горячо сделалось. И я поспешила украсть у Мадины мини-креманку с тирамису. Закинула так же дерзко, как до этого алкоголь, алчно слизала с губ крошку и с вызовом уставилась на ублюдка. Ну и что ты мне сделаешь? Он мотнул головой, взял стоящую на их столе бутылку водки, наполнил рюмку под поясок и, не сводя с меня злого взгляда, медленно втянул содержимое. С этого и начался немой бой. Я пила – он следом смахивал. Ни слова не было сказано. Но взглядами мы друг друга фактически убивали. Постепенно они становились мрачнее, жестче, горячее и решительнее. Ни один из нас не был намерен сдаваться. Через раз я жульничала. Брала у Мади все те же креманки с десертами. Желейные, муссовые, кремовые – они не содержали алкоголя. Но Егор же этого знать не мог. Продолжал глушить водку. И тем не менее именно я дошла до путанного сознания. А вначале ведь казалось, что очищаю, как поет Асти, карму. Черт возьми, как же четко она все-таки выдает! Что ни песня, все в точку. Все про мою жизнь. Про мое состояние души, в которой реально раскаленные угли дымят. Вроде и раздувает огонь гнева жарче, но и другие ведь ощущения усиливает. В угаре все чаще взгляд на нужного мне Нечаева направляю. Не в том смысле, что он мне нужен! Просто отделяю его от сидящих рядом братьев! Вот и все! Он тоже смотрит. Даже когда не пьем. С лютой ненавистью, гребаным презрением и откровенной похотью. Мои глаза, губы, шея, грудь – грязный маршрут. Курсирует без спешки, будто подвисая, ощупывая и, конечно же, обжигая. Не выпускает из руки сигареты. Прикладывается не так часто, но в пепельнице не оставляет. Непрерывно держит между пальцами. Хватать бутылку или стопку это не мешает. Навык явно отточен. И все же… Не думаю, что он делает так постоянно. Не могу списать на психи. Нет, он не нервничает. Он взорван. Это ощущается чрезвычайно явно. Передается мне, хотя я вроде как сопротивляюсь, выставляя на защиту свою собственную ярость. Все тщетно. Моя плоть так сильно горит, что в какой-то момент фокус переживаний становится исключительно телесным. В груди что-то ноет, в солнечном сплетении тянет, живот сводит, соски жжет, по венам течет ток… Именно в такой последовательности. Сука-а. Жалею, что надела топ, который не предусматривал наличие бюстгальтера. Не то чтобы реакции тела вызывают дискомфорт. Одной из последних моих съемок, как модели, была реклама нижнего белья, и проступающие в какие-то моменты соски казались чем-то естественным, несмотря на то, что фотографом был мужчина. Нет, я не из стыдливых. Но внимание чертового Нечаева смущает. И та-а-ак сильно волнует, что, на хрен, передергивает. Воздух то и дело как-то резко заканчивается, а новый набирать становится все труднее. Горло сжимается, в легких зреет недостаточность. Да и с кровью по телу гоняет нечто неполноценное. Ожидаемо, что мозг тоже чувствует голодание. Забываю, что послезавтра съемка, и надо бы поаккуратнее с алкоголем. Что живу на злости, как на топливе, вот уже три недели. Что зарекалась смотреть в сторону Нечаева… Как рыдала из-за него ночи напролет. Как рвало от боли, что чуть на стены не лезла. Как сходила с ума, пока все притупилось. Смотрю на него, и в голову вместе с хмелем бьет шальная мысль. Может, попробовать еще раз? Он ведь пришел тогда… На мой выпускной. Мадина говорила, чтобы после своих ультиматумов даже не надеялась. А он пришел! Поцеловал при всех! Ни отца, ни матери не испугался. Один был. Подарок свой притащил… Да блядь, о чем я?! Он же вел себя как свинья! Заявил, что командовать может только он! Пытался меня унизить! Мразь! Но пришел же… Представь, чего ему это стоило? Да ничего ему это не стоило! Он хотел сделать побольнее! Видео притащил! Опозорил меня! Разнес в пух и прах! А может, все не так ужасно? Может, он жалеет? Господи… Филатова, ты че, дура?! Приди в себя! Твою мать… Это он так говорил! Ненавижу эти слова! Все его слова ненавижу! Даже буквы к ним и те ненавижу! Н-Е-Н-А-В-И-Ж-У! Выпиваю еще один шот, и этот скот тут же опрокидывает свое пойло. После дозы разнузданно смотрит и грубо утирает рот. Меня перетряхивает. Вот бы был способ все-таки убить его! Не могу я жить, когда он существует! И не просто существует… Господствует! Ля, какой замечательный! Все-то у него в ажуре! Внеха, семья, бабки, успехи в спорте! Скоро улетит в Канаду, будет играть в лучшем хоккейном клубе, бабу себе новую найдет! Миллион баб! Хоккеистов везде любят. А таких, как он – тем более! Нет, я не выдержу! Я точно кого-нибудь убью! Смотрю на Нечаева, и все… Колотит уже вовсю. – Все нормально? – включается, как всегда, внимательная Мадина. – Температура в зале слишком низкая, – сиплю я. Принимаю очередной буравящий взгляд Нечаева, и в животе так адски скручивает, что доходит до боли. Эта боль, как ищущая выход энергия, толкается вверх и опаляет каким-то болезным жаром. Твою мать… Что за нафиг?.. – Притормози с шотами, ма-хорошая, – рекомендует Мадя, сжимая мою дрожащую кисть. – С десертами тоже. Еще немного, и тебя либо развезет, либо стошнит. Не успела родить, мамским тоном обзавелась. – Все под контролем. Я не маленькая. Давно восемнадцать. – Вот именно, что маленькая. Думаешь, я не в курсе? Мы все такие же крутые были. Знаем, как это называется, и как обычно заканчивается. Вика, скривившись, явно не лучшие воспоминания перебирает. Да и сама Мадина слегка краснеет. Юния и Алла опускают взгляды. Я же, ясное дело, вскипаю. – Уверена, вас никто не тормозил, – отбиваю ядовито. Андросова замолкает. Какое-то время соображает, чем крыть. Остальные девчонки неловко переглядываются. – Нет, не тормозил, – признается Мадина. И, наконец, забивает на меня болт: – Ладно. Валяй. Это твой опыт. Наслаждайся. – Спасибо! Алла с Викой натужно смеются. А Юния допивает свой коктейль и зовет всех на танцпол. Цепляюсь за мысль, что она действует хитрее всех, не запрещая мне пить, но вытаскивая из-за стола, и все же иду. Гребаный Нечаев встает, как только я прохожу мимо. Шагает следом. Непосредственно за мной. Задней частью моего топа являются две тонкие цепочки. Спина по сути голая. Не беспокоилась об этом «до». Сейчас же… Крайне остро ощущаю. Какая, к черту, дрожь! Меня осыпает искрами! Да такими ядерными, что на пораженных фрагментах обнаженной кожи разгорается пожар. Это пламя стекает на защищенные кожей ягодицы, ползет по бедрам, вбивается между ног, пульсирует в животе и расходится по груди. И снова в голове вспыхивает та жалкая мысль: А может, попробовать?.. Тупость. Дикость. Полнейший зашквар. Но одуряющее желание почувствовать Егора не просто сил лишает, оно размазывает. Мать вашу, буквально уничтожает. Кажется, если все, что я хочу, сегодня не осуществится, уже не выгребу. Музыка становится громче, вибрации баса тяжелее, воздух плотнее – мы поднимаемся на танцпол. – Нечай! Его тут каждая собака знает? Оглядываюсь. Не могу иначе. Егор останавливается у группки ребят, среди которых есть и девчонки. Сердце обрывается, когда вижу, как он наклоняется, чтобы слышать, что тарахтит одна из них. Пальцы сжимают сигарету, но губы растягиваются в ухмылке раньше, чем он вынимает ее изо рта и опускает вниз. Смотрит на меня, на прилипалу… Что-то говорит ей, смеется, коротко затягивается, криво выдыхает и снова говорит. Никакой суеты, но взгляд курсирует от прилипалы ко мне и обратно. Глаза Егора пьяные, хищные. Готов тормознуть? Взять, что предлагают? Как я переживу это? Меня уже рвет! Понимаю, что девчонка просит потанцевать с ней, когда он возвращает сигарету в рот и все с той самой непринужденностью, разворачивая и приподнимая плечи, встает в какую-то боевую стойку. – О, да! Да! – орет прилипала, поддерживая этот гребаный перфоманс аплодисментами и всевозможными визгами. Диджей наваливает басов, и Нечай, не прекращая покуривать, с ухмылкой заходит в этот такт. Выдает, мать вашу, нечто такое жирно-брутальное, просто мотая головой и слегка поигрывая кулаками. Гад, блин. Сущий дьявол. Всем своим телом как-то иначе пользуется. Контраст не просто со мной, хотя именно это перво-наперво разит, когда мы рядом. Даже если сравнивать с другими парнями, они проигрывают. Всегда проигрывают. Остальные из рода Нечаевых – тоже. Это чисто его. Уникальная мужская энергетика. И меня от нее, черт бы побрал, так ведет. Он, мать вашу, перед левой бабой врубает брачные танцы, а внутри меня все откликается, ломается и подстраивается под него, как под альфу. Ну вот что это за бред?! Нечаев не способен меня завоевать. Он даже не пытается. Не желает напрягаться. Меня это бесит, унижает и ужасным образом заводит снова биться головой в глухую стену. Но сильнее всего боль, которую я чувствую уже сейчас, глядя на то, как этот австралопитек подогревает флирт втрескавшихся в него идиоток. Не дожидаясь, когда накроет, разворачиваюсь и скрываюсь в толпе. Пусть Егор Нечаев валит, блядь, на хрен. ---------- Эпизод пятый: Неизбежность столкновения. Эпизод пятый: Неизбежность столкновения. Кайф поймать получается не сразу. Чтобы красиво танцевать, прежде ведь нужно расслабиться. А я, несмотря на алкоголь, чувствую себя раздерганной, надломленной, злой. Тело на болевом пределе, будто клинит. Зажимает в тех местах, где жжет и ноет. Я вся какая-то деревянная. Двигаюсь, но в ритм музыки не попадаю. Не могу поймать. «Он с другой. Он с другой. Он с другой…» – бьется в мозгу на бесконечном повторе. Только эта мысль там и есть. Как я ни пытаюсь переключиться, ничего не получается. Происходит что-то сродни панической атаке. Как и положено, этот приступ нарастает, уверенно добираясь до пика ужаса. Из-за этого сердце разносит грудь. Причиняет своими сумасшедшими ударами столь острые муки, что становится трудно дышать. Не то что танцевать. Смотрю на Юнию. Она в похожей ситуации, но справляется. С закрытыми глазами отдает свое тело музыке. О-о-о… Да она танцует с мужчиной! Он прижимается сзади, касается ладонями ее бедер, елозит губами по шее… И за всем этим наблюдает Ян. Отлично! Так ему и надо! Бросил пять лет назад, зачем теперь так смотреть?.. Все эти Нечаевы… Что с ними не так? Почему они не могут быть такими же классными, как их отец? Осознаю, что тоже должна закрыть глаза, когда рядом с Яном появляется тот, кого я до сих пор загадываю на каждую падающую звезду. И на 11:11[1]. Дура. Осознаю – это, конечно, громко сказано. Скорее, инстинктам своим подчиняюсь. Невозможно ведь выдерживать этот контакт. Присутствие Егора слишком агрессивное воздействие оказывает. С той же секунды, как мои веки смыкаются, все меняется. Вот сейчас бы совет… Сейчас очень нужно! Мадина была права? Меня развозит? В чем причина? В догнавших меня градусах? В темноте? В духоте? В слишком быстрых раскачиваниях? Или все же в тяжелой энергетике Егора Нечаева? Он не с ней. Он не с ней. Пришел за мной. Он… все еще… хочет… меня… Мы пили вместе… Ну почти… За разными столами, но вдвоем, не замечая других… Сражались за что-то… Снова… Ничего не закончилось… Сейчас он здесь… Рядом… Близко… Все еще может быть… Куда подевалась чертова паника? Почему в голове такой туман? Странно, но теряя концентрацию, я, наконец, расслабляюсь настолько, чтобы раствориться в музыке. Боль никуда не уходит. Она преобразуется в нечто иное – чувственное, вязкое, горячее. Похожее на… возбуждение. Сексуальное возбуждение. Наверное. Пи-и-издец. Оно как внезапно возникший радиационный фон. Не основополагающий заряд, ведь я думаю про взгляды, объятия, поцелуи, присутствие... Просто фон. Но он есть. По всему моему телу зажигаются маячки. Они пульсируют, перегреваются, дают какие-то сигналы в виде излучений. Кто, черт возьми, перепутал мои состояния??? Должно быть «мне плохо», а не «мне надо». И что же мне надо?.. От нарастающих импульсов становится дурно, но не в каком-то ужасном смысле. Отнюдь. Я ловлю тот самый кайф. Трогаю свои бедра, живот, грудь, лицо и, приподнимая веки, смотрю на Нечаева. Он этого не видит, потому что буквально прикован взглядом к моим рукам и тем частям тела, которых я в тот момент касаюсь. Он исследует, жадно впитывает, распаляется. Так ведь? Завязанный на музыке свет беснуется, одурело курсируя по залу, но мне хватает, чтобы видеть Егора. Я же завязана на нем. Что за бред? Он на мне. Он завязан. Его рот приоткрыт. Нижняя челюсть кажется более выдвинутой, тяжелой и неподвижной. Ноздри трепещут. На лбу вздувается вена, которая раньше не давала о себе знать. О Боже, прости меня, но это круче, чем тик под глазом. Ян куда-то исчез. Юнии с мужиком тоже нет. Никого не вижу. Можем себе позволить больше? Моя рука касается края юбки, скользит между бедер, приподнимает кожаную ткань… Губы Егора сжимаются, челюсти жестко ездят, кадык дергается – судя по всему, он сглатывает. И резко вскидывает взгляд. Я так и не поняла, какое решение приняло мое сердце… Будем, не будем атаковать? Но на расположенном в животе складе с боеприпасами происходит самовоспламенение. И это маленькое ЧП, как я вскоре соображаю, тянет на серьезную техногенную катастрофу. Зачем я смотрю на него? Что это значит? Держусь от греха подальше, но из виду его не теряю? Кончики моих пальцев касаются трусиков, медленно проводят по ткани и возвращаются на внутреннюю часть бедра. Казалось бы, мгновения, а губы от побежавших по телу искр закусить приходится. Кожа раскаленная, дышит влагой, а меня расстреливает дрожь. Не смертельно, конечно. Просто грозит замыканием. Нечаев без цензуры – страшная сила. Смотрит голодным зверем. Будто вот-вот кинется. Не касаясь, уже пирует. И владеет. Разумеется, владеет. Он не может иначе. Выдыхая, прикрываю глаза. Пока ловлю ртом обратную волну воздуха, делаю вид, что танцую для себя. Но тело, чтоб его, ни на секунду не прекращает искать отклик. Словно чертов блютуз сканирует пространство, находит устройства, вычленяет самое мощное, требует подключения и синхронизации. И даже осознавая, каким болезненным может быть последующее отсоединение, без пароля Нечаева в свое поле пускает. Давай в обход. Пока никто не видит. Прорывайся! Ну же! Обними меня! Но он не двигается. И это так бесит! Зря я, что ли, убиваю свое сердце? У меня, блин, износ, как у спортсмена на допинге! Что непонятного?! Рядом возникает чувак. Окатив меня горячим, как кипяток, взглядом, не скрывая ярких впечатлений, роняет: – Пиздец, ты охуенная. И нагло нарушает мое личное пространство. «Почему нет?..» – думаю, не только не скидывая его лапы с себя, но отвечая прикосновением. Я снова в расстроенных чувствах. Должен же меня кто-нибудь утешить. – Дэн, – представляется парень. «Приятный», – убеждаю себя, скользя по лицу Дэна расфокусированным взглядом. И… Заторможенно моргаю, когда его сбивает КамАЗ. «Это невозможно!» – скажете вы. Ну, я клянусь. У меня даже волосы назад летят. Только те, которые во время танца намокли и прилипли к коже, и остаются. Основная часть гривы же взмывает, как флаг, в потоке воздуха. У-у-ух-х-х… Ладно, никакого КамАЗа не было. Сейчас могу осмотреться и понять, что свалил Дэна Нечаев. Он близко. Настолько близко, что я охреневаю. Бойтесь своих желаний… Застываю, будто меня вырубило, но это не уберегает от резкой ударной волны. Со стороны Егора, конечно. Он же опасен не только физически. Для меня противопоказан на всех уровнях. Асти поет, что в ком-то там много СО2, а в Нечаеве – перебор с тротилом. В близком контакте с ним мой собственный уран обогащается и прокладывает новые цепные связи. Они звенят и вибрируют, наполняя мой организм ошеломительной энергией. Горю, как электростанция в момент аномального скачка напряжения. Весь вид Нечаева, его чертовы габариты, гребаный адреналиновый взгляд и многогранный запах – дымный и горьковатый, мускусный и пряный, слегка шоколадный… Все это вкупе работает чересчур сильно. Перегружает тотально. Благо звучат крики, и начинается суета. Прихожу в себя. – Тебе повезло, что мне сейчас нельзя драться, – бросаю зло, с гребаной одышкой. И удираю. Там охрана, свидетели… Но Нечаева почему-то не задерживают. Он идет за мной. И на этот раз хватает меня за руку, пробуя на ходу развернуть. Раньше он редко меня трогал. Сам же сторонился. Но даже при наличии минимального опыта моя долбанутая психика – через телесное восприятие, конечно – безошибочно идентифицирует лапы Дракона. Даже если бы не видела, что сзади он, узнала бы. Его прикосновения вызывают экстаз. И я, блядь, сейчас не шучу. Не преувеличиваю. Увы, но нет. Удовольствие гонит меня к предоргазменным судорогам. Между ног становится жарко, топко и липко. Только скорость и спасает. – Иди на хрен! – ору, вырываясь и снова увеличивая дистанцию. Колотит же… Меня так сильно колотит! А он еще голосом накрывает. – Сейчас, блядь, пойдешь! Уже в лаунж-зоне снова хватает, дергает злее. Мне не нравится ощущать его пальцы! Мне не нравится! А уж лицом к лицу… Господи! Развернул. Удерживает. Когда ощущаю его всеми органами чувств, сердце от натуги едва не взрывается. О-о-о, Боже… Если это произойдет, в кровавых ошметках будет весь этот дрянной клуб. – Не трогай меня! Иди на хрен! – кричу в истерике. – ИДИ! НА ХРЕН! Нечаев от этой волны теряется. Отступает. В таких припадках я, и правда, еще себя не показывала. У меня же от него все зудит! Все зудит! Хочется содрать кожу, но это ведь не поможет. Внутри вообще пожар бушует. К несчастью, тормозит Нечаев недолго. – До пизды важная? Корчишь из себя то суку, то блядь. Провоцируешь, потом отталкиваешь. Реши что-то со своей биполяркой, слышишь?! Потому что я в рот топтал твои выходки! Не еби мне мозги! В противном случае я, мать твою, возьму разгон. А если я возьму разгон, от тебя останется одна наклейка – на стене, на полу или на кровати. Это ясно?! Столько дерьма я от него никогда не получала. Столько я просто не ожидала! Потеряв контроль над своими эмоциями, сбиваю с одного из столов недопитый коктейль. Прямо Нечаеву под ноги, чтобы залить мутной гадостью его светлые брюки. – Ты, блядь, совсем чеканутая? – цедит он в ярости, едва успев оценить результат моих трудов. – На хрен пошел, сказала! – горланю, доходя до границы срыва. Но проклятый Нечаев валит на штурм. Шагает вперед, безжалостно выкручивает мне руки за спину и со всей, черт бы его побрал, дури врезает мое бьющееся в припадках тело в себя. Мать честная! Тут уже и до конвульсий недалеко. Уверена, они наступают. Полосуют и скручивают, трясут и прожигают током. Не видно лишь потому, что Егор зафиксировал, лишив какой-либо свободы. – Твое, сука, счастье, что меня воспитывали не обижать слабый, ебана в рот, пол, – доносит на горячем выдохе. Со звоном. Я, блин, не знаю, откуда этот звук. Он чисто мой? Или частично его? Прислушиваться некогда. – Правда?! А что насчет «наклейки»? И что, по-твоему, ты делаешь сейчас?! – обвиняю, чтобы надавить на те самые принципы, которыми он, как сын лучшего отца, не раз передо мной, коварной авантюристкой, кичился. Но мысль обрывается. Боже мой, да она, блин, летит в тартарары, стоит мне почувствовать не просто какие-то принципы… Весь Нечаевский стержень! Весь его ядерный потенциал! – Это… Это, черт возьми, что такое?! Глупо, но я не верю. Ранее он себе такого не позволял. Не так явно. А сейчас… На, блядь! Во всю силу мужского тавра клеймит мне живот. Одежда не мешает. Все это такие пустяки в сравнении с достигшим критического пика нечаевским реактором. «Он сильнее. Он меня переиграет. У него эта штука. Атомный заряд. У меня нет шансов…» – понимаю до того, как мозги, сердце и душа одномоментно проваливаются в трусы. Знаете, что там начинается? Самое страшное, народ. Капитуляция. – Это, мать твою, комплимент, – предъявляет Егор уверенно. Без какого-либо хамства. Просто, блядь, признавая свою мужскую суть и заставляя меня с ней считаться. Немыслимо. – Убери свой «комплимент» от меня, на хрен, подальше, животное, если планируешь в будущем размножаться! – ору из последних сил. И, забив на маячащую «условку», изловчившись, луплю его по роже. Какая разница??? Я и так погибну! – Животное? О-хо-хо-хо, – протягивает Егор с таким жутким предвкушением, что мне половину нервов сводит. – Я – животное. Ты права. Не особо разборчивое. И, задирая свой хвост, ты охуеть как напрашиваешься, киса, – недобро ухмыляясь, рассматривает надетую на мне маску. – Потолкуем тет-а-тет, драпуля. – Сейчас же отпусти ее, – сердито фыркает направляющаяся к нам вместе с Мадиной Юния. Аллилуйя! Я спасена! Плевать, как потом разгребать. Я настолько хочу убраться подальше, что готова даже Яну «мусорнуть». Шутки кончились! Алкоголь и тот из тела вышибло. Скорее же! Однако… Откуда-то появляется Илья и преграждает Юне и Маде путь. – Проваливай, – гневно шарахает сестра. И даже толкает гада в грудь. Но ему хоть бы что! Егор же, хмыкнув, взваливает меня на плечо и, игнорируя удары, которые я тут же на него обрушиваю, тащит по лестнице вверх. В неизвестную мне зону. Туда, где мы, вероятнее всего, останемся одни. «Потолкуем тет-а-тет, драпуля…» Вашу ж мать… [1] 11:11 – поверье говорит, что, увидев на часах эти цифры, можно загадывать желание. ---------- Эпизод шестой: Красная зона. Эпизод шестой: Красная зона. Ор, укусы, тумаки, угрозы – все это было не раз. Беда в том, что сейчас градус выше. Я реально не контролирую себя. Меня так кроет, что буквально множит на аварийные копии. Боже мой! Десятки искаженных и перегруженных версий меня. У каждой свой тон, накал, режим и свое силовое излучение. Все они при этом, конечно же, далеко не расплываются. Склеившись, фонят, как поврежденные слои матрицы, через которую пропускают слишком высокий ток. Я кричу, вгрызаюсь Нечаеву в бок, колочу его кулаками, вдавливаю пальцы ему под ребра, просто истерично визжу – выдаю весь набор неадеквата. Пусть знает, с кем имеет дело! Но ничто из перечисленного его не останавливает, и вскоре мы оказываемся на самом верхнем этаже здания. Выше – только крыша. Именно туда он меня и тащит. Тет-а-тет же… А ВИП-комнаты, судя по табличкам, все заняты. Боженька… Ну за что?! Меня же рядом с ним разорвет! Уже разрывает! Никому меня не жалко? «Застой – это смерть. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Все или ничего!» – прокручиваю в голове высказывания умных людей. И решаюсь на отчаянный поступок. Просовываю ладонь Нечаеву под ремень, выдергиваю рубашку и ныряю в трусы. «Мать вашу, я трогаю его задницу!» – убойная мысль. И трындец какая разгоняющая. Гормональная система – вот так звоночек! – подавляет нервную. Да какие звоночки? Это колокол! Потому что она не подавляет, она ее насилует. Ну надо же… Под моей ладонью теплая, гладкая, но ни фига не мягкая плоть. Плотная ведь, почти каменная. При первом же контакте следует реакция – мышца сокращается, становясь еще более собранной, твердой. Черт знает, что со мной… Мне это нравится. Нравится форма, текстура, сила… Сама мысль! Настолько, что живущие в тайном закутке моего существа пчелы разносят по организму мед. Ох… Задница Егора не оставляет ни единого сомнения, что передо мной – экземпляр высшей пробы. Подтверждаю, раз больше некому: конструкция собрана правильно. Главному инженеру – премию! Ай-й-й… Вдавить ногти не успеваю. Нечаев дергается, сбивается с курса и, в конце концов, скидывает меня на пол. Я реально чуть не падаю, потому как ноги подкашиваются. Он ловит и прижимает меня к стене. С м о т р и т... Вид разбитый. Взгляд злющий. Прям разбуженный посреди зимы медведь. – Ты лапала меня за задницу? – уточняет, плавая в крайней степени шокового отупения. У меня щеки и до того горели, а уж сейчас… Пылают, аж толчкообразные колебания подплывшей к коже крови ощущаются. Там точно открываются незаконные точки пульса! И никому ведь не пожаловаться. Нет таких инстанций. Спасаю себя сама. Правила же! И да, вместо защиты я всегда выбираю нападение. – Лапала, и че? – фыркаю, чувствуя, как скопленная на диком стрессе энергия устремляется туда, где от непривычного воздействия уже болит – в низ моего живота. Устраивает там гребаное шоу и, варварски перетекая на другую сторону, бьет волнами в поясницу, захватывает позвоночник, проносится по нему, как по гоночной полосе, и с мощным выбросом вылетает из тела в районе затылка. Такой вот фейерверк! Господи, надеюсь, это неправда, но из-за прибалдевшего выражения лица Нечаева кажется, что он видит не только то, как меня в моменте передергивает, но и сам выплеск. Может, за моей спиной сверкало? Сгорели обои? Да плевать! – Что ты мне сделаешь? Егор склоняется. Ниже. Ближе. Вашу мать. Я прекращаю дышать. Проблема не столько в запахе, сколько в его объеме. Мы ведь взрывные. Гремучая смесь. При нулевом контакте, когда не остается ни одного свободного сантиметра пространства, различаю десятки, если не сотни ароматических молекул в химии его тела. Они прокрадываются, как ни сопротивляйся, раскрывают внутри меня исконно-животный нечаевский профиль и выстраивают новые, необходимые для этой порочной связи формулы. После этого я, теряя всякую осторожность, уже через все шлюзы добровольно запах Егора вбираю. От него вытягиваюсь, приобретаю странную вибрирующую пластичность и неестественную, буквально звенящую податливость. Зависаю на крупном плане – ломаных черных бровях; густых гипнотически движущихся ресницах; глазах, в которых взрываются разгрузочные заряды; губах, которые горит искусать; коже, которую охота лизать. – Знаешь, так не делают, – давит Нечаев с нажимом, явно намереваясь пристегнуть меня своими затрапезными моралями. Да я скорее из седла вылечу и сгину в космосе, чем буду его слушать! Бешусь. Даже осознание того, как долго он, собираясь с мыслями, молчал, не умаляет готовности разнести его в пух и прах. Потому что все эти воспитательные беседы от него – это, мать вашу, триггерная зона. – Как «так»? – уточняю с усмешкой. – Не заводят танцами, если не хотят внимания. Не лезут в штаны, если не ждут, что полезут в ответ. Так врубаешься? Не провоцируют, если, блядь, не готовы к последствиям. Я не то что врубаюсь… Я отдаю стыду душу. Именно так. Так! Слава ему! И… Вечная память! Пусть сдохнет вместе со мной! Скрепляя фиксированный зрительный контакт с разболтанными глазами Нечая, произвожу вброс протеста и вызова. Не лезут? Иди сюда! Хватаю Дракона за хвост. Ммм-мм-м-да, есть за что. «Комплимент» очень и очень убедительный. Не для слабонервных. Мой стрессогенератор разносит. Но я ведь всегда там, где страшно. Сжимая член через ткань, провожу пальцами по всей длине – быстро, туда-обратно. Господи! Он, блин, как поручень. Есть на чем повиснуть. Ядерный потенциал же. Мощность – повальная. Еще раз дергаю, как бы подписывая: «Атомным надзором одобрено!». Глаза Егора огромные. Там творится безумие. В моих, я уверена, тоже. Гнев, вызов, протест, издевка – все фильтры в отключке. У нас замыкание. Поле трескучее, шаткое. Боже… Его ресницы дрожат. Значит, ему хорошо? Приятно? Губы влажные. Уши красные. На лбу испарина, и снова эта вена вздувается. Вздувается так сильно, что кажется, может от накала даже лопнуть. Боже… Боже… Нечаева бьет дрожь, как при клятой лихорадке. Он испускает полуразрушенный глубинный стон. Из-за меня. Я могу с ним это делать. Весь такой породистый, эталонный, несгибаемый, принципиальный, властный… А я способна превратить в реального зверя. Боже… Боже… Боже… Двусторонние скачкообразные ржавые выдохи. Рот в рот – на нулевом же, почти соприкасаемся. По звукам кажется, будто последнее издыхание. На рывках берем новые порции воздуха, жадно воруя друг у друга остатки пережженного эфира. Все эти реакции сильнее любых слов. Громкие и слишком, мать вашу, честные. Как остановиться?.. – Теребонь-бонь-бон… – с трудом выруливаю к изначальной цели. – Ха-ха… Еще одна перезарядка установки, и с паскудным смехом убираю руку. Спрятав за спину, прижимаю ладони к холодной стене. Помогает слабо. Сфера энергетики в моем организме, определенно, преступная. В подушечках обнаруживаются новые подпольные пункты раздачи. Фигачит электричеством форменно. Разминая пальцы, пытаюсь незаметно все ликвидировать. Но, кажется, делаю хуже. Ток стреляет по телу выше. На виду у разъяренного из-за моей дерзкой шутки Нечаева едва не отлетаю в рай. Это праздник с теми же салютами. Но отнюдь не церковный. Так что, на небеса меня не пускают. Беспощадно разбивает, пока внизу живота не заводится отдельный генератор. Вашу ж мать… Скрывая дрожь, начинаю двигаться – отталкиваюсь от стены, трясу головой, смеюсь… Пробивает до гребаных слез. – Какие еще последствия, мой ненаблядный? Может, мне еще замуж за тебя выйти, раз потрогала??? Ля, какой! Я не могу! – Зачем же замуж? – отзывается пониженным, убийственно-спокойным тоном. Смотрит в упор. – Я просто буду трогать в ответ. Где захочу. Чтобы ответственность была общей, – озвучивает решительно. И… Лезет лапой мне под юбку. ---------- Эпизод седьмой: Высокая физика взаимодействия. Эпизод седьмой: Высокая физика взаимодействия. «В этот раз все иначе…» – понимаю я с опозданием. Мозг по полной троит. Здравый смысл и вовсе в режиме «не беспокоить» пребывает. Чем так занят? Да черт его знает! Любой запрос на соединение отклоняется. Ладонь Егора у меня на бедре. На внутренней стороне. Крайне высоко. Мать вашу, опасно высоко. Эта часть моего тела не знакома с Нечаевым, и, тем не менее, идентификация осуществляется успешно. Моя кожа считывает его, принимает и отзывается. Отжаренные гормонами нервы воображают, что рука Нечаева – магнит, а они, по сути, очень даже стальные. Притчу про опилки помните? А тут целые канаты! Все они там – у последней границы. Притягиваются к ладони Егора, чтобы войти в резонанс, дать на дрожи пробой и перегрузить по итогу всю цепь. – Пиздец, ты – авария, – сипит Нечаев, толкаясь ближе. Но, прошивая меня хардкорным взглядом, Нечаев, конечно же, не соблюдает никакие протоколы безопасности. Видит, как меня кидает. Сам же это электричество не просто чувствует… Черт бы его побрал, пропускает через себя! Я тоже все вижу! Его потряхивает, временами аж коротит! И он, один фиг, устремляется к… эм… месту моей силы? Или моему месту силы?.. Неважно! Суть в том, что на пути к цели Егорыныч проходится по всем критическим точкам: включает кнопки, снимает замки, зажигает огоньки, собирает бусты и берет долбаный апгрейд. Перепрошивка вспышками. Егорыныч за линией юбки – фах. В выемке у основания бедер – фах. У кромки белья – фах. Мозги, сердце и душа из трусов хоть и убрались, последствия беспрецедентного затопления с верхних уровней остались. Более того, крайних секунд хватило, чтобы там открылся самый настоящий портал в ад. Почему в ад? Потому как то, что я чувствую в себе, не похоже на дорогу света. Тот полыхающий коридор, который проложен от очага возгорания сквозь все мое тело, вызывает боль. А уже эта боль рождает клятую потребность и дикий голод. В общем, сама по себе зона бедер невероятно чувствительная, а Нечаев еще и в трусы пробирается. Подцепляя резинку, на сантиметр проскальзывает и, вдруг стукнув меня в невменозе лбом по лбу, налетает губами на губы. Зацепиться толком не успеваем, как из избыточной энергии возникает мощная электрическая дуга, и между нами начинает жестко шваркать. Дернувшись в испуге, я громко взвизгиваю. Подпрыгиваю и, отталкивая от себя руки Нечаева, ухожу в сторону. – Да ты… Животное! Зверь! Гребаный членозавр! – ору в припадке. – Отвали от меня! Иначе я тебя убью! Все нормально. Все оправдано. Нет, нисколечко не стыдно. Он вгоняет меня в сексуальный страх. Я же взорвусь! Я не хочу взорваться! Луплю Нечаева, а он… не отступает. !!КАСАЕТСЯ!! !!ТРОГАЕТ!! !!СМИНАЕТ!! Слышите, как все мои сирены орут? Грудь, талию, бедра, ягодицы – все своими заряженными лапами сжимает. Да с такой силой воздействия, словно ему поручено проверить меня на прочность. – Ты же хотела отношения! Че не так теперь? Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни хуя! Не заслуживаешь! Что не так??? Во-первых: это не ласки. Что угодно, но не ласки! Нападение, унижение, осквернение, ответная насмешка… А я хотела именно ласк! Во-вторых: Нечаев меня обидел, предал, опозорил, пропустил через чертовы жернова и бросил! Мы все выяснили. Завязали. Точка. И все же… Иерархия восприятия размывается. Шокированное тело перестает понимать, что важнее: боль, злость, страх или желание. Все смешивается и заколачивается в апокалиптическую бурю. От прострелов дробит, от вспышек корежит, от общего жара выносит к чертям. Я просто-напросто оказываюсь не готовой к новым сигналам тела – ни физически, ни психологически. Руки ненавистного Нечаева ощущаются тяжелее, грубее, острее и ярче, чем я ожидала. И тем не менее… Они мне нравятся. Чрезвычайно. В них есть какая-то дурная сила. Ее можно бы было назвать магией, если бы я не обладала чудесной способностью натягивать на каждый аварийный эпизод научные объяснения. Закон Кулона, к примеру, гласит: чем больше заряд и меньше дистанция, тем мощнее притяжение и сама сила взаимодействия. В таких условиях любое сближение почти всегда заканчивается разрядами. А пробой изоляции – вещь вообще беспощадная: когда напряжение превышает допустимое, барьеры перестают иметь значение. Это нужно прекратить. Немедленно. Я не хочу сгореть. – Не смей меня трогать… Не смей меня трогать, сказала же!!! Я… Да я порву тебя, Нечаев! – Не раньше, чем я тебя, Филатова. – На кусочки! На перегрузе мало что вижу. Зато всеми рецепторами улавливаю гребаный смех. – Старая тема. Остохуело слушать. – А так?! – выкрикиваю, целясь коленом Нечаеву между ног. Увы, он хоть и в последний момент, но спохватывается – резко сводя бедра, смягчает удар. Так что на пол, как это было после выпада Богдана, не падает. Но по тому, как по его напряженному лицу судорогами проносятся боль и ярость, понятно: что-то все-таки дошло. – Как тебе вот это, черноротая ты скотина?! – Су-ка-а, – рычит, сгибаясь и зажимая пах. Идеальный момент, чтобы пробить коленом в голову. Но я медлю. И дело не в грозящей судимости. Черт бы побрал этого гада! Мне его жаль. – Ты. Реально. Достала. Меня, – чеканит, выпрямляясь и напирая с новой силой. Глаза все еще влажно блестят от муки и к тому же краснеют. Не могу это игнорировать. Ненавижу себя, но его боль странным образом ломает меня. – Я достала? А ты??? Ты меня не достал??? – Похуй. Слышала, да? Мне пиздец как похуй! Но тебя пора тормозить. Осознавая, что накал неумолимо добирается до пика, не придумываю ничего лучше, как врубить паттерн, который бесит Егора Романовича Нечаева сильнее всего. – Что же ты сделаешь,мальчик ? – вытягиваю с ядовитым удовольствием, отрицая тот факт, что давно воспринимаю его как мужчину. Причем лучшего из лучших. Егор это не в состоянии стерпеть. Не от меня. Сразу выходит из себя. Я прям чувствую выдачу тротила. – Кончай, блядь, меня так называть. Я тебе не мальчик. Вот он, зверь, которого я могу из него вызывать. Во всей красе. Опасность зашкаливает. Но я же безбашенная. Понимаю, что сделаю хуже, и все равно делаю. Иду на вы! А если точнее: уже не просто за хвост Дракона дергаю, лезу прямо в пасть. – О-о-о, как он краснеет! Как стесняется! – напеваю, со смехом вырываясь, когда Нечаев хватает меня, на самом деле не зная, что со мной делать. Из-за того, что я подметила, стыдится еще выразительнее. А я, поймав какой-то раж, играю отчаяннее. Чтобы посильнее его смутить, обнимаю и прижимаюсь, почти лащусь. У самой голова кружится, а за грудиной так трепещет, что кажется, будто там зарождается целая цивилизация, но я упорно прикалываюсь: – Ох, как же стесняется двухметровая дубина! Боже мой! Боже мой! – Ты попала, ясно?! Ты попала! Не жить тебе, Филатова! – Это мне-то, чертов ты Нечаев? Тебе еще мало от меня шрамов?! Кстати, купаюсь в экстазе каждый раз, когда вспоминаю, что все эти отметины тебе от меня на всю оставшуюся жизнь! А ты? Вспоминаешь меня, глядя в зеркало? – Хуй там. – Ага-ага… Из-за меня так надрался сегодня? – Хуй там! – Ты… Ты смотришь на мои губы! – подмечаю с восторгом. С тем же восторгом осуждаю: – Животное! – И добиваю: – Хочешь меня поцеловать? – Э-э-э… – теряется в темных глубинах своих запретных желаний. И, должна отметить, все, что происходит с ним, пока он борется со своим бешеным влечением, люто резонирует во мне. – Филатова, ты долбанулась? – рубит, обесценивая не только настоящий голод, но и все предыдущие, вполне осязаемые попытки насытиться. На нервах, будто запутавшись, включает явно отжившие схемы: – Думаешь, все поголовно на тебе одной повернуты?! Королева, блядь! Я, если че, даже не считаю тебя красивой. – У тебя глаза на заднице? Вроде нет. Так что не звезди! Кстати, ты снова покраснел. – Замолчи! – Сам молчи! – Бля-я-ядь… – натуральным образом рычит Егор. Но уже через пару секунд все кардинально меняется. – Что… Что ты делаешь?.. – голос садится, интонации качаются, разбирать слова становится сложно. – Я с тебя шкуру спущу. Сегодня. Сейчас, – обещает жарко, пока я зацеловываю его ладонь. – Е-Егор… – выдавливаю, чувствуя, как в глазах собираются слезы. Мать вашу, это какое-то безумие! Чертовы качели! Я готова расплакаться. – Что это за значок, Егор? На твоем большом пальце? – спрашиваю ласково. Иначе просто не могу. – Это буква А? Ты вытатуировал первую букву моего имени? Он закрывает глаза, жмурится. Раздувая ноздри, качает головой. Резко выдыхает – раз, второй, третий, четвертый... Причем вдохов не слышно. Только выдохи, и они как удары. Пока Нечаев не сцепляет зубы и не выдергивает руку. Так ничего и не сказав, хватает меня. Заставляя от неожиданности взвизгнуть, закидывает себе на плечо и несет туда, куда изначально собирался. На долбаную крышу. ---------- Эпизод восьмой: Вуайеристы. Эпизод восьмой: Вуайеристы. – Он снес Мишу одним ударом, Мадин! Швырнул мне под ноги кулон! И ушел к ней! К ней!!! К этой долбаной паиньке!!! Мне что, положено было стоять и обтекать? Знаешь, как все смотрели??? А вот я никогда не забуду! Я не горжусь, ясно?! Что разнесла там всех… Мне кровь в голову ударила! Я ничего толком и не помню! Но сам факт! У меня выпускной! Начало свободной жизни! А они меня под протокол! – Хочешь быть с ним? – НЕ-Е-ЕТ!!! Эта история закончена! – Потому что если хочешь… – НЕТ! НЕТ! И еще раз – НЕТ!!! – Отдай ему победу, Агния. Да-да, ты правильно поняла. Сделай вид, что он победил. И спустя время увидишь, как исполняются все твои желания. Почему я вспоминаю именно этот разговор? Встреча, взгляды, влечение, спор, захват, касания, ядерный потенциал, атомный контроль, энергетика и физика, татуировка… В голове та-а-акая каша! На чем мне фокусироваться? Как выплывать??? Лязг металлической двери бьет по нервам, высаживая добрую их часть куда-то за орбиту Земли. Твою ж мать… Нас поглощает чертова темнота подкровельного пространства. – Е-е-гор… Вздрагиваю у него на плече, покрываясь с головы до ног мурашками. Он же, вместо того чтобы отозваться, оглаживает своей чертовой лапой заднюю поверхность моего бедра и, минуя юбку, совершает набег на ягодицу. Стискивая, выжимает из меня вздох. Несколько раз. Импульс – ах. Импульс – ах. Импульс – ах. – Знаешь, есть такие игрушки… Ты ее давишь, она пищит, – задвигает своим бесячим тягуче-хриплым голосом. Ине менее сексуально ржет. То есть, блин,не менее раздражающе . Господи! Я этого чешуйчатого верзилу реально всеми фибрами души ненавижу, но, стоит услышать его смех, внутри что-то сладко рушится. Мистика. – Не знаю, – иду в отказ, хоть и поняла, о каких игрушках речь. – Не у всех есть надувные куклы. Не все извращенцы. Стебать его – мой принцип. А тут еще новая тема… така-а-ая будоражащая. Поднявшись, как на тренажере гиперэкстензии, сначала выпрямляю тело, а позже, ломаясь в коленях и бедрах, складываюсь у стальной груди Нечаева в своеобразную гармошку. Мышцы живота, получая нагрузку, тут же отзываются болезненным жжением, но я концентрируюсь на идее вывести врага из равновесия и делаю для этого все необходимое. Он пошатывается, топчется, ловит баланс, старается меня удержать… Я еще активнее раскачиваюсь. – Агния, блядь… – рычит, совершая новые попытки поймать и зафиксировать. Но я на нем словно пружина. Прижимаюсь лишь на мгновение и тут же выстреливаю дальше. – Бля-адь… Перестань. Перестань, сказал. Вокруг мрак. Лишь ближе к концу помещения брызжет тусклый свет. Но уже здесь летают искры, ведь между нашими телами столько трения. В темноте можем себе позволить больше контакта. В темноте не считается. Съезжая по Нечаеву вниз, развожу ноги в стороны. Он не подводит – рывком дергает меня ближе. Так и получается, что пуская бедра по его бокам, впечатываюсь в твердый пресс промежностью. ГОСПОДИ-ТЫ-Ж-БОЖЕ-МОЙ! Э-ЭТО. Ч-ЧТО. ТАКО-О-ОЕ? Низ живота, паховая область, сама сердцевина… Там сразу включается какой-то дикий турборежим. Все, что до этого тлело, одномоментно уходит на форсаж. Резко меняется давление. Его в нижнюю часть моего тела будто дополнительными дозами закачивают, пока плоть не начинает распирать от невиданно-неслыханно непредусмотренного внутренними настройками экстремально сильного жара. Все точки пульса – со всего, черт возьми, организма – мигрируют в до недавнего времени тайный центр, образуя там предельный узел нагрузки. Этот узел сходу становится ведущим. Дает сигналы и команды, подчиняя своему управлению все остальные системы. Как же этот чертов узел нагрузки бомбит. Выбросы такие плотные, что расходятся волнами. И, мать честная, радиус этих волн увеличивается посекундно. Что же до Нечаева… Он стискивает меня руками и роняет голову мне на плечо. Впервые я слышу, как мужчина – иначе я Егора воспринимать не могу! – выдувает воздух из своей закостеневшей груди сначала в рот, на каком-то жестком клине его там задерживает и на сдавленной, но, определенно, мощной подаче выталкивает через нос. «Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни хуя! Не заслуживаешь!» Да что ты?! Вжимаясь в изгиб моей шеи лицом, Нечаев дышит мной, как аппаратом искусственной вентиляции легких. Вот так приход! «И все из-за меня!» – понимая это, все больше пьянею от счастья. Мне и самой хочется и выдохнуть, и задержать дыхание. Одновременно. Одинаково сильно. Хочется и отстраниться, и прижаться плотнее. Присосаться. Потереться. Хочется ловить его переломные реакции и проживать свои. А самое пугающее и вместе с тем волнующее, адски раздразнивающее голод предвкушения – понимание, что все это и не предел вовсе. Только вхождение в контакт. Точка старта. – Зачем ты вытатуировал мой инициал? – вопрошаю, надеясь подловить зверя в момент его слабости. – Затем, – гаркает он с сухой злостью. Непробиваемый! – Это метка! – Вот метка, – заявляет и демонстрирует на моей шее горячий мокрый вакуум. Этот поступок в моей вселенной проигрывается шоком, потерей контроля, тревожной беспомощностью, возбуждающим порабощением и очередным осознанием собственной значимости. В месте, которое Нечаев засасывает, появляется свой личный узел. Не такой мощный, как между ног. Но в паре они отлично срабатываются, усиливая друг друга. И тем не менее, прижимая ладонь к шее, я ругаюсь: – Придурок! У меня послезавтра съемки… – Норм. Ща еще воткну. К тем трусам, которые ты, блядь, теперь рекламируешь – самое то. – Сволочь! Я сяду, так и быть, но убью тебя! Отсижу и буду, наконец, счастлива! Заживу!!! Нечаев скидывает меня на пол и толкает к стене. Ничего более сделать не успевает. Нашу ссору прерывает кое-что странное... Тяжелые влажные удары, резкие шлепки, шумное дыхание, отвязные стоны и глухое порыкивание – эти звуки наслаиваются, вытесняя из поля моего восприятия напрочь все. – Что это?.. – шепчу, интуитивно, конечно же, догадываясь, что там происходит. Егор прочищает горло и отступает. – Сама как думаешь? – бросает раздраженно, с ощутимыми перехватами дыхания. – Ничего я не думаю! Вокруг так темно. Я боюсь, что он исчезнет, а я даже не пойму, где выход. Тянусь, чтобы ухватиться. Он это принимает, позволяя обвить свою шею руками, но понимает как-то по-своему. – Ладно. Не ори. Веди себя тихо. Люди просто трахаются. Просто??????? Нечаев тащит меня мимо этих самых людей в противоположенный конец безразмерного помещения. Я немного упираюсь. Не только потому, что в какой-то момент могу воочию лицезреть попадающую в пятно света парочку, и стремаюсь быть пойманной за подглядыванием. Но и потому, что как раз таки хочу подглядеть. Не без шока, но с острым интересом фиксирую картинку, и ловлю себя на том, что едва успевший было притихнуть главный узел нагрузки просыпается и начинает подавать недвусмысленные сигналы в остальные части тела. Дышать становится сложно. Воздух здесь в принципе… своеобразный. Густой, липкий, солоноватый и пряный. Не отталкивающий, нет. Просто новый и непривычный. Забиваясь в легкие, он усиливает уже имеющиеся реакции. Дрожь, импульсы и пульсация – все нарастает. Ну надо же… Рассматриваю стоящую к стене лицом девушку и бьющегося о нее сзади мужчину, ее обнаженные маленькие груди и мнущую их огромную пятерню, ее красиво выпяченные ягодицы и шлепающую их руку. Ничего удивительного, что ребята нас не слышат. Он слишком увлечен тем, чтобы… эм-м… таранить ее? Словно ему за это какой-то чемпионский титул дадут! А она – своим бесстыжим и, поверьте, оглушающе громким удовольствием. Мужчина так резко останавливается, что я стыну на месте. – Это все? – обращаюсь к Егору шепотом. Поворачиваясь к нему, отмечаю, как мое тело выходит из строя. Перегреваясь, практически плавится и тянется к нему. Хочется увидеть его лицо, глаза, губы, шею, плечи… Все! А почувствовать – еще больше! В ушах из-за нагрузки возникает шум. С трудом слышу, как Нечаев сглатывает и прочищает горло. – Нет. – Почему же?.. Закончить не получается. Направляя взгляд на парочку, ловлю на стоп-кадр мужской член. И не то чтобы он какой-то прям очень большой, но я отчего-то давлюсь. Вашу мать… Ладно, ладно… Он огромный! А еще одуряюще странный. Потрясающий. Я пытаюсь не кашлять, но внутри так и тарахтит. Куски железа в центрифуге, клянусь, и то бы тише болтались. – Идем. Не хрен глазеть, – заряжает Егор, прихватывая меня сзади и проталкивая вперед как таран. Господи… Таран??? Это плохие ассоциации. Я ведь чувствуюего внушительный потенциал . Он прожигает мне поясницу! Интересно, член Нечаева так же выглядит? Похож, нет? Лучше или хуже? Как это все вообще ощущается? Вашу мать… Зачем мне эта информация?! Мужчина прижимает девушку к стене, еще какие-то неуловимые манипуляции совершает и начинает двигаться у ее вздернутых как антенны ног. Эта поза, вероятно, приятнее – заставляет стонать мягче, с терпкой чувственностью. – Не смотри, – приказывает мне Нечаев. – Просто шагай. Не смотри, говорю. Слышу, как он смеется. И хоть этот смех кажется мне каким-то вынужденным, все же злюсь. – Я не смотрю… Ц-ц… Ц-ц… – цыкаю, вырываясь. – Идиот. – Смотришь. – Откуда знаешь? – Чувствую, как тебя ведет, – вкладывает эту рыхлую пошлость мне прямо в ухо. Позволяя себе при этом внаглую меня лапать. – Нет! – Блядь… Да, – давит, кусая за шею. – Собака бешеная… – тяну, пытаясь оскорбить и заодно ударить по лбу. Но «узел» так бездарно распределяет ресурсы, что на ноги и руки не хватает. Первые – подкашиваются. Вторые – слабеют настолько, что отказываются напрочь подчиняться. – Короче, Филатова… Я не хочу, чтобы ты смотрела. – Ах, в таком случае я буду смотреть, Нечаев! ---------- Эпизод девятый: Жаркое вторжение. Эпизод девятый: Жаркое вторжение. На крыше все еще больше путается. И я даже не про мысли… Про ощущения. Глухие толчки баса, низкий гул вентиляции, тихое позвякивание металлических конструкций, прохладный ночной ветерок, устрашающая высота, мягкие блики фонарей, дрожащее мерцание рекламных щитов, бескрайность пространства… Все это я ощущаю. Все это создает общее состояние. Чтобы воздействовать на организм человека, на самом деле ведь не нужна радиоактивность. Достаточно энергии, поданной в нужный диапазон частот. Люди научились худеть на электрических импульсах, греть пищу микроволнами, дробить камни ультразвуком, резать металл водяной струей… Практически все на этой планете отвечает на определенные колебания. Живой организм – проще всего. Вот и я чувствую, как все вышеперечисленное проходит сквозь мое тело, разрыхляет меня изнутри и разгоняет до того диапазона, который вызывает мелкую-мелкую, но от того и такую действенную дрожь. – Что с татуировкой? Скучал? – Еще пьяная? Хочешь? Вопросы, хоть и не совпадают по словам, из-за того, что выданы в унисон и с одинаковым напором, гремят, как куплет одной песни. Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее четко. – Что значит «скучал»?.. – Что значит «хочешь»?.. – Попутала?! – Оборзел?! Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями которой мы невольно стали, мучительно неловко. Остро. Пикантно. Запретно. Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так, плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин, вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом, чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства. Господи… Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри. – Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь. Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос. Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе, дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает. Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия. – Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном. – Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой. Это не про меня. Про то, как ему паршиво. Маска моего собственного хладнокровия сползает, когда Нечаев оттягивает пояс брюк, сует в них лапу и, сцепив зубы, что-то там поправляет. Краснея, отвожу взгляд в сторону. Жду до тех пор, пока он, наведя порядки, не вытащит руку из штанов. И все равно смущаюсь, когда снова взглядами сходимся. Сердце скачет. – Допустим, – вбрасывает Егор, отвечая на мое настойчивое обвинение в возбуждении. Я удивленно моргаю. В этой растерянности совершенно наивно и несколько нелогично уточняю: – Это из-за меня? Или из-за того, что мы видели секс? Нечаев качает головой, поднимает руку и выворачивает большой палец, чтобы засветить передо мной вытатуированную на второй фаланге букву «А». – Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю, – раскидывает жестко. – Ты как бы в процессе. Со мной. Ты. Смысл доходит не сразу. Сначала цепляют интонации… Низкие, будто посаженные. Далеко не нежные, но жутко интимные. Густые, горячие и распаляющие. Меня фактически обжигает. С учетом того, что внутри давно пылаю, общий эффект оказывается сокрушающим. – Гоняю? Что? Что это значит? – силюсь возмутиться. – Что я хочу тебя ярить. Вот ответ на все твои вопросы. Жар превращается в точечные, болезненно-сладкие толчки, от которых дергается все и сразу. Каждая чертова клеточка. Нечаев хочет меня! Вслух это признал! Сглатывая, пытаюсь сообразить, что говорить, чтобы и достоинства не растерять, и прогалинами в опыте не сверкать. Нет, насчет того, что у меня нулевой пробег, Нечаев, очевидно, в курсе. Тут мудрить нечего. Но я бы не хотела выглядеть изумленной малолеткой. У умных людей первые знания – это всегда теория. Я должна показать уровень. – Рукоблудничаешь, значит? – протягиваю невозмутимо, будто говорить об этом доводится каждый день. – Самозанятой сейчас? Онанист? Тоскуешь по мне? Жалеешь, что разругались? Хочешь попробовать еще раз? Признаешь, что я самая красивая? Тебе сносит крышу? Не можешь без меня? Нечаев не реагирует. Во всяком случае, не словами. Просто утаскивает за одну из четырех технических надстроек. Прижав меня к стенке, первым делом вставляет между моими туфлями свою соответствующую исполинскому росту огромную ласту и резко расталкивает их в стороны, раздвигая мои ноги как минимум на ширину плеч. Тем самым, как я догадываюсь, всего лишь защищает себя от удара, но, черт возьми, ощущается крайне двусмысленно. Особенно когда Нечаев ограждает мое тело руками и наваливается сверху. – Напрочь чердак рвет? – тарахчу на рваном выдохе. У самой чувство, что находящееся за моей спиной здание клонится. Что мы, Господи Боже мой, улетаем вниз. Ну или планета с нами делает очешуительный крен. Что-то, определенно, происходит! Только вот что? – Хватит болтать, – рубит Егор, распиная меня взглядом. И… Даже не знаю, как это действие охарактеризовать. Подаваясь вперед, он не бодается. Скорее, тычется. Мягко и вместе с тем упрямо. Не требуя, но очень настойчиво выпрашивая… эм-м… ласку?.. Боже… Что?.. У меня сердце не останавливается, нет. Оно просто раздувается до гигантских размеров и беспрепятственно, словно это предусмотрено системой, выходит за пределы организма, по факту поглощая его. Все последующие толчки хаотичные, ударные, неистовые. В зазоре между озверевшим от эмоций сердцем и оболочкой рвутся такие импульсы, что меня утаскивает в какой-то звенящий вакуум. – Вели мне успокоиться, – шепчу и сама от себя шизею. Запах Егора, давление его крепкого тела, контакт с кожей – все это создает определенное поле. Поле искрящее, пульсирующее, жалящее. И самое главное – поле, в котором невозможно сопротивление. – Что? – хрипит, осторожно прихватывая губами мою шею. Это ввергает в шок. Ведь он не всасывает, чтобы оставить отметины… Будто целует! И вызывает тем самым такую тряску, что мир перед глазами плывет и качается. – Скажи: «Уймись!». Прикажи мне, Нечаев! – Уймись, Филатова! – рыкает, усиливая напор. Распекает физически и психологически. А мне по кайфу. Запускаю пальцы в его растрепанные и влажные волосы. С наслаждением оттягиваю, путаю и сгребаю. Еще ближе к себе прижимаю. – Да, да, да, да, да… – тарабаню практически бездыханно. Глаза давно закрыты. Голова, насколько это только возможно, запрокинута. Стене грозит опасность – я готова протереть в ней дыру. – А-ах… А-ар… – издаю непонятные вибрирующие звуки, когда Егор в пылу принимается кусаться. На каком-то простреле чуть не писаюсь. А может, немножко и писаюсь… Не знаю. В трусиках очень-очень мокро. Ранее такого не замечала. Даже не знала, что подобное возможно. Настолько?.. Дышу так часто, словно кислород вот-вот перекроют. От гипервентиляции начинает кружиться голова. В груди зреет и нарастает какой-то страх. Все новые ощущения не могут там ужиться. Кажется, сейчас задохнусь. В припадке срываю маску, отбрасываю… И снова пальцами в волосы Нечаева зарываюсь. А у него текут слюни. Чувствую это, когда он зализывает. Влага плывет от шеи до топа, проскальзывает под ткань и попадает на напичканный нереальным количеством нервных окончаний сосок. О-БО-О-ОЖЕ-МОЙ! И ведь прямого воздействия еще не было. Только косвенное – слюна Дракона. А у меня ощущение, словно на включенный в розетку электроприбор брызнули водой. Шипит. Коротит. Волоски дыбом встают. По всему, чтоб его, телу точатся разряды. И вдруг Егор вскидывает голову. Таращится. В глазах чистое безумие творится и совсем-совсем не таится. – Хочешь?.. – толкает с присвистами. На скулах таким алым цветет, что мне самой становится до смерти душно. Еще мгновение, и мы оба просто рухнем. – Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – Нет. Слово короткое, а голос на нем успевает поломаться. Центр уходит в сдавливание, словно горло кто-то в моменте пережал. А если в целом, я не вру. Какие поцелуи? Я их боюсь. Черт. Я, Агния Филатова, боюсь целоваться. Вдруг все-таки взорвусь??? Держу Нечаева за волосы. Не позволяю приблизиться, оттягивая еще дальше, когда он, окатив пьяным взглядом, без тормозов прет к цели. – Егор, стоп, – отбиваю в панике, до последнего стараясь сохранять контроль. – Стоп, Егор. Стоп. Он замирает. Стреляет из-под ресниц полным неадекватом… Боже мой! Зрачки расширены до предела. И все состояние воспаленное, мутное, дикое. Тяжело дышит. Слышны как хрипы, так и короткие сорванные залпы. Грудь резко дергается, словно на износ все процессы внутри. Сглатывает. Этот звук как никогда громкий. Просто оглушающий! Несмотря на то, что меня штормит от собственного перегруза, он перебивает. Челюсть напрягается. Жестко ходит. Губы красные, буквально горят. И я понимаю, что… Господи! Вырви я хоть часть волос Нечаеву в попытках удержать, он уже не остановится. Он ведь даже не моргает. Упорно пялится на мой рот. Упорно к нему стремится. Мамочки… Мышцы моего живота сводит. Грудь сечет спазмами. Руки бьет дрожь. Но все эти реакции, конечно же, не голый страх. Скорее, общие последствия гудящей внутри энергии. «Отдай ему победу…» Вспоминаю и… отдаю. Разжимая пальцы, позволяю Нечаеву, не теряя волос, с разбега ткнуться в мои пересушенные до пекучего покалывания губы своими – раскаленными и влажными. О-о-о… Бо-же-е… Он облизывает меня. Жадно. Почти лихорадочно, будто пытаясь этим захватом сбить первый, самый острый, доводящий до пограничного состояния голод. Облизывает и смотрит, оценивая эффект – внешний и внутренний. Не верит, что я позволила, что поддаюсь, что в его власти… Не верит себе. Я и сама многому не верю. Его слюна просачивается, щиплет, жжет, щекочет и, хорошенько разгулявшись, совершает нахальный запрос на реакции всего тела. Раз, и мои нервные окончания оголяются, словно их кто-то зачистил ножом. Что творится с верхней частью тела, трудно охарактеризовать… Если взять кусок стекловаты, облить его бензином и подпалить – демонстрация все равно получится неубедительной. Ведь внутри меня, помимо осколков и жара, бушует жизнь. Жизнь, которую убивают, а она вместо того, чтобы откинуться, начинает множиться и захватывать пространство. А вот ноги… С ногами все ясно. Они слабеют, будто оплавились сами кости. Сгребаю рубашку Нечаева в кулаки и сама облизываюсь. Он сглатывает – причем с таким трудом, словно в его горле болючая ангина – и повторяет за мной. Меня разбирает голод. Нравится его язык. Хочу его в свой рот. И, тем не менее, я снова сдерживаю Егора – за волосы, как на привязи. Взглядами почти не пересекаемся, они стопорятся в нижней половине лица, где мы, не сговариваясь, растягиваем губы, словно на приеме у врача. Так же откровенно показываем друг другу языки. Дыхание бьется горячими массами. «Отдай ему победу…» И да! Да! У меня не хватает силы удержать Нечаева. Он бросается на мой рот, будто зверь. С будоражащим урчанием им овладевает. Слету вторгается языком. Я готовилась. Морально собиралась. Примерно как перед прыжком в крещенскую прорубь. Но где там! Дыхание, один хрен, выбивает. Потому что не поцелуй это, нет. Ядерный удар по всей нервной системе. Не холод, и не жар – все вместе. Конкретный ахтунг. Адаптироваться невозможно. Мышцы сокращаются и резко расползаются, лишая меня понимания границ собственного тела. Что уж говорить про контроль над ним… Его и в помине нет! Только инстинкты, только рефлексы. Ощущения переполняют. Меня прошивает. И это не дрожь. Очередное замыкание. Да такое сильное, что на пике, кажется, все-таки вырубает. Это крайне сложно объяснить… Дойдя до накала, тело взрывается. Бах! И я обмякаю, ощущая в каждой клеточке неимоверную тяжесть. Прям обваливаюсь. На микросекунды, не теряя по факту связи с реальностью. Новый импульс, и меня кидает к следующей вершине. Нечаев стискивает так, что одежда трещит. Так, что уже не вырваться. Хотя я и не пытаюсь. Его язык гребет из моего рта наслаждение – настойчиво, алчно, с размахом. А я бессовестно позволяю. Егор не оставляет мне шансов. Ведь я сама, дьявол бы его побрал, пребываю в эйфории, пусть от нее и шарпает так, словно я на войне с применением химического, биологического и радиологического оружия. Сама Нечаева прижимаю – за те же волосы тяну, за воротник рубашки, за талию… Творится полный треш! Только стена за моей спиной нас на месте и удерживает. Хотя и это не точно. Возможно, мы ее таки неотвратимо проламываем? Сдвигаем, однозначно! Главное, не слететь с небоскреба! Руки Егора ведь тоже мечутся – от моего лица до груди, от груди до бедер, от бедер до шеи… Что за черт?! Я хочу, чтобы он подольше мял мои сиськи, чтобы его рука была у меня в трусах… О Боже! Какой кошмар! Но Нечаев на то и Нечаев, даже в сексуальном припадке полностью себя не отпускает. Периодически вжимает ладони в шершавую стену у моей головы, елозит по ней, парочку раз даже лупит кулаком и, кажется, сдирает кожу. Чувствую кровь. Чувствую срыв. Чувствую лютую дикость. Стонем, как горбатые киты, когда я силюсь на него залезть, а он, помогая, нечаянно сильно меня ощипывает. Что-то случается с неблагонадежными цепочками, и мой топ летит вниз. Улавливаю этот момент, от неожиданности визжу и толкаюсь, но, начиная соображать, задержать ткань не пытаюсь. Даю Нечаеву увидеть мою грудь. И это, как ни стыдно, того стоит! В расширенных глазах Дракона расчехляются новые атомные испытания. Жаль, насладиться долгожданным фурором мешают. Уловив чьи-то шаги, кричу и в панике ищу ускользнувший шмат ткани. – Хватит орать… – сипит Егор, наклоняясь за тем самым шматом и помогая прикрыться. – Ты мне майку порвал, а я молчать должна! – бешусь, понимая, как быстро он для напрочь потерянного пришел в себя. – Совсем уже? Ку-ку, блядь. Я ничего не рвал. У меня, значит, организм из-за него сотни апгрейдов сделал! Постарел на тысячу лет! А он мне «ку-ку»?! – Придурок! Конченый! – Филатова… – цедит, нервно облизывая свои красные, будто наждачкой стертые губы. Меня, блин, перетряхивает. Не позволяю ему подойти. И даже радуюсь, когда рядом появляются Юния с Яном. – Егор, – вбивает последний сурово. Чешуйчатый дергается, с убитым видом прикрывает глаза, судорожно переводит дыхание и по итогу направляет в сторону брата виноватый взгляд. – Я все решу, – выталкивает, сжимая кулаки. Это устраивает всех, кроме Ю. Она бросается к нам. Я даже пугаюсь за Егора… Что она ему сделает?.. Хорошо, что старший Нечаев перехватывает мою сестру, обнимая поверх плеч. – Стой. – Я не нуждаюсь в защите! – выпаливает сестра в ярости. И они с Яномначинают препираться. Я разрываюсь, не зная, на кого смотреть, за кого переживать… Все это настолько странно! Так Егор еще и скидывает рубашку. Выпалив мне слизистую глаз своим гребаным торсом, лезет, намереваясь одеть. – Ты больной, что ли? Я даже не прикоснусь к тому, что было на тебе! – Надевай, сказал! – Она воняет! – Надевай! – Фу! Нет! – Надевай! Скандалим, пока у проклятого Дракона не сдают нервы, и он не запихивает меня в свою чертову рубашку силой. ---------- Эпизод десятый: Адское похмелье. Эпизод десятый: Адское похмелье. А.Г.Н.И.Я. Ее глаза. Ее рот. Ее тело. Соскальзывающая вниз ткань. Все это лезет в пробуждающееся сознание светошумовыми ударами. Залп, и передо мной крупным планом капкан – распахнутые в жарком призыве сочные губы Немезиды. На слоумо с форсированным и реально срывающимся дыханием она доказывает, что в фильме для взрослых необязателен целый человек. Слепит. Оглушает. Затягивает. Сознание еще догребает, а вот сердце выходит из отключки резко. Врубается в работу, словно турбированный мотор, и без раскачек начинает проталкивать по организму кровь. Забравший большую ее часть член дергается и тут же врезается в преграду в виде долбаного матраса. С разряженным хрипом подаю первые признаки жизни. Прочесав мордой по простыне, силюсь привести в движение тело. Но оно, блядь, затекшее, тяжелое, неподдающееся. Мать вашу, будто окаменевшее. Залп, и я наблюдаю очередную провокацию – гибкий, блестящий от влаги, чипированный пирсингом, убийственно-горячий язык Немезиды. По звуковому ряду этот кадр преследуют разогнанные стоны заразы. Осязаемыми импульсами идут раскрывшийся новыми нотами перегретый запах и адски-токсичный, косяком выжигающий нервы и высаживающий, на хрен, мозги вкус. Твою ж… Приложив героические усилия, со сдавленным выдохом перебрасываю тело с живота на спину. Пространство тотчас срывается в кривую карусель. Физически это не вижу – глаза остаются закрытыми, хоть веки и дергает, как под электричеством. Но ловлю движ всеми остальными органами восприятия. Череп разносит следующими «видениями». Залп, и жесткий провал, потому как перед внутренним взором предстает впаянное на веки вечные произведение искусства – грудь Агнии Филатовой. Е-е-е-баный-в-рот… БАМ-БА-БАМ-БА-БА-БАМ-БА-БАМ-БАМ-БАМ… Резко распахиваю глаза. В лютом умате таращусь в пустоту. Вокруг тишина. Только мое сердце продолжает валить, как саб на максималках. Клуб. Встреча. Алкоголь. Крыша. Согнув шею, дергаю голову вверх, чтобы пройтись с инспекцией по телу: голый торс, открытая ширинка, расхристанные брюки, торчащие из-под них боксеры и с трудом сдерживаемый ими железобетонный стояк, припыленные лоферы… Я в своей комнате, на своей кровати. Но… И вот тут доходит. Это не сон. Не фантазии. Не галлюцинации. А.Г.Н.И.Я. Ее руки. Ее рот. Ее язык. Ее грудь. Твою ж мать… Все это было. Зависимость разблокирована. Твою мать… Уронив башку обратно на матрас, закрываю ладонями рожу и разражаюсь потоком нечленораздельной брани. Не могу это остановить. Психика в ахуе. Перегруз полный. Мозг, сердце, дыхалка, гормоны, инстинкты – все пушит и пушит. Тормозов нет. Какие, сука, тормоза?! Я лапал Филатову. Она лапала меня. Целовал – отвечала, дразнила, провоцировала на большее. Чуть все там не снесли. И было мне явлено самое сокровенное, разъебывающее. И не устоял я, не отвернулся. Узрел и пропал. Пиздец. Просто пиздец. Понял ведь в моменте, что Немезида специально засветила персы, и все равно дал себя размазать. Че теперь делать? Забыть ее нереально. Выбрав центр, долблю себя кулаком в лоб. А там же и без моего вмешательства непрерывная атака идет. Видел достаточно, чтобы составить экспертное мнение: грудь А.Г.Н.И.И. – наше национальное достояние. Если бы существовали конкретные соревнования, с ней мы бы стопудово взяли первенство и прославились на весь мир. Не дай Бог. Не дай Бог. Я, блядь, не переживу, если кто-то еще увидит этот разряд. Даже краем глаза. Хватит фоток в белье. Реально! Их, сука, достаточно! От них, блядь, та-а-ак крышу рвет… Все смотрят на нее! Как это выдержать?! Ка-а-ак??? Понять бы, чего она добивается? Провоцирует ведь… А потом орет, отталкивает, обвиняет во всех грехах. «А рубашку я тебе не отдам, не жди. Синяков мне наставил, одичалое животное… Продам твою Стефано Ричи! Это минимальная компенсация! Па-па!» Вот что она мне сказала перед тем, как сесть в такси. А до этого, пока сидели в кабинете Яна, к которому она, оценив силы, тут же расчетливо примазалась, еще немало дерьма напихала. С-сука… Ян. Вспоминаю, что брат теперь в курсе войны, и разгоряченное тело прошибает ознобом. Липкая пленка на коже моментально становится ледяной, а ладони – мокрыми. Сердце топит до границ паники. И дело не в страхе выхватить от старшего брата пиздюлину. Дело в страхе потерять его уважение. Ян для меня – не просто «старший». Ян – опора, ориентир, пример. Перед ним должен стоять ровно, должен оставаться сильным, должен владеть собой. А я, блядь, воюю с девчонкой. Какой бы она ни была, этому не найти объяснений. Это идиотизм. Ебучий позор. Сам все понимал, но брат, конечно, едва всей толпой оказались у него в кабинете, один хрен, озвучил. – Война? К моему сведению верно донесли? – выдвинул и замолчал, давая повиснуть паузе. – Вы что, мать вашу, развезли? Кто дал право? Я пытался подобрать хоть какие-то слова, но стыд напрочь отрубил способность формулировать предложения. А вот Агнию понесло так, что опешил даже Ян. – У меня, если что, к вашей семье претензий нет. Напротив, некоторых Нечаевых я очень даже люблю… Обожаю Милану Андреевну! От Романа Константиновича вообще без ума! Настолько, что стремлюсь быть похожей на него. Тебя, Ян Романович, толком не знаю, но готова узнать без всякой предвзятости. Кстати, хочешь совет? Клуб нужно переименовать. «Торнадо» – звучит пошло, как дешевая дискотека нулевых. Давай придумаем что-то стильное? – Смело, – заключил Ян после очередной паузы. Прошло какое-то время, прежде чем он сориентировался в новой и явно неожиданной для себя ситуации. – Совет я услышал. Приму во внимание. Но над границами нам с тобой явно придется поработать. Агния же, несмотря на авторитарное давление с его стороны, сука, даже не напряглась. – Так я и не против, – выдала, пожимая плечами. – Давай поработаем. – Очень смелая, – уточнил Ян, не снимая с нее взгляда. – Я впечатлен, – отметил сухо. И попросил: – А сейчас присядь-ка и посиди тихо, потому что дальше разговор пойдет не про стиль. Немезида опустилась на диван. Я отошел к окну и закурил. Но разговор не продолжился. Настрой Яна сбила вышедшая из уборной Юния. Походу, она обладала подобной способностью в совершенстве. Он даже не пытался сопротивляться. Сразу засобирался домой, чтобы не упустить возможности ее отвезти. Блядь… Сколько сейчас?.. Часов на руке не нахожу, приходится искать телефон. Пока шарю по простыням, штормит, словно последние дозы водки, которые я вливал в себя уже дома, были с час назад. Но экран показывает половину третьего дня. Цепляю взглядом входящие, и пульс ускоряется. С ужасом вспоминаю, что писал Агнии перед тем, как отключиться. Что конкретно – хоть убей, не воскрешу. Но одного факта достаточно, чтобы поймать ту паничку, которая превращает мое конченое сердце в отбойный молоток. Егор Нечаев: Почему ты не заблокировала меня? Агния Филатова: Не хотела облегчать твою участь. Егор Нечаев: Сука. Егор Нечаев: Ненавижу тебя, в курсе? Егор Нечаев: Когда пишу тебе, даже пальцы в напряжении дыбом стоят. Не то что член. Агния Филатова: Ахаха. Проспись. Егор Нечаев: Я только рад, что ты по-прежнему нелегальна. Егор Нечаев: Оружие массового поражения. Егор Нечаев: Что делаешь? Агния Филатова: Ем голубцы, переписываюсь с одним гигантом мысли и слушаю мамин ликбез о женском алкоголизме. Оказывается, я лишила ее сразу трех надежд: а) выучить меня; б) выдать замуж; в) похвастаться на педсовете фотографиями внуков. Егор Нечаев: Я тоже синячу. Вкус твой пытаюсь вытравить. Егор Нечаев: ТВОЮ МАТЬ понимаю, как никто. Но проблема не в бухле. Проблема в характере. С твоим ебанутым, ты замуж выйдешь разве что за вибратор. Агния Филатова: Уверена, ты бы с удовольствием взвалил на себя эту роль. Егор Нечаев: У меня режим не «вибро», а ударно-штурмовой – так, к сведению. Агния Филатова: Интересная реклама. Жаль, я не твоя целевая аудитория. Люблю умных. Егор Нечаев: У меня по тестам 187, в курсе, да? Агния Филатова: Мм-м, неплохо. Для Киева – более чем. Поступай со мной на физико-технологический, слабо? Егор Нечаев: Смешная. Хвалю себя, сука, что не повелся на очевидную провокацию, ровно до тех пор, пока в полотне пьяных сообщений не мелькает скрин с веб-страницы того самого универа со статусом: «Заяву подано. Очікує розгляду[1]». «Е-е-еб твою мать…» – медленно прозреваю, продолжая мотать ленту вниз. Агния Филатова: Я тут подумала… Раз у тебя есть на пальце «А», на пути, который тебе никогда не доведется пройти, должна быть «Е». И следом фотка в трусах с расставленными ногами, чтобы сверкануть выбитой на внутренней стороне бедра буквой. В ярости срываю выдох и агрессивно набиваю сообщение. Егор Нечаев: Пизда тебе, Филатова. Тебе пизда. Дверь в комнату открывается, и я вскидываю голову, чтобы увидеть входящего с ремнем в руках Яна. [1] Заявление подано. Ожидает рассмотрения. ---------- Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов. Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов. Секунду спустя доходит: ремень мой. Похерил, верняк, когда в гараже догонялся. В полуразобранном же виде до спальни добирался. Ширинка и та нараспашку. Чем там, кроме позорного строчилова в чатике с Филатовой, занимался – страшно представить. Хорошо хоть трусы на месте. – Очухался? – толкает Ян ровно. Ни криков, ни долбаной суеты. Сдержан. По самообладанию – вопросов ноль. Но чисто на энергетическом уровне такие волны ярости от него валят, что воздух в комнате прогревается, сгущается и тяжелеет. И все же пиздить он меня, судя по всему, не намерен. Зря. Было бы проще. Да и, будем честны, я заслужил. Мать вашу, Киев… В башке сраная каша. Никак не могу переварить все, что за ночь наворотил. – Вставай, – отдает брат команду, швыряя ремень в кресло. И пока я, приподнявшись, стираю с живота непонятную липкую дрянь, объявляет: – Семейный сбор. Сука. Понимаю, что я в жопе. И эта жопа сжимается. Но иначе ведь быть не могло, правда? Сам виноват. – В душ можно? – спрашиваю, бодро вскакивая на ноги. Организму, который я ночью то ли тупо пропил, то ли все-таки бездарно проиграл, такая акробатика ни хрена не нравится. К глотке подкатывают сердце, легкие, желудок и все содержимое последнего, готовясь рвануть наружу. Протухший кабак на плечах резко расползается во всю ширь комнаты, которая, к слову, раскачивается так, словно мы не в стоящем на твердой почве доме находимся, а на ржавой посудине в море берем нахрапом шторм. Этот кабак, очевидно, еще и с трещинами. Иначе откуда такая боль? Ощущение, что последние мозги покидают некогда замкнутое пространство. Стекают вязким жаром по черепу, затылку, спине… До придатка, думая которым я вчера так «круто» поднялся, что теперь разгребать и разгребать. Конечности начинает колотить дрожь. – У тебя десять минут, – отпускает Ян, оценивая мое состояние. Киваю и, пошатываясь, тулю в ванную. Первым делом все-таки выворачиваю желудок. После этого хоть чуть легче становится. Еще трясет, но уже не так люто. Чищу зубы. Осторожно пью минералку, делая паузы и проверяя, не понесет ли на старых дрожжах. И, наконец, лезу под душ. Бриться некогда. Так что просто смываю все дерьмо и, сменив температуру, еще какое-то время стою под ледяным потоком. Выбираюсь, когда отпускает ровно настолько, чтобы в пострадавшей голове снова вскрылся отсек с файлами по Немезиде. Но быдлячее тело, один хер, успевает среагировать. Чисто по-скотски. Похуй ему на уже имеющиеся последствия, стыд, вину, семейный сбор… Поднимает по тревоге член. Все силы в эту проклятую область бросает. Брежу запахом и вкусом А.Г.Н.И.И. Тем, как она ощущалась в руках. Звуками, которые выдавала. И тем, как все это действовало на меня. Твою ж мать… Не там я осторожность соблюдал. Вот где старые дрожжи. Вот где развозит. Да так, что каждое движение отдает вовнутрь огненными волнами. Они поднимаются от паха вверх, лупят в грудь, шею, голову и на перегреве бьющего искрами удовольствия одной плотной волной давят обратно вниз. Кайф там навязчивый, требовательный, мучительный. Сбить выросшую там башню тяжелее, чем какую-либо температуру. Система запущена. Требует действий, слива, чертовой эвакуации половых клеток из зоны поражения. Потряхивает и шатает не на отходняках уже. Из-за любовного передоза. Ебаный ад. Тот, кто наказал меня любовью к Филатовой, выбирал между смертью и этой изощренной пыткой. Чтобы застегнуть штаны, приходится думать о категорически мерзких вещах. Когда появляюсь в точке сбора, остальные уже на месте. Илья, Богдан и кот у последнего на руках со смешанными эмоциями напряженно прослеживают за тем, как я приближаюсь и забиваюсь в свободный угол дивана, а Ян встает и отходит к верстаку. Упираясь в него бедрами, скрещивает руки на груди. Никто не язвит по поводу моего самочувствия, как это могло бы быть в любой другой день, не шутит и, уж точно, не смеется. Ждут разъеба. И Ян не задерживается. – Значит, ты мурыжил Агнию Филатову. Пять лет, – предъявляет по фактам. И сразу же выясняет мотивы: – Решил, что она тебе что-то должна? Я веду плечами назад в расчете вернуть немеющему телу стабильное ощущение пространства. Без той самой тесноты. Без гребаных раскачиваний. Прочищаю горло. Глотаю собравшуюся во рту слюну. В голове, как перед смертью, проносится сразу все. Все, что мы с Филатовой на протяжении этих пяти лет творили. Кадры последней ночи идут медленнее. Затягиваются. Вынуждают мое тело гореть. – Не совсем так, – отгружаю хрипло. – Самый первый раз я к Агнии по делу пошел. После заявления Юнии на тебя про изнасилование. Хотел, чтобы мелкая прилюдно признала: малява сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю, насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как сделать так, чтобы стало хоть немного легче. – И? Разговора, как я понимаю, не получилось? – Она влепила мне по башке! – выкатываю, собирая тот самый градус потрясения, который поймал тогда. Брови Яна оживают – сначала собираются в кучу, а после взлетают. И, тем не менее, удивление не мешает ему выказать четкое одобрение: – Правильно сделала. Я криво усмехаюсь и, опуская голову, качаю головой. – Ты облажался на старте. Двинул в логово, не изучив врага, – заключает Богдан, лениво поглаживая кота. Взглянув на него, допираю: чертова животина – часть спектакля. Тот самый реквизит, который делает его милым и безобидным. Дон Корлеоне, твою налево. – Может, потому что я не воевать туда шел? – режу я едко. – Без разницы, – отмахивается одиннадцатилетняя сопля, не меняя тона. – Поразительная беспечность. – Хватит, – рявкает Ян. – Если я еще раз услышу, как кто-то из вас троих разбрасывается такими словами, как «война», «враги» – следующие каникулы вы проведете где-то в зоне реальных боевых действий. Это понятно? Илюха разводит руки, мол, я ни при чем. Мы с Богданом склоняем головы. Но пару секунд спустя все вместе по итогу дакаем. – Продолжай, – рассерженно подгоняет меня Ян. – После удара по башке у меня что-то сдвинулось. И я решил ее перевоспитать, – толкаю якобы мудро и тут же морщусь. – Не ломать. Просто проучить, – кривлю душой, конечно. Но не касательно намерений. Скорее, относительно действий. – Я разговаривал с ней. Вкладывался принципами… Ей все до лампочки! Вообще похрен. Все слова как об стену горохом. Делает назло. Нападает, – озвучивая, показываю пальцем на шрамы у глаза, на виске, за ухом. – Все от нее. – Ты мне сейчас плачешься? – голос Яна повышается. Я, если бы мог, провалился бы добровольно под землю и остался там жить. Потому как здесь, рядом с братом, чувствую себя таким никчемным, что не хватает наглости поглощать кислород. – Я объясняю, – отбиваю сухо, выдерживая его прямой, жесткий взгляд. – Объясняю, почему это все затянулось. Большую часть треша она сама форсировала. – Треша, значит… – хмыкает Ян. И резко переключается на остальных братьев: – Вы тоже участвовали? – Я – нет, – отпирается Илюха. – Я им говорил, что это хуйня. Егору и Агнии. К слову, ты ее еще херово знаешь… Там только зацепись, уже не вырвешься. Не, Гор, конечно, тоже виноват. Двинулся на этой во… эм… этой теме. Зациклился. Увяз. У самого характер поменялся. «Ебала жаба гадюку[1]» – это про них. Два говноеда. – Говорил? – перебивает его Ян. – А вмешаться пробовал? Если сам не мог, мне сказать? Отцу? Матери? – Не хотел закладывать. – Закладывать??? Этому дубовому гладиатору было четырнадцать! Он с твоего молчаливого согласия мог вляпаться так, что потом только тюряга! А ты, сука, ущемился закладывать??? Илья сглатывает. – Виноват, – признает и замолкает. Я чувствую себя еще хуевее. Просто хуже некуда. Как последнее чмо, блядь. – А ты? – берет Ян в обработку Богдана. – Участвовал? – Пару раз впрягся, – выдает тот обтекаемо, продолжая наглаживать урчащего кота. – Филатова – еще та гадина. Она нам елку внаглую сожгла! Метила на весь дом! Я едва успел, чтобы предотвратить. Так эта стерва приперлась на ДР Егора. Хотела там завершить начатое… Покончить с нами со всеми! Она больная! Околдовала вот его, – окончательно выйдя из образа, тычет в меня пальцем мелкая тварь. – Целовала даже! У меня запись есть. В трех экземплярах, в разных местах – на случай очередного пожара. Егор ее видит, вообще соображать перестает! Как марсианин! Я не выдерживаю и стреляю ему по лбу. Бодя, ясен черт, тут же лезет со сдачей. Кот слетает с колен, когда мы сцепляемся. – Э, бля, – Ян отталкивается от верстака. Просто меняет опору. Но этого достаточно, чтобы всем нам стало не по себе. – Я в ахуе от вас, – цедит сквозь зубы. – Всем скопом мои проблемы решали. Охуенно благородно. Пиздец как достойно. Нашли врага. Девчонку. Плевать, что она дерзкая. Плевать, что бойкая. Девчонка – не равный противник. Никогда им не будет. Я не собираюсь разбирать, кто первый начал, кто больше вложился, кто просто смотрел, кто, блядь, рядом поддакивал или «впрягался» иногда! Все это, сука, настолько ущербно, что будь я вашим отцом, я бы заставил вас менять фамилию! Это уже серьезно бьет. По каждому из нас. В само основание, так что начинает сыпаться то, на чем мы стояли годами. – Ян, не надо так про всех, – давлю я, чувствуя, как внутри все мотает в судорожный узел. – Все-таки тут я виноват. Остальные – настолько косвенно, что значения не имеет. – Еб твою мать, Гор! – взрывается Ян. – Ты, сука, хотел очистить честь семьи? Ты ее еще глубже в грязь затолкал! Не то чтобы я не понимал раньше… Понимал, но старательно бежал от этих мыслей. Скрывался, сука, за какими-то шаткими оправданиями. Не хватало духу признать. Но вот настает момент и иллюзии рушатся. Когда истину озвучивает человек, которому я доверяю больше, чем самому себе, прятаться больше не получается. Приходится принимать. – Знаю, – выжимаю, ощущая, как внутри что-то ломается. – Конец этой истории, – высекает Ян категорично. – Все, блядь, слышали? Любой шаг в сторону Филатовых, и вы будете иметь дело со мной лично. Сердце делает кривой кульбит и уходит на какой-то дурной оборот, плавно выкручивая все нутро до тупого колотья. Столь же медленно, но необратимо из глубин выбивается тяжелое мутное чувство. Это даже не паника. Нечто похуже. Под его напором расходится нормальный воздух и ширится леденящая пустота. – Прям любой? – не могу не выдвинуть. – Я, к примеру, собирался извиниться. Говоря это, уже знаю, что все равно пойду к Агнии. И сегодня, и завтра, и послезавтра… Это уже не тормознуть. Все настолько хреново, что даже Ян не повлияет. Ах ты ж ебаный ты на хуй… Лямбда. Брат, походу, ловит этот пиздец раньше, чем я сам. Стопорится на моей озверевшей роже взглядом и тихо отмеряет: – Богдан, Илья – на выход. Егор, задержись. [1] Ебала жаба гадюку – распространенное в интернете выражение, которое призвано охарактеризовать конфликт, в котором сражается зло против зла. То есть, обе стороны одинаково неприятны, и победа любой из них не приведет ни к чему хорошему. ---------- Эпизод двенадцатый: Без свидетелей. Эпизод двенадцатый: Без свидетелей. Вроде ни Илюха, ни Бодя особо языками не чесали, а с их уходом в гараже как-то чересчур тихо становится. Аж в ушах звенит, пока Ян, фиксируя взгляд на вытатуированной на моем большом пальце букве, вытягивает ту самую паузу, которая необходима для якобы мягкой перестройки режима. – Ты серьезно влюблен? Или просто поплыл? – спрашивает он. Я резко всасываю воздух и сжимаю губы. В виске сухо щелкает. Раз, второй… Пока не разгоняется пульсация. Хрен его знает, откуда в моем организме столько крови, но хватает и на то, чтобы раздуло и повело бурлением вены, и на то, чтобы полыхнула огнем кожа. Полыхнула по всей, мать вашу, площади. С ног до головы. – Хр-кх-м… – грубо прочищаю глотку. Сдвигаю брови и, выдав побольше жести во взгляд, делаю вид, что эта тема вообще мимо меня. И фиксирую эту позицию голосом: – Ты о чем?.. – Дурака из себя не корчи, – рубит Ян сердито. – Не о чем, а о ком. О Филатовой. Агнии. Услышав ее имя, я так резко замираю, словно существует риск, что на следующем движении меня разорвет. Потом, поймав какой-то нерв, все же дергаю башкой. Не разносит, норм. Но в шейных позвонках трещит порядочно. Тяну очередную порцию воздуха. Она обжигает слизистую и, попав в легкие, начинает распадаться на какие-то чужеродные компоненты. Не приносит насыщения. Ни черта хорошего не приносит. Воздействуя на ткани, крайне сильно их распирает. – Я не знаю, – пизжу бездарно. И прячу палец с татуировкой внутрь кулака. Стискиваю так, будто намереваюсь сломать. А он даже не хрустит. Все какое-то каменное. – Тяга присутствует. А насколько все серьезно – хуй поймешь, – блею максимально похерестическим тоном, бегая взглядом по заваленному барахлом гаражу и не находя при этом на чем остановиться. – Блядь… – толкает Ян шепотом. Я молчу и, вроде как, снова не шевелюсь. Но полетевшая по телу дрожь перебивает часть клеток. Я мало того, что ненавижу лгать брату, так еще из-за осознания своих чувств к Филатовой до сих пор ловлю ебейшую тревожность. – Давай так, Гор. Я задаю вопросы – ты отвечаешь. Ок? Что тут скажешь? – Ок. Сглатываю, и за грудиной что-то проваливается. Проваливается так низко, что конечная точка оказывается где-то за пределами моего восприятия. Последнее, что отмеряю – то, как противно тянет вниз желудок. – Ты хочешь ее сугубо физически? Или дело все же не только в физике? Если я каменный, то в моменте крошусь. Плечи, грудь, спина – чувствую, как все это сыпется. Такая вот, сука, дрожь накрывает. Тяжело скрыть. Слышу, как обрывается дыхание, когда плотно смыкаю губы и выдуваю воздух исключительно в рот. Не дальше. Дальше что-то не пускает. Какие-то механизмы клинит. Подергивая пальцами вставленное в бровь кольцо, мозгую над клятым вопросом, пока не возникает критическая необходимость взять свежую порцию кислорода. Выдох получается шумным и крайне нервным, а новый вдох – жадным и слегка свистящим. – Не только, – роняю убито. Снова репа вся горит. Хотя Ян не комментирует. Только кивает и развозит следующую дилемму: – Готов отвечать за нее? Такую, какая есть. Без гарантии, что когда-нибудь она станет покладистой и удобной. Разгребать все? Проблемы ее решать? Поддерживать? Защищать? Сносить ее саму, когда ее кроет? С женщинами бывает сложно. С такими, как Агния – вдвойне. С ее стороны могут быть крики, слезы, срывы, упреки, обесценивания, игнор. Один проеб, и ты мудак. Готов? Стоит она того? Ян говорит, а я все это вижу, как наяву. Швыряет, пока прокручиваю, то в горячку, то в озноб. Местами прошивает электричеством – покалывает, сечет или сжигает в чернь. Сука, лучше бы сразу прямо ответил. Не довелось бы сейчас копаться настолько глубоко и все это выворачивать наружу. – Если помимо истерик и ругани будет что-то, что перекроет, почему нет? – давлю, все еще пытаясь казаться не слишком обеспокоенным, равно как и не особо заинтересованным. Ян же выглядит примерно таким же невозмутимым, как и в те минуты, когда мы обсуждаем спорт. Почему я не могу? Могу! – Что именно? Секс? – Необязательно, – сиплю на пониженных, снова пуская взгляд в странствие. Облизывая губы, распознаю горечь и жар. Влага тотчас испаряется. Странно, что не шипит. Мне, блядь, нельзя думать о сексе с Агнией. От этих мыслей закидывает в чертов ад. – Нормальные разговоры, без подвоха. Прикосновения… эм-м… без провокаций. Поцелуи, без насмешек. Стараюсь помнить, что в нашей семье подобные разговоры – не зашквар. Но, блядь… Из-за того, что речь именно про Агнию, испытываю лютый стыд. Так что, заканчивая, поганю вполне ровный тон гребаным вздрагиванием. С-сука. Благо Ян на реакциях внимание не заостряет. Оценивает исключительно слова. – За этим всем, вроде как, положено идти в отношения. Там вообще все включено, в курсе? Должен быть. Не в лесу же вырос. Но ты, как я услышал от самой Агнии, обязательства на себя брать отказываешься. Так в чем дело? Что с тобой? Слышу ее имя, и меня уже не просто перемыкает… Организм уходит в экстренную перезагрузку. – Ты разговаривал с Агнией? – выпаливаю раньше, чем встают на место все программы. – Да. Виделся с ней утром. Хотел из первых уст знать, что вы тут творили. Я аж на ноги вскакиваю. Какое, на хрен, спокойствие? Бросаюсь метаться по периметру. Внутри все так и рвет. Нереально тормознуть. Растирая ладонями лицо, силюсь избавиться хотя бы от сраного жжения. Один черт, нифига не получается. – Нашел у кого спрашивать! – припечатываю, когда удается застыть. Только вот хоть стой столбом, хоть нет – уже неважно. Эмоционально таскает так – то падаю, то взлетаю. – Ну и что?.. Что она городила? – спрашиваю на срыве. Сердце бахает с такой дурью, что каждый удар ощущается как последний. – Хуже меня только серийный маньяк? Ха-ха. Ян прищуривается. Долго и въедливо изучает мое дерганое, блядь, лицо. И, наконец, произносит: – Ничего криминального Агния не выдала. Показалось даже, что прикрывает тебя. Пару раз пожаловалась только, что ты застрял в патриархате и хотел ею командовать по факту гендерного превосходства, а она не тренажер для эго. Сказала, что в какой-то момент вы оба перегнули, ты после этого не вывез и ушел. Мне трудно анализировать. Не в том состоянии. Догоняю с задержками. Но каждый раз, как только очередная фраза Яна проходит этап распознавания, в моей долбаной башке случается детонация, после которой мозги еще крепче скручивает. – Я не вывез? Я ушел? Ну ни хуя себе! Как всегда, все вывернула под себя! А по факту сама меня послала! Ян молчит. То, что эта пауза опять-таки нацелена не на личное обдумывание ситуации, а конкретно на меня, чтобы дальше не понесло – сомнений нет. Брат поджигает сигарету и медленно ее раскуривает. Я неровными, рваными вздохами привожу в порядок дыхалку. – А ты не думал, что Агния говорит так, потому что так чувствует? – вопрошает минутой позже. – Что ты сделал, чтобы она увидела тебя с другой стороны, Егор? Чтобы выстроить между вами какой-то мост? Чтобы она начала тебе доверять? Гнобил ее за фамилию? – Она меня, как Нечаева, тоже топтала. – Ты рядом с ней себя контролируешь? Прямое попадание. Я резко даю заднюю. – Хуже, чем обычно, но в целом… – язык во рту путается, и это бесит. – Да блядь, ты не понимаешь, Ян. С ней сложно держать себя в руках. Она так мозги пудрит, что все функции, на хрен, отрубает. Осознаешь, что сделал, уже по факту. В моменте тупо не соображаешь. – То есть ты напрочь теряешь управление? – Не то чтобы напрочь… – хриплю отрывисто. В памяти как раз всплывает вчерашняя ночь. Ага, конечно. Не напрочь же. Не я же и тело, и душу слил. Пиздец. Просто пиздец. Что делать дальше??? – Бля, Гор. Ты влюбился – это без вариантов, – раскидывает Ян. – Но ты не готов. А значит, отъебись от этой Филатовой до лучших времен. Посидишь в Канаде, подрастешь, а там видно будет. Я уважаю брата. Но тут меня клинит. Настолько, что все внутри подрывается на восстание. – А ты уже отъебался от Ю? – заряжаю по жести. И Ян стынет. Прослеживаю за тем, как сжимаются его кулаки, и мрачно прикидываю, что он мне сейчас сломает. Челюсть? Ребра? Или все-таки стратегически важные конечности, и Канада сама собой отпадет? Задачка. Но Ян, потому и главный, что умеет сдерживать себя там, где, казалось бы, шансов нет. – Ты не путай, – приземляет суровым тоном. – Я свой выбор сделал. Готов отвечать за Ю и за свои поступки. Полностью. Поймешь разницу – вернемся к разговору. А пока Агния Филатова для тебя табу. ---------- Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика. Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика. Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика. Табу, да? Еще и ночи нет, я у подъезда Филатовых. Не сволочь же. Семью всегда чту. Яна вообще выше всех ставлю. Но в вопросах А.Г.Н.И.И. я не то что роду – сам себе не принадлежу. Какая ирония, скажете вы: шел к Филатовой когда-то ради брата, а теперь при его прямом запрете от нее отъебаться не способен. И я соглашусь. Нихуевая ирония. А что делать? Я не в курсе. Глушу мотор, упираю ноги в асфальт и подаюсь корпусом назад, чтобы вздернуть мотоцикл на подножку. Собирая внимание всего двора, снимаю шлем. – Смотри-ка, здоровенный какой… – У-у… Богатырь… – Красавец… Где мои восемнадцать лет! – Бычок, как бычок… – Спортсмен… – Нарисовался-то… – Интересно, к кому? – Ой, слышали, Лукьянов-то опять к этой своей шалаве из четвертой парадной захаживает… Ростик, перестань гатить мячом! Или вон – матери, которая тебя в такую жару из дома выперла, под окнами иди и гахкай! У меня сейчас разорвется голова! Второй день давление шкалит! – Да ты что??? Не может быть! Он же перед Машкой на коленях ползал! Божился, что не повторится! Ростик, перестань! – Тьфу! Виленовна, ты как сегодняшняя! Вчера божился – сегодня опять за старое. Мужик, что с него взять?.. Вопрос риторический. – Куда ночь, туда и он. Девочка, уведи ты своего пса! Он же гавкает! – Не говори… Нашел себе Шахерезаду! Ро-о-остик! – А зад-то у нее не ахти! Худющая! – Да и Лукьянов, поди, не султан! – Ой, и обсуждать нечего! Тьфу! Утром на Привоз моталась, такие абрикосы за три копейки урвала – обзавидуетесь! – Какие абрикосы??? Где ты их нашла? Гнилье, поди… – Ой-й… Натура у тебя – гнилье, Лариса! Нет чтобы порадоваться за человека! – Да я радуюсь! – Радуешься, когда у других плохо! – Сейчас не выдумывай, ладно? Просто тяготею к справедливости! Закрепляю шлем и двигаю прямиком к лавкам. Бабки тут же обнуляют разговор. Настроившись на сбор новых данных, пялятся абсолютно в упор. Я, понятное дело, особо не парюсь. Устраивая показуху, на ходу подкидываю в воздух ключи, легко ловлю и с улыбкой пихаю в карман. – День добрый, – здороваюсь и на уверенном прохожу к парадной. – Добрый, коль не шутите… А вы к кому? Цепляюсь за трубу, подтягиваюсь. – Ах ты ж, бандюган! Куда полез? – Да он же нам газовую трубу оторвет! – Ну-ка назад! – Назад! Немедленно! Под резкие вопли взлетаю на козырек подъезда. – Ты глянь, совсем с ума посходили! Среди белого дня че творится! Два шага, и я тянусь выше – к ограждению балкона. Еще рывок, и перемахиваю, приземляясь под рядами шлепающего мокрым по морде белья. – Ах… Девоньки, это же квартира Филатовых! Он к ним высадился! К их девкам! – Срамота! – Я звоню участковому! – Звони, Виленовна! А мы с Богуславовной уже поднимаемся к Филатовым… Ты его запомнила??? – Да вроде как… – Я запомнила! Идем скорей! Надо это пресечь! – Кто, если не мы… Дверь настежь, хотя в переписке вражина, забоявшись пропиздов, заявила, чтобы даже не вздумал к ней приходить. Смахиваю занавеску и… столбенею, обнаружив Немезиду в позе догги. Е-е-е-е-е-еб ее, на хуй… Е-е-е-е-е-еб… Я не шучу. Она на полу в коленно-локтевой. Задом ко мне. В лосинах, которые то ли пошиты не так, то ли не из той ткани… То ли с цветом какая-то херня – в определенных точках он темнее… То ли все вместе и все так… В критическом положении эти блядские лосины сдают все анатомические особенности машины для убийств под кодовым названием А.Г.Н.И.Я. Хищные изгибы, беспощадные формы, вопиющие выемки, стратегические припухлости и толчковые впадинки – полностью все. Швов вокруг немерено. Вероятно, именно они, вжимаясь в плоть, большую часть подробностей и подсвечивают. Филигранный расчет производителя. Браво. Нет, блядь. Нет. Не браво. С-с-сука… Все это… Это, бля… Это… Это А.Х.Т.У.Н.Г., господа. В башку так бьет, что слышится звон и ощущается мгновенное помутнение. Защита снята. Дальше беспрепятственно прилетает в солнечное сплетение – да так, что аж воздух ловлю. А после – с нарастающей силой в пах, раздувая и без того проблемную хуевину до рекордных размеров. И, наконец, сердце – инфаркт миокарда, тридцать шесть рубцов, никакой корвалол не восстановит, хоть непосредственно в нем отмачивай. – Х-х-х-х-х-х-х, – на глубоком шумном вдохе фатум Агния плавно проваливает поясницу и синхронно с этим вздергивает повыше попку, раскрывается шире и пружинисто толкается назад. Давит до тех пор, пока не касается ягодицами вывернутых во внешние стороны пяток. Все норм. Норм, блядь. Просто бушующий в моем теле огонь уверенно точится вверх, прокапчивает остатки разума и мигрирует дымом сквозь кости и кожу в открытое пространство. Филатова застывает, а с ней и мой конченый организм. Изуродованное рубцами сердце, в том числе. Все системы. Только член пульсирует так, что кажется, весь ресурс на себя взял – вот-вот разорвется от натуги. Сука-а-а… – Ха-а-а-а, – на столь же громком, одуряюще протяжном выдохе моя чертова погибель возвращается в исходное положение, медленно поднимается с локтей на ладони, округляет спину, прячет голову между рук и, зажимая бедра, замирает. – Мм-мм-м… – выпускает с кайфом на паузе. И снова в самый жесткий режим практики уходит – прогибается, заставляя меня задыхаться и всячески сражаться за жизнь. Я пытаюсь увести взгляд, загнать его куда подальше, под самый потолок, блядь… Почти справляюсь. Но глазные яблоки в какой-то момент так разбалтывает, что фокус разваливается на несколько бесполезных лучей. И я, покружив, как боинг во время крушения, один хер, падаю к цели. Там, где ткань как бы натягивается над заветным углублением, все и сходится воедино. Внимательно смотрю. На уровне неуловимого принимаю сигналы. Сигналы, на которых к хуям ломается характер. Воздействуют же, как тяжелая доза запрещенки: сразу в кровь, а с ней – в корень. Все прочие органы, внешние и внутренние, пережив крайне агрессивные реакции, смещаются, превращая меня в какого-то перекошенного Франкенштейна. Если бы была возможность – Новый год там, или ДР – я, скептик, загадал бы выстоять. Но так как по факту июль, день, и даже звезды не падают, остается верить накопленному. Благо трезв. Сука, надо было еще пожрать для надежности. Что ж… – Ты без трусов? – хриплю с просвистами. Где-то в дыхательных путях, стопудово, есть дыры – из-за них на вдохах теряется кислород, и на выдохах прокрадываются лишние звуки. Обозначаю свое присутствие, а Филатова даже не дергается. Продолжает исполнять, причем с той же размеренностью. Вижу в ее ушах наушники, конечно – не совсем же перекосило. Улавливаю летящий из них вовне минорный шорох. Но предположение, что она меня не слышит, отметаю сразу. Потому как не успевает мой вопрос стихнуть, на открытых участках кожи Немезиды выступают с вольной программой мурашки. Ловлю их по блютузу, блядь. Контрабандными партиями. Одну за другой. И покрываюсь той же ударной сеткой с головы до ног. Жаль, она ни хрена не защитная. Льется ведь между продыхами и убойный голос: – Эти легинсы не предполагают наличие белья. – Пиздец, блядь… – роняю я рвано. Ступаю за порог и приторможенно, как завороженный, приседаю перед крупом Немезиды на корты. Теперь она еще ближе, и в моем рту собирается столько слюны, что приходится пальцами с раскатанных в лепехи губищ подтирать. Сглатываю, но даже это действие ощущается странно. Я как будто давлюсь – в гортани что-то застревает, она тупо деформируется и в потугах силится вытолкнуть пропихиваемое обратно. А так как физически, кроме слюны, ничего и нет, стартуют сраные судороги. Аж слезы проступают, но кое-как все же с этими дебильными рефлексами справляюсь. – Зачем ты пришел? – интересуется Филатова пофигистически, чисто между делом. Продолжает ведь заниматься. Хоть бы хны, блядь. – Мама дома. В любую минуту может войти, – тут ее голос сбивается, и меня при подмене понятий кроет новой волной жара. – Дверь запретили закрывать… – Это йога? – толкаю задушенно, не снимая прицела с выдающейся филейной части А.Г.Н.И.И. Ньютон, в конце концов, доходчиво все объяснил: чем выше масса тела, тем больше сила притяжения. Кто я такой, чтобы опровергать? Тащусь от этой задницы. – Почти. Зачем ты пришел? – Почему почти? – Потому что я комбинирую… – говорит Агния, уходя в прогиб настолько, чтобы, не коснувшись грудью пола, скользнуть над полом практически до лежачего положения. – Зачем ты пришел? С физикой все ясно. А с физиологией? Она никак не предусматривает подобного, но мое долбаное сердце мечется по всему телу – из угла в угол, отбиваясь от стен и швыряясь в обратную сторону. Скорость растет. Доходит до того предела, который уже не способен фиксировать человек. – Затем, – засаживаю грубо, чтобы хоть как-то негостеприимную сучку заткнуть. Она тормозит свое чертово занятие, ведет головой в сторону и настороженно ловит выданную мной волну. А после… Нет, не сворачивает все. Выгнувшись, отрывает одно колено от пола и принимается делать махи в сторону. Вся Филатова – сплошная пытка. А эта поза, с демонстрацией того места, у которого я, зафиксировав ее ногу в воздухе, мог бы отлично уместиться – уже конкретный перебор. Перехватываю эту самую ногу и стискиваю. Но сам, ясен хер, не прижимаюсь. Не бухой же. Еще немного ума в запасе имеется. Да и… Чертова Немезида! Она лягается, прям как лошадь. Даже круче. МС же. Лупит и в бок, и в грудачину, и в бедро. Чтобы справиться, приходится поймать за стянутые в хвост волосы. Дергаю назад, вынуждая запрокинуть голову и замереть. – Чего ты добиваешься, постоянно провоцируя меня? – гаркаю глухо. Но и тут она обходит. – Твоего проигрыша! Неоправданно легко подается и буквально влетает своей блядской задницей мне в пах. – Ы-ы… – рыкаю из глубин, прикусывая на крайней ноте язык. И тут же, пытаясь вытолкнуть застрявший где-то между грудью и глоткой воздух, затягиваю ломаный мычащий стон: – У-у-мм-м-м… В глазах темнеет. Вот прям черная пелена. И звуки все через толщу, с пульсацией и долбаным эхом. Ориентируясь исключительно на инстинкты, бросаю ногу и волосы и резко зажимаю всю ее руками. Вроде напрямую не прикасаюсь – правой пятерней левое предплечье перехватываю и затягиваю до нуля. Но контакта предостаточно, чтобы у меня с хлопками вынесло, на хрен, пробки. – Перестань ерзать, – практически рявкаю. А ей хоть бы что! Продолжает изворачиваться, натирая меня до такого состояния, что перед глазами, в той самой темноте, возникают белые мухи. Я бы мог, конечно, стиснуть сильнее, но желания причинить боль нет. Несмотря на то, что она мне затылком заряжает сначала в подбородок, потом – в нос. – Уймись! – Не смей мне приказывать! – Ночью тебе вроде как нравилось… Из-за этого напоминания еще сильнее бесится. Рычит от злости и начинает биться, чтобы развернуться. Даю ей такую возможность. Ушлая же, будто шило в заднице. Хотя, блядь, какое, на хуй, шило? У нее там атомная станция. Осторожно вывести из строя шансов нет. Пусть перекипит. – Мне? Нравилось? Еще не протрезвел, что ли? Первый ее взгляд снимает с меня верхний слой кожи. Второй – прожигает до глубинных тканей. А потом она теряется. Я прям вижу потерю равновесия, жуткий страх, резвую панику… Превозмогая последнюю, Немезида кидается в лобовую. Я сохраняю неподвижность, даже когда она, открывая рот, вгрызается мне в губы зубами. И она, напрочь потерявшись, застывает, так и не дожав челюсти до реальных повреждений. Оставаясь в этой сцепке, окидываю ее хмурым взглядом, явственно ощущая выравнивающее общий эмоциональный фон превосходство – даже если она лютая пантера, я зверь помощнее. Оба это осознаем. Принимаем. Я прикрываю веки и на правах сильного спокойно подаюсь ближе. Агния разжимает зубы, прячет их, но далеко не ускользает. Дышит в ожидании, пока я влегкую трусь о ее губы своими, а потом без всякой дерзости, выводя из строя часть моей выдержки, вполне ласково чмокает своими мягкими, сочными. До потери пульса, блядь. Но я не двигаюсь. Задерживаю контакт, даже когда слышу тихий смех Немезиды. В нем нет издевки и желания задеть. Он теплый, очень похож на счастливый. Все нервы от него дрожат, как стекло, которое вот-вот разлетится, и, тем не менее, каким-то чудом остается целым. – Ян запретил нам воевать, – говорю, не открывая глаз. Обнимаю чуть крепче. Она не сопротивляется. Льнет по встречке, еще раз чмокает и, собирая экстремальное количество мурах, ведет ладонями по стоящим дыбом у меня на голове волосам. – И что теперь? – выдыхает едва слышно. – М? – Придется менять формат. – Мм-м… Давай поменяем. – Я понял сейчас. – Что именно? Незаметно падаем в шепот. – Что чувствую, когда слышу твой голос. – И что же?.. – У меня кончает душа. – Мм-м… Наверное, с моей на твой голос случается то же. Из коридора летит шум, но нам уже похрен. Сходимся губами и полноценно, без спешки и какой-либо жести, с трясучим жаром плотно и липко целуемся. Медово, блядь. До передоза. – Повтори… – шуршит Филатова где-то между горячим и сладким. – Что? – Про голос… – Когда я слышу твой голос, у меня кончает душа, – проталкиваю пьяно, фактически не отрываясь от ее губ. Смакую как дурной. Жадно. В затяг. Так увлечено, что разомкнуться удается, лишь когда распахивается дверь. Подбирая сорванное дыхание и слюни, вскидываю взгляд. В проеме охреневшая мать. Бабок нет, и на том спасибо. ---------- Эпизод четырнадцатый: Йобаи. Эпизод четырнадцатый: Йобаи. Во-о-о дела… Приехали. Мать поймала в моей спальне парня. Да еще какого! Самого, блядь, Нечаева! У нее шок, у него шок… А я что-о-о??? Как это разруливать??? Я, может, сама в шоке! Твою налево!!! Не может, а в шоке! Точно в шоке! Он же только что… Егорыныч продавил меня! Вообще на изи! Я даже не поняла, что случилось. Ударилась в него, как в стену. А он, не дернувшись, с поразительной, явно краснокнижной – чисто Нечаевской, нах – та-а-акой мужской уверенностью встретил, что внутри меня вдруг вскрылось нечто истинно женское. Вскрылось, восторжествовало и через бессознательное признание доминирующей силы увело в покорную мягкость. Все, что Нечаев говорил… То, как взглядом владел… Как пылко и чувственно целовал… Как на все эти манипуляции каждым, даже самым крошечным нервишком отзывался мой организм… Как я развращалась в его руках, перестраивалась, влюблялась… Как он сам реагировал… Я не могу об этом не думать. А думать об этом нельзя. Накрывает же. Страх как! Ой, ма-а-амочки… Ну, со-о-о-обсна! Мама! С ней нужно что-то делать! Срочно! А то ведь устроит сейчас Шемякин суд! – Мм-м… Мам! Знакомься! Нечаев! – с вынужденным юморком иду на опережение, задавая будущей беседе легкий тон. Мама отмирает, чопорно взбивает рукой уложенные в шикардезную волну волосы и интеллигентно прочищает горло. – Вижу, что Нечаев, – толкает на звенящем нерве. – А что он у нас делает? Как попал сюда? Почему вы на полу? Что творите вообще? В такой позе! В своем уме?! – Ой, мамочка, он йобаист! – выписываю невозмутимо. Тык, тык, тык, тык, тык… – дергается у мамы под глазом, дергается у Егорыныча под глазом и где-то там у меня. Довольная же! Аж бомбит! На глазах у пораженной каким-то громом матери обвиваю шею Нечаева руками, трусь об него носиком и с самым счастливым видом прижимаюсь щечкой к щеке. Громила, правда, злится и пытается спихнуть. – Не думаю, что это норм, – бухтит, как дед. О, благороднейший из благородных! К счастью, я уже просекла, где заканчивается его благородство. На нем и держусь. Это, знаете ли, надежнее, чем на нефтяной скважине сидеть. Краешком зацепилась, и уже неохота слезать. Ядерный потенциал же. Фигня, что опасно. Зато какие перспективы! – Е-ебаист??? – повторяет мама, багровея. – И ты мне об этом вот так вот прямо говоришь? В чем я просчиталась, дочь? Где ошиблась с твоим воспитанием?! Хохочу. – Понимаю, звучит эффектнее, чем: «Мама, я полюбила бандита!». – Прекрати сейчас же! Какая еще любовь! Слезь с него немедленно! Ей просто везет. Нечаев со мной справляется. Подрываясь на ноги, подкидывает в воздух, а после вынуждает рядом приземлиться. Ставит перед собой. В жарком любопытстве верчусь, чтобы убедиться… Да, все верно! Он прикрывает мной торчащую под штанами боеголовку. С коварной улыбочкой подмигиваю красному как рак Дракону и позволяю себя закрепить. – Всегда пожалуйста, дорогой… – Молчи, – пыхтит без гласных. Я продолжаю сиять. Шаловливо косясь на возвышающегося сзади красавчика, посылаю ему воздушный поцелуй и с улыбочкой демонстрирую пальцами знак «ок». Он закатывает глаза, пускает через нос «дым» и, бросив на меня еще один выдержанный взгляд, по-нечаевски стоически сжимает челюсти. Когда чинно замираем перед мамой, оставляет на моем бедре свою лапищу. Просто придерживает на нужном месте, но моему организму плевать на практичность. От ладони Нечаева точатся импульсы, а я же живая и чувствительнее любой лабораторной крысы. Стоит подать энергию, и все откликается. Действие рождает противодействие – вполне объяснимо. Господи… Внутри все гудит от перегрузки, несмотря на то, что мама, мягко говоря, сбивает волны. Ни о ком, кроме Нечаева, я думать не могу. Но мне же нужно его спасать. Я всегда его спасаю. Это важно. – Йобаист, мама, от термина йобаи. Йо, йо, йо-баи. Культурное явление, – раскидываю с акцентом, словно рэпер. И тут же включаю тот самый возвышенный тон, которым положено читать доклады по историческим фактам: – Дословно – «ночное посещение». К русскому матерному глаголу никакого отношения не имеет. Йобаи – традиционный японский обычай, широко распространенный с ранних лет периода Эдо до начала периода Мэйдзи. Этот обычай подразумевал проникновение парня в дом понравившейся ему девушки с целью вступления в половую связь. Таким образом он заявлял о серьезности своих намерений и желании жениться. Тот самый йобаист, «желающий» жениться, издает уже характерные для себя звуки, когда ему приходится выдыхать в рот под плотно сжатые губы, давиться этим воздухом и, в конце концов, дробно его через них проталкивать. – Я убью тебя, – рычит мне в ухо почти на беззвучном, жестко вдавливая при этом в бедро пальцы. Ловлю все вибрации. И те четкие агрессивные с магнитудой в девять баллов, которые исходят от физического тела, в том числе. Что ж… Так бывает, когда гору трясет. С удовольствием принимаю, хоть и существует риск, что эти колебания меня развалят. Страшусь, но кайфую. Подсела же. Зависима. Мамочка моя хоть и воспитанная, но не Нечаева. Краснокнижной выдержкой не обладает. Пискнув, хватается за сердце. – С ума сошли?! Чем ваше «культурное явление» отличается от того самого русского матерного? Ничем! – отчитывает криком. В ужасе смотрит на стоящего позади меня Нечаева, на его руку у меня на бедре, на мою разобранную кровать… – Господи! Это возмутительно! Немедленно прекращайте! Я не разрешаю! Никаких половых связей! Никаких женитьб! Слышу, как Егор сдавленно прокашливается, и вовсю хохочу. – Мама, мама… Еще не ночь… – намекаю и шагаю к ней, чтобы обнять. – Ты же мечтала выдать меня замуж. В чем проблема? Она на миг аж из реальности выпадает. Напрочь не понимает, о чем я говорю. Всерьез? Или все же шучу? А может, все происходящее и просто дурной сон? Вижу по глазам, как ее шатает. Собирая силы, чуть тише, но противится: – Не за одного из Нечаевых! Эта проклятая семейка чуть не уничтожила нас! Бабушка умерла!.. Мне становится стыдно. Чувствую не один укол совести. Однако… Как еще мне из сложившейся ситуации выкручиваться? Есть как есть! И назад уже не отмотать. – Так уж вышло, что Егор Нечаев – единственный вариант. Наш последний шанс. Влюблен в меня до беспамятства! – закидывая эту бомбу, не прекращая гладить маму по плечам, оборачиваюсь. – Вот уж пять лет… До искрометной дрожи яростью охреневшего от такой подачи Егорыныча упиваюсь. У-у-ух! Взгляд просто бешеный. Все вены наружу. Мускулы вздулись и агрессивно ходят. Кожа на кулаках, да и в других напряженных местах, чуть не трещит. – С ума посходили! – повторяет мама отрывисто, с той самой паникой. – Кстати, я же долгое время была влюблена в Святика, знаешь?.. Из двух зол, как говорится… – бросаю расчетливо, на манер утешения. – Какого еще Святика??? Усманова?! – мама ожидаемо принимает это известие, как худший из сценариев. – Нет, вы точно все с ума посходили!!! – Почему ты Юнии такого не говоришь? – негодую мимоходом. – Боже мой, Агния… Дочь… Юния против тебя – белая и пушистая! – Вот так вот, да? А я, значит, черная? И долго у нас в семье будет процветать расизм? – Прекрати паясничать! – прикрикивает. – Я на грани! – Угу… – притормаживаю, понимая, что должна это сделать. И профессионально меняю тему: – А ты зачем пришла-то? – Чтобы ты мне вареники лепить помогать шла… А тут эти сороки примчались! Господи! Ой, что будет!.. – вспоминая о соседках, которые сегодня стали свидетелями «проникновения» Нечаева в нашу квартиру, снова за сердце хватается. – Разнесут же по всему району! Как пить дать – разнесут! Мало нам «славы»… – Мы поженимся, и все успокоятся, мам! А вареники мы тебе вместе с Нечаевым лепить поможем. Правда, верзила? Давай! Сделай моей душе приятно! – флиртую, припоминая те самые признания про «кончает душа». Я ночь переварить не успела! А он новых впечатлений навалил! Да еще каких! Даже сейчас, при маме, смотрит так, что на мне плавится фитнес-костюм. – Тем более насущная важная тема есть! – это уже маме, но все еще поглядывая на Егорыныча. – Мы с Нечаевым вместе в Киеве учиться будем. Может, снимете нам вскладчину с его родителями квартиру? Вы же любите экономить, м, мам?.. ---------- Эпизод пятнадцатый: В гостях у сказки. Эпизод пятнадцатый: В гостях у сказки. Японские обычаи? Половые связи? Намерение жениться? Общая квартира? Я в таких трихуях, что путь от комнаты до кухни режу на каком-то, блядь, бессознательном. Подгоняемый ветром в голове, не иначе. Какие еще вареники? Меня в этом доме интересует только один. Конкретный. Вареник Немезиды. И ее мать это, вроде как, считала. Странно, что еще не вызвала наряд. Плетется за нами, будто не в себе. Хотя чему я удивляюсь? Самого Агния так отшайтанила, что забыл, зачем явился. Хрен знает, какое именно зло замышлялось, когда Филатовы ее «лепили», сейчас, как никогда, ясно: управлять они ею уже не способны. Е.Б.У.Ч.И.Й.С.Л.У.Ч.А.