Где сливаются реки Мэри Элис Монро, Анастасия А. Рудакова Действие романа известной американской писательницы разворачивается в цветущей усадьбе Мэйфилд на фоне живописных пейзажей Южной Каролины XX века. Драматичная и масштабная история семьи, охватывающая несколько поколений, развивается в двух временных пластах и рассказывает о бескомпромиссной любви, усвоенных горьких уроках, вынужденных жертвах и несгибаемом духе женщины, готовой выстоять в любых испытаниях, чтобы защитить семейное наследие и любимую землю. ==================== Часть первая. Возвращение домой Часть первая. Возвращение домой Если есть запах у сна, то он зарождается здесь, Где цветы поднимают головки во мгле И ловят проблески зари, трепещущие над землей, Меж ветра змеистых хвостов клиновидных, Что ощупью путь в темноте пролагают, как корни. Очнувшись от изумрудной тиши сновидений, Я утоляю жажду теплым дождем И в почве выкапываю две ямки: Туда я поставлю усталые ноги свои, Ведь нужно еще хоть немного пожить. Марджори Уэнтуорт. Возвращение домой Пролог 1908 Солнце в пунцовом небе клонилось к закату. В обнесенном оградой цветнике стояла девочка. Увешанные мхами дубы высились зоркими стражами, бесчисленные белые камелии таинственно мерцали в сумерках, и весь мир словно затаил дыхание. Вдали раздались первые слабые гнусавые крики уток. Девочка представила, как они летят по небу громадной, трепещущей темной тучей, устремляясь с реки в рисовые поля на ночлег. «Улетайте!» – кричало ее сердце. В следующее мгновение она услыхала звуки пятиголосных манков, которыми ее отец и его друзья, сидевшие в укрытии с ружьями наготове, подзывали уток поближе. Одновременно из дома позади нее донесся взрыв пронзительного хохота. Девочка оглянулась через плечо на высокие окна, исторгающие потоки яркого света, и увидела свою мать и ее подруг в длинных платьях, с шевелящимися алыми губами. Она поежилась в сумеречной прохладе. Девочка терпеть не могла подобные вечеринки, и ей очень не нравилось, как вела себя мама, когда пила из бокалов на длинных ножках. Когда померкнувшее небо наполнилось кряканьем, появилась темная утиная стая, приближавшаяся к рисовым полям. Внезапно вечернюю тишину разорвали громовые выстрелы. На соседних деревьях загалдели птицы, и сердце девочки затрепыхалось от невыразимой печали. Она пустилась бежать, шлепая босыми ступнями по кирпичной дорожке, выскочила за ограду сада и помчалась по ухоженной лужайке, простиравшейся вплоть до старинных рисовых прудов, ныне разбухших от прибывающей воды. С каждым взмахом руки она умоляюще повторяла про себя: «Улетайте, улетайте, улетайте…» Девочка устремилась в лесную чащу, спасаясь от монотонного треска выстрелов в небе и исступленного женского смеха. Сверкнула молния, заставив малышку броситься в густые кусты на границе лужайки и леса. Ветки царапали ей лицо и руки, цеплялись за волосы, выдергивая темные пряди из-под ленты на голове. Внутренний голос шепнул бедняжке, что не стоит слишком удаляться от тропинки, но девочка мчалась и мчалась вперед, хотя вокруг сгущалась мгла, скрадывая знакомые ориентиры. Никогда еще она не убегала так далеко. Когда звуки выстрелов сменились глухими раскатами грома, малышка остановилась и прислушалась, замерев, точно навостривший уши олененок. Отдышавшись, она услышала, как ветер шуршит в кронах деревьев и постукивает жесткими листьями сабалей [1] , предвещая бурю. Минуту спустя по плотному пологу у нее над головой негромко забарабанил дождь. Затем на лоб упала первая капля, крупная и холодная. Девочка снова бросилась бежать, едва касаясь босыми ступнями слежавшихся палых листьев, устилавших землю. Выскочив на широкую прогалину, она снова остановилась, прижав руки к груди и тяжело дыша. Неожиданно встретившаяся ей на пути поляна оказалась огромной. Дикие травы колыхались на ветру, точно океанские волны. Посреди луга возвышался, будто величественный монарх, гигантский вечнозеленый дуб. Таких исполинов девочка никогда еще не видела. Его огромный силуэт вырисовывался на фоне багровеющего неба необъятной горой. Невозможно было сосчитать все эти толстенные богатырские сучья, далеко простирающиеся над травой, грациозно клонясь к земле. Змеящиеся ветви к кончикам сужались и загибались, словно манящие к себе узловатые пальцы. У подножия гигантского ствола девочка заметила большую расщелину. Свирепый раскат грома подстегнул бедняжку, и, побуждаемая инстинктом, она ринулась через поляну под сень дуба-великана. Однако, очутившись перед дуплом, не залезла внутрь, а застыла в нерешительности, как дикое животное у входа в темную пещеру. – Кыш! – крикнула девочка и хлопнула в ладоши. Из дупла не донеслось ни звука. Бурый щиточешуйник, которым густо обросли неровные края расщелины, прямо у нее на глазах стал ярко-зеленым. Малышка сделала шаг вперед и снова застыла, готовая в любой момент сорваться с места и умчаться прочь. Внезапно хлынувший ливень обрушил на нее поток воды, который обжег нежную кожу ледяным холодом и заставил девочку устремиться в чрево царственного великана. Тьма пахла прелыми листьями, грибами и землей. Продрогшая до костей малышка глубоко вздохнула и устроилась поудобнее: подтянула острые коленки к груди и обхватила их исцарапанными худыми ручонками. Потом натянула на голые ноги подол мокрой ночной рубашки, но теплее не стало. Доносящийся снаружи шум дождя походил на барабанный бой. Мало-помалу глаза привыкли к темноте, и девочка смогла разглядеть длинные неровные гребни на стенках дупла. Внезапно ее осенило, что она попала внутрь дерева, и это вызвало у малышки улыбку. Толстые складки коры устремлялись ввысь подобно сводам церкви в Чарлстоне, куда мама водила ее по воскресеньям. В углу панически металась стайка пауков-сенокосцев. – Я вас не трону, – сказала им девочка, и эхо ее голоса наполнило маленькую пещерку. Внезапное что-то защекотало пальцы ног, заставив малышку вздрогнуть, после чего она, хихикнув, смахнула на землю блестящего зеленого жука. «Кроме букашек в этом старом дупле никого и нет», – подумалось ей. Утомленная быстрым бегом, девочка зевнула и растянулась на мшистой земле, мягкой, как пуховая перина. Положив голову на руку, она вдохнула тяжелый аромат сырой почвы. Здесь было так спокойно и уютно. Шум дождя поутих и превратился в усыпляющий шелест. Малышка закрыла глаза и незаметно погрузилась в глубокий сон. Глава 1 Ист-Бэй-стрит – знаменитая улица в Чарлстоне, появившаяся почти 350 лет назад. На Бэттери, напротив дамбы чарлстонской гавани, располагается легендарный «радужный ряд»: группа исторических особняков, окрашенных в пастельные тона. 1988 Мне снова снилось, будто я свернулась клубочком в дупле огромного дерева. Я чувствовала запах сырой почвы. Ощущала под пальцами пушистый мох. Слышала, как барабанит по стволу древнего дуба дождь. Кто-то звал меня по имени: – Мисс Элиза, проснитесь! Я заморгала, пробуждаясь от грез. – Вставайте же! Сегодня ваш день рождения, – наседал преувеличенно веселый голос. – Восемьдесят восьмой! Сновидение окончательно развеялось, и я вздохнула. Мне хотелось остаться там, в дупле дуба. – Уйди! Моего плеча осторожно коснулась маленькая ручка. – Доброе утро, мисс Элиза. Приоткрыв один глаз, я увидела субтильную фигурку своей ассистентки Ханы Накамуры. Она была одета в мешковатые серые брюки и бесформенную коричневую рубашку, а в миниатюрных пальчиках сжимала канцелярский планшет. Темные волосы с единственной широкой седой прядью были аккуратно собраны в пучок на затылке, который придавал Хане сходство с любопытным воробьем, наклонившим головку. Я зарылась лицом в подушку. – И что хорошего в том, чтобы стать еще на год старше? Все, кого я знала и любила, уже отправились к праотцам. А я по-прежнему обретаюсь тут – никак не доживу до смерти. – Радуйтесь, что проснулись, мисс Элиза. Господь дал вам еще один день. Каждый новый день – это подарок. – Подарок, которого я не просила, – проворчала я, откидывая одеяло. Хана мгновенно подалась вперед, чтобы помочь мне, но я отстранила ее: – Пускай я и старуха, но еще вполне способна сама подняться с постели, премного благодарна. Я спустила с кровати ноги, а Хана тем временем раздвинула шелковые портьеры с густой бахромой, и нашим взглядам предстало ненастное чарлстонское утро. Окна дребезжали под порывами ветра, по стеклам монотонно барабанили капли дождя. Поднявшись, я завернулась в атласный халат. – Коль скоро сегодня мой день рождения, мне кажется, в это дождливое утро я имела полное право остаться в постели. И подремать… – Я вздохнула и завязала пояс. – Какой чудесный сон я видела. Про тайное убежище, которое нашла себе в детстве. В последнее время оно мне часто снится. – Лучший способ сделать так, чтобы сон сбылся, – это проснуться и воплотить его в жизнь. Непоколебимый оптимизм Ханы заставил меня тихонько усмехнуться. – Как раз сегодня я и должна воплотить свои сны в жизнь, верно? – Да, мэм. Отогнав неотступный сон, я сосредоточилась на предстоящем дне. – Что в расписании на сегодня? Услышав, что мой тон изменился, Хана распрямилась и подняла планшет. Эта миниатюрная женщина обладала стальным характером. – В девять часов у вас встреча с адвокатом в утренней столовой. В одиннадцать в бальном зале начнется собрание акционеров, за которым последует семейный ланч в яхт-клубе. Меню и выбор вин вы одобрили. – Кошмарное сборище! – пробормотала я по дороге в ванную. Каждый год семнадцатого июня со всей страны в мой дом стекались родственники, чтобы поглазеть на интерьеры старинного особняка, насладиться хорошим вином и потрепаться друг с другом, хотя каждый из них втайне подозревал остальных в получении более прибыльных дивидендов – дивидендов, которые никто из них не заслужил своим трудом. – Ты все приготовила к моему отъезду в Мэйфилд? Хотелось бы обойтись без проволочек. – Разумеется. Вещи уже упакованы. – Хорошо, – сказала я. Перспектива скорого отъезда из Чарлстона в загородный дом меня значительно приободрила. На пороге я обернулась и спросила: – Мой сын здесь? Хана перестала улыбаться и кивнула. – Артур в столовой. Со всей семьей. – Надо полагать, пересчитывает серебро. У Ханы хватило такта не усмехнуться. * * * Я спускалась по широкой лестнице как генерал, идущий на поле битвы. За долгие годы я принесла бесчисленные жертвы и сегодня была готова встретиться с врагом лицом к лицу: стратегия разработана, войска развернуты. Я разгладила трикотажную юбку тщательно подобранного черного костюма от Шанель – моей парадной брони. Фирменные золотые пуговицы сверкали, точно ордена. Сегодня я не жена, не мать и даже не друг. Сегодня я не стану приносить извинений. От нынешней встречи зависит будущность дела моей жизни. У подножия лестницы меня ждала Хана с неизменным планшетом под мышкой. Из столовой доносился зычный голос Артура. Шагая по длинному холлу, я крепко сжала трость. За выходящими на веранду окнами виднелись грозовые тучи, сквозь которые пробивался солнечный свет, обещая скорое прояснение. На побережье часто накатывали бури; они обрушивались на город холодными ливнями, затапливая улицы и разводя слякоть, после чего опять уходили в море. Бывает, люди тоже так делают, мелькнуло у меня в голове. Подходя к столовой, я услыхала фразу «природоохранный сервитут» [2] и резко остановилась. Оставаясь в тени, слегка подалась вперед и украдкой заглянула в комнату. Это было очень просторное помещение. Бледно-зеленые обои и малиновые шелковые шторы служили элегантным фоном для длинного чиппендейловского обеденного стола и стульев. Слева от меня, на стене над камином, висел мамин портрет. В моем кресле, стоявшем под портретом, по-хозяйски развалился Артур. Я заметила, что его синий блейзер слегка расходится по швам, а некогда рыжеватые волосы поседели и поредели. «Когда мой сын успел так постареть?» – подумалось мне. В женщине с пышной светлой шевелюрой, сидевшей справа от Артура, я распознала его жену. Каролина говорила: – Артур, ты опять кипятишься. Тот сердито проткнул вилкой сосиску. – Я не могу не злиться, когда думаю об этом. На что она рассчитывала? Отказаться от стольких земель все равно что вытащить наследство прямо у меня из кармана. – Он со звоном бросил вилку на стол. – Хотя ты права. С чего мне расстраиваться? Давно пора было привыкнуть. Мать никогда ко мне не прислушивается. Если она что-то решила – да помогут Небеса любому, кто встанет у нее на пути. – Папа, почему тебя это вообще волнует? Ты вечно жалуешься, что в Мэйфилде тебе скучно. И никогда туда не ездишь. Я не видела Эшли, но сразу узнала вкрадчивый голосок старшей внучки. – О чем ты? – фыркнул Артур. – Я не раз возил туда на охоту друзей. Каролина усмехнулась: – Ты сам выходил в плавни и стрелял? Столовая огласилась дружным женским смехом. Артур с видом оскорбленного достоинства снова взял вилку. – Я руководил охотой из дома. Занимался устройством гостей. – Дорогой, не нужно ничего объяснять нам, – перебила его Каролина. – Всем известно, что забираться в лодку и часами торчать на холоде и в сырости – не самое лучшее развлечение в твоем понимании. Эшли имела в виду другое: почему ты так расстроился из-за природоохранного сервитута, затеянного твоей матерью? Земля останется в твоей собственности. Ты по-прежнему сможешь возить туда на охоту приятелей. В шумную беседу вступил новый голос: – Папа, я ничего не понимаю. Что вообще такое природоохранный сервитут? Это был голос моей младшей внучки, восемнадцатилетней Саванны. Прошлой зимой Каролина только и твердила что о ее дебюте на балу Святой Сесилии. Я предложила для первого появления Саванны в свете бальный зал, что располагался на втором этаже. Артур откинулся на спинку кресла и положил руки на подлокотники. – Если в двух словах, – ответил он дочери с ноткой раздражения в тоне, – природоохранный сервитут – это соглашение между землевладельцем и природоохранной организацией, которое связывает собственнику руки. Владелец больше не сможет продать участок. Я усмехнулась. Не слишком точное определение. Продажа земли возможна. Но в соглашении имеются пункты, согласно которым охранные меры будут действовать и при новом хозяине. – Никогда? – пронзительным недовольным голоском уточнила Саванна. Артур небрежно кивнул: – До скончания веков. – Не очень-то справедливо. И не слишком похоже на бабушку Элизу. Она деловая женщина. Не в ее духе просто взять и отказаться от своего имущества, – заметила Саванна. – Она не отказывается насовсем, – возразила Каролина. – Существуют налоговые льготы. Знаешь, Артур, пожалуй, тебе стоит пересмотреть свое мнение. Прими во внимание один только налог на наследство. – Земля – это прежде всего ценный актив, – отрезал Артур. – Вообще-то, дети, проблема элементарная, поэтому слушайте внимательно. Вы спрашивали, отчего я расстроен. Я вам отвечу. Моя дражайшая матушка вступила в объединение землевладельцев – нечто вроде рабочей группы по созданию природного заказника. Они привлекли к участию «Дакс анлимитед» и «Нэйчер консерванси» [3] . На мой взгляд, попахивает государственным переворотом, – иронически усмехнулся он. – Началось с того, что Тед Тернер [4] оформил природоохранный сервитут на собственный остров Сент-Филлипс. А недавно проделал то же самое с плантацией Хоуп, находящейся не где-нибудь, а в бассейне АКЭ. Дальше подобная участь постигла плантации Сэмпсон-Бэй и Ботани-Бэй. Губернатор рассыпается в похвалах, называя эти действия примером сотрудничества государственных и частных организаций. Налицо проклятый эффект домино! Каролина задумчиво постучала пальцем по подбородку. – Бассейн АКЭ? Никогда о таком не слышала. Где он? – Это аббревиатура, – ворчливо объяснил Артур. – Бассейн рек Ашепу, Комби и Эдисто. – Ага, там, где находится Мэйфилд, – сообразила Каролина. Артур испустил долгий раздраженный вздох. – Да. Именно так. – Он покачал головой. – Мама не разлей вода с этой Бруси Александер из «Нэйчер консерванси», а ты ведь знаешь мою мать. Она вечно на передовой – спасает землю. Уже устроила заповедник на четырех тысячах акров имения. Осталась последняя тысяча. Тот участок, где стоит усадебный дом. – Артур сделал паузу, чтобы цифры дошли до сознания собеседниц. – Необходимо ее остановить. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как материнское сердце надрывается при мысли о том, что сын, мой единственный ребенок, мне совсем чужой. Хуже того, он препятствует моим усилиям по защите Мэйфилда. Я и раньше понимала, что Артур не разделяет мои мечты и стремления, закрывала глаза на его ненасытную алчность и с родительской покорностью принимала особенности и недостатки сына. Но мне надоело слушать его сетования. Приосанившись и вздернув подбородок, я вошла в столовую. Звон серебряных вилок тотчас стих, и все взгляды с удивлением обратились на меня. Артур опомнился первым. – Мама? Наконец-то! Вот и наша именинница. Садись, – предложил он, вставая. – Надеюсь, ты не возражаешь, что мы приступили к завтраку без тебя? – Здравствуй, бабушка Элиза, – хором произнесли обе юные внучки. Проходя мимо невестки, я встретилась с ней взглядом, и она женским чутьем тотчас поняла, что я всё слышала. Каролина опустила глаза, я же направилась к дальнему концу стола. Артур последовал за мной и галантно отодвинул для меня стул. Когда я села, появилась моя горничная Камила с кофейником в руке и налила мне свежезаваренный кофе, после чего обошла весь длинный стол, вновь наполнив чашки всех присутствующих. – Желаете позавтракать? – спросила она у меня. – Спасибо, Камила, не откажусь от тостов. – Я взяла со стола салфетку. – На большее меня не хватит. Положив салфетку на колени, я глубоко вздохнула, стараясь не выдать огорчения. Потом окинула взглядом двух внучек – единственных дочерей моего единственного сына. Это были довольно интересные девушки, как выразилась бы моя мать. Овал лица и невысокий лоб обе унаследовали от Чалмерсов. Однако двадцатипятилетняя Эшли с ее классическими чертами южной красавицы – пышными светлыми волосами, большими, слегка навыкате голубыми глазами, пухлыми губами – больше походила на Каролину. Но в восемнадцатилетней Саванне я отчетливо различала черты своего первого мужа. Миниатюрная и тонкокостная, она была вылитый дедушка. Ей достались и его рыжие волосы. Увидев, что Саванна носит такие же круглые очки, какие были у Триппа, я еле сдержала улыбку. И спросила себя, есть ли в этой девушке хотя бы частичка его мягкосердечия. – Должна кое в чем признаться, – великодушно улыбнулась я. – С каждым годом я чувствую себя все счастливее, встречаясь с вами. Спасибо, что приехали. – Ну конечно, мама. Где же еще нам быть в этот день? Я снова взглянула на внучек и ощутила прилив любви… и сожаления. – Мне следует приложить все усилия, чтобы выкроить для вас как можно больше времени, мои дорогие девочки. Уверена, моя мать души бы в вас не чаяла. – Жаль, что я не была с ней знакома. Мне нравится ее портрет, – заметила Саванна. – Настоящая красавица. Вот бы мне такие же темные волосы, как у нее. – И такую же талию, – подхватила Эшли. – Когда Слоан Биссетт дебютировала, она считалась первой красавицей сезона, – подтвердила я. – В ее честь слагали стихи, и она часто напоминала мне об этом. Когда мама возвращалась из Мэйфилда в Чарлстон, в этом доме всегда толпились художники, музыканты, писатели, а главным образом поэты. – Я посмотрела на ее портрет, висевший над Артуром. Мама была изображена в полный рост, в белом туалете, с жемчугом и розами в темных волосах. В руке она держала гусиное перо. – Наиглавнейшей маминой страстью была поэзия. – А твоей, бабушка Элиза? – Саванна приподняла уголки губ в легкой полуулыбке. – Твоя страсть – бизнес? Я тоже с улыбкой повернулась к ней. – Бизнес? – Я на мгновение задумалась, после чего помотала головой. – Нет. Это то, в чем я преуспела, но не страсть. Быть может, лошади… Погоди, не то. Мэйфилд! Он и есть моя подлинная страсть. Земля, реки, животные… Всё вместе. Так было испокон веков. Там я счастливее всего. В Мэйфилде я на своем месте. В отличие от своей матери, я никогда не славилась красотой. И не любила вечеринки. – Ты и сейчас их не любишь, – заметил Артур. – Верно. Потому и предпочитаю Мэйфилд. Этот особняк, в котором мы находимся сейчас, необычайно красив, даже великолепен, но Мэйфилд – мой родной дом, хранитель богатой истории нашей семьи. – Тогда зачем ты оформила сервитут на поместье? – спросила Саванна. Ее вопрос мгновенно развеял сладостные ностальгические грезы. – Ой, да замолкни ты, – рявкнула Эшли. – Ради бога, давайте не будем портить завтрак, – проворчал Артур. – У вашей бабушки день рождения. Я внимательно изучила лицо младшей внучки. Саванна смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и никакой злобы в них я не заметила. – Решение имеет прямое отношение к моему дню рождения, – пояснила я, переводя взгляд на сына. – Ведь Мэйфилд олицетворяет то, за что я боролась всю свою жизнь. – Я положила руки на стол, одну на другую, и повернулась к Саванне: – Похоже, ты наслушалась отца. Она закусила губу. – Суть природоохранного сервитута часто недопонимают, – продолжила я. – Пока Мэйфилд мой, я в состоянии контролировать все, что с ним происходит. С помощью сервитута я смогу защищать территорию от застройки даже после своей смерти. Все очень просто. Я знаю, что твой отец считает, будто сервитут свяжет ему руки. Отнимет у него возможность продать землю или пустить ее под застройку. «И ради чего же?» – вопрошает Артур. – Я покосилась на сына и увидела, что тот удивленно выпучил глаза. Он наконец сообразил, что я подслушала их недавний разговор. – Ради того, чтобы сохранить Мэйфилд для вас, ваших детей и их потомков! Воцарилось длительное молчание. Затем я снова обратилась к Саванне: – Почему бы тебе не поехать со мной в Мэйфилд? Хочу помочь тебе понять, зачем надо защитить эту землю. Светлые ресницы Саванны затрепетали. – Надолго? – Как пожелаешь. Сверкнув глазами, она заявила: – Ну конечно. Полагаю, я смогу поехать. То есть у меня не такие уж большие планы на лето. – А как насчет стажировки в журнале? – заметил Артур. – Твоя мама пустила в ход все свои связи, чтобы устроить тебя в «Чарлстон мэгэзин». – Меня пока что туда не пригласили, – нахмурилась Саванна. – Кроме того, это мамино желание, а не мое. Я предпочла бы поехать с бабушкой Элизой, да к тому же сто лет не была в Мэйфилде. – Тебе лучше остаться в Чарлстоне, – решительно отрезал Артур. Саванна уставилась в свою тарелку. Глаза ее сузились. – Это важно для меня, Артур, – сказала я, раздосадованная вмешательством сына. – Собственно, почему бы тебе тоже не поехать? Со всей семьей. Не припомню, когда мы в последний раз собирались в Мэйфилде. – Эти слова прозвучали почти как жалобная мольба одинокой старухи. – Я очень сожалею, что мы так редко бывали там все вместе… Тем более что в эту пору в поместье настоящий рай, – добавила я. – Увы, сейчас неподходящее время, мама, – проговорил Артур, разглаживая свою салфетку. – Собрание акционеров и все прочее. Возможно, осенью. – Прости, бабушка, но я сейчас не могу, – выпалила Эшли. – Связана по рукам и ногам. Близнецы – сущее наказание, в довершение всего семья Роджера ждет нас в Хайлендсе. – Может, приедете на выходные? – Мы постараемся… – нехотя протянула Эшли. – Папочка, пожалуйста, мне так хочется поехать, – предприняла еще одну попытку Саванна, украдкой бросив на меня исполненный сочувствия взгляд. – Поговорим об этом позже, – изрек Артур. По его тону было ясно, что девочке не разрешат поехать. Я закрыла глаза, глубоко разочарованная. Неужели сын никогда не испытывал тяги к Мэйфилду? Не слышал рассветный зов кроншнепа, не видел, как пробивается сквозь искривленные ветви вечнозеленого дуба солнечный свет, не вдыхал аромат солончаковых грязей после дождя? Почему человек осознает важность наследия, которое оставит после себя, именно в конце жизни, когда ускользающее время так драгоценно? Разве можно сберечь богатство, если не оставить хранителя, который позаботится о нем? Тут мое внимание привлекло деликатное покашливание, раздавшееся над плечом. Я открыла глаза и увидела Хану. – Простите, мэм, но уже почти девять. У вас назначена встреча. – Да, спасибо. – Я повернулась к родным и через силу улыбнулась: – Было приятно пообщаться со всеми вами сегодня утром. Благодарю, что явились сюда так рано, чтобы отпраздновать со мной мой день рождения. Спокойно заканчивайте завтрак. Увидимся позже. – С кем у тебя встреча? – настороженно осведомился Артур, поднимая голову. Я медленно встала и ответила: – С Бобби Ли Перлманом. Артур издал тихий сдавленный звук, точно в печенье, которое он ел, попался волос. – Мне тоже надо присутствовать? Я внимательно посмотрела на сына. Он выглядел старше своих шестидесяти двух лет. Обвисшие щеки, облысевшая макушка и тусклая кожа свидетельствовали о малоподвижном образе жизни. Когда-то мы с Артуром вдвоем пережили несколько тяжелых лет. Однако он тоже внес свой вклад в баснословное преуспевание, которое пришло позднее с «Делэнси груп». Выбирая между богатством и бедностью, я предпочла быть богатой. Но из бедности тоже сумела извлечь важные уроки. С трудом доставшиеся кирпичики, из которых складывается характер. – Нет, – с небрежной улыбкой ответила я сыну. – Ты часто говоришь, что у тебя хлопот полон рот, так позаботься о своей семье. Увидимся позже на собрании акционеров. * * * Примерно пятьдесят лет назад я явилась в чарлстонскую контору к одному молодому человеку, которого знала с детства. Он был начинающим адвокатом, и мне требовался его совет. Бобби уже завоевывал репутацию отличного юриста в сфере недвижимости. После продолжительной беседы он робко признался, что влюблен в меня с того самого момента, как мы впервые встретились на моем дебютном балу в здании Ирландского собрания. Я была польщена и тронута неожиданной откровенностью молодого человека и в другое время, возможно, ответила бы тем же. Но в тот момент все мои помыслы были устремлены к иной цели. Зато у нас с Бобби Ли сложились многолетние доверительные отношения на грани между беззаветной преданностью и нежной дружбой. На протяжении всей жизни он защищал меня при помощи своих обширных юридических познаний. Формально Бобби давно вышел на пенсию и передал руководство фирмой своему сыну, однако и по сей день в виде исключения продолжал вести мои дела. Бобби Ли, устроившийся за столом в утренней гостиной, терпеливо дождался, пока я сяду в кресло напротив, и, откашлявшись, произнес: – С днем рождения! У меня вырвался легкий смешок. – Оставь! Мы все прекрасно знаем, что под видом празднования моего дня рождения сюда слетелась стая стервятников. Адвокат ухмыльнулся и протянул мне темно-синюю папку с тисненным золотом логотипом «Делэнси груп». – А это, дружок, мой тебе подарок. Я взяла папку, открыла и мельком проглядела ее пухлое содержимое – пятьдесят с лишним страниц. – Лучше сразу влепи в меня пулю. – Боюсь, эта папка произведет такой же эффект. – Рассказывай. – Здесь итоги нескольких месяцев негласного расследования. Похоже, твой сын пытался заручиться поддержкой правления, а также акционеров. – Бобби сделал паузу. – Чтобы отстранить тебя от должности президента компании. У меня перехватило дыхание. Бобби оказался прав: новость была подобна пуле. И все же не скажу, что она поразила меня. – Дай угадаю. Происки Артура начались после того, как я вопреки ему оформила сервитут на Мэйфилд. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Да. Я устало покачала головой. Артуру всегда было мало и денег, и любви. – Вероятно, свой ход он сделает на сегодняшнем заседании, – мрачно добавил Бобби Ли. – Обвинит меня в профессиональной непригодности? – Возможно, не в открытую, а косвенно. Артур собирается ввести принудительное отстранение от должности по достижении шестидесяти пяти лет. В других компаниях уже имеются серьезные прецеденты. Я задумалась над последствиями. – Но самому Артуру уже шестьдесят два. – Он не планирует долго оставаться президентом. – Бобби Ли снова сделал паузу, взвешивая следующие слова. – Артур намерен продать контрольный пакет акций. Я ошеломленно откинулась на спинку кресла. – Артур хочет продать «Делэнси груп»?! Адвокат кивнул. Я глубоко вздохнула, пытаясь составить из разрозненных деталей целостную картину. Артур – копия моего брата Лезэна. Лишь бы продать тому, кто больше заплатит, а верность и преданность побоку. Главная причина моих проблем всегда коренилась в деньгах. Обилие земельных угодий и нехватка наличных подталкивали к трудным решениям. Однако я пахала как вол, пока мы не разбогатели так, как я и мечтать не смела. – Словом, Артур не намерен передавать компанию дочерям. – Я горько усмехнулась. – В нашей семье всегда строго соблюдалось наследование по старшинству. Бобби Ли едва заметно пожал плечами. – Я постарела и очень устала, вкалывая всю жизнь, Бобби. Мое сердце разбито. Не знаю, хватит ли у меня сил продолжать эту войну. – Тебе предстоит сражение на два фронта. Во-первых, за «Делэнси груп». Во-вторых, за природоохранный сервитут для Мэйфилда. – Фронт лишь один: Мэйфилд. – Значит, мы обязаны его защитить. – Я полагала, что сервитут – свершившийся факт. – Не вполне. Ты определила условия относительно четырех тысяч акров. Со дня на день я ожидаю одобрения от «Нэйчер консерванси». Это простая формальность. После подписания документов останется последний шаг: регистрация в окружном суде. – Но бумаги еще не подписаны, – уточнила я, сознавая, чем это грозит. – Вот именно. – Бобби Ли сцепил лежащие на столе руки в замок. – Элиза, я не слишком беспокоюсь о землях, на которые ты уже оформила сервитут. – Он помолчал. – Но Артур нацелился на оставшуюся тысячу акров. На твою усадьбу. – Этот участок не подконтролен «Делэнси груп». Он принадлежит лично мне, и только мне. Бобби Ли ответил не сразу. – И твое бездействие сделало его уязвимым. – Согласно моему распоряжению, территория перейдет в ведение Мэйфилдского фонда дикой природы. – Фонд существует только на бумаге. – Знаю, – мягко сказала я и подняла взгляд. – Я желаю, чтобы попечительский совет возглавил член семьи Риверс. И если мои родные хотят избежать уплаты непомерного налога на наследство, после моей смерти, – я ухмыльнулась, – пусть земля достанется фонду. – Пока рано решать, – с усмешкой отозвался Бобби Ли. – Достаточно подписи. – Разве? Бобби Ли, я могу потерять корпорацию и все свое состояние. Но лишиться Мэйфилда для меня немыслимо. Невозможно. Мэйфилд – это не бизнес, это личное. Не я владею землей, земля владеет мной. Я всего лишь временный ее хранитель и страж. – Я потерла лоб. – У меня сердце разрывается при мысли, что в моей семье нет никого, кто мог бы принять на себя обязанности, неукоснительно исполнявшиеся на протяжении многих поколений. – Если так, – произнес Бобби Ли, возвращая беседу в практическое русло, – то время у тебя на исходе. Пора сделать свой ход. Или проиграешь Мэйфилд Артуру. Я отняла руку ото лба и, выпрямившись, в упор посмотрела на Бобби Ли. – Подготовь бумаги. – Они у меня дома, в Грин-Понде. – Отлично. Сегодня я уезжаю в Мэйфилд. Надо оформить их как можно скорее. – А что с голосованием? – Скоро узнаем. Глава 2 Вилохвостый коршун (Elanoides forficatus) – удивительная хищная птица с узкими заостренными крыльями и длинным раздвоенным, наподобие ласточкиного, хвостом. Ярко-белые голова и брюшко резко контрастируют с блестящими черными крыльями, спиной и хвостом. Вилохвостого коршуна отличает легкая, парящая манера полета с внезапными пикированиями, и наблюдать за ним подлинное удовольствие. В Южной Каролине вид считается вымирающим. 1988 У дверей бального зала я помедлила, чтобы привести в порядок мысли. Час, на который было назначено собрание акционеров, уже пробил. Я опустила глаза и посмотрела на трость, которую держала в руке, – одну из самых ценных моих вещей, с фигурным набалдашником в виде вилохвостого коршуна, любовно вырезанным когда-то отцом моей любимой подруги детства Кави. Сколько я себя помнила, Уилтон всегда был хранителем и управляющим Мэйфилда, верой и правдой служа нам с отцом. Но мне вовсе не хотелось предстать на этом собрании, имевшем столь важное значение, в образе немощной дряхлой старухи. Я сунула трость под мышку, расправила плечи и кивнула служителю. Тяжелые деревянные двери распахнулись. В элегантном помещении уже ожидало двадцать с лишним членов семейств Делэнси и Чалмерс. Но в ушах у меня настойчиво звучал шепот далекого прошлого. Со светло-бежевых стен на собравшихся взирали портреты предков. Под гигантскими люстрами шелестели голоса Дюбоза Хейворда, Жозефины Пинкни, Алисы Равенель Юже-Смит, Джорджа Гершвина и других людей, веселившихся некогда в этом зале. – С днем рождения! – Отлично выглядите! – Сегодня мой любимый день в году! – Мы счастливы навестить вас в этом чудесном доме! Меня засы́пали поздравлениями. Я заметила в дальнем конце зала Артура и его семью. Сын переходил от группы к группе, пожимая руки, задерживаясь, чтобы посмеяться шутке, похлопывая друзей по спинам и приглашая гостей занимать свои места. Наконец он подошел ко мне и поцеловал в щеку. – Мама, а вот и ты! Готова открыть собрание? – Артур предложил мне руку и торжественно проводил к креслу рядом с трибуной. Помог сесть, наклонился и снова поцеловал в щеку. «И ты, Брут?» – мелькнуло у меня. Артур встал перед трибуной, и болтовня стихла. Поприветствовав прибывших в Чарлстон родственников, он начал с обязательной в подобных случаях шутки. За сим последовало изъявление благодарности совету директоров, а под конец вступительной части секретарь зачитал протокол прошлогоднего собрания. После этого должна была выступать я, как глава компании, с докладом о состоянии дел корпорации. Я уже хотела встать, но слово опять взял Артур: – Прежде чем мы углубимся в нюансы бизнеса, мне бы хотелось отнять у вас еще немного времени и в этот особенный день пропеть дифирамб моей матери. Я бросила взгляд на Бобби Ли, находящегося в другом конце зала. Он нахмурился и покачал головой. – Элиза Риверс появилась на свет в самом начале нынешнего столетия в Мэйфилде – поместье с необычайной историей, имеющем особое значение для всех присутствующих в этом зале. Родившись в век проселочных дорог и конных повозок, Элиза застала эпоху скоростных авто и космических путешествий. Она пережила две мировые войны и Великую депрессию с ее ужасающей нищетой, после чего, подобно фениксу, возродилась из пепла и обрела баснословное богатство. Тридцать с лишним лет назад, после кончины моего дорогого отца Джеймса Ливингстона Делэнси, мама встала у руля и превратила ряд открытых папой предприятий в концерн корпораций и дочерних подразделений, который ныне именуется «Делэнси груп». – Артур повернулся ко мне и прочувствованно произнес: – Спасибо, мама. Отличная работа. В зале раздались одобрительный шепот и нестройные аплодисменты. «Дорогого отца? – недоверчиво подумала я. – Вообще-то отчима…» Джеймсу не было ни малейшего дела до маленького Артура. Он едва помнил о существовании пасынка. Мой второй муж хотел иметь собственного сына, плоть от плоти своей. Сына, которого я так ему и не подарила. Артур прокашлялся. – Сегодня мы празднуем восемьдесят восьмой день рождения Элизы Риверс Чалмерс Делэнси… – Сын сделал многозначительную паузу, после чего торжественно, словно возвещая о величайшем достижении, повторил: – Восемьдесят восемь лет! Разве это не триумфальный успех? – Он присоединился к общим аплодисментам и улыбнулся мне. «Я вижу твой умысел, – мелькнуло у меня. – Вдалбливаешь в головы эти цифры – мой возраст». Когда аудитория утихомирилась, Артур продолжал: – На нынешнем перепутье я, как сын именинницы, обязан высказать свою точку зрения… По моему мнению, мама заслужила право наконец-то сбросить с себя эту лямку. И наслаждаться безмятежной жизнью на покое. – Он умолк и начал аплодировать. Родственники, ответив жиденькими хлопками, обратили вопросительные взгляды на меня. Я сидела прямая как шест, с каменным лицом. Вцепившись в края трибуны, Артур отважно объявил: – Вследствие этого я предлагаю сегодня проголосовать за введение обязательного возрастного ценза, шестьдесят пять лет, для главы компании, с незамедлительным вступлением решения в силу. Воцарилось ошеломленное молчание, затем раздались глухой ропот и отдельные возгласы, велящие Артуру сесть. Я, не сдвинувшись с места, окидывала толпу орлиным взором и подмечала про себя, кто что говорит и делает. – Наша «Делэнси груп» находится на перепутье, – снова повторил Артур, водворяя порядок в собрании. – Уверен, большинству из вас известно, что недавно миссис Делэнси поместила бо́льшую часть обширных мэйфилдских угодий в природоохранный сервитут, заключив соглашение с «Нэйчер консерванси». Таким образом эти земли были фактически выведены из активов «Делэнси груп». Навсегда, – подчеркнул он. – Для всех вас это означает, что вы не получите прибыли от продажи земли. Присутствующие, затаив дыхание, подались вперед. – Осталась последняя тысяча акров, в отношении которой сервитут еще не установлен. Стоимость участка на нынешнем рынке исчисляется миллионами. – Артур ненадолго умолк и обвел взглядом членов совета. – Будет ли и эта земля обременена сервитутом, а следовательно, выведена из числа активов «Делэнси груп»? Прости, мама, но я утверждаю, что делать этого не следует! Артур снова умолк, чтобы его слова хорошенько дошли до присутствующих. Я пришла в ярость. Упомянутая тысяча акров не являлась собственностью «Делэнси груп». Артур это знал и откровенно лгал. Я ощутила перемену в общем настроении. Почуяв запах крови, стервятники закружились над добычей. Но тут из глубины зала донесся чей-то голос. Я подняла глаза и увидела высокую стройную женщину в скромной черной юбке и белой блузке, с нитью мелкого жемчуга на шее. – Вы говорите о природоохранном сервитуте как о решении неразумном, – начала незнакомка отчетливо и звонко, привлекая внимание всего зала. – Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я директор пенсильванского отделения «Нэйчер консерванси» и хорошо подкована по части сервитутов. В действительности миссис Делэнси воспользовалась мощным инструментом, чтобы защитить земельную собственность от нежелательной застройки и вредоносного землепользования. Что до стоимости участка, его нельзя измерить в долларах. Мэйфилд обладает значительной исторической и экологической ценностью. Миссис Делэнси это понимает. – Молодая женщина посмотрела на Артура. – В отличие от некоторых. Я улыбнулась, прикрыв рот ладонью. Самообладание этой особы перед лицом столь очевидного противника заинтриговало меня. «Кто она?» – гадала я. В последние годы я часто имела дело с «Нэйчер консерванси», но ведь у нас тут закрытое собрание акционеров. Как она сюда попала? Незнакомка же твердым голосом продолжала: – Для тех из вас, кто еще не ознакомился с документом, устанавливающим сервитут на Мэйфилд, могу добавить, что оставшаяся тысяча акров не принадлежит «Делэнси груп». Это частная собственность миссис Делэнси. Которая отчетливо заявила о своем намерении оформить природоохранный сервитут на всю землю, включая последнюю тысячу акров. Обсуждению и оспариванию это не подлежит. – Она окинула присутствующих взглядом. – Мы все окажемся в выигрыше. Почему? – Одним движением руки женщина обвела всех, кто находился в зале. – Потому что мы, члены одной семьи, сможем отдыхать на этой земле: гулять, кататься на лодках, охотиться или просто наслаждаться угодьями, которые веками принадлежали нашей семье. Таким образом, наше великое наследие останется в совместном владении. Это лучше, чем частная собственность узкого привилегированного круга. Присутствующие зашептались, на сей раз одобрительно. Многие, склонив головы, призадумались. Я почувствовала, как в груди шевельнулась надежда, и опять посмотрела на Бобби Ли. Тот в ответ недоуменно пожал плечами. Артур же не смог сдержать досады. – «Нашей семье»? – крикнул он с трибуны. – Я никогда вас раньше не видел. Кто вы? Все обернулись на незнакомку. Та горделиво вздернула подбородок. – Я Нора Дэвис, дочь Десмонда Дэвиса, внучка Кави Уилтон Дэвис и Хейворда Риверса, внучатая племянница Элизы Риверс Чалмерс Делэнси. И в придачу, – она улыбнулась, – акционер компании. Поднялось всеобщее волнение. Бальный зал наполнился изумленно-недоверчивыми возгласами. Я откинулась на спинку кресла, сердце билось учащенно. До меня со всех сторон доносилось: «Без скандала не обошлось!» Значит, эта молодая особа – внучка Кави. Моя внучатая племянница. Дочь сына моего брата! Артур ошеломленно молчал. Он утратил власть над собранием. Настало мое время действовать. Я встала и невозмутимо направилась к трибуне. Когда я туда добралась, взбудораженные родственники уже приутихли, гадая, чем я отвечу на предложение сына и странное заявление незнакомой особы. Артур заколебался, потом кашлянул и уступил мне место. Привычная к роли лидера, я не спеша разгладила свои бумаги, выдерживая многозначительную паузу. Затем подняла глаза и улыбнулась. – Что ж, скучать на этом собрании явно не придется. – Я выждала, пока стихнут смешки. – Во-первых, еще раз благодарю всех за теплые поздравления. Я искренне признательна вам. Как признательна и Артуру за его пространное, хоть и совершенно излишнее повествование о моей жизни. Впрочем, кое-что он напутал. – Я надела очки для чтения и взглянула в бумаги, переданные мне Ханой. – Вы все должны будете получить по экземпляру отчета… – Я подняла глаза и, увидев, что моя ассистентка раздает распечатки, опять улыбнулась. – А вот и они. Хотя, как вы заметите, год выдался трудный, я рада сообщить, что «Делэнси груп» вновь закрыла его с прибылью. – Я сняла очки и кивком поблагодарила аудиторию за аплодисменты. – Я ценю заботы сына о моем здоровье и благополучии, но уверяю вас: я пребываю в добром здравии, сохраняю ясный ум и позитивный настрой. – Я обернулась и взглянула на Артура, который выпрямился в кресле и залился злым румянцем. – Что касается моей биографии… – Отложив бумаги, я продолжала: – Я управляю Мэйфилдом более пятидесяти лет – дольше, чем любой другой член семьи Риверс за все ее долгое существование. Вместе со своим мужем Джеймсом я увеличила площадь угодий до шести тысяч четырехсот акров. Отдавая дань признательности нашей истории, я обеспечила баснословные урожаи риса и создала обширное и устойчивое овощеводческое хозяйство. Я продолжила дело своего отца по разведению так называемых болотных лошадей, или марш-тэки, увеличив поголовье этой редкой южнокаролинской породы. Я умело распоряжалась как сельскохозяйственными, так и охотничьими угодьями. Мне принадлежат два крупных особняка с многочисленной прислугой. Помимо всего этого, – я обвела собрание суровым взглядом, – вот уже тридцать два года, минувших со дня смерти Джеймса, я занимаю должность президента «Делэнси груп» и способствовала значительному расширению ее деятельности и существенному росту. В настоящий момент на меня работают две тысячи семь человек. – Я дождалась, пока стихнут аплодисменты. – Вы не должны удивляться тому, что я уже задумывалась о будущем и размышляла о выходе в отставку. О выходе в отставку из собственной компании, пятьдесят девять процентов акций которой принадлежит мне. – Последовала выразительная пауза. – Сегодня мы не будем тратить время на голосование по вопросу возрастного ценза для руководителей. Вместо этого объявляю, что я, Элиза Риверс Чалмерс Делэнси, будучи здорова физически и духовно, в конце года уйду на покой. Чтобы обезопасить компанию, я инициировала пересмотр акционерного соглашения. Теперь оно предоставляет абсолютно всем акционерам корпорации право участия в выборах совета директоров, который, в свою очередь, изберет из числа своих членов председателя совета на срок не более трех лет. – Я посмотрела на сына и нанесла завершающий удар: – Отныне должность президента «Делэнси груп» по наследству передаваться не будет. – В зале поднялся изумленный ропот. – Прошу Бобби Ли подняться на трибуну и разъяснить подробности. Благодарю за внимание. Это всё. Не добавив больше ни слова, я с достоинством сошла с трибуны и направилась по центральному проходу между рядами. Приблизившись к последнему ряду, я замедлила шаг и отыскала среди удивленно разинувших рты родственников свою внучатую племянницу. Нора встала и в упор посмотрела на меня. Вблизи стало видно, что ее большие глаза имеют необычный ореховый оттенок, а край радужной оболочки обведен темно-коричневой каймой, совсем как у Кави. Сердце мое затрепетало, и я прижала руку к груди, чувствуя, как перехватило дыхание. После чего украдкой поманила Нору за собой. Молодая женщина кивнула, наклонилась за своей сумочкой и вышла из зала вслед за мной. За массивными деревянными дверями меня уже ждала Хана, нервно расхаживая туда-сюда. – Вы в порядке, мисс Элиза? Я не останавливаясь направилась к лифту. – В полном. Двери лифта открылись, и мы втроем вошли в кабину. Как только двери снова закрылись, Хана напомнила: – Врачи велели вам не волноваться. – Что они понимают, эти коновалы? Я битых три месяца против своего желания торчала в городе, подверглась всем мыслимым исследованиям – и лишь для того, чтобы мне велели не волноваться! – У вас был сердечный приступ, – тихо проговорила Хана, придвинувшись ко мне вплотную. – Не говори ерунды, – сердито прошептала я, покосившись на Нору, – никакого приступа не было. Если Артур что-то прознает… – Я отмахнулась. – Врачи сказали, это только предупреждение. Небольшое недомогание. Ничего такого, что нельзя скорректировать с помощью диеты и спокойной жизни. Вот я и собираюсь уйти на покой. – Вы уже много лет обещаете, – невозмутимо заявила Хана, в упор глядя на меня, – но так и не решились. Справедливость ее утверждения заставила меня усмехнуться. Целыми десятилетиями я неустанно трудилась, чтобы превратить сонную мужнину фирмочку в нынешнюю крупную корпорацию. Не тот у меня характер, чтобы сидеть сложа руки и лодырничать, когда дел непочатый край. Сказать по правде, жизнь никогда не баловала меня роскошью отдыха. – На сей раз непременно уйду, – заверила я Хану. – Это я уже слышала. – Зачем же, по-твоему, на протяжении нескольких последних недель я встречалась со своими адвокатами? Бобби Ли рисует картины жизни на пенсии. Ни ежедневников, ни авралов. Можно сколько душе угодно бродить по мэйфилдским полям. – На секунду эта перспектива привела меня в радостное возбуждение. – Вероятно, ты была права, Хана. Всякий новый день – подарок. И я намерена проживать каждый из них сполна. Осознанно. – На губах у меня заиграла улыбка. – Но не теперь. Уж точно не сегодня. Сейчас надо спешить, пока меня не настигли орды доброхотов. Двери лифта открылись на первом этаже, и я с удовлетворением увидела, что у входа меня уже ждет машина. Направившись к ней, я на ходу скороговоркой сообщила ассистентке: – Спасаюсь бегством. Еду домой, в Мэйфилд. Хана была поражена. – Но вы должны были уехать после ланча! Все будут разочарованы вашим отсутствием. – Переживут. Зато у них будет тема для разговоров. Главное, я пока не должна встречаться с Артуром. Он, вне всякого сомнения, разбушуется. А мне нужно кое-что сделать, прежде чем снова с ним разговаривать. – Я обратилась к Норе: – Милая, ты когда-нибудь бывала в Мэйфилде? – Нет. Но много слышала о нем. – Не желаешь поехать со мной? – Я? В Мэйфилд? – Да, дорогая. Нора на минуту задумалась. – Мне хочется увидеть Мэйфилд, – осторожно начала она, – но, признаюсь, у меня имеются кое-какие опасения… – Какие именно? – Бабушка родилась и выросла в Мэйфилде, но уехала оттуда с разбитым сердцем и никогда не стремилась вернуться. Прадедушка Уилтон почти всю жизнь служил управляющим этой плантацией. Но нельзя забывать, что он принадлежал к числу первых свободных людей в нашем роду. Мои африканские предки были в Мэйфилде рабами. Поэтому, хотя мне необходимо побывать там, чтобы поближе познакомиться с историей своей семьи, – Нора перевела дыхание, – впечатления могут быть тяжелыми. – Она вздернула подбородок и в упор посмотрела на меня. – Однако я приехала в Чарлстон именно с этой целью. Чтобы встретиться с вами и узнать о прошлом своих родных. А потому – да, я хочу поехать с вами в Мэйфилд. Не в первый раз у меня возникли угрызения совести из-за той роли, которую я и мои близкие сыграли в семейной истории Уилтонов. – Очень рада, голубушка. – Бабушка Элиза! – донеслось из дома. Оглянувшись, я увидела Саванну с развевающимися рыжими волосами, которая спешила к нам, сжимая в руках сумочку. Ее голубые глаза ярко сверкали. – Я еду с тобой. – Что? – изумилась я. – Я отправляюсь в Мэйфилд. Ты ведь сейчас туда, верно? – Внучка лукаво улыбнулась. – Совершаешь побег. Я усмехнулась. Сообразительная девчонка. – А если и так? – Я хочу с тобой. Ты ведь сама предлагала. А на папин запрет мне плевать. Так что, можно? У меня в голове роились тысячи вопросов, но времени почти не оставалось. Необходимо было скрыться прежде, чем кто-нибудь выйдет из дома и засечет нас. – Ладно уж. Прыгай в машину. Скорее! – Вслед за своими спутницами я забралась в седан, пристегнулась и глубоко вздохнула, когда большое авто вырулило с подъездной аллеи на Ист-Бэй-стрит. Итак, мы сбежали! Артур взбесится. Я снова усмехнулась. Неплохой бонус к моему возвращению в Мэйфилд. Я обернулась и посмотрела на заднее сиденье, где расположились две молодые женщины. Моя внучка и внучатая племянница. Два отпрыска семейства Риверс. – Мои дорогие девочки! У меня столько историй, которыми мне надо с вами поделиться, – целая жизнь! Глава 3 Бассейн АКЭ представляет собой водосбор рек Ашепу, Комби и Эдисто. Этот обширный, экологически ценный район расположен на территории четырех округов на юго-востоке штата Южная Каролина. В его состав входят поросшие сосняком возвышенности, лиственные леса, пресноводные болота, бывшие заливные рисовые поля, соленые приморские марши и устьевые стоки, впадающие в залив Святой Елены. 1988 Я всегда считала, что характер и дух усадьбы можно уловить в тот самый миг, когда впервые ступаешь в ее пределы. Ворота, подъездная аллея, выбор деревьев, растений, цветов, сочетание света и теней – все это такие же неотъемлемые составляющие поместья, как и его архитектура. Большой черный автомобиль миновал неприметный въезд и медленно покатил по усыпанной гравием длинной дороге, что петляла под сенью царственных вековых дубов, опутанных длинными прядями седого испанского мха. – Вот он! – возбужденно воскликнула я, когда среди пятнистых теней замаячило белое здание. – Мэйфилд. Дом всё приближался, и наконец нашим взглядам открылся залитый солнцем портик. – Так я себе и представляла, – тихо сказала Нора. Саванна опустила стекло и, точно любопытный щенок, высунула наружу голову, разглядывая деревья. Мэйфилд с его величественной архитектурой был прекрасен. По сторонам от деревянного главного дома располагались два симметричных флигеля, подобные крыльям взлетающего лебедя. Знакомый вид заставил сердце затрепетать, и мне подумалось, что Мэйфилд – самая красивая плантация на реке Комби. – Посмотрите туда, – взволнованно попросила я, указывая на ажурную краснокирпичную ограду справа от дома. – Это сад камелий и роз. Его распланировал сам Умберто Инноченти [5] . – Я не стремилась похвастаться, просто констатировала факт. Затем, обращаясь скорее к самой себе, добавила: – Обязательно надо проверить, как там мои розы. Я обвела территорию усадьбы оценивающим взглядом, с жадностью подмечая детали. Трава выглядит густой и сочной, кусты аккуратно подстрижены, вечнозеленые дубы мульчированы. Камелии уже отцвели, зато розы великолепны. В мое отсутствие, мысленно отметила я, за поместьем хорошо приглядывали. Шофер обогнул фонтан и припарковал машину перед фасадом импозантного белого дома. Едва дождавшись полной остановки, я распахнула дверцу и вышла. Уперев руки в бока, набрала полные легкие деревенского воздуха. Казалось, что здесь он куда нежнее и благоуханнее. Выдохнув и снова ощутив под ногами твердую почву, я обернулась к своим спутницам, разглядывавшим дом. – Добро пожаловать в Мэйфилд, девочки. Первоначальное строение, как и многие другие, было сожжено Шерманом [6] . Мой отец восстановил усадьбу в девяносто пятом году, когда женился на моей матери. Ему нужен был дом, а у нее имелся семейный капитал для строительства. – Я сделала паузу и улыбнулась про себя. Мама при каждом удобном случае напоминала отцу об этом факте. – Папа построил главный дом, в котором я выросла. В детстве здание казалось мне огромным. Мама настояла, чтобы здесь была большая кухня, – добавила я, обуреваемая воспоминаниями. Перед мысленным взором возникла прежняя кухня: занимающая центральное место кирпичная печь с огромной дровяной плитой, продолговатые кухонные раковины, медные кастрюли и сковородки. На заднем дворе находился ле́дник для хранения скоропортящихся припасов. Клементина или мама частенько посылали меня за чем-нибудь туда или в кладовую. – Когда я вышла замуж за Джеймса, дом долгое время пребывал в запущенном состоянии. Денег на ремонт у нас не было, а работы тут накопилось ох как много. Но Джеймс обожал строить и поновлять. У него на всё имелось свое мнение. – Я опять улыбнулась, вспомнив, как мы спорили из-за каждой мелочи. – Мы пристроили по бокам от главного дома два флигеля. Красивые, правда? Как когда-то мама, я тоже обустроила кухню и ванные комнаты, установив современные электроприборы и проведя водопровод. Это произошло около тысяча девятьсот тридцатого года. – Погоди-ка, – вклинилась Саванна, изумленно распахивая глаза. – До тридцатого года у вас не было ни электричества, ни водопровода? Я кивнула. – На рубеже веков на нас обрушились ураганы и нашествие хлопкового долгоносика. Округ Бофорт пережил трудные времена. Хотя, если честно, мы, ребятишки, никогда не считали себя такими уж бедными. Жизнь была прекрасна. И мы понятия не имели, каково это – жить в доме, где есть водопровод и электричество. – Я усмехнулась и добавила: – Впрочем, могу сказать, что мы были немало взбудоражены, когда появился первый туалет с автоматическим сливом. Отправляясь в уличную уборную, я всегда боялась наткнуться на змею, поэтому мы не пожалели средств на внутридомовую канализацию. А по субботам устраивали банный день, и поверьте, мероприятие было грандиозное. Надо было кипятить воду на плите в большом котле, а затем вручную носить наверх. Разумеется, приходилось использовать одну и ту же воду по нескольку раз, и мы, дети, вечно спорили, кому мыться первым. Поскольку я была девочкой, победа часто оставалась за мной. У Саванны от изумления даже челюсть отвисла. Я только порадовалась: наконец-то девочка познакомится с подлинной семейной историей, а не с сухими фактами, зафиксированными в конторских книгах! Отчего у меня раньше никогда не находилось времени, чтобы поговорить с внучками о прошлом? Надо исправить это упущение. – Идемте в дом. – Взявшись за черные чугунные перила, я начала подниматься по каменным ступеням, ведущим к парадному входу, и, пока добралась до верха лестницы, уже отчаянно задыхалась. Дверь распахнулась. Навстречу нам выскочила темноглазая негритянка в пестром тюрбане. – Вы вернулись, мисс Элиза! Бедный дом так скучал без вас! – Марияма! В свои шестьдесят с лишним лет Марияма искрилась юношеской энергией. Эта женщина в накрахмаленной алой блузке и джинсовой юбке представала истинным воплощением красоты. Сияние ее широкой улыбки затмевало блеск темных глаз. Мы протянули друг другу руки и крепко сжали их. Марияма приходилась внучатой племянницей Клементине, нашей дорогой домоправительнице времен моего детства. Я знала Марияму еще ребенком, на моих глазах она выросла, стала пылкой молодой женщиной, потом матерью, а теперь уже нянчила внуков. Как и ее двоюродная бабушка, Марияма слыла отличной поварихой и владела популярным рестораном «Галла» [7] в Бофорте. На протяжении многих лет она занималась обслуживанием приемов и семейных празднеств в Мэйфилде и давно стала мне подругой. – Вот так сюрприз, Марияма! Очень рада видеть тебя здесь. Откуда ты узнала, что я возвращаюсь? – Мне позвонила Хана, вот я и примчалась, чтобы повидаться с вами. И захватила из ресторана еду. На обед будет гамбо [8] . – Передать не могу, как хорошо вернуться домой. Я по тебе скучала. По правде сказать, мне было бы не вынести еще одного дня в городе: нескончаемый поток встреч, совещаний, неотложных дел. Но наконец-то я в Мэйфилде! Марияма перевела взгляд на Саванну, и всплеск ликования повторился: – Добро пожаловать, дорогая девочка! Сколько же времени прошло с твоего прошлого приезда! Господи, только посмотрите, как она выросла. Настоящая молодая женщина. Саванна шагнула в распахнутые объятия Мариямы. Затем внимание негритянки привлекла Нора. В темно-карих глазах Мариямы промелькнуло любопытство. – Марияма, – объявила я, – хочу познакомить тебя с Норой Уилтон Дэвис, внучкой Кави. Марияма изумленно вскинула брови и, порывисто подавшись вперед, обвила руками стройный стан Норы. Та замерла на месте, опустив руки по бокам и широко распахнув глаза. – Добро пожаловать, деточка! – воскликнула пожилая негритянка. – Так вы, значит, плоть от плоти Уилтона и Кави? Упокой Господь их души. – Марияма отступила на шаг, все еще обнимая молодую женщину за плечи, и окинула ее жадным взглядом, подмечая каждую мелочь. Удовлетворенная, она выпустила Нору из объятий, по-прежнему улыбаясь. – Так вас, говорите, Норой кличут? Моя внучатая племянница, опомнившись, ответила такой же искренней улыбкой. – Да. – Сколько же вам? – Сорок лет. – Замужем? – Нет. Марияма скорчила гримасу. – Не родись красивой, да? – Я не говорила, что не получала предложений. Негритянка расплылась в одобрительной ухмылке. – Ну, и чего же мы тут топчемся? Москитов напустим. Заходите, заходите. – Она посторонилась и жестом пригласила всех нас в дом. Я вошла в холл и глубоко, медленно вздохнула, чувствуя, как каждый нейрон внутри тела возвращается на свое место. Сколько раз за свою долгую жизнь я переступала этот порог? И всякий раз испытывала одни и те же ощущения. Нигде не дышится так легко и свободно, как дома. Справа от нас располагалась элегантная гостиная, слева – просторная столовая, где с прошлого раза все осталось по-прежнему. – Идем, я покажу тебе дом, – обратилась я к Норе. – Буду ждать вас в столовой к обеду, – сказала Марияма. – Мне нужно проверить, как там мое гамбо. Строгие парадные комнаты мэйфилдской усадьбы, выходящие окнами на фасад, были украшены старинными фамильными раритетами, картинами, портретами и восточными коврами. Но кое-где для комфорта я добавила мягкие кресла, ведь сидеть на диванных подушках, набитых конским волосом, – сущая пытка. Я пересекла холл и остановилась у выходящих на задний двор двойных дверей, за которыми открывался захватывающий вид на обширные рисовые поля, стоявшие под паром. – Наш дом построен благодаря вон тем рисовым полям, – сообщила я, прекрасно понимая, что это еще мягко сказано. Мы переместились в восточное крыло дома, миновали оружейную комнату и очутились в обшитой деревянными панелями семейной гостиной с большими окнами, двумя каминами, кожаными диванами и креслами. Потом снова вышли в холл, и я повела своих молодых спутниц в столовую. Переступив порог, я словно вернулась в минувшее. Стены столовой украшали великолепные росписи с изображением десятков сцен из истории Мэйфилда. Увидев их, Нора ахнула. Она медленно обошла комнату, изучая сцены и время от времени издавая тихие изумленные возгласы. – Невероятно! Когда появились эти росписи? – Задолго до моего рождения, – с нескрываемой гордостью и оттенком собственничества ответила Саванна. Рассматривая изображения на трех стенах, я заново окунулась в прошлое. – Саванна права. Росписи создали в шестидесятые годы. Джеймс уже умер, и на меня навалилось острое ощущение собственной бренности. – Я вздохнула, подумав о той черной полосе жизни, когда почувствовала настоятельную необходимость поделиться историей Мэйфилда с окружающими и каким-то образом задокументировать свои воспоминания. – Артур тогда жил в Чарлстоне и мало интересовался Мэйфилдом. Он редко здесь появлялся и ясно давал понять, что не интересуется семейным прошлым. В анналах должным образом зафиксированы имена всех Риверсов, включая и мое… Но как насчет биографий наших предков, их историй? Рядом со мной не было никого, кому я могла бы их поведать, кто захотел бы меня слушать. – Я покосилась на Саванну, на лице которой отразилось некоторое смущение. – Мне жаль, но это правда. Хотя, – добавила я с воодушевлением, – ваш приезд сюда всё меняет. Разумеется, дом внесен в реестр памятников истории. – Я снова посмотрела на росписи. – Но подлинная история, те устные предания, что переходят из поколения в поколение… Их рассказывают за обеденным столом. Они передаются от матери к дочери во время стряпни или долгих прогулок. – Я улыбнулась Саванне и Норе. – Их слушают дети, сидя на коленях у бабушки или дедушки. – Эти устные предания очень важны, – согласилась Нора. – Мне бы хотелось узнать, что стоит за каждой из этих сцен. – Мне тоже, – подхватила Саванна. Я пересекла столовую и указала на один из эпизодов. – Здесь изображена разбивка рисовых полей в начале восемнадцатого века. Конечно, я уже совсем дряхлая, но все-таки это было еще до меня. – Я перешла к портрету юной всадницы с развевающимися за спиной, точно флаг, волосами. – А это – легендарные скачки. Вот Капитано, наш призовой жеребец каролинской болотной породы. Чудесный был конек! А девушка в седле, – у меня промелькнула улыбка, – это я. Взгляд скользнул к изображению девушки и светловолосого парня, присевших на тюк сена и взявшихся за руки. Я ощутила боль в сердце, которая до сих пор была слишком свежа, чтобы пускаться в объяснения, и моя улыбка погасла. – Здесь слишком много историй. – Я отвернулась от стены, застыла на месте и, почувствовав головокружение, ухватилась рукой за спинку стула. Затем с трудом сглотнула и снова заставила себя заговорить. – Внезапно мне отчаянно захотелось запечатлеть хронику своей семьи, передать ее потомкам, прежде чем… э… – Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание, ибо боялась, как бы не подумали, будто я себя жалею. – Прежде чем меня не станет. Или я впаду в беспамятство. Не хочу, чтобы история нашего рода умерла вместе со мной. – Я подняла взгляд и широко улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Мечтаю услышать эту историю от начала и до конца, – сказала Нора. Саванна кивнула в знак согласия. – Рассказ займет весь день. А может, и не один. – Я покосилась на обеих молодых женщин, беспокоясь, хватит ли у них терпения так долго слушать. – Бабушка, – с нажимом произнесла Саванна, – сегодня утром за завтраком ты пригласила меня в Мэйфилд. И сказала, что хочешь показать мне то, что очень важно для тебя. А потом я побывала на собрании акционеров… Слышала, что́ ты говорила, видела, как ты полностью управляешь ситуацией. – Девушка улыбнулась. – Бабушка, ты просто супер. Я очень гордилась тобой и поняла, что… – она замялась, – что хочу узнать тебя получше. Я была глубоко тронута ее откровенностью. – Спасибо тебе, Саванна. Твои слова бесконечно много значат для меня. Жаль, что я не проводила с тобой больше времени, когда ты росла. Кажется, я всегда без остатка отдавалась работе. Но теперь намерена уйти на покой. И тогда у меня появится время… – Я покачала головой. – О, этот драгоценный, ускользающий ресурс. Позволь мне просто сказать, что я еще надеюсь успеть сблизиться с тобой. – Для этого мы сюда и приехали, верно? – улыбнулась Нора. Я посмотрела на стоявшую передо мной молодую женщину и снова отметила ее близкое родство с Кави. – Да, верно. Мы в самом начале. Быть может, ваш совместный приезд сюда, девочки, отнюдь не случайное совпадение. Взгляните на себя. Я смотрю на вас и понимаю, что вижу перед собой следующее мэйфилдское поколение. Вы обе носительницы семейной истории. Она заложена в вашей ДНК. Возможно, мои рассказы и ваше пребывание здесь пробудят генетическую память. Любопытно, к каким последствиям это приведет? – Я указала рукой на стулья. – Давайте сядем и попробуем, хорошо? Мы устроились за длинным обеденным столом красного дерева. Я ощутила незримое присутствие давно умерших людей: их тени столпились вокруг нас, словно желая услышать мою повесть, где все они являются действующими лицами. – С чего же начать… – Взгляд заскользил по росписям и наконец остановился на изображении статного белокурого жениха во фраке и его темноволосой невесты; они держались за руки, стоя под увитой цветами свадебной аркой. Я подошла к панно и провела пальцами по их соединенным рукам. – Это мои мать и отец, Ролинс и Слоан Риверсы. Пожалуй, мое повествование начнется с них. Это была великая история любви – и нелюбви. Комедия и трагедия. Я давно поняла, что жизнь, по сути, сочетание того и другого. Ребенком я часто оказывалась под их перекрестным огнем. Умение отыскивать нечто забавное в любой передряге и посмеяться над своими невзгодами помогало мне выживать. Можно сказать, что детство подготовило меня к трудному будущему, которое было мне предначертано. Все время глядя вперед, я таким образом дистанцировалась от трагедии. Отец мой был, что называется, хороший парень: непоседа, любитель от души посмеяться и рассказать забавную историйку. О, уж что-что, а травить байки он умел. Больше всего на свете папа любил Мэйфилд. Это была его путеводная звезда. Следующее после Мэйфилда место в его сердце занимала мама, а то и конкурировала с папиными лошадьми: управлять ими было проще. Когда родители познакомились, дедушка Риверс уже скончался, и Мэйфилд достался Ролинсу, хотя тот еле сводил концы с концами. Поскольку он был писаный красавец и плантатор, ему оставалось только одно: жениться на деньгах. Мамина семья обосновалась в Чарлстоне относительно недавно. Биссетты сколотили состояние на торговле и железнодорожных перевозках, но никакие богатства не могли открыть им двери в обособленное высшее общество. Единственным ключом служило происхождение. И потому Слоан Биссетт поставила себе целью найти мужа из старинного чарлстонского рода, что обеспечило бы ей доступ в местные светские круги. Справедливости ради, мама была не просто очередной смазливой милашкой. Она получила неплохое образование. Училась в колледже Конверса, правда, так и не окончила его. На третьем курсе подруга познакомила Слоан с Ролинсом Хейвордом Риверсом. Папа уверял, что с первого взгляда безумно влюбился в маму. Он пригласил мисс Биссетт на бал Святой Сесилии, та согласилась – и все завертелось. Год спустя они поженились. Папа мечтал вернуть Мэйфилду прежнюю славу. После Гражданской войны, в последующие годы запустения, дом совсем обветшал. В качестве свадебного подарка родители Слоан выделили щедрые средства на ремонт. Ролинс позаботился о том, чтобы новая усадьба сохранила величественный архитектурный облик, свойственный первоначальному зданию, возведенному на этом холме в первом десятилетии восемнадцатого века. Вскоре после завершения строительства родился мой старший брат Хейворд. Профинансировав восстановление дома и подарив Ролинсу наследника, мама доказала, что он не зря на ней женился. – Хейворд Риверс – это мой дедушка? – уточнила Нора. – Да, – ответила я, пытаясь отыскать в Нориных чертах сходство с моим старшим братом. У нее было приятное лицо и необыкновенные карие глаза, унаследованные от Кави. Нориного отца я не помнила, но высокие точеные скулы явно достались ей от моего брата. – Если в двух словах, то Хейворд был замечательным сыном и братом. Не было на свете человека лучше, хотя идеальным его не назовешь. Что это была за натура? – Я мягко усмехнулась. – Само собой, время от времени Хейворд выходил из себя, и я уверена, что давала ему множество поводов злиться, однако он проявлял неподдельную доброту не только ко мне, но и ко всем окружающим. Кроме того, мой старший брат являлся прирожденным спортсменом. Ему давалось абсолютно все: он ездил верхом, лазал по деревьям, ловил рыбу, стрелял… Я старалась не отставать от него, и Хейворд это видел, но вместо того, чтобы дразнить, он подбадривал меня словами: «У тебя получится, Лиззи». – При этих воспоминаниях у меня защемило сердце. – Он называл меня Лиззи. Хейворд любил уменьшительные имена и клички. Нашего младшего брата он прозвал Лезом. Ясно, что это сокращение от полного имени, Лезэн. Но Хейворд утверждал, что Лез – еще и подходящая кличка: чтобы младший брат не лез вперед старшего. – Не слишком ли грубо? – возмутилась Саванна. – Может, и грубо, но вполне справедливо, – ответила я и пояснила: – Полное имя, Лезэн, – гугенотского происхождения. – Очень необычное, – заметила Нора. – Лезэн – старинное семейное имя, – обронила Саванна как бы между прочим, словно Нора и без того должна была понимать, насколько распространена подобная практика у южан. – Он родился двумя годами позже меня и был болезненным ребенком, – продолжала я. – Мама над ним тряслась. – Никогда не слышала о двоюродном дедушке Лезэне, – заявила Саванна. – Он что, оказался паршивой овцой в стаде? Я помотала головой и быстро ответила: – Нет. – Кое о чем из биографии моего младшего братца лучше было умолчать. – Боюсь, в детстве главным маминым разочарованием служила я. – Вот как? И почему же? – спросила Саванна, облокачиваясь на стол. Подробности личной жизни явно привлекали ее больше, чем исторические детали. Как донести до современной молодой девушки, сколько ограничений было в жизни женщин начала двадцатого столетия? – По правде говоря, мама питала самые обычные для той поры ожидания в отношении собственной дочери. Она хотела, чтобы я освоила домоводство, научилась правильно одеваться, скромно себя вести и постигла азы светского этикета. Но мне все это было неинтересно. Сегодня девочки с мальчишескими замашками не редкость, но на рубеже веков я казалась непостижимой загадкой. По тогдашним понятиям мне, мягко говоря, недоставало женственности. – Я вздохнула. – В то время я была полной противоположностью своей матери – настоящей леди, любительницы поэзии, роз и светских приемов. Слоан обладала пышными формами, которые подчеркивала платьями. Я же, как частенько говаривали мои братья, была плоская как доска. – Я лукаво улыбнулась. – Хотя, признаюсь, будучи девчонкой, которая жалеет, что не родилась мальчиком, сама я вполне довольствовалась собственной внешностью. – Вы всегда отличались лидерскими качествами? – полюбопытствовала Нора. – Едва ли, – усмехнулась я. – Я просто делала то, что надо делать. – И какой же ты была тогда? – спросила Саванна. – В детстве? – Задумавшись над внучкиным вопросом, я попыталась вспомнить ту упрямую девчонку-сорванца, какой являлась когда-то. – Пожалуй, больше всего я походила на свою прародительницу, Элизу Пинкни [9] , в честь которой меня и назвали. Я горжусь тем, что ношу ее имя. Даже в колониальный период она сумела стать сильной и самостоятельной женщиной. В отсутствие отца, вызванного на Антигуа, Элиза управляла тремя принадлежащими ему плантациями и успешно внедрила в Южной Каролине новую культуру – индиго. – Я посмотрела на внучку. – А ведь она была тогда примерно в твоем возрасте. Саванна ухмыльнулась. – Круто. – Элиза Пинкни служила мне образцом для подражания. Видимо, потому, что я тоже невысокая и темноволосая. Но еще и потому, что я обожала ботанику и сельское хозяйство. А также лошадей. И всегда мечтала управлять Мэйфилдом. Правда, в отличие от отца Элизы Пинкни, мой папа твердо верил в право первородства и не желал, чтобы плантацией управляла дочь, какой бы способной она ни оказалась. – В моем голосе засквозила горечь. Я ненадолго умолкла, чтобы сделать глоток холодного чая, затем осторожно поставила бокал на стол. – И все же должна сказать, что мое раннее детство в семействе Риверс было счастливым. Толстой прав: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Для Риверсов время трагедий наступило позднее. Тут мне пришлось отвернуться от Норы, на лице которой читалось явное сочувствие. Я не искала жалости: для жалости было слишком поздно, да она мне и не требовалась. Я просто рассказывала свою историю и на отношение слушательниц повлиять никак не могла. Взгляд стал искать среди росписей другую сцену и остановился на изображении большого дупла. Из его темного жерла выглядывали трое детей: я, Кави и Трипп. Я закрыла глаза, внезапно вспомнив яркий сон, который видела минувшей ночью. И будто снова перенеслась в дупло старого дуба, утонула в подстилке из мха, похожей на сырой тяжелый кокон, ощутила резкий запах влажной земли, услышала, как меня зовут по имени. Открыв глаза, я ахнула: на меня были с беспокойством устремлены карие глаза Кави. Ресницы у меня затрепетали, я медленно пришла в себя и сообразила, что, разумеется, вижу перед собой Норино лицо. Я поднесла руку к виску и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Слишком много мне лет, чтобы верить в совпадения. «Пути Господни неисповедимы», – мелькнуло у меня. Я вгляделась в лицо молодой женщины и спросила себя: «Почему Нора очутилась здесь в этот важный для меня момент?» Но затем опустила руку и решила, что не следует забегать вперед. Я вернулась в Мэйфилд для того, чтобы рассказать историю своей семьи, свою биографию, поделиться воспоминаниями, хорошими и плохими. Вглядываясь в лица двух молодых женщин, я поняла, что это, возможно, мой последний шанс. – Предупреждаю вас: я не могу не сообщать своей повести субъективный оттенок. Уверена, если бы мама и папа услышали мой рассказ, они покачали бы головами и заявили, что я все перевираю. И мои братья согласились бы с ними. Особенно Лезэн, который всегда смотрел на мир сквозь собственную призму. – Это ваша история, – возразила Нора. – Ваша жизнь, ваша биография. Какой вы ее видите. – Что ж, вот и прекрасно. Пожалуй, мое первое настоящее воспоминание о детстве – это день, когда я познакомилась со своей лучшей подругой – Кави. – Я посмотрела на Нору: – С твоей бабушкой. ---------- Часть вторая. Безмятежная пора Часть вторая. Безмятежная пора В Луизиане видел я вечнозеленый дуб, Стоял он совсем одинокий, и с ветвей его свисал испанский мох. Он рос там один, без товарищей, весело шелестя темно-зеленой листвой, И обликом своим – суровым, грубым, мощным — напомнил мне меня; Но я дивился, как способен он, не имея рядом ни друга, ни возлюбленной, Шелестеть так весело листвой, потому что я не смог бы. Уолт Уитмен. Южный вечнозеленый дуб Глава 4 Дупла – это пустоты, образующиеся в стволе или ветвях живого или мертвого дерева. Обычно более характерны для старых крупных деревьев, но могут образовываться и на более ранних стадиях роста в зависимости от породы дерева. Дупла являются природными объектами и играют важную роль в биоценозе. 