Чужая невеста. Истинная для дракона

Анжелика Янчевская

1 Счастье... Если бы меня попросили описать его, я бы назвала этот миг. Великий собор встретил меня прохладой камня, которому больше тысячи лет. От сотен свечей, мерцающих вдоль стен, исходил запах сладкого воска. А над всем этим — лилии. Белые, крупные, почти неприличные в своей красоте. Их аромат, густой и сладкий, ударял в голову, наполняя каждый вдох. Сотни гостей перешёптывались у меня за спиной. Шелестели шёлком и бархатом. С хоров лилась органная музыка, заставляя воздух вибрировать и проникая под кожу. А я смотрела на графа Валериана и видела всю свою будущую жизнь. Она сверкала, манила, обещала. Отец был против. Три месяца противостояния, жёстких разговоров за закрытыми дверями кабинета. «Герцогиня не опустится до графа», — чеканил он, сжимая в руке бокал с рубиновой жидкостью так, что белели костяшки пальцев. Но Валериан... он был так обаятелен и настойчив. Он появлялся на балах, говорил головокружительные комплименты, смотрел так, что замирало сердце. К концу второго месяца даже мой суровый отец смягчился. Он видел блеск в моих глазах. Видел, как я летаю по дому. И уступил. Солнечный луч пробился сквозь цветной витраж — синее, красное, золотое стекло. Он упал на золотистые волосы Валериана, и они вспыхнули, словно нимб над головой святого. Потрясающий. Он повернулся ко мне. Сжал мои пальцы. В его тёмно-карих глазах плясали отблески свечей. На его губах заиграла улыбка — нежная, предназначенная только мне. Ещё мгновение — и я стану его женой. — Обещаю, — тихо произнёс он, только для меня. Его голос был бархатным, низким, обволакивающим. Сердце пропустило удар. А потом забилось так, что кровь застучала в висках. Мой. Священник повернулся ко мне. Древний, седой, с морщинами, которые делали его лицо похожим на пергамент. От его парадного облачения пахло ладаном и пылью веков. Он поднял руки, сложенные в благословляющем жесте. — Обещаете ли вы, леди Элара... Да! Да, всем сердцем! Я открыла рот. Слово уже было готово сорваться с языка. Но вместо этого из горла вырвался сдавленный крик. Боль. Она впилась в кончики пальцев, острая, жгучая, как укус раскаленных щипцов. Огненной змеей метнулась вверх по руке — по венам, под кожей, прожигая изнутри. Локоть. Плечо. Я пошатнулась. Ноги подкосились. Я дёрнула рукой, пытаясь унять мучительную боль, но она только усиливалась и пульсировала в такт сердцу. Что происходит?! Моя перчатка из тончайшего шёлка — подарок матери, расшитая серебряными нитями — задымилась. По краям поползли чёрные прожилки. Запахло палёным, едким. Ткань вспыхнула, рассыпалась пеплом и осела на мраморные плиты пола тёмным снегом. Я поднесла руку к лицу. И онемела. Прямо на моей коже, проступал узор. Он пульсировал, дышал, двигался — живой, горячий, обжигающий. Чешуя, мелкая и острая, обвивала запястье. Расправленные крылья с перепонками, натянутыми между тонкими костями. Длинная шея, увенчанная головой с оскаленной пастью, полной иглообразных зубов. Черный дракон. Он обвился вокруг моей руки от запястья до локтя, впился в плоть и стал её частью. Музыка оборвалась на полуслове. Наступила пронзительная тишина. Затем раздался взрыв. Сотни голосов разом всколыхнулись. По рядам прокатился шёпот — испуганный, шокированный. — Боги милосердные... — Ты видишь?! — На её руке... Я метнула взгляд в сторону Валериана. Его лицо было идеальным — высокие скулы, точёный нос, безупречная линия подбородка. Но сейчас на нём застыли ужас и растерянность, разрушая всю эту красоту. Глаза расширились. Рот приоткрылся. — Элара! — Его голос сорвался на крик. — Что это? Что с твоей рукой?! Он шагнул ко мне. Протянул руки — но остановился, замявшись в нерешительности. От моей кожи исходил жар, видимый, искажающий воздух, как над раскаленной печью. Валериан отдернул пальцы, словно обжегшись. В наступившей мёртвой тишине раздался голос. Он прокатился по высоким сводам, заставив содрогнуться каменные колонны, и на мгновение заглушил даже биение собственного сердца в ушах. Властный. Непреклонный. Тяжёлый, как надгробная плита. — Свадьбы не будет. Я обернулась. Герцог Кайар Радгар стоял в проходе между рядами. Дракон. Его не должно было здесь быть. Вообще. Отец отправил приглашение только вчера — формальность, жест вежливости. Весть о том, что древний лорд проездом в наших землях, взбудоражила весь двор. «Такую фигуру нельзя оскорбить невниманием», — сказал отец, разливая вино. Но никто — никто! — не ожидал, что дракон явится на свадьбу какой-то человечки. А он пришел. И теперь он стоял здесь, среди испуганных гостей, — живое воплощение тьмы и опасности. Высокий — выше любого мужчины в зале. Широкоплечий, одетый в чёрный камзол без единого украшения. Иссиня-чёрные волосы до плеч обрамляли лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение. Резкие скулы. Сильная челюсть. Губы, сжатые в тонкую линию. И глаза. Золотые. Не карие, не жёлтые — именно золотые, как расплавленный металл, как огонь в горне. Они смотрели на меня. Только на меня. И в них полыхало что-то древнее, хищное, неукротимое. Его лицо оставалось неподвижным, как каменная маска, но на щеке заиграл желвак. Под кожей дёрнулась мышца. Пламя в его глазах вспыхнуло ярче. Он двинулся вперед. Неторопливо. Шаг за шагом. Гости шарахались от него, как от чумного, стараясь по скорее уйти с дороги. Шелест шагов по мрамору. Дыхание — моё, его. Тишина, в которой слышно, как горят фитили свечей. Он остановился прямо передо мной. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Запах — терпкий, как дым костра, как выжженная земля, как что-то дикое и необузданное. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Бабочка под взглядом хищника. Мышь перед змеёй. Он поднял руку. Взял мою — ту, что горела клеймом. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и там, где его кожа коснулась рисунка дракона, вспыхнуло тепло. Не жгущее. Другое. Пульсирующее. Проникающее в кровь. — Моя, — произнес он тихо, почти на выдохе. — Истинная. Тишину разорвал чей-то сдавленный вздох. Собор взорвался. Сотни голосов заговорили разом, перекрикивая друг друга, смешиваясь в гуле. — Истинная?! — Но она же человек... — Это невозможно! — Кто-нибудь видел такое раньше?! — Клеймо на ее коже... Боги... Гости поворачивались друг к другу, их лица были белыми, искаженными шоком. Кто-то вскочил с места. Дамы шептались за веерами, но их глаза горели — любопытством, ужасом, жадностью к скандалу. — Что вы себе позволяете?! Голос Валериана прорезал гул. Он шагнул вперед, выпрямив плечи, вздернув подбородок. Попытался заслонить меня собой. Его лицо залила краска — гнев, оскорбление. — Элара — моя невеста! Моя! Мы здесь, чтобы соединиться перед лицом богов, и никто... Кайар сделал один шаг в его сторону. Всего один. Но воздух вокруг него дрогнул. Загустел. Потемнел, точно тень пала на весь собор. Из его горла вырвался звук — низкий, едва слышный рык, от которого по каменным плитам пола прошла дрожь. Вибрация поползла по стенам. Люстры на цепях качнулись. Свечи замерцали. Валериан замер. Его лицо побелело — так, что губы стали серыми. Глаза расширились. Он сглотнул, и его кадык дернулся. Отшатнулся на шаг. Потом еще один. Стальная рука Кайара сомкнулась на моем запястье. Сильная. Горячая. Он притянул меня к себе — рывком, без нежности, без колебаний. — Забудь, — прорычал он, глядя Валериану прямо в глаза. — Она моя. Он обвил меня рукой за талию и развернул к выходу. — Нет! — Мой крик разорвал гул голосов. — Валериан! Валериан, помоги! Я дернулась, пытаясь вырваться, но руки дракона были железными. Он поднял меня — легко, точно я ничего не весила. Прижал к груди. Под черным камзолом перекатывались твердые мышцы. Жар обжигал даже сквозь слои ткани. — Валериан! — Я царапала Кайара, колотила кулаками по широкой спине. — ВАЛЕРИАН! Сквозь шум, сквозь гул голосов я услышала сдавленный вскрик матери. Оглянулась — и увидела ее бледное лицо, руку, прижатую к губам. Отец сорвался с места, опрокинув стул. А Валериан... Валериан стоял у алтаря. Бледный. Растерянный. С опущенными руками. Он смотрел, как дракон уносит меня прочь, и не двигался. Даже не пытался двинуться. — ВАЛЕРИАН! Мой крик сорвался в отчаянье. Дверь собора распахнулась. Хлынул дневной свет, слепящий после полутьмы. Холодный осенний воздух ударил в лицо, принес с собой запах мокрой земли и увядающих листьев. И последнее, что я увидела перед тем, как меня вынесли за порог — лицо Валериана, обрамленное сиянием витражей. Он стоял. Просто стоял. И смотрел мне вслед. 2 — Ненавижу! Серебряный поднос с обедом полетел в стену. Фарфоровая тарелка раскололась на сотни осколков. Суп размазался по гобелену, пачкая вышитых золотом лошадей. Серебряная вилка звякнула о каменный пол, прокатилась, замерла. — Ненавижу! НЕНАВИЖУ! Я схватила подушку с кровати и швырнула в окно. Она ударилась в стекло — бесполезно, глупо. Стекло даже не дрогнуло. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Не для него. Дверь открылась без стука. Без предупреждения. Просто распахнулась — и на пороге стоял он. Кайар. Он заполнял дверной проем целиком, перекрывая свет из коридора, отбрасывая длинную тень на пол комнаты. Иссиня-черные волосы растрепались, падали на лоб, к скулам. Рубашка расстегнута у горла, обнажая смуглую кожу и начало шрама — старого, глубокого, тянущегося к груди. Он окинул взглядом комнату. Медленно. Осколки на полу. Суп на стене. Перевернутый стул. Разбросанные подушки. Его лицо не дрогнуло. Только глаза — золотые, горящие — вспыхнули опасными искрами. — Я смотрю, ты освоилась, — произнес он ровно. Его спокойствие взбесило меня сильнее любых криков. — Немедленно верни меня к отцу! Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Подбородок вздернула вверх. Смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя каждый инстинкт кричал — беги, прячься, не смотри хищнику в глаза. — Я уже договорился с твоим отцом. Он вошел в комнату. Один шаг. Второй. Его сапоги шуршали по осколкам фарфора, дробя их в пыль. Запах — терпкий, дымный — заполнил пространство. — Свадьба состоится. Со мной. — Это решено и отмене не подлежит. — Ты не можешь решать за меня! Я схватила со столика серебряный кубок — массивный, тяжелый, с гравировкой. Метнула в него со всей силой. Кубок просвистел в воздухе. Он поймал его одной рукой. Легко. Даже не взглянув. Пальцы сомкнулись на серебре — и кубок замер в воздухе, в сантиметре от его лица. — У меня есть жених! — Мой голос сорвался на крик. — Я люблю другого! — Ты будешь моей. Он поставил кубок на стол. Тихо. Аккуратно. Но в этом жесте была такая окончательность, что по спине пробежал холодок. — И будешь любить меня. — Он посмотрел на меня. Прямо. В упор. Его глаза горели. — Твоя слабая человеческая кровь пока глушит зов. Она не дает тебе почувствовать правду. Он двинулся на меня. Неторопливо. Шаг за шагом. С ленивой грацией большой кошки, загоняющей добычу в угол. Каждое движение — выверенное, экономное, полное сдерживаемой силы. Сердце заколотилось где-то в горле. Дыхание участилось. Я отступала — спиной вперед, не отрывая от него взгляда. Шаг. Еще один. Рукой нащупала стену. Тупик. Он медленно поднял руку. Я зажмурилась и дернулась в сторону, ожидая боли. Но его пальцы замерли в миллиметре от моей щеки. Не коснулись. Просто зависли в воздухе, излучая покалывающее тепло. Он глубоко вдохнул. С хрипом. С усилием. Наклонил голову, приблизив лицо к моим волосам, и втянул воздух, кадык дёрнулся, пальцы сжались в кулак. — Это ненадолго. Его голос стал другим. Более низким. Более глубоким. Хриплым. Он превратился в сдерживаемый рык, который вибрировал в груди и заставлял воздух между нами дрожать. По моей коже побежали мурашки. Волоски на руках встали дыбом. — После нашей первой ночи магия всё исправит. И тогда ты всё почувствуешь. Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло мою щеку. — Почувствуешь всё то, что сводит меня с ума с того самого мгновения, как я тебя увидел. Я смотрела в его глаза — золотые, горящие, полные чего-то древнего и неутолимого. Бессильная ярость сжимала горло, душила, не давала вдохнуть. — Никогда! — Я плюнула ему в лицо. — Слышишь?! НИКОГДА! Он даже не дрогнул. Только уголок губ дернулся в кривой хищной усмешке. Он поднял руку и медленно, демонстративно вытер щеку. Посмотрел на пальцы. Потом снова на меня. — У тебя нет выбора, Элара. Развернулся и пошёл к двери. Остановился на пороге. Обернулся. — А теперь приведи себя в порядок. Сегодня к нам приедут твои родители. Дверь закрылась. Тишина. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я стояла, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышала. Грудь вздымалась. Руки дрожали — от ярости, от страха, от бессилия. Постепенно дыхание выровнялось. Дрожь унялась. Родители. Он позволит мне увидеться с родителями. Шанс. Это шанс. Единственный. Я убегу. Уговорю отца. Упаду на колени перед матерью. Заставлю их помочь мне. Мы найдём способ. Должны найти. Я оттолкнулась от стены и медленно пошла к огромному зеркалу в позолоченной раме. Оно стояло у противоположной стены — высокое, почти во всю высоту комнаты, в резной раме с ангелами и виноградными лозами. Посмотрела на своё отражение. И не узнала себя. Огненно-рыжие волосы растрепались, выбились из сложной причёски и спутанными прядями падали на плечи. Щёки пылали — два ярких пятна на бледном лице. Губы сжались в тонкую линию. А глаза... В них горело столько отчаяния, столько ненависти, что я сама себя испугалась. Моё роскошное свадебное платье — белоснежное, расшитое жемчугом — было безнадежно испорчено. Подол испачкан. Корсаж перекошен. Рукав порвался, когда я пыталась вырваться. Комната за моей спиной выглядела как поле боя. Осколки. Пятна. Перевернутая мебель. Хаос. Приведи себя в порядок. Да. Я приведу себя в порядок. Переоденусь. Улыбнусь, если придётся. Сыграю любую роль. Буду покорной. Смиренной. Всё — ради Валериана. Он любит меня. Я знаю это. Я видела это в его глазах. Слышала в его голосе. Он не оставит меня в беде. Не может. Он уже ищет способ спасти меня — поднимает на уши стражу, собирает союзников, договаривается с отцом. Он придет за мной. Обязательно придет. Я выберусь отсюда. И мы будем вместе. 3 Я стиснула зубы и развернулась к двери. — Эй! — крикнула я в пустоту коридора. — Есть здесь кто-нибудь?! Тишина. Затем — тихий шорох шагов. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась девушка. Молодая, не старше двадцати. Светлые волосы убраны под белый чепец. Серое платье служанки. Она вошла, опустив глаза, и присела в реверансе. — Миледи, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Я Марта. Его светлость приказал мне помочь вам. Я окинула её взглядом. Она не смотрела на меня. Пальцы нервно теребили край фартука. Испуганная. Очень напуганная. — Мне нужна ванна, — отчеканила я. — Приготовьте. — Да, миледи. Сейчас. Она метнулась к двери слева от кровати — я даже не заметила её раньше — и распахнула её. За дверью оказалась небольшая комната. Ванная. Стены, выложенные белой плиткой. Высокое узкое окно. И большая медная ванна на изогнутых ножках, уже наполненная водой. Она взяла кувшин с широкого стола у стены и вылила в ванну горячую воду из большого котла, стоявшего на жаровне в углу. Пар поднялся густым облаком. Затем она начала добавлять что-то из бутылочек, стоявших на полке. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть их. Десятки маленьких флаконов — прозрачных, зелёных, синих, янтарных. Некоторые с резными пробками, другие запечатаны воском. На каждом — надпись на незнакомом языке. Марта открыла один флакон, и комнату наполнил аромат розы — густой, пьянящий, почти осязаемый. Затем она открыла другой флакон, и к розе добавилась ваниль, сладкая и тёплая. Третий флакон источал свежий и бодрящий аромат цитрусовых. — Жасмин, миледи? — Марта подняла на меня взгляд, держа в руках изящную бутылочку цвета морской волны. — Его светлость велел, чтобы... — Мне всё равно, — перебила я. — Делай что хочешь. Она кивнула и добавила несколько капель. По комнате разлился нежный, обволакивающий аромат жасмина. Она взяла ещё один флакон, поменьше остальных, почти чёрный, и капнула совсем немного. Запах изменился. Стал глубже. Терпче. К цветочной сладости примешалось что-то дымное, древесное — сандал, кедр. — Готово, миледи. Я стянула с себя платье — моё свадебное платье, которое должно было стать началом новой жизни. Оно упало на пол грязной, мятой тряпкой. Я переступила через него и вошла в ванную. Горячая вода обожгла кожу. Я зашипела, но заставила себя опуститься. Вода поднялась до подбородка. Тепло окутало меня, проникло в мышцы, разлилось по телу. Я закрыла глаза и позволила себе выдохнуть. Марта бесшумно опустилась рядом на колени. В руках у неё была мягкая губка и кусок мыла — не обычного, а почти прозрачного, цвета мёда, пахнущего миндалем и молоком. — Позвольте, миледи, — прошептала она. Я не стала возражать. Она мыла мне волосы осторожно, бережно, словно боялась причинить боль. Втирала в пряди что-то ароматное из маленького глиняного горшочка — густое, кремообразное, пахнущее персиками и какими-то цветами. Мягко массировала кожу головы круговыми движениями. Успокаивающе. Почти приятно. Когда она закончила, я вышла из ванны. Марта завернула меня в большое полотенце — мягкое, пахнущее солнцем и травами. Затем она проводила меня обратно в комнату и усадила в кресло у окна. Гребень медленно и осторожно скользил по моим волосам, распутывая узлы. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в красные и золотые тона. — Платье, миледи, — тихо произнесла Марта. Я обернулась. На кровати лежало не одно, а целых три платья. Все роскошные. Все яркие. Одно — изумрудно-зелёное, из тяжёлого бархата, расшитое золотыми нитями по корсажу. Второе — насыщенного рубинового цвета, с широкими рукавами и вышивкой жемчугом. Третье — цвета спелой сливы, почти фиолетовое, с высоким воротником и кружевами на манжетах. Видимо принесли, пока я принимала ванну. Все дорогие. Все красивые. Всё не то. — Нет, — сказала я. — Принеси что-нибудь тёмное. Простое. — Я сглотнула. — Траурное, если есть. Марта побледнела. — Миледи, я... я не могу. Его светлость дал указание... — её голос дрожал. — Я не буду, — отрезала я. — Миледи, пожалуйста! — В её глазах блеснули слёзы. — Экономка накажет меня! Она... она строгая. Очень строгая. Если вы не наденете то, что велел его светлость, она решит, что я плохо служу, и... Она замолчала, прикусив губу. Руки её дрожали. Я посмотрела на неё. На её испуганное лицо. На дрожащие пальцы, теребящие край фартука. Она боялась. Не меня. Той женщины. Экономки. Я сжала зубы. — Зелёное, — выдавила я. — Давай зелёное. На её лице отразилось облегчение. — Спасибо, миледи. Спасибо! Она помогла мне надеть платье. Изумрудный бархат был тяжёлым, дорогим и мягким на ощупь. Золотая вышивка переливалась при каждом движении. Марта затянула шнуровку на спине и застегнула крошечные пуговицы на запястьях. Затем она заплела мои волосы в косу и уложила её вокруг головы короной, закрепив шпильками с маленькими изумрудами на концах. Я снова посмотрела в зеркало. Другая девушка смотрела на меня в ответ. В роскошном платье. С идеальной причёской. Красивая. Но холодная. Я ждала. Она сидела в кресле у окна и смотрела, как удлиняются тени. Как солнце касается края земли и медленно уходит за горизонт. Небо темнело — из золотого оно становилось багровым, потом фиолетовым, а затем чёрным. Я ждала. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Руки лежали на коленях, сложенные в спокойном жесте. Я всё отрепетировала в голове. Что скажу. Как посмотрю. Куда упаду на колени. Они мне помогут. Они должны. Шаги за дверью. Тяжёлые, уверенные — отцовские. И лёгкие, быстрые — материнские. Я вскочила с кресла. Дверь распахнулась. И они вошли. Мать — в дорожном платье из тёмно-зелёного шёлка, со шляпкой, которую она наспех сняла и зажала в руке. Лицо бледное, глаза красные. Отец — в чёрном камзоле, с тростью в руке, с каменным лицом. Я сорвалась с места. — Мама! Я бросилась к ней, упала на колени и обняла её за талию. Я уткнулась лицом в складки её платья. От него пахло домом — розовой водой, которой она всегда пользовалась, и лавандой из саше в её комоде. Из глаз хлынули слёзы — горячие, жгучие, неудержимые. — Мама, пожалуйста, — задыхаясь от рыданий, проговорила я. — Пожалуйста, забери меня отсюда! Я не хочу! Я не могу! Пожалуйста! Её руки легли мне на голову. Погладили волосы. Дрожащие, холодные. — Элара, — прошептала она, и в её голосе прозвучала боль. — Элара, милая... Я подняла голову и посмотрела на отца. — Папа! — Я протянула к нему руки. — Папа, я не хочу выходить за него замуж! Я люблю Валериана! Ты же знаешь! Ты согласился! Ты благословил нас! Отец стоял неподвижно. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах... в глазах была боль. Глубокая. Тёмная. Такая, что хотелось отвернуться. — Элара, — произнёс он усталым голосом. Старо. — Встань. — Нет! — Я вцепилась в мамину юбку. — Нет, я не встану, пока вы не пообещаете! Пока не скажете, что заберёте меня! — Встань, — повторил он более твёрдо. Мать осторожно высвободилась из моих объятий и отступила на шаг. Я осталась стоять на коленях, глядя на отца снизу вверх. Он шагнул ближе. Опустился передо мной на одно колено, опираясь на трость. Его лицо оказалось на уровне моего. Серые усталые глаза смотрели прямо на меня. — Ты должна принять это, Элара, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Ты должна достойно принять то, что тебе выпало. Я замерла. — Что? — Стать женой дракона. Он слегка наклонил голову. Морщины вокруг глаз стали глубже. — Это дар. Редкий. Древний. Метка появилась на твоей руке не просто так. Ты — его Истинная. Это связь, которая возникает раз в столетие. Я не могу... — он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я не могу идти против воли богов. — Богов?! — Я вскочила на ноги. — Каких богов?! Я этого не просила! Я не хотела! У меня был жених! У меня была жизнь! — У тебя будет другая жизнь, — отец тоже поднялся. — Более важная. Герцог Радгар — один из древних лордов. Союз с ним... — К чёрту союз! — закричала я. — Мне плевать на союз! Я люблю Валериана! Тишина. Отец стоял прямо, опираясь на трость. Он долго смотрел на меня. Тяжело. Потом медленно покачал головой. — Ты полюбишь и герцога Радгара, — произнёс он. — Со временем. Когда пробудится магия. Когда твоя человеческая кровь перестанет сопротивляться. — Нет! — Я шагнула к нему. — Никогда! Я... — Элара, — его голос стал жёстким. Решительным. — Это решено. Свадьба состоится через неделю. Ты выйдешь замуж за герцога Радгара. Ты станешь его женой. И ты примешь это с достоинством, как подобает герцогине. Он развернулся к двери. — Папа! — Я бросилась за ним и схватила его за рукав. — Папа, пожалуйста! Он остановился. Не обернулся. Просто замер, глядя прямо перед собой. — Увидимся за ужином, — глухо произнёс он. — А пока мне нужно поговорить с лордом Радгаром. Он высвободил свой рукав из моих пальцев. Мягко, но решительно. И вышел, закрыв за собой дверь. Я стояла посреди комнаты. Одна. Мать осталась, но отвернулась к окну, прижав платок к глазам. Её плечи вздрагивали. — Мама, — прошептала я. — Мама, ну пожалуйста... Она обернулась. Её лицо было мокрым от слёз. Глаза покраснели и опухли. Она шагнула ко мне, обняла и прижала к себе. — Прости, — прошептала она мне в волосы. — Прости, милая. Прости. И заплакала ещё сильнее. Я стояла в её объятиях и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Медленно. Болезненно. Окончательно. Они не помогут. Где же ты Валериан, ты мне так нужен сейчас.. 4 Мама больше не плакала. Ее руки, холодные, как лед, взяли мои. — Элара. Послушай меня. Я молчала, глядя на гобелен на стене. — Это честь, — голос ее был тихим, но твердым, как сталь. — Стать истинной парой древнего лорда. Ты не представляешь, какой силой и властью будешь обладать. Наш род еще никогда не поднимался так высоко. Она сжала мои пальцы. — Ты думаешь, я любила твоего отца, когда шла под венец? Наш брак был союзом. Я видела его дважды до свадьбы. И ненавидела его. Но я исполнила свой долг. А потом… потом пришло уважение. Привязанность. И любовь, Элара. Настоящая, глубокая любовь. Так будет и у тебя. Ты должна принять свою судьбу. С достоинством. Ее слова ударили наотмашь. — А как же Валериан? — прошептала я, и голос сорвался. — Мама, мы любим друг друга. Ты не можешь… — Любовь? — она резко отдернула руки, словно обжегшись. Взгляд стал жестким, холодным. — Перестань говорить глупости, Элара. Твой Валериан — завсегдатай игорных домов. Он просаживает последние крохи своего состояния, и об этом знает весь двор! Думаешь, ему нужна твоя любовь? Ему нужны твои деньги, чтобы покрыть долги! — Это неправда! — выкрикнула я. — Он любит меня! — Отец пошел у тебя на поводу, потому что не мог видеть твоих слез, — отрезала она. — Он благословил этот брак, но он никогда не считал графа тебе парой. А теперь боги сами все решили. Прими это. Внутри было пусто и холодно. Тихо стукнули в дверь. Мама вздрогнула. Вошла Марта и поклонилась. — Госпожа, его светлость герцог и лорд Радгар ожидают вас к ужину. Мама обернулась. Подбородок вздернут, а во взгляде — боль и твердая решимость. Она сделала свой выбор. Я осталась одна. Я медленно встала. — Мы идем. Голос прозвучал глухо, будто чужой. Я прошла мимо матери, не коснувшись ее. Она пошла за мной, как тень. Обеденный зал сиял. Десятки светящихся сфер под потолком заливали его ярким, холодным светом. Золото на стенах и хрусталь на столе резали глаза. В воздухе пахло жареным мясом, травами. Огромный камин пылал, но его жар не грел. Мой отец и Кайар уже сидели за столом. Они разговаривали, и их голоса, спокойные и ровные, отдавались от высоких потолков. — …и барон Ренли снова требует пересмотра границ лесных угодий, — говорил отец, вертя в пальцах ножку кубка. — Его наглость не знает пределов. — Наглость барона — прямое следствие слабости короля, — ровно ответил Кайар. — Если монарх не может удержать в узде своих вассалов, это сделают его соседи. Я уже отправил своих людей укрепить спорный участок. Они замолчали, когда мы подошли. Оба встали. Отец отодвинул стул для матери, Кайар — для меня. Жест был безупречен. Мы сели. Слуги беззвучно наполнили тарелки. Разговор возобновился, словно нас и не было. Они обсуждали новые пошлины на шелк, строительство моста через реку, интриги при королевском дворе. Они говорили как равные. Как два хищника, обсуждающие свои охотничьи угодья. — Я слышала, принцесса Изольда помолвлена с наследником Южного трона? — вдруг спросила мать. Голос ее был напряжен, но она отчаянно пыталась поддержать светскую беседу. — Помолвлена, — кивнул Кайар, не сводя с меня глаз. — Хорошая партия для королевства. И плохая для принцессы. Ее будущий муж предпочитает конюхов фрейлинам. Мать ахнула. Отец нахмурился. А я… я просто резала кусок утки на своей тарелке. Снова и снова. Я была такой же принцессой Изольдой. Моего мнения никто не спрашивал. Когда унесли десерт, отец откашлялся. Его рука дрогнула, когда он взял кубок. — Сегодня великий день, — начал он, и голос скрипнул. — Боги порой посылают нам испытания, которые оборачиваются даром… Взгляд зацепился за кубок в его руке. — …Мы с лордом Радгаром все обсудили, — донеслось до меня. — Ваша свадьба состоится через неделю. Приборы легли на тарелку. Крест-на-крест. Я посмотрела отца — тот тут же отвел глаза. Посмотрела на Кайара. Он смотрел прямо. Ждал. Моей реакции видимо. Крика не было. Молча встала. Отодвинула стул. Пошла к выходу. Шаги гулко отдавались от мраморных плит. Неделя. Всего неделя. Паника ледяной змеей поползла по венам. Валериан! Успеет ли он? Боги, как ему сообщить, как передать весточку? Он должен узнать! Он должен пойти к королю с жалобой, ведь мы любим друг друга! Он не оставит меня. Он спасет. Он должен успеть. 