Й. Кто бы мог подумать? Я уже за столом. – Хочешь мою версию событий? Прости, но раз тебе не говорит об этом твой психолог, мам, скажу я, – разыгрывает Агния филигранно, кидаясь выполнять сразу несколько действий: фигачит по кнопке включения электрочайника, открывает шкафчик, достает кружку, заварку, выпечку… С ней-то никакой дипломированный под завязку специалист не справится. Мне лично пять лет понадобилось, чтобы вкурить одну простую механику: во время некоторых своих выступлений Немезида намеренно расхуяривает твое внимание ударным потоком информации и навалом физических действий. – Вы с папой живете во фрагментированном мире, – говорит, кидая в кружку пакетик черного, три ложки сахара и еще какой-то загадочный порох. Чаю надежду, что не прах бабки. – Все, чего вы добились в терапии – так это принимать определенные блоки реальности, – лупит дальше, лихо шинкуя на с грохотом сброшенной секунду назад с крепежа доске лимон. Шеф адской кухни, чтоб ее. – Но ни ты, ни папа так и не научились проводить между этими блоками связь, – добивает, швыряя к заварке и прочему кривой ломоть цитрусового и заливая все это добро едва успевшей закипеть водой. Тут я попутно делаю еще один вывод: в тонкостях чайной церемонии Немезида полный нуб. Мать сначала дергается, чтобы вмешаться и не дать ей бросить лимон на одном этапе с заваркой, после – чтобы сказать, что кипятку положено отстояться, но, сшибаемая ураганом действий, каждый раз притормаживает и снова замирает, беспомощно наблюдая за творящимся хаосом. – Не выборочно, мам, исключительно там, где безопасно для вашей психики, а полностью. Там, где надо пересматривать себя, признавать ошибки и брать за них ответственность. Не только же среди чужих искать виноватых! – подводит итог, погружая в кружку чайную ложку и заколачивая в ней настоящую, блядь, бурю. – Нечаевы не хуже нас, – с этими словами ставит набодяженное пойло передо мной. – Угощайся, сладенький! Е-е-ебать… Что здесь сладенькое, так это улыбка Немезиды. У меня, сука, аж сахар в крови повышается, сиюсекундно повреждаются нервы и отказывают некоторые органы. Член, увы, к временно почившим не относится. Его сиропной кровью не уложить. Как раз наоборот, прочнее стоит. Есть изделия, застывшие в камень с помощью соли, а мы вот практикуем сахар. А еще у Немезиды рук, как у Шивы: не успеваю я сморгнуть пелену, как она кидает на блюдце с золотой каемочкой пирожок и со стуком приземляет то рядом с еще трясущейся кружкой. В гостях у сказки, вашу мать. – Я не просил, – отгружаю сухо. Но Ага тупо по своей программе идет, а потому, не реагируя на мои слова, хватается за зревшее до этого под полотенечком тесто. «Царевну-лягушку» помните? У нашей Королевы, конечно, нет рукавов – она же по сей час в чертовом лифчике рассекает, – но волшебства не отнять. Херак – и на стол, мне в чай и прямо в рожу сыплется мука. Херак – и плашмя на посыпку падает явно охуевшая от таких дерзких приключений лепешка. Херак – и на стороны разлетается еще щепоточка, а если точнее, то целая пригоршня переработанной пшеницы. – Тут я сама… – пытается возражать мать. – Нет, погоди! Тебе же нужна была помощь. А я еще не все сказала, – заявляет Немезида, принимаясь выбивать из несчастного замеса дух. И снова вздымается завесой мука. И снова нам расчетливо заливают баки: – Мужчины тоже как тесто, ма. В некоторых забывают добавить яйца. Получается черте что! Но это не про Нечаевых, ма! Они все с яйцами, ма! Бля-а… Блестящий пассаж. И похрен, что логики ноль и без подготовки. Главное, вовремя. «Мои мысли! Мои скакуны!» – вот как это называется. И мы с той самой ма на пару за ними пытаемся угнаться. – Агния! – вопит Филатова, не отнимая руку от сердца. Она у нее там, походу, уже примерзла. – Господи Боже мой! Какая испорченность! А эта зараза, не прекращая поколачивать тесто, смотрит мне в глаза и так звонко, да так, мать вашу, мелодично хохочет, что у меня, сука, полтела сводит. Насчет души… Не до оргазмом, да. Атмосфера все же не та. Но, блядь… Ее растягивает, как баян. На максимум. С теми же скрипами. А потом так резко сворачивает, что уходит из груди весь воздух. И вспыхивает воспаление. То самое, лютое, что выкручивает уже не просто нутро, а центральную кость всей клетки. – Следи за языком. Рядом мать, – говорю ей сурово. – Я слежу. Вот он. И выкатывает свой чипированный, чтобы меня подразнить. Сука-а-а… Как же она меня доводит! Возбуждение перманентное, острое, мощное… Тупо агрессивная хроника! Понимаю, как это трэшово, учитывая надзор, но сделать с собой ни хрена не могу. Смотрю на Немезиду – и все, в дрова. Никакой алкашки, еб вашу, не надо. А она еще языком этим, на всякий случай, орудует. Последние жилы, чтоб ее, вытягивает. Долбаное тесто, к слову, уже у нее над головой. Вертит как пиццайоло. Виртуоз, блядь. – Притормози, сказал, – давлю жестче. – Я в твоих концертах участвовать не нанимался. Еще один финт, и меня здесь не будет. Доходит. Медленно, но тормозит свои мансы. С непонятным выражением лица сдает позиции. – Ок. Мать косится, хотя до этого силилась на меня не смотреть. И явно недоумевает. Недоумевает настолько, что выходит из транса. Мечет взглядом – на меня, на дочь, на меня, на дочь… С трудом определяется с реакцией: – Да пусть убирается! У нас столько проблем… – Ма-а-ма, – накрывает Немезида резким, угрожающим тоном. Двинув на нее, трясет указательным пальцем. – Если вы с папой не примете Егора, я не то что в Киев с ним уеду! Я с ним в Канаду сбегу! Точкой этому ультиматуму служит феерический бросок многострадального теста. Стол качается, и из кружки проливается чай. Я хуй знает, что здесь происходит. То, что меня в этом доме ненавидят – это понятно. Шкурой, сердцем, всем нутром ощущаю. Так какого черта одна за меня замуж собралась, а вторая это проглатывает?.. Когда Ага отходит к окну и стынет там, сжимая себя руками в явных попытках успокоиться, ее мать ведь не больше полминуты мнется. С такой-то стимуляцией… – А что ты думаешь, мам? Не получится?! Хах… Егора в любой хоккейный клуб возьмут, ясно? Он профи! А я… Я себе тоже везде работу найду! И поступить смогу куда угодно! И выучиться! И поминайте как звали! – находит, блядь, удачную формулировку. С уверенностью манипулятора девяносто девятого уровня убеждает, что то, что ей нужно, в интересах всех. – Хорош, – вмешиваюсь, чтобы остудить пыл ненаглядной. – Не говори такого матери. Еще откинется, я виноват буду? Мне зачем? Только вот не успеваю я развернуть отповедь, Валерия Ивановна подплывает к столу. – Тесто слишком мягкое… – толкает сдавленно, берясь за раскуроченный дочерью замес. – Надо бы муки подмешать… ---------- Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено. Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено. – Не подумай ничего лишнего, Нечаев... Это я так… Только бы маму успокоить… – отвешивает Агния небрежно, когда Валерия Ивановна, раскатав тесто и оставив нас лепить те самые вареники, ненадолго покидает кухню. – Не по серьезке. Чисто чес. Не по серьезке, блядь. Лучше бы она меня по роже ударила, чем вот так. Не то чтобы я хочу прям все взаправду. Никак нет. Но из-за чертовой легкомысленности Немезиды, из-за ее уникального, основательно безумного стиля мышления, из-за ее неподражаемого таланта стебаться, из-за того, как цинично она жонглирует чужими чувствами… Сука, из-за всей этой ебучей зашкварщины внутри что-то ломит в крошку. – Хера се у тебя методы. Успокоила так успокоила. Сильно. Мать чуть не отъехала, – замечаю с тем же пофигизмом, тупо ей в тон, спокойно защипывая края вареника. Намеренно этому процессу больше внимания, чем самой Агнии, уделяю. Но и на нее, конечно, поглядываю. На то, к примеру, как она бездарно, абсолютно «на отвали» лепит свое изделие. И на сдерживаемое все тем же спортивным лифчиком национальное достояние. Я человек традиций, вы же в курсе? Отложив готовый вареник на доску, лезу рукой под стол, чтобы незаметно поправить стояк. Похрен, что в муке все. Отряхнусь. – Ты не знаешь маму, – отрезает Филатова, не преминув покоситься в сторону распахнутой настежь двери. – Если бы я не играла на опережение, она бы тако-о-ое устроила! Здесь бы уже была пожарка, полиция, телевидение, администрация… – расписывает, как я понимаю, стандартный план мероприятия, одновременно пытаясь свернуть напрочь разваливающийся в ее руках вареник. – Че ты лепишь? – не выдерживаю, отбирая у нее эту херь. – Разве не видишь, что слишком много начинки ввалила? Тонна сахара и десять ягод, – выбрасываю половину. – У тебя же вроде порядок и с пространственным воображением, и с математикой. На этот кружок теста достаточно трех штук вишен. – А я люблю, когда много всего… – Угу. Все на раз. – I want it all, and I want it now[1]… Слов достаточно, чтобы градус кипения моей крови стал на единицу выше. Но я, не подавая вида, якобы без напряга доделываю работу. – Порядок с математикой и полный беспредел с чувством меры, – заключаю, отбрасывая спасенный вареник к остальным. – Ты бываешь таким занудой, Нечаев. Тихий ужас. И, тем не менее, зачем-то лезет, чтобы без какого-либо предупреждения ошпарить ладонью затылок и оказать масштабное – физическое и психологическое – давление грудными доспехами мне на плечо, которое каким-то, блядь, чудом превращается в держателя самого большого пакета нервных окончаний в моем теле. Ощущаю ее так, словно этот чертов кусок плоти вышел на прямой контакт с членом, сердцем и мозгом. И это, пожалуй, самая хуевая коллаборация из всех возможных. А Филатова, ко всему еще, шарахает губами по щеке. Прошивает так, что мозг покидает связку. Его, сука, на хрен вышибает. – Ах, покраснел как… Задымился, Нечаев, – шумит мне в ухо. – У меня из-за тебя тоже вся кожа в иголочку, видишь? Это что-то на высоком? Про-о-о… любовь?.. Хочешь меня потрогать? Хочешь почувствовать?.. – Прекрати тарабанить. Сядь нормально, – отгружаю с потугами, силясь создать четкую видимость того, что у меня все ровно. Заклеиваю очередной вареник, пока она липнет, и даже сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. – Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, – присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва. – О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос. – Всего пять. На тебе. – Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня? – Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю «пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?! Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах. – В лоб идешь?.. – А хули издалека?.. Так же не понимаешь. –Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить на что-то приличное. – Ты и приличия?.. – усмехаюсь. И сразу же зверею. Потому как она заряжает: – Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок. – Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь! – Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев. Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом. Вдох. Выдох. Аутентично. Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки. – Твоим первым я пахну. Привыкай. – Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ. Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас. И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус. Лютая туса. И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели. – Воспитание? Когда ты опошляешь своим присутствием мир? Немезида растекается в той загадочной улыбке, после которой мое потерянное сердце разъебывает нутро до формы гиперкуба. Зараза. – Это я-то, мой духовный друг? – А что, я? Опорочены даже эти чертовы вареники. – Думаешь, их нельзя есть? – Я бы обожрался. Это честно и прямо. С этим ударом сгорают очередные границы. Филатова дергается, чтобы поцеловать… И, конечно же, именно в этот момент в кухню возвращается ее мать. – Посол Нечаевых у нас в гостях! – заводится Ага, резко меняя маску, необходимую для следующего акта пьесы. Отстраняясь, ловко уходит в сторону. – Хочешь, докажу, что этот посол не осел? А? Смотри, мамочка, какие он вареники делает! Идеален во всем! – выбивает задорно, на манерах демонстрируя доску с готовыми изделиями. – Ну скажи же? Скажи? Даже у Юнии хуже! Мегера помалкивает. То, что согласилась терпеть мое присутствие, не значит, что готова со мной общаться или, не приведи Господь, хвалить меня. Кивает, чтобы Агния отстала. Я так же молча возвращаюсь к работе. – Да расслабься ты, мам, ну! Он же не раскидывает у нас по квартире свои гаметы[2]! В словейобаист хоть и есть частицааист , нам до свадьбы точно-точно ничего не грозит! Егор воспитанный и очень ответственный! Ой, знаешь, какой он надежный!!! Я за ним, как за стеной! Смотри, мам, у него на пальце первая буква моего имени! Он меня страх как любит! Ты из-за вчерашнего переживаешь?.. Так ты не переживай! Егор, скажи, что это была твоя рубашка! Скажи, что я совсем чуть-чуть выпила! И следы на шее – это потому что кожа нежная! Случайно получилось! У Егора по тестам сто восемьдесят семь, мам! Мы с ним вместе физико-технологический порвем! И работать пойдем в науку! Как семейство Кюри[3]! Мария, какая умница, мам, заложила основу лучевой терапии в онкологии! Вот это вклад! Я тоже когда-нибудь Нобелевку получу! Скажи, Нечаев? Ты в меня веришь? Он в курсе, как я химию щелкаю! Да и физику! Но с физикой он мне еще и поможет! Уже не раз помогал, мам! Он гений, мам! Помнишь олимпиаду по физике, после которой меня отстранили? Так это я тогда с ним подралась! Не поделили победу, пф-ф… На самом деле все проще, но сейчас не о том! Мы отлично ладим! Мы дополняем друг друга, мам! Пока у меня дергается глаз, у Валерии Ивановны ходит ходуном пол-лица. Но мы оба молчим. Пусть в речи Немезиды дохрелион логических несостыковок, все эти конструкции настолько сложные и, ко всему, летят с такой скоростью, что перерабатывать трудно, не то что возражать. Да и разве можно не доверять человеку со столь широким взглядом? Пусть все ее слова будут ложными, мы хаваем, подвисая на экспрессии. Так с варениками и управляемся. – А стул меченым был, ахаха. Не открестишься теперь. Насидел на вечность со мной, – выдает Агния, когда встаю. В любой другой момент я, может, и вступил в конфронтацию. Хотя бы поинтересовался, что она городит. Но с третьей ногой не до скандалов. Тем более при матери. Спокойно мою руки, когда она лепит: – Чай мой вкусным был? А пирожок? Ма, дай ему еще моих голубцов отведать! Тут я относительно быстро включаю мозг и сливаюсь. – Какие голубцы? Давно домой пора, – бубню, продвигаясь к окну. – Выйдите, пожалуйста, через дверь. Это первая и последняя просьба, с которой ко мне обращается мегера. Подчинюсь, чтобы не заострять. – До свидания, – кидаю вежливо. Валерия Ивановна не отвечает. От мысли про новое «свидание» ее перекашивает, чуть не трясет. Ну и ладно. Положить вообще. С ровной рожей иду на выход. Поразительно, конечно, но никто не стреляет в спину. Только Немезида увязывается провожать. – Там такие бабки… – гасит, нагоняя. – В курсе. Не проблема. – Нет уж! – отпирает на взводе, явно имея со «спецотрядом пенсионеров» какие-то личные терки. – Мам, я скоро буду! Не смотри так! И пол я помою! Подумаешь, натоптал! – Кофту набрось… Куда в таком виде?.. – все, что роняет мегера. Ага срывает с вешалки джинсовую рубашку, натягивает и устремляется за мной. Перед самым выходом из подъезда цепляет под руку. Удивляюсь, но вида не показываю. Важно, с жестким вызовом – наглости-то обоим хватает – минуем дворовой штаб. Никто и слова не говорит. Только морды демонстративно воротят. Вообще по цимбалам. Останавливаемся с Немезидой, как только отходим подальше от всех. – Когда ты перестанешь трещать про любовь? – отчитываю, потому что из всех вопросов именно этот первым в глотке стрянет. – Когда ты перестанешь отрицать! Смотрю на эту, мать ее, ученую, открывая новые радиоактивные химические элементы в своем, блядь, собственном организме. Вот что за напасть?! Где она на мою голову взялась?! Да помню, нах… Сам нашел. Кретин же. – Ты ненормальная, – чеканю весьма и весьма сдержанно, не выдавая и сотой доли того, что бомбит изнутри. Филатова отражает почти безразлично: – А ты типа нормальный?.. – Оглядываясь по сторонам, шурует себя ладонями по плечам. – Я замерзла, – объявляет, бросая новый провокационный взгляд. С дожимом, вашу мать. Лето, плюс тридцать, она еще и в джинсовке… И вдруг «замерзла»?.. Песня! – Обними меня, чудище! – выпаливает, поняв, что я не собираюсь реагировать. Вот дерьмо… Густо выдыхаю вбок и шагаю, чтобы принять на грудь. Зачем?.. Так дебил же. Лупит, конечно, яро. Смыкая руки у Немезиды на плечах, дергано прикрываю глаза. – Нормально обними, а?.. Сука-а… Ей еще и не так? Все не так! Сцепив зубы, подгребаю ближе. – Мм-м… Горячий… Пахнешь… – шуршит по нервам, вызывая не просто похоть. Полный сбой. – Расслабься!.. Расслабься, а?.. Прикладываю усилия. И только я, блядь, расслабляюсь, бьет жаром в кадык: – А у тебя прям постоянно стоит? [1] I want it all, and I want it now (англ.) – Я хочу все, и я хочу сейчас. [2] Гаметы – специализированные половые клетки. [3] Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри – семейная пара ученых, которые провели фундаментальные исследования излучения, объявили об открытии полония и радия, а сама Мария ввела в обиход термин «радиоактивность». Их работы стали основой ранней лучевой терапии – лечения опухолей с помощью излучения. ---------- Эпизод семнадцатый: Кривые стратегии. Эпизод семнадцатый: Кривые стратегии. «Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена…» Позволять памяти крутить аудиозапись этого и других тотально-доминирующих, лобовых, до отказа перегруженных заявлений Нечаева – все равно, что добровольно идти к краю пропасти. Шаг, и еще один, и еще шажочек… Благо он не в курсе, что со мной происходит. Трижды благо, что не знает, что я делаю с собой в ванной. Запахнув халатик, с прикайфученной улыбочкой покидаю оскверненное место. «Я бы обожрался…» Ну как тут не вспоминать? Эти грубые срывы Егорыныча – мед для ушей. Для души – медовуха. Для либидо – мака перуанская. Идеально. В районе кухни цепляю хвост. – Кто-то умер? – выдыхаю, не оборачиваясь. Только пояс халата потуже затягиваю. Не холодно. Напротив, душновато. Разгоряченная же после долгого лежания в ванне и остальных процедур. Просто, как это чаще всего с мамой и бывает, возникает потребность отгородиться. – Перестань ходить за мной с таким скорбным лицом, – прошу с плохо скрываемым раздражением. Только она, один черт, не слышит. Упорно пропихивается в спальню, лишая возможности с размаху закрыть дверь. – Нам нужно поговорить, – выбрасывает ту же фразу, что и вчера, и позавчера, и позапозавчера… Дни идут, ситуативно разнятся, а вот вечера скатываются в один до жути бесячий сценарий. – Послушай, мам, я отпахала двенадцать часов на солнцепеке. Нет никакого желания переливать из пустого в порожнее, – очень стараюсь, чтобы это внушение звучало доходчиво. – Все, о чем я грежу – лечь в кровать, закрыть глаза и отрубиться на те же двенадцать часов. Могу я себе это, в конце-то концов, позволить?.. – Третий день это слышу, – вычерчивает с гордыней, покусанной обидой. Нет. На фиг. Я на это не поведусь. Иначе обрушится все. – И? Это так много? – Никто тебя работать не заставлял! Тебе что, есть нечего??? Мы с отцом ни в чем вам не отказывали! Мясо, овощи, фрукты, деликатесы – все было! – вытряхнув это, кормилица совершает нервный круг по спальне. – Это так много, мам, – повторяю я уже с другими интонациями, усмехаясь. К питанию, если закрыть глаза на нюансы, действительно вопросов нет. А в остальном… Нет, у меня что, лишние нервы, чтобы вспоминать, как выпрашивала буквально каждый предмет гардероба? По сути именно из-за желания красиво одеваться я манипуляциям и другим хитроумным схемам и научилась. Притом, что какие-никакие деньги у предков водились. Уж на джинсы точно хватало, но комбинировать приходилось даже в случае необходимости таких простых вещей. Ой, все! К черту! Просто пусть не рассказывают, что у меня нет нужды работать. Я, между прочим, не только трачу, но и откладываю. Уже ведь понимаю, что старики дадут с собой в Киев. Хотят, чтобы я жила в общежитии… Вообще рехнулись! Я, конечно, выторгую у них по максимуму, но спокойнее, когда запас уже есть. Еще парочку вещей Нечаева продам… На рубашке хорошую сумму подняла. Стефано Ричи, как иначе? Жаль ее, конечно, было отдавать… Но это все глупые сантименты! А ими не пристало руководствоваться. Не мой формат. Взяв себя в ежовые рукавицы, фокусируюсь на маме. Она как раз стынет у пробковой доски с фотографиями, которую, невзирая на свое хваленое воспитание, явно мечтает превратить в мишень для дартса. Ведь там с недавних пор появились снимки Нечаева – на льду, между периодами, в неоновом свете ночного клуба, на байке, типа случайные селфи в паре со мной, мной же снятые на зуме крупные планы… В этом, что бы вы ни думали, тоже никаких сантиментов нет! Чистый расчет! Болезненно скривившись, родительница в отрицании мотает головой и со стоном режет воздух: – Почему именно Нечаевы?! Что с вами двумя не так?! Я не понимаю!!! Я не сплю! Готова волосы на себе рвать! Это нелегко, однако когда маму несет, единственно верная тактика – сохранять хладнокровие. Сердце, зная точные ноты и владея тем самым диапазоном, со всем инструментальным комплектом и необходимыми спецэффектами, заряжает феерический дубль «Du Hast[1]», но прорваться вовне я этому концерту не позволяю. – Прими седативное, мам, – советую сухо, с едва заметной дрожью. – Ха! – бахает мама. Исполнив какой-то непонятный танец, хлопает в ладоши и на карающем персте выкатывает очередную претензию: – Думаешь, я без него такая? Да я на нем живу! Пять лет! Я не шевелюсь, и по эмоциям ничего не выдаю. С нерушимым спокойствием смотрю на то, как родительница ловит осознание, что это край, сокрушенно рычит, взбивает руками свои роскошные волосы, прикрывает глаза и со всей печалью коротко стонет. – Обратись к своему врачу. Скажи, что не помогает. Моей вины в том, что ты живешь в постоянной тревоге, нет, – информирую, как могу, ровно. На долгие замороченные сеансы сегодня ресурса ни у меня, ни у нее нет. Но она распахивает глаза, с мученическим смирением слушает мои вливания. – К слову, я не собираюсь перенимать эту модель поведения по наследству. И как-то себя ограничивать, чтобы тебе стало легче, тоже в планах нет. Это моя жизнь, мам. Я проживу ее так, как мне самой будет угодно. С Нечаевым, Усмановым, еще с кем-то, или вообще одна – мое дело! Ты больше не можешь влиять на меня. Контролировать и что-то требовать – тоже нет. Я хоть сейчас могу одеться и уйти в ночь. До утра. А то и на сутки. Я взрослая, мам, пойми! – Взрослая, как же… – протягивает с горечью, которая призвана пошатнуть мою уверенность. – Знаю я, чем все это заканчивается… – тут уж прокрадываются и интриги, и перспективы, и призрачные элементы драмы, триллера, хоррора и еще Бог знает чего. – Я жизнь прожила, – весомый аргумент. А дальше пугалки уровня «бабайка заберет»: – Мне встать в сторонке и наблюдать, как мой ребенок губит себя?.. Этот парень получит свое и сбежит, как и его братец! Им всем только одно нужно! С мамой у меня во все времена десятки уровней защиты стоят, но именно сейчас какие-то из них не выдерживают. Глотаю ядовитые слова, словно дым. В горле сходу возникает жжение и першение, а ниже оседает едкая тяжесть. А далее… Ни маме, ни мне не везет. Пусть этот долбаный дым и фантом, моя лимбическая система на одних только ощущениях считывает ситуацию как триггерную и запускает мгновенный телесный отклик, как если бы рядом находился заядлый курильщик Нечаев: кожу пробивает множественными мурашками, мышцы собираются, в особых местах появляется натяжение, в груди – сжатие, в животе – провал, будто прогоревший уголь рухнул крошевом жара через колосник в зольник. Смех рождается сам по себе. Без моего на то влияния. Мягко переминаясь, принимаю все свои реакции и шагаю вперед. – Мам, мам, – торможу ее. Обнимаю, зная, что это всегда заземляет. – Ваш с папой просчет в том, что вы заставляли меня не просто учиться, а быть лучшей, – говорю почти по-доброму, хоть немножечко и снисходительно, занимая вакантную позицию взрослого. – Я избирательно умной быть не могу. Пусть опыта нет, но в базовой психологии ориентируюсь. Там заблудиться, как между тремя соснами – очень сложно. Я вижу людей, слышу их слова, считываю намерения… Я себя в обиду не дам, мам. Даже в долг не дам. Сама авансами беру, только так. – Тебе все шуточки, – вздыхает мама, но уже явно посвободнее. – Так нет нужды напрягаться. Нечаев влюблен в меня как одержимый, – вдалбливаю упорно, хоть и знаю, что до этого состояния нам далеко. Но я ведь работаю над результатом. Пусть все эти фразы будут ускоряющими ход событий аффирмациями. – Агния, такие, как Нечаев, не для игр, – талдычит мама. – Что с того, что влюблен? Это-то и плохо! Он же маньяк! Не отстанет от тебя по доброй воле! Еще чего сделает… – Ой, ну, мам… Ты уж определись! Сбежит после дефлорации или не отстанет? – И то, и другое может быть! И то, и другое фатально! – Ну, мамулечка… – тяну с усталым разочарованием. Жалобно, почти без надежды. – Прекращай ты демонизировать Нечаевых. И вообще, утрировать кончай, ладно? Ну нельзя ведь быть такой темной. Уж новые века… Егор гордый, контролирующий и волевой, но рамки есть. Он достойный, мам. Никогда не обидит. Я его пять лет испытывала, как атомный реактор перед запуском – все четко! Ты в самом деле сильно поверхностно знаешь их семью. Это премиум среди мужчин! Я вот с Яном говорила… Мама так резко дергается, словно нечто ужасное все же случилось. – Что-о-о? Ты разговаривала с этим подонком? Да, если бы Юня узнала… Если бы бабушка… – путается в словах, столько эмоций внутри. – Мам, Юния в этом проблемы не видит. Нормально все. И бабушка не воскресла, не откопалась, подозреваю, даже не перевернулась в гробу! Только у вас с папой любая мысль о Нечаевых заканчивается апокалипсисом и групповыми похоронами. Зачем доводить себя и нас? – Это папа еще не в курсе, что этот йобаист у нас дома был! – Ну и хорошо, что не в курсе. Позже узнает. Может, уже после свадьбы. – Аг-г-г-ния… – Я понимаю, что ты переживаешь, потому что любишь меня, мам, – спешу ее остановить и направить в другое русло. – Но это, и правда, ни к чему. В будущем еще будешь гордиться мной, мам. Обещаю. Веришь мне? Я ведь редко что-то обещаю. – Ой, у меня от этих слов мурашки… – вздыхает мама. – Вот сейчас верю. Ты всегда добиваешься своего – с этим не поспоришь. – Ну вот и все. Иди отдыхай. Я, как сама видишь, дома, и все хорошо. – Он не придет сегодня?.. – Он не придет. Выпроводив маму, чувствую огромное облегчение и совсем крошечную вину. Дергаю плечами, чтобы вместе с халатиком скинуть все лишнее. Открывая балконную дверь, ненадолго задерживаюсь в проеме. На улице тепло, хоть по времени уже ближе к ночи, но меня охватывает дрожь. Это все мысли. Сладкие разнузданные фантазии, что где-то там, в темноте, ждет меня мой зверь. Ему не по нраву паузы. Его выносит от любого рода игр. Но он где-то там… Ждет, когда я откликнусь. Конечно, ждет. Я всего три дня на морозе. Такая стратегия. Не отвечаю ни на сообщения, ни на звонки, зная, чем в перспективе поплачусь… Нечаев раздразнен и брошен. Полыхает, поди. Подпалит мне шерстку, когда допущу. Как пить дать, подпалит. Но это нестрашно. Даже хорошо. У меня в планах дать ему выгореть до состояния, в котором он станет реально договороспособным. Для этого нужны и желание, и злость. Когда две эти волны сходятся, одна застывает в стагнации, а другая неизбежно растет. Попеременно. Это лучшее топливо. Важно не упустить момент падения стены с наивысшей точки, чтобы успеть сколотить новую бурю до того, как уляжется вся пена. Возвращаясь в комнату, расставляю и поджигаю аромасвечи. Фитильки деревянные – при горении потрескивают и дают чарующий дымок. Выключаю весь свет, чтобы видеть только этот тоненький шлейф, и забираюсь с книжкой в кровать. Устраиваюсь, беру с тумбочки мобильный и делаю селфи. «Ромео и Джульетта» в кадре только для вайба. Нащелкав снимков, почти сразу же откладываю. Пришла пора вывести наши с благородным отношения из забвения. П о з а в ч е р а. Пропущенный вызов (6) Егор Нечаев: Че за приколы? Я тебе за день шесть раз набрал. Ты все видишь, не в тайге же без связи сидишь, и выдерживаешь показательную тишину? Каков сакральный смысл в твоем, я извиняюсь, ебучем поведении? Просвети. Егор Нечаев: Молчишь? Охуенно, хули. Я разрешаю себе материться, если че. Расшаркиваться, один хер, не перед кем. Егор Нечаев: ТЫ БЕСИШЬ МЕНЯ. Пропущенный вызов (2) В ч е р а. Пропущенный вызов (4) Егор Нечаев: Доброе утро, блядь. Егор Нечаев: Взъебала мне мозги и ушла в закат? Я такое не то что не уважаю, считаю конченым. Пропущенный вызов (2) Егор Нечаев: Хули с тобой не так????? Пропущенный вызов (3) Егор Нечаев: Продолжай в том же духе, блд. В курсе, да, что мне, чтобы приехать, не нужно ни твое разрешение, ни особые поводы? Пропущенный звонок (21) Агния Филатова: Привет. Занята своим. Днем – съемки, вечером – другие дела. Не понимаю, зачем ты нервируешь всех моих, если между нами несерьезно? Зачем приезжал сейчас? Я не дома, и буду нескоро. А мама по твоей вине в истерике! Пока вернусь, накрутит себя еще больше! Мне разгребать! Егор Нечаев: Где ты? Егор Нечаев: Адрес. Егор Нечаев: Быстро. Агния Филатова: Щас!!! Агния Филатова: И можешь не пыхтеть зря… Гео я вырубила. Пропущенный звонок (19) Егор Нечаев: А.Г.Н.И.Я. Егор Нечаев: ТЫ ДОЛБАНАЯ СУКА. Пролистнув все сообщения, отправляю, как затравку, фотографию в открытой кружевной сорочке. А уже после этого пишу. С е г о д н я. Агния Филатова: MG_20378.JPG Агния Филатова: Приветики😘 Егор Нечаев: 😂 Что за абсурдная реакция? Типа мое фото в неглиже не накрыло, как Чиксулубский астероид[2]? Типа он не рванул? Типа не разнесло? Как же! Агния Филатова: Надеюсь, ты не обижен, заюш? Пишу с издевкой, но саму начинает разбирать беспокойство. Что, если передержала? Что, если Нечаев остыл и распалить больше не получится? Страх, который я по этому поводу испытываю, доводит до ярого безумия, вмиг разрушающего все ментальные проработки, все просчеты и контроль. Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: Какие обиды, киса… Мне, к чертям, не нравятся эти ответы! По силе они, может, и не Чиксулуб, но, определенно, как метеориты. Ранят мелко, но тысячу раз. По всей гребаной площади. Ничего удивительного, что я воспламеняюсь. В психах отбрасываю одеяло, однако пожар не стихает. Прокатывается по всем тем источникам, которые под воздействием высоких температур грозят взорваться, фахнув выше атмосферы Земли. Агния Филатова: Ты пьян, что ли? Егор Нечаев: Допустим. Голова раскалывается, аж слезятся глаза. Злясь на работающую против моего же организма боль, остервенело тру виски. Агния Филатова: И где ты? Чтоб его! Мое несчастное тело начинает выкручивать. Из-за этого сбивается дыхание, подходит к горлу тошнота и появляется общая дрожь. А мое долбанутое сердце, вместо того, чтобы трудиться на благо своей родины, пытается выбить мне ребра, чтобы отправиться на поиски чешуйчатого гада. Агния Филатова: С кем? Егор Нечаев: Не твое сучье дело, киса. Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: Ты, блд, разгонять меня и пропадать не будешь, ясно? Не по адресу. Егор Нечаев: Со мной либо «да», либо «нет». Третьего не дано. ФАХ! И моя крышечка отлетает в стратосферу. Агния Филатова: Конец эпохи драконов, понял?! Агния Филатова: Тоже мне хрен с горы! Агния Филатова: Гори в аду! Взорвавшись, забываю про какие-либо стратегии. Причина банальна – я боюсь. Боюсь, что Егор способен так легко от меня отказаться. Что у меня с ним так ничего и не будет. Что он сейчас с какой-то шалавой. Так боюсь, что по щекам скатываются слезы. Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: Как дела, моя сученька? Бью ладонями по матрасу и сквозь зубы, прикусывая язык, одурело рычу. Слез все больше, хотя плачем мое состояния не назвать. Больше похоже на атипичный сбой, который заставляет организм пахать на максимум, отрабатывая все опции на раз. Такая себе демонстрация функциональных возможностей! Телефон остается цел, лишь потому что мне по нему еще нужно общаться. Агния Филатова: Дела, как в Дании, один в обороте, другие в ожидании! Агния Филатова: Если не понял, мразина, таких, как ты, ТОЛПА. Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: Не бери грех на душу, драпуля. Егор Нечаев: Знаешь же, что я всей толпе бошки поотрываю. Агния Филатова: Где ты, спрашиваю?! Ответь мне, иначе без башки останешься ты! Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: Ты – психушка. Егор Нечаев: Я тоже. Егор Нечаев: Хочу тебя. Нет ебучего покоя. Егор Нечаев: 😂 Дикость, но я чувствую резкое облегчение. Дыхание выравнивается, сердце прекращает надрываться… Да что там! Весь организм выходит в ремиссию! Только психика все еще дрейфует в маниакальной фазе. И я пишу… Агния Филатова: Пришли мне себя. Агния Филатова: Пришли мне дикпик. Егор Нечаев: 😂 Егор Нечаев: А ты мне что? Агния Филатова: Все, что захочешь! Егор Нечаев: MG_519.JPG Смотрю на присланное великим и беспощадным Драконом изображение, и чувствую, как сбывается мое же проклятие. Сбывается криво, ведь это в МОЕМ организме случается крушение эпохи. МОЙ живот превращается в твердь! В раскаленную, ко всем чертям, твердь, на которую, в придачу, идет атака мощнейшими астероидами. С грудью и остальными частями тела, конечно, тоже что-то происходит – их, как минимум, лупит молниями. Но с животом проблема г л о б а л ь н е е. Это то, что меня прикончит? Со стоном съезжаю по матрасу вниз и натягиваю на голову одеяло. Если бы можно было закопаться глубже – к примеру, в снега арктической пустыни – я бы непременно так и сделала. Только бы оправиться. Ведь мое сознание разбирает настолько сильная тряска, что даже наедине с собой находиться трудно. Пальцы почти не слушаются, но я печатаю. Агния Филатова: Мм-м… Ну надо же… Ты прям кабачок среди огурцов, Нечаев. Егор Нечаев: Ждем ваше алаверды, Немезида и ко. Егор Нечаев: Покажи свой огород. На моем огороде наводнение. Требуются срочные мелиоративные работы. Скачиваю фотку и удаляюсь из сети, чтобы хорошенько, во всех деталях ее рассмотреть, прежде чем заняться собой. [1] Трек группы Rammstein. [2] Чиксулубский астероид – космический объект, который упал на Землю и положил конец эпохе динозавров. ---------- Эпизод восемнадцатый: Культурная революция. Эпизод восемнадцатый: Культурная революция. Ду хаст ми гефракт. Ду хаст ми гефракт. Ду хаст ми гефракт. Унд. Их. Хаб. Нихтс. Гес-агт[1]. Именно эта искаженная, явно пародийная интернет-версия всем известного хита играет в моей голове с момента первичного визуального контакта с ядерным потенциалом Егора Нечаева. Поют тараканы. Аккомпанируют два чудом уцелевших после внутренней глобальной катастрофы нервных волокна. Главный инструмент – убитое, прошедшее не одно госучреждение, работающее на треть клавиш пианино, дополнительный – веселенькая балалаечка. Во-о-от настолько я зависла на увиденном. Такая во-о-от инволюция. Я даже сажусь за наше домашнее пианино, чтобы выдать психозное вживую. У мамы едва не случается приступ. Она хватается за сердце, закатывает под лоб глаза и чуточку даже съезжает по стеночке, но помалкивает, наверное, впервые не определяясь с тем, как реагировать, ведь ее еще вчера такая умненькая младшая дочь – отличница, спортсменка, профи с виртуозными музыкальными способностями – вдруг стала бродить по дому с блаженным лицом, исполнять загадочные редуцированные композиции и изъясняться на уровне Эллочки-людоедки, пусть и на ультра-современный манер в духе[2]: «фа» вместо «да», «пэпэ» вместо «дорого-богато!», «шнейне» вместо «о, какая роскошь!», «втфа» вместо «какого черта?». Когда не пою, я открываю галерею. Тысячи раз на день. Если бы снимок был физическим, за сутки «наложила» бы жесткими потертостями ретро-эффект. Правомерно ведь, владея таким эксклюзивом, все изучить. Как иначе-то? Это мое. Мое. На резонансном фото Нечаев в положении, которое я не раз видела до – полулежа, на самом краю дивана, с широко разведенными в стороны коленями. Из нового, волнующего меня до потери сознания, то, что он сжимает выдернутый из-под спортивных штанов член. Сжимает той рукой, на которой чернеет мой инициал. Вот же гад! Держит прямо, у основания, предоставляя почти полный обзор и на выстриженный пах, и на поражающую своим величием махину. Если начистоту, то бугристого пресса со сгущающейся к югу растительностью достаточно, чтобы ввести меня в острую фазу зависания. А уж главенствующей во всех смыслах центральной фигуры… Господи, прости, спаси и сохрани, эта ракета выглядит как самый настоящий космолет, способный при правильном использовании унести к звездам. Ну так ведь? Я правильно считываю? Неоднократно растягивая фото, исследую баллистику, как ученая, у которой все еще есть мозги. Благодаря некоторым элементам обстановки Нечаевского гаража и непосредственно лапе Егорыныча, которую знаю от и до, вычисляю масштаб и фиксирую особенности носителя стратегического класса – безупречную геометрию, впечатляющий запас прочности и угрожающую мощь. Теперь-то понятно, откуда у Нечаева столько уверенности, чем подкрепляется его доминирующий взгляд и чертова манера валить напролом… С таким-то вооружением каждый бы чувствовал себя королем мира. Чтоб его! Мне почти девятнадцать. Конечно, я искала и рассматривала подобные изображения в сети. Сравнить есть с чем, хотя бы графически. Поверьте, я не по незапятнанной наивности тупею. То, чем та-а-ак щедро наделила природа Егора Нечаева, явно за пределами допуска. Запрещено международными конвенциями. Но что уж теперь? Плакаться и давать заднюю? Наша война перешла в активную ядерную стадию с необратимыми последствиями. Приходится это принять. «Разве не этого ты добивалась?» – спросите вы. Да, верно, добивалась. Но по факту оказалась неготовой. Меня развезло, как неофита[3]. Есть потребность поговорить с Юнией, чтобы узнать, как там у Яна Романовича… Так же внушительно? И что с этим делать? Но не решаюсь. И дело не в стыде. Возникает какое-то чувство собственничества, запрещающее выносить интимные характеристики Егорыныча даже в такие тесные отношения, как сестринские. Мой же. Мой. Пишет. Злится. Давит. Егор Нечаев: На связи. Егор Нечаев: Че за кидалово? Где мое «все, что захочешь»? Егор Нечаев: Не будь такой сукой, ок? Пропущенный вызов (2) Егор Нечаев: Блд, ответь хоть. Куда пропала? Егор Нечаев: Опять за свое? Егор Нечаев: Думаешь, я у тебя на привязи сидеть буду? Щенячьими глазами высматривать, когда ты объявишься? Хуй там. Чтобы заставить себя написать ему, приходится выбить всех тараканов, сжечь две последние, и без того хилые, нервные клетки, сбросить с башни несчастное пианино и надавать себе ментальных лящей балалайкой. И что по итогу? Стратегические данные все равно не стираются! Та самая ракета без конца визуализируется в моей почти пустой голове! Ох… Но делать нечего. Нечаева нужно перехватывать. Агния Филатова: Мне нравятся твои глаза, великан. И то, как ты на меня смотришь. Не только когда появляюсь. На протяжении всего времени. Моя душа мечется в порывах: перекреститься или раздеться. А может, то и другое сделать? И упасть перед тобой на колени. А дальше… Придумаешь, да? Он пропадает из сети. Двух-трех минут достаточно, чтобы я, отгорев, ушла в паранойю. Куда делся? Почему не реагирует? На нервяке не выдерживаю паузу. Пишу раньше, чем следовало бы. Агния Филатова: Жаль, что ты не настроен на серьезные отношения… Столько могли бы попробовать вместе… Егор Нечаев: Блядь, хватит. Егор Нечаев: Баста. Егор Нечаев: Я ливаю, ясно? Егор Нечаев: Сама же на похуях, какого хрена меня разводишь? По приколу, когда других из-за тебя штормит? Я усмехаюсь. Работает же. Он не отрицает. Агния Филатова: Ты хорошо подумал? Уверен, что хочешь меня остановить? Агния Филатова: Потому что я вполне готова продолжить и дать тебе больше. Мозги все еще трагически тормозят. Пишу почти на бессознательном, исчерпывая резервный фонд и потенциал инстинктов, которые, к слову, сейчас проявляются куда агрессивнее, чем обычно. Егор Нечаев: Продолжай. С не знающим осторожности, несущимся, будто огромный шар с горы, сердцем срываюсь с чертовой точки адекватности. Бес с ним! Запираю дверь спальни. Стягиваю майку, затем шорты и, оставшись в красных стрингах, забираюсь на кровать. Ложусь на спину, раздвигаю ноги и подтягиваю их вверх. Зажатую между коленями грудь нет необходимости стимулировать. От мысли, что такой меня увидит Нечаев, соски торчат, а кожа превращается в мелкую пупырку – вижу это, когда направляю на себя камеру телефона. Глушу взгляд до томного, слегка приоткрываю губы, красиво натягиваю стопы и… скольжу рукой между ног. Смахиваю трусики набок, но частично прикрываю плоть пальчиками. – Ах… – войдя в раж, со стоном жму экранную кнопку. Почти сразу же выпадаю из образа. Кутаясь в простыню, чувствую, как тело прихватывает мороз, за которым, ясное дело, прокрадывается озноб. Егор Нечаев: Ну и где ты? Снова сливаешься? Агния Филатова: Сохранись. Егор Нечаев: Сохранился. Агния Филатова: MG_20441.JPG Егор Нечаев: Блд… Я снова слышу Рамштайн. Только на этот раз оригинальную металл-версию. Она рвет меня изнутри. Егор Нечаев: Ага… Егор Нечаев: Это разгром. Согласна. [1] Намеренно неправильная побуквенная фанатская интерпретация песни «Du hast» Rammstein, создающая комичный эффект. Если закрыть глаза на произношение и перевести реальные слова: «Ответ просишь дать. Ответ просишь дать. Ответ просишь дать. Но я опять молчу!». [2] Фа, пэпэ, шнейне, втфа – вирусный сленг из соцсетей. [3] Неофит – новый последователь какой-либо религии, либо же новый сторонник какого-то учения. ---------- Эпизод девятнадцатый: Амбассадор абьюза. Эпизод девятнадцатый: Амбассадор абьюза. – С днем рождения! – выкрикиваю с кипучим энтузиазмом, едва успев появиться на залитой солнцем террасе ресторана, куда меня позвала на празднование своей днюхи школьная подружка – Настя Истомина. Пусть мы не так близки, как год назад, но отношения сохранили. Я просто по факту счастлива в по-прежнему особенный для меня день, а Ися искренне радуется моему приходу. Извинившись перед сотрудником, с которым до этого разговаривала, вприпрыжку несется навстречу. Я размахиваю шариками и тоже бегу. Ой, Боженька, что делается? Ну вот, казалось бы, ничего не предвещало, а я оглядываюсь в прошлое, вижу нас маленьких, вспоминаю знаковые моменты и на фоне светлой тоски ущемляюсь, как Бэмби при просмотре «Хатико» – в груди все съеживается, в носу щиплет, а на глаза лезут слезы. Поджимая губы, спешу обнять Настю и крепко-крепко прижать. – Наслаждайся каждым днем, каждой минутой! Будь самой счастливой, безгранично любимой! Ты прекрасная, умная, сильная, неповторимая! Я та-а-ак рада, что ты у меня есть, мой родной светлячок! – зачитываю ей на ухо, врубая прямой репортаж из приоткрывшейся на эмоциях души. – Прости, что меня было мало последний год. Я боролась со своими демонами, страдала от нехватки тебя, ревновала и немножко завидовала, – озвучиваю невозможное. То, что когда-то так отчаянно отрицала перед увидевшим меня насквозь Нечаевым. Как же хорошо, что я его тогда послушала и не дала этим черным чувствам полную свободу, не совершила непоправимых ошибок… Как же хорошо, а… Немыслимо, что приходится быть благодарной за это Егору. – Не знаю, как сложится дальше, Ися. Возможно, общение еще сократится, все-таки нас ждут разные города, но я хочу, чтобы ты помнила, что… Ох… Дыхание перехватывает, кто бы мог подумать! Я хочу, чтобы ты помнила, что с тобой связаны лучшие мгновения моей жизни, и я никогда, никогда тебя не забуду! Буду болеть за тебя, искренне радоваться издалека, потому что я надеюсь, что ты, несмотря на то, какой холодной и резкой я порой бываю, продолжишь присылать мне свои десятиминутные голосовые и кружочки-суеточки, видео из примерочных, фотки с подарками и сюрпризами от твоего крутого перца, свое осоловевшее от счастья личико и свои засосы, синяки, растяжки, прыщи, о-о-ох! С днем рождения, кароч! Знаю, что слово «счастье»… эм-м… и слово «знаю» – тоже… Да блин! Что ж такое сегодня с этими языком? Не подключается к мозгу! В общем, слово «счастье» повторилось, потому что я хочу, чтобы тебя завалило им! Ты этого достойна! Сияй! Настя смахивает слезы. Я сама с трудом держусь, хотя реально не ожидала падения в такую сентиментальность. Какой там у меня день цикла? Может, дело в гормонах? Ох, ладно… Просто держись, Филатова, ок? Перекидываю внимание на бурлящее метрах в пяти от ресторана могучее Черное море, которое большинство одесситов без какой-либо лирики принимают как должное. Просто как часть своего дома. А ведь оно восхитительно! Смотришь и преисполняешься та-а-акими чувствами! Или дело все же не в море?.. – Спасибо, Агусь, – шепчет Настя, и я обращаю к ней свой самый серьезный, немного задумчивый взгляд. Какая она все-таки милая… Ямочки на щечках, улыбка, глаза… Глаза – вообще нечто нереальное. Кажется, вся доброта этого мира там. То, что далеко не каждый способен постигнуть, но жаждет видеть в других. – Ты для меня тоже родной человек. Мне тебя тоже не хватало, – обновляя важные для меня данные, перекрывает связанные с ними частично даже неосознанные страхи. – Было сложно. Но, наверное, в том и суть дружбы, чтобы в разные периоды суметь сохранить самое главное – безусловную любовь. А уж мимолетные психи, фырканье, категоричные высказывания и эпизодическая пассивная агрессия – пф-ф, покажи мне отношения, в которых этого нет!Я скажу, что они фальшивые и скоро разваляться! –Я скажу, что они фальшивые и скоро разваляться! – эту фразу, придуманную классе в восьмом, отбиваем хором. Сразу после нее смеемся. На этой волне я рискую сверкануть своей стервозной натурой. Размахивая ред-флагом, угрожаю: – Если ты когда-нибудь заблокируешь меня от своих сторис, я создам сотни фейков и закидаю твой профиль жалобами! А еще посвящу тебе неделю славы в своем блоге! Без имен, но знаешь, все поймут – я мастак! Ися, как и раньше, на изи это принимает. – Я, черт возьми, не сомневаюсь, амбассадор абьюза! – выпаливает, не переставая хохотать. – Я люблю тебя! – Тоже тебя люблю! Расцеловываю подругу и передаю ей воздушные шары, а за ними подарки. – Цветы я отправила курьером домой, чтобы они здесь не чахли. А с собой принесла вот что… В этой маленькой коробочке браслет с ключевыми элементами… – бормочу, начиная немножко волноваться. – Сердце, как символ жизни. Кадуцей[1], как символ выбранной тобой профессии. И капля, как символ воды, которая точит камень. Именно с такой силой у меня ассоциируешься ты – методичной, терпеливой и обманчиво мягкой, но непрерывной и неотвратимой. У тебя все получится, Ися, я в этом уверена! – Ой, спасибо, – растрогавшись, благодарит Настя. Будучи сосредоточенной на ответственной презентации, реагирую на это несколько отстраненно – киваю и продолжаю. – А здесь… – постукиваю по завернутой в гофрированную бумагу прямоугольной упаковке. – В этой коробке находится твой первый стетоскоп, Ися! Хочу, чтобы он был рядом с тобой на протяжении всей учебы, как до этого каждый день была в гимназии я! – О Боже, Аги… – губы подруги кривятся, и из глаз снова выскальзывают слезинки. – Это так много значит! Спасибо тебе, моя дорогая! После этих слов уже буквально кидаемся друг другу в объятия. Глажу Исю по спине и безобразно шмыгаю носом, но влагу, благо, удается сдержать. – Надеюсь, твой Набиев не поскупится на шампанское, – роняю мгновением позже по пути к столу, зная, что торжество оплачивал парень Насти. – Мне страсть как нужно что-нибудь холодное, шипучее и хмельное. – Организуем! Как раз в этот момент нас перехватывает тот самый сотрудник, с которым Истомина разговаривала, когда я пришла. – Я прошу прощения… Горячее уже можно подавать или ждем? – Еще подождем, – шепчет подруга, подкрепляя свою просьбу извиняющейся и чрезвычайно любезной улыбкой. – Минут десять-пятнадцать, и, я думаю, все будут. Надеюсь, это не проблема? – Вовсе нет, – заверяет ее мужчина. – Ждем. – Спасибо! И мы идем дальше. Минуем увитую зеленью перголу, колышущиеся на ветру полупрозрачные белые шторы, несколько кадок с пальмами и еще парочку летающих штор, прежде чем я вижу сидящих за большим столом гостей. В груди с визгом сходит с дистанции сердце. Раз, и нет его. Улетает вниз, провоцируя там маленький взрыв. Долго держала под замком, но сейчас всплывает. Егор Нечаев: Встретимся? Я подъеду. Агния Филатова: Пока не готова. Егор Нечаев: Че так? Агния Филатова: Нужно время, чтобы принять мысль, что мы видели друг друга голыми. Я ведь, знаешь ли, еще помню, как все начиналось. Это странно. Егор Нечаев: Что именно? Агния Филатова: Все. Егор Нечаев: Норм. Егор Нечаев: И я не все видел. Ты закрылась. Егор Нечаев: Пришли еще что-то. Я скинула ему скачанное в интернете схематическое изображение с позами для секса. Агния Филатова: Какую бы ты выбрал? Егор Нечаев: Все. Агния Филатова: Это вне правил. Можно выбрать только одну. Егор Нечаев: Блядь. Егор Нечаев: 5. Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь. Агния Филатова: Почему? Егор Нечаев: Чтобы до хрена видеть, Ага. Агния Филатова: Мм-м… Специально у Иси не спрашивала, будут ли «Драконы». Не хотела показывать, что подобное хоть как-то волнует. Вот даже ей не хотела. Такая я. Да и к чему вопросы? Предвидела с девяностопроцентной уверенностью, что будут. Это ведь друзья Набиева, а он, ко всему, банкует. Черт. [1] Кадуцей – древний символ в виде жезла, обвитого двумя змеями, часто с крыльями, являющийся атрибутом бога Гермеса, а позже ставший эмблемой медицины. ---------- Эпизод двадцатый: Засасывающая бесконечность. Эпизод двадцатый: Засасывающая бесконечность. Яббаров, Пимченко, Рацкевич, Пахомов и, собственно, Набиев – все «Драконы» в сборе. Только главного, как они говорят, Верховного, нет. Совсем? Или пока? Непонятно. Блядство. Форменное. Лютое. Вот где его носит, а?! Я что, зря настраивалась на встречу? Прорабатывала образ. С особой тщательностью и пылким воодушевлением собиралась. Все напрасно? Так, что ли?! Гадство. Гадство. Гадство. Говорю же вам! Каждым чертовым нервом в усиленное напряжение собираюсь, однако в лице не меняюсь. Разве что чуточку скуки к своему фирменному спокойствию подмешиваю. Отработанными, исключительно легкими и элегантными, но при этом быстрыми движениями одной руки поправляю съехавшее было плечо блузки и удостоверяюсь, что воланы обоих рукавчиков не задрались. После пробегаюсь по вырезу на груди и по линии центра вниз. А вот пояс и сформированный из него на спине узел не трогаю. Там, уверена, все держится, хотя кроме связанной на бант перемычки ничего более нет. Фишка этой кофточки как раз в том, чтобы держаться свободно, будто на одних только молитвах, а не сковывать меня, как смирительная рубашка. Все в порядке. Все под контролем. По обтянутому юбкой бедру прохожусь чисто по инерции. Уж ее-то проверять нужды точно нет. И посадка, и длина ближе к классике, без лишней дерзости. Я знаю меру и чувствую, когда ее стоит все же соблюсти. Заглядывая на ходу в зеркало, отмечаю, как все-таки хорошо сочетается оранжевый с салатовым, и как удачно эти цвета оттеняют загар. Особенно эффектно работает оранжевый у лица, делая черты и без косметики, которой я сегодня намеренно не увлекалась, выразительнее и ярче. Сжимая покрепче клатч, выкатываю одну из своих самых уверенных улыбок. Настроения нет, но что ж теперь не портить его другим? Кто, если не я? – Всем привет! – здороваюсь первой, чтобы со старта отжать контроль над ситуацией. Наш девиз непобедим: выбери себе роль раньше, чем общество навяжет тебе что-то из невостребованного и удобного для него. – Мечтала посетить Парк Юрского периода, а попала на кастинг с участием драконов. Что это? «Игры престолов» с их коронованными хищниками, «Шрек» со славными крылатыми ослами или старый добрый «Как приручить Беззубика[1]»? – отыгрывая, успеваю присесть за стол, интеллигентно стряхнуть себе на ноги салфетку, схватить бокал и, выкинув руку в сторону, подставить тот возникшему рядом официанту. Последний медлит, затягивая созданный мной эпик момент какими-то нелепыми суевериями. – На весу не наливают, – бормочет, розовея от смущения. Смотрю на него и с той же улыбкой информирую: – Мне можно, заюш. Бедолага так волнуется, что, бросившись исполнять обязанности, хлещет шипучим мимо тары. Ох! Усердно и, естественно, неуклюже помогая мне вытереть руку, нервничает еще сильнее. – Не страшно. Все хорошо. Я в порядке, – заверяю как можно мягче. Он же реально как заяц. Я дышу – он дрожит. Вот почему подобное бесчестие не творится с Егорынычем? Где справедливость? Хотя… Был бы он мне нужен, если бы так уж очевидно плыл? Ответ однозначен: нет. Это совсем неинтересно. Вон даже драконья братия посмеивается. – Расслабьтесь, Александр. Не вы первый. При виде этой беды почти все сыпятся и теряют весла. Это мы после более близкого контакта с иммунитетами, да. Только потому держимся. Знаем ее. Беды? Контакта? Знаем ее? Да этот Яббаров совсем, что ли, охамел? У меня от негодования аж давление подскакивает. Но я была бы не я, если бы выпустила во внешнюю проявленность что-то, кроме ироничной усмешки. – О, да, Никитушка… У тебя, смотрю, прям броня. Успокаиваешь парня, а смотришь на меня и подмигиваешь тоже мне, – протягиваю с издевкой, которая оскорбительна именно из-за сопутствующей ей бесконечной лености праздного бытия. Прежде чем продолжить, делаю глоток шампанского, без какой-либо спешки смакую, разбирая на атомы пригашенные колючими пузырьками фруктовые ноты. – Вы в курсе, да, что игристое вино, как, впрочем, огромное количество привычных нашему поколению вещей, возникло совершенно случайно? – спрашиваю, демонстрируя то, насколько похеристически отношусь к оценочным суждениям других людей. – Из-за нестабильного климата в регионе Шампань. Осенью брожение останавливалось, виноделы решали, что продукт готов, разливали, а весной с повышением температуры дрожжи просыпались, и в закупоренных бутылках образовывался углекислый газ. Французы долго считали такое вино дефектным. Хм, – тут уже искренне улыбаюсь, потому как подобные истории у меня лично всегда вызывают какие-то особые теплые чувства. – А всем известный Дом Периньон, один из первых производителей шампанского, был монахом. Так вот. Александр реально может расслабиться. Внимание всех присутствующих сосредотачивается на мне и все еще багровом после первого блока моей речи Яббарове. – Монах? Ничего себе! – выдыхает сидящая рядом Ися. – Во прикол... – бормочет еще кто-то из девчонок. – Помню, где-то читал, что раньше все прибухивали, потому что вино было безопаснее воды, – отмечает Набиев. Следом включается Рацкевич: – Думаешь, сейчас что-то изменилось? И Пимченко: – Дело ведь в количестве. Главное, чтобы дегустация не превращалась в пьянство. И только недотепистый стендапер Яббаров в мой адрес пыхтит: – Много ты знаешь… И да, я бы сказал, на какой оранжево-черный кастинг ты попала… Там, кстати, диалоги быстро заканчиваются… Но Верховный не одобрит. После «прилета» от того самого Верховного прошло всего два дня. Естественно, я еще не оправилась. При одном его упоминании радиоактивная кровь замедляет работу мозга, а это неизбежно вызывает легкие, но весьма ощутимые судороги. – Да ладно, так уж не бойся. Хотел пошутить – пошути. А я тебя разберу по Фрейду. Если чел в разговорах на толпу с самой безобидной темы скатывается в секс, это считается тревожной компенсацией. Интересно, что ты защищаешь сейчас: низкую самооценку или скудный интеллект? – вваливаю, избегая застоя той самой крови. Пусть уж лучше кипит и разносит организм. Вдруг быстрее придет в норму? Если усреднить, период полураспада основных изотопов цезия тридцать лет, радия – полторы тысячи лет, урана – от сотни миллионов до нескольких миллиардов лет… Вашу мать. Народ если не откровенно прыскает, то либо давится, либо кашляет. Щеки Яббарова полыхают жарче. А мне все пофиг – на ситуацию и в целом. Где мой Нечаев? – Я не боюсь. Просто кодекс мужской дружбы чту. Тебе бы тоже стоило обзавестись хоть какими-то принципами… – фактит Никитушка. – А насчет Фрейда, твои домыслы говорят больше о тебе, чем обо мне. Ты же не знаешь, что именно я хотел сказать. Сама додумала про секс – сама спалилась. Моя очередь краснеть, только я не стану. Несмотря на сальные взгляды и ехидные смешки всех этих борзых упырей-драконов. – Вот так выводы, душенька, – вытягиваю едко. – Реакцию не наблюдаем, но себе в угоду отметим, что бурная. Старался, видно. Умничка. Гипотеза принята, а вот проверку не выдержала. Соррян. И да, все это крайне интересно, но сейчас я хочу произнести тост за мою чудесную подругу! – переключаюсь, настолько филигранно входя в поворот, что присутствующие не полным составом врубаются, на каком мы отрезке. Приходится встать и поднять бокал, всем своим видом призывая повторять за мной. Срабатывает на ура. И дело не в том, что кто-то реально тупее. Подобное поведение – часть социальных автоматизмов. В группе человеку безопаснее синхронизироваться, чем выделяться. – Моя дорогая Ися, я желаю тебе выбрать самую широкую, самую успешную и, конечно же, самую счастливую из предоставленных нашей щедрой Вселенной дорог! Пусть на ней будет столько ресурсов, множителей, ускорителей и других очешуительных бонусов, чтобы тебе аж перепрыгивать приходилось, ибо куда столько всего! Бери запредельные высоты! А я буду за тебя топить, как ты всегда топила за меня! И я уверена, настанет тот день и час, когда мы с тобой обменяемся в личке фотками монет Нобеля! Готова? Погнали! – Погнали! – кричит Настя. А за ней и гости. Чокаемся, опустошаем бокалы, целуемся и, конечно же, обнимаемся. День такой, что сам Бог велел. После тоста подают горячее, и мы, усевшись, разбираем по тарелкам кому что по вкусу. Все прекрасно. Только вот Нечаева нет. Еще и Яббаров не унимается… – Ну смотри, Макар, Филатова пришла и влупила. Задала тон и направление, какие-то интерпретации выкатила, а я че – лысый? Вот давно Нечаю говорил, что ей не духи и меха дарить надо, а кое-что посущественнее. Например, вибратор, – вкидывает, вызывая громкий смех. – Авось, подобрела бы! – Мм-м, – подхватываю я с энтузиазмом. – Сейчас прям хорошо было! Молоток! В курсе, да, что вибратор изобрели врачи, потому что твои хвостатые сородичи в принципе не могли довести женщину до оргазма? Это считалось лечением. Нехило, правда? Значит, мужья и дети у нас есть, а оргазмов – нет. Вибратор – это прям памятник мужской несостоятельности. Монументальный, как и все фаллические символы. Я надеюсь, ваш Верховный не настолько бесполезен. Вроде потомок сильного рода. Затыкаюсь, потому как слева, закрывая солнце и погружая террасу во тьму, возникает… О, Боже… Нет, не крылатый фаллос Помпеи. Увы, но не его послали небеса, чтобы укоротить мне язык. Сам потомок сильного рода. – Прошу прощения за опоздание. Все время забываю, что когда едешь на телеге, это занимает херову тучу времени. С днем рождения, Насть. Это тебе, – летит негромко, с юмором и без явного напряга. А меня словно раскатами грома кроет, зазывая на расправу. Тяну ноздрями воздух, но, будем честны, убойная смесь дыма, сандала и персональной Нечаевской химии – это не то, что способно помочь раскумариться. Меня начинает резко плющить. А уж когда я позволяю себе полноценный контакт, вскидывая взгляд, едва Егор садится напротив, буквально засасывает в бесконечность. Это ведь он. А у него мощнейший ядерный потенциал. Прямо здесь. С собой. Господи, прости, спаси и сохрани, всегда при нем. Черт. Черт. Черт. [1] Отсылка к мультфильму «Как приручить дракона?» ---------- Эпизод двадцать первый: Опасный контакт. Эпизод двадцать первый: Опасный контакт. Описывая свое малодушное залипание на Нечаеве, я могла бы прибегнуть к убогому, но чертовски точному сравнению: он – пряничек, я – пышка на диете. Только в этот раз все еще хуже! Пялюсь на него, как милфа на Деда Мороза. Вроде не верю в чудо, а подарков жду. Ох, каких подарков… Ох, как жду… Егор тоже смотрит иначе. Еще прямее, еще наглее. С той же гиперфиксацией и жестким подвисанием. Явно прокручивая у себя в голове все, что он видел на фото, и наши предельно откровенные переписки. Егор Нечаев: А ты? Что бы хотела попробовать ты? Агния Филатова: Наездницу, догги и 69. Егор Нечаев: Ты же сказала, что выбрать нужно что-то одно. Конкретно для тебя правила не писаны? Агния Филатова: Мои правила – мои послабления. Егор Нечаев: Супер. Егор Нечаев: Ничего из перечисленного тобой не подходит для первого раза. Что сверху, что сзади будет больно. Ну, а языком, сама понимаешь, твою пломбу не снять. Разве что пальцами. Но это херня. Я против. Надо членом. Агния Филатова: Надо так надо. Ты выбирал для первого раза. Егор Нечаев: Ты кому-то телефон скинула? С чего вдруг такая покладистость? Агния Филатова: Я обозначила тройку на будущее. Егор Нечаев: Ох, блядь. Егор Нечаев: Если на будущее, то я хочу попробовать все. Егор Нечаев: Ты на приколе? Агния Филатова: Все в твоих руках. Егор Нечаев: На приколе, да? Я так и думал. Круто пообщались, че. Егор Нечаев: А фотки еще будут? Или все? Аттракцион невиданной щедрости закончился? Я хочу другие ракурсы. Много ракурсов. Агния Филатова: Не тупи. Егор Нечаев: Я туплю? Что насчет чеса, что «Е» у тебя между ног, как запрет вхождения? Агния Филатова: Научись читать между строк, Нечаев. Я вроде не дура, чтобы рисовать для тебя запрещающие знаки. Егор Нечаев: И как это понимать? Агния Филатова: Ты уже говорил с родителями насчет квартиры для нас? Егор Нечаев: Блд, Ага, нет. Надо подумать. Просто сожительствовать нам не позволят. Агния Филатова: И что? И ты вот так вот сдашься? О чем тут думать, вообще? Я недостойна зваться Нечаевой? Егор Нечаев: Ха-ха. Хватит гнать. Егор Нечаев: Насчет 69… Кто шестерка? Агния Филатова: Спокойной ночи, Егор! Егор Нечаев: Подожди. Егор Нечаев: Лан, пох. Спокойной. Глядя друг другу в глаза, буквально по ролям последнюю переписку разыгрываем. Проносится ведь все с такой четкостью, словно и, правда, без голоса друг друга слышать способны. Я полыхаю. Нечаев тоже красный, глаза горят. Из этих всегда максимально жирно транслирующих внутреннее состояние глаз исходит куда больше, чем обычное завязанное на восхищении вожделение. Взгляд Егора скользит по моим губам, ключице, груди… резко возвращается, и я сталкиваюсь с ударной дозой гормонов. Настоящая эйфория – вот что пылает в его глазах. Феерически приятно. Нет никаких возможностей сохранить заложенные внутри меня мины. Одна за другой они детонируют и взлетают, знакомя мой организм с высшей степенью экстаза. Боже… Я не в курсе, о чем говорят за столом, что вообще происходит и где… Где мы, а? Между мной и Нечаевым прокладывается вопиюще-чувственная связь. Все стирается, пока пульсирует этот контакт. Ох, этот гребаный контакт… Он развивается как нечто живое. Трещит, как приватная электрическая сеть. И держит, как она же, на грани напряжения. Все мое тело ощущается таким тяжелым, что кажется, словно в пустотах между волокнами мышц образовались капсулы, и в каждой из них на определенном уровне происходит своя революция. Расслабляюсь, позволяя себе покраснеть, чтобы он понял, что я помню его орудие в полном его проявлении вплоть до сложного венозно-капиллярного рисунка. – Почему она смотрит на тебя, как кобра на факира? – влезает со своими дебильными комментариями Яббаров. – Вы научились сраться ментально? – Е, – толкает Нечаев, стягивая с центра стола блюдо с запеченным картофелем. Это что-то между английским «yeah» и качающим рэперским выкриком. Короткого звука хватает, чтобы внизу моего живота случился крепкий спазм. – В голове чисто Мортал Комбат. Режим намбер файв. Фаталити-мод, – отшучивается, наваливая полную тарелку картошки. Знаю, что любит поесть, но тут прям неоспоримый сигнал скрытой нервозности. Ибо зачем ему столько бульбы, когда на столе мясо, рыба и морские гады? Еще и ложку из общего блюда облизывает. Потом осознает, что сделал. – Сорри, – извиняется, подергивая бровями. И все, включая распрекрасную официантку, у которой он тут же обменивает испачканный прибор на чистый, ржут. Секунду спустя, эксплуатируя данную ему с явными излишками харизму, все же поясняет для Яббарова и остальных мое весьма непривычное молчание: – На самом деле Филатова настраивается. Да, Ага? Прошивает при этом совсем не насмешливым взглядом. Он, чтоб его, радиоактивный. Мало мне облучения, что ли?! Га-а-ад! Раздувшие мои мускулы капсулы уплотняются и, начиная отторгать внутренний слой, забиваются чем-то по типу электропроводящего геля, из-за которого меня ширяет током уже насквозь. Держаться холодком становится в разы тягостнее. Буквально невозможно. Сосуды так сильно распирает, что я ощущаю отек и резкий, попросту невыносимый жар. Кожа наверняка приобретает пунцовый цвет, тут уж я никак влиять не могу, когда в организме стартует долбаная ломка. Медленно, не самой твердой рукой, но вроде как достаточно уверенно подношу ко рту бокал с шампанским. Неспешно отпивая, все так же молча наблюдаю за Егором. Закинув в рот картофелину, он бубнит: – Чего-то не хватает… И бахает в тарелку поверх бульбы огромнейшую ложку тартара. Зашибись. Не пьет же. Отказывается, когда Набиев предлагает. Говорит, что за рулем. Жаль. Мне нравится, когда ему срывает башню, а с легкой подачи алкоголя достигнуть желанного уровня проще. Он его развозит наравне со мной. Так что вместе мы убойное комбо. Придется мозговать, как затянуть на темную сторону. Хотя, может, и не надо… – Не заводится, что ли? – хохмит Рацкевич, возвращаясь к формулировке «настраивается». – А только ведь буксовала в сторону Яббара! – Тебе привиделось, пупсик, – выписываю, пуская по нему ядовитый, но исключительно ледяной взгляд. – Я даже не напрягалась. – Нечай, может, тебе толкануть ее, а? Сзади? – предлагает Пахомов, заливаясь конченым смехом. – Она тут как раз сомневалась, сможешь ли довести до оргазма. Нечаев прекращает жевать. Смотрит на меня с одним большим вопросом: правда, что ли? Температура в моем теле повышается. Причем настолько, что выкручивает кости. С ними так плохо, что кажется, словно одолела какая-то смертельная хворь. Что там может быть? Рак? Остеопороз? По зазвеневшему от непонятной пустоты позвоночному столбу бьет накопленной энергией. Угодив молнией в голову, эта безумная энергия вынуждает меня сделать немыслимое. Начать оправдываться: – Не так все было… Перекрутили. Почти сразу прихожу в себя. От досады с трудом сдерживаю стон. Молчала бы дальше, а?! Нечаев сжимает челюсти. – Неважно, – отмахивается, заставляя вздрогнуть от направленной в мою сторону резкости. Впрочем, в сторону своих тупых товарищей он звучит еще суровее: – С ней так не шутить. – Не нужно меня защищать! Сама справлюсь! – выпаливаю, напрочь теряя контроль. На самом деле ведь нужно… Еще как нужно! Да, я могу за себя постоять. Не вопрос. Но как же хочется, чтобы непроходимый мужлан признал перед своими клятыми дружками, что все изменилось. Что я, блин, много значу. Аж под ребрами воет, так хочется! Дождусь ли когда-нибудь? Явно не сегодня… – Я не защищал. Просто не в тему такие вбросы, – толкает хриплым, будто пережженным на выходе из нутра голосом. Хлынувшие за моими ребрами эмоции требуют, чтобы я вскочила, швырнула что-то и ушла. Благо трезвая часть мозга стопорит, напоминая, что это будет выглядеть слишком палевно. Совершив выверенный вдох и столь же осторожный выдох, делаю глоток все еще холодного шампанского. Остужает. И пьянит. Увы. Глаза наливаются влагой с частичками стекла. Что б его! Чтоб их всех! Нечаев выдерживает и мой чертов взгляд, и свой скрипуче бездушный вид. Уши свои алые видел? А я – вижу! Так что пошел ты! Избирая игнор, как высшую меру наказания, откидываюсь на спинку кресла и утыкаюсь в телефон. Сердце, будто размножившись, стучит по всем закуткам организма. Не так яростно, как могло бы долбить грудь, но все равно свирепо. Злостно саботирую внештатную работу. Нечего меня подводить! – Ты в порядке? – участливо интересуется склонившаяся ко мне Настя. – Лишний вопрос, – нарочито вяло отмахиваюсь я. – Знаешь же, что да. И она отстает. Яббаров, выслуживаясь перед своим долбаным Верховным, периодически швыряет в меня какие-то плоские шуточки. Но я уже не поддаюсь. Не отрывая взгляда от экрана телефона, лишь снисходительно вздыхаю: – Что за вентилятор, а?.. Такой сквозняк, как бы не заболеть… Остальные общаются между собой, прочно забивая эфирное время пустой болтовней. – Может, в универе объяснят, зачем были нужны все эти тангенсы-котангенсы и стихи наизусть… – тянет кто-то из девчонок. Прикусываю язык, чтобы промолчать. Благо Ися впрягается: – Я тебе без универа скажу… При наличии крепкого фундамента человек способен разобраться в принципах работы любой, даже на первый взгляд самой далекой от математики сфере. А стихи наизусть создают нейронные связи, из которых потом формируется базовая способность мыслить. «Моя девочка!» – хвалю мысленно и улыбаюсь, продолжая бить пальцами по экрану. Притормаживаю, когда вверху выскакивает пуш сообщения. Егор Нечаев: Как спалось? Га-а-ад… Прикусываю губу, шумно вздыхаю и чуть ерзаю бедрами по креслу, чтобы унять вспышку жара между обласканных морским бризом ног… Но взгляд на него не поднимаю. Агния Филатова: Чудесно! Лгу, конечно. Другого он не заслуживает. Егор Нечаев: А мне вот не очень… Есть сила гравитации, которая притягивает все к земле, а есть иная сила, неизученная, возможно, мною открытая – она возносит мои ресницы вверх. В тот миг, когда я врезаюсь в Егора взглядом, он уже смотрит на меня. На обратном давлении принимая контакт, ведет подбородком в бок и дергает пальцами ворот рубашки. – А вот интересно, кто из нас первым создаст семью? – Ну, очевидно же, что действующая парочка – Наб и Настя. – Ой, вы что? Мне учиться лет восемь! – Одно другому не мешает! Пока другие развозят демагогию, Верховный печатает. Егор Нечаев: Какая же ты красивая, сучка. Агния Филатова: Заметил, да? Агния Филатова: Аллилуйя, он прозрел! В честь этой маленькой победы в моей груди взрываются салюты. А это неизбежно растягивает в улыбке губы и окрашивает румянцем щеки. Егор Нечаев: Сучка. Агния Филатова: То есть, чтобы ты понял, что я красивая, мне нужно было раздеться? И снова глаза в глаза… Какие-то чисто эзотерические ритуалы проводим. Егор Нечаев: Вообще нет. Давно понял. С первого дня. Просто ты пиздец какая самовлюбленная. Это бесит. Но если по правде, ты, блядь, даже не в курсе, насколько ты ебейше красивая. Не в состоянии оценить, потому что ты девочка, и потому что ты – это ты. Короче, твоя херова самооценка даже отстает. Я улыбаюсь шире. Отвечаю на его настоянный на моей хмельной красоте взгляд, и сама пьянею, аж в ушах звенит. Агния Филатова: Главное, чтобы ты видел весь масштаб! Егор Нечаев: Сучка. Печатаю быстро, задерживая дыхание и осторожно посматривая на оппонента, которого умышленно развожу на эмоции. Агния Филатова: Полночи наяривал? Первым делом во взгляде читаю ответ. Он темнеет, сгущается и на одном кивке головы превращается в курсирующую ко мне дымку похоти. Егор Нечаев: Частично. Вздыхаю и снова улыбаюсь. Щеки начинают болеть. Но сильнее всего, конечно, отзывается все, что ниже пупка. Агния Филатова: Как держишься? Егор Нечаев: На энтузиазме. Агния Филатова: Значит, все-таки на трех ногах… Егор Нечаев: Угу… Егор Нечаев: Я с отцом по поводу Киева говорил. Резко вскидываюсь, чуть не выбросив из рук телефон. Не стоило, конечно, демонстрировать, насколько волнует этот вопрос. Но что уж… Вглядываясь в глаза Нечая, пытаюсь хоть что-то понять. Тщетно. Агния Филатова: И??? Егор Нечаев: Скажи всем, что идешь в уборную. Едва не фыркаю. Агния Филатова: Еще я с тобой по туалетам не обжималась! Егор Нечаев: Я раньше перехвачу. Прогуляемся. Ох… ---------- Эпизод двадцать второй: Переменная сила химии. Эпизод двадцать второй: Переменная сила химии. Допиваю шампанское и отставляю бокал на стол. Изящно промокаю губы и с просчитанной до мелочей небрежностью бросаю рядом с тарелкой салфетку. Демонстрируя заточку на себе, поправляю волосы, украшения, одежду и без спешки, ориентируясь сугубо на то, как в этот момент выгляжу, поднимаюсь. А потом, угрожающе дернувшись через стол, как заору: – Знаешь что, Нечаев?! В глазах, которые, как правило, по факту доминируют надо мной за мгновение, кажется, полжизни проносится. Разумеется, он охреневает, не ожидал ведь налета. Но Драконище мой непобедимый, поймав искры, которыми я так щедро брызжу, и дернувшую на миллисекунды губы улыбку, достаточно быстро схватывает правила зачина. Подорвавшись на ноги, рявкает в ответ: – Что?! – Что?! – Что?! – Что?! Предъявить нечего. Да и не нужно. Весь смысл в шуме. Поэтому какое-то время мы просто швыряемся агрессивными местоимениями. А потом я просто закрываю конфликт: – То! Ретируюсь, краем глаза замечая, как сам Нечаев, громыхнув по столу ладонью и дернув с него сигареты, на столь же показательных психах устремляется к ограждению террасы курить. Уф-ф, ну каков мужик… Исполинский рост, крепкая задница, узкие бедра и талия, спинища, в руках силища… И характер этот чисто химический, из разряда тяжелых – тысячу соединений выдержит, а потом ка-а-ак рванет! Во все стороны полетит! Ох, скорее бы! Скорее бы все это богатство вынесло из берегов! Да прямо в мои сети, Боженька, про-шу-у-у! Зря, что ли, я пять лет страдала? Я заслужила эту победу! Заслужила! Терраса огромная. Направляясь к выходу, я несколько раз оборачиваюсь, чтобы отметить, как целенаправленно Нечаев, якобы на разогнанных нервах, смещается вдоль перил и, наконец, стынет, преследуя меня, несомненно, перегретым и вместе с тем голодным хищным взглядом. Вероятно, он все же более стойкий, чем я… В моем организме уже стартуют различные реакции, одна из которых – обогащение радиоактивных металлов. Отвернувшись, ускоряю шаг. Попутно пишу Насте, что хочу побыть одна, чтобы она не вздумала за мной бежать. Анастасия Истомина: Хорошо. Только недолго, пожалуйста, ок? И дай знать, если я буду тебе нужна. Агния Филатова: Конечно. Не беспокойся обо мне. Я правда в порядке. Веселись. Ися скидывает мне летящие сердечки. Я на автомате отвечаю тем же. Заглядываю в дамскую комнату, чтобы подержать под проточной водой руки. Но исполнив это намерение, решаю еще и лицо умыть. Нужно сбить реакции хотя бы частично. Хорошо, что в сумочке, среди мини-версий продуктов, которыми меня снабдили после рекламы косметики, находится пробник очищающей эмульсии. Смыв макияж, новый не наношу. Только реснички подкручиваю. Взбиваю руками волосы и распыляю у шеи духи. Он признал, что я красивая! Сказал, что я красивая! О-о-о, Боже! Это уже победа? Ну о-о-очень близко! Стрессогенератор работает на таких пределах, словно впереди архиважное соревнование. Словно мне предстоит сражаться. И даже не за победу, нет. За удержание первенства. А это всегда сложнее. Черт. Черт. Черт. Чтобы не провалиться в воронку безумия, требуются время и вся моя воля. На голове в пусть и чистом, но все же общественном туалете не постоишь, так я приседаю. Пятнадцать раз. В надежде, что физическая активность не только израсходует излишки гормонов и тормознет большинство реакций, но и вернет мне концентрацию. Сердце, конечно, скачет, никуда его не деть, но после этих нехитрых манипуляций чувствую себя в разы увереннее. Отправляю весь имеющийся зверинец – бабочек, пчел, мурашек, таракашек – в намордники и под внушение, и решительно покидаю уборную. Едва выхожу, оно, проклятое, словно бы о твердую поверхность ударяется. Нечаев же… Стоит. Ждет. Смотрит в упор. Как все-таки ему идут рубашки… Особенно белые… И брюки, и туфли… Он как модель! Причем продавать мог бы не просто одежду, парфюмы или часы… Он мог бы толкать сам секс. Толкать, как дурь! Хочу видеть его голым. Полностью. В глазах мерцает, словно кто-то из зверинца все же прорвался к пульту управления и врубил светомузыку. Более того, в моменты перехода с цвета на цвет, будто двадцать пятый кадр, вложено изображение мощного члена Нечаева с вызывающей особый мандраж боеголовкой, крошечной родинкой на ней, отверстием для ядерного выхода и всеми отблесками, которые эта грозная верхушка, будучи самой глянцевой частью орудия, в момент съемки поймала. «Так, Агния, соберись!» – приказываю себе. Нельзя же та-а-ак раскисать! Нельзя действовать чисто на гормонах! Есть задачи, которые нужно выполнять! Но как же все сложно, когда энергетика Нечаева так искажает поле моей реальности, что аж ведет. Вполне возможно, что сам Нечаев тоже чувствует больше, чем хотел бы. Иначе как объяснить то, что мы не разговариваем? Обменявшись накаленными взглядами, молча направляемся к тому выходу, который ведет на море. Молча шагаем по настилу. Молча сворачиваем к расположенным на территории ресторанного комплекса павильон-качелям. Внутри меня без конца гудит. И чертово зверье, скованное и замундиренное, обращается в какие-то металлические шарики. Эти шарики стукаются друг о друга, рождая звон и эхо, а с ними и определенного рода импульсы, игнорировать которые не представляется возможным. Нарастают… О Боже мой, эти колебания нарастают! Как я выдержу все? И надо ли? Павильон-качели, как и все в комплексе, впечатляют не только эстетической красотой и практичной функциональностью, но и размерами. Они огромные. Шире, чем стандартная двуспалка. Это, с одной стороны, круто, а с другой – ужасно, потому что, когда мы садимся, Нечаев оказывается слишком далеко. Что за бред? Почему он держит дистанцию? Трезвый Нечаев мне не подельник? А смотрит ведь с таким огнем, что компенсирует больше освещения в надвигающихся сумерках, чем разбросанные по пляжу фонари. Устроившись в своем углу качели, я не делаю ничего, чтобы поправить подол поползшей вверх по бедрам юбки. Скидываю в песок туфли и вытягиваю ноги. Взгляд Егора ползет по ним, как бы он ни пытался оставаться гребаным джентльменом. Этот взгляд ощущается, словно часть излучения электромагнитного спектра. Моя кожа стремительно прогревается и явно претерпевает на молекулярном уровне какие-то изменения. И… Первыми на свободу вырываются мурашки. Скинув ограничители, гремя кандалами, несутся от стоп до самой макушки. Кожа приобретает неестественные ей свойства. Кажется, что оголтелые твари устраивают по отсидке грязную оргию. Сразу за этим, как в коротком ролике про историю нашей планеты, чертова популяция в ускоренном режиме растет. За мурашками с ума сходят имеющиеся внутри плоти нервные окончания – решив, что им тоже пора бы обмануть природу и размножиться, бесстыдно скрещиваются, пусть половину этот процесс хоть убьет. Дикость, скажете вы… Я сама в шоке! От радиоактивного взгляда благочестивого Нечаева у меня тут, понимаете ли, сношаются мурашки! И нервы! И еще черт знает кто! Или что… Неважно! – У тебя ноги, Немезида… Я хуею… Чисто бесконечность, – делится Нечаев то ли своими острыми проблемами, то ли просто наблюдениями. Не разобрать… Главное, звучит так низко, будто вот-вот заглохнет, и при этом еще, несмотря на мат, умудряется оставаться вежливым. А у меня тут – еще раз напоминаю! – мурашки трахаются! И нервы! А душа кончает! Ну у него же тоже??? Сам ведь говорил, что стоит мне заговорить… – Засасывающая, я надеюсь, – искажаю на свой манер, выдавая интимные нотки. Последние сами лезут. Играть не приходится. Егорыныч склоняет голову, будто подобное необходимо, чтобы понять меня. Параллельно с этим его густые черные брови, поднимаясь, подпирают глубокими складками линию роста волос. Из ноздрей, пусть и без пара, валит густой выдох. Губы размыкаются, и между ними появляется призванный смочить пересохшую на высоких температурах плоть язык. Все наши разговорчики имеют жесткие последствия… Я так хочу ощутить этот язык, что непроизвольно сжимаюсь в области интимных зон, впервые столь отчетливо осознавая наличие и точное расположение у себя влагалища. Жму «сейв[1]», но Нечаев с шумом выдыхает, толкая по воздуху тот самый секс, и свободу получают сразу несколько уровней опасных заключенных – пчелы и бабочки. Устроив разгром, каждая из них выгрызает по шмату там, где особенно тонко, где рвется и звенит. – Убийственная. – Бесконечность? – Вся ты. Мы говорим очень быстро. На срыве. – И ты?.. – Готов лететь в тебя без тормозов. Тараканы негодуют. Уверяют меня, что когда горит хата, теряется необходимость беречь сарай. И я пускаю их к своим мозгам. С той секунды никакого сопротивления нет. Сила влияния Егора Нечаева берет в оборот мои разум, душу и тело. Еще я теряю какой-то защитный слой. А может, сразу несколько. Из-за этого на уровне сознания становится дико, прям до одури, страшно, а на уровне подсознания – до глупого безопасно и хорошо. Я должна соблазнять, управлять процессом сближения и укреплять Нечаева в его намерении овладеть мной до зрелого решения жениться. Но… Я не могу. Поводья выскальзывают. Чтоб его! Что с ним не так, а?! – Я только после свадьбы дам, – говорю по факту, но, блин, абсолютно невпопад. Плохо. Очень плохо. Глядя на накатывающие на берег волны, втягиваю запах соли и водорослей и лихорадочно соображаю, как вести переговоры. Нечаев смеется. До сих пор считает, что загоны про свадьбу – тупо прикол. А у моей нервной системы от его смеха случается эпидемия свирепого гриппа со всеми вытекающими на расплодившуюся было толпу последствиями. Глушу все, буквально на миг, чтобы накопить силы и, подбирая под себя ноги, стремительно дернуться по сиденью к Нечаеву. Вдавившись грудью ему в грудь, ловлю сосками какие-то инопланетные волны. Кажется, гребаной вибрации хватит, чтобы призвать на землю все космические корабли Вселенной. Расплываясь, она если не оглушает, то утаскивает в многомерное пространство с не такими однозначными законами точно. Сдерживаю стон, но не вздох. На этом облаке, обхватывая ладонями лицо Егора и потираясь о него носом, и толкаю сгенерированную бьющимся в панике мозгом речь: – Я стала фанаткой дыма, моторного масла, сандала и мускуса… Тебя, Нечаев. Я стала фанаткой тебя, представляешь? Слышишь, как задыхаюсь сейчас? Потому что ты! Из-за тебя! Тобой надышаться не могу! Что творится внутри, представляешь? Я вся пылаю. Каждую секунду одна из клеток сгорает и осыпается жаром в низ тела. Туда, куда ты так хочешь попасть. Я тоже хочу. Чувствую это постоянно. Чувствую напряжение и дикую, перманентно растущую потребность в тебе. Там. Готова принять весь твой потенциал. Но для этого мне нужны гарантии – акт на собственность и твоя фамилия. Иначе никак. [1] Здесь: сейв – кнопка сохранения в игре. ---------- Эпизод двадцать третий: Без тормозов. Эпизод двадцать третий: Без тормозов. Признания Немезиды, ее голые фотки, прикосновения – это, мать вашу, долбаный фулл-хаус[1]. На подкреплении голос, от которого у меня отлетает душа, и запах, ради которого я эту душу вверяю темным силам. Пусть все то, что Агния в эти секунды транслирует, отдает внезапным помрачнением восприятия, сознания, рассудка. Пусть звучит, как расшифровка обсессивных галлюцинаций. Пусть, блядь. Мне похуй. Так похуй, о чем самая крайняя часть ее речи. Похуй на последствия, ответственность и обязательства. Все атрибуты власти к тому моменту стоят колом. Так что уйти от соблазна я даже не пытаюсь. На срыве прибираю лукавую к рукам и, купируя очаг гребаного безумия, припекаю ее болтливый рот своим. Филатова ломается чисто на импульсе, не возражая в целом против контакта. Ведет плечами, которые я сжимаю, вверх и назад. С адски горячим стоном и свойственным ей одной рафинированным эротизмом проседает. Ох, блядь… Напрашивается же. Пиздец как напрашивается. Метнув языком по кольцу ее губ, пробиваюсь внутрь. Стремительно собираю высший сорт запрещенки, на которой вот-вот да все никак не сторчусь. Что она там говорила про клетки? Чувствую, как разрушаются мои. Немезида урчит на кошачьем, создавая разрывные вибрации – внутри себя, между нами, во мне. – Нечаев… Ты мой, понял?.. Не уверен, что именно слышу это агрессивное заявление, потому что целоваться мы, вроде как, ни на миг не перестаем. Все лишь набирает обороты. Но каким-то чертовым образом Ага свои права, блядь, предъявляет. Я спохватываюсь и тоже наваливаю. Без мозгов же. – Это ты – моя. Не путай. Ты. Ты – моя. Пизда тебе. Пизда. Разгон ебашит эпический. Повизгивая, Филатова в трясучке, как будто на переизбытке эмоций и ощущений, дергается то вверх, то вниз. Держу сученьку, пока она напирает и в растущем исступлении вцепляется мне в уши, волосы, шею. Качели так раскачивает, что кажется, в какой-то момент со скрипами, рисуя искрами солнышко, тупо по оси пойдем. Человечество не в курсе, а у нас, походу, исторический день. Два симбионта в борьбе за власть спаиваются в один организм, чтобы на выходе в открытый космос атаковать планету ни в чем не повинных гуманоидов. Немезида то и дело рычит. Все действия с явно отбитой головой совершает, а целует при этом чувственно, нежно. Пока я жру ее рот, столь же одержимо засасывает глубже. Для этого меня на себя и тянет. Для этого загоняет под кожу когти. Для этого лезет все ближе, все выше, пытаясь оседлать. Трудно держать контроль, когда вся моя жизнь распадается на атомы. Перекреститься или раздеться? Упасть на колени… ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ. Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь… ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ. Наездница. Догги. Шестьдесят девять. ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ. Я вся пылаю. Тоже хочу. Готова принять весь твой потенциал. ФОТКИ. ФО-О-ОТКИ… Я реагирую не только на контакт в настоящем, но и на все то, что было до него. На доводящую до перегруза красоту обнаженного тела Филатовой. На ее резкие развратные, почти что любовные признания. На все намеки и чертовы загадки. На травящие волю меткие обещания. На каждый элемент нового уровня наших ни хрена не понятных отношений. На все то, что напрочь лишило не просто сна – покоя в принципе. Сокрушался и раньше, что запечатлен на проклятой А.Г.Н.И.И чересчур мощно. Но только после перехода на уровень выше допер, насколько охуительно фатально все может быть. Филатова довела меня до состояния лютого возбуждения, требующего разрядки по сто раз на дню. До боли в хоботе, отеков и синяков на нем. До полной, сука, зацикленности. Руки стер – это, знаете ли, тоже не гипербола. Такое реально. Стер руки, член и слой какой-либо адекватности со своего, мать вашу, тотально ограниченного мозга. Знал тело Немезиды в подробностях, за исключением пары, несомненно, важных пробелов. Ясен черт, это не давало мне существовать нормально. За столом трещали про формулы, стихи, и как сложно все это было учить. В целом согласен, непросто. Откуда только резерв той памяти, что взяла в архив Немезиду? Там ведь стопудово тысячи файлов с мельчайшими деталями всех участков. Мозгу похрен, сколько все это весит. Он существует, чтобы пушить непрерывными командами половую систему, требуя производить повышенное количество ДНК-содержащих сперматозоидов, будто размножение путем совокупления – наша единственная возможность выжить. Ебаный, ебаный ад. М.А.Г.И.Я. Когда имею рот А.Г.Н.И.И., в башке нещадно рвет залпами. Да по всему телу, чего таить, высаживает. А она еще седлает мою ногу, присасываясь к бедру той частью себя, которая меня, не скрою, интересует сильнее всего, и одновременно с этим натирает коленом мой многострадальный, но до хуя жаждущий член. Немезида называет его ядерным потенциалом или более лампово, в минуты слабости, кабачком, но сейчас, видит Создатель, он включается, как меч джедая. Воет, мать вашу, сиренами и куда более телесные сигналы подает, изо всех потуг предупреждая, что подобные манипуляции, несмотря на измочаленное дрочкой состояние, чреваты не просто воспламенением реактора, а самым настоящим взрывом. Радиоактивный атом быстро расходится. Под видом гормонов накачивает сначала по гланды, а потом – тупо по крышечку, чтобы беспрепятственно кидать оттуда по чувствительным точкам разрядами, дробить их различными реакциями, вызывать спазмы и судороги, замыкание нервов и выжигающие плоть вспышки. Е-е-ба… Я пытаюсь вспомнить, что такое инсульт. Может ли он случиться со мной, если напор крови порвет член? Или это сугубо внутреннее? Что хуже: разрыв члена или необратимые повреждения головного мозга? Но анализировать, а уж, тем более, опасаться чего-то не получается. На определенных фазах меня лишь плотнее примагничивает к Агнии – ртом и остальными, сука, частями. Сжимаю ее так, что слышу хруст. Лишь бы не ткани… То есть, кости – тоже не вариант… Блядь… А Филатова еще и бомбит: – Трогай меня… Трогай своими лапами… По факту приказывает. Только мне похуй. Понятия не имею, во что конкретно она меня втягивает, но так хочу ею владеть – абсолютно все побоку. С трескучей влагой размазывая одуряюще богатый прущей меня запрещенкой рот лукавой, нахожу теми самими лапами задницу, с которой давно сбита под поясницу юбка. Заставляя ее мычать, хорошенько мну. А после, прихватив крепче, толкаю всю Агу по своей ноге, как токоприемник троллейбуса по проводам. В выданных в связи с этим реакциях она беспощаднее, чем когда-либо. Кроет же так, что все поле звенит, пока шьет косыми по телу. – Ы-ы-ыгорыныч… – топит она с растяжкой. И вдруг… Все обрывается. Оттолкнувшись от меня, Немезида, изящно поправляя на лету юбку, соскакивает задницей, которую я только-только массировал, на свою половину сиденья. Приглаживает волосы, утирает рот, прочищает горло и, поймав ступней песчаную поверхность, как ни в чем не бывало раскачивает долбаные качели. Я, блядь, кочевряжусь на остатках неподавляемой тяги и тупо всей плотью шизею, но заставляю себя крутить, так сказать, барабан, помогая ей шатать этот долбаный шатер. Что там дальше? Один, два, три… – И? Что сказал Роман Константинович? Боже, он, должно быть, потрясен, что ты не едешь в Канаду! Бедный! Я прям волнуюсь! Как принял, а??? Ну что ты молчишь?! Потому что смотрю на нее и пытаюсь понять, что это, мать вашу, было?! – Ты гасишь без пауз. Мне куда свое вставлять? – давлю с трудом, все еще не врубаясь, в какой реальности после крайнего отлета мы, блядь, «проснулись». Она гонит? Она все-таки гонит? Че за хрень?! Ради чего??? – Ну вот сейчас и вставь, Егор! Вставь! Только не отчитывай меня, ок?! Отвечай! – Для начала притуши тон. От тебя пухнет голова. – Не указывай мне! Болезный! – Блядь… Вот че ты за чума? Фром Сучландия. Общаться с тобой в реале – вообще не в масть, – информирую, поднимаясь. – В смысле? – лупит с возмущением, следом вскакивая. – Поймешь – пиши, – припечатываю. – Знаешь меня. Разжевывать базу не буду. И на растрепе, без конца порываясь вернуться, заставляю себя, на хрен, валить. Что ей, мать вашу, надо? Она угорает? Как можно так косить? Блядь, зачем? Шагов пять, и Филатова снова, сука, поражает в самое сердце, догоняя. – Егор… Егор?.. Егор!.. Ну подожди ты, пожалуйста… Да, ты прав! Прав! Я некрасиво себя повела! Это все нервы! Егор! [1] Фулл-хаус – сильная покерная комбинация, состоящая из трех карт одного номинала и двух карт другого номинала. ---------- Эпизод двадцать четвертый: Обезоруживающие метания. Эпизод двадцать четвертый: Обезоруживающие метания. С учетом уровня привязки и всего, чем Филатова последние дни прикармливала, я, честно признаться, прежде всего от самого себя в ахуе – смог ведь уйти на первых же намеках на фальшь. На первых же признаках заступа за границу допустимого. На первых же симптомах задетого, ебись оно все в рот, достоинства. А может, меня погнал банальный, чтоб его, страх? Ведет же рядом с ней до потери принципов, ориентиров, той самой чести. Мать вашу. Себя. До потери себя. Неспособность контролировать ситуацию так или иначе вызывает то глубинное беспокойство, которое держит весь процесс на психоактивном треморе, и которое крайне быстро через мощный взрыв переходит во что-то большее, стоит мне лишь поймать в поведении Аги какие-то непонятки. Она же Филатова. Играет. Стопудово играет. Не дебил. Знаю ее. Есть какая-то цель. Столько могли бы попробовать вместе… Ты выбирал для первого раза… Я обозначила тройку на будущее… Нагруженные желанными смыслами фразы держат, сука, как якоря. Но я, блядь, иду. И дошел бы, если бы не наше, но все же Величество не рванула вслед. Именно то, что лукавая, отбросив гордыню, которой, к слову, из-за ее размеров стоило бы присвоить отдельное имя и выписать паспорт, бежит за мной – окончательно всю систему кладет. Останавливаюсь, позволяя себя догнать. Насыщенная гормонами кровь бросает бурные потоки мне в голову и застывает в ушах, давая понять, что только там существуют барьеры, которые она пока не может, но будет пытаться сломить. А вот сердце уже от души надрывается, в стенаниях разваливая свой уютный курятник. Ему-то заряженного химией кипятка явно не хватает. У него от этой ширки вполне очевидная ломка. А.Г.Н.И.Я. обходит меня, чтобы встать фейс ту фейс. В боксе перед поединком есть такой ритуал – битва взглядов. Между нами разворачивается нечто подобное. Будущего серийника по мужским сердцам феерически кроет злобой. Ее она в меня, вместе с тридцатью тремя обещаниями жестокой расправы, и вливает. Склоняя голову набок, с холодным прищуром принимаю. Этот ебучий холод т а к о й, блядь, натужный, что даже смешно. Ведь в реальности все недюжинные силы уходят на то, чтобы: а) не замечать красоты Немезиды; б) игнорировать оставленное ею на моем бедре мокрое пятно; в) игнорировать кляксу в собственных кальсонах; и г, сука) тормозить ментальную раскрутку последних и чуть более ранних событий. – Как ты смеешь бросать меня? Как можешь?! Вот так просто??? После всего??? – гасит с обидой и прошивающей ее, а рикошетами и меня, яростью. – Ущемился, и все? Можно уходить? А ты не думал, что я ради тебя стараюсь? М? Не думал? Конечно! Ты же ради меня на поступки не готов! И полшага навстречу не сделаешь! Одна ошибка, и ты все обнуляешь! Плевать тебе на мои чувства! И чему я удивляюсь? Ничего нового! Печешься только о себе и своих принципах! Понимаю! Но от этого не меньше ранит! Меня воротит от этой информации уже потому, что она подана ором. А когда меня воротит, я не вслушиваюсь. – Научись, блядь, разговаривать, – чеканю жестко. Филатова от возмущения аж задыхается. Задыхается и бросается на меня телом. Телом, на контакте с которым меня, сука, тупо на дуршлаг расстреливает. Мозги чернеют от похоти. Прихватывая тугую талию Немезиды руками, слабовольно принимаю весь вал уведомлений, которые в ярких подробностях демонстрируют, что бы я мог с ней делать, не будь таким гордым ослом. Лукавая тем временем, столкнувшись со мной лицом, сбивчиво шуршит: – Я не могу спокойно разговаривать конкретно с тобой, Нечаев. Не могу скрывать свои чувства. Сдерживать их – выше моих сил. Когда пытаюсь, все выливается либо в бред, либо в крик, который, по итогу, вытягивает истину. Я от тебя без ума, разве ты не видишь? Я просто, просто не могу-у-у… С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а… Как этот частокол ебашит по всему живому, размазывая в кашу. А она еще – эта проклятая Королева – на сбивающем в очередной раз с панталыку одержимом срыве, сжав мой баштан ручками, бросается его лихорадочно расцеловывать. Губы, нос, глаза, брови, скулы, щеки, лоб, подбородок – везде до искр из глаз и сверчков в ушах причмокивает. И именно в таком, словно бы безудержном, хаотичном порядке. Естественно, вся моя стойкость скатывается по тому самому женскому органу, который всем нам так нравится. Так что, когда губы Аги в очередной раз оказываются у моего рта, резко запускаю пятерню ей в гриву, сгребаю в жменю у затылка и отрываю от себя, чтобы, играя желваками, пронзить садо-мазо взглядом. Мазо в примеси, потому как попутно, ясен хер, провозглашая над ней власть, терзаю не только ее, но и себя. Качающее желчь неясного происхождения «солнышко[1]» на спазмах аж проваливается. Уходит в ебучий тоннель, подтягивая с судорогами все смежные волокна. Истребитель А.Г.Н.И.Я. целится мне прямо в глаза. Никакого чертового страха и в помине нет. В этих хищных раскосых плавится восторг, словно я для нее в самом деле кто-то на порядок выше. С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а… Да, мне в кайф ее подчинять. Особенно когда она так резко и так неприкрыто сдает позиции. Скрипнув зубами, набрасываюсь на ее чертов рот. С разбегу углубляюсь. Если не сказать, закапываюсь. Она же влажная, горячая, ядучая и податливая. Имею от души. Утверждаю свое главенство. Ну и ласкаю, че уж. Люблю же ее. Люблю, будь она неладна. Эти блядские губы, острый язык, мощный ум, сучью натуру, бешеную энергетику, охуенную фигуру… Всю ее. «Я от тебя без ума, разве ты не видишь?» Я говорил про фулл-хаус? Сейчас она, сражая своей покорностью, нежностью и якобы доводящими ее до исступления чувствами, определенно, флэш-рояль[2] выкатывает. – Да, да, да-а-а… Используй мой рот, Нечаев… – тарахтит заведенная с той самой тональности, которая не поднимается в воздух, а бьет прицельно в меня. Обрабатывая, чувствую, как встают дыбом волосы, как тело ловит какие-то предельные импульсы, и как член, словно детоксикатор, собирает на себя всю химию, хмель, грязь, шлаки. Собирает, но не перерабатывает. И даже не нейтрализует. Раздувает что-то нереальное. Что-то, с чем невозможно жить. – Я без тебя не могу, не могу, не могу, Нечаев… – Я без тебя тоже, Филатова. Хочу тебя. Хочу. Приступ острого психического расстройства ширится и становится общим, потому как А.Г.Н.И.Я., намеренно или случайно, тут уж хрен разберешь – таки утаскивает меня в заколоченный ею шторм. Утаскивает и, сука, снова смывается. Разворачиваясь, палю удирающей вслед. На самом деле она не спешит. Двигаясь мягко, манко и дико женственно, покачивая своей дьявольски шикарной задницей, зовет за собой. Задницей, которая всего пару минут назад была у меня в полном доступе. Бля-я-адь. Еще немного, и счет пойдет на часы. Потом – дни, месяцы… И, в конце концов, на года. Готов ли я вспоминать, как близко был? Думать, почему не получилось. До помутнения прикидывать, могло ли получиться. И фантазировать, что было бы, если бы получилось. Готов? «Трогай меня своими лапами…» «Используй мой рот…» Шкуру прочесывает ударная, как стремительная аллергическая реакция с последующим анафилактическим шоком, дрожь, едва допускаю, что Филатова все же не играет, а периодами реально не владеет собой. Особенно когда говорит со мной, будто на пике экстаза, затяжными эротическими звуками: «Ы-ы-ыгорыныч…» С таким невменозным кайфом мое имя еще никто не стонал. Почему же она без конца соскакивает? Что за метания? Злюсь, сука. Тревожусь, как тварь. А, один черт, не уношу ноги. Морщась, кидаю мешающую жить херовину на нейтралку. Пах буквально распанахивает всполохами, но я сцепляю зубы и иду за Немезидой. По дороге, не теряя впечатляющую красоту из вида, еще и туфли ее подбираю. Что за крейзи, мазафака, в самом деле?! Домой как собирается ехать? Или думает, что тут некому пиздить? Кругом одни шакалы! Вот хотя бы этот черт ебаный, который, поймав Филатову в фокус, с тупой ухмылкой дергается со своего шезлонга, явно собираясь припустить, как псина, пока я не вгрызаюсь ему в морду озверевшим взглядом. Давай, мразь. Еще один сраный шаг, и ты, сука, горбатый труп. Вафледрон пошатывается и выкидывает руки, знаменуя о капитуляции до начала боевых действий. Мать вашу. Теперь мне даже жаль, что махача не будет. Кровь-то, какие мантры себе не читай, так и кишит чем-то живым, разрушающим и побуждающим к действиям. Что, если бы меня уже не было? Как я мог подумать о том, чтобы оставить здесь Филатову? Сколько еще будем так бегать? Как понять ее, если я себя не понимаю? «А ты не думал, что я ради тебя стараюсь?» Думал. Знать бы еще зачем. По пляжу, перерезая мне путь, несутся дети. Следом, на полном чиле, бредут их сверхрадостные родители. Нет, я в курсе, что после свадьбы есть жизнь. Примеров до хрена. Но сейчас срабатывает именно этот. Как запланированный спецэффект в фильме средней паршивости, он переключает с вайба гремучей агрессии в вайб вшивой романтики. Притопив в этом направлении, я даже улавливаю играющий на территории ресторана трек, в котором мужик поет, что он типа своей эту жизнь отдаст. Ну, круто, че. Молоток. Я не такой. Точка. Но за грудиной что-то разбирает. Невозможно стопорнуть. [1] Здесь: солнышко – солнечное сплетение. [2] Флеш-рояль – последовательность из пяти одномастных карт, начинающихся с туза, например: Т, К, Д, В, 10. Самый сильный расклад в игре. ---------- Эпизод двадцать пятый: Проваленные протоколы безопасности. Эпизод двадцать пятый: Проваленные протоколы безопасности. Это игра. Как пить дать, игра. Я ускоряюсь. Агния замедляется. Одномоментно. Словно есть, блядь, какие-то гребаные правила, и мы оба не только знаем их, но и умеем им следовать. Прием-прием. Сокол, я Стрела. Филатова оборачивается, едва расстояние становится формальным. Чин-чин перезаряженными взглядами, и поле, в три этапа дрогнув, расплывается, чтобы снова взять нас в полный, мать вашу, оборот. Синхронизируемся и расщепляем созданную зону свежими пробоями. Так и получается, что до моря практически одновременно добираемся. Добираемся и замираем. Молча, не разгребая завалы нагроможденных эмоций, пялимся на слегка смазанный уже опустившейся темнотой горизонт. Сука, будто какие-то алые паруса ждем. Говорить бы… Говорить бы обоим научиться. Спокойно, вкладывая смыслы. Знаю же, что стоит лишь начать, и эмоции пересилят. И Ага знает. Потому и медлим. Скинув ее туфли, ныряю ладонями в карманы брюк. На нервяке, собирая пальцы в кулаки, растягиваю ткань. Потом и вовсе… Нащупав зажигалку, пару раз проезжаюсь по кремню. Скрежет, треск, жжение – и я допираю, что творю. Дебил, че. Хотел бы сказать, что после неудавшегося фаер-шоу прихожу в себя. Но это ни хрена не правда. Нервы, хоть это и неестественно, как табор, сбившись, кочуют по организму. Падая на привалы, всей толпой устраивают в намеченных местах переполох. Глотка, грудь, живот, пах… В последней точке могли бы и закончить свое существование, но все же лезут, оплетая попутно жилы, обратно к сердцу. Там и разворачивают невиданное представление, ускоряя как удары самого мотора, так и отбивку пульса, работу легких, частоту сглатывания и сопутствующие этому движения кадыка. Я на стреме. Я, мать вашу, на т а к о м стреме, аж нечем дышать. Ну то, что лишиться своего не хочу – уже понятно. Тем более сейчас, когда наши с Филатовой отношения, вполне возможно, все-таки трансформируются в особо интересующую меня плоскость. Но сколько же внутри связанных с этим очагов воспаления – не счесть, блядь. Она будет моей? Она? Это реально? Пока я, одурело таращась на квинтэссенцию мужской сексуальной фантазии, в сотый раз убеждаю себя, что именно я мог бы пялить ее, Немезида улыбается и подходит, чтобы деликатно тронуть в районе предплечья. Хер с такой осторожностью. Один черт же прошивает. Так прошивает, что все клинит. Даже моргнуть не могу, пока от напряжения не начинает рябить в глазах. А когда моргаю, стреляет еще ярче. Аж искры во все стороны летят. – Присядем? – предлагает лукавая, указывая на ведущие в море каменные ступени. Самые верхние как раз сухие, так что не кочевряжусь. Выпутавшись из сетей Немезиды, шагаю и опускаюсь на отполированный волнами, побелевший от соли выступ. Только вот Ага почти сразу же возобновляет и даже, мать вашу, усиливает контакт, резко прорываясь в кольцо водруженных мною на колени рук и устраиваясь между моих ног. Хапнув воздух, сжимаю губы, чтобы в последующем не дышать, словно мне в поликлинике перед проходкой рентгеновских лучей тем самым промораживающим казенным голосом приказали. Дело не в запахе. В ситуации в целом. Задница Филатовой у моих яиц. Снова весь контроль по б о р о д е… Мало того, эта задница, уж поверьте, не унимается. С особым шиком прогревая, пихается, вынуждая меня ловить белых мух и пропускать сквозь зубы если не слюни, то непонятные звуки – точно. Я хочу ее сжать обеими лапами, стиснуть, как орех, и толкнуться в нее. – Двигайся, – в тему приказывает Агния. Только вот, судя по новым подачам ягодицами, подразумевает вовсе не то, что я. – Мне не хватает места, – поясняет, потому как я в упор не догоняю, что ей нужно. Проскрежетав челюстями, отъезжаю. – Во-о-от, – протягивает лукавая, размещаясь. И тут же заявляет: – Это мой трон. Понял? Ты – мой трон, Нечаев. Я бы хотел что-то возразить, но, увы, могу только заторможенно анализировать. Руки Королевы лежат на моих бедрах, как на подлокотниках. Спина прижата к груди. Задница – там же, впритык к яйцам. – Не факт, – все, что я по итогу из себя выжимаю, комментируя ее посягательства. А потом, когда Ага достает телефон, чтобы сфотографировать море, пользуясь своим положением, выдергиваю аппарат, жму фронталку и, раздвигая ее ноги свободной рукой, направляю камеру, чтобы разглядеть тату в мою честь и в мою же – мокрые трусы. Делаю несколько снимков и закидываю в нашу переписку, прежде чем лукавая одергивает юбку и забирает мобильник. – Кто тебе разрешал?.. – пыхтит, краснея. – А кто запрещал? – выдыхаю, вслепую поглаживая букву и щипая, словно желая ее снять с кожи, как жука. Или как паука, которого Немезида однажды, поразив в самое сердце, заставила у себя под платьем искать. – Помнишь, как я на ДР шуршал у тебя под юбками? Уже тогда было с умыслом? Признавайся. – Конечно, нет! Твой ненормальный брательник осыпал меня тарантулами! Мне казалось, что они везде! Она возмущается, а я смеюсь… Так получается. И раз уж сама влезла «на свой трон», сгибая руку в локте, беру ее по шее в захват. Туда же, сгребая, и целую. Влажно, вылизывая кожу и засасывая. Второй рукой продолжаю хозяйничать по бедру. Когда понимаю, что Агния даже не думает сопротивляться, а просто снимает происходящее на телефон, взяв ее за голову, поворачиваю настолько, чтобы завладеть ртом. На стыке двух противоборствующих энергий, едва они сплетаются в единое целое, как ни готовься, срабатывает тот самый эффект, который со вспышками утаскивает на глубину. Остаемся на месте, а по ощущениям, будто проваливаемся. И, вероятнее всего, под воду. Музыка, голоса – все становится приглушенным, будто из-под толщи. И при этом все эти звуки множатся, словно исполняет далекая-далекая толпа – примерно как на концерте после выверенной паузы с направленными в зал микрофонами. Наверное, так действует напор внутреннего давления, которое, в конце концов, выходит за границы тела и поглощает с головой. На экстремальных перепадах от нуля до пика замедляемся, чтобы не только пережить, но и насладиться чувственным кайфом, который пропитывает рецепторы и каждый чертов нерв – действующий и почивший, ведь эта полнота оживляет даже золу. – Ты так много меня целуешь, Нечаев… Ты постоянно меня целуешь… Ты не можешь остановиться… Не можешь перестать меня целовать… – шпарит Филатова прерывистым шепотом, едва размыкаемся. И моя психика снова подвергается тому типу бомбардировки, из-за которой подрываются все имеющиеся на теле волоски и воет готовый валить все в щепки давно стоящий член. – Или ты меня, – хриплю, не торопясь поднимать веки. Когда все же поднимаю, замечаю, как у Аги краснеют скулы, сбивается дыхание, меняется взгляд… И, сука, у самого перехватывает дух. – Прямо сейчас точно не я инициатором была… Ты полез, – обвиняет на удивление мягко. – А до этого?.. М? Ты ведь? – Нет, ты! Ты, Нечаев! Почти всегда ты! – Только если ты провоцируешь, – стою на своем, сохраняя видимость гребаного спокойствия. Индикатор смущения на щеках моей Немезиды уходит в самый темный тон. – Ты определился? Хочешь быть со мной? Все ради этого сделаешь? – выпаливает огненная в бурном порыве. Столь бурном, что даже море, подключаясь, выходит из берегов, кидая свои волны куда выше, чем мгновение назад, окатывая наши ноги и брызгая солью в лицо. На автомате отшатываясь, даже не осознаю, что дело-то вовсе не в соли. По резко включившимся в работу мышцам пресса в тот же момент стреляет судорогами. Грудь набивает плотным, как сжатый пар, жаром. – Давай раскидаем, Ага, – без того же понимания фатальности ситуации, инициирую самый важный разговор в своей жизни. – Ты знаешь, что я тебя хочу. Говорил уже не раз. Вопрос в том, что, блядь, нужно конкретно тебе. Дразнишь меня? Играешь? Зачем? В чем смысл? Зачем зовешь с собой в Киев? Зачем жить вместе? Чисто по приколу? Забаву нашла? Что подразумеваешь, когда говоришь «все»? – Роман Константинович согласился? – единственное, что ее, мать вашу, интересует. – На общую квартиру? Нет. Придется ютиться в общаге. Порознь, – режу, усиливая давление. – Сейчас не увиливай. Отвечай на все заданные мной вопросы, иначе прямо здесь поставим точку. В глазах Филатовой что-то вспыхивает. Дернувшись, едва не сваливается кубарем вниз. Придерживаю, как дурак. Она толкается и фыркает, но дрожь, которой отзывается ее тело, я чувствую раньше, чем врубается эта агрессивная демонстрация. – Значит, ты не был достаточно убедительным! Не смог объяснить РКН, что у нас все серьезно! Мое чертово сердце берет экстремально жесткий рубеж. Перемахивает и несется, сука. Несется. – А у нас серьезно? – спрашиваю, прихватывая пальцами за подбородок. Чтобы не вертелась. Чтобы смотрела в глаза. Не без применения силы, но, по итогу, удается подчинить. Она застывает, разъяренно пытая меня своим гребаным взором. – Я замуж за тебя хочу, Нечаев! Куда еще серьезнее?! И до меня в моменте доходят все ее посылы. Пачками, мать вашу. Мегатоннами. В тротиловом эквиваленте. – Чего, блядь? ---------- Эпизод двадцать шестой: Разгром. Эпизод двадцать шестой: Разгром. Я, сука, Нечаев. Заводская сборка не предусматривает феерических эмоциональных реакций. Она их запрещает. Но с подачи Филатовой я, нет-нет, и рычу, как зараженная бешенством зверюга. Сейчас именно тот случай, когда это «нет-нет» срабатывает. Предельно искренний и предельно злой, но исключительно культурный вопрос «Чего, блядь?» не ограничивается внутренними подрывами и сопутствующим ему грохотом. С хрипами валит по пересохшим путям. А уж с уст и вовсе на мощной комбинации сходит – смеси яростной дрожи, сухого свиста и того самого низкого рычания. Агния со всей своей королевской упоротостью высокомерно поджимает губы и внаглую давит меня взглядом. – Че замолчала?.. Какой, блядь, замуж?! Напрочь крышей поехала?! – Ты сейчас та-а-ак бездарно рискуешь, Нечаев… – запугивает эта, чтоб ее, невменозная, словно бабка с солью на перекрестке, не повышая тон выше шелестящего шепота. – Рискую? Чем? – кидаю я резко и рвано. Она орет: – Всем!!! Я ржу, блядь. Тупо ржу. Одномоментно прикрывая веки, веду пятерней по вспыхнувшей роже, словно это может помочь снять с глаз пелену. – Ты дурак? Что смешного?! Что смешного, я тебя спрашиваю?! Что смешного-о-о?! – начинает истерить Немезида. Пелена, будь она неладна, на месте. Нравится же то, что вижу, когда вновь на Филатову смотрю, несмотря на понимание, чем этот небесный премиум грозит. Мать вашу, так нравится, что за ребрами, как по расписанию, лютая неразбериха стартует. Подвисая, забываю, кто я, чей сын и чем живу. Тело таким тяжелым становится, словно его изнутри медленно заливают свинцом. Густым, сука, горячим свинцом, который без каких-либо движений с моей стороны колышется ленивыми вязкими волнами. Нельзя, блядь. Просто нельзя быть такой красивой. Не знаю, как и на каком уровне, но это должны запретить. – Ты парила, что разговоры про женитьбу сугубо для матери, – вытягиваю сурово, приставляя ко лбу Филатовой пальцы в виде ствола. Большим подергиваю, пока говорю, словно играя курком. – Что этими разговорами ее успокаивала. Ага усмехается, на раз-два сбивая с толку своей чертовой неземной харизмой. – Запомнил, да? Всегда так избирателен? – толкает, смахивая мою руку. – Я ведь и другое говорила, Егор! Сутками тебе, блин, рассказывала, что хочу быть Нечаевой! Что мне нужны четкие гарантии! Тебе сложно, знаешь ли, доверять! Воевали пять лет! Вдруг опять издеваешься? – Тебе, как бы, тоже сложно доверять. И дело даже не в войне, Ага… – выдаю сдержанным до скрипа голосом. – Каким боком ко всему этому брак? В моей семье хуйней не страдают. Если женятся, то навсегда. В сознательном возрасте, блядь. Не в восемнадцать. Ты, мать твою, куда лезешь сейчас? Перед всеми меня опустить решила? Выебать мозг мне, моей семье? Откатать номер, разнести все и свалить? – Хочу быть Нечаевой! Женись или катись! – стоит на своем, не вдаваясь в детали, к херам пропуская весь выпущенный мной текст. Так бесит в моменте, что на очередном окатывающем солеными брызгами приливе мелькает желание схватить ее и зашвырнуть в море. Двинув челюстями, свирепо веду языком по зубам. Застывая за нижней губой, в тихой ярости толкаю ее наружу, пока соль не попадает в рот. – Тебе нужна победа? В этом все дело? – предполагаю, будучи уверенным в этом, но желая получить подтверждение. Филатова вскидывается и, падая в привычный для себя раж, с горящими глазами дает мне его: – Проигравших не будет! Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны! Представь, в каком шоке все будут! Что твои, что мои – они же просто охренеют! Охреневаю сейчас я. Охреневаю и выплевываю: – Ты, блядь, бредишь. – Но ты же хочешь быть со мной? Хочешь, чтобы все свидетели наших сражений увидели, что ты меня покорил? Покорил саму Королеву! – расписывает, захлебываясь своим экстремально большим и максимально дурным самомнением. И я не спорю –пробирает. Пьянит кровь и на этой тяжелой интоксикации кидает в эйфорию. Хотел бы вкусить те чувства, что она расписывает, но без последствий в виде пожизненного ярма. Как-то иначе. – Я – очень ценный приз, Нечаев! Потешь свое эго! – продолжает свою кампанию Немезида, все сильнее распаляясь. – Ты же ради меня от НХЛ отказался! Что тебе стоит жениться? Хочешь сказать, это все так, ерунда? – На самом деле… – сиплю сдавленно. Прочищаю горло и отрывисто поясняю: – Я никогда не горел хоккеем. Мне футбол нравился. Но там уже был Ян, а я мериться не хотел. Вот и ушел в свободное поле. Аге мои слова не нравятся. Она из-за них форменно психует. – Врешь! Все ты врешь, Нечаев! – горланит, резко присаживая ладонями мне в грудь. – Не надо так со мной! Прихуевшая сучка! Ловлю, перехватываю и в очередной раз в лицо ей рычу: – Как так? – Делать вид, что все неважно! Я не прощу! Взлетая, ракета сбрасывает несколько ступеней. Нечто подобное сейчас происходит с моим сердцем. Низ сгорает и отпадает, а остальное на сумасшедшей скорости взмывает вверх. – Для начала перестань орать. Говорил уже сто раз: я ором не общаюсь. – Как тут не орать?! Ты, блин, ни черта не понимаешь, что я говорю! Ничего до тебя не доходит! – Все я понимаю, Ага. – Егор… Егорчик… – по голосу, который вдруг становится сокрушающе-нежным, с дрожью врубаюсь, что она в очередной раз меняет тактику. – Психологами выведена такая штука – страх отвержения. У меня он есть, Егор. Это проявляется в острой потребности в любви, восхищении, безоговорочном признании… Классически хорошей я быть не могу. Не тот характер. Поэтому всю свою жизнь я выбираю быть лучшей. Чтобы люди, даже если я им не очень-то симпатична, были вынуждены со мной считаться. Только оставаясь лучшей, я спокойна. Если эффекта «вау» не случается, меня раздирает страх. Мне недостаточно просто нравиться тебе, понимаешь? Я же тебя выбрала! Выбрала, как лучшего! Хочу, чтобы тебе от меня сносило башню! Чтобы ты даже не думал, когда я о чем-то прошу! Чтобы не сомневался, чью сторону занимать, когда мир делится! Чтобы ради меня всему этому чертовому миру мог объявить войну! Вместе мы – сила! «Держитесь крепче», – называется. – «Сейчас я тут все разнесу!» Мой гребаный мозг тулит в отключку, напрочь отказываясь переваривать сказанное. Да и тело поступает не лучше – я его банально не чувствую. А значит, не могу контролировать, какие реакции пропускаю. Слизистые, кожу – все так жжет, словно Филатова не словами под давлением дала, а чистым огнем. – Хочешь, чтобы мне сносило башню? – хриплю, странно хмыкая. – Так, значит?.. – Да! – радуется, полагая, что я повелся. – Ага… – пытаюсь сказать что-то нейтральное. Но она снова со всем своим лихим энтузиазмом набрасывается: – Скажи, что мы поженимся! Скажи, что любишь меня! И я, сука, взрываюсь. – Ты, блядь, ненормальная?! – накрываю громоподобным криком. Агния отшатывается. На автомате ловлю, не позволяя упасть. Грубо хватаю за лицо. Одной лапой с такой силой стискивая нижнюю часть, что губы выкручивает в кривое сердце. – С меня хватит, Филатова, – высекаю на пике кипучей злости, не давая себе застрять на ее рту. Взгляд лишь пару раз скатывается. По факту в глаза ей вливаю, когда продолжаю рубить: – Хватит твоих гадючьих ребусов, всех каламбуров, сраных пародий и долбаных каруселей. Гений, блядь, словесной эквилибристики! Еби мозги кому-то потупее. Она пытается прижарить мне по роже. Мешает то, что я встаю, а она, хоть и вцепляется когтями, не поспевает. Лишь шею раздирает. – Ты-ы-ы-ы!.. Гребаный мудак! Даже фамилией Нечаев недостоин называться! – орет уже вслед, вынуждая остановиться. – Ублюдок! Тварь! Трус конченый! Позорная ошибка! – гасит и гасит мне в спину. Медленно разворачиваюсь, чтобы тормознуть стерву взглядом созревшего убивать. Только ей похер. Она сама в режиме маньячины. – Значит, ярить меня он готов по первому, блядь, зову! А как жениться, так «хватит» говорит! Иш-ш-шь! Жалкий червяк! Я забыла стоп-слово, понял?! Это ты! Ты пародия! Сраная пародия действительно достойного человека – вожака всех Нечаевых! Думал, член свой великий выкатишь, и я позволю тебе себя отыметь?! Выкуси, смертник! У тебя был один шанс! Один гребаный шанс! Жениться на мне и все получить! Ты его профукал! Живи теперь с этой мыслью! Поня-а-ал?! – этот свирепый булшит[1] стынет на моих нервах особым, сука, слоем – каленым, жестким, электрическим. Прошивает по периметру так, что аж плоть горит. А после, когда лукавая, усмехаясь, затягивает новую, экстремально ласковую песнь, эти чертовы, сдобренные ядовитой химозой волокна шипят, шкворчат и выстреливают: – А завтра, где-то между обедом и полдником – надо ж выспаться хорошенько! – я подошью в папочку нашу с тобой переписочку и понесу ее на рассмотрение твоему папочке. Он, конечно, очень разозлится. Еще сильнее расстроится. Ну, что такого гнусного подлеца воспитал! Ах… А я еще рыдать, бедная, очень горько буду… Скажу, что ты уже обчистил мою сокровищницу! Я ведь та-а-ак тебя люблю! Ах! Что думаешь??? Наверное, наш дорогой папочка «хочешь – не хочешь» не спросит! Заставит жениться! Хм. А я вот не знаю теперь, соглашаться ли… Хм… Если и соглашусь, никогда тебе не дам! Это уже точно! Потерял право! Предполагал, что в переписку эту не просто так втянула. Но такого размаха все равно не ожидал. Это, сука, чересчур больно. Сердце, словно специфический магнит, тянет на себя перепаленный квинтиллион нервов и, облепившись ими, кладет не только психику, плечевой пояс, ребра, дыхалку, брюхо… Тушит весь организм. – Закрой свой ебаный рот! – рявкаю, возвращаясь. Проклятая дрянь не шевелится, хотя, ясен хер, видит, что я, блядь, на ходу все системы контроля обнуляю. – О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал, – плетет абсолютно спокойно. – И ты не будешь. Теперь не будешь. – Я вырву твой сучий язык, – рычу, кидая лапу и на броске вцепляясь ей в шею. Рывком подтягиваю к себе. Рывком дергаю вверх. Прикладываюсь лбом. Ресницами цепляемся, когда, глядя в ее мутные черные, обещаю: – Но сначала ты вылижешь им мой член. От головки до яиц. Клянусь. – Умрешь девственником. Клянусь, – отражает гадина, не меняя тона. Отрываюсь, чтобы на проржавевших связках сипло заржать. – Я девственник? Как тебе такое в голову взбрело? Сидящая на ее лице маска невозмутимой стервозности падает. – Что значит, ты не девственник? У нас ведь был запрет на отношения и… Когда успел?.. – Чтобы трахаться, необязательно состоять в отношениях. – По курвам ходил? – хрипит, выдавая странно-болезненные ноты. У меня самого, хрен знает почему, увлажняются глаза. – Почему сразу по курвам? – недоумеваю искренне. Вполне обоснованно оскорбляюсь. На серьезе защищаю: – Нормальные девчонки были… И Филатова таки заряжает мне по лицу. Заряжает, а потом горланит: – Катись ты на хрен, Нечаев, понял?! Вали! Вали, ясно?! Беги в свою Канаду! Потому что в Киеве я тебя видеть не желаю! В своей стране видеть не желаю! Убирайся! А я выйду замуж за другого, понял?! За того, кто не будет стрематься в открытую мной восхищаться! За того, кто любить меня будет! За того, кто будет верен! Трахаться с ним буду, понял?! Трахаться и думать о том, какой ты жалкий! Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК! А я будут думать, думать, думать о тебе, чертов ты кретин!!! Чтобы у тебя днем и ночью подгорало! Сутками напролет! Чтобы тебе покоя без меня не было! Никогда! – Заткнись, сука! Сука! Заткнись! Просто заткнись! – ору в полном, блядь, неадеквате, едва не сворачивая ей шею. Следующие секунды ничего не вижу, потому что пелена на глазах – багровая, непроглядная, влажная. Ничего не слышу, потому что собственный сорванный голос заглушает все, вплоть до самых громких звуков. Ничего не соображаю, потому что в башке варится исключительно то, что туда вложила Агния. Ничего не чувствую, потому что все существо ширяет ярость, которая, атакуя физическое тело, крайне быстро превращается в столь же осязаемую и все же нечеловеческую боль. – Все, блядь. Все, – давлю я тихо. Медленно разжимаю пальцы и, не проверяя, что нового Филатова выкатывает, ухожу. А она выкатывает, бросаясь мне в спину, будто гончая. – Да я быстрее тебя заслуживаю быть Нечаевой, ясно?! Все! Не все! Не все!!! Больше не ведусь. Отмахнувшись, уношу ноги, понимая, что если задержусь хоть на миг, реально ее убью. [1] Булшит – это сленговое слово, означающее чушь, ерунду, бред. Говорится с оттенком грубости и неуважения к сказанному. ---------- Эпизод двадцать седьмой: Побег от реальности. Эпизод двадцать седьмой: Побег от реальности. Зависимость, если только она не служит тупейшим средством облегчения, всегда завязана на больших удовольствиях. На тех проклятых, сука, удовольствиях, которые никакими другими путями получить невозможно, хоть ты, к хуям, разорвись. Это закон, блядь. Вывожу его между первой и второй стопкой водки. Привет, Ньютон. Не всем в темечко яблоки бьют. Некоторым тупо бухло. Ну или моча. Может, все вместе. А че нам?.. Ладно, мы пока еще не все проебали. Но уже близко. Вспоминая свой позорный срыв, со всей ответственностью заявляю: снизу тарабанят весьма настойчиво. В чертовом баре так накурено, что даже неон тухнет. Дым стоит, хоть топоры развешивай. Может, появится какой-то Родион Раскольников[1] и расхуячит мой вспухший баштан. Буду благодарен, если вынесет ту загнившую срань, которая хранит информацию по Филатовой и все события сегодняшнего вечера. На хрен. Раскурив свою отраву, подзываю бармена и беру сразу три по сто. Мужик исполняет, не взглянув. А я еще раз убеждаюсь в здравости принятого ранее решения – прибиться в независимое заведение, а не в «Торнадо». Никто не ездит по мозгам. Только вызванивают. Отец. Ян. Илья. Мама. Бодя. Хули надо? Я без их гребаного участия с ролью никчемного додика справляюсь. На «ура», блядь. На хер контроль. Сам все вывезу. Глушу первую, затягиваюсь и, чувствуя, как потихонечку отлетаю, улыбаюсь. Музыка, трек за треком, вообще на тему не ложится. Чувствую ноты, будто по воле глупого случая оказался на цыганских похоронах. Все мимо. Но я ржу. Раздухаренная девка лезет, касаясь ладонью спины и выдавая в ухо: – Что заливаешь, красавчик? – Я на бумагах, – отбиваю, не поворачивая головы. – Отчаливай. – Каких еще бумагах? – Психоневрологических. Шизоспектр. Ее саму, а заодно и всех подружек, резко сдувает. И я снова ржу. Только раздавив третью, восстанавливаю опущенную мужскую идентичность. «Не, ну слушай, чувак…» – адресую Ньютону, поднимая четвертую. Какой из меня, на хрен, физик, если моим главным объектом гравитации является упоротая на всю голову сука, у которой ко мне элементарного уважения нет?! «Даже фамилией Нечаев недостоин называться! Пародия! Сраная пародия на вожака!» Вроде водяра должна потопить, но так, по-честному, только разгоняет. Ярость нахлобучивает с мощностью, которая когда-то уничтожила Хиросиму и Нагасаки. Только вот происходит все медленно. Демонстративно. И на повторах. Каждый раз кажется, что у меня, сука, есть шанс предотвратить. Но ни хуя. Накрывает, ослепляет, оглушает, проходится огнем, атомной энергией прошивает и, вынудив прочувствовать даже самые мелкие клетки, разбивает. А тут еще ядерная психопатка активизируется, чтобы накинуть. Промораживает, едва ее имя на сбрызнутом водкой экране вижу, аж шипы из кожи лезут. Учитывая радиацию, все это должно бы превратиться в реальную чешую, минимум. Мне уже похуй. Серьезно. Похуй на все. Вон даже чувачело поет, что все, блядь, до фени. Только вот сердце активизируется, как тварь, которой влупили конскую дозу адреналина. На ебанутом усердии душится. Минздрав предупреждает. Общественность осуждает. Но хули нам, да? Мы же, сука, сами с усами. Обжигая пальцы догорающей сигаретой, не выпуская ее из рук, лезу к телефону, чтобы открыть чат, в котором, если покопаться, все виды смертельных вирусов, стартуя от палеолита, можно нарыть. Агния Филатова: Не было ни дня, чтобы ты не попрекнул меня моим якобы зарвавшимся самолюбием, но по факту, Нечаев, у тебя самого такое, блядь, ЭГО, что никакое пространство не выдерживает! Ты внаглую выносишь чужие границы! И потом еще рассчитываешь, что тебе там поклоняться станут! Встречая отпор, начинаешь злиться, порицать, давить… Долбаный оккупант! Что ты мне дал, чтобы я тебя почитала?! Что предложил?! Член??? Выражаясь твоими словами: ищи тех НОРМАЛЬНЫХ, которым этого будет достаточно! Мозг качает. Сердце, словно прокручивающееся на вертикальном вертеле рубленное под шавуху мясо, совершает очередной оборот и проходит паленое обновление. Нихао. И сразу эрор. Периметр охваченного огнем нутра высаживает взрывами. Егор Нечаев: 😂 Закидываю Филатову этими дебильными смайлами, зная, как они ее бесят. Пусть, сука, тоже горит. Хоть как-то. Трамбую окурок в пепельницу. Вытряхиваю новую сигарету из пачки. Поджигаю. Пальцы нехило так трясутся, пока на шумных заборах и сбросах никотина таскаю изо рта в сторону и снова в рот. Похрен. Затягиваясь, держу дым внутри, будто это поможет вытравить из организма озверевшее, сука, сердце. Почти уверен, что свечусь в моменте, будто на рентгене, и вполне сошел бы, если бы кто-то подсуетился и сделал фото, за страшилку от зависимостей. Только не от курева, нах. От тех самых больших удовольствий, которые постиг с Филатовой, так и не дойдя с ней до секса. Вероятно, с эго она права. Покусился же на самую желанную девчонку нашего поколения. Хотели-то ее все – это без базара. Только кто попроще, давно довольствовался тем, что в доступе. И только мне, блядь, нужна была именно Королева с полным пакетом «плюшек»: риском, адреналином, телесным и психологическим признанием, властью. Все это я рвусь заполучить. От этих задравшихся потребностей зависим. Именно они, даже на этапе мечты, доставляют то самое удовольствие, которое никак иначе не получить. А уж в режиме демоверсий – подсаживают так, что сдохнешь, а не слезешь. Агния Филатова: 🤬 Указав бармену на стопки, прошу повторить тройку. Пока тот льет, делаю снимок окружающего хаоса. Отправляю лукавой и только после этого, пьяно перебирая клавиатуру, что-то там набиваю. Егор Нечаев: Фото члена сегодня, соррян, не кину. Тем и занят, что ищу НОРМАЛЬНУЮ. Иисус мог превращать воду в вино, и это считалось чудом. Оружие же массового поражения А.Г.Н.И.Я. превращает слова в пули. Причем умудряется это делать даже на расстоянии. Сначала одиночными палит. Агния Филатова: ВПЕРЕД!!! Агния Филатова: ЖИВОТНОЕ!!! Агния Филатова: НЕНАВИЖУ!!! Агния Филатова: ПРЕЗИРАЮ!!! Агния Филатова: ВИДЕТЬ НЕ ХОЧУ!!! А потом и очередью заряжает. Агния Филатова: Поздравляю! Ты прошел процесс расчеловечивания до конца! Фото твоего члена больше не потребуется. Меня не интересуют отростки слабых самцов. Самцов, которые, не выдерживая настоящую схватку характеров, побираются на помойках. Слабых, сука… Слабых! В край охуевшая тварь! Не успокоится, пока дотла меня не сожжет! Из динамиков несется что-то гангстерское, и я заставляю себя сфокусироваться, чтобы вспомнить, откуда знаю этот трек. Но, блядь… Ни хрена. Нервная система поддается такому напряжению, что шизоидный спектр больше не кажется шуткой. Махнув горючее, добиваю сигарету и берусь за никому не нужную ответку. Егор Нечаев: Угу. Понял. Настолько не интересует, что только о нем и думаешь. Глубоко зашло, вижу. Надоест ходить с киселем в трусах, пиши. Может, выкрою время, заеду. Лукавая не задерживается. Агния Филатова: Кому ты нужен??????????? Агния Филатова: Урод! В глазах жжет, и я не уверен, что дело только в дыме и алкоголе. Точнее, я, сука, уверен, что то и другое ни при чем. Колошматит же, едва наизнанку не лезу. Кому нужен? Не нужен, значит?! Ну и пошла ты, стерва конченая! Чертова мразь! Сердце так дико стучит, словно на нем одном целый марафон бежит. Не слышу уже ничего. Только гребаные удары в ушах. Да по всему телу, блядь. Тупо аномальное эхо. Закидывая хер знает какую порцию пойла, кривлю в отвращении все лицо. С тяжелым хриплым выдохом приземляя пустую стопку, ненароком сбиваю полную. Бармен отрывается от взбалтывания коктейля для какой-то мадам, чтобы вытереть хлынувшую в ее сторону алкогольную реку. Я, сука, даже не извиняюсь. Не до того. Просто заказываю следующую тройку. Отбиваю очередной входящий и, подкрепившись горючим, снова в чат с Филатовой ныряю. Агния Филатова: Я в очередях за тобой стоять не собираюсь! Даже если вдруг ебанусь, скорее Бога Дождя вызывать буду, чем тебя! Егор Нечаев: Ты уже ебанутая, але. В ответ Немезида наваливает кружевные обсценные конструкции, показывая, что даже в великом матерном ей равных нет. Егор Нечаев: Правда в том, что ты сама эту схватку не выдержишь. Рассчитывала «копировать» и «вставить», признай. Агния Филатова: Тебя в свою жизнь? Да, рассчитывала. Не свезло. И че? Я не сдаюсь! Может, и не выдержу, но эта схватка будет легендарной! Сознательно ухожу в зажим, но где-то там глубоко, за стальными слоями, один хер, прорывается вспышка безумного возбуждения. С-с-сука… Торможу расход, когда прокрадываются более трезвые ощущения. Я же, мать вашу, как псина, которую сначала отдубасили до полусмерти, поперли из дома, а потом, заскучав, поманили назад, небрежно размахивая жирным куском мяса. Только я уже в курсе схемы. Не успею я этот гребаный шмат даже слюнями залить, как Немезида примется снова гасить. Агния Филатова: Признай очевидное: выбор сделан. Я у тебя в голове, в сердце, под кожей. С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь. Ты хочешь меня, Нечаев. Так что кончай кочевряжиться. Топорами, может, никто и не воспользовался. Яблоки тоже не посыпались. А вот ранее незамеченный мной молот в работу ушел. На расстоянии Немезида достает, саданув по темечку так, что кабак аж сплющивает. «Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны!» Победа. Вот что ей нужно. Все. «Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК!» Мотнув башкой, оборачиваюсь. Сердце качает что-то гораздо агрессивнее, чем обычная плазма – обогащенное, доведенное до критической массы. Я игнорирую. Веду по залу взглядом, доказывая себе, что могу, хочу… Напоровшись на уже пялящуюся на меня Эмилию, принимаю как знак. Резко соскакиваю со стула и, пошатываясь, на ее расширенных от изумления глазах курсирую к цели. Могу, хочу и буду. [1] Отсылка к произведению М.Ф. Достоевского «Преступление и наказание». ---------- Эпизод двадцать восьмой: Подмена. Эпизод двадцать восьмой: Подмена. «Кому ты нужен???» Я ровный. Со своими убеждениями, принципами, понятиями. Не бегаю. Не выпрашиваю. Не прогибаюсь. Нет – значит, нет. Даже если рвет на куски. Я ровный. Харэ, блядь. Харэ. Не взял Королеву – и не надо. На хуй. Репрессуюсь. – О, Боже мой! Егор Нечаев! – визжит одна из девчонок, вскакивая с места и кидаясь ко мне, чтобы повиснуть. Не Эмилия. Она на такое неспособна, хотя, определенно, не меньше своей подруги-пищалки рада видеть. Злата? Кажется, так. Тело включается, едва ее чувствую. Норм. Я ее как-то трахал. Помню, зашло. Все нужные формы на месте. Пахнет приятно. И готова на многое. Отчетливо чувствую, как пригружает сильнее. То ли пойло «доходит», то ли все-таки контакт с самкой так действует. А может, все вместе. Хер знает. Работая на упоротом, даже ресницами с трудом двигаю. Пьяно смотрю из-под налитых свинцом и жгучей болью век на Злату, при всех ее небрежно наглаживая. Она краснеет, но явно не от стыда. В ставшем пластичным, как пластилин, теле, в сверкающих глазах, в томном дыхании зреет возбуждение. Я бы мог развернуть ее, положить грудью на стол, задрать платье и выебать тупо при всех. Она бы не возразила. Сотка. – Ты один, м?.. Как так?.. – толкает, делая между вопросами глубокие смысловые паузы, вздыхая и окатывая меня с головы до ног взглядом. Мое эго, напитавшись предъявленной похотью, раздувает не только член, но и весь мышечный каркас. – Давай к нам… Нам как раз мужчины не хватает… На автомате инспектирую стол. Реал, одни девки сидят. Я по-свински пьян. С моей натурой этим можно объяснить многое. На градусе озабоченный, пиздец. А тут еще плюсами взорванные А.Г.Н.И.Е.Й. за крайнюю неделю гормоны, ею же раскачанные эмоции и ею же ухайдаканное эго. Изучая одну за другой девчонку, думаю, что каждую бы оприходовал. Можно даже толпой, че. Мудак же. Пять вагин хватит, чтобы заменить Филатову? Сука. После таких тварей, верняк, и уходят в загулы, трахая все, что движется, и не насыщаясь. Двинув плечами, скидываю со шкуры мерзкую, как гребаные блохи, дрожь. Присаживаюсь. Заказываю себе пузырь, девкам – по их вкусам коктейли. Они болтают. Пытаются втянуть меня. Но, как говорил Шариков, абырвалг[1]. Ничего не складывается. Какие тут разговоры? Я на первобытных. Продолжая прибухивать, курсирую взглядом по цветнику. Кажется, процентов на восемьдесят из алкоголя состою, но полностью ужаться в долбаных притязаниях все не получается. Что-то не то… Вроде «да», а вроде «нет». Общий вид нравится. Стояк в наличии. Но четких позывов к действиям не поступает. – Егор, а ты знал, что мы с Ивой сделали канадские визы? – вваливает Злата. – Так что, жди! В ноябре заскочим! Я молча цепляю ее за локоть и тащу к себе на колени. Скользнув лапой под юбку, сжимаю ляжку и, игнорируя то, что сейчас та по всем маркерам недостаточно хороша, запускаю в рот язык. Невзирая на то, что внутри анестезии, как на слона, совершая забор биологического материала, четко различаю непривычную формулу постороннего вкуса. Он по первой возбуждает, а потом вдруг отталкивает. Оставшийся цветник заливается смехом и кидается на полухрипе комментировать. Реагируя на звуки, неосознанно приоткрываю глаза. Не отрываясь, впрочем, от процесса, скашиваю взгляд и вот тогда, напоровшись на гримасу боли, ловлю серьезный отклик. Стыд. Злость. Садистское удовольствие. В моменте похуй, что страдает из-за меня вовсе не Филатова. По-прежнему не она. Она никогда. Всего лишь Эмилия. Но мне достаточно, чтобы закрыть какие-то раны и по-скотски распалиться. Так что дальше, продолжая засасывать Злату, без конца поглядываю на бывшую. На этой сцепке во временную еще и пальцы вставляю. Мягко растрахиваю и на контрасте жестко довожу до оргазма, который она принимает раньше, чем врубается, что происходит. А после, не снимая с рук Злату, фокусируюсь на Эмилии и выпаливаю: – Пойдешь со мной? Это жестоко. Но конкретно сейчас мне такое по кайфу. Я, блядь, будто последний день на Земле. Секс вообще не в приоритете. Основная потребность – откачать свою гребаную ценность. Ломоносова встает. Румяная вся, адски смущенная из-за моего приглашения, завистливых взглядов подружек и их же фальшиво-радужного улюлюкания. – Ой, ну ладно, че уж… – вздыхает Злата, когда скидываю ее обратно на соседний стул. – Веселенькой вам ночки! Все, сука, кроме меня, смеются. Та же Милька, несмотря на неловкость, улыбается. Врубая манеры, забираю у нее сумку. Придерживая чуть ниже спины, веду к бару, чтобы прихватить с собой какие-то напитки, а после – на выход. На свежем воздухе сходу легче с вентиляцией взопревшего, пропитого и задымленного организма становится. Я даже решаю, что вполне себе, чмоня, трезв. Скинув в одну руку дамскую сумку, бутылку и стаканчики, второй виртуозно работаю, чтобы выдернуть из-под ремня и без того расхристанную в горячке рубашку и отщелкнуть засидевшиеся по гнездам кнопки. Пошла ты, Филатова. Пошла ты, сука. В одной из забегаловок живым голосом поют, что сближают грядущее с былым. Я же его отрезаю. И похер, что на массовых протестах болит, сука, все нутро. Демонстрируя ту же ловкость, на ходу разливаю вермут и, вручив один из пластиковых стаканов Мильке, притягиваю ее к боку. – Как дела? – интересуюсь, пока шагаем. Она часто моргает, глядя на меня так, словно впервые видит. Ясен черт. Таким подонком я с ней никогда не был. Ни с кем не был. – Я ждала тебя, – шепчет, явно на каких-то удушающих, чуть не теряя рядом со мной сознание. Набираю в рот пойло и, не глядя на нее, киваю. – Почему не написала? – задаю вроде как самый очевидный вопрос, чтобы раскрутить диалог. – Не знаю… Стеснялась, наверное… – бормочет Ломоносова с теми же сложностями. И тут же с пылом уверяет: – Но ты не подумай, что это из-за Филатовой! – С хуя ли мне так думать? – скриплю, пропуская на собственных удушающих недопустимый с Милькой мат. – Ну… Вдруг решил, что я боюсь и… – выдавив это, делает какой-то судорожный глоток из стакана. Слегка давится. Из-за этого на максимум краснеет. На автомате глажу по спине, пока она, восстановившись, не продолжает: – Я боюсь, Егор. Но это не значит, что я откажусь от тебя. Не в этот раз. Пусть эта дебилка хоть сто раз меня изобьет. Пусть даже что-то сломает… Я тебя больше десяти лет люблю! И готова принимать твоих врагов, как своих собственных! Я морщусь. Во-первых, неожиданно. Во-вторых, не заходит. Стоп, короче. Надо домой. – Щас дойдем до машины, я просплюсь, и поедем по хатам, – оповещаю сухо. Не лечит меня эта любовь. Не лечит. – Почему?.. – шелестит явно расстроенно. Но все же берет себя в руки. – Хорошо… Как скажешь… И тем не менее, на месте план слетает. Успеваю только сдвинуть и опустить сиденье, как Эмилия начинает молотить очередную муть. – Ты из-за этого меня бросаешь все время? Из-за того, что тебе нужен секс, а со мной вроде как нельзя? И почему ты решил, что нельзя?.. Ну… Я не то чтобы против, когда ты решаешь… Я понимаю, ты мужчина. Ты главный. Сам знаешь, как правильно. Просто… Может, я тоже готова?.. Готова на все, Егор… Хочешь, проверь… Пиздец, блядь. – Нет. Не стоит, – хриплю, прикладываясь к бутылке. Вылив в горло граммов семьдесят, раскидываю с предельной откровенностью: – Дело не в сексе. Я бы мог встречаться с тобой, даже если бы ты не давала. Трахал бы других, хули. Но ей что ни скажи – божья роса. – Сделай со мной то, что делал со Златой! Проверь! Я ржу. Неадекват же. Покачиваясь, перегибаюсь через консоль, чтобы поймать за хвост и дернуть на себя. Не нравится, как она пахнет, как выглядит, как ощущается… Все не то. Круто, но не то. «Я у тебя в голове, в сердце, под кожей! С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь!» Да пошла ты! Сука-а-а… – Че хочешь, мышка? – выдаю навеселе. – Трахаться? Еще скажи, что мокрая? – Мокрая… Проверь, говорю… – тянет со свистами. И сама мою руку себе под юбку тащит. Быстро минуя белье, трамбует между полусухих половых губ. – Сделай… Приходится повозиться. За минуту она, как Злата, не улетает, хотя, оглушая меня стонами, очень старается. Причем старается явно не ради себя. – Расслабься, – приказываю несколько раз. Заставляя откинуться, раздвигаю ноги пошире, смазываю клитор плевком и натираю, попутно удивляясь, какой влажной она в процессе становится. – Я тебе тут все намочила… – шепчет, когда все заканчивается. – Нестрашно, – сиплю, возвращаясь на свое место и устало прикрывая глаза. После всех колебаний голова раскалывается, аж мутит. Стискиваю зубы, чтобы подавить волну давления. И вдруг чувствую Мильку на себе. Сжимаю губы, но это не мешает ей слюнявить мне рот. А затем и ниже – шею, грудь... Спускаясь между моих ног, она что-то нашептывает. «О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал. И ты не будешь. Теперь не будешь!» – Заткнись, блядь, – рычу, невольно прихватывая Эмилию за волосы. – Что творишь?.. – выдыхаю сдавленно, когда понимаю, что она расстегивает на мне штаны. – Я люблю тебя, Егор… Я так тебя люблю… – шпарит, выдергивая мой член из-под трусов. – Люблю… С этими признаниями сталкиваются две формы разрушения – моя агрессивная и ее пассивная. Но в моменте по боку, потому как, едва Милька накрывает мой стояк ртом, я, мать вашу, отрываюсь от земли. Лечу в какие-то иные миры, словно меня, наконец, после всех скитаний уложили под волшебную капельницу. «И примешь ты смерть от коня своего[2]…» – последнее, что проносится в моей наглухо убитой башке, прежде чем я давлю девке на затылок, толкая ее вниз и заставляя брать глубже. – Не-мез-з-зида… С-с-сука… [1] Абырвалг – одно из первых слов, которое произнес пес после его «оживлении» в человеческом облике в произведении М. А. Булгакова «Собачье сердце». [2] Отсылка к «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина. ---------- Эпизод двадцать девятый: Защита из короны. Эпизод двадцать девятый: Защита из короны. Перебор, согласна. Все вышло из-под контроля. Это эмоции. А они ведь не берутся из ниоткуда. Ты мне небезразличен. Черт, Егор... Мне ведь от тебя тоже рвет башню. Я просто хотела, чтобы ты знал, как важен для меня. Все плохие слова о тебе – бессовестная ложь. Я не должна избивать тебя, царапать, кусать и оскорблять. Это недопустимо. Больше не повторится. Я буду стараться. Ты для меня значишь больше, чем думаешь. Остынешь – набери. Ты не представляешь, как мне в моменте было страшно! Еще страшнее, когда ты молчишь… КПИ [1] дает комнаты семейным. Ценник адекватный. Мы без родителей потянем. Жаль, что ты так и не узнаешь, какой я могу быть, если меня любить… Эти и еще десятки других сообщений я пишу Нечаеву на протяжении долгой-долгой ночи. Пишу и стираю, так и не сумев перешагнуть свою корону. Ту самую корону, которая всю жизнь служила едва ли не единственной защитой от душевной боли. Дура! Какая же я дура! Вот толку, что эта корона сейчас при мне? Один черт разбирает до трясучки! Лихорадит, аж в глазах темнеет. Паникой кроет. Все тело в мучительных зажимах: челюсть – тисками, горло – комом, плечи и грудь – узлами, живот – жгутами. Сердце при этом, словно обособленный организм, бьется со мной же на смерть. Диафрагму сводит. Желудок леденеет, будто там образовалась морозильная камера. Конечности немеют. Голова кругами мается. Кажется, что взлетаю над кроватью, как панночка над гробом. Какой уж тут сон? Приведите мне Вия[2]! Того самого, из гоголевской нечисти – с тяжелыми веками и всевидящим взглядом. Пусть посмотрит прямо в душу. Пусть заберет все. Мне больше не нужны иллюзии, фальшь и прочее прикрытие. Я не могу, не могу без Нечаева! Не могу! Мне жарко. Мне дурно. Чудовищно плохо. Я буквально разваливаюсь. Как тут не плакать? В глазах столько стекла! Что-то рвануло во время той ужасной ссоры. По всему организму разнесло, раскидало. Рыдаю, чтобы вымыть осколки из организма. А Егор молчит. Последнее сообщение, в котором я, нуждаясь в банальном подтверждении своих притязаний, заявила, что он хочет только меня, прочитано и брошено неотвеченным. Куда он пропал? Куда?! Как так можно?! Я не знаю, что написать, чтобы сработало в плюс. Столько ресурса за один вечер потрачено… Мне, мать вашу, больно! Всему, что я являю собой, больно! На материальном, ментальном и астральном уровнях больно! Я словно бы в настоящем аду горю. Когда же станет легче? Когда? Как это все откатить? Как перезагрузить? Как начать заново? Как? Да, было бы символично и красиво, если бы мы после всех сражений расправились с девственностью друг друга. Но что теперь?.. Полностью отказаться от своих планов я не могу, как бы душу ни кривило. Приходится корректировать. Мы ведь и без первенства можем стать друг для друга особенными и познать именно через тела друг друга любовь. Он ведь не был влюблен в других. Это точно. Иначе давно бы завязал с войной ради полноценных отношений. Не настолько же я ему костью в горле встала. Сейчас, именно сейчас, еще важнее завладеть Нечаевым как мужем. Есть ведь еще шанс? Он же сорвался. Реально сорвался. Такого еще не выдавал. Значит, задело. Сильно задело. Дурак! Какой же дурак! Зачем так кочевряжиться?! Ежу понятно, что мы идеально друг другу подходим! Мы дополняем друг друга, усиливаем, заставляем чувствовать глубже, развиваться… Как он не видит?! Я просто не понимаю… Ох, если бы Егорыныч только чуточку поступился и принял меня в стан Нечаевых, может, мне и не нужна бы была больше корона. Так и не сумев уснуть, встречаю в метаниях утро. Дерьмо. Потянувшись к телефону, проверяю уведомления, а после и сам чат, словно могла пропустить входящее от него… С обрывом сердца отмечаю, что изменений нет. На хлипкой дрожи выругавшись, встаю, не желая больше плакать. Стягиваю с кровати влажное от пота белье, стелю свежее и иду на кухню. Изучив инструкции, закидываюсь анальгетиком и папиным седативным. «Я посажу тебя на корвалол…» Кто бы мог подумать, что обратка будет так ужасна? Долго стою под душем, меняя воду с горячей на холодную и обратно. Никак не могу определиться, в которой из них мне легче находиться. От холодной воды стихает боль, а от горячей стабилизируется нервный фон. При этом от той и другой одинаково трясет. Закончив, игнорируя все средства ухода, кутаюсь в теплый халат и шлепаю в комнату Юнии. Сестра чутко спит. Вскидывается, едва открываю дверь, хоть я и стараюсь не шуметь. Ничего не говорит, впрочем. Молча подвигается, позволяя мне забраться под одеяло. – Можешь честно ответить на кое-какие вопросы, отбросив последние поступки Яна и ненависть к нему? – шепчу, обнимая ее и осторожно заглядывая в глаза. – Мне для дела надо. – Какого еще дела, Агусь? – фыркает недовольно. – Я просчитываю… – Ага… Как обычно… – вздыхает. Но дает добро: – Валяй. – Какой характер у Яна? Вы часто ругались? Я именно про то, как было в отношениях… Не в конце. И не сейчас. – Не знаю. Не особо помню. – Я же просила честно, Юнь. Ты ведь мне никогда не врала. Сестра краснеет и отводит взгляд. – Ругались, конечно… – выжимает явно с трудом. – Больше по моей вине. Он был достойным. То есть, казался таким. Даже его папа говорил о нем уже тогда как о лучшем. И это звучало определенно искренне. Ян много сделал для семьи, пока Роман Константинович был в заключении – фактически стал отцом всем младшим, маму поддерживал, и при этом еще добивался возобновления дела… И добился. Все выяснилось, и Романа Константиновича освободили. Не каждый, конечно, способен такое вывезти… Если бы не тяга к блядству, может, и у нас что-то иначе получилось. По крайней мере, с объяснениями, не тупо на морозе, – размышляет, пощипывая кожу руки у запястья. – А когда вы ругались по твоей вине, Ян быстро отходил? – дико смущаясь, подбираюсь к нужной мне сути. – Шел на примирение? Или был категоричным? – Отходил. У него сильный характер, но нет вот этого, знаешь, слепого упрямства, – признает Юния. И я с облегчением выдыхаю. А еще глупо улыбаюсь и смотрю на нее сквозь пелену слез. – Что такое?.. – удивляется сестра. – О, это я так… – отмахиваюсь со смехом и перемежающим его сдавленным кашлем. – Радуюсь! Потому что, когда я с Яном говорила, он мне таким и показался. Не самодур. – Сейчас? – пыхтит Ю. – О-о-о, еще какой самодур! Не проходит и дня, чтобы он меня не выбесил! Нагрузил работой, которая по факту сложная для новичка! «Вас приняли в команду не для того, чтобы вы отсиживались на каких-то плевых отчетах, пока «опытные» работают! Вы же не ради этого учились в университете?». Мудак! Делает это специально! Пользуясь своим положением, тупо отрывается! Только непонятно за что! – Все будет хорошо, Юнь! Я уверена! – убеждая ее, и сама верю в хорошее. – Ты справишься. И растает твой Нечаев, куда денется?! Мой тоже отойдет. Они ведь похожи. А то, что сам Ян предупреждал, мол, с Гором не стоит играть… Это, конечно, из лучших побуждений. Перестраховка. Но явно не о том, что, психанув, он может навсегда уйти. Приободрившись, желаю сестре хорошего дня и бегу собираться на работу. Наряжаться я люблю, так что за этим занятием удается расслабиться. Окончательно прихожу в себя на улице, когда обнаруживаю, что солнце светит точно так же, как вчера, ветерок ласково перебирает листву, и впереди еще миллионы таких дней. Апокалипсис отменяется. На нас даже не летит астероид. И инопланетянам мы неинтересны. Последнее, конечно, зря. Могли бы и помочь братьям своим меньшим. Уверена, у них там цивилизация кучерявее. В общем, паника, которую моя психика разгоняла на протяжении ночи, развеивается. Правда, Виола – наш визажист – все равно недовольно распаляется, едва опускаюсь к ней в кресло. – Съемки на пляже я приравниваю к выходным. Нет ни смысла, ни необходимости «рисовать» вам лица. Легкий тон, фиксация бровей, водостойкая тушь, тинт на губы – и вуаля! Я лежу на шезлонге, вы пашете. Но ты, богиня моя неземная, моя кровожадная, решила пережечь мне остатки нервов, чтобы я таки дошла до психиатра, да? Где была ночью, прелестница? Тусила, да? Что за синяки? Боже, веки висят, как у моего мастифа! У тебя они от природы не могут висеть! Это что нужно было делать?! Пила и рыдала? В майонезном салате лежала? Я тебя убью, вот честное слово! Придушу! Что натворила, а? Паршивка! – ругается, реанимируя. Я помалкиваю. Не потому что на работе в принципе не скандалю. Нет ни сил, ни желания спорить. Тем более что все процедуры, которые затевает Виола, приятные. Под массажик тихо чилю, а под тяжелой желеобразной ледяной маской умудряюсь вздремнуть. «Не буду Нечаеву ни писать, ни звонить… Пусть сам приходит мириться…» – решаю, когда Виола, продолжая причитать, втирает мне в кожу какие-то сыворотки. Никуда он не денется. Появится. Появится же? Сердце, конечно, лупит на повышенном. Никак не успокаивается. Тревожно ему. Тревожно настолько, что, вступая в конфликт с мозгом, гонит к необдуманным поступкам. «Хватит! Ты уже натворило!» – дисквалифицирую я его. – Ну! Красота? – выкрикивает Виола, явно наслаждаясь результатами работы. Встретив ее взгляд в зеркале, заставляю себя улыбнуться. А после бегло, без какого-либо интереса рассматриваю свое лицо. – Ты супер! – хвалю, не в состоянии не то что порадоваться, даже повосторгаться собственным видом. – Очень круто! Ты сделала невозможное! – выдаю чисто на автомате. – А то! – важничает Виола напоследок. – Все. Беги скорее. А я – кайфовать. Пока кто-то из вас не потечет. Снимаю халатик и выхожу из вагончика на солнцепек. Июльский полдень в нашем государстве особенно беспощаден. – Агния, готова? – замечает меня фотограф. Я киваю. – На линию, – командует он. Спокойно иду к морю. Там меня, переминаясь и морщась, уже ждут другие модели. Разглядывая их, по пути решаю, куда встать. Во мне же этой убогой, так всеми почитаемой скромности – два процента на всю массу. Увы и ах. Так уж матушка-природа пожелала. На групповых съемках ловлю эффект социальной фасилитации: доминантные реакции усиливаются и прорываются наружу в виде далеко не всегда допустимого стремления занимать ведущую позицию в кадре. Остальные, если и протестуют, то только мысленно. А мне на их мнение, как и на недовольные взгляды, глубоко и искренне плевать. – Округляем бедра… Грудь вперед… Улыбаемся… – выдает рекомендации Виктор, принимаясь активно щелкать фотоаппаратом. – Да, Агния, тяни этот шнурок, будто собираешься распустить… А сейчас дергай, пусть частично спадет… Не напрягайся… Ты красива, уверена, сексуальна… Ника, Алена, вы куда покосились?.. На меня все смотрят! На меня! Тряхнув плечами, расслабляюсь. Завязка трусиков продолжает соскальзывать – игнорирую это, заставляя себя сиять. Приподнимая ногу, улыбаюсь и даже смеюсь. Девочки, как по команде, присоединяются. Смахиваю разлетающиеся волосы, качаю бедрами, ловлю завязки в кулак и веду кокетливым взглядом по периметру, пока не натыкаюсь на стоящего у пляжного бара Нечаева. Сердце резко уходит в разнос, едва не высаживая мне рванувшим за все мыслимые пределы пульсом мозги. [1] Здесь: КПИ – Киевский политехнический институт имени Игоря Сикорского. [2] Отсылка к произведению Н. В. Гоголя «Вий». ---------- Эпизод тридцатый: На позициях. Эпизод тридцатый: На позициях. Он здесь. Матерь Божья… Иисус Христос… Николай Чудотворец… Господи… Я не знаю, кому молиться, кого благодарить и у кого просить спасения. Он здесь. На ослабленную тяжелыми переживаниями, бессонницей и голодом нервную систему вмиг столько эмоций обрушивается, что кажется, будто я сорвала какой-то уникальный куш и резко взлетела на несколько уровней выше. Не зная, как адаптироваться и расходовать новую энергию, теряюсь не только в пространстве… В своем собственном теле! Оно гудит, вибрирует и словно бы растет в объемах, неизбежно усиливая внутренние процессы. Даже то, что я по законам биологии не должна бы чувствовать, пробивается, вынуждая сходить с ума от хаоса, который по ощущениям таки напоминает апокалипсис. Несправедливо, что он начинается с меня. Но, черт возьми, ожидаемо. Если до Нечаева, с момента, когда я утром поймала какой-никакой дзен, надрывалось по большей части сердце, то с его гребаным пришествием в экстремальном режиме выживания находится весь организм. Фильмы-катастрофы со всеми известными миру спецэффектами могут отправляться в утиль. Даже то, что описывает Библия, на фоне моих переизбытков кажется приемлемым. Ведь там масштаб. А я одна. Все органы, пытаясь справиться, трещат от перегруза. Пульс тупо по верхнему регистру шпарит – непрерывно. Господи… Меня же либо реально разорвет, либо, выдрав с корнями, утащит в другое измерение. Организм, конечно, упорствует. Проходит апгрейды, один за другим, с космической скоростью исцеляя поврежденные клетки и тут же укрепляя их, но, один черт, не поспевает. «С меня хватит, Филатова!» «Все, блядь. Все!» Эти фразы звучат снова и снова. От них, вероятно, прям гематомы образовались. Осознаю пагубность влияния, но выдернуть из памяти не могу. Даже сейчас, когда вижу, что Нечаев все-таки вернулся, трясусь над ними, как над приговором. Вернулся же? Почему не подходит? Выдерживая его взгляд, удивляюсь двойственности своих ощущений. Мне каждой частичкой тела одуряюще больно и каждой упоительно хорошо. По той самой внутренней дрожи догадываюсь, что внутри одновременно с апокалипсисом происходит ферментация, которая, ко всему, делает напрочь пьяной. С такими промилле не то что на ногах не стоят… Наверное, даже не дышат. А я умудряюсь, заигрывая с камерой, демонстрировать все свои ништяки. Внимание Егорыныча, как аддиктивный допинг, заставляет выжимать максимум. Пусть и его заденет! Пусть убьет! Я бы исцелила… После этой мысли так серьезно задумываюсь, что на мгновение даже выпадаю. Неужели все так плохо? Чтобы я бросилась к Нечаеву, а он подпустил к себе, нам реально, что ли, нужно столкнуться со смертью? Лично меня от таких перспектив накрывает ознобом. Егор же… В самом начале я видела, что он впечатлен встречей. Застыл ведь, словно его обварило, оглушило, напрочь вынесло из тела… Но лишь на первых минутах контакта. Не успела я как следует потешить свое самолюбие, гад собрался, принял скучающий вид и без каких-либо проблем ввязался в разговор с Виолой и барменом, который в это время колотил им обоим напитки. Меня от злости аж перекосило. В измученной головушке мелькнула шальная идея уронить трусики, завязки которых я все еще держала рукой. Однако так же быстро я решила, что Нечаев не стоит того, чтобы настолько низко падать, и просто сосредоточилась на своей работе, напрочь игнорируя при этом его важную персону, хоть меня и продолжало плющить без перебоев и послаблений. – Умницы! Сухую часть закончили, – говорит Виктор во время очередной смены поз. И дает следующие указания: – Ополоснитесь в море, и обратно на линию. Волосы не мочить, а вот грудь – обязательно. У Нечаева есть возможность подвалить во время затягивающейся суеты. Я как минимум дважды остаюсь одна. Ладно, в воду наш благородный в штанах не лезет. Но после нее, когда я прохаживаюсь вдоль берега, смахивая капли, мог бы и снизойти! Нет же. Только наблюдает. С моим телом снова что-то странное творится. Помимо мурашек по мокрой коже в виде паутинообразного соединения ползает ток. Ну а под ней носятся огненные шарики. Вот эти шарики таскаются-таскаются, будто наперегонки, а потом вдруг, критически тупанув, врезаются друг в друга. Фа-фах! На весь организм! И мелочь разлетается жаром, чтобы снова расти, соревноваться и, конечно же, сталкиваться. – Еще немного вперед, Агния… Волосы перекинь… Да, всей копной налево… Улыбайся… Угу… Теперь давай смех… Моя ты умница! Двигайся, двигайся… Хо-ро-шо… Девочки, вы какого хера как статуи? Ника, перевяжи тесемки лифчика накрест. Бляха, нет! Руками сжимать сиськи не надо. Это не плейбой. Легкий флирт. Легкий! Наша целевая аудитория не онанисты, а шопоголики. Эти купальники должны покупать. Дрочить на них не надо. Вот сейчас зачет… Продолжай… Алена, поворачивайся к ней… Хо-ро-шо… Даша, вообще отлично!.. Агния, мне нужен твой вид сзади… Е-е-естественно… Да, так! Стоп! Двигайся, но без спешки… Красиво! Еще раз! Развяжи ту же сторону на бикини и пусти шнурки… Я напрягаюсь. Но не столько из-за просьбы фотографа, сколько из-за смеха, который доносится из чертового бара. Виоле с Нечаевым так весело! Старая шваль! Лучше бы храпела на своем шезлонге! Отдыхать она хотела! Стиснув зубы и ноги, слегка подаюсь ягодицами назад и дергаю за шнурок. В море ни души – место съемки ограждено. Так что мой лобок некому наблюдать. А на попе, как я подозреваю, все путем: неоново-желтый треугольник стрингов падает на правую половинку и остается там трепыхаться, создавая по-летнему дерзкую и при этом ничуть не вульгарную картинку. Виктор это подтверждает: – Удачно как ветер подхватывает завязочки! Огонь, детка! Остальные, не филоним! Работаем! Все, работаем! Еще немного, и сделаем паузу. Я предвкушаю этот перерыв. И не только потому что устала и адски хочу пить. Надеюсь, что Нечаев все-таки подойдет. Судорожно предполагаю, что он мог бы сказать. Придумываю колкие, но значимые ответы. И снова все напрасно! Я шагаю к бару, из бара – к вагончику, из вагончика – на линию… И ничего! Никаких, мать вашу, подвижек! Вхолостую проходит несколько пауз. А потом фотосессия заканчивается, и Нечаев, так и не сказав мне ни слова, уходит. Дерьмо! Думает, я побегу? Не дождется! Домой еду злая, как сам сатана. С трудом борюсь со слезами. Чуть не сцепляюсь с каким-то быковатым мужиком. Жаль, он затыкается раньше, чем я дохожу до кондиции. – Ты дома? – щебечет мама. Чему радоваться?! – Нет. Не дома. Тебе кажется, – ворчу, швыряя босоножки на полку. – Игнорируй меня, будь так добра. Я же, мать вашу, невидимая. Другие не замечают, и ты не смотри. На ее лице ни один мускул не дергается. Даже глаза и те остаются точно в том же положении, не собираясь выдавать какие-то реакции. Наверное, я становлюсь предсказуемой даже для нее. – Как отработала? – интересуется ровно. И тут же предлагает: – Рассольник будешь? Только с плиты сняла. – Ма-а-ма, – протягиваю с нажимом, распекая заодно взглядом. – Не видишь, что ли, я не в духе?! Хоть ты не нервируй, окей? Мне худеть надо! Она со своим супом! Еще до кучи сала предложи! И хлеба! Рискни! – свирепею, как мерзкая змея. Ничего не могу с собой поделать. Внутри все кипит. – Я скоро от стресса прыщами покроюсь, так ты решила, чтобы к ним я еще и жопу побольше отрастила! С сегодняшнего дня никакой еды! Никакой! Все! Голод! Объяви всем, чтобы не смели меня дразнить! Пусть жрут по комнатам! На этой фразе мама не придумывает ничего лучше, как тонко меня стебануть: – Может, ромашкового чая по такому поводу панна желает? – Сухой! Голод сухой! – выкрикиваю я, прежде чем с треском захлопнуть дверь ванной. Щеки пылают. Вот-вот сознания от жара лишусь. Ладони тоже горячие, а ко всему еще и липкие. Бросаюсь к крану, чтобы резко брызнуть себе в лицо. Так резко, что вода по всему помещению разлетается, а я начинаю задыхаться. – Что случилось-то? – с запоздалым участием интересуется все еще торчащая в коридоре мама. – Все прекрасно! Просто беременна! – заряжаю на нервах. За дверью что-то падает. Надеюсь, не мама. Надеюсь, но смеюсь. – Что такое? Ты же хотела внуков? Скоро получишь, мам! Мне кажется, у меня двойня, не меньше! Может, даже тройня! Меня, блин, сейчас разорвет! – Если ты думаешь, что это смешно... – свистит с явной угрозой. – Агния?.. Я, черт возьми, в та-а-аком отчаянии, а она слышит только слова. – Шучу, ага. Ты права, не смешно, – тарабаню, стягивая одежду. – Расслабься. Я по-прежнему планирую сделать это лет через десять. Выдыхай, – бросаю и встаю под душ. – Хотя бы отучись, я тебя умоляю. Этоттвой тоже... Не собирается же он всю жизнь шайбы гонять? Это несерьезно. Дергаю кран, и мамин голос тонет в шуме воды. Как он мог уйти, не попытавшись поговорить со мной?! Зачем приходил вообще? Душу мне растравить? Хоть бы поздоровался! Сволочь! Да, я плачу! И что?! Имею полное право! Он меня изводит! На психах вся! Каждый нерв звенит! Приперся же, чтобы контроль над моей жизнью не потерять! А не подошел, чтобы я, не дай Боже, не решила, что он изменил мнение! Что дальше? Кто первый заговорит, тот и сдался? Третий раз за сутки игнорирую уходовые процедуры. Завернувшись в полотенце, с несчастным видом плетусь в комнату. Мама не показывается. Но на тумбочке у кровати я нахожу стакан молока, рулет с повидлом и чашу с голубикой. ---------- Эпизод тридцать первый: Шаги. Эпизод тридцать первый: Шаги. Вторая ночь раскрывается в ином градусе чувств, словно на орбиту другие планеты выходят. Но, увы, лучше предыдущей ее не назвать. Умяв рулет с молоком и все ягоды, я вырубилась. Организм к тому моменту был на грани истощения, так что скачок сахара в крови буквально нокаутировал. Проснулась в кромешной темноте – от шума и холода. Шел дождь. Потянувшись за одеялом, кутаюсь в него, как в кокон, обещая себе, что это временно. – Сейчас… Сейчас… – шепчу сиплым голосом. – Согреюсь и встану… Встану, чтобы закрыть балконную дверь. Но минуты утекают, а я все лежу. Надеюсь уснуть, просто уснуть… Не получается. И дело не столько в грозе, сколько в воображении, которое, когда закрываю глаза, рисует нереалистичные картинки. Чудится, будто Нечаев вновь забирается по трубе, шагает через комнату, проскальзывает ко мне под одеяло, мокрый и почему-то полностью голый прижимается, говорит какие-то нереалистичные глупости… То, что я никогда от него не услышу. Никогда. Если прошлую ночь я металась в горячке и страхе, то в эту вязну в унынии. Мне так грустно, так плохо, что шевелиться сил нет. Просто вяло дрожу. Просто прозябаю. Как же больно, когда рвется душа… Накопив какое-то количество энергии, я опять-таки не срываюсь, чтобы закрыть окно, а стягиваю с тумбочки телефон и наушники. Включаю альбом, который слушала после выпускного, впервые прощаясь с Нечаевым. Как же эти песни сейчас накрывают! В разы сильнее, чем тогда… Сердце никак не упокоится. Хоть миллион раз дай ему умереть, оно все бьется, носится, горит. Открываю чат с Егором, и несчастное, забыв, что за сегодня по ударам уже израсходовано сто процентов от годовой нормы, дергается на подъем, чтобы снова попытаться меня уничтожить. Он онлайн. Машинально смотрю на время – третий час ночи. Он онлайн. То ли ток, то ли жар – мощная критическая масса зреет за грудиной, чтобы пройти валом сквозь кость и рассыпаться горячими и колкими зернами по коже груди. Дыхание учащается, начинает ломаться. Пульс подскакивает, дробно лупит по вискам. Нарастающий внутренний шум стремительно перекрывает внешний. Смотрю на зеленую точку практически не мигая. «Привет…» «Почему не спишь?» «Страдаешь?» «Знаешь, чат с тобой так далеко упал, едва откопала. Пиши чаще, если не хочешь, чтобы я совсем о тебе забыла…» Конечно, ничего из этого я не отправляю. Вообще ничего. Нервно дернув ногами, прикладываю к животу ладонь. Ее туда тянет, словно к ране. И я уже по факту понимаю, почему. Даже там, под плотным корсетом из мышц, яростно бомбит какими-то ненормальными процессами. Очередной трек разгоняет чувства, выводя тоску в какой-то непереносимый абсолют. Я с та-а-аким трудом держусь, чтобы не коснуться клавиатуры… Кровь все больше точек прогревает. Эти места, словно вулканы, из которых непрерывно бьется лава. Гипнотизируя значок рядом с фамилией Нечаева, мысленно умоляю его хоть как-то отметиться в нашем чате. Самому же плохо! Плохо ведь??? Не спит же! «А вдруг переписывается с кем-то?..» – эта мысль так больно по сердцу дает, что я аж ползу по матрасу повыше, чтобы принять сидячее положение, иначе есть риск задохнуться. «Ну ты и тварь!» «Ненавижу тебя!» «Конченый!» Сорвавшись, пробую что-то написать. Пишу, да. Но стираю. Выдохнув, снова бесцельно на точку «онлайн» таращусь. Проходит около сорока минут. За это время я несколько раз обновляю приложение, открываю, сворачиваю… Открываю… Он все время в сети, но упорно молчит. Выжимая из своего обезумевшего от боли сердца остатки сил, под завывание какой-то охрипшей от отчаяния певички читаю старые сообщения. По груди, волна за волной, бьет искрами. На остатках жара собирается ком. Этот ком, конечно же, подходит к горлу и, надавив на какие-то узлы, вынуждает меня всхлипывать. «Ты ему не нужна!» – орет в наушниках. Я плачу все громче. Размазывая соль по щекам, скулю и скриплю зубами. – Это несправедливо… Несправедливо… Я ведь могла бы захомутать любого! Почему с этим-то не получается?! Просто какой-то заговор! Сбой! Мне в личку без конца строчат какие-то придурки! Придурки, которые мне ни черта не интересны! А этот все молчит! Без четверти четыре вокруг его аватара появляется синяя обводка. Новая сторис. Поймав дичайшую аритмию, рвусь, чтобы открыть, хоть и понимаю, что он это увидит. «Нет! Нет! Нельзя!» – ругаю себя. И все равно ослушиваюсь. Темный салон, янтарно-красная подсветка приборной панели, уходящая к последним отметкам спидометра стрелка, лежащая на руле рука, браслеты… Тот самый ремень, который с ним всегда. И еще один – плетеный, с крупной латунной бусиной в виде шестиугольного щита с узором под драконью чешую. Мой подарок на восемнадцатилетие. Подарок, который он тогда выбросил. Так-то. Сердце спотыкается, едва вижу эту картинку. Ему приходится очень-очень туго. Ведь оно на разгоне. Вся моя кровь, его трудами, сначала резко приливает к тазу, а после, натворив там немыслимое, так же стремительно ударяет в голову. Чтобы разобрать слова играющей в салоне музыки, приходится заново сторис грузить. В ней какой-то рэпер зло и, конечно же, с матами, весьма натурально задыхаясь, читает о ломке после разрыва, невозможности забыть прошлое и неспособности дальше жить. Хули писать теперь? Все ты знаешь сама, Нет, не тебя – себя потерял. Ты говорила, говорила, и была права, Да давно я сгорел, просто не признавал. Я дотла, блядь. Я пропал. В первые секунды после прослушивания меня физически так зажимает, что кажется, будто неотвратимо скукоживаюсь до размеров букашки. После паузы столь же мучительно заново расту. И вот тогда моему вымахавшему организму не хватает кислорода, крови, мощности. Сердце, отвоевав какие-то миллилитры, как дилетант, давится, захлебывается и резко нагружается хмельными единицами гормонов. До извержения. До комы. До прямой линии пульса. Кожа пятнами идет. Слава Богу, не трупными. Просто красными. Он все же любит меня? Любит??? Давно сгорел – это же о любви?! Боже мой! Боже мой! Если это правда, я умру! А если нет? Если нет, тоже умру! Го-о-о-осподи!!! Себя потерял – значит, очень плохо! Так же, как и мне! И что делать теперь? Он ведь не напишет сам. Нет, ни за что не напишет. Не успеваю воспрять духом, как меня снова закапывает. Так до утра и катаюсь. От счастья к отчаянию. И обратно. Нечаев все это время остается в сети. Около пяти тридцати публикует вторую сторис. На этот раз полноценное видео. Без музыкального сопровождения. Точнее, оно есть – тот самый трек, но звучит приглушенно, потому что сам Егор находится за пределами машины. Сидит на деревянных ступенях – в кадре видны его ноги и выдыхаемый им дым. На последних секундах появляется рука с зажатой между пальцами сигаретой, те же браслеты. Он хрипловато смеется и гладит подбежавшего пса. После чего фокус уходит вверх, показывая верхушки хвойных деревьев. Напрягая мозги, я вспоминаю, что у Нечаевых есть охотничий домик в лесу. Ян возил туда Юнию, чтобы лишить ее там девственности. Ну, может, не прям специально. Но вся наша семья уверена, что именно специально. Бабушка аж инфаркт схватила, не смогла пережить эту ночь. Вот бы мне туда… К нему… Переполнившись эмоциями и всеми возможными побочными эффектами от них, на стойких бодряках делаю зарядку, принимаю душ, выполняю весь комплекс уходовых процедур, эффектно укладываю волосы, старательно навожу макияж и красиво одеваюсь. Порывшись в святая святых, извлекаю на свет божий припрятанную когда-то подвеску – тот самый кулон в виде сердечка, который Нечаев швырнул мне на выпускном. Цепляю на шею, стреляю у зеркала расчетливое селфи, подбираю музыку для алаверды и публикую в сторис. Если бы небо вдруг обнажило истину, Ты бы узнал: я к тебе, я тобой, за тебя. Без причин, без «нельзя» – хоть сейчас. В огонь и в воду. До конца [1] . Вот он, наш ответ Чемберлену! И Нечаев реагирует. Ну то есть… Сердечко, ясное дело, не ставит. Но просматривает. Вообще-то, его имя одним из первых высвечивается. Увидев это, задыхаюсь от волнения. А после визжу от радости и подпрыгиваю до потолка. Пока в дверном проеме не вырисовывается папа. – Чего орешь? КПИ вывесил списки? Я фыркаю. – Зачем мне их списки? Я и так знаю, что поступила. Это как бы без вариантов, – высекаю раздраженно. Поправив одежду, хватаю сумку и спрашиваю: – На работу меня подкинешь? Папа отворачивается. – Давай сама. Я подвожу Юнию, – выдает, удаляясь. – А Юния в курсе? Она терпеть не может, когда ты ее подвозишь! Следопыт! – горланю обиженно. – Эй! Пап?! Ну куда ты?! Я что, не дочь?! – Порадуй-ка, дочь, сегодня своим присутствием бренный народ городских маршруток, – отмахивается, так и не удосужившись обернуться. – Зубы только никому не выбей. – Черте что! – взрываюсь, вылетая из комнаты. – Бутерброды возьми, – пытается перехватить выплывающая из кухни мама. Но я проношусь как ракета. Запрыгиваю в босоножки и, продолжая сердито ругаться, покидаю квартиру. Только ближе к остановке успокаиваюсь. Вспомнив о Нечаеве, начинаю улыбаться. И не зря. Он снова на моей работе появляется. Пусть не подходит, но сидит же. На жаре. Весь день. Я сама смотреть на него не могу. Мое сумасшедшее сердце колотится с той дурной силой, которая говорит уже не просто о намерении убить меня, а о стремлении разнести все вокруг. «Да давно я сгорел, просто не признавал…» Строчки того самого трека крутятся в моей голове, и тело та-а-ак пылает… Виола то и дело подбегает, чтобы поправлять макияж. – Ты не заболела? Вся горишь. Вдруг тепловой удар! – В порядке все. Чувствую себя отлично, – заверяю я. Сразу после сессии Нечаев исчезает. Знаю, почему. Гордый же. А вот у меня терпения все меньше... Проверяя телефон после душа в вагончике, вижу у Егора новую сторис – селфи в гараже. Под тот же трек. «Я дотла, блядь… Я пропал…» Содрогаясь, вспоминаю другие слова. «Отдай ему победу…» И, заручившись поддержкой Юнии, еду к нему. Если приедем вдвоем с сестрой, это ведь не будет выглядеть как полная капитуляция? Но шаг серьезный. Должен сдвинуть нас с мертвой точки. Обязан. [1] Здесь: не цитаты, все строки придуманы для настоящего текста. ---------- Эпизод тридцать второй: Пролом. Эпизод тридцать второй: Пролом. Всю дорогу я сомневаюсь. Да, переступать через гордость – задача с высоким коэффициентом сопротивления. В угоду кому бы то ни было другому я бы не справилась. Исключительно ради Нечаева удается себя пересилить. Только вот то, как он встречает – рушит все иллюзии, которые я успела нагромоздить. Но это потом. Не сразу. Изначально я, оказавшись перед лицом своего непобедимого врага, с чистейшим восторгом фиксирую по всему телу вспышки самых ошеломительных ощущений. Сетка по ключице, плечам, груди, спине, обеим сторонам паха, в коленях – молниеносно оживают старые электронные цепи. Область солнечного сплетения и вовсе пробивает насквозь, оставляя там лишь жгучую сосущую дыру. Я улыбаюсь. Не могу иначе. Меня же захлестывает, чуть не сносит. Егорыныч мог бы наорать, полыхнуть мне в лицо огнем… Я бы выдохнула: «Еще». В его глазах уже устрашающе мощно шваркает. Следующей секунды достаточно, чтобы понять, что ему на поднятых эмоциях становится одуряюще тесно в своем охренительно немаленьком теле. Вздымается на вдохе, который говорит о мобилизации стойкости, вся масса. «Я дотла, блядь. Я пропал». Эти строки текут от Нечаева ко мне незримыми волнами. Плюм, вжух, пш-ш-ш… Мое сердце, словно доступная ему одному клавиша, подгорая контактами, покорно проваливается, создает нужные звуки и пускает их далее – по венам и нервам… На надрыве позволяет исполнить весь трек. Я, мать вашу, про застывшую рядом сестру забываю. Пока сам Егор не обнуляет произведенный эффект. – Оу-у-у-у, хайса, – выдает с остатками какой-никакой эйфории, посеченной, впрочем, его личным потрясением. Сглатывает так, что я едва ли не воочию вижу, как проталкивается по его гортани и далее по пищеводу созревший ранее узел напряжения. Размыкая губы, он беззвучно хапает воздух. И махом все портит: – И гудбай, на хуй. Нет, это не пламя ярости. Этот резкий холодный удар произведен прямо по сердцу. А учитывая, что оно подключено к целой системе, то раскалывается сразу все. Ума не приложу, как мне удается выстоять. Еще и без заминки. Отбиваясь, я в буквальном смысле в аварийный режим выживания вхожу. – О-о-о, не психуй так сразу, котик, – поливаю медом, еще надеясь на то, что он в какой-то момент жахнет огнем. – Знаешь же, что мне не нужно твое приглашение. – Я, блядь, не психую. Мне ебать как поебать. – Выдохни. – Потеряйся. Я застываю. Глаза медленно заполняют слезы, но я не свожу их с него. Хоть и улыбаюсь, Нечаев с битым видом вздрагивает, внезапно впуская меня явно дальше, чем хотел бы. «Попался!» – ликую, игнорируя собственные мурашки, которые в этот раз влупили по телу на тяжелой гусеничной технике, никак иначе. Приободрившись, расправляю плечи и во всеуслышанье обновляю планы: – Нет уж, я буду тебя драконить. Я тебя, бешеный ты Егорыныч, так ненавижу, что все же подумываю выйти за тебя замуж, чтобы до конца жизни пить твою черную кровь! Юния охает. Нечаев краснеет. – Кто тебя возьмет, блядь? – отвергает хамски. Но в глазах, поверх злости, стоит особый огонь – первобытный, потребительский. – Не ты ли? Челюсть подбери, родной. И тормозни фантазера, пока твоя вторая голова не выпрыгнула из штанов. – Иди на хрен, – рявкает с той самой яростью, которая на выдохе превращается в пламя. Я не дергаюсь. Наслаждаюсь же. А, а, а, а-ах… – если у Нечаева речитатив, то у меня, я его поздравляю, вокальный сэмпл на повторе. Со стонами. Поправив зашевелившиеся на голове волосы, с той же улыбкой тяну из него жилы. – По моему мнению, ты очень-очень-очень рад! – Слушай сюда, Филатова… – заряжает, вцепляясь мне в локоть и агрессивно дергая на себя. – В рот возьми свое мнение. Смотрит на этот самый рот, на покоящуюся в моей ложбинке подвеску и только после этого, размазывая, в глаза. Как же ты полыхаешь… А говоришь, сгорел… Еще нет… Я бы осталась и с кайфом сгорела вместе с ним, но влезает Ю, и выходит из того же гаража Илья. – Какого хера? – злится последний. Ненавидит же нас с сестрой исключительно сильно. – Что они тут делают? – Пойдем, Агусь, – шепчет мне Юния. Я делаю вдох, прижимаю к груди ладонь и, играя, округляю рот и расширяю глаза. – У меня икота… – сообщаю в следующую секунду. На испуге, будто это что-то ужасное. – Что ты стоишь? – нападаю на несчастного, которого уже окрестила своим. – Дай воды! И он, наплевав на вся и всех, заводит меня в гараж. Юня с другим громилой Нечаевым, хвала Богу, хвостом за нами не следуют. В то время, как мы с Егором идем в кухонную зону, уходят к байкам. Точнее, уходит сестра, а угрюмый шкаф попросту за ней плетется. Ля, какой… Злой и смешной! Запал же! Глаз с нее не сводит! Ой, че будет, когда первый Романыч раскачается?! Поглядываю, пока не убеждаюсь, что Илья не обидит Ю. – Я газированную воду не пью, – фыркаю нервно, когда мой Нечаев уже вытаскивает из холодильника бутылку и, поставив на барную стойку стакан, собирается наливать. – Терпеть ее не могу. По лицу Егора вижу, что его это бесит, но в принципе не удивляет. – Другой нет, – отрезает, прекращая свинчивать крышку. Припирает взглядом, мол: «Будешь пить? Нет?». Я не отвечаю. Просто принимаю этот контакт. Откровенно им упиваюсь. Под давлением слегка оседаю и словно бы уменьшаюсь в размерах. Продолжаю громко икать. По телу такие вихри носятся – ко всему еще и вздрагиваю. И затянувшая было радужку Нечаевских глаз черная мгла расползается, уступая место магме, поднявшейся из самых глубин его звериной души. – Мы сейчас по серьезке ссоримся? – шепчу, не в силах оторвать от него взгляд. – Или напоказ? За два дня так истосковалась по его виду, присутствию, запаху, голосу, долбаным повадкам. По этому безумному напряжению, которое мечется между нами со скоростью, черт возьми, света. И по той убойной тяжести, что прижимает рядом с Егором к земле похлеще любой гравитации. – От тебя зависит, – бросает, отворачиваясь. И я вдруг чувствую чрезвычайно резкое послабление в животе, который до этого, как оказалось, держался в болючем зажиме. Все мое тело как будто растекается. Спина округляется, а плечи опадают. – Было бы идеально, если бы от моих желаний зависело абсолютно все. Нечаев стискивает челюсти. Молча возвратив в холодильник минералку, какое-то время изучает содержимое. А после просто предлагает: – Сок ананасовый будешь? – Там есть сахар? – спрашиваю и тут же получаю под дых. Все из-за вернувшегося ко мне убийственного взгляда. Вынуждает собраться. Но выезживаться больше не смею. – Давай. Егор в свою очередь делает скидку мне, не затягивая тем самым конфликт. Наливает сок и позволяет мне спокойно его выпить. Черт, классная схема: я сдаю позиции, он остается рядом. Когда отставляю пустой стакан, придвигается и прихватывает ладонями мою талию. – Есть планы на вечер? – толкает, вроде как, небрежно. На уверенном. Нагло и с вызовом. Но в глазах, которые целенаправленно и жестко пленяют мои, я вижу кипучее волнение и определенную зависимость от моего ответа. – Рванем куда-нибудь? В моем животе начинает кружить какая-то стайка. Я бы сказала, что это бабочки, но единицы слишком крошечные. Похоже на атомы: протоны и нейтроны в сжатом ядре. Ощущаются так остро, потому что энергия там запредельная. Если бы выдала миру происходящее, однозначно, забрали бы на опыты. Как мне говорить с Нечаевым? Во рту становится слишком влажно. Да и не только во рту – между ног ведь с первых секунд наблюдается тянущая резь. Бля-адь… Хватит нервничать. Да, он хорош. Но и ты не че попало. – Можно, – отпускаю с той же небрежностью. – Интересно бы было увидеть ваш охотничий домик… Наслышана, знаешь… О-о-о, удачный ход! Глаза Нечаева рвет молниями. Разряды такие сильные, что я не только вижу их, но и, кажется, даже слышу, как они жгут ему сетчатку. Его дыхание срывается, горячо бьет меня по виску. Руки сдвигаются, задевая пальцами и поясницу, и низ живота… Моя кожа резко становится слишком тонкой, слишком восприимчивой… Наверное, за два дня наплодилось чересчур много нервных окончаний. Не могу выдержать этот контакт, не содрогнувшись. Замыкание сначала кладет все источники питания, а после врубает вместе с резервными генераторами. Сердце молотит, словно на взлете. Собирая на каждой попытке все больше и больше крови – она ведь топливо. Реактивное топливо, которое оно, походу, не собирается отдавать. В глазах темнеет. Конечности немеют. Но я улыбаюсь. – Можно и туда, – хрипит Нечаев, сбиваясь с того самого тона, которым мы вдвоем говорим о безразличии. Приподнимаюсь на носочки, чтобы, похихикав ему на ухо, шепнуть: – Скучно без тебя было. И на обратном пути хищно прижаться губами к его губам. Как только он размыкает свои, чтобы ухватить мои, со смешком ускользаю вниз, приземляясь на всю стопу. Живот сам по себе все ощутимее ноет, а Егор еще вдавливает свои пальцы. – Я однажды читала, что нас тянет к тем, с кем мы теряем контроль, – говорю, игнорируя спазмы в груди. – Просто потому, что иначе этот контроль не выключается. Нервная система уходит в перегруз, и мозг на смеси ужаса и возбуждения ловит такой мощный экстаз, до которого не все телом доходят. На этих ощущениях можно даже в обморок грохнуться. Можно поехать крышей. А можно… начать говорить глупости… ---------- Эпизод тридцать третий: Импульс, признание и манипуляции. Эпизод тридцать третий: Импульс, признание и манипуляции. Нечаев вообще понимает, о чем я говорю? Почему такой серьезный все время? И дело не в отсутствии улыбки. Весь он непрерывно держит оборону. Это проявляется и во взгляде, который, несмотря на все очевидные маркеры удовольствия, остается максимально сосредоточенным, настороженным и… Обреченным, что ли? Словно он не только уверен в том, что ничего хорошего уже не будет, но и смирился с этим. Это больно. Мне снова нечем дышать. Внутри все сжато когтями страха. По коже крошками осыпается мрак. Отпускает, лишь когда замечаю, как темную радужку Нечаевских глаз усеивает оранжево-красными бликами тепла. Он понимает. Я резко, с облегчением и радостью, совершаю долгожданный для всего моего организма вдох. С улыбкой тянусь, чтобы потереться лицом. Егор ответных действий не совершает. Наблюдая за мной, просто позволяет делать, что я хочу. Жаль, вдоволь насладиться этим коннектом мне не удается. Поймав момент возвращения Юнии и Ильи, приходится снова сцепиться. Нечаев, ясен черт, подхватывает, стоит мне лишь гаркнуть, чтобы убрал свои руки. Все-таки пять лет за плечами. Привычка, чтоб ее – вторая натура. Эти гребаные нападки друг на друга смешны, глупы и та-а-ак фальшивы. Ведем себя, как два дебила, вспоминая, что кому кто по школоте сделал, и перебрасываясь свежими угрозами. В общем, ничего нового. Мне до слез обидно, что мы снова скатываемся в избитый сценарий, но когда Ю предпринимает попытки уехать домой, врубаю сопротивление. Вдруг все еще получится? Не хочу я на такой ноте расставаться! Дома что? Дальше рыдать?! Я не выдержу! К тому же, Егор уже обещал мне провести вечер вместе! Почему сейчас молчит-то?! Пусть бы вступился! Взглядами вываливаю на него все свое недовольство. Боюсь, конечно, что испорчу отношения окончательно, но иначе не могу. Поныв, не придумываю ничего лучше, как признаться, что натерла мозоль. – Ай, ой… Как же больно! Мамочки… Что стоишь, Нечаев? Принеси лед! – Больше ничего, блядь, не хочешь? – Хочу! – Что?! – Пластырь! Голова кругом идет, и внутри все переворачивается, когда он вдруг подхватывает на руки и куда-то несет. С готовностью обнимаю, тычусь лицом ему в шею, на весь объем легких вдыхаю. Я готова на все! Быть похищенной, связанной, наказанной… Эм… Ну, ладно, пыльный диван гаража тоже сойдет. Главное – Егор рядом. – У тебя трусы с динозаврами? Серьезно? – ляпаю, дергая за показавшуюся из-за пояса джинсов резинку. Боже мой, что у меня в голове? Зачем же я продолжаю его дразнить?! Что со мной не так?! Дура! Дура! Остановись! – Мама купила, да? А колготки под штаны зимой еще заставляет надевать? Это самая неудачная тема, знаю. Нечаев не выносит, когда я принижаю его, разговаривая, как с маленьким. Знаю и, один хрен, завожу свою шарманку. Это какой-то кошмар! Я несусь с горы, просто не понимая, как остановиться. Кусая свой чертов язык, думаю, как без больших потерь извиниться, когда Егор, раскрасневшись, рыкает: – Ты, блядь, бессмертная, что ли? Я тебе шею сверну, ясно?! Ужас и возбуждение – те самые волны сталкиваются, доводя мой организм до предынфарктного состояния с последующим отключением всех жизненно важных опций. Сознания, в том числе. Я слабну физически, буквально растекаясь по гребаному дивану. Мелко-мелко подрагиваю, потому что глубоко под тканями уже стартует полноценная тряска. – Давай. Кончай ее, брат, – поддерживает Илья до жути ровным тоном. – Егор… Ты же не… – пытаюсь объяснить, что он неправильно понял, но язык липнет к небу и вообще ощущается каким-то нереально огромным. – Егорчик… А дальше просто визжу. Все из-за невыносимого переизбытка чувств, который бьет фонтанами, когда Нечаев, завалив меня на спину, падает сверху. – Глупости… Это те самые глупости, – шепчу, инстинктивно отталкивая, потому что иначе реально погибну. И без давления его тела вся словно огненными кольцами стиснута, а внутри ведь продолжает хлестать. Но он выкручивает мне руки и дергает их в стороны, явно намереваясь обрушиться всем весом. – Егор, Егор… – шарахаю, продолжая бороться, понимая, что ногами мы уже запутались. – Ты мне нравишься… – сдаю себя напрочь севшим голосом. Голосом, практически лишенным звука. Но Нечаев слышит и застывает. Вид у него при этом такой, будто я только что не в симпатии ему призналась, а выстрелила прямо в грудь. Глаза огромные, дикие. Губы раскрытые и обескровленные. Да Господи, все лицо искажено откровенным потрясением. Я в свою очередь смущена и напугана. Призналась же. Первая. А он так удивлен. Настолько неожиданно? Или он сейчас реально кринжанул? Мол, что за фигня, мы же враги, фу! Да… Боже, да… Наверное, именно так он и думает! Какая я дура! Беспросветная! Но он ведь хотел меня… Хочет? Я прямо сейчас чувствую! Что за фигня? Ничего не понимаю! Ну вот и все, все… Меня накрывает мгла. Не успеваю я по канонам Шекспира с этим самым врагом проститься, как меня из нее выдергивает зычный строгий голос Романа Константиновича. – Что здесь происходит? Это даже не двести джоулей дефибриллятора… Тысячи! Удар на вынос! Егора срывает с меня, как черепицу с крыши во время урагана. Я только моргаю, он уже перемахивает спинку дивана и вытягивается по стойке смирно. Черт. Поправляя одежду, быстро сажусь. Все, блин, молчат, как будто онемели, так что выступаю я. – Добрый вечер! А мы тут… – придумываю на ходу. – Репетируем! И вовсю улыбаюсь. Роман Константинович, несмотря на выраженную брутальность, очень тепло, с какой-то чисто мужской заботой эту эмоцию принимает и отражает. Знаю, что он редко настолько открыто улыбается, и по этому поводу испытываю настоящую радость. Даже частота сердечных сокращений снижается. Страх отступает. Так и чего мне бояться, когда на моей стороне создатель всех Нечаевых? Все будет хо-ро-шо! – Ах, это вы репетируете, – протягивает Роман Константинович с той же покровительственной благосклонностью. Как бы между делом жестким взглядом бреет сыновей. И столь же мягко приветствует мою сестру: – Здравствуй, Юния. – Здравствуйте, – с явными затруднениями отзывается та. – В драмкружке спектакль ставим. У нас с Егором главные роли, – спешу снова на себя внимание забрать. Ох, ну ладно, я не просто спасаю Ю. Мне в принципе нравится быть в эпицентре. Тем более таких шикарных мужчин. – Что за спектакль? Глянув насвоего , задыхаюсь от трепета. Господи, Боже мой, какой же он злой! Тихо смеюсь. Иду ведь в эмоциональном плане на уверенный подъем. – «Отелло», – вбрасываю, подрагивая от волнения. – Егору выбранная роль удается феерически! Наверное, он у вас и в реале очень ревнивый. – Ты-ы… – выбивает мой огнедышащий сквозь зубы. Впрочем, быстро притормаживает. Смотрит на отца и вполне вежливо заворачивает. – Думай, че говоришь, ля. – Битбоксишь? – стебусь, почувствовав какую-то дурную силу. Он тем же образом, практически не двигая губами, затыкает: – Молчи. Но у меня уже отлетает кукуха. – А вообще… – растягиваю и замираю, чтобы не дать лихорадочному стуку сердца смазать момент. С шумом переведя дыхание, смотрю на Егора, потом на Романа Константиновича… Сглатываю и сбрасываю бомбу: – Егор подумывает на мне жениться! Да, я пытаюсь надавить на объект желания через его отца. Да, это пиздец как низко. Но, блядь, я в таком отчаянии, что мне, на хрен, плевать, как это выглядит. Хочу, чтобы он был моим. Чтобы постоянно, сутки напролет, был рядом. Так хочу, что все остальное меркнет. Если сейчас не получится, мне не нужен ни моделинг, ни КПИ, ни работа в НАН[1]. Ничего. Он не может уехать. Не может же? Набравшись храбрости, смотрю на Егора. Багровый от ярости, которая бушует внутри, но молчит. А смотрит-то как! Мне впервые доводится дрогнуть настолько, чтобы в панике начать искать пути отступления. Отворачиваюсь, каждую секунду опасаясь, что рассыплюсь в прах. Сожженная ведь им. Заживо. – Еще раз застану вас двоих на диване, точно женится, – выносит приговор Роман Константинович с характерной ему суровостью. – На следующий же день. Смотрит при этом исключительно на Егора. Смотрит так, словно мы уже совершили непоправимое. Проанализировав это, я спохватываюсь и, раздираемая беспокойством, хочу ввалить что-то про не слишком удачные шуточки, лишь бы защитить… Но Егор опережает, сухим кивком принимая жесткие напутствия отца. Мое сердце каким-то волшебным образом делится на миллионы частиц и разлетается по телу, чтобы шмальнуть в гонг в каждом сантиметре, вызывая горячие спазмы. Повиснув в непреднамеренном кайфе, я бессознательно пропускаю улыбку, полную сладкого обещания – себе и Егору, который, так и не двинувшись, скашивает на меня взгляд. Взгляд, в котором, помимо жажды убивать, раскрывается беспощадное, почти маниакальное собственничество. – Ужинать будете? – зазывает Роман Константинович. Мы с Юнией, конечно, отказываемся. Она – из-за природной стеснительности и вполне оправданного нежелания здесь находиться. Я – из-за личных планов. – Мы тоже задержимся, – информирует отца Илья. – Отвезем девушек домой. Я встаю и иду за Егором, успевшим получить от отца последнее китайское предупреждение. Пару секунд спустя, старательно игнорируя распекающий меня взгляд, молча позволяю ему надеть на себя шлем. Удивительно, что он не дергает моей головой, как это делала в детстве мама, когда в нервах натаскивала на меня шапку. Возможно, его родители так не сердились, и им не приходилось сдерживать себя, чтобы не оторвать отпрыску башку. Неважно. Но все равно странно. Усаживаясь сзади, прижимаюсь и с полным правом обнимаю. Все ведь будет хорошо? Правда? [1] НАН – Национальная академия наук. ---------- Эпизод тридцать четвертый: Без царя в голове. Эпизод тридцать четвертый: Без царя в голове. – Може-е-ет, хватит? – растягиваю исключительно аккуратно, на тихом придыхании, не желая больше молчать, но вместе с тем подспудно опасаясь слишком большого взрыва. Все-таки у Егора в руках тесак. Мм-м… Он готовит для нас ужин. Это о-о-очень сексуально. Однако не совсем то, на что я надеялась, когда напрашивалась с ним в домик. Думала, мы поговорим. Ну, как минимум. А вообще, учитывая курсирующее между нашими телами напряжение, рассчитывала, что даже не доедем. Что Нечаев остановится, набросится и поцелует меня. Бугрился ведь, шкворчал и шваркал током, когда я невзначай, вроде как просто придерживаясь, трогала его плечи, грудь, живот, бедра… И нет, я сейчас не преувеличиваю. Все это было. Он реагировал на самые невинные действия. Наверное, все зубы себе стер, сдерживаясь. Если бы не шлем и рев мотоцикла, я бы это видела и слышала. К тому же, я почти уверена, что местами Егор нарочно разгонялся, вынуждая меня прижаться крепче. Я и прижималась, прекрасно осознавая, что он тоже все чувствует: и как одурело стучит мое сердце, и как судорожно сокращаются мышцы. Спустя сто с лишним километров, по прибытии к тому самому охотничьему домику, Нечаев просто сделал вид, что тяга между нами махнула за изученные ранее пределы и приблизилась к той отметке, за которой уже невозможно сохранять хоть какое-то благоразумие. Заведя меня в дом, Егор сказал, что солонине из дикого кабана – какой кошмар! – перед жаркой нужно вымокнуть. Собственно, залив мясо водой, тут же вывел меня обратно на улицу и два часа таскал по лесу. Класс, да? Что-то мне подсказывает, первый Романыч Юнии такого не устраивал. И вообще, если вспомнить, что моя зажатая сестра, бортанув Усманова, лишилась с ним девственности, можно догадаться, что не для скуки ее сюда возил. Я настолько далеко заходить, конечно, не планировала, но мне хотелось какой-то адекватной ласки от Нечаева. Как я выжила в лесу? Хм. Сама не знаю. Но мне за это определенно списались какие-то грехи! Должны были! Я ведь, ко всему прочему, первый час держалась на каблуках. Потом, устав проваливаться в мягкий мох, разулась и, как следствие, испачкала и обколола стопы. Что в итоге? Егор донес меня до домика, показал ванную и бросил там одну, чтобы начать готовить ужин. Вымыв ноги и кое-как уняв жжение раздраженной кожи, я немного побродила по дому, удивляясь той обманчивой простоте, которую навязывала обстановка, скрывая настоящую дороговизну и чувство стиля. Сочетание натурального дерева и сурового камня в отделке делало интерьер архаичным, а массивная, грубо сколоченная мебель и чисто рустикальные атрибуты вроде звериных шкур, кованых подсвечников, керосиновых ламп, глиняных ваз, домотканых ковриков и пестрых шерстяных пледов – совсем уж незатейливым, но при этом уютным. Удовлетворив любопытство, я отправилась на кухню к Егору. И вот я здесь, а он дальше молчит. Невыносимо. – О чем ты? – хрипло реагирует на мой вопрос. Но не оборачивается. Закончив дробить мясо на куски, засыпает его приправами. Издевается, что ли? Шумно выдохнув, загоняю в ладони ногти. Неосознанно переминаюсь – ступни все-таки пекут. Чтобы не смотреть на Нечаева и успеть остудить голову, веду взглядом по помещению – те же тяжелые неотшлифованные ставни, та же добротная габаритная мебель, открытые балки под потолком… Запах лесины, копоти, мяса… Фу-у-ух, не могу! Желудок сжимается, по нервам бьет разрядами, и я все выплескиваю. – Ну давай, наори на меня… Или что там по догмам патриархата положено?.. Я же завалила тебя перед отцом! Ты, стопудово, злишься! Чего молчишь-то?! К чему?! Расскажи, как это неправильно, некрасиво, низко! Святая Эмилия так никогда бы не сделала, правда?! На это только лишенные элементарного понятия о достоинстве Филатовы горазды! Скажи! Или ты теперь через игнор меня наказываешь? Зачем привез тогда? Сколько еще планируешь мурыжить? Скажи! Не надо держать меня в подвешенном состоянии! Это хуже всего! Да уж, с холодной головой не получилось. К концу речи меня конкретно колбасит. От обиды, которая и стала вершиной эмоционального истощения, вся буквально вибрирую. А Егору хоть бы что! Отправив мясо на раскаленную сковороду, моет руки, без спешки их вытирает и, как ни в чем не бывало, лезет в один из верхних шкафчиков. Огонь обдает сначала мою грудь, затем лицо и, наконец, живот… Все потому, что, обернувшись, Нечаев, смотрит тем самым абсолютно невменяемым взглядом, который не сочетается ни с железной собранностью его тела, ни с выверенностью движений. Мое собственное тело деревенеет, но я на инстинктах заставляю его отступать, едва понимаю, что Егор идет ко мне. На меня. Боже… Удар в подколенную область осознаю не сразу. Опосля, когда задница уже встречается с жесткой подушкой кресла. В животе при подаче снизу, как если бы воздушный шар напоролся на иголку, что-то лопается, и все мои внутренности обдает крутым кипятком. Полувздох-полувскрик вырывается необдуманно и незамедлительно. Просто на ощущениях. Иначе нельзя. Хочу вскинуться, чтобы посмотреть Нечаеву в лицо, но на веки действует та самая гравитация, которая в моменте вынуждает глаза держаться строго на одном уровне, ведь прямо перед ними пах. Через узкий напряженный зазор, съедающий картинку по краям, оторопело отмечаю, что член Егорыныча на подъеме, и это, естественно, никакие джинсы не способны скрыть. Там же ракета критической мощности. Чтоб меня… Два дня я запрещала себе смотреть то самое фото. Казалось даже, что на переживаниях подробности стерлись из памяти. И вдруг, вот именно сейчас, изображение выпадает из глубин! Причем троекратно, как джекпот в онлайн-казино! А следом, после фанфар, включается томительная эротическая музыка. По законам жанра Егорыныч должен начать раздеваться… Должен танцевать… Но, увы и ах, он просто опускается передо мной на колени. Погоди, что? Зачем он там? О, Господи! Пальцами, которые у него, само собой, и без всего преступно сексуальны – простите, Роман Константинович, но вам, Нечаевым, положен какой-то штраф! – он ведет по своду моей стопы, заставляя меня дико стонать, содрогаться, откидываться назад, покрываться полчищем мурашек и, пытаясь удержаться в этом мире, хвататься руками за скрипучие боковины кресла. – Ах… Боже мой… – ору сбитым шепотом и задыхаюсь. Стопа уже полностью во власти Егорыныча. Он ее держит так деликатно, словно в руки попался подыхающий голубь, но это никак не снижает эффективности магического Нечаевского воздействия. – Больно? – спрашивает весьма обеспокоенно. Черт! Еще этот голос! Бьет прямо по вышкам, устраивая моим нервам темную. – А ты как думаешь? – фыркаю оборонительно. И, сцепляя зубы, поправляю задравшуюся юбку. Несмотря на желание раскинуться перед Нечаевым, словно райская долина, стыдливо зажимаю бедра. Вот зачем он смотрит именно туда, прослеживая каждое действие?! Зачем выдает взглядом бесноватость?! Маньяк! Врубает по моему телу какие-то аварийные кнопки. Тупо зрительно. Но стопа, конечно, затмевает все, возомнив себя главной чувствительной зоной всего организма. Да, прикиньте! Не шея, не внутренняя сторона бедер, и даже не соски! Куда им! Как осел, который даже не лошадь, моя стопушка находит в себе несуществующие суперсилы. Обрастая рецепторами, принимается пылать, пульсировать и отправлять командные сигналы мозгу, требуя, чтобы он растекся киселем и возбудил весь организм. Хорошая моя, я и без того на грани! Сердце, обнаружив патологический зев, тянет его по полной, чтобы исполнить крысиным голосом разрывную оперу. – Порезов не так много… Есть раздражение… – проговаривает Егор, осматривая и прощупывая стопу. Вцепляясь в кресло крепче, аж поджимаюсь, пытаясь тащить ногу на себя. Чувствую, как при этом каменеют мышцы пресса, «садится», словно шерсть от горячего пара, позвоночник и вбирается вовнутрь, вызывая резкие спазмы, сердцевина женственности. Прострел, и вверх по спине, от копчика до плеч, распускается залп жара. – Не думал, что у тебя такой низкий болевой порог, – давит утверждением, явно рассчитывая на полный провал с моей стороны. – Ты обо мне многого не знаешь… – выписываю я туманно, с трудом выдерживая этот его шалый, сводящий меня саму с ума взгляд. – Да уж я-то… – отпускает негромко, но с выраженной провокацией. Хмыкает, заставляя остро реагировать даже на этот чертов звук. Вот же натиск! Дергаю плечами, потому что по ним новая волна дрожи слетает. – За пять лет?.. – толкает как вопрос, но и в нем сплошные намеки. А после многозначительная пауза, во время которой я невольно задерживаю дыхание. Странно, ведь грудная клетка двигается. – Знаю, как облупленную. Сам же кожу снимал. Не раз. – Я с тебя тоже снимала, – шепчу торопливо, облизывая пересохшие губы. – Скажи?.. Глаза Егора сверкают и тут же гаснут, становясь темнее, безумнее и опаснее. Лицо при этом твердеет в тисках серьезности. – Допустим, – роняет глухо. Внутри меня на чертовых радостях случается бурный всплеск. А следом – резкий обвал, потому что Нечаев выдавливает на мою ногу холодную мазь. Вот зачем шарил по шкафчикам! Размазывает – меня аж трясет. Мелко, но, однозначно, заметно. Он, не переставая втирать, наблюдает за реакциями. Кожа под его пальцами уже вовсю пупырится. Но и выше маленькие пики растут. Ползут по голеням, бедрам и забираются под юбку. А там, нырнув под белье, растворяются в магме возбуждения. – Знаешь… В науке «гусиная кожа» называется пилоэрекцией, – толкаю, чтобы дать какие-то объяснения. – У меня на тебя сильная пилоэрекция, Нечаев, – сообщаю, пряча волнение за нарочитой сексуальностью. – Но она не сравнится, конечно, с той эрекцией, которая у тебя на меня. Вот где стоит… Нормально так стоит. А это все – мелочи. Пшик, – заканчивая, улыбаюсь с коварностью чертовки. Он остается невозмутимым. Только вот в зрачках полыхает. – Временами так отодрать тебя охота, – задвигает с теми самыми чисто Нечаевскими суровыми интонациями. Но я слышу, как его штормит. Процесс поглощения и возврата воздуха им нельзя назвать просто дыханием. Это что-то другое – глубже, громче, тяжелее. Все мое тело немеет и наливается вязкой истомой. А сердце бьется так, словно собирается разнести вдребезги сначала его, а затем и все вокруг. Язык тоже еле ворочается. Все слова – в горле, комом. Слюны слишком много. Я хочу реализовать ее Нечаеву. Дорого. «А может, и за «спасибо»…» – думаю, когда его руки, окончательно выключая сопротивление моего тела, принимаются наглаживать в процессе обработки вторую стопу. Я летаю… Я горю… Прикрывая на мгновение веки, в исступлении кусаю губы. Шум крови больше не мешает мне слышать. Она вся уходит в низ тела. Но не только туда, где идет физическая стимуляция. Основное хранилище – область низа живота и таза в целом. – Это я виноват. Надо было дать тебе другую обувь. Не подумал. Не вижу лица Егора сейчас, ничего не вижу – под веками лишь цветные круги расходятся. Но я отчетливо чувствую, как его взгляд опаляет мои губы, шею, грудь, которая, наливаясь, дразнит себя и его навострившимися, как антенны, сосками… Живот, бедра, колени и назад. – Я сказала, что ты мне нравишься, Нечаев… Я не шутила, – дребезжу между странными вздохами. – Я понял, – отзывается посаженным до сипа тоном, продолжая методично прорабатывать каждую тайную точку моей ступни. Дергаюсь, едва не ломая пальцы об основание кресла, которое все еще сжимаю. Вдох, выдох, лихорадочное движение тазом… На всхлипе распахиваю глаза. – И? – выбиваю, не просто впиваясь взглядом, а буквально запуская в него свои требовательные щупальца. – Я тебе?.. – Тоже, – отвешивает на тех мощных нотах, которые пробирают до самого нутра. – Нос еще выше не задирай. И тут же отворачивается. Нет, перед этим еще бросает мою ногу и поднимается, конечно… Просто я понимаю, что теряю его и начинаю скучать, лишь когда обрывается зрительный контакт. Сердце устраивает фестиваль из-за сухого «тоже». Мы с ним, рядом с Егором, конечно, постоянно на связи… И постоянно в шаге от приступа. Но тут оно прям отличается, выкатывая за одну программу все, чему училось целую жизнь. Я ему нравлюсь! Нравлюсь! Он это признал! Окей, Гугл. Как не умереть в момент острейшей эйфории? Пройдя через кухню, Нечаев вымывает с мылом руки. Мозг прошивает молниями, едва вижу его боком. Потенциал А он на пофигах направляется к плите. – Ты так и не сказал… Злишься на меня?.. Из-за болтовни перед РКН… – Перед кем? – уточняет, хмуро орудуя в сковороде лопаткой. Ее содержимое громко трещит и раскрывается в воздухе новыми, на удивление аппетитными ароматами. – Оф-ф… Перед Романом Константиновичем Нечаевым! – Ясно же, что злюсь. Думаешь, скажу, что нет? – спрашивает вполне ровно. Отложив лопатку, еще что-то сыпет на мясо и заключает: – Такого не будет. Бесит, когда ты ведешь себя подобным образом. Я сглатываю, с трудом проталкивая новообразовавшийся ком. – Как именно? – шепчу со свистом. – Мы, вроде как, должны друг друга бесить. Он достает из шкафчика плетеную корзину с овощами, ставит ее на столешницу, припекает меня взглядом и тянется за ножом. – Когда ты ведешь себя словно без царя в голове. Словно не уважаешь меня, и хер я что решаю, даже не управляю тобой. Сердце подскакивает. С силой ударяет в горло, потом в голову… А после, падая, в желудок. – Даже??? – вытягиваю на нерве, но тихо. Лицо загорается, начинает щипать. – Хм… И что теперь?.. Я… Я… На самом деле… Я уважаю тебя, Нечаев… Просто глупости говорю, когда утверждаю, что это не так… Глупости… – изъясняюсь путанно. Дыхания не хватает. А еще, конечно, смелости. Нечаев оборачивается, бросая чистить овощи, но я не нахожу в себе сил, чтобы посмотреть ему в глаза. Пялюсь на свои пальцы. Они ужасно дрожат. – И что теперь? – повторяя, натужно дышу. – Хер знает. Наверное, придется тебя все-таки отлупить. ---------- Эпизод тридцать пятый: Напряженные переговоры. Эпизод тридцать пятый: Напряженные переговоры. – Лично я не верю в то, что люди реально видели в этих зеркалах других людей. Ну знаешь, в той версии, которую пересказывают… Типа того, как один оккультист обменивался с потусторонней сущностью какой-то инфой через записи на листах бумаги. Нет. Есть наука, факты и вероятность некоторых явлений. Все остальное – лирика и бесноватость. Но то, что лучшие зеркала тогда производились в одном месте, что технологии держались в строжайшем секрете, что ремесло передавалось внутри семьи – от отца сыну… Вот это действительно весьма занимательно! Прям закрытый орден! Что они на самом деле хранили: формулу стекла или что-то большее? Что за ритуалы выполняли, м? Кстати, у вас, Нечаевых, по ходу, тоже есть тайна! Точнее, у Романа Константиновича! Все сыновья как со станка! Один за другим – высший генетический класс! Чтобы ни разу не промазать? Без единой просадки? Только лучше и лучше? Странно! – тараторю я, сидя на столешнице, пока Егорыныч трудится над салатом и периодически помешивает томящееся на плите жаркое. Никто меня, ясное дело, как было заявлено, не отлупил. Если совсем объективно, даже толком не отругал. Потому я, понаглев, и переместилась поближе, устроив задницу на рабочую поверхность, которую использовал Нечаев. Хотелось смотреть на него и… чтобы он смотрел на меня. Егор, конечно, прямым взглядом не баловал. Но периферийно ведь держал в зоне, верно? Я ловила, когда, казалось бы, занимаясь своим, скользил по груди, бедрам, ногам… Чувствовала себя красивой и очень-очень желанной. Между нами неизменно полыхало, аж воздух ощущался горячим, и сохли все слизистые. У Нечаева, я уверена, эффекты были схожими. – Что? – реагирует на мою болтовню с некой рассеянностью, словно лишь под конец включился. Нож на мерном нарезании зелени, еще раз со стуком соприкоснувшись с доской, стопорится. Егор хмурится, вздергивает бровь и прошивает меня взглядом, заставляя мурашек бежать. О, они те еще паломники! В этот раз местом сбора выбирают солнечное сплетение. Вы скажете, что это невозможно, но факт останется фактом: именно там они взрываются мощнейшей дрожью. – Какой еще станок? Ты сейчас мою семью с тайным орденом сравнила? Что за бред? Но ухмыляется ведь! Я, крутнувшись от невозможности сдерживать волнение, веду плечами, прижимаю к тому, которое ближе к Нечаеву, подбородок и тоже улыбаюсь. – Про станок это Юния придумала, потому что вас четверо, и все строго по ГОСТу. Не успеваю закончить, Егор разражается хохотом. Причем от души так, распрямляя грудную клетку и запрокидывая голову. – Что-о? – негодую, но сама тоже смеюсь. – Ну реально же! Явно есть какие-то секретные технологии! Вам просто еще не передавали, потому что рано детей делать! Вот женишься, узнаешь – не до смеха станет! Его лицо собирается. Взгляд сгущается, хищно рыскает по мне. Благо без конкретного напряга. Агрессивного сопротивления в разы меньше, чем раньше. Скорее… Мм-м, вокруг нас зарождается какая-то особая чувственность, в которой мы, двигаясь вслепую, прощупываем, насколько за последние дни сдвинулись наши границы. Они ведь сдвинулись? Я принимаю Нечаева как-то иначе. Я сама по себе гибкая, текучая, умеющая балансировать. Все это на инстинктах. Словно есть уверенность, что он полностью мой. Так и надо? Да, да, наверное. Даже рельсы, когда по ним мчится поезд, выдерживают не потому что крепкие, а потому что пружинят. И вот тогда это происходит – наши взгляды сцепляются. Плотно, будто на века. Удерживают друг друга, и отнюдь не давлением. Накал есть, но сейчас он полностью комфортный. Сексуальный, тягучий и размягчающий. – В какой момент ты это придумала? – спрашивает Нечаев с той показной небрежностью, за которой на самом-то деле стоит маниакальное внимание к деталям и тотальный контроль. Черт. – Говорю же, все Ю… – Я не про станок, Ага. И не про Ю, – поясняет спокойно, но с некоторым нажимом. – Когда ты замуж собралась? У меня спирает дыхание. Делаю все возможное, чтобы быстро и незаметно его восстановить. Слава небесам, Нечаев как раз отходит к плите, так что справляюсь. – Если честно, не знаю… – шепчу тише, чем хотела бы. Из-за этого чувствую недовольство, но подавляю его, понимая, что они могут привести к нежелательным результатам. Пока копаюсь в своей голове, подбирая нужный эзопов[1] шифр, Егор, не отрываясь от лопатки, с которой пробует соус, скашивает взгляд. Мурашки, покидая точку сбора, разлетаются по всему телу, давая понять, что там им удалось подрасти и накопить энергии. – Может, когда мы встретились в клубе, и стало ясно, что жирной точки в отношениях в обозримом будущем не будет? – выдыхаю спешно, не успевая подумать. – Я устала от качелей, с которых мы, к тому же, периодически падаем, расшибая бошки. Я хочу определенности, гарантий, прав… Хочу знать, что ты не уйдешь. В голове гудит от собственной искренности. Я даже сглатываю, хотя нечем, надеясь унять шум, и делаю только хуже. В ушах появляется тонкий, нервный, дико раздражающий звон. Сердце колотится. Скачет, словно дурное. И при этом на паузах умудряется с крайним трепетом сжиматься. Вдруг он услышит, поймет, примет? О-о, Боже! Как же все сложно! Оставив лопатку на подставке, Егор смещается, чтобы ограничить мои бедра ладонями и резко нависнуть сверху, сковывая четким доминирующим взглядом все мое внимание. Задрав голову, смотрю не моргая. Тяжело дышу. – Ты вопила, чтобы я уезжал, – напоминает, не двигаясь, но слегка задевая мои ноги большими пальцами. Судорожно стискиваю их и, кажется, краснею. Вся. Полностью. – Это были эмоции. Он тут же, не дав толком выдохнуть, вваливает: – Все сказанное? В этом на первый взгляд спокойном вопросе сквозит напряжение. – Не все, но… – сиплю рвано. И подчеркиваю важное: – Я не хочу, чтобы ты улетал. Нечаев не отпускает. Продолжает изучать, черпая подтверждение моих слов. В моем теле находится не меньше трех зон, реагирующих на эту требовательность лихорадочным сжатием. Не стоит это показывать, но мне не до скрытности. Дернувшись, я подаюсь вперед, из-за чего врезаюсь Егору в лоб. Он не сдает позиции. Просто спрашивает: – Останемся сегодня здесь? На ночь. Прежде чем его скулы снова станут каменными, ловлю один короткий выдох, и рот заполняется таким количеством слюны, словно где-то прорвало дамбу. И все же, консервируя его вкус в себе, мотаю головой. – Нет, – добавляю твердо. Нечаев выдает едкий смешок, шумно тянет носом воздух и высекает: – Думаешь, со штампом качели тормознут? Это, блядь, не прививка от бешенства, лукавая. Выдерживаю вскипающий взгляд, неосознанно выдвигая подбородок и задирая его повыше. – Думаю, со штампом я буду знать, что имею для тебя значимую ценность. Что ты хочешь меня достаточно сильно. Что наши отношения стоят всего. Он молчит. Всматриваясь, душит своей энергетикой. Заставляет дрожать. – Все или ничего, значит. Без сдвигов, – подытоживает жестко. – Понимаю. Сам такой. Добра не выгорит, – продолжает с той же мрачностью. И вдруг выкатывает условия: – Станешь моей – делаю с тобой все, что захочу. Рот свой на людях держишь закрытым. Слушаешь, что я говорю. Ебаный моделинг первым на хуй идет. Не будет такого, чтобы с моей жены на толпу слетали трусы. Вдыхаю, и легкие едва не лопаются. Грудную клетку резко зажимает. Это оно? Оно? Нечаев врубил рассмотрение? Неважно, что вымогает взамен. С этим позже решим. Сейчас я не способна выдернуть тонущую в черных глазах абьюзера волю. – Эм… Я все равно здесь не останусь. Но ты можешь ночью прийти ко мне. Посмотрим какой-нибудь фильм? – заискиваю, словно полоумная. Егор не говорит ни «да», ни «нет». Вместо этого снова командует: – Поставь на стол приборы и садись. Ужинать будем. Но, прежде чем отойти, стискивает низ моего лица пальцами и обрушивает на меня тот самый поцелуй, которого я ждала еще в дороге. Взрывной. Голодный. Запечатывающий. [1] Эзопов язык – способ художественного иносказания, использующий намеки, аллегории и метафоры для маскировки истинной мысли. ---------- Эпизод тридцать шестой: Перегрев. Эпизод тридцать шестой: Перегрев. Нарушения сна затягиваются. Правда, причины теперь совсем другие. Приятные. «И пусть… Пусть это длится… Господи, умоляю, пусть это длится вечность…» – пьяно думаю я на следующее утро, сладко потягиваясь, но не спеша открывать глаза. Тело отзывается легкой тягучей ломотой, будто весь тот сексуальный марафон с акробатическими выкрутасами мне не просто снился... Стоит сознанию догнать соответствующие видения наяву, пробуждаются мурашки. Выскочив на холку, потревоженное войско срывается вниз, чтобы понестись беспокойной и, клянусь, бесконечной волной по вверенным им владениям с жестким намерением обороняться. Поздно, родимушки, над этим прекрасным телом уже надругались. Ну, по крайней мере, во сне. Улыбнувшись, выдаю какой-то очень уж шумный, дребезжащий вкраплениями посторонних звуков вздох. Упорно не желая разлеплять веки, перекатываюсь на бок, сгибаю ногу в колене и кидаю ее на свернутое в горбатый вал одеяло. Верхний угол подтягиваю под щеку. Устраиваюсь поудобнее и, тихо радуясь выходному, позволяю себе предаться воспоминаниям. Ужин. Набирающий обороты разговор. Флирт и осторожные провокации – с моей стороны. Со стороны Егора – звенящая напряжением сдержанность и некоторые действия… Я у него на коленях. Мягкий свет свечей. Грубые от нетерпения поцелуи. Контролируемые, чересчур благопристойные и разжигающие невыносимый голод прикосновения. Глухой, угрожающий, почти злой шепот. – Пиздец ты поплатишься, Филатова. За все разом. С конскими процентами. Я не поняла, о чем конкретно он говорил. О настоящем? Прошлом? Будущем? О любви или о войне? Душой или телом рассчитаюсь? Болью или удовольствием? Голова кружилась от переизбытка чувств – не было возможности анализировать. Я просто хотела получить все, что заслуживаю. Все. И сдачи бы не выдала. Ни за что. Входя в воспоминания глубже, трамбую одеяло ближе к промежности. Сейчас пульсация там ощущается почти так же остро, как вчера, когда все происходило. Боже… Тестируя стойкость Нечаева, я сказала, что мне срочно нужно смыть запахи жареного. А чтобы он не сбежал, придумала, будто оставаться в какой-либо части лесного домика одной страшно. Минут пять спустя вовсю негодовала из-за его воспитания. Ну, спасибо, папа Рома… Пока раздевалась у железного за спиной и стояла за одной лишь занавеской под душем, блистая своей очешуительно великолепной наготой – даже не заглянул. Возмутительно. Категорически неприемлемо. Осуждаю. Я, естественно, такой правильной не была… Отдернула занавеску позже, когда в душе находился сам Егорыныч. Подловила в не очень удачный момент – он был полностью намылен. Но сильно ситуацию это не испортило. Ибо генномодифицированный, воздушный Нечаевский корень никакая пена, даже монтажная, не могла бы скрыть. Он держался по линии вверх, потрясая своим триумфальным величием, неоспоримой мощью и исключительно породистой красотой. Ничего удивительного, что природа так зациклилась на роду Нечаевых, вынуждая их производить сыновей. Они были вершиной ее силы. Ее лучшими творениями. Пиком ее торжества. О, матушка, ты гениальна! Твоя принципиальность непобедима! Но зачем же ты так расщедрилась? Почему не подумала о других? В один род все свое вдохновение вложила, а нам теперь страдай. Задача стояла постараться, а не перестараться. Эх… Рассматривая его вживую, я уронила челюсть. Забыла о времени, действительности, тяготах мирского бытия. Собиралась ввалить очередную ересь, оправдывающую свое вторжение и маскирующую подлинный интерес, но смогла лишь глупо рассмеяться. Коротко. Потому как ту самую челюсть, которую секунду назад пришлось подбирать с кафеля, заклинило. Уши заложило. Взгляд так суматошно, абсолютно беспорядочно заметался, будто отказали глазодвигательные мышцы, отвечающие за наведение прицела. Отшатнулась, когда в сбитый фокус попало хмурое и одновременно жесткое лицо Егора. Вода стекала по нему, словно бы пытаясь смягчить – усугубляя глубину взгляда, утяжеляла ресницы, задерживалась на потемневшем изгибе твердых от напряжения губ и существенно замедлялась на щетине. Я резко развернулась, чтобы сбежать. Но Нечаев схватил за локоть и затащил к себе. – Что за выходки? – рубанул сердито, припирая к стенке. – Тебе сколько лет? Не прижимался. Напротив, держал дистанцию. Но растущий из него великан, обладая не только откровенно неприличными размерами, но и какими-то фантастическими свойствами, эту дистанцию напрочь игнорировал, смело касаясь своей мифической головой моего живота. Мокрая футболка, а с ней и все мое тело, были бессильны против коварства самой природы. Мне показалось, будто меня ужалила медуза. Та, после которой жить остается считанные секунды. Удар жаром с примесью тока, мгновенный спазм мышц и микровзрыв внутри. Я дернулась, наглоталась воды и закашлялась. Отплевываясь, несколько раз истошно всхлипнула и сдуру включила истерическую гипервентиляцию легких. Из глаз брызнули слезы. Все это не то что не запланировано… Ни одно действие, даже когда мозг ловил какие-то проблески, не поддавалось регуляции! И я не нашла ничего лучше, чем разораться, чтобы Егор отпустил. Он отпустил, но на выходе придержал, уничтожая своей булавой нервные окончания уже на моей пояснице. – Еще раз так сделаешь, и я тебя силой на твердого посажу, – предупредил, касаясь раскаленными, будто горящими в лихорадке, губами моего уха. Я не нашла, что сказать. Просто вылетела за ширму, едва Нечаев позволил. И, слава Богу, у меня было минут десять, чтобы прийти в себя, потому что организм буквально разрывался на реакции, каждая из которых походила на смертельный приступ. – Конченый! Маньяк! Зверюга! Пошутить нельзя! Из-за тебя вся намокла! Пока я кричала, выплескивая излишки эмоций, за ширмой лишь мирно лилась вода. В какой-то момент даже показалось, что Нечаев оттуда исчез. Украли инопланетяне. Почему бы и нет? Это ведь лучший земной экземпляр. На опыты только такого и надо! Ох, разволновавшись по этому поводу, я успела отругать себя за то, что так его разрекламировала, и серьезно испугаться. Но потом он вышел, и все встало на свои места. Ну, окромя моего сердца. Оно продолжало носиться далеко за пределами положенного. Егор дал мне сухую одежду, и мы поехали домой. Не сказать, что за час дороги успокоились. Скорее, сделали вид. Игнорируя ту тонкую, тихо звенящую вибрацию, что неизменно сохранялась между нашими телами, посмотрели в моей спальне мегаскучный фильм, после чего он ушел так же, как всегда, приходил-уходил – через окно. А уснуть я не могла, потому что безостановочно прокручивала произошедшее за вечер. Прокручивала и горела. На реактивном выбросе гормонов физически не получалось провалиться в небытие. Отрубилась только перед рассветом. Поймав ноздрями оставленный Нечаевым на одной из моих подушек запах, лихо содрогаюсь, тревожа и без того взбаламученных мурашек. Они в панике. Никак не понимают, что происходит с их обителью. А я ухмыляюсь… И даже смеюсь. Внутри все клокочет, буквально бурлит. Зажимаю одеяло плотнее. Трусь промежностью, трусь. Там снова ощущается влага. Хочется сотворить то самое… Но реальность такова, что клитор, после слишком частых манипуляций, два крайних сеанса которых произошли ночью, уже болит. Нечаев же любит меня? Любит? Ударная волна, сдергивающая мое разомлевшее тело с кровати, прилетает с сигналом телефона. Я так резко сажусь, что аж темнеет в глазах и щелкает в коленях. Егор Нечаев: Спишь? Дыхание перехватывает. Сердце идет на перезагрузку. По-хорошему, нужно бы оставить его сообщение отлежаться, чтобы не думал, что я зависима от общения с ним. Но именно сейчас играть в холодность не получается. Читаю и, покусывая губы, тут же отвечаю. Агния Филатова: Проснулась. Сердце врубается, покидает межреберное пространство и выходит в зону горла. Егор Нечаев: Что будешь на завтрак? Причин, по которым Егор задает этот вопрос, я знать не могу. Но некая мнительность зачем-то портит мне настроение, напоминая о разнице в статусах наших семей. Мне становится стыдно, и я, как это часто бывает, не придумываю ничего лучше, чем прикрыть свою уязвимость сарказмом. Агния Филатова: Матчу-латте на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой. Агния Филатова: Шутка. Агния Филатова: Ха-ха. Агния Филатова: Я из семьи полупокеров, не из королевской династии. Обычно мама предлагает банальное – омлет, оладьи, сырники или блины. Но лично я ем овсянку или йогурт, потому что за чистое питание. Чтобы не нервничать, пока он печатает, иду в ванную. Помогает слабо, ведь по дороге то и дело снимаю блокировку, чтобы проверить, не пропустила ли новое входящее. Как бы тихо я ни шла, из кухни, один черт, высовывается мама. – Доброе утро, вообще-то, – выдает с набившими оскомину воспитательными нотами. Никогда их не выключает. Живущий в ней морализатор похлеще вечного двигателя. – Доброе, – отвешиваю с хорошей долей защитного высокомерия. – Давай за стол. Я драников нажарила. Нет никакого смысла повторять, что я исключила из своего рациона жареное. Тем более, вчера она все-таки учуяла от меня свинину и долго допытывалась, где я была, с кем, и почему не хочу ужинать. Едва отмазалась, чтобы сбежать в комнату, ведь там меня уже ждал Нечаев. – Позже, – бросаю коротко. И закрываюсь в ванной. Егор Нечаев: Вот ты припаренная. Норм варианты. Мы то же едим. Читаю, кладу мобильник на стиралку и открываю кран. Пока умываюсь, думаю, что ответить. Агния Филатова: Это не тот уровень жизни, к которому я стремлюсь. Пишу с зубной щеткой во рту. Умом понимаю, что, задирая нос, выгляжу крайне глупо. Но опять-таки… Я всего-навсего защищаюсь. Егор Нечаев : Ясно. И он пропадает. Успеваю принять душ, вытереться… Новых входящих как не было, так и нет. В голову ударяет кровь. Пульс в висках долбит так, словно наматывает там какие-то узлы. Агния Филатова: Почему ты не целовал меня, пока мы смотрели фильм? Нутро сминает лапа страха, но я отправляю чертово сообщение и прячу телефон в карман халата. Даю себе минуту, чтобы успокоить рванувшее на срыв дыхание, и выхожу. – Идешь? – наседает мама. – Сказала же: позже, – рычу раздраженно. В кухню заглядываю, только чтобы взять из холодильника патчи. Уже в спальне, налепив те под глаза, смотрю пришедшее мгновение назад сообщение. Егор Нечаев: Лимит был исчерпан. Агния Филатова: Какой еще лимит? Я не устанавливала. Егор Нечаев: Зато устанавливал я. Сержусь. Но больше, конечно, тревожусь. Агния Филатова: Когда ты долго не целуешь, я начинаю думать, что не очень-то тебе нравлюсь. Ответ, которого я отчаянно жду, приходит не сообщением. Другим путем. – Меньше думай. Разворачиваюсь и сталкиваюсь с идущим на меня Нечаевым. Он в очередной раз воспользовался открытой для него балконной дверью. И да, в руках Егора матча, как я подозреваю, на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой. Сердце от счастья подскакивает. Конечно же, я нравлюсь ему. Очень. Это так же очевидно, как и то, что сейчас светлое время суток. Стоит лишь поймать направленный на меня взгляд. ---------- Эпизод тридцать седьмой: Отказ от претензий. Эпизод тридцать седьмой: Отказ от претензий. Егор Нечаев: Хайса. Неважно, что именно он пишет. Мог бы прислать просто точку – иногда именно так и начинает диалог – и я бы затрепетала. Не знаю, как наши отношения называются, но я живу в состоянии перманентного опьянения. Причем оно плотнее того традиционного, которого можно достигнуть при употреблении алкоголя. Я как вызревающий в темноте рокфор – медленно ферментируюсь, чтобы стать пикантнее, глубже, дороже. И намного опаснее. Для него и для самой себя. Егор Нечаев: Где ты? Сзади, из-под волос, стреляет расходящийся веером луч тепла. А за ним, с небольшой, будто интригующей задержкой, вылетают мурашки. Мне так хорошо. Так сладко. Несмотря на то, что нахожусь я в не самом радужном месте. Агния Филатова: В отделении. По делу вызвали. Да, в данную секунду мне абсолютно плевать на давление казенных стен. Я вспоминаю, как Нечаев, выманив меня ночью из дома, притиснул к сетке, которая огораживает футбольное поле, и целовал, жадно двигая языком не только в моем рту, но и по губам, шее, ключицам… И внизу живота возобновляется ноющее ощущение голода. Нет, это не ошибка. Не в желудке. Именно там. Потому что голод этот сугубо плотский. Очень тяжелый. Не знаю, как держится Егор, а у меня даже сейчас мокнет между ног. Он трогал мои плечи, руки, талию, бедра, и я готова была скулить, настолько приятно это было. Хотелось большего. Гораздо большего. Самый странный момент: напрочь голова ушла в аут, когда он надавил ладонью на поясницу. Наверное, только потрясение и уберегло меня от несанкционированных требований сделать что-то откровенно пошлое. Дома я отправила запрос в поисковик и узнала, что там расположено множество крупных нервных пучков. Удары по системе, прилив крови, сигнал парасимпатике, выброс гормонов – и вуаля, обычное прикосновение превращается в мощнейшую стимуляцию. Надеюсь, Нечаев не в курсе таких тонкостей, а то ведь замучает меня. Я очень старалась не выдать себя. Удалось ли? Он долго массировал именно там, так что у меня аж волосы дыбом стояли, и без конца происходило замыкание. Егор Нечаев: Че молчала? Подъеду сейчас. Реакция не мальчика, а мужа. Как бы я порой ни злилась из-за его патриархальных замашек, конкретно сейчас испытываю оголтелый восторг, заставляющий все внутри дребезжать. Агния Филатова: Не надо. Я с мамой. Спишемся позже. Нам скоро заходить. Заблокировав телефон, я вскидываю голову, веду взглядом по коридору и находящимся в нем людям. Рассеянна из-за своего состояния, однако при виде Эмилии, один черт, чувствую резкий укол. Ребра становятся клеткой, а сердце в них – птицей. Да, Нечаев со мной. Выбрал меня. Но эта добропорядочная сука все еще до беса сильно триггерит. Он ведь прям встречался с ней. Плюс ставил всем в пример. Наверное, и сейчас считает для себя идеальной. Мне такой хорошей никогда не быть, даже если бы рискнула постараться… Что, если лично я держу только похотью? Утолит ее, остудит голову и вернется к Ломоносовой? Нельзя давать ему остывать. Господи… Я ведь никогда никому не завидовала. А эта дрянь прям скребет по нутру. И так страшно… Она сильно ему нравилась? Я же нравлюсь больше? Да, конечно, да. Что она вообще собой представляет?! Никакая! Смотрю, и аж тошнит. Егор ее бросил – это главное. Но… Были попытки вернуться. А это уже проблема. Огромная гребаная проблема! Я никогда не буду спокойна. Не тогда, когда она так близко к нему. Кто бы мог подумать, да? И где только моя уверенность мается? Парадокс. Боже мой… Скорей бы в Киев! Мышь дергается и, словно бы заставив себя, принимает мой взгляд. Во мне тотчас просыпается что-то очень-очень темное. Я, словно Лилит, пью ее страх, пока на покрасневшей роже праведницы не появляется улыбочка сраного превосходства. Ля, как в себя поверила! С хера ли, а?! Будто она лучше меня! Во-о-от мразь! Это что за курсы такой проработке способствуют? Думает, если научилась пользоваться косметикой, то что-то резко из себя представлять стала? Да ни фига! У меня нет поводов, чтобы париться. Сто процентов. Объяснила бы ей… Будь мы в другом месте. Замечаю, как сильно стиснула зубы, только когда приходится их разжать, чтобы кинуть в рот мятную шайбу. Без нее есть риск проблеваться. Ну или начать икать. И то, и другое недопустимо. Не хочу, чтобы эта гадина подумала, что я хоть как-то волнуюсь. Закрываю сумку, поправляю волосы и, откинувшись на спинку стула, снова смотрю в телефон. Сердце тарабанит. Егор Нечаев: В каком конкретно отделении? Если в нашем – и у папы, и у Яна там много знакомых. Я подъеду. Нет, ни за что. Не хочу, чтобы он пересекался с супермышью, которая, к тому же, хоть и неизменно жалкая, но все же в лучшей своей форме. Похрен, что они соседи, и Егор, так или иначе, вынужден ее видеть. Скорей бы в Киев! Скорей! Агния Филатова: Нет. Они мне уже помогли. Ян говорил со следователем, Роман Константинович – с потерпевшими. Все, нас приглашают в кабинет. Мы действительно заходим. Сегодня все вместе – я, мама, мышь с отцом и еще две подружайки с родителями. Я не понимаю, по каким причинам созвали весь состав, но и вопросов не задаю. Мама же… Господи, говорю же, она училку никогда не вырубает. Какая кощунственная профдеформация! С таким мудом по жизни и до психушки недалеко. У меня прогрессирует бруксизм, когда она назидательным тоном стелет: – Мы все компенсировали семьям. Еще раз приносим свои искрение извинения. И, разумеется, гарантируем: впредь такого не повторится. Дети вспылили. Ну с кем не бывает? Возраст. Эмоции. Гормоны. Трудный период, но, к счастью, проходящий. Еще, даст Бог, на свадьбах друг друга гулять будете, – делая паузу, с показной доброжелательностью курсирует по лицам потерпевших. Вспоминаю, как она кляла Яна и всех его родных после истории с Ю. Голос сорвала, утверждая, что такие пропащие только у бестолковых родителей вырастают. Уголовниками называла. Убийцами. Карма – тот еще сценарист… Мне бы позлорадствовать, но не могу. – И, конечно же, мы будем рады видеть в нашей гимназии любого вашего родственника, – заискивает мама, работая на старшее поколение. – Примем без очереди и со снисхождением по требованиям. По-человечески. – Возраст – не оправдание. Воспитание – вот, где собака зарыта, – с ледяным презрением заряжает маме ментальных лещей отец одной из девиц. Я молчу. Знаю, что если открою рот, перечеркну все. Бруксизм переходит в ярый сатанизм. Отец мыши тем временем задвигает: – Мы вас услышали. Нам просто ни к чему ни участки ваши, ни суды. У детей каникулы, они хотят отдохнуть, потом учеба начнется... Мы очень уважаем Романа Нечаева. Он ручался, что подобного никогда больше не случится. По поводу приглашения в гимназию… Спасибо. У меня растет еще одна дочь, но я уверен, что пользоваться вашей лояльностью не доведется. Не хотелось бы, чтобы на ее ум влияли такие педагоги. Мама открывает рот, издает какой-то едкий звук по типу «ха» и… тут же его захлопывает. – Значит, претензий нет? Мировая? – врезается флегматичным голосом в диалог следователь. Гробовая тишина. Какие претензии? Лично я просто мечтаю, чтобы ее каникулы прошли в бассейне с крокодилами. Всего-то. – Раз возражений нет, прошу подписать, – резюмирует следователь, двигая через стол документ. Присутствующие один за другим лепят там свои росчерки. Я же сижу и прозреваю. Реально? Вот так просто? Все закончилось? Не верю, даже когда покидаем кабинет и идем с мамой на остановку. Но Нечаеву пишу. Агния Филатова: Твоя фамилия снова спасла мир. Дело закрыли. Егор Нечаев: Почему снова? Агния Филатова: Неважно… – Я надеюсь, ты понимаешь, как все могло бы развернуться при других обстоятельствах? – раскатывает мне по ушам пришедшая в себя мама. Поглядывая, пока шагаем, давит взглядом. – Хочется верить, что нужные выводы сделаны. В жизни важно уметь держать себя в руках. В противном случае ее легко разрушить. Поверь мне, рядом не всегда будут люди, которые могут и готовы решить любые твои проблемы. Сразу не хотела тебя пугать, но сейчас скажу: ты была очень близка к тому, чтобы уничтожить свое будущее. Не хотела пугать? Ой ли? Чего я от нее только не слышала! Но… В общем и целом, согласна. Погорячилась. – Да поняла я, мам. Хватит, – отмахиваюсь, будто мне плевать. Не потому что реально проблемы не видела. Просто не умею признавать свою неправоту. В груди щемит. Даже обнять маму хочется. Выразить и сожаление, и облегчение, и радость. Попросить прощения за то, что ей из-за меня пришлось перенести. Но я не могу. Не могу. Защита не падает. – Агния… – мама снова что-то говорит. Я не слышу, потому что утыкаюсь в экран телефона. Егор Нечаев: Давай подвезу вас. Я на машине. Скажи матери. Пытаюсь тормозить себя. Но сердце, сжимаясь, буквально требует, чтобы я двигалась, намекая, что в противном случае из зажима вовсе не выйдет. Оборачиваюсь, кручу головой и, едва Нечаев показывается из автомобиля, бросаюсь вперед, чтобы вобрать в себя мерцание его глаз, жар растерянной, но явно столь же сумасшедшей, как и у меня, улыбки и дико будоражащую силу его объятий. При маме на Егора запрыгиваю, потому что вчера, когда он целовал, жаждала это сделать каждую секунду, но так и не решилась. После, пока не уснула, каждую секунду жалела. Очень хотелось узнать, как его бугор ощущается на этапе притирки. О-о-о-о-о-о, Бо-о-оже! Он владеет ультраточной системой наведения? Вжимается в мою сердцевину самым поразительным образом, с маху выстраивая и идеальное положение в рабочей зоне, и мощность давления, и частоту импульсов, чтобы врубить такое количество огненных звездочек, что кажется, будто у меня между ног вспыхивает космос. Челюсти Нечаева схлопываются. Он кусает меня, и явно без намерения. А потом так жестко стискивает ладонью заднюю часть шеи, что, будь она передней, я бы уже посинела. – Я тебя убью, – рычит мне ухо. И снова кусает. Я смеюсь, чтобы скрыть, какие безумные процессы творятся в этот миг внутри меня. – Непреодолимое желание кусаться, щипаться и очень крепко сжимать – это гиджил, Нечаев. А провоцирует его переизбыток нежных чувств и умиления. Наукой доказано, но не одобрено. – Ага, агрессивного умиления. – Конечно, агрессивного, потому что очень сильного. Замолкаем, когда подходит мама. Нечаев опускает меня на асфальт и мной же, по уже сложившейся традиции, прикрывается. – Добрый день, – здоровается, несмотря на то, что моя родительница, глядя на него, восторгов не выражает. – Рад, что удалось все уладить. – Важно, чтобы моя дочь больше так не встревала, – отзывается мама кисло. – Для этого я теперь всегда рядом. Садитесь, отвезу вас домой. Слышу это серьезное заявление, сделанное самым внушительным тоном, и внутри меня снова раскрывается космос. От радости, кажется, даже уши дергаются. А уж улыбка… Она во все лицо! Глаза – прожекторы. Ослепляю Нечаева своим счастьем. А-а-а-а-а, ура-ура-ура! ---------- Эпизод тридцать восьмой: Высший класс. Эпизод тридцать восьмой: Высший класс. С Егором Нечаевым трудно не скатываться в совсем уж невменяемую капризность, потому как он, хоть и без послаблений удерживает доминирующую позицию, но исполняет большинство моих желаний. Временами я, конечно, чувствую себя будто навязанная младшая сестра. Особенно когда он отчитывает за определенного рода шалости. И все-таки чаще всего рядом с ним я королева. Сегодня вечером именно тот случай. Егор без давления и ультиматумов исполняет очередную мою мечту – свидание в лучшем ресторане города. Знаю, насколько все непросто. Для посещения заведения подобного уровня одних денег недостаточно. Наверное, нужны связи и определенный вес в обществе, ведь бронирование расписано на месяцы вперед. Конкретно Нечаеву удается взять столик уже на следующий день после озвученного мной «хочу». Что между нами происходит? Мне все труднее сдерживаться, чтобы не начать задавать конкретные вопросы. Мы пара? Свадьба будет? Почему так резко передумал? Когда? Тоже чуть не двинулся за те два дня? Было страшно меня потерять? Я не хочу с ним расставаться. Никогда. Наверное, это ненормально. И вообще, к чему бы такая зависимость?.. Откуда? Пофиг. Я симулирую психическое здоровье. «Любишь меня?» – взываю каждый раз, когда наши с Нечаевым взгляды пересекаются. Спросить бы вслух. Я ведь смелая. Не терплю неопределенности. Но сейчас боюсь. Боюсь каких-то отмазок, злости и того, что он снова уйдет. Почему все так? У него прекрасная семья. Почему же Егор не научен проявлять чувства? Или дело все-таки во мне? Я виновата? Говорил ли он хоть кому-нибудь о любви? Ломоносовой, может? Твою мать, опять она! Не хочу я о ней думать! Черт! Само собой получается, несмотря даже на то, что взяла аскезу от походов в ее соцсети. Нужно время. Еще немного времени, и я забуду. «Так, все. Быть в моменте. Не торопиться. Не суетиться. Наслаждаться каждой секундой!» – приказываю я себе, когда Нечаев останавливает машину перед входом в ресторан. Нам одновременно открывают двери. Один сотрудник, протягивая руку в белой перчатке, помогает выйти мне, а второй, дождавшись Егора, забирает у него ключи, чтобы припарковать автомобиль на подземном паркинге ресторана. Чувствую себя как в кино. Не просто дорого. Роскошно. На мне великолепное платье – белый футляр длиной чуть выше щиколоток с идеальной посадкой по фигуре, небольшим разрезом сзади и смягчающей вольностью в виде объемной воздушной волны по линии декольте, которую создавший его модельер называет безе. Это, как вы понимаете, не Италия. Местный производитель. Но качество и стиль заслуживают того, чтобы однажды оказаться в числе лучших. Я уже не раз снималась в рекламе для их шоурума, и именно мне было предложено брать вещи из коллекций на выходы в свет. Глупо упускать возможность, если взамен требуется лишь пост с соответствующими отметками. Егор явно впечатлен. Пусть по каким-то своим принципам в открытую сегодня не пялится, но когда все-таки смотрит – выдает такой градус восхищения, что становится сложно выдерживать этот контакт. Шагнув ко мне, он по-мужски сдержано атакует открытую им же эрогенную зону – кладет ладонь на мою поясницу. Надавливает, заставляя мои нервные окончания откликнуться жаром и ударить током по сетке ниже. Следом к нашему свиданию присоединяются мои мурашки. Держать их взаперти попросту невозможно. Поймав волнение, носятся по всему телу, пока Нечаев ведет меня к разъезжающимся дверям. – Замерзла? – спрашивает, задерживая взгляд на утопающих в том самом безе крепких, но нежных полушариях. Сверху ему их как раз отлично видно. Черт. Соски тотчас твердеют, тянут на себя кровь и начинают пульсировать. Щеки, впрочем, частично ее подворовывают, решая, что моему элегантному макияжу не хватает красок. – Могу отдать пиджак. Улыбаюсь, пододвигаясь чуточку ближе. – Мне приятно, что мы дошли до того уровня близости, который включает заботу о комфорте и благополучии друг друга. Но, кажется, ты сейчас еще и прикрыть меня хочешь. А я не для этого одевалась, – шепчу, глядя ему в глаза и прикидывая, кто из нас сейчас слепит сильнее. – Для чего же? Это общественное место, как вы помните. Сзади возятся парковщики, спереди, в зеве отворившихся дверей, уже виднеется хостес. И тем не менее, потяжелевший еще на несколько градусов взгляд Нечаева и упавший на тон ниже голос создают ощущение острой интимности. Моя кожа становится максимально бугристой, и Егор, считав это, сжимает челюсти и дергает желваками. – Ну, я не бросаю надежды свести тебя с ума, – кокетничаю с улыбкой, которая неизбежно тянется шире. Он ничего не говорит. Просто сильнее надавливает на поясницу. У меня тут же темнеет в глазах и спирает дыхание. Последнее Нечаев, к слову, разбавляет своим – столь же резким, будто прорывным. Мы синхронно, словно по команде, кусаем губы. И я шучу: – Нам бы через улицу – в отель. Он прекращает моргать. Впивается, пытаясь понять, есть ли хоть малейший шанс, что сказанное содержит какую-то серьезность. Я тоже пялюсь, аж слизистая пересыхает. Удивительно, что шагаем при этом, не сбиваясь. Разрываем зрительный контакт под воздействием внешнего мира, когда приходится отвечать на приветствие хостес. Отвожу взгляд, вспоминая, что мечтала об этом ресторане несколько лет. Нужно ведь все рассмотреть. Увы, глаза на выбранной мной интеллигентной скорости не справляются с задачей. Тупо времени не хватает – Нечаев называет свою фамилию, и нас тут же, без каких-либо проверок, ведут в зал. Стеклянные двустворчатые двери, потолки в три-четыре человеческих роста, позолоченная лепнина, хрустальные люстры, антикварная мебель, тяжелый текстиль, изысканный фарфор, живые цветы… Моя грудная клетка, переполнившись воздухом, бурно вздымается. Под ребрами что-то дребезжит. Конечности немеют, потеют и мелко подрагивают. Из уголков глаз показываются слезинки. Господи, это правда? Я в Maison d’Or? Сохранять невозмутимое достоинство, когда изнутри буквально распирает – очень и очень сложно. Почти все столы заняты, но их в целом немного. Это же не столовая. Широта пространства и возможность уединения добавляют заведению шарма. Здесь проводят время люди высшего класса. Воспитанные. Холодные. Отстраненные. И все же я замечаю взгляды мужчин, которые на мне вспыхивают хищным возбуждением, а при переключении на Нечаева становятся циничными и оценивающими. Скорее всего, уже через минуту они о нас благополучно забудут, но в моменте им любопытно: кто такой Егор, если может позволить себе этот ресторан и меня. Мы определенно повышаем статус друг друга. Еще сильнее интерес присутствующих мужчин разгорается, когда Нечаев коротким кивком с кем-то из них здоровается. Я хочу узнать, кто это, но в присутствии хостес, которая как раз усаживает нас за стол и уточняет, все ли нам подходит, разумеется, сдерживаюсь. Сразу после подходит официант, чтобы, представившись, оставить нам по экземпляру винной карты и меню. Углубляюсь в изучение, и все мысли о других гостях вылетают из головы. – Почему напротив названий блюд не стоят цены? – шепчу, испытывая легкое недоумение. – Потому что там до хуя, Ага, – отвечает мой спутник, едва шевеля губами. Я стопорюсь взглядом на его сосредоточенном лице, а затем улыбаюсь. Нравится контраст между тем, как он выглядит и как разговаривает. С виду воспитанный, а на деле – лихой. И при этом мой. Ничего не могу с собой поделать: меня заводит. – Не заморачивайся. Заказывай все, что хочешь, – говорит чуть погодя, лениво листая страницы. – Я планировала попробовать устрицы, морских ежей и черную икру. Его верхняя губа дергается, выказывая неочевидное для других, но уже понятное мне отвращение. – Не лучший выбор. Но твое право. – А ты? – выдыхаю после небольшой паузы. – Что будешь? – Я буду мясо. Много мяса. Давай и тебе сразу закажем на случай, если экзотика не зайдет. – Нет, что ты?.. – пыхчу я. – Если стол заставят тарелками, со стороны может показаться вульгарно. – Вообще похую, – роняет Егор тихо и при этом исключительно безразлично. Сглатываю и перехожу к винной карте. – Из напитков я выберу шампанское… А ты? – От алкоголя сегодня точно откажусь. За рулем же. – Ах, ну да… – выдаю с некоторым разочарованием. – Если я пригублю – не смутит? Он поднимает глаза. Примагничивает с каким-то скрытым посылом. И высекает: – Нисколько. Я не допираю, в чем именно суть, но ознобом пробирает дай боже. Чувствую страстное желание Нечаева кожей, нервами, плотью… И мне, как никогда сильно, хочется с ним играть. – О чем ты думаешь, когда так смотришь на меня? Он резко тянет ноздрями воздух, прежде чем уточнить: – Конкретно сейчас? – Угу, – улыбаясь, кусаю губы. – О том, что ты, ясен хуй, на весь зал самая красивая. Но только я один полностью в теме, потому что я один видел тебя без одежды. Для других ты как бы в обертке. Только я могу ее снять. И только я буду тебя трахать. Получается, до конца твоей и моей жизни, – раскидывает Нечаев намеренно будничным тоном. Но я улавливаю и нажим, и растяжку слов, и знаковые паузы. А еще я вижу его глаза. Из-за них, даже слегка тревожась по поводу слышимости, не могу вертеться. Стиснув бедра, смотрю строго на Егора, будто прикованная им. Он же мажет взглядом по моим губам, шее, плечам и рукам, отмечая, что я вновь усеяна мурашками. Сглатывает. А едва кадык встает на место, добавляет: – Еще я думаю, что хочу тебя больше, чем мясо. Но приходится довольствоваться мясом, потому что ты мало того что красивая, еще и умная. ---------- Эпизод тридцать девятый: Шоу продолжается. Эпизод тридцать девятый: Шоу продолжается. Музыканты играют серенаду Шуберта, когда официант подает икру в перламутровой вазочке, утопленной в стеклянной чаше со льдом. Мои глаза, должно быть, светятся, а щеки розовеют, потому что Егор, взглянув на меня, улыбается и, наплевав на мои опасения показаться деревенщиной, сначала делает фото, а потом и вовсе начинает снимать видео. – Ну, давай, – подначивает, явно наслаждаясь моим восторгом. И я, отбросив внутреннее напряжение, включаюсь по полной, чтобы с шиком набрать ложечкой икру и изящно отправить порцию в рот. Не жую. Просто прижимаю язык к небу. Прохладные зернышки лопаются, заливая мои рецепторы нежной маслянистой волной с тонкой морской соленостью и весьма неожиданными ореховыми нотами. Затрепетав от удовольствия, прикрываю веки, с приглушенным стоном сглатываю и тут же, едва открыв глаза, беру вторую дозу. – Это изумительно, – выношу вердикт, прежде чем сдобрить кайф глотком благородного шампанского. – Я в экстазе. – Я тоже, – сообщает Нечаев, выключая камеру и опуская телефон на стол. Я замираю и одновременно плыву от темного, неимоверно горячего взгляда. – Выглядело охрененно вкусно, Немезида. Прям заманчиво. А я вот вообще не фанат рыбных яиц и забродившего вина. Смеемся и, кажется, даже с этим действием разбрасываем по залу искры. – Чью шарманку тянут? – спрашивает Егор, кивая в сторону музыкантов и принимаясь за стейк. Я машинально оглядываюсь. Так получается, потому что мышление заторможено. Даже лоб морщу, чтобы распознать то, что обычно с полуслуха улавливаю. – Штраус. «Голубой Дунай», – выдаю отрывисто. – Тебе нравится? – Да. Я люблю этот вальс. Потягивая шампанское, наблюдаю, как Нечаев ест. Он вроде сосредоточен на блюде, но часто поднимает глаза, чтобы посмотреть на меня. – А кого больше любишь? – задав этот вопрос, отчего-то вызывает смущение. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поерзать и не отвести взгляд. – Я имею в виду композиторов, – уточняет и сам в характерных для него местах подгорает. Скулы и уши неизбежно наливаются кровью. Хм. Той кровью, с которой я, по не совсем понятным мне самой причинам, жажду смешать со своей. Хм. – Всегда было интересно, кто тебе больше заходит? Я улыбаюсь, ощущая острую нехватку воздуха. Внутри, по критическим точкам – и жжет, и стягивает, и странными импульсами разбивает. Хорошо, что появляется официант. Пока он ставит на стол устрицы и доливает мне шампанского, отвечаю относительно спокойно и предельно коротко: – Паганини. – Это потому что после него мы подрались? – вваливает Нечаев. У обслуживающего нас парня дергается бровь. Я усмехаюсь. – Отчасти. Потому как по духу мне все же ближе Вивальди. – А подробнее? Помню, он был священником, – растягивает с двусмысленностью, которая, конечно же, направлена на меня, а не на Вивальди. – Как по мне, это самая малозначительная деталь его биографии. Говоря о Вивальди, я бы назвала его бунтарем и авантюристом. Именно его насыщенная скандалами и интригами жизнь буквально отражалась в созданных им произведениях. Многие, кстати, считали Вивальди слишком шумным, стремительным и резким. И все же, именно он, а не кто-то заунывный, сделал сольную скрипку центром концерта. Нечаев крайне внимательно меня слушает. А после ровным тоном заключает: – Все ясно. Реально по духу прям ты. Официант в очередной раз желает нам приятного аппетита и уходит. Я осторожно набираю в грудь воздуха и фокусируюсь на устрицах. Егор тоже на них смотрит – с сомнением и легким опасением. Тот же посыл адресует, вскидывая взгляд, мне. – Не спеши. Подумай, точно ли тебе это надо. Никогда не поздно бросить херовую идею, не доводя ее до реализации. Я киваю и с волнением снимаю с блюда одну из раковин. – Если честно, страшновато… – бормочу, осознавая, что вид устрицы не то что бы аппетита не вызывает, даже доверия не внушает. – Это точно можно есть? – Блядь, оставь, – толкает Егор на удивление участливо. Поймав явно встревоженный взгляд, я улыбаюсь лишь потому, что меня греет его беспокойство. Проверяю специальной вилочкой, отделена ли устрица от стенки, и слегка выжимаю над ней лимон. Желудок протестующе сжимается. – Блядь, – бомбит Нечаев с той же искренностью. – Когда такое было, чтобы ты давала заднюю, да, Ага? – поддевает со смесью гордости и осуждения. Отсалютовав ему раковиной, подношу ее к лицу. Пульс серьезно учащается, но я, конечно же, не пасую. Закидываю устрицу в рот и резко смыкаю губы. Первой мыслью, разбивающей мозг, следует немой крик: «Это отвратительно!». Раздув щеки и расширив глаза, застываю, не в силах глотнуть. С невольным ожиданием помощи в ужасе таращусь на Егора. Он в ответ выдает столько переживаний, словно я у края пропасти стою. – Да еб твою… – выдыхает сипло и адски нервно. – Плюй, – командует, подсовывая мне одну из пустых тарелок. – Плюй, сказал. Но я совершаю героическое усилие, со свистом тяну носом воздух и глотаю. Сразу после этого хватаю со стола бокал и махом высаживаю содержимое. Еще с четверть минуты обмахиваюсь руками, чтобы остановить уже готовые пролиться слезы. – Ты, блядь, сумасшедшая, – ругает меня Нечаев, со стуком возвращая тарелку на стол и двигаясь в кресле значительно больше, чем обычно. Кажется, что сам не против чего-то крепкого бахнуть. Явно не шампанского. – Я просто хотела попробовать… Поставить галочку… – оправдываюсь слабым голосом, промокая попутно салфеткой уголки глаз. – Если бы я не проглотила, не считалось бы… – Ну, естественно! О чем речь? В этом вся ты! – Не кричи на меня, – не прошу, а ною, обиженно поджимая губы. – Вообще-то я не кричу. – Да… Но по тону слышно… – мямлю я, жалобно скребя ногтем по носу. – Ах, тон тебе мой не по душе, – отбивает Егор сардонически. – Тут уж, соррян. В этот же момент, как назло, будто из воздуха материализуется официант. – Могу я быть чем-то полезен? – вкидывает свою порцию беспокойства. – По устрицам все хорошо? Если вкус показался слишком интенсивным, могу заменить на другой сорт. Вот же гадство… Я зажимаю пальцами нос и слегка подкатываю глаза, чтобы собраться с духом. Но смотрю в этот момент на Нечаева, в воздухе что-то трещит, и мы вдруг разражаемся хохотом. – Все в порядке. Дело не в сорте, – успокаивает Егор официанта чуть позже. Тот смотрит на меня и с явным пониманием дела улыбается. – Просто уберите блюдо. И принесите моей девушке обычные человеческие спагетти. «...моей девушке…» Он так назвал! Значит ли это, что у нас тот самый статус? Или это всего лишь удобная формулировка для простоты коммуникации? На моих затылке и плечах собирается столько мурашек, что невозможно не содрогнуться. Кажется, что каждая единица под напряжением да еще и со своим пульсом. Не стоят на месте. Дергаются и раз за разом пускают по моей коже тонкие нити тока. Но основной трепет, конечно же, раскрывается внутри. Сам по себе он самый что ни на есть робкий, и тем не менее сбивает работу сердца. – Разумеется, – услужливо заверяет официант. – С морепродуктами, вонголе, крабом или, может, трюфельным соусом? – А нормального ничего нет? – хмурится Нечаев. – Хотя с морепродуктами, я думаю, пойдет. – Егор, – вмешиваюсь мягко. – Раз уж ты выбрал за меня спагетти, – акцентирую так же осторожно, но чтобы он меня услышал, – то я выберу соус. Трюфельный. Небольшая пауза, имой парень кивает, давая официанту знак действовать. Примерно через четверть часа мы снова смеемся, споря, чем пахнет трюфель. – Это, блин, бытовой газ, – утверждает Егор. – Как будто рядом кто-то баллон отвинтил. – Нет. Ты прикалываешься, что ли? Это изысканный мускусный аромат! Очень элитный! – Ага, да. Самое важное, что элитный. На вкус хоть съедобно? – Вкус интересный, да… – Все понятно, – ржет он. Никаких ежей я, естественно, пробовать не рискую. Слишком много впечатлений для одного дня. Покидаю ресторан своей мечты полуголодная, но при этом безумно счастливая. Спускаясь к морю, мы не перестаем хохотать. – Соррян, конечно, но это выглядело, как будто туда кто-то соплей даванул, – вспоминает Егор мои устрицы. – Ощущалось так же, – шепчу я, утирая выступившие во время смеха слезы. – Еще и пахло кошмарно. – Ты бы видела свое лицо! Глаза огромные, щеки тоже… Я был уверен, что ты лопнешь! – Дурак! – ругаюсь и фыркаю, но ржу вместе с ним. – Ну а трюфель… Реально зашел? Я мотаю головой и с еще более поразительной честностью признаюсь: – Нет. Я выделывалась. Нечаеву это, судя по всему, очень нравится. Он больше не смеется, но улыбается. Самое волнительное, что в этой улыбке угадывается, как строгость, так и нежность. – Я так и знал. Видел по лицу. Мне так сильно хочется прижаться к нему, что это желание, будучи запертым, превращается в новый вид живности, поднимаясь от груди до ключицы, застревая в горле и разбегаясь оттуда по всему телу навязчивым зудом. – Это фиаско. Полный провал. Из всего, что я заказала, вкусной была только икра, – говорю, понимая, что разговор подсдувается. – Хотя бы так, – отзывается Егор сипло. Мы продолжаем шагать. Идем настолько близко, что постоянно цепляемся плечами, а иногда и костяшками. Я определенно не пьяна, но прошивает отчего-то сильнее, чем обычно. Дышать все труднее. Сердце частит. – Устала? Обувь нормальная сегодня? Ноги не убьешь? Я мотаю головой. Что готова раскатать ноги до кровавых мозолей, лишь бы быть с ним, разумеется, не сообщаю. Но лишнюю торопливость все же выдаю: – Все в порядке. На мне удобные туфли. – Отлично. Взглядом всего на миг касается моих губ, но этого достаточно, чтобы меня разобрало жаром. Я начинаю переживать, что вечер может так и закончиться, потому как именно это ощущается правильным. Что Нечаеву не настолько сильно нужен контакт со мной. Что он не станет предпринимать одни и те же действия, зная, что секса не будет. Что… Господи… Да, Господи, да! Он берет меня за руку! Перебирая мои пальцы в своей ладони, запускает по венам тысячи молний. Крепко сжимает, но задыхаюсь я не от силы давления. От того, каким наполненным, звенящим и дико чувствительным становится мое тело. За грудиной закручивается такой силы вихрь, что кажется, не отпусти Егор мою руку, унесет. Мне сложно это выдерживать. Я теряю контроль над дыханием, провоцирующим дрожь температурным режимом, мимикой… Теряю контроль над всем! Готова отдать его Нечаеву. Полностью. Это крайне странно, но я что психически, что физически одновременно расслаблена и жутко напряжена. Ощущение, что мои мышцы не просто лишились упругости, а полностью растеклись под оболочкой, преобразовавшись в какую-то бесплотную сладкую ломоту. При всем при этом бродит сквозь эту текучесть определенного рода энергия, с хаотичными промежутками приводящая весь объем в тонус. – По шавухе? – предлагает Нечаев. У меня тотчас урчит в животе, и мы, ясное дело, снова смеемся. Но теперь в этом смехе слишком много хрипоты, слишком много телесного возбуждения. ---------- Эпизод сороковой: Красные флаги. Эпизод сороковой: Красные флаги. Встав на носочки, задираю голову, словно есть шанс вытянуться со своих метра шестьдесят шести до полноценных двух. Да где он? Обещал ведь ждать! С ускоряющимся сердцебиением высматриваю в сером потоке абсолютно неинтересных мне людей редчайший экземпляр премиум-класса – своего Нечаева. Бах! За грудиной случается маленький взрыв. Это реакция на удар сзади. Узнаю ладони Егора, рельеф его тела. Он прижимается, стискивает мою талию и заставляет меня опускаться из вытянутой позиции в более естественную и мягкую. Подчиняюсь, но без спешки. Для начала, оттопырив задницу, на сорванном выдохе трусь о его пах, и только потом соскальзываю по уже настроенному на меня стальному реактору вниз. Нечаев успевает перекинуть ведущую руку с талии на шею, когда я с ухмылкой проворачиваюсь, чтобы встать передом. Он сжимает мою лебединую и чуть тянет меня вверх, будто намереваясь взять спрос. Всем своим видом демонстрирую, что не боюсь: хищно облизываюсь, показываю язык и усмехаюсь. В глазах Егора полыхает. Перебрасывая пламя, он мажет огненными языками по моим губам, груди, голому животу… На мне как раз предусмотрительно надет комплект минимальной социальной ответственности – короткий эластичный топ без бретелей и длинная юбка на запах, открывающая в месте мнимого нахлеста ткани не только ногу, но и трикотажные шортики. – Привет! Как дела? – выпаливаю, не скрывая радости. – Зашибись, – отбивает с так будоражащим меня давлением. Смеюсь, выражая еще больший восторг. – Покормишь меня? – эти вопросом заискиваю и показываю, что он главный. Так ведь правильно? То, что ему нужно? О, да! Все реакции Нечаева говорят, что я попала. Залив меня благодатным жаром, берет за руку и ведет. Обожаю, когда он такой! Беззаботно шлепаю мюлями по пяткам, дерзко виляю бедрами и тарахчу, рассказывая: – Я так устала. Мы сегодня косметику снимали. Вроде работала только лицом, но что-то едва держусь на ногах. – Могу дать подпорку, – бубнит Егор, явно намекая на свой член. – В той позе, в которой ты терлась об меня, встанет идеально. Я вспыхиваю, демонстративно цокаю языком, качаю головой и, возвращая диалог в нейтральное русло, спрашиваю: – А ты чем занимался? – Смотрел информацию по киевским клубам. – Выбрал? – Угу. – Когда планируешь связаться? Мне горит. Хочу, чтобы все побыстрее решилось. Чтобы ни у него, ни у меня не было пути назад. – Уже. – О-о, правда? – восклицаю громче, чем следует. Под ребрами, в районе желудка, качает – такое волнение по этому поводу испытываю. – И что??? – тяну требовательно. – Берут. – Пф-ф! Ну, в этом я вообще не сомневалась! – выстреливаю без какой-либо лести. Горжусь ведь им. С тех пор, как определила своим – особенно. После секундной заминки чуть спокойнее уточняю: – Хорошие условия? – Нормальные. Тон Егора не меняется. Он как начал сухо, так и держит. Я же без конца разгоняюсь. Не затыкаюсь даже на пешеходном переходе. Пользуясь тем, что мой спутник прокладывает коридор в движущейся толпе, продолжаю расспрашивать: – Договор прислали? – До выходных пришлют. – Крутяк! Сколько косарей обещают? Нечаев подбирает губы, слегка двигает челюстью. Сжимает мою кисть крепче и ускоряет шаг. Последние метры перехода буквально бегу. Из-за этого, естественно, чувствую раздражение. Что он себе позволяет? Как со мной обращается? Давлю возмущение, чтобы не скандалить. Еще помню, как это ужасно: быть с ним в ссоре. Егор же, как только выходим на тротуар, без лишних сантиментов цедит: – Зарплата – понты. Я хмурюсь. – Сколько? – повторяю вопрос. И без обиняков разжевываю: – Знаешь, мы должны выйти на такой уровень, чтобы самим себя обеспечивать. Мало ли, что твоим и моим предкам взбредет… – Ты без мозговыноса не можешь? – перекрывает Нечаев неожиданно жестко. Когда я, опешив, затыкаюсь и притормаживаю, дергая за руку, заставляет идти дальше. – Разберемся по ходу, – бросает грубо, даже не пытаясь быть хоть сколь-нибудь деликатным. Сглатывая, медленно перевариваю размазывающий меня, как личность, мужланский выпад. Делаю все, чтобы в ответ не рубануть. Могу ведь. Могу. А главное – имею право! Забыл, блин, что такое настоящий мозговынос? С какого перепугу взбеленился? Заходим в кафе. Звон колокольчика, прохлада кондиционированного воздуха, атмосфера уюта – вспышки в моем реактивном мозгу стихают. Перестраивая рванувшее было наверх дыхание, возвращаю себе самообладание, но руки, когда садимся за стол, еще заметно подрагивают. Зацикливаюсь на них, а не на меню, которое в моменте прострации листаю, и снова злюсь. Что такого я сказала? Да, хочу чувствовать уверенность во всех аспектах жизни. Разве это плохо? Повозмущавшись, еще разок медитативно вздыхаю и осторожно поднимаю взгляд. Самое обидное, что в этой осторожности и надобности-то нет. Нечаев не смотрит на меня. С самым сумрачным видом скролит чертов телефон. Жилка на напряженном лбу при этом пульсирует так, словно нас ждет очередной взрыв. «Ну и пошел ты!» – ругаюсь с ним мысленно, чтобы не стартовать с той же темой в реале. «Разберемся по ходу!» – передразниваю едко. Кто ты такой, чтобы вечно меня одергивать да поучать? Чтобы повышать голос, командовать, решать за двоих! Кто?! Нет, нет и нет. Не вижу никакой противоречивости в том, чтобы любить в Нечаеве доминанта и беситься, когда он напрочь мои интересы учитывать перестает. Возвращаясь к меню, с неуемной злостью его пролистываю. Вынудив себя остановиться на позициях с различными боулами, дабы отвлечься, мысленно просчитываю калорийность и макронутриенты. «Рис, лосось, авокадо, манго, водоросли, кунжут, соус терияки…» – перебираю с паузами. В психах так бурно гоняю воздух, что под ребрами при каждом выдохе выпячивается шарик. Чертова забегаловка! Нельзя было прописать КБЖУ?! Когда уже закон обязует всех это делать?! – Полоса не спадет? – вкидывает Егор, кивая на мой топ, не меньше чем через минуту адски накаленного молчания. Ничего удивительно, что услышав это, я едва сама на белки, жиры и углеводы не распадаюсь. Вскинувшись, пронизываю убийственным взглядом, отмечая, что телефон он уже убрал, и снова утыкаюсь в меню. – Я с тобой разговариваю. Але? – Тишина. – Дуешься? – Тишина. – И че ты дуешься? – Тишина. – Не делай мне нервы, ок? Вновь метнувшись к нему взглядом, принимаю в этот раз такую мощную энергетическую волну, что сердце тут же срывается и, прорезав мне всю грудь, куда-то, мать его так, проваливается. Внутренности подвергаются тряске. Боюсь ее выдать голосом, но не могу не молчать. Хочу уколоть Нечаева. – Окей, – отбиваю с ехидной улыбкой. Опуская глаза, перевожу дыхание. Егор же цепляется: – И че это за тон? Скучно стало, да? Выбесить меня решила? А я не поведусь, ясно? Мы не посремся, поняла? Хочешь молчать – молчи. Вообще похую. Я подворачиваю зудящий от налипших слов язык, сердито раздуваю ноздри, планомерно тяну воздух и стискиваю зубы, но не пропускаю ни звука. С подошедшей вскоре официанткой разговариваю исключительно мило. Егорыныч, впрочем, тоже… Он, чтоб его, распускает перед ней свой впечатляющий Нечаевский хвост! Не улыбается, нет. О, это было бы слишком пошло и мерзко! Он задерживает на девчонке взгляд и понижает чертов голос. – А что бы лично вы рекомендовали? Точно? Поручились бы, что я ваше заведение никогда не забуду? Рыжая краснеет и, напряженно поглядывая в мою сторону, принимается щебетать. Улыбаюсь ему и ей, показывая, насколько мне безразлично. В действительности же схожу с ума. Как только она удаляется, поднимаюсь и иду в туалет. Умывшись, отправляю гаду злющий стикер. Это, блин, буквально крик о помощи. Крик о том, что мне плохо. И что в ответ? Правильно! Ни фига хорошего! Егор Нечаев: ? Вся, на хрен, реакция. Агния Филатова: Не тебе. Егор Нечаев: А кому, блядь??? Агния Филатова: Не твое дело! Егор Нечаев: С какого, сука, хера оно не мое, а? Агния Филатова: С такого, что раз ты ко мне не прислушиваешься, то и я к тебе не обязана! Сама буду решать! Егор Нечаев: Что решать, решала? Агния Филатова: Все! Егор Нечаев: Я говорю о тебе, как о девушке, своей семье. Я ищу квартиру в Киеве. Я, блядь, собираюсь на тебе жениться! Так что не заряжай теперь, ок? Иди, блядь, если надо, продышись. Потому что тебе придется меня слушать, ясно? Придется, Ага. Ты знала, на что шла. Сглатывая, убираю телефон в сумку. Пощипывая раскрасневшиеся щеки, пытаюсь поймать в зеркале свой бесконечно растерянный взгляд. «Он ищет для нас квартиру! Он собирается на мне жениться!» – ору мысленно, чудом не захлебываясь эмоциями. Не то чтобы злость совсем уходит… Но на серьезный спад, определенно, идет. Возвращаясь в зал, ловлю сердитый взгляд Нечаева и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. Молча принимаюсь за свой боул, а когда все съедаю, чувствую себя максимально счастливой. Только вот незадача: теперь недовольство транслирует Егорыныч. Он, конечно, тот еще ред-флаг. Простынь два на два. Но я ведь тоже из красных. Да и, будем откровенны, флагшток, на котором держатся его недостатки, так хорош, что все очень быстро вылетает из головы. И чего я психанула? Зачем взъелась? Вот мне бы жаловаться! Разулыбавшись, встаю и перебираюсь к Егору. Причем не просто рядом на диван, а сразу на колени. Обнимая, касаюсь ладонью затылка. Поглаживаю и с нежностью принимаю кипящую внутри него злость. – Думаю, нам нужен примирительный поцелуй. Он молниеносно перекидывает взгляд на мои губы. Припаивает по ним неумолимой формой желаний. Всем телом напрягается. Той частью, которая горит подо мной и моментами вибрирует – тоже. Но… Чертов характер! Сдерживается! Ерзаю, и Егор натурально скрипит зубами. Усмехнувшись, чмокаю по линии челюсти. – Я вчера долго не могла заснуть. Больше никаких ужастиков, – говорю легким, почти шутливым тоном. – Пока я был у тебя, ты утверждала, что фильм фуфло, даже испугаться негде. – Потому что ты был рядом, дубина, – шепчу я ласково. Он молчит. Внимательно смотрит мне в глаза, и на том все. Вздыхаю, но не сдаюсь. – В каком районе ты смотришь квартиры? – завожу новую тему, в надежде его разговорить. – Покажешь варианты? Мне очень интересно! – Все, что рядом с институтом, просматриваю. Нечего пока показывать. Найду более подходящие варианты – сразу скину. – Да что же такое-то? – выпаливаю, вроде как, на юморе. – Почему ты такой непробиваемый, Нечаев? Меня такое не устраивает! – А мне похрен на твое «не устраивает», – давит не просто уверенно, а ошизеть как уверенно. – Никуда не денешься. Привыкнешь. – Ах, так! – бомблю я. – Либо ты меня сейчас же целуешь, либо я ухожу, понял? Дергаюсь, чтобы встать. Он тут же сжимает крепче, удерживая. Мне это нравится, именно поэтому сопротивляюсь по полной. Замираю, когда давление одной из его рук переходит в непривычную для нас обоих плоскость. А если точнее, то совсем не плоскость… Нечаев ведет ладонью по моей груди. Практически не касаясь, словно скульптор на финальном этапе лепки, с благоговением снимающий лишние миллиметры глины. Пальцы растопырены и задраны вверх, чтобы не задеть слишком сильно. Только та твердая, широкая часть кисти проходится, стирая защитный барьер и врубая новую ветку нервной системы, которая, к тому же, оказывается вся поврежденной, со сплошь оголенными окончаниями. Поврежденной, но работающей на мощностях, которые с лету выносят в нирвану. Егор добирается до плеча, на мгновение притормаживает и тянет ладонь назад. На протяжении всей пытки неотрывно смотрит мне в глаза. Едва попадает на мякоть, я вздрагиваю, покрываюсь игольчатой сыпью, отшатываюсь и резко подаюсь обратно. В момент, когда он добирается до соска, уже очень близко находимся. Практически дышим друг другу в рот. Зрительно же, на расстоянии глаз, гоняем трескучую энергию. О-о-о, Бо-о-оже! Он трет по соску. Трет с усилием, воздействуя на него физически, химически и, черт бы его побрал, биологически. Какие-то частички в моих клетках множатся, воспаляются и уводят функциональность моего организма в режим первобытного удовольствия. Отрывисто выталкиваю скопившийся в легких воздух, когда Егор сминает всю грудь. Падаю на него, и он тотчас убирает руку. Вот же ж… Подлец! Едва нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться. Кожа горит, взгляд плывет, так что вряд ли очень уж круто выгляжу. Но во всяком случае стараюсь. – Целуешь? Или продолжишь злиться? Считаю до… Мм-м… Считаю, кричу на весь зал и ухожу, ясно? Раз, два, три, четыре, пять, вышел монстр погулять. Запереть его забыли! Раз, два, три, четыре… И он, дернувшись, с каким-то утробным рычанием запечатывает мне рот. ---------- Эпизод сорок первый: Крах мира. Эпизод сорок первый: Крах мира. Сколько вам было, когда вы столкнулись с осознанием, что все, абсолютно все может рухнуть за секунду? Мне восемнадцать лет, двести сорок шесть дней и пятнадцать часов. Десять минут до… Я все еще сижу у Егора на коленях. Нацеловавшись, из-за невозможности удовлетворить все свои желания, проваливаемся в какую-то дофаминовую яму и оттуда героически пытаемся вести хоть сколь-нибудь адекватный диалог. По сути же банально кусаемся, цепляя ценности друг друга. – Мы что, ругаемся? Ты хочешь поругаться? – чащу я едко, убирая руки с его шеи и скрещивая их у себя на груди. – Постой, так ты специально это делаешь? Уже несколько попыток было! Я заметила! Испугался? Хм. Ну что ж… Зашибись, блин! Пусть все летит к чертям! И не потому, что Верховному не нравится моя работа! Просто так! – Испугался? С хуя ли такие тексты? – пилит Нечаев в свою очередь. Резко перемещаясь, заставляет меня слегка качнуться на своих коленях. Настолько «слегка», что чуть не уезжаю под стол. Он ловит в последнюю секунду. Мне, естественно, кажется, что все это нарочно, чтобы унизить. Скрипнув зубами, шлепаю его по плечу. Он ухмыляется. Не снижая жести, цедит: – Давай, блядь, без этого дерьмового драматизма. Не на сцене. Никто с тобой не ругается. Сгребаю пальцы в кулаки. Хоть он и держит мои руки в районе запястья, мысленно просчитываю траекторию до его подбородка, а после и до носа. – Почему ты считаешь нормальным контролировать каждый аспект моей жизни? – А ты в моей ни хрена не контролируешь, нет? Качаю головой и долблю: – Зачем ты лезешь в мою работу? Ты в ней вообще ничего не понимаешь, ясно?! – Дебилом меня считаешь? – усмехается на выдохе. Но эта усмешка сейчас как молния, прорезающая небо за миг до грома. – Твои вопросы про мой клуб, контракт, доходы – это что, блядь? Ты в мою карьеру не лезешь? Из-за тебя я отказался от Канады. Теперь хуй знает, как вообще зарабатывать буду. Не просяду ли по форме. Про повышение уровня – вообще молчу. «Я хочу, чтобы пошел дождь…» – вылавливаю у себя в голове главную мысль. – «Просто дождь. Хочу дождь!» Тихий, успокаивающий дождь. Почему всегда гром??? – Ты утверждал, что в отказе от Канады я роли не играла! – И че? Ты каждое слово мне припоминать будешь? Та ночь – это вообщедо нас , ясно? – высекает с нажимом на связку «до нас». – Ну нет же… – вздыхаю с улыбкой, которая призвана смягчить, но сама слышу, насколько ехидно звучу. – Все началось гораздо раньше. Хотя бы с клуба. Мы целовались, ты видел мою грудь… Ты, блин, подал заявление в мой институт. Ты приходил ко мне домой! И потом… Фото! Наши переписки! Во взгляде Нечаева явные метания, но вслух он давит: – Не в счет. – Конечно, все в счет! Мотнув головой, он просто отворачивается. Играя желваками, палит куда-то в зал. – С твоим характером, – выбивает сквозь зубы, – ясен хуй, будем ругаться. Я отшатываюсь. – Сказал, как про недуг. Или недостаток, – шиплю, чтобы дал заднюю. Но он смотрит мне в глаза и подтверждает: – Все верно. Толку, что сижу у него на коленях. В моменте так далеки, словно между нами Босфор. «Я сейчас улыбаюсь, поражаясь тому, как засран твой мозг. Кукурузу после фузариоза не так жалко», – бомблю мысленно. Но вслух не произношу. Сдерживаюсь во благо всем. Вообще ничего не говорю. Егор же, явно ощутив преимущество, продолжает проталкивать свою чертову позицию по моей работе. – Моделинг – это, в первую очередь, небезопасно. В Одессе все знают мою семью, и так как я со старта обозначил, кому ты принадлежишь, никто тебя не смеет обидеть. – Обозначил? – цепляюсь, невольно начиная подрагивать. – Странно слышать сейчас, ведь ты тогда не хотел со мной встречаться. – Ты же в курсе, что бывает, если пойти дальше? Знаешь подводные камни? – гасит, игнорируя мои замечания. – Какое, на хуй, «выйти на мир»??? – припоминая озвученную ранее мечту, он будто совершает над ней циничное насилие. Я все еще держусь. Все еще контролирую себя. Все еще берегу нас. – Нам нужен стабильный доход, – привожу разумные доводы. И тут же уточняю: – Я могла бы ездить в Азию по коротким контрактам. Или в Европу. Ну и в Киеве что-то точно найду. – Думать забудь, окей? – отрезает Нечаев категорично. – При мне такого точно не будет. – Может, хватит быть таким абьюзивным? У меня своя голова на плечах есть. – И что твоя голова думает, когда родные моделей ездят по миру, чтобы собирать их остатки? Или когда очередная королева красоты оказывается в дурке, потому что за год карьеры ее имели все, у кого были бабки и хоть какой-то вес? У меня есть сухие возражения. Конечно, есть. Просто не успеваю их озвучить. Телефон Егора звонит. Он берет его, чтобы взглянуть на имя абонента и принять вызов. Я на автомате, без какой-либо задней мысли, просто, чтобы отвлечься, тоже смотрю на экран. И… Сверху падает пуш-сообщение. Эмилия Ломоносова: Ты же не сделаешь вид, что между нами ничего не было? Я не девочка на одну ночь. То, что произошло в машине… Рука Нечаева дергается. Он рывком убирает телефон. Но для меня все уже рушится. Сначала внутри, а через один поспешный вздох – и снаружи. Я застываю. Пытаюсь даже не думать. Не пропускать ни одной больной мысли. Но на волне эмоций меня носит: от отрицания до ужаса, от ужаса до ярости, от ярости до стыда, от стыда до жалости. Только не это. Не я. Не мой Нечаев. Не Эмилия. Не она. Не она. Не он-а-а-а-а-г-хы-ы… Обрыв. Онемение. Провал. – Что это было? – сиплю, когда хочется орать. Егор уже спрятал телефон, проверил все карманы, достал сигареты, ключи, зажигалку… Эта резкость, поставленные на поток движения меня пугают. Наверное, если бы могла… Если бы могла, я бы не просто кричала. Я бы разорвала Нечаева на части, только бы лично вычистить из него Эмилию. Это хуже фузариоза. Характер я стерплю. Он раскуривает сигарету. Затягивается. Отведя дрожащую на кончиках пальцев сигарету, вбирает в себя губы. Держит паузу, а с ней и дыхание. Густой узкой струей выдыхает. Вновь вскидывает руку. Не ко рту. Цепляет пальцами кольцо на брови, тянет. Пепел летит мне на юбку, он молча смахивает. И смотрит мне в глаза. Мое сердце раскалывается. Впервые ведь вижу, как закаленная, словно спекшаяся корка над магмой, радужка Верховного качается, превращаясь в болото. Болото, в котором нет ни внутренней стойкости, ни опоры для меня. Твердь мира теряется. – Не начинай, ок? Тебя это ни хуя не касается. Сердце, набирая обороты, продолжает стучать, невзирая на трещины. Скрипит, фонит, коротит, но бьется. И все равно в каждом ударе я чувствую надлом и риск разлететься вдребезги. – Не-е-ет, – растягиваю с горечью, которая уже отравила пол-организма. И задушенным шепотом прижигаю: – Так не прокатит, Егор. Что там было, м? Что было в машине? Когда? У него дергается нерв. Тот самый, под глазом. Более легкая, едва заметная дрожь спускается рябью вниз по щеке. – До того, как мы определились. Смотрит прямо. Без вины и страха. Кажется, себе уверенность вернул. А вот мне?.. Нет, я не чувствую твердости. Я не чувствую даже ног. – Мы? Внутри так трясет, что одно это слово, выпущенное на рваном выдохе, получается смазанным и оборванным. Каждое следующее далось бы еще тяжелее. Напряжение ведь не позволяет даже моргнуть, не то что перевести дух и взять новый разгон. Спасает подоспевшая официантка: – Извините, у нас не курят. Егор молча, даже не взглянув на нее, трамбует окурок в блюдце рядом с чашкой кофе. – Может, не будешь говорить за нас двоих? – шиплю, едва девушка, не забыв рассыпаться перед Нечаевым в благодарностях, удаляется. – Если не способен объяснить, дай сюда свой телефон. Я хочу видеть вашу переписку. Полностью. Нечаев бледнеет. А я едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться и не заплакать, потому как мое сердце дальше трещит. – Ты че, совсем? – бахает с наездом, но под агрессией свистит как никогда очевидное, бурное, словно шторм, волнение. – Не дам я тебе телефон. Исключено. Я прикладываю все силы, чтобы сохранять видимость спокойствия, тогда как внутри уже сыплюсь. Разваливаюсь, мать его, на куски. – Что вы с Эмилией делали у тебя в машине, и когда это было, Егор? Я должна знать. Он снова дергается. Гулко стукнув локтем по столу, касается ладонью лба. Большой палец в одной точке пульса, указательный и средний – в другой. Нервно сгребает кожу, ломая горизонтальные заломы на вертикальные. – Да, ок, – стреляет решительно и резко. – Не вижу смысла скрывать. В ту ночь, когда мы разосрались на пляже, я был с Эмилией. Она отсосала мне. Все. И мой контроль заканчивается. Я распадаюсь. На остатках жизни – знаете, как голова у курицы дергается, после того, как ее отрубить? – вскакиваю на ноги, сметаю со стола всю посуду, хватаю сумку и выбегаю из зала. Все, что я чувствую в тот момент… Это даже не боль. Шок выключает ее. Все, что я чувствую – тотальное унижение. Оно настолько велико, что я не могу разозлиться. Не могу провалиться в гнев и, доверив ему собственное выживание, врубить режим уничтожения угрозы. Я хочу исчезнуть. Прекратить существовать. Прекратить чувствовать. ---------- Эпизод сорок второй: Вымыто кровью. Эпизод сорок второй: Вымыто кровью. Пить... Как же хочется пить… Эта мысль сгенерирована высокой потребностью организма, потому и прорывается. С восприятием действительности все сложнее. Я стою? Почему я стою? Нужно идти. Но тело не слушается. Ощущения странные: я вся налита огромной, буквально невыносимой тяжестью. Стопы пекут. Может, мюли из-за жары расплавились и утонули в размягченном по той же причине асфальтом? Хи-хи. Интересно. А на что они теперь похожи? На сливочное масло или на ванильное мороженое? Свесив голову, смотрю вниз и вижу лишь свои грязные пальцы с потускневшим от пыли некогда перламутровым лаком. Обуви нет. – Девушка, я к вам обращаюсь! Вы брать что-нибудь будете, или так постоять?! Вскидываюсь на звук и снова застываю. Из окошка киоска маячит голова женщины. На автопилоте ее разглядываю, отмечая перепаленные малиновые волосы, красные щеки с прожилками сосудов и поплывший бирюзово-розовый макияж. Вероятно, у меня тоже мозг вытек. Физически чувствую, как испаряюсь. Уровень влаги: 40%, 35%, 30%... – Полоумная, что ли?.. – предполагает тетка, заостряя внимание. – Разодета-то как! Откуда сбежала? Красивущая! Я в реале таких и не видела. Только в интернетах. Молоденькая… Родители, небось, ищут… Вот что тебе не так, а?.. Ой, скажу! Ремня на вас нет! Горе ты луковое… Обнять и плакать! Ну че ты хочешь? У меня эт самого нет! – выписывает сварливым тоном. Я только глазами лупаю. Пытаюсь понять: ругает она меня или так болтает. – Пирожок могу дать. На, вот. Домашний, с капустой, – скатываясь в весьма специфическую нежность, с улыбкой тычет в меня запревшим кульком, внутри которого, к тому же, просматривается замасленная салфетка с новогодней тематикой. Видимо, в нее и замотан тот самый пирожок. Молча отшагиваю в сторону, чтобы, не дай Бог, не коснуться. – Ля, выискалась! – резко злится тетка. И начинает орать: – Так, все! Иди! Иди, сказала! Нечего мне тут витрину загораживать! Я не реагирую. Отрешенно скольжу взглядом по товарам, пока не нахожу то, за чем меня вело тело. – Вода, – шепчу, но голоса нет. Совсем. – Вода. Вода. Вода-а, – повторяю до тех пор, пока не прорезается. И сразу же складываю более-менее внятное предложение: – Дайте воды, пожалуйста. Женщина вздыхает. Не прекращая ворчать, выходит из будки. – Одну бутылку, – бубнит, потряхивая ключами, прежде чем открыть холодильник. – Возьмешь что-то еще, так отлуплю, родная мать не узнает! Я с жадностью хватаю семисотку. Трясущимися руками открываю и за раз, сминая пластик пальцами, вбираю содержимое. Вода – это просто вода. Банальное H2O. Но я ощущаю, как с ее восполнением в организме происходят метаморфозы: слизистые оживают, кровь разгоняется, слабость отступает, дрожь стихает… Сознание медленно покидает туман, и я перестаю быть бездушной оболочкой. «Да, ок». «Не вижу смысла скрывать». «Я был с Эмилией». «Она отсосала мне». «Все». Эти фразы как выстрелы. В голове, груди, животе что-то рвется – та самая боль, которую моя психика блокировала, начинает высвобождаться. Увы, несмотря на задержку, это не происходит как-то постепенно. Скорее, стремительно. Так что на пике, когда мука охватывает все тело, поднимается тошнота. Я сцепляю зубы, но какой-то дикий звук, похожий на сдавленное мычание, все равно просачивается. Мятый пластик выскальзывает из рук, с шуршанием скачет по асфальту. Пошатываюсь, прижимая пальцы к вискам. В этот момент чувствую, как солнце режет по глазам, как яростно, до пульсации, горят опаленные стопы. – Что с тобой?.. Э?.. – пугается продавщица. Морщась, издаю еще один странный звук – полустон-полувсхлип. И шагаю, шагаю. Пока тетка, ринувшись следом, не вцепляется крепкими клешнями в плечи. – Тихо, тихо, – приговаривая, куда-то ведет. – Удар, что ли?.. В теньке посиди. Умостив меня в кресле под деревом, почти сразу же убегает. Возвращается с водой. Несколько раз брызгает ею мне в лицо, а потом и вовсе на макушку льет. Кажется, там шкворчит. Но даже если и так, мне плевать. Я пытаюсь дышать. За ребрами так ломит, что легкие отказываются расширяться. – Еще и ноги обожгла? С ума сошла в такую погоду босиком ходить! А я просто не помню, куда подевалась моя обувь. Не помню, где бродила и что делала. Думала ли о чем-то? Сколько времени прошло? Господи… Реагируя на физическую боль, позволяю себе заплакать, чтобы не пришлось выть над той другой – душевной. Нет. Нет. Пожалуйста! Не сейчас! Нельзя! Я вытерплю. Выдержу. Надо просто контролировать себя. Очень сильно себя контролировать. Я не рассыплюсь. Не рассыплюсь. Нечаев не уничтожит меня. Я не Юния. Не Юния. – У меня есть деньги, – бормочу, вспоминая. Открыв висящую поперек груди сумочку, вытряхиваю на подол юбки не только купюры, но и монеты. Следом летит телефон. Женщина с причитаниями ловит его и сует прямо в руки. – Звони кому-нибудь. Пусть тебя заберут. Я пытаюсь. Трогаю пальцем экран, боковые кнопки – эффекта ноль. – Разряжен, – озвучиваю новое воспоминание. Кто-то наяривал, пока я бродила. Непрестанно. Недавно лишь стихло. Это он? Онзвонил? Он? Не думать! Об этом не думать! – Давай сюда, – говорит какой-то мужчина. – Не бойся, не украду. На зарядку кину. Рядом уже целая толпа торгашей. «Я на рынке», – заключаю со все еще жестким торможением. – Молодежь совсем без головы. – Босиком, полуголая… – Сегодня тридцать шесть в тени. Пока телефон заряжается, эти бесконечно квохчущие люди помогают мне привести себя в порядок, дают сланцы, шляпу, шоколадку и холодный сладкий чай. Но они не могут остановить льющиеся из моих глаз слезы. Для этого, очевидно, пришлось бы выстроить по нижнему веку дамбу. О, с ней мы бы запитали пол-Одессы! Да, я пытаюсь шутить. Но легче не становится. Грудь так рвет, словно там с топорами сотни мифических и очень-очень злых существ орудуют. Расхреначено все, а они не успокаиваются. Глубже уходят. К тем слоям, о существовании которых я сама не знала. Дышу короткими рывками, поверхностно. Кажется, так надежнее. Да и не получается иначе. Легкие все еще работают против меня. Я держусь. Я держусь. Наверное, похожа на сумасшедшую. Люди смотрят именно с этим посылом. Совещаются, предлагая вызвать «скорую». Я в этих дебатах не участвую. У меня истерика. Еще немного, и прямо здесь вырвет. Надо успокоиться. Просто, чтобы отстали. Но импульсы боли, курсируя по телу, напоминают червей. Они заживо жрут мою плоть. Как я должна это игнорировать? Меня тошнит. Тошнит. – Я в порядке, – заверяю отчаянно, когда кто-то уже висит на линии экстренной помощи. – Это всего лишь слезы… Напишу сейчас. Приедет сестра. Только телефон дождусь. Я держусь. Я держусь. Но кусками видение все равно просачивается. Машина Нечаева. Та чертова ночь. Он улыбается и наклоняется к Э. Нет. Нет. Прочь из моей головы! Про-о-очь! Я держусь. Я держусь. Пытаюсь анализировать. Едва мне возвращают подзаряженный мобильный, пишу не сестре. До этой черты еще не дошла. Подбирая сопли, заигрываю с поисковиком. Окей, Гугл! Какая боль считается для человека самой сильной? Мне нужна статистика. Мне нужны масштабные сравнения, чтобы вмиг почувствовать себя в этом глобальном мире мелкой презренной сошкой. Мне, мать вашу, нужно отрезвляющее понимание того, что такое по-настоящему «плохо». Итак… Кластерная головная боль напоминает сверла за глазами – от этого сходят с ума. Острая почечная боль вызывает тошноту и рвоту. Во время родовой боли перегруз такой, что некоторые просто отключаются. При ожогах третьей степени умирают. Сердце уходит в режим панической атаки. Потому как, что?.. У меня наблюдается все перечисленное. Без постановки соответствующих диагнозов, но с симптоматикой, которая громче любых заключений. Егор Нечаев: Где ты??? Я полгорода объехал! Хватит! Если хотела, чтобы меня ломало – у тебя получилось! Егор Нечаев: Где ты, блядь?! Я держусь. Я держусь. Только вот сердце раздувается до нереальных широт и тараном высаживает мне ребра. Ублюдок! Подонок! Тварь! НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!! Общее давление тоже постоянно нарастает, и в какой-то момент… По всему моему телу прорывает тысячи гейзеров. Почему? Зачем он это сделал? Как мог вообще? Как у него получилось? Я не выживу, нет. Не переживу. Я ведь… Я ЛЮБЛЮ ЕГО… ЛЮБЛЮ… Это осознание не вываляно в жиже из грязи, похоти и предательства, лишь потому что вымыто и напитано моей кровью. ---------- Эпизод сорок третий: Без права на откат. Эпизод сорок третий: Без права на откат. Агния Филатова: Не надо меня искать, Нечаев. Сходи лучше к отцу. Спроси, что такое честь и верность. Уже минут сорок я дышу исключительно рывками. Наберу, наберу – и застываю. Выдох – и по новой, взахлеб, сука. Догоняю все, что упустил. И, один хер, полноценно восполнить не получается. В висках тикает. Рвет. Мозги в кашу. За грудиной – подавно фарш. Перемолото сотни раз. Начал ведь этот перекрут сразу после той ночи. Спать не мог. Не то чтобы вину за собой чувствовал… Сука, конечно, чувствовал. Можно сколько угодно с пеной у рта орать, что возня с Милькой – не левак, мол, формально в отношениях не был. Но, блядь, чисто по совести, хуйня же. Хуйня полная. Вроде не изменял, а душу пиздец какой гнилью с примесью грязи развезло. Было гадко. Было. Отрицать это – самому себе врать. Когда Агния появилась, думал даже реально с концами ее послать. Как бы сердце от радости ни бесилось, слишком тошно от самого себя было, чтобы, не вскрывая карты, возобновлять. Не смог, блядь. Только она поманила – поплыл к херам. Затянуло. И начались качели от рая до ада. Жил, сука, на разрыв. Мотался на самых счастливых, но совесть не отпускала. Да и страх присутствовал, че уж. Умом понимал, что рано или поздно гнойник вскроется. Боялся все потерять, как никогда сильно. Эм еще никак не отваливалась. Писала вроде без претензий, но навязчиво – с нытьем и удушающей любовью. Каждое ее сообщение ощущалось, как очередное тыканье мордой в никак не подсыхающее, дико смердящее дерьмо. Чувствовал себя крайне херово, но со временем Милька стала вызывать уже не закономерное раздражение, а откровенную злость. Стискиваю челюсти, когда на телефон, который я держу у руля, чтобы видеть входящее Филатовой, падает новая убойная депеша от Ломоносовой. Эмилия Ломоносова: Ни с кем, кроме тебя, я себе такого не позволяла. Я люблю тебя. Очень сильно люблю. Я не могу забыть наши поцелуи. Не могу забыть, как ты меня касался. Не могу забыть твое удовольствие. Мне казалось, что я пью его из тебя, и от этой мысли я была так счастлива. Скажешь, смешно? Опять я со своей романтикой? Но для меня все так. Я сделала все, что могла, чтобы ты выбрал меня. Ты раньше говорил, что я особенная. Ты всегда меня выделял. Скажи, что это не изменилось, прошу. Приди и скажи. Я дни напролет плачу. Почему ты не приходишь? Проводил меня до дома и исчез. Я не упрекаю. Просто не знаю, что думать. Скажи, что не так. Скажи, что я могу сделать, чтобы тебе было хорошо. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я готова на все. Скрипнув зубами, сжимаю пальцами переносицу. Пару секунд тупо сижу. Под веками рвет сполохами – выходит подавленная агрессия. Что дальше? Сука, что дальше?! Как это разгребать?! Как жить?! Ебаный ад. Апофеоз убогости этой ситуации в том, что вляпался я в нее, отстаивая свою сраную, мать вашу, мужественность. Самец, блядь. Показательно. Конченый ублюдок. Размыкаю веки, но не челюсти. Последние клинит. Агния Филатова. Бездумно скольжу по имени абонента большим пальцем. Раз, второй… Вызов. Гудок. Сброс. Сука. За ребрами уже онемение – заморозило фарш в камень. Это что, блядь? Единственный способ меня спасти? Боли похуй. Боль находит точку срыва в животе. Развязывая мне пупок, поднимается вверх. Бьется в лед. Лупит под дых. На обратной волне прокатывается ломкой по мышцам, а после, хер знает, кого наебав, добирается на каких-то перекладных до башки, распирает протухшую до размеров галактики, а там уж, практически беспрепятственно, стекает горячей пульсацией в кончики пальцев. Вызов. Гудок. Сброс. Егор Нечаев: Даже шанса не дашь? Все? Отправляя, чувствую, как узел за пупком становится максимально болезненным. Аж темнеет в глазах. По телу расползается дрожь, еще через секунду его кидает в жар. Паника, которую я сам, сука, презираю, но никак не могу тормознуть, раскачивает все системы. Пока мой организм выбирает, от чего ему умереть – от разрыва сердечной мышцы, болевого шока или тупо от удушья – продолжаю строчить, в надежде, что Филатова прочитает, как прочла предыдущее. Егор Нечаев: Бросаешь меня? Из-за того, что было «до»?????? Или так, удобную причину нашла? Напиши, чтобы знал, свободен ли сейчас, ок? Потому как я, блядь, в курсе, что такое верность. Я, блядь, умею ее хранить. Незыблемо. Когда рядом с аватаркой Агнии появляется карандаш, оторванное от мира сего ебаное сердце, единолично принимая решение, определяет себе главную роль в моем, сука, убийстве. Я, сука, молюсь, чтобы успеть принять отправленный ею яд. Агния Филатова: А что, там уже очередь? Не сдерживайся, Нечаев. Иди на хуй. Упокоиться с миром не получается. На оторопях от посыла срабатывает отмена. Я беру сигареты и медленно выхожу из машины. На ровных от непроходящего ахуя показателях курю. Нет, сердце, конечно, колотится, но все остальное явно стоит. Даже кровь, которая по факту должна летать, и та в какой-то аномальной зоне сгорает. С дымом хотя бы что-то раскручиваю. С-сука. Она меня послала. Меня послала. Еще один тревожный момент: в ее сообщениях нет привычных восклицательных знаков. Она не орет. Она даже не орет. Я не знаю, что делать. Знаю только, что должен. Возвращаясь в салон, пробую еще раз звонить. Вызов. Гудок, второй… Сброс. Вот этот второй дает мне надежду, которую я тут же использую. Сердце скачет, в край озверев, потому что на новой попытке Агния пропускает три гудка. Зачем это? Зачем?! Просто тянет? Издевается? Дразнит? По-любому, дразнит. Агния Филатова: Иди на хуй! С первого раза непонятно??? Хватит обрывать мне телефон. Тошнит, когда твое имя на экране вижу. Исчезни уже! Разруливай свою очередь, мачо, блядь! Надежда сгорает в адском пламени ярости. Я снова теряю свою идентичность. Я, сука, не вывожу Филатову. Вероятно, никогда не вывезу. Не по зубам она мне. Напрочь теряя понимание, в режиме ебучей тревоги тащу себя домой. Просто чтобы не сидеть. Без действий уже не мог. Загибался. Черт знает, как добираюсь. В гараже, ясен пень, первым делом хватает белка. Пришедший по мою душу демон предлагает пойти легким путем – утопить переживания в бухле. Сука, это прям база. Но каким-то шестым чувством я догоняю, что сейчас так нельзя. Хорошо помню то гребаное утро в машине… Ничего не решится. Только хуже будет. Ломает. Ни стены, ни сигареты не спасают. И… Одной пагубной привычке я все же сдаюсь. Схватив мобильник, бомблю заряженными, чтобы разозлить Агнию. Егор Нечаев: А че ты на меня накинулась? Обиделась, что не с тобой? Так ты не отбивайся, когда я к тебе подкатываю! Хотя нет… Нах надо! Тебя ебать – только хуй тупить. Агния Филатова: Слышь ты… Слов на тебя жалко! Тупых учить, как мертвому дрочить! И начинается перепалка, во время которой я не то что туго соображаю, не осознаю даже, где и в каком положении нахожусь. Егор Нечаев: Ты, как не умела, так и не научилась себя вести с мужчиной. Не умеешь быть за ним. Если и попадаешь за спину, только долбишь. Любого подведешь под монастырь. Тебя, блядь, никто не выдержит. Агния Филатова: Минусы будут? Главное, что твоя Эмилия умеет! Хорошо было, когда святая сосала? Женись! Егор Нечаев: Конечно, хорошо. О тебе же думал. Только после этого сообщения прихожу в себя. В прострации оглядываюсь и с работающим навылет сердцем допираю, что пора… Нет, не давать заднюю. Выходить на новую позицию. А там уж, как будет. Агния Филатова: Умри, гад! Умри! Напитавшись ее криками, как на духу вываливаю все, что удается выскоблить из подтаявшего за грудиной месива. Егор Нечаев: Харэ обижаться. Мы, блядь, оба в курсе, что это не измена. Мы не были вместе. Просто давай вспомним все по сути сейчас, ок? Ты меня хотела посадить на цепь, а когда не вышло, начала вытирать об меня ноги и расписывать, как другому дашь. Ты мне сказала, что я больше на хуй не нужен – прям, как сейчас. Я был пьян, зол и, блядь, расстроен. На этом херовом сочетании мне и попалась Эмилия. Да, я в курсе, насколько это мерзко, но в тот момент я латался. Она идеально подошла, потому что с ней я могу быть главным. Потому что она, блядь, любит меня. Мне, блядь, нужно было, чтобы меня любили. Я, блядь, еще не понимал, что заменить не так просто. Это должно было доказать, что мне похуй на тебя. Не доказало. Если бы можно было откатить, я бы, блядь, откатил. Хотя глобально это и так ни хрена не значит. Я, блядь, не шарю, что тебе сказать. Может, и тупой. Пусть так. Но это максимально честный текст. Ничего откровеннее я, блядь, никому никогда не писал. И я, блядь, не собираюсь повторять подобное в отношениях. Хотя бы потому, что знаю цену. Я ее частично еще до того, как ты все узнала, выжрал. Я, блядь, боялся тебя потерять. И сейчас боюсь. Ты, блядь, нужна мне. Это реально предел. Отправив, проваливаюсь в сомнения. В горле так саднит, что начинает таять лед в груди. Просыпается боль. Да хуй она поймет! Зря только унижаюсь! Агния Филатова: Ты ее любишь? Егор Нечаев: Кого? Агния Филатова: Эмилию! Егор Нечаев: Нет. Точно нет. Агния Филатова: Ты свинья. Егор Нечаев: Да. Согласен. Агния Филатова: А меня? Меня любишь? И тут меня клинит. Закручивает спазмами и в животе, и выше – в раздробленной, на хрен, груди. Егор Нечаев: Думаю, этот вопрос не для переписки. Агния Филатова: Думаю, другого шанса ответить на него у тебя уже не будет. На надрыве вдыхаю, и кислород раздувает по разрухе пожар. Выдохнуть уже не получается. Набрав ответ, ловлю момент, когда текст расплывается, но я сцепляю зубы и вслепую тычу «отправить». Егор Нечаев: Да. Люблю. ---------- Эпизод сорок четвертый: Прощание. Эпизод сорок четвертый: Прощание. Я сказал ей. Сказал. Запрет на хуй похерен. Что чувствую теперь? Я, блядь, дышу через дым. Втягиваю, выдыхаю и, сука, пытаюсь понять. Слизистые жжет, нутро забивает, сердце лупит, а по телу курсируют молнии. В некоторых узлах отчетливо бьются микроудары. Меня попеременно то рвет на волокна, то скручивает адский тремор. Ок. Нет никакого ебаного смысла психовать. Ей похуй. Ей просто похуй. Надо это принять. Надо. Растирая пальцами глазами, давлю больше, чем должен. Усиленно дышу. Можно спросить. Че терять? Типа: «А ты меня любишь?». Написать. – Е-е-ебаный… – тяну на приходе лютого кринжа. Сиплый стон, которым я, сука, провожу себе вскрытие, заканчивается нервным, коротким и не менее рыхлым смехом. Рожу заливает жаром. – Че за жесть, нах... Открываю глаза. Концентрация внимания снова уходит на подсвеченные неоном полки. Цепляясь за бутылку крепкого ирландского виски, прикидываю, сколько бы грамм мне понадобилось, чтобы вырубить порядком измочаленную душу. Триста? Пол-литра? А сколько нужно, если на регулярную основу уйти? Так, чтобы какое-то время жить, не приходя в сознание? Прельщает дико. Расчесывая висок и зудящую на перегреве бровь, ловлю рывками воздух. От вибрации телефона так дергаюсь, что сердце выбивает. Гаснет, на хрен, все, а я двигаюсь. И проваливаюсь в глухое разочарование: сигнал не от Аги. Эмилия очередные зареванные фотки шлет. Сука-а-а… Резко пересобираюсь, когда в гараже появляется Илюха. Но он, один хуй, прозревает. Видимо, криво свежая склейка пошла. – Че случилось? – спрашивает, всматриваясь в мое перекошенное табло. А у меня край. Неперевариваемое уже под горлом. Понимаю, что хотя бы частично должен выплеснуть, иначе разорвет. – У меня проблема. С Эмилией Ломоносовой, – едва это выдавливаю, заходит Ян. Блядь. Сердце сразу особый ритм берет. В режиме гребаного самоубийцы пашет. Поднимаю задницу, чтобы пожать старшему руку, и падаю обратно на диван. Ну и, ясен черт, теряю весь запас смелости, как только он занимает позицию напротив. Смотрит спокойно, без нажима, но я, учитывая то, что собираюсь рассказать, уже чувствую себя полным уродом. – Эм-м… Тут, короче, на днях неудобная ситуация произошла. Чисто случайно я ее выгулял в обход остальных. – Ну ты и баран, – потерянно вздыхает Илья. И тут же с осуждением разжевывает: – В курсах же, что она тебя с сопливых лет любит. Куда лезешь? Хорошая девчонка. Зачем зря голову морочишь? – Эм-м… – блею я реально, как баран. Отступать некуда, так я на месте топчусь. – Сам не знаю, как получилось. Но проблема не в этом. – А в чем, блядь? – Ну, туда-сюда… Она полезла ко мне в машине… И… Брови Яныча ползут вверх, а меня промораживает. – И? – подгоняет Илюха. Я раскидываю на жестах – большим пальцем себе на рот указываю и, втягивая щеки, имитирую то самое действие, только бы не озвучивать. Типа так не настолько ущербно. Но при виде того, как старший убито прикрывает веки, понимаю, что надо идти до конца, не смягчая свою вину. – Эмилия мне отсосала. – Ты дебил?! – криком гасит Илья. – Я не смог ее остановить. Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь. Просто не знаю, как объяснить. – Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает? – Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам. – Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой? – Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет. – И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет! Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю. – Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда. – А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой. Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил». «Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!» Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь, уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду. И тем не менее… – На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства. Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно. – Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда! С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы всплывать. – Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. – Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог, она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет. Вняв напутствиям, я покидаю наш гараж и направляюсь к дому Ломоносовых. Дохожу быстрее, чем хотелось бы. За грудиной волной стоит протест, но я заставляю себя миновать ворота, преодолеть двор, в котором знаю все, вплоть до узора чертовой плитки, и, потрепав завилявшего хвостом Кита, с коротким стуком войти в дом. Оглядываясь, принимаю груз воспоминаний. Здесь мы смотрели с Милькой телик, играли в настолки, бесились с ее младшей сестрой, набивали живот стряпней ее матери, пиздили, хоть она и тряслась от страха, у ее отца сигары и украдкой, пусть целомудренно и чрезвычайно постно, но неоднократно целовались. Я нравился ее родителям. Конечно, они не думали, что спустя годы я дам их идеальной дочери в рот. А может, и думали, но типа после штампа. Я сам думал, да. Но до определенного момента. До момента, когда всем моим ебанутым существом завладела Филатова. Пришла пора со всем этим прощаться. Прощаться навсегда. Ловлю торопливые шаги вниз по лестнице, и сердце сжимается. Ладони, сука, потеют. На спину ложится бетонная плита. – Привет! – пространство разрезает переполненный радостью крайне громкий для Эмилии эмоциональный выплеск. Сама она, несмотря на припухшее и все еще весьма красное лицо, выглядит такой счастливой, что у меня сводит нутро. В ее глазах горит надежда, которую мне, сука, прямо сейчас придется затушить. – Привет, – отзываюсь сдержанно. Чувствую себя палачом. Не могу, блядь, улыбнуться. В глазах жжет, когда на нее смотрю. – Надо поговорить. Эм взволнованно сглатывает и кивает. Рыская по моему лицу взглядом, явно ищет что-то определенное. Знаю, что не найдет, и самому становится еще больнее. Я же на собственной шкуре перенес безответку. Как бы пафосно сейчас ни звучало, но это хуже смертельной болезни. У безответки нет конца. – Давай поговорим, – шелестит Милька. – Где тебе будет удобно? На кухне или в гостиной? Я подам чай. Утром как раз испекла вкуснейшие пряники… Где мне будет удобно, блядь… Мне. Чувствую себя пиздец каким конченным, но конкретно сейчас на усилении вины раздражает эта уступчивость. Какого хера ей не объяснили, что всему, блядь, есть предел? Этими качествами я восхищался? Почему лишь сейчас понял, что подобное ненормально? – Не нужен никакой чай, Эм. Я ненадолго, – давлю тихо. – Иди сюда, – взяв за руку, увлекаю к дивану. Ее ладонь ледяная, охвачена бесконечным тремором. На автомате сжимаю, чтобы все это унять, и слышу, как она всхлипывает. Едва садимся, не справившись, начинает плакать. За ребрами снова скручивает, аж горит. Но я смотрю ей в глаза и говорю: – Прости меня. То, что случилось в машине – мой косяк. Я не должен был этого допускать. Милька тотчас срывается на еще более бурные рыдания. – Тебе не понравилось? Я сделала неправильно? – этими, охваченными истерикой, вопросами бьет сильнее, чем я мог бы предположить. – Я научусь! Всему научусь, только не уходи, умоляю! Не бросай меня, Егор! Я так тебя люблю… – Дело не в этом, – с трудом выталкиваю, чтобы остановить ее. Смотреть на нее еще сложнее. Кажется, что глаза изнутри точат какие-то черви. – Дело в том, что я тебя не люблю, Эм. Не в том плане, Эм. Мне жаль. Клянусь, мне пиздец как жаль. Ты правда хорошая. Самая лучшая, наверное. Но я не могу. Хотел бы, но, блядь, не могу. Идти на рывок, чтобы обнять ее, нужды нет. Она сама ко мне бросается. Заливаясь горькими слезами, вжимается всем телом. Руки за спиной скрепляет так, словно боится, что прямо сейчас будут отрывать. – Это из-за нее?.. Из-за Филатовой?.. Мне становится тотально херово. Все настолько очевидно? Молчу, потому как не понимаю, что милосерднее: оставаться честным или врать. Пару секунд уходит, прежде чем осознаю, что с ложью, даже во благо, пора завязывать, иначе ни одному из нас не выплыть на исцеление. – Да, Эм. Из-за нее. Она отшатывается, но практически сразу же возвращается обратно. Склеившись со мной, еще громче рыдает. Разрывая мне сердце, буквально бьется в каких-то конвульсиях, прежде чем находит силы спросить: – То есть… Все? Это конец? – Да, Эм. Конец. Какое-то время она просто плачет, делая мою футболку напрочь мокрой. Потом рвано, в надрыве, частит: – Я знала… После нее ты стал смотреть иначе… Ты стал другим… – Прости. Правда, прости, – шепчу, собирая ее волосы, прочесывая дрожащими пальцами и неловко поглаживая. – Я сам не хотел. Не понял, как получилось. Не знал даже, что бывает так. Мы с ней ни хуя не подходим друг другу. Она мне даже не нравится. Но, блядь… Люблю. Тянет исключительно к ней, так что волю теряю. Прости. – Она тебя не заслуживает… – Ты тоже заслуживаешь лучше, чем я. – Нет! Я хочу именно тебя! Ты лучше всех! – Нет, Милька, не лучше. Лучший бы не допустил того, что произошло в машине. Блядь, пообещай мне сейчас, что будешь думать о себе. Угождать другому, когда самой плохо – не норм. Пообещай, что пересмотришь эту хуйню. Она отстраняется. Вытирая руками лицо, полосует мне душу болезненным взглядом. – Ты беспокоишься?.. Разве тебе не плевать, что со мной будет? – Конечно, нет. Ты… – запинаюсь, не зная, как выразиться. – Ты не чужой человек. Всегда дорога будешь. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Эм. Чтобы ты была счастлива. Она вздыхает и, кивая, шепчет: – Я тоже, Егор… Хочу, чтобы ты был счастлив, если даже с ней… Мне больно, но я понимаю, что ты выбирал не умом… Что так бывает… И насильно мил не будешь… Я вот не представляю, чтобы сейчас кем-то могла тебя заменить… Даже кем-то очень хорошим… Наверное, в этом жестокость жизни, что даже у умных сердце цепляется не там, где надо, а где ему вздумается. Если человек врастает в тебя, сложно вырвать. – Да, Эм… Но иногда приходится. Главное – думай о себе. Она кивает и пронизывает меня почти сухим, переполненным сочувствием взглядом. – Ты тоже, Егор. Ты тоже, – бормочет с заботой, которая, увы, снова перекрывает личные переживания. – Твоя Филатова – та еще сука. ---------- Эпизод сорок пятый: Невеста с катаной. Эпизод сорок пятый: Невеста с катаной. Сука встречает меня дома. Злющая, как фурия из преисподней. Сама смерть с катаной наперевес. Но я, блядь, так рад ее видеть, что сердце в больном восторге аж захлебывается кровью. Волосы вздыблены и растрепаны, образуя вокруг хрупкой, но хищной и безбожно сексуальной фигуры живые джунгли. Глаза горят. Душа хрипит. Я, как никто, знаю, на что Агния Филатова способна в минуты гнева, именно поэтому, чувствуя острие ее клинка у своей шеи, на демоническую улыбку не ведусь. Прикидываю, что пожелает: сразу отсечь мне башку, или для начала устроит вертуху. Та самая юбка, которая, блядь, больше похожа на плащ для обтянутой трусами задницы, без проблем позволит ей раскрутить вентилятор. Характер, естественно, тоже. – Дин-дон, кончилась игра. Дин-дон, оставь надежду на спасенье. Живых нет! Дин-дон, всем кошмарных снов[1], – поет, нагоняя жути. В гараже Ян, Илья, Юния… Взять ее под контроль – моя задача. Моя. – Харэ, – сплевываю с глухой яростью, одномоментно подавляя взглядом. Агнии, ясен черт, это ни хуя не нравится. По глазам считываю, как бушующий внутри нее пожар, взметнувшись еще выше, сжирает остатки разума. – Знаешь, мне сегодня сказали, будто ты, как Нечаев, можешь быть ласков, – высекает свирепо. – По мне, так полная чушь! Но мне твои нежности и не нужны! Просто странно это слышать, зная тебя пять лет… Вообще не поняла, что ты там со мной затупить боишься… Мальчик… – шипит, используя свой змеиный язык, чтобы пробить до самых уязвимых глубин. – Если бы у нас с тобой дошло до секса, ни о какой ласке речи бы не шло, – предполагает врастяжку с той же свистящей злостью, и по моим жилам, как по высоковольтным проводам, несется ток. Этот ток бьет по всем стратегическим и в голову, ясен пень, тоже. Я, блядь, не могу не представить, как губы обезумевшей Немезиды полируют мой член, как свирепо я в итоге трахаю ее проклятый рот и как, поставив в колено-локтевую, наконец, беру полный контроль не только над охуенным телом, но и над ее ебаным сознанием. Распухшая дубина на этих фантазиях так рьяно дергается, что это явно не ускользает от внимания самой стервы. Расплывшись в еще более ядовитой улыбочке, она заверяет: – Это было бы так порочно, что тебе, прежде чем овладеть мной, пришлось бы снять крестик! С этими словами Филатова поддевает клинком висящую на моей шее цепочку и в одно движение срывает ее, отправляя на пол. Сука-а. Вскипев, хватаю лезвие меча ладонью. Сжимаю, отмечая, что для боевой катаны оно все же туповато. Боевая бы перерезала мне кисть. Зная это, полез. Чисто на инстинктах. Позволять Агнии помыкать собой и под дулом пистолета бы не смог. Сердито дернув катану, вырываю ту из ее руки. И сразу же отшвыриваю. С кисти капает. В глазах слегка плывет. Не знаю, что по факту влияет: боль, вид и запах крови или все-таки накрывшее меня бешенство. Вероятно, все вкупе. Не успевает стихнуть звон оружия о железную стену гаража, бросаюсь вперед и подбираю Агнию на руки. Несу к двери, которая ведет во внутренний двор, чтобы через него втащить в дом. Засветив ее там, выбора никому не оставлю. Она это понимает. Начинает отбиваться. – Остановись, гад! Я больше не хочу замуж! Нет! Не теперь! Не за тебя! Пусти, тварь! – Да хуй там. – Ебучий птеродактиль… Затыкается, когда в дверном проеме вырастает наш с парнями отец. – Привет, пап, – выдаю без заминки, примешивая соответствующие залетной ситуации интонации полной, мать вашу, ответственности. – Я поранился. Мы поднимемся в ванную, чтобы Агния обработала рану. Учитывая, что в самом гараже имеется и санузел, и аптечка со всем необходимым, отец, ясное дело, понимает посыл. – Порезался? – переспрашивает, абсолютно спокойно въезжая в раскрученную мной тему. – По краю лезвия ходите? – Все решено, – отбиваю я. Не без мандража, но его, аккурат, удается скрыть. – Ну идите, раз решено, – можно сказать, благословляет. И уходит в сторону, давая нам с Филатовой дорогу в один конец. Конец с общей фамилией и крестом «вместе, пока не разлучит ебучая смерть». Агния хранит молчание. Использую его как фору, чтобы, на скорости преодолевая расстояние, внести ее в дом. С тем же настроем взлетаю на второй этаж. Через свою спальню протаскиваю в ванную, бросаю задницей на пьедестал раковины и, ограждая руками, заключаю в чертов плен. Смотрю своей Немезиде в глаза и через парализующий нервную систему шок крайне медленно допираю, что она здесь. Со мной. После всего, что было, одно это уже кажется гребаным чудом. Не ожидал ведь, что Филатова сама придет. Пусть лишь для того, чтобы грохнуть меня. Сердце так топит, что возникает подозрение, будто намеревается оторваться от артерий. Но мне похуй. Похуй на него. Все, о чем я думаю: «Нельзя выпускать Филатову». Вдвоем крайне тяжело дышим, обдавая друг друга парами, в которых помимо злости до хрена других чувств намешано. Они опаляют, сука, до кости. – И как это понимать, конченый ты выродок? – орет Ага, так агрессивно нападая, что слышен стук ударов о мою каленую плоть. – Мразь! Падаль! Скотина поганая! – кроет без пауз, кидаясь все чаще. Смотрит при этом так, словно готова вцепиться в шею и рвануть клыками яремную вену. Приходится задействовать практически все силы, чтобы ее сдерживать. – Думаешь, теперь кому-то нужен?! Грязное животное! Твоя цена ушла в минусы! Ты хуже самой, блядь, черной овцы в роду Нечаевых! Для меня лично ты последнее днище! Я, сука, все понимаю. Понимаю, что она имеет право рвать меня на куски. Но, мать вашу, не затаптывать ногами. Вина виной, но подобные унижения я терпеть не стану. – Тормози, блядь, – рыкаю, хватая за шею. Придушиваю, чтобы отрезвить. Она не пытается хапать воздух. Никакой естественной для этой трешовой ситуации паники не выказывает. Просто застывает, подчиняясь моей воле. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, источая ту же враждебность, но в разы сознательнее. – Игры реально закончились, Ага. Ты в моем доме. В моей долбаной комнате. Считай, уже моя. Ее роскошные карие сверкают, как два портала в ад. – Да хрен там! – Отец это так не оставит. Предупреди своих, чтобы ждали сватов, – расписываю ход событий, зная, что сам их буду ускорять. Лицо Агнии краснеет. На мгновение она выглядит растерянной и даже слегка напуганной. Но самое главное, пока она расширяет глаза, в их глубинах проносится кометой эйфория. Пусть это состояние, словно секундное помешательство, ни хрена не соответствует обстоятельствам, факт в том, что оно есть. – Скажу маме купить гарбуза[2], а папе – ружье, – фырчит она. И, конечно же, горланит: – Только попробуй приблизиться к моему дому! Я усмехаюсь, хотя на деле, конечно, злюсь. – Ты не откажешь мне. – Ой ли?.. – выдает сучка, цокая языком. – Второй раз я не приду, – говорю ей четко и твердо. – Сама, блядь, понимаешь, как твои моих примут. Дважды их через это дерьмо тащить я не стану. Она цепенеет. Глубоко, на высоком подъеме грудной клетки, вдыхает и снова застывает. Смотрит на меня, переваривая и, я надеюсь, перестраивая линию своего поведения. – Я быстрее продамся в рабский бордель и буду обслуживать по тридцать вонючих мужиков в день, чем проведу остаток дней с тобой! – заряжает в итоге. У меня в башке от ярости аж лязгает. Как следует раскурочив мозги, доводит состояние до низкого гула. Сглатываю, осознавая, что кадык дергается, словно оторванный. Раздуваю ноздри, чтобы протащить по опаленным путям горячий и чрезвычайно токсичный воздух. Скриплю зубами до потери эмали. Но не реагирую. Конкретно на эту фразу не реагирую. Небрежно стряхнув в раковину кровь, лезу в шкафчик за аптечкой. Филатова остается на месте. Шумно, все еще сердито дышит, но сидит, даже когда я не держу. – Помоги кровяху остановить, – толкаю грубо. – А раствориться в кислоте тебе не помочь?! Вывалив на мрамор содержимое аптечки, выдергиваю из массы антисептик и бинт. Кидая то и другое Агнии, почти ровно давлю: – В курсе, что у тебя, сука, нет сердца. Нет нужды орать об этом каждую секунду. – А у тебя типа есть?! В члене, блядь?! На конце, небось! Как у Кощея жизнь на игле! – кричит она, откладывая все, что ей дал, чтобы нарыть в куче какой-то порошок. Им, схватив меня за руку, и засыпает рану. Держит, наблюдая за реакцией. – И в члене тоже, не переживай, – хриплю, едва вскидывает голову. Подмигиваю, зная, что уже пережарил ее своим больным вниманием. У самого внутри не одно выжженное поле. – О, родной, я ни хрена не переживаю! Отъебашить его мечтаю! – рявкает Немезида, бросив мою руку на своих коленях, чтобы взять отставленный минуту назад антисептик, встряхнуть его, свинтить крышку и безалаберно плеснуть мне на руку, размывая ставший красным порошок и заливая вообще все вокруг. Свою одежду и выглядывающую в разрезе ногу. – Суй почаще в блядей, чтобы у меня был повод! Упорото смотрю ей в глаза и заявляю: – Хочу только в тебя. Она не слушает. – Иначе тебе, походу, не выжить! – пыхтит, продолжая хлестать антисептиком, будто рассчитывая, что это та самая кислота, которая меня убьет. – Хочу в тебя, – повторяю громче и жестче. – Завали хлебало, животное! – орет, отбрасывая опустевшую бутылку. – Сама завали, – отбиваю спокойно. – Завали, сказала!!! Размотав бинт, Ага пытается голыми руками оторвать нужный ей кусок. Я усмехаюсь. – Сама завали. Она же прям из себя выходит. Рычит, дергается и без конца таскает неподдающийся бинт. – ЗАТКНИСЬ!!! Что непонятного??? – визжит истерично. А потом со всей имеющейся внутри нее злобой чеканит: – Я. ТЕБЯ. НЕ-НА-ВИ-ЖУ. Я забираю у нее бинт, чтобы помочь, но она воспринимает жест крайне враждебно. Клацнув клыками, одним чертовым движением сметает на меня все, что в данный момент находится под руками – то есть, рядом с ней на пьедестале раковины – содержимое аптечки и мыльно-рыльное. Сука, я же тоже не айсберг. В такие секунды взрываюсь раньше, чем успеваю понять. Хватаю ее за волосы, как кобру за голову, просто, чтобы осадить и загасить это буйство. – Блядь, успокойся. Но в какой-то миг дергаю слишком близко и сам теряю границы, втираясь в ее искривленный рот. Агрессивно бьемся зубами. Сука, кусаемся. Она – так до мяса. Еще и руками меня лупит. Тем сильнее, мать вашу, срывает башню, когда вдруг отступает, позволяя вломиться и завладеть. Высаживает, блядь, до тошноты. [1] «Дин-дон, я пришла…», Вокалоиды. [2] Гарбуз (укр.) – тыква. По местным традициям выкатывают сватам, если жених не люб. По сути отказ от замужества. ---------- Эпизод сорок шестой: Тяжелая патология. Эпизод сорок шестой: Тяжелая патология. Это не любовь. Тяжелая патология. Любовь не должна быть такой болезненной, жертвенной, жалкой, одержимой… Я убеждала себя в этом, обливаясь слезами уже дома у Мадины, пока ждала Юнию с работы, и позже, когда сестра по приезде пыталась выяснить причину моих бесконечных рыданий и по сообщениям от Егора догадалась, что проблема в нем. Убеждала, умоляя себя отступить, сохранив хоть мизер гордости. Нечаев ведь уже сломал меня, а я, судя по всему, была не против, чтобы разрушил до основания. Куда подевалась моя некогда крепкая сила воли? Почему я не могла от него отказаться? Эта зависимость не могла быть страшнее зависимости от сладкого, соцсетей, внимания общественности… Не могла, но была. Она лишала меня не только силы воли, но и в целом сил. Что за наваждение?! Не виделись полдня, а у меня сердце вдали от Егора рвалось, будто его растягивала сама вечность. Бежала к нему, якобы убить, но по правде, просто не могла не бежать, как бы стыдно перед самой собой ни было. Он признал, что любит меня. Признал. Я так долго ждала этого. Так отчаянно добивалась. На какие только ухищрения не шла. А получив сухое подтверждение, так из-за собственных реакций всполошилась, что сразу же удалила вместе с тем большим сообщением, в котором Нечаев, вроде как, без обиняков раскрыл, почему все так получилось с Ломоносовой. Я не хотела быть той идиоткой, которая, добившись заветного «люблю», резко становится глухой, слепой и охренительно тупой. Которая плывет, блядь, от оправданий по типу «был расстроен» и скользких заверений «впредь нужна только ты». Не хотела, но была, потому что оставалась надежда. Даже удалив из переписки все, что вызывало острые приступы слабости, перебирала вверенное Егорынычем и находила ему оправдания. Как последняя дура, опиралась на его жесткий характер, патриархальное воспитание и на тот факт, что я сама себя неправильно повела. Все верно, честно и исключительно понятно, однако сам Нечаев ни под мой нрав, ни под мое воспитание подстраиваться не спешил. Да, наговорила лишнего, когда схлестнулись, но это ведь не развязывает ему руки! Не дает, блядь, права тыкать членом в кого ни попадя! Как мне верить ему теперь? Я себе самой не верю! То есть, поклясться, что стану какой-то другой и не буду провоцировать – не вариант. Почему я? Почему всегда я? Уступать лишь потому, что он мужчина? Ну я тоже не чихуахуа! У меня тоже, мать вашу, есть характер! Перед Юнией и Мадиной, конечно, проще было делать вид, что я, прихватив катану, еду к Нечаеву, чтобы убить его. Даже то сообщение про «хуй тупить» засветила, чтобы обеспечить себе какую-то поддержку. Без своего ответа, естественно. А Мадя возьми и ляпни, что Егор, как истинный Нечаев, может быть ласковым. Мол, этим они девушек и цепляют. Я снова прикинулась, что не понимаю. Но своего ума ведь хватало, чтобы анализировать и, скрипя зубами, соглашаться. Не хватало лишь воли, чтобы либо стать той, которая ему нужна, либо уйти навсегда. Едва я увидела Егора, внутри снова все разодрало. Сделалось еще больнее, чем было, а я ведь и до того дышала по прерывистой. Я заметалась в стремлении унизить его и причинить боль, как в агонии. Хотелось уничтожить его, да, просто потому что иначе поставить точку, остановив все мучения, не получалось. Хрен с тем, что в ту ночь мы, по мнению Нечаева, еще не были вместе. Для меня все началось раньше, чем пошли ровные разговоры о браке. Гораздо раньше. Я не могла вынести саму мысль, что к нему прикасался кто-то, помимо меня. Горела чернющей ревностью даже из-за того, что могло быть до нашего клятого знакомства. Что уж говорить про те времена, когда я уже считала его своим… Мне было плохо. Физически плохо. И вот он целует меня – властно, свирепо и отчаянно. Умопомрачительно сексуально. А мне все хуже. До потери чертового сознания. Ощущение, что я голодала гребаный год, а потом резко набросилась на пищу и получила все сразу: спазмы, дрожь, потливость, сумасшедшее сердцебиение и ужасную слабость. Во рту, горле, груди резко образуется неестественная, дико болезненная сушь. Меня в самом натуральном смысле трясет от странных конвульсий, в самом натуральном смысле выключает из реальности. Теряя контроль над своим телом, я отъезжаю, как ни пытаюсь хвататься за эту действительность. Прихожу в себя раньше, чем полностью падаю во тьму, лишь потому что, сползая, с такой силой ударяюсь башкой, что кажется, раскраиваю себе череп. Дернувшись, толкаю Егора. В который раз остервенело молочу кулаками, не останавливает даже то, что мы в его доме, и увечья могут позже увидеть родители, которых я, как-никак, уважаю. Хочу, чтобы он умылся кровью! Заряжаю ладонями по щекам, пока из искусанных мною губ не начинает сочиться густая и темная Нечаевская ДНК. Потом смотрю. Долго смотрю. Он и без крови выглядит больным – белый как мел, а глаза красные. Лицевые мышцы дергаются, словно канаты, которыми управляет какой-то демон. – Ну? Что мне сделаешь теперь? Застываю в ожидании смертной казни. Натужно, со свистами и удушьем втягиваю воздух, а выталкиваю резкими и рваными толчками. Боюсь не действий, нет. Слов. Ими Нечаев мог бы меня уничтожить. Но он молчит. Молчит до последнего. Не выдержав напряжения, я соскакиваю на пол, чтобы подобрать валяющийся в груде лекарств бинт. Когда стопы касаются твердой поверхности, не могу сдержать стон. И Егор это, конечно же, улавливает. – Что с ногами? – спрашивает мгновением позже, пока я, отмотав ту часть, которая могла быть испачканной, отрезаю с помощью найденных на подставке ножниц свежую полосу. – Ничего, – отмахиваюсь, собственноручно принося себя в жертву богам взамен на обещание, что он никогда-никогда не узнает, насколько меня задело. Но в этом вопросе Нечаев проявляет присущее ему принципиальное упорство. Как только я заканчиваю с повязкой, закидывает меня обратно на пьедестал и, опускаясь на корточки, производит осмотр моих ног. – Это ожоги? – хрипит потрясенно. – Откуда? Я бодрюсь. Благо опыт позволяет. Это не сложнее, чем с мелкими травмами, не дрогнув, продолжать поединок ради победы на соревнованиях. Передергиваю плечами, отвожу их назад, с хрустом выпрямляю позвоночник… Черт. Черт. Черт. Проблема в том, что прямо сейчас мою чертову травму никак не получается обесценить, назвав ее мелкой. Плотину прорывает, когда я пытаюсь сделать вдох. Гребаный, на хрен, вдох. Мне просто… Просто… Просто пиздец как жалко себя. Я та-а-ак низко упала! Меня растоптали, а я все еще здесь, трясу перед заклятым врагом своей самой уродливой слабостью. – Ага… – сипит Егор. Из-за пелены клятых слез я почти ничего не вижу, но чувствую, что он встал и теперь находится очень близко к моему лицу. Его ладони на моих щеках, дыхание на пылающих губах. – Помнишь, как Яббаров гонялся за мной на вечере кино, когда ты приказал ему поцеловать меня? Играла одна из песен Queen… – пытаюсь напевать, несмотря на то, что голос дрожит и, по итогу, тупо ломается. – Ближе к делу, – подгоняет Нечаев с трескучим нетерпением. – Яббарову не удалось меня поцеловать. Не удалось даже поймать… И это сделал ты… Сейчас представь, пожалуйста, что у него, блядь, получилось. Давление ладоней на моих щеках усиливается. В моменте они даже совершают резкое, благо недоведенное до конца движение, которым в фильмах обычно сворачивают неугодным шею. Уловив его, сквозь слезы смеюсь. Нечаев же, замерев, тяжело и шумно вздыхает. – Вижу, что ты бы этого не хотел, – сухо делаю выводы. И кровожадно уточняю: – Насколько сильно ты бы этого не хотел, Егор? – Ебать… Ты издеваешься?.. Сама же, блядь, понимаешь… – сипит он голосом, который вдруг кажется мне постаревшим на десятки лет. – Настолько, что не смог бы сейчас с этим ебучим гадом дружить и, вполне вероятно, что-то ему, сука, сломал бы. Не единожды, блядь. Очевидно же. Очевидно, да. Но мне нужно, чтобы он произнес вслух. Пробиваясь внутрь, эти жестокие слова рассыпаются по моему истерзанному нутру стайкой бойких тварей, неспособных на светлые чувства и, тем не менее, трепещущих от безумной нежности. Рассыпаются и, наплевав на все условности, принимаются порхать, стягивая раны липкой и жгучей паутиной. – Тогда ты понимаешь, что чувствую я, Егор… Зная, что Эмилия, которой ты, к тому же, без конца восторгался, неоднократно целовала тебя. И не только в губы, Егор. – Между этими ситуациями есть одна, блядь, большая разница, – бомбит он. После тягостной паузы крайне тихо, грубо и одуряюще нагло добивает: – Я люблю тебя. А ты меня нет. Я хочу заорать, но сил нет. Поэтому мое возражение звучит спокойно: – Ты ошибаешься. Разницы нет. Нечаев не ударяется в расспросы, которых я жду. Вовсе нет. Он, блядь, молчит. Так долго молчит, что у меня высыхают слезы. Из-за того, как, пребывая в каком-то оглушенном состоянии шока, рассматривает, так нестерпимо хочется ежиться, что кожа буквально зудит. Разразившись влажным смехом, принимаюсь чесаться, начиная со щек и быстро добираясь до шеи… Егор резко и с какого-то перепугу сердито останавливает. Перехватив запястья, дергает к себе. Врезаясь взглядом прямо в душу, прошивает сумасшедшей энергией. Я бы могла соврать, что это сраный, никому не нужный адреналин. Но нет. Эта проклятая энергия ядерная. Те самые мегатонны в тротиловом эквиваленте, которых я отчаянно жаждала годами. – Скажи мне… – требует чертовски ржавым, посаженным до самой низкой частоты голосом. – Скажи, что любишь меня. Скажи, блядь. Сука, скажи. Шевели языком. Черные глаза так блестят, что, мать вашу, слепят. Дело не в счастье. И даже не в удовольствии. Это самые настоящие слезы. И они, как я ни противлюсь, провоцируют в моих, казалось бы, напрочь пересохших ответное солевое наводнение. – Двигай, блядь, своим языком! Что непонятного?! – орет с такой силой, словно от этих слов зависит его жизнь. – Ты онемела, на хрен?! Какого лешего молчишь?! Отгрызла и сожрала чертов язык, лишь бы не говорить?! Очередные игры затеяла?! – Ты не заслуживаешь моего признания! Не теперь! – Не заслуживаю? – рычит, ухмыляясь. – А Милька бы сказала! Рявкаю от ярости и трескаю его по роже, пока не затыкается. – Никто не держит тебя здесь сейчас, понял?! Уматывай! Мра-а-азь! – крою, срываясь на хрип. Вдох. Выдох. Вдох. И на бешеной скорости палю: – Думаешь, я просто так игнорила тебя? Показательно? Я, блядь, не знаю, где я ходила! Было настолько больно, что эти чувства выключили меня! ВЫ-КЛЮ-ЧИ-ЛИ!!! Два гребаных часа просто выпали из жизни! Я не знаю, где бродила! Не знаю, куда подевалась моя обувь! Отсюда, чтоб тебя, ожоги на ногах! Мне больно! МНЕ, СУКА, БОЛЬНО!!! Ты, блядь, просто не представляешь, каково это! Не представляешь! Дерусь с ним, чтобы соскочить и уйти. Плевать на все уже. Но он не пускает. Снова и снова перехватывает мои руки, пока не фиксирует, прижимая так крепко к себе, что трещат кости. – Ты не можешь думать, что я не представляю… – выдыхает, и я резко стыну, потому что не узнаю… Не узнаю голос, который, казалось бы, слышала всяким, под воздействием самых разных эмоций. Не узнаю. – Я чувствую твои слезы, твою злость и твою боль всем своим телом, Филатова. Под моей кожей по всей площади полыхает адский огонь. Мне, блядь, жаль. Я клянусь тебе, что мне, блядь, жаль. Клянусь. Можешь смеяться. Я хочу, чтобы ты смеялась. Даже если после ты переиграешь все, выставив меня, сука, полным дебилом. – Я не буду смеяться, Егор… Ты еще не понял??? Ты так и не понял! Я не могу! Не могу! После этого крика между нами образуется тишина, затянутая чувствами, которые невозможно продохнуть, сколько бы подходов ты ради этого ни затевал. Ярость, страсть, стыд, любовь, жалость, тоска, боль – все это словно радиоактивные частицы, остается на неопределенный отрезок времени, посекундно разрушая, но, увы, не убивая саму суть. ---------- Эпизод сорок седьмой: Танцы в аду. Эпизод сорок седьмой: Танцы в аду. Есть такое высказывание… Бог никого в ад не отправляет. Мы идем туда сами. Истина. Я, блядь, добрался. Я, сука, на месте. Факт. Не судьба ведь меня сюда привела. Не выданный при рождении крест. Свои собственные, принятые на гребаном импульсе, тупые решения. Магнитик кому-нибудь захватить? С ухмыляющейся рожей дьявола или групповым кадром, где грешники жарятся в котле? Есть еще черти с вилами. Выберусь, отвечаю, довезу. Оставляем заявки. По ночам в нашем пятизвездочном аду самая убойная развлекательная программа. Хули. Курирует же главная фурия – А.Г.Н.И.Я., хрен бы с ней, Ф.И.Л.А.Т.О.В.А. Хлебнув горького, будто это и не кофе вовсе, а смыв из старой пепельницы, напитка, слежу за движениями невъебически роскошного тела под сверкающим нимбом. Формы, повадки, загашенный животной сексуальностью взгляд… Хоть как ее одень, выглядит как первосортная блядь. Но сегодня особенно расстаралась. Сиськи, талия, бедра, задница, ноги – все напоказ. Слежу и обещаю себе, что недолго ей осталось. Недолго Филатовой ходить. Дай только откинуться… Мать твою, дай знак. Сука. В аду, походу, непопулярна тема брака. Лохи, бля буду. Явно не в курсе, что эти оковы – западня на любого дурака, хоть мелкого, хоть матерого. Сулят и разнообразнейшие муки, и искушение на грехи, и жажду кого-нибудь прикончить. Железно. Мать вашу. Атмосфера сегодня, конечно, ебейшая. Мебель из красной кожи, грубые клепки по ней, черное стекло, бархатные, блядь, бордовые стены… И заливает все это добро кровавая подсветка, усиленная ультрафиолетом. По ушам ездит на раз надрачивающая нервы чисто бордельная музыка, но заключенный здесь «честной» народ, не желая уходить на покаяние, даже когда жопа уже по полной горит, называет ее «эротической». Идеальный, сука, вайб. Аккурат под мое взорванное состояние. Как Филатова только нарыла это место? В каком-нибудь даркнете? Перевожу дыхание и делаю следующий глоток бормотухи. Не бухаю же. Месяц в завязке. С того самого дня. Только курю много. Здесь дымить нельзя – типа этому злачному местяку еще можно нанести какой-то урон, – так я яростно жую спичку. Жую, не снимая с прицела Филатову и опездола, которому сегодня предстоит рихтовать харю. У самого, к слову, кабина четвертую неделю сырая – в ссадинах и кровоподтеках. Не заживает, потому что в аду я каждый день дерусь. Немезида же, зная, что полезу, спецом выбирает самого крепкого, прежде чем позволить рядом с собой танцевать, чтобы мне, сука, не было слишком легко. Легко, блядь… Это слово из ее лексикона. Я, к хуям, забыл, как оно ощущается. Забыл, каково нормально спать, без кипятка в венах и фейерверков под кожей бодрствовать. У меня на нервяке развились такие неустойки, что, кажется, круглые сутки в режиме одуряющей маниакальной фазы варюсь. С хера ли им никотин не катит? Без него воздух в пошлом гадюшнике настолько плотный и тяжелый, с примесью алкогольных паров, удушливых духов и еще какой-то пряной дряни, что аж мутит. Но дышу я натужно, конечно, не поэтому. Из-за злобы, гребаной ревности, взвинченных, но неудовлетворенных желаний и ебучей тревожности. Потянув новую дозу кофе, ловлю момент, когда Немезида настукивает пальцами по дисплею телефона, и сразу же перевожу взгляд на свой мобильник. Он вспыхивает. Агния Филатова: … Сердце ускоряется, принимаясь отбивать мне легкие, дабы напрочь лишить возможности дышать. В ушах синхронно встает шум, перекрывающий музыку. По артериям открываются новые точки пульса. Ебалось бы оно все в рот. Мы, блядь, нарыли дополнительную скважину крови? Уже можно договариваться, чтобы сдавать за бабло? Сколько литров потянем? Чертовы пальцы дрожат. Это вообще норм реакция. Сука, стабильная. Мне давно пора к неврологу. На пожизненное. Но я пока с тем же сроком торчу в аду. Егор Нечаев: Че? Отправляю и вскидываю взгляд. С пылающей рожей не только ее реакцию проверяю, но и в целом границы. Надо же следить, чтобы мудень ближе допустимого не полез. Филатова тычет мне фак. Формулировка, видать, не зашла. Упорно ждет расшаркиваний. Будто мало того, что я, как пес, на коврике у ее кровати почти месяц сплю. Даже припаренным предкам примелькался. По утрам со стояком по их дому почти свободно хожу. Нет, вначале они, конечно, орали как резаные, из раза в раз натыкаясь на меня в спальне младшей дочери. Невзирая на то, что мы через Яна с Юнией вот-вот породнимся, ни в какую не принимали, что нам с Агой можно вместе валяться. Потом как-то сдулись и притихли. За сексом или чем-то таким же ни разу не застали… Ага, сосать. Это вообще не про нас. Немезида меня даже на кровать не всегда пускает. Короче, теперь Николаич возникает, только если надолго занимаю ванную. Агния Филатова: Потанцуй со мной. Меня аж в жар кидает, когда понимаю перспективы. Маячит же шанс прикоснуться к ней. Верняк, прижаться вплотную. Да если даже не вплотную, по нынешним меркам это охуеть какие преференции… Блядь, нет. Нет. Она просто на приколе после своих долбаных коктейлей. Хочет посмотреть, как я по щелчку сорвусь с места и понесусь к ней, виляя хвостом. Хер там. Разбежался. То, что я хочу быть с ней, не сделает меня чемпионом по проебанной гордости. Берега пока еще есть. Егор Нечаев: Нет. Отправляю не сразу. Пару секунд держу палец над экраном. Чисто идиот, сука. Взопревший на лютом перегрузе, как та самая шкура после бешеного кросса. С психа шлепаю по стрелке и снова подрываю башку для оценки ситуации. Еб. Новый фак от издевательски покачивающегося нимба выхватываю. А к нему мечущие молнии взгляд. Усмехаюсь, чтобы не выдать, как в моменте ведет. Сердце же впадает в какую-то сраную панику. Агния Филатова: Уверен? Я, сука, ерзаю. Резко смахиваю собравшуюся на затылке влагу и нервно похрустываю шеей. Глядя на зазнобу исподлобья, свирепо таскаю ноздрями воздух, опаляя на усердии слизистую. В порыве притупить хотя бы физику, заливаю в рот кофе. Остывшим он прям максимально мерзкий, но кропаль спасает. Егор Нечаев: Не раскручивай меня. Знаешь, чем чревато, если я рвану. Немезида бесится. Я не только вижу это, но и чувствую. Агния Филатова: Хах. Не льсти себе. Проблемы возникнут, если рвану я! За ребрами дольше держится спазм и сильнее лупит на расширении. Но я, конечно, терплю. Егор Нечаев: Закругляйся, короче. Я домой хочу. Еще этого твоего месить… Время. Она не задерживается. Сразу бьет. Агния Филатова: Езжай, раз так хочешь! Я тебя не заставляю ходить за мной по пятам! Бесцельно скользнув по дивану, хапаю чашку и опустошаю до гущи. Следом сердито почесываю подбородок и тарабаню пальцами по столу. Сука. Подозвав официантку, прошу принести еще кофе. – Камила… – читаю с бейджа. – Одну всажу, не смертельно? – трясу пачкой Парламента. – Кэш накину. Она мнется, но в итоге кивает. Криво усмехнувшись, подмигиваю в знак благодарности. На слова ресурса не хватает. Откинув пожеванную спичку, пихаю между губ сигарету, подкуриваю и жадно, будто неделю воздерживался, всасываю дым. Агния Филатова: Знаешь что, Нечаев! Сердце переходит на сплошные удары, забывая нормально сокращаться. И дело, ясен хер, не в никотине. Агния Филатова: Может, хватит друг друга мучить?! Егор Нечаев: Может. Давай поебемся. Вваливаю это предложение небрежно, тупо отбиваясь. В какой-то момент эмоционального истощения реально вытягиваю на похуях. Но стоит нам с Немезидой срезаться взглядами… Бля-адь… Воздух в клубе прошивает такими энергиями, что не загрузиться по новой просто нельзя. Вгоняем друг в друга чувства, как копья. Я – ей между глаз. Она мне – в грудину. Агния Филатова: ????? Пара быстрых затяжек, и исправляюсь. Егор Нечаев: Выходи за меня. Агния Филатова: Прелестная у тебя автозамена. Оставляю без комментариев. Стараясь не дергаться, мрачно наблюдаю за тем, как Немезида двигает к бару. Мудень, ясное дело, тянется за ней. Только что из штанов на радостях не выпрыгивает, когда Ага соглашается, чтобы он заплатил за какое-то пойло. Сука-а-а. Меня вымораживает, когда за нее кто-то башляет. Она, мать ее, в теме. В теме, блядь, потому и позволяет. Я, сука, хуй знает, какими усилиями остаюсь на месте. Затрамбовав окурок, принимаюсь за принесенный официанткой кофе. Агния Филатова: Может, ты тем и держишь, что не даешь вытирать о себя ноги, но я все равно буду пытаться это сделать. Скалюсь. Чисто чтобы дать какую-то реакцию, прежде чем справлюсь с тем, что реально бомбит. Егор Нечаев: В этом и проблема, не думаешь? Меняй тактику. Агния Филатова: Может, когда-нибудь и поменяю. Ищу ее взглядом. Считываю, чтобы понять. Но она обрывает. Не допив чертов коктейль, возвращается на танцпол. И этот ебаный мудень, разумеется, петляет следом. Все, на хер. Харэ. Поднимаюсь и в четыре шага режу расстояние, чтобы отсечь Немезиду от толпы. – Могу облапать, – давлю это предупреждение ей в ухо и, вцепившись руками в бедра, без возражений беру в оборот. – Дрожу от голоса до волоса. – Чувствую, нах. Едва прижимаюсь к ее заднице, тело, сука, такими мощными судорогами хапает, что аж, к чертям, дыхание теряю. Сердце, лупанувшись с разбега в ребра, стекает дробной пульсацией от места столкновения до самого низа живота. Паху тоже достается – не менее жесткая, будто осколочная крошка летит. Яйца подпекает. Ну, а хули… В аду же. Еб вашу. Еб. ---------- Эпизод сорок восьмой: Резонанс Шумана. Эпизод сорок восьмой: Резонанс Шумана. Стоя перед зеркалом, я без спешки снимаю украшения – серьги, цепочки, кольца, за ними браслеты… Сразу же раскладываю по ячейкам органайзера в одном из выдвижных ящиков туалетного столика. Металл совсем тихо звякает, но этих звуков достаточно, чтобы внутри меня пошли глубинные колебания. Словно мне действующих мало. Последние недели мое тело ведет себя как недообследованный объект, внутри которого, под каким углом ни смотри, разворачиваются аномальные процессы по формированию электромагнитных волн сверхнизкой частоты. Почему Шуман не выдвинул предположения, что подобное возможно не только в масштабе планеты – между поверхностью Земли и ионосферой? Почему другие не доперли, что человеческое тело тоже может быть резонатором, возбуждающимся от неуловимых внешних сигналов и поддерживающим постоянную внутреннюю пульсацию? В конце концов, мы гораздо сложнее, чем пишут в учебниках. Мы – скопления атомов. Космическая пыль, организованная в миллиарды клеток, способных не только дышать, делиться и синтезировать белки, но и принимать энергию внешнего мира, переводя ее во внутреннее электричество, из которого позже рождаются эмоции, чувства, желания и… мощные гормональные всплески. Господи… Я так накалена, что сама себя боюсь. Следующий шум, усиливающий вибрации внутри меня, доносится со стороны улицы. Сердце моментально, словно радар, ловит этот сигнал и откликается резким ударом, а уже на втором сокращении переводит в аварийный режим все остальные системы. Задвинув ящик, ловлю в зеркале отражение, чтобы отрепетировать нужную гримасу. Гримасу невозмутимости, разумеется. Когда на балконе появляется мужской силуэт, лишь губу слегка покусываю. Ну и относительно глубоко вдохнуть успеваю за мгновение до того, как Нечаев смахивает занавеску и шагает в спальню. Он давно перестал чувствовать себя здесь чужим. Вламывается с таким видом, будто ходить через балкон – для людей обычное дело. Будто он, блядь, здесь живет. Черт. Черт. Черт. Живет, конечно. Каждую ночь спит. Ненавязчиво пересекаемся взглядами. Делаем вид, словно все вообще норм. Но конфронтация неумолимо растет. Из-за гребаного скачка напряжения мой организм производит катастрофическое количество электричества, множит выработку тех самых гормонов и выводит из строя абсолютно все реакции. Я уехала из клуба на такси. Нечаев по этому поводу не то чтобы злится… Но явно недоволен. На губе свежее рассечение, а у глаза – там, где дергается нерв – счесана кожа и уже проступает багрово-синий след. Дрался, значит. Невзирая на то, что сегодняшний счастливчик почти сразу отлип, едва увидел, как мы танцуем. Чему я удивляюсь? Это же Егорыныч. Не оставит он без пиздюлины, если кто-то хотя бы попытается сунуться. Порой кажется, и за мысли колошматит. Чтоб его… Отстаивает свою территорию. Дело вовсе не в ревности. И даже не в том, что впечатлить меня желает. Просто считает подобное необходимостью. Варвар. Вроде и дает мне некую свободу, но постоянно находится рядом. Перманентно держит на контроле. Регулярно кого-то казнит. Я давно не бешусь из-за того, как Нечаев по-хозяйски рассекает по моей спальне и скидывает на туалетный столик, нарушая фэн-шуй и элементарный порядок, свое барахло: тяжелую связку ключей, телефон и затертый бумажник с торчащим из него баблом. Он, походу, думает, что мраморная подставка там именно для этого. Я уже задолбалась каждый день протирать ее антисептиком. Но нет, не злюсь. Даже, когда на подставке оказываются снятые Егором браслеты. Сглотнув слюну, я обхватываю себя руками и якобы раздраженно смотрю на то, как он, резко дернув пальцами горловину, стягивает футболку. Швыряет ее в угол у двери с такой уверенной целенаправленностью, словно видит там, черт бы его побрал, корзину для грязного белья. Туда же, естественно, отправляются и джинсы. Стоило бы отвернуться, демонстративно напоминая, насколько он мне, блин, безразличен… Но я не могу. Резонирую же на повышенных. Еще и алкоголь в крови нехило так гудит. В общем, позорно и алчно рыскаю по шикарному телу Нечаева взглядом, хотя бы зрительно касаясь выпуклых и жестких мышц, к которым, несмотря ни на что, испытываю скотское вожделение. Натягивающий боксеры член тоже не миную. Че-е-ерт… Он у него будто вырос еще. Этот процесс когда-нибудь остановится? Пора бы! Или зависит еще и от состояния? С Ломоносовой тоже так агрессивно стоял? Блядство. Слишком бурное воображение – мое проклятье. Смотрю на него и вижу целиком, без одежды. Нет бы продолжать визуализировать, как все происходило с мышью… Думаю просто о нем. В отрыве от всех. Неважно, в скольких ртах и между чьих ног он успел побывать, скоро станет моим. Станет же? Тайно, но адово сильно горю. Мурашкам, разумеется, не по нраву сидеть в полыхающей хате. Всей толпой высыпают наружу, не заботясь, что их засекает наш главный враг. Угодив в силки Нечаевского взгляда, не задерживаюсь. Сходу обрываю контакт и, гордо вздернув голову, отворачиваюсь. Дверь тихо хлопает. Егор уходит, чтобы принять душ. Минут десять мне спокойно и одновременно неспокойно. Знаю, звучит как бред. Я так и не решила, что хуже: когда Нечаев рядом или когда его нет. Вроде не суечусь. Размеренно стираю с лица косметику – чем не медитация? А сердце, один черт, покоя не дает. Мечется по груди. Просится наружу. Я вся расшатанная. Неуправляемая. Каждой нервной клеткой к Егорынычу тянусь. Психике давно похрен на гордость и даже на последствия опрометчивых поступков. Нет мотивации. Цели тоже не вижу. Точнее, она не совпадает с действиями. Как в таком состоянии играть роль глыбы? Из душа Нечаев возвращается так же молча. Разгоряченный, с влажными волосами. Вашу мать, блядь… От него обалденно пахнет! Чистотой, жаром, плотным мужским возбуждением и, конечно же, горечью. Я зависима от этого запаха. Как же трудно держать дистанцию! От проклятого желания аж глаза слезятся. «Это все алкоголь…» – говорю я себе, сбегая в ванную. Кого-то под градусом тянет на курево, а меня на Нечаева. Подумаешь, проблема… Моя воля сильнее. Вот возьму и даже трогать себя, думая о нем, не буду! Не буду! Могу терпеть! Но красивую пижамку в виде топа на тоненьких бретелях и коротеньких шортиков с разрезами до самого пояса, в которых при каждом неловком движении мелькают стринги, зачем-то надеваю… Чую, не будь в доме предков, трусы бы вовсе не надела. Такая вот дура. Что мы выкинем в Киеве? Все решено ведь… С сентября будем жить вдвоем. Все согласились. Мама с Миланой Андреевной даже катались вместе в столицу, чтобы подготовить снятую для нас с Егором квартиру. Дичь, правда? А это реал! Отношения между нашими родителями наладились в начале этого месяца, вскоре после того, как мы с Егором разбились в пух и прах. Нечаевы просто засватали Юнию. Так вот. Ян Романыч созрел. Эх… Я за сестру, конечно, рада, но не до конца. Зависть от того, что она первой в клан Нечаевых войдет, покоя не дает. Да и само торжество пробрало сильнее, чем я ожидала. Все Нечаевы пришли. Даже чертов Боди-уроди. С караваем, тортом, золотом, цветами и прочими дарами. Еще и очень душевные слова Ю сказали. И Роман Константинович: – Неважно, как вы относитесь к нам, и к Яну в частности. Дети свой выбор сделали. Они создадут семью, согласны вы с этим или нет. Вопрос, принимаем ли этот выбор мы, вообще не стоит. Но мы с женой и всеми моими сыновьями принимаем, потому что не хотим потерять сына и брата. И Милана Андреевна: – Мы пришли сюда не за невесткой, а за дочкой. Бог своих не дал, но наградил сыновьями, через которых мы рассчитываем добрать в полной мере. Не представляешь, сколько мы тебя ждали. У меня аж сжалось все. С трудом продохнула. Даже сил злиться на Егора не осталось, хотя он выбесил миллион раз, притащив мне букет. Я отказывалась брать. Утверждал же на выпускном, что никогда от него цветов не дождусь, так и пусть! Пусть! Но он обставил все, словно из-за сватанья Ю вынужден подарить. Мол, каждой Филатовой положен букет. Ян вручил Ю, Илья маме, а он – мне. Подлец. И все равно я все еще хотела за него замуж. Адски хотела. Сразу после сватанья был день рождения Ильи, и наши родители, получив приглашение от Нечаевых, кажется, окончательно растаяли. Нет, Егора в моей спальне они долго видеть не хотели. Но он был настолько настырный, что не уходил, даже когда кто-то из них орал. Нагло курсировал по нашей квартире от моей спальни до ванной и обратно. Всегда здоровался и, если требовалась помощь, сразу включался. Розетку починить? Не вопрос. Вынести в подвал банки с закатками? Первый. Комод собрать? Да легко! Мебель подвинуть? Говорите куда. Стойко сносил их лекции, допросы с пристрастием, нравоучения и дикую философию. А еще педагогические сплетни: кто у кого в гимназии часы оттяпал, кто с кем шашни крутит и, самое смачное, у кого говеннее дети. А потом… В одно утро, разбудив нас, мама просто позвала его завтракать вместе со мной. Вернувшись в комнату, чересчур большое наслаждение испытываю из-за затяжного взгляда Нечаева. На нервах даже дверью громче, чем следует, хлопаю. Тут же мысленно молюсь, чтобы папа не приперся. А то ведь начнутся беседы на полночи. Слегка покачивая задом, сама себя в зеркале разглядываю. Улыбаюсь тоже себе, хотя хочется Егору. Тяжело выдохнув, хватаюсь за крем. Не меньше чертовой минуты трачу, чтобы тщательно вбить подушечками пальцев в кожу. Когда берусь за лосьон для тела, Нечаев, фыркнув, подает голос: – Харэ уже. Идем лучше что-нибудь сожрем. Я зверски голоден. Заблаговременно прищуриваюсь и только потом разворачиваюсь, чтобы не поплыть слишком сильно, когда увижу его развалившимся на гребаном лежбище. Егорынычу, походу, вообще пофиг, на чем спать. Первые ночи прям на ковре храпел, только одну из подушек у меня забрал. Потом мама, сжалившись, организовала ему спальное место на огромном надувном матрасе, который, к слову, в первую же ночь пробил когтями кот. Но Нечаева это не расстроило. Просто чаще подкачивать стал. Бывает, проснусь среди ночи, он по спальне с насосом шатается… Ахтунг. – Я так поздно не ем, – бросаю зло. Из-за него у меня под пупком вечный узел. Навязалось там столько, что решись я даже на операцию, руками хирурга не распутать. Тянет и тянет, вызывая боль и лихорадочный мандраж. – Зато бухаешь, – отвешивает гад. Встает и снова зовет: – Пойдем, говорю. Пора закусывать. По интонации звучит чуть грубее. Но смотрит так, что кажется, сожрать намеревается меня. ---------- Эпизод сорок девятый: На медленном огне. Эпизод сорок девятый: На медленном огне. – Пюре или булгур? – спрашиваю, уткнувшись взглядом в холодильник. Стараюсь звучать резко, даже грубо, хоть и приходится сохранять относительную тишину. Я, блядь, понятия не имею, зачем я вообще его обхаживаю! Он такого внимания недостоин! И вообще… Должен думать, что я ничуточки, ни на грамм, черт бы его побрал, не оттаяла. – Мм… Пюре, верняк, – мычит Егор и зачем-то встает