1908 – Эй, ты тут? Кто-то схватил меня за плечо и сильно встряхнул. Не желая пробуждаться, я тихо застонала спросонья. А когда попыталась разлепить веки, они показались мне тяжелыми и шершавыми. – Уходи. – Я сказала, проснись! – уже настойчивее потребовала та, что меня тормошила. – Если не вылезешь, нам обеим здорово попадет. Так что выходи, слышишь? Иначе я позову своего папашу, чтобы он тебя вытащил. В голосе незнакомой девочки послышались угрожающие нотки. Я слишком устала, чтобы собираться с силами и затевать драку, поэтому заставила себя открыть глаза. Вокруг царил полумрак, я лежала на земле, свернувшись клубочком от холода. Мне показалось, что я очутилась в каком-то гнезде. – Где я? – Я так резко села, что у меня закружилась голова. – В дупле! – крикнула в ответ незнакомка. – Неужто не ясно? Я туда не полезу. Ты разве не боишься пауков и змей? Выходи же. – Не боюсь. – Я терпеть не могла, когда меня называли трусихой. Братья постоянно обвиняли меня в девчачьей трусости. Я бездумно поскребла зачесавшуюся руку и, взглянув на нее, увидела несколько красных царапин, протянувшихся от локтя к запястью. Пока я зевала и рассматривала темные борозды на древесной поверхности окружавших меня стенок дупла, в голове воскресла память о минувшей ночи. Я бежала по лесу. Потом заблудилась. Пошел дождь. Я заметила дерево с дуплом и залезла внутрь, ища спасения. Я внутри дерева! Мысль поразила меня. Теперь я уже различала острые изогнутые гребни на внутренних сводах огромного дупла, уходящих в темную высь. Пальцы нащупали мягкую моховую подстилку, послужившую мне постелью. К моему облегчению, ни змей, ни пауков тут не было. – Ты вылезаешь? – Сейчас. – Не слишком-то ты торопишься. Девочка явно сердилась, поэтому мне пришлось встать на четвереньки и быстро выползти из темноты на яркий дневной свет. Я прикрыла глаза рукой и скривилась, сообразив, что, по-видимому, проспала внутри дерева всю ночь. Потом я смахнула с лица спутанные пряди волос. Мама называла мою шевелюру крысиным гнездом. Я очутилась на улице средь бела дня в ночной рубашке, в придачу грязной и с рваным подолом. Хорошо, что мама собиралась сшить мне новую. – Ты – мисс Элиза Риверс, верно? – Угу, – пробормотала я, протирая глаза и разглядывая девочку, на вид примерно моего возраста, стоявшую на коленках рядом со мной. Вроде бы обычная негритяночка, но я никогда раньше таких не встречала. Черные волосы заплетены в тугие косички, рассыпавшиеся по плечам, а глаза прямо-таки поразительные: с зелеными, золотистыми и серыми кругами, заключенными в темный ободок. Так и притягивают взгляд, будто в солнечный день смотришь в лесную чащу. – Твои папа и мама тебя потеряли, – с упреком объяснила незнакомка. – Мой отец отправил меня в лес, чтобы найти тебя. Ей-богу, тебя ищет весь округ Бофорт. Со вчерашнего вечера. – В ее глазах поблескивало любопытство. – Даже реки обшаривают. Услышав это, я ощутила восторженный трепет оттого, что стала объектом столь пристального внимания, и одновременно страх, что по возвращении домой меня выпорют. – Я заблудилась. – Да уж понятно, – кивнула девочка, разглядывая меня. Затем сочувственно добавила: – У тебя все руки в царапинах. Болит? Я помотала головой. – Ладно, тогда пошли. – И моя новая знакомая поднялась на ноги. – Наш коттедж прямо за лесом, у реки. Я заартачилась: – Мне надо домой. – Это слишком далеко. Скоро должен вернуться Уилтон. Он лучше знает, как сообщить твоим, что с тобой все в порядке. – Ты знакома с Уилтоном? – удивилась я, пораженная тем, что она знает нашего управляющего. Девочка скорчила гримаску и развела руками. – Конечно, знакома. Он мой папа. Папа? Я почесала в затылке. Не знала, что у Уилтона есть дочь. Жены у него не было. – Ты называешь своего папу Уилтоном? – Его все так называют. – Почему же я никогда раньше не встречала тебя? Девочка лишь пожала плечами. – А почему я тоже никогда раньше тебя не встречала? – С этими словами она повернулась на пятках и засеменила прочь. Мне показалось странным, что дочь называет родного отца по имени, но у меня не было времени задумываться об этом, ведь девочка уже удалялась. Мне не хотелось снова потеряться, поэтому я выпрямилась, отряхнулась и побежала за ней. Мы стали гуськом спускаться к реке по хорошо проторенной тропинке. Трава, еще сырая после дождя, намочила подол моей ночнушки, но на ярком безоблачном небе уже вовсю сияло солнце. Моя новая знакомая, шедшая впереди, широко размахивала руками; ее худенькие ножки шагали уверенно и размашисто. Она была в коричневых шнурованных башмаках и желтом платьице до колен. Мне было трудно поспевать за ней босиком, да и ночная рубашка цеплялась за каждую встречную ветку или пенек. Раздосадованная этим, я собрала подол ночнушки в кулаки, подтянула ее до колен и бросилась догонять свою спутницу. – Эй, я не знаю, как тебя зовут! – крикнула я. Девочка обернулась и сообщила через плечо: – Кави. Папа говорит, что дал мне это имя, потому что мы такие и есть [10] . Стая, которая держится вместе. Ведь мама умерла, когда я была совсем малюткой. – Как грустно! – Ничуть. Я ее совсем не помню. Кави говорила об этом так буднично, что я сразу ей поверила. – Кстати, сколько тебе лет? – поинтересовалась я. – Восемь. Почти девять. – Мне тоже. Она скептически скривила губы. – Ты для восьми лет больно уж щуплая. Я сердито насупилась. – А ты для восьми лет больно уж наглая. Кави лишь пожала плечами, отвернулась и снова зашагала вперед. Я почувствовала, что готова взорваться, однако спорить со спутницей сейчас не собиралась. Просто тряхнула головой и вприпрыжку бросилась за ней. Дальше мы шли молча. Я услыхала шум реки еще до того, как увидела ее. Вода, вышедшая из берегов после ночного ливня, стремительно неслась вперед. Солнечный свет, играя в бурном потоке, отбрасывал искристые блики на тучи москитов, реявшие над водой. Хотя уже наступила осень, вся окружающая растительность от трав по берегам до низкорослых кустов и деревьев по-прежнему оставалась сочно-зеленой. И лишь порой то тут, то там я замечала в листве золотистые всполохи, предвестники близких перемен. Папа говорил, что осень – его любимое время года. Почему, я в точности не знала: то ли из-за буйства красок, то ли из-за того, что начинался сезон охоты. Тропинка сделала поворот, и перед нами предстал опрятный белый коттедж на живописном взгорке. – Подожди здесь, – велела мне Кави. Я повиновалась. Моя спутница устремилась к дому, перед которым расстилалась подстриженная лужайка, и поднялась по деревянной лесенке на крыльцо. Приблизившись, я увидела у входной двери пару мужских ботинок, судя по всему принадлежащих Уилтону. Кави переступила порог, направилась прямиком к маленькому деревянному столику между двумя стульями с дощатыми спинками и достала что-то из стоявшей на нем жестяной коробки. Вернувшись во двор, девочка молча зашагала к похожему на вигвам шалашику из трех связанных наверху больших веток, установленному над основанием из гравия, где было устроено нечто вроде очага. Я подошла поближе и, увидев, как Кави чиркнула спичкой, в восхищении разинула рот. Мне мама не разрешала даже прикасаться к спичкам, а вот Кави, кажется, ловко умела с ними обращаться. Спичка вспыхнула, и девочка наклонилась, чтобы поджечь сухую траву и листья под хворостом. Огонь быстро занялся. Я была поражена. – Теперь нужно немного зелени, – сказала Кави. – Давай попробуем раздобыть кедровый лапник. Он лучше всего. Я не призналась, что понятия не имею, как выглядит кедровый лапник, однако снова отправилась вслед за Кави и, по ее примеру, стала собирать в ближайшем леске пушистые плоские веточки. Затем мы поспешили обратно, чтобы подбросить лапник в костер. Теперь огонь запылал вовсю. Всякий раз, как мы подбрасывали в пламя новые веточки, оно пожирало их, точно голодный зверь, после чего изрыгало в небо высокие клубы дыма. При каждом всполохе я радостно смеялась. – Ну вот, – сказала Кави, с удовлетворением взирая на дымящий костер. – Для чего это? Кави уставилась на меня, как на дурочку. – Дымовой сигнал. Уилтон соорудил костер специально для меня: если я буду срочно нуждаться в нем, он увидит дым и сразу прибежит. Думаю, сейчас как раз такой случай. – Кави вытерла испачканные золой руки о фартук. – Нам остается лишь дождаться Уилтона. – Хочешь сказать, заметив дым, он тотчас примчится? – Ну конечно! Смотри, какие высокие клубы. Все, кто тебя ищет, обязательно их увидят. Я запрокинула голову и увидела темный дым, поднимающийся над верхушками самых высоких сосен. Папа непременно его разглядит! – Ты вся в грязи, – проговорила Кави, внимательно рассматривая меня. Смутившись, я нахмурилась. – И что? – Плавать умеешь? – Конечно, умею, – ответила я, вздернув подбородок. – Мой брат Хейворд меня научил. Он отлично плавает. И вообще умеет все на свете. Было непохоже, что Кави мне поверила. – Немногие девочки умеют плавать. И мальчики тоже. – Ты же девочка, – парировала я. – Ты умеешь плавать? – Само собой. Уилтон решил: раз мы живем рядом с рекой и я часто остаюсь одна, мне надо научиться плавать, чтобы не погибнуть. Понимаешь, его отец утонул в реке, и Уилтон сказал, что больше с его близкими такого никогда не случится, поэтому взялся меня научить. В таком решении была своя правда. – А моя мама не умеет плавать, – созналась я и, чувствуя себя обязанной выступить в защиту родительницы, добавила: – Она говорит, что леди никогда не подходят к воде близко, разве что затем, чтобы полюбоваться красотой волн. Мама не знает, что я умею плавать, и думает, что на реку ходят только мои братья. Она жутко разозлится, если проведает, что я хожу с ними. Несправедливо, что все веселье достается одним мальчишкам. А мама знай себе твердит, что леди не подобает уметь плавать. Кави расхохоталась. – Не думаю, что леди подобает тонуть. Ее веселый смех был словно бальзам на душу. Я обрадовалась, что Кави приняла мою сторону в вопросе о том, что подобает и не подобает леди. – Я целое утро тебя разыскивала и ужасно вспотела. А ты вся в грязи. Пожалуй, если мы искупнемся в речке, это будет самый быстрый способ помыться. Согласна? – Конечно! Я последовала за Кави вниз по речному откосу, поросшему редкой травой с вкраплениями дикого голубого посконника. Новая знакомая повела меня по длинному шаткому причалу, далеко выдававшемуся над речной гладью. Я ощущала под босыми ногами тепло нагретых солнцем старых досок. Мы осторожно обходили прогнившие участки. В особенно узких местах я шла широко расставив руки, ибо боялась упасть в реку. Приблизившись к краю причала, я боязливо наклонилась. Вода внизу яростно неслась вперед, будто свирепое животное. Никакой прозрачности, как на мелководье, где купались мы с Хейвордом. Здесь река была глубокой, бурливой и цветом напоминала мамин чай. Даже дно не просматривалось. – Ты уверена, что тут нет аллигаторов? Кави подошла ближе и с беззаботным видом посмотрела вниз на реку. – Не-а. Уилтон говорит, что аллигаторы больше всего любят рисовые поля, где можно спрятаться в траве и много уток. Здесь эти страшилища не водятся. Я никогда ни одного не видела, ни разочка. Во всяком случае, у нашего причала. Но я всегда начеку, мало ли что. – Некоторое время она, наклонившись и уперев руки в бока, вглядывалась в глубину. Потом выпрямилась и помотала головой: – Нет, там никого нет. Я отнеслась к ее словам скептически. До меня доходили рассказы об аллигаторах длиной с лодку, обитающих в этих водах. – Однажды аллигатор утащил папину охотничью собаку. Это одна из самых популярных папиных историй. – Я с сомнением уставилась на мутную реку. – Здесь точно безопасно? – Ей-богу, провалиться мне на этом месте. Я хожу сюда купаться почти каждый день. – Кави нагнулась, чтобы снять ботинки, затем подняла взгляд на меня. Я, застыв на месте, в упор пялилась на нее. – Так ты будешь купаться или нет? – Видя, что я не двигаюсь с места, девочка начала расстегивать пуговицы на своем платье. – Струхнула? Это помогло. Я стянула через голову ночную рубашку и бросила ее на причал. Речной ветер осушил пот на моей голой груди. Когда Кави сняла платье, мы обе остались стоять на причале в одних хлопчатобумажных трусиках и, посмотрев друг на друга, рассмеялись. Кави протянула мне руку: – Хватайся, прыгнем вместе. Ладонь у Кави была почти такого же размера, как моя, но, стиснув ее пальцы, я почувствовала, насколько она сильная. – Готова? – громко воскликнула Кави. Я с трудом сглотнула, затем кивнула. – Готова. Держась за руки, мы добежали до конца причала и с визгом прыгнули вперед. Я почувствовала, что лечу, но через пару секунд ноги коснулись воды. Очень холодной. Никогда прежде я не ныряла так глубоко. Дыхание вырывалось наружу роем пузырьков. Очень странно было видеть в мутной воде свои развевающиеся волосы и болтающиеся ноги. Когда река поглотила меня, я выпустила руку Кави из своей и со всей силы рванулась наверх, а после того как голова показалась над поверхностью воды, судорожно глотнула воздуха. В лицо мне ударило солнце, и, проморгавшись, я увидела голубое небо. – Элиза! Я обернулась на крик и с содроганием осознала, что меня уносит течением от Кави и от причала. Тогда я инстинктивно начала по-собачьи, как учил брат, грести обратно. – Давай быстрее, Элиза! – кричала Кави, одной рукой цепляясь за причальную лесенку, а другой маня меня к себе. Вода была такой холодной, что грудь стеснило и дыхание стало прерывистым. Я бешено молотила руками по воде, но потоком меня уносило все дальше от Кави. Страх придал мне сил. Поочередно выбрасывая вперед руки в подражание Хейворду, я отчаянно барахталась и боролась с течением, дюйм за дюймом продвигаясь вперед. Накатившая волна попала мне в горло. Я закашлялась и выплюнула ил, но продолжала захлебываться. Мной овладела паника. Ноги онемели, и река с легкостью отбрасывала меня от причала, словно жалкую щепочку. – Кави! – прохрипела я. – Хватай меня за руку! – потянулась ко мне Кави. Ее рука казалась спасительной соломинкой. Сосредоточив на пальцах Кави внимание и вновь собрав все силы, я принялась ожесточенно грести, яростно барахтаясь в ледяных речных волнах. Когда я наконец приблизилась, девочка подалась вперед и поймала мою руку. Ее пальцы крепко стиснули мою кисть и мощным рывком подтянули меня к лестнице. Я ухватилась за скользкую от водорослей ступеньку и повисла на ней, намертво вцепившись в доску. В нескольких дюймах от меня маячило лицо Кави, которая, как и я, отдувалась с выпученными глазами. Думаю, мы обе без слов поняли, какая беда только что миновала. – После ночного ливня течение ускорилось, – проговорила маленькая негритянка, смахивая с глаз брызги воды. Было видно, что она потрясена. Я же, как ни странно, несмотря на недавний смертельный испуг, испытывала душевный подъем, даже экстаз. Мне хватало сообразительности продолжать крепко цепляться за лестницу, но ногам я позволила свободно болтаться по течению. Вода бурлила и вихрилась вокруг них, и от этого у меня слегка кружилась голова. Я громко рассмеялась. – Глупышка, что тут смешного?! – Я никогда раньше не плавала на такой глубине. Брат разрешает мне только плескаться на мелководье. Но у меня получилось! – добавила я, горделиво ухмыляясь. – Давай попробуем еще раз? – Ты что, спятила? – фыркнула Кави, качая головой. – Вылезай! Я вслед за ней неохотно поднялась по лестнице. Мы растянулись на причале, раскинули руки в стороны и подставили лица солнечным лучам. Теплые доски настила и сентябрьское солнце быстро высушили кожу. – Течение оказалось слишком бурным, – пробормотала Кави с судорожным вздохом. – Напрасно я предложила искупаться. – Было страшно, – призналась я. – По крайней мере, ты отмылась от грязи, – ухмыльнулась Кави. Я подняла руки и расхохоталась, увидев, что она права. На коже опять проступили красные царапины, но не такие уж они были страшные. Внезапно у меня громко заурчало в животе. Я сконфуженно покосилась на Кави. Мы обе снова расхохотались. – Пойдем, я что-нибудь состряпаю. Мы накинули одежки и босиком побежали к Уилтонову коттеджу. Наши отношения явно изменились. Вместе заглянув в лицо смерти, мы уже не чуждались друг друга. Теперь казалось, что я и Кави знакомы давным-давно. – Почему у вас двери и оконные рамы выкрашены в синий цвет? – поинтересовалась я, когда мы подходили к крыльцу. Прежде я никогда не видала на домах такую ярко-синюю краску. – Чтобы отпугивать духов, – объяснила Кави. – Ты хочешь сказать – привидений? – Ну да. Привидений, духов, чародеев. Это все знают. Я не знала. В коттедже царила безукоризненная чистота. Гостиная была не такая просторная, как в Мэйфилде, однако и тесной не казалась. Под окнами, выходящими на фасад, стоял старый синий диван, на спинку которого было наброшено пестрое лоскутное покрывало. Перед диваном расположились два разномастных деревянных стула и кофейный столик. В другом конце комнаты на цветастом тряпичном ковре стояли круглый стол и четыре стула с дощатыми спинками и вишневыми подушками на сиденьях. Довершал обстановку гостиной застекленный шкафчик для ружей. Рядом помещались высокая плетеная корзина, в которой хранились резные трости, и вешалка для головных уборов с несколькими соломенными шляпами. На стенах не было ни одной картины. Кави вернулась с двумя глиняными тарелками. – Иди есть. В животе у меня снова заурчало, и я поспешила за стол. Кави поставила передо мной тарелку. На ней лежал толстый ломоть белого хлеба, щедро намазанный медом. Я откусила кусок и чуть не замычала от наслаждения, настолько вкусным показалось мне угощение. – Кажется, я ничего лучше не пробовала. – Это мед с Уилтоновой пасеки. Он очень добр к пчелам и говорит, что и они добры к нам. – Маленькая негритянка откусила большой кусок и, улыбаясь, добавила: – Я тоже жутко проголодалась. Утром не удалось позавтракать, потому что я искала тебя. – Прости. – Наверное, поэтому хлеб и кажется таким аппетитным. Уилтон говорит, еда всегда вкуснее, когда ты голоден. Я снова впилась зубами в свой ломоть и только теперь сообразила, что со вчерашнего вечера у меня маковой росинки во рту не было. Ужин мне достался скудный: взбудораженная Клементина готовила роскошный стол для маминых гостей. На большой чугунной плите шипели и дребезжали кастрюли, и в кухне было жарко и душно. Хейворд и Лезэн успели растащить все лакомые мясные кусочки еще до того, как мне дали тарелку. Раздосадованная, я встала из-за стола и прокралась в мамину спальню. Мне нравилось наблюдать за тем, как она прихорашивается перед праздником. Я забилась в угол, словно мышка, и сидела там, зачарованно следя за тем, как мама наклоняется к зеркалу и наносит на лицо макияж. Вошел отец в охотничьем костюме, приблизился к маме, поцеловал ее в щеку и заявил, что она красива и без боевой раскраски. Папа всегда так говорил, а мама обязательно шлепала его по плечу и смеялась. Когда она закончила краситься и спустилась посовещаться с Клементиной, я прокралась к туалетному столику. Передо мной стояли прелестные расписные баночки с маминой косметикой. Посмотрев в зеркало, я увидела, что лицо у меня после целого лета, проведенного на солнце, посмуглело, а это, как внушала мама, сущий позор. «Леди не загорают», – распекала она меня. В надежде исправить упущение, первым делом я потянулась к пудре. От нее приятно пахло, а маленькая подушечка из гусиного пуха ласково щекотала щеки. Мягкая, как снег, пудра щедро окутала лицо. Клянусь, кожа у меня действительно посветлела. Потом я взяла баночку с румянами. На вид они напоминали вишневое желе. Я намазалась ими, подражая маме. На щеках у меня расцвели две пунцовые розы. Я стала вертеться перед зеркалом, любуясь собственным отражением. Кончиком пальца я нанесла щедрую порцию липких ярких румян еще и на губы. И, поглядевшись в зеркало, захихикала при мысли о том, что стала похожа на свою куклу. – Ах ты негодница! – закричала с порога мама. Сердце замерло у меня в груди. Я с дребезгом уронила баночку румян и в страхе сползла с пуфика. Мама бросилась к туалетному столику. – Мерзкая, противная растяпа! Посмотри, что ты наделала! – возмутилась мать и сунула баночку мне под нос. Я успела заметить, что на поверхности румян остались следы от моих пальцев. – Ты представляешь, какие они дорогие? И взгляни на себя. Сущая уродина! – Раньше я не видела ее в таком бешенстве. Но мама еще не закончила. – А волосы! – Она гадливо цокнула языком. – Настоящее крысиное гнездо. Сколько раз я тебе твердила, чтобы ты причесалась, но ты и не подумала. Злая строптивица, вся в отца! – Лицо ее исказилось от отвращения. – Прочь с моих глаз. Ступай спать в хлев, к прочим животным! Я лишь хотела сделаться такой же красивой, как мама, и думала угодить ей своим стремлением. Но теперь мне стало ясно, что я никогда такой не стану. Меня обуял стыд, и я, выскочив из материной спальни в коридор, устремилась прямиком в ванную комнату, которую делила с братьями. Там я взяла кувшин и налила в таз воды, потом схватила мыло и стала тереть лицо. Мыло щипало глаза, а щеки у меня так и пылали, ибо в ушах вновь и вновь звучали мамины слова: «Мерзкая, противная растяпа». Отняв от лица полотенце, я уставилась на свое отражение в зеркале: губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают. Мама сравнила меня с животными, что ж, значит, так оно и есть. Я сбегу и буду жить на воле, в дикой природе, где мне самое место. Я ей покажу. Кави, сидевшая за столом напротив, вопросительно уставилась на меня. – А? Что? – спохватилась я. – Элиза, ты грезила наяву. О чем задумалась? Я сникла. – О том, что пора возвращаться домой. – А ты не хочешь? – Хочу, наверное. Вернее, мне больше некуда идти. Разве что… Можно я останусь жить у вас? – Здесь? – Кави фыркнула. – Ну ты даешь! В твоем распоряжении огромный роскошный дом. Чего вдруг тебе вздумалось поселиться с нами? – Теперь-то мама по-настоящему рассердится. Меня непременно накажут. – Ой, я уверена, она просто волнуется. В конце концов, тебя ищут со вчерашнего вечера. Как по заказу, в этот момент с улицы донесся стук копыт и мужской голос настойчиво позвал: – Эй, кто тут? – Папа! – Я запихнула в рот последний кусок хлеба и выскочила из дома. Кави последовала за мной. К коттеджу приближались два всадника: Уилтон верхом на мышастой кобыле и мой папа на своем любимом гнедом жеребце. Еще не успев подъехать к крыльцу, отец заметил меня на пороге, бросил поводья, спрыгнул с лошади и в мгновение ока взлетел по ступеням. Очутившись рядом со мной, он сгреб меня в объятия, подхватил и закружил, точно тряпичную куклу, прижимая к себе так крепко, что у меня сбилось дыхание. Я прильнула к отцу, вдыхая запах пота у него на шее, ощущая щекой шершавую грубую ткань охотничьей куртки. Снова поставив меня на крыльцо, папа низко присел передо мною, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Взъерошенные светлые пряди, которые всегда казались нечесаными, упали ему на лоб. Он улыбался от уха до уха, но в голубых его глазах стояли слезы. – Лиззи, где ты пропадала? – спросил отец хриплым от волнения голосом. Подняв руку, он вытер глаза. – Мы всю ночь тебя искали. Люди прочесывают рисовые поля, а мама… – Он осекся. – Мама слегла. Мы опасались худшего. – Мне попадет? – выдавила я. Папа разразился смехом. – Попадет? Ты беспокоишься, что тебе попадет?! Да мы все будем возносить хвалы Господу за то, что ты жива. Где же ты пропадала? – повторил он. – Заблудилась, – выпалила я. – Забрела в лес, начался дождь, я наткнулась на дерево и укрывалась в дупле, пока меня не нашла Кави. – Слова потоком лились из меня, а под конец я разрыдалась. Папа обхватил мозолистой ладонью мою головенку и прижал к своему плечу. – Все в порядке, – пробормотал он. На крыльцо поднялся Уилтон. – Ты молодец, что догадалась запалить сигнальный костер, – похвалил он Кави. – Мы заметили его и сразу поспешили сюда. Рад, что система сработала. Кави довольно ухмыльнулась. – Почему у тебя мокрые волосы? – спросил меня папа. Я чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Слезы мгновенно высохли, и я просияла от гордости: – Я ныряла в реку! Он выпучил глаза. – Ты купалась в этой реке? Она ведь вздулась после ливня. Ты могла утонуть. – Но не утонула же. Я поплыла, как учил Хейворд. Мы прыгнули в воду, и я справилась с течением. Уилтон перестал улыбаться, нахмурился и повернулся к Кави: – Дочка, ты ведь знаешь: не стоит купаться в реке, когда она сердится. Та понурилась: – Да, сэр. Прошу прощения, сэр. – Не ругай их, – сказал папа, выпрямляясь во весь рост. Он повращал плечами, избавляясь от ночного напряжения. – Сдается мне, девчонки уже совсем взрослые, раз умеют в одиночку провести ночь в лесу, запалить сигнальный костер, искупаться в бурной реке и остаться в живых, чтобы потом рассказать об этом. – Отец обнял меня за плечи. – Пойдем домой, Лиззи. Он потянул меня вниз по ступеням, но я вырвалась, бросилась к Кави, обвила ее руками и крепко прижала к себе. – Спасибо, что отыскала меня. – Я оглянулась на папу и спросила: – Можно мне будет приходить сюда, чтобы играть с Кави? Отец подбоченился и с полуулыбкой ответил: – Значит, ты наконец обзавелась подружкой. Готов спорить, это большое облегчение для твоих братьев. Он поддразнивал меня, но мне хотелось получить ответ на свой вопрос. – Папочка, – настаивала я, – так можно? – Да, мы не возражаем. Разумеется, прежде тебе придется выучить дорогу домой, – добавил он с усмешкой. – Нельзя, чтобы всякий раз после того, как ты отправишься навестить свою новую подружку, тебя разыскивала половина округа. – Тут он посмотрел на Кави. Девочка застыла под его пристальным взглядом, но папа ласково улыбнулся. – Ты тоже всегда желанная гостья в нашем доме. Большое тебе спасибо, что помогла моей дочери. Кави явно испытала облегчение. Глаза у нее заблестели. Наши взгляды встретились. Посмотрев в живые карие глаза новой подруги, я ощутила странный прилив эмоций, точно меня снова захлестнули воды глубокой мутной реки, сулившие столько интересного. Глава 5 Бальзамин оранжевый (Impatiens capensis), или недотрога капская, встречается на влажных, затененных лесных опушках и по берегам ручьев в бассейне АКЭ. Известен как натуральное средство от симптомов поражения сумахом, ядовитым дубом и жгучей крапивой. 1908 Вдали, на вершине холма, уже показался Мэйфилд. Его многочисленные краснокирпичные трубы вздымались над деревьями. Мы ехали медленным шагом, я покоилась в надежных объятиях отца, убаюкиваемая ароматами, исходящими от его кожи, и легким покачиванием в седле. Впрочем, несмотря на тепло отцовских рук, я трепетала в ожидании того, что предстояло мне в величественных мэйфилдских стенах. Когда мы подъехали к дому, дверь черного хода распахнулась, и на улицу с моим именем на устах выскочил Хейворд. Мой старший брат был очень высок для своих десяти лет, и его длинные ноги моментально преодолели разделявшее нас расстояние. – Лиззи! – В голосе сквозила радость пополам с тревогой, и сердце мое тут же наполнилось любовью к брату. Светлыми волосами и пронзительно-голубыми глазами Хейворд пошел в отца и уже начал раздаваться в плечах. Он протянул руку, ловя поводья, брошенные ему отцом. – Все хорошо? – осведомился он, пристально изучая мое лицо. Я лишь кивнула в ответ, ибо в горле у меня пересохло. Позади Хейворда стоял, прислонившись к двери, мой младший брат Лезэн, наблюдая за происходящим. У Лезэна были почти белые редкие волосы, которые падали ему на лоб, заслоняя глаза. Несколько лет назад в доме вспыхнула скарлатина, и Лезэн перенес ее тяжелее всех. Он едва выжил и рос болезненным ребенком. Мальчик был ниже большинства своих ровесников, но, несмотря на малый рост, казался старше их. Думаю, причиной тому был его взгляд. Порой в глазах Лезэна сквозила странная холодность, от которой становилось не по себе. Папа перебросил ногу через спину лошади и спрыгнул на землю. Широкоплечий здоровяк, отец двигался плавно и стремительно, как породистый жеребец. Его сильные руки обхватили меня за талию и через мгновение поставили на землю. Я тотчас очутилась в медвежьих объятиях Хейворда. – Пусти, Хейворд! – заверещала я. – Мне нечем дышать! Старший брат ослабил хватку, но продолжал обнимать меня за плечи. Я поразилась, заметив, что глаза у него на мокром месте. Не припоминаю, чтобы раньше мне доводилось видеть его плачущим, за исключением того случая, когда папе пришлось пристрелить захворавшую лошадь. – Еще раз сбежишь – выпорю, – грубо заявил Хейворд. Хотя этот мальчишка был всего двумя годами старше, порой он вел себя со мной как отец. Хейворд не только учил меня плавать, но и помогал убирать стойла по утрам, брал на верховые прогулки, во время которых показывал разные тропы и наставлял, каких животных, змей и насекомых следует опасаться. – Ничего я не сбегала, – огрызнулась я, отталкивая Хейворда. – Я заблудилась. – Никакой разницы. Мне казалось, что разница есть, и немалая, но возражать я не стала, поскольку в эту секунду мне на плечо легла папина рука и мягко подтолкнула к дому. – Пора расплачиваться, – вздохнул отец. – Тебя ждет мама. Когда я, направляясь в дом, проходила мимо Лезэна, тот ухмыльнулся; мы оба знали, что должно последовать вскоре. Пока я поднималась по длинному лестничному маршу, ноги казались мне такими же невесомыми, как недавно в мутной реке. Но я продолжала покорно плестись за отцом. На верхнем этаже у каждого из нас, включая мать и отца, была своя спальня. Мы, дети, без разбору носились по нашим трем комнатам, но в мамино святилище заглядывали с трепетом. Она частенько закрывала перед нами двери. Когда я спросила Клементину почему, та ответила, что хозяйка из-за слабого сложения нуждается в покое. Дверь маминой спальни, находившейся в конце коридора, оказалась закрыта, но не заперта. Мы с папой остановились перед ней, и сердце у меня бешено заколотилось. – Входи, – тихо проговорил папа. Я устремила на него умоляющий взгляд, но он открыл дверь и легонько втолкнул меня внутрь. Портьеры на окнах были задернуты, и в спальне царил полумрак. Я шагнула вперед, не сводя глаз с кровати под балдахином. Мама лежала откинувшись на подушки, точно царица Савская из библейских сказаний, которые нам читали. Ее длинные черные локоны рассыпались по плечам, одной рукой она прикрывала глаза и, казалось, дремала. Когда у меня под ногой скрипнула половица, мама убрала руку от лица, и взгляд ее встретился с моим. На секунду мы обе недвижно застыли. Затем мама в мгновение ока вскочила с постели, бросилась ко мне и крепко обняла. – Девочка моя, – почти истерически запричитала она, баюкая меня в объятиях, – милая, дорогая моя малютка. Я зажмурилась, окутанная ароматом роз. Напряженные мышцы расслабились, и я прильнула к мягкому материнскому телу. На один драгоценный миг я почувствовала себя в безопасности. Но миг этот очень скоро миновал. Мама резко отстранилась. Открыв глаза, я увидела у нее на лице стремительную, как по щелчку выключателя, смену эмоций. И приготовилась к выволочке. – Куда ты запропастилась? – вопросила мама. – Я ужасно тревожилась. Мы все тревожились. Целый город тебя ищет, преподобный Сайкс читает молитвы. Даже не знаю, как мне их благодарить. – Она прижала ладони к щекам и покачала головой. – Я заблудилась, – пролепетала я. Не знаю, сколько раз за день я уже произнесла эти слова, и с каждым разом они казались мне все более неубедительными. Мама сверкнула глазами. – Заблудилась? Вечно ты где-то пропадаешь, будто дикарка. Тебе и дела нет, что родные беспокоятся. Маленькая эгоистка. А о моих чувствах ты подумала? – Она ударила себя в грудь. – Я была раздавлена горем! Думала, ты пострадала. Если не хуже. Я даже не осмеливаюсь произнести это вслух. – Мне жаль. – Тебе жаль! – повторила мама и с неприязнью покачала головой. – Эти твои бесконечные сожаления. Тебе известно, что мои гости разъехались? Праздник испорчен! А тебе всего лишь «жаль». – Когда она окинула меня пристальным взглядом, по коже у меня побежали мурашки. Я знала, какой выговор последует дальше. – Посмотри на себя, – продолжала мама с презрением в голосе. – Ты похожа на уличную оборванку. Ночная рубашка изорвана и перепачкана. А шевелюра… Клянусь, твоя шевелюра просто убивает меня. Я опустила глаза. У меня были мамины волосы. – Вечные колтуны! – восклицала мама. – Такие чудные локоны – подарок судьбы, но взгляни на себя. Настоящее крысиное гнездо на голове. Изо дня в день я умоляю тебя расчесываться, чтобы быть настоящей леди. Но ты и не думаешь… – Не надо, мама! – воскликнула я. Мне было невыносимо видеть ее в таком расстройстве и служить для нее таким разочарованием. Мама отвернулась и крикнула: – Клементина! Негритянка, топтавшаяся в коридоре, с опаской заглянула в комнату: – Да, мэм? Мама, презрительно отмахиваясь от меня, словно прогоняя с глаз долой, выпустила залп отрывистых распоряжений: – Уведи эту грязнулю. И хорошенько отмой. Дочиста. Особенно волосы. – Она поморщилась. – Поглядим, сумеешь ли ты с ними справиться. Папа, который на протяжении выволочки тихо держался в сторонке, неожиданно приблизился. – Слоан, ты сама должна ее искупать. После всего, что она пережила. – После всего, что она пережила? Ты подразумеваешь, после всего, что пережила я? – И, переведя взгляд на меня, мать отпустила последнюю колкость: – Я знаю, ты так поступаешь назло мне. Всячески досаждаешь, потому что ненавидишь меня? Я уткнулась лицом в грудь Клементины и помотала головой. Домоправительница обняла меня рукой за плечи. От нее пахло печеньем. Затем я увидела, как папа сжал кулаки. – Ты мелешь чепуху, – отрезал он. – Элиза заблудилась не для того, чтобы досадить тебе. Малышка провела ночь, спасаясь от бури. Одна-одинешенька. Нам повезло, чертовски повезло, что девочка осталась жива. Ты хоть представляешь, как ей было страшно? Будь ты хорошей матерью, осыпа́ла бы ее поцелуями, а не бранила. Мама поднялась и вскинулась, точно задиристый петух: – Как ты смеешь?! Клементина тотчас увела меня из спальни и закрыла за собой дверь. Мы все отлично знали, что родительская перепалка затянется надолго и самое лучшее – потихоньку ретироваться. Когда я проходила мимо комнат братьев, Хейворд выглянул в коридор и ободряюще улыбнулся мне. Лезэн лежал на своей кровати, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать ссору родителей. Сопровождая меня в ванную, негритянка ласково ворковала: – Все уже готово. Водичка приятная, тепленькая. Давайте, залезайте. Я молча села в большую ванну на ножках в виде звериных лап, опустила плечи и прижала колени к груди, а служанка кувшин за кувшином лила мне на голову воду, от которой шел пар. Мои слезы смешивались со струями. Клементина намылила мне волосы марсельским мылом и крепкими руками стала тщательно промывать пряди, пропуская сквозь них пальцы. – Не кисните, деточка. В том, что вы потерялись, вашей вины нет, – напевно лопотала она. – Мы все благодарны Господу, что вы отыскались, целая и невредимая. Малютка вроде вас могла сгинуть в лесу. – Я не боялась, – заверила я ее. – А следовало бы. В лесу много опасностей. – Клементина покачала головой. – Никогда прежде не забиралась в такую глушь, – призналась я. – Просто бежала и бежала вперед, будто за мной гнался сам дьявол. Попрошу Хейворда показать мне дорогу до Уилтонова дома и обратно. – Вот и правильно. Я обернулась и посмотрела на Клементину. Она стояла рядом с ванной на коленях, положив мускулистые руки на фарфоровый бортик. Поднимавшийся от воды пар окутывал ее круглое лицо, делая выбившиеся из пучка на затылке завитки еще более тугими. – Клементина, – не без упрека в голосе начала я, – ты знала, что у Уилтона есть дочка, моя ровесница? Лицо чернокожей служанки расплылось в улыбке. – Конечно, знала. – А почему мне не говорила? – с жаром воскликнула я. – С чего бы? Я ушам своим не поверила, услышав подобное. – Потому что тогда у меня была бы подруга! Ее черты смягчились. – Значит, вы с Кави теперь подруги? Я кивнула, гадая про себя, откуда Клементина знает имя девочки. Служанка потеребила меня по плечу, и я повернулась, чтобы дать ей вымыть мне другую половину головы. – Это она нашла меня в дупле. – Слова срывались с языка с той же быстротой, как капли воды с прядей. Я подробно поведала Клементине о том, как растерялась, проснувшись в дупле, как познакомилась с дочерью Уилтона, как впервые увидала их коттедж, как храбро прыгнула в реку, как Кави запалила сигнальный костер и, наконец, как за мной приехали папа и Уилтон. – Думаю, эту историю вы запомните на всю жизнь. – А все-таки я не понимаю, почему ты не рассказывала мне о Кави. – Я знала, что вы с ней найдете друг друга, когда придет время. – Кто о ней заботится? Клементина засмеялась низким грудным смехом. – Кави сама о себе заботится. Она большая чистюля. Уилтон, конечно, присматривает за дочкой. К тому же я заглядываю к ним почти каждый день по дороге домой: проверяю, не закончились ли у них припасы, и приношу ужин в те дни, когда у меня образуются излишки. – Негритянка снова засмеялась. – То есть почти всякий раз. Да они и сами вполне справляются. А теперь запрокиньте-ка голову назад. Клементина ополоснула мне волосы теплой водой, благоухавшей яблочным уксусом и травами, которая должна была помочь распутать колтуны. – Клементина, а что случилось с мамой Кави? Служанка испустила долгий вздох. – Это печальная история. Мать Кави умерла, когда девочка еще лежала в пеленках. Прекрасная была женщина. Жизнерадостная, как весенний день. – Клементина вновь тяжело вздохнула. – В тот день малышка лишилась и матери, и брата. Я зажмурилась и попыталась представить, каково это – лишиться Хейворда. При этой мысли сердце сжалось в груди. Однако, когда я задумалась о предполагаемой утрате Лезэна, мелькнула невольная мысль, что я смогла бы прожить и без него. Наконец на ум пришел самый мучительный вопрос: что я чувствовала бы, потеряв маму? – Почему Уилтон не женился еще раз? Клементина завернула меня в полотенце и помогла вылезти из ванны. – Не всякий мужчина захочет вступить во второй брак. И женщина тоже. Когда вырастете – поймете, что порой человеку больше всего нужен хороший друг. – Ты друг Уилтона, верно? На лице Клементины заиграла улыбка, и она отчего-то сразу помолодела. – Вот именно, я добрый друг. И Уилтону, и Кави. – Негритянка плотнее закутала меня в полотенце, немного помолчала, после чего посмотрела мне в глаза. Я чувствовала ее любовь. – Вы тоже мой добрый друг. – Выражение лица Клементины изменилось, и она опять посерьезнела. – А теперь слушайте. Вы славная девочка. Храбрая и честная. Даже не сомневайтесь в этом. – Она взяла мое лицо в ладони. – А еще вы очень хорошенькая. Пока вы совсем дитя. Вам только предстоит стать красавицей. У вас ладная фигурка, отличные зубы. И глаза, похожие на полные луны. Так и тянет заглянуть в них. – Клементина опустила руки и снова принялась вытирать меня. – Правда, волосы у вас буйные и необузданные, как и вы сама, но они прекрасны. Однажды вы оцените их по достоинству. Я покраснела, услышав от Клементины комплименты. Обычно негритянка была невероятно скупа на похвалы. Она расчесала мне волосы гребнем с редкими зубьями. Уксус сделал свое дело, и я перестала визжать и ныть. – Давайте-ка прибегнем к средству получше, – предложила Клементина, изучив мою непокорную шевелюру. – Иногда я заплетаю Кави косички. Может, попробуем заплести косы и вам, чтобы на улице волосы меньше лохматились? Думаю, вам пойдет. А кроме того, будем расчесывать кудри каждый вечер, пока они не станут мягкими, как шелк. – Ах, Клементина, ты же знаешь, я терпеть не могу все эти штучки. И Лезэн начнет дразниться, что я девочка и должна вести себя как девочка. – Голубушка, так вы и впрямь девочка. И этого ничто не изменит. – Служанка обмотала меня полотенцем, точно коконом, а потом прижала к себе и заглянула в глаза. – У нас, народа галла, есть поговорка: «Чтобы вылечить дерево, надо позаботиться о его корнях». Я не предлагаю вам поменять все свои привычки. Будьте такой, какой хотите. Не сопротивляйтесь этому. Покажите всем, на что способна девочка. – Клементина отстранилась от меня и разомкнула объятия. – Я и Кави всегда так говорю. – Правда? – Угу. – Служанка вернулась ко мне с баночкой самодельной чудодейственной мази, склонилась над моей рукой и, чуть прищурившись, начала бережно смазывать длинные царапины у меня на коже. Я наблюдала за ней как зачарованная. Не припоминаю, чтобы подобное когда-нибудь делала мама. Я не держала на нее зла, просто еще сильнее любила Клементину за ее доброту. Нанося мазь, негритянка приговаривала: – Это снадобье из недотроги. Лучшее средство против ожогов, будь то сумах или ядовитый дуб. Подождите пятнадцать минут, пусть впитается. Не двигайтесь, ясно? – Ага. – Затем я неуверенно спросила: – А как поступает Кави? – Как поступает? – Ну, в смысле как она показывает, на что способна девочка? Клементина продолжала наносить мазь. – У Кави нет времени спрашивать себя, на что способны мальчики, а на что девочки. Этот ребенок просто делает то, что должно быть сделано. Ее слова обожгли меня сильнее, чем едкая мазь. – И что же она делает? – настаивала я. Клементина отстранилась и закрыла баночку с мазью. – Ну… Она лечит Уилтоновых больных птиц. Стряпает. Убирает в доме. Ухаживает за садом. Когда у нее выдается свободный часок, ходит в лес. Деревья, растения, живые существа – Кави всё о них знает. И ходит туда, чтобы изучать их. – На лице чернокожей служанки заиграла улыбка. – Блуждания – вот как Кави называет эти прогулки. «Блуждания». Сердце мое забилось быстрее. Как это похоже на меня. – Но при этом Кави очень следит за собой, – продолжала Клементина. – Раз уж у этой девочки, при всей ее занятости, есть время причесываться, думаю, и вы могли бы почаще брать в руки гребень. – У меня тоже есть домашние обязанности, – заметила я, чувствуя необходимость напомнить об этом служанке. – Знаю. Вы хороший ребенок. – Клементина положила руки мне на плечи. В ее взгляде светилась нежность. – Я просто говорю, что вы девочка и можете делать все, что делают девочки. Не пытайтесь походить на своих братьев, детка. Будьте собой. Этого достаточно. Глава 6 Скопа (Pandion haliaetus), называемая в обиходе ястребом-рыболовом, – хищная птица средних размеров с бурой спинкой, белой грудкой и характерными темными полосками по бокам от клюва, напоминающими маску. Скопы обитают близ водоемов и являются превосходными рыболовами. Сальное оперение позволяет им погружаться в воду, где они захватывают рыбу лапами с длинными изогнутыми когтями и уникальными выростами на пальцах. 1908 «Дела на плантации сами собой не делаются», – вечно твердил нам папа. За животными надо было ухаживать, даже когда мы болели, даже по воскресеньям, даже в Рождество. – Беря животных под свою опеку, мы заключаем с ними соглашение, – говорил папа. Он не слишком любил ходить в церковь. Боже, какие битвы они с мамой вели из-за этого! Отец нередко говаривал, что его церковь – наша земля и он постоянно молится тут. Жестокость к животным отец считал грехом, преступлением не только против природы, но и против Бога. В Мэйфилде было два отдельных двора для животных. Хлев находился в отдалении от дома. У нас имелось несколько коров, свиней и кур, которых хватало, чтобы прокормить семью. Конюшня же располагалась в непосредственной близости от нашего жилища. Здесь держали лошадей породы каролина марш-тэки. Папа считал, что маленькая, но отважная южнокаролинская болотная – идеальная лошадь и для пахоты, и для перевозки грузов, и для охоты и что возвращение породе популярности принесет ему целое состояние. Мы должны были чистить стойла в конюшне, пополнять кормушки и поилки, а также выполнять прочие работы, которые сочтут необходимыми отец и Уилтон. Мама никогда не соглашалась с тем, что у меня, девочки, больше дел в конюшне, чем домашних обязанностей. Но я бунтовала, не желая торчать взаперти дома. Мне нравились ароматы сена, кожаной упряжи и лошадей. Эти запахи были мне роднее и ближе тех, что источали кушанья, готовившиеся на кухонной плите, или мамины ароматические смеси в гостиной. Вдобавок рядом со мной в конюшне работали мои кумиры – брат Хейворд, отец и Уилтон. Другой мой брат, Лезэн, не любил конный двор и помогал только из-под палки. Куда охотнее он исполнял поручения матери: носил посылки, чистил столовое серебро. Папа говорил маме, что она перепутала и родила вместо сына дочь, а вместо дочери сына. Мы с Хейвордом часто задерживались после работы и слушали, как папа обсуждает с Уилтоном всякую всячину, от лошадей и погоды до событий, происшедших в округе Бофорт. Думаю, за долгие часы, проведенные в конюшне, я узнала о лошадях и вообще о жизни больше, чем на всех уроках, вместе взятых. Я любила людей, но лошадей любила еще больше. Они не замечали изъянов ни в моей внешности, ни в поведении. Заглядывая в их карие с поволокой глаза, я испытывала нечто вроде умиротворения. На следующий день я не могла дождаться встречи с Кави. Но, разумеется, сперва надо было разделаться с домашней рутиной. Я наскоро проглотила завтрак – овсяную кашу с яблочным пюре, – заклиная Хейворда тоже поторопиться. Верный своему слову, он оседлал наших лошадок, Огонька и Принцессу, и мы направились к коттеджу Уилтона. Я ехала, подставив улыбающееся лицо солнцу и замечая по пути, что листья уже начинают желтеть и становятся под стать волосам старшего брата. Хейворд выбрал тропу, шедшую вдоль реки, потому что по ней легче отыскать обратную дорогу домой. Вскоре я вновь увидела приветливый белый коттедж на взгорке у воды. Кави развешивала на веревке простыни. Сердечко у меня екнуло, я пришпорила Принцессу и громко выкрикнула имя подруги. Она обернулась, подскочила от радости и помахала мне рукой. Подъехав ближе, я соскочила с лошади, мы бросились друг к другу и крепко схватились за руки. – Не была уверена, что ты приедешь, – призналась Кави, стискивая мне пальцы. – Я же обещала! – Мне было радостно снова видеть ее. Хейворд спешился и привязал лошадей к коновязи. Кави перевела взгляд на него и, занервничав, выпустила мои руки. – Привет, Кави, – сказал Хейворд, неторопливо направляясь к нам. – Привет, – пролепетала девочка. Я была поражена, услышав, что они здороваются, как давние знакомые. – Ты знаком с Кави? – спросила я у брата. – Видел ее издалека, когда выезжал с Уилтоном, – пояснил Хейворд. И, обращаясь к Кави, добавил: – Приятно познакомиться. Кави, потупившись, промямлила нечто невнятное. Хейворд же с хозяйским видом расхаживал по двору. Я сердито нахмурилась, обнаружив, что брат ведет себя как заправский землевладелец. Может, коттедж и находился на мэйфилдских землях, но все равно это был дом Уилтона и Кави. – Я нечасто бываю в этой части Мэйфилда, – заметил Хейворд. – Слыхал, у твоего отца на заднем дворе устроена птичья лечебница. – Да, верно, – ответила Кави, щурясь на солнце. – Могу показать, если хочешь. – Ты ничего не обязана ему показывать, – вставила я. – Мне просто любопытно, – пожал плечами Хейворд. – Это за домом. Идем за мной. – Бросив еще один взгляд на Хейворда и гордо расправив плечи, Кави направилась на задний двор. Брат, проходя мимо меня, самодовольно ухмыльнулся. Кави была почти такого же роста, как Хейворд, и, когда они зашагали по высокой траве, я подумала, что у них обоих королевская стать. И поспешила следом, чувствуя себя совсем маленькой в сравнении с ними. Было очевидно, что у себя дома Уилтон так же привержен порядку, как и в Мэйфилде. Однако мне тотчас вспомнились рассказы Клементины о том, что чистоту в доме поддерживает Кави. Прямоугольный двор был обнесен беленой изгородью. Слева находился ярко раскрашенный птичник, где рылись в земле шесть кур. Перед птичником были разбиты грядки, на которых в изобилии росли овощи и зелень. В правой части двора высился белый сарай со светло-голубой дверью и прикрепленным к ней деревянным дверным молотком в виде ястребиной головы; я признала в нем работу Уилтона. К этой постройке примыкала узкая клетка, в два раза длиннее самого сарая. В клетке сидел орел. Хейворд стал медленно приближаться к орлу, тихонько свистя себе под нос. – Не подходи слишком близко! – предупредила Кави. Птица и мальчик настороженно уставились друг на друга. – Так это правда, что Уилтон лечит больных пернатых! – произнес Хейворд, останавливаясь в десяти шагах от клетки. – Я-то думал, он держит певчих птиц, ну, может, ястреба или сову. Но орла! – Он обернулся к Кави с недоверием во взгляде: – Неужто твой отец с ним справляется? Девочка вздернула подбородок. – Конечно, справляется. Нет такой птицы, с которой он не справится. Но к орлам Уилтон особенно неравнодушен. Хейворд указал на орла: – Что с ним случилось? – Его кто-то подстрелил. – Кто станет стрелять орлов? – ужаснулась я. – Они ведь пользу приносят: охотятся на грызунов. И ловят рыбу. А фермерские сады не разоряют, в отличие от каролинских попугаев [11] . К тому же орлы несъедобны. Брат покачал головой. – Орлы истребляют уток, но иные люди отстреливают животных лишь потому, что имеют такую возможность. Безо всякого повода. Я знала, что у папы будет свое мнение на сей счет. – Птица поправится? – спросила я у Кави. – Да, – ответила та. – Раненая орлица была очень плоха. Уилтон ходил за ней семь месяцев. Сейчас ее держат в большой уличной клетке, где можно летать. Бедняжка выздоровела, но ей нужно больше места, чтобы снова встать на крыло и научиться ловить добычу, прежде чем Уилтон ее отпустит, иначе она умрет с голоду. Я внимательно посмотрела на курятник, прикинув, что орлица преодолеет это расстояние одним взмахом восьмифутовых крыльев. – Где Уилтон научился ухаживать за ранеными птицами? – Клементина говорит, что у него дар. Такой же, как был и у его отца. От него-то Уилтон и получил лекарские познания. И передает их мне. – Но ты же девочка, – заметил Хейворд. – Какое это имеет значение? – вскинулась я. – Я ничего плохого не имел в виду. Только вот не боишься ли ты ухаживать за такой огромной птицей? – спросил Хейворд. – Я бы боялся. Кави помотала головой. – Прежде всего, я пока не умею обращаться с большими птицами. Но научусь, когда стану постарше. – Девочка покосилась на орлицу. – Я уважаю ее, но не боюсь. Уилтон говорит, что животные нутром чуют страх. Я навострила уши и подошла на шаг ближе к новой подруге. Мне было наверняка известно, что лошади чуют страх. – И пчелы тоже, – добавила Кави. Мы с братом заглотнули наживку и хором воскликнули: – Пчелы?! – У нас есть пасека – там, в лесу. – Кави повернулась ко мне: – Вчера ты пробовала мед из наших ульев. – Выходит, Уилтон в придачу заклинатель пчел? – Я слыхала, будто существуют люди, которые умеют обращаться с пчелами так, чтобы те их не жалили, но сомневалась, что это правда. Девочка насмешливо сощурилась. – Не знаю, можно ли его так называть. Уилтон – пчеловод, пожалуй, так будет вернее. Этому ремеслу я тоже учусь. Я с благоговением воззрилась на Кави. Она поманила нас дальше. – Внутри еще несколько птиц. Идемте, я покажу. Но надо вести себя очень тихо. Войдя в сарай, я ощутила трудноопределимый отвратительный запах. Не то чтобы в помещении было грязно: здесь царила такая же опрятность и чистота, как в коттедже. Вдоль одной из стен разместились самодельные грубо сколоченные шкафчики, а в центре, под единственной лампочкой на шнуре, стоял длинный деревянный стол. Рядом с ним находился ящик, на котором лежали маленькие ножи и другие инструменты. – Чем тут воняет? – пробурчала я, зажимая нос. Кави явно была озадачена. – Воняет? – Ты что, не чувствуешь? – недоверчиво спросила я. Она потянула носом воздух. – А, этот запах. Наверное, я уже перестала его замечать. Так пахнет завтрак для птиц. – Чем же вы их кормите? – ужаснулась я. – Навозом, что ли? – Нет. Я только что изрубила на куски нескольких крыс. – Так это крысиные потроха? – Я взвизгнула и зажала нос и рот ладонью. Мы с Хейвордом переглянулись. Он прикинулся, будто не слишком изумлен, но вид у него был такой, будто он вот-вот расстанется с недавно съеденным завтраком. Я же поняла, что этот ни на что не похожий запах навсегда врезался в мою обонятельную память. Кави фыркнула. – Как по-вашему, чем питаются орлы? Зернышки клюют? Когда они поправляются, мы переводим их в большую уличную клетку. И бросаем живую добычу, проверяя, можно ли их уже выпускать на волю. В дикой природе орлы должны охотиться. Девочка подвела нас к задней двери. – А это лечебница, – объяснила она и приложил палец к губам, призывая нас к молчанию. Кивнув, мы последовали за ней в дальнее помещение. Я ощутила мерзкое крысиное зловоние, к которому примешивался какой-то терпкий оттенок, вероятно запах самих птиц. В лечебнице царил полумрак, словно в настоящей больничной палате. На деревянных полках, тянущихся вдоль стен, стояли клетки разных размеров, по шесть на каждой стороне. Они оказались пусты – все, кроме трех, завешенных старой мешковиной, открывающей лишь переднюю стенку. – Можете смотреть, но не прикасайтесь к клеткам и не шумите, – проинструктировала нас Кави. – Птицы очень больны, их нельзя пугать. Я наклонилась и заглянула в первую клетку, одну из самых больших в лечебнице. И сразу же наткнулась на взгляд больших круглых глаз огромного филина. Когда он поднял лапу с длинными когтями, я отпрянула. – Этот филин совсем не выглядит больным. Кажется, он готов меня растерзать. – Такой уж у него нрав, – объяснила Кави. – Уилтон говорит, что нельзя заводить с нашими пациентами дружбу. Они должны оставаться дикими. В глубине второй клетки сидела, нахохлившись, еще одна темная птица. Когда я стала всматриваться, она подняла белую голову, и я увидела у нее на глазах черную «маску». – Ястреб-рыболов! – воскликнула я. Услыхав мой возглас, птица в панике захлопала крыльями, с шумом задевая прутья клетки. – Я не хотела ее напугать, – всполошилась я, отшатываясь. – Тише ты! – Кави поспешно набросила мешковину на переднюю стенку клетки. Мы стояли не шелохнувшись, пока хлопанье крыльев не стихло. – Что случилось с этим ястребом-рыболовом? – прошептал Хейворд. – На вид-то он здоровый и крепкий. – Запутался в леске. Уилтон говорит, что он уже достаточно окреп и можно переходить к следующему этапу лечения. – Кави внимательно посмотрела на Хейворда. – И это не ястреб-рыболов, хоть его так и называют в народе. Это скопа. – Я знаю, – покладисто согласился Хейворд. Подняв на брата глаза, я увидела, что все его высокомерие улетучилось, уступив место восхищению этой высокой тоненькой девчушкой. Теперь я тоже смотрела на Кави с безмерным уважением. Она вывела нас через заднюю дверь во двор. Я сделала глубокий глоток свежего воздуха, радуясь, что больше не ощущаю невыносимого зловония изрубленных на куски крыс. – Сколько тебе лет? – поинтересовался Хейворд у Кави. – На Рождество исполнится девять. Брат с глупой ухмылкой на лице, какой я никогда раньше у него не видела, поскреб макушку. – Что ж, нам, пожалуй, пора, – сказал он мне. – Папа с нас шкуры спустит, если мы в ближайшее время не явимся в конюшню. Скоро я снова привезу тебя сюда. – Большое спасибо, можешь не утруждаться. Теперь я и сама найду дорогу. – Я обратилась к Кави: – Если получится, завтра я опять наведаюсь к тебе. И помогу с делами. А еще мне хочется побольше узнать о птицах. Кави просияла и уже открыла рот, чтобы ответить, но Хейворд ее опередил. – Завтра не получится, – заявил он мне. – Забыла, что мистер Коксволд уже приехал? Мама ни за что не позволит тебе прогулять первое же занятие. – Не желаю торчать в учебной комнате весь день. – Придется. Тебе пора взрослеть. – Хейворд ухмыльнулся. – И становиться леди. Я толкнула его в плечо. – Не смей меня так называть. – Кто такой мистер Коксволд? – спросила Кави. – Наш учитель, – ответил Хейворд. – Твой, а не наш, – возразила я. – Я уже умею и читать, и писать, и считать. Папа сказал, что я самая умная девочка в округе. – Это еще не показатель ума, – фыркнул брат. – Половина девочек вообще не умеет читать. – Половина мальчиков тоже. И я ничуть не глупее тебя, – парировала я. – Ой, перестань, Элиза. Тебе уже восемь лет, пора начинать учиться, и ничего ты с этим не поделаешь. Почему ты вечно идешь наперекор? – И вовсе я не иду наперекор. Мне просто не нравится, когда все постоянно указывают мне, что я должна делать и какой обязана быть. Кави уставилась на меня. – Ты умеешь читать? Даже книги? – Конечно. – Внезапно меня осенило. – А ты не умеешь? Кави явно заколебалась. – Уилтон научил меня грамоте. Я умею разбирать по складам. Но мне страшно хочется читать настоящие книги. – Разве ты не ходишь в школу? – удивился Хейворд. – Конечно, хожу, – с жаром ответила Кави. – В школу в Шелдоне. – А потом, глядя себе под ноги, добавила: – Когда могу. Шелдон слишком далеко, пешком не находишься. А Уилтон спозаранок должен идти в птичий сарай и потому не может возить меня на занятия каждый день. – Папа тоже не хочет возить нас в Бофорт, – сказал Хейворд в утешение Кави. – Да и мама против, – подхватила я. – Она винит школу в том, что Лезэн подхватил там лихорадку. – Цыц, Лиззи, – прошипел Хейворд, подтолкнув меня локтем. – Лихорадку? – выпучила глаза Кави. Брат со вздохом сдался и объяснил: – Несколько лет назад в школе вспыхнула скарлатина. Мы с Элизой легко ее перенесли, но заразили Леза, а брат был совсем маленький, к тому же никогда не отличался крепким здоровьем. Он чуть не умер, но каким-то образом выкарабкался. – Мама до сих пор с ним нянчится, – фыркнула я. – Она больше не пустила нас в школу и наняла для меня гувернера, – продолжал Хейворд. – В этом году он также будет заниматься с Элизой и Лезэном. – Кави, – воскликнула я, воодушевленная блестящей идеей, – почему бы тебе не приходить на занятия к нам? Тогда твой папа запросто сможет тебя привозить, а мистер Коксволд будет учить и тебя тоже. Глаза у маленькой негритянки загорелись. – А можно? – Не торопись, – предупредил меня Хейворд, смущенно переминаясь с ноги на ногу. – Лучше сначала посоветоваться с мамой. – Само собой, я так и сделаю, – заверила я и снова обратилась к Кави: – Но мама непременно разрешит. С чего бы ей запрещать? Кави с сомнением посмотрела на моего брата, но тот просто отвел взгляд. * * * Тем вечером Клементина приготовила чудесный ужин: свиные отбивные с яблочным соусом, картофельное пюре и фасоль. Мы всегда собирались в столовой к ужину умытые и в чистой одежде: папа в пиджаке, дамы в платьях. Мама не терпела за столом запаха конюшни. Едва покончив с благодарственной молитвой, я, хоть и проголодалась, первым делом выпалила: – Мама, можно Кави завтра прийти к нам на занятия? Ей до смерти хочется ходить в школу. Мама, в этот момент тянувшаяся за булочкой, взглянула на меня с таким изумлением, словно у меня выросла вторая голова. – Кави? Ты имеешь в виду дочку Уилтона? – Да. – Не говори глупостей, дитя мое. Она не может посещать уроки мистера Коксволда. Я недоуменно уставилась на мать. – Но почему? У нас в библиотеке полно места. Мама положила булочку и с раздражением посмотрела на отца. – Ролинс, можешь ты ей объяснить? Папа оторвал взгляд от тарелки, лицо его ничего не выражало. Очевидно, он был поглощен ужином и ничего не слышал. – Что объяснить? Мама испустила привычный страдальческий вздох. А когда наконец ответила, то говорила нарочито медленно, точно обращалась к ребенку: – Пожалуйста, объясни Элизе, почему мы не можем позволить дочери Уилтона присутствовать на учебных занятиях наших детей. Папа тщательно вытер салфеткой рот, откинулся на спинку стула и бросил на супругу тяжелый взгляд. Атмосфера за столом явственно изменилась, и у меня засосало под ложечкой. – Почему же не можем? По-моему, превосходная мысль. Мама изумленно приоткрыла рот. – Ты серьезно? – Это звучало как угроза. Папа по-мужицки пожал плечами, что всегда раздражало маму. – Не вижу никакой проблемы. Кави – славная девчушка, бойкая и смышленая. К тому же наша, мэйфилдская. Мы платим Коксволду достаточно, чтобы он мог взять еще одну ученицу. – Мистеру Коксволду плачу я. Воцарилось гробовое молчание. Папа стиснул зубы, но не произнес ни слова. Мама повернулась ко мне и заговорила с ледяной невозмутимостью, свидетельствовавшей, что она на грани бешенства: – Элиза, у тебя поразительная способность нагнетать обстановку. Только вчера ты вернулась домой после того, как устроила переполох на весь округ, а сегодня уже сеешь раздоры за моим столом. – Прошу прощения, мадам, – пробормотала я, понурившись. Лезэн, сидевший рядом со мной, фыркнул. – Мне очень жаль, – произнесла мать непререкаемым тоном, – но ты не сможешь приглашать свою новую подругу к нам в учебную комнату. Я подняла голову и возразила: – Но она хочет учиться! – Мне казалось, если удастся заставить маму понять, она увидит мою правоту. – Разве не ты всегда говоришь мне, что простые люди должны усердно учиться, чтобы добиться лучшей доли? – Я не сказала, что Кави не должна учиться. – Но она не может ходить в свою школу, во всяком случае постоянно. Это слишком далеко. Мама взяла вилку, нож и занялась своей отбивной. – Такова жизнь. Когда я непонимающе уставилась на нее, мама вздохнула и отложила вилку с ножом. – Тебе отлично известно, что существуют отдельные школы для белых детей и для черных. Каждый знает свое место. Иначе как это все будет выглядеть? Папа подался вперед и поставил локти на стол. – А меня ничуть не волнует, как это будет выглядеть. Мама резко подняла голову. – Ты не хуже меня знаешь, что мы принадлежим к разным кругам. У них свои школы, у нас свои. Так было всегда. Очень хорошо, что девочки подружились и играют вместе – здесь, в Мэйфилде. Однако есть границы, которые нельзя нарушать. Позволить Кави учиться с нашими детьми было бы… э… – она лихорадочно подыскивала слово, которое не возмутило бы отца, – неприемлемо. И для нас, и для мистера Коксволда, и даже для Уилтона. – Она перевела дыхание и произнесла уже более твердым тоном: – Повторяю: лучше всего, когда каждый знает свое место. Папа сцепил пальцы в замок, наклонился над столом, подался в мамину сторону, посмотрел ей прямо в глаза и тихо проговорил: – Думаешь, я не слыхал подобных рассуждений от своих родных? Они приводили такие же доводы в пользу того, почему я не должен жениться на тебе. И тоже говорили, что ты должна знать свое место. Мама побледнела и осторожно покосилась на нас. – Ролинс… Отец расцепил пальцы, положил ладони на стол и рявкнул: – Я не слушал гарпий тогда и сейчас не собираюсь. Я покосилась на Хейворда, испуганная тем, что отец повысил голос за столом. Брат застыл на стуле, прямой как шомпол. – Ты намерен говорить об этом при детях? – с угрозой в голосе парировала мама. После паузы, попытавшись взять себя в руки, папа сказал: – Уилтон, как и его отец, многие годы честно служил нашей семье. Он в одиночку воспитывает дочь, стараясь изо всех сил. Кави – толковая, трудолюбивая и честная девочка, которая, весьма возможно, вчера спасла жизнь нашей дочери. По-моему, если этот ребенок будет учиться с нашими детьми, они только выиграют. – Папа отодвинул стул и резко поднялся, бросив на стол салфетку. – Ради бога, Слоан, не возражай. Хотя бы раз поступи правильно. Мэйфилд – моя земля, и будь я проклят, если не смогу делать на собственной земле то, что хочу. Это мое решение. И мое последнее слово по вопросу обучения. Кави может и должна явиться сюда завтра утром на уроки. Я очень сожалею, что сам не додумался ее пригласить. – Он с уважением посмотрел на меня. – Образование – величайший дар, который можно преподнести ребенку. – Отец перевел дыхание и посмотрел на маму. На лице у него была написана твердокаменная решимость. – Поеду уведомлю мистера Коксволда, что у него появилась четвертая ученица. А затем загляну к Уилтону и приглашу Кави посещать занятия в Мэйфилде. – Помолчав, он добавил: – Каким образом ты сообщишь своим знакомым – если вообще необходимо им сообщать, – предоставляю решать тебе самой. Вернусь поздно. Не жди меня. Плотно сжав губы, мама смотрела прямо перед собой, пока отец не вышел из комнаты. Какое-то время мы с братьями сидели неподвижно, уставившись в свои тарелки. Затем мама повернулась ко мне. Глаза ее сверкали. – Элиза, о чем ты только думала, приглашая черномазую в нашу учебную комнату? – Она моя подруга, – тихо проговорила я. – Видишь, что случается, когда пытаешься дружить с неграми? Сплошные неприятности. Не проронив больше ни слова, мама тоже бросила салфетку на стол, резко встала, метнула на меня несколько гневных взглядов и вышла из столовой. Когда ее длинное платье прошелестело у меня за спиной, я вжалась в стул. – Ох, теперь ты крепко влипла, – ехидно прошептал Лезэн. Я показала ему язык и покосилась на Хейворда. Тот смотрел на дверь. Я тоже повернула туда голову и увидела Клементину, застывшую на пороге с миской картофельного пюре в руках. По выражению ее лица я поняла, что служанка все слышала. Клементина направилась прямо ко мне и, зная, как я люблю пюре, вывалила мне на тарелку щедрую порцию. – Если захочешь еще чего-нибудь, деточка, только скажи. Я была слишком изумлена, чтобы ответить, и лишь проводила чернокожую служанку взглядом, когда та выходила из комнаты. – Эй, Клементина, – позвал ее Лезэн. – Я тоже хочу добавку. Но его просьба осталась без внимания. Я сдержала улыбку, взяла вилку и с показным удовольствием принялась уплетать пюре. Мама рассердилась на меня, но это не новость. В душе я ликовала: Кави будет учиться в Мэйфилде! Глава 7 Рогоз широколистный (Typha latifolia) – один из примерно тридцати видов рода рогозов, высоких влаголюбивых трав, произрастающих по берегам пресных и солоноватых водоемов. Имеет широкое применение, однако иногда считается сорняком, поскольку способен препятствовать течению и вытеснять другие семенные растения, являющиеся пищей для водоплавающих птиц. 1908 Учебной комнатой нам служила мэйфилдская библиотека, полки в которой с пола до потолка были забиты пыльными, затхлыми старыми книгами. Входя в библиотеку, вы будто оказывались в темном дремучем лесу, пронизанном запахом гниющей древесины, щекотавшим нос. Быть может, именно поэтому библиотека всегда была моей любимой комнатой во всем доме. На пороге рядом с мистером Хорасом Коксволдом стояла, выпрямив спину и скрестив на груди руки, мама, сама похожая на учительницу. Она частенько говаривала, что просвещенность – признак благородного происхождения и ее дети вопреки любым обстоятельствам непременно получат хорошее образование. Даже если будут жить вдали от Чарлстона. Мистер Коксволд, высокий и тощий, в сером костюме в полоску и накрахмаленной рубашке, держался чрезвычайно прямо. Под пиджаком он носил серый жилет с крошечными карманчиками, и Хейворд тотчас наградил его кличкой Тощий Карман. Голова учителя напоминала перезрелую дыню. Очевидно, редеющим волосам было уже не под силу прикрыть всю лысину, оттого учитель и зачесывал длинные пряди на макушку. Мистер Коксволд тщательно следил, чтобы эти пряди не растрепались, и беспрестанно проверял их, пробегая по темени длинными пальцами. От него пахло нафталином и лакричными леденцами, которые он постоянно сосал. Я полагала, что нашему гувернеру лет сто, не меньше, но мама со смехом уверяла, что он вдвое моложе. – Добро пожаловать, мисс Элиза, – произнес официальным тоном мистер Коксволд, когда я приблизилась. Сам он при этом не шелохнулся, но глаза его метались, точно хвост охотящейся кошки. Я отступила на шаг назад. Мама исподлобья бросила на меня взгляд, означавший: «Будь паинькой». – Благодарю вас, сэр, – пролепетала я. – Вы увидите, что моя Элиза большая умница, – сказала мама. Я поразилась, услыхав эти слова, точно получила неожиданный приз, и простодушно добавила: – Папа говорит, что я деваха мозговитая. Мамино лицо пошло пятнами, и она втолкнула меня в библиотеку. Оказалось, что Кави уже сидит за одним из столов, крепко сцепив руки в замок и нахмурившись. На ней было платье солнечно-желтого цвета с очень жестким – должно быть, накрахмаленным – круглым воротничком. Волосы были зачесаны назад и заплетены в тугие косички, завязанные ярко-желтыми лентами. Когда Кави заметила меня, ее лицо просияло. Я бросилась к ней, и мы крепко обнялись. – Ты здесь! – воскликнула я. – Сегодня Уилтон первым делом отвез меня сюда. Утром я ужасно торопилась покончить с работой. Не хотела опоздать в первый учебный день. – Ты такая красивая. – Ты тоже. На мне было новое платье. Розовая клетчатая материя нависала над пояском на бедрах и мелкими складками спускалась ниже колен. У меня были такие же черные чулки, как у Кави, но я надела черные туфельки с ремешками, а она – обычные коричневые башмаки на шнуровке, нынче, правда, отполированные до блеска. Хейворд вошел в библиотеку с победным видом, точно герой-завоеватель из приключенческого романа. Мистер Коксволд поприветствовал его с преувеличенным восторгом и сопроводил «своего лучшего ученика» к самому большому столу. Затем явился Лезэн и был удостоен почти столь же теплого приветствия. Учитель потрепал Леза по плечу, однако тот с ухмылкой стряхнул его руку. Мистер Коксволд закрыл дверь библиотеки и сел за стол. Пристальный взгляд учителя обвел комнату и остановился на Кави. Его улыбка стремительно растаяла, уступив место кислой мине, словно он сосал лимон. Мистер Коксволд сощурился, потом посмотрел на меня. – Мисс Элиза! – Да, сэр? Учитель постучал по столу. Мне подумалось, что это странный способ вызывать ученика, однако подчинилась, а приблизившись, уловила запах нафталина и заметила мелкую испарину на лбу у мистера Коксволда. Я догадалась, что с наступлением осени он извлек из недр гардероба шерстяной костюм. Однако стояла сентябрьская жара, и я бы пожалела бедного гувернера, не будь он таким противным. Мистер Коксволд воззрился на меня с высоты своего роста как на букашку, которую собирался раздавить. – Итак, мисс Элиза, с этого года вы будете учиться у меня, – заявил он без всякой радости в голосе. – Да, сэр. – Я так понимаю, вы привели с собой свою… – он помедлил, – подругу? – И мистер Коксволд с презрением покосился на Кави. Я ощутила внезапный озноб и тихо пробормотала: – Да, сэр. Гувернер прокашлялся и воззрился на свой длинный нос. – Я не привык учить негритят, – заметил он. И, стряхивая пылинку с рукава, добавил: – И не особенно люблю заниматься с девочками. Я рассчитываю, что вы обе будете усердно трудиться и постараетесь не отставать от мальчиков. – Это они пусть стараются от нас не отставать, – парировала я, но тут же пожалела о своих словах, увидев в глазах учителя недобрые огоньки. Мама велела мне быть паинькой, и ей не понравится неодобрительный отзыв гувернера о моем первом учебном дне. Мистер Коксволд открыл было рот, чтобы возразить, но затем его губы сложились в саркастическую ухмылку. – Хорошо. Можете вернуться на место. – И он пренебрежительно махнул рукой. После чего с преувеличенной важностью стал раздавать новые учебники арифметики, географии и истории, всем своим выспренним видом подчеркивая их ценность и значение. Были у него и учебные пособия по чистописанию, счету и религии. Один комплект мистер Коксволд выдал мне. – Это вам. – Он помедлил, а затем, фыркнув, добавил: – Можете поделиться ими с подругой, если желаете. – Почему это я должна делиться? – возмутилась я. – Лезэну всего шесть лет, и он еще не умеет читать. Мистер Коксволд с опаской посмотрел на меня. – А вы умеете? Мне не понравился сарказм в его голосе, и я вздернула подбородок. – Разумеется, умею. – С самоуверенной ухмылкой я покосилась на Хейворда. – В самом деле? Кто, позвольте спросить, научил вас? – Ну… – Я заколебалась и снова глянула на старшего брата. – Хейворд мне помогал, когда я его просила. Вдобавок мне нравится сидеть рядом с ним, когда он читает вслух и я могу следить за строчками взглядом. Вот и научилась. Это не так уж трудно. – Я пожала плечами. Хейворд подавил смешок. Мистер Коксволд внимательно посмотрел на меня. – Пожалуйста, сделайте мне одолжение, мисс Элиза, прочтите один абзац. – Хорошо, сэр. – Возможность доказать учителю, что я умею читать, обрадовала меня. Кави, внимательно наблюдавшая за мной, взяла из нашей стопки учебников хрестоматию Макгаффи и протянула мне. Я погладила обложку, наслаждаясь ощущением первого моего школьного учебника в руках. Открыв хрестоматию на первых страницах, я наугад выбрала абзац. Текст показался мне довольно простым. Я начала читать: – «Доброе утро, дети. Надеюсь, вы веселы и здоровы. Нынче ясный солнечный день. Поют птицы, цветут цветы. Слышите щебет птиц? Видите прекрасные цветы в саду? Взгляните на небо. Оно такое голубое! Какой чудесный нынче день!» – Достаточно, мисс Элиза, – сухо прервал меня мистер Коксволд. Я закрыла хрестоматию и уставилась на учителя, ожидая похвалы. Однако он явно был раздражен моим умением читать. Смущенная и встревоженная – не допущена ли мной какая-то ошибка? – я оглянулась на Хейворда. Брат подбодрил меня доброжелательным кивком. – Какая ты молодец! – прошептала Кави. Других похвал мне не требовалось. День тянулся медленно, мистер Коксволд все время обращался к мальчикам, а нас с Кави практически не замечал. После окончания занятий мы с подругой пулей бросились к дверям, но, услышав окрик учителя, остановились как вкопанные. – Девочки! – Он указал на Кави. – Ты! Подойди к моему столу. Мы встревоженно переглянулись, Кави приблизилась к мистеру Коксволду и встала перед ним, сцепив пальцы в замок и опасливо поглядывая на него. Я наблюдала за ними с порога. – Да, сэр? – Начиная с сегодняшнего дня в твои обязанности входит вытирать школьную доску и отряхивать щетки от мела после уроков. А также, – учитель обвел рукой библиотеку, – производить необходимую уборку. Следует поддерживать порядок в учебном помещении. Уверен, что твоя щедрая покровительница миссис Риверс оценит усилия, – добавил он с тонкой улыбкой. – Да, сэр, – пролепетала Кави, опустив глаза. Удовлетворенный этим, мистер Коксволд встал, забрал со стола стопку книг и величественно направился к двери. Я резко преградила ему путь. – Прошу прощения, мистер Коксволд, но это… это… несправедливо – заставлять Кави убираться. Я имею в виду, разве мы все не должны ей помогать? – Заметив его кислую мину, я добавила: – Сэр? Мистер Коксволд задумчиво воззрился на меня сверху вниз, после чего, к моему удивлению, кивнул в знак согласия. – Вы правы, мисс Элиза. Приободрившись, я улыбнулась. – Спасибо, сэр. – Совершенно верно, уборка – женская работа. «Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности»: Книга притчей Соломоновых, глава тридцать первая, стих двадцать седьмой. Мне представляется уместным, чтобы вы, мисс Элиза, тоже участвовали в уборке учебной комнаты. Каждый день после уроков. Ясно? Я задохнулась от возмущения. – А мальчики? Они разве могут есть «хлеб праздности»? Губы мистера Коксволда искривились в веселой ухмылке, точно я произнесла нечто забавное. – Всего хорошего. С этими словами учитель повернулся и вышел из библиотеки, не заметив сердитого взгляда, который я бросила на него, когда он уходил. Кровь у меня в жилах вскипела, и я уже собиралась ринуться за ним, но тут почувствовала, как Кави берет меня за руку. Я обернулась к ней, однако совсем не ожидала, что увижу улыбку. – Прошу тебя, угомонись, – попросила подруга. – Но… – Элиза, мне все равно. Главное, что я могу посещать уроки. С твоей стороны было очень мило предложить помощь в уборке, но не считай себя обязанной. Я прекрасно справлюсь сама. – Маленькая чернокожая девочка перевела взгляд на книги, которыми были уставлены библиотечные полки. На лице у нее читалось безграничное изумление. – Мне здесь ужасно нравится. Я чувствую себя как в церкви, понимаешь? Это святое место. Все окружающие меня слова только и ждут, чтобы я их прочла. Они точно дары Господа. – Кави наклонилась ко мне. – Когда учитель уйдет, – заговорщически прошептала она, косясь на дверь, – и здесь больше никого не останется, я словно окажусь в тайном убежище. Глаза у меня тотчас вспыхнули, и недавняя ярость мгновенно улетучилась, как воздух из лопнувшего шарика. Я поняла, что́ подразумевает Кави, но по-своему. Библиотека издавна служила мне приютом, где я спасалась от упреков и неодобрительных взглядов матери. – Вот что, Кави. Я готова помогать тебе убираться, – заявила я, стискивая руку подруги. – А после окончания уборки мы будем оставаться в библиотеке и читать. Вдвоем. Никто не станет нас здесь искать. Ни мама, ни Лезэн… Мы обе улыбнулись и хором закончили: – …Ни мистер Коксволд. * * * Прохладные осенние дни сменились долгими студеными зимними месяцами. Мы с Кави сделались лучшими подругами и неразлучными спутницами. Сражались на щетках, стряхивая с них мел, болтали, вытирая доску и выравнивая столы. А потом шарили по полкам в поисках интересных книжек и, устроившись бок о бок на мягком диване, читали. Иногда мы сами придумывали разные истории и хохотали, превращая знакомых нам людей в злодеев или героев. Даже самому малодушному преподавателю не удалось бы отвадить Кави от учения. К концу зимы она не только превзошла меня в чтении, но и сравнялась с Хейвордом по части поэзии. Порой после уроков брат оставался с нами в библиотеке, и я наблюдала, как они наперебой читают друг другу стихи, предлагая угадать автора. Признаюсь, я ревновала, когда видела, как они вместе склоняют головы над книгой. Зима уступила место весне, и теперь окна библиотеки были распахнуты настежь. Удушливые запахи мела и лакричных леденцов сменились головокружительными ароматами желтого жасмина и маминых роз. Ласковый ветерок, пушистая зеленая травка и распускающиеся на деревьях листья сулили близкое тепло. С началом весеннего посевного сезона мы попрощались с мистером Коксволдом и принялись за сельскохозяйственные хлопоты. Кави жалела, что учебный год кончился, но для меня лето означало свободу и долгожданные блуждания по угодьям любимого Мэйфилда. Глава 8 Краснохвостый сарыч (Buteo jamaicensis) – широко распространенный обитатель Южной Каролины. Эту хищную птицу нередко можно заметить парящей в небе или сидящей на телефонном столбе. Краснохвостый сарыч отличается высокой степенью территориальности. Пока самка охраняет гнездо, издавая при этом пронзительные грозные крики, самец защищает территорию от незваных гостей. 