5 Тяжелые дубовые двери обеденного зала захлопнулись за спиной. Голоса мужчин оборвались на полуслове. Чужое внимание давило на плечи. Кайар смотрел мне в спину. Я не видела этого, но ощущала каждой клеткой тела. Казалось, плотный шелк платья сейчас затлеет под его немигающим взором. А они там, за столом, продолжали спокойно кроить мою жизнь на куски. Каблуки ударили по гладкому мрамору. Раз. Другой. Третий. Быстрее. Еще быстрее. Марта выросла рядом бесшумной тенью. Белый чепец, опущенные глаза, глухое молчание. Она заскользила следом, конвоируя меня обратно в клетку. Вдоль стен каменной галереи замерли стражи в темной форме. Отводящая глаза магия размывала их силуэты и сливала с кладкой, но от чужого присутствия становилось не по себе. Коридор к моим покоям оказался совершенно пуст. Ни единой фигуры у двери. Кайар был настолько уверен в своей власти, что даже не счел нужным поставить охрану у моего порога. Зачем? Куда я денусь? Марта распахнула створку и бесцветно пожелала доброй ночи куда-то в пустоту. Щелкнул замок. Остатки выдержки покинули меня, и я осела спиной по гладким обоям прямо на жесткий ковер, не дотянув до кровати. Изумрудный бархат платья стянул ребра тугими складками. Перехватило дыхание. Перед глазами стояло отцовское лицо. Он изучал узоры на скатерти. Внимательно, сосредоточенно. Ни разу не поднял глаз, пока чужой мужчина распоряжался его дочерью. Ни слова протеста. Ни единой попытки. Слезы высохли где-то по дороге сюда. Осталась только горячая, колючая злость, царапающая горло изнутри. Я рывком поднялась на ноги. Комната скалилась идеальным порядком. Слуги вычистили каждый след моего бунта. Они вымели осколки, оттерли пятно с гобелена и взбили подушки. Аккуратненько прибрали за капризным ребенком и расставили вещи по местам. Пальцы сомкнулись на горлышке фарфоровой вазы с каминной полки. Я размахнулась и швырнула ее в стену. Белые осколки брызнули по ковру с хрустом. Следом полетела тяжелая шкатулка, и самоцветы сверкающей россыпью ударили о каменный пол. Я вцепилась обеими руками в портьеру и рванула на себя. Старый дубовый карниз не выдержал. Он рухнул с оглушительным скрежетом, поднял облако пыли и накрыл меня шелком с головой. Я выбралась из складок и замерла посреди хаоса. Воздуха отчаянно не хватало. Легче не стало. Из камина раздался громкий чих. Я крутанулась на месте, путаясь в подоле. Пальцы вслепую нашарили на столе увесистый медный подсвечник. Руки внезапно ослабели от дурного предчувствия. Из черной золы вывалился серый комок. Он шлепнулся на мраморные плиты и хорошенько встряхнулся, разбрасывая сажу во все стороны, а затем громко и обиженно чихнул. Существо расправило маленькие перепончатые крылья, почесало острую мордочку лапкой, уселось на задние лапы и уставилось на меня снизу вверх огромными глазами цвета бирюзы. Оно было размером с крупного кота. Серая всклокоченная шерсть, кожистые крылья, хвост с кисточкой на конце и пасть, полная мелких игольчатых зубов. Незваный гость разглядывал меня без малейшего страха, демонстрируя лишь нахальное, оценивающее любопытство. — И чем тебе карниз помешал? — проворчало оно хрипловатым насмешливым голоском. — Дубовый был. Красиво висел. Я попятилась, пока не уперлась спиной в дверцу шкафа. Дыхание перехватило. — Ты кто такой?! — Дух, — ответило существо. — Живу в камине. Тут обычно никого не селят, скука смертная. — Оно мотнуло мордочкой в сторону подсвечника. — Поставь, руки отвалятся. — Не подходи! — Да и не думал даже, — фыркнул дух. И вдруг осекся. Голова дернулась набок. Бирюзовые глаза сузились в щелки. — Стоп. Ты меня видишь? — Вижу. Серый, пыльный, с крыльями. — Ты не понимаешь. — Он приподнялся на задних лапах. Хвост застыл. — Люди меня не видят. Никогда. Максимум чувствуют сквозняк и зябко передергивают плечами. А ты стоишь и разговариваешь со мной. Он сделал маленький осторожный шаг в мою сторону и потянул носом воздух. Потом резко замер. Шерсть на загривке встала дыбом разом, от затылка до самого кончика хвоста. Зрачки расширились, поглотив бирюзу. — Драконом пахнет, — выдохнул он. Тихо. Совсем другим голосом. — Что? — Озон. Горький пепел. Соль. — Дух попятился на шаг, не сводя с меня круглых глаз. — Это не твой запах. Это его. Драконий. — Взгляд метнулся к моему запястью. — Метка? Руку прострелило жгучей болью. Я инстинктивно и совершенно не раздумывая спрятала ладонь за спину. Не хотела прикасаться. Не хотела даже смотреть. — Ты его невеста? — Нет, — отрезала я. Голос прозвучал жестче, чем я рассчитывала. — Метка говорит другое. — Мне плевать, что говорит метка. Я ненавижу его. — Понятно. — Дух ничуть не обиделся. Принял к сведению, и все. — Значит, притащили не спросив. И ты крушишь мебель от бессилия? Я посмотрела на груду шелка и дубовых обломков у стены. В горле застрял странный звук, похожий одновременно на смех и рыдание. — Что-то вроде того. Дух деловито обошел меня по кругу, цокая когтями по паркету. Он старательно принюхивался возле моих щиколоток, у края подола и возле рук. В какой-то момент зверек оперся передними лапами мне на ногу, чтобы дотянуться до рукава. Я вздрогнула от неожиданности. Существо оказалось тяжелым и совершенно осязаемым. — Постой, — я подозрительно уставилась на него. — Как же ты дух, если ты такой плотный? Прямо как живой. — Я дух высокого ранга, — он гордо выпятил мохнатую грудь. — Материализованный, ну точнее иногда могу, если сильно постараться. А материальному телу, между прочим, нужно что-то кушать. Он отстранился, сел на паркет и уверенно подытожил свои наблюдения: — Вот оно что. Аура человеческая, травами не пахнет, ведьминской метки нет. Зато драконом от тебя несет за версту. Его магия уже в твоей крови. Меняет тебя — зрение, инстинкты, все. Поэтому ты и видишь меня. Обычные люди не способны. Тошнота подступила к горлу тугой волной. Жар обжег все тело изнутри. Я переступила с ноги на ногу. Руки совершенно не слушались, а колени предательски пружинили от ощущения качнувшегося пола. — Я не хочу меняться под этого высокомерного индюка! — Никто не спрашивал, — философски отозвался дух. И тут же без единой паузы вернулся к насущному: — Так вот, насчет покушать. У тебя вон там на подносе как раз орехи засахаренные лежат. Я на них уже несколько часов смотрю. А они под стеклянной крышкой. Крышка тяжелая, я такую сам не подниму. Поможешь? Я уставилась на него. Секунду назад он объяснял мне про чужую магию в крови, а теперь клянчит орехи. — Ты голодный? — Всегда, — с достоинством ответил дух. — Это мое основное состояние. — И ты мне это сейчас на жалость давишь? — Намекаю. Тонко и деликатно. Пауза. Я подошла к столику. Подняла тяжелую стеклянную крышку, взяла с подноса засахаренный орех и протянула ему. Дух уставился на него. На меня. Снова на орех. Осторожно подцепил двумя лапками, поднес к пасти и с громким хрустом раскусил. Глаза закатились. Хвост завилял сам по себе. По мордочке расплылось блаженство. — Это, — выдохнул он торжественно, — лучшее, что случилось со мной за сегодняшний день. Я скептически приподняла бровь. — А ничего, что ты со мной познакомился, разве орех может быть лучше меня? — Ну, ты на почетном втором месте, — беспечно отозвался дух. — Поверь мне, это просто невероятный орех! Сама попробуй, это правда очень вкусно. Он требовательно протянул пустую лапку. — Еще? Я дала второй. Он схрустел его с таким видом, будто ему вручили орден. — Как тебя зовут? — Понятия не имею. — Беспечный взмах хвостом. — Память дырявая. Знаю, что я дух. Что живу в этом замке давно. Что умею ходить сквозь стены и слышать чужие разговоры. Остальное — туман. — Буду звать тебя Шурш. — Это еще почему? — Шуршишь. Он прислушался к собственным шагам. Когти по паркету. Шерсть по камню. Действительно шуршит. — Звучит значительно, — решил он. Затем зверек деловито подобрался: — Давай дружить! Ты меня иногда кормишь, а я тебе компанию составлю. Все веселее в драконьем замке. Будем ему козни строить. Я, если что, и подслушивать отлично умею. Его бирюзовые глаза выразительно скосились на поднос. — Ты, главное, корми. — Ты предлагаешь союз. — Взаимовыгодный, — подтвердил Шурш серьезным тоном. — Я помогаю тебе выжить в замке дракона. Ты не сдаешь меня Кайару — он помешан на чистоте, увидит какую-то тварь в камине, развеет к демонам — и кормишь чем-нибудь вкусным. — Подслушивать — это серьезно? — Абсолютно. Я знаю все каминные трубы, слышимость там идеальная. Да и тайные ходы тоже знаю. Есть один, ведет прямо за внешнюю стену. — Шурш помолчал. — Правда, под стеной — пропасть метров двести. Но это уже детали. Нервный смешок вырвался из груди. Первый за весь этот бесконечный, чудовищный день. Тонкий, хриплый, но совершенно настоящий. — Договорились, Шурш. — Вот и славно. — Он потерся шерстяным боком о ножку стула. — Ты мне сразу понравилась. Мебель крушишь, дракона ненавидишь, меня кормишь. Правильный человек. И в следующую секунду Шурш замер как вкопанный. Лапа застыла в воздухе. Хвост перестал вилять. Шерсть на загривке поднялась медленной волной от затылка к хвосту, обнажая позвонок за позвонком. Бирюзовые глаза остекленели. Воздух в комнате переменился. Сладость орехов выдавило чем-то едким и горьким. Пахло озоном, полынью и горелой землей. Метку на запястье пронзило невыносимой болью. Я прижала руку к животу, сдерживая вскрик. — Сливаемся с тенью, — беззвучно, одними губами выдохнул Шурш. В следующее мгновение он растворился в темноте за камином. В коридоре раздались шаги. Глухие. Неторопливые. И пугающе тяжелые. Мраморные плиты отзывались дрожью прямо через подошвы туфель. Шаг. Еще один. Еще. Звуки оборвались у самого порога. Полоска света под дверью погасла, перекрытая сплошной непроницаемой тенью. Я задержала дыхание. Бронзовая ручка медленно поползла вниз. Жуткий металлический скрип заставил меня сжаться. 6 Дверь распахнулась без стука. Кайар заполнил проём целиком. Широкие плечи заслонили свет из коридора. Иссиня-чёрные волосы упали на лоб. Рубашка расстёгнута у горла, оголяя тёмную кожу и начало старого глубокого шрама, уходящего к груди. Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Кайар окинул комнату взглядом. Неторопливо. Осколки вазы. Обрушенная портьера. Россыпь самоцветов по ковру. Его лицо не изменилось. Вообще. Он просто разглядывал разгром с таким спокойствием, что меня передёрнуло сильнее, чем от любого крика. Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Воздух звякнул. Осколки фарфора взмыли с ковра, закружились и с хрустом срослись обратно в вазу. Портьера метнулась вверх, хлопнула тканью и легла на карниз. Камни проворными ручейками скользнули по полу и юркнули в шкатулку. Крышка захлопнулась сама. Секунда, и комната стояла в идеальном порядке. Я крушила, ломала и швыряла полчаса. Он починил всё щелчком. — Твои родители покинули замок, — произнёс Кайар ровно. Смотрел на меня не мигая. — Вернутся в день церемонии. Сердце ухнуло куда-то вниз. Они уехали. Просто сели в карету и уехали, оставив меня здесь. С ним. Наедине. Я стиснула зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Они даже не попрощались? Кайар чуть наклонил голову. На мгновение, короткое и почти неуловимое, его челюсть напряглась. Будто он хотел сказать что-то, но передумал. Потом ровно произнёс: — Твоя мать почувствовала себя нехорошо. Отец спешно увёз её домой. Значит, мама всё-таки переживала. Эта деталь, брошенная им вскользь, ударила больнее всех слов за сегодняшний вечер. Переживала, но уехала. Любила, но оставила. — Завтра привезут твои вещи из отцовского дома, — продолжил Кайар тем же ровным тоном, будто зачитывал хозяйственный список. — Что понадобится сверх, скажи Марте. Ты не пленница, Элара. Ты хозяйка этого замка. — Хозяйка, которую заперли на ключ. — Хозяйка, которая разнесла комнату. — Уголок его рта дрогнул. Едва заметно. — Это временная мера. Он стоял в нескольких шагах от меня, и расстояние казалось одновременно слишком большим и невыносимо маленьким. Золотые глаза не отпускали. В них горело что-то голодное, терпеливое. — Я ждал тебя сто восемнадцать лет, — сказал он тихо. Слова дошли не сразу. Я переспросила, хотя прекрасно расслышала. — Что? — Сто восемнадцать лет. Магия знала, что ты будешь в моей жизни. Вела меня к тебе. Он произнёс это без пафоса, без надрыва. Просто факт. Вода мокрая. Камень твёрдый. Я ждал тебя больше века. Но я заметила, как его пальцы чуть дрогнули у бедра. Длинные, сильные. Быстро сжались и разжались. Он контролировал себя, но не до конца. — Значит, виновата магия, — горечь полилась сама, я не могла её остановить. — Не ты. Ты просто пришёл и забрал меня с собственной свадьбы, потому что так решила магия. Молчание. — Да, — ответил он. И всё. Больше ничего. И снова эта дрожь в пальцах. Он опустил руку чуть ниже и убрал её за спину. Прятал. Чтобы я не увидела. Я засмеялась. Сухо, хрипло. Смеяться было не над чем. — Уходи. Кайар не двинулся. Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Долгих, тянущихся. Потом медленно вдохнул через нос. Глубоко. С усилием. Грудь поднялась и опустилась. Он дышал так, будто воздух в этой комнате обжигал ему лёгкие. И развернулся уйти. — Кайар. Я сама не знала, зачем окликнула. Он остановился. Не обернулся. — Валериан придёт за мной. Пауза. Долгая. Тяжёлая. Его спина была прямой, как стальной клинок. Но я видела, хотя он стоял ко мне затылком, как напряглась шея. Как натянулись сухожилия над воротником рубашки. — Пусть попробует, — сказал он тихо. Не угроза. Не насмешка. Просто уверенность. Спокойная и нечеловеческая. Он молчал. Я молчала. Между нами повисло что-то тяжёлое, густое, звенящее. Воздух загустел, стал вязким. Каждый вдох давался с усилием. И тогда меня повело. Словно голова закружилась. Я подалась к нему всем телом. Шагнула вперёд, прежде чем успела подумать. Он развернулся навстречу. Меня дико, до судороги потянуло к нему. Сократить расстояние, прижаться, вдохнуть его запах. Я отдёрнулась так резко, что ударилась локтем о столик. Боль прошила руку до плеча и вышибла магическую дурь из головы. Локоть горел огнём. Вот это я понимаю, нормальная честная боль, а не колдовской морок. Что это было?! Какого Гхарта я шагнула к нему?! К этому высокомерному чудовищу, который сломал мою жизнь? Который утащил меня со свадьбы на глазах у сотни гостей? Метка на запястье горела, пульсируя в чужом ритме. Тяжёлом, неторопливом. Ритме его сердца. Он это делает специально. Давит своей драконьей аурой. Ломает мою волю, подчиняет инстинкты, хочет превратить в безвольную тряпку ещё до свадьбы. Я впилась ногтями в ладони и вцепилась в единственное, что могло удержать меня на месте. Валериан. Тёплые руки. Его смех в яблоневом саду. Запрокинутая голова, прищуренные от солнца глаза. Запах спелых яблок и нагретой травы. Я люблю его. Слышишь? Я принадлежу ему. Только ему. Я цеплялась за эти образы, выстраивая из них стену, кирпич за кирпичом, между собой и чужой магией. Кайар дёрнулся. Резко, коротко. Будто его ударили. Плечи окаменели. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. На скуле бешено забилась жилка. Он смотрел на меня, и я видела, как что-то в нём ломается. Золото глаз потемнело, зрачки расширились, поглощая радужку. Его горло дёрнулось. Он сглотнул тяжело, с усилием. И отвернулся. — Спокойной ночи, Элара, — произнес он. Развернулся и вышел. Не торопясь. Спокойным ровным шагом. Но я заметила: правая рука сжата так, что побелели не только костяшки, но и запястье. Дверь захлопнулась. В замке лязгнул ключ. А секундой позже по ту сторону раздался тяжёлый глухой удар. Кулак о дубовую створку. Дерево мелко задрожало. Тишина. Потом шаги. Удаляющиеся. Тяжёлые. Пол подрагивал. Из камина высунулся мокрый нос. Шурш выбрался на ковёр, стряхнул сажу с крыльев и дёрнул ушами, прислушиваясь. — Стены в коридоре целы? — сипло прошептал он, косясь на дверь. Я добрела до кресла и рухнула в него. Пальцы вцепились в подлокотники. Не отодрать. — Шурш, он залез мне в голову. — Слова выходили рваными кусками, между вдохами. — Давит магией. Ломает волю. Заставляет меня тянуться к нему. Дух запрыгнул на подлокотник, уселся и заглянул мне в лицо. Без обычной ухмылки. Серьёзно. — Глупая. Ему это не зачем. — Что? — То, что с тобой сейчас было, это не он. Это Истинность. Драконья магия сама по себе. Она признала в тебе пару и перестраивает твою кровь. Вскрывает чувства, настраивает на него. Это двусторонняя связь. Я уставилась на Шурша. До меня начало доходить. — Двусторонняя? — Ты чувствуешь его эмоции и желания, ну а он чувствует твои . — Шурш мрачно кивнул. — Твою злость. Панику. Отвращение. Ты лупишь по нему всем этим, как молотом по наковальне. Он помолчал. Почесал за ухом. — Видела, как у него кулаки побелели? Жилку на скуле? Как он дышал, будто воздух раскалённый? Дракону это не свойственно. Это ты с ним делаешь. Перед глазами вспыхнуло окаменевшее лицо Кайара. Дёрнувшееся горло. Тяжёлый взгляд. Удар кулаком в дверь. А голос ровный. До последней секунды ровный. Он держал маску. Держал изо всех сил, пока моя ненависть рвала его на части. Это сделала я. Странное чувство шевельнулось в груди. Не жалость. Скорее удивление. Он терпел. Молча. И ушёл, когда стало невыносимо. Не закричал, не ударил, не схватил за руку. Просто ушёл и разбил кулак о дверь, когда думал, что я не слышу. Я сжала подлокотники крепче и задавила эту мысль. Нельзя. Нельзя жалеть тюремщика. Нельзя искать в нём человеческое. Это ловушка. Его магия ловушка. Всё в этом замке ловушка. — А если я думаю о другом мужчине? — спросила я медленно. — О том, что люблю другого? Шурш подавился воздухом. Шерсть на загривке вздыбилась разом. Хвост хлестнул по подлокотнику. — Ты это сделала?! — прошипел он, вытаращив глаза. Я кивнула. — Да ты... — Шурш соскочил с кресла и заметался по ковру. — Ты хоть понимаешь, что натворила?! Влить образ чужого самца в открытую связь Истинных это битое стекло по венам! Ты разрываешь его изнутри! Он остановился, повернулся ко мне. Бирюзовые глаза горели. — Ещё пара таких фокусов, и ты либо убьёшь его этой болью, либо сведёшь зверя с ума окончательно. А обезумевший дракон не станет ждать свадьбы. Он просто возьмёт своё. Меня затошнило. А Шурш задумался. — Какой сильный дракон, ты засадила ему нож в самое больное место, какое только есть у дракона. В связь с Истинной. А он это выдержал, другой бы сорвался. Я молча смотрела на Шурша. Он шуршал когтями по ворсу ковра, бормоча что-то себе под нос. Потом поднял на меня бирюзовые глаза. — Ты ведь сделаешь это снова, да? Я не ответила. Шурш тяжело вздохнул. — Сумасшедшая, — констатировал он. — Мне определённо повезло с соседкой. Он запрыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и свернулся тёплым клубком у моего бедра. — Опасная ты женщина, — сообщил он тихо. — Дракона мучаешь и даже не боишься. — Я женщина, которую лишили любви, — отрезала я. — А это хуже любого дракона. Шурш помолчал, переваривая. Потом кивнул. — Справедливо. За окном темнело небо. Ни звёзд, ни луны. Сплошная чернота. Я легла поверх покрывала прямо в платье. Бархат давил и мял, шнуровка впивалась в спину, но раздеваться не было сил. Я смотрела в тёмные каменные своды и считала трещины в потолке. Неделя. У меня была неделя. — Валериан придёт за мной, — сказала я в потолок. Шурш помолчал. Долго. Почесал за ухом. — Может, — ответил он наконец. — Люди иногда удивляют. Он не сказал того, что думал. Я почувствовала его сомнения, но не стала спрашивать. Не сегодня. Я закрыла глаза. Метка на запястье пульсировала тихо и ровно. Чужое сердцебиение под моей кожей. Второе сердце, которого я не просила. Я положила ладонь поверх метки, накрыла её, будто можно заглушить. Пульсация стала только отчётливее. Упрямая, настойчивая, живая. Сон пришёл неожиданно. Светлый и добрый. Мне снился Валериан. Мы гуляли по яблоневому саду, он держал меня за руку, а солнце грело плечи сквозь тонкое платье. Он наклонился и поцеловал меня. Сладко, нежно, по-настоящему. Во сне я улыбалась. А потом проснулась от того, что метка на руке полыхнула жаром. Рывком села в кровати, прижимая запястье к груди. Шурш вскинулся рядом, ощетинившись. Бирюзовые глаза горели в темноте двумя яркими точками. За дверью тишина. За окном чернота. Но откуда-то снизу, из самой глубины замка, поднимался звук. Низкий, утробный, вибрирующий. Он проходил сквозь каменные стены и отдавался в костях. В зубах. В метке, которая пульсировала всё быстрее и быстрее, разгоняясь до бешеного ритма. Рык дракона. Шурш прижал уши к черепу. — Он обратился, — прошептал дух. — Внизу. В подземельях. Рык повторился. Протяжный, страшный, полный такой тоски, что у меня защемило в груди. Против воли. Против всякой логики. Я прижала ладонь к метке и почувствовала через связь, через кровь, через эту проклятую Истинность, как где-то глубоко под моими ногами огромный чёрный дракон бьётся о каменные стены, пытаясь вытряхнуть из себя боль, которую я ему причинила. 7 Проснулась я от стука. Три коротких, негромких удара в дверь. Я разлепила глаза и уставилась в незнакомый потолок из тёмного камня с паутиной мелких трещин. Не мой дом. Чужие стены, чужая кровать, чужая жизнь. Всё вернулось разом, одной тяжёлой удушливой волной. Замок, Кайар, свадьба через неделю, ночной рык из подземелий. И то, как я шагнула к нему вчера, потянулась всем телом, прежде чем успела подумать. Щёки обожгло стыдом. Метка на запястье ныла тупой тянущей болью, как застарелый синяк. Стук повторился, и из-за двери донёсся тихий голос Марты: — Входи, — прохрипела я. Горло пересохло. Марта вошла, придерживая дверь локтем. В руках поднос. За ней вторая девушка, незнакомая, с корзиной белья. Обе присели в реверансе. Молча, слаженно, будто отрепетировали. Поднос встал на столик у кровати. Свежий хлеб, масло, мёд, яйца, горячий травяной чай в тонкой фарфоровой чашке. Пахло так, что желудок предательски заурчал. Громко. На весь замок, наверное. — Госпожа, позвольте помочь вам переодеться, — Марта уже раскладывала на кровати платье. Тёмно-синее, простого кроя, с длинными рукавами. Не вечерний наряд. Обычное дневное платье. Удобное. Я посмотрела на себя. Измятый изумрудный бархат, перекошенная шнуровка, борозды на коже от складок. За ночь ткань скрутилась жгутом и впилась в рёбра. Вид был такой, будто я ночевала в канаве, а не на перинах герцогского замка. — Ваши вещи из отцовского дома привезут к обеду, — сообщила Марта, расправляя рукава синего платья. — А пока господин распорядился подобрать для вас гардероб. Господин распорядился. Конечно, он обо всём распорядился, о моих вещах, моей комнате, моём завтраке, всей моей жизни, не спросив разрешения. Я молча подняла руки, позволяя Марте расшнуровать корсаж. Бархат наконец сполз с плеч, и я вздохнула полной грудью впервые за ночь. Рёбра ныли. Кожа была красная, в рубцах от швов. Марта охнула, увидев следы, но тут же опустила глаза и промолчала. Синее платье оказалось мягким и лёгким. После бархатных тисков ощущение было, как выбраться из капкана. Марта заплела волосы в простую косу, закрепила шпильками и отступила. — Госпожа, если вам что-нибудь понадобится... — Спасибо, Марта. Можешь идти. Обе девушки вышли. Дверь закрылась. Я подождала, пока шаги стихнут в коридоре, посчитала до десяти и подошла к подносу. Откусила хлеба, пожевала, заставила себя проглотить. — Шурш? Тишина. Потом из камина, из самой тёмной щели между кирпичами, проступило серое пятно. Оно сгустилось, обрело очертания, и на каминную полку приземлился Шурш. Полупрозрачный, с размытыми краями. Крылья просвечивали, хвост подрагивал. Бирюзовые глаза светились тускло, как угли, которые вот-вот погаснут. — Доброе утро, — буркнул он. Голос глуше обычного, как из-за стены. — Ты выглядишь ужасно. — Магия кончилась. Надо копить заново. Пока побуду вот таким. — Он дёрнул прозрачным крылом. — Бестелесным, голодным и бесполезным. — А орехи? — Сквозь меня проваливаются. — Шурш тоскливо покосился на поднос. — Вижу, нюхаю, а взять не могу. Это пытка. Я придвинула поднос и начала есть. Хлеб был свежим, мёд цветочным, чай горячим и душистым. Я ела и злилась на себя за то, что вкусно. — Там ещё сыр, — подсказал Шурш с каминной полки. — Слева. Под салфеткой. Мягкий, с плесенью. Дорогой, между прочим. Наверное вкусный, доставай скорее. — Ты же не можешь есть. — Зато могу завидовать. И ешь быстрее, а то бесишь. Я допила чай и посмотрела на дверь. И поняла, что не слышала, как проворачивается ключ в замке. — Шурш. — Вижу, — он уже смотрел туда же. — Не заперта. — С чего бы? — Он же сказал вчера. Временная мера. Видимо, решил, что ты больше не будешь громить мебель. — А если буду? — Тогда опять запрёт. Но сначала починит. Щелчком. — Шурш фыркнул. — Ладно, что стоишь? Пошли. Покажу тебе замок. Коридор за дверью был пуст. Серый утренний свет сочился через узкие окна в толстых стенах. Каменные плиты оказались ледяными даже через туфли. — Направо по главной галерее выйдешь к парадной лестнице, — шепнул Шурш, паря у моего плеча. — Налево, через малый коридор, кухни. Прямо и вниз, подземелья. Туда не ходи. — Почему? — Потому что там дракон. Шучу, пыточная там. — Что? — Снова шучу, просто там сыро и холодно, нечего делать. Я свернула направо, к парадной лестнице. Замок был огромным. Бесконечные коридоры, залы, переходы, лестницы. Стены из тёмного камня, гобелены, светящиеся сферы под потолками. Всё ухоженное, чистое, строгое. Ни пылинки, ни лишней вещи. — Помешан на порядке, — прокомментировал Шурш. — Тут одна служанка уронила чашку три года назад. Он не ругался. Просто посмотрел. Она уволилась в тот же день. — Добрый хозяин. — Справедливый. Просто у него взгляд такой, что хочется провалиться сквозь землю. Я промолчала. Знаю, как это работает, на себе проверила. У поворота к парадной лестнице стоял стражник. Высокий, в тёмной форме, с прямой спиной и вежливым пустым лицом. Заметил меня и слегка поклонился. — Доброе утро, госпожа. — Доброе утро. Куда ведёт эта лестница? — К парадному залу, госпожа. — Я могу пройти? — Разумеется, госпожа. Вам открыт весь замок. Я попыталась свернуть в боковой коридор за его спиной. — Прошу прощения, госпожа. Это служебное крыло. Там ведутся работы. — Какие работы? — Ремонтные, госпожа. Он стоял так, что обойти его можно было только бочком. Улыбка приклеена, спина прямая. Не шевельнулся. — Врёт, — шепнул Шурш мне в ухо. — Никаких работ. Это женское крыло. — Женское? — я чуть не остановилась посреди коридора. — Какое ещё женское? — Гостевое, для дам, — Шурш летел чуть впереди и говорил, не оборачиваясь. — Другие драконьи семьи присылают сюда своих дочерей, племянниц, кузин. Погостить, познакомиться, показать себя. Надеются, что Кайар наконец выберет кого-нибудь из них в жёны. — Подожди. Он же ждал Истинную. — Истинная это редкость. Раз в столетие, а то и реже. Большинство драконов женятся без неё, по договору, по расчёту, по привычке. Сто восемнадцать лет холостой дракон это ненормально. Другие лорды давно потеряли терпение и шлют ему невест пачками. В этом крыле сейчас живёт штук пять драконьих девиц, и все до единой мечтают стать герцогиней Радгар. У меня в животе противно сжалось. Не от ревности. Точно не от ревности. Просто от мысли, что в этом замке есть ещё и драконицы, которые смотрят на меня как на помеху. — И они знают про меня? — К утру знал весь замок, — Шурш хмыкнул. — Человечка, которую лорд Радгар утащил прямо со свадьбы и объявил Истинной. Представляешь, как они обрадовались? Я представила. Пять драконьих девиц с золотыми глазами, которые годами обхаживали Кайара, и тут является рыжая человечка с веснушками и забирает приз. Весело. — Они опасны? — Они драконицы, — ответил Шурш так, будто это объясняло всё. И, пожалуй, объясняло. — Расскажи. — Ну смотри. Полгода назад сюда прислали дочку лорда Вейрана, Тарису. Красивая, высокая, с такими ледяными глазами, что вода в кувшине стыла, когда она мимо проходила. Она была уверена, что Кайар выберет её, уже платье заказала, представляешь? И тут приезжает племянница лорда Дейкона, Верена. Помоложе, погорячее, с характером. Две недели они улыбались друг другу на обедах, а потом Верена обнаружила, что все её платья в сундуке облиты чем-то едким. Ткань расползлась прямо в руках. Шёлк, бархат, кружево, всё в труху. — Тариса? — Никто не доказал. Но на следующий день у Тарисы волосы стали зелёными. Ярко-зелёными, как болотная тина. Верена тоже ни при чём, конечно. Просто совпадение. — Шурш ухмыльнулся. — Кайар вызвал обеих к себе. Не знаю, что он им сказал, но Тариса вышла из кабинета белая, как мел, а Верена плакала. Обе вели себя идеально целый месяц. Потом Тариса уехала. — А Верена? — До сих пор здесь. И ещё четверо. Все ждут. Все надеются. А тут появляешься ты, и все их надежды летят в пропасть. — Шурш покосился на меня. — Так что если найдёшь свои вещи испорченными или чай с привкусом горечи, не удивляйся. Замечательно. Мало мне дракона, магической связи и вынужденной свадьбы. Теперь ещё пять ревнивых драконьих красавиц, которым я случайно перешла дорогу. Следующий коридор. Ещё один стражник. Та же вежливость, те же пустые глаза. — Южная башня закрыта для посещений, госпожа. Магическая нестабильность. — Тоже врет, но хотя бы креативно, — оценил Шурш. — Магическая нестабильность! Звучит солидно. На самом деле там оружейная и выход на стену. Шесть коридоров. Четыре стражника, каждый вежливее предыдущего. Каждый мягко, учтиво и непреклонно направлял меня обратно к парадным залам, столовой и саду. Красивые, бесполезные комнаты. Гостиные, библиотека, музыкальная зала. Всё без выхода наружу. Золотая клетка, просторная и ухоженная, но от этого не менее запертая. — Кухня? — спросила я. — Вниз по этой лестнице и налево. Там нет стражи. Повара безобидные. Кухня оказалась огромной. Низкие каменные своды, три очага в ряд, медные кастрюли. Пахло жареным луком, травами и тестом. У длинного стола работали пятеро. Старший повар, грузный, с красным лицом и руками, как окорока, первым заметил меня в дверях. Нож замер на полувзмахе. — Госпожа?! Все пятеро развернулись одновременно и уставились на меня. В наступившей тишине было слышно только, как булькает суп в котле. — Я хотела попросить стакан воды, — сказала я. Повар моргнул. Потом ещё раз. Суетливо вытер руки о фартук и бросился к полке. — Воды? Конечно! Сейчас! Мигом! — Он налил воду в хрустальный бокал, который среди кастрюль и разделочных досок выглядел совершенно нелепо. — Или, может, чаю? Сока? У нас яблочный, свежий! — Воды достаточно. Я сделала глоток и осмотрелась. Три двери. Та, через которую вошла. Вторая вела в кладовую, судя по мешкам и бочкам за порогом. Третья закрыта и обита железом. — А эта дверь куда ведёт? Повар проследил за моим взглядом и посерьёзнел. — К хозяйственному двору и дальше к воротам, госпожа. Но она заперта. Ключ только у экономки. Он правда выглядел виноватым. Хотя бы один человек в этом замке не умел врать. — Госпожа, а вам пирожков? — встрял молоденький поварёнок из-за спины старшего. Худой, вихрастый, с мучной полосой на щеке. — Только испёк! С ежевикой! Горячие! — Кирс! — рявкнул повар. — Госпожа не нуждается в... — Давай, — сказала я. Кирс просиял и метнулся к печи. Пирожки были маленькие, золотистые, с подтёками ягодного сока на бочках. Я откусила. Тесто обожгло нёбо, а потом по языку разлилась кислая сладость ежевики. Вкусно. — Возьмите ещё, — Кирс подвинул тарелку. — Этих никто не считает. Я взяла два пирожка, завернула в салфетку и спрятала в карман платья. Для Шурша. Когда накопит магию. Шурш, невидимый для всех, парил под потолком кухни. Когда я посмотрела вверх, он прижимал прозрачные лапки к мордочке и раскачивался из стороны в сторону, глядя на пирожки так, как голодный пёс смотрит на мясную лавку. — Когда я накоплю магию, — беззвучно пообещал он, — ты мне должна будешь целый противень. Я вышла из кухни и пошла наверх. Шурш летел рядом, заглядывая в щели и за портьеры. — Галерея предков, — объявил он, когда мы свернули в длинный широкий коридор. — Все Радгары за последнюю тысячу лет. Портреты, гобелены, мечи. Кайар не любит сюда ходить. — Почему? — Не знаю. Может, родственники раздражают. У меня бы раздражали, будь у меня родственники. Галерея была впечатляющей. Высокие потолки, стрельчатые окна, ряды портретов в тяжёлых рамах. Мужчины и женщины с золотыми глазами смотрели на меня со стен. У всех одинаковое выражение. Спокойное, властное, чуть надменное. Тысяча лет одного и того же лица в разных вариациях. На некоторых портретах рядом с мужчинами стояли женщины. Тоже с золотыми глазами. Драконицы. Ни одного человеческого лица. Ни одной рыжеволосой девушки с веснушками и зелёными глазами. Я тут чужая. Была чужой и буду. Я остановилась у последнего портрета. Молодой мужчина с иссиня-чёрными волосами и знакомым шрамом на груди в вырезе камзола. Кайар. Только моложе. И с другими глазами, не голодными, не терпеливыми, а просто усталыми. Эта усталость проступала сквозь краску так отчётливо, что хотелось отвернуться. Шурш вдруг дёрнулся. Уши прижались к черепу, хвост втянулся. — Сюда идут. Несколько человек. И дракон с ними. Я услышала через секунду. Шаги. Голоса. Несколько мужчин говорили быстро, деловито, перебивая друг друга. И среди них один голос, от которого метка на запястье полыхнула горячей вспышкой. — Спрячься! — пискнул Шурш и растаял в стене. Спасибо, Шурш, ценный совет, особенно когда до ближайшего укрытия двадцать шагов. Галерея длинная, прямая, деться некуда. Кроме тяжёлых портьер по бокам стрельчатых окон. Тёмно-бордовая ткань, плотная, до пола. Я метнулась к ближайшему окну и скользнула за портьеру. Ткань пахла пылью и чем-то горьковатым. Я прижалась спиной к холодному камню подоконника и замерла. Шаги вошли в галерею, и я вжалась в камень подоконника ещё сильнее. — ...