рядом, задевая грудью мое плечо. Наша кожа в курсе, что делать. На первом же контакте шарашит током. Аж волоски вздыбливаются! С треском вибрируя, принимают сформированную энергию и передают глубже. Туда, где без того люто пульсирует. Я вздрагиваю и с шипением отстраняюсь. По мускулистому, безбожно великолепному телу Нечаева тоже вполне заметная дрожь бежит. Местами на смуглой коже даже красноватые пятнышки проступают. И тем не менее он ухмыляется. – Что смешного?! – гаркаю, словно взбесившаяся хабалка, сторонясь его, как прокаженного. – Нравится, как ты дымишь, – хрипит этот мужлан, на изи уничтожая звуками своего проклятого голоса еще сотню моих нервов. Я закатываю глаза. Он же тупо залипает на моем лице. В основном, на губах, конечно. Не знаю, как именно они выглядят сейчас, но есть ощущение, что я снимаюсь в порно, а он это порно смотрит, чтобы… Делаю вдох, чтобы переключить внимание Егора ниже. Когда моя грудь приподнимается и показывается в кружевном вырезе топа до ареол, его скулы становятся бордовыми, а в глазах вспыхивает безумие. Твою ж мать… У самой живот скручивает до боли. С трудом терплю, дожидаясь, когда кровь дойдет до прелестных Нечаевских ушей и, задействуя придыхание, невинно интересуюсь: – К пюре котлеты рыбные или обычные? – Без разницы, – цедит сердито. Допер же, что снова вхолостую дразню. Почти вся правая сторона печет – слишком близко к источнику гребаного тестостерона стою. Но я вновь вскидываю взгляд, лукаво смотрю этой мрачной глыбе в лицо и ехидно улыбаюсь. – Греть будешь сам, – ставлю перед фактом, прежде чем взять нужные контейнеры. Захлопываю холодильник и направляюсь к столу. Вроде у обоих порядок с координацией, однако, чтобы безопасно разминуться, приходится потоптаться и совершить несколько нелепых и совершенно лишних движений. Из-за этого злюсь – на себя и на Нечаева. Уже у стола суховато добавляю: – Микроволновкой не пользоваться. – Почему это не пользоваться? – сипло бубнит над моей головой. Я, черт возьми, не знаю, как его выдерживать. Прикол, что ли, регулярно доводить меня до исступления? Еще немного, и я просто взорвусь! Пихнув через кухонное полотенце в грудь, заставляю отойти. Хорошо, хоть штаны перед выходом из спальни надел. Впрочем, о чем я? Это что-то меняет? Член Егорыныча, один хер, палится, как украденная в магазине палка сервелата. Я не люблю колбасу, но бугрище беспощадно примагничивает взгляд, словно я охрана, которой положено обыскать этого бычка. Ох, как бы хотелось дать ход рукам… Так, стоп! О чем я вообще? Куда меня, черт возьми, несет?! Боже… – Потому что она слишком громко пищит, – поясняю, сильно надеясь на то, что не краснее Егора сейчас. – Разбудим родителей, до утра с их разговорчиками не разгребемся. – Лады. Выдвигаю ящик, чтобы он взял сковородку, и он хватает самую большую. Я помалкиваю. Просто наблюдаю, пока он не уточняет: – Я могу всю эту картошку съесть? Расширяю глаза в удивлении. До хрена же! Но киваю. – Да. Можешь, – говорю отрывисто. – Тебе мама ничего не скажет. Нечаев странно подергивает губами и важно рисует бровями какие-то угрюмые волны. Зная его, предполагаю, что сдерживает улыбку. Интересно, конечно, чем она вызвана, но не расспрашиваю. Молча смотрю, как он включает газ, ставит на конфорку сковороду и вываливает в нее сначала содержимое одного контейнера, затем второго – с котлетами, подливает водички и осторожно разбивает лопаткой пюре, давая жидкости распределиться по всей площади. Вскоре кухню заполняют запахи, на которые мой желудок неумолимо отзывается, подавая примитивные сигналы sos. У Егора, разумеется, аппетит тоже разгуливается. Направляя в мою сторону взгляд, с определенным возбуждением интересуется: – А компот есть? – Есть. У мамы всегда есть. Достаю из холодильника не только графин, но и контейнеры с салатами. Нечаев сырые овощи не жалует, а значит, внутри меня начинаются торги: покушать, не покушать. «Нет, я не буду», – говорю себе уверенно, оставляя все на столешнице ближе к Нечаеву. Он хлещет компот прямо из графина. Не видит папа… А мне что? Я не возражаю. – Кстати, твоя мама писала днем, – роняю, вроде как, между прочим. – Интересовалась, когда ты появишься дома. – Че? Зачем тебе? – хмурится. – Я постоянно на связи… – как будто размышляет. – Да мы говорили сегодня раза три! – Думаю, она переживает, что ты доставляешь нам неудобства. Он тут же цепляется, врезаясь при этом взглядом: – А я доставляю? Пожимаю плечами. – Походу, мама с папой решили, что это своего рода обмен. В традициях Нечаевых. Забрали дочь – отдали сына. Наверное, неудобно тебя реально выгнать. Может, жалко. Все-таки они педагоги. Любят малышню. Чужих детей, как говорится, не бывает. – Ха-ха, – отзывается резко и, конечно же, без смеха, орудуя лопаткой в сковороде и сводя меня с ума. Едой и своим чертовым телом. Комбо. После алкоголя особенно тяжело. – Малышню, блядь… Очень остроумно, Филатова. – Я знаю. Ты фанат моих шуток. – Я, блядь, вечный фанат. – Говорю же. – Был бы способ временно отключать некоторые твои функции… – Чего?.. – обижаюсь, потому что от него заявление о каких-то недостатках в себе никогда не потерплю. Должен любить меня полностью! – Слушай, короче, давай как-то быстрее, – подгоняя, я фыркаю. – Мне завтра в офис, помнишь? – Помню, – отбивает Нечаев, в очередной раз распанахивая меня взглядом откровенного недовольства. – Слушай, ты достал, ясно? – бросаю уже разъяренно, хотя, ясное дело, ссориться здесь и сейчас не намерена. – Когда я в кадре или на подиуме, тебя корежит, мол, разглядывают все кому не лень! Про твои загоны насчет домогательств, насилия и прочей херни сейчас промолчу! Но, блин… Что не так с офисом?! Это обычная работа! – А ты, блядь, типа не понимаешь? – рычит столь же тихо. Из-за сдерживаемого в рамках шепота бешенства местами аж задыхается и переходит на чрезвычайно глухие ноты. – Тебя в этом офисе точно так же, как и на сцене, глазами жрут. Как ни зайду – в приемной два-три мудака. Сука, прям аншлаг. Только, блядь, не к Яну все рвутся. Тупо с тобой пиздят. – Ха! – бахаю я, сама не понимая, что в этот звук включаю: радость из-за того, что он так ревнует, или раздражение. Наверное, все вместе. Бомбит же! – Я красивая. А еще умная… Сам говорил! Конечно, людям интересно со мной… Приятно… – улыбаюсь, почти наслаждаясь ситуацией. Глаза Егорыныча, хоть и черные, напоминают хирургический лазер. Не просто жгут… Вспарывают. Если не тело, то душу точно. – На любой работе так будет. Да вообще везде! Я пользуюсь спросом! Я всегда востребована! Готовься, короче, ненаблядный! Офис отпадет – начнется учеба… Меня всегда будут хотеть толпами! Он хватает меня за локоть, чтобы резко подтянуть к себе. Сталкиваемся сначала носами, а после дыханием… Боже мой, оно реально как пар! Но проблема все же не в нем, а в сумасшедшей энергии, которая клубится вокруг, молниеносно затягивая нас в вихрь. – Пустил. Сейчас же, – приказываю ледяным тоном, желая лишь одного – напомнить себе и ему, что на контакт у нас нет разрешения. Нечаев какое-то время играет желваками, но по итогу разжимает пальцы и отступает. Я пулей вылетаю из кухни и несусь в ванную. Закрываюсь на все замки, кидаюсь к раковине, шлепаю по смесителю и, подставляя под струю руки, принимаюсь хлестать себе холодной водой в лицо. Она попадает на пижаму и быстро пропитывает ткань, но мне плевать. Повторяю манипуляции бессчетное количество раз, пока уничтожающий тело жар не сменяет дрожь. Только тогда закрываю кран. Вцепившись в раковину еще какое время стою. Промежность режут какие-то судороги. Мне приходится сжимать бедра, практически закидывая ногу на ногу, как если бы пыталась сдержать мочеиспускание при полном пузыре. Жмурюсь. Не дышу. И так сильно закусываю губы, что во рту появляется кровь. С офисом выгорело совершенно случайно. В первых числах августа Ян обнаружил, что его секретарь подменила принесенный Юнией документ, и, естественно, недолго думая, уволил ее без необходимости отработки. Без помощницы он, как руководитель, оставаться не мог. Ждать, пока найдут кого-то нормального – тоже. Вот он и предложил мне. Буквально на месяц. Знал же, что у меня впереди институт и вообще другие планы. Предложил хорошую сумму, а к ней еще и «безлимитку» на офисные луки. Я дура, что ли, чтобы отказываться? Что одежда, что деньги никогда лишними не бывают. А с обязанностями секретаря я, несмотря на страхи Ю, вполне справляюсь. Чтобы следить за расписанием директора и корректно впихивать в него важные встречи – много ума не нужно. Ну, в первые дни чуть косячнула, с кем не бывает? Мелочи! Уже сейчас, спустя три недели, я там все, как Богинюшка, курирую. Не придерешься. Правда, Яна частично не было – летал с делегацией в Японию. Но все же… Я молодец! Успокоившись, привожу себя в порядок. Во всяком случае, снимаю мокрую пижаму и вытираюсь. Чистой одежды в ванной нет, так что закутываюсь в полотенце. В нем и выхожу. Из кухни минимальный шум доносится… Просто что-то шкворчит. «Боже мой… А ка-а-ак пахнет!» – стону я мысленно. Мучительно. Живущая внутри меня бесовщина спорит, чего я больше хочу: Нечаева или котлет… Как бы там ни было, знаю ответ. Но брать на себя роль царя Соломона не собираюсь. Пусть гадают. Может, подерутся и поубивают друг друга. Заскочив в спальню, только свежую пижаму натянуть и успеваю. Расчесываю волосы, когда заходит Нечаев. Он несет перед собой поднос с двумя тарелками еды, одна из которых с салатом, и парой стаканов компота. Переглядываясь, прошиваем друг друга разрядами, но молчим. Егор оставляет мою порцию на тумбочке у кровати и спокойно марширует со своей к матрасу. Уже понимая, что не смогу отказаться от позднего ужина, небрежно предлагаю: – Может, фильм посмотрим? – Не против, – отпускает, подхватывая мой пофигистический тон. ---------- Эпизод пятидесятый: Анатомия. Эпизод пятидесятый: Анатомия. Кровать напоминает мне доску Садху – ту самую, утыканную гвоздями. Вот на ней я, прижав ладони к животу, и лежу. Даже подушки и плед, который я то натягиваю, то снова спихиваю, не делают эту пытку мягче. Мы с Нечаевым не спим и находимся в опасной близости. Он в радиусе действия моего внутреннего радара, я – в зоне его поражения. Все потому, что матрас пришлось сдвинуть параллельно моей кровати, чтобы он видел телевизор. Пока ели, еще относительно терпимо было. Не настолько напряжно. А потом… Стены стали сужаться, воздух – уплотняться, тело – раскаляться. Середина ленты, а я на пике. Кожу покалывает, мышцы ломит, в горле першит… И вообще – дико жарко! Я без конца пью воду, пытаясь тушить внутренний огонь. Нечаев тоже пьет. Из той же бутылки. Мы ее почти прикончили. Знаю, было бы легче, если бы не смотрела в его сторону. Но, блядь… Здравый смысл рядом с ним всегда страдает. Освещение меняется согласно происходящему на экране: комната то тонет в темноте, то озаряется вспышками… Я же то и дело пялюсь на Егорыныча. Он лежит на спине, закинув руки за голову. С неподдельным интересом тупит в экран. Мне только в плюс. Беспалевно любуюсь профилем. Его скулы горят, ресницы подрагивают, губы большую часть времени остаются приоткрытыми – я почти уверена, что ему тоже жарко. Временами он их, конечно, поджимает. Аж челюсть массивнее и жестче становится, все линии лица заостряются. После, как правило, дергается кадык. Затем вздымается грудь и оживает весь рельефный каркас тела. Даже спрятанному под штанами инструменту психологического давления дают ход. Господи, так и манит. Вздрагиваю, когда Егор, приподнимая руками голову, вдруг поворачивается. Твою ж мать… Ловит меня за подглядыванием, но после секундного замешательства делает вид, будто ничего кринжового в этом нет. – Это тот же чувак, которого в самом начале в том диком обряде крутили? – спрашивает, кивая на экран. Заливая мою кожу смущением, организм, вероятно, использует всю доступную палитру красок. Безжалостно. И то, что вокруг полумрак, вряд ли скрывает это от Нечаева. Громко прочищаю горло. Упираюсь ладонями в матрас и подтягиваюсь выше в надежде, что в сидячем положении смогу свободнее дышать. – Откуда я знаю? – выпаливаю раздраженно. – Они тут все на одно лицо. Еще наряды эти… Егор снова смотрит, задерживает взгляд, и гвозди подо мной превращаются в тлеющие угли. – В ритуале чувак был голым. – И что? – Я думал, тебе такое заходит. – Обнаженка??? Совсем обалдел? – голос не повышаю, но гневных ноток в нем явно становится больше. – Я про историю, злюка. Тебе же нравится вся эта старина. Я бурно выдыхаю, перестраиваюсь и, по итогу, чуть-чуть сдуваюсь. – Этот шлак рядом с историей даже раком не стоял. Нечаев ржет и совершенно спокойно заявляет: – А по мне – норм. Атмосфера есть, и заебок. – Тебе все норм. Ты же неразборчивый, – расхожусь я. Но говорить совсем прямо пока не решаюсь. Проявляюсь через фильм: – Герой какой-то дебил! Любит эту рыжую, но ни черта не сделал, чтобы быть с ней! – У тебя, блядь, все так просто, я хуею, – огрызается Егор, понимая, что дискуссия затрагивает личное. Лицо снова становится серьезным, а голос – твердым. Но он не подрывается, чтобы вступить со мной в настоящий спор. Даже руки из-под головы не вынимает. Продолжает таращиться на экран. – Не все можно бросить ради телки. На герое долг. Он защищает свой народ. – Ха! И кого, скажи на милость, он защитил? Деревня разрушена, все поля сожжены, скот убит… Он просто лох! По максимуму. Тупее я, вероятно, еще не встречала. Нечаеву мои слова явно не нравятся. Скашиваю взгляд, в этот раз это выглядит так, словно мне удалось пробить сквозь какую-то броню и задеть по-настоящему важное. – Подобные набеги для них – постоянка, – чеканит после небольшой паузы. – Кто бы ни правил, это нереально остановить. – Да он сам их спровоцировал! Начал мстить за отца – о-го-го, какой! Кинг-конг! Бойтесь все! Развязал,придурок, войну, не имея ресурсов, чтобы ее выиграть! Еще одна весна – всех положат, увидишь! Может, этот трус-недоумок и останется… Нужна же драма! Вот покажут его в конце на пепелище вместе с его блеющей, как овца, женушкой… Ну скажи, нормально, да, что он женился? Такое ощущение, что ему просто нравится страдать! А мне смотреть на это противно! – Его народ голодал, – резко обрубает Нечаев. – А у нее были земли, которые дали урожай. Ты, блядь, вообще не прослеживаешь логику? Включи мозг. Сейчас он держит границу и готовит масштабное нападение. – Силами своей бабы! Аллилуйя! Егор поднимается. Садится по-турецки – прямо напротив моей кровати – и, тыча в меня пальцем, жестко раскидывает по своим понятиям: – При чем здесь она? Че ты несешь? Ее войско – теперь его люди. – Очень удобно! – Разумно, блядь. – Он продался! – Че ты чешешь, а? – в низком голосе, словно ток, которому не дают выхода и доводят внутри до замыкания, курсирует ярость. – Продался бы, если бы женился на рыжей, с семьей которой вся заваруха веками мутится. А брак с союзниками – это классика. Если у тебя от злобы провалы в памяти, открой интернет и задай вопрос, сколько таких случаев в истории, бля, было. Некоторые вообще-то умеют руководствоваться мозгами, а не эмоциями, – добивает, постукивая пальцами по виску. – Прикинь? Еще месяц назад я, скорее всего, набросилась бы на него с кулаками. Но сейчас я немного другая. Не настолько радиоактивная. Вечно сомневаюсь и вижу сплошные проблемы. Просчитываю и все меньше действую. – Уж явно не ты, – коротко и ехидно смеюсь. – И не этот недоумок! Не захотел бы мстить, никакой войны бы не было! Нечаев сжимает челюсти. Смотрит пристальнее, чем я бы хотела. Вызывает дрожь. – Хочешь поговорить о чем-то конкретно? Я фыркаю, хотя сердце скачет. – О чем, например? – Например, о нас, – произносит ровно, почти спокойно, не отрывая от меня глубокого тяжелого взгляда. – О нашей войне, которая… Оторвав голову от подушки, подаюсь вниз, чтобы тормознуть: – Нет. Свисаю, волосы рассыпаются… Есть желание склониться еще ниже. Еще лучше, чтобы потянулся он. Жалкие же сантиметры остались! В его глазах горят искры, в моих, я уверена – тоже. Но нет, ни один из нас не двигается. Только сжигаем друг для друга кислород, чтобы дышать общим перегаром, заряженным немыслимым количеством химии. – Ок, – хрипит Егор. – Возвращаясь к фильму… Выключаем или смотрим дальше? – Смотрим, – шепчу я, падая обратно на подушки. – Хочу увидеть, как этого придурка размажут. Нечаев с кривоватой, явно не радостной усмешкой дергает головой. Тянется к стоящей рядом с кроватью бутылке, выпивает всю воду и, жестко сминая пластик, встает. – Покурю, – информирует, на ходу бросая тару в урну. Странно, что соизволил объяснить. Грязная одежда, к слову, так и валяется. Я жму на паузу. Закусывая губы и поджимая пальчики стоп, какое-то время за ним наблюдаю. Эта широкая спина в сочетании с узкими бедрами не оставляет мне шансов. Залипаю, пока Егор не скрывается на балконе. Чтобы зря не маяться, вскакиваю на ноги. Собираю посуду, подхватываю ту самую одежду и выхожу из комнаты. Пару минут на кухне, пару в ванной и как раз вовремя возвращаюсь. Нечаев уже лежит. С телефоном. Меня мгновенно, без какого-либо анализа, охватывает ревность, хоть и слышу, что он тупо видосики смотрит. Может, в них полуголые девки?.. Кто знает! Шагнув через него, заскакиваю на кровать. – Включаем? Или у тебя другие планы нарисовались? – спрашиваю резковато. Он откладывает мобильник, отражая мое нападение одним только взглядом. С его энергетикой этого реально достаточно. Я передергиваю плечами, чтобы стряхнуть разлетевшихся мурашек, и снимаю фильм с паузы. Около получаса следим за событиями молча. Меня даже начинает морить сон – усталость и поздний час сказываются. Но в один момент герой врывается в замок своей бывшей возлюбленной, и я сразу бодряком. Присаживаюсь, подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, покусываю подушечки пальцев… Сердце скачет, пока они ссорятся, раскатывая ультраскоростную трассу от горла до узлового гнезда под пупком. Поцелуй, и меня изнутри скручивает. – Надо же… Никакой гордости… – комментирую сдавленно. Голос выдает с головой. Но Нечаев ничего не говорит. Даже не поворачивается. Спокойно пялится на экран. Обычно я с первых минут могу примерно прикинуть уровень откровенности фильма. Не нужно даже в описание лезть. Но сегодня меня ждет шок. Ничего же не предвещало, и вдруг… Они срывают друг с друга одежду и начинают сверкать непотребством. Гениталиями, в том числе. А после падают на ближайший тюфяк и принимаются самозабвенно трахаться. Со всеми полагающимися движениями, стонами, взглядами, поцелуями… Мы с Нечаевым одномоментно перестаем дышать. А через пару секунд, напротив, делаем это слишком очевидно. Сцена затягивается. Мы вроде не маленькие, чтобы перематывать, выбегать из комнаты или хихикать. Но, блядь, тело так гудит от резко рванувшего возбуждения, что хочется сделать хоть что-нибудь. Егор без конца сглатывает, сдвигается и пару раз поправляет стояк. Торчит он у него – просто дай Боже! Нечаев явно хочет близости. Жестко. Здесь и сейчас. У меня буквально все тело ноет, требуя того же. Особенно больно становится между ног. Там собирается основной жар и со страшной силой пульсирует. Возбуждение выходит из меня во внешний мир. Окутывает всю. Кружит голову. В глазах назревает жжение и следующее за ним наводнение. Кровать подо мной уже просто полыхает. Будучи неуверенной, что смогу оставаться в сознании, отрывисто вздыхаю. Нечаев тут же реагирует. Дернув башкой, шумно тянет ноздрями воздух и накрывает верхней челюстью нижнюю губу. Потом и вовсе поднимается, с несвойственной ему неуклюжестью смахивая на пол телефон. Тот подскакивая, летит через всю комнату прямиком к стене. «Сдается… Первый…» – думаю я. Но триумфа не чувствую. В отключке даже гордость. Еще несколько струн вместе с дыханием рвется. Как же легко было осуждать героиню… Теперь вот собственное тело вынуждает стать беспринципной. – Если хочешь, можем поцеловаться… – толкаю задушенно, лишь бы не позволить заметавшемуся по спальне в поисках телефона Нечаеву уйти. Помимо мобильника в полумраке комнаты уже пострадал отбитый его ногами пуф и ими же со скрипом сдвинутый напольный вазон. – Хватит тут все громить. ---------- Эпизод пятьдесят первый: Финальные титры. Эпизод пятьдесят первый: Финальные титры. Не буду врать, что Нечаев молниеносно реагирует на цель, стремительно перестраивая свой маршрут с ванной на меня. Нет. Для начала каменеет. Выдавая, как его прихватывает изнутри, берет две-три секунды, чтобы продышать удар. Наблюдая за тем, как его плечи вздымаются, мышцы раздуваются, а кулаки сжимаются, у себя аналогичную функцию стопорю. Просто не могу иначе. Сцепляя руки, которыми все еще обхватываю ноги, крепче, цепенею. По нервам ходит какой-то пульс. Полная дичь, что сопровождается он сухой, дробной трещоткой, словно вся цепь – это перепутанные хвосты гремучих змей. Егор разворачивается. В спальне по-прежнему минимум света, но в тех лоскутах, что ложатся на его лицо, выхватывая частично из тени, я четко вижу удивление. Кроме него есть последняя стадия голода, острое недоверие и жесткая настороженность. – Ты серьезно сейчас?.. Или как обычно?.. Мне не до приколов, Ага… Голос не теряет силы, в наличии даже хваленая нечаевская сдержанность, однако при этом в особо резких нотах уже хорошо слышен скрип тормозов. Да и… Все фразы оборванные. А это уж точно не его стиль. Я совершаю ровный, но чересчур выразительный вдох и, не меняя позы, покачиваюсь, подобно фигурке на приборной панели автомобиля. Лицо горит, требуя хоть какого-то адекватного вмешательства во внутренние процессы, а я лишь с размахом прохожусь по верхней губе языком. Не хочу, чтобы Егор считал меня легкодоступной. Думал, что со мной можно так, как с Эмилией… Но откатить назад уже не могу. Стараясь держать марку, как и положено королеве, снисходительно приказываю: – Закрой дверь на замок, Нечаев, и иди сюда. Миг спустя задыхаюсь, понимая, что своим поведением снова отталкиваю его. Но Егор, как ни странно, в ответку характер не показывает. Не предпринимает ни одной попытки поставить меня на место. Разве что взглядом… Его я выдерживаю, зрительно подавая сигналы бедствия и сожаления. И Нечаев разворачивается, чтобы выполнить мою просьбу. Замок у меня громкий. Но сейчас я не слышу щелчка. Из-за гула в ушах какое-то время вообще ни хрена не улавливаю. Немое кино. Нечаев идет обратно. Его губы двигаются. Он, блядь, что-то говорит! А у меня ноль. Словно полная дура, смотрю снизу вверху, с каждым его шагом раскрывая все шире глаза. Черт его знает, что там на экране происходит, но пока Егор направляется ко мне, освещение прыгает. У меня аж слизистую жжет. Хотя, скорее всего, дело вовсе не в бликах. – …Что скажешь? Звук так резко «включается», что я вздрагиваю. Спешно мотаю головой, выдавая нечто неопределенное: ни «да», ни «нет». Пусть сам решает, что это значит. Но Нечаев, дойдя до кровати, останавливается. Смотрит, явно дожидаясь полноценной реакции на те самые слова, которые я упустила. Падать еще ниже, признаваясь, что из-за слишком сильного волнения произошли «поломки в аппаратуре», я не хочу. Поэтому, обновляя багровый окрас, расцепляю кисти и отвожу руки назад, чтобы упереться в матрас. Откидываю голову и, прерывисто дыша, стыну в ожидании. По лицу Нечаева идут помехи – дергается ведь не один нерв. Он даже не пробует взять их обратно под контроль. Либо же просто не может. Тяжко выдохнув, смотрит на мои губы, как на пусковой механизм, с нажатием на который в небо полетят ракеты. Что же ты медлишь? О чем говорил? Сглатываю, совершаю резкий натужный вдох, и моя грудь начинает дрожать, пытаясь вместить слишком много всего одновременно и не справляясь с задачей. Егор наблюдает за этим, выдавая через взгляд поистине болезненное влечение. Блядь… Блядь… О чем же он говорил? Сейчас этот вопрос реально разъедает изнутри. По вискам Нечаева точатся струйки пота, и когда он, наконец, наклоняется, одна капля срывается вниз и плюхается мне на шею. Моя кожа горячая, а остывшая в полете влага холодная – контраст убийственный. Я так содрогаюсь, что руки в локтях подламываются. Но Нечаев как раз ловит ладонью мое лицо и таким образом удерживает, не позволяя рухнуть. Глаза в глаза на короткой дистанции – это острая вспышка безумия. Хуже чумы. Чума сжирает плоть, а у нас страдают разум и душа. Мое сердце дробится и раздает себя по частицам, чтобы забить пульсацией каждый чертов уголок тела. Губы распахиваются, пытаясь взять вдох, и то, во что превращается процесс естественной вентиляции легких, ощущается максимально ненормальным. Впрочем, как и все то, что будет происходить дальше. Я дышу, словно выброшенная на берег рыба. Скользнув ладонями по простыне, снимаю с них лишнюю влагу и отрываюсь от матраса, чтобы обхватить лицо Егора. – Рот в рот. Быстро, – лепечу едва различимым шепотом, пытаясь нагрузить его новыми требованиями по ситуации, в которой он спасает меня. В черных сферах обожаемых мной нечаевских глаз тут же запускается одуряющий раскрут подавляемых желаний. Он выдыхает прямо мне в рот и осторожно прижимается губами. Но осторожно – не значит слабо, если судить по воздействию. Протоколы безопасности один черт нарушаются, и в доведенном ожиданием до аварийного предела теле взлетают те самые ракеты. Я проваливаюсь, до последнего думая, что Егор и на этот раз удержит. Однако он падает вместе со мной, потому что его тоже ведет. Успевая только коленом в матрас упереться, слегка смягчает перенос веса своего тела, прежде чем плотно накрыть мое, распластанное в невесомости. Ведь кровати я не чувствую. Тону в остром жаре. Тону. Раскрытые от самого старта рты на миг размыкаются. Мы стукаемся зубами, так спешим восстановить контакт, невзирая на то, что организм, будто бы протестуя, запускает по всем ощущениям губительные процессы. Припадаем, создавая какой-то нереальный вакуум. Тянем друг из друга души. А завладев, принимаемся суматошно цепляться за плоть. Вбираем, сжимаем, посасываем… Воздух спальни рассекают соответствующие этим совершенно сумасшедшим действиям битые спринтерским дыханием звуки. Фоном догоняет текучая, гипнотическая композиция, намекающая на конец фильма. Кажется, что она прям орет, обволакивая и утаскивая еще глубже на дно. Так бывает, когда над фильмом работают недотепы: музыка и некоторые спецэффекты звучат значительно громче слов. Господи! Забываю о ней, когда давление со стороны Нечаева усиливается. Он запускает мне в рот язык, и внутри меня становится настолько горячо, что после жесткого замыкания начинают плавиться нервы. Воздуха больше нет. Его, блядь, просто нет. Ни внутри, ни снаружи. Есть только Нечаев… Его наглый, дико шустрый язык. Его густой и насыщенный, включающий за раз все рецепторы вкус. Следом столь же слаженно врубаются все доступные организму реакции. Тело трясется. Меня будто выталкивает из физической оболочки. Выталкивает и снова загоняет. Выталкивает и загоняет. Мечусь, как припадочная. На таких скоростях, что сознание плавает. Наши конечности путаются, создавая свой собственный замес. В околопсихозном подвисании мне кажется, словно у нас их больше, чем по паре. У Нечаева так точно… Между моих колен сначала ерзает одна его нога, а после, когда он резко раздвигает мне бедра, вклинивается вторая. Третья конечность, выигрывая борьбу за стратегическое влияние, ложится мне на лобок. Твою ж мать… Вот это гиря! Я, на хрен, чувствую себя микроволновой печью, в которую сунули металл. А ведь Нечаев еще даже не сунул… Неважно! Внутри меня начинается хаотичная электрическая активность, сопровождаемая треском и искрами. Энергия вырабатывается беспрецедентная, но вот беда – она не распределяется по телу. С неконтролируемой отдачей фигачит в одну точку – мне между ног. Я захлебываюсь. Вибрируя, смещаюсь. И сцепка между нашими ртами нарушается. Как зубья молнии, которую криво схватили бегунком, идут наперекосяк, так мы разлезаемся, хоть и пытаемся удержаться. Бегло хапая воздух, я не прекращаю целовать Егора. Куда приходится, куда попадаю – щеки, подбородок, губы… Пока вновь языками не сталкиваемся. Закручиваем их в основном за пределами ртов. На чертовом расстоянии. Мышцы болят. Нечаев вообще, как я в один момент понимаю, находится слишком далеко. Держится на вытянутых руках, поэтому нормально не клеится. Мне его царапать приходится – на затылке, плечах, шее… Ерзать под ним. Извиваться. Он такой красивый… Мой мальчик… Трепеща ресницами, хватаю крупным планом глаза, губы, нос и то, как сильно он дрожит. И все равно не щажу. Ни себя, ни его. Скребу по предплечья, побуждая опуститься, пока не сдается. – Ах… – выдаю, задыхаясь. – Лядь, лядь… Когда Нечаев сдвигается вниз, от рвущего напряжения, даже не умеющая звучать кровать скрипит. А уж я... Он же врезается своей палкой-копалкой прямо в вульву! Господи! Мое тело кроет буря! – Тихо ты, – шикает тихо, хрипло и строго. И примагничивается ртом, чтобы наверняка заглушить все стоны. Языком загоняет их обратно. И я реально замолкаю. Едва дышу. Застываю, словно назревает странная необходимость: то ли чихнуть, то ли заново родиться. Рассеянное пульсирующими спорами по организму сердце так лупит, что все тело гремит. Непонятно, чего сейчас добивается центр: привести меня в чувства или просто прикончить. Впрочем, мне все равно. На хрен, плевать. Я готова отдать целую жизнь за секунду происходящего. Что уж говорить о гордости?.. Этого качества и в помине нет. Выкорчевали. Незаметно раскладываю ноги шире. Между ними мокро… Из меня будто разом выпустили весь жар. Этот жар оказался жидкостью. Неудивительно, что она та-а-ак мучила меня. Да и сейчас… Еще есть. Еще. Еще. Еще. Егор почти не двигается… Просто давит своим агрегатом, то усиливая нажим, то отпуская. Лишь пару раз покачивается. Медленно, медленно… М е д л е н н о… Словно я волна во время штиля, а он дрейфующее бревно. Что за черт?.. Я бы царапала его, изодрала всего, заставляя действовать активнее, если бы не напряжение, сковавшее все тело. Наверное, мой клитор, так страшно пульсируя, распространяет парализующие толчки. Это Нечаев целует… Целует… Соскальзывает в губ на шею, ниже… Я вообще не понимаю, где моя майка и каким образом у него во рту оказывается мой сосок. Хватая его за волосы, режу воздух частыми вздохами и рваными стонами. Простреливает же! Бьет током чудовищного возбуждения от бугорочка по запутанным разветвлениям на всю нервную систему. – Ы-ы-ыгорыныч… Он сосет жестче, словно желая забрать обратно то электричество, что уже разлетелось по моему организму, вызывая чертовы судороги. Частично ему удается – энергия устремляется к нему. Жадничая, я тяну его за волосы, чтобы оторвать от источника. Всхлипываю, беру новый вдох и прикладываю снова. Егор посасывает, вынуждая тихо хныкать. А потом резко возвращается к моему рту. Момент, когда пересекаемся взглядами, можно считать историческим – во время него случается маленький взрыв. Хорошо, что веки быстро наливаются свинцом и смыкаются. Мы целуемся, покачиваясь, когда Нечаев снова влетает своим ядерным потенциалом мне между ног. Туда, где все уже настолько накалено, что и без него, как на Солнце, фиксируется аномальная активность. Ноги сами собой поднимаются вверх, чтобы зажать бедра Егора, потереться… Блядь! Проехаться по нему, как по железному столбу. Я могла бы даже попробовать совершить маневр, чтобы перекинуть Нечаева на спину. Но нет ни ресурса на это, ни времени. Внутри моего Солнца происходит вспышка класса Х. Выбросы плазмы бьют все известные рекорды, вызывая внутри меня магнитные бури уровня G5, радиационные штормы и полярное сияние, как на высоких широтах, так и на низких. Меня колотит, рвет и ослепляет. Я, черт возьми, уверена, что сама по себе так свечусь, что у Нечаева появляются ожоги. Звуков нет. Но лишь до определенного момента… Едва я падаю и совершаю вдох, в груди собирается бешеный стон, беспрепятственно устремляющийся наружу. В этот раз Нечаев не затыкает меня. Ему не до того. Он резко подрывается, становясь между моих бедер на колени, сдергивает с себя штаны и… Не совершив никаких действий, выпрыскивает на меня поданную под мощнейшим давлением раскаленную лаву. Мой перегретый процессор выхватывает новые крупные, весьма познавательные кадры, включающие перевитый венами до предела налитый ствол, багрово-фиолетовый набалдашник, перламутровые капли, дикий взгляд Нечаева, его кривящиеся в неистовстве губы и… Спальня погружается во мрак. Фильм закончилось. Хэппи энд. Ну или просто энд. Кто его, мать вашу, знает… ---------- Эпизод пятьдесят второй: Новый уровень. Эпизод пятьдесят второй: Новый уровень. От шока вновь связь с телом теряю. Когда поднимаюсь, душа, как тень, летит впереди него. Замирая в предполагаемом сидячем положении, четко ловлю это опоздание. Истекает не меньше трех секунд, прежде чем физическая часть врезается сзади, поглощая духовную. Но стоит качнуться, последняя снова выскакивает. Ходит туда-сюда, размывая реальность. Никак не давая собраться с мыслями. Ни одна из них на это собрание просто-напросто не приходит. Нет бы подобрать собранную на поясе волнами майку, сказать что-нибудь едкое и уйти… Я иду в лобовую. На Нечаева. Пока наше обоюдно сорванное дыхание, побродив по самым разным участкам кожи, не смешивается. – Зачем ты это сделал? – чащу я. – Ну, не в штаны же, – отбивает он резким шепотом. После паузы, во время которой с треском сгорает подожженный нами кислород, столь же оборонительным тоном, но поясняет: – Я не собирался прям на тебя... Не успел уйти в сторону. В этот миг я улавливаю новый для себя запах. Он не резкий. Совсем нет. Потому и добирался так долго. Но, черт… Эффект такой, словно мне под нос пузырек нашатыря ткнули. «Это не похоже на запах каштана… Очередной обман…» – думаю я, вспоминая научные статьи и приведенные в них сравнения. Слабый щелочной запах хоть и сочетает в себе соль, сахар и определенную пряность, ни с чем не сравнить. Он характерный. Крайне телесный. Горячий, густой, насыщенный… Очень-очень мускусный. Этот биологический материал сейчас на мне. Я чувствую, как остывшая влага холодит кожу живота, груди… Это само по себе волнует. А тут еще запах опаляет рецепторы, раздражает тройничный нерв и активирует определенные реакции. Неудивительно, что у меня подскакивает давление и дико учащается пульс. Поражает другое… Со всеми этими процессами память выуживает слова, которые я, как мне казалось, в моменте вообще не слышала. «Я не в том состоянии, чтобы целоваться сейчас. Могу сорваться. Хуй откатишь потом. Разве что ты готова к последствиям… Что скажешь?» Твою ж мать. – Чет какая-то хрень, если он взрывается сам по себе. Никто его не трогал, и вдруг: «Добрый вечер. Высадка десанта», – толкаю, тщательно маскируя подлинный интерес. – Я думала, ты все контролируешь… – Я, блядь, на взводе был. Предупреждал тебя, что чревато, – огрызается Егорыныч. Но я слышу не грубость. Я слышу смущение и… пылкое возбуждение. – Ты же тоже кончила? – бубнит он, понижая голос уже не ради конспирации, а в знак интимности мгновения с примесью совершенно неожидаемой мной нежности. Раскачанное дрожью тело подхватывает какой-то хмельной вихрь. Мне нравится этот уровень близости. Очень нравится. Я ведь даже не подозревала, что подобное где-то есть. В книгах не читала – видимо, не ту литературу смотрю. А собственной фантазии не хватило. Безумно приятный сюрприз. Но из-за стеснения я лгу: – Ах, это… Ну… Это был приступ астмы. На улице резко вспыхивает свет, без предупреждения лезущий в темные чащобы моей спальни. Чертов фонарь включается, когда ему только заблагорассудится! Возможно, в данный момент это, конечно, мгновенная реакция Вселенной на мою ложь. Господи… Спасибо, конечно, что не молнией в голову. Несомненно, спасибо… Но теперь мы с Нечаевым вынуждены смотреть друг другу в глаза, а это неизбежно повышает гормональный фон до критического сбоя, который влияет на работу всех систем в организме. Кроме того, Егорыныч соскальзывает взглядом на мою грудь, и она в свою очередь принимает чертовы сигналы. Он же с урчанием зверя лизал и сосал мне соски… Вирус, запущенный по нервной системе, уже не вытравить. Возможно, это бешенство. Неважно. Суть в том, что часть этой сумасшедшей энергии активируется без физического воздействия. Чисто на памяти тех ощущений, когда в моем организме прокладывались свежие нейронные связи. – Че ты врешь-то, Филатова? – выдыхает Нечаев хрипло. – Тебя так швыряло, что меня чуть не скинуло. Под конец ты дугой стояла. Голосом, верняк, полдома перебудила, – трамбует тихо и спокойно, терпеливо разжевывая очевидное. Столь же ровно, без намерения оскорбить, уже личные выводы делает: – И вообще, я сильно сомневаюсь, что на приступе астмы хоть кто-то требует тереть ей по бисеру. Я не обижаюсь, хоть и стыдно все это слышать. Тон Егора показывает его отношение ко мне, и оно подкупает. Ему хочется доверять. Очень хочется. Но пока уживаются совершенно новые для меня эмоции, быть открытой – слишком сложная задача. Подбирая майку, я судорожно натягиваю на плечи лямки и, слегка переваливаясь, схожу с кровати. Между ног мокро. Да по всей пижаме – из-за Нечаева. Физически это становится неприятно, а вот психологически… Распаляет, че уж. – Мне нужно в ванную, – тараторя, надеваю халат, запахиваю до самой шеи и завязываю пояс. – Ты пока проверь, не разбудили ли мы родителей. – Каким, блядь, образом? – бурчит Егор, нагло вытирая моим пледом член. Я на этом зрелище так зависаю… Стрела же. Чисто торпеда. Не то что ругаться забываю… Чуть не пропускаю дальнейший текст. – Пойти постучать и спросить, не слышали ли они чего-нибудь подозрительно оргазмического? – выдав это, Нечаев откидывает плед в сторону и спокойно прячет хозяйство в штаны. В ту же секунду я начинаю по нему скучать. Интересно же! А я вживую толком не успела рассмотреть. – Просто пройди в сторону их спальни, – рычу раздосадованно. – Послушай, храпит ли папа. – Это могла бы сделать и ты. – Чтобы он меня у двери поймал? В таком виде? Твоя ДНК даже на моих волосах! Нечаева подобное, походу, смущает не меньше моего. Во всяком случае, мне кажется, что тон его кожи даже в лучах скудного освещения в палевных местах становится темнее. – Ладно, иди, пока не засохло. А то потом хер отскребешь, – говорит он мне с той самой интимной заботой, которая сегодня стала для меня открытием. – И откуда ты знаешь? – Просто знаю, – припечатывает сухо. И, разрывая зрительный контакт, возобновляет поиски своего телефона. Я задерживаюсь. Наблюдаю за ним, чтобы не разгонять паранойю, которая приводит к болезненной ревности. Оценивая высушенную физическую форму, особенно четкую в районе пресса, в очередной раз поражаюсь, как ему удается ее сохранять. Он же потребляет десять тысяч калорий за день! Куда они уходят? Просто содержат эту махину? Хотя, может, это и непросто… Для восемнадцати лет Нечаев, конечно, прям эксклюзивный эксклюзив в плане спортивной кондиции. Чудо как хорош! Без перекача. Все органично. Наверное, потому что фундамент – то есть, каркас – удачный. Есть на чем мясу расти, не превращая его в непонятную гору. – Если твои старики поймают меня у двери своей спальни и решат, что я, блядь, за ними подглядываю, переключу. Скажу, что у тебя приступ астмы. Прижав меня взглядом, в котором отлично читается не просто стеб, а сильно приподнятое настроение, Егор замирает у двери. – Гениально. Так и сделай, малыш, – шепчу я сдавленно. И, пропихнувшись мимо него, первой покидаю комнату. Вроде ухожу от объекта влияния, но мысли о нем, о произошедшем не оставляют мой мозг. Закрывшись в ванной, скидываю халат и изучаю каждое пятнышко. Там, где еще не впиталось (а консистенция такая, что впитывается оно плохо), подцепляю пальцами, растираю и проверяю тягучесть. Поднеся к лицу, запечатываю запах. «Это чисто научный интерес», – говорю себе, жарко краснея. Должна же я понимать, с чем имею дело, раз теперь это часть моей жизни. И тем не менее, тело потряхивает. Кому-то все, что мы с Нечаевым делали, может показаться незначительным. А для меня что-то изменилось навсегда. Я другая. На новом уровне. Свыкаюсь с внутренними ощущениями и подстраиваю психику, но пока ведет. Нечто подобное проживала с приходом первой менструации. Мир стал шире, а я – сложнее. Спектр эмоций расширен. Он выкручен на максимум. И чем дольше я кручу ситуацию, пока стою по душем, буквально проживая все заново, тем сильнее перегружается нервная система. Я, конечно, и до этого была в курсе, что Егор помешан на мне. Есть же чувства во взгляде, которые не зафильтровать. Но этот его взрыв… Он, мать вашу, ошеломил. Я уже хочу увидеть его снова. Ближе, подробнее. При ярком свете. Полностью все. – Ну что? – спрашиваю, возвращаясь в спальню. Егор лежит поперек моей кровати. Не могу не залипнуть на нем, тогда как должна отругать и согнать. – Порядок, – отзывается сипло, отрываясь от экрана телефона и внимательно рассматривая меня с головы до ног. – Храпит твой батя. – Ну и отлично. А сейчас брысь. Я буду ложиться спать. Нечаев поднимается и с хмурой миной покидает спальню. Оставшись снова одна, я еще раз промокаю и растираю вымытые волосы полотенцем, а затем развешиваю его на балконе. Часы показывают три двадцать шесть. Но я все равно расчесываюсь и наношу уходовые средства. В постель забираюсь сразу после того, как надеваю шелковый слип. Кутаюсь и закрываю глаза. Только сон не идет. Подсознательно жду Егора. Впрочем, когда он появляется после душа, не успокаиваюсь. – Спишь? – выдает шепотом. Мышцы моего живота резко сокращаются и жутко напрягаются. Молчу, но сердце уже разгоняется до предела, который напоминает ненавязчивое знакомство с панической атакой. Чего я боюсь? Боюсь ли? Да черт его знает! Просто в моем теле возникают несовместимые с жизнью узлы. Оно все сжимается, словно его выкручивают, и вовсе не мерно гудит. Нервы сплетает в какие-то канаты. В таком состоянии сложно сохранять неподвижность. Не то что спать. Нечаев еще бродит туда-сюда… То покурить выходит, то еще что-то, тихо передвигаясь по спальне, делает. Позже ворочается, отрывисто вздыхает. Я не выдерживаю. Развернувшись, приподнимаюсь на локтях и, кусая губы, смотрю в рассеянный уличным светом полумрак. Егор тоже смотрит, принимая мой взгляд. Тишина затягивается не меньше, чем на минуту, пока не стихают первые искры соединения. – Иди сюда, – зову я, в конце концов. Он удивляется, но реагирует быстро. Встает раньше, чем я начинаю пододвигаться. – Ложись. Нечаев опять же, не задавая никаких вопросов, проскальзывает ко мне под одеяло и сразу же, прижимаясь всем телом, обнимает. На нем только боксеры, на мне эта несчастная сорочка – контакт кожи обширный. Он еще и лапами своими проходится – плечи, спина, ягодицы, бедра… Шпарит максимально. У нас двоих сбивается дыхание. У меня лично темнеет в глазах. А мы еще… Пользуясь близостью, зачем-то бросаемся целоваться. Будто иначе просто нельзя. Заученный рефлекс. Осознание того, что делаем, приходит позже, когда во рту становится горячо, тесно и вкусно. Когда припухают обоюдно замученные губы, процесс становится ломанным, но стопорится не сразу. Отрываемся из-за сбившегося напрочь дыхания. – Ты любишь меня? – спрашиваю я, пытаясь замереть. Но очаги воспаления, рассыпанные по всему телу, вынуждают чесать их о кожу Егора, наивно полагая, что это приведет не к возгоранию и еще большему распространению жара, а к облегчению. Он берет лишний, крайне спешный вдох, но взгляд не отводит. – Угу. Так ты кончила? – Блин, Егор… Знаешь же… – Ты про любовь тоже в курсе, – дает понять, что это важно. Я перестраиваюсь и признаюсь: – Да. У меня был оргазм. – Класс, – выдыхает довольно, целуя меня в нос. – Давай завтра? Я напрягаюсь, но все равно вздрагиваю. – Что завтра? – уточняю задушенно. – Мои придут. Я дергаю подбородком и со вздохом переваливаюсь на спину. Егор, правда, почти сразу же возвращает меня обратно на бок. Вашу мать… Трение об его член сильно сбивает с мыслей. И все же говорю: – Не сейчас. Сейчас не до нас. Скоро свадьба Юнии, и родители… – На которой ты будешь свидетельницей в паре с Усмановым, – цедит сквозь зубы, толкая меня лбом, чтобы прижаться плотнее. Я усмехаюсь. Но без злости. Приятно просто, что он тоже ревнует. – Все вопросы к Яну. Я его не выбирала. И вообще… Свят давно упал с первой строчки моего чарт-листа. Это правда. Когда-то я бы с ума сошла от счастья быть с ним в паре на таком ответственном и, понятное дело, загульном мероприятии. Думала бы днем и ночью, что там может произойти, и как урвать побольше. Сейчас же мне все равно. – Если вы, блядь, хотя бы один раз поцелуетесь… – выдыхает Егор. – Я там все разнесу, ясно? Похуй на твоих и на своих будет. Я вскидываюсь и отстраняюсь, но в глаза ему смотрю молча. Его взгляд вкупе с отчетливо бойким стуком сердца, который я чувствую своей грудью, подтверждает, что никакой шутки в его словах нет. – Я тебя услышала. – Это типа: «Пошел на хуй»? – Нет, Нечаев. Это типа я приняла к сведению. – Ок. Поняли друг друга. – Главное, чтобы ты помнил, что тебе тоже с другими нельзя. – Я, блядь, помню, – заверяет чуточку жестче. И припечатывает: – Хочешь еще покучковаться? – Что это значит? – уточняю, хоть и догадываюсь. По телу сходу начинает курсировать ток. – Сука, дурака повалять. – Понятнее не стало, Егор. – Блядь… – шепчет, испытывая затруднения. Но явно стараясь: – Ну, потискаться, наверное… Полапаться, и все такое… – тормозит, услышав мое хихиканье. – Прикидываешься, да, что не понимаешь? – догадывается. Я в полный голос смеюсь. ---------- Эпизод пятьдесят третий: Пробуждение. Эпизод пятьдесят третий: Пробуждение. Тесно. Липко. Адски жарко. Сердце башляет далеко за пределами своей мощности, безжалостно сжигая за гребаную секунду существования суточный резерв сокращений. По препятствующей этому бешенству плоти, ясен хер, валит болью. Но все эти ощущения, как и их осознание, фоновые, тупо сопутствующие. Основной фокус на выданном природой наборе гениталий. Член я, не чуя ограничителей, загоняю в Немезиду. Всаживаю до зеро. Как ополоумевший черт сливает инвестиции в жадном расчете на самые жирные дивиденды, так и я махом, без остатка всего себя сдаю. Е-е-ебать… Это та-а-ак хорошо, что не стыдно слезу пустить. Так хорошо, что, на хрен, страшно. Что дальше? Я как будто не в курсе, что делать. Будто первый раз. Будто не выдержу того, что следом рванет. Твою мать… По коже столько льет, что весь в каленом маслянистом расплаве. Нас заливает. Варит. Тело Немезиды сопротивляется. Но я тяну из нее не только часть себя, но и те самые проценты. Люто приумножаю и снова вкладываю. Раз за разом, не притормаживая. Пока не накатываю плотный и дико скользкий, но вполне стабильный ход. То, что обычно крутит внизу живота, сейчас кидает жгучими метастазами аж на грудь, лижет языками плечи и стегает, будто кнутом, по спине. По бедрам, сука, прям до колен, режет судорогами. В паху так вообще фигачат такие амперы, словно член – напрочь лишенный защиты оголенный провод. Понимаю, что подбираюсь к взрыву, способному разнести вся и все, когда давление растет не только внутри, но и снаружи. Нас с Агнией тупо воздухом так плющит, что кажется, сливаемся в одно. И вдруг меня выдергивает в совершенно другую реальность. Открыв на шумном вдохе глаза, не двигаясь, рыскаю взглядом по комнате, пока не добиваюсь понимания, где, блядь, нахожусь. Сразу после этого, пропуская анализ физического состояния, кидаю головой вбок, чтобы убедиться, что не все из бомбящих по мозгам анимированных иллюстраций – бред. Вашу ж мать… Филатова на второй половине кровати. Спит в своей излюбленной позе – на животе, с подтянутым вверх коленом правой ноги и руками на подушке… Рядом же. Рядом. Губы то ли погрызенные, то ли потрескавшиеся… Припухшие и заметно темнее, чем обычно. Но главное – на них подрагивает улыбка. За моей же грудиной извергается Везувий. Эта лава прожигает кости, плоть и тормозит перед последним барьером, чтобы рухнуть вниз до самых стоп, срезая жаром кожу. В пространстве между, помимо жжения, начинает гулять какой-то лихой, чертовски щекотный сквозняк. Через силу сглатываю, потому как не сразу идет этот процесс. Ну а дальше, избавившись от ежа в горлянке, натужно тяну кислород. Медленно докручиваю осознание. Значит, было… Бля, было! Поцелуи, возня, оргазмы… Филатова кончила со мной. Еще как кончила! Хотя я ее снизу даже не трогал. Слегка надавил, втираясь между ног, потому что инстинкт, несмотря на общую осторожность, качал… И она ушла! Как ракета, блядь. Я такого еще не видел. Впечатлился, пиздец! Вот и понесло все, что на этих волнах намело. Сука, едва успел штаны стянуть. А за минуту до этого думал, что продержусь… Рано в себя поверил. Кидало же на контакте. Как ни заземлялся, с первых секунд летел в отрыв. Я, к хуям, так озверел, что в какой-то момент вытряхнул из майки национальное достояние. Лямбда, че? Все равно, что в музее витрину вскрыть. Так я еще… Бля, не только лапал… Набросился ртом. Хотя опыта не было. Да и само рвение хер пойми откуда взялось. Раньше подобное, если натыкался, казалось каким-то странным, антисексуальным фетишем. По спине сходит ледяная… Внутри шпарит горячая. Я хочу еще. Мать вашу, очень сильно хочу. Ночью на предложение продолжить суету Немезида ответила твердым отказом. Но сейчас-то мне никто не мешает взять ее тепленькой, верно? Поправив гудящую долбаным напряжением гангрену, чтобы оставалась в боксерах, перекатываюсь и кладу ладонь Аге на спину. Почти сразу же, громче задышав, веду вниз и сжимаю оголенную, чтоб ее, охренительно сексуальную задницу. Филатова морщится и отрывает голову от подушки. – Их-о-ор, – ворчит максимально непонятно. – Тебе сучно сало?.. Спи! И с недовольным видом отворачивается в противоположную от меня сторону. Я усмехаюсь. Пару секунд разбираю сказанное до вменяемого «скучно стало». Снова на хрипе, но тихо ржу. И пододвигаюсь, чтобы скользнуть одной рукой ей под шею, а второй – по бедру. Мягко впечатываю в себя и на замыкании содрогаюсь. Злюка бесится: дергает ногами вверх-вниз и агрессивно битбоксит: – Отстань! Я спать хочу! Ухохатываюсь, потому что это реально смешно. – А я хочу тебя, Филатова, – шепчу, целуя ей плечи и подныривая ладонью под сорочку. Она стынет, задерживает дыхание и весьма нервно, судя по мимике, обрабатывает поступивший запрос. Я втираюсь в доверие – ясен хер, членом. Еложу ей между ягодиц, сильно надеясь не выплеснуть ненароком накопленное за ночь. Твою ж мать… С Агой я, походу, вообще не отвечаю за этот поток. Черт знает, когда рванет! Но я рискую. Тем более что она обмякает и поддается на все манипуляции. Едва нахожу ладонью грудь, начинает возбужденно дышать. А когда сжимаю сам сосок, мычит и, блядь, охуенно красиво стонет. Кусаю ее и сдавленно разгоняюсь матами, хоть язык и липнет к небу. В солнечном сплетении накручивает такие петли, что начинает душить. Остальной торс тем временем сечет резкими спазмами, крайне похожими на долбаные разряды. Но я, естественно, не торможу. Усиливаю набег на прелести Немезиды, проталкивая ей между ног колено и, сделав перехват груди верхней рукой, устремляю нижнюю к трусам. Ага дергается, едва накрываю лобок. Вперед и назад, так присаживая мне задницей по дубине, что темнеет в глазах. Но в целом не сопротивляется. И я, тяжело задышав, вжимаю пальцы в сокрытую бельем мякоть. Е-е-ебать… Она течет, как перезрелый фрукт. Ткань мигом пропитывается. Блядь… Почти растворяется в вязком жаре. По ощущениям, однозначно, становится тоньше. Натирая клитор, я чувствую, как он пульсирует. Вынужденно оставляю грудь, чтобы зажать Аге рот, потому как она так со звуками расходится, что можно кого-нибудь разбудить. Она грызет мою ладонь, жестко жмурится и разбивается в конвульсиях… Меня самого люто колотит. И от ощущений под пальцами, и от нарастающих трений между нашими телами, и просто от вида поломанной кайфом Филатовой. Хлещет адскими судорогами изнутри и снаружи. Кровь закипает, сворачивается и дает все шансы кого-то убить: либо меня, либо синхронно со мной принимающую его удары Агу. Дыхание несколько раз обрывается, прежде чем получается вытолкнуть: – Тебе нравится? Я хер знает зачем это спрашиваю. Все же понятно без слов. Но, блядь… С ней важно слышать. Поэтому когда она сжимает-разжимает на моем пальце зубы и, лихорадочно кивая, мычит: – Д-да… Я буквально слетаю с катушек. Зализываю ее как пес – плечо, шею, ухо. Заставляю вывернуть голову настолько, чтобы сцепиться ртами. Целую, помогая себе пальцами. После они остаются в Аге, и она их, мать вашу, сосет. Меня размазывает от одного только зрелища того, как ее губы обхватывают. А уж ощущения… Если бы мои пальцы могли кончать, они бы, на хрен, уже изливались. Я, сука, чувствую, как она что-то из них высасывает. Верняк, мою жизнь. – Фи-латова… – давлю я на свисте. – Подними ногу. Требую, и она исполняет, направляя стопу в потолок. Не мешкая, ныряю под трусы. Только вот дальше не везет. Удается вмочить лишь самые кончики, как Ага дергается и уходит в сторону, оказываясь практически поперек кровати. Я приподнимаю голову. Она тоже. С немалой долей шока, вызванного переживаемым, тупо таращимся друг на друга. Первой отмирает Немезида. Продолжая гипнотизировать меня взглядом, с шумным вздохом разводит ноги, скользит рукою под стринги сбоку, сгребает их в кулак и натягивает, пока утончившаяся полоска не врезается, освобождая большие половые губы. На них ни единого волоса. Я успел это отметить, когда тронул. Сейчас вижу воочию. Во рту пересыхает. Вся жидкость, на хрен, уходит на пот, которым я на перегреве покрываюсь. Ну и на магму, которая так бурлит в мешке под членом, что сам член вибрирует. Тихонько постанывая, Ага елозит блестящей от влаги полоской себе между ног – вверх-вниз. А еще периодически ее оттягивает, обнажая нежно-розовую раковину, и резко отпускает, стреляя по плоти с той силой, которую создают резинки по краю белья. После этого она всхлипывает и, поймав трусы, натягивает их, загоняя в плоть, еще сильнее. Какое-то время я, буквально подыхая, тупо наблюдаю, не зная, могу ли действовать, или спугну. Не выдерживаю, когда пальцы Аги, проскользнув под белье, остаются там, чтобы взять в круговой оборот жемчужину, которую мне, блядь, за все это представление посчастливилось увидеть только раз. Поднимаюсь и направляюсь к ней. В висках бомбит, и есть ощущение, что часть крыши сейчас тупо улетит, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо у Филатовой между ног. Втягивая ее запах, чувствую, как из-за него сгорают легкие и раздуваются до патологического состояния все остальные органы. Немезида же начинает хапать воздух и задыхаться. При этом она ускоряется, двигая под трусами так быстро, что у меня плывет в глазах. Я наклоняюсь и, выбивая из нее стон, касаюсь носом мокрой ткани, когда из коридора доносится надрывной кашель. Подорвавшись, мы с Агнией с такой скоростью разлетаемся согласно купленным билетам, что воздух свистит. Я падаю на матрас, а простыня следом, потому что ее я в воздух под нужным углом встряхнул. Поворачиваюсь на бок. Прежде чем закрыть глаза, вижу, как смыкает свои Немезида. Дверь распахивается без какого-либо стука. Пару секунд Николаич молчит. Вероятно, инспектирует пространство, фиксируя интересующие детали. Потом раздается натужное, явно неловкое и весьма недовольное покашливание. – Подъем! – рявкает будущий тестюшка в своей обычной манере. Едва мы с Агой якобы сонно разлепляем веки, столь же приевшимся тоном информирует: – Завтрак через полчаса. И, почесав под пузом, захлопывает дверь. ---------- Эпизод пятьдесят четвертый: Дом терпимости. Эпизод пятьдесят четвертый: Дом терпимости. За полчаса можно до хера успеть… Но есть нюанс. Эта гребаная спальня после обхода Николаича даже с закрытой дверью перестает быть личным пространством. Понятно же, что и вломиться снова могут, и, тупо болтаясь где-то рядом, услышать лишнее. И на замок уже не запереться… Возникнут вопросы. Филатовы – люди специфические и непредсказуемые. Сраться с ними, когда все только-только наладилось, вот ни хуя не с руки. Я же не дебил. Знаю, что отношения со стариками, как потом ни изгаляйся, будут влиять на нашу с Агой жизнь. Семья – это святое. Даже если в родне у тебя черти. Но зацепиться глазами и отыметь друг друга взглядами – это пожалуйста. На это имеем право. Да блядь… Без этого просто никак. Хоть до взрыва утром мы и не добрались, сердце, какобоссавшаяся на радостях псина, по всему организму носится. И зрительный контакт с Немезидой только поддает ему скорости. Сука, аж потряхивает. Напитанное адски горячей и перенасыщенной острыми специями в виде гормонов кровью мясо ощущается переваренным – отходит от кости. Отсюда и ломка. Безнадрыва понадрывам ее трудно выносить. Можно, конечно, сгонять в душ и хотя бы частично унять перегруз. Но после того, что мы с Филатовой делали – как-то не то. Во всяком случае прямо сейчас энтузиазма не вызывает. Поднявшись с матраса, который, кстати, за ночь почти в ноль сдулся, и, если хорошо подумать головой, спать я на нем вряд ли бы мог, хватаюсь за сигареты. Игнорируя тот факт, что и без курева не дышу, а пыхчу, беру курс на балкон. Сука, как печка же, у которой проблемы с тягой, а упорно верю, что если подкинуть дровишек, то дело попрет. Агния тоже встает. Медленно так… Кошачьи повадки – часть ее шарма. – Ого… флагшток… – выдает посаженным сексуальным голосом. Интонации в этом замечании соответствующие. Тягучие как патока, которую она раскаленной мне на нервы льет. Я бы сказал, что ловлю ее взгляд на своем теле, потому задерживаюсь… Да только все выглядит так, словно это я пойман. Ее жадным, откровенно-восторженным вниманием к той самой части моего гребаного тела, которая и без лишних глаз устраивала бы шоу. А уж под прицелом роскошных карих дергается, сука, как конь, встающий на дыбы. – По-моему, здесь не хватает флага… Я бы повесила свой… – мурлычет Ага, зарумяниваясь. – Жаль, что ты еще не все экзамены сдал, чтобы клясться на конституции. – Если этот флаг у тебя между ног, Немезида, так и быть. Пусть будет твой. А вот королевство придется переименовать. – На Нечаевых? Непременно. Замолкаем. Сошлись же. И никому даже орать не пришлось. Чудо. Смотрим друг на друга, явно не в силах отпустить, хотя я уже у выхода на балкон, а Филатова у комода. Тяжело даже зрительный контакт разрывать. – Ты устроила нехуевое представление с трусами, – отмечаю я ровно, но голос подернут хрипом. – Флагшток разве что не воет, требуя свой флаг. Если бы отец не явился, скорее всего, получился бы захват территории военным путем. Ее скулы еще чуть краснее становятся, глазки довольно сверкают… Появляется даже улыбка, о которой я, блядь, непроизвольно быстро забываю, потому как Ага снимает сорочку, а следом и трусы, оставаясь передо мной полностью, мать вашу, голой. Полностью. Это, к хуям, нарушает все регламенты. По моей эксплуатации, в том числе. Неконтролируемый рост мощности влечет за собой выброс огромного количества радиоактивных веществ. На аварийных у меня первым делом случаются судороги, а дальше отвисает челюсть и лезут глаза из орбит. Е-е-ебать… Раньше собирал пазлами – что-то видел вживую, что-то на фото, что-то дорисовывал. Цельная картинка, как оказывается, сильно отличается. Она бьет по мозгам пониманием, насколько у меня, сука, плохо с пространственным мышлением. Насколько Немезида шикарнее того, как я ее, мать вашу, представлял. Она так красива, что отказывают сначала органы чувств, затем органы внутренние, и, наконец, блядь, подламываются колени, потому что такой только преклоняться, как бы ни был я горд. Это нереально создать. Это нереально создать. Ничего лучше уже не будет. Никогда. Ее грудь, талия, живот, бедра, ноги… Островок в виде перевернутого треугольника, который на пару тонов розовее остальной кожи… Все, блядь, по высшему уровню. Совершенные формы. Идеальное их сочетание. Кто не видел – не знает, что такое красота. Мать вашу, никто и не должен видеть. – Я знала, что тебе понравится. На это и рассчитывала, – говорит Немезида, напоминая, что есть и эта функция. А еще зрительная… Блядь, она видит все мои реакции и, конечно же, прежде чем отвернуться к комоду, усмехается. Я молчу, пока она натягивает комплект черного спортивного белья. Молчу, когда стелет на пол свой йоговский коврик. Лишь когда падает в чертово кундалини (или как оно там?), резко выпаливаю: – Давай догонимся на балконе. Филатова выкатывает глаза и мотает головой. – Иди кури, в душ и собираться, Нечаев. Через полтора часа я должна быть на работе. А ты еще чемоданы в Киев не собрал. Милана Андреевна сказала, что если ты сам не соблаговолишь, она упакует все. – Это много времени не займет, – давлю я глухо. – Стопудово. На лице Аги возникает недовольство. – Ты чересчур разошелся, Егор. Не гони лошадей, ок? – отмеряет, пронизывая взглядом. Без слов ухожу на балкон. За пару горьких удается усмирить почти всю физику. Даже того самого коня. А вот по башке разное ходит… По большей части я, один хер, доволен как слон. Сам не замечаю, как, опираясь на перила, затягиваюсь, что дурной, и после выдоха начинаю ухмыляться. В себя приводят торчащие на лавке у подъезда бабки. Решив, очевидно, что я им улыбаюсь, ни с того ни с сего первыми со мной здороваются. Отвечаю, конечно. Не в хлеву же воспитан. Считав на их лицах потрясение, смеюсь. – Когда свадьба? – орет самая мощная. Я жмурюсь от солнца, беру новую тягу и заверяю: – Скоро. – Хорошо бы! У нас тут не абы что… Приличный дом! – Не испортим. Слева открывается окно. Показавшись в проеме, Валерия Ивановна, слегка краснея, оценивает мой разобранный внешний вид, коротко бросает: «Доброе утро, Егор» и заряжает в очень похожей на Агину манеру бабкам: – Так, я не поняла, это что здесь за допрос? За собой и своими детьми следите! – Ты посмотри… Что мать, что дочь! Ничего спросить нельзя! – Переживаем, Валерия Ивановна! Парень-то видный! – Неплохой, неплохой… – Как бы не поматросил! – Старший вашу Юнию не сразу-то взял… А?.. – За своих переживайте! – отрезает Валерия Ивановна, мастерски сохраняя лицо. И командует: – Все, разбежались. Иначе на следующем собрании подниму вопрос о ликвидации. – Нас??? – Ля, какая! – Лавок! Развели рассадник сплетен! Проведем санацию! – Лучше зятьку ключи от квартиры дайте! Пусть прекращает по нашим трубам лазить! Обернувшись на едва уловимый шум, вижу в дверях балкона злющую Немезиду и понимаю, что пора линять. Роняю в пепельницу окурок и, перекрывая путь, заталкиваю ее внутрь. Даже дверь закрываю, хотя она сопротивляется. – Да пусть болтают, – успокаиваю, посмеиваясь. – Приятнее будет, когда нос утрем. Ага застывает. Через пару секунд размышлений требовательно частит: – Выкупать меня из дома приедешь! На лимузине! Все по старым традициям… – Не вопрос, – ухмыляюсь я. Поймав в зеркале свое отражение, перевожу тему: – Хуясе у меня губу растаскало! – Драться меньше надо, – бубнит Немезида, пихая меня в бок. – Ни хера. Тупо от драки такого бы не было. Это ты насосала. Она задыхается. – Совсем уже?! Это из-за той твоей трещины! – Которую ты рассосала. – Больше… Больше не будем целоваться, ясно?! – угрожает на пике. Я с улыбкой смотрю, пока не успокаивается, и молча прижимаюсь к ее губам своими растасканными. За завтраком, на который мы почти не опаздываем, как уверяет сама Ага, когда задержка меньше четверти часа, она, зевая, ест какую-то бурду из йогурта, льна, сухой овсянки и ягод, а я, уплетая мясные зразы с домашней сметаной, оправдываюсь перед ее вечно подозрительным батей. – Я смотрю, у нас снова всю ночь душ работал. На счетчике плюс четыреста литров. Кому из вас заняться нечем было? Ебучий случай… А точнее – Николаич. – У меня, верняк, жар махнул. Раза три весь в поту просыпался. Мокрый. Версия заходит как по маслу. Сидящая рядом Валерия Ивановна резко шлепает меня ладонью по лбу, проверяя температуру. Пахан интересуется: – Так это, надо бы тебе и постель сменить?.. Ага варварски играет бровями, но встревает-таки: – Я все поменяю, не суетитесь. И подлечу Егорыныча тоже сама. У меня есть волшебная микстура. Можно и внутрь принимать, и делать припарки. Я, будучи с полным ртом, чуть не давлюсь, в то время как она преспокойно продолжает жевать. Будущая теща обмахивается кухонным полотенцем, тесть багровеет и затыкается. – Припарки зачем? – рискует уточнить ВА. Агния отмахивается, мол, ей лучше знать. Я проглатываю пищу и с деловым видом хватаюсь за мобильник. Пока строчу сообщение, буквы прыгают. Стоит же перед глазами вся обнаженка. Егор Нечаев: А у меня, блядь, шприц. Раз никто из нас взаправду не болеет, можем для профилактики… Обменяемся, так сказать, опытом. Агния Филатова: Есть такое в планах. ---------- Эпизод пятьдесят пятый: Закон сохранения концентрации. Эпизод пятьдесят пятый: Закон сохранения концентрации. В этом прекрасном изобильном мире я много чем планирую обзавестись. Только вот не прыщами и не целлюлитом. И тем не менее, в офисе, еще до обеда, делаю уже третью чашку кофе, который в принципе стараюсь не пить. Меня рубит в сон с момента прихода на работу, как ни стараюсь бодриться. Не спасает даже физическая активность. Да, пользуясь отсутствием Яна Романовича, я спускаюсь в тренажерный зал, находящийся на первом этаже здания. Впрочем, при Яне Романовиче тоже грешила не раз. Из его кармана это удовольствие и оплачивается. У меня шикарный руководитель и будущий зять. Нечаев же. Безумно влюбленный в мою сестру. Сейчас они с Юнией в Германии, и это, увы, не служебная поездка, как было пару недель назад с Японией. Недавно выяснилось, что пять лет назад Ян не бросал Ю. Точнее, не по своей воле. Враг его отца из мести, чтобы ударить Романа Константиновича по самому больному, приказал своим людями покалечить Яна. Не убить, а именно поломать. Ломали толпой, с битами. В теле Яна практически не осталось целых костей. Кстати, это был отец Усманова. Но сам Свят тут ни при чем. В общем, долгая история. Ян выкарабкался, научился заново ходить. Ради этого его пять лет назад и увезли в Германию. На реабилитацию и полное восстановление ушел год. Сейчас в нем куча титана. Этот металл часть него. Просочился даже в характер. Но Ян все равно классный – добрый, внимательный, заботливый, щедрый и, конечно, доминирующий, как все Нечаевы. От него не убежать. Трудно что-то скрывать. Даже мне. Он как-то так ведет разговор, что ненароком вываливаешь все. Наверное, потому что с его стороны, помимо некого давления, всегда ощущается неподдельный интерес и включенность в те ситуации, которые, казалось бы, не должны его волновать. В общем, прошлое прояснилось, лишь потому, что у Яна сместилась одна из конструкций в ноге и ему потребовалась срочная операция. Без этого он, как я понимаю, даже Ю ни за что бы не признался. Ян в прошлом потому и молчал, что не хотел видеть ее рядом, когда слаб. Не хотел, чтобы она даже мысленно представляла его таким. Мужики… В приемной тихо. Все звуки доносятся исключительно издалека. Ранее я разобрала почту, перенаправила поступившие задачи в соответствующие отделы, отнесла срочные документы на подпись к и.о., расставила по приоритету личные встречи к моменту возвращения Яна Романовича… И сейчас, конечно же, маюсь от скуки. Сделав глоток обжигающего эспрессо, беру в руки мобильный. Смахиваю меню, прикидывая, чем себя занять. Первым в голову, естественно, врывается Егор. Господи! Он оттуда с трудом, крайне редко выходит. Врывается, выходит… Боже, мне нельзя столько думать о нем! Мало того, что я во всем, абсолютно во всем сегодня вижу сексуальный подтекст, так еще визуализирую, помимо реальных кадров с ночи и утра, много, очень много, лишнего. Нет, писать ему нельзя, пусть и висит от него «непрочитанное»… Может, пост в блог накатать? Хм… А о чем? В каше мыслей ничего приличного! Открываю приложение, выбираю свой канал, прокручиваю ленту, читаю комментарии в надежде, что кто-нибудь подкинет тему… Но, увы. Увы. Жму стрелку возврата на общую страницу и захожу в одно из научных сообществ. Но даже физика – моя любимая физика! – не пробивается сквозь толстый панцирь эротического менингита. Господи, я не понимаю, о чем речь в статьях! Пытаясь погрузиться в физику, я вспоминаю Нечаева, лишь сейчас догоняя, что эта сфера плотнее всего именно с ним связана. Если его выдернуть, все рассыпется. Можно будет, конечно, по крупицам заново собрать. Но часть знаний один черт потеряется. Бросаюсь в историческое. Там первый пост про вулкан, который уничтожил Помпеи. Да что за напасть?! У меня перед глазами другое извержение. Дергаюсь, едва не уронив телефон, когда тот начинает звонить. Принимаю вызов от сестры. – Привет! – выкрикиваю, легко генерируя радость при одном виде Юнькиного лица. – Я, оказывается, соскучилась по тебе! – Привет, – отвечает сестра гораздо тише и, естественно, спокойнее, но с улыбкой. – Я по тебе тоже. В груди теплеет и чуть-чуть щекочет. Глазам становится влажно и горячо. Но вдохи идут легко. Настроение поднимается выше некуда. – Как дела? – Неплохо. Как ты? – А у меня все прям топчик! Отрабатываю последние деньки в вашей класснючей богадельне. Расчет близко – куча планов на него… Кстати, как мой любимый Ян Романыч??? Передай ему, что я тут исправно от звонка до звонка пашу. Без всяких сбоев все делишки разруливаю. Слишком наглых и хитросделанных на изи вычисляю, лишней информации, как бы они ни утруждались, не выдаю, по местам назначения культурно посылаю – угу! Видео чуть запаздывает. Делаю паузу, чтобы увидеть, как картинка меняется и Ю смеется. – У Яна все хорошо, слава Богу. Завтра выписывают. Но мы еще тут на пару деньков, максимум неделю, задержимся. Сама понимаешь… Вдруг что… О, Ян говорит, что ты со своей убойной реактивностью буквально лучший секретарь, с которым ему приходилось работать! Во многом его разгрузила. Давно висящие, пусть и мелкие, но раздражающие вопросы закрыла. Оборону приемной реально, как профи, держишь, не втягивая его во все эти интриги. – Я уверен, что Агния бы даже на штурм спецназа не повелась, – слышу я голос Яна. Он ненадолго появляется в кадре, чтобы поздороваться: – Привет. Улыбаюсь во все лицо. Несмотря на довольно стандартный больничный прикид и некоторую бледность, Ян действительно хорошо выглядит. – Привет! Это ты из-за того, что я на расспросы про Ю не поддавалась, так думаешь? Сестра охает и выпаливает: – Я так и знала, что ты попытаешься! Мы с Яном смотрим на нее и смеемся, хотя в этом, конечно, нет ничего заговорщического. Я действительно ни на один вопрос, касающийся личной жизни Ю, не ответила. – Как видишь, ничего не получилось, хотя я очень грамотно, издалека заходил. – Ух, Нечаевы! – рычу больше с восхищением, чем со злостью. – Вы, может, и с откатанного до совершенства станка сходите, но мы, Филатовы, тоже не пальцем деланные! И снова смеюсь. – До сих пор удивляюсь, – поддерживает Ян. – Николаич, Валерия Ивановна… Такая невъебенная строгость. И дети не из воздуха? – тянет многозначительно, со специфическим юмором Нечаевых, который чаще всего идет на серьезе. – Я бы быстрее поверил в то, что вас двоих подкинули, чем в то, что они вас естественным путем сделали. – Ян! – снова возмущается Ю. Губы при этом подрагивают, но позволить себе смеяться она не может. – Что за шутки?! Я же от души хохочу. – Самым естественным, Ян Романыч. Пару лет назад я кое-что видела, зайдя к ним в не самый подходящий момент… И, судя по некоторым деталям, тот случай был не единственным. Опыт есть. Не хуже педагогического. – Ага! И ты туда же! Ужас! – ругается сестра. На что я невинно пожимаю плечами. – Кошмар!.. Я выключаюсь! Зато Ян гогочет от души. Обнимает ее, чтобы успокоить. – Я не считаю секс чем-то ужасным, – вкидываю чуть погодя. Юния краснеет, но подхватывает: – Я тоже. Но не в контексте родителей. – Ой, ну а че такого? – выдыхаю я. – Хорошо, что у них спустя столько времени есть друг к другу какие-то чувства. Это вообще нормально. Я только за, если мои предки счастливы и живут полную жизнь. – Я тоже, – повторяется Ю. – Но можем мы, пожалуйста, об этом не говорить? Мы с Яном смеемся и переключаемся на рабочее. – По Японии, кстати, снова шевеление, – говорю я. – Главный офис запросил уточнение. Осторожно так, типа тактично, выразили сомнения, дескать, слишком «красивые» цифры без итальянской прокладки. – Кому поручила ответить? – Ну, так как Юнии нет, то частично Римме Константиновне, частично Лукреции Петровне, потому как их еще беспокоило, не будут ли сорваны сроки поставок. – Молодец. Все правильно. – Ну и от себя я в конце письма добавила – в тоне европейской тактичности, конечно же! – что дураков тут нет, мы прекрасно понимаем, что делаем, и только рады делиться своим опытом с другими. Лукреция Петровна одобрила. Сказала, что с японцами не каждый найдет общий язык ввиду различий в менталитете, а нам вот удалось, и это заслуга, которую нужно почаще подчеркивать. Вы зайдите там к ним, объясните на пальцах… – осекаюсь, замечая улыбку Яна. – Что? – Ничего. Все отлично. Обязательно зайдем, – заверяет ровно. И тут же интересуется: – Ты точно решила с физико-технологическим? Может, все-таки по нашим стопам в экономический? – Нет уж. На долгой дистанции я бы у вас заскучала. К тому же, задроты, коих среди экономистов полно, порой так и бесят, а корпоративная этика запрещает давать в нос… Лучше пойду туда, где всегда можно что-то взорвать. Ян с Юнией смеются. – В этом вся ты, – отмечает сестра с нежностью, которой у нее всегда полно. – Тоже тебя люблю, – выдаю я. И прощаюсь: – Ладно, все… А то тут один задрот уже дважды заглянул. – Ага… – последнее, что я слышу, прежде чем отключиться, наполнено осуждением. Я пропускаю смешок и кричу: – Вы что-то хотели, Игорь Владимирович? Я свободна! Заходите! Даже если он и слышал про «задротов», так и в чем я не права? По возрасту под тридцатник – чай, не пацан. А он ходит, мнется, как будто ему в трусы песка насыпали. Сам не знает, чего хочет. Мычит что-то абстрактное. Выуживай по слову, будто мне заняться больше нечем. И вообще, пусть радуется, что я в курсе, как его зовут! Столько таких ходит! Мегамозг нужен, чтобы всех запомнить. К счастью, я обладательница именно такого. Юрист в мгновение ока появляется из-за угла, словно все это время там тупо стоял. Весь красный. По движениям еще более нелепый, чем всегда. – Я… Это… – блеет, не сводя с меня воспаленного взгляда. А потом на полном дыхании с какими-то дешевыми страстями как заорет: – Агния Алексеевна! Прям вопль отчаяния… И молчит. – Интригуете, – бормочу, не скрывая тоскливого раздражения. – Я хотел уточнить… – Уточняйте. – Эм-м… – пыхтит, вынимая из нагрудного кармана шелковый платок, чтобы использовать как обычный, промокая со лба пот. – Я просто пытаюсь спросить! – снова горланит, будто кто-то препятствует. Закатываю глаза и, призвав все свое терпение, выдыхаю: – Спрашивайте. – Я-я… Я правильно понимаю, что вы приходитесь Яну Романовичу родственницей? – чеканит, размахивая в воздухе пальцем. Я откидываюсь на спинку кресла, бросаю в рот две подушечки жвачки и, пронизывая мужчину взглядом, сухо отражаю: – Это имеет какое-то отношение к работе? – Вовсе нет! – вскидывается юрист. – Вы не подумайте, что я… что… мм-м… Конечно, нет! Я ничего! Никогда! – Занятно. Но ни черта не понятно. Может, вам легче будет прояснить этот вопрос с Яном Романовичем? Могу записать вас на восьмое сентября. В глазах Игоря Владимировича проносится страх. – Нет, зачем же? Что вы, что вы… Человек без меня будет нагружен работой! Он затыкается, громко щелкая челюстями, когда в приемную входит Егор. Дальше я не слежу, потому как сама с гребаной гиперфиксацией фокусируюсь на человеке, который из раза в раз нарушает мой личный закон сохранения концентрации. С первых секунд между нами такие разряды летают – чудо, что Игоря Владимировича не убивает. А может, и убивает. Как-то же он испаряется… От тока? Или от радиации? Кому не пофиг?! Егор обходит стойку и, нависая сзади, пригружает своими тяжелыми лапами мои плечи. Я не могу ничего поделать с собой! Перед мысленным взором моментально начинают мельтешить картинки прошлой ночи. – Очередной фанатик? – глухо цедит сквозь зубы. – Угу. Самый тяжелый случай, – усмехаюсь, не скрывая охватывающей тело дрожи. – Походу, я поторопилась, сообщая главному офису, что здесь нет дураков. – Бьюсь об заклад, у этого сморчка все трусы в медузах. Я хмыкаю. Довольно и совсем без стыда. – К счастью, Нечаев, меня интересует только содержимое твоих трусов. ---------- Эпизод пятьдесят шестой: Не оверсайз. Эпизод пятьдесят шестой: Не оверсайз. – Сними трусы. Этот пошлый и одновременно ласковый шепот проносится по моей шее пламенем. Как всегда, в моменты страсти голос Егора меняет плотность – становится внушительнее, гуще… В нем проявляется физический жар: не просто пар, а именно микрочастицы тлеющего угля из котла. Нечаев медленно, даже как-то заторможенно целует под ухом. Проходится губами по коже ниже. С мягким урчанием нежусь, не переставая скользить пальцами между припухших и влажных лепестков изнывающей от возбуждения плоти. Мне мои трусы не мешают. Напротив, плотная ткань, производя давление на руку, усиливает нажим. Они служат препятствием только для Егора, потому что он хочет видеть меня полностью. Хочет тереться своим раскаленным и до странного бархатным членом не только о мое бедро, но и о мою вульву. Поворачиваю голову, чтобы инициировать зрительный контакт. Веки Нечаева тяжелые и ленивые, глаза мутные от сексуального дурмана. Он выглядит пьяным, хотя, конечно, не пил. Вторник. Семь утра. Какой алкоголь? Да он в принципе давно не употреблял психоактивных веществ[1]. Ничего, кроме меня. – Блядь… Сними все, ну же… Наши губы цепляются, множат жар, соединяются в сладком, но коротком поцелуе. Долго целоваться мы не можем. Не хватает дыхания. В груди ведь разгоняется буря. Да и… У глаз есть потребность наблюдать за действиями друг друга. В том и смысл общей мастурбации. – Твою мать, Филатова… Разденься ты полностью, умоляю, блядь… Глядя на то, как Егор обхватывает своей крупной кистью свой же исполинский член и водит по стволу вверх-вниз, я жадно кусаю губы и сама ускоряюсь. – В таком формате полностью, лишь когда стану Нечаевой… – бормочу, быстро чмокая его в губы. – Блядь… Гребаный процесс перехода только ты и тормозишь. – Угу… Чтобы ты добивался меня! Наслаждайся охотой, родной. Он облизывается, едва отстраняюсь. И я тут же возвращаюсь, чтобы прижаться к его мокрому и горячему, безумно вкусному языку своим. Захватываю весь, накрывая губами. Но Егор не дает долго властвовать. Перехватывает контроль, едва успеваю разойтись. Глубоко целует и, заставляя трястись, жамкает ладонью сначала одну мою сиську, затем вторую. Я стону. Нечаев мычит и дышит в меня рывками, так что изнутри распирает. Мне нравится, когда он прикасается к груди, но сейчас есть действия с более высоким приоритетом. Разомкнув губы, вынуждаю его вернуть руку на член. Стараюсь сделать это осторожно, не задевая. Однако… Егор ловит за пальцы, подтягивает ближе и обволакивает ими свой дико твердый, невообразимо рельефный и безумно нежный агрегат. Из курса биологии: руки – не самая чувствительная часть нас. Они даже спокойно выдерживают воду той температуры, которая для других зон уже некомфортна или даже опасна. Серьезно, блядь??? Вашу ж мать… Ощущения в ладони сначала гасит мою нервную систему, как электричество в глухой деревне во время урагана, а потом, после прошедших по моему телу плавящих мышцы судорог, врубает в нем разительно больше источников питания. Какие-то из них явно спали с рождения в ожидании звездного часа… Прямо сейчас я загибаюсь, будучи неспособной нормально функционировать. Внизу живота словно запекшаяся корка ломается… Это само по себе больно. А из-под нее еще и лава хлещет! Все это обжигает, качает, ноет. Сжимая член Нечаева, дабы сбить рванувшие в стратосферу реакции, на тихом хрипе подшучиваю: – Хах… В эксплуатацию принято и допущено к работе под нагрузкой. Правая рука остается в собственных трусах, но я ею больше не шевелю. Не могу так рисковать. Не готова. У самого Нечаева от моей руки явно больше ощущений, чем от своей. Он каждым мускулом так напряжен, что те наливаются, разбухают и сами собой сокращаются. Мелко подрагивая, он, к тому же, покрывается густым и горячим потом… Так кипит, что кажется, даже парует. И тем не менее, толкаясь губами навстречу моему рту, просит: – Дрочи. Я не могу. Вдруг я не буду лучшей? Мотаю головой, глупо кокетничая. И Нечаев, поймав пальцами мой подбородок, кусается и отрывисто выбивает: – Почему? – Потому. – Блядь… – рычит сквозь зубы. – Уверен, ты справишься. Это в разы проще, чем на скрипке лабать, а ты там профи. Пытаясь не загоняться по поводу того, что мои сомнения были настолько очевидными, шепчу: – Не сегодня. Хочу, чтобы это делал ты. Хочу смотреть. Он все равно заставляет. Пару раз передергивает, стискивая мои пальцы своими, и стонет. Я тоже стону и начинаю синхронно шевелить пальчиками по своей точке, входа в нирвану. – Блядь, блядь, блядь… – Егор повторяет это скороговоркой, задыхаясь. – Я чувствую запах твоего удовольствия… – Я хочу почувствовать твой, – отражаю я. Кое-что собираю с его плоти и у него на глазах отправляю с пальцами себе в рот. Прикрывая веки, слизываю. Когда вкуса становится мало, посасываю. – Пиздец… – хрипит Егор, перехватывая управление. Я тоже ускоряюсь, прогибаясь в спине. Приподнимаю ресницы лишь затем, чтобы смотреть, как с натугой таскает кулак по члену, как тот еще больше кровью наливается, как он растет до разрушительного состояния. – Боже… Да, да, да… Гуляющая по моему телу энергия носится все стремительнее, пока в один момент разом не уходит в самый низ живота и не провоцирует такой взрыв, что у меня даже таз в воздух подлетает. Я стараюсь не кричать, из-за этого во рту возникает привкус крови. Пальцы еще долго продолжают порхать. Опадаю, лишь когда Нечаев приподнимается, чтобы выплеснуть мне на живот свою магму. Этот момент, как всегда, настолько завораживает, что я просто забываю о своем удовольствии. Оно пульсирует, пульсирует даже в ушах, но я как будто игнорирую его, впадая в экстаз по другому поводу – из-за извержения Нечаева. – Прикольная установка, – бормочу я на выдохе, пытаясь казаться очень деловой колбасой, когда он, опускаясь на кровать рядом, перехватывает этот совершенно неадекватный взгляд. И сразу же сажусь. Быстро натягиваю топ от пижамы, шорты и слетаю с кровати. – Кхм… – громко прочищаю горло. И информирую, напоминая: – Семь десять. Твои родители будут через полчаса. Меня потряхивает, даже кисти дрожат. Внизу живота, как и положено после взрыва, тяжело. Во время перемещений еще и потягивает. Но я стараюсь это не показывать, прикрываясь будничными действиями: очищаю влажными салфетками живот и руки, протираю лосьоном лицо и берусь за расческу. Нечаев с помощью тех же салфеток проводит свою гигиену. Подтягивает боксеры и встает. Без какой-либо спешки шагает, критически сужая для меня пространство, чтобы взять сигареты и уйти на балкон, когда в спальню, как обычно, без стука, врывается папа. – Проснулись? – бахает после придирчивой оценки. Смешной в этой своей строгости, пипец… Так и хочется сказать, что, будь я не против, лис бы его курятничек уже не раз разнес. – Да. Доброе утро. Собираемся, – отбивает тот самый лис. – А почему ты без штанов? – вваливает папа с подозрительный прищуром. Егор ведет плечами, которыми я, несмотря на напряженность момента, любуюсь. – Так жарко… Шорты ищу. Папа кивает. Скользит взглядом по спальне, будто помогая искать, и, блядь… натыкается на скомканные салфетки, преспокойно оставленные Егорынычем на прикроватной тумбочке. Пока я мысленно сокрушаюсь, папа подвисает. Молчит. Так долго, что у меня от волнения начинает сосать под ложечкой. А потом нервно толкает: – В ванной твои шорты. – А, да… – тянет Нечаев. – Спасибо. Папа с не самым довольным видом трескает дверью. Я вспыхиваю как спичка. – Ну ты и недотепа! Свинья! – ругаюсь беззлобным шепотом, сгребая салфетки и отправляя их в урну под письменным столом. Егор перекрывает мои возмущения смехом. А потом еще подходит, чтобы обнять. Я отбиваюсь, но он зажимает, не оставляя выбора. Кусает за ухо и целует в шею, собирая там, не успевших даже пересменку сделать, мурашек. Нет, блин, ну какая пересменка? Они вызывают подмогу! Полностью мое тело засыпают. С кем сражаются? Я до сих пор не в курсе. Мне хорошо. – Шевелись, – подгоняю минутой позже, опять же пытаясь держать марку. – А то в трусах тебя, Нечаев, застанут и твои родители. – Ну и хорошо. Мой батя, верняк, потеряет терпение. Он в этом плане пожестче твоего будет. – Ха-ха, – отзываюсь сухо. И якобы строго командую: – Быстро одевайся. Егор находит какие-то штаны и уже держит курс на балкон, когда я тарабаню: – Насколько бы все было проще, если бы сразу принял мой план с женитьбой. Может, уже бы в браке были… Я не говорила тебе, но вообще-то расстроилась, что Ян с Юнией опередили нас… Егор замирает. Смотрит на меня, не торопясь с реакцией. Но когда говорит, то звучит спокойно, не принимая мои слова как претензию. – Я бы мог напомнить тебе, что ты вторая дочь, а я только третий сын… И то, что Ян и Ю первые – ваще норм. Так даже правильно, – рассуждает на удивление зрело. – Но я же знаю тебя, Ага. Понимаю, что ты не умом эту ситуацию держишь, а чувствами. Нет смысла разжевывать то, что ты и сама понимаешь… И да, я сразу понял, что тебя это расстроило, – протолкнув это, сглатывает и замолкает. Но взгляда с меня не сводит. Спустя какое-то время качает головой и продолжает: – Что мне еще сказать в свое оправдание, чтобы не тупо и честно?.. Жизнь – не ебаный оверсайз, Ага. Всем нам приходится расти, чтобы заполнить свою ячейку. Чтобы чего-то, сука, достигнуть. Чтобы элементарно стать счастливым. И да, блядь… Быть в состоянии сделать счастливым кого-то еще. Я ничего не говорю. Егор мне просто не дает такой возможности, сразу же покидая спальню. А идти за ним… Ну я как-то не решаюсь. Просто сомневаюсь, надо ли. Наверное, он и ушел потому, что здесь не нужны комментарии с моей стороны. Минут двадцать спустя Егор, завершив сборы, включающие отжимания и душ, подхватывает два моих чемодана и идет в одиночку встречать родителей, а я еще четверть часа бегаю по комнате, пытаясь одновременно сушить волосы и краситься. Гребаный лис с его утренними игрищами… Далась мне его эрекция! Фух… Да, далась, безусловно. Сама хотела. Во двор спускаюсь нервной. Если бы рядом с предками не стояли Нечаевы, вероятнее всего, сорвала бы злость на ком-то из своих… При них не могу. – Доброе утро, дочка, – тепло встречает меня Роман Константинович. – Все загружено. Ты готова? Ничего не забыла? Хорошо подумай. Спешить без надобности. Я расслабляюсь, заряжаясь его уверенностью. Прокручиваю в голове ряд мыслей и спокойно киваю. – Да. Все взяла. – Ну тогда будем прощаться, – говорит Роман Константинович и первым меня обнимает. – Хорошо, что ненадолго прощаемся, – шепчет Милана Андреевна, следом меня обнимая, а заодно и целуя меня в лоб. – Полторы недели, и увидимся. – Осторожно в дороге, – бубнит папа, пожимая Егору руку. Неловко притягивает меня к груди и снова ворчит: – Голову на плечах держи. – Как доедете, сразу позвоните, – добавляет мама, прижимая покрепче и поглаживая по голове. Мы в основном молча киваем, что нехарактерно… И садимся в машину. Егор, делая небольшой круг, разворачивает машину. Коротко сигналит машущей нам родне и, вдавив педаль газа, выезжает со двора. В моей груди что-то сжимается. Спазмами доходит до желудка. Зоне под ребрами становится горячо. Странное дело… Я ведь так мечтала уехать… А тут… Глаза на мокром месте, да. И дыхание перехватывает. Вспоминаю недавно сказанное мамой: – Дети уходят из школы с горящими глазами и огромными надеждами на взрослую жизнь. Как педагогу, мне больно встречать этих же детей спустя пять-десять лет с потухшим взглядом… Разочарованными. Поломанными. Прибитыми к земле жестокостью этого мира. Как матери, еще сложнее подобное принимать. Сложно вас отпускать. Я понимаю, что от всего не убережешь. Мы уже не вправе. Но тяжело… Тяжело… Дай Бог, чтобы у моих детей глаза горели. Через пять, десять лет… Всегда. Это самое главное. Почему именно сейчас эти слова доводят меня до слез? Господи… Мам, пап… Я буду скучать… [1] В тексте речь исключительно про алкогольные напитки. ---------- Эпизод пятьдесят седьмой: Правильный выбор. Эпизод пятьдесят седьмой: Правильный выбор. Спасибо Богу за характер, грущу я недолго. Сердце ощущается тяжелым и непомерно быстрым до выезда из города – пока мелькают знакомые места. На большой трассе меня отпускает. Шумно, с заметным облегчением, чувствуя, как внутри разжимаются какие-то пружины, перевожу дыхание и прошу Нечаева заехать куда-нибудь за кофе. Он, в отличие от папы, который выдвигается в дорогу с четким расписанием всех «технических» остановок и жутко бесится из-за любых отклонений от маршрута, реагирует на эту просьбу совершенно спокойно и через пару сотен метров без каких-либо напоминаний сворачивает к заправке крупной международной сети. – Тебе не нужен бензин? Или что там у тебя… – спрашиваю на всякий случай, потому как Егор не подъезжает к колонкам, а сразу же занимает место на паркинге у бокового входа в кафе. – На чем ездит эта колымага? Есть какие-то опознавательные метки? – Хуясе колымага… – тянет, присвистывая. – Хоть в чем-то ты нуб, Филатова, – заключает, пока я на автомате изучаю совсем недавно подаренную ему родителями сверкающую новизной тачку. – Немцы со слезами пишут дневник. – Уверена, что они не настолько ранимые. Иначе бы не создавали таких зверюг. Нечаев кивает. – У меня бензин, – информирует с легкой снисходительностью – Полный бак. С вечера залил, – дальше по фактам раскидывает. И, кивнув на меня, добивает: – Плюс в салоне вековой запас горючего. Улыбается после этих слов не просто дерзко, а знаково. Все дело во взгляде. С таким посылом смотрят только на самых близких, крайне особенных и безумно любимых людей. Раньше Нечаев, конечно, не скупился на восхищение, желание, жадность… Но нечто подобное я ощущаю впервые. Не только от него. Вообще впервые. Мурашки всей ордой выбегают. Стынут, покалывая кожу невесть откуда взявшимся жаром. И сдаваясь, резко, будто градом, осыпаются вниз. А я к тому моменту уже в мелкое-мелкое решето. По этим отверстиям изнутри переливами точится что-то тягучее и очень-очень горячее. В районе солнечного сплетения тоже сквозная дыра. Только пламя курсирует, закручиваясь в спираль. Но я умудряюсь рассмеяться и выдать голосом часть чувств. – Неужели я дождалась отношений, в которых не надо спрашивать, любят ли меня? В которых без слов понятно, как сильно ты дорог? Не думаю, что пугаю Егора… Уверена, что улыбка пропадает лишь потому, что ему приходится ловить дыхание. Дальше следуют контрастные реакции – смуглая кожа на его шее сначала краснеет, а затем становится пупырчатой. – Ты так говоришь, будто у тебя уже были с кем-то отношения, – толкает он глухо и немного сдавленно. – Были. И есть, – отвечаю без спешки, с четкими расстановками. – Я обо всех. Родители, бабушка… Разве что дед исключение… С остальными мне приходилось ой как трудиться, дабы добиться элементарного внимания. Не то чтобы меня не любили… Любили, конечно. Но это я сейчас понимаю. С опытом. Будучи способной не только чувствовать, но и анализировать. А тогда казалось, что вообще никому не интересна. Юния всегда была чересчур стеснительной, плохо социализировалась и нуждалась в поддержке старших. Все с ней и носились. А про меня говорили: «Агния сильная. Агния со всем справится»… Сама. Нет, я не жалуюсь, не подумай… Просто делюсь. В целом – все к лучшему. Вполне возможно, что если бы меня опекали, как Ю, я бы не выросла победителем. – В этом плане… Я не вижу чужих заслуг. Ты просто такая. Сама по себе, – говорит Егор хрипло, не отрывая от меня взгляда. – Уверен, что даже с точки зрения психики существуют варианты… По-разному люди ломаются. Но ты выбрала то, что выбрала. Я улыбаюсь, а он даже не моргает. – Вот сейчас, Нечаев… – выдыхаю счастливо. – Ты та-а-ак смотришь… Припекает до души! – Соррян. Перегорели все фильтры. Долгий износ. От седьмого-то класса… Епта. – Вообще они у тебя давно барахлили, – смеюсь я. – Я все ждала день, когда истончатся, но… Чтобы сгинули напрочь? Даже не надеялась! – Ха-ха, – вваливает с той же серьезностью. И, отведя взгляд, чтобы втиснуть на приборной панели какие-то кнопки, командует: – Пошли, давай. Но на улице, едва сходимся перед капотом машины, сразу берет за руку. От этого бесхитростного контакта мне вмиг становится так волнительно, что кажется, будто рванувших врассыпную по телу мурашек выжигает языками пламени. На эмоциях едва не подпрыгиваю, пока идем к кафе. Черт. Ну что за дикость?.. Надо бы заняться делом, а не просто быть счастливой. Плавиться рано. Только вот быть деятельной рядом с Нечаевым ну никак не получается. Когда мы заходим внутрь кафе, он спрашивает, что я хочу, ведет меня к столику и просит присесть. Сам заказывает. Сам приносит. С такой суровой, совершенно естественной мужской заботой опекает, что я снова перегреваюсь. Смотрю на него, вероятно, как он на меня. Не могу иначе. Прям залипаю. Егор ловит этот взгляд и целует меня в лоб. Я вспыхиваю, и вовсе не от смущения. Критически подтаяв, лезу ближе под бок. Лащусь, блин, как кошка. Едва не мурчу. С ним очень круто. Очень, черт возьми, хорошо. Вот это выбор! Лучше, чем быть победителем! Потому что, проигрывая Нечаеву, я далеко не всегда чувствовала себя поверженной. Он ведь ловил, удерживал, защищал. Как бы там ни было… За вот этот свой выбор я себе аплодирую стоя. – Здесь перекусим? Или в машине? – интересуется Егор, добавляя сахар сначала в мою матчу, а следом в свой кофе. Бли-и-ин… Сахар! Я так зависла, что проморгала, когда он его сыпал. И что дальше? Орать мне не хочется. – В машине, конечно. В этом ведь вся романтика путешествий вдвоем. Тем более колымага твоя, и правда, классная. Можно слушать музыку, ловить эстетический кайф от удобства салона и лететь со скоростью света! Навстречу огромному счастью! Согласен? Нечаев ничего не говорит. Только усмехается. Берет в одну руку напитки, а в другую – пакеты с провизией, и уверенно ведет меня на улицу. Я тоже включаюсь. По первой просьбе достаю из кармана его спортивных штанов ключ, снимаю блокировку и открываю дверь с водительской стороны, чтобы он благополучно расставил весь провиант. После Егор доводит меня до пассажирского места. Помогает сесть, но и в этом остается собой. Действует ведь без пафоса и жалкой услужливости. С той же чисто мужской заботой. – Садись. Я покурю, – говорит, прикрывая дверь. – Недолго, – успеваю бросить я. Копаюсь в телефоне, переписываюсь с Настей и даже делаю парочку селфи, прежде чем Егор возвращается, и мы продолжаем путь. – Ты веришь в теорию, что люди – имитация матрицы? – заряжаю спустя пару минут дороги, чтобы разбавить кровь, которая рядом с ним, один черт, превращается в сироп. За окном мелькают поля – уже убранные, совсем черные или с остатками стерни, но есть другие – с пожелтевшей кукурузой и покосившимися подсолнухами, жатва которых только началась. – Типа биороботы? – переспрашивает Нечаев, делая из своего стаканчика первый глоток кофе и сдержанно, но уже знакомо жмурясь от удовольствия. – Если бы это было правдой, долбоебов бы не было. Я смеюсь. – Хм… В твоих словах есть логика. Слишком много брака для программы. Хорошо, что ваш станок исправно пашет! Егор улыбается, скашивая взгляд. – То есть, я для тебя все-таки норм? Без изъянов? – Сойдет. – Понял. Можно, значит, вычеркнуть все, что ты вещала про черную овцу. – Ха-ха. Какая прелесть, что ты, мой ненаблядный, такой ровный! Совсем необидчивый, да? Уважуха! Обидки – удел принцесс и маминых корзиночек. – Я надеюсь, ты к ним тоже не относишься. Не хотелось бы тащить в будущее старую гниль. – Ясен черт. Я королева, маг и йог. Мастер переобувания в воздухе, – отбиваю важно. И решительно советую: – Все, что говорила, вычеркни. Я новое нашепчу. – Притормаживаю, хватаясь за купленный для меня Нечаевым хот-дог, хотя вроде как не планировала есть. – Вообще… В курсе?.. – выдаю с паузами, откусывая добрый шмат подкопченной сосиски. – Сегодня первый день нашей взрослой жизни. Нечаев завершает ранее начатый обгон, возвращаясь в правую полосу, но не снижает скорости. Машина идет мягко, и вот эта вот скорость не ощущается, если не зыркать на спидометр. Егор спокойно пьет кофе и берется за бургер. – В курсе. Дашь по этому поводу попробовать что-то новое? Ну, чтобы переезд запомнился, – вкидывает, действуя в своей манере – хищно, но без напряга. Вгрызается в бургер, но прожевать отхваченный кусок не успевает, потому как я, не подумав, парирую: – А в рот шампанским тебе не пописать? Твою ж мать… Установив напряженный зрительный контакт, застываем. Множим какую-то энергию. Раскручиваем. Тело максимально быстро отзывается. Его, черт возьми, ломит от сексуального возбуждения, несмотря на утреннюю разрядку. – Что-нибудь придумаем, – давлю я с интригой, салютуя своим хот-догом. Нечаев возвращается к дороге, прожевывает, а потом уж отражает сие действие своим бургером. Так и чокаемся. – За новую жизнь, – бубнит тихо. Я повторяю куда громче и значительно эмоциональнее: – За новую жизнь! Нечаев качает головой и улыбается. ---------- Эпизод пятьдесят восьмой: Цветы или козы? Эпизод пятьдесят восьмой: Цветы или козы? Выбранное Нечаевым столичное место жительства впечатляет с момента заезда на территорию ЖК… Пункт пропуска со шлагбаумом, аккуратная плитка, выдержанное в едином стиле продуманное озеленение территории, лаконичные здания из металла и стекла, респектабельные подъезды и дышащее дороговизной лобби с внимательным, но ненавязчивым консьержем в безупречной униформе. Странно, что мама, побывав здесь, не вынесла никому из родни мозг подробными описаниями увиденной роскоши. Вероятно, решила дождаться момента, когда мы с Егором поженимся, и утереть нос по факту. С нее станется. Квартира на последнем этаже здания превосходит все мои самые смелые, уже хорошенько раскачанные ожидания. Она современная, светлая, просторная… По-настоящему большая! Не исключено, конечно, что восприятие размеров слегка искажают панорамные окна, занимающие в каждой комнате целую стену, а в гостиной – сразу три. Но в любом случае, это шикарно. – Как тебе? – интересуется Егор, когда я заканчиваю обход, делая вид, естественно, что мое мнение не жизненно важно. Если меня в дороге развезло от свободы и какого-то безбашенного драйва, то он, напротив, ближе к Киеву словно подсобрался. Стал серьезным и немного напряженным. Возможно, дело в том, что нас несколько раз останавливала полиция… Первый раз – за превышение, а второй – за то, что я танцевала, высунувшись из люка. Выписанный штраф, к слову, Нечаева расстроил меньше, чем то, что я улыбалась молоденьким сотрудникам и пыталась договориться. Он даже прикрикнул, велев мне вернуться в машину, а потом остаток пути молчал, снова агрессивно превышая скорость. Я тоже сидела тихо, понимая, когда лучше не трогать. Чувствовала себя при этом дико заведенной из-за того, как он по-мужски брал за нас двоих ответственность. Ну, красавчик же! Как его можно не хотеть? Он любит, заботится, держит контроль… С таким как за стеной! Да он порвет за меня! Не раз доказывал! И мне это по кайфу! Улыбнувшись Егору, кокетливо поправляю тоненький струящийся сарафанчик, который во время тех самых танцев был у него на голове, отставляю в сторону ножку и, покачивая ею, с улыбкой наблюдаю живые, как мамины мокрые дрожжи, реакции. Уже смекнула ведь: когда не хватает чувств с его стороны, достаточно лишь коснуться выпирающей из декольте части груди, очертить ладонью изгибы, приподнять подол или даже просто встряхнуть волосами. Нечаев молниеносно ловит вспышки. Сразу после них его глаза становятся темнее и гуще. Подпекается та самая магма. И во взгляде, как бы он ни тормозил себя, возникает адский голод. – Знаешь… Было сложно доверить тебе выбор жилья, – говорю, продолжая неспешно двигаться и наслаждаясь сначала тем эффектом, который на него произвожу, а после – до банального! – тем, как под босыми ступнями ощущается прохладное и гладкое напольное покрытие, выполненное из неизвестного мне, на вид очень крутого материала. – Но ты не подвел меня, Егор. Квартира потрясающая! Спасибо! Пусть Нечаев и продолжает строить из себя пофигиста, лицо его освещается радостью, которая вроде бы только в глазах, но так велика, что дает зарево. Он с натугой, если судить по чуточку рваному расширению грудной клетки, делает вдох и резко, будто в спешке, «роняя» плечи, этот воздух выталкивает. – Рад, что тебе нравится, – отзывается при этом весьма сухо. Я взбиваю юбку и снова переминаюсь с ноги на ногу. – Как твои родители согласились снимать для нас такие хоромы? Мне показалось, сорить деньгами – не в их характерах… – рассуждаю на ходу. Раскидывая руки, со смехом делаю несколько изящных оборотов. – Это восторг! Во-о-осторг! Егор сует ладони в карманы спортивных брюк, приподнимает брови и, лениво продвигаясь за мной, с той же небрежностью рассказывает: – Они не соглашались. Услышав, сколько стоит аренда в этом комплексе, сказали, что это слив бабок. Поэтому они ее купили. Замираю на полушаге, совершаю короткий вдох и резко разворачиваюсь, чтобы посмотреть Нечаеву в глаза. – В каком смысле купили?.. – удивляясь, слегка затягиваю и фразу, и следующую за ней паузу. Но через мгновение все же ускоряюсь: – Эту квартиру? Ты не шутишь? – почти тарабаню на шумном выдохе. Егор гримасничает, чтобы скрыть ухмылку, но по итогу сдается. – Нет, не шучу, – мотает головой. – Папа решил, что это разумно, учитывая, что нам тут минимум пять лет жить. – Почему ты не говорил? – толкаю я бурно. – Да как-то не поднималась тема… – бормочет он, пожимая плечами. И тут же предъявляет: – Ты со мной в принципе мало разговаривала, помнишь? Киваю, соглашаясь. Еще раз оглядываю квартиру. Странно, но теперь она нравится мне еще больше. – Мои в курсе? – шепчу, возвращаясь к Нечаеву взглядом. – Угу, – бубнит он, не вынимая рук из карманов и чисто по-пацански постукивая ногой о спинку дивана. Моего дивана! Ну, почти… Бог ты мой! – Осторожнее с мебелью, – не могу не сделать это замечание. И чтобы не заострять внимания на хозяйском тоне, сразу же задаю вопрос: – Не думаешь, что поэтому разрешили тебе оставаться? Черт знает, зачем я подкидываю эту мысль… Может, потому, что мне самой было бы неприятно, будь это правдой? Скажем так: достаток будущих зятьев у моих родителей никогда на последнем месте не стоял. Они считали, что это важно. Что мы с Ю обладаем все качествами, чтобы выбрать лучшие партии, не размениваясь на одних только симпатичных и добрых. Хвала всем богам, мой Нечаев почти не меняется в лице. А вот во взгляде что-то мелькает. Он даже уводит его. Почесывая затылок, таращится на абстрактное полотно, занимающее часть внутренней стены. – Они разрешили мне остаться, потому как я сказал, что мы женимся, сразу после Яна и Ю. Этой осенью. Я слово дал, – вваливает и застывает, глядя на меня в ожидании взрыва. Я же молчу, так сильно сжимая челюсти, что от верхней по скулам стреляет током. Егор сглатывает, прочищает горло и снова уводит взгляд на картину. – У нас на стене ебутся козы? – выдыхает в полном недоумении. Я невольно дергаю головой и впиваюсь в густые разводы белого, бежевого, черного, посеченные куда более резкими мазками розового, красного и зеленого. В некоторых местах краска реально собирается в более вытянутые пятна, но увидеть во всем этом коз, а уж тем более какое-то непотребство – невозможно. – Это цветы, дубина! – С рогами? – Нет здесь никаких рогов! – А я говорю, есть. Иди сюда, иди… Смотри… Следующие десять минут мы изучаем чертову картину от угла до угла и, конечно же, спорим, потому как Нечаев ни в какую не видит цветов, а я в упор – коз. – Это что? – Что? – Член. – Это стебель! Он зеленый! – Болотный. По форме точно член. И заходит в розовую щель. – Бред! – Да блядь, разуй глаза. – Ты просто озабоченный! – А ты слепая. Вот голова козла. – Зачем бы родители вешали нам на стену картину с эротическим содержанием, а? – Может, как и ты, подумали, что это цветы. – Потому что это цветы и есть! Глянь, здесь фамилия художника – Соколовский. Сейчас загуглим… – Мне не надо гуглить, чтобы понимать, – растягивает Егор с нехилой долей насмешки и дико бесячего высокомерия. – Говно ты понимаешь! – горланю я, будучи готовой его ударить. Нахожу в сети изображение этой картины, пояснения к ней… Но Нечаеву хоть бы что! Стоит на своем! Еще и стебет всех и вся! Меня в том числе! В конце концов, я в психах посылаю его к черту и уношусь в свою комнату. Только вот там… Еще больше злюсь! И не радуют меня ни добротная мебель, ни великолепный текстиль, ни огромная гардеробная. Агрюсь, что мы поссорились из-за такой ерунды, испортив свой первый день вместе в первые же, блядь, полчаса. Как с ним жить, если он такой упертый?! Невозможно! Тяну ноздрями воздух и понимаю, что он слишком горячий. Из-за меня, конечно. Пылаю я. Вот и вокруг все нагревается, трещит. На ходу раздеваясь, бросаюсь в ванную, хотя еще ничего не доставала из чемоданов – ни косметику, ни одежду. Благо на полках все есть – от шампуня до лосьона. Невольно отмечаю, что, судя по бренду, заслуга эта явно Миланы Андреевны. Никак не моей мамы. Моя бы ничего подобного даже на подарок не взяла. Лезу в душевую, но в какой-то момент решаю принять ванну. Так что возвращаюсь. Ополаскиваю емкость, закрываю сток и открываю кран. Пока вода набирается, изучая содержимое шкафчиков, выбираю парочку солевых капсул. Бросаю их и наблюдаю, как они с шипением растворяются, выпуская едва уловимый аромат лаванды. Настроение поднимается еще до того, как погружаюсь в пенную воду. А уж в ней… Откинув голову на бортик, прикрываю в удовольствии глаза. От приятного волнения содрогаюсь. – Божественно… Сама себе улыбаюсь, когда дверь в ванную распахивается. Внутри что-то сжимается – резко, горячо, до перехвата дыхания. – Договоримся сразу: если ты не закрылась – я вхожу, – заряжает Нечаев нахально. И у меня тут же случается новый спазм. Подцепляет за ребрами и тащит, пока в окружающих тканях не возникает тянущая боль. Прикладываю все усилия, чтобы оставлять глаза закрытыми. – Егорушка, милый, – тяну лениво, но голос, выдавая просадку, звучит чересчур хрипло. – Я не то что договариваться с тобой не собираюсь… Даже комментировать это не буду, – шепчу, прицокивая языком. И раздраженно толкаю: – Чего тебе? Слышу, как он усмехается, и по коже тотчас начинают летать окосевшие от выброса термоядерных гормонов мурашки. – Кайфуешь, смотрю… – оценивает, присаживаясь на бортик рядом. Этого достаточно, чтобы меня, мать вашу, качнуло, словно при шторме. А он еще резко пихает в воду свою лапу, чтобы поймать ею за грудь. Естественно, я вздрагиваю. Бултыхаюсь, расплескивая воду. В животе из-за дурацкого контакта открывается экспериментальная лаборатория с мгновенным выбросом всех возможных химикатов. Одни из них опаляют плоть, другие – напротив, промораживают, третьи – выжимают ее до состояния обезвоженной резины. С трудом все это подавляю, чтобы с долбаной одышкой, крайне рвано произнести: – Да, кайфую. Убери руку. Не мешай. Егор убирает. Но лишь затем, чтобы скользнуть ниже. Дернувшись, перехватываю наглую лапу у себя на животе и жестко в нее вцепляюсь. Тело так плющит, что из кожи лезут иголочки. Вероятно, они и проводят ток. Боже… В горле собирается что-то вязкое. Протолкнуть этот комок хочется стоном. Но мне, черт возьми, приходится говорить. – Хочешь, чтобы мы прикончили друг друга в первые же сутки? – выпаливаю, распахивая глаза. Невозможно скрыть тот факт, что меня потряхивает. Чувствую себя электроприбором, брошенным в воду. Стоит лишь усилить напряжение, и меня замкнет. О-о-о, ну а если замкнет, вырубит микрорайон. Егор это видит. Сам дымится. – Нет, просто хочу, – гасит на самых нижних нотах, с таким жаром пожирая взглядом, что, кажется, тает пена. – Тебя, Филатова. Этот удар приходится в грудь. Бьет, как волна о скалу, а истекает лавой с частичками моей собственной плоти. – А я хочу помыться, – выдавливаю все так же отрывисто. И злюсь: – Дай мне минуту, блин. Егор вытаскивает руку, которую я сама не сразу решаюсь отпустить, и тут же встает. Но взгляд не отводит. Курсирует по мне вверх-вниз, раскатывая новые линии электропередач. – Ян заказал нам доставку из ресторана. Скоро привезут, – сообщает холодно, но напряжение при этом ничуть не спадает. Сам же дышит так, что чудится, будто внутри него что-то взрывается. Из-за этого меня и трясет все сильнее. – В честь первого вечера. Рад за нас. Говорит, мы сделали то, о чем они с Ю когда-то мечтали. Я пожимаю плечами, покрываюсь очередным слоем мурашек и со вздохом ухожу глубже, пока вода не достигает подбородка. – Поблагодари за меня… – бормочу, не очень, впрочем, понимая, что должна говорить. – И принеси мои чемоданы. – Уже. – Отлично. Я наведу марафет и выйду. И тишина. Нечаев не двигается. Даже взгляд с меня не снимает. – Не усердствуй, – выдает по итогу глухо. – Ты без марафета – топ. У меня внутри все вспыхивает. И похер на то, что накал перескочил допустимые пределы. Никакой техники безопасности и в помине нет. – Я выйду, как только буду готова, Егор. Пауза. Тяжелый вздох. – Понял. И, наконец, выходит. Но напряжение, которое он поднял, увы, не спадает еще долго. ---------- Эпизод пятьдесят девятый: Скромность маленькой атомной бомбы. Эпизод пятьдесят девятый: Скромность маленькой атомной бомбы. – Пара-… – тяну я с расстановкой, лежа на столе в гостиной и целясь в потолок из отобранного у античной статуи бутафорского лука. – …-беллум. Спасибо Яну Романычу за ужин. Спасибо Яну Романычу за вино. Полтора часа назад я выглядела настолько шикарно, что затмила бы на красной дорожке всех звезд. А сейчас?.. Сейчас я выгляжу еще лучше! Потому что расслаблена. Потому что мне так хорошо, что внутри все гудит. Потому что сияю, выдавая такие вольты, что меркнут даже те звезды, которые не в каком-то там мирском Голливуде сверкают, а в открытом, между прочим, космосе. Одна моя нога согнута в колене и упирается пяткой в край стола, вторая, свисая, болтается в воздухе, то и дело задевая бедро Нечаева, сидящего во главе и одновременно между моих ног. Подол платья растекается в районе таза и, возможно, приоткрывает чуть больше, чем следует. Я чувствую взгляд Нечаева – он лижет пламенем. Прямо там, где плоть прикрывается намеренно тонким кружевом белья. Но у нас ведь серьезно?.. У нас серьезно! – Пара-беллум… – повторяю с жаром и, прищуриваясь, отпускаю тетиву. Стрела взмывает в воздух, преодолевает оставшиеся метры, влетает в потолок и, отбиваясь от него, стремительно теряя высоту, падает Егору на голову. – Ага, твою ж мать! «Твою ж мать» – сегодня моя фамилия. Непомерно часто в склейке с именем звучит. Черт… Я быстро сажусь. Производя на ходу рокировку конечностей, пару раз ненароком присаживаю Нечаеву в плечи и грудь… Сама чуть не сваливаюсь. Он с глухими ругательствами поднимается, чтобы успеть поймать и зафиксировать руками талию. Жестко стискивая, на мгновение прижимает к себе, и мои мурашки, промчавшись оголтелыми стаями по коже, забиваются внутрь тела, надрывая мне для начала пупок, потом усиливая давление под ложечкой, и, наконец, рассыпаются густой толпой на той части грудины, где всегда жжет. Я задыхаюсь. Но, блин… Эта асфиксия толкает к эйфории. Сердце грохочет, готовое ломать ребра, нагрузи еще хотя бы микродозой счастья. Пальцы Егора впиваются жестче, выдавая не только напряжение, но и острую, как прострелы, дрожь. – Айнс! Цвай! Драй! Фир!.. – Что ты делаешь? Облизываю губы, наслаждаясь тем, как Егор следит за движением моего языка, и тихонько смеюсь. – Фюнф! Зекс! Зибен! Ахт! – продолжаю, играя интонациями. – Счет на немецком – голый секс, согласен? В твоих штанах все теснее, я чувствую. Он тут же отодвигает меня от края стола, а заодно и от себя, безжалостно полируя при этом мной мрамор. Моя пятая точка горит. Тело потрескивает. Пространство, как часть восприятия, плывет. Но все это я принимаю как данность. Смотрю на Нечаева и тарабаню: – Знаешь, что это??? Пистолет! – Вообще-то сраный лук, – гасит Егор, выкидывая стрелу и вызывая у меня новый приступ смеха. – Мы его у средневекового снайпера забрали. – Античного! До Средневековья тысяча лет! – разглагольствую я бурно. Не менее резко переключаюсь: – Я про парабеллум! Это пистолет! Немецкий. Ты должен знать! Ты же был в Германии! Эй, поговори со мной на немецком! – Само собой. Там же каждый уважающий себя чувак с парабеллумом ходит. При пересечении границы, если ты не лох, сразу и выдают. Вместе с инструкцией. Важно киваю и снова ржу, конечно. Обвивая шею Нечаева руками, раскачиваю этого медведя, как бы вынуждая танцевать под летящую из колонок песню и незаметно подтягивая к нему свою многострадальную задницу. Ну как незаметно? Она липнет к мрамору и отдирается со смешными, чавкающими звуками, которые вызывают у Егора нервный тик. – Знаешь, когда у тебя вот так дергается под глазом… Это же происходит, только когда тебе срывает крышу? Я люблю, когда тебе срывает крышу! Лав, лав, лав!.. Короче, говорят, это поворотник. Крыша показывает, в какую сторону она едет, – выдаю со смехом. – У тебя, ненаблядный, прям всегда налево. – Не пори чушь. Стартует новая композиция, и я, подпевая, с лукавой ухмылкой обхватываю Егорыныча ногами, чтобы перебраться на него и ударить по танцам конкретно. – Ты сходишь по мне с ума? Ты сходишь по мне с ума? – повторяю без остановок. Оно как раз идеально в трек Xolidayboy бьется. Нечаев сжимает лапами мои ягодицы не осторожнее, чем свои челюсти. Толкает к себе, тянет на самом плотном контакте вниз, будто желая нашпилить. Меня прошивает такими разрядами, что буквально подкидывает. Волосы электризуются и вздымаются вверх, не желая опускаться, даже когда я сама опадаю. – Интересно, если скопление звезд называют созвездием, то скопление прутьев можно назвать сопрутьем? – намекаю не только на вздувшиеся по маркерным местам вены, но и на самый твердый элемент, упирающийся мне сейчас между ног. – Ох, вот это порода! – комментирую, пока скачу на нем, с понтом танцуя. – Магматическая! – Я тебя сейчас порву, – рычит Нечаев, с такой силой стискивая заднюю часть моей шеи, что у меня темнеет в глазах. А может, и не из-за этого… Внутри же делятся с жаром какие-то клетки. – Знаешь, почему парабеллум? – кричу, вытянув вверх руки. – Это латынь, Нечаев! Всему виной латынь! Кругом есть латынь! – заряжаю, вспыхивая от возбуждения и из-за него же трясясь. Мы оба попеременно вздрагиваем. Провоцируя в теле друг друга не только толчки, но и пробуждение вулканов. – Си вис пацам, пара беллум. Хочешь мира – готовься к войне. – Отлично. Весьма познавательно, – оценивает Нечаев. Я улыбаюсь, спьяну решая, что это лучшая похвала в моей жизни. – Надеюсь, это все? Больше фактов не будет? – Налей мне еще вина, – командую, пытаясь взмахом руки указать на