1909 По весне в Мэйфилде всегда устраивали генеральную уборку, переворачивая усадьбу вверх дном. Пока мужчины трудились в полях, женщины повязывали головы платками, надевали фартуки и объявляли войну грязи и хламу в доме. Вооружившись щетками, вениками и перьевыми метелками, они чистили плинтусы и ставни, протирали перила лестниц, вытряхивали пыльные шторы, выбивали на улице ковры, мыли окна с уксусом, полировали до блеска сосновые половицы. В кладовой пополняли запасы свежих сливок, а также льда, необходимого для взбивания сливочного масла и приготовления редкого лакомства – мороженого. Клементина ставила на плиту кастрюли с супом, который подавали с холодным цыпленком и хрустящим хлебом, чтобы труженицы могли как следует подкрепиться. У нас всегда было много дел, но в этом году особенно: мама с волнением ожидала приезда в Мэйфилд Артура Миддлтона Чалмерса. Чалмерсы принадлежали к числу лучших, по выражению мамы, чарлстонских семейств. Миссис Лейла Прингл Чалмерс являлась ближайшей маминой подругой. Всякий раз, когда мама, улучив малейшую возможность, отправлялась погостить у Чалмерсов, она непременно брала в Чарлстон меня – вероятно, в надежде хоть немного обтесать дикарку-дочь. Мама и миссис Чалмерс весь день проводили вместе, а я играла с хозяйским сыном Триппом. Мы с ним родились в один год и дружили с пеленок. Наши матери забавы ради утверждали, что мы помолвлены. Миссис Чалмерс недавно скончалась. Мама обезумела от горя и рыдала в своей спальне целую неделю. Проведав, что несчастный вдовец мистер Артур Чалмерс пребывает в растерянности, не зная, куда девать бедного осиротевшего сына, она немедленно написала ему и пригласила юного Артура, которого все звали Триппом, провести лето в Мэйфилде. Уборка была закончена аккурат к прибытию почтенного гостя и его сына. Тем майским утром мы, по обычаю, поднялись спозаранок, позавтракали в кухне за большим столом, который уже отскребли дочиста, и стали ждать условленного часа. Папа ворчал, что ему сейчас надо быть в поле, братья маялись в тесных воскресных костюмах. Когда наконец послышался шум колес экипажа, катившего по дубовой подъездной аллее, все высыпали на крыльцо, чтобы встретить Чалмерсов. Нацепив на лица приветливые улыбки, мы стояли под лучами беспощадно палившего майского солнца. Когда экипаж остановился у крыльца, оказалось, что на заднем сиденье сидит только мальчик. Он тотчас вскочил, сорвал с головы соломенную шляпу и восторженно замахал ею. Мама провозгласила: – Добро пожаловать, Артур! Я изумленно разинула рот и покосилась на Хейворда, который был поражен не меньше моего. Мы ожидали, что из Чарлстона вместе со своим маленьким отпрыском пожалует сам мистер Артур Миддлтон Чалмерс-второй, и кипели от злости, возмущенные тем, что вся эта помпа предназначалась для одного лишь юного Артура Миддлтона Чалмерса-третьего. – Так, значит, мама заставила нас расфуфыриться ради какого-то Триппа? – прошептала я. В ответ старший брат закатил глаза и пожал плечами. Трипп выпрыгнул из экипажа и бросился вверх по ступенькам, устремившись прямиком к маме. Он обхватил ее руками и спрятал лицо у нее на груди. Мама тоже обняла его, и на глаза ей навернулись слезы. – Спасибо, что пригласили меня, – произнес мальчик, когда хозяйка Мэйфилда выпустила его из объятий. – Я очень благодарен вам за возможность погостить у вас. Мне было ужасно одиноко, и папа тоже все время грустит. Мой донельзя растроганный отец прокашлялся и хлопнул Триппа по спине. Я испугалась, что этот удар свалит мальчика с ног. Хейворд пожал гостю руку, Лез тоже, что немало меня удивило, потому что наш младший брат чурался прикосновений к другим людям. Затем Трипп приблизился ко мне. С минуту мы неподвижно изучали друг друга. Минул целый год с тех пор, как мама в последний раз возила меня в Чарлстон; за это время я вытянулась, а Трипп, похоже, нет, ибо я сравнялась с ним ростом, что само по себе казалось странным, поскольку я считалась коротышкой для своего возраста. Волосы моего приятеля сохранили светло-рыжий оттенок, хотя теперь были подстрижены так коротко, что не скрывали оттопыренных ушей, нос густо усеивали веснушки, а выразительные глаза спорили голубизной с небом. Наконец Трипп подался ко мне и крепко обнял. – Ужасно рад встрече, Элиза! Я высвободилась, довольно грубо отпихнув его. Мальчик же продолжал радостно улыбаться. – Ты столько рассказывала о Мэйфилде, и вот я здесь! – воскликнул он. – Реки, поля, лошади… Я хочу увидеть всё. Нам будет очень весело вместе. Я-то рассчитывала провести лето вдвоем с Кави безо всяких там мальчишек. Но, уловив во взгляде Триппа благоговейный восторг, нехотя подумала, что его компания, пожалуй, может оказаться не столь уж плоха. * * * Мама хотела, чтобы Трипп и Лезэн подружились, а потому поселила гостя вместе с младшим сыном. В спальне последнего имелись две кровати, а также полки, забитые книгами и всевозможными игрушками. Лез охранял свою комнату не менее рьяно, чем сарыч свою территорию. Он всегда держал дверь закрытой и караулил незваных захватчиков, с подозрением косясь на меня всякий раз, когда я пыталась заглянуть внутрь. Теперь же Лезэн завладел нашим гостем, как будто тот был его личной собственностью. Меня поразило уже то, что брат вообще позволил ему зайти в свою комнату. Лезэн с гордостью продемонстрировал Триппу обширную коллекцию стеклянных шариков и полки́ оловянных солдатиков. Он усердно крутил волчок, часто поглядывая на гостя, чтобы оценить его реакцию. Тактичный Трипп притворялся заинтересованным, но я-то знала, что это просто из вежливости. – Иди сюда, на ковер, – позвал Лезэн, взяв с прикроватной тумбочки колоду карт. – Умеешь играть в пьяницу? – Обожаю пьяницу! – воскликнула я с порога, врываясь в комнату. – Ты играть не будешь, – рявкнул Лез с такой злобой, что я опешила. – Только мы с Триппом. – Ну перестань, Лез. Ты же знаешь, я хорошо играю! – Вон из моей комнаты! – Младший брат вскочил и сердито пихнул меня. Я пошатнулась и едва удержалась от падения. Лицо Триппа мгновенно залилось краской, и он с возмущением оттолкнул Лезэна от меня. Тот упал на пол и метнул на гостя взгляд, полный дикого гнева. Я же уставилась на Триппа, пораженная тем, что еще кому-то, помимо Хейворда, вздумалось меня защищать. – Девочек трогать нельзя! – взрослым тоном произнес Трипп, нахмурившись. После чего миролюбиво добавил: – Извини, что ударил тебя, Лез. Давай поиграем втроем, будет веселее! – И протянул руку. – Прочь! – крикнул Лезэн, оттолкнув руку Триппа. Потом схватил стеклянный шарик и швырнул в него. Шарик угодил точно в цель: прямо в середину лба. Трипп издал вопль, способный разбудить мертвого, и прижал ладони ко лбу. Я стояла разинув рот. Прибежала мама, за нею по пятам следовал Хейворд. Когда мама выяснила, что произошло, она напустилась на Лезэна с неслыханной доселе яростью. Тот сидел на полу с каменным лицом. Я не заметила в его взгляде ни капли раскаяния. Мамины крики, по-видимому, донеслись до конюшни и были услышаны папой. Войдя в комнату, он бросился к Лезэну, схватил его за шиворот, рывком поставил на ноги и процедил: – В сарай, парень. Мы с Хейвордом понимающе переглянулись. Нам обоим уже пришлось свести в сарае знакомство с мистером Кнутом – длинной веткой пеканового дерева, которую папа использовал в качестве розги. Хотя я испытала ее удары на своей шкуре только однажды. Я мысленно вернулась в то время, на год назад. Было стыдно вспоминать, что и мне довелось побывать в маленьком сарайчике за кухней, где папа хранил инструменты. – Я не сделала ничего плохого! – кричала я отцу. – Меня накажут только потому, что я не хочу помогать готовить желе? Хейворда же вы не заставляете! – Так велела мама, – устало вздохнул отец. – Зачем ты ее огорчаешь? Тебе надо учиться домоводству. Так положено. – Не хочу заниматься этой ерундой. Мне она не по душе. Я могу помогать на конюшне. Уилтон говорит, что я ловко обращаюсь с лошадьми, ненамного хуже Хейворда и куда лучше Леза. Папа подбоченился и изучающе посмотрел на меня. За те долгие часы, что он проводил в поле, лицо у него загорело и обветрилось. – Знаю. Тебе бы родиться мальчишкой. В наступившей тишине слышалось хлопанье крыльев по дереву. Оглянувшись, я вполголоса заметила: – Жаль, что я не мальчик. На лицо отца набежала тень. – Элиза, ты моя единственная дочь. Для меня это имеет огромное значение, даже если ты другого мнения. И поскольку ты девочка, у тебя есть обязанности, которых нет у мальчиков. Твоя мама это понимает и прилагает все усилия, чтобы воспитать тебя как полагается. – Папа шумно вздохнул. – Боюсь, я тоже виноват. Избаловал тебя: разрешаю работать в конюшне наравне с мальчиками, и, откровенно говоря, мне нравится, когда ты рядом. Ты точная копия матери, – он усмехнулся, – только с тобой легче управиться. – Отец прокашлялся, и лицо его посуровело. – А теперь послушайте-ка, мисс. Вы будете выполнять свои домашние обязанности. И причешетесь. Ибо если мама этого хочет, значит, так и будет, ясно? – Да, сэр. – Хорошо. Поворачивайся. Я выпучила глаза. Папа ни разу меня пальцем не тронул – теперь же мне предстояло близко познакомиться с мистером Кнутом. Я с трудом сглотнула и, повернувшись к отцу спиной, стиснула зубы и сжала кулаки. К своему изумлению, я ощутила всего лишь пару легких шлепков по ягодицам. Почти неосязаемых. И все же… все же экзекуция состоялась. Я громко вздохнула и опустила плечи. – Элиза… Посрамленная, я снова повернулась к отцу лицом. – Мне больно тебя наказывать. Впредь я намерен никогда тебя не бить. Надеюсь, ты больше не дашь мне повода. Договорились? – Да, сэр. Отец кивнул и пошел к выходу. Когда он открыл дверь сарая, я окликнула его: – Папа… Он остановился и оглянулся через плечо, вскинув брови. – Я по-прежнему могу помогать на конюшне? Губы у него дрогнули, но он спохватился и напустил на себя строгость. – Да. Теперь же настала очередь Лезэна свести знакомство с мистером Кнутом, и мне подумалось, что сыну папа не сделает такой поблажки, как дочери. Мама уже сокрушалась о происшедшем. С искаженным от жалости к Лезу лицом она взяла папу за руку. – Ролинс, полагаю, это не повод для сарая. – Ему давно пора там побывать, – возразил отец ей и вывел возмущенно рыдавшего Лезэна из комнаты. Мы с Хейвордом снова переглянулись, удовлетворенные тем, что наконец-то настал день, когда Леза постигнет заслуженная кара. В прошлом матери неизменно удавалось избавить младшего сына от порки, но на сей раз отец проявил твердость. Взволнованная мама медленно перевела дух и вытерла руки о платье. Затем стала осматривать рану Триппа. Мы с Хейвордом тоже подошли и увидали у него в центре лба огромный синяк, уже набухавший шишкой. Мама ласково откинула мальчику волосы со лба. – Ты уже оправился, крови нет. Все обойдется, – с облегчением проговорила она. – Сожалею, что ты в первый же день угодил в переделку. У Лезэна подозрительный нрав, но будь уверен: теперь он хорошенько подумает, прежде чем опять так грубо набрасываться на тебя. А сейчас иди с Клементиной, она намажет тебе лоб своей мазью. – Мама посмотрела на негритянку. – Пошли, пожалуйста, за Уилтоном. Пусть перенесет кровать гостя наверх. * * * Первый день лета я провела в мансарде, где помогала маме готовить спальню Хейворда к переселению Триппа, и, ясное дело, пребывала не в самом радостном настроении. Мой старший брат, сидевший на кровати с книгой на коленях, в которую ни разу не заглянул, даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь нам. – Зачем столько хлопот ради какого-то там Триппа? – спросила я, возясь с постельным бельем. – Он наш гость, – ответила мама. – Да никакой он не гость, а просто Трипп, вот и всё. В этот момент мама застилала постель узорным стеганым покрывалом. Покончив с этим, она сложила руки на груди и строго воззрилась на меня. – Элиза Пинкни Риверс, ты моя дочь и обязана знать, что каждый, кто посещает Мэйфилд с визитом, – наш дорогой гость. – Да, мэм, – уныло промямлила я. Каждый раз, когда мать называла меня полным именем, я знала, что лучше не спорить. Мама опустилась на кровать и похлопала по матрасу, приглашая меня сесть рядом. В ее голосе зазвучали примирительные нотки: – Мама Триппа, Лейла, была моей лучшей подругой. Я была подружкой невесты на ее свадьбе, а она – на моей. Вы с Триппом родились с разницей всего в несколько недель. Тебя окрестили Элизой Пинкни Риверс, а его – Артуром Миддлтоном Чалмерсом-третьим. Какие прекрасные имена! – Воспоминания смягчили черты ее лица. – После твоего появления на свет я не сразу вернулась в Мэйфилд, а некоторое время жила у своих родителей в Чарлстоне. Оправлялась после родов, – поспешила добавить она. – Вы с Триппом играли вместе, когда были совсем маленькими; ты знала об этом? Я кивнула. Мама задумчиво продолжала: – Вы так мило смотрелись вместе. Мы с Лейлой всегда шутили, что вы с Триппом помолвлены. – Воспоминание заставило ее улыбнуться. – Ты имеешь в виду, что мы должны пожениться? – спросила я. Перспектива замужества – тем более брака с человеком, которого я считала почти что братом, – ужасала. – Во всяком случае, мы договорились, что Трипп будет твоим кавалером на балу Святой Сесилии, когда тебе придет время выходить в свет. Знаешь, на этот бал тебя может пригласить только отпрыск великосветской семьи. Чалмерсы – одна из лучших чарлстонских фамилий. Ведь они связаны родственными узами практически со всем высшим обществом. Я мечтаю, Элиза, обеспечить тебе подобающее место в свете. В конце концов, ты урожденная Риверс. – Мама посмотрела мне в глаза, и я уловила в ее взгляде настойчивую целеустремленность, которой прежде не замечала. – Важно, чтобы вы с Триппом оставались друзьями. – Хорошо, мама. Пусть он будет моим другом. Хейворд громко проворчал с другого конца спальни: – А почему тогда он должен спать в моей комнате? Уж я-то точно не собираюсь за него замуж. Пусть живет внизу, у Леза. Как и планировалось изначально. Мама повернулась к старшему сыну: – Ты же видел, что произошло. – Но Лез познакомился с мистером Кнутом. – И Хейворд добавил себе под нос: – В кои-то веки. Мама пропустила последние слова мимо ушей. – Хейворд, посмотри на меня, – велела она. Когда брат подчинился, она сложила руки на коленях и обратилась к нему со всей серьезностью: – Однажды ты станешь хозяином Мэйфилда. Отличительная черта джентльмена – проявлять доброту к тем, кто в этом нуждается. Трипп – единственный ребенок в семье. Он только что потерял мать. Тебе не кажется, что ему пойдет на пользу, если рядом появится человек, на которого он сможет равняться? Тот, кого он сможет считать старшим братом. У Хейворда было доброе сердце, а мама умела играть на его чувствах. Брат застонал, ударил кулаком подушку, однако ответил: – Ладно. – Спасибо тебе за великодушие. Желая, чтобы мое великодушие тоже удостоилось признания, я потянула маму за рукав и выпалила: – Пожалуй, я могла бы выйти за Триппа замуж. Мама засмеялась. – Дорогая моя девочка! – И, наклонившись, чмокнула меня в макушку. Я подняла глаза и, увидев ее улыбку, задалась вопросом, что, ради всего святого, вдруг на нее нашло. Глава 9 Щиточешуйник, или папоротник воскресающий (Pleopeltis polypodioides), – эпифитный вид папоротников, произрастающий на юго-востоке США. Своим названием обязан удивительной способности «воскресать» после периодов сильной засухи: засохшие бурые листья щиточешуйника за считаные часы вновь становятся сочными и зелеными. Растет, как правило, на стволах и ветвях крупных широколиственных деревьев, таких как дубы. 1909 Так, с недоразумения, началось первое лето Триппа в Мэйфилде. Привольная летняя пора сулила нам сплошные радости и удовольствия… как только папа закончит с июньской посевной. Дождь ли, солнце ли, но земля должна быть засеяна. Папа вставал еще затемно и отправлялся на плантации руководить людьми и животными. Он трудился бок о бок со своими работниками, пока могучие волы медленно брели по топким полям: здешние болотистые низменные почвы не выдерживали тяжести новой сельскохозяйственной техники, позволявшей наращивать производство риса в других штатах. Мама качала головой и говорила: «Этот человек ничем не лучше рабочей скотины». Она причитала, что рисоводство в низинных местностях умирает и нам пора сдаться и переехать в город. Но мы-то знали, что папа никогда не покинет Мэйфилд. Он говорил, что здешние ручьи и реки напитаны кровью его родных. В иные дни отец возвращался домой бодрым упругим шагом, вознося хвалы Господу за эту щедрую землю. Порой же, например после того, как в полнолуние прилив затоплял поля, тащился, как согбенный годами старик, вопрошая Небеса, за что несчастья столь упорно преследуют его. Случались и поистине волшебные мгновения. Вся семья собиралась на поле, чтобы присутствовать при поднятии шлюзового затвора. Мы с благоговейным трепетом наблюдали, как вода медленно разливается по полям в количестве, необходимом для того, чтобы покрыть семена. Если бы не вода, рисовые птицы [12] съедали бы бо́льшую часть семян, нанося плантациям невосполнимый урон. Папа наблюдал за подъемом затвора с горящими глазами и удовлетворенно замечал: «Так делали исстари». После посевной домочадцы могли вздохнуть с облегчением. Тихими вечерами отец с матерью отправлялись на долгие неспешные прогулки. И когда садящееся солнце уже погружалось в огненно-красную мглу, до нас доносился смех родителей. Клементина начинала готовить лимонад и чай со льдом – всегда в больших количествах, призванных утолить нашу постоянную жажду. Мама больше не бранила нас за перепачканную в полях одежду и грязные ногти, во всяком случае сердилась меньше. По ее собственному признанию, она была рада, что мы уже подросли и можем сами о себе позаботиться. Мама распахивала окна и двери и отпускала нас поиграть в поле и искупаться в реке, а сама, устроившись в теньке, шила или читала стихи. С наступлением теплых дней земля тоже стала к нам добрее. Солнце припекало все сильнее, и под его жаркими лучами топкая вязкая почва, по которой прежде было так утомительно ходить, просохла и покрылась зеленой муравкой и цветами. Ручьи кишели лещами и форелью, и мы, дети, предупрежденные насчет ядовитых тварей – старых медноголовых гадюк, гремучих и коралловых змей, – со снастями в руках отправлялись на рыбалку. Чтобы вернуться с отличным уловом, хватало одной-единственной удочки с извивающимся на конце лески червем. Триппу и Кави понадобилось некоторое время, чтобы сдружиться. Я ожидала, что они сразу же поладят, но вначале не все шло гладко. Назавтра после приезда Триппа я улизнула из дому, чтобы поиграть с Кави. Полуденное солнце палило лужайки и пыльные дорожки. Мы с подругой нашли тень под большим дубом. Я со скрещенными ногами сидела на лоскутном одеяле, рядом устроилась Кави, и мы, хихикая, плели венки из клевера. Это занятие было прервано появлением Триппа. Он шагал по траве в нарядном городском костюмчике, резко контрастирующем с нашими поношенными хлопчатобумажными платьицами и муслиновыми фартуками. Заметив нас, мальчик озадаченно сощурился и кашлянул, чтобы возвестить о своем присутствии. Я подняла голову и, просияв, воскликнула: – Трипп! Познакомься, это моя подруга Кави. Кави, это Трипп. – И с гордостью продемонстрировала приятелю венок из клевера. – Ты явился как раз вовремя. Мы с Кави плетем венки. Подруга тоже подняла голову; в ее темных глазах, встретившихся с глазами Триппа, сквозило любопытство с примесью настороженности. Мальчик неловко потоптался на месте и огляделся по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь сделает нам замечание. – Но… разве ты не должна играть с… другими детьми? – осторожно спросил он у меня, с трудом подбирая слова. – Я играю только с Кави. Трипп явно был поражен. – Да ведь она чернокожая! С негритятами водиться не принято. Во всяком случае, у нас в Чарлстоне, – пробормотал он, переводя взгляд с Кави на меня. – Но мы-то сейчас в Мэйфилде. А Кави – моя лучшая подруга, – возразила я, в упор глядя на сконфуженного бедолагу. – А! Тогда ладно. Раз твои мама и папа считают, что все в порядке… – Он продолжал робко топтаться на месте, соединив перед собой руки, точно хотел остаться, но не был уверен, стоит ли. Я потянулась к Триппу, положила ладонь ему на плечо и улыбнулась. – Кави лучше всех выдумывает разные истории. И знает названия почти всех живых существ, деревьев и растений в Мэйфилде. Ты бы знал, какие приключения мы переживали! Трипп выдавил из себя ответную улыбку и еще раз покосился на Кави, настороженно взиравшую на него. – Ладно, – повторил он, на сей раз с бо́льшим энтузиазмом, и сел между мной и Кави. Глаза у него улыбались. Мы до самого вечера играли втроем в тени дуба, и в конце концов обоим моим друзьям, кажется, удалось расслабиться. Всю неделю мы провели вместе и вскоре стали неразлучны. Когда не рыбачили и не играли в придуманные нами игры, то собирали в железные ведерки крупные сладкие ягоды, а под конец лета – большие гроздья мускатного винограда скупернонг, еще на лозах приобретавшие бронзовый оттенок. Мама любила повторять, что созревание скупернонга – первый признак наступающей осени. Хейворд был чемпионом по поиску черепашьих яиц, а вот мягкосердечный Трипп плакал, если кто-нибудь приносил на кухню черепаху. Клементина ценила наше хозяйственное рвение и готовила из собранных нами даров природы джемы, пироги и деликатесные супы. Занимаясь стряпней, она частенько качала головой и вслух рассуждала о том, что, имея столько уток и индюков, столько оленей в лесах, столько рыбы и крабов в море и реках, столько ягод на лугах, наша семья вполне могла бы жить по-королевски, не тратя при этом ни гроша. Летом приносили приплод и домашние животные: овцы ягнились, коровы телились, в коровниках порой можно было обнаружить котят. Мне нравились овечки – ужасно милые, хоть и туповатые. Бывало, овца отказывалась от новорожденного детеныша, что доводило сострадательного Триппа до слез. Но папа показал ему, что надо сделать: взять в одну руку отвергнутого ягненка, а в другую – ягненка от другой матери, бережно прижать их друг к другу и потереть шкурками, чтобы запах второго перешел на первого. В большинстве случаев «хорошая» мать, понюхав осиротевшего барашка, решала, что это один из ее ягнят, и вскармливала его вместе с остальными. Когда овца принимала сироту, в глазах мальчика светилась такая радость, что ему позволили ходить за ягнятами. Отец сказал Триппу, что у него талант к работе с животными, и тот несколько недель был необычайно счастлив. Для меня самым ярким событием того лета стало возвращение к дуплу большого дуба. Трипп умолял показать ему гигантское дерево, о котором он столько слышал. Я не была уверена, что смогу снова его отыскать, однако Кави провела нас от своего коттеджа через лес прямиком к «моему» дубу. Дерево не сильно изменилось с виду. Его далеко распростертые длинные ветви низко нависали над поляной, некоторые даже касались земли. Исполин был так величествен, что сразу становилось ясно, какой он древний. Я медленно приблизилась к дуплу, проложив в мягкой траве узкую тропку. Трипп хлопнул себя по лбу и пробормотал: – Это самое огромное дерево, которое я видел в жизни. Он был прав. Даже втроем, взявшись за руки, мы не смогли бы охватить ствол. – Говорила же тебе, – удовлетворенно заметила я. – Как по-твоему, дерево могло вымахать этаким великаном с огромной дырой в стволе? – Дыра не означает, что дуб больной, – объяснила Кави. – Уилтон говорит, что в таком большом дереве много соков наподобие нашей крови. Когда древесина изнутри подгнивает, гниль питает растущий ствол. Я с благоговением протянула руку и прикоснулась к коре. Листья папоротника, росшего на стволе, стали теперь ломкими и сухими. – А щиточешуйник весь скукожился, точно обгорел, – продолжала Кави. – Когда я видела его в прошлый раз, он был зеленым. – Девочка медленно провела рукой по стволу и захихикала, потому что листья защекотали ей ладонь. – Он еще называется воскресающим папоротником. Его листья, засыхая, кажутся мертвыми. Только они вовсе не мертвые. Когда пойдет дождь, папоротник оживет и снова зазеленеет. Вот откуда он получил свое название. От Воскресения Господня. Я посмотрела на плотный папоротниковый покров на стволе и ветвях дерева. – Папоротник не причиняет дубу вреда, верно? Кави помотала головой: – Нет. Только укутывает его, словно королевская мантия. Я улыбнулась, восхищенная этим сравнением. В памяти возникла прошлогодняя ночь, когда я наткнулась на дупло. Лил дождь, гремел гром. Тогда воскресающий папоротник у меня на глазах действительно стал ярко-зеленым. Я подошла к дуплу, нагнулась и заглянула в темную полость. Мне помнилось, что дупло очень просторное: там достаточно места для меня, а то и еще для двоих-троих ребятишек. Трипп предостерегающе схватил меня за руку. – Берегись, Элиза! Там могут быть дикие животные. – И змеи, – выпучила глаза Кави. – Я не видела никаких животных и змей, – спокойно возразила я, сунула руки в темноту дупла, громко хлопнула в ладоши и крикнула: – Кыш! Кыш! Трипп и Кави у меня за спиной тоже заулюлюкали и завопили во всю глотку. Наконец мы умолкли и прислушались, готовые в любой момент пуститься наутек. Находись в дупле какое-нибудь животное или змея, они, конечно, уже покинули бы свое убежище. Но там по-прежнему было тихо, и я заползла внутрь. Как только я пролезла через входное отверстие, полость раскрылась небольшой пещерой. Сквозь щели в древесине в дупло пробивались крошечные лучики света, в воздухе плясали потревоженные моим вторжением пылинки. Когда глаза привыкли к темноте, я с любопытством огляделась. Свод дупла оказался таким высоким, что я могла встать почти во весь рост, а борозды на стенках образовывали огромные арки, вздымавшиеся у меня над головой и исчезавшие во мраке. Под коленями и ладонями я ощущала мягкий на ощупь перегной с вкраплениями мха; внутренняя поверхность пещерки была покрыта, будто обоями, зелеными лишайниками. Трипп и Кави тоже заползли внутрь, и мы втроем, усевшись в центре дупла, смолкли, изумленные величественностью убежища. Наконец я шепотом предложила: – Можно привести сюда и Хейворда. – Почему ты шепчешь? – спросила Кави. Я попыталась было втолковать, отчего это дупло кажется мне священным местом. Его замшелые стены буквально дышали историей. Сотни лет в пещерке искали убежища живые существа. Тут гнездились бесчисленные птицы, прятали орехи белки. Быть может, даже скрывался какой-нибудь беглый раб или ночевал индейский охотник. Сидя внутри дерева, я ощущала живую связь с окружающим меня большим миром, и это ошеломляло. Но возможно ли объяснить свои ощущения друзьям? Я пожала плечами. – Такое чувство, что я в церкви. Кави хихикнула и толкнула меня в плечо. – Сразу видно, что ты никогда не бывала в моей церкви. Там такой тишины не застанешь. – Это лучшая крепость на свете, – подал голос Трипп, озираясь. Глаза его в тусклом полумраке заблестели, и он возбужденно подался вперед. – Послушайте! Пусть это место станет нашим тайным убежищем. Только нашим. Будем устраивать здесь всякие тайные сборища. Или ночевки. – Ну нет, – запротестовала Кави, – я не собираюсь здесь спать. По ночам в дупле наверняка прячется всякое зверье. – Я не боюсь ни скунсов, ни енотов, – похвастался наш приятель, откидываясь назад и опираясь на отставленные за спину руки. – Тогда пауки-сенокосцы у тебя над головой уж точно тебя не испугают, – заметила я. Трипп, взвизгнув, шарахнулся в мою сторону, притиснув меня к стенке. – Пауки?! Где пауки? – Проклятье, Трипп, не пихайся! – рявкнула я. – Они боятся тебя больше, чем ты их. Мальчик усердно поскреб в затылке. – Я вовсе не боюсь. – Ладно, не психуй. – Я отряхнула грязь с ног. – Они неядовитые. В моем дупле нет ничего, кроме безобидных букашек и мха. – Я привалилась к стенке и ухмыльнулась. – Здесь ужасно уютно, правда? Почему мы так долго сюда не возвращались? – спросила я, обращаясь к Кави. – Трипп прав. Это идеальный тайник. – Только никому нельзя о нем рассказывать, – добавил Трипп. – Кроме Хейворда, разумеется. Мальчик помотал головой: – Даже Хейворду. Мы должны дать клятву. – Он поднял мизинец. Кави придвинулась к нему. – Ладно. Клянусь. Мне же понадобилась минута, чтобы пораскинуть мозгами. Никому не захочется брать в компанию Лезэна, ему нельзя доверять. Но Хейворд – совсем другое дело. Впрочем, этим летом мы редко видели моего старшего брата: он корчил из себя взрослого парня и считал ниже своего достоинства водиться с мелюзгой. Что ж, мелькнуло у меня в голове, чего добиваешься, то и получай. – Ладно, – сдалась я. – Но если мы в самом деле создаем тайное общество, клятвы на мизинцах недостаточно. Нужно кое-что понадежнее. – И что же? – насторожился Трипп. – Клятва на крови. Кави хмуро воззрилась на меня: – Попахивает колдовством. Я с такими вещами не шучу. – Никакое это не колдовство и не заклятие. Скорее священный обет. Нерушимый уговор. Смотрите! У кого-нибудь есть булавка? Подруга отстегнула булавку, которой была скреплена лямка ее фартука, и верх его тотчас соскользнул вниз. – Вот. Я взяла булавку, затем вытерла руки о свой муслиновый фартук. После этого, сделав глубокий вдох, проткнула острием подушечку указательного пальца. Сразу же выступила капелька крови. Кави и Трипп ахнули и испуганно отпрянули. – Ну же, трусишки, – стала подначивать я. – Вы вроде говорили, что хотите создать тайное общество. Мы должны стать назваными братьями. – Сестрами, – поправила Кави. – Братом и сестрами, – уточнил Трипп. Стоя на коленках, мы подползли друг к другу. Сначала я взяла за руку подругу. Она даже не дрогнула, когда я уколола ей палец. Я подняла собственный окровавленный палец и с церемониальной медлительностью прижала его к проколотому пальцу Кави. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я почувствовала прилив любви и нежности к своей лучшей подруге. – Торжественно клянусь быть твоей названой сестрой и до конца жизни хранить тебе верность. Теперь ты. Кави облизнула губы и приглушенным голосом повторила мои слова. Затем я повернулась к Триппу. Глаза у него блестели от предвкушения, смешанного со страхом. Признаюсь, то, что он не заныл, когда я уколола ему палец, произвело на меня большое впечатление. На коже выступила кровь, и я прижала к капле кончик своего пальца. Трипп улыбнулся так широко, что едва смог произнести: – Торжественно клянусь быть твоим названым братом – и мужем – и до конца жизни хранить тебе верность. Я опустила руку. – Ну, Трипп, ты все испортил! Нельзя было говорить «и мужем». Не будем мы с тобой жениться, дурачина! – Мы ведь уже помолвлены. – Вовсе нет! – Я покачала головой, раздосадованная его притязаниями. – Ладно, продолжай: теперь поклянись Кави. И они, завершая церемонию принесения клятвы, дали обет хранить верность друг другу. – Надо добавить: «под страхом смерти», – спохватился Трипп и поднял свой указательный палец. Мы с Кави тоже соединили уколотые пальцы, после чего все втроем дружно произнесли: – Под страхом смерти. В тот летний день, когда у нас над головами ярко светило солнце и окружавший нас мир был чист и невинен, нам и не снилось, что в будущем, через много лет, мы еще вспомним эту клятву. Глава 10 Рисовый желтушник (Dolichonyx oryzivorus) – маленькая черная птица, прозванная в эпоху расцвета рисоводства на юго-востоке США рисовой птицей. Огромные стаи желтушников во время миграций слетались на поля, чтобы подкрепиться перед оставшейся частью пути. Поскольку они наносили урожаю огромный ущерб, их отстреливали сотнями тысяч. 1988 Я прервала повествование, почувствовав, что воспоминания слишком властно захватили меня. Переведя дух и оглядев стол, я увидела, что Саванна и Нора внимают мне с напряженным любопытством. – Пожалуй, пора немного отдохнуть, – сказала я. – И выпить холодного чая: что-то в горле пересохло. Саванна тут же вскочила с места: – Я принесу. – Вскоре она вернулась с подносом с тремя высокими, подернутыми инеем бокалами. – Чай со льдом для нас. А вот и Марияма! Секунду спустя в комнату вошла энергичная негритянка, и с ней словно бы ворвалось дуновение свежего ветерка. – Всем привет! – воскликнула она, вкатывая сервировочный столик, уставленный блюдами. – Мне не хотелось прерывать ваш рассказ, но я решила, что вы уже не прочь подкрепиться. Я принесла обед из своего ресторана. Я поблагодарила ее, с наслаждением вдыхая ароматы креветок, кукурузы, окры и колбасок андуй [13] . – У гамбо изумительный запах! Много лет назад Марияма унаследовала дом Клементины и теперь жила неподалеку от Мэйфилда. Она нередко заглядывала к нам с лакомствами из собственного ресторана – различными блюдами, кукурузным хлебом, свежими овощами и фруктами. Я знала, что это лишь предлог, чтобы проверить, как я себя чувствую одна в большом доме. Негритянка поставила на буфет большую сине-белую фарфоровую супницу и несколько мисок с таким же узором. Нора с Саванной встали, чтобы помочь ей с подачей. – Я тоже хочу вас послушать, – заявила Марияма. – Клементина – моя двоюродная бабушка, и мне очень любопытно. Я давно мечтала узнать о ней побольше. – Тогда садись. Мне еще есть что рассказать, и немало. Я дождалась, пока все рассядутся, после чего взяла ложку и отведала гамбо. – Клементина обычно готовила гамбо с мясом аллигатора, если оно оказывалось под рукой. – Я улыбнулась реакции Саванны. – Похоже, в ту пору вы вели идиллическую жизнь, – подала голос Нора. – Слушая вас, я легко могу представить свою бабушку маленькой девочкой. – Наше детство было далеко от идиллического. Случались у нас не только хорошие, но и плохие времена, как и сейчас, и жизнь тогда была труднее. Больше тяжелой работы. Больше несправедливости. Больше болезней. Люди чаще умирали молодыми. Я погрузилась в молчание и принялась за гамбо, попутно разглядывая росписи, изображавшие давно ушедших людей. На меня нахлынули образы из прошлого, яркие и тревожащие. Утолив первый голод, я отложила ложку. – Все хорошо, бабуля? – спросила Саванна, поднимая взгляд от тарелки. – О да. Просто меня переполняют воспоминания. Когда я веду повествование и смотрю на росписи, картины, всплывающие в голове, кажутся необычайно живыми. – Я поражена, что ты всё так ясно помнишь. Как будто это было вчера. Я взяла ломоть кукурузного хлеба, с наслаждением ощущая его тепло, намазала маслом и добавила: – Странная штука – ностальгия. Мы легко воскрешаем в памяти приятные моменты, которые вызывают улыбку или заставляют сердца трепетать… и забываем все печальное и грустное. – Я хочу услышать обо всем, и хорошем, и плохом, – решительно заявила внучка. – Папа говорит, что прошлое навевает скуку, но он ошибается. Разумеется, я и раньше знала имена своих предков, но для меня это были только имена, и ничего больше. Теперь я чувствую, что за ними стоят реальные люди, которые прожили реальную жизнь – прямо тут, в Мэйфилде. Вот бы и мне жить в ту пору. Кажется, тогда было как-то… веселее. – Вот почему ностальгия – опасная ловушка. Счастливые воспоминания – самые яркие. Они заставляют нас думать, что прошлое лучше настоящего. – Особенно когда дело касается чернокожих, – негромко проговорила Нора, которая беспрестанно вертелась по сторонам, разглядывая росписи. – Кави и Уилтону следовало – как вы выразились? – знать свое место. Ее волнение было вполне понятно. – Да, в ту эпоху так и считали, – подтвердила я. – В южанах, да и во всех американцах глубоко укоренились нетерпимость и предубежденность. – Я перевела взгляд на росписи и поразилась, как много сцен, участниками которых являлись все мы, и белые, и черные, украшает стены, повествуя о нашем нераздельном прошлом. – Нора, тебе решать, далеко ли мы продвинулись вперед с тех времен. Сдается мне, недостаточно далеко. Но это мои воспоминания, и они правдивы. Детство любого человека – пора невинности, простодушной наивности. И для нас – меня, Кави и Триппа – то был лучший период жизни. Ранние годы заложили основу личностей, которыми нам суждено было стать. – Я промокнула губы салфеткой, сделала глоток чая со льдом и вновь погрузилась в те счастливые дни. – Последующие лета протекали почти так же. Мы, дети, бродили по мэйфилдским владениям, исследовали их, влюбленные в каждую пядь земли. Мы изучали названия деревьев, птиц и животных, которые нам попадались. Каждое найденное перо вызывало восторг. Каждое животное запечатлевалось в карандаше, а потом изображение переносилось в наши дневники для последующего изучения в библиотеке. Кави особенно нравились растения. Она перечисляла нам их названия. Трипп больше любил животных. – Я ненадолго умолкла. – Меня же пленяло и то и другое, ибо все это и составляло для меня Мэйфилд. Нора со скептическим выражением лица скрестила руки на груди. – И когда же настали перемены? Я удивленно вскинула брови. – Ты о чем? – Когда закончилась идиллическая юность и началась взрослая жизнь? Я задумалась. Все мы знали, что невинной поре нашего детства неизбежно пришел конец. Но когда именно? Где тот поворотный момент в сплошной череде мгновений, дней, лет? Я посмотрела на росписи, и взгляд мой остановился на юноше с озаренным улыбкой лицом. В одной руке он держал удочку, в другой – винтовку. – Все началось в тысяча девятьсот двенадцатом году. То лето изменило нашу жизнь. Глава 11 «Каролинский золотистый» (Oryza glaberrima) – сорт риса, культивировавшийся в обеих Каролинах, прежде всего в Южной. Ценился за высокое качество и неповторимый вкус. Каролинский золотистый рис был завезен в Америку в колониальную эпоху из Западной Африки и успешно выращивался на болотистых территориях. Он сыграл заметную роль в экономике и истории края. 1912 Погода в низменной приморской местности переменчива. С запада приходят грозы, и к морю несутся, набирая скорость, армады свинцовых туч. Навстречу им порой накатывают штормы с моря, неся с собой сильнейшие шквалы и ливни. Стойкость – замечательная штука. Для нее необходимы сила, гибкость и, как я позднее узнала, вера. Стойкость – это способность человека, сбитого с ног судьбой, утратившего почву под ногами и лишившегося состояния, подняться и начать все заново. Именно это и произошло с Ролинсом Риверсом. Побережье еще восстанавливалось после урагана 1893 года, когда в 1910-м и 1911-м случились две страшные бури. Порывы свирепого ветра и черные волны обрушились на реку Комби с такой силой, что соленая вода начисто смыла папины рисовые поля, а также все прибрежные рисоводческие плантации. Даже из Чарлстона до нас доходили известия о лодках, принесенных на городские улицы. Потеря урожая перед самой жатвой причиняет жестокие страдания. В том году я впервые увидела папины слезы. Мама сказала, что это погребальный плач по южнокаролинскому рисоводству. В следующем сезоне, когда остальные фермеры перестали сажать рис или даже продали угодья, мой отец снова посадил «каролинский золотистый». Папа объявил, что это его долг. Мама назвала его безумцем. В те дни они часто ссорились. Мама считала, что мы должны покинуть Мэйфилд и переехать в Чарлстон: ее родители предложили папе работать в городе. Но идея вызывала лишь новые споры, поскольку отец считал, что родственники жены его позорят. Он верил в Мэйфилд, ощущал важность сохранения семейного наследия и отчаянно искал другие способы добыть деньги. Папа умел убеждать, и мама снова осталась на его стороне. Она была бережлива и собственноручно шила одежду для всей семьи, сама вела хозяйство и хлопотала по дому, однако при этом отказывалась понижать уровень жизни, особенно в том, что касалось детей. Благо на выручку пришли ее родители. Биссетты оказали своей единственной дочери и ее мужу финансовую помощь, что опять позволило Мэйфилду удержаться на плаву. Летом 1912 года обитателей плантации взбудоражила новость о том, что Ролинс Риверс купил себе новую лошадь. И не просто лошадь: дорогущего жеребца каролинской болотной породы с прекрасной родословной, на которого отец положил глаз еще в его бытность жеребенком. Папа объявил, что с этим жеребцом связаны все его надежды на будущее. Он не мог выбрать другую породу, кроме марш-тэки. По его словам, Юг нуждался в выносливых лошадях, которые отлично чувствуют себя на наших топких болотистых почвах. Марш-тэки на протяжении многих поколений использовались во время пахоты, посевной и сенокоса, запрягались в фургоны и телеги с удобрениями, некоторых привлекали только для перевозки грузов. Каждая из лошадей выполняла свою задачу и справлялась с ней на ура. По совести говоря, без каролинских болотных на отцовской плантации было не обойтись. Машины на прибрежных низинных рисовых полях применяться не могли: в илистой вязкой почве техника попросту застревала. Эта работа была под силу лишь каролинским болотным лошадям. В день, когда ожидалась доставка купленного жеребца, мы пребывали в таком волнении, что не могли думать ни о чем другом. Кави, Трипп и я собрались на речном причале, ожидая появления баржи. Папа и Уилтон уехали на рассвете, чтобы доставить великолепное животное в Мэйфилд речным путем, и скоро должны были вернуться. Мои друзья с азартом закинули тростниковую удочку и вскоре уже плясали от радости, потому что поймали отличную камбалу. Пока они вдвоем рыбачили, я прохлаждалась на причале, болтая ногами в воде, и мечтала о том, как буду скакать на новом жеребце по полям с развевающимися за спиной волосами. Я сидела на краю причала, прислонившись к опоре, когда почувствовала чьи-то тяжелые шаги, под которыми задрожал деревянный настил. Я лениво оглянулась через плечо и увидела Хейворда, направлявшегося в мою сторону. Сердце мое запело от радости: брат снова дома! Я страшно скучала по нему, когда он уехал в старшую школу в Чарлстоне. К пятнадцати годам фигура и голос Хейворда стремительно изменилась. Юноша сильно раздался в плечах, книзу же торс резко сужался, и ему приходилось подпоясывать брюки ремнем, чтобы не сваливались. Как ни закармливала его Клементина, он по-прежнему оставался стройным. На нем были комбинезон и белая рубашка с закатанными рукавами, между зубов торчала длинная травинка. С собой Хейворд привел одного из своих новых приятелей. Брат находил друзей повсюду, как пчела пыльцу. Этого юношу я еще не встречала. Он был примерно такого же роста и сложения, как Хейворд, имел такие же светлые волосы и загорелую кожу. В сущности, этот незнакомец больше походил на Хейвордова брата, чем наш Лезэн. Он шагал уверенной походкой парня, знающего, что перед ним распахнуты все двери мира, и полы его расстегнутой хлопчатобумажной рубашки хлопали на ветру. Я спешно поднялась на ноги. Присмотревшись, я заметила, что черты лица у незнакомца тоньше, чем грубоватая наружность Хейворда. Его даже можно было назвать красивым. Мой брат что-то сказал, юноша рассмеялся, и улыбка словно осветила все его лицо. Сердце у меня затрепетало. – Рад видеть! – крикнул мне Хейворд, помахав рукой. – Взаимно. Ребята приблизились ко мне, и я, хотя сама не удостоила незнакомца взглядом, ощутила на себе его оценивающее внимание. Тогда я раздраженно повернулась к нему, чтобы облить уничтожающим презрением, но… встретилась с глазами поразительной, обжигающей голубизны. Обмерев, я молча уставилась в эти необыкновенные глаза, казавшиеся на загорелом лице еще более яркими. Будто угадав мое смущение, парень отвел взгляд и устремил его в небеса. Хейворд вытащил изо рта травинку. – Лиззи, познакомься с моим другом Хью. С пылающими щеками я выдавила из себя слова приветствия. Хью снова уставился на меня, на сей раз с веселым азартом, как кот, играющий с пойманной добычей. – Здравствуй, – проговорил он с протяжным южным акцентом. – Хью – наш сосед. Он из семьи Родс с плантации Берег Магнолий, там, южнее. Прошлой зимой его родители купили землю у Макдоналдсов. Я вспомнила, как однажды за ужином мама рассказывала о Родсах. Она ездила к ним с пирогом, чтобы познакомиться, и назвала миссис Родс очень милой. Мама пояснила, что новая соседка происходит из бофортовских Барнуэллов, следовательно, она своя, местная. А мистер Джеральд Родс родом из Чарлстона. Мама подалась вперед, подчеркивая тем самым важность сведений, которые собиралась сообщить. «Мистер Родс в родстве с Принглами. Это означает, – добавила она в качестве вишенки на торте, – что он принадлежит к самым привилегированным кругам». Далее мама поведала, что у Родсов трое красавцев-сыновей. Хейворд и Хью ровесники, и ее очень радует, что мальчики подружились. Она выразительно посмотрела на меня и объявила, что второй сын Родсов мой сверстник, так что выбор за мной. При воспоминании об этом щеки у меня запылали еще сильнее. – Папы пока не видно? – спросил Хейворд. Я помотала головой и отвернулась к реке, притворившись, будто пристально высматриваю баржу. Присутствие Хью в этот особый день бесконечно раздражало меня. – Мама пока не спускалась, – многозначительно сообщила я. Наша родительница сочла необходимым демонстративно запереться у себя. Из ее реплик мы заключили, что стоимость жеребца ставит под удар весь Мэйфилд. – Надо думать, она до сих пор не примирилась с идеей покупки новой лошади, – заметил Хейворд. – Но папа знает, что делает. Мне оставалось лишь кивнуть в ответ, ибо я разделяла мнение брата. Если папа и Уилтон верят в этого жеребца – а уж они-то знают о лошадях больше всех на свете, – то какие еще доказательства нужны? Кави и Трипп, покончив с рыбной ловлей, присоединились к нам, и Хейворд представил их новому приятелю. – Что поймали? – приветливо поинтересовался Хью у Триппа, указывая на плетеную корзину для рыбы. За лето мой приятель успел загореть, отчего веснушки на его лице проступили еще отчетливее. Он охотно открыл корзину и с гордостью вытащил большую камбалу. – Разве не прелесть? У меня при виде этой рыбины слюнки текут. – На что ловил? – Да на обычную евдошку [14] . – Трипп вернул камбалу в корзину и вытащил оттуда форель. – Действительно добыча так добыча. Пришлось попотеть, чтобы не упустить эту красотку, – признался он, убирая рыбину в корзину, выстланную мокрой травой. – Может, как-нибудь порыбачим вместе? – предложил Хью. Трипп обеспокоенно покосился на нас с Кави. Я поняла, что он вспомнил о договоре, который мы заключили между собой, поклявшись не приглашать никого в наш священный триумвират. – Так уж и быть, можешь к нам присоединиться, – небрежно сказала я Хью. – При условии, что принесешь свою наживку. Юноша снова поймал меня в сети своего взгляда. – Ты тоже ловишь рыбу? Я почувствовала знакомую ярость, которая обуревала меня всякий раз, когда кто-то сомневался в моих умениях лишь потому, что я девчонка. – Подозреваю, что намного лучше тебя. С губ Хью сорвался короткий смешок. – Не спорь с ней, – предупредил Хейворд. – Элиза начнет упорствовать, и никому не будет покоя, пока она не возьмет верх. – Элиза – лучшая рыбачка среди нас, – заявил Трипп в мою защиту. – Ей удается все, за что она ни возьмется. Страстное заступничество паренька зажгло в голубых глазах Хью веселые огоньки. – Ты ее ухажер или как? Трипп захлопнул крышку рыбачьей корзины и, самодовольно улыбаясь, ответил: – Или как. – Потом в упор посмотрел на Хью. – Мы собираемся пожениться. Я закрыла глаза и тихо застонала. Новый знакомый вскинул брови. – Неужели? – тягуче проговорил он, прикрыв рукой усмешку. – Надеюсь, меня на свадьбу пригласите? Хейворд рассмеялся. – Трипп всем так говорит. Не обращай на него внимания. В этот момент Кави ойкнула и указала на реку: – Смотрите, вон они! Наше внимание переключилось на самоходную баржу, поднимавшуюся вверх по течению. Громко тарахтел двигатель, из тонкой трубы валил пар. Папа, широко улыбаясь, стоял на носу со шляпой в руке и энергично махал нам другой рукой. Мне захотелось навсегда запечатлеть в сердце облик, в котором он предстал перед нами в то мгновение. Именно так, думала я, мог выглядеть какой-нибудь первобытный человек, вернувший своему племени огонь. Отцовская улыбка искрилась надеждой, счастьем и невероятным вдохновением. Он держался как герой. Крытая баржа знавала лучшие времена. Краска на трюме облупилась. Внутри находились десятки деревянных бочек и ящиков, предназначенных для доставки. На носу баржи везли не одну, а целых трех лошадей. Жеребец нервно пританцовывал, а кобылы озирались по сторонам. Судно медленно привалило к пристани и бросило якорь. Нас, ребят, прогнали с причала, чтобы освободить место для конюхов, которые должны были выводить животных. Опустили трап, громко лязгнувший о причал, и папа сошел с баржи. Он нетерпеливо дожидался, когда конюхи справятся с беспокойным жеребцом. Внезапно из-за борта показалась большая конская голова с прижатыми ушами и широко распахнутыми дикими глазами. Мое сердце вмиг исполнилось сочувствия к могучему животному. Жеребец задрожал, засверкал глазами, потом надменно затряс головой. Когда конюх дернул поводья, лошадь едва не стала на дыбы, а затем забила передними копытами по палубе. «Не торопи его», – подумалось мне. Это был опасный момент как для коня, так и для человека. – Выводите медленно! – крикнул папа конюхам. – Мы при погрузке с ним намучились, до сих пор в себя не придет. – Ни одна лошадь не любит палубу и воду, – отозвался один из конюхов. – Уж мы свою работу знаем. Предоставьте ее нам. Жеребчик либо спустится по трапу, либо прыгнет в реку. Надеюсь, что не прыгнет, но решать ему. Папа поджал губы и упер кулаки в бока, однако остался стоять в конце трапа, готовый в случае надобности сразу прийти на помощь. Мы, ребята, затаив дыхание, наблюдали за тем, как жеребец медленно двинулся по трапу, осторожно и высоко перебирая ногами. Я приоткрыла рот, задыхаясь от волнения; казалось, будто сердце так и распирает грудную клетку. Жеребец – темно-гнедой, без единого белого пятнышка, за исключением звездочки во лбу, – был крупным животным с сильными, перекатывающимися при движении мускулами. Ступив на твердую землю, он замер и встал как вкопанный, озираясь по сторонам. На потной шкуре искрились солнечные блики, и, несмотря на кажущуюся самоуверенность, в его глазах я уловила страх. Пока мы наблюдали, как конь гарцует и бьет копытами, к нам подошел отец. – Познакомьтесь с Капитано, – объявил он, любуясь статями новоприобретенного коня. – Он крупнее большинства лошадей, – заметил Хейворд. – Четырнадцать и три десятых хэнда [15] в холке, – похвастался папа. Хью присвистнул. – Неплохой рост для каролинской болотной. Папа вытер лоб и покачал головой. – Туго бедняге сегодня пришлось. Нам он тоже задал жару. Отец сделал глубокий вдох и потер подбородок – это были признаки того, что сейчас мы услышим любопытную историю. Я навострила уши. – Вот как все было, – зазвучал его тягучий южный говор. – Признаться, мне неизвестны лошади, которые с охотой запрыгивали бы на баржу. Я ожидал некоторых затруднений, особенно с жеребцом. Само собой, Капитано заартачился в ту самую минуту, как его копыта коснулись трапа. И ни туда ни сюда, понимаете ли. Мы тянем поводья вперед – он упирается. А когда на пути ему попался конец каната, судари мои, вот тут-то Капитано и встал на дыбы. Попятился к началу трапа, и только там его удалось немного усмирить. Затем мы попытались обмотать ему веревкой бабки, чтобы втащить на баржу. Но малый не дурак, ему удалось выпростаться. Стоит, фыркает, перебирает копытами и вызывающе таращится на нас, словно упрямый демон. – Папа развел руками. – Но тут я приметил, что жеребчик мой то и дело поглядывает на кобылок. И у меня родился план. Я велел конюху прогуляться с ним, пока мы будем заводить на баржу кобыл. Милашки погрузились безо всяких затруднений. Капитано понаблюдал за ними и, верно, решил так: если у кобылок получилось, то и у него получится. Ему не хотелось спасовать. Конюх неспешными зигзагами снова повел жеребчика к трапу. Дыхание у Капитано участилось, и мы приготовились к сражению. Но тут одна из кобыл окликнула его, будто сладкозвучная сирена. Жеребчик поднял голову и ступил на трап. Потом остановился. Я замер. И вдруг он совершил один большой скачок, и в мгновение ока его передние копыта оказались на борту. – Папа рассмеялся и хлопнул в ладоши. – Грохот, который он сам же и издал, несколько напугал его, но Капитано был уже на барже! Мы подняли трап и с облегчением выдохнули. – Неудивительно, что он теперь сам не свой, – заметил Хейворд. – Бедолага. – Да, он еще молод, и путешествия ему в новинку. – Тут папа предостерегающе поднял палец. – Однако не подходите к нему слишком близко и попомните мои слова: этот конёк начнет лягаться, как только увидит вас. – Когда я смогу на нем прокатиться? – осведомился Хейворд. Я в изумлении уставилась на брата, будто у него вырос второй нос. – Ты разве не слышал, что сейчас сказал отец? – Нет такой лошади, которую я не смогу укротить, – хвастливо заявил мой брат. – Возможно, сегодня ты с ней повстречался, – парировал Хью. – С катаниями придется обождать, – отрезал отец и осадил Хейворда выразительным взглядом. – Не приближайся к Капитано. Мое же внимание теперь привлекали две ладные кобылки, спускавшиеся по трапу. Одна была гладенькая каурая, другая – мышастая красавица; обе – с толстой, будто нарисованной темной полосой, шедшей по хребту до кончика хвоста. – Прошу простить, мне надо позаботиться о дамах, – сказал отец. – Они тоже наши? – удивилась я. – Конечно, – подмигнув, ответил папа. Кави, наклонившись ко мне, заметила: – Твой папа точно ребенок в кондитерской. Не удержался и купил еще двух лошадок. Папа, услышав это, протянул руку и погладил Кави по макушке. – Истинная правда. Эти кобылки, – он махнул в их сторону, – выносят и родят будущее Мэйфилда. Я же думала лишь о том, что скажет мама. * * * Новая папина «инвестиция» вызвала у матери истерический припадок. Только спустя несколько дней (и ночей с обильными возлияниями бренди) отец убедил супругу хотя бы краешком глаза заглянуть в конюшню и посмотреть на жеребца. Когда мама приблизилась к стойлу, мы с Хейвордом и Лезэном тоже были в конюшне, притулившись в укромном уголке. Мамина длинная юбка громко шуршала, а папа шел рядом и проникновенно расписывал достоинства Капитано – родословную, силу, размеры, – похваляясь, что конь непременно завоюет все призы и прославит породу марш-тэки в целом мире. Вскоре, пророчил отец, по всему побережью будут сновать повозки и плуги, запряженные каролинскими болотными. – Погоди немного, – говорил он жене, – Капитано нас еще озолотит. Мама остановилась перед стойлом и воззрилась на жеребца повелительным хозяйским взглядом. В воцарившейся тишине Капитано подошел ближе, и они уставились друг на друга сквозь железные прутья разделявшей их решетки. Я сжала руку Хейворда и быстро произнесла молитву. Капитано надменно вскинул голову, фыркнул, отвернулся и направился в дальний конец стойла, где во всей красе продемонстрировал хозяйке Мэйфилда свои бабки и громко пукнул. Хейворд загоготал, а я испуганно зажала рот рукой. Мама повернулась к отцу и прищурившись посмотрела на него. – Похоже, ты поставил не на ту лошадь. Опять. – И, не удостоив жеребца даже последним взглядом, вышла. К концу первой недели папина улыбка погасла, и ей на смену явились насупленные брови. На второй неделе жеребец начал приводить папу с Уилтоном в отчаяние. Как-то они стояли перед стойлом и совещались. Мы с Триппом, закончив кормить и поить лошадей, тоже подошли к этому стойлу, расположенному в дальней части конюшни, подальше от кобыл, и встали рядом с Хейвордом и Хью. Хью повернулся и кивнул мне в знак приветствия, после чего снова переключил внимание на Капитано. Жеребец настороженно поглядывал на папу и Уилтона, задирая нос и демонстрируя глазные белки. – Что происходит? – спросила я у Хейворда. Мне было больно смотреть на перепуганное животное. Брат же так и сиял от удовольствия, словно на выставке картин. – Противоборство. – Он прыснул со смеху. – Лично я ставлю на жеребца. За минувшие две недели кобылы вполне обвыклись и теперь громко, на всю конюшню, чавкали овсом. Бедняге же Капитано ничто было не по вкусу. Он свирепо сверкал глазами, пинал стены стойла, рыл копытами землю и угрожающе фыркал всякий раз, когда являлись Уилтон или папа, чтобы задать ему корму и воды. – Ничего не выходит, – проворчал отец, обращаясь к Уилтону. – Этот конь должен есть! – Он ест. Понемногу, – тихо ответил управляющий. – Самую малость. Папа с досадой скрестил на груди руки. – Что же мне все-таки продали? – пробормотал он. – Чертово семя? Похоже, его никогда не удастся укротить. Он агрессивен, постоянно лягается. Не подпускает нас к себе, а о том, чтобы оседлать его, и речи нет. В жизни не видел такую злобную зверюгу. Боже правый, мне тревожно. Я столько поставил на этого жеребца! Уилтон поскреб подбородок. – Когда вы его купили, он уже ходил под седлом. Рядом были его мать, другие знакомые лошади. Жеребчик с характером, не то что какой-нибудь мерин или кобыла. Вы и положили глаз на Капитано из-за его лихости. – Я не предполагал, что он безумен. – Вовсе он не безумен. Просто ему нужно время, чтобы найти человека или животное, которому он сможет доверять. – Управляющий покачался на каблуках и добавил: – Знаете, а не одолжить ли мне у Клементины одну из ее кошек? – Что? – Я знаю, что лошадей успокаивает присутствие кошек. Или, к примеру, коз. А может, стоило бы перевести к нему поближе одну из кобылок, с которыми он приехал. Они ведь когда-то паслись на одном пастбище. Капитано знает этих девочек, от них пахнет домом. Им еще предстоит найти свое место в здешнем мирке, но самому Капитано уже известно, что король тут он. Папа покосился на своего помощника. – Будь осторожен. Я не могу потерять коня. – В этот момент Капитано, как нарочно, пнул стенку стойла. Папа поморщился. – И не подпускай к нему ребят. – Это будет нелегко. – Уилтон оглянулся через плечо на нас, прислонившихся к стойлам или сидевших на тюках сена. Поймав взгляд управляющего, мой старший брат встал и выступил вперед. Уилтон едва заметно покачал головой. Лицо у Хейворда вытянулось, и он снова ретировался. – Хейворд так и рвется в бой. А Элиза… – Уилтон усмехнулся. – Эта бывает здесь почти каждый день на закате. Пробирается внутрь, точно кошка в амбар, когда думает, что в конюшне никого нет. Папа нахмурился. – И что она тут делает? – Поет. – Что-о? – Папа умолк и напряг слух, точно не разобрал ответ. – Поет, говоришь? Что за… Мне не нравится, когда моя дочь остается здесь одна с этим жеребчиком. – В стойло она не заходит. Я исподтишка слежу за ней и не допустил бы промашки. Девочка просто стоит рядом с загородкой и поет жеребчику песни. И очень хорошо поет. По правде сказать, я видел Капитано спокойным лишь в те минуты, когда рядом Элиза. Папа задумчиво сощурил глаза, а затем обернулся в мою сторону. Почувствовав на себе его взгляд, я выпрямилась. И заметила, что в его изучающих глазах мелькнуло странное выражение: нечто вроде удивления и, смею предположить, уважения. – Лиззи, подойди-ка сюда на минутку. Глаза у меня округлились; я поднялась с тюка сена, сознавая, что все ребята неотрывно наблюдают за мной и белки у них сверкают совсем как у Капитано. Я ступала медленно и спокойно, стараясь не напугать жеребца. А когда приблизилась к стойлу, конь фыркнул и замотал головой. Я подняла голову и посмотрела в его большие глаза, после чего перевела взгляд на отца. – Да, сэр? – Слыхал, ты забираешься сюда по ночам? С упавшим сердцем я приготовилась встретить наказание. – Да, сэр. – И поёшь для Капитано? Я сглотнула. – Да, сэр. – Что ты поёшь? Растерявшись, я в замешательстве почесала затылок. – Ну, сэр, точно не помню. Любые мелодии, которые приходят на ум. Но… – Я запнулась, не желая показаться глупышкой. – Что? Я потерла нос и пробормотала: – Похоже, ему нравятся «Кэмптаунские скачки» [16] . С папиных губ сорвалась короткая усмешка. – Вот как? – Он повернулся к Уилтону. Тот широко улыбался. Папа покачал головой и велел: – Тогда запевай. Дай-ка и мне послушать. – Сейчас? – Я оглянулась и увидела, что Хью внимательно наблюдает за мной. В его глазах искрилось любопытство. Хейворд тоже смотрел на меня, но с ошеломленным выражением лица. Я вздохнула, кивнула и обратилась лицом к Капитано. Конь взирал на меня пытливыми влажными глазами. Я не заметила никаких признаков того, что он собирается вставать на дыбы, кусаться или лягаться. Осмелев, я подошла к стойлу и, взявшись за железные прутья загородки, наклонилась к жеребцу. Он тоже сделал шаг ко мне. Я ощутила на лице его теплое дыхание. – Осторожнее, – тихо проговорил отец. Я ни капельки не боялась Капитано. Когда конь смотрел мне в глаза, я отчетливо видела, что дурных намерений у него нет. Он просто был напуган и одинок, вот и все. В нашей конюшне Капитано оказался единственным жеребцом среди меринов и кобыл. Отец держал его отдельно от остальных и обращался с ним иначе. К тому же возлагал на новичка огромные надежды. Ночами, навещая Капитано, я вставала перед ним в тусклом свете и тихим, успокаивающим голосом говорила ему, что чувствую то же самое. Я была единственной девочкой в семье, и родители тоже возлагали на меня определенные надежды. Я не совсем понимала, чего они хотят, и порой мне становилось страшно. Никто не спрашивал девочек, хотим ли мы взвалить на себя бремя женской судьбы, но мы знали, что обязаны тащить его. Я обещала Капитано, что буду его другом и ему ничего не придется мне доказывать. – Как ты, Капитан? – ласково спросила я. Я понимала, почему жеребцу дали испанскую кличку: каролинская болотная порода происходила от лошадей, завезенных на побережье Южной Каролины испанскими первопроходцами и поселенцами еще в шестнадцатом веке. Но я не говорила по-испански, поэтому иностранная кличка резала мне слух. Я решила, что и коню тоже не по себе. Когда я назвала его Капитаном, он кротко заржал. Я прокашлялась и тихим голосом запела: Кэмптаун весь эту песню поет, ду-да, ду-да. Народ Кэмптауна на скачки идет, о, ду-да-дэй… Скакать будут ночь напролет, Скакать будут день напролет. Поставлю деньги на куцую клячу, А ты поставь на гнедка. Когда я закончила, Капитан снова заржал и закачал головой. Мышцы его расслабились. Он отошел в дальний конец стойла и помочился мощной струей. Папа издал радостный возглас и хлопнул Уилтона по плечу. – Будь я проклят! Похоже, Капитано нашел того, кому может доверять. Управляющий потер затылок и медленно кивнул, соглашаясь. – Должен заявить, впервые кто-то посягнул на мой загон. Но если малютка сумеет приручить конька, я возражать не стану. Я радостно улыбнулась папе и Уилтону, гордясь тем, что меня признали необходимой в конюшне. Краешком глаза я заметила, как Хейворд скрестил руки на груди и насупился, и моя улыбка стала еще шире. Отец поднял указательный палец. – И все-таки, – строго произнес он, – я не желаю, чтобы ты заходила в стойло одна, слышишь? Только после того, как я дам добро. Капитано пока еще не вызывает у меня доверия. Впрочем, ты можешь помогать нам с Уилтоном, когда мы задаем ему корм. А там посмотрим. – Но я смогу по-прежнему приходить и петь для него? Папа протянул руку и взъерошил мне волосы на макушке. – Буду очень признателен тебе за помощь. Глава 12 Экологически ценную территорию, охватывающую водоразделы рек Ашепу, Комби и Эдисто, пересекают лесные тропы. Они состоят из органических веществ, в том числе палой листвы, валежника и разлагающейся растительной массы. Со временем эти органические вещества образуют перегной, способствующий образованию на тропе плодородных почв. 1913 За июнем последовал июль, затем пришел черед августовского пекла. Мы искали тени, как ищут ее в знойные дни черные псы. Каждое утро я поднималась спозаранок, чтобы чуть более прохладные утренние часы провести с Капитано. Конь ждал и даже требовал моего присутствия в конюшне. Он выбрал меня в свои конюхи; мне, и только мне позволялось чистить его и гладить по бархатистому носу. Именно в этом повседневном общении между нами установилось доверие, и мы стали друзьями. Мама смирилась с тем, что жеребец привязался именно ко мне. И, смею предположить, даже гордилась тем фактом, что конь остановил свой выбор на мне, девчонке. Не то чтобы мы обсуждали это или она когда-нибудь напрямую хвалила меня: скорее просто закрывала глаза на то, что я пропадаю в конюшне. А однажды утром, проснувшись, я обнаружила у своей кровати пару новых сапог для верховой езды и перчатки. Чем сильнее мне нравилось общество Капитано, тем меньше времени у меня оставалось на других друзей, Кави и Триппа. Мы постепенно взрослели, и у нас появлялось все больше обязанностей в Мэйфилде. Трипп любил трудиться на скотном дворе, Кави помогала Клементине по дому. Тем не менее почти ежедневно после обеда мы собирались в дупле, прихватив с собой чай со льдом и печенье, чтобы поболтать о нашем житье и просто побыть вместе. В тот день, когда папа наконец позволил мне оседлать Капитана и прокатиться на нем, я впервые смутно уловила в воздухе свидетельства скорой смены времен года. Лошади тоже ощущали приближение осени. Небо было ясное, воздух прохладный, москиты уже исчезли. Когда я кивком дала понять, что готова сесть в седло, у папы задрожали руки и он стал подсаживать меня. Я знала, что отец тревожится, но сама ничуть не боялась и не могла дождаться, когда смогу покататься на Капитане. Вложив каблук сапога в подставленные отцом ладони, я одним рывком взлетела на спину коня. Под тяжестью моего тела Капитан переступил ногами. – Только не лихачь, – предупредил меня папа, подтягивая кожаные стремена. – Просто прокатись несколько кругов по загону. Медленно и спокойно. – Я знаю, что делать. – Я покосилась на ограду, на которой устроились Хейворд и Хью, сверля меня пристальными взглядами. Я отмахнулась от этих взглядов, как Капитан от назойливых мух. Стоило мне лишь слегка пришпорить бока жеребца и щелкнуть языком, как он тронулся. Я пустила Капитана рысью по загону, изучая его замашки, пока он изучал мои. В конце каждого круга его как магнитом тянуло к воротам. Я направляла коня в другую сторону, но понимала, о чем он просит. В загоне смышленому животному было скучно. Оно чувствовало, что за воротами простирается огромный мир. После краткой проездки я натянула поводья и остановилась. Капитан высоко поднял тонкую, изящную, как на персидских миниатюрах, голову. – Не выезжай из загона! – крикнул отец, стоящий у ограды. – Чего мы ждем? Ему надоело здесь торчать. Он уже готов прогуляться по лесным тропам. Я справлюсь. Обещаю! Папа уставился на свои сапоги, затем поднял голову и посмотрел на Уилтона. Тот встретил его взгляд и кивнул. – Я поеду с тобой, – заявил папа, выпрямляясь. – Я тоже! – крикнул Хейворд, спрыгивая с ограды. За ним последовал и Хью. Оба помчались в конюшню седлать лошадей. Я ухмыльнулась и ушла на очередной круг. А на третьем круге увидела папу, Хейворда и Хью уже в седлах, готовыми к выезду. По напряжению мышц Капитана, высоко поднятой голове и вытянутой шее ощущалось его нетерпение. Я наклонилась, похлопала коня по холке и промолвила: – Это наш шанс, Капитан. Ты доверяешь мне, а я доверюсь тебе. Ворота распахнулись, и я порадовалась, что жеребец не понесся на волю опрометью. – Хороший мальчик, – прошептала я и дала шпоры. Уши у коня тотчас встали торчком, выдавая радостные эмоции. Мы вчетвером покинули огороженный двор и по засыпанной гравием дорожке гуськом направились к лесу. Пока мы неторопливо продвигались по тенистой лесной тропе, я чувствовала, как взбудоражен конь подо мной. Он озирался по сторонам, навострив уши и высоко задрав хвост. Казалось, нынче утром вся природа улыбается нам. В темно-зеленых соснах искрилось солнце, полупрозрачные облачка наводили легкую тень. Хью, пустив лошадь рысью, поравнялся со мной и поехал рядом. Его мышастая кобыла и мой жеребец, которые когда-то вместе паслись на лугу, мирно, по-товарищески затрусили бок о бок. – Ты ловко управляешься с этим коньком, – заметил юноша. Я с веселым вызовом покосилась на него. Мне и без того было известно, что я хорошая наездница, но услышать такое от Хью было приятно. На голове у парня красовалась соломенная ковбойская шляпа, его голубые глаза оценивающе рассматривали меня из-под ее полей. – Кажется, твоя кобылка тоже с характером. – Она хорошая девочка, – возразил Хью, протягивая руку, чтобы погладить животное, – просто проверяет меня. – Мы молча проехали несколько шагов, и тут он добавил: – Совсем как ты при нашей первой встрече. Я запальчиво фыркнула. – Вот еще, и не думала. – Как скажешь. – У меня нет времени на глупые разговоры, – заявила я и пришпорила Капитана, заставив его перейти на рысь. Хью щелкнул кнутом, мышастая тоже пошла рысью и догнала нас. – И снова здравствуйте. Я высокомерно покосилась на спутника и, опять дав шпоры, пустила жеребца легким галопом. У меня за спиной послышался смех Хью. – Эй, потише! – крикнул папа. Я рассмеялась про себя, зная, что уже ни за что не сбавлю темп. Ведь нам с Капитаном было очень-очень весело. Тропа вела нас к лугу, поросшему мягкой травой. Сердце у меня затрепетало: я поняла, где мы очутились. – Давай покажем им класс! – воскликнула я и ослабила поводья. Капитан вскинул большую голову, наслаждаясь свободой, и понесся по траве. Я слышала, как позади скачет галопом Хью. Я пригнулась к шее жеребца и подобралась. Он прижал уши к голове и ускорил бег. Волосы развевались у меня за спиной, точно знамя. Впереди показался достопамятный дуб с таинственным темным дуплом, увитым курчавыми папоротниками, и раскинутыми во все стороны ветвями, похожими на приветливо распахнутые объятия. Обогнув дерево, я оглянулась на Хью и отца, которые мчали по лугу легким галопом, вздымая комья земли из-под копыт. – Тпру, мой хороший! – скомандовала я. С нами поравнялся Хью, улыбаясь во весь рот. Вместе мы перешли на шаг, давая лошадям остыть. – Ну ты даешь! – проговорил мой спутник, щурясь на солнце. – Где твоя шляпа? – Ее сдуло где-то тут, на лугу, – усмехнулся Хью. Затем, кивком указав на Капитано, добавил: – Резвый жеребчик. – Самый резвый из тех, на которых я когда-либо ездила. Я подняла глаза и увидела, что через луг к нам направляется папа, а за ним и мой старший брат. У меня засосало под ложечкой: я испугалась, что сейчас на меня накричат прямо в присутствии Хью. Впрочем, чего еще ожидать после того, как я ослушалась приказа? Капитан замер на месте, величавый, точно принц; тело его блистало на солнце. Когда папа и Хейворд подъехали и остановились перед нами, конь запрокинул голову и заржал. Гордая своим скакуном, я выпрямилась в седле, крепко зажав в руках поводья, но знала: сейчас мне достанется на орехи, и я заслужила выволочку. Сверкающие папины глаза были устремлены на жеребца. Он вздохнул и строго изрек: – Это называется «медленно и спокойно»? – Нет, сэр. Отец покачал головой и прогундосил что-то себе под нос. Раздался голос Хью: – Это моя вина, сэр. Я вызвал Элизу на состязание. Папа грозно воззрился на юношу: – Дурень проклятый! – Да, сэр. Извините, сэр. Я затаила дыхание. – Видал, как резво мчался Капитано? – вмешался Хейворд, отвлекая папино внимание. Отец коротко кивнул и перевел взгляд вдаль. Он с трудом сдерживал улыбку. – Зрелище было хоть куда. – Капитан и не на то способен, – заверила я. – Он обожает быстрый бег. Мне совсем не пришлось его подгонять. У него есть душа! Отец ничто так не любил в лошадях, как душу. Глаза у него блестели, пока он слушал мою речь, взглядом он пожирал прекрасного гнедого скакуна. Я знала, что именно на это отец и надеялся, а потому мне было в радость показать ему, что опасения напрасны. – Капитано еще молод, – хриплым голосом вымолвил папа, – и нуждается в объездке. Ты отлично прокатилась, Лиззи. – И неохотно добавил: – У тебя талант. Я просияла. Отец повернулся к Хейворду. – Ты начнешь объезжать Капитано. Будешь учить его разным аллюрам. Он готов к дрессировке. Это был жестокий удар. – Но Капитан – мой конь! – возмутилась я. – Его приручила я! Папа обернулся, ласково посмотрел на меня и снисходительно улыбнулся. – Верно, дорогая. И ты хорошо справилась. Просто превосходно. – Он ненадолго умолк, поудобнее устраиваясь в седле. А когда снова посмотрел на меня, улыбка уже погасла. – Но это не твой конь, а мой. И в скачках на нем будет участвовать твой брат. – Но, папа… – Капитано должен победить, и точка. Это его работа, понимаешь? Показать миру величие каролинской болотной породы. Он обязан победить, чтобы за случку с ним платили достойные деньги. Я открыла было рот, чтобы возразить, но Хейворд едва заметно качнул головой, давая понять, что мне стоит придержать язык. Я сникла и еще крепче сжала в руках поводья. – Да, сэр. Поеду домой. И я направила Капитана по лесной тропе в обратный путь, а мой недавний триумф остался на лугу, в безвозвратном прошлом. Под сенью леса было нежарко, в воздухе витал землистый запах перегноя. Этот умиротворяющий аромат успокаивал нервы. Покачиваясь в седле, я ощущала, как утреннее напряжение постепенно спадает. Мне уже было стыдно за слезы, навернувшиеся на глаза. Я бранила себя за глупость. Главное, что Капитан получил шанс вырваться из загона и поскакать на воле. Я помогла славному жеребчику показать, на что он способен. Пускай я девушка и по этой причине не смогу участвовать в скачках, зато способна вселить в Капитана уверенность, необходимую для победы. Я готова была сделать это ради него. Ради папы. Ради Мэйфилда. Рядом со мной трусил на своей мышастой Хью. Какое-то время мы ехали гуськом, и широкие конские копыта глухо постукивали по земле. Неподалеку на сосне распевал мелодии из своего пространного репертуара пересмешник. Я слушала его пение и думала, что он не требует никакой благодарности за свое проникновенное искусство и поет лишь удовольствия ради. Это был хороший урок. Наконец мой спутник заметил: – Никто и никогда не сумеет объездить этого коня лучше, чем ты. Я оглянулась на Хью. Его голубые глаза с тяжелыми веками взволнованно сверкали. Смущенная, я смогла лишь выдавить из себя: – Спасибо. – Затем преданность брату взяла верх. – Хейворд как наездник даст мне фору. – Твой братец неплох, отдаю ему должное. – Мой спутник улыбнулся. – Но мне он не чета. Настала моя очередь улыбаться. Во взгляде Хью сквозило товарищеское участие. – И тебе тоже, – добавил он. – Во всяком случае, этот жеребец ему не по зубам. – Посмотрим, – сказала я, уже смирившись со своей судьбой. – Я знаю, как ты рыбачишь, как ездишь верхом. Неважно, кто ты, парень или девушка, – по моему разумению, тебе нет равных. Голова у меня пошла кругом. Я смотрела вперед, на листву и стволы деревьев, но ничего не видела. Капитано мерно переставлял ноги, а я молча покачивалась в седле, но сердце выпрыгивало из груди. Я знала: даже если Хью Родс когда-нибудь назовет меня красивой или сложит в мою честь поэму, это оставит меня равнодушной, поскольку ни одна его похвала не прозвучит в моих ушах такой же музыкой, как нынешняя. Глава 13 Виргинский филин (Bubo virginianus) – североамериканская птица из семейства настоящих сов. Второе название, большой рогатый филин, получил из-за длинных пучков перьев («перьевых ушек») на голове. У виргинского филина огромные глаза, не двигающиеся в глазницах. Совы – крупные хищные птицы с размахом крыльев до полутора метров – моногамны, отличаются высокой степенью территориальности и обычно занимают одну и ту же территорию годами. 