северная застава потеряла связь с дозором три дня назад, — говорил низкий хрипловатый голос. — Я отправил разведку, но... — Троих, — перебил Кайар. Его голос я узнала бы из тысячи. — На границу, где за месяц пропали двадцать человек. — Господин, ресурсы... — Найдутся. Отправь полный отряд. Двадцать бойцов и мага. Если дозор жив, вытащи. Если нет, выясни, что случилось, и доложи лично. — Слушаюсь. Сапоги стучали совсем близко, три или четыре пары, мимо портретов, мимо моего окна. Я затаила дыхание, и в этот момент метка на запястье полыхнула так, что я чуть не вскрикнула. Кровь застучала в висках. Он был рядом, совсем рядом, в нескольких шагах по ту сторону ткани. Я прижала руку к груди и осторожно сдвинула край портьеры. Заглянула в щёлку. Кайар стоял напротив. Чёрный камзол, застёгнутый до горла. Волосы убраны назад, лицо жёсткое, сосредоточенное. Рядом трое мужчин в военной форме. Один раскладывал карту на постаменте под портретом. Двое других стояли чуть поодаль, и я заметила, как они держатся, оба на полшага дальше, чем требовал этикет, оба с напряжёнными плечами. Они его боялись. Боевые генералы, здоровые мужики в латах и при мечах, и они следили за каждым движением Кайара, как следят за хищником, которого приручили, но не до конца. Кайар слушал доклад, кивал, задавал короткие вопросы. Командовал. Один из генералов запнулся на середине фразы, и Кайар медленно повернул к нему голову. Просто повернул, ничего больше. Генерал побледнел и заговорил быстрее, чётче, проглатывая окончания слов. А потом Кайар повернул голову и посмотрел прямо на портьеру, за которой я пряталась. Золотые глаза остановились на ткани. Задержались. Его ноздри чуть дрогнули, едва заметно, будто он ловил запах. Пальцы на карте замерли. Мгновение он стоял совершенно неподвижно, а потом на его губах проскользнула улыбка. Маленькая. Едва заметная. Мелькнула и пропала. Он отвернулся к генералу и продолжил как ни в чём не бывало, но его голос стал на полтона ниже: — Удвойте дозоры на западном перевале. Если контрабандисты, хочу доказательства. Если серьёзнее, хочу знать первым. Я стояла за портьерой и не могла пошевелиться. И тут меня накрыло, без предупреждения, без перехода. Одно мгновение я стояла, злая и настороженная, а в следующее на меня обрушилась чужие эмоции, такие плотные и тяжёлые, что я схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Усталость. Не моя. Она легла мне на плечи, как каменная плита, вдавила в пол, выбила воздух из лёгких. Я почувствовала, как что-то внутри этой усталости тянется ко мне, ищет, зовёт. Не слабость. Сила, которая слишком долго была одна и от этого стала тяжелее самой себя. Метка раскалилась. Связь распахнулась, и чужое одиночество хлынуло в меня, заполняя грудь, горло, глаза. Слёзы выступили сами, горячие и непрошеные. Я закусила губу до крови. Меня потянуло к нему, всем телом и душой. Выйти из-за портьеры, пересечь галерею, прижаться, обнять, лишь бы эта чудовищная тоска наконец прекратилась. Я вцепилась в подоконник обеими руками. Камень впился в пальцы, и стало больно, но эта боль была хорошей, она держала меня на месте. Это не мои чувства, это магия, проклятая Истинность лезет мне в душу и пытается сломать. Я не хочу его жалеть и не хочу ничего чувствовать к чудовищу, которое украло меня у Валериана. Я заставила себя дышать медленно, считая вдохи и выдохи, пока мир не перестал плыть перед глазами. Волна отступила, не ушла совсем, но ослабла до тупого ноющего эха где-то под рёбрами. Кайар стоял вполоборота, водил пальцем по карте и говорил про численность гарнизона. Лицо собранное и жёсткое, от улыбки не осталось и следа, будто мне привиделось. Он снова поднял глаза, и наши взгляды встретились сквозь щель в ткани. Его золотые в мои. Это длилось секунду, но секунда растянулась так, что я забыла дышать. Он отвернулся первым и произнёс ровно, будто ничего не произошло: — Продолжим в кабинете. Зазвенели шпоры, зашуршала карта, которую сворачивали на ходу. Голоса удалялись, затихали и растворялись в камне, пока коридор не опустел окончательно. Я отпустила подоконник и посмотрела на руки. На ладонях остались белые вмятины от камня, а пальцы мелко дрожали. Из стены просочился Шурш с вытянутой мордочкой и прижатыми ушами. — Ты в порядке? — спросил он тихо, и впервые за всё время знакомства в его голосе не было ни капли иронии. — Нет, — честно ответила я. — Связь пробило? Я молча кивнула, говорить не получалось, в горле стоял ком. — Это будет чаще, — тихо сказал Шурш. — Чем больше вы рядом, тем сильнее. Открывается в обе стороны. Ты чувствуешь его, он чувствует тебя. Закрыться нельзя. Я прислонилась к стене и сползла на пол. Достала из кармана помятый пирожок и откусила. Ежевика была кислой. — Шурш. — М? — Когда дракон одинок столько лет, это меняет его? Шурш долго молчал, так долго, что я уже решила, что он не ответит. — Одиночество меняет кого угодно, — ответил Шурш. — Даже дракона. 8 К вечеру привезли мои вещи. Четыре сундука выстроились у стены, обитые потёртой кожей, с медными замками, позеленевшими от времени. Марта с помощницей принялись развешивать платья в шкафу, и комната наполнилась запахами, от которых защемило в груди. Лаванда. Розовая вода. Сухое дерево старых шкафов. Дом. Я села на кровати и молча смотрела, как чужие руки перебирают мои вещи. Мамин гребень из слоновой кости лёг на туалетный столик, и я заметила, что у него отломан один зубчик, самый крайний, я обломила его в десять лет, когда пыталась расчесать куклу. Шкатулка с серьгами встала рядом, бабушкины, с бирюзой, я носила их всего дважды. Книги заняли полку у окна. Моя жизнь переезжала в замок дракона по частям, вещь за вещью, и каждая несла с собой кусочек того, что у меня отняли. Когда Марта ушла, я подошла к шкафу. Провела пальцами по ткани. Зелёное, бежевое, серое, знакомый шёлк и знакомый хлопок. И среди бесчисленных расцветок заметила тёмно-вишнёвое, которое висело с краю. Остановилась. Это платье я не помнила. Тяжёлый бархат, длинные рукава, глухой ворот. Красивое, но не моё. Никогда его не носила, никогда даже не видела. Странно. Пальцы скользнули по ткани вниз, к карманам. В правом что-то зашуршало. Записка. Маленький лист бумаги, сложенный вчетверо. Почерк знакомый, торопливый, с наклоном влево. Валериан. Руки задрожали так сильно, что я едва развернула бумагу. Буквы плясали перед глазами, пока я не заставила себя сфокусироваться. «Элара, любовь моя. Я схожу с ума от того, что не могу быть рядом. Этот проклятый дракон разрушил наши жизни, растоптал наше счастье, и я не нахожу себе места. Я помню вкус твоих губ, помню запах твоих волос, помню, как ты смеялась в саду. Не забывай меня. И я никогда не забуду тебя. Твой В.» Буквы расплылись. Я прижала записку к груди и зажмурилась. Валериан. Нашёл способ передать весточку, спрятал в кармане чужого платья, подмешанного к моим вещам. Кто ему помог? Кто-то из слуг? Кто-то в отцовском доме, кому хватило смелости? Неважно. Он написал. Он думает обо мне. Я подняла записку к лицу и вдохнула. Бумага пахла чернилами и чуть-чуть яблоками. Или мне хотелось, чтобы пахла. Перечитала записку дважды. Потом ещё раз. Водила пальцем по строчкам, по наклону букв, по торопливому росчерку «В.» в конце. Вспомнила, как он подписывал мне стихи. Такой же наклон, такая же завитушка. Он всегда писал быстро, потому что мысли обгоняли руку. Внутри поднялась горячая яростная волна ненависти к Кайару. К его замку, его магии, его проклятой метке, которая жгла запястье прямо сейчас. Он отнял у меня всё. Дом, семью, свадьбу, любимого человека. И хочет, чтобы я смирилась. Не дождётся. Где-то далеко, за стенами, за камнем и стеклом, раздался рёв. Глухой, протяжный, полный тёмной злости. Стены мелко задрожали. Вода в кувшине на столике пошла рябью. Свеча на подоконнике затрепетала и едва не погасла. Я спрятала записку, легла и натянула одеяло до подбородка. Метка пульсировала. За окном догорал закат, и последние лучи красили каменные стены в багровое, будто замок весь пропитался кровью. Шурш, полупрозрачный и тихий, свернулся у моих ног. От него шло слабое тепло, как от остывающей печки. — Что в записке? — спросил он. — Не твоё дело. — Понял. Значит, от бывшего. Я не ответила. Шурш больше не спрашивал. Только хвост дёрнулся и притих. Ночь прошла без снов. Утро третьего дня началось с духоты. Я проснулась с ощущением, что стены сдвинулись за ночь. Каменные своды давили на грудь, воздух казался спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом камня, пыли и застоявшегося дыма из потухшего камина. Единственное окно пропускало тусклый серый свет, от которого комната казалась ещё теснее. Марта принесла завтрак. Я съела его, не чувствуя вкуса, хотя хлеб был свежим и масло пахло сливками. Чай остыл в чашке, пока я сидела и смотрела в стену. Когда Марта забрала поднос и ушла, Шурш выбрался из камина. Чуть плотнее вчерашнего, но всё ещё полупрозрачный. Магия копилась медленно. — У тебя лицо, как у человека, который сейчас что-нибудь сломает, — заметил он. — Если я проведу в этой комнате ещё час, так и будет. — Шкаф жалко. Он старинный. — Шурш, здесь есть сад? — Внутренний двор, за южным крылом, — ответил он, почёсывая прозрачное ухо. — Сад, фонтан, лабиринт из живой изгороди. Стража пустит, это входит в список разрешённых развлечений для пленницы. — Хозяйки. — Как скажешь. Я почти бежала по лестнице вниз. Через галерею, мимо стражника, который учтиво поклонился, через двойные стеклянные двери, за которыми клубился туман. Воздух. Свежий, влажный, пахнущий мокрой землёй, прелой листвой и чем-то цветочным, сладковатым. Я вдохнула так глубоко, что закололо в груди. Осенняя прохлада обняла плечи, забралась под тонкий лён платья, и я вздрогнула, но не от холода. От облегчения. Небо было серое, низкое, затянутое облаками, но после каменных стен оно казалось бесконечным. Сад оказался больше, чем я ожидала. Ровные дорожки из светлого гравия, подстриженные кусты, клумбы с поздними осенними цветами, бледно-жёлтыми и сиреневыми, уже тронутыми первым холодом. Лепестки подрагивали от ветра. Фонтан в центре, круглый, с каменным драконом посередине, из пасти которого лилась вода. Журчание разносилось по всему саду, мерное, успокаивающее. Даже здесь от драконов некуда было деться. А дальше начинался лабиринт. Живая изгородь в два человеческих роста, густая и тёмная. Ветки переплетались так плотно, что сквозь них не видно ничего. Листья, мелкие и жёсткие, блестели от утренней влаги. Узкие дорожки уходили вглубь, разветвляясь, поворачивая, теряясь за углами. Я вошла в лабиринт. Повороты, развилки, тупики. Изгородь пахла хвоей и влажной листвой. Гравий хрустел под туфлями, и этот хруст был единственным звуком. Ни птиц, ни голосов, ни шагов. Я шла быстро, не выбирая направления, лишь бы двигаться, лишь бы не стоять на месте. Записка Валериана лежала в кармане. Я трогала её пальцами на ходу, мяла уголок, чувствовала шершавую бумагу. «Я помню вкус твоих губ.» Помню тоже. Помню всё. И от этого воспоминания горло перехватывало каждый раз. Очередной поворот, и я вышла к воротам. Небольшие, кованые, вделанные в каменную стену. Металл потемнел от времени, покрылся ржавыми разводами. За воротами склон холма, покрытый жёлтой травой, и дальше лес. Настоящий лес, с тёмными стволами и рыжими кронами. Дорога петляла между деревьями и уходила за поворот. Ни стражника. Ни замка. Ни решётки. Просто ворота, а за ними свобода. Сердце заколотилось так, что зашумело в ушах. Я оглянулась. Дорожка лабиринта за спиной пуста. Шурш куда-то пропал. Я побежала. Гравий брызнул из-под туфель. Десять шагов до ворот. Пять. Три. Рука вытянулась к кованой створке. Удар. Врезалась всем телом, в невидимую стену. Будто с разбегу влетела в каменную кладку, которой нет. Рёбра сжало, воздух вышибло из лёгких, я отлетела назад, ноги запутались в подоле, и земля метнулась навстречу. Я не долетела до неё. Горячие руки перехватили меня в падении. Обхватили поперёк талии, рывком прижали к твёрдой груди. Запах ударил в нос, озон, полынь, горячий камень на солнце. Метка на запястье полыхнула так, что потемнело в глазах. Кайар. Воздух за его спиной ещё подрагивал, затягиваясь. Портал. Он шагнул через портал за долю секунды до того, как я рухнула на камни. Его руки сомкнулись на моей талии. Горячие. Обжигающие даже сквозь ткань платья. Я чувствовала каждый его палец на рёбрах, на спине. Чувствовала, как поднимается его грудь под камзолом, чуть быстрее обычного. От него пахло так, что кружилась голова. Дым, полынь и что-то тёплое, древесное, вроде кедра. Метка взорвалась. Жар хлынул от запястья вверх по руке, по плечу, по шее, залил всё тело до кончиков пальцев. У меня подогнулись колени. Перехватило дыхание. Кровь загудела в ушах, и кожа вспыхнула везде, где он касался. Горячо. Так горячо, что ткань платья казалась раскалённой. Его пальцы на спине, ладонь между лопаток, и от каждой точки расходились волны жара, тяжёлого и затапливающего. Я пыталась вздохнуть и не могла. Я ненавидела его, но хотела прижаться ближе. Так сильно, что заболели мышцы. Вжаться в него, раствориться. Это было похоже на жажду и голод одновременно. Что-то звериное и жадное, от чего по спине побежали мурашки и волоски на руках встали дыбом. Мое. И я сдалась, не смогла сопротивляться. Жар внизу живота скрутился тугим узлом и притянул к нему. Кожа горела везде, где он касался. Пальцы сами вцепились в ткань его камзола, притягивая ближе, теснее. Его дыхание обжигало мне висок, а губы были так близко от моего лица, что я чувствовала их тепло на щеке. Мир сузился до его глаз, золотых, тёмных, с расширенными зрачками. Я видела себя в них, маленькую рыжую девчонку, которая тонула в чужом золоте и не могла вынырнуть. Расстояние между нашими губами таяло. Ещё немного, ещё чуть-чуть. И в этот момент где-то в глубине сознания, за стеной чужого жара и чужого желания, шевельнулся страх. Холодный, отрезвляющий. Если я поцелую его, связь замкнётся. Магия сожрёт остатки моей воли, и я стану его куклой. Послушной. Покорной. Безвольной. Я упёрлась ладонями ему в грудь и оттолкнулась. Из последних сил, разрывая контакт. Холодный воздух ударил в лицо. Мир вернулся. Гравий под ногами, серое небо, запах мокрой травы. Осенний ветер прошёлся по разгорячённой коже, и я задрожала, теперь от холода. — Не прикасайся ко мне! — голос сорвался на крик. — Я ненавижу тебя! Это не мои чуства! Ненавижу эту связь, эту метку, всё это проклятое наваждение! Кайар стоял в двух шагах. Пальцы чуть подрагивали. Он дышал ровно, глубоко, медленно, контролируя каждый вдох. Ветер трепал его волосы, и чёрная прядь упала на лоб, но он не убрал её. Он молчал. Я ждала, что он скажет что-нибудь. Что угодно. Будет оправдываться, злиться, угрожать. Что-нибудь, на что можно ответить, за что зацепиться. Он просто стоял и смотрел. Потом медленно убрал руки за спину. Сцепил пальцы. — Я не стану тревожить тебя до церемонии, — произнёс он ровно. — Замок в твоём распоряжении. Если понадобится что-то, обратись к Марте. Вокруг замка, купол, выйти не получится, будь осмотрительнее и не покалечь себя. Развернулся и пошёл к выходу из лабиринта. Спокойным ровным шагом, руки за спиной, спина прямая. Он скрылся за поворотом изгороди. Я стояла на дорожке, тяжело дыша, обхватив себя руками. Ткань платья на талии всё ещё хранила тепло его ладоней. Ветер шевелил выбившиеся из косы пряди, и я чувствовала, как остывает кожа на щеках, на шее, на запястьях. Медленно. Неохотно. Движение на краю зрения заставило меня повернуть голову. У входа в лабиринт, на каменной террасе рядом с фонтаном, стояли четыре девушки. Высокие, красивые, в дорогих платьях. Золотые глаза на безупречных лицах. Драконицы. Они смотрели на меня молча. Руки скрещены на груди, губы поджаты в одинаковые тонкие линии. Одна из них, самая высокая, с волосами цвета воронова крыла, чуть наклонила голову. Её губы разомкнулись в тонкой ледяной улыбке. Шурш просочился сквозь изгородь и завис у моего плеча. — Элара, — прошептал он. — Ты только что оттолкнула его. При них. Понимаешь, что ты сделала? Я посмотрела на Шурша. — Что? — Ты дала им надежду. Пока ты не принимаешь дракона, они думают, что у них есть шанс. И они за него будут бороться, поверь мне. — Шурш покосился на террасу. — Выпрямись и не вздумай отводить глаза. Драконицы чуют страх лучше любой гончей. Я расправила плечи, подняла подбородок и пошла обратно к замку. Я и не боялась, что мне эти драконицы, когда моя жизнь лишена смысла! Гравий хрустел под туфлями. Ветер холодил мокрые от слёз щёки. Я не вытирала их. Пусть видят. На запястье горела метка. В кармане платья лежала записка Валериана. А впереди оставалось пять дней. 9 Я шла по террасе, чеканя шаг. Гравий хрустел под подошвами, а спину прожигали четыре пары золотых глаз. — Какая трогательная сцена, — раздался мне вслед тягучий голос. Я остановилась. Глубокий вдох. Выдох. Медленно обернулась. Вперёд выступила та самая высокая брюнетка с ледяной улыбкой. Шёлк платья струился по фигуре, остальные три замерли за её спиной, как свита. — Человеческая хрупкость нынче в моде? — она мазнула по мне взглядом сверху вниз. — Или магия совсем ослепла, раз связала нашего лорда с истеричной девчонкой? Шурш, просочившийся сквозь изгородь, спикировал мне на плечо. — Верена, — шепнул он прямо в ухо. — Главная змея в серпентарии. Осторожнее. Я вздёрнула подбородок. Разница между нами была видна за версту. Она была выше меня на полголовы, красивее, увереннее, драконесса одним словом. Но я посмотрела ей прямо в глаза. — Если вас не устраивает выбор магии, госпожа Верена, претензии к ней. Я в этот замок не напрашивалась. Верена рассмеялась. Тихо, мелодично. Без веселья. — О, мы знаем, человечка. Весь двор знает, как ты убиваешься по своему несостоявшемуся муженьку . — Она сделала шаг ко мне. От неё пахло морозом и терпкими духами. — Думаешь, мы будем травить тебя ядом или подпиливать ступеньки? Глупости. Истинность это связь крови. Кайар сожжёт любую из нас, если с твоей рыжей головы упадёт хоть один волос. Она остановилась в метре от меня. Улыбка не дрогнула. — Нам не нужно тебя трогать, Элара. Мы просто подождём. Ты ненавидишь его. Отталкиваешь. Рвёшься к другому. Если Истинная добровольно отвергнет дракона и сбежит, связь даст трещину. Она причинит ему боль, но с этой болью можно жить, жениться и растить детей. Главное чтобы истинная была счастлива. Внутри всё сжалось. Вот в чём их план. Выжить меня отсюда моими же руками. — Значит, вы хотите, чтобы я сбежала. — Мы хотим, чтобы ты вернулась туда, где тебе место. К своему мальчишке. — Верена пожала плечами. — И знаешь, купол вокруг замка непроницаем. Но в любом куполе есть слепые зоны. Для тех, кто действительно хочет уйти. Она развернулась и пошла прочь. Три драконицы за её спиной переглянулись. Одна из них, совсем молоденькая, с каштановыми волосами и большими испуганными глазами, задержала на мне взгляд чуть дольше остальных. Не злой. Скорее любопытный. Потом и она скользнула следом, и шёлк их платьев зашуршал по камню, как шёпот заговорщиков. Я осталась одна на террасе. Ветер трепал подол платья и забирался под ткань, холодя вспотевшую кожу. Гравий под ногами казался зыбким, будто мир качнулся и не вернулся на место. Слепые зоны. В куполе есть слепые зоны. Верена сказала это вслух, при свидетельницах, не таясь. Они хотят, чтобы я сбежала. Им выгодно, чтобы я ушла. И мне это только на руку. В комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Подошла к кровати, достала записку Валериана и села, разглаживая листок на коленях. Знакомый почерк с левым наклоном. Каждое слово я уже выучила наизусть, но всё равно читала, водя пальцем по строчкам. «Элара, любовь моя... Этот проклятый дракон разрушил наши жизни... Не забывай меня. И я никогда не забуду тебя. Твой В.» Слёзы подступили к горлу. Я закусила губу и сморгнула их. — Опять ревёшь? — проворчал Шурш, устраиваясь на спинке кровати. — Что хоть твой бывший пишет? План штурма замка набросал? — Нет. Он пишет про любовь. — И всё? Ни «встречай у чёрного входа в полночь», ни «я подкупил стражу»? Просто слова? — Ты ничего не понимаешь! — я вскочила с кровати. — Это же замок древнего лорда! Если бы записку перехватили, если бы Кайар прочёл... Валериан не мог написать план открытым текстом, это опасно. Он передал записку с моими вещами, значит, у него есть выход на прислугу. Значит, он рядом. Он ищет способ! Я мерила комнату шагами, прижимая записку к груди. Десять шагов от окна до двери, десять обратно. Слова матери о том, что Валериану нужны только мои деньги, мелькнули в памяти. «Завсегдатай игорных домов, просаживает последние крохи, и об этом знает весь двор!» Я помнила, как побагровело мамино лицо, как она отдёрнула руки. Помнила и то, как горько и несправедливо это прозвучало. Чушь. Мама всегда его недолюбливала. Она хотела для меня выгодную партию, графский титул, поместье, доходы. А Валериан просто любил меня. Да, у него долги. Да, он играл. Но разве любовь измеряется количеством золота в сундуках? Ему сейчас тяжело, а я вместо того, чтобы быть рядом, заперта в замке дракона. Он пишет мне письма, рискуя головой. Ищет способ вытащить меня. Какой предатель станет это делать? — Я выберусь отсюда, Шурш, — сказала я, пряча записку за корсаж. Бумага легла к коже, тёплая от моих рук, и мне показалось, что от неё исходит лёгкая вибрация, как от второго сердца. Только это сердце стучало в ритме Валериана, а не Кайара. — Пусть его Истинность горит синим пламенем. Шурш тяжело вздохнул. — Надежда это, конечно, хорошо. Но иногда она ослепляет похлеще драконьего огня. Смотри, как бы твой принц не оказался обычным... ну ладно, промолчу. Метка на запястье больно дёрнулась. Я зло накрыла её ладонью. Следующие два дня превратились в тихую, выматывающую игру. Я стала идеальной пленницей. Никаких битых ваз, сорванных портьер и швырянья кубков. По утрам послушно позволяла Марте одевать меня в платья ,застёгивала все пуговицы до горла, заплетала косу и спускалась в обеденный зал с лицом мраморной статуи. Каждое утро одно и то же. Тот же стол, та же тишина, те же серебряные приборы, отражающие свечной свет. Я садилась, расправляла салфетку на коленях и ела. Спокойно, аккуратно, не поднимая глаз. Идеальная герцогиня. Послушная невеста. Мёртвая внутри. Кайар держал слово. Не прикасался. Почти не разговаривал. Первый обед. Длинный стол, накрытый на двоих. Я на одном конце, он на другом. Между нами три метра тёмного дерева, серебряные приборы, хрустальные бокалы и тяжёлая, звенящая тишина. Слуги подавали молча. Суп из белых грибов, горячий, пахнущий лесом и сливками. Жареная перепёлка с травами. Печёные груши с мёдом на десерт. Всё красивое, всё дорогое, и от каждого блюда хотелось плакать, потому что было вкусно, а я не хотела, чтобы было вкусно. У меня нет права, наслаждаться жизнью в этом плену. Кайар ел мало. Пил напиток из тёмного бокала, медленно, и смотрел на меня поверх стола. Не отрываясь. Не мигая. Золотые глаза прожигали щёки, скользили по рукам, по шее, и от этого взгляда метка на запястье начинала пульсировать быстрее. Я чувствовала каждое мгновение, когда его глаза останавливались на мне, будто кто-то проводил горячим пальцем по коже. Я поднимала глаза и сталкивалась с расплавленным золотом. И каждый раз стоило усилий не отвести взгляд первой. — Как тебе суп? — спросил он однажды, на второй день. Я вздрогнула. Он не говорил со мной двое суток, и звук его голоса ударил как пощёчина. — Горячий, — ответила я. — Повар старается. — Передай ему спасибо. — Передам. Тишина. Звон столовых приборов о фарфор. Потрескивание дров в камине. Я доела суп и поставила ложку на блюдце. Он поставил свою секундой позже. На втором обеде произошло кое-что, о чём я потом долго думала. Я потянулась за солонкой и задела бокал. Он покачнулся, и сок плеснулся на скатерть, расползаясь тёмным пятном. Я замерла, ожидая... чего? Раздражения? Взгляда? Ничего. Кайар молча протянул мне свою салфетку. Через весь стол. Рука была твёрдой и не дрожала. Я взяла салфетку, промокнула пятно и положила обратно на стол, не коснувшись его пальцев. Он кивнул и продолжил есть. Мелочь. Глупая, ничего не значащая мелочь. Но я почему-то запомнила. Его усталость и сдерживаемая ярость били по мне через связь волнами, каждый обед сильнее предыдущего. Истинность пыталась заставить сопереживать, потянуться, утешить. Но каждый раз я касалась корсажа, где лежала записка, и наваждение отступало. Я изучала замок. Методично, комнату за комнатой, коридор за коридором. Каждое утро после завтрака я выходила из комнаты. Проходила мимо галереи предков, и каждый раз замедляла шаг у последнего портрета. Молодой Кайар с усталыми глазами смотрел на меня со стены, и я ловила себя на том, что ищу в нарисованном лице то, что видела вчера в настоящем. Усталость была та же. Но вживую к ней примешивалось что-то ещё, чего художник не поймал. Я отворачивалась и шла дальше. Каждый раз быстрее. Потом сворачивала в новый коридор. Запоминала, где стоит стража. Считала шаги между постами. Отмечала, какие двери всегда заперты, а какие открываются для прислуги. Два раза в день, в десять утра и в три пополудни, караулы менялись, и на пять минут коридоры пустели. Это я запомнила особо. Шурш окреп. Два дня я таскала ему с кухни всё сладкое, до чего могла добраться. Кирс, мой невольный поставщик, расцветал каждый раз, когда я заглядывала на кухню. Пирожки с вишней, засахаренные орехи, медовые коржики, которые он пёк специально для меня и заворачивал в чистые салфетки, как подарки. Старший повар качал головой, но молчал. Сладости я прятала в карманы и относила Шуршу, как только он немного окреп для еды. Он жрал всё подряд, хрустел, жмурился, вилял хвостом и с каждым днём становился плотнее. К третьему дню он уже мог поднять тяжёлую книгу. Окрепший Шурш летал сквозь стены и докладывал. — Хозяйственный двор стерегут двое, — вещал он, вися вниз головой с люстры, отчего его голос звучал гнусаво. — Смена в десять вечера и в шесть утра. Вечерами, когда привозят дрова, ворота открывают настежь минут на двадцать. Но купол накрывает весь двор, так что даже если пройдёшь мимо стражи, врежешься в стену. Как в прошлый раз, только без дракона, который тебя подхватит. — А другие выходы? — Канализация. Но тебе не понравится. Там крысы размером с кота и воняет так, что глаза слезятся. — Шурш. — Что? — Есть нормальные варианты? — Нормальных нет. Есть ненормальные. Северная стена сада ближе всего к границе купола. Если купол ослабнет, оттуда бежать ближе всего. На третий день всё изменилось. Я сидела в библиотеке, читая старинный фолиант по истории Южных земель. Тяжёлый переплёт пах кожей и пылью, а страницы пожелтели и хрустели при переворачивании. Буквы расплывались перед глазами, я перечитывала одну строчку пятый раз и не могла понять ни слова. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу кривыми дорожками. В библиотеке было тихо и пахло старой бумагой и свечным воском. Единственный звук, потрескивание дров в камине. Дверь бесшумно приоткрылась. В щель скользнула Тариса. Она не посмотрела на меня. Прошла к стеллажам, сняла книгу, полистала и, уходя, уронила на пол небольшой свёрток. Стук каблуков стих в коридоре. Я подождала минуту. Подошла. Подняла. Кусок архитектурного плана замка. Северное крыло. Подземелья. Среди запутанных линий красными чернилами был обведён старый водосток, ведущий к реке за пределами крепостных стен. Рядом изящным почерком приписано: «Магия купола не действует под водой. Завтра в полночь стража у северной башни сменится на десять минут позже обычного». Я выдохнула. Руки вспотели, и пергамент чуть не выскользнул из пальцев. Я расправила его на столе и вгляделась в линии. Водосток был узким, судя по масштабу, едва шире моих плеч. Он шёл с уклоном вниз, петлял под фундаментом и выходил к реке метрах в двухстах от стены. Двести метров в темноте, в воде, в каменной трубе. Одна мысль об этом вызвала приступ тошноты. Ловушка. Скорее всего. Надо проверить. Я спрятала план за корсаж, рядом с запиской. На следующий день я решила проверить маршрут к подземельям, чтобы не блуждать ночью. Спускалась по широкой парадной лестнице в восточное крыло, и на полпути замерла. В глубокой нише у стрельчатого окна стояли двое. Кайар и Верена. Свет из с окна падал на них сбоку, высвечивая силуэты. Верена стояла к нему близко, так близко, что край её платья касался его сапог. Она что-то тихо говорила, запрокинув голову, и улыбалась. Её пальцы, тонкие, унизанные перстнями, скользнули по его предплечью. Медленно, будто гладила кошку. Добрались до кисти, накрыли своей ладонью. А затем потянула его руку на себя. Прижала широкую мужскую ладонь к открытому вырезу платья, к ключицам, к бледной коже над краем ткани. Накрыла сверху и переплела пальцы с его, удерживая. Метку на запястье прострелило болью, такой резкой, что я чуть не вскрикнула. Кровь зашумела в ушах. Зрение сузилось до чужих пальцев на его руке. Захотелось сбежать по ступенькам, вцепиться в её идеальные чёрные волосы и отшвырнуть. Я схватилась за перила обеими руками, до побелевших костяшек. Мышцы тряслись от усилия удержать себя на месте. Ревность. Горячая, тошнотворная, выворачивающая наизнанку. Сильнее в сто крат, чем когда на балу у графини Мелевой, одна блондинка в розовом не отпускала Валериана три танца подряд. Тот же привкус желчи во рту, но добавилось скручивающее желание оторвать чужие руки. Только Кайар не мой. Не мой, не мой, не мой. Я повторяла как заклинание, и оно не помогало. Кайар вздрогнул. Спина мгновенно напряглась. Медленно повернул голову и посмотрел точно на меня. Через весь пролёт лестницы. Наши взгляды сцепились. Уголки его глаз дрогнули на долю секунды, собрались и разгладились. Он почувствовал. Через связь. Мою ревность, мою ярость, мой стыд за то, что чувствую это вообще. Но не стал играть на этом. Кайар резко выдернул руку из пальцев Верены. Драконица отшатнулась. — Стража! — его голос прокатился под сводами так, что зазвенели витражи. Из-за поворота мгновенно выросли двое стражников. — Госпожа Верена перепутала этот замок с увеселительным заведением, — холодно отчеканил Кайар. Верена побелела. — Собрать вещи. Она и все остальные дамы покидают замок до заката. Гостевое крыло закрыть. В этом замке никому не позволено проявлять каким либо образом неуважение к моей истинной. — Лорд Кайар, я не... — её голос дрожал. — Вон. Одно слово. Тихое, ровное. В нише стало так тихо, что я слышала, как дождь барабанит по витражу. Верена попятилась. Лицо у неё было белым, губы сжаты, а в глазах стояли злые блестящие слёзы, которые она ни за что не выпустит при нём. Развернулась и быстро пошла прочь. Каблуки стучали по камню, и каждый удар звучал суше предыдущего. Его взгляд метнулся обратно ко мне, но я уже развернулась. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Я пошла обратно, ненавидя себя за то, как громко стучит сердце и как отчаянно хотелось обернуться. В комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Щёки горели. Руки тряслись. Метка пульсировала отголосками чего-то горячего, от чего хотелось одновременно смеяться и бить кулаком в стену. Я подошла к кувшину, налила воды и выпила залпом. Холодная вода прокатилась по горлу, немного отрезвляя. Вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на своё отражение в зеркале. Красные пятна на щеках, блестящие глаза, сбившаяся коса. Ревновала. Какого Гхарта, я ревновала дракона, который украл меня с собственной свадьбы. Что со мной происходит? А потом мне стало стыдно ещё и за то, что его реакция, то, как он выдернул руку и выгнал Верену одним словом, вызвала что-то тёплое в груди. Что-то похожее на благодарность. Или гордость. Или что-то ещё, чему я не хотела давать имя. Вечером после ужина, когда я уже успокоилась, из камина, разбрасывая золу, вывалился Шурш. В зубах он держал свёрнутый в трубочку пергамент, перепачканный в саже. — Держи! — дух выплюнул свиток на ковёр и стал отряхивать крылья. — Прямо из кабинета стащил! — Что это? — Письмо. Стража перехватила курьера у внешних ворот и принесла Кайару на стол со всей корреспонденцией. Он только печать успел сломать, как в коридоре начался такой визг, что стены задрожали. — Визг? — Девицы узнали, что из-за Верены их всех вышвыривают из замка. Тариса побелела, потом покраснела, потом схватила Верену за волосы прямо в холле. Верена ответила. Остальные подтянулись. Визг стоял такой, что я чуть не оглох, а я дух, у меня уши не настоящие! Стражники бежали со всех этажей. Два здоровых мужика пытались их растащить, одному Верена заехала локтем в бровь. Он потом стоял с тряпкой у лица и выглядел так, будто пожалел обо всём в жизни. — Кайар вышел. Одного слова хватило. Он сказал «хватит», негромко, ровно, и все замолчали, будто рты залепило. Бросил бумаги на столе и пошёл лично выпроваживать. Ну а я под шумок стянул пергамент. Он за шкаф упал от сквозняка, Кайар не заметит. Я подняла пергамент с ковра. Печать была сломана. Руки дрожали, когда я разворачивала плотную бумагу. Размашистый почерк. Буквы налезают друг на друга, чернила расплылись. Валериан. «Моя любимая Элара! Я не сдался. Сегодня ночью стража у восточной калитки будет отвлечена, мои люди устроят взрыв у внешней стены. Как только услышишь грохот, иди к малой восточной калитке в саду. Маги снимут купол. Я буду ждать тебя там, где мы всегда были счастливы. У старых каменных развалин в лесу за рекой. Я спасу тебя, любовь моя. Твой Валериан». Буквы прыгали перед глазами, потому что руки ходили ходуном. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Перечитала. Ещё раз. Медленнее, проговаривая каждое слово губами. Ночью. Взрыв. Калитка. Развалины. Валериан. Перечитала в третий раз и плакала. Тихо, без звука, слёзы капали на пергамент, оставляя круглые мокрые пятна. Я торопливо вытерла их рукавом, боясь размазать чернила. Он собрал людей для отвлекающего маневра. Подготовил всё, потому что любит меня. Развалины. Старые камни у ручья, заросшие мхом и ежевикой. Мы нашли их случайно, гуляя по лесу за отцовским имением. Густая трава, обрушенные стены, крыша давно обвалилась, и через дыры было видно небо. Мы прятались там от грозы в августе. Дождь лил стеной, вода текла по волосам и за шиворот, а Валериан снял камзол и набросил мне на плечи. Мокрая ткань пахла им и яблоками из сада, через который мы бежали. Он обнял меня, чтобы согреть, и я подняла лицо. Он поцеловал меня. Первый раз. У меня на губах был вкус дождевой воды и ежевики, которую мы ели по дороге. Он помнит. Каждую деталь. И он ждёт меня там. Два пути. Я разложила оба плана на кровати и стала сравнивать. Водосток. Подземелья, каменная труба, двести метров в темноте, ледяная вода, и на выходе река. План подкинула Тариса, а Тариса подчиняется Верене, а Верена хочет, чтобы я исчезла. Может, водосток безопасен. А может, он обрушен на середине, или решётка стоит, или вода поднялась и там не пролезть. Рисковать жизнью на слово драконицы, которая мечтает занять моё место? Калитка. Восточная сторона сада, снятие купола, взрыв для отвлечения. План Валериана. Он знает местность, у него есть люди, он ждёт у развалин. Любимый человек, который обнимет меня и уведёт подальше от этого кошмара. Калитка. Никаких сомнений. Но план дракониц я всё-таки спрятала. На самый крайний случай, всегда должен быть план Б. — Шурш! — я подхватила духа на руки, не обращая внимания на сажу, и закружила по комнате. — Поставь! Измяла всего! — заворчал он, вырываясь, но глаза довольно блестели. — Валериан любит меня! Он придёт завтра ночью! Мы бежим! Я опустила Шурша и села на пол перед камином. — Шурш, миленький, бежим со мной. Что тебе делать в этом мрачном замке? А в городе пекарни на каждом углу. Пирожные с кремом, сахарные булочки, медовые пряники. Я буду покупать тебе горы сладостей каждый день. Шурш сглотнул. Хвост предательски завилял. — Горы сладостей? И никто не будет гонять меня веником из камина? — Никто! — А если тебя поймают? — спросил он тихо. — Не поймают. — Элара. Если поймают? Я помолчала. — Тогда я скажу, что действовала одна. Что мне никто не помогал,вернусь и буду женой лорда, но рискнуть я должна. — Ты плохо врёшь. — Зато хорошо бегаю. Шурш фыркнул, но уши чуть приподнялись. — Ладно, — он деловито почесал за ухом. — С тобой весело, и перспективы сладкие. Я проведу тебя коридорами к восточной калитке, чтобы не наткнулись на стражу. Началась подготовка. Я перебрала вещи. Выбрала самое тёмное шерстяное платье, без вышивки, без блеска, такое, которое сольётся с ночью. Туфли без каблуков, мягкая подошва, чтобы не стучать по камню. Тёплый плащ с капюшоном, осенние ночи холодные, а бежать придётся через лес. Спрятала в карман шкатулку с драгоценностями их можно продать, если понадобятся деньги на первое время. Но забрала только свое, чужие мне не нужны. Записку Валериана переложила из-за корсажа в нагрудный карман плаща, к сердцу. План дракониц с водостоком убрала за корсаж на крайний случай. Шурш наблюдал за сборами, сидя на каминной полке. — Ты выглядишь, как человек, который собрался на войну, — заметил он. — Почти. Только на войне знаешь, кто враг. — А тут не знаешь? Я промолчала. Потому что не знала, что ответить. Всё складывалось. Стража отвлечена, калитка открыта, Валериан ждёт. Я села у окна и смотрела, как темнеет небо. Облака расступились, и в разрывах между ними проглянули звёзды, мелкие, далёкие, колючие. Где-то за лесом, за рекой, за этим проклятым куполом, Валериан тоже смотрит на это небо. И думает обо мне. Шурш свернулся на кровати. — Шурш. — М? — Тебе страшно? — А тебе? — Да. — Мне тоже, — признался он. — Но я дух. Мне по идее ничего не грозит. А вот тебе, по-моему, бояться надо сильнее. Ты бежишь от дракона. Это не кот, от которого можно спрятаться за шкафом. — Я знаю. — И всё равно бежишь. — И всё равно бегу. Шурш помолчал. Потом подполз ближе и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. — Дура ты, Элара. Но храбрая дура. Это я уважаю. Я вышла на балкон. Ночной воздух пахнул мокрой травой и остывшим камнем. Внизу темнел сад, лабиринт из живой изгороди был чёрным пятном, а за ним угадывалась стена, а за стеной лес. Где-то там, за деревьями, за рекой, стояли развалины. И Валериан. Звёзды мерцали между рваными облаками. Я стояла на холоде, не чувствуя его, и думала о том, что скоро буду бежать по этому саду в темноте. С колотящимся сердцем и горящей меткой. Мимо фонтана с каменным драконом, мимо кустов, через калитку, вниз по склону, к лесу, к свободе, к Валериану. Или не выберусь. И тогда Кайар найдёт меня. И тогда... Я не стала додумывать. Вернулась в комнату и закрыла балконную дверь. Стекло запотело от моего дыхания. Я провела пальцем по мутной поверхности и нарисовала букву «В». Потом стёрла рукавом. Я потёрла запястье. Метка ныла. Не пульсировала, не горела яростью, а именно ныла. Тяжёлой, глухой, тянущей болью. Я опустила рукав и стиснула зубы. 10 Время тянулось густой смолой. Я сидела на краю кровати, до боли вцепившись пальцами в жёсткую шерсть платья. За окном — ни звёзд, ни луны. Облака затянули небо, как крышка гроба, и тьма за стеклом казалась осязаемой, живой. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого удара собственного сердца. Я считала эти удары. Двести четырнадцать. Двести пятнадцать. Каждый отдавался в метке на запястье глухим вторым эхом — сердцебиение Кайара. Ровное, спокойное. Он спал. Хорошо. Пусть спит. Шурш сидел на каминной полке, обвив хвостом лапы. Бирюзовые глаза поблёскивали в темноте. Он молчал уже двадцать минут, и это молчание было красноречивее любых слов. Кончик хвоста подрагивал, уши прижимались и снова вставали, прижимались и вставали. — Сколько ещё ждать? — прошептал он наконец. — Скоро. — Ты говоришь «скоро» уже полчаса. — Шурш. — Что? — Помолчи. — Я молчу. Я молчу уже целую вечность. У меня от молчания уши чешутся. И хвост. И левая задняя лапа, но это, наверное, от нервов. Я стиснула зубы. Записка Валериана. Я трогала её через ткань, чувствовала шершавый край бумаги. «Сегодня ночью стража у восточной калитки будет отвлечена. Мои люди устроят взрыв у внешней стены. Я буду ждать тебя там, где мы всегда были счастливы». Развалины. Дождь. Его поцелуй со вкусом ежевики. Я зажмурилась. И вдруг... Грохот. Он ударил по барабанным перепонкам, вышибая воздух из лёгких. Пол под ногами содрогнулся. Оконные стёкла жалобно звякнули, а на макушку посыпалась мелкая каменная крошка с потолка. Следом раздался протяжный, визгливый вой рвущейся магии — звук, от которого заломило зубы, а желудок скрутило тугим узлом. Метка вспыхнула. Чужое сердцебиение под моей кожей рванулось из сонного ритма в бешеный галоп. Кайар проснулся. Мгновенно, как зверь, которому наступили на хвост. Через связь хлестнула волна — тревога, ярость, и сразу же — острый укол паники, направленный на меня. Он искал. Тянулся по связи, проверяя, цела ли я, на месте ли. Я захлопнула глаза и мысленно отодвинулась, сжалась. Только бы он не почувствовал мой план. Только бы не прочитал в моих эмоциях бешеное, захлёбывающееся предвкушение побега. Началось. — За мной! — пискнул Шурш, ныряя в щель под дверью. Я выскользнула в коридор. Тьма навалилась мгновенно. Только в дальнем конце тревожно пульсировали красные отсветы магических светильников. Воздух уже пропитался гарью и кислым запахом жжёного металла — так пахнет, когда рвётся магическая защита, вывернутая наизнанку. Вой охранных сирен и крики стражи надёжно глушили мои шаги. Шурш летел впереди, прижимаясь к потолку. Серый комок шерсти на фоне тёмного камня — заметить можно, только если знаешь, куда смотреть. — Лестница через десять шагов, — бросил он, не оборачиваясь. — У поворота стражник, но он уже бежит к северному крылу. Слышишь? Я слышала. Тяжёлый топот сапог, удаляющийся влево. Лязг оружия. Отрывистый крик: «К стене! Все к стене!» Замок просыпался, и весь его гарнизон бежал туда, откуда гремели взрывы. Лестница. Ступени скользкие — каменная пыль, осевшая от сотрясений, смешалась с конденсатом на стенах. Я хваталась за перила. Пальцы соскальзывали. Вниз. Ещё вниз. Мимо галереи предков — портреты мелькнули тёмными прямоугольниками, золотые глаза на них блеснули и погасли. Боковой выход. Шурш уже возился с задвижкой — просочился сквозь дверь, щёлкнул чем-то по ту сторону. Створка подалась. Сад встретил меня ледяным ночным ветром и хаосом. Битва уже кипела. Ночное небо над внешней стеной полыхало неестественным, ядовито-зелёным светом. Купол — всегда прозрачная, невидимая преграда — пошёл глубокими светящимися трещинами. Он страшно вибрировал, роняя на землю шипящие искры, прожигающие траву. Каждая искра, касаясь мокрых листьев, оставляла чёрное пятно, от которого поднимался тонкий столбик вонючего дыма. Заклинания рвали темноту ослепительными вспышками. Фигуры стражников в чёрном метались сквозь густой, как молоко, дым. Я прижалась к стене и огляделась. Восточная калитка. Моя цель. Выход в лес, к развалинам, к Валериану. — Чисто, — выдохнул Шурш, вернувшись из разведки. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост прижат к брюху. — Стражу с калитки сняли, все у северной стены. Но поторопись, Элара, мне тут очень, очень не нравится. Воняет чужой магией. Злой магией. — Побежали. Я рванула вперёд по аллее. Тяжёлый подол тёмного шерстяного платья мгновенно намок от росы. Ткань отяжелела, липла к икрам, путалась в ногах, превращаясь в путы. Я задыхалась. Горло обжигало при каждом вдохе, на языке осел горький привкус пепла и медная солоноватость страха. Тонкие подошвы туфель скользили по мокрому гравию. Двадцать шагов. Пятнадцать. Шурш вдруг завизжал. Такого звука я от него ещё не слышала — тонкий, режущий, как гвоздём по стеклу. Я инстинктивно вскинула голову. Над головой раздался оглушительный треск, перекрывающий даже сирены. Небо раскололось. Огромный сгусток дикой, нестабильной магии прорвал истончившийся купол и рухнул в сад, разлетаясь сотней смертоносных осколков. Один из них — сияющее копьё из чистой, ревущей энергии — сменил траекторию. Оно летело прямо на меня. Жар ударил в лицо, опаляя ресницы и высушивая губы. Воздух вокруг вспыхнул, выдавив весь кислород. Я оцепенела, широко распахнув глаза на надвигающуюся смерть. Ноги намертво приросли к земле. Мгновение разорвалось на части. Сбоку метнулась огромная тёмная тень. Воздух сгустился, ударив в ноздри жёстким, знакомым запахом озона и полыни. Кайар. Он снёс меня с ног стремительным рывком. Мощный удар плеча в грудь вышиб из меня остатки дыхания. Мы рухнули на землю. Острый гравий разодрал кожу на ладонях и коленях, но я едва почувствовала это. Сверху обрушилась тяжесть его тела. Кайар вмял меня в холодную грязь, силой прижав моё лицо к своей груди. Он просто накрыл меня собой, заслоняя от удара. Под моей щекой — горячая кожа, бешено колотящееся сердце. Вспышка. Земля содрогнулась от прямого попадания. Боль ударила изнутри, прямо через метку на запястье. Меня выгнуло дугой, позвоночник хрустнул. Осколок магии вонзился в спину Кайара. Над моим ухом раздался жуткий, чавкающий звук разрываемой плоти. Он содрогнулся, его мышцы превратились в камень. Горячая, липкая кровь обильно плеснула мне на шею, заливаясь за воротник платья. Запахло палёным мясом, раскалённым железом и смертью. Метка на руке раскалилась добела. Связь распахнулась настежь, сметая любые преграды. Его эмоции рухнули на меня бетонной плитой. Горечь. Отчаяние. Острая, кровоточащая мука от моего побега. Он осознал всё: куда я бежала сквозь эту бойню, к кому и ради чего. Моя ложь, моё притворство последних дней — покорная невеста, тихие обеды, опущенные глаза — всё это сейчас рвало ему душу на части страшнее осколков магии. Но под этой агонией, под растоптанной гордостью древнего хищника, пылало что-то огромное. Затапливающее всё вокруг. Животный, первобытный страх за меня. Он бросился под удар осознанно. Готов был сдохнуть прямо сейчас, в этой грязи, захлёбываясь собственной кровью, — лишь бы моё сердце продолжало биться. Ради той, кто его предала. Ради той, кто бежала к другому. Чужие, невыносимо огромные чувства лишили меня кислорода. Из горла вырвался хриплый, сдавленный всхлип. Мои онемевшие пальцы сами судорожно вцепились в его разорванную рубашку, пачкаясь в горячей крови, сминая ткань. — Элара... — выдохнул он мне в макушку. Сильные руки, обнимавшие меня, на мгновение стальной хваткой сжались на моих рёбрах. Я хотела сказать что-то. Что угодно. «Прости» или «пусти» или «мне больно» — слова застряли в горле комком из крови и пепла. Шурш. Я повернула голову — он сидел в трёх шагах от нас, вжавшись в землю, распластав крылья. Бирюзовые глаза огромные, круглые. Он смотрел на рану Кайара и молчал. Шурш, который всегда находил слова, молчал. Новый взрыв сотряс землю совсем рядом, осыпав нас комьями сырой земли и обгоревшими листьями. Горящая ветка упала в метре от моей головы, и жар опалил щёку. Кайар резко вскинул голову. Рана на спине дымилась, но на его каменном лице не дрогнул ни один мускул. Золотые глаза полыхнули чистым, смертоносным пламенем. Одним слитным, пугающе мощным движением он поднялся на ноги. Кровь текла по спине, пропитывая остатки рубашки, капая на камни. Он этого будто не замечал. Дым выедал глаза до слёз. Сквозь слёзы я увидела восточную калитку. Путь в лес, к старым развалинам, где сейчас ждал Валериан, был уничтожен. Арка полыхала сплошной стеной ядовито-зелёного пламени. Камень плавился, стекая раскалёнными каплями на гравий с тихим шипением. План Валериана сгорел дотла. Вместе с калиткой, вместе с надеждой, вместе с куском моего сердца. Кайар издал оглушительный, яростный рык, от которого содрогнулся воздух. Он вскинул руки, встречая новую волну вражеской магии стеной ревущего пламени. Белый огонь столкнулся с зелёным, и на месте столкновения воздух лопнул с оглушительным хлопком. Ударная волна прокатилась по саду, пригибая горящие деревья к земле. Трое стражников в глухой чёрной броне вынырнули из дыма. — В покои её! Живо! — приказ Кайара хлестнул по ушам громче взрыва. — Запереть и глаз не спускать! Он обернулся ко мне на долю секунды. Кровь на его лице — чёрная в отсветах пламени. Глаза золотые, яростные. Жёсткие пальцы в перчатках впились в мои предплечья, оставляя синяки. Меня безжалостно дёрнули с земли. Я попыталась упереться ногами в гравий, вырваться, но хватка трёх рослых воинов была железной. Меня поволокли обратно к замку. Оглянувшись через плечо, я увидела Кайара в самом центре огненного шторма. Спина в крови, руки подняты, между ладонями бушевал белый огонь. Внутри замка пахло пылью, поднятой с гобеленов, и раскалённым камнем. Стены подрагивали от ударов снаружи, мелкая каменная крошка сыпалась с потолка, хрустела под подошвами. Стражники тащили меня по парадным лестницам и бесконечным коридорам. Подошвы туфель скользили по мрамору. Мысли метались в панике, натыкаясь на глухие стены. Восточная калитка уничтожена. Валериан ждёт у развалин. Он не знает, что план провалился. Он ждёт. Один. В темноте. Волнуется за меня. Значит, водосток. План Б. Но как к нему пробраться, если меня сейчас запрут? Шурш летел следом, прижимаясь к потолку, невидимый для стражников. Его глаза горели тревожным бирюзовым огнём. Он поймал мой взгляд и еле заметно кивнул. Понял. Ждёт. Мы достигли моих покоев. Один из конвоиров распахнул тяжёлую дубовую дверь и грубо втолкнул меня внутрь. Я споткнулась о край ковра и упала на колени. Ладони, ободранные гравием, вспыхнули болью от удара об пол. — Приказ лорда, госпожа, — сухо бросил стражник. Дверь захлопнулась. В замке со скрежетом провернулся массивный ключ. Следом лязгнул внешний засов. Я осталась одна в темноте комнаты. Снаружи доносились приглушённые стенами звуки битвы — далёкий грохот, вибрация пола, глухие удары. Метка на запястье пульсировала тупой, изматывающей болью. Кайар дрался. Я чувствовала его через связь — жар, ярость. Он уничтожит всех, кто решился мне помочь. Я поднялась на ноги, отряхивая изодранное, перепачканное в крови и грязи платье. Его кровь. На моей шее, на воротнике, на руках. Тёплая. Липкая. Пахнущая железом и озоном. Я отогнала эту мысль. Подошла к двери и прижалась к ней ухом. Трое стражников тяжело переминались с ноги на ногу прямо за порогом. Сопение, звяканье ножен о набедренные пластины, скрип кожаных ремней. Выхода не было. — Ждём, — одними губами выдохнул Шурш. Он уже сидел на каминной полке, вжавшись в тень. — Битва их отвлечёт. Обязательно отвлечёт. Они солдаты, Элара. Когда замок трещит по швам, стоять у двери — пытка. — А если не уйдут? — Уйдут. Дай время. Время. У меня было только время и собственное бешено колотящееся сердце. Я села на пол у двери, обхватив колени руками. Платье промокло, волосы слиплись, ладони горели. На шее подсыхала чужая кровь, стягивая кожу. Я поднесла руку к лицу. Пальцы бурые, липкие. Я опустила руку и уставилась в темноту. И в этот момент замок содрогнулся до самого основания. Взрыв произошёл где-то совсем близко, в соседнем крыле. Пол под ногами ушёл вниз, с потолка рухнул кусок лепнины, разбившись в пыль. В коридоре раздался звон осыпающихся витражей и истошный крик: — Прорыв на галерее! Сюда! Держать строй! Я вздрогнула, сильнее вжимаясь ухом в дерево. За дверью послышалась ругань. — Какого Гхарта, они прорвали внешний контур! — рыкнул один из моих стражников. — Идём! Если твари прорвутся сюда, эта дверь её не спасёт! — Приказ лорда... — начал второй, но третий его оборвал: — Лорд сейчас в драконьей шкуре над северной стеной! Пока мы тут торчим, вражеские маги лезут через галерею! Двигай! Тяжёлые кованые сапоги с грохотом бросились прочь по коридору, удаляясь в сторону галереи. Тишина. Я отшатнулась от двери. Сердце заколотилось с новой силой. Они ушли. Но засов оставался задвинутым, а дверь — запертой. — Элара! — из камина вместе с облаком сажи выкатился Шурш. Его перепончатые крылья нервно подрагивали. Сажа покрывала его от ушей до кончика хвоста, и он выглядел так, будто нырнул в бочку с углём. — Они бросили пост! — Замок закрыт. — Я в отчаянии дёрнула бронзовую ручку. Металл, холодный и равнодушный, не сдвинулся ни на волосок. — Я не смогу её выбить. Шурш закатил глаза, блеснув игольчатыми зубами. — Женщина, у тебя есть дух высокого ранга. Материализованный. С лапками. Отойди от двери. Он подлетел к замочной скважине, сгустился до состояния плотного серого тумана и просочился внутрь механизма. Что-то щёлкнуло. Потом скрежетнуло. Потом Шурш выругался — глухо, изнутри замка, голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Какая скотина это делала... ключ на три оборота... а засов... ну держись, ржавая дрянь... Раздался тяжёлый скрежет — Шурш, используя свою призрачную плотность, отодвинул внешний засов. Металл о металл, противный, скрежещущий звук. Я вцепилась в ручку. Дверь подалась. Шурш вывалился из замочной скважины, как пробка из бутылки. Приземлился на пол, отряхнулся, расправил помятые крылья. — Вот за это, — пропыхтел он, — ты мне должна противень пирожков. Целый. С ежевикой. И медовые коржики сверху. Нет, два противня. — Пошли! Я выскользнула в коридор. Воздух здесь был сизым от каменной пыли. Где-то далеко, за несколькими стенами, гремела битва. Ближе — тишина. Все, кто мог держать оружие, бежали к месту прорыва. Я не стала бежать к парадной лестнице — там был верный шанс наткнуться на охрану. Вместо этого свернула в узкий, тёмный проход для слуг, едва заметный за гобеленом. Шурш скользнул следом, светясь тусклым бирюзовым. — Направо и вниз, — шепнул он. — Три пролёта до подвального уровня. Потом по северному коридору к решётке. Ступени здесь были крутыми и стёртыми сотнями ног прислуги, которая поколениями носила по ним подносы и корзины с бельём. Я спускалась всё ниже и ниже, цепляясь рукой за шершавую каменную стену. Тьма сгущалась с каждым пролётом. Крики и звуки взрывов оставались где-то наверху, становясь глухими, нереальными, будто из другого мира. Воздух стремительно остывал. Запах гари и озона сменился тяжёлым, въедливым духом подземелий — пахло плесенью, мокрой землёй и застоявшейся водой. Стены покрылись влагой, скользкой и холодной под пальцами. С потолка срывались капли и падали за шиворот, ледяные, как иголки. Холод пробирался сквозь тонкую подошву туфель. Мокрое от росы платье облепило ноги и тянуло вниз. Я пробежала длинный сводчатый коридор северного фундамента, перепрыгивая через лужи. За корсажем лежал смятый пергамент от Тарисы. Он покалывал кожу через ткань рубашки, напоминая о себе при каждом шаге. Метка дёрнулась. Кайар. Я оттолкнула чужие эмоции и побежала быстрее. — Поворот, — выдохнул Шурш. — Направо. Факел на стене, видишь? Впереди, в тусклом свете единственного факела, показалась массивная, покрытая ржавчиной железная решётка. За ней зияла абсолютная, чёрная пасть водостока. Оттуда тянуло ледяным сквозняком и гнилью. Запах ударил в лицо — кислый, затхлый, пробирающий до рвотного рефлекса. Я остановилась перед ней, тяжело дыша. Пар от дыхания клубился в свете факела. Шурш завис рядом, разглядывая дыру. Шерсть на загривке встала дыбом. Хвост обвил заднюю лапу. — Ты понимаешь, — произнёс он медленно, — что оттуда пахнет так, будто что-то там сдохло. Давно. И основательно. — Шурш. — Несколько раз. — Шурш! — Ладно, ладно. Я вцепилась в прутья решётки. Ржавчина впилась в ободранные ладони, и я зашипела от боли. Потянула. Металл заскрежетал, петли хрустнули — проржавевшие, старые, забытые. Решётка подалась с протяжным стоном. Чёрная дыра дохнула мне в лицо ледяным воздухом. Где-то в глубине — плеск воды, тихий и зловещий. Я оглянулась на лестницу. Там, наверху — замок, битва, огонь. Стражники, которые вернутся. И Кайар, который рано или поздно закончит бой и обнаружит, что комната пуста. А впереди — темнота, холод, грязь. И за ними, где-то далеко, за рекой, за лесом — развалины. И Валериан. Я шагнула в темноту. 11 Тьма проглотила меня целиком, стоило лишь сделать первый шаг за ржавую решётку. Я опустила ногу, ожидая почувствовать твёрдый камень, но туфля ушла во что-то мягкое, склизкое, чавкающее. Следом хлынула вода. Ледяная, обжигающая холодом вода мгновенно залилась за тонкую кожу обуви, обхватила щиколотки мёртвой хваткой и поползла выше по подолу платья. Запах ударил в ноздри с новой силой — концентрат гнили, застоялой тины и тысячелетней сырости. Желудок конвульсивно дёрнулся. Я зажала рот ладонью, подавляя рвотный позыв, и заставила себя сделать второй шаг. Потом третий. Потом четвёртый, и на четвёртом нога ушла глубже — вода хлюпнула выше колена, и холод вгрызся в бедро с такой силой, что из горла вырвался сиплый стон. Свет от факела в коридоре стремительно таял за спиной, пока не превратился в жалкую оранжевую точку, а затем и вовсе исчез за изгибом трубы. Я ослепла. Темнота обрушилась разом — плотная, осязаемая, давящая на глаза, на кожу, на грудную клетку. Я инстинктивно вытянула руки вперёд и упёрлась пальцами в стену. Склизкая, покрытая толстым слоем мха и плесени поверхность. Мягкое, холодное, живое на ощупь. Провела ладонью вправо — вторая стена. Потолок нависал так низко, что я чувствовала его макушкой, если выпрямлялась в полный рост. Труба оказалась гораздо уже, чем я представляла по плану Тарисы. Мои плечи почти касались стен с обеих сторон. Если раскинуть руки — упрусь в камень локтями. Пришлось согнуться, ссутулить плечи, втянуть голову. — Гхарт побери эту идею, Элара, — раздался над самым ухом недовольный шёпот Шурша. Во мраке зажглось тусклое бирюзовое сияние. Дух парил прямо передо мной, освещая жалкие полтора метра пространства. В этом призрачном свете вода под ногами казалась чёрной, густой, как дёготь. По её поверхности плавала пена — грязная, серая, пузырящаяся. На стенах в бирюзовых отсветах блестели длинные потёки слизи, стекавшей с потолка медленными каплями. — Спасибо, Шурш, — выдохнула я, стуча зубами. Голос эхом заметался по каменной кишке водостока, возвращаясь ко мне искажённым, пугающим шёпотом. «Шурш-шурш-шурш...» — передразнили стены. — Не за что. Я делаю это исключительно из страха, что ты тут заблудишься и помрёшь, а я останусь с твоим хладным трупом... Ой, фу! — дух брезгливо поджал лапы, зависнув повыше, под самым сводом. — Ты только посмотри на эту грязь! Я же испачкаю ауру! — Ты же дух, у тебя есть аура? — У меня есть чувство собственного достоинства! И оно сейчас пачкается! Я сделала ещё один шаг, поскользнулась на невидимом камне и рухнула на колени прямо в ледяную жижу. Вода плеснула в лицо, залилась за воротник, хлынула ледяным потоком по груди, по животу. Я вскрикнула — коротко, зло. Острый выступ на дне распорол ткань платья и глубоко резанул по коже чуть выше колена. Боль вспыхнула яркой, обжигающей линией. — Элара! — Шурш метнулся ко мне, освещая мои перепачканные, дрожащие руки. — Я в порядке, — прохрипела я, хотя на глаза навернулись злые слёзы. Горячие, солёные. Они скатывались по щекам и падали в чёрную воду, смешиваясь с грязью. Опираясь ободранными ладонями о склизкое дно, я заставила себя подняться. Кожа на ладонях горела огнём — гравий в саду оставил ссадины ещё раньше, а теперь грязная вода водостока безжалостно разъедала каждую трещину. Тёплая кровь смешивалась с ледяной жижей на пальцах, и в бирюзовом свете Шурша она казалась чёрной. Я стёрла грязь с лица мокрым рукавом. Ткань пахла тиной и железом. — В порядке она, — проворчал дух, плывя впереди. Его хвост раздражённо хлестал воздух. — Идеальный вечер. Идеальный! А ведь сейчас Кирс должен был делать пирожки с лесными ягодами. Я точно знаю, он мне обещал оставить три штуки. Тёплые. С хрустящей корочкой. Такие золотистые, с подтёками ягодного сока на бочках, и из них так пар идёт... — Он мечтательно прикрыл глаза, и свечение на мгновение стало ярче. — И камин в твоей спальне горит. Мягкий ковёр перед ним. Подушки. Засахаренные орехи в вазочке на каминной полке. Но нет! Мы ползём по канализации! Потому что у кого-то любовь! — Замолчи, — процедила я сквозь стучащие зубы. — Пожалуйста. Или я утоплю тебя в этой же воде. — Я бестелесный. Не утопешь даже если захочешь. Ха! Он фыркнул, но замолчал. На целых десять шагов. Свод становился всё ниже. Я чувствовала его затылком — шершавый, мокрый камень цеплял волосы, выдирая пряди из растрёпанной косы. Пришлось согнуться ещё сильнее. Спина ныла, мышцы между лопатками горели от напряжения. Вода поднялась до середины бедра. Тяжёлая шерсть платья впитала её, как губка, и теперь тянула вниз с силой мельничного жёрнова. Каждый шаг требовал усилия — я вырывала ногу из ила, переставляла, вырывала вторую. Дышать было тяжело. Спёртый, мёртвый воздух давил на грудную клетку, на горло. Казалось, с каждым шагом кислорода становилось меньше. Стены сжимались. Потолок опускался. Миллионы тонн камня над головой вот-вот сомкнутся, раздавят, похоронят меня здесь заживо, в темноте, в ледяной воде, и никто никогда не найдёт... — Элара. — Голос Шурша. Тихий, ровный. Без ворчания, без шуток. — Дыши. Медленно. Считай вдохи. Я зажмурилась. Один. Два. Три. Вдох через нос — затхлый, вонючий воздух. Выдох через рот. Четыре. Пять. — Стены на месте. Потолок на месте. Ничего не движется. Это просто труба. Старая, противная, вонючая труба, из которой есть выход. И мы до него дойдём, потому что я не собираюсь провести вечность в канализации. Тут даже крыс кормить нечем. Я открыла глаза. Бирюзовый огонёк висел перед лицом — маленький, мерцающий, живой. Шурш смотрел на меня огромными глазами, и в них, под обычной ехидцей, пряталась тревога. — Иди, — мягко сказал он. — Я впереди. Смотри на меня и иди. Я пошла. Метка на запястье пульсировала непрерывно, отзываясь тупой болью на каждый удар сердца Кайара. Он всё ещё дрался — я чувствовала это через связь: жар, ярость, вспышки обжигающей энергии. Рана на спине горела — его боль проступала сквозь мою, как кровь сквозь бинт. Он игнорировал её. Дрался, раненый, и думал обо мне — метка пульсировала тем особенным, ищущим ритмом, который я уже научилась узнавать. Он тянулся по связи, проверял, звал. А я уходила от него всё дальше, с каждым шагом вбивая в его грудь раскалённый гвоздь расстояния. Я стиснула зубы. Не думать. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Каменные своды сужались и расширялись, как глотка каменного зверя. Труба петляла — левый поворот, правый, снова левый. Шурш нырял за каждый угол на разведку и возвращался с докладом: «Чисто. Ну, почти чисто. Там что-то плесневое на стене, очень подозрительное, но вроде не шевелится». Вода менялась. То мелела до щиколотки, и я чувствовала под ногами твёрдый камень — скользкий, но надёжный. То снова поднималась, и дно уходило в мягкий, засасывающий ил. При каждом шаге он чавкал, и звук этот, помноженный на эхо, превращался в мерзкое, липкое бормотание, будто сотня ртов шамкала в темноте. Время потеряло смысл. Минуты слились в одну бесконечную агонию холода и боли. Ладони кровоточили, ногти были сломаны о камни. Я перестала чувствовать пальцы на ногах. Всё тело превратилось в кусок дрожащего льда, которому приказали идти, и он шёл, потому что остановиться означало замёрзнуть здесь навсегда. Вдруг где-то впереди раздался шорох. Множественный, суетливый, царапающий по камню звук. Десятки мелких когтей по мокрому камню. Скрежет. Писк. — Шурш... посвети, — прошептала я, замерев. Вода плескалась у моих бёдер, и каждый всплеск казался шагом невидимого преследователя. Дух нехотя усилил свечение. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный уступ в десяти шагах от нас. Он шевелился. Десятки красных глаз-бусинок вспыхнули во мраке. Огромные, размером с хорошего кота, подвальные крысы. Они сидели плотной кучей, скаля жёлтые зубы, и смотрели на нас. Мокрая шерсть лоснилась в бирюзовом свете, длинные голые хвосты свешивались с уступа и покачивались над водой, как розовые черви. Одна из них — самая крупная, с облезлым хвостом и рваным ухом — мерзко пискнула и скользнула в воду, направляясь ко мне. Паника ударила в голову, напрочь лишая рассудка. Я попятилась, едва не упав. В груди стало тесно, дыхание захлебнулось в собственном горле. Мокрые пальцы заскребли по стене, ища опору. — Брысь! — рявкнул Шурш. Он мгновенно раздулся в размерах — маленький серый комок вдруг стал втрое больше, заполняя собой половину трубы. Шерсть встала дыбом, каждая шерстинка засветилась отдельной бирюзовой искрой. Призрачная пасть распахнулась, демонстрируя два ряда острых, как иглы, клыков. Дух издал утробный, демонический рык — звук, которого я от него ещё ни разу не слышала. Низкий, вибрирующий, от которого вода пошла рябью, а стены завибрировали мелкой дрожью. Крысы прыснули во все стороны с оглушительным визгом. Шум десятков крошечных когтистых лап эхом разнёсся по трубе, удаляясь, затихая. Та, с рваным ухом, взвизгнула и нырнула под воду, мелькнув розовым хвостом. — Вот так! — гордо фыркнул Шурш, сдуваясь до прежних размеров. Свечение его заметно потускнело от потраченной энергии, но грудь он выпятил победно. — Знайте, кто тут высшее существо! Духи из каминов — грозные хищники, венец пищевой цепи! Пошли, Элара. Пока они не поняли, что я сегодня в невыгодной форме и слишком голоден, чтобы драться. — Ты был великолепен, — я не сдержала нервного смешка. Он вырвался хриплый, сдавленный, и эхо разнесло его по трубе, превратив в странный, жутковатый звук. — Я всегда великолепен, — отрезал Шурш. — Просто обычно мне некому это показывать. Мы шли дальше. Труба делала длинный пологий поворот, и за ним стало чуть шире — стены разошлись на полметра, потолок приподнялся. Я выпрямила спину, и позвоночник хрустнул, отзываясь благодарной болью. Вода здесь была глубже — по пояс — но чище. Запах стал терпимее. Или я просто привыкла. — Элара, — голос Шурша. Другой. Осторожный. — Что? — Впереди завал. Потолок обрушился. Проход есть, но... Я увидела раньше, чем он договорил. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный завал — глыбы, рухнувшие сверху, перегородили трубу почти полностью. Между ними и поверхностью воды оставалась щель. Узкая, низкая, сантиметров тридцать — сорок. Я остановилась. Уставилась на эту щель. На чёрную воду, блестящую в призрачном свете. На камни, нависающие сверху, тяжёлые, давящие, с острыми рваными краями. Чтобы пролезть, нужно было лечь в воду. Лицом вниз. На живот. И ползти под камнями. В ледяной воде. В темноте. Ноги отказали. Я привалилась к стене и медленно осела по ней вниз, пока вода не поднялась до груди. Зажала рот ладонью. Из горла рвался звук — то ли крик, то ли стон. — Я не смогу, — выдавила я. Голос дрожал так, что слова рассыпались на куски. — Шурш, я не... я не могу туда лечь. Я застряну. Камни обрушатся. Я утону. Я... Шурш подлетел вплотную. Завис перед моим лицом. Его бирюзовые глаза — огромные, серьёзные — смотрели прямо в мои. Без ухмылки. Без сарказма. Без обычной ехидной искорки. — Элара, — сказал он тихо. — Послушай меня. Я пролетел туда и обратно. Щель держится. Камни легли крепко, они не сдвинутся. Длина завала — три метра. Три метра, Элара. Двадцать секунд, если ползти быстро. — Двадцать секунд... — Ты женщина, которая сбегает из замка дракона. Дважды за одну ночь. Ты ободрала руки до мяса в канализации и шла дальше. Ты отбила крыс одним взглядом. Ну ладно, крыс отбил я. Но ты стояла рядом и моргала с чувством, это тоже считается. Три метра тебя точно не остановят. — А если застряну? — Тогда я тебя вытащу. — Ты весишь меньше кошки. — Зато я упрямый. У меня зубы. Укушу за пятку и вытяну. Не самый героический способ спасения, согласен. Но действенный. Я посмотрела на щель. На воду. На камни. Потом закрыла глаза и подумала о Валериане. О развалинах. О дожде в августе, о его руках, о его голосе. «Я спасу тебя, любовь моя». Он ждёт. Он ждёт меня прямо сейчас, и с каждой минутой, которую я трачу на страх перед камнями, его тревога растёт. Ради него. Я открыла глаза, выдохнула — и легла в воду. Холод ударил по всему телу разом. От подбородка до пяток — сплошной ледяной ожог. Мышцы свело, дыхание перехватило. Я стиснула зубы так, что заныли челюсти, и поползла. Камни сдавили плечи. Я втянула руки вперёд, упёрлась локтями в дно и подтянулась. Ил залепил лицо — густой, вязкий, воняющий гнилью. Я повернула голову набок и дышала ртом, жадно хватая воздух в сантиметре от поверхности воды. Камень над спиной давил — шершавый, с острыми выступами. Один из них впился между лопаток, прорывая ткань платья. Другой царапнул по затылку, и волосы зацепились, дёрнули голову назад. Я рванулась, оставив на камне клок рыжих прядей. Тянулась. Скребла пальцами по дну. Ногти впивались в ил, срывались, ломались. Безымянный палец обожгло — ноготь сломался до мяса, и боль прошила руку до локтя. Из горла вырвался сдавленный стон, и я хлебнула воды. Солёная, тухлая жижа обожгла горло. Я закашлялась, давясь, захлёбываясь, отплёвываясь. — Давай! — голос Шурша откуда-то спереди, из-за завала. — Ещё два метра! Полтора! Метр! Давай, Элара, руку сюда! Я скребла дно. Локти горели. Колени горели. Весь живот горел от ледяной воды и острых камней. Грудь сжимало так, что рёбра трещали. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Камни отступали, расходились, и потолок поднимался, медленно, по сантиметру. — Вот так! Ещё! Руку! Вот! Камни отпустили. Я вывалилась из-под завала, как пробка из бутылки, — хлюпнулась в воду, подняв тучу брызг. Перевернулась на спину. Потолок над головой — высокий, свободный, далёкий. Воздух — вонючий, тяжёлый, затхлый. Я дышала. Хрипло, жадно, со всхлипами. Грудь разрывалась. Из глаз текли слёзы, и я их не вытирала — руки были в крови и грязи, и мне было всё равно. Я лежала в ледяной воде, в канализации, под замком дракона, и рыдала, как ребёнок, и самый вонючий воздух в мире казался мне самым сладким. — Жива? — Шурш завис надо мной, заглядывая в лицо. Его свечение потускнело ещё сильнее. — Все пальцы на месте? — Жива... — просипела я. — Пальцы... кажется, да. — Героическая женщина, — серьёзно сказал он. — Безумная. Но героическая. Давай, поднимайся. Осталось немного. Я чувствую свежий воздух. Я поднялась. Тело тряслось крупной дрожью, зубы стучали так, что челюсть ходила ходуном. Мокрое платье облепило кожу ледяным компрессом. Каждое движение давалось через силу — мышцы деревенели, суставы отказывались гнуться, пальцы на руках и ногах превратились в деревянные обрубки. Но воздух менялся. Среди тухлятины и плесени пробивалось что-то живое — резкий, чистый запах мокрой листвы и влажной земли. Ветер — тончайшее дуновение, ледяное и свежее — тянулся по трубе навстречу, касаясь лица. — Чувствуешь? — Шурш дёрнул ушами. — Да. — Выход. Скоро. Вода мелела — по бёдра, по колено, по щиколотку. Дно стало твёрже. Потолок поднялся. Впереди — свет. Тусклый, серый, лунный. Он лежал на воде дрожащей серебряной дорожкой. Последние метры. Руки вцепились в жёсткие, колючие плети плюща, закрывавшие выход из трубы. Я рванула их на себя, раздирая кожу в кровь, — и вывалилась наружу. Вода обрывалась небольшим водопадом — метра полтора вниз, в каменную чашу, из которой вытекал ручей. Я не удержалась на краю. Ноги подломились, и я рухнула вниз, плашмя, в ледяную воду. Удар. Холод. Темнота. Я вынырнула, хватая ртом воздух, свежий, пахнущий мокрой корой, прелыми листьями и ветром. Он резанул по горлу, по лёгким, и я закашлялась, сгибаясь пополам. Течение подхватило, поволокло. Колени ударились о камни на дне. Руки заскребли по гравию. Я выползла на берег, на мокрый песок, на траву, на землю — настоящую, твёрдую, пахнущую осенью. Свобода. 12 Я упала на спину, раскинув руки. Небо — серое, затянутое тучами, без единой звезды. Но — открытое. Бесконечное. Без каменного потолка в сантиметре от макушки, без стен, сдавливающих плечи, без чёрной воды у подбородка. — Элара, — Шурш приземлился рядом, на каменьЕго свечение едва теплилось ,как призрачный, умирающий огонёк. — Ты за пределами купола. Мы вышли. Я засмеялась. Тихо, хрипло, с привкусом тины на губах. Смех перешёл в кашель, кашель в рыдание, рыдание снова в смех. Я лежала на берегу, мокрая, грязная, ободранная, в изодранном платье, с окровавленными руками и грязью в волосах, и смеялась глядя в серое небо, и мне было всё равно. Шурш сидел рядом и молчал. Ждал, пока я отсмеюсь. Или отплачусь. Или и то, и другое. Потом сказал: — Вставай. Надо уходить. Он был прав. Триумф длился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать следующий вдох. Осенний лес обрушился на меня беспощадной реальностью. Ветер здесь, на открытом пространстве у реки, был резким и злым. Он мгновенно прошил насквозь мокрое шерстяное платье, заставив меня зайтись в крупной, неконтролируемой дрожи. Зубы выбивали бешеную дробь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, — бесполезно. Ткань была ледяной. Кожа под ней — ледяной. С трудом заставила себя подняться. Ноги подгибались, как тростинки. Обернулась. Замок стоял на холме за рекой — тёмная громада, подсвеченная затухающими пожарами. Северная башня в руинах, стена проломлена. Дыма стало меньше. Зелёное сияние вражеской магии угасало, сменяясь обычной темнотой. Купол над замком мерцал, затягивая трещины — восстанавливался, как рана, зарастающая коркой. А передо мной — лес. Чёрный. Мокрый. Бескрайний. Старые деревья скрипели под ветром, их голые ветви тянулись к скрытой облаками луне, как скрюченные пальцы мертвецов. — Р-развалины, — выдавила я. — Через лес. За р-рекой. Валериан ж-ждёт. — Если он ещё ждёт, — буркнул Шурш. Я посмотрела на него. Он отвёл глаза. — Идём, — сказал он. Первый шаг в чащу — и я провалилась по щиколотку в прелые мокрые листья. Они хлюпнули, холодные и склизкие, и запах прелости поднялся вокруг, густой, сладковатый. Темнота леса была другой, не такой, как в водостоке. Живой. Дышащей. Полной звуков — скрипов, шорохов, треска, хруста. Каждая тень казалась затаившимся стражником или диким зверем. Каждый звук — шагом преследователя. Я шла, продираясь сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, по рукам, по плечам. Цеплялись за мокрое платье, рвали ткань, оставляли царапины на коже. Корни выныривали из земли и подставляли подножки. Я падала. Поднималась. Падала снова. Колени были в глине и крови, ладони горели. Холод забирался повсюду. Обвивал рёбра, сжимал горло, ледяными пальцами гулял по спине под мокрой тканью. Я тряслась крупной, неконтролируемой дрожью. Сжимала и разжимала кулаки на ходу, пытаясь разогнать кровь в пальцах. Бесполезно. Они давно онемели. Шурш летел рядом. Его свечение стало совсем тусклым — мутным, дрожащим, как огонёк свечи на сквозняке. Магия, накопленная на орехах и пирожках Кирса, истекала по капле. — Элара, ты посинела, — тревожно пробормотал он. — Губы синие. Пальцы белые. Это очень, очень плохие цвета для человека. — Н-надо и-идти... — зубы стучали так, что слова разлетались на куски. — Надо остановиться. Ненадолго. Вон, видишь — старый дуб, корни торчат, под ними сухо. Сядь. Пять минут. Иначе ты свалишься, и я не смогу тебя поднять, потому что я дух, а не подъёмный кран. Я посмотрела на дерево. Старый дуб, раскидистый, с мощным стволом. Корни торчали из земли, образуя нишу. Земля внутри — сухая, прикрытая толстым слоем палых листьев. Ноги подогнулись сами. Я сползла в нишу, привалилась спиной к стволу. Кора — шершавая, пахнущая мокрым деревом и грибами. Подтянула колени к груди, обхватила руками. Дрожь усилилась. Такая сильная, что зубы лязгали, а мышцы ходили ходуном, будто по ним пропускали ток. Мокрая шерсть платья давила на тело, высасывая последнее тепло. Я вжалась в ствол и попыталась свернуться как можно плотнее. Шурш тяжело вздохнул. — Ладно. Прощайте, мои магические резервы. Привет, полная беспомощность и невидимость. Он подлетел ко мне, опустился на колени и закрыл глаза. Его контуры размылись, шерсть превратилась в туман, и тёплое бирюзовое свечение медленно окутало мои плечи, шею, руки. Мягкое, пушистое, покалывающее. Будто кто-то набросил на меня плед, нагретый у камина, и этот плед был живым, дышащим, заботливым. — Шурш... — я замерла. Тепло просачивалось сквозь мокрую ткань, согревало кожу, проникало в мышцы. Дрожь стала утихать — медленно, постепенно, по кусочку. — Только не привыкай, — его голос звучал глухо, как из-за стены. Приглушённо и устало. — Я грозный дух высокого ранга, а не меховой воротник. Это последняя магия, Элара. Вся, до капли. Завтра я буду прозрачнее тумана и легче мыльного пузыря. Так что грейся, пока можешь. Я уткнулась лицом в колени. Призрачное тепло обнимало, пульсировало вокруг плеч тихим бирюзовым коконом. Я дышала — глубоко, медленно. Зубы перестали стучать. Мышцы расслабились, и сразу навалилась усталость — тяжёлая, свинцовая, давящая на веки. Лес шумел. Ветер качал кроны, голые ветки скрипели и стонали. Где-то далеко ухнула сова — протяжно, тоскливо. Капли дождя стучали по листьям, мелко и дробно. Ночные запахи — мокрая кора, прелая листва, грибы, сырая земля — обволакивали, баюкали. — Элара. — М?.. — Не спи. Поговори со мной. — О чём? — О чём угодно. О пирожках. О погоде. О том, почему герцогини не должны ползать по канализации. — О пирожках, — я усмехнулась в колени. — Кирс... наверное, сейчас проснулся от взрывов. Испугался. Он же совсем мальчишка. — Мальчишка, который печёт лучшие пирожки в герцогстве. Если Кайар его не уволит после этого бардака, я вернусь за пирожками. Тайно. По каминным трубам. Тишина. Капли. Ветер. — Элара. — Что? — Можно спросить кое-что? — Спрашивай. — Зачем тебе столько страданий ради мужчины, который даже не пришёл за тобой сам? Я подняла голову. Бирюзовый кокон вокруг моих плеч мерцал ровным, усталым светом. Шурш сгустился внутри него — маленькая мохнатая тень с огромными глазами. — Что ты имеешь в виду? — Ты проползла по канализации, — сказал он. Тихо, без ворчания, без привычного ехидства. Серьёзный Шурш, которого я слышала второй раз в жизни, и от этого по спине побежал холодок, который не имел отношения к погоде. — Ободрала руки. Протиснулась под обвалом в ледяной воде. Чуть не замёрзла. А он... он написал записку. Красивую, с завитушками и красивыми словами. И ждёт у развалин. Тёплый, сытый, в сухой одежде, у костра. — Он устроил взрыв. Нанял магов. Рисковал... — Он нанял кого-то, кто рисковал за него. Его маги взрывали стену. Его люди отвлекали стражу. А ты рискуешь сама. Своим телом. Своими ободранными, кровоточащими руками, Элара. — Он граф, а не солдат! Он не может лично штурмовать замок дракона! — Кайар босой, полуголый прыгнул через портал, чтобы тебя перехватить, — Шурш помолчал. — Получил осколок магии в спину. Истекал кровью прямо на тебя. Прижал к себе и закрыл собой. А ведь ты бежала от него. К другому. — Это другое! — Чем? — Это магия! Истинность! Инстинкт дракона! — Инстинкт дракона — прижать тебя к земле и утащить в пещеру. Закрыть собой от удара — это выбор. Осознанный выбор, Элара. Он мог уклониться. Мог поставить щит. Мог обратиться и смахнуть этот осколок хвостом. Но он выбрал лечь на тебя и принять удар спиной. — Замолчи! — я выпрямилась. Злость вспыхнула в груди, горячая, яркая, колючая. Она была лучше холода, лучше усталости, лучше страха — она давала силы. — Замолчи, Шурш! Ты его защищаешь?! Ты защищаешь дракона, который украл меня с собственной свадьбы? Который запер меня в замке? Который решает за меня, как мне жить?! — Я не его защищаю, — Шурш сгустился обратно в маленькое мохнатое тело. Сел мне на колено, тяжёлый и тёплый. Бирюзовые глаза смотрели прямо в мои, и в них пряталось что-то, похожее на боль. — Я тебя защищаю. От тебя самой. — Мне нужен Валериан! Я люблю его! — Ты любишь его образ, — тихо сказал Шурш. —Красивые слова, поцелуй в саду под дождём. Красивая картинка. Мечта. Но картинки не ползут по канализации ради тебя, Элара. Картинки не получают осколок в спину. Картинки не бьются в дверь кулаком от боли, когда думают, что ты не слышишь. Последние слова ударили под дых. — Замолчи! — Я сбросила его с колена. Шурш кувыркнулся в мокрые листья и замер, глядя на меня снизу вверх. —Ты ничего о нём не знаешь! — Я знаю, что он не пришёл к стенам замка сам, — ровно ответил Шурш, отряхивая шерсть от листьев. — Я знаю, что он не ждёт тебя у реки, где ты можешь выбраться с ободранными руками, а заставляет тебя идти через тёмный лес, полный хищников, одну, по холоду, ночью, ещё много вёрст. — Это конспирация! Безопасность! — Безопасность — это быть рядом с тем, кого любишь, когда ему плохо. А он — далеко. В тепле. У костра. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула я в тёмный лес. Голос сорвался, и эхо разнесло крик между деревьями. — Ты дух! Ты живёшь в камине и ешь орехи! Ты понятия не имеешь, что такое любовь! Тишина. Долгая. Тяжёлая. Шурш сидел в куче мокрых листьев. Маленький. Взъерошенный. Мокрый. Бирюзовые глаза смотрели на меня — и в них больше не было ни ехидства, ни сарказма. Только усталая, тихая печаль. — Может, и не имею, — сказал он. — Но я знаю, что такое забота. Я полз за тобой по канализации. Я отпугивал крыс. Я открывал замки. Я грею тебя последней магией, и завтра я буду прозрачнее воздуха и бесполезнее мыльного пузыря. И я ничего за это не прошу. Кроме пирожков. Это считается, Элара? Это хоть чуть-чуть похоже на то, что ты называешь любовью? Злость осеклась. Застряла в горле, как ком. Я смотрела на него — маленького, грязного, вымокшего духа с потухшими глазами и обвисшими крыльями, который отдал ради меня последнюю магию и сидел в мокрых листьях, дрожа от холода, — и слова кончились. Я подняла Шурша из листьев. Он был мокрый, холодный, лёгкий. Я прижала его к груди и уткнулась носом в его слипшуюся шерсть. Она пахла сажей, канализацией и чем-то тёплым, живым — самим Шуршем. — Считается, — прошептала я. — Прости. Прости, Шурш. Он ткнулся мокрым носом мне в подбородок. — Прощаю, — буркнул он. — Но пирожки с тебя. Целый противень. С ежевикой. И медовые коржики отдельно. И засахаренные орехи. И чтобы тёплые. — Обещаю. — И запомни, что я предупредил. Про Валериана. Запомни, ладно? Если я окажусь неправ, я съем свои слова с маслом и сахаром и запью молоком. Но если окажусь прав... — Ты окажешься неправ, — твёрдо сказала я. Шурш помолчал. — Ладно, — ответил он. — Посмотрим. А теперь пошли. Тебе ещё через лес топать. А мне — лететь и нюхать каждый куст на предмет волков. — Здесь есть волки?! — Откуда я знаю? Я каминный дух, а не лесничий! Но на всякий случай буду нюхать. Я поставила его на плечо. Он вцепился лапками в ткань платья и устроился, нахохлившись. Его свечение погасло окончательно — магия закончилась. 13 Лес редел. Деревья расступались, кусты царапали лицо, но я только закрывалась локтем и шла дальше. Дыхание со свистом вырывалось из горла. Впереди, между чёрными стволами, забрезжил лунный свет. Облака разошлись, и луна залила поляну мертвенным серебром. Развалины. Остатки каменных стен, заросшие ежевикой. Обрушенная крыша, стропила торчали, как рёбра скелета. Фундамент, покрытый мокрым мхом. Тонкая струйка дыма из-за обломка стены. Сердце подпрыгнуло. В августе здесь была густая трава по колено. Спелая ежевика, тёплая от солнца. Шмели гудели в зарослях. Мы прятались от грозы, и дождь лил стеной, и Валериан снял камзол и набросил мне на плечи. Мокрая ткань пахла яблоками. Он обнял меня, чтобы согреть. Я подняла лицо. Он поцеловал меня. На губах был вкус дождевой воды и ежевики. Сейчас ежевика стояла голая. Чёрные колючие плети тянулись из щелей между камнями. Трава пожухла, примятая дождями. Я остановилась на краю поляны и привалилась к стволу дерева. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Шурш на плече завозился, вцепившись коготками в шерсть платья. Он больше не светился. Магия кончилась в лесу, когда он грел меня последними крохами. Тень отделилась от каменной арки. Силуэт в тёмном дорожном плаще с откинутым капюшоном. Золотистые волосы поймали лунный свет. Валериан. Имя вырвалось хрипло, сорванно, на полувсхлипе. Я оттолкнулась от ствола и бросилась к нему. Спотыкалась о корни, путалась в подоле. Ветка хлестнула по щеке. Камень впился в босую пятку. Всё равно. Бежала. Врезалась в жёсткую сухую шерсть камзола. Обхватила руками за шею. Уткнулась лицом в плечо. Тёплый. Сухой. Пахнущий шерстью, кожей и чуть-чуть вином. Моё тело, измученное холодом, впитывало его тепло. Я прижалась крепче. Вцепилась в воротник окровавленными пальцами, оставляя бурые полосы на дорогой ткани. И разрыдалась. Всё. Дошла. Канализация, лес, холод. Всё позади. Его ладони коснулись моей спины. И тут же скользнули вниз, по предплечьям. Пальцы обхватили мои локти. Сжали. Отодвинули. — Элара. — Голос торопливый, сдавленный. Глаза метнулись мимо моего лица к опушке леса. . — Давай руку. Живо. — Что?.. — Руку. Левую. Быстрее. Он перехватил мою кисть. В лунном свете блеснул металл. Широкая полоса тёмного серебра, покрытая рублеными рунами. Руны мерцали красноватым тусклым огнём. Валериан задрал мой рукав, обнажая метку. Чёрная чешуя, крылья, оскаленная пасть на моей коже. Его пальцы обхватили запястье и защёлкнули браслет прямо поверх рисунка. Металлический щелчок. — Всё. — Пальцы разжались. — Руны заглушат поисковую магию. Он тебя больше не найдёт. Метка под браслетом онемела. Гул на краю сознания оборвался. Тот самый, что сопровождал меня с венчания. С первой секунды, когда узор дракона впился в кожу. Оборвался резко. Как оборванная струна. В груди стало пусто. Ни пульсации. Ни чужого тепла. Ни сердцебиения под кожей. Ничего. Будто из меня вытянули что-то живое и осталась дыра. Колени подогнулись. Я судорожно втянула воздух, хватаясь рукой за грудь. За неделю я привыкла к чужому пульсу. К ощущению, что где-то бьётся ещё одно сердце, настроенное на моё. Ненавидела это. Проклинала. И вот его нет. И я задыхаюсь. Шурш на плече вздрогнул. Когти впились в кожу через ткань. — Сними, — шёпот, одними губами, прямо в ухо. — Сними это. — Элара! — Валериан перехватил меня под локоть. — Только не вздумай падать в обморок. Нам нужно идти. Он осёкся. Ноздри дрогнули. Губы сжались. Выдохнул сквозь зубы и отвернул голову. — Светлые боги, Элара... чем от тебя несёт? Он смотрел на мой подол. Мокрая шерсть, чёрный ил, ряска, пятна тины. — Калитка полыхала, — простучала я зубами, обхватывая себя за плечи. — Купол пробили. На замок напали. Кайар дрался. Он перехватил меня у калитки. Я шла через водосток. Несколько часов. В ледяной воде. Я протянула к нему ладони. Ободранные, распухшие, с содранными ногтями, с засохшей кровью в каждой трещине. Валериан посмотрел на них. Быстро, вскользь. Его взгляд соскользнул с моих рук и вернулся к опушке леса. — Через водосток? — Он отпустил мой локоть и отступил на шаг. — Я отдал этим магам мешок золота за чистый проход. Мешок золота, Элара! Он развернулся и быстро зашагал вдоль разрушенной стены. Плащ хлопал по голенищам, тёмный, добротный, на тёплой подкладке. Дошёл до угла. Развернулся на каблуках. — За тобой точно никто не увязался? Стража? Ищейки? — Я пришла одна. — Следы? Водосток не отследят? — Не знаю. Вода... — Вода. Хорошо. Смывает следы. — Он провёл ладонью по волосам, откидывая их со лба. — Хорошо. Мы уедем отсюда, любовь моя. У меня есть план. Всё будет хорошо. Он говорил это, глядя на опушку леса. — Иди к ручью, — он указал в сторону деревьев. — Смой это. Если дракон пустит гончих, запах выведет их на нас. Подошёл к замшелому камню, достал из-под плаща серый свёрток. Протянул мне на вытянутой руке. — Платье придётся бросить в воду. Сбить след. Надень это, но сначала помойся, быстрее. Я и так ждал тебя очень долго. Я взяла свёрток. Развернула. Грубая колючая ткань. Тёмно-серое простое платье с завязками на груди. Тонкое. Валериан перехватил мой взгляд. — Не до красоты. Иди. Живо. Я пошла к ручью. Шурш молчал. Сидел каменным комочком. Когда я присела на берегу, перебрался на ветку надо мной. Повернулся спиной. Ручей блестел в лунном свете. Быстрая, мелкая вода по камням. Я дотронулась пальцами. Ледяная. Ещё одна порция холода. Сколько их уже было за эту ночь. Пальцы не слушались. Я дёргала завязки мокрого платья, ломала ногти, скулила от боли сквозь зубы. Наконец ткань сползла с плеч. Я осталась в тонкой разорванной сорочке. Ночной воздух обжёг мокрую кожу. Опустилась коленями на камни. Зачерпнула воду. Ладони обожгло. Начала тереть. Лицо, шею, руки. Грязь, тина, вонь канализации. На шее бурая засохшая корка. Кровь Кайара. Я тёрла жёстко, до красноты. Вода стекала бурыми ручейками в ручей. Тёрла и тёрла, пока кожа не стала саднить. Руки тряслись. Слёзы катились по щекам, падали в воду. — Элара, — тихий голос сверху. Я подняла голову. Шурш на ветке. Маленький, мокрый. Бирюзовые глаза смотрели на меня. — У меня такое чувство, что мы с тобой сотворили большую глупость. — Шурш. — Молчу. Он закрыл глаза и отвернулся. Я натянула серое платье. Грубая ткань лезла в каждую ссадину. Висело мешком. Ветер пролетал сквозь него, как через решето. Старое платье бросила в ручей. Тёмная ткань развернулась на воде, расправилась. Течение подхватило и понесло. Я смотрела, как оно уплывает. Шурш спрыгнул мне на плечо. Молча. Мы вернулись к развалинам. Валериан стоял у стены, скрестив руки на груди. Его люди возились у лошадей, затягивая подпруги. Костёр залили, осталась чёрная мокрая проплешина. Он услышал мои шаги. Обернулся. Взгляд скользнул по мне сверху вниз. Серое платье. Мокрые волосы. Босые ноги. Ободранные руки. — Лучше. Запах ушёл? — Да. — Хорошо. Он направился к лошадям. Я стояла. — Валериан. Обернулся на ходу. — Что? — Ты не спросил, как я. Его шаг сбился. На мгновение он замер с занесённой ногой. Потом опустил её, развернулся и посмотрел на меня. Лицо перестроилось. Быстро, плавно. Мышцы расслабились, лоб разгладился, губы смягчились. Он шагнул ко мне, обхватил ладонями моё лицо и наклонился, заглядывая в глаза. — Прости, любовь моя. — Голос стал мягким, низким. — Я так волновался. Когда ты не вышла через калитку, я думал, сойду с ума. Что тебя поймали. Что ты... Он сглотнул. — Я чуть не побежал к стенам сам. Мои люди еле удержали. Его большие пальцы погладили мои скулы. — Прости, что я такой. Паникую и начинаю командовать. Это от страха за тебя. Ты ведь знаешь. Да. Я знала. Он всегда так делал, когда нервничал. Становился резким, деловым. А потом извинялся. И улыбался. И говорил правильные слова. — Главное, что ты здесь, — прошептал он. — Я люблю тебя, Элара. Он поцеловал меня в лоб. Я вцепилась в камзол и уткнулась ему в грудь. Потому что хотела поверить. Потому что ползла через канализацию ради этих слов. Ради этих рук на моём лице. Он обнял меня. Крепче, дольше, чем в первый раз. Рука легла на затылок, пальцы скользнули по мокрым волосам. Под моей щекой сухая тёплая ткань камзола. Его сердце стучало. Быстро. Загнанно. У человека, который действительно чуть не сошёл с ума от страха за меня. Я зажмурилась, вдавливаясь в него крепче, впитывая это доказательство его любви. Всё напряжение последних часов, все ядовитые семена сомнений, посеянные Шуршем в лесу, исчезли без следа. Валериан отстранился на мгновение, снял с себя свой тёплый, подбитый мехом дорожный плащ и бережно укутал мои дрожащие плечи. Тяжёлая, нагретая его телом шерсть легла поверх тонкого серого платья, надёжно отсекая ледяной ветер. — Всё будет хорошо, — повторил он, плотнее запахивая на мне плащ. — Обещаю. Шурш сидел на моём плече. Молчал. Его когти медленно разжались. И вцепились снова. — Идём, — Валериан отстранил меня. Улыбнулся. — Нужно уехать до рассвета. Я знаю место. Старый охотничий дом, далеко от дорог. Там безопасно. Отдохнёшь. Согреешься. Он взял меня за руку. За правую. Левую, с браслетом, не тронул. Повёл к лошадям. Шёл впереди, широким шагом. Я почти бежала, чтобы не отстать, путаясь в полах его огромного плаща. Босые ноги шлёпали по мокрой траве, камни впивались в подошвы, но под слоем шерсти и меха мне наконец-то стало тепло. Один из людей Валериана обернулся. Посмотрел на мои босые ноги. На ободранные руки. Отвернулся. Лошадь фыркнула, когда я попыталась забраться в седло. Ноги не слушались. Валериан подсадил меня, быстро, ловко. Вскочил на вторую. Его люди сели на своих. Мы двинулись по тропе. Лес сомкнулся вокруг. Лошадь подо мной шла ровно, покачивая, и покачивание было похоже на колыбель. Усталость наваливалась. Веки слипались. Руки, вцепившиеся в поводья, онемели. Браслет на запястье давил. Мёртвый металл впивался в кожу ледяным капканом, оттягивая руку вниз. Под его тяжестью некогда живая метка превратилась в обычный шрам. Я ехала в темноте и думала: что сейчас происходит там, в замке ? Что он сделал с теми стражниками, которые бросили пост у моих покоев? Сильно ли они наказаны? Живы ли вообще, попав под горячую руку разъярённого лорда-дракона? Молчит ли метка с его стороны? Или он чувствует то же, что я? Дыру. Тишину на том месте, где была я. Лошадь качнулась на повороте. Я вцепилась в гриву. Шурш на плече прижался теснее, ткнулся мокрым носом мне в шею. — Плащ — это, конечно, мило, — проворчал он еле слышно. — Но браслет-то он нацепил на тебя первым делом. Я промолчала, плотнее укутываясь в тёплую шерсть. Валериан нервничал, Валериан заботился обо мне. Он отдал мне свой плащ. Я была в безопасности, с любимым, и это было главное. 