бокал, местоположение которого мне, к слову, в данный момент неведомо. – Да будет тебе известно: история знает немало гениев, которые творили под бухлишко весьма необычные вещи. А мы теперь называем продукты их творчества искусством и храним в музеях! Во как! – Наше поколение под бухлишко творит лишь дичь. Ну, еще детей. Я ржу, киваю и снова кричу: – Не то бухло! – Именно. Так что хорош. Пора спать. – Ой, дедуган… – вздыхаю разочарованно. И припечатываю: – Осуждаем. – Пожав плечами, соскакиваю на пол, ударяясь ягодицами о край стола и едва не уходя под него с головой. Снова спасает Нечаев. Похлопываю его в знак благодарности по плечу и отправляюсь на поиски нужной мне тары. – Я в прекрасном настроении! Я генерирую мысль! Я, в конце-то концов, веселюсь! Это первый день моей новой жизни! Я… Я… Я еще главного не сказала, Нечаев! И вообще… Куча планов! Не мешай реа… реари… реализовать! На полу – пустая бутылка, рядом вторая, почти полная, и россыпь черепков от разбитых тарелок. Надеюсь, это не какой-нибудь дорогущий фарфор. Не знаю, как вообще получилось… Кажется, мы слегка повздорили, выясняя, какого пола античная фигура, у которой я в итоге отобрала лук. – Почему ты не взял мою скрипку? – выпаливаю в абсолютно рандомный момент, едва эта мысль зреет в мозгу. – Я хочу играть! – Я должен был взять? – Хотя бы напомнить мне о ней! – Точняк. Все я. – Ты и латинский… – бормочу, прежде чем на глаза попадаются бокалы. Подхватываю оба, оборачиваюсь и торжественно раскатываю: – Та-да-дам! Вытянув руки, несусь навстречу Нечаеву и бутылке, которую он со вздохом поднимает с пола. – Осторожно, Ага! – прикрикивает, когда видит, как я лечу. – Осколки, блядь. – Угу-м-с… – мычу, проходя на носочках заминированную часть гостиной. Благополучно добравшись, чмокаю его в губы и, улыбаясь, прошу: – Лей побольше, не жалей! Будем делать это всю ночь! Темные брови Егора плывут – он выражает сомнение вкупе с недовольством. – Такими темпами на всю ночь тебя явно не хватит. Я возмущенно цокаю языком. – Аппаратура, – ору, переключаясь. – Пожалуй, музыку надо громче… – Нет, Ага. Стой. Но я уже, на ходу отпивая из бокала, бегу к акустической системе. – Достаточно, блядь, – суровая просьба Егорыныча тонет в мощном голосе Тины Тернер, потому как я, конечно же, накручиваю по полной. Еще глоток, и, пританцовывая, оборачиваюсь. – You’re simply the best, better than all the rest, better than anyone, anyone I’ve ever met[1]! – пою, глядя наНечаева. Он не выдерживает – ухмыляется. Сжимая пальцами одной руки виски, склоняет голову и выразительно ею качает. Я смеюсь. Пою дальше и, кружась по залу, медленно продвигаюсь к нему. Он снова смотрит, любуется мной… Это лучшее топливо. Покрепче алкоголя пьянит. Возбуждает. Бодрит. Вдохновляет. Наполняет такими ресурсами, что кажется, способна на все. На последних шагах ускоряюсь и налетаю на Егора. С хохотом ударяясь о его грудь, обнимаю свободной рукой, целую в щеку, висок и бровь… Его кожа такая горячая, что губы жжет. Лижу языком. С оседающим в горле жаром дразняще таскаю зубами серьгу. Следую к уху – прижимаюсь губами и застываю. – Знаешь… – выдыхаю с нежностью, завладевшей всем узлом чувств. – Я думаю, ничто не сравнится с любовью. Она бросает корни по всему нашему телу. Кормится нашими эмоциями, мыслями, ощущениями. Раскрывает душу и заставляет ее расплескиваться. Отстраняясь, смотрю в глаза. – Возможно, – хрипит Егор. Я скорее вибрации улавливаю, чем звуки. Черт… Теперь музыка мешает. Но снова бежать к аппаратуре некогда. Оставлять его больше не хочется. Нельзя. Хватаю Нечаева за руку и тяну в коридор. Из коридора – в спальню. Там… Вино допивается, бокал отправляется в стену. Егора толкаю на кровать. Упираюсь коленом в матрас между ног. Стараясь быть хищной и соблазнительной, взбираюсь и медленно ползу, пока, наконец, не седлаю. Стискивая бедрами, наклоняюсь. В нижней точке из-за собственных ощущений, которые ползут снизу вверх, словно змеи, теряю равновесие и разражаюсь смехом. Егор ловит, оставаясь серьезным. – Ага… – хрипит, посвистывая и обдавая паром. Грудь столь бурно вздымается, что не возникает сомнений – прямо сейчас внутри него извергаются те самые вулканы. Я улыбаюсь. Счастливо так улыбаюсь! Совершая поступательные и чувственные движения бедрами, наблюдаю за тем, как его ресницы дрожат и задерживаются в сомкнутом положении век, как он затягивает под пресс зубов губы, как на тяжелых вздохах агрессивно трепещет ноздрями. Мне самой приятно до безумия. Но вид того, как этого громилу рвет на кусочечки, распаляет крепче любой физики. – Человек трехсоставен, в курсе? – подрагивающим голосом очередную умную теорию раскручиваю. Он мягче, чем обычно. Сама с трудом узнаю. Да и в паузах, между словами, будто не я дышу. Все с каким-то надрывом. Нечаев распахивает глаза. Смотрит в удивлении. – Тело. Разум. Душа, – давит глухо. – Верно, – подтверждаю я, сглатывая. – Знаешь, какая формула идеальна в отношениях? Человек должен быть люб на всех уровнях, начиная с животного. С него все стартует. Нас цепляет взгляд, голос, запах, вкус, химия прикосновений… Нас возбуждает диалог. Даже если доходит до скандала. Хм… Особенно, когда доходит до скандала. В дискуссиях обнажаются истины. Мы узнаем друг друга и самих себя. Третье выстреливает, когда нас тянет духовно. Глазами другого человека мы видим совсем другой мир. Этот мир интересен, дорог… Он меняет твой собственный. И ты попадаешь. Такое не проходит. Такое не лечится. Нечаев молчит. С таким вниманием слушает, что не произносит ни слова, даже когда я завершаю свою речь смехом. – Ходят слухи, ты влюблен в меня именно так, – кокетничая, выуживаю признание. И он не задерживается. – Да, – голос так посажен, что практически лишен нужных децибел. Но я слышу. – Как сильно? – Блядь, Ага, больше, чем должен. Больше, чем мои ебаные душа, разум и тело способны отдать. Я хихикаю. Просто не могу остановиться. Этот глупый смех помогает мне вести чересчур сложный из-за своей важности диалог. – Хочу в понятных мне величинах, Егор... Может, в килотоннах? – Дохуя, – тотчас припечатывает он. – Если между нами будет кончено, весь мир разъебу. – У-у-у… Апокалипсис, – шепчу и снова улыбаюсь. – У меня для тебя подарок. К новоселью. Принимаешь? Нечаев сглатывает и от напряжения так сильно краснеет, что губы, которые он то и дело облизывает, приобретают болезненную белизну. Я еще не презентовала главное, а внутри него уже взрываются салюты. Наверное, он понимает… Готовится. Но вряд ли способен уловить масштаб светопреставления. Впивается жадным, почти требовательным взглядом. Толкает: – Давай. И замирает. – Я люблю тебя. Со скромностью маленькой атомной бомбы, – провозглашаю шепотом, но торжественно. – Я не знаю, как ты жив до сих пор. Такой крепкий, да? Придется стать еще сильнее. Потому что ты обязан любить меня на один распад больше. [1] Перевод строчек из песни «Simply the best» Тины Тернер: Ты просто самый лучший, лучше всех остальных. Лучше, чем все, кого я когда-либо встречала! ---------- Эпизод шестидесятый: На шаг в сторону. Эпизод шестидесятый: На шаг в сторону. Наутро у той самой скромной меня болит все чертово тело. Похоже, пьяный петтинг, несмотря на все еще большой перечень запретов, по своей интенсивности куда агрессивнее обычного. – А че, кундалини не будет? – вяло бормочет Егор, когда я обозначаю, что проведу в ванной не меньше часа, приглушая голос не только сонной хрипотцой, но и частично подушкой. Я задерживаюсь у двери. Несмотря на страшную головную боль, люто любуюсь им. Утро в этом плане – лучшее время суток. Нечаев выглядит максимально привлекательным и безумно сексуальным, расслабленным и настоящим, открытым и очень близким. Родным. – У меня после ночи закрылись все чакры, – шепчу я. Голос звучит мягко, напоминает теплый шелест, и мне это нравится. – Никакая йога не поможет. Нужен целый комплекс процедур. Подсвеченные залившим комнату солнцем ресницы Егора дрожат. Он часто, но при этом как-то медленно моргает, слушая меня. После неторопливого осмысления улыбается. Перекатываясь с живота на спину, с кайфом потягивается и, несколько раз подмигнув, с той же бархатной ленцой спрашивает: – Этот комплекс, случаем, меня не включает? Моему телу, вопреки измочаленному состоянию, пофигу, что ресурса у нас с ним в обрез. Оно, блин, реагирует гудящим возбуждением, вызывающим расслаивающийся звон в ушах. Черт возьми, у меня даже язык странным образом разбухает. Невзирая на жесткое обезвоживание, во рту резко становится не только тесно, но и чрезвычайно мокро. – В каком плане? Господи, зачем я спрашиваю?! Все же и так понятно. – Какая там чакра в области промежности? На этот вопрос мой организм реагирует выплеском определенных гормонов и резво ускоряющимся сердцебиением. Кожа загорается, создавая ощущение рассыпанного ранее по всей площади пороха, на который в один момент пыхнули огнем. – Муладхара, – из-за разогнанного дыхания звучу отрывисто. Нечаев же ухмыляется. Еще разок подмигивает и сообщает: – Вот ее я бы мог тебе раскрыть. Возвращая себе немножечко здравой иронии, складываю руки на груди и фыркаю. – Скорее, протаранить. Он смеется, и часть его мускулов сокращается. Особенно четко, конечно же, пресс. Но и вид груди и плеч – ох уж этот шикарный мышечный разлет! – нехило так эстетическим удовольствием накрывает. Устав выгуливать своих рьяных мурашек, выскальзываю в коридор. Отгораживаясь от Нечаева с его потрясающим телом и не менее шикарным смехом, быстро закрываю дверь. В ванной застреваю даже больше, чем на час. Все же ряд действий, когда приводишь в порядок и тело, и психику, довольно обширен. Но главное, что по итогу остаюсь довольна результатом. Егор вскидывает голову, отрываясь от планшета, на экране которого, судя по звукам, идет запись какого-то хоккейного матча, едва я переступаю порог гостиной. Прижигает взглядом, буквально ставя тавро, как знак собственности, в районе моих сисек, бедер, протяжными мазками по ногам… Вцепляясь в планшет крепче, медленно разводит колени шире. Съезжает ближе к краю. И лишь после этого, втянув ноздрями воздух, следует взглядом к глазам. Там, спустя короткое замыкание, происходит фиксация. Нечаев не пытается заигрывать, нравиться… На самом деле никогда не пытается. Но в его глазах я вижу неподдельный интерес, острейшую радость и хищную жадность. – Наконец-то, – толкает с небольшим усилием, как бы проталкивая выдох через зажатые спазмом пути. – Я голодный, пиздец. Меня клинит. Чувствую легкое замешательство. Зачем он это говорит? Разве не должен сказать, как хорошо я выгляжу? – Так и поел бы, – швыряю с плохо скрываемым раздражением. Он ведь даже не одет. До сих пор в боксерах валяется. Только из спальни переместился в общее пространство. – Ты час сидел, что ли? – Ну да. Че не так? Ты же просила тебя не дергать. То, что происходит сейчас – полнейший бред. Он не понимает, чего я хочу от него, я – чего хочет он. Какое-то время тупо таращимся друг на друга, ощущая, как по мере закипания крови возникает напряжение в воздухе. – Ты же не думаешь… – выпаливаю, пытаясь собраться с мыслями. От возмущения немножко ведет. Даже слегка задыхаюсь. – Ты же не ждал, что завтрак буду готовить я? Всю нашу расшатанность резко сносит, когда Егор без пауз заряжает: – Вообще-то ждал. В его голосе, несмотря на вышколенную сдержанность, слышны обиды, претензии и… И как бы ни хрена себе! – С фига ли ты решил, что я должна? – Может, потому что ты женщина, нет? – И что с того? Я не для кухни, ясно тебе?! – Я, блядь, в курсе, что ты ни хуя не умеешь, – припечатывает, якобы с пониманием. И тут же добивает: – Не думаешь, что самое время начинать учиться? Меня, мать вашу, прям нахлобучивает, так кроет. – А дело не в том, умею я или не умею, Егор… Ты, блин, вообще с головой не дружишь, что ли? Я учиться этому не собираюсь! Тяги нет, ясно?! Это не мое! И не втирай мне про обязанности! Даже не думай! Тем более, хах, с утра пораньше! Провоняться какими-то яйцами, чтобы ты с пустым желудком на пары не шел? Как бы… Ни хрена себе мотивация! Бери и готовь! Меня не впутывай! Мне без надобности! – Ну, в таком случае я, блядь, еще подумаю, жениться ли на тебе, Ага, – оповещает он грубо, прежде чем швырнуть планшет на диван и подняться. Я принимаю это как удар. Сердце, наполнившись какой-то фигней, становится непосильно тяжелым. Скачет, черт возьми, зайцем! Со скоростью, которая настолько большая, что, кажется, в процессе стирает его. – Это звучит так, словно ты на кухарке жениться собирался! Словно тебе, Нечаев, на меня как на человека тупо насрать! – рявкаю ему в спину. Он тут же оборачивается, резко шагает назад и на ходу кроет ответкой: – Это, блядь, твои слова минуту назад прозвучали как полный похуизм. Этотебе срать на меня. – Неправда! Чертов завтрак – не показатель! Под моими ребрами килотонны чувств! Вот они – показатель! Из-за слов Егора их, словно бы толстыми, как канаты, нитками да тупой иголкой, кто-то решил прихватить. Прихватить и стянуть! В животе путается болезненный узел, который я, как ни стараюсь, не могу распустить. – Ты долбаная эгоистка! – А ты долбаный душнила! Старый дед! Дубина! А-а-а!.. – ору, хватаясь за голову. И еще жарче кричу: – Я люблю тебя, как эгоистка! Как часть себя, идиот! Это запредельно сильно! На его подстанции авария – по глазам вижу. Он на ходу ловит мои губы. После хватает меня, раскачивает… Задабривая его, ныряю ладонью в боксеры и сжимаю пальцами тугой и горячий прут члена. Пока целуемся, с бешеной энергией поглощая друг друга, активно работаю рукой, заставляя Нечаева кончить. Ну как заставляя… Он не сопротивляется. Прежде чем излиться, стягивает трусы и направляет выброс на меня. Скрипнув зубами, молча иду переодевать блузку. Когда возвращаюсь, Егор уже в прихожей подпирает спиной стену. – Ага, опаздываем. Двадцать минут до начала, а нам только ехать тридцать пять, – информирует небрежно, попутно копаясь в телефоне. Сердито его оглядываю – кроссовки, черные джинсы, серая футболка, рассеянная улыбка… И решаю, что мне категорически не нравится Нечаев после оргазма. Слишком расслаблен! Люблю, когда ему аж челюсти от напряжения сводит! – Все потому что ты капризничал, как ребенок… И испачкал мне одежду, – вздыхаю, незлобно его покусывая. Берусь за рожок, чтобы обуться, когда он отрывается от телефона, подходит, забирает его у меня… Шлепает по попе и резко приседает, не позволяя никак среагировать. Поддевая задник туфли, спокойно помогает мне вставить ногу. – Ты дрочила мне, чтобы я отъебался с едой, – напоминает исключительно ровно. Мое лицо вспыхивает. Уверена, это видно даже сквозь тон. Но Егор все еще внизу, а я задираю голову. – Не из-за этого. – Из-за этого. – Ладно, – сдаюсь со вздохом. – Продержишься до обеда? – Хер там. – Ты неимоверно бесячий. – В сравнении с тобой, Ага, я – святой дух. – Аминь. – Все, поехали. А то после пар еще убираться… – роняет, заглядывая в гостиную, в которой после вечера остался бардак. – Я не буду убираться! Не собираюсь! – тут же взрываюсь я. – Найми кого-то! Можешь себе позволить! – Мои родители могут себе позволить, Ага. Не я. – Не прибедняйся! – Давай, пошли, – выгоняет меня из квартиры. – После пар решим. Вместе. Я злюсь и активно это демонстрирую на протяжении всего пути. Еще сильнее взрывает, когда Егор, вместо того, чтобы встать со мной в ряды выстроившихся во дворе института первокурсников, подведя меня к ним, уходит в кафешку, которую мы видели, когда подъезжали. Голодающий! Распихав толпу, пробираюсь к первой линии. Поворачиваю голову, чуть ее задираю и свободно встречаю пристальный взгляд незнакомца. Он высокий, ничуть не уступает Нечаеву… На этом схожесть заканчивается. Парень светловолосый, у него модная стрижка, зеленые глаза и чересчур правильные, в чем-то даже мягкие черты лица. Он классически красив. – Тоже на физико-технологический? Задавая этот вопрос, синхронно давит взглядом другой, основной: «Ну ни хрена ж себе!». – Да, – говорю я, мстительно улыбаясь. Мстительно по отношению к Егору, конечно же. Не к этому чуваку. Чувак меня мало интересует. – Привет. – Привет, – расплывается в ответ, вовсю светясь счастьем. – Я Мирон. – Агния Филатова, – снисходительно представляюсь я. – О, а я Зимин. Моя мать декан факультета. Сейчас выступает, кстати. – Сочувствую, – обрываю это тупое хвастовство. – Мне пришлось отучиться в гимназии, директором которой был мой отец. Кроме него, там фигурировали мои мать, бабушка и дед. – Ого… Пока Зимин подбирает челюсть с плитки, рядом со мной возникает Нечаев с набором из кофе, дымящей сигареты и убийственной рожи. Один из ярких бумажных стаканов достается мне. Я как раз отбираю у него курево, когда он, не спрашивая, втюхивает пойло. – С ума сошел… так отмечаться… – шиплю тихо, незаметно выбрасывая сигарету. Егор не реагирует. Точнее, реагирует, но по другому поводу. – Уже знакомишься? – сипит приглушенно, но с наездом. – А что? Нельзя? – ощетиниваюсь я. – Почему нельзя? Можно, – цедит сквозь зубы, толком не глядя на меня. На Зимине сфокусирован. Прям давит его взглядом. – Ты кто? Я закатываю глаза. Не без довольства, конечно. – Зимин Мирон, – бодро отбивает сокурсник. – Слушай сюда, Зимин Мирон. На шаг в сторону отошел. Сокурсник на пару секунд зависает. Кажется, вот-вот быканет в ответ… Сзади доносится взволнованное шушуканье. Но нет. Зимин, выдерживая взгляд Егора, отступает. Я ловлю губами трубочку и, сосредотачиваясь на сцене, с нескромной улыбочкой тяну свою матчу. ---------- Эпизод шестьдесят первый: Сплоченность. Эпизод шестьдесят первый: Сплоченность. – Если говорить проще, электрическое поле – это область, в которой заряды взаимодействуют на расстоянии. Напряженность поля обозначается буквой Е. По сути… – преподаватель замолкает, устремляя жесткий взгляд в конец аудитории. Туда, где полным ходом идет веселье – на ряд у стены, занятый парнями и одной крайне пиздливой особью женского рода. Она всех и развлекает, без конца болтая и отвратительно громко смеясь. – Что это за сила, девушка? Вижу, вам есть что сказать. Поделитесь. Я сжимаю карандаш, видя, как при этом белеют пальцы. Внатяжку тяну ноздрями кислород. Сердце так валит, что по ребрам идут вибрации. В уши проходит отдача, создается эффект шипящего, будто потерянного эха. Я медлю. И все же оборачиваюсь, чтобы вместе с остальными взглянуть на растрепанную краснощекую девицу с выжжеными прядями жиденьких волос, которые сейчас липнут к лицу. Выглядит жалко. Но мне ее не жаль. Как мне может быть ее жаль, если среди парней, которых она так усердно развлекает, Егор? Пульс подскакивает, напоминая тиканье долбаной бомбы, едва встречаюсь с ним глазами. Тело пронизывает разрядами стресса. Первой парой была информатика, и Нечаева препод с этой крысой посадил, дав им общий проект. Я с трудом вынесла, стараясь не следить слишком рьяно за тем, как они общаются. Сделала вид, что увлеклась своим проектом в паре с каким-то лошком. На перемене мы не пересекались, потому что я гордо скрылась в уборной, а Егор, не дожидаясь, свалил с парнями на перекур. Думала, сядем вместе на физике, но он заявил, что первая парта – не для него. Хотел, чтобы я с ним на галерку ушла. Я, разумеется, тоже в позу встала. А вот белобрысая тварь побежала как миленькая. Прилипла к нему глазами, не скрывая своей полоумной втресканности! Готова была заскочить на него при первой возможности. Так что нет. Никакой, блядь, жалости. Подпитанная гребаной ревностью темная сторона моей личности так разрастается, что частично поглощает светлую. Того, что остается недостаточно, чтобы проявлять милосердие. Этот клубочек сам от ужаса дрожит. В таком состоянии я способна на разрушения. Помнить о том, что здесь драку не простят и сразу отчислят, все сложнее. Ярость заливает даже мозги. – Айдын Нурланович… Это ведь лекция… – блеет белобрысая, стараясь выпутаться. – Вы не должны задавать вопросы. Айдын Нурланович – молодой, но смягчить себя не дает. Наоборот, с этим замечанием становится еще суровее. – А вы не должны болтать. Я буду спрашивать каждый раз, когда замечу, что мне кто-то мешает. И при отсутствии правильного ответа – выгонять. Вы готовы дать свой? – Это сила… действующая на единичный положительный заряд… – мямлит девица с паузами. Отвечает только потому, что ей подсказывает Нечаев. Мой, блядь, Нечаев! Вижу, как он, окинув пигалицу быстрым взглядом, едва заметно шевелит губами, помогая ей закончить чертову мысль. С какого хрена, блядь?! Как он смеет ее спасать?! – И? – давит Айдын Нурланович, заставляя дурочку продолжать. – Чем ближе этот заряд к источнику поля, тем?.. Продолжите. Белобрысая бросается к Егору, отчаянно моля его взглядом о новой помощи. Выкусила же, где можно ее взять! И он, конечно же, не задерживается. Потирая губы пальцами, подается чуть ближе и подсказывает. – Тем сильнее воздействие, – повторяет эта гребаная сука. Внутри меня нарастает самая очевидная боль. Я готова вскочить на ноги и кинуться к белобрысой, чтобы вцепиться ей в лохмы и выдрать все до последнего волоса. В ушах шумит. По телу бешено носится кровь. С трудом различаю слова препода. Он продолжает лекцию. – В физике в принципе многое сводится к расстоянию. Если поместить заряд в поле, он начнет двигаться. И, как правило, двигаться туда, где ему энергетически выгоднее. Руки трясутся. Я отбрасываю карандаш и хватаю телефон. С влажной пеленой на глазах резко набиваю текст. Агния Филатова: Она тебе нравится? Подбирая слезинку у края левого глаза, который у меня, похоже, тоже начал дергаться, вновь оборачиваюсь, чтобы успеть поймать эмоции на лице Нечаева при чтении сообщения. Он хмурится. Вскидывается. При взгляде на меня сердито подбирает губы и с каким-то разочарованием качает головой. Мне же в моменте чудится, что у нас не было разговоров про любовь, что мы не живем вместе, что не собираемся пожениться… Что чертов мир разлетается! Агния Филатова: Может, третьей к нам возьмешь? Она точно даст! С порога! И готовить, наверное, умеет! Меня несет. Я даже не думаю. Просто пишу все, что выталкивает боль. Из-за нее уже вовсю колотит. Агния Филатова: Вижу, вы весь день прям оторваться друг от друга не можете! Она спокойная? Тебе легко? Весело? Егор Нечаев: Городишь какую-то хуйню. Егор Нечаев: Уймись. Все, что он мне пишет. Уймись. Вместо того, чтобы сказать, что любит меня одну, что я единственная, что важна исключительно сильно, а другие и даром не нужны. Идиот. Отворачиваюсь. Откладываю телефон. Пытаюсь сосредоточиться на курсе, который так хотела слушать именно у этого преподавателя, а не на предвестниках того, что я вот-вот взорвусь. – Айдын Нурланович! – кричит какой-то выскочка, вклиниваясь в паузу между блоками лекции. – А мы будем разбирать причины аварии на Чернобыльской АЭС? Ну, с точки зрения физики реактора… Преподаватель задает встречный вопрос: – Фамилия, группа? Представьтесь, пожалуйста. – Вадим Сикорский. ФТ-12. – Сикорский, – повторяет с четким осознанием ситуации. – Понял. Видел ваше личное дело, – информирует, вызывая шепотки. Тут же поясняет: – Грешу такой привычкой – просматриваю личные дела новоприбывших. В курсе, что среди вас есть достаточно прошаренные ребята, – говоря это, задерживает взгляд, выделяя меня. Это приятно. Это, блин, греет, как частичка необходимой мне исключительности. Но, увы, ее бессовестно мало. Видимо, потому что не от того человека исходит. Меня мог бы признать целый мир… А я Нечаева хочу. Боже, как больно! – Подготовка некоторых из вас не может повлиять на программу. Сейчас будет база. Причины аварии на ЧАЭС и прочее – это если дойдете до ядерной физики. – Если? Что-то вы в нас совсем слабо верите… – шутит Зимин. И Айдын Нурланович усмехается. Но отвечает вполне серьезно: – Это объективная оценка. Все, однозначно, не дойдут. Мне, как ни странно, плевать на это заявление. Я вновь теряю фокус, уходя в себя. Туда, где болит. На фоне этой боли, в момент адского сжатия груди к горлу подползает парализующий страх. Что, если Нечаев уже меня не любит? Или любит не так сильно? Едва срабатывает звонок, собираю все свои вещи и вылетаю из аудитории. Раньше чем это делает все еще объясняющий что-то препод. С горящими щеками устремляюсь в уборную. Только закрываюсь в кабинке, снаружи раздаются какие-то визги и треволнения. Сразу после следует стук в мою дверь. – Это я. Открой. Его, черт возьми, не заботит, что я тут могу личными делами заниматься? Но, блядь… Проблема не в нем. Проблема в радости, которую я ощущаю из-за того, что он пришел. Нервно дрогнув, с бурным вздохом откидываю защелку. Сердце вылетает. А Нечаев еще и теснит в пространстве, шагая в чертову кабинку и запираясь. Я должна разозлиться! Но внизу моего живота начинает клубиться, царапая и обжигая стенки, саднящий жар. Он заводит меня. Настолько, что мне срать на место, в котором мы находимся. – Вообще уже?.. – толкаю, чтобы сбить горячечное напряжение, которое возникает из-за взгляда, которым он меня присаживает. Но уже через секунду сбиваюсь. – Какого черта ты ржешь?! – захлебываюсь возмущением. Егор мотает головой, наклоняя ту, чтобы спрятать лицо и при этом продолжая смеяться. Подступая, нагло скользит лапами по моим бокам. Я, естественно, отбиваюсь. Скрывая все реакции на него, до последнего пытаюсь отпихнуть, пока он не фиксирует у стены рядом с гребаным сливным бачком. – Напрочь, блядь, охамел?! Пусти сейчас же! Ржет тут еще! Иди спасай свою припевалу, а то еще потеряется где-то в коридоре! Не могу сдержать дрожь… Он ведь колет мою щеку щетиной и прижигает ее губами. – Ты такое несешь, как не ржать? – шепчет, запуская по моей коже молнии. Целует. Я плыву от кайфа, но из принципа толкаюсь и кусаюсь. – Ты поправлял, стоя рядом с ней, член! А она зырила, вся слюнями изошла! – Я из-за тебя поправлял, – отражает, присасываясь к моей шее. – Она пялилась! Егор грубо фыркает. – На тебя, блядь, вся группа третий день лупится, – гаркает приглушенно. – Я же, сука, как-то терплю. И снова впивается мне в шею, явно вознамерившись притянуть к накачанным им шишкам всю кровь. – Драться здесь нельзя, – давлю я запыханно. – Себе свой совет посоветуй. – Если тебя отчислят, я умру… – обрываю речь, пропуская стон, потому как Нечаев задирает на мне юбку и лезет пальцами в трусы. – С ума сошел? – спрашивая это, сама звучу как шизанутая. Смешно так… Но расхохотаться мочи нет. Егор затыкает мне рот жестким поцелуем и начинает активно елозить по точке, которая вмиг врубается в процесс на всю, мать вашу, мощь. Ситуация – овуляция. Из меня вытекает медовая жара. Плевать, что снаружи все слышно. Расходимся на пару с Нечаевым с животными звуками. Даже угрожаем друг другу. – Если тебя так кто-то тронет, башку оторву, Филатова. – А я тебя кастрирую, Нечаев… Да, да, да… – Ты кончаешь? Хочешь?.. Или оставить так до вечера?.. У меня сегодня сдвоенная… – последняя информация касается тренировок по хоккею, которые у него стартовали в первый же день сентября. – Поздно буду… – Хах… Думаешь, я стану ждать?.. Уже сейчас между ног осиное гнездо… Сама себя раз пять доведу! – Сучка… Я хочу трахнуть твое гнездо… Хочу сунуть в тебя член… Хочу, блядь, чтобы твое гнездо приняло мою форму… Форму моего члена… Чтобы у тебя, блядь, заклинило челюсть, перестал закрываться рот… – Долбаный извращенец… Тебя же разнесет… А-а-а… Я… Я-я… Я люблю тебя, – рожаю со стоном, разлетаясь на миллиарды частиц. Нечаев шумно выдыхает мне в шею и, бросаясь зацеловывать лицо, с совершенно другой тональностью по-мужски нежно шарашит: – Тоже тебя люблю. Люблю. Моя девочка. Моя. Вынув пальцы, хлестко бьет меня, мокрыми, по заднице. Сжимает ее и снова скрипит, покусывая ухо: – Приготовишь мне после тренировки пожрать? Я стону. Уже без удовольствия. Морщась, зачем-то киваю. Наверное, мозг еще виснет. Егорыныч смеется, собирая внизу моего еще тяжелого живота чертовых бабочек, и снова зализывает мой рот. Покидая кабину минут десять спустя, он на мне оставляет букет из засосов, я на нем – свою красную помаду. Метим друг друга, как только можем. И все равно психуем. Дико ревнуем, не зная, как еще обозначить свою собственность. – Я попаду в ад, – вырывается у меня уже на следующей паре, после ментальной расчлененки нескольких глазастых профурсеток. – Я с тобой, – цедит Егор. Такая сплоченность мне по душе. Это прям наше. Рвать друг друга, и оставаться вместе. ---------- Эпизод шестьдесят второй: Штрафные круги. Эпизод шестьдесят второй: Штрафные круги. Егор Нечаев: Ты добралась? Егор Нечаев: Просил же отписаться. Че ты выебываешься? Последнее бьется на нервах. Ясен пень, возможность откатить, не раздувая конфликта, у меня есть, но я, блядь, из принципа давлю на отправку. Закинув мобильник вглубь шкафчика, резкими движениями надеваю пояс. Ебалось бы оно… Времени в обрез. В долбаной раздевалке гул стоит, как на базаре, но внутри меня своя акустика гремит. Состояние – хуйня полная. Сам это, блядь, понимаю. Не прошло ведь и часа, как мы с Филатовой расстались, а я, блядь, уже на взводе. Внутри все натянуто до предела и частично взорвано. Аж, сука, носит. Хули она меня сбрасывает? Когда задаюсь этим вопросом, сердце уже с таким размахом долбит, что по торсу, словно ебучая штукатурка, осыпается дрожь. Напрягаю все мышцы, пытаясь гасить, так тогда под ребрами образуется сосущая пустота. Блядство. Вместо того, чтобы сесть со щитками на лавку и продолжить сборы, швыряю те обратно в шкафчик и снова хватаю телефон. Егор Нечаев: Я сейчас на два часа на лед уйду. Вылези, будь так добра, из жопы своей обиды, просто, чтобы маякнуть мне, что дома. Все. Больше мне от тебя ни хрена не надо. Один из всей команды в разобранном виде. Остальные уже шнуруются. Хорошо бы ускориться, но мне и без экипы так душно, что пот на спине лежит. Это психогенная температура. На стрессе. Не сбивается нихуя. Сука, не в моменте. Хоть я и стараюсь рассуждать здраво, повторяя себе, что Филатова, судя по выпущенному в гребаном блоге посту, по крайней мере, жива. Это ведь хорошо. Чудесно, блядь. Сам ее убью, как только увижу. – Нечаев, правду болтают, что ты у себя в юниорке норм тащил? – поддевает кто-то со скамьи. – А че к нам? Тебе же Канада светила… – Так решил. – И че, как тебе Киев? Уже опробовал? Или кого-то с собой привез? – подключается второй. – С собой. Я в отношениях. Говорю это и, если честно, сам себе не верю. Может, потому что с Филатовой, блядь, никакой стабильности не чувствую? Она сама даже Истоминой обо мне еще не раскололась. Вчера звонила ей по видеосвязи, так велела не отсвечивать. – О, ништяк. У наших подруг есть общий чат. Они обычно ходят вместе на игры. Еще что-то там организовывают… Надо твою добавить. Кошусь в сомнениях и молчу. У меня такая «подруга», что пускать к людям опасно. Загрызет. – Спрошу ее… Посмотрим… – давлю кругами по воде. И отворачиваюсь. В чертовом шкафчике такой удодский порядок, смотреть противно. Не хватает снимков паскуды, испорченных ею вещей и записок, в которых она интеллигентно хуесосит мою пропащую личность. «Отзовись!» – ору мысленно, принимаясь копаться, чтобы хоть как-то свое дерьмо раскидать. Задыхаюсь, сука, едва на экране высвечивается аватарка и имя Филатовой. На импульсе исхожу искрами. Состояние же… Мать вашу, я тупо в неадеквате. Расшатан на максимум. А она еще гонит по дичи. Конкретно так гонит. Агния Филатова: Какие обиды, малыш? Ты просил отписаться из дома, а я не дома. Ребята позвали прошвырнуться по столице. Буду дома, дам знать. Удачной тренировки. Следом летят эмодзи в виде пестрых сердец и ее улыбающееся селфи со стаканом сраной матчи. Разумеется, меня подрывает. Сносит крышу раньше, чем начинает дергаться глаз. Егор Нечаев: Какие, на хуй, ребята?! Ты попутала??? Насколько я в курсе, разговора, что ты без меня будешь где-то шляться, не было! Пиздуй, блд, домой, пока я за тобой не приехал! Агния Филатова: Хватит обкладывать меня матами, Нечаев. Фу, таким быть. Я свободный человек. Выдохнув, ловлю себя на мысли, что мой отец, конечно, никогда бы с матерью так не говорил… Но и Ага, блядь, не мама. Она доводит. Егор Нечаев: Ты спецом ебешь мне мозги. Еще ждешь, что я продолжу тебе подлизывать??? Хуй там. Прямо скажи, что обиделась, цаца, из-за того, что я не успел тебя закинуть домой. Не знаю, что там в эту мачту примешивают… Но, судя по смайлам, Немезиду тошнит единорогами. Агния Филатова: Ты ни разу мне не лизал. Агния Филатова: А жаль… Агния Филатова: Думаю, это должно быть приятно. Я застываю. На ступоре даже пару оборотов скидываю. Тяжело дыша, пялюсь в экран, пока она дальше печатает. Агния Филатова: Я пробежалась с девчонками по ТЦ и отошла. Кофточку себе купила и бельишко. Показать? И скидывает фотку из примерочной. Ясен хер, не в кофточке. В лифчике и трусах из черной сетки. Узрев все детали, дергаюсь, аж башкой в железную дверцу шкафчика прикладываюсь. Вашу ж мать… Она тупо голая. «Ткань» лишь слегка оттеняет плоть, которую, сука, должна закрывать. Она, блядь, ее опошляет. Убедившись в отсутствии лишних глаз, с открытым на перегреве ртом пялюсь на стянутые сеткой по-хорошему большие, идеальной формы, налитые полушария и перевернутый треугольник с цепляющей взгляд узкой прорезью. Моя, мать вашу, любимая геометрия. В ушах еще шумит, но сердце замедляется, сбрасывая излишки разгоряченной и неотфильтрованной крови в низ тела. Член, как долбаная губка, быстро тащит всю эту отраву на себя. И похуй, что голову кругами ведет… В паху раскачивается лютый движ. Агния Филатова: Как тебе? Естественно, я отправляю «огонь». Не дебил же. В этом плане никогда не туплю. Ага заваливает сердечками и пишет, что любит меня. Моя. За последние недели конкретно так подсел на все ее запахи, звуки и то, как она, блядь, ощущается в самых разных местах. Мы еще нормально не трахались, а я уже хапнул какой-то запредельный, ранее невиданный уровень близости. Я так открыт, что кажется, разобран, сука, до души. И при этом я, мать вашу, максимально в теле. Хочу изучать Немезиду. Все, что она собой физически и духовно представляет. Чтобы ничего сокрытым не осталось. Мне, блядь, все интересно. Все заебательно красиво, пиздецки желанно и охренительно важно. Еще раз спустив через нос горячий воздух, оглядываюсь и снова в экран смотрю. Баштан горит. Все немного не по понятиям. Не по-пацански. Но по большей части мне срать. Я давно готов всеми способами ее отыметь. Егор Нечаев: Как я мог тебе отлизать, если ты даже трусы снять с себя не даешь? Агния Филатова: Ох, Нечаев… Ты временами из-за своего воспитания чертовски подтормаживаешь. Что подтормаживает, так это мое сердце. Пропускает, блядь, сразу несколько ударов. Егор Нечаев: Это че значит? Хочешь силой? Пытаюсь понять. Но Немезида не говорит прямо. Только свою излюбленную ироничную гифку присылает. Егор Нечаев: Ты все годы так бесила этими закатанными глазами. Но сейчас мне ок, потому что ты делаешь так, кончая. И даже если снова, выебываясь, закатываешь, я все равно думаю о том, как ты кончаешь. Агния Филатова: Подлец. Агния Филатова: Я уже еду домой. Буду ждать тебя. Есть идеи, чем займемся? У меня аж член дергается. С такой силой начинает пульсировать, словно что-то идет не так. Нездорово. С шумом выдыхая, жмусь к шкафчику, чтобы скрыть растущий бугор. – Как вообще, Нечаев? К игре готов? – Готов. – Прям так уверенно? – А чего нет-то? – Слушай, ну не факт, что тебя в состав поставят… Или тебе уже обещали?.. – Нихуя мне не обещали. Выпустят – сыграю. Не выпустят – посижу. – Спокойный такой… В раздевалке появляется тренер. – Вы че тут застряли?! Все на лед, – подгоняет резким сварливым тоном. – Идем, – отзываются сразу несколько голосов. Я из тех, кто кивает. Егор Нечаев: Идей дохуя, Ага. Надень новые трусы. Хочу увидеть, как эта сетка намокает. Агния Филатова: Гад. Агния Филатова: А я хочу фотку твоего члена. Агния Филатова: Прямо сейчас. Я сжимаю челюсти. Егор Нечаев: Я в раздевалке, Ага. Тут херова туча мужиков. Агния Филатова: Уф-ф-ф… Агния Филатова: Сделай хотя бы селфи. Я адски соскучилась по твоей скрепной роже. Я, ясное дело, ловлю тучу. Но рассусоливать времени нет. Взяв жесткий покерфейс, делаю снимок и отправляю. Лишь после этого уточняю. Егор Нечаев: С какого она скрепная? Немезида закидывает «влюбленными» эмодзи, от которых мое долбанутое сердце летает по груди, как гимнаст на тросах. Агния Филатова: НЕЧАЕВ!!! Агния Филатова: Как ты мне нравишься! Казалось бы, че такого… А у меня в низу живота аж подгорает. Агния Филатова: С такого, что благородная твоя рожа, пока не посмотришь в глаза. Хмуро ищу проблему по последнему фото. Она же дальше печатает. И припечатывает. Агния Филатова: А посмотришь в глаза, понимаешь, что тебя уже замарали, осквернили и грязно отодрали. Во всех позах. Егор Нечаев: Больше мне, когда я в ледовом, не пиши. Из-за тебя член как свая. Агния Филатова: 😂 Агния Филатова: Это проблема? Егор Нечаев: Пиздец какая, Ага. Агния Филатова: Ты сам мне долбил… Подавив очередную пружинистую волну жара снизу, со стиснутыми зубами пишу последнее сообщение. Егор Нечаев: Все, блд. Дома поговорим. Закинув телефон в шкафчик, быстро натягиваю остатки формы, шнурую коньки и выхожу на лед, тут же получая за опоздание штрафные круги. ---------- Эпизод шестьдесят третий: Теория насыщения. Эпизод шестьдесят третий: Теория насыщения. Есть привязки к семье и друзьям. Но в плане спорта мне, по большому счету, похуй, с кем играть. Я контактный, адаптивный, ресурсный. Без напряга вхожу в любой коллектив, легко вживаюсь. Хотя с учетом характера комфортнее, ясен пень, там, где имею наработанный вес, и нет нужды что-то кому-то доказывать. Но, как не единожды подтвердила Бавария, в тренировочных лагерях которой каждое лето проводил, и в новой среде обычно быстро выбиваюсь в лидеры. В киевском «Бастионе» одна проблема – после всех мультиков про Канаду, мне скучно. При этом сам клуб-то не плохой. Просто не цепляет так, как мог бы зацепить, не задирай я планку. Не заводит, блядь. Это как если бы я возил-возил слюни по Филатовой, а женился все-таки на ком-то другом. Похер на ком. Суть в том, что не на ней. Уже не смог бы оценить. В процессе, вдобавок ко всему, еще и моя нелюбимая часть работы: гоняем связки и отрабатываем выходы из зоны. Терпеть не могу эту тягомотину. Но даже когда тренер делит нас на две команды, и начинается двусторонка, особо не включаюсь. Катаю как машина. Тупо на опыте, полагаясь на выдрессированные мозги и тело, но не вкладываясь душой. Душой я, блядь, с Филатовой. До переезда она сутками сидела в моей голове, а после… С того момента, как зарядила базу про триединство и призналась в любви на трех уровнях, она, мать вашу, будто выделила мне внутри себя законный угол. Душой там поселился. Хотя в моменте я умер. Взорвала же. Скромная маленькая атомная бомба… Мы постоянно делаем подобное друг с другом. Это уже даже не зависимость. Это гребаная норма. МЕНЯ ЛЮБИТ А.Г.Н.И.Я Ф.И.Л.А.Т.О.В.А. КАК БЫ НИХУЯ СЕБЕ!!! Я не из тщеславных. Но тут тешит, аж на носочки привстаю. Хер знает, куда тянусь. Стараюсь быть круче, чем был до признания. Просто дышу, а грудь такой эйфорией раздувает, что кажется, по мощности троекратно распирает. На этих парах, пропуская случайную улыбку, сейчас разгоняюсь. Срезая в стружку лед, беру на эмоциях такую лихую траекторию, что большая часть хоккеистов в замешательстве тупо расползается. Веду шайбу к воротам. Весь на адреналине, а тут еще музыка качает… Новый тренер, как моя Филатова, любитель культового старья. Узнаю строчки, и сердце врубается в них сабвуфером. Влетаю в зону, резким переводом под себя ухожу от защитников, смещаюсь дальше вбок и по косой заряжаю в створ. Вратарь дергается, пытаясь закрыть угол, но не успевает. Шайба заходит, и я позволяю себе рявкнуть. Мужики тут же поддерживают – кричат и стучат клюшками по льду, создавая характерный игровой гул. – Не выключаемся! Держим темп! – орет тренер сразу всем. Но мне, когда проезжаю мимо, все же кидает: – Молодец, Нечаев. Красиво оформил. Только в эмоциях не теряйся. Работай. А дело ведь вообще не в игре… Нихуя не в игре. Буйное нутро трепещет, когда прокручиваю, как двигал пальцами по разбухшей и скользкой от острого возбуждения плоти Немезиды, как она сама меня за штурвал все увереннее дергала, как задыхалась и цеплялась, когда целовал, как стонала и как пахла… Не мусолить эти воспоминания шансов нет. Все системы ею заражены. На ней, мать вашу, и держатся. Не могу дождаться, когда снова увижу ее… Когда, блядь, прикоснусь… Да, характером не подарок. Да, пиздец как ревную. Да, дохуя намешано, постоянно взвинчен. Однако есть в том, что все, сука, на ней подвисают, и какой-то кайф. Моя же. Никто другой не может получить. Еще пару раз засаживаю в ворота, но и в борта на скорости бьюсь так, что все трещит. – Резкий ты малый, Нечаев… – бросает тренер под завязку. Хрен поймешь, похвалил или осадил. Да и похуй. Наспех приняв душ, лечу домой. Напрягает, что Ага, напротив, будто специально оттягивает мое возвращение, закидывая меня какими-то странными заданиями: то ей вино определенной марки купи, то органических фруктов и овощей из конкретного магазина на другом, блядь, конце города. Мотаюсь, ясен хер. Делаю все, что просит. Но настроение штормит. Резко вниз оно, на хуй, уходит, когда я, блядь, трескаю дверью и ору бодрое «Я дома», а Филатова не выходит встречать. – Сучка. Скидываю кроссовки, баул с формой и весь лишний шмот, а она так и не появляется. Еще разок сквозь зубы матюгнувшись, с постной рожей подбираю пакеты с продуктами и тащусь с ними на кухню. По пути прислушиваюсь, полагая, что звезда моя, как это часто бывает, трещит по телефону… И, блядь, выпадаю в осадок, обнаруживая ее прямо по курсу – в переднике у столешницы. Просил, чтобы вечером сварганила пожрать, но, мать вашу, не верил, что она заморочится. Не в ее стиле, будем честны. И тем не менее… На кухне погром, и вся Филатова в муке. В моем затянутом на все, сука, ремни организме разгорается хаос. Желудок с членом агрессивно выясняют, кому из них больше заходит происходящее. Первый воет, как голодная псина. Второй вытягивается на всю длину и давит мне в брюшную стенку воспаленной головкой. Сердце, походу, решает разбить этот херов спор, яростно вколачиваясь в ребра. Это то, что я думаю??? Горло перехватывает. Сжимает, будто удавкой. Внизу растет давление. Филатова готовит для меня? Лихорадочно облизываю губы и, потоптавшись на месте, с хуй пойми откуда взявшейся опаской без комментариев тулю к холодильнику. Верняк, на инстинкте эту долбаную осторожность ловлю. Инстинкт не подводит: у зло зыркнувшей на меня Филатовой красные глаза. Что-то идет не так… Ревела, потому что не получается идеально? Ее фишка. Я, как сапер, тихо распихиваю по полкам продукты, когда она отвешивает: – Мне нужен еще час-полтора. Ошибку совершаю, скомкав рожу удивлением и дернув ее к ней. Че там, блядь, можно делать? Вопрос не озвучиваю, но Ага огрызается, явно становясь в защиту: – Это Веллингтон! – Окей, – сиплю без какого-либо понимания, лишь бы не усугублять. – Помочь тебе? – Нет, – швыряет Филатова столь же резко. У нее вообще вид такой, будто она вот-вот вцепится мне в глотку. Избивая и пощипывая ком стремного по всем параметрам теста, явно под руками мою башку представляет. – Лучше уйди, Нечаев. Прими душ или что там… Просто не мешай. – Окей, – повторяю чуть более натянуто, жестко двинув на развороте челюстью. Взглядами цепляемся… Доходит до искр, потому как, волей-неволей, разряжаемся. Но на этом все. Разминаемся. Пока бреду в комнату, гуглю, че за дичь этот Веллингтон, и охуеваю. А просто картофан пожарить нельзя было??? Нет, я, конечно, в курсах, кто такая Филатова… Но сейчас она конкретно так огня дает. Если уж готовить, то только блюдо высокой кухни? Не умея сварить яйца, она, блядь, замахнулась на мясо в тесте с многоступенчатым замесом? К чему этот извращенный квест? Я жрать хотел час назад, а не через час. Ебалось бы… Выдыхаю уже в комнате, когда допираю, что все хуйня. Главное ведь, что Филатова готовит для меня. Сердце, сменив тональность, другого рода бой ведет. Праздничными заряжает. Кроет же счастьем. Прям захлестывает. Вот кто бы мог подумать, а? А.Г.Н.И.Я. Ф.И.Л.А.Т.О.В.А. варганит мне ужин! Восторги долго держат, заглушая ноющий голод. Но все же стихают, когда я и вымыться без стойкой на то необходимости успеваю, и побриться, и с иголочки одеться, а Немезида все не зовет, и не зовет. Да бля-я-адь… Она рехнулась, что ли, тратить столько времени на сраный ужин? Мне тут сдохнуть в ожидании ее шедевров? Егор Нечаев: Час прошел. Ебать, ее рвет… Кажется, даже точки, пока печатает ответ, движутся разъяренно. Агния Филатова: Ты, блин, неблагодарная скотина! Смертный прыщ!Не смей подгонять меня, иначе это будет твой последний ужин! Я скольжу по губам языком, лихо усмехаюсь, заворачиваю нижнюю вовнутрь и медленно тяну ноздрями воздух. Егор Нечаев: Истеричка. Егор Нечаев: Тесто не любит психопатов. Спроси у матери. Агния Филатова: Иди ты к черту!!! Егор Нечаев: А ты кончай выебываться. Егор Нечаев: Давай я просто выебу тебя. Позже закажем пиццу. Она без слов кидает меня в ЧС. Стиснув зубы, падаю на кровать. Не сказать, что хоть сколь-нибудь злюсь… Но желудок, разрываясь, заставляет страдать. И все же, покрутившись, я незаметно, блядь, засыпаю. Больше часа сплю, прежде чем выпадаю из астрала от одного входящего. Агния Филатова: Все готово. Выходи. Растерев ладонью рожу, сбиваю остатки сна и поднимаюсь. Даже в зеркало не смотрюсь. Будучи хорошо так на взводе, решительно шагаю на выход. Переваривший сам себя желудок тупо на фантазиях затягивает какую-то долбаную серенаду, и хватает ее на весь путь. Говорю себе не разгоняться. Не факт, что за пять часов работы Немезида сотворила что-то съедобное. Скисаю, понимая, что мне по-любому придется это съесть. Потом, правда, осознаю степень своего голода и догоняю, что проблем не возникнет. Я уже, блядь, настолько хочу жрать, что готов жевать половую тряпку. Наверное, на то Филатова и держала расчет. Сучка. Шагнув в гостиную, резко теряюсь от созданной ею атмосферы. Все как в кино: мерцающие свечи, блестящая посуда, шикарные блюда… И, конечно же, она – роскошная, уверенная и опасная. Ноздри таскают смесь запахов вкусной еды и сладких духов… И внутри все к хуям сбивается. Я, мать вашу, тупо не готов к этому раскладу. ---------- Эпизод шестьдесят четвертый: Искусство подачи. Эпизод шестьдесят четвертый: Искусство подачи. На устах Немезиды чарующая, но до скрипа сдержанная, исключительно аристократическая, хер-пойми-че-на-уме улыбка. Джоконда с ее загадочностью влежку отдыхает. Вашу ж мать… Пытаясь уловить настроение Филатовой, чувствую, как каменеет, а затем леденеет в солнечном сплетении. Это, блядь, следствие адского накала и резонных опасений. Фонит же от нее такими радиоактивными, что возникает ощущение эпицентра катастрофы, которая от тебя в развороте места мокрого не оставит. Никаким спокойствием тут даже не пахнет. Сколько раз ловил себя на мысли, что одному против толпы проще стоять, чем моментами с А.Г.Н.И.Е.Й. лицом к лицу? Никак не могу от этого отделаться. И суть не в поясах. Физически я, один хрен, сильнее. А вот психологически… Ментально держать с ней связь бывает сложно. Сейчас тот самый случай. Я до усеру боюсь ее расстроить, но, ясен пень, еще не обладаю настолько уверенным опытом, чтобы совсем не лажать. Да и ее чуть что нехуево так на эмоциях таскает. Нереально сохранять мир, как ты, сука, ни старайся. И зачем только я просил этот ужин?! Понятно же, что Ага с ее, блядь, характером чрезвычайно серьезно к делу подошла. Если что-то пойдет не так, виноватым и не факт, что живым останусь я. Покорно вбираю летающую, как чертов эфир, энергетику. Всухую сглатываю, определяя ту на самое дно и, подыгрывая, беззаботно улыбаюсь Немезиде в ответ, рассчитывая, что она с этим обменом благополучно утихомирится и в ближайшее время не рванет. Хуй там. Филатова выложилась, наверняка устала, а сейчас еще и на нервах… Забьюсь ли я в экстазе после всех ее трудов? От накала даже воздух трещит. Стоило бы со старта выдать базу – поблагодарить и похвалить… Но исходящее от нее напряжение не дает мне открыть рот. Вдруг что-то мимо кассы вальну? Надо обдумать. Взвесить каждое слово. Чтобы забить паузу, да и просто из голодного любопытства, пока движусь к Аге, чтобы помочь ей сесть за стол, бегло изучаю его богатство. Мясной нарезкой, зеленью, овощами и фруктами в наше время в принципе не удивить. Тем более, что я сам все добро покупал. Но подача от Филатовой – искусство, которое не в каждом мишленовском ресторане увидишь, а бывал я во всяких. От Немезиды все настолько изящно… Охуенно эстетично. Я подвисаю. Ну и этот ее Веллингтон… Собственной персоной, блядь. Если судить цинично, на вид, как батон на подложке из пятнистых листьев. Но я ведь знаю, что в середине за кандибобер. В курсах и связанных с его приготовлением заморочек. Мать вашу… Только из-за этого церемониального артефакта есть стойкое ощущение, что я, сука, на приеме государственной важности веке так в девятнадцатом, а то и восемнадцатом. Я стараюсь сдерживаться, но глаза от непроходящего ступора так и лезут на лоб. Она сделала это для меня? Серьезно? Или просто выебнуться хотела, мол, могу?.. Упершись ладонями в колени, беру наклон, ровняя голову параллельно столу, чтобы получше рассмотреть главное блюдо. Не покривив душой, могу отметить, что выглядит оно не только величественно, но и реально аппетитно, хотя бы за счет румяной корки. Но я это я. Тем более, на взвинченных нервах. Теряясь в эмоциях, присвистываю и грубовато шлепаю: – Нихуя себе кирпич! Стопудово, Филатова не такой фидбек ждала. Все-таки подняться от заварки чая до кухни дворцовых приемов – это вам не убогий шахер-махер. Надо ценить! Но у меня в моменте словарный запас размножившейся по альфатеру[1] гнили. Что там Ага говорила про врожденное благородство? Функция на охуях утеряна напрочь. Я от самого себя в ахере. Но как выплывать? Немезида накрыла для меня королевский стол. Для меня, блядь. Включается какая-то музыка – что-то из классики, при участии нашей любимой скрипки… И от складок платья Филатовой медленно отделяется огромный тесак. Точнее, рука, конечно. Уже в ней нож. Нож, сука. Вот откуда эта улыбочка. Быстро подавшись к Агнии, ловко отбираю у нее холодное оружие. – Я порежу, – вызываюсь по факту. Немезида не сопротивляется, но шипит: – Не испорти. – Еще бы я посмел, – бубню без какого-либо просчета, не взвешивая. В любом случае она не расслабляется. Наблюдает за мной, когда заношу нож над чертовым Веллингтоном, с таким напряжением, словно перед нами младенец, которому я должен перерезать пуповину. Одно неверное движение, и она лично порубит меня на куски. Ебалась бы ее готовка… Лучше бы я пельменей поел! Касаюсь лезвием корки, примеряясь. – Так? – уточняю сдавленно. – Ближе к краю, – цедит Филатова. – Куски не могут быть такими толстыми. Это некрасиво. Перемещаюсь и снова застываю. – Пойдет? – Да. Здесь режь, – выдувает шумно и нервно. – Следи за нажимом, Нечаев. Он должен быть не слишком сильным и не слишком слабым. Средним. Средним, блядь? Впервые ловлю себя на мысли, что трахаться с ней будет непросто. Там тоже придется все делать идеально. Челюсти клинят, нос прекращает тянуть воздух, на висках повисают капли пота… Нож не двигается. – Если ты ошибешься, и кусок развалится… – язвит Немезида, предупреждая. Выругавшись, давлю на Веллингтон. Корка с хрустом поддается, без проблем пропуская лезвие к мясу, а там уж интуитивно нащупываю нажим, позволяющий отсечь безупречный ломоть. Хер знает, по каким приборам шла Филатова, но, глядя на срез, не могу не отметить, насколько идентичную толщину грибной прослойки, ветчины и самого теста по всему диаметру Веллингтона она выдержала. – Ну? – отбиваю самодовольно, вскидывая на Агу горящий взгляд. – Че ты там про ошибки втирала? Лук эт ми, хабиби[2], – вваливаю на гиперуверенных, указывая большими пальцами в грудак. Смеюсь и разжевываю: – Видала, как попадаю? И так во всем. Ага улыбается, но вместе с этим и прищуривается… Золотое сочетание. – Продолжай, – командует, явно испытывая. Я, блядь, азартный. Принимаю вызов, понимая, чем рискую. Ненавистное дребезжание скрипки уже тупо по нервам режет. Но я сосредотачиваюсь и отпиливаю еще четыре идеальных шмата. После, заранее перестроив дыхание, демонстративно откладываю нож. Мало ли… Вдруг дальше удача покинет? Вот теперь Ага расслабляется. Выпустив тихий и крайне нежный вздох, встряхивает волосами и смеется. Не люблю сироп и пафос, но тут прямым текстом скажу: смеется как колокольчик. Этот звук, как та самая «лапша», накрывает мои уши, а в груди и вовсе отзывается резкими пробоями. Дыхание сбивается. По телу фигачат молнии. Все это будто острая аллергическая реакция, заканчивающаяся отеком Квинке. Язык липнет к небу. Глотку сдавливает. Немезида же еще разок вздыхает, поливает тарелки какой-то коричневой жижей по типу соуса и поочередно подставляет каждую, чтобы я бросил на них по куску Веллингтона. Пока она расставляет порции, прочищаю горло и берусь за вино. Откупориваю бутылку и разливаю красное по бокалам. Помогаю Аге сесть. Задерживаясь над ее головой, пользуюсь возможностью, чтобы, наконец, поблагодарить. – Ты превзошла себя и еще полмира, – шепчу, целуя в макушку. Немезиду рубит дрожь. Меня, ясен пень, разбирает следом. Со стоном утыкаюсь лицом ей в волосы и застываю. – Пол? Всего-то? – Дал маху, признаю. Весь мир. Ты круто ультанула. Я бы напрягся сильнее, если бы в моменте чуть меньше висел. Втягивая запах Аги, ловлю такой мощный внутренний разъеб, аж подкидывает. – Может, сразу в койку?.. – сиплю, нагло заглядывая в шикарное декольте Королевы. Она цокает языком и дергает меня за штанину, чтобы вывести из-за спины… Вот лучше бы член потеребонькала. Я бы взвыл от счастья. Все-таки самого факта, что она для меня готовила, достаточно. Похер, что с обеда не ел, голод перекрывают другие, более сильные желания. Хочу закинуть Немезиду на этот стол и порвать на ней платье, чтобы лишь в том драном белье осталась. Хочу, чтобы ее глаза закатились, рот исказился… Чтобы прохладный голос сорвался и вылился кипучей лавой в длинный, беспомощный стон. Мне похуй, каким именно способом я этого добьюсь. Предрассудков и запретов давно нет. Но финальным броском должен быть мой член между ее ног. Я устал рисовать этот гол. Все спустить готов, лишь бы войти в нее и закрыть этот гештальт. Все. «Ох, Нечаев… Ты временами из-за своего воспитания чертовски подтормаживаешь…» Голод – свежая потребность, а одержимость Филатовой – хроническая, запущенная до стадии обширного телесного сепсиса и маниакального крена по психофазе. Выбор, как никогда, очевиден. – Давай уже сделаем это, Ага, – давлю, теряя терпение. – Ты же любишь меня… А я люблю тебя. Мы в любом случае поженимся. Я, блядь, больше не могу ждать. Все вокруг пускают слюни… Я должен знать, что ты моя. – Я твоя, Нечаев. Я разрешаю тебе на себя кончать, – отражает она, не оборачиваясь. Используя тот самый выверенный и стабильный переговорный тон, лихо дрифтует по краю моей адекватности. – Это немало. – Мне мало. Уже мало, – шумно отбиваю я. – Думаю, пора завязывать с этой детской возней. Либо норм трах, либо ничего. Я не железный. Каждый раз держать себя на цепях – полная хуйня. Куда я лечу? Сам прозреваю. Озвучиваю и, блядь, просыпаюсь, словно до этого тупо лунатил. А ведь уже верил в себя. Думал, что неплохо лавирую, чувствуя надвигающийся шторм. И вдруг – на, нах. От меня же рвануло. Как откатить назад? Я, сука, не знаю. Наверное, надо просто извиниться. Но я больше ни слова выдавить неспособен. Заклинило, на хрен. Плечи Филатовой напрягаются, сиськи на резком вдохе поднимаются, пальцы нервно теребят столовые приборы… Мать вашу… Жду, когда она заорет. Однако… Никакого крика не следует. – Садись, Нечаев. Мне не терпится, чтобы ты попробовал, – тарахтит с безмятежной легкостью, словно сказанного мной не было. – Не зря же я убила на кухне столько часов. Стиснув челюсти, включаюсь в эту игру. Занимаю свое место – оно, к слову, по канонам светского ужина, на другом конце стола – и без лишних расшаркиваний принимаюсь за еду. Немного напрягает, что сама Немезида не ест, пристально наблюдая за мной. Но отравы я опасаюсь ровно до того момента, как мясо попадает в мой рот. У нее, верняк, договор с самим дьяволом – Веллингтон слету лупит по моим рецепторам диким кайфом. У меня, блядь, даже жевать не сразу получается. По первой просто зажимаю кусок между языком и небом и, прикрывая веки, позволяю вкусу расщепляться. Из глаз летят искры, в ушах поют райские птицы… Как же резко меня, сука, выдернуло из ада! – Это труба пиздато, – молочу, жадно пережевывая. Открывая глаза, тут же кидаю в рот новый кусок. – Охренительно вкусно. На саму Филатову почти не смотрю. Сжираю один кусок, тянусь за вторым и, естественно, за третьим… Доедая четвертый, серьезно верю, что она меня чем-то отравила. Остановиться же не могу! – Ни один шеф из рестика с тобой не сравнится, – заплетаю, отрезая пятый шмат. Так незаметно поглощаю весь «батон». Даже листья из-под него идут в ход. Немезида, молча потягивая вино, дает мне тарелку со своим куском. – Уверена? – сиплю я ей. – Мне хватит овощей и фруктов, – все, что она за долгое время мне говорит. И сразу после этого встает, собирает грязную посуду и с гордо поднятой головой покидает гостиную. У меня махом все падает. В животе образуется тяжесть. Съедаю последний кусок уже без аппетита, только бы не обидеть еще больше. Прислушиваясь, улавливаю, как Ага убирается и загружает посудомойку. Это при том, что она знает: завтра утром будет клининг. Он, как оказалось, в ЖК прописан по уставу. Мы выяснили это в первый же день учебы, застав по возвращении чистую квартиру. Батрачить надобности нет, но она, вероятно, избегает меня. – Ебалось бы оно все… Доев, подхватываю свои тарелки и иду с ними на кухню. По пути раза три сглатываю, пока не осознаю, что больше нечем. Горло, один хер, душит. За грудиной жжет. Ага напрягается, едва я вхожу. Явных признаков нет, но движения замедляются. Под моей кожей материализуется рой пчел. Как ни скидываю, дергая плечами, они жужжат, трепыхаются и жалят. – Фильм посмотрим? – хриплю, опуская тарелки в посудомойку. Филатова на меня даже не смотрит. Жжет взглядом находящуюся в руках тряпку. – Если у тебя нет других планов… – бросает, приподнимая один уголок губ в странной едкой ухмылке. – Какие у меня могу быть планы? – бубню с мягким наездом. – Ну не знаю… – шепчет, мотыляя тряпкой, похлеще чем когда-то цепью в боевом. Опыт не пропьешь. Он, блядь, во всем. – Ты же решил, что тебе нужен нормальный трах… – Слушай, не стартуй, – грубо торможу ее я. Но сердце разбивается. Ему, сука, стремно. Так стремно, что мочи жить нет. – Нахуя ты постоянно перекручиваешь мои слова? Самой же не ок от этих смыслов. – Ок, – гаркает, как фурия. – Вообще похер! Черкает по моему лицу свирепым взглядом – он проходит, словно пуля, срезающая верхний слой кожи – и, швырнув тряпку в слив, вылетает из кухни. Я на треморе вздыхаю и, ясное дело, снова иду за ней. Точнее, плетусь, любуясь задницей, которую никак не удается полностью заполучить, и на ходу решая, что предпринять. Но что тут решишь? Она старалась, а я, блядь, все испортил. – Я снова брал твое полотенце, – высаживаю, когда Ага закрывается в ванной. – Соррян. Мне нравится, как оно пахнет. Возможно, мне кажется, но перед тем, как включается вода, я слышу злое шипение: – Пошел ты… С молотками в башке туплю под дверью, до тех пор пока она не выходит. Сразу же перехватываю за руку, не позволив пройти мимо. Заглядываю в лицо, и сердце обрывается. Вижу ведь не только смытую косметику, но и воспаленные глаза. – Слушай, прости… – выдыхаю, сжимая прохладные, мелко дрожащие пальцы. – Идем давай, посидим еще, – каждое слово дается с натугой. Ребра, походу, схлопываются, едва я вижу, как краснота ее глаз плывет. – Блядь… Ну хочешь, наори на меня. – Я в твоем позволении не нуждаюсь, – чеканит виляющим тоном. – В курсе. Просто напомнил, что ты можешь это сделать. – Вот уж, спасибо! [1] Альфатер – регионализм, распространенный в Одессе, означающий мусорный контейнер с крышкой, оснащенный колесиками. [2] Лук эт ми, хабиби – строчка из песни, которая разлетелась по рилсам и быстро стала расхожей, во многом из-за самодовольной подачи. Переводится, как «посмотри на меня, любимая». ---------- Эпизод шестьдесят пятый: Крылатые качели. Эпизод шестьдесят пятый: Крылатые качели. – Неотработанные эмоции старят, – вбрасывает Егор уже в гостиной, пытаясь-таки разогнать меня на крик. – Тогда тебе срочно стоит начать рыдать. А то, судя по твоему занудству, ты уже восьмой десяток размениваешь. Великан хмуро смотрит на меня и вваливает: – Я про внешку. Тебе же это важно… Естественно, я реагирую. Причем крайне остро. Внешка – часть моей защиты, а он берет и ставит ее под сомнение. – Да заткнись ты, Нечаев, ладно?! – рявкаю на всю гостиную. – Просто, блядь, заткнись! Самое интересное, что Егорыныч встречает эту агрессивную волну с явным мужланским недовольством. Предлагая мне проораться, рассчитывал, что я оды ему выдавать буду, что ли?! Смешной! – Не прекратишь меня ковырять, я уйду, – оповещаю чуть спокойнее. – Возможно, даже из дому. Он еще сильнее хмурится, играет желваками и отрывает рот, чтобы вытолкнуть какую-то доминантную хероту… Но в последний момент все же останавливается. Спрятав свои долбаные кулаки в карманы брюк, крепко, буквально до побеления сжимает губы и мерно тянет ноздрями раскачанный нами воздух. Не сводя с меня взгляда, проходится по периметру, поправляет стул, на котором сидел, и за его спинкой застывает. Дальше… Он рискует. А может, спецом нарывается. Черт его знает, чем руководствуется, когда с пассивно-агрессивной рожей гопника крутит пальцем у виска, указывая, конечно же, на меня. Я бы кинулась. За такое однозначно. Но сейчас меня тормозят – Господи, прямо-таки парализуют! – беспощадные ультиматумы, которыми Егорыныч вскрыл ядро моего беспокойства. «Мне мало. Уже мало. Думаю, пора завязывать с этой детской возней. Либо норм трах, либо ничего…» Прошло не меньше получаса, а меня все еще колотит. Ему недостаточно того, что я даю… Я считаю каждый наш контакт феерическим, а он – детской возней… Значит, я не самый желанный приз. Я не лучшая. Я не дотягиваю даже до чего-то среднего. Нечаев точно смотрит на других! Сравнивает, прикидывает, представляет… Ему ведь плевать, в кого сунуть свой член! Лишь бы сунуть! Господи… Я не смогу! Не удержу его! Скоро он сорвется и изменит мне! Если уже не… Боже мой, нет! Я не переживу! Я лишь от мысли в ужасе. Из-за этого не получается думать. Я, как могу, стопорю инстинктивные реакции, отсекаю все внешнее, концентрируюсь на аналитике, что-то выстраиваю… Но все более-менее здравые решения, очевидно, прячутся, а те, которые раздуты эмоциями, напротив, множатся, мечутся, сталкиваются… Блядь, они, сука, просто ненормальные! Сеют еще большую панику, вгоняя меня в состояние адской тревоги. Как все разрулить, не проиграв? Я не могу отдать главный приз Нечаеву без штампа. Это он сейчас такой уверенный, мол, все равно поженимся, потому что жаждет взять мое тело, утвердив свою власть. А после «победы» остынет и свалит, как его братец. Ничего не имею против Яна Романыча… Понимаю всю ситуацию! Но оказаться на месте Ю не хочу! Ни за что! Мне нужны гарантии… Но как же удержать внимание Нечаева? Как не потерять его? Неужели он реально больше не прикоснется ко мне? Смотрит же так, будто ради меня не остановится ни перед чем… Даже сейчас… В центре моей груди, за мурованными стенами, взмывает крыльями жар-птица. Не знаю, как и когда, но верю: будем ближе. Это неизбежно. Правда ведь? Мы к этому идем, даже если моментами топчемся или ходим по кругу, путаясь в сложных дорожках. Пир мы все-таки сворачиваем, потому что я прямо говорю, что не хочу больше садиться за стол. Вместе выносим продукты. Оставляем только тарелку с фруктами, конфеты и вино. Перекидываем все это на журнальный столик, ближе к дивану, который Нечаев раскладывает, превращая место отдыха в плацдарм три на три метра. Не пересечься… Я злюсь и расстраиваюсь. Расстраиваюсь и злюсь. Наврав про дискомфорт, снимаю платье. При виде меня в белье, у Егорыныча начинает летать кадык и проступают те самые пятна на скулах, словно ожоги на внутреннем перегреве. Взгляд бегает, теряя фокус – Нечаев силой его уносит, но тот, резко ломая уже созданные связи, упорно возвращается ко мне. Заливает чем-то огненным, требовательным, окрыляющим. Дыхание Дракона рвется, сбивается. Мышцы раздуваются и вздымаются. На стремительных подъемах и спусках создается впечатление, что мышцы, не поспевая за основным каркасом, отделяются от кости. Мне сходу становится жарко, мокро и… хорошо. Но я напускаю самый безмятежный вид, с выверенной небрежностью скидываю туфли и изящно шагаю к дивану, чтобы завалиться на него, беззастенчиво сгибая ноги в коленях. Растекаясь на раскиданных Нечаевым подушках, направляю на телевизор пульт. Как тебе такое, дед Егор? Ну? Кто кого? Он пялится, но не двигается с места. Пялится, блядь, потухшим, будто после литра водки, взглядом. Столь горячими всполохами курсирует, что мне самой себя трогать хочется. Пульсирует же от него каждый миллиметр тела. Горит даже в тех точках, где, казалось бы, особой чувствительности нет. Но я, конечно же, никаким грязным желаниям не поддаюсь. Беззаботно взбивая одной рукой волосы, второй активно жму на кнопки пульта. – Ты стоять решил? – стебусь лениво. Словно цели его совратить нет. – Раздевайся. Не боись, своей секвойей не удивишь. Мы же друганы теперь, да? Голыми друг перед другом ходить можем… Что смотреть будем?.. – С хуя ли мы друганы? – сипло отбивает вздернутый на максимум Нечаев. У меня на эти звуки все волоски поднимаются, а следом за ним взлетают мурашки. – Что-то ненапряженное. На твои драмы настроя нет. После выданного текста так громко сглатывает, что я, блин, это слышу. Пугаюсь, что давится. Резко кидаюсь к нему взглядом. Собственный, вероятно, сходу становится затравленным. Слишком много деструктивной энергии от него прилетает, хоть он активно ее в оборот и не пускает. Скорее, душит в себе. Но эта алчная тьма, один черт, накрывает чернотой. Заворачивает в жесткие, будто потусторонние объятия с таким давлением, что внутренности перекручивает. Сгребая пальчики стоп, скребу по дивану. Покачивая коленом, пытаюсь сбить прострелы между ног. Ну а сердце… С ним не борюсь. Страшно. Кажется, что на обратном усилии попросту лишусь сознания. Губы, да и все тело, пылают. Но только губы я могу облизать в попытках остудить. Температура растет. Шкалит, блядь, когда Егор, дернув горловину, сердито сдирает с себя футболку. Зачем все эти мускулы? Зачем гребаные татуировки? У меня при виде этого вырубленного из редкой и безумно ценной породы совершенства хватает жесткими спазмами живот и спирает дыхание. – А я не настроена на твои тупые комедии, – высекаю резко, чтобы как-то скрыть свои реакции. – Да врубай, че хошь… Захарила своими психами, – бросает, падая рядом со мной на диван. Достаточно близко, чтобы из меня ударом вынесло дух. Бью его в бок ногой, лишь бы прикоснуться. Он ловит стопу, с силой сжимает своей лапищей… И меня начинает потряхивать. «Не самый тонкий контакт. Не самый чувственный!» – внушаю себе по уму. Но мое тело решает иначе. Пульсирующее влагалище толчком выталкивает щедрую порцию секрета. Дергаю ногой, пытаясь отобрать ее у Нечаева. Мне же срочно нужно свести бедра вместе! Но он не отпускает! Запускает себе под мышку, притискивает бицепсом, и моя стопа начинает елозить о его горячий торс. Мамочки… Я же сейчас описаюсь! Можно, конечно, долбануть его по-серьезке. Так, чтобы задохнулся и поймал звездочки. Я же МС! МС, который неспособен причинить боль тому, кого любит. – Я тебя сейчас поколочу… – угрожаю отрывисто. Он смеется. – Попробуй. Дурак! Дабы не скандалить, врубаю первую попавшуюся документалку. Обожаю их! Но тут не могу включиться. Даже название исследуемого сооружения не слышу. Улавливаю лишь то, что храм, вырубленный внутри скалы, был построен примерно в VIII веке. Мозг бороздят мысли. От тревожных и истеричных до не менее яростных пошлых. Егор непрерывно поглаживает мою ногу. У меня мурашки шишками стоят, а он кажется таким расслабленным! Сосредоточенным на выпуске и немножко сонным. Рано ведь встал – на шесть утра была первая тренировка по хоккею. После второй он, очевидно, выжат. Плюс еда, возможно, разморила – папа всегда об этом после ужина говорит, становясь ленивым, как удав, проглотивший корову. Нечаеву вообще не до секса, должно быть… Но это сейчас. А завтра, когда очередная станет вешаться, что будет?! Господи… Я умру! Я умру! Свихнусь, а потом умру! – Как ты ее заставил? – хриплю, когда он передает мне бокал с вином и сам неожиданно прям из бутылки отпивает. Давно не бухал. Сейчас зачем? Что, если все же собирается раствориться во мне без остатка??? – О чем ты? – шепчет, с той же размеренностью поглаживая мою ногу и незаметно добираясь до колена. – Эмилия… – выплевываю, рассыпаясь в чертовых переживаниях. Никакое вино не способно их притупить, хотя пью я усердно. – Почему эта мышь сделала тебе минет? Как ты это инициировал? Он застывает, резко облизывает губы и каким-то странным рывком переводит дыхание. – Я не собираюсь это обсуждать, – рубит в итоге. Я от злости аж задыхаюсь. Перехватывает за грудиной, стискивает, во все стороны давит. Приподнимаюсь, опасаясь, что от этих чувств расплющит. Они же, как бетон, заполняющий все пространство и стремительно, мать вашу, схватывающийся. – Отсасывать левому чуваку – это так по-шлюшьи! – даю в гневе крайне радикальную оценку. Ладонь на моей ноге замирает. Я тоже цепенею. Не моргая, впиваюсь в профиль Нечаева взглядом. Вдруг пропущу какую-то эмоцию? Обидится он за нее? Разозлится? Что??? Но реакций особо нет. Егор лишь повторяет: – Я не собираюсь это обсуждать. По моему самолюбию бьет и его упрямство, и то, что голос на репите стал жестче. Делаю большой глоток вина и демонстративно смеюсь. – Почему? Что-то к ней чувствуешь? Минет привязывает? Хотел бы еще? – допытываюсь, не жалея яда. – Все норм с ее идеальностью? Не померкла? Как ты ее защищаешь! Прям личный рыцарь! А я, видимо, тварь! Такую пару разбила! – Тормози, – бомбит Нечаев, озираясь и заставляя меня реально заткнуться. Стопой чувствую, как тарабанит его сердце, но выглядит он абсолютно ровно. – Меня учили не говорить плохо о друзьях, даже если они бывшие. Когда мы их говном кроем, себя же закапываем. Свой чертов выбор в этот гной трамбуем. Часть себя, блядь. Да, Егор Нечаев не только красивый, еще и говорит так, что жизнь на паузу встает. Невозможно не восхититься мудростью и силой, которыми он обладает. Невозможно не задуматься. Невозможно не позавидовать. Но есть ведь еще и ревность. Она, как ни шатает, всему голова. – Ни фига себе друзья! Эмилия тебе сосала! Она, блядь, была твоей девушкой! Лицо Нечаева не меняется. – Тем более. – Знаешь… – продолжаю брюзжать. – Ты, конечно, идеальный, Нечаев. Но меня подобным образом не воспитывали. Будь готов, что когда мы… – Так учись от меня, чтобы позже передать нашим детям, – перекрывает тяжелым тоном. И я замолкаю. Грудь распирает. Слишком уж много чувств там дозревает. Они бьют по мозгам, переключая сознание в иную фазу. Однако обсуждать подробности нового состояния мне не хочется. Сначала я плыву, словно в эфире, а после… Нащупываю выданную Нечаевым опору, вцепляюсь в нее мертвой хваткой и, подбираясь к эмоциональному выгоранию, будто бы выключаюсь. Егор тоже какое-то время молчит. Смотрит чертов выпуск. А потом вдруг начинает комментировать: – Тут пиздец что-то темное… Чтобы в скале такое выдолбить, нужны расчеты. Не на глазок же. Должен быть 3D проект. И даже если они, предположим, чертили тупо на листках и нигде, блядь, не ошиблись, чем все это резалось? Был инструмент, который менял молекулярную структуру или вообще разрывал межатомную связь? Современные инструменты таких длинных борозд не оставляют. А для восьмого века это и вовсе слишком сложно. Я понятия не имею, что там за храм. Отзываюсь, подхватывая исключительно его мысль. – Все сложности по факту – следствие отсутствия интереса и мотивации. – Ты, как всегда… – шарахает, вновь ко мне оборачиваясь. Вглядываясь в глаза, прямо спрашивает: – Намек на нас? Я ухожу от ответа. Краснея, спешно и чересчур взволнованно рассуждаю: – Люди много раз это доказывали, шагая за пределы общего сознания. Так придумали электричество, подняли в воздух железные самолеты… Полетели в космос, в конце концов. Каждый раз все начиналось с идеи одного человека, который видел больше, чем видели другие. – Я думаю, это все чес, – отмахивается Егор. – Сама подумай, почти две тысячи лет жили и срали в тазик за занавеской, а потом вдруг прорыв за прорывом – тачки, компы, телефоны… Что, если все эти штуки были тысячи лет назад? Рил. Одна цивилизация накрылась, закинули нашу и все технологии тупо повторили. – Понимаю, о чем ты… Тоже иногда сомневаюсь. Слишком уж много несостыковок, – бормочу я. – Но, если честно, я предпочитаю думать, что от нас что-то зависит… Что каждый может что-то создать. Нечаев улыбается, резко ослепляя меня красотой этой эмоции на своем лице. А затем, поймав меня на слабости, тянет за ту самую ногу, которую все это время не выпускал, и, перекатываясь, накрывает, по-медвежьи подминая под себя. – Давай создадим, Ага, – шепчет с нежностью, которая не делает его мягче. Наоборот, внушительнее. – Я сам не свой со слов: «Сегодня мы совершим погружение в очередную неизвестность…». Стоит адски, скажу прямым текстом. Ты, блядь, со своим телом. Хочу в твою неизвестность. Смеюсь, потому как это заявление, несмотря ни на что, действительно забавно звучит. А еще… Не могу не возрадоваться, что он забыл о своих чертовых словах, нашей ссоре и всей дури, которую мы, меряясь характерами, выдаем. Я, блин, готова сдаваться, как только он делает первый шаг. – Извиняйся, Егорыныч, – рычу игриво, пытаясь его всего обнять – руками, ногами, всем телом. Щеки ладонями сжимаю, тяну лицом на себя. Взгляд лучезарный драконий принимаю. Чмокаю в губы, кусаю их… – На моих условиях извиняйся, огнедышащий! Говори, что я твоя королева! Что тебе по кайфу возня со мной! Что это лучшее, что с тобой было! Он ржет, выдавая столько счастья, что меня аж потряхивает. Но не повторяет. – Я люблю тебя, – плавит на своих условиях. – Раз! – выкрикиваю, предупреждающе. – Ну ты с-сучка, – цедит, щипая под грудью. – Сучка. Я заливаюсь хохотом, потому что боюсь щекотки, и потому что настроение рвется все выше вверх. – Два! – Сальтуху могу махнуть, – предлагает варианты. – Сотку от пола выжать. – Три, Егорыныч! Или я ухожу! – Да блядь… Ты – моя королева, – рявкает, усиливая щекотку и заставляя меня смеяться до неистовства. – Сучка. Лучшая, конечно. Весь движ с тобой – имба. Но сучка же… Р-р-раз! Я сказать ничего не могу. Нет возможности. Он замуровывает мой рот поцелуем и меня к нему выгибает дугой. Статическое электричество в деле. Статическое электричество рулит. ---------- Эпизод шестьдесят шестой: Культурный код. Эпизод шестьдесят шестой: Культурный код. К тому времени, как подкаст заканчивается, на моих и без того пухлых губах, в результате безудержно-агрессивных манипуляций, проступает эффект этакого увеличения. Ткани ощущаются раздраженными, отекшими и сверхчувствительными. На самой поверхности угадываются сухость, царапинки и вкус Нечаева. В груди, с запуском мутагенных и токсичных микроорганизмов плотской любви, буйствует собственная энтропийная Вселенная. Присутствуют и отголоски недавнего оргазма – в нижней части тела. Егор довел меня до него, уже привычно, пальцами, не снимая трусики. Сетка, из которой они сделаны, никак этому не препятствовала. Как мне показалось, напротив, усилила ощущения: и для меня, и для него. Прямо сейчас Нечаев, уже стоя на своих двоих, с пылающими ушами палит мне между ног, чтобы запечатлеть, как в крошечных ячейках вязнет тягучий и липкий мед моего блаженства. Мы добыли его вместе. Труд облагораживает, верно? А еще сближает, ха-ха. На моем лице дрейфует мечтательная улыбка. В ней есть смущение, но оно, скорее, как прозрение после пережитого шквала. Стыда я не испытываю. Слишком уж довольна собой, Егором и происходящим в целом. Смыкаю бедра, дозируя откровенность, а вместе с ней и установленную близость. – Каждый раз, когда я выходила из дома, мама говорила: «Веди себя прилично»… – вспоминаю со смешком. – Не то чтобы я тогда задумывала что-то предосудительное, но психологически это сковывало. По всем фронтам. Я прям боролась, чтобы скидывать навязанные ограничения и быть собой… Мне нравится вести себя неприлично, – резюмирую после небольшой паузы четко поставленным глубоким и сексуальным голосом. Нечаев усмехается. – Мне тоже по кайфу, – отзывается, подтягивая бегунок на молнии ширинки. – Ты – это ты. Я улыбаюсь шире. На самом деле, в моменте по тому же принципу раскрывается какой-то слой моей души. Она ликует. – А тебе что говорили перед выходом? Дай панчи, которые я буду использовать с нашими детьми, – подхватываю тему, которая теперь висит в мыслях, как нечто важное. Егор замирает. С ним стопорится и уходит в «избранное» весь кадр. – Меня крестили, – говорит сухо. Конкретно эту сухость мне не хочется разбавлять. Она оправдана серьезностью, которую я уважаю. – Сильно, – заключаю тихо. – Я пока не очень духовно развита. Но жду не дождусь, когда твой крестик будет стучать мне по лбу. И снова Нечаев стынет. Так дергано моргает, что создается впечатление, будто нерв с двух сторон бьет. – Ты же говорила, что перед сексом с тобой мне придется его снять, – припоминает сипло. Я, потупив взгляд, загадочно улыбаюсь. Если бы была аватаром в матрице, от переизбытка эмоций, вероятно, мигала бы… Хотя, может, и мигаю. Клинит же на повышенных. Хочу быть вирусом, который захватит его. – В самый первый раз, когда мы выпустим своих раскормленных демонов. На постоянке ведь грешить не будем. Брови Нечаева приподнимаются, подбородок уходит в бок, губы поджимаются и слегка выпячиваются – он оценивает мои слова с уверенной мужской доминантой, весьма покровительственно. Моя, мол. И эта реакция лишь усиливает растущее между нами влечение. – Звучит интригующе. Я триумфально вздыхаю. Смакуя послевкусие удовольствия, облизываю губы и вбираю их в себя… С короткими сбитыми выдохами прижимаю к горячему лбу ладонь: то тыльной стороной, то внутренней. Сердце все еще колотится так, словно готовится катапультировать. Вот кровь и бурлит, прибиваясь жаром, где не попадя. Глаза выдают, насколько я счастлива, даже не сомневаюсь. Перехватывая мой взгляд, Нечаев разгоняется. Под моим воздействием внутри него глобальные процессы происходят. Вот кто способен менять молекулярную структуру, разрывать и перестраивать межатомные связи. Я сверхмощный инструмент. – Это игра? Орел или решка? – спрашивает, указывая на движения моей ладони. – Что решаем сейчас? Дать или не дать? Я могу со своей ставкой вкинуться? Есть внушительный куш. Смеюсь, убеждаясь, что на стонах напрочь посадила голос. Теперь все громкие звуки даются натужно, с хрипами ломаясь и как будто рассыпаясь. – Ты вроде собрался курить… – отпускаю, жадно курсируя взглядом по его торсу. Раз за разом тащусь от того, как он возбуждается и перегревается. Сначала на предельно высоких становится властным и требовательным, а после пика, резко смягчаясь, обжигает текучим сплавом. Сама в такие моменты до конца не понимаю, реально это происходит или на каком-то ментальном уровне, но точно знаю, что мое тело пропустит весь состав и позволит ему смешаться с кровотоком. – Так я вернусь… – бросает Егор со столь же размытым продолжением. – Ну вот вернешься, тогда и поговорим, – шепчу многообещающе. Нечаев тут же уходит, явно намереваясь как можно быстрее вернуться. Я остаюсь практически в том же положении. Лишь слегка смещаюсь, свешивая нижние конечности, но не заземляясь. Мне по приколу вертолеты. Прислушиваясь к себе, пытаюсь определить, чем они вызваны: любовью или все-таки алкоголем? Хотя какая уже разница? Я от своего Нечаева сутками не отхожу. Перманентно на передозе. После подкаста платформа сама запустила подборку древней музыки. Было лень шевелиться, чтобы переключать. Сейчас, покачивая ногой, таращусь в потолок и улыбаюсь словам вещающей между треками тетки: – Восьмую строчку занимает хит, под который многие из нас нет-нет да и «да»… В общем, прощались с невинностью и набивали первый опыт. Ну-ка, ну-ка… Интересно… Хм… Неплохо… Самое то, чтобы настроиться на новый интерактив с Егорынычем. Я все еще чувствую его член в своей руке. Его жар, твердость, норовистый трепет, вязь из вен, способность раздуваться и пульсировать, гудеть, словно под напряжением, как вулкан, извергаться… Это самая мощная часть в теле Нечаева. Особенная. Часть, с помощью которой сам создатель благословил нас сливаться. Я никак не могу на нее насмотреться, натрогаться… И, конечно, не меньше Егора хочу ощутить в себе. Внутри поселился какой-то неуемный голод. Он с каждым контактом сильнее. Еще эти страхи… Стоять на своем все сложнее. Что с того, что я недавно кончила? Не терпится, чтобы Нечаев снова приставал ко мне. Уламывал, показывая, что его собственные желания тоже все неадекватнее. Мне нужны подтверждения почасово. Да что там! Поминутно! Хочу, чтобы близость с ним не заканчивалась. «Дроп в финале топчик…» – думаю, оценивая трек и пытаясь запомнить его название. Но возвращение Егора вышибает разом все мысли. Выжженые пустыни образуются не только в моей голове. По всему телу. И они, Бог ты мой, нуждаются в экстренном поливе. Грудь дрожит, и ощущается это так, словно внутри нее, между самыми тонкими слоями, гуляют вибрации. Сердце четко слышно, без всякого там ЭКГ. Биение уходит в ровную линию, когда я прячу глаза, и начинает рывками летать, едва мы с Егорынычем скрещиваем взгляды. Дичь. Буржуазная тьма. Нравственное разложение. Но какое же приятное… Из меня толкаются ввысь сакраментальные салюты. У Нечаева, вероятно, свои взрывы фигачат. Снявшись с якоря, он скользит взглядом вдоль всего моего тела, не обрывая жгучие лучи, даже дойдя до колен… Добросовестно курсирует до самых кончиков ног. Мне хочется закинуть ему их на плечи… Зачем еще эта балка из мышцы? Пока я краснею, люто подгорая от собственных мыслей, Егор с хлопком, от которого у меня содрогается в животе, вскрывает новую бутылку просекко. Боже… Я не видела ее в его руках! В принципе ничего удивительного. Удовлетворяла же свои развратные желания, а они не имеют никакого отношения к алкоголю. Молча выпиваем по бокалу, прежде чем Нечаев, продолжая стоять надо мной, спрашивает: – Почему в твоем блоге так дохуя личного, но нет меня? – В смысле? Я пишу о тебе. Правда, не упоминая имени, – бормочу я, отставляя бокал и возвращаясь в более расслабленное лежачее положение. – Я про фотки, – давит Егор сквозь зубы. – Видел каналы других блогеров. Все, блядь, светят своими мужиками. Ты – нет. В чем причина? – допытывается уже с конкретной претензией в тоне. – Че ты лыбишься-то? Я не просто лыблюсь. Я, блин, смеюсь, прикрывая ладонью глаза. – Не думала, что тебя волнует подобное, – шепчу, втайне умиляясь. – Волнует? Покоя не дает, – обрушивает резко. – Вроде рожей норм вышел. – Ага, моя любимая скрепная, – продолжаю забавляться. Но и искренность пролетает, когда заявляю: – Ты не какой-то там мужик… Ты Нечаев. Высокоранговый. Такого терять очень стремно. Особенно публично. Не хотелось бы объяснять своей аудитории, куда ты пропал… Они и так считают меня сложным человеком. – Я никуда не собираюсь, – заверяет жестким тоном. – Твоя стойкость, Егорыныч, вызывает желание преклоняться, – признаюсь, пофыркивая от смеха, но, конечно, реально им восхищаясь. Он смотрит, смотрит… А потом вдруг, расстегивая ремень, заявляет: – Я тебя сейчас на клык возьму. Силой. Прыскаю от шока и швыряю в него подушку… Одну, затем вторую, третью, четвертую… Он все отбивает и снова берется за штаны. – Ты пьян? – визжу я. Не боюсь его. Конечно, нет. Просто волнительно. Очень. – Кропаль. Внутри вспыхивает. Знаю ведь, какой Нечаев, когда теряет контроль. – Все понятно! – Что?.. – теряясь, притормаживает. Но быстро выходит из этого состояния, мотая башкой и продолжая раздеваться. – Блядь, хочу тебя ярить. Меня трясет, но я все равно заливаюсь хохотом. – Правду дедушка говорит: «Пить – это тебе не спортом заниматься. Тут здоровье надо иметь!». – Поговори… – отпускает Егорыныч реально по-синему. Я еще сильнее смеюсь. Схватив телефон, открываю свой блог и жму на запись видео. Сначала снимаю себя, успевая удивиться, какой смущенной, несмотря на все хихиканья, выгляжу, а потом, переключаясь, беру в фокус Нечаева. – Что ты делаешь? – отбивает, стягивая штаны. Я захватываю всю его атлетическую фигуру, но, едва он дергает меня за ноги, пытаясь раздвинуть их, со смехом переворачиваюсь на живот. Снова камеры меняю, чтобы не только снимать Егора, но и, не оборачиваясь, видеть, что он делает. – Боже мой… Не зная, сдернет ли он боксеры, прижимаю к губам палец. Он остается в них. Забирается на диван, сжимая мои бедра коленями и толкаясь мне в задницу своим стояком. Между нами так горячо! Особенно там! Мои мурашки, как камикадзе, летят на пожар. Меня несколько раз перетряхивает. Беру лицо Егора крупным планом и, выключаясь, откидываю мобильный. – Это был кружок на мой канал. Теперь тебя видели все, – информирую перед тем, как завизжать, потому как озверевший Нечаев, устраивая моим пережженным мурашкам апокалипсис, кусает за загривок. – У тебя отклонения? – ору, не переставая хохотать. – Есть такое. – Аа-а-а… Какой же ты дурной бухой… – Культурный код выстреливает. Тот самый, блядь… Хочешь приобщиться? Хочешь быть Нечаевой? Последний, блядь, раз спрашиваю. ---------- Эпизод шестьдесят седьмой: Глубина прожарки. Эпизод шестьдесят седьмой: Глубина прожарки. Искусав мне шею, верх плеч и натянутый вибрирующей струной позвоночник, Нечаев делает то, что я, находясь в здравом уме, никогда бы не позволила. Вашу ж мать… Он высвобождает член и лупит им мне по ягодицам. Повторяющимися ударами. То есть, чтоб его, непрекращающимися. Левую, потом правую, и снова левую, и снова правую… Отбивает, черт возьми, как по барабанной установке, демонстрируя какую-то первобытную мощь. С каждым таким ударом мое дыхание играет в какие-то теневые игрища, предпочитая застревать: то в гортани, то в бронхах… Да и добравшись до альвеол, вязнет тяжелым неперевариваемым осадком. А после натужного выдоха густеет и стынет в полости рта. Как Нечаеву удается?.. Я ведь не вижу… Ничего не вижу. Только чувствую. Может, в этом фишка?.. Может, это усиливает?.. Его бедра вплотную к моим. Дистанции нет. Чувствую кожей, которая вдруг становится слишком восприимчивой, каменную твердость его мышц, каждый растущий на нем волосок, естественные сокращения… Все вместе стирает какую-то грань, посылая в мой собственный организм нереальное количество сигналов. Вмиг становится парко. Местами, черт возьми, попросту мокро. На этой влаге мы искрим. А по сухому адски трещим. Слишком много всего… Сознание подвисает. Миг, и часть мозга успешно тонет в прелой тьме. Поступающая информация обрабатывается выборочно. Не тратя ограниченные ресурсы на слишком уж сложные конструкции мыслей, мое высшее я разгребает исключительно ощущения. Член Егорыныча на физическом восприятии… Он, блядь, огромный и увесистый. Воспринимается словно настоящая дубина – твердая, но при этом налитая живым, пульсирующим жаром. Шлепки влажные, довольно-таки болезненные, жутко унизительные и… неожиданно приятные. Тело предает все, что нажил разум. Ему, блядь, плевать даже на гордость. Мои промежность и низ живота, на хрен, шьет спазмами. После сводящих разрядов чувствительные волокна мотает в узлы, которые быстро вскипают яростным жжением. Бедра самым странным образом то, черт возьми, расклячивает, то дико зажимает. В промежутках мелко вибрирую дрожью. – Бам, бам, бам… – рубит Нечаев до хрипоты, по-хулигански озвучивая представление. Ля-а… Прям эм-си. Барабанщик, ебарь, пекарь и аптекарь. Куда делся морализатор? Ах, ну да, алкоголь отправляет моего любимого душнилу в отключку. Интересно, создатели чуда в курсе погрешностей, которые ведут к полному выходу из строя? Станок такое предусматривал? Или косяк только на моем Егорыныче? Выпускаю прикушенные губы, чтобы сострить, но предложения не складываются… Я задыхаюсь. Грудь дергается вхолостую. Изо рта выходят сугубо рваные звуки. Зажимаю все мышцы, на какие только могу воздействовать, но полушария моей, казалось бы, упругой задницы под тяжелыми ударами молота податливо и, кажется, вполне охотно пружинят и раскачиваются. Господи… Как же стыдно, однако! Нечаев видит меня такой! Он, блин, все видит! Творит, что вздумается, понимая, что имеет полную власть. Еще эти звуки… Звуки соприкосновения плоти особенные, крайне интимные. Запоминающиеся. Ни с чем не перепутать впредь. Вот тебе и инструмент! Моих-то музыкальных корочек, чтобы управиться, точно хватит??? Хорошо, что я еще в физике шарю! – Моя ты королева… Королева, блядь… – рычит Нечаев, ничуть не сбавляя своей гребаной природной авторитарности. Хотя дураку понятно, забот у него не меньше, чем у меня. Не только с дыханием, связками и башкой… Улавливая определенные движения, допираю, что прямо сейчас он активно мастурбирует. От этого осознания в моей топке происходит две вещи: прогоревший жар в самый низ проваливается, а в верхний кто-то щедро докидывает уже хорошо раскаленного угля. Нет, блядь, три… Все же три, ведь следом все фахает, словно еще и керосином плеснули. Зацепившись большим пальцем одной ноги за большой палец другой, вытягиваюсь, но всполохи, один черт, несутся сквозь тело. – Да, Филатова? Королева? Твоя, блядь, задница – монархия, состоящая из двух холмистых штатов. Хочу их разъединить. Это заявление, резко разжимая закрученные ранее гайки, вызывает у меня приступ хохота. – Фига се, разошелся, птеродактиль… Монархии он будет разваливать… – выписываю заплетающимся языком. Не прекращаю смеяться, даже когда Егор, надавив мне ладонью на затылок, грозно трамбует в диван. Кожа шпарит лицо, клеится к нему, натирает, забивается в нос терпким запахом. Позвоночник амортизирует тугими расхождениями, когда на спину опускается еще и вес самого Нечаева. Меня буквально расплющивает между ним и диваном. Физически перегруз, конечно, значительный. Но суть не в этом. Вовсе нет. Есть множество скрытых эрогенных точек, на которые разом совершается воздействие определенной силы. С этим давлением накрывает так, что темнеет в глазах. Потом сотрясает, включая высший уровень тремора. – Лежать, блядь, королева. Это захват. Утыкаюсь, понимая, что не могу полноценно дышать. Вгрызаясь зубами, ненароком пускаю слюни. – Попробуй только… Рискни… С нами явно что-то не так. И дело не в алкоголе. Мы говорим и творим херню на частоте уникального стихийного коннекта. Мы, черт возьми, в общем резонансе, агрессивному влиянию которого невозможно сопротивляться. Я трясусь, повизгиваю и ржу. Нечаев дышит как маньяк, наяривая кулаком и… – Что ты делаешь? – выпаливаю, когда он подцепляет мои трусы и сгребает их, фиксируя на левой половинке задницы. Жестко впиваясь пальцами в плоть, он, ко всему, тянет вбок и саму ягодицу. На этом захвате по моему телу проносится стремительная и острая волна. Она смывает часть впечатлений, заставляет сжиматься, а после как будто разваливаться. – Егор… – растущему предупреждению не хватает не только формулировки, но и твердости. Отсутствие реакций со стороны Нечаева же лучше любых слов информирует, что в данный момент он сосредоточен исключительно на изучении моей самой интимной зоны. Я, чтоб его, физически этот взгляд ощущаю. Он пробивает током. Чувствую эти прострелы, жгучие пощипывания и то, как… Как после них печет, плавится и течет. А он еще и… трогает. Лезет в меня пальцами, растягивая у края, собирая богатый урожай и размазывая этот тягучий мед по разбухшей мякоти всей плоти. Боже ж ты мой… Зависая где-то на краю сознания, не сразу соображаю, как себя вести. А когда соображаю, придуманный текст вроде как теряет актуальность, потому что сам Нечаев, отвечая на мой вопрос, рыхло отгружает: – Захожу в ответственность. И упирается мне во влагалище членом. Я, не успевая обдумать, рефлекторно сжимаюсь, встречая грядущее вторжение яростным спазмом мышц. От этого, правда, саму корежит в конвульсиях. Дергаюсь, но Егор ловит. Возвращая, стискивает так, что кажется, пространства для маневра попросту не остается. Я чувствую его руки, живот, бедра, член… Контакт пьянит и порабощает, вгоняя в мгновенную зависимость, не позволяющую повторять попытку бегства. Но там, куда он рвется, у меня, один черт, глухая стена. Вот только молчу почему-то… Егор поднимает мой таз вверх и на нужной высоте вновь тянет за бедра ближе, явно намереваясь взять, как сам выразился, на клык. Много раз представляла себе этот момент. Смотрела порно, анализировала технику и воображала… Какая чушь! Ощущения – не плоская картинка. Это давление, бешеный жар, включение всех нервных окончаний, подрыв всех систем… Егор елозит по моей плоти ударным концом, нагло вжимается и, Господи Боже мой, с боем, миллиметр за миллиметром, частично проскальзывая внутрь… Все это невозможно представить, обладай ты хоть феноменальной фантазией! Он распирает, расширяя границы моего сознания до аномальных, просто, блядь, космических пределов. Втыкается, словно источник питания. Мать вашу, тот самый ядерный заряд, который тотчас заполняет пустующий носитель сверхмощной и крайне опасной энергией. Я вспыхиваю, включаясь в роль, которая, судя по масштабу реакций, должна стать миссией всей моей жизни. По полной горю. Готова, черт бы все побрал, лететь. Мной можно взорвать, уничтожить огромнейшие площади. Внутри все уже гудит, воет о нагрузке и идет на разносе в разрыв. А Нечаев ведь еще не дожал, даже до преграды не дошел… Протолкнул лишь головку. Но она уже – чужеродный объект, куда больше того, что я способна принять. Меня захлестывает абсолютно непредсказуемый первозданный страх. Он поднимается резко, как паника. Как десятки сигналов тревоги! Он, Боже ты мой, не просто всю смелость во мне выжигает… Кажется, утилизирует весь характер. Соскабливает, оставляя лишь голое естество. Естество женщины. Меня швыряет в диапазоне – из ледяного ужаса в лихорадочный жар. Пока среди этого хаоса не вырастает понимание: мне нравится эта слабость. Нравится быть во власти Нечаева, быть подмятой им… Нравится, черт возьми, полностью зависеть от него. Чтобы он в моменте контролировал все, даже мое дыхание. Чтобы управлял процессом и мной. Если бы не навязчивая идея про штамп, я бы ни за что не тормозила. Уже бы стонала под ним. Даже то, что он сзади, по-животному, пристроился – норм. Пусть бы брал, выжимал все, что хочет. Я бы кайфовала. О, Боже мой, как бы люто я кайфовала! – Аппарат у аппарата, – констатирует Егорыныч довольно. И тут же с одышкой отмеряет: – Ты такая тугая… Огненная… Сука, нам пиздец. Больше не держит. Наклоняется, снова накрывая меня. Кулаки упираются в матрас, и я вижу, как в каком тотальном напряжении находятся его мускулистые жилистые руки. Они, мать вашу, аж дрожат. На грани, но готов ведь откатать всю программу. Я сама, пытаясь зависнуть в воздухе, все сильнее трясусь. Это какая-то, блядь, парная планка, в которую нам приходится врастать через каторжную адаптацию. Нечаев быстрее справляется. Поймав опору, перемещается. Стискивает ладонями мою талию. Очень крепко стискивает. Чувствую, как сцепляются пальцы в районе моего пупка. Понимаю на инстинктах: он готовится толкнуться и войти, порвав меня, на всю длину… И вся ухожу в компенсаторику. Сердце взрывается, пытаясь обеспечить мышцы и мозг должным количеством кислорода, гонит кровь. Дыхание, взвинчиваясь, становится густым, резким и экстремально-шумным. Несколько раз даже всхлипываю. Мычу, пока не удается рассмеяться. С мокрыми от переизбытка чувств глазами дергаюсь и срываюсь с крюка. Рывок не то чтобы шибко уверенный… Скорее всего, Нечаев просто позволяет мне соскочить. Упав на живот, сразу же переворачиваюсь. Затаив дыхание, пытаюсь запустить процессы восстановления, но так уж получается, что пока курсирую взглядом от угашенных безумным накалом чувств глаз Егора до вздернутого по стойке смирно члена, мою душу сметает охренительно мощной бурей эмоций. – Хочу познать тебя, Филатова. До самого основания души, – произносит чрезвычайно серьезно, без отголосков алкогольного помутнения. Снимает с шеи крестик и, вкладывая его в мою руку, заставляет зажать в ладони. – Стать одной плотью. Я ошарашенно моргаю. Начинает трясти уже на каком-то глубинном уровне. Там, куда Нечаев стремится добраться. Под ребрами аж коротит. Его заявление моей Вселенной наносит такой урон, что кажется, влетело сотня астероидов за раз. Невозможно ни игнорировать, ни скрывать то, что с этими разрушениями наступает совершенно новая эпоха, причем все предыдущие правильно теперь называть «до нашей эры». Чувств так много, что грудь раздувает болью. И я другая. Другая. Только вот что сказать, не знаю… Нечаев тем временем прет на меня как танк, у которого отказали тормоза. По взгляду понятно, что туда-назад катать будет, пока не размажет. То, что он так сильно хочет меня, возносит до небес. И все же я со смехом упираюсь ему руками в грудь. – Клевый андеграунд, – тихо разряжаю обстановку. Не выпуская из рук цепочку, обхватываю ладонями лицо. Смотрю в глаза. – Я очень тронута… – шепчу со всей нежностью. – Но перед тем, как станем одной плотью, нас должна скрепить твоя фамилия. Без этого не отдамся, Егор. Не поступлюсь. – Ты слову моему не веришь? В этом вопросе, да и во взгляде, которым тот сопровождается, чувствуется уязвленная мужская гордость. – При чем здесь это? – выдыхаю и цокаю языком. – Знаешь, не все от нас зависит… Вон как у Яна и Юнии получилось… Не сказать, что кто-то из них виноват, но факт остается фактом, правда?.. И вообще… Я хочу все по правилам, Егор. В духе традиций. Чтобы ты лишил меня девственности в нашу первую брачную ночь. Это символично. Я буду чистой, в белом свадебном платье… Пойдем под венец! Красиво же, м? А сила духа какая! Целибат – это очень достойно. В ночь свадьбы крепко-накрепко свяжемся. Нечаеву это нравится. По глазам вижу. Но прямо сейчас он не может усмирить зов крови, требующей немедленного обладания. Глажу его щеки, ласково треплю по волосам и целую, конечно. – Ты сегодня и так понаглел, – толкаю с мягким упреком, чуть дуя губки. То, что происходило пару минут назад, наверное, рано называть воспоминаниями, но все же события сдвинуты диалогом. И вдруг моя фраза выдергивает их из тени. Концентрируясь на тех ощущениях, которые испытывал, пока практически был во мне, Егор прекращает дышать. Радужка глаз при этом плывет тантрическими кругами. Меня саму дрожь бьет. Стегает конскими мурашками. В груди возникает ломота, а в животе запекаются излишки крови. Так крепко его крестик сжимаю, что в ладонь не только острые концы распятья врезаются, но и зубья самой цепочки. – Нормально сделал, – отбивает Нечаев по-пацански самодовольно, с четким вызовом. Раздвигает мне коленом ноги и, заваливаясь, устраивается между ними. Бо-о-оже… Я снова смеюсь. Как еще реагировать?! – Так как ты недавно кончил, в семенном канале остались сперматозоиды… – врубаю человека разумного. – Если продолжишь так нахально впаиваться в меня, я могу забеременеть. – Вообще поебаунти, – хрипит, снова сдвигая мои трусы на сторону. Чувствую его там, как то самое тавро. Подбирая ноги вверх, позволяю. Точка пуска принимает удары и запускает на старте какой-то миксер. Тоненько стону. Нечаев же, обнимая меня, тычется лицом прямо в шею. – Так пахнешь, Филатова… Тобой, нахрен, нереально надышаться, – почти стонет. Естественно, это трогает. Не меньше, чем всякое «люблю». Я аж застываю. Купаюсь в счастье, пока он не разрушает романтику: – Хочу, чтобы ты еще раз кончила. Его член вплотную к моей сердцевине – эйфория жирнейшая. И все же еще многие ощущения по-первой непонятные, в массе своей даже странные… Я прислушиваюсь к себе, привыкаю и думаю, что, пристрелявшись, могу развить в себе умение фонтанировать чисто от этого контакта. Пока же он хоть и захватывает, но частично пугает. У меня еще не все датчики откалиброваны. Программы грузятся. – А ты? – отражаю смело. – И я. Давай до утра. – Я сломаюсь, – смеюсь хрипло. – Да и ты… – Ни фига. – Фига, Нечаев. У тебя, к тому же, в шесть утра тренировка… Проспись лучше. – Спорим? Я вздыхаю. Но подаюсь. Конечно, подаюсь. Ведет же по полной. – На что? – На второй Веллингтон. Мне в кайф, что ему настолько понравилось. Я так рдею, что кажется, на щеках появятся ожоги. Но из-за своего дурацкого характера, который периодически требует, чтобы важные люди подтверждали, что я чего-то стою, кидаюсь в обесценивание. – Он не задался, кстати… Плоский вышел, и прожарка мяса не совсем та… Я его выкинуть хотела. – С дуба рухнула? Он был охуенный! – возмущается Нечаев, очень сильно напоминая в моменте своего мелкого противного братца. Улыбаюсь этому сравнению, решая, что скучаю по этому гадкому крокодилу Боди-уроди. – Хм… Ну, может. Я прикинула, что ты в любом случае смолотишь. – С-сучка. В груди уже хорошо так теплится, а еще играет пузырьками. Верится ведь, что я для Нечаева реально молодец. – А ты мне что? – Завтрак. – Гоу. – Гоу. Зажимаю его бедра своими и дергаю набок, пытаясь опрокинуть. Он не позволяет. Пришпиливая сумрачным взглядом, еще и руками к дивану жмет. Приходится просить: – Пусти. Сверху хочу. После этих слов поддается… Сцепляясь руками в замки, общими силами этот переворот совершаем. Правда, оказавшись в якобы доминирующей позиции, я почти тотчас содрогаюсь, потому что снизу уже по полной долбит. Член Нечаева, если не перфоратор с алмазным наконечником, то ободранная сосна! Почему ободранная? Потому что он меня всеми способами колет. Подлетаю, вскрикиваю и ерзаю. Егор же, удерживая за одну руку, выпрямляет то и дело липнущий к животу член и начинает водить им мне между ягодиц. Я снова и снова подрываюсь, он ловит и вынуждает садиться, вбирая в себя… – Ну ты что?! – истерю, соскакивая. – На полболта, – уговаривает, подмигивая. – Твоих полболта будут мне на полживота! Он, блин, ржет. – Лады. Я на стопе тормозну, обещаю. Мотаю головой и закрываю глаза. Опускаясь обратно вниз, убираю съехавшие трусы снова в сторону и невесомо трусь подтекающей плотью о раскаленное бревно. Нечаев давится воздухом, стонет и матерится. – Уф-ф-ф… Бля-адь… Ловит обе мои ладони и каменеет… Во всех смыслах. Только кистями, когда качаюсь на нем, синхронно со мной работает. Играет какая-то лирика, двигаюсь под нее – чувственно, без пошлости и спешки. И, тем не менее, пружиня вот так, мы в сцепке едва не ломаем друг другу запястья и пальцы. На моей правой руке еще же намотана его цепочка, и крестик между нашими ладонями зажат. Есть подозрение, что вспарывает кожу. Но ни одного из нас это не беспокоит. Напротив, сильнее возбуждает. Хотя, казалось бы… Куда еще?.. Нечаев больше не стонет. Стоны извергаю лишь я. Зато он так отрывисто и громко дышит, периодически, ко всему, подсвистывая и хрипя, что кажется, будто мне его за секунду откачивать придется. Дрожит весь. Трясется громила. И эти частые вибрации передаются мне – прошивают насквозь, бьются в мышцы, кости и, конечно же, самый низ живота. Мое тело заряжено настолько, что уже непрерывно гудит. Даже когда я, притормаживая, поджимаю и скрещиваю ноги. Меня, блядь, таскает. Сердце колотится и так резонирует, будто на каждом чертовом ударе разбивается вдребезги, а после каким-то чудом собирается обратно. Лишь затем, чтобы снова разлететься. Снова и снова. И снова. Падая корпусом вниз, выбиваю у Егора на соприкосновении с его грудью тот самый заглушенный всеми силами стон. Ртом его ловлю. Не прекращая двигаться, с упоением поглощаю. Вбитые в сетку соски скользят по торсу Нечаева, как по маслу – он мокрый от пота. Я за мгновение тоже. Сам поцелуй в моменте – расщепление высококонцентрированного изотопа… Бешеный, атакующий и взрывоопасный. На гребаном пределе. Я схожу с ума от вкуса, температуры, скорости, насыщенности… Подскакивая, усиливаю трение по бревну. Грудь подпрыгивает следом и, несмотря на поддержку, из-за тяжести создает в сосках замыкание. Под пупком огненным комом растет давление, а ниже зреет особенная, исключительно предоргазменная пульсация. У входа болит, после того, как Нечаев растягивал, и это тоже добавляет ощущений. Зажмуриваюсь, предвидя, что вот-вот рухну в бездну. Все тело об этом кричит. На подсознательном уровне ему снова страшно. – Да, да, да, да, да… Да! Есть что-то в том, чтобы терять контроль. Эти беспомощность и паника, гребаная эмоциональная истерия захватывают, делая такой уязвимой, восприимчивой и готовой на все. Но… Нечаев останавливает. – Блядь… Ага… Сек… Дай мне минуту… – давит сбитым сиплым тоном. И я замираю. Тяжело дыша, открываю глаза. Дергаясь, будто непрерывно под током нахожусь, смотрю на него… И понимаю, что он выглядит примерно так же, как и я – лишенным чертовых опор. Даже далеких ориентиров нет. Это ощущается опасным. Мой страх принимает облик монстра. Чьей смерти он жаждет? Непонятно! – Сек… – вновь пропускает сквозь сжатые губы Егор и, перекинув руки мне на бедра, вздергивает меня в воздух. – Член дымит, – поясняет грубо, но с трогательной мукой. – Подуть? – шучу беспечно. Он стонет и еще жестче зубы стискивает. – Не шевелись. – Но я не могу! Я почти кончила! Ты садюга! – Блядь, Ага, всего минуту! Во мне все кипит! – Сейчас не могу! Мое сердце меня завалит! – тарахчу, ни в какую не желая идти на компромисс. Подрываюсь и несусь вперед. Оставляя на литой груди Нечаева тягучие следы, дерзко двигаюсь до тех пор, пока не упираюсь коленями по обе стороны от его головы. Зависаю своей прекрасной сокровищницей конкретно над ртом. Он не двигается. Даже зрительный контакт не спешит разрывать. Глядя друг другу в глаза, мы что-то решаем. Что же? Мм-м? Егорыныч прихватывает мои бедра, жестко сжимает своими лапищами и резко лупит по одной из ягодиц. Я вскрикиваю и пошатываюсь. А он тем временем смотриттуда . Процессы, которые я вижу в его глазах – конкретная химия. Вселенная перед взрывом. – На понт берешь? Думаешь, не залижу? – точит с вызовом. Мы снова устанавливаем зрительный контакт, и сейчас он максимально буйный. Но я пожимаю плечами, будто мне по фигу. – На изи, Немезида, – выжигает Нечаев по воздуху. Он виноват! Он сам меня ко рту притягивает! Я охаю и, дрогнув всем телом, ломаюсь. Еще какой-то булькающий звук выдаю, а за ним – тягучий стон, потому как Нечаев впивается в мякоть, шокируя мое тело сразу всем: реакциями, ощущениями, эмоциями, мыслями… Я-я-я р-а-з-б-и-в-а-ю-с-ь… Упираюсь ладонями ему в лоб, сажусь на рот, рвано дергаю бедрами взад-вперед… В горле першит и режет – только по этим ощущениям понимаю, что кричу. Пространство летит, на хрен, кубарем… Это Егорыныч скидывает меня, кидая на спину. Жадно ловлю кислород, когда он жмет своими лапищами в разных точках тела. Даже давления на таз выносят меня из тела: на пике то ли рычу, то ли мычу. А он заставляет развести ноги шире, подтянуть их вверх и зафиксировать руками. Его собственная кисть находит мою шею, сдавливает… Воздуха снова нет. И тем не менее я собираю остатки, чтобы заорать, едва рот Нечаева присасывается, чтобы считать самые секретные данные. Он вытаскивает из меня чисто биологически вид – ту животную часть, которую я не могу контролировать. Я не могу ее даже стыдиться. И уж точно неспособна остановить. У нее нет хозяина. Разве что сам Нечаев. Он лижет меня… Блядь, как зверь. Только я успеваю осознать это, подгрузить все связанные с этим процессом обновления и актуализировать протоколы, корневища моего клитора детонируют, выпуская во все стороны жгучие ракеты. Те хвостатыми вспышками просачиваются в мышцы, кровоток, другие нервные окончания. Удовольствие центрируется, нарастает, затем ширится и накрывает ковровой бомбардировкой. Фигачит по всему организму. Собирает все, что только можно сгрести. После эта энергия тащится тугими волнами назад, влетает в жемчужину, которую так настойчиво Нечаев полирует языком и, мать вашу, взрывается, вынося за пределы моего тела все нажитое, включая душу. – МА-А-А-МА-А-А… В следующий миг мою мокрую плоть остужает холодом пустоты, а потом орошает горячими, как воск, каплями. Утробный рык Егорыныча сталкивается с моим криком, и нас вышвыривает из этой точки уже вместе – стонами, надсадной одышкой и судорогами. В кромешное небытие. Я с трудом шевелю пальцами, удерживая врученный мне крестик… ---------- Эпизод шестьдесят восьмой: Турбулентность. Эпизод шестьдесят восьмой: Турбулентность. – Хочешь что-то? – спрашивает Егорыныч максимально небрежным, хамоватым тоном, когда до Одессы остается около пятидесяти километров. Три с половиной часа молчал, положив на мои чувства свой большой и толстый, а теперь что? Думает, таким вот похуистическим образом получится со мной помириться? Не сожалеет ни о своей безответственности, ни о моих потраченных нервах, ни обо всех тех гадостях, которые мы друг другу в ночи наговорили? Естественно, ситуация еще больше меня вымораживает! Аж поджаренные психами мурашки проступают. Их видно везде, но лишь потому что я слабо прикрыта – в майке и в шортах. Никакими романтическими волнениями эта реакция не поддерживается. Исключительно злостью. – Нет, – отзываюсь я холодно, не отрывая взгляда от мелькающих за окном полей. Нечаев натужно втягивает воздух, медленно выдыхает и включает душного: – Может, хватит дуться? Успеваем же. В Киеве мне мозги вынесла – ок. Дальше что? Весь день кипеть будешь? Демонстративное молчание, по необходимости общение сквозь зубы – таков твой план? Народ будет умиляться, ржать, шутить, а мы вдвоем с кислыми ебальниками засядем? При твоих и моих, тех друзьях, которые уже видели меня в твоем блоге? Считаешь, адекватно теперь? Я не пиздел, но некоторые уже догадываются, что мы в одной хате живем. Норм, если решат, что у нас нихуя не ладится? У меня дергается гортань. Это происходит из-за того, что я усиленно держу лицо, а все, что ниже, упускаю. В выемку у ключицы проваливается давящий и терпкий, как недозрелая хурма, шар. Перекидывая напряжение, не придумываю ничего лучше, как впиться ногтями в кожу ладоней. Естественно, нет. Не норм. Я не хочу выкатывать сор из избы. Хочу, чтобы когда о нас точно узнают, наоборот, удивлялись, как все идеально. Чтобы наша пара воспринималась как эталон. Золотой стандарт всем на зависть! Мы ведь красивые, умные, влюбленные, страстные, зацикленные друг на друге… Почему же не получается сказка? Почему мы каждый божий день скандалим? Не спецом так. Но поводы все время находятся. И в этот раз… Все началось еще вчера утром, когда Нечаев поставил перед фактом, что в Одессу мы поедем не вечером, а ближе к ночи, после его тренировки по хоккею. Ясен черт, я психанула. Мы ведь договаривались иначе. Я предупреждала, что в субботу в семь тридцать уже должна быть у стилиста… Он на это положил! Разругались в пух и прах. Снова перебили кучу посуды. Потом на тех же враждебных эмоциях устроили паровыпускающий междусобойчик. Достигли разрядки, но не помирились. Около полуночи, когда я металась, собирая какие-то вещи, еще продолжали грызться. Пока Нечаев не заявил, что все из-за месячных, которые, к слову, только-только пошли, дескать, с ними я совсем ненормальная. Опасная, чтоб его, для общества! Спросил еще с издевкой, какой у меня был день цикла на выпускном. – Ну, так и бойся! –вскричала я. – Устрою шоу – поедите говна ложками! А дни моего цикла отныне будут под строжайшей секретностью, чтобы ты, скот, не знал, что и когда от меня ожидать! Знаете, что случилось дальше? Он улыбнулся! – Отлично. Пусть Усман оценит во всей красе. Тут-то все и прояснилось: когда дело касалось Свята, Нечаев настолько меня ревновал, что готов был пропустить свадьбу брата. Причем самого любимого брата. Уж я-то в курсе! До сих пор браслет из того ремня, в котором Яна доставили в больницу, на запястье таскал. – Думаешь, если я закачу концерт, его это оттолкнет? – Думаю, тебя в принципе только я способен выдержать. Мы оба улыбались, но в голосах и мимике сквозила агрессия. Глаза и вовсе жгли напалмом. В них читалось желание если не убить, то как минимум серьезно ранить. – Пиздец, герой. – Сам в шоке. И ухмыльнулся жестче. – Так и трясти поджилками тогда, получается, нефиг! Никто же меня не возьмет! – На постоянку нет. Но на разок – вполне. Я залепила ему по роже. Он дернулся, выдохнул сквозь зубы, оттолкнул меня и ушел… Зная, что нам надо ехать! Час спустя, когда я уже икала, заливаясь слезами, как ни в чем не бывало явился, молча принял душ, натянул свежее хоботье, подобрал приготовленные мной сумки и кивком головы указал, чтобы двигалась на выход. Сказать, что мне хотелось рвать его на куски – это, блядь, ни черта не сказать! Но я же понимала, что если мы снова сцепимся, на свадьбу уже точно не попадем. Вышла. И вот сейчас… Как с ним, мать вашу, контактировать? Не было шанса, что в дороге я как-то сама собой остыну. Мне нужно было не время. Мне нужны были извинения. А Нечаев в свою сторону злился, в моменте ненавидя меня так же сильно, как и я его. Ссоры из-за ревности у нас случались регулярно. Зачинщиком, сами понимаете, мог быть, как он, так и я. В КПИ училось слишком много людей, у которых, увы, были видящие глаза. И которых, трижды увы, нельзя было покалечить. Честно признаться, я истощена всеми этими сомнениями, подозрениями, постоянными поисками доказательств. Вот была бы я уже Нечаевой… Все бы было иначе. Вообще, когда я ревновала, мои чувства всегда казались обоснованными. Они имели право на жизнь, даже если являлись просто частью разогнанной тревоги. А вот с черной дурью Нечаева все было не так однозначно… Иногда я в ней прямо-таки нуждалась для подтверждения своей ценности. Иногда она мне льстила. А иногда, вот как сегодня, бесила и оскорбляла. Я, конечно, в восторге, что Егорыныч боится меня потерять, но, черт возьми… За кого он меня принимает?! Я с ним такие вещи делаю, и что же, одномоментно строю планы на кого-то еще? Я его откровенно люблю, отдаю всю себя, вкладываюсь… Разве можно это не ценить??? Да он меня боготворить обязан! При каждом удобном и неудобной случае говорить, какая я потрясающая, цельная, настоящая, отдающая. Нет, ну сегодня меня прям вынесло! С хера ли я из-за всех этих страстей-мордастей на свадьбе сестры должна выглядеть, как облезлая дворняга? Серьезно? И Нечаев еще поучает меня? Ждет, что я отреагирую? Пойду на уступки, чтобы не позорить его при родне? Да пошел он! Буду молчать! Буду! Егор заезжает на заправку и выходит, так и не дождавшись ответа. Я распрямляю плечи, перевожу дыхание и, отрегулировав боковое зеркало, наблюдаю, как он заливает бензин. Кошмарит страшно этот факт, но даже сейчас все в нем нравится. Лицо, рост, спортивная форма, повадки и даже дебильный характер… Лучшего не найти! Но как же хочется, чтобы он хотя бы иногда передо мной прогибался. Лишь иногда. Выбираюсь из машины с одной целью – подраконить. Не посмотрев в его сторону, виляя бедрами, как когда-то на подиуме, собирая взгляды других водителей, направляюсь в уборную. Без какой-либо спешки делаю свои дела. Когда выхожу, Егор уже внутри, у кассы: расплачивается за топливо и берет что-то из напитков. Меня, конечно же, сразу видит. Еще бы он упустил! Ждал же! Знаю я этот контроль… Цепляемся взглядами, и мое сердце терпит контузию за контузией. Живот опаляет жаром и стягивает непонятными хомутами. Вспоминаю зачем-то, как Нечаев целуется, как умеет ласкать… А еще то, как гад смеется, ухаживает и заботится. Неужели в ближайшее время всего этого лишусь? Сердце сжимается, выталкивая из себя на усилии какие-то хрустящие детали. Но я задираю нос и, разрывая контакт, прохожу мимо Егорыныча. Машина стоит там же, у колонки, блокируя другим возможность заправиться. Прежде чем подбираюсь достаточно близко, фары мигают и звучит короткий сигнал – Нечаев на расстоянии открывает замки. Вероятно, шагает сзади. Я не оглядываюсь. Немного резковато заныриваю в салон и берусь за телефон. Он приносит мне матчу и круассан. Не прикасаюсь. – Может, хватит, а? – снова лезет со своими разговорами, когда уже сворачиваем в мой двор. Я, будучи на взводе из-за всего произошедшего, рисков не успеть, щемящей тоски по дому, которая ударила, едва въехали в город, и просто страхов, что все, блядь, разваливается, согласно заученным программам психики, сама рублю последние подпорки – поворачиваясь к Нечаеву, ядовито выпаливаю: – Словил бледного и исчез! И выскакиваю из машины. Он с форсами покидает двор, даже не дав мне забрать вещи. Мудак! А тут еще бабки… Глазеют вовсю! Своей жизни же нет! Не здороваясь, залетаю в подъезд. Пока поднимаюсь с расчетливой провокацией, бью Егорынычу срочную телеграму. Агния Филатова: Предупреди своих, что мы разошлись, и жить дальше вместе не планируем. Он читает, но не отвечает. ---------- Эпизод шестьдесят девятый: Дом, грядущая революция и палочники. Эпизод шестьдесят девятый: Дом, грядущая революция и палочники. Увы, никому из нас до момента выхода из-под крыла не понять… По интенсивности душевного тепла родительский дом – неповторимый интимный мир. Единственный мир, в котором тебе действительно никогда не найдется замены. Мир, в котором ты, переступая порог, получаешь шанс встретиться с собой маленьким: уязвимым, конечно, но при этом ресурсным, способным как на банальное восстановление, так и на глубинные трансформации. Доспехи падают на втором шаге. По груди ползет потребность плакать, закрыть все сколы близкими. Не нужно никаких слов… Пусть выбежавшая встречать мама просто обнимет. – Ты чего это в слезах? – спрашивает и сама носом хлюпает. – Соскучилась, – шепчу, с дрожью проглатывая ком. Папа смотрит на нас слегка испуганно. Вижу, как у него трясутся кисти, и выкидываю руку, чтобы притянуть в наш круг. Этот круг сейчас мой спасательный, чтобы не утонуть. Но и родители, как мне кажется, получают от меня что-то… То, что, возможно, ждали со времен моего бурного пубертата. Вот сейчас я свободна. А что с этой свободой делать? Подскажите! Вдруг я услышу. Вдруг наконец-то пойму. – Все хорошо же? – интересуется мама осторожно, едва размыкаем объятия. Я к тому моменту… Уже напиталась! Поправляя корону, бодро вскидываю голову. – Да… – улыбаюсь. И еще тверже заверяю: – Конечно, мамусь. Все норм. Ее лицо светлеет и, кажется, даже разглаживается. Все же так, как переживают за нас наши родители, не переживает никто. – А Егор где? Почему не зашел? – Тоже спешил, – говорю по дороге в ванную. Сердце еще тарабанит, затягивая в свои пористые недра все жизненные соки, но уже не захлебывается. – Мы, к сожалению, выехали немного позже, чем собирались, – поясняю, намыливая у раковины руки. За шумом воды отлично удается все лишние эмоции спрятать. – Пап, в салон меня закинешь? Есть минута? – Да. Закину, – отзывается без каких-либо колебаний. Мама, конечно же, несмотря на то, что всем нам нужно собираться, предлагает завтрак. Подхватываю пару сырников, чтобы сделать ей приятно. А потом понимаю, что от маминой стряпни и самой хорошо становится… Вкус особенный! Пока жую, обмениваемся последними новостями. Нам, оказывается, есть о чем без умолку болтать. – Ого, как виноград ушел! – говорю я, не в силах насмотреться на пейзажи за окном, которые когда-то виделись унылыми. – Выше нашей квартиры, что ли, поднялся? Это когда? Почему я не заметила, пока была дома? – Да давно… Папа его каждую весну подрезал, направлял, подвязывал – он и попер вверх. – Да ты что! – Ага. А розы видела? Сколько бутонов кинули! – Фантастика! За разговорами пропускаю сообщения от Нечаева. К тому моменту, когда в салоне, во время укладки, беру в руки телефон, обнаруживаю целую пачку. Егор Нечаев: Нихуя. Егор Нечаев: И точка, блядь. Закрыли тему. Это он прислал через две минуты после моего сообщения про расставание. Дальше шли фотки… Он показывал, что отдал мои матчу и круассан, а также солнцезащитные очки вокзальному бомжу! Егор Нечаев: Когда не выебываешься, и заебись все. Живется ровно. Улыбка Евлампия Павловича тому подтверждение. Вот же урод гребаный! Мразь! Тварь! Долбанутая сволочь! От злости чуть из кресла не выскакиваю. Щеки моментально обжигает жаром, а на глаза наворачиваются слезы… С шумом дышу, чтобы восстановить силы и смочь снова видеть. – Все нормально? Не горячо? – спрашивает мастер, реагируя на мое состояние. – Я могу снизить температуру… – Все в порядке! Это не из-за фена! Сообщения выбесили! – выпаливаю я, злясь, что так выдаю себя. – Продолжайте, – добавляю после вздоха чуть тише. Егор Нечаев: В себя придешь – пиши. Егор Нечаев: У меня как бы еще вагон твоего барахла. Очень хочу не отвечать ему… Но нервы ни к черту! Сердце убивает изнутри, а душа так болит, что эту оболочку еще и разрывает. Агния Филатова: Пиздец ты конченый! Агния Филатова: Чепуха проклятая! Он сразу же активизируется, хотя изначально не был онлайн. Егор Нечаев: Забрать тебя из салона? Агния Филатова: Да чтоб ты сдох! Кидает стикер с выпученными глазами. А потом в своей манере еще и снисходительным текстом размазывает. Егор Нечаев: Люто тебя кроет. Егор Нечаев: Попустит – отпишись, короче. Егор Нечаев: А пока давай там без цирка. Сильно не пались. Я за тобой ни в дурку, ни ментовку не потащусь. Агния Филатова: Пошел ты!!! Перверзный скот!!! Агния Филатова: Сказала же ясно, между нами все кончено!!! Егор Нечаев: Кончено – это когда чувств больше нет. А у нас с ними полный порядок, Филатова. Выдыхай, короче. Увидимся, как я понял, уже на свадьбе. Ок. Связь. Меня так колбасит, что нет никакой возможности скрыть. Призываю всю силу воли, чтобы отложить телефон. Еще большего труда стоит фокусировка на собственном нечетком отражении в зеркале. Подходящий момент, чтобы сделать каре. Очень хочется! Но нет! Нет! Ради Нечаева я на такие жертвы не пойду! Много чести! «Увидимся, как я понял, уже на свадьбе…» На этой свадьбе я буду революцией! Во всяком случае для Егорыныча. Ориентация Север[1], короче. С этим решением, видя цель и не видя препятствий, заканчиваю сборы. И остаюсь ими весьма довольна. – Подумать только… Легкая ткань, нежный пастельный цвет, деликатный романтический силуэт – все вроде бы прилично, а выглядишь как ингибитор ФДЭ-5[2]. У мертвого встанет, – отмечает при виде меня, как всегда, прямолинейная Мадина. – Ну, роковуха. – На себя посмотри, – возвращаю комплимент. – У самой яркая сочная внешность, которую не скрыть, во что ни запакуй. – Есть такое, – тянет важно и с кайфом. – Но на твоей стороне еще и возраст. Наслаждайся. Потому что к двадцати пяти, какими витаминами и БАДами не разгоняйся, такие запасы свежести, живости и вот этой твоей фирменной огненности сохранить не получится. Не на том уровне. Гормональный фон выровняется, эмоции притихнут, и энергия перестанет бить ключом. В общем, цени ресурс и бери от жизни все. – По тебе не скажешь. – Это потому что ты меня в мои восемнадцать не видела. Я улыбаюсь и, не зная, что сказать, просто обнимаю ее. Обнимаю и думаю, что после Нечаева я стала на удивление тактильна. Черт бы его побрал! Не хочу о нем даже думать! Благо вскоре все мои мысли занимает Юния. Ну, почти все… В день своей свадьбы сестра выглядит словно принцесса из самой шикарной сказки. Очень красивая. Очень. И дело не только во внешних данных, вылепливая которые природа, спасибо нашей мамочке, была более чем щедра. Дело в особой гармонии души и тела, из-за которой она прямо-таки светится, излучая столько всего, что обычному человеку, кажется, никогда не познать. Пока идут сборы, мы со всеми стилистами, дизайнерами и другими подружками невесты под шефством Марины Шатохиной пьем шампанское, болтаем и даже танцуем. Да-да, это та самая зажигалка, которую мы с Егорынычем застукали как-то в ночном клубе за трахом с мужем… Мать вашу, снова этот гад в голову лезет! Хотя к чему лукавить? Он из нее не выходит, как ни пытаюсь отторгнуть. У Яна и Юнии выездная церемония бракосочетания, так что нам не нужно никуда ехать. Все находится в одном здании. Покинув гостиничный номер, поднимаемся на пару этажей выше, под самую крышу, и выходим на террасу с видом на море. Пространство заполненно гостями. Людей реально очень много. Но мне каким-то гребаным образом доводится сразу же напороться взглядом именно на Егора. Не могу с собой совладать… Реагирую телом и душой. Стопудово, и вовне максимум эмоций выдаю. Верховный, приняв сигналы, расправляет плечи. Отделяется от братьев и внаглую шагает ко мне. Твою ж мать… Слыша проигрыш и понимая, что церемония вот-вот начнется! Мое сердце заходится бешеной радостью и обнуляется. Если кто-то спросит сейчас о причинах нашей с Егором размолвки, я о них не вспомню. Помню лишь то, как ощущаются его губы и руки… Боже ж мой… Весь он! Глядя на своего Нечаева, почти улыбаюсь. Красавчик же! Единственный экземпляр! А потом… Замечаю краем глаза, что на том месте, откуда Егорыныч отлепился, стоит девушка… Девушка, блин! Мы четыре часа назад расстались, а он уже по бабам пошел! Естественно, меня топит волнами гнева. – Газ, братан, – отшиваю, проходя мимо. – Ля, гангстерша, – шипит мне вслед Богдан. – У-ух! – Только попробуй ей что-нибудь сделать, – цедит брошенный мной Егорыныч. Я аж оборачиваюсь. Скольжу по его напряженному и, несомненно, сердитому лицу взглядом. Цепляюсь на уровне глаз. В груди что-то раскрывается, колосится. Живот скручивает канатами. Очень хочется бросится обратно – к нему… Уткнуться носом в шею. Я знаю, как она пахнет! Я без этого запаха уже не могу! Но приходится идти. Отворачиваясь, здороваюсь со стоящим у цветочной арки Яном. С улыбкой киваю Святу. Сердце все еще скачет, но я ведь понимаю, что дело не в Усманове. Пусть мы и не виделись вечность, мне как-то ровно. В голове шумит от ужаса, когда думаю, что Егорыныч все-таки подцепил другую. Ну вот и все… Сейчас я умру! Сейчас я умру! СЕЙЧАС Я УМРУ! Церемония прекрасная… Наверное… И Ян, и Ю произносят мощные клятвы… Наверное… Из-за бьющих внутри меня вулканами эмоций не могу быть полноценным участником происходящего. Не уверена, что вовремя реагирую на самые важные этапы. Улыбки? Смех? Аплодисменты? Поддержка? Какой там! Чудо, что слышу, когда просят расписаться. Егор, как и остальные Нечаевы, находится к арке ближе других гостей. Но лишь он один настойчиво притягивает все мои взгляды. На каждом таком столкновении пространство рвет ударными волнами. Остальной народ не в курсе, но они получают катастрофические дозы облучения. Вторую попытку меня тормознуть Егорыныч совершает уже после церемонии, когда гости потихоньку перебираются в банкетный зал. – Это моя четвероюродная сестра, – поясняет раздраженно, буквально выдавливая слова сквозь зубы. Сестра? О Бо-о-оже… Господи! Спасибо! Четвероюродная? Всего лишь? Ну не родная же! Мало ли! Мысли путаются, а за грудиной взрываются петарды. – И? Зачем рядом с ней стоять? – шепчу ядовито, с трудом двигая пересушенными языком и губами. – Проблемы с сепарацией? Никак от племени, смотрю, не оторвешься. Ну не мне тебе помогать отрезать пуповину. Чао. Я не знаю, зачем это говорю. Просто говорю. Наверняка было еще с десяток фраз, но мой мозг выбрал первый подвернувшийся вариант. Самый тупой, блядь. – Уймись ты, – рычит Егорыныч. Но я уже ухожу. Подбирая подушечками пальцев выскользнувшие из уголков глаз слезы, с бесстрастным лицом спускаюсь в зал. Я справлюсь. Все получится. ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ! Но… К чему я напрочь оказываюсь не готовой, так это увидеть Эмилию. Ту самую, гребаный ад, Эмилию Ломоносову! Думать забыла, что ее родители не только соседи, но и какие-то там друзья для Нечаевых, а потому и мысли дурной не закрадывалось, что придется вот так вот встретиться… Боже мой, гулять на одной свадьбе! Это ведь немыслимо! Просто кощунство какое-то! Рядом мой Егорыныч… И он, блядь, в прайме[3]. А эта чертова мышь стоит, зырит своими несчастными оленьими глазенками и молит, лишь бы посмотрел в ответ. Вся такая утонченная, трепещущая и бесхребетная – прям пристань загулявшего поэта. Да и пусть возвращается этот ее поэт! Пусть! Хуеплет, блядь! Конченый шмаровоз! А я вот… Возьму и вырву его лани глотку! А потом волосы! Уж слишком они шикарные... Егорыныч, наверное, зарывался в них пальцами, когда она ему сосала. МА-А-АМА-А!!! Смотрю на Юнию, Яна, своих родителей, создателей Нечаевых… И понимаю, что не имею права портить праздник. Рванув назад, просто покидаю помещение. Каждый шаг, пока иду по коридору, ощущается последним. Кажется, сердце вот-вот либо всухую удушит меня, либо разлетится по воспалившемуся нутру ошметками. Налетев грудью на первую попавшуюся дверь, врываюсь в захламленное невероятным количеством стульев помещение. Прижимаю к горлу ладонь и судорожно иду на одышку, когда сбоку раздается вкрадчивый голос монстра: – Палочников когда-нибудь видела? И я еще по нему скучала??? Идиотка! Отругав себя почем зря, открываю встроенный в мозги поисковик и начинаю лихорадочно искать информацию. Палочники! Палочники! Ма-а-ама-а… ПА-ЛОЧ-НИ-КИ! Да бля-а-адь! Сама не знаю, как удается не заорать, когда подгружается нужное изображение. – Ля… Офигенные же, – расписывает Бодя с маниакальным восторгом, выставляя передо мной руку с тем самым палочником и вынуждая на него посмотреть. Отшатнувшись, врезаюсь спиной в дверь. А ему хоть бы что! Дальше с азартом чешет: – Подержать хочешь? Только они у меня после линьки. Очень уж мягкие, страшно хрупкие… – А у самого аж губы мокрые, потому что захлебывается. – Я их теперь развожу. Хочу целую колонию вывести. У них партеногенез, если что. Самки вообще без самцов плодятся. Просто откладывают яйца, прикинь? – Я знаю, что такое партеногенез, – фыркаю раздраженно. Выходит, конечно, немного задушенно. Но в целом норм. – Без самцов… Пф-ф… Скукота, скукотище! Тебе самому пора бы ухаживать за девчонками, – подкидываю идею, чтобы отвлечь. Попутно рассматриваю недотепу и понимаю, что по нему наверняка полкласса сохнет. Вымахал же детина! Давно выше и шире меня! Плюс эта чисто нечаевская рожа… Бинго! – Уверена, девчонки прям ждут, когда ты обратишь на них свое внимание. Присмотри самую лучшую, чтобы застолбить. А то потом кинешься, а вокруг все замужем. У «мелкого» глаза на лоб лезут. – Я, по-твоему, ЧЕ, боль-но-ой?! Мне такое в кошмарных снах снится! Я искренне смеюсь над этой реакцией. Просто стараюсь не смотреть на перемещающегося по пиджаку Богдана палочника. Из-за его вида ведь желудок до холодного пота выжимает. – Конкретно в образе кого-то? – уточняю дерзко. Уши младшего Романыча дают знакомую горящую красным реакцию, и у меня волей-неволей сжимается сердце. – Ну да… – Ее и бери, – вваливаю я. – Та иди ты, – фырчит и отплевывается «мелкий», усердствуя с мимикой. – Она самая противная! Мои брови приподнимаются. – Прям «бу-э»? – Прям «рр-р-р»! – бесится, стирая эмаль на зубах. И я снова смеюсь, забывая обо всем плохом. [1] Отсылка к песне Лолиты «Ориентация Север». [2] Ингибитор ФДЭ-5 – группа лекарств, используемых для лечения эректильной дисфункции. [3] Прайм – сленговое выражение, означающее пик формы, расцвет сил или лучший период в жизни человека. ---------- Эпизод семидесятый: Контроль, срыв, контроль… Эпизод семидесятый: Контроль, срыв, контроль… Одним из преимуществ принадлежащего Нечаевым комплекса, среди сотен других заведений подобного пошиба, считается активность солнца на закате. Только ленивый, находясь здесь в вечерние часы, не сделал бы соответствующие снимки. Ну или кто-то настолько черствый, как Егорыныч, и настолько морально вздернутый, как я. Остальные гости охотно поднимаются на крышу, чтобы завалить свои облачные хранилища гигабайтами однотипных фоток. Внутри, конкретно на нашем уровне, природный ресурс тоже грамотно использован – все окна в зале являются витражными, словно в готическом храме семнадцатого века. Пробивающиеся сквозь них лучи рассеиваются по помещению множеством насыщенных, почти осязаемых оттенков: рубиновых, янтарных, бирюзовых, лиловых… Они ложатся на скатерти, скользят по стеклу бокалов, танцуют на коже, путаются в волосах и оставляют отметины в памяти. В этом чудесном свете все видится волшебным, почти священным и очень-очень хрупким… Закрадывается даже ощущение, что вот-вот произойдет нечто по-настоящему важное. Однако… Нет. Нет, блядь. Я, мать вашу, смотрю на вернувшуюся в зал Эмилию, пытаясь силой мысли открыть портал, который всосет ее в адскую неизвестность. За все ее сосательные грехи! Сука, пусть она просто исчезнет с этой планеты! Но нет, нет, нет… Ничего не происходит. Сердце тяжелое, просто огромное, и при этом несется так, словно в этот портал уйти должна я. Может, я и заслуживаю! Спору нет! И все же… Не то чтобы боюсь, но сопротивляться буду! Буду! Никуда не полечу, пока на этой Земле остается Егорыныч и кто-либо из баб. Тем более Ломоносова! Не достанется он ей! Ни за что! А вдруг… Вдруг все-таки не смогу помешать?.. Как же печально эта Мышенька на него смотрит… Я пытаюсь держаться, но где-то в глубине души колет все больнее. Следом, когда промораживает, поэтапно сводит желудок, живот и, конечно же, челюсть. Из-за повторяемости этих реакций между ребер начинает раздаваться вширь клин гребаной пустоты. Вот он пылает люто! Господи, как же он пылает! У меня одна из главных ролей, а я отыгрываю без удовольствия. Чисто на автомате. Хорошо, что в активе множество талантов: театральный, вокальный, гимнастический, танцевальный, коммуникационный и самый главный – лицемерный. Нет, не подумайте, я безумно рада за Яна и Ю. Я даже рада, что рада за них! Ну, вы понимаете… Когда смотрю на ребят, внутри аж звенит от счастья! Но по другим полкам, там, где сугубо свое, копится, копится, копится… Распирает до боли! В висках уже час перманентно тикают бомбы. Вот-вот… Еще чуть-чуть… Еще немного… – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… – считает ведущий, с азартом отбивая ритм, а заодно собирая гостей на танцполе. Останавливаясь, дает толпе хлопнуть в ладоши. И дальше гонит: – Продолжаем! Зал захлестывают кружевные мотивы, несущие в себе колоритный южный задор и какие-то заводные цыганские нотки. Я со всей ответственностью отношусь к возложенной на меня миссии свидетеля, но учитывая, что прямо перед закатом, который всех расшатал, успела вытащить народ на танцевальный винегрет под микс быстросменяемых культовых песен прошлого века и исполнить в одно лицо адаптированную лично мной под Яна и Юнию версию «Свадебных цветов» Аллегровой, позволяю себе паузу. – Аги?.. – окликает меня Шатохина. – Ты куда? Сейчас же новый конкурс стартует! Кто будет поджигать толпу? Пытаясь тормознуть рванувшее вместе с ознобом вверх по телу раздражение, сжимаю губы, расширяю ноздри и скашиваю взгляд… На срезе с Егорынычем сбрасываю парочку килотонн. Между нами снова ядерка. В самом разгаре. Хоть он и держит дистанцию, весь день тусуясь в сугубо мужской компании, зрительно пересекаемся чрезвычайно часто. Временами даже кажется, что этот контакт сохраняется непрерывно. То вся воля уходит к глазам, то люди вдруг сливаются с фоном… Гадство! – Может, братья жениха? – высекаю перед Мариной жестко. – Какого хрена они отсиживаются? Только жрать и пить горазды?! Привлеки их хоть к чему-то! Шатохина не терпила, вторую щеку не подставит… Скорее, из тех, кто отразит претензию раньше, чем мозг проанализирует ситуацию. Вроде меня. Хах. Интересный опыт для нас обеих. Мы не меряемся силами. Вцепляясь друг в друга, учимся балансировать, чтобы не свалиться с пресловутого бревна, как два барана. Это тоже происходит на инстинкте. – Ауч, – выдает стервозная командирша. И тут же подается вперед, явно пытаясь нащупать суть: – Так-так-так… Что это тут у нас?.. Егорыныч, между тем, встает и вскидывает стопку, чтобы сказать тост. – За сестру невесты! – мощно выкатывает через зал, не сводя с меня своего варварского взгляда. – Да не достанется она кому попало. Пусть Господь определит ее в надежные руки. Руки крепкие, но бережные. Звучит нагло. Безбашенно нагло. С четким посылом, что именно он претендует. И судя по свистам, возгласам и прочему беспределу в зале, это слышу не только я. Рвущий виски пульс высаживает мне мозги… И начинает медленно оседать вниз по телу. Чувствую его толчки в самых разных местах. В самых неожиданных он опять-таки детонирует. Телу становится одуряюще горячо, особенно изнутри. А вот ладони, напротив, холодеют. Ощущаются дрожащими и липкими. Но я прошу у ближайшего стола рюмку и, поднимая ту, добавляю: – Пусть благословит мужчиной по сердцу и по силе! – Горько! – запечатывает Егорыныч с шальным намеком на поцелуй между нами. Прямо сейчас. Я улыбаюсь и отражаю: – Люблю, когда сладко. И выпиваю. Он, так и не оторвав от меня взгляда, следом свою стопку осушает. – О-о-о, – протягивает Шатохин многозначительно. Столь же демонстративно хлопает и заявляет: – Даю лям, что все тут уже и определилось и благословилось. Осталось по мелочевке раскидаться. – Так это уже сватанье? – выкрикивает кто-то его компашки. Они все статные и солидные, но из-за своего снисходительного отношения к нам немного раздражающие. Будто то, что мы проходим, им досконально понятно. – Это они уже откровенно метят друг друга. – Обычные брачные игры… Хорошо, что не бои. Роман Константинович, не напрягаясь, впрочем, с едва заметной усмешкой смотрит на Егора, слегка ведет плечами и внушительно уточняет: – Я что-то пропустил? – Никак нет, – отбивает тот, заметно вытягиваясь. – Смотри мне. Голову свою горячую держи на плечах. – Да у вас тут явно вторая свадьба зреет! – засаживает тот же Шатохин. – Пусть зреет, – отзывается Роман Константинович с той же усмешкой. И каким-то прям философским тоном добавляет: – Мы не против. Только чтоб по-людски все. Я резко отворачиваюсь. Марина цокает языком и резюмирует: – Атмосфера накаляется… Сейчас, я так понимаю, надо следить, чтобы диджей не включил что-нибудь из «Мортал Комбат». – Следи, Марин, чтобы он не включил «Рюмка водки на столе». Это гораздо страшнее. Ведь там про линию колен, которую целуют в последний раз. – Пока она, моргая, переваривает, бросаю: – Дай мне пять минут, и я снова взорву этот херов зал. Шатохина выглядит по-прежнему рассеянной, но все же кивает. И я разворачиваюсь, чтобы продолжить путь. Легкий шелковый подол взлетает, раздуваясь волнами по воздуху и безобразно обнажая ноги. Но замедлиться я не могу. В спину бьет что-то лирическое, слишком любовное, и меня изнутри так скручивает, что аж дурно становится. Несусь на скорости через зал, по коридору, пока не врываюсь в дамскую комнату. А там… Распознав стоящую у пьедестала с раковинами Эмилию, мой мозг врубает сирену, зовущую к бою. Душа сначала отлетает, покидая физическую оболочку, а затем, после мучительной заминки, резко заскакивает обратно и сразу же тащит тело в атаку. Мне пиздец как сложно удерживать себя на месте. Хотя в какой-то мере это даже смешно… Звучит же тупая ванилька, запускающая в воздух фантомные сердечки, а мое сознание со всеми просчетами встраивает в ее плавные ритмы приемы и удары. Пока меня типает, как подключенную к высоковольтной линии, идеальная Эмилия Ломоносова, будучи более цивилизованным человеком, вполне миролюбиво заряжает: – Привет. А мне от звуков ее голоса аж в ушах дерет, словно в глубине заскреблись жуки. Да, я варвар. Во мне ни хрена человеческого. Если бы под рукой оказался топор, уже бы размахивала им над головой. А вообще… На хрена мне топор? Я прокачанный персонаж того самого «Мортал Комбат». Ушатать Мышеньку – секунда дела. Меня мама просила… Меня папа просил… Егорыныч просил… Шумно выдохнув, молча шагаю к кабинке. Агрессивные личины выбиваются, отставая от тела и с самым настоящим лаем дергаясь в сторону застывшей Ломоносовой. Из бешеных пастей чего только ни летит: и слюни, и рев, и сатанинский шепоток. А эта жертвенная лань стоит и обтекает, не решаясь не то что шевелиться, даже дышать. Ну как ее не придушить?! Мне грудь, горло, лицо – все жжет и деформирует, как опаленный огнем пластик, когда думаю, что она лезла к моему Нечаеву. Целовала же, касалась члена, засасывала внутрь себя… Как я должна это пережить?! Меня натуральным образом ломает! Трясет, пока справляю естественную нужду и меняю тампон. Не вслушиваюсь, просто не способна на это, но очень надеюсь, что Ломоносова воспользуется шансом и сбежит. И что вы думаете? Ни хрена! Торчит на том же месте, когда я выхожу! Что это, если не намеренная провокация??? Она хочет, чтобы я все испортила?! Не дождется! – Ведешь себя глупо, – толкает эта дрянь, когда я, прошагав мимо, начинаю мыть руки. – Егор не из тех, кто будет бесконечно терпеть. Не тот характер. Я аж прозреваю! Это что вообще?.. Мне??? – А ты кто у нас? Эксперт по отношениям? Сама в крепком союзе? Сперма на губах не обсохла, а она уже поучает… – вываливаю небрежно, наслаждаясь мгновенной реакцией. Она ведь вздрагивает и дико краснеет, а в глазах оленьих появляется влажный блеск. – Ой, пардон, – улыбаюсь ядовито. – Я, конечно же, имела в виду молоко… А может, и нет… – внутри все барахлит, а я смеюсь. – Судя по твоему потрясенному личику, вкус того и другого тебе хорошо знаком. Надо же. Все-таки коуч. Или нет? Счастливая? – ненавязчиво продолжаю издеваться. А потом резко закрываю кран и, стремительно подавшись к Ломоносовой, чеканю: – У нас с Нечаевым все ништяк, так и знай. Между нами даже секретов нет. Между нами особый уровень близости. А то, что ты видишь сегодня… Ты, блядь, просто неспособна это понять, ясно?! Скоро будешь гулять на нашей свадьбе! Хочешь, можешь даже дружкой быть. Хотя нет, фух, ты ужасно скучная. Эмилия мотает головой. Отходит, сглатывает и пытается задрать голову, чтобы уж слишком явно в грязи носом не хлюпать. По щечкам же тянутся тоненькие ручейки слез. – Ты Егора, безусловно, цепляешь… Вся такая необычная, яркая, смелая и непокорная… Держишь в тонусе его инстинкт охотника, – отдает мне должное с достоинством, которое в моменте не может не восхитить. – Видно, что Егор горит целью тебя приручить. Пять лет горит. Но ты со своими выходками явно близка к тому, чтобы он, наконец, перегорел. Каких только усилий мне стоит не выпустить из себя хотя бы Саню Белого. Она бесит меня, ранит… Она пугает. Такая отчаянная, проигравшая… Она уже ничем не рискует. А я боюсь потерять Нечаева. – И что дальше? Подберешь его? Утешишь? Ты, я слышала, умеешь. В ее глазах следом за болью вспыхивает злость. Такая редкая для добрейшей Эмилии Ломоносовой и такая сильная злость. – Если он пожелает. После такого ответа мой лоб должен врезаться в ее переносицу, рука столкнуться с боковиной башки, башка – с зеркалами… Других вариантов нет! Но в уборной каким-то чудом – вообще незаметно для меня! – оказывается Мадина. Она прихватывает мои плечи и, что-то нашептывая, выводит из опасной зоны. – Если тебя закроют, а по второму разу уж точно закроют, Егор останется на воле. На растерзание сотен таких Эмилий. Помни об этом, ма-хорошая. Тряхнув головой, заверяю, что пришла в себя, и бросаюсь к Усманову. Конечно, я могла бы использовать кого-то другого… Но другой мне не нужен. Мне нужен тот, из-за одного лишь существования которого у Егорыныча сворачивается в мазут кровь. Скользнув ладонями ему под руки, прижимаюсь со спины. Порхаю пальчиками по торсу и смеюсь, не позволяя сразу обернуться. – Агния, – выговаривает Свят с ощутимой теплотой. Но эта теплота, будем честны, исключительно дружеская. Он никогда не видел во мне объект романтического интереса. Боже мой, пять лет назад это разбивало мне сердце. Сейчас же лишь чуток ущемляет. Я вся из себя великолепная, а ему хоть бы что! Повернувшись, нежно сжимает мои руки и смотрит, блин, как на сестру. Я сильно стараюсь, шутливо и дерзко выкручиваясь, чтобы заставить его сместиться, встав к тому месту, где сидит Егор, хотя бы боком. Это постное лицо – полный провал! На Ю с большим жаром до сих пор смотрит. – Прячешься? Думаешь, у меня есть шанс не узнать тебя? Я так усердно смеюсь, аж глаза мокнут. Нервно стискивая его ладони, изо всех сил кокетничаю. – Ты мне скажи! Неужели сразу узнал?.. Усманов качает головой. Вздыхает и замирает, жадно разглядывая мое лицо. Видно, что скучал, но… Во всем этом опять-таки чисто братская любовь буйствует. – Тебя невозможно не узнать, Ага. Твоя энергетика чувствуется раньше, чем глаза находят визуал. – Уи-и, – гримасничаю, показывая, как меня это трогает. Не давая ему забрать руки, по-детски трясу ими. А потом и вовсе, пустив вниз, упираюсь, чтобы подтянуться лицом к лицу. Он, естественно, на автомате напрягается, давая мне поддержку. – Ну какой ты милый, прекраснейший Святослав! Потрясающий! – расхвалив, быстро опускаюсь с носочков туфель на каблуки. – Расскажи о себе! Мне очень интересно! – прошу, скашивая взгляд туда, откуда уже движется сумасшедший радиационный фон – на стол с братьями Нечаевыми. Илья похлопывает моего Егорыныча по плечу и что-то втирает над ухом, но у того глаза уже напрочь черные, и брови висят тучами. У меня аж под ложечкой от страха сосет, однако в душе я ликую. И еще демонстративнее со Святиком заигрываю: – Сколько полетов на твоем счету, капитан? – Полеты считаются не в количестве, а в летных часах, – информирует Усманов, усмехаясь. – У меня триста с лишним. До капитана еще далеко. – О, ну все впереди! Когда-нибудь, я уверена, мне, сидя в кресле самолета, доведется поймать мандраж от звуков твоего голоса по громкой связи! Как там?.. «Уважаемые пассажиры, вас приветствует командир воздушного судна! Уэ-элкам эбо-о-орд!», – часть на английском намеренно сексуальным тоном вытягиваю. И направленный на него взгляд тоже на мгновение меняю. Свят краснеет. – Смешала все в кучу, – отмахивается хрипло, но продолжает улыбаться. Я шаловливо подмигиваю и показываю язык. Ножкой в этот же момент – ать, и, согнув в колене, задираю вверх, доставая задником туфли до задницы. Да все за руки Усманова держусь. Покачиваюсь, заставляя и его отражать. – Слушай, у нас с тобой сегодня столь почетная общая миссия, а мы филоним! – заряжаю чуть погодя. – Замутим какой-нибудь крутой интерактив, чтобы повеселить народ, м? – Я даже не… – теряется Свят. – Ты знаешь, я во всем этом не очень… – Доверься мне! – выпаливаю я. Снова смеюсь так, чтобы этот чертов звук слышали все, и тащу своего невольного соучастника к диджею. ---------- Эпизод семьдесят первый: По праву силы. Эпизод семьдесят первый: По праву силы. – Свадьба в Одессе, и без «Семь-сорок»? – вкидывает ведущий. С плывущей все шире улыбкой считывает гул бурного одобрения и еще громче, с небольшими раскатами, выводит: – Быть такого не может! На зал обрушивается та самая, известная от мала до велика, экстремально заряженная композиция, и гости со всех концов несутся на танцпол. В общем, добраться до диджея мы со Святом так и не успеваем. Нас на полпути засасывает в толпу гарцующих и начинает прилично так раскачивать. – Насколько я помню, эта музыка может длиться бесконечно, – кричит мне в ухо Усманов. – Из танца делают своеобразный конкурс. На истощение. Люди выбывают, выдыхаясь. В конце остается кто-то один. – Да, на одной из свадеб летом был рекорд в двадцать три минуты… – бормочу я, не сильно заботясь, слышит он меня или нет. Но Усманов наклоняется, подставляя ухо. И, судя по ответу, все же разбирает сказанное: – Так себе перспективы. Ни один из нас не шевелится. Я-то хотела что-нибудь романтическое, провокационное… Свят вообще ничего не хотел. Вот и не спешим. Крутанув в растерянности головой, врезаюсь взглядом в движущихся прямо на нас братьев Нечаевых. Даже этот мелкий палочник… Прошу прощения, пакостник! Короче, Бодя не отстает, вписываясь своими уже немаленькими габаритами, чтобы потеснить толпу. Но внушительнее всех, конечно же, выглядит Егорыныч. И дело не в ярости, которая, несомненно, бушует в нем. Дело в решительности, с которой он идет, чтобы забрать свое. Свое – это я. Все это понимают, банально прослеживая траекторию и делая какие-никакие выводы… И в большинстве своем замирают, как замирает человек, когда рядом с ним происходит авария, закручивается ураган или… назревает потасовка. Вашу ж мать… Не то чтобы мне самой хоть сколь-нибудь страшно… Я же и так, и эдак могу! Да нет, блин, мне страшно! Тело в моменте напоминает расстроенный инструмент – звенит то там, то здесь. В нехарактерных местах! Сбоит и сбоит, пока психика, не справившись с хаосом, не врубает режим самоуничтожения, начинающийся с беспощадной жатвы самых накаленных, вибрирующих от напряжения нервных клеток. Я, безусловно, пытаюсь сохранить хотя бы ментальное здоровье. Представляю прущего на меня Нечаева в костюме гориллы, человека-паука, просто в лосинах… Делаю все, лишь бы снизить чертово воздействие! Но со мной играет злую шутку «эффект белого медведя»: чем усерднее я пытаюсь отвергнуть образ, тем сильнее мозг на нем фокусируется. Долбаный фильтр ломается, и я вдруг вижу Егорыныча абсолютно голым. Картинка дергается, идет помехами и исчезает, но ожог роговицы и помутнение рассудка мной уже получены. Что за хрень?.. Тайлер Дерден[1] вклеивал порно-кадры в семейные мультфильмы, чтобы зритель почувствовал необъяснимый дискомфорт. Так, может, и над моей жизнью кто-то фурычит?.. Ох, Боже… Это ведь не рандомные снимки! Я хорошо знаю представленный «материал». Навязчивые образы голого Егорыныча просачиваются из подсознания и накладываются на обработанную мной действительность, заставляя меня проседать с реакциями еще критичнее. Гадство. Если Нечаевы подерутся с Усмановым… Вина будет на мне! На последних шагах Егора я дышу так часто, словно мы где-то в Арктике, и воздух такой морозный, что физически нет возможности вдыхать больше трети необходимой порции за раз. Приходится добирать на скорости. А когда он останавливается передо мной – вообще не дышу! Ощущения такие, словно хлебнула горячего-горячего чая – он обваривает гортань, пищевод, желудок… Блокирует легкие и затормаживает сердце. Это очень больно! И очень-очень страшно! Прямо сейчас мне хочется, чтобы Ньютон, Эйнштейн и все те, кем я с детства восхищаюсь, оказались гнусными лжецами. Чтобы все их законы оказались нерабочими! Все что угодно, только бы импульс не перешел в удар и не достиг своей цели. Или… Еще вариант… Комплекс может временно затопить? В воде ведь сложнее причинить вред. Черт, меня разрывает от противоречий! Конечно же, я по-прежнему за то, чтобы Нечаев меня адски ревновал. Но я не хочу, чтобы у него, у других Нечаевых или у Свята были проблемы. Не хочу портить праздник! К счастью, все разворачивается несколько иначе, чем я могу вообразить. – На пару слов, – бросает Илья и уводит Свята. А Егор… Он не спрашивает. Ни слова мне не говорит. Просто шагает вплотную, одной рукой обвивает поясницу, второй подхватывает и намертво сжимает в воздухе кисть. Глаза в глаза. Вспышка яростного сопротивления с моей стороны и ошеломительная сила эмоций со стороны Нечаева. Он пьян, адски зол и до одури мной пленен. Обуреваем такими страстями, что кажется, внутри весь в огне. Этот огонь перекидывается на меня. Жалит. Печет. Плавит. – Мм-м… Егорчик… – выжимаю я шепотом. В той же паничке рукой, которая лежит на напряженном в камень плече, пытаюсь мягко его оттолкнуть. – Сюда, блядь, – рубанув этот глухой приказ, дергает ближе. У меня аж воздух из легких выбивает. Платье вмиг становится тесным, потому что ребра на вдохе, который я тут же пытаюсь совершить, слишком уж усердно расходятся вширь. Что происходит вообще?.. Действуя с первобытной честностью, Нечаев готов нарушить все догмы. Готов на публичное насилие. Только бы доказать мне, а заодно и всему миру, что я в его власти. Утвердиться в своем праве настолько, чтобы ни у кого сомнений не осталось. Еще буквально мгновение, чтобы меня окончательно поплавило, и под абсолютно идиотские, но отчего-то волнующие возгласы разгулявшейся толпы Егорыныч утаскивает меня в реактивный, как тот самый ураган, танец. Я не сразу врубаюсь, что это полька, хотя именно ее в нашем регионе обычно и исполняют, если музыка быстрая. Схватываю на автомате, но на первых порах едва успеваю касаться ногами паркета, так стремительно Нечаев меня закручивает. И вроде ничего вопиюще предосудительного не делает… Мы даже телами толком не соприкасаемся. Но он держит так крепко и с такой страстью несет, что мне впервые кажется, будто мной овладевают. Егор захватывает меня, как в древние времена захватывали города. С варварским напором подавляет мою волю. Ведет, полностью подчиняя своей мощной мужской энергии. Превращает танец в акт обладания. Это что-то первородное. То, что присуще нашей природе. То, что еще предки использовали, когда способов заявить права перед всем людом не так много было. Через танец, на публике, Нечаев меня берет. И столько в нем сейчас силы, власти, решительности, голых инстинктов… По максимуму. Я чувствую себя отвоеванной, присвоенной, помеченной… У меня, черт возьми, кружится голова. Тело гудит, как ракета, которая по всем показателям должна взлететь, но ее, мать вашу, не отпускают. Нечаеву без труда это удается. И, что самое поразительное, он не боится того, что сдетонирую прямо у него в руках. Он в принципе ничего не боится. Это, Господи Боже мой, не может не восхищать. По силе же. Выше меня. Переставляем ноги, подскакиваем, несемся кругами… Но глазами держим контакт. Взгляд Егора на протяжении всего времени такой интенсивный, что невозможно не отдаться со всей душой. Слишком много в нем накопленного, взорванного, пылающего и беспощадного. Доведен же до предела. Мое сердце необъяснимые действия совершает. Никаким глаголом их описать невозможно. Могу отметить лишь то, что от них по телу эхо идет. А с ними трескучая расслойка. Подол взлетает. За волосами я вообще не слежу – они то и дело оплетают Егора. Из-за этого наши нервы только мощнее звенят. А вокруг еще овации, свист, задорные и протяжные междометия. – Браво! – повторяется с нарастанием. Оказывается, что мы выиграли, распугав своим танцем всех остальных гостей. Приходится тормозить, тогда как все существо разогнано, стремится еще нестись и нестись… Когда замираем, мое перед Нечаевским дрожит. Нечаевское же, как сверхмощный двигатель, на холостых оборотах вибрирует и едва заметно рокочет. Плечи вздымаются, дышим и задыхаемся. А он еще наклоняется и накрывает тяжелым, жестким жаром мой рот. Давит, плавит и стирает – все одним одуряющим действием, не подключая язык. И снова свист, улюлюканье, аплодисменты, глупые выкрики. – Отжал так отжал! – заряжает Шатохин, молотя своими ручищами. Вижу это, когда Нечаев отстраняется, беспечно отсоединяя мою атомную станцию от своих реакторов. От реакторов, которые уже взяли под контроль главное управление, втянув меня в необратимую зависимость. – Мужик, – чуть более спокойно, но, несомненно, авторитетно одобряет кто-то не менее важный, чем Шатохин. Из его же окружения. – Засчитано. – Красиво взял! – вставляет третий, с самой обаятельной, почти чарующей улыбкой. – Чистая победа! И все в таком духе… Только Роман Константинович не разделяет всеобщие восторги. Вперившись в Егора взглядом, осуждающе качает головой. Под таким взглядом, скажу я вам, можно и инфаркт схватить. Спасает лишь то, что в какой-то момент понимаю, что он попросту сдерживает улыбку. Пересекаясь взглядами с угорающей от свинства сыночка Миланой Андреевной, закусывает губы, чтобы скрыть, что так и рвется. Но через взгляд, один черт, проливается запертый внутри него свет. – Ну че ты, папа? – лепечет, похрюкивая от смеха. – Может, уже расскажем, от кого наше третье чудо все сорок шесть хромосом взял? – Все сорок шесть не взял, – отзывается отец семейства с той же невозмутимостью. Меня мурашит. Сознанием же подвисаю. Но желания встревать и говорить, что это даже биологически, не возникает. – Внешне больше остальных на тебя похож. – Только глазами и цветом волос! РКН кивает, мол: «Хорошо». Позволяет себе улыбку и тут же переключается, обращая внимание на меня. С какой-то особенной теплотой, которую, вероятно, не привык проявлять к сыновьям, жестом зовет к себе. Я без колебаний иду, оставляя Егорыныча в компании неандертальцев, поздравляющих, словно он, черт возьми, кубок взял. Роман Константинович в ожидании меня поднимает руку выше и опускает аккурат, когда я добираюсь – обнимая за плечи, по-отечески притягивает к груди. Я с огромным удовольствием льну. С первых секунд рядом с ним поразительно спокойно становится. Даже разболтанное Егорынычем сердце замедляется. Милана Андреевна ласково гладит меня по спине, целует в висок и направляется к моим растерянным последними событиями родителям. Приобняв двоих, с оживленной болтовней увлекает к столам. Егора парни тоже на сто граммов зовут. Он, естественно, не сразу соглашается. Смотрит в нашу сторону. Поймав какой-то знак от отца, сдержанно кивает и, опалив взглядом меня, уходит. – Не обиделась? – обращается ко мне РКН. Отстраняясь, заглядывает в глаза. А когда я заставляю себя мотнуть головой, прижимает еще крепче. – Обиделась же, – заключает и коротко смеется. Так тепло, с душой смеется, что у меня от принятия кем-то моих не самых красивых чувств все сжимается. – Может, даже не на Егора, но обиделась. Не любишь проигрывать, правда? Вот же нашли друг друга… Два воина, – рассуждает, но не осуждает. Я только дышу. Все громче дышу. Говорить не могу. – Сложно вам будет, если не научитесь уступать. Нельзя каждый раз силой решать, кто на этот раз взял верх. – Ну… – шепчу, наконец. – Зато нескучно. – Нескучно. Никак нет. Прям ближний морской бой. Я легкомысленно пожимаю плечами. – Похоже, ни одному из нас не нужны безлактозные отношения. Роман Константинович снова смеется. Потрепав меня по волосам, настаивает: – Помни, что иногда, чтобы набрать скорость, нужно замедлиться. – А я вот что-то слышала про десантника, который бежит сначала сколько может, а после сколько надо, – с улыбкой повторяя слова Егорыныча, который утверждал, что так завещал отец. – Это для мужчин. И это не значит, что он не замедляется. На вечном спринте, дочь, ни одна зверюга не выдержит. – Для мужчин, значит?.. – Не услышь превратно, милая. Мужчина обязан быть сильнее. Обязан нести большую часть ответственности. Это рабочее распределение, подкрепленное законами природы. – Я понимаю, – выдыхаю, мягко потираясь щекой. – Вы умеете донести. Правда. Наверное, за таких, как вы, нужно благодарить Бога. Вы выравниваете любое безумие одним своим присутствием. А уж если слово молвите… Невозможно не прислушаться. Попадаете же прямо в душу. Спасибо. Но еще повоюем. По-другому пока не получится. Обещаю без жести. За грудиной Романа Константиновича гремит от хохота. – Вот уж чертяки. – Сложность в том, что мне и нравится, когда Егор побеждает… И не нравится! Все слишком неоднозначно!.. Что-что, а поддаваться я ему точно не буду! – Поддаваться ни в коем случае нельзя, – соглашается Нечаев и еще громче смеется. Завершаем разговор, когда я говорю, что мне нужно отлучиться. Иду, впрочем, не в уборную. В ней надобности нет. Забегаю в лифт и спускаюсь вниз. У главного входа топчется компашка. Не из наших. При виде меня притихают, включают настырное наблюдение. – Сигареткой кто-нибудь угостит? – поддаюсь порыву я. Они слегка удивляются, однако после заминки, потолкавшись, отправляют ко мне, так сказать, сильнейшего. У сильнейшего от волнения дрожат руки. Я, блин, никогда не курила, но тут прям ловлю волну. Придерживая сигарету между средним и указательным пальцами, уверенно присасываюсь к фильтру, едва парень подносит к кончику пламя. На удивление легко все получается. Сильнейший, залипнув на мне взглядом, осоловело улыбается. – Откуда будешь? – стартует знакомиться. Я чуть трясусь. Но дело не в нем. В распространившемся по организму никотине до одури много Нечаева. Наслаждаюсь, словно добралась до главной зависимости. Тону в ней. Вместе с удовольствием чувствую временное облегчение. А после потребность увеличить дозу. – Спасибо, – отвешиваю с легкой улыбкой, не собираясь отвечать на вопросы. Отворачиваюсь и отхожу в сторону. Там меня и находит Нечаев с братьями. – Ты совсем, блядь?! – рявкает Егорыныч, завидев сигарету. Я демонстративно затягиваюсь. Парам-пам-пам… Парам-пам-пам… Красиво выдыхаю. Рядом с Нечаевым, несмотря на то, что на улице стоим, мало места становится. Особенно страшно страдают мурашки – их, блядь, какими-то граблями с моего тела счесывает… Словно блох с дворовой сучки! Они срываются и всполошенными искрами летят вниз. Внутри в это же время, то ли под действием никотина, то ли опять-таки из-за взгляда Егорыныча, порошит по клеточкам мелкими-мелкими осколками. – Эта женщина совсем от рук отбилась! – орет Богдан с присущим ему одному праведным возмущением, снимая меня при этом на камеру. – В оборот ее, брат! – Тихо, нах… Подождите… – пытается усмирить нас Илья. Действует как магний на паническую атаку. – Выбросила! Сейчас же! – гаркает Егор, наступая. Я не двигаюсь, типа, пофиг, что прет на меня… Но еще раз поднести сигарету ко рту не могу. – Хочу, чтобы ты попросил, – шепчу с вызовом. Он, естественно, принимает в штыки. – Да ты че, на хуй?! А еще что-то хочешь?! – Вы это… – снова врезается между нами Илья. Пытаясь растолкать, ловит от нас психушку: – Остыньте, блядь! Я задираю нос. Через предплечье второго Нечаева тянусь к Егорынычу лицом. Подставляюсь губами. Улыбаюсь, когда он на них смотрит. – Братца своего забери! От меня-то точно проблем не возникнет! – выписываю, повышая голос и, конечно же, с издевкой посмеиваясь. – Хуечно! – кроет Егор. – Ты кто такая, мурка, блядь?! Оборзевшая! – И что ты мне сделаешь, м? – дразню я. Ответить Верховному мешает та самая толпа, у которой я взяла сигарету. С какого-то перепугу они считают нужным вмешаться. – Пацаны, че происходит? Оставьте девушку. Твою ж мать… Первым реагирует Бодя: – Слиняй, пока зубы целы, – отвешивает снисходительно, не отрываясь от камеры. После включается Егорыныч: – А тебя с какого, сука, хера ебет, че тут происходит, лысый?! Это моя девушка! Нет, нет, нет… Свадьба же еще не закончилась! А у нас снова драка назревает! Резко выбрасываю сигарету и ухожу, в надежде увести за собой Верховного. Не меньше двухсот метров преодолеваю, а его все нет и нет. Сердце буквально бьется за жизнь, когда он, наконец, догоняет ревом: – ФИ-ЛА-ТО-ВА! Но, оборачиваясь, я улыбаюсь. Он такой шикарный… Красивый, злой, опасный. Свет фонарей высвечивает прищуренные глаза, заострившиеся черты, вздутые вены, подрагивающие мускулы, мощную фигуру, резкость движений этой махины. – Что еще, Нечаев? – Сука, – давит он сквозь зубы. – Ты просто пиздец меня заебала! – И вдруг накрывает ультиматумом: – Либо мы, блядь, в следующую субботу женимся, либо иди ты на хуй, ясно?! Внутри меня что-то разбивается. По центру хватает адский спазм. И все равно я, словно что-то со мной не так, ухмыляюсь. Глаза жжет. Так я просто запрокидываю голову, чтобы не проронить ни одной слезинки. Черт, звезды расплываться. Горят трагедией. – Куда пошла?.. – шепчу, пытаясь засмеяться, когда удается на него посмотреть. – Хм… Горло перехватывает. Не получается ничего сказать. Приходится бросить обрывки этих фраз… Вскидываю руки. Ломая в запястьях, распускаю пальцы веерами. Как героиня индийского фильма, драматически дергаю подбородком, словно где-то уже играет нужная композиция и танцуют слоны. Легкое покачивание бедрами и все эти восточные штучки – на четком вайбе разворачиваюсь и удаляюсь. Внутри сразу же разверзается истерика, но вернуться я не могу. Не могу! Слава Богу, Нечаев сильнее. Настигнув, перехватывает поперек тела и отрывает от тротуара. Я, конечно же, играю до последнего. Бегу по воздуху и лягаюсь. Аж гребаные туфли теряю, прежде чем Егор пихает в машину. Это заднее сиденье… Так что я сразу же бросаюсь к противоположной двери. Верховный ловит и, грубо дергая обратно, усаживает на колени. Одна лапа сжимает мой затылок, вторая фиксирует запястья обеих рук… До боли крепко. Но я продолжаю вырываться и визжать. Бью его плечом в подбородок, пытаюсь вывернуться или хотя бы сдвинуться. С особым давлением по напряженным бедрам задницей прохожусь. Вашу ж мать… Каждое действие лишь сильнее прижимает к нему. Буквально притирает. Я как помидор, который кто-то решил пропустить через сито. Тело Егорыныча же твердое, горячее и пахнет, как мой личный афродизиак. Из-за него окутывает дурманом. Я ненавижу себя, но между яростью и паникой распускается – во все, блин, тяжкие! – тягучее желание. От Нечаева, черт возьми, кидает! Не все спазмы и судороги получается прикрыть борьбой! А он еще сбито дышит в ухо, прошивает густыми парами шею, прочесывает губами лицо… Плавит в мед! Мечусь в отчаянии. Таксист, судя по взглядам в зеркале, в ахере. – Не парься. Это моя. Просто ебанутая, – кидает ему Нечаев. – Поехали. И тачка трогается. [1] Тайлер Дерден – персонаж и главный антигерой романа «Бойцовский клуб» и снятого по его мотивам одноименного фильма. ---------- Эпизод семьдесят второй: Признание. Эпизод семьдесят второй: Признание. Я, без базара, слегка поддатый. Лады, блядь… Совсем не слегка. На нервяке нормально втащил. Но штырит, один хер, не поэтому. Филатова, сражаясь со мной, так раздает, что радиоволну помехами бьет. Солист заикается, будто в реальном времени решает: тянуть эту канитель дальше или сваливать. Сука-а-а… Да у меня местами ощущение, что мы не едем, а кубарем в какую-то пропасть летим. Пространство трясет и качает. Немезида изгаляется, проявляя чудеса акробатики. Только что кувырки на мне не крутит. Бойцовские навыки, ясен черт, тоже демонстрирует. Я сцепляю челюсти, чтобы зубы, которые как бы не лишние, не растерять. А водила, ни хуя не попадая в веселенький мотивчик разгулявшейся было шарманки, вяло предупреждает: – Стекло мне выхуярите, будете возмещать. И дальше баранку свою крутит, двигаясь по навигатору. Мы уже на окраине. Дальше трасса и темный лес. Есть желание, конечно, тормознуть, как только до глушняка доберемся и выволочь Филатову в ночь… Но я его подавляю. Так она в один момент, вкрай оборзев, седлает меня. Прям на член садится. Наездница, сука. Прижимаясь сердцевиной, на уверенном доводит до острой фазы помутнения. Я в мясо, блядь. В полное, мать вашу, мясо. Реальность разваливается, и я вместе с ней. Влево, вправо – раскидывает. Под кожей, которая решила, что она одна всю эту дичь сдержит, растут гребаные бугры. Между ними на том же разгоне образуются плотные узлы и пульсируют адски раздутые артерии. Обращаюсь в зверя. Все как в кино. Едва жизнь подтягивает животный кайф, сердце разъебывает так, что в глазах лопаются сосуды. – Ага, аа-а… Сука, мм-м… – давлю на предсмертных. Запах ее волос, все изгибы, манкое тепло кожи и тот самый ядерный эпицентр – все, что я усердно игнорировал, захватывает сознание, делая не хозяином положения, а рабом. Утаскивая в омут своих глаз, Немезида сжимает бедрами с такой силой, что у меня все, что ниже ребер, ловит спазмы, а сердце – первый яркий приступ. Бля-а-адь… Именно в этот уязвимый момент она, мать бы ее, вгрызается мне в шею. Жалит, сука, как какая-то кобра, прокусывая кожу… Зашипев, прикладываю к укусу руку. Растираю. Потом машинально смотрю на пальцы и вижу свою кровь. Впрочем, на губах Филатовой она тоже есть. Так эта недоделанная вампирша еще и улыбается. – Приди в себя, але! – рявкаю, когда второй раз кидается. Ловлю за шею, чтобы остановить. Стискиваю и снова накрываю: – Але! – Гутн таг[1], дубина! Я в моменте слегка теряюсь. Но быстро, блядь, беру себя в руки. Чтобы отвлечься от жара ее плоти, раскручиваю диалог: – И к чему это? Ты же не знаешь немецкий. – В том и суть. Впредь для общения с тобой предпочту оперировать ограниченным набором фраз. Я шумно выталкиваю ноздрями воздух и, разъяренно подворачивая губы, жестко двигаю челюстями. – Хватит паясничать, – рублю, в конце концов. И ставлю перед фактом: – Свадьба в следующую субботу, Филатова, и не ебет. Она хмыкает. – Думаешь, под штампом я ручной стану? Резко подчиняться тебя начну? Ха! Давай напомню: истинная женщина – личность свободная и непредсказуемая. Так-то она даже Бога не послушалась… Пошла и съела запретный плод. А ты у нас кто? Нечаев, да? Со мной только что трое не справились! – громко напоминает о последней стычке у здания. Я мог бы растолковать: так вышло лишь потому, что цели ее заломать не стояло. Но бросаю эту идею в зародыше, чтобы протолкнуть главное: – Я. Твой. Мужик. И бинго, блядь. Ее пронимает. По глазам вижу. В них плавно, но четко происходит переворот. Зрачки, до этого мелкие и злые, вдруг начинают пульсировать и расплываться, затапливать радужку тягучим, как разогретая смола, теплом. Вся ее спесь, вся бравада, образованность и автономность тонут. Лицо смягчается, становясь вмиг до щемящей отдачи беззащитным. От свирепой, жаждущей крови стервы, которая только-только нападала, всеми силами отстаивая свои границы, не остается и следа. Агния вслушивается в вибрацию озвученных мной слов и, походу, еще раз пять их на перемотке прокручивает… И в ее глазах, по итогу, вспыхивает что-то максимально первобытное. Признание. Еще более поражающим является связанное с ним смирение. Согласие с фактом, который она, несмотря ни на что, не может отрицать, потому как он сильнее ее воли. Я аж сам плыву. Хватает же, сука, изнутри такой шальной эйфорией, что в пласты между мышцами просачивается дробный ультразвук. Вибрируя, он создает ощущения высокой частоты, которые быстро переходят в одуряющий жар. Вашу ж мать… И что со всем этим делать? Ждал, что Филатова до победного брыкаться будет, а когда она вдруг сдалась, раскачанная агрессия переплавилась в выжигающую нутро нежность. Клятая Немезида… Ее же и придушить, и закрыть от всего мира хочется. Влип, блядь, по гланды. От любви к ней, от запредельной крутости этих чувств аж тошнит. Так что, когда она одержимо шепчет: – В плане чувств, Нечаев… Мне на отвали не нужно, ясно? Я тебя обдеру как липку. С готовностью принимаю. А уж мелкие претензии: – Из-за тебя пропустим снятие фаты и фейерверки. И подавно. – Фейерверки я тебе сам устрою. Но Агния вдруг прям здесь… Сжимая меня бедрами, хватает воздух. В буквальном смысле вижу, как по ее телу проносится рябь. – Я сейчас кончу… – пищит тихо, необычайно жалобно, пытаясь свести ноги, которые будто заклинило, и от этого еще сильнее содрогаясь. Сжимаю ее шею, глаза закатывает. Еб же твою… Кидаю взгляд на водителя. Он в моменте смотрит в зеркало заднего вида, так что сталкиваемся. Судя по тому, как его перекашивает и заливает красками, все понимает. А мне-то что? Под дрожащими ресницами моей Филатовой уже стекло – плотная пелена концентрированного удовольствия, за которой не то что стыда, ничего адекватного не осталось. Да и дышит она так, словно напрочь вышла из ресурса. В мой позвонок загоняет высоковольтный кабель. Низ живота сотрясает двенадцатибалльными. Накрывая смятые в агонии губы, даю Немезиде добро двигаться. Она стонет и дергается, дергается и стонет… Кровь, которой переполнен мой член, напоминает ебучую шипучку. Каждое Агино скольжение по нему, как мощнейший удар тока. Разрядами бьет даже окружающие ткани. Все дальше и дальше, поражая тремором все большую площадь. Критические показатели в моем теле взлетают до аварийных высот. Кажется, если Филатова не прекратит, у меня, на хрен, просто остановится сердце. Господи… Собираю всю свою волю, железно терплю, но, будем честны, если бы ее не раскидало в следующую секунду, оргазма было бы два. [1] Гутн таг (нем.) – Здравствуйте! ---------- Эпизод семьдесят третий: Огонь и вода. Эпизод семьдесят третий: Огонь и вода. Остаток пути, пока я попеременно поправляю стояк, который хоть ты, сука, до посинения в окно втыкай, ни хуя не спадает, переместившаяся на сиденье рядом Немезида грузит таксиста лекцией про терки между Австрией и Францией в каком-то там мохнатом веке, дотошно разжевывая, на кой ляд Людовика XVI женили на Марии-Антуанетте, чем этот порожняк обернулся и как им обоим впоследствии прилетело по шее на гильотине. – Потрясающе, разве нет? – толкает Ага в завершение. – Их брак был чистым принуждением. К слову, его консуммация состоялась лишь через семь лет, что в те времена создавало крайне шаткое положение для всех… И тем не менее! По итогу союз стал настоящим. Людовик XVI и Мария-Антуанетта полюбили друг друга и были верны своим чувствам до самой смерти. Даже эшафот не заставил короля отречься от жены, а королеву – от мужа. – Так себе история, – бормочу, не поворачивая головы, но поводя в ее сторону взглядом. Водила, у которого, вполне очевидно, окончательно замкнуло клеммы, крякает нечто не особо членораздельное, но, судя по сопутствующим кивкам, солидарное. – Тем более в твоей интерпретации… На постой все утрируешь. – Что? Когда это я утрировала? – возмущается Немезида. – Раз такой умный, умеешь пользоваться гуглом… Возьми и проверь! Да, Марии-Антуанетте вменяли слишком эмоциональную связь с одним графом, но лично я уверена, что там не было ничего предосудительного! И вообще… Все красивые истории по-своему трагичны! В этом их шарм! Разбираться надо! – Хуясе шарм… – хмыкаю я, обращая к ней все свое мрачное внимание. – Олдам скворечники снесли! – Снесли и снесли, – вздыхает Ага, беспечно пожимая плечами. – Зато они вошли в историю как символ эпохи, а не парочка ноунеймов. У тебя вон спустя триста лет столько эмоций! Адреналин на ровном месте, смотрю, подскочил! – С тобой он у меня, блядь, не падает. – Не благодари! – Я… эт самое… – встревает в разгорающийся по-новой срач водила. – Я вот тоже за позитив. Мы с женой, когда выдается свободный вечер, смотрим вместе фильмы. Так, эт самое, выбирать стараемся комедии, чтобы конец был точно хороший… – Фу, какая безвкусица! – выпаливает Филатова, скрещивая на груди руки и сердито откидываясь на спинку. – Невероятная пошлость! Таксист краснеет. – Почему пошлость-то?.. – не врубается по смыслам. – Нет там никакой пошлости… Ага без объяснений отворачивается к окну. Я растираю бровь и, незаметно спускаясь ниже, прижимаю палец ко рту, чтобы подать водиле знак. Учитывая все, что Филатова выкинула за час с небольшим, он охотно ему внимает. Так и доезжаем. В полной, блядь, тишине. На выходе из тачки Филатова, конечно, кидает очередные претензии: – Куда еще везти девушку среди ночи, как не в лес… Но особо не распаляется. То и дело озираясь по сторонам, будто реально рассчитывая зацепиться за что-нибудь взглядом в царящей вокруг темноте, и на метр от меня не отходит. Терпеливо ждет, пока я рассчитываюсь, и без всяких указаний шаг в шаг со мной к домику идет. Водила задерживается, чтобы подсветить нам путь фарами, так что без труда всходим на крыльцо. А там уж, помогая себе мобилками, находим и ключ, и замочную скважину. Попадаем внутрь. Как звучит-то… Полный пиздец. Для моего стояка – издевательство форменное. Дергаясь, эта животина с бесперебойной пульсацией лупится в двойную преграду в виде ткани и странным образом душится за ней. Будто ему, сука, может не хватать кислорода. Основная проблема в тесноте. Кому доводилось потаскаться в мелкой обуви, должен знать этот дебильный приход, когда дурно становится настолько, что отключка видится спасением. Все, мать вашу, тело болит. Весь сраный каркас мышц и бездарная башка. До ебучей тошноты и спазмов под ребрами. И в домике, даже когда реальные педали скидываем, ясен хер, ничего не меняется. Пусть состояние раздутого члена доходит до онемения, сохраняется с десяток точек, в которых жжет так, словно там режут сваркой. – Дай мне какие-то вещи, Бармалей. Я в душ хочу, – заряжает Ага, прошивая своим фирменным радиоактивным. Пробирает, не спорю. До кости. Но это лишь полбеды… Тяжелее бьет то, что вижу сам: яростную пульсацию у нее на шее, россыпь диких мурашек, упавшую и скользнувшую прямо в мощное декольте Немезиды распушенную, как хвост у вздернутого кота, прядь волос… Там же еще триада из родинок, словно ей между сисек шоколадом кто-то щедро так ляпнул. Щедро, потому что все три точки жирные. Блядь… Я бы ее тоже заляпал. Своим концентратом. Залил бы и холмы эти, и безбожно прекрасное лицо. Да всю, блядь. Не жалко даже на стопы. Вообще пофиг, где метить. Сука-а… Еще запах ее чертов. Лезет прям в ноздри, заявляя, будто я дохуя парфюмер. Прям конченый фетишист. Может, даже перверт[1]. – Вода холодная. Ждать надо. Бойлер включу, – рублю я, стараясь не разгоняться, пусть и звучу, как дегенерат. Только Немезида, что ожидаемо, ни хрена не прислушивается. – Не хочу я ждать. Устала. Сейчас пойду. На температуру воды плевать. У меня аж за грудиной вибрирует, так бесит ее упрямство. Она же спецом напрашивается, без конца проверяя, насколько крепкие у меня тросы. Крепкие, блядь. Я, мать вашу, Нечаев. Перевожу дыхание и молча направляюсь в спальню. По пути весь свет врубаю. Он слепит, перегружая визуальное и следующее за ним восприятие настолько, что внутренний пожар без подпитки в моменте тупо гаснет. Есть также возможность наглотаться с детства понятных ароматов древесины, копоти, шкур и остальной трофейной дичи. Это тоже дает передышку. Скрипнув дверцей шкафа, выуживаю первое, что попадает под руку. Без лишних слов пихаю Немезиде. Она же, едва изучив детали, фыркает. – И что это?.. Думаешь, я такое надену? Посимпатичнее ничего нет? Майка – еще ладно, сойдет… А вот эти удлиненные шорты – что за парашюты? Полнейший антисекс! Чье добро? Смотрю, оцениваю и сухо информирую: – Богдана. Тут тебе не шоу-рум, Филатова. Радуйся тому, что есть. Хотя можешь, конечно, ни хрена не надевать – я только «за». – Кто бы сомневался, – бубнит, закатывая глаза. Встряхивает вещи и вдруг спохватывается: – Боже… Надеюсь, в этих карманах никакие гады не притаились? – Все чухи после стирки. Если кто-то там и жил – определенно, сдох. А вообще, Бодя таких проебов давно не допускает. У него все твари учтены. Прям жестко бдит. Так что не ссы, Немезида. Чуть задев ее плечом, с лютым мандражом ухожу в ванную, чтобы врубить, наконец, бойлер. Филатова появляется минуту спустя, когда уже руки мою. Контакт в относительной тесноте помещения сразу кидает ту самую искру, которая сжирает весь кислород. Перебиваем шальными взглядами по пачке своих нервов и расходимся. Уже за дверью слышу, как она включает воду и визжит. А после и орет: – А-а-ас-с-су-ка… Ледяная! Меня аж самого, блядь, передергивает, так ярко ее голос все ощущения передает. Вернуться бы, согреть… Но хер там в тему. Подеремся же. А после я могу и не сдержаться. Неделя. Еще неделя, и она уже не отвертится. Мотнув башкой, как циркуль, сука, обратно в спальню траекторию рисую… Ноги по максимуму врозь, но стержень, один хуй, ощущается, как раскаленная колода. Мышцы на каждом чертовом шаге сводит до судорог. Ебаный ад… Вроде не первый день во взрослой версии своего тела, а ощущение, что мне снова тринадцать, и нужен совет старших. Егор Нечаев: Доехали. Все ровно. Егор Нечаев: Как быстро скинуть эрекцию? Срочно надо. Илья Нечаев: Ампутировать. Илья Нечаев: Но имей в виду, новый хвост не отрастет. Егор Нечаев: Пиздец, спасибо. Егор Нечаев: Я серьезно, бля. У меня такая балда, что еще крапаль, и якорем к полу прижмет. Илья Нечаев: Ну передерни по-быстрому, в чем проблема? Егор Нечаев: Не вариант сейчас. Илья Нечаев: Тогда физика, Гор. У тебя мозги совсем в отключке, что ли? Илья Нечаев: Бахни полтинник отжиманий. Верхний каркас забьешь, кровь туда уйдет. Илья Нечаев: Или в стойку на голову. Егор Нечаев: Я рассчитывал на что-то реально экстренное! Брат репостит сам себя: Илья Нечаев: Ампутировать. Егор Нечаев: Лан. СПС. Хуярить так хуярить. Илья Нечаев: Держись, пистолет. Исполняю по полной. Падаю на пол и на скоростях жму серию за серией. Рубашка меньше чем за полминуты начинает липнуть. Сдираю, швыряю в угол и снова весь ресурс на спорт сливаю. Ебашу, пока в мышцах не возникает жжение. И даже после, блядь. Как отец учил: «Сначала сколько можешь, потом сколько надо». Пока дыхание не заменяет хрип. И вроде попускает. Только жарко, пиздец… Как будто внутри меня пекло. Кожа горит и так адски лоснится, что кажется, словно частично, как жир, топится. Мясо под ней так точно плавится и сбивается в непонятные комки. По вискам в то же время с такой очередью бомбит, что переживаешь уже даже не за артерии, а за целостность черепа. Ну и сердце, ясное дело, летает, как дурное, будто не кровью, а реальным ракетным топливом заправлено. Пару минут на холодном полу лежу и встаю. Помня про ледяной душ Немезиды, заставляю себя подойти к камину и развести в нем огонь. Волны жара, да еще прямо в рожу, физический дискомфорт, конечно, усиливают. Но в целом не все так плохо. Наблюдая за тем, как пламя сжирает щепу и уверенно берется за поленья, прихожу в себя морально. А это весьма кстати, учитывая то, что Немезида появляется в спальне в майке и трусах. Трусы еще и сырые. Видимо, застирывала, да так на себя за неимением других и натянула. – В шортах я выглядела ужасно! Как какой-то пацан! Только рогатки и не хватало! – и оправдывается, и возмущается, тогда как я просто смотрю на нее. Хотя «просто» – не значит безразлично. То, что меня из-за нее кроет, ни для кого не секрет. Но есть воля. И она, блядь, как сталь. Усмехаюсь, хотя по венам гудит не слабее, чем прямо сейчас в дымоходе. – Возьми плед, подушки… Кхм… Все, что нужно… – давлю с хрипом, резковато указывая подбородком на кровать. – И садись на шкуры, ближе к огню. Я тоже приму душ и приду. Беру из шкафа какие-то треники и, стараясь не задерживаться, выхожу. Почти, блядь, убегаю. Ледяной воде, в отличие от Агнии, только рад. Долго стою. Кажется, даже мозг промораживаю. Еще минут десять трачу на курево и обход периметра. Понятно, что в гребаном лесу посреди ночи никого, кроме зверья, не найти, но надо ж себя отвлечь чем-то условно полезным. Потом делаю на кухне чай, заваривая травы прямо в котелке, как обычно делает мама. Как папа, доливаю в каждую кружку граммов по тридцать рома. Из своей сразу же делаю большой глоток. На что рассчитываю? Да хер его знает. Уверен, что хуже не будет. Некуда. И в принципе, не ошибаюсь. Спецэффекты все те же. Просто фонит громче. В жар кидает только голову: появляется влага и у корней, и на висках. Остальной каркас держится. Иду к Филатовой, понимая, что уже через неделю не смогу ее так называть… И снова ловлю выбивающую из тела дрожь. [1] Перверт – это человек, склонный к перверсии (извращению), определяемый в психологии как личность, использующая других людей для удовлетворения своих низменных потребностей. ---------- Эпизод семьдесят четвертый: От создателей «Бери выше!». Эпизод семьдесят четвертый: От создателей «Бери выше!». Ага лежит на боку, лицом к камину. Шкуру под ней почти не видно, потому как она застелила ее пестрым пледом. До защитного стекла еще с метр грубых поперечных досок – то есть, на совесть обтесанного когда-то и особо не изменившегося с течением времени напольного покрытия. На него я, отмечая жгучими спазмами в животе, как красиво на идеальное тело моей Немезиды ложатся оранжевые блики, и ставлю кружки. – Что это? – интересуется тихим, будто даже слегка сонным голосом, не предпринимая попыток шевелиться. Руки и те, как лежали под щекой, так и лежат. – Чай? – Почти грог, – говорю по фактам, до нелепого остро ощущая нехватку кислорода из-за дикого желания начать ловить языком все блики по ее телу. Сука, вдобавок еще и краснею, как лох. – Думал, нам не помешает согреться… Но тут, походу, без того Ташкент. – Сглотнув с такой натугой, словно пришлось продавливать в пищевод яблоко целиком, зачем-то вытягиваю руки и хлопаю, блядь, рывком в ладони. – Давай отъедем подальше? – предлагаю и резко указываю на место за ее спиной. – Мне так нормально… – роняет Немезида, возвращая все внимание на огонь. Я же, рассеянно покачиваясь, пялюсь на ее выгнутое и из-за этого кажущееся более крутым бедро, выпуклую и чертовски сексуальную задницу, охуенные ноги… Торможу себя, когда осознаю, что член надувает впереди треников конус, который, если покрасить в бело-красную полоску, можно будет назвать аварийным. Мать вашу, да он и так аварийный. Сколько бы я ни боролся со своей природой, тяга к Филатовой сильнее. – Погаси свет, – бормочет она все так же отстраненно. Чуть ярче включается, когда добавляет: – По всему дому. Пусть останется только камин. Киваю сам себе. Она же на меня, к счастью или к сожалению, сука, не смотрит. Совершая новый обход, исполняю пожелания Королевы. Дыхание слегка рвется, когда снова рядом оказываюсь. Когда сажусь на шкуру позади нее, черт бы с ним, учащается. Следующие пару минут тонут в молчании. Не произносится ни слова. Мы, блядь, втупую слушаем, как трещит и моментами прям стреляет дерево, кидая в защитное стекло сколы и жар, как шуршит, треплясь по воздуху, само пламя, и как за стенами дома подвывает сорвавшийся к ночи ветер. Ну еще пялимся, ясное дело… Вместе в камин. Будто, сука, поймали затык. Будто зырить больше не на что. Я не в курсе, что конкретно со мной происходит, но я вдруг ловлю какую-то адски нервную херню, которая лишает меня возможности сохранять неподвижность. Кажется, если не начну действовать, то, на хрен, взорвусь. И это убеждение настолько реальное, что психику взъебывает паническая атака. Развернувшись, кидаю лапу Немезиде на бедро и получаю по ней раньше, чем разряды от контакта достигают плеча. Только хуй меня остановят такие шлепки. Веду дальше – к глубокой впадине, которая образуется в районе талии. Ага прослеживает и накрывает своей кистью, но, зная скорость, с которой она реагирует, когда действительно хочет тормознуть, не сомневаюсь ни секунды, что в этот раз исключительно кокетничает. Мне это ее кокетство поджигает кровь. Бурлит все, как магма перед выплеском лавы. Просто край. Это физически невозможно, но я, блядь, чувствую, что гудящие вены ползают под кожей, выпирая местами, словно гребаные шпалы. Артериальное давление шкалит. Голова ощущается непомерно большой, будто могла, сука, распухнуть, как воздушный шар. – Эй, королева драмы… – хриплю, силясь выдержать легкий дразнящий тон. Словно это не мое тело, мать вашу, штормит так, что вибрации вовне идут. Словно не из него орет в бубен сердце. – Слово мне свое дашь? Ага оборачивается, тихо смеется. Я тоже, блядь, смеюсь, и в моем случае этот звук проходит сквозь какие-то жернова, распадается на микрочастицы, бренчит и кидает в пространство эхо. – А оно тебе нужно, мой король? – отражает Немезида, играя со своим признанием на грани фола и, конечно же, расписываясь по моему эго своим особым каллиграфическим. Этот дьявольский росчерк вмиг чернеет, давая знать, что без подпитки этих шрамов сывороткой признания от моей королевы уже не сможет существовать. – Я думала, ты сам решил. Снова смеемся, и Ага, блядь, прячется, пытаясь скрутиться в какой-то, мать вашу, бублик. Неужели и она сейчас чувствует эту уязвимость? Разворачивая, заставляю ее лечь на спину. Глазами стреляет, а я другое вижу. Она сгорает в своем собственном жаре и редкими неистовыми всполохами зовет в это пламя меня. Я не мотыль. На свет какой-то там лампы не полечу. Но я Паркер[1], который способен вращаться вокруг солнца, выдерживая все его вспышки и радиоактивное излучение. – Я решил, – подтверждаю на самых уверенных. – Хочу, чтобы и ты пообещала. Ага моргает и замирает. Взгляд, вздохи, движения – такая она сейчас мягкая, словно вынули из ракушки. – Ты всем нравишься, Нечаев. Тебе любая пообещает. Даже твоя брошенка. Хоть сейчас подбирай, – выпускает скрытые переживания. Болезненно, как долгоиграющий нарыв. – Девки видят, что ты неудовлетворен, и, как стервятники, готовы на все, чтобы привлечь твое внимание… Чтобы насытить тебя! Из-за этого так качало весь день? Ну, конечно! Меня ведь по той же причине носило. – Мне любая не нужна, Ага. Ты же в курсе, блядь… Мне нужна именно ты. Только ты. В сексе также. Хуй с ним, что неудовлетворен. Меня на самом деле тоже голыми руками не возьмешь, если есть конкретная цель. – Ты любишь меня? – спрашивая, всем своим естеством дрожит. Вижу сомнения, страхи и сумасшедшую потребность. Склоняясь над ней, пытаюсь дать опору. Что-то, за что она сможет зацепиться. И она реально цепляется, закрывая себя мной, будто я – это новый панцирь. – Я люблю тебя, – озвучиваю, с трудом выдерживая голос ровным. При этом еще онемевшими пальцами, которые просто вышли из строя, устав проводить ток, успокаивающе глажу Агино прекрасное лицо. Она же, кинувшись выше, резко обнимает за шею и… вдруг разражается слезами. Утыкаясь, целует. Плачет и смеется. Смеется и плачет. – Ты никогда не пожалеешь, Нечаев, клянусь. Я вся твоя буду. Даю слово. Впервые за пять лет такой ее принимаю… И, ясен черт, шизею от передачи той власти, на которую, если по-чесноку, в ближайшие годы даже не рассчитывал. – А ты?.. Ты клянешься, Егор? Накрывая плотнее, сам отчего-то теряюсь. Тычусь носом, губами… Размазывает. – Да, клянусь. И всем своим телом жмусь, посягая на независимость Филатовой. Через неделю она будет Нечаевой. Будет моей. Мурашки, мурашки, мурашки… На залпах пронизывают копьями кожу. Вот вам и фейерверки. Благо эта реакция у нас одна на двоих. Она связывает еще крепче. Крепче, мать вашу, некуда. С похотью, как ни странно, проще, даже если нет возможности ее утолить. Когда колбасит от нежности, совладать с собой гораздо сложнее. Сама потребность в отдаче в разы выше. Похоть все же есть способы и самому удовлетворить. Хотя бы временно. С нежностью же нужен другой человек. Притом конкретный. Мне – моя Немезида. Какой бы безумной и неуправляемой стихией она ни была, к другим я ни хрена подобного не чувствовал. Не возникало вот этой острой нужды с таким трепетом касаться… Блядь, да в принципе вне секса не было желания касаться. С Филатовой же охота сойтись всей площадью. Во всех измерениях. Тело на тело. Срастись в одно на веки вечные и только в единстве бороздить хоть рай, хоть ад. Вообще без разницы, куда нас определят. – Раз тебя голыми руками не взять, Нечаев… Нужно до хрена чего голого… – заключает Ага, когда нагреваемся до предела. Стягивает майку, а за ней и трусы… Я стону при виде вырванного зубами совершенства, как подыхающий зверь. И да, с-сука, меня уже не остановить. Беру все, что дают, не оглядываясь на воспитание. Даже, блядь, не задумываясь, что в моменте из себя представляю. Понял же, что нужен Немезиде любым. Врезаясь пальцами в ее тело, оставляю красные пятна – очередные метки собственности. В процессе близости, да после ревности, да под алкоголем я – гора инстинктов во главе с усиленным первобытным стремлением обладать и подчинять. Настоящий. Без всякой, блядь, шелухи. Грубый, потный и голодный. Но ни одно извращение мою Филатову не отталкивает. Все мои порывы она принимает с жадностью, охотно шагая разврату навстречу. Гладит мое тело, нагревая кожу до сурового трения и ослепляющих искр. Каждым движением маниакально ласкает. Только от этого контакта можно душу отдать. Подписываю договор нервами, кровью, годами существования. Когда по мокрому гоняет мне, рвано хватая воздух, прошу: – Бери выше… Выше бери… Чтобы продержаться подольше, потому что любое прикосновение к набалдашнику ствола подобно неминуемой смерти. – Головка члена похожа на сливу… – тарахтит медалистка, делая абсолютно, блядь, неуместные сравнения. Но мне похуй. Даже больше заводит. Ее интеллект – то, что я тоже не против выебать. – Мясистую такую сливу… Лиловую… Боже… Такая горячая… Боже… – Блядь, Филатова… Я сейчас кончу… – Мой хороший… Родной… – подзадоривает в восторгах, перехватывая мой упоротый взгляд и, не дрогнув, принимая хлынувшую на нее темноту. – У тебя самые черные глаза на всем белом свете, Нечаев. Самые-самые. Я обожаю твою тьму! Можешь кончить мне на грудь! – Твою ж мать… – стону, теряя равновесие, хотя и так, сука, на коленях стою. – Можно между? – Что?.. – Трахну их. Показывая, как зажать член сиськами, начинаю вбиваться между ними. Лоснящийся на нашей коже пот работает, как гребаная смазка, поражая слух звуками хлюпающего трения и срывая крышу вместе с чердаком, основными уровнями и, конечно, блядь, подвалом. Но я успеваю совершить серию жестких фрикций. Не могу не успеть. Сам процесс охуенен. Глаза Аги загораются каким-то потусторонним светом, а во мне синхронно все, к хуям, перегорает. Выстреливаю, отдавая с фонтаном семени последние жизненные силы. Она, конечно, не стоит передо мной на коленях… Лежит на тех же шкурах. Но так как меня на выбросе кидает, накрываю своей тенью и фигачу струями в том числе на лик, который боготворю. В.А.Ш.У.Ж.М.А.Т.Ь. А.Г.Н.И.Я. Она не отворачивается и никак не прикрывается. Глядя мне прямо в глаза, с интересом слизывает попавшую в уголок рта каплю языком. – Мм-м… Весьма необычно… Четкий вкус… – мурлычет, выдавая между словами ряд абсолютно новых урчащих звуков. Я заразил. Ради этого можно выдержать любой мозговой штурм. Тысячи мук. Все на свете, блядь. Сразу после первой смерти, воскресая, пытаемся дышать в унисон, но легкие так горят, что раскрыть их получается не сразу. Плавим друг о друга изгрызенные в порывах вожделения губы. Прижимаясь по всей доступной площади языками, смешиваем накопленные вкусы. На бешеном выбросе адреналина сливаемся, чтобы снова ощутить, как снизу разверзается бездна, но находится общая опора в воздухе, которая толчками отправляет, блядь, в космос. Позже, когда все заканчивается, обтираемся, выпиваем чай, одеваемся и снова падаем на шкуры. Поглаживая Агу по плечу, чувствую, что она еще дрожит. И не озноб это, понятное дело. Остатки общего электричества. На волне всех эмоций и разговорчиков про консуммацию, задвигаю важное: – Все произойдет в первую брачную ночь. С вывешиванием окровавленных простыней. Будут твои и мои друзья, все свидетели нашей войны, вся родня… Вообще все. Без приколов. Вижу, как она понимающе улыбается. – Интересная у тебя фантазия, варвар. По тону чувствую: хвалит. И, конечно же, подхватывает. Но аргументы все же вставляю. – Ты же тащишься по древним традициям? – шепчу прямо в губы, вбирая выдох и разделяя вдох. – А мне важно, чтобы все видели, кто по итогу взял верх. – Да, – соглашается, не сомневаясь ни секунды. С полным восторгом прикидывает: – Все охренеют! Я ухмыляюсь. – Согласен. И напряжение вновь растет. Сейчас оно не агрессивное, даже не доминирующее. Скорее, чувственное. Обволакивающее. Медленно-медленно утаскивает на самое дно. – Обещай, что у нас будет лучшая свадьба, Нечаев… Что ты выложишься на каждом этапе! Венчание! У нас ведь будет венчание??? – Непременно. – Венчание, фото- и видеосъемка, танцы, все традиционные мероприятия… Обещай, что все пройдет по высшему разряду! Хочу, чтобы о нашей свадьбе вспоминали десятилетиями! Чтобы о ней говорили, писали, думали! Чтобы восхищались, завидовали и не могли повторить! – входит в азарт, не просто планируя совместное будущее, а буквально расписывая миф о нас. И я ее понимаю. После пяти лет войны, чтобы закрыть все, нужен именно такой масштаб. Та самая эпоха. С собственной религией, отдельными правилами и, конечно же, мощной кармой. – Ты ведь достанешь мне дизайнерское винтажное платье, Нечаев? С вайбом старой Европы хочу! И фату обязательно кафедральную! Длиннющую! Кружевную! Это будет та-а-ак драматично! Просто пиздец, потрясающе! Ты обещаешь? Слегка напрягаюсь, но не отступаю. Некуда. – Обещаю. – Еще же девичник, мальчишник… Как мы все успеем? Нам же в Киеве надо быть! И снова я обещаю: – Успеем. Ага издает какой-то неудержимый визг, а потом, глядя мне в глаза с особым пристрастием, замирает. Считывая все, что ей нужно, жарко выпаливает: – Это только ради тебя! Ради тебя, Нечаев, я так тороплюсь! – Я запомню. – Обними меня крепче! – требует, задыхаясь. Охотно выполняю. Сам же хочу, чтобы аж кости хрустели. – Еще крепче! Усиливаю по максимуму. Она аж краснеет. – Я люблю тебя, Нечаев! – выкрикивает, как клич. И я, естественно, замыкая капкан, отбиваю подачу: – И я тебя. Люблю, Филатова. – Это метафизическое чудо! Вдыхая ее запах, как компонент, без которого мне не выжить на этой Земле, ныряю лицом в волосы. Блаженно усмехаюсь и поправляю: – Это чума. [1] Паркер – это зонд, созданный НАСА для экстремального сближения с Солнцем ради его изучения. ---------- Эпизод семьдесят пятый: Неделя эля. Эпизод семьдесят пятый: Неделя эля. Тем сентябрем слово «неделя» становится триггерным для большинства наших близких. В нем находится столько власти, что вызывает оно у самых стойких и потрясение, и истерический смех, и паническую атаку, и даже бешенство. И начинается все в воскресенье, на второй день свадьбы Яна и Ю, когда мы с Егором выдергиваем родню в соседнее помещение на важный разговор. – Неде-е-е… – обрыв, вдох, резкая пауза. Мама хватается за сердце и, наконец, почти на беззвучном сипит: – Неде-е-е-еля? – Она беременна, да?! – тут же заводится папа, со старта уходя на самую высокую передачу. – Еперный театр! Она беременна! – орет об этом, как о свершившемся событии. – И не смейте мне врать! Вы два иди-е-та! Бестолочи! – Алексей! – гаркает мама, не приходя в себя, впрочем. Папа только агрессивнее распаляется: – Что «Алексей»?! В чем я неправ??? Они идиоты! Кретиноиды! – Да погоди ты! – Как неделя? Как неделя? Как неделя-то? – причитает в сердцах Милана Андреевна. Анализирует, принимает и быстро переходит на угрожающий тон: – Ег-го-о-о-ор, свинь-ю-юка-ты-ж-такая! – Никто не беременный, – бубнит мой Нечаев, рассекая по сидящей перед нами родне оборонительным взглядом. – Агния девственница. Я ее не трогал. Может, эта информация для старшего поколения и лишняя, вызывающая определенное смущение, но они как бы сами напросились. Егор говорит обо мне с уважением, и я, слыша этот тон, гордо вскидываю голову и с благодарностью сжимаю его руку. Он сжимает мою в ответ и бросает на меня быстрый, но уверенный взгляд, который, как и всегда, дает мне колоссальную поддержку. Будучи сама по себе сильной, я на нее вроде никогда не рассчитываю и, тем не менее, раз за разом заметно укрепляюсь. Мы команда. Даже внутри большого клана все равно в первую очередь друг за друга. Отдельная коалиция. Очень ресурсная и очень мощная. Устойчивая. Такое вот открытие. Здесь и сейчас. Глубина этой принадлежности выделяет столько энергии, что дух, распирая физическую оболочку, делает нас буквально всесильными. Возносит над всеми и вся. – Вы знали, что мы поженимся. В чем проблема сейчас? – давит Егор, не собираясь отступать. – Мы решили. Точно решили. Свадьба через неделю. – Какая, на хрен, неделя… – грубо выдыхает Роман Константинович, молчавший все это время, но весьма красноречиво и максимально устрашающе демонстрирующий свое недовольство. – Мы как к этому должны подготовиться? Вы, когда решали, чем думали? – А что сложного? – не сдается Егор, чем явно удивляет медленно выгибающего бровь отца. – Отель – наш, банкетный зал – наш, терраса на крыше под церемонию – наша. Наряд для Агнии я куплю, уже есть понимание, где и как… Кольца – тоже сам. Че там еще? Остается раскидаться с приглашениями и ударить по рукам со всеми организаторами. В этот момент мне за своего Нечаева максимально обидно становится, потому как на лице его всегда понимающего отца всплывает подозрение в непроходимой глупости ретивого отпрыска. – Егор, сынок, я сейчас крыть реальными фактами твои слова не буду, а то накрою, – отвешивает он жестко. – Окей, – встреваю я чуть взволнованно и, возможно, из-за этого слегка резко. – Не хотите помогать – не надо. Сами справимся, – заявляю дерзко и весьма самоуверенно. – Я займусь приглашениями и организаторами. Сама. А вы… Ну что ж, будьте в курсе, родители: свадьба через неделю. – Сам решу, сам куплю, сам займусь… – подбивает Роман Константинович с усталым отческим порицанием. И припечатывает: – Встретились же два лба. Мы с Егорынычем, не сговариваясь, подтверждаем: – Справимся. – Раненые в голову, – бормочет на выдохе Илья. – Конченые, – смачно заключает Бодя. Мы не дергаемся. Только взглядами по мере выхода этих реплик водим… И еще крепче руки сжимаем. Не шатает их мнение. Вообще нисколечко. В нас могли бы даже стрелять, а мы бы дальше стояли. – У меня командировка, открытый урок, повышение квалификации… И вообще, мы финансово на свадьбу Юнии половину «подушки» выдали! Обратно класть кто будет??? – тарахтит моя мама. – Давайте на весну, куда спешить?! Папа активно кивает и бубнит, как сабвуфер – ни одного слова, только усиливающие звуки выдает. – Да ни фига, нет, – отрезает Егор. – Следующая суббота. И точка. Я, набрав воздуха, более эмоционально прохожусь: – Все решено, мам! Сказано же! Примите нормально! И, наверное, в этот момент мог бы разгореться серьезный спор. Если бы Роман Константинович превентивно все стороны не погасил и не связал: – Так, ладно, раз вопрос уже решенный, нет смысла тратить время на аргументы, которые, один хер, не сработают. Давайте мобилизовать силы, потому как, ясное дело, никто из нас в стороне не останется. Пусть «сами» не распыляются. – Неделя, значит… – шепчет Милана Андреевна, сразу за мужем принимая правила новой игры. – Ну что ж… Тогда по тому же сценарию, Лер? Кухня, украшения зала, террас, места для церемонии на нас, да? Мама кивает. – Надо же рушники, бокалы для молодых, цветы, каравай, конфеты, пирожное, торты – все заказать… Договориться с батюшкой… – А заявление? Заявление! – бахает папа, слегка подскакивая. – Вы его когда подавать собираетесь? Думаете, вас там ждут? Очередь на месяцы! Тем более конец пикового сезона! Кто вас распишет через неделю??? Бред! – Ну, раз вы взялись помогать… У тебя же есть связи в ЗАГСе… – намекаю я. Папа цыкает, мотая головой с выражением: «Какая ты ушлая, дочь…». Будто вовсе не ждал, что я попрошу! – Решим, – включается важно. А мама вдруг начинает смеяться. – Неде-е-э-эля! Аха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… День эля! – выплескивает, заливаясь слезами. Милана Андреевна бьет ладонью по столу и тоже срывается на хохот. – Точно! Это оче-е-ень смешно! – утверждает, покачиваясь из стороны в сторону и обнимая мою маму. – Теперь у меня каждый день до субботы будет днем эля! – Да если мы переживем эту неделю, я каждый год готова праздновать! – День эля в честь наших «САМИ»! Или неделя, а? – Сам-ми… – повторяет мама, задыхаясь, как нечто очень и очень нелепое и, не выдерживая, безобразно прыскает, проваливаясь в новую волну смеха. – Возьмите себя в руки, – сержусь я, призывая «взрослых» к ответственности. – Там по факту шесть дней. Ор мам прерывается всего на мгновение. – Вообще насрать, – фыркает первая. Учитель года, блин! – Ситуацию не меняет. Вторая кивает и отмахивается от нас рукой. И дальше ржут. – Я тут подумал… – бормочет Бодя, почесывая ссадину на подбородке. – Вы со вчерашнего дня брат и сестра, разве нет? Ну если Ян и Ю – семья… Зачем вам жениться??? – скривив свою рожу, разводит руками. – Заткнись! – рявкаем с Егорынычем в две глотки. И мама с МА еще громче смеются. Неделя реально крайне нервно проходит. Эти наши дражайшие родственнички… Вроде принимают реальность, аккумулируют все силы, действуют, суетятся, что-то решают, но явно не восстанавливаются психически. Чуть что не получается – сразу ржут! Причем до икоты! Это пиздец как бесит! Особенно когда ты сам за пятьсот километров от места событий. Сколько раз за эту неделю я бросала трубку, не выдерживая их поведения – не хватит пальцев двух рук, чтобы сосчитать. В общем, на этих нестабильных эмоциях качается все воскресенье. Предки прям на свадьбе объявляют о второй свадьбе, мол, ждем тем же составом, чтобы избежать лишней мороки с приглашениями. Но это еще ладно. Приемлемо. Но все их связанные с событиями старперские шуточки, от которых только им и смешно, раздражают – жуть! Нам предлагают забить на учебу и оставаться с ними пить до субботы. – Такого в Одессе еще не было, чтобы свадьбу праздновали десять дней! И не будет как бы… Свадеб-то две. Просто действующие лица все те же. С небольшой рокировкой по ролям, как говорит Роман Константинович. Ха-ха. – Будут еще все наши друзья! Ну и обе школы! – шокируем мы их. И наслаждаемся долгожданной паузой. Потом их, правда, снова затяжная «ха-ха»-истерика долбит. Ян с Ю немного в шоке. Хорошо, что им обоим до этого торжества дела нет. Сразу говорили, что в их случае: возня ради родни. Они даже уходят раньше. Неприлично раньше. Ну и молодцы. А эти все пьют… Хоть бы не спились! В понедельник папа действительно пробивает по связям, и мы с Нечаевым в его навязчивой компании, кстати, благополучно подаем заявление. Во вторник Егор отвозит меня в Киев и, наказав «хранить верность телом, душой и сердцем», улетает в Рим. В четверг возвращается со свадебным нарядом уровня «имперский шик»! Фата, платье, туфли – все, как я просила! Даже лучше! Мы сразу же уезжаем в Одессу, чтобы Оля… Оля – начинающий дизайнер с большим потенциалом. Она шила свадебное платье для Юнии. А еще она сестра Богдановой, которая замужем за Чарушиным, который друг Яна… А еще она нравится Илье… В общем, вы поняли: долго рассказывать! Мы мчимся в Одессу в ночь с четверга на пятницу, чтобы Оля успела подогнать купленный Егором шедевр под мою фигуру. Я только ей доверяю. И она справляется. Смотрю на себя в зеркало во время финальной примерки и понимаю, что у меня самой дух захватывает. Полностью закрывающее плечи и руки старинное кружево, деликатно облегающий лиф, свободно ниспадающая юбка и та самая длиннющая кафедральная фата – в таких нарядах под венец реально королевы шли. Я сама другой становлюсь. Более цельной, более благородной, более возвышенной и, конечно же, более красивой. И это не какая-то там вульгарная красота. Она величественная, потому как несет в себе и силу, и достоинство, и свет. Последний свободный вечер мы, как и положено, проводим по отдельности. С друзьями, которые до последнего думают, что наша свадьба – какой-то развод. Мы с Исей ночуем на верхних этажах принадлежащего Нечаевым комплекса и тут же, прям в номере, в котором завтра начнется мое утро невесты, празднуем девичник. Вдвоем, потому как я не хотела звать кого ни попадя. Для меня все, что для души – это не про толпу. – Я все жду, что ты признаешься… – шелестит Ися после второго коктейля. У нее слегка заплетается язык, но, как по мне, это даже мило. Во всяком случае, мне непрерывно хочется ее обнимать. И нет, сама я не пью. Решила быть максимально в форме на свадьбе, которая раз и на всю жизнь. – В чем? – уточняю, потягивая минералку. Настя смущается, но бормочет: – Что это все шутка… – Ой, Насть, ну какие шутки… Я же тебе рассказывала! Мы живем вместе! – Да… И я… Я видела Егора в трусах у тебя в блоге… Но мне казалось, что вы… Что все это по приколу… – Ну, неужели ты думаешь, что я бы врала сейчас конкретно тебе? – Нет, не думаю… – и тем не менее она берет паузу, чтобы осмыслить все. – Но ты ведь ненавидела его всей душой! У меня, правда, в голове не укладывается! Если вы серьезно поженитесь, то… Нет, ты меня не обманешь! Я не верю, что это серьезно! Я только смеюсь. Ну и пытаюсь ее убедить, показывая совместные фотки, какие-то переписки… Настя смотрит, кивает, но по взгляду видно: один черт, не верит. – Смотри, я прям при тебе напишу ему сообщение: «Егорыныч, я тебя люблю!!!» Гля, он сразу черкает ответ! Читай: «Тоже люблю тебя, моя мурчалка»! МОЯ! – Да вы гоните! – С какой целью? – Ради красивого финала… С вас станется! – Ну вот я напишу ему: «Очень скучаю по твоему крепкому плечу в моей кровати. Не знаю, как усну, если его не будет под моей головой»… Он шпарит: «А я скучаю по всему твоему телу, Немезида. По твоему вечно недовольному лицу и по крикам, когда я укладываюсь рядом: «Егор, волосы!». Аха-ха-ха… Так есть! На постой! – хохочу я искренне. Агния Филатова: Я услышала этот твой гребаный тон, которым ты только меня пародируешь! Агния Филатова: Там нет шлюх????????? Егор Нечаев: Какие шлюхи, Ага? Прекращай. Я верен тебе сердцем, душой и телом. Агния Филатова: Я тебе тоже, мой варвар! Агния Филатова : Буду ложиться, чтобы завтра быть как конфета! Ты тоже не засиживайся! Сладких снов! Он не отвечает, но я стараюсь не загоняться. Нечаев любит меня! Прощаюсь с Исей, которая уходит в свой номер, заставляю себя положить телефон на тумбочку и, зарывшись в прохладную постель, без проблем отрубаюсь. И вот суббота. День нашей с Нечаевым свадьбы. Будильник звонит в шесть тридцать утра, чтобы у меня была минутка наедине с собой, прежде чем придут собирать. Вот оно прощание с юностью. Сегодня я стану женщиной и женой. Меня возьмет мужчина. Мужчина, который станет отцом моих детей. Эх… Ну как же волнительно… Внутри все трепещет. Так нежно-нежно дрожит и при этом как будто собирается в горячие комочки. На подъеме грудной клетки сбивается, а на опускании – расплывается. Больше этот день не повторится. Никогда-никогда. Юность закончилась. Все, Ага. Все. Улыбаюсь, чтобы на эмоциях ненароком не расплакаться. Не снимая повязки, скольжу за пультом. Пару нажатий на кнопки, и тишину из номера вытесняет «Ave Maria» Шуберта. Отбрасываю гаджет и снова вытягиваюсь. Какое-то время просто лежу, впитываю льющийся на меня свет. Он ощущается радужным, теплым, в буквальном смысле божественным. Вот она, небесная благодать! Счастливо вздыхаю, снимаю повязку и беру с тумбочки телефон. Сердце запинается… А после глубокой паузы, через смертельную петлю, начинает набирать агрессивные обороты. Мои последние сообщения Егором так и не были прочитаны. ЧТО. ЗА. НА ХРЕН??? Звоню по мессенджеру, по номеру… Порожняк. Даже гудки не идут. ---------- Эпизод семьдесят шестой: Сами. Эпизод семьдесят шестой: Сами. Достоевский написал книгу о человеке, который верит в людей, и назвал ее «Идиот». Иронию улавливаете? Я, конечно, и близко не так наивна и добра, как князь Мышкин, но вот уж четверть часа чувствую себя клинической идиотинной. Нечаев провел меня? Поиздевался? Взял финальный бой? Пока пытаюсь осмыслить происходящее, внутри творится нечто настолько дикое, что не каждый психиатр, повидавший тысячи больных, разберет. Симптоматика страшная. Настоящий шабаш перед концом гребаного света. Будто все композиции, которые я когда-либо слышала, включились за раз, и, соответственно, отрываться под них ломанулись сходу все демоны, бесы, гидры, лярвы и прочие, даже самые мелкие, сущности. Это пиздец. Полный, мать вашу, пиздец. Я не грызу ногти. Нет такой убогой привычки. Но на свеженьком маникюре, сделанном перед самой свадьбой, появляются царапины, потому как, подворачивая пальцы, я ногтем большого фигачу по остальным четырем, чуть не высекая во время этой заточки искры. Сижу на стуле у панорамных окон, понимая, что с минуты на минуту придут собирать. Практически неподвижно сижу, только вот трясет. Я эти дурацкие волны с такой силой сдерживаю, что тело физически начинает болеть. Каждая чертова клеточка ощущается если не поврежденной, то облученной. В соцсетях Егора глухо. Вызовы по-прежнему не проходят. ЧТО ДЕЛАТЬ??? ЧТО МНЕ, МАТЬ ВАШУ, ДЕЛАТЬ?! В паре с Нечаевым мне удалось поймать то офигенное состояние, когда настолько интересна собственная жизнь, что становится похер на других. Ни за кем не следила. Профили его тупорылых друзей и подружек давно выпали из ленты актуального. Приходится искать и снова лезть в это болото. Внутри все заранее сжимается, подспудно готовясь к разрушительным ударам. Но… Как ни странно, истории отдельных элементов, напротив, успокаивают. ЕГОР МЕНЯ НЕ БРОСАЛ. По первым кадрам все выглядит вполне типично – он реально празднует, прощаясь со своей недоношенной холостяцкой жизнью. Даже когда кто-то откровенно кринжует, повторяя, как рано он «уходит в запас», Нечаев с присущей ему бравадой весьма уверенно и, конечно же, пьяно размазывает: – Пока вы чешуей обрастали да сопли жевали, я уже массы поднабрал и плотно на крыло встал. Со мной, блядь, Немезида, алё! Прочухайте масштаб! Кто вообще ее взял бы, а? Никто. А я взял. Сам. С ней в паре такой лютый, охуенно заряженный союз замутим, мир вздрогнет. Запомните, блядь, это начало легендарной ветки Нечаевых. Курите бамбук, короче. Не успеваю я возгордиться своим мужчиной, как мне вновь хочется его убить. Желательно незамедлительно. Прям через экран. Будто его кончина может остановить то, что я вижу на старой сторис. – Нет! Нет! Не делай этого! – кричу я в панике. Нечаев только дергает своей бесячей бестолковой башкой и ржет. Доказывая гребаную зрелость, в знак полного «выхода из пацанства», уже будучи на какой-то хате, под бухое подзадоривание остальных дикарей состригает гриву, которую я та-а-ак любила перебирать пальцами. Собственноручно. Под самую мелкую насадку. Спасибо, что не под ноль, конечно. Но, вашу ж мать… Это что еще за белка??? Кто так, вообще, поступает?! Перед самой свадьбой! Совсем дебил, что ли?! ГО-О-О-О-ОС-ПО-ДИ-И-И!!! Стриженным Егорыныч выглядит, как криминальный элемент. И висящий на шее крест не спасает. Это не Нечаев. Не сын своего отца. Скорее, головорез из мафиозного клана. Какими будут наши свадебные фото? – Идиот! Какой же ты идиот! – в бессильной ярости кидаюсь через экран. Но и это еще не конец… На следующих сторис я вижу полумрак салона и мелькающие огни ночной трассы. За рулем Набиев, он единственный трезвый. Остальные в дрова. Болтаются по чертовой тачке, продолжая синячить, ржать и молоть чепуху. – Егр Р-романыч-чь, что скажете? – выдавливает Яббаров, зажевав половину звуков. – Зачем вам в *****? Нет, название населенного пункта не запикано. Кто бы этим занимался! Там адекватных тупо нет! Оно перекрыто сатанинским визгом Рацкевича, периодически появляющегося в кадре, но чаще вываливающегося из окна. – Здесь я был, а там я не был, – задвигает развеселое тело моего будущего мужа. – Хочу все успеть. Ваще все. И похуй как. У меня при мысли, что именно он там собрался успеть, все леденеет. Из-под кожи аж шпоры лезут. И начинает зверски колотить. За ребрами, под ними и в животе тем временем закручиваются раскаленные спирали. Каждая, словно тигровый уж, который не только жалит, но и выделяет токсин сквозь чешую. Ощущение, будто эта ядовитая слизь пропитывает меня насквозь. К чему эти фразы? Что конкретно он подразумевает? – А мы… – бормочет Пимченко, пуская слюни и натуральным образом отплевываясь. Кажется, его вот-вот вырвет. – Мы не опоздаем на свадьбу? – Все под контролем, – заверяет Нечаев. И мне снова хочется его прибить! Вот же дурак! Какой «под контролем»?! И где его носит теперь с этим контролем? А??? Где?! По следующим сторис ситуация выглядит все хуже и хуже. Горы, какое-то озеро, тарзанка, и все «Драконы» без трусов… Ночь, конечно, темная. На большинстве кадров только разгон виден, и как перед погружением в воду мотаются в воздухе и рассыпаются искрами огоньки сигарет. Но и задницы хоккеистов мелькают. И даже приборы некоторых. Мой паскудный будущий муж во всех категориях лидирует. Вот же высокоранговая тварь! Жаль, интеллектуально эта форма жизни недоразвит! Сердце до треска сжимается, когда трансляция заканчивается. Заканчивается ведь во время дождя, когда эти придурки, намереваясь покинуть местность, садят машину в грязи. Пытаюсь звонить. По всем номерам. Толку нет. Даже если у кого-то из «Драконов» и идут гудки, вызов никто не принимает. – Он не появится, – говорю я себе и тем самым как будто оплеуху залепляю. Пусть вспухшая от разыгравшегося в ней хаоса башка и не дергается, грудина точно ломается. Просто я настолько резко всхлипываю, что чуть ребра себе не ломаю. – Ну и пошел он! – ору, подскакивая. Проносясь по номеру, скидываю стоящие на столе вазы. Во время грохота, который, кажется, причиняет еще большую боль, хватаюсь за голову. Едва волосы себе не вырываю, так сильно пряди тяну. – Буду жить одна! Как Малефисента! – кричу, отчаянно пытаясь успокоиться. И снова набираю Нечаева и каждого из его дружков… Ладони холодные и мокрые, дрожащие пальцы то и дело мажут по экрану, оставляя влажные разводы. Тщетно! Все тщетно! Свадьбы не будет. Умом я это понимаю. Но принять никак не могу. Что вы знаете про унижение? О, поверьте, если вы до сих пор дышите, вы не знаете ни хрена. Унижение может быть экзистенциальным. Бьющим не просто по эго и пресловутой гордости, а по самому праву на жизнь. Нечаев это право аннулировал. Именно так. Чередой своих тупорылых поступков он четко показал, что я не имею никакой ценности, веса, смысла… Раз мной можно вот так вот рискнуть, обменяв на какой-то шизоидный трип, как еще это понимать?! Моя значимость для него не просто нулевая, она отрицательная! Это тотальный дефолт моей личности. Финита. Господи… Мне так больно… Так чертовски больно! Мое гребаное тело ощущается полигоном для проведения ядерных испытаний, решающим полем боя клятой всеми богами мировой войны, филиалом ада по Данте… Почему же я не могу, как чеховский Червяков, лечь на диван и эффектно помереть от осознания собственной ничтожности? Почему я еще дышу? Почему нахожу в себе силы проживать эту боль? Каюсь, отче, я не была хорошим человеком. Никогда не была. Пустить меня по всем кругам до самого ледяного озера – абсолютно справедливо. Господь мой… Прости за этот винегрет. Признаю, что, считая себя самым умным человеком на земле, сильно запуталась. Я та-а-ак много знаю. Но не знаю главного… Веры, в которой крещена. Я не знаю Тебя. Все мои знания – хлам, который неспособен спасти, когда рвется душа. Где финальные титры? Позволь мне хотя бы заплакать. Что за архангелы меня здесь держат? Могут они привести мне Нечаева? Господи… И снова я не туда. На все воля Твоя. Мне же нельзя думать. Думать нельзя. Каждая мысль словно молот. И бьет этот молот строго в одну точку. Точку, которая вот-вот провалится. Хорошо это или плохо? Никто не даст ответ. Никто. Дьявол усмехается, опережая ни в какую не принимающих меня святых, когда в номере материализуются люди, и все мои страдания, разрушающее меня чувство унижения возводятся в десятикратную степень. Стилисты, визажисты, фотограф, видеограф, вспомогательный персонал, подружки… Я бы все отдала в моменте, чтобы не видеть эту чертову делегацию. В их присутствии я теряю способность мыслить здраво. Теряю то призрачное, доброе и чистое, к которому так и не успела прикоснуться. – Свадьбы не будет, – информирую холодно, действуя на опережение. Но внутри себя все же рискую бить телеграмму небесам: «Если Нечаев появится, я поверю, что тоже часть Тебя…». Глядя в ошарашенные лица тех, кого я под воздействием сильной внутренней боли воспринимаю как чужих, умудряюсь молиться. – Что за шутки, ма-хорошая? – шелестит, направляясь прямиком ко мне, Мадина. – Я понимаю, нервы – штука непостоянная. В день свадьбы всех шатает. Но ты уж настолько не пугай. – Я не шучу. Можете расходиться, – отрезаю тем же черствым голосом, стараясь не реагировать на то тепло, которое исходит от Мади, когда она касается ладонями моих плеч. – Конечно же, шутишь. И шуточки эти, честно признаться, ни хера не в кассу. В курсе, вообще, чего всем стоило подготовиться к этой свадьбе? Сотни людей приложили невообразимые усилия. Да мы, можно сказать, нервными клетками скинулись! Каждый по мешку отдал! Это тебе не бабки, еще раз не заработаешь. Мы поженим вас, даже если вы оба вдруг станете против. Ясно-понятно? А сейчас марш в кресло, наводить красоту. И я срываюсь. – Егор не появится! – выпаливаю, лишь бы тормознуть поток слов, против которого уже просто не могу стоять. – Все слышали? Нечаева не будет! Выметайтесь! Бинго. Именно в этот момент в номер заявляются мама и Ю. Папа, который должен был до определенного момента оставаться за дверью, услышав меня, тоже заходит. А за ним и Ян. Господи… Разве мне еще недостаточно? Разве обязательно сквозь такие муки меня тащить? Можно уже заключение, пожалуйста?! Все, без исключения, выглядят потрясенными – предсказуемая мизансцена. Мама ко всему, как обычно, держится за сердце. Знала бы ты, мамочка, с каким надрывом в это же время несется мое… Упахиваясь на сумасшедших скоростях, оно уже буквально стерло себя в ноль. И все равно продолжает. – П-почему не будет-то?.. – выстанывает мама. – Опять поссорились? Что значит опять? Не так уж и часто мы ссорились! Не часто же?.. – Нет, мам, – толкаю, кривя губы. Намереваюсь себя обнять. Быстро понимаю, как это жалко. Пристраиваю руки у висков. Постукиваю по ним, чтобы сбить тик. И, наконец, признаюсь: – Он просто забил. Вроде прочищала горло, прежде чем выдавить последнее, но голос, один черт, трескается. У папы начинает дрожать нижняя челюсть, и увлажняются глаза. Когда он извлекает из кармана платок и промокает им лоб, отмечаю также, что и руки трясутся. – Как это забил? – мрачно перешивает Ян. Пристали же! Сил никаких нет! – Очень просто! Набухался, оболванился, как зэк, и укатил с корешами за тридевять земель! Это еще среди ночи было… Ни с одним из них теперь связи нет, – сообщаю, снова пытаясь держать голос. Даю слабину, когда смотрю на искаженное сочувствием лицо Иси. Она как атлас человеческих эмоций. Со стороны может показаться, что страдает больше меня. – Нет же? Набиев тебе не звонил? – уточняю сипло. Ее брови и уголки губ еще ниже съезжают. – Нет, – шепчет, мягко качая головой. – И я ему с утра не смогла дозвониться. Папа удивляет тем, что выдает вдруг набор звуков, призванных обнулить ситуацию. – Ну, дело молодое… Мальчишник, епта. Скоро приедут. Я моргаю, сражаясь с впечатлением, что к премьере этого гребаного спектакля он выучил не свои слова. Потом, не сумев продышать гнев, просто в очередной раз взрываюсь: – Как приедут, пап?! Ты в своем уме вообще??? Потому что не похоже! У них там горы, пап! Горы!!! Это черте где! Они добирались часа три! А теперь еще и, судя по всему, беспробудно спят! Спят в этой глуши! Потому что на последней сторис, которую я видела у Яббарова, они буксовали в грязи… С тех пор часа четыре прошло! От них ни слуху ни духу, понимаешь ты это или нет?! Ни один номер не отвечает! Ян, краснея от сдерживаемой злости, что-то бормочет сугубо для Ю и, прижав телефон к уху, покидает номер. Я мало что вижу. Людей слишком много. Возможно, именно их количество, когда все одновременно подходят, чтобы утешить, заставляет меня задыхаться. – Я думаю, все будет хорошо! – выжимает мама с натужным оптимизмом, не имея к нему, блин, никакой склонности. Способностей, впрочем, тоже. Ее если в клоуна одеть, то разве что для съемок в фильмах по книгам Кинга. Делая игривый выпад ко мне, она, пританцовывая, пугающе веселеньким тоном затягивает: – Сегодня-а-а великий день! День твоей сва-а-адьбы! Ю-ху! Пора-пора-пора-порадовать… Пора наводить сногсшибательный ма-ра-фе-е-ет! Меня от этого фальшивого тона аж трясет. А вот Мадина, Ися, Ю и Вика, будто не видя проблемы, эту бредовую идею яро поддерживают. – Да, ма-хорошая, садись, не суетись, будем крутить кудри… – Какие, к черту, кудри?! Какой, блядь, марафет?! – снова взрываюсь я, заставляя всех вздрогнуть. – Вы, сука, глухие напрочь?! Или вам по приколу меня унижать?! У меня ощущение, что я умерла! Умерла, бля-а-а-адь! Нет меня! Вы зачем мой труп таскаете?! Зачем мне краситься, делать прическу, надевать платье??? А??? Чтобы что?! Чтобы выглядеть еще большей идиотиной?! Да я это платье сейчас сожгу, ясно вам?! Прям здесь сожгу! Клянусь! Мама бледнеет, но все силится улыбаться. Словно я душевнобольная, отвлекая меня, якобы незаметно подает персоналу вполне понятный знак. Одна девушка подхватывает манекен с платьем, вторая – волочащийся подол, третья – фату и туфли… Направляются со всем добром на выход. – Да вы че, блядь?! Очумели тут все?! – злюсь я. – На место, на хрен! Все мое на место! Девушки возвращаются. Это выглядит как обратная перемотка, и могло бы быть смешно. Жаль, состояние не позволяет мне хохотать. Как страшно, правда? Вчера я смеялась и даже не знала, что делаю это в последний раз. Пока я предаюсь фрустрации, вокруг раскручивается куда более настырная суматоха. Первым делом папа со своим корвалолом лезет, потом Илья… Черт пойми, когда появился! Он наливает мне стопарь. – Я тебе что, колдыриха пропащая? – возмущаюсь, снова срывая голос в хрип. Второй Нечаев на провокации никогда не поддается. Всегда спокоен как удав. – Пей, – приказывает сухо. Опрокидываю залпом, лишь бы отвязался. Обжигает, словно по отрытым ранам пошло, и по щекам тут же стекают слезы. Сердито смахиваю их, надеясь, что никто не заметит. Но следом нутро покидают звуки рванувшего внутри горя. Его уже невозможно сдержать. Прям при всех в рыданиях захожусь. Мама принимает эту истерику на себя – целует меня в лоб и, поглаживая по голове, прижимает к себе. Называйте это состоянием аффекта, приступом слабости или животным инстинктом… Как угодно! Но факт остается фактом: вместе с шумным и рваным забором воздуха, с дерганой, конвульсивной икотой, судорожным бульканьем, диким завыванием и, наконец, сдавленным остаточным скулением из меня выходит вся нечисть. – Ма-а-а-а-ам-эхе-эхе-эхе… Он не придет, ма-а-ам-мм… – Придет, конечно! Все, что мы в процессе изгнания обсуждаем. Еще немного пообнимав после бури, мама почти внаглую вжимает меня в кресло перед зеркалами. Видеограф, козел, врубает камеру… Бодятина! Господи, этот дьявол тоже здесь! И его камера, судя по всему, давно включена. – Я был о тебе лучшего мнения. Думал, ты ганстерша. А ты ревешь, как девчонка, – высекает это исчадье ада, странно щелкая языком. – Пропади ты пропадом! – горланю я сорванным голосом. Он хохочет, подлезая со своим объективом настолько близко, словно объектом изучения является радужка моего дергающего глаза. И… мы сцепляемся. Жаль, полноценной дракой это не назвать. Зажатые в плотном кольце «спасателей», по больше части шарпаемся, трясем друг друга и в самые удачные моменты лупим с ладони по плечам. Кроме живых людей, Богдана ограничивает наличие камеры и какой-никакой совести, а меня – присутствие охлаждающей жижи на лице и стилисты, которые в две руки держат горячими щипцами пряди моих волос. – Ты получишь за всех, мелкий крысеныш! – ору я. Сразу после этого визжу, потому что одна из девчат из-за моего же дерганья прижигает мне верхушку уха. Боль отрезвляет, курсируя от места ожога прямо под дых. Но все же ненадолго. Мирно смотреть на то, как Бодя ржет – невозможно. А он, ко всему, подкидывает жару: – Сама ты крыса. Психическая. С красным носом, к тому же… Никакая маска его не скроет. Я его ви-и-ижу-у. Реви сильнее, дурочка. Чтобы воспалились, ха-ха, как у зомбака, глаза… Фу, как некраси-и-иво… Золо-о-отые кадры! – Стервятник! – выпаливаю, вцепляясь в подлокотники, но не сводя с него взгляда. – Меня ведь когда-нибудь из этого кресла выпустят… Вот тогда ховайся[1]! Я тебя так взгрею, так взгрею! – Сама ты ховайся! Женщина-брат, зомби-невеста… Фьють! Ты еще не знаешь, какую живность я на твоюСВА-А-АДЬ-БУ притащил, – тут он намеренно на максимум свой издевательский тон выкручивает, подчеркивая весь фарс происходящего. Во-о-от же у-урод! Невыносимый! – Бойся! – Это ты бойся! Бойся моей тени, гаденыш! Я до трех не считаю – сразу валю! Что бы ты там не принес, я тебе эту живность в задницу засуну, понял?! О-о-очень глубоко! Он хохочет и выглядывает из-за камеры. Очевидно, чтобы ослепить меня своими конскими зубами. – Все угрозы записаны, зомби-невеста. Сдадим тебя «зеленым». Прямо в фате. Я так фыркаю, что кусок «штукатурки» отваливается. – Записывай, сколько хочешь, ясно?! Я никого не боюсь! Еще тебе наговорю! Волосы с твоей башки состригу, чтобы был похож на своего брата-долбаного-кретина-предателя-птеродактиля! А из полученной шерсти, так и быть, сошью тебе псину! Или барана! Будешь играть, когда живых вариантов не останется! – Машаллах! Бе-е-ше-е-ная! Люди, среди нас бешеная! – Отец появится, ты получишь, – вклинивается в наши разборки Илья. – Так и быть… – важно отмахивается Бодя, хотя в глазах мелькает самый настоящий страх. – Пожертвую собой. Она, видишь, реветь перестала. А ведь и правда… Ловлю себя на том, что хоть и пыхчу, агрессивно изрыгая злость, мимоходом уже любуюсь отражением. Прядь за прядью на мое плечо ложатся глянцевые локоны, постепенно собирающиеся в роскошный каскад сияющих волн. И все же я огрызаюсь: – Твоей заслуги в этом нет! – Пф-ф… Еще как есть! Ися машет мне перед лицом веером и без конца набирает Набиева. Слушаем эти занудные протяжные гудки практически непрерывно. Они часть хаоса, в котором я ругаюсь, Бодя злостно хихикает, Илья сеет предостережениями, стилисты шушукаются, а мама с папой задвигают свои извечные, ни на что не пригодные морализаторские речи. – Господи, дети… Дети, пожалуйста… Дети, что вы творите?! Дети, это ведь возмутительно! Прекратите оба! И вдруг гудки со щелчком обрываются, и всех нас оглушает вялое полуживое: – Д-да? [1] Ховайся (разговор.) – прячься. ---------- Эпизод семьдесят седьмой: Пациент скорее жив, чем мертв. Эпизод семьдесят седьмой: Пациент скорее жив, чем мертв. – Марат! О Господи, Марат! Твою мать, Марат! Слава Богу, Марат! Марат, вы где??? – орем всей толпой, перекрикивая друг друга. На том конце провода раздается максимально несовпадающий по накалу с нашими воплями чертовски спокойный вздох. У него там, определенно, все тихо-мирно, и никакие бури извне повлиять попросту неспособны. – Не знаю, – роняет с тем же нулевым уровнем тревожности. – Как это «не знаю»??? – завожусь я. Суматошными взмахами рук расталкиваю бьюти-команду и, дернув у Иси телефон, вылетаю из кресла. – Где Егор??? – вопрошаю, лавируя между родней, словно сумасшедший смерч. Богдан единственный поспевает. Держит темп и траекторию, лишь бы не терять меня из кадра. Но мне уже не до него! И даже то, что профессиональный видеограф, в отличие от мелкого, катастрофически тупит, оставаясь со всей своей аппаратурой на месте – мало колышет. В динамике закономерно шуршит. Слышно, как Набиев, где бы он там ни валялся, поднимается. По паузе очевидно, что озирается. Видит ли Егора? Где? С кем? В каком виде? Б-О-Ж-Е-М-О-Й! Отключите мне воображение, молю! В противном случае я просто рехнусь! Еще один вздох на том конце и второе, столь же сухое: – Не знаю. Это не тот ответ, на который я рассчитывала. Он пугает и ранит раньше, чем сознание включает анализ. Меня подкидывает и швыряет в гребаную панику. Сердце объявляет вероломный бойкот, решая, что сокращаться и расслабляться в процессе такой встряски – нецелесообразно. Еб же его мать, оно просто не бьется, доводя меня до черных мух и удушья! Назло врагам козу продам, так получается? Трусливая падла! Врубайся! Прямо сейчас я не собираюсь умирать! Ни за что! Заряжаясь, мое потерянное сердце начинает перемещаться по какой-то аномальной спирали – от горла до пяток. Вниз. Вверх. И снова вниз. Все движение на толчках, с включением соответствующих зон и усилением определенных чувств. Гормональный фон становится радиационным. Я машинально перехожу в режим агрессивного выживания. – Набиев, твою ж мать, приди ты в себя, постылая тварь! – накрываю, не узнавая собственного голоса. Не знаю, как там Набиев принимает, у таскающихся за мной людей потрясение отжимает весь имеющийся ресурс, и они в буквальном смысле застывают, на долгое время сохраняя перекошенные выражения лиц. Совершая новый вдох, собираю их нервы, как дань. Через мгновение, никого не стесняясь, с маниакальным хладнокровием чеканю в трубку: – Ваша блядская свора мне столько праздников испоганила… Свадьбу я сорвать не позволю! Ищи Нечаева. Делай, что хочешь. В одиннадцать у нас запланирована первая фотосессия. Если Егора к этому времени не будет, я найду вас всех. Сначала с каждого сниму скальп за то, что позволили моему клятому ненаблядному оболваниться! – снова ору, разгоняясь. – Потом… – срыв, вздох и смешок. – Потом вас ждет мучительная кастрация! И только после этого я, блядь, каждого из вас сотру с лица земли. Мокрого места, мать вашу, не оставлю. Понял меня, шакал? – Угу. В лаконичных ответах Набиева появляются неприязнь и напряжение. – Отлично. Выдыхаю и отвлекаюсь на Настю. Долбаный конфликт интересов! Ее ошарашенный взгляд вызывает болезненное чувство вины и заставляет скидывать обороты. Пока в очередной раз перестраиваюсь, на том конце провода откуда-то издали примешивается Яббаров. – Че случилось? – бухтит явно сонно. И моя фантазия рисует, как он, не разлепляя глаз, зарывается в одеяло, чтобы приглушить звук. – Филатова на проводе. – И хули она разоралась? – почти мурлычет гад, досыпая свои сладкие последние секунды. – Егора ищет. – И че его искать… – тем же тоном, через смешок. Потом вдруг настораживается: – Слышь, а сколько сейчас? – Что «сколько»? – Набат, блядь, не тупи. Времени по Гринвичу сколько?.. Че с моей звонилой? Почему из нее водяра хуярит? Фу, бля, как же воняет, сейчас блевану… А-а, сука, еще и череп трещит… Набиев, тварь, цифры мне назови! – Так без десяти. – До скольки? Хули так видно? Мне это положение солнца относительно горизонта ни в пизду не нравится! – До восьми. – Е-е-е-еба-а-а-а… – тянется с нарастающими на подъеме, словно выдающий его человек резко подрывается. – Все. Связь, – кидает Набиев и, пока я соображаю, что это адресовалось мне, отключается. Я натуральным образом рычу с переходом на чертов крик. Будучи не в себе, замахиваюсь, намереваясь швырнуть мобильник куда подальше. К счастью, Илья перехватывает, отбирает и возвращает Исе. Мне снова становится до жути стыдно. Хочется просто уйти, закрыться ото всех. Но они продолжают втираться в мое расшатанное личное пространство, доводя до безумия. Один мастер дрожащим тоном просит пройти к креслу, чтобы смыть маску. Вторая, периодически шугаясь моих резких движений, храбро распыляет по волосам какой-то спрей. Да, на таких самоотверженных людях держится мир. Но мне-то сейчас не до них! Меня уже не спасти! – Двое на ногах. Это ведь замечательно! Сейчас они разыщут Егора, – вещает папа. – Все будет хорошо! – Да сколько ж можно?! Что вы один с другим заладили со своим «хорошо»?! – истерю я. – Кто вы такие, чтобы это обещать?! Ничего хорошего уже не будет! Никогда! – Дочь, дочь… – приговаривает папа, продолжая кружить, когда у меня мир разваливается. – А давай чаю выпьем? – С конфетками, угу, – поддерживает идею мама. – Присядь, дочь. – Не могу я сесть! Смысл??? – кричу я. Снова мечусь, звоню, чувствуя, как чертова маска просто сползает вниз по моему лицу. – Отойдите! Вы все: не мешайте, блядь! – разгоняю без конца сужающееся кольцо. – Илья, Илья… – тянусь к самому адекватному, который без фальши, пустых обещаний и нелепых советов принимает ситуацию и проживает, пусть и тихо, но остро. – Дай мне что-то, какой-то телефон… Найди! Мне нравится, что он берет за руку, отводит в сторону, вручает свой мобильный… Сдержанно поглаживает по плечам, пока я, прикрыв веки, слушаю гребаные гудки. – Да, – у Марата тон не меняется. Клятый имбецил с эмоциональным диапазоном желудя! – Вы нашли Егора? – выдыхая, борюсь с выжимающей внутренности тошнотой. – Да. В этот раз все иначе… Казалось бы, получен именно тот ответ, на который я нацелилась, а я к нему не готова. Я не готова даже к своей неготовности. В моей голове давно все рухнуло, я просто пыталась дожить эту ситуацию до финала. Сейчас что? Информация бьет, задевая мое электромагнитное поле, и это чувствуется на физике. Система безопасности организма выдает череду сигналов, одними из которых становятся мурашки прям на макушке, зудящие, но распахнутые в пол-лица глаза и криповое копошение за ребрами. Остальную симптоматику я не дожидаюсь. Содрогаясь от навязчивых образов в голове, выпаливаю: – И что с ним? Где он? Как? – Спит. – И-и? – голос начинает звенеть. – Что? – Почему вы, черт тебя дери, не будите его?! – Будим. Не получается. – Дай мне его! Сейчас же! – Как я тебе его дам? Говорю же, спит. – Вы че, блядь?.. – давлю я задушенно. Собираюсь с силами и тут же выхожу из себя: – Вы там все тупые, что ли?! Вам как аттестаты дали?! Как вы в свой сраный хоккей-то играли, если у вас одна извилина на всю команду?! Одноклеточные! – Дочь, дочь… Дышим, дочь, дышим… – Папа, отстань! Я решаю! – отмахиваюсь и отворачиваюсь, чтобы не отвлекаться. – Я сказала: быстро, Набиев! Я сказала: марш! Поднимайте его на ноги! – Он чисто труп. Соррян. – Да я вас… Я вас… всех… Фантазии все-таки не хватает. Впрочем, она и не нужна, потому как Марат снова отключается. А я… Я просто проваливаюсь в новую истерику. – Это как-ой-то кошма-а-ар, – икая, рыдаю навзрыд. И снова все вокруг бегают, суетятся, со своими бесполезными утешениями лезут… Успеваем смыть жижу с лица, закапать глаза, нацепить гидрогелевую маску и начать елозить по ней специальным сосудосуживающим роллером. – Больше не плачь, ок? – просит кто-то из команды. – Плакать нельзя. Я опустошенно киваю, всхлипываю и громко шмыгаю носом. – Ян проехался по всем точкам, в которых ребята отметились ночью. Удалось собрать маршрут, – рассказывает Ю, присаживаясь у моих ног на корточки. И информация эта, конечно же, ни фига не хорошая: – Они в другой области, на базе у Радонового озера. Оттуда действительно часа три-четыре дороги. Мне жаль, но к одиннадцати им точно не успеть. Придется перекраивать план. Роман Константинович с Миланой Андреевной уже в курсе, едут сюда и попутно договариваются, чтобы сдвинуть на пару часов роспись и венчание. – Еб твою… Что за скотина… – натужно сипит Илья, растирая ладонями лицо. Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы никто уже за эти руки несчастные не дергал. Сцепляю зубы, напряженно тяну ноздрями воздух и, подвывая, выдуваю через рот. Губы ощущаются огромными, дрожат, и на всхлипывании пропускают слюни. Закашливаюсь, шморгаю и снова ухожу в глухое поскуливание. – Боже мой… Девочка моя… – причитает мама. А мне от этой жалости та-а-ак тошно, я просто разваливаюсь. Гудки, снова гудки… Телефон мне держит Ися. На ней самой лица нет. – Да, – звучит по громкой связи все с той же тональностью. – Манда, – гаркаю в рифму, вынуждая маму хвататься за сердце. – Че с Нечаевым? – Спит, прикинь? Подвижек нет, иначе мы бы набрали, – огрызается пес, раскачиваясь. – Ну, короче, Ага, дело гиблое. Гор если спит, то спит. Сама, верняк, в курсе. – Дай мне его! – Че? Как? – Телефон к его башке поднеси, голова! Он молча тащится куда-то, очень долго тащится, пока я, наконец, не слышу заведенный бас Яббарова: – Егор! Егор, вставай! Егор! Егор, вставай! Разгоняя ладонями бегающих по плечам мурашек, прошу Набиева: – На громкую меня включи. – Сделал. – Отлично, – бормочу, перестраиваясь. И как заору, вкладывая весь свой гнев: – НЕ-Е-Е-ЧА-А-А-Е-Е-ЕВ! Едва в моих легких заканчивается воздух, в динамике трещит самую малость взволнованный отчет: – Стоп. Пациент открыл один глаз. Второй… Тоже есть. Спасибо. Мы перезвоним. Связь. Но ждать, пока они там соизволят перезвонить, выше моих сил. Не проходит и двух минут, как я знаками приказываю Исе снова набрать Набиева. – Да. – Он проснулся?! – Да. Все нормально. У меня в груди случается вспышка, и сердце вмиг сгорает. Только шум в ушах и тряска во всем теле и остаются. Мне требуется пара долгих и ужасно мучительных секунд, чтобы просто заставить себя сделать вдох и начать восстановление. – Дай ему трубку! Живо! – Не могу. Его рвет. – Господи-и-и… – стону я, закидываю голову назад и даже не реагируя на боль от ожога стайлером. – Может, знак… – вяло вкидывает Набиев. – Какой еще знак?! – Что не надо вам спешить… – Тебя, придурка, спросить забыли! – рявкаю я. И, отпихнув телефон, позволяю себе взять заслуженную паузу: встаю и ухожу в ванную… Подальше от всех! ---------- Эпизод семьдесят восьмой: Финишная кривая. Эпизод семьдесят восьмой: Финишная кривая. Говорят, жениться – не помирать… Что думаю я? Все, как обычно. Пиздят. В день своей свадьбы я не просто между жизнью и смертью болтаюсь. Я, мать вашу, реально ближе к смерти скатываюсь. Прижимаюсь к нижней границе и, блядь, зависаю. Но беда ни хера не в злоебучем состоянии, планомерно уничтожающем мое тело. Беда в том, что я подвел Немезиду. Отец, Ян, мама… Да, есть те, от кого прилетит по полной. Но сраный стыд, тяжесть вины за то, что предал часть установок, которые раньше с гордостью носил, и страх лишиться уважения самых важных – не основа. Не эти чувства закручивают, вбивая в ядро пружину ебаной, сука, паники. Сопливо так, чисто по-пацански, я, блядь, боюсь потерять свою Немезиду. Все пиздец как плохо: я в кизяк, черте где, считай, опоздал… Ага в лютом бешенстве. Но сдаваться нельзя. Ни хуя. Сдаваться – это не про меня. Тем более у финиша. Сегодня эта история закончится. Сегодня у нас будет секс. Железно. Я из шкуры вылезу. Я уже, блядь, ее на себе рву. Спасибо Богу за добрых людей, которых в нужный момент всегда посылает. И в совершенно незнакомом нам месте находятся те самые неравнодушные. Мы их вовек не забудем. Они нас, подозреваю, тоже. Не каждый день шесть полубухих лба ставят на уши село, горланя в невменозе, что жених проебывает свадьбу. Первым делом трясет турбазу. Нужен какой-то шмот, не светить же яйцами до самой Одессы. Где наши тряпки – никто не в курсе. В каком виде заселялись ночью – тоже. Тетка на ресепшене краснеет и посмеивается, сообщая, что мы были, как черти в болоте, и она ничего не видела, кроме карты, которой рассчитывались за номера. Мы и утром не чище. Некогда намываться. Вот просто некогда. Что отпало, то отпало. Остальное – дома. – С нами греки отдыхают? – юморят случайные отдыхающие, оценивая то, как виртуозно мы использовали простыни, за которые, естественно, тоже пришлось заплатить. – Это жених и друзья жениха. Загуляли в наших краях. Теперь вот опаздывают на свадьбу в Одессе, – вещает тетка, пока я расписываюсь в бумагах. Пользуясь случаем, обращаясь к толпе: – Штаны лишние есть? Нужны пять пар. И обувь. Какая найдется. Платим налом. Хотите верьте, хотите нет: у Пимы, при голой жопе, осталась барсетка. У Набиева – штаны и телефон. У Яббарова тоже мобильник, но о нем, в связи с некоторыми обстоятельствами, можно забыть. У меня, сука, при себе была одна карта. В зубах я ее, что ли, нес? Останется загадкой. Барахло нам, ясен черт, не переставая подкалывать, стаскивают за «спасибо». Мне лично, учитывая габариты, достается охотничий камуфляж и кирзачи. Да и похер. Доехать сойдет. Благодарим и откланиваемся. Дальше кто куда. Мы с Пимой, которому еще фиговее, чем мне, штурмуем местный медпункт. Набиев с трактористом вытаскивают из болота тачку. Яббаров с Рацкевичем летят с канистрами на заправку. Пахома ждет в точке сбора, выступая той самой точкой. К моменту, когда все сходятся, мы с Пимой успеваем приговорить по стакану какой-то травяной бормотухи и по целому литру регидрона. Разлеживаться под капельницами возможности нет – подключаемся и под душевную брань фельдшера тащим с собой. – Едрить вашу за ногу! Совсем долбоебы?! Воздух в вену попадет, или зараза какая, кони двинете! – кричит, выбегая за нами на улицу. Пима со своей сраной мнительностью, впечатляясь страшилками, тотчас тормозит. – Может, правда… Эт самое… – мямлит, глядя на меня. – Полежим у дамы в отделении? – Шагай, давай, дама, – гаркаю, пиная коленом под зад. – Не сдохнешь. – Вот это санаторий, – хохмит при виде нас вываливающийся из салона Яббаров. – Челом бьем! – расшаркивается перед взбудораженной теткой за переданные мной неинвазивные лекарства. И когда я уже падаю на переднее пассажирское, на полном серьезе спрашивает: – Я надеюсь, вы по клизме им засадили? – Для тебя оставили, – бубню, не оглядываясь. – Беги. Пока будем разворачиваться, успеешь. – Нет уж, спасибо. Мне и так нормалек, – ожидаемо идет в отказ. И потряхивая пакованом с пилюлями, добавляет: – Ща ток пожар в башке потушим. Вода у кого-нибудь есть? – Бестолковые! Вы же вены себе с мясом вырвете! – продолжает предостерегать нас фельдшер. Сигналим, машем всей толпой и, подняв облако пыли, уходим в сторону трассы. Восемь сорок – мы в дороге. Петляем на скорости по серпантину. Кидает по салону так, что приходится за ручку над дверью держаться. Во второй лапе – система. Катетер пока, блядь, на месте, но ощущение, что вот-вот окажется в глотке – неотступно. – Ты, блядь, можешь ехать прямо? – давит сквозь зубы зеленеющий на каждом повороте Рацкевич. Набиев кидает в зеркало заднего вида мрачный взгляд и возражает: – Каким образом? Прямо – это в обрыв. – Тогда тише, сука. Не гони. Меня самого полоскает нехило, но щадящий режим, ясен хер, отвергаю сразу: – Никаких тише. Опаздываем, кому еще неясно?! Тянет блевать – открыл окно и дерзай. – Бля-а-адь… – Держи мой флакон, – вменяю ответственность сидящему сзади по центру Яббарову. – Высоко держи, – инструктирую при передаче. – Насколько высоко? У меня, блядь, рука УЖЕ затекла. – Как Пима, – сухо уточняю я. – От кого, мать вашу, так смердит? – бухтит сидящий рядом с Китайцем Пахомыч. – От всех! – орут остальные. И ржут. Черти, блядь. Я качаю головой и, капитально так набравшись смелости, решительно набираю странно притихшей Агнии. Знаю, что она, никого не стесняясь, предаст публичной анафеме. Но че уж. Чтобы любить Немезиду, нужны не только глаза, лапы и член, но и нихуевые волевые качества. Рискую. Не будь рядом парней, перекрестился бы. А так молюсь про себя и в параллель кручу старую запись смеха Немезиды. Для мутного мозга – идеальное комбо, чтобы на внутренних конвульсиях не рухнуть в припадке. Но коннект, один хер, получается жестким. Казалось бы, сраный щелчок соединения, а удар, блядь, мощный. Тем, кто бывал на охоте, наверняка знаком металлический лязг, который образуется, когда тяжелый затвор с силой досылает патрон в патронник и намертво заклинивает сталь. Вот что-то такое. На раз-два. Дальше четкое понимание, что обратного хода не будет. – Мрази на связи, – вставляю уверенно и борзо, аккурат после оглушительного щелчка. Тем самым сразу двух зайцев убиваю: признаю вину и веду диалог в позитивное русло. На охоте же. Тупить противопоказано. Тупить, сука, смертельно опасно. Тем более что на том конце связи со мной далеко не заяц. Не милосердный агнец, несмотря на почти святое имя. Настоящий, блядь, матерый хищник. Немезида фырчит, давая себе разогнаться, сбивчиво выталкивает глухие ругательства и с крика заряжает: – Не смешно, Егор! И все, в салоне вакуум. Даже муха, которую секунду назад оравой гоняли, прижавшись к лобовому, в напряге стынет. А уж хорошо знающая Филатову банда – подавно. Вдавив жопы в сиденья, кидают все силы на то, чтобы не трепыхаться и вообще никак не отсвечивать, даже когда тачку таскает на самых крутых виражах. У меня самого между ребер будто боевой цветок раскрывается. Рахуячив металлическими лопастями мне мягкие ткани, механизм впрыскивает обмораживающий их нещадно травмирующий газ. Легкие мгновенно перехватывает спазмом. Дышать без сбоев нереально. А я ко всему вынужден говорить. – Ты на «громкой», если что, – информирую в надежде, что этот факт как-то сбавит ее пыл. Ага. Сосать. Не в этой жизни. – И что-о?! Думаешь, для меня это что-то меняет?! – выпаливает Немезида с издевкой, которая вкручивает в уже пораженную область грудины дополнительный винт. – У меня тут тоже толпа, прикинь! Родители, друзья, братья, бьюти-команда, технические специалисты – все стадии со мной прошли, пока ты, блядь, просыпался! Кучка тупорылых придурков, уж поверь, в этот гребаный день мне погоды не сделает! – Ну, пиздец… – Хуясе! Никакого уважения! – Ваще попутала берега! – Так взаимопонимания и не нашли… Старайся тут еще… Та самая «кучка» возмущается, однако всерьез быковать не смеет. Понимают, чем чревато. – Хорош, – перекрываю сурово, намереваясь держать не только лицо, но и общую позицию. Агрессивно веду языком по внутренней стороне нижней губы и жестом показываю Яббарову, чтобы держал мой гребаный флакон выше. – Проебался, базару нет. Вину признаю. Но и ты не борщи, ок? И давай там не расстраивайся, – на этой просьбе с максимальной заботой о ней прогибаюсь. Знаю же, что переживает. А я о ее чувствах, как бы там ни было, похлеще, чем о своих, пекусь. – Уже взял ситуацию под контроль. Еду, блядь. Скоро буду. – Не расстраиваться??? – свистит Агния в гневе, почти срываясь на визг. – Ты… Ты, блядь… Ты до сих пор пьяный, что ли?! – Че сразу пьяный? – У тебя даже голос пьяный, Егор! Ты, блядь, пьяный! – нападает разъяренная. – Не мороси, – цежу я, пытаясь оставаться спокойным. Кто-то ведь должен. Тем более когда на кону вся, мать его, жизнь. – Включи камеру! – требует террористка. Сзади кто-то сглатывает. Я держусь. – Не лучший вид, – давлю в отказ. – Что-о? – Не лучший вид, говорю, – повторяю чуть громче, но хрипло. – Включи, блядь, камеру, Егор! Сейчас же! Первое правило при переговорах с террористами: не идти у них на поводу. Но, мать вашу, с Филатовой тянуть время, напрочь игнорируя ее требования – не вариант. Выкривив рожу во что-то, как мне кажется, отдаленно приемлемое, жму на нужную иконку. Экран моргает, врубая фронталку и безжалостно показывая, что ни хрена приемлемого в моем помятом ебальнике нет, и в ближайшее время не предвидится. У парней хари, ясен хер, ничем не краше. Еще и эти сраные «системы»… Попадают в объектив, как ни подбираю ракурс. У Агнии в кадре тоже рать. Но их я не особо вижу. На нее одну сердце бесится. Так, сука, бесится, требуя больше крови, чем я могу дать, что нижняя часть тела немеет, пока верхнюю разносит. – Это… Вы что, под капельницами? – тянет Ага, не скрывая ни злости, ни секущего ее паузами потрясения. – В тачке, которую кидает, как старое ведро? – Херня, – отмахиваюсь, заметно краснея. Но тут Яббаров, дебилоид, лезет в камеру со своими ни хуя не смешными комментариями: – Это Верховный из-за опоздания инфаркт жопы поймал! С двух капельниц откачиваем! Зацени и прости! – Заткнись, – рычу, отпихивая его мохнатую башку. Филатова хмурится. Я на автомате отражаю. Какое-то время молчим, выдерживая накаленный контакт. У меня пылают живот и пах, чуть пупок не развязывается, но я не сдаюсь. – Ты себя видел?! – пыхтит Ага по итогу, первой нарушая тишину. – Что это за стрижка?! Чем ты думал?! Похож на конченого уголовника! С деланной усмешкой веду ладонью по шершавой черепушке. – Не мороси ты, – шепчу на выдохе. И с волевыми акцентами поясняю: – Взрослая жизнь на старте. Я мужик. Идентифицирую себя как мужика и выгляжу как мужик. – А я идентифицирую себя как зубная фея! Появишься здесь, высажу тебе парочку зубов для комплекта, ясно?! Качаю головой, понимая, что другой реакции не заслуживаю, и все равно не соглашаясь с ней. – Уймись. – Уймись??? – звенит на повторе. – Ты на хрена эту кашу заварил, Нечаев?! – предъявляет в полном, блядь, отчаянии. – Если брак для тебя не на первом месте, что мы вообще делаем? Зачем это все?! – Почему сразу не на первом? На первом, – сиплю и невольно выпячиваю грудь. Снова успокаиваю: – Не драматизируй, ок? Я приеду и… Но она не дает закончить. – Я убью тебя, ок?! – Хватит орать! – впечатываю на нервах мощнее, чем должен. Ага, впрочем, особо не внимает. – Да пошел ты, урод! Не приближайся к зданию! – Сказал, не ори. – Я за другого замуж пойду, понятно?! Ты свободен, Нечаев! Гуляй сколько тебе, блядь, угодно! Не спеши! Мой ебаный «цветок» с толчка приходит в движение. Сначала гасит по ребрам током, а после тянет свои лепестки, увеличиваясь в размерах и забираясь глубже. Вырывает кусками мясо. Лед не спасает от боли. Боль ебашит так, что все нутро горит. Никак не могу затормозить этот раскрут. Все силы уходят на то, чтобы не повестись на провокацию Филатовой словом. По вискам течет, но я приковываю себя к ее лицу взглядом и ровно высекаю: – Ни за кого ты не пойдешь. Ты моя. И ты меня дождешься. Все, успокаивайся и собирайся. Надевай платье, фату, что там еще… Я, блядь, еду. – Ты ни хрена не успева-е-ешь! Даже на роспись не успеваешь, ты это понимаешь?! – Успеваю. Выдыхай. – О-о-о, Бо-о-оже… – стонет. Потом орет: – Иди к черту, Егор! И тушит связь. В салоне снова сгущается тишина. – Походу, можно не спешить… – вяло гундосит Яббаров. – С хуя ли? – отбиваю до талого клея больно уверенного. – Выйдет она за меня. Никуда не денется. Газку прибавь, Набиев. – Какой «газку»?.. Нас тут и так разматывает, – стонет Пахома. Я дожимаю: – Прибавь. И набираю Илюху. – Если не успею, встанешь за меня на роспись? – вкидываю без предисловий. – Ты че, блядь? Совсем там ебанулся? – звереет брат. – Че такого? – отзываюсь хмуро, игнорируя то, как охренели от идеи даже мои собутыльники. – Доки мои будут. Это чисто формальность. – Пошел. Ты. На хуй, – чеканит зло. – Ясно, – задвигаю, не распыляясь на эмоции. Уже прокручиваю следующий шаг. – Богдана дай. – Ты че, блядь? Ты реально до сих пор бухой. – Дай Богдана. И там, и здесь истерика. Я не реагирую. Спокойно «перепродаю» концепт мелкому. – Я не трус, но… Это че юридически? Как вообще? Вдруг потом будет считаться, что я ее муж?! – чешет это ссыкло. – И еще… Родители в ярость придут! Как они приходят в ярость, я узнаю, не отходя от кассы, когда трубу перенимает батя. – Ты что, мать твою, творишь? – давит тоном, который, уверяю вас, до могилы любого горбатого отрихтует. – Я решаю вопрос, – упрямо стою на своем. – Ни хрена ты не решаешь, Егор. Только усугубляешь. Всех под удар поставил. – Знаю. Накладка вышла. – Накладка? Слушай сюда, сынок. Если ты не явишься к полудню и лично рядом с этой девушкой не встанешь, больше себя мужчиной не называй. И моим сыном тоже. ---------- Эпизод семьдесят девятый: Пока смерть не разлучит нас. Эпизод семьдесят девятый: Пока смерть не разлучит нас. О том, что Нечаев и остальные твари в городе, мы узнаем за двенадцать минут до полудня, когда отцу Набиева звонит кто-то из руководства патрульной полиции с информацией, что его сын несется по городу как невменяемый. Собственно, в сопровождении полиции, при содействии старших, десять минут спустя эти придурки и появляются. Фиксирую их феерический заезд с балкона пятого этажа. Во дворе, перед зданием, полным-полно гостей, потому как по первоначальному плану церемония уже должна была стартовать. Все, конечно, в курсе изменений и ситуации, которой они вызваны, но им отчего-то один хрен весело. Реагируя на шум с улицы, толпа наших, так называемых близких, бодро приветствует долгожданный кортеж жениха. А эти беспутные дикари… Решают, видимо, помирать с музыкой. Как иначе понимать? Вместо того, чтобы оперативно выскочить из засранного танка и бежать со всех ног, куда опаздывают, они выжимают клаксон и, рисуясь, делают рядом с гостями гребаный круг. Впрочем, даже когда машина останавливается, никто никуда не спешит. Нечаев – примат. Фиг с ним, что выглядит как последний разгильдяй: лысый, полуголый, грязный, пьяный… Из тачки выходит с видом победителя. Еще и свою единственную извилину – читай, член – на виду у гостей поправляет. Запарился в штанцах и кирзаках, что ли? Говорю же, примат. Господи! За пять часов ада я прошла почти все стадии принятия: отрицание, гнев, торг, депрессию… Но до самого принятия так и не добралась. На предпоследней стадии выгорела дотла. Казалось, что никаких чувств на пепелище не осталось. Сейчас же понимаю, что они никуда не уходили, а лишь спрессовались в одну глубинную микроскопическую точку. С появлением Нечаева эта точка расползается по всей груди жаром эпической эйфории. Приехал! Он здесь! Я готова бежать к нему навстречу, чтобы убедиться, что все это не мираж моей воспаленной психики. Что он, Господи Боже, реален. Стоп! Я рада, что ли, видеть этого придурка? Где моя гордость? Он меня так измучил, так подвел! Все уже пошло по звезде! Идеально уже не будет! Разве что кое-как… Я согласна на кое-как? Быть такого не может! Заныкав окурок вытребованной у Ильи сигареты, разворачиваюсь и направляюсь к лифтам, чтобы подняться на свой этаж. Едва створки открываются, попадаю в ставшую ненавистной хуету сует. Она из номера переплюнулась, как саранча, в коридоры. Все ищут меня. Ненормальные. – Боже мой, Агния! – захлебывается при виде меня мама. У Юнии и остальных лица и вовсе истинным счастьем озаряются. – Ну где ты ходишь, доченька?! Приехал!!! – последнее подает тоном, каким, должно быть, граждан оповещали об окончании войны. Если они думают, что это конец, то я готова начать новую. – Тоже мне событие, – высекаю пренебрежительно. Жестом все их движения останавливаю и, не притормаживая, врываюсь в номер. И совсем не для того, чтобы закончить сборы… Макияж со второго раза получился хорошо, волосы тоже в полном порядке, но фату я не дала закрепить. И не планирую. Больше нет желания. И вообще до сих пор в халате хожу, хоть платье сердобольные родственнички и уберегли. – О, Аги! Господи! Давай скорее одеваться! Вашу ж мать… Снова со всех сторон, как коршуны, налетают. Я остаюсь неприступной. – Нет. Не буду. Не пойду за Нечаева. У присутствующих вытягиваются лица. – Что значит «не пойдешь», дочка? – потерянно бормочет папа. – Вы же любите друг друга, вместе живете… – Решила так, – стою на своем. Папе, судя по траектории взгляда, которая больше напоминает крушение самолета, становится дико неудобно перед находящимися здесь же в номере Нечаевыми. Мне тоже неудобно, но весьма слегка. Как бы я ни уважала Романа Константиновича и Милану Андреевну, своя шкура все равно ближе. – Ну хватит! – не выдерживает папа. Грохнув кулаком по столу, еще более сердитым тоном разматывает: – Хватит уже делать всем нам нервы! Вы вдвоем достали всех! Женитесь и уе… уезжайте к чертовой матери! – Алексей! – задыхается мама и, исполняя свой любимый ход, прикладывает к груди ладонь. – Что ты такое говоришь?! Это наши дети! Я бровью не веду. Не до обид. Скрестив руки на груди, смотрю на концерт, который сама себе организовала. – Да потому что задрало, Лер! – взрывается папа. После выдоха сразу же набирает новых оборотов. – Сколько можно, а? – кричит, размахивая руками и шарпая в праведном гневе себя же за ворот. – «Пойду – не пойду!», «Хочу – не хочу!», «Буду – не буду!» – то одно, то второе, блядь! Бесконечные, мать их, качели! Сил моих на них нет, всем ясно?! Пусть делают что хотят и где хотят! Только без нас! Без меня! На последней, сорванной в беззвучие ноте, в номер и вваливается Егор. Меня что-то жалит в гортань. Жгучий прокол, и вниз по телу топит едкий, шипящий яд. Грудина раскаляется и начинает потрескивать от боли, ребра судорожно сжимаются. Когда термическая волна докатывается до живота, чуть ниже пупка назревает пульсация. Она и выталкивает вверх вихрь обратной силы, парализующий, ко всему прочему, легкие. Смотрю на прущего напролом через толпу, прямиком ко мне, Нечаева и понимаю, что в моменте даже дышать не могу, не то что говорить. Но я ведь двужильная. Никогда не сдаюсь. И ему не проиграю. Прикладывая усилие, буквально саму природу обманываю, чтобы выцепить нужный мне кислород. – Аншлаг, господа! Главные клоуны прибыли! Потеснитесь! – задорно трублю вместо приветствия, понимая, что сердце, разбивая нутро, все же готовится меня убить. Да хер я перед Нечаевым развалюсь! Не сейчас, блядь! Поднимая руки повыше, потуже их на груди стягиваю. Внутри все дрожит от напряжения, словно под электричеством. В глазах чертовы блики скачут. С дыханием новые проволочки. Но я давлю улыбочку и вполне ровным тоном вытягиваю: – Че ты, родный? Зачем мчал? Сказано, велено: на покой. Давай, связь. Шумани как-нибудь в Киеве. Погуляем, может. Слова повисают в гребаной тишине, ведь летящий ко мне на адреналине Егорыныч просто замирает, не пытаясь что-то говорить. Вся его бешеная энергетика, пьяный угар и мальчишеская радость от того, что он успел – стынет вместе с ним. Он на ускоренном моргает и бурно вздыхает, показывая, что внутри по-прежнему все кипит, но наружу не выпускает. Мне крайне сложно выдерживать его взгляд. Да и в целом присутствие! Воздух вокруг нас меняется, становится густым и паленым. В нем ведь, помимо вполне осязаемой химии, концентрат искренних переживаний горит. Никто из толпы неспособен это разбавить. Ничуть. Все смотрят на Егора, а он – только на меня. И вдруг… шагает вплотную. Лезет своей большой, грубой и, вероятно, чумазой лапой мне в кудри. Прижимает к затылку и тянет к не менее грязной груди. Я не могу этому сопротивляться. Моя броня плавится. Черт. Пока я судорожно хватаю воздух, Нечаев фиксирует мою голову в нужном положении и, наклоняясь к уху, нежным, до хруста в костях,тоном шепчет: – Лучше наори. Он видит мою боль. Позволяет выплеснуть ее на него. – Да ты, блядь… – срываюсь, вбиваясь плотнее и стукая его с кулака в плечо. – Ты понятия не имеешь, что внутри меня творится! Крик – это вершина чертового айсберга! А его центр – это ад! – Понимаю же… У самого так, – бормочет, точно так же, как и я, игнорируя всех. Нам просто по фигу. Прижавшись, цепляемся кожей, каждым гребаным волоском, всеми невидимыми каналами связи. Бьем друг в друга сердцами. И заземляемся. – Я к тебе на таких мурмулях, мурчалка. – Что значит?.. – Соскучился. Весь. У меня остывает мозг и загорается тело. Всего его нюхаю, трогаю. Мой же. Мой? – Ты с кем-то спал? Там были шлюхи? – допрашиваю, впервые дрожа голосом. Он шумно выдыхает, будто выпускает тихий смешок. Соскальзывает лапой мне на ягодицу, жамкает через шелк, властно потягивает и еще ближе к ядерному потенциалу толкает. Все так же одной рукой за жопу приподнимает над полом и опускает. – Если и были, я никого не видел. Только тебя хочу. Рядом, на фоне, не один человек что-то там издает. Но опять-таки – нам плевать. Нам, Господи Боже, хорошо. Мне так прям до безумия. – Ты меня любишь? – продолжаю допрос, выражая высшую потребность в этом чувстве. Егор снова жамкает мою ягодичку и пощипывает губами ухо, прежде чем низким роком заверить: – Люблю. Я этот рокот слышу и чувствую. Он проникает в мое тело разрядами. И все же… Мне нужно больше. Мне нужно все. – Точно? – Железно. Я выдыхаю. Медленно, со стоном, на смеси облегчения и удовольствия, которая затрагивает каждый нерв, тычусь ему в шею носом. Воняет – жуть. И на вкус – солено, горько и терпко. Но это моя территория. Ничего не отталкивает. Напротив, еще агрессивнее на инстинкты влияет. – Скотина, – ругаюсь, но уже без злости. Почти ласково. Это капитуляция. – Душевно недоношенный. Нечаев смеется, я чувствую все вибрации его раскачанной грудной клетки. – Так ты тоже минус, Филатова. В том и прикол. – Минус на минус дает убойный плюс. – Верняк, – подытоживает. И, поелозив мной по своему твердому телу, словно я щетка, которая и будет все это отмывать, не без давления уговаривает: – Давай, Немезида. После выхода на обгон тормозить запрещено. Теперь только газ в пол. Вместе до финиша. – Агась. Всего лишь до конца жизни. ---------- Эпизод восьмидесятый: Одна победа на двоих. Эпизод восьмидесятый: Одна победа на двоих. Никто не верит в нас. Я и сама уже не верю. Есть синдром стокгольмский, парижский, Туретта… А у меня – Нечаевский. Я расстраиваюсь, злюсь, стыжусь, боюсь, но иду до конца, в очередной раз выжигая эти самые эмоции, поступаясь личными интересами и принося в жертву главное – раскормленную до размеров полноценного монстра гордость. Кто-то скажет: «Ерунда! Царь Агамемнон ради курса на Трою зарезал дочь!». Но для меня и это немало. Тем более, что позже я еще и девственность планирую пожаловать. Только давайте уж как-то без дождя. Благословите нас терпением, благоразумием и счастьем. Тайминг настолько сбит, что после препирательств из первоначального плана вылетает не только фотосессия, но и быстрый контент для моих соцсетей. Стандартный проход невесты тоже вычеркиваем. Егорыныч опасается, что я передумаю и сбегу, я – что выйду и обнаружу пустующую арку. Папа не возражает против нашего компромисса идти вдвоем. Бубнит, что примет любой расклад, лишь бы увидеть нас, в конце концов, у стойки регистратора. Финал моих сборов занимает тридцать три минуты вместо оговоренных тридцати. Когда я покидаю номер и направляюсь к месту встречи, Нечаев уже стоит у лифтов. Безупречно сидящий костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, подправленная стилистом стрижка – выглядит с иголочки. Спина прямая, плечи развернуты – высеченный из гранита монолит. Но одно движение, а именно то, как он резко вскидывает руку и смотрит на часы, выдает скрытое напряжение. Нечаев словно бы не меня ждет, а катастрофу. Отсчитывает секунды. Заслышав стук моих каблуков, оборачивается и, кажется, забывает, как дышать. Застывает, но цепкий, сканирующий меня взгляд буквально рассыпается, не зная, на чем закрепиться, чтобы вернуть себе ускользающий контроль. Весь его сдержанно-грозный вид – чистокровный наследственный премиум – поддается самому обыкновенному волнению. Моя нервная система, хоть я и продолжаю идти, ни на секунду не запинаясь, тоже сокрушительный удар получает. И из-за внимания Нечаева, и из-за его очевидных обостренных реакций на меня, и из-за него самого. Он, несомненно, остается тем же зверем: жестким, габаритным, разнузданным. Но сейчас этот зверь упакован и производит крайне мощный эффект, вынуждая чувствовать жгучую слабость во всем гребаном теле. Ему, определенно, идут костюмы. Они, мать бы вашу, повышают его статус до небес. Надо же таким большим, крепким и при этом пропорциональным вымахать! Строгий крой пиджака подчеркивает косую сажень в плечах, а кипенно-белый воротничок рубашки – смуглую и жилистую шею. Мастерски выведенная триммером окантовка придает неудачной было стрижке четкую графичность, а идеальным мужским чертам – выразительности. Егорыныч та-а-ак непозволительно, умопомрачительно красив, что мне хочется визжать от восторга! Он сильный, стильный, порочно-сексуальный, чертовски уверенный и до одури властный. Абсолютно лучший! Я от него без ума! И я… Господи, да! Да! Именно я! Я выхожу за него замуж! Я стану Нечаевой. За грудиной сводит судорогами, колени просто дико трясутся… Егор ведь не снимает взгляда: то пришпиливает им, то, обманчиво послабляя давление, курсирует, разлиновывая на части. Местами пронизывает насквозь. Но я умудряюсь шагать. Эмоциональный тайфун возглавляет триумф. Он кружит голову, поднимает над твердью пола, заставляя парить чуть выше, чем обязывают законы физики. Когда подхожу ближе, у Егора дергается подбородок, вздрагивают боковые жилы шеи и едва заметно, но смещается кадык. Он вдыхает, выдавая этот процесс теми же микродвижениями. Снова сглатывает. И чуть хрипловато толкает: – Разишь наповал. Мой вздох относительно ровный. – Ты тоже ничего. Мне начинает нравиться короткая стрижка. Но только на тебе. Подсоби с фатой, – выдаю сплошным текстом и вручаю Нечаеву поднятые в воздух метры, которые до этого несла в одиночку. Он, конечно же, без заминки подхватывает и, придерживая, помогает мне зайти в лифт. Я устраиваюсь, смотрю на него и слегка улыбаюсь. – Твой облик так резонирует с кружевом, и в этом весь смак. Гангстер. Тебе идет быть моим женихом. Оценивая комплимент, Егорыныч лениво, с особой хищностью приподнимает ту бровь, в которой сидит пирсинг. – Тебе я тоже к лицу, Немезида. Ты прекрасна. Охуенно нежная в свадебном. – Железно. И он запускает лифт. Выкидываю руку, чтобы поймать равновесие, потому как в животе на подъеме кабины происходит волнообразный переворот с побочными вибрациями и ощутимым перегрузом. Нечаев сразу же ловит кисть, крепко сжимает в своей. Акустически последующую паузу разбавляет монотонный гул конструкции и мое ускоряющееся сердцебиение, а визуально – наш интенсивный зрительный контакт. Сейчас все случится. Мы станем семьей. Назад пути нет. С этим осознанием и доезжаем. Створки лифта расходятся, мы синхронно делаем шаг и замираем. Зазвучавшая музыка вызывает ступор. Она не наша. Не та, под которую я должна была выходить. Пространство разматывает совершенно несоответствующий свадьбе узнаваемый дерзкий мотив в урбанистическом стиле… Это «Next Episode» Доктора Дре и Снуп Догга. Смотрим с Егором сначала друг на друга, затем проверяем этаж… Настороженно выглядываем из лифта и видим толпу знакомых лиц, которые тут же взрываются смехом и начинают аплодировать. Они, мол, тоже шутить умеют! И больше всех, что уже не удивляет, хлещут восторгами наши родители и дьяволенок Богдан. Охреневшие. С криками и бурными овациями «близких» трек сменяет нужная композиция – «Ti Amo» Умберто Тоцци и Моники Белуччи. Она бьет прямо в сердце с первых нот. Меня изнутри раскручивает ураган, имя которому любовь. Контрольный перехват друг друга взглядами, и выходим с Нечаевым из злополучного лифта. Ветер подрывает мою фату, но Егор оперативно и, что главное, услужливо ловит ее и, расправляя по воздуху, бережно придерживает. Оставаясь тем же нерушимым зверем, он вмиг, никого не стесняясь, проявляется как истинный мужчина. Мужчина, который сугубо на инстинкте заботится о своей женщине. Пережившие вместе с нами нехилую тряску гости орут, свистят и всячески ликуют. Меня саму такое неистовство охватывает, что, если бы не страх испортить момент, кричала бы о своих чувствах во всю силу голоса. Егор Нечаев – это круче, чем воплощение всех мечт и желаний за раз. Он мой щит от хаоса. Хранитель моего мира. Мой пятый элемент. Неисчерпаемый источник силы. Моя Великая Китайская стена. Мое ненасытное счастье. – Е-бать, – по-бычьи горланит Яббаров с явным переизбытком эмоций, безостановочно хлопая в ладони и обливаясь самыми настоящими слезами, пока мы с Нечаевым шагаем по проходу. – Е-бать. Е-бать. Е-бать. Остальные Драконы тоже плачут, но тише, направляя энергию в аплодисменты. Все чистенькие, красивые и статные – спасибо стоящим позади мамам и папам за то, что привели непутевых в порядок. Сами бы они, однозначно, не успели. Я смотрю на Егора, на всех свидетелей нашей войны, на камеру… Наслаждаюсь победой, которая уже так близка! Она у нас одна на двоих! И тем значимее, весомее, слаще. Не забываю позировать. Наработанный в моделинге навык не требует концентрации. Все получается само собой. Когда фатой накрывает, успеваем с Нечаевым даже поцеловаться. Надеюсь, фотограф ловит момент, ведь кружево, хоть Егор и держит, все равно летает над нашими головами, словно крыло самой судьбы, которая, к слову, так щедра и добра. Я сияю. Я парю. Я живу. – Ты для меня – номер один, – шепчу Нечаеву, отставая на шаг, прежде чем двинуть следом за ним к арке. – Ты для меня тоже, – заверяет он и, взяв меня за руку, подтягивает к тому самому последнему для нас уровню. На этом уровне нас приветствует регистратор с улыбкой ангела из фильма «Жизнь хуже обычной». Кажется, она вместе с остальными приложила немало усилий, чтобы мы добрались к цели, и порядком от этого устала. Ничего удивительного. Из-за переноса времени росписи ей действительно пришлось помотаться больше, чем изначально планировалось. Я подготовила фантастическую клятву, но возможности произнести ее у меня, увы, нет. У сотрудника ЗАГСа слишком мало времени – следующая пара уже ждет. Поэтому наш хмурый ангел, едва гости стихают, сухо читает казенный текст. – Уважаемые молодожены, уважаемые гости! Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями знаменательного события – рождения новой семьи. Брак – это союз двух любящих сердец, основанный на взаимном уважении, доверии и преданности. С этого дня вы пойдете по жизни вместе, разделяя радости и поддерживая друг друга в трудностях. Мы с Нечаевым заметно волнуемся. Прежде чем нырнуть в темноводное озеро брака, беремся за руки и смотрим друг другу в глаза. Так-то по факту, кто бы что ни рассказывал, мы не знаем его глубины, не знаем, хватит ли нам двоим дыхания, не знаем, не пробьем ли мы своими упрямыми головами дно, но вкидываем то, что кажется сейчас самым главным. – Клянусь любить тебя на протяжении всей своей жизни. До последнего вздоха, – шепчу я спешно. – Клянусь, – вторит мне Егор еще более серьезным, севшим от напряжения тоном. Регистратор, повышая голос, поочередно призывает нас к ответу на важный для ее работы вопрос. Наши «да», вопреки всему, звучат четко и слаженно. Обмениваемся кольцами, поданными Бодей на символичной деревянной подставке с именами и общей фамилией. Подписываем актовую запись. И наш ангел, смягчившись, без всякой сухости провозглашает: – Отныне ваш семейный союз зарегистрирован государством. Поздравляю с законным браком! Можете поздравить друг друга. Распорядившись, делает паузу. А уж мы с Егором охотно эту паузу заполняем. – Поздравляю, жена, – говорит он с улыбкой и шальным блеском в глазах. Все вместе разит до потери дыхания. Особенно нежность, которая устойчиво бьется в от природы грубом голосе. Растрогавшись, давлю через усилие: – Поздравляю, муж! Егор, все так же ослепительно улыбаясь, наклоняется, чтобы обхватить мое лицо горячими и надежными нечаевскими ладонями. Я смеюсь от переизбытка чувств и цепляюсь пальцами за его предплечья. – Поздравляю, – повторяет уже с дрожью, бесконечным шепотом. Я отражаю не менее значимо: – Поздравляю. Зрительный контакт высекает последние искры, и мы сливаемся в самом законном, самом крепком, самом сладком и, несомненно, самом счастливом поцелуе. Не стеснясь никого, расчеркиваем все сомнения и ставим убедительную жирную точку. У нас получилось! Пространство вновь накрывает восхитительное «Ti amo». И регистратор, повышая голос, почти кричит: – Уважаемые гости, присоединяйтесь к поздравлениям четы НЕ-ЧА-Е-ВЫХ! Я смеюсь и смеюсь, Егор тоже, но целоваться не перестаем. Нечаева! Я Нечаева! А-е-е-е-е-е! Чувствую себя королевой, взошедшей на трон. Победа же. Абсолютное торжество любви на земле. Ура! ---------- Эпизод восемьдесят первый: Двое – одна плоть. Эпизод восемьдесят первый: Двое – одна плоть. Однажды я прочитала, что Бог любит нас через других людей, а этих других – через нас. Прочитала, хмыкнула и забыла. Спесивой мне любовь казалась актом воли – эгоистичным выбором, завязанным на химии, гормонах и выгоде. Что я знала о душе, обещая Нечаеву любить его на трех уровнях? Ступая за ним в храм, понимаю, что ничтожно мало. Слова про любовь Бога через нас не были странными, не были глупыми, не были лживыми. Они были непосильными. Для той меня непосильными. Сегодня, в страхе, я сделала первый, истинно-человечный эгоистичный шаг: пообещала, что уверую, если Егор появится на нашей свадьбе. Нечаев стал мерилом – доказательством присутствия Бога в моей жизни. И он же, будучи и тут лучше меня, по итогу меня к Нему привел. В храме царят тишина и полумрак. Единственным светом служат сотни огоньков свечей, которые по-живому трепещут и отражаются в золотых окладах икон, на ликах святых и на лице Егора, а значит, и на моем. После непрерывного шума мира, сосредоточенного на достигаторстве, удовольствиях и вечной жажде потребления, это место ощущается обителью подлинной жизни. Той самой духовной жизни, которую мы чаще всего не знаем, находясь за порогом. Я опираюсь на Егора, как никогда прежде. Он знает, что делать. Держит меня за руку и уверенно ведет. Просит не спешить, наблюдать и повторять за ним. Я охотно подчиняюсь. В самом центре храма на высоком аналое покоится икона Богородицы. Перед ней Егор и останавливается. Не выпуская моей руки, дважды осеняет себя крестным знамением, кланяется, прикладывается к защищенному стеклом лику губами и, отстраняясь, крестится в третий раз. Сглатываю, когда он делает шаг в сторону, уступая место мне. Физическое тело, от затылка до поясницы, разит мурашками. Пальцы, высвобожденные для ритуала, подрагивают. Но я задерживаю дыхание и воспроизвожу увиденное. – Стой здесь. Я первым пойду. Смотри и запоминай, – шепчет, проведя чуть дальше – к большим напольным подсвечникам. И, минуя три ступени, поднимается на солею к ожидающему священнику. Преклонив колени у аналоя с Евангелием, Нечаев склоняет голову, и батюшка накрывает ее епитрахилью. Я знаю некоторые названия, потому что накануне пыталась готовиться, однако читать о таинстве и наблюдать за процессом вживую – конечно, большая разница. Я не слышу ни слова из их тихого разговора, лишь вижу напряженную спину Егора и чувствую, как под ребрами закручивается и все туже сжимается горячий узел. Человек многогранен. Мой Нечаев – так уж точно. Он отдельная Вселенная. Очевидно, что в нем сплетается гораздо больше, чем животная и духовная часть. Он настоящий, масштабный и временами необузданный, но в нем нет фальши. Он цельный. Способный проживать свои природные инстинкты, нести за них ответственность, валить к цели напролом и без сомнений брать ее. И он же способный на вот эту открытую к Богу, полную достоинства святость. Я горжусь им больше, чем когда-либо. И я люблю его – искренне, безусловно. Это та самая любовь от Бога. Она слишком большая, чтобы моститься лишь в теле. Она проходит сквозь него, сквозь душу… Через всю меня. Она как некий ток, бьющий из поднебесной, связывающий нас с Егором воедино, а после соединяющий с высшей силой. Только вместе. Только вдвоем. C благоговением изучаю образы, фрески и дивные росписи, но чаще все же на Нечаева смотрю. До тех пор, пока не приходит моя очередь исповедаться. Во время самого покаяния, не выдержав дозревшей тяжести, плачу. Слезы льются сами по себе, беззвучно вымывая из моей души застарелую боль, страхи и ту спесь, которую я принимала за силу. Вкупе со словами это действительно очищает. Возвращаюсь к Егору совершенно другой. Легкой. Обновленной. Способной любить так глубоко, так свободно и так самоотверженно, как требует вера. Он берет меня за руку. Пальцы привычно сильные, но в самом прикосновении есть что-то новое… Почтительное. И во взгляде, когда смотрит мне в глаза, тоже вижу это чувство. – Готова? – спрашивает одними губами. И я, не колеблясь, отвечаю: – Теперь да. Священник, поймав нашу готовность, кивает и ведет нас ко входу в храм. Именно в притворе происходит первый чин – обручение. Батюшка держит на золотом подносе наши кольца, которые до этого освящались в алтаре. После коротких молитв он надевает кольцо Егора мне на палец, а мое – ему. Хвала Богу, в случае Нечаева оно налезет хотя бы на мизинец. Я его кольцо придерживаю, плотно смыкая пальцы. Затем нашему поручителю, мужчине из повенчанной и уже прожившей в стабильном браке пары, доверяется трижды поменять кольца местами. Под конец ритуала мы получаем каждый назад свое кольцо, но сам процесс обмена ощущается весомее, чем любые клятвы. Только теперь мы обручены по-настоящему. Возвращаемся в центр храма. Один из помощников священника расстилает на полу белоснежный, с алыми узорами рушник, и мы с Нечаевым уверенно встаем на него. Причем по правилам: он первый, я сразу за ним. Атмосфера в храме меняется. Как только откуда-то сверху спускается стройный голос церковного хора, из притвора показываются наши гости. Пока они заполняют пространство у входа, выдерживая положенное расстояние, священник занимает свое место перед нами. Я вздрагиваю, невольно дергая Егора за руку. Он перехватывает мою кисть крепче, пульсирующим сжатием подает сигналы. Считываю их, как: «Я рядом», «Все хорошо». И перехватившее было дыхание выравнивается. Но жар так и курсирует по телу мелкими искринками. Как иначе? Начинается таинство. Только ради него разжимаем сцепку. Ведь в левые руки нам с Нечаевым дают по толстой, заранее зажженной свече, а свободными правыми нужно будет креститься. Сзади нас стоит та самая пара поручителей. Они и поднимают над нашими головами венцы. Те не касаются голов, но вот, что странно, тяжесть улавливается. Она не пригружает, конечно, физически. Скорее, ментально давит, заземляя и вынуждая быть полностью в моменте. Быть осознанным и одухотворенным. Голос священника низкий и густой, льющийся в определенном ритме. Я не разбираю всех слов на церковнославянском, но главное, определенно, улавливаю. Мотая в ключевые мгновения кадилом и обкуривая нас характерным дымком святости, он молится о спасении наших с Егором душ, о даровании нам детей, о единомыслии и о чистой любви друг к другу. Я ошибалась, когда говорила, что роспись – последний уровень. Там действительно была победа, да. Здесь же, в храме, в процессе таинства венчания, происходит истинное слияние. Каждое прошение батюшки поднимает нас выше и выше. А хор протяжным пением «Господи, помилуй» закрепляет уже на месте и наполняет силой, которая вибрирует в унисон всему действию, оседая внутри навек. Фитилек свечи потрескивает, изредка на пальцы капает воск, но все это, небольшие ожоги в том числе, ощущается естественным и необходимым. То и дело посматриваю на Егора. Он стоит ровно, сохраняя выправку и решительно-серьезное выражение лица, но всегда отвечает на запрашиваемый контакт, скашивая взгляд даже в самые неудобные моменты. И вот кульминация. Священник берет венец из рук поручителя Егора и, осеняя им крестным знамением голову моего мужчины, громко произносит: – Венчается раб Божий Егор рабе Божией Агнии… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Егор склоняет голову, принимая венец, а с ним и всю ответственность. Я вздыхаю. Пока борюсь с очередной волной мурашек, батюшка повторяет священную формулу, обращая ее уже ко мне. – Венчается раба Божия Агния рабу Божьему Егору… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Венец накрывает мою голову, и по телу снова бежит ток. Тот самый, из поднебесной. Все. Мы муж и жена перед Богом. И это навсегда. А затем я слышу суть, которую мне Нечаев как-то выдал авансом: – …оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Эта информация проникает в меня раскаленными иглами и взрывается внутри фейерверками. Двое одна плоть. В жизни все относительно. Учитывая развитие разума, в ней крайне много метафор и аллегорий. Но прямо сейчас я знаю, что эти слова буквальны. Наш брак – не просто союз. Это реально слияние. Необратимая духовная реакция, после которой из двух элементов получается новый третий. Невидимые нити сшивают нас с Нечаевым в неразрывное целое. Больше никогда, даже оставшись в одиночку, я не буду одна. Одно – это мы. Он – часть меня. Я – часть его. Смотрим друг на друга, принимая расщепление последней грани, пока глаза не мокнут от слез. Иначе остроту этого момента не пережить, ведь это значимее, чем первое рождение на свет. Священник подносит чашу с вином, давая каждому совершить поочередно три глотка. Осушая сосуд до дна, мы клянемся точно так же делить все, что нас ждет впереди: и радости, и скорби, все испытания. После помощник забирает свечи, а потом батюшка наконец-то соединяет наши правые руки и накрывает их епитрахилью. – Что Бог сочетал, того да не разлучит человек, – произносит, глядя на наши сцепленные пальцы. Рука мужа сжимает мою, я – его. Ведомые батюшкой, мы делаем по храму три круга. Хор в это время исполняет заключительную часть обряда. Я не помню названия, хоть и читала, но точно знаю: это пение – символ вечности, в которую мы только что вступили. Снова смотрю на Егора и понимаю, что готова идти за ним куда угодно. Хоть на край света. Хоть в другое измерение. Поцелуй в конце шествия, когда священник снимает в нас венцы и произносит последние слова, ничуть не похож на тот триумфальный после росписи. Он крепкий и надежный, как печать. А еще чистый, благословенный и полный трепетной любви. Мы ведь одна плоть. На веки вечные. ---------- Эпизод восемьдесят второй: Любовь без границ. Эпизод восемьдесят второй: Любовь без границ. Венчание настолько перенастраивает восприятие, что ощущение звенящей наготы души, ее первозданной чистоты и светлой силы сохраняется, даже когда покидаем храм. Мы выносим его в привычный для нас мир. И этот мир еще какое-то время звучит приглушенно. Голова, нутро, ноги, руки – да все тело вибрирует, продолжая принимать божественные сигналы и искать сцепку с землей. – Ты понимал, что так будет? Был готов? – спрашиваю, едва возвращается возможность говорить. – Ориентировочно, – хрипит Егор. И до меня доходит, что он ошеломлен новыми ощущениями не меньше моего, хоть и знал духовную суть обряда задолго до того, как ее познала я. Все-таки между теорией и личным опытом огромная пропасть. И так во всем. Вот почему нельзя судить о том, чего ты сам не проживал. – Хорошо, что ты меня держишь. А то я бы улетела, – шепчу, вздрагивая от трепета, который прямо во мне меняет свою природу, постепенно превращаясь в тягучее плотское волнение, захватывающее все мое тело и заставляющее его наливаться осязаемой и требовательной энергией. – И я сейчас не только про руку. Егор улыбается, сжимая мои пальцы с определенным интимным посылом. – Знаю. Посланный импульс отзывается мощным толчком в районе моего солнечного сплетения, а оттуда, разбиваясь, стекает в живот. – По собственным ощущениям? – уточняю, тая дыхание. Выдыхаю, лишь когда он отвечает: – Да. Тогда уж и я усмехаюсь. С новыми вздохами, конечно. Внутри большой стеной поднимаются присыпанные благодатью и ею же незаметно усиленные эмоции. Что касается плана, в данный момент мы реализуем ту часть, которую придумала лично я. У нас прогулка по «местам боевой славы» с цифровизацией контента. Неспешно шагаем по историческому центру, и вообще-то должны позировать, но совсем не напрягаемся. Проводим время так, словно цейтнота не существует, а гости не ждут у банкетного зала. Впереди еще сто-о-олько всего, а мои мысли целенаправленно движутся к ночи. К той самой ночи, которую я обещала Егору на правах мужа. Подумать только… Мужа! У меня есть муж! Егор Нечаев – мой! Мой муж! С ума сойти… – Ты когда-то чувствовал себя единым целым с кем-то другим? – шепчу слегка задушенно. Хочется расспросить про секс. Теперь, когда мы соединились на всех уровнях, он мне особенно интересен. Но отчего-то стесняюсь говорить прямо. Подбираю более абстрактное слово: – С другим объектом? Подходим к каменной лестнице, скрытой раскидистыми и уже желтеющими перед листопадом деревьями. Сверху, жужжа, зависает квадрокоптер. – Молодожены, стоп на секунду! Замрите! – доносится до нас голос одного из операторов съемочной команды. Мы подчиняемся, а ребята тем временем устремляются вверх по ступенькам. В следующее мгновение неоднократно щелкает камера. – Посмотрите друг на друга, – ставит новую задачу фотограф. А мы только того и ждем. Поворачиваемся. Егор подхватывает подол моего платья, я ловлю фату. Застываем. Но в воздухе, между нашими глазами, летят искры, вызывающие в телах резкую дрожь и тяжелую истому. И снова щелк, щелк. – Да-а-а… Идеально! Шикарная пара! Рекламные агентства обзавидуются, что не успели предложить вам сотрудничество со своими брендами. – Щелк. Щелк. Щелк. – Теперь ме-е-едленно начинаем подъем. Егор помогает мне с платьем, когда зашагиваем на первую ступеньку, и между делом отшучивается: – Только со своим мотоциклом. Когда на скорости его кладу, мы – одна махина. – Нечаев, – шиплю я, стараясь выдержать улыбку, необходимую для объективов. И почти сразу же осекаюсь. Странно осознавать, что это теперь и моя фамилия тоже. Так долго ждала сие событие, но до сих пор не верю, что все сбылось. – Я же не про мотоцикл! Оператор делает знак рукой, и мы поднимаемся на три ступеньки, пока он не показывает «стоп». Егор перехватывает меня за талию, меняя позицию в кадре, а заодно прижимая к себе. Мое тело натягивается, словно тетива, и… выстреливает, упруго врезаясь в каменную фигуру мужа. Он не двигается. Только моргает и, приоткрывая рот, делает характерный вдох. – А я про мот. Людей, с которыми бы поймал какую-то связь, не было. До поры до времени. Пока не посадил на мот тебя… – рассказывает уже серьезно, спецом оставляя фразу незавершенной. С жирным намеком на важность совместных поездок. – Я сама села, – бормочу, чувствуя, как вспыхивают щеки и становится хмельным взгляд. Прячу глаза, изучая идеальную бабочку Нечаева, безупречную белизну его рубашки и контрастирующую с ней загорелую кожу. Жар под собственной кожей растет – учащенное сердцебиение ускоряет пульсацию крови. – Напросилась. С определенным умыслом. Егор скользит ладонью со спины на ягодицы, бедро, потом талию и придвигается еще ближе. Наклоняясь к самому уху, заверяет: – Я посадил. – Ясно, – отзываюсь я глухо. Внутри все так сладко замирает, что даже в горле возникает саднящая терпкость, будто хлебнула только что чистого меда, а запить нечем. А он еще, набирая серьезности, добавляет: – Катать «двойку[1]» на самом деле – огромная ответственность. – Почему? – выдыхаю, уже догадываясь, что имеется в виду. Но мне нужно услышать Егора. Понять, как это было для него. – Пассажир меняет все: вес, баланс, динамику. Ты должен понимать и чувствовать физику. Должен ловить каждое движение. Думать за двоих. Успевать реагировать. Думаешь, я тогда шутил, когда говорил, что вместе в гроб ляжем? Это ответственность, Ага. Ответственность за чужую жизнь. А она, поверь, намного тяжелее своей собственной. Я это понимал, – акцентирует. Взгляд при этом почти невыносимо-пронзительным становится. – И я сознательно принял эту ответственность, Ага. – О-о… Хм… Вау… – сиплю рвано. Легкие горят. Кисть, до этого спокойно лежавшая на его руке, рефлекторно сжимается. – Ну а я подсознательно тебе доверяла. Много раз. Слепо. На губах Нечаева появляется кривоватая, дьявольски-самодовольная усмешка. Та ладонь, которая держит мою талию, инициирует легкие поглаживания, пуская через слои ткани и кружева ток. – Я это чувствовал. И, че уж скрывать, мне это льстило. Я встряхиваю головой и направляю на Егора столь откровенный взгляд, что на мгновение хватает страх. Хватает и отпускает. Все эмоции сменяются быстро, как вспышки. – Иногда я нарочно делала ситуацию опасной, – признаюсь тихо. – Просто чтобы ты доставал своего зануду и спасал нас. Он улыбается шире. – Супер. Глаза при этом темнеют. Напоминают нефтяные скважины. Скважины черного золота, готовые вспыхнуть от малейшей искры. – Я влюблена в твоего зануду не меньше, чем в твоего бунтаря, – разрываю воздух отрывистым шелестом. – Иногда даже не знаю, что больше вставляет: когда ты ведешь себя как животное в период гона или когда ругаешь меня и давишь своим: «Приди в себя!». – Занятно, – Егор усмехается и качает головой. В глазах при этом бурлит. Кажется, что эта темная глубина вот-вот рванет. Я сжимаюсь вся и в очередной раз задерживаю дыхание. Он наблюдает. Ждет. И стоит мне втянуть кислород, как он, припадая к моему рту, его безжалостно отбирает. Этот поцелуй – то самое извержение из его внутренних скважин. Извержение, которое сопровождается мощными химическими взрывами, теснит в пространстве и заполняет собой до краев. Чистая, неразбавленная страсть. А я как будто отвыкла от нее. Из-за подготовки к свадьбе, которая включала отъезд Егора в Рим и воздержание перед венчанием, у нас ничего такого не было… Неудивительно, что сейчас так трясет. Я даже не сразу врубаюсь в процесс. Несколько дробных секунд Егор сам жестко, не оставляя мне шансов на плавную адаптацию, черпает свое удовольствие и развозит вокруг нас то самое безумие. Чтобы утонуть в нем, мне приходится отключить инстинкт защиты и полностью ему довериться. Расслабившись и погрузившись на самое дно, я, наконец, начинаю ориентироваться в этой жаркой хмельной темноте. И все еще раз меняется. Мои губы, до этого лишь покорно принимавшие напор мужа, раскрываются шире, язык бросается навстречу… Обхватываю лицо Егора ладонями и отвечаю с той же силой. Он тянет ближе, я – тоже. Хотя ближе уже некуда. Жадно ловлю каждое движение его губ, однако инициативу не перехватываю. С Нечаевым это невозможно. Возможно сойтись в диком и рваном ритме, быть достойным соучастником, моментами даже соперником, но контроль не вырвать. Мне просто нравится пытаться. Нравится, когда Егор подавляет мой бунт и, взяв верх, заставляет нас двоих в очередной раз расплавиться в руках друг друга. Щелчок камеры, раздавшийся прямо над ухом, звучит оглушительно. – Вот. Поймал. Отлично. Эта несвоевременная ремарка вынуждает нас остановиться. Но отрываемся мы все же неохотно. Воздуха не хватает, из-за этого тяжело дышим. Губы пылают, аж пощипывает. В глазах Егора я вижу яростные пляски разогнанного нами пожара и понимаю, что в моих сейчас то же пламя. – Так, пока не остыли, быстро к Оперному! – командует фотограф, меняя объектив. – Хочу вас на фоне колонн снять. Свет как раз хороший. Нечаев не сразу дает мне отойти. Я вижу в его взгляде раздражение. В движениях рук по моему телу оно, к слову, тоже проявляется. Но потом он вздыхает, быстро облизывает губы и, подмигнув мне, выдавливает: – Ну че, пойдем? Я киваю, прошу женщину из команды проверить мой макияж и, убедившись, что с ним все в порядке, позволяю Егору себя увести. Выйдя из тени деревьев на залитую солнцем улицу, ловим десятки взглядов, и каждый из них сопровождается улыбкой. Случайные прохожие восхищаются, поздравляют, желают нам счастья и, конечно же, снимают на телефоны. – Ой, какие красивые! Пусть Бог благословляет! Он уже, бабуль! Уже! Я та-а-ак счастлива! Счастливее просто невозможно быть! Смеюсь и моментами перехожу на бег. Платье совсем не тяжелое, да и Егор всегда помогает с ним. Операторы с трудом поспевают за нами, чтобы умудряться еще и ловить кадр. А вот у Оперного театра они нам устраивают марафон. За каких-то четверть часа из нас выжимают столько поз, разве что на головах не стоим! Выдохнуть удается только после смены локации, когда всей толпой сворачиваем в сквер Пале-Рояль. – Все, ребят, на пять минут забудьте про камеры, – распоряжается один из фотографов. – Просто общайтесь. Мы, естественно, будем ловить, но напряга нет. Рас-слаб-ля-ем-ся. Егор поворачивается ко мне, и шквальная страсть, которую мы не скрывали даже перед камерами, сменяется чем-то более глубоким. Он так нежно берет мою руку, с такой всеобъемлющей любовью смотрит, что из меня, без предупреждения, лезет заготовленный ранее для росписи, но модифицированный после венчания текст. – Говорят, один в поле не воин, а я вот – воин. Куда угодно могу пойти, всего добиться. Ничего не боюсь. Но так уж повернула жизнь, что больше я не хочу в одиночку ходить. Хочу с тобой, Нечаев. Пусть наши души и недоношенные, сегодня из них родилось что-то по-настоящему стоящее. Цельное и мощное. Во мне до сих пор все звенит, Егор… От обретенной веры, от безграничной любви и от пока еще неутоленной страсти. Я люблю в тебе все. Твою агрессию, упрямство, принципиальность, горячность, преданность своим… Люблю твое невыносимое морализаторство и полное отсутствие такта, когда ты его врубаешь. Твою звериную силу и твою обезоруживающую, дико сексуальную нежность. Твою жесткую хватку и твою неудержимую потребность защищать, ломая все границы, включая личные. Я люблю тебя всего. Каждую твою часть. Ты неоспоримо лучший мужчина на этой Земле. Нечаев молчит так долго, что тишина начинает давить. Наконец, он сглатывает, прочищает горло и хрипло раскручивает то, что я начала: – Сейчас думаю… Я тебя, походу, сразу выцепил. Не только твою внеху, статус и поведение. Твое истинное, глубинное «Я». Все вместе так ударило в голову, что, на хрен, хребет погнуло. Оглушило. Не было ни мозгов, ни воли, чтобы сообразить: моя ты. Сорри за те моменты, когда вел себя как обезьяна. Меня рвало от чувств, которые я не мог контролировать, – тяжело выдыхает. И меняет тон на более властный: – Все, иди сюда, Нечаева, – обнимая, прижимается губами ко лбу. И пробивает: – Лучшая. Моя. [1] Двойка – пассажир на байкерском сленге. ---------- Эпизод восемьдесят третий: Семья. Эпизод восемьдесят третий: Семья. Ночь, утро, день… Такой тотальный контраст по эмоциям, что впору к херам тронуться всем составом. Если бы в ДНК-коде реально сидел шизоспектр, он бы стопудово вскрылся именно в эти сутки. Я вскормлен по ГОСТу, воспитан по нормам, по вере прошит. Семья заложила внушительную базу и дала четкую ориентацию в ролях – мужской и женской. Но в статусе мужа, хоть и влетаю в него с двух ног, я проседаю. Суть в эмоциональной нагрузке, которая, как ты ни готовься, становится неожиданной. Чувство обладания по факту очень мощное. Оно делает габаритным. Нужно время, чтобы ужиться в новой шкуре. Это ведь не просто примерка. Это точка невозврата. Мы с Агнией отрезали себя от всех и встали на один путь. На этом пути я главный. Отвечаю за все. Она – просто моя. Абсолютно. И не сказать, что безвозмездно. Досталась же потом и кровью. Оттого так и ценна. Как без кризиса? Все серьезнее, чем когда-либо. Старых нас уже не будет. Никогда. Ага хотела свадьбу по канонам. Оговаривали детали и нюансы заранее. Несмотря на ограниченность по времени, составили идеальный день. Но так уж получилось, что из-за моей скотской натуры все еще на старте пошло по бороде. Благо успел и сумел успокоить свою Немезиду. Встреча, роспись, первые поздравления – все комом. Только на венчании стало выравниваться. Полностью догнали план на основном праздновании. К вечеру так вообще разгон дикий полетел. Оно и понятно. После всех косяков и связанных с ними нервов, гости решили расслабиться по максимуму: охотно пьют, охотно лезут в конкурсы, охотно танцуют. Восстанавливаются ментально. Даже родителей сложно узнать… Отрываются вовсю. Сам я, можно сказать, в завязке. После вчерашнего «драйверы» только к обеду подгрузились. Не хочу, чтобы на старых дрожжах сработал телепорт в новый день. Баста, на хрен. Принимаю лишь то, что требует строгий регламент: три глотка кагора на венчании и бокал шампанского под первый тост в зале. – Я в шоке, – выдыхает Ага, залипая на том, как наши родители флексят[1] на танцполе, то и дело меняясь парами. – Если бы в начале лета кто-то сказал, что подобное будет, я бы орала чайкой на весь город. Хмыкаю, но особо не вдупляю. Член хрен знает сколько стоит. Намертво. Я же, блядь, как хранитель семени, не дрочил эти дни. Нельзя было. И теперь с осознанием того, что вот-вот буду внутри Немезиды, это гребаное воздержание вылазит боком и накрывает с головой. Да так, что дышать тяжко. Какой, к черту, фокус? Глаза никого, блядь, не видят, кроме законной супруги. Обзавелся же. Еще не до конца верю, но уже плотно кайфую. Смотрю на нее и горю. Люто. Виски, сердце, пах – все разрывает яростной пульсацией. Битум кипит. Но эпицентр напряжения – в солнечном сплетении. Там, мать вашу, завелся какой-то винт, и он, сука, крутит без остановки. Оборот за оборотом наматывает стянутые со всего организма нервные окончания в один тугой вибрирующий узел. От этого узла кидает жаром. Попеременно еще током хреначит. И, конечно же, прямо в пах. Сглотнув в очередной раз, понимаю, что даже это действие становится болезненным – часть пережитого стоит в глотке горелым комом, и не ебет. Глаза жжет. Чувствую, блядь, как вместе с буйным блеском в них проступает воспаленная краснота. На хрен. Сначала расстегиваю пиджак. Потом, подумав, дергаю плечами и полностью стаскиваю. С шумом выдохнув, избавляюсь от бабочки и судорожно снимаю с верхних петель пуговицы. – Блин, Егор, что ты делаешь? – возмущается Немезида. – Нам еще резать торт! И вообще… – ловит мой взгляд и замолкает. Считывает и моментально отражает: грязно, нетерпеливо, напористо. Все осознанное тонет в темном и тягучем вареве вожделения. Вот она – синхронизация. Наш личный, сука, абсолют. Чисто волчья сцепка. Резонанс на уровне ДНК. Меня плавит на месте. Искры из глаз. На Агнию сегодня в принципе больно смотреть. Светлый образ невесты – квинтэссенция ее красоты. Хотя нет. Суть еще выше. Белое кружево не просто очерчивает точеные линии фигуры и обрамляет идеальное личико. Оно подсвечивает ее глубокий внутренний мир. Вкупе с порочным взглядом мне достается слишком много. Шатает из крайности в крайность: от блаженного желания преклоняться перед ней до первобытной нужды разодрать чертово платье от горловины до подола. Душеебательно. Просто пиздец. Так штырит, что подо мной стул уже дымится, не иначе. А Ага еще ловит пальцами бешеный пульс у меня на запястье и мягко притирается ближе, игнорируя тот факт, что мы с ней на разных местах должны сидеть. – Я так хочу тебя, Нечаев, – шепчет прямо мне в губы. Пока ее зрачки сжирают радужку, напоминаю своему закачавшемуся мозгу, почему нельзя хватать девчонку на людях за сиську, если она уже жена. Смиряясь с общепринятыми правилами, кидаю лапы ей за спину. Давлю по хребту, вероятно, нехило – глаза Немезиды напрочь дичают. Она лихорадочно ловит ртом воздух, обжигает горячим дыханием мне шею. Когда притискиваю еще чуть ближе, вздохи, которыми она забивает ухо, капитально смахивают на стоны. – Хочу… – голос еще ниже садится. Пальцы на моем запястье заметно дрожат. С этой мелкой тряской из нее рвется явная катастрофа. Катастрофа, которую мне сегодня вскрывать и гасить. Мне. Бля-а-адь… Свирепая пульсация растет до тех пределов, после которых впору беспокоиться за самовылив. – Базаришь в долг, – хриплю, кусая улыбающиеся и без конца тыкающееся в меня губы. – По-моему, я у тебя давно набрала… Сознательно, кстати. На пожизненное. – Давай, давай… – чащу из-за одышки рвано. – Еще одна провокация, и прям тут на стол тебя кину. Трахну под аплодисменты толпы. Чем не «горько?» По-моему, даже круче. – Внушительно! – Полноценная консумация. – Ну ты… – шелестит столь же задушенно. И тоже кусается. Я, естественно, в ответ. Увлеченно грыземся. С применением языка и нанесением тяжких телесных. – Варвар! Всегда это знала! – отбивает бойко. А сама уже у меня на коленях. Давит на член. Смеюсь, чисто чтобы вывезти эту реальность. Потому как умом – а точнее, в своих мутных фантазиях – я уже глубоко внутри нее. – Ты тоже не пай-девочка… Воин же. Кесарю – кесарево. – Бриллиантовый мэтч[2]! – Железно. – Все так смотрят… Даже сейчас… Не верят нам… Не верят, что война закончена вот так! – бомбит, поглядывая по сторонам. И хохочет вовсю. – Я твоя, Нечаев? Правда? – Правда. Эта правда перво-наперво вспыхивает, разлиновывая грудь, а уже после покидает ее в виде слов. – Наконец-то я почувствую твою «баллистику» внутри себя! Наконец-то она внутри меня взорвется! Это будет самый масштабный выброс! Атомный! Он окончательно меня переплавит. После термоядерного синтеза мы станем одним целым физически! И это уже навсегда! Наша личная техногенная катастрофа! Мы ведь не струсим, правда, Нечаев? Никаких преград не будет? Никаких протоколов безопасности? – «орет» мне в ухо сбитым шепотом. – Да. Трясет, блядь. Дыхание со свистом. Но, ясен хер, я понимаю, о чем конкретно договариваемся. Без защиты в нее? Блядь, да. Тысячу раз да. Между нами столько всего намешано… Никакой Хуй Ван Дзен Дуй не разберется. Мы от всех практик по куску урвали. Я точно знаю, что люблю Агу так, как никого и никогда не полюблю. Это невозможно. Она реально часть меня. Большая часть. – Госпожа Нечаева! – нарушает нашу идиллию бодрый голос Яббарова. Остальные Драконы улюлюкают. Шпана, блядь. Желторотики. – Чего вам? – фыркает Ага, неохотно поворачиваясь. Ябар, да и все остальные, все еще охреневая, курсируют взглядами от ее припухших губ к моей расстегнутой рубашке. – Не, ну правда… Это не гон? Вы реально вместе? – блеет чудо-друг, краснея. – Верховный и Немезида… Да вас в одной комнате нельзя оставить – чревато взрывом! А вы вдруг и на одну фамилию присягнули! Еще и повенчались! Вы хоть отстреливаете, что это теперь не разорвать? – А мы и не собираемся, – отрезает Ага. Я усмехаюсь. – Мелкая… – пыхтит Ябар, пытаясь коснуться костяшками лица Немезиды. Я не позволяю. Перехватываю и жестко отвожу его наглую лапу. – Ну вы и лютые, конечно… Слов нет, – ухмыляется на мою реакцию. – Если уж Верховный с Немезидой закусились на всю жизнь, то мир, короче, официально того… Ладно, Нечаевы, снимаю шляпу. Налейте мне кто-нибудь выпить. Быстро, – командует, закрывая глаза и сжимая пальцами переносицу. – Надо переварить. – Ты весь день перевариваешь! – ржет Рацкевич. А Набиев бубнит: – Накидался уже. – Снова! – орет Пахомыч и тоже гогочет. Пима косится в сторону неустанно бдящих после вчерашнего за ним предков. Мандражирует, но один хер наполняет стопки. Еще и тост вызывается говорить. – Первая самочка маразуха, с которой началась эра динозавров, тоже была мелкой. Маленькой, как кошка. Но при этом быстрой, как гоночный болид, и настолько успешной, что ее потомки по итогу захватили мир. Я к чему? Плодитесь и размножайтесь, Нечаевы! Побольше детей вам! Естественно, мы все срываемся на хохот. Даже Немезида. Благодарим, но ржем. – Метафора, конечно, сильная, базару ноль, – врубается неожиданно возникший рядом отец. – За такое грех не выпить, – заключает под одобрительный гул пацанов, которые тут же опрокидывают стопки. – Но вы с этой армией, которая захватит мир, – обращается к нам с Агой, – уж как-нибудь повремените до окончания учебы, окей? Мы слаженно киваем и в один голос обещаем: – Конечно. Папа подмигивает, похлопывает Пиму по плечу и идет к своему столу. В этот момент как раз все возвращаются. Рассаживаются, когда Яббаров заряжает: – Не, ну раз присягнули… Надо закрепить по канону! Горько Нечаевым, блядь! Да так, чтоб стекла задрожали! Исполняем. Сначала они дрожат от хора гостей, а потом – от выданных нами в процессе поцелуя килотонн убойной энергии. – Они реально целуются… – шепчется кто-то из бывшей школоты. – Ага, смачно… – Как одержимые! – Я вам говорила, что неоднократно видела Нечаева у подъезда Филатовых… А потом без штанов у Агнии в блоге! А вы не верили! – Во дают! – До слез! Реально! Столько воевали… Красивая история! – И пара красивая! Отрываю себя с мясом. Воздуха в легких ноль. Стояк такой, что молния на брюках трещит. Хорошо, что в распоряжении метры ткани – прикрываюсь тем самым кружевом. Винт в солнечном сплетении сделал еще пару оборотов и окончательно связал все нервы в узел. На этих муках так штормит, что перед глазами плывут радужные блики. Еще немного, и я реально уложу жену на праздничный стол, забив на всех родственников. И родственники, несмотря на фату, которая меня прикрывает, походу, все понимают. Чисто по глазам. Папа фиксирует меня суровым взглядом. Но есть в этом взгляде и усмешка, и понимание. На этой смеси строгость отца всегда вызывала уважение и стремление не подвести, а это сильнее страха. Моя рожа пылает, как факел. И один хер я смеюсь с пацанами и собственнически обнимаю свою прекрасную Немезиду. Счастлив же! Как не ржать? Никак! Пользуясь свободным танцполом, утаскиваю Агу танцевать. Ведущий тем временем делает ветер, виляя между рядами и пристраиваясь с микрофоном у стола самых близких. Агиных родаков раструсил до этого, теперь к моим пристает. – Роман Константинович, мое уважение! Четыре сына – вот это понт! Капитал! Батя медленно растекается в ухмылке. – Значит, на понтах все-таки… – протягивает, находя каждого из нас с братьями взглядом. Ага уже у меня в руках вертится. Бодя, гаденыш, снимает нас на камеру. Ян и Илюха за своим столом поднимают стопки, салютуя отцу. – Ну что ж, – перехватывает микрофон поудобнее, – детьми, я думаю, не грех и понтануться. Тем более что горд каждым из них. Пацаны – мощный тыл. Но без девчонок этот тыл не имеет такой непробиваемой цельности. Они латают и скрепляют. Они дают рост. Поэтому я рад, что в нашу семью вошли сразу две дочки. Жду еще две, как иначе, – хохмит, подмигивая внимающей мине Илюхи и перекошенной физиономии Боди. Зал ржет. Отец же переводит свой тяжелый и, несомненно, пронзительный взгляд на меня и продолжает: – А виновникам сегодняшнего торжества я желаю самой большой выдержки. Егор, быть Верховным среди пацанов – это, конечно, круто. Но стать главой собственной семьи – это уровень на порядок серьезнее. Это и вызов самому себе, и испытание на прочность, и высшая привилегия. Семья – это якорь. Иногда он тянет все силы, не без этого. Но и заземляет, когда мир штормит, тоже он. Семья – твоя главная ответственность отныне и навсегда, сын. Будь мудрым и крепким. Мы давно не танцуем. Я киваю и с трудом перевожу дыхание. В груди, блядь, бренчит. У папы же голос заметно меняется, сливаясь в мягкую вибрацию, когда, заканчивая речь, обращается к моей жене: – Агния, дочка… Любите друг друга так, чтобы все проблемы с любовью решались. Поддерживайте в любом вопросе и плотно рука об руку стойте. Не «сам», не «сама». Теперь только «сами». Вместе. Зал взрывается бурными аплодисментами. Ага прижимается ко мне ближе, и я чувствую, как ее плечи подрагивают. А в глазах вижу слезы благодарности. – Милана Андреевна, а вы что скажете? – ведущий по горячему атакует маму. – Воспитать четверых сыновей – это о-го-го! И я не про количество. Я про качество. – Ну, наш папа выдал базу. Вроде и добавить нечего, – улыбается. – Скажу только, что мы еще в процессе. – Еще планируете? Народ грохочет, батя многозначительно играет бровями, а мы с мамой и братьями, все как один, заливаемся жаром. – Мы же не про количество, а про качество! – ловко выкручивается она. – Я и говорю, что еще воспитываем! – В чем ваш главный секрет? – Ой, да бросьте… Никаких секретов. Я та мать, которая будет учиться до конца своих дней! Когда Бог берет тебя в соавторы для создания новой жизни, ты, как бы ни старался, всегда чувствуешь, что недотягиваешь. Иногда это чувство очень болезненно. Так что учимся, говорю же. – Вы сейчас про Романа Константиновича так красиво завернули или конкретно про Бога? – шутит ведущий. – Про обоих! – подхватывает мама. Гости снова гогочут. – Ну, один совет молодым… – не унимается шкет. – Будьте внимательны к тем, кто рядом. Бог не посылает нам ненужных людей. Только самых важных. Их нельзя терять. – Согласен, – важно кивает ведущий. – Браво родителям жениха! Браво молодым! – подытоживает мощно. А потом типа шепотом, но в микрофон: – Кто любимчик-то? Из четверых… – спрашивает заговорщически. И сразу же накидывает варианты: – Старший, да? Или нет. Последний, да? Самый мелкий… Мама со смехом трясет головой и заверяет: – У меня нет любимчиков! – Зато мама любимчик четыре раза! – горланит Бодя. А Ага корректирует: – Шесть! Уже шесть! Брат, скривив губы, весьма ревностно, но принимает поправку. Ведущий ни на миг не дает залу остыть. Пока народ прибухивает и закусывает, носится от стола к столу с какими-то байками. Меня уже плавит до костей, так что приходится подойти и поторопить, чтобы выкатывал торт. Ловлю за это, ясен хрен, укоризненный взгляд отца и с десяток подколов от мужичья. Но своего в конечном итоге добиваюсь. Выкатывают наш торт – под очередное лирическое мыло и неоновый дымок. Разрезаем с Агой, держа нож вместе. Первый кусок сжираем сами, хоть не очень-то и хочется, но говорят, так положено. Второй пускаем с молотка – тоже традиция. Тесть с батей долго тягаются, предлагая уже какие-то, блядь, бешеные деньги, пока Ян не влезает. Спасает, короче, от этого застоя, забирая кусок по цене хороших скатов на мот. – Отпускаем молодых? – спрашивает у народа мой отец. Глядя прямо на меня, ухмыляется и добавляет: – Вопрос риторический. Давайте отправим их уже, пока они нам тут все не разнесли, и продолжим спокойно гулять. Гости ржут, но поддерживают. Разделяясь на две части, устраивают для нас живой коридор. У каждого в руке по зажженному бенгальскому огню. Сзади тоже горит – пиротехнические фонтаны пашут. Мы с Агой медленно идем сквозь толпу. Крайне, блядь, медленно. Ощущение, что сам натуральным образом весь полыхаю. Охота бежать со всех ног, но долбаный трек не предусматривает спешки. Все, что могу сделать, чтобы ускориться – взять жену на руки. Так и поступаю. Мой лимит официально исчерпан. Агния взвизгивает от неожиданности и через секунду заливается счастливым смехом. Толпа заходится ревом и свистом. Батя салютует шампанским. Бодя, мешая работе профессионалов, все фиксирует на свою подпольную аппаратуру. – Давай, Верховный! На пятую космическую! – орет Яббаров. – Вперед за маразухами! – вторит ему Рацкевич. – Держи марку! – надрывается Пахомыч. – Со всей ответственностью! – вкидывает Набиев. И Пима закрывает: – Береги Немезиду! Еще один шаг за порог, дверь захлопывается, и регламент уходит на паузу. Аминь. [1] Флексить – красоваться или хвастаться достижениями, статусом и прочим. [2] Мэтч – идеальная совместимость. ---------- Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы. Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы. Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида, гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого, к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до конца света остались считанные минуты. Несется со мной на руках. Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от самолета. Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный отсчет. Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам мир кто-то взял и замедлил. Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий. Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм, врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! – выходит на экстремальную рабочую мощность. Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю. Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей. Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный, удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся. Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое. Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию. Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух, энергию, разум и душу. На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью, кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи, пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь. Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями. Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска. Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей. Взрыв неизбежен. Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти, стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов, воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый. Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с крутых плеч. Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье – платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв. – Ты что?!.. – ору на хрипе. Этот крик – просто вспышка. Резко детонирует в пространстве и почти сразу же гаснет, стоит нам лишь скрестить взгляды. Гипнотический зрительный контакт создает сакральное энергетическое поле, в котором нет места мыслям, правилам, условностям и иллюзорным ценностям. Есть только чувства и неистовая потребность в ощущениях. «Да похер же…» – постановляем относительно платья за время паузы. И снова друг на друга набрасываемся. С еще более яростным голодом. Он просто становится жарче, ненасытнее, опаснее. Безжалостно дорываем платье, полностью избавляя меня от него. В корсете и трусах остаюсь, когда по ковролину глухо скачут запонки Егора. Растерзанная нами рубашка, наконец, покидает его раскаленное, бурно вздымающееся тело. Он жадно мнет ручищами мои ягодицы и жмет меня к себе, через белье насаживая на свой огромный сук. Ни на миг не разрывая поцелуя, освобождает из чашек грудь, ласкает ее и трет ребром ладони между ног – все это хаотично, в процессе неразрывной сцепки. Напирая, Нечаев непрерывно проталкивает нас вглубь номера. На ходу ломая траекторию, с диким нетерпением дергает пряжку ремня, сами брюки и боксеры… Одежда застревает где-то в районе его колен, мешая двигаться, но мы одержимо тащимся к цели, пока задняя поверхность моих ног не врезается в основание кровати. Тяжело падаем на матрас. Я на спину, он – в последний момент подставив руки для упора, сверху. Лишь после этого Нечаев, изловчившись, зло стягивает с себя остатки вещей. Следом, общим рывком, мы освобождаем от трусов меня. Метры фаты просто сминаем в ком и швыряем к изголовью. Корсет, безрезультатно с ним повозившись, тоже оставляем. У нас совсем мало времени. Совсем мало времени. Мать вашу. Его просто нет. На Егоре остаются черные носки. Плевать. Совсем мало времени, но мне хватает двух секунд, чтобы выцепить наготу Нечаева визуально и в полной мере возликовать: сегодня я стала обладательницей совершеннейшего из рода мужчин! Хватая сильнейшего за член, сладко мандражирую от объема, веса, мощности и оттого, как люто эта машина на меня реагирует. Адское напряжение пробивается, перекатывая и раздувая мускулы безупречного мужского тела. Проступает на лице, жестко заостряя черты. С горячим выдохом вырывается через ноздри. Мерцает хищным блеском в глазах. И вытекает родниковой каплей из до предела налитой головки. Торопливая стимуляция вызывает у Нечаева низкие животные хрипы и еще чуток пахучих осадков. Не выдержав давления, он резко отцепляет мою руку и вместе со второй пришпиливает к матрасу по сторонам от моей головы. Грубо раздвигает коленом мне ноги. Я не возражаю, конечно. Не до церемоний. Сама подтягиваю их вверх, раскрываясь, словно перевернутая на спину лягушка. Почти как на том фото, которым дразнила, когда наша война приобрела сексуальный характер. – Так ты хотел?.. Ловлю взорванный, отчаянно-сумасшедший взгляд Егорыныча, который курсирует по телу и вспарывает жаром конкретно там – на раскрытой сердцевине. Знаю, что у меня по самым строгим меркам идеальная анатомия, но конкретно сейчас чувствую себя перезрелым плодом: распухшим, сочащимся, слегка вывернутым. – Блядь, – слышу исходящий из груди Егора утробный рык. Это и является ответом. Первобытная часть Нечаева не умеет разговаривать. Зато он умеет любить физически – каждое прикосновение, каким бы алчным оно ни было, несет в себе чистый заряд удовольствия. Тот самый тротиловый. Грозные лапы Егорыныча запускают по моему телу пронизывающую до костей судорогу. Смертность от этой бомбардировки на порядок выше, чем у всего, что было между нами прежде, но, блядь, она та-а-ак возбуждает. За миг до того, как мой рот сминается властным поцелуем, чувствую, что рухнувшая на меня плита обладает сверхчеловеческим сердцебиением. Поймав Нечаева в захват, словно мы на татами – руками и ногами, от избытка ощущений несколько раз всхлипываю, а затем, на тех же излишках, протяжно мычу. Мое собственное сердце, конечно же, бьется с не меньшей дурью, и непосредственная близость делает свое дело… Поймав общий ритм, наши главные органы, смещаясь еще ближе к центру грудных клеток, примагничиваются, чтобы создать феноменальный планетарный резонанс. Гул такой, черт возьми, мощный, что способен расколоть земную кору. Что уж говорить о нас? Он вибрирует в наших телах на той самой фундаментальной частоте, которая сдвигает тектонические плиты и рождает новые материки. Естественно, нас трясет. С единой силой. Нас намертво вжимает друг в друга. Рот Егора, бесперебойно обрушивающийся на мой, душит, клеймит, выжигает, заставляет его принимать, даже если бы я вдруг не хотела. Этот напор мной бесконечно любим, чертовски мной одобряем. Он воспламеняет все тело, делая меня напрочь дурной. Мы сплетаемся языками и тремся ими с такой интенсивностью, что создается статика. Она и стреляет в и без того поплывший мозг искрами. Наши рты разлепляются и в ту же секунду ощущаются неполноценными, неспособными друг без друга существовать. Я, блядь, задыхаюсь и с нарастающим шумом хапаю губами воздух. Егор же еще чуть отстраняется. Смотрит, утаскивая в свою темноту. Эта темнота по факту – головокружительный калейдоскоп похоти. Без всякой йоги раскрывает чакры. Мы, не сговариваясь, на одних инстинктах перестраиваем наши тела – я выгибаюсь в пояснице и поднимаю вверх таз, а Нечаев, привставая на колени, ладонями по моим бедрам фиксирует угол. Точно то, что он хотел… Максимальный доступ. Идеальная мишень. О Боже, Боже, Боже… Бо-о-оже! Я хочу член своего Егорыныча. Адски хочу. Стенки влагалища настолько отекли от приливших жидкостей, что я отчетливо чувствую тесноту, словно там уже что-то есть… Словно я уже наполнена. Ох, черт, это ощущение очень плотное, горячее и ноющее. Что же будет, когда во мне реально окажется член? Страха нет. Ничуть. Только зверское любопытство и бешеная жажда. Так что, когда Егор, повозив по щелке дробно пульсирующей головкой, направляет член ко входу, ликую как никогда. Готовясь его принять, каждый миллиметр моего тела приходит в состояние тотальной мобилизации. Психика, сопутствуя, врубает разгоняющийся саундтрек, который, между прочим, силами моего же организма создается. Все функции, даже скрытые, становятся одуряюще громкими. Они, черт возьми, обостряются до звона. У нас совсем нет времени!!! Глаза в глаза. Соединение всех сфер. Предельное, быстро становящееся невыносимым давление. Рывок. И долгожданная боль. Нечаев безжалостно, одним единым движением, слегка присаживаясь и напрочь игнорируя сопротивление девственной плоти, за раз вбивает в меня весь свой потенциал. Я крайне четко чувствую прорыв, конечный удар и высвобождение какой-то безумной, вероятно, блядь, реально ядерной энергии. Да ну, на хрен!.. Горячая волна боли вышибает из легких воздух и неестественно затискивает ребра. Против таких варварских лишений выступают не только легкие, но и сердце. Оно в моем теле самое безбашенное и решает вопрос исключительно как гопник – с силой валит в капкан. Задрожав всем своим телом, тяжело опускаюсь на задницу. Соскочить с члена это, конечно, не помогает. Егор падает за мной, создавая впечатление, что все: мы реально, вовсе не метафорически, связаны в одну фигуру. Я, мать вашу, как шашлык – крепко сижу на шампуре. Внутри все мучительно теснится, чтобы дать ему место. Кажется, если прямо сейчас потянуть назад, вырвет с мясом. Егора от этой кощунственной тесноты тоже по полной ведет… Вижу это по неестественной красноте его лица, которая постепенно сходит пятнами жара на часто и резко вздымающуюся грудь. По жутко раздутым по всему телу венам, которые, кажется, готовы взорваться. По тому, как судорожно и при этом дико сипло он хватает кислород. Его рот в принципе закрывается, лишь когда он накрывает зубами верхней челюсти нижнюю. Под губой после таких действий остаются не просто борозды, а проколы. Что-то не так? Боже мой, надеюсь, все так! Потому что сейчас нельзя тормозить. Мы слишком долго этого ждали, слишком много друг другу наобещали. И что же? Признаться, чтоне готов/не готова к работе под нагрузками??? Да ни за что! В эксплуатацию принято! Все! Допуски все на месте! Вот я Нечаева, когда он предпринимает попытки сдвинуться, и не отпускаю. В этот раз беру в захват не только руками-ногами, но и вскрытым им влагалищем. Поскуливая от болезненно-жгучей сладости соединения, начинаю сама на нем раскачиваться. Намереваюсь разносить свой сосуд Пандоры, как туфли, не думая о потенциальных кровавых мозолях. На физическом уровне чувствую, что мое тело уже реагирует на травму, направляя туда стремительный поток эритроцитов, макрофагов и лимфоцитов, призванных спасать, латать и заживлять. – Блядь, Ага… Я же кончу сейчас… – рыкает мой Нечаев. Вижу его потемневшие до сплошной черноты глаза, и из легких окончательно вытесняет дух. Со скрипом, но трахаю его… Наши тела ходят, как части задубевшего механизма, который забыли смазать. Хоть мы и мокрые, Боже мой, буквально везде, создается впечатление, что эти жидкости ни фига не скользкие. Каждое движение создает удушающее трение. – Кончай… Я хочу это почувствовать! Я такая наполненная тобой, Нечаев! О, Боже мой, наконец, ты внутри меня! Боже мой! Это божественно прекрасно! – шепчу подрагивающим голосом, с такой силой зажимая Егорыныча бедрами, что аж выдавливаю из него грубый, охренительно-будоражащий стон. – Я люблю твое тело, твой член, твою душу… Всего тебя, Нечаев! – продолжаю, оглаживая его каменные плечи и пробегаясь пальчиками от натянутой жилистой шеи до взмокшего затылка. – Но особенно сильно я люблю вот это новое качество… Когда ты женатик. Когда ты мой. Это та-а-ак возбуждает. Хочу, чтобы ты трахал меня, Егорыныч. Использовал. Ярил. Ломал. Брал. Клеймил. Покорял. Только ты, Нечаев. Только ты! Мой единственный. Мой муж, – говорю отрывисто и жарко, будто в бреду. Между ног становится настолько горячо, что пылает даже анус. Двигаясь, временно сбиваю зуд, но общий градус напряжения непрерывно растет до состояния грандиозного воспаления. – О, Боже мой… – стону, дергаясь в легких сексуальных конвульсиях. На ногах не то что пальчики поджимаются. В судорогах обе голени. Под коленками со страшной силой колет. Ощущение, что меня вот-вот разорвет. Егор снова рычит и, впиваясь в мои бедра, стопорит возню. Потом резко приподнимает мой таз вверх, отрывая от постели прямо насаженной на его член. Свободной рукой сгребает и выдергивает из-под нас покрывало, на котором расплылось огромное пятно моей девственной крови. Отшвыривает его прочь и, бросив меня обратно на простыни, раскладывает по своему усмотрению и пригвождает. – Все. Держись, – выдает в самые губы и, выпуская весь свой ядерный потенциал, делает первый сокрушительный толчок. [1] Здесь: шаттл – космический челнок. ---------- Эпизод восемьдесят пятый: Триумф. Эпизод восемьдесят пятый: Триумф. В чем смысл жизни? Быть полноценной частью чего-то большего. Семья, хоккей, команда, общество – я везде вписывался. Без вопросов впрягался за своих, страховал, тащил. И мне реально нравилось. Я же, блядь, ровный. Полезный. Быть винтом, пускай местами и ведущим, в огромном механизме – самое то. Но правда в том, что пять лет поверх всех этих высоких материй крепко держалась одна мелкая тупо шкурная цель. А Г Н И Я Ф И Л А Т О В А. Я бежал и бежал. Без остановок, как завещал отец. Где-то путался, где-то выдавал ложные виражи, где-то сходил с курса… Но раз за разом возвращался. И вот я ее взял. В пизду тормоза. И я весь – туда же. Грубо врезаюсь и разбиваюсь. Истошный рев гудка, и не менее резкое – ту-ду-ду-ду-дум… В башке воют сирены. Те самые оглушительные сирены, которые врубают на стадионе, когда шайба залетает в ворота. ГО-О-О-О-О-О-ОЛ, МАТЬ ВАШУ! Пока Агнию кроет боль, меня, блядь, кроет адреналиновый криз. Первое ощущение, что через тело пропустили промышленный ток. На мощном ударе, сотрясая всю массу, он сливается вибрирующей силой в член, а на обратке долбит в грудь. В легких, ясен хер, мгновенно кончается воздух. Пытаюсь натаскать свежего, но вставший в глотке жесткий ком этой возможности лишает напрочь. Еще и сердце, сука, надрываясь, так наваливает, что кровь в натянутых венах разгоняется до какого-то исключительно смертельного давления. Ребра, к чертям, выламывает. Виски забивает. На глаза падает плотная пелена. И на тело тут же, прямо поверх внутреннего горения, накатывает ледяная волна. Заметнее всего крупная позорная дрожь фигачит по упертым в матрас коленям и по пальцам, которыми держу Немезиду. Рожу и спину при этом заливает липким кипятком. Ебейший аттракцион. Как ни готовься, неожиданный. Я, может, и неосознанно, но шел к этой победе пять лет. Пять, сука, лет. Понятное дело, все эти годы что-то копилось – какая-то чумовая энергия. Я прессовал ее внутри, как нестабильный уран. Временами доходило до взрыва, но, верняк, не в главном хранилище, ибо то, что происходит сейчас… Вашу ж мать! Достигнув потолка, эта чумовая энергия высвобождается через такой лютый выброс, что разносит, на хрен, все. Это не банальный х5. Это мой персональный ядерный максимум – х2500000. Пик. Ничего мощнее в моей судьбе уже не будет. Это клеймо на всю оставшуюся жизнь. Глаза моей Немезиды как стекло. Лицо искажено. Через натянутое тело носятся судороги. Одну из них она не выдерживает, и выстроенная конструкция – то есть, мы с ней – с глухим треском валится. С-с-сука-а… Рухнув на Агу, я изо всех сил пытаюсь поймать дыхание, но член, зажатый в сердцевине ее тела, сам по себе, без моего на то влияния, снова в агрессивной долбежке заходится. Не тормознуть. Он, тварь, как гидравлический поршень с неебической отдачей. По законам термодинамики на волне сопротивления этот тяжелый привод вжимается в плоть, будто в бетон. Да-а-а… Зажимуха у Немезиды, конечно, знатная. До того, как она сама вдруг начинает подмахивать, кажется, что я, не рассчитав пропорций, реально застрял. Ага же… Ее ведет, без конца дергает в тех самых судорогах, однако она не осторожничает. С минимальной амплитудой, но елозит по моему ебаному члену, который к этому моменту раздулся, как перегретый и, определенно, готовый высадиться на Луну реактор. Я рыками что-то выдавливаю. Несу, сука, какую-то суть. Агния в ответ еще больше наваливает: сжимая своими крепкими интимными, говорит о любви. О любви, блядь, которая у нее такая же атомная. Е-е-еб-твою-ж… Нах… Вроде и не на сухую, но это отважное трение доводит, на хрен, до искр. Со всех щелей летят, не только из глаз. Нас же после каждого сдвига клинит так, что лупит молниями в то самое триединство – разум, душу и тело. По живому. Пробивая все это и сшивая в общее ядро. Ядро, критическая масса которого поэтапно растет. Бля-а-адь… Вжимаемся друг в друга. Тупо втираемся. Пока не начинает плавить самые глубинные составы. Выдавив еще один спрессованный рык, впиваюсь в бедра Аги, чтобы стопорнуть. После серии шумных выдохов, не снимая ее с члена, на мандраже резко приподнимаю над кроватью и выдергиваю залитое кровью покрывало. Консуммация – чек[1]. Моя Немезида. Моя. Самоощущения зверские. Доносили же эту ее девственность вместе. А вот срывал я. Лично. Мать вашу… Бросаю законную обратно на кровать и настраиваю, блядь, как инструмент, который перво-наперво необходимо поудобнее прихватить. Положение тела, рук, ног, угол вхождения – все фиксирую. Народная мудрость гласит: не зная броду, не суйся в воду. Я масштабов реально так и не понял, хотя УЖЕ там. Неспособен объективно оценивать риски. Но, сука, чувствуя Немезиду на сокровенном, дыша ее сакральными запахами и видя внешние формы, готов рисковать, полагаясь исключительно на удачу и прошлый опыт. Просовывая ей под задницу лапы, выдавливаю последнее сиплое предупреждение: – Все. Держишь. Ей? Или все же себе? Точного ответа нет. Выпуская весь свой гребаный ядерный потенциал, принимаюсь с лету полным ходом трахать. Как резьбу с болта не срывает – черт знает. Внутри Аги – преисподняя. Раскаленная до предела узкая преисподняя. И я иду напролом, не сбавляя скорости. Удары – мощные, тяжелые, на скорости. Агния, принимая их, то в одну, то в другую сторону пытается выгнуться. Захлебываясь криком, душит меня в объятиях, полосует ногтями спину и совершенно неадекватным голосом частит в шею: – Давай, Егорыныч! Блядь, давай! Сука, еще! Е-е-еще! Ей больно, уверен. По глазам, голосу, натянутым мышцам читаю. Все эти знаки оглушительнее самого дурного ора на трибунах. Но остановиться мы уже не можем. Она же сама и подстегивает, разгоняя мой реактор до апокалиптических величин. – Нечаев… Егорыныч… Любимый-лучший-родной… Держи темп! Держи темп! На высоких! На самых высоких, Егорыныч! Меня так, конечно, ни один тренер не насиловал. Я в глубоком ахуе. Но даже не думаю сдаваться. Вколачиваюсь, как надо, игнорируя ощутимый износ наших с Агнией организмов. Похрен. Заставляю ее тело адаптироваться под мои габариты, выжигаю на девственной территории свой ебаный след и, обучая механике на предельных оборотах, незаметно всем своим существом вплавляюсь в нее. Пять лет ожидания, хули. Нас обоих несет так, что, сука, сама земля трясется и, возможно, уже сходит с привычной для всех орбиты. – Держи темп! Держи темп! – заряжает бесперебойно, не давая лишний раз выдохнуть. Я, блядь, вполне вероятно, в полном объеме смыслов и не дышу вовсе. Только ею. Перехватываю Агу повыше и вбиваюсь еще глубже, нащупывая внутри нее какую-то особую чертовски ласкающую магму. – Е-е-го-ры-ныч, – вытягивает на стоне, ломаясь в странном подобии удовольствия. Я не выдерживаю. Зажимаю ей лапой рот. Она кусается, но меня эта боль разве что по касательной шьет. Отрезвляет кратковременно. Убирая пятерню, накрываю ее крики ртом. Жестко, с треском зубов, растираем плоть до жгучего покалывания и, множа общие судороги, сцепляемся языками. Стоны, которые тоже сталкиваются двусторонне, тонут в животном вакууме. И все, блядь. Финиш. Нас уже не просто несет. Нас разрывает на куски. Я до последнего держу выбранный Агой темп. Держу, пока внутри нее не становится невыносимо, буквально до одури горячо. Пока ее мышцы вокруг моего члена не спазмируют мертвой хваткой. Пока они не начинают пульсировать, выжимая из меня всю, сука, мощь. Назад больше не сдвинуться, только вперед… Влетаю до упора, пригвождаю всем своим весом и замираю. В глазах темнеет до полной слепоты. Тот самый промышленный ток, непрерывно вибрировавший в члене, превращается в направленный кумулятивный взрыв. А дальше уже в расход идет весь ядерный потенциал, который я прессовал ебаных пять лет. Срывается по каналу и хлещет в Немезиду густой бурлящей лавой. В самую глубину. – А-а-ах, бля-я-ядь… – выпускаю вкупе с рычащим звериным стоном. Она тоже орет, принимая мой выброс. И продолжает прямое воздействие – ритмичное сокращение ее гладкой мускулатуры без остановок посылает по моему члену болезненные вспышки кайфа. Меня, сука, трясет просто бешено и выжимает до последней капли. Полное выгорание реакторов. Разгромная победа. Наш, мать вашу, заслуженный триумф. Размазывая губами влагу, едва проясняется сознание, пытаюсь понять, в какой момент моя рожа оказалась у шеи Аги. Помню, как целовал, а если быть точным, жрал ее рот. Но, хоть убей, не помню, когда съехал мордой ниже. Верняк, рухнул, уже будучи в конкретном невменозе. Сколько прошло? Дыхание до сих пор у обоих рваное и сиплое, словно после марафона. Сердцебиение тоже не спешит приходить в норму – все так же ощутимо валит по ребрам. Одно тешит: Агино лидирует. С трудом отлепляясь от нее, приподнимаюсь. Член в разы мягче, но извлечь, не содрогаясь, нереально. Мало того, что есть ощущение напрочь снятой кожи, так еще кажется, будто эта тварь, вступив в какое-то инопланетное сообщество, обзавелась аномальной нейронной, почти, блядь, программной чувствительностью. Раза четыре ломает, пока полностью вынимаю. Опускаю взгляд, а там, сука… незабываемое зрелище. Весь мой пах, член и даже бедра – все в разводах девственной крови. Инспектирую дальше – там, где только что произошел решающий бой. Можно ли это место теперь называть историческим? Стопудово можно. Безупречный от природы запретный плод Немезиды в тех же мазках. Кроме того, блестит от смазки и выглядит серьезно раскуроченным: дико распухшим, неестественно багровым и… вскрытым. Сглотнув, вскидываю башку, чтобы встретиться с шальными глазами жены. Эмоций так много, что я умудряюсь и ухмыльнуться, и вспыхнуть. – Все нормально? Как себя чувствуешь? Она точно так же хихикает и краснеет от удовольствия. Свободнее этот тихий смех подхватываю и, отмечая, как изнутри распирает на эйфории, наваливаюсь обратно, чтобы поцеловать. Ага тут же обнимает и, меняя тактику дыхания на более вязкую, сладко отвечает. После слияния, на остатках чувственного удовольствия, этот контакт ощущается особенно любовным. Головокружительным и пьянящим. До звона в ушах. Да блядь… В каждой, мать вашу, клетке. Нас аж знобит на отходняках, когда отпускают все спазмы. Пальцы все еще дрожат, но общими усилиями, не переставая ловить в процессе счастливое ха-ха, нам удается, не вызывая бригаду экстренной помощи, избавить Агу от фаты и корсета, а меня, блядь, от носков. – Оргазм от члена совсем другой, – вещает жена уже в ванной, пока я настраиваю воду. Из-под потолка пока еще чересчур горячим хлещет, и воздух постепенно тяжелеет от влажного пара. – Нет, я в курсе, что изнутри задействован тот же клитор, что он объемный, охватывает все влагалище… Но взрыв от стимуляции внешней пуговки – это же… Это просто скромная демоверсия настоящего оргазма! Если сравнивать, то по факту это как брызги от садовой лейки и волна от цунами. Во всю глотку ржу с этих ее забористых приколов. Температура воды выравнивается, становясь приемлемой, и я зову: – Иди сюда. Агния шагает ближе, но через порог не переступает. Остается в проеме кабины. Роскошные формы, которые так щедро усеяны алыми и багровыми отпечатками моих пальцев, орошают мелкие капли воды. – А для тебя как, Нечаев? Есть разница: мою целину вспахивать или рукой ярить? Меня кидает в жар, и вовсе не от стыда. – Ясен хер. Экзистенциальная, – припечатываю и снова смеюсь. В очередной раз оглядывая с головы до ног и между ног, где уже тянутся потеки. – Ты этот убойный коктейль смывать собираешься? – Подожди… Я анализирую. – Сюда иди, аналитик, – перехватывая контроль, ловлю за руку и затаскиваю под шумящие струи. – Душевую лейку будем проверять, – бомблю, глядя на нее сквозь поток и лениво отплевываясь от воды. – Ее я уже проверяла. До тебя, – информирует своим самым порочным тоном. Я сглатываю и хриплю: – Хуя се шустрая. Она кивает. – Я стала женщиной, Егорыныч, – преподносит на возвышенном. В голосе прям звенит триумф. – Вдумайся только… Твоей. До конца, – акцентирует тверже. – Полноценный половой акт вообще невозможно представить, хоть я и фантазировала миллиард раз. К нахождению внутри себя чужеродного объекта сложно привыкнуть, даже когда проходит боль. Это были крайне необычные ощущения. В чем-то пугающие. Особенно, когда ты двигался. Я прислушивалась к себе, к каждому отклику тела, ко всем проявлениям. Но ярче любого из ощущений было четкое и безумно будоражащее осознание: ты владеешь мной. Это и накладывалось на физику. Я ничего не отвечаю. Просто наклоняюсь и засасываю эту свою женщину. Руки жадно скользят по ее мокрой коже, тело прижимается. Люблю в моменте пиздец как сильно. Кажется, отдал все. А нет, внутри дохренища нового созрело. Разрывает на холостых не меньше, чем когда летели. Бьющая по спине вода не расслабляет, а как будто подгоняет. Прерывая поцелуй, давлю на ладонь мыло и начинаю грубовато обмывать Агнию. Она помалкивает, вроде как даже наслаждается процессом, пока мои пальцы не добираются до утратившей сегодня целостность плюхи… Охнув, вцепляется мне в шею, прижимается и виснет. Я пытаюсь действовать аккуратно и максимально отстраненно, но она все равно шипит и шипит. Сложно не реагировать. Тем более что есть еще охуеннейшие сиськи, соски которых трутся о мою грудь, подавая короткими, но уверенными импульсами ток. Настолько уверенными, что за ребрами то и дело доходит до замыкания. – Так сильно больно? – спрашиваю, чувствуя, как тревога за нее берет в захват часть гребаного нутра. – Вообще нет. Просто мыло жжет, – выдыхает она мне в подбородок. И тут же находит рукой мой член, который, к слову, еще во время предыдущего тягучего поцелуя тяжелым стал. – Ты снова возбужден… Хочешь?.. – Спрашиваешь… Готов шпилить тебя на каждом повороте. Без передышек. Она хихикает и льет густым томным в ухо: – Я тоже хочу. Пойдем скорее. Мы уже достаточно чистые. Сцепляемся ртами, языками сплетаемся… Раскручивая одну на двоих стихию, что-то, блядь, с грохотом сбиваем. Я хрен знает как, но соображаю перекрыть воду. Сразу после этого разум уходит на покой. Подхватываю Агу под ягодицы, заставляя обнять меня ногами за пояс. Мокрые, со старта загнанно дышащие и первобытно стонущие друг другу в рот, едва дожидаемся мгновения, когда мне удается втиснуться в ее полыхающую, по-прежнему адски тесную и невообразимо-шелковую глубину. Первые секунды такие лютые, что я чуть не валюсь с ног. Это, мать вашу, если не парный суицид, то взаимное убийство, однозначно. Нас таскает, лупит разрядами и с такой силой сжимает в одно, что ноют под давлением даже кости. Ловлю равновесие, удерживая нас двоих на каком-то сраном автопилоте, вбиваясь в скользкую плитку сначала плечом а после прочесывая по ней лбом и застывая. Сука-а. Даже в статике гребет и размазывает так, что сознание тухнет, куда еще двигаться в ней? Ага дергается, хоть и ограничена со спины стенкой, перебирает мне по ребрам ногами, на тонусе подпрыгивает и блядски плавно опадает… Со стуком закидывая голову, выдает стон, который больше походит на волчий вой. Мать же вашу, своими повадками вытесняет из меня последние капли человеческого. – Шатай, Нечаев, – приказывает. И тут же возмущается: – Че ты застыл? – Чтобы не спустить с полутыка, – рычу ей в шею, зло кусаю. – Хочу твою лавину! Это клево! Шатай! Спустишь – повторим. – Держись, – шепчу, присаживая ее удобнее и на вертолетах выруливая из кабины. Хотите верьте, хотите нет, но с зажатым в теле девушки членом центр тяжести тупо по физике смещается. Моей ответственности за то, что маховик разгоняется, нет. Тут любой неподготовленный поймал бы шатун, свистящую дыхалку и мутное марево перед глазами. Требуется опыт, чтобы привыкнуть. Что из этой душной реальности вырывает? Влажные шлепки ног и расползающаяся вокруг них странная тишина. Вот только падаем на кровать, и все возвращается. Чувствую ядерную тесноту Немезиды, пропахшие первым сексом простыни, и накатывает. – Можно теперь я? – вызывается резко. – Че? – Сверху, – долбит прям по мозгам. – Мы когда обсуждали, я говорила, что наездницей хочу попробовать. Раз ты еще не кончил, пусти. Я стону, спуская на матрас слюни и вгрызаясь в него зубами, но пускаю. Смена позиций получается сумбурной и вместе с тем на редкость ловкой. Сцепка сохраняется, ни разу не разъединяемся. – Ох-хренеть, ох-хренеть… – шелестит Ага, покачиваясь на мне, как тореадор на разъяренном быке, хотя я не двигаюсь. Просто ее само собой плющит. – Ох-хренеть… И тем не менее она ловит баланс, сковывает меня бедрами и врубает ту самую пятую космическую. Первый же толчок вышибает у нас двоих синхронный, сука, хрип. Нервы партиями уже детонируют, начиная с каких-то дальних складов. Но она не притормаживает. Даже когда жестко сжимаю ее вертлявый зад, не позволяет замедлить. Упирается ладонями мне в грудь и, прогибаясь в позвоночнике, на скорости кидает тазом. Без пощады к нам обоим, блядь. Я закрываю глаза, открываю, закрываю, открываю… С-сука… Запрещаю себе смотреть на то, как скачут в такт прыжкам пиздатые сиськи Агнии-больше-ни-хрена-не-Филатовой, как искажается от нарастающего экстаза ее идеальное лицо, как ее совершенная девичья плоть выпускает и поглощает мой член, как судорожно подрагивают при этом бедра, как заливается лихорадочным и липким румянцем все, мать вашу, тело, и как липнут к нему черные пряди волос… Но не смотреть нереально сложно. Она прекрасна. В своей стихии. Двигается с бешеной амплитудой, словно всю свою жизнь только к этому и готовилась. Запрокидывая голову назад, периодически натирает пальчиками соски. И насаживается, насаживается, насаживается… Ебаться со мной ей очень идет. – Егорыныч… О боже мой, Егор-р-ры-ы-ы-ыныч-с-с-с… – выдает, кусая распухшие на пол-лица губы и без конца, вообще без умысла, потому что ни черта не изящно их исследуя своим длинным и острым розовым языком. Я слегка сгибаю ноги, подбираю пятки ближе к центру и вдавливаю их для устойчивости в матрас. Ползу лапами выше и, скрепляя в кольцо мокрую от пота талию, помогаю Аге удерживать убийственный темп. Выбрасываю таз навстречу, заставляя стонать уже без остановок и, в конце концов, срываясь на прерывистый плач. Все ее мышцы – и внутренние, и внешнее – начинают пульсировать, зажимая меня в мучительный капкан. Давят волнами, предвещая скорую разрядку, но я, честно признаться, сомневаюсь, что лично до нее доживу. – Нечаев… С-с-сука… Я сейчас… О боже… Да!!! Да-а-а-а-а-а-а-а-а… – уходит на хриплый крик. – Кончай, блядь… – рычу в собственной агонии. Не знаю, слышит ли она, но ускоряется, разгоняясь до немыслимых пределов. Практически подпрыгивая на мне, вбирает мой член на все свое нутро. Глаза закатываются, пальцы, до этого ровно лежащие на моей груди, скручиваются и, повисев в воздухе, резко вспаривают мне кожу ногтями. Зажимуха Немезиды превращается в глухой спазматический захват, не дающий ей самой больше двигаться. Дернувшись на мне, словно под высоковольтным потоком, она сокрушительно, мать бы с ней, с диким, похожим на кошачий, визгом, ломаясь всем телом, кончает. Этот сумасшедший оргазм срывает мою чеку. Мощно подаю вверх тазом и с глухим ревом разряжаюсь, до краев заполняя разворошенное осиное гнездо. Обессиленная, напрочь мокрая и дышащая надсадными рывками Агния плашмя валится мне на грудь и, утыкаясь носом в шею, блаженно булькает о своей любви. Я, не меньшее ее измочаленный этой самой любовью, отвечаю почти на том же диалекте. Какое-то время лежим склеенные. Молча ждем, когда пикировавшие в бездну сердца вырулят и уберут из ушей долбанутый стук пульса. Только риск двойного инфаркта минует, затеваем третий раунд. Беру Немезиду раком, вытрясая последние силы, пока нас обоих не накрывает финальное цунами. А опосля… Мне, сорвавшему самый крутой куш восемнадцатилетнему пацаняре, не столь важно внимание стадионов, как жизненно необходимо утвердить свое исключительное право на Агнию Филатову, которая когда-то казалась недостижимым космосом. Натягиваю на низ тела брюки и кидаю на плечи свой главный, сука, трофей – окровавленное покрывало. И с ухмылкой победителя возвращаюсь в разомлевший банкетный зал. Отец меня, конечно, уничтожает взглядом. Мама бледнеет и прикрывает ладонью глаза. Филатовы от шока сползают под стол. Но мне-то что? Я войну выиграл. Я победил. Куражусь, захлебываясь своим, сука, безграничным счастьем. В чем смысл жизни, а? Мое «нечто большее» – теперь Агния. Так что весь мой смысл отныне во владении ею. В нерушимой преданности ей же. В нашей абсолютной вечности вместе. Пускай этот гребаный мир хоть синим пламенем горит, хоть, на хрен, взрывается. Свою главную высоту я взял. И она теперь – мой железобетонный фундамент, вокруг которого я непременно выстрою неприступные стены. [1] Чек – молодежное сленговое выражение: сделано, выполнено. ----------