1913 В сентябре, с наступлением золотой осени, наши «золотые мальчики» Хейворд и Хью, по семейной традиции, уехали в Чарлстон, в Портеровскую военную академию [17] . Как правило, сыновья плантаторов учились в колледжах Лиги плюща на Востоке. Чарлстонское учебное заведение, готовившее юношей к поступлению в университет, таким образом, являлось необходимой ступенью образования. Мистер Коксволд вовсю оплакивал исход Хейворда из учебной комнаты и тяжко вздыхал каждое утро, когда мы начинали занятия с чтения стихов. Впрочем, Лезэну это задание было уже по плечу. Он вкладывал в декламацию гораздо больше пафоса, чем Хейворд. При чтении киплинговской «Заповеди» на последней строчке – «Тогда, мой сын, ты будешь Человек!» [18] – Лез драматично воздел руку к небу, чем довел нас с Кави чуть ли не до истерики. Мы продирались сквозь учебный год, точно волы на пашне, взрыхляющие твердую, неподатливую почву. Я и Кави продолжали выполнять возложенную на нас обязанность и оставались после уроков, чтобы убрать в учебной комнате. Стряхивая мел со щеток для очистки доски, выгребая золу из камина, стирая пыль и подметая, мы трещали без умолку, как две сороки. А покончив с уборкой, могли спокойно обследовать книжные полки. В зимние холода Кави с маминого разрешения нередко оставалась в Мэйфилде ночевать. Мы коротали свободное время, устроившись у жарко натопленного камина или примостившись на кухне рядом с теплой чугунной плитой, у которой возилась Клементина, и болтали обо всякой чепухе. Чтение чужих книг подтолкнуло нас к сочинению собственных. Не ставя никаких пределов воображению, мы выдумывали истории о потерявшихся принцессах, потерпевших кораблекрушение у необитаемых островов, или лесных феях. Кави теперь была мне больше чем подруга: мы стали родственными душами. Я могла делиться с ней чем угодно и знала, что она сохранит мои признания в тайне. Однако, в отличие от меня, Кави редко поверяла свои сокровенные мысли. Как любой близкий друг, она внимательно выслушивала меня, задавала вопросы, предлагала советы. Но порой я гадала: то ли у нее нет проблем, то ли она предпочитает не раскрывать мне своих тайн. Ветер и дождь, обрушившиеся на нас в марте 1914 года, предвещали скорую весну. Мы с Кави сидели в библиотеке, готовя дневники к летним «блужданиям». Я листала замусоленные за много лет странички, заполненные рисунками птиц и насекомых и переложенные засушенными листьями и полевыми цветами вперемешку с птичьими перьями. – Знаешь, кто это? – спросила я Кави, указывая на сделанный мною набросок черно-белой птицы с заостренными крыльями. Она наклонилась ко мне и прыснула со смеху. – Никогда не видела у птиц таких длиннющих ног и пальцев. Я похлопала по своему детскому рисунку рукой. – Попрошу без зубоскальства. – Это коршун, – хихикая, ответила моя подруга. И открыла свой дневник на странице с картинкой той же птицы в собственном исполнении. Рисунки Кави всегда меня поражали. Если мой набросок представлял собой схематичную фигурку, она изобразила коршуна во всех подробностях и очень красиво раскрасила. Даже добавила на заднем плане ярко-зеленые ладанные сосны с чешуйчатыми стволами. – Где ты научилась так хорошо рисовать? – спросила я, ничуть не завидуя и испытывая лишь восхищение. – Клянусь, у меня такое чувство, будто я вижу перед собой настоящего коршуна. Польщенная Кави улыбнулась. – Не знаю. Как-то само собой выходит. В комнату с двумя дымящимися кружками чая вошла мама. Мы с благодарностью приняли чай, обхватив горячие кружки озябшими пальцами. Мама наклонилась над нашими дневниками. – Над чем вы тут корпите? – Так, ни над чем, – отмахнулась я, закрывая свой дневник. Не хотелось, чтобы мама сравнивала мой рисунок с подружкиным, ведь изъяны сразу обнаружатся. Но мама оказалась проворнее. Остановив меня, она снова раскрыла тетрадку. – Определяете птиц? – спросила она. В ее голосе мне почудились недоверчивые нотки. – Да, мэм, – ответила Кави. – И не только птиц, но и всех живых существ и растения, которые нам попадаются. Каждое лето для нас как игра. Мама подошла так близко, что я уловила розовый аромат. – Твой рисунок очень хорош, – похвалила она Кави. – Можно взглянуть поближе? Та протянула дневник моей маме. Я наблюдала, как она в волнении ломает руки, пока ее тетрадка страница за страницей подвергаются тщательному изучению. – У тебя талант, – наконец изрекла мама, пристально разглядывая Кави. – Я рада, что вы с Элизой учитесь вместе. Ты положительно на нее влияешь. – Она нежно погладила меня по голове и опять наклонилась, чтобы заглянуть в мой дневник. Я была рада, что за эти годы мама прониклась к моей подруге симпатией, хотя мне было по-прежнему неуютно под ее критическим взглядом. Я вздохнула, ссутулившись на стуле. – Мой рисунок выглядит так, будто принадлежит руке трехлетнего малыша, – признала я со смущенной гримасой. – Верно. Зато как красноречиво ты описала эту птицу! – заметила мама. – С изумительными подробностями. Кроме того… – Она замолчала, а потом в ее голосе прозвучало удивление: – Что это? Проследив за ее взглядом, я увидела, что она указывает на написанные мною стихи, и тихо застонала себе под нос. Вот теперь меня действительно засмеют. Мама не только сама писала стихи, она ежедневно штудировала поэтические сборники, как монашка – молитвенник. – Ой, не смотри! – воскликнула я, наклоняясь вперед и прикрывая стихи рукой. – Это так, пустяки. Мама выхватила дневник у меня из рук и вслух прочла мое стихотворение о вилохвостом коршуне: Мелькнуло быстрое виденье: Летучий хищник в черно-белом оперенье, С хвостом, раздвоенным как вилы, И с крыльями неимоверной силы. О коршун, ты богов посланник! Мне принеси ответ, небесный странник, На пылкие молитвы неприкаянной души, Томящейся в заброшенной глуши. Поведаешь ли, что суровая зима Надолго снегом завалила все дома, Иль ты предвестник солнечного мая, Что нам усталые сердца ласкает? Мамины темные глаза всматривались в меня с тем же напряженным вниманием, с каким она читала наши дневники, словно в поисках чего-то очень важного. – Это ты сочинила? Я нервно сжала руки в кулаки. – Да, мэм. Напряженное лицо мамы разгладилось, она положила тетрадку на стол и тоном судьи, выносящего приговор, объявила: – Довольно милый стишок. Немного слащавый. Но твоя метафора не годится. Посланец богов – вовсе не коршун. Обычно это ворон или ворона. Иногда орел. Либо голубь. Ты ведь помнишь Ноя… – Мама пронзила меня острым взглядом. – Есть у тебя еще какие-нибудь стихи? Я съежилась на стуле. У меня имелись другие стихотворения, хотя мама никогда не занималась со мной, предпочитая учить Лезэна. Когда на меня находило вдохновение, слова лились сплошным потоком – но не из головы, а из сердца. Я была уверена, что все эти стихи такие же глупые, как и только что раскритикованное мамой. Однако, услышав рассуждения стороннего критика, в глубине души я почувствовала себя уязвленной. Мама была последним человеком, которому мне хотелось показывать свои сочинения. – Нет, – солгала я. Мама вскинула брови. – В самом деле? Ты написала всего одно стихотворение? – Она ждала ответа, словно знала, что я лгу. Я чувствовала себя маленькой птичкой, загипнотизированной котом. Внезапно в наш разговор вмешалась Кави: – Прошу прощения, мэм. Не хочу вам перечить, но вообще-то у некоторых индейских племен коршун и впрямь считается небесным посланцем. Мне Уилтон рассказывал. Мама снова воззрилась на юную негритянку. – Вот как? – Это прозвучало скорее как вызов, чем как вопрос. Я затаила дыхание. Кави не отвела взгляда. – Да, мэм. Мама подошла к ней и снова заглянула в ее дневник. – Не вижу, чтобы ты определила эту птицу. – О, я и так ее знаю. Это коршун, – весело воскликнула Кави. – Да, но какой именно вид коршуна? Моя подруга, удивленно распахнув глаза, уставилась на маму: – Какой еще вид? – Девочки, я приложила огромные усилия к тому, чтобы в нашей библиотеке было несложно отыскать нужные справочники. – Мама, взметая юбки над полом, быстро пересекла помещение и подошла к книжным полкам. – Смотрите внимательно, – она подняла руку, – слева раздел, посвященный природе и животному миру, где вы найдете книги, которые помогут вам определить животных из ваших дневников. – Мама двинулась вдоль книжных шкафов. – Здесь издания по сельскому хозяйству, истории Южной Каролины, национальной и всемирной истории. – Она переместилась к другой стене. – Вот художественная литература. Тут книги расположены в алфавитном порядке по авторам. – Мама пробежала глазами раздел природы, вытащила три внушительных тома, положила их на стол и, стряхнув с рук пыль, сказала: – Можете начать с этих. Мы с Кави ахнули от восхищения, когда она бережно раскрыла труд Марка Кейтсби [19] – старинное издание в запыленном, покоробившемся кожаном переплете. Мама почтительно перелистывала одну за другой страницы, пестревшие восхитительными цветными изображениями птиц. – Девочки, меня радует, что вы так прилежно занимаетесь. Я провела в библиотеке много часов. – Мама обвела стеллажи собственническим взглядом. – Эти книги на протяжении многих лет были моими ближайшими друзьями. Если я могу быть вам чем-то полезна в ваших исследованиях, не стесняйтесь ко мне обращаться. – Мама указала пальцем на изображенную на рисунке Кави птицу с раздвоенным хвостом. – Это вилохвостый коршун. – И с церемонной улыбкой вышла из комнаты. Я наблюдала, как она удаляется: прямая, элегантная, уверенная в себе. Временами я задавалась вопросом, почему отец женился именно на этой женщине. Мама могла проявлять импульсивность, своенравие, упрямство. И при этом была умна и порой даже добра, вот как сегодня. Казалось, она искренне стремилась помочь нам с учебой, словно хотела сама присоединиться к нам и тоже изучать природу. Я почесала в затылке и подумала, что еще многого о ней не знаю. Кави наклонилась ко мне и тихо спросила: – Почему ты не рассказала маме о других своих стихах? Я перевела взгляд на свой дневник. – А ты как думаешь – почему? – Может, они пришлись бы миссис Риверс по вкусу. Она вечно толкует о поэзии. Возможно, твоя мама была бы лучшего мнения о тебе, будь ей известно, что ты сочиняешь стихи. – Очень плохие стихи. – А я считаю, хорошие. Я улыбнулась, смущенная комплиментом. – Ты мой лучший друг. Тебе положено меня хвалить. Кави похлопала меня по руке. Я подняла взгляд и встретилась с ее мягкими карими глазами. – Только не выбрасывай свои стихи. Подари мне. Я их люблю. Обещаешь? Я фыркнула, однако в глубине души была польщена. – Да ну тебя, Кави. Конечно, обещаю. * * * На следующее утро дождь прекратился, и на деревьях снова неумолчно гомонили птицы. В кухне было жарко и пахло скворчащим беконом и закипающим кофе. Клементина сновала у дровяной плиты, мечась от сковородки к кофейнику и обратно. Кави, Лезэн и я сидели за чисто выскобленным деревянным столом и в ожидании звонка, призывающего на урок, поглощали овсянку. В те дни, когда печь была хорошенько натоплена, Клементина держала дверь кухни открытой, но я все равно ощущала обжигающий жар, исходивший от огромной чугунной плиты. Внезапно кухарка громко ахнула. Я торопливо проглотила кашу и обернулась. – Отец наш небесный! Что ты мне притащил на сей раз? – воскликнула пожилая негритянка, с грохотом ставя кофейник на стол и устремляясь к двери. На пороге стоял Уголек, одичавший черный кот, с какой-то добычей в зубах. Он преспокойно раскрыл пасть, выронив на пол маленькую птичку, и горделиво воззрился на Клементину. – О нет! – воскликнула Кави, бросаясь к двери, чтобы рассмотреть жертву поближе. Она отогнала кота и склонилась над несчастной пичугой. Лицо ее помрачнело. – Ах, это каролинский кустарниковый крапивник! Уголек невозмутимо вышел на крыльцо, сел и принялся равнодушно наблюдать за нашей реакцией. – Его еще можно спасти? – спросила я, подбегая к подруге. Глаза у птички были закрыты, лапки уже окоченели. Кави покачала головой. – Он мертв. Бедняжка. – Девочка хмуро уставилась на Уголька. – Плохой кот! – прошипела она. Затем строго сказала Клементине: – Не позволяй этому негодяю охотиться на птиц. Кухарка и бровью не повела. – Детка, сама знаешь: у кошек это в обычае. – Она взяла со стола кухонные объедки, вышла на крыльцо и бросила их ожидавшему там Угольку. Хотя Клементина явно благоволила коту и даже дала ему кличку, она никогда не заявляла на него хозяйских прав. – Не припомню, чтобы ты расстраивалась, когда он притаскивал нам мышей. – Нельзя убивать таких милых пташек! – упорствовала Кави. – Кот тоже должен добывать себе пропитание, – возразила Клементина. – Ты ведь сейчас ешь бекон, не так ли? Хотя прекрасно знаешь, откуда он берется. Мы все прикусили языки. Лезэн подошел ближе, чтобы поднять мертвую птичку. Он положил ее на ладонь и стал хладнокровно разглядывать, трогая торчащие окоченелые лапки. Я устремилась к нему и протянула ладонь. – Дай сюда, Лез. Я похороню бедняжку. Брат дернул плечом. – Хочу сначала хорошенько рассмотреть ее. Когда закончу – сам похороню. – Лучше сделать это прямо сейчас, – твердо сказала Клементина и протянула руку к тельцу крапивника. Лезэн нахмурился, однако отдал трупик, после чего оглянулся на кота, который сидел на крыльце и вылизывал лапу. – Зря котяра набедокурил. Позднее, уже к вечеру, когда мы вернулись на кухню, чтобы перекусить, Клементина сидела на стуле и тихо плакала. На ее пухлых коленях клубочком свернулся черный кот. Но он не шевелился. Мы с Кави, встревоженно переглянувшись, обняли несчастную кухарку за плечи. – Что случилось с Угольком? – тихо спросила я, уже понимая, что дело дрянь. – Ума не приложу, – ответила Клементина. Она судорожно вздохнула и погладила темный меховой комок у себя на коленях. – Я вышла, чтобы отнести обед Уилтону в конюшню, и увидала Уголька, лежавшего на земле. Он был уже мертв. – Сегодня утром кот выглядел хорошо, – подала голос Кави. Замечание прозвучало ужасно неуместно. Я заметила на лбу у несчастного животного, прямо над глазами, пятнышко крови, наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, и сказала: – Взгляните сюда. Это след от удара. Наверное, в него запустили камнем. Клементина лишь покачала головой и шмыгнула носом. – Сдается мне, Уголек просто откуда-то свалился. Вы же знаете, как он любил забираться на крышу конюшни. Но во мне уже крепло подозрение, и я покосилась на Лезэна. Он одиноко сидел за столом, таращился в окно и ел кукурузный хлеб, с виду совершенно безразличный к нашему разговору. – Где твоя рогатка? – спросила я. Папа подарил рогатку Лезу на Рождество, но запретил стрелять из нее по живым существам. Однако мы с Кави всю зиму находили в лесу мертвых птиц и белок. Лезэн продолжал бесстрастно пялиться в окно. – Ты меня слышишь? – повторила я уже громче. На сей раз брат медленно обернулся, устремил на меня тяжелый взгляд и раскрыл рот, словно собираясь что-то сказать. Я подалась вперед, но вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, Лез откусил от ломтя хлеба и начал жевать. На губах у него заиграла легкая улыбка, и он опять отвернулся. Сердце у меня сжалось. Потрясенная, я посмотрела на Кави. Она, как и я, застыла с широко распахнутыми глазами. Мы обменялись понимающими взглядами. Глава 14 Марш-тэки, или каролинская болотная (Equus caballus), – порода лошадей, выведенная в низменностях Южной Каролины. Это животное небольшого или среднего роста, компактного телосложения, с прочными копытами; оно славится приспособляемостью, выносливостью, устойчивостью и умением преодолевать заболоченные местности и труднопроходимые ландшафты здешнего края. Порода официально признана наследием штата Южная Каролина. 1914 Летом 1914 года я перешагнула четырнадцатилетний рубеж и вступила в пору взросления. Между мной и мамой установился непрочный мир. Я соглашалась выполнять различные домашние обязанности и научилась шить, штопать и рукодельничать. Мама утверждала, что это необходимые для юной леди навыки. За то, что я послушно хлопотала по дому, мне было позволено заменить Хейворда в конюшне на время его учебы в Чарлстоне. Теперь я помогала дрессировать лошадей и наслаждалась похвалами отца и Уилтона. После полученных в прошлом сезоне обильных урожаев хлопка, кукурузы и сена дела на плантации пошли лучше. Огурцов в минувшем году было так много, что теперь папа посадил еще больше. – Год будет превосходный, – предсказывал он, потирая руки, словно на пиру. Было отрадно видеть, что отец снова преисполнен надежд. Однако маму беспокоила его самонадеянность. – Цыплят по осени считают, – предупреждала она. Клементина же качала головой и посмеивалась: – Надеюсь, вы любите огурцы. Хотя наша плантация производила много разной провизии, мы с Кави и ее отцом еженедельно отправлялись на телеге на рынок за свежим сливочным маслом, сыром и другими продуктами, когда домашние запасы подходили к концу. Уилтон выменивал баранину, свинину и утятину на говядину – желанное добавление к обычному мэйфилдскому рациону. Хотя наш мирок казался обособленным, мы тоже не остались в стороне от начавшейся за океаном войны. Впрочем, округу она принесла выгоду. Корпус морской пехоты США запустил программу боевой подготовки прямо здесь, в Бофорте, на острове Пэррис. Благодаря этому наш прибрежный городок получил рабочие места и столь необходимые доходы. Улицы гудели, взбудораженные известиями о нападениях немецких субмарин на торговые и пассажирские суда, хотя президент Вильсон заявил, что ввязываться в драку мы не станем. Само собой, папа с Хейвордом тоже были раззадорены новостями. Тысяча девятьсот четырнадцатый явился важной вехой и в моей жизни, поскольку именно в этом году папа объявил, что Капитано готов к скачкам. На большие соревнования из Чарлстона возвращался Хейворд. Дом был объят суетой. На пасхальных каникулах мама и Клементина безвылазно торчали в кухне: варили яйца и пекли пироги. Я занималась на заднем дворе с Капитаном. Лицо у меня раскраснелось от напряжения. Когда я спешилась, ко мне приблизился Уилтон и забрал поводья. – Заезд пройдет на песчаном пляже Эдисто, – сообщил он и погладил коня по шее. – Тут-то Капитано проворный, ясное дело, вот только не знаю, как он побежит по песку. – Это же каролинская болотная! Они любят песок, – решительно возразил папа. – Капитану любая почва под ногами нипочем, – подхватила я. Управляющий усмехнулся и покачал головой. – Вы крепко уверены в этом жеребчике, верно? Настала моя очередь погладить длинную шею Капитана, до сих пор мокрую после проездки. – Мистер Коксволд читал нам книгу Вашингтона Олстона [20] . Кстати, мама сказала, что Олстон наш дальний родственник, – добавила я, зная, что это произведет впечатление на папу. – Он писал: «Уверенность – душа гения». Так вот, сэр, я считаю, нам просто нужно вселить в Капитана уверенность, необходимую для победы в состязаниях. – И как ты предполагаешь этого добиться? – спросил удивленный отец. – Надо внушить ему, что он победит, – ответила я, заглядывая в водянистые карие глаза жеребца. – И самим верить в это. Каждую весну на пляже Эдисто проводилась джимхана – скачки, в которых дозволялось принять участие с лошадью любой породы. Заезд не сулил никаких выгод, кроме права похваляться победой, но для коннозаводчиков это была превосходная возможность продемонстрировать своих подопечных. Папа уже участвовал в скачках с каролинскими болотными лошадьми, и те показывали сносные результаты. Но в этом году он кричал на всех углах, что наш жеребец непременно победит. Я же тревожилась, что возможный проигрыш так или иначе будет означать и мое поражение. После того как папа с управляющим вышли из конюшни, я провела несколько отрадных минут наедине с Капитаном. Когда я приблизилась к жеребцу, тот навострил уши и ткнулся носом мне в карман. – Я тебя балую. Ты ведь это знаешь, верно? – проворчала я, залезая в карман рабочего фартука, чтобы достать оттуда кусочек яблока. Потом протянула руку, чтобы погладить коня по шее, почесать за ушами, провести ладонью по бархатистому носу. Эти нежности давно стали у нас обязательными. Капитан любил постоянство. Пока все шло заведенным чередом, он пребывал в хорошем настроении, но если хоть что-то менялось, становился строптивым. Я почистила ему копыта, сменила воду. Закончив, прижалась к лошадиной шее и тихо проговорила: – Капитан, ты помнишь Хейворда? Он много раз на тебе ездил. Вы отлично ладите. Хейворд хороший наездник, рука у него мягкая. Сегодня он начнет понемногу выводить тебя на манеж, чтобы подготовить для того заезда, о котором я тебе рассказывала. Хейворд возьмет тебя на луг и позволит порезвиться на приволье. Я хочу, чтобы там ты показал моему брату, на что способен. Ладно? Тут я услышала, как дверь конюшни распахнулась. Вбежала Кави. Глаза у нее блестели. – Он едет! – крикнула она. – Хейворд едет! Меня захлестнул прилив радости. Я быстренько убрала щетки и заперла стойло. Капитан, уловив наше волнение, фыркнул. Я потрепала его по шее и вслед за Кави помчалась к парадному крыльцу, добравшись до него аккурат в тот момент, когда перед домом остановилась щегольская черная коляска, покрытая дорожной пылью. Мы с Кави так и просияли, увидев на заднем сиденье под откидным верхом двух юношей в дорожных костюмах. По парадной лестнице уже спускались мои родители; мама пожирала взглядом великолепный родсовский экипаж. Первым с места поднялся Хью. Он распахнул дверцу, соскочил на мраморную подставку и протянул руку Хейворду. Когда мой брат встал, мы все ахнули: его правая рука покоилась на перевязи. Я устремилась к нему, однако удержалась и не бросилась с объятиями. Застыв на месте и чувствуя, как пылают у меня щеки, я смахнула с лица волосы. – Вот ты и дома! – воскликнула я, а потом выпалила: – Что у тебя с рукой? Хейворд скорчил гримасу и пожал плечами. – Сломал. – Что?! – взревел отец. Я оглянулась на приближавшихся родителей. Мамино лицо было сама тревога, папино предвещало бурю. – Хейворд! – воскликнула мама, бросаясь к сыну. Руки ее запорхали над гипсом, не смея к нему прикоснуться. – Расскажи мне, что произошло? Мой брат с опаской покосился на отца. Его улыбка сделалась принужденной, брови сошлись на переносице. – Оказия на футбольном матче. Небольшой перелом. Беспокоиться не о чем. – На футбольном матче? – взорвался папа. – Ты сломал руку, играя в футбол, хотя знал, что тебе предстоят скачки на Эдисто?! Какое безрассудство! Мама сердито глянула на него. – Он же не нарочно сломал руку, Ролинс. А теперь умолкни, иначе я перегрызу тебе глотку! Папа стиснул зубы и, стремительно взбежав на крыльцо, скрылся в доме. Хейворд с облегчением выдохнул и, криво улыбаясь, переглянулся с Хью. В наступившей тишине послышались приглушенные всхлипы. Хейворд уставился на Кави. – Чего ревешь? Кави отняла ладони от залитого слезами лица. – Сама не знаю, – пролепетала она. – Отчасти я плачу от счастья, что ты наконец дома. Отчасти от горя, ведь ты пострадал. Лицо Хейворда смягчилось. – Лучше уж плакать от счастья, чем от горя. – Идите в дом, – велела мама, подталкивая всех к крыльцу. Затем осведомилась у Хью: – Поужинаешь с нами? Тот помотал головой. – Спасибо, мэм, но нет. Меня ждут родители. Я загляну завтра проведать больного, если вы не против. – Будем очень рады. Еще раз спасибо, что привез Хейворда домой в своем прекрасном экипаже. Ты замечательный друг. Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания папе и маме. Надеюсь, мы увидим их на скачках? – Да, мэм. Родители такое ни за что не пропустят. Они собираются выставить несколько лошадей. – Что ж, отлично. Хью переключил внимание на меня, покосился на бриджи для верховой езды, торчавшие из-под юбки, и грязный рабочий фартук. Поймав мой взгляд, он расплылся в улыбке и приподнял кепку. – Мисс Риверс! Когда я таращилась вслед отъезжающей коляске, щеки у меня пунцовели, точно азалии. * * * В доме ощущалась прохладца, не имевшая никакого отношения к погоде. Папа выпивал у себя в конюшне, мама за обедом натянуто улыбалась. Мы кое-как расправились с жареной бараниной и картофелем и укрылись в своих комнатах. А ночью нам пришлось внимать звукам страшной ссоры, затеянной родителями. По коридору разносился неумолчный шум, и я ретировалась наверх, чтобы улечься в мансарде у Хейворда на свободной кровати. К счастью, Трипп еще не приехал и не стал свидетелем яростной перепалки. За окном ярко светила луна, заливая комнату серебристым светом. Я немного полежала, прислушиваясь к серенадам лягушек-древесниц в сырой ночи. Брата, кровать которого находилась в противоположном конце комнаты, я не видела, но знала, что он тоже не спит. – Болит? – спросила я, подразумевая его руку. – Скорее ноет. – Мне жаль, что ты пострадал. – Мне тоже. – Хейворд громко застонал. – Вот уж не думал, что отец так раскипятится. Мне не по себе. Он со мной даже не разговаривает. – Скоро отойдет. Просто папа очень гордится участием в этих скачках. Хейворд не ответил. – Ну ты же не специально сломал руку, – сказала я, чтобы подбодрить брата. Хейворд опять не ответил, и я поняла, что он замкнулся в себе, что иногда с ним случалось. Я повернулась на бок и пробормотала: – Спокойной ночи. * * * Назавтра, верный своему обещанию, в Мэйфилд приехал Хью. Войдя в дом, он с важной миной прошептал нам, что хочет поделиться кое-какими новостями, и велел собраться в беседке. Она находилась у реки, и в доме не могли ни видеть, ни слышать, что там происходит. Землю и скамейки в беседке покрывала желтая пыльца, которая прилипала к подошвам, пока мы брели по траве. Даже речная рябь была сине-желтой, как на картинах Ван Гога. У Лезэна текло из носа, а веки пылали, как маков цвет. Хью взял тряпку и смахнул пыльцу с белой скамьи, чтобы мы с Кави могли сесть. Потом юноша наклонился к нам, упер руки в бока, а мы подались к нему. Тогда он тихим таинственным голосом произнес: – Я узнал, что наши отцы заключили пари перед скачками. Вот почему твой папаша, Хейворд, так расстроен, что ты не примешь участия в заезде. – Пари? – Черты лица у моего брата моментально заострились. – На что? Хью заколебался. – Помнишь, твой отец хотел заполучить наш пруд, примыкающий к Мэйфилду? Хейворд вздернул подбородок. – Ваш? Светловодный пруд всегда числился мэйфилдским владением. Его вообще не следовало продавать. Светловодный пруд был продан отцом Ролинса несколько десятилетий назад, в тот тяжелый период, когда рисовая плантация не дала всходов. Нашему дедушке приходилось оплачивать счета и кормить голодные рты. У папы тоже не хватало денег выкупить пруд: он мог лишь, пользуясь мамиными финансами, удерживать Мэйфилд на плаву. Однако отец никогда не расставался с мечтой вернуть Светловодный пруд. Кави мягко коснулась руки Хейворда. Тот встретился с ней взглядом, кивнул и невнятно извинился перед Хью. Я заметила, как они с Кави переглянулись, и задумалась о влиянии подруги на моего брата. Хью невозмутимо развел руками. – Это дело давнее. Мы купили пруд, и теперь он принадлежит нам. Честно говоря, мой отец не питает к нему особой привязанности. Зато здорово пристрастился к марш-тэки. Помните, недавно он заезжал к вам взглянуть на лошадей? Мы закивали. Хью опасливо покосился в мою сторону. – В общем, папа присутствовал при проездке Капитана. И с тех пор только и мечтает об этой лошади. Я вскочила. – Ну нет, Капитана ему не видать! – Мистер Риверс ни за что не продаст жеребца, – подтвердила Кави. Хью покорно воздел руки. – Знаю, знаю. И мой отец тоже знает. Ему известно, что мистер Риверс обожает этого коня. И Светловодный пруд. – Он хлопнул ладонями по бедрам, как бы подводя итог. – Вот вам и пари. Побледневший Хейворд выпрямился. – Ты хочешь сказать, что папа поставил лошадь против Светловодного пруда? Хью кивнул. – Если ваш отец выиграет, он получит Светловодный пруд. А если проиграет… – …Тогда твой получит Капитана, – глухо договорила я. Юноша снова кивнул и нахмурился. Повисла тяжелая тишина: мы обдумывали возможные варианты. – Вот дерьмо, – вырвалось у Хейворда. Он прислонился к перилам беседки, приложил руку ко лбу и застонал. Я лишилась дара речи. Мне было просто не представить, что я могу потерять Капитана. Я откинулась на спинку скамейки и почувствовала на своей руке ладонь Кави. Хейворд резко выпрямился. – Погодите! Если Капитано не будет участвовать в скачках, спор аннулируется. Хью помотал головой. – В этом случае твоему отцу засчитают проигрыш. – Но так нечестно, если он не примет участия в заезде! – вскричала я, направив весь свой гнев на Хью: в конце концов, он был из вражеского лагеря. – Вы не можете просто забрать у нас лошадь. Парень явно был ошарашен. – Лиззи, не набрасывайся на меня. Не я же заключал пари. – Но ты ведь из Родсов, разве не так? – осуждающим тоном осведомилась я. – Я на твоей стороне. И приехал сюда, чтобы помочь. С минуту мы смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. – Не надо казнить гонца, – угрюмо пробубнил Хейворд. – Мы угодили в переплет из-за меня. – Что же теперь делать? – Я закрыла лицо руками. – Я уже пораскинул мозгами, и у меня есть идея, – сказал Хью. Все взгляды обратились к нему. – В заезде вместе с Капитаном должна принять участие Элиза, – объявил он. Я только рот разинула и уставилась на него. – Исключено, – отрезал Хейворд и, виновато покосившись на меня, поспешил добавить: – Хотя мне очень жаль. Она бы меня переплюнула. Но Лиззи – девчонка. Все ожидали, что я взорвусь, но оспорить столь очевидный факт у меня бы не получилось. Хью, сверкнув глазами, посмотрел на друга и сообщил: – Я раздобыл правила состязаний. Там не говорится, что для девушек скачки закрыты. В заезде могут принять участие любые лошади, и нигде не указано, какого пола и возраста должен быть наездник. Ведь эти соревнования – просто местная традиция. – Он победоносно улыбнулся: – Формально Элиза имеет право на участие и победу. Неужели? Я затаила дыхание и повернулась к старшему брату, ожидая, что он скажет. Хейворд нахмурился и задумчиво поскреб за ухом. Потом обреченно опустил руку. – Тебе не хуже меня известно: если на лошадь сядет Лиззи, ей ни за что не позволят участвовать в заезде. Проклятье! – выругался он. – Ведь женщины ополчатся против нее не меньше мужчин. А то и больше. Ее даже на старт не пустят. – Пустят, если не догадаются, что это Элиза, – возразил Хью. – О чем это ты? – воскликнула Кави. Юноша обратился к Хейворду: – Кто, кроме нас, знает про твою сломанную руку? – За пределами Мэйфилда никто, – медленно ответил тот и, сверкая глазами, уставился на приятеля, уже догадываясь, к чему он клонит. – Вот именно, – ухмыльнулся Хью. – Скачки через несколько дней. Ни одна живая душа не должна узнать, что на Капитано поскачешь не ты. – И он вкратце изложил свой план: – Хейворд явится к заезду, но гипс спрячет. – И как же он это сделает? – поинтересовался Лезэн. Хью отмахнулся от его вопроса: – Что-нибудь придумаем. Когда настанет время старта, Хейворда тихонько сменит Элиза в той же одежде, что и брат. Посреди общей неразберихи и суеты окружающие примут ее за Хейворда. С чего бы им думать иначе? – Очень сомневаюсь, что никто не заметит подмены, – протянул Хейворд и повернулся ко мне. – Посмотри на Лиззи. Она слишком маленькая. Да к тому же темноволосая. Хью, склонив голову набок, стал внимательно разглядывать меня. – Элиза малютка, это верно. Зато плоская, как доска. Если она наденет кепку с большим козырьком, чтобы спрятать волосы, и будет держать голову опущенной, то сможет сойти за парня. Нелестное описание Хью вогнало меня в краску. Лезэн захихикал, а Кави ободряюще стиснула мне руку. – Могло бы сработать, – с сомнением проговорил Хейворд и, задумавшись, скрестил на груди руки. – Есть еще одна мыслишка. А если на Капитане поскачешь ты? Жеребец неплохо к тебе относится. Хью помотал головой: – Не могу. Я должен участвовать за Берег Магнолий. – Ты выступишь против меня? – взвилась я. Он мрачно кивнул. – И буду бороться за победу. Мы молча уставились друг на друга. В ту минуту я ненавидела Хью. Мое сердце было разбито, я чувствовала себя преданной. Как он может со мной состязаться, зная, на какой риск я иду, и понимая, что на карту поставлена судьба Капитана? Хью смотрел на меня с такой же болью. – Прости, Лиззи. Если я уклонюсь от участия, мой отец сразу все поймет. Результат скачек будет поставлен под сомнение, и моя честь тоже. Наш заговор раскроется, и тогда уж точно все будет потеряно. – Но… – Я запнулась, лихорадочно соображая. Хью привел веские доводы, но я не могла смириться. – Никаких возражений, – отрезал парень, буравя меня взглядом. – Тем не менее, Лиззи, я считаю, что победа останется за тобой, – серьезно добавил он. – Я бы не стал предлагать тебе участие, если бы не верил в тебя. Как наездница ты лучше меня. И конь у тебя лучше. Элиза, этот заезд – твой шанс. – Хью скрестил руки на груди. – Но если ты не решишься, я пойму. В конце концов, ты рискуешь репутацией леди. Я горько усмехнулась. – Это меня ничуть не волнует. – А должно волновать, – с серьезным видом возразил юноша. Я поджала губы, не найдясь с ответом. – Мама с тебя шкуру спустит, если примешь участие в скачках, – небрежно заметил Лезэн. – Ты ведь ей не скажешь? – с вызовом спросил Хейворд, угрожающе подаваясь к младшему брату. Лезэн ухмыльнулся. – Конечно, нет. Я просто напоминаю. Ты знаешь, что я прав. – Это меня тоже не волнует, – дерзко заявила я. – Мама все равно никогда не бывает довольна моим поведением. Воцарилось молчание: все ждали новых дельных предложений. – Ничего не выйдет, – убитым голосом промолвил Хейворд. – Подумайте хорошенько. Папа сам подает заявку на участие в заезде и выводит лошадь к месту старта. Обмануть его мы не сможем, а по своей воле он на наш план никогда не согласится. Хью вздохнул и, сникнув, прислонился к перилам. – Что ж, я просто подал идею. И тут раздался голос Лезэна: – Участвовать в заезде вызовусь я. Все головы дружно повернулись к нему. Нам потребовалось некоторое время, чтобы освоиться с тем, что Лез добровольно вызвался помочь. Потом мы взвесили его предложение. – Ты согласишься на это? – спросила я. – Ради меня? – Папа придушит вас обоих, и тебя, и Элизу, – предупредил Хейворд. – Только если мы проиграем пари, – иронично возразил Лезэн. Затем лицо его посерьезнело. – Светловодный пруд должен принадлежать Мэйфилду. – Спасибо за предложение, братишка, но разве ты когда-нибудь оседлывал Капитано? – покачал головой Хейворд. – Дело кончится тем, что с переломанными костями окажемся мы оба. И все равно проиграем скачки. – Я не собираюсь оседлывать этого буяна, – снова ухмыльнулся Лез. – Всё, что мне необходимо сделать, – сказать папе, будто я хочу принять участие в заезде. – Он оглянулся на меня. – Мы с Элизой почти одного роста, и она не пробудит подозрений. На Капитано поскачет моя сестра. И победит. Глава 15 Джимхана – конноспортивные состязания, включающие в себя различные заезды на скорость или игровые задания, демонстрирующие слаженное взаимодействие лошади и наездника. Как правило, джимхана состоит из серии препятствий для проверки мастерства всадников, а также резвости, быстроты и чуткости лошадей. 1914 В день проведения джимханы вся наша семья и Уилтон с Кави вместе отправились к месту состязаний на лодке. Это было приятное путешествие: мы проплывали мимо больших особняков, выходящих окнами на воду, и пышных куп бело-розовых азалий. Я сразу отвела Капитано к стойлам, возведенным специально для скачек. На пляже, где уже собралась толпа, царила праздничная атмосфера. После того как Уилтон устроил жеребца в стойле, они с папой покинули конюшню, чтобы подготовиться к заезду, а Хейворд с мамой направились в зрительскую зону. Мы с Лезэном и Кави, словно амбарные крысы, тотчас прокрались в дальний конец стойла. Пока Лезэн расстегивал свою синюю фланелевую рубашку, Кави опустилась на колени, открыла большую корзину и достала оттуда другую рубашку для Леза и пару брюк для меня. Когда она снова встала, в руке у нее были ножницы. – Ты точно этого хочешь? – спросила меня Кави. Закончив застегивать на себе рубашку Лезэна, я расплела косу. – Начинай, пока я не передумала. – Ты что, собираешься остричься? – Лезэн явно расстроился. – Придется, если я хочу походить на парня. Кроме того, у меня слишком длинная коса, под кепкой она не поместится. Я села на тюк сена, и Кави начала срезать темные пряди. Я закрыла глаза и попыталась отвлечься, представив себе скачки. – Неплохо получилось, – сказала моя подруга, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. – Зеркала у меня нет, так что придется тебе поверить на слово. Я посмотрела на Лезэна: если я выгляжу нелепо, он обязательно рассмеется. Длинное лицо младшего брата хранило задумчивость, но во взгляде я уловила одобрение. Кави спрятала длинные пряди моих темных волос в корзину, я же тем временем подпоясала брюки ремнем Лезэна. Мои коричневые сапоги не должны были вызвать подозрений. Закончив одеваться, я подняла глаза и увидела, что Капитан опасливо таращится на меня. Он заржал и помотал головой. – Он меня не узнаёт, – догадалась я. – Ой, нехорошо. – Ничего, привыкнет, – уверенно заявила Кави. – Но пока не хватает одной важной детали маскировки. – Она наклонилась, вытащила из корзины мальчишескую кепку и нахлобучила ее мне на голову. Затем обошла вокруг: спрятала выбившиеся непокорные кудряшки, натянула кепку пониже, подняла воротничок рубашки. После чего, прикрыв ладонью рот, рассмеялась: – Вообще-то из тебя получился довольно симпатичный паренек. – Большое спасибо, – буркнула я, а Лезэн заулюлюкал. Когда появились остальные наездники, чтобы оседлать лошадей, наше стойло отыскал Хью, одетый в бриджи и сапоги для верховой езды. Прищурившись, он вгляделся в полутьму. – Вот вы где! Я слегка подалась к нему, держась вне поля видимости остальных участников заезда, разгладила на себе клетчатую рубашку и спросила: – Как я выгляжу? Его глаза заулыбались. – Как переодетая парнем девчонка. – Но тут же он серьезно заверил: – Никто и не догадается, что это не Лезэн, а ты. Молодцы! – Хью оглянулся. – А теперь живее. Я пришел помочь тебе оседлать коня. Он с легкостью водрузил седло на спину Капитана и быстро затянул подпругу. Потом передал мне поводья. Жеребец фыркнул и попятился. – Эге, – проговорил Хью, бросая на меня удивленный взгляд. – Что это так напугало Капитана? Может, конь уловил мой страх, или его насторожил мой непривычный облик? Я сняла кепку, подошла к животному, позволила ему обнюхать себя и ласково проворковала: – Эй, дружище, это же я. – Что ты сделала с волосами? – изумился Хью, уставившись на меня во все глаза. – Тсс… – прошептала я, оглядываясь и поднимая руку к коротким завиткам на шее. – Кави их остригла. Они не поместились бы под кепку. – Видя его огорчение, я воскликнула: – Мне пришлось так поступить! – Что ж, ладно, – пробормотал парень, пытаясь совладать с явным потрясением. – Капитан как будто успокоился. Теперь надо тебя подсадить. Я снова надела кепку и подвела Капитана к порогу стойла. Хью наклонился и сложил руки лодочкой. Я уперлась одной ногой в подставленные ладони и перекинула другую через седло. Хью, крепко ухватившись за мой сапог, подогнал стремена. Его светлая шевелюра рядом с моим коленом казалась совсем белой. Мне захотелось протянуть руку, запустить пальцы в его волосы, как делал папа с Хейвордом в детстве, и взъерошить их. Но Хью был уже не маленький. Совсем не маленький. – Почему ты мне помогаешь? – спросила я. – Даже мама меня не поддерживает. Пальцы Хью замерли, и он посмотрел на меня. Его голубые глаза излучали непритворную искренность. – Когда у тебя что-то получается, мне тоже хочется добиться успеха. – Он перевел дыхание. – Я в тебя верю. Я только рот разинула от изумления и ошарашенно уставилась на Хью. Послышался приближающийся топот копыт, и он отвернулся. Момент был упущен. – А теперь уходи скорее, – поторопила я, – иначе пропустишь скачки. – Ни за что не упущу шанс увидеть тебя в деле, – засмеялся Хью, однако все же вышел и поспешил в свое стойло. У загородки стойла появился Лезэн и подал знак, что всё в порядке. Подошла Кави, положила ладонь на мой сапог и подняла лицо. – Ты справишься, – горячо прошептала она. – Тебе нет равных в седле. И Капитано тоже нет равных. Я кивнула, надеясь, что жеребцу передастся моя уверенность, а мне – его отвага. Вместе мы сделаем всё, чтобы выиграть заезд. Нещадно палило солнце, но по обеим сторонам пляжа от столба до столба выстроилось около сотни человек в светлых одеяниях и соломенных шляпах; женщины держали над головами кружевные зонтики. Пока мы ехали к месту старта, где, обливаясь потом, стоял тучный мужчина с большим красным платком, я не поднимала головы. Капитан – молодой, неопытный, самовлюбленный – горделиво гарцевал и вызывающе бил копытами. Я изо всех сил старалась сдержать его прыть. Жеребцы глазели друг на друга, фыркали и грозно скалились, готовые покусать соперников; наездники натягивали поводья, пытаясь совладать с животными. Секунды тащились так медленно, что казались минутами. Хью, осадив своего коня, наклонился ко мне: – Удачи. – И тебе, – ответила я, сжала в руках уздечку, прижалась щекой к мягкой шерсти на шее моего коня и, вдохнув его запах, ощутила, как тотчас закипела кровь у меня в венах. – Я с тобой, Капитан. Давай поскачем на приволье, повеселимся, как обычно. – Я погладила жеребца по шее, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей, выпрямилась и глубоко вздохнула. Толстяк с красным платком приблизился, встал перед трепещущей шеренгой лошадей и поднял руки. Мышцы Капитана напряглись подо мной, точно тугая гигантская спираль, готовая раскрутиться. Толстяк резко опустил руки. Зрители взревели. Капитан рванул вперед, отталкиваясь от земли всей мощью задних ног. Пляж искрился в солнечном свете, но я мысленно перенеслась на луг, устремляясь к своему дубу с широко раскинутыми ветвями. К первому столбу мы опережали других лошадей на целый корпус, но я допустила ужасную ошибку и не ушла на поворот, потеряв драгоценное время. Капитан хотел продолжать бежать прямо, и мне пришлось твердо, хоть и ласково притормозить его. Когда мы наконец повернули, сердце у меня упало при виде трех жеребцов, несущихся галопом далеко впереди. Я припала к шее коня, зарылась руками в густую гриву и подтянула колени. – Вперед, Капитан. Догоняй! Зрелище лошадиных задов пришлось моему скакуну не по душе. Из-под его копыт полетели комья слипшегося песка, и он проворно обошел солового жеребца, а потом черно-белого иноходца. Мы догнали Хью и помчались ноздря в ноздрю. Я повернула голову, чтобы посмотреть на соперника. Это была вторая моя ошибка. С макушки слетела кепка, и я почувствовала, как ветер треплет мои кудряшки. «Теперь уже все равно», – мелькнуло в голове, но я снова сосредоточилась на заезде, который мне только предстояло выиграть. У Капитана открылось второе дыхание, и он помчался еще быстрее. Я испустила восторженный вопль, когда мы под рев толпы первыми преодолели финишную черту. Капитан не просто выиграл, он одержал блистательную победу! Сзади нас уже догонял Хью, который финишировал вторым. – У тебя получилось! – с восторгом, не подобающим тому, кто только что проиграл заезд, заорал он. В этот миг я любила его. Потом я провела рукой по волосам и замотала головой, смеясь от облегчения и чистой радости. Мы вместе с Хью рысью поехали к месту старта, где собралась кучка мужчин. Самым высоким среди них был мой отец; он стоял широко расставив ноги и приветственно разведя руки. Когда я приблизилась, радость у него на лице сменилась потрясением, ибо он узнал меня. Стоявший рядом Уилтон в тревоге переводил взгляд с моего лица на папино. Хейворд же не мог сдержать восхищения. Когда Капитан остановился, брат победно рубанул кулаком по воздуху. Вокруг нас быстро собралась толпа, и до меня снова и снова доносились возгласы: – Это же девчонка! Девчонка! Папа подошел к Капитану и провел рукой по могучей конской шее. Затем поднял голову и стал настойчиво ловить мой взгляд. – Лиззи, ты не пострадала? Как себя чувствуешь? Я тряхнула головой, взметая кудряшки. – Хорошо. Он протянул руки, и я спрыгнула с лошади в его объятия. У меня подкашивались ноги, я едва могла стоять. Папа на мгновение крепко стиснул меня и сразу отпустил. Быстро проведя рукой по глазам, он забрал у меня поводья и передал их Уилтону. – Отличная скачка, мисс, – похвалил управляющий. – Вся заслуга принадлежит Капитану, – возразила я. – По нему нужно как следует пройтись скребницей. – Я позабочусь о нашем чемпионе, – заверил меня Уилтон и повел усталого и покорного жеребца к стойлам. Когда из уст в уста стал передаваться слух о том, что в заезде участвовала – и победила! – девушка, воцарилось всеобщее смятение. Толстяк с красным платком созвал судейскую коллегию. Хейворд протиснулся ко мне и покровительственно обнял за плечи. Я увидела, как конюхи уводят других лошадей с пляжа в стойла, поискала взглядом Хью, но не нашла. – Присмотри за ней, – велел папа старшему сыну, а сам стал пробираться к судьям. Мистер Родс уже был там, рядом с ним я заметила Хью. Все кричали, и я не могла разобрать в этом гаме ни словечка. Некоторое время спустя папа вернулся в сопровождении нескольких мужчин. Лицо его было серьезно. Хейворд убрал руку с моего плеча, но остался возле меня. Невысокий худощавый мужчина в сером костюме и полосатом жилете открыл блокнот и, поигрывая ручкой, осведомился: – Как вас зовут, юная леди? Я прокашлялась. – Элиза Пинкни Риверс, сэр. Он прищурился. – Славное имя. Не из тех, которых стыдятся. – Да, сэр. – Сколько вам лет? – Четырнадцать. Почти пятнадцать. – Вы владелица жеребца, на котором скакали? – Нет, сэр. Владелец – мой отец, мистер Ролинс Хейворд Риверс. Мужчина записал сведения. – Отец знал, что вы участвуете в этом заезде? – Нет, сэр. – Зачем вы приняли в нем участие? – Чтобы победить, – честно ответила я. Эти слова вызвали взрыв смеха. Чиновника же мой ответ не удовлетворил. – Я имею в виду: вы понимали, что нарушаете правила? – Но я их не нарушала, – возразила я. – При всем уважении, сэр, в правилах не сказано, что девушкам – точнее, женскому полу – нельзя участвовать в скачках. Чиновник, слегка растерявшись, порылся в бумагах. – Вот здесь, в вашей заявке, указано, что в заезде должен выступать мистер Хейворд Риверс. Хейворд выступил вперед и звонко произнес: – Да, сэр. Я и собирался. Но сломал руку. – Он продемонстрировал гипс. – Элиза, моя сестра, заменила меня. Я не желал ничего дурного, сэр. Чиновник покосился на гипс, в смятении поскреб подбородок, повернулся и зашагал прочь, дав знак коллегам-судьям следовать за ним. Немного погодя судейская коллегия вернулась в середину скакового круга. Толстяк взмахнул красным платком и крикнул: – Тихо! Внимание! Толпа постепенно смолкла. – Победителем заезда жеребцов объявляется Капитано из Мэйфилда. Папа заулюлюкал, подхватил меня на руки и закружил, а со всех сторон раздавались ликующие возгласы. Ветер разносил крики: «Скачки выиграла девчонка!» Голова у меня шла кругом, сердце колотилось. После папы меня обнимал Хейворд, а потом Лезэн, который, по-видимому, услыхал шум из конюшни и примчался к нам. Последним был Хью, который тоже радостно стиснул меня в объятиях. Мне казалось, будто внутри меня горит ослепительно яркая свеча. Улыбка не сходила с моего лица. Мы с Капитаном справились! Гордость за победу позволила мне признать, во всяком случае в глубине души, что я выиграла заезд не только ради отца, но и ради себя, и ради всех девушек мира. Нас окружила толпа зрителей. Многие пялились на меня с любопытством, потом поворачивались друг к другу и шептались, прикрывая рты ладонями. Некоторые улыбались, но были и те, кто бросал злобные взгляды. Я чувствовала себя скорее экспонатом ярмарочного паноптикума, чем победительницей заезда. Наконец царящий вокруг гам перекрыл голос матери: – Элиза! Я обернулась и увидела, что она направляется ко мне в сопровождении трех дам в элегантных облегающих весенних платьях и широкополых соломенных шляпах, украшенных цветами и перьями. Мама в платье из белого кружева и с эффектной шляпой на темных волосах выглядела настоящей королевой. Но выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Я почувствовала, как Хью, прежде чем опустить руки, еще крепче сжал меня в объятиях. Мама остановилась передо мной и поджала губы. Она понимала, что в присутствии приятельниц, навостривших уши в ожидании скандала, который мог дать пищу для многодневных сплетен, должна держать себя в руках. Почувствовав осуждающие взгляды дам, скользящие по моим бриджам и коротко остриженным волосам, я задрожала. Пусть правила скачек мною нарушены не были, стало ясно, что я повинна в проступке куда более серьезном: нарушении правил поведения женщин. Худшие родительские опасения сбылись. Внезапно мама пронзительно расхохоталась и театрально всплеснула руками. – Боже милосердный, вы только полюбуйтесь на мою дочь! Настоящая сорвиголова! – воскликнула она, приблизилась ко мне, протянула руку с кружевным платочком и стала смахивать с моего лица песок и грязь. Затем наклонилась еще ближе, коснулась пальцами коротеньких кудряшек и грозно сверкнула темными глазами. Тихо, чтобы слышала только я, она прошептала: – Клянусь, Элиза, ты родилась, чтобы позорить меня. Это была сущая правда. Внутри у меня все сжалось, радость победы тотчас померкла. Я молча наблюдала за мамой, которая, вернувшись к приятельницам, с преувеличенным негодованием воскликнула: – Видит бог, вот она, материнская доля! – И дамы, весело щебеча, удалились. * * * Та ночь запомнилась нам надолго. Мама немало выпила и изливала свой гнев в выражениях, которые, по словам Хейворда, «пристали скорее торговке рыбой». Каждый из нас спасался бегством по-своему. Старший брат смылся из дому, отправившись к кому-то из приятелей, младший заперся у себя в комнате. Мне представлялось, как он, дрожа, лежит в постели с подушкой на голове. Я же улизнула в конюшню. Пока я добежала до нее, промозглый ночной холод пробрал меня до костей. Тишину проре́зало печальное уханье филина где-то в верхушках деревьев. Мгновение спустя послышалось ответное уханье птенцов, уже готовых встать на крыло. Я поплотнее запахнулась в накинутый поверх ночной сорочки белый фланелевый халатик, в лунном свете отливавший легкой голубизной. Мне подумалось, что мы, юные Риверсы, похожи на этих филинят. Сегодня ночью мы все стремимся прочь из родного гнезда. Кому из нас суждено взлететь, а кто упадет на землю? В конюшне было темно; жар, исходящий от лошадей, нагрел воздух. Когда я проходила с фонарем мимо стойл, из мрака доносилось тихое постукиванье копыт. Капитан был в своем отсеке, его влажные карие глаза смотрели настороженно. – Привет! Не ожидал увидеть меня в такой час? – Конь тихо заржал, замотал головой, и я рассмеялась. – Значит, ты слышал, что там, наверху, разгорелась война, да? – Я потянулась и погладила его по носу. – Не волнуйся. К утру наши голубки помирятся. Я принесла твое любимое лакомство. – Я вытащила из кармана халатика яблоко. Капитан с жадностью набросился на него. Из тьмы выступила чья-то фигура. Я ахнула и отпрянула, едва не выронив фонарь. Однако высокий рост и светлая шевелюра не предвещали опасности. – Хейворд, как ты меня напугал! – пробормотала я, прижимая руку к груди. Парень приблизился, и фонарь осветил его лицо: не грубоватые, как у брата, а мягкие черты, растянутые в улыбке полные, а не тонкие губы, неуверенный взгляд голубых глаз. – Хью! – Я… я должен был увидеть тебя, – запинаясь, пробормотал он. Уставившись на него, я нервно облизнула губы, смущенная тем, что он явился сюда, в нашу конюшню, в столь поздний час, чтобы повидаться со мной. – Зачем? Хью запрокинул голову и вперил взгляд в потолок, точно ответ мог быть написан на стропилах. Собираясь с мыслями, я продолжала: – Как ты узнал, что я тут, в конюшне? В такое-то время. – Ну… – протянул Хью, робко улыбаясь, – я… э-э… сначала подошел к твоему окну. Решил запустить в стекло камешком или чем-нибудь в таком роде. Говорят, это верный способ привлечь внимание девушки. Попробовал и даже попал в цель, но ты не показалась. А когда я услыхал… – он опять запнулся, – перепалку, то подумал, что ты, вероятно, сбежала в конюшню. – Юноша смущенно улыбнулся. – Так оно и вышло. – Жаль, что ты стал свидетелем ссоры. – Да брось. Думаешь, ты единственная, у кого ругаются родители? Я подошла к тюку сена возле стойла Капитана и села. – Сначала спорили, а потом совсем раскричались. – Я кивнула в сторону дома, поставила фонарь на соседний тюк и прислонилась спиной к деревянной загородке стойла. – Сегодня вечером как-то особенно сильно, – тихо проговорила я, выдернула из тюка клок сена и бросила его на пол. – А всё из-за меня. – Я задрожала и обхватила себя руками. Хью снял с себя куртку и накинул мне на плечи. – Спасибо. Он покачался на каблуках и сунул руки в карманы. Я подвинулась. – Здесь хватит места для двоих. Хью опустился на тюк рядом со мной, прижавшись бедром к моему бедру. Он явно нервничал и смотрел не на меня, а на стойла. Я чувствовала трепет каждого нервного окончания в том месте, где его нога касалась моей. И вдруг сообразила, что очутилась ночью в конюшне наедине с парнем, одетая в ночную сорочку и халатик! – Ты не ответил на мой вопрос, – тихо сказала я. А когда Хью озадаченно посмотрел на меня, повторила: – Зачем тебе понадобилось меня видеть? Хью вздохнул и наклонился вперед, опершись локтями о колени. Я почувствовала, что он еще сильнее прижался ко мне бедром, и нервно сглотнула. – Я… Мне не удалось переговорить с тобой после скачек. – Он фыркнул и покачал головой. – Там творилось форменное безумие. – Да уж. На меня нахлынули воспоминания. – Я хотел тебе сказать… – О, Хью, разве не чудо? – выпалила я, перебив его, потом выпрямилась, и слова полились из меня потоком. – Твой план оказался гениален! Никто не заподозрил, что на Капитане скачет не Лезэн. Я преспокойно прогарцевала на нем до самой стартовой линии. Что это была за минута! Я ощущала, что Капитан так и рвется вперед. Когда махнули платком… Ты видел? Ну конечно, не видел… Капитан помчался стрелой. Мне оставалось лишь покрепче вцепиться в поводья. – Я и впрямь почти ничего не видел, кроме его бабок прямо у меня под носом, – усмехнулся Хью. – А ты сидела в седле как влитая, ни дать ни взять профессиональный жокей. Где ты так научилась? Я пожала плечами. – Все получается само собой, я просто прислушиваюсь к тому, что сообщает мне Капитан. А он сообщил, что ему хочется побегать. Как только заезд начался, – я вытянула руки вперед, словно хватаясь за уздечку, – я вся подобралась и в то же время внутренне расслабилась. Мы с Капитаном будто летели по воздуху. Я повернулась к Хью и увидела, что он наблюдает за мной с недоумением на лице. Щеки у меня запылали, я уронила руки и, понурившись, произнесла: – Ты, наверное, смеешься надо мной. Он покачал головой и серьезным тоном возразил: – Я никогда не стал бы смеяться над тобой, Элиза. По-моему… в общем… Я искоса взглянула на него. Хью, пожирая меня своими голубыми глазами, с трудом подбирал слова. На сей раз я не стала его перебивать. – По-моему, ты… замечательная, – выпалил он и быстро отвел взгляд. Я прижала ладони к горящим щекам. – Ты храбрая, – продолжал Хью. – Я не знаю другой девушки, которая отважилась бы на такое. Или хотя бы была способна. – Парень снова повернулся ко мне, и взгляд его заскользил по моим волосам, а на лице заиграла легкая улыбка. Он протянул руку и нежно дернул за маленький завиток у меня на виске. – Даже на это. Моя рука метнулась к коротким кудряшкам на затылке. – Ох, мои волосы! – воскликнула я, испытывая одновременно стыд и грусть. – А мне нравится. Тебе… – Хью отвел глаза, – тебе идет. Я снова почувствовала его внимательный взгляд, изучавший мою новую прическу. – В школе мы читали книгу под названием «Алый знак доблести» [21] , – продолжал Хью. – Там молодой солдат считает кровавые раны других воинов знаками доблести. И я считаю твои остриженные волосы знаком доблести. Ты тоже участвовала в сражении. И вышла победительницей. – Он опустил голову. – Остриженными волосами гордиться нечего, – возразила я, смахивая со лба непослушные прядки. – Я просто сделала то, что было необходимо, чтобы выиграть скачки. – Это и называется доблестью. Я уловила в его глазах восхищение. И кое-что еще. Сердце у меня забилось быстрее. – Не обращай внимания на тех, кто высмеивает тебя или критикует твою прическу. Они не способны оценить, чего ты добилась сегодня. Ты первая девчонка… девушка, участвовавшая в джимхане – и победившая! Да вдобавок на каролинской болотной! – Хью ухмыльнулся и покачал головой. – Ты подарила своему отцу право похваляться до конца жизни. Мой папаша уже готовится выложить денежки за случку наших кобыл с Капитано. Уверен, и другие конезаводчики не замедлят последовать его примеру. С губ у меня сорвался смешок. – Значит, мистер Родс не сердится из-за того, что я, девчонка, одержала верх над его сыном? Хью печально поскреб в затылке. – Что поделаешь. – Я боялась, что он может оспорить результат. – Нет, папа смирился. И даже сказал, что ты лучшая наездница в наших краях. Среди девушек. – Пожалуй, тут он прав, – согласилась я и горделиво добавила: – Не только среди девушек, но и среди парней. – Я снова потянулась рукой к голове, чтобы укротить буйные кудряшки. – Вот только волосы… – Я казалась себе стриженой овцой. – Мама говорит, это было мое главное достоинство. – А как же глаза! – возразил Хью. – Они такие красивые. В них можно утонуть. Я с удивлением воззрилась на него. – Волосы отрастут, – продолжал он. – А ты – это по-прежнему ты. У меня перехватило дыхание. Я замерла на месте и потеряла дар речи. Хью отвернулся, сунул руку в карман. Потом снова повернулся ко мне и выставил передо мной два сжатых кулака: – Выбирай. Мне нравилась эта детская игра. Я радостно улыбнулась, поразмыслила немного и хлопнула по левому кулаку. Хью раскрыл ладонь, оказавшуюся пустой. Я разочарованно щелкнула языком, откинулась на загородку и скрестила руки на груди. Хью засмеялся и разжал правый кулак. На ладони лежала длинная синяя лента. – Я сразу понял, что мистер Риверс оставит твою наградную ленточку со скачек у себя. И купил эту, чтобы вручить ее тебе после заезда. Чтобы ты носила ее в волосах. – Он снова посмотрел на мои куцые кудряшки, сдержав очередной смешок. – Это было до того, как ты остриглась. Я взяла ленту и зажала ее между двумя пальцами, с изумлением разглядывая тонкий шелк. Хью купил для меня наградную ленточку! – Мне нравится, – выпалила я. – Она прекрасна. Его лицо расплылось в улыбке. – Наверное, ты сможешь носить ее волосах, когда они отрастут. – У меня есть идея получше. – Я передала ему ленточку, потом вытянула руку и закатала рукав халата. – Повяжи мне на запястье. Тогда я смогу любоваться ею весь день напролет. Хью стал неумело возиться с лентой, и мы оба захихикали над его неловкими стараниями. Когда наконец ему удалось повязать бант, он с повелительным видом взял меня за запястье и приблизил свое лицо к моему, так что я ощутила на щеках его дыхание. Атмосфера между нами сгустилась, сердце у меня выпрыгивало из груди. Затем Хью стал медленно наклоняться ко мне, все ближе и ближе. Я измеряла скорость его продвижения вздохами, и наконец его губы оказались совсем рядом с моими. Это был слишком поспешный шаг для меня. Я сбросила с плеч его куртку и вскочила. – Мне уже пора, – выпалила я, схватила фонарь и побежала домой. Лучше переполох, царящий в родных стенах, чем неразбериха в собственном сердце. Глава 16 Каролинский кустарниковый крапивник (Thryothorus ludovicianus) – небольшая птица, обитающая на востоке и юго-востоке США. Внешний вид: красновато-коричневая спинка, светлое брюшко и белые полосы над глазами. Птица очень активна, ее отличительные особенности – торчащий кверху хвост и жизнерадостные мелодичные трели. Считается символом штата Южная Каролина. 