14 Утро встретило нас густым, непроницаемым туманом. Он полз по земле белёсыми, жадными щупальцами, глушил стук копыт и стирал очертания деревьев, превращая лес в призрачный лабиринт. Охотничий домик вынырнул из этой серой пелены внезапно. Крепкий бревенчатый сруб, густо заросший сизым мхом по углам. Ставни плотно закрыты. Порог утонул в высокой жухлой траве. Заброшенный, давно забытый людьми, но всё ещё добротный и надёжный. Люди Валериана спешились первыми. Коротко, профессионально осмотрели периметр, обменялись кивками. Валериан спрыгнул с коня и подошёл ко мне. Его руки обхватили мою талию, стягивая из седла. Я буквально повисла на нём — затёкшие ноги отказывались держать вес тела. Каждый мускул ныл тупой, выматывающей болью. Он бережно опустил меня на землю, придерживая за плечи, пока я не обрела равновесие, его напряженный взгляд тут же метнулся к кромке леса. — Иди внутрь. Мои люди останутся снаружи. Возьмут дом в кольцо. Внутри хижины стоял густой запах заброшенности: пахло пылью, высохшими травами под потолком и застарелой, стылой золой. Узкая полоска бледного света пробивалась сквозь щель в ставнях, выхватывая из полумрака крепкий деревянный стол, пару стульев и глубокий каменный зев очага. В углу обнаружилась кровать — на удивление широкая, с резными столбиками, накрытая пыльным, но целым и толстым шерстяным покрывалом. Шурш спрыгнул с моего плеча, громко чихнул от поднявшейся пыли и скептически огляделся. — Ну, жить можно, — философски заметил он, дернув ухом. — Я уж думал, мы в какой-нибудь медвежьей берлоге ночевать будем. Тут хотя бы крыша есть. Половина крыши. Ладно, четверть. — Крыша целая, Шурш. —тихо шепнула в ответ. — Я морально готовился к худшему, Элара. Так гораздо легче радоваться мелочам. Валериан вошёл следом, сбросил на стол тяжелые седельные сумки и целенаправленно подошёл к очагу. Достал огниво, нашел в углу сухие щепки и удивительно быстро развёл огонь. Пламя радостно загудело, с треском пожирая старые поленья, и по промозглой комнате поползло долгожданное тепло. Я на негнущихся ногах подошла к очагу и протянула руки к пламени. Ладони невыносимо горели от ссадин, но жар камина впитывался в ледяную кожу, проникал в сведенные судорогой мышцы, добирался до самых костей. Я стояла, обхватив себя за плечи, и дрожала, пока эта крупная дрожь постепенно не начала утихать. Валериан приоткрыл дверь и отдал в туман короткий приказ. Вскоре один из его людей молча внёс два ведра с водой из ближайшего ручья. Валериан перелил воду в старую медную лохань у стены, порылся в сумке и достал несколько граненых рубиновых кристаллов. Бросил их на дно. Кристаллы мгновенно вспыхнули внутренним светом, ледяная вода угрожающе зашипела, а затем бурля нагрелась, наполняя стылую хижину густым, согревающим паром. — Помойся, — он коротко коснулся моего плеча. — Приведи себя в порядок. А я пока проверю людей снаружи. Дверь за ним глухо закрылась. Я стянула через голову грубое серое платье и с тихим стоном опустила израненные руки в горячую воду. Тепло. Живое, обжигающее, спасительное. Оно смывало с меня ледяной ужас канализации. Я осторожно, стараясь дышать через раз, промыла ободранные ладони. Зашипела, прикусив губу до крови, когда горячая вода попала в глубокие порезы. Смыла вонючую грязь с лица и шеи, несколько раз тщательно промыла жесткие, спутавшиеся волосы, вымывая из них мелкие веточки, паутину и сухие листья. А затем, как могла, отмыла закоченевшие, покрытые илом и ссадинами ноги. В старом рассохшемся комоде нашлись поношенные, но чистые войлочные тапочки. Мои босые, стёртые о жестокие камни ступни скользнули в них, и я выдохнула с искренним облегчением. Немного переведя дух и согревшись, я решила провести ревизию нашего нового жилища. В другом, небольшом комоде у противоположной стены нашёлся холщовый мешочек с крупой и даже несколько пучков сушеных пряных трав и специй. Я вымыла старый котелок, и вскоре над огнём очага уютно забулькала простая, но невероятно ароматная похлебкой. Шурш сидел на каминной полке. Прозрачный, бледный, еле видимый на фоне потемневших камней. В лесу магия вышла вся, до последней капли. Сейчас он выглядел как небрежный карандашный набросок самого себя. — Пахнет едой, — сообщил он тоскливо и жалобно. — Я чувствую запах. И абсолютно ничего не могу съесть. Это хуже любой канализации. — Когда накопишь магию, я тебя накормлю. *** Хижина прогрелась. Валериан сидел со мной у очага, ел горячую похлёбку и рассказывал о будущем. Южные острова. Белый дом на берегу теплого моря, где никогда не бывает зимы и куда не долетают тени драконов. Его бархатный голос умело рисовал картины, и я слушала, подтянув колени к груди, кутаясь в его огром плащ. Он достал из сумок чистую ткань, порвал ее на лоскуты и перевязал мне руки. Осторожно. Аккуратно. Держал мои забинтованные ладони в своих и говорил о море. Его пальцы, поглаживающие мои запястья, то и дело отбивали рваный, дерганый ритм. Рассказ о белом доме у моря постоянно обрывался на полуслове — Валериан вдруг замолкал, напряженно прислушиваясь к вою ветра. Затем он резко отпускал мои руки, смазанно, почти машинально касался губами моей макушки и поднимался. Сквозь щель в неплотно прикрытой двери тянуло сыростью. Я видела, как он мерил шагами утоптанную землю двора: пять шагов до коновязи, резкий разворот на каблуках, пять шагов обратно. Он то и дело замирал, до белых костяшек сжимая эфес кинжала и вглядываясь в пелену тумана над дорогой. К нему подходил кто-то из людей охраны; Валериан не дослушивал — он коротко, резко рубил воздух ладонью, отдавая команды с плотно сжатой челюстью. Спустя несколько минут он возвращался, принося с собой холод. На секунду замирал у порога, делал глубокий вдох, и улыбался глядя на меня. Улыбка получалась натянутой, деревянной, и совсем не касалась его потемневших глаз. Он садился рядом, снова брал мои руки и продолжал рассказ, но голос теперь звучал на полтона выше и быстрее, словно он боялся не успеть договорить. — Валериан. — М? — Тебе не нужно так часто выходить, отдохни. Твои люди справятся. — Я просто всё проверяю. Осторожность, любовь моя. Лишней не бывает. Поцеловал меня в висок. Снова вышел. Шурш сидел на спинке моего стула. Его прозрачные бирюзовые глаза неотрывно следили за закрывшейся дверью. — Посмотри на него, — раздался шелестящий шёпот прямо у моего уха. — На что смотреть? Он заботится. Охраняет дом. Делает всё для нас. — Я дух, Элара. Я чую эмоции. Это моя природа. Моя суть. — И что ты чуешь? — я устало прикрыла глаза. — Страх. Густой, кислый, липкий страх. Он рассказывает тебе красивые, сладкие сказки, а от него несёт паникой на весь дом. И ещё кое-чем. — Чем? Шурш выразительно помолчал. — Ложью, — сказал он наконец, очень тихо. — Когда человек говорит одно, а думает совершенно другое, от него идёт такой специфический запашок. Тонкий. Гнилой. Я чую его кристально ясно. — Замолчи! — я резко повернулась к духу. Громче и злее, чем хотела. Дверь тут же распахнулась. Валериан вошёл стремительно, его правая рука инстинктивно метнулась к рукояти кинжала. — С кем ты разговариваешь?! Его глаза нервно, затравленно блеснули в полумраке. — Ни с кем, — я опустила голову, пряча забинтованные руки в складках плаща. — Просто... мысли вслух. Мне страшно, Валериан. Он медленно отпустил кинжал. Выдохнул, стирая напряжение с лица. — Всё под контролем, Элара. Постарайся поспать. Нам нужны силы. Он указал на широкую кровать: — Ложись. Я подежурю. Я сжала зубы. Подошла к кровати, легла, свернувшись тугим клубком, с головой закутавшись в его плащ. Закрыла глаза. Браслет на левом запястье давил холодным металлом. Никакого отклика. Пустота. За неделю в замке я привыкла засыпать под чужое сердцебиение. Без него тишина в хижине давила на уши. Я лежала в темноте и слушала только свой собственный пульс. Сон пришёл тяжёлый. Мутный. Липкий. Я стояла в пустоте. Вокруг клубился густой туман с запахом гари. В десяти шагах от меня стоял высокий мужчина в порванном чёрном камзоле. Спиной ко мне. Кайар. Сердце ухнуло вниз. Нашёл. Прорвался сквозь руны и расстояние. Паника сдавила горло, и я попятилась. Мой шаг громко разнёсся в пустоте. Он медленно повернулся. Я думала, он будет в бешенстве. Ждала, что он начнёт кричать и накажет меня. Но его лицо было серым и осунувшимся. Тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы. Его глаза не полыхали. Они тлели, как угли. Скулы свело судорогой. Дикая сила искрила вокруг него, сдерживаемая лишь усилием воли. А затем эти угли вспыхнули. Зрачки сузились в щели. Ярость ударила волной, прорвав браслет. — Долго ты ещё будешь от меня бегать? — низко прорычал он и шагнул ко мне. Туман вокруг закрутился воронками. — Думаешь, эта побрякушка тебя скроет? Ты моя, Элара. Я переверну каждый камень в этом мире, но верну тебя. Он резко выбросил руку вперёд, чтобы схватить меня за плечо. Я вскрикнула и закрыла лицо руками. В этом сне на моих ладонях не было повязок Валериана. Пальцы Кайара замерли в воздухе. Его взгляд упал на мои руки. Ярость в его глазах стала белой. Ледяной. Воздух вокруг загустел так, что стало трудно дышать. Он перехватил мои запястья стальной хваткой. Но пальцы легли так точно, что не задели ни одной раны. Рывком он притянул мои руки к своему лицу, разглядывая порезы. По скулам заходили желваки. — Кто. Это. Сделал? — каждое слово падало как камень. На его руках проступила чешуя. Я дёрнулась, но он сжал запястья крепче. — Ради этого ты сбежала?! — прорычал он мне в лицо. — Калечить себя?! Бежать обдирая руки до крови?! Этого ты хотела?! Он тяжело дышал. Зверь рвался наружу. Но его пальцы, державшие мои руки, предательски дрожали. Метка под браслетом вспыхнула. Его эмоции хлынули в меня потоком. Сквозь звериный рык и оскаленные клыки, каждый порез на моей коже отдавался болью в нём. Он чувствовал мою боль как свою, и это сводило его с ума. — Где ты? — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Скажи мне. Эта дрянь на руке блокирует связь... Я приду. Я вылечу. Скажи, где. Его отчаяние било прямо по моим нервам. Я захлёбывалась его эмоциями. Слёзы брызнули из глаз. Ещё секунда, и я бы назвала этот домик. Попросила бы прийти. Но я вспомнила Валериана. Улыбку. Белый домик у моря. Кайар убьёт его и утащит меня обратно. Я зажмурилась. — Нет! — закричала я сквозь слёзы, вырывая руки. — Я сама сбежала! Я ненавижу твой замок! Я не люблю тебя! Кайар замер. Через метку ударила острая боль. А потом наступила глухая пустота. Он закрылся от меня бетонной стеной. — Я люблю его! — выкрикнула я прямо в это серое лицо. Слёзы текли по щекам. — Я люблю Валериана! Оставь меня! Оставь нас! Тишина. Кайар смотрел на меня молча. Золото в его глазах гасло. Руки опустились вдоль тела, пальцы разжались. — Живи, — хрипло сказал он. Туман взорвался вспышкой света. Я резко открыла глаза. Темнота хижины. Плащ Валериана под щекой был мокрым от слёз. Грудь тяжело вздымалась. Браслет на руке раскалился и обжигал кожу, но руны уже гасли. Гул чужого сердца исчез. Я снова была одна. Я вытерла мокрые щёки дрожащей рукой. «Живи». Я прижала забинтованные ладони к лицу. Повязки пахли сухой тканью, а под ними мучительно ныли порезы. У двери стоял Валериан и смотрел в темноту двора. На мои всхлипы он медленно обернулся. — Что случилось? — Плохой сон, — с трудом выдавила я. — Ложись. Тебе нужно спать. Завтра тяжёлый день, — равнодушно сказал он и отвернулся обратно. Я сжала кулаки сквозь повязки. Я сбежала к любимому человеку. Я в тепле и безопасности. Всё хорошо. Шурш лежал у моих ног. Прозрачный, но глаза были открыты. — Ты плачешь, — прошептал дух. — Плохой сон. — Тебе снился дракон. Я крепко закрыла глаза. Метка под металлом тупо ныла. Это было эхо чужого сердца, которое я сама оттолкнула. Я натянула плащ на голову и затихла в темноте. 15 Второй день в охотничьем домике начался с холода. Огонь в очаге прогорел за ночь. Я проснулась от того, что зубы стучали. Плащ Валериана сбился набок, серое платье задралось до колен, и ледяной воздух облепил голые ноги. Я села на кровати, натянула плащ на плечи и посмотрела на комнату. Пусто. Стул, на котором сидел Валериан, отодвинут. Дверь закрыта. За стеной тишина. Ни голосов, ни шагов, ни фырканья лошадей. На столе лежала записка. Торопливый почерк с левым наклоном, знакомые завитушки. «Уехал улаживать дела. Буду к вечеру. Не выходи из дома. В.» Я перечитала. Ещё раз. «Улаживать дела». Какие дела? С кем? Где? Записка молчала. Браслет на запястье ныл. Металл натирал кожу, и под краями появилась красная полоса, воспалённая, саднящая. Я попыталась просунуть палец между браслетом и кожей. Не получилось. Застёжка держала намертво. — Доброе утро, — прохрипел Шурш с каминной полки. Он лежал свернувшись клубком, прозрачный, как папиросная бумага. Бирюзовые глаза еле светились. — Хотя ничего доброго. Очаг потух. Твой граф уехал. И от него перед отъездом воняло кислым вином. В шесть утра, Элара. Кислым вином в шесть утра. — Он нервничает. — Он пьёт. Я встала. Босые ноги в войлочных тапочках зашаркали по холодному полу. Подошла к очагу, разгребла золу, нашла пару тлеющих углей. Подложила щепки, подула. Пламя занялось, лизнуло сухое дерево и загудело. Тепло поползло по комнате. Я подвесила котелок с водой над огнём. Нашла в комоде остатки крупы. Горсть. Последняя. Сварила похлёбку. Жидкую, пустую. Без соли, соль кончилась вчера. Шурш сполз с каминной полки и устроился у огня. Ему нечего было есть. Без магии он снова стал бестелесным. — Мне нечем тебя подзарядить, — сказала я. — Здесь нет магии. Если бы мы были в замке... Я осеклась. Замок. Камин в моей комнате, тёплый, потрескивающий. Шурш на каминной полке, плотный, серый, сытый. Засахаренные орехи в вазочке. Пирожки Кирса. — Не продолжай, — буркнул Шурш. — Я и так знаю, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Только громче. Я допила похлёбку и села у окна. Ставни были закрыты, но через щель пробивалась полоска серого света. Снаружи моросил дождь. Лес стоял стеной. Людей Валериана не было видно. Куда они делись? Уехали с ним? Все? Браслет дёрнулся на запястье. Боль прострелила от кисти до локтя, и я зажала руку между колен, стиснув зубы. Мигрень наваливалась, давила на виски, заставляла щуриться от тусклого света. — Больно? — Шурш поднял морду. — Терпимо. — Врёшь. У тебя глаза красные и лицо перекошено. Это называется «терпимо» на языке упрямых герцогинь? Я промолчала. Потёрла виски. Мигрень пульсировала вместе с браслетом, будто руны на металле вбивали гвозди мне в череп. День тянулся. Я убрала хижину. Вымела пол, протёрла стол, перестелила покрывало на кровати. Привычные движения, бессмысленные, но руки были заняты, и мысли не так давили. Потом сидела у огня и штопала подол серого платья. Ткань была грубая, нитки нашлись в комоде, игла тупая. Пальцы в повязках не слушались. Каждый стежок давался с трудом. Шурш лежал у огня и молчал. Он слабел. Я видела, как он становится прозрачнее с каждым часом. В замке его питала магия, энергия драконьего дома. Здесь ничего этого не было. — Шурш. — М? — Тебе плохо. — Мне великолепно. Я прозрачный, голодный и медленно исчезаю. Это моё нормальное состояние. — Шурш. — Ладно. Мне плохо. Но я дух. Я могу так годами. Просто буду очень бледным и очень ворчливым. Ещё ворчливее, чем обычно. Представляешь? Я представила. Усмехнулась. Он ответил слабой ухмылкой, и на мгновение его глаза вспыхнули ярче. Вечер. Сумерки заползли в хижину через щели в ставнях. Огонь в очаге трещал. Я подбросила последние поленья. Больше дров не было. Завтра придётся собирать ветки в лесу, если Валериан не привезёт. Валериан. Где он? Он сказал «к вечеру». Вечер наступил. Темнота за окном густела. Ни стука копыт, ни голосов. Я сидела у очага и смотрела на огонь. И думала о замке. Галерея предков. Портреты с золотыми глазами. Длинный обеденный стол, накрытый на двоих. Серебряные приборы, хрустальные бокалы. Суп из белых грибов, горячий, пахнущий сливками и лесом. Кайар на другом конце стола. Тёмные волосы убраны назад. Золотые глаза поверх бокала. Смотрит, молчит. Я поймала себя на этих мыслях и сжала кулаки. Какого Гхарта. Я сбежала оттуда. Я в безопасности. С Валерианом. Я добилась того, чего хотела. Тогда почему я вспоминаю запах супа в чужом замке? Я просто хочу есть, точно. Браслет дёрнулся. Боль прошила руку, и я вскрикнула. Мигрень ударила с новой силой, сжала виски тисками. Перед глазами поплыло. — Элара, — голос Шурша. Тревожный. — Твоя рука. Под браслетом. Я посмотрела. Кожа вокруг браслета покраснела, вздулась. Края металла врезались в воспалённую плоть. На внутренней стороне запястья, там, где руны давили на метку, выступили мелкие капли крови. — Он тебя убивает, — тихо сказал Шурш. — Этот браслет. Он давит на связь с Истинным. Метка живая, Элара. Она часть тебя. Руны пытаются задавить её, и это разрушает тебя изнутри. — Валериан сказал, что это защита. — Валериан сказал много чего. Валериан сказал «мешок золота». Валериан сказал «не до красоты». Валериан сказал «иди, живо». Много красивых слов. — Замолчи! Шурш замолчал. Отвернулся к огню. Хвост обвил лапы. Я прижала руку к груди и закрыла глаза. Мигрень пульсировала. Браслет пульсировал. Пустота в груди пульсировала. Дверь распахнулась. Холодный воздух хлынул в хижину. Валериан ввалился на порог, мокрый от дождя, с покрасневшими глазами. От него пахло лошадиным потом, сырой кожей и вином. Кислым, дешёвым вином. — Валериан! — Я вскочила. — Где ты был? Я ждала весь день. Еда кончилась, дров почти нет, я... — Не начинай. — Он прошёл мимо меня к столу, скинул мокрый камзол на стул. Плюхнулся на лавку. Провёл руками по лицу. Помолчал. — У меня был тяжёлый день. Я стояла рядом. Ждала. Он молчал, уставившись в стол. — Валериан, что случилось? — Ничего. Дела. — Какие дела? С кем ты встречался? Ты обещал, что мы уедем на юг. Прошло два дня. — Я работаю над этим! Он вскинул голову. Глаза блеснули. Красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами. Пальцы, лежащие на столе, подрагивали. — Ты думаешь, это легко?! Устроить побег от дракона, спрятать тебя, договориться с нужными людьми? Это деньги, Элара! Деньги, которых у меня нет! Он ударил ладонью по столу. Посуда звякнула. — А были бы, если бы я не спустил всё, оплачивая твой побег! — Валериан поднялся, толкнув лавку, и зло уставился на меня. — Почему ты вообще пришла с пустыми руками?! Неужели так сложно было захватить с собой из замка хоть что-то ценное?! Я отшатнулась от его крика, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я брала! Я взяла шкатулку со своими украшениями, — сбиваясь, проговорила я. — Но я потеряла их... когда лезла по водостоку. Вода поднялась, карман плаща зацепился и порвался, я бы не смогла удержать... — Потеряла?! — Он уставился на меня с такой яростью, словно я только что его ударила. А затем разразился коротким, лающим смехом и передразнил мой голос, высоким, визгливым тоном: — «Вода поднялась, карман порвался»! Ты никогда ничего не можешь! Я рассчитывал на тебя! Это были бы деньги на переезд, на подкуп, на всё! Я пошёл ради тебя против дракона! Против самого лорда Радгара! Я рисковал головой, нанимал магов, платил людям втридорога! А что сделала ты? Пролезла через канализацию и умудрилась потерять единственное ценное, что у тебя было! Слёзы обожгли глаза. Горячие, злые. — Это несправедливо, — выдавила я. — Я ободрала руки до мяса. Ползла под обвалом. Чуть не утонула. Ради тебя, Валериан. Ради нас. — Ради нас? — Он усмехнулся. Криво. Некрасиво. Усмешка исказила его лицо, и я на мгновение увидела его таким, каким раньше видеть не хотела. — Ради нас ты могла бы позаботиться о деньгах. Но нет. Ты думала только о себе. Как всегда. Я молчала. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Руки повисли вдоль тела. Повязки на ладонях пропитались потом. Валериан постоял, тяжело дыша. Потом провёл рукой по волосам. Сел обратно на лавку. Закрыл лицо ладонями. — Прости, — глухо сказал он. — Прости, Элара. Я устал. Всё навалилось. Дай мне время. Я всё решу. Я молчала. Стояла посреди хижины, в грубом сером платье, с мокрыми от слёз щеками, с воспалённым запястьем, которое пульсировало болью. Шурш сидел в тени у камина. Прозрачный. Молчаливый. Его бирюзовые глаза смотрели на Валериана, и в них была такая холодная ярость, что, будь он сейчас плотным, он бы вцепился ему в горло. Я легла на кровать. Отвернулась к стене. Натянула плащ до подбородка. Слёзы текли, впитывались в ткань. «Я пошёл ради тебя против дракона. А что сделала ты?» А что сделала я? Пошла против родителей, отказалась от всего ради него. И этого мало. Браслет пульсировал на запястье. Кровь сочилась из-под края металла, пачкая повязку. Мигрень давила на виски. Я закрыла глаза и попыталась представить белый дом у моря. Солнце, тёплый песок, тишину. Ничего. Пустота. Серый туман вместо солнца. Холод вместо тепла. Я прижала кулак ко рту, чтобы не разрыдаться в голос, и лежала так, свернувшись клубком, пока Валериан не захрапел за столом, уронив голову на руки. Шурш подполз ко мне по покрывалу. Невесомый, еле ощутимый. Ткнулся призрачным носом в мою щёку. — Элара. — Что? — Давай сбежим. — Куда? — Куда угодно. Хоть обратно в канализацию. Там, по крайней мере, никто не орёт. Я не засмеялась. Но губы дрогнули. Шурш почувствовал и устроился рядом, невесомый, тёплый, призрачный. — Мы придумаем что-нибудь, — прошептал он. — Мы всегда что-нибудь придумываем. Ты и я. Команда. Я закрыла глаза. В темноте за веками стоял серый туман. И где-то далеко, за туманом, за лесом, за стенами разрушенного замка, билось сердце, которое я оттолкнула. Я чувствовала его отголосок, слабый, как тень тени. Браслет не мог задавить его полностью. Или это было моё собственное сердце. Я больше не знала. 16 Третий день. Валериан уехал на рассвете. Я слышала сквозь сон, как скрипнула дверь, как звякнули шпоры, как фыркнула лошадь. Записки на столе не было. Он перестал оставлять записки. Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Трещины в брёвнах. Паутина в углу. Сухие пучки трав, подвешенные к балке, покачивались от сквозняка. Браслет ныл. Привычная уже боль, тупая, ноющая, как больной зуб. Кожа под металлом воспалилась так, что я перестала трогать это место. Повязку накладывала поверх, но ткань быстро пропитывалась сукровицей. Мигрень не отпускала. Третий день. Виски ломило, глаза слезились на свету. Я щурилась даже на тусклый огонь в очаге. — Элара, — голос Шурша с каминной полки. Слабый, шелестящий. — Тебе надо есть. — Нечего есть. — Крупа? — Кончилась вчера. Тишина. Шурш помолчал. Потом тихо: — А он знает, что еда кончилась? Я промолчала. Он знал. Я говорила ему вчера. Он кивнул и ушёл. Я поднялась, накинула плащ и вышла на крыльцо. Утренний воздух влажный, холодный. Лес стоял стеной, мокрые стволы блестели. Двор пустой. Ни людей, ни лошадей, ни следов на размокшей земле. Валериан уехал один. Его люди не появлялись со вчерашнего дня. Я обошла дом. Поленница за стеной почти пустая, три-четыре полена. Ручей в двадцати шагах, можно набрать воды. В лесу, может быть, грибы. Поздняя осень, но вдруг повезёт. Я вернулась в дом. Развела огонь. Вскипятила воду. Пила кипяток, обжигая губы. Пустой, горячий. Желудок сжимался. Шурш лежал у огня. Прозрачнее, чем вчера. Я видела сквозь него каменную кладку очага. Его глаза горели тускло, как угли, задутые ветром. — Шурш. — М. — Расскажи мне что-нибудь. — Что? — Что угодно. Просто говори. Он повернул голову. Посмотрел на меня. Долго, внимательно. — Граф не тот, кто тебя достоин, — сказал он. Я хотела возразить. Открыла рот. Закрыла. Валериан уезжает на рассвете и возвращается пьяным. Его люди исчезли. Еды нет. Дров нет. И я сижу на полу у чужого очага и прошу каминного духа поговорить со мной, потому что больше не с кем. — Я совсем его не знала, — прошептала я. — Валериана. Три месяца ухаживаний. Балы, комплименты, улыбки. Я видела только то, что он показывал. А он показывал красивую картинку. — Картинки бывают разные, — сказал Шурш. — Бывают честные. А бывают вывески над лавкой, где торгуют тухлым мясом. — Мама говорила. Про долги. Про игорные дома. Я не слушала. — Мамы вообще часто бывают правы. Это их суперсила. Очень раздражающая суперсила. Я усмехнулась. Горько, сухо. Шурш не засмеялся в ответ. — Элара. Послушай меня. Я скажу это один раз. — Говори. — Нам надо уходить. От него. Сегодня. Сейчас. Пока его нет. — Куда? — Куда угодно. В лес. В город. В канализацию, если понадобится. Мне всё равно куда, лишь бы подальше от этого человека. — Он не сделал мне ничего плохого, Шурш. Он кричал, да. Но он... — Он оставил тебя без еды в запертом доме посреди леса, нацепил на тебя браслет, который пьёт твою кровь, и уехал. Это «ничего плохого»? Я молчала. Пальцы теребили край плаща. — Ты сбежала от одного мужчины, который решал за тебя, — продолжал Шурш. — И прибежала к другому, который делает то же самое. Только первый обеспечил тебе комфорт и никогда не повышал голос. — Кайар запер меня в замке! — А Валериан запер тебя в хижине. Разница в размере клетки, Элара. Суть та же. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Плащ пах Валерианом. Шерстью, кожей. Раньше этот запах был родным. Сейчас от него подташнивало. — Ладно, — сказала я. — Ладно. Когда он вернётся, я скажу ему, что ухожу. Поговорю. По-человечески. — Зачем ждать? Уйдём сейчас. — Потому что он заслуживает объяснения. Потому что я не трусиха, которая сбегает, пока мужчина отвернулся. Шурш посмотрел на меня с выражением, которое я бы назвала «боги, дай мне терпения». — Ты сбежала от Кайара именно так, — напомнил он. Я открыла рот. Закрыла. — Это другое. — Это то же самое. Но ладно. Сон пришёл после полудня. Я не собиралась засыпать. Просто прилегла на кровати, завернувшись в плащ. Закрыла глаза на минуту. И провалилась. Туман. Густой, серый, непроглядный. Он обволакивал со всех сторон, забивался в рот, в нос, в уши. Глушил звуки, стирал очертания. Но я знала, что здесь должен быть кто-то. Я чувствовала. Так же ясно, как чувствуешь солнце за облаками. Оно есть. Ты знаешь, что оно есть. Но облака не расступаются. — Кайар? — мой голос утонул в тумане. Мягко, бесследно, как камень в воду. — Кайар! Запах. Слабый, на грани ощущений. Озон. Горячий пепел. Полынь. Его запах. Я вдохнула глубже, пытаясь ухватить, удержать. Запах мелькнул и растаял. Я шагнула вперёд. Ещё. Ещё. Туман не расступался. Я шла, протянув руки, ощупывая пустоту перед собой. Ничего. Серая мгла со всех сторон. Ни стен, ни пола, ни неба. Только я и туман. — Кайар! Крик сорвался в визг. Я бежала. Ноги скользили по чему-то влажному, невидимому. Руки хватали воздух. Туман клубился, закручивался вокруг меня, и в его завитках мне чудились тени. Я бросалась к ним, они рассыпались. Пальцы прошли сквозь туман. Пустота. Его здесь нет. Он ушёл. Ноги подогнулись. Я упала на колени. Руки уткнулись в мокрую серую пустоту. И я заплакала. Я проснулась рывком. Ладони прижаты к груди. Щёки мокрые. Подушка из плаща насквозь пропиталась слезами. Грудь ходила ходуном, дыхание рваное, свистящее. Шурш сидел на краю кровати и смотрел на меня. Молча. Его бирюзовые глаза блестели в полумраке. Я села. Вытерла лицо рукавом. Руки тряслись. — Ты звала его, — тихо сказал Шурш. — Знаю. — Во сне. Громко. Долго. — Знаю. — И плакала. Я прижала кулаки к глазам. Давила слёзы. Давила крик, который рвался из горла. — Меня все еще тянет к дракону, браслет не помогает... Голос сломался. Я сжалась на кровати и замолчала. Шурш подполз ближе. Ткнулся призрачным носом мне в колено. — Элара. Послушай. Дракон ждал тебя сто восемнадцать лет. Ты думаешь, закрыв метку можно уничтожить истинность? Он может отпустить тебя сам, но ты не перестанешь быть его единственной любимой женщиной, истинной любовью. — Откуда ты знаешь? — Потому что Истинность так не работает. Её можно задавить браслетом. Можно заглушить расстоянием. Можно даже заставить замолчать. Но убить её может только смерть. Его или твоя. Я молчала. Браслет пульсировал на запястье. Слабо. Еле-еле. — Мы уходим, — сказала я. — Сегодня. Сейчас. Ты прав. Собираемся и уходим. — Наконец-то, — выдохнул Шурш. Я встала. Натянула тапочки. Подошла к двери и толкнула. Заперта. Я толкнула сильнее. Дерево не поддавалось. Дёрнула ручку. Навалилась плечом. — Заперта, — мой голос упал. Шурш подлетел к двери. Попытался просочиться сквозь щель. Отскочил. — Руны, — прошипел он. — Он повесил охранные руны на дверь. Я не могу пройти. Без магии я бессилен. — Окно? Шурш метнулся к ставням. Вернулся через секунду. — Тоже руны. Он запечатал дом. Я медленно опустилась на стул. Очень странно, еще утром все было открыто. Посмотрела на свои руки. Забинтованные, израненные. Браслет на левом запястье, врезающийся в плоть. Серое платье, грубое, висящее мешком. — Шурш. — Да. — Я дура. — Нет. Ты доверчивая. Это другое. Дура бы не выжила в канализации. Я засмеялась. Коротко, хрипло. Смех застрял в горле и превратился в сухой кашель. Он вернулся затемно. Я услышала его издалека. Не стук копыт. Пение. Валериан пел. Громко, фальшиво, заплетающимся языком. Слова смазывались, мелодия скакала, как больная лошадь. Пьяный. Снова. Хуже, чем вчера. Руны на двери мигнули и погасли. Дверь распахнулась, ударившись о стену. Валериан стоял на пороге, привалившись к косяку. Камзол расстёгнут, волосы растрёпаны, на подбородке щетина. Глаза мутные, красные. В руке зажат помятый лист пергамента. Он ввалился внутрь. Пошатнулся. Ухватился за спинку стула. Выпрямился. Уставился на меня. — Поздравляю, — произнёс он. Голос густой, вязкий от вина. — Поздравляю, Элара. Ты теперь нищая. Он швырнул пергамент на стол. Я подошла. Развернула. Печать отцовского дома. Знакомый герб, знакомый почерк секретаря. «...в связи с позорным побегом со свадьбы, принесшим бесчестие роду, герцог лишает свою дочь Элару права на наследство, титул и имущество рода. Все счета закрыты. Все земли отчуждены. Решение окончательное и обжалованию не подлежит...» Буквы плыли перед глазами. Я перечитала. Ещё раз. Слова не менялись. Отец. Мой отец. Лишил наследства. Отрёкся. — Понимаешь, что это значит? — Валериан стоял посреди хижины, раскачиваясь на каблуках. Его голос набирал обороты, как лавина. — Понимаешь?! У тебя нет ничего. Ни земель, ни денег, ни титула. Нет. Ни-че-го. Ты голая, нищая беглянка, за которой охотится дракон! — Валериан, подожди... — Чего ждать?! — Он схватил со стола кружку и швырнул об стену. Глина разлетелась осколками. — Я потратил всё, что у меня было! Мешок золота магам! Деньги на людей, на лошадей, на этот дом! Я влез в долги ради тебя! Ради тебя, Элара! Потому что думал, что твой папаша раскошелится и покроет всё! А он! Вместо этого! Лишил! Тебя! Наследства! Он пнул стул. Стул опрокинулся с грохотом. Я стояла неподвижно. Руки прижаты к животу. Браслет пульсировал. Мигрень стучала в висках. Слова Валериана стучали в голове. «Потому что думал, что твой папаша раскошелится». Вот зачем. Вот для чего. Мешок золота. Мешок золота, о котором он говорил с первого дня. Побег, маги, люди, лошади. Он вложился в меня. Как вкладываются в товар. Ожидал возврат. Папины деньги. — Ты... — я сглотнула. Горло пересохло. — Ты ведь поэтому. Ты поэтому всё это сделал. Записки. Маги. Побег. Ради папиных денег. — Ради нас! — рявкнул он. — Ради нашего будущего! На что мы бы жили, Элара?! На одну любовь?! — Любовь? — спросила я тихо. — А Ты любишь меня, Валериан? Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. По его лицу пробежала тень. Быстрая, как облако в ветреный день. И на мгновение, на одно короткое мгновение, маска сползла до конца. — Люблю ли, — произнёс он с таким выражением, будто раскусил гнилой орех. — Ты серьёзно? Посмотри на себя! Сидишь в лохмотьях, грязная, с ободранными руками, от тебя до сих пор воняет канализацией, у тебя нет ни монеты за душой, и ты спрашиваешь меня про любовь?! Он шагнул ко мне. Близко. Вино ударило в ноздри, кислое, горькое. — Хочешь правду? Ты испорченный товар, Элара. Была герцогиней с приданым. Стала нищей беглянкой с меткой на руке. Кому ты нужна? Кроме обозлённого дракона? Никому. Даже собственный отец от тебя отказался! Каждое слово входило, как нож. Медленно, аккуратно, до рукояти. Я стояла и принимала. Удар за ударом. Я смотрела на Валериана. На его красивое лицо, искажённое злобой. На тёмно-карие глаза, в которых когда-то плясали отблески свечей. На губы, которые целовали меня под дождём. Этот человек никогда меня не любил. Я подняла руку и ударила его по лицу. Ладонь впечаталась в щёку. Звонко, хлёстко. Повязка на руке съехала, и я почувствовала, как содранная кожа полоснула по его скуле. Боль прошила ладонь до локтя. Плевать. Валериан отшатнулся. Его голова мотнулась вбок. На щеке вспыхнул красный след, и по нему медленно потекла тонкая полоска крови. Мой содранный ноготь расцарапал ему кожу. Он замер. Поднёс руку к щеке. Посмотрел на кровь на пальцах. Потом на меня. Его глаза изменились. Что-то в них погасло. И что-то вспыхнуло. Шурш почувствовал это за долю секунды до удара. Маленький дух, полупрозрачный и истощенный, с отчаянным писком бросился с пола прямо между нами. Он раскинул призрачные лапки, пыталась закрыть меня, защитить. Но Валериан его даже не увидел. Рука графа прошла сквозь тельце духа, словно сквозь дым, не встретив ни малейшего сопротивления. Он ударил меня наотмашь. Тыльной стороной ладони. По лицу. Со всей силы. Голова мотнулась. Мир дёрнулся, как оборванная нитка. Боль взорвалась в скуле, залила пол-лица. Зубы лязгнули. Во рту стало солоно. Я отлетела к стене, ударилась плечом о бревно, ноги подкосились, и я сползла на пол. Тишина. Валериан стоял надо мной. Рука опущена. Пальцы сжаты в кулак. Он дышал тяжело, ноздри раздувались. Потом развернулся. Схватил со стола камзол. Вышел, хлопнув дверью. Руны вспыхнули, запечатывая дом. Тишина. Я лежала на полу. Щека горела. Во рту кровь. Я трогала языком зубы, проверяя, все ли на месте. Все. Губа лопнула. Нижняя. Кровь текла по подбородку, капала на серое платье. Шурш сидел рядом. На полу. Прозрачный, бесплотный, бессильный. Его бирюзовые глаза горели. Шерсть стояла дыбом. Хвост бил по полу. Он молчал. Долго. Очень долго. Потом тихо, еле слышно: — Кайар за всё время ни разу тебя не тронул. Ни разу. А ты швыряла в него кубки. Я лежала на полу и смотрела в потолок. Трещины в брёвнах. Паутина в углу. Пучки сухих трав, покачивающихся от сквозняка. Те же трещины, что утром. Тот же потолок. Другая я. Щека горела. Шурш подполз ко мне. Лёг рядом. Невесомый, призрачный, бессильный. Его морда ткнулась мне в ладонь. 