1914 Солнце всходит даже после самых тяжелых ночей. Когда я, вернувшись в постель, вспоминала наш с Хью разговор в конюшне, каждая косточка в теле еще ныла после быстрого бега, дыхание прерывалось. Я прислушивалась к щебетанью птиц и недоумевала, почему в доме так тихо: ни громких возгласов Лезэна и Хейворда, ни дребезжания кастрюль и сковородок на кухне. Казалось, после ночной бури все покинули дом, словно тонущий корабль. Я встала и быстро оделась, предусмотрительно выбрав чистый и отглаженный фартук. Потом ополоснула лицо в ванной, но, взглянув в зеркало, застонала от отвращения к собственному отражению: кожа, порозовевшая после скачки по пляжу, и коротко стриженные кудряшки меня отнюдь не красили, но я ничего не могла с этим поделать. На цыпочках прокравшись по коридору, я ненадолго задержалась у материной спальни. Дверь была закрыта, и за ней стояла тишина. Внизу, на кухне, никого не оказалось, лишь в воздухе витал аромат кофе. Услыхав женские голоса, я выглянула из кухонной двери во двор. Там Клементина руководила двумя поденщицами, нанятыми для стирки. В животе у меня заурчало. Пошарив в кладовой, я отыскала яблоко и стала лениво жевать, ожидая неизбежного вызова к матери. Он не заставил себя ждать. В кухню вошел Лезэн. Вид у него был такой же измученный, как и у меня. После того как мы внесли общий вклад в победу в джимхане, между нами установилось негласное перемирие. Я не заметила в голосе брата и следа привычной злобной насмешливости, когда он сообщил: – Тебя хочет видеть мама. Она в гостиной. Лезу не потребовалось уведомлять меня, что я не на шутку вляпалась. Разгладив фартук и заправив непокорные завитки за уши, я проследовала через холл в гостиную. Мама восседала на бледно-голубом шелковом диване, одетая в темно-синюю юбку и белую хлопчатобумажную блузку. Выглядела она хорошо, но была бледна, как луна прошлой ночью. Я смиренно встала перед ней, мысленно похвалив себя за то, что не преминула уделить внимание своей внешности. Мама подняла голову, поставила на столик чашку с блюдцем и только после этого посмотрела на меня. Взгляд ее казался утомленным, но не сердитым. И, пожалуй, опустошенным. Словно она проиграла заезд. Она вздохнула и произнесла: – Элиза, все решено. Ты покинешь Мэйфилд и поступишь в школу в Чарлстоне. Я захлопала глазами, сомневаясь, правильно ли расслышала. – Что? – Ты прекрасно слышала. Не понимаю, чему ты удивляешься. Твое вчерашнее… участие в заезде стало последней каплей. Совершенно ясно, что ты окончательно отбилась от рук. Что же там мне вчера говорили? – Мама приложила кончики пальцев к вискам. – Ах да! «Ваша дочь совсем одичала». – Она покосилась на мою остриженную шевелюру и вздохнула. – Я приложила все старания, чтобы достойно воспитать тебя, но не слишком преуспела. Ты вступаешь в пору девичества и, поскольку тебя вполне подготовили к продолжению образования, отправишься за этим в Чарлстон. Там отличные школы, цивилизация и подходящее общество. – Но я не хочу в Чарлстон, – запинаясь, пробормотала я. – Я хочу остаться здесь. В Мэйфилде. Мама пропустила мои слова мимо ушей. – Я перееду в Чарлстон, в дом своих родителей, вместе с тобой. К нам присоединится и Лезэн. – А папа? – Он, разумеется, останется в Мэйфилде. – Тогда я останусь с ним, – заявила я. – Глупости! – Я не желаю ходить в школу в Чарлстоне! – закричала я, ощущая комок в горле. – Я собиралась учиться в Бофорте. Все было решено. – Мы передумали. Я сжала руки в кулаки. – Не поеду! Я не покину Мэйфилд! – Прошу тебя не повышать голос. У меня очень болит голова. – И мама махнула рукой, давая понять, что я могу идти. Я задыхалась. Немыслимо! Конечно, я ожидала наказания… Но изгнание из Мэйфилда? – Мама, а как насчет победы в скачках? – Ты еще смеешь упоминать этот позор? – Мы же вернули Светловодный пруд! Темные мамины глаза вспыхнули. – По-твоему, я стану превозносить свою дочь за победу в скачках? – Мама горько рассмеялась. – Я тебя умоляю! Твой триумф обернулся моим поражением. Да, юная леди должна уметь ездить верхом, но только для развлечения, или чтобы добраться из пункта А в пункт Б, или поучаствовать в охоте. Но не в скачках… под личиной мальчишки… в бриджах! – Она почти кричала, чеканя каждое слово. Я выпрямила спину. Вид у меня был почти вызывающий. Я не стыдилась своей победы. Мама взяла себя в руки и понизила голос: – Элиза, тебе четырнадцать лет. Надо смотреть фактам в лицо: ты не обладаешь ни явными способностями, ни исключительными талантами. Все, что могло обеспечить тебе благосостояние, – это твое лицо, фигура и… – Она подняла руку, указывая на мои остриженные волосы. – Теперь же… – И мама, не закончив фразу, ибо в этом не было надобности, покачала головой. – Главное твое достояние – происхождение. Ты Элиза Пинкни Риверс. Вчера ты поставила под угрозу свою репутацию. Я больше не могу допускать подобных вещей. – Она устремила взгляд в окно на свой любимый розарий. Косые солнечные лучи путались в мелкой расстекловке оконных переплетов, с трудом добираясь до персидского ковра на полу. Когда мама вновь повернулась ко мне, на лице у нее читалась непреклонная решимость. – Я выбрала подготовительную школу для девочек. Мистер Коксволд сообщил мне, что ты чрезвычайно толкова. Мне этот сухарь со сморщенной, будто чернослив, физиономией, который вечно третировал нас с Кави, ничего подобного никогда не говорил. – Элиза, ты моя дочь, и я желаю для тебя самого лучшего. Знаю, ты любишь Мэйфилд. Но помни: однажды тебе придется уехать отсюда, чтобы выйти замуж и поселиться в собственном доме. – Если замужество означает расставание с Мэйфилдом, я никогда не выйду замуж. Останусь здесь навсегда и буду помогать Хейворду. Ему даже не придется мне платить. Мама мягко рассмеялась, но это был грустный смех. – Ты еще слишком молода, – отметила она. – Не беспокойся, ты уезжаешь всего лишь на учебу, как и Хейворд. А лето будешь по-прежнему проводить здесь, – добавила мама, чтобы подсластить пилюлю. Меня удивило, что она старается уговорить меня по-хорошему, но уступать я не собиралась. Скрестив на груди руки, я исподлобья смотрела на нее. – Понимаю, ты злишься. Кажется, ты постоянно на меня сердита. – Мама пошевелилась, меняя позу. Потом кротко заметила: – Надеюсь, когда-нибудь ты осознаешь, что я поступаю так ради тебя. В Чарлстоне тебе будет доступно многое, чего нет в этой… – она обвела комнату рукой, – глуши. – Ты поступаешь так не ради меня! – крикнула я, настолько разозлившись, что уже не боялась выкладывать правду. – Тебе самой не терпится отсюда смыться. Ну и пожалуйста! А я не поеду. Ты не сможешь меня заставить! – Я закрыла лицо ладонями и истерически разрыдалась. Усталость лишила меня последних сил. Мама нахмурилась и, страдальчески морщась, отрезала: – Довольно! – Но я продолжала рыдать, и тогда она приказала: – Ступай на улицу и помоги Клементине со стиркой. У меня сегодня нет на это сил. – Я не шелохнулась, и мама, прикрывая глаза рукой, бросила: – Иди же! Я подняла заплаканное лицо и вызывающим тоном спросила: – Где папа? Мама опустила руку и, пренебрежительно фыркнув, ответила: – Я знаю, на что ты надеешься, но на сей раз трюк не сработает. Все решено. * * * Тайное убежище – это тихая гавань страдальца. Как правило, люди отыскивают подобные места в тяжелую минуту. Я находила приют в дупле старого дуба, у Капитана или в обществе Кави в ее коттедже. Сейчас мне нужна была лучшая подруга, и я проторенной тропой помчалась к ней. Под ногами уныло шелестели мягкие сосновые иголки. Я выбрала ту дорогу, что шла речным берегом. Вокруг цвели белые и розовые кизиловые деревья, полыхали красочные багрянники. По берегу в поисках червяков бродила припозднившаяся стая голодных странствующих дроздов. С деревьев доносился посвист кардинала. К тому времени, как впереди показался белый коттедж, мой ярый гнев превратился в грызущую тоску. Кави, привстав на цыпочки, развешивала на веревке простыни. Когда я окликнула ее, она обернулась и радостно помахала мне. Я, раскинув руки, бегом преодолела разделявшее нас короткое расстояние и, вопреки своему намерению сохранять спокойствие, едва открыв рот, разрыдалась. Кави обвила меня рукой, и мы в обнимку добрели до террасы, где устроились на деревянных стульях. Кави принесла мейсонские банки [22] с холодным чаем, который я тут же с жадностью выпила, после чего взахлеб поделилась своим горем, пока мы сидели коленка к коленке. Кави откинулась на спинку стула, переваривая новость. Испустив шумный выдох, она в недоумении покачала головой. – Конечно, мы знали, что после скачек твоя мама не преминет навести шороху… Но выслать тебя из Мэйфилда? – Я не поеду, – возразила я, упрямо мотая головой. Но, даже произнося это, понимала, что мои слова – пустой звук. Разве у меня есть выбор? – Помнишь, как ты впервые побывала у нас и спросила, можно ли тебе здесь пожить? – спросила Кави. – Нам тогда было всего по восемь лет. Порой чудится, что с тех пор прошла вечность, а то – что это было вчера. Но сейчас нам уже четырнадцать. Мы поумнели. – Она взяла меня за руки. – Элиза, если твоя мама уедет в Чарлстон, ты можешь поселиться здесь. У нас с Уилтоном. Навсегда. Кави улыбалась, и ее слова глубоко тронули меня. Лучшего и желать было нельзя, но мы обе действительно стали достаточно взрослыми, чтобы понимать несбыточность этой мечты. – Однажды, когда Хейворд надумает жениться и его невеста выставит меня из дома, – грустно усмехнулась я, – мы так и сделаем. Но теперь… Ты знаешь, что моя мама и даже Уилтон подобного не допустят. – Я сорвалась на стон: – О, Кави, я не сомневаюсь, что в конце концов меня заставят поехать в Чарлстон. На этом настаивают и мама, и папа. С ними обоими мне не тягаться! Кави помрачнела. – Элиза, ты моя лучшая подруга. Единственная подруга. Мне невыносимо расставание. Мы с ней крепко обнялись, как будто таким образом могли физически уберечь нашу дружбу. Отстранившись, я вгляделась в лицо, которое видела перед собой. Глаза Кави, как и мои, были полны слез. Что с ней случится, когда она останется в Мэйфилде одна? В какую школу Кави сможет ходить? Обучение так много значило для нее. Внезапно меня осенило. Правда, придуманный выход казался слишком легким… слишком простым. Утерев глаза, я почти закричала: – А если ты поедешь со мной? От неожиданности Кави отпрянула. – В Чарлстон? Я поспешила объяснить: – Мамин дом в Чарлстоне больше, чем мэйфилдский. Места там полно. Ты вполне можешь поселиться у нас. Кави вытаращилась на меня, как на диковинное существо, а потом заметила: – Там я не смогу гостить в доме у белых. Чарлстон тебе не Мэйфилд. – Знаю, – пролепетала я, – но… – Я осеклась, боясь выговорить слова, уже готовые сорваться у меня с языка. – Там есть… помещения, в которых ты сможешь разместиться. – Комнаты для прислуги. Пристыженная, я с трудом сглотнула. Строгие чарлстонские законы предписывали не пускать негров в рестораны, школы, парки, церкви, туалеты, транспорт и даже регламентировали, через какую дверь они могут входить в дом. Были учтены практически все стороны жизни. Но Кави не была прислугой, и я никогда не считала ее таковой. Однако мы обе знали о существовании общественных ограничений для чернокожих. Кави выпрямилась и поджала губы. – Боюсь, это невозможно… – Кави, вспомни о школе. Мне известно, какое значение ты придаешь учебе. Когда мы с Лезэном уедем в Чарлстон, мистер Коксволд больше не будет у нас преподавать. И в какую школу ты тогда пойдешь? Взволнованная, Кави нахмурилась. – Я… не знаю. Не думала. – Она прижала пальцы к вискам. – Пожалуй, я могла бы ходить в школу Роберта Смоллса в Бофорте. Или школу Пенн в Сент-Хелене. – Это в двадцати пяти – тридцати милях отсюда! Слишком далеко, чтобы каждый день добираться туда верхом. Или даже в экипаже. Мы обе знали, что никакого экипажа у Кави нет. Подруга помрачнела, отпустила мои руки, поднялась и стала мерить крыльцо шагами. Я не сдавалась: – А в Чарлстоне ты сможешь ходить в негритянскую школу. И мы не разлучимся. Само собой, будет нелегко, но, Кави, задумайся о своей судьбе. Тебе же не хочется застрять здесь навсегда. Ты ведь мечтала стать учительницей. Кави резко остановилась и устремила взгляд на луг. – Не нужно обо мне беспокоиться. Это не твоя забота. – Кави… Она покачала головой и едва слышно прошептала: – Уилтон останется один… – Мой отец тоже. Мы будем возвращаться домой на каникулы и летом. Кави снова опустилась на стул. – Уверена, Уилтон хотел бы, чтобы ты продолжала учебу, – вкрадчиво заметила я. – Не знаю, – пробормотала она, мотая головой. – По крайней мере обещай, что поразмыслишь над этим. Кави в упор посмотрела на меня и с сомнением в голосе произнесла: – А твоя мама разрешит? В глубине души я знала, что мама хотела поехать в Чарлстон даже больше, чем упечь меня в тамошнюю школу. Она воспользовалась мной как удобным предлогом для возвращения под родительский кров. Понимание этого давало мне некое преимущество. – Если я поеду в Чарлстон без шума и сопротивления… полагаю, мама согласится взять тебя с нами. И папа наверняка не будет против. Ты же знаешь, что он сделает для тебя и Уилтона все что угодно. – А как насчет Хейворда? Я возмущенно скривилась. – Какая разница, что он подумает! Его даже не будет в доме. Он учится и живет в Портеровской академии. – И я уже мягче добавила: – Но ты ведь знаешь, что он всегда тебя поддержит. Хейворд твой друг. Кави обхватила голову руками. – Это опасно. Я слышала от родных рассказы о законах Джима Кроу, которые действуют в Чарлстоне, и боюсь того, что может случиться со мной в большом городе. Элиза, там мы с тобой уже не сможем дружить как прежде. Разве лишь тайно. Это большой риск для меня. И даже если я поеду… будет нелегко. Возможно, наша дружба… пострадает. – Она помолчала, затем устремила на меня свои чудесные глаза. – Но ты права. Я хочу большего, чем то, что доступно мне здесь, в Мэйфилде. Ты действительно думаешь, что у меня получится? – Да, я действительно так думаю. Правда, будет трудно, трудно нам обеим. Но мы справимся. Кави задумчиво облизала губы, затем откинулась на спинку стула. – Если Уилтон согласится… и твоя мама позволит… – Ее лицо осветилось мечтательной улыбкой, и она кивнула: – Я поеду с тобой в Чарлстон! Глава 17 Так называемые законы Джима Кроу – дискриминационные законы о расовой сегрегации, принятые в южных штатах США в конце XIX – начале XX века и действовавшие до 1965 года. 1988 Мой стакан с водой опустел. На тарелках стыла еда. Я посмотрела на женщин, сидевших со мной за столом, и увидела, что им, как ни странно, ничуть не надоело меня слушать. Они все так же внимательно пожирали меня широко распахнутыми глазами. Задумчиво нахмурившаяся Нора подалась вперед. – События, о которых вы сейчас ведете речь, происходили около тысяча девятьсот пятнадцатого года, верно? – Я кивнула, и она продолжила: – То ли вы были очень храброй, то ли очень наивной. Разве в то время сама дружба между белой и чернокожей девушками не считалась… незаконной? – Ты совершенно права, – согласилась я. – С тех пор утекло так много воды, что я уже позабыла про отвратительные законы Джима Кроу. Межрасовая дружба была исключительной редкостью и обществом определенно не приветствовалась, мало того, открыто осуждалась. Дискриминация и сегрегация пустили во всех нас глубокие корни. Нет, наивными мы не были. Особенно моя мать. Мы с Кави приняли новые условия наших отношений. Подруге пришлось поселиться в комнате для прислуги. Мы не могли ходить куда-то вместе и даже дружески общаться в присутствии других слуг. Мне было тяжело, а ей еще тяжелее. Но мы обе хорошо понимали, что́ поставлено на карту. – В какую школу пошла бабушка Кави? Она ведь не могла посещать то же учебное заведение, что и вы. – Разумеется, – подтвердила я. – В то время негритянских школ было немного, это правда, но Кави приняли в школу Эйвери [23] , одну из лучших в Чарлстоне. – Я улыбнулась, вспомнив, как ликовала подруга, узнав эту новость. – Ей там нравилось. Школа давала отличное образование, предоставляла возможность участвовать в культурной жизни и вращаться в обществе соплеменников. Но главное, Кави сумела осуществить свою мечту и стать учительницей. – Теперь наконец все прояснилось. Бабушка мне рассказывала, что школы, подобные Эйвери, в ту пору играли огромную роль в судьбе чернокожих учеников. Но, откровенно говоря, я впервые слышу подробности того, каким образом она попала в Эйвери, у кого жила. И как воплотила свои мечты в жизнь. – Нора улыбнулась. – Кажется, вы обе проявили невероятную отвагу. – Должна признать, что Кави помогала мне не меньше, чем я ей. – Я тоже улыбнулась. – Разве не так полагается поступать лучшим друзьям? * * * Я вернулась в столовую спустя несколько часов. Хрустальная люстра, искрясь в лучах заходящего солнца, отбрасывала на стены разноцветные блики. При виде стола, уставленного фамильным фарфором и серебром, я улыбнулась. В хрустальных вазах стояли охапки красных и белых роз, срезанных в саду. В комнате витали упоительные ароматы чеснока и розмарина, источаемые блюдом жареной баранины с картофелем. Подметив, что Саванна и Нора прекрасно ладят друг с другом, я с радостью подумала, что они без меня не скучали. Саванна, такая юная в простеньких джинсах и белой футболке, с собранными в хвост длинными волосами, раскладывала к каждой тарелке плотные камчатные салфетки. Нора успела переодеться в белые льняные брюки и рубашку навыпуск. В вырезе рубашки посверкивал маленький бриллиантик. Болтовня и девичий смех пробуждали волнующе отчетливые воспоминания о других обедах, проходивших некогда за этим столом, других голосах… других эпохах. – Итак, мы все снова тут! – воскликнула я, входя. Нора тотчас поспешила к буфету за бутылкой красного вина. – Не желаете ли немного выпить? – Пожалуй, – ответила я, садясь. Нора разлила вино по бокалам, и мы приступили к обеду, состоявшему из восхитительной баранины, хрустящего салата, фруктов и сыра. – Итак, на чем я остановилась? – спросила я. – На том, что Кави согласилась поехать с вами в Чарлстон, – напомнила Нора. – Ах да. – Я подняла взгляд на стенные росписи. – Посмотрите вон на ту сцену, справа от окна. – Я указала на изображение большого экипажа, катящего по дубовой аллее. – Видите экипаж? – Тот, в котором много людей? – уточнила Нора. – Да, именно. Если приглядеться, то вы различите среди них мою мать, Лезэна, Кави и меня. Саванна встала, подошла к стене и стала внимательно изучать изображение. – Точно! Я много раз видела эти панно, но понятия не имела, что здесь изображена история нашей семьи. Круто! – Она даже вытянула шею, чтобы получше рассмотреть подробности. – Но… где же дядя Хейворд? Я его тут не вижу. Разве он не поехал с вами в Чарлстон? А Хью? – Хейворд и Хью отправились в Портеровскую академию отдельно от нас. Поездом. – Воспоминания нахлынули на меня, и я снова как въяве увидела лица моих друзей и близких: прелестную мордашку Кави, грубоватые черты Хейворда, фальшивую улыбку Лезэна, простодушную веснушчатую физиономию Триппа и ярко-голубые глаза Хью. – Массовый исход из Мэйфилда в Чарлстон был назначен на десятое августа… – начала я. ---------- Часть третья. Чарлстон Часть третья. Чарлстон Чуть приоткрылась чья-то дверь, И, мимо проходя, Чужое счастье и уют Узрела мельком я. Но дверь захлопнулась. В тоске я дальше побрела. Чужое счастье и уют, Увы, не для меня. Эмили Дикинсон Глава 18 Пресноводные пруды играют немаловажную роль в экосистеме бассейна рек Ашепу, Комби и Эдисто. Хотя бассейн АКЭ славится в первую очередь рисовыми полями, обширными солеными приморскими маршами и приливно-отливными системами, небольшие пресноводные пруды способствуют сохранению биоразнообразия на данной территории и являются ценным источником воды для дикой флоры и фауны. 1914 Лето подходило к концу, и мамина угроза увезти всех нас из Мэйфилда и отдать в чарлстонские школы постепенно близилась к воплощению. Не юношеская любовь, а школа разрушила привычную детскую компанию. Хейворд и Хью вернулись в Портеровскую академию. Лезэна зачислили в мужскую школу Уильяма Года [24] . Родители долго препирались относительно Кави и ее переезда вместе с нами в Чарлстон, но в конце концов пришли к компромиссу и договорились, что девушка сможет сопроводить меня в Чарлстон, если мы с ней пообещаем во всем следовать маминым указаниям, а я буду вести себя как подобает леди. Кави зачислили в среднюю школу Эйвери, а я поступила в женскую школу Эшли-холл. Трипп забрался дальше всех, в самый Массачусетс. Наш кружок буквально разлетелся в разные стороны, но ведь и прежде нас связывало нечто большее, чем география. В оставшиеся до отъезда жаркие дни ежедневным местом наших встреч сделался Светловодный пруд, где мы купались, устраивали пикники и лодырничали. В последний день нашего пребывания в Мэйфилде воздух казался еще более благоуханным, вода более освежающей, солнце более ослепительным, а общество друзей более ценным, чем когда-либо прежде. Когда мы верхом на лошадях приблизились к обширному, площадью в целый акр, пруду, вода, отражая темно-зеленую летнюю листву окружающих деревьев, приобрела мерцающий изумрудный оттенок. Я разделяла желание – нет, внутреннюю потребность отца обладать Светловодным прудом и гордилась своей ролью в его возвращении в мэйфилдские владения. Мне не хотелось упускать ни единого драгоценного акра. Я остановила коня. Капитан, почувствовав натяжение поводьев, заржал и затряс головой. Озирая Светловодный пруд и его окрестности, я задалась вопросом, до какой степени весь этот дикий, нетронутый край действительно принадлежит моему отцу, Хейворду или, скажем, мне. Означает ли владение участком земли, что я владею и животными, которые здесь обитают? Странная мысль. Подчинится ли моим желаниям змея? Разумеется, нет, хоть в Библии и сказано, что Господь даровал нам, людям, власть над всеми зверями. Да мне и не хотелось «владычествовать над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над всяким скотом» [25] . Мне хотелось защитить и сберечь этот пруд, эту землю и всех существ, которые на ней обитали. Я ощущала в себе то же неистовое стремление к территориальности, что и многие представители дикой природы. Здесь был мой дом. Мама могла увезти меня в Чарлстон, но никогда не сумела бы искоренить мою любовь к родному краю. – Лиззи! – окликнул меня Хейворд. – Что ты там делаешь? Давай к нам! Оказалось, что наш маленький отряд спешился и уже разбивает лагерь. Капитану тоже не терпелось присоединиться к остальным, и я прищелкнула языком. Мы выложили сделанные для пикника сэндвичи со спелыми помидорами и огурцами, холодную курицу и арбуз, опустили в пруд глиняные кувшины с водой, чтобы в знойный день в нашем распоряжении имелось освежающее холодное питье. Покончив с приготовлениями, мы с Кави скинули юбки, оставшись в одних панталонах и сорочках, и, по примеру мальчишек, залезли в пруд. Пока те шумно бултыхались, мы с подругой, делая синхронные гребки, переплыли пруд и вернулись обратно. Мне нравилось, что можно спокойно и свободно вскидывать над водой то одну, то другую руку, не борясь с течением и не опасаясь аллигаторов. Потом мы, отдуваясь, выбрались на берег и улеглись на мягкую траву, чтобы отдохнуть. На палящем солнце кожа и волосы у меня почти сразу высохли. И вообще моя возмутительно короткая стрижка очень мне полюбилась. Счастливо избавившись от «крысиного гнезда» на голове и зуда под волосами, теперь я в два счета приводила шевелюру в порядок, стоило лишь пропустить кудряшки сквозь пальцы. Я уже начала засыпать, когда на меня обрушился каскад холодных брызг. Я ойкнула, открыла глаза и увидела стоящего надо мной Хью, который мотал мокрой головой и весело смеялся. – Ты будто глупый пес! – возмутилась я, отталкивая его. – Что за хамство! Я только-только задремала. Хью растянулся рядом со мной на одеяле, распространяя вокруг себя прохладу пруда. Я приставила ладонь ко лбу, заслоняясь от солнца, и стала разглядывать его лицо, склонившееся надо мной. Оно было мокрое и загорелое, а глаза – такие же голубые, как небо у нас над головой. Мне захотелось дотронуться до этого лица, такого близкого; словно угадав мои мысли, Хью первый протянул руку к моим волосам, дернул и тут же отпустил пружинистый короткий завиток. Это прикосновение опалило мне сердце, и я заметила, как в его взгляде что-то переменилось: озорные искорки вдруг полыхнули огнем, который горел и у меня в сердце. – Эй вы! – крикнул Трипп, подскакивая к нам. – Червячка заморить не хотите? – Он плюхнулся на одеяло возле моих босых ступней и принялся их щекотать. Уворачиваясь, я поспешно подтянула ноги и села. – Прекрати! Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня щекочут. – Ты разрешаешь ему себя щекотать? – спросил Хью, тоже меняя позу и усаживаясь по-турецки. Улыбка моментально сбежала с его лица. – Он постоянно так делает, – раздраженно бросила я и проворно пнула Триппа, но тот лишь рассмеялся. – Да перестань же! – Но тебе ведь нравится, – парировал он, снова подбираясь к моим ступням. Хью перехватил его руку и с угрожающей ноткой в голосе проговорил: – Лиззи уже слишком взрослая для щекотки, тебе не кажется? Трипп беспечно смахнул его пальцы со своей руки. – Да я уже целую вечность ее не щекотал. – Юноша фыркнул. – Она не давалась. К нам присоединились Кави и Хейворд, захватившие корзинку с едой. Хейворд, передавая Триппу сэндвич, выразительно посмотрел на него и не терпящим возражений тоном произнес: – Она и правда слишком взрослая. Затем мой старший брат устроился на одеяле рядом с Кави, и они начали раздавать еду: сэндвичи, яблоки, морковь. Я исподтишка наблюдала за Триппом, который, скрестив ноги, приступил к обеду с озадаченным выражением на лице. Его ребяческое озорство вызывало у меня улыбку. Я любила Триппа как брата и считала его дурачества вроде щекотки и пинков всего лишь дружескими проказами. Он до сих пор не избавился от детской худобы, и цвет его бледной коже придавали веснушки, а не загар. Трипп уже носил очки в тонкой круглой оправе, обрамлявшие большие глаза с очень светлыми, почти незаметными ресницами. Очки придавали ему сходство с совой. Я покосилась на Хью. Тот жевал в мрачном безмолвии, со странной пристальностью разглядывая моего приятеля. Понятное дело, если бы меня пощекотал Хью, я отреагировала бы совсем иначе. Сердце снова затрепетало: к Хью я относилась отнюдь не как к брату. – А ну подвинься! – крикнул Лезэн, неуклюже плюхаясь на одеяло рядом с Триппом. Весь мокрый, он смахнул со лба волосы и оперся на отставленные назад руки, обращая лицо к солнцу. На его длинных ресницах висели капельки воды. Мой младший брат постепенно мужал, превращаясь в красивого юношу. Его черты уже лишились детской округлости, уступившей место угловатым скулам и подбородку, которые оба моих брата унаследовали от отца. – Эй, Трипп, – вскинулся Лезэн, хватая того за ногу. – Хочешь, пощекочу? Трипп со смехом отпихнул приятеля и протянул ему сэндвич. Они весело улыбались друг другу. Пока Лезэн жевал, его взгляд был прикован к Триппу, занятому беседой с Кави. – Лез, – спросила я, – ты уже собрал вещи для школы? Он повернулся ко мне и равнодушно пожал плечами. – Мама все равно перепакует по-своему, так что предоставляю сборы ей. Как типично для моего ленивого братца, подумала я. Однако спорить было не о чем: мама, скорее всего, доберется и до моих чемоданов. Я запрокинула голову и громко застонала от досады. – Не верится, что это наш последний день. – Не ной, – отрезал Хейворд. – Я провел в Чарлстоне последние два года и могу заверить тебя, что время там летит незаметно. Мама позаботится, чтобы ты была занята каждую минуту. – Брат ухмыльнулся. – Не сомневаюсь, она уже начала заполнять твою бальную книжку. Совершенно ясно, что ее главная цель – найти тебе подходящего мужа, – поддразнил он меня. Трипп шумно вздохнул и поправил очки. – Бесит, что теперь, когда ты переедешь в Чарлстон, Лиззи, мне придется торчать в Массачусетсе. Какая несправедливость! Иначе взял бы я эту бальную книжку и вписал бы в каждую строчку свое имя. – Очень мило с твоей стороны, – удивленно заметила я. Мне было не представить себя на балу. – Можешь не беспокоиться, – отозвался Хью, потягиваясь и скрещивая ноги в лодыжках. – Уж я постараюсь, чтобы бальная книжка мисс Риверс была заполнена. Трипп сглотнул и вытер рот рукой. – Ты ведь знаешь, что на бал Святой Сесилии Элизу буду сопровождать я. – Неужели? – протянул Хью. – Ваши маменьки и об этом договорились? – Именно так, – ответил Трипп, заливаясь краской. – Мы с Лиззи поженимся. – Трипп, прекрати, – с раздраженным смешком выпалила я. – Да, поженимся! – повторил он со всей серьезностью. Его высказывание было встречено неловким молчанием. Наш с Триппом будущий брак служил давней семейной шуткой, которую мы в детстве принимали за чистую монету. Но нынче мне уже исполнилось четырнадцать, рядом со мной сидел Хью, и шутка перестала быть смешной. Я посмотрела на раскрасневшегося Триппа, упрямо гнувшего свое, и ощутила легкий укол беспокойства: похоже, парень до сих пор убежден в нашей грядущей свадьбе! Лезэн переменил позу, улегшись на одеяло, и бросил в Триппа пучком травы. – Ты совсем спятил, если на что-то надеешься. Твой папаша, как и я, второй сын. У него ни гроша. Когда поступят другие предложения, тебе маминого согласия не видать. – Лез, ты говоришь ужасные вещи, – рассердилась я. – Это чистая правда, – без тени сожаления возразил Трипп и выпрямился. – Но у меня все продумано. Я буду учиться в Амхерсте, а поскольку это очень престижная школа, у меня есть все шансы поступить в первоклассный колледж. Стану изучать ветеринарию, потом открою частную практику в Чарлстоне. И тогда вполне сумею обеспечить Элизе достойное существование. – Вид у него сделался почти самодовольный. Я лишилась дара речи, услыхав, что Трипп, оказывается, уже распланировал наше совместное будущее. И всерьез верил, что женится на мне! Лез громко заулюлюкал, снова вогнав приятеля в краску. Тут в разговор вмешался Хью: – Сдается мне, ты забыл самое главное. Трипп наклонил голову. – И что же? – Знаете, сэр, – церемонно ответил Хью, принимая вертикальное положение, – по-моему, самое главное – спросить у дамы, хочет ли она выйти за вас, а не предполагать, что она непременно станет вашей женой только потому, что так решила ее маменька. Мы как-никак живем в двадцатом веке! Хейворд рассмеялся и поддакнул: – Вот-вот! – Правильно! – неожиданно подала голос Кави. – Мы, женщины, хотим сами определять свою судьбу. Хотим иметь право получать образование. Право голосовать вне зависимости от пола или цвета кожи. И конечно же, мы хотим иметь возможность самим выбирать себе мужей. – Она ненадолго умолкла, чтобы перевести дух. Затем, срывая травинку, продолжила: – Возможно, мне не удастся выйти замуж за любимого человека, но я не смирюсь. – Кави взглянула на Триппа и добавила: – Замуж я выйду только по любви, в противном же случае, благодарю покорно, намерена обеспечивать себя сама. Я с изумлением выслушала страстную тираду, столь нетипичную для Кави. Что побудило ее к такому пламенному изъявлению мнения? Похоже, и остальных тронуло ее заявление. Трипп, вероятно сконфуженный, плотно сжал губы. Хейворд отвернулся к пруду. Хью так внимательно изучал свой сэндвич, словно в нем прятались все тайны вселенной. Лезэн с подозрением посмотрел на Хейворда, а потом на Кави. Хью обратился ко мне, буравя меня вопрошающим взглядом: – А как насчет вас, мисс Риверс? Каковы ваши взгляды на брак? – Лично у меня разговоры о замужестве вызывают чесотку, – объявила я, смахивая с руки москита и косясь на Триппа. Сердце заныло, когда я увидела, что тот сильно уязвлен. – Меня сейчас съедят заживо. Ладно, Трипп, собирай-ка вещи и поехали домой. В глазах приятеля засветилась благодарность, и он тотчас начал убирать еду в корзину. – Ты езжай первая, – предложил он, – а я за тобой. * * * Той же ночью меня разбудил странный стук в окно. Я вылезла из постели и отдернула штору. Окно было широко распахнуто, впуская в комнату ночную прохладу. Я выглянула наружу. Полная луна заливала землю ярким светом, будто в театре. – Эй, Элиза Риверс! Ты не спишь? Я опустила взгляд: под моим окном, задрав голову, стоял Хью, темная фигура которого отчетливо вырисовывалась в лунном свете. Я ответила ему громким шепотом: – Что это тебе вздумалось? – И увидела, как его белые зубы сверкнули в улыбке. – Откуда ты тут взялся в такую пору? Хью приложил палец к губам, а потом жестом предложил мне спуститься к нему. Взволнованная, я накинула на плечи халат и босиком сбежала по лестнице вниз, у двери сунула ноги в резиновые сапоги и вышла на улицу. Немного постояла, давая глазам привыкнуть к темноте. Воздух был напоен ночными ароматами. В бледном лунном свете оглушительно трещали цикады. Я поискала взглядом Хью и наконец заметила его силуэт в сумеречном свете. Он помахал мне и быстро приблизился. Его глаза сияли во тьме, точно два маяка. Когда он взял меня за руку, сердце у меня замерло в предвкушении. – Куда мы пойдем? – спросила я. – Тсс… – прошептал Хью. Он переплел свои пальцы с моими, и мы направились через сад к беседке. Пока мы шагали по лужайке за домом, подол моей ночной рубашки насквозь промок от росы на траве. Клубился туман, и белая беседка в лунном свете казалась призрачной. Мы поднялись на деревянный настил, и Хью, отпустив мою руку, расстелил на мокрой скамейке свою куртку, чтобы я могла сесть. Я села, сдвинула ноги, сцепила руки в замок и положила их на обтянутые белой ночной сорочкой колени, гадая, что будет дальше. Сгустившийся туман со всех сторон обволакивал нас полупрозрачной пеленой. Хью стоял и смотрел на меня, по-видимому не решаясь заговорить, и я, хоть и совершенно неопытная в любовных делах, каждой клеточкой тела ощущала, что вот-вот произойдет нечто очень важное. Хью откашлялся, сел рядом со мной и осторожно заключил мои сцепленные в замок руки в свои ладони. Я почувствовала, как тепло, исходящее от его пальцев, проникает мне в самое сердце. Хью бережно расцепил мои руки, и, опустив взгляд, я увидела, какие большие у него ладони по сравнению с моими. – Элиза! Я неохотно подняла глаза. – Мне надо было повидаться с тобой, – продолжал Хью. – Хочу тебе кое-что сказать, прежде чем ты уедешь в Чарлстон. У меня не нашлось ответа, дыхание сбилось. Хью набрал в грудь воздуха и выпалил: – Ты мне нравишься, Элиза. Я заморгала, осмысливая услышанное. – Не только как друг. Хотя ты мой друг. И не как сестра. О боже, совсем не как сестра. – Хью придвинулся ко мне. – Ты мне очень нравишься, – повторил он с нажимом, – и я страшно ревную, когда Трипп болтает, будто женится на тебе и поведет тебя на бал Святой Сесилии. – Но… – Я сам хочу быть твоим кавалером на первом балу, – воскликнул Хью, не слушая моих возражений. – Когда этот день настанет, ты позволишь мне сопровождать тебя? Он еще крепче стиснул мои руки, я увидела, как серьезен его взгляд, и поразилась, осознав, что он боится услышать «нет». Это почти рассмешило меня. До сих пор я не слишком-то задумывалась о предстоящем бале. Исключительно важным мой дебют представлялся лишь маме, ведь именно папино приглашение на великосветский бал Святой Сесилии обеспечило ей место в высшем обществе. Я всегда считала, что пойду туда с Триппом, – просто потому, что так решили наши матери, когда мы были еще маленькими. Когда я поняла, какое значение придает Хью этому престижному мероприятию, а главное, как он хочет стать моим кавалером, у меня перехватило дыхание. Внезапно обычный бал предстал в совсем новом свете. – Да, – ответила я, глядя Хью в глаза. – Ты окажешь мне честь, если станешь моим кавалером на первом балу. Юноша отпустил мои руки, и на лице у него расцвела победная улыбка. Донельзя довольный, он ударил кулаком по ладони. – Не думал, что ты согласишься, – признался он, подбочениваясь. Потом обнял меня одной рукой за плечи, запрокинул голову и указал на звездное небо. – Знаешь, я загадал желание на эту звезду. Я уставилась на бесчисленные звезды, пытаясь сообразить, какую именно он имеет в виду. – Их так много… Хью опять повернулся ко мне, смущенно улыбнулся и сказал: – Мое желание сбылось. Я замерла. Хью наклонился так близко, что я была уверена: сейчас он меня поцелует. Но выражение его лица изменилось, рука соскользнула с моего плеча, он отстранился и взволнованно произнес: – Знаешь, мне очень жаль Триппа. Ты ведь должна была пойти на бал Святой Сесилии с ним. – Честно говоря, Трипп меня даже не приглашал. Это разумелось само собой. – Правда? – приободрился Хью. – Получается, я вовсе не перебегаю ему дорогу – как-никак об этом договорились только ваши матери. – Он встал и сделал несколько шагов по беседке, рассуждая о правильности своего поступка и уговаривая скорее самого себя: – Трипп неплохой парень. Он мне по душе. – Хью остановился и пристально посмотрел на меня. – Однако в любви и на войне все средства хороши. – Хью… Парень посмотрел на мои губы, и в его глазах вспыхнул огонь, которого я прежде не замечала. Сердце у меня бешено забилось. Задыхаясь от волнения, я слегка приоткрыла рот. Хью в два шага очутился рядом со мной и на сей раз не колебался. Он обнял меня за плечи и невероятно медленно, будто намеренно оттягивая момент, приблизил свои губы к моим. Я оказалась бессильна против магнетической силы, которая влекла меня к нему. Мозг и сердце сообщали телу совершенно новые ощущения. Я закрыла глаза и безвольно поддалась властному притяжению. Губы Хью очень нежно соприкоснулись с моими. Две мягкие трепещущие округлости скользнули по моей коже, после чего отстранились. «О боже, – пронеслось у меня в голове. – Еще…» А затем, спустя один-единственный жаркий вздох, губы Хью снова приникли к моим. На этот раз они вели себя жадно, настойчиво. Он заключил меня в объятия. У меня перехватило дыхание, голова закружилась. «Мой первый поцелуй», – сказала я себе. Глава 19 Глобальное потепление – это неуклонное повышение температур и изменение погодных условий во всем мире на протяжении многих сезонов, лет и десятилетий. Основной причиной климатических сдвигов начиная с 1800-х годов стала деятельность человека, в первую очередь сжигание горючих ископаемых видов топлива (угля, нефти и газа), приводящее к образованию парниковых газов. 1988 Очутившись во власти сладостных воспоминаний, я прервала повествование. Нора, Марияма и Саванна мечтательно смотрели на меня. – Бабушка Элиза, какая романтичная история! – восхитилась Саванна, облокотившись на обеденный стол и подперев подбородок ладонью. – Этот Хью, похоже, был совсем еще ребенок. Я не сумела сдержать смешок, сорвавшийся с моих губ. – Ребенок? Что ж, да, полагаю, ты права. – Куда же он делся? – продолжала Саванна. – Мне показалось, вы идеально подходили друг другу. – Мне тоже так казалось, – тихо промолвила я. – Ты его любила? Похоже, больше всего Саванну интересовали подробности любовной истории, что типично для девушек ее возраста. На лице Норы тоже застыло выжидательное выражение. В этот момент, благодаря милосердному времени, я уже не испытывала той острой боли, какую обычно, даже по прошествии стольких лет, причиняли мне мысли о Хью. Сейчас, воскрешая воспоминания и рассказывая эту историю, окруженная сочувствием и поддержкой слушательниц, я думала о тех далеких днях с нежностью, смягчившей мое окаменелое сердце. – Да, любила, – ответила я. – Хью был моей первой любовью. Пожалуй, я и сейчас его люблю. – И приготовилась к следующему вопросу, который неизбежно должен был прозвучать. – Тогда почему ты не вышла за него замуж? Я вздохнула, ощущая всю тяжесть предстоящего ответа. – Это, голубушка, совсем другая история. – Я уперлась ладонями в стол и медленно поднялась, каждым мускулом чувствуя усталость, вызванную недавними бурными событиями. – День был долгий, мне давно пора отдохнуть. Давайте встретимся здесь утром, хорошо? Да, Саванна, – добавила я, – обязательно позвони родителям и сообщи им, где ты, слышишь? Наверное, они и сами уже догадались, но все-таки лучше связаться с ними, чтобы папа с мамой знали, что ты цела и невредима. – Да, мэм. Женщины пожелали мне доброй ночи, и я стала неспешно подниматься по лестнице в свою спальню, чувствуя, как ноет каждая косточка в теле. Для такого большого дома лестница была чересчур крутая и узкая. Мы с Джеймсом собрались было ее переделать, консультировались с архитекторами, но переустройство потребовало бы серьезной реконструкции здания, на которую я не решилась. И лестницу оставили в прежнем виде. Смеркалось, и в моей спальне было прохладно и уютно. Из-за жары все окна были закрыты ставнями, которые отбрасывали на кровать с балдахином полосатые тени. Я скинула черные балетки от Феррагамо – старенькие, но служившие мне верой и правдой на протяжении многих лет. От них еще есть толк, как и от меня самой, усмехнулась я про себя. Пока я расстегивала пуговицы, молнию на юбке, снимала белье, в голове проносились события минувшего дня. Охваченная странной апатией, я бросала вещи на ближайший стул и вместе с ними словно избавлялась от воспоминаний об утреннем собрании акционеров. А ведь эта мерзость происходила не далее как сегодня, с удивлением подумала я. Затем я переместилась в смежную со спальней ванную комнату. Над раковиной висело большое затейливое венецианское зеркало – изумительный подарок Джеймса. Я провела щеткой по редеющим седым волосам и праздно уставилась на свое дряхлое отражение. Как это мне удалось дотянуть до восьмидесяти восьми лет? Мама когда-то считала меня довольно интересной. Спустя несколько мгновений на лице у меня расцвела радостная улыбка: а ведь Хью называл меня красивой. Хью… Я провела кончиками пальцев по губам и снова вспомнила свой первый поцелуй. С годами некогда столь важные события постепенно стерлись из памяти – или же я намеренно прятала эти воспоминания подальше, но никогда не расставалась с ними. Они таились под спудом до тех пор, пока событие, подобное сегодняшнему повествованию, не пробудило их к жизни – и тогда меня вновь захлестнул поток красочных, ярких, драгоценных мгновений прошлого. Я поднесла руку к трепещущему сердцу. Что со мной такое? После рассказов о былых временах меня охватила странная истома. – Здравствуй, – сказала я себе, глядя в зеркало и чувствуя внезапный прилив нежности к своему морщинистому обвисшему лицу. Это было лицо дочери, жены, матери, вдовы, главы компании, матриарха. И лицо маленькой девочки, которая любила спать в дупле дерева. * * * На следующее утро меня разбудил щебет птиц за окном. Вчера я блаженно уснула, овеваемая вечерним бризом, проникавшим сквозь распахнутое окно. Выяснилось, что Саванна и Нора уже завтракают в столовой. Я с интересом приглядывалась к внучке. Саванна всегда была непоседой, не чуждой бунтарского духа. В этом она немного походит на меня, не без удовольствия подумала я. Ее решение пойти наперекор родителям и уехать в Мэйфилд застало меня врасплох, зато предоставило неожиданную возможность узнать Саванну поближе. Из меня получилась не самая лучшая бабушка. Я любила внучек: не забывала дарить подарки, не поскупилась при составлении завещания, и все же долгие годы на первом месте у меня была работа, из-за которой я пропускала дни рождения, семейные торжества, важные события в жизни девочек. К труду я относилась очень добросовестно и была вынуждена стремиться к успеху и добиваться его, чтобы защитить свою семью и Мэйфилд. Эта цель казалась мне благородной. Однако теперь, будучи уже совсем старой, я наконец поняла, что самый драгоценный из активов – это время. А его у меня осталось крайне мало. Пришла пора впустить Саванну в свою жизнь. Собственную бабушку Биссетт я почти не помнила. Знаю, что она любила и меня, и остальных детей своей дочери Слоан, однако бабушка была весьма строга, сурова и по натуре неласкова. Не припомню, чтобы бабушка говорила мне нежности или делала комплименты. Не хотелось бы остаться такой же в памяти Саванны. Я села за стол, присоединяясь к своим молодым гостьям. – Хорошо спалось? – Да, благодарю вас, – ответила Нора. – Здесь так тихо. Я живу в Филадельфии и привыкла к городскому шуму, но при любой возможности навещаю своих родителей в Чейни. Это маленький городок или, скорее, большая деревня – с засеянными полями и пологими холмами. – Там расположен Университет Чейни? – уточнила я. – В котором преподает твой отец? – Да, хотя папа уже собирается на пенсию. Мечтает завести огород и кур, – улыбнулась Нора. – Что ж, он ведь сын Кави. – И я объяснила Саванне: – Чейни – старейший в Соединенных Штатах университет для чернокожих. Кави очень гордилась тем, что ее сын там преподает. – Я снова обратилась к Норе: – Тобой она, должно быть, тоже очень гордилась. – Надеюсь. В детстве я проводила с бабушкой много времени. Именно благодаря ей занялась изучением окружающей среды. Бабушка Кави часто показывала мне интересные растения в саду, рассказывала о них и предлагала зарисовать. Она настаивала, чтобы наряду с английскими названиями растений я учила и латинские. Вы знали, что после выхода на пенсию она вела занятия по садоводству? – Кави всегда любила растения и деревья. И постоянно делала их наброски. Она была довольно умелой художницей. В детстве мы с ней часто играли в школу. Кави всегда выступала в роли учительницы. Она умела командовать. – О да! – рассмеялась Нора. – При бабушке каждый знал свое место. Но, несмотря на требовательность, она умела нас ободрить и поддержать. И всегда уверяла, что мы можем стать кем угодно, надо только захотеть. Бабуля служила мне примером для подражания. Я мечтала быть похожей на нее. – Ты и правда очень похожа на Кави. Начать с того, что у тебя ее глаза. – Нора унаследовала интригующий оттенок глаз моей подруги – каре-зеленый с золотистыми крапинками. – Мне нравится, что у меня бабушкин цвет глаз. Я обратилась к Саванне: – А у тебя глаза дедушкины. Девушка вскинула голову: – Правда? Я заглянула в круглые голубые глаза Саванны, окаймленные такими светлыми ресницами, что без туши они почти терялись за очками. – Смотрю на тебя и вижу Триппа, – улыбнулась я. – Это комплимент. Затем я опять повернулась к Норе. Мне хотелось побольше разузнать о своей внучатой племяннице, с которой я прежде не была знакома. – Однако ты не пожелала стать педагогом, как Кави и твой отец? Нора помотала головой. – Нет. Преподавание не для меня. Моя страсть – защита окружающей среды. – Ты имеешь в виду борьбу с изменением климата? – уточнила Саванна. – Да. Наступает переломный момент, и, если честно, я слишком много знаю о таких вещах, как глобальное потепление, водные проблемы, экосистемы, природоохрана, управление земельными ресурсами и рациональное природопользование, чтобы не беспокоиться о будущем планеты. – Нора указала рукой на земли, расстилавшиеся за окнами: – После того как я получила докторскую степень по экологическому проектированию, устойчивому развитию и естественным наукам, мне предложили возглавить пенсильванское отделение «Нэйчер консерванси». – И вот ты здесь, – подхватила я. – Вернулась туда, где все начиналось. Круг замкнулся. – Разве? – Нора поджала губы. – По правде говоря, тетя Элиза, несмотря на здешние красоты, моя семья прожила в этих краях не так уж и долго. Я… не была уверена, что хочу сюда ехать. Мой отец… Он-то точно здесь не появится. – Я его не виню, – проговорила я, ощущая укол стыда. – Однако, когда я услышала о появлении проекта «Бассейн АКЭ» с вашим участием… – Нора недоверчиво покачала головой. – Мы все с восхищением следим за вашими усилиями. Пример объединения отдельных землевладельцев с целью охраны здешней экологически ценной территории вдохновляет остальных. Когда отец сообщил мне о намечающемся собрании акционеров, я поняла, что это шанс наконец-то встретиться с вами. И что я непременно должна приехать. Мое сердце наполнилось нежностью к этой женщине. Я накрыла ее руку ладонью. – Я рада, что ты приехала. – Я тоже рада, что приехала, – вставила Саванна. Я воззрилась на внучку, недопонимая, что та имеет в виду. – Мне вроде как хотелось поехать в Мэйфилд, потому что ты меня пригласила, но тебе же известно, как отреагировал папа, и я просто… – Саванна подняла брови, передавая тем самым то ли безразличие, то ли покорность, я не разобрала, – сдалась. Но это было мое первое собрание акционеров после того, как я стала совершеннолетней. Раньше я видела в тебе только бабушку, которую любила, хоть и немного побаивалась. А на собрании… Я не узнавала эту неукротимую женщину. Твое упорство, решимость и страстность произвели на меня огромное впечатление. И во мне проснулось желание узнать тебя получше. Я посмотрела на два взволнованных молодых лица. – Твоему приезду, Саванна, я тоже очень рада. Вы обе вселяете в меня оптимизм в отношении будущего. И я надеюсь, что мои рассказы о прошлом побудят вас к тому, чтобы сберечь и защитить всё, за что я так люблю эти места. – Я сделала глоток кофе и откинулась на спинку стула. – Что ж, вернемся к этому самому прошлому. Помнится, я закончила на том, что мы отправились в Чарлстон, где мне предстояло пойти в школу. И где я превратилась из деревенской мыши в городскую. Это были счастливые годы, что само по себе удивительно, учитывая, как я упорствовала в желании не покидать Мэйфилд. Но я была молода и влюблена. Мама очутилась в родной стихии и сделалась гораздо жизнерадостнее и уступчивее. Я начала понимать, как трудно ей приходилось вдали от любимого города. В те годы жизнь в Чарлстоне во многом была легче, чем в Мэйфилде. Мои бабушка и дедушка провели в дом электричество и устроили водопровод, что казалось нам, деревенским ребятам, настоящим чудом. Один щелчок – и комнату заливал свет! А чтобы помыться, уже не нужно таскать с колодца ведра с водой. Немыслимая роскошь! Хотя наши «золотые мальчики» жили в Портеровской академии, они частенько наведывались на Ист-Бэй-стрит. Хью принимали здесь как моего официального поклонника, вследствие чего мы пользовались благожелательностью моей матери и даже встречали поощрение с ее стороны. В школе дела у меня шли превосходно. Эшли-холл совсем не походил на душную учебную комнату мистера Коксволда. Заведение, в которое принимали только девочек, поспособствовало не только моим успехам в учебе, но и вселило уверенность. Нам внушали, что мы женщины и личности, учили принимать собственные решения и не зависеть от мужского влияния. Помните, что тогда мы еще не имели права голоса. На том историческом этапе женщины бросали вызов общественным установлениям. А таким, как я, было довольно одной искры, чтобы разжечь огонь. Я стала лучшей в классе, – гордо добавила я. – Но маме этого было недостаточно. Я была ее главным проектом. Она записала меня на все мыслимые занятия, способные обтесать ее дикарку-дочь. – Я принялась загибать пальцы: – По котильону, этикету и правилам хорошего тона; еще я изучала моду, изящные искусства, французский язык и, разумеется, домоводство. Боюсь, мама так полностью и не оправилась от потрясения, вызванного памятными скачками, которые частенько именовала «нашим публичным унижением». – А как насчет бабушки Кави? – спросила Нора. – О, Кави металась между школьными уроками и городской общественной жизнью. Дома она засиживалась нечасто. Помню, как она забегала, чтобы наскоро перекусить и взахлеб рассказать об участии в очередной затее. Я никогда не видела ее такой увлеченной, и хотя, разумеется, радовалась за подругу, признаюсь, мне недоставало ее компании. Я промокнула рот салфеткой и устроилась на стуле поудобнее. Дальнейшее навсегда изменило нашу жизнь: беззаботные дни детства остались позади, и на нас надвинулась тьма, пришедшая из-за океана. Последствия событий, к изложению которых я готовилась приступить, потрясли самые основы семьи Риверс. Глава 20 Чарлстонский музей «Старый невольничий рынок», находящийся на Чалмерс-стрит, 6, размещается в единственном сохранившемся в Южной Каролине здании, где проводились аукционы невольников, и является первым музеем, посвященным афроамериканским рабам. 1917 Я бегом промчалась из своей спальни, расположенной на втором этаже, в комнаты для прислуги на третьем. По утрам в доме на Ист-Бэй-стрит бывало холодно, а камины разжечь еще не успели. Торопливо взбираясь по черной лестнице, я видела, как изо рта у меня вылетают облачка пара. Толкнув дверь в каморку Кави, я обнаружила, что подруга зарылась под груду лоскутных одеял на черной чугунной кровати. Наружу торчала лишь ее голова. Я запрыгнула на постель и тоже юркнула под одеяла. – У тебя ноги как ледышки! – захихикала Кави. – Заледенеешь тут, – пробормотала я, стуча зубами. – Почему ж ты не подбросила угля? – Бр-р-р… Сначала нужно хорошенько согреться. Мне чудится или здесь, в Чарлстоне, холоднее, чем в Мэйфилде? – Холод есть холод, где ни живи, – рассудила Кави, натягивая одеяла до подбородка. Она не любила зиму, нынешний же февраль выдался на редкость морозным. На протяжении последних двух лет мы с подругой обычно встречались по утрам, чтобы поделиться планами и рассказать о том, что происходит в жизни каждой из нас. Это было единственное время, когда мы могли побыть вдвоем. Я ужасно скучала по нашим мэйфилдским «блужданиям», по разговорам в библиотеке после уроков, а главное, по той свободе, которая позволяла нам бродить всюду, где заблагорассудится. В Чарлстоне приходилось считаться со строгостями сегрегации, никогда не выходить на улицу вместе и ни словом, ни делом не выдавать нашей дружбы. Я перевернулась на спину и оглядела каморку. Прислуге были отведены три комнатушки на чердаке. Из слуховых окошек открывался великолепный вид на гавань – по заверениям Кави, лучший в доме. У нас были только приходящие слуги, поэтому весь чердак находился в единоличном распоряжении Кави. В одной каморке она устроила спальню, в другой держала свои художественные принадлежности. Моя подруга была изобретательна и по максимуму использовала все имевшиеся под рукой материалы, находя им необычное применение и придумывая новые способы создания произведений искусства. Стены ее комнат поражали воображение. Картины были повсюду: она писала их на старой мешковине, на деревянных досках, на бумаге – и на каждой встречались мэйфилдские растения и деревья. Когда я входила в каморку Кави, мне чудилось, будто я перенеслась домой. – Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы уехали из дома, – мечтательно произнесла я, разглядывая картины. – Жду не дождусь возвращения в Мэйфилд, где ни от кого не нужно прятаться. Меня бесит, что я должна прокрадываться сюда тайком, просто чтобы поболтать с тобой. – Меня тоже. Рождество прошло чудесно. Теперь каникул не предвидится до самой Пасхи, – вздохнула Кави. Я улыбнулась, вспомнив, как вся семья собралась на Рождество в Мэйфилде. Я каждый день каталась на Капитане. Мы с Кави собирали остролист, листья магнолии и испанский мох для украшения дома. Меня пригласили на праздничное торжество в дом Хью, и я впервые побывала у него в гостях. Младшие братья нещадно дразнили старшего, но ко мне относились с подчеркнутым уважением. – Сегодня к нам придет Хью, – сообщила я Кави. – Вот как? И Хейворд тоже? – Разумеется. – Мы с Хью не были помолвлены официально, поэтому он мог наносить нам визиты только вместе с Хейвордом. – Мне казалось, твоя мама не одобряет Хью. Я повернулась к ней: – С чего ты взяла? – Она продолжает подсовывать тебе других кавалеров. Этот юноша… Как там его? Похоже, он не на шутку тобой увлекся. – А, Джон Дрэйтон. По-моему, он довольно мил. Но мама считает Хью моим официальным поклонником. – Я почувствовала себя обязанной защитить возлюбленного. – Ей просто не хочется, чтобы я вешалась ему на шею. – А ты разве вешаешься? Я покраснела. – Для меня существует только Хью. А как насчет тебя? – У меня нет времени на романтику, – фыркнула Кави. – Я слишком занята учебой, искусством и своими клубами. Вот уж не подозревала, что здесь, в Чарлстоне, негритянская община живет такой активной жизнью. И теперь я как губка впитываю новый опыт. – Она натянула одеяло на нос. – Кроме того, даже если бы я влюбилась, мне ведь нельзя приглашать молодых людей сюда. – Ты могла бы встречаться с кавалерами за чашечкой кофе… – А кто сказал, что я не встречаюсь? Я захихикала, радуясь за нее. – Кстати, не хочешь ли сегодня, когда придут Хью и Хейворд, присоединиться к нам за чаем? – Кто-нибудь еще будет? – Нет. У прислуги выходной. Останемся только мы. – Тогда с удовольствием. Хотя я, возможно, слегка опоздаю. После школы у меня собрание в клубе. * * * В тот же день после обеда я стояла у окна гостиной и в ожидании Хью и Хейворда вела наблюдение за Ист-Бэй-стрит, прячась за кружевной шторой. Сквозь заиндевелые стекла в просторную гостиную лился зимний свет. Главным украшением здесь служил затейливый камин с уставленной восточным фарфором полкой, над которой красовалось внушительных размеров полотно с видом Чарлстона. В углу гостиной помещался рояль с полированными клавишами, будто требующий поиграть на нем. Я испытывала к этому инструменту страх пополам с неприязнью и молилась, чтобы меня не попросили продемонстрировать свои жалкие умения и посредственный голос, вечно дрожавший от волнения. Вот бы привести в гостиную лошадь, чтобы похвастать тем, в чем я действительно преуспела! У мамы уже все было готово: камин разожжен, чайный стол накрыт, пирожные поданы, я нарядно одета. Мои отношения с Хью Родсом мало ее волновали, куда больше она была заинтересована в том, чтобы я попрактиковала светские навыки. Не то чтобы мама возражала против Хью. Он происходил из хорошей семьи, жившей с нами по соседству, в маленьком городке Йемасси, где все друг у друга на виду. Подозреваю, что местожительство было единственной претензией матери к моему любимому. Хотя она никогда не говорила об этом вслух, однако очень не хотела, чтобы я, подобно ей, похоронила себя в захолустье. Как только из прихожей донесся зычный голос Хейворда, я поспешила сесть у камина, приняв, как было велено, непринужденную и элегантную позу. Гостей встречала мама, ее высокий голос перемежался баском обоих юношей. Наконец пальто были сняты, смех отзвучал, и внезапно передо мной предстал Хью. Необычайно привлекательный в шерстяном школьном мундире, он подрос и возмужал. Некогда косматые светлые волосы теперь были коротко подстрижены. Щеки раскраснелись от холода. Войдя, молодой человек огляделся, а когда заметил меня, его улыбка ясно показала, что в этот морозный день он проделал путь через весь город только для того, чтобы встретиться со мной. – Хейворд, рада тебя видеть! Как мило с твоей стороны, Хью, что ты тоже к нам заглянул, – произнесла я светским тоном, хотя на самом деле мне хотелось броситься к Хью и задушить его в объятиях. Мама с удовлетворением взирала на наше приятное общество. – Надеюсь, чай придется вам по вкусу, джентльмены, – проворковала она. – Пожалуйста, дайте мне знать, если вам понадобится что-нибудь еще. Хейворд с благодарностью улыбнулся ей. – Все идеально, мамочка. Спасибо. – Едва мама вышла, он повернулся ко мне: – Кави здесь? Я помотала головой. – Она еще не вернулась из школы. – Давненько мы не видали нашу подружку, – вздохнул Хейворд. Когда юноши сели за стол, я поднялась и стала с заученным изяществом заваривать чай. За последние месяцы я потратила немало часов на овладение искусством приготовления чая: знакомилась с правильными пропорциями и температурой воды, положенным временем заваривания, манипуляциями с ситечком. Я налила гостям чай; когда Хью потянулся за своей чашкой, его глаза встретились с моими, и между нами пробежала искра. Беседа в основном вращалась вокруг войны в Европе. Казалось, ни один, ни второй юноша не могут говорить ни о чем другом, а я наслаждалась возможностью беспрепятственно любоваться сосредоточенным лицом Хью и его не по годам вдумчивым, серьезным взглядом. – Хью, так ты полагаешь, что война неизбежна? – спросила я. Как большинство чарлстонцев, да и американцев в целом, мы опасались быть втянутыми в этот конфликт. – Да, – ответил Хью. – Неограниченная подводная война разоряет наш гражданский флот. Чарлстон – портовый город, и коммерсанты настроены очень воинственно. Боюсь, жребий уже брошен. – Держу пари, мы вступим в войну со дня на день, – объявил Хейворд, подаваясь вперед и упираясь руками в колени. – Потопление «Лузитании» [26] стало последней каплей. – Мы давно готовы свести счеты, – решительно подхватил Хью. Я дивилась их энтузиазму. Неужели кому-то хочется воевать? Мне претила сама мысль о том, что двое молодых людей, которые мне дороже всех на свете, подвергнутся смертельной опасности. – Одно утешение: сегодня, среди всеобщей неопределенности, – промолвила я, неотрывно глядя на возлюбленного, – вы оба здесь. Вы внушаете мне ощущение спокойствия, которое я очень ценю. Хью затаил дыхание. Хейворд, сидевший рядом с ним, насмешливо скривил рот и уставился в потолок. – Элиза, твое присутствие духа и рассудительность вдохновляют меня, – искренне признался Хью. – В эти неспокойные времена ты светишь, словно луч надежды. Мы произносили заученные светские фразы, но между нами чувствовалось подлинное, осязаемое напряжение, требовавшее выхода наружу. В дверь позвонили, и Хейворд сразу вскочил. – А, это, должно быть, Кави! Обернувшись в сторону прихожей, я услышала, как распахнулась входная дверь и раздался знакомый голос – но не Кави, а Барбары, моей школьной приятельницы. Эта девочка была мне симпатична, но сегодня я ее не приглашала. Все тело тотчас охватила противная скованность. Через мгновение Барбара уже входила в гостиную, как обычно оживленная и самоуверенная. Лицо ее обрамляли рыжевато-каштановые локоны, пышные бедра плавно покачивались при ходьбе. Хью и Хейворд вежливо встали, и я заметила, что при виде двух молодых людей на лице Барбары промелькнуло не только удивление, но и радость. – Не знала, что у тебя гости, Элиза, – проворковала она с деланым смущением. – Ты уже знакома с моим братом Хейвордом, – сказала я, тоже вставая. – И с Хью Родсом. Барбара залилась румянцем. – О, разумеется! Хейворд, вы, кажется, обещали меня навестить? – Приношу свои извинения, – ответил брат, сопровождая девушку к чайному столу. – Мы очень заняты у себя в академии. – Барбара, прошу тебя, присядь к огню, погрейся, – предложила я и стала наливать ей чай, мимоходом бросая многозначительный взгляд на Хейворда: этот визит сулил нам неприятности, ведь скоро должна была прийти Кави. – Мы как раз обсуждали войну в Европе. – Ах, давайте оставим эту скучную тему, – беспечно воскликнула Барбара. – Слишком уж скверно сегодня на улице, чтобы рассуждать на такие мрачные темы. – Она грациозно приняла у меня из рук чашку и сделала крошечный глоток. – В следующем году я начну выходить в свет, – продолжала девушка, теребя кружевную оборку на запястье, и вскинула глаза на Хейворда. – Надеюсь, к тому времени мы станем добрыми друзьями. Беззастенчивый намек приятельницы заставил меня изумленно вытаращиться. Хью сжал губы, чтобы не рассмеяться, Хейворд же, судя по виду, был застигнут врасплох, но лишь учтиво улыбнулся в ответ. Барбара, ловко переключая внимание на меня, заметила: – Тебе ведь в следующем сезоне тоже предстоит дебют, верно, Элиза? Артур Миддлтон повсюду трубит о том, что будет твоим кавалером. Я покосилась на Хью. Он покраснел, поставил чашку и чуть придвинулся ко мне. – Вообще-то честь сопровождать мисс Элизу Риверс на бал Святой Сесилии предоставлена мне. Пораженная Барбара прикрыла рот рукой. Я оглянулась на брата и прочла в его глазах одобрение. Было хорошо известно, что бал Святой Сесилии имеет особое значение для обоих семейств. Он знаменовал собой поворотный момент в наших взаимоотношениях. В это самое мгновение дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Кави с порозовевшими от холода щеками. Она излучала энергию и изящество. При виде Хейворда и Хью ее улыбка стала еще шире. Хейворд тотчас вскочил на ноги. – Слава богу, вот и ты! Я… мы боялись, что в этот раз тебя не дождемся. – После уроков я сразу поспешила домой, – сообщила Кави и, обведя взглядом стол, воскликнула: – Хью! Я соскучилась по вам обоим. Надеюсь, ты здоров? Не обморозился? Обменявшись с ним улыбкой, Кави подошла ко мне, и мы тепло расцеловались. Но затем, обернувшись и заметив Барбару, сидевшую у камина спиной к огню, Кави застыла на месте. Хорошо зная свою школьную приятельницу, я сразу ощутила ее напряженность. Несмотря на ревущее пламя в очаге, в гостиной будто повеяло ледяным холодом. Я замерла, ибо прекрасно понимала, что официально принимать в доме чернокожую девушку и здороваться с ней как с равной – это настоящий скандал. Мама взяла с нас обещание вести себя в соответствии с общественными установлениями, но мы только что переступили опасную черту. Барбара чопорно восседала на стуле, на ее посерьезневшем лице отчетливо читалось недоумение. Я выдавила улыбку и с вымученной беспечностью произнесла: – Барбара, позволь представить тебе мисс Кави Уилтон. Она учится здесь, в Чарлстоне, в школе Эйвери. Кави улыбнулась и сказала: – Приятно познакомиться. Барбара холодно воззрилась на нее и процедила: – Здравствуйте. Я с облегчением вздохнула. – Мы все выросли в Мэйфилде. – Понятно, – сквозь зубы уронила Барбара. – Простите, что помешала вашему визиту, – быстро вступила Кави. – Я просто зашла поздороваться. – Она живет здесь? – спросила у меня пораженная Барбара. Я заколебалась. – Я служу у миссис Риверс, – проговорила Кави ровным голосом, опустив взгляд. Затем посмотрела на Хейворда. – Что ж, повторю: рада была повидаться. Всего хорошего. – Останься! – воскликнул Хейворд, порывисто устремляясь к ней. – Ты же только пришла! Кави оглянулась на дверь, затем расправила плечи. Я знала: этот жест означает, что она уже приняла решение. – Мне очень жаль, правда. Я торопилась лишь затем, чтобы успеть поздороваться. И ведь успела! – Девушка лучезарно улыбнулась. – Надеюсь, мы непременно увидимся, когда ты придешь в следующий раз. Поспешно распрощавшись и многозначительно покосившись на меня, Кави спокойно, с достоинством вышла из комнаты. Улыбка Хейворда, смотревшего ей вслед, погасла. Он резко перевел взгляд на часы и обратился к Хью: – Извини, старина. Пожалуй, нам тоже пора. Трамваи еле ползают на морозе. Хью нахмурился и вопросительно наклонил голову, давая понять, что он против. Но мой брат, судя по всему, твердо решил уйти. Хью вздохнул, подошел ко мне и подал руку. – Спасибо за чай. Надеюсь, в ближайшем будущем снова смогу нанести визит тебе… и твоим родным. – Я тоже надеюсь, – промямлила я, разочарованная тем, что он так скоро уходит. Мне хотелось побольнее пнуть брата, но я вынуждена была ограничиться тем, что проводила гостей и попрощалась. – Какая же она нахалка, эта черномазая, – заметила Барбара, прежде чем сделать глоток чая. – Ты о чем? – Ну, – пояснила моя приятельница, ставя чашку на стол, – я имела в виду, что негритянка практически пригласила молодых людей приходить снова. Причем к тебе домой. И это горничная! – Она не горничная, – отрезала я, теряя терпение. – О… Но… – запинаясь, пролепетала сконфуженная Барбара. – Боже, я просто… Она ведь сказала, что служит у вас. Я сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с раздражением. – Да, верно. Кави учится в школе Эйвери и подрабатывает личным секретарем моей матери. Теплота в наших отношениях, которую ты не преминула подметить, объясняется тем, что мы знакомы с детства. – Понимаю. Разумеется. Что ж, – Барбара резко поднялась, – боюсь, мне пора. Родители недовольны, когда я возвращаюсь с улицы после захода солнца. Проводив ее до двери, я долго сидела в гостиной в полном одиночестве. Мерцающее пламя камина тускло освещало погружающуюся в сумрак комнату. Дойдут ли до меня завтра пересуды о «черномазой нахалке», живущей в нашем доме? Мы с Барбарой дружили, и я надеялась, что она мне не навредит. Все это время мы с Кави были очень осторожны и никогда не появлялись вместе на людях, где могли заметить нашу дружескую близость. Если мама узнает… Я собралась с мыслями и постаралась спокойно проанализировать недавний инцидент. Реакция Барбары на появление Кави ошеломила меня. Я растерялась и смутилась, зато Кави уладила дело с тактом и ловкостью, которые, как мне лишь теперь стало ясно, объяснялись гораздо более глубоким знанием нашего мира, в котором царил расизм. Это огорчило и рассердило меня. И я преисполнились твердой решимости не позволить предрассудкам разлучить нас. Глава 21 Сезонными миграциями называются регулярные крупномасштабные перемещения популяций. Например, перелетные птицы мигрируют из регионов с недостаточными или уменьшающимися ресурсами в регионы с богатыми или перспективными ресурсами, как правило в поисках пищи и мест гнездования. Бассейн АКЭ служит летним местопребыванием многих перелетных певчих птиц. 1917 Учебный год закончился, и мама, Лезэн, Кави и я начали собираться обратно в Мэйфилд. Мама получила в подарок от своих родителей новую машину, «форд» модели Т. Нам предстояла первая автомобильная поездка на столь дальнее расстояние. Я восхищалась элегантными обводами и полированными поверхностями кузова «форда», однако понимала, что самодвижущийся экипаж – очередной признак того, что мир безвозвратно меняется. Когда я приехала в Чарлстон на учебу, карет, запряженных лошадьми, на улицах было куда больше, чем автомобилей. Всего за три года количество машин удвоилось. Теперь уже странными казались конные экипажи. Меня не оставляла мысль о том, как новая реальность отразится на папиных мечтах о разведении каролинских болотных лошадей. Отец, как обычно, цеплялся за прошлое, игнорируя неизбежность грядущих перемен. Поездка в Мэйфилд сулила несколько долгих часов изнурительной тряски по пыльным проселкам. Мне представлялся ритмичный перестук вагонных колес, которым будут наслаждаться Хейворд и Хью, ехавшие поездом, пока нас будет подбрасывать на бессчетных ухабах и рытвинах. К счастью, мама наняла шофера, который знал, куда ехать, ибо, как только мы покинули пределы города, дорожные знаки исчезли. На протяжении многих миль вдоль шоссе тянулись сплошные сосновые леса, и по пути нам встретилось лишь несколько лавчонок и домов. На длинных перегонах не было ни автомастерских, ни заправочных станций, но мама проявила изрядную предусмотрительность, захватив с собой запас бензина. Каждый раз, когда нам попадался экипаж, запряженный лошадьми, приходилось сбавлять скорость, чтобы не пугать животных. Проезжая мимо, мы притворялись, будто не замечаем приглушенной брани кучеров и злобных взглядов в наш адрес. То тут, то там мы видели в небе или на деревьях перелетных птиц – пурпурных лесных ласточек, вилохвостых коршунов, лимонных певунов, алых пиранг. Все они, как мы, были отважными путешественниками, которые возвращались с зимовки домой. Мое сердце наполнилось радостью и гордостью, когда я наконец разглядела сквозь густую листву долгожданный Мэйфилд. Выехав на нашу любимую аллею, обсаженную дубами, которые склонялись перед нами, словно в знак приветствия, мы с Кави, взволнованные до глубины души, взялись за руки. Нарушив надсадным ревом пасторальную тишину, авто подъехало к парадному крыльцу и с тарахтением остановилось. Дверь дома распахнулась, и оттуда выскочил отец – свежевыбритый, с тщательно причесанными седеющими белокурыми волосами. Было заметно, что он безумно рад нашему – или, скорее, маминому – возвращению. – Добро пожаловать домой! – воскликнул он, сбегая по каменным ступеням крыльца. Шофер поспешил открыть нам дверцу. Первыми вылезли мы с Кави, стремясь поскорее выбраться из жуткой тарахтелки и ступить на мэйфилдскую землю. Я разгладила дорожный костюм, желая предстать перед отцом в наилучшем виде. С тех пор, как мы встречались в прошлый раз, минуло несколько месяцев, и я надеялась, что он сразу заметит, как повзрослела его дочь. – Папа! – воскликнула я. Отец же, оглядывая «форд», недовольно хмурился. Шофер подал руку, и в ответ из машины высунулась мамина рука в перчатке, затем показалась ее шляпка. Прежде чем грациозно сойти на землю, мама сощурилась на солнце. – Здравствуй, Ролинс, – произнесла она, очаровательно улыбаясь. Увидев супругу, отец просиял. Родители обменялись взглядами, которые свидетельствовали об их прочной связи и о существовании между ними чувств, пока недоступных моему юному пониманию. Затем выражение папиного лица изменилось. Отец не умел скрывать эмоции, и при взгляде на черную стальную глыбу глаза у него вспыхнули недобрым огнем. – Значит, ты купила автомобиль? – скептическим тоном осведомился он. Мы с Кави приникли к багажнику, возле которого стояли, и испуганно переглянулись. Лезэн в этот момент неспешно вылез из салона, отвел руки за спину, потянулся и громко закряхтел. Услыхав, каким тоном папа произнес свой вопрос, он замер и резко вскинул голову. Мама, с виду по-прежнему невозмутимая, поправила шляпку. – Собственно говоря, его купили мои родители. Но да, «форд» принадлежит мне. – Она подняла глаза на мужа и улыбнулась: – Подарок на день рождения. – Ты прекрасно знаешь, – сдавленным голосом проговорил папа, – что эти проклятые безлошадные экипажи гробят все надежды, которые я возлагаю на марш-тэки. И перечеркивают наше будущее. Мама медленно покачала головой, и на губах у нее заиграла презрительно-жалостливая улыбка. – Ах, Ролинс. Оставляю право вечно ставить не на ту лошадь за тобой. Папины глаза полыхнули гневом, руки сжались в кулаки, и на мгновение мне показалось, что он готов ударить маму. Конечно, отец никогда бы не зашел так далеко, но мама нарочно дразнила его. Лезэн бросил на родителей ехидный взгляд и тихо проговорил: – Ой-ой-ой. Не пора ли нам расходиться по комнатам? Он фыркнул, отвернулся и, проигнорировав отца, небрежной походкой направился в дом. Я посмотрела младшему брату вслед, ошеломленная его поведением – свидетельством того, как повзрослел он за последние месяцы. В этом пятнадцатилетнем юноше не осталось ничего от прежнего мальчика, замкнутого и нелюдимого. – Добро пожаловать домой! – К нам размашистым шагом приближался Уилтон, вскинув шершавую руку в приветственном жесте, как и приличествовало управляющему поместьем. Он, как обычно, был в темных брюках и белой хлопчатобумажной рубашке. Я вздохнула с облегчением, ибо знала, что Уилтон действует на отца успокаивающе. Управляющий остановился и, скрестив на груди руки, уставился на автомобиль, черный кузов которого был забрызган грязью. Потом почесал подбородок и медленно покачал головой. – Похоже, эта стальная лошадка шибко бежала и вся взмокла. Не волнуйтесь, хозяйка. Мы позаботимся о том, чтобы ее хорошенько помыли. – Спасибо, Уилтон, – сказала мама, которая, кажется, была рада его видеть. – Хорошо выглядишь. Но не буду тебя отвлекать. Знаю, что я не та особа, ради которой ты сюда явился. – И она кивком указала на Кави. Когда Уилтон заметил дочь, его обветренное лицо расплылось в широкой улыбке. Кави бросилась к нему в объятия, а мы стояли и смотрели на них. Откровенно говоря, я немного завидовала такому нескрываемому проявлению родственных чувств, столь резко контрастировавшему с поведением моих родителей. Папа ушел в дом, даже не поздоровавшись со мной. Увидев, что я стою возле «форда» одна, Уилтон махнул мне рукой, подзывая к себе. Я подбежала к нему, и он обнял меня. – Отвезу-ка я Кави домой, – сказал управляющий. – Вам всем после долгой разлуки надо чуток побыть вместе без посторонних. Хорошо, когда семья опять воссоединяется. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Кстати, о долгой разлуке… знаю я одного коняшку, которому не терпится вас повидать. – Капитан! Где он? Уилтон с улыбкой указал за конюшню. – Там, в загоне. Я бегом устремилась туда. – Элиза! – окликнула меня мать. Я остановилась и обернулась. – Юные леди не носятся сломя голову, – заметила она с иронией в голосе. – Сначала ступай в дом, переоденься в костюм для верховой езды. И засвидетельствуй почтение Клементине. А потом можешь навестить лошадь. Я тотчас обуздала свой пыл. Суровая выучка, пройденная за последние годы в Чарлстоне, принесла плоды. – Да, мэм. Помахав на прощание Кави, я со всем изяществом, на какое была способна, поднялась на крыльцо, спиной ощущая прикованные ко мне взгляды. У порога я обернулась, чтобы полюбоваться видом Мэйфилда, и глубоко вздохнула, чувствуя, как все во мне переворачивается. Долой светские манеры. Наконец-то я дома! Глава 22 Лягушка-бык (Lithobates catesbeianus) – распространенное земноводное, живущее в озерах и прудах. Ловкий хищник, она охотится на жуков, личинок, гусениц, кузнечиков, улиток и слизней. Самая крупная из лягушек, обитающих в США, лягушка-бык размножается с марта по август. Издает очень низкие звуки, напоминающие коровье мычание. 1917 Я взбежала по лестнице в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Пока пальцы торопливо расстегивали бесчисленные пуговицы, мной овладело чувство освобождения от гнета маминых ожиданий. Я быстро натянула старые бриджи для верховой езды, наслаждаясь удобной, не сковывающей движений одеждой. Здесь никто не будет меня приручать. Позабыв о манерах, я кубарем слетела вниз по лестнице, рванула на себя кухонную дверь и остановилась лишь на миг, чтобы крепко обнять ошеломленную Клементину. Когда я на всех парах мчалась по двору с развевающимися на теплом летнем ветерке волосами, до меня донесся отцовский голос: «Он на ближнем лугу!» Его слова еще пуще подстегнули меня. В зелени пастбищ там и сям виднелись пятна клевера, над которыми жужжали пчелы. Я добежала до деревянной изгороди и, не теряя времени, вскочила на нижнюю перекладину. На дальнем конце луга я заметила Капитано; его гнедая шкура блестела на солнце. – Капитан! – окликнула я коня, наклоняясь вперед. – Капитан! Жеребец резко вскинул голову, его царственная грива затрепетала на ветру. Заметив меня, он задрал голову еще выше и через мгновение с необузданной грацией устремился ко мне. Пока конь галопом мчался по полю, я с благоговейным трепетом наблюдала за игрой его мощных мускулов. Но вот он резко замер передо мной, уткнулся носом мне в живот, радостно заржал и задорно фыркнул. Я не смогла сдержать слез, обвивая руками его могучую шею. – О, Капитан, как я по тебе скучала! Наши отношения строились на доверии, и я опасалась, что конь не поймет, почему меня так долго не было. Но Капитан, похоже, был просто счастлив снова меня видеть. Я перелезла через изгородь и взобралась ему на спину. Ощущения казались такими привычными – и я знала, что сейчас, пока подо мной перекатываются мышцы Капитана, в голове у него проносятся воспоминания. – Н-но! – Я вцепилась в гриву, и мы помчались по луговым просторам. После проездки мы покинули пастбище и неторопливо въехали под сень леса, на тропинку, которая в наше отсутствие совсем заросла и едва виднелась под толстым ковром палой листвы и мха. Но мы хорошо знали дорогу и вскоре добрались до уединенного оазиса – Светловодного пруда. В его водах отражалась густая листва, придавая неподвижной глади мерцающий блеск. Я спустилась к пруду и, не теряя времени, стала одну за другой скидывать с себя одежды, пока не осталась голой. Войдя по колено в прохладную прозрачную воду, я залюбовалась солнечной зыбью, отбрасывающей на окружающие деревья узорные блики. Потом громко рассмеялась, огласив тишину эхом своего голоса, сделала глубокий вдох и нырнула. Пруд поглотил меня, и я заработала ногами, продвигаясь вперед и рассекая неподвижную воду. Чувствовалось, как с каждым гребком городская пыль и грязь смываются с тела. Здесь я могла, хоть и ненадолго, укрыться от окружающего мира. Выйдя из воды, я села на мягкую траву, вытянула ноги и подставила тело южному солнцу, чтобы обсохнуть. Над водой порхали стрекозы, поблескивая на солнце радужными крыльями. Дружному кваканью лягушек-быков время от времени вторил всплеск вырвавшейся на поверхность пруда рыбины. Именно в такие моменты, оказываясь на лоне девственной природы Мэйфилда, я ощущала, что живу настоящей, полной жизнью. В городе, спасаясь от какофонии гудящих клаксонов, криков лавочников и постоянного гомона толпы, я заглушала в себе всякие чувства. Этот нетронутый лесной уголок позволил мне вновь обрести себя. Отставив руки назад, я уперлась ладонями в траву, повернула лицо к солнцу и глубоко вздохнула, наслаждаясь одиночеством. Внезапно послышался лошадиный топот. Капитан поднял голову и фыркнул. Ахнув, я подхватила одежду и бросилась в кусты. Мысленно осыпая незваного пришельца отборными ругательствами, я просунула руки в рукава льняной блузки и выглянула из-за ветвей. Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, какие опасности подстерегают в лесной глуши одинокую девушку. Приближающийся топот копыт и шелест веток заставил сердце бешено колотиться. – Лиззи! – донеслось до меня. Я закрыла глаза и с облегчением выдохнула. Этот голос был хорошо мне знаком. Снова открыв глаза, я увидела подъезжающего к пруду Хью в летнем костюме без пиджака и галстука и сдвинутой на затылок соломенной шляпе. – Замри на месте, Хью Родс. Я не одета! – Пригнувшись, я стала неуклюже продевать мокрые ноги в штанины, что оказалось делом весьма непростым. – Я отвернусь, – насмешливо хмыкнул юноша. Лихорадочно застегивая пуговицы, я услыхала глухой стук: это Хью спрыгнул на землю. Я причесала пальцами мокрые пряди, сделала глубокий вдох и вышла из-за кустов, смущенно откидывая волосы назад. Мы очутились лицом к лицу посреди высокой травы. Хью, в льняной рубашке навыпуск, стоял опустив руки. С тех пор, как мы виделись в последний раз, минуло несколько недель, и я вдруг испытала непривычную неловкость. Внезапно Хью устремился ко мне. Он в несколько шагов оказался рядом и крепко обнял меня. Я ощутила возле уха его дыхание и услышала, как он шепчет мое имя. Я оттолкнула его, пролепетав: – Я мокрая. – Ой, прости, – проговорил Хью, сконфуженно отстраняясь, и тотчас отвернулся, чтобы не смотреть на меня. Он еще не снял дорожного костюма, весь взмок, и вид у него был довольно жалкий, по лицу катилась струйка пота. – Почему ты не переоделся? – Не мог дождаться встречи с тобой. Сразу с вокзала примчался сюда, чтобы повидаться. Когда мне сказали, что ты отправилась покататься верхом, я просто… – Хью пожал плечами, – догадался, что ты должна быть здесь. Я улыбнулась его безрассудству. Ну разумеется: кто-кто, а Хью знает мое любимое место. – Раз уж ты здесь, почему бы тебе не искупаться? Слегка освежишься. А то выглядишь так, будто вот-вот испустишь дух. Хью оглянулся на пруд. – Выглядит заманчиво. – Ну так давай! Юноша снова уставился на меня. – А ты? – Уже искупалась. – Я опустила взгляд на свою мокрую блузку. – Разве не видишь? Хью покраснел и снова быстро отвел взгляд. – Э-э, да… Но будет приятно окунуться еще разок. – Я не намерена купаться нагишом при тебе, что бы ты там себе ни думал. – И я фыркнула самым неподобающим для леди образом. Хью все еще стоял отвернувшись, и я не видела его лица, но в его голосе слышались искусительные нотки: – Как угодно, но можешь купаться прямо в бриджах, как обычно. – Пожалуй, ты прав. Юноша повернулся и, встретившись со мной взглядом, победоносно ухмыльнулся. – Вот и отлично. Хватит уже болтать, слышишь? Не то я сейчас расплавлюсь. Он расстегнул пуговицы на рубашке и бросил ее на землю, затем стащил с себя майку. Я мельком успела заметить широкие плечи и мускулистую грудь, покрытую светлыми волосками, которых прошлым летом не было и в помине. Руки Хью потянулись к брючному ремню, и теперь пришел мой черед отворачиваться. Я снова повернулась лицом, лишь когда услышала его воинственный клич, и успела увидеть, как Хью в одних подштанниках вбегает в пруд и с головой ныряет в воду. Смеясь, я не спеша последовала за ним и снова ступила в прохладный водоем. Хью, рассекавший воду мощными гребками, добрался уже до середины пруда. Я зашла по колено и, наклонившись, стала чертить кончиками пальцев круги на поверхности пруда. Хью развернулся и поплыл ко мне. Перестав водить пальцами по воде, я наблюдала за его приближением. Юноша остановился на расстоянии вытянутой руки и встал на ноги. С его волос, ресниц, обнаженной груди капала вода, он тяжело дышал. Атмосфера явственно изменилась, сердце у меня забилось быстрее. Хью пристально смотрел на меня, и я видела в его голубых глазах страстное желание. И нерешительность. Затем, выругавшись себе под нос, он внезапно придвинулся, привлек меня к своей груди и, наклонив голову, прижался к моим губам. Меня захлестнула волна разнообразных ощущений. Обвив руками шею юноши, я жадно прильнула к нему, и у меня вырвался тихий стон. Но Хью вдруг отстранился. Не понимая, в чем дело, я запротестовала: – Не надо… не останавливайся. – Ты сама не знаешь, что говоришь, – хрипло пробормотал Хью, и голос его звучал почти сердито. – Нет, знаю, – возразила я. – Я не хочу, чтобы ты переставал меня целовать. В глазах Хью промелькнула неуверенность. Он отступил от меня еще на шаг, и я почувствовала, как мокрая одежда холодит мне кожу. – Ты хоть знаешь, что следует за поцелуями, Лиззи? – спросил юноша, сверкнув глазами. Его настроение так неожиданно изменилось и в голосе сквозила такая досада, что я растерялась. – Что? Хью закатил глаза. – Разве твоя мама еще ничего тебе не объяснила? – Насчет поцелуев? – Насчет того, что происходит после них. До меня наконец дошло. – Я выросла в деревне, Хью. И много раз видела, как спариваются животные, если ты об этом. – Жутко сконфуженная, я скрестила руки на груди. – По-твоему, мы этим здесь занимаемся? А я-то думала, просто целуемся. Откровенно говоря, я мало что знала о «спаривании» людей. По ночам из родительской спальни до меня доносились вскрики и стоны, так что звуки совокупления были мне знакомы. Но мама никогда ничего такого со мной не обсуждала. Ее больше заботило, как я выгляжу и как себя веду в присутствии противоположного пола. Она как будто нимало не беспокоилась о том, что я буду делать, очутившись с мужчиной в супружеской спальне. Тем не менее я не сомневалась, что мама сказала бы: юные леди не обсуждают подобные темы с молодыми людьми, да к тому же тет-а-тет, на лоне природы и в полураздетом виде. Я развернулась и вышла из воды. Хью последовал за мной и, когда я добралась до поросшего травой бережка, схватил за руку. – Элиза… – Не будем говорить о подобных вещах, Хью! – воскликнула я, выдергивая руку. – Ты меня смущаешь. – Прости, Элиза. Я не хотел. Только вот… – Юноша сконфуженно пригладил волосы ладонями. – Не стоит тебе купаться здесь одной. А если бы вместо меня сюда заявился незнакомец? Какой-нибудь подозрительный чужак. – Хью, я все время здесь купаюсь, – возразила я, разводя руками. – Тут никого никогда не бывает. – Но я ведь появился, не так ли? Я промолчала. – Заклинаю тебя, Лиззи, – продолжал Хью уже спокойнее, – пожалуйста, будь осторожна. Ты уже не маленькая. Ты… – он покосился на мою грудь и сдавленно закончил: – Красивая женщина. Я тотчас позабыла про нагоняй и еле сдержала улыбку. Хью назвал меня красивой! Я послушно кивнула. – Хорошо, Хью. Не буду ходить сюда одна. Словно удивленный моей кротостью, юноша глубоко вздохнул и стал нервно расхаживать взад-вперед. – Я беспокоюсь потому, что ты мне небезразлична. Совсем небезразлична. – Он снова остановился передо мной. – Лиззи, я… От волнения у меня сперло дыхание. – …Я люблю тебя. Услышав признание, я судорожно сглотнула. Мир будто замер; я могла думать только о том, что мы на берегу Светловодного пруда и Хью сказал, что любит меня. Голос его стал нежнее. – Понимаешь, целоваться с тобой… когда ты в таком виде… – Хью указал рукой на мою мокрую одежду, – когда от тебя так сладко пахнет и одежда так неприлично облепила тело… Я ахнула и, опустив взгляд, увидела очертания собственной груди, просвечивавшей сквозь мокрую блузку, и розовые соски, приподнявшие ткань. Я мгновенно отвернулась и, сгорая со стыда, попыталась отлепить блузку от тела. – Я не железный и могу утратить власть над собой, – продолжал Хью сдавленным голосом. – Этого нельзя допускать. Пока мы не поженимся. Тебе ясно? Проблема вовсе не в том, что я не хочу продолжать. Проблема в том, что ты мне очень нравишься и я могу зайти слишком далеко. Я обернулась и поймала его взгляд. Мне не послышалось? – Пока мы не поженимся? – Сейчас не время говорить об этом, – уклончиво ответил Хью. Казалось, он собирается с мужеством. – Мне пора. – Он сделал шаг в сторону своей лошади. – Хью! Юноша остановился. – Я пытаюсь уразуметь… В общем… ну, если ты считаешь, что мы когда-нибудь поженимся… – я снова опустила глаза и еле слышно договорила: – …почему мы должны останавливаться? Хью недоверчиво усмехнулся, а потом снова заключил меня в объятия и прижался губами к моей макушке. – Элиза, дорогая Элиза, – прошептал он, обнял меня еще крепче, затем отпустил, взял за плечи и приблизил свое лицо к моему. – Мы должны остановиться, потому что так надо. Ты еще слишком юна. – Хью шумно выдохнул и опустил руки. – Да и отец твой спустил бы с меня шкуру даже за то, что я созерцал тебя в таком виде, и уж тем более если бы я тобой воспользовался. – Воспользовался мной?! – Мысль об этом неприятно поразила меня, и я оттолкнула юношу. – Я никогда не дам пользоваться собой – ни тебе, ни кому-либо другому. Хью опять привлек меня к себе. – Знаю, знаю. Только не ты. И все-таки, – продолжал он, заглядывая мне в лицо, – доверься мне, ладно? Нам надо подождать. – Бабушка в моем возрасте уже была замужем. – Тогда были другие нравы. Другая эпоха. – Хью взял меня за руки и стал рассудительным тоном втолковывать: – Ты еще не закончила школу. И не вышла в свет. Когда это произойдет, когда у меня появится возможность должным образом заботиться о тебе… – Он совсем посерьезнел. – Словом, в свое время мы всё сделаем как положено. А до тех пор я не хочу, чтобы ты купалась в лесу одна. И разгуливала тут в мокрой одежде. – Хью прокашлялся и отпустил мои руки. – Мне и правда пора. Я еще не видел родителей. – Ты не придешь к ужину? Мы празднуем окончание Хейвордом академии. – У нас тоже устраивают ужин в честь моего выпуска. Мы можем встретиться завтра? Элиза, мне нужно кое-что с тобой обсудить. Я кивнула, пропустив его слова о предстоящем разговоре мимо ушей. Когда мы шагали от пруда к тому месту, где паслись наши лошади, вода на пруду покрылась рябью. Хью снова поцеловал меня, на этот раз нежно. – Я заеду завтра после ланча. Сможем искупаться. – Заметив, что я улыбаюсь, юноша рассмеялся и добавил: – В купальных костюмах! И Хейворда с собой захватим, а то я не ручаюсь за себя, если останусь с тобой тут наедине. Я смотрела вслед уезжающему Хью, пока он не скрылся за деревьями. Тогда я прижала руки к груди, в которой бешено колотилось сердце. Он сказал, что мы поженимся! * * * Когда я вошла в столовую, вся семья была уже в сборе. Во главе стола сидел папа с гладко зачесанными назад волосами, облаченный в смокинг. Мама в белом кружевном платье, с собранными на затылке и украшенными жемчугом темными волосами, уже седеющими на висках, была ослепительна. Братья тоже надели смокинги и выглядели великолепно. Я вышла к столу в синем шелковом платье и с новомодной высокой прической, удостоившейся маминого одобрения. Меня осыпали комплиментами. – Моя младшая сестренка заметно повзрослела! – воскликнул Хейворд, приветствуя меня поднятием бокала. – Поразительно, на что способны мыло и вода, – съязвил Лезэн. Папа взглядом заставил его умолкнуть. – Ты восхитительна, милая, – сказал мне отец. – А где же твой дружок Трипп? – не унимался Лезэн. – Я был уверен, что он увяжется за тобой на наш праздник. Я не попалась на удочку: – Ты, кажется, проявляешь к Триппу большой интерес. Услышав мой ехидный ответ, Лезэн удивленно вскинул брови. Потом покачал головой и, оставив меня в покое, направился к своему месту слева от мамы. Хейворд галантно отодвинул для меня стул, а сам сел справа от матери. Я чопорно улыбнулась, поблагодарила брата и грациозно опустилась на сиденье. Поблескивал длинный стол красного дерева, сверкало фамильное серебро, отполированное до блеска, приветливо мерцали свечи. Этот вечер, когда семья впервые за много месяцев собралась вместе, был полон неизъяснимого очарования. Сегодня вечером я оказалась не единственной, кто был выставлен на всеобщее обозрение. Папа стремился показать жене Мэйфилд с наилучшей стороны и убедить ее, что при случае наша усадьба способна предстать во всем великолепии. Мама же собиралась продемонстрировать отцу, что его дети недаром провели столько времени в городе и сумели слегка пообтесаться. Клементина устроила настоящее пиршество: суп, рыбные и мясные блюда, а в придачу несколько десертов. Поверхностный разговор вращался вокруг пустяков, хотя я знала, что отец терпеть не может подобную праздную болтовню. Мы обсуждали погоду, школьные порядки, выслушали папин отчет о посевах и мамины разглагольствования об обществе любителей поэзии. В конце ужина папа встал и поднял бокал. Мы смолкли, осознавая торжественность момента. – Нынче, – объявил отец, – мы празднуем окончание школы моим возлюбленным сыном Хейвордом. Когда я стою вот так перед вами, сердце мое наполняется огромной гордостью и радостью с оттенком грусти. Ибо день этот знаменует собой не только конец, но и новое начало. – Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Хейворда. – Я счел уместным отметить это событие подарком, который символизирует мою веру в тебя, моего старшего сына. В знак нашей – моей и маминой – любви и доверия сегодня вечером по случаю твоего выпуска я официально и на законных основаниях объявляю тебя наследником Мэйфилда. Это не стало неожиданностью ни для кого из нас; тем не менее мы всей семьей радостно зааплодировали, засвидетельствовав преемственность поколений. Хейворд, будучи старшим сыном, унаследовал фамильное имение по закону первородства. Мне оставалось лишь надеяться, что мне достанется небольшой участок родной земли, который я буду иметь право называть своим. Хейворд не раз заверял, что в Мэйфилде для меня всегда сыщется место, неважно, выйду я замуж или нет. И я верила, что брат сдержит слово. Пока любимый Мэйфилд остается моим оплотом, я буду спокойна. – Какой сюрприз! – протянул Лезэн, поднимая бокал, до половины наполненный шампанским – благодаря папиной милости, ведь нашему младшему брату было всего тринадцать лет. – Хватит, Лезэн, – резко оборвал его отец. Тот, откинувшись на спинку стула, уставился в свой бокал. Я знала, что плантация ему не нужна, а потому сердитая реакция Леза удивила меня. Пусть наружностью он и пошел в отца, по характеру оставался настоящим маменькиным сынком. Было хорошо известно, что дом, на который положил глаз Лезэн, находится в Чарлстоне, на Ист-Бэй-стрит. А вот мне ни он, ни Мэйфилд никогда не светили. Моя дочерняя, женская доля – выйти замуж и поселиться в другом доме, который я когда-нибудь назову своим. – Спасибо вам, дорогие папа и мама, – искренне поблагодарил Хейворд. Отец сиял. Трудно было сказать, кто из этих двоих сейчас счастливее. – Сынок, мой подарок наделен глубоким значением. Это свидетельство того, что я возлагаю на тебя ответственность перед следующим поколением: ты должен сберечь для своих детей достояние, которое больше столетия поддерживало существование Риверсов. Здешняя земля пропитана нашими потом и кровью. В ней заключен не только завет предков, но и мечты и чаяния, которые мы взрастили на ее плодородных почвах. Она олицетворяет наше наследие и свойственный нам неукротимый дух. Я была тронута до слез. Пускай я женщина, но тоже из Риверсов. Отцовские слова воспринимались мной как библейская истина. – Провозглашаю тост за тебя, Хейворд. – Папа поднял свой бокал и по очереди оглядел всех нас. – Давайте выпьем за достижения моего первенца. – Он снова посмотрел на моего старшего брата. – И за перспективы, которые его ожидают. Поздравляю тебя, сынок. Пусть твоя жизнь будет такой же изобильной, как мэйфилдские урожаи. Твое здоровье! – Твое здоровье! – повторили мы, чокаясь, после чего пригубили шампанское. Я впервые попробовала сладкое игристое вино и тотчас приохотилась к нему. – Можно еще? Мама нахмурилась. – Надо пить мелкими глоточками, дорогая. Не залпом. Смутившись, я поставила бокал на стол, чувствуя, что пузырьки шампанского уже вскружили мне голову. – Я очень горжусь тобой, сынок, – обратилась мама к Хейворду. – Подумать только, теперь тебя ждет Принстон! Венец твоего образования. Она была невероятно рада, что Хейворда приняли в престижный университет, в котором некогда учился ее отец. Этому предшествовала активная закулисная подготовка: писались письма, устанавливались контакты с нужными людьми. Хью тоже поступил в Принстон. Улыбка застыла на лице Хейворда, и это заставило меня обеспокоенно податься вперед. Я почуяла неладное. – Нам надо кое-что обсудить. – Хейворд сдвинул брови, переглянулся с отцом, и я догадалась, что тому известно, о чем пойдет речь. – Вы знаете, что в Европе сейчас война… – начал брат, нервно потирая ладони. – Прошу тебя, давай не будем портить праздник разговорами о войне, – перебила его мама. – Мама, это уже не разговоры, – возразил Хейворд. – Мы объявили Германии войну. Соединенные Штаты отказались от нейтралитета. Более того, власти ввели выборочный призыв. Последние слова заставили маму побледнеть. – Это всего лишь слухи. Хейворд покачал головой. – Нет, факт. Дело сделано. – Что такое выборочный призыв? – спросила я. Хейворд сложил руки на груди. – Это, дорогая сестренка, отбор новобранцев посредством жеребьевки. Мы находимся в состоянии войны. Соединенные Штаты помогут Европе не только материальными ресурсами. Мы будем сражаться. – Нет, – еле слышно прошептала мама. – Я много размышлял об этом, – продолжал Хейворд, и голос его с каждой минутой становился все мужественнее. – Каждый знал, что война неминуема. Вильсон не сумел бы сохранить нейтралитет. Портеровская академия подготовила меня к военной службе. И потому, – Хейворд соединил ладони, – я записался на курс обучения офицеров на острове Пэррис. На следующей неделе я подпишу контракт с Корпусом морской пехоты. Воцарилось ошеломленное молчание. Я переводила взгляд с одного лица на другое, ожидая, не выразит ли кто свое возражение или одобрение. – Ты знал? – осведомилась мама у отца резким, обвиняющим тоном. Тот отважно встретил ее взгляд. – Хейворд сообщил мне перед ужином. Мама швырнула на стол салфетку. – Слоан, – примирительно произнес отец, – это правильное решение. Он сможет отправиться на войну офицером. – Я вообще не хочу, чтобы Хейворд шел на войну! – Никто не хочет. Однако надо понимать, куда дует ветер. Мы знакомы с полковником Данлэпом. Он достойный малый. Я не раз приглашал его на обеды в Мэйфилд, а вместе с ним и других офицеров. И я, и Хейворд беседовали с полковником. Он взял нашего сына под свое покровительство. Будь покойна: полковник руководит расширением базы Корпуса морской пехоты в Бофорте, и его энергичная деятельность говорит сама за себя. Мама откинулась на спинку стула. – Ты принимал полковника Данлэпа? Здесь? Вместе с Хейвордом? – Да, я же сказал. Мама повернула голову и в упор посмотрела на моего старшего брата. – Хейворд, почему ты не рассказал мне о переговорах? И о том, что ты посещал Мэйфилд. – Я знал, что ты расстроишься, – спокойно ответил Хейворд. – Да, я расстроена. Тебя приняли в Принстон. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы этого добиться. Я совсем не глупа. Разумеется, мне известно, что война уже близко. Как студент Принстона ты имеешь право на отсрочку и сможешь избежать отправки на фронт. На лице у Хейворда заиграли желваки. – Мама! По-твоему, я могу так поступить? Не срами меня. Я хочу служить своей стране. – Чем мы поможем своей стране, воюя в Европе? – парировала она. – Мы способны обеспечить войска деньгами, продовольствием, ресурсами. – Голос у нее зазвенел. – Но не нашими сыновьями! Вильсон обещал, что не допустит участия в боевых действиях. – Но не сумел сдержать обещание, – вмешался в спор Лезэн. – Мама, немецкие подводные лодки атакуют наши корабли. Мы ощущаем последствия даже здесь, в Чарлстоне, портовом городе. Война уже вышла за границы Европы. – Взглянув на потрясенное лицо матери, он пожал плечами. – Нельзя позволить немцам хозяйничать. Мама сверкнула глазами. – Не принимай сторону отца и брата. Через несколько лет призовут и тебя. Отпустить двух сыновей на фронт? – Она помотала головой. – Ни за что. – Не беспокойся. Как только мы вступим в войну, она почти сразу закончится, – с мальчишеской самонадеянностью заверил Лезэн. Убежденность обоих братьев воодушевляла меня, однако я помалкивала. – Слоан, наш старший сын уже мужчина, – ровным голосом произнес папа. – Теперь не нам решать. Хейворд должен сам за себя отвечать. – И ты поддерживаешь его? Отец кивнул: – Поддерживаю. Ты женщина, и я не жду от тебя понимания, но военная служба входит в обязанности мужчин. Это наш долг. – Разве Риверсы мало потеряли на войне? – вымолвила мама, и в глазах у нее впервые блеснули слезы. Папа с трудом сглотнул. По его лицу пробежала тень. Мой дед по отцу вернулся с войны Севера и Юга сломленным. Посевы были уничтожены, земля перестала возделываться. Он потерял на фронте двух сыновей, а вскоре после возвращения лишился и жены. Дедушка женился вторично; немного погодя, хвала Небесам, родился папа – иначе род Риверсов мог бы прерваться. После Гражданской войны дедушка сильно сдал. Одни утверждали, что он спятил. Другие считали, что несчастный помешался от горя. Когда в небе гремел гром, он укрывался у себя комнате, точно испуганная собачонка. Нередко заговаривался, называл Ролинса именами своих погибших старших сыновей, принимал бессмысленные решения, часами бродил по лесу, и никто не осмеливался признать правду: дедушка попросту мог заблудиться в собственных владениях. Он погиб вследствие несчастного случая на охоте, во всяком случае так заявил коронер. Родные же считали, что дедушка покончил с собой. – Да, мы потеряли немало, – тихо подтвердил папа. Затем повернулся к старшему сыну, и лицо у него просветлело. – Но я убежден, что Хейворд внушит своей стране гордость за себя. Как он всегда внушал ее нам. – Отец посмотрел на Лезэна. – Сынок, я молюсь, чтобы тебе не пришлось участвовать в сражениях. Но если так случится, я знаю, что и ты выполнишь свой долг. – А как же долг перед семьей? – воскликнула мама. – К чему тогда разговоры об ответственности перед Мэйфилдом? – Это одно и то же, – возразил отец, откидываясь на спинку стула с видом проповедника. – Обязанность защищать Мэйфилд тождественна обязанности защищать родину и приносить жертву ради общего блага. – Мама, как ты можешь просить меня поступиться честью? – спросил Хейворд. – Я не хочу и не стану этого делать. – Тебя зачислили в Принстон. Твоя будущность обеспечена. Ты откажешься от нее? – Прости, мама. Решение уже принято. Я должен явиться на следующей неделе. Мамино лицо исказилось, и она резко отвернулась, пытаясь справиться с собой. Лезэн молча наблюдал за происходящим, на сей раз обойдясь без язвительных комментариев. Хейворд обратился ко мне. На лице у него появилась грустная улыбка. – Хью тоже поедет на остров Пэррис. Кровь застыла у меня в жилах. Хью тоже? Я содрогнулась, когда в памяти всплыли слова, сказанные им у пруда. Он упомянул, что завтра намерен кое-что со мной обсудить. Ну конечно… Хейворд и Хью собрались на войну! Вместе! Один без другого никуда. Внезапно мне показалось, что мир перевернулся. – О, Хейворд… – У нас все будет в порядке! – бодро перебил меня брат. – Мы же американские солдаты. К Рождеству мы возвратимся и вновь соберемся за этим столом. ---------- Часть четвертая. Военные годы Часть четвертая. Военные годы Там, вдалеке, Знайте все, знайте все вдалеке, Что янки наступают, янки наступают, Барабаны не смолкают Тут и там. Так готовьтесь и молитесь, Знайте все, знайте все, берегитесь, Мы наступаем, мы наступаем И не вернемся без победы ни за что. Припев из песни Джорджа М. Кохэна «Там, вдалеке» Глава 23 Устье – место впадения пресноводной реки или ручья в море или океан. Залив Порт-Ройял – приатлантическое устье, расположенное в южной части штата Южная Каролина. Его питают три небольшие реки, впадающие в Брод-ривер, переходящую в залив Порт-Ройял. Это самая глубокая естественная гавань к югу от Чесапикского залива, характеризуемая богатейшим разнообразием морских обитателей и птиц. 1918 Наши «золотые мальчики» вступили в Корпус морской пехоты, и в их отсутствие лето тянулось долго и тоскливо. После того как ребята отбыли на остров Пэррис, мама с Лезэном в вызвавшем раздор автомобиле немедленно отбыли на Ист-Бэй-стрит. Младшему брату не терпелось вернуться в город, я же без малейших раздумий осталась на лето в Мэйфилде. Трипп на сей раз погостить не приехал. Его отец приобрел дом в городке Хайлендс, штат Северная Каролина, и увез сына и новую жену в горы. Трипп ежедневно посылал мне пространные отчеты о бесплодных попытках наладить отношения в семье; они были полны едкого сарказма, которого я раньше в нем и не подозревала. Он писал, что тоскует по Мэйфилду, засыпа́л меня вопросами о лошадях, овцах, коровах и птичьей лечебнице. В конце же неизменно добавлял, что жутко соскучился, и вопрошал: «А ты хоть капельку по мне скучаешь?» Мы с Кави были неразлучны. Вместе занимались домашними делами и, подметая пол, стирая пыль или складывая простыни, по обыкновению, трещали как сороки. В свободное время мы ездили верхом купаться на Светловодный пруд, заплетали друг другу косы, вплетая в них цветы клевера, и проглатывали книжку за книжкой, прихлопывая москитов и потягивая чай со льдом. Много дней мы провели вдвоем в коттедже Уилтона и, оставаясь одни, без бдительного присмотра взрослых, чувствовали себя совсем взрослыми. Кави часами рисовала. Рука у нее становилась все более уверенной и умелой. После тетрадок она снова перешла к рисованию на любых доступных или подвернувшихся поверхностях: бумаге, оргалите, камнях и пла́внике. Прежде пустые стены коттеджа теперь покрывали пейзажные росписи с луговыми цветами, птицами и деревьями. Внутри же гостей ожидал настоящий музей цвета. Что до меня, я не на шутку увлеклась поэзией, исписывая стихами целые страницы. Тем летом мою душу переполняли разнообразные эмоции. Я была не способна удержать в себе любовь к Хью, тревогу за него, мечты о нашей будущей совместной жизни. Единственным способом избавиться от бремени чувств было стихосложение. В те дни поэзия лилась из меня полноводной рекой. * * * В августе мы с Кави отправились в Чарлстон, где нам предстояло продолжить образование и вернуться к прежней осмотрительности. Великая война стала реальностью, и город был мрачен. Сражения шли уже не «там, вдалеке», на европейском театре военных действий. Расположение Чарлстона на юго-восточном побережье сделало его средоточием военно-морских операций, и война вплотную приблизилась к нашему порогу. Она затронула все стороны существования. В детстве я частенько торчала на галерее дома на Ист-Бэй-стрит и высматривала в море дельфинов, теперь же выслеживала немецкие субмарины. Той осенью я, как и большинство окружающих, испытывала прилив патриотических чувств. Многие из моих знакомых женщин добровольно трудились для нужд фронта или получили позволение участвовать в боевых действиях. Я тоже хотела внести вклад в общее дело, особенно учитывая, что Хью и Хейворд ждали отправки в Европу. Полный рабочий день был не для нас, ведь мы еще учились в школе, зато нас приняли в Красный Крест. Каждый день после уроков мы с Кави помогали собирать средства, вязали носки, делали бинты и готовили посылки для солдат. По улицам сновали матросы, солдаты, офицеры и штабисты. Рестораны и поезда были переполнены, в портах грузили продовольствие, боеприпасы и устрашающие противогазы. Город обзавелся трофеем – захваченной немецкой подлодкой. Ее установили на видном месте, рядом с военной верфью, что вдохновляло нас удваивать усилия. Все напевали популярную песенку Джорджа М. Кохэна «Там, вдалеке». Но в глубине души мы постоянно задавались тревожным вопросом, когда же «там, вдалеке» окажутся Хью и Хейворд. Хью писал мне в письмах об изматывающей, но необходимой подготовке, которую они получали. Он с воодушевлением рассказывал о замечательных товарищах, морских пехотинцах, подробно описывал винтовки, обрисовывал армейские порядки. Ни в одной его фразе, ни в одном слове я не улавливала и намека на страх. Как ни странно, недосказанность пугала меня еще сильнее. В одну из пятниц февраля восемнадцатого года мы облачились в лучшие наряды, чтобы проводить Хейворда и Хью, уезжавших из Чарлстона. К нам присоединились родные Хью: миссис Родс в сопровождении его братьев. Видя их, нельзя было не проникнуться мрачной реальностью происходящего, ибо в любой день вслед за Хью на борт военного корабля могли подняться другие юноши из семейства Родс, чтобы отправиться на фронт. Полк собрался на военной верфи, где у воды, по соседству с территорией гражданского порта, выстроились доки и склады, пирсы для погрузки войск и довольствия. Мы смешались с толпой морских пехотинцев, матросов и солдат, которая скопилась перед бывшим круизным лайнером, переоборудованным для переправки американских войск во Францию. На верфи царил хаос. Пока я, мама и Кави протискивались вперед, оркестр гремел патриотические мелодии. Не мы одни с трудом сдерживали слезы. Вокруг были сотни людей – родственников и друзей, явившихся проводить своих ребят. Собравшиеся с деланым воодушевлением размахивали американскими флагами и потрепанными букетами. Хью и Хейворд в мундирах цвета хаки с высокими стоячими воротниками выглядели весьма эффектно. Позолоченные знаки отличия на воротниках означали, что они лейтенанты. Хью отошел от родителей и, явно нервничая, взял меня за руку. – Мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз, – сказал он. Я последовала за ним в затененный уголок рядом с билетной кассой. Мы были здесь отнюдь не одни, но, когда я заглянула в глаза Хью, такие напряженно-внимательные, мне показалось, что мы единственные люди в целом мире. – Лиззи, – начал юноша, взяв мои руки в свои. – Я ненавижу прощания. Мне очень не хочется тебя покидать и уезжать на войну. Однако это мой долг, и я его выполню, – заявил он, словно подбадривая самого себя. Глаза у него заблестели. – Но я вернусь, как только смогу. Так что давай не будем говорить друг другу «прощай». Я засмеялась. – Что же нам тогда сказать? Хью улыбнулся: – Давай скажем: «До скорой встречи». Глаза у меня наполнились слезами, я крепко сжала губы и кивнула, мысленно велев себе: «Умоляю, крепись». Я изо всех сил старалась быть мужественной, не плакать, а улыбаться. Но если возлюбленный продолжит в том же духе, я опасалась потерять самообладание и разрыдаться. Хью опустил голову и снял с пальца перстень с печаткой. Потом снова обратил на меня сосредоточенный взгляд. – Помнишь наш разговор у Светловодного пруда? Я покраснела и кивнула. – Да. Конечно. – Таким вот неуклюжим способом я пытался объяснить, что мечтаю жениться на тебе. Я люблю тебя, Лиззи, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Я сейчас не в том положении, чтобы официально просить твоей руки, но по возвращении непременно сделаю это. Я уже говорил с отцом и матерью. Они, разумеется, одобряют мой выбор. И… когда я вернусь, Берег Магнолий будет записан на мое имя. – Хью придвинулся ко мне. – Тогда мы сможем пожениться. Он говорил с таким пылом, что каждое его слово наполняло мою душу невиданным ликованием. Я улыбалась и кивала, ибо мечтала о том же самом. – Да, Хью. Да! Он с облегчением улыбнулся и, взяв мою левую руку, надел мне на безымянный палец свой перстень. Тяжелое золотое кольцо оказалось слишком велико, и мы рассмеялись, видя, как оно свободно болтается на пальце. Тогда Хью надел перстень на средний палец, с которого тот уже не сваливался. Я стала разглядывать красивый родовой герб: щит с четырьмя звездами, а на нем – лев, свирепо выпускающий когти. – О, Хью, какое прекрасное кольцо! Я буду дорожить им. – Это залог нашей помолвки. Ты выйдешь за меня, Лиззи? – В его глазах мелькнула тревога. Как будто оставались какие-то сомнения! – Да, Хью, я выйду за тебя. Юноша расплылся в улыбке, подался вперед, обхватил мою голову руками и поцеловал меня в губы. Это был светлый поцелуй – из тех, что искрятся смехом, слезами и обещаниями. Затем мы крепко обнялись, точно заверяя друг друга, что никогда не отречемся от данного нами слова. Ни в какой церкви я не смогла бы принести столь же искреннюю клятву любви, как там, на переполненном причале, под хмурым небом, в толпе незнакомых людей. Разрывая наши объятия, в воздухе разнесся гулкий призыв подниматься на борт. Хью неохотно отпустил меня, но тут же снова взял в ладони мое лицо, будто запоминая каждую его черточку. Я вцепилась в его мундир и сдавленно прошептала: – Не уходи. Хью наклонился, мы соприкоснулись лбами и прижались друг к другу, стараясь запечатлеть это мгновение в наших сердцах. Время словно остановилось. – Хью! Мы оба повернули головы и увидели, как сквозь толпу к нам проталкивается Хейворд и энергично машет рукой. Хью опустил руки и посмотрел на меня. – Мне пора. Я физически ощущала, как истекают последние секунды отведенного нам времени. В душе нарастала паника, но я послушно кивнула и, борясь со слезами, твердо проговорила: – Береги себя, Хью. Возвращайся ко мне. – Обязательно вернусь. Обещаю. Наконец Хейворд добрался до нас. – А ну-ка, голубки! – поддразнил он нас и по-братски обнял меня. А когда выпустил из объятий, лицо его посерьезнело. – Люблю тебя, дорогая сестренка. Береги маму с папой. И Лезэна. Ты сильная. Мы все это знаем. Я рассчитываю, что до моего возвращения Мэйфилд будет в твоих надежных руках. – Будь уверен. Ты тоже береги себя. И умоляю, без ненужного геройства. Хью снова притянул меня к себе и поцеловал. Это был прощальный поцелуй: нежный, грустный, преисполненный тоски. Мой брат хлопнул друга по спине: – Пошли, лейтенант. Как бы не опоздать на войну! – Пиши мне, Хью! – крикнула я. – Непременно. Каждый день. Обещаю. – Ты тоже, Хейворд! Хью внезапно оглянулся. Вид у него был страшно расстроенный. Он рупором приложил ладони ко губам и крикнул: – Лиззи! Прости, что меня не будет на балу Святой Сесилии! Я покачала головой, выдавила из себя улыбку и шутливо отмахнулась. Смешно! Кому сейчас есть дело до бала? Родителей и Лезэна я нашла на краю причала. С ними была и Кави: она отказалась держаться в сторонке. Встав рядом с подругой, я наблюдала, как военные торжественно всходят по трапу на ожидающий отплытия корабль. Каждый их шаг рождал в душе почти физически осязаемые эмоции. Я лихорадочно всматривалась в лица мужчин, облепивших борта и махавших нам на прощание. Их трепетавшие в воздухе руки напоминали праздничные флажки. Отыскав наконец любимые лица Хейворда и Хью, я приподнялась на цыпочки. – Вон они! – воскликнула я, указывая на них. Заплаканная мама, неотрывно смотревшая на корабль и толпу на борту, вскинулась: – Где? – Там, на второй палубе. В центре. Хейворд! Хью! – заорала я во все горло. – Я их вижу, – встрепенулась Кави. – Хейворд! Хью и Хейворд заметили нас и, обнявшись, помахали в ответ. Их голубые глаза сверкали, на загорелых лицах ярко блестели белозубые улыбки. Задушевные друзья, почти братья, оба они были так юны, так полны жизни. Этот образ, подумалось мне, навек останется у меня в сердце. Я сознавала исключительную важность момента: близкие мне мужчины отбывали в неизвестность, и я надеялась на их благополучное возвращение, но понимала, что привычный мир уже никогда не будет прежним. Глава 24 На протяжении Первой мировой войны лошади, ослы и мулы выполняли две задачи: служили тягловой силой, перемещая орудия, фургоны с припасами и другой гужевой транспорт, а также использовались в кавалерии в качестве верховых (преимущественно лошади, но изредка и другие животные). Они являлись подлинной «движущей силой» фронта. 1918 Следующие несколько месяцев вся наша жизнь вращалась вокруг доставки почты. Настала зимняя стужа, зарядили ледяные дожди, но каждый день в три часа на Ист-Бэй-стрит исправно появлялся наш почтальон мистер Деверо. Хейворд, верный своему слову, писал регулярно. Будучи по натуре заботливым и внимательным, он старался, чтобы каждый получил от него отдельное послание. Как только письма оказывались у нас в руках, все тотчас расходились, спеша прочесть их наедине. Позднее, обычно перед ужином, мы собирались в гостиной, чтобы поделиться драгоценными сведениями, почерпнутыми из каждого послания. Правда, некоторые строки вымарывались цензурой, дабы сохранить в секрете информацию о расположении войск и другие важные сведения. Некоторые же места мы и сами утаивали от остальных. Впрочем, по большей части письма охотно зачитывались вслух. Каждому из нас Хейворд сообщал о разных частностях своей жизни. Маме он часто писал о питании: Дорогая мама! Кормили на корабле на удивление хорошо. Офицеров разместили в каютах первого класса, и питание не сильно отличалось от того, которое можно ожидать в трансатлантическом круизе. Нам прислуживали стюарды и официанты. Признаюсь, я поистине наслаждался двухнедельным путешествием. Однако на суше о себе вновь дала знать суровость армейской жизни. Как правило, мы едим два раза в день, поскольку пайки заметно ограничены. Нам выдают консервы, преимущественно мясо и лосось. К ним полагаются галеты, фасоль или картофель. Иногда мы получаем консервированные томаты и яичный порошок. Ах да, еще кукурузный сироп в огромных количествах. Мне брат рассказывал о том, где был и что повидал. Мы быстро привыкли к тому, что упоминания о его точном местонахождении оказывались вымаранными. Дорогая сестричка! Мы прибыли во французский город XXXXX на Западном побережье. Вода в гавани частично замерзла и вдоль береговой линии, вокруг пирсов и кораблей покрылась льдом. Порт переполнен американскими военными. Оттуда нас сразу же переправили на полигоны. Здесь начальству стало известно, что мы с Хью неплохо разбираемся в лошадях, и нас направили в кавалерию. Хочешь верь, хочешь нет, но мы получаем около 10 000 лошадей и мулов в неделю, так что можешь понять, зачем потребовалась наша помощь. Наши животные – великие труженики. Я всей душой сочувствую им. Даже под огнем они таскают пушки и фургоны с припасами. Без них мы бы пропали. Это невоспетые герои войны. Некоторые из них возвращаются израненные снарядами, до смерти напуганные, обезумевшие, изможденные или ослепшие на один глаз. Мы с Хью делаем что можем. Откровенно говоря, мы ничем не отличаемся от наших питомцев. Нас всех готовят к тому, с чем мы скоро столкнемся на Западном фронте. В письмах к Кави содержались восхищавшие мою подругу описания флоры и фауны: Милая Кави! Нас с Хью направили в лесистую местность под Парижем, хорошо подходящую для занятий различными видами военной подготовки: тактикой пехоты, снайперской стрельбой, физическими упражнениями и боевым взаимодействием. Элиза с ее орлиной зоркостью пришлась бы тут ко двору! Один из здешних обитателей, который неизменно привлекает наше внимание, – благородный олень. Величественные и гордые, эти животные с царственным видом бродят по лесу, высоко неся огромные рога. Многие наши охотники были бы не прочь полюбоваться подобным зрелищем. Пребывание в лесу наводит меня на мысли о том, как неустойчив баланс между человеком и природой. Мне кажется, в природе жизнь и смерть, красота и уродство, добыча и хищник находятся в равновесии. Звери подчиняются не силе, а инстинкту выживания. И это залог более или менее мирного сосуществования. Так почему же мы, люди, не способны уживаться вместе по примеру диких животных? Лезэну Хейворд дал братский совет: Дорогой брат! Ты теперь единственный сын в доме, правая рука папы. Стань опорой и защитой для нашей семьи. Я знаю, пока меня нет рядом, ты способен служить источником утешения и поддержки для тех, кто тебя окружает. Всегда будь готов выслушать, протянуть руку помощи и неизменно находись возле наших родителей и сестры. Я на тебя полагаюсь. И помни, братишка, я горжусь тобой. Продолжай нести миру свет. С нетерпением жду того дня, когда мы опять будем вместе. Писем от Хью я родным не зачитывала. Они предназначались только для моих глаз. У моего возлюбленного была душа поэта, наблюдательная и философичная. Временами в его письмах сквозила такая нежность, что, прочитав строку, я прижимала письмо к сердцу и, закрыв глаза, затверживала ее наизусть. Любимая моя Лиззи! Гуляя по лесу, я слушаю птичьи симфонии. Какое разнообразие мотивов: от мелодичных соловьиных трелей до ритмичного перестука дятлов! Эти звуки становятся успокоительным фоном для наших тренировок. Вчера во время патрулирования я заметил рыжую лису. Ее проворство и ловкость восхитили меня. Я часто улыбаюсь, думая о том, как понравилось бы здесь тебе, представляя, в какой восторг приводили бы тебя встречи с тем или иным существом. В этом мы похожи: моменты единения с миром природы внушают нам отраду и умиротворение. Помнишь ли ты наши совместные верховые прогулки по лесу и встречи у Светловодного пруда?.. Я часто воскрешаю в памяти те дни. Воспоминания поддерживают меня. Надеюсь, впоследствии найдется возможность показать тебе эти чудесные места и прогуляться с тобой рука об руку в Буа-де-Белло. Не отправиться ли нам сюда после войны в свадебное путешествие? А пока продолжаем переписку. Пожалуйста, помни, что я очень дорожу твоими письмами и постоянно перечитываю их. Ты всегда в моих мыслях. С наступлением весны письма стали приходить неравномерно: то пусто, то густо. В один день мы получали пачку корреспонденции за целую неделю. Затем наступало затишье, за которым следовала новая порция. А в мае поток писем прекратился. В ожидании весточки из Европы мы сходили с ума. Единственным источником новостей, боевых сводок и, увы, отчетов о потерях служила ежедневная газета «Чарлстонский курьер». Почтальон мистер Деверо сказал нам, что Хейворда и Хью, вероятно, отправили на фронт, почтовое сообщение с которым чрезвычайно нестабильно. И действительно, в конце мая письма начали приходить снова. Когда нам наконец доставили пачку измятых, забрызганных грязью конвертов, мы плакали от облегчения. Мальчиков в самом деле отправили на передовую. Тон их посланий совершенно переменился. Дорогая мама! Я жив-здоров, надеюсь, вы тоже. В настоящее время мы с Хью сидим в окопах и радуемся, что по-прежнему вместе. Ну и погодка! Нас изводят дожди, дожди, нескончаемые дожди день и ночь. Я отсырел до костей. Все мокрое: одежда, ботинки и прочее, ни единой сухой нитки не осталось. Мы постоянно по колено в воде. Передвижение по окопам превратилось в серьезную проблему, и теперь весь полк начеку. Забавно наблюдать, как солдаты сидят рядком, задрав ноги в ожидании инспекции. Вода, повсюду вода… Но не волнуйся, мама. Я всегда был отличным пловцом! Дорогая Элиза! Хорошие новости. С недавних пор в окопах тихо. Лишь изредка бывают артобстрелы. Как описать артобстрел? Пожалуй, это все равно что описывать преисподнюю. Сначала в воздухе воцаряется оглушительная какофония громовых взрывов и душераздирающего свиста. Помнишь последний большой ураган, когда мы всю ночь сидели, прижимаясь друг к другу и прислушиваясь к яростным завываниям ветра? Тут примерно то же самое, только намного хуже. Когда прилетает снаряд, земля дрожит, сотрясая окопы. Нас поливает дождем из пыли, грязи и осколков. Горе тому бедолаге, который попадает под шрапнель. Но мы не сдаемся и стоим насмерть. Наша вера в благополучный исход неколебима. Читаю только что написанные строки и смеюсь над собственной бравадой. По совести говоря, я отнюдь не столь самонадеян. Душа у меня будто оцепенела. Но я знаю свой долг и, когда потребуется, буду сражаться до конца. Боже, спаси нас всех. Береги себя, сестренка, и пусть жизнь приносит тебе отраду и удовлетворение. Поддерживай по мере сил наших солдат, чти павших героев и молись, чтобы среди их имен не было моего. Но если судьба все же распорядится иначе, я верю, что вы будете стремиться к созданию нового мира, в котором война останется лишь далеким воспоминанием. Милая Кави! Я решил, тебе интересно будет узнать, что у нас в окопах есть канарейки. Этих прелестных пташек держат в маленьких клетках, которые размещают в стратегически важных точках. Умные, бойкие, неунывающие пернатые создания чем-то напоминают мне тебя. А кроме того, они настоящие герои. Канарейки – наша система раннего оповещения. Обладая чувствительностью к газам, они первыми сигнализируют о появлении в воздухе отравляющих веществ. Если птицы начинают трепыхаться или задыхаться, тем самым они предупреждают нас об опасности и дают возможность заранее надеть противогазы. Я знаю, что твое нежное сердечко встревожится за этих крохотных существ. Мы неустанно заботимся о наших пернатых друзьях, хорошо кормим и защищаем их, как можем. Их пение дарит радость, которой нам так недостает в окопах. Уверен, едва ли кто-нибудь способен удержаться от улыбки, заслышав трели канарейки. Дорогой Лезэн! Мне невыносимо думать о том, что и ты можешь угодить на передовую, братишка. Не рассказывай об этом дамам, но смерть – наш постоянный спутник. Самый воздух в кромешном окопном аду разит смертью и отчаянием. Узкие траншеи кишат разными омерзительными тварями, по преимуществу мухами и крысами. Избавиться от них невозможно, ведь поле боя усеяно телами павших. Некоторые трупы валяются там так давно, что вздуваются и лопаются. Я не раз становился свидетелем гибели в бою друзей и товарищей, в одно мгновение лишавшихся жизни. Эти неотвязные воспоминания навек запечатлелись у меня в памяти. Но я делюсь ими с тобой не для того, чтобы напугать; мне лишь хочется уберечь младшего брата от виденных мною ужасов. Мне невыносима мысль о том, что и ты столкнешься с такими страданиями. Умоляю, не прибавляй своего имени к списку потерь. Быть может, я уже не вернусь, и тогда ты, как второй сын, должен будешь принять на себя обязанности главы семьи и хозяина Мэйфилда. Береги себя, братишка. Послание Хью было вдумчиво-созерцательным: Любимая моя Лиззи! Я много раз принимался за это письмо, но не находил нужных слов. То, о чем я хотел поговорить с тобой, – любовь и преданность, поэзия и романтика – кажется неуместным в этом царстве отчаяния. Один беспросветный день сменяется другим, а мы всё ждем, когда станет легче. Перерыв заканчивается слишком быстро, и снова приходится возвращаться в окопы. Мы делаем все возможное, чтобы поддерживать в нашем обиталище маломальский порядок. Я принес в траншею цветы и любуюсь их яркими красками, отвлекающими взгляд от унылой грязи вокруг. Но нынче вечером на небе полная луна и тускло мерцают звезды. Я вспоминаю, как сидел с тобой в беседке и держал тебя за руку, а ты поверяла мне свои мечты, в которых нашлось местечко и для меня. И вот сегодня я взял ручку и бумагу, чтобы написать тебе о своих мечтах. Я верю, что война скоро закончится, я наконец покину эти проклятые края, сяду на корабль и вернусь домой, к тебе. Домой – к огромным рисовым полям, извилистым рекам и ручьям, каролинским лошадям и к нашим семьям. Нас связывают узы землячества, дружбы, а вскоре свяжут и узы брака. В последних письмах отец снова заверил меня, что, когда я вернусь домой, плантация Берег Магнолий будет оформлена на мое имя и я смогу жениться. Мама с нетерпением ожидает предстоящую свадьбу и, осмелюсь добавить, внуков. Знаю, Лиззи, ты любишь Мэйфилд. Надеюсь, когда ты станешь моей женой и поселишься в нашем скромном поместье, у тебя возникнет такая же привязанность и к Берегу Магнолий. Я хочу обвенчаться с тобой и начать нашу совместную жизнь сразу же по возвращении домой. Я видел, как быстро может оборваться жизнь, и не хочу терять ни единого мгновения нашего будущего союза. Сидя под полной луной, которая сияет над нами обоими, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы ты была счастлива, когда станешь моей женой и спутницей жизни, миссис Хью Родс. Моя любовь навеки принадлежит тебе. В июне письма снова перестали приходить. Мы с Кави окончили школу, но в связи с обстоятельствами выпустились почти без фанфар. Все мысли были поглощены войной и вечным ожиданием мистера Деверо с очередной весточкой из Европы. Единственные письма, которые мы получали, приходили от папы, который допытывался, когда же мы вернемся в Мэйфилд. Как-то в конце июня мама ушла за покупками и вернулась бледная и встревоженная. В руке у нее был номер «Чарлстонского курьера». 26 июня 1918 года, Буа-де-Белло (Белло-Вуд), Франция Битва в лесу Буа-де-Белло при наступлении союзных войск имела целью отбросить германские части и восстановить контроль над стратегически важным лесным массивом. В завязавшихся ожесточенных боях морские пехотинцы США, предпринимавшие многочисленные атаки и нередко вступавшие в рукопашные схватки, проявили невиданное упорство и отвагу. Они противостояли хорошо укрепленным пулеметным гнездам, артиллерийскому огню и атакам с применением горчичного газа. Несмотря на победу, на сегодняшний день это самое страшное и кровопролитное сражение текущей войны, в котором потеряно более 9000 американских солдат и офицеров, в том числе свыше 1800 убитыми. Глава 25 Роза относится к семейству розоцветных и представляет собой один из самых популярных и широко распространенных цветов в мире. Розы выращивают в различных регионах земного шара на протяжении тысячелетий ради их эстетической привлекательности и символического значения. Это многолетнее растение, как правило, имеет стебель с шипами, его цветки отличаются чрезвычайно разнообразной цветовой гаммой и неповторимым ароматом. 1918 Был обычный день, понедельник. Стояла гнетущая июльская жара. Клементина занималась стиркой на заднем дворе за кухней, а мы с мамой вяло возились в розарии. Цветник был маминым святилищем. Природная красота представала здесь в пленительном сочетании с рукотворной элегантностью. Главными составляющими служили фигурная краснокирпичная ограда и камелии. Дорожки и патио также были вымощены красным кирпичом, уложенным затейливыми узорами. Дальнюю стену украшали кованые чугунные ворота, через которые можно было попасть в обширный парк с вечнозелеными дубами. Маминой страстью были розы, и в ее саду имелись все их разновидности: плетистые, пышные соцветия которых каскадами ниспадали со стен, грандифлора, флорибунда, полиантовые, миниатюрные и, конечно, королевы роз – чайно-гибридные сорта всех оттенков алого, малинового, желтого и белого. Они раскинулись на фоне кирпичной ограды красочным гобеленом. Между ветвями вечнозеленых дубов и кустами солнцелюбивых роз сновали весело щебечущие пташки. У меня на глазах севшая на розу пчела усердно принялась за работу. Тонкие волоски у нее на лапках густо покрылись золотистой пыльцой, но она продолжала трудиться, не подозревая или не беспокоясь о том, что я наблюдаю за ней. На нас с мамой были широкополые соломенные шляпы для защиты от солнца, садовые перчатки и толстые холщовые фартуки, оберегавшие от шипов льняные платья. Подобно пчелам, мы тоже заботились о растениях, удаляя с кустов увядшие и засохшие цветки. Искусству обрезки роз я обучилась еще в детстве. Когда цветение заканчивается, необходимо удалить цветок, срезав его со стебля чуть выше первой перистой веточки с пятью листочками. Это стимулирует рост и повторное цветение. Когда я была маленькой, мама часто смешила меня, щелкая над цветком ножницами и восклицая: «Отрубите ей голову!», точно Королева из «Алисы в Стране чудес». Я как раз вспоминала об этом, когда до меня донесся шум подъезжающей к дому машины. Я оторвала взгляд от чайно-гибридной розы с белоснежными цветами и посмотрела сквозь отверстия в кирпичной ограде. Это был автомобиль Корпуса морской пехоты, в котором сидели двое мужчин. Руки у меня замерли в воздухе, кровь заледенела в жилах, несмотря на жару. Я неотрывно следила за двумя хмурыми мужчинами, медленно и неохотно поднимавшимися по каменным ступеням парадного крыльца. Шофер был молод, его спутник с увешанной медалями широкой грудью постарше. Второй гость показался мне знакомым. – Мама, – вымолвила я ровным, безжизненным голосом. Она подняла глаза от розы флорибунда и, увидев выражение моего лица, побледнела. Потом быстро повернула голову и тоже посмотрела сквозь отверстия в фигурной ограде. До меня донесся судорожный вздох. – Это полковник Данлэп, – произнесла мама. Полковник Данлэп. Друг отца. Командир базы на острове Пэррис. Человек, приходивший к нам на обед и встречавшийся с Хейвордом. Все эти мелкие подробности роились в памяти, порождая зловещие выводы, пригвождавшие к месту. Ноги отказывались идти к крыльцу, мама тоже стояла не шелохнувшись. Мы обе застыли в немом ожидании, неподвижные, как кирпичная ограда. Послышался звонок в дверь, затем быстрые шаги и голос отца: – Здравствуйте, полковник. Через некоторое время садовая калитка отворилась, и в цветник вошел папа. На нем была чистая белая льняная рубашка, но волосы взлохмачены, точно он ерошил их руками. Когда отец встретился взглядом с матерью, по выражению его лица все вмиг сделалось очевидным. За папой следовали полковник Данлэп в парадной форме и незнакомый шофер, державший в руках конверт. Полковник направился прямо к маме. Это был высокий мужчина, но его широкие плечи поникли, как у человека, на которого свалилось огромное горе. На изрезанном морщинами лице выделялись густые кустистые брови. – Дорогая миссис Риверс… – проговорил военный, протягивая руку. Мама в нерешительности уставилась на его кисть, застывшую в воздухе, и мне стало ясно, что она боится рукопожатия, предшествующего страшному сообщению. Но, следуя велениям этикета, мама все же дотронулась до предложенной руки, едва коснувшись ее кончиками пальцев. – Вы не присядете? – спросил Данлэп, оглядываясь в поисках стула. – Сюда, – подал голос отец, указывая на черную кованую скамью под аркой садового трельяжа, увитого кроваво-красными розами. – Мисс Риверс, – продолжал полковник, жестом веля мне занять место рядом с матерью. Я заглянула в его серьезные глаза, и всякие сомнения в том, с какой вестью он сюда явился, тотчас рассеялись. Впав в ступор, я механически подчинилась приказу. Отец стал рядом с матерью и положил руку ей на плечо. Когда мы сели, полковник Данлэп повернулся к своему спутнику, облик которого мне в тогдашнем состоянии не запомнился, взял у него конверт и протянул отцу. А когда заговорил, то будто излагал урок, заученный наизусть: – Мне, как начальнику учебной части Корпуса морской пехоты, поручено выразить глубокое сожаление в связи с гибелью вашего сына Хейворда Риверса в бою при Белло-Вуд, Франция. Мы… Примите мои искренние соболезнования в связи с тяжелой утратой. Воцарилось молчание. Я ничего не чувствовала. Мне казалось, что меня только что расстреляли, но я еще не успела упасть. Полковник Данлэп снова повернулся к помощнику и забрал у него маленькую черную коробочку. Внутри лежала бронзовая медаль в форме пятиконечной звезды. Военный вытащил ее из коробочки, держа за голубую ленту с тринадцатью белыми звездочками, к которой крепилась медаль. – За исключительное мужество и самоотверженность в бою ваш сын Хейворд Ролинс Риверс удостоен медали Почета – высшей военной награды США. Хейворд до конца исполнил свой долг, защищая товарищей, морских пехотинцев. Мама задышала часто и прерывисто, вцепившись в чугунный подлокотник скамьи, чтобы не упасть. Отец протянул руку и взял медаль. Пока он рассматривал награду, пальцы у него сильно дрожали. Прокашлявшись, папа сдавленно спросил: – Как все случилось? Полковник тяжело вздохнул и заложил руки за спину. – Это произошло двадцать четвертого июня. Морские пехотинцы целый месяц вели ожесточенные бои с немцами за контроль над Буа-де-Белло. Лес представлял собой стратегически важный объект для союзников. Во время длительной осады многие из товарищей Хейворда погибли. Он совершил несколько героических вылазок, перетащив тела павших морпехов в траншею. Возвращаясь из очередной вылазки с телом погибшего, Хейворд попал под пулеметный огонь. К счастью, он умер быстро, без мучений. Ваш сын проявил необычайную отвагу. Он настоящий герой. – Герой? – выкрикнула мама и издала пронзительный, душераздирающий вопль, эхом разнесшийся по саду. А затем поднялась и встала перед полковником с залитым слезами лицом. – Зачем мне эти лживые утешения? Я проклинаю вас с вашим героизмом и медалями! У меня больше нет сына! Хейворд. Мой мальчик… – И мама с рыданиями рухнула на скамейку, закрыв лицо руками. Отец шагнул к ней. – Не трогай меня! – закричала она, отшатываясь. – Впредь никогда не прикасайся ко мне! – В ее темных глазах запылала обличающая ярость. – Это ты виноват в его гибели! – Слоан… – Папино лицо исказилось от боли. – Это ты склонил Хейворда к отъезду на фронт! – бросила мама в его сторону. – Ты со своими разговорами о долге и доблести! Я презираю тебя. И вас тоже! – выкрикнула она, указывая пальцем на полковника Данлэпа. – Вас пустили в наш дом, развлекали вас. – Лицо у нее скривилось. – Вы же оказались пауком, заманивающим юношей в свою паутину. На погибель им! Папа прижал ладонь к глазам. Полковник Данлэп тихим, успокаивающим голосом произнес: – Я понимаю ваши страдания. С такой реальностью трудно смириться. Жертва лейтенанта Риверса никогда не будет забыта. Его самоотверженность общепризнана. – Не-ет! – закрывая уши руками, снова завопила мама. В цветник к своей несчастной хозяйке устремилась Клементина. Когда мама начала оседать на землю, негритянка обхватила трясущиеся плечи бедняжки своими сильными руками. – Идемте со мной, мэм, – ласково проговорила служанка. – Посидим в вашей комнате. Тут слишком жарко. Вот так… Они вышли из сада и направились в дом. Я же словно оцепенела и ничего не чувствовала. Я понимала, что жива и нахожусь в цветнике. Слышала, как рыдает мать. Видела перед собой отца и полковника Данлэпа. Но все было словно в тумане и казалось каким-то нездешним. Существование в мире, где нет Хейворда, представлялось немыслимым. Мой любимый брат не может надолго исчезнуть из Мэйфилда. Он принадлежит этой земле. Он должен был унаследовать ее. «Такого не может быть», – шептал мой внутренний голос. – Простите, – тихо и отрешенно проговорил папа, обращаясь к полковнику Данлэпу. На лице военного отразилось страдание. Он тяжело вздохнул. – Не нужно извиняться. Представительницы прекрасного пола нередко реагируют подобным образом, подавленные горем, которое на них свалилось. Отец все так же отрешенно кивнул. Я продолжала безучастно сидеть, точно каменная садовая статуя. Внезапно у меня в сознании забрезжила ужасная мысль. Можете называть это инстинктом или женским чутьем. – А Хью? – спросила я. Полковник Данлэп покосился на меня, явно удивленный тем, что я все еще здесь. – Прошу прощения? – У вас есть известия о Хью Родсе? На лице офицера опять отразилось страдание, и я поняла, что сейчас последует второй выстрел. – Мне очень жаль, – ответил он. – Хью Родс был большим другом вашего брата, не так ли? – В его глазах промелькнула догадка. – Вероятно, и вашим тоже. – Да. Переваривая информацию, полковник задумчиво потер руки. Потом повернулся ко мне. Его продолговатое морщинистое лицо не дрогнуло, но во взгляде я уловила сочувствие. – Хью Родс был с Хейвордом на поле боя, выносил раненых. Благородный труд. – Полковник Данлэп отвернулся к деревьям. Когда он снова заговорил, голос его был еле слышен. – Пуля сразила Хью рядом с Хейвордом. – Они погибли вместе? – бесцветным тоном уточнила я. – Да. Мне очень жаль. – Полковник выпрямился и с гордостью, будто это могло служить утешением, изрек: – Лейтенанту Хью Родсу тоже присуждена медаль Почета. Возможно, в далеком-далеком будущем то обстоятельство, что наши «золотые мальчики» погибли вместе, могло стать мне утешением, но не в это утро. Известие о смерти Хью явилось последним жестоким ударом. Когда выстрел достиг цели, тело мое напряглось. Я ощутила, как сердце пронзает нестерпимая боль, разрывая этот жизненно важный орган на части. Жгучая, чудовищная, опустошающая боль. У меня перехватило дыхание. Я начала оседать на землю, вслепую нащупала рукой решетку трельяжа и ухватилась за нее, чтобы не упасть. Колючие шипы роз впились в пальцы, но я не разжала руки. Острая боль вернула мне ясность сознания и сосредоточенность. Я выпрямилась, снова обретя дар речи. – Его родным уже сообщили? – Пока нет, – ответил полковник Данлэп. И с видимым усилием добавил: – Я намерен нанести им визит после вас. «Нанести визит», подумалось мне. Какое странное выражение в подобных обстоятельствах. – Что ж, хорошо, – сказала я. – Я навещу Родсов завтра. – Доченька… – начал отец. Я замотала головой, не дав ему продолжить. Полковник Данлэп сочувственно заметил: – Нет более страшной вести, чем эта. Уж я-то знаю. Однако со временем боль утихнет. Жизнь продолжается. Не теряйте веры. Я медленно подняла подбородок и уставилась на этого человека – немолодого уже мужчину в отутюженной форме и с чисто выбритым лицом. На лбу и верхней губе у него выступили капельки пота. Я отвернулась и бесстрастно промолвила: – Спасибо, что пришли. Пытаясь справиться с волнением, полковник Данлэп одернул мундир, стряхнул несуществующую пылинку, затем поднял глаза и произнес несколько слов о вспомоществовании для семьи, сроках регистрации смертей и похоронах. – Если я могу чем-то помочь вам в это тяжелое время… Папа проводил полковника и его безликого помощника до калитки. Я же осталась неподвижно стоять в липкой духоте, пытаясь восстановить дыхание. По замкнутому пространству цветника пронесся легкий ветерок, распространяя вокруг приторно-сладкий аромат роз. У меня скрутило живот, и я зажала рот ладонью, наконец выпустив из пальцев трельяжную решетку. На землю посыпались розовые лепестки, перчатка оказалась усеяна шипами. Я стянула ее с руки и увидела на ладони ярко-красную кровь. И мне почему-то вновь вспомнилось: необходимо удалять засохшие цветы, срезая их со стеблей… Глава 26 Енот-полоскун, или американский енот (Procyon lotor), обитает в лесах, болотистых местностях, прериях и нередко в городах. Ведет ночной образ жизни, пищу добывает при помощи ловких передних лап с длинными пальцами, воруя яйца из гнезд или совершая набеги на городские мусорные баки. 1918 Зажав кровоточащую ладонь в кулак, я устремилась к дому, подальше от приторного аромата цветов. Уилтон, молчаливый страж со скорбным лицом, стоял на пороге, придерживая распахнутую дверь. Изнутри доносились громкие рыдания матери. Войдя и поднявшись на второй этаж, я увидела отца, который стоял у двери маминой спальни с низко опущенной головой. Когда я проскользнула мимо него в свою комнату, он не поднял глаз и, кажется, даже не заметил меня. Очутившись у себя, я, будучи на грани обморока, привалилась к двери и закрыла глаза. В другом конце комнаты послышался плач. Я обернулась на звук. У моей кровати стояла на коленях, словно приготовившись к молитве, Кави. Она закрыла лицо руками, тело сотрясалось от рыданий. – Кави! – потрясенно воскликнула я. Девушка оглянулась, показав лицо, опухшее от слез. – Элиза… О, Элиза… Хейворд… – Знаю, – промолвила я, бросилась к подруге и опустилась на колени возле нее. Мы обнялись, с новой силой заливаясь слезами. С Кави мне не нужно было крепиться. – И Хью! – прорыдала я. Кави отстранилась и в ужасе уставилась на меня. – Что? Не может быть! Хью тоже погиб? – Они умерли вместе. Кави замотала головой и застонала: – Нет! – Лицо ее исказилось от горя. – О, Элиза. Мне так жаль, так жаль. Мы приникли друг к другу, смешивая наши слезы и объединяя горестные всхлипы в общую симфонию скорби. Какое утешение нашли мы, так нежно любившие обоих юношей, в объятиях друг друга! Не знаю, долго ли мы с Кави плакали, но, когда наши слезы, во всяком случае на время, иссякли, мы разомкнули объятия и бессильно осели на пол, шмыгая носами и вытирая щеки. – Не знаю, что мне теперь делать, – призналась я. – Чувствую себя потерянной. Хейворда и Хью больше нет. Они были нашими путеводными звездами. Без них мир кажется опустевшим. – Да, – кивнула Кави, низко наклоняя голову. – Ах, Хью… Теперь моя жизнь кончена. Он был для меня всем. Мы собирались пожениться. А ныне у меня ничего не осталось. Я никогда не услышу его голос, не увижу его лицо. Никогда… – Голос сорвался. – Я так его любила! – Да, – повторила Кави, беря меня за руку. Шмыгнув носом, она устало вздохнула. – Я тебя понимаю. Правда понимаю. – Некоторое время мы сидели молча, затем подруга добавила: – Я тоже чувствую себя потерянной без Хейворда. Я любила его всей душой. Ее слова не сразу дошли до моего сознания. Судорожно вздохнув, я повернулась к Кави, уставившись на нее со смесью замешательства и недоверия. – Кави, что ты сказала? Ты любила Хейворда? – Сердце у меня замерло. – Как друга, верно? Кави подняла заплаканное лицо. Сперва в ее взгляде мелькнула нерешительность, затем темные глаза вспыхнули, и она быстро заморгала. Открыла было рот, собираясь ответить, и опять закрыла. Выпрямилась, расправила плечи и ровным, твердым голосом заявила: – Элиза, я любила Хейворда больше, чем друга. Намного больше. Хейворд был моим возлюбленным. А я его возлюбленной. – Заметив, что я потрясена, она с вызовом уставилась на меня. – Неужели ты не знала? Ошеломленная услышанным, я пыталась осмыслить это открытие. – Кави, я в самом деле не знала, – пробормотала я. – Да и откуда мне было знать? Хейворд никогда ничего не говорил. И ты тоже не рассказывала. – Как я могла тебе рассказать? Как? Мы не осмеливались говорить об этом. Но, Элиза, ты ведь моя лучшая подруга. Разве ты ничего не подмечала? Сколько раз мы с Хейвордом уходили вместе, а ты ни о чем не догадывалась? Не видела, как мы с ним переглядывались? Как украдкой норовили прикоснуться друг к другу? Уж кто-кто, а ты должна была заметить, что мы с твоим братом влюбились друг в друга. Я пялилась на Кави, онемев от изумления. Мне такое даже в голову не приходило. Приятельство – да. Восхищение – пожалуй. Но не любовь. – Ты уверена, что Хейворд тебя любил? Кави выдернула свою руку из моей, глаза ее возмущенно пылали. – А ты уверена, что Хью тебя любил? Я сглотнула. Перед мысленным взором мелькнула череда сцен. Хью у пруда, произносящий слова любви. Его пылкий взгляд. Его рука, сжимающая мою. Кави не смогла бы принять за любовь что-то иное. – Да… уверена… – с запинкой произнесла я. – И раз ты так говоришь, я не сомневаюсь, что и Хейворд тебя любил. Гнев на лице Кави сменился признательностью. – Прости, что сама не догадалась, – продолжала я. – Разумеется, я видела вас рядом. Но мы все дружили, – пыталась оправдаться я. – А впрочем, возможно, я просто отрицала очевидное. – Возможно… – Кави отвела взгляд. В воздухе запахло несправедливостью. Я думала о Кави и Хейворде… но это не укладывалось в голове. – Пойми, Кави, – неуверенно залепетала я, – какое будущее ждало бы вас с Хейвордом? Вы никогда не смогли бы пожениться. Ни здесь, ни, насколько я знаю, в любом другом месте. Мне… мне непонятно, как… Гнев подруги остыл, уступив место печали и отчаянию, разбивавшим мне сердце. Я не знала, как ее утешить. – Конечно, я догадываюсь, о чем ты. Как полагаешь, почему нам пришлось держать наши отношения в тайне ото всех? Даже от тебя. Даже от меня… Я почувствовала себя отверженной. – А Хью знал? Кави помотала головой. – Нет, пока жил здесь, не знал. Мы с Хейвордом так договорились. Но кто знает, о чем они говорили в окопах? – Выражение ее лица смягчилось. – Надеюсь, Хейворд все же поделился с другом. Быть может, это его поддерживало. – Она подняла на меня взгляд. – Элиза, мы были в страшном отчаянии. Даже пытались расстаться, отказаться от своих чувств. Честное слово, пытались. Мы понимали, что наша любовь обречена. Кто-то сказал бы – беззаконна. – Кави посмотрела на свои пальцы, на которых не было кольца. – Но от любви невозможно отречься, хоть она и внушает ложные надежды. – Девушка утерла слезы. – Когда разразилась война, мы осмелились думать… мечтать… что все может измениться. Мы стремились к лучшей жизни, к свободе. – Кави судорожно вздохнула. – Откровенно говоря, – мрачно добавила она, – я не верила, что такое возможно. Но Хейворд умел быть очень убедительным. Он строил планы. – Какие планы? Не собирался же он… – Я замолчала, крепко сжав руки при одной мысли. – Не собирался же он уехать из Мэйфилда? Хейворд никогда бы так не поступил. В глазах Кави снова вспыхнул гнев, а лицо мучительно исказилось. – Хватит носиться со своим драгоценным Мэйфилдом! Есть мир и за его пределами, Элиза. – Не для меня. Не для Хейворда. Какое-то время Кави сидела не шелохнувшись, затем сунула руку в карман и вытащила письмо. Конверт был сильно потрепан, но я сразу узнала почерк старшего брата. Девушка протянула письмо мне. – Это последнее послание Хейворда. Прости, я не могла о нем рассказать. Но теперь… Прочти его, – потребовала она, придвигая конверт ко мне. – Твой брат лучше расскажет о своих планах, чем это получилось у меня. Я взяла письмо у нее из рук, испытывая страх, ибо мне предстояло прочесть последние строки, вышедшие из-под пера Хейворда, но одновременно отчаянно желая вновь ощутить его незримое присутствие. Чернила просвечивали сквозь лист, тонкий и непрочный, как паутинка. Я бережно развернула письмо и, подняв глаза, увидела Кави, следящую за мной взглядом насторожившейся кошки. Я положила листок на колени и разгладила его кончиками пальцев, нежно прикасаясь к словам и знакам, написанным моим дорогим братом. И приступила к чтению. Кави, любимая! Завтра я опять поведу своих людей в бой. Шансы не в нашу пользу, но они никогда и не были равными. Дан приказ удерживать позиции, занятые нами за последние несколько недель. Мы, морпехи, парни упрямые и отступать не намерены. Когда мы продвигались вперед и захватывали ключевые опорные пункты немцев, мне доводилось бывать свидетелем поразительной отваги. Глухой лес – наш союзник и одновременно враг. Мы понесли тяжелые потери. И тем не менее наступление продолжается. Я рассказываю тебе об этом не для того, чтобы произвести впечатление. Совсем наоборот. Сегодня вечером я испытываю потребность в твоем нежном участии. Призна́юсь: мне очень страшно. И потому я предпочитаю думать о чем-нибудь приятном. Представляю, как мы с тобой сидим у реки, твоя голова покоится у меня плече, а я без конца разглагольствую… Ты всегда с таким терпением выслушивала меня, когда я поверял тебе свои надежды, страхи, безрассудные мечты о будущем. Любимая моя, я торчу тут в грязи и размышляю о нашем совместном будущем. Во Франции у меня наконец забрезжила надежда. В этой далекой стране я увидел возможность создать с тобой настоящую семью. Здесь нет такой непреодолимой классовой и расовой дискриминации, как у нас на Юге. Я не могу не задумываться, изменится ли что-нибудь в нашем краю после этой ужасной войны и примут ли нас тут после моего возвращения в Мэйфилд? Мы сталкиваемся с отвержением со стороны родных и близких, всего нашего сообщества. С юридической неполноценностью. С ограниченными возможностями. С культурными барьерами. Даже с угрозами физической расправы. Боюсь, эта битва будет посерьезнее той, которая предстоит мне завтра. Радость моя, хватит ли у тебя мужества, стойкости, решимости противостоять трудностям? Настолько ли сильна твоя любовь ко мне? Если и есть у меня в запасе хоть капля героизма, то лишь для войны, которую мы ведем вместе. И я готов к борьбе, даже если придется отказаться от Мэйфилда, семьи, друзей – от всего! Я отыщу место, где мы сможем быть вместе. Пусть даже это окажется далекая Франция. Скажи, что согласна поехать со мной. Я буду сражаться за нас. Хейворд Слова расплывались у меня перед глазами из-за наполнивших их слез. Я посмотрела на Кави. Ее мокрое, заплаканное лицо блестело, щеки пылали, веки опухли, брови, обычно изгибавшиеся четкими дугами, печально хмурились. И все же я уловила во взгляде подруги торжество, делавшее ее прекрасной. – Мне очень жаль, – промолвила я. Кави кивнула. – Спасибо. Всего лишь дежурные фразы. Но в этих простых словах таилось все, что мы хотели сказать друг другу. Кави встала, быстрыми порывистыми движениями разгладила розовое ситцевое платьице, поправила узел волос на затылке. Я тоже поднялась и стояла в нескольких шагах от нее, убирая в пучок непослушные пряди. Внезапно возникшая между нами неловкость казалась странной. Я гадала, чем она вызвана: пережитым ли только что потрясением или уязвимостью, которую обычно ощущаешь, когда откроешь кому-то душу и поделишься тайной. Кави явно было не по себе, и я догадывалась, что она чувствует себя беззащитной. Пожалела ли она, что рассказала мне о них с Хейвордом? Усомнилась ли в моем хорошем к ней отношении? Или почувствовала облегчение, когда правда выплыла наружу? Их с Хейвордом скрытность оградила нашу дружбу от серьезного испытания. Но теперь, когда тайное стало явным, пути назад не было. Мы стояли и смотрели друг на друга, совершенно опустошенные. – Я рада, что ты смогла открыться мне, – призналась я на прощание. – Элиза… – Кави запнулась и облизнула губы. – Это не всё. Я собралась с духом. Что же еще? Кави прижала ладонь к животу, точно защищая его. – Я жду ребенка от Хейворда. У меня перехватило дыхание. Ребенок! Ребенок от моего брата! Я расплылась в широкой счастливой улыбке. – Боже мой, Кави! У тебя будет малыш! Она тоже улыбнулась, не в силах сдержаться. – Многовато новостей для одного раза, понимаю. – А Хейворд знал? Кави пожала плечами. – Трудно сказать. Вряд ли. Я написала ему за день до того, как получила это письмо. Боюсь… боюсь, мое известие не успело дойти. – О, Кави, как грустно! Ужасно жаль. Хейворд был бы счастлив. Она подняла голову, и в глазах у нее засветилась надежда. – Ты полагаешь? – Ну разумеется. – Да, разумеется, – повторила Кави, успокаиваясь. – Элиза, я понимаю, мы очутились в сложных обстоятельствах. Но я хочу, чтобы ты знала: я очень любила твоего брата и буду заботиться о его ребенке. О нашем ребенке. Повинуясь порыву, я взяла Кави за руку. – Ты не одна. Мы справимся с этим вместе. Мы ведь подруги. Мы одна семья. Но Кави отдернула руку и покачала головой. Затем пересекла комнату и остановилась у окна. Повернулась ко мне лицом и твердым голосом заявила: – Я не хочу, чтобы твои родители знали об этом. – Но… но почему? Кави, они имеют право знать. В конце концов, это ребенок Хейворда. Все, что осталось им от старшего сына. Девушка решительно замотала головой. – Милая, подумай! – взмолилась я. – Ты не сможешь долго хранить секрет. Позволь нам помочь тебе. Кави скрестила руки на груди и снова отвернулась к окну. – Я о многом должна поразмыслить. Мне требуется время. – Она устремила на меня свои выразительные темные глаза. – Я рассказала об этом тебе, своей лучшей подруге, и своему отцу. Больше никто не знает. Не хочу посвящать кого-то еще. Элиза, я верю, что ты сохранишь мою тайну. Глава 27 Южнокаролинские персики отличаются насыщенным цветом и сочной мякотью. Ценятся за исключительный, гармонично сбалансированный кисло-сладкий вкус. Сезон сбора персиков в Южной Каролине продолжается с мая по август с пиком в июле. 1918 Известие о гибели Хейворда явилось разрушительной катастрофой, подобной тем бомбам, которые описывал в своих письмах сам Хейворд, и разметало нашу семью в клочья. Мы оказались разобщены. Мама не выходила из спальни и отказывалась впускать туда папу. Отец, в свою очередь, то и дело удалялся к себе в конюшню с бутылкой бурбона. Я редко видела его до сумерек, когда Уилтон помогал спотыкающемуся и лепечущему что-то про Хейворда папе добраться до спальни. Лезэн, как обычно, не показывался на глаза, точно енот, который ночами прокрадывается на кухню в поисках еды, а днем прячется у себя в логове. Как-то в знойный июльский полдень, через три дня после получения страшного известия, я сидела на кровати, обнимая подушку. Мне было ужасно грустно, я чувствовала себя отвергнутой и одинокой, осознав, что единственными людьми на свете, с которыми я могла поделиться самым сокровенным, были Кави и Трипп. Трипп недавно выпустился из Эндовера [27] и отдыхал с отцом и новой мачехой на Кейп-Коде. Осенью он собирался в Гарвард. Мы по-прежнему оставались близкими друзьями, но с тех пор, как я начала встречаться с Хью, Трипп держался на почтительном расстоянии. Он никогда не высказывался прямо, ибо был слишком добродушен и избегал открытых конфликтов. Трипп просто… отдалился. Но ведь и я тоже? Его пребывание в Эндовере и в новом доме в Хайлендсе как будто бы делало наше разобщение естественным. И все-таки, подумала я виновато, мне следовало чаще отвечать на его письма. Ведь Трипп – мой названый брат, самый давний друг. И я скучаю по нему. Он очень нужен мне. Я встала, направилась к письменному столу в стиле королевы Анны, стоявшему у меня в комнате, и вынула из узкого ящичка перо и лист кремовой веленевой бумаги, украшенной тисненым синим вензелем с моим именем. Первым делом я написала Триппу о гибели Хью и Хейворда. Когда эти слова легли на бумагу, я окончательно осознала их непоправимость. Слезы закапали весь лист. В конце я приписала, как сильно скучаю по Триппу, и буквально умоляла его приехать в Мэйфилд. Потом запечатала конверт сургучом. Дело сделано. Поделившись горем с верным товарищем, я почувствовала себя лучше, точно тяжкое бремя свалилось с плеч. Встав у окна, я задумалась о Кави. Она оставалась у себя в коттедже, и я остро ощущала ее отсутствие. Не следовало удивляться тому, что лучшая подруга не рассказала мне о любовных отношениях с моим братом. Я вспоминала многие годы, которые мы провели за разговорами – у пруда, в беседке, в Уилтоновом коттедже, в этой комнате: именно я вечно болтала о своих тревогах, чувствах и заботах, о любви к Хью. А Кави слушала, комментировала, но сама редко делилась со мной сокровенными мыслями. Я вернулась к кровати и повалилась на нее спиной, раскинув руки в стороны. Кави и Хейворд… Глаза заволокло виноватыми слезами. Теперь-то я понимала, ведь все было так очевидно. Как же я не догадывалась, что всякий раз, когда Хейворд якобы уходил к друзьям, а Кави уверяла, будто ей нравится гулять одной, они тайно встречались? Неужто я так слепа, так поглощена собой? Это предположение заставило меня устыдиться. Однако я не считала, что виной всему моя эгоистичность. Кави по натуре была скрытным человеком – в любых отношениях. Я полагала, что это связано с нашими имущественными, расовыми и социальными различиями. Иные темы мы просто обходили стороной. Мне не хотелось уподобляться ищейке, вынюхивая ответы на вопросы, от которых Кави явно уклонялась. Я слишком уважала подругу и довольствовалась только тем, что она считала нужным мне поверить. Но сегодня Кави обвинила меня в равнодушном невнимании, и мне лишь оставалось размышлять над тем, справедлив ли упрек. А теперь вдруг оказалось, что она беременна. Ничего более ошеломительного я и вообразить не могла. У моей лучшей подруги будет ребенок! Ребенок от моего старшего брата. Я вскочила с кровати и заметалась по комнате. Надо отбросить сомнения. Сейчас Кави нуждается в моей помощи больше, чем когда-либо. В дверь постучали. – Кто там? – крикнула я. На пороге появился Лезэн с подносом в руках. – Мама отказывается от еды. Клементине не удалось ее заставить, мне тоже. Может, ты отнесешь ей поднос? – Думаешь, меня она послушается? – Не знаю. Вряд ли. Но попытаться стоит. Я не видела мать несколько дней, однако заставила себя подойти к Лезэну и забрать у него поднос, после чего, ни слова не говоря, направилась к ней в комнату. Постучала в дверь, подождала. Ответа не последовало, и я храбро вошла внутрь. Спальня была слабо освещена лучиками света, пробивавшимися сквозь щели в закрытых деревянных ставнях. Пахло поджаренным хлебом, яблоками и алкоголем. Взглянув на кровать, я заметила очертания неподвижной маминой фигуры под одеялом. – Мама, это я, Элиза. – Чего тебе? – тихим, невнятным голосом произнесла она, не шелохнувшись. – Хотела тебя увидеть. – Я приблизилась. – Как ты? Молчание. Я подошла к кровати и поставила поднос на прикроватный столик. – Мама, пожалуйста, постарайся поесть. Все беспокоятся. Снова молчание. В приступе досады я не сдержалась: – Знаю, что ты страдаешь. Но мы все страдаем, не ты одна. Неожиданно мама разрыдалась: – Да, я страдаю! Он мой сын. Я потеряла ребенка. Мать не должна пережить свое дитя! – Мне очень жаль. – Я села на матрас возле нее. – Не знаю, как мне жить дальше. – Понимаю, – ласково проговорила я, гладя ее по волосам. – Я чувствую то же самое. Мама зашевелилась и посмотрела на меня. Ее бледное лицо опухло от слез, длинные волосы разметались по подушке. Я заметила запутавшуюся в прядях голубую ленту – свидетельство того, что здесь побывала Клементина и попыталась причесать хозяйку. – Ты тоже потеряла Хью, – произнесла она, шмыгая носом. Я кивнула, благодарная ей за то, что она проявила внимание к моим душевным мукам. Мама тяжело вздохнула, и я, почуяв исходящий от нее запах бренди, невольно отшатнулась. – Сочувствую тебе. Какая страшная утрата! – Мама, пора подумать о заупокойной службе. Она уставилась на меня широко распахнутыми, как у ребенка, глазами, в которых читались непонимание и смятение. – Похороны? Нет, я не выдержу. – В голосе звенел страх. – Выдержишь. А я буду рядом. Надеюсь, совместная молитва поможет нашей семье залечить эту рану. Голос мамы посуровел. – Мы даже не получили его тело. Я содрогнулась. Во время своего длинного монолога полковник Данлэп упомянул о беспрецедентных потерях, понесенных нами в войне. И о том, что солдат хоронят в общих могилах, зачастую поблизости от мест их гибели. Это, предположила я, означало, что Хью и Хейворд погребены вместе. По заверению полковника, Корпус морской пехоты должен был зарегистрировать место захоронения, что служило некоторым утешением. Я подумала о письме Хейворда к Кави, в котором он предлагал ей после войны поселиться во Франции. Было невозможно представить Хейворда где-то помимо Мэйфилда, и все же я горевала о том, что ему уже не суждено обосноваться вместе с Кави в Европе. Мысль о том, что теперь мы сможем посещать во Франции лишь братскую могилу, в которой упокоился мой старший брат, разрывала мне сердце. – Его больше нет! – воскликнула мама, закрывая ладонями лицо. – Мой мальчик умер! Охваченная горем, я почувствовала себя беспомощной. Глядя на мать, я видела перед собой сломленную женщину. Мне вспомнилась тайна, которую недавно открыла мне Кави. Быть может, известие о ребенке обрадует маму? Секрет, в который я была посвящена, словно загнал меня в ловушку: я разрывалась между желанием спасти мать и сохранить верность подруге. Но не дать маме надежду на то, что какая-то частичка Хейворда осталась жить, было немыслимо. Я не могла проявить подобную жестокость. – Мама, – нерешительно промолвила я, – у меня есть новости. Хорошие новости. Та, не обращая на меня никакого внимания, продолжала плакать. – Мама, Хейворд не исчез окончательно. Она только отмахнулась: – Прекрати болтать глупости. Если тебе охота молоть всякую религиозную чушь о том, что он теперь на небесах и смотрит на меня оттуда, – не стоит утруждаться. Это не поможет. – Нет, я не о том. Выслушай меня. – Я сделала глубокий вдох, внезапно замявшись. Но правда все-таки выплеснулась наружу: – Мама, Кави ждет ребенка. От Хейворда. Она затаила дыхание. Потом резко выпрямилась и впилась в меня безумным взглядом. – Что ты сказала? – Кави беременна от Хейворда. Они любили друг друга. Мать откинула с лица волосы, ее темные глаза настороженно заблестели. Это известие будто включило ее, как включали электрический свет в доме на Ист-Бэй-стрит. Она прижала пальцы к вискам, на минуту погрузившись в раздумья. Потом порывисто откинула одеяло. Я вскочила, ошеломленная ее стремительными движениями. Мамина белая ночная сорочка была измята и покрыта жирными пятнами и брызгами. Обычно мама выглядела очень опрятно, и мне было тяжело видеть ее в подобном состоянии. Она взяла стакан с водой, стоявший у кровати, сделала несколько глотков. Поставив стакан на место, повернулась ко мне и, сверкая глазами, спросила: – Ты уверена? Я кивнула. – Пошли за отцом, – распорядилась мать. – Да, хорошо… Мама, с тобой все в порядке? – Вели Клементине приготовить ванну. А потом передай Кави, что я хочу ее видеть. Немедленно. Нет, погоди. – Мама провела пальцами по волосам. – Мне нужно принять ванну и одеться. Скажи ей, чтобы пришла через час. Я будто оцепенела, пораженная столь быстрой сменой настроения. И внезапно меня пронзило беспокойство, правильно ли я поступила. Я ощутила угрызения совести. Теперь все окончательно выплыло наружу. Уже не получится взять свои слова обратно. Мозг лихорадочно заработал, возводя логические построения. Само собой, Кави тогда не могла ясно мыслить. Слишком свежо было горе от гибели Хейворда. Разумеется, моя подруга не стала бы держать при себе новость о беременности, если это могло позволить всей семье оправиться от страшного удара. Кроме того, самой Кави понадобится поддержка Риверсов, чтобы вырастить ребенка. Мои родители отдадут его в лучшие школы, предоставят ему лучшие возможности. Пожалуй, сын Хейворда – если будет мальчик – даже сможет унаследовать Мэйфилд. Несомненно, Кави не будет против. – Чего ты ждешь? – резко спросила мать. – Да, мэм. * * * Я дожидалась Кави на кухне. Услыхав приказ хозяйки, Уилтон задумался, после чего, окинув меня долгим взглядом, отправился за дочерью. Стоял знойный июльский день, и на кухне было жарче, чем в Клементининой печи. Все окна и двери распахнули, чтобы проветрить помещение, но это почти не помогало. Я сидела за деревянным столом, обмахиваясь широким пальмовым листом. Наверху, за закрытыми дверями, отец разговаривал с матерью. С улицы послышались голоса. Я вытерла салфеткой пот со лба и вскочила на ноги. Первым вошел Уилтон; его высокая фигура заполнила весь дверной проем. Он придержал дверь, пропуская вперед дочь. Моя подруга в своем лучшем белом платье, отделанном шитьем, выглядела по-прежнему стройной. Я невольно покосилась на ее живот. Беременность была совсем незаметна. – Быстрее. Идем со мной! – воскликнула я, хватая Кави за руку. Я провела ее в гостиную, где мы могли поговорить наедине. Плотные портьеры были задернуты, чтобы уберечь помещение от жаркого солнца, ковры на лето свернули и убрали на хранение. И все же в этой сумеречной комнате стояла невыносимая духота. Мы встали друг против друга. Глаза Кави, встретившись с моими, расширились от беспокойства. – Что происходит? – спросила она. Я нервно почесала руку. Нельзя позволить бедняжке пойти к моим родителям неподготовленной. Ведь это я не сумела удержать тайну. У меня вырвался судорожных вздох. – Прости меня, Кави. Я выдала маме твой секрет. Девушка замерла, не веря своим ушам. – Что? – Она в ужасе прижала ладонь к щеке. Уловив в голосе подруги гнев пополам со смятением и желая убедить ее, что все будет хорошо, что я действовала в ее интересах, я торопливо затараторила: – Мама целыми днями лежала в постели, ничего не ела, не выходила из спальни. Пила бурбон… Ты же знаешь, какой она делается, когда ей плохо. Я не могла ее утешить. Она без конца рыдала, оплакивая потерю любимого сына. У меня сердце разрывалось, Кави. Я чувствовала себя такой беспомощной, видя ее в подобном состоянии. И… просто проговорилась. Я сказала ей, что частичка Хейворда осталась жить. Что у тебя будет ребенок от него. Кави, ты бы ее видела! Мама ожила на глазах. Приняла ванну, оделась. И теперь хочет с тобой поговорить. Папа тоже. Они скажут тебе, что ты их осчастливила. И что мы все тебе поможем! Кави слушала меня, напряженно вытянув руки по швам, сжав кулаки, с искаженным от гнева лицом. Когда я наконец закончила, она угрожающе шагнула ко мне. – Как ты могла? – В ее дрожащем голосе слышались резкие обвинительные нотки. – Кави, я… – Ты предала меня! – выкрикнула она. У меня занялось дыхание. Я никогда не видела подругу в таком бешенстве. – Ты не имела права! – неистовствовала Кави. – Это была моя тайна. Только моя! – Она отвернулась. – Я доверяла тебе. – Но, Кави, зачем держать такое в секрете? Рано или поздно правда все равно обнаружилась бы. – Только если бы ты проговорилась. Так и случилось! – Разве ты не видишь – мы счастливы, что у тебя будет ребенок! Это же подлинное чудо. У нас осталась частичка Хейворда. Кави резко обернулась, сверкая глазами. – Неужели? – Что? – растерялась я. – Скажи мне, Элиза, с чего ты взяла, что твоя мать счастлива? И отец тоже. Они сами так сказали? – Ну, – сбивчиво залепетала я, – когда я сообщила маме, она воспряла духом. Они с папой сейчас разговаривают. Представь, сколько всего сразу на них свалилось. Ну разумеется они счастливы. А почему нет? – Ох, Элиза! – презрительно бросила Кави. – До чего же ты наивна. И упряма. Вечно видишь мир таким, каким тебе хочется его видеть, а не таким, каков он на самом деле. И ждешь, что все будет соответствовать твоим представлениям. Уязвленная, я пробормотала: – Что ты хочешь этим сказать? – Ты всегда смотрела на жизнь через собственную призму. Когда в детстве тебе хотелось работать только на конюшне, ты не пыталась уяснить или даже задуматься, почему твоя мать настаивает, чтобы ты вела себя как все девочки. Ты просто отказывалась понимать. Ведь это не вписывалось в твои представления. Теперь вспомни, как упорно ты добивалась, чтобы я училась вместе с вами. Твоя мама этого не желала. Она понимала, что маленькой негритянке негоже посещать уроки вместе с белыми детьми. Однако ты в лепешку готова была расшибиться, лишь бы настоять на своем, несмотря ни на какие скандалы. Лишь в Чарлстоне ты постепенно изменила свое поведение… потому что тебе так было удобнее! Но даже там ты то и дело ставила меня в затруднительное положение, отказываясь признавать строгую сегрегацию. – Кави отвела взгляд и стиснула зубы. – И я люблю тебя за это, – добавила она, и глаза у нее заблестели. – Однако ты уже не ребенок! А я – не просто твоя детская подруга. Я черная, а ты белая женщина. Мы живем в разных мирах. Ты не можешь закрывать глаза на положение, в котором я нынче очутилась. Хейворд… – Произнеся имя любимого, Кави осеклась, и ей понадобилось время, чтобы снова собраться с духом. – Моего Хейворда больше нет, и я лишилась его поддержки. Я негритянка, зачавшая ребенка от белого мужчины. Разве это повод для счастья? Если говорить обо мне, то мои мечты рухнули. Что до вашей семьи – это скандал! – Кави повысила голос, терпение ее было на исходе. Она больше не отстаивала свою точку зрения. Речь шла уже не о том, что правильно, а что нет. Кави объясняла мне, как все обстоит на самом деле. – Если новость просочится наружу, твою семью заклеймят позором. Как думаешь, твоя мать допустит то, что способно навредить Риверсам? Позволит чему-нибудь или кому-нибудь, например мне, запятнать репутацию ее драгоценного Хейворда? Она сочтет за благо, что он умер! И Хейворд это понимал. Как по-твоему, почему мы держали нашу любовь в секрете? Почему он предлагал мне уехать из Мэйфилда и даже из страны? Он знал, что на перемены надеяться нечего. – Она сжала кулаки и принялась расхаживать по комнате. – Кави, я думала, что поступаю правильно, – выдавила я. – Ради кого ты это делала? Я растерялась. – Ради тебя! – Не ради своей семьи? – Признаюсь, меня взволновало известие о том, что ты беременна от моего брата. Мне очень хотелось, чтобы в этом мире сохранилась хоть какая-то его частичка. И да, я поступила так ради своей семьи. Подумай, что это значит для нас. Ребенок Хейворда… – Я сделала шаг к подруге. – Кави, я действительно полагаю, что тебе сейчас нужна наша помощь. И мы поможем тебе. Нет причин держать беременность в тайне. – Это не просто тайна! – вспылила Кави, отстраняясь. – Мы тут не девичьи секретики обсуждаем. Это моя жизнь. Мое решение. Мое личное пространство! По-твоему, я скрытничаю, чтобы избежать скандала? Как будто меня волнуют скандалы! Я решила молчать, чтобы защитить свое достоинство и своего ребенка. Ты понятия не имеешь, какому риску меня подвергаешь, ведь я могу потерять и то, и другое. – Ребенка ты не потеряешь. – Откуда такая уверенность? Я не ответила. Кави нервно приложила руку ко лбу. – Твои родители сейчас там, наверху, ищут юридическое, финансовое и бытовое решение, чтобы как можно тише выкрутиться из щекотливой ситуации. И уладить дело до того, как мой маленький грязный секрет раскроется. Я их знаю. Они будут манипулировать мной и моим ребенком в угоду своим интересам. Я внимала ее рассуждениям и ужасалась, ибо улавливала в них намеки на правду. – Поднимись к родителям и хотя бы поговори с ними. Послушай, что они скажут. Может, ты ошибаешься. Молюсь, чтобы так и оказалось. Если же нет, я помогу тебе найти другой выход. Но прошу тебя, Кави, поговори с ними! Подруга в упор посмотрела на меня. В ее темных глазах светилось неколебимое упорство. – Нет, Элиза. Я не подчинюсь их требованиям. И не позволю Риверсам распоряжаться моим ребенком. – Она ударила себя кулаком в грудь. – Это мой малыш. Мой, и только мой. Кави вышла из гостиной в прихожую и направилась в сторону кухни. Потом остановилась и развернулась лицом к главному выходу. Расправила плечи, шагнула к парадной двери и распахнула ее. Я бросилась за ней вдогонку. – Кави, подожди. Не уходи вот так. Мы же подруги. Давай поговорим. Девушка оглянулась на меня через плечо. Лицо ее было бесстрастно, но ледяной взгляд пронзил мне сердце точно кинжалом. – Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть. Она отвернулась, переступила порог – и ушла из моей жизни. * * * Следующий день не принес ничего хорошего. Мама велела отцу отправляться в коттедж управляющего и силой доставить Кави к нам. Разумеется, последовала очередная ссора. Папа вяло отбивался. Вместо того чтобы исполнить мамино приказание, он уединился с Уилтоном в конюшне, чтобы поговорить. Беседа получилась долгой и тягостной. Мы все понимали, что из-за этой истории Уилтон очутился в весьма щекотливом положении. Он был управляющим плантацией и работал на моего отца. Кроме того, как чернокожий, он не мог рассчитывать на судебную защиту. Наконец, Уилтон был папиным другом. Но главное – он был отцом Кави, а ведь, по совести говоря, Хейворд ее соблазнил. Мама безостановочно мерила шагами гостиную. Лезэн был угрюм и, верный себе, не выходил из своей комнаты. Когда я постучалась к брату, чтобы проверить, как он, то нашла его бледным, с остекленевшими глазами. В комнате пахло табачным дымом, от Леза разило спиртным. Я вернулась к нему с подносом, уставленным едой, и кувшином воды. Дом походил на корабль, плывущий в опасных водах, точно огромный «Титаник», что затонул несколько лет назад. Моей спасательной шлюпкой и непритязательным убежищем стала кухня. Сердцем домашнего святилища была старая плита, чугунная громадина. Ее почерневшая поверхность повидала бессчетное множество блюд, приготовленных на жарком огне. За длинным столом сидела Клементина, казалось совершенно невосприимчивая к зною, и, напевая вполголоса, вынимала косточки из бланшированных персиков, лежавших в миске перед ней. Я села рядом, положила руку на стол и уронила на нее голову. До меня долетал запах пота негритянки, смешанный с ароматом талька и сладким благоуханием персиков. – Почему бы Кави просто не прийти? – спросила, вернее, простонала я и, не услышав ответа, уставилась на Клементину. Та разделяла каждый персик надвое и осторожным винтообразным движением вынимала косточку, после чего нареза́ла мякоть фрукта ровными тонкими дольками. Губы негритянки были плотно сжаты; все сокровенные мысли она держала при себе, скрывая их за молчаливой невозмутимостью. И все же под маской бесстрастности сквозила печаль. – Знаю, что поступила неправильно, рассказав маме о ее беременности, – призналась я. – Я предала доверие Кави, и мне очень стыдно. Клементина продолжала молча работать. – Кави назвала меня наивной, и теперь я понимаю, что она была права. Сейчас, в свете маминых действий, мне это совершенно ясно. Скандал беспокоит маму куда больше, чем Кави или ее ребенок. – Я подперла щеку рукой. – Ребенок от Хейворда… Я просто хотела помочь. А сделала только хуже. Служанка по-прежнему не отвечала. – Не знаю, что мне теперь делать. Я отправилась было в коттедж, чтобы поговорить с Кави, но с полдороги вернулась. Вряд ли мне там будут рады. Ни разу не видела подругу в таком бешенстве. – Я снова посмотрела на Клементину. – Как думаешь, она меня простит? Негритянка положила руку на край большой миски и тоже посмотрела на меня. Ее темные глаза загадочно мерцали. – Быть может, когда-нибудь простит, – наконец проговорила она. – Всему свое время. Я встрепенулась. – Но когда? Как по-твоему, мне стоит пойти к ней, чтобы извиниться еще раз? Пожалуй, стоит. – Я отодвинулась от стола, намереваясь встать, но тут почувствовала на своей руке ладонь Клементины. – Не ходите, мисс Элиза. Наберитесь терпения. – Но что толку ждать? Она отложила нож, взяла хлопчатобумажное полотенце, не торопясь вытерла руки, размышляя над моим вопросом, затем откинулась на спинку стула и воззрилась на меня. – Вы с Кави хоть и подруги, но очень разные. И живете в разных мирах. – Я знаю правила и соблюдала их в Чарлстоне. Но сейчас мы в Мэйфилде, где всё по-другому. Здесь нет сегрегации, как в городе. – Я говорю не только о предрассудках, – возразила домоправительница. – Вы видите мир иначе, чем большинство людей, но стоило бы попытаться понять, что думает и чувствует прямо сейчас ваша подруга в своем мире. Вот как поступают настоящие друзья. Пристыженная, я опять сникла. Клементина взяла в руку персик. – Допустим, вам с Кави обеим страшно захотелось персиков. Тогда вы, мисс Элиза, пойдете в сад, найдете персиковое дерево и выберете себе подходящий плод – вероятно, самый большой и сочный из всех. – Похоже на меня, – усмехнулась я. Клементина кивнула. – Вы заберетесь на дерево и сорвете этот персик. Или, если не сумеете дотянуться, найдете палку и начнете колотить по ветке, пока персик не упадет. А затем не сходя с места вопьетесь в него зубами и моментально съедите. Вот вы какая. Вы знаете, чего хотите, безоглядно стремитесь к этому и обычно добиваетесь своего. Вы – сила, с которой нельзя не считаться. Я подперла подбородок ладонью. – А Кави? – А Кави пойдет в сад, немного побродит по нему, любуясь деревьями, а потом, выбрав себе персик, усядется под деревом и станет ждать, когда он сам свалится. Ну, может, еще и нарисует его. Я прыснула со смеху. – В самую точку! – Когда персик наконец упадет, Кави хорошенько рассмотрит его со всех боков, понюхает, а затем откусит малюсенький кусочек. Сладкий и спелый плод она съест прямо там. Но если персик окажется недозрелым или просто жестким, она, стерпев голод, принесет его домой, чтобы испечь пирог или сварить варенье. Словом, добавить сахара. Вот такая она, наша Кави. Все рассмотрит, взвесит, обдумает и, если увидит проблему, рассудит, как ее преодолеть. Приняв решение, она остается верна ему. Ничто и никто не заставит ее передумать. И торопить девочку нельзя. – Хочешь сказать, я должна дать ей время самой принять решение? – Я хочу сказать: наберитесь терпения. Кави сделает то, чего сама захочет. – Клементина взяла персик и протянула его мне вместе с маленьким фруктовым ножиком. В течение следующего часа мы с ней обрабатывали персики. Пока мы чистили плоды, засыпа́ли их сахаром и сбрызгивали лимонным соком, нам обеим было не до разговоров. Закончив, мы отставили персики в сторону, чтобы те размякли и превратились во вкусную начинку для пирога. Когда мы со служанкой мыли над раковиной руки, я заметила папу и Уилтона, выходивших из конюшни. Лицо у папы было серьезным. Уилтон вел под уздцы свою лошадь. Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего управляющий забрался в седло и уехал. – Кажется, Уилтон поехал за Кави! Когда Клементина вытирала руки о фартук, в кухню вошел отец. Я бросилась к нему: – Кави придет? Папа положил руку мне на плечо и посмотрел на Клементину. Та отвела встревоженный взгляд. – Нет, – ответил отец, качая головой. – Кави не придет. Никогда. Я заморгала, не уверенная, что правильно расслышала. – О чем это ты? – Сегодня утром она собрала вещи и покинула Мэйфилд. Уехала. – Что? Куда? – Я повернулась к Клементине, но ее лицо оставалось бесстрастным. – Уилтон сказал, что к тете, куда-то на Север. Видимо, к сестре своей матери. – Папа снова покосился на служанку, ожидая подтверждения. – Но она не может просто уехать! – воскликнула я. – Папочка, мы нужны ей сейчас больше, чем когда-либо. – Не накручивай себя. Это было решение Кави. Мы с Уилтоном размышляли над тем, как ей помочь, чтобы она согласилась принять от нас помощь. Не спрашивай, – отрезал отец и поднял руку, когда я попыталась что-то сказать. – Не твоего ума дело. По правде говоря, пожалуй, все обернулось к лучшему. – А как же ребенок? Мы сможем его увидеть? – Не знаю, – тихим безжизненным голосом проговорил папа. Я снова посмотрела на Клементину. Было ясно, что негритянка что-то знает, и еще яснее – что она ничего не расскажет. – Это неправильно! – воскликнула я, обращаясь к ней. – Кави не может уехать. Просто не может, и всё. Домоправительница отвернулась. Я бросилась мимо папы и Клементины к двери и, очутившись на улице, устремилась в конюшню. Кави не могла так поступить. В том, что она просто взяла и уехала, не было никакого смысла. Она никогда не рассказывала мне ни о какой тете на Севере. Это был лишь предлог, предназначавшийся для моих родителей. Лихорадочно размышляя над ситуацией, я замедлила шаг. Кави решилась уехать, потому что хотела сбежать от моих родителей, от Мэйфилда и от меня, поняла я. Ее последние слова так и звенели у меня в голове: «Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть». Я остановилась и спрятала лицо в ладонях. Собственное сердце показалось мне мертвым грузом, как будто дом-корабль пошел ко дну и я уже захлебнулась. Глава 28 Гельземий вечнозеленый, или каролинский жасмин (Gelsemium sempervirens), – цветущая лиана, произрастающая на юго-востоке США. Ценится за благоухающие желтые цветы в виде воронок, которые в больших количествах распускаются весной и привлекают таких опылителей, как пчелы и бабочки. Считается официальным цветком штата Южная Каролина. 1988 Я откинулась на спинку деревянного стула и закрыла глаза. У меня возникло такое чувство, будто я побывала на исповеди. Опять открыв глаза, я увидела Саванну и Нору, сидящих напротив меня. Эти женщины должны были вынести мне приговор. На хмурящемся лице Саванны читалось недоумение. Норино же лицо напоминало трагическую маску. – Бабушка Элиза, – нарушила молчание Саванна, недоверчиво глядя на меня, – ты в самом деле выдала тайну Кави? Как ты могла! Ее упрек ранил меня сильнее, чем хотелось бы. Я съежилась от стыда, сердце ускорило бег. Я честно рассказывала свою историю, не подбирая слов и не скрывая правды. Рассказывала ее не только девочкам, но и самой себе. И вот теперь, пласт за пластом вскрыв прошлое, с небывалой отчетливостью увидела, насколько мы были потрясены гибелью Хейворда и Хью. Она лишила нас способности ясно мыслить. И все же это не избавило меня от угрызений совести, ведь я предала подругу. – Много лет подряд мне пришлось задавать себе этот вопрос, – вздохнула я. – Я была молода. И наивна, как сказала Кави. Хотя мы были ровесницами и выросли вместе, я не вполне понимала причин скрытности Кави. Ты спрашиваешь, как я могла? Несмотря на дружбу, Кави боялась поделиться со мной, белой девушкой, личными проблемами, рассказать, что влюблена в моего брата, или довериться в чем-либо ином. Слишком глубоко укоренились в нас расовые барьеры. В то время, однако, я беспечно полагала, что наша привязанность друг к другу преодолеет все препятствия. – Я покачала головой. – Сейчас я вижу себя такой, какой, должно быть, видела меня Кави: наивным ребенком из привилегированной семьи. Пускай для меня цвет ее кожи и не имел значения, однако в окружавшем нас мире он безусловно являлся серьезной помехой. По-настоящему мне было не понять, с каким страхом, угрозами, унижением ежедневно приходилось сталкиваться Кави – молодой чернокожей женщине эпохи Джима Кроу. Говорю это не для того, чтобы оправдаться. Просто в ту пору я искренне верила, что мы, Риверсы, способны помочь Кави вырастить ребенка. Мне очень хотелось, чтобы мы снова стали одной большой счастливой семьей. Приходится признать, что по глупости своей я не постигала истинной глубины расовой нетерпимости, господствовавшей не только на Юге, но и во всей стране. И не осознавала последствий того, что выдала секрет подруги. – Недопонимание обстоятельств не оправдывает вероломства, – возразила Нора с оттенком гневной неприязни в голосе. – Неважно, в чем состоял секрет. Если друг вам доверился, предав его доверие, вы предаете дружбу. Дело тут совсем не в расах. Кави правильно сделала, что уехала. Кровь прилила к моим щекам, сердце забилось с перебоями. – Твоя правда. Мне не следовало выдавать тайну друга, независимо от того, в чем она заключалась. Это был серьезный проступок, о котором я всегда сожалела. Глубоко сожалела. Через некоторое время Нора уже спокойнее заметила: – Мне еще не доводилось слышать эту историю целиком. Она принадлежала к числу тех семейных тайн, которые неизменно замалчивались. Бабушка Кави никогда об этом не рассказывала. Мне лишь известно, что она оставила Мэйфилд и уже не вернулась туда. Бабушка долго никому не сообщала, кто отец ее ребенка. Она пробивалась самостоятельно. Мэйфилд, как и вы, навсегда ушли из ее жизни. Никто из нас уже не имел никакого отношения к Риверсам. Повисло неловкое молчание. Саванна помрачнела и обиженно косилась на Нору, а та нерешительно начала: – Тетя Элиза… – Да, Нора? – Вы упоминали коттедж моего прадеда. Я хотела бы остановиться там, если вы не против. Я облегченно вздохнула, ибо Нора не стала просить позволения покинуть Мэйфилд. – Конечно, не против. Я бы сама проводила тебя туда, но чувствую себя страшно уставшей. На пороге молодая женщина остановилась и обернулась. – Тетя Элиза! Я ценю вашу откровенность. Должно быть, вам было нелегко. Я еле заметно кивнула. – Вы с моей бабушкой… Ваша правда: вы были еще очень молоды. И на вас в одночасье свалилось слишком много событий. – Она сделала шаг обратно, в столовую. – Бабушка уехала из Мэйфилда не только потому, что раскрылась ее тайна. – В Норином голосе зазвучала твердая убежденность. – Ей пришлось уехать. Кави не могла – и не желала – растить свое дитя в комнатах для прислуги. На Юге в эпоху Джима Кроу ей не удалось бы ни реализоваться как женщине, ни осуществить свои мечты. Ребенок придал ей смелости для отъезда. Нора и Саванна пожелали мне спокойной ночи. Как только они ушли, глаза у меня наполнились слезами, и я позволила себе разрыдаться. Затем, немного успокоившись, встала и направилась к лестнице, гадая, хватит ли у меня сил ее одолеть. «Старуха!» – горько подумала я. Но если я хотела добраться до постели и наконец дать себе отдых, иного выбора не было. Ухватившись за перила, я начала подниматься, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы перевести дух. Доковыляв до верхней площадки, я прижала руку к сердцу, пытаясь отдышаться. «Я и на сей раз справилась!» – не без гордости сказала я себе. Однако надолго ли меня хватит? Хана не первый год донимала меня предложениями установить в доме лифт, но я упрямо сопротивлялась, уверенная, что обойдусь и без него. Старение – это череда испытаний и унижений. Очевидно, пришло время опять что-то менять. За долгие годы жизни я пережила множество перемен. И перемен поистине феноменальных! У меня на глазах изменились роль женщин, гражданские права, способы коммуникации и передвижения. С возрастом приходит мудрость. Мне вспомнились Норины рассуждения – малоприятные, однако весьма меткие. Мы обязаны стремиться к тому, чтобы желание понять других людей было в нас столь же сильным, как желание быть понятыми. У меня в голове начал медленно вызревать порожденный надеждой план относительно моих молодых гостий и Мэйфилда. Я уже знала, что этот план может стать ответом на мои давнишние чаяния. Он был еще крайне расплывчат, и пока не пришло время обсуждать его. Сперва мне нужно закончить рассказ о Мэйфилде и посмотреть, какой отклик он вызовет у Саванны и Норы. Я очень надеялась, что девушки ощутят прилив вдохновения и расслышат в моем повествовании призыв к действию. * * * На следующее утро мы вновь встретились в столовой за завтраком. С первыми лучами солнца напряжение предыдущего дня развеялось, как призрак. Все усердно старались быть веселыми и приветливыми. Состоялся обмен любезностями, а за едой я с облегчением обнаружила, что мы свободно и по-приятельски болтаем друг с другом. Я принялась расспрашивать Нору, как она провела ночь в коттедже. – Дом просто чудесен. Он пленил меня прежде всего потому, что когда-то здесь жила бабушка. Вчера вечером я сидела на крыльце в кресле-качалке и любовалась светлячками. Волшебное зрелище! – Эти букашки обожают сырость, – улыбнулась я в ответ. – Мне никогда не надоедает наблюдать за ними. – А я, кажется, ни разу не бывала в коттедже, – вставила Саванна. – Он всегда заперт, так что вряд ли ты туда заходила, если только тебя не водил твой отец. – Я вскинула брови. – Боже, я и не припомню, когда Уилтонов коттедж в последний раз открывали для гостей. – Давненько, – подала голос Марияма. – В детстве я порой ночевала там. – Разве не здорово будет как-нибудь выбраться туда на денек? Можно устроить пикник. С этим маленьким домиком связано столько воспоминаний! – Я устремилась мыслями в будущее, и вдруг меня осенило, что в спешке, с которой мы покидали Чарлстон, я не поинтересовалась у девочек, надолго ли они задержатся в Мэйфилде. – Нора, до какого времени ты планируешь здесь пробыть? – Мне и самой интересно знать. Пока что я взяла недельный отпуск на работе, но вчера вечером в коттедже осознала, что наконец-то прикоснулась к истории своей семьи. Я любила бабушку, но она никогда не рассказывала о своей жизни до переезда в Пенсильванию, за исключением редких случайных проговорок. Не знаю, замечал ли их кто-нибудь, кроме меня. Обычно такое случалось в саду. У бабули была клумба с азалиями, и она говорила, что цветы там не хуже мэйфилдских. А еще она выращивала кизиловые деревья и лагерстрёмии. Однажды бабушка Кави призналась, что посадила их в память о доме. – Именно так и сказала? – уточнила я. – «О доме»? С понятием «дом» у Кави прежде всего связывались растения. – Да, – подтвердила Нора. – Бабуля скучала по своему отцу. Прадедушка ведь похоронен где-то тут, верно? – Само собой, – кивнула Марияма. – На семейном участке. Это очень красивое место неподалеку от коттеджа. В африканском, знаешь ли, стиле. У нас все поддерживается в естественном виде. По традиции мы не ставим ни каменных надгробий, ни других опознавательных знаков. Я отведу тебя туда. Боюсь, отыскать могилу самостоятельно тебе не по силам. – Буду рада, спасибо. И… я бы хотела пожить здесь еще немного, если не возражаете. – Оставайся сколько пожелаешь! – возликовала я. – Коттедж принадлежит твоей семье. Мне приятно, что там будет жить внучка Кави. Я знаю, что моя подруга была бы очень рада. – Спасибо. Мне необходимо время. В нашей семье о коттедже Уилтона никогда не говорили, – отметила Нора, – это был просто какой-то дом далеко на Юге, где выросла бабушка Кави. Мысль о том, чтобы приехать сюда погостить, никогда не приходила мне в голову. Но теперь, когда я здесь… Не знаю… У меня странное чувство, – молодая женщина помолчала, потом улыбнулась, – будто я вернулась домой. Я улыбнулась в ответ. – В самом деле? Замечательно. Я счастлива, что у тебя такое ощущение. – Я повернулась к Саванне: – Как насчет тебя, голубушка? Ты поговорила с родителями? – Созванивалась с ними вчера. – Внучка закатила глаза. – И получила хороший нагоняй. – Ну, ты ведь сбежала, не предупредив их. Воображаю, как они сердятся. – Не столько на меня, сколько на тебя. Папа прямо-таки взбесился, что ты не появилась на ланче. Все опасались, что ты умерла или еще что случилось. Я рассмеялась. – Неужели? – Думаю, папа рад, что теперь я приглядываю за тобой. – Шпионишь? Саванна хихикнула. – Папа был бы не против. Но вообще-то я в твоей команде. Мы с Норой расхохотались. – На самом деле, – продолжала Саванна, – мне нравится, что я здесь, с вами, слушаю истории об этом месте. Я будто увидела Мэйфилд новыми глазами. Мне хорошо известно, что поместье принадлежало нашей семье на протяжении нескольких поколений. Я считала, что это круто, но никогда не чувствовала привязанности к здешним местам. – Она посмотрела на кузину. – Но вот теперь, как сказала Нора, стала понимать, что мой дом здесь. Сердце у меня взволнованно забилось. После нескончаемой темной ночи наконец-то забрезжила новая заря. – Надолго ты здесь останешься? – Ну, у меня ведь летние каникулы, и до осени, когда опять начнутся занятия в колледже, особых планов нет. – Великолепно! – Я захлопала в ладоши. – Выходит, ты свободна как птица. Как я. Оставайся тут на все лето. Саванна засмеялась. – Итак, – сказала я, ища среди украшающих стены росписей сюжет, который подсказал бы, о чем рассказывать дальше, – теперь, когда мы определились с планами, я могу продолжать? Обе гостьи кивнули. – Пожалуйста, расскажи поподробнее о том, что происходило после смерти твоего старшего брата, – попросила Саванна. Я отыскала сцену с изображением семейного захоронения на поросшем травой крутом склоне Проспект-Хилла, испещренном надгробиями. – После смерти Хейворда семья Риверс, попросту говоря, распалась. В сущности, мы уже не оправились от этой утраты. Мама так и не смогла простить отца. Она обвиняла папу в том, что он заманил Хейворда в морскую пехоту и подговорил пойти на войну. Это было несправедливо, но для мамы послужило последней каплей. Она решила вернуться в Чарлстон. Лезэн уехал вместе с ней, чтобы окончить школу. – А ты? – спросила Саванна. – Ты пошла в колледж? Я помотала головой. – Нет. Я стала фермером-овощеводом. Глава 29 Цикады (Cicadidae) – крупные насекомые с длинными прозрачными крыльями. Из-за особенностей своего жизненного цикла с древности считались символом воскресения. 1918 Поскольку тела Хейворда и Хью остались на полях Франции, на поминальной службе, проведенной для семейств Родс и Риверс, гробы стояли пустые. Я, вся в черном, уныло таращилась на них, думая о том, что эти ящики так же никчемны, как бесчисленные сухие оболочки, оставляемые личинками цикад на стволах деревьев. Присутствующие из лучших побуждений произносили банальности вроде того, что наши мальчики теперь в лучшем мире, что нам их будет очень не хватать, но жизнь все равно продолжается. Трудность заключалась в том, что я уже не находила в продолжении жизни особого смысла. Не в силах смотреть Родсам в глаза и лепетать пустопорожние фразы, я ретировалась в конюшню, свое привычное убежище с его утешительными запахами лошадей и сена. Я долго и монотонно расчесывала гриву Капитану, а когда совсем утомилась, опустилась на тюк сена, прислонилась головой к деревянной загородке и тупо уставилась на пылинки, витавшие в тускло освещенных стойлах. Несколько дней я провела в оцепенении, после чего мама вытащила меня из конюшни и уложила в ванну с ароматической водой. Вдвоем с Клементиной они вымыли и одели меня, точно безвольную фарфоровую куклу. Платье болталось на похудевшем теле, как на манекене. Пока Клементина расчесывала мои непокорные волосы, мама кормила меня яичными кексами. Аппетита у меня не было, и я давилась каждым куском. Лишь Трипп, приехавший в Мэйфилд на похороны, сумел выманить меня из комнаты. Однажды утром он постучался ко мне и заявил: – Мы идем на рыбалку. Отказ не принимается. Ты жутко бледная, тощая и день-деньской торчишь взаперти. На тебя это совсем не похоже. Поторапливайся. Натягивай бриджи и сапоги. Отказ и правда не принимался. Пока я медленно одевалась, друг детства собрал все необходимое для пикника. Когда мы добрались до нашего любимого местечка на реке Комби, солнце уже клонилось к западу. Я стояла на заросшем осокой берегу, утопая сапогами в грязи, пока Трипп насаживал на крючки наживку. За годы, проведенные на востоке страны, он увлекся рыбалкой и решил, что я тоже должна научиться. На мне были мои обычные хлопчатобумажные бриджи для верховой езды, широкополая шляпа и рубашка с длинным рукавом. Трипп же тщательно позаботился о подходящей экипировке: надел рубашку защитного цвета, болотные сапоги и широкополую соломенную шляпу с лентой, к которой были прицеплены разноцветные рыболовные мушки из перьев. Прислонившись к тополю, я наблюдала, как юноша возится со снаряжением. Он проверил корзину для улова и похлопал по многочисленным карманам своего жилета, до отказа набитым всевозможными рыболовными принадлежностями. Я засмеялась и воскликнула: – По-моему, все эти приспособления нравятся тебе больше, чем сама рыбалка. Трипп скорчил гримасу. – Главное – найти правильную наживку, – заявил он, склоняясь над маленьким ящичком с мухами. – Я должен подобрать насекомое, в точности похожее на тех личинок, которые в данный момент выводятся в реке. Это увеличивает шансы на поклевку. – Он оглянулся через плечо на воду и решительно провозгласил: – Комары-звонцы. Он подвел меня к берегу в том месте, которое объявил идеальным, продолжая разглагольствовать о тонкостях заброса снасти, хотя, по правде говоря, я мало что поняла. Наконец Трипп бережно вручил мне длинную удочку, встал у меня за спиной и положил на мои руки, державшие удилище, свои ладони. Он был невысок, всего на несколько дюймов выше меня, но гораздо шире в плечах, и без труда обхватил мой стан. – Теперь расслабься и повторяй мои движения. Мы резко отвели конец удилища назад. После секундной паузы Трипп велел: – Теперь выбрасывай. Вместе мы метнули леску с наживкой вперед, и она, пролетев над водой, вонзилась в поверхность реки. – Получилось! – воскликнула я, охваченная восторгом и немалым удивлением. – Давай еще. Трипп несколько раз отрепетировал со мной заброс, чтобы я как следует освоила возвратно-поступательное движение. – Не торопись, – проговорил он мне на ухо. – Почувствуй ритм. Это как танец. Я же все отчетливее осознавала, что юноша крепко обнимает меня и что мы уже давно не дети. Меня переполняли ощущения, в памяти вспыхнул образ Хью. От близости Триппа мне вдруг стало не по себе. – Пожалуй, теперь я и сама справлюсь, – пробормотала я. Трипп отпустил меня и отступил на шаг, точно не замечая моей неловкости. – Попробуй, – предложил он, передал мне удилище, подбоченился и стал наблюдать. Я забросила удочку, следя глазами за леской, которая взметнулась в воздух, а потом упала на листья ближайшего куста. – О нет… – Ничего страшного, – успокоил Трипп, прикрывая улыбку ладонью. – Листья – обычный улов новичка. – Чтобы снять леску, зацепившуюся за куст, он зашел на мелководье, а я смущенно наблюдала за ним. Трипп добродушно продолжал: – Лично я больше всего наслаждаюсь танцем с рыбой. Поймаю ли я ее, не имеет значения. – Он развернулся и медленно побрел по воде обратно, ко мне. – Попробуешь еще раз? Я помотала головой. – По-моему, на сегодня оплошностей достаточно. Трипп рассмеялся и забрал у меня удочку. – Просто необходима практика. Когда-нибудь я отвезу тебя к нам в Хайлендс, Элиза. Там превосходная рыбалка. В этот последний предзакатный час мне вдоволь удалось полюбоваться тем, как мой друг ловит рыбу. Выбрав на берегу наиболее подходящее место, Трипп поднял удилище в воздух и начал мастерски забрасывать удочку. Леска, подчиняясь естественному ритму, послушно следовала за удилищем, разматываясь по-балетному упругими петлями. Удилище казалось продолжением туловища и рук юноши, вызывая у меня невольное восхищение. Я никогда прежде не видела его таким. Обычно Трипп был неуклюж и неспортивен. В детстве ему никогда не хотелось взять в руки бейсбольную биту или футбольный мяч. Я была счастлива, что в избранном им виде спорта он преуспел. Трипп тем временем ловко заставлял наживку плясать на речной ряби, дразня рыбу, которая наконец не выдержала и клюнула. Просияв, он обернулся ко мне и торжествующе вскричал: – Лиззи! – Трипп, потрясающе! Когда мой друг подхватил рыбу сачком, я поняла, что имелось в виду под танцем с рыбой. – Попалась! – Низко склонившись над сачком, юноша взял добычу и длинными тонкими пальцами проворно вытащил из ее пасти крючок, после чего бережно разжал ладонь. Пленница в мгновение ока вырвалась на свободу. – Ты отпустил ее? – удивилась я. Трипп посмотрел на воду. – Хватит уже смертей. Мы погрузились в молчание. Наступали сумерки, таинственный потусторонний переход от света к тьме. К деревьям спешили несколько запоздавших птиц. Застрекотали цикады. Из леса уже доносились ночные шорохи и крики. В сгущающейся темноте Трипп принялся собирать рыболовные принадлежности. – Когда уезжаешь? – спросила я. – Завтра. В пятницу у меня поезд в Гарвард. Ты ведь тоже уедешь. Когда у тебя начинаются занятия в Уинтропе? На горизонте уже маячил колледж, но у меня не было желания отправляться туда. – Точно не знаю. Когда-то в сентябре. – Хорошо. Тебе нужно чем-то себя занять. – Умоляю, Трипп, если ты сейчас скажешь, что жизнь продолжается или что-нибудь в этом роде, я завизжу. Юноша попытался улыбнуться, но не смог. – Не скажу. Но ведь так и есть. Я отделилась от дерева и наклонилась, чтобы поднять удочки. – Пожалуйста, возвращайся поскорее. – Это приглашение? – Трипп вгляделся в мое лицо в поисках ответа. – Мне можно приехать, даже если не летом? – Не мели чепуху. Ты ведь знаешь, что тебе здесь всегда рады. Приезжай, прошу тебя, – добавила я уже более серьезным тоном. – Ты мой самый близкий друг. – А ты – мой. Мы названые брат и сестра – помнишь нашу клятву на крови? Ты моя любимая сестричка. – Трипп замялся. – Элиза, ты справишься? Я беспокоюсь за тебя. Кави здесь больше нет… – Нет. Она уехала, – твердо сказала я. – Но я справлюсь и сама. В его глазах за запотевшими стеклами очков светилось беспокойство. – Я обязательно буду навещать тебя, Элиза. Как можно чаще. Из травы начали подниматься светлячки. Они порхали над землей, мерцая призывными огоньками. Трипп снова отвернулся к реке. – Знаешь, главная прелесть ужения в том, что особого мастерства здесь не требуется. Нужно просто прийти на реку, встать под открытым небом, слушать плеск волн и внимать всему, что происходит вокруг. – Он повернулся и посмотрел на меня. Его голубые глаза сверкали. – Ловить рыбу – значит надеяться. * * * На небе высоко поднялся Сириус, а вместе с ним резко повысилась температура и установилась адская духота. В доме царила суматоха: мама собиралась в Чарлстон. Лезэн также ехал туда, в Портеровскую академию. Еще через несколько дней в колледж Уинтропа предстояло отправиться и мне. Однако в этом году мама переселялась в Чарлстон. Смерть Хейворда, как я уже сказала, стала для нее последней каплей. Старший сын погиб, мы с Лезэном выросли, и она заявила, что выполнила свой долг и навсегда возвращается в Чарлстон. Были наняты несколько работников, чтобы перетащить наши чемоданы и коробки с вещами на телеги. Когда грузчики спускались по лестнице и выносили коробки на улицу, пот градом катился у них по лицам. Ища спасения от вихря бурной деятельности, я вышла из дома. Отъезд из усадьбы усугубил мое угнетенное состояние. Я слишком многое потеряла и не желала покидать Мэйфилд, где оставалось все, что еще было мне дорого. Я укрылась в тиши цветника и стала бездумно обрывать головки засохших роз. Камелии давно увяли, и каменные вазоны, в которых уже не осталось цветов, стояли опустелые и мрачные. Вскоре августовское солнце начало так припекать, что мне пришлось ретироваться в дом. Когда я вошла в прихожую, усталый грузчик с бисерными капельками пота на лбу пошатнулся под тяжестью огромной коробки. Он сдавленно крякнул, но не сумел удержать свою ношу, и та с оглушительным грохотом свалилась на пол. Из помятой коробки посыпались осколки стекла. Окружающие дружно ахнули. Бедолага-рабочий тупо озирался по сторонам. Затем раздался гневный вопль матери. Я юркнула в библиотеку и закрыла за собой дверь, чтобы не слышать поднявшегося шума. Шторы для защиты от яркого солнца были задернуты, отчего в библиотеке было чуть-чуть прохладнее. Я принялась бродить вдоль стен, водя кончиками пальцев по корешкам стоявших на полках книг. Стол, некогда использовавшийся мистером Коксволдом, нынче был занят отцом. Обычно папа содержал бухгалтерские книги и бумаги в полном порядке. Я с удивлением обнаружила, что сейчас на его столе, заваленном грудами нераспечатанных конвертов, царит кавардак. При более тщательном рассмотрении штемпелей на конвертах выяснилось, что письма получены несколько месяцев назад. Я услышала скрип открывающейся двери и, обернувшись, увидела Уилтона. После отъезда Кави между нами установился непрочный мир, хотя обычные дружеские пикировки прекратились. В знак приветствия я натянуто улыбнулась и произнесла: – Тоже решили переждать бурю, да? Наши взгляды встретились. Глубокие морщины на продолговатом лице Уилтона и его выразительные глаза свидетельствовали о том, что он прожил богатую событиями и эмоциями жизнь. За последние же недели управляющий заметно сдал. У него прибавилось седых волос, поникли плечи, но не только. Казалось, Кави, покинув Мэйфилд, забрала с собой всю жизненную энергию и оптимизм, которые раньше излучал ее отец. – Вы по ней скучаете, – негромко сказала я. Уилтон склонил голову набок и посмотрел на меня еще пристальнее. – Скучаю. – Я тоже. – Уронив руки, я умоляюще проговорила: – Уилтон, вам известно, где она? – Да. – Пожалуйста, сообщите мне. Я хочу ей написать. Чтобы извиниться. Уилтон медленно, но решительно помотал головой. – Не могу. Кави просила меня никому не открывать ее местонахождение, особенно вам. Щеки у меня вспыхнули, но я понимала и уважала его неколебимую верность. Мне было известно: скорее ад замерзнет, чем управляющий предаст свою дочь. – Простите меня, Уилтон. Я знаю, вам все это тоже далось нелегко. – Верно, нелегко далось. И дается. Мы с Ролинсом потолковали по душам. Ваш отец… – Старый негр запнулся. – Он всеми силами старался загладить вину. – Уилтон посуровел и скрестил руки на груди. – Я начал работать на этой плантации еще мальчишкой, у вашего деда. Как и вы с Кави, мы с Ролинсом выросли вместе. После того как он унаследовал Мэйфилд, я стал управляющим. Когда выяснилось, что Кави в положении, я оказался между молотом и наковальней. – Он задумчиво потер подбородок. – Я знал Хейворда всю его жизнь. Он был хорошим парнем. Свою дочь я тоже знаю. И верю ей, когда она говорит, что Хейворд ее любил. – Он опустил руку. – Я прочитал то последнее письмо с фронта и понял, что у вашего брата были честные намерения в отношении Кави. Тем не менее он погиб, и моей дочери придется растить ребенка одной. Да, мне тяжело, что она уехала. Но я уверен, что Кави способна сама принять решение касательно своего будущего. – На миг его лицо исказилось страданием. – Мэйфилд – мой дом, я служу ему. И предан Риверсам. Всю жизнь был предан. Но прежде всего я предан своей дочери. А тяжелее всего, что я ничем не могу ей помочь. Мучительная правда этих слов с новой силой пронзила мое сердце. – Спасибо за откровенность, Уилтон, – сказала я. Высказав все, что было у него на душе, управляющий показал мне бумаги, которые держал в руке: – Новая почта для вашего отца. – Он подошел к столу и положил стопку к другим документам. – Уилтон, что это за письма? – спросила я, указывая на груды конвертов на столе. – Ваш отец… – протянул управляющий. Было заметно, что он тщательно подбирает слова. – Он не платит по счетам. С тех пор, как погиб его старшенький. Я уставилась на заваленный бумагами стол, потрясенная собственной слепотой. – Я видела, что папа сам не свой. Как и все мы. Однако понятия не имела, что положение настолько плачевное. А что с бухгалтерскими книгами? Старый негр покачал головой. – Они заброшены. Я стараюсь как могу: заказываю припасы, занимаюсь текущими делами, но у меня нет необходимых полномочий, чтобы оплачивать счета и принимать решения, которые должны исходить от Ролинса. Я пытался взывать к его разуму, но… – Он помолчал, потом расправил плечи и выложил как на духу: – Но, мисс Элиза, вашего отца не вразумить. Он и прежде прикладывался к бутылке. И, Господь свидетель, на сей раз у него имелась веская причина. Но когда-нибудь пора и честь знать. Я никогда не видел его в таком ужасном состоянии. Он стал похож на… – Уилтон осекся. – На кого? – На своего отца. После смерти сыновей и жены старый мистер Риверс с горя тронулся умом. День-деньской пьянствовал, поносил Бога, а потом начал уходить в лес и бродил там, пока однажды мы не нашли его у реки: он наконец обрел вечный покой. Сдается мне, Ролинс тоже теряет разум. Кажется, ему теперь попросту все безразлично. – Что же делать? – спросила я, прижимая руку ко лбу. Было безумно душно, и у меня слегка кружилась голова. – Миссис Риверс ясно дала понять, что больше не желает вести хозяйство. Она окончательно и бесповоротно перебирается в Чарлстон. Лезэн же… Ну… – Управляющий беспомощно развел руками. – Он еще молод. – Этой фразой Уилтон и ограничился. – Мисс Элиза, кроме вас больше некому встать у руля. Вы знаете эту плантацию не хуже, чем Хейворд. И любите не меньше. Откровенно говоря, я боюсь, что без вас Мэйфилду конец. Я закрыла лицо ладонями, охваченная паникой, ибо понимала, что старый негр прав. – Уилтон, я всего лишь опустевшая оболочка. Вряд ли эта задача мне по силам. – Ваш папаша частенько повторял, будто вы способная. Говорил, что, по его мнению, вы вполне могли бы самостоятельно управлять поместьем. Я знаю вас, мисс Элиза. И всегда полагал, что подобное дело вам по плечу. Его слова воодушевили меня. – При мне папа лишь выражал сожаление, что я не родилась мальчишкой. Уилтон усмехнулся и кивнул. – И это тоже. – Да согласится ли отец вообще, чтобы я встала у руля? – Думаю, он и не заметит. – На лице управляющего лежала печать невыносимой усталости. – Такова печальная правда. Я прислонилась к массивному деревянному столу, скрестила на груди руки и испытующе посмотрела на Уилтона. – Вы знаете меня всю мою жизнь. Уверены ли вы, что я сумею управиться с плантацией? – Уверен. Я обвела взглядом библиотеку, где некогда провела много часов за школьными занятиями и где мне ежедневно и по всякому поводу напоминали о неполноценности представительниц слабого пола. И вот теперь здесь же одну из этих «неполноценных» умоляют взять на себя руководство плантацией! Мне предстояло опровергнуть то, что внушалось нам годами. – Моей прародительнице Элизе Пинкни в возрасте шестнадцати лет поручили руководство тремя плантациями, – заметила я. – Пожалуй, с одной я как-нибудь управлюсь. Глава 30 Элиза Лукас Пинкни (1722–1793) первой начала культивировать в Южной Каролине индигоферу красильную, впоследствии одну из главных сельскохозяйственных культур штата. Изучала ботанику. В шестнадцать лет стала управляющей плантациями своего отца, отбывшего на Антигуа. Позднее вышла замуж за Чарльза Пинкни и родила троих сыновей и дочь. Сын Элизы, Чарльз Пинкни, вошел в число делегатов Филадельфийского конвента, подписавших Конституцию США. 1918 С наступлением сентября я впервые за четыре года не уехала из Мэйфилда. Избитая фраза «жизнь продолжается» оказалась правдой. Каждое утро меня будило пение птиц. Иногда я просто лежала в постели, слушая неумолчный хор пересмешников, бранчливые вопли голубых соек и лиричную песнь каролинского крапивника, однако недолго. Въевшееся в кровь чувство ответственности не давало мне залеживаться. Я поднималась и объезжала наши владения верхом на Капитане. Нередко моим спутником становился Уилтон, который обучал меня критически важным для рисоводства основам водорегулирования – равномерной подаче воды на поля. Как и в ту пору, когда я была малышкой и вкладывала свою крохотную ручку в его мозолистую ладонь, Уилтон помогал мне осваивать управление огромным поместьем, разъясняя стоявшие передо мной задачи тем же спокойным, неторопливым голосом, каким некогда учил меня распознавать след гремучей змеи на песке, рев самца аллигатора или участки взрытого одичавшими свиньями дерна на лугу. Постепенно я набиралась уверенности. Мне и прежде казалось, что я знаю каждый акр мэйфилдской земли. Теперь я чувствовала, что понимаю ее. * * * Лето миновало, и когда пейзаж заблистал золотыми осенними красками, я решила, что уже готова навестить Родсов. Пока я ехала по полумильной аллее вековых дубов, что вела к соседской плантации Берег Магнолий, нервы натянулись до предела. В конце тенистой дороги виднелся величественный белый дом, тепло и гостеприимно манивший к себе. Оставив Капитана у коновязи и стряхнув с юбки пыль, я поднялась по ступеням галереи, крытой красной черепицей. Не успела я приблизиться к двери, как она распахнулась. На пороге стоял сын Родсов Чарльз. Его невероятное сходство с Хью ошеломило меня. – Добро пожаловать, Элиза! – воскликнул Чарльз. – Мы надеялись, что ты приедешь к нам, как только оправишься после болезни. Я порозовела: по-видимому, этой отговоркой отделывалась мама, когда я отказывалась выходить к Родсам, приезжавшим к нам в гости. – Я получила цветы. Весьма любезно с вашей стороны. – Мы так давно не видели тебя у нас в поместье. С нашей последней встречи Чарльз заметно повзрослел. Он был двумя годами младше Хью, а теперь подрос на несколько дюймов, но дело было не в этом. Чарльз возмужал, и в облике его не осталось ничего мальчишеского. По-видимому, он уже принял на себя бремя обязанностей старшего сына, подумала я и быстро помолилась про себя о том, чтобы юноша не попал на фронт. Другой брат Хью, Чатэм, был еще младше. Теперь они оба стояли передо мной – красивые, приветливые, белокурые. – Мама пьет чай на веранде, – сообщил Чарльз, учтивым жестом показав, куда идти. Я вышла на веранду, и передо мной открылся вид на сверкающий пруд, мерцающий в лучах послеполуденного солнца, точно огромное зеркало. Вдоль кромки воды выстроились увитые испанским мхом густые кипарисы, отбрасывая на безмятежную гладь пруда длинные тени. – Здравствуй, моя дорогая девочка! Миссис Родс, сидевшая под навесом в белом плетеном кресле, протянула мне руку. Я поспешила пожать ее, и хозяйка дома, воспользовавшись моментом, притянула меня к себе и поцеловала в щеку. Это была очень стройная, даже хрупкая миловидная дама со светлыми волосами, уже тронутыми сединой. Когда наши взгляды встретились, мы обе поняли, как настрадалась каждая из нас за последние несколько недель. Миссис Родс крепко стиснула мои пальцы в знак соболезнования и поддержки. Я села в белое плетеное кресло рядом с братьями Родс, смотревшими на меня с сочувствием и нежностью. Я живо ощущала их общее горе и на мгновение задумалась, каково это – быть частью сплоченной и дружной семьи. Неожиданно я так разволновалась, что мне не сразу удалось взять себя в руки. – Мистер Родс скоро присоединится к нам, – извинилась за мужа миссис Родс. – Он очень хочет тебя видеть. Но давайте приступим к чаепитию прямо сейчас, хорошо? Боюсь, мне недолго удастся удерживать мальчиков от набега на пекановые пирожные. Перед нами стоял стол, застеленный белоснежной скатертью и уставленный тонким фарфором. Миссис Родс принялась разливать холодный чай, и в хрустальном кувшине зазвенели кубики льда. На многоярусных блюдах были разложены птифуры, пирожные с орехами пекан и бархатистые кексы, украшенные свежими ягодами. Я наблюдала за мальчиками, которые щедро накладывали себе на тарелки сладкие лакомства, и вспоминала о том, что мой возлюбленный тоже был сластеной. Потягивая холодный чай, мы говорили о чем угодно, только не о Хью. Бремя общей потери тяжело нависало над нами, словно где-то поблизости от нашего тесного кружка витал призрак погибшего. Наконец к нам с самыми горячими извинениями за опоздание присоединился мистер Родс. При появлении мужа лицо миссис Родс просияло, и она подставила ему щеку для поцелуя. – Мисс Риверс! – воскликнул хозяин дома, приближаясь. – Элиза… – Он поцеловал мне руку и стал озираться в поисках свободного места. Чарльз немедленно вскочил и предложил отцу свой стул. Мистер Родс сел, положил руки на колени и опять обратился ко мне: – Как поживаешь, голубушка? – Скучаю по Хью, – честно призналась я. – Здесь остро чувствуется его присутствие. Мужчина помрачнел и отвернулся к пруду. – Да-да, – тихо промолвил он. Миссис Родс, сидевшая напротив, вытащила из рукава носовой платок и промокнула глаза. Я опустила дрожащую руку в карман юбки, достала маленький бархатный мешочек и вытряхнула из него на ладонь перстень с печаткой, подаренный мне возлюбленным. – Полагаю, эта вещь должна вернуться к вам, – обратилась я к хозяину дома, протягивая ему перстень. Тот как будто заколебался, однако все же взял кольцо. Взгляд мистера Родса был прикован к перстню, его захлестывали эмоции. Затем он повернулся к Чарльзу, стоявшему рядом, и, прокашлявшись, попросил: – Пожалуйста, передай перстень матери. Когда миссис Родс протянула за кольцом трясущуюся руку, у нее вырвался судорожный вздох. Она осмотрела перстень, крепко сжала ладонь в кулак и приложила к сердцу. – Ты не представляешь, – сдавленно проговорила она, – что это значит для меня. – Думаю, что представляю, – возразила я. Миссис Родс улыбнулась, хотя губы у нее дрожали. – Видишь ли, Хью явился к нам и попросил меня приготовить мое обручальное кольцо, чтобы вручить его тебе. – Она помолчала. – По возвращении с войны. – Я бы вышла за него замуж до того, как он уехал. Я хотела. Но Хью… – У меня не хватило духу продолжать. – Хью хотел, чтобы все было как полагается, – закончил за меня мистер Родс. – Он говорил нам об этом. – Мужчина попытался улыбнуться, но тщетно. – Пусть кольцо останется у тебя, – сказала мне миссис Родс. – Так хотел Хью. Я помотала головой. – Это ваша семейная ценность. Фамильная реликвия. Она должна перейти к Чарльзу. – Я улыбнулась юноше. – Кроме того, мне не нужно кольцо, чтобы сохранить память о Хью. Он навсегда останется в моем сердце. – Спасибо тебе, – поблагодарила меня миссис Родс. – Знаешь, Элиза… Я была бы рада называть тебя дочерью. Меня переполняли эмоции. Я поднялась и стала расправлять юбку, собираясь с мыслями. Настала пора уходить. Мистер Родс тоже встал и взял меня за руку. – Голубушка, если мы можем что-то для тебя сделать, пожалуйста, не стесняйся. Я задумалась. – На самом деле, если вас это не слишком затруднит, я хотела бы попросить у вас совета. Мистер Родс склонил голову набок. – Разумеется. – Хью часто рассказывал о вашей активной сельскохозяйственной деятельности. Я давно восхищаюсь вашими успехами по части огородничества. Мне бы не помешала помощь в Мэйфилде. Глава 31 Американский, или миссисипский, аллигатор (Alligator mississippiensis) – единственный представитель отряда крокодилов, обитающий в Южной Каролине. По разным оценкам, в Южной Каролине насчитывается около ста тысяч аллигаторов. Аллигаторы живут в прибрежных равнинных озерах и болотах, и одним из крупнейших районов их гнездования является бассейн АКЭ. 1924 Прошло шесть лет. У отца повторялись такие же приступы, как у дедушки. В спокойные дни, когда папа почти не пил, он участвовал в планировании урожаев, выписывал по нескольку чеков и одобрял мои заказы на приобретения и наряды на поставки. Обращения к нему являлись скорее данью уважения с моей стороны: едва ли отец ясно понимал, чем именно мы с Уилтоном занимаемся на плантации. Затем он опять неожиданно уходил в запой. Я так и не поняла, что заставляло отца срываться. Однако то ли из-за пьянства, то ли из-за душевного недуга разум его постепенно затуманивался и слабел. Все решения относительно Мэйфилда принимали мы с Уилтоном. В сущности, плантаторство оказалось моим призванием. Я трудолюбива по натуре и, как однажды подметил мистер Родс, склонна к творческому мышлению. По счастью, с маминого согласия Мэйфилд продолжал получать финансовую поддержку из средств семьи Биссетт. Благодаря содействию матери и мудрому руководству мистера Родса я значительно расширила площади, занятые под овощи. Время было самое подходящее. В городах многократно повысился спрос на огородную продукцию. Развитие железных дорог вкупе с судоходством между островами дало толчок развитию промышленности. Я старалась нанимать для сельскохозяйственных работ в первую очередь окрестных жителей, что поддерживало и местную экономику. Наш теплый климат способствует продолжительному урожайному сезону, увеличивая тем самым прибыли. Никогда в жизни я не испытывала такой гордости за свои достижения, хотя отец и не отдал поместье мне. За пять лет мы с Уилтоном удвоили производство салата-латука, капусты, гороха и фасоли. И да благословит Господь огурцы! Их можно выращивать в любых количествах. Урожай двадцать четвертого года оказался одним из лучших. С наступлением июня мы пребывали в прекрасном настроении и готовились отметить два выпуска: Лезэн окончил Чарлстонский колледж, а Трипп – Школу ветеринарной медицины в Алабаме. Праздник в Мэйфилде почтила своим присутствием мама. Долгие годы разлуки не растопили сердца моих родителей, хотя время как будто немного смягчило обоих. Они относились друг к другу с вежливым безразличием. При маме отец почти обуздал зеленого змия, что принесло немалое облегчение всем нам. Но я своим тренированным ухом то и дело улавливала, как у него слегка заплетается язык. В вечер праздника мы все испытывали ощущение дежавю. Воспоминание о предыдущем подобном торжестве, устроенном в честь окончания колледжа Хейвордом, тяжелым бременем лежало на сердце. В старинных подсвечниках мерцали свечи. Мы сидели за тем же длинным столом красного дерева, уставленным хрусталем, костяным фарфором и фамильным серебром. Пожалуй, самым большим изменениям подверглась длина женских подолов. На мне было новое платье из бледно-желтого шелка, присборенное ниже талии. Мама в своем любимом белом платье с широким красным кушаком на бедрах была великолепна. Я щеголяла новомодной короткой стрижкой каре; мама же отказывалась обрезать свои прекрасные волосы, уже тронутые благородной сединой. Лезэн в новом смокинге с торчащим из нагрудного кармана белым шелковым платочком имел элегантный и даже франтоватый вид. Благодаря светскому образу жизни, который он много лет вел в Чарлстоне, младший брат сделался настоящим хлыщом. Триппу же были присущи утонченные манеры родовитого джентльмена. Его темно-синий кашемировый пиджак, хоть и консервативного кроя, пошит был безупречно. За время, проведенное в Гарварде, мой друг детства, кажется, поднабрался уверенности в себе и уже совсем не походил на того милого застенчивого книжного мальчика, каким был прежде. Даже папа отряхнул от нафталина свой вечерний костюм. Мама восседала во главе стола, место справа от нее занял Лезэн. На противоположном конце, справа от папы, сидела я, а рядом со мной устроился Трипп. – Какое чудесное общество собралось здесь нынче вечером, не правда ли? – произнесла мама, обводя нас взглядом. – Смотрю на вас и, памятуя о том, какими вы были в детстве, вижу перед собой двух превосходных мужчин и молодую даму. Помните, как я заставляла вас сидеть прямо и жевать с закрытым ртом? Мы заулыбались, погружаясь в приятные воспоминания. – Трипп… – продолжала мама. – Или теперь мне следует называть тебя Артуром? – Я по-прежнему не возражаю против Триппа, – приветливо откликнулся тот. – Вот и прекрасно, Трипп. В детстве ты был такой крохотуля. Веснушчатый вихрастый мальчуган. И посмотри-ка на себя сейчас! Пожалуй, ты выше, чем Хейворд… – Мама осеклась и часто заморгала, но тут же поправилась: – Чем был Хейворд. Трипп, в совершенстве владевший искусством застольной беседы, непринужденно сгладил неловкость: – У нас в роду Чалмерсов мужчины вытягиваются поздно. В старших классах я вырос на полфута и путался в собственных ногах. Отец шутит, что я наелся волшебных бобов из сказки «Джек и бобовый стебель». Лезэн, до сих пор не избавившийся от отроческой щуплости и едва достигавший пяти футов шести дюймов [28] , закатил глаза. – Элиза, душенька! – Мама перевела взгляд на меня. – Мне нравится твоя новая стрижка. Очень стильная. Впрочем, тебе обязательно нужно побывать у моей парикмахерши в Чарлстоне. Она творит чудеса. Знаешь, мне на память волей-неволей пришло, как ты подстриглась тогда перед скачками. Сколько тебе было лет? Десять, двенадцать? Ты помнишь? – Помню ли я? Мне никогда этого не забыть! По-моему, именно из-за участия в скачках меня насильно сослали в Чарлстон. Впрочем, все сложилось к лучшему, – поспешно заверила я маму, не желая разжигать страсти во время семейного ужина. – Но если ты думаешь, что я постриглась в угоду моде, то отнюдь. Я наконец получила ту же свободу, как в день скачек. – Я поправила короткие пряди у шеи. – Когда работаешь в конюшне, так намного проще. Улыбка застыла на лице матери. «Один – ноль в мою пользу», – подумала я. Трипп перевел разговор в другое русло: – Лез, чем ты планируешь заняться теперь, после выпуска? – Я предпочитаю, чтобы меня называли полным именем, – сухо процедил тот. – Не хотел тебя обидеть, – с готовностью заверил Трипп. – Чем я планирую заняться? – повторил вопрос Лезэн и высокомерно воззрился на своего собеседника. – Ты имеешь в виду – где я собираюсь работать? Трипп сдержал улыбку. – Да. Мой брат с нарочитым равнодушием пожал плечами. – Понятия не имею. Я, так сказать, «отпускаю хлеб свой по водам» [29] . Мой приятель вскинул брови. – Ты мог бы поработать в Мэйфилде, – заявила я Лезэну. – Лишняя пара рук нам всегда пригодится. – Я подцепила на вилку кусочек говядины и отправила его в рот. Лезэн ухмыльнулся: – Я тебя умоляю! Работа на плантации – твой удел, дорогая сестрица. Похоже, тебе нравится возиться в грязи. – Да, нравится, – охотно подтвердила я. Лезэн повернулся к Триппу и с издевкой осведомился: – Тебя тоже привлекает грязь, не так ли? У скотины в хлеву. – Именно. Я же ветеринар. – Что ж, уверен, у Элизы найдется для тебя работенка. Трипп добродушно улыбнулся. – Пожалуй. – Он весело посмотрел на меня и отхлебнул вина. – Я пока еще не решил, где буду практиковать, но Элиза узнает об этом первой. Лезэн перевел взгляд с Триппа на меня, глаза его блестели. – О, я вижу, куда дует ветер. Вероятно, когда-нибудь вы вместе займетесь земледелием? Мама сложила руки домиком и начала постукивать кончиками пальцев друг о друга. – Разве не чудесно? Подумать только, Трипп, ведь мы с твоей мамой частенько говорили о том, что однажды вы поженитесь… – Мама, прошу тебя, – перебила я ее, краснея. – Трипп только что окончил колледж, а у меня дел по горло: я управляю Мэйфилдом. – Что-что? – спросил папа, подставляя ладонь к уху, будто хотел получше расслышать. – Ты управляешь Мэйфилдом? – Он фыркнул. – Ты, женщина? Ну это вряд ли. Я крепко сжала ножку бокала и в раздражении уставилась на отца. Тот снисходительно улыбнулся мне: – Разумеется, я ценю твою помощь. – Со временем все встает на свои места, – примирительно заметила мама, а затем торжественно объявила: – Между прочим, сегодня особенный вечер. Мы празднуем окончание колледжа нашим сыном. – Она сунула руку в висевшую сбоку сумочку, вытащила синий бархатный мешочек, затянутый тоненьким золотым шнурком, и протянула его Лезэну: – Мой дорогой сын, это тебе. Petite cadeau [30] . – Спасибо, мама. – Лезэн взял мешочек и вытряхнул его содержимое на ладонь. Мы все с любопытством подались вперед и увидели золотые карманные часы на длинной цепочке. Я ахнула, сразу узнав их. Брат, тоже узнавший вещицу, побледнел, перевернул ее на ладони и ровным голосом произнес: – Здесь выгравировано: «Хейворду Ролинсу Риверсу». – Да, – торжественно подтвердила мама, – и посмотри, ниже добавлено твое имя: «Лезэну Биссетту Риверсу». Мои родители, твои любимые бабушка и дедушка Биссетт, упокой Господь их души, очень любили тебя. Я знаю: переживи они эту ужасную «испанку», им обязательно захотелось бы приобрести для тебя что-нибудь не хуже подарка, который они подобрали для Хейворда. И тут мне пришло в голову, что часы брата следует передать тебе. С такой историей они будут значить для тебя еще больше. Лезэн хладнокровно поглядел на часы, а затем убрал обратно в мешочек. – Спасибо, – глухо произнес он. – Я буду дорожить ими. Мама приподняла бровь, однако оставила бесцветную реплику сына без комментариев. Приободрившись, она подняла бокал: – Да здравствует выпускник колледжа! Ты первый… и единственный из моих детей, кто получил это звание. Я вздернула подбородок, понимая, что последняя шпилька предназначалась мне. Мама была до сих пор расстроена тем, что я, вопреки ее желанию, предпочла колледжу работу в Мэйфилде. – Я очень горжусь тобой, – продолжала мама. – Что касается твоего будущего, – добавила она, по очереди оглядывая присутствующих, чтобы привлечь всеобщее внимание, – я переговорила насчет подходящего места для тебя кое с кем из уважаемых людей. Уверена, что вскоре ты неплохо устроишься в Чарлстоне. – В Чарлстоне? – подал голос отец. До этого он, развалившись на стуле, потягивал каберне и лениво прислушивался к нашей болтовне. Но мамино заявление заставило его встрепенуться и широко раскрыть глаза. – Только не в Чарлстоне! Мой сын не останется в городе! Пораженная этой вспышкой, я покосилась на маму. Та сидела очень прямо, плотно сжав рот и грозно сверкая темными глазами. – Он – Риверс, – распаляясь, продолжал отец. – Мой старший сын. Он наконец-то вернется в Мэйфилд, к себе на родину. Его место здесь! Я давно жду его. – Папа повернулся к Лезэну: – Не так ли, Хейворд? Лезэн побледнел. Я испуганно переглянулась с Триппом. Брат наклонился вперед и настойчиво возразил: – Меня зовут Лезэн, отец. Папа опешил, в его слезящихся глазах мелькнуло смущение. Затем он встал, держась за стол, чтобы не потерять равновесие, и поднял бокал. – Да, разумеется. Лезэн. Ты уехал в Чарлстон мальчиком, а вернулся мужчиной, готовым принять на себя ответственность за наследственное имение. – Отец оглядел стол, сосредоточенно морща лоб, точно священник, собирающийся возгласить благословение. В памяти у меня всплыл точно такой же эпизод шестилетней давности, случившийся за этим