17 Время превратилось в патоку. Я не знала, сколько прошло дней. Один? Три? Неделя? Дни слились в серый морок. Я помнила только отрывки. Обрывки. Куски, как рваная ткань. Помнила, как после удара Валериана лежала на полу и считала капли крови на сером платье. Четыре. Пять. Шесть. Капали с подбородка. Моя кровь на его полу. Шурш сидел рядом, прозрачный, бессильный. Его когти скребли по доскам. Помнила, как Валериан вернулся через час. Встал на пороге, посмотрел на меня. На кровь. На разбитую губу. Его лицо дёрнулось. Он открыл рот, закрыл. Ушёл. Вернулся с мокрой тряпкой и протянул мне. Молча. Я взяла. Приложила к губе. Тряпка пахла плесенью. — Элара, — сказал он. — Прости. Я был пьян. Это больше не повторится. Я молчала. Смотрела на него снизу вверх. — Мне нужно уехать завтра, — продолжил он. — Дела. Важные. Я всё улажу. Мы уедем на юг. Обещаю. Он говорил это тем же голосом, которым рассказывал про белый дом у моря. Мягким. Бархатным. Я слушала и думала: сколько раз он говорил «обещаю»? Десять? Двадцать? Ни одно обещание не сбылось. — Не запирай меня, — сказала я. — Пожалуйста. — Не буду. Он наврал. Помнила ночь. Его храп за столом в обнимку с бутылкой. Я встала. Босые ноги на холодном полу. Тихо, медленно. Шаг. Ещё один. К двери. Ручка под пальцами. Потянула. Заперта. Руны на косяке светились тусклым красным. Окно. Я схватила табуретку. Замахнулась. Стекло брызнуло во все стороны, ночной воздух хлынул в дыру. Холодный, мокрый, пахнущий свободой. Я полезла через раму. Осколки впились в ладони. Плевать. Спрыгнула в грязь. Побежала. Двор. Грязь, ледяная, засасывающая. Я проваливалась по щиколотку, ноги скользили, тапочки слетели в первых трёх шагах. Лес был рядом. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять. Он нагнал меня у самой кромки деревьев. Его рука обхватила мои волосы и рванула назад. Я упала. Затылок ударился о мёрзлую землю. Перед глазами вспыхнули белые искры. Рот наполнился кровью. Я захлебнулась, закашлялась. Валериан стоял надо мной. Он тяжело дышал. Лицо белое, глаза бешеные. — Ты что творишь?! — прорычал он. — Куда?! Куда ты собралась?! В лес?! Ночью?! Босая?! — Домой, — выдохнула я. Горло горело от крика и крови. — Куда угодно. Подальше от тебя. — Домой?! — он рассмеялся. Коротко, зло. — Какой дом, Элара? Отец лишил тебя наследства. Замок? — Его лицо перекосило от бешенства, он снова вцепился мне в волосы, заставляя запрокинуть голову. — Ты хочешь вернуться к этой ящерице?! Я отдал всё! Я влез в долги, нанимал магов, рисковал жизнью, чтобы вытащить тебя, а ты при первой возможности бежишь обратно под его крылышко?! — Пусти... — просипела я. — Он тебе нравится, да? — прошипел Валериан, брызгая слюной. В его глазах полыхала маниакальная, больная ревность. — Понравилось спать с монстром? Отвечай! — Ты чудовище... Его кулак врезался мне в скулу. Удар был такой силы, что в голове померкло. Я рухнула в мокрую грязь, захлёбываясь собственной кровью. Но Валериан не дал мне лежать. Он схватил меня за ворот платья, рывком вздёрнул вверх и грубо, жестоко впился в мои губы. Это был омерзительный поцелуй. Он отдавал кислым вином, грязью и моей кровью. Валериан сминал мои губы, кусал их, причиняя боль, словно клеймил свою собственность. Я попыталась оттолкнуть его, слабо забила руками по его груди, и тогда он с силой отшвырнул меня назад. Я упала на спину, глотая ледяной воздух вперемешку с дождём. — У тебя нет дома, — процедил он, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони. — У тебя нет ничего. Кроме меня. И ты пойдёшь в хижину. Добровольно или нет — мне плевать. Я попыталась отползти назад, вжимаясь в мокрую землю. Он шагнул ко мне. Достал из-за пояса что-то тонкое, светящееся красноватым светом. Цепь. Он набросил её мне на щиколотку. Одним движением. Магия вцепилась в кожу. Багровое свечение обвило ногу, проползло вверх, к колену, остановилось. И начало пить. Ощущение было как ожог наоборот. Холодный, тянущий, сосущий. Будто что-то присосалось к моей крови и тянуло из неё жизнь. Мысли начали расплываться. Я хотела закричать. Крик застрял на полпути, превратился в сип. — Это рунная привязь, — сказал Валериан, поднимаясь. Отряхнул колени. — Пока она на тебе, ты будешь лежать тихо. Без глупостей. Мне нужно два-три дня, Элара. Потом я найду способ возместить свои убытки. Твоё тело всё ещё представляет немалую ценность, и с тебя ещё можно кое-что получить. — Ты... сажаешь меня... на цепь... — слова выходили через силу, каждое весило как камень. — Я делаю то, что необходимо. Он поднял меня. Перекинул через плечо, как мешок. Я висела головой вниз, и кровь от разбитой губы капала на его спину. Мир раскачивался вверх-вниз в такт его шагам. Шурш летел следом, я слышала его яростный писк, но слов уже не различала. Всё расплывалось. Таяло. Уходило. Валериан бросил меня на кровать. Привязал другой конец цепи к тяжёлой дубовой ножке. Посмотрел на разби окно, в которое задувал сырой ночной ветер, потом снова на меня. — Два дня, — повторил он. — Потом всё закончится. Ушёл. Цепь пила меня. Медленно. Методично. По капле. Она вытягивала волю, высасывала силы, пила мысли. Я лежала на спине, глядя в потолок, и потолок расплывался, двоился, уплывал. Я пыталась поднять руку. Рука не поднималась. Пыталась согнуть колено. Колено не гнулось. Всё тело стало чужим, ватным, мёртвым. Иногда я проваливалась в черноту. Без снов, без мыслей. Густая, давящая чернота. Иногда выплывала. На минуту, на две. Видела потолок, трещины в брёвнах, паутину. Слышала дождь за окном. Чувствовала браслет на запястье, ноющий, тупой, холод ветра задуваемого из окна. И Шурша. То, что убивало меня, стало для него спасением. Для голодного духа, лишённого энергии, магическая удавка оказалась пиром. Он жрал цепь. Звено за звеном. Втягивал в себя багровую магию, всасывая её с жадным, деловитым чавканьем. Его полупрозрачное тельце наливалось плотностью при каждом глотке. Чужая магия текла по нему красными искрами, но не обжигала, а питала. Шерсть топорщилась, бирюзовые глаза светились всё ярче. Каждый раз, когда он проглатывал очередную порцию, хватка магии на мне слабела. Я делала судорожный вдох, моргала, начинала чувствовать пальцы. Мир обретал чёткость. — Шурш... — хрип. — Тихо, не трать силы, — деловито урчал он, пережёвывая очередной кусок багрового света. — Жую. На вкус ужасно, но для голодного духа потянет. — Спасибо... — Я вытащу тебя отсюда, слышишь? — он оторвался от звена и посмотрел мне в глаза. Мордочка серьёзная, бирюзовые глаза горят. — Я сожру эту дрянь до основания. Обещаю. Потом остатки магии стягивались снова. Шурш переключался на новое звено. Я проваливалась обратно в черноту. И выплывала. И проваливалась. В черноте мне чудились отголоски. Тепло. Пульсация. Чужое сердцебиение, далёкое, как шум моря за стеной. Браслет глушил связь, но цепь отбирала у меня столько сил, что граница между мной и меткой размывалась. И сквозь эту размытость просачивался Кайар. Где-то далеко. Ищет. Ищет и не находит. Я хотела позвать. Губы шевельнулись. Звук не вышел. В одном из просветов я повернула голову. Шурш больше не был бледным призраком. Он стал плотным, тяжёлым, осязаемым. Шерсть лоснилась и искрила. Под шкурой перекатывалась сытая багровая магия. — Элара, — сказал он, тронув мою холодную ногу тёплой лапой. — Почти добрался до основы. Ещё немного. Держись. — Ты толстеешь, — прохрипела я. — Я расту. Это разные вещи. Очень разные. Духи не толстеют. Духи набирают магическую массу. Звучит гораздо достойнее. Я попыталась улыбнуться. Губы еле шевельнулись. Лопнувшая нижняя губа отозвалась болью. Черноты стало меньше. Просветы длиннее. Я начала различать время суток. Серый свет из разбитого окна. Тьма. Снова свет. Валериан появлялся и исчезал. Я слышала его шаги. Скрип двери. Звон посуды. Иногда он заглядывал. Стоял на пороге, смотрел в мой тёмный угол. Я лежала с закрытыми глазами, притворяясь, что цепь ещё держит в полную силу. Он уходил. Однажды я почувствовала, как он сел на край кровати. Его рука коснулась моего лба. Холодные пальцы. — Элара, — тихо. — Ты слышишь меня? Я не шевельнулась. Не открыла глаз. — Всё скоро закончится, — сказал он. — Я нашёл людей, которые заплатят. Хорошо заплатят. Я закрою все долги. И дракон не будет угрозой. Люди, которые заплатят. За что? За кого? Скрипнула кровать. Шаги. Дверь. Шурш высунулся из тени у моей щиколотки. — Слышала? — шёпот. Я еле заметно кивнула. — «Люди, которые заплатят», — повторил Шурш. — За что, Элара? Денег нет. Титула нет. Драгоценностей нет. Что осталось? Он помолчал. — Ты, — сказал он. — Осталась ты. Истинная дракона. Вот что он продаёт. Я лежала с закрытыми глазами. Слёзы текли по вискам в волосы. Ночь. Дождь хлестал по крыше. Ветер выл, задувая в разбитое окно. Я лежала на кровати, прижав руку к груди. Шурш сидел рядом. Его тело стало совершенно материальным. Чужая магия, которую он сожрал, давала ему колоссальную силу. Он отбрасывал чёткую тень. Глаза горели, как два маяка. Шерсть стояла дыбом от переизбытка энергии. — Основа, — прохрипел он. Маленькие зубы скрежетали по последнему звену. — Последнее. Ещё чуть-чуть... Щелчок. Тихий, сухой. Багровое свечение мигнуло и погасло. Цепь осыпалась пеплом. Я вздохнула полной грудью. Мышцы затряслись. Я села. Голова кружилась, перед глазами чёрные мушки. Но я сидела. Сама. Шурш плюхнулся рядом. Горячий, пульсирующий. — Я набит магией, как запечённый поросёнок яблоками, — пробормотал он, довольно икнув. — Ещё немного и меня разорвёт. Но сначала мы отсюда... Он осёкся. Уши торчком. Шерсть на загривке встала волной. — Послушай, — шепнул он. Входная дверь была приоткрыта. Из щели на пол падала полоска света. С крыльца доносились голоса. Один принадлежал Валериану. Второй был чужим. Низким, рокочущим. Я сползла с кровати на пол. Тело тяжёлое, непослушное. Руки дрожали. Я ползла к двери, упирая локтями в доски. Добралась до косяка. Прижалась глазом к щели. Крыльцо. Тусклый свет магического фонаря. Валериан стоял под навесом, вцепившись в перила. Лицо осунувшееся, под глазами чёрные круги. Небритый, в мятом камзоле. Напротив, прямо под дождём, стояли трое. Длинные чёрные плащи, по которым стекала вода. На шеях поверх воротников серебряные амулеты. Первый, самый высокий, приподнял мокрую шляпу. Его лицо перечёркивал уродливый шрам от виска до подбородка. — Мы не намерены ждать, граф, — произнёс он. — Ты обещал передать девку три дня назад. — Я ждал, пока дракон ослабит поиск! — голос Валериана дрогнул. — Весь лес кишит его заклинаниями. Если бы мы высунулись раньше... — Нам плевать на дракона. Нам нужна она. Точнее, то, что внутри неё. Он шагнул к крыльцу. — Ты уверен, что связь цела? — Уверен. Я надел на неё блокиратор. Глушит зов, но метка Истинной на месте. — Хорошо. — Наёмник оскалился. — Значит, сосуд полон. Кровь Истинной, смешанная с нашей магией и ядом мантикоры, единственное, что способно прожечь чешую лорда Радгара. Мы выкачаем из неё всё до последней капли. Я зажала рот обеими руками. Зубы впились в пальцы. — Она будет в сознании? — спросил Валериан. Голос ровный, деловой. — А это имеет значение? — Нет. Просто интересно. Просто интересно. Человек ради которого я бросила все. Наёмник бросил кожаный мешок на перила. Тяжёлый, тугой. Гулкий звон. Валериан потянулся к нему. Развязал тесёмки. Запустил руку внутрь. Золото. Его пальцы перебирали монеты. Глаза блестели. Руки дрожали. — Она ваша, — сказал Валериан и кивнул в сторону хижины. — Забирайте быстрее, пока эта ящерица нас не выследила. Меня продали. Снаружи наёмник со шрамом что-то негромко добавил, и Валериан ответил ему, тихо посмеиваясь. Звякнули монеты — граф не торопился, жадно перебирая золото. Они всё ещё стояли на крыльце, увлечённые сделкой и уверенные, что добыча никуда не денется. Шурш юркнул мне за пазуху. Горячий, пульсирующий. — Пока они чешут языками, — одними губами скомандовал он. — Бежим. Сейчас! Окно из которого тянуло сквозняком. До него было всего несколько шагов. Я бесшумно поднялась с пола. Сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. С крыльца донёсся ещё один обрывок фразы: «...она на цепи, так что...» Я метнулась к раме и рыбкой нырнула в зияющую дыру. Осколки стекла, торчащие из дерева, полоснули по бедру. Боль вспыхнула и погасла, задавленная адреналином. Я рухнула в грязь под окном, ударившись плечом. Дождь обрушился стеной. Вскочила. Босая, в одном изодранном платье. И побежала. С громким скрипом распахнулась входная дверь — на шум моего прыжка в хижину ворвались наёмники. — Она ушла! Окно! — заорал Валериан из темноты. Визгливо, испуганно. Лес. Темнота. Ветки хлещут по лицу. Корни ловят ноги. Я скользила в грязи, падала, вскакивала, бежала. Дождь заливал глаза. Чёрные стволы возникали из темноты за мгновение до столкновения. — Быстрее! — пищал Шурш за пазухой. — Элара, быстрее! — Куда?! — От дома! Подальше! Я бежала, не разбирая дороги. Позади с громким треском ломались ветки и хрустел валежник. Наёмники гнались за мной сами. Тяжёлые сапоги громко чавкали по грязи, кто-то грязно выругался, споткнувшись в темноте. — Сюда! Она пошла к оврагу! — это был голос Валериана, сорванный от бега. Они были сильными и быстрыми, но лес был на моей стороне. Темнота укрывала меня, а лёгкий вес позволял не вязнуть в раскисшей земле так глубоко, как грузные мужчины в намокших плащах. Я петляла между деревьями, резко меняя направление, пролезая под низкими ветвями, где им приходилось останавливаться. Шум погони начал понемногу отставать. Я задыхалась. Лёгкие горели. Браслет раскалился, вбивая боль в виски, а кровь из пореза на бедре текла по ноге, но я бежала. Я уже подумала, что смогу оторваться. Что у меня получится. А затем сквозь шум ливня прорвался разъярённый голос наёмника со шрамом: — Она уходит во тьму! Спускайте гончих! 18 За спиной темноту разорвал звук из страшных сказок старой няньки. Протяжный, лязгающий металлом вой. Волоски на руках мгновенно встали дыбом. Земля мелко завибрировала от тяжелого галопа. Огромные лапы месили мокрую грязь. Быстрее любой лошади. Быстрее моего сбитого, хрипящего дыхания. Магические гончие. Вой ударил по ушам справа. Во тьме вспыхнули два красных угля. Я резко дернулась влево, вслепую продираясь сквозь колючий подлесок. Острые шипы рвали кожу на лице и руках. Влажная ткань платья трещала, цепляясь за ветки. Слева взвыла вторая тварь. Они обходили меня по дуге. Грамотно. Выверяя каждый шаг. Загоняли дичь. — Элара! — пискнул Шурш из-за пазухи. Напряжение в его голосе резануло по нервам. — Тормози! Впереди обрыв! Я изо всех сил впилась ногами в скользкую жижу. Проехала на пятках по инерции и чудом вцепилась онемевшими пальцами в ствол мокрого дерева. Замерла на самом краю. Внизу, в кромешной темноте, глухо шумела ледяная вода. Сзади захрустели ветки. Красные огни выплывали из леса один за другим. Одна пара. Вторая. Третья. Гончие выстраивались в идеальный полукруг, намертво отрезая путь к спасению. За их массивными, напряженными спинами в свете чадящих факелов выросли фигуры в черных плащах. Серебро наемничьих амулетов тускло блестело от дождя. А за ними... Валериан… Он стоял чуть поодаль. И крепко прижимал к груди тяжелый, позвякивающий мешок с золотом. Мой жених смотрел прямо на меня, пока я балансировала на краю обрыва перед сворой убийц. Предатель. Продал меня на убой. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с кровью из царапин. Гончие утробно рычали, роняя на землю едкую слюну. Наемники сделали синхронный шаг вперед. В этот момент Шурш выбрался из-под моего изорванного ворота. Дух спрыгнул прямо в грязь. Маленький серый комок шерсти. Но сейчас он был обжигающе горячим. Он пульсировал от переполнявшей его чужой, драконьей магии, впитанной в замке. Его шерсть трещала от бирюзовых искр, а глаза горели ярче факелов наемников. Шурш заслонил меня собой от вооруженных убийц, магических гончих и человека, растоптавшего мою жизнь. Дух расправил свои крошечные перепончатые крылья. Шерсть на его загривке встала дыбом, а игольчатые зубы обнажились в яростном оскале. — Только через меня, — прорычал Шурш. Смех наёмника со шрамом разорвал шум дождя. Сухой, лающий, он больше походил на карканье стервятника. Главарь посмотрел на маленького серого зверька, расправившего крошечные призрачные крылья и оскалившего зубки, как на досадную, нелепую помеху. — Это что ещё такое? — брезгливо спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Разожравшийся дух, — ответил второй наёмник, останавливаясь у края обрыва и опираясь на посох. — Низший ранг. Безвредная домашняя тварь. Писклявая и бесполезная. — Я тебе покажу низший ранг! — взвился Шурш. Шерсть на его загривке полыхнула гневным бирюзовым светом, глаза сузились. — Я дух высокого порядка! Материализованный! С зубами! Но никто из наёмников его даже не услышал. — Уберите эту крысу, — бросил главарь, теряя интерес. — Мешает. Одна из гончих метнулась вперёд. Огромная, сотканная из полупрозрачной чёрной магии тварь с красными углями вместо глаз щёлкнула огромными челюстями в сантиметре от Шурша. Маленький дух даже не дрогнул. Он ловко отпрыгнул, ощерился и издал такой пронзительный, шипящий рык, что гончая внезапно отступила. Тварь шумно втянула воздух. Её вытянутая морда дёрнулась, Красные угли глаз гончей тревожно мигнули. Она глухо заскулила, нервно переступила лапами и попятилась, пряча за спину сотканный из тьмы хвост. Валериан прятался за наёмниками, стараясь не смотреть ни на меня, ни на Шурша. Он крепко прижимал к себе мокрый мешок с деньгами. — Давай быстрее! — крикнул граф, нервно озираясь на тёмную стену леса. — Делай то, за чем пришёл! Пока дракон не учуял! Главарь наёмников шагнул вперёд. Гончие по бокам от него припали к земле, скаля клыки, но ждали приказа. Он медленно поднял правую руку. Пальцы хищно раздвинулись. Между ними начало клубиться нечто чужеродное. Тьма. Густая, маслянистая, пахнущая открытой могилой и озоном от близкой грозы. Воздух вокруг его ладони задрожал, пошёл рябью. Капли дождя с шипением испарялись, не долетая до чёрного сгустка, словно падали на раскалённую сковороду. Я попятилась. Пятка скользнула по мокрому, осклизлому камню на самом краю обрыва. Дальше была только отвесная чернота и глухой шум бурной реки на дне. — Заклятие Изъятия Искры, — произнёс наёмник. — Вырвет из тебя метку Истинной вместе с кровью. Будет больно. Он сказал это спокойно. Буднично. С интонацией мясника, который объясняет, как именно будет разделывать тушу. — Сколько времени это займёт? — спросил Валериан из-за кустов. Его голос звенел от панического нетерпения. — Минута. Может, две. Зависит от того, как быстро она перестанет сопротивляться. Тьма в руке мага сгустилась. Уплотнилась. Вытянулась в длинное копьё — чёрное, гладкое, словно живое. Оно пульсировало в такт биению сердца. Подрагивало. Тянулось ко мне, как стрелка компаса к магниту. — Шурш, — прошептала я, чувствуя, как по щекам вместе с дождём текут слёзы. — Шурш, беги. Пожалуйста. Они тебя убьют. Шурш стоял передо мной. Маленький. Насквозь промокший. Шерсть дыбом, крошечные крылья расправлены, чтобы закрыть меня хоть на дюйм. Он не обернулся. — Шурш! — Не мешай, — прорычал он. — Я думаю. — О чём тут думать?! Беги! — Я думаю, за какое место мне его укусить. У меня слишком маленькая пасть, а этот ублюдок высокий. Надо выбрать правильную артерию. Наёмник сделал резкий, хлёсткий выпад рукой. Копьё тьмы сорвалось с его пальцев. Оно вытянулось в полёте, с омерзительным свистом рассекая пелену дождя. Смерть летела прямо мне в грудь. Туда, где под слоем кожи, приглушённая холодным металлом браслета, спала метка Истинной пары. Я зажмурилась. Подняла руки, инстинктивно пытаясь закрыться. Тело сжалось в комок, готовясь к агонии. Но удара не последовало. Раздался писк. Отчаянный, пронзительный, полный ярости. Шурш оттолкнулся от грязных камней и прыгнул. Маленькое серое тельце метнулось вверх, раскинув призрачные крылья, и на лету врезалось прямо в чёрное копьё. — Шурш! НЕТ! Я закричала так отчаянно, что сорвала голос. Тьма пробила его. Вошла в маленькую грудь, как раскалённый нож в масло. Шурша страшно скрутило в воздухе. Он завертелся, завыл. Маленькое тело выгнулось неестественной дугой, лапы судорожно заскребли воздух. Из его пасти вырвался крик, которого я никогда от него не слышала. Чистая, оглушающая, сжигающая заживо боль. Колени подогнулись. Я рухнула в грязь, протянув к нему дрожащие руки. — Шурш... Шурш, нет, миленький, нет... Он упал на землю к моим ногам. Маленький, скрюченный, дымящийся. Чёрная магия расползалась по его телу, как ядовитые чернила по промокательной бумаге. Она пожирала его, обволакивала, затапливала каждую искру его сущности. — Проклятье, — зло выплюнул наёмник, с досадой опуская руку. — Потратить такое заклинание на какую-то крысу! Ладно, тварь сдохнет через секунду. Займёмся девкой. Он снова поднял ладонь, собираясь сплести второе заклинание. Но Шурш не умирал. Что-то происходило. Я смотрела сквозь слёзы и дождь, как чёрная магия вливается в его тело. Но она не разрывала Шурша на куски. Тьма просто впитывалась в духа непрерывным потоком, а он... он её поглощал. Духи — существа, сотканные из чистой энергии. Они питаются магией. Любой магией. Маленький дух только что сожрал целую зачарованную цепь. Он был до краёв набит чужой багровой энергией, и ему совершенно некуда было девать этот переизбыток силы. И вот теперь в него вливалась ещё одна порция. Чудовищная, концентрированная, смертельная, гнилая. Магия, предназначенная для того, чтобы убить Истинную дракона. И маленький дух впитал её. Его тело страшно задрожало. Выгнулось так, что хрустнули позвонки. Он заскулил, давился, кашлял едким чёрным дымом. Но продолжал впитывать .Смертельное заклинание текло в него бесконечным потоком, а он захлёбывался ею, удерживая внутри. Внезапно его глаза вспыхнули. Раньше они были мягкого бирюзового цвета. Сейчас они пылали белым, огнём. Слепящим. Ужасающим. Наёмник со шрамом поперхнулся словами и отшатнулся. — Что за гхарт... Шурш начал расти. Медленно, неестественно, рывками, словно его кости ломались и тут же срастались заново. Его тело раздувалось, удлинялось, мышцы наливались звериной мощью. Серая пушистая шерсть темнела, густела, превращаясь в нечто иное. Лапы вытягивались, упираясь в камень, когти со скрежетом удлинялись, оставляя глубокие борозды. Хвост стал длиннее, толще, и хлестнул по земле так, что во все стороны брызнула грязь. Призрачные крылья расправились, их перепонки с треском порвались, натянулись и заново срослись в огромные, плотные кожистые паруса. Он выл от боли. Утробно, дико, протяжно. Кожа лопалась по швам, и прямо из-под неё, пробивая плоть, проступала броня. Жёсткая чешуя, переливающаяся глубокой бирюзой и кровавым багрянцем. Морда вытянулась, челюсти раздвинулись, и из пасти выперли саблевидные клыки. Мой маленький Шурш стал размером с волка. С матёрого, гигантского волка. Наёмники в ужасе попятились. Магические гончие заскулили и прижались животами к земле. — Убейте его! — истошно рявкнул главарь. — Сейчас! Пока он не закончил! Второй наёмник торопливо выкрикнул боевое заклинание. Сгусток ядовито-зелёного пламени сорвался с его руки и с шипением ударил Шурша в бок. Огонь не обжёг его. Ядовито-зелёное пламя просто впиталось в чешую, и Шурш утробно зарычал, на глазах раздаваясь вширь. Магия была для него лишь пищей, делая зверя ещё массивнее. Третий наёмник метнул в него что-то серебряное, вращающееся в воздухе. Заговорённое лезвие, звенящее от вложенной магии. Оно ударило в плечо зверя и разлетелось на мелкие осколки, словно хрупкое стекло, брошенное в скалу. Шурш перестал расти. Перестал выть. Он тяжело выпрямился на четырёх мощных, когтистых лапах, и скала под нами вздрогнула от его веса. Зверь встряхнулся, как обычная собака после купания, и остатки чужой магии посыпались с его бронированной чешуи, как безобидные водяные брызги. Он стоял на самом краю обрыва, отгородив меня от наёмников. Вытянутая чешуйчатая морда, оскаленная пасть с длинными зубами. Мощные лапы впились в камень, хвост глухо бил по земле. Вдоль хребта топорщились костяные гребни, огромные крылья были сложены за спиной. Его глаза горели всё тем же бирюзовым светом. Но теперь взгляд стал тяжелым, древним и пугающе разумным. Зверь медленно повернул голову и посмотрел на меня. Я стояла на коленях в холодной грязи — избитая, промокшая, с разбитой губой. Я смотрела на него снизу вверх, и слёзы на моих щеках смешивались с дождём. — Шурш? — еле слышно прошептала я. Чудовищный зверь чуть наклонил шипастую голову. Медленно, осознанно моргнул. И вдруг тихо, глубоко, утробно проурчал. Я знала этот звук. Слышала его сотни раз, когда маленький пушистый комочек жмурился от удовольствия, поедая засахаренные орехи у камина. Довольное, бархатное урчание сытого кота. Это был он. Мой Шурш. В новом, устрашающем теле, закованный в броню, но это был мой друг. Наёмник со шрамом сделал неуверенный шаг назад, но тут же взял себя в руки. Его лицо было бледным, но взгляд оставался хищным. — Блокиратор! — хрипло рявкнул он своим людям. — Накиньте на него антимагическую сеть! Живо! — Вы мне обещали! — истерично взвизгнул Валериан из-за кустов. Мешок с монетами он всё ещё мёртвой хваткой прижимал к груди. — Мы договаривались! Она ваша! Убейте её! — Заткнись, идиот! — процедил наёмник, не отрывая взгляда от Шурша. — Сначала свяжем эту тварь! Шурш медленно повернул голову к Валериану. Из его горла поднялся рык. Низкий, рокочущий, вибрирующий на такой частоте, что у меня задрожали кости, а земля под ногами застонала. Валериан поперхнулся на полуслове. В ужасе отступил, споткнулся о скользкий корень и повалился на спину прямо в лужу. Мешок выскользнул из его пальцев, развязался, и золотые монеты покатились по мокрой грязи. Тем временем главарь наёмников выхватил из-под плаща тяжелую сеть, сплетенную из темного металла и усеянную рунами. Два других мага вскинули руки, чтобы обездвижить зверя. — Все вместе! Загоняем его! — закричал главарь, раскручивая сеть. Шурш резко развернулся ко мне. Огромная морда оказалась прямо перед моим лицом. Горячее дыхание обожгло мне щёки. — Я знаю, что делаю, — рыкнул он. — Доверься мне. Он наклонил голову, раскрыл пасть и один из его длинных клыков с хрустом поддел мой браслет. Боль прошила руку до самого плеча. Я закричала. Клык Шурша с диким скрежетом вспорол зачарованный металл, сминая руны. Охранная магия браслета отреагировала мгновенно — полыхнула белым светом, пытаясь защититься. Металл завыл, сопротивляясь натиску. За спиной со свистом полетела брошенная наемниками сеть. Но челюсти Шурша сжались. Клык пробил темное серебро насквозь. Раздался резкий, сухой треск. Охранная магия жалобно тренькнула и погасла. Разорванный пополам браслет со звоном упал в грязь. Шурш тут же вскинул голову и мощным ударом лапы отшвырнул летящую сеть. Она бессильно отлетела в сторону. Дракон снова загородил меня своим массивным телом, ощетинившись на опешивших наёмников. Я сидела в жидкой грязи, тяжело дыша. Подняла левую руку. На запястье ничего не было. Обломки металла валялись в грязи рядом со мной. Руны на них навсегда погасли. Но зато вспыхнуло кое-что другое. Метка Истинной на моём запястье засияла ровным, пульсирующим золотым светом. Связь распахнулась. Под кожей гулко, болезненно ударило второе сердце. Оно колотилось в рваном, отчаянном ритме, сбивая моё собственное дыхание. Кайар. Никаких мыслей, только голые чувства. Смертельная усталость. Стертые до предела мышцы. Звенящая пустота и хриплый, изматывающий поиск вслепую. Преграды из браслета больше не было. Связь натянулась струной. Я кожей ощутила, как его ударило моим страхом. Как он захлебнулся моей болью от ссадин и вкусом крови на разбитой губе. Ответом стала вспышка такой чистой, слепящей ярости, что у меня перехватило дух. Я прижала грязные ладони к груди. Чужое сердце билось под пальцами так сильно, словно он стоял в шаге от меня. Шурш, огромный и тяжело дышащий, повернул ко мне шипастую голову. — Зови, — глухо рыкнул он, не сводя глаз с врагов. — Он услышит. Главарь наемников уставился на мое светящееся запястье. Его лицо перекосило от животного ужаса. — Кончайте её! — заорал он. — Живо! Двое магов кинулись вперед. Один выхватил меч, второй на ходу чертил руны. Шурш с ревом метнулся им навстречу. Удар когтистой лапы смял первого, тяжелый хвост впечатал второго в ствол дерева. Но главарь уже обогнул дракона. Он шел прямо на меня, перехватив нож. Три шага. Два. Лезвие блеснуло в свете молнии. Шурш рванулся назад, срывая когтями грязь, но не успевал. Я до боли впилась пальцами в горящую метку. — Кайар... прости меня, — прошептала я одними губами сквозь шум ливня. Метка полыхнула ослепительным золотом. Наемник занес нож. Воздух с оглушительным треском разорвался пополам. Скала под ногами вздрогнула. Над поляной вспыхнуло ревущее белое пламя, закрутилось в воронку и выжгло ночную темноту изнутри. Портал. 