самым столом. После школьного выпуска Хейворда. Я побледнела. Нет, папа не станет… Неторопливый, певучий говор отца зазвучал опять: – Вот я стою перед вами, и сердце мое преисполнено гордости. Сегодня знаменательный день, ибо мы являемся свидетелями продолжения важной традиции: передачи эстафеты от старшего поколения к младшему. «Папа не может так поступить», – подумала я, отказываясь верить в происходящее, и посмотрела на маму. Та устремила на меня столь же недоверчивый взгляд. Она явно была не в курсе папиных намерений. Отец покачнулся, однако удержал равновесие, и тост продолжился: – Тебе, мой дорогой сын, вверяю я наследство и обязательства, завещанные нашими предками, и препоручаю Мэйфилд. Пускай владения Риверсов по-прежнему процветают в твоих надежных руках! Мы застыли в ошеломленном молчании. Наконец Лезэн поднял бокал и осушил его. Он единственный из присутствующих поддержал тост. Остальные лишь в изумлении переглядывались, не веря собственным ушам. Взбешенная мама крепко стиснула ножку бокала. Трипп накрыл ладонью мою руку. – Нет! – громко воскликнула я. Отец неуклюже опустился на стул и вопросительно воззрился на меня. – Ты не можешь так поступить, – заявила я. – Моя очередь следующая после Хейворда. Именно я первая бросилась тебе на подмогу. В честь моего выпуска не было никаких торжеств, потому что я осталась здесь, с тобой, чтобы заботиться об имении. И управляла им целых шесть лет! Я, и никто иной! – Я задыхалась, сотрясаемая дрожью. – Элиза… – снисходительно протянул отец. – Как ты можешь передавать Мэйфилд Лезэну? – негодовала я. – Лезэну! У него же нет управленческих навыков, и он ничего не смыслит в сельском хозяйстве. Ему вообще не нравится фермерство. Да и Мэйфилд тоже. – Я покачала головой. – Это неправильно. – Затем повернулась к брату и взмолилась: – Лезэн, ты ведь знаешь, что я говорю правду. Он остался невозмутим и лишь пожал плечами: – Я поступлю так, как хочет отец. Я откинулась на спинку стула, онемев от возмущения. Теперь мне все стало ясно. Единственное, чего хотелось Лезэну, – заслужить папино одобрение. Ради этого он был готов пойти на любые подлости и переступить через кого угодно. Призвав на помощь всю свою выдержку, я сделала еще одну попытку: – Братец, боюсь, ты едва ли до конца сознаешь, что означает папин подарок. Управление плантацией – это тяжелый труд. Работа от зари до зари, которой необходимо подчинить всю свою жизнь. – Ты меня недооцениваешь, – возразил Лезэн. – И всегда недооценивала. – Но ты же сам не хочешь жить здесь! – в порыве отчаяния крикнула я. Брат поднял свой бокал и стал изучать красную жидкость внутри. – Ты забываешь, что существуют юридические ограничения, которые не позволят отцу оставить Мэйфилд тебе, поскольку ты женщина. – Верно, – согласился папа. – Вот если бы ты родилась мужчиной… – Перестань! – вспылила я. – Не говори мне этого. Больше никогда не говори! Я не мужчина. Я твоя дочь, и в качестве таковой уже доказала свою нужность. Что же до юридических ограничений, – обратилась я к Лезэну, – то ваше образование, господин выпускник, оставляет желать лучшего. Девятнадцатая поправка к Конституции США уже ратифицирована. Мы мало-помалу оспариваем и меняем законы, дискриминирующие женщин. – Я повернулась к отцу: – У меня есть право наследовать Мэйфилд. Папа сочувственно покачал головой. – Голубушка Элиза, я действительно ценю все, что ты делаешь для Мэйфилда. Ты ответственная и любящая дочь. Но не давай воли привычным обидам. Я поступлю так, как поступали мои отцы и деды. Иначе не могу. – Он говорил примирительным тоном, искренне желая успокоить меня. – Не унывай, дочка. – И папа похлопал меня по руке. – Скоро ты обзаведешься собственным поместьем, которым сможешь управлять. Когда выйдешь замуж за Хью. Я прижала руку к горлу, не в силах вымолвить ни слова. При виде того, как папин взгляд опять затуманился, гнев уступил место отчаянию. В тот момент мне стало ясно, что нельзя вразумить человека, лишившегося разума. Моя судьба решена. Я никогда не выиграю эту битву. В гостиной было невыносимо душно. Я поднялась со стула и зашагала прочь, громко стуча каблуками. * * * Подхватив юбку, я пробежала через пустую кухню, выскочила через заднюю дверь на улицу и бросилась к загону за конюшней. Солнце стояло еще высоко. В загоне обнаружились только Мисси с жеребенком, которые лениво щипали зеленую траву и не обратили на меня никакого внимания. Снова перейдя на бег, я направилась дальше, к большим огороженным пастбищам, расстилавшимся за тесным загоном. – Капитан! – звала я, спотыкаясь на кочках. – Капитан! Вдалеке послышалось ржание, и я устремилась на звук, обводя взглядом горизонт и ярко-зеленую траву, усеянную цветами клевера. Наконец я увидела моего милого жеребца, который мчался ко мне, высоко подняв голову и взрывая землю мощными копытами. Он словно почувствовал, что сейчас крайне необходим мне. Я добежала до пастбищной изгороди и взобралась на перекладину. Подавшись вперед, обхватила обеими руками могучую шею коня и зарылась лицом в короткую бархатистую шерсть. – О, Капитан… Жеребец, навострив уши, нетерпеливо косился на меня. Я поднялась на следующую перекладину, подхватила юбку и прямо с изгороди залезла на спину коня. – Н-но, Капитан! И он рысью поскакал по проселку, взметая в неподвижный воздух клубы пыли. В лесу было прохладно и сумрачно, пахло прелыми листьями и землей. В тот вечер мне казалось, что так пахнет смерть. Капитан галопом въехал на поляну. Я крепко вцепилась в гриву и подгоняла коня пятками, чувствуя, как в лицо мне бьет ветер. Боль и обида, накопившиеся в душе, рвались наружу. Когда мы неслись по поляне, я задрала подбородок к небу, и из самой глубины сердца вырвался отчаянный вопль. Я кричала, пока не пересохло в горле. Тогда я безвольно упала на шею Капитана, и мы остановились под огромным дубом. Не помню, чтобы сознательно направила коня сюда, но не сомневалась: Капитан каким-то образом понял, что мне необходимо попасть именно в это место. Я соскользнула со спины жеребца, отпустила его и без колебаний заползла в чрево исполинского дерева. В темном дупле пахло грибами и древесиной. Я положила голову на мягкий мох, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и разрыдалась. Глава 32 Американский клювач (Mycteria americana) – одна из крупнейших американских болотных птиц семейства аистовых. Рост более одного метра, размах крыльев свыше ста пятидесяти сантиметров. Голова и верхняя часть шеи лысые. Оперение по большей части белое, с черными маховыми перьями. Впервые гнездование американского клювача в Южной Каролине было зафиксировано в бассейне АКЭ. 1924 – Элиза? Кто-то легонько тряс меня за плечо и звал по имени. Я медленно очнулась от сна, испытывая стойкое ощущение дежавю. – Кави? – неуверенно откликнулась я. – Элиза, проснись. Это я, Трипп. Я часто заморгала и потихоньку приподнялась на локте. Вокруг царила полутьма, однако я разглядела сидящего рядом со мной приятеля в белой рубашке, без галстука и пиджака. – Ты испортишь свои дорогие брюки. – Ты испортишь свое красивое платье. Мы засмеялись. Нам обоим было наплевать на одежду. Я села. – Долго я спала? – Нет. Я сразу пошел за тобой. Сначала отправился к Светловодному пруду. А когда не нашел тебя там, понял, где надо искать. – Это всегда было наше место. Я имею в виду, только наше. Твое, мое и Кави. – Трое в дупле. Трио, – усмехнулся Трипп. Он улыбнулся, и меня поразило, насколько этот взрослый мужчина до сих пор похож на десятилетнего мальчика. – А ведь у моего детского имени [31] есть и второе значение. «Трипп» – это «третий из нас». – Мне нравится твое имя. – Я медленно провела рукой по мягкому мху, покрывающему землю. Сгущались сумерки, и в дупле становилось все темнее. – Но теперь оно лишилось смысла, не так ли? Ведь Кави уехала. – Когда-нибудь она вернется. Кави наша названая сестра. Она обязательно вернется. Я посмотрела Триппу в глаза. Кажется, он был твердо уверен в том, что говорит. Это вселяло надежду. Юноша пошевелил длинными ногами и нагнул голову, пытаясь устроиться в тесном дупле поудобнее. – Похоже, я здесь уже не помещаюсь. Хорошо, что дерево продолжает расти, иначе, боюсь, вскоре я сюда совсем не втиснусь. – Странная штука жизнь, не так ли? – подумала я вслух. – Отчего же? – Вот уж не знала, что все так обернется. Я имею в виду, сегодня вечером. – Я покачала головой, все еще пребывая в недоумении. – Лез! Папа в самом деле предпочел мне Леза? Лишь потому, что я девочка? Лезэну наплевать на Мэйфилд, его волнует лишь престижность обладания поместьем. Трипп вздохнул. – Элиза, ты всю жизнь сталкивалась с предвзятостью. Не могу спокойно смотреть, как тебя вновь и вновь обижают и ущемляют. Возможно… настало время махнуть рукой. – Махнуть рукой на Мэйфилд? – возмутилась я, не веря, что Трипп мог предложить мне такое. Он кивнул. – Это как дупло. В детстве мы без труда сюда влезали, делились своими отроческими мечтами. Но теперь, – молодой человек неловко поерзал, – нам здесь тесно. Элиза, мы выросли из прежнего убежища! – Перестань, – прошептала я, не желая ничего слышать. Трипп помолчал. – Я не слишком-то религиозен, но мне нравится одна цитата из Экклезиаста. Полагаю, что на нынешнем перепутье эти слова имеют для нас особое значение: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом». Я вскинула голову. – И какое сейчас время для меня – врачевать… или убивать? Трипп взял меня за руки. – Мы всегда будем с благодарностью вспоминать Мэйфилд. Он подарил нам идиллические годы. Я навек признателен ему за это. Однако пришла пора расстаться с детством. Ты должна смириться с отцовским решением. – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь уехать отсюда. Ведь это мой дом, моя родина. – А сможешь ты ужиться с новым хозяином – Лезом? Мириться с его решениями… или их отсутствием? Я с трудом сглотнула, не в состоянии вообразить себе подобный сценарий после всего, что я сделала, после тех лет, которые отдала поместью. – С Хейвордом мы бы ужились, – честно ответила я и покачала головой. – Но не с Лезэном. – Я отстранилась от Триппа и отняла руки. – Ненавижу мужчин. Он засмеялся. – За исключением присутствующих, – поспешно добавила я. – Благодарю. – Что же делать? Я не хочу жить с матерью, но больше мне некуда податься. – Я закрыла лицо ладонями. Трипп подался вперед, дотронулся до моего плеча, желая утешить, и ласково погладил, после чего снова взял меня за руки. – В далеком прошлом, когда я твердил, что однажды мы с тобой поженимся, окружающие смеялись, – сказал он. – Хотя я не шутил. Элиза, мне дорого наше общее прошлое, но теперь я устремлен в будущее. Надеюсь, оно у нас тоже будет общим. Я знаю, ты меня не любишь… так, как любила Хью. Но мы во многом похожи, не правда ли? И нам нравится общество друг друга. – Трипп… – Я с неудовольствием поняла, к чему он клонит, и отстранилась, но он только крепче сжал мои руки. – Поедем со мной в Чарлстон. Мы можем построить собственный дом, собственную совместную жизнь. Я ощутила легкое головокружение от его слов. – О чем ты говоришь? В его голубых глазах засветилось искреннее чувство. – Элиза Риверс, окажешь ли ты мне честь стать моей женой? Я отняла руки. – Ты ведь не всерьез? – Почему? Ты мой лучший друг. Дружба – превосходная основа для удачного брака. – Трипп подался вперед, в его тоне звучала убедительная настойчивость. – Я знаю, что мы сможем быть счастливы вместе. Возможно, в иных обстоятельствах я сочла бы, что у меня есть выбор. Но сейчас меня мотало в штормовом море. Я потеряла на войне любимого, лишилась родного дома, рассталась с честолюбивыми мечтами. Мне некуда было идти, не к чему стремиться. Молодой человек, сидящий напротив, был моим ближайшим другом. И предложение Триппа показалось мне спасательным кругом. Я поверила, что мы сумеем сделать друг друга счастливыми. Он даст мне столь необходимое утешение, когда я попытаюсь начать все сначала вдали от Мэйфилда, который перестал быть моим домом. – Да, Трипп. Я выйду за тебя замуж. * * * В тусклом полусвете, отделяющем день от ночи, мы с Триппом, взявшись за руки, зашагали через лес домой. Становилось прохладно, легкий ветерок шевелил листья. Мы держались протоптанной лошадьми тропы, по которой было легче идти. Сумерки всегда были моим любимым временем суток. Зрелище неба, расцвеченного закатными красками, волновало и вместе с тем успокаивало. Я все еще сомневалась, правильно ли мы поступили, связав себя серьезнейшими обязательствами. – Давай пока не будем никому рассказывать нашу сегодняшнюю новость, – предложила я Триппу. – Печальное завершение праздничного ужина испортило настроение всей семье. Я бы предпочла отложить огласку до лучших времен. – Тебе решать, дорогая Элиза, это твоя новость, – заметил мой спутник. – Счастливая новость, не правда ли? – Для меня счастливее быть не может. – Я постараюсь стать хорошей женой. – Не сомневаюсь. А я – хорошим мужем. Мы шли в блаженной лесной тишине, пока не сгустилась ночь. Внезапно до нас донесся треск выстрела. Мы резко остановились и повернули головы на звук. – Дробовик, – определила я, настороженно вглядываясь в темноту. – Стреляли в той стороне, – заметил Трипп, указывая на запад. Раздался еще один выстрел, а затем – жуткий стук, с которым неподалеку от нас свалилась на землю убитая птица. – Кто здесь? – крикнул Трипп. Мы услышали приближающийся шорох палой листвы, и минуту спустя из-за кустов появился Лезэн с охотничьим ружьем двенадцатого калибра в руках. Он по-прежнему был в смокинге, но уже без галстука и с расстегнутым воротничком. Брат остановился и криво усмехнулся. – Этот вопрос должен бы задавать я, – раздался его ответ. – Вообще-то тут мои владения. Язык у него заплетался, и я инстинктивно напряглась. – Эй, Лез, – беззлобно отозвался Трипп и указал на ружье, – следи за тем, куда направляешь ствол дробовика. – Он приветливо улыбнулся и немного пригнул дуло к земле. Я смотрела на брата с подозрением. Мне давно было известно, что, когда Лез злится или очень расстроен, он напивается и уходит в лес стрелять птиц. Бессмысленное кровопролитие не вызывало у него ни малейшего раскаяния. Он стрелял без разбора, оставляя мертвые тушки там, куда они падали. Я говорила об этом отцу, надеясь, что он прекратит бесчинства и устроит Лезэну выволочку, но папа лишь качал головой, стискивал челюсти и отмалчивался – он, который всегда учил нас не причинять вреда животным! И все же, несмотря ни на что, с отвращением подумала я, наследником Мэйфилда отец сделал именно Лезэна. – Почему ты злишься? – спросила я у брата. – Сегодня твой день. Ты герой. Окончил колледж. Стал хозяином Мэйфилда. Отец тобой гордится. – А как насчет тебя, сестрица? Ты мной гордишься? – Разве тебя волнуют мои чувства? Раньше тебе было на них наплевать. – Вовсе нет. Я знаю, ты предпочла бы, чтобы наследником стал Хейворд. Его ты всегда любила больше. Больше, чем того, кто никогда не лез вперед. – Хейворда больше нет, – возразила я. – Разве? Я чувствую его незримое присутствие. Он всегда тут. – Лез постучал пальцем по виску. – Думаешь, я согласился принять плантацию, чтобы папа мной гордился? – Он покачнулся, размахивая дробовиком, похожим на огромный грозящий палец. Трипп сделал шаг вперед и загородил меня. – Чертов Хейворд, – пробормотал Лезэн заплетающимся языком. – Я хотел, чтобы мною гордился именно он, мой идеальный старший брат. Человек, который никогда не совершал ошибок. – Лезэн… – Знаешь, как звучали его последние слова, обращенные ко мне? – страдальчески выкрикнул брат. – Проклятые последние слова из последнего письма… – Он помотал головой и без запинки отчеканил: – «Если я умру, ты должен будешь принять на себя обязанности главы семьи и хозяина Мэйфилда». – Лез замолчал и мрачно уставился в темноту. – Виноват Хейворд. Это он велел мне взять управление поместьем в свои руки. Я никогда об этом не просил. И даже не стремился владеть Мэйфилдом. – Что за глупость! – закричала я. – Ты не обязан идти против своих желаний. Хейворд не захотел бы такого. Он мечтал, чтобы ты был счастлив. – Неужели? – Лезэн затряс головой, точно пес, которому в ухо попала блоха. – Нет, сестрица, ошибаешься. Хейворд любил Мэйфилд больше всего на свете. Он отправил меня на заклание. – Прекрати! Хейворд знал, что я сумею справиться с… – Нет, это ты прекрати! – заорал братец. – Мэйфилд теперь мой. И твоим никогда не будет. Найди себе другое место. Выходи замуж. Уверен, Трипп охотно предложит свои услуги, не так ли, дружище? – Он направил дробовик на моего спутника. – Опусти дуло, – грозно отрезал тот. С минуту они буравили друг друга взглядами, после чего Лез все-таки опустил ружье. – Идем, – сказал Трипп, снова беря меня за руку. Уходя, я бросила через плечо: – И перестань стрелять птиц! Они тебе ничего не сделали. Было трудно угнаться за долговязым Триппом, быстро шагавшим по высокой траве. Я видела, что он злится, и радовалась, что у него хватило здравомыслия не перечить пьяному Лезэну. Внезапно сзади вновь прозвучал выстрел. Потоком горячего воздуха мне обожгло руку, и ствол ближайшего дерева разлетелся в щепки. Я взвизгнула. Трипп развернулся, глаза его бешено сверкнули. – Сукин сын! – взревел он. – Ты мог попасть в Элизу! Мой брат стоял позади нас, по-прежнему направляя ружейное дуло в нашу сторону. На его лице застыло свирепое выражение, глаза возбужденно блестели, придавая улыбке злобную язвительность. – Я целился не в Элизу. Если не в меня – значит, в птицу? Или… в Триппа? Или это просто одна из его мрачных шуток? Насчет Лезэна никогда нельзя было сказать наверняка. Все эти мысли роились в моем потрясенном сознании, пока я в оцепенении пялилась на Леза. Трипп выругался себе под нос, еще крепче сжал мою руку и потащил за собой, уводя от возможной опасности, исходившей от моего сумасбродного братца. ---------- Часть пятая. Свадьба Часть пятая. Свадьба Не обещаю я тебе ни блеска, ни богатств, Ни золота, ни роскоши, ни славы. Не обещаю и беспечной жизни без мытарств, Без испытаний и без старости костлявой. Но обещаю подарить тебе и преданность, и нежность, И свет улыбки, что согреет нас, И верную любовь, а с нею безмятежность, И руку, что поддержит в трудный час. Марк Твен. Что я могу обещать Глава 33 Светляки (Lampyridae) – семейство жуков, известных своей биолюминесценцией, то есть способностью излучать свет, с помощью которого они привлекают особей противоположного пола и отпугивают хищников. Светляки ведут ночной образ жизни, а днем прячутся в высокой траве или среди другой густой растительности. 1925 Оглашение предстоящего бракосочетания Элизы Пинкни Риверс из Мэйфилда и Артура Миддлтона Чалмерса – третьего из Чарлстона состоялось в июле в епископальной церкви Сент-Филлипс, после чего к свадебным приготовлениям приступили всерьез. Мама никогда еще не была так счастлива. С самого момента оглашения она с жаром взялась за подготовку праздника, который должен был навеки остаться в анналах роскошнейших чарлстонских торжеств. В течение целого года мама тщательно продумывала каждую деталь, начиная с решения провести прием в бальном зале дома на Ист-Бэй-стрит (наконец-то у нее появилась возможность устроить пиршество по своему вкусу!) и заканчивая изысканными цветочными композициями. Я невольно погрузилась в предсвадебную суету, безропотно позволив своей родительнице осуществлять грандиозные планы, намного превосходившие все, о чем я когда-либо мечтала и к чему стремилась. Нам с Триппом было бы вполне довольно простой деревенской свадьбы. Но, как часто подчеркивала мама, венчание в Чарлстоне должно было явиться знаменательным светским событием, свадьбой сезона и придать нашему бракосочетанию еще больше великолепия и пышности. Она обратилась к услугам именитой парижской портнихи мадам Эстель Дюбуа, которая славилась безукоризненным вкусом и стилем. Наступил день примерки венчального наряда. Мы с мамой шли по Кинг-стрит с зонтиками в руках. Казалось, Чарлстон буквально за одну ночь очутился в водовороте моды. На городских улицах царил джаз, диктуя новый стиль. Модный «шик и блеск» заворожил не только женщин, но и мужчин; женские юбки становились все короче, мужские костюмы все свободнее и демократичнее. Я сразу полюбила новую моду. Моей худощавой плоскогрудой фигуре такой фасон подходил как нельзя лучше; мало того, теперь я чувствовала себя куда свободнее, чем в корсетах, длинных платьях и с пышной прической, как у изящных «гибсоновских девушек» [32] . Мама же собрала длинные волосы в традиционный пучок на затылке, но в эффектной широкополой шляпе, сдвинутой набок, выглядела шикарно. Короче говоря, мы были счастливы. Моей родительнице в кои-то веки подвернулась возможность организовать свадьбу, а я выходила замуж за привлекательного молодого человека из хорошей семьи, для чего покинула Мэйфилд, чтобы поселиться в Чарлстоне, поближе к ней. Когда я была ребенком, у нас с мамой, конечно, случались размолвки, и порой весьма серьезные. Однако ныне мы нашли общий язык, научились понимать и, осмелюсь сказать, ценить друг друга, ибо обе были женщинами. Осознание того, что я наконец стала той дочерью, о которой всегда мечтала матушка, доставляло мне немалое удовольствие. Пока мы шагали бок о бок по Митинг-стрит, я поглядывала на маму и думала, что в тот вечер, когда мы с Триппом вновь оказались в дупле, он говорил правильные вещи. Жизнь – это постоянные перемены, и мы должны либо меняться вместе с ней, либо плестись в хвосте. Вход в свадебный салон украшала арка из ярких искусственных цветов. Ниже помещалась витиеватая надпись «Дюбуа» в окружении роз с позолоченной обводкой лепестков. Перед дверью стояла «парижская» тележка, доверху наполненная свежими цветами. – Очень эффектно, – заметила я, останавливаясь, чтобы полюбоваться этим зрелищем. – С тех пор как мадам Дюбуа открыла салон, к ней устремился весь чарлстонский бомонд. Твое платье будет одним из первых ее подвенечных творений, и она из кожи вон лезет. Понимая, как много это значит для мамы, я с воодушевлением кивнула. Мама задумчиво приложила палец к щеке. – Как это у вас теперь называется, когда кто-то нахваливает свое предприятие в газетах? – Реклама? – догадалась я. – В «Чарлстонском курьере» ее полно. – Да, именно. Мадам Дюбуа сказала, что твое платье само по себе послужит ей рекламой. А поскольку я одна из ее первых клиенток, она уделила твоему наряду самое пристальное внимание. Я уловила в мамином голосе гордость. – Вот как? Мадам Дюбуа ожидала нас в магазине, стены которого были окрашены в розовый цвет, а главным украшением являлось огромное венецианское зеркало. Хозяйка, субтильная особа, была с ног до головы одета в черное. Волосы цвета воронова крыла были гладко зачесаны назад и напомажены, а темные глаза, подведенные карандашом, и длинный нос придавали ей еще больше сходства с вороной. После цветистого приветствия мадам хлопнула в ладоши, оповещая о прибытии клиенток двух своих помощниц, после чего увела меня в увешанную зеркалами примерочную. Мой свадебный наряд поистине являлся свидетельством таланта мадам Дюбуа, а также великолепия и пышности предстоящей свадьбы. Я поднялась на подиум, и мадам со своими помощницами засуетилась вокруг меня. Облегающее платье из тонкого атласа украшали затейливые кружевные аппликации, кропотливо изготовленные и нашитые искусными мастерицами. Платье струилось по телу, словно вода, плавно переходя в длинный шлейф. Фатой служил длинный отрез узорчатого французского кружева. Мама приблизилась ко мне. В глазах у нее стояли слезы. Она протянула руку и осторожно коснулась тяжелой кружевной фаты, доходившей мне до пят. – Я надевала ее в день своей собственной свадьбы. С твоим отцом. – Ты наверняка была самой красивой невестой, мама. Она вздохнула, окунаясь в воспоминания. – Ты тоже будешь такой. – Мама обхватила мое лицо ладонями. – Мой гадкий утенок превратился в лебедя. Память вдруг подсказала, как меня бранили и называли уродиной, когда я накрасилась маминой косметикой. А сегодня мама смотрела на меня тем восхищенным взглядом, о котором я всегда мечтала. Мадам Дюбуа с сосредоточенным лицом приблизилась и обошла меня кругом. Коснулась кружевной аппликации с розами, поправила фату и, встав передо мной, склонила голову набок. Мы ждали ее приговора. Наконец она изрекла: – C’est parfait! [33] * * * Мы с мамой пребывали в приподнятом настроении. Выбранный ею элегантный ресторан некогда был частным домом, а нынче сюда полюбили захаживать на ланч чарлстонские дамы. Стены украшали картины с изображением окрестных пейзажей, столы были покрыты белоснежными камчатными скатертями, сверкающий хрусталь блистал безупречной чистотой. Метрдотель провел нас в небольшой садик, где было немного прохладнее и в воздухе витал сладкий аромат роз. – Ну вот, – проговорила мама, садясь и снимая перчатки, – я последний раз обедаю с мисс Риверс. – Она внимательно поглядела на меня. – Через два дня ты станешь миссис Артур Чалмерс. Посмотрев на свои руки, я сосредоточила взгляд на безымянном пальце левой, который украшало кольцо с тремя камнями: маленьким круглым бриллиантом и синими сапфирами по бокам, принадлежавшее некогда бабушке Триппа. Это кольцо, как и моя свадьба с Артуром Чалмерсом, соответствовало ожиданиям общества. Я не была влюблена в Триппа, но отказалась от мысли выйти замуж по любви. Из-за разбитого сердца я смирилась с тем, что вряд ли вновь смогу найти настоящую любовь. Трипп посоветовал мне расстаться с детством, и я последовала его совету. Теперь я рассматривала наш брак как свой долг и одновременно мудрый выбор, основанный на взаимной привязанности. – Я готова. Мне пришлось проделать долгий путь, чтобы найти счастье с Триппом. Мама подняла взгляд от меню и озабоченно посмотрела на меня. – Но ты ведь счастлива? – Довольна. Я усвоила понятие о том, что целесообразность превыше сердечных дел. Брак с лучшим другом сулит мне товарищеские отношения и защищенность. Мы построим жизнь, основанную на доверии и взаимопонимании. – Разумно. Страсть в браке сильно переоценивают. Легче всего просто жить настоящим. Появление официанта прервало нашу беседу, и мы сделали заказ. Когда шампанское было разлито по бокалам, я предложила тост: – За то, чтобы жить настоящим. Мы чокнулись. Отпив глоток, я задумалась, удастся ли мне когда-нибудь воплотить этот девиз в жизнь. – Я всегда стремилась к успеху, – произнесла я. – Мне обязательно надо иметь какую-то цель и пересекать финишную черту победительницей. Как тогда на скачках, помнишь? Мама холодно покосилась на меня. – Этот подход не увенчался успехом. Я невесело рассмеялась. В маминых словах была суровая правда. Последние шесть лет моей жизни и мое стремление управлять Мэйфилдом пошли насмарку. – Да, – признала я. – Полагаю, в конечном итоге я проиграла. – О чем ты говоришь? Совсем скоро ты пересечешь финишную черту в качестве миссис Артур Чалмерс! – Вот именно. Принесенный заказ избавил меня от дальнейших объяснений. За морским языком мы принялись обсуждать все, что касалось свадьбы: платье, цветы, кто из гостей принял приглашение, а кто отклонил. Учитывая, что намечалась свадьба сезона, последних оказалось немного. Подошел официант, чтобы снова наполнить наши бокалы. – Мы захмелеем, – предупредила я маму. – Тем лучше. Я наслаждаюсь, проводя время с дочерью перед ее свадьбой. – Мама, мы ведь поселимся в Чарлстоне, рядом с тобой. И сможем часто обедать вместе. Она склонила голову набок. – Вы уже нашли жилье? Я с облегчением кивнула: – Наконец-то нашли. Большинство домов, которые мы рассматривали, были нам не по карману. Однако дела у Триппа идут совсем неплохо, – быстро добавила я. – Я опасалась, что в городе у него окажется немного клиентов, но с тех пор, как он открыл практику, чудится, будто каждый житель Чарлстона завел себе собаку, кошку или еще какого-нибудь питомца. – Домашние животные сейчас в большой моде. – Ты тоже должна кого-нибудь завести. Тебе бы подошла кошка. Мама подняла руку в протестующем жесте. – Нет уж, уволь. В Мэйфилде у меня было столько животных, что хватило на всю жизнь. Я посмотрела на женщину, сидевшую напротив меня. Со временем черты ее лица смягчились, теперь она чаще смеялась. С возрастом я начала понимать, как счастлива мама в Чарлстоне и от чего она некогда отказалась, выйдя замуж за отца и поселившись в деревенском захолустье. – Итак, – сказала мама, покончив с обедом и отложив вилку и нож, – расскажи мне о вашем новом доме. Я представила себе маленькое кирпичное строение с большими цветочными ящиками под окнами. – Это очаровательный домик, затерявшийся между солидных особняков на Черч-стрит. – Я относилась к подобным разговорам с опаской и осмотрительностью, поскольку Трипп не располагал большими средствами. Мне же не хотелось его дискредитировать. – Мы очень благодарны тебе за финансирование нашей свадьбы. Чалмерсы тоже проявили щедрость, – поспешила добавить я. – Признаюсь, мы были удивлены дороговизной этого квартала, но практика Триппа находится совсем близко. И родственники, разумеется, тоже. Мама, склонив голову набок, молча слушала. – Я хочу, чтобы ты его увидела. Этот дом… – я попыталась подыскать нужные слова, чтобы описать тесный особнячок, – прелестный, милый и уютный. – Обычно такими словами описывают деревенские коттеджи. Едва сдержав смех, я призналась: – Боюсь, у нас самый маленький дом к югу от Брод-стрит. – А затем бодро добавила: – Но именно это делает его такой удачной находкой. Мама задумалась, после чего осведомилась: – Вы уже купили его? – Нет, – ответила я, с подозрением отметив про себя, как изменился ее тон. – Трипп готовит предложение. – Прежде чем вы решите… – Мама открыла ридикюль, достала оттуда конверт и положила его на стол между нами. – Что это? Мама сплела пальцы рук. – Инцидент на праздничном ужине в честь выпуска Лезэна мне очень не понравился, – заявила она, проигнорировав мой вопрос. – Ни как женщине, ни как матери. Я никогда не одобряла понятие первородства. По-моему, этот принцип, основанный исключительно на принадлежности к мужскому полу и старшинстве, несправедливо лишает дочерей и младших сыновей права наследования. Как тебе известно, твой отец со мной не согласен. Он искренне полагает, что соблюдение первородства – это единственный способ сохранять фамильное состояние и земельные владения на протяжении поколений в руках одной семьи. Якобы передача семейной собственности старшему сыну обеспечивает преемственность в управлении таким большим имением, как Мэйфилд. – Мама сделала пренебрежительный жест. – Все это в нашей культуре слишком тесно переплетено с иерархией, традициями, наследованием… Я опасалась, что возлагавшиеся на Хейворда ожидания станут для него тяжким бременем. – Грустные воспоминания затуманили ее взор. – И все же он, безусловно, годился для этой роли. Хейворд стал бы отличным хозяином Мэйфилда. – Да, – согласилась я, и сердце мое болезненно сжалось. Я никогда не рассказывала маме о планах Хейворда покинуть Мэйфилд и уехать с Кави во Францию. Лучше всего было не трогать память о нем. – Но после гибели Хейворда, – продолжала мама, – я почувствовала, что более демократичный подход к наследованию облегчил бы то самое бремя, которое нынче легло на Лезэна, ведь управление имением явно ему не по душе. Да и сельская жизнь, в сущности, тоже. Я убеждала твоего отца поровну разделить наследство между вами. Мне известно, сколько для тебя значит Мэйфилд и на какие жертвы ты пошла ради него. Кроме того, я надеялась, что совместное владение поместьем поспособствует улучшению ваших с Лезэном отношений. – Мама потянулась за бокалом и отхлебнула шампанского. – О, сколько мы спорили с твоим отцом! – Поставив бокал на стол, она провела пальцем по его ободку. – Как ты понимаешь, он со мной не согласился. Счел, что унаследовать семейные владения может только сын. – Мама презрительно усмехнулась. – Что весьма забавно, ведь долгие годы поместье оставалось на плаву лишь благодаря состоянию его жены. Еще одна старинная традиция! – Мама в упор посмотрела на меня. – Очевидно, что ты лучше всех годишься для того, чтобы управлять Мэйфилдом. В сердце у меня всколыхнулась старая обида, но я подавила ее. – Спасибо, мама. Я ценю то, что ты всегда оказывала Мэйфилду поддержку, стоило мне попросить. Знаю, это давалось тебе нелегко. – Теперь уже неважно, – беззаботно отмахнулась она. – Я считала, что ты заслужила помощь. Когда твой отец не смог вести хозяйство, ты бросила колледж, чтобы взвалить всё на себя. Ты проявила силу, преданность и дальновидность. И, по правде говоря, хотя я все эти годы старалась отвратить тебя от мечты унаследовать Мэйфилд, у меня теплилась надежда, что все закончится иначе. Что Ролинс оценит твои достоинства, пересмотрит свои устарелые взгляды на первородство и отдаст поместье тебе. – Мама досадливо прищелкнула языком. – Но, если честно, я рада, что ты избежала этой участи. Пускай Мэйфилд достается Лезэну. Знаешь, ведь ты права: Лезу поместье вовсе не нужно. Он ревновал к тебе брата. Хейворду все давалось слишком легко, и для отца он был единственным светом в окошке. А на Лезэна, надо полагать, Ролинс смотрел с разочарованием. – Она прокашлялась. – И пусть бедный мальчик не мечтал заполучить поместье, зато всегда мечтал удостоиться одобрения отца. И, да поможет ему Бог, наконец-то его мечта сбылась. – Мама подняла бокал и стала рассматривать искристую жидкость, а потом добавила: – Господи, до чего же твой отец упрям. И… очень нездоров. Я раздраженно возразила: – Нездоров? Да он пьяница! Мамино лицо исказилось от боли, и она быстро отвела взгляд. А когда вновь обрела способность говорить, в голосе ее сквозила грусть: – Смерть Хейворда что-то надломила в нем. Ролинс… переменился. Совсем как его отец после войны. – Не знаю, как дедушка, но точно знаю, что отец целыми днями пьет, петушится и буянит, портя и разрушая все, что мы с Уилтоном с таким трудом создали. – Я помотала головой, отгоняя неприятные воспоминания. – Папа уже не тот, каким был раньше. Ты права. Тот человек умер вместе с Хейвордом. Какое-то время мама молча изучала меня и наконец спросила: – Когда ты стала такой жестокой? Ее слова задели меня за живое. – Я не жестокая, мама. Я реалистка. И давно рассталась с детскими мечтами. – Немного погодя я добавила: – Разве ты не проявила жестокость, когда ушла от папы? – Что? – ахнула мама, пораженная моей дерзостью. – Почему ты его бросила? Я часто задавалась этим вопросом. Пускай вы не стали разводиться и тем самым избежали скандала, но люди все равно говорят, что вы расстались. Мама поморгала, а затем просто ответила: – В Мэйфилде я умирала. Я была поражена и вместе с тем заинтригована ее откровенностью. – У меня не было другого выхода, – продолжала мама. – Я не могла оставаться в поместье и наблюдать, как Ролинс постепенно опускается. И… да. Он страшно пил. – Разве он один? Это обвинение заставило маму отвести взгляд. Она не могла отрицать, что алкоголь не лучшим образом сказывался и на ней, делая ее злобной и агрессивной. Ожесточенные ссоры родителей оставили неизгладимые шрамы на моей душе. Однако, к маминой чести, покинув Мэйфилд, пить она стала намного меньше. Не знаю, что ее терзало, несчастливый брак или нелюбимое поместье, но, полагаю, распрощавшись с тем и другим, она наконец обрела спокойствие. Мама допила шампанское, промокнула уголки рта салфеткой и таинственно улыбнулась. – Элиза, ты моя единственная дочь. Любимая внучка твоих бабушки и дедушки Биссетт. Я унаследовала все их имущество. Вот тебе и первородство, да? Я улыбнулась и подняла бокал. – Наследственное имущество, – продолжала мама, – включало в себя и дом на Ист-Бэй-стрит. Тут, – она постучала пальцем по конверту, – документы на этот особняк. – Мама, нет! – ахнула я. Она элегантным жестом отмела мои возражения. – Дело сделано. Отдавая тебе дом, я не просто испытываю величайшую радость, но и восстанавливаю справедливость. Ваш отец решил, что его собственность унаследует только сын. Я приняла аналогичное решение: мою собственность получит дочь. – Но Лезэн… Он всегда считал, что особняк на Ист-Бэй-стрит достанется ему! – Лезэн сделал свой выбор. Я давно смирилась с тем, что мой младший брат – любимец матери. Во всяком случае, она всегда баловала его и держала при себе. Живя вместе с ней на Ист-Бэй-стрит, Лезэн сопровождал ее на различные светские мероприятия, такие как спектакли и художественные выставки, показывая себя галантным и любезным кавалером. Однако после того, как он стал владельцем Мэйфилда, мама велела ему собирать вещи. Они сильно повздорили. Мама обошлась с Лезэном столь же безжалостно, как отец со мной. Она позволила сыну бывать в ее доме исключительно в качестве гостя. – Свое состояние я разделю между вами поровну, Лезэну этого должно хватить на финансирование Мэйфилда, если он того пожелает, а тебе – на содержание дома на Ист-Бэй-стрит. А теперь, пожалуйста, открой конверт. Я протянула руку за конвертом, распечатала его и достала документ, на первой странице которого крупным шрифтом было напечатано, что владелицей особняка на Ист-Бэй-стрит является Элиза Пинкни Риверс Чалмерс. – Я на это и не рассчитывала, – тихо призналась я. – Что только умножает мою радость, – улыбнулась мама. Она обернулась, поймала взгляд официанта и сделала ему знак подойти. Снова посмотрев на меня, она уловила мою нерешительность. – Доченька, сейчас самое подходящее время. Разве не видишь? Вам с Триппом не придется затягивать пояса, чтобы купить дом. Вы сможете поселиться на Ист-Бэй-стрит! – А где будешь жить ты? Мама беззаботно засмеялась. – С вами, конечно. В этом доме всем хватит места. Я с трудом сглотнула, уставившись на документ. Мне не удастся считать этот великолепный особняк своим, особенно пока там обитает мама. Она всегда будет его хозяйкой. А я на всю жизнь останусь ее дочерью. Но теперь я хотела быть женой Триппа. И хозяйкой в собственном доме, пусть даже самом скромном. Спокойно убрав бумаги в конверт, я положила его себе на колени. Подскочивший официант вновь наполнил наши бокалы, опорожнив бутылку. – Мама… – сказала я, когда он отошел. – Не то чтобы я не ценила твой жест. Разумеется, это весьма великодушно. Но… мы с Триппом будем молодоженами и должны жить в собственном доме. Нам, как супругам, необходимо проводить время наедине. Тебе так не кажется? Мама, как раз подносившая бокал к губам, на мгновение задержала его в воздухе, а затем поставила обратно на стол. – Так мило, когда молодожены хотят иметь собственный дом. – Она потянулась ко мне и накрыла мою ладонь своей. – Дорогая, дружба с мужчиной – это настоящее сокровище. Брак, однако, вещь непростая. Любовь тоже. – Мама вздохнула и развела руками. – И мужчины – непростые существа. – Она наклонилась вперед и тихо продолжала: – Элиза, послушай, что я тебе скажу. Я твоя мать и признаю́, что в прошлом совершала ошибки. Поэтому хочу обеспечить твое будущее. Очень важно, чтобы у женщины были собственные средства. Это дает ей свободу выбора. Независимость. Особняк на Ист-Бэй-стрит стал для меня надежным прибежищем. Потому-то я и записала его только на твое имя, Элиза. – Ее губы изогнулись в саркастической ухмылке. – Это дар, преподнесенный матерью дочери. Так сказать, по праву первородства по женской линии. Глава 34 Спартина очередноцветковая (Sporobolus alterniflorus) – высокое, прямое многолетнее травянистое растение, господствующее на соленых приморских маршах Американского Юга. Оно служит важным источником пищи для многих эндемиков и перелетных птиц, а также является местом выведения и безопасной средой обитания многих водных животных. 1926 В первую субботу июня я сидела в комнате ожидания церкви Сент-Филлипс, окруженная розами и лилиями. Солнечный свет, проникавший сквозь витражи, расцвечивал мое белое свадебное платье пестрыми бликами. Если верить маме, наступал важнейший момент в жизни молодой женщины. Предполагалось, что нынешний день должен стать для меня счастливейшим. Однако особого счастья я не испытывала. Мой взгляд скользил по изящному изгибу белой оштукатуренной арки, устремлявшейся ввысь, к небесам. Распорядись судьба иначе, сегодня я венчалась бы в этой церкви с Хью. Рядом стояли бы Хейворд и Кави. С мамой на Ист-Бэй-стрит жил бы Лезэн. А Трипп… Я покачала головой, остро ощущая отсутствие дорогих мне людей. Впрочем, нельзя позволить себе угодить в ловушку воспоминаний. Сегодня я выхожу замуж за Триппа. Мы с Лезэном как будто помирились, и он сидит на церковной скамье рядом с мамой. Это счастливый день, упрекнула я себя, прижимая к груди букет белых роз. В дверь постучали. – Мисс Риверс? – Вошел отец Йоханнес, облаченный в черную сутану. Он виновато улыбнулся. – Прошу прощения за беспокойство. Тут кое-кто хочет вас видеть. – Он отступил в сторону, и из вестибюля появилась высокая фигура. В комнату неуверенно шагнул отец, но, когда массивная дверь закрылась за ним, остановился. Я медленно поднялась. Мы не встречались целый год, с того самого дня, как я вскоре после приснопамятного ужина покинула Мэйфилд: собрала вещи и уехала, не сказав папе ни слова. С тех пор я ни разу не говорила с ним и за все те месяцы, что жила в Чарлстоне, не обменялась ни единым письмом. Ни разу. Мы стояли и в неловком молчании смотрели друг на друга. Ролинс Риверс был в визитке – отлично сшитой, однако болтающейся на его тощей фигуре и поникших плечах как на вешалке: пьянство сделало его безобразно худым. Он нервно теребил в руках цилиндр. Я облизала пересохшие губы. Сердце бешено колотилось. Я давно поклялась себе, что после того, как отец отнесся ко мне с таким вопиющим пренебрежением, не позволю ему повести меня к алтарю. Я даже не пригласила его на свадьбу. – Что ты тут делаешь? – спросила я, собравшись с духом. Он умоляюще протянул ко мне руки. – Элиза, я твой отец! – воскликнул он, и его тягучий южный говор музыкой зазвучал у меня в ушах. – Моя маленькая девочка выходит замуж. Где же мне еще быть? Я мечтал об этом дне с самого твоего рождения. – Папа… Отец приосанился и тоном торжественной просьбы изрек: – Для меня будет величайшей честью отвести тебя к алтарю. На глаза мне навернулись слезы, и я огляделась в поисках носового платка. – Я испорчу макияж. Отец достал из кармана платок и с джентльменской обходительностью предложил его мне. Пока я вытирала глаза, он несмело приблизился. – Чудесно выглядишь! Я отстранилась и сдавленно проговорила: – Ты разбил мне сердце. – Прости, – отозвался отец. Голос его звучал вполне искренне. Он положил цилиндр на стул, подошел совсем близко, взял мою левую руку и стал разглядывать обручальное кольцо. – Красивое. – Папа еще мгновение смотрел на кольцо, а затем спросил: – Что мне сделать, чтобы исправить наши отношения? Я вгляделась в его изможденное лицо, некогда такое подвижное и живое. Перемены свидетельствовали о печальном упадке. В выцветших слезящихся глазах уже не светились надежда и новая мечта. Это были глаза человека, которому нечего больше сказать. Я до сих любила отца. И любовь побудила меня дать ему еще один шанс. – Папа, я знаю, что ты всегда хотел оставить Мэйфилд сыну. – Я с раздражением перевела дух. – Хотя понятие первородства по мужской линии давно устарело. – Элиза… Я подняла руку: – Дослушай меня! Я отказалась от борьбы. Сегодня я выхожу замуж за Триппа и начинаю новую жизнь в Чарлстоне. Как ты всегда и предвещал. – Я судорожно вздохнула, принуждая себя попросить у отца подарок, который был мне желаннее всего на свете. – Но я ни за что не разлюблю Мэйфилд. Ты знаешь, как он мне мил, как дорог. Если бы ты мог отдать мне хотя бы небольшой участок! Например, Светловодный пруд. В конце концов, именно я вернула эту землю нашей семье. Ты помнишь? – Сердце у меня забилось сильнее. – Будь у меня в Мэйфилде хоть маленький уголок, который я могла бы называть своим, чтобы в будущем приезжать туда с мужем и детьми, я была бы счастлива. Ведь я отлично разбираюсь в сельском хозяйстве. Мне больше ничего не надо, папочка! – На глазах у меня выступили слезы. – Прошу тебя! Взглянув на меня с высоты своего роста, папа расправил плечи, и на мгновение перед моим взором предстал тот самый человек, который некогда уверенно восседал во главе семейного стола. – Я никогда не соглашусь на раздел поместья. Ты это знаешь. Мне жаль. Когда я услышала эти холодные слова, слезы застыли у меня в глазах, кровь в жилах заледенела, позвоночник окоченел. – Мне тоже жаль. Наш разговор был прерван новым стуком в дверь. На пороге возник взволнованный отец Йоханнес, громко шурша в тишине своей сутаной. – Моя дорогая, пора! Следом за ним появилась Рут, подружка невесты, в великолепном платье из бледно-розовой тафты и с моим букетом в руках. Я с мучительной тоской подумала о Кави. Мы обе столько мечтали об этом дне и обещали быть друг у друга подружками невесты. Увидев моего отца, Рут замерла на месте. – Ой! – воскликнула она удивленно и перевела взгляд с Ролинса на меня. – В программе… произошли изменения? Я сделала шаг вперед и взяла у нее букет. – Нет. Никаких изменений. – Потом повернулась к отцу. В его голубых глазах уже сквозило предчувствие того, что произойдет дальше. Я подошла, взяла со стула его цилиндр и протянула отцу. – Тебе не стоит беспокоиться о какой-то там дочери. Возвращайся, пожалуйста, в Мэйфилд. Здесь ты не нужен. В отличие от тебя, я не цепляюсь за устаревшие обычаи. Ролинс остолбенел и приоткрыл рот. В его взгляде ясно читалось замешательство. Я подхватила шлейф и, шурша шелком, удалилась, оставив отца одного в холодном каменном помещении. Когда подружки невесты выстроились в ряд напротив дружек жениха, в церкви воцарилась атмосфера взволнованного ожидания. Рут бережно расправила у меня за спиной длинный шлейф и заняла свое место. Отец Йоханнес кивнул, и тяжелые деревянные двери широко распахнулись. По его сигналу орган грянул Свадебный марш Вагнера. На пороге я задержалась. Сердце у меня бешено колотилось. Передо мной простирались уходящие в глубину каннелированные коринфские колонны, поддерживающие своды церковного нефа, и ряды разделенных перегородками скамей, заполненных чарлстонской элитой, разодетой в пух и прах. Если я пойду к алтарю одна, это даст обильную пищу для пересудов. Не совершила ли я ошибку? Может, еще не поздно вернуть отца? Я оцепенела, ноги меня не слушались. Но тут я увидела Триппа, стоявшего у алтаря. Его лучезарная улыбка заставила меня улыбнуться в ответ, и все страхи тотчас испарились. Трипп всегда был рядом, когда я в нем нуждалась. А теперь он ждал меня. И я с готовностью сделала первый шаг. Пора было отправляться в новое путешествие. Глава 35 Стрекозы (Odonata) – летающие насекомые с крупными фасеточными глазами, двумя парами прозрачных перепончатых крыльев и удлиненным брюшком. Их легко распознать по быстрому грациозному полету. Часто встречаются вблизи прудов, озер и ручьев. Стрекозы – хищники, питающиеся другими насекомыми, в частности комарами, мухами и мошками, контролируя тем самым популяции. Стрекозы олицетворяют собой перемены и преобразования. 1988 Солнце поднялось уже высоко. Я отвернулась от окна, набрала полные легкие воздуха и медленно выдохнула, скользя взглядом по росписям и отмечая про себя те истории, которыми уже успела поделиться со своими слушательницами. Вот изображение исполинского вечнозеленого дуба с большим дуплом, в котором играют трое детей. Свадьба Ролинса и Слоан. Пара волов, тянущих плуг на рисовом поле. Юная девушка, принимающая участие в скачках. Подростки у Светловодного пруда. Двое белокурых юношей в военной форме, стоящих плечом к плечу. Надгробные камни на холме. Начало неплохое, подумала я, чувствуя, какое бремя уже упало с моих плеч. Ранние годы позади. В следующих сценах представлены другие радости и горести, новые главы истории, которые мне только еще предстоит рассказать. Моя повесть, похоже, без остатка поглотила внимание двух молодых женщин за столом. Однако на их лицах лежала печать усталости. Скатерть была уставлена чашками с остывшим кофе. Воздух казался спертым. Решив, что на сегодня хватит, я резко поднялась и хлопнула в ладоши, заставив обеих моих гостий вздрогнуть. – Мы отправляемся на пикник, – объявила я. – Нам необходимо подышать свежим воздухом, подставить солнцу свои лица. И я знаю подходящее место. * * * Светловодный пруд таинственно мерцал в рассеянном солнечном свете, пробивавшемся сквозь густую сень ветвей. Блики будто плясали на поверхности пруда, завораживая взгляд игрой света и тени. Над кромкой берега высились тростники и камыши, их стройные стебли отражались в колеблющейся воде. В воздухе, трепеща переливчатыми крылышками, исполняли свои грациозные танцы стрекозы. Мы достали из квадроцикла сумку-холодильник и старые гудзоновские одеяла [34] , которые расстелили на мягкой траве у пруда. Нора открыла бутылку охлажденного розового вина и разлила его по бокалам. Немного погодя я отставила бокал в сторону, легла на спину, раскинула руки в стороны и уставилась в ослепительно-голубое небо с белыми кучевыми облаками, чувствуя, как тело постепенно расслабляется. – Я поняла, что пребывание на природе помогает мне снять стресс и проветрить голову. А еще поднимает настроение. Проникаясь безмятежностью окружающего мира, я и сама обретаю душевный покой. Просто посидите немного в тишине, освойтесь. Задействуйте свои чувства: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус… Они связывают вас с миром вокруг. Итак, начнем. Закройте глаза. – Сделав нескольких глубоких вдохов, я продолжала: – Какие звуки вы слышите? Какие запахи улавливаете? Что испытываете? Когда я зажмурилась, все чувства обострились. Я ощутила мягкость травы, услышала ласковый шелест ветра в листве деревьев. Где-то жужжали пчелы, с ветвей над головой доносились птичьи трели. «Сосна и кедр», – подумала я, уловив характерный хвойный аромат. В это мгновение меня переполняла радость жизни. Я подождала, чтобы чары подействовали на обеих молодых женщин. А немного спустя, повернув голову, увидела, что Саванна до сих пор сидит с закрытыми глазами, и услыхала ее мерное дыхание. – Ты спишь? – спросила я. Девушка открыла один глаз. – Нет. Хотя почти сплю. – Она хихикнула и стала тереть глаза. – Вообще-то было здорово. Когда я зажмурилась, все вышло так, как ты сказала. Я ощутила связь с природой. Но меня потянуло в сон. – Это потому, что ты расслабилась. Очень хорошо. Саванна звучно зевнула. – Мне был необходим отдых. – А я стараюсь выходить на улицу хотя бы раз в день, – подала голос Нора. – Пусть даже на пару минут. Моя разновидность медитации. – Этого уже достаточно, – заметила я. – А вот я, откровенно говоря, давненько не приезжала к Светловодному пруду, как бы мне ни нравилось тут бывать. Впрочем, место не имеет значения, для меня главное находиться на свежем воздухе. Пусть даже просто сидеть в своем саду. – Вы все еще трудитесь полный рабочий день? – спросила Нора. – Да. На протяжении последних лет я мало-помалу уступала бразды правления корпорацией другим людям. Тем не менее я по-прежнему несу ответственность за свою компанию и направление ее развития. На собрании акционеров я объявила о намерении сложить с себя это бремя. Изменение порядка наследования власти в компании далось мне нелегко. – Я посмотрела на Саванну. – Вполне понятно, что твой отец расстроился. Как-нибудь потом я объясню свои резоны. – Мне не нужно этого знать, – поспешно возразила Саванна. – А я хочу, чтобы ты знала. Важно, чтобы ты поняла меня. И может статься, – осмелилась предположить я, – ты согласишься с моими решениями. Все-таки семейные раздоры немало способствуют стрессу, к тому же я много лет посвящала все свое время работе. Человек рассчитывает вечно нестись вперед как паровоз, и ему трудно смириться с тем, что конец пути близок. – Я вздохнула. – Недавно у меня случился сердечный приступ. – Бабушка! – с тревогой воскликнула Саванна и схватила меня за руку, широко распахнув глаза. – Почему ты нам ничего не сказала? Неподдельное волнение внучки вызвало у меня прилив нежности к ней. – Приступ был легкий, – ответила я с беспечным видом, похлопав Саванну по руке. – Я ведь не умерла. Однако он убедил меня в том, что пора уходить на покой. – Я усмехнулась. – Твой отец должен быть доволен. Девушка нахмурилась. – Папе не следовало говорить все эти безобразные вещи. Он негодяй. – Нет, ну что ты! – с упреком возразила я. – Впрочем… быть может, ему было необходимо слегка отвести душу. – Я подперла подбородок ладонями. – Ты спрашивала, вспоминаю ли я Хью. Конечно, вспоминаю, – честно призналась я. – Но Хейворда, Хью и Кави больше нет. Как и твоего дедушки, милого Триппа. Да и многих других тоже. Зато сегодня здесь рядом со мной ты – и мое сердце ликует. Вдали пророкотал гром, сигнализируя о том, что нам пора возвращаться. Мы быстро собрали припасы, погрузили их в квадроцикл и покатили домой, поскольку облака у нас над головами уже начали темнеть. * * * К дому мы подъехали с громким смехом. Слегка раскрасневшиеся от солнца, с растрепанными волосами, мы чувствовали себя поздоровевшими и полными сил, слезая с квадроцикла. Саванна мне помогала и, пока мы шли по вымощенной кирпичом дорожке к задней двери, поддерживала за талию. Я наслаждалась тем, что иду бок о бок с внучкой. Меня клонило в сон, и я подумала, что хорошо бы немного вздремнуть, но сначала, пожалуй, принять душ. Тут мое внимание привлекло какое-то быстрое движение, и, подняв взгляд, я заметила сиалию, севшую на ветку ближайшего вечнозеленого дуба. Я остановилась, чтобы послушать мелодичный посвист, которым этой маленькой птичке было угодно нас потешить. Считается, что сиалия, или лазурная птица, предвещает удачу. Войдя в прохладную прихожую, Саванна увидела, что на автоответчике мигает лампочка. Тотчас отпустив мою талию, она бросилась к телефонному столику, чтобы нажать кнопку воспроизведения. «Здравствуйте, вас беспокоит Хана. Это срочно. Миссис Делэнси, пожалуйста, перезвоните мне при первой же возможности». После короткой паузы раздался щелчок отбоя. Голос Ханы звучал ровно, но она редко употребляла такие слова, как «срочно». Я поспешила к телефону и набрала ее номер. – Хана, что случилось? – воскликнула я, как только в трубке раздалось ее «алло». – Миссис Делэнси! Как и ожидалось, на вчерашнем ланче все были чрезвычайно разочарованы вашим отсутствием. И обеспокоены. Многие члены семьи решили, будто случилось нечто серьезное, иначе вы непременно явились бы к столу, учитывая, что вчера был ваш день рождения. Распространились слухи, что вы больны. – Ты сообщила, что я вернулась в Мэйфилд? – Да, сообщила, – лаконично ответила Хана. – Артура это не остановило. Скорее лишь подстрекнуло к дальнейшей борьбе. Он пытается убедить окружающих в вашей неспособности руководить бизнесом вследствие нездоровья. Заявляет, будто ваше скоропалительное и, по его выражению, роковое решение оформить природоохранный сервитут на несколько тысяч акров земли вызвано немощностью. Кроме того, он усердно старается заручиться поддержкой других родственников и ключевых акционеров, выставляя себя единственным, кто способен устранить неожиданное затруднение, обусловленное вашей болезнью. Вы должны знать, что Артуру удалось настроить людей против вашего предложения изменить порядок наследования. – Кто бы сомневался. – Маневры сына не лишили меня хладнокровия. Я не могла позволить себе поддаться эмоциям. – Теперь я понимаю, что мне не следовало оставлять лису в курятнике. – Мэм, – добавила Хана, – Артур заявил, что собирается к вам. – Сюда? В Мэйфилд? – Да. – Когда? – Точно не знаю, но скоро. – Бобби Ли сейчас в Грин-Понде? – Да. – Спасибо, Хана. Я позвоню ему. Я попрощалась с Ханой и сразу же набрала номер Бобби Ли – один из немногих, которые знала наизусть. Адвокат ответил после второго гудка. Поздоровавшись, он подтвердил отчет Ханы о том, что происходило по окончании собрания акционеров. – Артур объявил войну, – резюмировал Бобби Ли. – У него есть голоса? – Пока нет. Людям нравится мысль о том, чтобы самим иметь право голоса при выборе председателя. И мне жаль это говорить, ибо он твой сын, однако я отнюдь не уверен в способности Артура руководить корпорацией. – Бобби Ли, я обязана безотлагательно обеспечить защиту оставшейся тысяче акров мэйфилдских угодий. Я разработала новый план. Помнишь ту молодую женщину, которая на собрании высказалась за сервитут? – Помню. Внучка Хейворда, верно? – Да. Нора Дэвис. Она высококвалифицированный специалист с ученой степенью в области защиты окружающей среды и опытом работы в «Нэйчер консерванси». А кроме того, Нора… член семьи. – Понимаю. Ты рассматриваешь кандидатуру мисс Дэвис на пост председателя правления Мэйфилдского фонда? – Именно! Нора – само совершенство. Она взяла все лучшее и от Хейворда, и от Кави. Немного помолчав, Бобби Ли с трепетом в голосе произнес: – Я рад за тебя, Элиза. Знаю, ты долго ждала этого момента. Я была признательна старому другу за искренность. – Ты подготовил документы? – Да. Они дожидаются твоей подписи. – Настала пора для следующего шага. Я положила трубку и глубоко вздохнула. Когда-то в детстве Уилтон любя заметил, что у меня звериный инстинкт – то особое чутье, которое предупреждает о любой перемене обстановки и позволяет своевременно принять меры. Теперь это чутье будоражило мне кровь, а в душе зарождалась новая надежда. Все складывалось один к одному. У Норы превосходное резюме и мощный интеллект. У Саванны – любопытство, сметливость и доброе сердце. Сейчас они находятся на разных этапах жизни, и каждая из них почерпнет в моей повести необходимые сведения. Моя задача – помочь им поставить правильные вопросы. И наглядно обрисовать возможности. Но ключ к будущему Мэйфилда – именно Нора Дэвис. Я должна убедить ее в этом. – Все в порядке? – спросила Саванна. Я слабо улыбнулась и кивнула: – Никаких неожиданностей. Дверь распахнулась, и в дом вместе с порывом пахнущего дождем ветра ворвалась Нора. – Успела вовремя! – воскликнула она, устремляясь на кухню. Новый порыв ветра пронесся по рисовым полям, и высокие стебли спартины заколыхались под его напором, заставив весь ландшафт ожить в завораживающем танце. Разнеслись зловещим эхом раскаты грома, похожие на предостерегающий рык. Вдали уже собирались темные, клубящиеся тучи. Я подошла к большим окнам. – Надвигается сильная гроза. Нутром ее чую. Природа и могущественна, и опасна. Только глупец может ее недооценивать. Я задумалась о новых семейных историях, которые поведаю своим гостьям, и о том, как откликнутся на них молодые женщины. Нынче я закончила рассказ на нашей с Триппом свадьбе, подобной солнечному дню. Моя повесть была посвящена смене эпох и настроений. Я говорила о том, как мы перестали быть детьми, которые скакали на лошадях, влюблялись и резвились на лоне девственной природы. Мы стали взрослыми, начали принимать трудные решения и привыкать к переменам в судьбе. Я устремила взгляд на грозное небо над полями и поежилась, подумав о пронизывающих ветрах, которые должны были вот-вот обрушиться на нас. – Саванна, Нора! – Я поманила их к себе. Мы встали плечом к плечу у окна, наблюдая за приближением грозы. – В каком году состоялась моя свадьба? – В тысяча девятьсот двадцать шестом, – сказала Саванна. – Правильно. А теперь припомните-ка историю. Какая беда маячила тогда на горизонте, подобно этим свинцовым тучам? После секундного размышления Нора ответила: – Великая депрессия. – Да, – хмуро подтвердила я и, обхватив себя руками, задумалась обо всех тех переменах, которые та суровая эпоха принесла Мэйфилду и семейству Риверс. Я расскажу своим гостьям о радостном появлении на свет и трагической гибели, о бедности и огромном богатстве, о разводе и браке, об охоте и смерти, о любви и лжи. И хотя Мэйфилд пережил все это, его судьба по-прежнему висела на волоске. – Я провела с вами прекрасный день, – продолжала я и взяла за руку Саванну, находя утешение в близости с внучкой. Потом взяла за руку Нору и улыбнулась, ощущая, как крепнет связь между нами. – Эта повесть еще далека от завершения, – сказал я, сжимая пальцы молодых женщин. – Поделиться ею с вами – моя обязанность. Я очень надеюсь, что вы вместе продолжите историю Мэйфилда. И сохраните его землю, воды и дикую природу для будущих поколений. Я уповаю на вас обеих. – Я помолчала, разглядывая сгущающиеся тучи. – Сегодня вечером разразится буря. Но завтра снова засияет солнце. ---------- От автора От автора Более двадцати лет я пишу романы, посвященные природе и человеческой натуре. Мой метод заключается в том, чтобы выбрать конкретные виды, находящиеся под угрозой исчезновения, провести всестороннее исследование, а затем приступить к главному: засучить рукава и поработать с животными и благотворительными организациями, которые их опекают. Темы романа я черпаю в том, что узнаю́ о животных, и только потом рождается сюжет. Персонажи оживают, и темы, которые я исследовала, отражаются в их душевных переживаниях и нравственных дилеммах. В конечном итоге средоточием сюжета становятся именно люди с их взаимоотношениями, ведь я пишу художественные, а не документальные произведения. Благодаря этому я могу донести до читателей не просто некие отрывочные сведения о живой природе, но, надеюсь, и чувство сострадания к ней. Я часто повторяю: если вам не все равно, вы должны заботиться об окружающем мире. Я бесконечно признательна всем читателям, которые на протяжении многих лет писали или рассказывали мне на встречах, что не только узнали из моих романов о каком-либо животном, но впоследствии стали волонтерами, делали пожертвования природоохранным организациям и активно участвовали в защите растений и животных. На протяжении моей долгой литературной карьеры исследовательская работа и непосредственное соприкосновение с дикой природой являлись для меня величайшей радостью и наградой. Однако после двадцати лет писательства я сочла, что эта моя миссия завершена. Все более серьезные климатические изменения заставили меня переключить фокус внимания с отдельных биологических видов на более широкую картину состояния природных ресурсов. Я сосредоточилась на своей родной Южной Каролине, а именно – на одном уникальном районе, имеющем огромное значение для нашего штата, но относительно малоизвестном в масштабах страны: бассейне АКЭ. Бассейн рек Ашепу, Комби и Эдисто – обширная, экологически значимая территория, расположенная в четырех юго-восточных округах Южной Каролины. Эта удивительная сеть взаимосвязанных экосистем включает в себя поросшие сосняком возвышенности, лиственные леса, пресноводные болота, бывшие заливные рисовые поля, соленые приморские марши и устьевые стоки, впадающие в залив Святой Елены. Здешний ландшафт отражает и захватывающую историю освоения этих земель человеком, которое привело к появлению огромных рисовых плантаций Южной Каролины. Позднее на заброшенных рисовых полях сформировался значительный ареал обитания водоплавающих птиц. Вместе с перелетной дичью сюда потянулись и любители охоты, которые изменили культуру и жизненный уклад этих мест. Историям о борьбе за сохранение фамильных угодий и переходе земельной собственности из рук в руки нет числа. Красной нитью сквозь все эти истории – посвящены ли они комея (на диалекте гулла пришельцам) или бинья (местным уроженцам) – проходит тема глубокой любви к земле и желания защитить ее, порожденных неповторимым своеобразием бассейна АКЭ. Преданность родному краю привела к развитию относительно нового явления – деятельности по сохранению земель для будущих поколений людей и животных. К этой экологической инициативе присоединились частные землевладельцы, природоохранные ведомства штата и страны, некоммерческие земельные фонды. Их действия спровоцировали множество конфликтов с окружными чиновниками, лесозаготовителями и кое-кем из местных жителей, которые яростно воспротивились этим мерам, утверждая, будто она угрожает занятости населения, препятствует экономическому развитию и получению прибыли. Тем не менее инициатива по защите бассейна АКЭ увенчалась успехом и стала образцом для новых экологических проектов в Южной Каролине и других штатах. Этот волнующий сюжет изобилует личными драмами, и мне не терпелось приступить к рассказу о героях и злодеях, победах и трудностях. Но как поведать об истории бассейна АКЭ и усилиях по его спасению, не скатываясь к документальному повествованию? Уже написаны захватывающие произведения как об отдельных людях и местах, так и о масштабных исторических событиях. Среди них мне особенно хочется отметить книги «Рис и утки» Вирджинии Бич, «Баронесса Хобкоу» Мэри Э. Миллер, «Переломный момент» Салли Мерфи и эссе «На общей почве» Даны Бич. Однако я романистка. Как мне показать главное: почему люди так любили эту землю и так упорно боролись за ее сохранение? В моем воображении возник образ главной героини, сильной независимой женщины, которую я назвала Элизой и сделала потомком великой Элизы Пинкни (1722–1793). Родившись на пороге XX века, моя Элиза жила в эпоху больших перемен, преобразивших ландшафт и культуру Южной Каролины, и я могла изобразить ее любовь к земле, принадлежавшей семейству Риверс на протяжении нескольких поколений, описать ее родное поместье, показать неукротимое желание любой ценой защитить его. Образ Элизы дал мне возможность выявить истоки стремления сберечь для будущих поколений дары природы: чистую воду, плодородные леса, богатую флору и фауну, здоровую почву и культурное достояние. В моем романе, действие которого разворачивается параллельно в двух временны́х отрезках, героиня взрослеет и превращается в сильную женщину, с которой мы знакомимся в начале книги, в 1988 году. Мы слышим, как восьмидесятивосьмилетняя Элиза дает советы своим молодым родственницам, что подводит нас ко второй причине, подтолкнувшей меня к созданию романа. Будучи женщиной определенного возраста, я могла говорить от лица главной героини, чтобы поделиться своими знаниями и представлениями с молодыми современницами. Долгая, восьмидесятивосьмилетняя, жизнь Элизы, полная драматизма история края и эпохи требовали многостраничного повествования. Чтобы облегчить чтение, я разделила масштабную сагу на две книги: «Где сливаются реки» и «Где кончаются реки». Надеюсь, что читатели осилят эту эпопею полностью и доберутся до конца второй книги, где история Элизы завершается. Хотя этот роман вдохновлен культурным наследием и природой нашего края, он родился в моем воображении и подпитывался научными исследованиями и историями людей, с которыми я встречалась на протяжении последних пяти лет. Повествование ведется от лица одной героини. Такое решение дает читателю возможность увидеть мир глазами Элизы Риверс и позволяет избежать пустопорожних рассуждений. Мне было что сказать, и я надеюсь, что книга вам понравилась. Подлинная история бассейна АКЭ изобилует примечательными событиями и людьми. Это воодушевляющая повесть о хороших людях, сообща трудившихся на благо малой родины с желанием сберечь ее для потомков. Для меня большая честь добавить к реальным фактам свой вымышленный сюжет. ---------- Благодарности Благодарности Это книга о любви к земле и природе. В сфере экологии подвизалось множество замечательных, достойных подражания людей, которые ведут праведную борьбу за сохранение нашей планеты и могут рассказать собственные захватывающие истории. С некоторыми из них я имела честь познакомиться во время написания романа. Я бесконечно признательна Салли Мерфи, моей давней наставнице и подруге, которая поделилась со мной неофициальными сведениями о первых днях борьбы за бассейн АКЭ. Также спасибо тебе за то, что читала и редактировала мои бесчисленные черновики, проверяла географические названия и научные данные и отлично справилась с корректурой. Не хватит слов, чтобы выразить благодарность за все, что ты для меня сделала. Огромное спасибо Патрисии Денклер, прекрасной подруге и помощнице, которая присоединилась ко мне на раннем этапе сбора информации, показывала значимые достопамятные места и плантации бассейна АКЭ, а также познакомила меня с видными представителями местного сообщества. Я искренне признательна Фрэнку и Гэй Фаулер с плантации Дин-холл, которые любезно позволили мне на время написания романа остановиться в их поместье и наслаждаться великолепными пейзажами. Это так вдохновляло! Ноэль Гарретт и сотрудники «Лоукантри продьюс», Лобеко, угощали меня изысканными местными блюдами и знакомили с коренными жителями района. Кит и Минди Хирс устроили для меня весьма увлекательную и познавательную экскурсию по обширному природному заповеднику Доннелли и ответили на мои бесчисленные вопросы. Благодарю Боба и Люсиль Коупленд за незабываемый день, проведенный в их прекрасном доме на берегу ручья Вимби, вкусный ужин и множество историй, которыми они меня потчевали. Спасибо доктору Эрни Уиггерсу, бывшему президенту и генеральному директору Фонда дикой природы плантации Немур, и администратору Мишель Баркер за экскурсию по Немуру, ценную информацию об истории этой плантации и научных исследованиях, проводимых фондом. Благодарю Уайза Баттена – старшего, который любезно взял меня под крыло, когда я начинала работу на этой книгой, – я всегда буду помнить вашу щедрость; Бренду Баттен, поделившуюся своими прекрасными стихами; Бетси Мелвин Баттен, познакомившую меня со своей замечательной семьей и организовавшую экскурсию по изумительной плантации Бонни-холл, а также нашего гида Майкла Томаса. Также я признательна Уайзу за то, что он познакомил меня со своими друзьями и коллегами, сыгравшими основополагающую роль в защите бассейна АКЭ, и, в частности, благодарю Джона Д. Карсдэйла за бесценные личные воспоминания, Лэйна Моррисона за познавательную историю и Кена Колдуэлла за памятный визит в «Поросячий восторг». Наконец, я всегда буду бережно хранить в памяти пребывание на охотничьей базе плантации Черное Болото, проведенное в наблюдениях за утками, пролетающими над полями. Благодарю также: Дану Бич, основательницу и почетного директора Южно-Каролинской лиги охраны побережья, которая в подробностях поведала мне удивительную историю бассейна АКЭ и поделилась своими соображениями, а также рассказала о напряженной деятельности по разработке мер, способствующих устойчивому развитию этой территории; Джеки Худ Макфэдден за чтение рукописи романа и ценные замечания относительно наших любимых лошадей породы марш-тэки; Лиз Стайн, потрясающего редактора, которая при работе с моим романом проявила энтузиазм, творческий подход, мастерство и поспособствовала успешному завершению первой части саги, а также весь коллектив издательства «Уильям Морроу», оказавший мне огромную помощь, поддержку и участие: Лиату Стелик, Дженнифер Харт, Келли Рудольф, Хайди Рихтер, Кейтлин Хэрри, Лиз Солтис, Мэри Интердонати, корректора Марка Стивена Лонга и чуткого рецензента Кэйлу Даниган; Фэй Бендер, моего выдающегося агента, за чтение ранних версий романа, веру в мой труд и помощь в осуществлении этого издания; Делию Оуэнс, мою дорогую подругу и литературную наперсницу, за незабываемые вечера в хижине, долгие прогулки и бесконечные телефонные разговоры о писательском ремесле, наших книгах, чужих книгах и о жизни, а также за радостный смех; Кэйлу Даниган из «Райтинг дайверсли» за вдумчивую и чуткую рецензию на мою рукопись; Кваме Александера за чтение романа, ценные замечания и критику, за которые я искренне признательна; Сигни Пайк, мою отважную помощницу, за стук по клавишам, раздававшийся рядом со мной, когда мы вместе искали нужные слова, а еще за мудрость и дружбу; Маргерит Мартино за любезно уделенное мне время, посвященное познавательным дискуссиям, обсуждениям сюжета и чтению ранних набросков; Синди Бойл за то, что была моей музой и одаривала меня идеями, едой и твитами, и Джона Бойла, познакомившего меня с красавцем Капитано и подарившего книге название, а главное, спасибо вам обоим за дружбу и чудесное вино; Гретту Круси, создавшую прекрасное изображение южного дуба, которое придало этой книге эстетическую привлекательность и изящество; Марджори Уэнтуорт, которая великодушно позволяет мне включать в свои сочинения ее прекрасные стихи; мою команду, на которую я полагаюсь на каждом этапе писательского процесса: Энджелу Мэй, Кэти Беннетт из литературного агентства «Мэджик тайм» и Лору Андерсон Стрекер, – вы лучшие из лучших, и я бесконечно благодарна вам за искреннюю поддержку и дружбу; всех друзей, которые были рядом последние несколько лет, поддерживали меня и внимательно наблюдали за созданием романа. Вы сами знаете, кого я имею в виду, и вам известно, что я вас люблю. Также хочу выразить огромную признательность своим коллегам писателям, предложившим цитаты для этой книги. И наконец, спасибо моей семье, детям и внукам, которые скрашивают мои дни, посылают мне весточки, еду, подарки и объятия, ободряют и вдохновляют меня, когда я пишу. Эта книга создавалась долго, и я признательна вам за неизменную поддержку и любовь. Отдельная благодарность моему мужу Маркусу за многолетнюю помощь, участие и любовь с того самого момента, как я впервые призналась, что хочу написать книгу, и Маркус сразу поверил в меня. ---------- Об авторе Об авторе Мэри Элис Монро – один из самых продаваемых авторов по версии «Нью-Йорк таймс», написавшая тридцать книг для взрослых и детей. Ее имя упомянуто в Зале славы Литературной академии Южной Каролины. Она удостоена многочисленных наград, включая премию Юго-Западной Флориды выдающемуся писателю, премию Южной Каролины за литературное мастерство, премию журнала «РТ бук ревьюз» за многолетние заслуги, Международную книжную премию за художественное произведение экологической тематики и Южную книжную премию за художественное произведение. Монро является соучредителем еженедельного веб-шоу «Друзья и художественная литература», входит в почетные советы Океанария Южной Каролины, Фонда защиты кожистых черепах, Литературного центра Пэта Конроя и консультативный совет некоммерческой организации «Кастинг Каролинас». Ныне писательница вместе с семьей проживает в Южной и Северной Каролине. ----------