19 Из провала ударило белое пламя. Дождь вокруг него зашипел и превратился в густой пар. Следом вырвалась тень. Огромные чёрные крылья распахнулись и закрыли собой все небо. Кайар. Он прыгнул из портала и глубоко вспахал когтями мокрую грязь. Чёрная чешуя плотно покрывала его шею и руки. Жёлтые глаза светились в ночной темноте. Его рык ударил по ушам так сильно, что деревья на краю поляны затрещали. Метка на запястье вспыхнула ярко. Так ярко, что осветила мои пальцы, грязь, разорванный подол платья. Золотой свет бился в такт моему сердцу. Быстро. Часто. Больно. Он здесь. Наёмник с ножом дёрнулся и попытался обернуться. Это всё, что он успел сделать. Воздух свистнул. Чёрная бронированная рука сомкнулась на горле мужчины. Раздался влажный хруст. Наёмник обмяк и выронил нож в грязь. Кайар разжал ладонь. Тело покатилось по скользким камням и замерло у корней сосны. Оставшиеся два мага отступили. Один из них попятился и споткнулся. На его ладони осталась кровь. Дождь смывал её тёмными ручейками по когтям. Кайар даже не посмотрел на свою руку. Так же, как не посмотрел в сторону магов. Его горящие глаза видели только меня. Он шагнул вперёд. Земля глухо отдавалась под его тяжёлыми шагами. Он опустился передо мной на колени прямо в ледяную жижу. Огромные кожистые крылья рванулись вперёд и сомкнулись вокруг нас плотным кольцом. Они отрезали нас от всего мира. Внутри купола стало темно. Лицо обдало сухим жаром. Пахло костром и раскалённым металлом. Это тепло мягко коснулось моей кожи. Пронизывающий озноб начал быстро уходить. Мышцы больше не сводило от холода. Я наконец начала отогреваться. Сначала пальцы. Покалывание прошло от кончиков к ладоням. Потом руки. Потом ноги. Кровь толкнулась по венам. Это было больно. Тепло возвращалось рывками, и каждый рывок обжигал изнутри. Зубы застучали. Я сжала челюсти. Тело наконец начало дрожать. По-настоящему. Крупной тяжёлой дрожью. Я сидела на земле и прижимала к груди руку со светящейся золотом меткой. Грудная клетка судорожно вздымалась. Кайар протянул ко мне руки. Его пальцы с острыми когтями замерли в миллиметре от моей кожи. Его взгляд метался по моим ссадинам и разорванному платью. Мышцы на его шее напряглись. Под чёрной бронёй пульсировало оранжевое свечение. Его ладони висели в воздухе. Пальцы подрагивали. Когти, которые только что раздавили человеческое горло, замерли рядом с моей щекой. Одна капля дождя скатилась с кончика его когтя и упала мне на колено. Тёплая. Я заплакала и подалась вперёд сама. Мои грязные ладони легли на его горячие щёки. Чешуя под пальцами была твёрдой. Я прижалась лбом к его лбу. Из горла Кайара вырвался глухой вибрирующий звук. Его руки опустились мне на плечи и прижали к широкой каменной груди. Я слышала его сердце. Тяжёлые удары бились в один такт с моим. — Я нашёл тебя, — хрипло выдохнул он мне в волосы. Тепло его тела проникало под мою кожу. Судорожная дрожь начала стихать. Я уткнулась носом ему в шею. Чешуя заканчивалась у самого горла. Кожа там была обычной. Горячей. Живой. Под ней тяжело бился пульс. Мои пальцы вцепились в его плечи. Я держалась за него так, будто земля под нами могла провалиться в любой момент. Впрочем, она уже проваливалась однажды этой ночью. Под моими руками мышцы Кайара мгновенно окаменели. Оранжевое свечение под его чешуёй полыхнуло ярко. Оно осветило всю внутренность купола. Воздух вокруг нас раскалился. Он осторожно взял мои ладони в свои огромные руки. Его когти полностью втянулись под кожу. Он смотрел на мои израненные пальцы и содранную до крови кожу на запястье. Кайар поднёс мои руки к своему лицу. Он закрыл глаза и начал целовать мои ладони. Его губы касались каждого пореза. Каждой ссадины. Его дыхание обжигало мою холодную кожу. — Прости, моя маленькая. — Он шептал это, целуя мои пальцы. — Прости. Что не доглядел. Его голос ломался. Низкий хриплый голос, от которого дрожали стены тронного зала, сейчас срывался на шёпот. Я хотела сказать, что это не его вина. Что виноват Валериан. Что я сама виновата. Но горло перехватило. Я только покачала головой и сжала его пальцы своими. — Они хотели вытащить Искру, — мой голос сорвался на шёпот. Он вдруг замер. Его лицо исказилось. В глазах вспыхнуло расплавленное золото. Дыхание стало рваным и тяжёлым. Тишина внутри купола стала густой. Я услышала, как потрескивает чешуя на его руках. Пластины вздыбились. Встали дыбом одна за другой, от запястий к плечам. Жар стал удушающим. Воздух обжёг горло. Он отстранился. Его зрачки сузились в тонкие вертикальные щели. Крылья резко распахнулись. Кайар поднялся на ноги. Холод ударил в лицо. Дождь хлестнул по щекам. После жара купола каждая капля впивалась ледяной иглой. Я обхватила себя руками. Тепло, которое он оставил на моей коже, таяло. Один из наёмников вскинул руку и выкрикнул гортанное заклинание. Зеленоватый луч ударил Кайару прямо в грудь. Лорд Радгар даже не пошевелился. Луч расплескался по чёрной чешуе искрами и угас. Второй наёмник развернулся и побежал к лесу. Кайар раскинул руки. Из его ладоней вырвались два потока белого пламени. Огонь настиг беглеца первым и поглотил его спину. Второй поток ударил в мага и мгновенно превратил его в столб пепла. Дождь с шипением застучал по тлеющей золе. Запах горелого мяса. Я отвернулась. Желудок сжался. Я вдавила ладонь в рот и задышала через пальцы. Дождь стучал по пеплу. Серые хлопья кружились в воздухе и оседали на мокрую землю. Валериан полз по грязи на четвереньках. Его камзол промок и превратился в лохмотья. Он цеплялся пальцами за корни деревьев и пытался уползти к краю обрыва. Кайар повернулся к нему. Трава под его сапогами дымилась. Он шёл к Валериану медленно. Валериан упёрся спиной в поваленное дерево и выставил вперёд грязные руки. — Не надо! — закричал граф. — Это она виновата! Она сама прибежала ко мне за спасением! Меня затошнило. Я сглотнула кислую слюну и отвела глаза. Рык Кайара заглушил шум ливня. Дракон рванулся вперёд. Чтобы окончательно раздавить врага. Шурш оказался быстрее. Бирюзовая тень метнулась наперерез. Огромный волко-дракон прыгнул вперёд и впечатал массивные лапы в грудь Валериана. Удар был сокрушительным. Граф потерял равновесие. Его сапоги заскользили по мокрой глине. Он замахал руками и попытался ухватиться за воздух. Земля под ним осыпалась. В следующую секунду Валериан упал в темноту. Его долгий крик пронёсся над лесом и потонул в шуме ревущей внизу реки. Шурш опустился на все четыре лапы на краю провала. Он посмотрел вниз и фыркнул. Затем зверь отряхнул передние лапы от грязи и повернулся к нам. Я смотрела на него. На массивные лапы с когтями. На мощные пластины на груди. На бирюзовые глаза, которые светились в темноте. В памяти всплыл прозрачный комочек пыли на каминной полке. Тёплый ворчливый голос из-под дивана. Хриплый смех, когда я обожглась о чайник. Какого Гхарта. Кайар замер. Чёрная чешуя на его руках начала медленно втягиваться под кожу. Его взгляд был прикован к бронированной морде зверя. В янтарных глазах лорда вспыхнуло узнавание. Дракон сделал шаг вперёд. — Хранитель рода Радгар. — Голос лорда звучал твёрдо. — Тебя считали исчезнувшим сотни лет назад. О тебе забыли даже камни нашего замка. Шурш не отвёл взгляд. Он медленно опустил массивную голову в знак приветствия. Из его пасти вырвался низкий густой рокот. В бирюзовых глазах светился древний разум. — Хранитель? Я посмотрела на зверя. Шурш шагнул ко мне. Он заговорил глубоким тяжёлым басом. — Память вернулась ко мне вместе с чужой магией. — Он выпустил из ноздрей горячий пар. — Пламя рода проснулось внутри. Я вспомнил всё. Он ткнулся большим тёплым носом в моё плечо. — До тебя я был пустым местом в старом замке. Моя искра почти погасла. Но пришла Истинная. Зверь посмотрел на Кайара. — Её сила напитала меня. Она дала мне имя и вернула к жизни. Его нос ткнулся мне в ладонь. Мокрый. Горячий. Я положила руку на его морду. Бронированные пластины были тёплыми. Под ними что-то гудело. Тихо. Ровно. Как огонь в очаге. Шурш прикрыл глаза и коротко заурчал. Я провела пальцами по его морде. Тот самый Шурш. Тот самый. Просто немного подрос. Кайар подошёл ко мне. Он тяжело опустил ладони мне на плечи. — Пора. Его голос звучал хрипло и устало. Я оглянулась на поляну. Тело наёмника у сосны. Пепел на месте магов. Тлеющая трава. Обрыв, за которым исчез Валериан. Дождь смывал всё. Кровь, пепел, следы. Будто ничего не было. Но моё тело помнило. Запястья горели. Горло саднило. На языке остался привкус крови. Я кивнула. Дождь продолжал лить и смывал кровь с камней. Кайар бережно подхватил меня на руки. Я прижалась к его горячей груди. Запах озона и полыни заполнил лёгкие. Озноб окончательно прошёл. Мои глаза закрывались. Я цеплялась пальцами за его плечо. Хотела держаться. Тело решило иначе. Мышцы расслабились разом. Голова стала тяжёлой и откинулась ему на грудь. Его рука чуть крепче прижала меня к себе. Шурш подошёл к ревущему пламени портала и обернулся. — Надеюсь, Кирс напёк своих пирожков. Зверь посмотрел на свои массивные когтистые лапы и громко фыркнул. — Я голоден как волк. В самом прямом смысле этого слова. Мне теперь понадобится вёдра три. Минимум. Он повернул голову и посмотрел на собственный хвост. Длинный. Тяжёлый. Покрытый бирюзовыми пластинами. — Хм, — сказал Шурш. Хвост качнулся влево. Потом вправо. Шурш проследил за ним взглядом. — Ладно. К хвосту привыкну. Я слабо улыбнулась сквозь усталость. Огромный монстр. Древний Хранитель Очага. А внутри остался всё тем же ворчливым любителем выпечки. Он совершенно не изменился. Зверь шагнул в огонь первым. Кайар понёс меня следом. Мы возвращались в замок. 20 Я проснулась от ощущения невероятной мягкости. Тепло укутывало со всех сторон. Я открыла глаза. Знакомый балдахин. Моя комната в замке лорда Радгара. В камине ярко горел огонь. Пламя гудело и весело плясало на сухих поленьях. Замок казался живым. Тёплым. Стены больше не давили, и воздух пах не каменной пылью, а дровяным дымом и чем-то цветочным. Сухие травы в пучках покачивались под потолком, и от них шёл тонкий горьковатый запах, от которого тело расслаблялось само. Я откинула тяжёлое пуховое одеяло. На мне была чистая белая сорочка. Кто-то переодел меня, пока я спала. Ссадины на руках затянулись розовой кожей, покрытой тонким слоем целебной мази, пахнущей мёдом и полынью. Запястье левой руки очистилось от крови. Золотая метка ровно сияла под кожей. Она пульсировала мягко, лениво, сытым теплом, и где-то глубоко, на самом дне этого тепла, стучало второе сердце. Ровно. Спокойно. Я положила ладонь на метку и закрыла глаза. Пульсация откликнулась, стала чуть быстрее. Он почувствовал. Где бы он сейчас ни был, он знал, что я очнулась. Дверь тихо приоткрылась. В комнату заглянула Марта. Увидев, что я не сплю, она просияла и распахнула дверь шире. За ней вошли ещё две служанки. Они несли пушистые полотенца и резную шкатулку. — Вы проснулись, госпожа! — Марта подошла к кровати, её глаза радостно блестели. — Лорд Радгар строго-настрого приказал не тревожить вас, пока вы сами не откроете глаза. Вы проспали почти двое суток. Двое суток. Я тяжело выдохнула. — Господин приходил, — добавила Марта тише, расставляя кувшины. — Каждые несколько часов. Садился в кресло у кровати и сидел. Молча. Не шевелясь. Потом уходил. Я один раз заглянула ночью, и он был здесь, в темноте. Просто смотрел, как вы дышите. Она осеклась, заметив моё лицо. — Простите, госпожа, я не должна была… — Всё в порядке, Марта. Голос не слушался. Я откашлялась и спустила босые ноги на ковёр. — Мы приготовили горячую воду, — тихо доложили служанки. — Позвольте помочь. Они помогли мне раздеться и пройти в ванную комнату. Вода была почти обжигающей, пахнущей мятой и хвоей. Марта бережно смывала с моей кожи последние следы того кошмара, стараясь не задевать заживающие царапины. На моих руках ещё остались бурые полоски в трещинах кожи. Марта тёрла осторожно, кончиками пальцев, и молчала. Но я видела, как у неё подрагивают губы, когда она находила новый порез, новую ссадину, новый синяк, о котором я забыла. На рёбрах. На коленях. На предплечье. — Госпожа, — прошептала она наконец, вытирая мне плечи. — Что с вами сделали? — Неважно, — сказала я. — Это закончилось. Она кивнула и больше не спрашивала. Потом она долго расчёсывала мне волосы, распутывая колтуны и втирая в пряди масло розы. Ловко заплела косу вокруг головы, закрепив шпильками. Помогла надеть платье из плотной синей шерсти. Оно мягко облегало тело, согревая. Тёмно-синее, простое, без вышивки. Мой цвет. Тот, который я выбрала в первое утро в замке, когда отказалась от изумрудного бархата. Я взглянула в зеркало. Другая женщина. Не та рыжая девчонка с веснушками, которая кричала «ненавижу» и швыряла подносы в стену. И не загнанная беглянка в сером тряпье. Эта стояла прямо. Спокойно. С тёмными кругами под глазами и розовыми шрамами на руках, но с чем-то в лице, чего раньше не было. Я не сразу нашла слово. Уверенность. Вот что это было. Уверенность в своих действиях и своем будущем. Поблагодарив девушек, я вышла в коридор. Замок казался другим. Воздух больше не давил, стены не дышали холодом. Каменные плиты были тёплыми под босыми ступнями, хотя я точно помнила, как они холодили ноги в первые дни. Шурш говорил, что камни замка питаются от Хранителя. Он вернулся, и замок ожил. С первого этажа доносился грохот, громкий смех, звон посуды и радостные крики. Я спустилась по широкой лестнице и заглянула в приоткрытую дверь огромной замковой кухни. Там восседал Шурш. Огромный, он занимал, наверное, добрую половину помещения. Его шипастый хвост лениво обвивал ножку печи. Перед ним стояли три здоровенных деревянных ведра. Поварёнок Кирс, красный и блестящий от пота, суетился между горячей печью и зверем, скидывая в вёдра куски жареного мяса прямо с раскалённых противней. Он вырос за эти дни. Или мне казалось. Мальчишка двигался уверенно, покрикивал на помощников и обращался с Шуршем так, будто кормил его всю жизнь. Остальные слуги толпились у стен. Они подносили румяные пирожки на серебряных подносах, смеялись, переговаривались и то и дело вытирали слёзы. — Ешьте, Великий Хранитель! — звонко приговаривал Кирс, подкидывая очередную порцию. — Ешьте на здоровье! Замок проснулся, очаги горят сами! Мы дождались светлых дней! Шурш чавкал с таким грохотом, что на деревянных полках подпрыгивали чугунные котлы. Первое ведро опустело за два укуса. Шурш так увлёкся, что случайно проглотил кусок мяса вместе с деревянной ручкой ведра и даже не поперхнулся. Он поднял перемазанную соусом морду и сыто фыркнул, выпустив клуб сизого дыма. — Брусничный соус, — громыхнул его бас так, что пара поварёшек с лязгом выпала из рук кухарки. — Кирс, скажи этому мальчишке тащить ещё. За этот соус я прощаю им столетия забвения. Но если пирожки остынут, я проглочу повара целиком. Служанки радостно ахнули и захлопали в ладоши. Я стояла в дверях и смотрела на него. На моего Шурша. Который когда-то был прозрачным комочком пыли на каминной полке и выпрашивал засахаренные орехи. Который полз за мной по канализации, отпугивал крыс и грел меня последней магией. Который бросился между мной и Валерианом. Который сожрал зачарованную цепь и сломал браслет клыком. Он заметил меня. Бирюзовые глаза мигнули. Из пасти свисал кусок мяса. — Чего стоишь? — проворчал он с набитым ртом. — Иди сюда. Кирс, ей тоже положи. Бульон. И хлеб. Она три дня не ела нормально. Шевелись. Кирс метнулся к плите. Шурш подвинул ведро, освобождая мне место на лавке. Я села рядом с его тёплым боком, и он на секунду прижал голову к моему плечу. Тяжёлая, горячая, пахнущая мясом и брусникой. — Шурш. — Что? — Спасибо. За всё. — Угу, — буркнул он и уткнулся обратно в ведро. Но его хвост обернулся вокруг моей щиколотки и не отпускал, пока я ела. Бульон был горячий, наваристый, с укропом. Я пила его из чашки, обхватив обеими руками, и чувствовала, как тепло растекается по телу. После третьего глотка руки перестали дрожать. После пятого в глазах прояснилось. Я доела хлеб, вытерла губы и встала. Шурш проводил меня взглядом. Ничего не сказал. Не нужно было. Я тихо пошла по коридорам. Мне нужно было найти Кайара. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Полоска света на каменном полу. Я остановилась у порога и заглянула. Лорд Радгар стоял у высокого окна спиной ко мне. Простая чёрная рубашка, тёмные брюки. Босой. Волосы не убраны, падали на плечи. Он неподвижно смотрел на внутренний двор замка, и в линии его плеч было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Я переступила порог. — Ты проснулась, — его голос прозвучал ровно, сухо. Он не обернулся. — Как ты себя чувствуешь, Элара? — Мне лучше, спасибо. Я сделала шаг к нему. Его спина окаменела. Мышцы под тонкой тканью рубашки натянулись. — Твои комнаты готовы, — сказал Кайар. Голос глухой, без красок. — Ты вольна жить здесь, если захочешь. Если тебе что-то понадобится, слуги выполнят любой приказ. Он говорил, как зачитывал список. Пункт за пунктом. Комнаты. Слуги. Приказы. Будто заранее отрепетировал и теперь произносил, не давая себе отступить. — Кайар, посмотри на меня. Он медленно повернулся. В его глазах был пепел. Золото выгорело, оставив серое, тусклое дно. Он смотрел на меня так, будто заранее готовился к удару. — Я помню твои слова, — произнёс он тихо. — Ты кричала, что ненавидишь меня. Что любишь другого. Я силой привёз тебя сюда, и от меня тебе пришлось бежать по ночному лесу, калеча себя в кровь. Его взгляд упал на мои руки, на розовые полоски свежих шрамов, и кадык на его шее дёрнулся. — Я усвоил урок, — сказал он, и слово «урок» прозвучало так, будто он проглотил осколок стекла. — Ты свободна, Элара. Метка связывает нашу кровь, но я отпускаю тебя. Ты вольна строить свою судьбу сама. Только живи. Тишина. Он отпускает. После ста восемнадцати лет ожидания, после того как бросился под удар, после того как искал меня ночами, раненый, обезумевший, после того как пришёл по зову метки за долю секунды. Он стоял передо мной, босой, непричёсанный, с мёртвыми глазами и отрепетированной речью, и отпускал. Потому что я кричала ему, что ненавижу. Потому что мои руки в шрамах. Потому что он решил, что он виноват. Какого Гхарта . Я преодолела расстояние в два шага. Подняла руки и положила обе ладони на его грудь. Кайар вздрогнул и попытался отстраниться. Но я вцепилась пальцами в ткань его рубашки. Под ней тяжело и бешено билось горячее сердце. Так быстро, что удары сливались. — Я была слепой дурой, — сказала я, глядя прямо в его потухшие глаза. — Человек, которого я считала своим счастьем, оказался пустышкой. Он хотел денег моего отца. А когда деньги кончились, он продал меня. Я поднялась на мыски, чтобы быть ближе к его лицу. Его дыхание касалось моей кожи. Рваное, горячее. — Настоящим чудовищем оказался тот, с кем я едва не шагнула под венец. А ты… — голос треснул. Я сглотнула. — Ты закрыл меня собой от удара. Ты пришёл, когда я позвала. Всегда приходил. Даже когда я швыряла в тебя кубки и кричала, что ненавижу. Пепел в его глазах дрогнул. Еле заметно. Как угли, в которые дунули. — Мне пришлось прозреть через страшную боль, — я говорила и чувствовала, как каждое слово освобождает что-то в груди, что-то тугое, скрученное, давившее на рёбра все эти дни. — Но теперь я вижу. Кайар, прости меня. За всё. Его грудь под моими ладонями заходила ходуном. Пепел в глазах раскололся, и сквозь трещины проступило золото. Яркое, больное, ослепительное. — Элара… — хрипло выдавил он. — Мне не нужна твоя жалость. — А это не жалость. Я скользнула ладонями выше, по его плечам, на горячую шею и зарылась пальцами в жёсткие тёмные волосы на затылке. — Когда я бежала по тёмному лесу, задыхаясь от страха, я звала тебя. Только тебя. Я ждала тебя каждую секунду, и когда ты пришёл, я поняла то, что знала давно, но боялась себе признаться в своей слепоте. Слова рвались наружу сами, простые, без красивостей, из самого дна. — Я люблю тебя. Его руки висели вдоль тела. Он стоял, не шевелясь, не дыша. Я видела, как бьётся жилка на его виске. Как напряглась челюсть. Как пальцы у бедра сжались в кулаки и разжались. Он боялся поверить. Сто восемнадцать лет одиночества научили его не верить. — Повтори, — попросил он, и голос сорвался. — Я люблю тебя, мой дракон. Его ладони дрогнули, поднялись и легли мне на талию. Осторожно. Бережно. Едва касаясь. Пальцы подрагивали. Потом хватка окрепла. Резкий рывок, и я уже прижата к нему, и его руки обхватили меня так, что не вздохнуть, и мне было всё равно. Его сердце колотилось в мою грудь, и метка вспыхнула золотом, и связь распахнулась, и меня затопило. Его чувства хлынули потоком. Не голод и тоска,а звериная жажда. Облегчение. Такое огромное, что оно не помещалось в одном теле и выплёскивалось через связь в моё. Облегчение мужчины, который стоял на краю обрыва и наконец-то сделал шаг назад. Он целовал меня. Губы горячие, твёрдые, пахнущие полынью. Я хваталась за его плечи и чувствовала жар его кожи сквозь рубашку. Его запах окутывал, полынь и дым, и что-то родное, тёплое, чему я так долго не давала имени. Дом. Вот что это было. Он пах домом. Кайар чуть отстранился. На мгновение. Его дыхание горячее, рваное. Он прижался лбом к моему. Его ладони легли мне на лицо, шершавые, тёплые, с мозолями. Большие пальцы провели по моим скулам, стирая слёзы, которых я не заметила. — Элара, — выдохнул он, и в этом имени звучало всё. Сто восемнадцать лет ожидания. Неделя, которая перевернула мир. Ночи, когда он сидел у моей кровати и смотрел, как я дышу. Он утыкнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как его тело расслабляется. Медленно, по частям, мышца за мышцей. Плечи опустились. Спина, которая была натянута, как тетива, обмякла. Его руки на моей талии, крепко, уверенно, бережно, и горячее дыхание на моей коже. Мы стояли в тишине, слушая треск дров в камине и наше общее дыхание. Метка пульсировала ровно, мягко. Два сердца в одном ритме. Я дома. Навсегда. Эпилог Три года спустя Крик раздался из восточного крыла на рассвете. Я подскочила на кровати, запутавшись в одеяле. Сердце заколотилось. Рядом Кайар уже стоял на ногах, босой, в одних штанах, и его золотые глаза горели в полутьме спальни. — Дети, — выдохнула я. Он исчез в дверном проёме раньше, чем я нащупала туфли. Я побежала за ним босиком, по холодным плитам, через галерею, мимо портретов с золотыми глазами, которые давно перестали казаться чужими. На бегу подхватила волосы в узел и чуть не врезалась в Кайара, который замер на пороге детской. Он стоял, уперев руки в косяк. Плечи опущены. Голова чуть наклонена вбок. Я заглянула ему через плечо. И закрыла рот ладонью. Шурш лежал посреди комнаты. Огромный, чешуйчатый, с бирюзовыми глазами, полными вселенской скорби. Его шипастый хвост был обмотан двумя слоями пелёнок и перевязан розовой лентой с бантом. На левом ухе сидел чепчик. На правом — деревянная лошадка, насаженная на шип. А на его широкой спине, между сложенных крыльев, сидели двое мальчишек и хохотали. Кайан, старший на три минуты, сжимал в кулачке пучок шерсти, выдранной из загривка Хранителя. Эрик, младший, деловито запихивал засахаренный орех Шуршу в ноздрю. — Я, — торжественно провозгласил Шурш, не двигаясь, — древний Хранитель рода Радгар. Я пожирал боевую магию наёмников. Я ломал зачарованные цепи клыками. Я наводил ужас на врагов одним рыком. Эрик засунул орех глубже. Шурш чихнул так, что с каминной полки упала ваза. Орех вылетел, описал дугу и приземлился точно в чепчик на левом ухе. — А теперь я нянька, — закончил он убитым голосом. Кайан дёрнул за шерсть. Шурш страдальчески закатил глаза. — Элара. Забери их. Прошу. Они не кормят меня. Они меня дрессируют. Кайар рядом со мной издал странный звук. Я повернулась. Его губы были плотно сжаты, скулы окаменели, но в глазах плясали искры, и плечи мелко подрагивали. Он смеялся. Беззвучно, давясь, стиснув зубы, чтобы не выдать себя. Лорд Радгар, древний дракон, гроза Южных земель, стоял на пороге детской и давился смехом, глядя на своих сыновей верхом на Хранителе рода. Я ткнула его локтем в бок. — Помоги. — Подожди, — выдавил он. — Ещё минуту. — Минуту?! Они ему лошадку на ухо надели! — Он справится. Он пожирал боевую магию. Шурш метнул в нашу сторону уничтожающий взгляд. — Я всё слышу. У меня уши. Под чепчиком и лошадкой, но уши. Я вошла в детскую и подхватила Эрика. Он тут же вцепился мне в косу. Тёплый, тяжёленький, пахнущий молоком и мёдом. Его тёмные волосы — отцовские, густые, непослушные — торчали во все стороны. А глаза были мои. Зелёные, яркие, упрямые. — Ма! — сообщил он и потянул меня за ухо. — Доброе утро, разбойник. Кайар шагнул к Шуршу и снял со спины Кайана. Мальчик перехватился за отцовскую шею и повис, болтая ногами. Кайар держал его одной рукой, легко, привычно. Его ладонь полностью накрывала сыну спину. Кайан был копией отца. Те же скулы, та же линия подбородка, те же тёмные волосы. И глаза — золотые, как расплавленный металл. Когда мальчик родился и впервые открыл глаза, Кайар держал его на руках и молчал. Долго. Я видела, как у него дрожат пальцы. Потом он наклонился и поцеловал сына в макушку. И прошептал что-то на драконьем, что я не разобрала. Позже Шурш перевёл: «Я больше не одинок». Шурш поднялся на лапы и с достоинством стряхнул чепчик. Лошадка упала с уха и покатилась по полу. Он расправил крылья, встряхнулся и сел, обернув хвост вокруг лап. — Докладываю, — сказал он тоном генерала на военном совете. — Младший проснулся в четыре утра. Потребовал молока. Молока не было. Была вода. Вода его не устроила. Он орал двадцать минут. Я пытался его укачать. Он вцепился мне в ухо и попытался его откусить. Шурш продемонстрировал ухо. На кончике блестела свежая детская слюна. — Старший проснулся от крика младшего. Не заплакал. Молча слез с кроватки, подошёл к брату и дал ему по голове деревянной лошадкой. Младший замолчал. На три секунды. Потом заорал в два раза громче. — Дальше, — попросила я, прижимая Эрика к плечу. — Дальше я совершил тактическую ошибку. Лёг на пол, чтобы быть с ними на одном уровне. Они решили, что я мебель. Результат ты видела. Кайар провёл ладонью по морде Хранителя. Коротко, между глаз. Шурш прикрыл глаза и тихо заурчал. — Спасибо, — сказал Кайар. Просто. Без пафоса. — За что? За то, что твои дети обслюнявили мне все шипы? — За всё. Шурш помолчал. Потом фыркнул. — Ладно. Но пирожки мне за это отдельные. Персональные. И чтобы Кирс туда побольше ежевики клал. И корицы. И глазурь сверху. Я заслужил. После завтрака Марта забрала мальчиков на прогулку в сад. Я смотрела из окна, как она ведёт их по гравийной дорожке: двое малышей в одинаковых курточках, один тянет няню влево, к фонтану, второй — вправо, к лабиринту. Марта держит обоих за руки и не сдаётся. Шурш трусил следом. Огромный бирюзовый дракон среди подстриженных кустов выглядел дико, но слуги давно привыкли. Кирс каждое утро выносил ему на крыльцо ведро с пирожками и корзину с орехами. Шурш съедал всё, а потом ещё час обсуждал с Кирсом рецепты, устрашающе нависая над мальчишкой и периодически роняя слюну в тесто. Кирс не возражал. Он вырос в здоровенного парня с широкой улыбкой и называл Шурша «батюшка Хранитель», от чего у Шурша каждый раз раздувался гребень на загривке. Кайар стоял за моей спиной. Его ладони легли мне на плечи. Большие, тёплые, с мозолистыми пальцами. Он наклонился и прижался губами к моей шее, туда, где бился пульс. — Твоя мать прислала письмо, — сказал он тихо, у самой кожи. — Они приедут к празднику. Я накрыла его руку своей. Родители приезжали каждый сезон. Отец по-прежнему хмурился, когда Кайар встречал его у ворот, но это давно превратилось в ритуал: хмурые кивки, крепкое рукопожатие и долгие вечерние разговоры за вином, в которых они обсуждали границы, торговлю и охотничьих собак. Мама привозила мальчикам подарки — тёплые вязаные жилетки, вышитые одеяла, сладости из столичной кондитерской. Она расцветала в детской, усаживала внуков на колени и рассказывала им сказки, а они слушали, потому что у бабушки был мягкий голос и от неё пахло розовой водой. В самый первый приезд отец задержался в галерее предков. Я нашла его у последнего портрета — у портрета Кайара. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на нарисованное лицо с усталыми глазами. А затем повернулся ко мне. Морщины вокруг глаз стали глубже за эти годы, но сами глаза были спокойными. Светлыми. — Я порвал те бумаги, Элара. Давно. В тот же месяц, как узнал, что ты вернулась в замок. Я молчала. — Наследство никогда не было наказанием, — он тяжело оперся на трость. — Я боялся, что граф обберёт тебя до нитки и выбросит. Он игрок, Элара. Мама говорила тебе. Ты не слышала. Единственное, что я мог сделать, — убрать деньги из его досягаемости. Чтобы ему стало невыгодно тебя удерживать. Он помолчал. Кадык дёрнулся. — Я думал, ты вернёшься домой. Без приданого он бы сам тебя бросил, и ты бы пришла ко мне. А вместо этого он посадил тебя на цепь. Его голос сорвался на последнем слове. Он отвернулся к портрету. Рука на трости побелела. — Когда Кайар принёс тебя обратно и рассказал, что с тобой сделали, я стоял в этом коридоре и не мог дышать. Мой план. Мои бумаги. Я хотел тебя защитить, а загнал в ловушку. — Папа. — Дай договорить. — Он выпрямился. Посмотрел на меня прямо. — Я рад, что ты жена дракона. Рад, что боги оказались мудрее меня. Рад, что этот человек, — он кивнул на портрет, — не отступился, когда ты кричала ему в лицо, что ненавидишь его. Я бы отступился. Он — нет. Я шагнула к нему и обняла. Он обнял меня в ответ, крепко, как в детстве. Трость стукнула о каменный пол. — Твои дети будут Радгары, — сказал он мне в макушку. — Я горжусь этим. И тобой. Кайар развернул меня к себе. Его пальцы скользнули по моей щеке, убрали прядь за ухо. Золотые глаза смотрели на меня так, что перехватывало дыхание. Три года, а я до сих пор не привыкла к этому взгляду. В нём больше не было голода и тоски. Было что-то другое. Тихое, ровное, глубокое. Как огонь в очаге, который не гаснет. — Счастлива? — спросил он. Он спрашивал это каждое утро. Тихо, между делом, за завтраком, или по дороге в кабинет, или вот так, у окна. Каждый день, без исключений. Как будто ему было необходимо слышать ответ, чтобы поверить. — Да, — сказала я. — Да, мой дракон. Он прижался лбом к моему. Закрыл глаза. Вдохнул. Его грудь поднялась и опустилась медленно, глубоко. Метка на моём запястье отозвалась мягким теплом, и второе сердце под кожей билось ровно, спокойно, в унисон с моим. Из сада донёсся вопль. Радостный, звонкий, на две октавы выше нормы. Мы оба повернулись к окну. Кайан стоял по колено в фонтане. Его курточка промокла насквозь. В руке он сжимал каменного дракона с навершие фонтана. Дракон был размером с его голову и явно весил столько же. — Он оторвал дракона от фонтана, — сказала я. — Голыми руками, — с ноткой гордости отозвался Кайар. — Ему два года! — Он Радгар. Эрик стоял у бортика и орал. Не от страха — от зависти. Он тоже хотел в фонтан. Марта держала его за жилет одной рукой, а второй пыталась выловить Кайана. Кайан уворачивался, прижимая каменного дракона к груди, как добычу. Шурш наблюдал за происходящим с выражением существа, которое пережило слишком многое и ничему больше не удивляется. Потом медленно нагнулся, подцепил Кайана зубами за шиворот и вытащил из фонтана. Мальчик повис в воздухе, болтая мокрыми ногами, и не выпустил каменного дракона. — Как вы, — пророкотал Шурш, аккуратно ставя ребёнка на траву, — умудряетесь устраивать катастрофы раньше, чем я успеваю моргнуть? Кайан посмотрел на Хранителя снизу вверх. Его золотые глаза сияли. Он протянул Шуршу каменного дракона. Подарок. Шурш уставился на фигурку. Потом на мальчика. Потом снова на фигурку. — Это я? — спросил он. Кайан кивнул. Серьёзно, по-взрослому. Шурш осторожно взял фигурку когтями. Повертел. Понюхал. Она была грубая, каменная, покрытая зелёным налётом. Совсем не похожа на Шурша. Но Шурш смотрел на неё так, будто ему подарили корону. — Красивый, — решил он. — Похож. Поставлю на каминную полку. Рядом с вазочкой для орехов. Будет стоять на почётном месте. Эрик немедленно попытался забрать фигурку обратно. Началась свалка. Марта кинулась разнимать. Шурш спрятал добычу под крыло и отступил, рыча на двухлетнего ребёнка. Ребёнок рычал в ответ. Получалось удивительно похоже. Кайар обнял меня сзади. Руки сомкнулись на моей талии, подбородок лёг мне на макушку. Мы стояли у окна и смотрели, как Шурш отбивается от двух малышей, как Марта хватается за голову, как солнце заливает внутренний двор замка тёплым осенним золотом. Его дыхание щекотало мне макушку. Метка светилась мягким, ровным светом. — Элара, — сказал он тихо, у самого уха. — М? — Спасибо. — За что? Он помолчал. Его руки чуть крепче сомкнулись на моей талии. — За мою жизнь. Я положила ладони поверх его рук. Переплела пальцы. Его кожа была тёплой, всегда тёплой, как нагретый камень. — Нашу жизнь, — сказала я. Конец